Ты спас маленькую девочку, но, дорогой мальчик, ты не сможешь спасти всех.

Когда я сказал отцу, что не собираюсь возвращаться в Университет Нью-Хэмпшира – что мне нужно отдохнуть от колледжа, и я хочу провести год в «Стране радости», – на том конце провода, в южном Мэне, воцарилось долгое молчание. Я думал, он закричит на меня, но он этого не сделал. Только его голос вдруг стал таким уставшим:

– Все из-за той девушки, верно?

Двумя месяцами ранее я говорил ему, что мы с Уэнди решили «какое-то время побыть врозь», но папа, конечно же, все понял. С того момента он ни разу не упомянул ее имени в наших еженедельных телефонных разговорах. Она стала просто «той девушкой». После того как он пару раз так ее назвал, я попытался пошутить, спросив, не думал ли он, что я гулял с Марло Томас [18]. Он не рассмеялся. Больше я такого не говорил.

– Отчасти из-за Уэнди, – признал я, – но не совсем. Мне надо вырваться из привычного круга. Перевести дух. И мне здесь нравится.

Он вздохнул.

– Может, тебе действительно нужна передышка. По крайней мере ты будешь работать, а не колесить по Европе на попутках, как дочка Дьюи Мишо. Четырнадцать месяцев в молодежных хостелах! Четырнадцать, и конца этому не видно! Господи! Само собой, заполучит стригущий лишай или проглотит арбуз.

– Думаю, мне удастся избежать и первого, и второго, – ответил я. – Если буду соблюдать осторожность.

– Ты лучше избегай ураганов. Похоже, в этом году их будет много.

– Так ты согласен, папа?

– Почему нет? Ты хотел, чтобы я с тобой спорил? Отговаривал тебя? Если таков твой выбор, почему не попробовать? Тем более что я знаю, что сказала бы твоя мама: если он достаточно взрослый, чтобы покупать спиртное, значит, имеет право решать, как ему жить.

Я улыбнулся:

– Да. Очень на нее похоже.

– Что касается меня, я не хочу, чтобы ты вернулся в колледж и продолжал сохнуть из-за той девушки, забросив учебу. Если покраска аттракционов и ремонт павильонов помогут тебе избавиться от мыслей о ней, это хорошо. Но как насчет твоей стипендии и ссуд на учебу, если ты захочешь вернуться осенью семьдесят четвертого?

– Это не проблема. У меня средний балл три и две десятых. Более чем достаточно.

– Та девушка. – В его голосе слышалось безмерное отвращение, и мы перешли к другим темам.

Я по-прежнему грустил и переживал из-за того, что с Уэнди все так закончилось, тут отец не ошибся, но я все же двинулся по трудному пути ( путешествие, так в наши дни называют этот процесс в группах психологической поддержки) от отрицания к принятию. Разумеется, душевное равновесие еще даже не маячило на горизонте, однако я уже не верил – как в долгие, тоскливые июньские дни и ночи, – что оно недостижимо.

В «Стране радости» я оставался по другим причинам, которые еще даже не начал сортировать, потому что их бесформенную кучу удерживал грубый шпагат интуиции. Сказалось и происшествие с Холли Стэнсфилд, и слова Брэдли Истербрука в самом начале лета, что мы продаем веселье, и ночной шум океана, и мелодия, которую порывистый ветер играл на каркасе «Каролинского колеса». Внесли свою лепту и прохладные тоннели под территорией парка развлечений, и секретный Язык, который другие новички забудут к рождественским каникулам. Я не хотел его забывать, он был слишком ярким и образным. Я чувствовал, что «Страна радости» может дать мне что-то еще. Не знал, что именно, просто… что-то еще.

Но главная причина – странно, я проверял и перепроверял воспоминания о тех днях, чтобы убедиться в их истинности, и сомнений у меня не осталось – заключалась в том, что именно наш Фома неверующий увидел призрак Линды Грей. И это его изменило, пусть незначительно, но существенно. Не думаю, что Том хотелменяться – полагаю, его и так все устраивало, – а вот я хотел.

И еще я хотел увидеть ее.

Во второй половине августа несколько старожилов – Папаня Аллен, Дотти Лассен и другие – посоветовали мне помолиться о том, чтобы в День труда зарядил дождь. Но дождя не было, и уже в субботу пополудни я понял, о чем они толковали. Кролики в огромном количестве пошли на последний приступ, и «Страна радости» опять накачалась. К этому времени многие летние сотрудники разъехались по своим колледжам, что только усугубило ситуацию. Оставшиеся носились, как собаки, вывалив язык на плечо.

А некоторые не просто носились, но и изображали собак, точнее, одну собаку. Большую часть этого праздника я видел через сетчатые глаза Хоуи, Счастливого пса. Только в воскресенье залезал в этот чертов меховой костюм дюжину раз. После предпоследнего, когда я уже преодолел три четверти Бульвара под авеню Радости, мир поплыл у меня перед глазами, застилаемый серыми тенями. Тенями Линды Грей, помнится, подумал я.

Я ехал на маленьком электрокаре, стянув шкуру до пояса, чтобы кондиционированный воздух охлаждал разгоряченное тело, и в тот момент осознал, что отключаюсь. Мне хватило ума свернуть к стене и убрать ногу с резиновой кнопки, заменявшей педаль газа. Толстый Уолли Шмидт, который заведовал аттракционом «Угадай-свой-вес», как раз пришел в лежку передохнуть на несколько минут. Он увидел, как я припарковался под углом к стене и навалился на руль. Достал из холодильника кувшин ледяной воды, вперевалочку подошел ко мне, поднял мой подбородок пухлой рукой.

– Эй, салага, у тебя есть еще один костюм или это единственный, который на тебя налезает?

– Есь один, – промямлил я заплетающимся языком. – В косюмной. Ошнь блшой.

– Это хорошо. – И он вылил кувшин мне на голову. На мой крик прибежало несколько человек.

– Какого хрена, Толстый Уолли?

Он ухмыльнулся:

– Освежает, не правда ли? Конечно же, освежает. День труда, салага. Никакого сна на работе. Благодари счастливые звезды и полосы, что наверху не сто десять [19].

Было б сто десять, я бы не рассказывал эту историю. Умер бы от спекшегося мозга где-то на середине танца Счастливого Хоуи, на эстраде детского городка Качай-Болтай. Однако непосредственно в День труда небо затянули облака. А с моря дул освежающий ветерок. Так что я продержался.

В тот понедельник, около четырех пополудни, когда я надевал шкуру для последнего шоу сезона, в костюмерную вошел Том Кеннеди. Он расстался с песболкой и грязными кроссовками, сменив их на идеально отглаженные чинос (я еще задался вопросом, а где же он их хранил), рубашку «Лиги плюща» и кожаные туфли. Розовощекий сукин сын даже подстригся. С макушки до пяток выглядел успешным во всех отношениях студентом колледжа, прокладывающим дорогу в мир бизнеса. Никто бы не догадался, что всего двумя днями ранее он в сползших грязных «ливайсах» ползал с масленкой под «Зиппером» и клял Папаню Аллена, бесстрашного капитана нашей команды, всякий раз, когда ударялся головой о стойку.

– Уезжаешь? – спросил я.

– В точку, дружище. В восемь утра отбываю на поезде в Филли. Проведу неделю дома, потом обратно на каторгу.

– Рад за тебя.

– Эрин надо добить кое-какие дела, но вечером она встретится со мной в Уилмингтоне. Я уже заказал номер с завтраком в уютном маленьком отеле.

Естественно, я почувствовал укол зависти.

– Здорово.

– Она сокровище.

– Знаю.

– И ты тоже, Дев. Будем на связи. Люди часто такое говорят ради красного словца, но только не я. Мы обязательнобудем на связи. – И он протянул руку.

Я сжал ее и потряс.

– Хорошо. Ты славный парень, Том, а Эрин – лучшая девчонка на свете. Береги ее.

– Нет проблем. – Он широко улыбнулся. – В ближайший весенний семестр она переведется в Ратгерс. Я уже научил ее боевой песне «Алых рыцарей» [20]. Знаешь, «Вперед, “Алые”, “Алые”, вперед…»

– Сложно, однако.

Он погрозил мне пальцем.

– В этом мире сарказм тебя до добра не доведет. Если только ты не собираешься писать для журнала «Мэд». Учти это.

Тут подала голос Дотти Лассен:

– Может, ускорим трогательное прощание? Тебе пора на выход, Джонси.

Том повернулся к ней и вытянул руки.

– Дотти, как я вас люблю! Как мне будет вас недоставать!

Она шлепнула себя по заду, показывая, как ей будет недоставать его, и вернулась к починке какого-то костюма.

Том протянул мне листок бумаги.

– Мой домашний адрес, адрес колледжа, оба телефона. Надеюсь, ты ими воспользуешься.

– Обещаю.

– Ты действительно собираешься пожертвовать годом, в течение которого мог бы пить пиво и трахаться, ради облезлых развалюх здесь, в «Стране радости»?

– Ага.

– Ты рехнулся?

Я задумался.

– Вероятно. Немного. Но иду на поправку.

Я был весь потный, а он пришел в чистой одежде, но Том все равно крепко обнял меня. Потом направился к двери, задержавшись лишь для того, чтобы чмокнуть Дотти в морщинистую щеку. Она не отшила его – помешал полный рот булавок, – но прогнала взмахом руки.

У двери Том повернулся ко мне.

– Хочешь совет, Дев? Держись подальше от… – Он мотнул головой, и я прекрасно понял, о чем речь: от «Дома ужасов». Потом он ушел, вероятно, думая о приезде домой, и об Эрин, и о машине, которую собирался купить, и снова об Эрин, и о ближайшем учебном годе, и опять об Эрин. «Вперед, “Алые”, “Алые”, вперед». Уже в ближайшем весеннем семестре они смогут скандировать вместе. Черт, смогут скандировать сегодня вечером, если захотят. В Уилмингтоне. В постели. Вместе.

Контрольные часы в парке развлечений отсутствовали: наши приходы и уходы фиксировали капитаны команд. После моего последнего выступления в роли Хоуи в первый понедельник сентября Папаня Аллен велел мне принести карточку табельного учета.

– Мне работать еще час, – возразил я.

– Нет, кое-кто ждет тебя у ворот, чтобы проводить домой. – Я знал, о ком речь. С трудом верилось, что в сморщенной изюмине, которая заменяла Папане сердце, могло остаться место для теплых чувств, но в то лето мисс Эрин Кук его проняла. – Насчет завтрашнего дня все понятно?

– С половины восьмого и до шести, – ответил я. И никакой шкуры. Красота.

– Я буду руководить тобой две недели, а потом отправлюсь в солнечную Флориду. После этого перейдешь в подчинение Лейна Харди. И Фредди Дина, наверное, если он заметит, что ты по-прежнему здесь.

– Все понял.

– Хорошо. Я распишусь в твоей карточке, и ты десять сорок два. – На Языке это означало то же самое, что и у любителей модного тогда сленга гражданского радиодиапазона: свободен. – И… Джонси? Попроси эту девочку время от времени присылать мне почтовую открытку. Я буду по ней скучать.

Я его понимал.

Эрин также сделала первые шаги на пути из Страны радости к Реальной жизни. Исчезли линялые джинсы и футболка с вызывающе закатанными до плеч рукавами, не говоря уже о зеленом платье Голливудской девушки и робин-гудовской шляпке. За воротами, в алом свете неоновой вывески, меня ждала молодая женщина в шелковой синей блузке без рукавов и юбке-трапеции. Ее волосы были собраны в пучок на затылке, и она выглядела великолепно.

– Пойдем по берегу, – предложила она. – У меня есть немного времени до автобуса в Уилмингтон. Я там встречаюсь с Томом.

– Он мне говорил. Об автобусе и не думай. Я тебя отвезу.

– Правда?

– Конечно.

Мы зашагали по мелкому белому песку. Половинка луны уже поднялась над горизонтом и проложила дорожку по воде. На полпути – если на то пошло, неподалеку от большого зеленого викторианского особняка, который той осенью сыграл столь большую роль в моей жизни, – она взяла меня за руку и уже не отпускала. Мы практически не разговаривали, пока не добрались до лестницы, ведущей на автомобильную стоянку. Там Эрин повернулась ко мне.

– Разрыв с ней ты переживешь. – Она не отрывала своих глаз от моих. В тот вечер она не накрасилась, да это было и не нужно. Макияжем служил лунный свет.

– Да, – согласился я. Я знал, что это правда – и в глубине души сожалел об этом. Отпускать всегда нелегко. Даже когда держишь что-то шипастое. А может, именно тогда – особенно трудно.

– Сейчас здесь тебе самое место. Я это чувствую.

– Том тоже чувствует?

– Нет, но он никогда не воспринимал «Страну радости», как ты… и как я. А после того, что случилось в тот день в «Доме ужасов»… когда он увидел…

– Ты говорила с ним об этом?

– Пыталась. Потом перестала. Случившееся не укладывается в его картину мира, поэтому он пытается от этого отгородиться. Но, думаю, он тревожится за тебя.

– А тыза меня тревожишься?

– Из-за призрака Линды Грей – нет. Из-за призрака той Уэнди – немного.

Я улыбнулся:

– Мой отец больше не произносит ее имени. Для него она – «та девушка». Эрин, сможешь оказать мне услугу, когда вернешься в университет? Если у тебя найдется время.

– Конечно. Какую?

Я объяснил.

Она попросила высадить ее на автобусном вокзале Уилмингтона, а не возле отеля, в котором Том снял номер. Сказала, что лучше доедет туда на такси. Я уже собрался запротестовать – чего тратить деньги попусту? – потом не стал. Она раскраснелась, выглядела смущенной. Я догадался, в чем причина: она не хотела вылезать из моего автомобиля, чтобы двумя минутами позже сбросить одежду и прыгнуть в койку с Томом Кеннеди.

Когда я остановился напротив стоянки такси, она сжала руками мое лицо и поцеловала меня в губы. Долгим-предолгим поцелуем.

– Не встреть я Тома, я бы заставила тебя забыть ту глупую девчонку.

– Но ты встретила.

– Да, встретила. Оставайся на связи, Дев.

– Помни, о чем я тебя попросил. Если появится возможность, сделай это.

– Я помню. Ты очень милый, Дев.

Не знаю почему, но от этих слов мне захотелось плакать. Но я лишь улыбнулся.

– А еще, признай это, из меня получился чертовски хороший Хоуи.

– Это точно. Девин Джонс, спаситель маленьких девочек.

На мгновение я подумал, что она поцелует меня вновь, но этого не произошло. Она выскользнула из автомобиля и побежала через улицу к стоянке такси, ее юбка развевалась. Я ждал, пока она не села на заднее сиденье и не уехала. Потом последовал ее примеру, отправился в обратный путь, к пляжу, и миссис Шоплоу, и моей осени в «Стране радости», самой лучшей и самой ужасной осени в моей жизни.

Сидели ли Энни и Майк Росс у дорожки, тянувшейся к пляжу от зеленого викторианского особняка, когда во вторник после Дня труда я шел по берегу в парк развлечений? Я помню теплый круассан, который ел на ходу, и круживших над головой чаек, но насчет Энни и Майка уверенности у меня нет. Они стали такой важной частью пейзажа – таким ориентиром, – что просто невозможно вспомнить, когда я впервые заметил их присутствие. Повторение – самый страшный враг памяти.

Через десять лет после описываемых здесь событий я работал (возможно, за мои грехи) обозревателем «Кливленд мэгезин». Черновой вариант практически всех материалов я писал в больших блокнотах с желтой линованной бумагой, сидя в кафетерии на Третьей Западной улице, неподалеку от стадиона «Лэйкфронт», где тогда выступали «Индейцы». Каждый день в десять утра в кафетерий заходила молодая женщина, брала несколько чашек кофе и уносила в риелторское агентство, располагавшееся по соседству. И я тоже не могу сказать, когда заметил ее впервые. Знаю точно, что однажды увиделее и понял, что иногда она поглядывала на меня. Потом пришел день, когда я перехватил ее взгляд и ответил на улыбку улыбкой. Через восемь месяцев мы поженились.

С Энни и Майком произошло то же самое: в какой-то момент они стали частью моего мира. Я всегда махал им рукой, и мальчик в инвалидном кресле махал мне в ответ, а собака наблюдала за мной, навострив уши, и ветер ерошил ее шерсть. Женщина приковывала взгляд: блондинка, красавица, с высокими скулами, широко посаженными синими глазами, полными, словно чуть припухшими губами. Мальчик носил бейсболку «Уайт сокс», натянутую по самые уши. Выглядел он болезненным. Впрочем, улыбка у него была вполне здоровая. Когда я шел на работу или возвращался домой, он одаривал меня ею. Раз или два даже показал «знак мира», который я не преминул повторить. Я тоже стал частью его пейзажа. Думаю, даже Майло, джек-рассел, начал признавать меня за своего. Только мама держалась отстраненно. Когда я проходил мимо, она обычно не отрывалась от книги, которую читала. А если отрывалась, не махала мне рукой и уж тем более не показывала «знак мира».

Дел в «Стране радости» мне хватало, и пусть я не мог назвать эту работу столь же интересной и разнообразной, как летом, она и не выматывала меня до такой степени. Мне даже выпадал шанс выступить в звездной роли Хоуи и спеть «С днем рожденья тебя» в детском городке Качай-Болтай, потому что «Страна радости» открывалась для публики в первые три сентябрьских уик-энда, хотя, конечно, ни один аттракцион не накачивался. Даже «Каролинское колесо», которое по популярности уступало только карусели.

– На севере, в Новой Англии, большинство парков развлечений работает по выходным до Хэллоуина, – как-то раз объяснил мне Фред Дин. Мы сидели на скамье и ели сытный, богатый витаминами ленч, состоявший из чили-бургера и шкварок. – Во Флориде они работают круглый год. Мы в промежуточной зоне. В шестидесятых годах мистер Истербрук пытался удлинить сезон, потратил кучу денег на большую рекламную кампанию, но не получилось. Как только ночи становятся прохладнее, местные жители начинают думать об окружных ярмарках и тому подобном. Опять же многие наши постоянные сотрудники отправляются зимовать на юг или на запад. – Он посмотрел на пустынный Собачий проспект и вздохнул. – В это время года здесь одиноко.

– Мне нравится, – ответил я, не покривив душой. В тот год я познал одиночество. Иногда ездил в кино в Ламбертон или Миртл-Бич, с миссис Шоплоу и Тиной Экерли, библиотекаршей с выпученными глазами, но большинство вечеров проводил в своей комнате, перечитывал «Властелина колец» и писал письма Эрин, Тому и папе. Я также написал немало стихотворений, о которых мне теперь стыдно даже думать. Слава Богу, я их сжег. Добавил в свою коллекцию новую и весьма мрачную «Темную сторону луны». В Книге Притчей сказано: «Как пес возвращается на блевотину свою, так глупый повторяет глупость свою» [21]. В ту осень я вновь и вновь возвращался к «Темной стороне», выключая «Пинк Флойд» только для того, чтобы услышать Джима Моррисона: «Это конец, прекрасная подруга». Да уж, тяжелый случай, я знаю, знаю.

К счастью, забот в «Стране радости» вполне хватало, чтобы заполнить мои дни. Первые пару недель, пока парк работал по выходным, мы занимались осенней уборкой. Фред Дин поставил под мое начало небольшую бригаду газонтов, и к тому времени, когда на воротах появилась табличка «ЗАКРЫТО ДО СЛЕДУЮЩЕГО СЕЗОНА», мы подчистили граблями и выкосили все лужайки, подготовили к зиме каждую клумбу и вымыли начисто все аттракционы и павильоны. Возвели на заднем дворе ангар из гофрированных металлических панелей и закатили в него все передвижные киоски для продажи еды (на Языке – жрачроллеры), где им предстояло зимовать. Каждый – и для поп-корна, и для мороженого, и для хот-догов – накрыли зеленым брезентовым чехлом.

Когда газонты отбыли на север собирать яблоки, меня направили на подготовку парка к зиме, вместе с Лейном Харди и Эдди Парксом, вспыльчивым старожилом «Страны радости». В сезон он заправлял «Домом ужасов» и руководил командой «Доберман». Мы осушили фонтан на пересечении авеню Радости и Собачьего проспекта и уже переместились к «Бултыху капитана Немо», где работа предстояла более серьезная, когда к нам подошел Брэдли Истербрук в черном костюме, готовый к отъезду.

– Вечером уезжаю в Сарасоту, – сообщил он. – Бренда Рафферти, как обычно, едет со мной. – Он улыбнулся, продемонстрировав лошадиные зубы. – Обхожу парк и благодарю тех, кто еще в нем остался.

– Прекрасной вам зимы, мистер Истербрук, – пожелал ему Лейн.

Эдди пробормотал что-то, прозвучавшее для меня как «скатертью дорога», но скорее всего он сказал: «Легкой вам дороги».

– Спасибо за все, – поблагодарил его я.

Он пожал нам руки, мне – последнему.

– Надеюсь увидеть тебя в следующем году, Джонси. Я думаю, у вас, молодой человек, в душе немало от карни.

Но он не увидел меня в следующем году, и никто не увидел его. Мистер Истербрук умер первого января в кондоминиуме на бульваре Джона Ринглинга, менее чем в полумиле от того места, где зимовал знаменитый цирк братьев Ринглинг.

– Чокнутый старый ублюдок, – пробормотал Паркс, наблюдая, как Истербрук идет к своему автомобилю, где его ожидала Бренда, чтобы помочь сесть внутрь.

Лейн долго и пристально смотрел на Паркса, прежде чем процедить:

– Заткнись, Эдди.

Эдди совету внял. И, вероятно, поступил мудро.

Как-то утром, когда я шагал в «Страну радости» со своими круассанами, джек-рассел наконец-то решил познакомиться со мной поближе.

– Майло, назад! – одернула его женщина.

Майло повернулся, посмотрел на нее, потом на меня яркими черными глазами. Я оторвал кусочек круассана, присел на корточки. Протянул ему. Майло помчался ко мне.

– Не кормите его! – крикнула женщина.

– Ах, мама, да перестань, – подал голос мальчик.

Майло услышал ее и не взял круассан, но сел передо мной и поднял передние лапы. Я дал ему кусочек.

– Больше не буду, – я поднялся, – но нельзя не вознаградить его старания.

Женщина фыркнула и вернулась к книге, толстой и, похоже, сложной.

– Мы постоянно его кормим, – сообщил мальчик. – Но он не толстеет, потому что все время бегает.

Не отрываясь от книги, женщина спросила:

– Что нам известно о разговорах с незнакомцами, Майки?

– Но он не совсем незнакомец, раз мы видим его каждый день, – возразил мальчик. Вполне резонно, во всяком случае, по моему разумению.

– Я Девин Джонс, – представился я. – Живу чуть дальше по берегу. Работаю в «Стране радости».

– Полагаю, вы не хотите опоздать на работу. – Она по-прежнему не отрывалась от книги.

Мальчик пожал плечами, говоря тем самым: что тут поделаешь. Бледный, сгорбленный, будто старичок, он, как мне показалось, обладал живым чувством юмора, о чем свидетельствовало и пожатие плечами, и сопровождавший его взгляд. Я тоже пожал плечами и пошел дальше. На следующее утро я съел круассаны до того, как поравнялся с зеленым домом, чтобы не искушать Майло, но помахал рукой. Мальчик, Майк, ответил тем же. Женщина сидела на привычном месте, под зеленым зонтом, на этот раз без книги, но – как и всегда – рукой она мне не помахала. Ее очаровательное лицо напоминало маску. Здесь тебя не ждут, говорило оно. Иди в свой паршивый парк развлечений и оставь нас в покое.

Я так и поступил. Но продолжал махать им рукой, и мальчик всегда отзывался. Утром и вечером приветствовал меня.

В понедельник, после отъезда Гэри Аллена по прозвищу Папаня во Флориду – ему предстояло заведовать одним из аттракционов в парке развлечений «Все звезды Олстона» в Джексонвилле, – я прибыл в «Страну радости» и увидел Эдди Паркса, моего самого нелюбимого старожила. Он сидел на деревянном ящике перед «Домом ужасов». Курить в парке не разрешалось, но мистер Истербрук уехал, а Фреда Дина поблизости не было, и Эдди полагал, что может преспокойно нарушить запрет. Он курил, не снимая перчаток, что могло показаться странным, если бы он когда-нибудь их снимал, но без них я его ни разу не видел.

– А вот и ты, пацан, и опоздал всего-то на пять минут. – Все звали меня Дев или Джонси, но для Эдди я раз и навсегда остался пацаном.

– Я пришел ровно в семь тридцать. – Я постучал по циферблату.

– Значит, у тебя часы отстают. Почему ты не ездишь из города, как остальные? Добирался бы за пять минут.

– Мне нравится ходить по берегу.

– Мне насрать на то, что тебе нравится, пацан, главное, чтобы ты приходил сюда вовремя. Это не лекции в колледже, на которые являются, как бог на душу положит. Это работа, и теперь, когда Большого Бигля нет, тебе придется воспринимать ее как работу.

Я мог бы передать ему слова Папани о том, что после его отъезда руководить мной будет Лейн Харди, но предпочел промолчать. Не имело смысла ухудшать и без того плохую ситуацию. Почему Эдди невзлюбил меня, я знал. Он одинаково не любил всех. Я бы пошел к Лейну, если бы работать под руководством Эдди стало совсем невыносимо, но только в крайнем случае. Отец учил меня, главным образом на своем примере, что человек должен сам решать свои проблемы, если собирается оставаться хозяином своей жизни.

– Что мне делать, мистер Паркс?

– Много чего. Я хочу, чтобы ты взял в кладовой бутылку «Тартл вакс» и не болтался там, зацепившись языками с кем-то из своих дружков. Потом я хочу, чтобы ты пошел в «Ужас» и отполировал стенки всех вагончиков. – Разумеется, он сказал «ва-а-агончиков». – Ты ведь знаешь, что мы полируем их после окончания сезона?

– Честно говоря, не знал.

– Господи Иисусе, ох уж эта молодежь. – Он затоптал окурок, приподнял деревянный ящик, запихнул окурок под него. Как будто от этого улики исчезли. – И тебе придется поработать на совесть, пацан, иначе будешь полировать все заново. Ты понял?

– Понял.

– И хорошо. – Он сунул в рот новую сигарету. Порылся в карманах в поисках зажигалки. Не снимая перчаток, так что на это ушло время. Наконец, нашел, откинул крышку, но колесико не крутанул. – Чего вылупился?

– Ничего.

– Тогда иди. Включи свет, чтобы видеть, что творишь. Ты ведь знаешь, где выключатели?

Я не знал, но не сомневался, что найду их без его помощи.

– Конечно.

Он нахмурился.

– Надо же, какой умник. – У-у-умник.

Я нашел металлический ящик с надписью «СВЕТ» между Музеем восковых фигур и залом Бочки и Моста. Открыл его и ребром ладони поднял все рычажки выключателей. При свете «Дому ужасов» следовало разом утратить свою мрачную загадочность, но почему-то этого не произошло. В углах залегли тени, и я слышал, как ветер – достаточно сильный в это утро – завывал за тонкими деревянными стенами и где-то постукивал оторвавшейся доской. Отметил про себя, что надо ее найти и закрепить.

В одной руке я держал проволочную корзину с чистыми тряпками и большой – экономичная расфасовка – бутылкой «Тартл вакс». Пересек Наклонную комнату – теперь пол в ней застыл под небольшим углом, – оказался в зале игровых автоматов. Вспомнил, с каким неодобрением Эрин смотрела на автоматы для игры в скибол. Они знают, что это сплошное надувательство?Это воспоминание вызвало у меня улыбку, но мое сердце билось учащенно. Видите ли, я знал, что собираюсь сделать, закончив работу.

Вагончики, все двадцать, выстроились вдоль посадочной платформы. Впереди тоннель уходил в чрево «Дома ужасов», освещенный парой ярких рабочих ламп, а не мигающими огнями. В таком виде он выглядел куда более прозаичным.

Я не сомневался, что летом Эдди Паркс разве что изредка протирал маленькие вагончики влажной тряпкой, а это означало, что сначала их следовало вымыть. То есть принести из кладовки мыльный порошок и ведрами таскать воду от ближайшего работающего крана. Когда я наконец вымыл все двадцать вагончиков, подошло время перерыва на ленч, но я решил продолжить работу, вместо того чтобы идти на задний двор или спускаться в лежку ради чашечки кофе. В любом из этих мест я мог наткнуться на Эдди, а снова слушать его брюзжание мне не хотелось. Так что я принялся за полировку, толстым слоем нанося «Тартл вакс», а потом растирая по поверхности, переходя от вагончика к вагончику. Те, что я оставлял позади, сверкали как новенькие. Хотя едва ли это заметили бы жаждущие острых ощущений лохи, которым не терпелось отправиться в девятиминутную поездку. К тому моменту, когда я закончил, мои перчатки уже ни на что не годились. Мне предстояло купить новые в магазине рабочей одежды в городе, а хорошие перчатки стоили недешево. Я чуть не рассмеялся, попытавшись представить себе, как бы отреагировал Эдди, попроси я его заплатить за перчатки.

Корзину с грязными тряпками и практически пустой бутылью «Тартл вакс» я поставил в павильоне игровых автоматов, у двери на улицу. Часы показывали десять минут первого, но в этот момент думал я совсем не о еде. Потянувшись, чтобы размять руки и ноги, я вернулся на посадочную платформу. Постоял, любуясь блестящими, отполированными бортами вагончиков, потом медленно пошел вдоль рельса в чрево «Дома ужасов».

Мне пришлось наклонить голову, чтобы пройти под Кричащим черепом, хотя его подняли к потолку и закрепили на межсезонье. Далее находилась Подземная темница, где пятеро юных талантов из возглавляемой Эдди команды «Доберман» пытались (и вполне успешно) стонами и воплями напугать до полусмерти детей всех возрастов. Здесь я снова смог выпрямиться, спасибо высокому потолку. Мои шаги эхом отдавались от деревянного пола, выкрашенного под камень. Я слышал свое дыхание, отрывистое и сухое. Я боялся, понимаете? Том советовал мне держаться подальше от этого места, но не Том направлял мою жизнь, и не Эдди Паркс. Я слушал «Дорз», я слушал «Пинк Флойд», но я хотел большего. Я хотел увидеть Линду Грей.

Между Подземной темницей и Камерой пыток рельс спускался вниз, при этом дважды изгибаясь буквой «S», так что вагончики набирали скорость, а пассажиров бросало из стороны в сторону. «Дом ужасов» относился к темным аттракционам, но по большому счету только на этом отрезке пути царила абсолютная тьма. Здесь убийца перерезал горло девушке и выбросил из вагончика тело. Как же быстро и уверенно он действовал! За последним поворотом пассажиров слепили разноцветные мигающие огни. И хотя Том об этом не рассказывал, я не сомневался, что именно в этот момент он увидел то, что увидел.

Я медленно шел вдоль двойного «S», думая, что Эдди, услышав мои шаги в тоннеле, вполне может выключить свет, рассудив, что это отменная шутка. Оставить меня в темноте, чтобы я на ощупь пробирался мимо места убийства, под стук доски на ветру. И допустим… просто допустим… в темноте рука молодой женщины возьмет меня за руку, как сделала Эрин в наш последний вечер на берегу.

Огни не погасли. Мерцающие призрачным светом окровавленные перчатки и рубашка не появились у рельса. И когда я вышел на то самое место, у въезда в Камеру пыток, призрак девушки не протягивал ко мне руки.

Но что-то там было. Я знал это тогда, знаю и теперь. Температура воздуха упала. Не настолько, чтобы изо рта пошел пар, но ощутимо. Мои руки, ноги и мошонка покрылись мурашками, волосы на загривке встали дыбом.

– Покажись мне, – прошептал я, чувствуя себя дураком, причем испуганным насмерть. Желая, чтобы это произошло, надеясь на обратное.

Послышался звук. Долгий, медленный выдох. Не человеческий. Словно кто-то открыл невидимый паровой вентиль. Потом он стих. И больше ничего не случилось. В тот день.

– Долго же ты возился. – Такими словами встретил меня Эдди, когда без четверти час я наконец вышел из «Дома ужасов». Он сидел на том же деревянном ящике, с остатками сандвича с беконом в одной руке и пластмассовой чашкой с кофе в другой. Я перепачкался с ног до головы, он же выглядел чистеньким и свежим как огурчик.

– Вагончики оказались довольно грязными. Мне пришлось сначала вымыть их.

Эдди отхаркнул черную мокроту, отвернулся и сплюнул.

– Если ты ждешь медали, я их не выдаю. Иди и поищи Харди. Он говорит, пора осушать ирригационную систему. Такому лентяю, как ты, этого хватит до конца рабочего дня. Если управишься раньше, возвращайся ко мне, и я найду для тебя занятие. Работы у меня выше крыши, можешь мне поверить.

– Хорошо, – ответил я и повернулся, радуясь, что могу уйти.

– Пацан!

Я с неохотой посмотрел на него.

–  Тывидел ее?

– Что?

Он неприятно ухмыльнулся:

– Нечего мне чтокать. Я знаю, что ты там делал. Не ты первый, и точно не ты последний. Ты ее видел?

– А выее когда-нибудь видели?

– Нет. – Он смотрел на меня, его маленькие злые глазки сверкали на узком загорелом лице. Сколько ему было лет? Тридцать? Шестьдесят? Я не мог определить, равно как и понять, говорил ли он правду. Впрочем, меня это не волновало. Я хотел побыстрее уйти. Меня от него трясло.

Эдди вскинул затянутые в перчатки руки.

– У парня, который это сделал, были такие же. Ты в курсе?

Я кивнул.

– И вторая рубашка.

– Совершенно верно. – Ухмылка стала шире. – Чтобы не перепачкать первую в крови. И ведь все получилось, так? Его не поймали. А теперь убирайся отсюда.

Когда я подошел к «Колесу», меня поприветствовала только тень Лейна. Сам он добрался уже до середины «Колеса» и лез все выше. Проверял каждое стальное перекрестье, прежде чем поставить на него ногу. Кожаная сумка с инструментом висела у него на бедре, и он то и дело доставал из нее торцевой ключ. Темный аттракцион в «Стране радости» был только один, зато «высоких» хватало, включая «Колесо», «Зиппер», «Шаровую молнию» и «Неистового трясуна». Во время сезона их каждый день до Первого петуха проверяла бригада из трех механиков, и, естественно, их осматривали (как по графику, так и внезапно) назначенные правительством Северной Каролины инспекторы, ведавшие вопросами безопасности аттракционов. Но Лейн говорил, что всякий хозяин аттракциона должен проверять его сам. Вот я и задался вопросом, когда Эдди Паркс последний раз ездил в одном из своих ва-а-агончикови проверял, а вдруг может случиться что-то пло-о-охое.

Лейн посмотрел вниз, увидел меня и крикнул:

– Этот уродливый сукин сын отпускал тебя на ленч?

– Я хотел все доделать, – крикнул я в ответ. – Потерял счет времени. – Но теперь мне хотелось есть.

– В моей каморке есть салат из макарон с тунцом. Возьми, если хочешь. Вчера вечером я приготовил слишком много.

Я направился в будку, где располагался пункт управления, нашел приличных размеров пластмассовый контейнер, снял крышку. К тому времени как Лейн спустился, салат уже перекочевал в мой живот, и я заедал его парой оставшихся «фиг ньютонсов» [22].

– Спасибо, Лейн. Очень вкусно.

– Когда-нибудь я стану чьей-то хорошей женой. Дай сюда «ньютонсы», пока не съел все.

Я передал ему коробку.

– Как «Колесо»?

– Что надежно, то не ломается. Поможешь мне с двигателем после того, как съеденное немного переварится?

– Конечно.

Он снял котелок и покрутил на пальце. Его волосы были стянуты сзади в маленький конский хвост, и я заметил несколько седых прядей. В начале лета их не было – в этом я практически не сомневался.

– Послушай, Джонси, Эдди Паркс – карни-от-карни, но это не меняет того факта, что он отъявленный сукин сын. С его точки зрения, у тебя два минуса: ты молод и ты закончил школу. Когда он тебя окончательно достанет, скажи мне, и я заставлю его притормозить.

– Благодарю, но пока все в порядке.

– Я знаю. Наблюдал, как ты держишься, и должен отметить, нахожусь под впечатлением. Но Эдди – не простой грубиян.

– Он задира.

– Да, но это и неплохо: как и с большинством задир, если копнуть, обнаружишь труса. Обычно глубоко копать не приходится. В парке есть люди, которых он боится, и я, так уж вышло, один из них. Он уже получал от меня в нос, и я с удовольствием расквашу его вновь. Я это говорю только по одной причине. Если придет день, когда ты захочешь отдохнуть от него, я это устрою.

– Могу я задать один вопрос о нем?

– Валяй.

– Почему он всегда носит перчатки?

Лейн рассмеялся, вернул котелок на голову, наклонил под положенным углом.

– Псориаз. У него чешуйчатая кожа… или он так говорит… но я не помню, когда в последний раз видел его руки. Он говорит, что без перчаток раздирает их до крови.

– Может, по этой причине у него такой дурной характер.

– Я думаю, все в точности до наоборот: дурной характер вызвал болезнь. – Он постучал себя по виску. – Голова контролирует тело, я в это верю. Пошли, Джонси, вернемся к работе.

Мы закончили подготовку «Колеса» к долгой зимней спячке, потом перешли к ирригационной системе. К тому времени, когда продули трубы сжатым воздухом и залили в дренажи несколько галлонов антифриза, солнце опустилось к деревьям, росшим в западной части парка, а тени заметно удлинились.

– На сегодня все, – подвел черту Лейн. – Хорошо потрудились. Неси свою табельную карточку, и я в ней распишусь.

Я постучал по часам, намекая, что еще только четверть шестого.

Он с улыбкой покачал головой:

– Меня не будет мучить совесть, если я напишу шесть часов. Сегодня мы наработали на двенадцать, пацан. Минимум на двенадцать.

– Ладно, – кивнул я, – только не называйте меня пацаном. Это он так меня всегда называет. – И я мотнул головой в сторону «Дома ужасов».

– Я это учту. А теперь неси карточку и проваливай.

После полудня ветер немного поутих, но погода оставалась теплой и ветреной. Я направился по берегу к городу. Обычно на таких прогулках мне нравилось наблюдать за своей длинной тенью на воде, но в этот раз я смотрел главным образом себе под ноги. Устал. Думал о сандвиче с ветчиной и сыром из «Пекарни Бетти» и паре банок пива из магазина «Севн-илевн». Потом я поднимусь в свою комнату, сяду на стул у окна и за едой почитаю Толкина. Я уже углубился в «Две крепости».

Поднять голову меня заставил мальчишечий голос. Ветер дул в мою сторону, так что я слышал его ясно и отчетливо.

–  Быстрее, мама! У тебя почти по… – Его прервал приступ кашля. – У тебя почти получилось.

В этот вечер мать Майка не сидела под зонтом. Она бежала по пляжу ко мне, но меня не видела, потому что смотрела вверх, на воздушного змея, которого держала в руках над головой. Леер тянулся к мальчику, сидевшему в инвалидном кресле у края дорожки.

Не в ту сторону бежите, мама, подумал я.

Она отпустила змея. Он поднялся на фут или два, капризно покачиваясь из стороны в сторону, потом упал на песок. Ветер подбросил его и потащил за собой. Ей пришлось его догонять.

–  Еще раз! – крикнул Майк. – Сейчас… – Кхе-кхе-кхе, кашель сухой и хриплый, как при бронхите. – Сейчас ты его почти запустила.

– Нет, – ответила она, усталая и злая. – Эта чертова штуковина меня ненавидит. Пойдем в дом и поужи…

Майло сидел рядом с креслом Майка, блестящими глазами наблюдая за происходящим. Заметив меня, он загавкал и помчался ко мне. Наблюдая за его приближением, я вспомнил предсказание Фортуны в день нашей первой встречи: Твое будущее – маленькая девочка и маленький мальчик. У мальчика есть собака.

– Майло, ко мне! – крикнула мама. Перед выходом на пляж она наверняка туго стянула волосы на затылке в конский хвост, но после нескольких упражнений в аэронавтике они растрепались и теперь прядями падали на лицо. Она устало откинула их тыльной стороной ладоней.

Майло не обратил на ее крик ни малейшего внимания. Остановился передо мной, взрыв песок, сел на задние лапы, поднял передние. Я рассмеялся и потрепал его по голове.

– Это все, что ты можешь получить, дружище… Сегодня никаких круассанов.

Он гавкнул, потом затрусил к маме, которая стояла по щиколотки в песке, тяжело дыша и недоверчиво глядя на меня. Пойманный змей лежал у ее ноги.

– Видите? – сказала она. – Поэтому я и не хочу, чтобы вы кормили его. Он жуткий попрошайка и думает, что любой, кто дает ему хоть крошку, его друг.

– Знаете, я человек дружелюбный.

– Приятно это слышать, – ответила она. – Просто ничем не кормите нашу собаку. – На ней были велосипедки и старая синяя футболка с выцветшей надписью на груди. Судя по пятнам пота, она уже достаточно давно пыталась запустить змея. Старалась изо всех сил, и почему нет? Будь у меня ребенок, прикованный к инвалидному креслу, я бы, наверное, тоже хотел дать ему в руки что-то летающее.

– Вы бежите не в ту сторону, – подсказал я. – И бежать нет никакой необходимости. Я не понимаю, почему все думают, что без этого не обойтись.

– Я уверена, что вы специалист по змеям, но уже поздно, и мне надо готовить Майку ужин.

– Мама, позволь ему запустить змея, – вмешался Майк. – Пожалуйста.

Она постояла несколько секунд, опустив голову, с растрепавшимися, влажными прядями, падавшими на лицо и прилипшими к шее. Потом вздохнула и протянула воздушного змея мне. Теперь я смог прочитать надпись на футболке: «ТУРНИР ЛАГЕРЯ ПЕРРИ (ЛЕЖА) 1959». А при виде лицевой стороны воздушного змея я не смог сдержать смех. Ее украшало лицо Иисуса.

– Семейная шутка, – пояснила она. – Не спрашивайте.

– Хорошо.

– У вас одна попытка, мистер Радость, а потом я увожу его на ужин. Ему нельзя замерзать. В прошлом году он болел и еще окончательно не поправился. Он считает себя здоровым, но это не так.

Температура воздуха на берегу составляла никак не меньше семидесяти пяти градусов [23], но я не стал об этом упоминать. Любое возражение только еще больше разозлило бы маму. Вместо этого я повторил, что меня зовут Девин Джонс. Она всплеснула руками: мол, как скажешь.

Я посмотрел на мальчика.

– Майк?

– Да?

– Сматывай леер, а я скажу тебе, когда остановиться.

Он сматывал леер, а я шел к нему по песку. Когда поравнялся с мальчиком, посмотрел на Иисуса.

– Уж на этот-то раз вы взлетите, мистер Христос?

Майк рассмеялся. В отличие от мамы, но я подумал, что губы у нее все-таки дрогнули.

– Он говорит, что да, – сообщил я Майку.

– Хорошо, потому что… – Кашель. Кхе-кхе-кхе. Она говорила правду. Окончательно он не выздоровел, чембы ни болел, – …потому что пока он только ел песок.

Повернувшись лицом к Хэвенс-Бэй, я поднял воздушного змея над головой. Почувствовал, как ветер вырывает его из моих рук. Пластик шел рябью.

– Сейчас я его отпущу, Майк. Когда я это сделаю, снова начинай наматывать леер.

– Но это только…

– Нет, не только. От тебя потребуются быстрота и внимание. – Слова прозвучали чуть резче, чем следовало, потому что я хотел, чтобы мальчик почувствовал себя спокойным и уверенным, когда змей поднимется в воздух. Он не поднялся бы только в одном случае: если бы ветер внезапно стих. Я очень надеялся, что этого не случится, поскольку мама не шутила, говоря про мой единственный шанс. – Змей поднимется. И когда он это сделает, начинай отпускать леер. Но держи его натянутым, хорошо? То есть когда он начнет провисать…

– Я его смотаю. Понял. Конечно же.

– Хорошо. Готов?

– Да!

Майло сидел между мной и мамой, глядя на воздушного змея.

– Тогда приготовились. Три… два… один… полетели.

Мальчик горбился, его ноги, торчавшие из шорт, напоминали спички, но с руками было все в порядке, и он знал, как следовать указаниям. Он начал сматывать леер, и змей сразу же поднялся. Майк тут же принялся отпускать его, поначалу излишне быстро – леер провис, змей потерял высоту, – но мгновенно выправил ситуацию, натянув леер, и змей продолжил подъем. Мальчик рассмеялся.

– Я его чувствую. Я чувствую его руками.

– Ты чувствуешь ветер, – уточнил я. – Давай, Майк. Как только он поднимется выше, ветер захватит его. И тогда главное – не упустить.

Он отпускал леер, и змей поднимался, сначала над пляжем, потом над океаном, улетал все выше и выше в синее предвечернее сентябрьское небо. Какое-то время я смотрел на него, потом осторожно скосил глаза на женщину. Она не отреагировала, потому что ничего не заметила. Ее внимание целиком и полностью сосредоточилось на сыне. Не думаю, что мне доводилось видеть столько любви и счастья на человеческом лице. Потому что онбыл счастлив. Его глаза сверкали, кашель прекратился.

– Мамочка, такое ощущение, что он живой!

Это точно, подумал я, вспомнив, как отец учил меня запускать воздушного змея в городском парке. Тогда я был ровесником Майка, но твердо стоял на ногах. Пока он там, наверху, где ему и положено быть, он действительно живой.

– Подойди и попробуй сама!

Она поднялась по пологому склону пляжа к дорожке, встала рядом с креслом. Она смотрела на воздушного змея, но ее рука поглаживала темно-каштановые волосы Майка.

– Ты действительно этого хочешь, дорогой? Это же твой змей.

– Да, но ты должна попробовать. Это невероятно!

Она взяла заметно похудевшую катушку (змей уже превратился в черный ромб, лицо Иисуса давно пропало из виду) и теперь держала перед собой. На ее лице читалась неуверенность. И тут она улыбнулась. Когда порыв ветра подхватил змея, наклонил влево, а потом вправо над накатывающими на берег волнами, улыбка стала шире.

Какое-то время она управляла змеем, пока Майк не попросил:

– Дай ему.

– Нет, не надо, – попытался увильнуть я.

Но она протянула мне катушку:

– Мы настаиваем, мистер Джонс. Вы у нас специалист по воздушным змеям.

Я взял катушку и почувствовал знакомый восторг. Словно держал в руках удочку, а на конце лески билась заглотнувшая крючок приличных размеров форель. Вот только когда имеешь дело с воздушным змеем, не приходится никого убивать.

– А еще выше он может подняться? – спросил Майк.

– Не знаю, но, возможно, не следует увеличивать высоту. Ветер там сильнее, он может разорвать змея. Опять же вам пора ужинать.

– А мистер Джонс может поужинать с нами, мама?

Эта идея удивила ее и явно не обрадовала. Однако я видел, что она намерена согласиться, потому что мне удалось отправить змея в полет.

– Спасибо, конечно, – сказал я. – Мне приятно, что вы меня пригласили, но в парке выдался тяжелый день. Мы готовили дренажную систему к зиме, так что я грязный с головы до пят.

– Вы можете помыться в доме, – настаивал Майк. – У нас, наверное, семьдесят ванных комнат.

– Майкл Росс, у нас нет семидесяти ванных комнат!

– Может, и семьдесят пять, и в каждой по джакузи! – Он засмеялся. Весело, заразительно – во всяком случае, пока смех не перешел в кашель. Кашель усиливался, но когда на лице мамы отразилась тревога (я-то встревожился сразу), мальчик одолел приступ.

– В другой раз. – Я протянул ему катушку. – Мне нравится твой змей с Иисусом. И собака у тебя отличная. – Я наклонился и погладил Майло по голове.

– Ну… хорошо. В другой раз. Только не откладывайте надолго, потому что…

Тут торопливо вмешалась мама:

– Вы можете завтра пойти на работу чуть пораньше, мистер Джонс?

– Конечно, думаю, да.

– Мы можем позавтракать фруктовым смузи прямо здесь, если погода будет хорошей. Я готовлю отличные смузи.

Я в этом не сомневался. Отличный способ не приводить в дом незнакомого мужчину.

– Придете? – спросил Майк. – Это будет круто.

– С удовольствием и принесу с собой выпечку от Бетти.

– В этом нет необход… – начала она.

– Мне будет приятно, мэм.

– Ох! – Она вздрогнула. – Я же не представилась, правда? Энн Росс. – И протянула руку.

– Я бы ее пожал, миссис Росс, но моя ладонь очень грязная. – Я показал ей руки. – Наверное, я и змея запачкал.

– Вам следовало нарисовать Иисусу усы! – крикнул Майк. Рассмеялся и вновь закашлялся.

– У тебя провисает леер, Майк, – сообщил я ему. – Получше натяни его. – Когда он начал наматывать леер на катушку, я еще раз погладил Майло и двинулся к городу.

– Мистер Джонс, – позвала она.

Я обернулся. Она стояла, выпрямившись, вскинув подбородок. Потная футболка облегала тело, подчеркивая отличную грудь.

– Я вообще-то миссРосс. Но раз уж мы должным образом представлены друг другу, почему бы вам не называть меня Энни?

– С удовольствием, – ответил я и кивнул на футболку. – А что это за турнир? И почему лежа?

– По стрельбе из положения лежа, – пояснил Майк.

– Я уже сто лет не стреляла. – Судя по резкости в голосе, она хотела закрыть тему.

Я не возражал. Помахал Майку рукой, а он помахал мне в ответ. Мальчик улыбался. Улыбка у него была восхитительная.

Пройдя сорок или пятьдесят ярдов, я оглянулся. Змей опускался, но пока по-прежнему находился во владениях ветра. Они оба смотрели на змея, рука женщины лежала на плече сына.

Мисс,подумал я. Мисс, не миссис. И живет ли с ними мистер в этом большом старом викторианском доме с семьюдесятью ванными комнатами?Если я не видел с ними мужчину, это не означало, что его нет, но я так не думал. Я чувствовал, что их только двое. И они предоставлены сами себе.

Наутро Энни Росс мне мало что прояснила, зато многое рассказал Майк. И, конечно, я получил порцию отличного смузи. Она сказала, что йогурт делает сама, а уж где она взяла свежую клубнику, знал только Господь Бог. Я принес круассаны и булочки с черникой из «Пекарни Бетти». Майк к выпечке не притронулся, зато умял смузи и попросил добавки. По тому, как раскрылся рот его матери, я понял, что событие это экстраординарное. Причем в хорошем смысле.

– Ты уверен, что осилишь вторую порцию?

– Может, половину, – ответил он. – А что такое, мама? Ты всегда говоришь, что свежий йогурт улучшает работу кишечника.

– Не думаю, что нам так уж необходимо обсуждать твой кишечник в семь утра, Майк. – Она поднялась, с сомнением глянула на меня.

– Не волнуйся. – Майк широко улыбнулся. – Если он начнет приставать ко мне, я скажу Майло, чтобы он его укусил.

У нее зарделись щеки.

–  Майкл Эверетт Росс!

– Извини. – Но он не выглядел виноватым. Его глаза сверкали.

– Извиняйся не передо мной, а перед мистером Джонсом.

– Извинение принято. Принято.

– Вы присмотрите за ним, мистер Джонс? Я быстро.

– Присмотрю, если вы будете звать меня Девин.

– Идет. – И она поспешила по дорожке к дому, задержавшись на полпути, чтобы посмотреть на нас. Думаю, хотела вернуться, но возможность впихнуть несколько лишних калорий в болезненно худого мальчика перевесила, и Энни продолжила путь. Майк проследил, как она поднимается по ступенькам на задний дворик, потом вздохнул.

– Теперь придется есть вторую порцию.

– Ну… да. Ты же сам ее попросил.

– Только чтобы поговорить с тобой без ее присмотра. Нет, я люблю ее и все такое, но она пытается меня контролировать. Как будто моя болезнь – большой позорный секрет, который мы должны хранить. – Он пожал плечами. – У меня мышечная дистрофия, ничего больше. Поэтому я в инвалидном кресле. Я могу ходить, знаешь ли, но все эти ортезы и костыли – такая морока.

– Мне очень жаль, – вздохнул я. – Хреново тебе, Майк.

– Наверное, но я не помню, чтобы было иначе, так что сравнивать мне не с чем. Только это какой-то особый вид эм-дэ. Она называется мышечная дистрофия Дюшенна. Большинство детей, которые ею болеют, умирают, не дожив до двадцати лет или чуть позже.

Вот и посоветуйте мне, что бы вы сказали десятилетнему мальчику, ровным голосом сообщившему вам о вынесенном ему смертном приговоре?

–  Но. – Он назидательно поднял палец. – Помнишь, она говорила о моей прошлогодней болезни?

– Майк, тебе не обязательно все это рассказывать, если ты не хочешь.

– Да, но только я хочу. – Он пристально, даже настойчиво всматривался в меня. – Потому что ты хочешь это знать. Возможно, тебе необходимо это знать.

Я вновь подумал о Фортуне. Двое детей, сказала она мне, девочка в красной шапочке и мальчик с собакой. У одного был дар, но она не знала, у кого именно. Я подумал, что теперь знаю.

– Мама сказала, что я думаю, будто выздоровел. По мне похоже?

– Кашель нехороший, – решился я, – но в остальном… – Я не знал, как закончить. В остальном твои ноги – как спички? В остальном мы с твоей мамой можем привязать леер к воротнику твоей рубашки и запустить тебя в небо, как воздушного змея? В остальном, если бы мне предложили поспорить, кто проживет дольше, ты или Майло, я бы поставил на собаку?

– Я слег с пневмонией сразу после Дня благодарения, понимаешь. За две недели в больнице мне не стало лучше, и врач сказал маме, что я скорее всего умру и ей, ты понимаешь, надо быть к этому готовой.

Но он не мог сказать этого при тебе, подумал я. Они никогда не говорят такого, если знают, что их может услышать пациент.

– Но я выкарабкался. – В его голосе слышалась гордость. – Мой дед позвонил маме… Я думаю, они говорили первый раз за долгое время. Не знаю, кто ему сказал о том, что происходит, но у него везде свои люди. Это мог сделать любой из них.

«Везде свои люди» прозвучало как паранойя, но я держал рот на замке. А позднее выяснил, что никакой паранойи нет. У деда Майка действительновезде были свои люди, и они салютовали Иисусу, флагу и НСА [24], хотя не обязательно в такой последовательности.

– Дед сказал, что я выздоровел от пневмонии благодаря Божьей воле. Мама ответила ему, что это чушь собачья, как и его более раннее утверждение, что моя дистрофия – кара Божья. Она ответила, что я крепкий маленький сукин сын, и Бог не имеет к этому никакого отношения. Потом бросила трубку.

Майк мог слышать, что говорила его мать, но не дед, и я сомневался, чтобы Энни пересказала сыну подобный разговор. Однако я и не думал, что он все это сочинил; более того, теперь мне хотелось, чтобы Энни не торопилась возвращаться на пляж. Откровения Майка воспринимались совсем не так, как пророчества Мадам Фортуны. Я верил (и до сих пор верю, после стольких лет), что она обладала толикой шестого чувства, которая подкреплялась тонким пониманием человеческой природы, а потом окутывалась сверкающей ярмарочной мишурой. Экстрасенсорные способности Майка проступали более четко. Без прикрас. По-настоящему. Не призрак Линды Грей, но что-то близкое к этому, понимаете? Прикосновение другого мира.

– Мама говорила, что мы никогда не вернемся сюда, но мы здесь. Потому что я хотел вернуться, и потому что хотел запускать змея, и потому что я не доживу до двенадцати, не говоря уже о двадцати. Это все та пневмония. Понимаешь? Я принимал стероиды, и они помогали, но пневмония в сочетании с эм-дэ Дюшенна навсегда загубила мои гребаные легкие и сердце.

Он взглянул на меня с детской воинственностью, наблюдая за реакцией на свой совсем не детский лексикон. Мне было не до того. Меня занимал смысл его слов, а не они сами.

– То есть ты хочешь сказать, что вторая порция смузи тебе не поможет.

Он откинул голову назад и рассмеялся. К сожалению, смех почти сразу перешел в жуткий кашель. В тревоге я даже подошел к нему и похлопал по спине… но мягко. Его тело, казалось, состояло из куриных косточек. Майло гавкнул один раз и положил лапы на худенькую ногу Майка.

На столе стояли два кувшина, с водой и свежевыжатым апельсиновым соком. Майк указал на воду, и я налил ему полстакана. Когда попытался поднести к его губам, он сердито посмотрел на меня – продолжая кашлять – и взял стакан. Немного воды выплеснулось на рубашку, но большая часть попала в рот, и кашель начал затихать.

– Сильный приступ. – Он похлопал себя по груди. – Сердце стучит, зараза. Матери не говори.

– Господи, малыш! Как будто она не знает!

– Она знает слишком много, вот что я думаю, – ответил Майк. – Она знает, что у меня впереди три более или менее хороших месяца, а потом четыре или пять действительно плохих. Когда я уже не смогу вставать с постели, буду только вдыхать кислород и смотреть по телевизору «Военно-полевой госпиталь» и «Толстяка Альберта». Единственный вопрос, позволит ли она присутствовать на моих похоронах бабушке и дедушке Росс. – Он вновь сильно закашлялся, его глаза увлажнились, но я знал, что это не слезы. Несмотря на слабость, он не поддавался эмоциям. Прошлым вечером, когда змей парил в небесах, а Майк крепко сжимал катушку с леером, мальчик казался моложе своих лет. Теперь, когда я видел его борьбу с болезнью, он выглядел старше. А более всего пугало хладнокровие, с которым он переносил выпавшее на его долю. Его взгляд встретился с моим, уперся в мои глаза. – Она знает. Просто не подозревает, что я знаю.

Хлопнула дверь. Мы повернулись и увидели, как Энни пересекает задний дворик, направляясь к дорожке, ведущей к пляжу.

– Почему мнеэто надо знать, Майк?

Он покачал головой:

– Не имею ни малейшего понятия. Но не говори об этом с мамой, хорошо? Она только расстроится. Кроме меня, у нее никого нет. – Эти слова он произнес без гордости, просто признавая суровую правду жизни.

– Ладно.

– И вот еще что. Я чуть не забыл. – Он вновь посмотрел на Энни, которая уже миновала полдорожки, повернулся ко мне. – Это не белое.

– Что не белое?

Майк выглядел озадаченным.

– Понятия не имею. Проснувшись сегодня утром, я вспомнил, что ты придешь за смузи, и тут это пришло мне в голову. Я думал, тысразу поймешь.

Прибыла Энни. Она приготовила мини-смузи в стакане для сока. Сверху красовалась клубничина.

– Ням-ням! – воскликнул Майк. – Спасибо, мама!

– На здоровье, милый.

Она заметила его мокрую рубашку, но ничего не сказала. Когда спросила, не хочу ли я сока, Майк подмигнул мне. Я ответил, что с удовольствием. Пока она наливала сок, Майк скормил Майло две большие ложки своего смузи.

Энни повернулась к сыну, увидела наполовину опустевший стакан, и на ее лице отразилось удивление.

– Надо же, ты сегодня действительно голодный.

– Я тебе говорил.

– И о чем вы с мистером Джонсом… Девином… беседовали?

– Да ни о чем. Он сидел такой грустный, но сейчас немного повеселел.

Я промолчал, но почувствовал, как кровь приливает к щекам. Когда решился взглянуть на Энни, она улыбалась.

– Добро пожаловать в мир Майка, Девин.

– Я, наверное, выглядел так, будто проглотил карася, потому что она рассмеялась. Ее смех ласкал слух.

Вечером, когда я возвращался из «Страны радости», она стояла у конца дорожки, дожидаясь меня. Впервые я увидел ее в блузке и юбке. И в одиночестве.

– Девин? Есть секундочка?

– Конечно. – Я поднялся по пологому песчаному склону. – А где Майк?

– С ним три раза в неделю занимаются лечебной физкультурой. Обычно Джейнис – его инструктор – приходит утром, но сегодня я попросила ее прийти вечером, потому что хотела поговорить с тобой наедине.

– Майк знает?

Она печально улыбнулась:

– Вероятно. Майк знает гораздо больше, чем следует. Я не буду спрашивать, о чем вы говорили после того, как он избавился от меня, но догадываюсь, что его… озарения… не стали для тебя сюрпризом.

– Он рассказал мне, почему сидит в инвалидном кресле, вот и все. И упомянул пневмонию, которой заболел на прошлый День благодарения.

– Я хотела поблагодарить тебя за воздушного змея. Ночи у моего сына очень беспокойные. У него ничего не болит, но во сне ему трудно дышать. Это что-то вроде апноэ. Он вынужден спать полусидя, но это не помогает. Иногда он совсем перестает дышать, и когда такое случается, монитор начинает звенеть и будит его. А в прошлую ночь – после полета воздушного змея – он проспал до утра. Я даже подошла к нему, около двух часов, чтобы убедиться, что монитор не сломался. Майк спал как младенец. Не метался по кровати, не стонал, ему не снились кошмары – а он их часто видит. Это все воздушный змей. Едва ли что-то еще способно было так порадовать Майка. Разве что поход в твой чертов парк развлечений, но это исключено. – Она замолчала, улыбнулась. – Черт, кажется, меня понесло.

– Все нормально, – заверил я ее.

– Просто мне не с кем поговорить. К нам приходит уборщица – очень милая женщина из Хэвенс-Бэй – и, разумеется, Джейнис, но это совсем не то. – Она глубоко вдохнула. – И вот еще что. Несколько раз я тебе нагрубила безо всяких на то оснований. Извини.

– Миссис… мисс… – Вот дерьмо. – Энни, извиняться не за что.

– Есть за что. Ты мог пройти мимо, увидев, как я борюсь с воздушным змеем, и тогда Майк не выспался бы ночью. В оправдание могу сказать только одно: к незнакомым людям я отношусь с недоверием.

Теперь она пригласит меня на ужин, подумал я. Но она не пригласила. Возможно, из-за того, что я сказал дальше.

– Знаешь, он можетприехать в парк. Сейчас это просто, потому что он закрыт и все такое. Так что устроить ему экскурсию – не проблема.

Ее лицо закрылось, словно сжавшаяся в кулак ладонь.

– Ох нет. Ни под каким видом. Если ты так думаешь, значит, он рассказал тебе о своем состоянии не так много, как я считала. Пожалуйста, не упоминай при нем об этом. Я настаиваю.

– Хорошо, – кивнул я. – Но если ты передумаешь…

Я не договорил. Не вызывало сомнений, что она не передумает. Энни посмотрела на часы, и ее лицо озарила улыбка. Такая яркая, что оставалось удивляться, как это она не добралась до глаз.

– Ух ты, как быстро бежит время. Майк всегда такой голодный после лечебной физкультуры, а я даже не начинала готовить ужин. Так я пошла?

– Конечно.

Я постоял, наблюдая, как она спешит по дорожке к зеленому викторианскому особняку, попасть в который я, вероятно, уже мог и не мечтать – и все из-за моего длинного языка. Но идея отвезти Майка в «Страну радости» казалась мне правильной. В сезон парк посещали группы детей с различными отклонениями от нормы: калеки, слепые, больные раком, с проблемами в развитии (в дремучих семидесятых их называли умственно отсталыми). Я же не собирался сажать Майка на переднее сиденье «Неистового трясуна». Даже если бы «Трясуна» и не законсервировали на зиму, не следовало держать меня за идиота.

Тем более что карусель еще была в рабочем состоянии, и он мог на ней прокатиться. А также на поезде, который курсировал по детскому городку Качай-Болтай. И я не сомневался, что Фред Дин разрешил бы мне провести его по «Особняку кривых зеркал». Но нет. Нет. Она видела в Майке хрупкий оранжерейный цветок и не собиралась что-то менять. История с воздушным змеем являлась исключением, а извинения – горькой пилюлей, которую она сочла необходимым проглотить.

Но меня восхищало, какая она быстрая и гибкая, какая грациозная. Я смотрел на ее голые ноги, мелькавшие под краем юбки, и совершенно не вспоминал об Уэнди Киган.

Уик-энд у меня выдался свободным – и знаете, что произошло? Я считаю надуманным утверждение, что по выходным всегда идет дождь, но со мной согласятся не все: спросите любого работягу, который в выходные намеревался отправиться в туристический поход или на рыбалку.

Что ж, зато для Толкина плохой погоды не существовало. И в субботу во второй половине дня я сидел на стуле у окна, все дальше уходя с Фродо и Сэмом в горы Мордора, когда миссис Шоплоу постучала в дверь и спросила, не хочу ли я спуститься в гостиную и сыграть с ней и Тиной Экерли в «Эрудит». «Эрудит» я не жаловал, немало настрадавшись от моих тетушек Тэнси и Наоми, обладавших невероятным запасом слов, которые для меня до сих пор остаются «дерьмоэрудятиной», вроде кечуа, тальма или бхут [25]. Тем не менее я ответил, что с удовольствием сыграю. В конце концов, дом, где я снимал комнату, принадлежал миссис Шоплоу, а дипломатия может принимать самые разные формы.

На лестнице она призналась:

– Мы тренируем Тину. Она акула «Эрудита». В следующий уик-энд участвует в каком-то турнире в Атлантик-Сити. Как я понимаю, победитель получит денежный приз.

Мне потребовалось немного времени – каких-то четыре хода, – чтобы понять, что наша библиотекарша могла бы дать фору моим тетушкам и все равно обскакала бы их. Когда мисс Экерли выложила слово «случка» (с извиняющейся улыбкой, свойственной всем знатокам «Эрудита», – думаю, они репетируют ее перед зеркалом), Эммелина отставала на восемьдесят очков. Что касается меня… не будем о грустном.

– Полагаю, никто из вас ничего не знает об Энни и Майке Росс? – спросил я во время одной из пауз в игре (обе женщины непременно до-о-олгое время внимательно изучали доску, прежде чем выложить одну-единственную фишку с буквой). – Они живут на Бич-роу, в большом зеленом викторианском особняке.

Мисс Экерли замерла, так и не вынув руку из коричневого мешочка с фишками. Ее и без того большие глаза за толстыми стеклами стали совсем гигантскими.

– Ты познакомился с ними?

– Да. Они пытались запустить воздушного змея… точнее, онапыталась… и я немного помог. Они очень милые. Я просто подумал… Они вдвоем в таком большом доме, и он так болен.

По их взглядам чувствовалось, что они просто не верят своим ушам, и я пожалел, что коснулся этой темы.

– Она говорилас тобой? – спросила миссис Шоплоу. – Снежная королева говорилас тобой?

Не только говорила, но и угостила клубничным смузи. Поблагодарила меня. Даже извинилась передо мной. Однако ничего этого я не сказал. И не потому, что Энни действительно вела себя как Снежная королева, когда я проявлял излишнюю активность. Просто мне показалось, что этим я ее предам.

– Да, немного. Я запустил им воздушного змея, вот и все. – Я повернул доску. Она принадлежала Тине, профессиональная, со встроенной осью. Библиотекарша, конечно же, вновь выигрывала. – Давайте, миссис Шо, ваша очередь. Может, вы даже сложите слово, которое есть в моем жалком словаре.

– Между прочим, слово «жалкий» может стоить семьдесят очков, – заметила Тина Экерли. – Даже больше, если от «ж» выложить новое слово.

Миссис Шоплоу проигнорировала и доску, и совет.

– Ты, разумеется, знаешь, кто ее отец.

– Понятия не имею. – Хотя я знал, что Энни с ним не в ладах, и по-крупному.

– Бадди Росс. Из «Часа силы с Бадди Россом». Ни о чем тебе не говорит?

Если и говорило, то смутно. Я подумал, что, возможно, слышал какого-то проповедника с фамилией Росс по радио в костюмерной. Скорее всего того самого. Однажды, когда я быстро трансформировался в Хоуи, Дотти Лассен спросила меня – ни с того ни с сего, – нашел ли я Иисуса. У меня на языке уже вертелся ответ: «Я и не знал, что он потерялся», – но мне удалось сдержаться.

– Один из крикунов с Библией в руке?

– После Орала Робертса и Джимми Сваггерта он – первый, – ответила миссис Ш. – Его проповеди транслируются из гигантской церкви в Атланте. Она называется «Цитадель Бога». Его радиопрограмму слушает вся страна, а теперь он активно осваивает телевидение. Я не знаю, предоставляют ли телестанции время бесплатно или ему приходится его покупать, но уверена, что он может себе это позволить, особенно глубокой ночью, когда старики просыпаются от боли. Его шоу – наполовину чудесные исцеления, наполовину просьбы о пожертвованиях.

– Как я понимаю, с чудесным исцелением внука у него не сложилось, – сказал я.

Тина вытащила из мешочка с буквами пустую руку. На какое-то время она забыла про «Эрудит», то есть ее горемычным жертвам повезло. Глаза библиотекарши сверкали.

– Так ты не знаешь этой истории? Обычно я не верю в сплетни, но… – она понизила голос до доверительного шепота, – …раз уж ты с ними знаком, могу тебе рассказать.

– Да, пожалуйста, – кивнул я и подумал, что на один мой вопрос – каким образом Энни и Майк поселились в огромном доме, расположенном на одном из самых дорогих участков побережья Северной Каролины – ответ уже получен. Летний домик дедушки Бадди, купленный на пожертвования верующих.

– У него двое сыновей, – продолжила Тина. – Оба занимают высокое положение в его церкви – диаконы или ассистенты пастора, не знаю, как это у них называется, потому что меня их святые выкрутасы не привлекают. Дочь, однако, оказалась из другого теста. Увлекалась спортом. Верховая езда, теннис, стрельба из лука, охота на оленей с отцом, участие, и успешное, в соревнованиях по пулевой стрельбе. Все это попало в газеты после того, как она стала источником проблем.

Теперь я понимал, откуда взялась футболка с «ЛАГЕРЕМ ПЕРРИ».

– К тому времени, когда ей исполнилось восемнадцать, она пошла вразнос, в прямом смысле этого слова, с его точки зрения. Она поступила в так называемый мирской гуманитарный колледж, и у нее действительно началась бурная жизнь. Она не только забросила стрелковые и теннисные турниры, но и перестала ходить в церковь, предпочтя ей вечеринки, выпивку и мужчин. Плюс… – Тина еще понизила голос, – …покуривала травку.

– Господи! – воскликнул я. – Только не это.

Миссис Шоплоу строго на меня посмотрела, но Тина ничего не заметила.

– Да! Покуривала! Еще и попала в газеты, эти таблоиды, потому что была красивой и богатой, но главным образом из-за своего отца. Падшая женщина, так это у них называется. Она позорила церковь отца тем, что носила мини-юбки и обходилась без бюстгальтера, а также многим другим. Ты же знаешь, что эти фундаменталисты в своих проповедях руководствуются только Ветхим Заветом. Праведники будут вознаграждены, а грешники – наказаны до седьмого колена. И она пошла даже дальше, чем участие в вечеринках в Зеленой ведьминой деревне [26]. – Глаза Тины стали такими огромными, что почти выкатились из глазниц и грозили растечься по щекам. – Она вышла из НСА и присоединилась к Американскому атеистическому обществу!

– Ох. И все этопопало в газеты?

– Естественно! Потом она забеременела, что неудивительно, а когда ребенок родился больным… церебральный паралич, если не ошибаюсь…

– Мышечная дистрофия.

– В любом случае, когда ее отца спросили об этом во время одной из проповедей, знаешь, что он ответил?

Я покачал головой, хотя, конечно, догадывался.

– Он сказал, что Бог наказывает неверующих и грешников. Сказал, что его дочь в этом ничем не отличается от других и, возможно, болезнь сына вновь приведет ее к Богу.

– Судя по всему, этого еще не произошло. – Я подумал о лике Христа на воздушном змее.

– Я не понимаю, почему люди используют религию, чтобы причинять друг другу боль, когда в этом мире ее и так хватает, – подала голос миссис Шоплоу. – Религия призвана утешать.

– Просто он старый самодовольный зануда, – высказала свое мнение Тина. – Со сколькими бы мужчинами она ни переспала, сколько бы косячков ни выкурила, она по-прежнему его дочь, а ребенок – по-прежнему его внук. Я видела мальчика в городе пару раз, в инвалидном кресле или в этих отвратительных ортезах, которые он должен надевать, если хочет ходить. Мне показалось, что он очень хороший мальчик и она была трезвой. И в бюстгальтере. – Она помолчала, уточняя воспоминания. – Кажется.

– Ее отец может измениться, но я в этом сомневаюсь. – Миссис Шоплоу покачала головой. – Дети растут, а у стариков с годами растет только уверенность в собственной правоте. Особенно если они знают Священное Писание.

Я вспомнил фразу, которую частенько повторяла моя мать.

– Дьявол может цитировать Писание.

– И приятным для слуха голосом, – задумчиво добавила Тина. Потом просияла. – Однако если преподобный Росс разрешает им пользоваться его особняком, есть шанс, что он готов забыть прошлое. Возможно, до него наконец дошло, что тогда она была всего лишь молоденькой девушкой, еще не имевшей права голосовать. Дев, разве сейчас не твоя очередь?

Она не ошиблась. Я составил слово «слеза». Оно принесло мне пять очков.

Трепку мне учинили безжалостную, но, к счастью, как только Тина Экерли по-настоящему взялась за дело, все закончилось достаточно быстро. Я вернулся в свою комнату, сел у окна, попытался присоединиться к Фродо и Сэму. Не смог. Закрыл книгу и сквозь залитое дождем стекло уставился на пустынный пляж и уходивший вдаль серый океан. Вид из окна навевал тоску, а в такие моменты мои мысли обычно возвращались к Уэнди: я гадал, где она, что делает, кто с ней рядом. Вспоминал ее улыбку, падающие на щеку волосы, мягкие выпуклости грудей под одним из бесчисленных кардиганов.

Но не сегодня. Я обнаружил, что вместо Уэнди думаю об Энни Росс, и осознал неожиданно для себя, что увлекся ею. Тот факт, что ничего из этого не выйдет – она была на десять, а то и на двенадцать лет старше, – похоже, нисколько меня не отпугивал. Возможно, даже имел положительные стороны, потому что безответная любовь по-своему привлекательна для молодых мужчин.

Миссис Ш. предположила, что благочестиво-лицемерный отец Энни хотел забыть прошлое, и я думал, что в чем-то она права. Я слышал, что внуки растапливают даже самые заледенелые сердца, и, возможно, он хотел получше узнать мальчика, пока еще оставалось время. Он мог выяснить (через своих людей), что Майк не просто калека, но еще и умный. Вполне вероятно, до него дошли слухи о том, что у Майка, как говорила Мадам Фортуна, «дар». А может, я смотрел на все через розовые очки. Скорее мистер Разрази-тебя-гром отдал ей дом в обмен на обещание держать рот на замке и нигде не появляться в мини-юбке и с дымящимся косячком в руке в столь важный для него период покорения телевизионных просторов.

Наверное, я мог бы размышлять об этом, пока закрытое облаками солнце не закатилось бы за горизонт, и так и не пришел бы к какому-то однозначному выводу касательно Бадди Росса. А вот с Энни у меня была полная определенность: забывать прошлое она не собиралась.

Я встал и спустился в гостиную, на ходу выуживая из бумажника листок с телефонным номером. Я слышал, как Тина и миссис Шоплоу весело щебечут на кухне. Позвонил в общежитие Эрин Кук, не ожидая застать ее там во вторую половину субботы. Она вполне могла уехать в Нью-Джерси к Тому и в этот самый момент, возможно, смотрела футбольный матч, распевая боевую песню «Алых рыцарей».

Но дежурившая на телефоне девушка сказала, что сейчас ее позовет, и тремя минутами позже я услышал голос Эрин:

– Дев, я как раз собиралась тебе позвонить. Собственно, я хочу приехать и повидаться с тобой, если удастся уговорить Тома. Я думаю, что сумею, но не в следующий уик-энд. Скорее всего еще через неделю.

Я посмотрел на календарь, висевший на стене, и понял, что это будет первый октябрьский уик-энд.

– Ты действительно что-то выяснила?

– Не знаю. Возможно. Мне вообще нравятся такие поиски, а тут я действительно увлеклась. Раскопала много чего, но это не значит, что мне удалось разгадать убийство Линды Грей, сидя в библиотеке колледжа. Однако… кое-что мне хочется тебе показать. То, что меня тревожит.

– Почему тревожит? Как?

– Не хочу пытаться объяснить по телефону. Если мне не удастся уговорить Тома, я положу все в большой конверт и пришлю тебе по почте. Но я думаю, что удастся. Он хочет повидаться с тобой, хотя и близко не подходит к моему маленькому расследованию. Даже на фотографии отказался взглянуть.

Я подумал, что все это звучит чересчур таинственно, но давить на нее не стал.

– Скажи, ты слышала о евангелисте Бадди Россе?

– Бадди… – Она рассмеялась. – «Час силы с Бадди Россом». Моя бабушка постоянно слушает этого старого мошенника! Он вытаскивает из людей козлиные желудки и утверждает, что это опухоли! Знаешь, что сказал бы Папаня Аллен?

– Карни-от-карни, – ответил я улыбаясь.

– Именно. И что ты хочешь о нем знать? Почему не можешь выяснить сам? Твою маму напугал библиотечный каталог, когда она вынашивала тебя?

– Этого я не знаю, но библиотека Хэвенс-Бэй закрывается к тому времени, когда я заканчиваю работу. Да и вряд ли у них есть справочник «Кто есть кто». Там же всего одна комната. Собственно, меня интересует не он, а его сыновья. Хочу выяснить, есть ли у них дети.

– Почему?

– Потому что у его дочери есть. Мальчик, и замечательный, но он умирает.

Пауза. Потом:

– Во что ты впутался на этот раз, Дев?

– Знакомлюсь с новыми людьми. Приезжайте. Буду рад увидеть вас вновь. Пообещай Тому, что мы будем держаться подальше от «Дома ужасов».

Я думал, что этим рассмешу ее, но ошибся.

– С этим проблем не возникнет. Ближе чем на тридцать ярдов ты его к этому месту не подтащишь.

Мы попрощались. Я записал продолжительность разговора на «Листке правды», поднялся на второй этаж, сел у окна. Вновь почувствовал эту странную тупую зависть. Почему призрак Линды Грей увидел Том? Почему он, а не я?

Газета «Хэвенс-Бэй уикли» выходила по четвергам, и заголовок в номере от четвертого октября гласил: «СОТРУДНИК «СТРАНЫ РАДОСТИ» СПАСАЕТ ВТОРУЮ ЖИЗНЬ». Я полагал, что это преувеличение. Да, Холли Стэнсфилд осталась в живых исключительно благодаря мне, но к спасению Эдди Паркса я имел только некоторое отношение. В остальном – если не считать Лейна Харди – заслуга принадлежала Уэнди Киган. Не порви она со мной в июне, я бы той осенью находился в Дарэме, штат Нью-Хэмпшир, в семистах милях от «Страны радости».

Я понятия не имел, что мне опять предстоит спасать чью-то жизнь: такое могут предчувствовать лишь люди необыкновенные, вроде Роззи Голд и Майка Росса. И первого октября, после еще одного дождливого уик-энда, пришел в парк, занятый мыслями о предстоящем визите Эрин и Тома. Небо по-прежнему заволакивали облака, но дождь в честь понедельника перестал. Эдди восседал на своем деревянном троне перед «Домом ужасов», выкуривал привычную утреннюю сигарету. Я вскинул руку, приветствуя его. Он, конечно, руки не поднял, просто растоптал окурок и наклонился, чтобы приподнять деревянный ящик и засунуть окурок под него. Я это видел раз пятьдесят, а то и больше (иногда гадал, сколько же окурков сейчас под ящиком), но сегодня, вместо того чтобы приподнять ящик, он продолжил клониться к земле.

Читалось ли на его лице изумление? Не могу сказать. К тому времени, когда я осознал, что творится неладное, мне было видно лишь его выцветшую, измазанную машинным маслом песболку на упавшей между колен голове. Они склонялись все ниже, и дело кончилось тем, что он совершил кувырок, приземлился на спину и застыл, раскинув ноги, лицом к облакам. Тогда-то я и разглядел гримасу боли.

Я выронил пакет с ленчем, подбежал к нему, опустился рядом с ним на колени.

– Эдди? Что не так?

– Дви…

На мгновение я подумал, что он предлагает мне убраться подальше, но тут обратил внимание, что правой рукой Эдди держался за левую сторону груди.

Прежний Дев Джонс, еще не вымуштрованный «Страной радости», просто позвал бы на помощь, но четыре месяца разговоров на Языке выбили подобные слова из моей головы. Я глубоко вдохнул, поднял голову и со всей силы крикнул в сырой утренний воздух:

–  НАШИХ БЬЮТ!

Услышать меня мог только Лейн Харди, и он мгновенно примчался.

От летних сотрудников, которых нанимал Фред Дин, умения проводить реанимацию не требовалось, но им приходилось этому учиться. Благодаря курсам спасателей, на которых я занимался еще подростком, я знал, как это делается. Меня в компании с несколькими мне подобными учили этому рядом с бассейном Ассоциации молодых христиан на манекене с необычным именем Херкимер Солорыб. Теперь я впервые получил возможность применить теоретические знания на практике, и знаете что? На самом деле это не слишком отличалось от приема, который я использовал, чтобы выбить кусок хот-дога из горла маленькой дочери Стэнсфилдов. Правда, на этот раз я был без шкуры, и мне не пришлось обнимать старого поганца, но и здесь потребовалось приложить силу. Четыре ребра Паркса треснули, а одно сломалось, однако я не могу сказать, что раскаиваюсь в этом.

К тому времени, когда подбежал Лейн, я стоял на коленях рядом с Эдди и делал непрямой массаж сердца: сначала наваливался на ладони всем своим весом, затем подавался назад и прислушивался, чтобы понять, вдохнул ли он воздух.

– Господи, – сказал Лейн. – Сердечный приступ?

– Да. Я практически уверен. Вызовите «скорую».

Ближайший телефон находился в маленькой будке рядом с тиром Папани Аллена – или, на Языке, конуре. На двери, конечно, висел замок, но Лейн владел волшебной палочкой – тремя шаблонными ключами, которые открывали все замки в парке развлечений. Он убежал. Я продолжал массировать сердце, нажимая на грудь и отпуская, нажимая и отпуская. Мышцы бедер болели, колени негодовали от долгого контакта с жесткой мостовой авеню Радости. После каждых пяти нажатий я медленно считал до трех, ожидая вдоха Эдди, но ничего не слышал. Последняя радость, отпущенная ему в «Стране радости», похоже, иссякла. Он не задышал ни после первых пяти нажатий, ни после вторых, ни после шестых. Просто лежал, раскинув руки в перчатках и открыв рот. Эдди гребаный Паркс. Я смотрел на него, и тут вернулся Лейн, крича, что «скорая» уже едет.

Не буду этого делать, подумал я. Будь я проклят, если сделаю это.

Потом я наклонился, еще раз нажал ему на грудь и прижался своими губами к его. Я знал, что будет плохо, но не представлял насколько. Его губы были горькими от сигарет, изо рта чем-то воняло… да поможет мне Бог, кажется, перцем халапеньо, который он, возможно, добавил в омлет на завтрак. Тем не менее я только прижался поплотнее, заткнул ему ноздри и дунул в горло.

Я проделал это пять или шесть раз, прежде чем он задышал сам. Затем я перестал нажимать ему на грудь, чтобы посмотреть, что произойдет, и он продолжил дышать самостоятельно. Наверное, в этот день ад уже выполнил план по душам. Я повернул Эдди на бок, на случай если начнется рвота. Лейн стоял рядом, положив руку мне на плечо. А вскоре мы услышали приближающуюся сирену «скорой».

Лейн поспешил к воротам, чтобы встретить их. Как только он ушел, я обнаружил, что смотрю на скалящиеся зеленые рожи демонов, украшавшие декоративный фасад «Дома ужасов». «ВОЙДИ, ЕСЛИ ПОСМЕЕШЬ», – гласила надпись над рожами, зеленая, сочащаяся каплями. И я вновь подумал о Линде Грей, которая вошла в «Дом ужасов» живой, а несколькими часами позже ее вынесли оттуда, холодную и мертвую. Думаю, эти мысли пришли мне в голову потому, что вскоре должна была прибыть Эрин с какими-то сведениями. Сведениями, которые тревожилиее. Еще я подумал об убийце девушки. Им мог быть кто угодно, говорила миссис Шоплоу. Даже ты, только ты черноволосый, а не блондин, и на руке у тебя нет татуировки с головой птицы. Орла, может, ястреба.

Волосы Эдди преждевременно поседели, как и у всех заядлых курильщиков, но четыре года назад вполне могли быть светлыми. И он всегда носил перчатки. Правда, возраст… Линду Грей в последней ее поездке в темноте сопровождал мужчина помоложе, это точно, но…

«Скорая» приближалась, но еще не доехала до «Страны радости». Я видел, что Лейн стоит у ворот, машет вскинутыми над головой руками, призывая поторопиться. Решив, что терять нечего, я сдернул перчатки Эдди. Его пальцы покрывали чешуйки отмершей кожи, на тыльной стороне рук из-под слоя белого крема проглядывала воспаленная краснота. Никаких татуировок.

Только псориаз.

Как только его загрузили в «скорую» и машина направилась в маленькую больницу Хэвенс-Бэй, я поспешил в ближайший скворечник и принялся споласкивать рот водой. Прошло немало времени, прежде чем я избавился от привкуса проклятого халапеньо, и с того дня этот перец перестал для меня существовать.

Когда я вышел из туалета, Лейн Харди стоял у двери.

– Ну ты даешь. – Он покачал головой. – Вернул его с того света.

– Какое-то время ему будет не до работы, и, возможно, у него поврежден мозг из-за недостатка кислорода.

– Может, поврежден, может, и нет, но если б не ты, он бы точно нас покинул. Сначала маленькая девочка, теперь этот грязный старикан. Наверное, мне пора переименовать тебя из Джонси в Иисуса, потому что ты точно спаситель.

– Если до этого дойдет, я дэ-эн-ю. – «Двину на юг», что на Языке означало сдать свою табельную карточку и уйти с концами.

– Ладно, но ты все сделал правильно, Джонси. Более того, должен сказать, ты меня потряс.

– Как же у него воняло изо рта! Господи!

– Да, охотно тебе верю, но взгляни на светлую сторону. Как говорил старина Мартин Лютер Кинг, с его уходом ты свободен, наконец-то свободен, слава тебе Господи, ты наконец-то свободен. Я думаю, так будет лучше, правда?

Я придерживался того же мнения.

Лейн достал из кармана перчатки Эдди.

– Нашел на земле. Почему ты их с него снял?

– Э… хотел, чтобы его руки тоже дышали. – Прозвучало невероятно глупо, но правда выглядела бы еще глупее. Я и сам не верил, что хоть на секунду мог представить себе Эдди Паркса убийцей Линды Грей. – Когда я учился на курсах спасателей, нам говорили, что у жертв сердечного приступа кожа должна дышать. Каким-то образом это помогает. – Я пожал плечами. – Во всяком случае, должно помогать.

– Ух ты. Век живи – век учись. – Он шлепнул перчатками друг о друга. – Думаю, Эдди еще долго не вернется… если вернется вообще… Можешь бросить их в его конуру?

– Хорошо, – кивнул я – и так и сделал. Но в тот же день снова забрал их. Вместе с кое-чем еще.

Хочу еще раз подчеркнуть: мне он не нравился. Он ничего не сделал для того, чтобы я его любил. Насколько я понимаю, Эдди Паркс не дал повода любить себя никому из сотрудников «Страны радости». Даже старожилы вроде Роззи Голд и Папани Аллена обходили его стороной. Тем не менее в четыре часа дня я вошел в муниципальную больницу Хэвенс-Бэй, чтобы спросить, может ли Эдвард Паркс принять посетителя. Перчатки я держал в руке, вместе с кое-чем еще.

Секретарь-волонтер с волосами голубого цвета дважды пролистала свои бумаги, покачивая головой, и я уже успел подумать, что Эдди умер, когда услышал:

– А! Его зовут Эдвин – не Эдвард. Он в палате триста пятнадцать. Это палата интенсивной терапии, поэтому сначала вам надо подойти к сестринскому посту.

Я поблагодарил ее и направился к лифту, достаточно большому, чтобы в нем поместилась каталка. Он полз как улитка, и мне вполне хватило времени подумать, а что, собственно, я здесь делаю. Если бы Эдди хотел, чтобы его навестил кто-то из сотрудников парка, эта роль предназначалась бы не мне, а Фреду Дину, потому что той осенью именно он был за старшего. И меня… меня могли к Эдди просто не пустить.

Но, глянув в его медицинскую карту, старшая сестра дала добро.

– Правда, он, возможно, спит.

– А как у него?.. – Я постучал себя по голове.

– С мозговой деятельностью? Что ж… свое имя он назвал.

Это внушало надежду.

Он действительно спал. Лежал с закрытыми глазами, лучи выглянувшего из-за облаков солнца освещали его лицо, и фантазии о том, что четыре года назад он пригласил Линду Грей проехаться по «Дому ужасов», представлялись еще более нелепыми. Я бы дал ему лет сто, если не сто двадцать. И я видел, что зря принес перчатки. Кто-то перевязал ему руки, вероятно, предварительно обработав их более эффективным средством от псориаза, чем продаваемый без рецепта крем, которым пользовался Эдди. Глядя на эти толстые белые «варежки», я ощутил странную, непрошеную жалость.

Я тихонько пересек палату, положил перчатки в стенной шкаф, где уже лежала одежда, в которой его привезли в больницу. Теперь у меня в руках осталась только фотография, которую я нашел приколотой к стене неприбранной, прокуренной каморки рядом с календарем двухлетней давности. На фотографии Эдди и женщина с простым, незапоминающимся лицом стояли на заросшей сорняками лужайке типового дома. Эдди выглядел лет на двадцать пять. Он обнимал женщину. Она улыбалась ему. И – чудо из чудес – он улыбался в ответ.

У кровати стоял столик на колесиках, а на нем – пластмассовый кувшин с водой и стакан. Я подумал, что это глупо, поскольку с забинтованными руками он не сможет ничего себе налить. Но кувшин годился и для других целей. Я прислонил к нему фотографию, чтобы, проснувшись, он увидел ее. Покончив с этим, направился к двери с чувством выполненного долга.

Я почти добрался до нее, когда он едва слышно позвал меня, шепотом, который сильно отличался от его привычного недовольного и скрипучего голоса:

– Пацан.

Я вернулся – с неохотой – к его кровати. В углу стоял стул, но я не собирался присаживаться.

– Как вы себя чувствуете, Эдди?

– Не могу сказать. Дышать трудно. Они накачали меня лекарствами.

– Я принес вам перчатки, но вижу, что… – Я кивнул на забинтованные кисти.

– Да. – Он втянул воздух. – Если тут и сделают что-то хорошее, так это вылечат их. Гребаные руки постоянно зудят, не дают покоя. – Он посмотрел на фотографию. – Зачем ты ее принес? И что делал в моей конуре?

– Лейн велел мне оставить там перчатки. Я оставил, но потом подумал, что они могут вам понадобиться. И фотография тоже. Может, вы захотите, чтобы Фред Дин позвонил ей.

– Коринн? – Он фыркнул. – Она уже двадцать лет как мертва. Налей мне воды, пацан. Горло сухое, как прошлогоднее собачье дерьмо.

Я налил воды, поднес стакан к его губам и даже вытер простыней уголок рта, когда вытекло несколько капель. Мне совершенно не хотелось столь близких отношений, но я подумал, что всего пару часов назад было намного хуже – ведь я целовался с этим жалким мерзавцем.

Он не поблагодарил меня, но когда такое случалось?

– Подними фотографию. – Я выполнил его просьбу. Он несколько секунд смотрел на нее, потом вздохнул. – Жалкая, брюзжащая, подлая сука. Самое умное, что я сделал в своей жизни, так это удрал от нее в «Американское королевское шоу». – Слеза задрожала в уголке его левого глаза, повисела и скатилась по щеке.

– Вы хотите, чтобы я унес ее и повесил на прежнее место в вашей конуре, Эдди?

– Нет, можешь оставить здесь. У нас был ребенок, знаешь ли, маленькая девочка.

– Да?

– Да. Ее сбил автомобиль. Ей было три года, и она погибла под колесами, как дворняга. Эта мерзкая дрянь трепалась по телефону, вместо того чтобы приглядывать за нашей дочерью. – Он отвернулся и закрыл глаза. – Давай иди отсюда. Говорить больно, и я устал. Словно слон сидит у меня на груди.

– Ладно. Будьте осторожны.

Он поморщился, не открывая глаз.

– Смешно. Каким это образом? У тебя есть идеи? У меня нет ни родственников, ни друзей, ни сбережений, ни стра-а-аховки. И что мне теперь делать?

– Все как-нибудь образуется, – промямлил я.

– Конечно, в кино так всегда и бывает. Иди, проваливай.

Я уже переступал порог, когда он заговорил вновь:

– Лучше бы ты позволил мне умереть, пацан. – Никакой мелодрамы, будничное наблюдение. – Я бы уже был с моей маленькой девочкой.

Спустившись в вестибюль больницы, я остановился как вкопанный и поначалу не мог поверить собственным глазам. Но нет, все правильно, это была она, как обычно, с раскрытой книгой, очередным сложным романом, на этот раз под названием «Диссертация».

– Энни?

Она настороженно подняла голову, но тут же узнала меня и улыбнулась:

– Дев! Что ты здесь делаешь?

– Навещал одного парня из парка. У него сегодня случился сердечный приступ.

– О Господи, бедняга. Он выкарабкается?

Она не пригласила меня сесть рядом, но я все равно сел. Визит в палату Эдди необъяснимым образом нарушил мое душевное равновесие, и нервы расшалились. Случившееся не огорчило меня и не опечалило. Зато появилась непонятная, неопределенная злость, каким-то боком связанная с отвратительным привкусом халапеньо, который я по-прежнему ощущал. И с Уэнди. Один Бог знал почему. Мне не доставляло удовольствия осознавать, что я до сих пор переживаю разрыв с ней, хотя прошло столько времени. Сломанная рука срослась бы быстрее.

– Не знаю. Я не говорил с врачом. Что-то случилось с Майком?

– Нет. Просто он регулярно приезжает на обследование. Рентген грудной клетки, клинический анализ крови. Из-за той пневмонии. Слава Богу, все уже позади. Если не считать остаточного кашля, у Майка все в порядке. – Она не закрыла книгу, возможно, давая понять, что ждет моего ухода, и меня это разозлило еще больше. Вы не должны забывать, что в тот год всехотели, чтобы я ушел, даже парень, которому я спас жизнь.

Вероятно, злость и заставила меня сказать:

–  Майкне думает, что у него все в порядке. Так кому мне верить, Энни?

Ее глаза удивленно раскрылись, потом их заволокло туманом.

– Мне все равно, кому или во что ты веришь, Девин. И вообще это не твое дело.

– Как раз его, – послышалось за нашими спинами. Майк подкатывал к нам в инвалидном кресле. Без моторчика, то есть крутить колеса ему приходилось руками. И он справлялся, невзирая на кашель. Только рубашку застегнул неправильно.

Энни повернулась к нему, в ее голосе слышалось недоумение:

– А что ты здесь делаешь? Где медсестра, которая…

– Я сказал ей, что доберусь сам, и она мне разрешила. От радиологии всего один поворот налево и два направо, ты знаешь. И я не слепой, просто ум…

– Мистер Джонс приходил навестить своего друга, Майк. – Значит, меня вновь разжаловали в «мистеры Джонсы». Она резко захлопнула книгу и встала. – Он наверняка спешит домой, и я уверена, что тебе надо…

– Я хочу, чтобы он отвез нас в парк, – произнес Майк спокойно, но достаточно громко, чтобы другие люди начали оборачиваться. – Нас.

– Майк, ты знаешь, это…

– В «Страну радости». «Страну… радости». – Так же спокойно, но громче. Теперь на нас смотрели все. У Энни зарделись щеки. – Я хочу, чтобы вы вдвоем отвезли меня. – И еще громче: – Я хочу, чтобы вы отвезли меня в «Страну радости» до того, как я умру.

Ее рука метнулась к губам. Глаза стали огромными. Слова звучали глухо, но разобрать их не составляло труда:

– Майк… ты не умрешь, кто тебе сказал… – Она повернулась ко мне. – Это тебя надо благодарить за то, что у него появилась такая идея?

– Разумеется, нет. – Я видел, что число наших слушателей растет – теперь аудитория включала двух медсестер и врача в синем хирургическом костюме, – но меня это не волновало. Я все еще злился. – Мнеоб этом сказал он. И почему это тебя удивляет, если ты все знаешь о его озарениях?

В тот день я только и делал, что провоцировал слезы. Сначала Эдди, теперь Энни. Глаза Майка оставались сухими, но чувствовалось, что злится он не меньше моего. Однако он ничего не сказал, когда она схватилась за рукоятки инвалидного кресла, развернула его и покатила к двери. Я думал, сейчас произойдет столкновение, но «магический глаз» вовремя раздвинул створки.

Пусть уходят, подумал я, однако мне все меньше нравилось, что женщины уходили. Надоело, что события происходили сами по себе, а я потом переживал по этому поводу.

Ко мне приблизилась медсестра.

– Все в порядке?

– Нет, – ответил я и последовал за Энни и Майком.

Энни припарковалась на примыкавшей к больнице автомобильной стоянке, рядом с табличкой-указателем «ЭТИ ДВА РЯДА ЗАРЕЗЕРВИРОВАНЫ ДЛЯ ЛЮДЕЙ С ОГРАНИЧЕННЫМИ ВОЗМОЖНОСТЯМИ». Ездила она на «универсале», в багажном отделении которого вполне хватало места для сложенного инвалидного кресла. Она уже открыла дверцу со стороны пассажирского сиденья, но Майк отказывался вылезать из кресла. Вцепился в подлокотники с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

– Залезай в машину! – рявкнула на него Энни.

Майк покачал головой, не глядя на нее.

–  Залезай, черт побери!

На этот раз он даже не стал качать головой.

Она схватила его и дернула. Стоявшее на тормозе кресло наклонилось вперед. Я вовремя успел ухватить его за спинку, прежде чем оно перевернется и затолкнет их обоих в автомобиль.

Волосы Энни упали на лицо, сквозь них яростно сверкали глаза, совсем как у норовистой лошади в грозу.

–  Отцепись! Это твоя вина! Не следовало мне…

– Хватит. – Я уже держал ее за плечи. Тонкие, с глубокими впадинами. Подумал: Она слишком занята тем, чтобы снабжать калориями Майка, и забывает о себе.

– ОТПУСТИ МЕНЯ НЕ…

– Я не собираюсь отнимать его у тебя, – прервал ее я. – Энни, у меня и в мыслях такого нет.

Она перестала вырываться. Недоверчиво посмотрела на меня. Я медленно убрал руки. Книга, которую она раньше читала, упала на асфальт. Я поднял ее и сунул в карман на спинке коляски.

– Мама. – Майк взял ее за руку. – Это не обязательно будет последний хороший день.

Тут я понял. Еще прежде, чем ее плечи поникли и послышались рыдания, я понял. Она боялась не того, что я посажу мальчика на какой-нибудь быстрый аттракцион и выброс адреналина убьет его. Не незнакомца, который займет ее место в сердце калеки, так сильно ею любимого. Просто она верила, той верой, которая свойственна матерям, что жизнь будет продолжаться, как и всегда – утренний смузи у конца дорожки на пляж, вечера с запусками воздушного змея, бесконечное лето, – если они не начнут делать нечто такое, что может стать последним. Но наступил октябрь, и побережье уже опустело. Давно смолкли радостные крики подростков на «Шаровой молнии» и маленьких детей, скользящих по водным горкам «Бултых», в воздухе чувствовалась прохлада, дни становились короче. Ни одно лето не бывает бесконечным.

Она закрыла лицо руками и села на пассажирское сиденье «универсала». Слишком высокое для нее, она чуть не сползла. Я поймал ее, помог усесться поудобнее. Не думаю, что она это заметила.

– Давай, бери его, – пробормотала она. – Мне насрать. Подними его на парашютную вышку и спрыгни с ним, если хочешь. Только не жди, что я буду участвовать в ваших… в ваших мальчишечьих играх.

– Я не могу поехать без тебя, – возразил Майк.

Эти слова заставили ее опустить руки и посмотреть на него.

– Майкл, кроме тебя, у меня никого нет. Ты это понимаешь?

– Да. – Он взял ее руку в свои. – И у меня никого нет, кроме тебя.

По ее лицу я видел, что эта мысль никогда не приходила ей в голову. По-настоящему не приходила.

– Помогите мне перебраться на сиденье, – попросил Майк. – Вы оба.

Когда мы устроили его в машине (я не помню ремня безопасности, возможно, тогда ему еще не придавали такого значения), я захлопнул дверцу, и мы вдвоем пошли к водительскому месту, обходя «универсал» спереди.

– Его кресло, – рассеянно сказала она. – Мне надо забрать его кресло.

– Я положу его в багажник. А ты садись за руль и приготовься вести машину. Несколько раз глубоко вдохни.

Я помог ей сесть за руль. При этом я держал Энни выше локтя, моя кисть полностью охватывала ее руку. Я даже подумал о том, чтобы сказать, что нельзя жить на одних романах, но передумал. Сегодня ей уже многое пришлось выслушать.

Я сложил кресло, убрал в багажное отделение, провозившись чуть дольше, чем требовалось, чтобы она успела взять себя в руки. Идя к водительской дверце, подсознательно ожидал увидеть поднятое стекло, но, к счастью, ошибся. Она уже вытерла глаза и нос и привела волосы в относительный порядок.

– Он не может поехать без тебя, и я тоже не могу.

Она заговорила со мной так, будто Майк не мог ее слышать.

– Я так боюсь за него, постоянно. Он видит так много, и почти все причиняет ему боль. В этом причина его кошмарных снов, я знаю. Он такой удивительный ребенок. Почему ему не быть здоровым? Почему все так? Почему?

– Не знаю, – честно ответил я.

Она повернулась, чтобы поцеловать Майка в щеку. Вновь посмотрела на меня. Всхлипнув, глубоко вздохнула:

– Так когда мы поедем?

«Возвращение короля» – не столь сложный для чтения роман, как «Диссертация», но в тот вечер я бы не осилил и «Кота в шляпе» доктора Сьюза. Поужинав консервированными спагетти (и, по существу, проигнорировав многозначительное замечание миссис Шоплоу на предмет того, что некоторые молодые люди не желают заботиться о своем здоровье), я поднялся в свою комнату, сел у окна и, глядя в темноту, начал слушать мерный шум прибоя.

Уже почти задремал, когда миссис Ш. легонько постучала в дверь:

– Тебя к телефону, Дев. Это маленький мальчик.

Я торопливо спустился в гостиную, потому что знал только одного маленького мальчика, который мог мне позвонить.

– Майк!

Он ответил тихим голосом:

– Мама спит. Сказала, что устала.

– Конечно, устала. – Я подумал о том, как мы на пару насели на нее.

– Я знаю, что насели. – Майк словно подслушал мои мысли. – Нам пришлось.

– Майк… ты можешь читать мысли? Ты читаешь мои?

– Точно не знаю, – ответил он. – Иногда я что-то вижу и что-то слышу, вот и все. Иногда приходят какие-то идеи. Это была моя идея – приехать в дом деда. Мама сказала, что он нам не позволит, но я знал, что позволит. Если у меня что-то и есть, что-то необычное, я думаю, это от него. Он излечивает людей, знаешь ли. Я хочу сказать, иногда он все подстраивает, но иногда действительно излечивает.

– Почему ты позвонил, Майк?

Он оживился.

– Насчет «Страны радости»! Мы действительно сможем прокатиться на карусели и чертовом колесе?

– Я в этом почти полностью уверен.

– Пострелять в тире?

– Возможно. Если твоя мама позволит. Все это возможно, если мы получим разрешение твоей мамы. Я хочу сказать…

– Я знаю, о чем ты, – нетерпеливо прервал он меня. Потом в его голосе вновь послышался детский восторг: – Как будет здорово!

– Но никаких быстрых аттракционов. Согласен? Во-первых, они закрыты на зиму. – «Каролинское колесо» тоже закрылось на зиму, но с помощью Лейна Харди подготовка к работе не заняла бы и сорока минут. – Во-вторых…

– Да, я знаю, мое сердце. Колеса вполне хватит. Его видно с края нашей дорожки, знаешь ли. На вершине я буду смотреть на мир, словно с воздушного змея.

Я улыбнулся:

– Что-то в этом роде. Но помни, только если позволит твоя мама. Она – главная.

– Мы идем туда ради нее. Она поймет, когда мы окажемся там. – В его голосе слышалась абсолютная уверенность. – И ради тебя, Дев. Но главным образом из-за девушки. Она пробыла там слишком долго. Она хочет уйти.

У меня отвисла челюсть, во рту мгновенно пересохло.

– Как… – Горло перехватило. Я судорожно сглотнул. – Как ты узнал о ней?

– Не знаю, но думаю, я оказался здесь из-за нее. Я говорил тебе, это не белое?

– Да, но ты сказал, что не знаешь, о чем речь. Теперь знаешь?

– Нет. – Он закашлялся. Я ждал. Когда приступ закончился, он продолжил: – Я должен идти. Мама просыпается. Теперь будет полночи бодрствовать, читать.

– Да?

– Да. Я действительно надеюсь, что она позволит нам прокатиться на чертовом колесе.

– Оно называется «Каролинское колесо», но для людей, которые там работают, это подъемка. – Некоторые, к примеру Эдди, называли «Колесо» лохолифтом, но этого я Майку говорить не стал. – У сотрудников «Страны радости» есть свой секретный язык. Это одно из словечек.

– Подъемка. Я запомню. Спокойной ночи, Дев.

В трубке щелкнуло.

На этот раз сердечный приступ случился у Фреда Дина.

С посиневшим и перекошенным лицом он лежал на пандусе, ведущем к «Каролинскому колесу». Я опустился рядом с Фредом на колени и начал делать непрямой массаж сердца. Осознав, что мои усилия не дают результата, наклонился вперед, зажал ему ноздри, накрыл его губы своими. Что-то пробралось между моими зубами на язык. Я резко отдернул голову и увидел лавину черных паучков, выбегающих из его рта.

Проснулся и обнаружил, что наполовину сполз с кровати, простыня обмотала меня, как саван, сердце бешено бьется, а во рту копошатся паучки. Потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что рот пуст. Тем не менее я поднялся, прошел в ванную, выпил два стакана воды. Возможно, мне снились и более кошмарные сны, чем разбудивший меня в три часа утра того вторника, но если и так, вспомнить их я не могу. Я перестелил постель, лег, в полной уверенности, что больше мне в эту ночь не заснуть. Но уже задремал вновь, когда мне в голову пришла мысль, что душераздирающая сцена, устроенная нами в больнице, может ни к чему не привести.

Конечно, в «Стране радости» делали все возможное, чтобы осчастливить больных, хромых и слепых – как теперь говорят, «детей с особыми потребностями» – во время сезона, но сезон закончился. И я сомневался, что весьма дорогая страховка, которую платил парк, распространяется на октябрь и покроет какое-либо происшествие с Майком Россом. Я буквально видел, как Фред Дин качает головой, выслушав мою просьбу, и говорит, что он очень сожалеет, но…

Утро выдалось холодным, дул сильный ветер, поэтому я поехал на работу на автомобиле и припарковал его рядом с пикапом Лейна. Было рано, и наши две машины оказались единственными на стоянке А, рассчитанной на пятьсот посетителей. Опавшие листья шуршали по мостовой. Этот звук напомнил мне о пауках из моего сна.

Лейн сидел на раскладном стуле перед павильоном Мадам Фортуны (который вскорости предстояло разобрать и отправить на зиму на склад) и ел бублик, щедро намазанный сливочным сыром. Как обычно, в котелке набекрень, с торчащей из-за уха сигаретой. Одно изменение в его внешности, правда, произошло: он надел джинсовую куртку. Еще одно свидетельство (как будто я в них нуждался) того, что наше бабье лето закончилось.

– Джонси, Джонси, ты выглядишь таким одиноким. Хочешь бублик? Я могу поделиться.

– Конечно, – ответил я. – Можно кое-что обсудить с вами, пока я буду есть?

– Пришел покаяться в своих грехах, да? Присядь, сын мой. – Он указал на пару складных стульев у боковой стены павильона.

– Никаких грехов. – Я разложил стул, сел, взял протянутый Лейном бумажный пакет. – Но я кое-что пообещал, а теперь боюсь, что у меня ничего не выйдет.

Я рассказал ему о Майке, о том, как убедил его мать разрешить мальчику приехать в парк – нелегкая задача, учитывая ее эмоциональную неуравновешенность. Закончил тем, что проснулся глубокой ночью в полной уверенности, что Фред Дин никогда мне этого не разрешит. Опустил только подробности сна, который меня разбудил.

– Понятно, – кивнул Лейн, выслушав меня. – Она милашка? Мамуля?

– Ну… да. Если на то пошло, да. Но дело не в этом…

Он похлопал меня по плечу и одарил снисходительной улыбкой, без которой я вполне мог обойтись.

– Больше ничего не говори, Джонси, ничего.

– Лейн, она на десять лет старше меня!

– Что с того? Получай я доллар за каждую крошку на десятку моложеменя, с которой я гулял, без проблем купил бы себе обед со стейком в «Хэнраттиз» в городе. Возраст – всего лишь число, сын мой.

– Потрясающе. Благодарю за урок арифметики. А теперь скажите мне, облажался ли я, пообещав мальчику, что он сможет приехать в парк и покататься на «Колесе» и карусели?

– Ты облажался, – ответил Лейн, и мне стало тошно. Затем он поднял палец. – Но.

– Но?

– Ты уже определился с днем экскурсии?

– Точно – нет. Я думал, может, в четверг. – То есть до приезда Эрин и Тома.

– Четверг не подойдет. Пятница тоже. Малыш и его симпатичная мамуля будут здесь на следующей неделе?

– Думаю, да, но…

– Тогда планируй понедельник или вторник.

– А чего ждать?

– Газету. – И он посмотрел на меня как на первого в мире идиота.

– Газету?..

– Местную газетенку. Она выходит по четвергам. Когда твой очередной героический поступок попадет на первую страницу, ты станешь любимчиком Фреда Дина. – Лейн бросил остатки бублика в ближайшую урну – точно, словно положил мяч в баскетбольное кольцо, – потом вскинул руки, очерчивая газетный заголовок. – Приходите в «Страну радости»! Мы не только продаем веселье, мы спасаем жизни! – Он улыбнулся и сдвинул котелок в противоположную сторону. – Это бесценная реклама. Фред опять окажется у тебя в долгу. Отнеси в банк и скажи спасибо.

– Но как в газете об этом узнают? Сомневаюсь, что Эдди Паркс им расскажет. – А уж если расскажет, проследит, чтобы уже в первом абзаце упомянули мое жестокое обращение с его грудной клеткой.

Лейн закатил глаза.

– Все время забываю, что ты здесь новичок. В этой подстилке для кошачьей корзинки читают только о работе полиции и вызовах «скорой». Но заметки про вызовы такие сухие. В знак особого благоволения к тебе, Джонси, в перерыве на ленч я прогуляюсь в редакцию «Заголовка» и расскажу лохам о твоем подвиге. Они тут же пришлют кого-нибудь, чтобы взять у тебя интервью и сфотографировать.

– Но я не хочу…

– Господи, бойскаут ты наш со знаком отличия за скромность. Давай без этого. Ты хочешь, чтобы мальчику устроили экскурсию по парку?

– Да.

– Тогда дай интервью. И улыбайся в объектив.

Что я – забегая вперед, – собственно говоря, и сделал.

Когда я складывал стул, Лейн добавил:

– Наш Фредди Дин мог бы и без этого наплевать на страховку и рискнуть, знаешь ли. Несмотря на внешность, он сам карни-от-карни. Его отец был пшик-бери-на-голос в зерноцепи. Фредди говорил мне, что он таскал мичиганскую котлету, которой можно было удушить лошадь.

Слова «мелкий зазывала» и «зерновые штаты» он произнес на Языке, и я их знал, но мичиганская котлета поставила меня в тупик. Лейн рассмеялся, когда я его спросил.

– Это «кукла», сверху и снизу по двадцатке, внутри купюры по доллару или нарезанная зеленая бумага. Отличная хохма, когда хочется привлечь к себе внимание. Но к Фредди это отношения не имеет. – И он вновь изменил наклон котелка.

– А что имеет?

– Карни питают слабость к кругляшкам в юбках в обтяжку и детям, которым не повезло в жизни. У них также сильная аллергия на лоховские правила. В том числе на бухгалтерское дерьмо.

– Так, может, мне и не надо…

Он вскинул руки, останавливая меня.

– Лучше нам это не выяснять. Дай интервью.

Фотограф из «Заголовка» запечатлел меня на фоне «Шаровой молнии». Увидев фотоснимок, я поморщился. На нем я жмурился и, по моему мнению, выглядел деревенским дурачком, но свою службу он сослужил: газета лежала на столе, когда в пятницу утром я пришел к Фреду. Он замялся, а потом согласился на мою просьбу, при условии, что Лейн будет с нами во время экскурсии по парку.

Лейн согласился без колебаний. Добавил, что хочет посмотреть на мою подружку, и заржал, когда я начал закипать.

Тем же днем, только позже, я сказал Энни Росс, что договорился насчет экскурсии утром следующего вторника, если погода будет хорошей. Если нет – утром среды или четверга. Потом затаил дыхание.

Последовала долгая пауза, вздох.

И она согласилась.

Пятница оказалась напряженной. Я ушел с работы пораньше, поехал в Уилмингтон и уже ждал, когда Том и Эрин вышли из вагона. Эрин пробежала всю платформу, бросилась мне на шею, поцеловала меня в обе щеки и кончик носа. Я тоже радостно обнял ее, но не вызывало сомнений, что поцелуи эти сестринские, и ничего больше. Потом я отпустил Эрин и позволил Тому сжать меня в объятиях и энергично похлопать по спине. Со стороны могло показаться, что мы не виделись пять лет, а не недель. Я теперь работал и, хотя надел лучшие чинос и спортивную рубашку, выглядел рабочим человеком. Мои запачканные машинным маслом джинсы и выцветшая под солнцем песболка остались в стенном шкафу в пансионе миссис Ш., но дела это не изменило.

– До чего приятно тебя видеть! – воскликнула Эрин. – Господи, какой загар!

Я пожал плечами:

– Что тут скажешь? Я работаю на крайнем севере южной Ривьеры.

– Ты сделал правильный выбор, – кивнул Том. – Я просто не мог поверить, когда ты сказал, что не вернешься в колледж, но ты сделал правильный выбор. Может, мне тоже следовало остаться в «Стране радости».

Он улыбнулся своей блаженной, прекрасной улыбкой, очарование которой могло заставить птиц спуститься на землю, но по его лицу пробежала тень. Он бы никогда не остался в «Стране радости» после той нашей поездки в темноте.

На уик-энд они остановились в «Приморском пансионе миссис Шоплоу» (миссис Ш. с радостью поселила их у себя, а Тина Экерли порадовалась новой встрече с ними), и впятером мы весело поужинали на берегу, у пылающего костра, который отгонял вечерний холод. Но во вторую половину субботы, когда пришло время поделиться со мной встревожившей Эрин информацией, Том выразил желание поиграть с Тиной и миссис Ш. в «Эрудита» и отправил нас в парк развлечений вдвоем. Я думал, что познакомлю Эрин с Энни и Майком, окажись они на привычном месте. Однако день выдался холодным, с океана дул пронизывающий ветер, и у края дорожки я увидел только столик для пикника. Исчез даже зонт, сложенный и убранный на зиму.

Больше книг Вы можете скачать на сайте - FB2books.pw

В «Стране радости» пустовали все четыре стоянки, если не считать нескольких автомобилей технического обслуживания. Эрин – в толстом свитере под горло и шерстяных брюках, с тонким, изящным портфелем, на котором были вытиснены ее инициалы, – удивленно вскинула брови, когда я достал кольцо с ключами и самым большим открыл ворота.

– Значит, теперь ты один из них.

Меня это смутило – мы все смущаемся (даже если не знаем почему), когда кто-то говорит, что ты – один из них.

– Не совсем, но ключ от ворот у меня имеется, на случай, что я приду сюда раньше всех или мне придется уходить последним, хотя все ключи от королевства есть только у Фреда и Лейна.

Она рассмеялась, словно я сморозил какую-то глупость.

– Ключ от ворот и естьключ от королевства, вот что я думаю. – Она стала серьезной, смерила меня долгим, оценивающим взглядом. – Ты выглядишь старше, Девин. Я подумала об этом, еще увидев тебя на платформе. Теперь я знаю, в чем дело. Ты начал работать, а мы вернулись в страну Где-то-там, играть с пропавшими мальчиками и девочками. Теми самыми, которые со временем наденут костюмы от «Брук бразерс» и положат в карман диплом МБА.

Я кивнул на портфель.

– Он будет прекрасно смотреться в паре с костюмом от «Брук бразерс»… если они шьют костюмы для женщин.

Она вздохнула.

– Это подарок родителей. Папа хочет, чтобы я стала адвокатом, как он. Я еще не собралась с духом, чтобы сказать ему, что хочу стать внештатным фотографом. Он выпрыгнет из штанов.

Мы шагали по авеню Радости в полной тишине… если не считать хруста опавших листьев. Эрин разглядывала укрытые тентами аттракционы, осушенный фонтан, застывших лошадок карусели, пустующую эстраду в обезлюдевшем детском городке Качай-Болтай.

– Грустно все это. Навевает мысли о смерти. – Она оценивающе посмотрела на меня. – Газету мы видели. Миссис Шоплоу предусмотрительно положила ее в нашу комнату. Ты опять это сделал.

– Ты про Эдди? Я просто оказался рядом. – Мы поравнялись с павильоном Мадам Фортуны. Складные стулья все еще стояли у стены. Я взял два, разложил и знаком предложил Эрин сесть. Затем опустился на второй стул рядом с ней и достал из кармана куртки пинтовую бутылку «Олд лог кэбин». – Бурбон дешевый, но холод прогонит.

Улыбаясь, она сделала маленький глоток. Я последовал ее примеру, потом завинтил пробку, сунул бутылку в карман. В пятидесяти ярдах по авеню Радости – нашему мидвею – возвышался декоративный фасад «Дома ужасов» с сочащимися зелеными буквами. «ВОЙДИ, ЕСЛИ ПОСМЕЕШЬ».

Маленькая рука Эрин сжала мое плечо с удивительной силой.

– Ты спас старого мерзавца. Спас. Это твоя заслуга.

Я улыбнулся, подумав о Лейне, о его словах насчет моего знака отличия за скромность. Возможно, в те дни я не очень-то ценил свои заслуги.

– Он выживет?

– Вероятно. Фредди Дин говорил с врачами, которые объяснили, что, бла-бла-бла, пациент должен бросить курить, бла-бла-бла, пациент должен отказаться от картофеля фри, бла-бла-бла, пациент должен регулярно заниматься физическими упражнениями.

– Представляю себе Эдди Паркса, бегущего трусцой, – сказала Эрин.

– Ага, с сигаретой во рту и пакетом свиных шкварок в руке.

Она засмеялась. Порыв ветра отбросил волосы с ее лица. В толстом свитере и темно-серых строгих брюках она мало напоминала раскрасневшуюся американскую красотку, которая бегала по «Стране радости» в коротком зеленом платье, сияя очаровательной улыбкой и убеждая людей позволить сфотографировать их старомодным фотоаппаратом.

– Так что ты хотела мне показать? Что выяснила?

Она открыла портфель и достала папку.

– Ты абсолютно уверен, что хочешь в это ввязаться? Видишь ли, я не думаю, что, выслушав меня, ты скажешь: «Элементарно, моя дорогая Эрин», – и назовешь имя убийцы, как Шерлок Холмс.

Для доказательства того, что я не Шерлок Холмс, хватало одной моей безумной идеи: Эдди Паркс и есть так называемый Убийца из «Дома ужаса». Я подумал о том, чтобы сказать ей, что упокоение жертвы интересует меня гораздо больше, чем поиск убийцы, но это прозвучало бы дико, даже в свете случившегося с Томом.

– В этом я с тобой солидарен.

– И между прочим, с тебя почти сорок долларов за оплату материалов, полученных по межбиблиотечному абонементу.

– Мне это по карману.

Она двинула меня в ребра.

– И хорошо. Я подрабатываю не ради удовольствия, а чтобы оплачивать учебу.

Она поставила портфель между лодыжками и раскрыла папку. Я увидел ксерокопии, два или три листка с записями и несколько глянцевых фотографий вроде тех, что получали кролики, если соглашались фотографироваться у Голливудских девушек.

– Ладно, поехали. Я начала со статьи в чарлстонской «Ньюс энд курьер», о которой ты мне говорил. – Она протянула мне одну ксерокопию. – Это воскресная статья, пять тысяч слов рассуждений и, возможно, восемьсот – информации. Прочитаешь позже, если захочешь. Я изложу наиболее важные моменты. Четыре девушки. Пять, считая ее. – Она кивнула на «Дом ужасов». – Первую звали Делайт Маубрей, Ди-Ди для друзей. Из Уэйкросса, штат Джорджия. Белая, двадцать один год. За два или три дня до гибели сказала своей лучшей подруге, Джасмин Уитерс, что у нее новый бойфренд, старше ее и красавчик. Ее нашли рядом с проселочной дорогой, проходящей по краю болота Окефеноки, тридцать первого августа тысяча девятьсот шестьдесят первого года, через девять дней после исчезновения. Если бы этот парень оттащил ее чуть подальше в болото, поиски заняли бы намного больше времени.

– Если бы ее вообще нашли, – вставил я. – Аллигаторы сожрали бы тело за двадцать минут.

– Грубо, но правильно. – Она протянула мне следующую ксерокопию. – Это статья из «Уэйкросс джорнэл-хэролд» – На фотографии мрачный коп демонстрировал гипсовый слепок протектора. – Согласно версии полиции, он бросил девушку на том месте, где перерезал ей горло. В статье написано, что следы оставлены пикапом.

– Выбросил из кабины, как мусор, – уточнил я.

– Опять грубо, и опять правильно. – Она протянула мне ксерокопию третьей статьи. – Это номер два. Клодин Шарп, из Роки-Маунта, здесь, в Северной Каролине. Белая, двадцать три года. Найдена мертвой в местном кинотеатре второго августа тысяча девятьсот шестьдесят третьего года. Показывали «Лоуренса Аравийского», фильм очень длинный и очень громкий. Автор статьи цитирует «анонимный полицейский источник», который утверждает, что этот парень перерезал девушке горло во время одной из батальных сцен. Разумеется, всего лишь предположение. Убийца оставил окровавленную рубашку и перчатки, а потом вышел в рубашке, поддетой под первую.

– Конечно, это был тот же парень, который убил Линду Грей, – сказал я. – Или ты так не думаешь?

– Очень похоже. Копы допросили всех ее подруг, но Клодин никому не говорила, что у нее появился новый бойфренд.

– Или с кем она собиралась в кино в тот вечер? Не сказала даже родителям?

Эрин снисходительно глянула на меня.

– Ей было двадцать три года, Дев, не четырнадцать. Она жила отдельно, в другой части города. Работала в аптеке и снимала маленькую квартиру над ней.

– Ты почерпнула все это из газетной статьи?

– Разумеется, нет. Я еще звонила. Чуть не стерла палец диском, если хочешь знать правду. Ты мне должен и за междугородние разговоры. Позже мы еще вернемся к Клодин Шарп. Сейчас двигаемся дальше. Жертва номер три – согласно статье в «Ньюс энд курьер» – девушка из Санти, Южная Каролина. Теперь мы уже в шестьдесят пятом году. Ева Лонгботтом, девятнадцать лет. Черная. Исчезла четвертого июля. Тело нашли девятью днями позже двое рыбаков, оно лежало на северном берегу реки Санти. Ее изнасиловали и убили ударом ножа в сердце. Сам видишь, она единственная черная, и только ее изнасиловали. Ты можешь занести ее в список жертв Убийцы из «Дома ужасов», но лично я в этом сомневаюсь. Последняя жертва… до Линды Грей… вот она.

Эрин протянула мне фотографию – вероятно, из школьного ежегодника – ослепительно красивой золотоволосой девушки. Из тех, кто возглавляет группу поддержки, кого выбирают королевой выпускного бала, кто встречается с квотербеком школьной футбольной команды… и кого при этом все любят.

– Дарлин Стамнагер. Вероятно, изменила бы фамилию, если бы начала сниматься в кино, чего ей так хотелось. Белая, девятнадцать лет, из Макстона, Северная Каролина. Исчезла двадцать девятого июня тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года. Нашли ее после двух дней интенсивных поисков в придорожном сарае под соснами Ламберта, к югу от Элрода. С перерезанным горлом.

– Господи, какая красавица. Неужели у нее не было постоянного бойфренда?

– Когда девушка так хороша собой, незачем и спрашивать. Полиция сразу направилась к нему, но дома не нашла. Он и трое его друзей ушли в турпоход на Голубой хребет, и все трое поручились за него. Да и вернуться он мог, лишь отрастив крылья.

– Потом идет Линда Грей, – вздохнул я. – Номер пять. Если, разумеется, их всех убил один человек.

Эрин, будто строгая учительница, назидательно подняла палец.

– Возможно, удалось найти только пять жертв этого типа. Могли быть и другие, в шестьдесят втором, четвертом, шестом годах… ты понимаешь.

Ветер выл и стонал в фермах «Колеса».

– А теперь о том, что меня встревожило, – продолжила Эрин… как будто пяти убитых девушек было недостаточно. Она достала из папки еще одну ксерокопию. Флаер – или, на Языке, вопль, – рекламирующий «Шоу 1000 чудес Мэнли Уэлмана». На нем была изображена пара клоунов, которые поднимали развернутый пергамент с перечислением малой части предлагаемых чудес, включающих «ЛУЧШЕЕ АМЕРИКАНСКОЕ ШОУ УРОДОВ! И КУРЬЕЗОВ!». Предлагались также аттракционы, игры, развлечения для детей и «САМЫЙ ЖУТКИЙ В МИРЕ ДОМ УЖАСОВ!».

Войди, если посмеешь, подумал я.

– Ты это добыла по межбиблиотечному абонементу?

– Как выясняется, по межбиблиотечному абонементу можно добыть что угодно, если есть желание заняться раскопками. А может, мне следовало сказать, навострить уши, потому что это самое большое в мире сарафанное радио. Эта реклама появилась в «Уэйкросс джорнэл-хэролд». В первую неделю августа тысяча девятьсот шестьдесят первого года.

– Парк развлечений Уэлмана находился в Уэйкроссе, когда исчезла первая девушка?

– Ее звали Ди-Ди Маубрей, и… нет, он к тому времени уехал. Но находился там, когда Ди-Ди сказала подруге, что у нее появился новый бойфренд. А теперь посмотри сюда. Это из «Роки-Маунт телеграм». Публиковалось неделю в середине июля тысяча девятьсот шестьдесят третьего года. Стандартное рекламное объявление перед приездом гастролеров. Наверное, этого я могу тебе и не говорить.

Вновь целая страница, завлекающая на «Шоу 1000 чудес Мэнли Уэлмана». Те же два клоуна, держащие развернутый пергамент, но через два года после гастролей в Уэйкроссе. Правда, теперь они обещали игру «Бино» с выигрышем десять тысяч долларов, а слово «уроды» исчезло.

– Шоу находилось в городе, когда эту Шарп убили в кинотеатре?

– Они отбыли днем раньше. – Она постучала пальцем по нижнему краю страницы. – Достаточно взглянуть на даты, Дев.

Я не столь хорошо ориентировался в датах, как она, но не счел нужным оправдываться.

– Третья девушка? Лонгботтом?

– Я ничего не нашла насчет гастролей в Санти, и я точно не могла ничего найти о шоу Уэлмана, потому что этот кочующий парк развлечений обанкротился осенью шестьдесят четвертого. Я узнала об этом из журнала «Развлечения и торговля под открытым небом». Насколько известно мне и моим многочисленным библиотечным друзьям, это единственное периодическое издание, посвященное только ярмаркам и паркам развлечений.

– Господи, Эрин, ты должна забыть про фотографию и предложить свои услуги богатому писателю или кинопродюсеру. Наняться ассистентом по сбору нужной информации.

– Я предпочитаю фотографию. Сбор этот слишком похож на обычную работу. Однако не будем отвлекаться, Девин. В Санти парк развлечений не приезжал, но и убийство Евы Лонгботтом все равно не похоже на четыре других. Во всяком случае, для меня. Остальных не насиловали. Помнишь?

– Либо мы об этом не знаем. Газеты такие вещи стараются замалчивать.

– Да, они пишут о домогательствах или нападениях сексуального характера, а не об изнасилованиях, но смысл до читателей доносят, будь уверен.

– А Дарлин Шумейкер? Когда ее…

–  Стамнагер. Этих девушек убили, Дев, и самое меньшее, что ты можешь сделать, это правильно произносить их фамилии.

– Я буду. Дай мне время.

Она накрыла ладонью мою руку.

– Извини. Я слишком много вывалила на тебя за один раз. А сама думала об этом не одну неделю.

– Правда?

– В определенном смысле. Это так ужасно.

Она все говорила правильно. Когда читаешь детективный роман или смотришь фильм, ты лишь весело посвистываешь, пока мимо проносятся горы трупов, и тебя интересует только развязка: кто же совершил все эти злодеяния, дворецкий или злобная мачеха? Здесь же речь шла о реальных молодых женщинах. Вороны, вероятно, рвали их плоть, червяки копошились у них в глазах, в носу, в сером веществе мозга.

– Приезжал ли парк развлечений в Макстон, когда убили Стамнагер?

– Нет, но приближалось открытие окружной ярмарки в Ламбертоне… это ближайший относительно большой город. Держи.

Она протянула мне еще одну ксерокопию, с рекламой летней ярмарки округа Робсон. Вновь постучала пальцем, привлекая мое внимание к строчке: «50 БЕЗОПАСНЫХАТТРАКЦИОНОВ, ПРЕДОСТАВЛЕННЫХ РАЗВЛЕКАТЕЛЬНОЙ КОМПАНИЕЙ “ЮЖНАЯ ЗВЕЗДА”».

– Я отыскала «Южную звезду» в «Развлечениях и торговле под открытым небом». Они появились на рынке после Второй мировой войны. Штаб-квартира в Бирмингеме, ездят по всему югу, монтируют аттракционы. Ничего грандиозного вроде «Шаровой молнии» или «Неистового трясуна», но у них достаточно много шараш-монтажей и парней, которые могут ими управлять.

Я не мог не улыбнуться. Она еще помнила Язык. Шараш-монтажами назывались аттракционы, которые легко собирались и разбирались. Если вы когда-нибудь катались на «Безумных чашках» или «Дикой мыши», то знаете, о чем речь.

– Я позвонила главному специалисту «Южной звезды» по этим аттракционам. Сказала, что летом работала в «Стране радости», а сейчас пишу курсовую по социологии об индустрии парков развлечений. Кстати, может, и напишу, знаешь ли. В конце концов, теперь для меня это сущий пустяк. Он сообщил, хотя я и сама об этом догадалась, что текучка у них очень большая. Не мог сразу сообразить, брали ли они кого-нибудь из шоу Уэлмана, но признал, что такое вполне возможно. Они могли взять как рабочих, так и более квалифицированных специалистов. Следовательно, есть вероятность, что убийца Ди-Ди и Клодин работал на ярмарке, и Дарлин Стамнагер встретилась с ним. Ярмарка официально еще не открылась, но многие люди приезжали, чтобы посмотреть, как заезжие монтажники и местные газонты собирают аттракционы. – Она всмотрелась в меня. – И я думаю, так все и произошло.

– Эрин, упоминалось ли в статье «Ньюс энд курьер», опубликованной после убийства Линды Грей, о ниточке к карни? Или лучше сказать, о ниточке к парку развлечений?

– Нет. Можно мне еще глотнуть из твоей бутылки? Я замерзла…

– Мы можем пойти…

– Нет, мне становится холодно от всех этих убийств. Всякий раз, когда я просматриваю свои находки.

Я дал ей бутылку, она глотнула бурбона, и я последовал ее примеру.

– Может, ты у нас Шерлок Холмс? – спросил я. – А как насчет копов? Думаешь, они это упустили?

– Точно не знаю, но думаю… да. Будь это история из детективного телесериала с умным старым копом… вроде лейтенанта Коломбо, который смог бы собрать все воедино и составить общую картину… Но я думаю, в реальной жизни таких людей очень мало. А кроме того, общую картину увидеть непросто, потому что ее фрагменты разбросаны по трем штатам и восьми годам. В одном я уверена: если этот человек и работал в «Стране радости», он давно уже уволился. Конечно, текучка в стационарном парке развлечений меньше, чем в той же «Южной звезде», но достаточно много людей приходит и уходит.

Это я и сам знал. Смотрители павильонов и аттракционов корней не пускали, а газонты каждый год менялись полностью.

– И вот что еще меня тревожит. – Она протянула мне тонкую стопку фотографий формата восемь на десять дюймов. С надписью «ФОТОГРАФИЯ СДЕЛАНА В «СТРАНЕ РАДОСТИ» ВАШЕЙ ГОЛЛИВУДСКОЙ ДЕВУШКОЙ» на белой полоске, тянувшейся по нижнему краю.

Я взял их – и почувствовал, что нуждаюсь в еще одном глотке бурбона, едва понял, кто на них изображен: Линда Грей и мужчина, который ее убил.

– Господи Иисусе. Эрин, они же не из газеты. Где ты их добыла?

– У Бренды Рафферти. Пришлось ее умаслить, сказав, что для всех Голливудских девушек она была второй мамой, но в конце концов она пошла мне навстречу. Это фотографии с негативов, которые хранились в ее личном архиве и которые она мне одолжила. Тут есть кое-что интересное, Дев. Видишь ободок на голове этой Грей?

– Да. – Лента Алисы, как назвала его миссис Шоплоу. Синяялента Алисы.

– Бренда сказала, что копы заретушировали ободок на тех фотографиях, которые отдали в газеты. Они думали, он поможет им поймать убийцу, но этого не произошло.

– И что тебя здесь тревожит?

Бог свидетель, меня встревожили все фотографии, даже те, на которых Грей и мужчина виднелись на заднем плане, узнаваемые лишь по ее блузке без рукавов и ленте Алисы и его бейсболке и солнцезащитным очкам. Только на двух Линда Грей и ее убийца попали в фокус. Первая «схватила» их у «Чашек-вертушек», его кисть небрежно лежала на округлой ягодице девушки. На второй – лучшей из всех – они находились в «Тире Энни Оукли». Ни на одной лицо мужчины разглядеть не удавалось. Я мог бы пройти мимо него по улице и не узнать.

Эрин взяла фотографию с «Чашками-вертушками».

– Посмотри на его руку.

– Да, татуировка. Я ее вижу и слышал о ней от миссис Шо. Что ты об этом думаешь? Ястреб или орел?

– Я думаю, орел, но это не имеет значения.

– Правда?

– Правда. Помнишь, я говорила, что вернусь к Клодин Шарп? Молодая женщина, которой перерезали горло в местном кинотеатре – во время показа «Лоуренса Аравийского», ни больше ни меньше – крупная новость для такого городка, как Роки-Маунт. Она месяц не сходила со страниц «Телеграм». Копы нашли только одну ниточку. Девушка, с которой Клодин училась в старших классах, увидела ее в буфете кинотеатра и поздоровалась. Клодин ей ответила. Девушка сказала, что рядом с Клодин был мужчина в бейсболке и солнцезащитных очках, но она даже не подумала, что он имеет какое-то отношение к Клодин, поскольку он был гораздо старше. Она обратила внимание на мужчину только из-за солнцезащитных очков, которые он не снял в темном помещении… и из-за татуировки на руке.

– Птицы?

– Нет, Дев. Коптского креста. Как этот. – Она протянула мне еще одну ксерокопию. – Копам она сказала, что сначала приняла этот крест за какой-то фашистский символ.

Я посмотрел на крест. Элегантный, но совершенно не похожий на голову птицы.

– Две татуировки, по одной на каждой руке, – предположил я. – Птица на одной, крест на другой.

Она покачала головой и дала мне фотографию с «Чашками-вертушками».

– На какой руке птица?

Он стоял слева от Линды Грей, обнимая ее за талию. Ладонь спустилась на ягодицу…

– На правой.

– Да. Но и девушка, которая видела его в кинотеатре, сказала, что крестбыл на правой руке.

Я обдумал ее слова.

– Она ошиблась, вот и все. Со свидетелями это обычная история.

– Конечно, свидетели ошибаются. Мой отец может говорить на эту тему с утра и до вечера. Но посмотри, Дев.

Эрин протянула мне фотографию из тира, лучшую из всех, потому что она была сделана не случайно. Проходившая мимо Голливудская девушка увидела парочку, обратила внимание на удачную позу и сфотографировала, надеясь, что фотографию купят. Но мужчина устроил ей разнос. Громкий разнос, судя по рассказу миссис Шоплоу. Я вспомнил, как она описывала фотографию: «Они стоят бедром к бедру, он показывает, как держать винтовку, – парни всегда это делают». Миссис Шоплоу видела фотографию в газете, размытую, из маленьких точечек. Передо мной лежал оригинал, такой резкий и отчетливый, что, казалось, я мог войти в него и предупредить девушку. Он прижимался к ней, его рука накрывала ее, лежавшую на стволе модифицированной винтовки двадцать второго калибра, помогая прицелиться.

Его леваярука. Без татуировки.

– Ты видишь?

– Тут нечего видеть.

– Именно, Дев. Именно.

– Ты хочешь сказать, что парней было двое? Один, с крестом на руке, убил Клодин Шарп, а второй, с птицей, разобрался с Линдой Грей? Едва ли такое возможно.

– Полностью с тобой согласна.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я подумала, что увидела кое-что на одной фотографии, но сомнения оставались. Поэтому я отнесла отпечаток и негатив одному студенту-выпускнику, его зовут Фил Хендрон. Он гений проявки, практически живет на кафедре фотографии Барда. Ты помнишь эти громоздкие фотоаппараты «Спид график», которые мы таскали с собой?

– Конечно.

– Они использовались как антураж – милые девчушки, таскающие старомодные фотоаппараты, – но Фил говорит, что они дают чертовски четкую картинку. И с негативами можно много чего сделать. Например…

Она показала мне увеличенный фрагмент фотографии возле «Чашек-вертушек». Голливудскую девушку интересовала молодая пара с маленьким ребенком, но на увеличенном фрагменте их почти не было видно. Теперь центральное место занимали Линда Грей и ее кавалер-убийца.

– Посмотри на его руку, Дев. Посмотри на татуировку!

Я посмотрел, хмурясь.

– Трудно что-то разглядеть. Рука размыта сильнее, чем все остальное.

– Я так не думаю.

Я поднес фотографию ближе к глазам.

– Это… Господи, Эрин. Это чернила? Они потекли?

Она торжествующе улыбнулась.

– Июль тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Жаркий южный вечер. Все жутко потеют. Если не веришь мне, посмотри на другие фотографии и увидишь разводы от пота. А у него есть дополнительный повод потеть, верно? Он же задумал убийство. Дерзкое убийство.

– Вот дерьмо! – воскликнул я. – «Пират Пит»!

Она нацелила на меня палец.

– В яблочко!

«Пират Пит». Так назывался магазин сувениров рядом с «Бултыхом». Над его крышей гордо развевался «Веселый Роджер». Там продавался стандартный набор: футболки, кофейные кружки, пляжные полотенца, даже плавки, если ребенок забыл захватить свои. Разумеется, все с символикой «Страны радости». Имелся и прилавок с богатым выбором переводных картинок-татуировок. Если ты сам не мог справиться, Пират Пит (или кто-то из его помощников-новичков) готов был прийти на помощь за символическую плату.

Эрин кивала.

– Я сомневаюсь, что он приобрел картинку-татуировку здесь – это же глупо, а наш парень далеко не глуп, – но я уверена, что это не настоящая татуировка. И коптский крест, который девушка-свидетельница видела в кинотеатре Роки-Маунта, тоже не настоящий. – Она наклонилась ко мне, сжала руку. – Знаешь, что я думаю? Он делает это, чтобы отвлечь внимание. Люди замечают татуировку, а все остальное… – Она постучала по расплывшимся силуэтам, которые смотрелись очень четко, пока приятель Эрин не увеличил фотографию.

– Все остальные его приметы уходят в тень.

– Да, – кивнула Эрин. – А потом он просто смывает ее.

– Копы знают?

– Понятия не имею. Ты можешь сказать им – мне-то надо возвращаться в университет, – но я не уверена, что их это заинтересует. Слишком много прошло времени.

Я вновь просмотрел фотографии. Эрин действительно раскопала что-то важное, хотя я и не стал бы утверждать, что только благодаря этому удастся поймать убийцу из «Дома ужаса». Но в этих фотографиях было что-то еще. Что-то. Знаете, как иной раз словечко вертится на кончике языка, но никак не может сорваться с него? Та же история.

– А после этих пяти убийств, четырех, если вычеркнуть Еву Лонгботтом и закончить Линдой Грей, кого-нибудь еще убивали аналогичным образом? Ты проверяла?

– Я пыталась, – ответила Эрин. – Коротко говоря, я думаю, что нет, но наверняка сказать не могу. Я прочитала о пятидесяти убийствах молодых женщин – как минимум о пятидесяти – и не нашла ни одного с такими характерными признаками. Всегда летом. Всегда после встречи с неизвестным, старшим по возрасту мужчиной. Всегда перерезанное горло. И всегда какая-то связь с миром кар…

– Привет, детки.

Вздрогнув, мы подняли головы. Перед нами стоял Фред Дин, одетый в рубашку для гольфа, ярко-красные бриджи и бейсболку с длинным козырьком и надписью «ЗАГОРОДНЫЙ КЛУБ ХЭВЕНС-БЭЙ», вышитой золотыми буквами. Я-то привык видеть его в костюме, в крайнем случае – с ослабленным узлом галстука и расстегнутым воротничком рубашки «Ван Хьюзен». В новом нелепом наряде он выглядел на удивление молодым. Только поседевшие виски выдавали возраст.

– Добрый день, мистер Дин. – Эрин встала. В одной руке она держала бумаги и несколько фотографий, в другой – папку. – Не думаю, что вы помните меня.

– Разумеется, помню. Я никогда не забываю Голливудских девушек, но, случается, путаю имена. Ты Эшли или Джерри?

Она улыбнулась, сложила бумаги в папку, передала мне. Я убрал туда же фотографии, которые держал.

– Я Эрин.

– Разумеется, Эрин Кук. – И он подмигнул мне, что выглядело не менее странно, чем его появление в старомодных бриджах для гольфа. – У тебя прекрасный вкус по части юных дам, Джонси.

– Конечно, а почему нет? – Я решил, что пытаться объяснять, что Эрин на самом деле подружка Тома Кеннеди, будет слишком сложно. Фред и не вспомнил бы Тома, поскольку никогда не видел его в кокетливом зеленом платье и на высоких каблуках.

– Я заглянул на минутку, за бухгалтерскими книгами. Приближаются квартальные налоговые выплаты. Это такой геморрой. Наслаждаешься визитом в альма-матер, Эрин?

– Да, сэр, просто счастлива.

– Приедешь в следующем году?

Она немного смутилась, потом решила сказать правду:

– Вероятно, нет.

– Что ж, твое право, но если передумаешь, я уверен, Бренда Рафферти найдет для тебя место. – Он переключился на меня. – Этот мальчик, которого ты собирался привезти в парк, Джонси. Вы с его матерью уже определили день?

– Вторник. Среда или четверг, если будет дождь. Ребенку нельзя под него попадать.

Эрин с любопытством смотрела на меня.

– Советую ориентироваться на вторник. К побережью приближается штормовой фронт. Не ураган, слава Богу, но тропический ливень гарантирован. Много воды и сильный ветер. Так говорят. Ожидается, он ударит по нам в среду, в середине дня.

– Хорошо, – кивнул я. – Спасибо за наводку.

– Приятно вновь повидаться с тобой, Эрин. – Он приподнял бейсболку и направился к заднему двору.

Эрин подождала, пока он скроется из виду, и лишь потом рассмеялась.

– Эти штаны. Ты видел эти штаны?

– Да. Довольно экстравагантные. – Но смеяться над ними я не собирался. Как и над ним. По словам Лейна, именно Фред Дин удерживал «Страну радости» на плаву, используя все возможные и даже невозможные способы, не говоря уже о бухгалтерских чудесах. И раз ему это удавалось, думал я, он имел полное право носить бриджи для гольфа, если у него возникало такое желание. По крайней мере они не были клетчатыми.

– Какого это ребенка ты собрался привести в парк?

– Долгая история, – ответил я. – Расскажу на обратном пути.

И рассказал, в версии бойскаута со знаком отличия за скромность, а также опустив громкую ссору в больнице. Эрин слушала, не прерывая, и задала только один вопрос, когда мы подошли к лестнице, ведущей с пляжа:

– Скажи мне правду, Дев, мамаша – милашка?

Почему всех интересует только это?

В тот вечер Том и Эрин пошли в «Серфера Джо», пивной бар с танцплощадкой, где летом провели не один вечер. Том приглашал и меня, но я предпочел прислушаться к давней поговорке о том, что двое – это компания, а трое – сами знаете что. Кроме того, я сомневался, что они найдут там прежнюю бурлящую, веселую атмосферу. В таких городках, как Хэвенс-Бэй, июль очень отличался от октября. Войдя в роль старшего брата, я им даже об этом сказал.

– Ты не понимаешь, Дев, – ответил Том. – Мы с Эрин идем туда не в поисках веселья; мы его приносим. Этому нас научило прошедшее лето.

Тем не менее я услышал, как они поднимались по лестнице – рано и практически трезвые, если судить по звукам. Но не обошлось без шепота и приглушенного смеха, заставивших меня чуть острее ощутить одиночество. Однако я скучал не по Уэнди – просто по кому-то. И если оглянуться назад, полагаю, это означало, что я сделал шаг в правильном направлении.

После их ухода я прочитал статьи и заметки Эрин, но не нашел в них ничего нового. Через пятнадцать минут взялся за фотографии с четкими черно-белыми изображениями, с пометкой «СДЕЛАНА В «СТРАНЕ РАДОСТИ» ВАШЕЙ ГОЛЛИВУДСКОЙ ДЕВУШКОЙ». Сначала просто просматривал их одну за другой, потом сел на пол, разложил квадратом, перекладывая с места на место, словно человек, собирающий пазл. И если на то пошло, именно этим я и занимался.

Эрин тревожила связь с карни и татуировки, которые, вероятно, таковыми не были. Меня это тоже тревожило, но было что-то еще. Только я никак не мог понять, что именно. А потому злился, поскольку чувствовал: оно же здесь, у меня перед глазами. Наконец я убрал в папку все фотографии, кроме двух. Ключевых. Эти поднял, переводя взгляд с одной на другую.

Линда Грей и убийца в очереди к «Чашкам-вертушкам».

Линда Грей и убийца в тире.

Не обращай внимания на чертову татуировку, сказал я себе. Она ни при чем. Дело в чем-то еще.

Но что еще это могло быть? Солнцезащитные очки закрывали глаза. Бородка маскировала нижнюю часть лица, а чуть опущенный козырек бейсболки затенял лоб и брови. Бейсболку украшала большая красная буква «С», из которой выплывал сом, логотип бейсбольной команды «Сомы» из Южной Каролины, выступавшей в одной из низших лиг. В разгар сезона бейсболки «Сомов» ежедневно мелькали в парке, в таком количестве, что мы прозвали их сомболками, по аналогии с песболками. Мерзавец специально надел самую распространенную бейсболку, еще один элемент тщательной маскировки.

Мой взгляд перемещался с одной фотографии на другую, от «Чашек-вертушек» к тиру и обратно. Наконец я бросил фотографии в папку, а папку – на мой маленький письменный стол. Почитал, пока не вернулись Том и Эрин, улегся в кровать.

Может, меня осенит утром, подумал я. Проснусь и скажу: «Ох, черт побери, ну конечно».

Шум набегающих волн убаюкивал. Мне снилось, что я на пляже с Энни и Майком. Мы с Энни стоим по щиколотки в воде, обнявшись, смотрим на Майка, который управляет воздушным змеем. Разматывает леер и бежит за ним. Он это может, поскольку полностью здоров. Он прекрасно себя чувствует. А вся эта мышечная дистрофия Дюшенна мне только пригрезилась.

Я проснулся рано, потому что не опустил штору. Подошел к столу, взял папку. Достал две фотографии, те самые, и уставился на них в лучах солнца, в полной уверенности, что увижу ответ.

Не увидел.

Удачное расписание позволило Тому и Эрин приехать вместе из Нью-Джерси в Северную Каролину, но если говорить о расписании поездов, здесь удача – скорее исключение, чем правило. В воскресенье они ехали вместе только из Хэвенс-Бэй до Уилмингтона, в моем «форде». Поезд Эрин, шедший в северную часть штата Нью-Йорк, Аннандейл-на-Гудзоне, уходил за два часа до «Берегового экспресса», на котором Том уезжал в Нью-Джерси.

Я сунул чек в карман ее куртки.

– За межбиблиотечный обмен и междугородние разговоры.

Она достала чек, посмотрела на сумму, попыталась его вернуть.

– Восемьдесят долларов – слишком много.

– Учитывая, что тебе удалось раскопать, явно мало. Возьмите его, лейтенант Коломбо.

Она рассмеялась, вернула чек в карман, поцеловала меня на прощание – еще одна быстрая сестринская пародия на поцелуй, не имеющая ничего общего с нашим прощальным поцелуем в конце лета. В объятиях Тома она провела значительно больше времени. Они договорились встретиться на День благодарения в доме родителей Тома в западной Пенсильвании. Я видел, что ему не хочется ее отпускать, но он сдался, когда по громкой связи объявили, что посадка на поезд до Ричмонда, Балтимора, Уилкс-Берри и далее на север заканчивается.

После ее отъезда мы с Томом медленно перешли улицу, пообедали не в самом плохом ресторане. Я как раз обдумывал, что взять на десерт, когда он откашлялся и обратился ко мне:

– Послушай, Дев.

Что-то в его голосе заставило меня торопливо поднять глаза. Щеки Тома покраснели больше обычного. Я отложил меню.

– То, чем Эрин занимается с твоей подачи… Я думаю, это надо прекратить. Ее это тревожит, и я чувствую, что она пренебрегает учебой. – Он рассмеялся, посмотрел через окно на вокзальную суету, вновь повернулся ко мне. – Я говорю, как ее отец, а не бойфренд, да?

– Ты говоришь как человек, который заботится о ней, которому она небезразлична.

– Забочусь? Дружище, я в нее по уши влюблен. Важнее ее для меня никого нет. И ревность тут ни при чем. Я не хочу, чтобы у тебя возникли такие мысли. Дело в следующем: если она хочет перевестись в мой институт и сохранить весь пакет финансовой помощи, ей надо следить за успеваемостью. Ты ведь это понимаешь?

Да, это я понимал. Впрочем, понимал и кое-что еще, даже если Том этого понять не мог. Он хотел, чтобы она не только телом, но и душой порвала со «Страной радости», потому что там с ним произошло нечто, чего он не мог понять. Чего не хотел понимать, а потому в моих глазах выглядел дураком. И тут вспышка зависти вновь полыхнула во мне, заставив желудок стиснуть пищу, которую он пытался переварить.

Но я улыбнулся – хотя это далось мне с трудом – и ответил:

– Я все понял. Если хочешь знать мое мнение, наш маленький исследовательский проект закончен.

Так что расслабься, Томас. Можешь больше не думать о том, что произошло в «Доме ужасов». О том, что ты там увидел.

– Хорошо. Мы ведь по-прежнему друзья?

Я потянулся к нему через стол.

– Друзья до гроба.

И мы скрепили эти слова рукопожатием.

Эстрада в детском городке Качай-Болтай располагала тремя задниками: Замком прекрасного принца, иллюстрацией к сказке «Джек и бобовый стебель» и «Каролинским колесом», подсвеченным красным неоном на фоне звездного ночного неба. За лето все они порядком выцвели на солнце. В понедельник утром я работал в небольшом помещении за сценой – подкрашивал их (очень надеясь не напортачить, потому что не тянул на Ван Гога), – когда прибыл один из немногих оставшихся газонтов с поручением от Фреда Дина. Тот хотел видеть меня в своем кабинете.

Я вошел туда с легким предчувствием беды, опасаясь взбучки за то, что в субботу без разрешения привел в парк Эрин. Фред вновь удивил меня, встретив не в костюме и не в чудном наряде для гольфа, а в линялых джинсах и выцветшей футболке с надписью «Страна радости» на груди. Закатанные рукава выставляли напоказ рельефную мускулатуру. Добавьте к этому повязку на лбу с орнаментом «индийский огурец». Он выглядел не как бухгалтер или администратор, принимающий на работу простых смертных. Нет, он выглядел рядовым сотрудником, который обслуживает один из аттракционов.

Фред отметил удивление, промелькнувшее на моем лице, и улыбнулся:

– Нравится прикид? Должен признать, мне нравится. Так я одевался, когда присоединился к шоу братьев Блиц на Среднем Западе, еще в пятидесятые. Моя мать решение одобрила, а отец пришел в ужас. Хотя был карни.

– Я знаю, – ответил я.

Он вскинул брови.

– Правда? Слухами земля полнится? Ладно, сегодня полно дел.

– Дайте мне список. Я почти закончил с задниками и…

– Не для тебя, Джонси. С этой минуты у тебя выходной, и я не хочу тебя видеть до девяти утра завтрашнего дня, когда ты привезешь своих друзей. О своем жалованье не волнуйся. Я прослежу, чтобы у тебя не вычли деньги за часы твоего отсутствия.

– И что все это значит, Фред?

Его улыбку я истолковать не смог.

– Это сюрприз.

Тот понедельник выдался теплым и солнечным, и Энни с Майком ели ленч за столиком у конца дорожки, когда я возвращался в Хэвенс-Бэй. Майло увидел меня и бросился ко мне, чтобы поприветствовать.

– Дев! – позвал Майк. – Иди сюда и возьми сандвич! У нас их много!

– Нет, я правда не…

– Мы настаиваем, – присоединилась к сыну Энни. Потом нахмурилась. – Если только ты не заболел. Я не хочу, чтобы Майк подхватил какую-нибудь инфекцию.

– Со мной все в порядке. Просто отправили домой пораньше. Мистер Дин… это мой босс… не объяснил почему. Сказал лишь, что это сюрприз. Догадываюсь, это как-то связано с завтрашним днем. – Я посмотрел на нее с легкой тревогой. – Ты ведь не передумала насчет завтра?

– Нет, – ответила Энни. – Если я сдаюсь, то сдаюсь. Просто… мы же не сильно утомим его, Дев?

–  Мама, – встрял Майк.

Она не обратила на него ни малейшего внимания.

– Дев?

– Нет, мэм. – Хотя вид Фреда Дина, одетого как работяга-карни и демонстрирующего все эти крепкие мышцы, меня насторожил. Но разве я не объяснил ему, какое хрупкое у Майка здоровье? Я полагал, что объяснил, но…

– Тогда подходи и бери сандвич, – прервала мои мысли Энни. – Надеюсь, ты любишь яичный салат.

В ночь на вторник я спал плохо, наполовину уверенный, что упомянутый Фредом тропический шторм прибудет раньше и поездку Майка в парк придется отменить, но солнце взошло в безоблачном небе. Я на цыпочках прокрался в гостиную, включил телевизор и успел поймать по Дабл-ю-и-си-ти прогноз погоды, который передавали без четверти семь. Шторм приближался, но сегодня его ждали только на побережье Флориды и в Джорджии. Я надеялся, что мистер Истербрук захватил с собой галоши.

– Что-то ты сегодня рано поднялся. – Миссис Шоплоу заглянула в гостиную из кухни. – Я как раз жарю яичницу с беконом. Готова поделиться с тобой.

– Я не голоден, миссис Шо.

– Ерунда. Ты все еще растешь, Девин, и тебе надо есть. Эрин рассказала мне, какие у тебя планы на сегодня, и я думаю, это замечательная задумка. Все пройдет отлично.

– Надеюсь, вы правы, – ответил я, но продолжал думать о Фреде Дине в рабочей одежде, Фреде, который так рано отослал меня домой, Фреде, готовящем сюрприз.

Во вторник, в половине девятого утра, когда моя развалюха свернула на подъездную дорожку большого зеленого викторианского особняка, Энни и Майк уже ждали меня, как мы и договорились за ленчем накануне. Вместе с Майло.

– Никто не будет возражать, если мы возьмем его? – спросил Майк в понедельник. – Я не хочу, чтобы возникли какие-то проблемы.

– Собаки-компаньоны в «Страну радости» допускаются, – ответил я, – вот Майло и будет собакой-компаньоном. Так, Майло?

Майло склонил голову набок, явно незнакомый с понятием «собака-компаньон».

Сегодня Майк надел большущие лязгающие ортезы. Я подошел, чтобы помочь ему сесть в «универсал», но он отмахнулся и справился сам. Для этого потребовались немалые усилия, и я ожидал приступа кашля, но обошлось. Он чуть ли не подпрыгивал от волнения. Энни, невероятно длинноногая в джинсах, протянула мне ключи от автомобиля.

– Ты поведешь. – Она понизила голос, чтобы Майк ее не услышал. – Я слишком нервничаю, чтобы садиться за руль.

Я тоже нервничал. В конце концов, ведь это я ее уговорил. Майк, конечно, тоже участвовал, но в отличие от него я был взрослым. И если что-то пойдет не так, ответственность ляжет на меня. Обычно я не молюсь, но тут, загрузив в багажник коляску и костыли Майка, попросил Бога, чтобы все прошло хорошо. Потом задним ходом выехал с подъездной дорожки и направился по Бич-роу к парку развлечений, мимо большущего рекламного щита с надписью «ПОДАРИТЕ ВАШИМ ДЕТЯМ ДЕНЬ В «СТРАНЕ РАДОСТИ», КОТОРЫЙ ОНИ НЕ ЗАБУДУТ ДО КОНЦА ЖИЗНИ!».

Энни сидела на пассажирском сиденье, и я подумал, что никогда она не выглядела столь прекрасной, как в то октябрьское утро, в потертых джинсах и легком свитере, с волосами, схваченными на затылке голубой лентой.

– Спасибо тебе, Дев. – Она повернулась ко мне. – Я очень надеюсь, что мы все делаем правильно.

– Мы все делаем правильно, – ответил я с уверенностью, которой не чувствовал. Потому что теперь, когда от разговоров мы перешли к делу, у меня возникли сомнения.

Вывеска над воротами «Страны радости» сияла: это я заметил прежде всего. А потом услышал доносившуюся из громкоговорителей летнюю радостную музыку, хит-парад конца шестидесятых – начала семидесятых. Я собирался припарковаться на стоянке А, в одной из ячеек, предназначенных для людей с ограниченными возможностями – их отделяли от входа каких-то пятьдесят футов, – но прежде чем успел это сделать, Фред Дин вышел из открытых ворот и взмахом руки предложил нам заезжать в парк. В это утро он надел не просто костюм, а тройку, в которой появлялся исключительно для встреч знаменитостей, заслуживавших особого почтения. Сам костюм я видел, а вот высокий шелковый цилиндр, какие носили дипломаты в старой кинохронике, – никогда.

– Это обычное дело? – спросила Энни.

– Конечно, – ответил я с напускной беззаботностью. Обычным сегодня и не пахло.

Я миновал ворота и по авеню Радости доехал до скамьи неподалеку от детского городка Качай-Болтай, на которой сидел мистер Истербрук во время моего первого выступления в роли Хоуи.

Майк хотел вылезти из автомобиля точно так же, как и залез в него: сам. Я стоял рядом, готовый поймать мальчика, если он потеряет равновесие, а Энни вытаскивала коляску из багажного отделения. Майло сидел у моих ног, навострив уши, со сверкающими глазами.

Когда Энни подкатила коляску, подошел Фред, благоухая лосьоном после бритья. Выглядел он… ослепительно. Другого слова и не подберешь. Он снял шляпу, поклонился Энни, потом протянул руку.

– Вы, должно быть, мать Майка. – Не забудьте, что нейтральное обращение «миз» тогда почти не использовалось, и я, пусть и нервничал, сумел оценить ловкость, с которой Фред избежать «мисс» и «миссис».

– Да, – ответила она. Не знаю, почему она так раскраснелась – то ли ее смутила его галантность, то ли контраст между ее и его одеждой, ведь она оделась для прогулки в парке развлечений, а он – для встречи коронованной особы. Пожала ему руку. – А этот молодой человек…

– …Майкл. – Фред протянул руку мальчику, который стоял на стальных ортезах, широко распахнув глаза. – Благодарю за приезд к нам.

– Всегда пожалуйста… я хочу сказать, спасибо большое. Спасибо, что приняли нас. – Он пожал руку Фреда. – Парк такой огромный.

На огромный наш парк, конечно, не тянул, в отличие, скажем, от «Диснейуорлда». Но десятилетнему мальчику, который никогда не бывал в парке развлечений, он казался именно таким. На мгновение я смог увидеть «Страну радости» его глазами, увидеть заново, и мои сомнения – а следовало ли привозить сюда Майка – начали таять.

Фред наклонился, чтобы получше рассмотреть третьего члена семьи Россов, уперся руками в колени.

– А ты, значит, Майло?

Майло гавкнул.

– Да, – кивнул Фред, – и я тоже рад с тобой познакомиться. – Он протянул руку, ожидая, что Майло подаст ему лапу. Майло не обманул его ожиданий.

– Как вы узнали кличку нашей собаки? – спросила Энни. – Вам сказал Дев?

Фред, улыбаясь, выпрямился.

– Нет. Это волшебное место, моя дорогая. Убедитесь сами. – Он показал ей пустые руки, потом убрал их за спину. – В какой руке?

– В левой, – ответила Энни, включаясь в игру.

Фред показал ей левую руку, пустую.

Она с улыбкой закатила глаза.

– Ладно, в правой.

В этой руке оказалась дюжина роз. Настоящих. Энни и Майк ахнули. Я тоже. Даже теперь, столько лет спустя, я понятия не имею, как он это сделал.

– «Страна радости» предназначена для детей, моя дорогая, а поскольку сегодня Майк здесь единственный ребенок, парк принадлежит ему. Но цветы – вам.

Она взяла их, словно женщина, грезящая наяву. Уткнулась в них лицом, вдыхая нежную красную пыльцу.

– Я положу их в машину, – предложил я.

Она еще немного постояла, потом передала розы мне.

– Майк, знаешь, что мы здесь продаем? – спросил Фред.

На лице мальчика отразилась неуверенность.

– Аттракционы? Поездки на аттракционах и игры?

– Мы продаем веселье. Так как насчет того, чтобы немного повеселиться?

Я помню день Майка – и Энни – в парке развлечений, как будто все это было на прошлой неделе, но только гораздо более талантливый писатель, чем я, сумел бы рассказать вам обо всех ощущениях того дня и объяснить, почему именно тогда мое сердце и чувства наконец-то освободились от чар Уэнди Киган. Я же могу лишь озвучить давно известную истину: некоторые дни – настоящее сокровище. Их не так много, но я уверен, что в жизни почти каждого было хотя бы несколько. Этот – из моей сокровищницы, и когда мне грустно, когда все кажется облезлым и унылым, как авеню Радости в дождливый день, я возвращаюсь к нему, хотя бы для того, чтобы напомнить себе, что жизнь – не вечный лохотрон. Иногда призы реальны. Иногда они на вес золота.

Разумеется, не все аттракционы работали, но это было и к лучшему, потому что многими Майк воспользоваться не мог. Тем не менее в то утро большая часть парка вернулась к жизни: иллюминация, музыка, даже некоторые киоски, в которых полдесятка газонтов продавали поп-корн, картофель фри, газировку и «щенячьи восторги». Я понятия не имел, как Фред и Лейн сделали все это за полдня, но они сделали.

Мы начали с детского городка, где Лейн ждал у локомотива «Чу-Чу-Качай». Котелок сменила фуражка машиниста, скошенная под привычным лихим углом. Кто бы сомневался.

– По вагонам! Мы едем радовать детей, все по вагонам и в путь скорей! Собаки едут за так, и мамы едут за так, дети едут в кабине и тоже не за пятак.

Он указал на Майка, потом на сиденье в кабине. Майк поднялся с инвалидного кресла, оперся на костыли. Покачнулся. Энни шагнула к нему.

– Нет, мама. Все хорошо. Я сам.

И действительно, лязгая ортезами, он зашагал к Лейну – мальчишка с ногами робота – и позволил ему помочь забраться на пассажирское сиденье.

– Это шнур от гудка? – спросил он. – Можно я потяну за него?

– Именно для этого он и предназначен, – ответил Лейн, – но следи, нет ли на рельсах поросят. По округе шныряет волк, и они перепуганы до смерти.

Мы с Энни сели в один из вагончиков. Ее глаза сверкали. На щеках расцвели розы. И хотя она плотно сжимала губы, они дрожали.

– Ты в порядке? – спросил я.

– Да. – Она взяла меня за руку, переплела пальцы с моими, сжала до боли. – Да. Да. Да.

– Нам дали зеленый свет! – крикнул Лейн. – Подтверди, Майкл!

– Подтверждаю!

– Кого не должно быть на рельсах?

– Поросят!

– Малыш, улыбка моя – заслуга твоя. Дерни крик-веревку, и мы отправляемся.

Майк дернул за шнур. Гудок взвыл. Майло залаял. Пневматические тормоза зашипели, и поезд тронулся с места.

«Чу-Чу-Качай» – аттракцион для маленьких, понимаете? Собственно, все аттракционы Качай-Болтай были предназначены для детей от трех до семи лет. Но надо помнить и о том, сколь редко Майк Росс выходил из дома, особенно после прошлогодней пневмонии, и как часто просто сидел рядом с матерью у края дорожки, ведущей от дома к пляжу, слушая рокот аттракционов и радостные крики, доносившиеся из парка развлечений, зная, что это не для него. Ему же оставалось немногое: жадно ловить воздух отказывающими легкими, кашлять, терять способность ходить даже на ортезах и костылях и, наконец, оказаться прикованным к кровати, лежать, дожидаясь смерти, в подгузнике под пижамой и с кислородной маской на лице.

Детский городок Качай-Болтай лишился всего обслуживающего персонала, там не осталось ни одного летнего работника, которые изображали сказочных героев, но Фред и Лейн «оживили» все механизмы. Волшебный бобовый стебель вырастал из земли в облаке пара, ведьма злобно хохотала перед пряничным домиком, Безумный Шляпник устраивал чаепитие, волк в ночном колпаке прятался в путепроводе и выскакивал, когда над ним проезжал поезд. А в самом конце круговой поездки мы миновали три домика, которые так хорошо знали дети: соломенный, деревянный и каменный.

– Следи, нет ли поросят! – крикнул Лейн, и в этот момент они появились, вперевалочку переходя рельсы, громко похрюкивая. Заливаясь смехом, Майк дернул за шнур. Как и всегда, поросята успели проскочить перед мчащимся поездом… в самый последний момент.

Когда мы вернулись на станцию, Энни отпустила мою руку и поспешила к локомотиву.

– Ты в порядке, малыш? Тебе нужен ингалятор?

– Нет, все хорошо. – Майк повернулся к Лейну. – Спасибо вам, мистер Машинист!

– Всегда к твоим услугам, Майк. – Он протянул руку ладонью вверх. – Шлепни пятерней, если ты живой.

Майк шлепнул, и звонко. Я сомневаюсь, что когда-либо еще он чувствовал себя таким живым.

– Теперь мне пора двигаться дальше. Сегодня я един во многих лицах. – И Лейн подмигнул мне.

Энни запретила «Чашки-вертушки», но разрешила – не без сомнений – «Подвесную карусель». Еще крепче сжала мою руку, когда кресло Майка взлетело на тридцать футов и начало наклоняться, но снова расслабилась, услышав его счастливый смех.

– Боже, – прошептала она, – посмотри на его волосы! Как они летят позади него! – Она улыбалась. А еще плакала, но, кажется, сама этого не замечала. Как не замечала и мою руку, которая обвила ее талию.

У пульта управления стоял Фред, который точно оценивал ситуацию, и карусель вращалась на половине максимальной скорости, при которой Майк летел бы параллельно земле, поддерживаемый только центробежной силой. Вернувшись на землю, он не мог идти – у него кружилась голова. Мы с Энни взяли его за руки и усадили в кресло. Фред нес костыли мальчика.

– Ух ты, – только и мог повторять он. – Ух ты, ух ты.

Затем последовали «Быстрые катера» – наземный аттракцион, несмотря на название. Майк вместе с Майло – оба в восторге – мчался над нарисованной водой в одном катере, мы с Энни заняли другой. Хотя к тому времени я проработал в «Стране радости» больше четырех месяцев, на этом аттракционе мне кататься не доводилось, и я завопил, когда наш катер пошел на таран катера Майка и Майло. Мы разминулись только в последнюю секунду.

– Трусишка! – прокричала Энни мне в ухо.

Когда мы вылезли из катера, Майк дышал тяжело, но по-прежнему не кашлял. Мы прокатили его по Собачьему проспекту и взяли по банке газировки. Газонт отказался от протянутой Энни пятерки.

– Все за счет заведения, мэм.

– Можно мне «щенка», мама? И сахарной ваты?

Она нахмурилась, потом вздохнула и пожала плечами.

– Хорошо, но только сегодня. Этот день – исключение. И больше никаких быстрых аттракционов.

Он покатил к киоску «Щенячий восторг», его собственный щенок трусил рядом. Энни повернулась ко мне.

– Дело не в питательности, если ты об этом подумал. Если у него будет несварение желудка, его может начать рвать. А рвота для детей в таком состоянии опасна.

Я поцеловал Энни, легонько коснувшись ее губ. Словно проглотил крошечную капельку чего-то невероятно сладкого.

– Перестань, – сказал я. – Разве он выглядит больным?

Ее глаза вдруг стали огромными. На мгновение мне показалось, что сейчас она влепит мне пощечину и уйдет. Мой глупый поступок мог испортить такой роскошный день. Потом она улыбнулась, оценивающе осмотрела меня, и в моем желудке затрепыхались бабочки.

– Готова спорить, ты способен на большее, если дать тебе хотя бы полшанса.

Прежде чем я нашелся с ответом, она уже поспешила за сыном. Впрочем, останься она рядом, было бы то же самое. Я застыл как громом пораженный.

Энни, Майк и Майло катились вместе в одной тележке по Гондольному спуску, который пересекал парк по диагонали. Мы с Фредом ехали под ними в электрокаре, загрузив в него сложенное кресло Майка.

– Потрясающий мальчишка, – заметил Фред.

– Да, но я никак не ожидал, что вы устроите ему такой прием.

– Ты у нас тоже потрясающий. Ты даже представить себе не можешь, Дев, как много хорошего ты сделал для парка. Когда я рассказал мистеру Истербруку о своих планах, он дал отмашку.

– Вы ему позвонили?

– Конечно.

– А этот фокус с розами… Как вы это проделали?

Фред скромно потупился, сдул с лацкана невидимую пылинку, одернул рукав.

– Фокусник никогда не раскрывает свои секреты. Или ты этого не знаешь?

– У «Братьев Блиц» вы доставали кроликов из шляпы?

– Нет, сэр, ничего подобного. У Блицев я управлял аттракционами да подметал мидвей. И несколько раз садился за руль грузовика, не имея соответствующего удостоверения, когда возникала необходимость под покровом ночи быстро смыться из какого-нибудь захолустного городка.

– Тогда где же вы научились фокусам?

Фред потянулся к моему уху, вытащил из-за него серебряный доллар, бросил мне на колени.

– Тут и там, месье и мадам. Лучше надави на педаль, Джонси. Они уже далеко впереди.

С Небесной станции, которой заканчивался Гондольный спуск, мы отправились к карусели, где нас уже ждал Лейн Харди. Он расстался с фуражкой машиниста и вновь водрузил на голову котелок. Парковые громкоговорители по-прежнему гремели рок-н-роллом, но под широким конусообразным куполом аттракциона, известного на Языке как «прядильная машина», рок заглушала каллиопа, игравшая «Велосипед для двоих». Конечно, современную запись, но песня оставалась милой и старомодной.

Прежде чем Майк поднялся на карусельный круг, Фред опустился перед мальчиком на колено и строго посмотрел на него.

– Ты не можешь кататься на прядильной машине без фирменной бейсболки нашего парка. Мы называем их песболками. У тебя есть такая?

– Нет, – ответил Майк. Он по-прежнему не кашлял, но под глазами у него начали формироваться темные мешки. И не считая восторженного румянца на щеках, его кожа была белой как мел. – Я не знал, что мне нужна…

Фред снял свой головной убор, заглянул внутрь и продемонстрировал нам: пусто, как и полагается. Потом снова заглянул в цилиндр и просиял.

– Ага! – Он вытащил из него новенькую песболку с изображением Хоуи и надел на голову Майка. – Идеально! А теперь скажи, на каком звере ты хочешь покататься? На лошади? Единороге? Русалке Марве? Льве Лео?

– Да, на льве, пожалуйста! – воскликнул Майк. – Мама, ты поедешь на тигре рядом со мной!

– Будь уверен, – ответила она. – Всегда хотела проехаться верхом на тигре.

– Эй, чемпион! – крикнул Лейн. – Дай помогу запрыгнуть в вагон.

А пока он помогал, Энни, понизив голос, обратилась к Фреду:

– Только недолго, хорошо? Это потрясающе, он никогда не забудет, но…

– Он уже устал, – кивнул Фред. – Понимаю.

Энни уселась на оскалившего зубы зеленоглазого тигра рядом со львом Майка. Майло занял место между ними, улыбаясь широкой собачьей улыбкой. Как только карусель завертелась, «Велосипед для двоих» уступил место «Рэгу Двенадцатой улицы». Фред положил руку мне на плечо.

– Думаю, ты захочешь встретить нас у «Колеса» – это будет его последний аттракцион, – но сначала тебе надо заглянуть в костюмерную. И поторопись.

Я уже хотел спросить, о чем он, потом сам все понял и направился к заднему двору. И да, мне пришлось поторопиться.

Утром того октябрьского вторника 1973 года я в последний раз влез в шкуру. Сделал я это в костюмерной и воспользовался Под-страной, чтобы добраться до мидвея, разогнав электрокар до максимальной скорости. Голова Хоуи стукалась о мое плечо. На поверхность я вышел за павильоном Мадам Фортуны – и едва успел. Лейн, Энни и Майк приближались ко мне по авеню Радости. Лейн катил кресло Майка. Никто из них меня не заметил: когда я осторожно выглянул из-за угла павильона, они, запрокинув головы, смотрели на «Каролинское колесо». Фред, однако, смотрел в мою сторону, и я поднял лапу. Он кивнул. Повернулся и вскинул руку, дав отмашку какому-то человеку, который наблюдал за происходящим из небольшой радиобудки на крыше бюро обслуживания посетителей. Несколько секунд спустя из громкоговорителей полилась Хоуи-музыка. Сначала «Гончая» в исполнении Элвиса Пресли.

Я выскочил из укрытия и пустился в Хоуи-пляс, неуклюжую пародию на степ. У Майка отвисла челюсть. Энни прижала руки к вискам, словно ее голову пронзила дикая боль, потом начала смеяться. Думаю, за этим последовало одно из моих лучших представлений. Я скакал и прыгал вокруг кресла Майка, не замечая, что Майло проделывает то же самое, только в другом направлении. «Гончая» сменилась «Прогулкой с собакой» в исполнении «Роллинг стоунз». Я порадовался, что это короткая песня, потому что и не подозревал, насколько вышел из формы.

В завершение я широко раскинул лапы и крикнул:

–  Майк! Майк! Майк!

Впервые Хоуи заговорил, и в свое оправдание я могу сказать только одно: крики эти весьма напоминали лай.

Майк поднялся с инвалидного кресла, протянул ко мне руки и упал вперед. Он знал, что я его поймаю. Дети вполовину его младше обнимали Хоуи все лето, но именно объятие Майка вызвало у меня самые теплые чувства. Я только жалел, что не могу прижать его к себе, как прижимал Холли Стэнсфилд, и изгнать болезнь, как вышиб из Холли застрявший в горле кусок хот-дога.

– Ты действительно хороший Хоуи, Дев, – прошептал Майк, уткнувшись лицом в мех.

Я погладил его лапой по голове, сбив песболку. Не стал отвечать – я и так уже переступил черту, пролаяв его имя, – но подумал: Хороший мальчик заслуживает хорошую собаку. Спросите Майло.

Майк поднял голову, чтобы встретиться взглядом с синими глазами Хоуи.

– Ты прокатишься с нами на подъемке?

Я энергично кивнул и вновь погладил его по голове. Лейн поднял упавшую песболку Майка и вернул на место.

Подошла Энни. Она скромно сцепила руки на талии, но ее глаза весело сверкали.

– Позволите расстегнуть вам молнию, мистер Хоуи?

Я бы не возражал, но, увы, никак не мог этого допустить. У каждого шоу свои правила, и одно из правил «Страны радости» – неукоснительное и твердое – состояло в том, что Хоуи, Счастливый пес, на людях оставался исключительно Хоуи, Счастливым псом. Никто не снимал шкуру там, где его могли увидеть кролики.

Я вновь нырнул в Под-страну, оставил шкуру на электрокаре и присоединился к Энни и Майку на пандусе, который вел к «Каролинскому колесу». Энни нервно посмотрела вверх и спросила:

– Ты действительно хочешь прокатиться на нем, Майк?

– Да! На нем больше всего!

– Что ж, хорошо. – Она повернулась ко мне и добавила: – Я не боюсь высоты, но восторга она у меня не вызывает.

Лейн уже держал открытой дверцу кабинки.

– Заходите, друзья. Я отправлю вас туда, где воздух разрежен. – Он наклонился и потрепал уши Майло. – Ты, приятель, остаешься здесь.

Я сел в глубине, у каркаса, Энни расположилась посередине, а Майк – с краю, откуда открывался наилучший вид. Лейн опустил поручень безопасности, вернулся к пульту управления, передвинул котелок.

– Вас ждут чудеса! – крикнул он, и мы двинулись вверх, поднимаясь с неспешной чинностью торжественной процессии. Мир под нами медленно расширялся: сначала только парк, потом яркий кобальт океана по правую руку и равнина Северной Каролины по левую. Когда кабинка достигла высшей точки, Майк отпустил поручень, вскинул руки над головой и прокричал:

–  Мы летим!

Рука легла на мое бедро. Энни. Я посмотрел на нее, и она одними губами произнесла два слова: Спасибо тебе. Я не знаю, сколько мы отмотали кругов – думаю, больше, чем полагалось при обычной поездке, но полной уверенности у меня нет. Что я помню лучше всего, так это лицо Майка, бледное и восторженное, и руку Энни на моем бедре, которое под ней просто горело. Она не убирала ее, пока колесо не замедлило ход.

Майк повернулся ко мне:

– Теперь я знаю, что чувствует мой воздушный змей.

Я чувствовал то же самое.

Когда Энни сказала Майку, что на сегодня достаточно, мальчик не возражал. Он совершенно выдохся. После того как Лейн помог ему сесть в кресло, Майк протянул руку ладонью вверх:

– Шлепни пятерней, если ты живой.

Улыбаясь, Лейн шлепнул его по ладони.

– Приезжай еще, Майк.

– Спасибо. Было здорово!

Мы с Лейном вывезли кресло на мидвей. Киоски и лотки уже закрылись, но один павильон еще работал. «Тир Энни Оукли». За стойкой, там, где все лето простоял Папаня Аллен, теперь расположился Фред Дин в костюме-тройке. Позади него кролики и утки ползли в противоположных друг другу направлениях. А над ними выстроились в ряд ярко-желтые керамические цыплята. Неподвижные, но очень маленькие.

– Хотите напоследок попрактиковаться в стрельбе? – спросил Фред. – Сегодня проигравших не будет. Все получат призы.

Майк посмотрел на Энни.

– Можно, мама?

– Конечно, дорогой, только недолго.

Он попытался вылезти из кресла, но не смог. Слишком устал. Мы с Лейном подняли его, поддерживая с двух сторон. Майк взял винтовку и пару раз выстрелил, но руки у него дрожали, хотя винтовка была нетяжелой. Дробинки попали в брезентовый задник и упали в канавку на полу.

– Похоже, я промазал. – Майк положил винтовку.

– Да уж, с точностью у тебя сегодня не очень, – признал Фред, – но, как я и говорил, нынче каждый получает приз. – С этими словами он снял с полки самого большого Хоуи, главный трофей, который даже самые меткие стрелки не могли выиграть, не потратив восемь или девять баксов за перезарядку.

Майк поблагодарил его и сел, похоже, потрясенный до глубины души. Чертова плюшевая собака размерами почти не уступала ему самому.

– Твоя очередь, мама.

– Нет, это ни к чему, – ответила она, но я подумал, что ей этого хочется. Желание читалось в ее глазах, когда она измеряла взглядом расстояние от стойки до мишеней.

– Можно? – Майк посмотрел сначала на меня, потом на Лейна. – Она действительно хорошо стреляет. До моего рождения выиграла турнир по стрельбе из положения лежа в лагере Перри и дважды занимала второе место. Лагерь Перри в Огайо.

– Я не…

Лейн уже протягивал ей одну из модифицированных винтовок двадцать второго калибра.

– Идите сюда, Энни. Давайте поглядим, какая вы Оукли.

Она взяла винтовку. Чувствовалось, что с оружием она на ты, в отличие от большинства кроликов.

– Сколько?

– Десять в обойме, – ответил Фред.

– Если я соглашусь, могу я отстрелять две обоймы?

– Сколько захотите, мэм. Сегодня ваш день.

– Мама также стреляла с дедушкой по тарелочкам, – сообщил Майк.

Энни подняла винтовку и десять раз нажала спусковой крючок, с паузой между выстрелами около двух секунд. Сшибла двух уток и трех кроликов. Керамических цыплят проигнорировала.

– Суперстрелок! – воскликнул Фред. – Любой приз со средней полки на ваш выбор.

Она улыбнулась.

– Пятьдесят процентов попаданий – это не супер. Мой отец сгорел бы от стыда. Хочу попробовать еще раз, если не возражаете.

Фред достал из-под стойки бумажный конус – на Языке, слезу охотника, – вставил вершину в отверстие в винтовке. Послышался перестук дробинок.

– Прицел не сбит? – спросила она Фреда.

– Нет, мэм. В «Стране радости» все по-честному. Но я солгу, если скажу, что Папаня Аллен – человек, который обычно заведует этим аттракционом, – долгие часы пристреливал эти винтовки.

Проработав в команде Папани, я знал, что это предположение, мягко говоря, не имело под собой оснований. Ему бы и в голову не пришло пристреливать винтовки. Чем лучше стреляли лохи, тем больше призов приходилось отдавать Папане… а призы он покупал сам. Как и все распорядители аттракционов. Конечно, призы были грошовые… но за них все равно приходилось платить.

– Целиться левее и выше, – сказала Энни скорее себе, чем нам. Вновь подняла винтовку, уперла в ложбинку правого плеча. На этот раз она стреляла практически без пауз, но не по уткам и кроликам. Целилась в керамических цыплят и разбила восемь.

Когда она положила винтовку на стойку, Лейн воспользовался банданой, чтобы вытереть пот и грязь с загривка. Покончив с этим, мягко произнес:

– Иисусе-наш-Христос. Никто не вышибает восемь цыпок.

– Последнего я только зацепила, и с такого расстояния мне следовало разбить всех. – Она не хвалилась, просто озвучивала факты.

– Я же говорил вам, что стрелять она умеет. – В голосе Майка слышались почти извиняющиеся нотки. Он приложил кулак ко рту, кашлянул. – Она думала об Олимпийских играх, только потом бросила колледж.

– Вы действительно Энни Оукли. – Лейн засунул бандану в задний карман. – Любой приз, милая дама. На ваш выбор.

– Свой приз я уже получила, – ответила она. – Этот чудесный, чудесный день. Я никогда не смогу должным образом вас отблагодарить. – Она повернулась ко мне. – И этого парня тоже. Он чуть не силой заставил меня согласиться. Потому что я дура. – Она поцеловала Майка в макушку. – Но теперь, думаю, моему мальчику пора домой. Где Майло?

Мы осмотрелись и увидели, что он сидит на авеню Радости, достаточно далеко от нас, перед «Домом ужасов». Его хвост обвивал задние лапы.

– Майло, ко мне! – позвала Энни.

Майло навострил уши, но не пошевелился. Даже не повернул головы. Он по-прежнему смотрел на фасад единственного темного аттракциона «Страны радости». И я почти верил, что он читает сочащееся зелеными каплями, затянутое паутиной приглашение: «ВОЙДИ, ЕСЛИ ПОСМЕЕШЬ».

Пока Энни смотрела на Майло, я бросил взгляд на Майка. И хотя он совершенно вымотался после столь богатого событиями дня, выражение его лица не вызывало сомнений. На нем читалась удовлетворенность. Я понимал, насколько безумно предположение о том, что они вместе с псом разработали этот план заранее… но именно так я и думал.

До сих пор думаю.

– Подкати меня туда, мама, – попросил Майк. – Он пойдет со мной.

– В этом нет необходимости, – вмешался Лейн. – Если есть поводок, я с радостью за ним схожу.

– Он в кармане на спинке кресла Майка, – ответила Энни.

– Э… э-э-э, вряд ли, – возразил Майк. – Ты можешь проверить, но, по-моему, я забыл его взять.

Пока Энни проверяла, я подумал: Ни фига ты не забыл.

– Ох, Майк! – В голосе Энни слышался упрек. – Твоя собака, ты за нее и отвечаешь. Сколько раз я тебе это говорила?

– Извини, мама. – И он повернулся к Фреду и Лейну. – Мы им практически не пользуемся, потому что Майло всегдаприходит.

– За исключением тех случаев, когда он нам нужен. – Энни рупором приложила руки ко рту. – Майло, ко мне! Пора домой! – И сладким голосом: – Печенье, Майло. Иди сюда и получишь печенье!

Я бы прибежал на ее зов – возможно, высунув язык, – но Майло даже не шевельнулся.

– Поехали, Дев, – обратился ко мне Майк, словно я тоже являлся частью плана, но позабыл свою роль. Я взялся за рукоятки инвалидного кресла и покатил Майка по авеню Радости к «Дому ужасов». Энни последовала за нами. Фред и Лейн остались в тире, последний – привалившись к стойке, на которой лежали закрепленные цепочками винтовки. Он снял котелок и теперь вертел его на одном пальце.

Когда мы подошли к псу, Энни напустилась на него:

– Что с тобой, Майло?

Майло стукнул хвостом по земле, но на Энни не посмотрел. Не шевельнулся. Стоял на посту и намеревался оставаться на нем, пока его не утащат.

– Майкл, пожалуйста, заставь свою собаку стронуться с места, чтобы мы могли поехать домой. Тебе нужно немного отд…

Прежде чем она закончила, произошли два события. Насчет точной последовательности я не уверен. За прошедшие годы я часто их вспоминал – обычно по ночам, когда не мог уснуть, – но по-прежнему сомневаюсь. Думаю, сначала раздалось громыхание – перестук колес покатившегося вагончика. Но, возможно, сначала я услышал удар падающего висячего замка. Вполне вероятно, все это произошло одновременно.

Большой «американский мастер» упал с двустворчатых ворот под декоративным фасадом «Дома ужасов» и застыл на досках, сверкая в лучах октябрьского солнца. Фред Дин потом говорил, что, наверное, дужка не до конца вошла в запорный механизм, и вибрации приближающегося вагончика привели к тому, что она вышла из зацепления. Логично, между прочим: проверяя замок, я обнаружил, что он открылся.

Только это чушь собачья.

Я помню, как сам вешал замок и слышал характерный щелчок, свидетельствующий о том, что дужка встала на место. Я даже помню, как подергал его, чтобы убедиться, что он не откроется сам по себе. Но ведь еще остается вопрос, на который Фред даже не пыталсяответить: каким образом вагончик мог тронуться с места при выключенных автоматах «Дома ужасов»? А насчет того, что случилось потом…

Поездка по «Дому ужасов» заканчивалась следующим образом. На дальнем конце Камеры пыток, когда ты думал, что все закончилось, и расслаблялся, на тебя летел Кричащий скелет (прозванный новичками Хагаром Ужасным) с твердым намерением врезаться в твой вагончик. А едва скелет уносило в сторону, ты видел впереди каменную стену. Ее украшал зеленый флуоресцирующий разлагающийся зомби и могильный камень с надписью «КОНЕЦ ПУТИ». Разумеется, каменная стена в последний момент раздвигалась, но этот двойной удар по нервам приносил желаемый результат: когда вагончики выезжали на улицу, описывая полукруг перед тем, как проехать еще одни двустворчатые ворота и остановиться у платформы, даже взрослые мужчины частенько орали в голос. Эти финальные крики (всегда сопровождавшиеся воплями «ох-дерьмо-ну-вы-даете» и диким смехом) служили лучшей рекламой «Дому ужасов».

В этот день обошлось без криков. Естественно, ведь когда створки ворот разошлись, из них выкатился пустой вагончик. Проехал полукруг, легонько ткнулся во вторые ворота и остановился.

–  Хорошо, – прошептал Майк так тихо, что я едва его расслышал, а Энни не расслышала вовсе, потому что во все глаза смотрела на вагончик. Мальчишка улыбался.

– Как это могло произойти? – спросила Энни.

– Не знаю, – честно ответил я. – Может, короткое замыкание. А может, скачок напряжения. – Оба эти объяснения звучали убедительно, если не знать об отключенном электричестве.

Я поднялся на мысочки и заглянул в вагончик. Прежде всего обратил внимание, что поручень безопасности поднят. Если Эдди Паркс или кто-то из его новичков-помощников забывал опустить поручень, он автоматически опускался сам, как только вагончик трогался с места. Такое условие предписывалось комиссией штата Северная Каролина, контролирующей парки развлечений. Тем не менее поднятый поручень не противоречил здравому смыслу: как он мог опуститься, если все аттракционы парка были обесточены, за исключением тех, что ради Майка вернули к жизни Лейн и Фред?

И еще я заметил кое-что под полукруглым сиденьем, такое же реальное, как подаренные Фредом Энни розы, только не красное.

На полу лежала синяя лента Алисы.

Мы направились к «универсалу». Майло, вновь само послушание, трусил рядом с инвалидным креслом Майка.

– Я вернусь, как только отвезу их домой, – пообещал я Фреду. – Отработаю пропущенные часы.

Он покачал головой.

– На сегодня ты уволен. Ложись спать пораньше, а завтра приходи в шесть утра. Возьми с собой пару лишних сандвичей, потому что работать придется допоздна. Похоже, шторм приближается быстрее, чем прогнозировали синоптики.

На лице Энни отразилась тревога.

– Может, мне собрать вещи и отвезти Майка в город, как думаете? Мне бы не хотелось этого делать, когда он такой усталый, но…

– Послушайте вечером радио, – посоветовал Фред. – Если последует приказ НАОА [27]об эвакуации побережья, времени у вас хватит, но я не думаю, что это произойдет. Похоже, нас может только потрепать. Просто я немного волнуюсь из-за высоких аттракционов, «Шаровой молнии», «Трясуна» и «Колеса».

– Ничего с ними не случится, – уверенно заявил Лейн. – В прошлом году они выдержали «Агнес», а это был настоящий ураган.

– У этого урагана уже есть имя? – спросил Майк.

– Его называют «Гильда», – ответил Лейн. – Но это не ураган, всего лишь обычный тропический шторм.

– По прогнозу ветер начнет набирать силу около полуночи, – добавил Фред, – а еще через час-два пойдет сильный дождь. Лейн скорее всего прав насчет высоких аттракционов, но день все равно будет трудным. У тебя есть дождевик, Дев?

– Конечно.

– Лучше захвати его с собой.

Прогноз погоды мы услышали на волне радиостанции Дабл-ю-кей-эл-эм после отъезда из парка, и Энни чуть успокоилась. Ожидалось, что скорость ветра, поднятого «Гильдой», не превысит тридцати миль в час, более сильные порывы ожидались лишь изредка. То есть все сводилось к высоким волнам и незначительному затоплению берега. Ничего больше. Диджей даже пошутил, что это «отличная погода для запуска воздушных змеев», и мы все дружно рассмеялись. Мы ведь кое-что знали о воздушных змеях, и впечатления от них у нас остались самые приятные.

Когда мы подъехали к большому зеленому особняку на Бич-роу, Майк буквально засыпал. Я усадил его в инвалидное кресло. Напрягаться мне не пришлось: за последние месяцы я накачал мышцы, а без этих ужасных подпорок он весил меньше семидесяти фунтов. Майло составил мне компанию, когда я закатывал кресло по пандусу в дом.

Майк захотел в туалет, но когда Энни взялась за рукоятки кресла, попросил, чтобы в ванную его отвез я. Понятное дело, я выполнил просьбу, помог ему подняться, стянул вниз брюки на эластичном поясе, пока мальчик держался за поручни.

– Терпеть не могу, когда она помогает мне. Чувствую себя малышом.

Тем не менее отлил он с энергией здорового подростка. Потом наклонился вперед, чтобы нажать ручку спуска воды, покачнулся и чуть не упал головой в унитаз. Мне пришлось его ловить.

– Спасибо, Дев. Утром я уже вымыл голову. – Его шутка вызвала у меня смех. Майк улыбнулся. – Жаль, что не будет урагана. Классное зрелище.

– Возможно, ты бы так не думал, если бы попал в него. – Я вспомнил ураган «Дорию». Двумя годами ранее он обрушился на Нью-Хэмпшир и Мэн со скоростью девяносто миль в час, с корнем вырывая деревья в Портсмуте, Киттери, Сэнфорде и Бервике. Большая старая сосна на самую малость разминулась с нашим домом, подвал залило водой, а электричества не было четыре дня.

– Я точно не хочу, чтобы в парке что-нибудь поломало. Это лучшее место на земле. Во всяком случае, из тех, где мне довелось побывать.

– Хорошо. Держись крепче, малыш, я надену на тебя штаны. Незачем показывать матери голый зад.

Моя последняя фраза вызвала у него смех, который перешел в кашель. Энни приняла у меня эстафету, как только мы покинули ванную, и покатила сына по коридору в спальню.

– Только не вздумай удрать, Девин! – крикнула она через плечо.

Поскольку с работы меня отпустили на весь день, удирать я не собирался. Покружил по гостиной, разглядывая вещи, вероятно, дорогие, но не представляющие интереса для молодого человека двадцати одного года от роду. Огромное панорамное окно заливало комнату светом; без него гостиная выглядела бы весьма мрачной. Оно выходило на задний дворик, дорожку и океан. Я видел первые облака, появившиеся на юго-востоке, но небо над головой оставалось ярко-синим. Помнится, подумал, что все-таки попал в этот дом, хотя едва ли мне представится шанс пересчитать все ванные. Подумал о ленте Алисы и задался вопросом, увидит ли ее Лейн, когда будет возвращать сбежавший вагончик под крышу. О чем еще я думал? О том, что в конце концов увидел призрака. Просто не человеческого.

Энни вернулась.

– Он хочет повидаться с тобой, только не задерживайся.

– Хорошо.

– Третья дверь справа.

Я прошел по коридору, тихонько постучал, переступил порог. Если не обращать внимания на поручни, кислородные подушки в углу и уродливые ортезы, стоявшие навытяжку у кровати, это была обычная мальчишечья комната. Да, ни бейсбольной перчатки, ни скейтборда, зато стены украшали плакаты с Марком Спитцем и Ларри Ксонкой, защитником «Майамских дельфинов». На почетном месте – над кроватью – «Битлз» переходили Эбби-роуд.

В комнате стоял слабый запах какой-то мази. В постели Майк выглядел совсем маленьким, незаметным под зеленым одеялом. Майло лежал рядом, свернувшись колечком, носом к хвосту, и Майк рассеянно поглаживал его. Просто не верилось, что этот самый мальчик торжествующе вскидывал руки в высшей точке «Каролинского колеса». Но грустным Майк не выглядел – наоборот, он сиял.

– Ты ее видел, Дев? Ты видел ее, когда она уходила?

Я с улыбкой покачал головой. Я завидовал Тому, но не Майку. Майку – никогда.

– Хотелось бы, чтобы дедушка был с нами. Он бы тоже увидел ее и услышал, что она сказала, когда уходила.

–  Чтоона сказала?

– Поблагодарила. Нас обоих. И посоветовала тебе быть осторожным. Ты уверен, что не слышал ее? Ничего-ничего?

Я вновь покачал головой. Потому что ничего-ничего не слышал.

– Но ты знаешь. – На его лице, очень бледном и усталом лице тяжелобольного ребенка, живыми и здоровыми оставались только глаза. – Ты знаешь, да?

– Да, – ответил я, думая о ленте Алисы. – Майк, тебе известно, что с ней случилось?

– Кто-то ее убил. – Говорил он очень тихо.

– Не думаю, что она сказала тебе…

Фразу я не закончил. Он уже качал головой.

– Тебе надо поспать.

– Да. Когда проснусь, буду лучше себя чувствовать. Так у меня всегда. – Его глаза закрылись. Медленно открылись вновь. – Колесо было самым лучшим. Подъемка. Я словно летел.

– Да, – согласился я. – Так и было.

На этот раз, опустившись, его веки не поднялись. Я как мог тихо направился к двери. Когда взялся за ручку, услышал:

– Будь осторожен, Дев. Это не белое.

Я оглянулся. Он спал. Я уверен, что спал. Только Майло наблюдал за мной. Я вышел, мягко притворив за собой дверь.

Энни я нашел на кухне.

– Я варю кофе, но, может, ты хочешь пива? У меня есть «Блу риббон».

– Кофе достаточно.

– И что ты думаешь об этом месте?

Я решил сказать правду.

– Мебель, на мой вкус, старовата, но я никогда не учился на дизайнера интерьеров.

– Я тоже. Даже колледж не закончила.

– Мы с тобой в одной лодке.

– Но ты закончишь. Переживешь разрыв с девушкой, которая бросила тебя, и вернешься к учебе, и закончишь колледж, и широким шагом промаршируешь в блестящее будущее.

– Как ты узнала?..

– О девушке? Во-первых, на тебе рекламные щиты надеты, спереди и сзади, на которых все написано большими буквами. Во-вторых, Майк знает. Он мне говорил. Он стал моимблестящим будущим. Когда-то я собиралась защитить диплом по антропологии. Я собиралась выиграть золотую медаль на Олимпиаде. Я собиралась побывать в загадочных и сказочных местах и стать Маргарет Мид [28]моего поколения. Я собиралась писать книги и сделать все, чтобы оправдать любовь моего отца. Ты знаешь, кто он?

– Хозяйка моего пансиона говорит, что он проповедник.

– Именно. Бадди Росс. Человек в белом костюме. Плюс роскошные седые волосы. Выглядит, как постаревший «мужчина от “Глэда”» в рекламных роликах. Своя мегацерковь. Постоянно на радио. Теперь – телевидение. Вне сцены он говнюк, на котором пробу ставить негде. – Она налила две чашки кофе. – Но подобное можно сказать о любом из нас, правда? Я так думаю.

– Похоже, тебе есть о чем жалеть. – Наверное, это прозвучало невежливо, но мы уже могли говорить откровенно. Во всяком случае, я так полагал.

Она принесла чашки и села напротив меня.

– Как поется в песне, действительно есть. Но Майк – удивительный ребенок, и надо отдать отцу должное, он поддерживает нас финансово, так что я могу проводить с Майком все свое время. Мое мнение таково: любовь, подкрепленная чековой книжкой, лучше, чем полное отсутствие любви. Сегодня я приняла решение. Думаю, когда ты надел этот глупый костюм и исполнял не менее глупый танец. Когда я увидела, как смеется Майк.

– Расскажи.

– Я решила дать отцу то, что он хочет. Пригласить его в жизнь моего сына, пока не поздно. Он, конечно, говорил ужасные вещи, заявляя, что Бог наслал на Майка мышечную дистрофию, чтобы покарать меня за мои предполагаемые грехи, но я готова это забыть. Если я жду извинений, то ждать мне придется очень долго… поскольку сердцем папа по-прежнему верит, что так оно и есть.

– Я сожалею.

Она пожала плечами, словно это не имело значения.

– Я ошибалась, не позволяя Майку поехать в «Страну радости», и ошибалась, держась за старые обиды и настаивая на каком-то гребаном зубе за зуб. Мой сын – не товар в лавке. Как думаешь, Дев, в тридцать один год уже поздно взрослеть?

– Спроси, когда я доживу до этих лет.

Она рассмеялась.

– Туше. Извини, я на минутку.

На самом деле прошло почти пять. Я сидел за столом, маленькими глотками пил кофе. Она вошла, держа свитер в правой руке. Живот у нее был загорелый, а светло-синий бюстгальтер по цвету гармонировал с джинсами.

– Майк крепко спит, – сообщила она. – Хочешь подняться со мной наверх, Девин?

Ее спальня была большой, но пустой, словно за месяцы, проведенные здесь, она так и не распаковала вещи. Энни повернулась ко мне и обвила руками мою шею. Посмотрела на меня широко распахнутыми и очень спокойными глазами. Тень улыбки тронула уголки ее рта, создав маленькие ямочки.

– «Готова спорить, ты способен на большее, если дать тебе хотя бы полшанса». Помнишь мои слова?

– Да.

– Так я выиграю этот спор?

Рот Энни был сладким и влажным. Я ощутил вкус ее дыхания.

Она отстранилась.

– У нас будет только один раз. Ты должен понять.

Я не хотел, но понял.

– Если только это не… ты понимаешь…

Она уже улыбалась по-настоящему, почти смеялась. Я видел не только ямочки, но и зубы.

– Если только это не благодарственный перепихон? Нет, поверь мне. Последний раз, когда у меня был такой мальчик, как ты, я сама была девчонкой. – Она взяла мою правую руку и положила на шелковую чашку, прикрывающую левую грудь. Я почувствовал приглушенные, но сильные удары сердца. – Должно быть, я рассталась не со всеми установками моего папули, потому что ощущаю себя восхитительно порочной.

Мы поцеловались снова. Ее руки спустились к моему ремню и расстегнули пряжку. Расстегиваясь, мягко заскрипела молния, потом ее ладонь скользнула по крепкому стволу под трусами. Я ахнул.

– Дев?

– Что?

– Ты когда-нибудь это делал? Только не смей мне врать.

– Нет.

– Она была идиоткой? Эта твоя девушка?

– Похоже, мы оба были идиотами.

Она улыбнулась, сунула холодную руку мне в трусы, сжала мой член. Эта хватка, вкупе с поглаживанием большим пальцем, показала мне, какими жалкими были потуги Уэнди доставить удовольствие своему бойфренду.

– Так ты девственник.

– Виновен по всем пунктам.

– Хорошо.

Одним разом дело не ограничилось, и в этом мне повезло, потому что первый раз длился от силы восемь секунд. Может, девять. Я попал внутрь, это мне удалось, но потом все выплеснулось. Возможно, однажды я опозорился еще сильнее – когда пустил голубка, принимая причастие в лагере юных методистов… но скорее всего это не так.

– Господи, – выдохнул я и закрыл глаза рукой.

Она рассмеялась, но не презрительно.

– Странное дело, но я даже польщена. Попытайся расслабиться. Я схожу вниз, чтобы еще разок взглянуть на Майка. Не могу допустить, чтобы он застукал меня в кровати с Хоуи, Счастливым псом.

– Очень смешно. – Думаю, покрасней я еще сильнее, у меня вспыхнули бы волосы.

– Я уверена, к моменту моего возвращения ты будешь готов. И только потому, что тебе уже двадцать один, Дев. Будь тебе семнадцать, у тебя бы уже все стояло.

Она вернулась с двумя бутылками газировки в ведерке со льдом, но когда скинула халат и предстала передо мной обнаженной, я и думать забыл о коле. Второй раз получилось гораздо лучше: думаю, я продержался минуты четыре. Потом она начала тихонько вскрикивать, и я кончил. От души.

Мы подремали, Энни положила голову в ложбинку моего плеча.

– Все хорошо? – спросила она.

– Так хорошо, что не могу в это поверить.

Я не видел ее улыбки, но почувствовал ее.

– После стольких лет эту спальню наконец-то использовали не только для сна.

– Твой отец когда-нибудь жил в этом доме?

– В последние годы – нет, да и я начала приезжать только потому, что Майку тут нравится. Иногда я готова смириться с тем, что Майку суждено умереть, но по большей части не приемлю этого. Отказываюсь верить. Заключаю сама с собой какие-то сделки. «Если я не позволю ему поехать в «Страну радости», он не умрет. Если я не помирюсь с отцом и не позволю ему встречаться с внуком, он не умрет. Если мы просто останемся здесь, он не умрет». Пару недель назад, когда мне впервые пришлось заставить его надеть пальто, прежде чем пойти на пляж, я заплакала. Он спросил, что не так, и я ответила, что у меня месячные. Он знает, что это такое.

Я вспомнил, как Майк сказал ей на автостоянке у больницы: «Это не обязательно будет последний хороший день». Но рано или поздно этот день все равно бы наступил. Так случается с каждым из нас.

Она села, натянула на себя простыню.

– Помнишь, я говорила, что Майк стал моим будущим? Моей блестящей карьерой?

– Да.

– Не думаю, что у меня будет какая-то другая. После Майкла останется… пустота. Кто сказал, что жизнь американца – пьеса, в которой не бывает второго акта [29]?

Я взял ее за руку.

– Не тревожься о втором акте, пока не закончился первый.

Она высвободила руку и погладила меня по лицу.

– Ты молодой, но не совсем глупый.

Хорошо сказано, однако я все равно чувствовал себя глупым. Во-первых, из-за Уэнди, но не только. Я обнаружил, что мои мысли возвращаются к этим чертовым фотографиям в папке Эрин. Что-то на них…

Она легла. Простыня соскользнула с ее груди, и я вновь почувствовал шевеление между ног. Действительно, иногда быть двадцатиоднолетним – чертовскиздорово.

– Мне так понравилось в тире. Я и забыла, до чего это приятно, целиться и стрелять. Впервые отец дал мне винтовку, когда мне было шесть лет. Маленькую, однозарядную, двадцать второго калибра. И я влюбилась в стрельбу.

– Правда?

Она улыбалась.

– Да. Это нас связывало. Крепко-крепко. Больше ничего общего у нас не нашлось. – Она приподнялась на локте. – Это дерьмо насчет адского огня и серы он продавал чуть ли не с подросткового возраста, и не только потому, что зарабатывал на этом деньги. Родители пичкали его церковными псалмами по три раза на дню, и я не сомневаюсь, он верит в каждое слово. Но знаешь что? Он по-прежнему сначала южанин, а уже потом проповедник. Его пикап изготовлен на заказ и стоит пятьдесят тысяч долларов – но от этого он не перестал быть пикапом. Он по-прежнему ест бисквиты с подливой в «Шоунис». Эталон юмора для него – Минни Перл и Джуниор Сэмплс. Он любит песни об изменах и борделях. И любит свои винтовки. Меня не волнует, каким Иисусом он торгует, и я не испытываю ни малейшего желания стать владелицей пикапа, но оружие… любовь к нему он передал своей единственной дочери. Я стреляю, и у меня улучшается настроение. Дерьмовая наследственность, правда?

Я ничего не сказал, только поднялся с кровати, открыл колу, одну бутылку дал Энни.

– У него, наверное, полсотни винтовок и ружей в его доме в Саванне, многие очень дорогие, антикварные, и еще с полдесятка здесь, в сейфе. У меня две винтовки в моем доме в Чикаго, хотя по мишени я не стреляла уже два года. Если Майк умрет… – Она прижала бутылку с колой ко лбу, словно хотела унять головную боль. – КогдаМайк умрет, я первым делом избавлюсь от них, чтобы не вводили в искушение.

– Майк не хотел бы…

– Разумеется, не хотел бы, я это знаю, но дело не только в нем. Если бы я могла поверить – как мой святоша-отец, – что после смерти встречу Майка у золотых ворот! Но я не могу. Я изо всех сил пыталась в это поверить маленькой девочкой, но не получилось. Бог и рай продержались на четыре года дольше Зубной феи, но потом я перестала в них верить. Я думаю, что там только тьма: ни мыслей, ни воспоминаний, ни любви. Просто тьма. Забвение. Поэтому мне так трудно принять то, что с ним происходит.

– Майк знает, что там есть нечто большее, чем забвение.

– Да? Почему? Почему ты так думаешь?

Потому что она там была. Он ее видел и видел, как она уходила. Потому что она сказала: «Спасибо вам». И я знаю, потому что видел ленту Алисы, а Том видел Линду.

– Спроси его, – ответил я. – Но не сегодня.

Она поставила колу на столик и всмотрелась в меня. Улыбнулась, отчего в уголках ее рта снова появились ямочки.

– Второй раз ты получил. Не думаю, что тебе интересен третий?

Я поставил свою колу на пол у кровати.

– Раз уж об этом зашла речь…

Она протянула ко мне руки.

Первый раз обернулся позором. Второй был неплох. Третий… что ж, третий раз – волшебный.

Я ждал в гостиной, пока Энни одевалась. Вниз она спустилась в джинсах и свитере. Я подумал о синем бюстгальтере под свитером – и, будь я проклят, между ног снова что-то зашевелилось.

– Все хорошо? – спросила она.

– Да, но я бы хотел, чтобы было еще лучше.

– Я тоже, но это все, на что мы можем рассчитывать. Если я нравлюсь тебе так же, как ты нравишься мне, ты с этим смиришься. Да?

– Да.

– Вот и славно.

– Как долго вы с Майком пробудете здесь?

– Если этот дом сегодня не унесет ветром?

– Его не унесет.

– Неделю. Майку надо пройти комплексное обследование в Чикаго, которое начнется семнадцатого числа, а я хочу приехать пораньше, чтобы обустроиться. – Она глубоко вздохнула. – И поговорить с его дедушкой о встрече. Необходимо установить какие-то рамки. Скажем, никакого Иисуса.

– Я увижу тебя до отъезда?

– Да. – Она обвила руками мою шею и поцеловала меня. Потом отступила на шаг. – Но не так, как сегодня. Иначе все слишком запутается. Я знаю, ты это понимаешь.

Я кивнул. Потому что понимал.

– А теперь иди, Дев. И спасибо тебе. Все было отлично. Самый лучший заезд мы приберегли напоследок, верно?

Она говорила правду. Не темный заезд, а светлый.

– Я бы хотел сделать больше. Для тебя. Для Майка.

– Я тоже, – кивнула она, – но не в этом мире. Приходи завтра к ужину, если погода позволит. Майк будет рад.

Она выглядела настоящей красавицей, босиком, в линялых джинсах. Мне хотелось обнять ее, взять на руки и унести в какое-нибудь безмятежное будущее.

Вместо этого я ушел. «Не в этом мире», – сказала она и попала в десятку.

Попала в десятку.

Примерно в сотне ярдов в сторону города, на материковой стороне двухполосной дороги, находилось некое подобие торгового центра, слишком маленькое, чтобы носить это гордое название: магазин деликатесов, салон-парикмахерская «Волосы смотрят на тебя» [30], аптека, отделение «Южного трастового банка», ресторан «Ми каза», куда, без сомнения, заглядывали представители элиты Бич-роу. Направляясь к Хэвенс-Бэй и пансиону миссис Шоплоу, я даже не взглянул в ту сторону. Еще одно подтверждение того, что у меня не было дара, который делили Майк Росс и Роззи Голд.

«Ложись спать пораньше», – посоветовал мне Фред Дин, и я так и сделал. Лежал, закинув руки за голову, слушал шум прибоя, как и все прошедшее лето, вспоминал прикосновения ее рук, упругость грудей, вкус губ. Больше всего думал о ее глазах, волосах, разметавшихся по подушке. Я любил ее не так, как Уэнди – подобная любовь, сильная и глупая, приходит раз в жизни, – но любил. И люблю до сих пор. За доброту, а еще больше – за терпение. Вероятно, некоторым молодым людям выпадает более удивительное посвящение в тайны секса, но никому и никогда не доставалось более сладкое.

В конце концов я заснул.

Меня разбудил постукивавший где-то внизу ставень. Я взял с ночного столика часы: без четверти час. Решил, что уснуть под этот стук уже не удастся, оделся, направился к двери, потом вернулся к стенному шкафу за дождевиком. Спустившись вниз, остановился. В большой спальне, отделенной от гостиной коридором, «пилила дрова» миссис Ш.: одна рулада сменяла другую. Стук ставня не тревожил ее покой.

Как выяснилось, дождевик мне не требовался, во всяком случае, пока, потому что дождя еще не было. Но поднявшийся ветер уже дул со скоростью около двадцати пяти миль в час. Низкий, устойчивый рокот прибоя сменился приглушенным грохотом. Я задался вопросом, а может, специалисты по погоде недооценили «Гильду», подумал об Энни и Майке в доме на берегу, и мне стало не по себе.

Я нашел болтавшийся ставень и закрепил его крючком. Вернулся в дом, поднялся на второй этаж, разделся, снова лег. Сон не шел. Ставень затих, но я ничего не мог поделать с ветром, завывавшим под карнизами (а при сильных порывах переходившим на визг). Не мог отключить мозг, который вновь заработал.

Это не белое, думал я. Фраза ничего для меня не значила – но хотелазначить. Хотела перекинуть мостик к чему-то, что я видел в парке во время нашего сегодняшнего визита.

«Над тобой витает тень, молодой человек». Роззи Голд, в день нашей встречи. Я задался вопросом, как долго она работала в «Стране радости» и где работала раньше. Она карни-от-карни? И какое это имело значение?

«У одного из детей есть дар. У кого именно, не знаю. Это от меня сокрыто».

Я знал. Майк видел Линду Грей. И освободил ее. Как говорят, показал ей дверь, которую она не могла найти сама. Иначе с чего Линде его благодарить?

Я закрыл глаза и увидел Фреда в тире, блистательного, в костюме-тройке и волшебном цилиндре. Увидел Лейна, протягивающего одну из прикованных к стойке винтовок.

Энни: «Сколько?»

Фред: «Десять в обойме. Сколько захотите, мэм. Сегодня ваш день».

Мои глаза широко раскрылись, потому что на меня одновременно обрушились несколько мыслей. Я сел, прислушиваясь к ветру и усиливавшимся ударам волн. Потом включил верхний свет и достал папку Эрин из ящика стола. С гулко колотящимся сердцем положил фотографии на стол. Отпечатки были отличные, а вот освещение – так себе. Я вновь оделся, убрал фотографии в папку, еще раз спустился вниз.

Лампа висела над столом, за которым мне надирали задницу в «Эрудит», и я знал, что она достаточно яркая. От коридора, ведущего к апартаментам миссис Ш., гостиную отделяла раздвижная дверь. Я плотно закрыл ее, чтобы свет не побеспокоил хозяйку. Включил лампу, переставил коробку с «Эрудитом» на телевизор, выложил фотографии на стол. Я так нервничал, что не смог заставить себя сесть. Склонился над столом, меняя фотографии местами. Собрался проделать это в третий раз, когда моя рука застыла. Я увидел. Увидел его. Для суда эти улики не годились, но мне их вполне хватило. У меня подогнулись колени, и я сел.

Телефон, по которому я столько раз говорил с отцом (всегда отмечая на «Листке правды» дату и продолжительность разговора), неожиданно зазвонил. В глубокой, нарушаемой лишь завываниями ветра ночной тишине этот звук больше напоминал крик. Подскочив к телефонному аппарату, я сдернул трубку.

– А-а-а… – Вот и все, что я смог сказать. У меня слишком сильно колотилось сердце.

– Это ты, – прозвучал голос на другом конце провода. Веселый и приятно удивленный. – Я ожидал твою домохозяйку. Уже приготовил историю о внезапно возникших семейных обстоятельствах.

Я попытался заговорить и не смог.

– Девин! – Дразняще. Радостно. – Ты здесь?

– Я… одну секунду.

Я прижал трубку к груди, гадая (просто удивительно, какие мысли приходят в голову в стрессовой ситуации), слышит ли он удары моего сердца. Со своей стороны я прислушивался к миссис Шоплоу. И слышал лишь ее приглушенный храп. Я поступил правильно, закрыв дверь в гостиную. А еще больше меня радовало отсутствие второго телефонного аппарата в ее спальне. Я вернул трубку к уху и спросил:

– Что вам надо? Почему вы звоните?

– Я думаю, ты знаешь, Девин… а если и нет, уже поздно что-то менять.

– Вы тоже экстрасенс? – спросил я. Глупый вопрос, но в тот момент мои разум и язык, похоже, шли различными путями.

– Это к Роззи, – ответил он. – Нашей Мадам Фортуне. – И рассмеялся, в прямом смысле этого слова. Голос у него был совсем расслабленный, но я ему не верил. Расслабленные убийцы не звонят посреди ночи. Особенно когда не знают, кто снимет трубку.

Но он сочинил историю, подумал я. Этот парень – бойскаут, он безумен, но всегда готов. Татуировка, к примеру. Именно она притягивает взгляд, когда смотришь на эти фотографии. Не лицо. И не бейсболка.

– Я знал, что у тебя на уме, – продолжил он. – Знал еще прежде, чем эта девушка привезла тебе папку. С фотографиями. И сегодня… с мамашей-милашкой и ее покалеченным мальцом… ты сказал им, Девин? Они помогали тебе?

– Они ничего не знают.

Мощный порыв ветра обрушился на дом. Из трубки тоже доносились завывания… словно он звонил с улицы.

– Я вот гадаю, можно ли тебе верить?

– Можно. Конечно, можно. – Я смотрел на фотографии. Человек-татуировка с рукой на ягодице Линды Грей. Человек-татуировка помогает ей прицеливаться в тире.

Лейн: «Давайте поглядим, какая вы Оукли».

Фред: «Суперстрелок!»

Человек-татуировка в его сомболке и солнцезащитных очках, со светлой бородкой. И татуировка – голова птицы – выделяется на руке, потому что кожаные перчатки лежат в заднем кармане, пока они с Линдой Грей не въедут в «Дом ужасов». Пока не окажутся в темноте.

– А я все гадаю, – вновь заговорил он. – Сегодня ты слишком долго пробыл в старом доме. Рассказывал ей о фотографиях, которые привезла эта Кук, или просто трахал ее? А может, и то, и другое? Мамаша – лакомый кусочек, это точно.

– Они ничего не знают, – тихо повторил я, глядя на сдвинутые створки двери. Ожидая, что они разойдутся и на пороге появится миссис Ш., в ночной рубашке и с белым от ночного крема лицом. – Я тоже. Ничего такого, что могу доказать.

– Возможно, и так, однако это лишь вопрос времени. Вылетит – не поймаешь. Ты же слышал эту поговорку?

– Конечно, конечно. – Я понятия не имел, о чем он толкует, но в тот момент согласился бы с ним, даже заяви он, что ежегодно выступавший в «Стране радости» Бобби Райделл – президент.

– Ладно, вот что ты сейчас сделаешь. Ты приедешь в «Страну радости», и мы все обсудим, лицом к лицу. Как мужчина с мужчиной.

– А зачем мне это делать? С моей стороны это будет чистым безумием. Если вы тот, кто…

– Ты знаешь, кто я! – В его голосе послышалось раздражение. – И я знаю, что если ты пойдешь в полицию, они выяснят, что я поступил на работу в «Страну радости» примерно через месяц после убийства Линды Грей. Потом меня свяжут с шоу Уэлмана и «Южной звездой», и игра закончится.

– Тогда почему бы мне не позвонить им прямо сейчас?

– Ты знаешь, где я? – В его голос закралась злость. Нет – ненависть. – Ты знаешь, где я нахожусь прямо сейчас, маленький любопытный сукин сын?

– В «Стране радости», вероятно. В администрации.

– Отнюдь. Я в торговом центре на Бич-роу. В том самом, куда богатые сучки ходят за вегетарианскими продуктами. Богатые сучки вроде твоей подружки.

По моему позвоночнику, от загривка к копчику – очень медленно – заскользил холодок. Я промолчал.

– Около аптеки есть телефон-автомат. Даже не будка, но это не важно, потому что дождь еще не начался. Только ветер. Вот где я. И с того места, где я стою, виден дом твоей подружки. На кухне горит свет… вероятно, она оставляет его на ночь, но остальные окна темны. Я могу повесить трубку и добраться туда за шестьдесят секунд.

– Там есть охранная сигнализация! – Я не знал, правда ли это.

Он рассмеялся:

– Неужели ты не понимаешь, что мне насрать? Меня это не остановит, и я перережу ей горло. Но сначала заставлю посмотреть, как проделываю то же самое с маленьким калекой.

Но ты ее не изнасилуешь,подумал я. Не изнасилуешь, даже если у тебя будет время. Потому что тебе нечем.

Слова уже вертелись на языке, но я сдержался. Даже перепуганный, я понимал, что злить его еще больше – очень плохая идея.

– Вы так хорошо сегодня их принимали, – пробормотал я. – Цветы… призы… аттракционы.

– Да, все ради лохов. Расскажи мне о вагончике, который сам по себе выехал из «Дома ужасов». Что это значило?

– Я не знаю.

– А я думаю, знаешь. Может, мы это обсудим. В «Стране радости». Я знаю твой «форд», Джонси. У него мигает левая фара, и такая изящная вертушка на антенне. Если не хочешь, чтобы я начал резать глотки в том доме, прямо сейчас садись в автомобиль и поезжай в «Страну радости» по Бич-роу.

– Я…

– Молчи, когда я с тобой говорю. Проехав торговый центр, увидишь меня рядом с парковым грузовиком. Я даю тебе четыре минуты, чтобы добраться сюда. С того момента, как положу трубку. Если не увижу тебя, убью женщину и мальчишку. Понял?

– Я…

–  Ты понял?

– Да!

– Я поеду за тобой к парку. О воротах не беспокойся. Они уже открыты.

– Значит, вы убьете меня или их? Выбор за мной, так?

– Убью тебя? – В его голосе звучало искреннее изумление. – Я не собираюсь убивать тебя, Девин. Зачем мне усугублять и без того неприятное положение? Нет, я собираюсь просто исчезнуть. Не в первый раз и скорее всего не в последний. Я хочу поговорить. Хочу узнать, как ты на меня вышел.

– Я могу рассказать по телефону.

Он рассмеялся.

– И упустить шанс сокрушить меня и вновь стать Хоуи-героем? Сначала маленькая девочка, потом Эдди Паркс и, наконец, мамаша-красотка с сыном-калекой на закуску. Разве ты сможешь пройти мимо? – Он перестал смеяться. – Четыре минуты.

– Я…

Он повесил трубку. Я посмотрел на фотографии. Открыл ящик стола, достал один из блокнотов, разыскал механический карандаш, которым Тина Экерли всегда вела счет. Написал: Миссис Ш., если Вы читаете эту записку, значит, со мной что-то случилось. Я знаю, кто убил Линду Грей. И других.

Ниже я вывел его имя заглавными буквами.

И побежал к двери.

Двигатель моего «форда» чихал и плевался, но не заводился. Затем начал садиться аккумулятор. Все лето я говорил себе, что нужно купить новый, и постоянно тратил деньги на что-то другое.

Голос отца: «Ты заливаешь карбюратор, Девин».

Я убрал ногу с педали газа, посидел в темноте. Казалось, время летит, несется вскачь. Какая-то часть меня хотела вернуться в дом и позвонить в полицию. Энни я позвонить не мог, потому что не знал ее гребаного телефонного номера. А учитывая известность Бадди Росса, не приходилось сомневаться, что в справочнике его нет. Знал ли об этом он? Вероятно, нет, но ему чертовски везло. Его, такого наглого и самоуверенного, должны были поймать давным-давно, но ведь не поймали. Потому что ему чертовски везло.

Она услышит, как он вламывается в дом, и застрелит его.

Только винтовки, по ее словам, хранились в сейфе. И даже если бы она успела вытащить одну, ублюдок уже приставил бы бритву к горлу Майка.

Я вновь повернул ключ зажигания, не ставя ногу на педаль газа. В карбюраторе было полно бензина, и двигатель завелся сразу. Я выехал задним ходом с подъездной дорожки и повернул к «Стране радости». Красный неоновый круг «Колеса» и синие неоновые петли «Шаровой молнии» сияли на фоне низких, быстро бегущих облаков. Эти два аттракциона всегда освещались штормовыми ночами, чтобы служить маяком для кораблей и «отгонять» легкомоторные самолеты, которые заходили на посадку в окружной аэропорт Пэриша.

Бич-роу обезлюдела. Каждый порыв ветра швырял на дорогу песок, а некоторые сотрясали мой автомобиль. На твердом покрытии уже начали формироваться дюны. В свете фар они напоминали пальцы скелета.

Поравнявшись с торговым центром, я увидел одинокую фигуру в середине автомобильной стоянки, рядом с одним из грузовиков технической службы парка. Когда я проезжал мимо, мужчина поднял руку и махнул.

Потом я миновал большой викторианский особняк, высившийся со стороны океана. На кухне горел свет. Я подумал, что это флуоресцентная лампа над раковиной. Вспомнил, как Энни вошла на кухню со свитером в руке. Ее загорелый живот. Бюстгальтер почти того же цвета, что и джинсы. «Хочешь подняться со мной наверх, Девин?»

Огни вспыхнули в зеркале заднего вида и начали приближаться. Он включил дальний свет, и я не мог разглядеть, на чем он едет, но этого и не требовалось. Я знал, что это грузовик технической службы, и знал, что он солгал, сказав, что не собирается меня убивать. Записка, которую я оставил миссис Шоплоу, утром будет лежать на прежнем месте. Она прочтет ее вместе с именем. Вопрос заключался в другом: сколько времени ей потребуется, чтобы поверить мне? Он же такой обаятельный балагур, улыбчивый, в котелке набекрень. Конечно, все женщины любили Лейна Харди.

Как он и обещал, ворота были открыты. Я въехал в парк и собрался припарковаться у запертого тира. Он коротко просигналил и мигнул фарами: мол, поезжай дальше. Когда я добрался до колеса, мигнул вновь. Я заглушил двигатель «форда», отдавая себе отчет, что, возможно, никогда больше его не заведу. Красный неон подъемки окрашивал кровью приборный щиток, сиденья, мою кожу.

Фары грузовика погасли. Я услышал, как открылась и захлопнулась дверца. И слышал ветер, завывавший в фермах «Колеса», словно разъяренные гарпии. А еще слышал ритмичное, почти синкопированное постукивание. Колесо дрожало на своей толстенной оси.

Убийца Линды Грей – и Ди-Ди Маубрей, и Клодин Шарп, и Дарлин Стамнагер – подошел к моему автомобилю и постучал по стеклу стволом пистолета. Махнул рукой, приглашая на выход. Я открыл дверцу и вышел.

– Вы сказали, что не собираетесь меня убивать. – Мой голос звучал жалко, да и ноги у меня подкашивались.

Лейн ослепительно улыбнулся:

– Что ж… посмотрим, как карта ляжет. Да?

Этой ночью он наклонил котелок влево и натянул его потуже, чтобы не сдуло. Волосы, обычно стянутые в конский хвост, рассыпались по плечам, и их трепал ветер, продолжавший завывать в фермах колеса и трясти его. Отблески красного неона подрагивали на лице Лейна.

– Не тревожься о подъемке. – Он взглянул на колесо. – Будь оно цельным, его бы завалило, а так ветер проскакивает между фермами. У тебя есть другие поводы для беспокойства. Расскажи мне о вагончике, который выехал из «Дома ужасов». Мне действительно хочется знать. Как ты это сделал? Использовал какой-то хитрый пульт дистанционного управления? Меня такие штучки очень интересуют. За ними будущее, вот что я думаю.

– Не было никакого пульта.

Он словно и не услышал.

– И в чем смысл? Припугнуть меня? Если так, напрасный труд. Меня этим не проймешь.

– Это сделала она. – Я не знал, правда ли это, но не имел ни малейшего желания упоминать Майка. – Линда Грей. Вы ее не видели?

Его улыбка увяла.

– Это все, на что ты способен? Давняя история о призраке в «Доме ужасов». Тебе придется придумать что-нибудь получше.

Значит, он тоже ее не видел. Но, думаю, знал: там что-тоесть. Не могу сказать наверняка, но скорее всего именно поэтому он и предложил сходить за Майло. Не хотел, чтобы мы приближались к «Дому ужасов».

– Она там точно была. Я видел ее ободок. Помните, я заглядывал в вагончик? Он лежал под сиденьем.

Он ударил так внезапно, что у меня не было шанса увернуться. Ствол пистолета разорвал кожу на лбу. Перед глазами вспыхнули звезды. Кровь залила лицо, и я ослеп. Отшатнулся, привалился к перилам ведущего к «Колесу» пандуса, схватился за них, чтобы не упасть. Вытер лицо рукавом дождевика.

– Я не знаю, зачем тебе пытаться напугать меня байкой про привидения, когда все так далеко зашло, и мне это не нравится. Ты знаешь про ободок благодаря фотографии из папки, которую привезла тебе твоя пронырливая подруга-сучка. – Он улыбнулся зубастой, лишенной всякого обаяния улыбкой. – С вруном вранье не катит.

– Но… вы же не видели папку. – Впрочем, даже с гудящей головой я без труда догадался, в чем дело. – Ее видел Фред. И сказал вам. Да?

– Да. В понедельник. За ленчем в его кабинете. Он сказал, что ты и твоя сучка-студентка играете в братьев Харди [31]. Только другими словами. Он думал, это очень мило. В отличие от меня, потому что я видел, как ты сдернул перчатки с рук Эдди Паркса. Именно тогда я понял, чем вы занимаетесь. Эта папка… Фред сказал, что сучка исписала не одну страницу. И я понял, что рано или поздно она свяжет меня с Уэлманом и «Южной звездой».

Перед моим мысленным взором возникла тревожная картина: Лейн Харди едет на поезде в Аннандейл с опасной бритвой в кармане.

– Эрин ничего не знает.

– Ой, расслабься. Думаешь, я попытаюсь с ней разделаться? Включи мозги. А пока будешь этим заниматься, пошевели ногами. Марш на трон, чемпион. Мы вдвоем далеко пойдем. Поднимемся ввысь, где вид зашибись.

Я уже открыл рот, чтобы спросить, не рехнулся ли он, но вопрос прозвучал бы глупо, с учетом того, как далеко все зашло.

– Чего лыбишься, Джонси?

– Ничего. Вы же не хотите и впрямь подняться наверх при таком ветре, а? – Но двигатель колеса работал. Поначалу я не замечал этого за шумом ветра, прибоя, скрипом громадного сооружения, а теперь вот услышал мерное гудение. Даже урчание. И тут до меня дошел вполне очевидный вариант развязки: он, вероятно, намеревался покончить со мной и застрелиться. Возможно, вы думаете, что такая мысль могла бы прийти ко мне и раньше, потому что для безумцев это обычное дело: газеты пестрят подобными историями. Наверное, вы правы. Но я был в шоке.

– Старушка «Каролина» совершенно безопасна, – заверил меня Лейн. – Я бы поднялся на ней и при шестидесяти милях в час, не то что при каких-то тридцати. Такой же ветер дул, когда два года тому назад вдоль побережья прошла «Карла». И ничего.

– Как вы собираетесь запустить колесо, если мы оба будем в кабинке?

– Залезай и увидишь. Или… – Он поднял пистолет. – Или я могу пристрелить тебя прямо здесь. Мне без разницы.

Я поднялся по пандусу, открыл дверцу стоявшей у посадочной платформы кабинки и собрался шагнуть в нее.

– Нет, нет, нет, – остановил он меня. – Ты поедешь с краю. Оттуда вид лучше. Отойди и не гунди. И сунь руки в карманы.

Лейн проскользнул в кабинку, держа меня на мушке. Кровь заливала мне глаза, текла по щекам, но я не решался вытащить руки из карманов дождевика и вытереть ее. Я видел, как напрягся его палец на спусковом крючке. Он сел у дальней стены кабинки.

– Теперь ты.

Я вошел в кабинку. Выбора у меня не было.

– И захлопни дверцу, а то задам перцу.

– Вы говорите, как доктор Сьюз.

Он ухмыльнулся:

– Лесть тебе не поможет. Закрывай дверцу или получишь пулю в колено. Думаешь, кто-то услышит твои крики при таком ветре? Сомневаюсь.

Я закрыл дверцу. Когда вновь посмотрел на него, он держал в одной руке пистолет, а в другой – квадратную металлическую коробочку. Из нее торчала короткая толстая антенна.

– Я говорил тебе, люблю такие штучки. Это дистанционный пульт для ворот гаража, только чуть модифицированный. Посылает радиосигнал. Весной я показывал его мистеру Истербруку, сказал, что это идеальное устройство для управления колесом, когда под рукой нет ни салаги, ни газонта. Он ответил, что не может на это пойти, потому что безопасность использования пульта не подтверждена комиссией штата. Трусливый старый сукин сын. Я собирался его запатентовать. Теперь, пожалуй, поздно. Возьми.

Я взял. Действительно, это был дистанционный пульт для ворот гаража. «Джини». Мой отец пользовался почти таким же.

– Видишь кнопку со стрелкой вверх?

– Да.

– Нажми ее.

Я положил большой палец на кнопку, но не нажал. Внизу ветер был сильным; каким же он окажется наверху, где вид зашибись? «Мы летим!» – крикнул Майк.

– Нажимай, а не то получишь пулю в колено, Джонси.

Я нажал. Двигатель вошел в зацепление с вращающим механизмом, и наша кабинка начала подниматься.

– А теперь выброси его.

– Что?

– Выброси его, а не то получишь пулю в колено и больше никогда не сможешь танцевать тустеп. Считаю до трех. Один…

Я выбросил пульт. Колесо поднималось и поднималось сквозь ветреную ночь. Справа я видел спешившие к берегу волны, белоснежная пена на их гребнях, казалось, фосфоресцировала. Слева темнела спящая суша. Бич-роу пустовала. Ветер выл, сдувал со лба слипшиеся от крови волосы. Кабинку болтало. Лейн подался вперед, потом назад, чтобы еще сильнее ее раскачать… но смотревший мне в бок пистолет не шелохнулся. Красный неон отражался от ствола.

– Это тебе не пенсионерский аттракцион, да, Джонси? – прокричал он.

Как будто я собирался спорить. В эту ночь «Каролинское колесо» превратилось в аттракцион для экстремалов. Когда мы добрались до вершины, жуткий порыв ветра тряхнул нашу кабинку так сильно, что ее едва не сорвало со стальных креплений. Котелок Лейна унесло в ночь.

– Дерьмо! Ладно, найду другой.

Лейн, как мы вылезем из кабинки?Я так и не задал этот вопрос. Боялся услышать, что вылезать нам не понадобится. Если ветер не завалит колесо или не отключится электричество, мы так и будем вращаться до утра, пока не придет Фред. Два мертвеца в лохолифте «Страны радости». Понятно, какая мысль возникла у меня следующей.

Лейн улыбался.

– Хочешь добраться до пистолета, да? По глазам вижу. Помнишь, что сказал Грязный Гарри в том фильме? Сначала задай себе вопрос: уверен ли ты, что тебе повезет?

Теперь мы спускались, и кабинку мотало уже не так яростно. Я решил, что не уверен в собственном везении.

– Скольких ты убил, Лейн?

– Не твое гребаное дело. И поскольку пистолет у меня, вопросы задавать буду я. Как давно ты знаешь? Достаточно давно, верно? По меньшей мере с того дня, как эта сучка показала тебе фотографии. Ты просто тянул время, чтобы калека смог провести день в парке. Твоя ошибка, Джонси. Ошибка лоха.

– Я понял только этой ночью.

– Ох, горят штанишки у нашего лгунишки.

Мы проползли мимо посадочной платформы и снова двинулись вверх. Я подумал: Он, наверное, захочет застрелить меня на самом верху. А потом или застрелится, или выбросит меня из кабинки. А сам спрыгнет на платформу, когда кабинка будет проходить нижнюю точку. Рискнет, понадеется, что не сломает ни ногу, ни ключицу. Я склонялся к сценарию «убийство-самоубийство», но лишь после того, как он полностью утолит свое любопытство.

– Может, я и глуп, но я не лжец. Я смотрел и смотрел на фотографии, видел в них что-то знакомое, но до этой ночи никак не мог понять, что именно. Все дело в шляпе. На снимке ты в сомболке, не в котелке, но она наклонена в одну сторону, когда ты и эта Грей стоите в очереди к «Чашкам-вертушкам», и в другую, когда вы в стрелковом тире. Я просмотрел остальные, где вы на заднем плане, и там то же самое. То в одну сторону, то в другую. Ты делаешь это постоянно. Не отдавая себе отчета.

– И это все? Наклон гребаной бейсболки?

– Нет.

Мы вновь подбирались к верхней точке, но я подумал, что выторговал себе еще один оборот. Он хотел это услышать. Тут полил дождь, сильный как из ведра. По крайней мере он смоет кровь с лица, подумал я. А когда посмотрел на него, заметил, что смывается не только кровь.

– Однажды я увидел тебя без шляпы и подумал, что в твоих волосах появилась седина, белые ниточки. – Я почти кричал, чтобы перекрыть рев ветра и шум дождя. Наклонные струи били в лицо. – Вчера, увидев, как ты вытираешь загривок, подумал, что это грязь. Этой ночью, разобравшись с бейсболкой, я начал думать о ложной татуировке. Эрин заметила, что она расплылась от пота. Уверен, копы это упустили.

Я видел свой автомобиль и грузовик технической службы, которые увеличивались в размерах по мере того, как наша кабинка завершала второй круг. За ними по авеню Радости летело что-то большое – возможно, оторванное ветром брезентовое полотнище.

– Ты вытирал не грязь – краску. Она поплыла, как плыла татуировка. Она плывет и сейчас. У тебя в ней вся шея. И я увидел не белые ниточки, не седину, а твои настоящие светлые волосы.

Он вытер шею, посмотрел на черное пятно на ладони. В тот момент я едва не бросился на него, но он поднял пистолет, и на меня уставился черный глаз. Маленький, но страшный.

– Раньше я был блондином, – сказал он, – но теперь под краской в основном седина. Жизнь мне выпала нервная, Джонси. – И печально улыбнулся, будто какой-то грустной шутке, понятной лишь нам двоим.

Мы вновь поднимались, и у меня мелькнула мысль, что летевшее по мидвею полотнище – большое и прямоугольное – могло быть автомобилем с потушенными фарами. Безумная, конечно, надежда, но я тем не менее надеялся.

Дождь лил как из ведра. Ветер срывал с меня дождевик. Волосы Лейна напоминали подранный флаг. Я надеялся, что сумею удержать его еще один круг. Может, два? Возможно, но маловероятно.

– Как только я решился представить тебя убийцей Линды Грей – а это было нелегко, Лейн, учитывая, что ты сразу принял меня за своего, – бейсболка, солнцезащитные очки и борода перестали быть маскировкой. Я увиделтебя. Тогда ты здесь не работал…

– Сидел за рулем электропогрузчика на складе во Флоренсе. – Он поморщился. – Работа для лохов. Я ее ненавидел.

– Ты работал во Флоренсе, ты познакомился с Линдой Грей во Флоренсе, но ты знал о «Стране радости», которая находилась в Северной Каролине. Может, ты и не карни-от-карни, но обходиться без шоу ты не мог. И когда предложил Линде отправиться в короткую поездку, она согласилась.

– Я был ее тайным бойфрендом. Сказал ей, что без этого нельзя, потому что я гораздо старше. – Он улыбнулся. – Она клюнула. Они все клюют. Молодым так легко задурить голову.

Ты же абсолютный псих, мерзавец, подумал я. Ты полностью слетел с катушек.

– Ты привез ее в Хэвенс-Бэй, вы остановились в мотеле. А потом ты убил ее здесь, в «Стране радости», хотя и знал, что Голливудские девушки бегают по парку со своими фотоаппаратами. Дерзко и нагло. Это добавило остроты ощущений, верно? Конечно, добавило. Ты сделал это среди кроликов…

– Лохов, – перебил он меня. Сильнейший порыв ветра сотряс колесо, но он словно ничего не почувствовал. Конечно, он сидел ближе к фермам, где меньше качало. – Ты знаешь, кто они. Лохи, все до единого. Они ничего не видят. Такое ощущение, что их глаза связаны с прямой кишкой, а не с мозгом. Все проскакивает мимо.

– Ты наслаждаешься риском, да? Поэтому ты вернулся и поступил сюда на работу.

– Меньше чем через месяц. – Его улыбка стала шире. – Все это время я был у них под носом. И знаешь что? Я стал… Ты понимаешь, я стал хорошим после той поездки в «Доме ужасов». Все дурное ушло. Я мог оставаться хорошим. Мне тут нравится. У меня новая жизнь. Я придумал это устройство. Собирался запатентовать его.

– А я думаю, рано или поздно ты бы сделал это снова. – Мы опять поднялись на вершину. Дождь и ветер трепали нас. Я дрожал всем телом. Вымок до нитки. Щеки Лейна потемнели от краски. Ее потеки напоминали щупальца. И разум у него такой же, подумал я. Внутри, где он никогда не улыбается.

– Нет, я вылечился. Я должен убить тебя, Джонси, но только потому, что ты сунул свой нос куда не следовало. Очень жаль, потому что ты мне нравился. Действительно нравился.

Я подумал, что он говорит правду, отчего происходящее казалось еще ужаснее.

Мы снова спускались. Мир внизу был залит дождем и потрепан ветром. Никакой автомобиль с потушенными фарами не приближался к «Колесу» по авеню Радости. Мой отчаявшийся разум принял за него брезентовое полотнище. Кавалерия не спешила на помощь. Надеяться на что-то было равносильно смерти. Рассчитывать я мог только на себя, и единственный мой шанс заключался в том, чтобы разозлить Лейна. Довести его до белого каления.

– Тебя заводит риск, но не секс, правда? Иначе ты бы отвозил их в укромное местечко. Я думаю, тебя до смерти пугает то, что у твоих тайных подружек между ног. И что ты потом делаешь? Лежишь на кровати и дрочишь, радуясь, каким показал себя смельчаком, убивая беззащитных девушек?

– Заткнись.

– Ты можешь их обаять, но не можешь трахнуть. – Ветер визжал, кабинка раскачивалась. Мне предстояло умереть, но в тот момент я об этом не думал. Не знаю, насколько я разозлил его, но моей злости хватало на двоих. – Почему ты стал таким? Твоя мамаша цепляла прищепку на твою пипиську, когда ты отливал в углу? Дядя Стэн заставлял отсасывать ему? Или…

–  Заткнись! – Он приподнялся со скамьи, одной рукой держась за поручень, другой нацелив на меня пистолет. Вспышка молнии осветила его выпученные глаза, патлатые волосы, шевелящиеся губы. И пистолет. – Заткни свой грязный р…

–  ДЕВИН, ПРИГНИСЬ!

Я не думал – просто сделал это. Раздался резкий выстрел, и что-то чавкнуло в ревущей ночи. Пуля пролетела мимо меня, но я ничего не услышал и не почувствовал. Кабинка, в которой мы находились, проплыла мимо посадочной платформы, и я увидел Энни Росс, стоявшую на пандусе с винтовкой в руках. За ее спиной виднелся «универсал». Ветер сдувал волосы с мертвенно-бледного лица.

Мы снова поднимались. Я посмотрел на Лейна. Он застыл с разинутым ртом. Черная краска текла по лицу. Глаза закатились, виднелись только нижние половинки радужек. Большая часть носа исчезла. Одна ноздря висела на верхней губе, все остальное красной бахромой окружало черную дыру диаметром с десятицентовик.

Он плюхнулся на сиденье, крепко приложившись задом. При этом у него изо рта вылетели несколько зубов. Я выхватил пистолет из его руки и выбросил за борт. Что я в тот момент чувствовал… ничего. Разве что в глубине души начал осознавать, что, похоже, переживу эту ночь.

– Ох, – выдохнул он. Потом: – Ах. – Наклонил голову и уткнулся подбородком в грудь, став похожим на человека, который что-то всесторонне обдумывает.

Когда мы поднялись на вершину, вспыхнула молния. Озарила моего соседа синим пламенем. Колесо протестующе застонало под очередным порывом ветра. Мы начали спуск.

С земли, едва пробившись сквозь бурю, донеслось:

–  Дев, как мне его остановить?

Сначала я хотел попросить ее поискать пульт дистанционного управления, но в такой темноте и под дождем это могло занять много времени. К тому же пульт мог разбиться или лежать в луже с подмоченными контактами. Кроме того, я знал способ лучше.

–  Иди к двигателю! – крикнул я. – Найди красную кнопку! КРАСНУЮ КНОПКУ, ЭННИ! Это аварийная остановка.

Я проехал мимо нее, отметив, что на ней те же джинсы и свитер, что и днем, только теперь насквозь мокрые. Ни куртки, ни шляпы. Она примчалась сюда сломя голову, и я знал, кто ее послал. Все было бы намного проще, если бы Лейн сразу привлек внимание Майка. Но Роззи тоже ничего не заметила, хотя знала его много лет, и я потом выяснил, что у Майка Лейн Харди не вызвал никаких подозрений.

Я снова поднимался. Стекавшая с волос Лейна вода заливала черным дождем его колени.

–  Подожди, пока я не спущусь!

– Что?

Кричать вновь я не стал. Все равно ветер унес бы мои слова. И мне оставалось только надеяться, что она не нажмет красную кнопку, пока я нахожусь наверху. Вспыхнула очередная молния, очень яркая, сопровождаемая оглушительным раскатом грома. И гром этот словно разбудил Лейна, потому что он поднял голову и посмотрел на меня. Попыталсяпосмотреть: глаза вернулись в глазницы, но таращились в разные стороны. Этот жуткий образ навсегда запечатлелся в моей памяти и до сих пор приходит ко мне в самые неожиданные моменты: когда я въезжаю на платную автостраду; когда слушаю ведущих Си-эн-эн, сообщающих дурные новости; когда встаю, чтобы справить малую нужду, в три утра, или в Час волка, как справедливо окрестил это время какой-то поэт.

Он открыл рот, и оттуда хлынула кровь. Издал какой-то дребезжащий звук, словно зарывающаяся в дерево цикада. По телу прошла судорога. Подошвы застучали по металлическому полу кабинки. Застыли. Голова вновь упала на грудь.

Умри, подумал я. Пожалуйста, на этот раз умри.

Когда наша кабинка пошла вниз, разряд угодил в «Шаровую молнию», на мгновение озарив ее. Могло попасть и в меня, подумал я. Сильнейший порыв ветра тряхнул кабинку. Я вцепился в поручень. Лейна качнуло, как большую куклу.

Я посмотрел вниз, на Энни: вскинутая голова, белый овал лица, прищуренные от дождя глаза. Она уже прошла за ограждение и стояла у двигателя. Пока все шло хорошо. Я рупором приложил руки ко рту.

–  Красная кнопка!

– Я ее вижу!

– Жди, пока я не скажу тебе!

Земля приближалась. Я схватился за поручень. Когда покойный (я на это надеялся) Лейн Харди передвигал рычаг управления, «Колесо» плавно останавливалось, а кабинки мягко покачивались. Я понятия не имел, что произойдет при аварийной остановке, но мне предстояло это выяснить.

–  Давай, Энни! Жми!

Хорошо, что я обеими руками держался за поручень. Кабинка мгновенно зависла в десяти футах от посадочной платформы, в пяти футах над землей. Она наклонилась, Лейна бросило вперед. Голова и верхняя часть тела перевалились через поручень. Не раздумывая, я схватил его за рубашку и потянул назад, к спинке сиденья. Его рука упала мне на колени, и я с отвращением скинул ее.

Поручень не открывался, и мне пришлось подлезать под него.

– Осторожнее, Дев! – Энни застыла под кабинкой, подняв руки, словно собиралась меня поймать. Винтовка, из которой она уложила Харди, стояла прислоненной к кожуху двигателя.

– Отойди в сторону, – крикнул я и перебросил ногу через борт кабинки. Сверкнула молния. Выл ветер, «Колесо» подвывало в ответ. Я схватился за ферму, вылез наружу. Руки соскользнули с мокрого металла, и я полетел вниз. Приземлился на колени, и Энни тут же подняла меня на ноги.

– Ты в порядке?

– Да.

Конечно, это была неправда. Перед глазами у меня плыло, я едва держался. Я опустил голову, уперся руками в ноги чуть выше колен, принялся глубоко дышать. Чуть не потерял сознание, но потом начал медленно приходить в себя. Снова выпрямился, помня, что надо избегать резких движений.

Конечно, дождь не позволял сказать наверняка, но у меня сложилось впечатление, что Энни плакала.

– Мне пришлось это сделать. Он собирался тебя убить, правда? Пожалуйста, Дев. Скажи, что он собирался тебя убить. Майк сказал, что собирался, и…

– Об этом можешь не волноваться. И я не стал бы первой его жертвой. Он уже убил четырех женщин. – Я вспомнил рассуждения Эрин о тех годах, когда жертв не было… или их не нашли. – Может, и больше. Вероятно, больше. Мы должны позвонить в полицию. Телефон в…

Я направился к «Особняку кривых зеркал», но она схватила меня за руку.

– Нет. Нельзя. Пока не надо.

– Энни!

Она наклонилась ко мне так близко, будто хотела поцеловать.

– Как я сюда попала? Ты хочешь, чтобы я сообщила полиции, что глубокой ночью в комнате моего сына появился призрак и сказал ему, что ты умрешь на чертовом колесе, если я не приеду? Майка в это втягивать нельзя, и если ты будешь возражать, я… я сама тебя пристрелю.

– Нет, не буду.

– Тогда как я попала сюда?

Сначала я не знал, что ответить. Еще не пришел в себя от испуга. Только испуг – слишком мягкое слово. Если бы. Я не пришел в себя от шока. Вместо «Особняка» я повел Энни к «универсалу», усадил за руль. Обошел автомобиль спереди и залез на пассажирское сиденье. К тому времени у меня уже возникла идея. Ее главное достоинство заключалось в простоте, и я подумал, что она нас выручит. Я закрыл дверцу и достал из кармана джинсов бумажник. Пытаясь раскрыть, чуть не выронил, так у меня дрожали руки. Собственно, меня всего била дрожь. Бумаги внутри хватало. Оставалось найти чем писать.

– Пожалуйста, Энни, скажи, что у тебя есть ручка или карандаш.

– Может, в бардачке. Тыдолжен позвонить в полицию, Дев. Я должна вернуться к Майку. Если меня арестуют за то, что я уехала с места преступления… или за убийство…

– Никто тебя не арестует, Энни. Ты спасла мне жизнь. – Я говорил и одновременно рылся в бардачке. Нашел описание автомобиля, чеки с бензоколонки, упаковку «Ролейдс», пакетик «Эм-энд-Эмс», даже буклет «Свидетелей Иеговы», вопрошающий, знаю ли я, где мне предстоит провести загробную жизнь, – но ни ручки, ни карандаша.

– Нельзя тянуть… в такой ситуации… так мне всегда говорили… – У нее стучали зубы. – Просто целься… и нажимай спусковой крючок, прежде чем сможешь… ты понимаешь… засомневаться… я целилась ему между глаз, но… ветер… наверное, ветер…

Ее рука метнулась к моему плечу, схватила, сжала до боли. Глаза стали огромными.

– Я задела тебя, Дев? У тебя ссадина на лбу и кровь на рубашке!

– Ты – нет. Он ударил меня пистолетом. Вот и все. Энни, мне нечем написать…

Но нет, я нашел шариковую ручку у дальней стенки бардачка. На корпусе виднелась надпись «ДАВАЙ КРОГЕРНЕМСЯ» [32]. Я не готов утверждать, что эта ручка спасла Энни и Майка Росс от серьезных неприятностей, но точно знаю, что она избавила их от множества вопросов, связанных с приездом Энни в парк развлечений темной, штормовой ночью.

Я передал ей ручку и визитку, которую достал из бумажника. Совсем недавно, сидя в автомобиле и замирая от мысли, что Энни и Майк погибнут из-за так и не купленного нового аккумулятора, я думал о том, что мог бы позвонить ей… если бы знал номер. Теперь я попросил ее записать этот номер.

– И под номером напиши: «Позвони, если планы изменятся».

Пока она это делала, я завел двигатель и включил обогреватель на полную мощность. Она вернула мне визитку. Я убрал ее в бумажник, бросил ручку в бардачок. Обнял Энни и поцеловал холодную щеку.

– Ты спасла мне жизнь. А теперь позаботимся, чтобы из-за этого с тобой и Майком ничего не случилось. Слушай очень внимательно.

Она слушала.

Шестью днями позже бабье лето вернулось в Хэвенс-Бэй в последний раз, чтобы потом уйти до следующего года. Погода позволяла пообедать за столиком на пляже, да только мы не могли этого сделать, поскольку там толпились газетчики и фотографы. Они имели на это право, потому что в отличие от двух акров земли, окружавших большой зеленый викторианский особняк, пляж являлся общественной собственностью. История о том, как Энни одним выстрелом сняла Лейна Харди (отныне и навсегда известного как Ярмарочный убийца), облетела всю страну.

Не то чтобы статьи были плохими. Вовсе нет. Заголовок уилмингтонской газеты гласил: «ДОЧЬ ЕВАНГЕЛИСТА БАДДИ РОССА ЗАСТРЕЛИЛА ЯРМАРОЧНОГО УБИЙЦУ». «Нью-Йорк пост» ограничилась кратким «ГЕРОИЧЕСКАЯ МАМА!». К счастью, сохранились фотографии из тех золотых времен, когда Энни выглядела не просто великолепной, а фантастически красивой. «Взгляд изнутри», тогдашний наиболее популярный магазинный таблоид, выпустил специальный номер. Они где-то раскопали фотографию семнадцатилетней Энни, сделанную после соревнований по стрельбе в лагере Перри. В облегающих джинсах, футболке с надписью «НСА» и ковбойских сапогах, она стояла с переломленным антикварным ружьем «Парди» в одной руке и синей лентой в другой. Рядом была полицейская фотография двадцатиоднолетнего Лейна Харди, арестованного в Сан-Диего (под настоящим именем Леонард Хопгуд) за непристойное поведение в общественном месте. Контраст получился разительным. Заголовок соответствовал: «КРАСАВИЦА И ЧУДОВИЩЕ».

Несмотря на мою отнюдь не героическую роль, я все-таки удостоился упоминания в газетах Северной Каролины. Таблоиды меня проигнорировали. Думаю, я показался им недостаточно сексапильным.

Майк считал, что ГЕРОИЧЕСКАЯ МАМА – это круто. Энни от всей этой суеты тошнило, и она с нетерпением ждала того дня, когда пресса перекинется на новую сенсацию. Она досыта наелась газетной рекламы, когда, будучи диким отпрыском святого человека, приобрела известность, танцуя на барных стойках злачных заведений в Гринвич-Виллидж. Так что интервью она не давала. А последний пикник мы устроили на кухне. Собрались впятером, считая Майло, устроившегося под столом в ожидании мелких подачек, и Иисуса, который смотрел на нас с воздушного змея Майка, прислоненного к спинке стула.

Чемоданы ждали в прихожей. После трапезы мне предстояло отвезти их в международный аэропорт Уилмингтона. Оттуда на частном самолете, предоставленном «Бадди Росс министрис, Инк.», они улетали в Чикаго и из моей жизни. У полиции Хэвенс-Бэй и штата Северная Каролина, а также, возможно, ФБР еще оставались вопросы, и Энни, вероятно, придется вернуться, чтобы предстать перед Большим жюри, но пока все шло хорошо. Она была «ГЕРОИЧЕСКОЙ МАМОЙ», а благодаря сувенирной ручке «Крогер», найденной мной в глубинах бардачка, «Пост» никогда не напечатает фотографию Майка под заголовком «СПАСИТЕЛЬ-ЭКСТРАСЕНС».

В полиции мы изложили простую историю, и Майк не имел к ней ни малейшего отношения. Я заинтересовался убийством Линды Грей из-за легенды о ее призраке, который вроде бы обитал в «Доме ужасов» местного парка развлечений. Призвал на помощь свою подругу с аналитическим складом ума, которая летом тоже работала в парке, Эрин Кук. Фотографии Линды Грей и ее убийцы кого-то напоминали, но лишь после посещения Майком «Страны радости» мне открылась истина. Однако не успел я позвонить в полицию, как Лейн Харди позвонил мне и пригрозил убить Энни и Майка, если я без промедления не приеду в «Страну радости». Я сказал чистую правду, присовокупив лишь маленькую ложь: у меня был домашний телефон Энни, чтобы я мог позвонить ей в том случае, если изменятся планы, связанные с посещением Майком парка развлечений. (Я показал визитку возглавлявшему расследование детективу, но тот лишь мельком взглянул на нее.) Я сообщил, что позвонил Энни перед тем, как покинуть пансион миссис Шоплоу, наказал ей запереть все двери, позвонить копам и оставаться в доме. Двери она заперла, но в доме не осталась. Боялась, что Харди, увидев приближающиеся мигалки патрульных автомобилей, убьет меня. Поэтому она взяла одну из винтовок, которые хранились в сейфе, и поехала за Лейном, не включая фар, надеясь застать его врасплох. И ей это удалось. Отсюда – ГЕРОИЧЕСКАЯ МАМА.

– Что говорит твой отец, Дев? – спросила Энни.

– Помимо обещаний переехать в Чикаго и мыть твой автомобиль до конца своей жизни, если ты этого захочешь? – Она рассмеялась, но мой отец действительно так сказал. – У него все хорошо. В следующем месяце я возвращаюсь в Нью-Хэмпшир. День благодарения мы проведем вместе. Фред попросил меня остаться до ноября, помочь ему окончательно подготовить парк к зиме. Я согласился. Деньги не помешают.

– На учебу?

– Да. Думаю, вернусь в колледж в весеннем семестре. Папа пришлет мне бланк заявления.

– Хорошо. Там тебе самое место, нечего красить аттракционы и менять лампочки в парке развлечений.

– Ты действительно приедешь к нам в Чикаго, да? – спросил Майк. – До того, как я совсем разболеюсь?

Энни заерзала, но ничего не сказала.

– У меня нет выбора. – Я кивнул на змея. – Как иначе я смогу его вернуть? Ты же сказал, что только одолжил его мне.

– Может, ты познакомишься с моим дедом. Он клевый, если не обращать внимания на Иисуса. – Майк искоса глянул на мать. – Во всяком случае, я так думаю. И у него в подвале большущая электрическая железная дорога.

– Твой дедушка, возможно, не захочет встречаться со мной, Майк. Из-за меня твоя мама попала в эту передрягу.

– Он поймет, что ты тут ни при чем. Ты же не виноват, что работал с этим типом. – Майк помрачнел. Положил сандвич, взял салфетку, кашлянул в нее. – Мистер Харди казался таким милым. Катал нас на аттракционах.

Множество девушек считали точно так же, подумал я.

– У тебя… не возникало никакого предчувствия насчет него?

Майк покачал головой, вновь кашлянул.

– Нет. Он мне нравился. И я думал, что нравлюсь ему.

Я вспомнил, как Лейн на «Каролинском колесе» назвал Майка калекой.

Энни положила руку на тоненькую шею Майка.

– Некоторые люди прячут свои истинные лица, малыш. Иногда ты понимаешь, что они носят маски, иногда – нет. Обмануть можно даже тех, у кого сильная интуиция.

Я приехал на ленч, чтобы потом отвезти их в аэропорт и попрощаться, но у меня была еще одна причина.

– Я хочу кое о чем спросить, Майк. Насчет призрака, который разбудил тебя и сказал, что я в беде. Не возражаешь? Тебя это не расстроит?

– Нет, но это было совсем не как в кино. Ничего белого и полупрозрачного, висящего в воздухе и издающего жуткие звуки. Я просто проснулся… и увидел призрака. Он сидел на моей кровати, как настоящий человек.

– Лучше бы ты об этом не вспоминал, – вмешалась Энни. – Может, его это и не расстраивает, зато чертовски расстраивает меня.

– Я задам еще один вопрос, и все.

– Ладно. – Она начала убирать со стола.

Во вторник мы отвезли Майка в «Страну радости». Вскоре после полуночи, то есть уже в среду, Энни застрелила Лейна Харди на «Каролинском колесе», оборвала его жизнь и спасла мою. На следующий день мы давали показания в полиции и укрывались от репортеров. Во второй половине четверга ко мне приехал Фред Дин, но его визит не имел никакого отношения к смерти Лейна Харди.

Только теперь я думал, что ошибся.

– Вот что я хочу знать, Майк. Это была девушка из «Дома ужасов»? Она сидела на твоей кровати?

У Майка округлились глаза.

– Господи, нет! Если уж они уходят, то вряд ли могут вернуться. Это был мужчина.

В 1991 году, отметив шестьдесят третий день рождения, мой отец перенес достаточно серьезный инфаркт. Он провел неделю в Центральной больнице Портсмута, после чего его отправили домой, строго велев соблюдать диету, похудеть на двадцать фунтов и отказаться от вечерней сигары. В отличие от подавляющего большинства он действительно последовал рекомендациям врачей. Сейчас, когда я пишу эту книгу, ему исполнилось восемьдесят пять, и если не считать болей в бедре и ухудшающегося зрения, он ни на что не жалуется.

В 1973 году все обстояло несколько иначе. По информации моего нового помощника, занимающегося сбором информации (его зовут «Гугл хром»), тогда пациент с инфарктом в среднем проводил в больнице две недели: первую – в палате интенсивной терапии, вторую – на долечивании в кардиологическом отделении. Вероятно, Эдди Паркс уверенно шел на поправку, поскольку во вторник, когда Майк находился в парке, его перевели вниз, в кардиологию. Именно тогда с ним случился второй инфаркт. Он умер в лифте.

– Что он тебе сказал? – спросил я Майка.

– Что я должен разбудить маму и убедить ее немедленно ехать в парк, или плохой человек тебя убьет.

Это произошло, еще когда я говорил с Лейном из гостиной миссис Шоплоу? Вряд ли значительно позже, иначе Энни не сумела бы приехать вовремя. Я спросил, но Майк не знал. Как только призрак ушел – именно так он выразился, не исчез, не вышел за дверь или в окно, просто ушел, – Майк нажал кнопку аппарата внутренней связи, который стоял у его кровати. Когда Энни ответила, он начал кричать.

– Достаточно, – вмешалась Энни, и по ее тону было ясно, что возражений она не потерпит. Она стояла у раковины, уперев руки в бока.

– Да ладно, мама. – Кхе-кхе. – Я правда не против. – Кхе-кхе-кхе.

– Она права, – согласился я. – Этого достаточно.

Появился ли Эдди в комнате Майка потому, что я спас жизнь этому вспыльчивому старому козлу? Трудно что-либо говорить о мотивах Тех, Кто Ушел (фраза Роззи, которую она всегда сопровождала воздетыми к небу руками), но я в этом сомневаюсь. Прожил-то он всего на неделю больше и провел эти дни не на Карибах, где его обслуживали бы полуголые загорелые официантки. Но…

Я навещал его – возможно, единственный из всех, за исключением Фреда Дина. Даже принес фотографию его бывшей жены. Конечно, он обозвал ее жалкой, брюзжащей, подлой сукой, и, наверное, такой она и была, но я по крайней мере хоть что-то для него сделал. И, уходя, он отплатил мне тем же. Не важно, по какой причине.

Когда мы ехали в аэропорт, Майк наклонился ко мне с заднего сиденья.

– Знаешь, что забавно, Дев? Он ни разу не назвал тебя по имени. Только пацан. Должно быть, решил, что я и так пойму, о ком речь.

Действительно, забавно.

Эдди гребаный Паркс.

Все это было давным-давно, в тот магический год, когда нефть стоила одиннадцать долларов за баррель. В год, когда разбилось мое чертово сердце. Когда я потерял девственность. Когда спас милую маленькую девочку от удушья, а несносного старика – от инфаркта (во всяком случае, первого). Когда безумец едва не убил меня на чертовом колесе. Когда я хотел увидеть призрак и не увидел… хотя, предполагаю, один из них увидел меня. В тот год я научился говорить на тайном языке и танцевать «Хоки-поки» в костюме собаки. И узнал, что разрыв с девушкой – не самое страшное, что может случиться в жизни.

В тот год я, двадцатиоднолетний, еще оставался салагой.

Потом этот мир дал мне хорошую жизнь, не стану этого отрицать, но иногда я все равно его ненавижу. Дик Чейни, этот апологет пытки водой, бессменный проповедник Церкви победы любой ценой, получил новенькое сердце, пока я писал эти строки… как вам это нравится? Он живет – другие умерли. Талантливые, как Кларенс Клеменс. Умные, как Стив Джобс. Достойные, как мой давний друг Том Кеннеди. Вообще к этому привыкаешь. Приходится. Как сказал поэт У.Х. Оден, смерть берет богачей, и веселых людей, и красавцев, чей член всех длинней. Но список Одена начинается не с них. Первым пунктом идут невинные дети.

Так что возвращаемся к Майку.

Восстановившись в колледже на весенний семестр, я снял убогую квартирку вне кампуса. Как-то холодным вечером в конце марта, когда я готовил стир-фрай для себя и девушки, от которой был почти без ума, зазвонил телефон. Я ответил привычной шуткой:

– Гостиница «Полынь», Девин Джонс, хозяин.

– Девин? Это Энни Росс.

– Энни! Как приятно тебя слышать! Секундочку, я приглушу радио.

Дженнифер – девушка, от которой я был почти без ума, – одарила меня вопросительным взглядом. Я подмигнул ей. Улыбнулся, взял трубку.

– Я приеду на третий день весенних каникул, и ты можешь сказать ему, что это точно. Билет возьму на следующей не…

– Дев. Остановись. Остановись.

Я уловил печаль в ее голосе, и охватившая меня радость сменилась предчувствием беды. Я прислонился лбом к стене и закрыл глаза. Но куда больше мне хотелось заткнуть ухо, к которому я прижимал трубку.

– Майк умер вчера вечером, Дев. Он… – Голос поплыл, потом окреп. – Позавчера у него поднялась температура, и врач сказал, что его лучше отвезти в больницу. Для подстраховки, по его словам. Вчера ему явно стало лучше. Он почти не кашлял. Сидел, смотрел телевизор. Говорил о каком-то баскетбольном турнире. Потом… вечером… – Она замолчала. Я слышал ее прерывистое дыхание: она пыталась взять себя в руки. Я тоже пытался, но не смог: из глаз потекли слезы. Теплые. Почти горячие.

– Все произошло так внезапно, – продолжила она и добавила совсем тихо, я едва расслышал: – У меня разорвалось сердце.

Рука легла на мое плечо. Дженнифер. Я накрыл ее своей. Задался вопросом, кто в Чикаго сейчас положил руку на плечо Энни.

– Отец с тобой?

– Проповедует. В Мемфисе. Приедет завтра.

– Братья?

– Джордж здесь. Фил прилетит сегодня последним рейсом из Майами. Мы с Джорджем в этом… месте. Где они… Не могу на это смотреть. Пусть даже он этого хотел. – Она плакала навзрыд. Я понятия не имел, о чем она говорила.

– Энни, что я могу сделать? Только скажи. Что угодно.

Она сказала.

Давайте закончим эту историю солнечным апрельским днем 1974 года. Давайте закончим ее на короткой полоске северокаролинского пляжа между городом Хэвенс-Бэй и «Страной радости», парком развлечений, который закроется двумя годами позже: большие парки в конце концов потопят его, несмотря на все усилия Фреда Дина и Бренды Рафферти удержать «Страну радости» на плаву. Давайте закончим ее красивой женщиной в линялых джинсах и молодым человеком в толстовке Университета Нью-Хэмпшира. Молодой человек что-то держит в руке. На дощатой дорожке, у самого края, лежит, устроив морду на лапе, джек-рассел-терьер, который, похоже, растерял былой задор. На столике для пикника, где женщина когда-то подавала фруктовый смузи, стоит керамическая урна. Она напоминает вазу без букета. Мы заканчиваем не совсем там, где начинали, но достаточно близко.

Достаточно.

– Я снова поругалась с отцом, – сообщила мне Энни, – только теперь нет внука, чтобы связать нас. Вернувшись из Мемфиса и узнав, что я его кремировала, он пришел в ярость. – Слабая улыбка. – Если бы он не остался на последнее чертово оживление, возможно, сумел бы меня отговорить. Скорее всего сумел бы.

– Но Майк этого хотел.

– Странное желание для ребенка, да? Но это правда, он выразился совершенно ясно. И мы оба знаем почему.

Да. Мы знали. Последнее хорошее мгновение всегда приходит, и когда ты видишь, как наползает тьма, хватаешься за то, что было ярким и добрым. Хватаешься изо всех сил, пока живой.

– Ты предлагала отцу?..

– Приехать? Если на то пошло, да. Майк бы одобрил. Папуля отказался участвовать в, как он это назвал, «языческой церемонии». И я рада. – Она взяла меня за руку. – Это наша церемония, Дев. Потому что мы видели, как он радовался.

Я поднес ее руку к губам, поцеловал, пожал, отпустил.

– Он тоже спас мне жизнь, как и ты. Если бы он не разбудил тебя… если бы даже промедлил…

– Я знаю.

– Без Майка Эдди ничего бы не смог для меня сделать. Я не вижу и не слышу призраков. Майк был медиумом.

– Это трудно, – вздохнула она. – Просто… так трудно отпустить его. Даже то малое, что от него осталось.

– Ты действительно хочешь через это пройти?

– Да. Пока еще могу.

Она взяла урну со столика. Майло поднял голову, проводил урну взглядом, вновь положил морду на лапу. Не знаю, понимал ли он, что в урне останки Майка, но он знал, что Майка больше нет, знал это чертовски хорошо.

Я повернул воздушного змея с лицом Иисуса обратной стороной к Энни. Там был приклеен липкой лентой конверт, в который помещалось с полчашки мельчайшего серого пепла. Поднял клапан и держал, пока Энни высыпала пепел. Когда конверт наполнился, она поставила урну на песок и протянула ко мне руки. Я дал ей катушку с леером и повернулся лицом к «Стране радости», где чернело на фоне синего неба «Каролинское колесо».

«Я лечу!» – воскликнул он в тот день, подняв руки над головой. Тогда его не удерживали никакие ортезы. Не могли удержать его они и теперь. Я уверен, Майк был гораздо мудрее своего одержимого Христом дедушки. Возможно, мудрее всех нас. Существовал ли на свете хоть один ребенок-инвалид, который не хотел бы взлететь, пусть лишь однажды?

Я посмотрел на Энни. Она кивнула, показывая, что готова. Я поднял воздушного змея и отпустил его. Он тут же взмыл, поймав свежий, холодный бриз. Мы проводили его взглядами.

– Ты… – Она протянула ко мне руки. – Это твое, Дев. Он так сказал.

Я взял катушку, чувствуя, как змей тянет леер. Словно живой, он парил над нами, покачиваясь в синеве. Энни подняла урну и пошла вниз по склону. Я думаю, что она развеяла прах у кромки воды, но сам этого не видел, потому что не сводил глаз с воздушного змея и в какой-то момент заметил, как тонкое облачко пепла вырвалось на волю и бриз подхватил его, унося в небо. Я не мешал лееру разматываться. Наблюдал, как ничем не сдерживаемый змей поднимается все выше и выше. Майк хотел бы увидеть, как высоко он поднимется, прежде чем исчезнуть, и я тоже.

Я тоже хотел это увидеть.

Больше книг Вы можете скачать на сайте - FB2books.pw