К тому времени, когда Джон и Элиза Грэхем наконец добрались до маленького городка Уиллоу, штат Мэн, подобного песчинке в центре жемчужины сомнительного качества, было уже половина шестого. Городок находился меньше чем в пяти милях от Хемпстед-Плейс, но они дважды неправильно свернули, и, когда наконец доехали до Мейн-стрит, оба были потными и раздраженными. По пути из Сент-Луиса вышел из строя кондиционер, а температура воздуха приближалась к сорока градусам. Конечно, па самом деле гораздо меньше, подумал Джон Грэхем. Как любят говорить старожилы, дело не столько в жаре, сколько во влажности. Ему казалось, что сегодня, кажется, можно, протянув руку, выжать теплые струйки воды из самого воздуха. Небо над головой было чистым и ярко-голубым, по из-за этой высокой влажности казалось, что в любую минуту может пойти дождь. Да что там может — вроде бы он уже идет.

— Вот магазин, о котором нам говорила Милли Казинс, — показала Элиза.

— Что-то непохоже на супермаркет будущего, — фыркнул Джон.

— Да, ты прав, — осторожно согласилась Элиза. Оба старались вести себя со взаимной осторожностью. Они были женаты почти два года и все еще очень любили друг друга, но поездка из Сент-Луиса оказалась весьма продолжительной, особенно в автомобиле со сломанным радиоприемником и неисправным кондиционером. Джон возлагал большие надежды на то, что им понравится здесь летом, в Уиллоу (еще бы, ведь Университет штата Миссури оплачивал все их расходы). Но, по его мнению, понадобится не меньше недели, чтобы отдохнуть после поездки и почувствовать себя как дома. А если погода установится такой жаркое, как сейчас, даже не нужно и особой причины, чтобы вспыхнула искра ссоры. Ни одному из них не хотелось, чтобы лето начиналось таким образом.

Джон медленно поехал по Мейн-стрит по направлению к магазину в центре Уиллоу, торгующему скобяным и прочим товаром. По одну сторону крыши свисала ржавая вывеска с голубым орлом, и он понял, что здесь размещается еще и почтовое отделение. В лучах заходящего солнца магазин выглядел сонным. Единственный автомобиль — помятый «вольво» — стоял у вывески «ИТАЛЬЯНСКИЕ САНДВИЧИ, ПИЦЦА, ГРОГ, ЛИЦЕНЗИИ НА РЫБНУЮ ЛОВЛЮ».

По сравнению с остальным городом казалось, здесь кипит жизнь. В витрине шипела неоновая реклама пива, хотя до наступления темноты оставалось почти три часа. «Решительный шаг, — подумал Джон, — Надеюсь, владелец магазина получил разрешение на эту рекламу у городских властей, прежде чем установил ее н витрине».

— Мне казалось, что летом Мэн — рай для отдыхающих, — заметила Элиза.

— Судя по тому, что мы пока видели, похоже, Уиллоу находится в стороне от основных туристских центров, — отозвался он.

Они вышли из машины и поднялись на крыльцо. Пожилой мужчина в соломенной шляпе сидел в кресле-качалке с плетеным камышовым сиденьем и смотрел на них маленькими проницательными голубыми глазками. Он сворачивал самокрутку, просыпая табачные крошки на собаку, распростершуюся у его йог. Это была большая собака, порода ее не поддавалась определению. Лапы собаки вытянулись под изогнутыми полозьями кресла-качалки. Старик не обращал внимания на собаку, казалось, даже не замечал, что она здесь, однако всякий раз, когда качался вперед, полозья качалки останавливались в четверти дюйма от ее лап. Почему-то это поразило Элизу.

— Добрый вам день, леди и джентльмен, — произнес старый господин.

— Здравствуйте, — ответила Элиза, робко улыбнувшись в ответ.

— Привет, — сказал Джон. — Меня зовут…

— Мистер Грэхем, — спокойно закончил за него старик. — Вы — мистер и миссис Грэхем. Те самые, что арендовали на лето Хемпстед-Плейс. Слышал, что вы пишете какую-то книгу.

— Да, об иммиграции французов в семнадцатом столетии, — кивнул Джон. Новости быстро расходятся здесь, не правда ли?

— Это верно, расходятся они тут быстро, — согласился старик. — У нас маленький городок, как вы уже, наверное, заметили. — Он сунул сигарету в рот, там она быстро расклеилась, осыпав абаком лапы и шерсть лежащей рядом собаки. Пес даже не шевельнулся.

— А, черт побери, — проворчал старик и смахнул папиросную бумагу, прилипшую к его нижней губе. — Жена больше не хочет, чтобы я курил. Утверждает, что это грозит раком не только мне, но и ей.

— Мы приехали в город, чтобы купить кое-какие припасы, — ерзала Элиза. Дом, что мы сняли, старый и великолепный, но все шкафы пустые.

— Это верно, — согласился старик. — Рад встретиться с вами. Меня зовут Генри Иден. — Он протянул руку в их сторону. Джон пожал ее, и Элиза последовала его примеру. Оба пожимали искалеченную старостью руку осторожно, и старик кивнул, словно давая понять, что ценит их заботу. — Я ожидал вашего приезда полчаса назад. Вы, должно быть, раз или два свернули по ошибке в другую сторону. Для такого маленького городка, как этот, у нас слишком много дорог. Он засмеялся, издав при этом глухой бронхиальный звук, перешедший в надсадный кашель курильщика. — Да, у нас в Уиллоу масса дорог, это уж точно! — Он снова засмеялся.

Джон нахмурился.

— Почему вы ожидали нас?

— Люси Дусетт позвонила и сказала, что мимо нее проехали незнакомые люди, — пояснил Иден. Он достал кисет с табаком, развязал его, сунул пальцы внутрь и достал пачку папиросной бумаги. — Вы не знакомы с Люси, но она говорит, что вы знакомы с ее внучатой племянницей, миссис.

— Вы имеете в виду двоюродную бабушку Милли Казинс? — спросила Элиза.

— Да, мэм, — кивнул Иден. Он набрал табаку на листом папиросной бумаги, но большая его часть продолжала сыпаться на лежащую собаку. Как раз в тот момент, когда Джон Грэхем подумал, что собака, может быть, мертвая, она подняла хвост, и громко оповестила об обратном. «Ну вот, а ты уже решил…» — укорил себя Джон.

— В Уиллоу вообще-то почти все являются родственниками, — продолжал старик. — Люси живет у подножия холма. Я сам собирался позвонить вам, но раз она сказала, что вы все равно едете сюда…

— Откуда вы знали, что мы приедем сюда? — спросил Джон.

Генри Иден пожал плечами, словно говоря: а куда еще можно ехать здесь?

— Вы хотели поговорить с нами? — спросила Элиза.

— Придется, пожалуй, — сказал Иден. Он лизнул, самокрутку и сунул ее в рот. Джон ожидал, что она развалится, как и предыдущая. У него голова шла кругом из-за всего этого, словно он случайно вошел в городское отделение ЦРУ.

Сигарета каким-то образом не развалилась. К одной из ручек кресла был приклеен клочок наждачной бумаги. Иден чиркнул по ней спичкой и поднес пламя к сигарете, половина которой тут же исчезла в огне.

— Мне кажется, вам со своей миссис было бы неплохо провести эту ночь где-нибудь не в нашем городе, — сказал он наконец.

Джон недоумевающе мигнул.

— Как это не в городе? Зачем нам уезжать отсюда? Мы только что приехали.

— Между прочим, мистер, это действительно хорошая мысль, — послышался голос позади Идена.

Муж и жена Грэхем повернули головы и увидели за порогом магазина высокую женщину со сгорбленными плечами. Она смотрела на них из-под старой жестяной рекламы сигарет «ЧЕСТЕРФИЛД» — «ДВАДЦАТЬ ОДИН ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ СОРТ ТАБАКА ДАЕТ ВАМ ВОЗМОЖНОСТЬ ДВАДЦАТЬ РАЗ НАСЛАДИТЬСЯ ПРЕВОСХОДНЫМ ТАБАЧНЫМ ДЫМОМ».

Она вышла на крыльцо. Ее лицо было болезненно-желтым и усталым, но не несло на себе печати тупости. В одной руке она держала буханку хлеба, а в другой коробку с шестью бутылками пива «Даусон-эль».

— Я Лаура Стэнтон, — сказала она. — Мне очень приятно познакомиться с вами. Здесь, в Уиллоу, нам хочется быть гостеприимными, но сегодняшний вечер сезон дождя.

Джон и Элиза озадаченно посмотрели друг на друга. Элиза взглянула на небо. За исключением нескольких облачков, типичных для хорошей погоды, оно было прозрачным, голубым, без единого пятнышка.

— Я знаю, что небо чистое, — сказала женщина по фамилии Стэнтон, — но это ничего не значит, правда, Генри?

— Совершенная правда, — ответил Иден. Он сделал одну гигантскую затяжку из своей укороченной сигареты и бросил окурок через перила крыльца.

— Чувствуется сильная влажность воздуха, — сказала Стэнтон. — В этом все дело, верно, Генри?

_ Да, — согласился Иден, — пожалуй. Прошло семь лет. День в день.

— С того самого дня, — кивнула Лаура Стэнтон.

Оба с ожиданием посмотрели на Грэхемов.

— Извините меня, — сказала наконец Элиза. — Я ничего не понимаю. Это что, какая-нибудь местная шутка?

На этот раз Генри Иден и Лаура Стэнтон переглянулись, затем одновременно, словно сговорившись, вздохнули.

— Мне это кажется отвратительным, — пробормотала Лаура Стэнтон, хотя Джон Грэхем не понял, обращалась ли она к старику или говорила сама с собой.

— Ничего не поделаешь, — ответил Иден, — это необходимо.

Она кивнула и снова глубоко вздохнула, словно опустила на землю тяжелый груз и знает, что ей придется снова его поднять.

— Это происходит не так уж часто, — сказала она, — потому что сезон дождя наступает в Уиллоу только раз в семь лет…

— Семнадцатого июня, — вставил Иден. — Сезон дождя приходит в Уиллоу каждые семь лет семнадцатого июня. Этот день никогда не меняется, даже в високосные годы. И всего лишь одна ночь, но ее всегда называют сезоном дождя. Провалиться мне на этом месте, если я знаю почему. А ты не знаешь, Лаура?

— Нет, — сказала она. — Ты лучше бы не прерывал меня, Генри. Мне кажется, ты становишься по-старчески слабоумным.

— Ну что ж, извини меня, что я все еще жив. Я случайно упал с погребальных дрог, — с очевидным раздражением ответил старик.

Элиза бросила на Джона испуганный взгляд. «Они издеваются над нами? читалось в нем. — Или они оба сошли с ума?»

Джон так не думал, по ему всей душой захотелось отправиться за продуктами в Огасту вместо Уиллоу; там по дороге они могли бы быстро перекусить.

— А теперь слушайте, — исполненным доброты голосом обратилась к ним женщина по имени Стэнтон. — Мы забронировали для вас комнату в мотеле «Уондервью» на Уолуич-роуд — если хотите, конечно. Мотель переполнен, однако его администратор — мой двоюродный брат, и ему удалось освободить для вас одну комнату. Вы можете вернуться сюда завтра и проведете с нами все остальное лето. Мы будем этому очень рады.

— Если это шутка, то она мне непонятна, — сказал Джон.

— Нет, это не шутка, — ответила женщина. Она взглянула на Идена, который быстрой незаметно кивнул, словно говоря: продолжай, сейчас не время останавливаться. Женщина снова посмотрела на Джона и Элизу, собралась, казалось, с силами и сказала: — Видите ли, ребята, каждые семь лет здесь у нас в Уиллоу хлещет дождь из жаб. Теперь вы знаете причину.

— Из жаб, — произнесла Элиза каким-то далеким, задумчивым голосом, словно говоря: «Скажите, что все это мне снится».

— Из жаб, конечно, — спокойно подтвердил Иден.

Джон осторожно огляделся по сторонам в поисках помощи — если таковая понадобится. Но Мейн-стрит была совершенно пустынной. Не только пустынной, заметил он, больше того — все окна на ней были закрыты ставнями. Ни одного автомобиля на проезжей части. Ни одного пешехода ни на той, ни на другой стороне улицы.

«Мы можем попасть в серьезную переделку, — подумал он. — Если эти люди настолько чокнутые, нас ждут большие неприятности». Внезапно он вспомнил короткий рассказ Шерли Джексон «Лотерея» — в первый раз после того, как читал его в школе.

— Только не думайте, что я стою тут перед вами и говорю лишь потому, что мне этого хочется, — сказала Лаура Стэнтон. — Дело в том, что я исполняю свой долг. И Генри тоже. Видите ли, это не просто легкий дождик из жаб. Это настоящий ливень.

— Пошли, — сказал Джон Элизе, взяв ее под руку. Он улыбнулся обоим пожилым людям, и его улыбка выглядела такой же фальшивой, как шестидолларовая банкнота. — Был рад с вами познакомиться. — Он помог Элизе сойти с крыльца, оглядываясь по пути на старика и сутулую женщину с болезненно-желтым лицом. По какой-то причине он не решался повернуться к ним спиной.

Женщина сделала шаг следом, отчего Джон едва не споткнулся и не упал на последней ступеньке крыльца.

— Я знаю, что в это трудно поверить, — призналась женщина. — Вы, наверное, принимаете меня за сумасшедшую.

— Ничуть, — ответил Джон. Казалось, широкая фальшивая улыбка на его лице достигла мочек ушей. Милосердный Господь, зачем только он уехал из Сент-Луиса? Он одолел почти полторы тысячи миль в машине с неисправным радиоприемником и неработающим кондиционером лишь для того, чтобы встретить фермера Джекиля и миссис Хайд.[1]

— Впрочем, все в порядке, — сказала Лаура Стэнтон, и сверхъестественное спокойствие в ее голосе заставило его остановиться у вывески «ИТАЛЬЯНСКИЕ САНДВИЧИ», в шести футах от «форда». — Даже те, кто слышал о дождях из лягушек, жаб, птиц и тому подобном, не слишком хорошо понимают, что происходит каждые семь лет в Уиллоу. И все-таки примите добрый совет: если уж вы твердо решили остаться здесь, не выходите из дома. Внутри дома вы будете в наибольшей безопасности.

— И как следует закройте ставни, — добавил Иден. Собака подняла хвост и издала долгий стонущий звук, словно подтверждая слова своего хозяина.

— Мы… мы обязательно сделаем это, — произнесла Элиза слабым голосом. Джон открыл дверцу с пассажирской стороны «форда» и почти втолкнул ее внутрь.

— Можете не сомневаться, — сказал он сквозь застывшую на его лице широкую улыбку.

— Приезжайте поговорить с нами завтра, — выкрикнул Иден Джону, спешившему к водительской дверце на противоположной стороне машины. — Заходите к нам завтра, тогда вы почувствуете себя несколько безопаснее. — Он помолчал и добавил: — Если вы еще будете здесь завтра, разумеется.

Джон махнул рукой, сел за руль, и они уехали.

На крыльце на мгновение воцарилась тишина. Старик и женщина с болезненно-желтым лицом следили за исчезающим на Мейн-стрит «фордом». Он умчался со значительно большей скоростью, чем та, с которой приехал.

— Ну что ж, мы выполнили, что от нас требовалось, — удовлетворенно сказал старик.

— Да, — согласилась она, — и я отвратительно чувствую себя. Я всегда отвратительно чувствую себя, когда вижу, как они смотрят на нас. На меня.

— Ничего не поделаешь, — сказал он, — хорошо, что такое хоть приходится выдерживать только раз в семь лет. И это нужно делать именно таким образом. Потому что…

— Потому что это часть ритуального обряда, — мрачно закончила она.

— Да. Таков ритуальный обряд.

Словно соглашаясь с этим, собака махнула хвостом и снова- испортила воздух.

Женщина пнула ее и, повернувшись к старику, уперлась руками в бока.

— Твой пес — самый вонючий пес во всех четырех городах, Генри Иден!

Собака фыркнула, с трудом встала и спустилась, пошатываясь, по ступенькам крыльца. Остановилась на мгновение, чтобы бросить на Лауру Стэнтон укоризненный взгляд.

— Но ведь от самого пса это не зависит, — попытался оправдать его Иден.

Она вздохнула, посмотрела на дорогу вслед «форду».

— Очень жаль, — проговорила она. — Они показались мне такими милыми.

— Это же не от нас с тобой зависит… — Генри Иден принялся сворачивать новую самокрутку.

В результате Грэхемам пришлось пообедать по пути в придорожном кафе. Они отыскали его в соседнем городе Уолуиче (здесь же размещался и «Уондервыо-мотель» с великолепной панорамой из окон). Джон показал его Элизе в тщетной попытке развеселить ее. Подъехав к кафе, они сели за столик на открытом воздухе под старой развесистой елью. Кафе на открытом воздухе представляло собой резкий, почти разительный контраст с домами вдоль Мейн-стрит в Уиллоу. Стоянка автомобилей была почти заполнена (большинство машин, как и у Грэхемов, имело номерные знаки других штатов). Кричащие дети с мороженым в руках носились друг за другом, в то время как их родители расхаживали по площадке, отмахиваясь от оводов, в ожидании, когда будут объявлены по радио номера их очереди. Меню оказалось достаточно обширным. По сути дела, по думал Джон, в нем было все, что можно было пожелать, — если только выбранное вами блюдо помещалось в печь для приготовления пищи.

— Не знаю, сумею ли я провести в этом городе не то что два месяца, а хотя бы два дня, — сказала Элиза. — Первоначальное его очарование у меня исчезло, Джонни.

— Но это была шутка, вот и все. Местным жителям нравится играть с туристами из других штатов. Просто на этот раз они зашли слишком далеко. Не иначе сейчас они ругают себя за это.

— Но они выглядели вполне серьезными, — сказала Элиза. — Ты думаешь, я смогу вернуться обратно и посмотреть в лицо этому старику после всего, что случилось?

— Это меня меньше всего беспокоит. Судя по тому, как он сворачивает сигареты, старик достиг такого этапа в жизни, что всех — да-да, всех — встречает впервые. Даже самых близких друзей.

Элиза попыталась сдержать улыбку, не сумела и рассмеялась:

— Ты такой злой!

— Честный, может быть, но не злой. Я не утверждаю, что у него болезнь Альцгеймера, но у меня создалось впечатление, что ему требуется дорожная карта, чтобы найти дорогу в туалет.

— Как ты думаешь, куда делись все жители? Город выглядел совершенно безлюдным.

— Торжественный обед у мэра или скорее всего собрались поиграть в карты в «Восточной звезде», — объяснил Джон, потягиваясь. Он посмотрел на ее тарелку. — Ты что-то мало съела, милая.

— Милая не очень голодна.

— Уверяю тебя, это была просто шутка, — сказал он и взял ее за руку. — Ну улыбнись.

— Ты в самом деле, в Сеймом деле уверен, что это именно так?

— Безусловно. Эй, послушай, я хочу сказать — каждые семь лет на Уиллоу, штат Мэн, обрушивается дождь из жаб. Звучит, словно отрывок из монолога Стивена Райта.

Элиза с трудом улыбнулась.

— Начался дождь — ожидай ливня, — сказала она.

— По-видимому, они придерживаются старой привычки рыболовов — если уж ты хочешь рассказать что-нибудь, пусть это будет нечто невероятное. Когда я был мальчишкой и мы жили в лагере скаутов, Несшей любимой шуткой была охота на бекасов. Заводили какого-нибудь новичка подальше от лагеря с мешком в руках и говорили, что сейчас в мешок влетит бекас. Эта шутка мало отличается от той. А когда задумаешься над этим, вообще-то понимаешь, что удивляться нечему.

— Почему ты так считаешь?

— Здешние жители в основном зарабатывают на жизнь обслуживанием приезжающих на лето туристов. У них просто не может не быть образа мыслей обитателей летних лагерей.

— Эта женщина вела себя так, будто ее слова совсем не походили на шутку. Говоря по правде, Джонни, она изрядно напугала меня.

Лицо Джона Грэхема, обычно приветливое и улыбающееся, стало жестким и суровым. Это выражение не шло ему, но в то же время не казалось фальшивым или напускным.

— Я знаю, — сказал он, собирая со стола салфетки, пластмассовые корзинки и оберточную бумагу. — И я добьюсь, чтобы за эту шутку они извинились. Я считаю, что если дурачатся ради того, чтобы подурачиться, — в этом нет ничего плохого, но когда пугают мою жену — между прочим, они немного напугали и меня, — тут я провожу черту. Ты готова ехать обратно?

— А ты сможешь найти дорогу?

Он усмехнулся и сразу стал похож на самого себя.

— Я оставил за собой след из хлебных крошек.

— Надо же, милый, какой ты умный, — сказала она и встала из-за стола. Она снова улыбалась, и Джон был рад этому. Элиза глубоко вздохнула — при этом джинсовая рубашка, которую она надела сегодня, соблазнительно округлилась — и выдохнула. — Похоже, влажность уменьшилась.

— Пожалуй. — Джон бросил собранный им мусор в корзину левым крюком через голову и подмигнул ей. — Вот тебе и сезон дождя.

Но к тому времени, когда они повернули на Хемпстед-роуд, влажность еще больше увеличилась, причем очень резко. Джону казалось, что майка на нем превратилась в клейкую паутину, прилипшую к спине и груди. Небо, ставшее вечеру светло-розовым, по-прежнему было чистым, без единого облачка, но он чувствовал, что, будь у него соломинка, он мог бы пить воду прямо из воздуха.

На этой дороге еще был только один дом, у подножия длинного холма с Хемпстед-Плейс на вершине. Когда они проезжали мимо этого дома, Джон увидел силуэт женщины, неподвижно стоявшей у окна, глядя на них.

— Ну вот, это и есть двоюродная бабушка твоей подруги Милли, — сказал Джон. — Она поспешила позвонить в магазин местным сумасшедшим и предупредить их о нашем приезде. Интересно, если бы мы остались у них чуть дольше, вытащили бы они подушки, которые стонут, когда ни них Сердятся, щелкающие зубы и взрывающиеся сигары?

— У собаки этого старика была встроенная вонючая сигара.

Джон засмеялся и кивнул.

Через пять минут они свернули на подъездную дорогу, ведущую к их дому. Дорога вся заросла сорняками и низкорослым кустарником, и Джон решил, что займется этим в ближайшее время. Сам Хемпстед-Плейс представлял из себя большой деревенский дом, причем каждое новое поколение делало к нему пристройку, если считало это нужным или просто имело на то желание. Позади него находился амбар, соединенный с домом тремя зигзагообразно расположенными сараями. В пору раннего лета два из них заросли почти до крыш ароматными кустами жимолости.

Отсюда открывался поразительный видна город, особенно в такой безоблачный вечер, как этот. На мгновение Джон с удивлением отметил, как при такой необычайно высокой влажности может быть столь спокойный и безоблачный вечер. Элиза подошла к нему, и они несколько секунд постояли перед слотом автомобиля. Обняли друг друга за талию и глядели на уходящие плавными волнами вдаль в направлении Огасты холмы, которые терялись в вечерних сумерках.

— Как прекрасно, — прошептала она.

— Послушай-ка, — сказал он.

За амбаром, ярдах в пятидесяти, начиналось заросшее камышом и высокой травой болото. Оттуда доносился беспорядочный лягушачий хор — лягушки пели, щелкали и словно колотили в барабаны с помощью своих эластичных мешков, которые Бог по какой-то причине счел нужным растянуть в их горлах.

— Видишь, — сказала она, — по крайней мере лягушки на месте и готовы к действию.

— А вот жаб нет. — Он посмотрел на безоблачное небо, в котором появился холодный горящий блеск Венеры. — Да вот они, Элиза! Вон там! Тучи жаб!

Она рассмеялась.

— Сегодня в маленьком городе Уиллоу, — произнес Джон торжественно, холодный фронт жаб встретился с теплым фронтом тритонов, в результате чего…

Элиза толкнула его локтем в бок.

— Ну ты, — сказала она, — пошли в дом…

Они вошли в дом и не задерживаясь направились прямо в постель.

Примерно через час приятную дремоту Элизы нарушил удар по крыше. Она приподнялась на локте.

— Что это, Джонни?

Джон что-то пробормотал и повернулся на бок.

Жабы, подумала она и хихикнула… Но смешок получился нервным. Она встала, подошла к окну и, прежде чем посмотреть на то, что могло упасть на землю, взглянула на небо.

Оно было по-прежнему безоблачным, и теперь его усеял триллион сияющих звезд. Мгновение Элиза смотрела на небо, завороженная его молчаливой красотой.

Еще один удар.

Она отшатнулась от окна и глянула на потолок. Что бы это ни было, оно ударило по крыше прямо над головой.

— Джон! Джон! Проснись!

— Что случилось? — Он сел в постели. Волосы его спутались самым беспорядочным образом.

— Началось, — сказала она и попробовала рассмеяться. — Пошел дождь из лягушек.

— Жаб, — поправил он. — Элли, о чем ты гово…

Удар, еще удар.

Он оглянулся вокруг, затем опустил ноги на пол.

— Это нелепо, — произнес он тихо, сердитым голосом.

— Что ты хочешь этим ска…

Сильный удар, звон разбитого стекла НА первом этаже.

— Черт меня побери, — пробормотал Джон, встал и натянул джинсы: Довольно. С меня достаточно, черт возьми.

Несколько приглушенных ударов потрясли стену дома и крышу.

Элиза испуганно прижалась к нему.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, что эта сумасшедшая женщина и, может быть, старик, сидевший в качалке, собрали своих друзей и теперь швыряют в наш дом камни, сказал Джон. — Я собираюсь положить этому конец, причем не откладывая. Может быть, у них обычай оказывать шумный прием новым жителям своего города, но…

Из кухни донеслось несколько сильных ударов.

— Черт бы вас всех побрал! — завопил Джон и выбежал в коридор.

— Не бросай меня! — крикнула Элиза и последовала за ним.

Прежде чем сбежать с лестницы, он включил свет в коридоре. Приглушенные удары сотрясали дом все чаще и чаще, и это заставило Элизу задуматься. Сколько горожан собралось у дома? Сколько их потребовалось, чтобы устроить такое? И что они бросают? Камни, завернутые в наволочки?

Джон спустился по лестнице и вошел в гостиную. Там было большое окно, из него открывался тот же вид, которым они недавно восхищались. Теперь окно было разбито. Осколки стекла валялись на ковре. Он бросился к окну, собираясь крикнуть собравшимся там людям, что сейчас принесет ружье, но, посмотрев на осколки стекла, вспомнил, что он босиком, и остановился. На мгновение его охватило замешательство. Он не знал, как поступить. Тут он увидел среди осколков стекла темный предмет — камень, которым эти кретины разбили окно, — и снова его охватила ярость. Он готов был кинуться к разбитому окну, не обращая внимания на свои босые ноги, но в это мгновение темный предмет шевельнулся.

Это не камень, подумал он. Это…

— Джон! — позвала его Элиза. Теперь дом сотрясали непрерывные глухие удары. Казалось, на него сыплется поток огромных градин, мягких и полых внутри. — Джон, что это?

— Жаба, — сказал он, глупо уставившись на предмет. Он все еще не мог отвести от него глаз и разговаривал больше с собой, чем с женой.

Потом, подняв взгляд, он посмотрел в окно. То, что он там увидел, потрясло и напугало его. Никаких холмов на горизонте — какое там! Джон едва различал очертания амбара, а тот находился меньше чем в сорока футах от него.

Видимость из-за града падающих тел стала практически нулевой. Еще три жабы влетели в разбитое окно. Одна упала неподалеку от первой, напоролась на острый осколок, и из ее тела во все стороны брызнула черная жижа.

Элиза истерично закричала.

Две другие жабы запутались в шторах, которые забились и задергались, как при сквозняке. Одной из жаб удалось освободиться, она шлепнулась на пол и запрыгала к Джону.

Он пошарил по стене рукой, словно не принадлежащей ему, наткнулся пальцами на выключатель и включил свет.

Существо, прыгающее к нему по ковру, усыпанному осколками стекла, походило на жабу, но в то же время не было жабой. Его зелено-черное тело выглядело слишком большим и грузным. Выпученные черно-золотые глаза напоминали яйца. А из пасти с отвисшей челюстью торчало множество больших, острых, как иглы, зубов.

Она издала глухой квакающий звук и запрыгала к Джону, как на пружинах. Позади нее через разбитое окно влетали все новые и новые жабы. Те, что падали прямо на пол, или погибали, или получали повреждения, но много других слишком много, — попадая на шторы, пользовались ими как страховочной сеткой и спрыгивали на пол, ничуть не пострадав.

— Уходи отсюда! — крикнул Джон жене и пнул ногой жабу, которая — это могло показаться невероятным, но соответствовало действительности — нападала на него. Она не отскочила под ударом его ноги и вонзила все свои острые изогнутые зубы ему в пальцы. Мгновенно он ощутил страшную боль. Не задумываясь Джон полуобернулся и изо всех сил ударил по жабе второй ногой. Жаба лопнула, ее внутренности веером разлетелись по панели, но босая нога Джона ударилась о стену, и он почувствовал, что сломал пальцы — они смотрели теперь в разные стороны.

Элиза, оцепенев, застыла в дверном проеме коридора. Теперь она слышала звон бьющихся стекол во всех окнах дома. После любовных объятий с Джоном она натянула на голое тело его рубашку с короткими рукавами и теперь обеими руками стягивала ее воротник у шеи. Вокруг нарастали отвратительные квакающие звуки.

— Уходи отсюда, Элиза! — завопил Джон. Он повернулся, подняв окровавленную ногу. Жаба, укусившая его., была мертва, но ее огромные длинные зубы застряли в его ноге подобно рыболовным крючкам. На этот раз он движением футболиста пнул ногой воздух, и мертвая жаба наконец отлетела в сторону.

Выцветший ковер гостиной был покрыт грузными прыгающими телами. И все они прыгали, направляясь в их сторону.

Джон кинулся к двери. По пути он наступил на «одну из жаб, и она лопнула у него под ногой. Его пятка скользнула в холодную слизь, и он едва не упал. Элиза выпустила наконец воротник рубашки и схватила его за руку. Они вместе выскочили в коридор, и Джон захлопнул дверь, раздавив пополам жабу, пытавшуюся прыгнуть вслед за ними. Передняя ее часть вздрагивала и дергалась на полу, открывая и закрывая пасть, полную зубов, выпученные черно-золотые глаза уставились на людей.

Элиза прижала ладони к щекам и истерически завизжала. Джон протянул к леи руку. Она тряхнула головой и отпрянула от него. Волосы завесой упали ей на лицо.

Глухой стук падающих на крышу жаб вселил в них испуг, но еще страшнее были кваканье и стрекот — эти звуки разносились внутри дома, повсюду. Джок подумал о старике, что сидел в своей качалке на крыльце магазина, и крикнул им вслед: „И как следует закройте ставни“.

Боже мой, почему он не поверил ему?

И тут же следующая мысль: „А как я мог поверить-? Ничто в жизни не подготовило меня к тому, чтобы верить в подобное.“

И тут, помимо шлепков о землю и ударов о крышу, он услышал более зловещий звук: потрескивание и поскрипывание дерева — это жабы принялись прогрызать дверь в гостиную. Он отчетливо представил себе, как дверь все больше оседает на петлях по мере того, как на нее наваливаются все новые и новые чудовища.

И тут, повернувшись, Джон увидел, что жабы дюжинами, прыгая со ступеньки на ступеньку, спускаются по лестнице.

— Элиза1 — Он схватил ее за локоть. Продолжая кричать, она вырвалась, и у него в руке остался только оторванный рукав рубашки. Он недоуменно посмотрел на кусок ткани и бросил его на пол.

— Черт побери, послушай же меня, Элиза!

Она продолжала кричать, продолжая отступать от него.

Первые жабы уже успели спуститься по лестнице и неотвратимо приближались. Послышался звон разбитого стекла, и через полукруглое окно над дверью влетела жаба, она упала на спину и лежала на ковре кверху пятнистым розовым брюхом, беспомощно перебирая перепончатыми лапами.

Джон схватил жену и встряхнул за плечи.

— Нужно спуститься в подвал! Там мы будем в безопасности.

— Нет! — крикнула Элиза. Ее округлившиеся глаза казались огромными, как блюдца, и Джон понял, что она отказывается не от его предложения спуститься в погреб, а вообще от всего.

Времени па полумеры или успокаивающие слова не было. Он схватил ее за рубашку и рванул вниз, словно полицейский сопротивляющегося преступника. Жаба, что была ближе других, сделав гигантский прыжок, сомкнула свои иглоподобные зубы в том месте, где всего секунду назад находилась голая пятка Элизы.

Пробежав полпути вдоль коридора, молодая женщина поняла замысел мужа и уже добровольно побежала рядом с ним. Оказавшись у двери в подвал, Джон повернул ручку и потянул ее на себя, но дверь не шелохнулась.

— Проклятие! — выругался он и дернул снова. Бесполезно. Все впустую.

— Джон, быстрее!

Элиза обернулась и увидела, что жабы огромными прыжками мчался к ним по коридору. Они перепрыгивали друг через друга, падали, отлетая от стен с выцветшими обоями, отталкивая одна другую. Казалось, катится волна зубов, черно-золотых глаз и тяжело дышащих кожистых тел.

— ДЖОН! ПОЖАЛУЙСТА! ПОЖА…

В этот момент одна из жаб прыгнула и вцепилась Элизе в бедро над самым коленом. Женщина взвизгнула и, схватив жабу, проткнула пальцами ее кожу, выпустив темные жидкие внутренности. Ей удалось оторвать от себя мерзкое существо, и на мгновение она поднесла его к глазам. Зубы чудовища скрежетали, словно миниатюрная машина смерти. Элиза с силой швырнула жабу, та, перевернувшись в воздухе, шлепнулась о стену, но не упала вниз, а приклеилась благодаря собственной слизи.

— Джон! О Господи! Джон!

Джон Грэхем внезапно понял, почему не открывается дверь. Он поменял направление своих усилий и толкнул дверь от себя. Дверь распахнулась, и он едва не полетел кувырком вниз по лестнице, но, взмахнув руками, сумел ухватиться» за перила. И тут Элиза, едва не столкнув его вниз, с безумным криком проскочила мимо.

«Сейчас я упаду, не смогу удержаться и упаду, сломаю шею», — пронеслось у нее в мозгу. Но каким-то образом ей повезло. Она рухнула на земляной пол, схватившись руками за раненое бедро.

Жабы устремились через открытую дверь в подвал.

Сумев сохранить равновесие, Джон повернулся и захлопнул дверь. Жабы, оказавшиеся по эту сторону двери, внутри подвала, прыгали вниз прямо с площадки и, ударившись о лестницу, падали между ступенями. Одна из них подскочила почти вертикально вверх, и Джона внезапно охватил приступ дикого смеха. Он неожиданно вспомнил мистера Тоуда из Тоуд-холла, который совершал высокие прыжки на палке с мощной пружиной. Все еще продолжая смеяться, он сжал правую руку в кулак и ударил жабу в ее пульсирующую дряблую грудь в тот момент, когда она на мгновение застыла в высшей точке своего прыжка — уже не двигаясь вверх, но еще не начав падать вниз. Жаба исчезла в темноте, и Джон услышал глухой шлепок, когда она ударилась о печь.

Он пошарил в темноте по стене, и его пальцы коснулись цилиндрика старомодного электрического выключателя. Он щелкнул им, и тут Элиза снова принялась визжать — у нее в волосах запуталась жаба. Она квакала, крутилась, кусала Элизу в шею и наконец прекратилась в какое-то подобие большого бесформенного бигуди.

Элиза вскочила на ноги и закружила по подвалу, чудом не натыкаясь на сложенные здесь ящики. Налетела на один из столбов, поддерживающих свод. Отскочив, повернулась и дважды сильно ударилась о него головой. Жаба лопнула, разбрызгивая черную жидкость, вывалилась из ее волос и скатилась, оставив на рубашке зловонный след.

Элиза закричала; от безумия, звучащего в ее голосе, у Джона похолодела кровь. Он сбежал, спотыкаясь, по ступеням и обнял ее, прижал к груди. Она пыталась бороться и с ним, но потом успокоилась. Постепенно ее крики сменились рыданиями.

К глухому стуку и кваканью снаружи прибавилось кваканье жаб, попавших в подвал вместе с ними. Элиза отстранилась от мужа, дико оглядываясь по сторонам:

— Где они?! — воскликнула она, задыхаясь. Ее голос охрип от непрестанного крика. — Где они, Джон?

Но жаб искать не пришлось; чудовища уже энергично устремились в их сторону.

Грэхемы отступили, и тут Джон увидел прислоненную к стене ржавую лопату. Он схватил ее и начал насмерть припечатывать жаб к полу. Но одной из них удалось перехитрить его. Она прыгнула на ящик, а оттуда на Элизу. Уцепившись зубами за рубашку, жаба повисла между грудями женщины.

— Не двигайся! — приказал Элизе Джон. Бросив лопату, он кинулся к жене, схватил жабу и оторвал ее от рубашки. Вместе с жабой оторвался и кусок ткани лоскут висел ни одном из жабьих зубов. Жаба дергалась, извивалась и пульсировала в руках Джона. Ее покрытая бородавками кожа была сухой и на удивление теплой.

Сжав руку, Джон раздавил жабу. Кровь и слизь брызнули между его пальцами.

В погреб сумели проникнуть меньше дюжины отвратительных чудовищ, и теперь все они были убиты. Джон и Элиза прильнули друг к другу, прислушиваясь к непрерывному граду сыпавшихся с неба жаб.

Джон посмотрел на крошечные окна подвала. Они были темными, и внезапно он представил себе, как дом выглядит снаружи, похороненный под массой шевелящихся, прыгающих жаб.

— Нужно укрепить окна, — хрипло произнес он. — Иначе они продавят их и ПОСЫПАЮТСЯ Сюда.

— Укрепить? Но чем? — удивилась Элиза. — Что мы можем использовать?

Он оглядел подвал и увидел несколько прислоненных к стене листов старой, покоробившейся, темной фанеры. Не слишком надежно, но все-таки.

— Вот этим, — сказал Джон. — Помоги мне разломать эти листы.

Они работали быстро, даже неистово. В подвале было всего четыре небольших окошка, благодаря их размерам они продержались дольше, чем большие окна наверху. Элиза с Джоном заканчивали укреплять последнее окошко, когда услышали, как треснуло стекло в первом, но фанера удержалась.

Закончив работу, они вернулись на середину подвала. Джон с трудом передвигал ногу со сломанными пальцами.

С лестницы доносились звуки, свидетельствующие, что жабы трудятся над дверью, ведущей в погреб.

— Что мы будем делать, если они прогрызут эту дверь? — прошептала Элиза.

— Не знаю, — ответил он. И в это мгновение люк для загрузки угля, которым не пользовались много лет, внезапно распахнулся под тяжестью жабьей массы, и голоса жаб посыпались в подвал сплошным потоком.

На этот раз Элиза не кричала — ее голосовые связки были сорваны.

После того как люк для загрузки угля распахнулся, спрятавшиеся в погребе супруги прожили недолго, но, пока они были живы, Джон Грэхем кричал за двоих.

К полуночи град жаб, падающих на Уиллоу, поредел.

К половине второго ночи с темного, усыпанного звездами неба упала последняя жаба, задержалась на сосне, стоящей рядом с озером, спрыгнула вниз и пропала в ночи. Сезон дождя кончился. До следующего оставалось ровно семь лет.

В четверть шестого на востоке появились первые проблески утренней зари, осветившей землю. Уиллоу был погребен под живым ковром шевелящихся, прыгающих, недовольно квакающих жаб. У зданий на Мейн-стрит были сглажены углы и резьба все стало округлым, горбатым и вздрагивающим. Щит на шоссе, на котором было написано: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В УИЛЛОУ, ШТАТ МЭН, САМЫЙ ГОСТЕПРИИМНЫЙ ГОРОД!» выглядел так, словно кто-то раз тридцать выстрелил в него из крупнокалиберного ружья. Дыры были пробиты, разумеется, падающими жабами. Вывеска «ИТАЛЬЯНСКИЕ САНДВИЧИ, ПИЦЦА, ГРОГ, ЛИЦЕНЗИИ НА РЫБНУЮ ЛОВЛЮ», красовавшаяся прежде перед магазином, была сорвана и валялась на земле. Жабы играли в чехарду на ней и вокруг. Каждую колонку на бензозаправочной станции «Саноко», принадлежащей Донни, венчало жабье собрание. Пара жаб сидела на медленно поворачивающемся флюгере, установленном на крыше магазина печной арматуры, словно маленькие уродливые дети на карусели.

На озере несколько плотов, спущенных на воду так рано (только самые закаленные пловцы решались купаться в озере Уиллоу до 4 июля), были завалены жабами, и населяющая озеро рыба безумствовала, чувствуя близость пищи. То и дело слышался всплеск — это жабы в поисках места поудобней сталкивали друг друга в воду, обеспечивая завтраком какую-нибудь голодную форель или лосося. Дороги, что вели в город и из города — их было слишком много для такого маленького городка, как сказал Генри Иден, — оказались прямо-таки вымощены жабами. Электричество в Уиллоу не подавалось — град из падающих жаб нарушил линии электропередачи. Погибло и большинство садов, но вообще-то Уиллоу не был сельскохозяйственным городком, и его жители не занимались фермерством. Кое у кого были стада молочного скота, но животные не пострадали — их заранее упрятали в хорошо защищенные места. Те, кто выращивал в Уиллоу молочный скот, прекрасно знали о последствиях сезона дождя. Даже если коровы застрахованы, как объяснить то, что произошло, страховым компаниям?

С рассветом все отчетливее виднелось скопление жаб вокруг Хемпстед-Плейса. Стремительно падающие с крыши дома тела жаб сорвали и разбили дождевые желоба. Жабы сновали возле амбара, наглухо забили трубы, прыгали вокруг автомобиля Джона Грэхема, заполнили его переднее сиденье, усевшись, словно прихожане в ожидании службы. Кое-где у дома высились кучи мертвых жаб, некоторые из них достигали шести футов.

В пять минут седьмого из-за горизонта показалось солнце, и как только его первые лучи упали на небесных чудовищ, те начали таять.

Их кожа побледнела, побелела и сделалась прозрачной. Скоро от жабьих тел стал подниматься пар, отдаленно пахнущий болотом, и потекли пенящиеся ручейки. Глаза у жаб вваливались внутрь или выскакивали наружу — в зависимости от того, как падали на них лучи солнца. Кожа лопалась с хлопками, и минут десять казалось, что по всему Уиллоу открывают бутылки шампанского.

После этого жабы окончательно растаяли, превращаясь в лужи мутной белесой жидкости, напоминающей сперму. Жидкость стекала по крышам и уцелевшим желобам сначала тонкими ручейками, а затем медленно и тягуче капала подобно гною.

Белесая жидкость короткое время пузырилась, а потом медленно поглощалась почвой. От земли поднимались тонкие струйки пара, и какой-то период поля вокруг Уиллоу напоминали умирающие вулканы.

Без четверти семь все кончилось, оставалось только произвести ремонт, а горожане Уиллоу привыкли к ремонтным работам.

Это казалось малой ценой за очередные семь лет тихого процветания в тихой заводи почти всеми забытого городка штата Мэн.

В пять минут девятого разбитый «вольво» Лауры Стэнтон въехал во двор магазина. Лаура выглядела бледнее и болезненнее обычного. Она действительно чувствовала себя плохо; в корзине лежали все шесть бутылок пива «Даусон-эль», но теперь они были пустыми. Ее мучило ужасное похмелье.

Генри Иден вышел на крыльцо. За ним плелась его собака.

— Загони свою псину в дом. Иначе я поворачиваюсь и уезжаю, — сказала Лаура с нижней ступеньки.

— Он не виноват, Лаура, что время от времени выпускает дурной воздух.

— Это не значит, что я обязана находиться рядом, когда он выпускает его, ответила Лаура. — Прошу тебя, Генри. У меня раскалывается голова, и мне ничуть не хочется этим утром слушать, как твой пес исполняет своей задницей «Привет Колумбии».

— Иди домой, Тоби, — сказал Генри, не закрывая приоткрытую дверь.

Тоби посмотрел на него влажными глазами, словно спрашивая: «Мне действительно следует уйти? Все вокруг только что начало казаться мне таким интересным».

— Давай-давай, отправляйся, — сказал Генри.

Тоби ушел в дом, и Генри закрыл дверь. Лаура подождала, пока щелкнул замок, и затем поднялась по ступенькам.

— Твой рекламный щит упал, — заметила она, передавая ему корзину с пустыми бутылками.

— Я не слепой, женщина, — ответил Генри. Этим утром и у него было не лучшее настроение. Мало у кого в Уиллоу сегодня оно будет хорошим. Чертовски трудно спать, когда с неба сыплются градом жабы. Слава Богу, что такая ночь бывает только раз в семь лет, иначе можно просто сойти с ума.

— Ты бы унес его внутрь, — сказала она.

Генри пробормотал что-то, но она не расслышала его слов.

— Что?

— Я сказал, что мы уговаривали их недостаточно настойчиво, — вызывающе сказал Генри. — Хорошая молодая пара. Нам следовало приложить больше усилий.

Она ощутила прилив сочувствия к старику, несмотря на нестерпимую головную боль, и коснулась его руки.

— Знаешь, иногда мне хочется послать все эти ритуалы к чертовой матери! сказал Иден.

— Генри! — Она отдернула руку, потрясенная его словами. Но ведь с годами он не становится моложе, напомнила она себе. Колесики крутятся у него в голове медленнее и все больше ржавеют, в чем можно не сомневаться.

— Мне наплевать па это, — упрямо произнес он. — Они показались мне по-настоящему приятной молодой парой. Да и ты то же самое сказала, помнишь? Не пытайся отрицать.

— Я действительно сочла их приятной парой. — согласилась Лаура. — Но мы ничего не можем изменить, Генри. Послушай, ведь ты сам сказал это прошлым вечером.

— Да, я знаю, — вздохнул он.

— Мы не уговаривали их остаться в городе, — продолжала она. — Как раз наоборот. Мы предупредили их, предостерегли, что им лучше провести ночь в другом месте. Они сами решили остаться. Такие, как они, всегда решают остаться. Такое уж принимают решение. Это тоже часть ритуала.

— Я знаю, — повторил он. Сделал глубокий вдох и поморщился. — Мне трудно выдержать этот запах ва другой день. Будто весь чертов город пропах кислым молоком.

— Запах исчезнет к полудню. Ты сам знаешь.

— Да. Вот только я надеюсь, что до следующего сезона дождя, Лаура, меня уже закопают. А если не закопают, надеюсь, кому-то другому поручат встречать тех, кто приезжает накануне. Я готов расплачиваться по своим счетам, когда мне их предъявляют, ничуть не хуже других, но, понимаешь, устаешь от этих жаб. Даже если такое случается только один раз в семь лет, устаешь от них.

— Я тоже устаю, — тихо отозвалась она.

— Ну что ж, — произнес он со вздохом, оглядываясь кругом. — Пожалуй, можно попытаться навести хоть какой-то порядок, а?

— Конечно, — кивнула Лаура. — Знаешь, Генри, это не нами придуман ритуал, мы просто исполняем его.

— Я знаю, но все-таки…

— Кроме того, все еще может измениться. Мы не знаем, когда или почему, но все может измениться. Может быть, это был наш последний сезон дождя. Или в следующий раз сюда не приедут посторонние…

— Не говори так, — испуганно произнес он. — Если к нам не приедут туристы, жабы могут не исчезнуть с восходом солнца.

— Вот видишь, — сказала она, — ты в конце концов принял мою точку зрения.

— Ну что ж, — вздохнул он. — У нас еще много времени, правда? Семь лет это очень долго.

— Да.

— Они были приятной молодой парой, верно?

— Да, — повторила она.

— Такая ужасная смерть, — произнес Генри Иден с легкой дрожью в голосе, и на этот раз она промолчала. Затем Генри попросил ее помочь ему снова укрепить вывеску. Несмотря на головную боль, терзающую ее, Лаура сказала, что поможет. Ей не хотелось, чтобы Генри чувствовал себя таким подавленным, особенно из-за того, что не зависит от него, как не зависят приливы или фазы Луны.

К тому времени, когда они закончили работу, ему стало немного лучше.

— Да, — кивнул он. — Семь лет — это очень долго, чертовски долго.

«Верно, — подумала она, — но эти семь лет всегда проходят, и снова наступает сезон дождя. И в город приезжают незнакомцы, всегда двое, всегда мужчина и женщина, и мы всегда говорим им, что предстоит следующей ночью. Они не верят этому, и тогда все это случается… случается».

— Ну ладно, старый крокодил, — сказала она, — налей мне чашку кофе, иначе у меня голова расколется.

Он приготовил кофе, и, прежде чем они допили его, в городе послышались удары молотков и жужжание пил. Из окна, выходящего на Мейн-стрит, они видели, как горожане открывают ставни, разговаривают между собой и смеются.

Воздух был сухим и теплым, небо над головой дымчато-голубым — в Уиллоу кончился сезон дождя.

В фантастической понести Р. Стинсисопа «Странная история доктора Джекиля и мистера Хайда» (1886) посредством особого порошка доктор Джекиль преображается в личность, воплощающую его худшие качества, — мистера Хайда. Их имена стали нарицательными, олицетворением хорошего и плохого в одном и том же человеке или событии.