Размахивая согнутыми в локтях руками, пошатываясь от усталости, он наконец-то преодолел долгий подъем, чувствуя, как солнечный жар пытается превратить содержимое его желудка в жаркое и с тем же рвением зажарить его мозги.

Уходящая вдаль лента межштатного шоссе мерцала в отражении солнечного света. Когда-то он был Дональдом Мервином Элбертом, теперь же он навсегда, на веки вечные, стал Мусорщиком, и вот он созерцал сказочный город Сибола.

Давно ли он шел на запад? Как долго после встречи с Малышом? Один Господь ведает, Мусорщик же не знал. То были дни. Ночи. О, ночи он помнил!

Он стоял в своих лохмотьях, раскачиваясь из стороны в сторону и глядя с высоты на Сиболу. Город, который был ему Обещан. Город Мечты. Сам же Мусорщик являл собой настоящую развалину. Кисть руки, которую он сломал, спрыгнув с лестницы, огибающей нефтяную цистерну, еще не зажила до конца, она представляла собой бесформенное месиво, обмотанное грязным обтрепанным бинтом. Все пальцевые фаланги были странным образом вывернуты, превращая руку в лапу Квазимодо. Все его левое предплечье представляло собой массу плохо заживающего горелого мяса. Рука уже не пахла дурно и не гноилась, но вновь наросшая плоть была лишена волосяного покрова и имела розоватый оттенок, какой бывает у дешевой куклы. Его ухмыляющееся лицо безумца, загоревшее и шелушащееся от загара, обросшее неряшливой бородой, покрывали шрамы, полученные от падения головой вниз с велосипеда, когда переднее колесо вдруг рассорилось с велосипедной рамой. На нем были выцветшая голубая рабочая блуза с пятнами от разрастающихся под мышками полукружий пота и грязные вельветовые брюки. Его рюкзак, еще недавно совсем новый, приобрел стиль и форму своего хозяина — одна лямка была порвана, Мусорщик связал ее обрывки как можно крепче, и теперь рюкзак косо висел на спине, словно ставня посещаемого призраками дома. Он был весь в пыли, в складках его одежды залег песок пустыни. На ногах были кроссовки, зашнурованные обрывками бечевки над ними виднелись поцарапанные, покрасневшие от постоянного трения о песок щиколотки, никогда не ведавшие носков.

Мусорщик пристально всматривался в раскинувшийся далеко внизу город. Затем обратил лицо к беспощадному небу горохового цвета, к неистово палящему августовскому солнцу, которое обволакивало его печным жаром. Он закричал. Это был триумфальный вопль дикаря, очень похожий на тот крик, который издала Сьюзен Штерн, когда раскалывала череп Кролику Роджеру прикладом его же собственного ружья.

С трудом управляя непослушными ногами, он начал дикий танец победителя на раскаленной блестящей поверхности межштатного шоссе № 15, в то время как ветер пустынь сирокко беспрестанно гнал песок через шоссе, а голубые вершины хребтов, как и тысячи лет назад, равнодушно ощеривали свои острые клыки в сверкающее синью небо. По другую сторону шоссе, почти полностью погребенные в песках, лежали «линкольны» и «ти-берды» с мумифицированными стеклами. Впереди виднелся перевернутый пикап, почти полностью занесенный песком, за исключением колес и шатунных панелей.

Мусорщик танцевал. Его ноги в кое-как зашнурованных, бесформенных кроссовках отбивали пьяный такт неведомого матросского танца. Оборванные полы блузы развевались на ветру. Фляга с металлическим звоном ударялась о рюкзак. Обтрепанные концы бинта трепетали в горячем дыхании сирокко. Блестела мокнущая розовая глянцевость ожогов. На висках вздулись часовые пружинки вен. Вот уже не менее недели он жарился на этой сковороде Всевышнего, двигаясь на юго-запад, пересекая штат Юта, захватывая часть Аризоны, а затем и Невады, и в своей безумной одержимости уже не уступал работающему без устали старателю-одиночке. Пританцовывая, он монотонно напевал, вновь и вновь повторяя одни и те же слова в такт мелодии, которая была популярна в годы его пребывания в том заведении в Терре-Хот, песня называлась «Вниз, в ночной клуб», ее исполняла одна из рок-групп под названием «Башня власти». Но слова были его собственные. Мусорщик пел: «Си-а-бола, Си-а-бола, бад-ду, бад-ду, бамп! Си-а-бола, Си-а-бола, бад-ду, бад-ду, бамп!»

Каждое последнее «бамп» сопровождалось подскоком, пока, наконец, все перед его глазами не поплыло от невыносимого перегрева, нестерпимо яркое небо вдруг сумеречно потускнело, и Мусорщик свалился на шоссе в почти бессознательном состоянии, его перегруженное сердце бешено стучало в обезвоженной груди. Собрав остаток сил, что-то бессвязно бормоча и ухмыляясь, он дополз до перевернутого пикапа и залег в его сокращающейся тени, дрожа от теплового удара и тяжело дыша.

— Сибола! — прохрипел он. — Бад-ду-бад-ду-бамп…

Неуверенным движением клешнеобразной руки он снял с плеча флягу и встряхнул ее. Та была почти пуста. Но это не имело значения. Он выпьет все до последней капли и пролежит здесь до самого заката, а затем отправится вниз по шоссе, в сказочную Сиболу. Семь-в-одном. Все семь чудес света ждут его. Сегодня вечером он будет пить из вечно бьющих золотых фонтанов. Но не раньше, чем сядет солнце-убийца. Господь был величайшим всеподжигателем. Когда-то, давным-давно, некий мальчик по имени Дональд Мервин Элберт сжег пенсионный чек пожилой леди Сэмпл. Тот же мальчик превратил в факел методистскую церковь в Паутанвилле, но если что-то и осталось в этой оболочке от прежнего Дональда Мервина Элберта, то все это было напрочь выжжено огнем из нефтяных цистерн в Гэри, штат Индиана. Их было более девяти дюжин, и все они, одна за другой, взлетали в воздух с грохотом праздничных ракет. Между прочим, очень кстати по времени — к Четвертому июля. Чудесно! В этом пожарище уцелел один человек, Мусорщик, с левой рукой, превратившейся в растрескавшееся горелое мясо, и с внутренним жаром, который, казалось, ничем невозможно было остудить… по крайней мере, до тех пор, пока его тело так смахивало на почерневший древесный уголь.

И вот сегодня вечером он будет пить воду Сиболы, о да, и она будет опьянять его, словно вино. Мусорщик перевернул флягу вверх дном, и его горло судорожно сократилось, пропуская в желудок последние остатки теплой, как моча, воды. Когда во фляге не осталось ни капли, он выбросил ее в песок. На лбу капельками росы выступил пот. Мусорщик лежал, удовлетворенно вздрагивая от судорожного продвижения воды по пищеводу.

— Сибола! — бормотал он. — Сибола! Я иду! Я иду! Я сделаю все, что пожелаешь! Моя жизнь принадлежит тебе! Бад-ду-бад-ду-бамп!

Теперь, когда жажда была немного утолена, к нему стала подкрадываться дремота. Он уже почта спал, когда глубины его сознания, подобно ледяному лезвию стилета, вспорола совершенно противоположная мысль.

«А что, если Сибола была миражом?»

— Нет, — пробормотал Мусорщик. — Нет, нет.

Но простым отрицанием эту мысль никак не удавалось отогнать. А лезвие упорно продолжало свою работу. А что, если последний остаток воды он выпил в честь миража? Он, конечно, по-своему осознавал собственное безумие, как и то, что именно так это происходит с сумасшедшими. Если это был мираж, значит, он умрет в пустыне и станет кормом для мух. Наконец, будучи не в силах вынести эту ужасную мысль, он с трудом поднялся на ноги и дотащился обратно до шоссе, борясь с накатывающими, готовыми свалить его с ног волнами беспамятства и тошноты. Оказавшись на вершине холма, он стал жадно всматриваться в простиравшуюся внизу долину с растущими кое-где кустиками гокки, дьявольской мантильи и перекати-поля. На мгновение горло сжалось, и у Мусорщика перехватило дыхание, но вот, подобно разматывающейся ленте ткани, из его груди вырвался глубокий вздох облегчения.

Он был на месте!

Сибола, овеянная легендами, разыскиваемая многими и найденная им, человеком по имени Мусорщик.

Виднеющаяся внизу в пустынной дали, окруженная голубыми горами, сама кажущаяся голубоватой из-за окутывавшей ее дымки, с башнями и улицами, сверкающими в ослепительно ярком дневном свете пустыни. Там были пальмы… он различал пальмы… и движение… и вода!

— О Сибола… — напевая вполголоса, Мусорщик поплелся в тень пикапа. Город находился дальше, чем казалось отсюда, — он это понимал. Сегодня вечером, как только Факел Господен оставит небосвод, он будет идти так быстро, как никогда до этого еще не ходил. Он доберется до Сиболы, и первое, что он сделает, это окунется в первый попавшийся фонтан. А затем найдет его, того человека, который повелел ему прийти сюда. Человека, который увлек его через горы и долины и под конец в пустыню, и все это за какой-то месяц, невзирая на ужасно обожженную руку.

Он реально существует — этот темный человек, этот черный ящик. Он ожидал Мусорщика в Сиболе, и именно ему принадлежали армии ночи, именно ему принадлежали бледноликие наездники из мира мертвых, которые выплеснутся лавиной с запада навстречу восходящему солнцу. Они будут наступать с бешеным ревом, ухмыляясь, неся с собой запах тлена и пороха. Будут раздаваться крики ужаса, но это мало беспокоило Мусорщика, будет море насилия и подавления, но это беспокоило Мусорщика еще меньше, будут убийства, но даже это было несущественно — и будет всеобъемлющий, грандиозный Пожар.

А это уже было то, что его очень беспокоило. В снах к нему приходил темный человек и с необъятной высоты простирал руки, указывая Мусорщику на страну, охваченную пламенем. Города, взрывающиеся подобно бомбам. Возделанные поля в полосах огня. Реки Чикаго, Питтсбурга, Детройта и Бирмингема, сверкающие воспламенившейся нефтяной пленкой. И еще во сне темный человек сказал ему одну очень простую вещь, которая заставила Мусорщика мчаться со всех ног: «В моей артиллерии ты займешь высокий пост. Именно такой человек мне и нужен».

Он повернулся на бок, его щеки и веки саднило от песка, гонимого ветром. Он уже начал терять надежду — да, с того момента, как с его велосипеда слетело колесо, он начал терять надежду. Казалось, что в конце концов Бог — Бог шерифов-отцеубийц, Бог Карла Йатса — оказался сильнее темного человека. И все-таки Мусорщик не терял своей веры, он ее лелеял. И наконец, так и не успев достигнуть Сиболы, в которой его ждал темный человек, он увидел ее далеко внизу, дремлющую в солнечных лучах второго дня августа.

— Сибола! — прошептал он и уснул.

Первое видение пришло к нему в Гэри, месяц назад, после того как он обжег руку. В ту ночь он заснул, уверенный в том, что умрет, ведь невозможно выжить после таких ожогов. В дебрях его больного разума назойливо пробивался напев: «Жить ради факела, умереть ради факела. Жить от него, умереть от него».

В каком-то маленьком городском парке, когда ноги его подкосились, и он упал, его рука в обгорелом рукаве откинулась в сторону, словно умерла отдельно от него. Боль была огромная, невероятная. Он и представить себе не мог, что в мире существует такая боль.

Мусорщик с ликованием перебегал от одной нефтяной цистерны к другой, заводя смазанные маслом таймерные устройства, каждое состояло из стальной трубки и возгораемой парафиновой смеси, отделенной от кислоты стальной перегородкой. Он помещал эти устройства в сливные трубки на самом верху цистерн. Когда кислота прожжет сталь, парафин загорится, и от этого цистерны взорвутся. Он намеревался добраться до западной окраины Гэри с его беспорядочным переплетением улиц, разбегающихся в направлении Чикаго либо Милуоки, еще до того, как взорвется какой-нибудь из этих городов. Он хотел насладиться этим представлением, когда весь город взовьется в огненном вихре. Но Мусорщик либо недооценил последнее устройство, либо неловко с ним обошелся. Таймер сработал, когда он только открывал гаечным ключом крышку слива. Появилась ослепительно яркая вспышка, когда горящий парафин вытек из трубы, обволакивая его левую руку пламенем. Это была совсем не та безболезненная огненная перчатка из горящей жидкости, которую можно, помахав, затушить, как большую спичку. Боль была такая сильная, словно он сунул руку в кратер вулкана.

Пронзительно крича, с прыткостью шарика лото он обежал верх нефтяной цистерны вдоль огибающих ее перил высотой до пояса. Если бы этих перил не было, он нырнул бы вбок и, подобно факелу, падающему в колодец, полетел бы, переворачиваясь в воздухе. Чистая случайность спасла ему жизнь — споткнувшись, он упал на левую руку, сбивая тем самым языки пламени.

Обезумев от боли, Мусорщик сел. Позже он будет думать, что только слепая удача — или намерения темного человека — не дали ему умереть, сгорев заживо. Большая часть парафинового запала все же не попала на него. И поэтому он был благодарен, — но это чувство благодарности пришло к нему позднее. В тот же момент он мог только кричать, перекатываясь с боку на бок и держа потрескивающую руку на отлете, в то время как кожа на ней дымилась, покрываясь трещинами и исчезая на глазах.

Глядя тускнеющим взором в небо, он вспомнил, что завел около дюжины таймерных устройств. В любое мгновение они могут сработать. Это было бы чудесно — умереть и наконец-то оказаться вне досягаемости этой нестерпимой боли; но умереть в языках пламени было бы ужасающей мукой. Кое-как он сполз вниз и заковылял прочь, пересекая замершие транспортные артерии, держа обуглившуюся левую руку на отлете.

Когда он добрался до маленького магазина в центре города, уже загорался закат. Мусорщик сел на траву между двумя теннисными кортами, пытаясь вспомнить, что делают при ожогах. Смазывают маслом — так сказала бы мать Дональда Мервина Элберта. Но это было хорошо, когда ошпаришься или когда жир со сковороды вдруг подпрыгнет слишком высоко и обдаст кожу горячими брызгами. Но он даже не мог представить, как смазать растрескавшееся черное месиво между локтем и плечом; он не мог даже прикоснуться к нему.

Убить себя. Вот что нужно, вот решение проблемы. Он покончит со своим несчастным состоянием подобно дряхлому псу.

Внезапно на восточной окраине города раздался мощный взрыв — казалось, невидимая ткань бытия с треском разорвалась пополам. Из сгущающихся темно-синих сумерек вдруг вырвался жидкий столб пламени. Мусорщику пришлось сощурить глаза до слезящихся протестующих щелочек, чтобы смотреть на него.

Даже испытывая невыносимые физические страдания, он с удовольствием смотрел на огонь… Более того, созерцание огня радовало его, наполняло чувством удовлетворения. Огонь был наилучшим лекарством, даже лучше морфия, найденного им на следующий день (отличаясь образцовым поведением, он пользовался в Терре-Хот некоторыми привилегиями, работая в лазарете, библиотеке и в автопарке, и потому ему были знакомы морфий и другие наркотические средства). Он не связывал со столбом пламени свои теперешние физические страдания. Он только знал, что огонь был хорош, огонь был прекрасен, огонь был тем, в чем он нуждался, и всегда будет нуждаться. Восхитительный огонь!

Спустя несколько мгновений взорвалась вторая нефтяная цистерна, и, даже находясь в трех милях от эпицентра, Мусорщик ощутил теплый толчок расходящейся воздушной волны. Взорвалась еще одна цистерна, за ней следующая. Небольшой перерыв, и вот уже шесть цистерн взорвались гремящей цепочкой. Зарево было слишком ярким, чтобы смотреть на него, но он все равно смотрел с ухмылкой, в его глазах отражались пляшущие желтые языки пламени, и он застыл, завороженный, забыв об искалеченной руке, о мысли умереть подобно старому псу.

Прошло более двух часов, прежде чем взорвалась последняя из цистерн, и затем наступила темнота, но это была даже не темнота — ночь была желто-оранжевой, охваченной огненной лихорадкой. Вся восточная дуга горизонта плясала огненными языками. И Мусорщик вспомнил приключенческую книгу, которая была у него в детстве, — некую адаптацию «Войны миров» Герберта Уэллса. Теперь же, спустя годы, уже не существовало мальчика, у которого была та приключенческая книга, вместо него был человек по прозвищу Мусорщик, и он обладал удивительным, ужасающим секретом смертельного луча марсиан.

Пора было уходить из парка. Температура уже поднялась градусов на десять. Ему нужно было идти дальше, на запад, опережая огонь, как и в Паутанвилле, убегая от все расширяющейся дуги разрушения. Но он был не в состоянии бежать. И Мусорщик уснул на траве, а огненные блики играли на его лице уставшего ребенка, подвергшегося дурному обращению.

Во сне к нему пришел темный человек в плаще с капюшоном, его лица невозможно было разглядеть… и все же Мусорщик подумал, что уже видел его раньше. Когда завсегдатаи кафе или пивной тогда еще, в Паутанвилле, окликали его свистом, казалось, что этот человек был среди них, погруженный в молчаливые раздумья. Когда Мусорщик работал на автомойке (протереть фары, мистер? может, вам это отполировать?), не снимая рукавицу из мочалки до тех пор, пока рука под ней не начинала смахивать на бледную дохлую рыбу, а ногти становились цвета свежей слоновой кости, казалось, что он видел лицо этого человека с лихорадочным румянцем и ухмылкой безумной радости из-под волнистой пленки воды, стекавшей по ветровому стеклу. Когда шериф отправил его в психушку в Терре-Хот — Землю Обетованную, темный человек был тем ухмыляющимся психом-санитаром, который стоял над его головой в комнате, где пациентов пропускали через шокотерапию, держа руки на рычагах управления (Я сейчас изжарю тебе мозги, парень, подмогну тебе в твоем деле, когда ты из Дональда Мервина Элберта будешь превращаться в человека по имени Мусорщик, может, вам это отполировать), готовый запустить в его мозг около тысячи шипящих вольт. Он хорошо знал этого темного человека — у того было лицо, которое никогда невозможно толком разглядеть, руки, которые сдавали только пики из отбойной колоды, глаза, которые смотрели сквозь пламя, и ухмылка, готовая заиграть на могиле всего мира.

«Я сделаю все, что ты пожелаешь, — с благодарностью сказал Мусорщик во сне. — Моя жизнь принадлежит тебе!»

Темный человек воздел руки под плащом, придавая тому форму черного воздушного змея. Вдвоем они стояли на возвышенности, у их ног лежала Америка, охваченная пламенем. «Ты займешь высокий пост в моей артиллерии. Ты — тот человек, который мне нужен».

Затем Мусорщик увидел не менее чем десятитысячную армию оборванных мужчин и женщин, устремившуюся на восток, идущую через пустыню в горы, некое звериное подобие армады, чей час наконец-то пробил; людьми были нагружены и грузовики, и «джипы», и повозки, и туристические домики на колесах, и танки; у каждого мужчины и у каждой женщины на шее висел черный камень, и в глубине некоторых камней светилось нечто красноватое, очертания его могли быть либо Глазом, либо Ключом. И в авангарде Мусорщик увидел себя, едущего наверху гигантского танкера-цистерны с шинами-подушками, он знал, что емкость заполнена желеобразным напалмом… а позади него шла колонна грузовиков, нагруженных бомбами, минами, пластиковой взрывчаткой, огнеметами, сигнальными ракетами, ракетами, поражающими тепловые цели, гранатами, пулеметами и ракетными установками. Вот-вот должен был начаться танец смерти, уже дымились струны скрипок и гитар, а воздух был наполнен зловонием серы и кордита.

Темный человек вновь воздел руки, и, когда он опустил их, все вокруг заледенело и затихло, не было больше огней, даже пепел стал холодным, и на какое-то мгновение Мусорщик снова стал Дональдом Мервином Элбертом, маленьким, испуганным, сбитым с толку. И только на одно это мгновение он заподозрил, что является всего лишь одной из пешек в грандиозной шахматной игре темного человека, что он обманут.

Затем он увидел лицо темного человека — в первый раз не скрытое полностью: в глубоких глазницах, где должны были быть глаза, горели два темно-красных уголька, освещавших тонкий, как лезвие, нос.

— Я сделаю все, что ты пожелаешь, — с благодарностью произнес Мусорщик во сне. — Моя жизнь принадлежит тебе! Моя душа принадлежит тебе!

— Твоей миссией будет поджечь, — мрачно промолвил темный человек. — Ты должен прийти в мой город, там все и прояснится.

— Куда? Куда? — Его мучили надежда и ожидание.

— Запад, — произнес, исчезая, темный человек. — Запад. За горами.

И Мусорщик проснулся, и по-прежнему была ночь, и по-прежнему полыхало зарево. Огонь был ближе. Жар стал удушающим. Дома взрывались. Звезды исчезли, их закрыла толстая пелена горящей нефти. Начался настоящий дождь из сажи. Корты засыпало черным снегом.

Теперь, когда у Мусорщика появилась цель, он почувствовал, что может идти. С большим трудом он двинулся на запад. Время от времени ему встречались немногие уцелевшие. Они покидали Гэри, оглядываясь назад на пожирающее город пламя. Глупцы, думал Мусорщик почти дружелюбно. Вы сгорите. В свое время вы все сгорите.

Люди не обращали на него внимания; для них он был всего лишь одним из уцелевших. Они исчезли в дыму, и вскоре после рассвета Мусорщик, ковыляя, пересек границу штата Иллинойс. К северу от него находился Чикаго, на юго-западе был Джолиет, а позади — огонь, затерявшийся в своем собственном дыму, окутавшем весь горизонт. Рассветало. Начиналось второе июля.

Мусорщик уже забыл о своих мечтах сжечь Чикаго до основания — мечтах о еще большем количестве нефтяных цистерн и составов для перевозки нефтепродуктов, стоящих на боковых ветках железных дорог, о домах, вспыхивающих, словно спичечные коробки. Плевать он хотел на этот Город Ветров. В тот день он вломился во врачебный кабинет в одном из чикагских небоскребов и выкрал ящик с морфием. Морфий немного приглушил боль, но это возымело значительно больший эффект: благодаря наркотику боль, которую он чувствовал в действительности, уже не имела для него прежнего значения.

Вечером того же дня Мусорщик нашел в аптеке огромную банку с борным вазелином и покрыл обожженную часть руки двухсантиметровым слоем мази. Его мучила жажда; казалось, она не отпускала его ни на мгновение. Фантазии темного человека, подобно назойливым мухам, то влетали в его голову с жужжанием, то покидали ее. Когда в сумерках он уже валился с ног от усталости, ему в голову пришла мысль, что город, куда ему приказал идти темный человек, должно быть, Сибола, Семь-в-Одном, Город, который Обещан.

В ту ночь темный человек вновь пришел к нему во сне и подтвердил, что это так.

Когда Люси Суэнн проснулась, стрелки на ее часах «Пульсар» приближались к полуночи. На западе, где были горы — «Скалистые горы», — поправила она себя с восторгом, разгоралась тихая зарница. До этого путешествия она никуда не выезжала западнее Филадельфии, где жил ее сводный брат. Жил — до этого.

Другая половина двойного спального мешка была пуста; именно это разбудило ее. Люси собралась было повернуться на другой бок и уснуть — он придет спать, когда будет готов, — но затем встала и бесшумно направилась туда, где, как она предполагала, находился он — в западную часть лагеря. Она передвигалась, как кошка, не потревожив ни души. За исключением, конечно же, Судьи; на его часах было без десяти двенадцать, и его невозможно было застать на посту врасплох. Судье было семьдесят, он присоединился к ним в Джолиете. Теперь их было девятнадцать человек — пятнадцать взрослых, трое детей и Джо.

— Люси? — тихо окликнул Судья.

— Да. Ты не видел…

Тихий смешок.

— Конечно, видел. Он там, на шоссе. Там же, где он был в прошлую и позапрошлую ночь.

Люси, приблизившись к Судье, увидела, что у того на коленях лежит раскрытая Библия.

— Судья Фаррис, ты испортишь себе зрение.

— Чепуха. Звездный свет — наилучшее освещение для этой книги. Может быть, единственно хорошее освещение. Как насчет этого? «Не определено ли человеку время на земле и дни его не то же ли, что дни наемника? Как раб жаждет тени и как наемник ждет окончания работы своей, так и я получил в удел месяцы суетные, и ночи горестные отчислены мне. Когда ложусь, то говорю: «Когда-то встану?», а вечер длится, и я полон беспокойных метаний до самого рассвета»[2].

— Глубоко, — сказала Люси без особенного энтузиазма. — Действительно хорошо, Судья.

— Это не хорошо, а это труд. Нет ничего очень хорошего в Книге Трудов, Люси. — Он закрыл Библию. — «И я полон беспокойных метаний до самого рассвета». Это твой мужчина, Люси: Ларри Андервуд — такой, какой есть.

— Я знаю, — сказала она, вздохнув. — Если бы я только знала, что с ним происходит.

Судья, у которого были на этот счет свои предположения, промолчал.

— Это не из-за снов, — сказала Люси. — Ни у кого их уже нет, разве только у Джо. Но Джо… совсем другой.

— Да. Другой. Бедный мальчик.

— И все здоровы. По крайней мере, с тех пор, как умерла миссис Воллмен.

Спустя два дня после того, как к ним присоединился Судья, с Ларри и его спутниками связала свою судьбу пара, которые представились как Дик и Салли Воллмен. Люси казалось абсолютно невероятным, что грипп пощадил мужа и жену, и она подозревала, что их брак был гражданским и совсем недолгим. Им было за сорок, было очевидно, что они очень любят друг друга. Потом, неделю назад, в доме той старой женщины в Хемингфорд Хоум, Салли Воллмен заболела. Все оставались там в течение двух дней, беспомощно ожидая ее выздоровления или смерти. Салли умерла. Дик Воллмен по-прежнему был с ними, но он стал совсем другим — молчаливым, задумчивым, бледным.

— Он слишком близко принимает все к сердцу, правда? — спросила Люси у судьи Фарриса.

— Ларри из тех людей, которые сравнительно поздно находят себя в жизни, — прокашлявшись, произнес Судья. — По крайней мере, таким я его воспринимаю. Люди, которые поздно находят себя, никогда не бывают уверены в себе. Они наделены всем тем, чем, судя по правовым трактатам, должны обладать истинные граждане: патриоты, никогда не переходящие грани фанатизма; учитывающие факты при оценке каждой ситуации, но никогда не искажающие эти факты; чувствующие себя неуютно на руководящих должностях, но вряд ли способные сложить с себя ответственность, раз уж таковая была им предложена… либо возложена на них. Они являются наилучшими демократическими лидерами, поскольку мало вероятно, что они полюбят власть. Совсем наоборот. А когда все изменяется к худшему… когда миссис Воллмен умирает… Был ли это диабет? — прервал Судья сам себя. — Вполне возможно. Синюшный цвет кожи, быстро наступившая кома… может быть, может быть. Но если так, то где же был ее инсулин? Неужели она позволила себе умереть? Неужели это было самоубийство?

Судья задумался, подперев подбородок рукой. Он напоминал хищную птицу в раздумье.

— Вы хотели сказать что-то о том, когда все изменяется к худшему, — мягко подсказала Люси.

— Когда что-то изменяется к худшему — когда миссис Воллмен умирает то ли от диабета, то ли от внутреннего кровоизлияния или еще от чего-нибудь, — тогда человек, подобный Ларри, обвиняет во всем себя. Люди, которых история возводит в идолы, редко хорошо заканчивают. Мелвин Пурвис, супермен тридцатых годов, застрелился в 1959-м из собственного боевого пистолета. К тому времени, когда Линкольн был убит, он уже был преждевременно состарившимся человеком, балансирующим на грани нервного расстройства. Мы привычно наблюдали по национальному телевидению за деградацией президентов из месяца в месяц, даже из недели в неделю-за исключением, конечно же, Никсона, который упивался кровью, да Рейгана, который, казалось, был слишком глуп, чтобы стареть. По-моему, то же было и с Джеральдом Фордом.

— Мне кажется, здесь кроется еще что-то, — грустно добавила Люси.

Судья вопросительно посмотрел на нее.

— Как там было? «Я полон метаний и противоречий до наступления нового дня?»

Он утвердительно кивнул головой.

Люси сказала:

— Хорошенькое описание влюбленного человека, не так ли?

Судья посмотрел на нее, удивленный тем, что она все это время знала о том, о чем он ни за что не хотел говорить. Люси вздрогнула, улыбнулась — губы искривились в горькой усмешке.

— Женщины понимают, — сказала она. — Женщины почти всегда понимают.

Не успел Судья ответить, как она медленно удалилась в сторону дороги, на обочине которой наверняка сидел Ларри, думая о Надин Кросс.

— Ларри?

— Я здесь, — отозвался он. — Почему ты не спишь?

— Я замерзла, — ответила Люси. Он сидел на обочине дороги скрестив ноги, словно в состоянии медитации. — Не помешаю?

— Конечно, нет. — Ларри подвинулся. Камень все еще сохранял тепло угасавшего дня. Он обнял ее. По оценкам Люси, этим вечером они находились в пятидесяти милях к востоку от Боулдера. Если завтра они смогут выбраться на дорогу не позднее девяти, то обедать будут уже в Свободной Зоне Боулдера. Именно так — Свободной Зоной Боулдера — назвал город человек по радио; его звали Ральф Брентнер, и он сказал (с непонятным смущением), что Свободная Зона Боулдера — это, скорее всего, позывной радиосигнал, но Люси понравилось само название, его звучание. Оно звучало правильно. Его звучание было сродни началу новой жизни. И Надин Кросс восприняла это название почти с религиозным рвением, словно оно служило талисманом.

Через три дня после того, как Ларри, Надин, Джо и Люси прибыли в Стовингтон и обнаружили, что в Центре вирусологии никого нет, Надин предложила раздобыть радиопередатчик и начать прочесывать все сорок каналов. Ларри принял эту идею с восторгом — так он обычно принимал большинство ее идей, подумала Люси. Она совсем не понимала Надин Кросс. Ларри был в нее влюблен, это было очевидно, но Надин не хотела иметь с ним ничего общего, помимо повседневных дел.

В любом случае идея насчет радиопередатчика была хорошей, несмотря на то, что мозг, в котором она родилась, был скован льдом (когда дело не касалось Джо). Так проще всего будет найти другие группы, сказала Надин, и договориться о встрече.

Это привело к короткому недоуменному обсуждению в их группе, которая к тому времени насчитывала шесть человек, включая Марка Зеллмена, сварщика с севера штата Нью-Йорк, и Лори Констебл, двадцатишестилетнюю медсестру. А это недоуменное обсуждение привело к еще одному опровергающему аргументу относительно снов.

Лори начала с протестующего замечания насчет того, что они точно знают, куда направляются. Они шли в Небраску, вслед за изобретательным Гарольдом Лаудером. И за его группой. Конечно же, туда и по той же причине. Просто сила снов была слишком велика, чтобы отрицать ее.

После того как Лори прошлась вдоль и поперек по этой теме, Надин впала в истерику. Она не видела никаких снов — «повторяю: никаких проклятых снов». Если остальные хотят поупражняться в своих способностях гипнотизировать друг друга, — прекрасно. Поскольку их продвижение в Небраску имело рациональную основу — такую, как знак, установленный в Стовингтоне, — прекрасно. Но, продолжала Надин, пусть все уяснят раз и навсегда, что она не собирается определять выбор пути, руководствуясь всякой там метафизической чушью. Пусть им это безразлично, но она будет верить радио, а не каким-то видениям.

Марк ответил на напряженное выражение лица Надин широкой дружеской улыбкой и сказал:

— Если ты не видела снов, тогда почему ты меня разбудила прошлой ночью тем, что разговаривала во сне?

Надин стала белее полотна.

— Ты считаешь меня лгуньей? — Она почти перешла на крик. — Если это так, тогда одному из нас лучше уйти прямо сейчас!

Джо захныкал и прижался к ней.

Ларри удалось сгладить ситуацию, поддержав идею Надин насчет радиопередатчика. И примерно с неделю назад они начали получать сообщения, но не из Небраски (которая была покинута всеми еще до того, как они туда добрались, — об этом им рассказали сны, но уже тогда их сны начали тускнеть, утрачивать свою настойчивость), а из Боулдера, штат Колорадо, в шестистах милях к западу — сигналы, усиленные мощным передатчиком Ральфа.

Люси до сих пор помнила то радостное выражение, почти экстаз, которое появилось на их лицах, когда сквозь помехи пробился протяжно-гнусавый оклахомский акцент Ральфа Брентнера:

— Говорит Ральф Брентнер, Свободная Зона Боулдера. Если вы меня слышите, отвечайте по каналу 14. Повторяю, по каналу 14.

Они могли слышать Ральфа, но тогда мощности их передатчика не хватило, чтобы ответить ему. Когда же расстояние между ними сократилось, уже после первой передачи они выяснили, что группа вместе со старушкой по имени Абигайль Фриментл (но Люси всегда называла ее про себя матушкой Абигайль) прибыла первой, но после этого стали приходить и новые люди — по двое, по трое, а то и большими группами человек по тридцать. Когда Брентнер впервые связался с ними, в Боулдере было двести человек; в этот вечер, когда они свободно болтали друг с другом — их собственный радиопередатчик находился в зоне уверенного приема, — людей было уже свыше трехсот пятидесяти. Их собственная группа, пополняемая по пути, увеличит это число до четырехсот человек.

— Даю пенни за твои мысли, — сказала Люси, обнимая Ларри.

— Я думал об этих часах и о смерти капитализма, — сказал он, указывая на ее «Пульсар». — Всегда было так — работай, как вол, или пропадешь, и тот вол, который работал усерднее всех, заканчивал красным, белым или синим «кадиллаком» и этими часами «Пульсар». Вот истинность демократии. Любая женщина в Америке может стать обладательницей часов «Пульсар» и голубого норкового манто. — Он рассмеялся.

— Может быть, — согласилась Люси. — Но вот что я скажу тебе, Ларри. Я многого не знаю о капитализме, но знаю кое-что об этих тысячедолларовых часиках. Я знаю, что они не так уж чертовски нужны.

— Да? — Он посмотрел на нее, удивленно улыбаясь. Это была всего лишь мимолетная улыбка, но какая? Люси была счастлива видеть его улыбку, улыбку, предназначенную только ей. — Почему же?

— Потому что никто не знает, который сейчас час, — задиристо ответила Люси. — Четыре или пять дней назад я спросила мистера Джексона, Марка и тебя, одного за другим. И все вы назвали разное время, заметив, что хотя бы по разу ваши часы останавливались… ты не помнишь, как называется то место, где хранится мировое время? Как-то я прочитала об этом статью в журнале, ожидая в приемной врача Потрясающе. Они хранят его до тысячной доли микросекунды. У них есть маятники, солнечные часы и все такое прочее. Я сейчас иногда думаю об этом месте, и эта мысль просто сводит меня с ума. Наверняка все часы там остановились; у меня есть тысячедолларовые часы «Пульсар», которые я стянула в ювелирном магазине, и они тоже не могут хранить время до солнечной секунды — так, как им полагается. Из-за гриппа. Этого проклятого гриппа.

Люси замолчала, и какое-то время они сидели молча. Затем Ларри показал пальцем на небо:

— Посмотри-ка туда!

— Что? Где?

— На высоте трех часов. Теперь двух.

Она посмотрела, но так и не увидела того, на что указывал Ларри, до тех пор, пока он не взял ее лицо в свои теплые руки и не приподнял его к нужному квадранту неба. И тогда Люси увидела, и у нее перехватило дыхание. Что-то ослепительно яркое, яркое, как звезда, но тяжеловесное и немигающее скользило по небу, передвигаясь с востока на запад.

— О Боже! — воскликнула она. — Это ведь самолет, да, Ларри? Самолет?

— Нет. Спутник Земли. Он, вероятно, будет вращаться там еще лет семьсот.

Они смотрели на него не отрываясь, пока тот не исчез из вида за темной громадой Скалистых гор.

— Ларри? — тихо спросила Люси. — Почему Надин скрывает, что видит сны? — Тут же почувствовав, как он едва заметно напрягся, она пожалела, что заговорила об этом. Но раз начав, надо довести разговор до конца… если только он не откажется наотрез. — Она говорит, что не видит никаких снов. Но ведь на самом деле ей что-то снится. — Марк был прав, говоря об этом. Она разговаривает во сне. Однажды ночью она так громко разговаривала, что даже я проснулась.

Теперь он посмотрел на нее. И после долгого молчания спросил:

— Что она говорила?

Люси задумалась, стараясь передать все как можно точнее.

— Она металась в спальном мешке, повторяя снова и снова. «Не надо, так холодно, не надо, я не перенесу, если ты сделаешь это, так холодно, так холодно». Потом она стала рвать на себе волосы. И стонать. У меня даже мурашки поползли по телу.

— У людей случаются кошмары, Люси. И это вовсе не означает, что они видят… скажем, его.

— Лучше о нем не говорить после наступления темноты, не так ли?

— Да, лучше не надо.

— Она ведет себя так, словно ее вот-вот разоблачат, Ларри. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да.

Он понимал. Несмотря на упрямые утверждения Надин, что сны ей не снятся, ко времени прибытия в Хемингфорд Хоум у нее под глазами появились коричневые круги. И великолепная копна тяжелых волос заметно поседела. И при внезапном прикосновении она вздрагивала. Надин содрогалась.

Едва слышно Люси спросила:

— Ведь ты любишь ее, да?

— О, Люси, — остановил он ее с упреком.

— Нет, я просто хочу, чтобы ты знал… — Она резко тряхнула головой, заметив его реакцию. — Я должна сказать об этом. Я вижу, как ты смотришь на нее… и как она смотрит на тебя иногда, когда ты чем-либо занят, и это абсолютно… абсолютно точно. Она любит тебя, Ларри. Но она боится.

— Боится чего? Боится чего?

Он вспомнил о своей попытке заняться с ней любовью спустя три дня после их фиаско в Стовингтоне. С тех пор Надин стала спокойнее — ранее временами она бывала веселой, но теперь совершенно очевидно старалась быть веселой. Джо спал. Ларри подсел к Надин, и какое-то время они разговаривали, но не об их теперешнем положении, а о былом, надежном былом. Ларри попытался поцеловать ее. Она оттолкнула его, отвернувшись, но он успел прочувствовать то, о чем только что сказала ему Люси. Он снова попытался, грубоватый и нежный одновременно, неистово желая ее. И на какое-то одно мгновение она уступила, показав ему, как бы это могло быть, если бы… Затем Надин отпрянула от него и пошла прочь, бледная, обхватив руками плечи и опустив голову.

— Не делай больше так, Ларри. Пожалуйста, не делай. Иначе мне придется вместе с Джо уйти от тебя.

— Почему? Но почему, Надин? Почему это для тебя такое невероятное событие?

Она не ответила. Просто стояла со все так же опущенной головой, с уже проступающими синевато-коричневыми кругами под глазами.

— Я сказала бы тебе, если бы могла, — ответила она и ушла, ни разу не оглянувшись.

— У меня была подруга, которая вела себя так же, — сказала Люси. — Я тогда училась в старших классах. Ее звали Джолин. Джолин Мейджерс. Она бросила учебу, чтобы выйти замуж за своего дружка. Он служил во флоте. Когда они поженились, она уже была беременна, но случился выкидыш. Ее мужа подолгу не было дома, а Джолин… она любила принимать гостей. Ей это нравилось, а ее муж был самый настоящий ревнивый медведь. Он сказал ей, что если только узнает, что она что-то вытворяет за его спиной, переломает ей руки и изуродует лицо. Представь себе, каково ей жилось? Твой муж приходит домой и говорит: «Я отправляюсь в плавание, дорогая. Поцелуй меня, а потом мы немного поваляемся на сеновале, но, между прочим, если я вернусь и кто-то скажет мне, что ты тут пустилась во все тяжкие, я переломаю тебе руки и изуродую лицо».

— Да, не очень-то весело.

— И вот спустя какое-то время Джолин встречает одного парня, — рассказывала дальше Люси. — Он был вторым тренером в Берлингтон-Хай. Где бы они ни появлялись, они постоянно оглядывались, и я уж не знаю, приставил ли ее муж кого-то шпионить за ними или нет, но потом это было уже неважно. А затем Джолин стала сходить с ума. То ей казалось, что парень, ожидающий автобус на углу, — один из дружков ее мужа. Или им оказывался коммивояжер, снимавший рядом с ними комнату в каком-нибудь паршивом мотеле. Да окажись Джолин за сто миль от штата Нью-Йорк, ей все так же мерещилось бы. Она подозревала даже полицейского, который разъяснял им, как проехать к месту для пикника. Дошло до того, что она стала вскрикивать всякий раз, когда дверь хлопала на ветру, и вскакивать, когда кто-либо подходил к ее крыльцу. А так как она жила в доме, в котором было семь маленьких квартир, то очень часто кто-либо приближался к ее крыльцу. Герберт испугался и бросил ее. Он испугался не мужа, а ее самой. И как раз накануне возвращения ее мужа из похода с Джолин случился нервный срыв. И все потому, что ей нравилось любить немного чересчур… и потому, что ее муж был безумно ревнив. Надин напоминает мне эту девушку, Ларри. Мне жаль ее. Признаться, мне она не очень нравится, но мне ее искренне жаль. Она выглядит ужасно.

— Ты хочешь сказать, что Надин боится меня так, как та девушка боялась своего мужа?

Люси пожала плечами:

— Возможно. Но я хочу сказать тебе одно — муж Надин находится где угодно, только не здесь.

Ларри засмеялся немного смущенно и сказал:

— Пора ложиться спать. Завтра будет очень трудный день.

— Да, — кивнула она, думая о том, что он ни слова не понял из того, что она сказала. И вдруг Люси расплакалась.

— Ну, — сказал Ларри. — Ну же. — Он попытался обнять ее. Люси стряхнула его руку.

— Ты получаешь от меня все, что хочешь, тебе вовсе не обязательно так делать!

В нем еще сохранилась какая-то частица прежнего Ларри, которая забеспокоилась о том, чтобы его голос не долетел до лагеря.

— Люси, да я тебя никогда и пальцем не тронул, — сказал он угрюмо.

— О, как же ты глуп! — закричала она, ударив его ногой. — Ну почему мужчины так глупы, Ларри? Вы различаете только белое и черное. Да, ты никогда и пальцем не тронул меня. Я не такая, как она. Если бы ты хоть пальцем тронул ее, она плюнула бы тебе в лицо и скрестила ноги. Мужчины по-своему называют подобных мне девушек, они пишут эти прозвища на стенах туалетов. Но вся моя вина в том, что я хочу, чтобы кто-то с теплотой относился ко мне и чтобы я любила его. Я хочу любить. Неужели это так плохо?

— Нет. Не то. Люси…

— Но ты не поверишь, — сказала она презрительно. — И ты по-прежнему будешь увиваться вокруг Мисс Высокие Бедра, а с заходом солнца опрокидывать Люси на спину.

Ларри молча кивал головой. Да, это правда, все до единого слова. Он слишком устал, слишком измучен, чтобы возражать. Люси, казалось, заметила это, выражение ее лица смягчилось, и она положила ладонь на его руку.

— Если ты поймаешь ее в свои сети, Ларри, я первая брошу тебе букет. Я никогда ни на кого не держала зла. Только… постарайся не слишком разочароваться.

— Люси…

Внезапно ее голос стал выше, зазвенев с неожиданной силой, и у Ларри по рукам побежали мурашки.

— Я просто, оказывается, верю, что любить — очень важно, только любовь поможет нам выжить, равно как и добрые отношения, а против нас — ненависть, хуже того — пустота. — Люси заговорила тихим голосом. — Ты прав. Уже поздно. Я иду спать. Идешь?

— Да, — откликнулся он, и когда они встали, он сердечно обнял ее и крепко поцеловал. — Я люблю тебя, Люси, настолько, насколько могу.

— Я знаю, — ответила она и устало улыбнулась. — Я знаю, Ларри.

На этот раз, когда он обнял ее, она не стряхнула его руку. Они отправились в лагерь и занялись робкой любовью.

Не прошло и двадцати минут после того, как Ларри Андервуд и Люси Суэнн вернулись в лагерь, и десяти минут после того, как они закончили свой любовный акт и закачались на волнах сна, как Надин внезапно очнулась от сна, словно кошка в ночи.

В вены вонзились раскаленные иглы ужаса. «Кто-то хочет меня, — подумала она, прислушиваясь к замедляющемуся бегу сердца. Ее глаза, широко открытые и полные тьмы, уставились туда, где нависающие ветви вяза переплелись в небе с тенями. — Это там. Кто-то хочет меня. Именно так. Но… так холодно».

Ее родители и брат погибли в автокатастрофе, когда ей было шесть лет; в тот день она не поехала с ними в гости к тете и дяде, вместо этого она осталась поиграть с одним из друзей, жившим по соседству. Все равно брата они любили больше, это она знала. Брат был вовсе не похож на нее, маленькую полукровку, которую взяли из приютской колыбели в возрасте четырех с половиной месяцев. Происхождение брата было ясным. Брат был — трубы, пожалуйста! — Их Собственный. А Надин всегда и навсегда принадлежала лишь одной Надин. Она была дитя земли.

После автокатастрофы она отправилась жить к тете и дяде, поскольку они остались единственными родственниками. Белые горы восточного Нью-Гэмпшира. Она помнит, как они взяли ее с собой покататься на подвесной дороге на гору Вашингтон, это было в день ее восьмилетия, и у нее от высоты пошла носом кровь, и они на нее рассердились. Тетя и дядя были очень старые, им было около пятидесяти пяти в тот год, когда ей исполнилось шестнадцать, в тот год, когда она под лунным небом стремительно мчалась по росистой траве, — хмельная ночь, когда грезы конденсируются из самого воздуха, подобного ночному молоку фантазии. Ночь любви. И если бы тот парень поймал ее, она бы отдала ему все в награду, все, что только смогла, и разве это так уж важно, что он не поймал ее? Они бежали — что может быть важнее?

И он не поймал ее. Облако заволокло луну. Роса стала липкой и неприятной, пугающей. Вкус вина во рту каким-то образом стал металлическим, с кисловатым привкусом. Произошла какая-то метаморфоза, ощущение того, что ей предначертано, что она должна ждать.

И где же тогда был он, ее суженый, ее темный жених? На каких улицах, на каких темных дорогах, выжидая снаружи в придорожном мраке, в то время как внутри пустой звон коктейльной болтовни поделил мир на аккуратные и рациональные части? Какие холодные ветры исходили от него? Сколько упаковок динамита в его потертом рюкзаке? Кто знает, как его звали, когда ей было шестнадцать? Как давно появился он на свет? Где был его дом? Какая мать держала его у своей груди? Надин была уверена лишь в одном: он был сиротой, как и она, и его час еще пробьет. Он ходил в основном по еще не проторенным дорогам, в то время как она ступила на те же дороги лишь одной ногой. Точка пересечения, в которой они встретятся, далеко впереди. Он американец, она знала это, мужчина, который будет любить молоко и яблочный пирог, мужчина, которому будет нравиться льняная скатерть в красную клетку. Его дом — Америка, его пути — тайные, эти шоссе скрыты, это подземные дороги, где указатели написаны от руки. Он был другим человеком, другой особью, особым случаем, темным человеком, Странствующим Хлыщом, и его стоптанные каблуки мерно отстукивали по благоухающим свежестью путям летней ночи.

Кто ведает, когда придет ее суженый?

Она ждала его, нетронутый сосуд. В шестнадцать она чуть не пала, и снова в колледже. Оба они ушли, сердитые и смущенные, таким был и Ларри сейчас, ощущающий эту раздвоенность внутри нее, чувствующий, что впереди у нее некий предопределенный, мистический путь пересечения.

Боулдер — то место, где соединяются дороги.

Час близок. Он звал, велел ей прийти.

После окончания колледжа она похоронила себя в работе, снимала на паях дом с еще двумя девушками. Какими двумя девушками? Ну, они приходили и уходили. И только Надин оставалась, и она нравилась молодым мужчинам, которых приводили ее часто меняющиеся подруги по жилью, но у нее самой никогда не было молодого мужчины. Она предполагала, что они судачили о ней, называли ее девой в ожидании, возможно, даже подумывали, что она чрезвычайно осмотрительная лесбиянка. Но это было неправдой. Просто она была -

Нетронута.

Ждала.

Иногда ей казалось, что перемена уже наступает. И тогда в тихой классной комнате в конце дня она откладывала игрушки и внезапно замирала, со сверкающими бдительными глазами, держа в руке забытую игрушку. И думала: «Перемена наступает… Вот-вот задует небывалый ветер». Иногда, когда такая мысль посещала ее, она вдруг ловила себя на том, что оглядывается назад, словно нечто гонится за ней. Затем наваждение рассеивалось, и Надин разражалась беспокойным смехом.

На шестнадцатом году у нее стали седеть волосы, в то лето, когда за ней гнались и не поймали, — вначале несколько нитей, ошеломляюще заметных среди черных волос, и не седых, нет, это неподходящее слово… белые, они были белые.

Несколько лет назад она была на вечеринке в каком-то клубе. Свет в подвальном помещении был приглушенный, и спустя какое-то время парочки стали расходиться. Многие девушки — среди них и Надин — отпросились на ночь из своих общежитий. Она окончательно решилась пройти через все… но что-то, подспудно жившее в ней все эти месяцы и годы, удержало ее. И на следующее утро, в холодном свете семи часов утра, она взглянула на себя в одну из длинных полос туалетных зеркал и увидела, что белого стало еще больше, очевидно, за ночь — хотя это, конечно же, было невозможно.

И так шли годы, отщелкивая, словно времена года в престарелом возрасте, и были чувства, да, чувства, иногда в мертвой могиле ночи она пробуждалась одновременно от холода и жара, скользкая от пота, удивительно живая и чувственная в пропасти своей постели, думая о необычном грубом сексе с какого-то рода черным экстазом. Источая горячую женскую жидкость. Испытывая оргастические приливы и отливы и кусая подушку в попытке сдержать крик. В наступающие за этим утра она подходила к зеркалу с ожиданием увидеть новые белые пряди волос.

Все те годы внешне она была лишь Надин Кросс: приятной, доброй к детям, хорошей учительницей, одинокой. Раньше такая женщина вызвала бы кривотолки и любопытство в обществе, но времена изменились. И ее красота была настолько своеобразной, что для нее казалось абсолютно верным быть именно такой, какой она была.

Теперь времена снова должны были измениться. Теперь наступала эта перемена, и теперь в своих снах она стала знакомиться со своим суженым, понемногу понимать его, несмотря на то, что ни разу не видела его лица. Он был именно тем, кого она ждала. Она была предназначена для него, но он нагонял на нее страх.

Затем появился Джо, а за ним Ларри. И тогда все стало невероятно сложным. Она казалась себе самой призом в соревнованиях по перетягиванию каната. Она знала, что ее чистота, ее невинность каким-то образом были важны для темного человека. Что если она позволит Ларри переспать с ней (или вообще любому мужчине переспать с ней), то черное очарование закончится. Ее влекло к Ларри. Она собралась совершенно осознанно позволить ему переспать с ней — снова она вознамерилась пройти через это. Пусть он переспит с ней, пусть это свершится, пусть все это закончится. Она устала, и Ларри был прав. Слишком долго она ждала того другого, слишком много сухих лет.

Но Ларри был не тем… по крайней мере, так ей показалось вначале. Она отбросила все свои начальные намерения с каким-то презрением, так кобыла смахивает слепня с крупа. Она вспомнила свою мысль: «Если все это ради него, осмелится ли кто-нибудь обвинить меня в том, что я отвергла его ухаживания?»

Все же она последовала за Ларри. И это факт. Но она безумно хотела добраться к другим людям, и не только из-за Джо, но прежде всего потому, что почти утвердилась в решении оставить мальчика и самой отправиться на запад в поисках того мужчины. И только годы выработавшейся ответственности за детей, порученных ее заботам, удерживали Надин от исполнения своего решения… и осознание того, что, предоставленный самому себе, Джо погибнет.

«В этом мире, где так много людей уже умерли, будет тягчайшим грехом допустить еще одну смерть». И она отправилась с Ларри, который, в конце концов, был лучше, чем ничего или никого.

Но, как оказалось, Ларри Андервуд был значительно больше, чем ничто или никто, — он был сродни одной из тех оптических иллюзий (возможно, даже для самого себя), когда вода кажется межой — может, дюйм, а может, два в глубину, — но когда опускаешь в нее руку, та внезапно погружается до самого плеча. То, как он познакомился с Джо, это во-первых. То, как Джо привязался к нему — во-вторых, ее собственная ревнивая реакция на крепнущую дружбу между Джо и Ларри — в-третьих. В том случае с крышкой бензобака в Уэльсе Ларри руками и ногами был за мальчика, и он победил.

Если бы тогда они не были всецело поглощены крышкой, то увидели бы, как от изумления ее рот раскрылся буквой «о». Она наблюдала за ними, не в силах пошевелиться, устремив взгляд на яркую металлическую полосу лома, со страхом ожидая, как та вначале задрожит, а затем отлетит. И только потом, когда все закончилось благополучно, она поняла, что ожидала именно худшего.

А когда крышку удалось поднять и снять, она оказалась лицом к лицу со своим заблуждением, заблуждением настолько глубоким, что оно могло перевернуть все ее устоявшиеся понятия. В данном случае Ларри понял Джо лучше, чем она, и без педагогического опыта, и за гораздо меньший срок. И только теперь, оглядываясь назад, она смогла оценить все значение эпизода с гитарой, повлиявшего на возникновение крепкой дружбы между Ларри и Джо. И что же явилось основой этой дружбы? Зависимость — что же еще могло вызвать такую внезапную волну ревности, охватившую все ее существо? Пусть Джо зависит от Ларри, это одно, и это нормально и приемлемо. Ее расстроило то, что Ларри тоже зависел от Джо, нуждался в нем, а она — нет… и Джо понимал это.

Неужели она так заблуждалась насчет характера Ларри? Теперь она понимала, что единственный ответ — да. Эти нервозность, самодовольство — лишь видимость, и теперь, в испытаниях, они стирались напрочь. Один только факт, что благодаря его усилиям они были вместе на протяжении всего долгого пути, говорит сам за себя.

Вывод, казалось, был ясен. За решимостью позволить Ларри заниматься с ней любовью какая-то часть ее по-прежнему была привержена тому другому мужчине… и заняться любовью с Ларри означало бы убить навсегда ту частицу самой себя. Надин не была уверена, что в силах сделать это.

К тому же теперь она не была единственным человеком, которому снился темный человек. Вначале это ее обеспокоило, затем испугало. Впрочем, не совсем так: испуг был, пока могла сравнивать свои сны с рассказами Джо и Ларри; но когда они повстречали Люси Суэнн и та призналась, что видит такие же сны, испуг Надин превратился в безумный ужас. Теперь уже не скажешь самой себе, что их сны просто-напросто сходны с ее снами. А что, если всем оставшимся в живых снилось то же? Неужели наконец-то час темного человека близок — и не только для нее, но для всех оставшихся в живых на планете?

Эта мысль чаще других пробуждала в ее душе противоречивые чувства — всеобъемлющий ужас и стойкую притягательность. Она ухватилась за мысль о Стовингтоне чуть ли не панически. По своему предназначению Стовингтон являлся оплотом здравого смысла и порядка на фоне нарастающего прилива черной магии, которую она ощущала вокруг себя. Но Стовингтон — пародия на небеса обетованные, которую она создала в своем воображении, — опустел. Оплот здравого смысла и порядка стал обиталищем смерти.

По мере того как они продвигались на запад, подбирая по пути уцелевших, надежда Надин на то, что все закончится для нее без столкновения, постепенно угасала. Она угасала по мере того, как Ларри рос в ее глазах. Он уже спал с Люси Суэнн, но какое это имело значение? Она была востребована. Остальным снились противоположные сны: темный человек и старая женщина. Старая женщина, по-видимому, стояла за какую-то изначальную силу, так же как и темный человек. Старая женщина была ядром, вокруг которого постепенно объединялись остальные.

Надин она никогда не снилась. Ей снился только темный человек. И когда сны остальных стали внезапно тускнеть так же необъяснимо, как и появились, ее сны, казалось, начали набирать силу и яркость.

Она знала многое из того, чего не знали они. Темного человека звали Ренделл Флегг. Те на Западе, кто сопротивлялся ему или его манере исполнения своих замыслов, были либо распяты, либо каким-то образом сведены с ума и отпущены блуждать в кипящем котле Долины Смерти. В Сан-Франциско и Лос-Анджелесе еще сохранялись маленькие группы людей с техническим образованием, но это было временно; очень скоро они двинутся в Лас-Вегас, где собиралась основная масса людей. Ему некуда было спешить. Лето пошло на убыль. Скоро проходы в Скалистых горах завалит снегом, и, хотя снегоочистителей будет достаточно, не хватит людей водить машины. Наступит очень долгая зима — хватит времени для объединения. А затем в апреле… или мае.

Надин лежала во тьме, глядя в небо.

Боулдер был ее последней надеждой. Старая женщина была ее последней надеждой. Те здравый смысл и порядок, которые она надеялась найти в Стовингтоне, начали формироваться в Боулдере. Они были хорошими, думала она, хорошими ребятами, но если бы все было так просто для нее, запутавшейся в безумной паутине противоречивых желаний. И снова и снова подобно струне-доминанте звучало ее собственное твердое убеждение в том, что убийство в этой опустошенной стране — это тягчайший грех, и ее сердце твердо, без тени колебаний подсказывало ей, что смерть — это дело Ренделла Флегга. Но как же она жаждала его холодного поцелуя — больше, чем поцелуев старшеклассников или того студента колледжа… даже больше (ей стало страшно), чем поцелуев и объятий Ларри Андервуда…

«Завтра будем в Боулдере, — подумала она. — Может быть, тогда я узнаю, кончено ли мое путешествие или…»

Падающая звезда огненной царапиной прочертила небо, и Надин, как ребенок, загадала желание.

Разгорался рассвет, окрашивая на востоке небо в нежно-розовые тона. Стью Редмен и Глен Бейтмен преодолели почти половину подъема на гору Флагстафф в восточном Боулдере, где из плоских равнин поднимались первые холмы у подножия Скалистых гор. При свете зари сосны, кривые стволы которых извивались среди голых и почти отвесных горных пород, казались Стью венами, избороздившими торчащую из земли руку неведомого великана. Где-то на востоке Надин Кросс наконец-то погружалась в чуткий, беспокойный сон.

— Днем голова будет раскалываться, — сказал Глен. — Что-то не припомню, чтобы я пьянствовал всю ночь с тех пор, как был безусым студентом колледжа.

— Восход солнца стоит того, — заметил Стью.

— Да, действительно. Красиво. Ты когда-нибудь раньше бывал в Скалистых горах?

— Нет, — ответил Стью. — Но я рад, что довелось. — Он опрокинул флягу с вином и сделал глоток. — У меня самого голова трещит. — На какое-то мгновение он замолчал, восхищенно глядя вокруг, затем повернулся к Глену с хитрой улыбкой. — И что же должно произойти теперь?

— Произойти? — Глен вскинул брови.

— Ну да. Вот для чего я втащил тебя сюда. Я сказал Франни: «Сначала я хорошенько напою его, а затем выведаю, что у него на уме». Она согласилась со мной.

Глен улыбнулся:

— На дне бутылки с вином нет кофейной гущи.

— Да, но Франни рассказала мне, кем ты был раньше. Социологом. Изучение взаимодействий групп. Так что выскажи свое ученое мнение.

— Сначала центик, о жаждущий светоча знания!

— Какой там центик, старина! Завтра я поведу тебя в Первый Национальный банк Боулдера и дам сразу миллион долларов. Как насчет этого?

— Серьезно, Стью, — что ты хочешь узнать?

— То же, что хочет знать тот немой парень Андрос, я полагаю. Что должно произойти дальше. Я не знаю, как это точнее выразить.

— Будет общество, — медленно сказал Глен. — Какого типа? В настоящее время трудно предугадать. Сейчас здесь уже собралось почти четыреста человек. Судя по тому, как они прибывали до этого — с каждым днем все больше, к первому сентября нас будет тысячи полторы. Четыре тысячи пятьсот к первому октября и, возможно, не менее восьми тысяч к тому времени, когда в ноябре начнет срываться снег и засыпет дороги. Запиши это как предсказание номер один.

К удивлению Глена Стью действительно извлек из заднего кармана брюк записную книжку и набросал только что услышанное.

— Мне трудно поверить, — сказал он. — Мы прошли всю страну и не встретили даже пресловутой сотни.

— Да, но они приходят, не правда ли?

— Да… по крохам.

— Как? — переспросил с улыбкой Глен.

— По крохам. Моя мать так говаривала. Тебе не нравится, как говорила моя мама?

— Никогда не наступит тот день, когда я настолько потеряю уважение к собственной персоне, что смогу сказать гадость о матери из Техаса, Стюарт.

— Они прибывают, это верно. У Ральфа на связи сейчас пять или шесть групп, а это значит, что к концу недели нас будет около пятисот человек.

Глен снова улыбнулся.

— Да, а матушка Абигайль сидит рядом с ним, но ни за что не хочет говорить по передатчику. Говорит, что боится получить удар током.

— Франни любит эту старушку, — улыбнулся Стью. — Частично из-за того, что та так много знает о рождении детей, а частично просто… любит ее. Понимаешь?

— Да. Большинство чувствуют то же самое.

— Восемь тысяч людей к началу зимы, — задумчиво произнес Стью, возвращаясь к первоначальной теме. — Боже, о Боже.

— Это простая арифметика. Предположим, что грипп уничтожил девяносто девять процентов населения. Пусть не так много, но давай возьмем это число, чтобы было на что опереться. Если грипп в девяноста девяти процентах смертелен, то это означает, что он унес около двухсот восемнадцати миллионов жизней только в нашей стране. — Глен заметил выражение шока на лице Стью и мрачно кивнул головой. — В сравнении с этим нацисты блекнут, не так ли?

— Боже мой, — произнес Стью охрипшим голосом.

— Но и тогда все еще остается более двух миллионов людей, то есть пятая часть населения Токио, четвертая часть населения Нью-Йорка до эпидемии. И это только в нашей стране. Далее, я полагаю, чтo десять процентов от этих двух миллионов могли не пережить последствий гриппа. Люди, которые пали жертвой того, что я назвал бы послешоковым состоянием. Люди, подобные несчастному Марку Брэддоку с его перитонитом, а также несчастные случаи, самоубийства, да и убийства тоже. Сбавляем еще до 1,8 миллиона. Но мы ведь предполагаем и существование Противника, не так ли? Тот темный человек, который нам снился. Где-то к западу от нас. Там семь крупных штатов, которые по праву можно было бы назвать его территорией… если он действительно существует.

— Думаю, он существует, — сказал Стью.

— У меня то же ощущение. Но подвластны ли ему все люди, которые там живут? Я так не думаю, так же как не верю и тому, что матушке Абигайль автоматически подвластны все люди в остальных штатах на континенте. Думаю, все еще находится в стадии медленного изменения, но такое состояние дел подходит к концу. Люди объединяются. Когда мы с тобой впервые обсуждали это раньше в Нью-Гэмпшире, я предвидел образование дюжин маленьких сообществ. Но на что я не рассчитывал — потому что тогда еще не знал об этом, — это на непримиримое соперничество этих двух противоположных снов. Это стало фактом, который никто не мог предвидеть.

— Ты хочешь сказать, что в конце концов у нас будет девятьсот тысяч сторонников и у него будет девятьсот тысяч?

— Нет. Прежде всего, наступающая зима нанесет большой урон. И именно здесь, и именно маленьким группам, которые не успеют добраться сюда до того, как ляжет снег. Им будет очень трудно. Ты хоть понимаешь, что у нас до сих пор в Свободной Зоне нет ни одного врача? Наш медицинский персонал состоит из одного ветеринара и самой матушки Абигайль, которая уже позабыла больше надежных лекарств для людей, чем нам с тобой когда-либо довелось о них узнать. Хотя они будут стараться изо всех сил вставить тебе в череп металлическую пластинку, если ты упадешь и ударишься затылком, не так ли? В общем, я полагаю, что к следующей весне общая численность американского населения составит 1,6 миллиона — и это еще щадящая оценка. Из этого числа, я надеюсь, мы наберем миллион.

— Миллион живых людей, — с благоговением произнес Стью. Он посмотрел на раскинувшийся внизу почти пустынный Боулдер-Сити, наполняющийся светом по мере того, как солнце поднималось над плоским восточным горизонтом. — Даже представить себе трудно. Город будет просто переполнен.

— Боулдер не вместит всех. Я знаю, как это пугающе действует на сознание, когда бредешь по пустынным улицам к центру города и прочь от него по направлению к плато, но он просто не сможет. Придется вокруг создавать общины. И ситуация будет следующей: эта одна гигантская община, а остальная часть страны к востоку отсюда абсолютно пустая.

— Почему ты считаешь, что у нас будет больше людей?

— По одной чрезвычайно ненаучной причине, — ответил Глен, ероша волосы вокруг своей природной тонзуры. — Я предпочитаю верить, что большинство людей добры. И я верю, что кто бы там ни управлял к западу от нас — он действительно плох. Но меня не покидает предчувствие… — Он запнулся.

— Валяй, договаривай.

— Я скажу потому, что пьян. Но это должно остаться между нами, Стюарт.

— Хорошо.

— Даешь слово?

— Даю слово.

— Мне кажется, что он соберет вокруг себя большую часть технарей, — сказал Глен. — Не спрашивай меня, почему; это всего лишь предчувствие. Разве что дело в том, что технари в основном привыкли работать в атмосфере жесткой дисциплины и прямолинейных целей. Им нравится, чтобы поезда ходили по часам. Мы же имеем здесь в Боулдере массовое смятение, все слоняются и делают кому что заблагорассудится… и мы должны сделать что-то такое, о чем мои студенты сказали бы «собрать свое дерьмо в кучу». Но тот другой парень… Держу пари, он сделает так, что поезда будут ходить по часам, а утки летать гуськом. А технари — такие же люди, как и мы; они пойдут туда, где им больше понравится. У меня подозрение, что этот Противник сам не остановится. К черту фермеров, он всего-навсего побыстрее заполучит несколько ребят, которые стряхнут силосную пыль с ядерных ракет в Айдахо и снова приведут их в состояние боеготовности. Таким же образом танки, вертолеты, возможно, один или парочку бомбардировщиков Б-53 так, для смеха. Сомневаюсь, чтобы он успел так далеко зайти, скорее, я уверен в этом. Мы бы узнали. Именно в настоящий момент он, вероятнее всего, сосредоточил усилия на том, чтобы вновь обеспечить подачу электроэнергии, восстановить коммуникации… может быть, он уже позволил себе чистку малодушных. Рим не в один день строился, и он узнает это. У него есть время. Но когда я вижу, как солнце заходит вечером — и это не шутки, Стюарт, — мне страшно. Никакими плохими снами меня не испугаешь. Мне достаточно всего лишь представить, как они там, по другую сторону Скалистых гор, трудятся, как пчелы.

— Что же делать?

— Продиктовать тебе список? — Глен усмехнулся.

Стюарт показал на свою потрепанную записную книжку. На ее розовой обложке выделялись силуэты танцующей пары и слова. «Долой танцы!»

— Итак, — спросил Глен, — ты шутишь?

— Нет. Ты ведь сам сказал, Глен, что нам пора собирать свое дерьмо в кучу. Я чувствую то же. Время уплывает с каждым днем. Мы не можем просто так, сложа руки, сидеть здесь и слушать радиопередатчик. В одно прекрасное утро мы можем проснуться и увидеть, как тот Супостат вальсирует в Боулдере во главе вооруженной колонны, вдобавок поддерживаемый с воздуха.

— Не жди его завтра, — сказал Глен.

— Да. А как насчет грядущего мая?

— Возможно, — тихо ответил Глен. — Вполне возможно.

— И что, по твоему мнению, случится с нами?

Глен не ответил словами. Он просто сделал жест, нажав на воображаемый курок, а потом залпом допил вино.

— Да, — согласился Стью. — Так что давай начинать собирать все в кучу. Говори.

Глен закрыл глаза. Разгорающийся день коснулся его морщинистых щек и глаз.

— Хорошо, — сказал он. — Вот план, Стью. Во-первых, воссоздать Америку. Маленькую Америку. Любыми путями. На первом месте стоят организация и правительство. Если начать сейчас, мы сможем сформировать такое правительство, какое пожелаем. Если же мы дождемся увеличения населения в три раза, то у нас с этим будут серьезные проблемы.

— Предположим, мы созовем общее собрание через неделю, это будет восемнадцатое августа. Для всех явка обязательна. До собрания должен быть создан специальный организационный комитет. Скажем, Комитет Семи. Ты, я, Андрос, Франни, Гарольд Лаудер, может быть, еще пара человек. Задачей комитета будет составление повестки дня собрания, назначаемого на восемнадцатое августа. Я уже сейчас могу назвать тебе некоторые пункты, которые должны войти в эту повестку.

— Давай.

— Во-первых, чтение и ратификация Декларации Независимости. Во-вторых, чтение и ратификация Конституции. В-третьих, чтение и ратификация «Билля о правах». Ратификация должна осуществляться путем всеобщего голосования.

— Господи, Глен, мы же все американцы…

— Да, вот где сказывается твоя молодость, — заметил Глен, открывая запавшие усталые глаза. — Мы — горстка уцелевших без какого-либо правительства. Мы — мешанина представителей всех возрастных групп, религиозных, классовых и расовых группировок. Правительство — это идея, Стью. Именно этим оно и является, ну и тому подобное дерьмо. Итак, я иду дальше. Это — внушение, не более чем тропинка памяти, протоптанная в мозгу. То, что у нас сейчас происходит, называется культурной деградацией. Большинство из выживших по-прежнему верят в правительство по представительству — республиканское — чем, по их мнению, и является «демократия». Но культурная деградация никогда долго не продолжается. Спустя некоторое время люди начнут переживать реакцию пустоты: президент мертв, Пентагон никому не подчиняется, никто более не вступает в дебаты в Конгрессе и в Сенате, кроме, разве что, термитов и тараканов. Наши люди здесь очень скоро очнутся и поймут, что старое ушло безвозвратно и что они в состоянии перестроить общество так, как захотят. Мы должны — мы обязаны — удержать их, пока они не очнулись и не наделали глупостей Он поднял палец. — Если кто-нибудь встанет на августовском собрании и предложит, чтобы матушке Абигайль были предоставлены абсолютные полномочия, а ты, я и Андрос назначены ее советниками, эти люди проведут этот пункт на основании всеобщего одобрения, пребывая в блаженном неведении насчет того, что только что проголосовали за первую в Америке диктатуру со времени принятия «Билля о правах».

— О, мне трудно в это поверить. Ведь здесь есть выпускники колледжей, юристы, политические активисты.

— Может быть, когда-то они ими и были. Сейчас же они представляют собой горстку усталых напуганных людей, которые не знают, что с ними будет. Некоторые, возможно, и запротестуют, но они моментально закроют рты, как только ты скажешь им, что матушка Абигайль и ее советники намерены сложить свои полномочия по прошествии шестидесяти дней. Да, Стью, очень важно, чтобы мы первым делом ратифицировали дух прежнего общества. Вот что я подразумевал под воссозданием Америки. И так должно быть до тех пор, пока мы действуем под прямой угрозой того человека, которого именуем Противником.

— Продолжай.

— Хорошо. Следующим пунктом повестки дня должно быть то, что правительство должно управлять так, словно это городок в Новой Англии. Абсолютная демократия. До тех пор, пока нас относительно мало, это будет отлично работать. Только вместо совета директоров у нас будет семь… представителей, я полагаю. Представители Свободной Зоны. Как звучит?

— Отлично звучит.

— Я тоже так думаю. А мы проследим, чтобы избранные оказались теми же людьми, которые входили в специальный комитет. Мы начнем всех торопить и сделаем так, чтобы голосование прошло до того, как люди начнут протаскивать своих приятелей. Мы можем выбрать людей, которые назовут нас, а затем и поддержат нас. И голосование пройдет гладко, как по маслу.

— Здорово придумано, — восхищенно сказал Стью.

— Разумеется. — В голосе Глена прозвучало самодовольство. — Если хочешь сорвать демократический процесс, посоветуйся с социологом.

— Что дальше?

— Этот пункт получит всеобщую поддержку. Пункт будет гласить: «Решение: матушке Абигайль предоставляется абсолютное право вето на любое действие, предложенное советом».

— Господи! Неужели она согласится?

— Думаю, да. Но я не думаю, что она когда-либо воспользуется своим правом вето; во всяком случае, я не предвижу подобных обстоятельств. Просто вряд ли мы сможем создать работоспособное правительство, если не назначим ее своим номинальным главой. Она — то, что нас всех объединяет. У всех нас за плечами паранормальный опыт, связанный с ней. И у нее есть… какая-то аура. Все до одного используют один и тот же набор прилагательных при описании ее, только в разном порядке: хорошая, добрая, старая, мудрая, умная, приятная. Всем этим людям снился один сон, который напугал их до смерти, и другой, который вселил в них чувство безопасности и стабильности. И из-за сна, который их напугал, они еще больше любят и доверяют источнику хорошего сна. И мы можем дать ей понять, что она является нашим лидером только номинально. Я думаю, что именно этого она и хотела бы. Она старая, уставшая…

Стью протестующе помотал головой.

— Да, она старая и уставшая, но она смотрит на проблему темного человека как на крестовый поход. К тому же она отнюдь не единственная. И ты это знаешь.

— Ты хочешь сказать, что она потребует своей доли?

— Может быть, это будет не так уж плохо, — заметил Стью. — В конце концов, нам снилась она, а не Совет Представителей.

Теперь Глен помотал головой.

— Нет, я не приемлю мысли о том, что все мы являемся заложниками некой постапокалипсической схватки добра и зла, будь то сны или что-либо другое. К черту, это иррационально!

Стью пожал плечами.

— Ладно, давай не будем на этом останавливаться. Я считаю, что твоя мысль о предоставлении ей права вето — дельная. Кстати, я считаю, что ее даже следует развить. Наравне с правом отменять мы должны предоставить ей право предлагать.

— Но не абсолютное, если уж на то пошло, — поспешил уточнить Глен.

— Нет, ее предложения должны быть ратифицированы Советом Представителей, — сказал Стью, а затем, хитро улыбнувшись, добавил: — Но мы рискуем превратиться в резиновую печать для нее, а не наоборот.

Наступило долгое молчание. Глен в задумчивости оперся лбом о согнутый кулак. Наконец он сказал:

— Да, ты прав. Она не может быть всего лишь номинальным главой… на худой конец мы должны смириться с возможностью, что она может иметь свое собственное мнение. Здесь мне пора завернуть мой мутнеющий хрустальный шар предвидения, Восточный Техас. Потому что матушка Абигайль является тем, кого мы, оседлавшие своего любимого конька социологии, называем инаконаправленным.

— И что это за иная направленность?

— Бог? Тора? Аллах? Нет, не это. Иная направленность — значит то, что ее речь необязательно направлена на нужды общества или любые другие более важные вещи. Она слушает другой голос. Словно Жанна д'Арк. Своим вопросом ты подвел меня к выводу о том, что мы можем прийти к теократии.

— Тео-что?

— На путь Божий, — сказал Глен. Он не испытывал счастья по этому поводу. — Будучи маленьким, Стью, мечтал ли ты когда-нибудь, что вырастешь и станешь одним из семи епископов и/или епископесс при старой ставосьмилетней негритянке из Небраски?

Стью уставился на него. Наконец он произнес:

— Еще осталось вино?

— Все выпито.

— Вот черт.

— Да, — сказал Глен. В наступившей тишине они изучающе посмотрели друг другу в лицо, а затем внезапно расхохотались.

Листовки с объявлением о назначенном на 18 августа собрании были расклеены по всему Боулдеру. Это вызвало немало оживленных споров, которые большей частью касались сильных и слабых сторон семерки, вошедшей в организационный комитет. ‹

Дневной свет еще не покинул небосвод, когда матушка Абигайль улеглась в постель совсем измученной. Этот день был бесконечным потоком посетителей, каждый хотел знать ее мнение на этот счет. Она считала большинство кандидатур в комитет вполне достойными.

Людям также не терпелось узнать, войдет ли она в состав постоянного комитета, если таковой будет сформирован на общем собрании. Матушка Абигайль ответила, что это не так просто, но она, конечно же, будет оказывать комитету избранных представителей посильную помощь, если люди обратятся к ней за советом. И ее вновь и вновь заверяли в том, что если будущий постоянный комитет откажется от ее помощи, то его публично заклеймят, и очень скоро. Итак, матушка Абигайль легла спать уставшая, но вполне удовлетворенная.

Как и Ник Андрос в тот вечер. За один день, благодаря листовке, отпечатанной на ротаторе, Свободная Зона Боулдера превратилась из аморфной группы беженцев в сообщество потенциальных избирателей. Людям это понравилось; у них появилось чувство места, за которое можно держаться после долгого периода свободного падения.

В тот день Ральф повез Ника на электростанцию. Он, Ральф и Стью договорились провести через день предварительное собрание на квартире у Стью и Франни. Это даст всем семерым дополнительные два дня, чтобы послушать, что говорят люди.

Ник улыбнулся и изобразил локаторы, приставив ладони к ушам.

— Читать по губам даже лучше, — сказал Стью. — Знаешь, Ник, я начинаю верить, что у нас действительно что-то получится с этими неисправными моторами. Брэд Китчнер не боится никакой работы. Если бы у нас было десять таких, как он, к первому сентября все в городе заработало бы.

Ник ответил ему кружком из большого и указательного пальцев, и они вошли в помещение электростанции.

В ранние утренние часы матушка Абигайль лежала в постели без сна. Она пыталась молиться.

Она поднялась в темноте и, встав на колени в своей белой хлопчатобумажной ночной сорочке, прижалась лбом к Библии, которая была открыта на «Деяниях святых Апостолов». Обращение непреклонного старого Савла после явления ему Господа на пути в Дамаск. Савл был осиян светом с неба, и пелена спала с его глаз. «Деяния» были последней книгой Нового Завета, где доктрина подкреплялась чудесами, а что же такое чудо, как не блажь Божия в действиях. О да, и на ее глазах была пелена, и неужели ей суждено когда-нибудь упасть, как Савлу, и услышать голос, говорящий: «Что ты гонишь Меня?»

Тишину в комнате нарушали лишь слабое шипение керосиновой лампы, тиканье старых механических часов и тихий, бормочущий голос матушки Абигайль.

— Господи, указуй мне грех мой. Я пребываю в неведении. Я знаю, что оставила, пропустила нечто такое, что Ты предназначал мне увидеть. Я не могу спать, я не могу зернышка макового проглотить, и я не ощущаю Тебя, Господи. У меня такое чувство, будто мои молитвы обращены в немой телефон, и надо же, чтобы это случилось в такой страшный час. Чем я прогневила Тебя? Я слушаю, Господи. Я внимаю тихому голосу моего сердца.

И она слушала и слушала. Прикрыв глаза скрученными артритом пальцами, она склонилась еще ниже и постаралась очистить свое сознание. Но там было темно, темно, как ее кожа, темно, как земля, оставленная под пар, ожидающая доброго семени.

«Прошу тебя, Господи, прошу тебя, Господи…»

Но перед ее внутренним взором возникла лишь одинокая лента грунтовой дороги в море кукурузы. По ней шла старая женщина с мешком, наполненным только что зарезанными курами. Появились ласки. Они бросились вперед и вцепились зубами в мешок. Они учуяли запах крови — старой крови греха и свежей крови жертв. Матушка услышала, как старая женщина возносит Богу свои молитвы, но делала она это слабым, завывающим голосом, голосом, в котором звучало раздражение, а не смиренная мольба о ниспослании воли Божией, какое бы место она ни занимала в Его устройстве вещей; женщина требовала, чтобы Бог спас ее для того, чтобы она могла закончить работу… свою работу… как будто она знала замыслы Господни и могла подчинить Его волю своей. Ласки осмелели еще больше; полотняный мешок начал поддаваться их когтям и зубам. А ее пальцы были слишком старыми, слишком слабыми. И когда ласки съедят кур, они по-прежнему будут голодны, и они придут за ней. Да. Они…

И вдруг ласки бросились врассыпную, они с писком исчезли во мраке ночи, оставив содержимое мешка наполовину недоеденным, и она с ликованием подумала: «Все-таки Господь спас меня! Да восславится имя Его! Господь спас Своего доброго и верного слугу!»

«Не Господь, старуха. Я спас тебя».

В своем видении она обернулась, и от страха ком сдавил горло, и во рту появился привкус свежей меди. И там, раздвигая плечами стебли, выходил из кукурузы, подобно косматому серебристому привидению, огромный горный волк с раскрытой в сардонической ухмылке пастью, с горящими глазами. Мощную шею охватывал ошейник из чеканного серебра — вещь, красивая варварской красотой, а с нее Свисал маленький камешек чернейшего янтаря… а в центре была маленькая красная трещина, напоминающая глаз. Или ключ.

Она перекрестилась, расщепляя надвое знак злого глаза на этом мерзком привидении, но пасть волка лишь еще шире раздвинулась в ухмылке и из нее выпал длинный розовый язык.

«Я приду за тобой, матушка. Не сейчас, но скоро. Мы затравим тебя, как собаки травят оленя. Я — все то, что ты обо мне думаешь, и даже больше. Я волшебник. Я говорю от имени последней эпохи. Твои люди лучше всех меня понимают, матушка. Они называют меня Джоном-Завоевателем»,

«Уходи! Оставь меня во имя Всемогущего Господа Бога!»

Но она страшно испугалась! Не за людей, окружавших ее, которые в ее сне были представлены курами в мешке, а за саму себя. В глубине души она боялась за свою душу.

«Твой Бог не властен надо мной, матушка. Его суденышко ушло».

«Нет! Неправда! В моей силе сила десятерых, я поднимусь на сотне крыльев, подобных орлиным…»

Но волк лишь ухмыльнулся и подошел ближе. Она отпрянула, почувствовав его дыхание, тяжелое, дикое. Это был ужас в полдень и ужас, летающий в полночь, и она боялась. Ужас ее не знал границ. А волк, по-прежнему ухмыляясь, начал говорить двумя голосами, спрашивая и затем отвечая самому себе.

— Кто добыл воду из скалы, когда мы умирали от жажды?

— Я, — ответил волк наглым голосом, в котором перемешались ликование и страх.

— Кто спас нас, когда мы упали духом? — ухмыляясь, спросил волк, теперь его морда находилась в нескольких дюймах от нее, а его дыхание было дыханием настоящей скотобойни.

— Я, — завывал волк, придвигаясь еще ближе, его ухмыляющаяся пасть была полна острой смерти, а в прекрасных глазах пылало высокомерие. — Да, падите ниц и восхваляйте имя мое, я тот, кто дал напиться в пустыне, и зовут меня так же, как и моего Хозяина…

Пасть волка широко распахнулась, чтобы проглотить ее.

— … имя мое, — бормотала она. — Молитесь во имя мое, славьте Господа Бога, от которого проистекают все блаженства, славьте Его все сущие на земле…

Она подняла голову и окинула комнату взглядом, словно в состоянии помешательства. Ее любимая Библия упала на пол. В выходящем на восток окне появился свет утренней зари.

— О мой Господь! — воззвала она громким дрожащим голосом.

«Кто добыл воду из скалы, когда мы умирали от жажды?»

Не потому ли? Не потому ли, Боже милосердный? Не потому ли пелена упала на ее глаза, сделав ее слепой на то, что ей следовало знать? Слезы горечи покатились у нее из глаз, медленно, с болью она поднялась с колен и подошла к окну. Артрит вонзал тупые, жгучие иглы в бедра и колени.

Она долго смотрела в окно и, наконец, поняла, что ей нужно было теперь делать. Она подошла к шкафу и сняла ночную сорочку, уронив ее на пол. Теперь она стояла обнаженная, открыв тело, настолько изборожденное морщинами, словно это было русло великой реки времени.

— Да исполнится воля Твоя, — промолвила она и стала одеваться.

Спустя час она медленно шагала по Мэплтон-авеню на запад в направлении диких лесных зарослей и узких теснин, начинавшихся за городом.

Выдержки из протокола заседания Организационного комитета

17 августа 1990 года.

Заседание проводилось в доме Ларри Андервуда. Присутствовали все члены комитета…

Первым обсуждался вопрос о переизбрании Организационного комитета в Постоянный комитет Боулдера.

Франни: Я и Стью сошлись во мнении, что самым весомым аргументом в пользу нашего переизбрания была бы подпись матушки Абигайль под всем списком кандидатур. Это исключило бы щекотливую проблему, когда кандидаты выдвигаются своими же друзьями. Теперь, чтобы не расстроить наши планы, нам придется действовать иначе. Я не собираюсь предлагать что-либо, идущее вразрез с демократичностью. Я хотела лишь еще раз подчеркнуть следующее: каждый из нас должен убедиться, что найдутся люди, которые выдвинут и поддержат нас. Разумеется, мы не станем выдвигать и поддерживать друг друга — это бы слишком напоминало мафию. И если вы не в состоянии найти одного человека, который бы выдвинул вас, и другого, который бы поддержал вас, вам бы следовало отказаться от участия в выборах.

Сьюзен: Вот это да! Но это подло, Фран.

Франни: Да, немного.

Глен: Мы снова переходим к обсуждению проблемы нравственности комитета. И хотя я уверен, что все мы находим эту тему бесконечно захватывающей, лучше, чтобы она не поднималась в последующие несколько месяцев. Думаю, нам просто нужно согласиться с тем, что мы служим интересам Свободной Зоны, и на этом поставить точку.

Ральф: А ты, Глен, похоже, наложил в штаны.

Глен: Да, я наложил в штаны. И признаю это. Сам факт, что мы так много времени копаемся во всем этом, доказывает, что именно съедает наши души и тревожит наши сердца.

Сьюзен: Дорога в ад вымощена…

Глен: Да, благими намерениями, и так как все мы, кажется, только и делали, что беспокоились о своих намерениях, значит, наверняка мы находимся на прямом пути в рай.

Затем Глен предложил обсудить проблему наших разведчиков (или шпионов) именно сейчас, не дожидаясь девятнадцатого. Стью спросил его о причине этого.

Глен: Потому что, возможно, не все мы окажемся в составе комитета после восемнадцатого. Кого-то могут и не выбрать. Конечно, возможность подобного невелика, но никто не может предугадать реакцию огромной группы людей, собравшихся в одном месте. Мы просто обязаны быть предельно осторожными.

После некоторого молчания все единогласно проголосовали за то, чтобы собраться девятнадцатого — как Постоянный Комитет — и обсудить вопрос о разведчиках… или шпионах… или как их там еще.

Стью поставил перед комитетом третий вопрос, касающийся матушки Абигайль.

Стью: Как вы знаете, она ушла по причинам, известным только ей. В ее записке сказано, что она «будет отсутствовать некоторое время» — довольно-таки туманное определение — и что она вернется, «если на то будет воля Господа». Увы, это не слишком обнадеживающе. 3а прошедшие три дня поиски ничего не дали. Мы не можем привести ее назад, если она этого не хочет, но если она лежит где-то со сломанной ногой или без сознания, тогда совсем другое дело. Сейчас мы столкнулись с двумя сторонами одной и той же проблемы. Во-первых, у нас недостаточно людей, чтобы обыскать все окрестности. А во-вторых, также из-за недостатка персонала мы не можем ввести в строй электростанцию. Отсутствует какая бы то ни было организованность. Так что на общем собрании завтра вечером я предлагаю поставить вопрос о поисковой партии, электростанции и похоронной команде. И мне хотелось бы, чтобы за все отвечал Гарольд Лаудер, потому что это была именно его идея.

Глен заметил, что вряд ли поиски что-то дадут по прошествии недели. В конце концов почтенной леди уже сто восемь лет. Комитет в общем согласился с кандидатурой Гарольда, но если уж быть честной до конца в этих записях, высказывались и сомнения насчет того, чтобы назначить Гарольда ответственным… но, как подчеркнул Стью, это была именно его идея, и не дать Гарольду возможности возглавить Поисковый комитет — все равно что плюнуть ему в лицо.

Ник: «Я беру назад свои возражения против назначения Гарольда, но не свои убеждения. Мне он не очень нравится».

Ральф Брентнер спросил, кто из двоих — Стью или Глен — сформулируют предложение Стью насчет Поискового комитета, чтобы его можно было внести в повестку дня, которую он, отпечатав на ротаторе, вывесит на здании школы сегодня же вечером. Стью сказал, что это сделает он.

Ларри Андервуд предложил закрыть заседание. Ральф поддержал его, и голосами 7:0 предложение было принято.

Франсес Голдсмит, секретарь.

Вечером 18 августа на собрание пришли почти все, и впервые Ларри Андервуд, находившийся в Зоне всего неделю, осознал, насколько внушительной становится их община. Одно дело видеть людей на улицах, обычно идущих поодиночке или парами, и совсем другое — увидеть их всех в одном месте — зале «Чатакуа». Были заняты все места, многие сидели в проходах и стояли у стен. Но это была странно подавленная толпа, люди перешептывались, а не спокойно болтали. Впервые с тех пор, как Ларри пришел в Боулдер, весь день лил дождь, морось, казалось, обволакивала все туманом, и даже в зале, где собралось человек шестьсот, отчетливо слышался неторопливый шум дождя. Самым громким звуком внутри был непрекращающийся шорох бумаг — собравшиеся просматривали размноженную повестку дня. Листовка гласила:

«СВОБОДНАЯ ЗОНА БОУЛДЕРА

Повестка дня общего собрания.

18 августа 1990 г.

1. Чтение и ратификация Конституции Соединенных Штатов Америки.

2. Чтение и ратификация поправок к Конституции Соединенных Штатов Америки — «Билля о правах».

3. Выдвижение и избрание семи представителей Свободной Зоны в Правительственный совет.

4. Предоставление права вето Абигайль Фриментл по любому вопросу из обсужденных и утвержденных ранее представителями Организационного комитета.

5. Создание Похоронного комитета из двадцати человек для захоронения умерших от эпидемии супергриппа в Боулдере.

6. Создание Комитета по электричеству (ориентировочно из шестидесяти человек), чтобы ускорить введение электростанции в строй до наступления холодов.

7. Создание Поискового комитета из пятнадцати человек для выяснения местонахождения Абигайль Фриментл, если это еще возможно».

Ларри заметил, как его руки нервно теребят листок с повесткой дня, которую он знал почти наизусть. Входить в состав Организационного комитета было забавно, это напоминало игру — дети играют в заседание парламента в гостиной, потягивая коку, уплетая пирог, испеченный Франни, и попутно обсуждая возникающие проблемы. Даже та часть, касающаяся засылки разведчиков, казалась игрой, частично потому, что он не мог представить самого себя в этой роли. Стирается вся позолота, когда встречаешься с таким вот ожившим ночным кошмаром. Но на их закрытых собраниях, в уютной комнате, все казалось нормальным. И если Судью, Дайану Юргенс или Тома Каллена поймают, то это представлялось — по крайней мере, на этих встречах за закрытыми дверями — событием не большей важности, чем потеря ладьи или королевы в шахматной игре.

Но теперь, сидя в центре этого огромного зала рядом с Люси и Лео (он не видел Надин целый день, Лео тоже, кажется, не имел ни малейшего представления, где та находится; «Вышла» — таков был его беспристрастный ответ), Ларри осознал смысл всего происходящего, и внутри у него как будто застучал отбойный молоток. Это не было игрой. Здесь находилось пятьсот восемьдесят человек, и большинство из них даже не догадывалось, что Ларри Андервуд вовсе не был хорошим парнем и что первый человек, о котором он попытался позаботиться, умер, приняв огромное количество таблеток.

Потными, дрожащими руками он снова и снова пытался сложить бумажный самолетик из листка с повесткой дня и лишь усилием воли заставил себя остановиться. Люси, взяв его за руку, пожала ее и улыбнулась ему. Он смог ответить ей только неопределенной гримасой, а в сердце услышал голос матери: «Что-то не вошло в тебя, Ларри».

От этой мысли его охватила паника. Можно ли еще выпутаться из всего этого или дело зашло слишком далеко? Он не хотел вешать себе на шею еще и этот камень. Он уже сделал предложение в узком кругу, обрекающее судью Фарриса на верную смерть. В случае неизбрания Ларри в комитет собравшимся придется голосовать еще раз, чтобы принять решение, посылать или не посылать Судью, ведь так? Конечно, так. И они выберут кого-нибудь другого. Когда Лори Констебл предложит мою кандидатуру, я встану и откажусь. Ведь никто же не может заставить меня? Тем более если я сам не захочу. Кому нужна будет вся эта кутерьма?

Заговорил Уэйн Стаки, как тогда, на пляже: «В тебе есть нечто такое, из-за чего кажется, что бьешься о железобетонную стену».

Люси очень тихо сказала:

— С тобой все будет хорошо. — Он вздрогнул, и Люси повторила: — Я сказала, что с тобой все будет хорошо, ведь так, Лео?

— Конечно, — кивнул головой Лео. Он обводил глазами зал, как будто никак не мог воспринять огромные размеры аудитории. — Все будет хорошо.

«Ничего ты не понимаешь, дурочка, — подумал Ларри. — Держишь меня за руку и не понимаешь, что я могу принять такое ужасное решение, что это сразит вас наповал. Я и так почти убит судью Фарриса, а он еще и поддерживает мою кандидатуру». — Из его груди вырвался сдавленный стон.

— Ты что-то сказал? — спросила Люси.

— Нет, ничего.

На сцену поднялся Стью, его красный свитер и голубые джинсы ярким пятном выделялись в приглушенном свете ламп, питающихся от генератора Конди, подключенного Брэдом Китчнером и его парнями с электростанции. В зале зазвучали аплодисменты, и циник, засевший внутри Ларри, заподозрил, что это устроил Глен Бейтмен, их постоянный эксперт по умению организовать толпу. Но в любом случае это не было так уж важно. Первые одинокие хлопки потонули в буре оваций. Стью выглядел удивленным. К аплодисментам добавились приветственные выкрики и одобрительный свист. Затем все присутствующие встали. Аплодисменты напоминали шум тропического ливня, люди кричали: «Браво! Браво!», Стью поднял руки, но хлопки стали еще сильнее. Ларри, покосился на Люси, та хлопала с энтузиазмом, не отрывая взгляда от Стью, губы которого кривились в дрожащей улыбке триумфа. Люси плакала. Лео тоже хлопал, соединяя ладони снова и снова с такой силой, что Ларри подумал, не сломает ли мальчик себе кисти, если будет продолжать в том же духе. На самой вершине радости возвращенный с таким усилием словарный запас покинул Лео точно так же, как иногда английский покидает человека, изучавшего его как второй язык. Он мог только громко, с энтузиазмом выкрикивать что-то нечленораздельное.

Брэд и Ральф подключили к генератору микрофон, и Стью начал:

— Леди и джентльмены…

Но аплодисменты заглушили его слова.

— Леди и джентльмены, если вы займете свои места…

Но люди не были готовы занять свои места. Аплодисменты накатывались волна за волной, и тут Ларри, почувствовав боль в ладонях, осознал, что и сам хлопает с таким же неистовством, как и другие.

— Леди и джентльмены…

Эхо аплодисментов вспугнуло семейство ласточек, избравших своей резиденцией это спокойное место после эпидемии супергриппа, и теперь они бешено метались, беспомощно пытаясь выбраться туда, где нет никаких людей.

«Мы аплодируем сами себе, — подумал Ларри. — Мы аплодируем тому факту, что находимся здесь, что мы вместе и мы живы. Возможно, мы приветствуем свою внутреннюю сущность. Привет, Боулдер! В конце концов, хорошо быть здесь и как же здорово быть живым!»

— Леди и джентльмены, мне бы хотелось, чтобы вы заняли свои места.

Мало-помалу аплодисменты начали стихать. Теперь стало слышно, как женщины — да и некоторые мужчины — шмыгали носами и всхлипывали. Кто-то шептался. А потом по залу пронесся тот шуршащий звук, когда люди рассаживаются по своим местам.

— Рад, что все вы собрались здесь, — начал Стью. — И сам я рад находиться здесь. — Микрофон загудел, и Стью пробормотал: — Чертова штуковина… — Его слова были громко ретранслированы. Раздались смешки. Стью покраснел. — Надеюсь, все мы скоро снова привыкнем к этим предметам, — сказал он, чем снова вызвал всплеск аплодисментов. Когда они затихли, Стью сказал: — Для тех, кто не знает меня, сообщаю: я Стюарт Редмен, родом из Арнетта, штат Техас, но все это теперь кажется таким далеким. — Он откашлялся, микрофон снова взвизгнул, и Стью отошел на шаг назад. — Я очень нервничаю, так что вы уж потерпите меня…

— Конечно, Стью! — радостно выкрикнул Гарри Данбартон. Снова одобрительный смех. «Напоминает предвыборный партийный митинг, — подумал Ларри. — Скоро они начнут распевать гимны. Если бы матушка Абигайль была здесь, клянусь, мы бы этим уже и занимались».

— Последний раз на меня смотрело большое количество людей, когда я играл в школьной футбольной команде, но тогда на меня глазели чуть более двадцати человек, не считая девчонок в коротеньких юбочках.

Добродушный смех.

Люси, притянув к себе Ларри за шею, зашептала прямо в ухо:

— О чем он беспокоится? Он держится так естественно!

Ларри кивнул.

— Если вы потерпите еще немного, я как-нибудь справлюсь с этим, — сказал Стью.

Опять аплодисменты. «Эта толпа, встретив овацией заявление Никсона об отставке, тут же попросила бы его сыграть на пианино», — подумал Ларри.

— Я должен объяснить, что представляет собой Организационный комитет и как я вообще попал сюда, — продолжал Стью. — Семеро из нас собрались вместе и спланировали это собрание, чтобы мы могли действовать более организованно. Нам предстоит сделать очень многое, и мне хотелось бы представить вам каждого члена нашего комитета — надеюсь, и они достойны ваших аплодисментов, потому что все они трудились вместе над составлением повестки дня, которую вы теперь держите в руках. Во-первых, мисс Франсес Голдсмит. Встань, Франни, пусть люди посмотрят, как ты выглядишь в платье.

Франни встала. На ней было красивое дымчато-зеленое платье и простая нитка жемчуга, которая в прежние времена стоила бы не меньше двух тысяч долларов. Ей захлопали, аплодисменты сопровождались одобрительным свистом.

Франни села на место, вся пунцовая, и Стью, выдержав паузу, продолжал:

— Мистер Глен Бейтмен. Из Вудсвилла, штат Нью-Гэмпшир.

Глен встал, аплодировали и ему. Стью представил Ларри предпоследним. Тот встал, заметив, как тепло Люси улыбается ему, но потом и это растворилось в теплой волне оваций, омывшей его. «Когда-то, — подумал Ларри, — в том, другом, мире были концерты, и подобные аплодисменты предназначались для незатейливой песенки «Детка, можешь ты отыскать своего мужчину?» Это было лучше. Он привстал только на секунду, но она показалась ему вечностью. Ларри уже знал, что не решится на самоотвод.

Последним Стью представил Ника, и тому достались самые громкие и продолжительные аплодисменты.

В наступившей тишине Стью сказал:

— Это не включено в повестку дня, но, может быть, мы натаем с исполнения Национального гимна? Думаю, вы помните слова и мелодию.

И снова раздался шуршащий звук — люди вставали со своих мест. Еще одна пауза — все ждали, кто начнет первым. Затем сильный девичий голос взмыл над залом, усиленный сотнями голосов на третьем слоге: «О, скажи…», — это был голос Франни, но Ларри показалось, что его перекрыл другой голос, его собственный, и что находится он не в Боулдере, а в штате Вермонт, и что сегодня Четвертое июля. Соединенным Штатам исполнилось двести четырнадцать лет, а мертвая Рита лежит в палатке позади него, рот ее забит зеленой рвотной массой, а в застывшей руке зажат пузырек с таблетками.

Мороз пробежал у него по коже, и внезапно он почувствовал, что за всеми ними наблюдают. Наблюдает нечто, что может, говоря словами старой песни группы «Ху», видеть на мили, мили и мили. Нечто темное, ужасное, чужеродное. На одно-единственное мгновение Ларри почувствовал непреодолимую потребность бежать прочь из этого места, просто бежать, не останавливаясь. Это была не игра, в которую они играли здесь. Это было серьезное дело; смертельное дело. Может, даже хуже.

Затем присоединились другие голоса. «…Скорей узри в лучах предутренней зари», — пела Люси, держа его за руку, слезы текли по ее щекам. Она плакала о потерянной, горькой, навсегда ушедшей американской мечте, о сверкающих хромом колесах, и внезапно в памяти Ларри возник не образ мертвой Риты, а он увидел себя с матерью на стадионе — это было 29 сентября. «Янки» проигрывали «Ред сокс» совсем немного, победа все еще была возможна. Пятьдесят пять тысяч зрителей встали, а игроки вытянулись на поле, прижав свои кепки к груди («… и в последних отблесках заката…»), в ярком свете мощных прожекторов вилась мошкара, а вокруг был Нью- Йорк, город изобилия, город тьмы и света.

Ларри присоединился к хору голосов, и, когда гимн был допет до конца и снова зазвучали аплодисменты, он и сам плакал. Риты нет. Элис Андервуд нет. Нью-Йорка нет. Нет самой Америки. Даже если они смогут победить Ренделла Флегга, все, что бы они ни сделали, никогда не будет тем же самым, как тот мир темных улиц и ярких мечтаний.

Выдержки из протокола заседания Постоянного Комитета Свободной Зоны

19 августа 1990 г.

Заседание проходило на квартире Стью Редмена и Франни Голдсмит. Присутствовали все члены Постоянного Комитета. Стью Редмен поздравил всех нас с избранием в него и предложил направить благодарственное письмо Гарольду Лаудеру с подписями всех членов Комитета. Его поддержали единогласно.

Стью: Раз уж мы разобрались со старыми проблемами, у Глена Бейтмена есть парочка вопросов. Я не больше вашего знаю, чего они касаются, но подозреваю, что один из них имеет отношение к следующему собранию. Правильно, Глен?

Глен: Я подожду своей очереди.

Стью: Ну и ладно. Главная разница между старым пьяницей и старым плешивым профессором в том, что профессор дождется своей очереди, прежде чем начнет трепать вас за уши.

Глен: Благодарю за эти перлы мудрости, Восточный Техас.

Франни сказала, что, хотя Стью и Глен чудесно проводят время, но все же ей хотелось бы знать, могут ли они непосредственно перейти к делу, так как все ее любимые телешоу начинаются в девять. Эта ремарка вызвала неадекватно веселый смех, чего она явно не заслуживала.

Первый серьезный вопрос — проблема наших разведчиков на Западе. Повторю, что комитет попросил судью Фарриса, Тома Каллена и Дайану Юргенс отправиться туда. Стью предложил, чтобы люди, выдвинувшие их, еще раз поговорили со своими кандидатами — так, Ларри Андервуд поговорит с Судьей, Ник — с Томом (с помощью Ральфа Брентнера), а Стью — с Дайаной.

По мнению Ника, работа с Томом может занять несколько дней, и Стью отметил, что в связи с этим возникает вопрос о том, когда же послать их на задание. Ларри отметил, что нельзя посылать всех троих вместе, иначе их могут вместе и поймать. Он развил свою мысль, сказав, что как Судья, так и Дайана, возможно, подозревают, что мы отправим не единственного разведчика, но так как они не знают имен, то и не смогут разболтать тайну. Франни возразила, что «разболтать» — вряд ли подходящее слово, учитывая то, что темный человек может сделать с ними — если он вообще человек.

Глен: На твоем месте, Франни, я не стал бы делать мрачных прогнозов. Если мы заочно признаем в нашем Противнике хоть капельку интеллекта, то он понимает, что мы не сообщим нашим — оперативникам, так их можно назвать, — ту информацию, которую мы считаем жизненно важной для его интересов. Он знает, что пытки вряд ли помогут ему.

Франни: Вы хотите сказать, что он, возможно, погладит их по головке и скажет, чтобы они больше этого не делали? Мне кажется, он будет пытать их хотя бы только потому, что пытки — одна из процедур, которые нравятся ему. Что вы скажете на это?

Глен: Думаю, не так уж много я могу сказать.

Стью: Решение уже принято, Франни. Все мы согласились послать наших людей на опасное дело, и все мы понимаем, что принять подобное решение было нелегко.

Глен предложил принять следующий предварительный график: Судья отправится 26 августа, Дайана — 27-го, а Том — 28-го. Они не должны знать о существовании остальных и все должны пойти по разным дорогам. К тому же у нас будет достаточно времени, чтобы поработать с Томом Калленом. Ник заметил, что, кроме Тома Каллена, которому нужно будет сообщить о времени возвращения с помощью постгипнотического воздействия, двум другим следует сказать, чтобы они возвращались, когда им это подскажет благоразумие, но что одним из факторов должна стать погода — в первую неделю октября в горах возможен обильный снегопад. Ник предложил, чтобы они провели на Западе не более трех недель.

Франни сказала, что они могут свернуть на юг, если в этом году слишком рано, выпадет снег, но Ларри не согласился, подчеркнув, что горная цепь Сангре-де-Кристо будет у них на пути, пока они не спустятся до самой Мексики. А если они сделают это, то мы, возможно, не увидим их до весны.

Ларри сказал, что в таком случае мы, скорее всего, должны отправить Судью пораньше. Он предложил 21 августа, послезавтра.

На этом и закрыли вопрос о разведчиках.

После этого дали слово Глену.

Глен: Я предлагаю созвать следующее общее собрание 25 августа. И я собираюсь выдвинуть на нем несколько вопросов для обсуждения. Мне бы хотелось начать с указания на то, что может удивить вас. Мы предполагали, что в Зоне собралось около шестисот человек. Ральф очень скрупулезно составлял списки людей, прибывающих большими группами, и при подсчете населения мы основывались на этих данных. Но были также люди, приходившие поодиночке, вдвоем или втроем. Поэтому сегодня утром я отправился вместе с Лео Рокуэем в зал «Чатакуа» и подсчитал количество мест. Шестьсот семь кресел. Теперь вам это говорит о чем-нибудь?

Сьюзен Штерн сказала, что люди стояли и в проходах, и позади кресел, когда не смогли найти свободное место. Тогда мы все поняли, на что намекает Глен, и я думаю, что было бы вполне уместно сказать, что вся семерка просто взорвалась.

Глен: Мы не можем точно утверждать, сколько человек сидело и стояло, но я отлично помню собрание и считаю, что сотня стоящих — число весьма приблизительное. Таким образом, в Зоне собралось намного больше семисот человек. В результате наших с Лео открытий я предлагаю, чтобы одним из пунктов повестки дня очередного собрания стал вопрос о Комитете по переписи населения.

Ральф: Что ж, сукин я сын! Ведь это было моей обязанностью.

Глен: Нет, это не твоя вина. У тебя на огне стояла дюжина утюгов, Ральф, и, я думаю, все мы согласны, что ты хорошо управлялся с ними… но даже если в день поодиночке приходило четыре человека, то в неделю их набирается уже под тридцать. Но, по моим наблюдениям, их было двенадцать или четырнадцать в день. Они же не бежали к нам сломя голову, чтобы объявить о своем прибытии, а после исчезновения матушки Абигайль вообще не осталось места, где можно было бы рассчитывать на их приход.

Франни Голдсмит поддержала предложение Глена включить в повестку дня собрания 25 августа пункт о Комитете по переписи населения и о возложении на него ответственности за внесение в списки каждого жителя Свободной Зоны.

Ларри: Я полностью за это предложение, если существуют веские причины для этого. Но…

Ник: «Но что, Ларри?»

Ларри: Ну… разве у нас мало других проблем, кроме бюрократической возни?

Франни: Я могу выдвинуть одну из веских причин прямо сейчас, Ларри. Если Глен прав, то нам следует поискать более вместительный зал для следующего собрания. Это одно. Если к двадцать пятому числу количество людей превысит восемьсот, их всех просто не вместит старый зал.

Ральф: Господи, я даже не думал об этом. Я говорю вам, что не уклонялся от своей работы.

Стью: Успокойся, Ральф, ты все делал хорошо.

Сьюзен: Итак, где же мы проведем это чертово собрание?

Глен: Минуточку, минуточку. Все по порядку. Предложение выдвинуто, и за него нужно проголосовать.

Проголосовали 7:0 за внесение вопроса о Комитете по переписи населения в повестку дня следующего собрания.

После этого Стью предложил провести собрание 25 августа в зале «Манзингер», вместимость которого намного больше — возможно, более тысячи посадочных мест.

Затем Глен снова попросил слова.

Глен: Прежде чем мы пойдем дальше, мне хотелось бы подчеркнуть еще одну причину важности создания Комитета по переписи населения, намного более серьезную, чем знание того, сколько напитков и коробок с чипсами подготовить к вечеринке. Мы обязаны знать, кто именно прибывает… но мы также обязаны знать, кто выбывает. Видите ли, я считаю, люди уходят. Возможно, это паранойя, но я могу поклясться, что некоторые примелькавшиеся лица больше не попадаются мне на глаза. В любом случае, после подсчета мест в зале мы с Лeo решили заглянуть к Чарли Импенингу. И знаете что? Дом пуст, вещи Чарли исчезли, точно так же как и его машина.

Ропот среди присутствующих.

Ральф спросил, какая польза от знания того, кто уезжает. Он сказал, что если люди, подобные Импенингу, хотят перейти на сторону темного человека, то мы должны смотреть на это как на счастливое избавление. Некоторые члены Комитета стали аплодировать Ральфу, покрасневшему от этого, как школьник.

Стью: Я все же согласен с Гленом. Это будет постоянная утечка информации.

Ральф: И что же мы сможем сделать? Отправить их в тюрьму?

Глен: Хотя это и звучит грубо, но думаю, что нам следует хорошенько обсудить и подобную возможность.

Франни: Нет, сэр. Засылка разведчиков… это я еще могу переварить. Но заточать людей за то, что им не нравится, как мы все это делаем? Господи, Глен! Это уже область тайной полиции!

Глен: Да, именно к этому все и идет. Но наше положение здесь еще слишком неустойчиво. Вы вынуждаете меня занять оборонительную позицию, но это нечестно. Я же спрашиваю только, хотите ли вы позволить и дальнейшую утечку мозгов к нашему Противнику.

Франни: И все же мне не нравится это. В 50-е для Джо Маккарти[11] это был коммунизм. Для нас — наш темный человек. Как замечательно и удобно для нас!

Глен: Франни, ты готова к такому случаю, когда некто может уехать отсюда, увозя с собой очень важную информацию? Например, то, что матушка Абигайль исчезла?

Франни: Чарли Импенинг может сообщить ему об этом. Какой еще важной информацией мы располагаем, Глен? По большей же части разве не блуждаем мы в потемках без ключа к разгадке?

Глен: Ты хочешь, чтобы он знал численность нашей группировки? Какой технологической мощью мы располагаем? То, что у нас до сих пор нет врача?

Франни ответила, что пусть уж лучше будет так, чем сажать людей за решетку только за то, что им не нравится порядок вещей. Тогда Стью предложил отложить обсуждение идеи насчет подобной изоляции, чтобы обдумать ее с различных точек зрения. Это предложение прошло, но Глен голосовал против.

Глен: Лучше все же свыкнуться с этой мыслью, так как рано или поздно эта проблема снова встанет перед нами, но думаю, что это произойдет очень скоро. То, что Чарли Импенинг выворачивается наизнанку перед Флеггом, уже само по себе очень плохо. Вы должны спросить себя, хотите ли вы увеличения подобных случаев. Ну да ладно, вы решили отложить это. Но существует еще одна проблема… нас избрали на неопределенное время, вы подумали об этом? Мы не знаем, будем ли служить шесть недель, шесть месяцев или шесть лет. Я бы предложил один год… это привело бы нас к концу начала, пользуясь фразой Гарольда. Мне бы хотелось включить в повестку дня следующего собрания срок один год. Еще один пункт, и я заканчиваю. Управление при помощи городского собрания — именно такова наша система, а мы лишь избранные представители города — пригодно на первых порах, пока население не увеличилось тысяч до трех, но после этого система разрастется и станет слишком неуклюжей, большинство людей, присутствовавших на собрании, объединятся в кланы, начнут группироваться вокруг своих возможных лидеров… захотят иметь свои флаги и так далее. Я предлагаю всем нам хорошенько подумать над тем, как превратить Боулдер в Республику к концу зимы или началу весны.

Неформальная дискуссия вокруг последнего предложения Глена не привела к принятию решения по этому поводу. Слово дали Нику, и он предложил Ральфу прочитать написанное.

Ник: «Я написал это утром 19-го, готовясь к сегодняшнему вечернему заседанию, и хотел бы, чтобы Ральф зачитал это в последнюю очередь. Иногда быть немым очень трудно, но я попытался продумать все возможные последствия своего предложения. Я хотел бы, чтобы в повестку дня следующего собрания был включен вопрос о согласии жителей Свободной Зоны сформировать Департамент правопорядка во главе со Стью Редменом».

Глен: Интересно. Возвращаемся к тому, о чем мы только что говорили. Дай ему высказаться, Стюарт, — у тебя еще будет возможность.

Ник: «Штаб этого Департамента будет находиться в здании окружного суда Боулдера. Стью будет обладать правом назначения на должности по собственному усмотрению граждан до тридцати лет, старше тридцати — при поддержке большинства членов Постоянного Комитета Свободной Зоны, а старше семидесяти — при большинстве голосов, отданных на общем собрании жителей Свободной Зоны. Вот эту резолюцию мне хотелось бы включить в повестку дня следующего общего собрания. Конечно, мы до посинения можем одобрять это предложение, но ничего не добьемся, пока Стью энергично не возьмется за дело».

Стью: Совершенно верно!

Ник: «Нас становится так много, что нам действительно необходимы порядок и закон. Без этого все будет распадаться. Взять, например, случай с мальчишкой из семьи Джеринджеров, который гонял на машине по Перл-стрит. В конце концов машина разбилась, и ему просто повезло, что он отделался шишкой на лбу. Он мог бы разбиться насмерть или убить другого человека. Теперь все, кто видит его за этим занятием, понимают, что могут возникнуть неприятности. Но никто не чувствует, что может остановить его, потому что у людей нет такой власти. Это во-первых. Затем есть такой Рич Моффет. Возможно, некоторые из вас знают, кто такой Рич, но для тех, кто не знает, сообщаю, что он практически единственный алкоголик Зоны. Когда он трезвый, это вполне милый парень, но в пьяном виде он просто не понимает, что творит, а большую часть времени он пьян. Три или четыре дня назад он так набрался, что решил разбить все окна в районе Арапахо-стрит. Когда он немного протрезвел, я поговорил с ним — по-своему, конечно, через записки, — и ему было стыдно. Он показал назад, туда, где надебоширил, и сказал: «Посмотри на это. Посмотри, что я наделал. Повсюду стекло! А что, если какой-нибудь ребенок поранится? Меня надо судить».

Ральф: А я ему не сочувствую. Абсолютно.

Франни: Ладно, Ральф. Все же знают, что алкоголизм — это болезнь.

Ральф: Как же, болезнь! Болото — вот что это такое.

Стью: Вы оба нарушаете порядок. Помолчите немного.

Ральф: Извини, Стью. Но я же должен дочитать записку Ника.

Франни: А я буду молчать минуты две, господин председатель. Обещаю.

Ник: «Короче, я отыскал метлу, и Рич убрал последствия учиненного погрома. Он хорошо сделал это. Но он был прав, спросив, почему его никто не остановил. В прежние времена такие парни, как Рич, не могли пить столько, сколько хотели и что хотели. Но теперь огромное количество спиртного так и ждет, чтобы его сняли с полки. К тому же я действительно считаю, что Ричу никогда не позволили бы разбить второе окно, но он разбил все окна с южной стороны на протяжении трех кварталов. Он остановился, потому что устал. А вот еще один пример: мужчина, чье имя мне не хотелось бы упоминать, узнал, что его женщина, ее имя я тоже опускаю, проводит время с третьим. Думаю, все вы знаете, о ком я говорю».

Сьюзен: Думаю, да. Огромный детина.

Ник: «Так вот, этот мужчина избил третьего и поколотил женщину. Думаю, сейчас для нас не столь важно, кто из них был прав, а кто виноват…»

Глен: А вот здесь ты ошибаешься, Ник.

Стью: Пусть он закончит, Глен.

Глен: Хорошо, но к этому пункту мне бы хотелось вернуться.

Стью: Хорошо. Продолжай читать, Ральф.

Ник: «… потому что важно то, что упомянутый мужчина совершил уголовное преступление — нападение и избиение, а он по-прежнему на свободе. Из трех случаев этот последний больше всего беспокоит граждан. У нас сейчас только начинает формироваться общество, состоящее из различных элементов, поэтому нас ожидает масса различных конфликтов и недоразумений. Не думаю, что кто-то из нас хотел бы, чтобы в Боулдере сформировалось враждебное общество. Подумайте, какая могла бы возникнуть ситуация, если бы вышеуказанный мужчина взял в магазине «кольт» 45-го калибра и застрелил обоих, а не просто избил их. Тогда бы у нас на свободе разгуливал убийца».

Сьюзен: Господи, Ник, это что? Мысль дня?

Ларри: Да, это ужасно, но Ник прав. Есть старая пословица: «Чему быть, того не миновать».

Ник: «Стью и так уже наш общественный и личный представитель, председатель городского собрания, а это значит, что люди воспринимают его как авторитетную фигуру. И я считаю, что Стью очень хороший и достойный человек».

Стью: Спасибо на добром слове, Ник. Думаю, вы никогда не замечали, что я хожу на ходулях. Серьезно, однако я приму ваше предложение, если это то, чего вы действительно хотите. Я действительно не хочу этой проклятой работы — судя по тому, что я видел в Техасе, работа полицейского в основном заключается в вытирании рвоты с рубашки, когда парни наподобие Рича Моффета пересидят в баре, или в соскабливании с дороги таких дурачков, как этот мальчишка Джеринджеров. Единственно, о чем я прошу, когда мы поставим этот вопрос на городском собрании, это установление такого же годичного срока, как и для работы в Комитете. И я настаиваю, чтобы с самого начала было ясно, что я сложу с себя полномочия через год. Если это принимается, тогда я согласен.

Глен: Думаю, от лица всех присутствующих могу сказать, что принимается. Хочу поблагодарить Ника за его предложение и занесите, пожалуйста, в протокол, что это гениальная мысль. Я поддерживаю предложение.

Стью: Хорошо. Предложение выдвинуто. Возражения, вопросы?

Франни: У меня есть вопрос. А что, если кто-то снесет тебе голову?

Стью: Я не думаю…

Франни: Нет, ты не думаешь. Ты не думаешь. И что скажет мне Ник, если все, о чем вы думаете, ошибочно? «Извини, Фран?» Вот что он скажет мне? «Твой муж лежит в здании окружного суда с пулевым ранением в голову, и я считаю, что мы совершили ошибку?» Дева Мария и Иосиф, я собираюсь родить ребенка, а вы хотите сделать из Стюарта живую мишень, этакого Пэта Гарретта?!

Франни расплакалась, но потом все же взяла себя в руки. Голосование за выдвижение Стью на должность главы Департамента правопорядка Свободной Зоны закончилось со счетом 6:1. Франни отказалась изменить свое решение. Глен попросил слова, прежде чем закроется заседание.

Глен: Это просто мои мысли, а не предложение, и голосовать по нему не нужно, но какой-то вывод сделать все-таки необходимо. Вернемся к третьему случаю из записки Ника насчет правопорядка. Он описал происшествие, закончив словами, что не столь важно, кто прав, кто виноват. Я считаю, что он ошибается. По-моему, Ник один из самых честных людей, которых я когда-либо встречал. Но силовое принуждение без системы суда — это не правосудие. Это обыкновенный вигилантизм[12]. А теперь предположим, что этот приятель, которого все мы знаем, взял «кольт» и убил свою женщину и ее любовника. И еще предположим, что Стью как наш начальник полиции арестовал его и посадил в кутузку. И что потом?

Как долго мы будем держать его там? По закону мы вообще не имеем права задерживать его, по крайней мере согласно Конституции, которую мы приняли на собрании вчера вечером, потому что, согласно этому документу, человек не виновен, пока его вина не доказана законным судом. Далее — все мы знаем, что держим его под замком. Мы не сможем чувствовать себя в безопасности, если он будет разгуливать по улицам! Поэтому мы сделаем это, даже если это будет противоречить Конституции, потому что, когда скрещивают шпаги безопасность и конституционность, безопасность должна выиграть. Следовательно, нам необходимо как можно скорее сделать безопасность и конституционность синонимическими понятиями. Нам нужно подумать о системе суда.

Франни: Это очень интересно, и я согласна, что над этим надо подумать, но сейчас я предлагаю закрыть заседание. Уже поздно, и я очень устала.

Ральф: Я поддерживаю это предложение. Давайте поговорим о суде в следующий раз. У меня столько всего в голове, что она вот-вот лопнет. Это воссоздание страны намного труднее, чем я предполагал.

Ларри: Аминь.

Стью: Поступило предложение закрыть заседание. Что скажете?

За это предложение проголосовали 7:0.

Франсес Голдсмит, секретарь.

— Почему ты остановился? — спросила Франни у Стью, который, медленно подъехав к бордюру, отпустил педали. — Впереди еще целый квартал. — Глаза ее покраснели от слез, и Стью подумал, что никогда не видел Франни настолько уставшей.

— Это насчет того дела о начальнике полиции… — начал он.

— Стью, я не хочу говорить об этом.

— Но кто-то же должен заняться этим, дорогая. И Ник абсолютно прав. Люди мне доверяют.

— К черту логику! А как же я и ребенок? Не логичнее ли подумать о нас, Стью?

— Я обязан знать, чего ты хочешь ради ребенка, — сказал он. — Разве ты не говорила мне об этом много раз? Ты хочешь, чтобы он был в безопасности. Ты хочешь, чтобы он или она родился в не совсем безумном мире. И я тоже хочу этого. Но я не собираюсь рассуждать об этом перед остальными. Это между нами. Ты и ребенок — вот основная причина моего согласия.

— Я знаю это, — хрипло произнесла Франни.

Он пальцем приподнял ее голову за подбородок. Стью улыбнулся, и Франни попыталась улыбнуться в ответ. Это была вымученная улыбка, слезы катились у нее по щекам, но это было все-таки лучше, чем не улыбаться вообще.

— Все будет хорошо, — сказал он.

Она медленно покачала головой, и несколько ее слезинок упали в теплоту летней ночи.

— Мне так не кажется, — возразила она. — Я действительно так не считаю.

Ночью она долго лежала без сна, размышляя о том, что тепло может прийти только от огня. — Прометей, дав его людям, был обречен на кровавые муки — и что любовь всегда приходит через кровь.

И у нее возникла странная уверенность, от которой тело онемело, как от анестезии, что всем им предстоит пройти через кровь. Эта мысль заставила ее защитным жестом прикрыть живот руками, и впервые за много недель она вспомнила о своем сне: ухмыляющийся темный человек и его скрученная вешалка.

Окна домика Судьи выходили на кладбище. Он и Ларри, сидя на задней террасе после ужина и покуривая, наблюдали, как закат окрашивает горы в бледно-оранжевый цвет.

— Когда я был мальчиком, — сказал Судья, — мы жили неподалеку от самого красивого кладбища в Иллинойсе. Оно называлось «Холм Надежды». Каждый вечер после ужина мой отец, тогда ему было уже за шестьдесят, ходил на прогулку. Иногда прогуливался с ним и я. И если мы проходили мимо этого прекрасного некрополя, отец говорил: «Как ты думаешь, Тедди? Есть ли здесь хоть какая-нибудь надежда?» А я отвечал: «Это «Холм Надежды», — и каждый раз, как будто это было сказано впервые, он заливался смехом. Иногда мне казалось, что мы проходим мимо этого кладбища только для того, чтобы он мог разделить со мной эту шутку. Он был разносторонним человеком, но это, казалось, была лучшая из его шуток.

Судья сделал затяжку, опустив подбородок.

— Отец умер в 1937-м, я еще был подростком, — сказал он. — Мне его очень не хватает. Мальчик не нуждается в отце, если это не хороший отец, а хороший отец просто необходим. Никакой надежды, кроме «Холма Надежды». Как ему нравилось это! Ему было семьдесят восемь лет, когда он ушел в мир иной. Он умер как король, Ларри. Он восседал на троне в самой маленькой комнатушке нашего дома, на коленях у него лежала газета.

Ларри, не знавший, как отвечать на этот довольно-таки странный приступ ностальгии, промолчал.

Судья вздохнул.

— Эта небольшая операция должна поскорее закончиться, — промолвил он. — Необходимо пустить электростанцию. Если этого сделать не удастся, люди начнут нервничать и подадутся на юг, прежде чем наступит плохая погода.

— Ральф и Брэд говорят, что справятся. Я верю им.

— Тогда будем надеяться, что твоя вера достаточно обоснована, ведь так? Возможно, это и хорошо, что старуха ушла. Возможно, она знала, что так будет лучше. Возможно, люди сами должны решить, что означают эти молнии в небе и имеет ли дерево лицо или то лицо было лишь игрой света и тени. Ты понимаешь меня, Ларри?

— Нет, сэр, — искренне ответил Ларри. — Я не уверен, что понимаю.

— Я размышляю над необходимостью переизобретения утомительной вереницы божков и спасителей, прежде чем мы воссоздадим смывной туалет. Вот о чем я говорю. Я размышляю над тем, подходящее ли это время для богов.

— Вы думаете, она мертва?

— Ее нет уже шесть дней. Поисковая партия даже не наткнулась на ее след. Да, я считаю, она мертва, но даже теперь я не совсем уверен в этом. Она была удивительной женщиной, абсолютно не вписывающейся в общепринятые рамки. Возможно, одна из причин, почему я почти доволен ее исчезновением, кроется в том, что я рационалист до мозга костей. Я люблю четкий распорядок дня, мне нравится поливать свой садик — ты видел, какие я развел бегонии? И я горжусь этим — чтением книг, записью собственных наблюдений об эпидемии гриппа в свой дневник. Мне нравится заниматься всем этим, а затем пропустить стаканчик вина перед сном и заснуть с не замутненным заботами разумом. Да. Никто из нас не хочет замечать предзнаменований и чудес, несмотря на то что мы столь любим страшные истории о привидениях и фильмы ужасов. Никто из нас не хочет увидеть в действительности Звезду на Востоке или огненный столп в ночи. Мы желаем мира, рациональности и стабильной рутины. Если нам доведется узреть Господа в облике старой женщины, это непременно напомнит нам, что на каждого бога приходится по дьяволу, — и наш дьявол может оказаться ближе, чем нам того хотелось бы.

— Именно поэтому я здесь, — неуклюже вставил Ларри. Он страшно желал, чтобы Судья не упоминал о своем саде, своих книгах, своих записях, стаканчике вина перед сном. В кругу друзей у него возникла пара остроумных идей, и он высказал заманчивое предложение. Теперь же он размышлял над тем, существует ли возможность продолжить это дело и не казаться жестоким.

— Я знаю, почему ты здесь. Я согласен.

Ларри вздрогнул так сильно, что стул под ним заскрипел, и прошептал:

— Кто сказал вам? Предполагалось сделать все очень тихо, в полнейшей тайне, Судья. Если кто-то в Комитете оказался слишком болтливым, значит, наше дело швах.

Судья воздел веснушчатую руку, прерывая Ларри. Глаза сверкали на его лице, отмеченном печатью времени.

— Мягче, мой мальчик… помягче. Никто из вашего Комитета не проболтался, ни о чем таком мне не известно, а уж я-то держу ухо востро. Нет, я сам нашептал себе этот секрет. Почему ты пришел ко мне сегодня вечером? Твое лицо — раскрытая книга, Ларри. Надеюсь, ты не играешь в покер. Когда я рассказывал о своих маленьких удовольствиях, я видел, как опечалилось твое лицо… на нем появилось такое комичное выражение…

— Неужели это настолько смешно? А что же мне прикажете делать? Радоваться тому… тому…

— Тому, что меня посылают на запад, — спокойно произнес Судья. — В разведку. Разве дело не в этом?

— В этом.

— Я все думал, сколько пройдет времени, прежде чем возникнет эта мысль. Это очень важно — конечно, невероятно важно, — чтобы у Свободной Зоны был уверенный шанс на выживание. Мы не имеем ни малейшего представления, на каком расстоянии находится он. С таким же успехом он может находиться и на обратной стороне Луны.

— Если он вообще находится здесь.

— О, он здесь. В той или иной форме, но он здесь. И сомневаться не стоит. — Судья, достав маникюрные ножницы из кармана брюк, стал подстригать ногти, тихое щелканье лишь подчеркивало слова. — Скажи мне, обсуждал ли Комитет такую возможность, что мы можем изменить решение и там нам понравится больше? Что, если мы решим остаться?

Ларри был ошеломлен подобной мыслью. Но, сказал он, такого не может произойти.

— Я думаю, у него есть электричество, — с наигранной небрежностью произнес Судья. — Это весьма заманчиво. И, очевидно, тот человек чувствует это.

— Скатертью дорога всякому дерьму, — мрачно буркнул Ларри, а Судья рассмеялся от всего сердца.

Затем, вздохнув, он сказал:

— Я отправляюсь завтра. Скорее всего, на «лендровере». На север к Вайомингу, а затем на запад. Слава Богу, что я еще могу вполне сносно ездить! Я пересеку Айдахо и направлюсь в Северную Калифорнию. На это понадобится недели две, дорога назад займет намного больше времени. Когда я буду возвращаться, здесь уже наверняка ляжет снег.

— Да. Мы обсудили и эту возможность.

— А я уже стар. Старикам свойственны сердечные приступы и глупость. Надеюсь, вы отправите и других вслед за мной?

— Ну…

— Нет, тебе не следует говорить об этом. Я снимаю свой вопрос.

— Послушайте, вы можете отказаться, — пробормотал Ларри. — Никто же не приставляет вам дуло к виску…

— Ты пытаешься уберечь себя от ответственности за меня? — резко спросил Судья.

— Возможно. Возможно, так оно и есть. Возможно, я считаю, что ваши шансы на возвращение один против десяти, а ваши шансы на возвращение назад с информацией, на основе которой мы сможем принимать решения, сводятся к одному против двадцати. Возможно, я пытаюсь поделикатнее сказать, что совершил ошибку. Вы слишком стары.

— Я слишком стар для приключений, — произнес Судья, пряча в карман ножницы. — Но, как я надеюсь, еще не слишком стар, чтобы сделать то, что считаю правильным. Где-то есть старуха, которая, возможно, умерла страшной смертью только потому, что считала это правильным. Она была охвачена религиозным экстазом, в этом я не сомневаюсь. Но люди, упорно стремящиеся исполнить свои правильные вещи, всегда кажутся сумасшедшими. Я пойду. Мне будет холодно. А почки у меня функционируют уже далеко не так, как в молодости. Мне будет одиноко. Мне будет недоставать моих бегоний. Но… — Он взглянул на Ларри, и глаза его сверкнули в темноте. — Я также буду умным.

— Я знаю, что будете, — сказал Ларри, чувствуя, как слезы наворачиваются ему на глаза.

— Как Люси? — спросил Судья, очевидно, закрывая обсуждение своего отъезда.

— Хорошо. У нас с ней все хорошо.

— Никаких проблем?

— Нет, — ответил Ларри и подумал о Надин. Нечто в ее безумном отчаянии, в котором он видел ее в тот последний раз, до сих пор тревожило его. «Ты мой последний шанс», — сказала она тогда. Странный разговор, как перед самоубийством. Да и какую помощь можно оказать ей здесь? Психиатр? Единственный доктор, который имеется в наличии, — это ветеринар, смех да и только.

— Хорошо, что ты с Люси, — сказал Судья, — но я подозреваю, что ты беспокоишься о той, другой, женщине.

— Да, так оно и есть. — Следующие слова произнести было неимоверно трудно, но, поделившись ими с другим человеком, Ларри почувствовал себя намного лучше. — Я думаю, она намекала на самоубийство. — Ларри ринулся дальше. — И это не только из-за меня, не думайте, что я считаю, будто любая девчонка может покончить с собой только потому, что ей не достался старый обольститель Ларри Андервуд. Но мальчик, о котором она заботилась, выбрался из своей скорлупы, и теперь, мне кажется, она чувствует себя одинокой, никому не нужной.

— Если ее депрессия перейдет в хроническую, циклически повторяющуюся, она действительно может покончить с собой, — с леденящим кровь безразличием заметил Судья.

Ларри пораженно взглянул на него.

— Но ты же не можешь раздвоиться, — продолжал Судья. — Разве это не так?

— Да.

— И твой выбор сделан? — Да.

— Окончательно?

— Окончательно.

— Пусть так и остается, — с явным удовольствием заключил Судья. — Ради Бога, Ларри, повзрослей. Взрасти в себе хоть каплю здорового эгоизма. Конечно, в больших дозах это безобразная вещь, но тебе просто необходимо добавить его к нескончаемым угрызениям совести, терзающим тебя! Душе известно, какую пользу коже приносит защита от солнца во время изнуряющей летней жары. Ты сможешь только направлять свою душу. Но время от времени какой-нибудь хитромудрый психолог будет ставить под сомнение твою способность делать даже это. Повзрослей! Твоя Люси очень хорошая женщина. Взвалить на себя ответственность не только за свою, но и за ее душу — значит желать слишком много, а просить слишком много — это самый верный способ накликать беду.

— Мне нравится разговаривать с вами, — сказал Ларри, и оба они замолчали, удивленные бесхитростностью прозвучавшей реплики.

— Возможно, потому, что я говорю именно то, что тебе хотелось бы услышать, — спокойно ответил Судья. А затем добавил: — Знаешь, существует множество способов совершить самоубийство.

Пройдет не так уж много времени, и Ларри представится случай воскресить в памяти эту фразу при весьма печальных обстоятельствах.

Весь следующий день Стью провел на электростанции, копаясь в моторах. Вечером, по дороге домой, в небольшом парке напротив Первого Национального банка он увидел Ральфа. Стью припарковал велосипед и подошел к эстрадной площадке, возле которой сидел Ральф.

— А я разыскивал тебя, Стью. У тебя есть пара свободных минут?

— Только одна. Я опаздываю на ужин. Франни будет волноваться.

— Вижу. Задержался на электростанции, где разбирал моторы, судя по твоим рукам. — Вид у Ральфа был отсутствующий и озабоченный.

— Да. Даже рабочие перчатки не помогли. Руки у меня так и ноют.

Ральф кивнул. В парке человек шесть разглядывали старинный поезд, некогда курсировавший между Боулдером и Денвером. Трое молоденьких женщин устроили ужин на траве. Стью было приятно просто сидеть здесь, держа ноющие руки на коленях. Возможно, его новая должность начальника полиции будет не столь уж хлопотной, думал он.

— Ну и как там дела? — спросил Ральф.

— Откуда же мне знать — я ведь только помощник, как и все остальные. Брэд Китчнер говорит, что все не так уж плохо. По его словам, свет можно будет дать в конце первой недели сентября, может, даже раньше, а к концу месяца будет и отопление. Конечно, он еще очень молод…

— Я ставлю на Брэда, — сказал Ральф. — Я верю ему. Он многому научится в процессе работы. — Ральф попытался рассмеяться, но смех превратился в тяжелый вздох.

— Почему ты такой грустный, Ральф?

— Я услышал кое-какие новости по радио, — ответил Ральф. — Некоторые хорошие, некоторые… некоторые не очень, Стью. Я хочу, чтобы ты знал, потому что их нельзя удержать в секрете. У многих жителей Зоны есть коротковолновые передатчики, настроенные на нашу постоянную волну. Думаю, кто-то мог слышать, как я переговаривался с прибывающими.

— Сколько их?

— Больше сорока. И среди них доктор, зовут его Джордж Ричардсон. Производит неплохое впечатление. Умный.

— Отличные новости!

— Он из Дербишира, штат Теннесси. Большинство людей этой группы со среднего Юга. С ними была беременная женщина. Ее время подошло десять дней назад, тринадцатого. Этот доктор принял роды, родилась двойня, и с ними все было в порядке. Вначале. — Ральф замолчал, кусая губы.

Стью резко притянул его к себе.

— Они умерли? Дети умерли? Именно это ты пытаешься сказать мне? Что они умерли? Скажи же мне, черт побери!

— Они умерли, — тихо ответил Ральф. — Один через двенадцать часов. Закашлялся до смерти. Другой два дня спустя. Ричардсон не смог спасти их. Женщина сошла с ума. Бредит о смерти, уничтожении, о том, что в мире больше не будет детей. Лучше бы Франни не присутствовала, когда прибудет эта партия, Стью. Это я и хотел сказать тебе. И о том, что ты должен как-то сообщить ей о подобной возможности. Потому что если не ты, это сделает кто-то другой.

Стью медленно отпустил Ральфа.

— Этот Ричардсон хотел знать, сколько беременных женщин находится у нас, и я сказал, что, насколько нам известно, только одна. Он спросил, на каком она месяце, и я ответил, что на четвертом. Правильно?

— Уже на пятом. Но, Ральф, он уверен, что дети умерли от супергриппа? Он уверен?

— Нет, это ты тоже должен рассказать Франни, чтобы она поняла все. Он сказал, что причин множество… диета матери… что-то наследственное… респираторная инфекция… или, может быть, они были просто недоразвитыми. Это мог быть и резус-фактор. Доктор не может точно сказать, ведь они родились просто в поле. Он сказал, что он и трое дежурных по лагерю обсуждали эту проблему вечером. Ричардсон объяснил им, что это может означать, если это действительно супергрипп убил этих детей, и насколько важно для них выяснить все наверняка.

— Мы с Гленом уже обсуждали эту тему в первый день нашей встречи, — мрачно заметил Стью. — Это было четвертого июля. Кажется, так давно… в любом случае, если детей убил именно супергрипп, значит, лет через сорок или пятьдесят все вокруг достанется крысам, мухам и тараканам.

— Ричардсон сказал им почти то же самое. Тогда они находились в сорока милях западнее Чикаго, и он настоял, чтобы они вернулись и доставили тела в большой госпиталь, чтобы он мог произвести вскрытие. Он сказал, что наверняка сможет выяснить, супергрипп ли это. Он достаточно часто сталкивался с ним в конце июня. Как и многие другие врачи. Но утром тела детей исчезли. Та женщина захоронила их и отказалась сообщить, где именно. Они два дня занимались раскопками, считая, что она не могла уйти слишком далеко от лагеря или закопать их слишком глубоко, ведь она еще не вполне оправилась после родов. Но они ничего не нашли, а она не захотела говорить, несмотря на все их попытки объяснить, насколько это важно. Бедная женщина так страдала.

— Я могу понять это, — сказал Стью, думая о том, как сильно Франни беспокоится о ребенке.

— Доктор сказал, что даже если это и супергрипп, то двое иммунных людей могут произвести на свет иммунного ребенка, — с надеждой произнес Ральф.

— Шансы, что отец ребенка Франни был иммунен, один к биллиону, — сказал Стью. — Его ведь здесь нет.

— Да. Извини, что пришлось взвалить это на тебя, Стью. Но я подумал, что тебе лучше знать. Чтобы ты мог сообщить ей.

— Это будет очень тяжело, — вздохнул Стью.

Но когда он пришел домой, оказалось, что кто-то уже сделал это за него.

Сидя в тени перед домом, Ларри потягивал теплое пиво, а Лео рядом с ним — теплый лимонад. Пить в Боулдере можно было все что угодно, если только питье было в бутылках и вы не имели ничего против того, что оно теплое. Сзади доносилось жужжание косилки. — Люси подстригала газон. Ларри предложил свою помощь, но Люси покачала головой:

— Если можешь, лучше выясни, что происходит с Лео.

Стоял последний августовский день. На следующий день, после того как Надин сошлась с Гарольдом, Лео не пришел завтракать. Ларри нашел мальчика в его комнате, одетого только в плавки и снова сосущего большой палец. Он был мрачен и не хотел разговаривать. Ларри испугался больше, чем Люси, потому что она не знала, каким был парнишка прежде, когда Ларри впервые встретился с ним. Тогда его звали Джо, и он был вооружен ножом.

Теперь, почти неделю спустя, Лео стало немного лучше, но он еще не прошел обратно весь путь и отказывался говорить о том, что же случилось.

— Эта женщина имеет к происшедшему прямое отношение, — сказала Люси, налаживая газонокосилку.

— Надин? Почему ты так считаешь?

— Я не хотела говорить об этом. Но она приходила, когда вы с Лео пытались поймать что-нибудь в Золотом ручье. Она хотела повидать мальчика. Я была так рада, что вас обоих нет дома.

— Люси…

Она быстро поцеловала его, а он дружески шлепнул ее.

— Раньше я неверно судила о тебе, — сказала она. — Думаю, я всегда буду жалеть об этом. Но мне никогда не будет нравиться Надин Кросс. Что-то есть в ней плохое.

Ларри не ответил, но подумал, что, возможно, в суждениях Люси есть доля правды. В ту ночь Надин была почти безумной.

— И вот что еще. Когда она была здесь, то не называла его Лео. Она называла его иначе — Джо.

Ларри бессмысленно смотрел на Люси, пока та пускала в ход автоматический стартер газонокосилки.

Теперь, спустя полчаса после этого разговора, он пил теплое пиво и наблюдал, как Лео подбрасывал шарик для пинг-понга, найденный им в тот день, когда они оба ходили к дому Гарольда, где теперь жила Надин. Маленький белый шарик, грязный, но не помятый. Тук-тук-тук по асфальту. Лео (теперь он был Лео, ведь так?) не захотел войти в дом Гарольда в тот день. В дом, в котором теперь жила мамочка-Надин.

— Хочешь пойти порыбачить, детка? — внезапно предложил Ларри.

— Нет, — ответил Лео; Он посмотрел на Ларри своими загадочными глазами цвета морской волны. — Ты знаешь мистера Эллиса?

— Конечно.

— Он говорит, что мы сможем пить воду, когда снова появится рыба. Пить ее без… — Он погудел и помахал пальцами перед глазами. — Ну, сам знаешь.

— Без кипячения?

— Да.

Тук-тук-тук.

— Я люблю Дика. Его и Лори. Всегда дают мне что-нибудь вкусное. Он боится, что они не смогут, но я считаю, что смогут.

— Смогут что?

— Сделать ребенка. Дик думает, что он слишком стар. Но я считаю иначе.

Ларри хотел было спросить, как это Лео и Дик вышли на такую тему разговора, но потом передумал. Ответ, конечно, был в том, что они не разговаривали об этом. Дик не стал бы говорить с парнишкой о таком интимном деле, как желание иметь ребенка. Лео просто… просто знал.

Тук-тук-тук.

Да, Лео много знает… или чувствует это интуитивно. Он не захотел входить в дом Гарольда и сказал кое-что о Надин… Ларри не мог вспомнить конкретно… Но Ларри вспомнил об этом разговоре и почувствовал беспокойство, когда услышал, что Надин сошлась с Гарольдом… Похоже было, что мальчик находится в трансе, как будто…

(…тук-тук-тук…)

Ларри наблюдал, как подпрыгивает маленький шарик, И внезапно посмотрел Лео в лицо. Глаза мальчика были темными и отстраненными. Ровно гудела газонокосилка. Дневной свет был теплым и ровным. И Лео снова находился в состоянии транса, как будто он прочитал мысли Ларри и ответил на них.

Лео отправился посмотреть на слона.

Очень осторожно Ларри произнес:

— Да, думаю, что им удастся сделать ребенка. Дику не больше пятидесяти пяти. Кэри Грант стал отцом, когда ему было за семьдесят.

— Кто такой Кэри Грант? — спросил Лео. Шарик подпрыгивал и падал, подпрыгивал и падал.

(Известный. От Севера до Северо-Запада.)

— Разве ты не знаешь?

— Он был актером, — ответил Лео. — От Севера до Северо-Запада, — будто соглашаясь, произнес Лео, глаза его внимательно следили за прыгающим шариком.

— Правильно, — сказал Ларри. — Как поживает мамочка-Надин, Лео?

— Она зовет меня Джо. Для нее я Джо.

— О… — Мурашки поползли у Ларри по спине.

— Теперь плохо.

— Плохо?

— С ними обоими плохо.

— Надин и…

(Гарольдом?)

— Да, с ним.

— Они несчастны?

— Он обманул их. Они считают, что нужны ему.

— Кто он?

— Он.

Слово повисло в неподвижном летнем воздухе.

Тук-тук-тук.

— Они собираются уйти на запад, — сказал Лео.

— Боже, — пробормотал Ларри, похолодев. Старый страх окутал его. Хочет ли он действительно услышать продолжение? Словно он наблюдал, как в кладбищенской тишине медленно открывается склеп, и появляется рука…

«Что бы там ни было, я не хочу слышать об этом, не хочу ничего знать».

— Маме-Надин хочется думать, что это твоя вина, — сказал Лео. — Ей хочется думать, что это ты толкнул ее к Гарольду. Но она просто ждала подходящей причины. Она ждала, пока ты не полюбил маму-Люси очень сильно. Она ждала, пока не убедилась наверняка. Как будто он стер ту часть ее разума, которая отличает хорошее от плохого. Шаг за шагом он стирает эту часть. А когда она полностью исчезнет, Надин станет такой же безумной, как и все остальные его приверженцы, те, что на Западе. Возможно, даже еще безумнее.

— Лео… — прошептал Ларри, и Лео немедленно ответил:

— Она называет меня Джо. Для нее я Джо.

— Мне тоже называть тебя Джо? — с сомнением спросил Ларри.

— Нет. — В голосе мальчика прозвучала оборонительная нотка. — Нет, пожалуйста, не надо.

— Ты скучаешь за своей мамочкой-Надин, Лео?

— Она умерла, — с леденящей кровь простотой ответил он.

— Именно поэтому ты так долго не возвращался домой в тот вечер?

— Да.

— И поэтому ты не хотел разговаривать? — Да.

— Но сейчас же ты говоришь.

— У меня есть ты и мама-Люси, и с вами можно разговаривать.

— Конечно…

— Но не навсегда! — яростно выкрикнул мальчик. — Но не навсегда, пока ты не поговоришь с Франни! Поговори с Франни! Поговори с Франни!

— О Надин?

— Нет!

— О чем? О тебе?

Голос Лео взмыл ввысь, наводя еще больший ужас:

— Это все записано! Ты знаешь! Франни знает! Поговори с Франни!

— Комитет…

— Причем здесь Комитет! Комитет не поможет тебе, он никому не поможет, Комитет уже устарел, он смеется над вашим Комитетом, потому что это старый способ Управления, а он великий знаток старого, это его способ, ты знаешь, Франни знает, если вы поговорите друг с другом, вы сможете…

Лео с силой ударил шарик — ТУК! — и тот взлетел выше его головы, отскочил и откатился в сторону. Ларри с замиранием сердца следил за ним.

— Я упустил шарик, — сказал Лео и побежал подобрать его.

Ларри молча смотрел на мальчика.

«Франни», — подумал он.

Сидя за кухонным столом, Франни и Ларри пили кофе. Внизу Лео играл на гитаре. Это была отличная гитара фирмы «Гибсон», которую Ларри выбрал ему в магазине. Кроме того, он принес мальчику проигрыватель на батарейках и около дюжины музыкальных альбомов с блюзами. Сейчас внизу, где рядом с Лео находилась Люси, доносилась вполне приличная имитация мелодии Дейва ван Ронка «Блюз черной воды»:

Через открытую дверь Франни и Ларри видели Стью, сидевшего в гостиной в своем любимом кресле с раскрытым дневником Гарольда на коленях. Он сидел так с четырех часов дня. Теперь уже было девять, на улице совсем стемнело. Он отказался от ужина. Когда Франни посмотрела на него, Стью перевернул очередную страницу.

Внизу Лео доиграл блюз до конца, наступила тишина.

Он хорошо играет, правда? — спросила Франни.

— Лучше, чем мне когда-то удавалось или удастся, — ответил Ларри, отхлебнув кофе.

Снизу неожиданно раздался знакомый перебор, от которого чашка застыла в руке Ларри, и затем голос Лео, низкий и вкрадчивый, запел:

Ларри пролил кофе.

— Ох ты, — сказала Франни и встала за тряпкой.

— Я сам, — попытался возразить он.

— Нет, ты сиди. — Она взяла тряпку и быстро вытерла лужицу. — Я помню эту песню. Она была такой популярной перед эпидемией. Должно быть, Лео разыскал пластинку в центре в одном из магазинов.

— Наверное.

— Как же звали того парня? Того, который пел ее?

— Не могу вспомнить, — ответил Ларри. — Поп-звездочки загораются быстро и так же быстро гаснут.

— Да, но имя какое-то очень знакомое, — сказала она. — Забавно, когда слово вертится на языке.

— Да, — пробормотал Ларри.

Стью захлопнул дневник, и Ларри с облегчением увидел, что Франни смотрит на Стью, входящего в кухню с пистолетом на боку. Стью носил оружие со времени своего избрания начальником полиции и часто шутил по этому поводу, что как-нибудь подстрелит сам себя. Франни не считала эти шутки такими уж смешными. Стью выглядел глубоко встревоженным. Он положил дневник на стол и сел. Франни хотела налить ему кофе, но Стью покачал головой и положил ладонь на ее руку.

— Нет, спасибо, милая. — Он отсутствующе посмотрел на Ларри. — Я прочитал все, и у меня ужасно разболелась голова. Я не привык так много читать. Последней книгой, которую я прочитал вот так от корки до корки, была история о кроликах. Я купил ее для племянника и захотел только просмотреть… — Он замолчал, размышляя.

— Я читал ее, — сказал Ларри. — Прекрасная книга.

— Жила большая семья кроликов, — произнес Стью, — и жили они очень хорошо. Они были крупными и упитанными и всегда жили в одном месте. Было там что-то не так, но никто из кроликов не знал, что именно. Казалось, что они и не хотели знать. Только, видишь ли, там был этот фермер…

Ларри сказал:

— Он поставил силки, чтобы всегда можно было поймать кролика и приготовить из него жаркое. Или он продавал их. В общем, у него была целая кроличья ферма.

— Да. И там был один кролик. Серебристик, он даже сочинил стишок о сияющем проводе — о ловушке, с помощью которой фермер ловил кроликов. А Серебристик сочинил об этом поэму. — Стюарт устало покачал головой. — Вот кого Гарольд напомнил мне. Этого самого кролика.

— Гарольд болен, — тихо произнесла Франни.

— Да. — Стью закурил. — И опасен.

— И что же нам делать? Арестовать его? — спросила Франни.

Стью постучал по дневнику.

— Он и эта женщина Кросс задумали нечто такое, из-за чего их с радостью примут на Западе. Но здесь не сказано, что именно.

— В дневнике упоминается много людей, к которым Гарольд относится немного получше, — заметил Ларри.

— Мы арестуем его? — повторила свой вопрос Франни.

— Не знаю. Сначала я хотел бы обсудить этот вопрос на заседании Комитета. Что там намечено на завтрашний вечер, Ларри?

— Обсуждаться будут дела общественные и личные. Брэд хочет поговорить о выключательной команде. Эл Банделл представит предварительный отчет о деятельности Юридического комитета. Дай-ка подумать… Джордж Ричардсон, затем Чед Норрис. После этого они уйдут, и останемся только мы.

— Если мы оставим Эла Банделла и посвятим его в дело Гарольда, сможет ли он держать рот на замке?

— Думаю, да, — ответила Франни.

Стью раздраженно произнес:

— Жаль, что Судьи нет с нами. Я так привязался к нему.

Они немного помолчали, думая о Судье и о том, где он может находиться в данный момент. Внизу Лео играл «Сестричку Кейт», подражая Тому Рангу.

— Ну что ж, Эл так Эл. Я вижу только два возможных варианта. Мы должны изолировать их, но не хотелось бы сажать их за решетку, черт побери!

— И что же тогда делать? — спросил Ларри.

Но ответила Франни:

— Выслать.

Ларри повернулся к ней. Стью согласно кивнул, глядя на кончик сигареты.

— Просто изгнать его? — спросил Ларри.

— И его, и ее — обоих, — ответил Стью.

— Но разве в таком случае Флегг примет их? — с сомнением произнесла Франни.

Стью взглянул на нее:

— Милая, это не наша проблема.

Она кивнула и подумала: «О, Гарольд, я не хотела, чтобы все повернулось вот так. Нет, нет, ни в коем случае».

— Есть какие-нибудь идеи насчет того, что они могут задумать? — спросил Стью.

Ларри пожал плечами:

— Над этим нужно подумать сообща, Стью. Но кое-что я все же могу предположить.

— Например?

— Электростанция. Саботаж. Террористический акт против тебя и Франни. Это первое, что пришло мне в голову. — Ларри заметил, как побледнела Франни, но продолжал: — Хотя он и не пишет об этом прямо, но я Думаю, что он отправился на поиски матушки Абигайль с тобой и Ральфом в тот раз в надежде застать тебя одного и убить.

— У него была такая возможность, — согласился Стью.

— Возможно, он испугался.

— Прекратите, — глухо произнесла Франни. — Пожалуйста.

Стью поднялся и вернулся в гостиную. Включив рацию, после небольшой подстройки он поймал Брэда Китчнера.

— Брэд! Это Стью Редмен. Слушай. Не можешь ли ты собрать несколько крепких парней для охраны электростанции?

— Конечно, — раздался голос Брэда, — но зачем?

— Это очень деликатная тема, Брэдли. Я слышал, что кто-то хочет навредить нам. — На поток брани в ответ Стью, улыбнувшись в микрофон, заметил: — Понимаю твои чувства. Это нужно только на сегодняшнюю и, возможно, завтрашнюю ночь. Потом мы что-нибудь придумаем.

Брэд сказал, что в его распоряжении двенадцать человек и любой из них с радостью свернет шею диверсанту.

— Это связано с Ричем Моффетом?

— Нет, это не Рич. Я потом тебе все объясню, хорошо?

— Ладно, Стью. Я поставлю охрану.

Стью выключил рацию и вернулся в кухню.

— Люди позволяют нам хранить наши секреты, если нам это нужно. Это пугает меня. Этот лысый социолог оказался прав. Мы можем вести себя как короли, если захотим.

Франни положила ладонь на его руку.

— Я хочу, чтобы ты пообещал мне кое-что. Вы оба. Обещайте, что мы разрешим это проблему завтра же вечером на заседании Комитета. Я хочу, чтобы все побыстрее закончилось.

Ларри кивнул:

— Высылка. Да. Мне это не приходило в голову, но это, возможно, самое разумное решение. Что ж, нам с Лео и Люси пора домой.

— Увидимся завтра, — сказал Стью.

— Да. — Ларри вышел.

Птицы. Она слышит пение птиц.

Франни лежала в темноте, очень долго прислушиваясь к щебету птиц, пока не поняла, что темнота не такая уж темная. Она была красноватой, двигающейся, умиротворяющей. Это напомнило ей детство. Субботнее утро, в школу идти не надо, в церковь тоже, день, когда можно спать допоздна. День, когда просыпаться можно потихоньку, лениво и медленно. Лежишь с закрытыми глазами и не видишь ничего, кроме красноватой темноты, которая является ничем иным, как субботним солнечным светом, просачивающимся сквозь тонкую и нежную сеть капилляров век. Ты слушаешь, как птицы щебечут на старом дереве, и, возможно, вдыхаешь запах моря, потому что тебя зовут Франсес Голдсмит и тебе исполнилось одиннадцать лет в то субботнее утро в Оганквите…

Птицы. Она слышит пение птиц.

Но это не Оганквит, это

(Боулдер).

Она долго блуждала в красных потемках и внезапно вспомнила взрыв.

(?Взрыв?)

(!Стью!)

Франни открыла глаза. Пришел внезапный ужас. «Стью!»

А Стью сидел рядом с ее кроватью, Стью с аккуратной повязкой на руке и с ужасной царапиной, подсыхающей на щеке, половина его волос сгорела, но это был Стью, и он был жив, с ней, и когда она открыла глаза, огромное облегчение охватило его, и он сказал:

— Франни. Слава Богу.

— Ребенок, — сказала она. В горле у нее пересохло. Раздался только шепот.

Он посмотрел на нее пустым взглядом, и слепой страх охватил ее тело. Оно застыло и похолодело.

— Ребенок, — повторила она, с усилием проталкивая слова сквозь пересохшее горло. — Я потеряла ребенка?

И тогда понимание отразилось на его лице. Он неуклюже обнял ее здоровой рукой.

— Нет, Франни, нет. Ты не потеряла ребенка.

И тогда она разрыдалась — жгучие слезы катились по ее щекам, и она страстно обняла его, не обращая внимания на то, что каждый мускул ее тела, казалось, закричал от боли. Она обнимала его. Все остальное потом. Теперь же все, что было нужно ей, находилось в этой залитой солнцем комнате.

Щебет птиц доносился сквозь открытое окно.

Франни и Люси смотрели на недраматическое начало их пути со ступеней дома Ларри. Четверо мужчин на мгновение застыли на тротуаре без рюкзаков, без спальных мешков, без других необходимых дорожных атрибутов… как на инструктаже. Все они переобулись в удобные ботинки для ходьбы.

— Пока, Ларри, — произнесла Люси. Ее лицо было невероятно бледным.

— Помни, Стюарт, — сказала Франни. — Помни, в чем ты поклялся.

— Да, я буду помнить.

Глен, засунув пальцы в рот, свистнул.

Подбежал Кин, изучавший до этого люк канализационной трубы.

— Пора, — сказал Ларри. Лицо его было таким же бледным, как и у Люси, глаза непривычно сверкали. — Иначе я не выдержу.

Стью послал воздушный поцелуй, чего он не делал с тех пор, как мать провожала его в школу. Франни помахала в ответ. Снова подступили слезы, горячие и жгучие, но она не позволила им пролиться. Четверка пустилась в путь. Они прошли полквартала. Где-то запела птица, в сиянии теплого полуденного солнца не было никакого драматизма. Они дошли до конца квартала. Стью повернулся и снова помахал на прощанье. Ларри тоже помахал. Франни и Люси помахали в ответ. Перейдя улицу, все четверо скрылись из вида. Люси казалась больной от горя и страха.

— Боже милостивый, — только и смогла произнести она.

— Пойдем в дом, — сказала Франни. — Я хочу чаю.

Они вошли внутрь. Франни поставила чайник. Они стали ждать.

Четверо мужчин медленно продвигались на юго-запад, изредка обмениваясь короткими репликами. Они направлялись к Голдену, где собирались провести свою первую ночь. Они миновали места захоронений, теперь таковых было целых три, и около четырех часов, когда отбрасываемые ими тени удлинились, а дневная жара начала спадать, добрались до южной окраины Боулдера. На мгновение Стью показалось, что все они вот-вот развернутся и пойдут назад. Впереди были тьма и смерть. Позади остались тепло и любовь.

Глен достал носовой платок и, скатав его в голубой жгут, обвязал вокруг головы.

— Глава сорок третья: «Лысый социолог конструирует потник», — с иронией заметил он. Кин бежал впереди, радостно вынюхивая дорогу среди полевых цветов.

— Господи, — произнес Ларри, голос его прозвучал почти как всхлип. — У меня такое чувство, будто это конец света.

— Да, — протянул Ральф. — Похоже на то.

— Никто не хочет сыграть в мяч? — без особой надежды спросил Глен.

— Пойдемте, — улыбнувшись, сказал Стью. — Вы что, собрались винца выпить, собачьи морды?

И они пошли, оставляя Боулдер позади. В девять часов вечера они расположились в Голдене, в полумиле от того места, где начиналось шоссе № 6, извиваясь вдоль Чистого ручья и уходя в самое сердце Скалистых гор.

Они плохо спали в эту первую ночь. Они уже чувствовали себя вдали от дома, под сенью смерти.

Темный человек расставил свои дозоры вдоль всей восточной границы штата Орегон. Самый большой охранный пост расположился в Онтарио, где проходило шоссе № 80 из Айдахо; шесть часовых разместились в трейлере. Они находились здесь уже больше недели и все время играли в покер на деньги, такие же бесполезные, как и банкноты игры в «Монополию». Один из них выиграл почти шестьдесят тысяч долларов, а другой — тот, чья заработная плата в доэпидемическом мире достигала десяти тысяч в год, — задолжал более сорока тысяч.

Почти всю неделю лил дождь, и нервы у них были на пределе. Они выехали из Портленда и хотели вернуться обратно. Там, в Портленде, остались женщины. На гвозде висела рация, не вещавшая ничего, кроме статических разрядов. Они ждали, когда же им передадут два простых слова: «Возвращайтесь домой». Это означало бы, что человека, которого они ищут, поймали в другом месте.

Человеку, которого они разыскивали, было около семидесяти, он был грузен и лысоват. Он носил очки и ехал на бело-голубой машине — либо «джип», либо «интернациональ-харвестер». Его допросят, а потом убьют.

Им надоело все до чертиков — игра в покер на большие, настоящие деньги утратила новизну дня два назад — но не до такой степени, чтобы плюнуть на все и по собственной воле вернуться в Портленд. Они получили приказ от самого Странствующего Хлыща, а они боялись его. Если они не выполнят работу, а он об этом узнает, то им не сдобровать. Поэтому они сидели и играли в карты, по очереди наблюдая в смотровое устройство, вмонтированное в стальную стену трейлера. Шоссе № 80 было пустынным под нудным, непрекращающимся дождем. Но если Лазутчик задумает пробраться здесь, его обнаружат и остановят.

— Он шпион с той стороны, — сообщил им Странствующий Хлыщ, ухмыляясь своей внушающей дикий ужас улыбкой. Никто из них не мог сказать, что же в ней такого ужасного, но когда ее очередь доходила до вас, то возникало такое чувство, будто кровь в жилах превращается в горячий томатный суп. — Он шпион, и мы можем принять его с распростертыми объятиями, показать ему все и отпустить с миром. Но он нужен мне. Они оба нужны мне. И мы отошлем их головы обратно через горы, до того как выпадет снег. И пусть они пережевывают это всю зиму.

И он разразится громким смехом, хлеща им собравшихся в одном из конференц-залов Портленда. Они улыбнулись в ответ, но их улыбки были холодны и натянуты. Вслух они могли поздравить друг друга с тем, что их выделили среди прочих и возложили на них такую ответственность, но в душе они желали, чтобы эти счастливые, внушающие ужас пронзительные глаза остановили свой выбор на ком угодно, только не на них.

Еще один сторожевой пост находился южнее Онтарио, в Шиавилле. Здесь в маленьком домике у шоссе № 95, ведущего в пустыню Алворд с ее причудливыми скоплениями скал и темными, медлительными водами, дежурили еще четверо мужчин.

Не менее дюжины остальных постов, состоявших из двух человек, были разбросаны на протяжении шестидесяти миль от границы штата Вашингтон к Мак-Дермитту, вдоль границы между штатами Орегон и Невада.

Старик в бело-голубой машине. Инструкции всем часовым были одинаковыми: «Убейте его, но сохраните целой голову». Не должно быть ни крови, ни даже синяков выше кадыка.

— Я не хочу отсылать назад испорченный товар, — сказал им Ренделл Флегг и зашелся своим наводящим ужас смехом.

Северная граница между Орегоном и Айдахо проходила по реке Снейк. Если пойти по течению Снейк на север от Онтарио, где шестеро дозорных играли в покер на ничего не стоящие деньги, случайно можно наткнуться на Копперфилд. Здесь Снейк, делая поворот, который геологи называют старицей, образует плотину Оксбоу. И в тот седьмой день сентября, когда Стью Редмен и его товарищи с огромными усилиями преодолели более тысячи миль по шоссе № 6 штата Колорадо, Бобби Терри, сидя в Копперфилде в магазине дешевых товаров, расположенном у шоссе № 86 штата Орегон, и рассеянно перебирая комиксы, раздумывал, какую форму приняла бы запруда, если бы шлюзы плотины были полностью закрыты или их оставили бы открытыми.

Он и его партнер Дейв Робертс (сидевший в данный момент в квартирке над магазином) очень много спорили по поводу запруды. Уже целую неделю лип дождь. Уровень воды в Снейке повысился. Предположим, что плотина прорвется. Очень плохо. Движущаяся водная стена обрушится на Копперфилд, и старину Бобби Терри и старину Дейва Робертса смоет в Тихий океан. Они хотели пойти на плотину и осмотреть трещины, но не посмели. Флегг отдал четкий приказ: «Оставайтесь в укрытии».

Дейв подчеркивал, что Флегг может оказаться в любом месте. Он был великим путешественником, и уже ходили слухи о том, как он внезапно появлялся в захолустных городишках, где человек шесть чинили линии электропередач или собирали оружие на армейском складе. Он материализовывался подобно призраку. Только это был ухмыляющийся темный призрак в пыльных ботинках со стоптанными каблуками. Иногда он появлялся один, иногда с ним был Ллойд Хенрейд за рулем огромного «даймлера», черного и длинного, как катафалк. Иногда он шел пешком. Только что его не было, а в следующий момент он был уже здесь. Сегодня он мог находиться в Лос-Анджелесе (судя по разговорам), а на следующий день показаться в Бойзе… пешком.

Но Дейв соглашался, что даже Флегг не йог одновременно находиться шести различных местах. Один из них может пробраться на эту чертову дамбу, посмотреть и быстро вернуться назад. Шанс, что им повезет, был тысяча против одного.

— Хорошо, вот ты и сделай это, — сказал ему Бобби Терри. — Я тебе разрешаю.

Но Дейв, натянуто улыбаясь, отклонил это предложение. Потому что Флегг каким-то образом знал все, даже если и не присутствовал сам. Некоторые считали, что он обладает сверхъестественной властью над царством животных. Женщина по имени Роуз Кингмен утверждала, что лично видела, как он щелкнул пальцами, и стая ворон, сидевшая на проводах, слетела ему на плечи. И еще Роуз Кингмен слышала, как эта вороны каркали: «Флегг… Флегг… Флегг…», и тому подобное.

Это было просто смешно и глупо, и он понимал это. В это могут верить только недоумки, но мать Бобби Терри, Долорес, никогда не производила на свет идиотов. Он знал, как возникают слухи, как они растут и ширятся, передаваясь из уст в уста. И с какой радостью приветствовал появление этих слухов темный человек.

Но все равно от этих россказней у него мороз шел по коже, как будто в каждой из этих историй была доля правды. Некоторые говорили, что он может призывать волков и помещать свой дух в кошку. И тому подобные глупые и невежественные слухи. Но… предположим, что он мог разговаривать с животными, как сатанист — доктор Дулитл. И предположим, что он или Дейв выйдут взглянуть на эту проклятую плотину вопреки его приказу, и их заметят.

Наказанием за непослушание было распятие.

Бобби Терри считал, что эта чертова плотина не прорвется.

Он выбил сигарету «Кент» из пачки, лежавшей на столе, и закурил, морщась от горячего сухого привкуса. Через шесть месяцев вообще невозможно будет курить сигареты. Возможно, это и к лучшему. Ведь это вредно для здоровья.

Он вздохнул и взял еще один комикс. Эти дикие штуковины назывались «Приключения черепашек-ниндзя». Черепашки-ниндзя по замыслу должны были быть «героями в скорлупках». Он швырнул Рафаэля, Донателло и остальных приятелей через магазин, и книжка комиксов упала на затянутый чехлом кассовый аппарат. «Были вот такие вещички наподобие «Черепашек-ниндзя», — подумал Бобби. — Предполагали, что мир может быть вот так разрушен».

Он взял следующий комикс «Бейтмен» — по крайней мере, в существование подобного героя можно было поверить — и перевернул первую страницу, когда увидел голубой «скаут», направляющийся на запад. Большие колеса разбрызгивали грязь. Бобби Терри с отвисшей челюстью смотрел на то место, где только что проехала машина. Он не мог поверить, что автомобиль, который все они так долго ждали, только что миновал его пост. Честно говоря, в глубине души он считал, что вся их задача была только видимостью занятости.

Бобби ринулся к входной двери и распахнул ее. Он выбежал на тротуар, все еще сжимая в руке «Бейтмена». Возможно, это только галлюцинация. Размышления о Флегге любого могут довести до галлюцинаций. Но нет. Он заметил, как блеснула крыша «скаута», когда машина уже почти скрылась за холмом у выезда из городка. Бобби снова вбежал в пустой магазин и во весь голос стал звать Дейва.

Дайана Юргенс, обнаженная, лежала на огромной двуспальной кровати, прислушиваясь к монотонному шуму воды в ванной и глядя на огромный подвесной зеркальный потолок той же формы и размера, что и кровать, которую он отражал. Она думала о том, что женское тело всегда лучше выглядит, когда оно распростерто на спине, вытянуто, живот плоский, а грудь естественно приподнята, а не обвисает под действием силы земного притяжения. Было девять тридцать утра, восьмое сентября. Судья был мертв уже восемнадцать часов, Бобби Терри — значительно меньше (к несчастью для него).

Вода все шумела и шумела.

«У этого мужчины просто пунктик насчет чистоты, — подумала она. — Интересно, что с ним произошло, если он моется уже полчаса?»

Мысли ее снова вернулись к Судье. Интересно, кто это придумал? По ее мнению, это была отличная идея. Кто же станет подозревать старика? Что ж, Флегг, кажется, это сделал. Каким-то образом он знал, когда и точно где. Линия пикетов была расставлена по всей границе между Айдахо и Орегоном, и приказ был один: «Убить!»

Но работа была почему-то испорчена. С определенного момента прошлого вечера высший эшелон здесь, в Лас-Вегасе, прятал глаза и ходил с понурыми лицами. Уитни Хоган, отличный повар, приготовил нечто, напоминающее по виду собачью еду, к тому же настолько подгорело, что у блюда вообще не было вкуса. Судья был мертв, но что-то произошло неправильно.

Дайана встала, подошла к окну и посмотрела на пустыню. Она увидела два огромных автобуса, едущих на запад по шоссе № 95 под раскаленными лучами солнца в направлении авиабазы «Индиан-Спрингс», где, как она знала, проходил однодневный семинар по пилотированию реактивных самолетов и управлению полетами. На Западе было около десятка людей, которые знали, как летать, но к огромному счастью — для Свободной Зоны — ни один из них не был знаком с реактивными самолетами Национальной гвардии в «Индиан-Спрингс». Но они учились.

Самым же главным для нее прямо сейчас, в связи с провалом Судьи Фарриса, было следующее: они знали то, чего им знать не следовало. Был ли у них свой разведчик в Свободной Зоне? Дайана предполагала, что это вполне возможно; разведка — это игра, в которую могут играть обе стороны. Но Сьюзен Штерн сказала ей, что о решении внедрить разведчиков в стан врага знали только таены Комитета, и она сильно сомневалась, чтобы кто-нибудь из этой семерки мог оказаться шпионом Флегга. Во-первых, матушка Абигайль сразу почувствовала бы фальшь. В этом Дайана была уверена.

Оставалась пренеприятная альтернатива. Просто сам Флегг знал об этом.

Дайана уже восемь дней находилась в Лас-Вегасе и, насколько она могла судить, была полностью принята в их сообщество. Она уже собрала некоторую информацию о происходящем здесь, которая до смерти напугала бы жителей Боулдера. Одного лишь сообщения о программе обучения пилотированию реактивных самолетов было бы достаточно. Но главное, что пугало больше всего лично ее, было то, как люди отворачивались при одном упоминании имени Флегга, то, как они делали вид, что не расслышали. Некоторые из них скрещивали пальцы, преклоняли колени либо изображали глаз дьявола, прикрыв его другой рукой. Он был великий Здесь/Не-Здесь.

Так было днем. Ночью, если хватало мужества усидеть спокойно в баре или другом местечке, можно было услышать целые сказания о нем, легенды и мифы. Говорили медленно, с запинками, не глядя на собеседника, отпивая из бутылок в основном пиво. Если пьешь что-нибудь покрепче, можно утратить контроль над своими словами, а это было опасно.

Она знала, что не все из того, что говорили здесь, было правдой, но было уже почти невозможно отделить истину от вымысла. Она, слышала, что он может принимать разные обличья, что он оборотень, что это именно он выпустил вирус и что он Антихрист, чей приход предсказан в «Апокалипсисе». Она слышала о распятии Гектора Дрогана, о том, что он просто знал о свободомыслии Гека… очевидно, так же, как он знал, что Судья находится в пути.

И в этих ночных дискуссиях его никогда не называли Флеггом; как будто люди верили, что даже одним упоминанием этого имени можно вызвать его, как джина из бутылки. Они называли его темным человеком. Странствующим Хлыщом. Длинным. А Рэтти Эрвин звал его Крадущимся Иудой.

Если он знал о Судье, вполне резонно, что он знал и о ней.

Шум душа прекратился.

«Подмечай все, детка. Он властвует над теменем мумбо-юмбо. И от этого кажется еще страшнее. Вполне возможно, что у него действительно есть шпион в Свободной Зоне — не обязательно из членов Комитета, просто кто-то, сообщивший ему, что судья Фаррис не из племени предателей».

— Не стоит разгуливать без одежды, пышечка. Ты снова разжигаешь во мне желание. У меня снова стоит.

Дайана повернулась к нему, зазывно улыбаясь, думая, с какой бы радостью она оттащила его в кухню и вставила ту штуковину, которой он особенно гордился, в мясорубку.

Он взглянул на часы.

— Что ж, я думаю, минут сорок у нас есть. — Его пенис уже начал подергиваться… как удочка рыболова, с мрачным юмором подумала Дайана.

— Тогда пойдем. — Он подошел к ней, и Дайана ткнула пальцем ему в грудь. — И сними эту штуку, а то у меня мурашки бегают по коже.

Ллойд Хенрейд взглянул на амулет — темный камень с единственной красной прожилкой — и снял его. Он положил амулет на ночной столик, звякнула цепочка.

— Так лучше?

— Намного.

Дайана раскинула руки, и уже через секунду Ллойд оказался наверху. А еще через мгновение уже входил в нее.

— Тебе нравится? — постанывал он. — Ты хорошо его чувствуешь, милочка?

— Боже, обожаю его, — стонала она в ответ, думая о мясорубке, сверкающей эмалью и сталью.

— Что?

— Я сказала обожаю! — крикнула она.

Вскоре она уже имитировала оргазм, бешено вздымая бедра и издавая крики. Он кончил секунду спустя (уже четыре дня она делила постель с Ллойдом и прекрасно разбиралась в его ритмах) и, когда она почувствовала, что его семя потекло по ее бедрам, взгляд ее упал на ночной столик.

Черный камень. Красная прожилка. Казалось, эта штука смотрит на нее.

У нее возникло ужасное чувство, что камень действительно смотрит на нее; это был его глаз, обладающий всеми способностями человеческого ока, он взирает на нее, как Око Саурона взирало на Фродо в темной сутолоке Барад-Дур, в Стране Мертвых, где обитают тени.

«Оно видит меня, — подумала Дайана с безнадежным ужасом в момент полнейшей беззащитности, когда рациональность мышления еще не вернулась к ней. — Более того: оно видит СКВОЗЬ меня».

Ближе к вечеру десятого сентября Динни играл в маленьком парке, удаленном от отеля и от многочисленных казино. Его «мама» на этой неделе, Ангелина Хиртфилд, сидя на скамейке, разговаривала с молоденькой девушкой, прибывшей в Лас-Вегас около пяти недель назад, дней через десять после того, как сама Анги появилась здесь.

Анги Хиртфилд было двадцать семь. Девушка была лет на десять моложе, одета в плотно облегающие джинсовые шорты и короткую маечку, абсолютно ничего не оставляющую воображению. Контраст между ее вертлявым, упругим телом и детским, надутым, бессмысленным выражением лица был почти непристойным. Речь ее была монотонной и, казалось, бесконечной: рок-звезды, секс, ее нудная работа в «Индиан-Спрингс», секс, ее бриллиантовое кольцо, секс, телепрограммы, по которым она так скучает, и снова секс.

Анги хотела, чтобы девушка убралась заниматься сексом с кем угодно и оставила ее в покое. И она надеялась, что Динни будет, по крайней мере, лет тридцать, когда дойдет очередь до этой девушки заменять ему мать.

В этот момент Динни отвлекся от своих игрушек, улыбнулся и крикнул:

— Том! Эй, Том!

На другой стороне парка появился мужчина с соломенными волосами. Он шел, пошатываясь, с большой корзинкой еды в руке.

— Похоже, он пьян, — заметила девушка.

Анги улыбнулась:

— Нет, это Том. Просто он…

Но Динни уже бросился вперед, крича что есть мочи.

— Том! Подожди, Том!

Том, улыбаясь, обернулся:

— Динни! Эгей!

Динни бросился к Тому. Том выронил корзинку, подхватил мальчугана на руки и подбросил его вверх.

— Покружи меня, Том! Покружи!

Том обхватил запястья Динни и закружил, все ускоряя и ускоряя движение. Центробежная сила подняла тело мальчика вверх, пока его ноги не оказались параллельны земле. Он зашелся смехом. После-двух или трех кругов Том аккуратно поставил малыша на нога.

Динни зашатался, смеясь и пытаясь восстановить равновесие.

— Еще, Том! Еще немного!

— Нет, у тебя закружится голова. Том идет домой. Да.

— Холосо, Том. Пока!

Анги сказала:

— Мне кажется, Динни любит Ллойда Хенрейда и Тома Каллена больше всех в городе. Том Каллен прост, но… — Она взглянула на девушку и замолчала. Та, задумавшись и сузив глаза, смотрела на Тома.

— Он пришел с еще одним мужчиной? — спросила она.

— Кто? Том? Нет — насколько мне известно, он пришел один около полутора недель назад. Он находился среди тех, других людей в Зоне, но они прогнали его. Их потеря — находка для нас, я так считаю.

— И он был без глухонемого?

— Глухонемой? Нет. Я уверена, что он пришел один. Динни так любит его.

Девушка следила за Томом, пока тот не скрылся из вида. Она вспомнила о пузырьке пептобисмола. Она вспомнила о каракулях записки: «Ты не нужна нам». Это было там, в Канзасе, тысячу лет назад. Она хотела убить их, особенно немого.

— Джулия? С тобой все в порядке?

Джулия Лори не отвечала. Она смотрела на Тома Каллена. А немного погодя она начала улыбаться.

Умирающий открыл блокнот, снял колпачок с ручки, мгновение помедлил, а затем начал писать.

Это было удивительно: ручка касается бумаги, покрывая каждую страницу от начала и до конца, все это казалось волшебством, только слова теперь шли вкривь и вкось, буквы были большими и неровными, как будто он снова перенесся в первый класс школы на собственной машине времени.

В те дни отец и мать все еще любили его. Эми еще не расцвела, и его собственное будущее в качестве Оганквитского Толстяка и Потенциального Гомосексуалиста еще не было предрешено. Он помнил, как сидел за залитым солнцем кухонным столом и переписывал слово в слово одну из книг Тома Свифта в голубую тетрадь, а рядом стоял стакан с колой. Он слышал голос матери из гостиной. Иногда она разговаривала по телефону, иногда с соседкой: «Доктор говорит, что это просто детская полнота. Слава Богу, с железами внутренней секреции у него все в порядке. К тому же он такой смышленый!»

Наблюдать, как растут слова, буква за буквой. Наблюдать, как растут предложения, слово за словом. Наблюдать, как растут абзацы, каждый из них представляет собой кирпичик в огромной стене бастиона, который называется языком.

«Это будет моим самым большим изобретением, — увлеченно говорит Том. — Смотри, что случится, когда я столкну тарелку, только, ради Бога, не забудь зажмурить глаза!»

Кирпичики языка. Камень, лист, ненайденная дверь. Слова. Миры. Магия. Жизнь и бессмертие. Власть.

«Я не знаю, откуда он унаследовал это, Рита. Возможно, от своего дедушки. Тот был священником, и говорят, что его проповеди были просто восхитительны…»

Смотреть за буквами — прекрасное времяпрепровождение. Смотришь, как они соединяются друг с другом, писать наоборот, писать. Организованные мысли и идеи. В конце концов он приобрел пишущую машинку (к тому времени для него уже почти все было предрешено; Эми училась в старших классах, состояла в Национальном почетном обществе, в театральном кружке, кружке риторики, круглая отличница, с ее зубов сняли выпрямляющие пластинки, а ее лучшей подружкой была Франни Голдсмит… а детская полнота ее брата так и не прошла, хотя ему было уже тринадцать, и он стал использовать бранные слова в целях самозащиты, и с медленно расцветающим ужасом он начинал понимать, что такое жизнь, какова она на самом деле: огромный кипящий котел, и он был бесконечно одинок в ней). Машинка раскрыла перед ним остальное. Сначала это происходило медленно, настолько медленно, что печатание затягивалось на неимоверно продолжительное время. Как будто машинка активно — и отнюдь не беззастенчиво — сопротивлялась его воле. Но когда он поднаторел в печатании, он начал понимать, что такое машинка на самом деле: подобие магического посредника между его мыслями и пустым листом бумага, вставленным в каретку. Ко времени эпидемии он печатал со скоростью более сотни знаков в минуту, он был в состоянии поспевать за своими скачущими мыслями и запечатлевать их все. Но он никогда не прекращал вести записи от руки, памятуя о том, что «Моби Дик» был написал от руки, так же как и «Унесенные ветром», и «Потерянный рай».

Почерк, увиденный Франни в его дневнике, Гарольд развивал годами практики — ни параграфов, ни обрывов линий, ни одной зацепки для глаза. Это был труд — ужасный, до судороги в пальцах — но это был любовный труд. Он охотно и с благодарностью пользовался пишущей машинкой, но считал, что самое лучшее он оставляет для написания от руки.

И теперь он записывал свои последние мысли подобным образом.

Он посмотрел вверх и увидел, как в небе медленно кружат сарычи, напоминая кадры субботнего телесериала с Рендолфом Скоттом или роман Макса Брэнда. Он подумал об этом строками романа: «Гарольд увидел в небе ожидающих, кружащих сарычей. Мгновение он спокойно смотрел на них, а затем снова склонился над своим дневником».

Он вернулся к своим записям — измученным его болью буквам, которые он выводил дрожащей рукой. Гарольд с тоской вспомнил залитую солнцем кухню, стакан холодной колы, старые книга Тома Свифта. А теперь, подумал он (и написал), наконец-то он возможно, осчастливил бы своих отца и мать. Он растряс свой детский жирок. И технически оставаясь девственником, морально он имел полное право утверждать, что он гомосексуалист.

Он открыл рот и прокаркал:

— Честное слово, ма.

Он исписал уже половину страницы, посмотрел на написанное, затем на вывернутую и сломанную ногу. Сломанную? Сказано слишком мягко. Нога была раздроблена. Он уже пять дней сидел в тени этой скалы. У него заканчивалась еда. Он умер бы день или два назад, если бы не ливень. Нога гнила. От нее исходил запах гноя, плоть прилипла к ткани брюк, пропитав ее и превратив в корку.

Надин давно ушла.

Гарольд взял ружье, лежавшее рядом с ним, проверил магазин. Только за этот день он осматривал его уже сотни раз. Во время дождя он старался сохранить оружие сухим. Осталось три заряда. Он дважды выстрелил в Надин, когда та смотрела на него и говорила, что уезжает без него.

Они проезжали крутой поворот дороги, Надин по внутренней стороне, Гарольд — по внешней. Они находились в семидесяти милях от границы штата Юта. Их путь пролегал по склону горы. На внешней стороне поворота было масляное пятно, и с тех пор Гарольд тысячу раз проклял это масляное пятно. Не к добру все казалось слишком прекрасным. Масляное пятно от чего? Месяца два здесь никто не проезжал. Достаточно времени, чтобы масло могло высохнуть. Похоже на то, что его красный глаз наблюдал за ними, ожидая удобного случая, чтобы разлить масло и вывести Гарольда из игры. Оставил его с Надин на случай несчастья, пока они пересекали горы, а затем разделался с ним. Он, как говорится, сослужил свою службу.

Его мотоцикл скользнул за бордюр, и Гарольд полетел следом. Правую ногу пронзила невыносимая боль. Он услышал треск, когда она сломалась. И закричал. А затем вокруг него были только горные разломы, скалы, уходящие глубоко вниз, и где-то там, в расщелине, журчание ручья. Гарольд ударится оземь, подскочил высоко в воздух, снова закричал, еще раз приземлился на правую ногу, услышал, как та сломалась еще в каком-то месте, опять подскочил, упал, покатился и неожиданно зацепился на ствол высохшего дерева, сломанного бурей. Если бы этого не произошло, он свалился бы в самый низ ущелья, в бурлящую воду, и тогда бы горная форель лакомилась им, а не птицы.

Гарольд записал в дневнике, по-прежнему удивляясь своим детским каракулям: «Я не виню Надин». Это было правдой. Но тогда он винил ее. Дрожащий, испуганный, с правой ногой, превратившейся в горящий клубок боли, он, собрав последние силы, немного прополз по склону вверх. Высоко над собой он увидел Надин, склонившуюся над бордюром. Крошечное лицо ее было бледным, кукольное личико.

— Надин! — крикнул он хриплым голосом. — Веревку! Она в багажнике!

Но женщина только смотрела на него вниз. Он подумал было, что она не услышала его, и собрался повторить просьбу, когда увидел, как ее голова двигается налево, направо, слова налево. Очень медленно. Она качала головой.

— Надин! Я не могу выбраться без веревки! У меня сломана нога!

Надин не ответила. Она смотрела на него сверху вниз, уже не качая головой. У Гарольда возникло чувство, что он находится в глубокой яме, а она смотрит на него через край.

— Надин, брось мне веревку!

Снова это медленное покачивание головой, такое же ужасное, как крышка гроба, медленно опускающаяся на человека, который еще не умер, но находится в состоянии каталепсии.

— НАДИН! РАДИ ВСЕГО СВЯТОГО!

Наконец до него донесся ее голос, тихий, но вполне различимый в величественной тишине гор:

— Все это было организовано, Гарольд. Мне нужно ехать. Извини, мне очень жаль.

Но Надин не сделала ни единого движения; она стояла у бордюра, глядя на него, лежащего в двухстах футах внизу. А мухи уже принялись за свою работу, деловито копошась в каплях его крови на камнях, о которые он ударялся, оставляя на них куски своей плоти.

Гарольд стал карабкаться вверх, волоча раздробленную ногу. Поначалу не было ненависти, желания всадить в нее пулю. Ему казалось жизненно важным подобраться поближе, чтобы увидеть выражение ее лица.

Был час пополудни. Стояла жара. Пот стекал с его лица, капая на острые выступы скал, по которым он карабкался вверх. Он подтягивался вверх на руках и отталкивался левой ногой, как раненое насекомое. Горячее дыхание вырывалось из его груди. Гарольд не имел представления, сколько времени продолжался его подъем; пару раз он сильно зацепился поврежденной ногой за выступ скалы, взрыв боли был настолько велик, что он потерял сознание. Несколько раз он соскальзывал назад, постанывая от беспомощности.

Наконец, он понял, что не может двигаться дальше. Тени удлинялись. Прошло часа три. Он не мог вспомнить, когда в последний раз смотрел вверх на дорогу, — скорее всего, больше часа назад. Возможно, Надин уже давным-давно ушла. Но она по-прежнему была здесь, и хотя он сумел подняться только метров на двадцать пять, выражение ее лица было дьявольски четким. Оно выражало скорбь и печаль, но глаза ее были пустыми и отстраненными. Ее глаза были с ним.

Именно тогда Гарольд возненавидел ее и ощупал кобуру. «Кольт» был на месте. Он взвел курок, прикрывая оружие телом, чтобы она не заметила.

— Надин…

— Таким вот образом лучше, Гарольд. Лучше для тебя, потому что его способом это будет намного хуже. Ты же понимаешь это, правда? Ты не хочешь встречаться с ним лицом к лицу, Гарольд. Он считает, что кто-то, предавший одну сторону, может предать и другую. Он убьет тебя. Но сначала сведет с ума. Он обладает такой силой. Он оставил выбор за мной. Вот так… или по его воле. Я выбрала это. Ты можешь быстро покончить со всем, если у тебя достаточно мужества. Ты понимаешь, о чем я говорю.

Гарольд проверил магазин пистолета, спрятанного в расщелине.

— А как же ты? — спросил он. — Разве ты не предатель?

Голос ее был печален:

— Я никогда не предавала его в своем сердце.

— Думаю, именно там ты и предала его! — крикнул в ответ Гарольд. Он попытался придать своему лицу выражение искренности, но на самом деле он вычислял расстояние. Самое большее он мог выстрелить два раза. А попасть из пистолета можно только при удачном стечении обстоятельств. — Думаю, ему известно и это.

— Я нужна ему, — сказала она, — и он нужен мне. А ты никогда не имел к этому отношения, Гарольд. И если мы поедем дальше вместе, я могу позволить… позволить тебе сделать кое-что со мной. Ту незначительную вещь. А это уничтожит все. Я не могу так рисковать после стольких жертв, крови и несчастий. Мы вместе продали наши души, Гарольд, но во мне осталось еще многое, чтобы сполна получить за все.

— Я заплачу тебе сполна, — произнес Гарольд, ему удалось встать на колени. Солнце слепило глаза, кружилась голова. Казалось, он слышал голоса — голос, — закричавшие в удивленном протесте. Гарольд нажал на спуск. Раздался выстрел, эхо повторило его, отражаясь от скал и постепенно затихая. Удивленная гримаса исказила лицо Надин.

Гарольд, опьяненный успехом, подумал: «Она не рассчитывала на это!» Рот Надин открылся, превратившись в шокированное, круглое «О». Глаза расширились. Пальцы рук напряглись и взмыли, как будто она собиралась сыграть длинную мелодию на невидимом пианино. Момент был настолько хорош, что Гарольд потратил секунду-другую, наслаждаясь этим зрелищем и даже не осознавая, что промахнулся. Когда же до него дошел этот факт, он поднял пистолет и прицелился, обхватив правое запястье левой рукой.

— Гарольд! Нет! Ты не можешь!

— Я не могу? Это такая незначительная вещь — нажать курок. Конечно, я смогу.

Казалось, Надин была настолько поражена, что утратила способность двигаться, и, когда прицел пистолета замер на впадинке ее горла, Гарольд почувствовал внезапную холодную уверенность, что именно так все и должно закончиться — коротким, бессмысленным взрывом безумной ярости.

Мысленно он уже видел ее мертвой.

Но когда он начал нажимать курок, случились две вещи. Пот застлал ему глаза, размывая ее лицо. И он начал скользить вниз. Позже он убеждал себя, что в этом виноваты мелкие камешки или у него дрогнула нога, или то и другое вместе. Вполне возможно, так оно и было. Но это чувствовалось… как толчок, и длинными ночами он никак не мог переубедить себя в обратном. В дневное время он был рационалистом до мозга костей, но ночью эта тающая уверенность выползала и набрасывалась на него. Выстрел, предназначенный для ее горла, получился странным: пуля полетела высоко, широко, грациозно в безразличное небо. Гарольд снова скатился вниз к сломанному бурей дереву, ударяясь на ходу правой ногой, пылающей от лодыжки до паха. Он ударился о дерево и потерял сознание. А когда пришел в себя, уже стемнело, и луна, уже в третьей четверти, одиноко сияла над ущельем. Надин уехала.

Первую ночь Гарольд провел в ужасе, бредя тем, что он никогда не сможет доползти до дороги, уверенный, что умрет в ущелье. Но когда пришло утро, он снова стал карабкаться вверх, корчась от боли. Начал он около семи часов, как раз в то время, когда большой оранжевый самосвал Похоронного комитета покидал автовокзал там, в Боулдере. В конце концов Гарольд ухватился израненной рукой за цепь ограждения — случилось это в пять часов вечера. Его мотоцикл был по-прежнему на месте, и Гарольд чуть не расплакался от облегчения. Он достал банки с провизией и консервный нож, открыл одну из банок и затолкал в рот пригоршню тушеного мяса. Но вкус был отвратительным, и после продолжительной борьбы он выплюнул еду.

Гарольд начинал понимать непреложный факт приближающейся смерти, он лежал рядом со своим «триумфом» и рыдал, навалившись на вывернутую, сломанную ногу. В таком положении он смог даже немного поспать.

На следующий день Гарольд промок до костей под ливнем. Он дрожал от холода, у него началась гангрена, но он терпел боль, укрывая пистолет от сырости своим телом. В тот вечер он начал писать в блокноте и впервые обнаружил, что его почерк ухудшается. Он поймал себя на мысли о рассказе Дэниэла Киза «Цветы для Элджернона». В нем группа ученых как-то превратила умственно отсталого дворника в гения… на некоторое время. А потом бедный парень начал деградировать. Как же его звали? Кажется, Чарли. Да, именно так, потому что фильм, снятый по этому рассказу, так и назывался — «Чарли». Очень хороший фильм. Не такой хороший, как сам рассказ, напичканный психоделическим дерьмом шестидесятых, но все-таки неплохой. В прежние времена Гарольд частенько ходил в кино, но еще больше смотрел видео. В те дни, когда мир был жизнеспособной квотой, по определению Пентагона. В основном он смотрел фильмы в одиночестве.

Он записал в своем блокноте, слова медленно складывались из шатающихся букв:

«Интересно, они все погибли? Члены Комитета? Если так, мне очень жаль. Меня ввели в заблуждение. Это слабое извинение за мои поступки, но клянусь всем на свете, оно единственное, могущее иметь хоть какое-то значение. Темный человек настолько же реален, как и супергрипп, как атомные бомбы, спрятанные где-то в укрытиях. И когда наступает конец, и когда он настолько ужасен, как и предсказывали добрые люди, остается сказать только одно в момент приближения к Трону Правосудия: я заблуждался».

Гарольд перечитал написанное, и провел дрожащей рукой по бровям. Этого не было достаточно для прощения. Это извинение было с душком. Прочитавший этот абзац после прочтения его «Летописи» посчитает Гарольда лицемером. Он представлял самого себя в роли короля анархии, но темный человек видел его насквозь и без особых усилий свел его роль к дрожащей куче костей, умирающей на обочине дороги. Нога его распухла и смердела, как испортившиеся перезрелые бананы, а он сидел и пытался разложить по полочкам то, что невозможно даже высказать. Он пал жертвой собственного затянувшегося детства, все оказалось настолько просто. Он был пленником своих видений.

Умирая, он чувствовал, будто сохраняет некоторую разумность и, возможно, немного достоинства. Он не хотел унижаться, придумывая для себя оправдания на страницах, исписанных хромающими буквами.

— В Боулдере я мог стать чем-то, — спокойно произнес он, и эта простая, ужасная истина могла бы стать причиной слез, если бы он не был так сильно измучен и обезвожен. Гарольд взглянул на неровные буквы, а затем перевел взгляд на «кольт». Неожиданно ему захотелось покончить со всем, и он попытался поразмыслить, как окончить свою жизнь самым простым и наиболее честным образом. Это казалось более важным, чем оставить свои записи для того, кто бы ни нашел их через год или десять. Гарольд сжал ручку. Подумал. Записал: «Приношу свои извинения за те разрушения, которые я причинил, но не отрицаю, что сделал это по собственной воле. В школьных документах я всегда подписывайся Гарольд Эмери Лayдep. Я подписывал свои рукописи — пошлая писанина, вот что это такое — точно так же. С Божьей помощью однажды я написал свое имя трехметровыми буквами на крыше сарая. Я бы хотел подписать эти последние слова именем, данным мне в Боулдере. Тогда я не мог принять его, но теперь принимаю с радостью. Я умираю в здравом рассудке и разобравшись во всем».

Аккуратно дописав до конца, он поставил подпись:

Хок.

Гарольд положил блокнот в багажник мотоцикла, надел колпачок на ручку и положил ее в карман. Он вставил дуло «кольта» в рот и посмотрел в голубое небо. Он вспомнил детскую игру, из-за которой его всегда поддразнивали мальчишки, потому что он никогда не осмеливался проделать все до конца. На окраине Оганквита была насыпь, нужно было спрыгнуть с нее и лететь с замирающим в груди сердцем, пока не упадешь на песок, скатываясь вниз, а потом взобраться наверх, чтобы повторить все снова.

Это проделывали все, кроме Гарольда. Он стоял на краю насыпи и считал: «Раз… Два… Три!» — точно так же, как и другие, но магическое заклинание никогда не срабатывало. Ноги его оставались прикованными к земле. Он не мог заставить себя прыгнуть. Иногда ребята преследовали его до самого дома, дразня Гарольдом-трусишкой.

Он подумал: «Если бы я смог заставить себя прыгнуть хоть раз… всего один раз… возможно, я не был бы здесь. Ладно, последний раз заплатит за все остальные».

Гарольд мысленно произнес: «Раз… Два… ТРИ!»

Он нажал на курок. Пистолет выстрелил.

Гарольд прыгнул.

К северу от Лас-Вегаса находится Долина эмигрантов, и в ту ночь в ее замершей тишине вспыхнул огонь костра. Перед ним сидел Ренделл Флегг, угрюмо поджаривая тушку кролика. Он поворачивал ее на самодельном вертеле, наблюдая, как та поджаривается, брызгая жиром в костер. Дул легкий ветерок, донося до пустыни запахи моря, и пришли волки. Они сидели за двумя барханами от его костра, воя на почти полную луну и чуя залах жареного мяса. Время от времени Флегг бросал на них взгляд, и тогда двое или трое затевали свару, кусаясь и отбиваясь мощными задними лапами, пока слабейший не оказывался поверженным. Затем остальные снова принимались выть, |задрав морды, на раздутую, красноватую луну.

Но теперь волки надоели ему.

Он надел джинсы, стоптанные ботинки и куртку с двумя картинками на нагрудных карманах и надписью: «КАК ТВОЯ СВИНИНКА?» Ночной ветер трепал его воротник.

Ему не нравился ход событий. Его преследовали дурные предзнаменования, дьявольские предзнаменования, как летучие мыши, носящиеся в темноте заброшенного сарая. Старуха умерла, и сначала он подумал, что это хорошо. Несмотря ни на что, он боялся старой женщины. Она умерла, и он сказал Дайане Юргенс, что та умерла в состоянии комы… но было ли это правдой? Теперь он уже не был столь уверен в этом.

Заговорила ли она в самом конце? А если заговорила, то что она сказала? Что они задумали? У него развилось некое подобие третьего глаза. Это было как способность к левитации; нечто, что он умел и принимал, но чего по-настоящему не понимал. Он мог заставить глаз поработать, увидеть… почти всегда. Но иногда глаз оказывался мистически слеп. Он смог заглянуть в комнату умирающей женщины, увидел собравшихся вокруг нее… но затем видение расплылось, и он снова оказался в пустыне, завернутый в спальный мешок, глядя вверх, но не видя ничего, кроме Кассиопеи в звездном кресле-качалке. А внутри него раздался голос: «Она умерла. Они ждали, что она заговорит, но она не заговорила».

Но он больше не верил этому голосу. К тому же его волновала проблема шпионов. Судья, голова которого была разбита вдребезги. Девушка, которая ускользнула от него в последнюю секунду. И она знала, черт побери! Она знала:

Неожиданно он бросил яростный взгляд на стаю волков, и почти полдюжины их бросились в драку. В тишине их рычание напоминало звук рвущейся одежды.

Он знал всех их посланцев, кроме… третьего. Кто был этот третий? Он снова и снова подключал Глаз, но тот предлагал ему загадочное, идиотское обличье луны. Кто же третий?

Как же эта девчонка смогла ускользнуть от него? Он был захвачен врасплох, в руках у него осталась только ее шелковая блузка. Он знал о ее ноже, это была детская игрушка, но только не о внезапном прыжке в окно. И замораживающий душу способ, которым она ушла из жизни, не колеблясь ни секунды. Секунда, и она была мертва.

Его мысли метались, как ласки в темноте. Края событий размывались. И ему это не нравилось.

Лаудер, например. Был еще Лаудер.

Он управлял им так великолепно, как заводной игрушкой с ключиком в спине. Иди сюда. Пойди туда. Сделай это. Сделай то. Но бомба унесла жизни только семерых — весь план, все усилия были испорчены возвращением умирающей старой негритянки. А затем… после того как Гарольд был отстранен… он чуть не убил Надин! Он до сих пор чувствует поразительный прилив ярости, когда вспоминает об этом. А эта придурковатая сука стояла с открытым ртом и ожидала, когда он выстрелит снова, как будто она хотела быть убитой. И кто бы довел это дело до конца, если бы Надин умерла? Кто, если не его сын?

Кролик был готов. Он снял его с вертела на жестяную тарелку.

— Ладно, чертовы пехотинцы, идите сюда!

От этих слов он рассмеялся. Был ли он когда-нибудь морским пехотинцем? Он считал, что был. Там еще был один парнишка, дефективный по имени Бу Динкуэй. Они…

Что?

Флегг нахмурился, глядя на походный котелок. Вбили ли они его в землю палками? Свернули ли ему шею? Кажется, он припоминает что-то о бензине. Но что?

В приступе внезапной ярости он чуть не швырнул приготовленного кролика в костер. Он обязан помнить о таких вещах, трах-тиби-дох! — Идите сюда, бродяги, — прошептал он.

Он утрачивал свои способности. Прежде он мог оглядываться назад в шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые. Теперь же он помнит события начиная только с периода эпидемии. За этим не было ничего, кроме полога, который иногда чуть-чуть приподнимался, чтобы он успел смутно вспомнить что-то (Бу Динкуэя, например… если такой человек вообще существовал когда-либо), прежде чем снова опуститься.

Самое раннее по времени воспоминание, в котором он был более-менее уверен, было то, как он шел на юг по дорогe № 51, направляясь в Маунтин-Сити, к дому Кита Бредентона.

О том, что он родился. Родился заново.

Теперь он уже не был только человеком в прямом смысле этого слова, если он и был таковым когда-либо. Он был подобен луковице, с которой медленно снимали слой за слоем, только это были человеческие уловки, врожденные рефлексы, память, возможно, даже свободная воля… если таковая вообще существовала когда-либо.

Он принялся есть кролика.

Однажды, он был вполне уверен в этом, он сможет мгновенно растаять, когда ситуация полностью вырвется из-под контроля. Но не сейчас. Это было его место, его время, и он примет свою битву здесь. Неважно, что пока он не может обнаружить третьего шпиона, как неважно и то, что в самом конце Гарольд отбился от рук, проявил неслыханное нахальство, пытаясь убить его невесту, обещанную и нареченную, мать его сына.

Где-то в пустыне находился Мусорщик, вынюхивая оружие, которое уничтожит тревожную и беспокойную Свободную Зону навсегда. Его Глаз не мог следовать за Мусорщиком; Флегг считал того в какой-то мере более странным, чем он сам, кем-то вроде блад-хаунда в человеческом обличье, который вынюхивает кордит; напалм и прочее с точностью радара.

Через месяц или даже раньше реактивные самолеты Национальной гвардии будут летать, неся под своими крыльями полный комплект ракет. А когда он будет абсолютно уверен, что суженая его зачала, они полетят на восток.

Он задумчиво глянул на круг луны и улыбнулся.

Была еще одна возможность. Он думал, что Глаз покажет ему — в свое время. Он может отправиться туда, возможно, под видом вороны, а может быть, волка или насекомого, например богомола, чего-нибудь достаточно маленького, способного проскользнуть через клапан вентиля, скрытого под высохшей травой пустыни. Он сможет пробраться по темным щелям и проскользнуть через вентиляционную решетку.

Место это находится под землей. Как раз рядом с границей Калифорнии. Там много пробирок, целые ряды пробирок. Каждая со своей собственной этикеткой: суперхолера, суперсибирская язва, новые, усовершенствованные версии бубонной чумы, все основанные на способности к мутации, что и сделало супергрипп почти универсально смертельным. В том месте их целые сотни; на любой вкус. Как насчет такой прибавки к воде, Свободная Зона? А как насчет отравленного воздуха? Какая-нибудь миленькая болезнь на Рождество, а может быть, вы предпочтете улучшенный вариант свинки?

Ренделл Флегг, темный Санта-Клаус, спешащий на своем самолете, чтобы подбросить в каждый камин немного вирусов? Он будет ждать, и он поймет, когда настанет время действовать. Что-то подскажет ему. Все будет хорошо. Никакой спешки на этот раз. Он на вершине, и он собирается удержаться на ней.

Кролик был съеден. Насытившись горячей пищей, он снова почувствовал себя самим собой. Он встал, держа тарелку в руке, и швырнул кости в темноту ночи. Волки бросились за ними, добывая их в драке, ворча и кусаясь, глаза их пусто сверкали в лунном свете.

Флегг стоял, уперев руки в бедра, и его грохочущий смех взмывал к луне.

Почти в то же время, когда Надин Кросс начинала понимать некую истину, которая, возможно, должна была быть самоочевидной, Ллойд Хенрейд, сидя в одиночестве в Каб-баре, раскладывал пасьянс «Большие часы». Настроение у него было отвратительным. В этот день в Индиан-Спрингс возник пожар, один погиб, трое раненых, и один из них, скорее всего, умрет от полученных ожогов. В Вегасе не было никого, кто бы умел лечить подобные ожога.

Новость сообщил Карл Хо. Он чуть не задыхался от волнения, а был он не из болтливых. До эпидемии он служил пилотом в авиакомпании «Озари». Бывший морской пехотинец, Карл мог бы перебить Ллойда Хенрейда одной рукой, держа в другой сигарету, если бы захотел. Если верить Карлу, то он убил нескольких человек во время своей продолжительной и весьма разнообразной карьеры, и Ллойд предпочитал доверять ему. Не то чтобы он боялся Карла Хо; пилот был огромный и мощный, но он был наслышан о Странствующем Хлыще, как и любой живущий на Западе, а Ллойд был любимчиком Флегга. Но Карл был одним из их летчиков, и именно поэтому вести себя с ним нужно было весьма дипломатично. Забавно представить Ллойда в качестве дипломата. Его история была проста, но устрашающа: он провел несколько недель с сумасшедшим по имени Лентяй Фримен и выжил. Он также провел несколько месяцев рядом с Ренделлом Флеггом и все еще топтал землю и не сошел с ума.

Карл пришел около двух часов 12 сентября, держа мотоциклетный шлем под рукой. На левой щеке у него был сильный ожог и пузыри на руке. Возник пожар. Сильный, но не настолько, насколько мог бы быть. Взорвался бензовоз, заливая горящим топливом все шоссе.

— Ладно, — ответил Ллойд. — Я сообщу об этом Главному. Пострадавшие доставлены в больницу?

— Да, доставлены. Не думаю, что Фредди Кампанари доживет до заката солнца. Значит, остаются два пилота — я и Энди. Сообщи ему это и кое-что еще, когда он вернется. Я хочу, чтобы этот трахнутый Мусорщик ушел. Это моя цена за то, что я останусь.

Ллойд глянул на Карла Хо:

— Вот как?

— Я же ясно сказал.

— Что ж, я отвечу тебе, Карл, — проговорил Ллойд. — Я не могу передать эту просьбу. Если ты намерен приказывать ему, то тогда скажи ему об этом сам.

Карл неожиданно смутился и испугался. Странно было видеть страх на этом мужественном лице.

— Да, я понимаю тебя. Я просто устал и затрахался, Ллойд. Лицо у меня чертовски болит. Я не хотел взваливать все на тебя.

— Ладно, парень. Это же моя работа. — Иногда Ллойд жалел об этом. У него начинала болеть голова.

Карл сказал:

— Но Мусорщик должен уйти. Если ему это должен сообщить я, то я скажу. Я знаю, что у него есть один из этих черных камней. Он накоротке с Длинным. Но послушай. — Карл сел, положив шлем на стол для игры в баккара. — Мусорщик виноват в этом пожаре. Господи, как мы вообще собираемся летать на этих самолетах, если один из парней Главного превращает в горящие факелы пилотов?

Несколько человек, проходивших по вестибюлю Гранд-отеля, тревожно взглянули на стол, за которым сидели Ллойд и Карл.

— Говори тише, Карл.

— Ладно. Но ведь ты же понимаешь, в чем проблема?

— Почему ты так уверен, что это Мусорщик?

— Послушай, — подаваясь вперед, произнес Карл, — он был в гараже. Очень долго. Многие видели его там, не только я.

— Я думал, что он уехал. Куда-то в пустыню. Ты же знаешь, выискивать оружие.

— Но он вернулся. Машина, которую он берет с собой, набита этим дерьмом до предела. Одному Богу известно, где он это добывает. Ладно, у парней был перерыв на кофе. Но ты же его знаешь. Для него оружие как конфетка для малыша.

— Да уж.

— Последнее, что он показал нам, были боевые средства для поджога. Тянешь за петельку, и происходит легкое возгорание фосфора. Затем ничего в течение получаса или минут сорока в зависимости от размера запала, правильно? Понял? А затем взрыв. Очень интенсивный. Мусорщик показывал нам и порол всякую чепуху, и Фредди Кампанари сказал: «Эй, люди, играющие с огнем, писают в постель, Мусор». А Стив Тобин — ты его знаешь, он такой забавный — говорит: «Эй, парни, лучше уберите спички подальше. Мусорщик снова в городе». И тут тот словно взбесился. Он смотрел на нас и что-то бормотал себе под нос, еле сдерживая дыхание. Я сидел рядом с ним и разобрал, что он сказал: «Не спрашивайте меня больше о пенсионном чеке старенькой леди Сэмпл». Тебе это о чем-нибудь говорит?

Ллойд покачал головой. Ничего, что касалось Мусорщика, не умещалось у него в голове.

— А затем он просто ушел. Подобрал вещички, которые демонстрировал нам, и вышел. Нам всем стало не по себе. Мы вовсе не хотели обидеть его. Большинству парней Мусорщик действительно нравится. Или нравился. Он словно малое дитя, понимаешь?

Ллойд кивнул.

— А спустя час, как ракета, взрывается этот чертов бензовоз. А когда мы собирали обломки, я случайно посмотрел вверх и увидел Мусорщика, наблюдающего за нами с крыши барака в бинокль.

— И это все? — успокоившись, спросил Ллойд.

— Нет. Не все. Если бы это было все, то я не стал бы утруждать себя и приходить сюда, Ллойд. Это навело меня на мысль о том, как взорвалась эта машина. Ведь именно такие вещи больше всего подходят для использования боевых поджигающих средств. Во Вьетнаме въетконговцы подорвали великое множество наших боевых машин именно так, с помощью наших же чертовых средств. Подсунь его под грузовик, поближе к выхлопной трубе. Если никто не заведет машину, то устройство сработает точно и четко. А если машину завести, то оно взорвется, как только нагреется труба. Трах-бабах, и нет машины. Единственное, что не сходится, так это то, что в гараже около дюжины бензовозов, но мы не используем их. Итак, после того, как мы доставили беднягу Фредди в больницу, Джон Уэйт и я снова вернулись туда. Джон был дежурным по гаражу, и он был просто вне себя. Он видел там Мусорщика задолго до взрыва.

— Он уверен, что видел именно Мусорщика?

— С тяжелыми ожогами на руке очень трудно ошибиться, тебе не кажется? Но тогда никто еще ничего такого не думал. Он просто во все совал свой нос, а ведь это его работа.

— Да, думаю, что так.

— Итак, мы с Джоном стали проверять остальные бензовозы. И, Боже праведный, в каждом из них были эти средства для поджога. Он подложил их под выхлопные трубы танкеров с горючим. Причиной того, что первой взорвалась машина, которую мы используем, было нагревание выхлопной трубы, как я и рассказывал тебе. Но и все остальные устройства могли вот-вот взорваться. Два или три из них уже начали дымиться. Некоторые бензовозы были пусты, но около пяти до краев наполнены реактивным топливом! Еще минут десять, и мы потеряли бы добрую половину базы.

«Боже мой, — мрачно подумал Ллойд, — это действительно серьезно. Хуже не бывает».

Карл приподнял обожженную руку:

— Я заработал это, вытаскивая одну из горящих шашек. Теперь ты понимаешь, почему он должен уйти?

Ллойд, поколебавшись, спросил:

— Может быть, кто-то другой украл эти запалы с заднего сиденья его машины, пока он отлучился?

Карл спокойно ответил:

— Нет, все случилось иначе. Кто-то задел его чувства, пока он демонстрировал свои игрушки, и он попытался сжечь всех нас. И ему это почти удалось. Что-то нужно делать, Ллойд.

— Хорошо, Карл.

Остальную часть дня Ллойд провел в поисках Мусорщика, задавая вопросы — может быть, кто-нибудь видел его или знает, где он? Настороженные взгляды и отрицательные ответы. Уже пошел гулять слушок. Возможно, это и хорошо. Любой, увидевший его, поторопится доложить в надежде, что похвальное слово о нем дойдет и до Главного. Но у Ллойда было предчувствие, что никто не повстречает Мусорщика. Он задал им жару и снова скрылся в пустыне.

Ллойд посмотрел на разложенный перед ним пасьянс и сдержал непреодолимое желание смахнуть карты на пол. Вместо этого он выложил еще одного туза. Когда Мусорщик понадобится Флеггу, он просто разыщет его и привезет сюда. Старина Мусорщик плохо кончит. Да, не повезло парню.

Но в глубине души Ллойд был удивлен. Происходящее в последнее время ему не нравилось. Например, эта Дайана. Флегг знал о ней, это правда, но она не заговорила. Она каким-то образом ускользнула, хоть ей и пришлось умереть, не продвинув их ни на йоту в отношении третьего шпиона. И еще одно. Как это так, что Флегг сам не знает о третьем? Он же знал о старом чудаке, а когда вернулся из пустыни, то знал и о Дайане и дал им четкие установки, как вести себя с ней. Но это все равно не сработало.

А теперь этот Мусорщик. Он не был никем. Возможно, таковым он был в прежней жизни, но не теперь. Он точно так же, как и Ллойд, носил черный камень. После того, как Флегг свернул мозги тому болтливому юристу в Лос-Анджелесе. Ллойд видел, как Флегг положил руки на плечи Мусорщика и нежно сказал, что все его сны исполнятся. А Мусорщик прошептал: «Моя жизнь принадлежит тебе». Ллойд не знал, что еще могло произойти между ними, но было вполне ясно, что он рыскает по пустыне с благословения Флегга. А теперь вот Мусорщик обезумел. Это поднимало несколько очень серьезных вопросов.

Именно поэтому Ллойд сидел здесь в одиночестве в девять часов вечера, раскладывая пасьянс и жалея, что он не пьян.

— Мистер Хенрейд?

Что еще! Он поднял голову и увидел девушку с хорошеньким капризным личиком. Облегающие белые шорты. Маечка, едва прикрывающая грудь. Сексуальная, но выглядит нервничающей и бледной, почти больной. Она напряженно грызла ноготь большого пальца, и Ллойд заметал, что все ее ногти обгрызаны.

— Что?

— Я… мне нужно увидеть мистера Флегга, — сказал она. Сила внезапно покинула ее голос, и она закончила почти шепотом.

— Вот как? Ты что, думаешь, я его секретарь?

— Но… говорят… увидеть вас.

— Кто?

— Анги Хиршфилд. Это она.

— Как тебя зовут?

— М-м, Джулия. — Она хихикнула, но это был только рефлекс. Испуганное выражение не сходило с ее лица, и Ллойд подумал, что же за дерьмо кружится в ее головке. Девушки такого типа не станут спрашивать о Флегге, если только дело не будет действительно очень серьезным.

— Джулия Лори.

— Что ж, Джулия Лори, Флегга сейчас нет в Лас-Вегасе.

— А когда он вернется?

— Не знаю. Он уезжает и приезжает и никому не сообщает об этом. Он не докладывает и мне. Если ты хочешь что-то сказать, то передай это через меня, а уж я позабочусь, чтобы он узнал об этом. — Она с сомнением посмотрела на него, и Ллойд повторил ей слово в слово то, что он уже говорил сегодня Карлу Хо. — Это же моя работа, Джулия.

— Ладно. — А затем скороговоркой: — Если это важно, то ты скажешь, что именно я сообщила об этом. Джулия Лори.

— Хорошо.

— А ты не забудешь?

— Нет же, нет! Ну, так в чем дело?

Она надула губки:

— Не надо надо мной издеваться.

Он вздохнул и положил колоду карт, которую держал в руке, на стол.

— Нет, — сказал он. — Не буду. А теперь расскажи, в чем дело.

— Тот глухой. Если он здесь, то я считаю, он шпион. Просто я подумала, что вам лучше знать об этом. — Глаза ее злобно сверкнули. — Сучий сын целился в меня из пистолета.

— Какой глухой?

— Ну, я увидела полоумного и подумала, что глухой тоже должен быть с ним. Они вовсе не похожи на нас. Я считаю, что они пришли с другой стороны.

— Я не имею ни малейшего представления, о чем ты говоришь. У меня был очень трудный день, и я устал. Если ты не станешь говорить связно, Джулия, я отправлюсь спать.

Джулия села, закинув ногу на ногу, и рассказала Ллойду о своей встрече с Ником Андросом и Томом Калленом в Пратте, штат Канзас, ее родном городке. О пептобисмоле («Я просто немного пошутила, а этот глухонемой навел на меня пистолет!»). Она рассказала также и о том, что стреляла в них, когда они уходили из города.

— Ну и что это доказывает? — спросил Ллойд, когда Джулия закончила свой рассказ. Он несколько заинтересовался при слове «шпион», но после этого ему быстро наскучила ее болтовня.

Джулия снова надула губки и закурила сигарету.

— Я же сказала тебе. Этот хиляк, он сейчас здесь. Могу поклясться, что он шпион.

— Так говоришь, его зовут Том Каллен? — Да.

Ллойд обладал отличной памятью. Он представил себе Каллена — сильный, высокий блондин, но он не кажется таким плохим, как эта сука выставила его. Он попытался вспомнить еще что-нибудь, но тщетно. Люди по-прежнему стекались в Вегас — от шестидесяти до ста человек в день. Становилось невозможным удержать в голове всех, а по утверждению Флегга, иммиграция приобретет еще большие размеры, прежде чем пойдет на спад. Ллойд решил отправиться к Полу Берлсону, который вел учет жителей Лас-Вегаса, и узнать побольше об этом Каллене.

— Вы арестуете его? — спросила Джулия.

Ллойд посмотрел на нее:

— Я арестую тебя, если ты не отцепишься от меня.

— Отличный парень! — воскликнула Джулия Лори. Она вскочила, сверля Ллойда взглядом. Ноги ее в плотно облегающих белых шортах, казалось, росли от самой шеи. — Я же пыталась помочь вам!

— Я все проверю.

— Да ладно, слышала я эти сказки.

Она пошла прочь, забавно виляя задом.

Ллойд с каким-то изумлением смотрел на нее, думая, что в мире полно таких цыпочек — даже теперь, после супергриппа. Двоюродная сестричка тех пауков-самок, которые пожирают своих партнеров после секса. Прошло целых два месяца, а она все еще хочет стереть этого глухого парнишку в порошок. Как, она сказала, его зовут? Андрос?

Ллойд достал из кармана черный блокнот, перелистал его и отыскал чистую страничку. Сплошь короткие записи, которые он делал для себя — все, начиная от напоминания о бритье перед встречей с Флеггом, до соображений о закрытии аптек, пока из них не начали пропадать морфий и кодеин. Скоро нужно будет заводить новый блокнот.

Корявым почерком школьника он записал: «Ник Андрос или Андротс — немой. В городе?» и ниже: «Том Каллен — справиться у Пола». Ллойд убрал книжку в карман. На северо-востоке, в сорока милях отсюда, темный человек исполнил свой брачный обряд над Надин Кросс под мерцающими звездами ночной пустоты. Ему было бы очень интересно узнать, что друг Ника Андроса находится в Лас-Вегасе.

Но темный человек спал.

Ллойд угрюмо посмотрел на разложенный пасьянс, тут же забыв о Джулии Лори, ее недовольстве и ее обтянутом заде. Он выложил еще одного туза, и его мысли меланхолично вернулись к Мусорщику и к тому, что может сказать — или сделать — Флегг, когда Ллойд расскажет ему о происшедшем.

Странствующий Хлыщ вернулся в Лас-Вегас. Он прибыл около половины десятого утра. Ллойд наблюдал за его прибытием. Флегг также увидел Ллойда, но как бы не обратил на него внимания.

Он шел по вестибюлю Гранд-отеля, поддерживая женщину. Все поворачивали головы, чтобы взглянуть на нее, несмотря на почти безотчетное отвращение к темному человеку. Волосы женщины были непривычно снежно-белы. У нее были ужасные солнечные ожоги, один настолько сильный, что это напомнило Ллойду о пожаре в Индиан-Спрингс. Белые волосы, страшные ожоги, абсолютно пустой взгляд. Ее глаза смотрели на мир настолько невыразительно, что это было уже не просто безмятежностью, это было даже больше, чем идиотизм. Однажды Ллойд уже видел подобный взгляд. В Лос-Анджелесе, после того как темный человек разделался с Эриком Стреллертоном, юристом, поучавшим Флегга, как все нужно организовать.

Флегг ни на кого не смотрел. Улыбаясь, он подвел женщину к лифту. Дверцы захлопнулись, и они поехали на самый верхний этаж.

Следующие шесть часов Ллойд был занят, пытаясь все организовать, чтобы по первому зову Флегга предстать перед ним с докладом. Он считал, что все взято под контроль. Оставалось только поехать к Полу Берлсону и получить всю имеющуюся у него информацию о Томе Каллене на тот случай, если Джулия Лори действительно на что-то наткнулась. Ллойд считал это маловероятным. Но с Флеггом лучше перестраховаться, чем о чем-то жалеть впоследствии. Намного лучше.

Он поднял трубку и стал спокойно ждать. Через несколько секунд после щелчка раздался голос Ширли Данбар с характерным акцентом штата Теннесси:

— Коммутатор.

— Привет, Ширли, это Ллойд. Можешь набрать 6214 для меня?

— Пола? Его нет дома. Он в Индиан-Спрингс. Попробую разыскать его на базе.

— Идет. Попробуй.

— Ллойд, когда же ты заскочишь ко мне отведать моего шоколадного торта? Я пеку их каждые два-три дня.

— Скоро, Ширли, — морщась, ответил Ллойд. Ширли за сорок, толстуха… а еще расставляет свои сети на Ллойда. Он выслушал множество сплетен о ней, особенно от Уитни и Ронни Сайкса. Но она была отличной телефонисткой, творящей чудеса с телефонной сетью Лас- Вегаса. Заново подключить телефоны — по крайней мере, наиболее важные — было первейшей задачей после пуска электростанции, но большая часть подключающего оборудования перегорела, поэтому они вернулись к эквиваленту консервных банок и натянутых между ними проводов. К тому же мешали постоянные перегрузки. Ширли великолепно и умело справлялась со всем, к тому же она обучала еще двоих или троих операторов. Кроме того, она действительно пекла отличные шоколадные торты.

— Действительно скоро, — добавил он и подумал, как было бы здорово к стройному, округлому телу Джулии Лори добавил, таланты Ширли Данбар и ее приветливый, покладистый характер.

Женщина, казалось, удовлетворилась этим. В трубке раздался писк, что заставило Ллойда сморщиться и отвести трубку подальше от уха. Наконец на другом конце провода послышались гудки.

— Бейли, — произнес еле слышный голос.

— Это Ллойд, — прокричал он в трубку. — Пол у вас?

— Пол чего, Ллойд? — спросил Бейли.

— Пол! Пол Берлсон!

— Да, он здесь, пьет кока-колу.

Пауза. — Ллойд уже подумал было, что их разъединили, — а затем послышался, голос Пола.

— Нам придется кричать, Пол, связь очень плохая. — Ллойд не был уверен в способности Пола даже повысить голос, не то что кричать, Берлсон был маленьким человечком в очках с толстенными линзами, некоторые называли его мистером Прохладой, потому что он неизменно носил костюм-тройку, несмотря на жару Лас-Вегаса. Но он был непревзойденным информатором, и Флегг в приливе великодушия как-то сказал Ллойду, что к 1991 году Берлсон возглавит тайную полицию. И он будет а-а-атлично справляться, с теплой улыбкой добавил Флегг.

Пол заговорил чуть громче.

— Твой справочник с тобой? — спросил Ллойд.

— Да.

— Посмотри, есть ли у тебя что-нибудь о парне по имени Том Каллен.

— Секундочку. — Секунда растянулась на две или три минуты, и Ллойд вновь начал беспокоиться, не разъединили ли их. Но тут Пел произнес:

— Том Каллен… ты слушаешь, Ллойд?

— Конечно.

— Ох уж эта связь, никогда не можешь быть в ней уверен. Ему где-то от двадцати двух до тридцати пяти. Сам он этого не знает. Легкая форма умственной отсталости. Владеет несколькими рабочими специальностями. Работает в команде уборщиков.

— Сколько времени он находится в Лас-Вегасе?

— Чуть меньше трех недель.

— Из Колорадо?

— Да, но у нас здесь больше дюжины человек, кто пытался жить там, но им не понравилось. Они вышвырнули этого парня. Он занимался сексом с нормальной женщиной, и мне кажется, они боятся за свой генофонд. — Пол рассмеялся.

— Есть его адрес?

Пол сообщил адрес, и Ллойд записал его в свой блокнот.

— Это все, Ллойд?

— Еще одно имя, если ты не торопишься.

Пол снова засмеялся — суетливое хихиканье маленького человечка.

— Конечно нет, у меня перерыв.

— Тогда посмотри Ника Андроса.

Пол мгновенно ответил:

— Это имя в моем красном списке.

— О? — Ллойд думал со скоростью, на которую только был способен, а она была весьма далека от скорости света. Он не имел ни малейшего представления о «красном списке» Пола. — Кто дал тебе это имя?

Пол сердито ответил:

— А как ты думаешь, кто? Тот же самый человек, который сообщает мне все имена для красного списка.

— Ага. Ладно. — Ллойд попрощался и повесил трубку. Конфиденциальный разговор был невозможен при подобной связи, к тому же Ллойду следовало хорошенько все обдумать.

Красный список. Имена, которые Флегг сообщал только Полу и, очевидно, никому больше, — хотя Пол и предполагал, что Ллойд в курсе этих дел. Красный список, что бы это значило? Красный означает остановку. Красный означает опасность.

Ллойд снова снял трубку телефона.

— Коммутатор.

— Это снова Ллойд, Ширли.

— Что ж, Ллойд, ты…

— Ширли, у меня нет времени на болтовню. У меня серьезное дело.

— Хорошо, Ллойд. — Голос Ширли перестал быть заигрывающим, сразу превратившись в деловой.

— Кто отвечает за безопасность?

— Барри Доган.

— Соедини меня с ним.

— Ладно, Ллойд. — Теперь ее голос звучал испуганно. Ллойд тоже боялся, но был еще и взволнован.

Доган был на проводе через секунду. Он был хорошим человеком, которому Ллойд был очень благодарен. Очень много мужчин типа Лентяя Фримена было привлечено на работу в полицию.

— Я хочу, чтобы ты кое-кого поймал для меня, — сказал Ллойд. — Доставь его живым. Он мне нужен живым, даже если в результате этого ты потеряешь своих людей. Его зовут Том Каллен, возможно, ты застанешь его дома. Привези его в Гранд-отель. — Он сообщил Барри адрес Тома и попросил повторить его.

— Насколько это важно, Ллойд?

— Очень важно. Если ты выполнишь все четко, то кое-кто повыше меня будет очень доволен тобой.

— Ладно. — Барри повесил трубку. Ллойд сделал то же самое, уверенный, что Барри понял подтекст: «Испортишь дело, и кое-кто на тебя очень разозлится».

Барри позвонил через час и сообщил, что он точно уверен — Том Каллен исчез.

— Но он придурок, — продолжал Барри, — и он не умеет ездить, даже на мотороллере. Если он отправился на восток, то сейчас он не дальше Сухого озера. Мы сможем догнать его, Ллойд, уверен, что сможем. Дай мне зеленый свет. — Барри нес откровенную чепуху. Он был одним из четырех или пяти человек в Лас-Вегасе, которые знали о шпионах, и он читал мысли Ллойда.

— Я подумаю, — ответил Ллойд и повесил трубку прежде, чем Барри смог что-либо возразить. Теперь Ллойд обладал намного лучшими мыслительными способностями, чему не смог бы даже поверить в прежние дни, но он сознавал, что эта проблема непосильна для него. К тому же его беспокоил красный список. Почему ему не рассказали о нем?

Впервые со времени знакомства с Флеггом в Финиксе у Ллойда возникло беспокойное чувство, что его положение может оказаться вполне уязвимым. Секреты хранятся в тайне. Возможно, еще можно догнать Каллена; Карл Хо и Билл Джеймисон вылетят на военных самолетах, размещенных в Спрингсе, а если понадобится, можно будет перекрыть все дороги, ведущие из Невады на восток. К тому же этот парень не был Джеком-Потрошителем или доктором Октопусом; он был просто придурком в бегах, вдобавок пешим придурком. Но, Господи! Если бы он знал об этом Нике Андросе, когда к нему приходила эта Джулия Лори, им удалось бы схватить парня в его маленькой квартире в северном Вегасе.

Где-то внутри него открылась дверь, впуская прохладный ветерок страха. Флегг закручивал гайки. И Флегг был способен не доверять Ллойду Хенрейду. А это уже было дерьмо-о-о-о-о-во. И все же ему следует сообщить об этом. Ллойд не собирался взваливать на себя ответственность за открытие еще одной охоты на человека. Особенно после того, что произошло с Судьей. Он встал, чтобы пройти к внутренним телефонам, и тут вошел Уитни Хоган.

— Ллойд, — сказал он. — Сам хочет видеть тебя.

— Ладно, — ответил Ллойд, удивляясь спокойствию своего голоса — его внутренний страх теперь не имел границ. И кроме всего прочего, для него было очень важно помнить, что он умер бы от голода в тюремной камере Финикса, если бы не Флегг. Не было смысла обманывать себя; он полностью принадлежал темному человеку.

«Но я не могу выполнять свою работу, если он скрывает информацию», — подумал Ллойд, направляясь к лифту. Он нажал на кнопку «ПЕНТХАУС»[25], и кабина лифта быстро помчалась вверх. И снова это печальное, неприятное чувство: Флегг не знал. Третий шпион был совсем рядом, и все же Флегг не знал.

О, как история повторяет сама себя: Мусорщик снова избежал сковороды дьявола — только теперь не было надежды, что прохладный фонтан Сиболы поможет ему устоять.

«Это то, что я заслужил».

Кожа его обгорала на солнце, облазила, обгорала и снова облазила, и в конце концов он не загорел, а облупился. Он был живым доказательством того, что человек в итоге приобретает вид того, что он есть на самом деле. Мусорщик выглядел так, будто кто-то облил его керосином и поднес горящую спичку. Голубизна его глаз выцвела под беспощадным солнцем пустыни, смотреть в них было все равно что заглядывать в таинственные, запредельные космические дыры. Его одежда была странным подражанием темному человеку — красная рубашка, открывающая шею, линялые джинсы и походные ботинки, сильно стоптанные и пыльные. Но он сбросил с себя амулет с красной прожилкой. Он не заслуживал чести носить его. Он оказался недостойным. И как все остальные несовершенные дьяволы, он был изгнан.

Мусорщик застыл под палящим солнцем и провел худущей дрожащей рукой по бровям. Он был предназначен для этого места и времени — вся его жизнь была подготовкой к этому. Он прошел пылающие коридоры ада, чтобы попасть сюда. Он мирился с шерифом-отцеубийцей, он мирился с тем ужасным местом в Терре-Хот, он мирился даже с Карли Йатсом. После всей его странной и одинокой жизни он нашел друзей. Ллойда. Кена. Уитни Хогана. И Господи, он все испортил. Он заслуживает быть сожженным на этой дьявольской сковороде. Существовало ли для него искупление? Темный человек, может, и знает. А вот Мусорщику это неведомо.

Теперь он только смутно мог припомнить случившееся — возможно, потому, что его измученный мозг не хотел вспоминать. Он больше недели находился в пустыне до своего ужасного возвращения в Индиан-Спрингс. Его укусил скорпион в средний палец левой руки, и эта рука распухла как резиновая перчатка, наполненная водой. Неземной огонь переполнял его голову. И все же он шел дальше.

Но он все-таки вернулся в Индиан-Спрингс, чувствуя себя частью чьего-то воображения. Был обычный добродушный разговор, когда парни изучали его находки — фитили для поджога, контактные наземные мины и прочие незначительные вещички. Впервые после укуса скорпиона Мусорщик почувствовал себя хорошо.

А затем, без всякого предупреждения, время ринулось назад, и он снова очутился в Паутанвилле. Кто-то произнес: «Люди, играющие с огнем, мочатся в кровать, Мусорщик», — и он поднял голову, ожидая увидеть Билли Джеймисона, но это был не Билл, на его месте оказался ухмыляющийся Рич Граудемор из Паутанвилла, ковыряющий спичкой в зубах, пальцы его были черны от грязи. А кто-то другой добавил: «Лучше убери спичку, Ричи, Мусорщик снова в городе». Сначала ему показалось, что это голос Стива Тобина, но это был не Стив. Это был Карли Йатс в своей старой, потертой мотоциклетной куртке. Со все возрастающим ужасом Мусорщик увидел, что все они здесь, не успокоившиеся, ожившие трупы. Ричи Граудемор и Карли, Норм Моррисетт и Хэтч Каннингем, тот, который облысел в восемнадцать лет. Все они злобно смотрели на него. И все молниеносно возвратилось к нему, хотя прошло уже столько лет. «Эй, Мусорщик, почему ты не поджег ШКОЛУ? Эй, Мусорщик, ты еще не подпалил свою задницу? Эй, Мусорщик, я слышал, ты нюхаешь жидкость для зажигалок, это правда?» А затем голос Карли Йатса: «Эй, Мусорщик, а что сказала старенькая леди Сэмпл, когда ты сжег ее пенсионный чек?» Он попытался закричать на них, но из груди его вырвался только шепот: «Не спрашивайте меня больше о пенсионном чеке леди Сэмпл». И убежал.

Все остальное произошло, как во сне. Он достал запалы и сунул их под выхлопные трубы бензовозов, стоявших в гараже. Руки его двигались сами по себе, ум же блуждал где-то далеко. Люди видели, как он сновал между гаражом и своим вездеходом с огромными колесами, приспособленными для езды по пустыне, некоторые даже приветственно махали ему, но никто не подошел и не спросил, что он делает. В конце концов, на нем же был талисман Флегга.

Мусорщик делал свое и думал о Терре-Хот. В Терре-Хот его заставляли сжимать зубами что-то резиновое во время сеанса шокотерапии, а мужчина за пультом управления был немного похож на шерифа-отцеубийцу, а иногда на Карли Йатса или на Хэтча Каннингема. И Мусорщик всегда истерично клялся себе, что на этот раз не описается. Но все повторялось снова и снова.

Управившись с бензовозами, он отправился в ближайший ангар и зарядил взрывчаткой вертолеты. Он хотел, чтобы все было сделано по правилам, поэтому отправился на общую кухню и раздобыл там больше дюжины дешевых пластмассовых таймеров. Заводишь их на пятнадцать минут или на полчаса, а когда стрелка снова возвращается к нулю, они делают «динг», и вы знаете, что пора доставать пирог из духовки. Только вместо «динг» на этот раз они сделают «бах», подумал Мусорщик, и ему это понравилось. Это было отлично. Если Карли Йатс или Рич Граудемор попытаются поднять в воздух один из этих вертолетов, то их ожидает большой сюрприз. Он подсоединил таймеры напрямую к системе зажигания.

Когда дело было сделано, наступил момент просветления. Момент выбора. Он удивленно посмотрел на стоящие в гулком ангаре вертолеты, а затем на свои руки. Они пахли горелым. Но это не был Паутанвилл. В Паутанвилле не было вертолетов. Солнце Индианы не жгло так яростно, как солнце этой местности. Он находился в Неваде. А Карли и его дружки были мертвы. Они умерли от супергриппа.

Мусорщик с сомнением оглядел дело своих рук. Что он совершает, разрушая снаряжение темного человека? Это было безумно, лишено всякого смысла. Ему следует соединить все это, и как можно скорее. Да, но это отличная взрывчатка. Отличные пожары. Здесь полно реактивного горючего. Вертолеты взлетят в воздух. Так красиво!

И Мусорщик разом перечеркнул свою новую жизнь. Он рысью бросился к своему вездеходу, на его почерневшем от солнца лице застыла плотоядная улыбка. Он сел в машину и поехал прочь… но не слишком далеко. Он ждал, и наконец бензовоз выехал из гаража и пополз по асфальту, напоминая огромного оливково-коричневатого жука. А когда он взорвался, щедро разбрызгивая огонь во все стороны, Мусорщик выронил бинокль и закричал в небо, потрясая сжатыми кулаками в приливе невыразимого веселья. Но радость длилась недолго. Ее сменили смертельный ужас и мрачное сожаление.

Он поехал на северо-запад, в пустыню, ведя машину со скоростью самоубийцы. Как давно это было? Он не знал. Если бы ему сказали, что это произошло шестнадцатого сентября, он бы только кивнул, ничего не понимая.

Он думал, что он покончит с собой, что ему больше ничего не осталось, теперь все отвернулись от него, и это именно то, что и должно было произойти. Когда кусаешь руку, кормившую тебя, то она сжимается в кулак. И это не просто закон жизни: это справедливо. В багажнике его машины стояли три огромные канистры бензина. Он выльет их содержимое на себя, а затем чиркнет спичкой. Это то, что он заслужил.

Но он не сделал этого. И он не знал почему. Некая сила, более могущественная, чем пропасть его раскаяния и одиночества, остановила его. Казалось, даже самосожжение, словно ритуал буддистского монаха, не будет достаточной расплатой за совершенное. Он заснул. А проснувшись, обнаружил, что во время сна в его мысли прокралась новая идея: ПРОЩЕНИЕ.

Возможно ли такое? Он не знал. Но если он найдет что-то… что-то большое… и принесет это в Лас-Вегас темному человеку, станет ли прощение возможным? И даже если ПРОЩЕНИЕ было невозможным, то, может быть, возможно ИСКУПЛЕНИЕ? Не мины, не огнеметы, не гранаты, не автоматы. Это не достаточно большие вещи. Он знал, где находятся два огромных экспериментальных бомбардировщика (они были построены в обход Конгресса на секретные средства военного ведомства), но он не мог доставить их в Лас-Вегас, а если бы даже и смог, то не осталось никого, кто мог бы пилотировать их. На первый взгляд, в них могло поместиться человек десять, а то и больше.

Мусорщик был подобен инфракрасному телескопу, который ощущает тепло в темноте и визуализирует источники тепла, как размытые красно-дьявольские очертания. Необъяснимым, странным образом он чувствовал то, что было спрятано в этой пустынной земле, где вынашивалось великое множество военных проектов. Он мог пойти на запад, прямо к «Голубому Проекту», где начиналось все. Но холодная чума была ему не по вкусу, и смутно, не полностью нелогично, он считал, что Флеггу это тоже будет не по вкусу. Чуме все равно, кого убивать. Для человечества было бы гораздо лучше, если бы основатели «Голубого Проекта» тоже помнили об этом.

Поэтому из Индиан-Спрингс он отправился на северо-запад, в район полигона Неллис, то и дело останавливая вездеход, когда путь ему преграждали высокие заборы с разными табличками: «СОБСТВЕННОСТЬ ПРАВИТЕЛЬСТВА США. ПРОЕЗДА НЕТ», «ВОЕННЫЙ ЦЕНТР», «ОХРАНЯЕТСЯ СОБАКАМИ», «ВНИМАНИЕ! ТОК ВЫСОКОГО НАПРЯЖЕНИЯ». Но электричество умерло, как и сторожевые собаки и вооруженная охрана, и Мусорщик поехал дальше, время от времени меняя направление. Его толкали, толкали к чему-то. Он не знал, что это такое. Достаточно большое.

Его вездеход ровно катился вперед, объезжая вздыбившиеся скалы, напоминающие раскопанные наполовину скелеты динозавров. Застывшую знойную тишину нарушало лишь гудение модифицированного им мотора, снятого с мощного «студебеккера».

Мусорщик въехал на холм, посмотрел вниз, перевел передачу в нейтральное положение и внимательно огляделся. Внизу был расположен засекреченный комплекс зданий, сияющих в раскаленном воздухе, как ртуть. Сборные домики из гофрированного железа и приземистый железобетонный блок. Везде стояли брошенные машины. Комплекс был обнесен тремя рядами колючей проволоки; Мусорщик увидел фарфоровые изоляторы между проводами. Это были не маленькие изоляторы размером с пальцевую фалангу, как на обычных линиях электропередач, здесь они были огромными, размером с кулак.

С востока дорога вела к сторожевому посту, напоминающему сильно укрепленную огневую позицию. Никаких табличек типа «ПОКАЖИТЕ СВОЙ ФОТОАППАРАТ ДЕЖУРНОМУ ПОЛИЦЕЙСКОМУ». Единственная в зоне видимости надпись, выполненная красным на желтом — цветами опасности — резко приказывала: «НЕМЕДЛЕННО ПРЕДЪЯВИТЕ ДОКУМЕНТЫ».

— Спасибо, — прошептал Мусорщик. Он не имел ни малейшего представления, кого он благодарит. — Спасибо… спасибо вам. — Его особая чувствительность привела его в это место, но он давно знал, что оно здесь. Где-то здесь.

Он выжал сцепление и съехал с холма. А через десять минут он уже направлялся по дороге к сторожевому посту. На дороге был ряд заграждений, и Мусорщик вышел из машины, чтобы изучить ситуацию. Он знал, что в местах, подобных этому, в экстренных случаях автоматически включались мощные генераторы, и по заграждениям пропускался ток. Мусорщик сомневался, что хоть один из этих генераторов продолжает вырабатывать электроэнергию все эти три месяца, но все же ему следовало быть очень осторожным и, прежде чем проехать внутрь, убедиться, что все отключено. То, что было нужно ему, теперь находилось совсем рядом. Он не мог позволить себе замкнуть собой электрическую цепь и поджариться, как цыпленок в микроволновой печи.

Из-за шестидюймового пуленепробиваемого стекла на него взирала мумия в военной форме.

Мусорщик прополз под заградительным проводом и подошел к маленькому бетонному зданию. Он дернул ручку. Дверь открылась. Уже хорошо. Когда в подобном месте включают заградительный ток, все входы и выходы закрываются автоматически. Если вы, предположим, отправились в туалет, то оказываетесь запертыми там до окончания тревоги. При отключении тока все замки снова оказываются разблокированными.

От мертвого постового исходил сухой, сладковатый, странный запах, напоминающий смесь корицы и сахарной пудры. Тело не раздулось и не разложилось, оно просто высохло. На шее у постового сохранились черные пятна — знакомая визитка Капитана Мертвая Хватка. В углу стоял автомат. Мусорщик прихватил оружие и вышел из караульного помещения. Переведя автомат в положение одиночного выстрела, он повозился с прицелом, посмотрел вниз на один из фарфоровых изоляторов и нажал на спуск. Раздался громкий щелчок, и тут же распространился волнующий запах кордита. Изолятор разлетелся вдребезги, но за этим не последовало красно- белой вспышки тока высокого напряжения. Мусорщик улыбнулся.

Напевая себе под нос, он подошел к воротам и внимательно изучил их. Как и дверь караульного помещения, они не были заблокированы. Он легко толкнул ворота, а затем опустился на корточки. Под дорожным покрытием была мина. Он не знал, откуда это ему известно, но он был уверен в этом.

Он вернулся к машине, завел мотор и поехал через линии заграждения, затрещавшие под огромными шинами. Нещадно палило солнце. Все примечающие глаза Мусорщика вспыхнули счастьем. Перед воротами он, выскочив из кабины, стремительно вбежал в караульное помещение, а тем временем машина, проехав без управления вперед, распахнула ворота. Он зажмурил глаза, но взрыва не последовало. Это было хорошо; значит, все пути свободны. Но все равно он должен быть очень осторожным.

А в это время его автомобиль продолжал катиться прямо на ржавую стену здания из гофрированного железа. Мусорщик рысью побежал вслед и настиг машину как раз в тот момент, когда она ударилась о бордюр того, что, согласно табличке, было Иллинойс-стрит. Он сел за руль и подъехал к железному домику.

Это оказалась казарма. Сумрак внутри наполнял тот же корица-с-сахаром запах. Тела двадцати солдат лежали на койках. Мусорщик прошел по проходу между пятьюдесятью койками, удивляясь, куда же он идет. Здесь для него ничего не было, ведь так? Когда-то эти люди были в некотором роде оружием, но теперь их нейтрализовал грипп.

Но что-то в конце здания заинтересовало его. Надпись. Он шел, чтобы прочитать ее. Внутри барака было настоящее пекло. Голова у Мусорщика раскалывалась. Но когда он остановился перед надписью, на его лице заиграла улыбка. Да, он все сделал правильно. Где-то на этой базе находилось именно то, что он искал.

На табличке был изображен человечек под душем. Он сосредоточенно мыл свои гениталии, почти полностью покрытые нарисованной пеной. Под рисунком была надпись: «ПОМНИТЕ! ЕЖЕДНЕВНОЕ КУПАНИЕ В ВАШИХ ИНТЕРЕСАХ!» А внизу красовалась черно-желтая эмблема, изображавшая три направленных острием вниз треугольника.

Эмблема радиации.

В полной тишине Мусорщик смеялся как ребенок и хлопал в ладоши.

Когда Уитни Хоган вышел к Ллойду, тот лежал на огромной круглой кровати, которую совсем недавно делил с Дайаной Юргенс. На его голой груди стоял большой стакан с джином и тоником. Ллойд задумчиво смотрел на свое отражение в зеркале над головой.

— Входи, — сказал он, увидев Уитни. — Ради Бога, никаких церемоний. Не надо стучать, ублюдок. — Это прозвучало как «убл…»

— Ты пьян, Ллойд? — осторожно спросил Уитни.

— Нет. Еще нет. Но напьюсь непременно.

— Он здесь?

— Кто? Бесстрашный Вождь? — Ллойд сел. — Он где-то здесь. Полночный Бродяга. — Рассмеявшись, он снова лег.

— Выбирай выражения, — тихо произнес Уитни.

— Плевать я хотел.

— Вспомни, что случилось с Геком Дроганом. И со Стреллертоном.

Ллойд кивнул:

— Ты прав. И у стен есть уши. Слышал когда-нибудь эту поговорку?

— Да. И здесь она вполне уместна, Ллойд.

— Еще бы. — Ллойд неожиданно швырнул стакан со спиртным через комнату.

— А это для уборщицы, правильно, Ллойд?

— Вполне. Хочешь джина с тоником?

Уитни поколебался:

— Нет, я не люблю без лимона.

— Ха, не говори «нет» только из-за этого! У меня есть лимон. Из бутылки с концентрированным соком. — Ллойд, подойдя к бару, достал бутылку «Реалайм».

— И у него действительно вкус лимона?

— Конечно, — угрюмо произнес Ллойд. — А какое же, ты думаешь, оно на вкус? Будь мужчиной и выпей со мной.

— Ладно… хорошо.

— Мы сядем у окна, будем пить и наслаждаться видом.

— Нет, — хриплым голосом резко ответил Уитни. Ллойд застыл у бара, лицо его внезапно побледнело. Он посмотрел на Уитни, и на секунду их взгляды встретились.

— Ладно, ладно, — сказал Ллойд. — Извини, дружище. Вкус действительно отвратительный.

— Хорошо.

Но хорошо не было, и оба знали это. Женщина Флегга, представленная как «жена», за день до этого бросилась с крыши. Ллойд помнил, как Эйс Хай сказал, что Дайана не сможет выброситься из окна отеля, потому что окна не открываются. Но в пентхаусе имелся солярий. Должно быть, администрация отеля считала, что ни один из настоящих богачей — в основном это были арабы — не бросится вниз головой.

Ллойд смешал джин с тоником для Уитни, и некоторое время они молча пили. За окном полыхало зарево заката. Наконец Уитни едва слышно произнес:

— Ты правда считаешь, что она сама бросилась?

Ллойд пожал плечами.

— Какая разница. Конечно. Думаю, она бросилась сама. А ты не спрыгнул бы, будь твоим супругом он? Тебе долить?

Уитни посмотрел на свой стакан и с удивлением обнаружил, что тот действительно пуст. Он передал стакан Ллойду, который щедро плеснул туда джина, так что смесь получилась крепкой.

И снова они пили в тишине, наблюдая за закатом солнца.

— Что слышно об этом парне, Каллене? — прервал молчание Уитни.

— Ничего. Абсолютно. Я ничего не слышал, и Барри тоже. Ничего с шоссе № 40, 30, 2, 74 и 15. Ничего с второстепенных дорог. Они обшарили все и ничего не нашли. Он где-то в пустыне, и если он продолжает идти по ночам и ему удастся продвинуться на восток, то он проскользнет. Да какое это имеет значение? Что он может рассказать им?

— Не знаю.

— Я тоже. Пусть идет себе, я так считаю.

Уитни стало неуютно. Ллойд снова подобрался к опасной черте, за которой начиналась критика Хозяина. Коктейль Уитни крепче, и он был рад этому. Возможно, скоро он наберется храбрости высказать то, ради чего пришел.

— Я кое-что скажу тебе, — подаваясь вперед, произнес Ллойд. — Он теряет свой запал. Слышал когда-нибудь такую поговорку? Он теряет свои позиции, и с этим ничего не поделаешь.

— Ллойд, я…

— Еще налить?

— Пожалуй, да.

Ллойд снова налил. Он передал стакан Уитни, и у того перехватило дыхание, когда он сделал глоток. Это был почти неразбавленный джин.

— Теряет позиции, — снова повторил Ллойд. — Сначала Дайана, затем этот Каллен. Его собственная жена — если она была ею — бросается вниз. Ты думаешь, что ее двойное сальто тоже было частью его плана?

— Нам не следует обсуждать подобные вещи.

— И Мусорщик. Посмотри, что натворил только один этот парень. С таким другом и враги не нужны. Вот это-то меня и интересует. — Ллойд покачал головой. — Ничего не понимаю. Все шло так хорошо, вплоть до той ночи, когда он пришел и сообщил, что в Свободной Зоне умерла старая негритянка. Он сказал, что с нашего пути исчезло последнее препятствие. Но именно тогда и завертелась вся эта карусель.

— Ллойд, я действительно считаю, что нам не следует…

— А теперь я просто не знаю. Думаю, следующей весной мы сможем напасть на них. Но до весны мы не сможем пробраться туда. А кто знает, что может произойти здесь до весны. Мы собирались нанести удар прежде, чем они продумают различные возможности, а теперь мы не можем сделать этого. К тому же, о Боже праведный, восседающий на троне, нужно еще подумать о Мусорщике. Он где-то в пустыне, и я уверен, что…

— Ллойд, — хрипло перебил его Уитни. — Послушай меня.

Ллойд напряженно подался вперед.

— Что? Что случилось, старый осел?

— Не знаю, хватит ли у меня мужества попросить тебя, — произнес Уитни, нервно сжимая свой стакан. — Я, Эйс Хай, Ронни Сайкс и Дженни Энгстром, мы собираемся выйти из игры. Хочешь присоединиться к нам? Господи, должно быть, я сошел с ума, сообщая тебе это, ведь ты его правая рука.

— Выйти из игры. И куда вы пойдете?

— Думаю, в Южную Америку. В Бразилию. Это будет достаточно далеко. — Уитни замолчал, как бы собираясь с духом, а затем снова заговорил: — Очень многие уже ушли. Ну, может быть, и не многие, но таковых становится все больше и больше с каждым днем. Они не думают, что Флегг сможет остановить их. Некоторые направляются на север, в Канаду. Для меня там слишком холодно. Но я все равно уйду. Я бы пошел на восток, если бы меня там приняли. Если бы я был уверен в этом, мы бы прошли. — Уитни внезапно замолчал и жалко взглянул на Ллойда. Он понимал, что зашел слишком далеко.

— Все нормально, — успокаивающим тоном произнес Ллойд. — Я не собираюсь стучать на тебя.

— Прости… уж очень плохо здесь все идет, — печально пробормотал Уитни.

— Когда вы собираетесь уйти? — спросил Ллойд.

Уитни подозрительно взглянул на него.

— Ладно, я ничего не спрашивал, — сказал Ллойд. — Тебе долить?

— Чуть позже, — ответил Уитни, не отводя глаз от стакана.

— А я добавлю. — Ллойд направился к бару. Стоя спиной к Уитни, он, наконец, произнес: — Я не могу.

— А?

— Не могу! — резко выкрикнул Ллойд и повернулся к Уитни. — Я кое-чем обязан ему. Многим обязан. Он вытащил меня из такого дерьма в Финиксе, и с тех пор я рядом с ним. Иногда кажется, что это длится уже целую вечность.

— Еще бы.

— Но есть и другая причина. Он что-то сделал со мной, сделал меня умнее, что ли. Я не знаю, что это такое, но теперь я совсем другой человек, Уитни. До… него… я был просто мелким мошенником. А теперь я управляю его делами здесь, и я вполне справляюсь. Кажется, я даже мыслить стал лучше. Да, он сделал меня умнее. — Ллойд взял в руки талисман, висящий на груди, взглянул на него и отпустил. Затем вытер руку о штанину, будто дотронулся до чего-то гадкого. — Конечно, я не гений, мне все нужно записывать в блокнот, иначе я забуду. Но когда за моей спиной стоит он, я могу отдавать приказы, принимать решения, и чаще всего все получается нормально. А до этого все, что я мог делать, — это исполнять приказы и попадать впросак. Я изменился… и это он изменил меня. Да, это кажется намного дольше, чем на самом деле.

— Когда мы добрались до Лас-Вегаса, здесь было только шестнадцать человек. Ронни был одним из них, как и Дженни, и бедняга Гек Дроган. Они ждали его. Когда мы вошли в город, Дженни Энгстром встала на колени — ах, какие они у нее хорошенькие! — и поцеловала его ботинки. Клянусь, в постели она никогда не рассказывала тебе об этом. — Ллойд криво усмехнулся Уитни. — А теперь она хочет все бросить и бежать. Что ж, я не виню ее, как, впрочем, и тебя. Но это ведь не испортит отличную задумку?

— Ты собираешься остаться?

— До самого конца, Уитни. Его или моего. Я в долгу перед ним. — Ллойд умолчал, что он еще достаточно верит в могущества темного человека, а посему Уитни и остальные вполне могут расстаться с жизнью, пересекая улицу. Однако была еще одна причина. Здесь он был вторым человеком после Флегга. А кем он будет в Бразилии? Уитни и Ронни намного умнее его. А он и Эйс Хай так и умрут в роли мальчиков на побегушках, а теперь Ллойду это было не по вкусу. Раньше он не стал бы возражать, но теперь все изменилось. А если в голове у тебя что-то меняется, как понял Ллойд на собственном опыте, то меняется навсегда.

— Что ж, думаю, нам всем может повезти, — хрипло произнес Уитни.

— Конечно, — ответил Ллойд и подумал: «Но не хотел бы я ходить в твоих ботинках, если удача будет на стороне Флегга. Не хотел бы я очутиться на твоем месте, когда он улучит свободную минутку, чтобы заглянуть к тебе в Бразилию. Тогда ты будешь мечтать как о блаженстве, чтобы тебя сбила машина…»

Ллойд поднял стакан:

— Тост, Уитни.

Уитни тоже приподнял стакан.

— Чтобы никто не пострадал, — произнес Ллойд. — Это мой тост. Никто не пострадал.

— Вот за это я выпью, — пылко ответил Уитни, и они осушили стаканы до дна.

Вскоре после этого Уитни ушел. Ллойд продолжал пить. Наконец около половины десятого он отключился. Ему ничего не снилось, а это стоило того, чтобы на следующий день страдать от тяжелого похмелья.

Мусорщик нашел то, что искал.

Он спустился вниз в коридор, темный, как угольная шахта. В левой руке он держал фонарик, а в правой зажал автомат, потому что внизу было страшно. Ногой он толкал впереди себя автокар, с тихим шуршанием катившийся по широкому коридору. В кузове автокара возлежала боеголовка.

Было тяжело. Мусорщик не мог прикинуть даже на глазок, насколько тяжелой она была, потому что не смог сдвинуть ее с места. Предмет был длинным и цилиндрическим. И холодным. Проводя рукой по изогнутой поверхности, он с трудом верил в то, что такая смертельно холодная груда металла потенциально заключает в себе огромнейшее количество жара.

Он нашел ее около четырех утра. Затем в гараже раздобыл цепной подъемный блок, спустился с ним вниз и произвел все необходимые приготовления. А через полтора часа боеголовка, подняв нос, уютно устроилась в автокаре. На носу красовался знак: «А 1614 10 ВВС США». Твердые резиновые шины автокара сразу осели под тяжестью груза.

Мусорщик приближался к выходу из коридора. Впереди огромный грузовой лифт гостеприимно распахнул дверцы. Он был достаточно велик, чтобы вместить автокар, только вот электричества не было. Мусорщик спустился сюда по лестнице. Точно так же он доставил сюда и подъемный блок. Но подъемник казался пушинкой по сравнению с боеголовкой. Он весил всего около ста пятидесяти фунтов, хотя все равно его очень трудно было спустить вниз. А как он собирается поднять боеголовку вверх? «При помощи лебедки», — с готовностью прошептал его ум.

Мусорщик согласно кивнул. Конечно, вот он, его выигрышный билет. Поднять лебедкой. Приладить устройство наверху и тянуть боеголовку вверх, преодолевая ступеньку за ступенькой, если понадобится. Но где найти пятисотфунтовую цельную цепь? Что ж, вероятно, такую он не найдет. Но он может соединить несколько цепей вместе. Сработает ли это? Выдержат ли звенья? Трудно сказать. А если и выдержат, то что делать с лестничными разворотами? В молчаливой тишине он ласково провел рукой по гладкой, смертоносной поверхности боеголовки.

Любовь найдет выход.

Оставив боеголовку внизу, Мусорщик стал подниматься по лестнице, размышляя над тем, что тут можно придумать. На подобной базе всегда всего полно. Он найдет то, что ему нужно.

Он поднялся на два пролета и остановился, чтобы перевести дух. Неожиданно он подумал: «Не нахватался ли я радиации?» Конечно, они закрывают все это специальным экраном, но в фильмах люди, имеющие дело с радиоактивными веществами, всегда носят защитные костюмы и особые индикаторы, меняющие цвет, если происходит облучение. Потому что оно молчаливое. Его невозможно увидеть. Радиация просто поселяется в твоей плоти и крови. И ты даже не знаешь, что болен, пока не начнет тошнить и не станут выпадать волосы.

Неужели все это будет с ним?

Он открыл для себя, что был недостаточно осторожен. Ему необходимо каким-то образом поднять эту бомбу наверх. И каким-то образом доставить ее в Лас-Вегас. Он должен исправить то, что натворил в Индиан-Спрингс. Если ему суждено умереть, чтобы искупить вину, то он умрет.

— Моя жизнь принадлежит тебе, — прошептал Мусорщик в темноте и снова стал подниматься по лестнице.

Полночь. Начиналось 17 сентября. Ренделл Флегг лежал в пустыне, завернувшись в три одеяла. Четвертое было обернуто вокруг его головы наподобие тюрбана так, что виднелись только глаза и кончик носа.

Постепенно он изгнал все мысли. Он был неподвижен. Звезды пылали холодным огнем, колдовским пожаром.

Он послал Глаз на разведку.

Флегг почувствовал, как Глаз отделился от него легким безболезненным рывком и полетел прочь молчаливым ястребом, поднимаясь ввысь на темных потоках силы. Теперь он соединился с ночью. Флегг был глазом вороны, глазом волка, ласки, глазом кота. Он был скорпионом, он был расставляющим свои сети пауком. Он был стрелой со смертельным ядом, несущейся в бесконечности пустыни. Что бы теперь ни случилось, Глаз не покинет его.

Он летел без всяких усилий, и земной мир разворачивался перед ним, как циферблат. Они идут… теперь они почти в Юте… Он летел высоко, в абсолютной тишине над могилой мира. Под ним простиралась пустыня, как белая гробница, перерезанная черной лентой шоссе. Он летел на восток, теперь уже над границей штата, оставив далеко позади тело с закатившимися, ничего не видящими глазами.

Ландшафт стал меняться. Скалистые столбы и странные, изъеденные ветром колонны, столовые горы. Шоссе убегало вдаль. Бонневилл-Солт-Флэтс находился далеко на севере. Долина Скэлл где-то на западе. Полет. Свист ветра, мертвого и далекого…

Орел, примостившийся на вершине древней сосны, в которую ударила молния, где-то южнее Ричфилда, почувствовал, как нечто пронеслось мимо него — нечто, отмеченное смертью, просвистевшее сквозь ночь, и орел бесстрашно поднял крылья против этого, но был отброшен этим насмехающимся нечто, ощущением смертельного холода. И орел ошеломленно падал, и только у самой земли его крылья вновь обрели силу.

Глаз темного человека летел на восток.

Теперь под ним пролетало шоссе № 70. Вымершие городки тянулись внизу, населенные лишь крысами, кошками, да еще дикими оленями, начавшими выбираться из лесов, как только вокруг выветрился дух человека. Городки с названиями Фримонт, Грин-Ривер, Сиго, Томпсон и Харли-Доум. Затем еще небольшой городок, тоже вымерший, Гранд Джакшен, штат Колорадо. Затем…

Восточнее Гранд-Джакшен вспыхнула искра костра. Глаз спиралью спустился к земле. Костер затухал. Вокруг него спали четверо. Значит, это правда. Глаз бросил на них оценивающий взгляд. Они шли. По непонятным для него причинам действительно шли. Надин сказала правду.

Вдруг раздалось тихое рычание, и Глаз повернулся в другую сторону. Невдалеке стояла собака, голова ее была опущена, хвост поджат, глаза сверкали злобным янтарным огнем. Непрерывное рычание напоминало звук рвущейся одежды. Глаз уставился на собаку, и та попятилась назад, но не испугалась и оскалила зубы.

Один из лежащих приподнялся и пробормотал:

— Кин! Успокойся.

Но Кин продолжал рычать, шерсть на его холке встала дыбом.

Проснувшийся — это был Глен Бейтмен — огляделся по сторонам, почувствовав внезапную тревогу.

— Кто здесь, мальчик? — шепотом обратился он к собаке. — Здесь кто-нибудь есть?

Кин продолжал рычать.

— Стью! — окликнул Глен мужчину, лежащего рядом с ним. Тот что-то пробормотал и затих в своем спальном мешке.

Темный человек, ставший теперь темным Глазом, увидел достаточно. Он повернул назад, бросив взгляд на собаку. Тихое рычание перешло в злобный лай, вначале громкий, затем стихающий по мере удаления Глаза.

Тишина и проносящаяся мимо темнота.

Спустя некоторое время он застыл над пустыней, глядя вниз на свое тело. Затем медленно спустился к нему и проскочил внутрь. Мгновенное головокружение при объединении в единое целое. Затем Глаз исчез, и остались только его глаза, взирающие на холодные, мерцающие в вышине звезды.

Да, они шли.

Флегг улыбнулся. Неужели это старуха приказала им отправиться в путь? Интересно, послушались бы они ее, прикажи она им на смертном одре совершить самоубийство на этом таинственном пути? Он считал, что такое вполне возможно.

То, о чем он забыл, было настолько потрясающе просто, что казалось даже унизительным. У них тоже были свои проблемы, они тоже были испуганы… и в результате этого они совершали колоссальную ошибку.

Возможно ли, что их изгнали?

Он с удовольствием смаковал эту мысль, но не смог до конца поверить в возможность подобного. Они шли сюда, приняв решение самостоятельно. Они шли, словно праведники-миссионеры, держащие путь в деревню каннибалов.

О, это так здорово! Конец сомнениям. Конец страхам. Он выставит их головы на кольях перед фонтанами Гранд-отеля. Он соберет всех жителей Лас-Вегаса и заставит их пройти мимо. Он сделает фотографии, напечатает листовки, отправит их в Лос-Анджелес, Сан-Франциско, Спокан и Портленд. Пять голов. Голову собаки он тоже посадит на кол.

— Хорошая собачка, — громко сказал Флегг и рассмеялся впервые после того, как Надин провела его и вынудила швырнуть ее вниз. — Хорошая собачка, — повторил он, ухмыляясь.

В эту ночь он спал хорошо, а утром отдал приказ, чтобы охрана на дорогах между Ютой и Невадой была утроена. Они больше не искали одного человека, идущего на восток, а четырех, направляющихся на запад. И взять их нужно живыми. Любой ценой, но живыми. О да!

— Знаешь, — произнес Глен Бейтмен, глядя на Гранд-Джакшен в свете раннего утра, — за свою жизнь я тысячи раз слышал выражение «дерьмо с перцем», но никогда не понимал, что это означает. Кажется, теперь я знаю. — Он посмотрел на свой завтрак, состоящий из синтетических сосисок «Морнинг стар фарм», и искривился.

— Нет, это еще хорошо, — искренне возразил Ральф. — Попробовал бы ты баланду, которой нас иногда кормили в армии.

Они сидели вокруг костра, вновь разожженного Ларри за час до этого. На них были теплые куртки и перчатки, все пили по второй чашке кофе. Температура упала до пяти градусов, небо было затянуто мрачными тучами. Кин дремал возле костру.

— Я уже накормил свою внутреннюю сущность, — вставая, произнес Глен. — Отдай же мне свою убогость, свой голод, отдай же мне свои внутренности, я закопаю их.

Стью передал ему тарелку и стаканчик.

— А это путешествие — действительно классная вещь, согласен, Плешивый? Могу поспорить, что ты не был в такой форме, после того как тебе исполнилось двадцать.

— Да, и было это лет семьдесят назад, — засмеялся Ларри.

— Стью, я никогда не был в такой форме, — мрачно произнес Глен, собирая объедки в пластиковый пакет. — Я никогда не хотел быть в такой форме. Но я не возражаю. После пятидесяти лет сознательного агностицизма кажется роком следовать залогом черной старухи прямо в пасть смерти. Если это моя судьба, то я подчиняюсь ей. Конец исповеди. Но я предпочитаю идти, а не ехать, если это все равно суждено. Ходьба занимает больше времени, соответственно и я проживу дольше… хотя бы на несколько дней. Позвольте мне, джентльмены, отлучиться, чтобы захоронить эти отбросы.

Они смотрели, как он отходит подальше от лагеря, держа в руке складную лопатку. Этот «пеший тур из Колорадо на запад», как называл его Глен, труднее всего переносил именно он сам. Он был самым старым среди них, старше Ральфа Брентнера на двенадцать лет. Но каким-то образом он облегчал этот путь для других. Его ирония была постоянной, но добродушной. Он производил впечатление человека, пребывающего в мире с самим собой. Сам факт того, что Глен был в состоянии идти день за днем, производил впечатление на остальных, хотя его и нельзя было назвать вдохновляющим. Глену было пятьдесят семь, и Стью заметил, как тот растирает суставы в последние три или четыре холодных утра, морщась от боли.

— Сильно болит? — спросил его вчера Стью после часа их пути.

— Аспирин снимает боль. Это артрит, но все не настолько плохо, как может быть через пять или семь лет, и честно говоря, Восточный Техас, я не заглядываю так далеко в будущее.

— Ты действительно считаешь, что он поймает нас?

И тут Глен Бейтмен произнес поразительную вещь:

— Мне не страшен дьявол. — На этом и закончилась дискуссия.

Теперь они слышали, как он копает мерзлую землю.

— Классный парень, — заметил Ральф.

Ларри кивнул:

— Абсолютно согласен.

— Я всегда считал преподавателей колледжей хлюпиками, но этот человек не такой. Знаешь, что он ответил, когда я однажды спросил его, почему он просто не выбрасывает мусор? Он сказал, что не следует начинать все это дерьмо заново. Сказал, что мы и так уже вернулись к слишком многим отвратительным привычкам прошлого.

Кин побежал к своему хозяину. До них долетел голос Глена:

— А вот и ты, лентяй. А я уже начал волноваться, куда ты запропастился. Хочешь, чтобы я и тебя закопал?

Ларри улыбнулся и снял счетчик миль, пристегнутый к ремню. Он раздобыл его в магазине спорттоваров. Настраиваешь такой приборчик соответственно своему росту, а затем прикрепляешь к поясу. Каждый вечер Ларри записывал расстояние, пройденное ими за день.

— Можно посмотреть твои записи? — спросил Стью.

— Конечно, — ответил Ларри и передал ему лист.

Вверху почерком Ларри было написано:

«От Боулдера до Лас-Вегаса 771 миля».

И ниже:

Оставшаяся тройка разбила лагерь в шестнадцати милях западнее того места, где был оставлен Стью. Они преодолели еще один овраг, но не такой глубокий. Настоящая причина того, что они прошли так мало, крылась в том, что некая частичка сердца оторвалась от них. И невозможно было сказать, собирается ли она возвращаться. Казалось, ноги у них налились свинцом. Они почти не разговаривали. Никто не осмеливался смотреть в лицо другому, боясь увидеть на нем отражение собственной вины.

С наступлением темноты они сделали привал и развели костер. Вода здесь была, но еды не было. — Глен набил остатками табака свою трубку и неожиданно подумал, есть ли у Стью хоть одна сигарета. Эта мысль отравила вкус табака, и он выбил трубку о камень, бездумно выбрасывая последние крошки «Боркум рифф». Когда несколько минут спустя в темноте заухала сова, он огляделся по сторонам.

— А где Кин? — спросил он.

— Довольно странно, — сказал Ральф. — Не помню, чтобы видел его последние несколько часов.

Глен встал.

— Кин! — крикнул он. — Эй, Кин! Кин!

Голос его одиноким эхом отдавался в пустоте. Нигде не раздался ответный лай. Глен снова сел, его переполнила печаль. Он вздохнул. Кин прошел с ним почти по всему континенту. А теперь он исчез. Это было похоже на дурное предзнаменование.

— Думаете, с ним что-то случилось? — тихо спросил Ральф.

— Возможно, он остался со Стью, — задумчиво ответил Ларри.

Глен удивленно взглянул на него.

— Возможно, — согласился он, обдумывая вероятность подобного. — Возможно, так оно и есть.

Ларри перебрасывал камешек из руки в руку, из руки в руку, снова и снова.

— Стью сказал, что, возможно, Господь пошлет ему ворона, чтобы тот кормил его. Сомневаюсь, чтобы его можно было найти поблизости, поэтому Он, может быть, вместо ворона послал ему собаку.

Костер затрещал, взметнув в темноту фейерверк искр, как бы желая хоть на мгновение прорвать темень, а затем снова замерцал в ночи ровным огнем.

Стью очнулся от тревожного ночного сна на рассвете, дрожа от холода, хотя Кин и прижимался к нему. Утреннее небо сияло холодной голубизной, но, несмотря на дрожь, Стью весь горел. У него поднялась температура.

— Заболел, — пробормотал он, и Кин посмотрел на него. Пес повилял хвостом и побежал вдоль оврага. Он принес обломок дерева и положил его к ногам Стюарта.

— Я сказал «болен», а не бревно, но думаю, что и это подойдет, — сказал Стью собаке, и по его команде Кин натаскал еще веток. Вскоре уже можно было развести костер. Даже от жара костра Стью никак не мог согреться, хотя пот градом катился по его лицу. Ирония судьбы — он заболел гриппом или чем-то еще в этом же роде. Он простыл на второй день после того, как Глен, Ларри и Ральф оставили его одного. Еще два дня грипп, казалось, оценивал его — стоит или не стоит брать его в плен? Очевидно, Стью стоил этого. Ему становилось все хуже. А в это утро он вообще чувствовал себя отвратительно.

Среди всякой ерунды в кармане куртки Стью отыскал обломок карандаша, записную книжку (все организационные вопросы Свободной Зоны, некогда казавшиеся жизненно необходимыми, теперь же оказавшиеся полной чепухой) и брелок с ключами. Он долго рассматривал ключи, снова и снова возвращаясь к ним на протяжении нескольких последних дней, каждый раз удивляясь, насколько сильную, до боли, тоску они вызывают. Этот ключ был от его квартиры. Вот этот — от его шкафчика в раздевалке. А этот — от машины, тронутого ржавчиной «доджа» выпуска 1977 года, — насколько он понимал, машина до сих пор стояла позади его многоквартирного дома на Томпсон-стрит, 31 в Арнетте.

На брелоке была и его карточка, на которой было написано: «СТЬЮ РЕДМЕН, ТОМПСОН-СТРИТ, 31 — ПН (713) 555-6283». Он снял ключи с брелка, задумчиво подкинул их на ладони, а затем отшвырнул прочь. Все, что осталось от человека, которым он некогда был, звякнув о камни, упало на дно оврага, — здесь, как надеялся Стью, ключи будут пребывать до скончания веков. Он вырвал из записной книжки чистый листок.

«Дорогая Франни», — написал он вверху.

Он поведал ей все, что произошло с ним до того момента, когда он сломал ногу. Он надеялся снова увидеть ее, но теперь он сомневается, что это возможно. Единственное, на что он может рассчитывать, это то, что Кин отыщет дорогу в Свободную Зону. Он смахнул тыльной стороной ладони слезы и написал, что любит ее. «Думаю, ты погорюешь обо мне и будешь жить дальше, — написал он. — Ты и ребенок должны жить дальше. Теперь это самое главное». Он вздохнул, свернул записку и засунул ее в отделение для адреса на брелоке. Затем пристегнул брелок к ошейнику Кина.

— Хорошая собака, — сказал он, когда дело было сделано. — Хочешь прогуляться? Найти кролика или что-нибудь еще?

Кин взобрался по склону, на котором Стью сломал ногу, и исчез. Стью наблюдал за его уходом со смесью горечи и удовольствия, потом взял консервную банку, которую принес ему из своей экспедиции Кин вместо палки. Он наполнил банку грязной водой. Вода отстаивалась, ил оседал на дно. Конечно, это было неприятное пойло, но, как говорила его покойная матушка, лучше это, чем совсем ничего. Он пил медленно, постепенно утоляя жажду. Глотать было больно.

— Жизнь — несомненно, сука, — пробормотал Стью, а затем рассмеялся над собой. Он ощупал опухшие миндалины. Затем снова лег, вытянув ноги, и задремал.

Час спустя он проснулся от толчка, вцепившись руками в песчаную почву в сонной панике. Снился ли ему кошмар? Если так, значит, кошмар продолжался. Земля медленно двигалась под его руками.

«Землетрясение? Бывают ли здесь землетрясения?»

На секунду ему показалось, что это, должно быть, бред, что во время сна у него вновь поднялась температура. Но, оглядев овраг, он увидел, что со склонов небольшими ручейками стекает земля. Подпрыгивая перед его изумленными глазами, проносился щебень. А затем раздался слабый, отдаленный глухой грохот — казалось, он протолкнулся ему в уши. А еще через секунду Стью жадно ловил воздух ртом, как будто внезапно весь воздух был вытолкнут из оврага.

Откуда-то сверху послышалось жалобное повизгивание. Кин стоял на западном склоне оврага, поджав хвост. Он смотрел на запад, в направлении Невады.

— Кин! — закричал охваченный паникой Стью. Этот грохот напугал его — как будто сам Господь Бог внезапно коснулся стопами пустынной земли где-то поблизости.

Кин опрометью спустился по склону и, повизгивая, подбежал к Стью. Стью, погладив собаку, почувствовал, как та дрожит. Ему необходимо увидеть, необходимо. Внезапная уверенность пришла к нему: то, что должно было случиться, происходит. Прямо сейчас.

— Я поднимусь наверх, мальчик, — пробормотал Стью.

Он пополз к восточному склону оврага. Этот склон был немного круче, но там было больше опор для рук. Последние три дня Стью размышлял над тем, что ему, возможно, удастся подняться вверх, но он не видел в этом никакого резона. На дне оврага он был укрыт от пронизывающего ветра, к тому же здесь была вода. Но теперь ему необходимо было вылезти из оврага. Он должен увидеть. Волоча за собой раздробленную ногу, как клюшку, Стью приподнялся на руках и посмотрел вверх. Края оврага показались ему далекими, почти недосягаемыми.

— Не смогу, мальчик, — пожаловался он Кину, но все равно сделал еще попытку.

На дно оврага обрушилась целая груда щебня — результат… землетрясения. Или чего бы там ни было. Стью подполз к этой груде и начал медленно продвигаться вверх с помощью рук и левого колена. Он поднялся ярдов на двенадцать, затем соскользнул вниз ярдов на шесть, прежде чем сумел ухватиться за выступ и остановить скольжение.

— Нет, ни за что мне этого не сделать, — выдохнул он.

Минут через десять он снова пополз вверх, преодолев еще десять ярдов. Передышка. Снова подъем. Стью добрался до места, где не было никаких выступов, и отполз влево, пока не нашел опору. Кин сопровождал его, без всякого сомнения, удивляясь тому, что делает этот безумец, бросив воду и теплый костер.

«Тепло. Слишком тепло».

Наверное, снова поднялась температура, но он хоть перестал дрожать. Пот стекал по его лицу и рукам. Волосы, жирные и грязные, лезли в глаза.

«Господи! Я же весь горю! Должно быть, сто два, сто три…»

Стью взглянул на Кина. Ему понадобилась почти минута, чтобы осознать происходящее. Пес тяжело и часто дышал. Это не была просто температура или только температура, потому что Кину тоже было жарко.

Над головой пронеслась стая птиц, тревожно кричащих и мечущихся из стороны в сторону.

«Они тоже чувствуют это. Что бы это там ни было, но птицы ощущают его тоже».

Он снова начал карабкаться вверх, страх неожиданно придал ему силы. Прошел час, два. Стью боролся за каждый фут, за каждый дюйм. К часу дня до верха оставалось только футов шесть. Он даже видел края асфальта, нависавшие сверху. Всего лишь шесть футов, но склон здесь был слишком гладкий. Стью попытался проползти вверх, извиваясь, как змея, но щебень заскользил под ним, и теперь Стью боялся, что если он хотя бы пошевелится, то снова скатится вниз, возможно, сломав при этом и вторую ногу.

— Застрял, — пробормотал он. — Вот так дела. Что же теперь?

Теперь это «что» стало вполне очевидным. Даже без его движений земля начала скользить под ним. Стью соскользнул на дюйм вниз и отполз, чтобы найти опору для рук. Сломанная нога сильно болела, а он не захватил с собой таблетки Глена.

Он съехал вниз еще на пару дюймов. Затем на пять. Его левая нога теперь висела в воздухе. Только руки удерживали тело, но и они начали скользить, оставляя в сырой почве десять маленьких бороздок.

— Кин! — печально крикнул Стью без всякой надежды. Но пес неожиданно появился рядом. Стью схватил его за шею, уже не надеясь на спасение, хватаясь за то, что подвернулось под руку. Так утопающий хватается за соломинку. Кин не сделал ни единой попытки увернуться от этих объятий. Он зарылся в землю. На секунду они застыли, словно живые скульптурные изваяния. Затем Кин начал двигаться, раскапывая землю, когти его стучали по щебню и осколкам камней. Комья земли летели Стью прямо в лицо, и он закрыл глаза. Кин тащил его, дыша, как компрессор, прямо в правое ухо Стью.

Стью чуть-чуть приоткрыл глаза и увидел, что они почти наверху. Голова Кина была опущена, задние лапы яростно работали. Он преодолел еще четыре дюйма, и этого было достаточно. Отчаянно вскрикнув, Стью опустил шею Кина и ухватился за выступающий асфальт дороги. Тот обломился под его руками. Стью схватился за другой выступ. Два ногтя, загнувшись, сломались. Стью вскрикнул от пронизавшей его боли. Затем подтянулся, помогая себе здоровой ногой, и наконец — каким-то образом — задыхаясь и закрыв глаза, оказался на шоссе № 70.

Кин тоже выбрался. Скуля, он облизывал лицо Стью.

Очень медленно Стью сел и посмотрел на запад. Он долго смотрел в этом направлении, не обращая внимания на жару, наплывающую на него теплыми струями.

— О Боже, — произнес он слабым, прерывистым голосом. — Посмотри, Кин. Ларри. Глен. Ральф. Они погибли. Господи, все погибло. Все погибло.

Грибообразное облако зависло над горизонтом, как сжатый кулак поднятой вверх длинной руки из пыли. Края его клубились, начиная рассеиваться. Облако отсвечивало мрачным оранжево-красным цветом, как будто солнце решило зайти в середине дня.

«Огненный взрыв», — подумал Стью.

Они все погибли там, в Лас-Вегасе. Кто-то зазевался, и ядерное оружие взорвалось… огромная бомба, судя по виду и ощущениям. Может быть, взорвался целый склад. Глен, Ларри, Ральф… даже если они и не добрались до Лас-Вегаса и все еще продолжают идти… Они наверняка слишком близко, чтобы изжариться заживо.

Рядом с ним жалобно заскулил Кин.

Осадки. В какую сторону дует ветер?

Разве это важно?

Он вспомнил о своей записке к Франни. Было очень важно добавить то, что он только что узнал. Если ветер понесет радиоактивные осадки на восток, то это может доставить им множество проблем… но самое важное — они должны знать, что если Лас-Вегас был оплотом темного человека, то теперь он стерт с лица земли. И вместе с ним исчезли люди, как и смертоносные игрушки, лежащие и ждущие, чтобы их подняли. Он обязан дописать об этом.

Но не теперь. Сейчас он слишком устал. Подъем измучил, полностью лишил его сил, а вид огромного грибообразного облака истощил его даже больше. Стью не чувствовал никакого ликования, лишь глухую тоску и усталость. Он лег на асфальт, и его последней мыслью перед тем, как провалиться в сон, было следующее: «Сколько мегатонн?» Едва ли кто-нибудь узнает это или захочет узнать.

Проснулся он после шести. Грибообразное облако исчезло, но небо на западе стало зловеще-красным, как яркий рубец ожога. Стью подполз к линии обрыва и лег, снова чувствуя неимоверную усталость. Его снова трясло, поднялась температура. Он притронулся ко лбу, пытаясь определить, какая у него температура. Пожалуй, больше ста градусов.

Появился Кин с зажатым в пасти кроликом. Он положил тушку к ногам Стью и завилял хвостом, ожидая похвалы.

— Хорошая собака, — устало произнес Стью. — Молодец.

Кин завилял хвостом еще быстрее. «Да, я хорошая собака», — казалось, соглашался он. Но он продолжал смотреть на Стью, как бы ожидая еще чего-то. Ритуал был исполнен не до конца. Стью попытался понять, чего же не хватает. Мысли сменяли одна другую очень медленно; пока он спал, кто-то, казалось, залил их клеем.

— Хорошая собака, — повторил он и взглянул на кролика. Затем вспомнил, хотя и не был уверен, что у него остались спички.

— Апорт, Кин, — сказал он, в основном чтобы доставить приятное собаке. Пес побежал прочь и вскоре натаскал достаточно сухих веток.

Спички у Стью были, но дул сильный ветер, да и руки у него дрожали. Ему понадобилось много времени, чтобы развести костер. Лишь десятой спичкой он развел костерок, но тут же сильный порыв ветра задул огонь. Стью снова развел костер, заботливо закрывая костер телом и руками. У него осталось лишь восемь спичек. Он зажарил кролика, дал Кину его половину, а сам съел лишь немного. Стью подвинул Кину то, что осталось, но пес не стал есть. Он посмотрел на кролика, а затем жалобно заскулил.

— Ешь, мальчик, я не могу.

Кин принялся есть. Стью посмотрел на собаку и вздрогнул. Два его одеяла, конечно же, остались внизу.

Солнце садилось, запад полыхал буйством красок. Стью подумал, что это самый живописный закат, когда-либо виденный им в жизни… и он был отравленным. Он вспомнил, как некий лектор в начале шестидесятых с энтузиазмом рассказывал, что после испытаний ядерной бомбы целые недели наблюдались великолепнейшие закаты.

Из оврага, держа чтo-то в зубах, выбрался Кин — это было одеяло. Пес опустил одеяло на колени Стью.

— Эй, — гладя Кина, произнес Стью. — Ну ты и собака, тебе известно это?

Пес завилял хвостом, показывая, что ему это известно.

Стью завернулся в одеяло и передвинулся поближе к костру. Кин лег рядом, и вскоре оба заснули. Но сон Стью был поверхностным и тревожным, переходящим в бред. После полуночи он потревожил Кина, закричав во сне.

— Хэп! — крикнул он. — Отключи-ка лучше свои бензоколонки! Он приближается! Темный человек идет за тобой! Отключи бензоколонки! Он едет в старой машине!

Кин снова жалобно заскулил. Человек болен. Он чувствовал запах болезни, смешанный с новым запахом. Черным. Этот же запах был у кроликов, которых он выискивал. Этот же запах был у волка, которого он распотрошил у дома матушки Абигайль в Хемингфорде. Так же пахли города, через которые он проходил в поисках Глена Бейтмена. Это был запах смерти. Если бы он мог напасть на него и изгнать из этого Человека, он не раздумывая сделал бы это. Но запах был внутри Человека.

Человек вдыхал хороший воздух, а выдыхал запах подступающей смерти, и оставалось только наблюдать и ждать конца. Кин снова заскулил, а потом заснул.

На следующее утро Стью весь горел. Миндалины распухли. Глаза горели.

Я умираю… да, это конец.

Подозвав Кина, он вытащил записку из брелока, дописал печатными буквами все, что видел, и положил записку обратно. Затем лег и заснул. А потом снова наступила темнота. И еще один ужасающе живописный закат полыхал на западе. А Кин принес на ужин суслика.

— И это все, что ты смог раздобыть?

Кин виновато повилял хвостом, на его морде застыло что-то вроде сконфуженной улыбки.

Стью поджарил суслика, разделил его и съел свою часть почти полностью. Мясо было жестким, имело неприятный вкус, и потом Стью мучили колики.

— Я хочу, чтобы ты вернулся в Боулдер после моей смерти, — сказал он собаке. — Ты вернешься и отыщешь Франни. Найдешь Франни. Хорошо, собака?

Кин с сомнением завилял хвостом.

А час спустя желудок снова предупредил Стью, и он как раз вовремя приподнялся на локте и отвернулся в сторону, чтобы не испачкать себя вырвавшимся из него сусликом.

— Дерьмо, — печально пробормотал он и впал в забытье.

Проснувшись глубокой ночью, Стью приподнялся на локтях, голова его гудела и кружилась от высокой температуры. Костер догорел. Но это было уже не важно. Ему и так скоро конец.

Его разбудил неясный шум в тишине. Щебенка и камни. Скорее всего, это Кин выбирается из оврага… Но Кин спал рядом с ним. Пес проснулся тотчас же, как только Стью взглянул на него. Через секунду он уже вскочил, из его горла вырвалось грозное рычание. Шум осыпающегося щебня. Кто-то — что-то — поднимался наверх.

Стью с трудом сел. «Это он, — подумал Стью. — Он был там, но ему удалось выбраться. А теперь он здесь, и он собирается убить меня прежде, чем это сделает грипп».

Кин зарычал еще громче. Шерсть его встала дыбом, голова угрожающе опустилась. Теперь шорох раздавался ближе. Стью слышал тяжелое дыхание. Затем последовала пауза, достаточно продолжительная, чтобы Стью успел смахнуть пот со лба. А еще через мгновение темная фигура появилась на краю оврага — голова и плечи на фоне звездного неба.

Кин, все так же рыча, подошел ближе.

— Эй! — произнес ошеломленный, но такой знакомый голос. — Эй, это ты, Кин? Ты?

Рычание немедленно прекратилось. Пес весело помчался вперед, виляя хвостом.

— Нет! — прохрипел Стью. — Это трюк. Кин!..

Но Кин радостно прыгал вокруг фигуры, наконец-то выбравшейся на шоссе. И эта фигура… что-то в этой фигуре было знакомым. Она приближалась к Стью, а Кин бежал за ней по пятам. Стью облизнул губы и приготовился защищаться, если это будет необходимо. Он подумал, что сможет провести один отличный удар, даже пару.

— Кто это? — окликнул он. — Кто здесь?

Темная фигура остановилась, затем заговорила.

— Это Том Каллен, вот кто это. Да. Л-У-Н-А, что значит Том Каллен, а кто ты?

— Стью, — ответил он, и ему показалось, что его голос доносится издалека. Все теперь казалось таким далеким — Привет, Том. Рад тебя видеть. — Но он не увидел Тома, по крайней мере в эту ночь. Стью потерял сознание.

Он пришел в себя около десяти утра второго октября, хотя ни он, ни Том не знали, какое теперь число. Том разжег большой костер и укутал Стью в свой спальный мешок и свои одеяла. Том сидел рядом с костром и поджаривал кролика. Кин удовлетворенно лежал на земле между двумя людьми.

— Том… — выдавил из себя Стью.

Том подошел. Стью увидел, что тот отпустил бороду; теперь он лишь отдаленно, напоминал человека, покинувшего Боулдер пять недель назад. Его синие глаза вспыхнули радостью.

— Стью Редмен! Наконец-то ты очнулся, да! Я очень рад. Как здорово снова увидеть тебя. Что ты сделал со своей ногой? Думаю, сломал. Я однажды тоже сломал ногу. Спрыгнул со стога сена и сломал ногу. Бил ли меня отец? О да! Это было еще до того, как он сбежал с официанткой.

— Моя тоже сломана. Да еще как. Том, я ужасно хочу пить…

— О, вот вода. Держи!

Он передал Стью пакет от молока. Вода была чистой и вкусной. Никакого ила. Стью жадно выпил все, до последней капли.

— Делай все медленно и легко, — сказал Том. — Вот тебе и входной билет. Медленно и легко. Как здорово тебя видеть. Ударил ногу, ведь так?

— Да, я сломал ее. Где-то около недели назад. — Стью выпил еще воды, но на этот раз не всю. — Но случилось кое-что похуже перелома. Я ужасно болен, Том. Температура. Послушай, Том.

— Да! Том слушает. Скажи, что нужно сделать. — Том подался вперед, и Стью подумал: «Да, он выглядит поумневшим. Возможно ли это? Где был Том? Знает ли он что-нибудь о Судье? О Дайане?». О многом нужно поговорить, но сейчас для этого неподходящее время. Ему становится хуже. В груди хрипит и что-то перекатывается. Симптомы супергриппа. Это действительно казалось забавным.

— Мне нужно сбить температуру, — сказал он Тому. — Это первое. Мне нужен аспирин. Ты знаешь, что такое аспирин?

— Конечно. Аспирин. Для быстрого снятия болей.

— Да, именно так. Ты пойдешь по дороге, Том. Заглядывай в ящички под приборной доской всех машин, которые встретятся тебе по дороге. Ищи аптечку первой помощи — скорее всего, это коробочка с красным крестом. Когда ты найдешь аспирин, возвращайся сюда. А если в какой-нибудь машине походные принадлежности, то прихвати с собой палатку. Хорошо?

— Хорошо. — Том встал. — Аспирин и палатку, тогда тебе снова станет лучше, правильно?

— Ну, это начало.

— Скажи, — спросил Том, — а как Ник? Он снился мне. Во сне он говорил мне, куда идти, потому что во сне он мог разговаривать. Во сне все так забавно, правда? Но Когда я пытался заговорить с ним, он всегда уходил. С ним ведь все в порядке? — Том с тревогой взглянул на Стью.

— Не теперь, — ответил Стью. — Я… я не могу сейчас говорить. Не об этом. Принеси аспирин, хорошо? А затем мы поговорим.

— Ладно… — Но страх серым облаком застыл на лице Тома.

— Кин, пойдешь с Томом?

Кин не возражал. Они ушли, направившись на восток. Стью лег и прикрыл глаза рукой.

Когда Стью снова очнулся, уже смеркалось. Том тряс его за плечо.

— Стью, проснись! Проснись, Стью!

Он открыл глаза, испуганный тем, чтo время теперь делало неимоверные скачки. Том помог ему сесть, а когда Стью сел, то захлебнулся от кашля. Он кашлял так долго и сильно, что чуть снова не потерял сознание. Том тревожно наблюдал за ним. Но понемногу Стью пришел в себя. Он плотнее завернулся в одеяла. Он снова весь дрожал.

— Что ты нашел, Том?

Том протянул ему аптечку. Там был бинт, меркурохром и большой пузырек анацина. Стью был ошеломлен, когда не смог сам отвинтить пробку. Это сделал Том. Стью запил три таблетки анацина водой.

— Я нашел еще вот это, — сказал Том. — Это было в машине, набитой походными принадлежностями, но палатки там не оказалось. — Это был большой, теплый спальный мешок на двоих.

— Да, это великолепно. Почти так же здорово, как и палатка. Ты молодчина, Том.

— И это. Нашел в той же машине. — Том достал из кармана куртки полдюжины пакетиков из фольги. Стью не мог поверить своим глазам. Концентраты. Яичный порошок. Груши. Сухой бульон. — Это ведь еда, Стью? На них картинки с едой.

— Это продукты, — согласился Стью. — Кажется, это единственный вид продуктов, которые я могу есть. Можем ли мы вскипятить немного воды? У нас ведь нет ни котелка, ни чайника.

— Я найду что-нибудь.

— Хорошо.

— Стью…

Стью посмотрел на встревоженное, печальное, все еще детское, несмотря на бороду, лицо и медленно покачал головой.

— Мертв, Том, — мягко произнес он. — Ник умер. Почти месяц назад. Это был… политический акт. Ты бы сказал, что это убийство, террористический акт. Мне очень жаль.

Том опустил голову, и при свете костра Стью увидел, как слезы капают ему на колени. Они падали серебряным дождем. Но слезы эти были безмолвными. Наконец Том поднял голову, синие глаза его были ярче, чем когда-либо. Он вытер их ладонью.

— Я знал это, — хрипло произнес он. — Я не хотел думать об этом, но я знал. Да. Он всегда поворачивался ко мне спиной и уходил. Он был для меня самым главным человеком в жизни, самым важным, Стью, — знал ли ты это?

Стью сжал огромную ладонь Тома.

— Я знал, Том.

— Да, он был Л-У-Н-А, это значит — самым главным человеком. Я ужасно тосковал по нему. Но я встречусь с ним в раю. Том Каллен встретит его там. И он сможет говорить, а я смогу думать. Правда?

— Это вовсе не удивит меня, Том.

— Плохой человек убил Ника. Том знает. Но Бог наказал этого плохого человека. Я видел. Рука Господа опустилась с небес. — Холодный порыв ветра пронесся по пустынной земле Юты, и Стью задрожал сильнее от его дыхания. — Наказал его за то, что он сделал с Ником и бедным Судьей. Да.

— Что ты знаешь о Судье, Том?

— Мертв! Его застрелили!

Стью печально кивнул.

— А Дайана? О ней тебе что-нибудь известно?

— Том видел ее, но ничего не знает. Они дали мне работу уборщика. А когда я однажды возвращался с работы, то видел Дайану за ее работой. Она меняла лампочки на уличных фонарях. Она посмотрела на меня и… — Том замолчал, а когда заговорил снова, то обращался скорее к себе, чем к Стью. — Увидела ли она Тома? Узнала ли она Тома? Том не знает. Но Том… думает… что она узнала. Но Том больше никогда не видел ее.

Вскоре Том ушел, взяв с собой Кина, а Стью задремал. Том вернулся не с большой жестяной банкой, на что в лучшем случае рассчитывал Стью, а с кастрюлей, достаточно большой даже для того, чтобы приготовить в ней рождественскую индейку. Очевидно, в пустыне были скрыты несметные сокровища. Стью улыбнулся, несмотря на то что губы у него, обметанные волдырями, появившимися в результате лихорадки, сильно болели.

А через полчаса еда уже была готова. Стью ел аккуратно, разминая овощи в кашицу. Он доел все и почувствовал себя немного лучше. А вскоре после ужина они с Томом уснули. Кин улегся между ними.

— Том, послушай меня.

Том склонился к большому, теплому спальному мешку Стью. Это было следующим утром. На завтрак Стью съел совсем немного, горло у него болело и сильно опухло, суставы ломило. Кашель стал сильнее, анацин не помог сбить температуру.

— Мне нужно в помещение, и еще нужны лекарства, иначе я умру. И сделать это нужно сегодня. Самый близкий город — это Грин-Ривер, да и тот в шестидесяти милях на восток отсюда. Мы поедем.

— Том Каллен не умеет водить машину. Нет!

— Да, я знаю. Мне предстоит трудная работенка. Ведь кроме того, что я болен, у меня еще и не та нога сломана.

— Что ты имеешь в виду?

— Ладно… потом. Очень тяжело объяснять. Нам сейчас не об этом нужно беспокоиться. Сейчас главная проблема в том, чтобы завести машину. Большинство машин стоят без движения уже больше трех месяцев. Аккумуляторы, наверное, уже совсем сели, как перестоявшее тесто. Поэтому будем уповать на то, что нам повезет. Нужно найти одну из машин с обыкновенной коробкой передач, но чтобы она стояла на вершине одного из холмов. А это мы сможем сделать. Местность здесь холмистая. — Стью не стал добавлять, что машина должна быть в хорошем состоянии, в ней должен иметься бензин… и ключ зажигания. Все эти киношные парни, конечно, знают, как завести машину напрямую, но Стью это известно не было.

Он взглянул на затянутое тучами небо.

— Большая часть работы ляжет на тебя, Том. Тебе придется стать моими ногами.

— Хорошо, Стью. А когда мы раздобудем эту машину, мы вернемся в Боулдер? Том хочет в Боулдер, а ты?

— Больше всего на свете, Том. — Стью взглянул на Скалистые горы, смутной тенью вздымавшиеся на горизонте. Выпал ли уже снег на высоких перевалах? Почти наверняка. А если и не выпал, то произойдет это очень скоро. Зима рано приходит в эти забытые Богом места. — Но на это может уйти много времени, — добавил он.

— И как же мы начнем?

— Сделаем носилки.

— Носил…

Стью передал Тому свой складной нож.

— Нужно проделать дыры на концах этого спального мешка. По одной вверху и внизу.

Им понадобился почти час, прежде чем носилки были готовы. Том отыскал пару прямых палок, принес также веревку из того же грузовика, в котором он нашел кастрюлю, и этой веревкой они скрепили шесты. Когда дело было сделано, то Стью это показалось более безумной и рискованной затеей, чем даже те носилки, которыми пользовались индейцы.

Том взялся за шесты и с сомнением оглянулся через плечо.

— Ты устроился, Стью?

— Да. — Стью думал, сколько сможет выдержать это сооружение. — Я очень тяжелый, Том?

— Не очень. Я смогу тащить тебя очень долго. Поехали!

Они тронулись в путь. Овраг, где Стью сломал ногу — и где он вне всякого сомнения умер бы, — медленно удалялся. Несмотря на слабость и боль, Стью испытывал нечто вроде ликования. Хорошо, что не здесь. Он умрет в другом месте и, возможно, очень скоро, но это не произойдет в той грязной яме. Спальный мешок раскачивался, убаюкивая Стью, и он задремал. Том тащил его под низким небом, затянутым тучами. Кин бежал рядом.

Стью проснулся, когда Том опустил носилки.

— Прости, — извиняющимся тоном произнес Том. — Я хочу немного передохнуть. — Он сжимал и разжимал затекшие руки.

— Отдыхай сколько потребуется, — сказал Стью. — Неторопливый выигрывает гонку. — В голове у него гудело. Стью проглотил две таблетки анацина, не запивая водой. При этом он испытал ощущение, будто горло его стало наждачной бумагой, по которой некая садистская душа чиркала спичками. Стью проверил крепления спального мешка. Как он и ожидал, узлы ослабели, но еще было не так плохо. Их путь пролегал вверх по длинному склону холма, как раз на такой подъем и рассчитывал Стью. С такого склона протяженностью не менее двух миль машина с рассоединенным сцеплением может съехать. И ее даже можно будет завести.

Он посмотрел налево, где стоял сливового цвета «триумф». Скелет в ярком шерстяном свитере склонился над рулем. В «триумфе» ручная передача, но никакие силы мира не помогут ему забраться с разбитой ногой в маленькую кабину.

— Сколько мы прошли? — спросил он Тома, но тот только пожал плечами. «Должно быть, много», — подумал Стью. Том тащил носилки часа три, прежде чем остановился передохнуть. Это говорило о его феноменальной силе. Прежний пейзаж скрылся из вида. Том, по силе не уступающий молодому быку, прошел миль пять или шесть, пока он дремал. — Отдыхай сколько хочешь, — повторил Стью. — Не переутомляй себя.

— С Томом все в порядке.

Том с аппетитом проглотил обильный завтрак, а Стью съел совсем немного. И они снова тронулись в путь. Дорога продолжала неуклонно идти вверх, и Стью начинал понимать, что это именно такой холм, какой им был нужен. Если они минуют его, не обнаружив подходящей машины, то понадобится часа два, прежде чем они доберутся до следующего. А потом стемнеет. И судя по тучам в небе, пойдет дождь или снег. Морозная ночь, сырость. И прощай, Стью Редмен.

На дороге застыл «шевроле-седан».

— Стоп, — прохрипел Стью, и Том опустил носилки. — Загляни в эту машину. Посчитай педали внизу. И скажи мне, сколько их — две или три.

Том подбежал и распахнул дверцу машины. Мумия в цветастом платье вывалилась оттуда, словно оброненная ненароком не совсем удачная шутка. Сумочка упала рядом, из нее выпали косметика и деньги.

— Две, — сообщил Том.

— Хорошо. Пошли дальше.

Том вернулся, набрал полную грудь воздуха и взялся за шесты носилок. Через четверть мили они наткнулись на «фольксваген-фургон».

— Хочешь, чтобы я посчитал педали? — спросил Том.

— Нет, не надо. — У фургона были спущены три колеса.

Стью уже начало казаться, что они не найдут ничего подходящего; удача не на их стороне. Они миновали еще один фургон, у него было спущено лишь одно колесо, которое можно было бы легко заменить, но, как и у «шеви-седана», у этой машины было только две педали. А это означало, что здесь автоматическая передача, следовательно, этот автомобиль им не подходит. Они двинулись дальше, подъем становился круче. Впереди Стью увидел еще одну машину, их последний шанс. Сердце забилось у него в груди. Это был очень старый «плимут», самое позднее выпуска 1970 года. Удивительно, но все четыре колеса были целы, правда, автомобиль проржавел и был помят. Явно этот металлолом никто даже не пытался чинить; Стью такой тип машин был знаком по его жизни в Арнетте. Старый аккумулятор, скорее всего, протекал, масло, должно быть, чернее ночи в угольной шахте, зато руль был обтянут розовым плюшем, а с зеркальца заднего обзора свисал игрушечный пудель с бегающими глазками.

— Проверить? — спросил Том.

— Думаю, да. Нищие ведь не выбирают.

Начал моросить холодный дождь.

Том, перейдя дорогу, заглянул в пустую машину. Стью дрожал внутри своего спального мешка. Наконец Том вернулся.

— Три педали, — сообщил он.

Стью попытался обдумать сложившуюся ситуацию. В голове у него продолжало гудеть. Старый «плимут», вне всякого сомнения, был проигрышным вариантом. Они смогут проехать только на другую сторону холма, но тогда все машины будут направлены вверх. Возможно, им удастся найти машину со стандартной передачей на другой стороне холма… но тогда уже будет темно.

— Том, помоги мне подняться.

Тому удалось поставить его на ноги, не причинив при этом сломанной ноге Стью особых неудобств. В голове у Стью гудело. Черные кометы проносились перед глазами, он снова чуть не потерял сознание. Стью обнял Тома за шею.

— Отдохнем, — пробормотал он. — Отдохнем…

Стью не имел ни малейшего представления, сколько они простояли вот так. Том крепко поддерживал его, пока Стью пребывал в сером тумане полусознания. Когда наконец-то в голове у Стью прояснилось и мир вновь начал приобретать прежние краски, Том по-прежнему спокойно поддерживал Стью. Морось перешла в нудный, холодный дождь.

— Том, помоги мне дойти до машины.

Том обнял Стью за талию, и они кое-как доковыляли до старенького «плимута».

— Нужно открыть капот, — пробормотал Стью. Пот градом струился по его лицу, тело сотрясала дрожь. Кое-как он нашел кнопку, открывающую капот, но не смог нажать на нее. Он потянул руку Тома к кнопке, и капот открылся.

Двигатель был такой, каким и ожидал увидеть его Стью, — грязный, со следами неаккуратного ремонта. Но аккумулятор превзошел все ожидания. Не слишком новый, но с гарантией до февраля 1991 года. Скорее всего, он был куплен не позднее мая прошлого года.

— Нажми на гудок, — попросил Стью, прислонившись к машине. Раньше он не задумывался над смыслом выражения, что утопающий хватается за соломинку, но теперь понимал это. Его последним шансом на выживание была эта старая жестянка.

Раздался громкий гудок. Отлично. Если есть еще и ключ зажигания, то стоит попробовать. Возможно, сначала нужно было проверить наличие ключа. Но даже если ключа не окажется, они все равно как-нибудь заведут эту машину.

Стью опустил капот и всем телом навалился на него. Затем допрыгал до водительской дверцы и заглянул внутрь, ожидая увидеть пустое отверстие для ключей зажигания. Но ключи были на месте, на брелоке из искусственной кожи с инициалами «А.С.». Осторожно нагнувшись, Стью повернул ключ. Стрелка на щитке, отмечающем количество бензина, медленно поползла вверх и показала, что бак заполнен больше чем на четверть. Это было загадкой. Почему же тогда владелец машины, этот А.С., пошел пешком, если мог преспокойно, ехать?

Стью подумал о Чарльзе Кэмпионе, когда тот, умирая, наехал на бензоколонку Хэпа. У старины А.С. был супергрипп. В последней стадии. Он остановился, выключил двигатель — не потому, что думал об этом, а потому, что это была выработанная годами привычка, — и вышел. Возможно, он бредил. Смеясь, распевая песни, бормоча и хихикая, он брел по пустынной земле Юты и нашел в ней последний приют. А четыре месяца спустя появились Стью Редмен и Том Каллен и — оп-хоп! — ключи на месте, аккумулятор почти новый, даже бензин есть…

Рука Господа.

Разве не то же говорил Том о Лас-Вегасе? «Рука Господа опустилась с неба». И возможно, Господь приберег этот старенький «плимут» именно для них, как манну небесную в пустыне. Это было безумной мыслью, но не более безумно, чем столетняя негритянка, ведущая кучку беженцев в землю обетованную.

— И она до сих пор еще печет бисквиты, — прохрипел Стью. — До самого конца она сама пекла бисквиты.

— Что, Стью?

— Да так, ничего, Том. Иди сюда. — Том подошел к нему.

— Мы сможем поехать? — с надеждой спросил он.

Стью опустил водительское сиденье, чтобы Кин мог прыгнуть внутрь, что тот и сделал, предварительно обнюхав кабину.

— Не знаю. Молись, чтобы она завелась.

— О'кей, — согласился Том.

Стью понадобилось не менее пяти минут, чтобы сесть за руль. Он сел наискосок, почти на то место, где обычно посередине сидел бы второй пассажир. Кин, часто дыша, улегся на заднем сиденье. В машине валялись пакетики «Макдональдс», обертки от «Тако белл».

Стью повернул ключ. Старый «плимут», потарахтев секунд двадцать, тихонько дернулся. Стью снова нажал на гудок, но на этот раз раздался только слабый звук. Том помрачнел.

— Мы еще не поладили с ней, — сказал Стью. Он надеялся, что ток еще не поступил в аккумулятор. Стью выжал сцепление. — Открой дверцу и подтолкни машину, а затем прыгнешь внутрь.

Том с сомнением произнес:

— Разве машина повернута в нужную нам сторону?

— Пока нет. Но если нам удастся завести эту таратайку, мы поспешим исправить положение.

Том выбрался наружу и стал толкать машину. «Плимут» покатился. Когда стрелка спидометра показала 5 миль в час, Стью хрипло крикнул:

— Прыгай, Том!

Том прыгнул внутрь и захлопнул дверцу. Стью повернул ключ и стал ждать. Рулевое управление мало что давало при выключенном двигателе, и Стью понадобились все его убывающие силы, чтобы держать машину прямо. Стрелка спидометра доползла до 10, 15, 20. В тишине они катились вниз по склону, по которому Том почти все утро тащил Стюарта вверх. Морось собиралась на лобовом стекле, покрывая его мелкими каплями. Стью слишком поздно понял, что они оставили носилки позади. Теперь уже 25 миль в час.

— Она не заводится, Стью, — встревоженно произнес Том.

Тридцать миль. Достаточно.

— Ну, а теперь помогай, нам Бог, — сказал Стью и выжал сцепление. «Плимут» дернулся. Мотор закашлял, зачихал, затрещал и заглох. Стью застонал как от разочарования, так и от пронзительной боли в сломанной ноге.

— Черт! — крикнул он и снял ногу с педали. — Нажми на педаль ты, Том! Рукой!

— Это которую? — с тревогой в голосе спросил Том.

— Которая длиннее!

Том опустился на колени и дважды нажал на газ. Машина снова набирала скорость, и Стью заставил себя подождать. Они спустились уже почти до середины склона.

— Давай! — крикнул он, и Том снова выжал руками сцепление.

«Плимут» взревел. Кин залаял. Черный дым вырвался из ржавой выхлопной трубы, постепенно меняя цвет на голубой. И машина поехала, рывками, пропуская два цилиндра, но поехала. Стью включил третью передачу и снова нажал на газ, орудуя левой ногой.

— Мы едем, Том! — ликовал он. — Теперь мы на коне!

Том издал радостный крик. Кин лаял, виляя хвостом. В своей прежней жизни, когда он был еще Большим Стивом, он часто ездил в машине со своим хозяином. Как здорово было снова ехать, теперь с новыми хозяевами!

Они доехали до U-образного поворота между западной и восточной полосами дороги. «ТОЛЬКО ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ТРАНСПОРТА» — строго предупреждал знак. Стью удалось развернуть машину на восточную полосу. Он снова переключится на третью скорость и немного расслабился, задыхаясь и пытаясь утихомирить сердцебиение. Темнота хотела вернуться и поглотить его, но он не позволил случиться этому. А через пару минут Том заметил ярко-оранжевый спальный мешок, служивший Стью носилками.

— Пока! — весело попрощался с ним Том. — Пока, а мы едем в Боулдер, да!

«Сегодня меня удовлетворил бы и Грин-Ривер», — подумал Стью.

Они добрались до городка уже после наступления темноты. Стью осторожно вел «плимут» на малой скорости по темным улицам, то и дело объезжая оставленные машины. Он припарковался на Мейн-стрит перед отелем. Это было мрачное трехэтажное здание, и Стью подумал, что «Уолдорф-Астории» нечего опасаться за свою популярность. Голова у него снова сильно кружилась, и ощущение реальности то и дело уплывало куда-то. За последние двадцать миль машина, казалось, наполнилась людьми. Франни. Ник Андрос. Норм Брюетт. Один раз Стью обернулся — ему показалось, что Крис Ортега, бармен из «Головы индейца», целится в него из пистолета.

Устал. Уставал ли он так же когда-нибудь?

— Здесь, — пробормотал он. — Мы вынуждены переночевать здесь, Ник. Я абсолютно вымотан.

— Я Том, Стью. Том Каллен. Да.

— Том, хорошо. Мы отдохнем здесь. Можешь помочь мне?

— Конечно. Как ты здорово завел эту машину.

— У тебя нет сигареты? Умираю хочу курить. — Стью упал на руль.

Том выбрался из машины и отнес Стью в отель. В вестибюле было темно и сыро, но там был камин, а рядом поленья. Том уложил Стью на обшарпанный диван, над которым висела огромная голова лося, а затем стал разжигать камин, в то время как Кин обнюхивал и обследовал помещение. Дыхание Стью было замедленным и хриплым. Время от времени он что-то бормотал, вскрикивая, отчего у Тома кровь стыла в жилах.

Когда огонь запылал вовсю, Том прошел по комнатам и принес подушки и одеяла для себя и Стью. Он подвинул диван, на котором стал Стью, поближе к огню, а затем улегся рядом с ним. Кин пристроился с другой стороны, так что они согревали больного своим теплом.

Том смотрел в потолок, испещренный трещинами, по углам собралась паутина. Стью был очень болен, и Том сильно беспокоился. Если Стью снова проснется, Том спросит его, чем можно помочь. Но предположим… предположим, он не проснется?

Снаружи завывал ветер, пытаясь ворваться внутрь. В окна барабанил дождь. К полуночи, когда Том наконец-то уснул, температура понизилась еще на четыре градуса, пошел дождь со снегом. Далеко на западе формировалось облако радиоактивных осадков, которое переместится в сторону Калифорнии, неся смерть еще очень многим.

Часа в два ночи Кин, подняв морду, жалобно заскулил. Том Каллен встал с дивана. Глаза его были пусты и широко раскрыты. Пес снова заскулил, но Том не обратил на него никакого внимания. Он направился к двери и вышел в бушующую ночь. Кин подбежал к окну, положил лапы на подоконник и смотрел вслед Тому, жалобно скуля. Затем вернулся и лег рядом со Стью.

Снаружи ревел и свирепствовал ветер.

— Ты знаешь, я чуть не умер, — сказал Ник. Он шел рядом с Томом по пустынному тротуару. Ветер монотонно завывал, с неба сыпался снег с дождем.

Том проснулся и вышел на улицу. Но он не проснулся — не совсем, — и с ним был Ник. Снег бил по его щекам.

— Правда? — спросил Том. — Боже мой!

Ник рассмеялся. Голос его был тих и музыкален, приятный голос. Тому нравилось слушать его.

— Конечно, правда. Грипп не смог свалить меня, но это чуть не сделала небольшая царапина на ноге. Вот, посмотри-ка.

Не обращая внимания на холод, Ник расстегнул джинсы и спустил их. Том сгорал от любопытства, ничем не отличаясь от любого мальчишки, которому предложили посмотреть на родинку, поросшую волосами, рану или татуировку. По ноге Ника извивался уродливый шрам, уже слегка затянувшийся. Он начинался от бедра и оканчивался ниже колена.

— И это почти убило тебя?

Ник натянул джинсы и застегнул их.

— Рана была неглубокой, но я занес инфекцию. Инфекция — это когда болезнетворные микробы попадают внутрь. Инфекция — это самая опасная штука, Том. Именно инфекция позволила вирусу гриппа убить почти всех людей. И инфекция — это именно то, что заставляет людей изобретать все новые и новые вирусы. Инфекция ума.

— Инфекция, — удивленно прошептал Том. Они снова шли по тротуару.

— Том, у Стью инфекция.

— Нет… нет, не говори так, Ник… ты пугаешь Тома Каллена, нет!

— Я знаю, что пугаю, извини, Том. Но ты должен знать. У него двустороннее воспаление легких. Он почти две недели спал на холоде. Ты должен кое-что сделать для него. Но все равно он может умереть. Ты должен быть готов к этому.

— Нет, не…

— Том! — Ник положил руку на плечо Тому, но Том ничего не почувствовал… будто рука Ника была не что иное, как дым. — Если он умрет, то ты и Кин должны продолжать путь. Ты должен вернуться в Боулдер и рассказать, что ты видел Десницу Господню в пустыне. Если на то будет воля Божья, Стью пойдет с тобой… немного погодя. А если Господь пожелает взять его к себе, то он умрет. Как я.

— Ник, — взмолился Том. — Пожалуйста…

— Я показал тебе свою ногу с определенной целью. Существуют таблетки против инфекции. В таких местах.

Том оглянулся и с удивлением увидел, что они уже не на улице. Они были в темном помещении. В аптеке.

— Да, сэр. Чем могу быть полезен?

Том обернулся. За прилавком стоял Ник в белом халате.

— Ник?

— Да, сэр. — Ник начал выставлять перед Томом маленькие пузырьки — Это пенициллин. Очень хорошо помогает при пневмонии. Это ампициллин, а это амоксициллин. Тоже хорошее лекарство. А это V-циллин, в основном его дают детям, и он сможет помочь, если другие препараты окажутся неэффективными. Ему нужно пить побольше жидкости, соков. Но, возможно, ты не найдешь соки. Поэтому давай ему это — таблетки витамина С. А еще ходи с ним…

— Я не смогу запомнить все это! — простонал Том.

— Боюсь, тебе придется. Потому что больше никого нет. Ты один.

Том расплакался. Ник, подавшись вперед, замахнулся. Хлопка не последовало — снова это ощущение, что Ник всего лишь дым, который пролетел мимо него, возможно, сквозь него, — но Том почувствовал, что его голова все равно откинулась назад. Казалось, внутри нее что-то щелкнуло.

— Прекрати! Теперь ты не можешь оставаться ребенком, Том! Будь мужчиной! Ради Бога, будь мужчиной!

Том, раскрыв глаза и схватившись рукой за щеку, смотрел на Ника.

— Ходи с ним, — сказал Ник. — Тащи его, если понадобится, но обязательно поднимай со спины.

— Он сам не свой, — пробормотал Том. — Он кричит… зовет людей, которых нет рядом.

— У него бред. Все равно заставляй его ходить. Любым способом. Заставляй его принимать пенициллин, по одной таблетке каждые четыре часа. Давай ему аспирин. Держи его в тепле. И молись. Это все, чем ты можешь помочь ему.

— Хорошо, Ник. Хорошо, я попытаюсь быть мужчиной. Я постараюсь запомнить. Но как я хочу, чтобы ты был здесь, да!

— Делай все возможное, Том. Вот и все.

Ник исчез. Том проснулся и обнаружил, что стоит в пустой аптеке перед прилавком, на котором выстроились в ряд четыре пузырька с таблетками. Том очень долго смотрел на них, а затем положил лекарства в карман.

Том вернулся в четыре часа утра, его куртка покрылась ледяной коркой. На востоке занималась заря. Кин лаял, заходясь от радости. Стью застонал и проснулся. Том присел перед ним на корточки.

— Стью?

— Том? Мне трудно говорить.

— Я принес лекарство, Стью. Ник показал мне. Ты будешь принимать его и выздоровеешь. Тебе нужно выпить таблетку прямо сейчас.

Из сумки Том достал четыре пузырька с таблетками и большую бутылку «Гаторада». Ник ошибался насчет соков. В супермаркете Грин-Ривер был большой запас консервированных соков.

Стью, близко поднеся к глазам лекарства, рассматривал их.

— Том, где ты взял это?

— В аптеке. Это Ник дал их мне.

— Нет, правда?

— Правда! Правда! Сначала ты должен принять пенициллин и выяснить, помогает ли он. В которой из них пенициллин?

— В этой… но, Том…

— Нет. Ты должен. Так сказал Ник. А еще тебе нужно ходить.

— Я не могу ходить. У меня сломана нога. И я болен. — Голос Стью становился капризным, раздраженным. Это был голос болезни.

— Ты обязан. Или я заставлю тебя, — сказал Том.

Стью терял связь с реальностью. Том засунул ему таблетку в рот, и Стью рефлекторно проглотил ее, запив соком, чтобы не закашляться. Но он все равно начал кашлять, и Том постучал его по спине, как захлебнувшееся дитя. Затем он поднял Стью и, поддерживая его, стал полуносить-полуводить по комнате. Кин встревоженно следовал за ними по пятам.

— Пожалуйста, Господи, — произнес Том, — пожалуйста, Господи, пожалуйста…

Стью выкрикнул:

— Я знаю, где достать ей стиральную доску! Глен! Я видел их в витрине!

— Господи, пожалуйста, — взмолился Том. Голова Стью опустилась ему на плечо. Она казалась раскаленной. Волоча сломанную ногу, Стью сделал шаг.

Никогда еще Боулдер не казался таким далеким, как в это хмурое утро.

Борьба Стюарта с пневмонией длилась две недели. Он выпил целые литры «Гаторада», «V-8», грейпфруктового сока и множество апельсиновых напитков. Вряд ли он осознавал, что именно пьет. Мочеиспускание у него было частое и продолжительное. Он ходил под себя, как ребенок, и, как у ребенка, стул у него был желтый, жидкий и абсолютно невинный. Том менял ему белье и тщательно обмывал. Том водил его по вестибюлю отеля. И Том сидел по ночам у его изголовья не потому, что Стью мешал ему спать, а потому, что дыхание больного было едва слышным.

Через два дня от пенициллина у Стью появилась красноватая сыпь, и Том перевел его на ампициллин. Здесь дело пошло лучше. Утром седьмого октября, когда Том проснулся, Стью спал глубоким сном, намного спокойнее, чем в предыдущие ночи. Он сильно пропотел, но лоб у него был прохладным. Температура спала. Следующие двое суток Стью почти непрерывно спал. Тому с трудом удавалось разбудить его, чтобы дать таблетку и немного сахара, раздобытого им в ресторане отеля.

Одиннадцатого октября случился рецидив, и Том боялся, что это конец. Но температура была не очень высокой, а дыхание — не таким хриплым и затрудненным, как пятого и шестого числа.

Тринадцатого октября Том, очнувшись от дремоты, увидел, что Стью сидит, оглядываясь вокруг.

— Том, — прошептал он. — Я жив.

— Да, — радостно сказал Том. — Да!

— Я хочу есть. Ты можешь сварить мне суп, Том? С лапшой?

К восемнадцатому октября силы стали возвращаться к Стью. Он уже мог минут пять ходить по вестибюлю на костылях, которые Том принес ему из аптеки. Появился характерный зуд в срастающихся суставах. Двадцатого октября он впервые вышел на улицу, надев теплое белье и завернувшись в бараний тулуп.

День был теплый и солнечный, но дул прохладный ветер. В Боулдере еще была осень, вторая ее половина, осины покрылись багрянцем, но здесь все уже дышало зимой. Стью видел полоски белой крупки в местах, куда не проникал солнечный свет.

— Не знаю, Том, — сказал он. — Думаю, мы сможем добраться до Гранд-Джанкшен, но дальше… просто не знаю. В горах, должно быть, много снега. Да и все равно, пока я не рискую двигаться дальше. Мне нужно немного окрепнуть.

— Сколько тебе нужно времени, чтобы окрепнуть, Стью?

— Не знаю, Том. Остается только ждать.

Стью не намеревался отправляться в путь слишком быстро — уж очень близко был он к смерти, и теперь наслаждался выздоровлением. Он хотел сначала окрепнуть. Они перебрались из вестибюля в два смежных номера на первом этаже отеля, а в комнате напротив обосновался Кин. Нога Стью действительно заживала, но из-за неправильно наложенных шин она не могла стать такой, как прежде, пока он не доберется до Джорджа Ричардсона, который вновь сломает ее и срастит правильно. Но до конца своих дней Стью будет прихрамывать.

Тем не менее Стью делал упражнения, тренировал ногу. Чтобы вернуть ноге хотя бы 75 % былой оперативности, потребуется много времени, и, насколько он мог судить, впереди у него была целая зима.

Двадцать восьмого октября Грин-Ривер припорошило почти пятидюймовым слоем снега.

— Если мы не тронемся в путь как можно быстрее, — сказал Стью, когда они с Томом выглянули в окно, — нам придется провести всю зиму в этом отеле.

На следующий день они сели в «плимут» и поехали к автозаправке на окраине городка. Здесь с частыми перерывами, — а Тому пришлось взять на себя всю тяжелую работу, — они заменили лысые шины задних колес на зимние. Стью обдумывал возможность поездки и принял довольно иррациональное решение попытать счастья. Том закончил операцию, загрузив четыре пятидесятифунтовые коробки с песком в багажник «плимута». Они выехали из Грин-Ривер в канун Дня Всех Святых и направились на восток.

К полудню второго ноября они добрались до Гранд-Джанкшен. Все утро по небу ползли свинцово-серые тучи, а когда они уже ехали по главной улице городка, первые снежинки начали опускаться на лобовое стекло «плимута». Во время их пути снег срывался несколько раз, но теперь небеса обещали настоящий снегопад.

— Напряги-ка зрение, — сказал Стью. — Мы здесь немного задержимся.

Том вытянул руку:

— Сюда! Мотель со звездочкой!

Мотелем со звездочкой оказался «Гранд-Джанкшен Холидей-инн». Под вывеской большие красные буквы приглашали: «БРО ПОЖАЛО В Г АНД ДЖАНК ЛЕТОМ '90! ИЮНЬ 12 — И ЛЬ 4!»

— Хорошо, — сказал Стью. — Пусть будет «Холидей-инн».

Он подъехал к мотелю и заглушил мотор «плимута», и тот, как они потом обнаружили, так больше никогда и не завелся. К двум часам дня снегопад превратился в сплошную белую завесу, опускавшуюся на землю беззвучно и, казалось, бесконечно. К четырем дня легкий ветер превратился в буран, разметая и кружа снежные столбы почти с галлюцинаторной скоростью. Снег шел всю ночь. Проснувшись на следующее утро, Том и Стью обнаружили Кина, сидящего перед двойными дверями вестибюля и смотрящего на застывший мир белизны. Лишь сойка перелетала с одной рябиновой ветки на другую, лакомясь алыми ягодами.

— Боже праведный, — прошептал Том. — Нас занесло снегом, правильно, Стью?

Стью кивнул.

— Как же мы доберемся до Боулдера?

— Будем ждать весны, — ответил Стью.

— Так долго? — Том выглядел ошарашенным, и Стью обнял широкие плечи этого мальчика-мужчины.

— Время пройдет незаметно, — сказал он, но сам не был уверен, что они смогут так долго ждать.

Стью, задыхаясь, стонал в темноте. Наконец он закричал и проснулся от собственного громкого крика в комнате мотеля. Приподнявшись на локтях и глядя широко раскрытыми глазами в темноту, он вздохнул и ощупью нашел кнопку настольной лампы на ночном столике. Он дважды нажал на нее, и сразу все стало на свои места. Забавно, как трудно умирает вера в электричество. Он опустил руку, поднял с пола фонарик и зажег его. Затем сел в кресло у письменного стола и взглянул на часы. Было четверть четвертого утра.

И снова этот сон. Сон о Франни. Кошмар.

Сон постоянно повторялся. Франни больно, лицо ее заливает пот. Ричардсон склонился между ее ногами, а Лори Констебл, стоя рядом, ассистирует ему.

«Тужься, Франни. Еще. Все хорошо».

Но видя угрюмые глаза Джорджа над маской, скрывающей его лицо, Стью понимал, что с Франни все не так уж хорошо. Что-то было плохо. Лори вытерла ее потное лицо и убрала волосы со лба.

«Ребенок идет боком».

Кто это сказал? Это был зловещий бестелесный голос, низкий, растянутый, как если бы пластинку-«сорокапятку» поставили на 33 оборота.

«Ребенок идет боком».

Голос Джорджа: «Позови Дика. Скажи ему, что нам, возможно, придется…»

Голос Лори: «Доктор, она потеряла много крови…»

Стью закурил сигарету. Она была ужасно вонючей и сырой, но после такого сна и это было хорошо. «Просто я переживаю, вот и снится такое. Вечно эта мысль, что если тебя нет рядом с ней, то все идет из рук вон плохо. Забудь, Стюарт; с ней все в порядке. Не все сны сбываются».

Но за последние полгода слишком многие сны сбылись. Ощущение, что ему показали предстоящие роды Франни, не покидало его. Он затушил наполовину выкуренную сигарету и тупо посмотрел на ровный свет фонарика. Было 29 ноября; уже почти четыре недели они жили в «Холидей-инн». Время тянулось очень медленно, но в их распоряжении был весь городок.

Стью нашел электрический генератор фирмы «Хонда» на складе на Гранд-авеню, они с Томом перетащили его в «Холидей-инн», положив с помощью цепочечного подъемника на аэросани — почти так же, как Мусорщик поднял свой последний подарок Ренделлу Флеггу.

— А что мы будем с ним делать? — спросил Том. — Включим в мотеле электричество?

— Для этого он слишком мал, — ответил Стью.

— Тогда что? Зачем тогда он? — Том чуть не танцевал от нетерпения.

— Увидишь, — улыбнулся Стью.

Они перенесли генератор в электроаппаратную городского Зала конгрессов, и Том сразу забыл об этом. Именно на это и рассчитывал Стью. На следующий день он отправился на аэросанях в город и, пользуясь тем же подъемником, опустил из окна второго этажа 35-миллиметровый кинопроектор, обнаруженный им во время одной из предыдущих экспедиций по городу. Проектор был завернут в пластик… а потом о нем просто забыли, судя по слою пыли по упаковке.

Нога Стью почти зажила, но все равно ему понадобилось около трех часов, чтобы установить проектор в центре зала. Он все время ждал, что вот-вот появится разыскивающий его Том. С Томом работа пошла бы быстрее, но тогда бы сюрприза не получилось. Но Том, очевидно, был занят своими делами, Стью не видел его целый день. Когда около пяти часов вечера он, разрумянившийся, вернулся в «Холидей-инн», сюрприз был готов.

Стью принес с собой все шесть фильмов, бывших в летнем прокате кинотеатров Гранд-Джанкшен. Вечером после ужина Стью небрежно произнес:

— Не сходить ли нам в Зал конгрессов, Том?

— Зачем?

— Увидишь.