Печатается с разрешения автора и литературных агентств The Lotts Agency и Andrew Nurnberg Associates.

На свой шестой день рождения я получил в подарок от Клэр целую армию игрушечных солдатиков и 6 октября 1962 года готовился к крупной битве.

Я вырос в многодетной семье. У меня было три брата и одна сестра, и я, как младший в семье, всегда получал много подарков. Самые лучшие дарила Клэр. Не знаю, связано ли это с тем, что она была старшей, или с тем, что была единственной девочкой. А может, с тем и другим одновременно. Но из всех замечательных подарков, что я получал от нее на протяжении многих лет, та армия была, безусловно, самым потрясающим. В нее входило двести зеленых пластмассовых солдатиков: одни с винтовками, другие с пулеметами, а с десяток были намертво приклеены к похожим на трубки штукам – минометам, по словам Клэр. Кроме того, в наборе имелось восемь грузовиков и двенадцать джипов. Но особенно круто смотрелся картонный бокс, куда все это было сложено, весь в камуфляжных зелено-коричневых разводах, с надписью «Собственность армии США» на крышке. «Командир Джейми Мортон» – значилось чуть ниже: эту надпись Клэр добавила сама.

Джейми Мортоном звали меня.

– Я увидела рекламу на обложке одного из комиксов Терри, – сказала сестра, дождавшись, когда я закончу верещать от восторга. – Он не давал мне ее вырезать, потому что он бука…

– Точно, – подтвердил Терри. Ему было восемь. – Я злой старший брат!

Он сложил большие пальцы вилкой и сунул себе в ноздри.

– Перестаньте! – вмешалась мама. – Никаких перебранок в день рождения, пожалуйста. Спасибо. Терри, вынь пальцы из носа.

– Но все равно, – продолжила Клэр, – я скопировала купон и отослала по почте. Боялась, что не успеют вовремя доставить, но все сложилось. Я рада, что тебе нравится. – Она поцеловала меня в висок. Она всегда целовала меня в висок. Даже по прошествии долгих лет я отлично помню эти нежные поцелуи.

– Я их обожаю! – заверил я, прижимая ящик к груди. – И буду обожать вечно!

Это было после завтрака, состоявшего из блинов с черникой и бекона – моего любимого блюда. На дни рождения мы всегда получали свои любимые блюда, а подарки вручались после завтрака на кухне, где стояли дровяная печь, длинный стол и громоздкая стиральная машина, которая постоянно ломалась.

– «Вечно» для Джейми – это примерно пять дней, – заметил Кон.

В свои десять лет он был худым (хотя впоследствии поправился) и уже тогда проявлял склонность к науке.

– Тонко подмечено, Конрад, – вступил в разговор отец. Он был одет в чистый рабочий комбинезон с надписью «РИЧАРД», вышитой золотом на левом нагрудном кармане, и «МОРТОН ФЬЮЭЛ ОЙЛ» – на правом. – Я впечатлен.

– Спасибо, пап.

– Благодаря своему красноречию ты заслужил право помочь матери вымыть посуду после завтрака.

– Но сейчас очередь Энди!

– Была очередь Энди, – поправил отец, поливая сиропом последний блин. – Бери полотенце, юморист, и постарайся ничего не разбить.

– Ты бессовестно его балуешь, – отозвался Кон, но полотенце все-таки взял.

Вообще-то Конни был отчасти прав относительно моего представления о вечности. Через пять дней настольная игра «Операция», подарок Энди, собирала пыль под кроватью (в ней все равно не хватало некоторых частей тела, и Энди приобрел ее за четвертак на распродаже подержанных вещей). Такая же участь постигла и подаренные Терри пазлы. Сам Кон вручил мне стереоскоп, который протянул чуть дольше, но в конце концов тоже оказался в шкафу, где и остался лежать.

От родителей я получил одежду, потому что день рождения у меня в конце августа, и в тот год я должен был идти в первый класс. Новые брюки и рубашки представляли для меня такой же интерес, как телевизионная тест-таблица, но я постарался горячо поблагодарить мать и отца. Думаю, в искренность моей благодарности они не поверили – в шесть лет не так-то легко притворяться… хотя, к сожалению, подобный навык большинство из нас приобретает довольно быстро. Как бы то ни было, одежда была выстирана в нашей громоздкой машине, высушена на бельевой веревке во дворе и, наконец, сложена в ящики моего комода. Вряд ли имеет смысл добавлять, что об этих вещах никто не вспоминал до самого сентября, когда пришло время их надеть. Помню, что там был клевый свитер – коричневый в желтую полоску. Когда я его носил, то воображал себя суперменом по имени Человек-Оса: берегитесь, злодеи, моего жала!

В первое воскресенье, когда преподобный Джейкобс приступил к своим обязанностям, в церкви собралось больше людей, чем когда-либо за все годы работы толстого, седого и добродушного мистера Латура, читавшего благонравные, но туманные проповеди. У него неизменно увлажнялись глаза в День матери, который он называл Материнским воскресеньем (эти подробности я узнал от мамы, поскольку годы спустя вообще смутно помнил, каким был мистер Латур). Вместо обычных двадцати прихожан собралось в четыре с лишним раза больше, и я помню, как громко звучал хор голосов, прославлявших Бога: «Хвала Господу, от которого проистекает всякая благодать, хвала Господу от всех, кто здесь собрался». У меня даже мурашки побежали по коже. Миссис Джейкобс отлично играла на органе, а ее светлые волосы, перехваченные простой черной ленточкой, отсвечивали разными цветами, когда на них падал свет сквозь единственное в церкви витражное окно.

Возвращаясь домой из церкви, вся наша нарядная семья поднимала клубы пыли, и я, оказавшись позади родителей, слышал, как мама выражала свое одобрение. И облегчение.

– Я боялась, что раз он такой молодой, нас ждет лекция о гражданских правах, отмене призыва в армию или чем-то в этом роде, – сказала она. – Однако была очень хорошая беседа на библейские темы. Мне кажется, люди будут ходить. Как думаешь?

– Какое-то время, – ответил отец.

– Тоже мне нефтяной магнат! Да к тому же циник! – отозвалась она и шутливо ущипнула его за руку.

Как выяснилось, они оба оказались отчасти правы. Посещаемость церкви никогда не падала до уровня времен мистера Латура, который в зимние дни редко собирал больше дюжины прихожан, жавшихся друг к другу, чтобы согреться: единственным источником тепла в продуваемом сквозняками помещении была дровяная печь. Постепенно количество прихожан сократилось сначала до шестидесяти, потом пятидесяти и, наконец, примерно до сорока человек, на чем и остановилось, колеблясь вокруг этого значения, словно показания термометра в переменчивый летний день. Никто не ставил это в вину мистеру Джейкобсу, чьи ясные и благоугодные проповеди всегда были основаны на Библии и никогда не затрагивали такие противоречивые темы, как атомная бомба или марш свободы. Люди просто потеряли интерес.

– Бог перестал быть важным для людей, – заметила как-то мама после службы, когда прихожан явилось совсем мало. – Но придет день, когда они об этом пожалеют.

За эти три года наше Братство методистской молодежи тоже пережило скромное возрождение. Во времена Латура по четвергам редко собиралось больше дюжины ребят, и у четырех из них была фамилия Мортон, а звали их Клэр, Энди, Кон и Терри. Я тогда считался слишком маленьким для посещения собраний, за что Энди называл меня счастливчиком и награждал щелбанами. Когда я однажды поинтересовался у Терри, как все проходило, он равнодушно пожал плечами:

– Мы пели песни, изучали Библию и обещали никогда не пить спиртного и не курить. Затем он говорил, что мы должны любить своих мам, а кэтлики отправятся в ад, потому что они поклоняются идолам, и что евреи любят деньги. И еще он говорил, что если кто-то из друзей рассказывает непристойности, надо представить, что Иисус их тоже слышит.

Однако при новом пасторе посещаемость выросла до тридцати с лишним ребят в возрасте от шести до семнадцати лет, что даже вызвало необходимость купить новые складные стулья для церковного подвала. И интерес был вызван вовсе не механическим Иисусом, пробиравшимся через Мирное озеро, – восторг от этого зрелища быстро сошел на нет, даже в моем случае. Не думаю, что ребят привлекали и картинки со Святой землей, которые преподобный развесил на стенах.

Все дело было в его молодости и увлеченности. Кроме чтения проповедей он устраивал игры и разные мероприятия, не уставая повторять, что Иисус нес свое учение в основном на открытом воздухе, а значит, христианство не ограничено стенами церкви. Мы продолжали изучение Библии, но занимались этим, играя в «музыкальные стулья», и нередко кто-то оказывался на полу в поисках стиха 9 главы 14 Второзакония или стиха 12 главы 2 Послания к Тимофею. Было весело. Кон и Энди помогли соорудить бейсбольную площадку позади церкви, и порой по четвергам мальчишки играли в бейсбол, а девчонки за них болели, а порой – девчонки играли в софтбол, и уже мальчишки поддерживали их (надеясь, что кто-то из девочек забудет про игру и явится в юбке).

Интерес преподобного Джейкобса к электричеству нередко находил отражение в его «беседах с молодежью» по вечерам в четверг. Я помню, как однажды он зашел к нам домой и попросил Энди надеть в следующий четверг свитер. Когда мы все собрались, он попросил моего брата выйти на середину и сказал, что хочет продемонстрировать, как выглядит бремя греха.

– Хотя я уверен, что ты не такой уж и грешник, Энди, – добавил он.

Брат нервно улыбнулся и промолчал.

– Это не для того, чтобы вас напугать, ребята, – продолжил Джейкобс. – Некоторые священники верят в полезность страха, но я к ним не отношусь. Я просто хочу, чтобы вы были в курсе.

(Как потом выяснилось, обычно именно эти слова говорят люди перед тем, как напугать вас до смерти.)

Он надул несколько шариков и попросил нас представить, что каждый из них весит двадцать фунтов. Взяв первый, преподобный произнес:

– Это – ложь.

Затем он быстро потер шарик о свою рубашку и поднес к свитеру Энди. Шарик прилип к нему будто приклеенный.

– А вот это – воровство. – Он прикрепил к свитеру еще один шар. – А теперь гнев.

Я точно не помню, сколько всего было шаров, но, кажется, семь по количеству смертных грехов, и они облепили вязаный свитер Энди с оленями.

– Тут больше ста фунтов греха, – подвел итог Джейкобс. – Очень тяжелое бремя! Но кто берет на себя все грехи мира?

– Иисус! – дружно ответили мы хором.

– Правильно. И когда вы молите его о прощении, происходит вот что. – Джейкобс вытащил булавку и проткнул один за другим все шары, включая и тот, что почему-то оторвался, и его пришлось водружать на место.

Мне кажется, что часть с прокалыванием шаров нам всем понравилась гораздо больше, чем со святым статическим электричеством.

Но самое сильное впечатление произвела демонстрация возможностей электричества, устроенная с помощью собственного изобретения Джейкобса, которое он назвал «Лестницей Иакова». Это был металлический ящик размером с бокс, в котором жила моя игрушечная армия. Из него торчали два провода, похожие на комнатную телевизионную антенну. Когда преподобный воткнул вилку в розетку (прибор работал от сети, а не от батареек) и щелкнул выключателем на боку, по проводам поползли вверх длинные искры, причем такие яркие, что резало глаза. Достигнув верхней точки, они исчезали. Когда Джейкобс кинул в воздух над устройством щепотку какого-то порошка, карабкавшиеся вверх искры засветились разными цветами. Девчонки ахнули от восторга.

Этот опыт тоже имел какую-то религиозную подоплеку – во всяком случае, в представлении Чарлза Джейкобса, – но будь я проклят, если помню, какую именно. Может, что-то связанное со Святой Троицей? Без «Лестницы Иакова» перед глазами, без устремляющихся вверх искр и звука работающего прибора, напоминавшего шипение разъяренного кота, такие экзотические ассоциации забывались так же быстро, как обычная простуда.

Однако одну его мини-лекцию я помню очень хорошо. Преподобный устроился верхом на стуле лицом к нам. Жена сидела на скамеечке за фортепиано позади него, скромно сложив руки на коленях и слегка склонив голову. Может, она молилась. А может, просто скучала. Я знаю, что многим из слушателей было скучно – к тому времени основная часть методистской молодежи Харлоу уже начала уставать от электричества и его небывалых возможностей.

– Ребята, наука говорит нам, что электричество есть движение заряженных атомных частиц, называемых электронами. Поток электронов создает ток, и чем быстрее текут электроны, тем выше напряжение. Это – наука, и она очень хороша, но у нее имеются свои пределы. Всегда наступает момент, когда знания иссякают. Чем же в действительности являются электроны? Ученые говорят, что это заряженные атомы. Ладно, отлично, пусть так, но что такое атомы? – Он подался вперед, устремив на нас пристальный взгляд голубых глаз, которые сами казались наэлектризованными. – Никто этого не знает наверняка! И вот тут на сцену выходит религия. Электричество – это один из путей Господа в бесконечность.

– Лучше бы он притащил электрический стул и поджарил белых мышей, – презрительно фыркнул Билли Пэкетт как-то вечером после благословения. – Вот это было бы клево!

Несмотря на частые (и все более скучные) лекции о святом напряжении, большинство из нас с нетерпением ждало занятий в четверговой вечерней школе. Если преподобный Джейкобс не садился на своего любимого конька, его беседы на темы нравственности, которой учит Священное Писание, бывали очень увлекательными и даже веселыми.

Он говорил о реальных проблемах, с которыми мы все сталкивались: от травли одноклассников до соблазна списать во время контрольной. Мы с удовольствием играли, с удовольствием (преимущественно) занимались и с удовольствием пели, потому что миссис Джейкобс была прекрасной пианисткой и никогда не растягивала гимны.

К тому же она умела играть не только гимны. Одним незабываемым вечером она сыграла три песни «Beatles», и мы вместе исполнили «From Me to You», «She Loves You» и «I Want to Hold Your Hand». Мама говорила, что Пэтси Джейкобс играла на пианино в семьдесят раз лучше мистера Латура, и когда жена священника попросила выделить немного церковных денег на настройщика из Портленда, дьяконы единогласно поддержали ее просьбу.

– Но лучше, наверное, все-таки воздержаться от «Beatles», – сказал при этом мистер Келтон. Он был дьяконом методистской церкви Харлоу дольше других. – Дети могут послушать их по радио. Нам бы хотелось, чтобы вы придерживались более… хм… христианских мелодий.

Миссис Джейкобс, застенчиво потупив взгляд, согласилась.

В 1976 году, когда моя мать была еще относительно молодой женщиной, ей поставили диагноз: рак яичников. В то время я учился в Университете Мэна, но на втором семестре второго курса взял академический отпуск, чтобы побыть с ней до конца. Хотя дети в нашей семье уже давно выросли (а Кон вообще находился далеко за горизонтом и занимался исследованием пульсаров в обсерватории Мауна-Кеа на Гавайях), мы все приехали домой, чтобы побыть с мамой и поддержать отца. Он так сильно переживал, что никакой помощи оказать не мог и просто бродил по дому или надолго уходил в лес.

Мама ясно дала понять, что хочет провести свои последние дни дома, и мы по очереди кормили ее, давали лекарство или просто сидели с ней. К тому времени она мало чем отличалась от скелета, обтянутого кожей, и сидела на морфии. Морфий – странная штука. Он снимает барьеры – всю ту сдержанность янки, преодолеть которую иначе просто невозможно. В один из дней во второй половине февраля, примерно за неделю до смерти мамы, была моя очередь сидеть с ней. В тот день мела пурга и стоял сильный мороз, а от резких порывов северного ветра дом дрожал и стонал, но внутри было тепло. Даже жарко. Если помните, отец занимался отопительным бизнесом, и после того ужасного года в середине шестидесятых, когда он оказался на грани банкротства, не просто встал на ноги, но и весьма преуспел.

– Убери одеяла, Теренс, – сказала мама. – Зачем их так много? Я вся горю.

– Это Джейми, мам. Терри сейчас в гараже с отцом. – Я убрал единственное одеяло и увидел на удивление веселенькую ночную рубашку розового цвета, под которой, казалось, ничего не было. Мамины волосы (поседевшие еще до того, как ее поразил рак) почти выпали, губы поджались, обнажив зубы, казавшиеся неестественно большими и похожими на лошадиные, и только глаза остались прежними. Они были по-прежнему молодыми, полными болезненного любопытства: Что со мной такое?

– Джейми, Джейми, я так и сказала. Ты не дашь мне еще одну таблетку? Сегодня боль просто ужасная. Я никогда еще так плохо себя не чувствовала.

– Через пятнадцать минут, мама. – Вообще-то следующий прием должен был быть через два часа, но, на мой взгляд, это ничего не меняло. Клэр предложила дать ей все таблетки разом, что повергло Энди в настоящий шок – он был единственным из нас, кто остался верен строгому религиозному воспитанию.

– Вы хотите отправить ее в ад? – спросил он.

– Она не отправится в ад, потому что таблетки дадим ей мы, – возразила Клэр, с моей точки зрения, вполне резонно. – Она же не будет об этом знать. – И добавила фразу, от которой у меня защемило сердце, потому что ее часто произносила мать: – Она уже не понимает, где белое, а где черное. Не понимает.

– Вы этого не сделаете! – не сдавался Энди.

– Не сделаем, – вздохнув, согласилась Клэр. Ей скоро должно было исполниться тридцать, и она находилась в самом расцвете красоты. Может, потому, что наконец влюбилась? Если так, что за горькая ирония судьбы. – У меня на это не хватит смелости. Ее хватает только на то, чтобы позволить ей страдать.

– На небесах ее страданиям не будет места, – заявил Энди, будто подводя окончательную черту. Наверное, для него так и было.

В 1963 году, до того как на сцену ворвались «Beatles», Америку охватил короткий, но бурный период настоящей одержимости фолк-музыкой. Столь вовремя появившееся телешоу «Хутенэнни» устраивало встречи с такими белыми исполнителями музыки черных, как «Chad Mitchell Trio» и «New Christy Minstrels». (Белых комми вроде Пита Сигера и Джоан Баэз туда не приглашали.) Мой брат Конрад был лучшим другом старшего брата Билли Пэкетта Ронни, и каждую субботу вечером они вместе смотрели это шоу дома у Пэкеттов.

В то время дед Ронни и Билли жил с ними. Все знали его как Гектора-Цирюльника, потому что он занимался этим ремеслом почти пятьдесят лет, хотя представить его в этой роли было довольно трудно. Считается, что парикмахеры, как и бармены, отличаются располагающей к себе общительностью, а Гектор-Цирюльник редко открывал рот. Он просто сидел в гостиной, потягивая кофе, в который подливал виски, и курил сигары «Типарилло». Их запахом пропитался весь дом. Если он что-то и говорил, то обязательно приправлял свою речь какой-нибудь непристойностью.

Но шоу «Хутенэнни» ему нравилось, и он всегда смотрел его с Коном и Ронни. Однажды вечером, когда какой-то белый парень пел, что ему грустно, поскольку от него ушла подружка, Гектор-Цирюльник фыркнул и сказал:

– Дерьмо, ребята, ни хрена это не блюз.

– Ты это о чем, дед? – поинтересовался Ронни.

– Блюз – музыка изгоев. А парень поет так, будто только что надул в кровать и теперь боится, что мать узнает.

Мальчишки засмеялись, отчасти от восхищения, отчасти от изумления, что Гектор выступил в роли музыкального критика.

– Сейчас, – сказал он и медленно поднялся по лестнице, подтягиваясь за перила шишковатой рукой. Он отсутствовал так долго, что ребята почти забыли о нем, но вернулся с видавшей виды гитарой «Силвертон» на шее. Потертый корпус был перехвачен лохматым соломенным жгутом, колки погнуты. Дед с ворчанием сел, громко испортив воздух, и пристроил гитару на костлявых коленях.

– Выключи это дерьмо, – велел он Ронни.

Ронни послушался, тем более что передача все равно заканчивалась.

– А я и не знал, что ты умеешь играть, дед, – сказал он.

– Не играл уже давно, – ответил Гектор. – Перестал, когда артрит начал доставать. Даже не знаю, смогу ли настроить эту суку.

– Следи за языком, папа! – крикнула из кухни миссис Пэкетт.

Гектор-Цирюльник не обратил на нее никакого внимания – он вообще редко замечал ее, разве что когда просил передать картофельное пюре. Он медленно настраивал гитару, бормоча проклятия, потом взял аккорд, который действительно напоминал музыку.

– Было видно, что гитара еще не настроена, – рассказывал мне потом Кон, – но звучало уже круто.

– Ничего себе! – восхитился Ронни. – Это что за аккорд, дед?

– Ми. Вся эта хрень начинается с ми. Но погоди, я еще не начал. Сейчас посмотрим, помню ли я, куда что совать.

– Язык, папа! – опять послышалось с кухни.

Он снова никак не отреагировал и начал перебирать струны старой гитары, используя жесткий, пожелтевший от никотина ноготь в качестве медиатора. Сначала бренчал неуверенно, бормоча ругательства, но постепенно поймал устойчивый, урчащий ритм, заставивший ребят изумленно переглянуться. Пальцы старика заскользили по грифу вверх и вниз, сначала неуклюже, потом – с пробуждением синапсов памяти – более гладко: от си к ля, потом к соль и обратно к ми. Эту последовательность я впоследствии играл не меньше сотни тысяч раз, хотя в 1963 году не отличил бы аккорда от фиорда.

Высоким плаксивым голосом, совершенно не похожим на свой обычный (когда он действительно говорил), дед Ронни затянул:

– «Почему б не дать мне взглядом окинуть всю тебя… То, что прячешь, крошка, лишает меня сна…»

Миссис Пэкетт вышла из кухни, вытирая руки кухонным полотенцем, с таким видом, будто встретила какую-то экзотическую птицу вроде страуса, разгуливавшую по шоссе номер 9. Билли и маленькая пятилетняя Ронда Пэкетт остановились на середине лестницы, опираясь на перила и не сводя со старика изумленных глаз.

– Этот ритм, – делился со мной позже Кон, – был точно не похож на то, что играют на «Хутенэнни».

Гектор-Цирюльник теперь стучал ногой в такт и ухмылялся. Кон сказал, что никогда раньше не видел на лице старика даже подобия улыбки, и это немного пугало, будто тот превратился в какого-то поющего вампира.

– «Мама не дает мне развлекаться всю ночь… Боится, девочки опять… – И протяжно: – Начнут мной помыкать».

– Давай, дед! – кричал Ронни, смеясь и хлопая в ладоши.

Гектор начал второй куплет, в котором бубновый валет говорит даме пик, что она может браться за свое коварное дело, но тут порвалась струна.

– Ах ты, грязная стерва! – выругался он, и на этом импровизированный концерт Гектора-Цирюльника завершился. Миссис Пэкетт вырвала у него гитару (порванная струна чудом не угодила ей в глаз) и велела ему убираться из дома и сидеть на крыльце, пока он не прекратит так разговаривать.

Гектор-Цирюльник на крыльцо не пошел, но вновь погрузился в привычное молчание. Ребята больше никогда не слышали, как он поет и играет. Гектор умер следующим летом, и богослужение на его похоронах совершал Чарлз Джейкобс, бывший в 1964 году – году «Beatles» – еще в полном порядке.

Я не собирался принимать дозу днем, даже на ярмарке, поэтому задержался в «Фэйрграундз инн» до половины второго (исключительно назло сельской тетке). Потом с сумкой в одной руке и гитарой в другой отправился на ярмарку пешком. Сделал остановку на заправке «Тексако», где Норт-Детройт-авеню переходила в Саут-Детройт. К тому времени я уже здорово хромал и сильно припадал на левую ногу, а каждый удар сердца отзывался мучительной болью в бедре. В мужском туалете я вколол себе половину заначки в левую подмышку. По телу разлилось тепло, а боль в горле и ноге начала стихать.

Моя здоровая левая нога стала больной в один солнечный летний день 1984 года. Я ехал на мотоцикле «кавасаки», а какой-то старый дебил двигался навстречу на «шевроле» размером с прогулочную яхту. Он забрался на мою полосу, поставив меня перед выбором: либо грунтовая обочина, либо лобовое столкновение. Я сделал очевидный выбор и благополучно разъехался с этим дебилом. Ошибка заключалась в попытке вернуться обратно на шоссе на скорости сорок миль в час. Совет всем начинающим байкерам: никогда не поворачивайте на гравии на скорости сорок. Я разбил мотоцикл и сломал ногу в пяти местах. И получил тяжелый ушиб бедра. Вскоре после этого я познал всю прелесть морфия.

Боль в ноге утихла, ломка больше не сводила с ума, поэтому я покинул бензоколонку и продолжил путь, двигаясь быстрее. Добравшись до автовокзала, я уже задавался вопросом, какого черта так долго тусовался с Келли ван Дорном и его долбаной кантри-группой. Играть сентиментальные медляки (да еще в тональности до!) – вовсе не мое призвание. Я был рокером, а не кантри-быдлом.

Я купил билет на автобус до Чикаго, уходивший на следующий день в полдень. Билет давал право на место в камере хранения, и я оставил там свою сумку и «Гибсон» – единственную еще имевшуюся у меня ценную вещь. Билет обошелся в двадцать девять долларов. Я закрылся в кабинке туалета и пересчитал оставшиеся деньги. Выходило сто пятьдесят девять баксов, примерно как я и рассчитывал. Будущее просветлело. Я отоварюсь на ярмарке, найду, где перекантоваться – может, в местном приюте для бездомных, а может, и на улице, – а завтра уже буду мчаться на огромном сером автобусе в Город ветров. Там, как и в большинстве крупных городов, имелась биржа музыкантов, где они собирались, чтобы потравить анекдоты, обменяться сплетнями и найти работу. Для кого-то это представляло большую проблему (например, для аккордеонистов), но на толковых ритм-гитаристов всегда имелся спрос, а я был не просто «толковым». К 1992 году я мог даже запилить соло, если требовалось. И если еще соображал. Важно было добраться до Чикаго и найти работу раньше, чем Келли ван Дорн раззвонит о моей ненадежности.

До темноты оставалось не меньше шести часов, и, чтобы скоротать время, я использовал остатки дури по ее прямому назначению. После чего купил в газетном киоске дешевую книжку, устроился на скамейке и, открыв роман на середине, закемарил. Очнулся я потому, что на меня напал чих, но уже наступил вечер – самое время бывшему ритм-гитаристу «White Lightning» отправиться на поиски приличного зелья.

Когда я добрался до ярмарки, закат померк – на западе осталась лишь одна яркая оранжевая полоска. Хотя я намеревался потратить почти все деньги на дурь, мне пришлось разориться на такси, потому что чувствовал я себя совсем плохо. На этот раз дело не ограничилось обычными волнами боли, которые прокатывались по всему телу. В ушах тонко и противно звенело, и я чувствовал, что весь горю. Я объяснял этот жар тем, что предыдущей ночью слишком сильно подогрелся. Что до остального, то я не сомневался, что шесть-семь часов сна наверняка поставят меня на ноги. Это время у меня будет в автобусе. Мне хотелось прийти в форму, прежде чем снова записаться добровольцем в армию рок-н-ролла.

Я миновал главный вход на ярмарку, потому что только недоумки будут пытаться купить героин на выставке ремесел или домашнего скота. За ним располагался вход в развлекательный парк «Беллз». Теперь ярмарки штата в Талсе обходятся без него, однако в сентябре 1992 года «Беллз» не только являлся обязательным атрибутом, но и переживал свой расцвет. Обе «американские горки» – деревянная «Зинго» и более современная «Уайлдкэт» – кружились спиралями, и на каждом крутом повороте или смертельном падении вниз из проносившихся мимо вагончиков неслись крики восторга и страха. Стояли длинные очереди на водные горки, «Музыкальный экспресс» и «Фантасмагорию» – щекочущую нервы поездку по дому с привидениями.

Меня все это не интересовало, и я прошел по центральной аллее мимо ларьков и киосков, торговавших сандвичами. От обычно аппетитного запаха свежей выпечки и жареных сосисок меня слегка затошнило. Возле аттракциона с бросанием колец околачивался парень, по виду из тех, кого я искал. Когда я подошел к нему вплотную, чутье наркомана послало сигнал тревоги. На парне была футболка с надписью «Кокаин! Завтрак чемпионов!», что было чересчур. Я продолжил свой путь мимо тира, детского кегельбана, игровых автоматов и «Колеса фортуны». Мне становилось все хуже и хуже. Кожа горела, а звон в ушах нарастал. Горло драло так, что, сглатывая, я всякий раз невольно морщился.

Впереди показалась площадка с мини-гольфом. Там было полно веселящихся подростков, и я решил, что наконец-то добрался до цели. В местах, где вечером собираются подростки, чтобы хорошо провести время, обязательно крутятся дилеры, которые рады помочь оторваться по полной. И точно: я заметил пару нужных мне ребят. Распознать их можно по вечно бегающим глазам и сальным волосам.

Центральная аллея заканчивалась за площадкой минигольфа Т-образным разветвлением: одна дорожка вела обратно к выставочным павильонам ярмарки, а вторая – к гоночному треку. У меня не было желания продолжить путь ни по одной из них, но тут справа послышался странный электрический треск, за которым последовали аплодисменты, смех и крики изумления. Я подошел ближе и увидел, что каждый разряд сопровождался яркой синей вспышкой, напомнившей мне молнию. Молнию на «Крыше неба», если быть точным. Я не вспоминал о ней много лет. Чем бы там ни развлекали людей, толпа собралась приличная. Я решил, что барыги, околачивавшиеся возле площадки для гольфа, могут подождать пару-тройку минут. Эти ребята никогда не уходят до закрытия. Мне хотелось посмотреть, кто там извергает молнии в теплую и ясную оклахомскую ночь.

Из усилителя загремел голос:

– А теперь, когда вы видели всю силу моего «Метателя молний» – единственного в мире, уверяю вас, – я хочу показать вам необыкновенный портрет, который вы можете увидеть всего за одну купюру с портретом Александра Гамильтона из своего кошелька. Потрясающая демонстрация до открытия моей «Электрической студии», возможность увидеть самую поразительную фотосессию в жизни! Но мне понадобится доброволец, чтобы вы узнали, что именно получите за свои десять долларов, которые еще никогда не тратили с такой пользой. Есть желающие? Кто готов рискнуть? Это совершенно безопасно, уверяю вас! Давайте, ребята, мне говорили, что жители Оклахомы всегда славились храбростью!

Перед находившейся на возвышении эстрадой собралась довольно приличная толпа – не меньше полусотни человек. На полотняном заднике шириной шесть и высотой порядка двадцати футов размещалась фотография почти такого размера, как экран в кинотеатре. На ней была изображена очень красивая молодая женщина, стоявшая, судя по всему, на полу танцевального зала. Ее черные волосы были уложены в необыкновенно сложную прическу, на создание которой наверняка ушло несколько часов. Вечернее платье было очень открытым и без бретелек, а низкие чашечки, поддерживавшие грудь, акцентировали внимание на соблазнительных формах. Довершали картину бриллиантовые серьги в ушах и алая губная помада.

Перед фотографией женщины в танцевальном зале стояла допотопная камера на треноге, с черной тканью, чтобы накрывать голову, похожая на те, что использовали в девятнадцатом веке. Размещена она была так, что объектив захватывал, как казалось со стороны, только ноги женщины ниже колен. Рядом на подставке стоял лоток с порошком для вспышки. На камеру небрежно опирался одетый в черное мужчина в цилиндре, и я сразу его узнал.

Все это я помню хорошо, но в том, что происходило затем, не могу с уверенностью полагаться на свою память – и открыто признаю это. Я был наркоманом со стажем, уже два года сидевшим на игле; начинал с подкожных доз, но постепенно все чаще и чаще стал колоться в вену. Я здорово исхудал. Вдобавок ко всему у меня была высокая температура. Я подхватил грипп, который скрутил меня моментально. Поднявшись в то утро, я решил, что это просто обычный насморк от наркоты, в худшем случае, простуда, но к тому времени, когда я увидел Чарлза Джейкобса возле старинной камеры на штативе перед огромной фотографией девушки с надписью «Портреты-молнии», у меня перед глазами все плыло. Я не удивился, что снова вижу того же священника, чьи виски чуть тронула седина, а в уголках рта появились морщинки (правда, едва заметные). Я бы не удивился, если бы рядом с ним на сцене оказались мои покойные мать и сестра, наряженные плейбоевскими зайчиками.

Двое мужчин откликнулись на призыв Джейкобса и подняли руки, но он засмеялся и указал на портрет красавицы за своей спиной:

– Я не сомневаюсь, что вы, ребята, в субботнюю ночь не уступите в храбрости самому дьяволу, но платье без бретелек вас точно не украсит.

Толпа отозвалась добродушным смехом.

– Мне нужна девушка, – объявил человек, который показывал мне Мирное озеро, когда я был карапузом в коротких штанишках.

– И красивая! Хорошенькая юная жительница Оклахомы. Что скажете? Согласны со мной?

Все снова захлопали, выражая полное согласие.

И Джейкобс, который уже наверняка выбрал себе объект, ткнул беспроводным микрофоном в сторону кого-то в первых рядах толпы.

– Как насчет вас, мисс? Своей красотой вы вряд ли кому уступите!

Я стоял в задних рядах, но толпа, казалось, вдруг начала расступаться передо мной, как будто я обладал какой-то магической силой. Наверное, я просто проложил себе путь, но это не отложилось в моей памяти, и если кто и толкал меня локтем в ответ, я этого не помню. Мне казалось, что меня просто несет вперед. Все краски сделались ярче, а гудки карусельной каллиопы и крики с горки «Зинго» – громче. Гул в ушах перерос в мелодичный перезвон, похожий, кажется, на доминантсептаккорд. Я пробрался через завесу аромата духов, лосьона после бритья и уцененного лака для волос.

Миловидная девушка с длинными светлыми волосами отказывалась, но друзья не обращали на это внимания и вытолкнули ее вперед. Она поднялась по ступенькам с левой стороны сцены, продемонстрировав загорелые бедра под подолом короткой джинсовой юбки. На девушке была зеленая блузка под горло, такая короткая, что кокетливо оставляла неприкрытой полоску живота не меньше дюйма шириной. Несколько человек одобрительно присвистнули.

– Каждая красавица несет в себе положительный заряд, – сообщил Джейкобс толпе и снял цилиндр.

Я видел, как сжалась его рука, державшая шляпу. На мгновение я испытал те же ощущения, что и в памятный день на «Крыше неба», которые с тех пор не испытывал ни разу. По коже побежали мурашки, волосы на шее зашевелились, а легкие заполнил тяжелый, будто пропитанный маслом воздух. Затем на лотке рядом с камерой что-то взорвалось, но явно не порошок для вспышки, и висевший сзади холст залило ослепительное синее сияние. Лицо девушки в вечернем платье исчезло. Когда сияние стало тускнеть, я увидел на фотографии – или так мне показалось – ту самую деревенскую тетку лет пятидесяти, что выставила меня из мотеля несколько часов назад. Затем снова появилась девушка в вечернем платье с блестками и низким вырезом.

Это ошеломило толпу, да и на меня произвело сильное впечатление… хотя я и ожидал чего-то подобного. Преподобный Джейкобс со своими обычными фокусами, вот и все. Я даже не удивился, что, когда он положил девушке руку на плечо и повернул ее лицом к нам, на мгновение я увидел на ее месте шестнадцатилетнюю Астрид Содерберг, которая боялась залететь. Ту самую Астрид, что иногда вдыхала мне в рот дым своей тонкой сигареты, от чего я возбуждался так, что и передать невозможно.

А затем девушка снова превратилась в маленькую провинциалку, приехавшую в город повеселиться от души.

Ассистент Джейкобса – прыщавый парень с плохой стрижкой – вынес обычный деревянный стул. Он поставил его перед камерой и театрально стряхнул соринки со старомодного сюртука Джейкобса.

– Присядьте, дорогая, – сказал Джейкобс, подводя девушку к стулу. – Я обещаю, что вас ждет потрясающее приключение.

Он шевельнул бровями, и его молодой помощник нервно дернулся. Публика весело загудела. Взгляд Джейкобса скользнул по толпе и на мгновение остановился на мне – я теперь стоял в первом ряду. Затем он снова посмотрел на меня и после короткого раздумья отвернулся.

– А это не больно? – поинтересовалась девушка, и теперь я видел, что она совсем не похожа на Астрид. Ну конечно, нет. Моя первая любовь сейчас намного старше… и, где бы она ни находилась, ее фамилия почти наверняка не Содерберг.

– Ни капельки, – заверил Джейкобс. – И в отличие от всех других леди, которые не побоятся выйти сюда, ваш портрет будет…

Он отвернулся от нее обратно к толпе и на этот раз нашел взглядом именно меня.

– …абсолютно бесплатным.

Он усадил ее в кресло, продолжая болтать, но теперь казался слегка неуверенным, как будто потерял нить. Пока помощник завязывал девушке глаза белым шелковым платком, Джейкобс несколько раз смотрел на меня. Если его мысли и занимало что-то другое, зрители ничего не заметили: маленькая красивая девушка собиралась сфотографироваться у ног гигантской красивой девушки – причем не как-нибудь, а с завязанными глазами, – что вызывало немалый интерес. Как и то, что живая девушка демонстрировала всю прелесть своих ножек, а та, что на фотографии, – своей груди.

– А кому… – начала девушка, и Джейкобс тут же поднес микрофон к ее губам, чтобы вопрос могли слышать все присутствующие, – нужна моя фотка с повязкой на глазах?

– У тебя не все прикрыто повязкой, дорогуша! – крикнул кто-то из толпы, что вызвало одобрительный смех. Девушка на стуле крепко сжала коленки, но тоже слабо улыбнулась. Так улыбаются люди, которым ничего другого не остается.

– Дорогая, я думаю, что вас ждет удивительный сюрприз, – пообещал Джейкобс и повернулся к толпе. – Электричество! Хотя мы все воспринимаем его как нечто само собой разумеющееся, оно является самым большим чудом природы. По сравнению с ним пирамида Хеопса – просто муравейник! Электричество – основа нашей современной цивилизации! Кое-кто считает, что понимает его суть, но позвольте вас заверить, леди и джентльмены, что никто не может постичь тайны электричества, той силы, что связывает саму Вселенную в единое гармоническое целое. Понимаю ли его я? Нет. Во всяком случае, не до конца. Но зато мне известна его сила разрушения, исцеления и создания волшебной красоты! Как вас зовут, мисс?

– Кэти Морс.

– Кэти, есть старинное изречение: красота – в глазах смотрящего. Сегодня вечером мы и все присутствующие убедимся в его справедливости, а когда вы отсюда уйдете, у вас будет портрет, который вы сможете показать своим внукам. А они – своим! И если эти пока еще нерожденные потомки не станут им восхищаться, мое имя – не Дэн Джейкобс.

А оно действительно другое, подумал я.

Меня уже шатало из стороны в сторону, как будто в такт доносившейся с каруселей музыке и звону в ушах. Я пытался остановиться, но понял, что не могу. Меня не покидало странное ощущение, будто из ног вытягивали по одной все косточки, превращая их в бесполезные куски плоти.

Ты – Чарлз, а не Дэн. Неужели ты думаешь, что я не знаю человека, который вернул моему брату голос?

– А теперь, леди и джентльмены, я попрошу вас на мгновение закрыть глаза!

Помощник театрально закрыл ладонью свои. Джейкобс крутанулся на месте, приподнял черную ткань на задней панели камеры и набросил себе на голову.

– Закройте глаза, Кэти! – скомандовал он. – Электрический импульс настолько мощный, что может на время даже ослепить! Считаю до трех! Один… два… и три!

Я снова ощутил, как воздух вдруг стал удивительно плотным, и окружающие, похоже, тоже это заметили, потому что толпа отшатнулась назад. Затем послышался громкий треск, будто кто-то щелкнул пальцами возле моего правого уха. Все озарилось яркой синей вспышкой.

– О-о-о… – охнули зрители. А когда все увидели, что стало с фотографией на большом полотне, над толпой пронесся крик изумления:

– А-А-А-А-А!

Вечернее платье осталось прежним – очень открытое, усыпанное серебряными блестками. Кокетливое очертание чашечек и сложная прическа не изменились. Однако грудь стала меньше, а волосы – светлыми. Перемены коснулись и лица. Теперь на полу танцевального зала стояла Кэти Морс. Я моргнул, и юная оклахомка исчезла, а на ее месте оказалась Астрид. Точно такая, как в шестнадцать лет, когда я изнывал от любви к ней днем и от похоти – в конце концов утоленной – ночью.

Ошеломленная толпа выдохнула, и мне пришла в голову дикая мысль, которая тем не менее казалась верной: все присутствующие видели кого-то из своей прожитой жизни – навсегда канувшего в Лету или измененного живым течением времени.

А потом на фотографию снова вернулась Кэти Морс, но это было не менее изумительным. Кэти Морс ростом двадцать футов, в дорогом платье, которого у нее никогда не будет в реальной жизни. Бриллиантовые серьги никуда не делись, и хотя помада на губах сидевшей на стуле девушки была розовой, на огромной фотографии она стала ярко-алой.

Никаких следов повязки на глазах.

Все тот же преподобный Джейкобс, подумал я, хотя за это время он и освоил куда более впечатляющие трюки, чем электрический Иисус, идущий по воде Мирного озера, или лента из ткани с игрушечным моторчиком внутри.

Он отбросил черную ткань и вытащил пластинку из своей камеры. Показал ее зрителям, и по толпе снова прокатился изумленный гул. Затем Джейкобс поклонился и повернулся к Кэти, явно не понимавшей, что происходит. Он протянул ей пластинку со свовами:

– Снимите повязку с глаз, Кэти. Теперь уже можно.

Она стянула повязку и увидела снимок: провинциальная девчушка превратилась в блистательную французскую куртизанку. Она прикрыла руками рот, но Джейкобс успел поднести микрофон прямо к ее губам, и все услышали, как она простонала:

– Боже ты мой!

– А теперь повернитесь! – скомандовал Джейкобс.

Девушка поднялась, обернулась, посмотрела и отшатнулась от своего портрета, на котором она была высокой, невероятно ухоженной и в потрясающем наряде. Джейкобс обнял ее за талию, чтобы поддержать. Он снова сжал руку, в которой держал микрофон – наверняка в ней было спрятано какое-то устройство дистанционного управления, – и на этот раз толпа не просто охнула, а разразилась криками восхищенного изумления.

Гигантская Кэти Морс стала нарочито медленно поворачиваться, демонстрируя спинку платья, гораздо более откровенную. Она посмотрела через плечо… и подмигнула.

Джейкобс не забыл о микрофоне – было видно, что он уже набил на этом руку, – и по толпе разнеслось так же отчетливо, как и в первый раз:

– Охренеть можно!

Все засмеялись и захлопали. Щеки Кэти залил малиновый румянец, и смех только усилился. А портрет над ней и Джейкобсом стал меняться. Светлые полосы начали темнеть, а черты лица расплываться, и только алая помада оставалась ярким пятном, как улыбка Чеширского кота в «Алисе в Стране чудес».

На полотне снова появилась первоначальная девушка. Образ Кэти Морс исчез без следа.

– Но это изображение никогда не исчезнет, – заверил Джейкобс, поднимая старомодную пластинку. – Мой помощник напечатает его и вставит в рамку, и вы сможете забрать его сегодня вечером, когда отправитесь домой.

– Эй, парень, гляди! – крикнул кто-то из первого ряда. – Она сейчас упадет!

Но ничего подобного не случилось – она лишь покачнулась.

А вот я действительно потерял сознание.

Я не отключился, и не было никакого ощущения, что обычное течение времени вдруг неожиданно прервалось. Просто раздался очень громкий щелчок, как будто Джейкобс щелкнул пальцами прямо у меня над ухом, хотя он стоял не меньше чем в пяти футах. И все же он почему-то сразу наклонился ко мне, хотя должен был находиться рядом с прибором, точно не являвшимся усилителем «Маршалл». Маленькой белой коробки нигде не было видно, и с моей головой что-то случилось. Мозг заклинило.

– Что-то, – произнес я. – Что-то, что-то, что-то. Случилось. Случилось. Что-то случилось. Что-то случилось. Что-то случилось, случилось, что-то случилось. Случилось. Что-то.

– Прекрати. Ты в порядке. – Однако в его голосе не было уверенности. В нем звучал страх.

Наушников не было. Я попытался встать и поднял руку, как делают второклассники, когда знают правильный ответ и умирают от нетерпения, чтобы их вызвали.

– Что-то. Что-то. Что-то. Случилось. Случилось, случилось. Что-то случилось.

Он залепил мне сильную пощечину. Я дернулся назад и наверняка опрокинулся бы, если бы стул не упирался в металлическую стойку.

Я опустил голову, перестал повторять одно и то же и взглянул на Джейкобса.

– Как тебя зовут?

Я подумал, что скажу: Что-то случилось. Имя – Что-то, фамилия – Случилось.

Но не сказал.

– Джейми Мортон.

– Второе имя?

– Эдвард.

– Как зовут меня?

– Чарлз Джейкобс. Чарлз Дэниел Джейкобс.

Он вытащил маленький пузырек с героином и протянул мне. Я посмотрел на пузырек и отказался.

– Пока не надо. Ты мне только что давал.

– Разве? – Он показал мне свои часы. Мы приехали утром, а сейчас часы показывали четверть третьего пополудни.

– Но это невозможно.

– Почему? – спросил он, явно заинтересовавшись.

– Да потому, что столько времени пройти просто не могло. Или… все-таки могло?

– Могло. Мы о многом поговорили, и очень подробно.

– О чем?

– О твоем отце. О братьях. О том, как умирала твоя мать. И о смерти Клэр.

– Что я говорил о смерти Клэр?

– Что она вышла замуж за негодяя и три года молчала, потому что стыдилась. А потом рассказала вашему брату Энди и…

– Его звали Пол Овертон, – сказал я. – Он преподавал английский в элитной подготовительной школе в Нью-Гэмпшире. Энди поехал туда и дождался на стоянке, когда Овертон выйдет. А потом избил его до полусмерти. Мы любили Клэр – ее все любили, полагаю, даже Пол Овертон любил ее по-своему, – но они с Энди были старшими и были особенно близки. Я это рассказал?

– Почти слово в слово. Энди предупредил: «Если хоть еще раз поднимешь на нее руку, я тебя убью».

– А что еще я рассказал?

– Что Клэр его оставила, получила охранный судебный приказ и подала на развод. Она переехала в Норт-Конуэй и нашла новую работу преподавателя. Через полгода после развода Овертон туда приехал и застрелил ее прямо в классе, когда она после уроков проверяла домашние работы. А потом застрелился сам.

Да. Клэр умерла. На ее похороны все, кто остался от нашей некогда большой, шумной и счастливой семьи, в последний раз собрались вместе. А после похорон я уехал во Флориду, потому что никогда там не был. Месяц спустя я играл с «Patsy Cline’s Lipstick» в Джексонвилле. Цены на бензин подскочили, климат был теплый, и я обменял свою машину на «кавасаки». Как выяснилось, зря.

В углу стоял маленький холодильник. Джейкобс открыл его и достал бутылку яблочного сока. Я осушил ее за пять больших глотков.

– Попробуй встать.

Я поднялся со стула и покачнулся. Джейкобс поддержал меня за локоть и помог выпрямиться.

– Пока все хорошо. А теперь пройдись немного.

Первые шаги я сделал, шатаясь как пьяный, но на обратном пути уже шел абсолютно уверенно.

– Хорошо, – удовлетворенно кивнул он. – Никакого следа хромоты. А теперь пора возвращаться на ярмарку. Тебе надо отдохнуть.

– Что-то действительно случилось, – сказал я. – Что именно?

– Полагаю, небольшая реструктуризация импульсов твоего мозга.

– Полагаешь?

– Да.

– Но не уверен?

Он немного помолчал, наверное, всего несколько секунд, которые показались мне целой вечностью – ощущение реального времени вернулось ко мне только через неделю. Наконец ответил:

– Некоторые книги чрезвычайно трудно достать, и поэтому мне еще предстоит проделать долгий путь в своих исследованиях. Иногда это означает определенный риск. Но только оправданный. С тобой же все в порядке, верно?

Я подумал, что еще рано судить, но промолчал. В конце концов, что сделано, то сделано.

– Пойдем, Джейми. Мне еще предстоит работать вечером, и я должен отдохнуть.

Когда мы подошли к автофургону, я протянул руку к дверце, но рука неожиданно снова взметнулась вверх. В локте что-то заклинило, он перестал сгибаться, будто сделанный из цельного куска металла. Я с ужасом замер, представив, что рука больше никогда не опустится, навеки останется в положении «Ну пожалуйста, учитель, ну вызовите меня!». Затем судорога миновала, я открыл дверцу и залез в машину.

– Это пройдет, – заверил Джейкобс.

– Откуда ты знаешь, если сам точно не понимаешь, что именно сделал?

– Я такое уже наблюдал.

В первый раз этот сон приснился мне в поезде, который вез меня в Денвер, хотя, к счастью для людей, ехавших со мной в одном вагоне, в реальной жизни мои истошные крики звучали как простое клокотанье где-то глубоко в горле. На протяжении следующих двадцати лет сон повторялся пару десятков раз. Я всегда просыпался в панике с одной и той же мыслью: Что-то случилось.

В то время Энди был еще жив. Я начал звонить ему и уговаривать пойти проверить простату. Сначала он просто смеялся надо мной, потом начал раздражаться и приводить в пример отца, который был по-прежнему здоров как бык и мог прожить еще лет двадцать.

– Может быть, – соглашался я, – но мама умерла от рака, и умерла молодой. Как и ее мать.

– Если ты обратил внимание, у них не было простаты.

– Не думаю, что это имеет значение для богов наследственности, – возразил я. – Они просто шлют рак туда, где ему проще зацепиться. Бога ради, в чем проблема? Ну засунут тебе палец в задницу, и через пару-тройку секунд все кончено! А за свою девственность можешь не переживать, пока доктор не ухватит тебя за плечи обеими руками.

– Я займусь этим, когда мне стукнет полтинник, – сказал он. – Так советуют врачи, я их послушаю, и закончим на этом. Я рад, что ты завязал. Рад, что больше не имеешь дела с тем, что считается нормальным среди музыкантов. Но это не дает тебе права указывать мне, как жить. Для этого есть Бог.

В пятьдесят будет слишком поздно, подумал я. В пятьдесят уже ничего нельзя будет изменить.

Поскольку я любил брата (хотя, по моему скромному мнению, он чересчур много внимания уделял вере), то сделал ход конем и обратился к его жене Франсин. Ей я мог сказать то, над чем Энди наверняка бы только посмеялся: что меня мучает ужасно сильное нехорошее предчувствие. Пожалуйста, Фрэнси, сделай так, чтобы он сходил и проверил свою предстательную железу.

Энди неохотно («Просто, чтобы вы оба отстали») согласился сделать тест на ПСА[10], когда ему исполнится сорок семь лет, не переставая ворчать, что этот метод все равно ни черта не надежен. Может, и так, однако даже моему религиозному и не доверяющему врачам брату было трудно оспорить результат анализа. Ему пришлось нанести визит к урологу в Льюистон, затем последовала операция, и три года спустя врачи констатировали отсутствие рака.

Через год после этого – когда ему исполнился пятьдесят один – во время поливки газона у него случился инсульт, и он оказался в руках Господа, так и не успев добраться на «скорой» до больницы. Это произошло в северной части штата Нью-Йорк, и похороны состоялись там же. В Харлоу панихиды не устраивали, что меня порадовало. Я слишком часто оказывался дома в снах, и это наверняка было побочным эффектом лечения Джейкобсом моей наркозависимости. В этом я не сомневался.

Ярмарка в округе Норрис проходила во второй половине сентября. Я был на ней с одной подружкой пару лет назад и видел, с какой помпой там все устраивали. Сейчас шел июнь, и территория выставочного комплекса пустовала, если не считать гигантской брезентовой палатки. Она размещалась на том участке центральной аллеи, где во время ярмарки располагались весьма сомнительные развлечения – игорные заведения и шоу со стриптизом. Большая парковка была забита легковыми автомобилями и потрепанными пикапами с наклейками на бамперах вроде «ИИСУС УМЕР ЗА МЕНЯ, Я ЖИВУ ДЛЯ НЕГО». Палатку венчал огромный электрический крест, закрепленный, судя по всему, на центральной опоре и переливавшийся красными, белыми и синими полосами. Из палатки доносилось усиленное громкоговорителями пение хора, исполнявшего религиозные гимны, и ритмичное хлопанье собравшейся публики. Люди продолжали прибывать. Основная масса была уже в возрасте, но хватало и молодежи.

– Похоже, народу нравится, – заметил Хью.

– Да. «Передвижное спасительное шоу брата Любовь»[16].

С равнин тянул прохладный ветерок, и на свежем воздухе было вполне комфортно – градусов шестьдесят пять[17], – но в палатке оказалось минимум на двадцать градусов теплее[18]. Среди собравшихся я увидел фермеров в полукомбинезонах и их немолодых жен с раскрасневшимися, счастливыми лицами. Мужчины в строгих костюмах и нарядно одетые женщины, похоже, явились сюда прямо с работы из денверских офисов. Были здесь и чиканос с местных ранчо, в джинсах и рубашках с закатанными рукавами; некоторые щеголяли татуировками, явно напоминавшими тюремные. Я увидел, как кое-кто вытирает слезы. Впереди расположилась бригада колясочников. Группа из шести музыкантов раскачивалась и заводила публику импровизациями. Перед ними, переступая в такт с ноги на ногу, сверкали зубами и хлопали над головой в ладоши с полдюжины дородных женщин в объемистых бордовых балахонах: Девина Робинсон и «Gospel Robins».

Сама Девина с беспроводным микрофоном в руке выдвинулась, пританцовывая, вперед, взяла высокую ноту, совсем как Арета Франклин в лучшие свои годы, и запела:

Она призвала верующих присоединиться к пению, что те охотно сделали. Мы с Хью устроились сзади, потому что в палатке, вмещавшей, наверное, тысячу человек, остались только стоячие места. Хью наклонился ко мне и прокричал в ухо:

– Я балдею! Она изумительна!

Кивнув, я захлопал. В песне было пять куплетов с множеством «о да»; когда Девина закончила, по ее лицу катились капельки пота, и всеобщему ажиотажу поддались даже колясочники. В конце она воздела ввысь микрофон и снова взяла высокую ноту в стиле Ареты, а клавишник и соло-гитарист продержали последний аккорд целую вечность.

Когда песня наконец закончилась, Девина крикнула:

– Скажите мне «аллилуйя», добрые люди!

Слушатели сказали.

– А теперь скажите так, словно познали любовь нашего Господа!

Все присутствовавшие выполнили просьбу, словно познали любовь Господа.

Оставшись довольной, Девина спросила, готовы ли они встретить Эла Стампера. Публика подтвердила ответным ревом, что очень даже готова.

Музыканты заиграли нечто медленное и обволакивающее. Публика заняла свои места на складных стульях. На сцену быстро выкатился тучный лысый негр весом не меньше трехсот фунтов, двигавшийся с удивительной легкостью.

Хью наклонился ближе и сказал, уже не так напрягая голос:

– В семидесятых он выступал с «Vo-Lites». Был тощим как жердь и носил прическу «афро», в которой можно было спрятать журнальный стол. Я думал, он давно сыграл в ящик. С таким количеством кокаина люди не живут.

Стампер тут же это подтвердил.

– Я был большим грешником, – признался он толпе. – А теперь, хвала Господу, я большой обжора.

Все засмеялись, и он засмеялся вместе с ними, а потом посерьезнел:

– Меня спасло милосердие Иисуса, а пастор Дэнни Джейкобс излечил от пагубного пристрастия. Кое-кто из вас еще может помнить мирские песни, что я пел с «Vo-Lites», и даже те, что пел один. Сегодня я пою другие песни. Песни, посланные Господом, которые я раньше отвергал…

– Хвала Иисусу! – крикнул кто-то из зала.

– Верно, брат, восславим имя Его, и именно это я и хочу сделать прямо сейчас.

И он запел «Пусть горят огни земные» – гимн, который я помнил с детства, – так проникновенно, что во рту у меня пересохло. Конец песни подхватил хор из большинства верующих, их глаза светились восторгом.

Эл спел еще две песни (мелодия и фоновый ритм второй подозрительно напоминали «Let’s Stay Together» Эла Грина), а потом вновь представил «Gospel Robins». Те запели, он присоединился к ним, и вместе они довели присутствующих до состояния, близкого к религиозному экстазу. Когда толпа вскочила, продолжая бить в покрасневшие ладони, свет в палатке вдруг начал меркнуть, и слева на сцене в ярком пятне прожектора появился Ч. Дэнни Джейкобс. Это, несомненно, был мой Чарли и преподобный Хью Йейтса, но как он изменился со времени нашей последней встречи!

Просторное черное пальто, похожее на то, в котором выступал на сцене Джонни Кэш, частично скрывало худоб у, но ее выдавало изможденное лицо. Было видно и другое. Я думаю, что большинство людей, которым довелось пережить в своей жизни великие трагедии, оказываются на перепутье. Возможно, не сразу, а когда боль немного притупится, может, через несколько месяцев, а то и лет. Они либо полнеют от переживаний, либо, наоборот, иссыхают. Если это звучит эзотерически – а я полагаю, что так оно и есть, – извиняться мне не за что. Я знаю, о чем говорю.

Чарлз Джейкобс иссох. Его рот превратился в бледную полоску. Голубые глаза сверкали, но их окружала паутина морщин, отчего они казались меньше. Казались экранированными. Веселый молодой человек, помогавший шестилетнему мальчугану делать пещеры в Череп-горе, человек, который с таким сочувствием выслушал мой рассказ о немоте Кона… теперь стал похож на учителя из Новой Англии прежних времен, готового высечь непослушного ученика розгами.

Потом он улыбнулся, и у меня по крайней мере затеплилась надежда, что молодой человек, который подружился со мной, никуда не исчез, а просто скрывается где-то в глубине устроителя этого карнавального религиозного действа. Улыбка озарила его лицо. Толпа зааплодировала. Думаю, что больше от облегчения. Он поднял руки и опустил их ладонями вниз.

– Садитесь, братья и сестры. Садитесь, мальчики и девочки. Давайте объединимся и станем единым целым.

По залу прокатился легкий гул, и все сели. В палатке стало тихо. Все глаза устремились на него.

– Я принес вам добрую весть, которую вы уже слышали. Господь любит вас. Да, каждого из вас. И тех, кто жил праведной жизнью, и тех, кто погряз в грехе. «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную». Евангелие от Иоанна, глава третья, стих шестнадцатый. Перед распятием Сын Божий молил Господа, чтобы Он сохранил вас от зла. Евангелие от Иоанна, глава семнадцатая, стих пятнадцатый. Когда Господь нас наставляет, Он посылает нам тяготы и страдания, но делает это из любви. Деяния, глава семнадцатая, стих одиннадцатый. А разве не может Он из той же любви избавить от этих тягот и лишений?

– Да, хвала Господу! – ликующе выкрикнул кто-то из колясочников.

– Я стою перед вами, странник на земле Америки и сосуд Божьей любви. Примете ли вы меня, как я принимаю вас?

Все закричали, что примут. У меня по лицу, как у Хью и всех людей по обе стороны от нас, струился пот, но лицо Джейкобса оставалось сухим и блестящим, хотя под лучом прожектора ему наверняка было еще жарче. Ведь он был к тому же в черном пальто.

– В свое время я был женат, и у меня был маленький сын, – продолжал он. – Но случилась ужасная трагедия, и они оба утонули.

На меня это подействовало как ушат холодной воды. Он лгал, причем лгал без всякой причины; во всяком случае, я ее не видел.

По залу прокатился шум, похожий на стон. Многие женщины плакали, некоторые мужчины тоже.

– Я отвернулся тогда от Господа и проклял его в сердце. Я бродил по пустыне. О, это были города – Нью-Йорк и Чикаго, Талса и Джоплин, Даллас и Тихуана; это были Портленд штата Мэн и Портленд штата Орегон, – но все равно пустыня. Я ушел от Бога, но не мог изгладить память о своей жене и маленьком сынишке. Я отказался от учения Иисуса, но никогда не мог отказаться от этого.

Он поднял левую руку, показывая золотое кольцо, которое выглядело шире и толще обычного обручального.

– Меня искушали женщины – конечно, ведь я мужчина, а искусительницы, подобные жене Потифара, по-прежнему среди нас, – но я остался верен.

– Хвала Господу! – закричала какая-то женщина, видимо, считавшая, что сразу распознает бесстыдную блудницу, даже если та прикинется добропорядочной женой.

– А потом однажды, когда я поборол искушение особой силы… и особой привлекательности… мне было ниспослано откровение, как Саулу по пути в Дамаск.

– Слово Божье! – крикнул мужчина, воздевая руки к небесам (по крайней мере к крыше палатки).

– Бог сказал мне, что у меня есть работа и что заключаться она будет в избавлении от тягот и страданий других людей. Он пришел ко мне во сне и сказал, чтобы я надел еще одно кольцо, означающее мой брак с учением Господа через Его Святое Слово и учением Сына Его, Иисуса Христа. В то время я находился в Финиксе, выступал в безбожном карнавальном представлении, и Бог велел мне отправиться странствовать в пустыню без пищи и воды, подобно ветхозаветному паломнику. Он сказал мне, что в этой пустыне я обрету кольцо моего второго, и последнего, брака. Сказал, что если я не нарушу обетов этого брака, то принесу много добра и воссоединюсь со своей женой и сыном на небесах, и наш истинный брак будет вновь освящен у Его святого престола и в Его святом свете.

Послышались новые крики и восклицания. Женщина в строгом деловом костюме, колготках и стильных туфлях на низком каблуке упала в проходе и начала бормотать что-то на языке, состоявшем, казалось, из одних гласных. Ее спутник – муж или любовник – опустился на колени рядом и, поддерживая ей голову, нежно улыбался и успокаивал.

– Он сам не верит ни единому своему слову, – произнес я изумленно. – Это все ложь. Неужели они не видят?

Но они не видели, а Хью меня не слышал. Он замер с зачарованным, остановившимся взглядом. Людей в палатке переполняло восторженное смятение, голос Джейкобса разносился, перекрывая осанну благодаря силе электричества (и беспроводному микрофону).

– Я шел весь день. На площадке для отдыха я нашел еду, выброшенную кем-то в урну, и съел ее. Я нашел полбутылки колы рядом с тропинкой и выпил ее. И тогда Бог сказал мне, чтобы я сошел с пути, и хотя к тому времени начало темнеть, а в пустыне терялись и погибали куда более опытные путники, я сделал так, как Он сказал.

Должно быть, к тому времени ты уже давно добрался до пригорода, подумал я. Не исключено, что до Норт-Скоттсдейла, где живут богачи.

– Ночь была темной, небо покрыто облаками, прятавшими звезды. Но после полуночи облака вдруг разошлись, и на россыпь камней упал луч лунного света. Я разгреб их и нашел… вот это.

Он поднял правую руку. На безымянном пальце было еще одно толстое золотое кольцо. Зал взорвался аплодисментами и приветственными криками. Я все время пытался понять, как такое возможно, и не находил ответа. Здесь собрались люди, которые постоянно пользуются компьютером, чтобы поддерживать связь с друзьями или узнавать новости. Они воспринимают метеорологические спутники и пересадку легких как нечто само собой разумеющееся и проживут на тридцать – сорок лет дольше своих предков. И вот они здесь, купились на историю, по сравнению с которой Санта-Клаус и Зубная Фея выглядят заурядной реальностью. Он скармливал им полное дерьмо, и они с удовольствием его заглатывали. Меня пугала мысль, что, хуже того, ему это тоже нравилось. На сцене стоял не тот человек, которого я знал в Харлоу или который подобрал меня тем вечером в Талсе. Хотя если припомнить, как он обошелся с растерянным, убитым горем отцом Кэти Морс, следовало признать: в Джейкобсе это было уже тогда.

Не знаю, ненавидит ли он всех этих людей, подумал я, но презирает точно.

А может, и нет. Может, ему на них было просто наплевать. А интересовало его только одно: сколько они оставят после представления в корзине для пожертвований.

Между тем он продолжал свою исповедь. Группа начала играть, и музыка завела толпу еще сильнее. «Gospel Robins» раскачивались в такт и хлопали, а зрители к ним присоединились.

Джейкобс рассказал о своих первых неуверенных исцелениях с помощью двух обручальных колец – символов брака мирского и брака сакрального. О том, как понял, что Господь хотел через него передать послание любви и принести исцеление многим. О том, как часто опускался на колени и молил освободить себя от столь великой миссии, потому что он недостоин. И как Господь отвечал, что никогда бы не наделил его кольцами, если бы сомневался. Джейкобс преподнес это так, будто они с Господом вели долгие беседы где-то в небесной курилке, возможно, пуская клубы дыма и любуясь небесным ландшафтом.

Его нынешний вид вызывал во мне отвращение – узкое учительское лицо и горящий взгляд голубых глаз. И это черное пальто. Ярмарочные артисты называют такую одежду «рабочей». Я узнал это, когда был его ассистентом на аттракционе «Портреты-молнии».

– Я прошу вас помолиться со мной, – призвал Джейкобс собравшихся и опустился на колени, чуть поморщившись от боли. Ревматизм? Артрит? Пастор Дэнни, исцели себя самого, подумал я.

Паства опустилась на колени, и по залу прокатилась волна шелеста и экзальтированного бормотания. Зрители в задней части палатки тоже встали на колени. Я не хотел этого делать – даже мне, бывшему методисту, все это казалось циничным богохульством, – но я не желал привлекать к себе его внимание, как получилось в Талсе.

Он спас тебе жизнь, подумал я. Не забывай об этом.

Да. И годы, прошедшие с тех пор, были хорошими. Я закрыл глаза, не в молитве, а в замешательстве. Я пожалел, что приехал, хотя в действительности выбора у меня не было. И уже не в первый раз пожалел, что попросил Джорджию Донлин связать меня с ее дочерью, компьютерным профи.

Теперь слишком поздно.

Пастор Дэнни помолился за присутствующих. Помолился о лежачих больных, мечтавших оказаться здесь, но лишенных такой возможности. Помолился за мужчин и женщин доброй воли. Помолился за Соединенные Штаты Америки и просил Господа наделить руководителей страны Своей мудростью. Затем он перешел к делу и помолился о том, чтобы Бог наделил даром исцеления его руки и святые кольца, ибо такова Его воля.

А музыканты продолжали играть.

– Есть ли среди вас те, кто пришел за исцелением? – спросил он, поднимаясь с колен и снова морщась от боли. Эл Стампер направился к нему, чтобы помочь, но он махнул рукой, отсылая певца. – Есть ли среди вас те, кто несет тяжелое бремя? Кто страдает от тяжкого недуга, от которого хотел бы избавиться?

Паства вновь согласилась – и громко, – что такие имелись. Колясочники и хроники из первых двух рядов не сводили с Джейкобса восторженного взгляда. Как и те, кто размещался позади них. У многих был изнуренный вид, и они казались смертельно больными. Белели бинты, бросались в глаза физические уродства, кислородные маски, высохшие конечности и скобы. Кто-то дергался или беспомощно раскачивался, подчиняясь слышному только ему ритму.

Девина и «Gospel Robins» тихо запели «Выходи, сказал Иисус», и их пение напоминало дуновение ласкового весеннего ветерка в пустыне. Как по волшебству, появились служители в отглаженных джинсах, белых сорочках и зеленых жилетах. Часть из них начала выстраивать в очередь желавших исцелиться. Остальные – и их было много больше – рассеялись по толпе с плетеными корзинами для сбора пожертвований, больше похожими на большие короба. Слышался звон монет, но довольно редко; большинство пришедших бросали сложенные купюры – «навар», как говорили на ярмарках. Женщине, лепетавшей на непонятном языке, помог вернуться на складной стул ее муж или любовник. Растрепанные волосы свисали вокруг раскрасневшегося, возбужденного лица, пиджак был испачкан.

Я чувствовал себя так, будто меня самого вываляли в грязи, но наступал момент, ради которого я пришел сюда. Я достал из кармана блокнот и шариковую ручку. В нем уже имелось несколько записей – что-то я нашел сам, но в основном информацию собрала Брианна Донлин.

– Что ты делаешь? – поинтересовался Хью вполголоса.

Я покачал головой. Процесс исцеления должен был вот-вот начаться, а я просмотрел достаточно видеороликов на сайте пастора Дэнни, чтобы знать, как все произойдет. «Это старая школа», – сказала Бри, ознакомившись с несколькими роликами.

Женщина в инвалидной коляске выкатилась вперед. Джейкобс поинтересовался ее именем и поднес микрофон ей к лицу. Дрожащим голосом та назвалась Ровеной Минтур, школьной учительницей, проделавшей дальний путь из Де-Мойна. Она страдала от ужасного артрита и не могла ходить.

Я записал ее в блокноте как Мейбл Джергенс, исцелившуюся месяц назад в Альбукерке от травмы спинного мозга.

Джейкобс сунул микрофон в наружный карман своего «рабочего» пальто, обхватил голову женщины руками и, прижав ее лицо к своей груди, приставил кольца к ее вискам. Потом закрыл глаза. Его губы двигались в безмолвной молитве… Хотя могли и напевать «Here We Go Round the Mulberry Bush», кто знает. Внезапно женщина дернулась. Ее руки взлетели и забились, как крылья. Она не отрываясь смотрела в лицо Джейкобсу, широко раскрыв глаза от изумления или электрошока.

А потом она встала.

Толпа разразилась восторженными криками. Женщина обняла Джейкобса и покрыла его щеки поцелуями, а несколько мужчин от избытка чувств подбросили в воздух свои шляпы – я видел такое в кино, но не в жизни. Джейкобс взял женщину за плечи, повернул лицом к публике – всем, и мне в том числе, не терпелось на нее взглянуть – и вытащил из кармана микрофон с ловкостью бывалого ярмарочного шоумена.

– Подойдите к своему мужу, Ровена! – прогремел Джейкобс в микрофон. – Идите к нему и славьте Иисуса при каждом шаге! Славьте Господа при каждом шаге! Славьте святое имя Его!

Она медленно двинулась к мужу, неуверенно передвигая ноги и расставив руки, не переставая плакать. Служитель в зеленом жилете вез за женщиной инвалидное кресло, чтобы успеть его подставить, если ее ноги вдруг подкосятся… Но они не подкосились.

Это продолжалось в течение часа. Все время играла музыка, и служители с большими корзинами для пожертвований непрерывно сновали в толпе. Джейкобс вылечил не всех, но могу с уверенностью утверждать, что команда сборщиков выпотрошила присутствующих по максимуму. На многих колясочников прикосновение святых колец так и не оказало никакого действия, но с полдюжины смогли подняться. Я записал все имена, зачеркивая тех, кого терапия Джейкобса не смогла вытащить из задницы.

Там была женщина с катарактой, заявившая, что снова может видеть, и при ярком свете казалось, что молочная пленка у нее на глазах действительно рассосалась. Скрюченная рука вновь выпрямилась. Постоянно скуливший младенец с каким-то сердечным заболеванием вдруг перестал плакать, будто щелкнули выключателем. Человек, который подошел, свесив голову, на костылях, сорвал с шеи корсет для фиксации позвонков и отбросил костыли в сторону. Женщина, страдавшая хронической обструктивной болезнью легких, сняла кислородную маску. Она заявила, что может свободно дышать, а в груди ничего не давит.

Точно сосчитать все случаи исцеления не представлялось возможным, тем более что во время «сеанса» вполне могли быть и инсценировки. Например, мужчина с язвой, заявивший, что впервые за три года не чувствует боли в желудке. Или женщина с сахарным диабетом, у которой одна нога была ампутирована ниже колена и которая сказала, что снова чувствует свои руки и пальцы на оставшейся ноге. Пара хроников с мигренью заявили, что боль, хвала Господу, исчезла совсем.

Я все равно записал все имена, которые назывались, а также города и штаты, откуда приехали исцеленные Чарли люди. Бри Донлин знала свое дело и заинтересовалась проектом, поэтому я хотел собрать как можно больше информации для ее дальнейшей работы.

В тот вечер Джейкобс удалил всего одну опухоль, но имя счастливца я не записал, поскольку видел, как рука преподобного скользнула под пальто как раз перед тем, как он приложил свои волшебные кольца. То, что он продемонстрировал задыхавшейся от восторга публике, подозрительно напоминало телячью печенку из супермаркета. Джейкобс передал ее одному из служителей в зеленом жилете, а тот сунул «опухоль» в банку и поспешно удалился.

Наконец преподобный заявил, что его целительная сила на сегодняшний вечер исчерпана. Про силу ничего сказать не могу, но выглядел он выжатым как лимон. Даже смертельно усталым. Лицо по-прежнему оставалось сухим, но рубашка спереди прилипла к телу. Отходя от неохотно рассеивавшейся толпы верующих, не дождавшихся исцеления (многие из них, несомненно, последуют за ним на следующий сеанс возрождения), он споткнулся. Эл Стампер подскочил, чтобы поддержать Джейкобса, и на этот раз он принял помощь.

– Давайте помолимся, – сказал Джейкобс. Он с трудом дышал, и я всерьез испугался, что он рухнет в обморок или у него случится остановка сердца. – Давайте вознесем Господу хвалу за избавление от мучившего нас бремени. А после этого, братья и сестры, Эл, Девина и «Gospel Robins» проводят вас песней.

На этот раз он не пытался встать на колени, но все прихожане опустились, в том числе и немногие, считавшие, что с ними такого в их земной жизни больше не случится никогда. Шорох одежды почти заглушил звуки рвоты, и я повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как в дверях мелькнула клетчатая рубашка Хью.

Сейчас, с чашкой кофе на ее стороне кровати и чая на моей, мы сидели, опираясь на подушки, и смотрели на экран ее ноутбука, стоявшего между нами. Лучи летнего солнца – утром особенно ласкового – отбрасывали на пол длинные тени. На Бри была моя футболка – и больше ничего. Ее короткие волосы покрывали голову курчавой черной шапочкой.

– Ты отлично справишься и без меня, – сказала она. – Думаю, что ты прикидываешься компьютерным неумехой, чтобы держать меня рядом и приставать по ночам. Не нужно быть гением, чтобы пользоваться поисковой системой. И потом, сдается мне, материала у тебя уже достаточно.

Вообще-то она была права. Мы начали с трех имен со страницы «Подтверждения Чуда» сайта Ч. Дэнни Джейкобса. Первым в списке шел Роберт Ривард – мальчик, излечившийся от мышечной дистрофии в Сент-Луисе. К этим трем Бри добавила имена тех, в чьем исцелении на представлении в округе Норрис сомневаться не приходилось, – например, Ровены Минтур. Если ее слезливое ковыляние к мужу было подстроено, то за такую игру надо сразу давать «Оскара».

Бри полностью отследила «Тур возрождающего исцеления пастора Дэнни Джейкобса» от Колорадо до Калифорнии – всего десять остановок. Мы вместе просматривали новые ролики с «Ю-тьюба», добавленные на страницу «Подтверждения Чуда», с жадностью морских биологов, изучающих только что открытые виды рыб. Мы обсуждали каждый ролик (сначала у меня в гостиной, а потом в этой же кровати) и в конечном итоге распределяли их по четырем категориям: полная чушь; видимо, чушь; трудно сказать и трудно не поверить.

В результате этого процесса постепенно составился основной список. В то солнечное августовское утро в спальне моей квартиры на втором этаже этот список включал пятнадцать имен. Это были исцеления, в достоверности которых мы не сомневались почти на сто процентов, отобранные из семи с половиной сотен случаев. В списке были и Роберт Ривард, и Мейбл Джергенс из Альбукерке, и Ровена Минтур, и Бен Хикс, который сорвал с шеи корсет для фиксации позвонков и отбросил костыли во время выступления Джейкобса в округе Норрис.

Хикс был интересным случаем. Они с женой засвидетельствовали подлинность исцеления в статье «Денвер пост», опубликованной через пару недель после отъезда передвижного шоу Джейкобса. Хикс работал профессором истории в Муниципальном колледже Денвера и имел безупречную репутацию. Он назвал себя религиозным скептиком и описал свой приезд и участие в мероприятии в округе Норрис как «жест отчаяния». Его жена подтвердила это. «Мы поражены и благодарны», – сказала она и добавила, что они снова начали посещать церковь.

Ривард, Джергенс, Минтур, Хикс и все остальные из нашего основного списка получили прикосновение «святых колец» Джейкобса в период с мая 2007 года по декабрь 2008 года, когда «Тур возрождающего исцеления» завершился в Сан-Диего.

Бри занялась работой с этими именами с легким сердцем, но к октябрю 2008 года ее отношение изменилось. Это случилось после того, как она наткнулась на маленькую заметку в «Уикли телеграм» округа Монро. В ней говорилось, что «чудо-мальчик» был помещен в детскую больницу Сент-Луиса «по причинам, не связанным с мышечной дистрофией, от которой он раньше страдал».

Бри навела справки по компьютеру и телефону. Родители Риварда отказались с ней разговаривать, но одна медицинская сестра в больнице согласилась, узнав, что Бри хочет уличить Ч. Дэнни Джейкобса в мошенничестве. Получив заверения Бри, что ее имя не будет упомянуто ни в статьях, ни в книгах, медсестра сообщила, что Бобби Ривард был помещен в больницу из-за постоянных головных болей и прошел обследование, исключившее опухоль мозга. В конце концов мальчика перевели в лечебное учреж дение «Гэдз-ридж» в Оквилле, штат Миссури.

– Что это за учреждение? – поинтересовалась Бри.

– Психиатрическое, – ответила медсестра. И пока Бри переваривала услышанное, добавила: – Большинство из тех, кто туда попадает, уже никогда не выходит.

Попытки Бри разузнать больше в самой клинике «Гэдзридж» натолкнулись на каменную стену. Считая Риварда нашим особым клиентом, я вылетел в Сент-Луис, взял напрокат автомобиль и добрался до Оквилла. После нескольких вечеров, проведенных в ближайшем к клинике баре, я нашел санитара, согласившегося побеседовать за небольшое вознаграждение в шестьдесят долларов. Роберт Ривард по-прежнему мог ходить, но, по словам санитара, добирался только до угла своей палаты, где стоял, как ребенок, которого наказали за плохое поведение, пока его не отводили обратно к постели или не сажали на ближайший стул. В хорошие дни он ел сам, а в плохие, которые бывали все чаще, его приходилось кормить принудительно. Считалось, что у него разновидность кататонии.

– Полудурок, одним словом, – заключил санитар.

– А он по-прежнему страдает от головных болей? – поинтересовался я.

– Кто знает? – пожал массивными плечами санитар.

Действительно, кто?

Для участия в свадьбе Хью Йейтс арендовал самолет бизнес-класса и взял на борт всех работников ранчо. На бракосочетании Муки Макдоналд представлял шестидесятые годы, нарядившись в рубашку с узором пейсли и объемными рукавами, брюки-дудочки, замшевые битловские сапоги и психоделический головной платок. Мать невесты в винтажном платье от знаменитого дизайнера Энн Лоу, купленном по случаю в комиссионном, выглядела просто потрясающе и залила слезами весь корсаж, когда молодые обменивались клятвами. Жених был похож на героя романа Норы Робертс: высокий, смуглый и красивый. Мы с ним по-дружески поболтали на приеме, перед тем как торжество начало традиционно переходить от хмельной болтовни к пьяным танцам. У меня не сложилось ощущения, что Бри рассказала ему, как я был старым ржавым драндулетом, с которым она набиралась опыта, хотя я и не сомневался, что рано или поздно это всплывет. Скорее всего в постели после особенно хорошего секса. Меня это вполне устраивало, поскольку избавляло от необходимости участвовать в неизбежных мужских разборках.

Наша недерлендская команда вернулась в Колорадо рейсом «Американ эйрлайнз», поскольку подарком Хью молодоженам на свадьбу был полет на арендованном им самолете на Гавайи. Когда он объявил об этом во время поздравлений, Бри завизжала от восторга, как девятилетний ребенок, вскочила и обняла его. Не сомневаюсь, что в этот момент она напрочь забыла о существовании Чарлза Джейкобса, и неудивительно. Но я продолжал о нем помнить.

Когда торжество было в самом разгаре, я увидел, как Муки подошел к лидеру группы – очень приличной команды рок-н-блюза с сильным вокалистом и хорошим багажом старых хитов – и начал о чем-то с ним шептаться. Руководитель группы кивнул и, обратившись ко мне, спросил, не хочу ли я к ним присоединиться и сыграть на гитаре пару композиций. Я действительно хотел, но здравомыслие взяло верх, и я отказался. Для рок-н-ролла старости не существует, однако с годами профессиональные навыки утрачиваются, а шансы выставить себя дураком на публике растут.

Я не считаю, что уже вышел в тираж, но не играл перед аудиторией более года и за последнее время всего три или четыре раза участвовал в записи, да и то в силу крайней необходимости. Во всех случаях я выступил не лучшим образом. Исполняя одну композицию, я даже увидел, как морщится барабанщик, будто откусил что-то кислое. Поймав мой взгляд, он смутился и сказал, что у басиста расстроилась гитара. Это было не так, и мы оба это знали. Если человек лет пятидесяти выглядит смешно в постели с женщиной, годящейся ему в дочери, то не менее комично он смотрится бегающим по сцене с электрогитарой под «Dirty Water». И все же я смотрел, как эти ребята дают жару, с тоской и немалой ностальгией.

Почувствовав, как кто-то взял меня за руку, я обернулся и увидел Джорджию Донлин.

– Сильно по этому скучаешь, Джейми?

– Не так сильно, как уважаю, – ответил я. – Потому и сижу здесь. Эти парни умеют играть.

– А ты уже нет?

Я вспомнил день, когда вошел в комнату Кона и услышал, как его акустический «Гибсон» шепчет мне, что я смогу сыграть «Cherry, Cherry».

– Джейми! – Она щелкнула пальцами перед моим лицом. – Очнись, Джейми.

– Теперь я играю только для собственного удовольствия, – сказал я. – Мои выступления с гитарой на публике остались в прошлом.

Как выяснилось, я ошибался.

Руди Келли оказался мужчиной огромных размеров в потертых джинсах, свободной серой толстовке и белых туфлях на мягкой каучуковой подошве, в каких обычно ходят медсестры. Он сказал, что ухаживает за мистером Джейкобсом и работает его личным помощником. А также, возможно, его телохранителем, подумал я. Руку он жал совсем не так вяло, как музыканты.

В детстве я несколько раз бывал в фойе этого здания, а один раз даже обедал здесь в компании Кона и семьи его друга (и все время боялся взять не ту вилку или испачкать одежду), но на верхние этажи не поднимался. Лифт представлял собой древнее лязгающее ведро, из тех, что в романах-ужастиках постоянно застревают между этажами, и я решил, что буду ходить исключительно по лестнице.

В здании было тепло (наверняка благодаря тайному электричеству Чарли Джейкобса), и кое-где виднелись следы ремонтных работ, правда, бессистемных. Все лампочки горели, половицы не скрипели, но это не развеивало витавшего в воздухе ощущения пустынности и заброшенности. Мой номер-люкс располагался в конце коридора, и из просторной гостиной открывался почти такой же красивый вид, как и с «Крыши неба», но на обоях были водяные потеки, а вместо запаха мастики и свежей краски, который чувствовался в вестибюле, тут царил слабый аромат плесени.

– Мистер Джейкобс просил вас разделить с ним ужин в его апартаментах в шесть часов, – сообщил Руди. Его голос был мягким и почтительным, но сам он напоминал заключенного из фильма про тюрьму, причем не того, кто планирует побег, а громилу, убивающего охранников, которые пытаются остановить беглецов. – Вас это устроит?

– Вполне, – сказал я и после его ухода запер дверь.

Я вышел из квартиры, прошел квартал и впервые после краткого баловства с курением в колледже купил пачку сигарет. В доме, где я жил, курить было запрещено, поэтому я устроился с сигаретой на ступеньках. После первой же затяжки закашлялся, голова закружилась, и я подумал, что именно это убило бы Астрид, не вмешайся Чарли.

Да. Чарли и его чудесные исцеления. Чарли, который не желал отпускать тигриный хвост.

Что-то случилось, сказала мне Астрид во сне с усмешкой, в которой не осталось следа от ее былой мягкости. Что-то случилось, и Царица скоро будет здесь.

И потом, когда Джейкобс обработал ей мозг своим тайным электричеством: Там дверь в стене. Дверь покрыта плющом. Уже сухим. Она ждет. А когда Джейкобс спросил, о ком она говорила, Астрид ответила: Не та, кого ты хочешь увидеть.

Я могу нарушить обещание, подумал я, выбрасывая сигарету. Не в первый раз.

Но не в этом случае. Не это обещание.

Я вернулся в дом, смял пачку сигарет и выбросил в мусорную корзину возле почтовых ящиков. Добравшись до квартиры, позвонил Бри на сотовый, готовясь оставить сообщение, но она ответила. Я поблагодарил ее за письмо и заверил, что не собираюсь больше никогда видеться с Чарлзом Джейкобсом. Солгал, не испытывая ни малейших угрызений совести. Муж Бри был прав: ей следовало навсегда выкинуть Джейкобса из своей жизни. А когда придет время вернуться в Мэн и исполнить свое обещание, я солгу Хью Йейтсу по той же причине.

Давным-давно два подростка полюбили друг друга так пылко, как бывает только в юности. Через несколько лет они занялись любовью в развалившейся лачуге, под раскаты грома и отблески молний – совсем как в любовных романах Виктории Холт. Со временем Чарлз Джейкобс спас их обоих от уплаты высокой цены за свои пагубные пристрастия. Я обязан ему дважды. Не сомневаюсь, что вы это понимаете, и я бы вполне мог больше к этому не возвращаться, но это означало бы утаить главное. Меня донимало любопытство. Боже милостивый, мне хотелось посмотреть, как он приподнимет крышку на ящике Пандоры и заглянет внутрь.

Секунд через тридцать прикроватная лампа погасла во второй раз – и больше не зажглась. Я уже не различал гудения генератора за ревом ветра. Закрепив на лбу Мэри Фэй металлическую ленту, Джейкобс словно потерял к мертвой женщине всякий интерес. Он смотрел в окно, заложив руки за спину, как капитан корабля на мостике. Железную мачту скрыла стена дождя, но когда в нее ударит молния, мы ее увидим. Если ударит. До сих пор этого не произошло. Возможно, Бог все-таки существовал и теперь выступил против Чарлза Джейкобса.

– А где пульт управления? – поинтересовался я. – Как все это связано с мачтой снаружи?

Он посмотрел на меня как на полного идиота.

– Нет никакого способа контролировать силу, лежащую в основе молнии. Она испепелит в золу даже титановую оболочку. Что касается связи… Это ты, Джейми. Неужели ты еще не догадался, зачем ты здесь? Неужели думаешь, что понадобился мне, чтобы готовить еду?

Когда он это произнес, я удивился, почему не понимал этого раньше. Почему так долго не замечал очевидного.

Тайное электричество постоянно оставалось во мне и во всех, кого исцелил пастор Дэнни. Иногда оно спало, как болезнь, которая так долго скрывалась в мозгу Мэри Фэй. Иногда просыпалось, заставляя есть землю, сыпать соль в глаза или вешаться на брюках. Чтобы открыть эту маленькую дверь, требовались два ключа. Мэри Фэй была одним. Я – другим.

– Чарли, ты должен остановиться.

– Остановиться? Ты спятил?

Нет, подумал я, это ты спятил. А я прозрел.

Я только надеялся, что еще не слишком поздно.

– Что-то ждет по ту сторону двери. Астрид назвала это Царицей. Вряд ли тебе хочется ее увидеть, а мне и подавно.

Я наклонился, чтобы снять со лба Мэри Фэй металлическую ленту. Джейкобс обхватил меня обеими руками и оттащил назад. Руки его были худыми и костлявыми, и я должен был бы без труда освободиться от их объятий, однако не смог. Во всяком случае, сразу. Одержимость придавала ему силы.

Пока мы боролись в мрачной, заполненной тенями комнате, ветер внезапно стих. Дождь ослабел. В окно я увидел мачту и потоки воды, струившиеся по морщинам выпуклого гранитного лба «Крыши неба».

Слава Богу, подумал я. Буря проходит.

Я перестал сражаться с Чарли, хотя почти вырвался, и упустил шанс положить конец всей мерзости того дня, не дав ей возможности начаться. Буря не стихла, а только взяла передышку, чтобы обрушиться на нас со всей мощью. Ветер снова набрал силу и стал ураганным. За доли секунды до удара молнии я опять испытал то же ощущение, что пережил вместе с Астрид: волоски на коже поднялись, воздух в комнате словно превратился в масло. И на этот раз щелчок был не тихим, а громким, будто пистолетный выстрел. Дженни закричала от ужаса.

Из туч вырвалась корявая яркая молния и ударила в железную мачту на «Крыше неба», окрасив ее в синий цвет. У меня в голове зазвучал жуткий мощный хор кричащих голосов, и я понял, что они принадлежали всем тем, кого Чарлз Джейкобс исцелял или снимал на камеру в «Портретах-молниях». Причем не только пострадавшим от последствий – там были все без исключения, и их были тысячи. Продлись их вой еще несколько секунд, и я бы точно лишился рассудка. Но синева на железной мачте стала исчезать, уступая место темно-вишневому цвету, похожему на тот, что бывает у раскаленного клейма, когда его вытаскивают из огня, и хор мучительных криков в голове тоже начал стихать.

Прогремел раскат грома, с небес обрушились потоки ливня, и по крыше забарабанил град.

– Господи Боже! – вскрикнула Дженни. – Господи Боже! Посмотрите на нее!

Полоска металла на лбу Мэри Фэй светилась ярким пульсирующим зеленым цветом. Я видел это не только глазами – я ощущал это всем мозгом, поскольку являлся связующим звеном. Проводником. Свечение начало тускнеть, и в этот момент в мачту ударила новая молния. Хор в голове снова завопил от ужаса. На этот раз полоска вспыхнула не зеленым, а ослепительно белым, так ярко, что обожгло глаза. Я прижал к ушам ладони и зажмурился. В темноте остаточное изображение на сетчатке сияло синевой.

Хор в голове затих. Я открыл глаза и увидел, что свечение на ленте тоже гаснет. Джейкобс не сводил с тела Мэри Фэй зачарованного взгляда широко раскрытых глаз. Из неподвижного уголка его рта стекала струйка слюны.

Град напоследок яростно проскрежетал по крыше и прекратился. Дождь тоже пошел на убыль. Я увидел, как молния врезалась в группу деревьев за «Крышей неба», но буря уже уходила на восток.

Неожиданно Дженни выскочила из комнаты, оставив дверь открытой. Я услышал, как она на что-то налетела в гостиной и как с треском врезалась в стену. Дженни нас покинула.

Джейкобс никак на это не отреагировал. Он склонился над мертвой женщиной, лежавшей с закрытыми глазами и сомкнутыми черными ресницами. Металлическая лента снова обрела прежний цвет. В темной комнате она даже не блестела. Если металл и опалил кожу на лбу, то скрывал след от ожога. Но я так не думаю – запаха горелой плоти не чувствовалось.

– Просыпайся, – произнес Джейкобс. Не дождавшись ответа, крикнул: – Просыпайся, ну же! – Он потряс ее руку – сначала осторожно, потом сильнее. – Проснись! Проснись, черт тебя побери, просыпайся!

Он схватил Мэри Фэй за плечи и принялся трясти изо всех сил – ее голова болталась из стороны в сторону, будто отказываясь подчиниться.

– ПРОСНИСЬ ЖЕ ТЫ, СУКА!

Если он продолжит в том же духе, то непременно сдернет тело на пол, а подобного осквернения я уже допустить не мог. Я ухватил его за правое плечо и оттащил. Мы закружились в каком-то неуклюжем танце и врезались в конторку. Джейкобс повернулся ко мне, на его лице были написаны ярость и разочарование.

– Отпусти меня! Отпусти! Я спас твою жалкую бесполезную жизнь и требую…

А потом что-то произошло.

Наутро после бури я проснулся на кушетке в вестибюле главного здания курорта. Все лицо горело, а мочевой пузырь готов был лопнуть, но идти в туалет напротив ресторана я не хотел. Там висели зеркала, и мне не хотелось даже мельком увидеть в них свое отражение.

Я вышел на улицу помочиться и наткнулся на гольф-мобиль, врезавшийся в ступеньки крыльца. Сиденье и простенькая приборная панель были заляпаны кровью. Я опустил взгляд на рубашку и увидел, что она тоже вся в бурых пятнах. Провел рукой по распухшему носу, и на пальце остались темно-бордовые крапинки. Значит, я приехал на гольф-мобиле, врезался на нем в крыльцо и разбил лицо, но совершенно этого не помнил.

Излишне говорить, как сильно мне не хотелось возвращаться в домик на «Крыше неба», но сделать это было необходимо. Однако сесть в гольф-мобиль оказалось самым простым. Проехать на нем через лес обернулось задачей посложнее, и каждый раз, когда мне приходилось останавливаться, чтобы убрать с дороги упавшие ветки, я с колоссальным трудом заставлял себя двигаться дальше. Разбитый нос ныл от боли, а голова раскалывалась от напряжения.

Дверь была распахнута. Я остановился, вылез из гольф-мобиля и сначала просто стоял и тер свой бедный распухший нос, пока из него опять не пошла кровь. День выдался солнечный и чудесный – буря смыла жару и влажность, – но комната за раскрытой дверью напоминала темную пещеру.

Нет никаких причин волноваться, говорил я себе. Больше ничего не может произойти. Все кончено.

А что, если нет? А что, если не все кончено?

Что, если меня поджидает она, с клешней из человеческих лиц наготове?

Я заставил себя подняться на крыльцо, останавливаясь на каждой ступеньке, а когда в лесу за моей спиной неожиданно каркнула ворона, я съежился и, вскрикнув, закрыл голову руками. От бегства меня удержала только уверенность, что если я не войду, комната, в которой умерла Мэри Фэй, будет преследовать меня до конца жизни.

Никакой пульсирующей мерзости с единственным черным глазом там не оказалось. Пациентка «Омега» лежала в том же положении, в каком я видел ее в последний раз: два пулевых отверстия на ночной рубашке и еще два на простыне, обернутой вокруг бедер. Рот женщины был открыт, и хотя ужасная черная конечность бесследно исчезла, я даже не пытался убедить себя, что мне все это померещилось. Я знал правду.

Металлическая лента – сейчас темная и тусклая – по-прежнему обхватывала лоб Мэри Фэй.

Положение тела Джейкобса изменилось. Оно уже не лежало на боку возле кровати с подогнутыми коленями, а сидело на другой стороне комнаты, опираясь на конторку. Сначала я подумал, что он все-таки сразу не умер. Пережитый ужас вызвал новый инсульт, Джейкобс очнулся, сумел доползти до конторки и там скончался.

Вполне возможно, если бы не пистолет в его руке.

Я долго смотрел на него, хмурясь и вспоминая. Но вспомнить все мне так и не удалось, и я отказался от предложения Эда Брейтуэйта восстановить память с помощью гипноза. Отчасти из страха перед тем, что именно может всплыть из темных глубин моего сознания, но в основном потому, что не сомневаюсь, как все было на самом деле.

Я отвернулся от тела Чарли (на его лице застыло выражение неописуемого ужаса) и перевел взгляд на Мэри Фэй. Я был уверен, что сделал пять выстрелов, и в нее попали только четыре пули. Одна пролетела мимо, что неудивительно, учитывая мое состояние. Но, посмотрев на стену, я увидел в ней два пулевых отверстия.

Неужели вчера вечером я уехал в курортный центр, а потом вернулся сюда? В принципе исключать этого было нельзя, но не думаю, что смог бы заставить себя это сделать, даже в состоянии шока. Нет, я все устроил перед отъездом. После чего отправился в центр, наехал на крыльцо гольф-мобилем, поднялся, шатаясь, по ступенькам и заснул в фойе.

Чарли не полз по комнате – это я перетащил его. Это я пристроил его тело возле конторки, вложил ему в правую руку пистолет и выстрелил в стену. Копы, которые рано или поздно обнаружат эту безумную сцену, могут и не проверить наличие на руке Чарли следов пороховых газов, но если проверят, то найдут их.

Мне хотелось прикрыть лицо Мэри Фэй, однако все должно было оставаться нетронутым, и больше всего на свете я желал поскорее убраться из этой комнаты теней. Однако я задержался еще ненадолго. Я опустился на колени рядом со своим «пятым персонажем» и коснулся его тонкого запястья.

– Ты должен был остановиться, Чарли, – сказал я. – И остановиться давно.

Однако мог ли он? Сказать да – проще всего, потому что это позволит возложить на него всю вину. Только вина лежала и на мне, ведь я тоже не остановился. Любопытство – ужасная вещь, но оно так свойственно людям.

Всем без исключения.