Берт нарочно включил радио погромче: назревала очередная ссора, и он надеялся таким образом ее избежать. Очень надеялся.

Вики что-то сказала.

— Что? — прокричал он.

— Можно сделать тише? Ты хочешь, чтобы у меня лопнули барабанные перепонки?

У него уже готов был вырваться достойный ответ, но он вовремя прикусил язык. И сделал тише.

Вики обмахивалась шейным платком, хотя в машине работал кондиционер.

— Где мы хоть находимся?

— В Небраске.

Она смерила его холодным, словно бы ничего не выражающим взглядом.

— Спасибо. Я знаю, что мы в Небраске. Нельзя ли поточнее?

— У тебя на коленях дорожный атлас, можешь посмотреть. Ты ведь умеешь читать?

— Ах, как остроумно. Вот, оказывается, почему мы свернули с автострады. Чтобы на протяжении трехсот миль разглядывать кукурузные початки. И наслаждаться остроумием Берта Робсона.

Он стиснул руль так, что побелели костяшки пальцев. Еще чуть-чуть, и он бы съездил по физиономии бывшей королеве студенческого бала. Мы спасаем наш брак, подумал он про себя, как спасали свиньи вьетконговские деревни.

— Вики, я проехал по шоссе пятнадцать тысяч миль. От самого Бостона, — он тщательно подбирал слова. — Ты отказалась вести машину. Хорошо, я сел за руль. Тогда...

— Я не отказывалась! — запальчиво произнесла Вики. — Я не виновата, что у меня начинается мигрень, стоит мне только...

— Тогда, — продолжал он с той же размеренностью, — я спросил тебя: «А по менее оживленным дорогам ты могла бы вести машину?» Ты мне ответила: «Нет проблем». Твои слова: «Нет проблем». Тогда...

— Знаешь, я иногда спрашиваю: как меня угораздило выйти за тебя замуж?

— Ты задала мне вопрос из двух коротких слов.

Она смерила его взглядом, кусая губы. Затем взяла в руки дорожный атлас и принялась яростно листать страницы. Дернул же меня черт свернуть с шоссе, подумал Берт, мрачнея. Вот уж некстати. До этой минуты они оба вели себя весьма пристойно, ни разу не поцапались. Ему уже начинало казаться, что из этой их поездки на побережье выйдет толк: поездка была затеяна как бы с целью увидеть семью Викиного брата, а на самом деле чтобы попытаться склеить осколки их собственной семьи.

Стоило ему, однако, свернуть с шоссе, как между ними снова выросла стена отчуждения. Глухая, непробиваемая стена.

— Ты повернул после Гимбурга, так?

— Так.

— Теперь до Гатлина ни одного населенного пункта, — объявила она. — Двадцать миль — ничего, кроме асфальта. Может, хотя бы в Гатлине перекусим? Или ты все так замечательно спланировал, что у нас, как вчера, до двух часовне будет во рту маковой росинки?

Он оторвал взгляд от дороги, чтобы посмотреть ей в глаза.

— Ну вот что, Вики, с меня хватит. Давай повернем назад. Ты, кажется, хотела переговорить со своим адвокатом. По-моему, самое время это...

— Берт, осторожно!.. — глаза ее вдруг расширились от испуга, хотя секунду назад она сидела с каменным лицом, глядя прямо перед собой.

Он перевел взгляд на дорогу и только успел увидеть, как что-то исчезло под бампером его «Т-берда». Он резко сбросил скорость с тошнотворным чувством, что проехался по... тут его бросило на руль, и машина, оставляя следы протекторов на асфальте, остановилась посреди дороги.

— Собака? Ну скажи мне, что это была собака.

— Парень. — Вики была белая, как крестьянский сыр. — Молодой парень. Он вышел из зарослей кукурузы, и ты его... поздравляю.

Она распахнула дверцу, и ее стошнило.

Берт сидел прямо, продолжая сжимать руль. Он не чувствовал ничего, кроме тяжелого дурманящего запаха навоза. Он не сразу заметил, что Вики исчезла. В зеркальце заднего обзора он увидел ее склонившейся в неловкой позе над тем, что из машины казалось кучей тряпья.

Я убил человека. Так это квалифицируется. Оторвал взгляд от дороги, и вот результат.

Он выключил зажигание и вылез из машины. По высокой, в человеческий рост кукурузе пробегал ветер — точно чьи-то огромные легкие выдыхали воздух. Вики плакала, склонившись над телом.

Он успел пройти несколько метров, когда слева, среди зеленой массы кукурузных стеблей и листьев, мелькнул ярко-алый мазок, как будто из ведра выплеснулась краска.

Он остановился и стал вглядываться. Вглядываться и рассуждать (сейчас все средства были хороши, только бы отвлечься от груды тряпья, которая при ближайшем рассмотрении окажется кое-чем пострашнее), что сезон для кукурузы выдался на редкость удачным. Стебли росли один к одному, початки уже наливались спелостью. Человек, нырнувший в полумрак зарослей, мог проплутать по этим однообразно-правильным, уходящим в никуда рядам целый божий день, прежде чем выбраться наружу. В одном месте идеальный порядок был нарушен: несколько сломанных стеблей упало, а за ними... что там чернеет, хотел бы он знать?

— Берт! — срывающимся голосом закричала Вики. — Может ты все-таки подойдешь, посмотришь? Чтобы потом за покером рассказывать своим друзьям, кого ты так ловко сшиб в Небраске?! Может, ты... — остальное утонуло в потоке рыданий. Викина четкая тень казалась лужицей, в которой она стояла. Выл полдень.

Он нырнул в заросли. То, что он принял издали за краску, оказалось кровью. С сонным низким гудением садились на растения мухи, снимая пробу, и улетали — оповестить других, не иначе. Обнаружилась свежая кровь и на кукурузных листьях. Не могли же брызги, в самом деле, отлететь так далеко? Он нагнулся и поднял с земли предмет, еще с дороги обративший на себя его внимание. Кто-то недавно здесь продирался: земля примята, стебли сломаны. И всюду кровь. Он зябко повел плечами и выбрался на дорогу.

У Вики началась истерика — с рыданиями, смехом, нечленораздельными выкриками в его адрес. Кто бы мог подумать, что все кончится так мелодраматично? Он уже давно привык к мысли, что его жена — не та, за кого он ее принимал. Он ее ненавидел. Он подошел и ударил ее по лицу наотмашь. Она сразу смолкла и закрыла рукой красный оттиск его ладони.

— Сидеть тебе, Берт, за решеткой, — сказала она с пафосом.

— Не думаю, — с этими словами он поставил к ее ногам чемоданчик, который нашел в зарослях.

— Чей?..

— Не знаю. Его, наверное, — он показал на тело, лежавшее в пыли ничком. Парень лет семнадцати.

Чемоданчик старого образца, кожаный, сильно потертый, обмотан бельевой веревкой, концы завязаны морским узлом. Вики хотела было развязать его, но при виде крови отшатнулась. Берт нагнулся и бережно перевернул тело.

— Не хочу этого видеть, — пробормотала Вики и тут же встретилась взглядом с незрячими глазами убитого. Но не глаза заставили ее вскрикнуть, и даже не лицо, выпачканное в грязи и искаженное гримасой ужаса: у парня было перерезано горло. Берт вовремя успел подхватить ее.

— Только без обмороков, сказал он успокаивающим тоном. — Ты меня слышишь, Вики? Пожалуйста, без обмороков.

Он повторил это несколько раз. Е конце концов она овладела собой и прижалась к нему всем телом. Со стороны могло показаться, что двое танцуют на залитой солнцем дороге, а под ногами у них валяется убитый.

— Вики?

— Да? — отозвалась она, уткнувшись ему в рубашку.

— Сходи в машину за ключами. Захвати с заднего сиденья одеяло и ружье.

— Ружье? Зачем?

— Мальчику перерезали горло. Тот, кто это сделал, может сейчас наблюдать за нами.

Она рывком подняла голову и расширенными от испуга глазами обвела ряды кукурузы, уходившие волнами до самого горизонта.

— Скорее всего человек этот уже скрылся, но береженого Бог бережет. Иди же.

Она направилась, пошатываясь, к машине — и тень за ней, как талисман. Когда голова ее исчезла в салоне «Т-берда», он присел на корточки возле трупа. Никаких особых примет. Жертва дорожной катастрофы, да, но не «Т-берд» перерезала ему горло. Сделано грубо, неумело убийца явно не советовался с сержантом-фронтовиком о более «культурных» способах расправы со своей жертвой, но исход тем не менее оказался летальным. Последние тридцать футов парень либо прошел сам, либо его, смертельно раненного или уже мертвого, протащили волоком. Чтобы напоследок по нему проехался он, Берт Робсон. Если в момент наезда мальчишка еще дышал, жить ему в любом случае оставалось считанные секунды.

Он почувствовал чью-то руку на плече и вскочил как от удара током.

Это была Вики — в левой руке армейское суконное одеяло, в правой зачехленный дробовик. Она старательно отводила взгляд. Он расстелил одеяло прямо на дороге и перенес на него труп. У Вики вырвался тихий стон.

— Вики? — он встревоженно поднял голову. — Ты как, в норме?

— В норме, — с трудом выдавила она из себя.

Завернув тело в одеяло, он кое-как поднял его за края, втайне проклиная эту тяжелую страшную ношу. Тело попыталось выскользнуть сбоку, пришлось усилить хватку. Следом за Вики он медленно направился к машине.

— Открой багажник, сказал он задыхаясь.

Багажник был забит чемоданами, подарками и еще всякой всячиной, необходимой в дороге. Вики перенесла что можно на заднее сиденье, и Берт, опустив тело, захлопнул крышку. Только теперь он вздохнул с облегчением.

Вики стояла возле дверцы со стороны водителя, не зная, что делать с дробовиком.

— Положи его обратно и садись.

Он глянул на часы — прошло всего пятнадцать минут, а казалось — вечность.

— А чемодан? — спросила она.

Он подбежал трусцой к месту, где старенький чемоданчик стоял на разделительной полосе — как нарисованный. Он взялся за обтрепанную ручку и на миг застыл, кожей почувствовал на себе чей-то взгляд. Ему приходилось читать о чем-то таком в развлекательных романах, и всегда он скептически относился к подобного рода описаниям. Может, напрасно? Ему вдруг показалось, что в зарослях прячутся люди, много людей, и они сейчас прикидывают, успеет ли эта женщина расчехлить ружье и открыть огонь раньше, чем они схватят его, Берта, — схватят, утащат в темные заросли, перережут горло...

С колотящимся сердцем он побежал к машине, выдернул ключ из замка багажника, быстро забрался на переднее сиденье. Вики плакала. Берт выжал сцепление, и через минуту злополучное место скрылось из виду.

— Какой, ты сказала, ближайший населенный пункт? — спросил он.

— Сейчас, — она склонилась над атласом. — Гатлин. Мы будем там минут через десять.

— Большой? Полицейский участок там, интересно, будет?

— Небольшой. Просто точка на карте.

— Хотя бы констебль.

Какое-то время они ехали молча. Слева мелькнула силосная башня. А так — сплошная кукуруза. Хоть бы один фермерский грузовичок.

— Послушай, нам кто-нибудь попался навстречу, после того как мы свернули с автострады?

Вики подумала.

— Одна легковушка и трактор. На развязке, помнишь?

— Нет, а позже? Когда мы выехали на семнадцатое шоссе?

— Никто.

Полчаса назад он бы воспринял это как резкую отповедь, но в данном случае это была всего лишь констатация факта. Вики смотрела сквозь полуопущенное окно на однообразно уплывающую прерывистую дорожную разметку.

— Вики? Ты не откроешь этот чемодан?

— Ты думаешь...

— Не знаю. Все может быть.

Пока Вики возилась с узлами (губы поджаты, лицо отрешенное — такой он запомнил свою мать, когда она по воскресеньям потрошила цыпленка), он включил приемничек.

Волна поп-музыки, которую они слушали раньше, почти совсем ушла. Берт покрутил ручку. Фермерские сводки. Бак Оуэнс и Тэмми Уайнетт. Голоса сливались в почти не различимый фон. Вдруг из динамиков вырвалось одно-единственное слово, да так громко и отчетливо, словно говоривший сидел в самом приемнике.

— ИСКУПЛЕНИЕ! — взывал чей-то голос.

Берт удивленно хмыкнул. Вики подскочила.

— ТОЛЬКО КРОВЬ АГНЦА СПАСЕТ НАС! — гремел голос. Берт поспешно заглушил звук. Станция, видимо, совсем рядом, настолько близко, что... да вот же она: из зарослей торчала радиобашня красная насекомообразная тренога.

— Искупление — вот путь к спасению, братья и сестры, — голос стал более доверительным. В отдалении хором прозвучало «аминь». — Некоторые полагают, что можно ходить путями земными и не запятнать себя мирскими грехами. Но разве этому учит нас слово Божье?

В ответ дружное:

— Нет!

— ГОСПОДЬ ВСЕМОГУЩ! — снова возвысил голос проповедник, а дальше слова падали ритмично, мощно, как на концерте рок-н-ролла: — Поймут ли они, что на этих путях — смерть? Поймут ли они, что за все приходится платить? Кто ответит? Не слышу? Господь сказал, что в Его доме много комнат, но нет в нем комнаты для прелюбодея. И для алчущего. И для осквернителя кукурузы. И для мужелова. И для...

Вики вырубила радио.

— Меня тошнит от этой галиматьи.

— О чем это он? — спросил Берт. — Какая кукуруза?

— Я не обратила внимания, — отозвалась она, возясь с уже вторым узлом.

— Он сказал что-то про кукурузу. Я не ослышался.

— Есть! — Вики откинула крышку чемодана, лежавшего у нее на коленях. Они проехали знак: ГАТЛИН. 5 МИЛЬ. ОСТОРОЖНО — ДЕТИ. Знак был изрешечен пулями от пистолета 22-го калибра.

— Носки, — начала перечислять Вики. — Две пары брюк... рубашка... ремень... галстук с заколкой... — она показала ему миниатюрный портрет с облупившейся золотой эмалью. — Кто это? Берт кинул беглый взгляд.

— Кажется, Хопалонг Кэссиди.

— А-а. — Она положила заколку и снова заплакала.

Берт подождал немного, а затем спросил:

— Тебя ничего не удивило в этой радиопроповеди?

— А что меня должно было удивить? Я в детстве наслушалась этих проповедей на всю оставшуюся жизнь. Я тебе рассказывала.

— Голос у него очень уж молодой, да? У проповедника.

Она презрительно фыркнула.

— Подросток, ну и что? Это-то и есть самое отвратительное. Из них начинают лепить, что хотят, пока они податливы как глина. Знают, чем их взять. Видел бы ты эти походные алтари, к которым меня таскали родители... думаешь, почему я «спаслась»? Я многих даже запомнила. Малышка Гортензия с ангельским голоском. Восемь лет. Выходила вперед и начинала: «Рука Предвечного поддержит...», а ее папаша пускал тарелку по кругу, приговаривая: «Не скупитесь, не дайте пропасть невинному дитяти». А еще был Норман Стонтон. Этот пугал огнем и серой — такой маленький лорд Фаунтлерой в костюмчике с короткими штанишками. Да-да, — покивала она, встретив его недоверчивый взгляд, — и если бы только эти двое... Сколько таких колесило по нашим дорогам! Хорошая была примета, — словно выплюнула она в сердцах. — Руби Стемпнелл, десятилетняя врачевательница словом Божьим. Сестричка Грэйс — у этих над макушками сияли нимбы из фольги. — О Господи!

— Что такое? — он скосил глаза направо. Вики подняла со дна какой-то предмет и напряженно его разглядывала. Берт прижался к обочине, чтобы получше рассмотреть. Вики молча передала ему предмет.

Это было распятие, сделанное из скрученных листьев кукурузы, зеленых, но уже высохших. Рукоятью служил короткий стержень молодого початка, соединенного с листьями при помощи волоконцев коричневой метелки. Большинство зерен было аккуратно удалено, вероятно, перочинным ножом. Из оставленных получился грубоватый желтый барельеф распятой человеческой фигуры. На зернышках, изображавших глаза, — надрезы... нечто вроде зрачков. Над фигурой четыре буквы: И.Н.Ц.И.

— Потрясающая работа, — сказал он.

— Какая мерзость, — сказала она глухо. — Выброси его в окно.

— Этой штукой может заинтересоваться полиция.

— С какой стати?

— Пока не знаю, но...

— Выброси, я тебя прошу. Только этого нам здесь не хватало.

— Пускай полежит сзади. Отдадим первому же полицейскому, я тебе обещаю. Идет?

— Давай, давай! — взорвалась она. — Ты же все равно поступишь по-своему!

Он поежился и зашвырнул распятие на заднее сиденье, где оно упало поверх груды вещей. Глаза-зернышки уставились на подсветку. Машина снова рванулась вперед, из-под колес полетела мелкая галька.

— Сдадим тело и содержимое чемодана в местную полицию, и мы чисты, — примирительно сказал он.

Вики не отвечала, делая вид, что разглядывает свои руки.

Они проехали милю, и необозримые поля кукурузы отступили от дороги, освободив место домам и хозяйственным постройкам. В одном из дворов неухоженные цыплята ковырялись в земле как одержимые. Над сараями проплыли поблекшие вывески кока-колы и жевательного табака. Мелькнул рекламный щит с надписью: НАШЕ СПАСЕНИЕ В ИИСУСЕ. Проехали кафе с бензоколонкой и стоянкой для машин. Берт решил, что они остановятся на главной площади, если таковая имеется, а нет — вернутся в это кафе. Он не сразу отметил про себя, что на стоянке совсем не было машин, если не считать грязного старенького пикапа со спущенными шинами.

Ни с того ни с сего Вики пронзительно захихикала, и у Берта мелькнула мысль: уж не истерика ли это?

— Что смешного?

— Указатели. — Она снова зашлась. — Ты что, не видел? В атласе этот отрезок дороги называется Библейский Свиток. Они не шутят. Вот, опять!.. — она успела подавить новый приступ нервного смеха, прикрыв рот ладонями.

Указатели висели на длинных беленых шестах, врытых вдоль обочины через каждые двадцать пять метров; очередной указатель добавлял по слову к предыдущему. Берт прочел: ОБЛАКО... ДНЕМ... СТОЛБ... ОГНЯ... НОЧЬЮ.

— Одного не хватает, — прыснула Вики, не в силах больше сдерживаться.

— Чего же? — нахмурился Берт.

— Уточнения: реклама интимного лосьона после бритья, — она зажимала рот кулаком, но смешки просачивались между пальцев.

— Вики, ты как, в порядке?

— Да, я буду в полном порядке, когда мы окажемся за тысячу миль отсюда, в солнечной грешной Калифорнии, отделенные от Небраски Скалистыми горами.

Промелькнула новая цепочка знаков, которую они оба прочли молча.

ВОЗЬМИ... ЭТО... И... ЕШЬ... СКАЗАЛ... ГОСПОДЬ.

Странно, подумал Берт, что я сразу связал это с кукурузой. Сама формула, кажется, произносится священником во время причастия? Он так давно не был в церкви, что засомневался. Он бы не удивился, узнав, что в здешних местах кукурузные лепешки предлагались в качестве облаток. Он уже собирался сказать об этом Вики, но передумал.

Небольшой подъем, и сверху их взорам открылся Гатлин — три сонных квартала из какого-нибудь старого фильма о Великой Депрессии.

— Здесь должен быть констебль, — сказал Берт, втайне недоумевая, отчего при виде этого захолустного, разморенного солнцем городишка у него перехватило горло от недобрых предчувствий.

Дорожный знак предупреждал их, что следует сбавить

скорость до тридцати. Ржавая табличка возвещала:

ВО ВСЕЙ НЕБРАСКЕ ВЫ НЕ НАЙДЕТЕ ТАКОГО ГОРОДКА, КАК ГАТЛИН... И НЕ ТОЛЬКО В НЕБРАСКЕ! НАСЕЛЕНИЕ 5431.

По обеим сторонам дороги потянулись пыльные вязы, многие высохшие. Миновали дровяной склад и заправочную станцию с семьдесят шестым бензином: ОБЫЧН. за 35.9, ОЧИЩ. за 38.9. И еще: ВОДИТЕЛИ ГРУЗОВИКОВ, ДИЗЕЛЬНОЕ ТОПЛИВО С ДРУГОЙ СТОРОНЫ.

Они пересекли Аллею вязов, затем Березовую аллею и очутились на городской площади. Дома здесь были деревянные, крылечки с навесами — чопорные, без затей. Лужайки неухоженные. Откуда-то вылезла дворняга и, посмотрев в их сторону, разлеглась посреди улицы.

— Остановись, — потребовала Вики. — Остановись, слышишь!

Берт послушно прижался к тротуару.

— Повернем назад. Мальчика можно отвезти на Грэнд Айленд. Не так уж далеко. Поехали!

— Вики, что случилось?

— Ты меня спрашиваешь, что случилось? — голос ее зазвенел. — В этом городке нет ни души, только ты да я. Неужели ты еще не почувствовал?

— Да, что-то такое он почувствовал, но, с другой стороны... — Это так кажется, — возразил он. — Хотя, прямо скажем, жизнь здесь не бьет ключом. Может, все на распродаже кондитерских изделий или сидят по своим норкам, играют в бинго...

— Нет, нет здесь никаких людей! — в голосе появился надрыв. — Ты заправочную видел?

— Возле дровяного склада? И что? — Он думал о своем, слушая цикад в кроне вяза. В ноздри били запахи кукурузы, шиповника и, само собой, навоза. Ему бы радоваться — какой-никакой, а городок, — но что-то его смущало, притом что все как будто укладывалось в привычные рамки. Наверняка где-нибудь поблизости найдется магазинчик, где торгуют содовой, и скромный кинотеатр под названием «Рубин», и школа имени Джона Фицджеральда Кеннеди.

— Берт, там были указаны цены: 35.9 долларов — обычный бензин, 38.9 долларов — очищенный. Ты вспомни, когда последний раз платил по таким ценам?

— Года четыре назад, если не больше, — признался он. — Но...

— Мы в центре города — и хоть бы одна машина! Хоть бы одна!

— Отсюда до Грэнд Айленда семьдесят миль. С какой стати я буду делать такой крюк...

— Сделаешь.

— Послушай, сейчас найдем здание суда и...

— Нет!

Ну все, пошло-поехало. Вот вам короткий ответ, почему наш брак разваливается: «Нет. Ни за что. Костьми лягу, но будет по-моему».

— Вики...

— Не хочу я здесь находиться ни одной минуты.

— Вики, послушай...

— Разворачивайся и поехали.

— Вики, ты можешь помолчать?

— На обратном пути. А сейчас разворачивайся и поехали.

— У нас в багажнике лежит труп! — зарычал он. Она даже подскочила, и это доставило ему удовольствие. Он продолжал уже более спокойным тоном: — Мальчику перерезали горло и вытолкнули его на дорогу, а я его переехал. Надо заявить в суд... куда угодно. Тебе не терпится вернуться на шоссе? Иди пешком, я тебя потом подберу. Только не гони меня за семьдесят миль с таким видом, будто у нас в багажнике валяется мешок с мусором. Надо заявить раньше, чем убийца успеет перевалить через эти холмы.

— Скотина, — она опять заплакала. — Зачем я только с тобой поехала?

— Не знаю, — сказал он. — Я знаю одно: еще можно все поправить.

Машина тронулась с места. Пес на минуту поднял голову и снова положил ее на лапы.

До площади оставался один квартал. Перед сквером, в центре которого возвышалась эстрада, главная улица разделилась на два рукава. Затем они вновь соединились, и Берт сразу увидел здания, принадлежавшие городским властям. Он прочел: МУНИЦИПАЛЬНЫЙ ЦЕНТР.

— Вот то, что нам нужно, — сказал он вслух. Вики хранила молчание.

Он остановил машину возле гриль-бара.

— Ты куда? — встревоженно спросила она, стоило ему открыть дверцу.

— Узнаю, где все. Видишь, табличка: «Открыто».

— Я здесь одна не останусь.

— А кто тебе мешает идти со мной?

Она выбралась из машины. Он разглядел ее лицо землистого цвета и вдруг почувствовал к ней жалость. Жалость, которая не нужна ни ему, ни ей.

— Ты не слышишь, да? — спросила Вики, когда они поравнялись.

— Чего я не слышу? — не понял он.

— Пустоты... Ни машин. Ни людей. Ни тракторов. Пустота. И тут же где-то неподалеку прокатился заливистый детский смех.

— Я слышу, что там дети, — сказал он. — А ты нет?

Она нахмурилась.

Он открыл дверь в бар и сразу почувствовал себя в сухой парилке. Пол покрыт слоем пыли. Глянец на хромированных поверхностях разных агрегатов потускнел. Не крутились деревянные лопасти вентиляторов под потолком. Пустые столики. Пустые табуреты за стойкой. Обращало на себя внимание разбитое зеркало и... в первую секунду он не понял, в чем дело. Все пивные краны были сорваны и разложены на стойке наподобие странных сувениров для гостей.

В голосе Вики зазвучали нотки наигранной веселости, легко переходящей в истерику:

— Ну, что же ты, узнавай. «Извините, сэр, вы не скажете, где...»

— Помолчи, — бросил он вяло, без прежней уверенности. Свет здесь казался каким-то пыльным, пробиваясь сквозь огромные, давно не мытые окна. И снова у него возникло ощущение, что за ним наблюдают, и он вспомнил про труп в машине и пронзительный детский смех. В голове закрутилось: скрытый от постороннего взора... скрытый от постороннего взора... Он скользнул взглядом по пожелтевшим ценникам на стойке: чисбургер 35 ц., пирог из ревеня 25 ц., наше фирменное блюдо мясо в горшочке 80 ц.

«Интересно, когда я последний раз видел в баре такие цены», — подумал он.

Вики словно услышала его мысли:

— Ты посмотри! — она показывала на настенный календарь. И с хриплым смешком добавила: — Это все было приготовлено двенадцать лет назад, приятного аппетита!

Он приблизился к календарю. На картинке были изображены два мальчика, купающиеся в пруду, и смышленая собачонка, уносящая в зубах их одежду. Под картиной надпись: ВЫ ЛОМАЕТЕ СТАРУЮ МЕБЕЛЬ, А МЫ ЕЕ ЧИНИМ, НЕ УПУСТИТЕ СВОЕГО ШАНСА. И месяц: август 1964-го.

— Ничего не понимаю, — голос у него дрогнул, — но в одном я уверен: если мы...

— Уверен! — вскинулась Вики. — Он уверен! Вот оно, твое слабое место, Берт. Ты всю жизнь уверен!

Он вышел из бара, и она за ним.

— А сейчас ты куда?

— В муниципальный центр.

— Берт, ну почему ты такой упрямый! Видишь же, тут что-то не то, так неужели трудно признать это?

— Я не упрямый. Просто я хочу поскорей избавиться от того, что лежит в багажнике.

На улице его как-то по-новому озадачили полнейшая тишина и запахи удобрений. Когда можно сорвать молодой початок, намазать его маслом, круто посолить и запустить в него крепкие зубы, кто обращает внимание на запахи? Солнце, дождь, унавоженная земля — все воспринимается как бесплатное приложение. Он вырос в сельской местности, на севере штата Нью-Йорк, и еще не забыл душистый запах свежего навоза. Да, конечно, бывают запахи поизысканнее, но когда ранней весной, под вечер, с недавно вспаханной земли принесет ветром знакомые ароматы, столько, бывало, всего нахлынет. Со всей отчетливостью вдруг поймешь, что зима отошла безвозвратно, что еще месяц-другой, и с грохотом захлопнутся двери школы, и дети, как горошины из стручка, выскочат навстречу лету. В его памяти этот запах был неотторжим от других, вполне изысканных: тимофеевки, клевера, шток-розы, кизила.

Чем они тут удобряют землю, подумал он. Странный запах. Сладкий до тошноты. Так пахнет смерть. Как бывший санитар вьетнамской войны, он понимал в этом толк.

Вики уже сидела в машине, держа перед собой кукурузное распятие и разглядывая его в каком-то оцепенении. Это не понравилось Берту.

— Положи его, Христа ради, — сказал он.

— Нет, — отрезала она, не поднимая головы. — У тебя свои игры, у меня свои.

Он завел мотор и поехал дальше. У перекрестка раскачивался на ветру бездействующий светофор. Слева обнаружилась опрятная белая церквушка. Трава вокруг скошена, дорожка обсажена цветами. Берт затормозил.

— Почему ты остановился? — тотчас спросила она.

— Загляну в церковь. Кажется, это единственное место в городе, которое не выглядит так, словно отсюда ушли лет десять назад. Табличка, видишь?

Она присмотрелась. Из аккуратно вырезанных белых букв, прикрытых стеклом, было сложено: ГРОЗЕН И МИЛОСТИВ ТОТ, КТО ОБХОДИТ РЯДЫ. Ниже стояла дата, 24 июля 1976 года — прошлое воскресенье.

— Тот, кто обходит ряды, — вслух прочел Берт, глуша мотор.

— Одно из девяти тысяч имен Господа Бога, запатентованных в штате Небраска. Ты со мной?

Она даже не улыбнулась его шутке.

— Я останусь в машине.

— Вольному воля.

— Я зареклась ходить в церковь, с тех пор как уехала от родителей... тем более в эту. Видеть не хочу ни эту церковь, ни этот городишко. Меня уже колотит, уедем отсюда!

— Я на минуту.

— Учти, Берт, у меня свои ключи. Если через пять минут ты не вернешься, я уезжаю, и делай тут все, что тебе заблагорассудится.

— Э, мадам, не горячитесь...

— Именно так я и поступлю. Если, конечно, ты не вздумаешь отнять у меня ключи силой, как обыкновенный бандит. Впрочем, ты, кажется, и на такое способен.

— Но ты полагаешь, что до этого не дойдет.

— Полагаю, что нет.

Ее сумочка лежала между ними на сиденье. Он быстро схватил ее. Вики вскрикнула и потянулась к ремешку, но сумочка уже была вне досягаемости. Чтобы долго не рыться среди вещей, он просто перевернул ее, посыпались салфеточки, косметика, разменная мелочь, квитанции из магазинов, и среди всего этого блеснула связка ключей. Вики попыталась схватить ее первой, но он снова оказался проворней и спрятал ее в карман.

— Ты не имеешь права, — всхлипнула она. — Отдай.

— Нет, — сказал он с жесткой ухмылкой. — И не подумаю.

— Берт, ну пожалуйста! Мне страшно! — она протянула руку как за подаянием.

— Через две минуты ты решишь, что дальше ждать необязательно.

— Неправда...

— Уедешь и еще посмеешься: «Будет знать, как мне перечить». Разве ты не сделала это лейтмотивом всей нашей супружеской жизни? "Будет знать, как мне перечить! " Он вылез из машины.

— Берт! — она рванулась за ним. — Послушай... можно иначе... позвоним из автомата, а? Вон у меня сколько мелочи. Только... а хочешь, мы... не оставляй меня здесь одну, не оставляй меня, Берт!

Он захлопнул дверцу у нее перед носом и с закрытыми глазами привалился спиной к машине. Вики колотила изнутри в дверцу и выкрикивала его имя. Можно себе представить, какое она произведет впечатление на представителей власти, когда он наконец передаст труп мальчика с рук на руки. Лучше не представлять.

Он направился по вымощенной дорожке к церкви. Скорее всего двери окажутся запертыми. Если нет, то ему хватит двух-трех минут, чтобы ее осмотреть.

Двери открылись бесшумно сразу видно, петли хорошо смазаны («со смиренным почтением», — мелькнуло в голове, и почему-то этот образ вызвал у него усмешку). Он шагнул в прохладный, пожалуй, даже холодноватый придел. Глаза не сразу привыкли к полумраку.

Первое, что он увидел, были покрытые пылью фанерные буквы, беспорядочно сваленные в кучу в дальнем углу. Из любопытства он подошел поближе. В отличие от опрятного, чистого придела, к этой куче не прикасались, по-видимому, столько же, сколько к настенному календарю в гриль-баре. Каждая буква была высотой сантиметров в шестьдесят, и они, без сомнения, складывались когда-то в связное предложение. Он разложил их на ковре — букв оказалось тридцать — и принялся группировать их в разных сочетаниях. ГОЛОВА СКАТЕРТЬ КИПА БЛИЦ СОНЯ БВЯ. Явно не то. ГРЕЦИЯ ВОСК БАТИСТ ОБА ГОЛЕНЬ ВОПЯК. Не многим лучше. А если вместо «батист» попробовать... Он вставил в середину букву "П", но общий смысл яснее от этого не стал. Глупо: он тут сидит на корточках, тасует буквы, а она в машине с ума сходит. Он поднялся и уже собрался уходить, как вдруг сообразил: БАПТИСТСКАЯ... и, следовательно, второе слово ЦЕРКОВЬ. Еще несколько перестановок, и получился окончательный вариант: БАПТИСТСКАЯ ЦЕРКОВЬ БЛАГОВОЛЕНИЯ. Надо полагать, название это располагалось над входом, в темном углу. Затем фронтон заново покрасили, и от прежней надписи не осталось и следа.

Но почему?

Ответ напрашивался: БАПТИСТСКАЯ ЦЕРКОВЬ БЛАГОВОЛЕНИЯ прекратила свое существование. Что же стало вместо нее? Он быстро поднялся с корточек, отряхивая пальцы от пыли. Ну сорвали буквы с фронтона, что особенного? Может, решили переименовать ее в Церковь Происходящих Перемен в честь преподобного Флипа Уилсона...

Но что это были за перемены?

Он отмахнулся от неприятного вопроса и толкнул вторую дверь. Оказавшись в самом храме, поднял глаза к нефу, и сердце у него упало. Он громко втянул в легкие воздух, нарушив многозначительную тишину этого священного места. Всю стену позади кафедры занимало гигантское изображение Христа. «Если до сих пор Вики еще как-то держала себя в руках, — подумал Берт, — то от этого она бы заорала как резаная». Спаситель улыбался, раздвинув губы в волчьем оскале. Его широко раскрытые глаза в упор разглядывали входящего и чем-то неприятно напоминали Лойна Чейни в «Оперном фантоме». Е больших черных зрачках, окаймленных огненной радужницей, не то тонули, не то горели два грешника. Но сильнее всего поражали... зеленые волосы — при ближайшем рассмотрении выяснилось, что они сделаны из множества спутанных кукурузных метелок. Изображение грубое, но впечатляющее. Этакая картинка из комикса, выполненная талантливым ребенком: ветхозаветный или, может быть, языческий Христос, который, вместо того чтобы пасти своих овец, ведет их на заклание.

Перед левым рядом скамеек был установлен орган, и в первое мгновение Берт не увидел в нем ничего необычного. Жутковато ему стало, лишь когда он прошел до конца по проходу: клавиши были с мясом выдраны, педали выброшены, трубы забиты сухой кукурузной ботвой. На инструменте стояла табличка со старательно выведенной максимой: «Да не будет музыки, кроме человеческой речи», — рек Господь.

Вики права: тут что-то не то. Он был бы не прочь вернуться в машину и тотчас уехать из этого гиблого места, но его, что называется, заело. Как ни противно было себе в этом признаваться, он жаждал поколебать ее самоуверенность, очень уж не хотелось признавать во всеуслышание, что она оказалась права.

Ладно, пару минут можно потянуть.

Он направился к кафедре, по дороге рассуждая. Каждый день через Гатлин проезжают машины. У жителей окрестных мест наверняка здесь есть друзья или родственники. Время от времени городок должна патрулировать полиция штата. А вспомнить бездействующий светофор. Не могут же те, кто снабжает город электроэнергией, не знать, что здесь добрых двенадцать лет нет света. Вывод: ничего такого в Гатлине произойти не могло. Отчего же тогда мурашки по коже?

Он взошел на кафедру по ступенькам, покрытым ковровой дорожкой, и оглядел пустые скамьи, уходящие в полумрак. Он чувствовал лопатками, как его буравит этот потусторонний, не по-христиански зловещий взгляд.

На аналое лежала большая Библия, открытая на тридцать восьмой главе книги Иова. Берт прочел: "Господь отвечал Иову из бури и сказал: «Кто сей, омрачающий Провидение словами без смысла?.. Где был ты, когда Я полагал основания земли? Скажи, если знаешь». Господь. Тот, Кто Обходит Ряды. Скажи, если знаешь. И накорми нас кукурузными лепешками.

Берт начал листать страницы, они переворачивались с сухим, каким-то призрачным шуршанием — а что, подходящее место для призраков. Из книги были вырезаны целые куски. В основном, как он заметил, из Нового Завета. Кто-то взял на себя труд удалить с помощью ножниц соборное послание Иакова.

Но Ветхий Завет был в целости и сохранности.

Он уже сходил с кафедры, когда на глаза ему попался еще один фолиант на нижней полочке. Он взял его в руки с мыслью, что это церковно-приходская книга с датами венчаний, конфирмаций и погребений.

Слова на обложке, коряво выведенные золотыми буквами, заставили его поморщиться. И СКАЗАЛ ГОСПОДЬ: «СРЕЖУТ ПОД КОРЕНЬ НЕПРАВЕДНЫХ И УДОБРЯТ ЗЕМЛЮ».

У них тут, кажется, одна навязчивая идея, и Берт старался не думать о том, куда она может завести.

Он открыл книгу на первой разлинованной странице. Сразу видно, записи делал ребенок. Некоторые места аккуратно подчищены, и хотя орфографических ошибок нет, буквы по-детски крупные и скорее нарисованные, чем написанные. Начальные столбцы выглядели так:

Амос Дэйган (Ричард) род. 4 сент. 1945 4 сент. 1964

Исаак Ренфрю (Уильям) род 19 сент. 1945 19 сент. 1964

Зепениах Керк (Джордж) род. 14 окт. 1945 14 окт. 1964

Мэри Уэллс (Роберта) род. 12 нояб. 1945 12 нояб. 1964

Йемен Холлис (Эдвард) род. 5 янв. 1946 5 янв. 1965

Берт продолжал с озабоченным видом переворачивать страницы. Книга оказалась заполненной примерно на три четверти, после чего правая колонка неожиданно обрывалась:

Рахиль Стигман (Донна) род. 21 июня 1957 21 июня 1976

Моисей Ричардсон (Генри) род. 29 июля 1957

Малахия Бордман (Крэйг) род. 15 авг. 1957

Последней была вписана Руфь Клоусон (Сандра), рожденная 30 апреля 1961. Берт нагнулся и обнаружил на той же полочке еще две книги. На обложке первой красовался уже знакомый ему афоризм СРЕЖУТ ПОД КОРЕНЬ НЕПРАВЕДНЫХ... перечень имен с указанием даты рождения продолжался. 6 сентября 1964 — Иов Гилман (Клэйтон). 16 июня 1965 — Ева Тобин (имя в скобках отсутствовало).

Третья книга была чистая.

Берт стоял на кафедре в раздумье.

В тысяча девятьсот шестьдесят четвертом что-то произошло. Что-то связанное с религией, кукурузой... и детьми.

Благослови, Господь, наш урожай, а мы будем возносить к Тебе наши молитвы, аминь.

И нож, занесенный над жертвенным агнцем... а может быть, не агнцем? Может быть, их тут охватил религиозный фанатизм? Их, отрезанных от мира сотнями акров кукурузы, о чем-то тайно шуршащей. Накрытых миллионами акров голубого неба. Взятых под неусыпный надзор самим Всевышним — зеленоволосым Богом кукурузы, вечно голодным безумным стариком. Тем, Кто Обходит Ряды.

Берт почувствовал, как внутри у него все холодеет. Вики, рассказать тебе историю? Историю про Амоса Дэйгана, получившего при рождении имя Ричарда. Амосом он стал в шестьдесят четвертом в честь малоизвестного библейского пророка. А дальше... ты, Вики, только не смейся... дальше Дик Дэйган и его друзья, среди них Билли Ренфрю, Джордж Керк, Джордж Керн, Роберта Уэллс и Эдди Холлис, ударившись в религию, поубивали своих родителей. Всех до одного. Жуть, да? Пристрелили в постели, зарезали в ванной, отравили за ужином, повесили, расчленили?.. Это уже частности.

Причина? Кукуруза. Может, урожай погибал. Может, они связали это с тем, что человечество погрязло в грехе. Что нужны жертвы. И они их принесли — на кукурузном поле.

А еще — знаешь, Вики, я в этом совершенно убежден — они почему-то решили, что девятнадцать лет для них — критический возраст. Согласно записи в церковно-приходской книге, нашему герою Ричарду «Амосу» Дэйгану девятнадцать лет исполнилось 4 сентября 1964 года. Надо полагать, они его убили. Предали закланию в зарослях кукурузы. Веселенькая история, не правда ли?

Пойдем дальше. Рахили Стигман, которая до 1964 года называлась Донной, всего месяц назад, 21 июня, стукнуло девятнадцать. Моисею Ричардсону стукнет девятнадцать через три дня. Что, по-твоему, ждет его 29 июня? Сказать?

Берт облизнул пересохшие губы.

И вот еще что, Вики. Смотри. Иов Гилман (Клэйтон) родился 5 сентября 1964 года. И затем, до 16 июня шестьдесят пятого, ни одного рождения. Разрыв в десять месяцев. Знаешь, как я себе объясняю его? Они поубивали своих родителей, всех, даже беременных матерей, а в октябре шестьдесят четвертого забеременела одна из них, шестнадцати— или семнадцатилетняя девушка, и она родила Еву. Так сказать, первую женщину. Внезапная догадка побудила его спешно перелистать книгу в поисках записи о рождении Евы Тобин. Ниже он прочел: Адам Гринлоу, род. 11 июля 1965.

Сейчас им по одиннадцать, подумал он. Уж не прячутся ли они где-нибудь здесь поблизости? От этой мысли ему стало не по себе.

Но как можно сохранять все это в тайне? Как вообще такое может продолжаться?

Разве что с молчаливого одобрения зеленоволосого Христа...

— Ну дела, — пробормотал Берт, и в этот самый миг тишину прорезала автомобильная сирена — она звучала безостановочно. Берт одним прыжком перемахнул через ступеньки, пробежал по центральному проходу и толкнул наружную дверь. В лицо ударил слепящий свет. Вики сидела за рулем, сжимая в обеих руках клаксон и крутя головой во все стороны. Отовсюду к машине сбегались дети. Многие заливались от смеха. Они были вооружены ножами, топориками, арматурой, камнями, молотками. Восьмилетняя, на вид белокурая девчушка с красивыми длинными волосами размахивала кистенем. Забавы сельских жителей. Никакого огнестрельного оружия. Берта подмывало закричать: «Кто тут Адам и Ева? Кто среди вас мамы? Дочки? Отцы? Сыновья?» Скажи, если знаешь.

Они бежали из боковых улочек, из городского парка, через ворота в заборе, которым была обнесена школьная спортплощадка. Одни скользили безразличным взглядом по мужчине, в оцепенении застывшем на паперти, другие толкались локтями и с улыбкой показывали на него пальцем... ах, эти милые детские улыбки. Девочки были одеты в коричневые шерстяные платья до щиколоток, на голове выцветшие летние шляпки. Мальчики были одеты, как пасторы: черный костюм, черная касторовая шляпа. Они наводнили площадь, лужайки, кто-то бежал к машине через двор бывшей баптистской церкви Благоволения, едва не задевая Берта.

— Дробовик! закричал он что было мочи. — Вики, ты меня слышишь? Дробовик!

Но ее парализовал страх, он это увидел еще со ступенек. Она его скорее всего даже не услышала из-за поднятых стекол. Оживленная ватага окружила «Т-берд» со всех сторон. На машину обрушились топоры, тесаки и прутья арматуры. «Это дурной сон», — пронеслось у него в сознании. От крыла машины отлетела декоративная стрела из хрома. За ней последовала металлическая накладка на капоте. Спустили баллоны, исполосованные ножами. А сирена все звучала. Треснули от напора темные ветровое и боковые стекла и со звоном обрушились в салон. Он увидел, что Вики одной рукой продолжает давить на клаксон, а второй прикрывает лицо. Бесцеремонные детские пальцы уже нашаривали изнутри запор на дверце. Вики отбивалась отчаянно. Сирена стала прерывистой, а там и вовсе смолкла.

Кто-то рванул на себя искореженную дверцу, и десятки рук начали отрывать Вики от руля, в который она вцепилась мертвой хваткой. Один из подростков подался вперед и ножом...

Тут Берт вышел из оцепенения и, буквально слетев со ступенек паперти, рванулся к машине. Юноша лет шестнадцати с выбившейся из-под шляпы рыжей гривой обернулся с этакой ленцой, и в тот же миг в воздухе что-то блеснуло. Левую руку Берта отбросило назад — словно в плечо ударили на расстоянии. От внезапной острой боли у него потемнело в глазах.

С каким-то тупым изумлением он обнаружил, что у него из плеча торчит рукоять складного ножа, наподобие странного нароста. Рукав футболки окрасила кровь. Он долго — казалось, бесконечно — разглядывал этот невесть откуда взявшийся нарост, а когда поднял глаза, на него уже вплотную надвигался рыжий детина, ухмыляясь с чувством собственного превосходства.

— Ах ты, ублюдок, — просипел Берт.

— Через минуту душа твоя вернется к Господу, а сам ты предстанешь перед Его престолом. — Рыжий потянулся пятерней к его глазам.

Берт отступил и, выдернув из предплечья нож, всадил его парню в самое горло. Брызнул фонтан крови, и Берта залило с ног до головы. Парень зашатался и пошел по кругу. Он попытался вынуть нож обеими руками и никак не мог. Берт наблюдал за ним, как в гипнотическом трансе. Может быть, это сон? Рыжего шатало, но он продолжал ходить кругами, издавая горловые звуки, казавшиеся такими громкими в тишине жаркого июльского утра. Его сверстники, ошеломленные неожиданным поворотом событий, молча следили издалека.

Это не входило в сценарий, мысли Берта с трудом ворочались, тоже как оглушенные. Я и Вики — да. И тот мальчик, не сумевший от них уйти в зарослях кукурузы. Но чтобы кто-то из их числа — нет.

Он обвел свирепым взглядом толпу, удержавшись от желания крикнуть ей с вызовом: «Что, не нравится?»

Рыжий детина в последний раз булькнул горлом и упал на колени. Глаза его невидяще смотрели на Берта, а затем руки безвольно упали, и он ткнулся лицом в землю.

Толпа тихо выдохнула. Она разглядывала Берта, Берт — ее, и до него как-то не сразу дошло, что в толпе он не видит Вики.

— Где она? — спросил он. — Куда вы ее утащили?

Один из подростков выразительным жестом провел охотничьим ножом у себя под кадыком. И осклабился. Вот и весь ответ. Из задних рядов юноша постарше тихо скомандовал: «Взять его».

Несколько ребят отделились от толпы. Берт начал отступать. Они пошли быстрее. Прибавил и он. Дробовик, черт бы его подрал! Было бы у него ружье... По зеленому газону к нему уверенно подбирались яркие тени. Он повернулся и побежал.

— Убейте его! — раздался мощный крик, и преследователи тоже перешли на бег.

Берт уходил от погони осмысленно. Здание муниципального центра он обогнул — там бы ему устроили мышеловку — и припустил по главной улице, которая через два квартала переходила в загородное шоссе. Послушай он Вики — ехали бы сейчас и горя не знали.

Подошвы спортивных тапочек звонко шлепали по тротуару. Впереди замаячили торговые вывески и среди них «Кафе-мороженое», а за ним... извольте убедиться: кинотеатрик «Рубин». Изрядно запылившийся анонс извещал зрителей: ОГРАНИЧЕННАЯ ПРОДАЖА БИЛЕТОВ НА ЭЛИЗАБЕТ ТЭЙЛОР В РОЛИ КЛЕОПАТРЫ. За следующим перекрестком виднелась бензоколонка, как бы обозначавшая границу городской застройки. За бензоколонкой начинались поля кукурузы, подступавшие к самой дороге. Зеленое море кукурузы.

Он бежал. Судорожно глотая воздух и превозмогая боль в плече. Оставляя на растрескавшемся тротуаре следы крови. Он выхватил на бегу носовой платок из заднего кармана брюк и заткнул им рану.

Он бежал. Дыхание становилось все более учащенным. Начала дергать рана. А внутренний голос с издевкой спрашивал, хватит ли у него пороху добежать до ближайшего городка.

Он бежал. Юные и быстроногие уверенно догоняли его. Он слышал их легкий бег. Слышал их крики и улюлюканье. «Они ловят кайф, — подумал Берт некстати. — Потом будут в красках рассказывать не один год.»

Он бежал.

Он промчался мимо бензоколонки, оставив позади городок. В груди хрипело и клокотало. Тротуар кончился. У него была только одна возможность, один шанс уйти от погони и остаться в живых. Впереди зеленые волны кукурузы с двух сторон подкатывали к узкой полоске дороги. Мирно шелестели длинные сочные листья. Там, в полумраке высокой, в человеческий рост, кукурузы, надежно и прохладно.

Он промчался мимо щита с надписью: ВЫ ПОКИДАЕТЕ ГАТЛИН, САМЫЙ СИМПАТИЧНЫЙ ГОРОДОК В НЕБРАСКЕ... И НЕ ТОЛЬКО В НЕБРАСКЕ. ПРИЕЗЖАЙТЕ К НАМ, НЕ ПОЖАЛЕЕТЕ!

Это уж точно, промелькнуло в затуманенном сознании Берта. Он помчался мимо щита, точно спринтер, набегающий на финишную ленточку, резко взял влево и нырнул в заросли, на ходу скидывая спортивные тапочки. Кукурузные ряды сомкнулись за ним, как морские волны. Они с готовностью приняли его, взяли под свою защиту. Он испытал внезапное, удивившее его самого облегчение — словно второе дыхание открылось. Иссушенные зноем легкие расширились, впуская свежий воздух.

Он бежал по междурядью, пригнувшись, задевая плечами листья, отчего они еще долго подрагивали. Пробежав около двадцати ярдов, он свернул вправо, параллельно дороге, и еще ниже пригнулся из опасения, что его темная голова может быть слишком заметной среди желтеющих кукурузных султанов. Он несколько раз менял направление, пока по-настоящему не углубился в заросли, а затем еще какое-то время продолжал бежать, неуклюже вскидывая ноги и беспорядочно перескакивая из ряда в ряд.

Наконец он рухнул и прижался лбом к земле. Он слышал лишь собственное спертое дыхание, в мозгу, как заезженная пластинка, крутилось: какое счастье, что я бросил курить, какое счастье... Тут в его сознание проникли голоса: его преследователи перекликались на расстоянии, иногда сталкиваясь нос к носу с криком: «Это мой ряд!» Берт немного успокоился: они приняли много левее да и искали слишком уж беспорядочно. Хотя он совсем выбился из сил, пришлось заняться раной. Кровотечение прекратилось. Он свернул платок в длину и снова наложил на рану.

Он полежал еще немного, и вдруг пришло ощущение, что ему хорошо (даже боль в плече была терпимой), может быть, впервые за долгое время. Он почувствовал себя физически крепким, способным развязать самые невероятные узлы его брака с Вики — всего два года, а из них как будто все соки высосали.

Он одернул себя за эти мысли. Его жизнь висела на волоске; о судьбе жены можно было догадываться. Возможно, ее уже нет в живых. Он попытался вызвать в памяти Викино лицо и таким образом рассеять ощущение эйфории, но ничего не получилось. Вместо этого перед глазами стоял рыжий детина с торчащим из горла ножом.

Стойкие ароматы приятно щекотали ноздри. Нашептывал ветер, рождая в душе покой. Что бы тут не творили именем кукурузы, сейчас она была его заступницей.

Вот только голоса приближались...

Он снова побежал, согнувшись в три погибели, — в одну сторону, в другую, пересек несколько рядов. Он двигался так, чтобы выкрики звучали слева, но очень скоро потерял ориентиры. Голоса слабели, все чаще шелест листьев заглушал их. Он останавливался, вслушивался, бежал дальше. Вовремя догадался скинуть тапочки — в носках он почти не оставлял следов на твердой почве.

Наконец перешел на шаг. Солнце успело сместиться вправо. Он взглянул на часы: четверть восьмого. Пылающий диск висел над полями, окрашивая макушки стеблей в алый цвет, но в самих зарослях царил полумрак. Он напряг слух. Ветер совсем стих, и над кукурузными шеренгами, которые стояли не шевельнувшись, висели ароматы невидимой бродящей в них жизни. Преследователи Берта, если они еще не оставили попыток найти его, или слишком удалились, или залегли и точно так же вслушивались. Он решил, что у подростков, даже таких фанатов, не хватило бы терпения так долго таиться. Скорее всего они поступили вполне по-детски, не думая о последствиях: плюнули на все и вернулись домой. Он зашагал вслед за уходящим солнцем, закрытым облаками. Если вот так идти, сквозь ряды, по солнцу, рано или поздно он выберется на шоссе №17.

Плечо тупо ныло, и в этой боли было даже что-то приятное. Вообще ощущение радости не покидало его. Пока я здесь, решил он, не буду терзаться по этому поводу угрызениями совести. Угрызения явятся потом, когда придется давать объяснения в связи со случившимся в Гатлине. Но это будет потом. Он продирался сквозь заросли и думало том, что еще никогда его чувства не были так обострены Между тем от солнца осталась небольшая горбушка. Он вдруг замер — его обостренные чувства уловили в окружающей реальности нечто такое, от чего ему сразу стало не по себе. Им овладело странное беспокойство.

Он прислушался. Шелест листьев.

Он слышал его и раньше, но только сейчас сопоставил с тем, что ветра-то не было. Что за чудеса?

Он начал встревоженно озираться, почти готовый увидеть вылезающих из зарослей подростков в черных пасторских костюмах, улыбающихся, поигрывающих ножами. Ничего подобного. Шелест, однако, был явственно различим. Откуда-то слева. Он двинулся в этом направлении. Уже не было необходимости продираться сквозь заросли, просека между рядами сама вела его куда надо. Вот и конец просеки. Впрочем, конец ли? Впереди показался просвет. Шелест доносился оттуда.

Он остановился, охваченный внезапным страхом. Запахи кукурузы были здесь на редкость сильными, почти одуряющими. Нагретые за день растения не отдавали тепло. Он впервые обнаружил, что взмок от пота и весь оброс стебельками и паутиной. Он бы не удивился, если бы по нему ползали разные насекомые, но никто не ползал, и это-то как раз было удивительно.

Он вглядывался в открывающийся впереди просвет — там ряды расступились, образуя большой круг голой, судя по всему, земли. Ни москитов, ни мух, ни чигтеров... с неожиданной грустью он вспомнил, что когда они с Вики женихались, у них для подобной нечисти была уничтожающая характеристика: «Во все дырки залезут». И ворон тоже не видно. Вот уж действительно странно: кукурузная плантация — и ни одной вороны.

Последние закатные лучи позволили ему разглядеть детальнее ближайшие посадки. Невероятно, но каждый стебель, каждый лист был безупречен. Ни одного пораженного болезнью участка, ни изъеденного листика, ни гусеничной кладки, ни...

Он не верил глазам своим.

Ну и ну здесь же и в помине нет сорняков!

Каждый стебель высотой в полметра рос в горделивом одиночестве. Ни разрыв-травы, ни дурмана, ни вьюнков, ни «ведьминых косм». Абсолютная стерильность.

Берт таращился в изумлении. Тем временем стадо облаков откочевало на новое место. Догорал закат, добавляя в разлитое на горизонте золото румян и охры. Быстро сгущались сумерки. Надо было сделать еще десяток шагов, отделявших его от загадочного островка посреди бескрайнего моря кукурузы. Не сюда ли тянуло его с самого начала? Думал, что движется к шоссе, а ноги несли в это странное место.

С замирающим сердцем дошел он до конца просеки и остановился. Было еще достаточно светло, чтобы разглядеть все в подробностях. Крик застрял у него в горле, и в легких не хватало воздуха его вытолкнуть. Колени стали подгибаться, на лбу выступила испарина.

— Вики, — произнес он одними губами. — О Боже, Вики...

Ее распяли на крестовине, прикрутили запястье и лодыжки колючей проволокой, что продается по семьдесят центов за ярд в любом магазине штата Небраска. В пустые глазницы натолкали «шелк» — желтоватые кукурузные пестики. Кричащий рот заткнули обертками молодых початков.

Слева от нее висел на кресте скелет в совершенно ветхом стихаре. Бывший священник баптистской церкви Благоволения, казалось, ухмылялся, глядя на Берта, словно говорил с издевкой: «Это даже хорошо, когда тебя приносит в жертву на кукурузном поле толпа язычников, эти юные дьяволята...»

Еще левее висел второй скелет в сгнившей голубой униформе. Глазницы прикрывала фуражка с характерным зеленым знаком: ШЕФ ПОЛИЦИИ.

Тут-то Берт и услышал шаги — не детей, кого-то огромного, продирающегося через заросли. Не детей, нет. Дети не осмелились бы войти в кукурузное царство ночью. Для них это место было священно, ночью здесь вступал в свои права Тот, Кто Обходит Ряды.

Берт рванулся было назад, но просека, которая привела его сюда, исчезла. Ряды сомкнулись. А шаги все ближе, с хрустом раздвигались стебли, уже слышалось могучее дыхание. Берта охватил мистический ужас: надвигалось неотвратимое. Гигантская тень накрыла все вокруг.

...ближе...

Тот, Кто Обходит Ряды.

И Берт увидел: красные глаза-плошки... зеленый силуэт в полнеба...

И почувствовал запах кукурузных оберток...

И тогда он начал кричать. Пока было чем.

Немного погодя взошла спелая луна как напоминание о будущем урожае.

Кукурузные дети собрались днем на лужайке перед четырьмя распятиями. Два голых остова и два еще недавно живых тела, которые со временем тоже превратятся в голые остовы. Здесь, в сердце Небраски, на крохотном островке в безбрежном океане кукурузы, единственной реальностью было время

Знайте, этой ночью явился мне во сне Господь и открыл мне глаза.

Священный трепет охватил толпу. Все повернулись к говорившему. Исааку было всего девять, но после того, как год назад кукуруза забрала Давида, Исаак стал Верховным Смотрителем. В день, когда Давиду исполнилось девятнадцать, он дождался сумерек и навсегда исчез в зарослях.

Лицо Исаака было торжественным под полями черной шляпы. Он продолжал:

— Во сне я увидел тень, обходившую ряды, это был Господь, и он обратился ко мне со словами, с которыми когда-то обращался к нашим старшим братьям. Он недоволен нашей последней жертвой.

Толпа содрогнулась и выдохнула как один человек. Многие с тревогой озирались на обступившую их со всех сторон зеленую стену кукурузы.

— И сказал Господь: «Разве я не дал вам место для закланий, что же приносите жертвы в других местах? Или забыли, кто даровал вам радость искупления? Этот же пришелец совершил святотатство в моих рядах, и я сам принес его в жертву. Точно так же я поступил когда-то с офицером в голубой форме и с фарисеем священником».

— Офицер в голубой форме... фарисей священник, — шепотом повторяли в толпе, испуганно опуская глаза.

«Отныне Возраст Искупления вместо девятнадцати плодоношений будет равен восемнадцати, — с жесткостью повторял Исаак реченное Господом. — Плодитесь и размножайтесь, как кукурузное семя, и пребудет милость моя с вами вовек.»

Исаак замолчал.

Все головы повернулись к Малахии и Иосифу — этим двоим уже исполнилось восемнадцать. И в городе, наверно, наберется два десятка.

Все ждали, что скажет Малахия. Малахия, который первым преследовал Ахаза, проклятого Господом. Малахия, который перерезал Ахазу горло и вышвырнул его на дорогу, дабы смердящая плоть не осквернила девственной чистоты кукурузы.

— Да будет воля Господня, — еле слышно вымолвил Малахия.

И ряды кукурузы вздохнули с облегчением.

В ближайшие недели девочки смастерят не одно распятие, изгоняющее злых духов.

В ту же ночь, все, кто достиг Возраста Искупления, молча вошли в заросли и отправились на большую поляну, чтобы получить высшую милость из рук Того, Кто Обходит Ряды.

— Прощай, Малахия, — крикнула Руфь, печально помахивая рукой и давясь слезами. Она носила его ребенка и должна была скоро родить. Малахия не оглянулся. Он уходил с прямой спиной. Ряды за ним тихо сомкнулись.

Руфь отвернулась, глотая слезы. Втайне она давно ненавидела кукурузу и даже грезила, как однажды в сентябре, после знойного лета, когда стебли станут сухими как порох, она войдет в эти заросли с факелом в руках. Но от одной мысли делалось страшно. Каждую ночь ряды обходит тот, чей взгляд проникает во все... даже в сокровенные тайны человека.

На поля спустилась ночь. Вокруг Гатлина о чем-то шепталась кукуруза. Ублаготворенная.