Где-то в вышине сияет полная луна, однако отсюда ее не видно: все небо над Таркерс Миллс затянуто сплошной пеленой туч. Кажется, будто в мире нет ничего, кроме снега, неистово кружимого январской метелью. Ужасающие порывы ледяного ветра гонят снежные клубы вдоль пустынной Центральной авеню. Снегоочистительные машины, совершенно бесполезные в такую погоду, мирно спят в своих гаражах.

Арни Веструма, работающего сигнальщиком на железной дороге «GS&WM», метель захватила милях в девяти от города, и он укрылся от непогоды в маленькой будке для стрелочников. Его маломощная дрезина застряла на путях, увязнув в сугробах, и ему не оставалось ничего другого, кроме как переждать бурю здесь, коротая время за раскладыванием пасьянса из стареньких, засаленных карт. Ветер за окном завывает все более пронзительно и злобно. Арни Веструм тревожно поднимает голову, прислушиваясь, но затем вновь возвращается к картам. В конце концов, это всего лишь ветер…

Однако ветер не скребется под дверью… и не скулит, жалобно упрашивая пустить его внутрь.

Долговязый и худой, похожий на жердь, на которую нацепили шерстяную куртку и поверх нее форменный комбинезон железнодорожника, Арни поднимается из-за стола. В углу рта у него торчит сигарета «Кэмел». Освещаемое мягким светом керосиновой лампы лицо Веструма выдает в нем уроженца Новой Англии.

Из-за двери вновь доносится царапающий, скребущий звук. Наверное, собака, думает он, потерявшая своих хозяев и стремящаяся попасть в теплое и спокойное убежище. Ничего страшного… Подумав так, он, однако, не спешит впустить ее. Было бы бесчеловечно оставить ее замерзать на холоде, продолжает размышлять Арни (хотя, впрочем, в будке, несмотря на включенный на полную мощность нагреватель, работающий от аккумулятора, ненамного теплей, чем на улице — при каждом выдохе у него валит пар изо рта) и тем не менее все так же нерешительно стоит на месте. Он чувствует под сердцем неприятный холодок смутного страха и сомнения. Минувший год выдался неудачным в Таркерс Миллс: многим являлись знамения, не предвещающие ничего хорошего. Вместе с валлийской кровью Арни унаследовал от отца склонность к суевериям, и ему не по душе разлитое по всей округе ощущение тревоги и надвигающейся беды.

Однако еще прежде чем он успевает решить, как поступить с незваным гостем, жалобный вой переходит в яростное рычание. В следующее мгновение раздается глухой стук от тяжелого удара в деревянную дверь… потом еще и еще. Дверь вздрагивает, и через приоткрывшуюся над ней щель в помещение врывается студеный ветер и снежная пыль.

Арни Веструм оглядывается вокруг, ища что-нибудь, чем можно было бы забаррикадировать вход. Его взгляд падает на кресло, на котором он только что сидел, однако Арни останавливается, не дойдя до него, ибо от нового страшного удара в двери появляется трещина от пола до потолка.

Какое-то мгновение доски еще держатся, выгнувшись внутрь, и этого мгновения оказывается достаточно для Арни, чтобы разглядеть застрявшую в щели оскаленную пасть и желтые сверкающие зрачки глаз. Это — огромный волк, по размеру намного превосходящий любого из тех, которых Арни приходилось видеть до сих пор…

Рычание зверя до ужаса напоминает человеческую речь.

Дверь, отчаянно скрипя, подается под чудовищным напором. Еще секунда — и это существо окажется внутри.

В углу возле груды других инструментов стоит прислоненная к стене остроконечная кирка. Арни бросается к ней в тот самый миг, когда волку, наконец, удается протиснуться сквозь щель. Очутившись внутри, зверь припадает к земле, готовясь к прыжку, при этом не сводя ужасного взгляда желтых глаз с загнанного в угол человека. Шерстяные треугольники его ушей плотно прижаты к голове, а из чудовищной пасти свешивается ярко-красный язык. Из-за спины зверя сквозь пролом в центре двери в будку врываются снежные вихри.

Волк стремительно прыгает на Арни Веструма, но тому все же удается взмахнуть киркой.

Один раз.

Снаружи, даже несмотря на широкую щель в двери, тусклый свет керосиновой лампы можно различить едва-едва.

Ветер ухает и завывает.

В маленьком домишке возле железнодорожных путей раздаются громкие, отчаянные крики.

Таинственное зло, скрытое от человеческих взоров, проникло в Таркерс Миллс в обличие Оборотня. Кто знает почему: ведь с таким же успехом оно могло принять вид неизлечимой болезни, или маньяка-убийцы, или разрушительного урагана. Просто ему было суждено явиться именно сейчас и именно сюда, в крошечный городок, затерянный в штате Мэн, где раз в неделю запекают фасоль для торжественной церковной трапезы, где маленькие мальчики и девочки до сих пор, как в старые добрые времена, приносят в школу яблоки своим учителям, где в еженедельной газете торжественно сообщается о каждом Выезде на Лоно Природы, устраиваемом Клубом Почетных Граждан. В следующем номере газета напечатает более печальные и мрачные новости.

Следы вокруг будки постепенно заносит снегом. Пронзительный свист ветра, кажется, полон необузданной, свирепой радости. Ничто в этом жестоком звуке не напоминает о Боге и Свете; вокруг царит ледяная, черная зимняя ночь.

Круг Оборотня начался.

Любовь, мысленно шепчет Стелла Рэндольф, лежа в своей узкой, девичьей кровати. В окно ее спальни проникает холодный, чуть голубоватый свет полной луны. Сегодня День Святого Валентина.

О, любовь, любовь, любовь. Это…

В этом году Стелла Рэндольф, управляющая магазином «Сет-н-Сью» в Таркерс Миллс получила на праздник Святого Валентина целых двадцать поздравительных открыток. Одну от Пола Ньюмена, другую от Роберта Редфорда, третью от Джона Траволты… Среди них есть даже послание от Эйса Фрейли из рок-группы «Кисс». Теперь эти красивые праздничные открытки стоят на комодике у противоположной стены, освещаемые холодным, унылым светом луны. Как и в прежние годы, Стелла послала их по почте сама себе.

Любовь — это поцелуй на рассвете… Или, может быть, последний поцелуй, самый долгий и искренний, которым всегда заканчиваются романтические истории арлекина… Любовь похожа на розы в сумерках…

Можно побиться об заклад, что в Таркерс Миллс над ней смеются все кому не лень. Мальчишки начинают хихикать и отпускать обидные шуточки при ее появлении (а иногда, если находятся в безопасности на противоположной стороне улицы и констебля Нири не видно поблизости, даже распевают хором: «Толстушка-толстушка-толстушка-два-на-четыре» своими милыми, дразнящими голосками). Пусть смеются. Зато она знает, что такое любовь и что такое луна. Ее магазинчик потихоньку разоряется, и у нее слишком большой вес, однако сейчас, в эту ночь мечтаний и грез, когда яркий поток голубоватого лунного света струится в комнату сквозь ледяные узоры на стеклах, ей кажется, что любовь все же существует на свете. Любовь и аромат лета, когда Он придет…

Любовь — это жгучее прикосновение мужской щеки, шершавой и царапающей…

Внезапно она слышит, что кто-то царапается за окном.

Стелла привстает на локте, и одеяло спадает с ее пышной груди. Ей удается разглядеть лишь неясный, темный силуэт, загородивший луну, расплывчатый, но, несомненно, мужской. Девушка мысленно говорит себе: Мне снится сон… И во сне я позволю ему войти… И отдамся ему. Говорят, что так рассуждать неприлично, но это неправда. потому что любить — это значит отдаваться.

Она встает с кровати, убежденная в том, что все происходящее ей снится, потому что там, снаружи, стоит, прижавшись к стене дома, мужчина. Один из тех, мимо которых она каждый день проходит на улице. Это

(Любовь, любовь, наконец-то пришедшая к ней).

Стелла приближается к окну, опускает руки на холодный подоконник и в тот же миг видит, что это вовсе не мужчина. Перед ней дикий зверь — огромный косматый волк. Положив передние лапы на наружный подоконник, он стоит на задних, по ляжки увязших в глубоких сугробах, нанесенных ветром вокруг дома Стеллы, расположенного на самой окраине городка.

Сегодня — День святого Валентина, вспоминает она. Близорукие глаза обманули ее даже во сне. За окном мужчина, ТОТ САМЫЙ, и он так необычайно красив и порочен.

(Порок. Да, любовь — это порок).

Она рывком поднимает оконную раму, и внутрь врывается струя морозного воздуха, надувающая ее ночную рубашку, точно парус, и убеждающая в том, что это не сон. Мужчина исчез, растворившись во мраке, и Стелла, испытывающая ощущение надвигающегося обморока, с ужасом осознает, что его там и не было. Ее пробирает дрожь, и она пятится назад, закрыв глаза, в то время как волк мягко и бесшумно запрыгивает в комнату через распахнутое окно и встряхивается, отчего во все стороны разлетается снежная пыль, похожая на сахарную пудру.

Но любовь! Любовь похожа… Похожа… На крик…

Слишком поздно Стелла вспоминает об Арни Веструме, найденном разорванным на части в железнодорожной будке к западу от городка всего лишь месяц назад. Слишком поздно…

Волк крадется к ней, и в желтых хищных глазах его горит холодное вожделение. Стелла Рэндольф медленно отступает к своей узкой кровати, пока не упирается в нее. Тогда ноги девушки бессильно подкашиваются, и она падает навзничь.

Последнее, что она видит, это серебристая полоска лунного света на густой шерсти зверя.

Поздравительные открытки на комоде едва заметно трепещут от дуновения легкого ветерка. Одна из них наклоняется и падает, лениво покачиваясь, беззвучно опускается на пол, прочертив в воздухе изящную дугу.

Волк кладет передние лапы на постель по обе стороны от неподвижно лежащей девушки. Она чувствует на лице его дыхание… шумное, горячее, но почему-то не вызывающее у нее отвращения. Желтые глаза зверя неотрывно глядят на нее.

— Любимый… — шепчет она, закрывая глаза.

Волк падает на нее.

Любовь — это смерть.

Сегодня последняя настоящая зимняя вьюга в этом году. Под тяжестью мокрого снега, с наступлением сумерек превращающегося в лед, повсюду в Таркерс Миллс с треском оружейных выстрелов ломаются сухие ветви деревьев.

— Мать Природа сама отрезает то, что уже умерло, — говорит, обращаясь к жене Милт Штурмфеллер — городской библиотекарь, сидя вечером за чашкой кофе. Этот высокий, худой человек с узкой вытянутой головой и светло-голубыми глазами держит в страхе свою покорную, молчаливую жену уже в течение двенадцати лет, прошедших после их свадьбы. Немногие догадываются о том, каковы их взаимоотношения на самом деле. Например, жена констебля Нири, Джоан. Однако в городе достаточно укромных уголков, и кроме самих супругов, никто не знает об этом наверняка. Таркерс Миллс умеет хранить свои секреты.

Милту так нравится пришедшая ему в голову мысль, что он повторяет еще раз:

— Да, Мать Природа сама отрезает то, что уже умерло… — В тот же миг в доме внезапно гаснет свет, и у Донны Ли Штурмфеллер невольно вырывается испуганный сдавленный крик. Неловко повернувшись, она проливает горячий кофе на скатерть.

— Вытри стол, — холодно приказывает ей муж. — Вытри его… прямо сейчас.

— Да, милый. Разумеется.

В темноте она неуклюже наклоняется за тряпкой и больно ударяется о край стола, обдирая кожу на подбородке. От боли Донна Ли громко вскрикивает, и ее муж хохочет от всей души. Ничто на свете не развлекает его больше, чем боль, которую испытывает его жена, за исключением, быть может, юмористического раздела в «Ридерз Дайджест». Печатаемые там шутки под рубриками «Юмор в Униформе» или «Жизнь в Этих Соединенных Штатах» веселят его до умопомрачения.

Не ограничившись сухими ветками, Мать Природа обрушила этой ночью и несколько линий электропередач, проходящих вдоль ручья Таркер. Корка изо льда, намерзшего на провода, становилась все тяжелей, пока они, наконец, не оборвались и упали на дорогу. Теперь они стали походить на выводок змей, лениво ворочающихся на ветру и плюющихся голубыми искрами.

Во всем Таркерс Миллс погас свет.

Словно удовлетворившись этим, буря начала стихать, и незадолго до полуночи температура опустилась с тридцати трех градусов по Фаренгейту до шестнадцати. Повсюду точно из-под земли выросли причудливые скульптуры из замерзшего талого снега. Участок земли, принадлежащий старику Хэгью, известный среди местных жителей как Сорокоакровый Луг, приобрел такой вид, будто его покрыли глазурью, кое-где уже успевшей потрескаться. В темных домах постепенно становится к тому же достаточно холодно, потому что радиаторы центрального отопления остывают. Все дороги превратились в катки, и ремонтники никак не могут добраться до ручья.

В бесконечной пелене туч появляются просветы, и в них проглядывает полная луна. Покрытая льдом Мэйн-стрит блестит в темноте так, словно она вымощена побелевшими от времени костями.

Ночь оглашается жутким воем.

Позднее никто не сможет сказать, откуда он доносился. Он был везде и нигде, когда полная луна проливала свой свет на темные, кажущиеся необитаемыми дома, а над землей буйствовал мартовский ветер, чьи стоны походили на звуки могучих рогов древних викингов. Он-то и разносил этот одинокий, полный торжествующей злобной ярости вой по всей округе.

Донна Ли прислушивается к нему, лежа рядом с отвратительным мужем, спящим сном праведника; констебль Нири слушает его, стоя у окна спальни в своем доме на Лорел-стрит. Этот вой не дает покоя и Олли Паркеру — толстому и неудачливому директору средней школы. Вою внимают все жители Таркерс Миллс, в том числе и один мальчик, сидящий в инвалидном кресле на колесиках.

Однако никто не видел зверя. И никто не знает имени бродяги, труп которого на следующее утро находит возле ручья электромонтер. Тело несчастного было покрыто сплошной ледяной коркой. Он сидел, откинув голову назад и открыв рот, точно в момент смерти кричал или собирался закричать. Чьи-то могучие клыки разорвали в клочья его порядком поношенное пальто и рубашку. Вокруг трупа простиралась замерзшая лужа крови. Неподвижный взгляд бродяги был прикован к оборванным проводам. Черты его лица выражали ужас, а поднятая правая рука застыла в испуганном жесте, словно он пытался отстранить от себя какую-то опасность.

Вокруг трупа на земле виднелось множество следов.

Следов, оставленных волчьими лапами.

К середине месяца прекратились снегопады, сменившись ливнями и грозами, и в Таркерс Миллс начало твориться нечто удивительное: город стал быстро покрываться зеленью. Толстый слой льда, сковавшего пруд Матти Тэллингэма, уже сошел, и глубокие сугробы в вытянутой узкой рощице Биг Вудс таяли и съеживались прямо на глазах. Все указывало на то, что природа собирается выкинуть свой древний, но тем не менее всякий раз поражающий воображение людей фокус, называемый приходом весны.

Жители города устраивают по этому случаю маленькие праздники, несмотря на зловещую тень беды, нависшей над городом. Старуха Хэгью печет пироги и, чтобы они остыли, выставляет их на кухонный подоконник. В воскресенье в баптистской церкви преподобный отец Лестер Лоу читает отрывки из Книги Песни Песней Соломона и проповедь на тему «Весна Любви Господней». В соответствии с более мирским обычаем Крис Райтсон, самый горький пьяница во всем Таркерс Миллс, устраивает Торжественную Весеннюю Попойку и, шатаясь и спотыкаясь, бродит по улицам и переулкам, залитым неземным серебристым светом почти полной луны. Билли Робертсон, стоящий за стойкой единственного салуна в городе, владельцем которого он сам и является, наблюдает за ним и невнятно бормочет, обращаясь к своей помощнице:

— Если волк задерет кого-то сегодня ночью, то это будет Крис.

— Не надо об этом, — отвечает та, поежившись. Ее зовут Элиз Форньер. Ей двадцать четыре года, и она регулярно посещает церковь и даже поет в хоре, потому что совсем потеряла голову из-за преподобного отца Лоу. Однако она собирается к лету уехать из Таркерс Миллс: любовь любовью, но вся эта история с волком начинает пугать ее всерьез. А в Портсмуте она будет получать большие чаевые, да и волков там не водится, за исключением тех, что носят форму военных моряков.

В третий раз в этом году в небе над Таркерс Миллс растет луна, и это обстоятельство заставляет людей чувствовать себя неуютно по вечерам… Иное дело, когда светло. Каждый день над городским парком взмывает вверх множество веселых, разноцветных воздушных змеев.

Один из них, по имени Ястреб, принадлежит Брэди Кинкайду — одиннадцатилетнему мальчугану, получившему его в подарок на день рождения. Брэди держит в руках струну, на которой крепится змей так, будто тот является живым существом. Мальчик забыл обо всем на свете, потерял счет времени, наблюдая за тем, как Ястреб раз за разом ныряет во встречный воздушный поток в голубой вышине над летней эстрадой. Он забыл, что дома его ждет ужин, и не обращает внимания на то, что остальные ребята уже ушли один за другим, унося под мышкой своих аккуратно свернутых и упакованных змеев.

Лишь угасающий свет дня и удлинившиеся голубые тени возвращают Брэди к окружающей действительности; он видит луну, поднимающуюся над верхушками деревьев, которыми по периметру обсажен парк, и понимает, что уже довольно поздно. Впервые в нынешнем году стоит действительно теплая погода, и луна под стать ей не бледная и холодная, но какая-то пухлая и оранжевая. Впрочем, у Брэди нет времени, чтобы разглядывать ночное светило. Он думает только о том, что и так уж слишком задержался и что, вполне возможно, отец задаст ему трепку по возвращении домой… к тому же с каждой минутой темнота сгущается все больше.

В школе он не раз смеялся над фантастическими выдумками своих товарищей про волка-оборотня, всего месяц тому назад загрызшего бездомного бродягу, а еще прежде — двух обитателей Таркерс Миллс: Стеллу Рэндольф и Арни Веструма. Но сейчас ему не до смеха. Отливающий кровью шар луны делает эти истории слишком похожими на правду.

Брэди быстро наматывает струну на катушку, торопясь спустить на землю своего Ястреба, хорошо заметного в темном небе из-за красных кружочков, изображающих налитые кровью глаза хищной птицы. Ветер неожиданно стихает, но мальчик слишком спешит, и в результате змей резко ныряет вниз, опускаясь с противоположной от Брэди стороны летней эстрады.

Мальчик направляется к нему, продолжая сматывать струну, время от времени боязливо оглядываясь через плечо… как вдруг тонкая леска начинает дергаться, вырываясь у него из рук. Он вспоминает, что нечто подобное он видел на рыбалке, когда ему удавалось подцепить на крючок в ручье Таркер особенно крупную рыбину. Нахмурившись, он недоуменно смотрит на струну, и та столь же неожиданно обвисает.

Ночь взрывается оглушительным ревом, и Брэди Кинкайд цепенеет и испуганно вскрикивает. теперь он верит. Да, теперь он готов поверить во все что угодно, но уже слишком поздно. Жалкий детский крик заглушается яростным рычанием, переходящим в жуткий вой, от которого кровь стынет в жилах.

Из темноты появляется волк и на двух ногах, совсем как человек, бросается к мальчику. Косматая шерсть зверя кажется красной в лунном свете, а в глазах у него горят два ужасных зеленых огня. В передней лапе, на которой Брэди успевает разглядеть человеческие пальцы с когтями вместо ногтей, он держит бешено трясущегося Ястреба.

Брэди поворачивается и хочет бежать, но в тот же миг сухие ладони обхватывают его сзади за плечи, и в ноздри ему ударяет смешанный запах крови и корицы. На следующий день обезглавленное и выпотрошенное тело ребенка находят распростертым на земле возле Мемориала Героям Войны. Окоченевшая рука мальчика будет продолжать стискивать воздушного змея.

Ястреб дрожит, трепещет, точно пытаясь взлететь и подняться в небо, в то время как вышедшие на поиски мальчика потрясенные люди отворачиваются, будучи не в силах смотреть на ужасную картину, открывшуюся их глазам. А Ястреб продолжает вырываться из мертвых детских пальцев, увлекаемый ввысь поднявшимся ветерком, словно знает, что сегодняшний день будет удачным для воздушных змеев.

В ночь накануне торжественной службы по случаю Дня Возвращения его преподобию отцу Лестеру Лоу снится кошмарный сон, от которого он просыпается, дрожа, весь мокрый от пота. Проснувшись, он садится в кровати, с ужасом уставясь на узкие окна своей спальни. За ними виднеется церковь, стоящая на противоположной стороне улицы. Серебристый свет луны освещает внутренние покои его дома. В первое мгновение он с ужасом ожидает появления оборотня, о котором шепчутся старики и старухи по всей округе. Потом он закрывает глаза, мысленно обращается к Богу, умоляя того простить ему грех суеверия, и заканчивает свою молитву, тихо шепча:

— Ради Господа нашего, Иисуса. Аминь. — Так как когда-то его учила мать.

Однако этот сон…

Ему приснился завтрашний воскресный день, и он сам, читающий специальную проповедь, посвященную Дню Возвращения. Как всегда в это праздничное майское воскресенье, в церкви нет ни единого свободного местечка, и вместо полупустых скамеек он видит перед собой скопление хорошо знакомых лиц.

Во сне он проповедовал вдохновенно и страстно, что редко случается в действительности: обычно проповеди отца Лоу бывают такими скучными и монотонными, что за последние лет десять он отпугнул ими многих из своих прихожан. Однако в это утро он почувствовал Божественный Огонь в душе, и отнюдь не случайно. Он понимает, что эта проповедь самая важная в его жизни, ибо тема ее проста и вместе с тем ужасна: Зверь живет среди нас. Точно тяжелым молотом, он вновь и вновь вбивает эту мысль в головы притихших слушателей, смутно сознавая, что его голос стал необычайно грубым и сильным, а сама речь льется почти в поэтическом ритме.

Зверь, утверждает он, свободно разгуливает среди нас. Сатана, повторяет он, может повстречаться любому из вас где угодно. Он запросто проникает на школьный вечер танцев. Он каждый день покупает пачку «Мальборо» в магазинчике у самого вашего дома. Он стоит на остановке с мороженым в руке, ожидая рейсовый автобус из Брайтона. Зверь может оказаться на соседнем месте на концерте или за одним столиком в кафе на Мэйн-стрит. Голосом, опустившимся до шепота, он снова повторяет это слово — Зверь, и все слушатели, затаив дыхание, внимают ему. Как никогда прежде, они покорно следуют за священником туда, куда он ведет их. Берегитесь Зверя, ибо он может улыбаться и называть себя вашим соседом и другом, но, о братья мои, зубы его остры, и вы сумеете отличить его по тому, как беспокойно бегают его глаза. Это Зверь, и он пришел сюда, в Таркерс Миллс. Он…

Однако внезапно отец Лоу останавливается, поток его красноречия прерывается, потому что на его глазах в ярко освещенной обжигающим майским солнцем церкви начинает твориться нечто неописуемое. Облик его прихожан, всех до единого, вдруг преображается, и он с ужасом видит, что вместо трехсот человек перед ним оказываются триста оборотней. Молочно-белая кожа низенького и пухлого Виктора Боула, главы городского правления, приобретает коричневый оттенок, грубеет и покрывается шерстью! Лестер Лоу переводит взгляд на Вайолет Маккензи, дающую частные уроки игры на фортепьяно… Ее тощее тело старой девы расширяется, а длинный, узкий нос становится плоским! Толстый учитель истории Элберт Фриман раздувается еще больше; его сияющий голубой костюм расползается по швам, и из-под него, как обивка из старого дивана, высовываются наружу клочки шерсти! Жирные губы его оттягиваются к носу и подбородку, точно два пузыря, обнажая клыки размером с клавиши рояля!

Зверь — пытается сказать отец Лоу, но у него отнимается язык, и он оступается и падает с кафедры, невольно отступив назад при виде Кэла Блодвина, дьякона баптистской церкви в Таркерс Миллс, неуклюже ковыляющего по центральному проходу, со свесившейся набок головой, рыча и роняя денежные пожертвования прихожан с огромного серебряного блюда. Вайолет Маккензи прыгает на него, и они катятся по полу вдоль скамеек, сцепившись, кусая друг друга и крича при этом почти человеческими голосами.

Остальные прихожане присоединяются к ним, и церковь наполняется воплями, похожими на те, что разносятся по зверинцу, когда наступает время кормежки. Лоу пронзительным голосом выкрикивает в каком-то экстазе:

— Зверь! Зверь повсюду! По… — Однако в этот момент его собственный голос вдруг меняется до неузнаваемости, и все слова сливаются в нечленораздельное рычание. Оглядев себя, он обнаруживает, что ладони, торчащие из рукавов его добротного черного костюма, превращаются в волчьи лапы.

В этот миг он просыпается.

Это всего лишь сон, думает он, вновь укладываясь на подушку. Слава богу, всего лишь сон.

Однако на следующее утро, утро после полнолуния, он отпирает ворота церкви и видит нечто, что отнюдь не является всего лишь сном. Это нечто — мертвое, изгрызенное тело Клайда Корлисса, долгие годы служившего привратником и сторожем в баптистской церкви. Труп Клайда свисает вниз головой с кафедры. Его щетка стоит, прислоненная рядом.

Да, все это не сон, как бы того ни хотелось преподобному отцу Лоу. Некоторое время он молча стоит, затем открывает рот, судорожно ловя воздух, и заходится в бешеном крике.

Весна вновь пришла, но на сей раз вместе с ней явился и Зверь.

В эту самую короткую ночь в году владелец «Чэт-н-Чью», единственного кафе в Таркерс Миллс, Элфи Нопфлер, засучив рукава белой рубашки так, что видны татуировки на локтях, натирает стойку до сверкающего блеска. Сейчас в его заведении нет посетителей, и потому, покончив со своим занятием, он позволяет себе расслабиться и бросает взгляд на темное окно, размышляя о том, как однажды много лет назад в такой же благоухающий летний вечер он стал мужчиной. Его подругу тоща звали Арлен Маккюн, хотя она уже давно стала Арлен Бесси, выйдя замуж за одного из самых преуспевающих молодых адвокатов в Бангоре. Боже, что она выделывала в ту ночь на заднем сиденье его машины и какой сладкий аромат пропитывал все вокруг!

Входная дверь слегка качнулась, впуская внутрь лето и волну лунного света. Элфи не сомневается, что в кафе пусто из-за Зверя, разгуливающего по окрестностям на каждое полнолуние. Впрочем, сам он по этому поводу не испытывает ни страха, ни беспокойства. Он не боится, потому что весит двести двадцать фунтов, и большую часть этого веса составляют его крепкие мышцы старого моряка; не беспокоится, так как знает, что завтра утром сюда к нему вновь явятся завсегдатаи за своим завтраком, состоящим из яичницы, жареной картошки и кофе. Пожалуй, думает он, стоит закрыться сегодня пораньше: выключить кофеварку, задраить люки и, прихватив с собой упаковку пива, закатиться на второй сеанс в «драйв-ин».[1] Сегодняшняя ночь словно специально создана для подобных невинных развлечений и для воспоминаний о приключениях и победах прошлых лет.

Элфи поворачивается к своей электрической кофеварке, как вдруг дверь отворяется, и ему со вздохом приходится отказаться от заманчивой идеи.

— Добрый вечер! Как дела? — так фамильярно встречает он позднего посетителя, потому что тот является одним из постоянных клиентов… хотя и редко появляется в его заведении позднее десяти утра.

Тот кивает в ответ и обменивается с хозяином заведения несколькими вполне дружелюбными репликами.

— Кофе? — спрашивает Элфи, когда вошедший усаживается на одно из обтянутых красной кожей сидений перед стойкой.

— Да, пожалуйста.

«Может быть, я еще успею на второй сеанс, — размышляет Элфи, поворачиваясь спиной к посетителю, чтобы заняться кофе. — Он выглядит не слишком-то хорошо. Наверное, устал или даже заболел. В любом случае у меня достаточно времени…»

Внезапно ход его мыслей обрывается, и Элфи издает бестолковый, приглушенный возглас. Дело в том, что гладкая выпуклая поверхность кофеварки, такой же ослепительно чистой, как и все остальное в его кафе, блестит словно зеркало, и в этом зеркале он видит картину столь же невероятную, сколь и отвратительную. Облик его клиента, того самого, с которым он здоровается каждое утро, которого все в Таркерс Миллс встречают ежедневно, меняется буквально у него на глазах. Лицо этого человека словно плавится, расширяясь; его черты искажаются до неузнаваемости. Легкая летняя рубашка растягивается до тех пор, пока швы на ней не лопаются. Элфи Нопфлер завороженно наблюдает за фантастическим зрелищем, и в его смятенном мозгу вдруг вспыхивает мысль о том, что оно напоминает ему телевизионное шоу «Невероятная куча», которое так нравится его маленькому племяннику Рэю.

Между тем в приятной, ничем не примечательной наружности посетителя проступает что-то звериное. Его спокойные карие глаза светлеют, приобретая ужасный золотисто-зеленый оттенок. Он кричит… но этот крик ломается и превращается в яростное рычание.

Это существо — Зверь, оборотень, что бы то ни было — хватается за тонкую пластиковую подставку, опрокидывая стоящую на ней сахарницу. По-прежнему рыча, оно подхватывает толстый стеклянный сосуд, из которого сыплется сахар, и злобно швыряет его в стену, где висит меню фирменных блюд.

Элфи торопливо поворачивается и задевает бедром кофейник, так что тот с ужасным грохотом падает на пол. Брызги горячего кофе разлетаются во все стороны, обжигая Элфи голени и колени. Тот громко кричит от боли и страха. Да, сейчас он боится. Он напрочь позабыл про свои двести двадцать фунтов веса, маленького племянника Рэя и полураздетую Арлен Маккюн на заднем сиденье машины. Теперь для него существует только Зверь, проникший в его кафе, только монстр из фильма ужасов, словно сошедший прямо с экрана.

Зверь запрыгивает на стойку с поразительной легкостью; от его одежды уже остались одни лохмотья. Каждое движение его сопровождаются звоном ключей и мелочи, лежащих у него в кармане.

Волк кидается на Элфи. Тот старается увернуться, но спотыкается о кофеварку и растягивается на красном линолеуме. Оглушительный рев раздается еще раз, теперь уже совсем близко от него. Элфи чувствует поток теплого, мутного дыхания, а затем ужасную боль, от которой у него темнеет в глазах: страшные челюсти Зверя вонзаются в дельтовидную мышцу его спины и рвут на части живую человеческую плоть. Хлещущая из раны кровь заливает все вокруг.

Элфи все же удается подняться на ноги, и он стоит, шатаясь, несмотря на огромную рваную рану в спине. Он пытается закричать, но не может. Белый свет луны, полной летней луны бьет прямо в глаза, ослепляя его.

Зверь вновь прыгает на беспомощного человека.

Лунный свет — это последнее, что видит Элфи в своей жизни.

Праздник четвертого июля отменили.

Марти Кослоу встречает на удивление мало сочувствия даже у самых близких людей, когда сообщает им эту ужасную новость. Возможно, оттого, что они просто не понимают всей глубины его горя.

— Перестань валять дурака, — грубо прикрикивает на него мать. Она частенько обращается с ним резко, а когда ищет этому оправдание, то говорит самой себе, что не хочет испортить мальчика только потому, что он — инвалид и ему предстоит провести всю жизнь, не вылезая из своего кресла на колесиках.

— Подожди до следующего года! — уговаривает его отец, дружески хлопая по спине. — Вот увидишь, тогда праздник будет вдвое веселей! Вдвое лучше, трам-там, и веселей! Ты убедишься в этом сам, карапуз! Ей-ей!

Герман Кослоу — учитель физкультуры в средней школе. Наверное, поэтому он почти всегда разговаривает с сыном таким дурацким голосом, который Марти называет про себя голосом Старшего Товарища. Он также нередко употребляет междометия, типа «Ей-ей!» Все дело в том, что даже само присутствие Марти нервирует Германа Кослоу. Ведь тот уже давно живет в мире физически невероятно активных детей, бегающих, прыгающих, плавающих, играющих в бейсбол. Однако иногда, когда он на время покидает этот мир, ему на глаза попадается Марти, наблюдающий за происходящим вокруг из инвалидного кресла. Вот тогда-то Герман и начинает нервничать, а нервничая, он невольно произносит слова мычащим голосом Старшего Товарища, при этом повторяя без конца «Ей-ей!» и «Трам-там!», называя Марти своим «карапузом» и другими похожими именами.

— Ха-ха, наконец-то ты не получил хоть чего-то, что тебе хочется! — заявляет старшая сестра, когда Марти предпринимает попытку объяснить ей, с каким нетерпением ожидает этот вечер каждый год: огненные букеты в небе над парком, яркие разноцветные вспышки, сопровождающиеся громкими хлопками — БА-БАХ! — эхо от которых долго гуляет между холмами, опоясывающими город. Марти десять лет, а Кэт тринадцать, и она убеждена, что все души не чают в ее брате, и только потому, что он не может ходить. Известие, что фейерверк отменен, приводит ее в настоящий восторг.

Даже дедушка Марти, на которого всегда можно рассчитывать, если нуждаешься в сочувствии, не разжалобился.

— Никто и не думает отменять праздник, малыш, — сказал он с сильным славянским акцентом. Он сидел на веранде со стаканом отличного шнапса в руке и смотрел на раскинувшуюся перед домом зеленую лужайку, полого спускавшуюся к роще, когда внук, выехав из дома сквозь распахивающиеся двери, с шумом подъехал к нему на своем кресле с моторчиком, работающим от аккумуляторов. Как и все остальные жители городка, старик был осведомлен о решении, принятом городскими властями два дня назад, второго июля, — Они всего лишь запретили устраивать фейерверк, — попытался он утешить Марти, — и ты сам знаешь почему.

Марти действительно знал. Это было сделано из-за убийцы. В газетах его теперь называли не иначе как Убийца Полной Луны, и, разумеется, Марти слышал множество историй о нем от своих школьных товарищей, рассказывавших их шепотом на переменке. Многие ребята утверждали, будто Убийца Полной Луны — не простой человек, а некое сверхъестественное создание, возможно оборотень. Однако сам Марти не верит в подобные небылицы: оборотни встречаются только в фильмах ужасов. Он считает, что все убийства — дело рук какого-нибудь сумасшедшего, которого охватывает безумное желание убивать, только когда наступает полнолуние. Что же касается фейерверка, то его отменили из-за идиотского, гнусного комендантского часа, объявленного в городе.

В январе, когда сидишь в коляске перед застекленной дверью, ведущей на веранду, наблюдая за тем, как ветер гонит колючий снег по твердому, хрустящему насту, или, скажем, стоишь перед окном, неподвижный, как статуя, со специальными колодками на ногах, глядя на остальных ребят, взбирающихся с санками за плечами на Райте Хилл, одна только мысль о фейерверке поднимает настроение. Мысль о теплом летнем вечере, холодной кока-коле, чудесных, сверкающих розах, расцветающих в темном небе, огненных колесах и огромном национальном флаге Соединенных Штатов, составленном из бенгальских огней.

И вот теперь они запретили фейерверк… и кто бы что ни говорил, Марти считает, что на самом-то деле под запретом оказался сам праздник — его праздник.

Только дядя Эл, неожиданно прикативший в город незадолго до ланча за лососем и свежим горохом для традиционного семейного ужина, понял его. Стоя босиком на вымощенном плитками полу веранды в одних мокрых плавках, (все остальные члены семьи в это время плавали и дурачились в новом бассейне, построенном у противоположного конца дома) он внимательно слушал все, что говорил ему Марти.

Высказав все, что было у него на душе, мальчик тревожно и нетерпеливо посмотрел на дядю Эла.

— Ты понимаешь, что я имею в виду? Ты понимаешь? Речь идет не просто о каком-то развлечении для калеки, как утверждает Кэти, и не о независимости Америки, о которой толкует дедушка. Ведь это нечестно, когда так долго ждешь чего-то… нечестно со стороны Виктора Боула и тупого городского управления отбирать праздник у людей. Особенно, если этот праздник действительно кому-то нужен. Ты понимаешь?

Наступила долгая, мучительная пауза, во время которой дядя Эл размышлял над словами племянника. Достаточно долгая для того, чтобы Марти услыхал топот босых ног на вышке для ныряний, сопровождаемый энергичным криком отца:

— Чудесно, Кэти! Ей-ей! Про-о-о-сто… чудесно!

Помолчав, дядя Эл тихо ответил:

— Конечно, я понимаю. Кстати, у меня есть кое-что для тебя. Может быть, это поможет тебе устроить свой собственный праздник.

— Мой праздник? О чем ты говоришь?

Подъезжай к моей машине — узнаешь. У меня есть кое-что… впрочем, лучше я пока не буду говорить тебе ничего. — С этими словами дядя Эл развернулся и молча зашагал по залитой бетоном дорожке, кольцом протянувшейся вокруг дома, прежде чем Марти успел спросить еще раз, что же тот все-таки имеет в виду.

Тоща, не теряя зря времени, мальчик завел моторчик своего кресла, и оно с жужжанием покатило вслед за дядей Элом, удаляясь от шума, доносившегося из бассейна: плеска воды, смеющихся голосов, дребезжания доски на вышке. Прочь от раскатистого баса Старшего Товарища ехал Марти, едва замечая ровное, низкое гудение моторчика кресла: всю жизнь оно и лязганье тяжелых колодок представляли собой музыкальное сопровождение любого его перемещения в пространстве.

Дядя Эл ездил на новеньком «Мерседесе» с откидным верхом. Марти знал, что его родители осуждали дядю за это приобретение. («Смертельно опасная железяка на колесах стоимостью в двадцать восемь тысяч долларов», — так однажды отозвалась о ней мать, презрительно и бесцеремонно фыркнув). Сам Марти без ума от этой машины. Однажды дядя Эл взял его с собой покататься по окрестностям Таркерс Миллс и всю дорогу гнал со скоростью семьдесят, а то и все восемьдесят миль в час: Марти не знает наверняка, потому что дядя Эл скрыл это от него. — Если ты не будешь знать, то и не станешь бояться, — сказал он. Марти действительно ни капельки не испугался, но, напротив, смеялся так, что на следующее утро у него разболелся живот.

Услышав приближающееся жужжание, дядя Эл вытащил что-то из перчаточного ящика автомобиля и, дождавшись, когда Марти подъедет поближе и остановится, положил на ссохшиеся бедра мальчика объемистый целлофановый пакет.

— Получай, малыш, — сказал он. — Это тебе подарок на День Независимости.

Прежде всего Марти бросились в глаза экзотические китайские письмена на наклейке, имевшейся на свертке. Заглянув внутрь, он почувствовал, что от восторга у него перехватило дыхание. Пакет оказался битком набитым всевозможными фейерверками.

Совершенно потрясенный, Марти попытался вымолвить хоть слово, но у него ничего не вышло.

— Тебе остается только поставить их на землю, поджечь фитили, и из них полетят снопы разноцветных искр, как из пасти дракона. Из трубочек с тонкими штырьками можно сделать «бумажные ракеты». Вставь их в пустую бутылку из-под кока-колы, и ты увидишь, как они полетят. Маленькие фейерверки — это «фонтанчики», а вот и парочка бенгальских огней… Ну и, разумеется, не забудь про шутихи; тут их целый кулек. Однако я думаю, что их стоит поберечь на завтра.

Дядя Эл бросил выразительный взгляд в сторону бассейна, откуда по-прежнему доносился веселый шум.

— Спасибо! — Наконец-то Марти вновь обрел способность говорить. — Огромное спасибо, дядя Эл!

— Только не говори никому, где ты раздобыл их, — ответил тот. — Надеюсь, намек понятен?

— Конечно, конечно, — пролепетал Марти, даже не подозревавший, что такое намек и каким образом он связан с фейерверками, — Но ты уверен, дядя Эл, что они не нужны тебе самому?

— Если они мне понадобятся, я смогу достать еще, — отозвался дядя Эл. — Я знаю одного человека в Бриджтоне, который сумеет найти их для меня, прежде чем наступит вечер. — Он положил ладонь на голову племянника. — Начни свой праздник, когда все уже улягутся спать, и не взрывай сегодня те, которые погромче, иначе ты разбудишь родителей. И, ради Бога, будь осторожен, иначе тебе оторвет руку, а моя старшая сестра никогда не простит мне этого.

Рассмеявшись, дядя Эл быстро забрался в машину и завел двигатель. Отсалютовав Марти поднятой рукой, он исчез, не слушая слова благодарности, которые мальчик пытался выдавить из себя. С минуту Марти глядел вслед растаявшему вдали автомобилю, судорожно глотая комок в горле, чтобы не расплакаться, потом засунул пакет с фейерверками под рубашку, и покатил на своем жужжащем кресле к дому. Въехав в него, он тут же направился в свою комнату и там стал с нетерпением ждать, когда же, наконец, наступит ночь и все улягутся спать.

Вечером он первый забирается в постель. К нему приходит мать, чтобы поцеловать и пожелать спокойной ночи. (И то, и другое она делает нарочито небрежно, старательно отводя глаза от укрытых простыней ног Марти, похожих на две тростинки). Удивленная тем, что ее сын лег спать в столь раннее время, она спрашивает:

— С тобой все в порядке, Марти?

— Да, мама.

Она медлит, точно хочет сказать что-то еще, однако, передумав, качает головой и уходит.

Следом за ней в комнате оказывается его сестра Кэт. Она не целует его, а просто наклоняет голову к шее Марти, так что тот чувствует запах хлора от ее волос, и шепчет:

— Видишь? И ты не всегда получаешь то, чего тебе хочется, хоть ты и калека.

— Ты удивилась бы, узнав, что я получил на этот раз, — совсем тихо отвечает Марти. Кэт смотрит на него с подозрением, но покидает комнату, так ничего и не поняв.

Отец появляется последним и садится на край кровати.

— Все нормально, дружище? — произносит он своим обычным рокочущим голосом Старшего Товарища. — Что-то ты рано лег спать сегодня. Действительно рано.

— Я просто немного устал, папа.

— Ну, ладно. — Герман Кослоу шлепает огромной ладонью по ссохшемуся бедру Марти и, невольно вздрогнув, торопливо поднимается на ноги, — Извини, что так получилось с фейерверком. Но ничего, подожди до следующего года! Ей-ей! Тити-мити!

Марти незаметно и таинственно улыбается.

Он ждет, когда в доме все улягутся. Однако ему приходится ждать довольно долго. Судя по звукам, доносящимся из гостиной, по телевизору показывают одну за другой занудные юмористические программы, что подтверждается и взрывами визгливого смеха Кэти. Из дедушкиной спальни долетает шум спускаемой в туалете воды. Мать без конца болтает по телефону, поздравляя кого-то с праздником, сетует на то, что запретили фейерверк, хотя добавляет при этом, что в данных обстоятельствах каждому должно быть ясно, почему такая мера являлась необходимой. Да, продолжает она, Марти был ужасно разочарован, но что поделаешь. В самом конце разговора она смеется, и в ее смехе мальчик не слышит привычной резкости. Впрочем, она редко смеется в его присутствии.

Стрелки на стенных часах отсчитывают время: половина восьмого, восемь, девять. Марти то и дело нащупывает пальцами под подушкой заветный целлофановый сверток. Около половины десятого, когда луна уже так высоко поднимается в небе, что свет проникает в комнату Марти и заливает ее серебристым сиянием, в доме наконец-то начинают укладываться спать.

Щелкает выключатель телевизора, и Кэти отправляется в постель, возмущенно доказывая, что всем ее друзьям летом разрешают засиживаться допоздна. Она уходит, а все остальные еще некоторое время продолжают беседовать о чем-то; о чем именно — Марти не может сказать, поскольку до него долетает только бессвязное бормотание. И…

… и, по всей видимости, он засыпает, так как когда его рука в следующий раз прикасается к чудесному пакету с фейерверками, он вдруг замечает, что в доме царит мертвая тишина, а свет луны стал настолько ярким, что на полу и стенах появились тени. Марти вытаскивает из-под подушки сверток и коробок спичек, которым запасся заранее. Оправив на себе пижаму, он засовывает под нее и то, и другое, готовясь вылезти из кровати.

Это нелегкая операция для Марти, хотя она вовсе не вызывает у него болезненных ощущений, как иногда склонны считать окружающие. Его ноги совершенно лишены чувствительности, а значит, и не могут болеть. Ухватившись за спинку кровати, он садится и по очереди переносит обе ноги через край. Это он делает с помощью одной руки, в то время как другая крепко сжимает поручень, начинающийся у изголовья кровати и тянущийся вдоль стен комнаты. Однажды Марти уже пытался свесить ноги вниз обеими руками сразу. В результате он перекувыркнулся головой вниз через поручень и беспомощно растянулся на полу. На страшный грохот сбежалась вся семья. — Ты — тупоголовый клоун! — яростно прошептала Кэт Марти на ухо, после того как ему помогли забраться в кресло. Он был немного потрясен, но дико хохотал, несмотря на шишку на виске и рассеченную губу. — Ты хотел убить себя? А? — Сказав это, Кэти выбежала из комнаты со слезами на глазах.

Усевшись на край постели, он тщательно вытирает руки о пижаму, чтобы быть уверенным, что они не соскользнут с поручня. Цепляясь за него, Марти, переставляя руки крест-накрест, добирается до своего кресла. Его бесполезные ножки — столько лишнего, мертвого веса! — волочатся по полу. Теперь луна светит прямо на него, и он видит на полу свою отчетливую, резко очерченную тень.

Кресло стоит на тормозах, и Марти запрыгивает в него уверенно и легко. На несколько секунд он замирает, затаив дыхание, прислушиваясь к тишине в доме. Не взрывай сегодня те, которые погромче, сказал ему дядя Эл, и сейчас Марти сознает, насколько тот был прав. Он отпразднует Четвертое Июля в одиночку, и никто не узнает об этом. По крайней мере до завтрашнего утра, когда они обнаружат почерневшие гильзы от его фейерверков на веранде, а тогда уже будет поздно. Из них полетят снопы разноцветных искр, как из пасти дракона, говорил дядя Эл. Впрочем, Марти полагает, что не случится ничего страшного, если на этот раз дракон будет извергать свое пламя молча.

Мальчик отпускает тормоза и щелкает выключателем. В темноте загорается маленький глазок янтарного цвета, означающий, что батареи заряжены. Марти нажимает кнопку «ПОВОРОТ ВПРАВО». Кресло послушно разворачивается вокруг своей оси по часовой стрелке. Эге-гей, мысленно восклицает Марти и, дождавшись, пока оно встанет прямо напротив двери, ведущей на веранду, нажимает кнопку «ВПЕРЕД». Кресло с тихим жужжанием трогается с места.

Марти отпирает задвижку на распахивающихся дверях и через считанные секунды оказывается снаружи. Торопливо разорвав чудесный пакет, он замирает, завороженный волшебной летней ночью: убаюкивающим стрекотанием сверчков, благоуханием легкого ветерка, лишь едва колышущего листву деревьев на опушке рощи, почти сверхъестественно ярким сиянием диска луны.

Марти не может ждать дольше. Он достает «змею», чиркнув спичкой, поджигает фитиль и восхищенно наблюдает, как она с шипением разбрызгивает вокруг себя зелено-голубые искры и, точно под действием магических чар, растет, извиваясь и выпуская пламя из хвоста.

Четвертое июля, раздается ликующий крик в голове у Марти. Его глаза горят. Четвертое июля, мой праздник!

— Вне всяких сомнений это оборотень, — говорит констебль Нири. Его голос звучит слишком громко, умышленно или нет — трудно сказать. Однако все разговоры в парикмахерском салоне Стэна Пелки тут же стихают. Уже позади половина августа, самого жаркого августа на памяти жителей Таркерс Миллс уже за много лет, а сегодня ночью минут первые сутки после полнолуния. Город затаил дыхание в ожидании известий.

Констебль Нири с минуту молча изучает притихших посетителей парикмахерской, сидя перед зеркалом в центральном кресле, и возобновляет речь, только что прерванную им, — взвешенную, рассудительную, психологически тонкую, свидетельство не зря потраченного времени в колледже. (Нири — толстый, здоровенный полицейский; учась в колледже, он был одним лучших нападающих в «Таркерс Миллс Тайгерс», однако с учебой у него дела обстояли похуже).

— Есть люди, — объясняет он своим слушателям, — в которых одновременно как бы присутствуют два разных человека. Такое явление называется раздвоением личности. Что же касается меня лично, то я бы назвал их вонючими шизофрениками.

Он останавливается, оценивая впечатление, произведенное его словами на замерших в почтительном молчании людей, и продолжает;

— Возьмем, например, этого парня. Мне кажется, у него в башке творится нечто подобное. Я полагаю, он и сам ведать не ведает, что всякий раз, когда в небе встает полная луна, он выходит на улицу и убивает кого-то. Это может быть кто угодно; банковский клерк или бродяга, ночующий на автобусных остановках. Или даже кто-то, кто сидит сейчас здесь среди нас. Он похож внешне на человека, но изнутри — не сомневаюсь! — настоящий зверь. Но черт меня возьми, если я хоть на секунду соглашусь поверить в россказни о человеке, у которого отрастает шерсть на всем теле и который воет по-волчьи. Оставьте эти сказки детишкам.

— А как насчет парнишки Кослоу? — спрашивает Стэн, продолжая аккуратно скользить острыми длинными ножницами вокруг складки жира на шее констебля. Слышно, как они щелкают: чик-чик-чик.

— Могу повторить только то же самое, — с некоторым раздражением отвечает Нири. — Оставьте сказки детям.

Он чувствует внутри справедливое негодование по поводу всей этой историей, связанной с Марти Кослоу. Этот мальчишка — первый, кому удалось выжить после встречи с чудовищем, прикончившим в городе уже шестерых, включая друга Нири Элфи Нопфлера. Позволили ли ему допросить первого и пока единственного свидетеля, спросите вы? Отнюдь. Знает ли он хотя бы, где тот находится в настоящий момент? Нет! Ему вообще с трудом удалось удержаться на своем месте, и то пришлось расшаркиваться и раскланиваться, даже, черт возьми, умолять бездельников из Управления полиции штата. А все из-за того, что там к нему, к констеблю маленького городка, относятся как к малому ребенку, не способному завязать шнурки на ботинках. Из-за того, что у него на голове не такая фуражка, как у них. Это же надо: отставка! Можете подтереть себе этой бумажкой задницу! Однако, по утверждению мальчика, на него напал «зверь» ростом примерно в семь футов, без всяких признаков одежды на теле, зато покрытом густой шерстью. Огромные зубы, зеленые глаза, да к тому же вонь, как от навозной кучи, и когти, похожие на пальцы. Мальчику даже показалось, что он видел хвост. Подумать только, хвост!

— Может быть, — вступает в беседу Кенни Франклин, ждущий своей очереди в кресле у стены, — может быть, шкура — нечто вроде маскарадного костюма, который натягивает на себя убийца. Разумеется, с соответствующей маской и всем остальным.

— Не верю, — энергично возражает констебль Нири и, дабы придать больше веса своим словам, кивает головой, Стэн едва успевает отдернуть ножницы, чтобы не проткнуть ими толстую складку на затылке констебля, — Нет, сэр, не верю! Мальчик наслушался историй про оборотней в школе перед самыми каникулами, он и сам неоднократно упоминал об этом в своих показаниях. Понятное дело, что, сидя в инвалидном кресле и трясясь от страха, он и не мог думать ни о чем другом… Все дело в психологии. Да вышел бы ты на него из кустов при свете полной луны, он и тебя принял бы за оборотня, Кенни.

Кенни как-то неестественно и натянуто смеется.

— Нет, — уныло заключает Нири. — В показаниях мальчишки нет никакого толку.

В своем недовольстве и разочаровании по поводу беседы полиции с Марти Кослоу, проведенной в доме его дяди и тети, констебль Нири не обратил внимания на такие слова мальчика: «Четыре из них попали ему в лицо — я полагаю, это можно было назвать лицом — одновременно. В результате он, кажется, лишился левого глаза».

Если бы констебль как следует пораскинул мозгами (а он этого не сделал), то его смех звучал бы еще презрительней. Дело в том, что этим жарким, тихим августом 1984 года всего один из городских жителей носил повязку на глазу, и было совершенно невозможно представить себе, что этот человек — убийца. Нири стал бы подозревать скорее родную мать, чем его.

— Существует только один путь отыскать преступника, — заявляет констебль Нири, указывая вытянутым пальцем на сидящих перед ним людей. — Я имею в виду правильно проведенное полицейское расследование. И у меня имеется сильное желание заняться им самому. У этих щенков из Управления повытягиваются физиономии, когда я приволоку им убийцу. — Нири на мгновение задумывается, и на его лице появляется мечтательное выражение. Встрепенувшись, он продолжает, — Кто угодно… Клерк, бродяга… кто-то, кто выпивает вместе с вами каждый день в баре. Однако если полиция будет работать хорошо, ему не уйти от наказания.

Впрочем, хорошая работа констебля Лэндера Нири заканчивается вечером того же дня, когда рука, покрытая шерстью, кажущейся серебристой в лунном свете, просовывается в открытое окно его машины, припаркованной на обочине возле перекрестка двух грязных улочек на западной окраине Таркерс Миллс. Сидящий на водительском кресле констебль слышит низкое, угрожающее рычание, вместе с которым в салон автомобиля проникает пугающий запах дикого зверя, какой чувствуешь, стоя рядом с клеткой для львов в зоопарке.

Эта рука обхватывает голову констебля и с силой разворачивает ее. В тот же миг он видит перед собой зеленый огонь, горящий в единственном глазу, черную, влажную морду и обильную грубую шерсть. Зверь оскаливается, точно демонстрируя свои огромные острые зубы. Почти игриво он проводит когтями по щеке Нири и сдирает с нее кожу, обнажая челюсть и десны. Кровь так и хлещет из раны, заливая все вокруг. Нири сквозь рубашку чувствует, как она стекает по его плечу. Он кричит, и его крик вырывается одновременно изо рта и из дыры в разорванной щеке. Ему в глаза бросается яркий диск луны, поднимающийся за трясущимися плечами зверя.

Он совершенно забывает про висящие у него на поясе три пистолета: два 30-го и один 45-го калибра. Он забывает о своей психологии. Он даже забывает про свою работу полицейского. Вместо всего этого у него в голове сидит фраза, произнесенная сегодня утром в парикмахерской Кенни Франклином: «Может быть, шкура — нечто вроде маскарадного костюма, который натягивает на себя убийца. Разумеется, с соответствующей маской и всем остальным».

И в тот момент, когда оборотень протягивает руки к горлу Нири, тот вцепляется обеими руками в морду зверя, погрузив пальцы в шершавую, жесткую шерсть, и изо всех сил дергает на себя с безумной надеждой, что ему удастся сорвать маску и увидеть лицо преступника. Вот-вот, думает он, раздастся резкий хлопок лопнувшей резинки и треск отдираемого от лица пластика.

Но ничего не происходит, ничего, кроме того, что зверь издает рев, в котором звучат гнев и боль. Он замахивается на констебля когтистой рукой — да, теперь Нири видит, что это — рука, хотя и весьма уродливой формы (рука, мальчик был прав), — и с легкостью глубоко рассекает горло жертвы. Кровь фонтаном бьет из раны, заливая уже не только сиденья, но и ветровое стекло и приборную доску.

Она капает и на откупоренную бутылку пива, зажатую между ног констебля.

Второй рукой оборотень хватается за свежеподстриженные волосы Нири и вытаскивает его туловище наполовину из кабины «Форда». Раздается торжествующий вой, и зверь утыкается то ли мордой, то ли лицом в шею констебля. Пока он насыщается свежей кровью, пиво из опрокинутой бутылки потихоньку вытекает на пол и образует дымящуюся лужицу между педалями тормозов и сцепления.

Вот вам и психология.

Вот вам и хорошая работа полиции.

Проходит месяц, и вновь наступает полнолуние. Испуганные небывалой для этого времени года жарой жители Таркерс Миллс с нетерпением ждут ее спада, однако похолодание явно задерживается. В бескрайнем мире, начинающемся сразу же за городскими окраинами, завершаются бейсбольные чемпионаты в различных дивизионах, наступает пора выставочных матчей у футболистов. Жизнерадостный старикан Виллард Скотт, сидя в баре «Канадиен Рокиз», во всеуслышание объявляет, что двадцать первого сентября улицу города покроет слой снега толщиной в целый фут. Пока, однако, в уголке земного шара, называемом Таркерс Миллс, продолжается лето. Днем столбик термометра не опускается ниже восьмидесяти по Фаренгейту. Занятия в школах начались три недели назад, но ребята сидят на них безо особой радости, и в душных классах стоит несмолкающий гул. Супруги по всему городу ссорятся и бранятся без всякой на то причины. На бензоколонке О’Нейла, что на Таун-роуд, у выезда на дорогу какой-то турист грубо выговаривает Паки О’Нейлу по поводу слишком высоких цен на бензин. Тот вместо ответа, тыкает приезжему в лицо насадкой на шланге, после чего бедняга родом из Нью-Джерси нуждается по крайней мере в четырех швах на верхней губе. Он уезжает, злобно бормоча себе под нос, что не оставит это дело так и что он подаст жалобу в суд.

— Не понимаю, чем он так недоволен? — мрачно замечает Паки, сидя вечером того же дня за столиком в пивной. — Ведь я ударил его только вполсилы. Если б я ударил со всей силы, ему б теперь нечем было бы жевать.

— Конечно, — спешит согласиться Билли Робертсон, опасаясь, как бы Паки не попробовал свои силы на нем, в случае если он станет возражать. — Как ты насчет еще одной кружки пива, Пак?

— Давай, — отвечает Паки.

Жена Милта Штурмфеллера оказывается в больнице, после того как ее машина для мытья посуды оставляет несмытым кусочек яйца, прилипший к тарелке, которую она подсунула ему за ланчем. Милт бросает короткий взгляд на маленькое желтое пятнышко и, не говоря ни слова, бьет ее по лицу со страшной силой. Паки О’Нейл сказал бы в таком случае, что Милт ударил жену со всей силы.

— Вонючая, грязная шлюха, — произносит он, стоя над телом Донны Ли, распростертым на полу кухни. У нее течет кровь из сломанного носа и разбитого затылка. — Тебе следовало бы поучиться мыть посуду у моей матери, не имевшей, кстати говоря, никаких машин. Что там с тобой еще стряслось? — Позднее Милт заявит доктору в Портлендской центральной больнице, что Донна Ли просто оступилась и упала с лестницы. Его жена, забитая и покорная после девяти лет супружеской жизни, подтвердит слова мужа.

Около семи часов вечера в ночь полнолуния поднимается холодный ветер, впервые с начала лета. Он приносит с собой стаи облаков, и поначалу луна играет с ними в прятки, то прячась за них, то выныривая в просветах, и тогда их края окрашиваются в неземной серебристый цвет. Потом пелена туч густеет, и луна совсем исчезает из виду… И все же она там: ее могучее притяжение чувствуют и волны морского прибоя на побережье в двадцати милях от Таркерс Миллс, и скрывающийся где-то неподалеку Зверь.

В два часа ночи страшный визг поднимается в свинарнике Элмера Циннемана на Вест Стейдж-роуд милях в двенадцати от города. Элмер встает и в одних тапочках и кальсонах направляется за своей винтовкой. Его жена, бывшая симпатичной шестнадцатилетней девушкой, когда они поженились в 1947 году, рыдает, умоляя его не выходить наружу и остаться с ней. Стряхнув ее с себя, Элмер снимает ружье со стены в передней. Его свиньи не просто визжат, они кричат, точно стайка молоденьких девушек, напуганных маньяком во время сонной и скучной вечеринки. Он идет посмотреть, в чем дело, и ничто не может остановить его, говорит он ей… и вдруг замирает, оцепенев. Руки Элмера будто прилипают к задвижке на двери, когда в ночи разносится ликующий вой. Волчий вой, настолько похожий на человеческий голос, что Элмер безвольно роняет руку и позволяет жене увести себя в гостиную. Там он обнимает ее за плечи, подводит к кровати, и они усаживаются на нее, похожие на двух испуганных детей.

Визг свиней постепенно затихает. Да, затихает. Их голоса обрываются один за другим, сменяясь хриплыми, булькающими звуками. Вновь раздается вой Зверя. Элмер подходит к окну и видит в темноте, как кто-то (он не может разобрать, кто именно) большими скачками уносится прочь.

Начавшийся позже дождь уже давно барабанит по стеклам, а Элмер и Элис по-прежнему сидят на кровати, взявшись за руки и включив все лампы, какие только есть в доме. За окном шумит ветер и идет первый по-настоящему холодный, осенний дождь, а с завтрашнего дня листва на деревьях начнет осыпаться и менять свою окраску.

Наутро Элмер находит в свинарнике то, что и ожидал увидеть: остатки кровавого пира. Все его девять свиноматок и оба хряка мертвы. В буквальном смысле разорваны на куски и частично съедены. Ломти окровавленного мяса и обломки костей валяются в грязи то тут, то там, а продолжающийся дождь орошает их, заливая выпученные, безжизненные глаза, тупо глядящие в пасмурное осеннее небо.

Рядом с Элмером стоит его брат Пит, вызванный по телефону из Минога. Они долго молчат, но наконец Элмер произносит вслух то, что уже давно вертится на языке и у Пита:

— Страховка возместит нам убытки. Не все, конечно, но хотя бы часть. Остальное я беру на себя. Пусть уж лучше мои свиньи, чем еще один человек.

Пит согласно кивает.

— Да, смертей уже было вполне достаточно, — бормочет он так тихо, что его голос едва слышен за шумом дождя.

— Что ты имеешь ввиду?

— Ты знаешь, что я имею в виду. В следующее полнолуние надо организовать охоту… человек сорок или шестьдесят… или сто шестьдесят: столько, сколько понадобится. Пора перестать валять дурака и притворяться, что ничего не происходит, когда любому идиоту ясно, что это не так. Взгляни-ка сюда, ради всего святого!

Пит показывает рукой себе под ноги. На мягком земляном полу свинарника виднеется множество отпечатков очень больших следов. Они похожи на волчьи… и в то же время странным образом смахивают на человеческие.

— Ты видишь эти следы, будь они прокляты?

— Вижу, — признает Элмер.

— Ты полагаешь, их оставила после себя Крошка Бетси из Пайка?

— Нет.

— Это следы оборотня, — убежденно заявляет Пит, — Ты знаешь это сам, так же, как и Элис, и все остальные жители города. Даже я, черт возьми, знаю это, хотя и приехал из другого округа. — Он угрюмо смотрит на брата. Собранное и суровое выражение застыло на его лице пуританина из Новой Англии, по ошибке попавшего в наше время из семнадцатого века. Помолчав, Пит повторяет: — Уже было вполне достаточно смертей. Пора покончить с этим кошмаром.

Элмер долго размышляет над словами брата, а дождь все стучит по крыше свинарника. В конце концов Элмер кивает:

— Ты прав. Но мы устроим охоту не на следующее полнолуние.

— Ты хочешь ждать до ноября?

Элмер вновь кивает.

— К тому времени на деревьях уже совсем не останется листьев. Да и след на снегу отыскать легче, чем на земле.

— Ну а как насчет следующего месяца?

Элмер Циннеман медленно обводит взглядом останки своих свиней. Затем он вновь поднимает глаза на брата.

— Людям следует вести себя поосторожней, — говорит он.

Вернувшись домой с маскарада, устроенного вечером накануне Хэллоуина,[2] Марти Кослоу тут же отправляется в спальню на своей коляске, аккумуляторы которой почти полностью разряжены, и ложится в кровать. Однако он не засыпает до тех пор, пока полная луна не появляется на холодном октябрьском небе, усеянном сверкающими звездами.

Снаружи дома, на веранде, той самой, где его жизнь была спасена праздничными шутихами четвертого июля, пронизывающий ветер гоняет стаи побуревших листьев. Они шуршат, точно мертвые, давно высохшие кости. Полная луна пришла и ушла, а в Таркерс Миллс уже второй месяц подряд не случалось нового убийства. Некоторые из горожан, например Стэн Пелки, парикмахер, и Клод Блодвин, владелец «Блодвин Шевроле», единственный в городе агент, торгующий автомобилями, полагают, что длившийся с начала года кошмар наконец-то закончился. Убийцей был, наверное, какой-то бродяга, живший в лесу, а теперь убравшийся из этих мест восвояси. Другие, однако, сомневаются в том, что все обстоит так хорошо. В качестве аргумента они ссылаются на трупы четырех оленей, обнаруженные неподалеку от бензоколонки на следующий день после октябрьского полнолуния, а также на одиннадцать свиней Элмера Циннемана, загрызенных в такую же ночь в сентябре. Споры вокруг этого ведутся в пивной долгими осенними вечерами.

Однако только Марти Кослоу знает правду.

Этим вечером он ездил на маскарад вместе с отцом. Его отец вообще очень любит Хэллоуин. Больше всего ему нравится посмеяться от души веселым смехом Старшего Товарища и мычать глупости, вроде «Ей-ей!» и «Трам-пам-пум!», когда открываются двери и в них заходят люди, известные всему Таркерс Миллс. Марти отправился туда, изображая Йоду, в резиновой маске, натянутой на голову, и в широком пальто, прикрывавшем его бесполезные ноги.

— Ты всегда получаешь то, чего хочешь, — говорит ему Кэти, тряхнув головой, когда видит маску… но он знает, что на самом деле она не злится на него (словно в подтверждение этого Кэт мастерит для него искусно искривленный посох Йоды, чтобы маскарадный костюм имел подобающий вид). Впрочем, возможно, ей немного грустно оттого, что сама она не едет на маскарад, поскольку уже слишком большая для него. Вместо этого она собирается на вечеринку вместе с друзьями из старших классов. Там она будет танцевать под песни Донны Саммер, принимать участие в веселых играх, а позже, когда свет специально притушат для игры в «бутылочку», может быть, поцелуется с каким-нибудь мальчиком. Не то чтоб ей уж очень этого хотелось, но тогда у нее будет повод похихикать завтра в школе в компании своих подруг.

Марти с отцом отправляются на праздник в фургоне, в котором имеется выдвижная наклонная плоскость, чтобы мальчик мог заезжать внутрь и выбираться наружу, не вставая со своего кресла. Когда они добираются до намеченного места, Марти скатывается по ней на землю и уже самостоятельно разъезжает по улице от дома к дому, держа мешок для сладостей и подарков на коленях. Прежде всего Марти с отцом заходят во все дома на своей улице, а потом уже отправляются в центр. Они навещают Коллинзов, Маккинессов, Манчестеров, Милликенов, Истонов и некоторые другие семьи. На столе в пивной стоит огромный аквариум, доверху заполненный засахаренной кукурузой. В пасторате католической церкви детям раздают шоколадки «Сникерс», а в баптистской — «Чанки». Ну а потом снова в путь к Рэндольфам, Куиннам, Диксонам и еще в десяток-другой домов. В результате Марти возвращается к себе с мешком, раздувшимся от сладостей… слегка испуганный, не верящий в сделанное им открытие.

Он знает.

Он знает, кто из жителей города — оборотень.

В одном из мест, через которые пролегало сегодняшнее путешествие Марти по Таркерс Миллс, Зверь, вполне безвредный до наступления следующего полнолуния, кинул несколько леденцов в мешок мальчика. Слава Богу, что он не мог заметить, как покрылось смертельной бледностью спрятанное под маской лицо Марти, а руки в перчатках судорожно сжали посох. Оборотень ласково улыбается Марти и гладит его по голове.

Однако это не имеет значения. Марти знает, что этот человек — оборотень, и вовсе не только потому, что он носит повязку на левом глазу. Имеется какое-то почти неуловимое, но несомненное сходство между его лицом и злобной мордой хищника, увиденного Марти в серебристом свете полной луны однажды теплой летней ночью почти четыре месяца назад.

С момента возвращения Марти в Таркерс Миллс из Вермонта на следующий день после Дня Труда,[3] он все время начеку, уверенный, что рано или поздно он обязательно встретится с оборотнем и узнает его, так как тот должен быть одноглазым. Хотя полицейские обещали, что они займутся проверкой слов мальчика, после того как он уверенно заявил, что при встрече с ним оборотень лишился одного глаза, Марти прекрасно видел, что они не поверили ему. Наверное, потому, что он всего лишь ребенок, а может быть, все дело в том, что их не было с ним в ту июльскую ночь. Впрочем, какое это имеет значение, почему? Главное, он знает, что на их помощь рассчитывать не приходится.

Таркерс Миллс — маленький городок, однако он раскинулся на довольно большой площади. Поэтому-то Марти, проводящему к тому же не так много времени вне дома, не доводилось до сегодняшнего дня встречаться с одноглазым. Пуститься же в расспросы он не рисковал: мать и так опасается, что июльское происшествие оставило неизлечимую травму в психике сына. Марти боится, что если он станет проводить расследование по всем правилам, то она неминуемо узнает об этом. Ну, а кроме того, Таркерс Миллс все же не настолько велик, и встреча Марти со Зверем в его человеческом обличии — всего лишь вопрос времени.

По дороге домой мистер Кослоу (Тренер Кослоу для тысяч его учеников, прошлых и настоящих) замечает, что Марти притих, и объясняет это про себя усталостью после бурно проведенного праздничного вечера. Однако он заблуждается. Никогда прежде, за исключением той памятной ночи, когда он устроил свой фейерверк, мальчик не чувствовал такого прилива сил и энергии. В голове у него вертится одна и та же мысль: ему потребовалось целых шестьдесят дней после приезда домой, чтобы отыскать оборотня, только потому, что он, Марти, является католиком и посещает церковь святой Марии на окраине города.

Дело в том, что человек с повязкой на глазу, кинувший несколько конфет в его мешок, при этом улыбнувшись и потрепав мальчика по голове, отстоит от католической веры, пожалуй, дальше, чем кто-либо другой во всем Таркерс Миллс. Потому что Зверь — это не кто иной, как преподобный отец Лестер Лоу, священник баптистской церкви.

Высунувшись из-за двери, Марти ясно различает в резком желтом электрическом свете глазную повязку. Она придает маленькому и робкому отцу Лоу воинственный, почти пиратский вид.

— Мне так жаль, что у вас разболелся глаз, ваше преподобие, — грохочущим басом Старшего Товарища заявляет мистер Кослоу. — Я надеюсь, ничего серьезного?

Улыбка, не сходящая с лица Лестера Лоу, приобретает страдальческий оттенок. Он объясняет, что на самом деле потерял один глаз из-за доброкачественной опухоли, ради удаления которой пришлось пойти на эту жертву. Однако на все Господня воля, к тому же теперь он чувствует себя в полном порядке. Он проводит ладонью по скрытой под резиновой маской макушке Марти и замечает, что некоторым людям приходится нести куда более тяжелый крест.

Поздним вечером Марти лежит в своей кровати, прислушиваясь к грустной и унылой песне холодного октябрьского ветра за окном, треплющего последние оставшиеся на ветвях листья и со свистом проносящегося сквозь дырки глазниц, вырезанных в пустых изнутри тыквах, которыми обставлен подъездной путь к дому Кослоу. По усыпанному звездами небу плывет ущербная луна. Марти не спит, потому что ему не дает покоя один-единственный вопрос: Как ему теперь следует поступить?

Пока он не может найти ответ на свой вопрос, но не сомневается, что рано или поздно ему удастся сделать это.

Он засыпает и спит глубоким сном ребенка, не тревожимый никакими сновидениями до самого утра. А пока он спит, над Таркерс Миллс бушует ветер, прогоняющий в небытие октябрь и несущий на своих крыльях последний, самый холодный осенний месяц — ноябрь.

В Таркерс Миллс пришел мрачный, неприветливый ноябрь — предпоследний месяц подходящего к концу странного года. Необычная экспедиция готовится к отправлению в путь на Мэйн-стрит. Преподобный отец Лоу наблюдает за ней, стоя у двери своего дома. Он вышел на улицу, чтобы забрать почту из ящика, и теперь держит в руках пять религиозных рекламных проспектов и одно письмо. Он внимательно разглядывает колонну покрытых грязью «Фордов», «Шевроле» и «Харвестеров», медленно тянущуюся на выезд из города.

Над Таркерс Миллс сгущаются тучи, и, по утверждениям синоптиков, должен выпасть снег, но эти люди вовсе не убегают от надвигающейся снежной бури. Они не стремятся в теплые края, на золотые песчаные пляжи Флориды или Калифорнии: туда не отправляются в охотничьих куртках, с ружьями и собаками. Уже четвертый день подряд охотники, возглавляемые Элмером Циннеманом и его братом Питером, выезжают за город в таком снаряжении, запасшись сэндвичами и множеством упаковок баночного пива. Складывается впечатление, что они все помешались накануне полнолуния. Сезон охоты на птиц, как и на оленей, уже прошел, однако продолжается сезон охоты на оборотней. Правда, большинство из охотников скрывают под масками суровых, изображающих готовность к беспощадной схватке лиц удовольствие, получаемое ими от столь веселого времяпрепровождения. Как сказал бы тренер Кослоу, так держать, трам-пам-па!

Многие из этих людей, как хорошо известно отцу Лоу, просто резвятся и развлекают себя, как могут. Им представился отличный шанс выбраться в лес, подальше от надоевших жен и работы, и они отрываются, поглощая в несметных количествах пиво, справляя нужду в оврагах или густом кустарнике, кому как нравится, рассказывая друг другу анекдоты про польских эмигрантов, черномазых и о прочих смешных вещах и время от времени постреливая в белок и ворон. Это они — настоящие звери, проносится в голове у отца Лоу. Он непроизвольно притрагивается рукой к повязке на глазу, которую носит с июля. Все это закончится, похоже, тем, что один из них подстрелит другого. Им повезло, что ничего подобного не случилось до сих пор.

Перевалив за холм, последние автомашины исчезают из виду; пронзительные звуки автомобильных гудков и лай собак затихают вдали. Да, его преподобие прав: некоторые из них действительно едут за город развлекаться. Однако другие — Элмер и Пит Циннеманы, например, — настроены серьезно и решительно.

Если эта тварь, будь то человек или животное, выйдет на охоту в нынешнем месяце, то собаки возьмут ее след. Преподобный отец Лоу своими ушами слышал эти слова, произнесенные вслух Элмером в парикмахерской Стэна Пелки пару недель назад. А если этого не произойдет, тогда мы спасем чью-нибудь жизнь. или, на худой конец, чей-нибудь скот.

Так что среди них есть десяток-другой принимающих затею всерьез. Однако не из-за них у Лестера Лоу так сильно ноет затылок и в душе появляется ощущение загнанного зверя.

Все дело в письмах. Точнее, даже записках, самая длинная из которых состоит всего-то из пары строк, выведенных прилежной рукой ребенка. Отец Лоу переводит взгляд на письмо, полученное им с сегодняшней почтой. Адрес на конверте, как и в прежние разы, написан тем же самым детским почерком: ЕГО ПРЕПОДОБИЮ ЛОУ, ПАСТОРАТ БАПТИСТСКОЙ ЦЕРКВИ, ТАРКЕРС МИЛЛС, МЭН 004491.

Это странное чувство пойманного в ловушку… Ему приходит в голову, что так должна себя чувствовать лиса, загнанная собаками в западню. Попав в безвыходное положение, она поворачивается в панике, обнажая клыки, готовясь принять бой со своими преследователями, которые неминуемо разорвут ее на клочки.

Лестер Лоу решительно закрывает за собой дверь и идет в гостиную, откуда доносится торжественное тиканье старинных дедовских часов. Усевшись в кресло, он кладет религиозные проспекты на столик, дважды в неделю начищаемый до зеркального блеска его экономкой миссис Миллер, и распечатывает письмо. Как и в предыдущих посланиях, в нем нет ни приветствия, ни подписи. В центре страницы, вырванной из школьной тетради в линеечку, стоит фраза:

Почему ты не убиваешь себя?

Преподобный отец Лоу подносит ко лбу слегка дрожащую левую руку, в то время как правой судорожно комкает тетрадную страничку. Затем он кладет ее в большую стеклянную пепельницу, стоящую на столике — отец Лоу всегда проводит беседы и дает наставления в гостиной, при этом никогда не возражая, если встревоженный или расстроенный чем-то посетитель курит, чтобы успокоить нервы. Он достает коробку спичек из нагрудного кармана выходного «домашнего» жилета, поджигает письмо и наблюдает за тем, как оно горит. Подобную процедуру он проделывает всякий раз, когда получает новое послание от таинственного автора.

Сам отец Лоу узнал, кто он такой, не сразу. Этот процесс протекал как бы в два этапа. Первый начался с кошмарного сна, который он видел в мае. Тогда ему приснилось, что во время проповеди все его прихожане точно так же, как и он сам, превратились в оборотней. Когда поутру он обнаружил в церкви растерзанный труп Клайда Корлисса, то в его голову впервые закралось подозрение, что с ним… творится что-то неладное. Он не знает, как объяснить это по-другому. Но он знает зато, что иногда, обычно во время полнолуний, он просыпается утром, чувствуя себя необычайно здоровым и сильным. Это ощущение пропадает, когда период полнолуния завершается, и вновь появляется при зарождении молодой луны.

Размышляя над своим сном и смертью Корлисса, он был вынужден припомнить и некоторые другие странные обстоятельства, на которые он до сих пор умудрялся не обращать внимания. Порванная и испачканная одежда, не раз обнаруживавшаяся им поутру. Царапины и синяки, появление которых оставалась для него загадкой (однако поскольку, в отличие от обычных повреждений, они совершенно не болели, то, стало быть, он с легкостью мог о них забыть… или просто не думать). Он умудрялся даже игнорировать следы крови на собственных ладонях… и губах.

Пятого июля началась вторая стадия. Вкратце происшедшее можно описать так: он проснулся слепым на один глаз. Самое интересное, что, как и в случаях с простыми царапинами и ушибами, он не чувствует никакой боли. Просто на месте глаза была впадина, красная от запекшейся крови. Отрицать очевидное долее стало невозможно: это он тот самый оборотень или, как он сам называл его во сне, Зверь.

Вот и последние три дня перед этим хмурым ноябрьским утром он испытывал знакомые ощущения: ужасное, ничем не оправданное беспокойство, почти радостное нетерпение, чувство легкости во всем теле. Все начинается заново, и превращение уже почти произошло. Сегодня ночью лунный цикл завершится полнолунием, и охотники с собаками станут прочесывать лес в поисках таинственного чудовища. Ну и пусть себе ищут. Он похитрей, чем они полагают. Они говорят о человеке-волке, но, уделяя все внимание второму, совершенно забывают о первом. Они могут трястись этой ночью в пикапах по лесным дорогам столько, сколько им заблагорассудится, а он тем временем заведет мотор своего «Седана» и двинет в сторону Портленда, где и остановится на окраине в каком-нибудь мотеле. Так что если превращение произойдет, то он очутится на безопасном удалении от охотников и их собак. Однако все же его беспокоят не они.

Почему ты не убиваешь себя?

Сегодня новогодняя ночь, и до полуночи осталось не более четверти часа. Как и во всем остальном мире, в Таркерс Миллс завершается старый год. Как и повсюду, он принес с собой сюда перемены.

Милт Штурмфеллер мертв, и его жена, наконец-то вырвавшись на свободу, покинула город. Одни утверждают, что Донна Ли уехала в Бостон, другие говорят, будто она перебралась в Лос-Анджелес. Одна женщина попробовала открыть здесь книжный магазин, но обанкротилась; впрочем, парикмахерская Стэна Пелки, супермаркет «Маркет Баскет» и пивная по-прежнему открыты и, слава Богу, не собираются закрываться. Клайд Корлисс тоже мертв, зато два его никчемных брата, Элдон и Эррол, живы-здоровы. Правда, они живут теперь в небольшом, похожем на Таркерс Миллс городке, расположенном неподалеку: у них не хватило духу остаться здесь. Бабушка Хэгью, умевшая печь пироги лучше всех в городе, скончалась от сердечного приступа, а Вилли Хэррингтон, которому стукнуло уже девяносто два, поскользнулся на льду прямо перед входом в свой маленький домик на Болл-стрит в конце ноября и сломал бедро. Городская библиотека получила по завещанию одного богача, приезжавшего сюда летом, значительную сумму, и на следующий год намечена постройка юношеского зала, о чем шли разговоры с незапамятных времен. У Олли Паркера, директора школы, в октябре начались регулярные носовые кровотечения, не проходившие долгое время, и врач поставил ему диагноз «большое перенапряжение». «Хорошо, что у вас хоть не вытекли мозги», — проворчал доктор, беря аппарат для измерения кровяного давления, после чего заявил, что Олли следует похудеть по крайней мере фунтов на сорок. Ко всеобщему удивлению, уже к Рождеству Олли Паркер сбросил двадцать и теперь выглядит совершенно другим человеком, да и чувствует себя намного лучше.

— Он и ведет себя так, словно заново родился, — с игривой улыбкой замечает его жена в разговоре со своей близкой подругой Дели Берни. Брэди Кинкайд, растерзанный Зверем в тот момент, когда запускал своего бумажного змея, по-прежнему мертв. А Марти Кослоу, сидевший с ним в школе за одной партой, по-прежнему калека.

Одни вещи меняются, другие — нет. Год в Таркерс Миллс заканчивается так же, как и начинался: за окном завывает ветер, бушует метель, и где-то в ночи крадется Зверь. Он здесь, неподалеку.

Марти Кослоу вместе со своим дядей Элом сидит в гостиной дома Кослоу, и они смотрят телевизионную развлекательную новогоднюю программу Дика Кларка. Дядя Эл удобно устроился на кушетке, а Марти поставил кресло прямо напротив телевизора. На коленях у него лежит пистолет — кольт тридцать восьмого калибра, в барабане которого всего две пули, и обе они из чистого серебра. Их изготовил друг дяди Эла из Хэмпдэна Мак Маккатчин. После некоторых возражений Мак согласился выполнить просьбу приятеля и расплавил на огне газовой горелки серебряную ложку Марти. Он же отмерил необходимое количество пороху, достаточное для выстрела, но не слишком большое, чтобы пуля в полете не начала кувыркаться.

— Я не гарантирую, что они сработают, — сказал он дяде Элу, — однако надеюсь, это так и будет. На кого ты собираешься охотиться, Эл? На оборотня или на вампира?

— На обоих сразу, — говорит тот с ответной улыбкой на губах, — Потому-то мне и нужны две штуки. Поблизости шаталось еще какое-то привидение, но его отец умер в Северной Дакоте, и ему пришлось срочно лететь в Фарго. — Друзья весело смеются над этой шуткой, после чего Эл объясняет: — Вообще-то, они предназначены для моего племянника. Он окончательно спятил, насмотревшись фильмов ужасов, и я полагаю, это будет неплохим подарком для него на Рождество.

— Ладно. Если он как-нибудь ночью с перепугу влепит одну из них в деревянную дверь собственной спальни, не сочти за труд привезти мне то, что останется. Будет любопытно посмотреть.

На самом деле дядя Эл не знает, что и думать. Он не приезжал в Таркерс Миллс и не видел Марти, с тех пор как расстался с ним в День Независимости. Как было нетрудно предположить заранее, его сестра пришла в ярость, узнав, что это он дал мальчику фейерверки. «Он же мог погибнуть из-за твоей глупости, идиот! Ты вообще отдавал себе отчет в том, что делаешь?» Так она орала на него по телефону.

«Похоже, именно фейерверк его и спас», — начинает было оправдываться дядя Эл, но на другом конце провода швыряют трубку, и связь обрывается. Эл знает: его сестра — исключительно упрямая женщина, и если ей не хочется чего-то слушать, она ни за что не станет.

И вдруг в начале декабря ему позвонил сам Марти.

— Мне надо увидеться с тобой дядя Эл, — сказал он. — Ты — единственный, с кем я могу поговорить.

— Я в немилости у твоей мамы, малыш, — ответил Эл.

— Это очень важно, — настаивал Марти. — Пожалуйста. Пожалуйста.

Итак, он все же приехал в Таркерс Миллс и мужественно встретил ледяное, осуждающее молчание сестры. Холодным и ясным декабрьским утром Эл поехал кататься по окрестностям городка на своей спортивной машине и взял с собой племянника, бережно перенеся его на руках из кресла на сиденье для пассажира. На сей раз Эл не гнал машину, как сумасшедший, и их дружный смех, заглушаемый ревом мотора, не разносился в морозном зимнем воздухе. Дядя Эл сидел молча, слушая то, что рассказывал ему мальчик, чувствуя, как с каждой минутой в его душе растут тревога и беспокойство.

Марти заново рассказал ему про ту ночь в июле и про то, как он выжег один глаз ужасной твари с помощью шутих. Потом он поведал Элу про Хэллоуин и свою встречу с преподобным отцом Лоу. Он признался, что после этого стал посылать священнику анонимные письма… то есть они были анонимными все, за исключением двух последних, отосланных мальчиком после убийства Милта Штурмфеллера в Портленде. Эти два письма он подписал так, как их учили в школе: Искренне ваш, Мартин Кослоу.

— Тебе не следовало посылать ему писем ни анонимных, ни подписанных! — резко сказал ему дядя Эл. — Боже мой, Марти! Ты хоть на секунду задумывался, а что если ты ошибаешься?

— Разумеется, — ответил мальчик. — Именно поэтому я и подписал последние два. Однако не интересует ли тебя, что случилось потом? Ты не хочешь спросить, звонил ли он моему отцу и сообщал ли ему о том, что получил мое письмо с предложением покончить жизнь самоубийством и несколько других, смысл которых вполне очевиден?

— Он не сделал этого, не так ли? — спросил Эл, уже заранее зная, каким будет ответ.

— Нет, — тихо промолвил Марти. — Он не разговаривал ни с отцом, ни с матерью, ни со мной самим.

— Марти, но ведь у него может иметься для этого сотня причин. Что…

— Нет. Причина всего лишь одна. Он — оборотень, Зверь. Это — он, и он ждет полнолуния. Будучи отцом Лоу, он не в состоянии сделать что-либо. Иное дело, когда он оказывается в волчьей шкуре. Тогда, несомненно, он будет способен заткнуть мне глотку навсегда.

Марти говорил так спокойно и просто, что Эл был уже почти убежден в правоте мальчика.

— Чего же ты хочешь от меня? — спросил он.

Марти объяснил. Ему нужны две пули из чистого серебра и оружие, которое он смог бы ими зарядить. Кроме того, он хотел, чтобы дядя Эл приехал к ним встречать Новый год, поскольку следующее полнолуние должно наступить в ночь тридцать первого декабря.

— Я не сделаю того, о чем ты просишь, — ответил Эл. — Ты хороший мальчуган, Марти, но все же с приветом. Мне кажется, у тебя просто приступ «инвалидной лихорадки». Если ты еще раз обдумаешь все как следует, то, я уверен, откажешься сам от этой идеи.

— Может быть, — отозвался Марти. — Но подумай о том, каково тебе будет, когда в первый же день нового года в твоем доме зазвонит телефон и ты узнаешь, что меня нашли мертвым, разорванным на куски в собственной постели? Ты хочешь взять на совесть такой грех, дядя Эл?

Эл собрался было ответить, но затем передумал. Он свернул на боковую аллею и, чтобы слегка успокоиться, стал прислушиваться к хрусту только что выпавшего снега под колесами «Мерседеса». Потом он остановился и дал задний ход. Он воевал во Вьетнаме и даже заработал там пару медалей. Он удачно избежал длительных осложнений из-за нескольких связей с молодыми девушками. Но сейчас он чувствовал, что попался в ловушку, подстроенную ему десятилетним мальчишкой, его племянником. Ребенком-инвалидом. Естественно, он не мог допустить, чтобы на его совести лежал такой грех. Он не мог допустить даже самой возможности этого, о чем Марти знал ничуть не хуже его самого. Потому что, если есть хоть один шанс против тысячи, что подобное может произойти…

Десятого декабря, четыре дня спустя после этого разговора, в доме Кослоу раздается телефонный звонок.

— Отличные новости! — во всеуслышание объявил Марти, въезжая на своем кресле в гостиную. — Дядя Эл приезжает на Новый Год!

— Разумеется, этого не будет, — отрезала мать как можно более резким и холодным тоном.

Однако подобное заявление вовсе не обескуражило Марти.

— Извини, но я уже пригласил его, — возразил он. — Он обещал привезти какой-то порошок, который чудесно пахнет, если его бросить в камин.

Весь остаток дня мать бросала на Марти свирепые взгляды всякий раз, когда он попадался ей на глаза… Однако она не стала звонить брату и говорить, чтобы он не приезжал, а это было самое главное.

В тот день за ужином Кэти прошипела ему на ухо:

— Ты всегда получаешь то, чего тебе хочется! И все потому, что ты — калека!

Улыбающийся Марти шепнул ей в ответ:

— Я тебя тоже люблю!

— Ты просто маленький негодяй!

После этих слов Кэт вскочила из-за стола и убежала.

И вот, наконец, пришел Новый год. Мать Марти была уверена, что Эл не появится, так как буря усиливалась и ветер с чудовищным свистом гнал по лужайке перед верандой огромные снежные валы. По правде говоря, Марти и сам несколько раз начинал сомневаться… Но дядя Эл все же прибыл около восьми часов. На этот раз он приехал не на своем спортивном «Мерседесе», а на мощном «Ровере» с приводом на все четыре колеса, который, предвидя плохую погоду, одолжил у кого-то из друзей.

К половине двенадцатого, за исключением их двоих, все в доме уже улеглись спать, что как нельзя более соответствовало плану Марти. И хотя дядя Эл все еще продолжает посмеиваться над безумной (на его взгляд) затеей, Тем не менее под полами теплого зимнего плаща, в котором он приехал, были спрятаны целых два пистолета. Один из них, заряженный серебряными пулями, он, не говоря ни слова, вручил племяннику, после того как они остались вдвоем. (Словно для того, чтобы всем все стало окончательно ясно, мать Марти, ложась спать, изо всех сил хлопнула дверью в спальне). В другом имелись обычные свинцовые заряды… но Эл полагает, что если этот сумасшедший все же попытается сегодня ночью вломиться в дом — а по мере того, как минуты тянутся одна за другой и ничего не происходит, он все больше и больше сомневается в этом — «Магнум» сорок пятого калибра остановит его.

Между тем камеры телеоператоров раз за разом переключаются на огромный, освещенный изнутри шар на крыше «Эллайд Кэмикал Билдинг» на Таймс-сквер. Истекают последние минуты старого года, и собравшаяся на площади толпа восторженными криками провожает его. В углу гостиной у противоположной стены стоит рождественская елка, полузасохшая, с побуревшими иголками, выглядящая необычайно грустно без подарков и украшений.

— Марти, ничего… — начинает дядя Эл, и в то же мгновение большое окно спальни со звоном разбивается снаружи, разлетаясь на тысячи мелких осколков, и внутрь дома врывается холодный, завывающий ветер, тучи неистово кружащихся снежинок… и Зверь.

На долю секунды Эл замирает, пораженный, испуганный, все еще неверящий в реальность происходящего. Он огромен, этот Зверь. Рост его не менее семи футов, хотя он так сильно наклоняется вперед, что передние лапы почти касаются ковра. Единственным зеленым глазом, ужасно вращающимся и сверкающим (Как и говорил Марти, оцепенело повторяет про себя дядя Эл, Все именно так, как он говорил), он обводит комнату… и останавливает его на Марти, неподвижно сидящем в своем кресле. Зверь прыгает на мальчика, и из его груди и широко раскрытой пасти со здоровенными, угрожающе торчащими желтыми зубами, вырывается раскатистый торжествующий вой.

Хладнокровно, лишь едва заметно изменившись в лице, мальчик поднимает в руке кольт тридцать восьмого калибра. Он кажется очень маленьким в своем кресле, а ноги его и вовсе напоминают тоненькие прутики внутри мягких, потертых джинсов. Невероятно, но несмотря на яростный волчий вой, пронзительный свист ветра, шум в голове, вызванный мыслями о том, что, должно быть, он бредит (ибо разве подобные вещи случаются в реальном мире?), Эл слышит голос племянника, говорящего:

— Бедный, старый отец Лоу! Я постараюсь освободить тебя.

В тот момент, когда оборотень прыгает, вытянув вперед ладони с длинными, острыми когтями, Марти стреляет. Из-за небольшого количества пороха в патроне хлопок выстрела звучит на удивление тихо, словно стреляли из духового ружья.

Однако рев Зверя неожиданно срывается на еще более высокую ноту, переходя в визг. Выстрелом его отбрасывает назад, и он ударяется о стену, пробивая в ней плечом сквозную дыру. Висящая на стене картина срывается и, упав ему на голову, скатывается по скользкой шкуре на пол, расколовшись пополам. Кровь обильным потоком стекает по свирепой, покрытой густой шерстью морде, на которой выделяется дико мечущийся из стороны в сторону зеленый глаз. Волк медленно, пошатываясь, приближается к Марти, рыча, сжимая и разжимая когтистые ладони и щелкая зубами. На губах у него пузырится кровавая пена. Марти держит пистолет двумя руками так, как маленький ребенок держит чашку. Он ждет, ждет… и когда Зверь вновь бросается на него, с силой жмет на курок. Точно по мановению волшебной палочки единственный глаз оборотня гаснет, как огонь свечи, задутый шквальным порывом ветра! Волк кричит и пытается вслепую доползти до окна, однако запутывается головой в занавесках, раздуваемых ветром, и Эл видит кровавые бутоны, расцветающие на белоснежной ткани. В ту же секунду шар в телевизоре становится огромным и заполняет собой весь экран.

Оборотень падает на колени, и тут же в гостиную врывается отец Марти в ярко-желтой пижаме с дико выпученными глазами. Эл, по-прежнему сидя на кушетке, продолжает стискивать в руке свой «Магнум» сорок пятого калибра. Он даже и не думал поднимать его.

Зверь валится на пол всем телом… дрожит… и умирает.

Мистер Кослоу смотрит на него, широко открыв рот.

Марти поворачивается к дяде Элу, держа в руке дымящийся пистолет. На его лице застыло выражение, в котором смешались усталость и… покой.

— С Новым годом, дядя Эл, — говорит мальчик. — Он мертв. Зверь мертв. — И вдруг он начинает плакать.

На полу, под покровом из лучших занавесок миссис Кослоу со зверем происходит странное превращение. Шерсть, покрывавшая его лицо и тело, чудесным образом втягивается внутрь сама по себе. Далеко оттянутые назад губы смыкаются, пряча на глазах уменьшающиеся в размере зубы. Когти на ладонях словно испаряются, превращаясь в ногти, наполовину обкусанные и изгрызенные.

На полу лежит преподобный отец Лестер Лоу, завернутый в окровавленный саван из занавесок, а над ним поток ветра из разбитого окна беспорядочно кружит снежную пыль.

Дядя Эл подходит к племяннику и успокаивает его, пока отец Марти таращит глаза на обнаженное тело священника, а мать вползает в комнату, держась рукой за воротник халата. Эл обнимает мальчика и крепко прижимает его к себе.

— Ты — молодец, малыш, — шепчет он. — Я люблю тебя.

Снаружи за окном не слышно ничего, кроме свиста и воя ветра, и не видно ни зги за пеленой слепящего снега. Первые минуты наступившего в Таркерс Миллс нового года становятся историей.

Всякий посвященный созерцатель луны поймет, что я позволил себе слишком вольное обращение с лунным циклом, в основном используя вполне определенные, «праздничные» даты в качестве «дней полнолуния». Для тех из них, кто решит, что это произошло вследствие моего невежества, объявляю, что это не так… Просто искушение было слишком велико, чтобы я мог устоять перед ним.

Драйв-ин — кинотеатр для автомобилистов, в котором фильмы смотрят, сидя в машинах. (Примеч. перев.)

Хэллоуин — праздник, День Всех Святых. (Примеч. перев.)

День Труда — праздник, отмечаемый в США в первый понедельник сентября. (Примеч. перев.)