Это был типичный среднеамериканский мальчик, спешащий по улочке предместья на своем велосипеде («швинн», 28 дюймов) с изогнутым рулем. Его звали Тодд Бауден. В тринадцать лет его рост составлял сто шестьдесят сантиметров, вес — шестьдесят три с половиной килограмма, глаза голубые, зубы — белые, ровные, лицо слегка загорелое, чистое, без малейших признаков юношеских прыщей.

Мальчик улыбался, как улыбаются на каникулах, проносясь на велосипеде сквозь солнце и тени в трех кварталах от своего дома. Он был похож на тех мальчишек, что развозят газеты — он и в самом деле развозил местную газету Санто-Донато — «Кларион». Он мог бы также продавать поздравительные открытки за премию, и это тоже делал. Открытки были с напечатанными внутри именами, например, Джек и Мэри Бэрк или Джон и Салли, или семья Мэрчисон. Такие мальчишки любят насвистывать во время работы, и он так делал. Отец его был инженер-архитектор с годовым доходом сорок тысяч долларов. Мама — домохозяйка, она окончила школу секретарей (с отцом Тодда встретилась, когда тому однажды понадобился секретарь из бюро) и в свободное время печатала на машинке рукописи. В особой папке она хранила все школьные табели Тодда. Ее любимый табель сына — последний за четвертый класс, на котором миссис Апшоу написала: «Тодд — исключительно способный ученик.» Он и правда был способный. Одни пятерки и четверки. Если бы учился лучше — на одни пятерки, к примеру, — его друзья подумали бы, что он колдун.

Тодд остановил велосипед перед домом номер 963 по Клермонт-стрит. Дом представлял собой маленькое бунгало, расположенное в глубине участка, белое с зелеными ставнями и зеленым газоном. Перед фасадом — живая изгородь, хорошо политая и аккуратно подстриженная.

Тодд откинул с лица белокурые волосы и повел велосипед по бетонной дорожке к крыльцу. Он все время улыбался, и улыбка была открытая, предвкушающая и прекрасная — отлично демонстрирующая достижения современной стоматологии и фторированной воды. Он отогнул подставку для велосипеда ногой, обутой в кроссовку «Найк», и поднял с нижней ступеньки сложенную газету. Это была «Лос-Анджелес Таймс», а не «Кларион». Сунул ее под мышку и поднялся на крыльцо. Наверху была массивная деревянная дверь без окошка, а перед ней — дверь-экран, закрытая на засов. Под звонком, на правом косяке, висели две маленькие таблички, аккуратно привинченные к дереву и покрытые защитным пластиком, чтобы не пожелтели и не размокли. «Немецкая аккуратность», — подумал Тодд, и его улыбка стала чуть шире. Это была взрослая мысль, а он всегда поздравлял себя, когда в голову приходили взрослые мысли.

На верхней табличке указано имя: «Артур Денкер».

Нижняя гласила: «Не звонить: сборщикам пожертвований, разносчикам и торговцам».

Все так же улыбаясь, Тодд позвонил.

И услышал приглушенный звук где-то в глубине дома. Убрав палец с кнопки звонка и слегка наклонив голову, он прислушался к шагам. Их не было. Тодд посмотрел на свои часы «Таймекс», купленные за премию от продажи поздравительных открыток. Часы показывали двадцать минут одиннадцатого. Хозяин должен уже подняться. Сам Тодд всегда вставал самое позднее в половине восьмого, даже во время летних каникул. Кто рано встает — тому Бог дает.

Тодд послушал еще с полминуты, но в доме было тихо. Тогда он надавил кнопку звонка, глядя на секундную стрелку «Таймекса», и звонил ровно семьдесят одну секунду, когда, наконец, послышались шаркающие шаги. Шлепанцы — определил он по характерному «шлеп-шлеп». Тодд увлекался дедукцией. Нынешняя мечта его была стать частным детективом, когда вырастет.

— Ладно, ладно! — ворчливо кричал тот, кто выдавал себя за Артура Денкера. — Иду уже! Перестаньте! Я иду!

Тодд отпустил кнопку звонка и посмотрел на палец. На нем был красный кружок. Зазвенела цепочка и заскрежетал замок с внутренней стороны деревянной двери без окошка. Потом дверь распахнулась.

Пожилой мужчина, закутанный в банный халат, стоял и смотрел сквозь экран. Между пальцами у него дымилась сигарета. Тодд подумал, что мужчина похож одновременно на Альберта Эйнштейна и Бориса Карлоффа. Его длинные белые волосы, начавшие неприятно желтеть, напоминали скорее цвет никотина, чем слоновой кости. Лицо было морщинистым, с мешками под глазами, отекшими ото сна, и Тодд с отвращением заметил, что мужчина не брился уже дня два. Отец Тодда любил повторять: «Бритье придает блеск утру». Он брился каждый день, независимо от того, шел на работу или нет.

Глаза, настороженно смотревшие на Тодда, были запавшие, с красными кругами. Тодд почувствовал разочарование. Этот мужчина и впрямь был немного похож на Альберта Эйнштейна и слегка напоминал Бориса Карлоффа, но больше всего походил на старого жалкого пьяницу, из тех, что слоняются на заброшенной станции.

«Ничего, — напомнил себе Тодд, — ведь он только что встал». Тодд видел этого мужчину много раз до сегодняшнего дня (хотя очень старался, чтобы тот ни в коем случае его не заметил); на официальных выходах Денкер держался подтянуто, сохраняя выправку отставного военного, несмотря на то, что ему было 76 лет, если в статье, которую Тодд прочитал в библиотеке, правильно указана дата рождения. В те дни, когда Тодд незаметно сопровождал его в Шоп-райт, где Денкер делал покупки, или в один из трех кинотеатров, куда старик ходил, тот всегда был одет в один из четырех хорошо сохранившихся костюмов, независимо от погоды. Если собирался дождь, Денкер брал с собой складной зонт и нес под мышкой, как офицерскую трость. Иногда он надевал мягкую фетровую шляпу. Когда Денкер выходил гулять, то всегда был чисто выбрит, а белые усы (которые носил, чтобы скрыть неудачно исправленную заячью губу) были аккуратно подстрижены.

— Мальчик, — сказал Денкер.

Его голос был грустным и сонным. Тодд увидел с новым разочарованием, что на нем вылинявший и грязный халат. Одна сторона закругленного воротника была приподнята под прямым углом и упиралась в складки шеи. На левом лацкане сверкали пятна от чего-то, похожего на соус чили или соус к бифштексу А-1, от халата исходил запах сигарет и перегара.

— Мальчик, — повторил старик. — Мне ничего не нужно, мальчик. Прочти табличку. Ты ведь умеешь читать? Все американские мальчики умеют читать. Не будь надоедливым. Всего хорошего.

Дверь стала закрываться.

«Я мог упустить все именно тогда», — думал потом Тодд в одну из ночей, когда не мог заснуть Возможно, повлияло разочарование от первой личной встречи, когда он увидел мужчину вблизи, как бы без парадного лица, словно тот спрятал лицо в шкаф вместе со шляпой и зонтом. В тот миг все могло окончиться, простой незначительный щелчок замка мог, словно ножницами, отсечь все, что произошло потом. Но, как заметил сам мужчина, он — американский мальчик, и его учили, что упорство — это достоинство.

— Не забудьте газету, мистер Дуссандер, — сказал Тодд, вежливо протягивая «Таймс».

Дверь вдруг замерла в нескольких дюймах от косяка. На лице Курта Дуссандера мелькнуло напряженное и настороженное выражение, даже проступил страх, но тут же пропал. Тодду понравилось, как он справился со своими чувствами, но мальчик был разочарован в третий раз. Он ожидал от Дуссандера полнейшей невозмутимости, а не просто умения владеть собой.

— О, Господи, — подумал Тодд с отвращением, — Боже мой!

Мужчина снова открыл дверь. Рука, скрюченная подагрой, отодвинула задвижку на двери-экране. Та же рука слегка приоткрыла эту дверь, ровно настолько, чтобы, как паук, проскользнуть в щель и ухватить край газеты, протянутой Тоддом. Мальчик с неприязнью заметил, что ногти у мужчины длинные, желтоватые и ороговевшие. Это та рука, что во время прогулок держит зажженные сигареты — одну за другой. Тодд считал, что курение — пагубная привычка, лично он этого делать не будет никогда. И вообще интересно, как Дуссандеру удалось прожить так долго.

Старик потянул газету к себе:

— Отдай мне газету.

— Конечно, мистер Дуссандер. — Тодд разжал пальцы. Паучья рука тут же утащила газету внутрь. Дверь-экран закрылась.

— Меня зовут Денкер, — сказал старик. — А никакой не Ду-узандер. По-видимому, читать ты не умеешь. А жаль. Всего хорошего.

Вторая дверь опять начала закрываться. Тодд быстро проговорил в сужающуюся щель:

— Берген-Балзен, с января 1943 до июня 1943, Аушвиц — с июня 1943 до июня 1944, унтеркоммандант. Патин…

Дверь снова замерла. Старик выглянул, и его бледное лицо повисло в проеме, как смятый, сдувшийся воздушный шарик. Тодд улыбался.

— Вы уехали из Патина прямо перед приходом русских. Сбежали в Буэнос-Айрес. Говорят, что там вы разбогатели, вкладывая золото, вывезенное из Германии, в наркобизнес. Во всяком случае, с 1950 по 1952 вы жили в Мехико. Потом…

— Мальчик, у тебя, должно быть, крыша поехала, — один из скрюченных артритом пальцев описал дугу у виска. Но беззубый рот дрожал в неприкрытом страхе.

— С 1952 до 1958, я не знаю точно, — продолжал Тодд, улыбаясь еще шире, — да и никто, наверное, не знает, а если и знают, то не говорят. Но израильский агент засек вас на Кубе, где вы работали консьержем в большом отеле, перед тем как Кастро пришел к власти. Вас потеряли из виду, когда мятежники вошли в Гавану. Вы вынырнули в Западном Берлине в 1965. Там вас чуть не сцапали.

Последние слова этой фразы мальчик выдохнул в одно слово. Одновременно он сжал пальцы в большой скользящий кулак. Взгляд Дуссандера упал на ухоженные, холеные американские руки, созданные для склеивания гоночных катеров-мыльниц и моделей «Авроры». Тодд мастерил и то, и другое. В самом деле, год назад они с отцом построили модель «Титаника». На это ушло почти четыре месяца, и отец Тодда поставил модель у себя в кабинете.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — промямлил Дуссандер.

Без вставных зубов слова его звучали шепеляво, Тодду это не нравилось. Они звучали как-то… не по-настоящему. Полковник Клинк из «Героев Хогана» был больше похож на настоящего нациста, чем Дуссандер. Но в свое время он, наверное, был орел. В статье о концлагерях в журнале «Менс Экшен» автор назвал его «кровавый изверг Патина».

— Убирайся, пацан. Пока я не вызвал полицию.

— Ага, вам и правда лучше вызвать ее, мистер Дуссандер. Или герр Дуссандер, если вам угодно.

Тодд продолжал улыбаться, демонстрируя белизну зубов, которые трижды в день обрабатывались всю жизнь пастой «КРЭСТ».

— С 1965 никто вас больше не видел… пока я два месяца назад не заметил вас на автобусной остановке.

— Ты явно нездоров.

— Так что, если хотите вызвать полицию, — продолжал, улыбаясь, Тодд, — пожалуйста. Я подожду на крылечке. Но если вам не очень хочется вызывать их прямо сейчас, я бы мог зайти. Мы бы поговорили.

Старик довольно долго рассматривал улыбающегося мальчика. Птицы щебетали на деревьях. Было слышно, как в соседнем квартале работает газонокосилка, а издалека, с оживленных улиц, доносились звуки клаксонов машин, ощущался ритм жизни и коммерции.

Несмотря ни на что, Тодд почувствовал тень сомнения. Он же не мог ошибиться, ведь так? Неужели где-то ошибся? Ему так не казалось, но это была не задачка из учебника, а реальная жизнь. Поэтому он ощутил прилив облегчения (слабого облегчения, уверял он себя потом), когда Дуссандер сказал:

— Ну, если хочешь, зайди ненадолго. Но только потому что я не желаю тебе неприятностей, понял?

— Конечно, мистер Дуссандер, — сказал Тодд.

Он открыл дверь-экран и шагнул в прихожую. Дуссандер запер за ним дверь, оставив утро снаружи.

В доме был затхлый, слегка хмельной запах. Так иногда пахло и в доме Тодда, наутро после вечеринки, устроенной родителями, и перед проветриванием. Но здесь пахло хуже. Здесь был впитавшийся, въевшийся навсегда запах. Пахло ликером, чем-то жареным, старой одеждой, какими-то вонючими лекарствами типа «Викс» или «Ментолатум».

В прихожей темно, Дуссандер стоял очень близко, голова его возвышалась над воротником халата как голова стервятника в ожидании, когда раненое животное отдаст Богу душу. И в этот миг Тодд вдруг отчетливо, лучше, чем на улице, разглядел в нем мужчину в черной форме СС. И лезвие страха вонзилось куда-то в живот. Слабого страха, поправлял он себя позже.

— Я хочу сказать, что если со мной что-то случится… — начал Тодд.

Но Дуссандер прошел мимо него в гостиную, шаркая шлепанцами по полу, и как-то презрительно махнув рукой. Тодд ощутил прилив горячей крови к шее и щекам.

Мальчик прошел следом за стариком, улыбка впервые исчезла с его лица. Он представлял себе это несколько иначе. Но все равно, все должно сработать. Надо собраться, сосредоточиться. Он опять заулыбался, входя в гостиную.

Еще одно разочарование — и какое! — хотя к этому он, в общем-то, был готов. Естественно, на стенах не было ни портрета Гитлера с косой челкой и глазами, преследующими тебя всюду. Ни медалей в коробочках, ни церемониального меча на стене, ни «парабеллума» или «вальтера» на камине.

«Конечно, — говорил себе Тодд, — только полный идиот мог выставить такие штуки на всеобщее обозрение».

И все равно, трудно порой выбросить из головы то, что показывают в кино и по телевизору. Обстановка в гостиной была типичной для одинокого старика, живущего на мизерную пенсию. Имитация камина, выложенного ненастоящим кирпичом. Над камином — часы. Усы комнатной антенны черно-белого телевизора «Моторола» обмотаны алюминиевой фольгой для улучшения приема. Темно-серый палас протерт во многих местах. У дивана на подставке — экземпляры «Нэшнл Джеографик», «Ридерс Дайджест» и «Лос-Анджелес Таймс». Вместо портрета Гитлера или церемониального меча на стене в рамочке свидетельство о гражданстве и портрет женщины в забавной шляпке. Позже Дуссандер объяснил ему, что такие шляпки назывались «колпак» и были очень модны в двадцатые и тридцатые годы.

— Моя жена, — сказал Дуссандер сентиментально. — Она умерла в 1955 после болезни легких. Я тогда работал чертежником в компании «Меншлер Моторс Уоркс» в Эссене. Я ужасно переживал.

Тодд продолжал улыбаться. Он подошел ближе, словно желая получше рассмотреть фотографию. Но вместо этого вдруг потрогал абажур небольшой настольной лампы.

— Не трогай! — резко крикнул Дуссандер.

Тодд аж отскочил.

— Вот это да! — искренне признался он. — Настоящий командный голос. А это у Эльзы Кох были абажуры из человеческой кожи, да? И еще она проделывала фокус с маленькими газовыми трубочками.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — сказал Дуссандер.

На телевизоре лежала пачка сигарет «Кул» без фильтра. Он предложил сигарету Тодду.

— Закуришь? — спросил Дуссандер и улыбнулся.

Улыбка была недоброй.

— Нет. От сигарет бывает рак легких. Мой отец раньше курил, а потом бросил. Он вступил в Клуб бросивших курить.

— Неужели?

Дуссандер достал деревянную спичку из кармана халата и бездумно чиркнул ею о пластиковый корпус телевизора. Выпуская дым, он сказал:

— Ты мог бы привести мне хоть одну причину, почему мне не вызвать полицию и не рассказать о твоих чудовищных обвинениях. Есть хоть одна причина? Говори быстро, парень. Телефон в прихожей. Я думаю, твой отец тебя выпорет. И тебе за обедом потом придется с неделю сидеть на подушке, да?

— Мои родители не сторонники порки. Телесные наказания порождают больше проблем, чем решают. — Глаза Тодда вдруг сверкнули. — А вы кого-нибудь из них пороли? А женщин? Вы снимали с них одежду и…

Со сдавленным стоном Дуссандер направился к телефону.

Тодд холодно произнес:

— Вам лучше этого не делать.

Дуссандер повернулся. Взвешенным тоном, который несколько портило отсутствие вставных зубов, он сказал:

— Вот что я скажу тебе, мальчик, скажу раз и навсегда. Мое имя Артур Денкер. Я его никогда не изменял, даже не американизировал. Артуром меня назвал отец, который очень увлекался рассказами Артура Конан Дойля. Я никогда не был ни Ду-зандером, ни Гиммлером, ни Санта-Клаусом. Я был лейтенантом запаса во время войны, и никогда не вступал в нацистскую партию. В берлинской каше я варился три года. Принял эти взгляды в конце тридцатых, когда женился в первый раз, и тогда поддерживал Гитлера. Он покончил с депрессией и вернул стране часть той гордости, которую мы потеряли после отвратительного и позорного Версальского договора. Считаю, что поддерживал его, в основном, потому, что у меня снова была работа и табак, и не надо было подбирать окурки на улицах, если хотелось курить. Тогда, в конце тридцатых, он мне казался великим. И был по-своему великим человеком. Но под конец стал безумцем, направляющим мифические армии по указанию астролога. Он даже собаке своей — Блонди — дал капсулу с ядом. Поступок безумца — к концу войны они все обезумели: пели песню Хорста Весселя и поили ядом своих детей. 2 мая мой полк сдался в плен американцам. Я помню, что рядовой по фамилии Хакенмайер дал мне шоколадку. Я плакал. Уже незачем было сражаться: война закончилась, хотя, по правде говоря, она кончилась еще в феврале. Я был интернирован в Эссен и со мной обращались нормально. Мы по радио слушали процесс в Нюрнберге, и когда Геринг покончил с собой, я сменял четырнадцать американских сигарет на полбутылки шнапса и напился. Освободили в январе 1946. Я ставил колеса на автомобили в «Меншлер Моторс Уоркс» в Эссене до 1963, потом вышел на пенсию и эмигрировал в Штаты. Приехать сюда я мечтал давно. В 1967 получил гражданство. Я — американец. Имею право голосовать. И никакого Буэнос-Айреса, никакого наркобизнеса, никакого Берлина, никакой Кубы — он произносил протяжно Ку-уба — а теперь, если ты не уйдешь, я позвоню в полицию.

Он видел, что Тодд не пошевелился. Тогда вышел в прихожую и снял трубку. Тодд по-прежнему стоял в гостиной, у стола с небольшой лампой.

Дуссандер стал набирать номер. Тодд наблюдал за ним, но его сердце билось все чаще. После четвертой цифры Дуссандер повернулся и посмотрел. Плечи его обвисли. Он положил трубку.

— Мальчишка, — выдохнул он. — Пацан.

Тодд улыбался широко, но скромно.

— Как ты узнал?

— Немного удачи и много тяжелой работы, — ответил Тодд. — У меня есть товарищ, его зовут Гарольд Пеглер, но друзья называют его Фокси. Он играет в защите второй базы у нас в команде. А у его отца в гараже полно журналов. Целые кипы. Военных журналов. Оки старые. Я искал более свежие, но продавец в киоске напротив школы сказал, что большинство из них уже не выходит. Во многих есть фотографии фрицев, — я имею в виду немецких солдат, — и японцев, издевающихся над женщинами. И статьи о концентрационных лагерях. Я чуть не рехнулся на этих лагерях.

— Ты на этом, повелся, — Дуссандер уставился на него, почесывая щеку с характерным абразивным звуком.

— Повелся. Ну знаете, меня это захватило. Мне стало интересно.

Тодд запомнил тот день в гараже Фокси во всех мельчайших подробностях — более точно и ясно, чем все остальное в жизни. Он вспомнил, как в четвертом классе перед Днем карьеры миссис Андерсон (все дети называли ее Кроликом из-за крупных передних зубов) говорила им о том, что она называла «Свой главный интерес».

— Он возникает внезапно, — торжественно изрекала она. — Однажды впервые увидишь что-то и сразу почувствуешь, что ты обрел «Свой главный интерес». Это — как ключ в момент открывания замка. Или первая любовь. Вот почему, дети, День карьеры имеет такое огромное значение — он может стать днем, когда вы найдете «Свой главный интерес». — И она стала рассказывать о своем главном интересе, который, как оказалось, заключался не в том, чтобы учить четвероклассников, а коллекционировать открытки девятнадцатого века.

Тодд тогда считал, что все это чушь собачья, но потом в гараже Фокси вспомнил каждое ее слово и подумал, что, может быть, она не так уж не права.

В тот день запускали цветные ракеты и устроили фейерверк. Тодд запомнил запах гари — жаркий и жирный. Запомнил стрижку Фокси «ежик» и хлопья бриолина, прилипшие к его лбу. Он запомнил все.

— Здесь где-то должны быть комиксы, — сказал Фокси. У его матери с похмелья болела голова, и она вытолкала их из дома, чтобы не шумели. — Потрясные комиксы, в основном вестерны, но есть и «Турок», «Сын камней», и…

— А это что за журналы? — спросил Тодд, указывая на огромные стопки подшивок в картонных коробках под лестницей.

— Да так, ничего хорошего, — ответил Фокси, — документальные рассказы о войне. Скукотища.

— Можно посмотреть?

— Конечно. А я поищу комиксы.

Но когда Фокси Пеглер нашел комиксы, Тодду уже было не до них. Он с головой окунулся в чтение.

…Как ключ, открывающий замок. Или первая любовь.

Именно так и было. Он, конечно же, знал о войне, не о той глупой, что идет сейчас, где американцев бьет и громит кучка узкоглазых в черных пижамах, а о Второй мировой войне. Он знал, что американцы носили круглые каски с сеткой, а у немцев были квадратные. Знал, что американцы выиграли почти все сражения, и что к концу войны германцы изобрели ракеты и обстреливали Лондон. Он даже кое-что слышал о концентрационных лагерях.

То, что он нашел в журналах под лестницей в гараже Фокси, отличалось от прежних знаний так, как статья о микробах от препарата под микроскопом, где они живые ползают и извиваются.

Вот Эльза Кох. А вот крематории с открытыми дверями на закопченных петлях. Вот офицеры в форме СС и заключенные в полосатых робах. От старых бумажных страниц исходил тот же запах, что и от фейерверков, загоревшихся на восточной окраине Санто-Донато, и он ощущал, как старая бумага крошится между пальцами, и переворачивал страницы, но уже не в гараже, а где-то посередине времени, пытаясь осознать, что они действительно такое творили, что кто-то действительно такое делал, и что кто-то позволил им такое вытворять. У него разболелась голова от смеси отвращения и возбуждения, глаза стало жечь от напряжения, но он продолжал читать, и из колонки текста под фотографией, где были изображены сваленные в кучу тела в местечке под названием Дахау, он выделил вдруг цифру

6 000 000.

И он подумал: тут что-то не так, кто-то по ошибке добавил ноль или два, это же в три раза больше, чем людей в Лос-Анджелесе. Но потом, в другом журнале (на обложке была женщина, прикованная к стене, а мужчина в нацистской форме приближался к ней с кочергой в руке и ухмылкой на лице), он опять увидел:

6 000 000.

Голова стала болеть сильнее, во рту пересохло. Смутно, словно издалека, он слышал, как Фокси говорил, что ему пора ужинать, Тодд спросил Фокси, нельзя ли побыть в гараже и почитать, пока тот будет есть. Фокси взглянул на него с недоумением, пожал плечами и разрешил. И Тодд читал, согнувшись над кипами старых настоящих военных журналов, пока мама не позвонила и не спросила, собирается ли он вообще идти домой.

Как ключ в момент открывания замка.

Во всех журналах говорилось, что все, что произошло, было ужасно. Но все истории имели продолжения в конце книжки, и когда переходишь к нужной странице, видишь, что вокруг слов о том, как ужасно это было, полно рекламных объявлений о продаже немецких ножей, ремней и касок, а рядом — «волшебный корсет», патентованный восстановитель для волос. Продавались фашистские флаги со свастикой и нацистские «парабеллумы», игра под названием «Танковая атака» и тут же разнообразные уроки и предложения разбогатеть на продаже туфель на каблуках для мужчин невысокого роста. Говорят, что это было ужасно, но похоже, что многим было просто все равно.

Как первая любовь.

Да, он хорошо запомнил тот день. Запомнил все, связанное с ним: пожелтевший настенный календарь за давнишний год на черной стене, масляное пятно на бетонном полу, оранжевую веревку, перетягивающую связки журналов. Помнил, как сильно начинала болеть голова, когда он думал об этой невероятной цифре:

6 000 000.

Он запомнил свою мысль: «Я хочу знать обо всем, что происходило в тех местах. Все. И хочу знать, где больше правды — в статьях или рекламных объявлениях, помещенных рядом».

Он вспомнил миссис Кролик Андерсон, когда, наконец, запихнул коробки обратно под лестницу, и подумал: «Она была права. Я нашел свой главный интерес».

Дуссандер долго глядел на Тодда. Потом прошел через гостиную и тяжело опустился в кресло-качалку. Снова посмотрел на Тодда, не в силах понять чуть мечтательное, чуть ностальгическое выражение на лице мальчика.

— Да. Я заинтересовался этим после журналов, но мне показалось, что многое из того, что написано, — чушь собачья. Поэтому пошел в библиотеку и узнал гораздо больше. Кое-что было даже покруче. Сначала противная библиотекарша не давала мне посмотреть, потому что это во взрослом отделе, но я сказал ей, что мне нужно для школы. Если для школы — тогда можно. Хотя она все равно позвонила отцу. — Тодд презрительно поднял глаза вверх. — Она думала, что отец не знает, чем я занимаюсь, понимаете?

— А он знал?

— Конечно. Мой отец считает, что дети должны узнавать о жизни все и как можно раньше — и плохое, и хорошее. Тогда они к этому будут готовы. Он говорит, что жизнь — это тигр, которого надо ухватить за хвост, и если не будешь знать его повадки, он тебя загрызет.

— Да-а-а, — протянул Дуссандер.

— И мама так считает.

— Да-а.

Дуссандер, похоже, был настолько изумлен, что плохо понимал, что происходит.

— Во всяком случае, — сказал Тодд, — в библиотеке оказалось много нужной информации. Наверное, сотни книг, где написано о нацистских концлагерях, хранятся в библиотеке Санто-Донато. Оказывается, многие читают об этом. В этих книгах не так много фотографий, как в журналах Фокси, но подробности просто потрясают. Стулья с гвоздями, торчащими из сидений, специальные щипцы для вырывания золотых зубов, отравляющий газ, выпускаемый из душевых распылителей. — Тодд покачал головой. — Вы здорово перегнули палку тогда, знаете? В самом деле.

— Перегнули, — тяжело вздохнул Дуссандер.

— Я провел исследовательскую работу, и знаете, что мне поставили? Пять с плюсом. Конечно, мне надо быть осторожным. Приходится все писать определенным образом. Приходится быть осторожным.

— Определенным образом? — спросил Дуссандер.

Он взял еще одну сигарету дрожащей рукой.

— Да, все эти библиотечные книги, они как-то по-особому написаны. Как будто тех, кто их писал, тошнило от того, о чем они писали. — Тодд напряженно сдвигал брови, старательно подбирая слова. Задачу усложняло то, что в его лексиконе не было слова «тон» применительно к литературе. — Они все пишут так, будто не спали ночами из-за этого. И о том, как должны следить, чтобы ничего подобного не повторилось. Я написал свой реферат так же, и, думаю, учитель поставил мне «пять» только за то, что, когда я читал первоисточники, меня не вырвало. — Тодд победно улыбнулся.

Дуссандер глубоко затянулся сигаретой без фильтра. Окурок слегка дрожал. Выпуская дым через ноздри, он закашлялся по-стариковски, мокрым, глухим кашлем.

— Мне с трудом верится, что мы разговариваем наяву, — сказал он. Потом наклонился вперед и пристально посмотрел на Тодда. — Парень, а ты знаешь такое слово «экзистенциализм»?

Тодд пропустил вопрос мимо ушей.

— А вы встречали хоть раз Эльзу Кох?

— Эльзу Кох? — переспросил Дуссандер и еле слышно ответил. — Да, мы встречались.

— Она была красивая? — нетерпеливо спросил Тодд — Я имею в виду… — его руки нарисовали в воздухе песочные часы.

— Неужели ты не видел ее фотографии? — спросил Дуссандер. — Такой энтузиаст, и не видел?

— Кто это — «энтузиаст»?

— Энтузиаст, — объяснил Дуссандер, — тот, кто увлекается, кто… подражает чему-то.

— Да? Круто, — Улыбка Тодда, недоумевающая и слабая, снова засияла торжествующе. — Конечно, я видел ее фото. Но вы же знаете, какие фото в этих книгах, — сказал он так, словно Дуссандер все их читал. — Черно-белые, нерезкие — так, просто снимки. Никто из этих ребят не знал, кого они фотографируют, как бы это… историю. А она правда была пышной?

— Она была толстая и коренастая, с плохой кожей, — коротко ответил Дуссандер и потушил свою недокуренную до половины сигарету об одноразовую тарелочку «Тейбл Ток», полную окурков.

— Вот ужас! — лицо Тодда потухло.

— Просто удача, — задумчиво произнес Дуссандер, глядя на Тодда. — Значит, ты увидел мою фотографию в военно-приключенческом журнале, а потом оказался рядом на автобусной остановке. Черт! — Он стукнул кулаком по подлокотнику, но не сильно.

— Не только, мистер Дуссандер. Все было гораздо сложнее. Гораздо, — честно добавил Тодд, с полупоклоном наклонившись вперед.

— В самом деле? — лохматые брови старика изогнулись, выражая вежливое недоверие.

— Конечно. Я имею в виду, что все фото в моем блокноте с вырезками были тридцатилетней давности, как минимум. Считая от 1974.

— Ты собирал вырезки?

— Да, сэр. У меня очень хороший блокнот — сотни фотографий. Когда-нибудь я вам покажу. Вы обалдеете. — На лице Дуссандера появилась гримаса отвращения, но он промолчал.

— Первые пару раз, когда видел вас, я совсем не был уверен. А потом вы садились как-то в автобус, когда шел дождь, и на вас был такой черный блестящий плащ…

— Так… — выдохнул Дуссандер.

— Да, а в одном из журналов в гараже Фокси было ваше фото примерно в таком же плаще. А еще в одной библиотечной книге было ваше фото в шинели СС. И когда я увидел вас в тот день, то сказал себе: «Точно. Это Курт Дуссандер». И я стал вас сопровождать.

— Ты стал делать что?

— Сопровождать, ну… следить за вами. Я мечтаю стать частным детективом, как Сэм Спейд из книжки или Мэннокс из телесериала. Я был очень осторожен. Не хотел, чтобы вы что-то заметили. Хотите взглянуть на снимки?

Тодд достал из заднего кармана сложенный вдвое желтый конверт. От тепла клапан приклеился. Он аккуратно его отклеил. Глаза сверкали, как у мальчишки, думающем о своем дне рождения, или о Рождестве, или о петардах и ракетах, которые он будет запускать в День независимости четвертого июля.

— Ты меня фотографировал?

— Еще бы! У меня есть маленький аппарат. Кодак. Тонкий и плоский, и помещается на ладони. Если отвинтить ремешок, то можно снимать объекты просто держа камеру в руке и раздвигая пальцы, чтобы не закрывать объектив. Потом нажимаешь кнопку большим пальцем. — Тодд скромно захихикал. — Пока я отвинчивал ремешок, столько наделал кадров со своими пальцами. Держал его вот так. И считаю, что можно сделать, что угодно, если постараться. Это затасканная фраза, но это правда.

Курт Дуссандер стал бледнеть прямо на глазах.

— Ты печатал снимки в агентстве, да, мальчик?

— Чего? — Тодд поглядел возмущенно и испуганно, потом с подозрением. — Нет, конечно, что я, дурак, что ли? У моего отца есть фотолаборатория. Я сам проявляю и печатаю снимки с девяти лет.

Дуссандер ничего не сказал, но у него слегка отлегло от сердца, и лицо снова стало приобретать живые краски.

Тодд протянул ему несколько блестящих снимков, неровные края которых выдавали их домашнее происхождение. Дуссандер просмотрел их в печальном молчании. Вот он сидит у окна в автобусе в центре города, спина прямая, со свежим номером газеты Джеймса Миченера «Сентенниал» в руках. Вот он на автобусной остановке на Девон-авеню с зонтом под мышкой, гордо подняв голову и напоминая Шарля де Голля в лучшие его годы. А здесь он стоит в очереди под навесом театра «Мажестик», прямой и молчаливый, сильно выделяющийся своей выправкой и ростом среди вальяжных подростков и бесцветных домохозяек в бигудях. Наконец, вот заглядывает в свой собственный почтовый ящик.

— Я боялся, что здесь меня засечете, — сказал Тодд, — это было очень рискованно. Я стоял напротив. Как жаль, что у меня не было «Минолты» с телеобъективом. Когда-нибудь… — сожалел он.

— У тебя, конечно же, была заготовлена история, на всякий случай.

— Я собирался спросить, не видели ли вы моей собаки. Так вот, когда я проявил пленку, то сравнил снимки вот с этим.

Он протянул Дуссандеру три ксерокопии фотографий. Дуссандер их видел раньше, и не раз. На первой он в своем кабинете в Патине; ее так отретушировали, что ничего не было видно, кроме него и нацистского флага на древке у стола. Вторая фотография была сделана в день его поступления на службу. На последней он пожимал руку Генриху Глюку, который подчинялся только самому Гиммлеру.

— Я тогда был уверен, но не мог разобрать, есть ли у вас заячья губа из-за ваших проклятых усов. И чтобы убедиться окончательно, раздобыл вот это, — сказал Тодд.

Он достал последний листок из конверта. Листок был сложен в несколько раз и загрязнился на сгибах. Уголки загнуты и стерты — такой становятся бумаги после долгого пребывания в карманах мальчишек, у которых всегда есть, чем заняться и куда пойти. Это была копия израильского объявления о розыске Курта Дуссандера. Держа листок в руках, Дуссандер подумал о трупах, которые не успокоились и не желают быть погребенными.

— Я снял ваши отпечатки пальцев, — сказал Тодд, улыбаясь, — а потом сравнил с теми, что на листе розыска.

Дуссандер от изумления открыл рот, а потом выругался по-немецки.

— Не может быть!

— Почему? Мама с папой подарили мне в прошлом году на Рождество набор для снятия отпечатков пальцев. Настоящий, а не игрушечный. Там порошок, три кисточки для трех разных поверхностей и специальная бумага, чтобы переводить отпечатки. Мои родители знают, что я хочу быть частным детективом, когда вырасту. Естественно, они думают, что я перерасту. — Он отмел эту идею безразличным пожатием плеч. — В книге рассказано все про линии, поля и точки похожести. Они называются сравнительные признаки. Нужно восемь таких признаков, чтобы отпечаток был принят судом. Так что однажды, когда вы были в кино, я пришел сюда, напылил порошок на почтовый ящик и дверную ручку и снял все отпечатки. Здорово, да?

Дуссандер молчал. Он сжимал подлокотники кресла, и его беззубый, провалившийся рот дрожал. Тодду это не нравилось. Казалось, старик вот-вот расплачется. А это уже было смешно. Кровавый изверг Патина в слезах? Скорее Шевроле обанкротится, или Макдональдс откажется от гамбургеров и станет продавать икру и трюфели.

— У меня два комплекта отпечатков. В одном из них нет ни одного похожего на те, что в розыске. Очевидно, это пальцы почтальона. Остальные — ваши. Я нашел больше восьми признаков. Нашел четырнадцать и отличных. — Он улыбнулся. — Вот так все и было.

— Ты — маленький ублюдок, — сказал Дуссандер, и на секунду его глаза опасно засверкали. Тодд опять ощутил страх, тот же-что и в прихожей. Потом Дуссандер снова откинулся назад.

— Кому ты рассказал?

— Никому.

— Даже этому другу? Этому Кони Пеглеру?

— Фокси. Фокси Пеглер. Нет, он трепло. Не сказал никому. Я никому не доверяю.

— И чего тебе надо? Денег? Здесь их у меня нет. Они-были в Южной Америке, ведь нет ничего более романтичного и в то же время более опасного, чем торговля наркотиками. Существует, вернее существовала, такая сеть из старых друзей в Бразилии, Парагвае и Санто-Доминго. Беглецы после войны. Я вошел в их круг и сколотил состояние на минералах и рудах — олово, медь, бокситы. А потом все изменилось. Национализм, антиамериканизм. Я уже было пересидел все эти перемены, когда вдруг напали на мой след. Беда никогда не приходит одна, парень, как кобели за сучкой во время течки. Дважды меня чуть не поймали. Я даже слышал однажды голоса этих еврейских выродков в соседней комнате. — Они повесили Эйхмана, — прошептал он. Рука его потянулась к затылку, а глаза округлились, как у ребенка, слушающего самую ужасную часть страшной сказки «Гензель и Гретель», а может «Синяя Борода». — Он был старик, не опасный ни для кого. Был вне политики. И все равно его повесили.

Тодд кивнул.

— В конце концов я обратился к единственным людям, кто мог помочь. Они помогали другим, а я не мог больше убегать.

— Вы поехали в Одессу? — нетерпеливо спросил Тодд.

— На Сицилию, — сухо сказал Дуссандер. И лицо Тодда опять потухло. — Все было в ажуре. Фальшивые документы, фальшивое прошлое. Ты не хочешь выпить, пацан?

— С удовольствием. У вас есть кока-кола?

— Кока-колы нет. — Он произносил «кёка».

— А молоко?

— Молоко есть, — Дуссандер прошел через арку в кухню. Зажглась длинная лампа дневного света. — Я сейчас живу на дивиденды от акций, — вернулся его голос. — Акции приобрел после войны на другое имя. Через один банк в штате Мэн, если хотите. Банкир, купивший их для меня, сел в тюрьму за убийство своей жены через год после того, как я их приобрел… странная иногда эта штука — жизнь, а, пацан?

Дверь холодильника открылась и закрылась.

— Сицилийские шакалы ничего не знали об этих акциях, — продолжал он. — Это сегодня они — повсюду, а в те годы ближе Бостона их было не найти. Если бы они узнали, отобрали б. Они бы отправили меня в Америку безо всего, голодать на пособие и талоны на питание.

Тодд услышал, как открылась дверь буфета, потом звук наливаемой в стакан жидкости.

— Немного «Дженерал Моторс», немного «Америкэн Телефон энд Телеграф», сто пятьдесят акций «Ревлона». Все по выбору банкира. Его звали Дуфресне, — я запомнил, потому что похоже на мое имя. Кажется, в женоубийстве он был не столь ловок, как в выборе нужных акций. Убийство в порыве страсти, мальчик. Это подтверждает только то, что все мужчины — ослы, умеющие читать.

Он вернулся в комнату, шаркая шлепанцами. В руках держал два зеленых пластиковых стакана, из тех, что иногда дают в виде премии на открытии бензоколонок. Заправил бак — получи бесплатно стакан. Дуссандер протянул стакан Тодду.

— Первые пять лет я жил в соответствии с портфелем акций, купленных этим Дуфресне. А потом продал акции «Даймонд Матч», чтобы купить вот этот дом и небольшой коттедж недалеко от Биг Сур. А потом инфляция. Спад. Я продал коттедж, потом одну за другой все акции, многие с фантастической прибылью. Я так жалел, что не купил тогда больше. Но думал, что хорошо защищен в других отношениях, эти акции были, как говорите вы, американцы, — авантюра. — Он присвистнул беззубым ртом и сжал пальцы.

Тодду стало скучно. Он сюда пришел не за тем, чтобы выслушивать, как Дуссандер скулит о своих деньгах или бормочет об акциях. У него и в мыслях не было шантажировать Дуссандера. Деньги? Зачем они ему? У него были деньги на карманные расходы, он разносил газеты. Если ему нужно было больше, чем обычно зарабатывал в неделю, всегда можно найти, кому подстричь газон.

Тодд поднес молоко к губам и засомневался. Улыбка опять зажглась, на этот раз восхищенная. Он протянул стакан с бензоколонки Дуссандеру:

— Попробуйте сначала вы, — хитро сказал он.

Дуссандер поглядел на него непонимающе, а потом закатил покрасневшие глаза: «Майн Готт!» Он взял стакан, дважды отхлебнул и вернул обратно.

— Дыхания не перехватывает. Горла не обжигает, горьким миндалем не пахнет. Это молоко, мальчик. Молоко. С фермы Дэйрили. На коробке картинка с улыбающейся коровой.

Тодд посмотрел на него недоверчиво, а потом сделал глоток. Да, вкус как у молока, правда, пить почему-то расхотелось. Он поставил стакан. Дуссандер пожал плечами, поднял свой стакан — а там была добрая порция виски — и сделал большой глоток. Потом облизал губы.

— Шнапс? — спросил Тодд.

— Виски «Древние века». Очень хорошее. И недорогое.

Тодд потер пальцами швы на джинсах.

— Итак, — сказал Дуссандер, — если ты решил влезть в свою собственную «авантюру», то должен быть уверен, что выбрал стоящие акции.

— Чего?

— Шантаж, — сказал Дуссандер. — Разве это не так называют в «Манниксе», «Гаваи 5–0» и «Барнаба Джонсе»? Вымогательство. Если из-за этого…

Но Тодд расхохотался от души мальчишеским смехом. Он тряс головой, пытаясь что-то сказать, но не мог, и опять смеялся.

— Нет, — сказал Дуссандер, и вдруг стал седым и еще более испуганным, чем в начале разговора с Тоддом. Он снова отхлебнул из своего стакана, поморщился и вздрогнул. — Я вижу, это не так, по крайней мере, не вымогательство денег. Но по тому, как ты смеешься, я чувствую все-таки, что вымогательство есть. Чего тебе надо? Зачем ты пришел и потревожил старика? Ну, предположим, как ты сказал, я когда-то был нацистом. Даже в гестапо. Но теперь я всего лишь старик, мне нужны свечки, чтобы заставить работать кишечник. Что тебе нужно?

Тодд снова посерьезнел. Он взглянул на Дуссандера открыто и подкупающе откровенно:

— Что? Я хочу услышать об этом. Обо всем. Это все, что мне нужно. Правда.

— Услышать об этом? — отозвался Дуссандер. Он был в полнейшем недоумении.

— Да, об огневых ротах, о газовых камерах, печах. Как люди выкапывали себе могилы, а потом стояли на краю и падали. О, — он облизал губы, — о допросах, экспериментах. Обо всем. Обо всех ужасах.

Дуссандер глядел на него пристально, но как-то отрешенно, как ветеринар мог бы смотреть на кошку, только что родившую двухголовых котят.

— Ты — чудовище, — мягко сказал он.

Тодд фыркнул.

— Если судить по книгам, которые я прочел для своего реферата, это вы — чудовище, мистер Дуссандер. А не я. Это вы отправляли их в печи, а не я. Две тысячи в день в Патине до вашего прихода, три тысячи после, три с половиной миллиона перед тем, как пришли русские и остановили вас. Гиммлер называл вас специалистом по производительности и вручил вам медаль. И это вы называете меня чудовищем? Господи!

— Это все грязная американская ложь, — сказал удивленно Дуссандер. Он со стуком поставил стакан, расплескав виски на руки и на стол. — Это было не моего ума дело. Мне давали приказы и директивы, а я их выполнял.

Улыбка Тодда стала шире, почти превратившись в ухмылку.

— Я знаю, как американцы все исказили, — пробормотал Дуссандер. — Но это ваши политиканы представили нашего доктора Геббельса в виде ребенка, играющего с книжкой с картинками в детском саду. Они рассуждают о морали, а в то же время обливают плачущих детей и старух горящим напалмом. Ваших законопротивников называют трусами и пацифистами. За отказ выполнять приказы их сажают в тюрьму или выдворяют из страны. Те, кто хочет продемонстрировать протест против неудачной азиатской кампании, выходят на улицу. Солдаты, убивающие невинных, получают награды из рук президента, их встречают парадами и почестями после того, как они насаживали детей на штыки и сжигали госпитали. В их честь даются обеды, им вручают ключи от города, бесплатные билеты на игры профессиональных футболистов. — Он поднял стакан в сторону Тодда. — Военными преступниками считают только тех, кто проигрывает, за то, что они выполняли приказы и директивы. — Он выпил, а потом закашлялся так, что краска вернулась к его щекам.

Весь этот монолог Тодд прослушал, ерзая, как обычно при разговорах родителей, когда они обсуждали вечерние новости — все, что говорил «старый добрый Уолтер Клондайк», как называл его отец. Политические взгляды Дуссандера волновали его не больше, чем акции. Он считал, что люди придумали политику, чтобы оправдывать свои действия. Как в прошлом году, когда ему ужасно хотелось заглянуть под юбку Шэрон Эккерман. Шэрон осудила его за это желание, но по ее тону можно было догадаться, что эта мысль ее даже волнует. Поэтому он сказал ей, что, когда вырастет и станет врачом, тогда она разрешит. Вот это и есть политика. А ему хотелось услышать о попытках немецких врачей заставить женщин совокупляться с собаками, о том, как помещали близнецов в холодильники, чтобы посмотреть, умрут ли они одновременно, или один из них продержится дольше. Об электрошоковой терапии и операциях без анестезии, о том, как немецкие солдаты насиловали всех женщин подряд. Последнее было уже так затасканно, словно кто-то придумал это для прикрытия настоящих ужасов.

— Если бы я не выполнял приказы, то был бы мертв. — Дуссандер тяжело дышал, верхняя часть туловища качалась туда-сюда в кресле, скрипели пружины. Вокруг него сгустился запах алкоголя. — Ведь всегда был русский фронт, так? Наши лидеры были безумны, это доказано, но разве можно спорить с безумцами… особенно, когда главному безумцу дьявольски везет? Он был на волосок от смерти во время того отлично спланированного покушения. Заговорщиков удавили струнами от фортепиано, давили медленно. Их агонию снимали на кинопленку — в назидание элите…

— Вот это да! Круто! — импульсивно выкрикнул Тодд. — Вы видели эту пленку?

— Да. Видел. Мы все видели, что случилось с теми, кто не хотел или не мог бежать от ветра и выжидал, пока буря утихнет. То, что мы делали тогда, было правильно. В то время и в том месте это было правильно. Я бы поступил так снова. Но… Его взгляд упал на стакан. Стакан был пуст, — …но я не хочу об этом говорить, даже думать не хочу. То, что мы делали, было мотивировано только желанием выжить, а в выживании ничего красивого нет. Мне снилось… — Он медленно вытащил сигарету из пачки на телевизоре. — Да, много лет подряд мне снились кошмары. Темнота и звуки в темноте. Двигатели тракторов. Моторы бульдозеров. Удары прикладов по мерзлой земле или человеческим черепам. Свистки, сирены, пистолетные выстрелы, крики. Лязг дверей скотовозов, открывающихся в холодные зимние вечера. Потом в моих кошмарах все звуки замирают, и в темноте открываются глаза, сверкающие, как у диких зверей в лесу. Я много лет жил на краю джунглей, и, наверное, поэтому в моих кошмарах всегда запах джунглей. Когда я просыпался — мокрый, в холодном поту, с колотящимся в груди сердцем, рука была прижата ко рту, чтобы сдержать крик. И я думал: кошмар — это правда. Бразилия, Парагвай, Куба… Эти места — сон. Наяву я все еще в Патине. И сегодня русские ближе, чем вчера. Некоторые из них помнят, что в 1943 пришлось есть замерзшие трупы немцев, чтобы выжить. Теперь они жаждут горячей немецкой крови. Мне говорили, мальчик, что некоторые из них, войдя в Германию, перерезали глотки пленным и пили кровь из сапога. Я просыпался и думал: «Работу надо продолжать, и оставить только тогда, когда не останется и следов того, что мы натворили здесь, или останется так мало, что мир, который не хочет в это верить, не поверит». Я часто думал: «Надо продолжать работать, чтобы выжить».

В отличие от предыдущих монологов этот Тодд слушал с большим вниманием и живым интересом. Это было любопытно, но он был уверен, что более интересные рассказы еще впереди. Дуссандера нужно лишь подтолкнуть; ему чертовски повезло: многие в таком возрасте впадают в маразм.

Дуссандер глубоко затянулся сигаретой.

— Позже, когда кошмары прошли, наступили дни, когда мне стало казаться, что я встречаю кого-нибудь из Патина. Но только не охранников или офицеров, а узников. Я помню, однажды вечером в Западной Германии, это было 10 лет назад, на автостраде произошла катастрофа. Движение на всех полосах замерло. Я сидел в своем «Морисе», слушал радио и ждал, когда движение возобновится. Посмотрел направо. В соседнем ряду стояла очень старая «симка», и мужчина за рулем уставился на меня. Он был лет пятидесяти, довольно болезненного вида, со шрамом на щеке. Волосы седые, короткие и плохо подстриженные. Я отвернулся. Время шло, но никто не двигался. Я стал украдкой поглядывать на мужчину в «симке». И каждый раз он смотрел на меня своими запавшими глазами на неподвижном лице. Мне стало казаться, что он был в Патине. И он меня узнал.

Дуссандер потер глаза рукой.

— Была зима, мужчина был в куртке. Но мне казалось, что если я выйду из машины, подойду к нему и заставлю его снять куртку и засучить рукава рубашки, то увижу номер на руке.

Наконец, движение опять возобновилось. Я рванулся подальше от этой «симки». Если бы пробка задержала меня еще хоть на десять минут, я бы точно вышел и выволок старика из его машины. Избил бы его, невзирая на то, есть номер на его руке или нет. Избил бы за то, что так смотрел на меня. Вскоре после этого я уехал из Германии навсегда.

— И очень кстати, — сказал Тодд.

Дуссандер пожал плечами.

— Везде было одно и то же. Гавана, Мехико, Рим. Я жил три года в Риме и, знаешь, мне казалось, что на меня смотрят все: мужчина с чашкой капуччино в кафе… женщина в вестибюле отеля, которую, как мне казалось, больше интересую я, чем ее журнал… официант в ресторане, который все время смотрел в мою сторону, хотя обслуживал других. Мне казалось, эти люди изучают меня, и в ту же ночь ко мне возвращался кошмар: звуки, джунгли, глаза.

Но когда я приехал в Америку, все это выбросил из головы. Ходил в кино, раз в неделю ел в одном из ресторанчиков-бистро — чистых и хорошо освещенных лампами дневного света. А у себя дома складывал разрезные картинки-головоломки, читал романы, по большей части плохие, смотрел телевизор. Вечером я пил, пока не засыпал. Больше кошмары мне не снились. Когда кто-то на меня смотрел в супермаркете, библиотеке или в табачной лавке, я думал, что, наверное, я похож на их дедушку… или старого учителя… или соседа в городе, из которого они давно уехали. — Он покачал головой, обращаясь к Тодду: — Все, что произошло в Патине, случилось не со мной. Там был совсем другой человек.

— Отлично, — сказал Тодд. — Расскажите об этом все.

Глаза Дуссандера сощурились, а потом медленно открылись вновь:

— Ты не понял. Я не хочу говорить об этом.

— Придется. Не то я расскажу всем, кто вы такой.

Дуссандер повернул к нему серое лицо:

— Я знал, — проговорил он, — что рано или поздно начнется вымогательство.

— Сегодня я хочу услышать о газовых печах, — сказал Тодд, — о том, как вы пекли евреев. — Он опять широко и лучисто улыбнулся. — Только сначала вставьте свои зубы. С ними вам лучше.

Дуссандер повиновался. Он рассказывал Тодду о газовых печах, пока мальчик не ушел домой обедать. Каждый раз, когда Дуссандер пытался углубиться в обобщения, Тодд строго хмурился и задавал специальные вопросы, возвращая рассказчика к теме. Во время разговора Дуссандер много пил. Он не улыбался.

Зато улыбался Тодд. Улыбался за них обоих.

Август, 1974 г.

Они сидели у Дуссандера на веранде под безоблачным улыбающимся небом. На Тодде были джинсы, кеды и футболка «Литтл лиг». Дуссандер был одет в серую мешковатую рубашку и брюки цвета хаки на подтяжках, — брюки пропойцы, — как презрительно называл их про себя Тодд. Они имели такой вид, словно их достали из коробки на заднем дворе магазина Армии спасения, что в центре города. Тодду хотелось, чтобы Дуссандер лучше одевался дома. Это портило все удовольствие.

Оба ели гамбургеры, которые Тодд привозил на велосипеде, изо всех сил крутя педали, чтобы гамбургеры не остыли. Тодд потягивал кока-колу через соломинку, перед Дуссандером стоял стакан с виски.

Голос старика то возвышался, то затихал — бесцветный, неуверенный, иногда еле слышный. Его выцветшие голубые глаза с красными прожилками все время бегали. Со стороны казалось, что это дедушка передает внуку жизненный опыт.

— Вот и все, что я помню, — закончил Дуссандер и откусил огромный кусок сэндвича. Секретный соус Макдональдса потек у него по подбородку.

— Ну постарайтесь, вспомните еще что-нибудь, — мягко попросил Тодд.

Дуссандер сделал большой глоток.

— Робы делались из бумаги, — сказал он, наконец, почти проворчал. — Когда один узник умирал, робу передавали другому, если ее еще можно было носить. Иногда одну и ту же робу носили до сорока человек. Я получал высокие оценки за бережливость.

— От Глюка?

— От Гиммлера.

— Но в Патине была швейная фабрика. Вы мне об этом говорили на прошлой неделе. Почему вы там не шили робы? Заключенные сами могли бы это делать.

— На фабрике в Патине шили форму для немецких солдат. А что касается нас… — Дуссандер на мгновение умолк, но потом заставил себя продолжать. — Мы не занимались перевоспитанием, — закончил он.

Лицо Тодда осветилось широкой улыбкой.

— Может, хватит на сегодня? Пожалуйста. У меня уже в горле першит.

— Вам не следует столько курить, — сказал Тодд, продолжая улыбаться. — Расскажите еще об униформе.

— О чьей? Заключенных или СС? — Дуссандер покорился.

Улыбаясь, Тодд ответил:

— И о той, и о другой.

Сентябрь 1974 г.

Тодд стоял на кухне у себя дома и намазывал хлеб арахисовым маслом и джемом. Чтобы попасть на кухню, нужно подняться на шесть ступенек из красного дерева, и сразу оказываешься в комнате, сияющей хромом и пластиком. Электрическая пишущая машинка матери стрекотала непрерывно с тех пор, как Тодд пришел из школы. Она печатала дипломную работу для студента выпускника. У студента были короткие волосы и очки с толстыми стеклами, — похож на существо с другой планеты, по мнению Тодда. Диплом был на тему влияния плодовых мушек на Салинас-Велли после Второй мировой войны, или еще какая-то чепуха в этом роде. Вот машинка замолчала, и мать вышла из кабинета.

— Тодд-малыш, — приветствовала она сына.

— Моника-малышка, — откликнулся он достаточно дружелюбно.

Мать неплохо выглядела для своих тридцати шести, как казалось Тодду: светлые волосы, кое-где чуть тронутые сединой, высокая, стройная. Сейчас на ней были темно-красные шорты и тонкая блуза теплого коньячного цвета, небрежно завязанная узлом под грудью, оставлявшая для всеобщего обозрения плоский гладкий живот. Ножичек для исправления ошибок в тексте она воткнула в волосы, небрежно убранные назад и сколотые черепаховой заколкой.

— Ну, как дела в школе? — спросила она, поднимаясь по ступенькам в кухню. Мать мимоходом коснулась губами его губ и уселась на табурет у стола.

— В школе? — все круто.

— Будешь опять на Доске почета?

— Конечно.

Хотя на самом деле в первой четверти его оценки могут сползти на балл. Он много времени проводил с Дуссандером, а когда был не со старым фрицем, то думал о его рассказах. Но с этим от справится.

— Способный ученик, — сказала она, взлохматив ею белокурые волосы. — Вкусный сэндвич?

— Вкусный, — ответил он и поднялся. — Я обещал мистеру Денкеру прийти и с часик почитать.

— Вы все еще читаете «Робинзона Крузо»?

— He-а. Он показал ей корешок толстенной книги, которую он купил у букиниста за двадцать центов. — «Тома Джонса».

— Господи, Боже мой! На это уйдет целый учебный год, Тодд-малыш. Неужели нельзя было найти сокращенное издание, как «Крузо»?

— Можно, наверное, но он хотел услышать ее целиком. Так сказал.

— A-а, — она посмотрела на сына и вдруг обняла его. Она редко проявляла свои чувства, и Тодд почувствовал неловкость. — Ты слишком много свободного времени тратишь на чтение. Мы с твоим отцом думаем, что это просто… просто исключительно.

Тодд скромно опустил глаза.

— И ты не хочешь никому ничего рассказывать, — продолжала она, — по-моему, ты страдаешь излишней скромностью.

— Ну мама, ребята, с которыми я общаюсь, начнут говорить, что я вундеркинд, — ответил Тодд, скромно улыбаясь в пол. — И всякую такую фигню.

— Не произноси этого слова, — рассеянно одернула она. Потом добавила: — Как ты думаешь, может мистер Денкер как-нибудь придет к нам пообедать?

— Может быть, — неопределенно сказал Тодд. — Слушай, мне пора идти.

— Ладно. Ужин в полседьмого. Не забудь.

— Не забуду.

— Отец сегодня задержится, так что будем опять вдвоем с тобой, хорошо?

— Ладно, малышка.

Она наблюдала, как он идет, и гордо улыбалась, надеясь, что в «Томе Джонсе» нет ничего, что ему не следовало бы знать: ему ведь только тринадцать. Скорей всего, ничего такого нет. Он рос в обществе, где журналы типа «Пентхаус» доступны любому, у кого есть доллар с четвертью, или любому пацану, который может дотянуться до полки, схватить журнал и листать, пока продавец не закричит, а потом удрать. В обществе, кредо которого «киданье ближнего своего», вряд ли может быть что-то такое в книге двухсотлетней давности, что могло бы сбить с толку Тодда, хотя она думала, что старику понравится. Но, как любит говорить Ричард, для ребенка весь мир — лаборатория. Надо разрешить ему изучить все ее закоулки. И если у ребенка нормальная обстановка в семье и любящие родители, он будет сильнее и выдержит удары, полученные в незнакомых углах.

И вот по улице ехал самый здоровый изо всех детей, кого сна знала, нажимая на педали своего «швинна». «Мы правильно его воспитываем, — подумала она, намазывая себе бутерброд. — И черт нас возьми, если это не так.»

Октябрь 1974 г.

Дуссандер похудел. Они сидели на кухне, потертый томик «Тома Джонса» — на столе, покрытом клеенкой (Тодд, не упускавший случая схитрить, купил комментарии к книге за свои карманные деньги и тщательно изучил краткое содержание на случай, если мать или отец спросят, о чем там идет речь). Тодд ел сладкое колечко, купленное по дороге. Купил еще одно, для Дуссандера, но тот к нему не притронулся. Он только время от времени мрачно смотрел на колечко и пил виски. Тодд не мог видеть, как пропадает добро, особенно такое вкусное. Если старик не начнет его есть, Тодд попросит уступить ему.

— А как газ попадал в Патин? — спросил он Дуссандера.

— В железнодорожных вагонах, — ответил Дуссандер. — Эти вагоны имели маркировку «Медпрепараты».

Газ был в длинных сосудах, похожих на гробы. Специально, наверное. Заключенные разгружали эти «гробы» и складывали в лазарете. Позже уже наши люди перетаскивали их в сараи. Делалось это ночью. Сараи находились позади душевых.

— Это всегда был «Циклон-Б»?

— Нет, время от времени мы получали кое-что еще. Экспериментальные газы. Высшее командование всегда заинтересовано в улучшении эффективности. Однажды к нам прислали газ под кодовым названием «Пегас». Нервно-паралитический. Слава Богу, больше его не присылали. Он… — Дуссандер увидел, что Тодд наклонился вперед, увидел, каким пристальным стал его взгляд, и замолчал, сделав небрежный жест стаканом с бензоколонки. — Он плохо действовал, — объяснил Дуссандер. — Это было скучно.

Но Тодда трудно провести.

— И как он действовал?

— Он убивал, — а ты думаешь, заставлял гулять по воде? Убивал, вот и все.

— Расскажите.

— Нет, — сказал Дуссандер, не в силах скрыть переживаемый ужас. Он не вспоминал о «Пегасе»… Сколько? Десять лет? Двадцать? — Я не расскажу! Отказываюсь!

— Расскажите, — повторил Тодд, слизывая шоколадную глазурь с пальцев. — Расскажите, или сами знаете…

«Да, — подумал Дуссандер, — знаю. Хорошо знаю, испорченный маленький изверг».

— Он заставлял их танцевать, — нехотя произнес он.

— Танцевать?

— Как и «Циклон-Б», его подавали через душевые головки. И узники… их начинало рвать, и они… непроизвольно испражнялись.

— Боже, — сказал Тодд. — В собственном дерьме, да? — Он показал на колечко на тарелке Дуссандера. Свое он уже съел. — Вы будете это есть?

Дуссандер не ответил. Его глаза затуманились от воспоминаний. Лицо стало далеким и холодным, как темная сторона невращающейся планеты. А внутри он ощущал очень странное сочетание презрения и — может ли так быть? — ностальгии.

— Они начинали дергаться и издавать странные высокие горловые звуки. Мои люди… назвали «Пегас» веселящим газом. В конце концов узники падали и просто лежали на полу в собственном дерьме, лежали там, да, лежали на бетоне, вскрикивая и стеная, из носа у них текла кровь. Но я соврал, парень. Газ не убивал их, наверное, потому, что был недостаточно силен, или потому, что мы не могли ждать достаточно долго. Думаю, что так. Не знаю, сколько эти мужчины и женщины могли бы так продержаться. В конце концов я послал пятерых с винтовками, чтобы прекратить агонию. Конечно, мог бы испортить себе карьеру, если бы стало известно, в этом я не сомневаюсь — сочли бы бесполезной тратой патронов в то время, когда фюрер объявил каждый патрон национальным достоянием. Но этим пятерым я доверял. Были времена, мальчик, когда думал, что вечно буду помнить те звуки, которые они издавали. Как тирольские песни. Как смех.

— Да, представляю, — сказал Тодд. Он покончил с колечком Дуссандера в два укуса. «Чтоб добро не пропадало», — говорила мать Тодда в редких случаях, когда Тодд оставлял еду на тарелке. — Отличная история, мистер Дуссандер. Вы всегда хорошо рассказываете. Когда я вас заставлю.

Тодд улыбнулся ему. И невероятно — уж конечно не по собственной воле — Дуссандер почувствовал, что улыбается в ответ.

Ноябрь 1974 г.

Дик Бауден, отец Тодда, был очень похож на актера кино и телевидения Ллойда Бокнера. Ему — Баудену, а не Бокнеру, — было тридцать восемь. Высокий, худощавый, любил рубашки в стиле «Айви лиг» и костюмы сочных тонов, обычно темные.

На стройплощадку надевал хаки и каску — воспоминание о днях работы в Корпусе мира, когда он помогал проектировать и строить две плотины в Африке. А у себя дома, в кабинете, он надевал очки с полустеклами, которые сползали обычно на кончик носа и делали его похожим на декана из колледжа. Он и сейчас был в очках и сидел, постукивая табелем сына за первую четверть по блестящей стеклянной поверхности стола.

— Одна четверка, четыре четверки с минусом, одна тройка. Тройка, черт побери! Тодд, твоя мама, хоть и не показывает этого, но она очень расстроена. — Тодд опустил глаза. Он не улыбался. Когда отец начинает чертыхаться, хорошего не жди.

— Черт возьми, у тебя никогда не было такого табеля. Тройка по началам алгебры? Что же это такое?

— Не знаю, папа. — Тодд тупо смотрел на свои колени.

— Мы с мамой считаем, что ты слишком много времени проводишь с мистером Денкером. Мало заглядываешь в учебники. Думаем, тебе следует ограничиться лишь выходными, труженик. По крайней мере до тех пор, пока у тебя не наладятся дела с учебой.

Тодд посмотрел на отца, и на секунду Баудену показалось, что глаза сына побелели от гнева. Его собственные глаза округлились, а пальцы сильнее сжали желтоватый листок табеля… но спустя мгновение перед ним снова сидел прежний Тодд и глядел открыто и печально. Был ли это в самом деле гнев? Конечно, нет. Но теперь Бауден чувствовал себя не очень уверенно и не знал, как продолжить. Тодд не был рассержен, да и отец не хотел выводить его из себя. Они с сыном — друзья, и всегда были друзьями, и Дик хотел, чтобы так все и оставалось. У них не было секретов друг от друга (кроме, правда, того, что Дик иногда изменял жене со своей секретаршей, но о таких вещах обычно не говорят тринадцатилетнему сыну, ведь так?… и притом, это абсолютно никак не влияло на его жизнь дома, на семейную жизнь).

Это нормально, так должно быть в невероятном, непостижимом мире, где убийцы остаются безнаказанными, школьники вгоняют под кожу героин, а младшие школьники — ровесники Тодда, — лечатся от венерических болезней.

— Папа, не надо, не делай этого. Не нужно наказывать мистера Денкера за то, в чем виноват я. Он ведь пропадет без меня. Я подтянусь, правда. Эта алгебра… Мне только сначала было сложно. Но я пошел к Бену Тременсу, и после того, как мы с ним позанимались несколько дней, начал ее понимать. Я просто, ну не знаю, подавился ею вначале.

— Я все-таки думаю, ты слишком много времени проводишь с мистером Денкером, — сказал Бауден, но уже не так твердо. Ему было трудно отказывать сыну, не хотелось огорчать его, да и то, что он сказал о наказании старика, в конце концов имело смысл. Старик так ждал его прихода.

— Этот мистер Сторман — учитель алгебры, очень строгий, — пожаловался Тодд. — Многие ребята получили тройки, а трое или четверо даже двойки.

Бауден задумчиво кивнул.

— Я не буду больше ходить к нему по средам. Пока не подтяну оценки, — сказал Тодд, читая по глазам отца. — И вместо того, чтобы заниматься чем-то еще в школе, буду каждый день оставаться после уроков и учиться. Обещаю.

— Тебе действительно нравится этот старик?

— Он правда классный, — искренне ответил Тодд.

— Понятно… Ну, ладно. Попробуем сделать по-твоему, труженик. Но я бы хотел, чтобы к январю были заметные улучшения в отметках, ты меня понял? Я думаю о твоем будущем. Ты, наверное, считаешь, что в средней школе еще рано об этом думать, но это не так. Вовсе не так. — Если мамина поговорка была «чтоб добро не пропадало», то отец любил говорить «вовсе не так».

— Я понимаю, папа, — печально сказал Тодд. Как мужчина мужчине.

— А теперь ступай и садись за учебники. — Отец поправил очки на носу и похлопал сына по плечу.

Лицо Тодда озарила широкая радостная улыбка.

— Прямо сейчас, папа!

Бауден проводил Тодда гордым взглядом. Один на миллион… Нет, не было гнева во взгляде сына. Это точно. Обида, может быть… но не то высокое эмоциональное напряжение, которое ему показалось вначале. Если бы Тодд был разъярен, он бы это понял. Он ведь читает своего сына, как книгу. Так было всегда.

С чувством исполненного родительского долга, Дик Бауден насвистывая, развернул чертежи и углубился в них.

Декабрь 1974 г.

Лицо человека, открывшего дверь в ответ на настойчивый звонок Тодда, было изможденным и пожелтевшим. Волосы, еще в июле пышные, стали редеть со лба и казались хрупкими и безжизненными. Фигура Дуссандера, и без того сухощавая, теперь стала совсем костлявой, хотя Тодд считал, что ему еще далеко до узников, попадавших к нему в лапы.

Левую руку Тодд держал за спиной, когда немец открыл дверь. Теперь он вытянул ее вперед и протянул Дуссандеру завернутый пакет. «Счастливого Рождества!» — прокричал он.

Дуссандер сжался при виде коробки, потом взял ее без удовольствия, осторожно, словно в ней могла быть взрывчатка. На улице уже почти неделю шел дождь, поэтому Тодд вез коробку под пальто. Коробка была завернута в веселенькую бумагу и перевязана лентой.

— Что это? — без энтузиазма спросил Дуссандер, когда они вошли в кухню.

— Откройте и посмотрите.

Тодд достал банку кока-колы из кармана куртки и поставил на клетчатую красно-белую клеенку на кухонном столе.

— Лучше задерните шторы, — сказал он таинственно.

— Да? Зачем?

— Ну, неизвестно, кто может подсмотреть, — сказал Тодд, улыбаясь. — Разве не так вы провели все эти годы, встречая людей, которые могли что-то подсмотреть до знакомства с вами?

Дуссандер опустил кухонные жалюзи. Потом налил себе в стакан виски. Снял ленты с коробки. Тодд завернул все так, как обычно мальчишки упаковывают рождественские подарки — мальчишки, у которых всегда много других дел: футбол, хоккей, фильм «Призрак в пятницу ночью», который смотрят на пару с другом, завернувшись в одеяло, забившись от страха в уголок дивана и хихикая. Много острых углов, неровные сгибы и масса липкой ленты. Это говорит о таком, скорее женском, качестве, как нетерпеливость.

И все равно, вопреки своей воле, Дуссандер был слегка растроган. Позже, когда ужас слегка схлынул, он подумал: «А ведь я должен был предугадать».

В пакете была форменная одежда СС и сапоги к ней.

Он тупо перевел взгляд с содержимого коробки на этикетку: «Питер Кволити Костюм Клозерс — на одном и том же месте с 1951!»

— Нет, — сказал он тихо. — Этого я не надену. На этом все и закончится, мальчик. Только через мой труп.

— Вспомните, что стало с Эйхманном, — серьезно сказал Тодд. — Он был просто пожилой человек, вне политики. Разве не так вы говорили? Кроме того, я копил деньги всю осень. Она стоит больше восьмидесяти баксов вместе с сапогами. И в 1944 вы же носили ее без возражений.

— Маленький ублюдок! — Дуссандер занес кулак над головой Тодда. Тот даже не уклонился. Он стоял твердо, с сияющими глазами.

— Ну, — сказал он тихо. — Ударьте меня. Вы уже раз меня тронули.

Дуссандер опустил руку. Его губы дрожали.

— Ты — исчадие ада, — пробормотал старик.

— Надевайте, — предложил Тодд тоном приказа.

Руки Дуссандера потянулись к поясу халата, но помедлили. Глаза, покорные и умоляющие, смотрели в глаза Тодда.

— Пожалуйста, — сказал он, — я старый человек. Не надо больше.

Тодд медленно, но убедительно покачал головой. Глаза все еще сияли. Ему нравилось, когда Дуссандер просил. Просил так, как когда-то, наверное, просили и его самого. Узники в Патине.

Дуссандер сбросил халат на пол и стоял голый, если не считать шлепанцев и трусов. У него была впалая грудь и слегка отвислый живот. Руки были дряблые, как у старика. Но форма, думал Тодд, должна все изменить.

Медленно Дуссандер достал из коробки гимнастерку и начал натягивать.

Январь 1975 г.

Тодд вышел из школы, когда уже прозвенел последний звонок. Сел на велосипед и поехал в парк. Там он нашел пустую скамейку, поставил велосипед на подставку и достал из кармана табель. Огляделся вокруг, нет ли кого поблизости, но в обозримом пространстве была только парочка школьников, целующихся у пруда, и два пьяницы, передающих друг другу бумажный пакет. «Мерзкие алкаши», — подумал он, но не они были причиной его раздражения. Он открыл табель.

Английский — 3, История Америки — 3, естествознание — 3, «Общество и ты» — 4, начальный курс французского — 2, начала алгебры — 2.

Он смотрел на оценки, не веря своим глазам. Предполагал, что оценки будут не очень, но это была просто катастрофа.

«А может, это и к лучшему, — сказал вдруг внутренний голос. — Может быть, ты сделал это специально, потому что половина тебя уже хочет с этим покончить. Уже пора прекратить. Пока не случилось что-то ужасное.»

Тодд тут же отмел эту мысль. Ничего ужасного не случится. Дуссандер у него в руках. Полностью под контролем. Старик думает, что у одного из друзей Тодда есть письмо, но он не знает, у кого именно. Если с Тоддом что-нибудь случится — что-нибудь — письмо попадет в полицию. Когда-то он считал, что Дуссандер попытался бы что-то предпринять. Но он уже слишком стар, чтобы бегать, даже с высокого старта.

— Он полностью под контролем, черт побери, — прошептал Тодд и топнул ногой так, что напряглись все мышцы. Говорить с самим собой — плохой знак, сумасшедшие разговаривают сами с собой. Эта привычка у него появилась в последние полтора месяца, и похоже, останется надолго. Из-за этой привычки кое-кто на него начал странно поглядывать. Учителя, например, а этот олух Берни Эверсон подошел и прямо спросил, не поехала ли у него крыша. Тодд чуть было не дал ему по морде, но эти штуки — драки, потасовки, мордобой — не лучший метод. Такие штуки всегда выставляют тебя не в лучшем свете. Разговаривать с самим собой плохо, это ясно, но…

— Хуже всего сны, — прошептал он. На этот раз он не сдержался.

В последнее время его сны превратились в кошмары. В этих снах он всегда был в униформе и стоял в шеренге сотен изможденных мужчин, пахло горелым, и доносился чавкающий рокот бульдозерных двигателей. Потом вдоль шеренги проходил Дуссандер, указывая то на одного, то на другого. Они оставались. Остальные уходили в сторону крематориев. Некоторые брыкались и сопротивлялись, но большинство слишком истощено и измучено. Затем Дуссандер останавливался перед Тоддом. Их взгляды встречались в течение долгой парализующей минуты, а потом Дуссандер указывал кончиком выгоревшего зонта на Тодда.

— Этого берите в лабораторию, — говорил Дуссандер из сна. Его губа оттопыривалась, и видны были вставные зубы. — Возьмите этого американского пацана.

В другом кошмаре Тодд сам был в форме СС. Его сапоги сияли, как зеркало. Нашивки с черепом и перекрещенными молниями сверкали. Он стоял посередине бульвара Санто-Донато, и все на него смотрели. И показывали пальцами. Некоторые смеялись. Другие смотрели оскорбленно, сердито или с недоумением. В этом кошмаре подъезжал странный автомобиль, резко, с визгом тормозов, останавливался, и оттуда на него смотрел Дуссандер, который казался лет на двести старше и был похож на мумию с желтой, как пергамент, кожей.

— Я тебя знаю! — объявлял пронзительно Дуссандер из сна. Он оглядывал зрителей вокруг, потом смотрел на Тодда.

— Ты командовал в Патине! Смотрите все! Это — кровавый изверг Патина! Специалист Гиммлера по производительности! Я разоблачил тебя, мясник! Я разоблачил тебя, детоубийца! Я разоблачил!

А еще в одном сне Тодд был одет в полосатую робу узника, и его вели по каменному коридору два охранника, которые были похожи на его родителей. У обоих были яркие желтые повязки на рукавах со звездой Давида. Вслед за ними шел священник и читал из Второзакония. Тодд посмотрел через плечо и увидел что священник этот — Дуссандер в черном плаще офицера СС.

В конце каменного коридора двойные двери открывались в восьмиугольную комнату со стеклянными стенами. Посреди комнаты находилась виселица. За стеклом рядами стояли изможденные мужчины и женщины, все обнаженные, с одинаковым мрачным тупо сосредоточенным выражением лица. У каждого на руке был синий номер.

— Все в порядке, — прошептал Тодд самому себе. — Все в порядке, все действительно под контролем.

Целующаяся парочка посмотрела на него. Тодд глянул на них злобно, ожидая, что они что-нибудь скажут. Они тут же стали смотреть в сторону. Неужели мальчик улыбается?

Тодд встал, сунул табель в карман и сел на велосипед. Он направился в магазинчик в двух кварталах от парка. Там он купил флакон средства для выведения чернильных пятен и авторучку с синими чернилами. Когда вернулся в парк (целующаяся парочка уже ушла, но алкаши все еще сидели, отравляя воздух вокруг), он исправил оценки по английскому — на 4, по истории Америки — на 5, естествознанию — на 4, начальному курсу французского — на 3 и началам алгебры — на 4. «Общество и ты» он стер совсем, а потом написал заново, так что весь табель приобрел одинаковый единообразный вид.

Как униформа.

— Не важно, — прошептал он себе. — Это их задержит. Это их хорошо задержит.

Февраль 1975 г.

После обеда Дик Бауден достал коньяк, который Дуссандеру ужасно не понравился. Но, конечно, он широко улыбнулся и экстравагантно похвалил его. Мальчику мать подала жидкий шоколад. Мальчик вел себя необычайно тихо во время всего обеда. Напряжен? Да. По какой-то причине он казался очень напряженным.

Дуссандер очаровал Дика и Монику Бауден сразу же, как только они с Тоддом вошли в дом. Мальчик сказал родителям, что зрение у мистера Денкера намного хуже, чем оно было на самом деле (из-за чего бедняге Денкеру и понадобилась собака-поводырь, сухо подумал Дуссандер), потому что этим объяснялась необходимость в чтении вслух, чем предположительно он и занимался. Дуссандер тщательно следил за этим, и как ему казалось, проколов не было.

Он надел свой лучший костюм, и хотя вечером было сыро, его подагра была к нему милостива — ничего кроме редких, коротких приступов. Непонятно, почему мальчик просил его оставить дома зонт, но Дуссандер настоял на своем. В любом случае, это был приятный и довольно волнующий вечер. Ужасный коньяк или нет, но Дуссандер не обедал вне дома уже лет девять.

За обедом они обсуждали «Эссен мотор уоркс», проблемы восстановления послевоенной Германии — Бауден задал несколько интеллигентных вопросов об этом и был, похоже, доволен ответами, — и произведения немецких писателей. Моника Бауден спросила, как случилось, что он приехал в Америку так поздно, и Дуссандер, приняв соответствующее близорукости выражение скорби, рассказал о смерти своей вымышленной жены. Моника Бауден выразила искреннее сочувствие. И вот теперь за абсурдным коньяком Дик Бауден сказал:

— Если это слишком личный вопрос, мистер Денкер, то, пожалуйста, не отвечайте… но мне интересно, что вы делали во время войны.

Мальчик слегка насторожился.

Дуссандер улыбнулся и стал наощупь искать сигареты. Он их прекрасно видел, но нельзя было допустить ни малейшего прокола. Моника вложила сигареты ему в руку.

— Спасибо, дорогая леди. Обед был превосходным. Вы отлично готовите. Моей жене так не удавалось.

Моника поблагодарила, она была взволнована. Тодд посмотрел на нее раздраженно.

— Нет, совсем не личный, — ответил Дуссандер, зажигая сигарету и поворачиваясь к Баудену. — Я был в запасе с 1943, как все годные мужчины, но слишком старый для участия в военных действиях. К тому времени на стенах третьего рейха уже был написан приговор безумцам, создавшим его, вернее одному конкретному безумцу.

Он задул спичку и смотрел серьезно.

— Большое облегчение пришло, когда волна пошла против Гитлера. Огромное облегчение. Конечно, — и тут он обезоруживающе, как мужчина с мужчиной, переглянулся с Бауденом, — такие чувства нельзя было выражать открыто.

— Думаю, да, — с пониманием отозвался Бауден.

— Да, — печально произнес Дуссандер, — Только тайно. Я помню однажды мы четверо или пятеро, все друзья, зашли выпить в местный кабачок. Тогда уже не всегда был шнапс или пиво, но в ту ночь было и то, и другое. Мы все знали друг друга почти двадцать лет. Один из нас — Ганс Гасслер — упомянул мимоходом, что фюреру плохо посоветовали открыть фронт против русских. Я сказал ему: «Ганс, ради Бога, думай, что ты говоришь!». Бедный Ганс побледнел и тут же сменил тему. А через три дня он исчез. Больше я его не видел, и, насколько знаю, никто из сидевших с нами в тот вечер тоже.

— Какой ужас! — воскликнула Моника, — Еще коньяку, мистер Денкер?

— Нет, спасибо, — он улыбнулся ей, — Моя жена часто повторяла поговорку своей матери: «Нельзя злоупотреблять блаженством».

Тодд еще сильнее нахмурился.

— Вы думаете, его отправили в концлагерь? — спросил Дик. — Вашего друга Гесслера?

— Гасслера, — мягко поправил Дуссандер. Он посерьезнел. — Многих туда отправили. Концлагеря… они еще тысячу, лет будут позором для немцев. Вот уж, действительно, наследство Гитлера.

— Я думаю, это слишком сурово, — сказал Бауден, зажигая трубку и выпуская удушливое облачко «Черри Бленд». — Я читал, что большинство немцев даже не подозревали, что происходит. Жители Аушвица считали, что там колбасная фабрика.

— Фу, как ужасно, — сказала Моника и состроила мужу гримасу «ну-хватит-уже». Потом, улыбаясь, обратилась к Дуссандеру:

— Мне нравится запах курительной трубки, а как вам, мистер Денкер?

— Мне тоже, мадам, — ответил Дуссандер. Он только что еле-еле удержался, чтобы не чихнуть.

Бауден вдруг потянулся через стол и похлопал сына по плечу. Тодд вздрогнул.

— Что-то ты тихий сегодня. Что-нибудь случилось?

Тодд улыбнулся одновременно и отцу, и Дуссандеру:

— Все нормально. Просто почти все эти рассказы я уже слышал, понятно?

— Тодд, — сказала Моника, — это не совсем…

— Мальчик просто говорит честно, — возразил Дуссандер. — Привилегия мальчишек, от которой взрослые часто отказываются. Правда, мистер Бауден?

Дик засмеялся и кивнул.

— Пожалуй, Тодду пора проводить меня домой, — сказал Дуссандер. — Я думаю, у него еще уроки сегодня.

— Тодд — очень способный ученик, — сказала Моника, но произнесла это почти машинально, глядя на Тодда чуть удивленно. — Обычно одни четверки и пятерки. В прошлой четверти была одна тройка, но он обещал подтянуть свой французский к мартовскому табелю. Так, Тодд-малыш?

Тодд снова широко улыбнулся и кивнул.

— Вам не нужно идти пешком, — сказал Дик, — Я с радостью отвезу вас.

— Я предпочитаю пройтись, подышать воздухом и размяться, — сказал Дуссандер, — И я бы прошелся, если Тодд не против.

— Да конечно, я с удовольствием пройдусь, — сказал Тодд, и его родители просияли.

Они уже дошли почти до угла, когда Дуссандер нарушил молчание. Моросил дождь, и он держал зонт над ними обоими. И все равно его подагра вела себя тихо. Удивительно.

— Ты похож на мою подагру, — сказал он.

Тодд поднял голову:

— Чего?

— И ты, и она были не очень разговорчивы сегодня. Кто откусил тебе язык? Кот или баклан?

— Никто, — пробормотал Тодд. Они повернули на улицу, где жил Дуссандер.

— Я попробую угадать, — сказал Дуссандер не без издевки. — Когда ты пришел за мной, то боялся, что я ошибусь и, как ты выразился, выпущу кота из мешка. Это тебе нужен был этот обед потому что у тебя уже кончились все отговорки. А теперь ты не доволен, что все прошло гладко. Ведь так?

— Какая разница? — нехотя ответил Тодд, пожав плечами.

— А почему все не должно было пройти гладко? — настаивал Дуссандер. — Я умел притворяться еще тогда, когда тебя и на свете не было. Ты умеешь хранить тайну. Этого у тебя не отнять. Но ты видел меня сегодня? Я ведь очаровал их. Очаровал!

Тодд вдруг выпалил:

— Вам не надо было этого делать!

Дуссандер резко остановился и уставился на Тодда:

— Не надо? Как это не надо? Я полагал, что именно этого ты и хотел, пацан! Естественно, теперь они не будут возражать, если и дальше будешь приходить и «читать» для меня.

— А вы не слишком много на себя берете? — горячо возразил Тодд. — А может, мне уже ничего от вас не нужно. Вы что, думаете, что кто-то заставляет меня приходить в ваш мерзкий дом и смотреть, как вы накачиваетесь виски, как старый алкаш из тех, кто слоняется по сортировочной станции? Вы так думаете? — Его голос взвился до тонкой, дрожащей, истеричной ноты. — Потому что никто меня не заставляет. Захочу — приду, не захочу — не приду.

— Говори потише, а то услышат.

— Плевать! — крикнул Тодд и двинулся вперед. Теперь он специально шел под дождем.

— Конечно, тебя никто не заставляет приходить, — сказал Дуссандер, а потом сделал рассчитанный выстрел в темноту. — Наоборот, лучше бы тебе держаться подальше. Поверь мне, мальчик, я не испытываю угрызений совести оттого, что пью в одиночку. Вовсе нет.

Тодд посмотрел на него презрительно:

— Но вам это нравится, да?

Дуссандер только неопределенно улыбнулся:

— Ладно, не обращай внимания. — Они дошли до бетонной дорожки, ведущей к крыльцу. Дуссандер поискал в кармане ключ. Подагра тут же дала о себе знать, но потом затихла, словно выжидая. Теперь Дуссандер понял: она ждала, когда он опять останется один. Вот тогда она себя покажет.

— Я хочу вам сказать кое-что, — начал Тодд. Его голос звучал так, словно ему не хватало дыхания. — Если бы они знали, кто вы такой, если бы я сказал им, они бы плюнули вам в лицо, а потом дали пинка под старый костлявый зад. Моя мама, наверное, схватилась бы за кухонный нож. Ведь ее мать была на четверть еврейкой, она мне сама как-то сказала.

Дуссандер пристально вгляделся в лицо Тодда в моросящей темноте. Лицо мальчика было обращено к нему, выражение лица — вызывающее, но кожа бледная, мешки под глазами — темные и припухшие; такое лицо бывает у тех, кто сильно недосыпает.

— Я уверен, что, кроме отвращения, они вряд ли бы что-нибудь почувствовали, — сказал Дуссандер, хотя ему казалось, что старший Бауден преодолел бы отвращение, чтобы задать многие из тех вопросов, которые задавал его сын. — Отвращение, вот и все. А вот что они подумали о тебе, если бы я рассказал, что ты уже восемь месяцев обо мне знаешь все и ничего не говоришь им?

Тодд глядел на него молча.

— Приходи ко мне, если хочешь, — сказал Дуссандер безразличным тоном. — А если не хочешь, сиди дома. Спокойной ночи, пацан.

Он пошел по дорожке к двери, а Тодд остался стоять под дождем, глядя ему вслед с открытым ртом.

На следующее утро Моника сказала за завтраком:

— Твоему отцу, Тодд, мистер Денкер очень понравился… Он находит, что твой приятель похож на твоего деда.

Тодд пробурчал что-то неразборчивое, прожевывая гренок. Моника посмотрела на сына и подумала, что он, наверное, плохо спал. Был бледен, да и отметки так необъяснимо снизились. Тодд никогда не получал троек.

— Тодд, ты хорошо себя чувствуешь?

Сын взглянул на нее сначала безучастно, но потом лучезарная улыбка озарила его лицо, чаруя ее… и успокаивая. На подбородке было пятнышко клубничного крема.

— Конечно, всё класс.

— Тодд-малыш, — сказала она.

— Моника-малышка, — отозвался он, и они рассмеялись.

Март 1975 г.

— Кис-кис-кис, — звал Дуссандер. — Иди сюда, киска, кис-кис-кис. Он сидел на заднем крыльце, у ног стояла розовая пластиковая миска с молоком. Сейчас половина второго дня, пасмурного и жаркого. Костры где-то в западной части города наполняли воздух ароматом осени, таким странным в это время года. Если мальчик придет, то будет здесь через час. Но теперь он приходит не каждый день. Вместо семи раз в неделю, иногда появляется только четыре или пять. Мало-помалу у него появилось ощущение, что у самого мальчишки не все в порядке.

— Кис-кис-кис, — вкрадчиво уговаривал он.

В дальнем углу двора в чахлых зарослях у забора сидел бродячий кот. Такой же облезлый, как и заросли, где он сидел. Каждый раз его уши поворачивались на звук голоса Дуссандера. Глаза неотрывно смотрели на миску с молоком.

«Может быть, — думал Дуссандер, — мальчик запустил уроки. Или видит кошмары во сне. Или и то, и другое?»

Последняя мысль вызвала улыбку.

— Кис-кис, — нежно позвал старик. Уши кота опять повернулись. Он не шевельнулся, но продолжал гипнотизировать миску с молоком.

Дуссандер был в отчаянии от своих неприятностей. Уже недели три он надевал на ночь эсэсовскую форму, как нелепую пижаму, и эта форма избавляла его от бессонницы и ночных кошмаров. Сначала сон был крепким, как у лесорубов. А потом кошмары вернулись, и не постепенно, а все сразу, и еще ужаснее, чем раньше. Во сне он бежал через непроходимые густые джунгли, тяжелые листья и влажные ветки били его по лицу, оставляя капли, похожие на сок или… кровь. Он бежал и бежал, а вокруг светились сотни глаз, глядевших бездушно, потом выбегал на поляну. В темноте он скорее ощущал, чем видел, крутой подъем, начинающийся в дальнем конце поляны. Там, наверху, был Патин — с его низкими корпусами и дворами, окруженными колючей проволокой, и проводами под током, с караульными вышками, стоявшими как дредноуты Марциана, выплывшие из «Войны миров». Посередине — огромные трубы, выпускающие в небо дым, а под этими кирпичными колоннами — печи, наполненные, готовые к работе, мерцающие в ночи, как глаза хищных демонов. Нацисты говорили местным жителям, что узники шили одежду и делали свечи, и, конечно же, жители Патина верили этому не больше, чем жители Аушвица, что лагерь был колбасной фабрикой.

Оглядываясь через плечо во сне, он, наконец, увидел, как они выходят из убежищ, эти беспокойные мертвецы, юден-евреи, толпившиеся вокруг него с синими номерами, светящимися на живой плоти их протянутых рук, пальцы скрючены, лица уже не безжизненны, а пылают гневом, жаждой мести, жаждой убийства. Маленькие дети ковыляли рядом с матерями, а стариков поддерживали их дети. И на всех лицах было отчаяние.

Отчаяние? Да. Потому что в своих снах он знал (и они знали), что если взберется на холм, то окажется в безопасности. Там, внизу, в болотистых и влажных низинах, в этих джунглях, где в стеблях растений, зацветающих по ночам, течет не сок, а кровь, он был загнанным зверем — добычей. Но наверху он был главным. И если здесь джунгли, то лагерь наверху был зоопарком, где все дикие животные надежно заперты в клетках, а он — главный, тот, кто решает, кого кормить, кого оставить жить, кого отдать на вивисекцию и, погрузив в фургон, отправить на живодерню.

Изо всех сил он бежал вверх, бежал со всей медлительностью кошмара. И уже чувствовал первые прикосновения костлявых рук на затылке, ощущал их холодное и смрадное дыхание, запах разложения, слышал крики, похожие на птичьи, крики триумфа, когда они сталкивали его вниз, а ведь спасение было так близко…

Кот, наконец, пришел, пересек половину двора и снова сел, но не основательно, хвост беспокойно бился из стороны в сторону. Он не доверял ему. Но Дуссандер знал, что кот чует запах молока, и хладнокровно ждал. Рано или поздно кот придет.

В Патине никогда не было проблем с контрабандой. Некоторые из узников приносили с собой ценности, запихивая их глубоко в прямую кишку в небольших замшевых мешочках (как часто потом оказывалось, эти ценности ничего не стоят — фотографии, локоны, бижутерия), заталкивали с помощью палочек так глубоко, чтобы их не могли достать длинные пальцы надзирателей, которых так и называли «Вонючие пальцы». Он вспомнил, что у одной женщины был бриллиант с трещиной, потом оказалось, что он ничего не стоит, — но шесть поколений семья передавала его от матери к старшей дочери (во всяком случае, так она говорила, но она была еврейкой, а они все врут). Она проглотила его, перед тем как войти в Патин. Когда он вышел наружу с экскрементами, опять проглотила. Так делала несколько раз, хотя бриллиант постепенно ранил внутренности, и она умерла от кровотечения.

Были и другие уловки, хотя, в основном, они касались таких сокровищ, как заначка табаку или ленты для волос. Это значения не имело… В комнате, в которой Дуссандер проводил допросы, была плитка и стол, покрытый красной клетчатой клеенкой, почти такой же, как теперь у нею на кухне. На плите всегда стояла кастрюля с дымящейся тушеной бараниной. Если подозревали контрабанду (да если и нет…), члена подозреваемой группы приводили в эту комнату. Дуссандер ставил его у плиты, где от тушеного мяса поднимался густой ароматный пар. Спрашивал мягко: «Кто? Кто прячет украшения? У кого есть табак? Кто дал этой женщине таблетку для ребенка? Кто?» Жаркого никогда никому не обещали, но аромат его постепенно развязывал языки. Конечно, дубинкой можно было добиться того же, или ударить в промежность, но с бараниной было… элегантней. Да.

— Кис-кис, — звал Дуссандер.

Уши кота повернулись на голос. Он приподнялся, потом, словно вспомнив о давнем пинке или о спичке, опалившей его усы, снова сел на задние лапы. Но скоро подойдет.

Дуссандер нашел способ борьбы с кошмарами. Способ, который, в принципе, не сильно отличался от надевания на ночь эсэсовской формы… но давал больше власти. Дуссандер был доволен собой, жаль, что не додумался до этого раньше. Он подумал, что должен благодарить мальчика за этот новый метод успокоения, за то, что тот показал ему, что ключ к ужасам прошлого был не в отрицании, а в размышлениях, и даже иногда в чем-то типа дружеского объятия.

Это правда, что до неожиданного появления мальчика прошлым летом, кошмарные сны долго не тревожили его, но он считал сейчас, что тогда это был трусливый компромисс с прошлым. Пришлось отказаться от части себя самого. И вот теперь он снова стал самим собой.

— Кис-кис, — звал Дуссандер.

И улыбка появилась на ею лице, добрая улыбка, ободряющая, улыбка всех стариков, кто однажды не только преодолел все сложности жизни и оказался в безопасном месте практически невредимым, но даже приобрел некую мудрость.

Кот поднялся с задних лап, секунду помедлил и потрусил через оставшуюся часть двора с грациозностью рыси. Он поднялся по ступенькам, последний раз бросил на Дуссандера недоверчивый взгляд, прижал изодранные облезлые уши и начал лакать молоко.

— Вкусное молочко, — говорил Дуссандер, натягивая резиновые перчатки, которые все это время лежали у него на коленях. — Хорошее молочко для хорошего котика.

Он купил эти перчатки в супермаркете. Стоял в очереди в кассу, и пожилые женщины смотрели на него одобрительно, даже задумчиво. Эти перчатки рекламировали по телевидению. У них были манжеты, а сами такие эластичные, что в них легко можно поднять монетку.

Дуссандер погладил кота по спине зеленым пальцем, говоря что-то успокаивающее. Спина стала изгибаться в ритме поглаживания.

Миска уже почти опустела, когда он схватил кота. Зверек отчаянно боролся за жизнь, выкручивался, брыкался, кусал резину. Его тело извивалось, как гибкий хлыст, из стороны в сторону, и Дуссандер не сомневался, что если бы коту удалось добраться до него зубами или когтями, он бы победил. Это был старый волк. «Рыбак рыбака видит издалека», — подумал Дуссандер с улыбкой.

Держа кота на почтительном расстоянии от себя, с гримасой боли на лице, Дуссандер открыл ногой дверь и вошел в кухню. Кот орал, извивался и рвал резиновые перчатки. Звериная треугольная голова рванулась и зубы вцепились в зеленый палец.

— Противный котик, — сказал Дуссандер с упреком.

Дверца духовки была открыта. Дуссандер швырнул туда кота. Раздался звук рвущейся ткани, когда когти кота отцепились от перчатки. Дуссандер захлопнул дверцу коленом, вызвав болезненный приступ подагры. Но все равно он улыбался. Тяжело дыша, почти задыхаясь, прислонился на секунду к духовке, опустив голову. Духовка была газовой. Он редко ею пользовался, готовя лишь странные блюда из телевизионных передач, а вот теперь — убивая бездомных котов.

Очень тихо из газовых горелок доносилось царапание и мяукание рвущегося наружу кота.

Дуссандер повернул рукоятку на 500°. Послышался звонкий хлопок, когда зажглись два ряда газовых горелок. Кот перестал мяукать и заорал. Его крик напоминал… да, детский. Крик маленького мальчика от сильной боли. От этой мысли Дуссандер улыбнулся еще шире. Сердце колотилось в груди. Кот царапался и метался в духовке, все еще крича. Очень скоро из духовки пошел запах паленой шерсти, наполняя комнату.

Через полчаса он выскреб остатки кота из духовки с помощью большой вилки, приобретенной за два доллара девяносто восемь центов на распродаже в торговом центре, в миле от дома.

Обгорелый скелет кота Дуссандер всунул в мешок из-под муки. Мешок отнес в подвал. Пол в подвале был земляной. Вскоре Дуссандер вернулся и начал разбрызгивать освежитель воздуха «Глейд», пока воздух в кухне не наполнился искусственным ароматом хвои. Затем открыл все окна, вымыл вилку для гриля и повесил на крючок. Потом сел и стал ждать, не придет ли мальчик. Улыбка не сходила с его лица.

Апрель 1975 г.

Старик стоял в коридоре между клетками и широко улыбался, когда Дейв Клингерман вышел ему навстречу. Казалось, нервный лай, заполняющий все вокруг, ему совсем не мешает, как и запах псины и мочи, а также сотня бездомных существ, скулящих и рычащих в своих клетках, мечущихся по ним взад и вперед, бросающихся на сетку. Клингерман сразу узнал в старике любителя собак. У него была приятная добрая улыбка. Он осторожно протянул Дейву распухшую, скрюченную подагрой руку, и Дейв так же осторожно ее пожал.

— Здравствуйте, сэр, — громко сказал он. — Шумновато здесь, а?

— Ничего, — ответил старик. — Ничего. Меня зовут Артур Денкер.

— Клингерман. Дейв Клингерман.

— Приятно познакомиться, сэр. Я прочел в газете — даже не поверил, — что вы здесь раздаете собак. Может, что-то не так понял. Думаю, не так понял.

— Нет, все верно, мы раздаем их, — сказал Дейв, — Если нет, уничтожаем. Нам власти дают два месяца. Стыдно. Пройдемте в кабинет. Там тише и не так пахнет.

В кабинете Дейв услышал историю уже не новую (но все равно трогательную): Артуру Денкеру за семьдесят. Он приехал в Калифорнию после смерти своей жены. Не богат, но то, что имеет, тщательно сохраняет. Одинок. Единственный друг — мальчик, который иногда приходит почитать ему вслух. В Германии у него был прекрасный сенбернар. Здесь в Санто-Донато у него есть дом и большой двор. Двор огорожен. И вот прочел в газете… можно ли ему…

— Да, но у нас сейчас нет сенбернаров, — сказал Дейв. — Они быстро уходят, потому что очень дружелюбны с детьми…

— Да, понимаю, я не имел в виду, что…

— …но у нас есть подросший щенок овчарки. Он не подойдет?

Глаза мистера Денкера заблестели, словно от набежавших слез.

— Отлично, — сказал он. — Это было бы замечательно.

— За собаку платить не надо, но нужно заплатить за кое-какие прививки. Против чумки и бешенства. А еще за лицензию на право держать собаку в городе. Большинству это все обходится в 25 долларов, но власти штата оплачивают половину расходов, если вам больше шестидесяти пяти, — это часть программы «Золотой возраст Калифорнии».

— Золотой возраст… — это и мой возраст тоже? — спросил мистер Денкер и засмеялся. На секунду, — как-то странно, — Дейв ощутил холодок.

— Да, сэр, это так.

— И это очень разумно.

— Конечно, мы тоже так считаем. Такая же собака обойдется вам в сто двадцать пять долларов в магазине. Но люди приходят туда, а не к нам. Они платят за документы, а не за собаку, — Дейв покачал головой. — Если бы они знали, сколько замечательных собак люди бросают каждый год.

— А если вы не находите им подходящего дома в течение двух месяцев, их уничтожают?

— Мы их усыпляем, сэр.

— Усып… простите, я не совсем…

— Это обычная процедура. Мы не можем допустить стаи бродячих собак на улицах.

— Вы их отстреливаете?

— Нет, мы их усыпляем газом. Это гуманнее. Они ничего не чувствуют.

— Да, — сказал мистер Денкер. — Я уверен, что не чувствуют.

Май 1975 г.

Эта пятница в середине мая показалась Тодду самой длинной в жизни. Он отсиживал урок за уроком, но ничего не слышал, напряженно ожидая последних пяти минут, когда преподаватель достанет пачку хвостовок и начнет их раздавать. Каждый раз при приближении учителя с хвостовками Тодд замирал. И каждый раз, когда учитель проходил, не останавливаясь, он ощущал приступы головокружения и был на грани истерики.

Хуже всего было на алгебре. Учитель подошел… помедлил… и когда Тодд уже был уверен, что он пройдет дальше, Сторман положил перед ним хвостовку лицевой стороной вниз. Тодд холодно посмотрел на нее, не чувствуя ничего. Теперь, когда это случилось, он ощущал лишь холод внутри. «Вот и все, — подумал он. — Очко, гейм, сет и матч. Если только Дуссандер не придумает еще что-нибудь. А я сомневаюсь.»

Без особого интереса он перевернул хвостовку, чтобы узнать, сколько баллов ему не хватило до тройки. Должно быть немного, но старый Кремень Сторман спуску не дает никому. Он увидел, что графы для оценок пусты: ни общей оценки, ни баллов. В графе примечаний было написано: «Я рад, что не пришлось выдать тебе настоящей. Сторман.»

У Тодда зашумело в ушах, голова снова закружилась, на этот раз сильнее, и стала походить на воздушный шарик с гелием. Тодд изо всех сил вцепился в края парты с одной мыслью: только бы не потерять сознания и не упасть.

Понемногу приступы головокружения прошли, и пришлось уже бороться с желанием догнать Стормана на кафедре и выколоть ему глаза остро заточенным карандашом, который Тодд держал в руках. И при всем при этом внешне он был спокоен. Лишь легкое подергивание века говорило о том, что происходит у него внутри.

Через пятнадцать минут школа осталась позади. Тодд, опустив голову, медленно брел за угол дома к стоянке велосипедов, руки в карманах, связка книг под мышкой. Он не замечал орущих и снующих вокруг школьников. Бросил книги на багажник, оттолкнул свой «швинн» и уехал прочь. К дому Дуссандера.

Сегодня, — думал он. — Сегодня твой день, старик.

Июнь 1975 г.

Тодд Бауден, которому уже исполнилось четырнадцать, въехал на велосипеде во двор Дуссандера и остановился у крыльца. На нижней ступеньке лежала газета «Лос-Анджелес таймс». Он поднял ее, потом взглянул на звонок, где на своих местах все еще висели таблички: Артур Денкер и «Не звонить: сборщикам пожертвований, разносчикам и торговцам». Он не стал звонить, у него был свой ключ.

Откуда-то доносилось жужжание газонокосилки. Он посмотрел на газон Дуссандера и нашел, что его пора бы и подстричь. Нужно сказать Дуссандеру, чтобы нашел мальчишку с косилкой. О таких мелочах Дуссандер стал часто забывать. Может, это уже старость, а может, пагубное влияние виски на мозг. Мысль эта была слишком взрослой для мальчика четырнадцати лет, но такие мысли уже не приходили по одной. В эти дни он часто думал по-взрослому. И многие мысли были не столь значительны.

Он вошел.

И входя в кухню, как обычно, ощутил прилив холодного ужаса, увидев Дуссандера, развалившегося в кресле-качалке, кружка на столе, а рядом — полбутылки виски. Сигарета уже сгорела по всей дайне до серого пепла рядом с окурками в банке из-под майонеза. Рот Дуссандера был приоткрыт, лицо желтое, его крупные руки неподвижно и бессильно лежали на подлокотниках. Казалось, что он и не дышит вовсе.

— Дуссандер, — позвал он слишком резко. — Вставайте и зажгите свет, Дуссандер.

Он почувствовал прилив облегчения, когда старик дернулся, заморгал и, наконец, выпрямился в кресле.

— Это ты? Так рано?

— Нас отпустили раньше в последний день, — ответил Тодд. Он указал на остатки сигареты в майонезной обертке. — Когда-нибудь вы сожжете дом.

— Может быть, — безразлично сказал Дуссандер. Он нащупал сигареты, выщелкнул одну из пачки (она чуть не скатилась со стола, прежде чем старик поймал ее) и зажег. Последовал приступ разрывающего легкие кашля, и Тодд передернулся от отвращения. Каждый раз после такого приступа Тодду казалось, что старик вот-вот выплюнет на стол серо-черные клочки легких… и он усмехался от этой мысли.

Наконец, кашель прекратился, и Дуссандер смог сказать:

— Что там у тебя?

— Табель.

Дуссандер открыл табель, держа на расстоянии от глаз, чтобы прочесть.

— Английский — пять. История Америки — пять. Естествознание — четыре с плюсом. «Общество и ты»— пять. Начальный курс французского — четыре с минусом. Начала алгебры — четыре. — Он опустил табель. — Очень хорошо. Как это на вашем языке? Мы сохранили твое сало, мальчик. Ты собираешься подправлять баллы в последней графе?

— Только французский и алгебру, да и то — не больше, чем на восемь или девять десятых. Не думаю, что кто-нибудь заметит. И я считаю, что этим я обязан вам. Я не в восторге от такого положения вещей, но это правда. Так что спасибо.

— Какая трогательная речь, — усмехнулся Дуссандер и снова закашлялся.

— Я думаю, что теперь я не так часто буду приходить, — сказал Тодд, и Дуссандер резко перестал кашлять.

— Да? — спросил он достаточно вежливо.

— Да, — ответил Тодд. — 25 июля мы уезжаем на месяц на Гавайи. А с 1 сентября я буду ходить в новую школу на другом конце города. Это, что касается дела.

— О да, эти черные, — сказал Дуссандер, тупо глядя на муху, переползающую по клеткам скатерти. — Уже двадцать лет эта страна беспокоится и хнычет о черных. Но мы-то знаем, как решить эту проблему, правда, мальчик? — Он беззубо улыбнулся Тодду, и Тодд опустил глаза, почувствовав приступ тошноты. Его охватил страх, ненависть и желание сделать что-то такое ужасное, что могло только присниться в кошмарном сне.

— Послушайте, вы наверное, знаете, что я собираюсь поступать в колледж, — сказал Тодд. — Я знаю, что это еще не скоро, но я уже об этом думаю. Я даже знаю, чем я хочу заниматься. Историей.

— Великолепно. Тот, кто не учится у прошлого…

— Ладно, заткнитесь.

Дуссандер замолчал, но не обиделся. Он знал, что мальчик еще не готов… не совсем готов. Дуссандер наблюдал за ним, сложив руки на груди.

— Я мог бы взять свое письмо у товарища, — вдруг выпалил Тодд. — Понимаете? Вы бы прочли его, а потом я бы при вас его сжег. Если бы…

— Если бы я забрал один документ из своего депозитного сейфа.

— Да.

Дуссандер глубоко и шумно вздохнул.

— Мальчик мой, — сказал он. — Ты все еще не понял ситуации. Да и с самого начала не понимал. Отчасти, может быть, потому, что ты еще ребенок, хотя и не совсем… даже тогда, в начале ты был слишком взрослым ребенком. Нет, все дело было и есть в этой абсурдной американской самоуверенности, из-за нее ты никак не мог предвидеть все последствия своих действий, да и сейчас не можешь.

Тодд открыл было рот, но Дуссандер жестом остановил его, словно самый старый регулировщик на свете.

— Не возражай. Это правда. Ты можешь продолжать в том же духе. Уйти из этой комнаты, уехать и больше не возвращаться. Разве я смогу тебе помешать? Конечно, нет. Развлекайся на Гавайях, а я буду сидеть в этой жаркой вонючей кухне, ожидая, не начнут ли в этом году черномазые снова убивать полицейских и жечь свои хибары в Уатсе. Я не могу тебя задержать, как не могу не стареть с каждым днем.

Он посмотрел на Тодда так пристально, что тот отвел глаза.

— Где-то в глубине души ты мне не нравишься. И ничто меня не заставит тебя полюбить. Ты насильно вошел в мою жизнь. Ты — незваный гость в моем доме. Ты заставил меня открыть склепы, которые лучше было не трогать, потому что я обнаружил, что некоторые мертвецы похоронены заживо и кое в ком из них до сих пор теплится жизнь.

Ты и сам запутался в этом, но думаешь, мне тебя жаль? Боже упаси. Ты сам себе постелил, чего ж тут удивляться, что спать жестко? Мне тебя не жаль, я не люблю тебя, хотя и начал слегка уважать. Так что не испытывай моего терпения и не проси объяснять дважды. Мы можем взять эти два документа и сжечь их здесь, на кухне. И все равно история не закончится. Мы останемся там же, где и теперь.

— Я вас не понимаю.

— Конечно, ты ведь никогда не задумывался о последствиях того, что начал. Но послушай меня, мальчик. Если мы сожжем наши письма в этой банке, откуда мне знать, что ты не оставил копии? Даже две или три? В библиотеке есть ксерокс и за пять центов каждый может снять копию. За доллар ты сможешь развесить мой смертный приговор на всех углах ближайших двадцати домов. Четыре мили смертных приговоров. Подумай об этом. Откуда мне знать, что ты этого не сделал?

— Я… нет, я… я… — Тодд понял, что запутался и заставил себя замолчать. Дуссандер только что описал такое коварство, которое ему просто в голову не приходило. Он хотел было сказать это, но понял, что Дуссандер ему не поверит, и это было ужасно. Он снова закрыл рот, на этот раз щелкнув зубами.

— Даже если найти третье, незаинтересованное лицо, все равно останутся сомнения. Так что, поверь мне, мальчик, проблема неразрешима.

— Черт, — тихо выругался Тодд.

Дуссандер сделал большой глоток из кружки и посмотрел на Тодда через ее край.

— А теперь скажу тебе кое-что еще. Во-первых, если откроется твое участие в этом деле, наказание будет не сильным. И вполне возможно, — более того, скорей всего об этом никогда не напишут в газетах. Я как-то пугал тебя колонией, когда сильно боялся, что ты расколешься и все расскажешь. Но верил ли я в это сам? — Нет. Я просто пугал тебя, как отцы пугают детей утопленником и другими подобными существами, чтобы они приходили домой засветло. Не верю, что тебя отправят в колонию в стране, где убийц выпускают на свободу после двух лет сидения в тюрьме перед цветным телевизором. Но я все равно мог бы испортить тебе жизнь. Есть записи… да и слухи. Слухи и сплетни. Такой сочный скандал не заплескивается сразу. Он должен вызреть, как вино. И конечно же, с каждым годом твоя виновность будет возрастать. Твое молчание будет казаться все более гнусным. Если узнают правду сейчас, то скажут: «Да он еще ребенок!», не зная, какой взрослый ребенок ты на самом деле. Но что они скажут, мальчик, если правда обо мне выплывет вместе с фактом, что ты все знал аж с 1974, но никому не сказал, а ты уже будешь в колледже? Будет катастрофа. Для молодого человека, только начинающего дело… просто страшный суд. Ты понимаешь?

Тодд молчал, но Дуссандер, казалось, был доволен.

Он кивнул.

И кивая, сказал:

— А во-вторых, я не верю, что у тебя есть письмо.

Тодд постарался сохранить спокойствие на лице, но опасался, что глаза его расширились от ужаса. Дуссандер алчно изучал его, и Тодд вдруг осознал со всей беспощадностью, что старик, должно быть, допросил сотни, а то и тысячи людей. Он был специалистом. Тодду показалось, что его череп стал стеклянным, и все мысли вспыхивали в нем крупными буквами.

— Я спросил себя, кому бы ты мог довериться. Кто твои друзья… с кем ты общаешься? Кто пользуется доверием такого самонадеянного хладнокровного маленького мальчика? Ответ один: никто.

Глаза Дуссандера сверкнули.

— Сколько раз я изучал тебя и сравнивал шансы. Я тебя знаю, знаю твой характер, — конечно, не все, все узнать невозможно: чужая душа — потемки. И я ведь так мало знаю о том, где и с кем ты бываешь вне стен этого дома. Поэтому я думал: «Дуссандер, а может, ты ошибаешься? Неужели после стольких лет ты хочешь, чтобы тебя поймали и даже убили только потому, что ты недооценил пацана?» Может, если бы я был помоложе, я бы рискнул — преимущество бесспорно, а шансы пацана малы. Мне очень странно, знаешь, но чем старше становишься, тем меньше проигрыш в вопросах жизни и смерти… и все равно все больше консерватизма.

Он снова посмотрел Тодду в лицо.

— Я еще кое-что тебе скажу, а потом пойдешь, куда хочешь. Я должен сказать, что если я сомневался в существовании твоего письма, не вздумай так же думать о моем. Документ, описанный мною, существует. И если я умру сегодня… то завтра… все выйдет наружу. Все.

— Значит, мне ничего не остается, — сказал Тодд. Ему с трудом удалось выдавить смешок. — Разве не так?

— Нет, кое-что есть. С годами твоя власть надо мной будет становиться слабее, потому что как бы ни были мне дороги жизнь и свобода, американцам, да и израильтянам тоже, они будут нужны все меньше и меньше.

— Да? Тогда почему же они не выпустили этого Шпеера?

— Если бы его схватили американцы — те, что отпускают убийц, — они бы отпустили его, — сказал Дуссандер. — Неужели американцы смогли бы выдать израильтянам девяностолетнего старика, чтобы его там повесили, как Эйхманна? Думаю, нет. В стране, где на первых страницах городских газет помещают фотографии пожарных, снимающих котят с деревьев, это вряд ли возможно.

Нет, твоя власть надо мной будет ослабевать, так же как моя над тобой — расти. В природе нет ничего неизменного. И придет время, — если я доживу, — когда я решу, что твое знание уже не имеет значения. Тогда я уничтожу документ.

— Но ведь до этого с вами может произойти все, что угодно! Несчастный случай, болезнь…

Дуссандер пожал плечами.

— На все воля Божья, мой мальчик. Мы не властны над тем, что случится.

Тодд долго глядел на старика — очень долго. В рассуждениях Дуссандера были лазейки — должны быть. Выход для них обоих или только для него одного. Способ отказаться от сделки и вырваться на свободу. Перед его глазами стояла черная неотвратимость предстоящих лет, он почти осязал это…

Он вспомнил героя мультфильма с молотом, подвешенным у него над головой. Когда он окончит школу, Дуссандеру будет восемьдесят, и это будет еще не конец, когда он получит диплом Бакалавра, Дуссандеру будет восемьдесят четыре — тоже не слишком много, а когда он напишет диссертацию после аспирантуры — в тот год Дуссандеру исполнится восемьдесят шесть, и он все еще может быть в безопасности.

— Нет, — сказал он глухо, — я не могу этого принять.

— Мой мальчик, — мягко сказал Дуссандер, и Тодд впервые с ужасом услышал легкое ударение на первом слове. — Мой мальчик. Тебе придется.

Тодд смотрел на него, чувствуя как во рту напухает язык, заполняя все горло и не давая дышать. Потом развернулся и выбежал из дома.

Дуссандер безразлично смотрел, как он уходит, а когда хлопнула дверь и стихли шаги, что означало, что мальчик сел на велосипед, он закурил. Конечно, никакого сейфа не существует, нет и документа. Но мальчик поверил, отчаянно поверил. Значит, ему ничего не грозит. Все, конец.

Снова июль.

Дуссандер, одетый в один из своих костюмов (но не в самый лучший), стоял на автобусной остановке, ожидая последний местный автобус, чтобы добраться домой. Сейчас без четверти одиннадцать вечера. Он был в кино, смотрел легкую задорную комедию, которую очень любил. С самого утра у него хорошее настроение, особенно после того, как получил открытку от мальчика. Это был глянцевый снимок пляжа Вайкики со снежно-белыми свечками отелей на заднем плане. На обороте всего несколько строк:

Он все еще слегка улыбался, вспоминая последние строки, когда кто-то тронул его за рукав.

— Мистер?

— Да?

Он настороженно повернулся, опасаясь грабителя, и тут же почувствовал вонь. Запах пива, гнилых зубов, застарелого пота и мятной жевательной резинки смешались в неповторимый букет. Обладателем его оказался бродяга в широких помятых брюках. На нем была фланелевая рубашка, на ногах полуразвалившиеся кроссовки, склеенные грязными полосами липкой ленты. Лицо, возвышающееся над этим живописным костюмом, казалось снятым с креста.

— У вас нет лишнего гривенника, мистер? Мне надо в Лос-Анджелес. Там мне работу предлагают. Мне только нужен гривенник на экспресс. Я бы не стал просить, но это шанс для меня.

Дуссандер нахмурился, но потом снова улыбнулся:

— Ты действительно хочешь проехать на автобусе?

Бродяга слабо улыбнулся, не понимая.

— А что если поехать ко мне домой, — предложил Дуссандер. — Я могу дать тебе выпить, поесть, примешь душ, поспишь на кровати. А взамен мне просто нужен собеседник. Я старик. Живу один. Мне так не хватает иногда компании.

Улыбка бродяги вдруг стала более ясной, по мере прояснения ситуации. Перед ним был старик — педик, любящий поболтать.

— Совсем один? Да?

Дуссандер ответил на широкую, понимающую усмешку вежливой улыбкой.

— Только попрошу сидеть от меня подальше в автобусе. Ты ужасно воняешь.

— Тогда ты не захочешь, чтобы я провонял твою квартиру, — сказал вдруг бродяга с характерным для пьяниц достоинством.

— Пошли, автобус придет через минуту. Сойдешь на следующей остановке после меня и вернешься на два квартала назад. Я буду ждать тебя на углу. А утром посмотрим, сколько я смогу дать. Может, доллара два.

— А может, и все пять, — просветленно сказал алкаш. Его достоинство, пьяное или какое-то там еще, было забыто.

— Может быть, может быть, — нетерпеливо сказал Дуссандер. Он уже слышал рокот дизеля приближающегося автобуса. Затем сунул кварту — 25 центов, стоимость билета — бродяге в ладонь и отошел на несколько шагов, не оглядываясь.

Бродяга стоял в раздумье, когда из-за горизонта показались огни автобуса. Он все еще стоял и хмурился над монетой, когда старый педик, не оглянувшись, сел в автобус. Бродяга пошел было прочь, но потом, в последнюю секунду, изменил направление и вскочил в автобус прямо перед тем, как захлопнулись двери. Бросив кварту в кассу с таким видом, словно ставил сто долларов в рискованной игре, он прошел мимо Дуссандера, едва взглянув на него, уселся в хвосте и задремал. А когда проснулся, старого богатенького педика уже не было. Бродяга вышел на следующей остановке, не зная точно, та это или нет, да и не сильно беспокоясь об этом.

Он прошел два квартала назад и увидел неясную фигуру у светофора. Это был старик-педик. Педик смотрел, словно ожидая, когда бродяга подойдет.

На секунду бродяге вдруг захотелось повернуться, убежать и забыть об этом эпизоде.

Но старик схватил его выше локтя… и хватка оказалась на удивление крепкой.

— Хорошо, что ты пришел, — сказал старик. — Я рад, что ты пришел. Мой дом здесь недалеко.

— Может даже десять, — сказал бродяга, позволяя себя вести.

— Может и десять, — согласился старик-педик, а потом рассмеялся. — Кто знает.

Наступил год двухсотлетия Америки.

Тодд заходил навестить Дуссандера раз шесть за время после возвращения с Гавайских островов летом 1975 и до поездки с родителями в Рим как раз перед юбилеем, когда гремели барабаны, развевались флаги, парады кораблей приближались к кульминации. Тодд получил специальное разрешение уйти на каникулы раньше — с 1-го июня, и они вернулись за три дня до 4 июля.

Эти посещения были довольно приятны для обоих: оказалось, что могут проводить время вполне цивилизованно. Они были немногословны, больше молчали, чем разговаривали, а их разговоры усыпили бы любого агента ФБР. Тодд рассказывал старику, что встречается с девушкой по имени Анжела Ферроу. Он не сходит по ней с ума, но она — дочь одной из маминых подруг. Старик рассказал Тодду, что занялся плетением циновок, потому что прочитал, что такие занятия полезны при его подагре. Он показал? Тодду несколько своих работ, и Тодд послушно их похвалил.

Мальчик немного вырос, правда (на целых пять сантиметров)? Дуссандер не бросил курить? (Нет, но ему пришлось уменьшить количество, потому что сейчас сильно кашляет). Как его учеба? (Тяжело, интересно, получает одни пятерки и четверки, его проект о солнечной энергии вышел в финал Олимпиады по физике, и теперь Тодд думает о специализации по антропологии, а не по истории, когда поступит в колледж). А кто в этом году подстригал газон Дуссандера? (Рэнди Чемберс из соседнего квартала, неплохой парень, но немного толстоват и медлителен).

За этот год Дуссандер на своей кухне разделался с тремя бродягами, К нему раз двадцать подходили на остановке автобуса, и он семь раз предлагал «выпивку-обед-ванну-постель», Два раза ему отказали, в двух случаях бродяги просто ушли с квартами, которые Дуссандер им дал на автобус. Поразмыслив, он придумал, как с этим быть: купил проездной билет. Такой билет стоил два доллара пятьдесят центов, годился на пятнадцать поездок и не принимался в местных винных магазинах.

В последнее время в очень теплые дни Дуссандер стал ощущать неприятный запах, исходящий из подвала. В такие дни он старался не открывать ни окон, ни дверей.

Тодд Бауден нашел спящего бродягу в заброшенной дренажной штольне за пустырем на Сиенага-Вэй — это было в декабре, на Рождественских каникулах. Несколько минут он стоял, руки в карманах, смотрел на бродягу и дрожал. Он приходил на этот пустырь уже шестой раз за последние пять недель, всегда в куртке, застегнутой наполовину, чтобы скрыть слесарный молоток, засунутый за ремень. Наконец, 1 марта опять наткнулся на бродягу — неважно, того самого или другого, — но удовольствия получил массу. Начал с молотообразного конца инструмента, а потом в какой-то момент (не помнит точно когда, все расплывалось в красном тумане) перешел на гвоздодер и искромсал им лицо несчастного.

Для Курта Дуссандера бродяги были как бы несколько циничным способом умиротворения богов, который он, наконец, открыл или открывал. Бродяги были забавой. Они поддерживали жизненный тонус. Он даже начал думать, что годы, прожитые в Санто-Донато — до появления на пороге мальчика с большими голубыми глазами и широкой американской улыбкой, — были временем преждевременной старости. Тогда ему было только шестьдесят восемь. Сейчас чувствовал себя намного моложе, чем тогда.

Мысль об умиротворении богов сначала поразила бы Тодда… но постепенно он принял бы ее. После того, как зарезал бродягу под железнодорожной платформой, он ожидал, что кошмары усилятся… и может даже сведут его с ума. Ожидал парализующих приливов чувства вины, которые могли закончиться признанием или самоубийством.

Вместо этого поехал на Гавайи вместе с родителями и провел лучшие каникулы в своей жизни.

Тодд пошел в школу в прошлом сентябре со странным чувством обновления и свежести, словно кто-то другой влез в его, Тодда Баудена, шкуру. То, что уже давно не производило на него особого впечатления — солнце на рассвете, вид на океан с пирса, люди, спешащие по центральным улицам в сумерках, когда только-только зажглись фонари, — снова отпечатывалось в сознании серией ярких снимков, таких ясных и отчетливых, словно подсвеченных электричеством. Он пробовал жизнь, как дегустируют вино — по капельке, прямо из бутылки.

Когда увидел бродягу в штольне, кошмары вновь вернулись.

Наиболее часто повторялся сон с бродягой, которого он зарезал на заброшенной станции. Он приходит домой из школы, и слова «Привет, Моника-детка!» уже готовы сорваться с языка. Но тут же забывает о них, как только видит мертвого бродягу в углу у стола. Тот сидит, прислонившись к разделочному столу, в вонючих рубашке и брюках. Кровь растекается по кафельному полу и подсыхает на стальных блестящих поверхностях. Кровавые отпечатки мрачно сверкают на дверцах из сосны.

На холодильнике магнитом прикреплена записка: «Тодд, сходи в магазин. Вернусь в 3.30».

Стрелки стилизованных под солнце часов над микроволновой печью «Джен Эйр» показывали уже 3.20, а мертвый бродяга растянулся в столовой, как истекающие останки чудовища из подвала лавки древностей, и повсюду была кровь. Тодд пытался убрать ее и протирал поверхности, все время говоря бродяге, что тот должен уйти и оставить его в покое, но бродяга сидел и только мертво скалился на потолок, и кровь сочилась каплями из ран на его грязном лице. Тодд вытащил из кладовки швабру и стал лихорадочно возить ею по полу, понимая, что он не вытирает кровь, а только размазывает ее. И как только он услышал звук подъезжающего фургона матери, он понял, что бродяга — Дуссандер.

Тодд проснулся в холодном поту, задыхаясь и зажав простыню в пальцах обеих рук.

Но после того, как он все-таки нашел бродягу из штольни — того самого или другого — и опять применил молоток, кошмары пропали. Он подумал, что ему придется убивать еще, и не раз, Это было ужасно, но ведь эти человеческие особи никакой пользы никому не приносили. За исключением, правда, Тодда. И Тодд, как и все другие, в процессе взросления только приспосабливал свой стиль жизни к особенностям своего характера. Он ничем не отличался от других. Нужно искать свою дорогу в жизни, если хочешь чего-то достичь, нужно все делать самому.

Осенью, когда Тодд учился в предпоследнем классе школы, он играл защитником за команду «Пумы Санто-Донато», и у него было прозвище «Всезнайка». Во второй четверти, которая закончилась в январе 1977, он победил на конкурсе Патриотических эссе американского легиона. В нем могли участвовать все ученики школ города, изучающие историю Америки. Работа Тодда называлась «Американская ответственность». Во время бейсбольного сезона в этом суматошном году (Иранский шах был низложен, и опять выросли цены на нефть) он был лучшим подающим, выигравшим четыре и не проигравшим ни одного матча. Его средний уровень был 0,361. В июне комиссия по премиям присудила ему звание спортсмена года, и тренер Хейнес вручил значок (тренер Хейнес однажды отвел его в сторону и посоветовал продолжать отрабатывать подкрученный удар, потому что «никто из черномазых не умеет подавать подкрученный мяч, Бауден, ни один из них»), Моника Бауден расплакалась, когда Тодд позвонил ей из школы и сообщил, что получил награду. Дик Бауден две недели после церемонии ходил с важным видом по офису, стараясь не хвастаться. В то лето они сняли домик на Биг-Сюре и провели там две недели. Большую часть дня Тодд проводил под водой с маской и трубкой. В течение года Тодд убил четырех бродяг двух зарезал, еще двух — забил дубинкой. Он выделил специально две пары джинсов, чтобы надевать в так называемые «охотничьи экспедиции». Иногда ездил на городских автобусах в поисках подходящих мест. Среди лучших были Миссия для бездомных в Санто-Донато на Дуглас-стрит и за углом на Евклид-стрит неподалеку от Армии спасения. Он прогуливался, не торопясь, поблизости от этих мест в ожидании попрошаек. Когда подходил бездомный, Тодд говорил ему, что хочет виски, и если бродяга купит, Тодд поделится. Он знал место, куда можно пойти, естественно, каждый раз оно менялось. И устоял перед сильным желанием вернуться на заброшенную станцию или в штольню за пустырем на Сиенаго-Вэй. Возвращаться на место преступления не очень-то умно.

В тот же год Дуссандер умеренно курил, пил все то же виски и смотрел телевизор. Тодд заходил иногда ненадолго, но их разговоры становились все более неинтересными. Они отдалялись друг от друга. Дуссандер отмечал в этом году свой семьдесят восьмой день рождения, а Тодду исполнилось шестнадцать. Дуссандер заметил, что шестнадцатый — лучший год молодого человека, сорок первый — лучший год мужчины средних лет, а семьдесят восьмой — лучший год старика. Тодд вежливо кивал. Дуссандер был сильно нетрезв и хихикал так, что Тодду становилось явно неловко.

С двумя бродягами Дуссандер разделался за 1976–1977 учебный год Тодда. Причем второй оказался более живучим. Даже после того, как Дуссандер его основательно напоил, он еще ковылял по кухне с торчащей из затылка ручкой тесака, кровь стекала ручьем по рубашке на пол. После двух неровных кругов по кухне ему удалось обнаружить дверь в прихожую, и он чуть было не выбежал из дома.

Дуссандер стоял посреди кухни, широко открыв недоумевающие глаза и глядя, как бродяга стонет и мечется, шатаясь из стороны в сторону и сбивая дешевые репродукции со стен на пол. Столбняк у него прошел только тогда, когда бродяга схватился за дверную ручку. Тогда Дуссандер бросился к шкафу, открыл ящик и выхватил оттуда мясную вилку. Затем выбежал в прихожую, держа вилку перед собой, и вонзил ее в спину бродяги.

Тяжело дыша, Дуссандер стоял над ним, его старое сердце колотилось в устрашающем ритме, словно у жертвы инфаркта в субботней телепередаче «Скорая помощь», которая ему нравилась. Но в конце концов оно успокоилось и вернулось в нормальный ритм, и старик понял, что все будет нормально.

Еще надо было убрать массу крови.

Это было четыре месяца назад, и с тех пор Дуссандер не делал бродягам предложений на автобусной остановке — был ужасно напуган, ведь чуть не попался с последним, но когда вспомнил, как удалось все исправить в последний момент, сердце переполнила гордость, Важно, что бродяга так и не вышел, так-то.

Осенью 1977 в первой четверти выпускного года Тодд вступил в стрелковый клуб. К июню 1978 получил звание меткого стрелка. Опять играл «всезнайку» в футбольной команде, выиграл пять и проиграл одну игру за сезон бейсбола (проигрыш был из-за двух ошибок и одной незасчитанной пробежки), и в третий раз в истории школы получил право на высшую стипендию. Он подал заявление в Беркли и был сразу принят. К апрелю уже знал, что на выпускном вечере будет произносить прощальную либо приветственную речь. Но очень хотелось прощальную.

Где-то во второй половине выпускного года его вдруг посетила странная мысль, просто пугающая своей нелогичностью. Казалось, что он заключил с жизнью сделку, все устроил (успокаивало, что все у него в руках, но как такая мысль вообще могла прийти в голову). Его жизнь была похожа на мамину светлую кухню, где все блестит хромом, пластиком и нержавеющей сталью — место, где все работает, стоит лишь нажать нужную кнопку. Конечно, в кухне есть и темные шкафы, но они очень вместительны, а двери их должны быть плотно закрыты.

Эта странная мысль напомнила ему тот сон, в котором увидел истекающего кровью бродягу в чистенькой светлой маминой кухне. Казалось, что в этой сделке с жизнью, в той кухне его мозга, где все разложено по полочкам, вдруг появился кровавый пришелец, и теперь он шарил везде в поисках укромного местечка, чтобы тихо умереть…

В полукилометре от дома Бауденов проходило шоссе в восемь рядов. Над ним нависал крутой, заросший кустами, склон. На склоне — множество укрытий. Отец подарил ему на Рождество винчестер со съемным оптическим прицелом. В часы пик, когда все восемь рядов забиты машинами, он мог бы выбрать точку на склоне и… почему? — он мог бы легко…

Сделать что?

Покончить с собой…

Разрушить все, во имя чего работал последние пять лет?

Тогда что?

Нет, сэр, нет, мадам, нет выхода.

Это так, как говорится, для смеха.

Да, для смеха… но мысль осталась.

Однажды в субботу за несколько недель до окончания школы, Тодд зачехлил винчестер, тщательно вынув все патроны из магазина. Положил винтовку на заднее сиденье новой игрушки отца — подержанного «порше» и подъехал к месту, где заросший склон очень круто спускался к шоссе. На выходные родители уехали на фургоне в Лос-Анджелес. Дик, теперь как полноправный партнер, Должен был вести переговоры с представителями фирмы «Хьятт» о новом отеле «Рено».

Сердце Тодда учащенно билось, а рот был полон едкой кислой слюны, когда спускался вниз по склону с зачехленной винтовкой в руках. Он нашел поваленное дерево и сел за ним, скрестив ноги. Расчехлил винтовку и положил ее на гладкий ствол. Выступающий сук служил отличной подставкой. Он прижал приклад к углублению в правом плече и приник к оптическому прицелу.

«Идиот! — кричал ему его разум. — Послушай, это действительно глупо. А если тебя увидят? Никто ведь не станет разбираться, заряжена винтовка или нет. У тебя будет масса неприятностей, может даже кончится тем, что какой-нибудь наркоман тебя застрелит».

В это субботнее утро движение было редким. Он наставил крестик прицела на женщину за рулем синей «тойоты». Ее окно было полуоткрыто, и ветер трепал круглый воротник легкой блузки. Тодд прицелился точно в висок и нажал на крючок. Для механизма это вредно, но какого черта?

— Ба-бах, — прошептал Тодд, когда «тойота» скрылась за поворотом в полукилометре от того места, где сидел. Он проглотил комок в горле, отдающий на вкус медью, как горсть монет.

Появился фургон «субару-брат», за рулем сидел мужчина со всклокоченной седой бородой и в бейсболке «Сан-Диего падрес».

— Ты… ты, грязная крыса… мерзкая крыса, ты застрелил моего брата… — прошептал Тодд со смехом и снова нажал на курок винчестера.

Он сделал еще пять выстрелов, и каждый раз щелчок бойка портил иллюзию «убийства». Потом снова зачехлил винтовку. Затащил ее наверх по склону, пригибаясь к земле, чтоб никто не заметил. Положил винтовку на заднее сидение «порше». В висках стучало. Он приехал домой. Пошел в свою комнату. Мастурбировал.

На бродяге был потрепанный, свалявшийся шерстяной свитер с оленями, такой необычный, почти сюрреалистический здесь, в южной Калифорнии, просторные голубые джинсы, протертые на коленях, откуда выглядывали белые волосатые нога в коросте. Он поднял стаканчик из-под желе — по ободку кружились Фред и Вилма, Барни и Бетти в каком-то странном ритуальном танце — и одним глотком выпил порцию виски. Потом последний раз в жизни облизал губы.

— Мистер, это прямо в точку. Такой кейф, я вам скажу.

— Люблю грешным делом выпить по вечерам, — согласился Дуссандер за спиной, и треснул его тесаком у основания шеи.

Раздался хруст хрящей, словно из жареного цыпленка резко выдернули ножку. Стаканчик выпал из рук бродяги и покатился по столу. Он катился к краю стола, и казалось, что герои мультфильмов на нем и вправду танцуют.

Бродяга закинул голову назад и попытался закричать. Но из горла вырвался только страшный хрип. Глаза расширились, голова бессильно упала на красно-белые клеточки скатерти на кухонном столе. Верхняя вставная челюсть выдвинулась вперед, как протезная улыбка.

Дуссандер вытащил тесак — пришлось поработать двумя руками, — и подошел к раковине. В ней была горячая вода с цитрусовым средством для мытья посуды и грязные глубокие тарелки. Нож погрузился в ароматную лимонную пену, как маленький истребитель в облако.

Он снова подошел к столу, но задержался из-за приступа кашля. Затем достал из заднего кармана платок и сплюнул желто-коричневую мокроту. Последнее время он слишком много курил — всегда курил много, когда задумывал убийство. Но с этим все прошло гладко, даже очень гладко. После пережитого ужаса с последним бродягой он долго не решался напасть на следующего.

И теперь, если он поторопится, то еще успеет посмотреть вторую часть программы Лоуренса Уилка.

Он подошел к двери подвала и повернул выключатель. Вернулся к раковине и достал из ящика пачку зеленых пакетов для мусора. Развернув один, подошел к бродяге. Кровь текла во все стороны, капала на колени бродяге и на неровный выцветший линолеум. Она будет и на стуле, но все вымоется.

Дуссандер взял бродягу за волосы и приподнял голову. Она с легкостью подалась, и через секунду бродяга стал похож на клиента парикмахерской перед мытьем головы. Дуссандер надел пакет ему на голову и натянул его на плечи и руки до локтей. Насколько хватило длины. Затем расстегнул ремень на брюках своего покойного гостя и вытащил из петель. Потом плотно затянул ремень вокруг пакета чуть повыше локтей. Пакет шуршал, а Дуссандер мурлыкал себе под нос «Лили Марлен».

На ногах у бродяги были заскорузлые грязные башмаки. Ноги нарисовали неровную букву «У» на полу, когда Дуссандер взялся за ремень и поволок труп к дверям подвала. Что-то белое выпало из пакета и звякнуло. Дуссандер увидел вставную челюсть бродяги, подобрал ее и засунул трупу в карман.

Он положил тело на пороге подвала, головой вниз на ступеньки. Потом зашел с другой стороны и столкнул, три раза ударив ногой. Тело слегка дернулось после первых двух пинков, а после третьего мягко соскользнуло вниз по лестнице. На полпути ноги очутились поверх головы, тело выполнило акробатическое сальто и с глухим стуком шлепнулось на трамбованный земляной пол. Один башмак отлетел в сторону, и Дуссандер подумал, что потом его нужно будет убрать.

Дуссандер спустился по лестнице, осмотрел тело и подошел к полке с инструментами. Слева от полки у стены рядком стояли лопата, грабли и мотыга. Он взял лопату. Старик любил слегка поразмяться — при этом чувствовал себя моложе.

Внизу ужасно пахло, но его это не беспокоило. Раз в месяц он посыпал в подвале негашеной известью (как-то даже пришлось через три дня после убийства очередного бродяги) и приобрел вентилятор, который включал наверху, чтобы в жаркие тихие дни запах не попадал в дом. При этом он помнил, как Джозеф Крамер любил говорить, что мертвые не молчат, мы их слышим носами.

Выбрав место в северном углу подвала, Дуссандер принялся за работу. Отмерил ровно 76 см на 183 см. Он уже углубился сантиметров на 60, когда первый приступ парализующей боли пронзил его грудь, как выстрел. Он выпрямился, и глаза почти вышли из орбит. Затем боль переместилась в плечо… невероятная боль, словно невидимая рука схватила сосуды и теперь сжимала и тянула их. Лопата выпала из рук, колени обмякли. С ужасом подумал, что упадет сейчас в могилу сам.

Чудом ему удалось отойти на три шага назад и тяжело опуститься на рабочую скамейку. Он сидел с выражением тупого недоумения на лице и чувствовал, что похож сейчас на героя немых комедий, пришибленного дверью или только что наступившего на коровью лепешку. Он низко опустил голову на колени и вздохнул.

Прошло минут пятнадцать, боль стала понемногу утихать, но Дуссандер не был уверен, что сможет подняться. Впервые в жизни осознал всю правду о старости, которая до сих пор как-то обходила его. Страх сжал сердце так, что хотелось скулить. Смерть стояла рядом, в этом мрачном вонючем подвале она коснулась Дуссандера полой своего плаща, И еще вернется за ним. Но он не умрет здесь, он должен выбраться.

Старик встал, все еще держась за грудь, словно пытаясь удержать хрупкий механизм. Пошатываясь, пробирался вдоль стены к лестнице. Левая нога зацепилась за ногу мертвого бродяги, и он с криком упал на колени. Новый приступ невыносимой боли сдавил его грудь. Он посмотрел вверх: крутая, крутая лестница. Двенадцать ступенек. Квадрат света вверху был издевательски далек.

— Айн, — сказал Курт Дуссандер, тяжело втаскивая себя на первую ступеньку. — Цвай. Драй. Фир.

Через двадцать минут он выполз из подвала и упал на кухонный линолеум. Дважды на лестнице острая боль возвращалась, и оба раза Дуссандер, закрыв глаза, ожидал, что будет, зная, что если боль вернется такая же сильная, как там, внизу, он умрет. Оба раза боль отступала.

Он дополз до стола, стараясь не задевать лужицы и ручейки крови, начинающей сворачиваться. Взял бутылку виски, сделал глоток и закрыл глаза. Показалось, что обруч у него в груди несколько ослаб, боль стала меньше. Еще через пять минут начал медленно пробираться в прихожую. Там, на маленьком столике стоял телефон.

В тот же самый день Морис Хейзел сломал позвоночник.

Морис совсем не хотел сломать его, он всего-навсего хотел прибить угол водосточного желоба на западной стороне дома. Меньше всего он думал, что при этом можно сломать позвоночник, ему и без того хватало горя в жизни. Его первая жена умерла в 25 лет, умерли и две его дочери. Брат погиб в автокатастрофе недалеко от Диснейленда в 1971. Самому Морису было уже к шестидесяти, у него был особый случай полиартрита — быстро прогрессирующий, Еще у него были бородавки на обеих руках, бородавки, которые вырастали быстрее, чем доктор успевал их выжигать. А в добавок в последние годы у него появилась склонность к мигреням, из-за чего этот хрен — сосед Роган, стал называть его «Кот Морис». Морис потом часто говорил Лидии, своей второй жене, что ему было бы очень интересно, как бы Рогану понравилось, если бы он стал называть его «Роган — Геморрой».

— Оставь, Морис, — говорила в таких случаях Лидия. — Ты совсем шуток не понимаешь, ты их никогда не понимал, иногда я удивляюсь, как это меня угораздило выйти замуж за человека, абсолютно лишенного чувства юмора. Мы поехали в Лас-Вегас, — говорила Лидия, обращаясь к пустой кухне, словно к невидимой толпе зрителей, стоящей перед ней, — мы смотрели Бадди Хэкета, и представляете, Морис ни разу не засмеялся.

Кроме полиартрита, бородавок и мигреней у Мориса была Лидия, которая, храни ее Боже, превратилась за последние пять лет в некое подобие пилы, особенно после удаления матки. Так что у него было множество печалей и множество проблем и без поломанного позвоночника.

— Морис, — кричала Лидия, стоя в дверях и вытирая мыльную пену посудным полотенцем. — Морис, сейчас же слезай с этой стремянки!

— Что? — повернул он голову, чтобы увидеть ее. Он стоял на второй сверху ступеньке алюминиевой стремянки. На этой ступеньке была ярко-желтая наклейка, гласившая: «Внимание! Равновесие с этой ступеньки может уйти без предупреждения!» На Морисе был плотницкий фартук с большими карманами: в одном — гвозди, в другом — дюбели. Земля под стремянкой была не очень ровная, и когда он двигался, стремянка слегка качалась. Затылок Мориса начал ныть, предвещая приближение мигрени. Он был раздражен. — Ну, что тебе?

— Я сказала, слезай оттуда, пока ты не свернул себе шею.

— Я уже почти закончил.

— Морис, ты качаешься на этой стремянке, как на волнах. Слезай.

— Как только все закончу, слезу! — сказал он сердито. — Отстань.

— Ты сломаешь себе хребет, — скорбно повторила она и ушла обратно в дом.

Через десять минут, когда он уже забивал последний гвоздь в водосточный желоб и отклонился назад, он услышал кошачий крик, а потом громкий лай.

— Господи, что это?

Он посмотрел вокруг, и стремянка угрожающе закачалась. В ту же секунду их кот по имени Красавчик, вылетел из-за угла гаража — шерсть дыбом, глаза сверкают. За ним, высунув язык, гнался соседский щенок колли с волочащимся поводком.

Красавчик без злого умысла, хоть и не от большого ума, кинулся под стремянку. Щенок бросился за ним.

— Осторожно, ты, глупая псина! — закричал Морис.

Лестница зашаталась. Щенок толкнул ее с разбега.

Стремянка сложилась, и Морис с испуганным воплем слетел с нее. Гвозди и дюбели высыпались из карманов фартука. Он упал на ребро бетонной дорожки, и его спину пронзила ужасная боль. Он не столько услышал, как почувствовал, что хрустнул хребет, А потом все потемнело.

Когда мир опять приобрел цвет, он все еще лежач на кромке дорожки, усыпанной гвоздями и дюбелями. Лидия стояла на коленях, склонившись над ним, и плакала. Сосед Роган тоже стоял рядом, белый, как полотно.

— Я же тебе говорила, — причитала Лидия. — Говорила, слезь с этой стремянки. Вот теперь видишь, что получилось?

Морис понял, что видеть этого совсем не хочет. Боль, пульсирующая и сжимающая, опоясала его, как ремень, это было ужасно, но хуже всего было то, что ниже этого болевого ремня он ничего не чувствовал.

— Попозже еще попричитаешь, — суховато сказал он. — А сейчас вызови врача.

— Я вызову, — пообещал Роган и побежал к своему дому.

— Лидия, — с трудом произнес Морис и облизал губы.

— Что? Что, Морис? — она наклонилась к нему, и слеза упала на его щеку. Это было, наверное, трогательно, но он вздрогнул, и боль стала еще сильнее.

— Лидия, у меня еще и мигрень.

— Бедный мой Морис! Но я же тебе говорила…

— У меня болит голова из-за того, что собака этого хрена Рогана лаяла всю ночь и не давала мне спать. Сегодня эта собака гонялась за котом, потом толкнула стремянку, и вот теперь, мне кажется, я сломал хребет.

Лидия вскрикнула. От этого звука голова Мориса загудела.

— Лидия, — сказал он и снова облизал губы.

— Что, дорогой?

— Я много лет подозревал кое-что. А теперь я знаю точно.

— Бедный мой Морис! Что?

— Бога нет, — ответил Морис и потерял сознание.

Тодд закончил год вторым по успеваемости и выступал на выпускном вечере с приветственной речью, наверное из-за невысокой оценки по тригонометрии, к экзамену по которой он готовился в тот злополучный вечер, когда у Дуссандера был приступ. Его итоговая оценка сползла до 91 балла, на одну десятую не дотянув до пятерки.

Через неделю после выпускного бала Баудены пришли навестить мистера Денкера в больнице. Тодд ерзал на месте во время обмена любезностями, всех этих «спасибо» и «ну, как вы себя чувствуете», и был ужасно рад, когда мужчина с соседней кровати попросил его подойти на минуту.

— Извини меня, — словно оправдываясь, сказал он. Его тело было в гипсе и почему-то соединено с системой блоков и растяжек. — Меня зовут Морис Хейзел. У меня сломан позвоночник.

— Это ужасно, — печально проговорил Тодд.

— Он говорит «ужасно»! У мальчика явный дар к преуменьшению.

Тодд начал извиняться, но Хейзел поднял руку, слегка улыбаясь. У него было бледное и усталое лицо, как у всех стариков в больнице в ожидании больших перемен — и не к лучшему. В этом, как думал Тодд, они с Дуссандером похожи.

— Не надо, — сказал Морис. — Не надо отвечать за неловкое замечание. Ты — посторонний. А постороннему разве обязательно быть в курсе моих проблем?

— «Человек — не остров в океане»… — начал было Тодд, и Морис рассмеялся:

— Он мне еще цитирует Донна! Какой умный мальчик! А что твоему другу, ему очень плохо?

— Да нет, доктора говорят, что все нормально, учитывая его возраст. Ему семьдесят девять.

— Такой пожилой? — воскликнул Морис. — Он не очень разговорчив, но из того, что рассказал, я понял, что из эмигрантов. Как и я. Я — поляк. По рождению. Из Радома.

— Правда? — вежливо сказал Тодд.

— Да. Знаешь, как в Радоме называют оранжевые крышки люков?

— Как? — спросил Тодд, улыбаясь.

— Джонсоновки, — ответил Морис и засмеялся. Тодд засмеялся тоже. Дуссандер посмотрел на них, вздрогнув от звука и нахмурившись. Потом Моника что-то сказала, и он снова повернулся к ней.

— Твой друг из эмигрантов?

— Да, — подтвердил Тодд. — Из Германии. Из Эссена. Вы знаете такой город?

— Нет, — ответил Морис, — но я один раз был в Германии. Интересно, он был на войне?

— Не могу сказать, — глаза Тодда стали холодными.

— Нет? Впрочем, не важно. Это было давно, та война. Через пару лет в этой стране появятся люди, по закону имеющие право быть президентом, — президентом! — и родившиеся уже после войны. Для них «чудо Данкера» все равно, что поход Ганнибалла на слонах через Альпы.

— А вы были на войне? — спросил Тодд.

— Можно сказать, что в некотором роде да. Хорошо что ты, мальчик, навестил старика, — двух стариков считая меня.

Тодд скромно улыбнулся.

— А сейчас я устал. Я, наверное, посплю.

— Надеюсь, что вам скоро станет лучше, — пожалел Тодд.

Морис кивнул, улыбаясь, и закрыл глаза. Тодд вернулся к кровати Дуссандера. Его родители уже собирались уходить: отец поглядывал на часы и говорил с притворным огорчением, как сильно он опаздывает. Но Морис Хейзел не спал, не мог заснуть, даже не надолго.

Для Мориса Хейзела воскресенье оказалось днем чудес.

Его любимая бейсбольная команда «Атланта брейвс» выиграла два матча в один день у сильной и мощной команды «Цинциннатти Редз» со счетом 7:1 и 8:0. Лидия, самодовольно хваставшаяся тем, что всегда следит за собой, часто повторявшая, что «грамм профилактики стоит килограмма лечения», поскользнулась на мокром полу в кухне у своей подруги Джэнет и растянула ногу. Теперь лежала дома. Травма была совсем несерьезной, и слава Богу (какому Богу?), но это означало, что не сможет прийти к нему по крайней мере дня два, а то и все четыре.

Четыре дня без Лидии. Целых четыре дня не придется выслушивать, как она предупреждала его, что стремянка неустойчива, и что он слишком высоко забрался. Четыре дня без разговоров о том, что она всегда знала, что щенок Роганов принесет им несчастье, потому что все время гоняет их Красавчика. Четыре дня без расспросов, рад ли он, что она позаботилась и отправила документы на страховку. Иначе, если бы этого не сделала, им пришлось бы уйти в богадельню. Целых четыре дня не надо слышать, что многие люди живут совершенно нормальной жизнью — почти, хотя парализованы ниже пояса. В каждом музее и галерее в городе есть, кроме лестниц, пандусы для колясок, и даже специальные автобусы. После этого замечания Лидия обычно бодро улыбалась, а потом заливалась неудержимыми слезами.

Морис погрузился в сладкий послеобеденный сон.

Когда проснулся, было уже полшестого. Сосед спал. Он еще не вспомнил Денкера, но был уверен, что когда-то встречал этого человека. Пару раз он собирался расспросить Денкера о нем самом, но что-то удерживало. Это что-то не давало ему разговаривать ни о чем, кроме банальных тем о погоде, о недавнем землетрясении, о следующем землетрясении и даже о том, что ходят слухи, будто Майрон Флорен собирается появиться в программе Уилка в эти выходные.

Морис говорил себе, что он сам удерживает себя, потому что хочет поиграть в уме, а когда ты в гипсе от плеч до бедер, мыслительные игры очень кстати. Если есть над чем подумать, не надо изнурять себя мыслями о том, как он будет жить, писая через катетер всю оставшуюся жизнь.

Если бы он просто напрямую спросил Денкера, мыслительная игра, наверное, закончилась быстрым и неинтересным решением. Они бы сузили свое прошлое к общему опыту: поездкам на поезде, на теплоходе, может, даже к лагерю. Денкер вполне мог быть в Патине, ведь там находилось много немецких евреев.

С другой стороны, одна из сестер сказала ему, что Денкера может быть выпишут через неделю или две. Если Морис не вычислит его к тому времени, то мысленно объявит себе проигрыш и спросит напрямик: «Слушай, у меня такое чувство, что я тебя знаю».

Но было что-то еще, как сам признавался. Что-то в ощущениях, неприятное, как обратная волна прибоя, что заставило вспомнить рассказ «Обезьянья лапка», где любое желание исполнялось лишь при злом повороте судьбы. Пожилая чета загадала желание получить сто долларов и получила их в виде компенсации за смерть их единственного сына в ужасной аварии на мельнице. Потом мать пожелала, чтобы сын к ним вернулся. Вскоре они услышали шаги по дорожке, а потом стук в дверь, просто град ударов. Мать, без ума от радости, побежала по лестнице вниз, чтобы впустить их единственное дитя.

А отец, вне себя совсем от другого чувства, поискал в темноте лапку, нащупал ее и пожелал, чтобы сын умер опять. Мать распахнула дверь чуть-чуть позже и не увидела на крыльце никого, только ветер шумел.

Морис ощущал что-то похожее, наверное, знал, где они с Денкером познакомились, но это знание, как сын пожилой четы, возвращалось из могилы, не таким, каким его помнила мать, а истерзанным, переломанным и изуродованным после падения в скрежещущую крутящуюся машину. Он чувствовал, что это знание таится в глубине подсознания, всплывая где-то на грани памяти и области рационального понимания и узнавания, требуя впустить. Но другая часть его сознания судорожно искала лапку или ее психологический эквивалент, талисман, чтобы забыть об этом раз и навсегда.

И вот он хмурился и смотрел на Денкера.

Денкер. Денкер. Откуда же я тебя знаю, Денкер? Это было в Патине? И поэтому я не хочу узнавать? Но ведь двое, пережившие общий ужас, не должны бояться друг друга. Если конечно…

Он нахмурился сильнее, чувствовал, что близок к разгадке, но ступни вдруг начали покалывать, мешая сосредоточиться и раздражая. Их покалывало так, как бывает, когда нога долго остается неподвижной, или на ней долго сидеть, а потом вернуться к нормальному положению. Если бы не проклятый гипс, он бы сел и растирал их, пока покалывание не прошло. Он мог бы…

Глаза Мориса расширились. Он долго лежал совершенно неподвижно, позабыв про Лидию, Денкера, про Патин, забыв обо всем, кроме этого ощущения покалывания в ступнях. Да, в обеих ступнях, хотя в правой сильнее. Когда чувствуют такое покалывание, то говорят: «Моя нога заснула».

Но конечно же, подразумевают: «Моя нога просыпается».

Морис нащупал кнопку вызова и нажимал на нее, пока не пришла сестра.

Сестра попыталась разубедить его — она уже не раз сталкивалась с такими надеждами пациентов. Лечащего врача в клинике не было, а ей не хотелось беспокоить его дома. У доктора Клеммельмана был ужасный характер, и он очень не любил, когда звонили домой. Однако Морис не уступал. Он был человеком мягким, но сейчас готов был поднять шум, даже бурю. Несмелому не достанется. Лидия растянула бедро, а Бог, как известно, любит троицу.

Наконец, сестра привела практиканта, молодого доктора Тимпнелла, прическа которого напоминала газон, подстриженный косилкой с очень тупыми ножами. Доктор Тимпнелл достал из кармана брюк швейцарский армейский нож, отогнул отвертку и провел ею от кончиков пальцев правой ноги до пятки. Ступня не пошевелилась, но пальцы задергались, это было очевидно, ошибки быть не могло.

Тимпнелл с удивленным видом присел на кровать и похлопал Мориса по руке.

— Такое иногда случается, — сказал он (наверное на основе своего практического опыта, который был не больше полугода). — Никакой врач не может предсказать, но так бывает. По всей видимости, это произошло и с вами.

Морис кивнул.

— По всей видимости, вы парализованы не полностью, — Тимпнелл все еще похлопывал его по руке. — Но я не могу сказать наверняка, насколько вы поправитесь — полностью или частично. Да и доктор Клеммельман вряд ли вам скажет определенно. Думаю, вам придется пройти не один курс лечения, и далеко не все процедуры будут приятны. Но это гораздо приятнее, чем… ну вы понимаете.

— Да, — у Мориса глаза были полны слез. — Я знаю. Слава Богу.

Он вспомнил, как сказал Лидии, что Бога нет, и почувствовал, что краснеет.

— Я сообщу доктору Кеммельману, — сказал Тимпнелл, еще раз похлопал Мориса по руке и встал.

— Позвоните, пожалуйста, моей жене, — попросил Морис.

Потому что несмотря на причитания и заламывания рук, их связывало чувство. Может быть, даже любовь — чувство, имеющее мало общего с желанием свернуть кому-либо шею.

— Я прослежу, чтобы позвонили. Сестра, вы могли бы?..

— Конечно, доктор, — сказала сестра, и Тимпнелл не смог сдержать улыбки.

— Спасибо, доктор, — сказал Морис, вытирая глаза бумажной салфеткой. — Большое спасибо.

Тимпнелл вышел. В какой-то момент разговора проснулся Денкер. Морис подумал, что наверное, нужно извиниться за шум и слезы, а потом решил не извиняться.

— Я понял, что вас можно поздравить, — сказал мистер Денкер.

— Посмотрим, — сказал Морис, но как и Тимпнелл, он не мог сдержать улыбки. — Поживем — увидим.

— Все может быть, — отозвался Денкер неопределенно и включил телевизор с помощью пульта дистанционного управления.

Было четверть шестого, и они успели посмотреть конец веселого шоу, потом вечерние новости. Безработица растет. Инфляция не так уж высока. Заложники остаются в заложниках. Новый опрос службы Геллапа показал, что если бы выборы проводились сейчас, то четыре кандидата от республиканцев победили бы Джимми Картера. В Атланте произошли расовые столкновения, в результате которых был убит чернокожий ребенок (еще за полгода до этих событий страшный почерк убийства стал проявляться в Атланте). «Ночь насилия» назвал эти события комментатор. Рядом с домом в саду неподалеку от Хайвэй, 46, найден труп неизвестного с ножевыми ранениями и следами насилия.

Лидия позвонила около 6.30. Ей сообщил доктор Кеммельман, и, комментируя рапорт практиканта, сделал очень оптимистический прогноз. Лидия говорила очень весело, обещала прийти завтра, даже если это убьет ее. Морис сказал, что любит ее. Сегодня он любил всех — Лидию, доктора Тимпнелла с газонной стрижкой, мистера Денкера и даже девушку, которая принесла ужин, когда Морис повесил трубку.

На ужин были котлеты, картофельное пюре, морковь с горошком и маленькое блюдечко мороженого на десерт. Девушку, что принесла ужин, звали Фелис, это была застенчивая блондинка лет двадцати. У нее свои хорошие новости: ее приятель получил работу программиста в компании IBM и официально предложил выйти за него замуж.

Мистер Денкер, отличавшийся особой галантностью, которая очень нравилась молодым леди, выразил восторг.

— Как замечательно. Ты должна сесть и рассказать нам об этом. Расскажи нам все-все. Без утайки.

Фелис, вспыхнув, улыбнулась и сказала, что не может.

— У меня еще остались палаты в этом крыле, а после этого еще третье крыло. А уже 6.30!

— Тогда завтра вечером, непременно. Мы настаиваем, разве не так, мистер Хейзел?

— Да, конечно, — пробормотал Морис, хотя мысли его были очень далеко.

(Ты должна сесть и рассказать нам об этом)

Слова, сказанные именно этим насмешливым тоном. Он слышал их раньше, теперь он не сомневался. Но Денкер ли произносил их? Он?

(Расскажи нам все-все)

Голос городского человека. Образованного. Но в этом голосе была угроза. Сильная рука в бархатной перчатке. Да.

Где?

(Расскажи нам все-все. Без утайки)

(Патин??)

Морис Хейзел посмотрел на свой ужин. Мистер Денкер уже приступил к трапезе. Разговор с Фелис привел его в доброе расположение духа, как бывало всегда после ухода белокурого мальчика.

— Хорошая девушка, — заметил Денкер, прожевывая морковь с горошком.

— Да, вы…

(Ты должна сесть)

— Вы имеете в виду Фелис? Она…

(и рассказать нам об этом все)

— Очень приятная.

(Расскажи нам все-все. Без утайки)

Он снова посмотрел на свой ужин, вдруг вспомнив, как питались в лагере. Сначала готов был убить за кусок мяса, не важно — гнилого или заплесневевшего. Но потом этот безумный голод проходил, и желудок лежал серым камнем где-то внутри живота. Казалось, уже никогда не почувствуешь голода.

Пока не видел еды.

(Расскажи нам все, друг мой. Без утайки. Ты должен сесть и рассказать нам об этом все-все)

На пластиковой больничной тарелке-лежала котлета из говядины. Почему же он вдруг подумал о барашке? Не о баранине, не об отбивных — баранина часто бывает жилистой, а отбивные — жесткими, и человек с гнилыми зубами, как у старика, пожалуй, вряд ли соблазнится бараниной или отбивной. Нет, он подумал об аппетитном жарком из молодого барашка, сочном и со множеством овощей. Нежные, вкусные овощи. Почему он подумал об этом? Неужели…

Дверь распахнулась. Появилась Лидия. Она улыбалась, хотя под мышкой у нее был алюминиевый костыль, и ее походка напоминала походку Честера, друга Маршалла Диллона.

— Морис! — пропищала она.

Ее ввела соседка, Эмма Роган, и вид у Лидии был робкий и счастливый.

Мистер Денкер, вздрогнув, выронил вилку. Тихо про себя выругался и поднял ее, скривившись.

— Это так ЗАМЕЧАТЕЛЬНО! — Лидию просто распирало от волнения. — Я позвонила Эмме и спросила, не сможем ли мы поехать сегодня, не дожидаясь утра. У меня уже был костыль, и я сказала: «Эм, если я не могу облегчить Морису страдания, то что же я за жена?» Вот так я и сказала, правда, Эмма?

Эмма Роган, вспомнив, видимо, что это ее щенок стал причиной несчастья, охотно закивала.

— Потом я позвонила в больницу, — продолжала Лидия, снимая плащ и усаживаясь явно надолго, — и мне сказали, что посещения уже закончены, но для меня сделают исключение, если только мы побудем недолго, чтобы не беспокоить мистера Денкера. Но мы ведь вам не помешаем, мистер Денкер?

— Нет, дорогая леди, — величественно ответил Денкер.

— Присядь, Эмма, возьми стул мистера Денкера, он ему сейчас не нужен. Морис, прекрати, ты уже весь вымазался мороженым, как ребенок. Не волнуйся, скоро все будет в порядке. Я покормлю тебя. Вот так. Открой ротик, за маму, за папу. Не надо, не надо разговаривать. Мамочке лучше знать. Эмма, посмотри на него, он ведь совсем полысел, думая, что уже никогда не сможет ходить. Это милость Божья. Я говорила ему, что эта стремянка неустойчива. Я сказала: «Морис, слезай с этой стремянки сейчас же, пока…»

Она кормила его мороженым и тараторила без умолку целый час, и когда ушла, сильно хромая и опираясь на костыль, а Эмма поддерживала ее под руку, мысли о жарком из барашка были последними, посетившими Мориса Хейзела в тот вечер. Он был выжат. День получился уж слишком тяжелым. Поэтому Морис сразу заснул.

На следующий день, в понедельник, Тодд поднялся в шесть утра и сидел, лениво ковыряя вилкой омлет, который поджарил себе сам, когда спустился его отец в шлепанцах и халате с монограммой.

— Привет, — сказал он Тодду, направляясь к холодильнику за апельсиновым соком.

Тодд улыбнулся в ответ, не отрываясь от книги. Ему повезло, удалось найти работу на лето в группе по озеленению, работающей неподалеку от Сосалито. Далековато, чтобы ездить каждый день, даже если бы кто-то из его родителей захотел одолжить ему на лето машину (никто не захотел), но отец работал на строительстве недалеко оттуда, и мог высаживать Тодда на автобусной остановке по дороге утром, а на обратном пути там же забирать. Тодд был не в восторге от этого, он не любил ездить с отцом с работы домой, и уж совсем ему не нравилось ездить с ним на работу. По утрам он чувствовал себя наиболее беззащитным, в такое время грань между тем, кем он был, и тем, кем он мог быть, казалась наиболее тонкой. Еще хуже, если ночью снились кошмары, но если даже ничего не снилось, все равно было плохо. Однажды утром он вдруг осознал со страхом, почти с ужасом, что всерьез обдумывает, а не залезть ли в кейс к отцу, чтобы сесть за руль «порше» и проехать сквозь толпу людей на автобусной остановке, оставляя позади коридор, словно выкошенный ряд.

— Хочешь еще омлета, Тодд-о?

— Нет, па, спасибо. — Дик Бауден ел глазунью. Как можно вообще есть глазунью? Две минуты в микроволновке в режиме «гриль», а потом оставить еще на чуть-чуть. То, что получается на тарелке, похоже на гигантский мертвый глаз с катарактой, из которого, если ткнуть в него вилкой, потечет оранжевая кровь.

Он отодвинул омлет. Почти не притронувшись.

С улицы послышался звук шлепнувшейся на ступеньку утренней газеты.

Отец закончил готовить, выключил гриль и подошел к столу.

— Ты не голоден сегодня, Тодд-о?

Если ты еще раз так назовешь меня, я воткну этот нож прямо в твой чертов нос, пап-о.

— Не хочется что-то.

Дик с нежностью улыбнулся сыну, на ухе у Тодда осталось маленькое пятнышко крема для бритья.

— Это, наверное, из-за Бетти Траск у тебя пропал аппетит?

— Да, наверное. — Он широко улыбнулся, но улыбка сразу пропала, как только отец вышел из кухни за газетами. — А ты бы проснулся, если бы я сказал, какая она сучка, пап-о? Как бы тебе понравилось, если бы я сказал: «Между прочим, ты знаешь, что дочь твоего друга Рэя Траска одна из самых отъявленных шлюх в Санто-Донато? Она бы целовала свою собственную письку, если бы дотянулась, пап-о. Она только об этом и думает. Просто вонючая маленькая шлюха. За две банки кока-колы — она твоя на всю ночь. Она трахнется и с собакой, если не подцепит мужика. Ну как, проснулся, пап-о? Получил бодрящий заряд на весь день?»

Он злобно отмахнулся от этих мыслей, зная, что они все равно придут опять.

Вернулся отец с газетой. Тодд мельком взглянул на заголовок: ПО СВЕДЕНИЯМ ИЗ ГОСДЕПАРТАМЕНТА СУД НАД ШПИОНОМ ПРИБЛИЖАЕТСЯ.

Дик сел за стол.

— А Бетти — прелестная девушка, — продолжал он. — Она напоминает мне твою мать, когда я впервые ее встретил.

— Разве?

— Прелестная… юная… свежая. — Глаза Дика Баудена затуманились. Потом вновь заблестели и с тревогой остановились на лице сына. — Я не говорю, что твоя мать не привлекательная женщина. Но в том возрасте у девушек бывает такой… особый блеск, что ли, так вы говорите? Это ненадолго: вот он есть — и тут же пропал. — Он пожал плечами и развернул газету. — C’est la vie, мой мальчик.

Она — как текущая сучка. Вот откуда этот блеск.

— Ты не обижаешь ее, Тодд-о? — Отец совершал обычный галоп по газетным страницам до спортивных новостей. — Не слишком торопишься?

— Все круто, папа.

(Если он сейчас не прекратит, я… я… что-нибудь сделаю. Закричу. Плесну кофе ему в лицо. Что-нибудь…)

— Рэй считает, что ты — хороший парень, — рассеянно сказал Дик.

Он, наконец, добрался до спорта. За столом наступила блаженная тишина.

Бетти Траск отдалась ему в первую же встречу. Он увез ее на местную улицу любви после кино, потому что знал, что от него этого ждут. Они слюнявили друг друга с полчаса, а потом им было, что рассказать своим друзьям наутро. Она могла теперь с полным правом, закатывая глаза, рассказывать, как противилась, но парни ведь такие зануды, правда, а она ведь не из тех, кто спит с парнями на первом же свидании. Ее подружки согласятся, а потом дружными рядами пойдут в туалет, чтобы заняться своими делами: пудриться, менять тампоны, да мало ли что.

А ребята… тут надо было проявить себя. Попасть по крайней мере во вторую базу и попытаться попасть в третью. Потому что одно дело успехи у девчонок, и совсем другое — уважение ребят. Тодду было почти все равно, что о нем будут говорить, как о любовнике, лишь бы считали нормальным. А если даже не пытаться, то пойдет молва, начнут интересоваться, все ли у него как надо.

Поэтому он приводил девчонок на Джейнс-стрит, целовал их, щупал груди, шел немного дальше, чем позволяли. И все. Если девушка его останавливала, он довольно добродушно уговаривал, а потом провожал домой. И не надо было беспокоиться, что там завтра будут говорить в девчоночьем туалете. Не думать о том, что кто-то будет считать, что Тодд Бауден не вполне нормален. Разве что…

Разве что Бетти Траск была из тех девчонок, что трахаются на первом свидании. На каждом свидании. И между свиданиями тоже.

Первый раз это произошло примерно за месяц до этого проклятого сердечного приступа у нациста, и Тодд решил, что неплохо справился для девственника… Наверное, точно также и в бейсболе считается, что молодой питчер (отбивающий) хорошо провел главную игру сезона, если не получил ни одного предупреждения. Некогда было волноваться и нервничать.

Раньше Тодд всегда чувствовал, когда девушка решала, что на следующем свидании она позволит себя соблазнить. Он знал, что он симпатичный, привлекательный и что, кроме внешности у него большие перспективы. Таких ребят хитрые мамаши считают «хорошей партией». И когда он чувствовал, что вот-вот произойдет физическая капитуляция, начинал встречаться с другой девушкой. И что бы ни говорили о его личности, Тодд допускал, что, если бы начал встречаться с по-настоящему фригидной девушкой, то был бы счастлив встречаться с ней много лет. А может, даже женился на ней.

Но первый раз с Бетти все прошло нормально: в отличие от него она не была девственницей. Она помогла ему ввести член, и ему показалось, что для нее это в порядке вещей. А где-то на половине акта вдруг промурлыкала с одеяла, на котором они лежали: «Как мне нравится трахаться!». Таким тоном девушки обычно говорят о том, как любят клубничное мороженое.

Встречи потом — а их было всего пять (пять с половиной, если считать прошлую) — были не столь удачны. Наоборот, становились все хуже, словно в геометрической прогрессии, хотя даже сейчас он думал, что Бетти этого не знала (по крайней мере до вчерашнего вечера). На самом деле, совсем наоборот. Бетти, по-видимому, считала, что нашла поршень, о котором давно мечтала.

Тодд не чувствовал при этих встречах ничего, что должен был, по идее, чувствовать. Когда целовал, ее губы напоминали ему теплую сырую печенку. Когда ее язык был у него во рту, его интересовало, какие на нем могут быть инфекции, а иногда казалось, что чувствует запах ее внутренностей — неприятный металлический аромат, как хром. Ее грудь была похожа на пакеты с мясом. И не более.

Он спал с ней еще дважды, до сердечного приступа у Дуссандера. И каждый раз у него были все большие сложности с эрекцией. В обоих случаях ему помогла фантазия: она стояла голая перед всеми его друзьями и плакала. Тодд заставлял ее ходить туда-сюда между ними, а сам кричал: «Покажи сиськи! Покажи им, где у тебя дырка, дешевая шлюха! Раздвинь ягодицы! Вот так, наклонись и РАЗДВИНЬ их!»

Успех у Бетти был не случаен. Он оказался хорошим любовником не вопреки своим проблемам, а благодаря им. Эрекция — это еще полдела. И раз уж у тебя стоит, то должен наступить и оргазм. В четвертый раз, кода они этим занимались, ему пришлось молотить минут десять. Бетти Траск думала, что умерла и попала в рай, у нее было три оргазма, и вот-вот должен был наступить четвертый, когда Тодд призвал старую фантазию… а в сущности, первую фантазию. Он вспомнил девушку на столе, привязанную и беспомощную. Громадный искусственный фаллос. Резиновую грушу. И только тогда, отчаянный, потный и почти одуревший от желания кончить и прекратить этот ужас, увидел, что лицо девушки на столе — лицо Бетти. Это вызвало безрадостный резиновый спазм, который, как он предположил, и был оргазмом, по крайней мере технически. Через секунду Бетти зашептала ему на ухо, и ее теплое дыхание отдавало запахом фруктовой жевательной резинки: «Милый, мы здорово протащились. Просто класс».

Тодд чуть не заревел вслух.

Проблема сейчас была вот в чем: пострадает ли его репутация, если он прервет отношения с девушкой, которая явно за ним бегала? Станут ли интересоваться, почему? Отчасти он думал, что нет. Тодд помнил, как однажды шел позади двух старших ребят, когда был еще в восьмом классе, и слышал, как один из них рассказывал, что порвал со своей подружкой. Второй спросил, почему. «Надоела, я уже попользовался», — ответил первый, и оба заржали.

Если кто-нибудь спросит, почему я ее бросил, просто скажу, что уже ею попользовался. Но что, если она расскажет, что делали это всего пять раз? Этого достаточно? А сколько? Кто скажет?.. И что скажут тогда?

Эти мысли вертелись у него в мозгу, не давая покоя, как голодная крыса в замкнутом лабиринте. Смутно он знал, что превращает маленькую проблему в большую, и что сама его неспособность решить эту проблему уже говорит о том, как он ослаб. Но понимание не придавало силы что-то изменить в своем поведении, и он впадал в черную депрессию.

Колледж, Вот выход. Колледж может стать естественной причиной разрыва с Бетти, не вызывая вопросов. Но до сентября еще так далеко.

В пятый раз ему понадобилось минут двадцать, чтобы, наконец, возбудиться как следует, но Бетти заявила, что стоит и подождать. А потом, вчера, он не смог и этого.

— Что с тобой, в конце концов? — спросила она недовольно. После двадцати минут манипуляций с его вялым пенисом она устала и потеряла терпение. — Ты что, бисексуал?

Он чуть не дал ей по морде. Если бы с ним был его винчестер…

— Здорово, какой класс! Сын, поздравляю!

— Чего? — он поднял голову, вынырнув из своих черных мыслей.

— Ты попал в сборную средних школ южной Калифорнии по бейсболу! — Отец улыбался гордо и довольно.

— Разве? — он не сразу смог понять, о чем говорит отец, смысл слов медленно доходил до него. — А? Да, тренер Халлер что-то говорил мне об этом в конце года. Он сказал, что представит меня и Билли Делайонса. Но я не ожидал, что это будет.

— Господи, ты что, не рад?

— Я пытаюсь

(кому это нужно?)

осознать. — С большим трудом ему удалось улыбнуться.. — Можно посмотреть статью?

Отец протянул газету через стол и поднялся.

— Я сейчас разбужу Монику, пусть порадуется, пока мы не уехали.

О, Боже, только не это. Их двоих я не выдержу.

— Не надо. Она же больше не уснет. Лучше давай оставим газету на столе.

— Да, пожалуй, так и сделаем. Ты — чертовски сообразительный парень, Тодд.

Он похлопал сына по спине, и Тодд зажмурился. В то же время пожал плечами — вот хитрец, и отец засмейся. Тодд снова открыл глаза и посмотрел статью.

ЧЕТЫРЕ МАЛЬЧИКА ВОШЛИ В СБОРНУЮ ЮЖНОЙ КАЛИФОРНИИ — гласил заголовок. Ниже были их фотографии в форме команд — принимающий и игрок в поле слева — из «Феарвью Хай», мощный отбивающий из Маунтфорда и Тодд — крайний справа, открыто улыбающийся из-под козырька бейсболки. Он прочел статью и узнал, что Билли Делайонс попал во второй состав. Ну хоть этому можно было порадоваться. Делайонс мог теперь сколько угодно кричать, что он — методист, пусть, если ему от этого легче, но Тодда уже не провести. Он хорошо знал, что такое Билли Делайонс. Может, его стоило познакомить с Бетти Траск, тоже жидовкой. Он долго сомневался, но вчера ночью понял, что это так. Эти Траски только притворялись белыми. Одного взгляда на ее нос и смуглый цвет лица достаточно, а у ее отца это еще виднее. Поэтому у него и не встал. Все просто: его член понял разницу раньше, чем мозг. Кого они обманывают, называя себя Траски?

— Еще раз поздравляю, сын.

Он взглянул и сначала увидел протянутую руку отца, а уж потом его по-дурацки улыбающееся лицо.

Твой друган Траск — жид! — прокричал он мысленно прямо в лицо отцу. — Вот почему я не смог вчера трахнуть его шлюху-дочь! Вот поэтому!

И следом за этим откуда-то изнутри возник холодный голос и отсек поднимающуюся волну безумия, словно

(а ну возьми себя в руки)

стальной дверью.

Он пожал руку, простодушно улыбаясь гордому от радости отцу. Со словами: «Ну спасибо, па».

Они оставили на столе открытую на нужной странице газету и записку для Моники, которую сын написал по настоянию Дика, подписался он: «Твой сын — игрок сборной, Тодд».

Эд Френч, он же Трусишка, он же Кроссовка Пит и Кедман, а также Калоша, поехал в маленький прелестный приморский городок Сан-Ремо на совещание завучей. Совещание было напрасной тратой времени: единственное, в чем соглашались завучи, это не соглашаться ни с чем, и Френч безумно скучал на докладах и обсуждениях уже в первый день. В середине второго дня он понял, что Сан-Ремо ему тоже надоел. Среди прилагательных «маленький прелестный и приморский» ключевым, наверное, было слово «маленький». Город изобиловал великолепными видами и мамонтовыми деревьями, но в Сан-Ремо не было ни кинотеатра, ни кегельбана, а в единственный бар Эду идти не хотелось — там грязная автостоянка, забитая, пикапами и грузовиками, на большинстве из них передние бамперы были украшены наклейками с портретом Рейгана. Эд не боялся, что к нему привяжутся, просто не хотелось целый вечер глазеть на мужчин в ковбойских шляпах и слушать Лоретту Линн из музыкального автомата.

Так что на третий день совещания, продолжавшегося невероятные четыре дня, он сидел в номере отеля «Холидей», в номере со сломанным телевизором и ужасным запахом из туалета. Был еще бассейн, но в это лето Эда мучила страшная экзема, и он боялся умереть прямо в купальном костюме. Без одежды он напоминал прокаженного. До начала следующего рабочего совещания (помощь детям с дефектами речи — что означало: нужно что-то сделать для детей, которые заикаются, или у которых заячья губа, или волчья пасть, но прямо так назвать нельзя, нет, Боже сохрани, иначе снизят жалование) он пообедал в единственном в Сан-Ремо ресторане, спать не хотелось, а по единственному телеканалу шел повтор «Очарованных».

Поэтому он стал бесцельно листать телефонный справочник, не задумываясь о том, что делает, просто так, на всякий случай, вдруг встретит кого-нибудь, кто настолько без ума от чего-нибудь маленького, или прелестного, или приморского, что живет в Сан-Ремо. Он подумал, что, наверное, этим занятием кончают все, кому скучно в отелях «Холидей» по всему миру — они начинают искать забытого друга или родственника, чтобы позвонить. Только и всего: «Очарованные», Библия и телефон. А если даже и удается отыскать кого-нибудь и дозвониться, то о чем говорить? «Фрэнк! Ну как ты поживаешь? И между прочим, как оно там — маленькое, прелестное или приморское?» Именно так. Дать человеку сигару и устроить ему пожар.

Да, пока он валялся на кровати, перелистывая тоненький справочник домашних телефонов и пробегая глазами колонки, ему показалось, что он знал кого-то из Сан-Ремо, торговца книгами? Или кого-то из многочисленной родни Сандры? Партнера по покеру из колледжа? Родственника кого-нибудь из учащихся? Это уже поближе, но точнее он никак не мог вспомнить.

Он продолжал вспоминать, и почувствовал, что уже почти задремал, когда его вдруг осенило. Тут же сел, совершенно проснувшись.

Лорд Питер!

Недавно повторяли эти истории об Уимзи по каналу PBS — «Облака-свидетели», «Реклама на убийство», «Девять портных». Они с Сандрой смотрели с удовольствием. Уимзи играл актер Иан Кармайкл, и Сандра была от него без ума. Настолько без ума, что Эд, которому казалось, что Кармайкл совсем ее похож на Лорда Питера, даже злился.

— Сэнди, у него лицо неправильной формы. Да еще эти вставные зубы, Господи!

— Ради Бога, — живо отзывалась Сандра с дивана. — Ты просто ревнуешь. Он такой красивый.

— Папа ревнует, папа ревнует, — пропела маленькая Норма, прыгая по комнате в пижаме с уточками.

— Тебе уже час назад следовало лечь в кровать, — сказал Эд, глядя на нее желтым глазом. — И если замечу, что ты еще здесь, ты, пожалуй, об этом пожалеешь.

Маленькая Норма тут же смутилась. Эд снова повернулся к Сандре.

— Я помню, года три или четыре назад, у меня был ученик Тодд Бауден, и его дедушка приходил на беседу. Вот он действительно был похож на Уимзи.

— Уим-зи, Вим-зи, Дим-зи, Джим-зи, — снова запела маленькая Норма, — Уим-зи, Бим-зи, тра-ля-ля.

— Тихо, вы оба! — сказала Сандра. — А по-моему, он просто восхитителен.

Несносная женщина!

Но разве дедушка Тодда не уехал в Сан-Ремо, выйдя на пенсию? Конечно, так. Тодд был одним из лучших учеников девятого класса в тот год. Потом вдруг в один прекрасный момент его отметки резко ухудшились. Старик пришел, рассказал обычную, далеко не новую историю о семейных неурядицах и уговорил Эда оставить все как есть и подождать, может все наладится само собой. Эд считал, что старинное «само собой обойдется» не сработает, потому что, если сказать подростку «учись, работай или умрешь», он скорее выберет последнее. Но старик был очень настойчив (а может, это просто из-за сходства с Уимзи), и Эд согласился дать Тодду время исправиться до следующей раздачи хвостовок. И черт его побери, он исправился! Эд подумал, что старик влез все-таки в семейные дрязги и кого надо отшлепал. По его виду можно было даже ожидать, что он не только мог бы это сделать, но сделал бы с удовольствием. А потом, буквально два дня назад, он увидел фотографию Тодда в газете — его направили в сборную команду Южной Калифорнии по бейсболу. Это особенно приятно, если учесть, что отбор каждую весну проводится из более чем пятисот претендентов-школьников. Эд подумал, что ни за что бы не вспомнил, как зовут деда, если бы не эта фотография в газете.

Он еще раз перелистал справочник, более целенаправленно, водя пальцем по колонкам мелкого шрифта, и наконец нашел: Бауден Виктор С., Ридж-лейн, 403. Эд набрал номер и услышал длинные гудки с той стороны. И уже решил положить трубку, как вдруг старик ответил: «Алло?»

— Здравствуйте, мистер Бауден. Это Эд Френч. Из средней школы Санто-Донато.

— Слушаю вас. — Вежливо, но не более. Конечно, он не узнал. Ведь столько лет прошло, четыре года, а у стариков так часто бывает: что-то забывается время от времени.

— Вы меня не помните?

— А мы разве встречались? — Бауден насторожился, а Эд улыбнулся. Старик кое-что забывает, но не хочет, чтобы кто-то об этом знал. Ею отец тоже стал таким.

— Я был завучем у вашего внука Тодда четыре года назад. А звоню, чтобы вас поздравить. Ему отлично удалось преодолеть все неудачи, когда он стал старшеклассником, правда? И теперь оправдывает прозвище Всезнайки, он впереди всех. Здорово!

— Тодд! — сказал старик, и его голос сразу подобрел. — Да, он отлично поработал. Второй в своем классе. А девочка, которая его обошла, занималась на бизнес курсах. — Нотка презрения добавилась в голосе. — Мой сын позвонил и предложил привезти меня на выпускной бал Тодда, но я сейчас в коляске. В январе прошлого года я сломал бедро. Мне не хотелось появляться в коляске. Но у меня есть фотография с выпускного вечера, я поставил ее в холле, еще бы! Родители Тодда очень им гордятся. И я, конечно, тоже.

— Да, думаю, мы помогли ему справиться с трудностями, — сказал Эд, улыбаясь. Но улыбка у него была слегка удивленной: почему-то голос у дедушки Тодда был не совсем тот. Правда, они виделись давно.

— Трудности? Какие трудности?

— Я о том нашем с вами разговоре. Когда у Тодда были проблемы с успеваемостью четыре года назад.

— Я не совсем вас понимаю, — медленно произнес старик. — Я никогда не осмеливался обсуждать дела сына Ричарда. Из-за этого могли быть только неприятности, да еще какие. Вы, должно быть, ошиблись, молодой человек.

— Но…

— Здесь какая-то ошибка. Наверное, вы спутали меня с дедушкой другого ученика.

Эд был поражен. В его жизни редко случались моменты, когда он не знал, что сказать. Если кто и перепутал, то только не он.

— Ну хорошо, — неуверенно сказал Бауден. — Спасибо, что позвонили, мистер…

Эд снова обрел дар речи:

— Я здесь, в городе, мистер Бауден. На совещании завучей. Я освобожусь завтра в десять, после последнего доклада. Нельзя ли мне заехать на… — он заглянул в справочник, — на Ридж-лейн ненадолго, чтобы вас увидеть?

— А с какой, собственно, целью?

— Просто из любопытства. Дело, конечно, прошлое, уже много воды утекло, но четыре года назад отметки Тодда покатились вниз просто стремительно. Он стал так плохо заниматься, что я послал ему домой вместе с табелем письмо с просьбой прийти на беседу вместе с одним из родителей, а еще лучше с обоими. Но пришел его дедушка, очень приятный мужчина, назвавшийся Виктором Бауденом.

— Но я вам уже сказал…

— Да, я знаю. Все равно, я ведь говорил с кем-то, выдававшим себя за дедушку Тодда. Сейчас это уже не важно, но лучше один раз увидеть. Я не отниму у вас много времени, так, несколько минут. Да я и не могу больше, ибо должен быть дома к ужину.

— Время — это все, что у меня есть, — суховато ответил Бауден. — Я буду дома целый день, так что заезжайте, пожалуйста.

Эд поблагодарил и положил трубку. Он сидел на кровати, задумчиво глядя на телефон. Потом встал, достал пачку сигарет «Филиз Черутс» из кармана спортивной куртки, висевшей на спинке стула. Надо было идти) начинался семинар, и если опоздает, отметят его отсутствие. Он прикурил сигарету от фирменной спички отеля «Холидей», кинул ее в фирменную пепельницу. Потом подошел к окну и долго смотрел во двор.

Это уже не важно, сказал он Баудену, но для него-то это важно. Он не привык, чтобы дети обманывали его вот так, и был очень расстроен. Технически, предположил он, еще могло быть объяснение старческим склерозом или маразмом, но по голосу Виктора Баудена нельзя сказать, что он впал в детство. И все-таки, черт побери, его голос звучал по-другому.

Неужели Тодд Бауден его надул?

Он решил, что это могло быть. По крайней мере — теоретически, ведь Тодд такой умный мальчик. И мог провести кого угодно, не только Эда Френча. Мог подделать подписи матери и отца на хвостовках, полученных за неуспеваемость. Многие дети, когда получают хвостовки, открывают в себе недюжинные способности к фальсификациям. Тодд мог с помощью пятновыводителя подделать оценки в табелях за вторую и третью четверть для родителей, а потом исправить обратно, чтобы классный руководитель ничего не заметил, даже если бы посмотрел табель. Двукратное применение пятновыводителя заметить можно, но при более пристальном изучении, и не в классе, когда учитель собирает их назад. Хорошо, если удается собрать все до звонка, не говоря уже о том, чтобы рассматривать по одному.

А что касается окончательных оценок Тодда, то они снизились не более, чем на три десятых в среднем — каких-то две четверти с плохими оценками из двенадцати. Остальные оценки были как-то несимметрично выше, что сглаживало разницу. А многие ли родители смотрят в журнал успеваемости, который ведется департаментом Калифорнии по образованию?! Особенно родители таких способных учеников, как Тодд? Бауден? На обычно гладком лбу Эда Френча появились морщинки.

Сейчас уже не важно. Это была истинная правда. В старших классах Тодд занимался образцово: никаким обманом нельзя заработать в среднем 94 балла. Мальчик будет учиться в Беркли, так говорилось в статье, и его родители, должно быть, очень этим гордятся. Конечно, они этого заслуживают. Эду все чаще казалось, что низменные стороны американской жизни — грязные притоны, легкая нажива, доступные наркотики, бездумный секс, мораль — становятся все хуже с каждым днем. И когда ребенок, несмотря ни на что вырастает яркой личностью, родители могут с полным правом им гордиться.

Сейчас это уже не важно… но кто все-таки был этим подставным дедушкой?

Это не давало покоя. Кто? Неужели Тодд пошел в местное агентство Гильдии уличных актеров и подал заявку? МОЛОДОМУ ЧЕЛОВЕКУ С ПРОБЛЕМАМИ В УЧЕБЕ НУЖЕН ПОЖИЛОЙ МУЖЧИНА В ВОЗРАСТЕ 78–80 ЛЕТ, ЧТОБЫ ИЗОБРАЗИТЬ ДЕДУШКУ ОПЛАТА ПО ТАРИФУ ПРОФСОЮЗА. У-гу. Абсурд. Но кто этот взрослый, который хранил безумную тайну? И по какой причине?

Эд Френч, он же Трусишка, он же Калоша Эд, просто не знал. А поскольку это было уже не важно, то потушил сигарету и поехал на семинар. Но мысли были далеко.

Дуссандер спал неспокойно, ему опять снились кошмары.

Они ломали забор. Тысячи, миллионы. Они выбегали из джунглей и бросались на забор с колючей проволокой под током, и вот он стал явно клониться внутрь. Некоторые стойки согнулись и упали прямо на утоптанный плац, пуская синие искры. А конца им все не было. Фюрер был безумцем, Раммель был прав. Если бы подумал, если бы он хоть когда-нибудь подумал — это все можно было изменить. А теперь их миллиарды, они заполнили всю Вселенную, и все пришли за ним.

— Старик, проснитесь, старик! Дуссандер. Проснитесь.

Сначала он подумал, что это голос из кошмара.

Говорили по-немецки, значит, это все еще кошмар. Именно поэтому голос был такой пугающий. Если он проснется, все кончится, поэтому он начал всплывать…

Рядом с его кроватью верхом на стуле сидел мужчина, настоящий. Это он говорил: «Проснитесь, старик». Он был молод, не больше тридцати. За очками в тонкой металлической оправе — изучающий взгляд темных глаз. Длинные темные волосы доходили до воротника, и сначала Дуссандер принял его за переодевшегося мальчика. Но это был не мальчик, на нем был старомодный синий костюм, слишком теплый для калифорнийского климата. На лацкане пиджака небольшой серебряный значок. Серебро используют, чтобы убивать вампиров и оборотней. Значок был в форме еврейской звезды.

— Это вы мне говорите?

— А кому же еще? Вашего соседа нет.

— Хейзела? Да, он выписался вчера.

— Вы уже проснулись?

— Да, но вы, кажется, меня с кем-то путаете. Меня зовут Артур Денкер. Вы, наверное, ошиблись палатой.

— Меня зовут Вайскопф. А вас — Курт Дуссандер.

Дуссандер хотел облизать губы — и не смог.

Может быть, это все еще кошмарный сон, не более, чем новая фаза. Принесите мне бродягу и тесак, мистер еврейская-звезда-на-лацкане, и я развею вас, как дым.

— Я не знаю никакого Дуссандера, — сказал он молодому человеку. — Я вас не понимаю. Может, позвать сестру?

— Вы все понимаете, — сказал Вайскопф. Он уселся поудобнее и убрал прядь волос со лба. Будничность его жеста развеяла остатки надежд Дуссандера.

— Хейзел, — сказал Вайскопф, указывая на пустую кровать.

— Хейзел, Дуссандер, Вайскопф, — мне эти имена ничего не говорят.

— Хейзел упал с лестницы, когда прибивал водосточный желоб к стене дома, — сказал Вайскопф. — И сломал позвоночник. Возможно, он уже никогда не сможет ходить. К сожалению. Но это не единственная трагедия в его жизни. Он был узником лагеря смерти в Патине, где погибли его жена и две дочери. В Патине, которым командовали вы.

— Думаю, у вас с головой не все в порядке, — сказал Дуссандер. — Мое имя Артур Денкер. Я приехал в эту страну после смерти жены. А до этого…

— Избавьте меня от вашей сказочки, — сказал Вайскопф, поднимая руку. Он не забыл вашего лица. Вот этою.

Вайскопф жестом фокусника сунул в лицо Дуссандеру фотографию. Это был один из тех снимков, которые давным-давно ему показывал мальчик. Молодой Дуссандер в лихо сдвинутой на бок кепке СС с тросточкой под мышкой.

Дуссандер заговорил, медленно, по-английски, тщательно произнося слова;

— Во время войны я работал механиком на заводе. В мои обязанности входило следить за производством рулевых колонок и систем питания для броневиков и грузовиков. Позже помогал строить танки «Тигр». Моя резервная часть была мобилизована во время битвы за Берлин, и я сражался достойно, хотя и не долго, После войны я работал в «Меншлер Моторс Уоркс», пока…

— Пока не пришлось бежать в Южную Америку. С золотом, переплавленным из зубов евреев, серебром, переплавленным из украшений евреев, и секретным счетом в швейцарском банке. Вы знаете, мистер Хейзел вернулся домой счастливым. Нет, у него был ужасный момент, когда проснулся в темноте и понял, кто его сосед. Но сейчас ему лучше. Он чувствует, что Господь сниспослал на него благодать — он сломал себе позвоночник, чтобы стать инструментом при поимке одного из самых страшных извергов человечества в истории.

Дуссандер говорил медленно, тщательно произнося слова;

— Во время войны я работал механиком на заводе…

— Перестаньте. Ваши документы не выдерживают серьезной критики. Я это знаю, и вы тоже. Вас раскрыли.

— В мои обязанности входило следить за производством…

— Трупов! Так или иначе, вы будете в Тель-Авиве еще до Рождества. На этот раз власти, сотрудничают с нами, Дуссандер. Американцы хотят доставить нам удовольствие, и вы как раз то, что нам его доставит…

— …за производством рулевых колонок и систем питания для броневиков и грузовиков. Позже я помогал строить танки «Тигр».

— Ну, не будьте занудой, перестаньте.

— Моя резервная часть была мобилизована…

— Ну ладно, я еще вернусь. И очень скоро.

Вайскопф встал и вышел из палаты. Его тень качнулась на стене и тоже пропала. Дуссандер закрыл глаза. Интересно, правду ли говорил Вайскопф о сотрудничестве с американцами. Три года назад, когда в Америке был кризис с нефтью, он бы в это поверил. Но глупые иранские военные затруднили поддержку Израиля американцами. Так что, возможно. Но какая разница? Так или иначе, законно или незаконно, но Вайскопф и компания его возьмут. Когда речь заходит о нацистах, они становятся непримиримыми, а когда упоминаются концлагеря, просто сходят с ума.

Он весь дрожал. Но теперь он знал, что нужно делать.

Личные дела и документы учеников, прошедших через среднюю школу Санто-Донато, хранились в старом, запутанном складе. Склад был недалеко от заброшенной станции. Мрачный и гулкий, с запахами мастики, краски и моющих средств, он также служил хранилищем хозяйственных принадлежностей. Эд Френч приехал сюда вместе с Нормой после обеда, около четырех часов. Сторож, впустивший их, сказал, что нужные Эду документы хранятся на четвертом этаже, и проводил их в низкое звенящее помещение, которое повергло Норму в нехарактерное для нее молчание.

Она пришла в себя на четвертом этаже — скакала и прыгала среди стеллажей, уставленных коробками и папками, пока Эд искал и, в конце концов, нашел Папки с табелями за 1975 год.

Он снял вторую коробку и стал перебирать: БАРК, БАСТВИК, БАСУЭЛЛ, БАУДЕН. Он вытащил табель, нетерпеливо потряс головой и подошел с ним поближе к высоким запыленным окнам.

— Не бегай здесь, дорогая, — сказал через плечо дочери.

— Почему, папа?

— Потому что тебя могут поймать тролли, — ответил он и поднес табель к свету.

Так и есть. Этот табель, пролежавший уже четыре года в папках, был тщательно, почти профессионально подделан.

— Боже мой, — пробормотал Эд Френч.

— Тролли, тролли, тролли! — весело напевала Норма, танцуя и кружась по проходам.

Дуссандер медленно шел по коридору больницы. Он все еще неуверенно стоял на ногах. Поверх белой больничной пижамы надел синий халат. Был вечер, где-то после восьми, и у сестер была пересменка.

В ближайшие полчаса будет неразбериха — он заметил, что при пересменке всегда бывает суматоха. В это время сестры сверяли записи, сплетничали и пили кофе на посту, который был как раз за углом, около питьевого фонтанчика.

То, что он искал, располагалось напротив фонтанчика. Его никто не заметил в большом коридоре, который в этот час напоминал длинный гулкий вокзал за минуту до отправления поезда. Ходячие с травмами медленно прогуливались туда-сюда, одни в таких же халатах, как и он, другие — придерживая полы пижам. Обрывки музыки из разных приемников доносились из многочисленных палат. Входили и выходили посетители. В одной палате кто-то смеялся, а мужчина в конце коридора, похоже, плакал. Прошел врач, уткнувшийся в книгу в мягкой обложке.

Дуссандер подошел к фонтанчику, сделал глоток, вытер рот ладонью и посмотрел на запертую дверь напротив. Эта дверь была всегда закрыта… по крайней мере теоретически. Но он заметил, что иногда она не заперта, и там никого нет. Чаще всего это случалось во время пересменок, когда сестры собирались за углом. Дуссандер все это заметил своим натренированным зорким взглядом человека, скрывающегося уже долгие годы. Жаль, что нельзя понаблюдать за этой дверью еще хотя бы недельку, нет ли опасных мест в его плане — ведь другого случая уже не будет. Но ждать нельзя. Его статус оборотня может еще и продержится два-три дня, а может, все произойдет завтра. Он не смел ждать. Когда все выплывет наружу, за ним будут следить постоянно.

Он сделал еще один глоток, Опять вытер рот и посмотрел по сторонам. Потом спокойно, не торопясь, прошел через холл, повернул ручку и вошел в кладовку для лекарств. Если дежурная случайно окажется за столом, то скажет, что он — всего лишь близорукий мистер Денкер. Извините, дорогая леди. Я подумал, что это туалет. Очень глупо.

Но комната была пуста.

Глазами пробежал он по верхней полке слева. Ничего, только капли для глаз и ушей. Вторая полка: слабительные и свечки. На третьей полке он увидел снотворное: «Секонал» и «Веронал». Он сунул флакон «Секонала» в карман халата. Потом вернулся к двери и вышел, не оборачиваясь, с недоуменной улыбкой на лице: это явно не туалет. А, вон он, рядом с фонтанчиком. Как глупо.

Дуссандер подошел к двери с большой буквой «М», зашел внутрь и вымыл руки. Потом по коридору вернулся в свою наполовину личную палату, ставшую теперь совсем персональной после выписки пресловутого мистера Хейзела. На тумбочке между кроватями стоял стакан и пластиковый кувшин с водой. Жаль, что нет виски. Очень жаль. Но таблетки все равно попадут точно внутрь, независимо от того, чем их запивать.

— Морис Хейзел, салют, — сказал он со слабой усмешкой, наливая воды в стакан. После стольких лет пребывания в тени, стольких лиц, казавшихся знакомыми в парках, ресторанах и на автобусных остановках, его узнал и выдал человек, с которым никогда не был знаком. Это почти смешно. Он едва обменялся парой взглядов с этим Хейзелом, послал же Бог этого Хейзела вместе с его сломанным хребтом. Но если подумать, это не почти смешно, это очень смешно.

Он положил в рот три таблетки, запил водой, потом взял еще три. В палате напротив два старика играли на тумбочке в карты и ругались. У одного из них грыжа. Что у второго, Дуссандер не знал. Камни в желчном пузыре, а может, в почках. Или опухоль. Или аденома. Ужасы старости. Как их много…

Налил еще воды, но таблеток больше глотать не стал. Приняв слишком много таблеток можно все испортить. Его может вырвать, и тогда все остальное тоже уйдет из желудка, сохранив ему жизнь для всяческих унижений, изобретенных американцами и израильтянами. Дуссандер не хотел расставаться с жизнью, как домохозяйка в истерике. Это глупо. Когда почувствует сонливость, он примет еще. Тогда все будет, как надо.

До него донесся старческий дребезжащий голос одного из игроков в карты: «Два раза четверка в десять очков, потом в пятнадцать плюс эти — восемнадцать, и валет — девятнадцать. Как тебе такой расклад!»

— Не волнуйся, — доверительно ответил старик с грыжей. — Я скидываю сразу. Играю в ящик.

Сыграть в ящик, — подумал Дуссандер, засыпая. Какая точная фраза, американцы вообще любят поговорки. Среди них есть отличные. «Гроша ломаного не стоит», «Деньги не пахнут», да мало ли еще.

Они думают, что у них в руках, а он вот возьмет и сыграет в ящик прямо у всех на глазах.

Больше всего ему вдруг стало досадно, что не может оставить мальчику записку. Жаль, нельзя предупредить, чтобы был осторожен. Ведь он слушал старика, а тот все-таки оступился. Жаль, что не может рассказать мальчику, что в конце концов он, Дуссандер, стал его уважать, хотя никогда и не любил, И что разговаривать с ним было лучше, чем прислушиваться к потоку собственных мыслей. Но любая записка, даже самая невинная, может навлечь на мальчика подозрения, а Дуссандеру этого не хотелось. Ему и так не сладко придется месяца два, в ожидании, что придет какой-нибудь агент и начнет задавать вопросы о некоем документе, обнаруженном в личном сейфе, арендованном Куртом Дуссандером, он же Артур Денкер… Но со временем мальчик поймет, что он не лгал, никакого сейфа нет. И не нужно сейчас впутывать мальчика, пока он сам сможет продержаться.

Дуссандер протянул руку, которая показалась длиною в километр, к стакану с водой и принял еще три таблетки. Поставил стакан на место, закрыл глаза и устроился поудобнее на мягкой-мягкой подушке. Он никогда в жизни так не хотел спать, и сон его будет долгим. И спокойным.

Если только не будет кошмаров.

Эта мысль его потрясла. Кошмары? Господи, только не это. Только не этот кошмар. Только не навсегда, ведь уже нельзя будет проснуться, никогда… Нет…

С внезапным ужасом он попытался проснуться. Казалось, что из кровати вырастают руки и тянутся, чтобы схватить его, — худые руки с голодными пальцами.

(НЕТ!!!)

Его мысли оборвались на крутой спирали, уводящей в темноту, и он покатился по спирали, как по смазанным рельсам, все ниже и ниже, туда, где одни только сны.

По субботам в доме Бауденов никто не вставал раньше девяти, В то утро в 9.30 Тодд и его отец читали за столом, а Моника, любившая поспать подольше, все еще наполовину сонная, молча подавала им омлет, сок и кофе.

Тодд читал фантастику, а Дик с головой ушел в «Архитектурный Дайджест», когда принесли газету.

— Хочешь, я схожу за ней, па?

— Я сам.

Дик принес газету, отхлебнул кофе и тотчас же, едва взглянув на первую страницу, поперхнулся.

— Дик, что с тобой? — спросила Моника, подходя к нему.

Дик откашливался, кофе пошел не в то горло, и пока Тодд с удивлением смотрел на него поверх книжки, Моника хлопала мужа по спине. На третьем ударе ее взгляд скользнул по газетному заголовку, и рука повисла в воздухе, как у статуи. Глаза выкатились и буквально чуть не выпали на стол.

— Господи, Боже мой! — только и смог произнести Дик Бауден сдавленным голосом.

— Что это?.. Даже не верится… — начала Моника и замолкла. Она посмотрела на Тодда. — Дорогой…

Отец тоже смотрел на него.

Встревоженный, Тодд обошел вокруг стола:

— В чем дело?

— Мистер Денкер, — сказал Дик… и не смог продолжать.

Тодд прочел заголовок и понял все. Крупными черными буквами было набрано: «НАЦИСТСКИЙ ПРЕСТУПНИК ПОКОНЧИЛ С СОБОЙ В БОЛЬНИЦЕ САНТО-ДОНАТО». А ниже — две фотографии. Обе Тодд уже видел. На одной Артур Денкер был на шесть лет моложе и стройнее. Тодд знал, что снимок сделал уличный фотограф-хиппи, и старик купил его, чтобы случайно не попал в чужие руки. На другом снимке был офицер СС по имени Курт Дуссандер, кокетливо, а кто-то скажет надменно, держащий трость под мышкой, в кепке, сдвинутой на бок.

Если поместили снимок, сделанный хиппи, значит, они побывали в доме Дуссандера.

Тодд быстро просмотрел статью, голова у него шла кругом. Ничего о бродягах. Но трупы все равно найдут, а когда найдут, это станет известно всем. Перед его глазами замелькали заголовки: «КОМЕНДАНТ ПАТИНА НЕ ПОТЕРЯЛ ХВАТКИ». «УЖАС В ПОДВАЛЕ НАЦИСТА». «ОН НИКОГДА НЕ ПРЕКРАЩАЛ УБИВАТЬ».

Ноги у Тодда Баудена подкосились.

Словно издалека он слышал, как резко закричала мать:

Держи его, Дик! Он падает!

Слово

(падаетпадаетпадает)

повторялось в мозгу снова и снова. Он смутно чувствовал, как отец подхватил его, а потом, на какое-то время, Тодд отключился, не видя и не слыша ничего.

Эд Френч ел кекс, когда развернул газету. Он закашлялся, издав странный, сдавленный звук, и выплюнул непрожеванные кусочки на стол.

— Эдди! — с тревогой воскликнула Сандра Френч, — Что с тобой?

— Папа подавился, папа подавился, — объявила маленькая Норма с нервным восторгом, а потом с азартом помогла матери шлепать Эда по спине. Эд почти не чувствовал ударов. Он все еще сидел, уставившись в газету.

— Что случилось, Эдди? — опять спросила Сандра.

— Это он! Он! — прокричал Эд и так сильно ткнул пальцем в газету, что продырявил несколько листов. — Этот человек! Лорд Питер!

— Ради Бога, объясни толком!

— Это дедушка Тодда Баудена!

— Кто? Этот военный преступник? Эдди, ты с ума сошел!

— Но это он, — Эд почти рыдал, — Боже всемогущий, это он!

Сандра Френч долго внимательно рассматривала фотографию.

— Он совсем не похож на Питера Уимзи, — наконец сказала она.

Тодд, белый, как мел, сидел на диване между матерью и отцом.

Напротив них расположился седеющий вежливый полицейский детектив по имени Риклер. В полицию предложил позвонить отец Тодда, но Тодд позвонил туда сам, и его голос срывался и переходил то на бас, то на фальцет, как когда-то, когда ему было четырнадцать.

Он закончил исповедь. Рассказ получился не очень длинным. Он говорил механически и бесстрастно, что очень напугало Монику. Ему было уже почти восемнадцать, это так, но во многом он оставался мальчишкой. А такое может испугать его на всю жизнь.

— Я читал ему… я не знаю. «Тома Джонса», «Мельницу у ручья». Она оказалась ужасно скучной. По-моему, мы ее так и не дочитали. Какие-то рассказы Готорна — я помню, ему особенно понравились «Каменное лицо» и «Молодой хозяин Браун». Начинали читать «Записки Пиквикского клуба», но ему не понравилось. Он сказал, что у Диккенса получается смешно, только если он пишет серьезно, а Пиквик — так, шалость. Так и сказал — «шалость». Мы подружились, когда читали «Тома Джонса», нам он обоим нравился.

— Но это было четыре года назад, — уточнил Риклер.

— Да, я иногда заходил к нему и после, но в старших классах я ездил через весь город… а еще ребята ведь любят погонять мяч… потом еще уроки, знаете, как бывает.

— У тебя стало меньше времени.

— Да, меньше, вы правы. Приходилось больше заниматься, зарабатывать баллы, чтобы поступить в колледж.

— Тодд — способный ученик, — заметила Моника почти машинально. — Он закончил школу вторым по успеваемости. Мы были так рады.

— Конечно, я думаю, — сказал Риклер с теплой улыбкой. — Я знаю двух ребят в Фэарвью, ниже в долине, так они способны только к спортивным занятиям. — Он снова обратился к Тодду. — Ты больше не читал ему после того, как пошел в старшие классы?

— Нет, иногда читал ему газету. Я приходил, и он просил меня прочесть заголовки. В свое время он интересовался Уотергейтом. И он всегда хотел знать курсы акций, от этих колонок он просто балдел, мама, извини.

Она потрепала его по руке.

— Я не знаю, почему его так интересовали акции, но это так.

— У него было немного акций, — сказал Риклер, — За счет них он и жил. А знаете, какое невероятное совпадение? Человек, который вложил за него деньги в акции, был осужден за убийство в конце сороковых. У Дуссандера в доме нашли пять комплектов документов на разные имена. Хитрый был человек.

— Я думаю, он хранил акции где-нибудь в банке, в сейфе, — заметил Тодд.

— Простите, что? — Риклер поднял брови.

— Его акции, — повторил Тодд. Его отец, который тоже глядел удивленно, теперь кивнул Риклеру.

— Его акции были в ящике под кроватью, — пояснил Риклер, — вместе с фотографией, где он — Денкер. А что, сынок, у него был сейф в банке? Он говорил об этом?

Тодд задумался, потом покачал головой:

— Я просто подумал, что там все держат свои акции. Я не знаю. Эти все… все эти события просто… понимаете… выбили меня из колеи. — Он покачал головой в изумлении, которое было совершенно естественным. Он и правда был поражен. Хотя понемногу его инстинкт самосохранения просыпался. Он почувствовал нарастающую настороженность и первые признаки уверенности. Если бы у Дуссандера был сейф в банке для хранения своего подстраховочного документа, то чего же он не положил туда свои акции? И фотографию?

— Мы сейчас работаем над этим с израильтянами, — сказал Риклер, — но неофициально. И я бы попросил вас не упоминать об этом, если вы решите встречаться с прессой. Они — профессионалы. Там есть человек по имени Вайскопф, он бы хотел завтра поговорить с тобой, Тодд. Если ты и твои родители не возражают.

— Думаю, не возражают, — ответил Тодд, но почувствовал холодок первобытного страха от мысли, что его будут разнюхивать те же ищейки, что преследовали Дуссандера треть его жизни. Дуссандер относился к ним с уважением, и об этом стоило помнить.

— Мистер и миссис Бауден. Вы не возражаете, если Тодд побеседует с мистером Вайскопфом?

— Если Тодд не возражает, — сказал Дик Бауден, — Я бы тоже хотел присутствовать. Я читал об этих членах Моссада…

— Вайскопф не из Моссада. Он — тот, кого израильтяне называют сотрудником спецслужбы. На самом деле он преподает идиш и — не поверите — английскую литературу. А еще он написал две книги. — Риклер улыбнулся.

Дик поднял руку:

— Кто бы он ни был, я не собираюсь позволять ему травить Тодда. Я читал, что эти парни иногда слишком профессионально работают. Может, он и не такой. Но я хочу, чтобы и вы, и этот Вайскопф запомнили, что Тодд хотел помочь старику. Тодд ведь не знал, что старик не тот, за кого себя выдавал…

— Не надо, пап, — сказал Тодд со скромной улыбкой.

— Я просто хочу, чтобы вы помогли нам, — сказал Риклер. — Я понимаю и одобряю ваше беспокойство, мистер Бауден. Но вот увидите, этот Вайскопф приятный неназойливый человек. У меня вопросов больше нет, но я хочу немного рассказать о том, что больше всего интересует израильтян. Тодд ведь был у Дуссандера дома, когда у старика случился сердечный приступ и он попал в больницу…

— Он попросил меня прийти, чтобы прочесть ему письмо, — сказал Тодд.

— Да, мы знаем, — Риклер наклонился вперед, уперев локти в колени, галстук свесился на пол, как отвес, — Израильтян очень интересует это письмо. Дуссандер был крупной рыбой, но он — не последний, так говорит Сэм Вайскопф, и я с ним согласен. Они считают, что Дуссандер мог знать и о других. Многие из них еще живы, и живут себе где-нибудь в Южной Америке, но не исключено, что они могут быть и в других странах… включая Соединенные Штаты. Вы знаете, они схватили человека, бывшего унтеркомманданте из Бухенвальда, в вестибюле отеля в Тель-Авиве.

— Неужели? — удивилась Моника.

— Да, — кивнул Риклер. — Два года назад. Так вот, дело в том, что израильтяне считают, что письмо, которое Тодд читал Дуссандеру, могло быть от кого-то из таких же рыбок. Может, они и правы, а может, и нет. В любом случае они хотят знать точно.

Тодд, который возвращался в дом Дуссандера и сжег письмо, сказал:

— Лейтенант Риклер, я буду рад помочь вам или этому Вайскопфу, но письмо было по-немецки. Его было очень тяжело читать. Я чувствовал себя идиотом. Мистер Денкер… Дуссандер… волновался все больше и просил меня читать по буквам слова, которые он не мог понять из-за моего, сами понимаете, какого произношения. Но мне кажется, он все понимал. Помню, он засмеялся и сказал: «Да, да, вот так и надо». А потом сказал что-то по-немецки. Это было за пару минут до сердечного приступа. Что-то вроде «Думкоп». По-моему, это по-немецки «дурак».

Он неуверенно смотрел на Риклера, радуясь в душе этой лжи. Риклер кивал:

— Да, мы понимаем, что письмо было по-немецки. Доктор в приемном покое слышал твой рассказ и подтвердил его. Но само письмо, Тодд… Ты помнишь, что случилось с ним?

Вот оно, — подумал Тодд, — Теперь пропал.

— По-моему, оно лежало на столе, — сказал Дик. — Я брал его взглянуть. На почтовой бумаге, но я не помню, на каком оно было языке.

— Тогда оно должно быть там, — сказал Риклер. — Вот этого мы не можем понять.

— Его нет? — спросил Дик. — То есть его там не было?

— Не было и нет.

— Может, кто-нибудь взломал дверь? — предположила Моника.

— Взламывать не было необходимости, — сказал Риклер. — В суматохе, когда его увозили, дверь забыли запереть, Сам Дуссандер, по-видимому, и не думал о том, чтобы попросить кого-нибудь запереть дом, Когда он умер, его ключ так и оставался у него в брюках. Дом не был заперт со времени приезда скорой помощи и до тех пор, пока мы не опечатали его сегодня ночью в 2.30.

— Да, непонятно.

— Нет, — сказал Тодд. — Я вижу, к чему клонит лейтенант Риклер. — Он и вправду хорошо это видел. Только слепой не увидел бы, — Почему вор не взял ничего кроме письма? Да еще написанного по-немецки. Это не вяжется. У мистера Денкера, в общем, нечего красть, но вломившийся вор смог бы найти что-нибудь получше.

— Ты правильно понял, — сказал Риклер. — Здорово.

— Тодд когда-то хотел быть детективом, когда вырастет, — сказала Моника и слегка взлохматила его волосы. С тех пор, как он вырос, ему не нравилось, когда она так делает, но сейчас он не возражал. Боже, какой он ужасно бледный! А сейчас, по-моему, он больше склонен к истории.

— История — хорошее занятие, — одобрил Риклер, — Можно быть историком-следователем. Ты читал когда-нибудь Джозефину Тей?

— Нет, сэр.

— Не важно. Жаль, что у моих ребят все стремления заканчиваются желанием увидеть, как «Ангелы» выиграют в этом году кубок.

Тодд смущенно улыбнулся и промолчал.

Риклер снова стал серьезным:

— Как бы там ни было, я расскажу вам нашу версию. Мы считаем, что кто-то, может даже из Санто-Донато, знал, кто был Дуссандер.

— Неужели?

— Да. Кто-то знал правду. Может, еще один скрывающийся нацист. Я понимаю, что это похоже на книжки Роберта Ладлама, но кто может поручиться, что в том тихом предместье скрывался только один нацист? И когда Дуссандера увезли в больницу, мы полагаем, этот мистер Икс проник в дом и забрал изобличающее письмо. И сейчас его пепел уже плывет где-то в канализации.

— Это тоже мало вероятно, — сказал Тодд.

— Почему, Тодд?

— Ну, если бы у мистера Денк… у Дуссандера был приятель из лагеря или просто старый нацистский приятель, зачем бы он звонил мне и просил прийти и прочесть ему это письмо? Если бы вы только слышали, как он поправлял меня и все такое… По крайней мере, этот приятель-нацист, о котором вы говорите, умел бы читать по-немецки.

— Резонно. Если только этот другой не прикован к инвалидной коляске и не слепой. Мы же не знаем. Это может быть и сам Борман, он даже не посмел бы выходить и показывать лицо.

— Слепому и инвалиду не очень-то легко красть письма, — сказал Тодд. Риклер опять посмотрел с восхищением:

— Правильно. Но слепой может украсть письмо, даже если не сможет прочесть. Или нанять кого-нибудь.

Тодд обдумал это и снова кивнул, но одновременно пожал плечами, чтобы показать, что идея все-таки притянута за уши. Риклер пошел гораздо дальше Роберта Ладлама прямо в объятия Сакса Ромера. Но притянута она за уши или нет, какая, собственно, разница? Важно лишь то, что этот Риклер что-то вынюхивает, и этот жидок Вайскопф тоже. Черт бы побрал это дурацкое письмо. Если бы тогда у него было время подготовиться, а не выдумывать экспромтом что попало! И вдруг он вспомнил о своем винчестере, заряженном и лежащем на полке в прохладном темном гараже. Он отогнал эту мысль, и его ладони стали влажными.

— Ты знал кого-нибудь из друзей Дуссандера? — спросил Риклер.

— Друзей? Нет. К нему одно время приходила женщина убирать дом, но потом она переехала, а другую он искать не стал. Летом он нанимал мальчика подстригать газон, но, по-моему, в этом году и этого не делал. Трава здорово отросла, правда?

— Да, мы спрашивали у многих, скорее всего, он никого не нанимал. Ему кто-нибудь звонил?

— Конечно, — небрежно сказал Тодд. Это был лучик света, может быть даже путь к отступлению, казавшийся более-менее безопасным. Телефон Дуссандера на самом деле звонил раз пять, не больше, за все время их с Тоддом знакомства: торговцы, агенты организаторов опросов общественного мнения, спрашивающие о сухих завтраках, и просто случайные звонки. Телефон нужен был ему только на случай болезни… так и случилось в конце концов, гори он синим пламенем в аду. — Ему звонили раз, а тои два в неделю.

— И он отвечал по-немецки? — быстро спросил Риклер. Похоже, он заинтересовался.

— Нет, — ответил Тодд, вдруг насторожившись. Ему не понравился интерес Риклера, что-то в нем было не так, Тодд почувствовал опасность. Он был в этом уверен, и ему пришлось изо всех сил держать себя в руках, чтобы не покрыться потом. — Он вообще много не говорил. Помню пару раз он сказал что-то типа: «Сейчас здесь мальчик, который мне читает. Я перезвоню тебе позже».

— Я уверен, что это он! — воскликнул Риклер, потирая руками колени. — Ставлю жалование за две недели, что это он! — Он захлопнул блокнот (в котором, как Тодд успел заметить, он не писал, а рисовал каракули) и встал. — Я хочу поблагодарить вас всех за то, что уделили мне время. Особенно тебя, Тодд. Конечно, что для тебя это большой удар, но скоро все кончится. Мы собираемся сегодня днем перевернуть его дом вверх дном от подвала до чердака, а потом поставить обратно. Уже вызвали специалистов. Найдем и следы телефонных собеседников Дуссандера.

— Я надеюсь, — сказал Тодд.

Риклер пожал всем руки и ушел. Дик спросил Тодда, не хочет ли он перед обедом поиграть во дворе в бадминтон. Тодд ответил, что не хочет ни бадминтона, ни обеда и ушел в свою комнату, опустив голову и ссутулившись. Родители обменялись сочувствующими, встревоженными взглядами. Тодд лег на кровать и стал глядеть на потолок и вспоминать о своем винчестере. Он так ясно представлял его. Представил, как засунет его голубоватый стальной ствол прямо в ее скользкое еврейское причинное место — это то, что ей надо — член, который всегда стоит. Ну как, тебе нравится, Бетти? Представил, как спрашивает ее. Скажи, когда хватит, ладно? Он представил, как она вскрикивает. И наконец, ужасная тупая улыбка появилась на его лице. Конечно, ты только скажи мне, сучка… ладно? Ладно? Ладно?..

От невысокого человечка, пришедшего в отделение полиции, ужасно пахло. Непередаваемое сочетание гнилых бананов, прогорклого масла и тараканьего помета, плюс содержимое городского мусоровоза. На нем были ветхие, неопределенного цвета брюки, полосатая рубашка и выцветшая утепленная голубая куртка, молния которой болталась, как зубы пигмея на веревочке. Подошвы и верх обуви держались с помощью липкой ленты. На голове невообразимо грязная шляпа. Он был похож на смерть в похмелье.

— О Боже, убирайся отсюда! — закричал дежурный сержант. — Ты же не арестован, Хэп! Клянусь Богом! Клянусь матерью! Только убирайся! Мне же нужно дышать!

— А мне нужно поговорить с лейтенантом Бузманом.

— Он умер, Хэп. Вчера. Мы все потрясены. Так что иди отсюда и дай нам спокойно его оплакать.

— Мне нужно поговорить с лейтенантом Бузманом! — сказал Хэп громче.

Его дыхание тоже несло шлейф запахов пиццы, леденцов от кашля «Холлс» и красного крепленого вина.

— Ему пришлось по делу уехать в Сиам, Хэп. Так что иди отсюда подальше.

— Мне нужно поговорить с лейтенантом Бузманом и я не уйду, пока не увижу его!

Дежурный сержант вылетел из комнаты. Он вернулся минут через пять вместе с Бузманом, высоким немного сутулым мужчиной лет пятидесяти.

— Только забери его к себе, Дэн, хорошо? — попросил дежурный. — Это же нормально?

— Пошли, Хэп, — сказал Бузман, и через минуту они оказались в небольшом закуточке, где и был кабинет. Бузман предусмотрительно открыл единственное окно и включил вентилятор, прежде чем сесть.

— Чем могу служить, Хэп?

— Ты все еще занимаешься теми убийствами, лейтенант?

— Бродяг? Да, они все еще на мне.

— Я знаю, кто их укокошил.

— Хэп, это правда? — спросил Бузман. Он закуривал трубку. Он редко курил трубку, но ни вентилятор, ни открытое окно не спасали от чудовищного запаха Хэпа. «Еще немного, — подумал Бузман, — и краска на стенах свернется и осыплется». Он вздохнул.

— Помнишь, я говорил, что Сонни разговаривал с парнем за день до того, как его нашли изрезанным в той трубе? Помнишь, лейтенант Бузман, как я это говорил?

— Я помню.

Несколько бродяг, околачивавшихся возле Армии спасения и бесплатной столовой в паре кварталов от нее, рассказывали одну и ту же историю о двух убитых бездомных: Чарлзе «Сонни» Бракетте и Питере «Поли» Смите. Они видели молодого парня, он говорил и с Сонни, и с Поли. Никто точно не знал, уходил ли Сонни с этим парнем, но Хэп и два других подтвердили, что видели, как Поли Смит ушел с ним. Им казалось, что парень был несовершеннолетний и просил помочь купить бутылку муската в обмен на часть содержимого. Несколько других бродяг заявили, что видели такого парня поблизости. Описание парня было отличным, подходящим для суда, словно получено из неоспоримых источников. Молодой, белый, с белокурыми волосами. Что еще нужно для портрета?

— Так вот я вчера был в парке, — сказал Хэп, — и… случайно наткнулся на кипу старых газет…

— Хэп, в этом городе за бродяжничество наказывают по закону.

— Я их просто убирал, — тоном праведника заявил Хэп. — Люди ужасно мусорят. Я выполнял общественную работу, лейтенант. Просто скромную общественную работу. Некоторые газеты были недельной давности.

— Да, Хэп, — сказал Бузман.

Он смутно вспомнил, что был голоден и с нетерпением ждал обеда. Как давно это было.

— И когда я проснулся, одна газета упала мне прямо на лицо, я посмотрел и увидел парня. Я так и подпрыгнул на месте. Вот, смотри, это тот парень. Вот здесь на снимке.

Хэп достал смятый, пожелтевший газетный лист из кармана куртки и развернул его. Бузман наклонился вперед уже с интересом. Хэп положил лист ему на стол, и он смог прочесть заголовок: «ЧЕТЫРЕ МАЛЬЧИКА ВОШЛИ В СБОРНУЮ ЮЖНОЙ КАЛИФОРНИИ». Ниже четыре фотографии.

— Который из них, Хэп?

Хэп указал грязным пальцем на фото справа:

— Это он. Здесь написано, что его зовут Тодд Бауден.

Бузман перевел взгляд с фото на Хэпа и подумал, что в мозгу Хэпа остались клетки, способные еще как-то работать после стольких лет пропитывания дешевым вином и периодических уколов.

— Хэп, а ты уверен? Он на фото в бейсболке, и не понять, какие у него волосы.

— Улыбка, — сказал Хэп. — Он так улыбался. Он точно так улыбался Поли, такой классной улыбкой, когда они вместе уходили. Я узнаю эту улыбку через тысячу лет. Это точно он, тот парень.

Бузман уже не так внимательно слушал, он напряженно думал и вспоминал. Тодд Бауден. Что-то знакомое в этом имени. Что-то, что беспокоило еще больше, чем то, что герой местной средней школы может шататься с бродягами. Ему казалось, что это имя прозвучало в разговоре сегодня утром. И он нахмурился, стараясь вспомнить.

Хэп ушел, а Дэн Бузман все пытался это вспомнить, когда вошли Риклер и Вайскопф, и звук их голосов, когда они пили кофе в дежурке, помог ему наконец все сложить вместе.

— Боже правый, — сказал лейтенант Бузман и торопливо поднялся.

И мать, и отец предложили отменить свои Планы на после обеда (Моника — покупки, а Дик — гольф с бизнесменами) и остаться дома с Тоддом, но Тодд сказал, что ему лучше побыть одному. Он подумал, что надо почистить винтовку и как следует все обдумать. Постараться все разложить по полочкам.

— Тодд, — начал Дик и вдруг понял, что не знает что сказать. Он подумал, что его отец в такой ситуации посоветовал бы помолиться. Но сменились поколения, и Баудены уже не были так религиозны. — Все бывает, сынок, — закончил он, запинаясь, потому что Тодд все еще смотрел на него. — Постарайся об этом не думать.

— Все будет нормально, — ответил Тодд.

Когда они ушли, Тодд вынес тряпки и ружейное масло на скамейку около розовых кустов. Потом вернулся в гараж за винчестером. Положил его на скамью, разобрал. Сладковатый запах роз приятно щекотал ноздри. Он тщательно чистил винтовку, мурлыча какую-то песенку и даже иногда насвистывая ее сквозь зубы. Потом снова собрал винтовку. Он мог бы это сделать и в темноте. Мысли его блуждали. Идея пострелять по мишеням не сильно вдохновляла сегодня, но все равно зарядил винтовку. Сам себе признался, что не знает зачем.

Нет, ты знаешь, Тодд-малыш. Как говорится, час пробил.

И вот тут-то на дорожку въехал ярко-желтый «сааб». Человек, вышедший из машины, показался слегка знакомым, но Тодд узнал его только, когда он захлопнул дверцу и направился к нему. Тодд увидел кроссовки — открытые, светло-голубые. Вот и говори потом о проклятии из прошлого. Прямо по дорожке к Тодду приближался Калоша Эд Френч, Кедман.

— Привет, Тодд. Сто лет не виделись.

Тодд прислонил винтовку к скамейке и улыбнулся широко и победно.

— Привет, мистер Френч. Что привело вас в эту дикую часть города?

— Твои родители дома?

— He-а. А они вам нужны?

— Нет, — сказал Эд Френч после долгого раздумья, — Нет, пожалуй, нет. Наверное, лучше, если мы с тобой просто поговорим. Хотя бы для начала. Может быть, ты сможешь дать всему разумное объяснение. Хотя я очень сильно сомневаюсь.

Он вытащил из кармана газетную вырезку. Тодд понял, что там, еще до того, как Калоша Эд передал ее, и второй раз за сегодня увидел два снимка Дуссандера. Снятый уличным фотографом был обведен черным фломастером. Тодду все стало ясно: Френч узнал «дедушку». А теперь хотел рассказать об этом всему миру, хотел стоять у истока хорошей новости. Старый добрый Калоша Эд со своей дурацкой болтовней и идиотскими кроссовками.

Полиции будет интересно, конечно, они уже интересуются. Он это знал. Почувствовал примерно через полчаса после ухода Риклера. Словно высоко летел на воздушном шаре, а потом холодная стальная стрела пронзила ткань шара, и теперь он резко снижался.

Звонки — вот где он попался. Чертов Риклер так ловко расставил сети. А он, как идиот, очертя голову, ринулся в эту западню. Ему звонили раз или два в неделю. Пусть они обыщут всю Южную Калифорнию в поисках мифического нациста. Отлично. Разве что телефонная компания даст другую информацию. Тодд не знал, может ли телефонная компания сказать, как часто используется телефон для местных звонков… но Риклер так посмотрел…

А потом письмо. Он неосторожно сказал Риклеру, что дом не ограблен, и Риклер, несомненно, ушел с мыслью, что если Тодд так в этом уверен, значит сам приходил туда… Так оно и было, но не один, а три раза: один раз забрал письмо, и еще пару раз приходил в поисках еще чего-нибудь изобличающего. Но ничего не нашел, даже гестаповской формы, ее Дуссандер за четыре года куда-то задевал.

А потом еще трупы. Риклер ничего о них не сказал.

Сначала Тодд подумал, что это хорошо. Пусть они поищут подольше, пока он соберется с мыслями и обдумает свою версию. Можно не беспокоиться о земле, запачкавшей его одежду, когда он закапывал тело, все было выстирано в ту же ночь. Он сам высушил все, зная, что Дуссандер может умереть, и тогда все откроется. Осторожность превыше всего, так сам Дуссандер любил говорить.

Потом постепенно до него дошло, что это совсем не хорошо. Погода теплая, а в такую погоду запах из подвала был сильнее. В последний его визит он его явно ощущал. Естественно, полиция не могла не заинтересоваться им и не найти источник этого запаха. Тогда почему Риклер скрыл это? Приберегал на потом? Хотел сделать маленький гнусный сюрприз? А если Риклер начинает планировать маленькие гнусные сюрпризы, значит, он что-то подозревает. Тодд поднял глаза от вырезки и увидел, что Калоша Эд не смотрит на него. Он смотрит на улицу, хотя там ничего не происходит. Риклер может подозревать, только и всего.

Если только не появится конкретное свидетельство связи его со стариком.

Именно такое свидетельство мог дать Калоша Эд Френч, Смешной человек в паре смешных кроссовок. Такой смешной человек не достоин жить. Тодд взялся за ствол винчестера.

Да, Калоша Эд — недостающее звено в их цепочке. Они никогда бы не смогли доказать, что Тодд помогал Дуссандеру скрывать одно из его убийств. Но после свидетельства Калоши Эда они докажут сговор. И этим не кончится. Потом они возьмут его фотографию и начнут показывать бродягам в районе Миссии. Дальний прицел, естественно, Риклер уцепится. Если можно повесить одно из убийств на него, можно повесить и другие. А что потом? Потом суд.

Отец, конечно, наймет целую кучу адвокатов. И адвокаты его, конечно же, вытащат. Свидетельства слишком случайны. Он произведет благоприятное впечатление на присяжных. Но его жизнь все равно будет испорчена. Газеты будут смаковать подробности, вытащат их на свет, как полуразложившиеся трупы из подвала Дуссандера.

— Этот человек с фото приходил ко мне, когда ты учился в девятом классе, — резко сказал Эд, снова поворачиваясь к Тодду. — Он сказал, что он твой дедушка. А теперь оказывается, что он разыскиваемый военный преступник.

— Да, — сказал Тодд.

Его лицо стало странным. Оно превратилось в лицо манекена из универмага. Все здоровье, жизнь и веселость словно ушли из него. Осталась только пугающая бессмысленная пустота.

— Как это произошло? — спросил Эд, он хотел задать этот вопрос, как громогласное обвинение, а вместо этого вопрос прозвучал грустно, растерянно и фальшиво. — Как же это произошло, Тодд?

— Как? Одно за другим, — сказал Тодд и взял винтовку. — Вот так и произошло. Просто одно… за другим. — Он щелкнул предохранителем и наставил винтовку на Калошу Эда. — Это звучит глупо, но так получилось. Вот и все.

— Тодд, — сказал Эд, вытаращив глаза. Он отступил назад. — Тодд, ты же не хочешь… пожалуйста, Тодд. Мы можем поговорить. Можем обсу…

— Обсуждайте с этим чертовым фрицем в аду, — сказал Тодд и нажал курок.

Выстрел нарушил тишину жаркого и безветренного дня. Эд Френч прислонился к своему «саабу». За спиной он схватил и оторвал дворник с лобового стекла. И тупо смотрел, как кровь растекается по его голубой водолазке, потом выронил дворник и посмотрел на Тодда.

— Норма, — прошептал он.

— Ладно, — сказал Тодд. — Как скажешь, парень.

Он выстрелил в Калошу Эда опять, и половина головы Эда исчезла в кровавых брызгах.

Эд повернулся, как пьяный, и стал пытаться открыть дверцу водителя, вновь и вновь повторяя имя дочери сдавленным слабеющим голосом. Тодд выстрелил еще раз, прицелившись в основание позвоночника, и Эд упал. Ноги немного подергались на гравии, потом перестали.

«Слишком тяжелая смерть для завуча», — подумал Тодд, издав короткий смешок. И в ту же секунду страшная боль, как игла, пронзила его мозг, он закрыл глаза.

Когда открыл их снова, то почувствовал себя лучше, чем в последние месяцы — а может даже, чем в последние несколько лет. Все нормально. Все сложилось.

Пустота ушла с лица, уступив место какой-то дикой красоте.

Он вернулся в гараж и взял все свои патроны, больше четырехсот. Положил их в сумку, повесил сумку на плечо. Когда снова вышел на улицу, он взволнованно улыбался, глаза бегали, так улыбаются мальчишки в день рождения, на Рождество и в День независимости. Эта улыбка предвещала салюты, елочные балы, тайные знаки и тайные встречи, круг почета после триумфа в игре, когда восторженные болельщики несут игроков в город на плечах. Исступленная улыбка светловолосых мальчиков, уходящих на войну в шлемах, похожих на угольные ведерки.

— Я — повелитель мира! — громко закричал он в синее небо и на секунду поднял винтовку над головой.

Потом пошел к тому месту на склоне, где земля уходила круто вниз, а поваленный ствол служил убежищем.

Его сняли оттуда лишь через пять часов, когда уже почти стемнело.