— Да чтоб тебя, — снегоход встал окончательно и не подавал больше признаков жизни. Он уже полчаса как выделываться начал, но вроде бы шел, а теперь сдох и не подает признаков жизни. Съездил на деляну, называется.

Слезая с взбрыкнувшей машины, совершенно закономерно провалился в глубокий снег, едва ли не по пояс. Матерясь, выбрался на буранку и стянут теплую перчатку вытащил телефон из внутреннего кармана куртки. Связи нет, ну кто бы сомневался? Сильный порыв ветра швырнул мне в лицо пригоршню снега. Еще и буран начинается, хотя прогноз не предвещал ничего подобного, и с утра погода была хоть и морозная, но ясная. Так, и что мне делать? Думай, Петр Федорович, думай. Голова, чтобы думать дана. Так, сколько я проехал, когда этот слишком разрекламированный агрегат сдох? Километров пять где-то. Значит, до дороги еще столько же. Связи нет, буран начинается. Придется идти. Может, где-нибудь по дороге хоть одна полосочка мелькнет, чтобы на звонок хватило. Хорошо еще костюм хороший, не должен замерзнуть.

Приняв решение, как это всегда бывало, побрел по накатанной буранке в сторону дороги, где стояла моя машина и ждала хозяина, которому в башку втемяшилось сунуться в тайгу в гордом одиночестве. Хоть бы Толяна дождался, идиот. Когда себя ругаешь, вроде бы и идется неплохо, только вот сложно, все равно проваливаешься, хоть и не по пояс, но по яйца кое-где случается. А ветер все усиливался. И уже становилось плохо видно, куда ногу ставить, потому что ветер старался как можно скорее замести все следы пребывания здесь человека.

Примерно через час, я сел прямо в снег, зачерпнул горсть и сунул в рот. Пить хотелось страшно, а еще спать. Глаза просто сами собой слипаться начали. Так, вот этого вообще никак нельзя допускать. Уснуть сейчас — это гарантированно не проснуться! Вставай Петька, и иди. Завтра на участок заступать, еще отдохнуть надо успеть.

Ноги гудели и поднимаясь я даже застонал от боли. Здесь никого нет, кроме меня, так что, можно и постонать, все равно никто не услышит. Заниматься надо больше, Петруха, чтобы не выть из-за гудящих ног. Раз работа не слишком тяжелая, но вполне себе денежная, значит надо вон, хотя бы в зал походить железо потягать. Или жениться на ком-нибудь уже, а то так и помрешь бобылем. Вон Танька из лаборатории, чем тебя не устраивает? И симпатичная, и в постели не бревно. Так ведь нет же, стоит ей только робко намекнуть о том, чтобы съехаться, так ты тут же хвостом мести начинаешь. И к Светке под бочок бежишь. Она хоть и дура дурой, но красивая и, что самое главное, без претензий. Подарки вот любит, и чтобы блестели. Или же айфон очередной. Ну, почему нет? Деньги позволяют, недаром пересилил себя и подался-таки на север, как раз, чтобы подзаработать, да так и залип. Уже второй контракт к концу подходит, а домой к Европам поближе почему-то и не тянет. Вон, даже о доме задумался, лес выписал. На деляну-то и поехал, идиот.

Нога подвернулась, и я упал лицом в плотный снег. Отплевываясь, кое-как сел. Да, вот так пробираться — это не за приборами на перекачивающей нефть станции сидеть в качестве дежурного инженера смены, тут работать надо. Но как же холодно. И глаза сами собой закрываются. Я всего лишь пару секунд подержу их закрытыми и дальше пойду. Судя по ощущениям, до дороги-то всего-ничего осталось… Как холодно…

Бледный подросток, лет тринадцати-четырнадцати на вид, худой и нескладный лежал на кровати в промерзшей комнате, единственной на этой почтовой станции и прислушивался к тому, о чем говорили его сопровождающие. Уже несколько дней он страшно мерз и никак не мог согреться, но не признавался в этом, а сопровождающие его офицеры и даже приставленный специально, чтобы заботиться о нем лакей, не замечали, что он становился все слабее день ото дня. Они стремились как можно скорее пересечь границу Пруссии, и на такие мелочи, как пробивающая его время от времени дрожь, не обращали внимания. Сегодня было особенно холодно и страшно хотелось спать. Но мальчик старательно вслушивался в тихий разговор, благо говорили они по-немецки, и с пониманием проблем не возникало. Вот только расслышать удавалось далеко не все.

— Фон Мирбах отписался, наконец-то. Вот, когда мы заселялись в эту дыру, курьер привез письмо, — грубоватый голос в котором слышалось раздражение, заставлял мальчика вздрагивать и плотнее закутываться в тонкое одеяло, которое совсем его не грело. — Бракель мертв, и его племянник поспешил проститься с дядюшкой.

— Но как мы, дьявол всех раздери, проедем через Берлин? — второй голос был не столь резким, но и в нем звучало ставшее уже привычным за эти дни, пока они выбирались из Киле и ехали до Берлина, раздражение.

— У нас есть документы подорожные на имя графа Дюкера, — через некоторое время ответил первый голос. — Вот так и поедем. Как знать, может быть, так получится даже быстрее. — Воцарилось молчание. Оно было настолько длинным, что появилось ощущение, будто говорившие уже уснули. Мальчик вздохнул и закрыл глаза, чтобы погрузиться в так манящую его пустоту, в которой хотя бы дикий холод не ощущался настолько резко. Но тут второй голос проговорил.

— Что-то не нравится мне, как герцог выглядит. Такой уж бледный да немощный, того и гляди душа тело покинет.

— Да ладно, нам его главное до места довезти, а там уже не наше дело, как его будут делать более представительным, достойным его будущего титула. Давай уже спать, завтра вставать рано надо будет, чтобы без задержек Берлин проехать.

Мальчик натянул одеяло повыше. Вот так, никому ты и не нужен вовсе, хоть и предполагал, что, уехав из Киле тебя ждет совершенно другая чудесная жизнь. Только вот, похоже, что ничего не поменялось. Только декорации будут другие, да чужая непонятная речь, которую придется как-то понимать, чтобы знать, когда о тебе разные гадости начнут говорить. Чтобы потом, когда ты станешь, наконец, императором, суметь отыграться за все хорошее.

Мальчик даже на заметил, как из уголка глаза выкатилась одинокая слезинка и скрылась в волосах. Как же холодно, и как тянет спать. Спать…

Меня разбудил укол, словно я на иголку какую напоролся, вслед за которым то место на боку, куда он пришелся, стало немилосердно зудиться. Я пошевелился, чтобы добраться рукой до зудящегося места, чтобы уже поскрести его хорошенько, и тут же почувствовал, как чья-то рука крепко сжимает мое плечо, а потом включился слух, и я услышал мужской голос.

— EureHoheit*. Eure Hoheit, wacht auf, es ist Zeit aufzustehen**, — я приоткрыл один глаз. Телевизор что ли работает? Какой-то иностранный канал по тарелке теперь транслируется? Тогда почему нет перевода? Хотя, французские же тоже без перевода идут, просто я его немного знаю, что поделать, если партнеры у нашего отделения исключительно с французского сектора. Вот французские каналы меня не слишком и раздражают, а вот этот прямо по ушам резанул. — Eure Hoheit, wir müssen los.*** — и тут меня начали трясти, видимо, пытаясь разбудить. — Eure Hoheit, wir müssen los, — повторил мужской голос и в нем послышалось раздражение. Что это за язык? Похож на немецкий. Вот только я по-немецки знаю «Гитлер капут», и на этом мои лингвистические познания в данном языке заканчиваются. Приподнявшись на локтях, я промычал, показывая, что проснулся.

— М-м-м, — и тут же резко сел, сбрасывая с плеча чужую руку, распахнув глаза. Где я? Что это за мужик, который меня будит и говорит предположительно на немецком языке. Что-то опять кольнуло, как перед тем, как меня начали столь интенсивно будить, на этот раз в ногу. Опустив взгляд, я увидел клопа, ползущего по моей ноге. — А-а-а, — вскочив, я принялся отряхиваться, потому что меня посетило странное подозрение, что этот клоп здесь не один. И только через минуту до меня дошло, что я спал одетым, да и одет я как-то странно, и рост мой должен быть вроде бы повыше, а комната так странно оформлена… Где я?! И тут же споткнулся, как бы не о собственную ногу, и рухнул на грязный пол, с которого попытался вскочить, с ужасом осознавая, что у меня ничего не получается. Вот тут-то паника накрыла меня с головой, но, как ни странно, я, вместо того, чтобы впасть в полноценную истерику, принялся обдумывать свое странное положение. Так, я возвращался с деляны, снегоход заглох, я долго шел, потом упал и… черт, я, кажется, заснул, а когда проснулся, то не в сугробе, как вроде бы предполагалось, а на какой-то странной хате с клопами. А еще здесь где-то стоит какой-то мужик, говорящий со мной по-немецки, который я вообще не понимаю. Ладно, если брать за основу тот факт, что меня спасли и притащили… ну не знаю, в сторожку какую-нибудь, то при чем здесь все остальные странности, и почему, черт всех раздери, этот мужик пытается говорить со мной по-немецки?

— Что здесь за крики? — судя по звукам в комнату вошел еще один мужик и задал вопрос на русском языке, но с жутким акцентом.

— Герцог изволит дурачиться, — недовольно ответил ему тот, кто до этого спрашивал меня о чем-то по-немецки. Подняв голову, я увидел стоящих передо мной мужчин. Они словно только что отыграли в массовке какого-то исторического фильма или сериала, во всяком случае, надетая на них одежда именно на это и намекала: сюртуки, белые чулки, штаны в обтяжку, переведя взгляд на себя, я еще раз убедился, что одет примерно так же. Только сюртука не было. Зато была белая рубашка, мятая, словно из задницы вытащенная… ах, да, я же в ней спал, и кружевное жабо, или как эта фигня на шее называется?

— И что ему привиделось на этот раз? — он даже не скрывал своего презрения. Похоже, что нахождение рядом с «герцогом», весьма тяготит его и он просто мечтает, когда уже избавится от этого присутствия.

— Не знаю, горящие угли? Вы же помните, Корф, что его высочество является признанным фантазером, и его вечные россказни более всего напоминают обычную ложь, когда он слишком уж увлекается, — мужик протянул мне руку снова что-то сказав по-немецки, отчего мне на ум пришло осознание, что они говорят по-русски, чтобы я не понял, о чем именно идет речь. Это было так странно, что я даже растерялся и молча ухватился за протянутую руку, позволяя себя поднять с пола. Насколько же они не уважают и презирают «герцога», если намеренно переходят при нем на язык, которого он в теории не понимает? Тот, который меня поднял с пола, сделал попытку усадить меня на постель, но я, вспомнив огромное количество ползающих по простыням клопов, отрицательно замотал головой, вырывая руку и садясь на стул. — Позовите Румберга, а то я уже невыносимо устал терпеть эти капризы, — мужик отреагировал на мой отказ поджатыми губами. Он едва глаза не закатывал, всем своим видом показывая, как сложно ему приходится с «герцогом». Этими своими ужимками он вызывал во мне настолько острую неприязнь, что я даже не пытался ее скрывать, глядя на него исподлобья. Впрочем, он отреагировал на мой взгляд полнейшим равнодушием, словно подобное отношение не было для него новостью.

Корф кивнул и вышел из комнаты, а я сидел в некоей прострации и пытался понять, почему его так называют? Это имя, или такое вот прозвище, немного странное. И самое главное, почему меня это так интересует. Хоть что, лишь бы прекратить задавать себе вопросы совсем другого порядка. Корф вернулся быстро, тот, с кем я оставался в комнате, не успел даже еще что-то спросить у меня по-немецки, потому что в этом случае я вынужден был бы признаться, что ни черта не понимаю, и что лучше уж общаться по-русски, раз он, хоть и с чудовищным акцентом, но умеет говорить на этом языке, который я считал до сегодняшнего дня родным. Сейчас не считаю, потому что не просто же так эти двое уверены, что я понимаю исключительно немецкий. С трудом сдержав истеричный смех, я закрыл лицо руками. Похоже, что мне уже вот-вот пора будет в дурку на ПМЖ перебираться. Говорят, что, если сам сдашься, то будут послабления в виде конфеток на полдник и освобождения от смирительной рубашки.

В комнату вошел дюжий мужик, более всего напоминающий какого-то гренадера. Да и одет он был в военную форму, если я что-то в этом понимаю. Только вот форма была древняя и я понятия не имею, в какой стране такую вообще носили. Я вообще могу ориентироваться в своих познаниях лишь на два с половиной сериала на исторические темы, которые смотрел с Танюхой, вот она пищала в голос от всех этих дам и мусье и прекрасно могла отличить фижмы от кринолина, а сюртук от редингота, меня лишь хватило на то, чтобы вообще запомнить эти названия. И как по мне, так форма всех армий была одинаковой, по-моему, только у англичан более красная, а так: лосины, ботфорты, длинные сюртуки, как в таких вообще можно хоть как-то удобно двигаться, и тем более воевать, лично для меня оставалось загадкой, обязательные шляпы разного фасона с перьями, разной ценности, а у самых продвинутых — парики. Где-то читал, что, вроде бы по этим шляпам их и отличали друг от друга. Ну и по разговорам, ежели не по-русски говорит, значит, условный враг. Почему условный? Да потому что от иностранцев в Российской армии было не протолкнуться, как по мне, так своих надо было выращивать, а не по миру не самых крутых, надо сказать, вояк собирать. Потому что, кто тебе самым самых отдаст-то? Когда самому могут пригодиться, даже, если провинились в чем-то не слишком уж вопиющим. У этого же типа зверской наружности, кстати, был парик нахлобучен, ну такой, белый с крысиным хвостиком и обязательной черной летной.

Я как завороженный смотрел на его приближение, лишь краем сознания, которое сейчас билось в панике от непонимания происходящего, отмечая, что зацикливаюсь на таких странных предметах как парик, как имя Корфа лишь бы продолжать не думать о том, что вообще происходит.

Стукнула дверь, и я, оглядевшись по сторонам, понял, что нахожусь в комнате наедине с этим дюжим мужиком, вроде бы его второй, имени которого я так и не услышал и который поспешил выйти из комнаты, как только появился гренадер, называл Румберг.

— Ваше высочество, — вот это неожиданность. Вопреки моим ожиданиям, он говорил на жутко ломанном русском, а не на немецком, и к счастью, я его хотя бы понимал. — Надо ехать. — Я молчал, глядя на него, хлопая глазами. — Я помогу вам одеться. И нужно тренировать язык. Понимаю, что не хочется, но так надо. Тетя будет недовольна, если вы не сможете с ней общаться на этом варварском языке. Она чтит память отца и в вашем лице видит ему замену. Поэтому на ее решение может повлиять ваша неприязнь, которую вы испытываете к ее стране и языку. Мне это тоже не нравится, но ваш дядя все равно не подпустил бы вас к шведскому трону. Боюсь, если бы мы не уехали, он решился бы пойти на подлость. Нужно смириться и принять этот удар судьбы. — Я понимал слова, каждое отдельное слово, но абсолютно не понимал, что он имеет в виду, и от этого хотелось забиться куда-нибудь в уголок и поскулить, потому что даже русский язык, который я, оказывается, должен тренировать, не добавлял мне понимания происходящего. Но Румберг ждал ответа, и я, откашлявшись, потому что у меня жутко пересохло в глотке, произнес.

— Хорошо, — Румберг кивнул, явно довольный тем, что я ответил именно что по-русски, и принялся вытаскивать откуда-то, я так и не понял откуда, камзол, парик, шляпу, сапоги… Нырнул куда-то под кровать и вытащил здоровенный горшок. Невольно нахмурился, глядя в него, затем решительно протянул его мне. Я сначала не понял, что Румбергу надо, но, когда до меня дошло… Первым порывом было полное отрицание, потом пришел гнев, вот только справлять нужду все равно пришлось, мы куда-то едем, и у меня сложилось впечатление, что ради меня никто особо останавливаться не намерен, несмотря на «Высочество», так что все остальные стадии пролетели мимо, остановившись на принятии. Под пристальным взглядом слуги, а ни кем иным этот дюжий Румберг, таскающий ночные горшки и помогающий одеваться, просто быть не мог, делать это было неуютно, хорошо еще, что тело отреагировала вполне адекватно, видимо, это было для него нормальным процессом.

К тому же справление нужды, помогло мне понять несколько моментов. Ничто не укажет на возраст мужчины лучше, чем развитие его самых важных и бережно охраняемых частей тела. Если, конечно, нет никаких физических отклонений. У меня никаких отклонений не было. Судя по всему, я — подросток, вполне развитый, вот только общее физическое развитие оставляет желать лучшего. По-моему, я в восьмом-девятом классе покрепче был, чем это хрупкое тело с тонкими костями. Заправив свое хозяйство куда надо и затянув все веревочки и шнурки, специально развязывал все это очень медленно, чтобы запомнить, как потом вернуть назад, огляделся в поисках какого-нибудь тазика с водой, чтобы руки сполоснуть. Шиш, не было здесь ничего похожего, и я с брезгливостью посмотрел на свои тонкокостные лапки, покрытые тонкой бледной кожей, которые были грязными еще с того момента, когда я завалился на пол.

Румберг невозмутимо выплеснул содержимое горшка прямо в окно, открыв которое, впустил немного свежего морозного воздуха в комнату. Хоть в комнате и не было жарко, только после того, как я глотнул этот уличный воздух, понял, что здесь он был чудовищно спертый, да еще и воняло чем-то кислым и протухшим. Словно недалеко особо ароматный бомж расположился. Румберг же просто поставил горшок обратно под кровать, не удосужившись унести и сполоснуть, если уж в комнате воды не было. Ясно, почему здесь воняет, посудину-то, похоже, никто никогда не мыл и мыть не собирается. Как-то запоздало до меня дошла информация про то, куда именно было вылито содержимое ночной вазы.

Румберг тем временем подошел ко мне, неся в руках ворох одежды. Долго глядя на парик, с истеричным хохотом внутри отмечая, что именно эти предметы туалета почему-то вызывают у меня какую-то не совсем здоровую реакцию, я покачал головой, дотронувшись до головы.

— Нет.

— Но, ваше высочество…

— Нет, — и я еще интенсивнее закачал головой, думая, что никогда в жизни не надену эту гадость, в которой скорее всего полно вшей. От одной только мысли об этом зачесалась голова и только осознание того, что руки грязные, не позволило мне запустить их в голову, чтобы интенсивно почесать зудящееся место. Румберг тяжело вздохнул и как ребенку быстро и ловко напялил на меня сапоги, поднял, засунул в камзол, и… в общем-то все. Ни тебе умыться, ни даже сменить рубашку, учитывая, что в этой я на постели, полной клопов спал, а потом на грязном полу валялся. Но как-то реагировать еще и на это у меня просто не было сил, и я покорно позволял ему наряжать меня, как девчонки наряжают кукол, вертя при этом из стороны в сторону.

— Очень хорошо. А теперь спустимся к завтраку и поедем дальше. И не забудьте, что вы не Карл Петер Ульрих владетельный герцог Гольштейн-Готторпский, а граф Дюкер.

Я слегка завис, услышав, наконец, свое имя. Это имя, не граф Дюкер, а Карл Петер и так далее я знаю, учил в школе, и в последнем просмотренном сериале, добрую половину которого я проспал, так звали одного из главных героев. Это был сериал про Екатерину, которая в то время еще не была Великой, а всего лишь сперва невестой, а потом женой вот этого Карла Петера, которого звали Петр Федорович, и он являлся наследником престола, у своей тетки императрицы Российской империи Елизаветы Петровны. Вот знал бы, что это мне когда-нибудь пригодится, не спал бы, делая вид, что смотрю, в угоду Таньке, а смотрел бы на самом деле, да еще и пересматривал бы, пытаясь запомнить какие-нибудь детали. Вот только знание, что меня почему-то называют этим самым Карлом Петером, помогло не так чтобы сильно в осознании происходящего. К тому же по имени меня никто не называл, предпочитая «Ваше высочество».

Завтракать полагалось в зале куда спустились по шаткой деревянной лестнице, настолько неудобной, что я не смог пересилить настоятельную потребность вцепиться в перила, чтобы не навернуться с этого шедевра неизвестного зодчего и не свернуть шею.

Стол был, не то чтобы грязный, но с толстым слоем въевшегося в дерево жира, пива и хрен знает, чего еще. Ну это и понятно, я покосился на грудастую служанку, у которой грудь едва не вываливалась из выреза, которая возюкала тряпкой, намоченной обычной водой по соседнему столу. Конечно, без химии тут не слишком-то обойдешься. Но можно же не ждать, когда слой всякой дряни нарастет, а вон, как тот паренек постоянно поступать, который скоблит сейчас стол у окна ножом. Наверное, там из-за наросты уже структура дерева не просматривается, вот и заставили все соскоблить.

Разум продолжал цепляться за какие-то несущественные детали, чтобы не сильно акцентироваться на внешних раздражителях, из-за чего я никак не мог понять, почему моя рука, например, такая узкая, бледная, на которой хоть и имеются подушечки мозолей, но они какие-то мягкие, вялые, как и вся эта рука. Ведь по идее Карл Петер должен был как минимум уметь ездить на лошади, да и фехтованию его должны были учить, или не должны были? Герцогов учили этому, или нет? Я что-то запутался. Захотелось обхватить голову руками, сдавить ее посильнее и… проснуться, мать вашу! Проснуться хоть где в знакомом мне мире, пускай в сугробе наполовину обмороженным, ничего, прорвемся. Мне, чтобы инженером при нефтеперекачивающей установке сидеть, все конечности в целостности не нужны, а протезы сейчас делают очень качественные. Я даже к этому готов, только, чтобы вот этот кошмар, наполненный немецкой речью, которую я не понимаю, наконец, прекратился.

К счастью, общаться со служанкой мне не пришлось, иначе, сопровождающие меня лица уже поняли бы, что я не понимаю ни слова, о чем мне говорят, обращаясь ко мне или хотя бы к той же служанке. За столом мы сидели втроем: я, Корф и тот второй, который позвал Румберга.

Принесли завтрак: свиные ребра с кислой капустой, обжаренные так, что казались пригоревшими, хлеб, масло, сыр. Большой кувшин с пивом, но как бы не хотелось пить, к пиву я так и не смог заставить себя притронуться, хотя, прислушавшись к реакции тела, отторжения не почувствовал. Вот это мне точно не понравилось, я был не особым любителем выпить, а уж мальчишке моего возраста это вряд ли было полезно.

— Герцог опять ничего не ест? — Корф проговорил это между обгладыванием ребрышка и шумным запиванием кушанья прямо из кувшина, который стоял перед ним. К слову, перед каждым их нас стоял такой кувшин. — Берхгольц, ну хоть вы попробуйте на него повлиять. Вроде бы вам удалось найти с ним общий язык. Вы же были его наставником и воспитателем в конце концов.

— И это занятие, надо сказать, никогда не приносило мне удовлетворения. Что касается общего языка, который вроде бы нам с Брюммером удалось найти, когда мы воспитывали его как истинного солдата и офицера, то он потерялся где-то между Фленсбургом и Берлином, — пренебрежительно произнес Берхгольц. Я же напрягся на этих словах, сжав и потом медленно разжав кулаки под столом. Ах ты гнида немецкая, воспитание как истинного солдата включает в себя порку двадцать четыре на семь и всяческую муштру. Ты что же над ребенком издевался, тварь? Неудивительно, что это тело такое прозрачное, просто эльф эфемерный, мать вашу, а не полноценный подросток. А что еще вы делали? На горох поди ставили? Это самое распространенное наказание было в эти времена, если мне память совсем не отказывает. — У его высочества весьма непростой характер. Полагаю, императрице Елисавете придется с ним тяжело.

— У нее просто выбора нет, — пожал плечами Корф. — Или он, или Иван, а на последнее ее величество никогда не пойдет.

— Тем не менее, свергнутый император все еще жив, — понизив голос, заговорщицки проговорил Корф.

— Я же уже сказал, у нее просто нет выбора. Или она находит нужные слова и сумеет достучаться до герцога, или будет ждать, когда у него родится сын, и, поверьте, мой друг, ждать она этого не будет долго. Или же… всегда должен быть припрятан туз в рукаве, запасной вариант. Елисавета не так глупа, как о ней любят порой говорить завистники.

Как же я понимаю Карла Петера, который вроде бы ни с кем ужиться не мог. У меня под столом руки сами собой в кулаки сжались. Его ведь никто не воспринимает всерьез. Вместо того, чтобы учить герцога языку страны, которой ему в перспективе предстоит править, эти посланники Елизаветы только и могут, что использовать этот самый язык для злословия, и, пользуясь тем, что герцог не понимает, о чем они говорят, поливать его грязью прямо при нем. Так и хотелось вскочить и заорать: «Сюрприз, бля! Что, суки, не ждали?». Ничего такого я, конечно же, не сделал, и просто продолжал сидеть, гипнотизируя взглядом стол. О каком императоре они говорят, мерзко хихикая? Что за император? Между Анной Иоановной и Елизаветой что, какой-то император еще был? Не помню, может и был, потому что память, которую я напрягал так, как никогда прежде, подкидывала мне имя Анны Леопольдовны. Хоть убей не помню, кто она такая, но вроде какое-то отношение к трону она имела.

Мои сопровождающие, наконец, наелись и принялись подниматься из-за стола. Я же, внезапно, сам от себя такого не ожидая, схватил хлеб и сыр и поднялся, не выпуская их из рук.

— Eure Hoheit,* — Корф удивленно посмотрел на меня, но я повыше задрал голову и направился к двери. Выйдя на улицу, я сразу ощутил, что не май месяц.

Было очень холодно, и камзол не грел от слова совсем. Ко мне тут же подскочил Румберг и на плечи лег плащ, подбитый каким-то мехом, а на голову опустилась треуголка. Похоже, что только этому слуге есть до меня хоть какое-то дело. Стало немного теплее, но не настолько, чтобы перестать ежиться. Тем более, что сапоги были не слишком хорошей заменой зимних ботинок, выстланных изнутри толстым теплым мехом, или на худой конец валенок. Ждать чего-то, стоя на ветру, прижимая к груди хлеб с сыром, пришлось недолго. Вскоре подъехала карета, и Румберг помог мне расположиться на сиденье, укрывая ноги тяжелой рогожей, засунув под нее горячие кирпичи, которые специально притащил откуда-то. После этого, сунул мне в руки баклажку, открыв которую, я обнаружил кислое вино, так сильно разбавленное водой, что вкус ощущался как кислинка. Когда я благодарно кивнул ему, он закрыл дверь кареты, оставив меня наедине со своими мыслями, в полумраке этого жутко холодного средства передвижения.

Щелкнул кнут, раздалось лошадиное ржание, густо разбавленное криками на немецком, и карета, качнувшись на рессорах, тронулась. Понятно, значит, кроме меня в ней никто не едет. Ну круто, чего там. Во всяком случае, у меня есть время, чтобы подумать.

* EureHoheit — Ваше высочество;

** EureHoheit, wacht auf, es ist Zeit aufzustehen — Ваше Высочество, проснитесь, пора вставать;

*** EureHoheit, wir müssen los — Ваше Высочество, нам пора.

Я замерз как собака, да и к тому же мои опасения подтвердились, ради меня никто останавливаться не собирался, и плевать, что пацан может захотеть в сортир, что кирпичи давно остыли, хотелось есть и пить. Никто даже не потрудился поинтересоваться, может быть, мне что-нибудь нужно? Хоть что-нибудь, собеседник, элементарно, чтобы я тут не занимался «фантазиями», как эта скотина Бергхольц соизволила выразиться.

Я давно уже сгрыз тот хлеб и сыр, которые захватил с собой из таверны, подозревая, что это будет единственная моя еда на довольно длительное время. Подкрашенная вином вода в небольшой фляжке давно закончилась. И да, мне хотелось в туалет, хотя я просто не представлял, как буду переставлять окоченевшие ноги, и смогу ли вообще вылезти из кареты самостоятельно. Из-за холода клонило в сон, но я боялся спать, прекрасно помня, к чему привело одно такое засыпание на морозе. Чтобы хоть как-то согреться, я принялся обследовать карету. На противоположном сиденье обнаруживалась небольшая коробка, в которой я нашел кучу фигурок, игрушечных солдатиков. Фигурки были сделаны из какого-то металла, я не смог определить из какого, все-таки я не металлург. Выполнены они были очень искусно, просто поразительное следование деталям. Наверное, набор был очень дорогой и безусловно очень дорог мальчику, в чьем теле я сейчас пребывал, потому что руки независимо от меня гладили эти фигурки, повторяя пальцами мельчайшие формы. Что это было? Подарок отца или какого-то еще близкого человека, который ушел и уже никогда не вернется? Мне, если честно, было плевать. Я не этот мальчик и никаких эмоциональных привязанностей к герцогству с непроизносимым названием, да и ко всему немецкому, я не испытывал. Мне даже их машины не так чтобы нравились, еще там в прошлой моей жизни. Повертев в руках эту совершенно ненужную мне вещь, я снова бросил коробку на сиденье в угол, где она и лежала до этого совершенно незаметная. Лучше бы книга какая была, желательно на русском языке. Света здесь хватало, чтобы попытаться заняться самообразованием. Тем более, что герцога вроде начали учить языку, только как-то спустя рукава, надо сказать. От довольно интенсивных движений, которые мне пришлось совершать, чтобы перебираться по карете, я хоть маленько согрелся. Во всяком случае, в сон меня вроде бы уже не клонило.

За время пути, пока я замерзал, трясясь в этой карете, у меня было время, чтобы подумать над своим положением. Я принял тот факт, что не сплю, не сошел с ума и не лежу в реанимации под наркотой, ловя красочные глюки. Значит, я попал. Уснул в тайге, замерз насмерть и по какой-то божественной надобности или инопланетной, или… да какая разница почему, проснулся в немощном теле будущего Петра III. При этом никакой информации от тела, кроме некоторых чисто рефлекторных реакций я не получал, видимо, хозяин этого тела не захотел больше бороться со скотскими условиями и отвратительным обращением и ушел, надеюсь, что в лучший мир. Меня везут в Россию к тетке Елизавете, которая Петровна. Из плюсов — я знаю русский, возможно и говорю сейчас с акцентом, но тут помогут тренировки. Помню, как с логопедом в детстве занимался и язык сам себе при этом в зеркале показывал, так что не страшно «обрусею» со временем. Меня же там, куда я еду не знает никто, точнее никто не знает маленького герцога, от слова совсем. Это дает преимущества в том плане, что, чтобы я не делал, какие бы ошибки не совершал, всем будет плевать, потому что никто никаких странностей не заметит. Из минусов — я все же не знаю немецкий. Совсем. Вообще. И вот это может вызвать некоторые подозрения. Что делать? Нужно, во-первых, ограничить круг своего общения до минимума. Пускай, это будет Румберг. Он все равно настаивает, чтобы я пытался говорить на русском и его мои старания не удивят. Эти, так называемые воспитатели, которые меня сопровождают — их надо отправить на хрен. Всех. А, судя по тем вещам, которые я видел во дворе трактира, когда ждал свою карету, их больше, чем те двое, которых я уже, надо сказать, недолюбливаю. Вопрос только в том, каким образом это сделать. Хотя, можно того же Румберга подключить. С его габаритами будет не его проблема, что господа что-то неправильно поймут. Все-таки по моему приказу будет действовать. Да и я буду знать, что, если послушается без лишних возражений и вопросов, то мое слово все-таки немного больше значит, чем этой свиньи Бергхольца.

Карета замедлила ход. Надо же, неужели решили все-таки посмотреть, что там с герцогом, не помер ли еще ненароком? Им же нужно меня живым в Питер привезти, про здоровым никто указаний, наверное, не давал, а то Елизавета Петровна сумеет сделать так, чтобы господам стало мучительно больно, и господа хоть это прекрасно понимают. Вот только, это их пренебрежение, на чем оно основано? Так могут себя вести лишь люди, долгое время знавшие подростка и которым подобное отношение к нему всегда прощалось. Тем более, нужно убирать их от себя.

Движение прекратилось полностью. Дверь открылась, и мне в лицо ударила пригоршня снега. Показался Румберг, а рядом мелькнули тени каких-то людей, ехавших верхом. Мимо прогрохотала еще одна карета. Понятно, в ней, наверное, мое, так называемое сопровождение едет.

— Ваше высочество, Берлин. Господин Корф сказал, что нам надо будет здесь задержаться на несколько дней. Что-то не так с подорожными. Да еще и Бракель так не вовремя Господу душу отдал, — да, конечно. Почему же он подлец не дождался нас, взял и помер, надо было потом, когда мы уже уедем коньки отбрасывать. — Господин фон Брюммер займется бумагами, нам же предстоит переждать здесь в этой таверне.

И Румберг протянул мне руку, за которую я ухватился, вылезая из кареты. Вот я и узнал, что с нами точно едет какой-то Брюммер, которого я пока не видел. На улице была пурга, начинала подниматься самая настоящая метель. Карета стояла рядом с очередным постоялым двором, который сразу же вызвал у меня изжогу. Радовало, что, вроде бы мы все-таки находились в городе, а не посреди поля, как было на предыдущем месте стоянки.

Ветер хлестнул мне по лицу и чуть не сорвал с головы треуголку, за которую я уцепился, чтобы совсем не остаться без тепла. При этом движении слегка разошелся плащ, который по какой-то неведомой мне причине застегивался на одну пуговицу под горлом и горсть снега залетела под него, от чего по телу побежали мурашки и стало еще холоднее, хотя мне казалось, что уже просто некуда.

— Scheiße! Teuflische das wetter!* — я замер. Чего? Это что, я сказал? Но… Бред какой-то. я не понимаю, когда обращаются ко мне, а сам, вон, поди ж ты, выругался вполне даже по-немецки. Это было неосознанно, на уровне рефлексов, как то поглаживание солдатиков или попытка избежать прикосновений Бергхольца, словно он меня… словно эта свинья поднимала на маленького герцога руку. Та-а-ак. Нужно срочно найти какую-нибудь книгу, но уже на немецком. Может мой разум и не выучит этот язык быстро, но, мозг-то его уже знает, информация записана на какой-нибудь извилине, как га жестком диске, значит, нужно просто помочь ее извлечь оттуда, и это позволит мне «вспомнить». Уф, это уже хорошо. Хорошо, что есть возможность единственный минус убрать. Но, воспитателей, мать их, лучше все же убрать от меня подальше, а то я далек от пацифизма, могу и навалять от души. Только поправлюсь немного, да форму какую-никакую приобрету.

— Bonjour, мonsieur**, — резко развернувшись, я увидел девочку лет десяти-двенадцати, кутающуюся в темную накидку. Из-под капора выбивалась непослушная прядь светлых волос, и в целом она была довольно миленькая. Скорее всего, она ждала свою карету, но образовавшаяся пробка заставила нас обоих стоять на улице, на этом жутком ветре, и она просто решила поболтать с незнакомцем. Слава Богу, я знаю французский.

— Bonjour, мademoiselle***, — я улыбнулся, видя, как заиграли ямочки на щеках девочки. Видимо, она не ждала, что я отвечу.

— J’apprends le français et j’ai besoin de pratiquer****, — быстро проговорила она, а я только сейчас обратил внимание на то, что она одета не слишком богато.

— Je suis heureux de pouvoir vous aider*****, - я снова улыбнулся.

— Фике, Фике! — раздалось откуда-то из бурана.

— C’est l’heure d’aller******, - она скорчила гримаску, а я внезапно поддался порыву.

— Подожди, — даже не осознавая, что сказал это по-русски, я открыл дверь кареты, которая все еще стояла здесь, потому что впереди образовался небольшой затор. Вытащив коробку с солдатиками, протянул ее девочке. — Вот, держи, они тебе больше пригодятся. Продадите в случае чего. Они дорогие, а вы, я погляжу, небогаты. — Она растерянно улыбнулась и покачала головой, говоря тем самым, что не понимает меня. Я же еще настойчивей протянул коробку. — Ну же, держи.

— Фике! — тогда она взяла, наконец, проклятую коробку, от которой я просто мечтал избавиться в тот самый момент, когда взял ее в руки, сделала книксен, и побежала на зов.

Я же покачал головой. Какой непосредственный ребенок, и не побоялась же подойти… Черт, опять забыл, что я уже не стокилограммовый мужик, а хрупкий подросток, которого похоже не кормили никогда. Куда уж меня бояться. Ладно, это всего лишь эпизод возле таверны, который скоро забудется. Зато от этих дерьмовых солдатиков избавился и то хлеб.

Карета тронулась, и я едва не упал, потому что держался в это время за дверцу. Да черт бы вас всех подрал! Уроды! Что лень было назад посмотреть, чтобы не переехать кого-нибудь ненароком? Пихнув дверь, которая качнулась и захлопнулась, я обернулся к подошедшему ко мне Румбергу.

— Ваше высочество, извините за задержку, все комнаты были заняты, но сейчас одна семья съехала, и мы может пройти наверх.

— Румберг, — я тронул его за рукав. — Я хочу, чтобы ты сегодня оставался со мной. Хочу практиковать русский.

— Но, ваше высочество… — я покачал головой.

— Граф Дюкер, Румберг, ты сам забыл? — он не сдержался и сплюнул. Видимо Румберг не был слугой, и недавно переведен в эту должность. И это опять-таки хорошо.

— Конечно, ваша светлость, как я мог забыть? Господа Бергхольц и Брюммер будут недовольны.

— Мне все равно, — я равнодушно пожал плечами. — Пусть выразят недовольство в письменном виде. Я не хочу никого из них видеть, это понятно?

— Понятно, ваше… ваша светлость, — и Румберг очень серьезно кивнул головой. Похоже, я был прав, и отношение воспитателей к герцогу заметил даже слуга.

— Принеси еду в комнату и какую-нибудь книгу, если это вообще возможно.

— Хорошо, ваша светлость, я сделаю, как пожелаете, — он легко поклонился и резко выпрямился, глядя куда-то поверх моей головы. Я повернулся в направлении его взгляда и непроизвольно вздрогнул, ко мне широко шагая приближался Бергхольц.

— Пошли, — прошипел я, и показал пример, поворачиваясь к двери постоялого двора.

Румберга не пришлось просить дважды. Он быстро открыл передо мной дверь и вошел внутрь, пропустив меня вперед. Таверна никак не отличалась от той, в которой я проснулся. Те же покрытые непонятно чем столы, тот же острый запах гари, вперемешку с перегаром и застарелым потом. М-да, хорошо еще что у пацана желудок крепким оказался, не блюет от такого неповторимого аромата. Хотя, может быть, он просто привык. Вот чего я боялся куда больше, чем запахов, так это клопов, но что сделать в этой ситуации, я просто не знал.

В таверне было тепло. Но, начав отогреваться, я почувствовал, что меня затрясло. Вот только заболеть не хватало для полного счастья. Румберг тем временем вынырнул откуда-то сбоку и кивнул мне, приглашая проходить за собой.

Поднявшись наверх по шаткой скрипучей лестнице, я оказался в комнате, близнеце той, которая была до нее. Вот только эта комната оказалась чистой, а над кроватью присутствовал балдахин. Каждая ножка кровати стояла в плошке, заглянув в которые, я увидел воду. Ага, это должно уменьшить количество насекомых, вылезающих ночью, чтобы пожрать. Хорошо, может быть, я сумею выспаться. Меня снова пробила дрожь. Надо что-то делать.

— Румберг, вот что, принеси большой таз и кипяток, а еще горячий пунш. Я замерз, мне нужно согреться, — отдал я распоряжение вошедшему следом слуге.

— Пунш, это можно понять. Но таз? И кипяток? — он удивленно уставился на меня.

— У меня ноги как лед, я хочу их в горячую воду засунуть, чтобы согреть. Да воды простой не забудь, чтобы не совсем уже в кипяток пятки совать. И поесть что-нибудь, — в ответ на этот приказ живот протестующе забурлил.

— Вы стали лучше говорить по-русски, ваше… ваша светлость. Вы практиковались? — Румберг наморщил лоб, пытаясь понять, как так произошло.

— Ага, в карете. Мне же надо было что-то делать, когда я там один сидел, — я дрожащими руками пытался расстегнуть проклятую пуговицу на плаще.

— Это очень, очень похвально, — одобрительно кивнул Румберг.

— Я знаю, — пробормотав, я поднял на него взгляд. — Что мне нужно сделать, чтобы ты уже пошел выполнять приказ?

— Конечно, ваша светлость, уже бегу, — и он открыл дверь, столкнувшись с Корфом. — Ваша светлость, а барона Корфа вы тоже не хотите видеть?

— Барона Корфа, говоришь? — я задумался. По тому разговору было в принципе ясно, что этот самый Корф, скорее всего, и был за мной послан. Потому что он постоянно обращался к Бергхольцу по любому поводу, если это касалось меня, так что, к моим воспитателям он отношения точно не имеет. Только вот надо ли ему показывать, что я понимаю русский язык и лишить себя тем самым уникальной возможности подслушивать, что они говорят? А, с другой стороны, Румберг меня только что сдал, обращаясь как раз-таки на великом и могучем. Ну тут все ясно, мышцы, рост, ума бы побольше кто отсыпал. А, с другой стороны откуда-то он все-таки выучил русский. Значит, не такой уж и тупой. И мне край надо с кем-то поговорить. Чтобы хотя бы иметь представление о том, что вообще вокруг происходит. — Ладно, пускай зайдет. Но только один. Остальных я видеть не желаю.

Корф зашел, настороженно оглядываясь по сторонам. Невысокий, склонный к полноте, еще в общем-то нестарый мужчина смотрел на меня настороженно.

— Ваше высочество… — проговорил он по-русски, когда дверь за его спиной закрылась. — Вы не говорили…

— Ваша светлость, — перебил я его. Сейчас, когда я прислушался к себе, то понял, что произношу слова действительно с тяжелым немецким акцентом: рубяще, акцентируясь на рычащих звуках. Сейчас пойдет, а потом надо все-таки исправлять, не хочу, чтобы меня за немчуру постоянно подписывали. — Я граф Дюкер, вы не забыли?

— Да-да, граф, извините, — Корф протер лоб платком и, не дожидаясь моего приглашения, опустился на стул. Я невольно нахмурился и сложил руки на груди, но ничего не сказал. Кто его знает, может быть барон вполне может перед герцогом рассиживаться. — Вы не говорили, что практикуете русский язык, хотя того же Румберга я к вам приставил, потому что ему довелось служить в Российской империи, и он вполне может с вами говорить на этом необычайно сложном языке…

— Бросьте, барон, — я снова принялся расстегивать плащ, и на этот раз мне это удалось. Аккуратно повесив плащ на спинку стула, я швырнул треуголку на стол, и Корф, проследив за ее полетом перевел взгляд на мои волосы, не покрытые париком, невольно приподнял брови, но никак не прокомментировал то, что увидел. — Вы сейчас начали блеять что-то только потому, что внезапно осознали одну вещь, я прекрасно понимал все это время, как вы злословите обо мне, но ничего, я не в обиде. Буду. И даже тетке не расскажу, если вы меня хорошо об этом попросите. И о том, как вы о ней довольно-таки неуважительно отзывались, и про незаконно свергнутого императора…

— Тише, ваше высочество, тише. Успокойтесь, — Корф оглянулся на дверь. — Поверьте, я не хотел ничего плохого ни говорить, ни делать. Это все Бергхольц, да, это он. И еще Брюммер.

— Конечно, барон, я вам верю, — я улыбнулся и сел напротив него, пристально разглядывая. Нет, он точно приехал за мной и со всей этой шайкой-лейкой дел никаких не имел. А вот Елизавету я не зря упомянул. В одном старом сериале про смазливых мальчишек из навигацкой школы проходила идея о том, что Елизавета очень мнительная, злопамятная и очень не любит, когда о ней плохо говорят, даже просто в салонах болтая. И что именно при ней Тайная канцелярия стала поистине очень непростой и страшной организацией. Конечно, сейчас она только-только на трон вскарабкалась, но в этом и вся соль, сейчас ей точно не нужны разные заговоры, а подобные речи, вполне за заговор можно выдать. Можно же сказать, что они не просто говорили о императоре каком-то, еще бы узнать каком именно, а, допустим, сожалели, что вот так вот вышло. Ну же, подтверди, что я прав. Или опровергни. Мне любая информация сейчас ой как пригодится.

— Ваше высочество, вы неправильно меня по…

— Я-граф, барон. Хватит уже путаться, или я решу, что вы специально хотите меня выдать, несмотря на то, что мы едем инкогнито, — я продолжал внимательно изучать его лицо.

— Да, конечно, граф, вы правы, просто очень сложно к этому привыкнуть. И вы ошибаетесь, я всегда весьма уважительно относился к вам и к государыне Елизавете Петровне. И даже не столь важно, что мы в какой-то мере с ней родственники, я женат на племяннице государыни, как вы, наверное, знаете. — Нет, я об этом не знаю. Вот только в таких делах дальних родственников подозревают обычно гораздо больше, нежели простых малознакомых людей.

— Я не понимаю, какое отношение имеет ваша племянница, барон, к тому, о чем вы с тем же Бергхольцем так воодушевленно сплетничали, — я развел руками. — Нет, не понимаю.

— Ваш русский язык выше всяких похвал, хм, граф, — снова увел разговор в сторону Корф. Да что ты крутишься-то так, как уж на вертеле? Дипломат что ли?

— Я стараюсь, барон. Вы даже не представляете себе, как сильно я стараюсь. Я ведь так хочу понравиться тете, — лишь бы убраться подальше от Бергхольца и ему подобных, добавил я про себя.

— О, это я могу себе представить, ваше… граф. Но, чтобы понравиться государыне, вы же не будете расстраивать ее сплетничая о том, что услышали случайно и, из-за своего нежного возраста, не так поняли? — точно дипломат. Только не слишком умелый. Я же тебе уже чуть ли не в прямую на взятку намекаю, нужно же понимать. Может вот прямо так взять и сказать, мол, ты мне все будешь всю дорогу рассказывать про ближайшее окружение Елизаветы без прикрас, а я так и быть, притворюсь, что у меня пробки серные в ушах были и я ничего не слышал. Или так грубо и прямолинейно нельзя? Вот только я к политесам не приучен, придется привыкать. Но как же это тяжело, кто бы знал.

— Наоборот, барон. Мне нужно рассказать тете все-все. Чем меньше будет между нами тайн, тем лучше мы поладим, ведь так всегда происходит, разве нет?

— Я не могу с вами не согласиться, граф, но иногда необходимо делать малюсенькие исключения. У всех родственников всегда были друг от друга меленькие тайны, — уф, ну слава Богу, до него, кажется, что-то дошло.

— Это… весьма спорное заявление, — я задумчиво провел пальцем по губам. Это не моя привычка, а снова реакция тела на задумчивость, но Корф принял ее нормально, значит, так и должно быть. — А вот если бы вы меня, барон, просветили насчет того, что любит государыня, чего она не любит, какие люди ее окружают, тогда бы я, возможно, понял бы, почему ее нельзя расстраивать рассказами не слишком приятными.

— Это очень хорошая мысль, ваше… эм, граф, — Корф слабо улыбнулся. — Я с удовольствием займусь вашим обучением, и упражнениями в русском языке.

— Отлично, барон, я так рад это слышать, — в этот момент дверь открылась, и вошел Румберг с кувшином в руках. За ним шел какой-то тип, тащивший котелок от которого шел пар. Под мышкой он нес таз, а во второй руке ведро с водой. — Вы останетесь со мной пообедать? — я посмотрел на Корфа, но тот покачал головой. Понятно, человеку надо подумать. Почему-то он думал, что везет этакого тугодума, чуть ли не дебила, а тут оказывается, что юного шантажиста. Ничего такие потрясения полезны. — Тогда не буду вас задерживать. Надеюсь только, что вы придете после обеда, и мы начнем уже наше… обучение, — он кивнул, нахмурив лоб, смотрел на таз, не слишком понимая, зачем его притащили. — И да, барон, надеюсь, что этот мой маленький секрет останется нашим маленьким секретом. Нужно же мне понять, как это работает, — он снова кивнул и на этот раз посмотрел на меня более внимательно, оценивающе я бы сказал. После чего вышел, оставив меня наедине с Румбергом, горячей водой и возможностью наконец-то полноценно согреться.

* Scheiße! Teuflische das wetter! — нем. Дерьмо! Дьявольская погода!

** Bonjour, мonsieur — фран. Здравствуйте, месье.

*** Bonjour, мademoiselle — фран. Здравствуйте, мадмуазель.

**** J’apprends le français et j’ai besoin de pratiquer — фран. Я учу французский, и мне нужно попрактиковаться.

***** Je suis heureux de pouvoir vous aider — фран. Я счастлив, что могу помочь вам.

****** C’est l’heure d’aller — фран. Я должна идти.

Кроме Корфа, Бергхольца, и Румберга со мной ехали камер-интендант Густав Крамер, егерь Бастиан и тот самый Брюммер на которого все постоянно ссылались, когда что-то обсуждали, касаемого моей персоны, и которого я за все это время видел лишь мельком, он и не горел особым желанием со мной возиться, да и я не горел желанием с ним связываться.

Корф честно начал исполнять свои обязанности по просвещению меня по поводу русского императорского двора. Вот только, как оказалось, сам он там бывал редко и еще не вполне освоился при дворе Елизаветы, который только-только создавался, и перестановки там шли полным ходом. Его же в самый разгар этих перестановок отправили за мной, и он не в курсе, что там сейчас творится. Единственное, что он мог точно сообщить — это Разумовский. Вот это был столп, который, похоже, никто своротить не сможет. Пока во всяком случае. Ну, может только Шувалов, которого поехали искать в ссылке. Но здесь возможны варианты. Все-таки Шувалов — бывший, а Разумовский… О-о-о, Разумовский нынешний и самый настоящий. Говорят, что они даже тайно обвенчались, — и Корф при это мне подмигнул, мол, понятно же, кто именно обвенчался, правда ведь? Правда, это даже я знаю. А еще я знаю, что подтверждения этому не нашлось. Как и не нашлось подтверждения тому, что княжна Тараканова дочь Елизаветы и того самого Шувалова. В конце концов наши посиделки стали больше напоминать встречу двух заядлых сплетников. Но лучше уж так, чем вообще не получать никакой информации.

От Бастиана я начал шарахаться уже на второй день моего пребывания на постоялом дворе. Все дело в том, что егерь, я до сих пор не могу себя убедить в том, что это правда, но получалось, что именно так оно и было, учил играть герцога на скрипке. Мать твою! Егерь учил герцога играть на скрипке! Это, вообще, как такое возможно? Не какой-то там Моцарт или на худой конец Сальери, хотя я не помню, когда они жили, но неважно, а, мать вашу, егерь! В общем, когда я об этом узнал, то сказался больным. Благо, с моим внешним видом и придумывать ничего сильно не пришлось. И то, как же он сокрушался, что бедный мальчик пропустит занятия, от которых души не чаял. Теперь я понимаю, почему именно над этим императором до сих пор измываются в плане его несостоятельности даже в моем бывшем временном промежутке, да потому что, его, мать вашу, играть на скрипке учил егерь! Нет, я не спорю, возможно, сам Бастиан играл просто волшебно, я, правда, не спорю, но как он мог кого-то научить играть, если не посвятил музыке, музыкальной грамоте, сольфеджио, чему там еще, половину своей жизни? Как он мог научить играть меня, то есть герцога, правильно? Они бы, суки, еще французскую куртизанку приставили ко мне, чтобы историю Франции с ее помощью изучать. Нет, язык бы я точно выучил, и даже более того, но вот к истории Франции появились бы вопросы. А пока у меня очень много вопросов появилось к родственничкам, и ни дай бог, кто-то из них мне чуток попозже попадется, когда я хоть немного в силу войду. А ведь я злопамятный, всегда таким был, и то, что в такую ситуацию угодил, не сделало характер лучше.

Вторым интересным открытием было то, что я, оказывается, претендовал сразу на два престола: на русский и на шведский. Но, претендовать на оба одновременно я не мог, конфликт веры, чтоб ее. А жаль, как же жаль-то на самом деле. В этот нюанс меня посвятил все тот же Корф, причем просто выболтал подробности, включая подробности про дядю, епископа, потому что, вроде бы, я должен был знать подобные вещи. И вот тут-то и появился вопрос к моим родственничкам: а какого спрашивается гриба, такого породистого герцога ничему толком не учили-то? Почему я подсознательно только на немецкий матерный как надо отреагировал? Наследник двух корон должен уже в свои тринадцать лет, а мне было, оказывается, именно столько, знать кучу вещей, а не играть в солдатики, дороже которых и мальчишки похоже, только этот сюртук явно военного образца был, который надоел мне до колик и, глядя на который у меня было только одно желание — сжечь его к такой-то матери. Только вот я сомневался, что у меня есть замена. Потому что за три дня свежей рубахи мне никто не подал, и сколько я ее до этого носил — история умалчивает. Но насчет учебы — это да, экономили на наследнике знатно, вон, егерь на скрипочке учил играть. Короче, к концу второго дня я понял, что у меня подгорает так, что еще немного и сорвусь, причем, учитывая мое эльфийское сложение явно в крутое пике, я и сказался больным.

Что касается дяди, вроде бы именно он становится наследником шведского трона, если я приму православие. Но вот вопрос, а как так получается, что православный парень не может стать королем Швеции, а епископ — вполне. Разве епископы, когда сан принимают, не отрекаются от всего земного, включая столь низменные вещи, как королевские короны? Этот вопрос нужно обязательно уточнить. Вдруг можно дядьке нервишки помотать. Просто за то, что так плохо со мной обращался все эти годы. И да, я уже говорил, что злопамятный.

Во всей этой ситуации было одно хорошо, когда я слег, картинно стоная с полотенцем на лбу якобы в лихорадке, меня на время оставили в покое, и я сумел восстановить кое-какие знания немецкого языка, который был для мальчишки родным и записан куда-то в подкорку в его черепушке. Для этого я заставил Крамера читать мне «Дон Кихота», перевод которого я более-менее знал и мог включать ассоциации. Кроме того, довольно тихий голос камер-интенданта убаюкивал, я переставал думать, у меня вообще высшая мыслительная деятельность прекращалась, и включалась та самая подкорка, накладывающая немецкий на новую кальку, если можно это так назвать. К моему собственному удивлению, этот метод вполне работал, и уже в конце первого дня я мог немного общаться уже на немецком. Проблема заключалась в том, что я перестал дифференцировать, когда говорю по-немецки, а когда по-русски и вполне мог перескочить с одного языка на другой даже не задумываясь. Но я стараюсь изо всех сил, чтобы этот маленький промах убрать, пока он не закрепился за мной в качестве этакой фишки.

Кроме того, я составил для себя хоть маленько приемлемую диету, наказав Румбергу кормить меня только вот так и никак иначе, потому что от другого меня тошнит, рвет, пучит и вообще — понос, это такое дело, которое может сильно задержать нас в пути. А на улице зима, и частые остановки обязательно приведут к тому, что точно что-нибудь отморожу себе жизненно важное, когда буду сидеть с гордым видом и с голой задницей в сугробе. Кажется, Румберг поверил и проникся, во всяком случае, как-то саботировать мой приказ не решился.

Теперь я жрал пару вареных яиц, кашу, сдобренную маслом и теплый куриный бульон с отварным куриным мясом. Никакого вина, пусть и разбавленного до состояния испуга, только кипяченая вода. И никаких сосисок с кислой капустой и пережаренных свиных ребер. Это, конечно, где-то вкусно, но мне сейчас не до вкусностей, мне бы выглядеть начать на свои почти четырнадцать лет, и тут уж не до жиру.

Кроме всего прочего, я досконально изучил свое тело. Где-то слышал, что Петр III страдал фимозом, вроде поэтому долго не спал с женой. Так вот, похоже, что женушка про фимоз все выдумала. Потому что у меня настоящего была эта… хм… болячка. Лечилась просто — крайняя плоть, которая при фимозе слишком длинная и прирастает к головке одного очень важного для мужчины органа, не давая ей открываться, оттягивалась и хренакс — обрезание, в общем. Можно и без него, но больно и долго, и отдает онанизмом, постоянно теребить причинное место, сдвигая и отодвигая, ну, это такое дело, да плюс мыть надо под тем, что отодвигаешь, а чем, если даже для того, чтобы руки помыть, воды хрен допросишься? Так, о чем это я, ах, да, у герцога ничего с ревом отодвигать, чтобы помочиться не нужно, само все прекрасно отодвигается, так что, вопрос о болячках остается открытым, так же, как и о том, а, собственно, почему он с ней все-таки не спал? Но, вот об этом думать мне пока точно рановато.

На четвертый день уже под вечер ко мне в комнату ввалился, не постучавшись, Брюммер. Он вообще никогда не считал необходимым соблюдать со мной какие-то правила приличия.

— Вставайте, ваше высочество, — от него несло вином и раздражением. — Король Фридрих желает вас видеть.

— Зачем? — я невольно нахмурился, попятившись от нависшего надо мной дюжего обер-гофмаршала. Вот это совсем не смешно на самом деле и плохо поддается объяснениям.

— Я не знаю, его величество не отчитывался передо мной, просто передал приказ через своего адъютанта, — его раздражение усиливалось, и он уже протянул руку, чтобы вытащить меня из постели, в которой я, надо сказать, пригрелся, но тут появился Румберг, который пару раз кашлянул, привлекая к себе внимание, и отвлекая это самое внимание от меня.

— Господин обер-гофмаршал, его светлость прекрасно вас расслышал. И, если вы выйдете, то сборы пройдут куда быстрее, — ух ты, а ведь этот козел действительно бьет парня, это я понял, когда распрямился, после того, как Брюммер отошел от моей кровати. Я ведь вон как сморщился и напрягся. Тварь, конченная. Пацан-то тебя в пять раз меньше, нашел себе соперника, который почему-то молчит и никому о бесчинствах не говорит. Знать бы еще почему. Или это нормально, вот так воспитывать детей? И почему мне кажется, что нет, не слишком нормально.

Говорили мы по-немецки, и реакция тела герцога дала мне возможность применить свои новые знания на деле. К счастью, говорить много не пришлось, потому что я не был уверен в своих силах, но, хотя бы я понял, что они говорили.

Итак, мы едем к Фридриху, какому Фридриху? Ну же, голова, думай, какой сейчас Фридрих Пруссией рулит? А не тот ли этот Фридрих, которому один не слишком умный парень все завоеванное теткой отдал взад и тем самым себе смертный приговор шелковым шарфиком подписал? Так, ладно, будем плясать от того, что тот самый. Номера я его не помню, прозвище вполне — Великий. Фридрих Великий. Точно. И зачем Великому видеть какого-то зачуханного графа Дюкера, мне кто-нибудь объяснит? Или это такой прикол с поездкой инкогнито? Типа игры, чтобы дети грома не боялись?

Пока я ломал голову, Румберг меня одел в тот же самый военный мундир. Я его точно сожгу, и вот пускай где хотят, там мне новую одежду достают. Опять плащ, треуголка, сапоги, который ни хрена не грели, и я готов ехать к королю.

Замерзнуть на этот раз я не успел. Дворец оказался близко от того места, где мы остановились. Оказалось, что пригласили графа Дюкера с сопровождением послушать домашний концерт, который давал сам Фридрих. Он играл на флейте, а все остальные дружно должны были восхищаться. Но я так и не понял, зачем сюда позвали меня? концерт-то был для весьма ограниченного круга лиц.

Женщин в зале было мало, по пальцам можно пересчитать, в основном одни мужчины, и почти все они в военных мундирах, так что я практически ничем, кроме возраста от них не отличался, а королеву я вообще не увидел. Судя по перешептываниям, она где-то в другом месте обитала и с мужем практически не пересекалась. Понятно, почему у них детей не было, трудно детей на расстоянии завести. Это, если не учитывать те сплетни, которые про Фридриха ходили, в плане его пристрастий. Уже в середине вечера я захотел в туалет, но вставать, когда сам король играет на флейте, было вроде бы не принято, поэтому я терпел, пока он не закончит свою игру. Музыка меня не впечатлила, я немного другое всегда предпочитал слушать, поэтому, я принялся украдкой рассматривать приглашенных. Плохо, что я не знал, как кто выглядит, и даже, если рядом со мной на жестких стульях сидели известные люди, то я их все равно не узнал. Но одно я понял очень хорошо, почти всем им было плевать и на музыку, и на короля. Они сидели и делали вид, что слушали, а на самом деле многие откровенно скучали. Просто праздник лицемерия во всей его красе, даже противно стало.

Наконец, музыка оборвалась на каком-то пронзительном аккорде, и все зааплодировали. Кто-то даже встал, только-что: «Браво!» не кричал. Я же наконец получил возможность найти туалет. А вот это, оказалось совсем неразрешимой задачей. Те слуги, которых я видел в коридорах чаще всего проносились мимо, и я не имел возможности их затормозить, чтобы напрямую спросить о том, что мне было нужно. В конце концов, чтобы избежать конфуза, я просто открыл первую попавшуюся дверь. если там будет какая-нибудь гостевая спальня или нечто подобное, то уж горшок под кроватью я точно найду. Ну а то, что он по итогу будет полный, это уже не мои проблемы, решат, что прислуга намудянила, они все равно эти горшки не моют, а тут вылить забыли, подумаешь, велика беда. Сунув использованную посудину под кровать, я вышел в коридор, и направился обратно в зал, где слушал концерт. И нет, я все еще не понимаю, зачем меня вообще сюда выдернули, если тот же Фридрих даже не взглянул в мою сторону ни разу, и уж тем более ни разу не заговорил. Чушь какая-то.

В какой-то момент я понял, что, похоже, заблудился. Наверное, свернул не в тот коридор, потому что, судя по ощущениям, концертный зал должен уже появиться на горизонте.

—… и все-таки мне не совсем понятно, почему вы так долго не подписываете подорожные документы графу Дюкеру, ваше величество, — я замер возле приоткрытой двери, скрытый в тени. Это напоминало мне какую-то плохую комедию, где герой сумел случайно подслушать, что о нем говорят.

— Сегодня можно будет подписать, — голос Фридриха был неприятен. Он скрипел, словно король простыл. Хотя, может быть, это от того, что он на флейте играл, кто его знает.

— Вы знаете, кто скрывается под этим именем? — я не видел их, понятия не имел, кто собеседник Фридриха, но стоял рядом с этим кабинетом, и жадно вслушивался в произнесенные слова, собирая информацию по крохам, как бомж пустые бутылки. Только бы меня здесь никто не застукал, только бы…

— Конечно, юный герцог Гольштейн-Готторпский. Полагаю, его тетка Елизавета сделала свою ставку на племянника и хочет с его помощью укрепиться на троне.

— И вы допустите это, ваше величество?

— Конечно, — Фридрих хрипло рассмеялся. — Однажды я получил от герцога очень трогательное письмо, в котором он выказывает мне свое обожание и чуть ли не преклонение передо мной. Очень важно иметь подобного союзника в то время, как Бестужев будет настраивать императрицу против меня. Он обожает Версаль, а меня считает тупым грубым солдафоном.

— А, так значит вы для этого пригласили сегодня герцога на концерт, чтобы он хоть издали побыл в вашем обществе, укрепляясь в нежных чувствах, — раздался смешок, а я сжал кулаки. Ну что за суки. Использовать никому не нужного пацана, внушая ему невесть что. Как же это по «эвропэйски».

— Боже, да вы просто не видели того письма. Я — его Дульцинея, он влюблен в меня заочно, как Дон Кихот… — я не могу больше это слушать, не могу. Отступив еще больше в тень, я развернулся и понесся по коридору в обратном направлении. Что я только что услышал? Это вообще нормально? Или я неправильно перевел? Или слухи о старине Фридрихе правдивы. Так, не думать об этом, не думать, мать твою! Хотя сейчас вопросы про скрипочку исчезли. И пускай егерь учит на ней играть, ничего, главное, что мальчишка на своего кумира хоть чуть-чуть походить будет. Наверное, не смог найти никого, кто на флейте играл и мог хоть чисто теоретически научить.

Прямым ходом я выскочил в какой-то очередной коридор и резко затормозил. Посредине коридора стоял Брюммер и озирался по сторонам. Увидев меня, он резко развернулся, направляясь в мою сторону.

— Вот вы где, и где вас черти носили? — процедил он, грубо хватая меня за руку, так, что, похоже, синяк останется. — Почему вы не поставили меня в известность о том, куда направились?

— Отпусти, — спокойно проговорил я. Не собираюсь я терпеть его пьяные выходки. Я не Карл Петер, и не влюблен заочно в старого пи… короля Фридриха. А своим слугам, коим Брюммер и является, если разобраться, я тем более не позволю обращаться с собой, как им вздумается. — Немедленно убрал руки. И, если еще раз позволишь прикоснуться ко мне без моего на то ведома, очень сильно пожалеешь. Уж поверь, герцог Гольштейн-Готторпский вполне сумеет превратить твою ничтожную жизнь в ад. Это, если не брать во внимание то, что я в перспективе все же надену на голову одну из корон. А теперь, карету мне, сударь, карету! Мы уезжаем. Где здесь чертов выход?

Похоже, герцог действительно никогда не давал этим сволочам даже устный отпор, потому что Брюммер на мгновение впал в ступор. Нет, никаких иллюзий насчет того, что он не попытается применить силу снова у меня не было. К тому же во все времена взрослому и якобы воспитателю всегда верили лучше и охотнее, чем подростку, и мне предстояло сделать прежде всего так, чтобы меня услышали и приняли всерьез. Насчет Елизаветы я иллюзий не питал. Нужно будет долго присматриваться, прежде, чем начинать собирать команду. А вот немцы мне заплатят за сегодняшнее унижение, потому что я этого никогда не забуду, Дульсинея моя ненаглядная.

Карету доставили быстро, но, прежде, чем уехать, Брюммера отозвал в сторону какой-то лощеный офицер, который бросил быстрый взгляд в мою сторону, а затем полностью переключился на слегка подвисшего обер-гофмаршала. Как я понял, Брюммер только что получил ту самую подписанную подорожную, которую не мог вымутить уже несколько дней.

По дороге мы не разговаривали. Он все это время сидел напротив меня в карете и сверлил не самым доброжелательным взглядом. Только вот мне было наплевать. Я хотел уже поскорее оказаться в России, чтобы начать что-то планировать. Сейчас, без знания реалий это было невозможно. Да и Брюммер с Бернгхольцем сбивали настрой.

На постоялом дворе Брюммер объявил, что завтра с утра мы, наконец-то выезжаем, и пошел в комнату, которую делил с Бернгхольцем и Корфом, чтобы успокоить нервы и отдохнуть. По дороге он прихватил с собой трактирную девку. Чтоб тебе сифилис подхватить, урод. Я прожег его спину ненавидящим взглядом. Это как же нужно умудриться, так заставить себя ненавидеть всего за пару дней? Ведь я понятия не имею, что именно между ним и герцогом происходило на протяжении нескольких лет, если судить по некоторым оговоркам.

— Ваша светлость, я вам сегодня понадоблюсь? — я резко обернулся и долго непонимающе смотрел на Крамера.

— Да. Только книгу смени, — и я побрел наверх, не глядя, идет он за мной или нет. А вообще, до меня только что дошло. Что эта троица заняла единственную комнату, а мне на морозе пришлось стоять и ждать, когда та девчушка, которой я солдатиков подарил, уедет. Вот здорово. Просто неописуемо. И если дворянство здесь ничем не отличается от дворянства в России, то хрен они у меня получат, а не дворянскую вольницу. Сдохнут на службе.

Вот так накручивая себя, я с остервенением содрал с себя мундир и растянулся на кровати.

— Я не понял, если не эту книгу, то какую, ваша светлость? — я закрыл глаза, чтобы не видеть Крамера.

— Да любую. «Императора» Макиавелли, — ровно произнес я, стараясь успокоиться. — А «Дон Кихота» сожги. Если я ее еще раз увижу, то заставлю тебя ее сожрать. — Успокоиться не получалось, и хотелось банально реветь. Да что же такое-то. Когда уже это тело меня перестанет своими реакциями мучить? Одинокая слезинка все же сползла из уголка глаза по лицу. Я зло смахнул ее. Скорее бы уже хоть куда-нибудь приехать.

Крамер вошел в комнату, после моего разрешения и замялся на пороге, словно не зная, как начать разговор.

— Что еще у нас случилось плохого? — не глядя на него, протянул я, старательно выводя на бумаге свое имя. Даже кончик языка высунул от усердия.

— Нет такой книги, ваше высочество. Я ее где уже только не искал. Может быть, вы имели в виду не «Император», а «Государь» Макиавелли? — он тяжело вздохнул, поглядывая на меня, продолжая мять свою треуголку, которую снял, когда вошел в комнату. — Или, может быть, автор какой другой не Макиавелли?

— Может быть, — я положил перо на стол и принялся его задумчиво разглядывать. Мне, если честно, было по барабану, как там книга на самом деле называлась, я ляпнул первое, что на ум пришло, даже не слишком понимая смысла сказанного. Но Крамер, как истинный немец, принял все всерьез и вот уже два дня пытался отыскать несуществующую книгу. Так же, как и Бастиан не оставлял попыток выяснить, почему герцог так резко охладел к скрипке. Эти немцы вообще все делали основательно и, если уж и ненавидели, и презирали, то до конца, как Брюммер, например.

Мы, похоже, застряли в Берлине на неопределенное время. Пурга, заставшая нас уже на подъезде к городу, не собиралась успокаиваться. Дороги завалило снегом и кареты просто не могли пройти. Можно было, конечно, не выделываться, и пересесть на возки, вот только лошадям глубокий снег тоже комфорта не доставлял, поэтому Брюммеру, скрипя зубами, пришлось поездку отложить, на то время, пока, хотя бы ветер не стихнет. Меня это решение в общем-то устроило. Пережив ночь с мыслями, которые бродили в голове и не позволяли сомкнуть глаз, я так и не пришел к какому-то определенному выводу, но решение отложить поездку воспринял утром более-менее спокойно.

Ни Брюммер, ни Бернгхольц за эти дни мне на глаза не попадались, что для меня было вполне даже неплохо, да я практически и не выходил из комнаты, решив научиться писать. Это не прикол такой, а вынужденная необходимость, потому что писать пером, и писать ручкой — это две большие разницы. К тому же герцога явно не напрягали чистописанием, потому что мышцы не слишком охотно отзывались на попытки поставить руку, чтобы не изгваздать чернилами абсолютно все вокруг. Хотя, нет худа без добра, я хотя бы узнал, что у меня есть еще как минимум одна запасная рубашка, потому что та, которую я в итоге заляпал, годилась разве что на тряпки. На второй день у меня получилось вывести первые слова. Писал на русском, потому что на немецком мог пока только говорить, да понимать обращенную ко мне речь. На чтение и письмо, как оказалось, оставшихся реакций подкорки не хватило. Точнее, на письмо. Читать с трудом, но получалось. И тут Крамер решил все-таки признаться, что не может обеспечить своего герцога какой-то книжкой.

— Ваше высочество, я не понимаю, вам нужна эта книга, или нет? — Крамер уже устал стоять передо мной, изображая истукана. А я все смотрел на него, прокручивая в голове какую-то мысль, на реализацию которой мне нужны все-ничего — деньги. А денег у меня не было.

Дверь открылась и в комнату вошел Корф. Я даже улыбнулся. Вот, классический пример божественного провидения. У меня денег нет, а вот у барона они наверняка имеются.

— Барон, я рад вас видеть, вы даже не представляете насколько, — Корф смотрел на меня с подозрением. По-моему, ему не понравился мой настрой.

— Ваше высо… эм… граф…

— Да плюньте уже, обращайтесь ко мне, как вам удобнее. Все равно все прекрасно знают кто я, куда еду и подозреваю, зачем я туда еду не является секретом ни для кого, начиная от хозяина этого заведения, и заканчивая королем Фридрихом, — я махнул рукой, показывая мое отношение к этой так называемой конспирации.

— Но… — Корф о чем-то задумался, затем глубоко вздохнул. — Похоже, вы правы, ваше высочество. И меня немного смущает, что все проходит так гладко.

— Почему? Вы думаете, дядя не открыл бутылку самого лучшего вина, когда понял, что я уехал в Россию? Мой отъезд и следующее за ним признание тети делает для него корону Швеции куда ближе, чем он может об этом мечтать. Думаю, что он сейчас как никто другой молится за мое скорейшее прибытие в Петербург.

— Вы становитесь циником, ваше высочество, — заметил Корф.

— Нет, не становлюсь, — я покачал головой. — Просто я наконец понял, что молчать нельзя. Если ты говоришь, то люди начинают тебя понимать. Во всяком случае, им становится понятно, чего ты хочешь, гадать не приходится.

— И чего же вы хотите от меня, ваше высочество? — барон усмехнулся. Я вообще заметил, что его отношение ко мне немного поменялось. Оно стало более настороженное и не такое снисходительное, как раньше.

— Денег, — я вздохнул. — Я прошу одолжить мне немного денег, чтобы самому посетить книжную лавку, иначе, я совсем без книг в дороге останусь. Как только у меня появятся средства, я с благодарностью с вами рассчитаюсь.

— Да, я понимаю, что вы имели в виду, подразумевая, что надо просо говорить людям то, что вы от них хотите, — Корф смотрел на меня еще внимательнее. — А какую книгу вы хотите приобрести?

— Его высочество просил «Императора» сеньора Макиавелли, но я нигде не сумел ее найти, — быстро за меня ответил Крамер, я же только зубами скрипнул.

— А разве сеньор Макиавелли написал такую книгу? — Корф был прекрасно образован и сейчас очень сильно удивился, услышав мое озвученное пожелание.

— Наверное нет, — я пожал плечами и поднялся, потянувшись за висящим на спинке стула мундиром. — Не успел видать.

— Почему не успел? — Крамер наморщил лоб, пытаясь понять, что я имею в виду.

— Потому что умер, — я принялся застегивать многочисленные пуговицы, чертыхаясь про себя. Корф, услышав мой ответ негромко хмыкнул, а передо мной на стол упал кошель. Развязав завязки, я высыпал на стол монеты. Пять золотых, десять серебряных и горсть более мелких монет. Не плохо. Хотя я и не знал курса, но, что-то мне подсказывало, что сейчас передо мной весьма внушительная сумма.

— Не стоит утруждать себя отдачей долга, ваше высочество, — сказал Корф, когда я собрал монеты обратно в кошель и сунул его в карман. — Это было упущение с моей стороны не подумать о том, что вам могут понадобиться собственные средства во время пути.

— Благодарю, барон, — я уже набрасывал на плечи плащ и брал в руки треуголку. — Крамер, позовите Румберга, будете меня сопровождать.

— Но, ваше высочество…

— Мне необходимо размяться, я устал сидеть в этой комнате, — отрезал я, направляясь е двери. — К тому же, судя по тому, что Крамер не замерз, когда ходил в книжную лавку, она находится где-то здесь недалеко.

Лавка действительно находилась неподалеку. Я в сопровождении Крамера и Румберга, которые возвышались надо мной как колоссы, прошел всего пару домов, свернул за угол, и Крамер уже открывал дверь в лавку, заваленную разными бумагами, свитками, картами, и книгами. В лавке царил полумрак, только возле прилавка, за которым сидел хозяин горели лампы. Думаю, это было обусловлено тем, что товар в этой лавке отличался повышенной горючестью. Колокольчик оповестил о нашем приходе, и хозяин оторвался от книги, которую в этот момент читал.

— Добрый день, молодой господин, — наметанным взглядом он определил, кто в нашей компании главный. Посмотрев на Крамера, он внезапно усмехнулся. — Неужели вы мне не поверили, когда я сказал, что у меня нет той книги, которую вы спрашивали? — Крамер лишь пожал плечами в ответ, тогда торговец вздохнул и снова переключил внимание на меня. — А вам нужно что-то особенное, молодой господин?

— А что особенное вы можете мне предложить? — я сам не знал, зачем пришел сюда. Надеясь, что могу найти какой-то смысл моего здесь пребывания? Это было слишком оптимистично, но я просто не знал, за что уцепиться и чем себя занять, чтобы банально не свихнуться. Ну хоть книжки начать читать, может пригодится в будущем. Так уж получилось, что я не ученый, не военный, даже на военной кафедре не учился, и в оружие я не так чтобы разбираюсь. Я всего лишь инженер, который хорошо, мать вашу, разбирается в трубах, качающих и перерабатывающих станциях, и все. Я не занимался никакими боевыми искусствами, а мои попытки помочь сделать уроки младшему брату обычно заканчивались криками и ревом, в ходе которого я просто вырывал у него листы и делал все сам, то есть никаким искусством донесения своих мыслей, пусть даже они правильные, я тоже не владел. Что я могу дать стране? Как я могу помочь тетке, а потом и самому себе? Надо ли мне вообще кому-то помогать? Я не знаю! Так может быть, в какой-нибудь книге найду ответ хотя бы на пару вопросов.

— Могу предложить карты сокровищ, — внезапно улыбнулся торговец. — Вот, например, сокровища Кортеса.

— Не интере… — начал было я, но затем наклонился к карте. Не знаю, какие там сокровища Кортеса где были утеряны и не найдены, а вот карта-то была похоже настоящая. Во всяком случае, расположения Америк и океанов на ней были отмечены правильно. А еще карта была очень подробная. Расположение испанских и португальских городов, портов, проливов, территории, которые обозначались как поделенные и закрепленные за государствами, но пока не исследованные. Я не профессионал, но вполне могу показать эту карту в Адмиралтействе, насколько я знаю, с подобными вещами была определенная напряженка, может и пригодится. — Упакуйте. А я пока тут поброжу с вашего позволения.

— Бродите, — пожал плечами торговец. — Книги не любят суеты. — Он начал весьма аккуратно сворачивать карту, а я пошел по этим развалам.

Чтобы разглядеть названия, мне приходилось брать книги и подносить их почти к лицу. А некоторые приходилось открывать, чтобы понять, что там внутри. Так я наткнулся на «Молот ведьм» Генриха Крамера. Это было издание от 1487 года. А когда интересно эта вещь была написана? Книга была старая, даже древняя. Листы были настолько хрупкие, что я очень осторожно закрыл ее, боясь повредить. Как она могла оказаться в обычной книжной лавке? Она казалась была пропитаны желчью тех уродов, которые ее написали. Несмотря на уникальность, мне даже прикасаться к ней второй раз не хотелось. Хотя гравюры были прекрасны. А уж обнаженное женское тело — как представленный сосуд всех мыслимых и немыслимых грехов — так вообще выше всяких похвал. Но почему же мне так сильно захотелось вымыть руки?

— Вы нашли то, что искали? — ко мне подошел Крамер, а я внезапно почувствовал раздражение.

— А что, похоже на то, что я все уже нашел и теперь не могу найти дорогу к выходу? — Крамер покачал головой, я же внимательно смотрел на него. — А скажи мне, Генрих Крамер, автор этой мерзости не является твоим предком? — он быстро бросил взгляд на книгу и отрицательно покачал головой. — Хорошо, а то я уже начал беспокоиться.

Отойдя к другому столу, я принялся бездумно перебирать книги, лежащие здесь. Никакой системы не было. Они просто были навалены все вместе. Чем дольше я выбирал, тем быстрее мой мозг начинал дифференцировать увиденное. Так, экспериментальным путем я выяснил, что могу весьма неплохо читать заглавия даже у неизвестных книг. С самими текстами все еще прослеживались определенные проблемы, но я определенно мог читать по-немецки. Да, очень медленно, да, делая большие паузы, чтобы понять следующее слова, но мог же! И это была для меня маленькая, но победа.

Внезапно в череде солидных книг в кожаных переплатах, мне на глаза попалась небольшая рукопись «Прусский королевский генеральный регламент сельских школ» за авторством некоего Хекера. Переплета как такового не было, просто листы бумаги, скрепленные нитями. Открыв первую страницу, я убедился, что это не государственный документ, а всего лишь проект, что-то типа рассуждений этого Хекера, и его выводов, сделанных на основании проводимых им исследований. В этом проекте Хекер с чисто немецкой скрупулезностью выводил некоторые тезисы, в которых очень простым языком было описано, что нужно делать, чтобы сделать грамотность населения стопроцентной. Он даже рассчитал, сколько необходимо учителей для все небольшой Пруссии, и сколько будет стоить общине наем какого-нибудь со стороны, на то время, пока дети не смогут заниматься домашними делами, обязанные проводить это время в школе. Если сравнивать со штрафом, который родители обязаны будут заплатить в случае недопущения чад в школу, эти расчёты выглядели вполне божескими.

— Пожалуй, вот это мне взять стоит, — закрыв рукопись, я передал ее топчущемуся рядом Крамеру. — Передай хозяину, пускай упакует вместе с картой. — На этот раз Крамер просто кивнул и направился к прилавку. Я же решил побродить еще немного.

Завернув за один из столов, я внезапно наткнулся на сидящего на низкой скамейке мужчину, увлеченно листающего какую-то книгу. Он поднял голову и слегка мне поклонился. Я ответил ему тем же. Понятно, скорее всего, дворянин. Выглядел он не слишком презентабельно. Камзол был явно не новый, но хотя бы чистый. Тяжелый плащ лежал на коленях, вместе с треуголкой, а на боку расположилась явно мешающая ему тяжелая рапира. У него были длинные темные волосы, неухоженные и вопреки моде не собранные в хвост. Не говоря уже про то, что парика у него не было точно. Весь его вид внушал опасения. Почему-то я был уверен, что передо мной человек, много повидавший на своем веку и той рапирой, что была при нем, он владеет очень хорошо.

Повернувшись к столу, я поднял первую попавшуюся книгу. Никола Терракуза и Вентура «Истинное Неаполитанское Фехтование», датированное 1725 годом. Как и во многих других книгах здесь были превосходные гравюры. Просмотрев некоторые их них, я отложил книгу в сторону. Можно попробовать позаниматься, на досуге. Все равно я планировал хоть какой-то физической подготовкой озаботиться.

— Не советую, — я удивленно посмотрел на мужчину, который смотрел теперь на меня с некоторым снисходительным любопытством.

— Простите, что? — он не делал попытки подняться, и я не стал звать Румберга, который все это время стоял в районе двери, и уже поглядывал на нас с заметным напряжением. С его места этого любителя почитать было видно, я же заметил его лишь недавно.

— Не советую Терракуза. Он такую чушь иной раз городит, даже интересно становится, откуда он ее берет. Если вам нужно приличное учебное руководство, то вот, возьмите это Франческо Альфиери «Искусство превосходного владения мечом» от 1653 года. Сеньор Альфиери не только показывает здесь приемы, но и учит разным техникам, чтобы руки и ноги были достаточно развиты и не ломались под весом боевой рапиры, — он все же поднялся и Румберг, качнувшись, все же подошел поближе. А мужчина, не обращая на него внимания, вытащил книгу и протянул ее мне. Я слегка опешил, но протянутую книгу все же взял. — Или же вот Сальватор Фабрис «Фехтование или Наука оружия» от 1606 года, — еще одна книга была вытащена из стопки и передана мне. — Здесь собрано вообще все, что мастера меча Италии вообще когда-либо знали о благородном искусстве фехтования. А из относительно нового, могу порекомендовать вот эту Д. Мануэль Круцадо и Пералта «Уловки вульгарного и общего фехтования только с мечом и с парным оружием», 1702 года, неплохо описана защита, особенно от «подлых» ударов. Хотя я так и не узнал, что именно означает «Д» перед Мануэлем.

— Вы кто такой? — я автоматически взял и третью предложенную книгу и передал стопку подошедшему Крамеру.

— О, позвольте представиться, Гюнтер фон Криббе. Служил капитаном в армии эрцгерцогини Австрийской, но после окончания контракта не захотел его продлевать. Сейчас направляюсь в Париж. Слышал, что французы рассматривают возможность ввести фехтование в обязательное обучение студентов университетов. Хочу попробовать предложить свои услуги.

— Какой извилистый у вас путь до Парижа получается, капитан, — я приподнял бровь. Скорее всего что-то натворил, вот и свалил из армии. Может кого на дуэли прирезал. Какого-нибудь рогатого муженька. Он молод, хорош собой, явно женщинам очень даже нравится.

— Вот так получилось, — капитан пожал плечами и набросил на себя видавший виды плащ.

— Ваше высочество, — Крамер, который вот уже пару минут пытался привлечь мое внимание, но не решался прерывать разговор, принял жест фон Криббе с плащом как знак того, что я наговорился. — Возникло некоторое осложнение с выбранной вами рукописью.

— Какое с ней могло выйти осложнение? — я раздраженно передернул плечом и направился к прилавку. — Что случилось? — довольно грубо спросил я у торговца.

— Видите ли, молодой господин, я не могу продать вам эту рукопись, она не принадлежит мне. Ее, скорее всего, забыл здесь один молодой человек, который долго выбирал книги не далее, как вчера, — спокойно ответил он.

— И что? Я хочу забрать эту рукопись, она мне понравилась, — я скрестил руки на груди. Если этот проект здесь просто потеряли, то есть вероятность того, что он вообще не дойдет до Фридриха и его реализация затормозится. Это я удачно зашел. Как знал, что нужно сюда идти.

— Это не моя книга, я не могу…

— Один золотой за все. Карта, рукопись и вот эти три книги, — он открыл рот и тут же захлопнул его. Ну а что ты хотел, золотой есть золотой, а растяпе можно сказать, что никаких проектов здесь не находили. И вообще, он же свое потерял, значит, еще сможет восстановить по памяти. Мы вон в студенчестве сопромат за две ночи выучивали, когда к экзаменам готовились и ничего, а тут всего лишь заново проект написать.

— Ну я даже и не знаю, — протянул хозяин. — Возможно, тот молодой человек и не заинтересован в рукописи, раз не пришел за ней сразу же.

— Так ведь о чем я и говорю, — я положил здоровенную надо сказать монету, не знаю, что это за монета, не разбирался пока, и подвинул ее к торговцу.

— Четыре книги, — резко развернувшись, я уставился на капитана, который подошел поближе и теперь не без удовольствия слушал наш разговор. — Вот эту тоже включите в вашу оплату. — И он положил на прилавок книгу, которую читал, сидя на той скамеечке, вглядываясь в страницы при тусклом свете.

— А вы наглец, сударь, — я смотрел на него, и не понимал, мне он нравится, или мне хочется набить ему морду. Силенок, конечно, у меня не хватит, но у Румберга с Крамером — вполне.

— Давайте договоримся, — капитан поднял вверх руки. — Я сейчас на мели. На такой, что мне едва хватит денег рассчитаться за сегодняшний ужин. Но эта книга меня заинтересовала. Очень заинтересовала. Я же вижу, что вы, ваше высочество, — он улыбнулся краешком губ, — тоже заинтересованы прекраснейшим искусством фехтования. Я могу вам дать пару частных уроков, а вы взамен оплатите мне эту книгу. Идет?

Я смотрел на него не мигая. Он не внушал доверия. Вообще. От слова совсем. Если честно, то больше всего он напоминал мне не капитана армии, а разбойника с большой дороги. Почему-то, глядя на него, всплывали мысли о пиратах. А еще я был абсолютно уверен, что он превосходный бретёр. Этот фон Криббе мог бы действительно меня многому научить: если бы захотел, если бы у нас было много времени, если бы ему не надоело раньше, если бы… Этих «если бы» на самом деле было вагон и маленькая тележка, и я не был уверен, что даже после пары уроков он не свалит вместе с моим кошельком, презентованным Корфом.

— Кхм, так что вы решили, молодой господин? — меня оторвал от размышлений торговец, который, похоже, был уже готов продать все это скопом и уже забыл, что видел проект образовательной программы Пруссии.

— Я решил, — думай быстрее, на тебя сейчас четыре человека смотрят, а ты все-таки герцог и вообще высочество, — что плачу за все один золотой, — я принял решение, надеюсь, что не пожалею о нем.

Криббе с очень серьезным видом кивнул, забрал свою книгу и надел треуголку.

— Я полностью в вашем распоряжении. Куда идти? — Румберг хмыкнул и распахнул перед ним дверь, выходя следом. Я же смотрел, как торговец заворачивает мои покупки в какую-то тряпицу, не переставая размышлять о том, а не встрял ли я куда на этот раз с размаху, да с головой?

— Ангард! — я поднял рапиру, потому что Гюнтер решил, что обучение необходимо начинать именно с рапиры, хоть и тренировочной, чтобы руки привыкли к весу. Руки, потому что сам Криббе любил технику, с использованием даги. Занятия продолжались уже пару часов, после того, как он мне подробно объяснил устройство рапиры и показал несколько приемов на своем примере. Двигался он легко и стремительно, а его движения действительно чем-то напоминали замысловатый смертоносный танец. Это было красиво, завораживающе и появлялась сильная мотивация научиться двигаться хотя бы похоже на учителя. — Стоп! — опустить клинок и встать расслабленно. — Салют! — взмах тяжеленой металлической палкой, которая почему-то называется тренировочной рапирой. Поприветствуем соперника, как же без этого? Мы же в галантном веке живем. — Ангард! — снова стойка и понимание, что рука дрожит, а вместе с ней дрожит рапира. Все-таки слишком большая нагрузка для первого раза, особенно для совершенно нетренированных мышц. — Аппель, — шаг вперед и наши рапиры скрещиваются. — Ангаже! — клинок перемещается в другую плоскость, при этом работает только кисть и за этим Криббе очень тщательно следит. — Батман и рипост, — кончик рапиры уходит вниз, скользя по клинку противника, сразу же после того, как они столкнулись. Только завершив движение до конца, я передал рапиру своему невольному учителю, с облегчением выдыхая.

— В общем-то неплохо, — он кивнул каким-то своим мыслям. — Техника совершенно не отработана, но это поправимо. Более всего меня радует, что вы схватываете на лету, ваше высочество. Мне не нужно было повторять больше двух раз то, что хотелось до вас донести.

— Благодарю, господин Криббе, это было весьма поучительно, — я наклонил голову, чтобы выразить свое почтение. Он действительно оказался мастером своего дела. И за эти несколько часов научил меня вполне прилично держать рапиру и даже показал пару уколов, которые мы сейчас отрабатывали на практике. Объяснял он очень просто и доступно, во всяком случае, я понял смысл, и думаю, что смогу разобраться по тем книгам, которые он мне посоветовал. Конечно, без учителя все будет продвигаться не слишком быстро и, боюсь, не вполне удачно, но, на ошибках учатся. К тому же, подозреваю, что Елизавета не будет экономить на племяннике и найдет мне приличных учителей.

— Вам нужно практиковаться, ваше высочество, без постоянной практике даже мои сегодняшние скромные усилия пропадут, и окажется, что вы напрасно выбросили деньги, практически на ветер, — Криббе усмехнулся, и принялся разглядывать комнату. Вроде бы урок окончился, и он должен был уходить, но мне почему-то хотелось его еще ненадолго задержать. Он никогда не знал герцога и не переносил на меня негативный опыт общения с ним. Как оказалось, для меня это очень много значит.

— Не составите мне компанию за ужином? — я вспомнил, что он говорил, будто денег на этот самый ужин у него сегодня нет, а я, точнее, Корф не обеднеет, если еще одного мужика накормит.

— С удовольствием, — он улыбнулся и бросил на стул тяжелый, но малофункцональный плащ, который уже принялся надевать. — Я слышал, что здешняя кухня вполне на уровне.

— Смотря о каком уровне идет речь, — я пожал плечами. — Румберг, — я обратился к слуге, который в последнее время находился со мной практически неотлучно. Не знаю, с чем связаны подобные предостережения с его стороны, но он, если и отлучался по делам, то очень быстро возвращался, или не уходил, пока в комнату не заходил Крамер, Корф или Бастиан. Довольно странное поведение, учитывая, что, после посещения королевского дворца, я абсолютно уверен, что мне ничего не угрожает. — Распорядись принести ужин. Мне, как я уже говорил, господину Криббе… ну, не знаю, сам посмотри, главное, чтобы было вкусно и сытно.

— Хорошо, ваше высочество, — Румберг поклонился и вышел из комнаты, бросив подозрительный взгляд на Гюнтера.

— Что вы имели в виду, когда говорили, что вам «как оговорено»? — Криббе сел за стол. Никакого пиетета к моему герцогству он не испытывал, и я не понимаю, он ведет себя так вызывающе, чтобы поддержать имидж, или просто мудак по жизни?

— Мой желудок в последнее время многое не переваривает, — уклончиво ответил я, подходя к окну. Ветер стихал, и, как я слышал, когда проходил по обеденному залу внизу, путешественники, застрявшие здесь, уже начали потихоньку разъезжаться. Если погода к вечеру не испортится, то утром можно попробовать покинуть Берлин.

— Бывает, помню я как-то тоже животом мучился. Отвратительное ощущение, — я покосился на Криббе. В комнате стремительно темнело, нужно было зажигать свечи, но я не умею пользоваться огнивом. Спичек пока никто не изобрел, точнее, были какие-то серные палочки, но они были дороги и небезопасны в использовании, поэтому на постоялом дворе таковых не водилось. Обычно, процесс зажигания свечей осуществлялся таким образом: служанка приходила с уже горящей свечкой, и поджигала все, которые находились в комнате, оставляя на столе запасные. Можно было, конечно, еще в камин сунуться, который горел круглые сутки, чтобы хоть немного согреть выстуженную комнату. Но это был вариант на крайний случай, который, похоже, вот-вот наступит, потому что служанка где-то, видимо, заблудилась.

— Да весьма неприятные ощущения, — эхом повторил я за Криббе, и, вздохнув, отошел от окна. Похоже, все-таки придется лезть в камин. Взяв одну из свечей, вместе с подсвечником, я направился к единственному источнику света в комнате. Все-таки зимой темнота наступает мгновенно. Вроде бы вот еще было совсем светло, и тут же уже почти ничего не видно.

Я не дошел до очага, когда дверь без стука распахнулась. Я резко развернулся, увидев лишь застывший в проеме темный силуэт. Пока он стоял и не двигался, я, если честно напрягся, потому что выглядело это несколько жутковато. Но, скорее всего, он просто пытался что-то разглядеть в темной комнате. Света не хватало, и я никак не мог понять, кто это, пока он не открыл рот.

— Ветер стих, небо все в звездах, полагаю, что эта дьявольская погода сменилась на более спокойную. Завтра утром, я надеюсь, мы уже тронемся в путь. И так потеряли столько дней. Уже могли бы границу Пруссии пересечь, — обер-гофмаршал Брюммер был на редкость трезв, что удивительно, и очень раздражен, что удивительно не было, потому что он всегда был раздражен. Его раздражение могло сравниться разве только с его спесивостью и высокомерием, с которым он взирал на других, разговаривая, как правило, через губу, не взирая на звания и должности.

— Да, я тоже так думаю. Если ветер снова не поднимется, то завтра утром вполне можно будет поехать, — впервые мне не хотелось ругаться с ним и вообще выяснять отношения хоть с кем-то. Темнота, немного разбавленная светом от горящего камина, действовала умиротворяюще. Хотелось продлить это ощущение хоть немного, вот только сделать это с Брюммером оказалось невозможно.

— Тогда отдайте распоряжение своему слуге, чтобы он начал собирать вещи. А то будет носиться как петух по двору, когда уже мы будем сидеть в каретах, дожидаясь только наших вещей, — я вовремя прикусил язык, чтобы не ляпнуть о том, что вроде бы обе руки у него на месте, и он вполне способен сам собрать свои шмотки в сундук. Не так уж и много нужно собирать. Я промолчал, в то время, как этот козел продолжал разоряться. — Я не собираюсь за ним бегать, чтобы напоминать каждый раз о его непосредственных обязанностях. — Вообще-то, непосредственной обязанностью Румберга было следить за исполнением моих потребностей, а не разрываться между всеми остальными. Хотел, чтобы тебя обслуживали, надо было нанимать своего слугу и его гонять. Чувствуя, что уже не в силах сдерживаться, я захотел высказать ему все, что думаю по этому поводу, но тут Брюммер зашел в комнату, презрительно разглядывая меня, а затем перевел взгляд на Криббе. — И почему я не удивлен? Ваше пристрастие подбирать всякую шваль, уже может соперничать с вашим вечным притворством и фантазиями. Ничего из перечисленного мною не должно присутствовать у будущего правителя. И мне почему-то никак не удается отучить вас ни от одной из этих крайне вредных привычек.

— Обер-гофмаршал, я не намерен более выслушивать от вас нравоучения, — я сжал подсвечник, чувствуя, что моему спокойствию все-таки подошел конец. Отучить он меня от чего-то не может, надо же. Да он даже не заметил, что его воспитанник хоть как-то изменился. Вот Корф и Румберг заметили, хотя знали герцога совсем недолго. Бастиан заметил, потому что я даже ни разу не прикоснулся к скрипке и не хотел слушать как играет он сам, а эти с позволения сказать воспитатели, не заметили, или просто вида не подали, что тоже говорит о том, насколько им плевать на меня. и Брюммера и Бергхольца волнуют только собственные интересы.

— Я был назначен вашим воспитателем вашим дядей, и я имею полное право учить вас…

— Нет, больше не имеете. Потому что мой дядя потерял всякую власть в отношении меня, в тот самый момент, когда мы выехали из Киля. То, что вы все еще сопровождаете меня, говорит лишь о том, что в том же Киле вы никому не нужны, и рассчитываете получить незаслуженную награду от моей тети. Поэтому, оставьте этот тон и больше никогда не возвращайтесь к нему…

— Дерзкий мальчишка, — взбешенный Брюммер сделал еще один шаг в мою сторону и замахнулся. Ждать, когда эта свинья отвесит мне пощечину, что было для него вполне привычно, если судить по тому, как я непроизвольно сжался, я не стал. Поудобнее перехватив подсвечник, я размахнулся и заехал тяжелой металлической штуковиной обер-гофмаршалу по роже. Удар был, надо сказать слабоват, но острые края подсвечника рассекли кожу на его лице и из царапины брызнула кровь. От неожиданности, не ожидавший отпора Брюммер пошатнулся, но тут же выправил равновесие и бросился на меня с кулаками. Вот сейчас я испугался. Потому что был меньше его раза в два и в три раза легче. Этот носорог же меня просто сметет, и не заметит. Внезапно между мною и Брюммером выросла тень, и занесенную для удара руку перехватили и отбросили в сторону.

— Ваше счастье, сударь, — в голосе Криббе прозвучали рычащие нотки, — что я не увидел, как вы ударили его высочество. Иначе, клянусь богом, вы пожалели бы, что родились на свет.

Меня колотило мелкой дрожью, и я плохо осознавал, что делаю, когда отбросил подсвечник и бросился к кровати, на которой лежали две боевые рапиры, и две тренировочные, принесенные Криббе. Он с сожалением говорил, что вынужден будет продать почти все, оставив себе лишь тренировочные и свою, которая была приторочена к боку. Схватив одну из боевых рапир, я метнулся к замершим друг напротив друга мужчинам и направил клинок в сторону Брюммера.

— Я же уже предупреждал, чтобы вы не смели прикасаться ко мне, — я с раздражением отметил, что у меня дрожит голос. — Я вас просто проткну сейчас, и брошу подыхать здесь, как бешенную собаку, которой вы и являетесь.

— Что здесь происходит? — в комнату вбежал Корф, за которым галопом несся Румберг. Видимо орали мы сейчас знатно, раз умудрились взбаламутить все это сонное царство. — Господа, мне кто-нибудь объяснит, что происходит? Ваше высочество, что… что вы делаете?

— Уйдите, барон, не вмешивайтесь, — процедил я, все еще держа рапиру у груди замершего Брюммера, который продолжал смотреть на меня не мигая, и даже не скрывая презрения, словно сомневался, что я смогу закончить то, что начал. Он даже кровь не пытался вытереть со щеки, которая продолжала сочиться из раны. Оказывается, я глубоко задел, скорее всего, останется шрам.

— Вы в курсе, барон, что воспитатели вашего подопечного предпочитают необоснованно суровые методы воспитания? — вновь вмешался Криббе, которому надоело изображать статиста. В комнате наконец-то зажгли свечи, хотя я так и не понял, кто именно это сделал.

— О чем вы говорите? — Корф растерянно переводил взгляд с каждого из нас, пытаясь, видимо, все-таки понять, что происходит во вверенном ему отряде.

— Я говорю о том, что иногда, некоторое количество розог бывает полезным для лучшего усвоения правил хорошего тона и различных наук, но то, чему я стал свидетелем, явно выходит за рамки даже здравого смысла.

— Да кто вы такой? — взорвался Корф. Похоже, что у всех начали сдавать нервы. Только мы с Брюммером продолжали стоять друг напротив друга, не обращая внимая на движ, происходивший в комнате. Я же пытался понять, кто вообще в своем уме доверил ему ребенка? По нему же видно, что он считает себя выше, чем любой из присутствующих в этой комнате. Или дядьке было до такой степени наплевать, что он просто впарил племянника первым встречным, лишь бы под ногами не путался?

— Я учитель фехтования его высочества. Гюнтер фон Криббе, к вашим услугам, — Криббе умудрился отвесить поклон опешившему Корфу. — Его высочество нанял меня не далее, как сегодня. Раз уже его сопровождению плевать, то он решил озаботиться своими уроками самостоятельно.

Вот тут я бросил удивленный взгляд на капитана, который смотрел в это время недобрым взглядом на Брюммера. В тоже время я почувствовал, как кто-то мягко обхватил меня сзади, и огромная ручища забрала из моей руки рапиру, практически не встретив сопротивления.

— Я ничего не понимаю, — простонал Корф, вытирая пот со лба платком. — Я ничего не понимаю. Да, между вами были некоторые разногласие, но, Бог мой, у кого в вашем возрасте не бывает разногласий с наставниками? — и он снова повторил. — Я ничего не понимаю.

— Вы должны понять одно, барон, обер-гофмаршал фон Брюммер и обер-камергер фон Берхгольц уволены без выходного пособия, — процедил я, поворачиваясь к Корфу. — Пускай Крамер последит, чтобы они собрали свои вещи и выметались из комнат, которые сняты для моего сопровождения. Да, и пускай проследит со всей тщательностью, чтобы господа не прихватили себе чего-нибудь на память.

— Вы пожалеете… — процедил Брюммер.

— Я уже жалею, что не сделал этого раньше. Да и, барон, поставьте на довольствие господина фон Криббе. А теперь я прошу всех покинуть мою комнату, кроме господина фон Криббе, с которым мы как раз хотели ужинать, прежде чем случился этот досадный инцидент.

— Я надеюсь, обер-гофмаршал, что вы мне сейчас все объясните, — прошипел Корф. — Мне еще нужно составить отчеты перед государыней Елизаветой Петровной и Бестужевым. И я не знаю, перед кем мне будет сложнее оправдаться, учитывая, что кортеж его высочества так сильно поредел.

— Да плевать мне на этого вашего Бестужева…

— А вот это зря, обер-гофмаршал, — Корф поджал губы. — Поверьте, у графа вполне хватит сил, желания и фантазии, чтобы покарать вызвавшего его неудовольствие, где бы он не находился, если это каким-то образом разрушит его планы. Так что, пойдемте. Я сам прослежу, как вы собираете вещи, а вы в это время мне поведаете, что, дьявол бы вас побрал, здесь произошло.

Он вышел из комнаты, за ним выскочил Брюммер, и Румберг закрыл дверь. я бросил взгляд на стол. Там уже стоял мой бульон с плавающей в нем курицей, хлеб, сыр, свежевзбитое масло и нечто запеченное, видимо, для Криббе. В животе заурчало, даже странно, что аппетит не пропал. Ну, хотя, что тут удивляться, мне же всего четырнадцать лет, будет, через почти два месяца, а в таком возрасте постоянно хочется жрать.

— Как вы удачно нашли работу, — я хмыкнул и сел к своей курице, на которую все еще хмурый Криббе посмотрел примерно так же, как Брюммер смотрел на меня.

— Я вообще считаю себя везунчиком по жизни, — Криббе хмыкнул и сел на свое место, придвинув к себе блюдо с запеченным мясом поближе. — Но, раз уж так получилось, то мне хотелось бы уже, наконец, узнать, а на кого именно я подписался работать?

— Герцог Гольштейн-Готторпский к вашим услугам, — я слегка наклонил голову, прежде, чем приступить к еде.

— Хм, ваше высочество, а как так оказалось, что вы очутились здесь в сопровождении совершенно неподходящих типов? — он выдержал мой пристальный взгляд. — Я должен знать, с чем мне предстоит иметь дело, ваше высочество. Потому что, кроме уроков фехтования, полагаю, мне придется занять освободившееся место вашей охраны и сопровождения.

— Не думаю, что мне что-то угрожает, — я пожал плечами. — Пожалуй, что кроме самого Брюммера мне никто и не угрожал. — Зато я понял, наконец, почему Румберг не хотел оставлять меня одного. Видимо, прецеденты уже были.

— Ну хорошо, давайте начнем с самого простого, куда мы едем? — я закусил губу. — Криббе весьма быстро сориентировался, надо сказать. Но его хватка мне все же скорее импонировала.

— Мы едем в Россию. Конкретно, а город Петербург, — тщательно прожевав, ответил я, а Криббе очень осторожно положил мясо обратно на блюдо и уставился на меня.

— Куда мы едем? Простите, — он пару минут смотрел на стол, затем снова взял мясо. — Я мог бы догадаться, когда этот барон начал называть русские имена. А куда именно в Петербурге мы направляемся?

— Понятия не имею. Мы едем к моей тете, императрице Российской империи Елизавете, а где именно она живет мне неведомо.

— Еще одна ошеломляющая новость, — Криббе отодвинул от себя пустое блюдо и вытер руки о свой камзол. Я быстро опустил глаза, чтобы не поморщиться. — Так, я сейчас схожу в свою берлогу за вещами и быстро вернусь. Надеюсь, что за время моего отсутствия здесь обойдется без кризисов.

— Вы слишком самоуверенны, — но, когда я договорил, дверь за ним уже закрылась. — Румберг, тебе не кажется, что господин фон Криббе слишком самоуверен? Вроде бы мы и без него как-то справлялись.

— Да, излишне самоуверен, но, мне он показался вполне надежным, — уклончиво ответил Румберг. — Можно убирать со стола, ваше высочество? — я кивнул, и довольно тупо наблюдал, как он составляет пустые тарелки на большой деревянный поднос.

Хотелось помыться, но, я прекрасно понимал, что это почти невозможно. Здесь не было даже корыта, которое можно было бы приспособить под ванну. Ладно, потерпим. Стянув с гудящих ног сапоги, я растянулся на кровати, предварительно убрав с нее рапиры, которые Криббе оставил здесь. Вот, что я изобрету первым — мягкие домашние тапки, потому что с утра до вечера ходит в сапогах — это то еще удовольствие.

В дверь постучали, и в комнату, после разрешения войти, почти вбежал Корф.

— Ваше высочество, может быть не стоит принимать скоропалительных решений? Неужели так необходимо выгонять Брюммера и Бергхольца в то время, когда мы еще и Пруссию не пересекли? — он упал на стул, я же даже не пошевелился, чтобы приподняться, наоборот, прикрыл глаза, чтобы не видеть Корфа, особенно его растерянную физиономию.

— Наоборот, это нужно сделать именно сейчас, вот буквально сию минуту, пока мы еще не покинули Берлин. Потому что с каждой пройденной милей избавиться от этого балласта будет все сложнее. И особенно сложно будет объяснить тете, почему я не хочу видеть рядом с собой людей, которые, вроде бы, должны уже были практическими родными стать. Я не считаю, что их нахождение рядом со мной в России, будет уместным. Тем более, что Брюммер состоит в очень тесной переписке с Швецией.

— Но…

— Все, закрываем этот вопрос, барон. Давайте примем за данность, что они паршивые учителя и, благодаря им, я, наверное, единственный герцог в мире, который не знает ни слова на латыни. Так что, просто забудьте, что эти люди когда-либо существовали. Лучше ответьте мне на один очень важный для меня вопрос, куда мы завтра направимся?

— В Дрезден, — вздохнув ответил Корф. — Фон Кейзерлинг уже ждет нас там. С ним-то мы и согласуем наше дальнейшее передвижение.

— Ну, в Дрезден, значит, в Дрезден, — я зевнул, прикрыв рот ладонью. — Я очень устал, барон, и хотел бы отдохнуть, тем более, что завтра рано вставать.

— Разумеется, ваше высочество, отдыхайте, — и Корф вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, оставив меня наедине с собой, праздновать свою маленькую, но такую важную в чисто психологическом плане победу.

По дороге в Дрезден погода снова испортилась: началось все с легкой пурги, которая на третий день пути переросла в полноценный буран. У меня вообще начало складываться впечатление, что мы никогда не покинем Пруссию, плавно перешедшую в Саксонию. Что даже погода против того, чтобы герцог Гольштейн-Готторпский попал в Петербург. Одно радовало, сейчас меня не бросали одного в карете и постоянно интересовались, не нужно ли мне чего, остановиться, чтобы облегчиться, например. Со мной постоянно находился один или два сопровождающих. То есть, Румберг присутствовал рядом со мной практически всегда, а вот остальные периодически менялись.

Большую часть времени я старался говорить по-русски, пытаясь вытравить чудовищный акцент, который я даже сам слышал. Но это было сложно сделать, потому что рядом не было ни одного носителя языка. Зато Криббе в сложившейся ситуации вынужден был изучать русский, чтобы не ударить в грязь лицом перед тетей Лизой.

Пошептавшись, Криббе и Корф пришли к выводу, что из-за нехватки квалификации не смогут заменить мне наставников, которых я оставил в Берлине, забрав все до последней лошади. Мне вслед при отъезде неслись такие проклятья, что нисколько не образец воздержанности фон Криббе, едва не выпрыгнул на ходу из кареты, чтобы потребовать извинений от богохульников. Я его удержал на месте, популярно объяснив, что ждать, пока он натешится, никто не будет, и ему придется нас бегом догонять.

Но наша поездка затянулась, к тому же мы делали длительные перерывы из-за погоды, и попросту тратить время никому не хотелось. Да и скучно было, что уж там говорить, а мое обучение хоть чему-нибудь давало повод развеяться. В общем, они нашли, как им показалось, достойный выход из сложившегося положения. Так, например, Криббе прекрасно знал историю, в основном войн и развития боевых искусств, вот их-то он мне и вдалбливал, параллельно заставляя выполнять упражнения для развития суставов кистей — это все можно было делать и в карете так как простора они не требовали. Польза от подобных упражнений была очень большая — из-за физической нагрузки я больше не мерз так сильно, как в самый первый день своего пребывания здесь. Плюс ко всему уже через пять дней беспрерывных упражнений с мячиками, а то и без них, я заметил, что боль, которая, казалось поселилась в каждой мышце рук, ушла, а сами запястья немного уплотнились. Так что двигался я явно в нужном направлении, да и Криббе в этом плане не доверять мне не было резона. История меня увлекла, тем более, что рассказывал Гюнтер интересно, в некоторых моментах весьма эмоционально. Ему нравились итальянцы. Точнее итальянская фехтовальная школа, в частности Неаполитанская. Но Криббе вместе с тем признавал, что эта эпоха уходит, уступая пальму первенства французам, которых он полностью поддерживал в желании внедрить науку фехтования не только для обучения военных, но и вообще все студентов, которые хотят обучаться в университетах. Несмотря на свой разбойный вид и явно непростое бурное прошлое, Криббе считал, что, учась обращаться с рапирой или шпагой, мужчина тренирует в себе уверенность, настойчивость и много других очень хороших и полезных качеств.

Борон Корф придерживался несколько иных взглядов на жизнь. Плотный и рыхловатый, он не очень хорошо обращался с оружием, и не считал нужным углублять свои навыки. Зато, он был превосходным практически профессиональным сплетником. И я наши продолжающиеся беседы воспринимал как своего рода обучение. Главной задачей было вычленить крупицы истины из потока льющейся на меня речи, в котором факты густо перемешивались со слухами. Мне наконец-то удалось понять, что он был женат на племяннице матери Елизаветы, и таким образом приходился императрице дальним родственником, потому что сразу я не сообразил какова их степень родства.

В целом я пришел к выводу, что при русском дворе сейчас все заняты перераспределением занимаемых мест и позиций. Шли последние устранения бироновщины и затирание любых упоминаний о несчастном малолетнем императоре Иване и его дуре-мамаше, которая умудрилась все профукать за столь короткий срок своего правления. Также по некоторым оговоркам я понял, что идет постепенное разделение на три, как бы так выразиться, большие фракции: Бестужев-Рюмин, Лесток и, как ни странно довольно миролюбивый граф Воронцов, за которого Елизавета в скором времени планировала выдать еще одну свою родственницу, которая являлась также родственницей барона Корфа. При этом делились они на лагеря в зависимости от того, на сближение с какой европейской страной были больше ориентированы их лидеры. Чьего лагеря придерживался всесильный Разумовский пока было неясно. Он вообще, судя по описаниям Корфа, был довольно мутным типом. Ладно, дай бог, мы когда-нибудь приедем уже в Петербург, и я попытаюсь на месте разобраться что там к чему.

А вообще это зимнее путешествие немного выбивало из колеи. Нет, я понимаю, что Елизавета торопится привезти внука Петра Великого — это у меня такой будет официальный титул, если Корф ничего не напутал, чтобы таким образом укрепить свое положение, предъявив племянника в качестве наследника престола, но у меня складывается ощущение, что, мы чаще где-то стоим, нежели едем. Да еще и эти отголоски войны за австрийское наследство заставляли нас петлять, вместо того, чтобы ехать прямо.

Мы прибыли на какой-то постоялый двор, когда из-за разыгравшейся метели уже практически не было видно дороги. Более того, последнюю милю мы больше шли пешком, чем ехали, постоянно выталкивая из снега кареты. Даже меня не минула сия участь, да я, собственно, и не старался увильнуть. Надо, значит, надо, и нечего ныть сидеть.

К счастью, кучер знал дорогу, да и постоянно выезжающие вперед Крамер и Бастиан, ехавшие верхом, не дали нам сбиться с пути. Тем более, что вот такие вот эксцессы вызывали у меня ощущения, близкие к панике, видимо, воспоминания о другой метели, которая настигла меня в тайге, было все еще живо. Главное, не поддаваться панике, твердил я, постоянно напоминая себе, что я уже не один, так что волноваться сильно не стоит. Постоялый двор предстал перед нами неожиданно. Вот мы вытаскиваем карету из очередного сугроба, затем следующую, а когда вытираем лицо от залепившего его снега, то видим перед собой темную массу строений, выступающих сквозь пелену бурана.

Предоставив Румбергу, Крамеру и Бастиану вместе с кучерами загонять кареты во двор и обихаживать лошадей, мы втроем: я, Криббе и Корф поспешили войти внутрь теплого помещения. Я уже даже на запахи не обращал внимания, мне главное было согреться.

В зале горел огромный очаг, в котором запекалась целая свиная туша. Я сел поближе к огню и протянул в его направлении закоченевшие руки. Кожане перчатки, которые я снял, ни черта не грели. Зачем их вообще делают, вместе с этими дебильными треуголками, которые даже уши полностью не прикрывала. Да еще и живот прихватило так, что я даже согнулся, пытаясь успокоить волнение верхней чакры. Ко мне подошел Румберг, глядя вопросительно на мое согнутое тело. Ну не буду же я ему объяснять, что это произошло потому, что я, скорее всего, сильно напрягся, выталкивая все-таки не легкую карету.

— Где здесь отхожее место? — переждав, когда пройдет спазм, я выпрямился, требовательно глядя на слугу.

— Пойдемте, ваше высочество, я покажу, — и он двинулся к выходу из здания. Ну, я так, собственно, и думал.

Выгребная яма располагалась позади таверны, и выполняла роль не только общественного туалета, но и мусорки, куда сваливали все подряд, включая требуху, остающуюся после разделки мяса и рыбы. Запах стоял такой, что меня вырвало. И это, несмотря на то, что на улице была зима. Что здесь творится летом, я себе даже представить не могу. Поклявшись себе, что это был первый и последний раз, когда я решил сходить вот так вот до ветру, и что всегда по дороге буду пользоваться исключительно горшком, я все-таки сделал все свои дела, а потом долго мыл руки в снегу, наплевав на то, что он холодный. Чтобы хоть немного избавиться от кислого привкуса во рту, выбрал снег почище и сунул его в рот, пополоскал и выплюнул, подозревая, что вот к этому я никогда не привыкну. Немного постояв, приходя в себя, побрел обратно к входу в таверну, где меня ждал Румберг.

Я не дошел до двери, когда налетел очередной порыв ветра, швырнув в лицо горсть снега.

— Эта чертова погода точно что-то имеет против меня, — пробормотал я, вытирая лицо. — Точно-точно. И этот ветер меня уже окончательно достал.

Осмотревшись, я не удержался и сплюнул, потому что, пока вытирал лицо, немного отклонился от курса и почти прошел мимо двери. Когда начал разворачиваться, то случайно увидел сидящего на земле человека, который что-то бормотал себе под нос, чертя на снегу какие-то символы. Напомнив себе, что от любопытства сдохла не одна кошка, я подошел к человеку и заглянул ему через плечо. Оказывается, он выводил математические формулы, потом яростно стирал их.

— Что вы делаете? — я тронул его за плечо, и человек вскочил на ноги, поднеся руку к груди. Это был невысокий чуть выше меня молодой человек, которому на вид было немногим больше двадцати лет. — С вами все в порядке?

— Простите, я не понимаю по-немецки, — французский язык заставил напрячься, и включить переводчик. Хорошо, что это оказался именно француз, а не англичанин к примеру, потому что английский не знал ни я, ни герцог.

— С вами все в порядке? — повторил я на знакомом ему языке.

— Да-да, все хорошо. Просто сегодня замечательная погода, понимаете? Просто идеальная, чтобы провести мои исследования. — Я смотрел на него как на умалишенного. Прекрасная погода? Серьезно? В Парижском дурдоме день открытых дверей? — О, не смотрите на меня так. Я хочу понять, рассчитать, что такое ветер, понимаете, я верю, что любое явление можно в итоге вычислить математически.

— Вы сумасшедший? — осторожно спросил я, делая шаг назад. — Зачем вы пытаетесь понять то, что давно известно?

— О чем вы говорите, что давно известно? — он подался вперед, пристально глядя на меня.

— Как что, что такое ветер, конечно. — Я пожал плечами. Это же элементарно. Если память мне не изменяет, я это определение в школе учил в пятом классе. До сих пор помню. — Ветер — это горизонтальное перемещение (поток воздуха параллельно земной поверхности), возникающее в результате неравномерного распределения тепла и атмосферного давления и направленное из зоны высокого давления в зону низкого давления, — процитировал я, сочувственно глядя на психа. Затем покачал головой, развернулся и побрел к двери, возле которой уже заметно нервничал Румберг.

Войдя в тепло, заметно расслабился и даже прикрыл на мгновение глаза, чтобы тут же их распахнуть, потому что меня схватили за руку, привлекая внимание. В следующий момент давление на руку исчезло, и я увидел, как Румберг оттаскивает от меня психа.

— Да отпустите меня, — ему удалось вырваться. Румберг, убедившись, что парень не вооружен, выпустил его, но перегородил дорогу, не позволяя приблизиться ко мне близко. — Откуда вы это взяли? Господи, да ответьте же. Почему вы это сказали?

— Это всем известно, — я пожал плечами.

— Нет! Это никому не известно! Никому! Да поговорите уже со мной! — я в это время лихорадочно соображал, что натворил, потому что понятия не имею, когда конкретно взялось определение ветра, кто его впервые вывел и впервые предположил, что же собой эта сила представляет. Неужели я лоханулся и ляпнул что-то не то.

— Румберг, отпусти его, — тихо приказал я, гладя, как молодой ученый подходит ближе. — Что вы от меня хотите услышать?

— Откуда вы взяли это определение? — нетерпеливо повторил парень.

— Я не знаю, ясно, не помню. Наверное, где-то услышал и почему-то принял за чуть ли не древнее изречение. Посмотрите на меня, мне в голову не придет проверять это определение на практике. И я понятия не имею, что вы там во дворе пытались нарисовать. Если только сами мне объясните, — я действительно плохо понимал, что он пытается изобразить. Кажется, что-то из гидродинамики, но больше в теоретическом ее аспекте, в то время как я был просто законченный практик. Нет, я сдавал когда-то эту лажу, но учил ее, чтобы тут же забыть, как кошмарный сон, даже все тетрадки в свое время с конспектами повыкидывал.

— Но… я не понимаю…

— Представляете, как мне живется? Вы только этого не понимаете, а я не понимаю почти ничего.

— Ваше высочество, этот лягушатник вам надоедает? — к нам быстрым шагом подошел Криббе.

— Нет, он уже уходит, — я вздохнул. — Как вас зовут, кто вы вообще такой?

— Жан Лерон Д, Аламбер, — он продолжал смотреть на меня. Мне же его имя почти ни о чем не говорило.

— Господин Д, Аламбер, просто считайте, что это аксиома. Для меня она не нуждается в доказательстве. Если вы хотите что-то доказать, то вперед, я вам мешать не буду. Можете даже свое имя этому открытию дать, если пожелаете, потому что я на него не претендую. А теперь извините меня, но я очень устал и хотел бы отдохнуть.

Слава Богу Корф уже снял комнаты, и слава Богу они были в наличие, поэтому я быстро поднялся к себе, чтобы снять уже тяжелый, насквозь пропитанный начавшим таять снегом плащ и сапоги, ноги в которых снова окоченели. Все эти дни я все время удивлялся тому, что все еще не заболел, даже ни одна сопля из носа не выскочила. Румберг уже без напоминания притащил горячей воды, куда я с удовольствием засунул ноги. Сидя за столом и прикрыв глаза, в ожидании уже осточертевшего бульона, испытывая полноценный кайф от того, что покалывающая боль в отходящих от холода ногах начала сменяться теплом, я думал о том, что вот оно счастье. При этом весьма саркастически усмехаясь про себя, потому что раньше для познания нирваны мне было необходимо гораздо больше, чем сунуть ноги в таз с горячей водой.

Я вообще был человеком сугубо урбанизированным. Для полноценного существования мне необходим был комфорт, который в современных мне условиях можно было создать легко, стоило лишь захотеть, да заработать на этот комфорт денег. Несмотря на то, что жил я последние годы в поселке, уровень комфортности там перевешивал городской: большие площади самого жилья, везде теплые полы, ванна с форсунками, чтобы эффект джакузи присутствовал, теплый удобный сортир с полочкой для телефона и умывальником, по полу шнырял робот-пылесос, а кофе-машина варила разные виды напитков, на выбор. И дом я рассчитывал строить себе огромный, уже даже проект готовил… М-да. Теперь вот я сижу в насквозь продуваемой комнате с горящим камином, имея ночную вазу под кроватью и верхом комфорта для меня будет являться отсутствие клопов. Все-таки человек странная скотина, ко всему приспосабливается.

Стук в дверь раздался неожиданно, я вздрогнул, выплеснув немного воды из таза на пол. Румберг, когда еду приносил не стучался, а мои спутники сейчас, скорее всего, уже ели. Это мне отдельно курицу на постоялых дворах варили, да кашу делали, плохо понимая, зачем, если есть вон какая прекрасная туша, целиком зажаренная в очаге. Корф же и Криббе не были ограничены диетой, поэтому им сильно долго ждать не приходилось. Так что я понятия не имел, кто это мог быть.

— Посмотри, кто там ломится, — сказал я негромко, и сидевший в это время у камина и чистящий мои сапоги Крамер легко поднялся и направился к двери. За дверью стоял Д, Аламбер с поднятой рукой, скорее всего, собирался опять постучаться.

— Разрешите войти? — он обратился ко мне заглядывая в комнату из-за плеча, стоявшего в дверях Крамера. — Сударь, я хотел бы поговорить.

— Господи, какой вы настойчивый сукин сын, — процедил я по-немецки, и по-французски добавил. — Заходите. Я не совсем понимаю, о чем вы хотите со мной поговорить, но ваша настойчивость делает вам честь.

— Я попытался проверить ваше утверждение, — парень сел на стул после моего кивка, и принялся сразу говорить, суетливо заламывая руки. — Конечно, полноценный эксперимент в условиях постоялого двора сделать не удастся, но кое-что все-таки сделать можно. Так вот, я попытался поставить опят и действительно на границах температур получил легок дуновение воздуха, и это… поразительно.

— Господин Д, Аламбер, вы всегда так много говорите? — довольно грубо перебил я его.

— Что? — он посмотрел на меня немного расфокусированным взглядом. — А это, да. У меня ведь степень юриста.

— Ну конечно, это многое объясняет, — я усмехнулся. — Я безумно рад за вас, господин Д, Аламбер, что вы сумели реализовать опыт пусть даже частично, но объясните мне, ради бога, я вам сейчас зачем понадобился?

— Знаете, ваше высочество, — я удивленно приподнял бровь, но Д, Аламбер лишь отмахнулся, — я спросил про вас у вашего сопровождающего барона Корфа, — добавил он, как будто это объясняло абсолютно все. — Я являюсь лиценциатом прав, но делопроизводство меня никогда не увлекало. Мне всегда была интересна математика, физика, медицина, стеклодувное дело, все, что связано с естественными процессами. Я начал писать большую энциклопедию ремесел и моими трудами уже заинтересовалась Парижская академия наук, присвоив мне звание адъюнкта. А сейчас я еду в Берлин по приглашению короля Фридриха, который также заинтересован в моей энциклопедии и пригласил меня поучаствовать в Берлинской академии.

— Я очень рад за вас, господин Д, Аламбер, честно, но, так и не понял, что вы от меня-то хотите?

— Уже много веков люди не могут сформулировать причину ветров. Даже знаменитейшие умы современности приходят в растерянность от этого вопроса. А ведь это знание очень важно. Оно важно для мореплаванья в первую очередь. Ведь зная, что такое ветер, можно рассчитать его силу, его направление, сделать множество предположений.

— Можно. Сейчас вы знаете, и вам все карты в руки, — я, если честно, уже устал от него, никогда не получал удовольствия от разговоров с задротами.

— Мне интересно, как вы, обладая таким знанием, можете так пренебрежительно к этому относиться.

— Да потому что мне плевать, как вы понять этого не можете, — я закатил глаза, пытаясь донести до него столь простую истину. — Я где-то это услышал, запомнил, но мне на самом деле все равно, как там образуется ветер. Для меня главным является, чтобы он не дул вот прямо сейчас и не заметал дорогу. Все на этом.

— Именно поэтому я и пришел к вам, — он вздохнул. — Барон Корф сообщил, что вы несколько невежественны и вам необходимо с кем-то заниматься, чтобы восполнить пробелы образования. Я готов некоторую часть этих обязанностей взять на себя. В конце концов в Петербурге тоже есть Академия наук, поэтому заниматься моими трудами можно и там.

— А зачем вам это? — я устало прикрыл глаза. — Вот вам лично зачем?

— Потому что вы мне интересны, ваше высочество, — совершенно искренне сообщил этот молодой гений. — И я хотел бы параллельно вас изучать.

— Как очередной естественный процесс, логично, — я криво усмехнулся. — Нет, я уже начинаю привыкать, что мои учителя сами меня находят и сами решают нужно ли им меня обучать, или не стоит. И знаете, я, наверное, соглашусь. Только при одном условии.

— При каком? — он улыбнулся.

— Я позволю вам меня изучать как этакое неведомое существо, но вы, как только я устроюсь наладите мне стеклодувное производство. Я тоже весьма любопытен и очень хочу посмотреть, как именно делаются бокалы и витражи.

— Хорошо, — он пожал плечами. — Полагаю, что вопрос о моем жаловании мне лучше решить с бароном Корфом.

— Да, лучше с ним, — вот ведь улетевший-то он улетевший, а о хлебе насущном не забывает. Не зря юриспруденцию изучал. Хотя, я сейчас не мог не потирать руки от злорадства от того, что мне вот таким простым способом удалось лишить Фридриха одного из ученых. Фридрих вообще стал моим камнем преткновения с этим миром. И, если для юного герцога, этот коронованный олень был кумиром, то вот во мне он вызывал совершенно противоположные чувства. Боюсь, как бы это не перешло в манию, потому что в этом случае я не успокоюсь, пока не сотру Пруссию с лица земли.

Д, Аламбер встал, коротко поклонился и вышел из комнаты, наверное, пошел с Корфом договариваться. Я же пару минут смотрел на дверь, хлопая глазами и размышляя на тему, а вот это что сейчас вообще было?

Совсем юный музыкант играл на клавесине, прикрыв глаза и откинув голову. В темном зале лишь он сам и его инструмент были освещены светом свечей, стоявших в высоких канделябрах вокруг исполнителя. Наверное, он действительно очень хорошо играл, во всяком случае, слушали его гораздо более внимательно, чем одного короля на примерно таком же музыкальном вечере, который мне «посчастливилось» посетить в Берлине. Шепот раздавался редко, настолько люди были увлечены игрой. Мне же звучание клавесина было чуждо, наверное, поэтому я не мог как все просто наслаждаться концертом.

— Я нахожу Гольдберга удивительно талантливым и виртуозным, ваше высочество. Знаете, я даже взял его в свой штат на жалование. Но, когда граф Брюль обратился ко мне с просьбой организовать это выступление, я с радостью согласился, — ко мне наклонился сидящий рядом Кайзерлинг, посланник Елизаветы ко двору Августа III. — А ведь только его игра спасает меня от бессонницы, которой я мучусь вот уже несколько лет, — и он выпрямился, продолжая наблюдать за юным гением, кивая головой в знак одобрения. Лично я бы назвал этот комплимент сомнительным, если честно. Когда тебе говорят, что от твоей игры, даже мучась бессонницей, засыпаешь… Ну, не знаю. Как-то это неважно звучит. Слишком скучно что ли.

Я немного поерзал на неудобном стуле, чтобы размять порядком затекшие мышцы, и украдкой огляделся вокруг. Хоть зал пребывал большей частью в полумраке, и я с трудом видел сидящих рядом со мной людей, не говоря уже о тех, кто расположился на большем отдалении, комната производила довольно странное впечатление. Броская роскошь, в которой не было ни капли строгой элегантности, наполняла все свободное пространство, и это было бы терпимо, все-таки такова была нынешняя мода, вот только здесь всего было слишком: слишком много картин на стенах, слишком роскошные рамы, слишком много лепнины, и просто чудовищно много золота. Все было покрыто золотом, все было массивное и должно было издалека показывать гостям, что хозяин этого дома очень богат. Думаю, что и этот домашний концерт был своего рода выставленной на показ безделушкой, призванной продемонстрировать лишний раз благосостояние хозяев, которые вполне могли себе позволить «одолжить» музыканта у российского посла. Как бы то ни было, но этот дом был куда роскошнее дворца короля в Берлине, хотя принадлежал он вовсе не королю, а графу Генриху фон Брюлю, любимому генералу и первому министру короля Польши Августа.

Мы оказались на этом концерте, потому что, приехав в Дрезден и встретившись с Кайзерлингом, узнали, что опять возникла какая-то проблема с подорожными, которые нам надо было сейчас расширить на двух лиц, так ловко присоединившихся к нам по дороге.

— Почему они медлят? — я посмотрел в окно, где светило солнышко и деревья стояли прямо, не сгибаясь от порывов ветра, который мне уже начал действовать на нервы. — Неужели сложно вписать в бумаги два имени? Тем более, что ни Криббе, не Д, Аламбер не являются каким-то преступниками, которых обязательно нужно задержать и не выпускать вообще никуда.

— Ваше высочество, я не могу этого знать, — пожал плечами посол. — Я могу только догадываться.

— И что говорят ваши догадки? — я побарабанил пальцами по столу, нетерпеливо поглядывая на него. Хорошо, что я избавился от свои так называемых воспитателей. Даже Бастиан, единственный из оставшихся со мной людей, который знал герцога чуть дольше, чем две недели, которые проходили в пути, отметил, что я стал гораздо резче, вспыльчивее, а самое главное, более уверенным в себе. Потому что сам герцог, похоже, не мог слова из себя выдавить, особенно, когда к нему обращались напрямую. Правда, перемены егерь списал на то, что я много времени провожу в обществе Криббе, поэтому так изменился. Остальные, если и заметили что, то списали на трудности пути. Кайзерлинг же меня вообще не знал, видел впервые, как и я его, поэтому на мои закидоны внимания старался не обращать.

— Мои догадки, как вы изволили выразиться, ваше высочество, говорят мне, что задержка может быть связана с болезнью Фредерика I Гессенского, но, чтобы точно все выяснить, я предлагаю сегодня посетить музыкальный вечер у Генриха фон Брюля, на который я приглашен, а приглашение для вас и барона Корфа я немедленно получу.

И хотя я не совсем понимал, как здоровье короля Швеции связано с моим путешествием, но решил довериться послу. Приглашения доставили с поручным, который был отправлен к фон Брюлю с письмом от Кайзерлинга. Уж не знаю, что Кайзерлинг написал фавориту Августа, но тот без всяких дурацких вопросов отправил два дополнительных приглашения. Хотя, ему-то это практически ничего не стоило. Так, два лишних стула в зал притащить. На музыкальных вечерах даже кормить гостей не надо было, они вполне были сыты духовной пищей. Да и музыкант, как оказалось, работал все-таки на Кайзерлинга, который, в случае отказа, мог его просто забрать, поставив хозяина вечера в весьма неудобную позитуру.

Чтобы уже пообщаться с хозяином и, возможно, с гостями, необходимо было дослушать концерт до конца. Что, собственно, я и делал, стараясь изображать полагающийся восторг. Но, надо сказать, играл паренек вполне прилично, и я даже получил определенное удовольствие. Когда он закончил, слуги тотчас принялись зажигать свечи в зале, а сидящие гости вежливо зааплодировали.

— Иоганн, идите к нам, — махнул рукой Кайзерлинг, раскланявшемуся парню, к которому гости уже начали терять интерес. Парень тут же двинулся на зов, низко поклонившись, подойдя к нам. — Ваше высочество, позвольте представить вам Иоганна Гольдберга. Надо сказать, что сегодня Иоганн играл вариации, которые я заказал у господина Баха, специально для Гольдберга. Но, полагаю, если у вашего высочества возникнут вопросы, то вы и сами их зададите, а я же вынужден вас покинуть, чтобы поговорить с господином фон Брюлем.

Я проводил его взглядом, отметив, что к послу присоединился Корф и они вместе насели на дородного господина, в котором я опознал хозяина дома. Еще раз окинув взглядом зал, в котором убрали стулья, а гости быстренько скучковались, вероятно решая насущные проблемы, я снова посмотрел на музыканта.

— Значит, те… хм… вариации, что вы играли, написал для вас господин Бах? — я задал вопрос, чтобы хоть чем-то себя занять.

— Совершенно верно, ваше высочество, — он кивнул. Было видно, что ему тоже скучно, но он не мог уйти без разрешения от его высочества, приходилось терпеть. Он, наверное, был ровесником герцога, и, сложись все иначе, парень получил бы весьма благодарного собеседника, который обожал музыку, но вот со мной ему не слишком повезло. — Господин Вильгельм Фридеман Бах сначала послушал, как я играю, и даже дал несколько уроков, прежде, чем доверить мне свои вариации. Я все же немного их переделал, под свою манеру игры, чтобы звучание было наиболее плавным, надеюсь, маэстро не будет слишком возражать.

Пока я пытался сообразить, почему Баха зовут не Иоганн Себастьян, а Вильгельм Фридеман, к нам осторожно подошла молоденькая девушка, лет тринадцати-четырнадцати на вид. Выезжать в свет ей было пока по всему рановато, но вот на таких вот музыкальных вечерах она уже вполне могла появляться. Смущенно улыбнувшись, она быстро проговорила.

— Я благодарю вас, господин Гольдберг, за доставленное удовольствие. Эти вариации чудесны. Вы не могли бы мне передать ноты? Я хочу попробовать их разучить.

— Конечно, ваше высочество, вы их немедленно получите, — он поклонился сначала девушке, затем мне и бегом бросился выполнять поручение дамы, пускай даже столь юной. Вот только, ваше высочество? Мы смотрели друг на друга и не знали, что делать, потому что нас должны были представить друг другу, а просто познакомиться — это было бы нарушением этикета. Вот только что делать, если все взрослые дружно на нас забили, и мы оказались в практически патовой ситуации.

— Эм… позвольте представиться, — наконец, я принял решение, чтобы не стоять, как два идиота. Ну и что, что мы нарушим какой-нибудь протокол? Вряд ли от этого кому-то станет хуже. — Карл Петер Ульрих герцог Гольштейн-Готторпский.

— О, — она наклонила голову, а ее щеки окрасил легкий румянец. — Мария Анна София Сабина Ангела Франциска Ксаверия, принцесса Польши и Саксонии, — представилась она и протянула мне руку. Я скосил глаза на стоящую неподалеку пару, и тщательно скопировал мужчину, который в этот момент поцеловал протянутую ему руку дамы.

— Ну вот и познакомились, ваше высочество, — я улыбнулся, думая про себя что не запомнил большую часть имен, которые мне перечислила принцесса. Точно помню только Мария Анна и на этом, собственно, все. Снова повисла неловкая пауза. Я понятия не имел, о чем можно говорить с этой девочкой, да и она, похоже, испытывала подобные же чувства. Ушедший за нотами Гольдберг, похоже, где-то потерялся, потому что минуты шли, а его все не было. — Вам не кажется, ваше высочество, что господина музыканта либо похитили, либо кто-то украл его ноты и он теперь пытается всеми силами их вернуть? — он прыснула, но тут же прикрыла ладошкой рот.

— Да, похоже, что вы правы, ваше высочество. Может быть, нужно его поискать? Вдруг его действительно похитили, и он нуждается в нашей помощи?

— То, что вы сейчас предлагаете, жутко безнравственно, — я понизил голос и слегка наклонился к ней. — Потому что нам никто не поверит, и все решат, что я специально все это придумал, чтобы увести вас из зала и остаться наедине.

— Зачем вам понадобилось бы уводить меня из зала? — она слегка наморщила носик, и я едва не рассмеялся, какая непосредственность.

— Как это зачем, чтобы сорвать ваш первый поцелуй, разумеется.

— Ох, — Мария Анна вспыхнула. — Да, тогда действительно нужно надеяться, что господин Гольдберг сам вскорости найдется. — На этот раз пауза не затянулась надолго. — А вы путешествуете, ваше высочество?

— Можно и так сказать, — ответил я неопределенно, заметив, что Кайзерлинг похлопал Брюля по плечу, о чем-то рассмеялся и после этого направился в мою сторону, в то время как Корф остался рядом с генералом.

— Просто путешествовать зимой, мне кажется немного… — она замолчала на секунду, видимо, подбирая подходящее слово, затем решительно закончили, — несколько опрометчиво.

— Вы очень деликатны, ваше высочество, — я улыбнулся. — Я бы сказал проще и грубее, но я все-таки мужчина. Путешествие зимой — это форменная дурость, вот что это такое. Но, похоже, что у меня нет особого выбора.

— А вы путешествуете куда-то конкретно, или просто так?

— Меня пригласила пожить у себя тетя. Мои родители умерли, знаете ли, — добавил я печально. Сказано это было намеренно, женщины, даже такие юные, любят жалеть кошечек, собачек и сироток. И на этом можно было играть, как потерявшийся виртуоз на клавесине.

— Ох, простите, я не знала, — ну вот, о чем я и говорил, в голосе принцессы послышалось сочувствие. — А где живет ваша тетя?

— В России. Моя тетя — ее величество императрица Елизавета, — добавил я несколько рассеянно, глядя на Кайзерлинга, который продвигался через толпу довольно медленно, постоянно останавливаясь, чтобы поздороваться со знакомыми. — Прошу меня извинить, ваше высочество, но мне необходимо ненадолго вас оставить. Я обещаю, что, в отличие от господина Гольдберга, не позволю себя похитить и скоро вернусь, если вы все еще будете желать, чтобы я составил вам компанию, — сказав эту длинную высокопарную фразу на одном дыхании, я отошел от Марии и направился навстречу Кайзерлингу, который, похоже, застрял возле одного из гостей — худого старика с желчным лицом, который что-тот ему выговаривал, едва слюной не брызжа. Добродушное лицо посла не изменилось ни на секунду. Он продолжал улыбаться, и делал вид, что высказывания старика ему жутко интересны.

—… и я хочу просить вас также ходатайствовать о переводе графа Чернышевского обратно в Россию. Своими сближениями с дамами, приближенными ко двору, он дискредитирует и себя, да и меня тоже перед ее величеством, для которой, как вы знаете, супружеская верность является вершиной добродетелей, — собеседник Кайзерлинга оборвал себя на полуслове, заметив меня. Кайзерлинг обернулся, чтобы посмотреть, что же так насторожило старика, и сдержанно улыбнулся.

— Позвольте представить вам, ваше высочество, пана Ланчинского, чрезвычайного посланника к Венскому двору, — он повернулся к своему собеседнику и кивнул, как бы намекая на то, что вот это и есть мое задание от Елизаветы, а ты мне тут голову задурил своим блудливым графом.

— Позвольте, пан Ланчинский, но Дрезден вроде бы не Вена, как вас далеко занесло от вашего чрезвычайного направления, — мне он почему-то не понравился, как-то слишком расчетливо смотрел этот Ланчинский на меня, словно рентгеном просвечивал. При этом никакого пиетета он явно не испытывал, скорее, в его взгляде читалось крайнее неодобрение. Ну и черт с ним, вряд ли мы где-то еще раз пересечемся.

— Я навещал родных в Варшаве, ваше высочество, — поджав губы, наконец, соизволил ответить Ланчинский, а затем словно спохватился. — О, вы знаете русский язык? — и до него и, похоже, до Кайзерлинга дошло, что я говорю по-русски. А значит, я понял, про что они только что говорили.

— Немного, — уклончиво ответил я. — А что это за граф Чернышевский, про которого пан Ланчинский просил вас? — я повернулся к Кайзерлингу, который невольно вздрогнул, словно не ожидал от меня ничего подобного.

— Это… весьма ловкий молодой человек, — наконец посол подобрал приличные слова для характеристики графа. — Я думаю, что вам не стоит озадачиваться его судьбой…

— Если его высочество едет ко двору, то, возможно, он сам составит свое мнение об этом типе? Ваше высочество, не сочтите за дерзость, но, возможно, вы имеете возможность принять графа в свой кортеж для передачи донесения ее величеству императрице Елизавете? — сейчас, когда пан Ланчинский увидел возможность сбагрить мне веселого графа, который своими лямурами, похоже, сильно подмочил репутацию чрезвычайного посланника, он стал просто само обаяние. Еще немного, и пан расплывется в рахат-лукум. Но, я что, бесплатное такси? — Со своей стороны я обещаю сделать все возможное, чтобы обеспечить вас всеми необходимыми бумагами, для скорейшего прибытия в Россию. Невозможно же задерживать в пути ни ваше высочество, ни гонца от чрезвычайного посланника к государыне? — Я открыл рот, чтобы что-то возразить и тут же захлопнул его.

— Ну, если вы примете такое участие в моей судьбе, то, почему бы и не выделить место в карете для графа, — протянул я, лихорадочно соображая, что в общем-то, какая разница кто еще поедет во второй карете, если в ближайшие дни нас обеспечат всеми необходимыми бумагами и мы не будем больше неделями торчать в каждом следующем городе.

— Это очень мудрое и взвешенное решение, ваше высочество, — пан Ланчинский даже выдохнул с облегчением. — Я немедленно займусь оформлением всех необходимых бумаг. Барон, — он обратился к Кайзерлингу, который, похоже, махнул на происходящее рукой. — Идемте же скорее со мной, нам нужно утвердить список всех лиц, путешествующих с его высочеством.

Пан Ланчинский утянул вяло сопротивляющегося посла на буксире куда-то в сторону стоящих у стены столов. Вот это хватка у пана. Судя по возрасту, он еще с Петром I начинал карьеру. Ну тогда понятно, там мог выжить только сильнейший. Слишком много возможностей открылось при Петре для всех сподряд, и многие неизвестные до этого личности зубами выгрызали себе место под солнцем. А вообще правильный подход — я тоже сторонник здоровой конкуренции. Только во главу ставлю все же не нахрапистость и наглость, а профессиональные качества. Пока я наблюдал за парочкой послов, ко мне подошел Корф.

— Вы сумели узнать в чем причина задержки, ваше высочество, — тихо сказал он.

— И в чем же? — я перевел взгляд на него.

— Задержка вовсе не связана с делами Швеции, как изначально показалось барону Кайзерлингу. Возникли какие-то проблемы с документами фон Криббе. Ничего слишком серьезного, и граф фон Брюль говорит, что завтра уже все разрешится. Но эта ничем не оправданная задержка заставляет меня выяснить всю подноготную нашего бравого капитана, которую он весьма талантливо замалчивает.

— Да, думаю, время подходящее, чтобы понять, нуждаемся мы в его услугах или же нужно расторгнуть наше соглашение, чтобы не попасть в дурацкое положение перед тетей, — я задумчиво смотрел на Корфа, параллельно думая, почему я так упорно называю Елизавету тетей? Разве мне можно делать это в отношении императрицы? Не знаю, потом у кого-нибудь уточню. — Да, с нами, похоже, поедет еще один человек. Граф Чернышевский составит нам компанию, чтобы не потеряться по дороге и передать послание пана Ланчинского тете.

— А, я наслышан про графа Чернышевского, — Корф усмехнулся. — Да, ему явно необходима компания, иначе он точно потеряется по дороге, скорее всего, в чьем-нибудь роскошном будуаре. Но, я думаю, что недолгое общение с этим повесой может пойти вам, ваше высочество, на пользу, так что я не стану возражать против его общества. К тому же граф происходит из старинного русского рода, и вы можете с ним практиковать русский язык.

— Пожалуй, — я кивнул и обернулся, почувствовав на себе чей-то взгляд. Обернувшись, я увидел Марию, которая все еще стояла в одиночестве. — Я вас оставлю, — развернувшись, я направился к принцессе, которую, похоже, все конкретно бросили.

— Я вижу, что господин Гольдберг так и не смог найти ноты, которые, я даже отсюда вижу, находятся прямо на инструменте, на котором он играл, — личико девушки вспыхнуло от радости, когда я подошел. Ей было невыносимо одиноко и скучно, что даже мое сомнительное общество доставило принцессе удовольствие.

— Да, похоже, ему нужно посоветовать пользоваться окулярами, — она тоже посмотрела в сторону импровизированной сцены. — А вы долго планируете пробыть в Дрездене, ваше высочество?

— Увы, завтра мы уезжаем, как только будут готовы подорожные, — я покачал головой.

— О, я могу в таком случае пожелать вам скорейшего прибытия на место.

— Если бы ваши слова могли повлиять на погоду, которая, похоже, что-то против меня имеет, — это легкий треп ни о чем действовал успокаивающе. Мне даже не хотелось вот прямо сейчас уйти отсюда, что было удивительно, потому что еще час назад эта кричащая безвкусная роскошь ничего, кроме раздражения, во мне не вызывала.

— Ваше высочество, нам пора удалиться, — к нам подошла высокая дама, которая посмотрела на меня сверху вниз и поджала губы, ну да, не впечатляю, ну не всем же быть графьями Чернышевскими.

— Да свиданья, ваше высочество, — Мария присела в реверансе, слегка прикусив нижнюю губу. Я поклонился, проследив взглядом, как польскую принцессу утаскивают к выходу. Еще одна мимолетная встреча на моем пути в Россию. Интересно, она на что-нибудь повлияет в будущем?

В это же время Корф и Кайзерлинг утрясли все свои дела и сообщили мне, что можно уезжать. Делать здесь было нечего, но, прежде, чем уйти, я подошел к забытому клавесину и забрал с него ноты. Вечером, упаковав листы в конверт, я попросил Кайзерлинга передать их принцессе Марии Анне, чем заслужил удивленный взгляд посла. Я же только плечами пожал. Этот подарок всего лишь жест, который лично мне ничего не стоит, зато девчонка порадуется.

Утром принесли бумаги. Как и обещал пан Ланчинский он сумел сделать все быстро и в лучшем виде. Выходя из дома Кайзерлинга, я заметил, что на крыше второй карете прибавилось сундуков. Значит, в нашем полку прибыло. Но самого графа я так и не увидел, пока усаживался в свою карету. Ничего, ехать еще долго, так что и с графом познакомлюсь и у Криббе выпытаю, что же он все-таки натворил, пока служил в Вене.

Открыв глаза, я уставился в нависший надо мной балдахин. В голове отдалось отзвуками недавней боли, заставив поморщиться. Протянув руку, я нащупал шишку на затылке, да, здорово меня приложили. Зато, в итоге я получил прекрасный бонус, который, если честно стоил этих неудобств.

До Варшавы доехали довольно быстро, благо погода благоприятствовала. Появилось ощущение, что больше таких критических задержек, как, например, в Берлине не случится, и я попаду в Россию до своего дня рождения, которое должно случиться уже через три недели — десятого февраля. В самой Варшаве решено было немного передохнуть, в основном для того, чтобы дать отдых лошадям, и потом, практически не останавливаясь, ехать к Риге. Ну и оттуда уже в Петербург.

Остановились мы в Варшаве в городском доме магната Станислава Понятовского. Корф с ним встречался еще когда ехал в Киль, и обговорил этот момент. Сам Понятовский с семьей не жил в Варшаве постоянно, предпочитая Краков, но слуги были предупреждены, и нас уже ждали, и комнаты приготовились почти без особых задержек в тот самый момент, когда мы заехали в довольно большой двор. Понятовский был ориентирован на пророссийский курс и считал, что помочь потенциальному наследнику российского престола — это сделать определенные инвестиции в будущее, а уж уметь просчитывать потенциальную прибыль этот товарищ умел, о чем говорит совсем не сиротское жилище, в котором мы остановились.

На входе в дом нас встретил дворецкий, очень чопорный, одетый с иголочки, который сообщил, что для него является честью принимать в доме таких высокопоставленных гостей. Правда, по его лицу было не совсем понятно, действительно ли он так рад меня видеть, или у него просто хронический запор. Но порученное ему хозяином дело он делал, а остальное мне было не слишком интересно. Меня он лично проводил в комнату, которую мне приготовили, моих спутников размещали другие слуги. Как я понял, поместили нас всех на одном этаже, практически дверь в дверь.

Наконец-то мне выдалась возможность как следует помыться. Глядя, как дюжие молодцы таскают ведрами горячую воду, набирая довольно-таки вместительную ванну, я только подпрыгивал от нетерпения. Ванна была очень современная по местным меркам целиком из чугуна. Представляю, сколько понадобилось человек, чтобы ее сюда затащить. Наполняли ее долго. Настолько, что даже не пришлось разводить кипяток холодной водой, потому что он в процессе успел немного остыть. Отмахнувшись от собирающейся мне помогать мыться служанки, я забрал у нее крошечный кусочек мыла, тряпицу, которая выполняла роль мочалки и выпроводил за дверь. Нечего у меня над душой стоять, я сам вполне в состоянии намылиться.

Раздевшись, я подошел к зеркалу. Оно было мутное, но большое, в котором отразилось практически все мое тело. Сейчас я мог, наверное, впервые с того момента, как оказался здесь, рассмотреть себя как следует. За время, проведенное в пути, я к собственному удивлению немного окреп. Выше, правда, не стал, но вот плечи слегка расширились, да и руки больше тоненькими веточками не выглядели. Мышцы еще конечно не наросли, но это вполне поправимое дело, для которого нужно только время и понимание, что и как делать. И все-таки какие-то наметки на рельеф уже начали появляться. Ну это и понятно. Все-таки еда, которую я сейчас ел, хоть и вызывала уже тошноту своим однообразием, но практически полностью усваивалась и распределялась куда надо. Да и физические упражнения такие, как занятия с Криббе, хоть и не системные, но вполне частые, да постоянное вытаскивание карет из сугробов откладывало вполне приличный отпечаток на моем общем развитии. Понятно, что фигура была далека от спортивной, но прозрачным эльфом я уже сам себе не казался.

Отмокал я в ванной до тех пор, пока вода не стала холодной. Даже умудрился ненадолго задремать. Когда сидеть в холодной воде было уже не комфортно, наскоро помылся, и вылез из ванной, завернувшись в простыню, как в тогу. В принципе, можно было и не одеваться. Мокрую простынь сниму, перед тем как ложиться буду и сойдет на сегодня. Румберг принесет мне еды, я поем и завалюсь спать. Надеюсь, клопов здесь нет, тем более, что спать я собираюсь голым.

За дверью послышался какой-то шум, вроде бы прозвучала ругань, но я не разобрался как следует, потому что она быстро стихла. Раздались звуки шагов, словно кто-то бежал, громко хлопнуло несколько дверей и снова воцарилась тишина. Я вроде бы начал прислушиваться, но звуки не повторялись и можно было снова расслабиться. Похоже, обычные звуки, какие бывают в больших домах, где проживает куча народа, в основном огромная армия слуг. Перевернув надетую на меня простынь, ощутил, что он в принципе уже почти просохла — в комнате было даже жарко из-за сильно натопленного камина, который ярко горел, потрескивая дровами, добавляя уюта полутемной комнате, полумрак которой добавлялся за счет тяжелых темных штор на окнах, и темных гобеленов, густо покрывающих стены.

Вздохнув, я побрел к кровати, чтобы немного поваляться. Делать ничего не хотелось, я чувствовал, что просто элементарно устал и мозгу требуется небольшая перезагрузка. На пол был брошен ковер и дискомфорта от того, что хожу босиком, я не испытывал. Сапоги надо бы к огню поближе поставить, а то не просохнут. Но этим должен Крамер заняться или Румберг, потому что их еще надо смягчать салом или чем они их натирают, чтобы грубая кожа не пересохла и не устроила мне веселую жизнь завтра. А вообще, тапки надо изобрести, это первое, что, вашу мать, надо здесь изобрести!

За дверью снова послышался какой-то шум. На этот раз он звучал гораздо громче и отчетливее. Вскрикнула женщина, раздались грубые мужские голоса, я не сумел их идентифицировать, но смог различить отборную немецкую ругань. Я замер и метнулся к стулу, начав лихорадочно хватать одежду. Что происходит? И тут раздался звук, казалось прямо возле двери, который я уже ни с чем не перепутаю. Звук ударяющихся друг о друга шпаг. Господи, что случилось? Снова вскрикнула женщина, и я выронил штаны, которые так и не надел, схватил лежащую на столе рапиру и бросился к двери. Рапиру я взял с собой в комнату, чтобы немного позаниматься сегодня, если лень не переборет, не думал, что она мне вот так пригодится.

Шум за дверью усиливался, а звон шпаг стал уже безостановочным. Разум твердил мне: «Не лезь, идиот!», но когда это мы слушались голоса разума? Дверь открывалась в коридор. Толкнув ее, я замер на пороге, потому что в коридоре стояла молоденькая, лет восемнадцати на вид, горничная, прижавшая руки к груди, которая, казалось вот-вот вывалится из низкого выреза. Это она кричала, больше некому, но по девице не было заметно, что она сильно испугана, скорее возбуждена. А еще она с жадным любопытством наблюдала за дерущимися мужчинами. Оба были вооружены длинными рапирами, и оба умели с этими рапирами обращаться. Что не поделили граф Чернышевский и фон Криббе гадать долго не нужно было, вон она причина стоит ждет, когда появится победитель, но вот устраивать такое в доме, в котором нас, можно сказать, приютили… С противоположного конца к дуэлянтам уже бежал барон Корф, размахивая руками и что-то грозно крича при этом. За ним неслись Румберг, Крамер и Бастиан. Какими бы не были высокими и физически сильными эти два придурка, но мои слуги явно из гренадеров отбирались. Вот только в пылу драки, они не замечали ничего вокруг. Криббе все-таки теснил Чернышевского, и тот, отступая, приблизился ко мне критично близко. Я попытался нырнуть обратно в комнату, но тут Криббе сделал длинный выпад, и Чернышевский сумел уйти от удара, но в тесном коридоре он налетел на открытую дверь, и толкнул плечом вжавшуюся в стену горничную. Девушка не удержалась на ногах, и начала заваливаться на пол, но, как-то образом ей удалось схватиться за эту проклятую дверь, которая мешала графу. Чернышевский даже рыкнул от досады, и, схватив, дверь с силой толкнул ее, вместе с цепляющейся за нее девушкой. Я все еще был недостаточно развит, проклиная свою неуклюжесть, попытался уйти от столкновения, но успел только отбросить рапиру, чтобы не прирезать служанку. А еще я успел сделать шаг назад, но, запутавшись в простыне, начал заваливаться на спину. Ускорение мне придала влетевшая в комнату девчонка, за которой проклятая дверь захлопнулась. Все случилось так быстро, что я, если честно, не успел сориентироваться. Если переложить на время, то с того момента как я открыл дверь, до того момента, как оказался на полу, ударившись затылком об эфес отброшенной рапиры, прошло секунд десять, это, если считать по максимуму. Оставалось только благодарить провидение за то, что я не напоролся на клинок.

Сознания не потерял, но следующие пять минут прошли как в тумане. Меня поднял на руки Румберг и отнес на кровать, рядом причитал Корф и заламывала руки та самая служанка. Кто-то додумался положить мне на лоб холодную мокрую тряпку, и это принесло заметное облегчение. Через пять минут перед глазами прояснилось.

— Пошли все вон, скоты, — прошипел я, отшвыривая уже бесполезную тряпку со лба и приподнялся на локтях. Чувствуя пульсирующую боль в затылке, протянул руку и коснулся больного места. Так, не слишком большая шишка, крови нет, скорее всего, ничего слишком серьезного, я надеюсь во всяком случае.

— Ваше высочество, как вы себя чувствуете? — на кровать рядом со мной сел Корф. — Как вы нас напугали. — Это я их напугал? Я чувствовал, что меня начинает потряхивать от нарастающей ярости. — Я послал за лекарем.

— Мне не нужен лекарь! — но тут к постели приблизился довольно молодой человек, темноволосый и темноглазый с небольшим сундучком в руках. Понятно, доктор уже здесь, и желания пациента учитываться не будут. И вообще, врач сказал — в морг, значит, в морг.

— А давайте я вас осмотрю, ваше высочество, и уже сам решу, нужен вам лекарь, или нет, — он говорил тихо и уверенно. Наверное, каждый день приходится иметь дело с капризными высокородными клиентами, уже научился с ними общаться, несмотря на молодость. Я сжал зубы, но кивнул, решив про себя, что пускать себе кровь не дам. Вот пускай хоть что делает, не дам и все. И так с трудом гемоглобин набираю, которого, похоже, у герцога не было никогда.

— Как вас зовут? — спросил я, глядя на него немигающим взглядом.

— Давид Флемм, — он также смотрел на меня, не отрываясь. — Ну что же, зрачки одинаковые, на свет суживаются. Пульс, — он взял меня за руку и задумался. — Пульс ускоренный, но, по-моему, ваше высочество, вы слишком возбуждены. Я сейчас прощупаю ваш череп, если будет больно, то сразу говорите мне. — Удивительно сильные пальца зарылись в мою шевелюру, тщательно прощупывая голову. Больно не было, лишь немного неприятно. Наконец, он закончил осмотр. — Полагаю, ваше высочество, вы правы, небольшой ушиб, но ничего серьезного. Однако, я попрошу остаться с вами вот, хотя бы служанку, чтобы в случае непредвиденных коллизий она смогла меня позвать. Да, вам надо сейчас поспать, я дам вам лекарство, чтобы уменьшить боль и помочь вам уснуть.

— И что вот это все? Весь осмотр? — я скептически смотрел на доктора, прекрасно понимая, что просто срываю на нем злость, и это вроде бы не совсем оправдано, но поделать с собой ничего не мог.

— Да, а вы хотите, чтобы я сделал что-то еще? — Флемм сильно удивился, если не сказать больше.

— Ну там сердце послушать, легкие… — я ладонью изобразил трубочку и прислонил ее к уху. — Вдруг там хрипы какие. Я что ли вас учить работать должен?

Флемм несколько раз моргнул, а Корф тревожно переглядывался с Бастианом.

— Простите, ваше высочество, но я не понимаю, что вы имеете в ввиду, — наконец проговорил доктор. — Откуда вы вообще взяли, что вот так можно что-то услышать в сердце или в легких? — и он повторил мой жест с трубочкой.

— Да как откуда, все же так… — и тут я прикусил язык. Дебил! Ты похоже сильнее ударился об пол, потому что опять что-то ляпнул, не подумав. Если доктор не достал хотя бы деревянный стетоскоп, но, наверное, его еще не придумали. — Просто, когда я заболел, еще в Киле, старый доктор… — думай, что он мог сделать, о, идея. — Старый доктор свернул лист, как трубу и послушал через нее мою спину. Он сказал, что так слышит нет ли процессов в легких. Слушайте, пан Флемм, я не врач, откуда мне было знать, что не все так делают?

— Но, это же можно легко проверить, — в мою комнату набилось, оказывается, куча народа. Д, Аламбер не стал исключением. Он протолкался к постели и протянул явно растерявшемуся Флемму лист бумаги. Тот посмотрел на лист, потом на меня, а затем поставил на пол свой сундучок и быстро свернул лист в трубу.

Покрутив в руке получившийся предмет, он нерешительно подошел ко мне.

— Вы позволите? — я кивнул и повернулся к нему спиной. Вообще-то тело герцога было все еще худым на мой взгляд и что-то услышать можно было и так, без трубы, но раз уж доктор решился на эксперимент, то пускай экспериментирует, может что путное из этого выйдет. Он потыкал в меня трубкой из бумаги, затем попросил повернуться и послушал сердце. После этого отложил листы и припал к моей груди ухом. Спустя полминуты он поднялся. — Я так понимаю, ваш доктор нашел способ выслушивать посторонние шумы, не травмируя стыдливости дам, которые иной раз бывают не осмотрены полноценно из-за природной скромности, которая не позволяет им дать врачу выслушать их сердце. Но легкие… Мне нужно все обдумать. И, ваше высочество, мой совет остается прежним, покой и пускай кто-то останется здесь с вами. Ах, да, вот, — Флемм достал маленький флакон и отмерил несколько капель в ложку. После этого протянул ложку мне. — Это поможет вам сейчас уснуть, — после этого он встал, забрал у меня ложку, подхватил свой чемоданчик, и направился к двери, где его тут же подхватил под руку Д, Аламбер. Вот же неугомонная натура. Снова увидел нечто, что захотел изучить и тут же принялся за дело, не отходя от кассы.

Вообще-то отдыхать я не хотел, потому что сейчас мне хотелось вытрясти душу с дуэлянтов, и выяснить, какого черта они устроили. А также прижать ловко избегающего допроса с пристрастием Криббе, чтобы больше не гадать о том, что можно от него ждать в дальнейшем. Вот только лекарство, которое мне дал доктор подействовало как-то сразу. Глаза стали сами собой закрываться, а в голове появился весьма приятный гул.

— Что мне дали? — прошептал я, откидываясь на подушку.

— Настойку опия, полагаю, — спокойно ответил Корф, которого я уже с трудом видел, потому что он начал расплываться у меня перед глазами. Что? Опия? Да они что с ума…

Я проснулся как от толчка. По телу пробегали волны истомы, а еще я чувствовал вполне такой бодрый стояк. Возбуждение накатывало, и я закусил губу, потому что понимал, что просто так оно не уйдет, придется помочь самому себе. Еще бы образ какой представить поэротичней. Кретины, додумались наркоту мне подсунуть. И тут я почувствовал, как к обнаженной груди что-то прикоснулось. Нервы были напряжены до предела, и я резко распахнул глаза, увидев давешнюю служанку, которая приложила скрученную в трубочку бумагу к моей груди и что-то пыталась расслышать.

— Ну как, стучит? — она вздрогнула и уставилась на меня круглыми голубыми глазами. Длинная белокурая прядь вырвалась из-под чепца и упала на грудь, которая сразу же приковала мой взгляд. Черт побери. Протянув руку, я дотронулся до нежной кожи, а затем потянул корсаж вниз. Грудь выскочила из платья, а я смотрел на нее не мигая. — Ну так как, стучит?

— Стучит, — она облизнула губы, а у меня гул в башке усилился. Я вообще ничего уже не соображал. — Вы когда-нибудь были с женщиной, ваше высочество? — внезапно спросила девушка. Я прикинул общую недокормленность и неуверенность герцога и медленно покачал головой.

— Нет, ни разу.

— Тогда, я сама все сделаю, не беспокойтесь, — проворковала она, а я почувствовал, как ее пальцы побежали по моей груди вниз. Закрыв глаза, я сжал простыню и тихонько застонал. Вот не таким я себе представлял первый раз в этом теле, но я и не представлял, что меня могут опием накачать.

Несмотря на возраст, довольно юный, она была достаточно опытна, чтобы мальчишеское тело не опозорило своего хозяина обычным в этом возрасте скорострелом, и когда все закончилось, я позволил ей уснуть на краю кровати, а не выпнул за дверь, как это в общем-то было принято.

Некоторое время я лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как постепенно успокаивается сердце, а из головы выветриваются последние остатки опьянения. Если мне еще раз подсунут эту дрянь, я сотворю с доктором нечто ужасное, пообещал я себе и распахнул глаза, уставясь на нависающий над головой балдахин.

От двери раздался какой-то шорох.

— Да что там еще? — я сполз с постели поплотнее закутавшись в простыню и направился к двери. Толкнув ее, я понял, что она не открывается. — Что за… — я навалился на дверь и едва не рухнул в коридор, когда она поддалась моему напору. Не открывалась она по очень простой причине — ее подпирал спиной, сидящий на полу, Криббе.

— Я, наверное, уснул, — он поднялся, протирая лицо руками. — Могу я войти, ваше высочество?

— Зачем? — я не вольно нахмурился.

— Наверное, нам нужно поговорить, — он пожал плечами. Я же посторонился, придерживая простыню на груди. Зайдя в комнату, он улыбнулся севшей на сбитой постели служанке, которая совершенно не стеснялась своей наготы. — Иди уже к себе, милая, — он сказал это спокойно, но тоном не терпящем возражений. Девушка быстро соскочила с постели, набросила платье, и, сделав книксен, выбежала из комнаты. — Горячая девица, прямо огонь, — Гюнтер проследил, как она уходила, закрыв за ней дверь.

— Как ее хоть зовут? — я сел за стол и сложил руки на груди.

— Марта, вроде бы, но какое это имеет значение? — Криббе пожал плечами, а затем потер шею ладонью. — Я хотел бы объяснить насчет сегодняшнего происшествия, — наконец, сказал он.

— Садитесь, — я указал ему на второй стул. Криббе сел, положив руки на стол. — Из-за чего вы дрались с графом? Это из-за этой девушки, из-за Марты?

— Что? Нет, она же всего лишь служанка, — он махнул рукой. — Это тесно связано с историей, из-за которой я покинул Вену. — Он замолчал, разглядывая свои руки. — Я служил капитаном и был принят в доме одного высокопоставленного полковника. Он был близок к герцогу Савойскому и пользовался почетом и уважением при дворе. А еще он был женат на женщине, младше его на сорок лет. Так получилось, что несчастный рогоносец заподозрил жену в адюльтере, и почему-то решил, что она изменяет ему со мной.

— Но, это было не так, — я уже примерно представлял себе конец этой в общем-то банальной истории.

— Нет, я слишком уважал его, чтобы пойти на такое откровенное предательство. Но, полковник впав в ярость вызвал меня на дуэль. Спасая свою жизнь, я лишь ранил его, потому что не хотел и не хочу стать причиной его смерти. Но моя карьера была разрушена. Разумеется, меня после этого случая выгнали, и, сколько я не стремился снова поступит на службу, меня везде ждал отказ. Тем более для меня важна служба у вас, ваше высочество. Вы не побоялись меня взять к себе, несмотря на мою репутацию.

— Ваша репутация, — я хмыкнул. — Поверьте, в Петербурге вы просто затеряетесь среди весьма уважаемых придворных с репутацией куда более подмоченной, чем ваша. Вы оказались в подобном положении из-за графа Чернышевского?

— Да. Сегодня я случайно узнал, что именно ему я обязан своими злоключениями. И я не сдержался. Не знаю, что мне сделать, чтобы вы меня простили, ваше высочество. Я не умею умолять, но я постараюсь, ведь вы мой единственный шанс на нормальную жизнь.

— Оставьте это, — я махнул рукой. — Еще не хватало мне видеть ваши унижения. Просто делайте свое дело, и делайте его хорошо. Я рассчитываю, что через год после прибытия в Петербург, смогу проводить с вами бои ничуть не хуже, чем это делал сегодня граф.

— Но год, это слишком ма… — он запнулся, затем решительно закончил. — Хорошо, ваше высочество, через год вы сможете показывать весьма хорошее фехтование, но для этого вы должны будете всецело довериться мне в плане ваших занятий.

— А я разве спорю? — я зевнул. — Дьявольское зелье. Меня снова клонит ко сну.

— Спокойной ночи, ваше высочество, — Криббе быстро поднялся, поклонился и направился к двери, оставляя меня одного. Эта дорога меня скоро или доконает, или разовьет выносливость пополам со здоровым пофигизмом. Надеюсь, что это все-таки будет второе.

В Риге нас встречали. Видимо, Елизавета начала уже беспокоиться, раз выслала мне навстречу чуть ли не целую роту Преображенцев. Во главе встречного комитета находился двадцатилетний Захарий Чернышев, который с нами в Петербург не ехал. Представившись, поручил меня командиру присланной роты и сразу же начал прощаться. Однако один вечер, который мы проведи в доме генерал-губернатора, он мне посвятил. Чернышев должен был сменить поляка Чернышевского подле Ланчинского в Вене. Я оценил юмор того, кто произвел замену. Им оказался, как я впоследствии выяснил Бестужев.

Захарий мне признался, что ему не хотелось бы покидать Россию во время таких знаковых перемен, но с Бестужевым спорить было бесполезно. Он давил на то, что молодой человек был весьма сведущ в языках, но мне показалось, что основной причиной являлась его фамилия. Чтобы Ланчинский не путался, ему выбрали в помощники человека с фамилией, похожей на ту, что носил его предыдущий помощник. Ну, надеюсь, с Захарием у чрезвычайного посланника не будет таких проблем, какие были с его предшественником, иначе я решу, что это место проклято. Чернышевский же должен был продолжить путь вместе с нами до самого Петербурга.

Гонец, которого отправил вперед Кейзерлинг, опередил нашу кавалькаду почти на неделю, что дало время и подготовить замену в Вену и прислать встречающих.

В Риге нас пересадили, наконец-то, из холодных и вечно застревающих в снегу карет в возки, поставленные на полозья. Дорога сразу стала веселее, и, самое главное, двигаться мы стали гораздо быстрее.

За оставшуюся дорогу я так и не нашел общего языка с графом Чернышевским. Более того, мы со спесивым поляком даже ни разу не разговаривали. Да и наплевать. Мне от его присутствия было, если честно ни холодно, ни жарко. А вот с моими самоназначенными учителями я проводил много времени и не сказать, что это время было потрачено зря. Говорить-то можно было и в возках, в которых помещалось максимум два человека. Только Бастиан ходил грустный, потому что скрипку я забросил совсем, да и никакого пристрастия к музыке не выказывал. Ну вот такой я, да и в своей прошлой жизни не умел даже три блатных аккорда на гитаре изобразить, не то что на скрипке сыграть нечто, что не вызовет спазмы у окружающих.

Так что Бастиан был забыт, как были забыты Крамер и Румберг, с которыми герцог, оказывается, играл в тех самых солдатиков, которых я какой-то девчонке сплавил в Берлине. При этом он пытался в точности воспроизводить битвы своего кумира короля Фридриха. Мне вот было удивительно, зачем они вообще поощряли все эти детские выходки у подростка, который уже вполне был способен, как показала практика в виде Марты, с девушками кувыркаться. Наверное, это было сделано, чтобы отвязаться: занят герцог хер знает чем, зато никаких хлопот не доставляет. А то что это явно не вполне нормально — да пофиг, кому от невинных игрищ герцога плохо-то? Только вот я — не герцог, и мне все эти игрушки не нужны. Я прекрасно отдаю себе отчет, что, если пойду по пути наименьшего сопротивления, то закончу как настоящий Петр III в дружеских объятьях одного из братьев Орловых, хоть убей не помню какого именно, и его шелкового шарфа. А мне оно надо? Да и не привлекает меня военщина в том виде, в котором привлекала герцога. И я с удовольствием сменю осточертевший мундир на что-нибудь более штатское.

Все-таки мы успели прибыть в столицу до исполнения моего четырнадцатилетия, которое, как мне по секрету сказал перед отъездом Чернышев, Елизавета планировала отметить с невиданным размахом. Вопрос «зачем» не стоял — затем, чтобы меня увидели все те, кто пропустит долгожданную встречу тетки с племянником.

Чем ближе мы подъезжали к Петербургу, тем сильнее меня мучил вопрос, а как вообще знакомиться с Елизаветой? Чмокнуть в руку и свалить в выделенные мне апартаменты? Обнять? Поцеловать трехкратно, как папаша ее любил делать? Ну а что, она же утверждает, что продолжает дело Петра, вот и показать всем, что знаю, кто такой этот самый Петр, вплоть до привычек его. Корф помочь мне в том никак не мог, потому что не знал. Его отправили в Киль практически сразу после переворота, ничего толком не объяснив. Остается надеяться, что Елизавета сама выкрутится из положения и как-то обозначит свои намеренья. Или, что еще лучше, пришлет кого-нибудь, кто все мне объяснит, потому что выглядеть чучелом под прицелом сотен глаз, а я сомневаюсь, что их будет меньше, как-то не слишком хотелось бы. Потому что пятьдесят процентов из этих сотен будут уже на церемонии знакомства оценивать, прикидывать перспективы и определяться с дальнейшими телодвижениями в отношении меня.

Как бы то ни было, в Петербург мы въехали уже утром, переночевав в паре верст от города. На въезде нас уже ждали. Трое офицеров стояли рядом с лошадьми и переговаривались между собой, при этом двое молодых парней явно старались держаться от третьего, который был среднего возраста, подальше. Этот третий стоял возле ограждения моста и смотрел вдаль, может быть, даже на виднеющийся в морозной дымке Кронштадт, и в беседе принимал очень мало участия.

Когда мой кортеж приблизился, офицеры встрепенулись и более старший поднял руку, останавливая ехавшего впереди Преображенца, имени которого я пока не знал. Вообще, встречающий меня отряд как бы дистанцировался, словно они ехали сами по себе, а мы сами по себе, просто в одну сторону, поэтому в одной куче. С чем это было связано, я не знал, но намеривался разобраться.

Дверь возка отворилась, и офицер заглянул внутрь. Найдя меня взглядом, он кивнул и нерешительно произнес.

— Ваше высочество, генерал-поручик Алексей Данилович Татищев к вашим услугам, — он замолчал, я же понятия не имел, что ему отвечать, тогда Татищев повернулся к сидящему рядом со мной Корфу. — На каком языке мне следует обращаться к его высочеству, барон?

— Можете говорить по-русски, — медленно ответил я, даже не пытаясь скрыть акцент. — Мне нужно практиковаться в языке, поэтому здесь в Петербурге я считаю нужно и вовсе говорить только по-русски.

— Очень похвальное решение, ваше высочество, — он выдохнул с явным облегчением. — Ее величество прислала нас встретить и сопроводить вас до дворца. Там вы немного отдохнете и после будете представлены ее величеству. Корнет Панин Никита Иванович и поручик лейб-компании Воронцов Михаил Илларионович приставлены к вашей особе, пока ее величество не согласует штат особ, приближенных к вашему высочеству. Разумеется, все сопровождающие вас лица будут пока при вашей особе, и представлены ее величеству на сегодняшней церемонии, — ну слава богу, кто-то догадался придать всему действу вполне понятный официоз, и значит, меня будут направлять. Потому что, если вопросов к моему характеру, поведению, незнанию того же богословия быть не должно, ну откуда кто знает, чему учили или не учили герцога занюханного немецкого княжества, то вот элементарные правила этикета этому герцогу вбивать должны были с тех самых пор, когда он на ноги встал и первый шаг сделал. А вот с этим пока была проблема. Нет, ножом и вилкой я пользоваться умел и в шторы не сморкался, но все равно в моих знаниях присутствовали катастрофические пробелы, которые пока что заполнить было неоткуда. Кивнув, что все понял, я позволил Татищеву, которого, похоже, назначили главным распорядителем нашего с теткой знакомства, закрыть дверь, чтобы двинуться уже в путь.

В Зимнем дворце я бывал раньше только на экскурсии. Но я видел его уже в законченном виде. Сейчас же он был явно недостроен, и представлял собой какое-то хаотичное нагромождение корпусов. Виднеющееся неподалеку здание Адмиралтейства совершенно не вписывалось в получающийся дворцовый ансамбль и вызывал некое недоумение. И, тем не менее, дворец поражал монументальностью уже сейчас, но я его не узнавал. Сколько же его раз перестраивали, и есть ли в этих постоянных перестройках необходимость? Глядя на строительные леса, виднеющиеся в отдалении, я прикидывал не насколько великолепно все получается, а сколько сюда вбухано средств. Это же просто какая-то бездонная пропасть получается, а не дворец.

— Ваше высочество, — ко мне подошел один из приставленных ко мне молодых офицеров. Воронцов, кажется. Перед тем, как подойти ко мне, он радушно поздоровался с Корфом, который искренне его поздравил с женитьбой. Ах, да, Корф же говорил, что этого Воронцова, за то, что вовремя сообразил, что нужно делать во время переворота, женили на Анне Карловне Скавронской, кузине Елизаветы, и сейчас он приходится родственником и самой императрице, и Корфу, и мне, потому что мать герцога как-никак тоже приходилась Анне Карловне кузиной.

— Да, поручик, — я оторвал взгляд от набережной и посмотрел на него.

— Пройдемте за мной, я покажу вам ваши покои, — и он пошел впереди меня, ведя по запутанным коридорам дворца. Второй, Панин, кажется, про которого Корф ничего не говорил, значит, он пока ничем не отличился, кроме как поддержки Елизаветы во время переворота, пристроился сбоку от меня.

Сам же Корф куда-то свернул по дороге, побежал докладывать о выполненном поручении, наверное. Румберга, Крамера и Бастиана по дороге оттеснили в конец, правильно, нехрен обычным воякам поперек дворян переть. Криббе оттеснить себя не дал и занял место с другой стороны от меня. Д, Аламберу было плевать, где идти, он с любопытством осматривался по сторонам, а Чернышевский свалил в неизвестном направлении, ну и черт с ним.

Мне как предполагаемому наследнику престола отвели целое крыло. Ну ничего так, вполне прилично. Так я думал, пока мимо меня не пронеслась по полу мышь.

— Скажите, поручик, а здесь есть кошки? — я оторвал взгляд от наглого животного, и тут заметил, что абсолютно все смотрят на эту чертову мышь, забыв, похоже, зачем мы здесь собрались.

— Что? — Воронцов сфокусировался на мне и пару раз моргнул. — Да, я думаю, да. Вам принести кошку, ваше высочество?

— Желательно, — я задумчиво осмотрел роскошную комнату. — Да, определенно, кошка мне очень нужна. Я обожаю кошек, особенно, когда мыши по мне бегать начинают.

— Я найду вам кошку, — кивнул Воронцов и уже собирался уходить, но я его остановил.

— Коль скоро вы можете найти кошку, то, возможно, вы сможете найти для меня какую-нибудь одежду? Мы уезжали в спешке и взяли лишь немного сменного белья. Не могу же я предстать перед ее величеством грязным и ободранным? — Это было преувеличение, но не слишком большое, все-таки столько времени ходить в одном и том же мундире, да еще и спать в нем периодически — все это оставляло отпечаток.

— Эм, — Воронцов явно не ожидал такого. Я и сам такого от себя не ожидал, но чертова мышь просто выбила меня из колеи. — Я думаю, что это возможно, ваше высочество, — наконец, кивнул поручик.

— Отлично, — я потер руки, стараясь согреться. Здесь было прохладно, видимо печки лишь недавно затопили и комнаты еще не прогрелись как надо. — Кошку не забудьте, — крикнул я в спину удаляющемуся Воронцову. Он вздрогнул, а рядом со мной фыркнул Панин, не сумевший сдержать смешок. — Теперь вы, Никита Иванович, если не ошибаюсь.

— Нет, ваше высочество, не ошибаетесь, — он скрыл усмешку и поклонился.

— Пока господин Воронцов ищет мне кошку, помогите осмотреться и освоиться в этих покоях. Я полагаю, что могу распоряжаться этими комнатами по своему усмотрению, или же необходимо специальное одобрение ее величества?

— Вы можете переделывать все, как пожелаете, ваше высочество. Ее величество отдельно это уточнила, когда дала распоряжение приготовить комнаты для вас, — Панин склонил голову, обозначив еще один поклон.

— Тогда мне нужно, чтобы вы помогли мне выбрать подходящую комнату для занятий фехтованием и вообще физических упражнений и комнату, в которой я буду заниматься с учителями. Ну и помочь моим сопровождающим обустроиться. Это возможно?

— Полагаю, что да, — кивнул Панин. — Во всяком случае, это легче, чем найти кошку, уж поверьте.

Следующий час мы разбирались с комнатами. При выборе зала для фехтования Панин переругался с Криббе, причем так, что пришлось вмешиваться. Дальше шел выбор классной комнаты, и вот тут встал на дыбы Д, Аламбер, который выдвинул опешившему Панину целый ряд требований. Нет, они были вполне выполнимы и даже не стоили каких-либо серьезных затрат, но вот почему все решили, что этим должен заниматься корнет, лично для меня осталось загадкой. К счастью, Панин знал французский, иначе мне пришлось бы выступать еще и переводчиком, а делать этого дико не хотелось.

Когда наконец все было распределено, а Панину выдали целый список того, что надо было приобрести, я только качал головой приговаривая.

— Мы здесь всего три часа, а уже привнесли хаос в местную размеренную жизнь. Надеюсь, что мне это не аукнется.

Как оказалось, найти мне подходящую по размеру одежду оказалось гораздо проще, чем кошку. Я уже успел вымыться и переодеться, уже пришел Татищев и поглядывал на часы, чтобы отдать команду для выдвижения к тронной зале, а Воронцов как в воду канул. Лишь когда мы всей дружною толпой уже вышли из комнаты, в крыло зашел Воронцов. На нем был надет плащ и треуголка, запорошенные снегом. Не понял, он куда-то уходил из дворца?

— Вы где были, поручик? — я удивленно смотрел на Воронцова, который в этот момент принялся расстегивать плащ.

— Выполнял ваше поручение, ваше высочество, где я еще мог быть? — он ощерился и вытащился из-за пазухи небольшого пушистого котенка. — Анна Леопольдовна не слишком любила эту живность, поэтому коты остались лишь при кухнях, да складах, чтобы мыши и крысы продукты не попортили. Ее величество Елизавета Петровна велела увеличить поголовье кошачье, даже в Казань специальный отряд отправила, но пока он не вернулся. — Он протянул мне котенка, которого я автоматически взял на руки. Интересно, это кот или кошка? Шерстка была мягкая, очень шелковистая, руки так и тянулись погладить звереныша. — Я вспомнил, что вроде бы девки дворовые говорили, будто кошка недавно у нас окотилась. Так что пришлось ехать домой, — он снял плащ и бросил его подскочившему слуге. — Мамка у нее знатная крысоловка, так что не сомневайтесь, ваше высочество, всех мышей в ваших покоях изведет.

— Да я и не сомневаюсь, — я крикнул Бастиана и передал пищащий комок ему. — Устрой ее в моей комнате. Ну там, я не знаю, короб какой теплый, молоко опять же, короб с песком.

Бастиан взял в руки котенка с таким видом, словно я ему бомбу передал. С совершенно каменным выражением лица он направился обратно в комнату, понося, скорее всего, Воронцова про себя на чем свет стоит. Вот не мог он чуть припозднится? А теперь Бастиану за какие-то грехи предстоит возиться с котенком, вместо того, чтобы посмотреть на почти всю русскую знать, которая собралась сейчас в тронном зале для того, чтобы приветствовать внука Петра Великого. Но что я могу поделать, за кошкой кому-то надо сейчас присмотреть, а на знать он еще насмотрится, еще тошнить от всех этих дам и господ начнет.

— Ваше высочество, время, — поторопил меня Татищев. — Еще немного и мы начнем опаздывать. А ведь ее величество еще хотела благодарственный молебен отслужить, в честь вашего приезда.

— Да, я понимаю, идемте, — и мы возобновили движение к императрице.

Я покосился на Воронцова. Помнится, Корф намекал, что вокруг него начал собираться определенный пул придворных, этакий третий лагерь среди группировок придворных, еще довольно малочисленный, но имеющий своих сторонников. В чем-то Воронцов был близок к Лестоку и вообще считал, что России нужно брать курс на Францию и, как ни странно, Пруссию. Я же считал, что России вообще не нужно брать ничей курс, и пробовать развивать свой собственный, но вот то, что Воронцов поглядывал в сторону Фридриха, сразу же начало вызывать во мне отторжение. Как бы я не хотел попытаться взглянуть на молодого поручика под другим углом, у меня никак не получалось. В конце концов, решил пока не заморачиваться, и присмотреться к нему, а потом уже попытаться сделать определенные выводы, все-таки его приставили ко мне, и поручику волей-неволей придется бывать у меня очень часто, если не постоянно.

С другой стороны был Панин. Проведя с ним сегодня несколько часов, я понял только то, что он был из партии, поддерживающей Бестужева, то есть курс на Австрию и Англию. Довольно странное сочетание как по мне, но он просто слишком много общался и с теми и другими, когда служил дипломатом.

И вот сейчас у меня возникал вполне закономерный вопрос, а тетка ли назначила этих двоих в штат к наследнику престола? Или уже сейчас не успел я приехать, как началась борьба за влияние? Черт бы вас всех побрал! Да дайте мне хоть немного времени, чтобы освоиться!

Возле больших двустворчатых дверей мы остановились. Панин и Воронцов тут же куда-то испарились, а Татищев давал мне последние наставления.

— Как только полностью произнесут ваше имя, ваше высочество, вы пройдете прямо к трону, где сидит ее величество. Церемониальный поклон, — и он продемонстрировал, как нужно кланяться, и выпрямился. — После чего приветствуете ее величество. Так, теперь вы, — и он повернулся к Криббе, переходя на скверный немецкий. — Барон Корф передал, что произошло с фон Брюммером. Ее величество даже изволила вспылить и попенять барону, что он пресек дурное обращение с его высочеством так поздно, — ну-ну, если бы его высочество не озаботился своей судьбой сам, мы еще и лицезрели бы сейчас надменную морду Брюммера, потому что сам Корф вряд ли даже почесался бы. — Также барон Корф рассказал, что вы приняли самое непосредственное участие в судьбе его высочества. Поэтому вам и выпадает честь сопровождать его высочество к трону ее величества. Входите, идете, поклон, — он снова продемонстрировал как нужно кланяться, встаете и не мешаете, по ее величество к вам не обратится. — Гюнтер кивнул и стиснул рукоять своей рапиры, которую у него почему-то не отобрали. Он слегка побледнел и заметно нервничал, растратив половину своей наглости.

Гвардейцы распахнули дверь, и Татищев шагнул вперед громко объявляя.

— Карл Петер Ульрих герцог Гольштейн-Готторпский, внук Петра Великого в сопровождении капитана Гюнтера фон Криббе!

Мы вошли в огромный зал, в котором собралось, наверное, миллион человек. Ну, не миллион, конечно, но очень много, и они стояли по обе стороны, оставив для меня лишь небольшую дорожку к виднеющемуся вдалеке трону. По мере моего продвижения дамы приседали в реверансе, а мужчины кланялись. Но я видел все это лишь боковым зрением, все мое внимание сосредоточилось на сидящей на троне женщине в пышном платье. Когда я приблизился настолько, чтобы видеть более отчетливо, то не мог не отметить, что Елизавета Петровна красива. Блондинка с голубыми глазами и ослепительно белой кожей. Вокруг трона стояли несколько мужчин, первые советники, полагаю, и фавориты. Но я убей не знаю, кто из них кто. Потом разберусь, уж в неведении меня точно не оставят.

— Приветствую вас, ваше величество, — произнес я по-русски. Должен же я в конце концов произвести впечатление.

— О, мальчик мой, — вот чего я никогда не ожидал, это того, что она стремительно встанет и подойдет ко мне. Судя по округлившимся глазам мужиков возле трона, они тоже пребывали в легком шоке. А Елизавета Петровна тем временем порывисто меня обняла. — По-родственному так положено здесь в Российской империи. — Я в ответ легко ее приобнял. — Приветствую тебя в Петербурге, племянник. И можешь называть меня — тетушка.

— Хорошо… тетушка, — медленно произнес я, глядя на нее с удивлением. В этот момент в толпе мелькнуло лицо Чернышевского, который глянул на меня с нескрываемой ненавистью. Не понял, а с чего это ко мне такие интересные чувства, вроде бы ему ни разу в кашу не плевал. Тем временем Елизавета взяла меня за руку привлекая внимание. Понятно, сейчас начнется допрос с пристрастием, нужно сосредоточиться, чтобы не ударить в грязь лицом, раз уж меня так радушно приняли.

Звон рапир отразился от зеркал, которые по просьбе Криббе развесили в комнате, и вернулся ко мне, заглушая шум крови, раздающийся в ушах. Эта комната скоро превратится не только в мой индивидуальный спортзал, здесь меня еще будут обучать танцам. И это вообще не обсуждалось. Я обязан был при необходимости сплясать весь Марлезонский балет без перерывов на антракт, просто потому что так было положено. Я же от подобной перспективы просто бился в конвульсиях от радости великой, но поделать ничего было нельзя, не поймут-с.

Пот лил градом, попадая в глаза и оттого становилось плохо видно, что происходит вокруг, но я стиснул зубы, пытаясь удержать темп, навязанный мне Криббе, удачно отбив его выпад и контратакуя. Мне нужно было сбросить напряжение, которое преследовало меня со вчерашнего дня, с тех самых пор, как я вернулся в свои покои с ужина, устроенного Елизаветой в честь моего прибытия. Я так и не понял, осталась тетка довольна моим образованием, или все же нет. Знания математики, основ физики и других наук ее явно поразили, а вот незнанием всего остального, того, что она считала необходимым, например, истории России в подробностях, Елизавета осталась немного недовольна. Но, совсем уж убожеством она меня явно не считала, особенно ей понравилось, что я знаю русский и французские языки. Опять же латынь, на которой большинство дворян свободно изъяснялись, герцогу, похоже, не преподавали, или же преподавали, как и все остальное, спустя рукава.

Мне удалось подслушать, что Елизавета говорит Разумовскому про меня за ужином, благо я сидел рядом с ней, и при определенном напряжении органа слуха вполне мог разобрать ее слова, когда она шептала, наклонясь к своему фавориту.

— Ах, Алексей Григорьевич, я не понимаю, чему учили моего племянника в Гольштинии. В каких-то науках он чрезвычайно сведущ, что наполняет мое сердце радостью, но в каких-то вопросах знает не более дворового холопа и у меня сердце просто кровью обливается.

А вот ответ Разумовского я не расслышал, но могу предположить, что он добродушно сказал что-нибудь вроде того, что он мне найдут приличных учителей и все придет в норму, а знания выровняются, ну, или что-то в таком духе. Елизавета сразу успокоилась, и наша беседа потекла в прежнем русле.

Нет, я сам прекрасно понимаю, что для будущего управленца у меня образование не очень, но, как будто у самой тетки лучше.

От переполнявшей меня злости я сделал неправильный выпад, во время которого Криббе поймал клинком мой клинок и, завернув финт, вырвал рапиру у меня из рук. Она упала на мраморный пол, зазвенев, я же поднял руки вверх.

— Туше, — Криббе же направился ко мне, чтобы детально разобрать, что я опять сделал не так, и как в будущем можно будет избежать подобных проколов. Свою тренировочную рапиру он при этом нес с собой.

— Весьма, весьма впечатляющее зрелище. Карл Петер просто прекрасно двигается для своего возраста, разумеется, — женский голос, раздавшийся от двери, заставил нас вздрогнуть. В зеркалах отразились вошедшие в комнату люди, сидящие по углям Панин с Воронцовым вскочили и поклонились, мы же с Криббе развернулись в ту сторону, чтобы оказаться к вошедшим лицом к лицу.

— Ваше величество, — мы с Гюнтером синхронно поклонились, наблюдая, как Елизавета приближается к нам, а за ней следом тащится целая толпа мужиков, среди которых я узнал Разумовского и Татищева. Остальных мне вчера так и не представили. Может быть, представят сейчас?

— Вы очень хорошо принимает участие в обучении моего племянника, господин фон Криббе, — Елизавета с явным одобрением разглядывала подтянутую фигуру Гюнтера. Она ради того, чтобы он ее понял, говорила на немецком, правда, медленно и не очень уверенно, но это соответствовало признанию.

— Благодарю, ваше величество, — Криббе снова поклонился. — Это честь для меня являться учителем такого прекрасного ученика, каким является его высочество.

— Я собираюсь организовать «малый двор» для его высочества, после того, как мы вернемся из Москвы с моей коронации. Это так важно, чтобы его высочество возмужал в обществе близких ему по духу людей. Сама я не раз оценила то, что сделал для меня когда-то император Петр II. Думаю, что и Карл Петер однажды оценит и поблагодарит меня. Я долго думала, и пришла к выводу, что необходимо оставить в окружении его высочества людей, с которыми он приехал в Россию, чтобы тоска не отвлекала его от предстоящих свершений. Так что мне подумалось, что следует назначить вас камергером при этом малом дворе. По моему распоряжению на содержание его высочества выделяется триста тысяч рублей в год, — она протянула руку, и какой-то мужик положил в нее свернутую в трубку бумагу. — Надеюсь, что, являясь камергером, вы рассудительно распорядитесь этой суммой. Отчет о тратах будете предоставлять вице-канцлеру Алексею Петровичу Бестужеву-Рюмину, — один из мужиков поклонился, а я принялся разглядывать одного из столпов местного общества. — Да и, господи камергер, — она протянула опешившему Криббе еще пару бумаг, наверное, назначение, — я ожидаю вас сегодня в своем рабочем кабинете в четыре часа пополудни, чтобы обсудить возможные направления дальнейшего обучения его высочества. — После этого она повернулась ко мне. — Я жду тебя к ужину, племянник. Думаю, что это прекрасное время, чтобы обсудить прошедший день, — я сдержанно кивнул, пробормотав нечто из разряда благодарности, а Елизавета в это время развернулась и направилась к выходу из зала. И тут я бросился за ней.

— Ваше величество, тетушка, — Елизавета остановилась и повернулась ко мне. Я же, переборов внезапно накатившую робость быстро заговорил, чтобы меня не перебили. — Мой наставник в науках точных господин Д, Аламбер много раз говорил, что жил у родственников, занимающихся стеклодувным делом. И он обещал показать мне, как рождается стекло из простого песка. Но для этого необходимо специальное здание, и печь и… я не знаю, что еще для этого нужно, но он знает и сумеет все объяснить.

— Ты хочешь попросить у меня создать стеклодувню, чтобы наблюдать процесс? — Я закивал, а Елизавета нахмурила гладкий лоб. — Шувалов!

— Да, ваше величество, — вперед вышел полноватый мужчина в военном мундире.

— Напомните мне, Петр Иванович, не вы ли намедни говорили что-то про того ученого, который недавно вернулся из-за границы и сейчас обретается при Академии Наук, как бишь его?

— Ломоносов, ваше величество. Полагаю, речь идет о Ломоносове.

— Да, кажется, это он и есть. Вы говорили, что этот Ломоносов просил дозволения проводить опыты со стеклом, чтобы изучать его. В своих опытах он обещал улучшить качество и проводить химические опыты с красителями, чтобы получить более насыщенные оттенки, в сравнение с теми, что мы имеем на сегодняшний день, я ничего не путаю?

— Ваша осведомленность восхищает меня, ваше величество, — Шувалов поклонился. Вот же лизоблюд хренов.

— Ну так поручите кому-нибудь, вон, Панину, к примеру, чтобы он двух этих ученых мужей свел, и они вместе уже пущай сделают, что должно, да порадуют его высочество.

— Будет исполнено, ваше величество, — и Шувалов спорить не стал, несмотря на скривившего рожу Бестужева, который явно не был в восторге от этой идеи, и сделал знак Панину, чтобы тот подошел к нему. Я же пытался сообразить, это тот самый Ломоносов или не совсем тот, а, если все же тот самый, то какого черта он за какое-то стекло просит перед императрицей похлопотать? Но, надо было что-то сказать, и я отбросил пока мысли о Ломоносове и совершенно искренне произнес.

— Благодарю вас, ваше величество, тетушка, это очень важно для меня.

— Я жду тебя на ужине, — повторила Елизавета, и улыбнулась. — Нам будет что обсудить. В том числе и это твое странное увлечение стеклом.

Она вышла, Панин ускакал за Шуваловым, Воронцов скользнул следом, а я остался в фехтовальном зале с Криббе, который, кажется, превратился в статую, держа в руках бумаги.

— Поздравляю, господин камергер малого двора, — я помахал у него перед лицом рукой, заставляя отмереть и посмотреть уже на меня.

— Я не понимаю, — Криббе помотал головой. — Я не понимаю…

— Все очень просто. Тетушка сейчас щедра ко всем, кто так или иначе помогает ей усидеть на троне. Если бы Брюммер не пошел в разнос, я, может быть, даже и не выгнал бы его, и терпел бы его выходки. И тогда бы он был удостоен звания, полагающегося к этому званию жалования, и доступу к деньгам, которые ее величество определила на мое содержание. Только вот, боюсь, что из этих денег я увидел бы очень большое ничего. Так что, лови момент, мой друг, тем более, что конкуренция за благосклонность ее величества приближается к своему пику. Правда, если ты не хочешь связать свою судьбу с Россией…

— Господи, боже мой, дай разум этому мальчишке, — Криббе возвел глаза к потолку, произнося весьма страстно эту свою фразу. — Я пойду, приготовлюсь к визиту к ее величеству, а то она застала меня в таком виде…

— В нормальном она тебя виде застала, — я не удержался и хмыкнул. — Я могу дать совет, но ты все равно не послушаешь его. Иди так. И тебе не надо будет время тратить, и даме сделаешь приятно, — Криббе выругался, и обжег меня бешенным взглядом, а затем пошел к выходу, бережно прижимая к груди бумаги, говоря на ходу.

— Думаю, что ее величество права, воспитание — это то, что вам необходимо, ваше высочество, — и он вышел, оставив меня в зале в гордом одиночестве.

— Ну, нормально, все разбежались и бросили меня одного, — я почесал висок. Белая прядь упала на лицо, и я ее раздраженно завел за ухо. Вот бы никогда не подумал, что когда-нибудь стану блондином. Но, если посмотреть на Елизавету, то у нас это, можно сказать, семейное. — Абсолютно все в этом дворце думают, что посвящают свое драгоценное время заботе о предполагаемом наследнике престола, правда, то, что наследник предоставлен самому себе, никого, похоже, не волнует. И что мне прикажите делать?

Подняв с пола рапиру, я набросил на плечи камзол, и пошел обследовать дворец, пока всем стало резко не до меня.

Эта часть дворца, недалеко от моего крыла словно вымерла. Я обнаружил нескольких гвардейцев, которые стояли у некоторых дверей, и, собственно, на этом все. Они провожали меня заинтересованными взглядами, но останавливать не собирались. Не найдя ничего интересного, я направился обратно в свое крыло. Ладно, кошку пока покормлю, а там и Криббе явится от тетки аккурат до обеда, так я из него душу вытрясу, чтобы узнать, о чем они говорили.

В зале, в которую выходили все комнаты выделенного мне крыла я неожиданно увидел двух мужчин, сидящих у противоположных стен и бросающих друг на друга взгляды, далекие от дружелюбия. Кто это еще такие? Очередные приставленные ко мне представители разных партий? В это время, увидев, как я вхожу, оба вскочили со стульев, на которых устроились и поклонились.

— Здравствуйте, ваше высочество, — один их сделал шаг вперед. — Разрешите представиться, Шувалов Александр Иванович, зачислен к вашему двору, заведовать дворовым хозяйством.

— Шувалов? А сегодня с тетушкой… — я указал на вход в крыло.

— Это мой брат, ваше высочество, — спокойно ответил заведователь моего двора, или как-правильно-то будет?

— Понятно, — я кивнул и повернулся ко второму. — А вы?

— Бехтеев Федор Дмитриевич, — представился тот. — Я приставлен временно к вашему высочеству в качестве переводчика, если, конечно, вам понадобятся мои услуги.

— В качестве переводчика? Не знаю-не знаю, — я покачал головой. — А вот помочь мне убрать акцент, думаю, вы вполне сумеете, раз вас в толмачи записали.

— Постараюсь помочь вашему высочеству, — Бахтеев кинул напряженный взгляд в сторону Шувалова. Что с этим Шуваловым такого, почему Бахтеев так напрягается, когда на него смотрит? Когда-то я сказал Корфу, что, если хочешь что-то узнать, проще всего спросить. Даже по оговоркам можно узнать гораздо больше, чем пытаясь выкружить обходными путями.

— Федор Дмитриевич, а почему вы так на Александра Ивановича всегда смотрите, словно он взял у вас в долг крупную сумму, и не отдает? — когда я задал вопрос — вот так в лоб, Бахтеев заметно растерялся, и тут же выдал.

— Сомневаюсь глубоко, что человек, приставленный к Ушакову, чтобы его знания перенимал да следил за стариком, приставлен в свою очередь к вам, ваше высочество, только для того, чтобы заведовать дворовым хозяйством, — в сердцах произнес Бахтеев.

— Ушаков? — я знал только одного Ушакова, но адмирал еще не родился, и не родится еще очень долгое время.

— Начальник Тайной канцелярии, Андрей Иванович Ушаков, — пояснил Бахтеев, на которого в этот момент яростно смотрел Шувалов. — Вот с кем сейчас работает данный господин.

— Я не выбираю где мне служить! — взвился Шувалов. — Когда мне приказывает лично ее величество, я просто иду и начинаю выполнять приказ. И, по крайней мере, я не являюсь «домашним человеком» у кого бы то ни было. Или Воронцову стало скучно выполнять свои непыльные обязанности подле его высочества, и он господина переводчика поближе к себе подтащил? Чтобы лучше понимать, о чем говорит его высочество, когда тот будет переходить на свой родной немецкий язык, в котором сам Воронцов ни черта не понимает? — похоже, что я стал невидимым, потому что эти господа меня явно не замечали, продолжая соревноваться в остроумии.

— Господа, — я попробовал их отвлечь, и, как ни странно у меня получилось. Они сразу же заткнулись и повернулись в мою сторону. — Если я вас правильно понял, то у меня появился самый настоящий шпик, из самой Тайной канцелярии, которому поручено следить за каждым моим шагом?

— Ваше высочество… — Шувалов споткнулся на полуслове, он явно не понимал, что нужно говорить.

— Ну что вы, Александр Иванович, не тушуйтесь, ваше назначение говорит только о том, что тетя весьма прозорливая женщина, раз решила, что за племянником, какие бы чувства он у нее не вызывал, необходимо присматривать, чтобы в доме всегда порядок был.

— Ваше высочество, я никогда… — я снова перебил его.

— Знаете, что вы сейчас делаете, Александр Иванович? — Шувалов покачал головой. — Вы пытаетесь за каким-то дьяволом оправдаться, и вызываете этим всего лишь отвращение во мне. Надо прямо говорить, да, я приставлен шпионить и мои отчеты о вашем поведении напрямую уходят в недра Тайной канцелярии.

— Хорошо, ваше высочество, — Шувалов махнул рукой. — Я приставлен к вашему двору, чтобы наблюдать и докладывать о крамоле Андрею Ивановичу сразу же, как только ее замечу.

— Ну вот, совсем другое дело, — я кивнул и слабо улыбнулся, а Шувалов, который в этот момент внимательно смотрел на меня, внезапно сделал шаг в мою сторону.

— Ваше высочество, не сочтите за дерзость, но я хотел бы переговорить с вами с глазу на глаз.

— Вы меня заинтриговали, пойдемте в мою спальню, покормим кошку, и вы мне скажите то, что хотели, — и я направился впереди Шувалова, оставив Бахтеева стоять с немного отпавшей челюстью.

Кошку кормить не пришлось. Она была вполне сытая, и очень воспитанная, во всяком случае, малявка поняла предназначение короба с песком гораздо лучше, чем все остальные, которые сначала недоумевали, зачем я приказал Бастиану его притащить. Правда, теперь у ого же Бастиана появилась новая обязанность — ежедневно менять этот своеобразный лоток, но что теперь поделать, мы живем в век монаршего деспотизма, поэтому подвластным этому деспотизму личностей ждут разные гадостные поручения, от которых они не смогут никак отвертеться.

В общем, кошка сытая и довольная свила гнездо в моей постели, и теперь спала, забравшись под одеяло. Я почесал ее за ухом, она зевнула, перевернулась и снова засопела. Хорошо устроилась, называется.

— Так что вы хотели мне сказать, Александр Иванович, что даже заставили меня бедного Бехтеева обделить свежей порцией хорошего рассказа его благодетелю? — Шувалов долго смотрел на меня, затем тихо проговорил.

— Вы на редкость проницательны, ваше высочество, несмотря на юный возраст. Бехтеев та еще скотина, конечно, но в одном он совершенно прав, меня приставили к вам, чтобы наблюдать, но не за вами, как вы могли бы подумать. Вы еще никого в России не знаете, ваш статус еще не объявлен, и, наконец, вы еще слишком юны, чтобы представлять реальную опасность. Не буду утверждать, что года через два ничего не изменится, но пока дело обстоит вот так.

— Весьма откровенно, Александр Иванович, весьма, — я покачал головой, честно говоря, не ожидал подобной откровенности. — И за кем же вас поставили наблюдать? Только не говорите мне, что за Бахтеевым, я этого точно не вынесу, — Шувалов шутку не оценил, а может быть и оценил, но был занят совсем другими мыслями, чтобы на нее отреагировать.

— Сегодня за ужином ее величество хочет представить вам, ваше высочество, отца Симона, который станет вашим наставником в православии и с помощью которого вы разучите катехизис, — он задумался, а затем решительно добавил. — По рекомендации митрополита Киевского и Галицкого Рафаила Заборовского вызван именным указом Елизаветы ко двору и назначен законоучителем вашим, как превосходнейшего знатока Слова Божьего. Великой учености и набожности отец Симон. Вот только ученость свою он приобретал в Галле и там же пристрастился к лютеранскому учению пиетизму, а также перевел книгу, которую сейчас ее величество рассматривает недоуменно и думает о том, чтобы запретить ее, слишком уж она вольнодумием отдает. Поэтому-то Андрей Иванович и попросил меня присмотреться к отцу Симону, чтобы он ненароком не забылся и давал вам, ваше высочество, правильное учение, не впадая в пиетизм.

— Ого, — я сел на кровать, задумчиво гладя кошку. — А разве следить за священниками это не дело других священников, тех, кто сан имеет?

— Да, это так, вот только нет здесь подле вас других попов, так что придется мне отдуваться. — Он коротко поклонился, я же лихорадочно соображал, что делать.

Только в церковные разборки мне попасть не хватало. Потом меня еще и обвинят, что у опального попа дурных мыслей нахватался. А самое главное, и отказаться-то нельзя. Катехизис — это самое первое и важное, чему меня должны учить, чтобы затем с помпой принять православие. Без этого вообще никуда. Ладно, поживем-увидим, куда меня все это в итоге заведет. Сейчас самое главное стеклодувное производство попытаться организовать. Вот это я точно знаю, сильно не развито практически нигде. Так что именно с этого я и планирую начать хоть что-то делать. Ну и интересно проверить тот это Ломоносов, или все-таки нет? А то Бахов-то оказывается целые толпы были, я же одного Иоганна Себастьяна знаю.

— Можете идти, Александр Иванович, — я махнул рукой на дверь. мне нудно было подумать, а Шувалов мешал процессу. — Только с Бахтеевым не поубивайте друг друга ненароком.

Он вышел, оставив меня наедине с мыслями. Что же это получается? Почти все противоборствующие группы по каким-то причинам выбрали меня, точнее, мое окружение, центром каких-то сомнительных игрищ. Что я могу сделать? Да практически ничего. Если только потихоньку отсекать навязанных мне личностей, заменяя их на тех, кто верен именно мне. Только вот где мне найти тех, кого я могу назвать своими людьми? Так, хватит паниковать. Надо дождаться Криббе и узнать, что ему наговорили, может быть, я зря себя накручиваю, и на самом деле все не так уж и плохо.

— Мяу-у-у, — истошный кошачий вой, и последующий за ним грохот, которому вторили отборнейшие французские ругательства, перемежающиеся с немецкими проклятиями, вырвали меня из сна. Некоторое время я лежал, глядя на балдахин над головой, и пытался понять на каком я свете. Толчок в грудь, и вот уже мягкое пушистое тельце лезет ко мне под одеяло, задевая шею холодным мокрым носом.

— Ну, и что ты опять натворила? — я снова закрыл глаза, протянув руку и погладив заурчавшую кошку, которая за эти две недели обвыклась и теперь начала отличаться повышенной шкодливостью. Даже иногда было удивительно, каким образом маленький еще котенок может производить столько шума и создавать вокруг себя локальный хаос.

— Полагаю, что именно эта тварь господня только что сбила с ног господина Лоуди, который, по моему мнению, сломал ногу, когда падал на пол. Во всяком случае встать он самостоятельно не мог, прибегнув к помощи фон Криббе, — незнакомый мужской голос заставил меня распахнуть глаза, но поворачиваться к его источнику я пока не спешил. Раз говорившего пропустили гвардейцы, дежурившие возле входа в мое крыло, значит, ему можно доверить такую ценность как моя жизнь. — Но в этом происшествии, на мой взгляд, есть проявление высших сил. Уж слишком много в последнее время господин Лоуди о себе возомнил, и считает, что стоит ему продрать глаза, и притащить сюда за шкирку своего скрипача, то все тут же вскочат, включая его высочество и начнут вокруг него хороводы водить. Вот пускай теперь доскочит до дома на одной здоровой ноге с помощью фон Криббе и этого своего скрипача, как бишь его? Василий Иванович, как зовут скрипача нашего танцмейстера?

— Гийом, Андрей Иванович, скрипача зовут Гийом, — раздался еще один голос, и я сглотнул. Что это у меня в комнате за сборище такое собралось без уведомления?

— Точно, Гийом, вот ведь старость, уже и имена начал забывать. А скажи мне, любезный мой Василий Иванович, не видишь ли ты где-нибудь поблизости шельму эту Шувалова? Он же совсем разленился. И за мной следить перестал, и здесь мышей не ловит.

— Не любишь ты, Андрей Иванович, Шуваловых, — во втором голосе прозвучало легкое осуждение.

— Да зачем мне паразита этого любить-то, если он, гад такой на мое место метит? Все перед государыней пытается старым и немощным выставить. И не скажешь же, что змею такую на груди пригрел, не я его к себе приблизил, но мне его терпеть. И где его черти носят-то?

— Вот чего не могу знать, того не могу, — во втором голосе прозвучал отчетливый смешок. — Ну а ты, Сергей Васильевич, пошто молчишь, хоть бы слово какое молвил?

— Я-то жду, когда уже его высочество изволит на нас внимание свое обратить, ведь давно мы уже поняли, что не спит он, — я невольно зажмурился. Их трое, или больше? Кто они такие и почему все-таки смогли так легко пройти в мою спальню? — Ваше высочество, обратите уже на нас внимание. — После такого приглашения мне ничего не оставалось, как сесть в постели, натянув повыше одеяло, и хмуро посмотреть на незваных гостей. Их все же было трое. Один из них уже в возрасте, а вот двое других еще вряд ли переступили порог сорокалетия. Одного из них я знал — этот был князь Гагарин Сергей Васильевич, которому на моем дне рождения пожаловали звание камергера, как раз между двумя залпами роскошного фейерверка, а затем назначили к моему пока что чрезвычайно малочисленному двору. Но за прошедшее с того дня время новоиспеченный камергер ни разу у меня не появился, поэтому я, пожав плечами, принял его должность за синекуру и продолжил жить дальше, упор в своих занятиях делая на катехизисе и физических упражнений. Двое других были мне пока не известны.

— Могу я поинтересоваться, что вы делаете в моей спальне? — спросонья я часто бываю груб, и сегодняшнее утро, с такой оригинальной побудкой, исключением не было.

— Лично я ищу Шувалова и наблюдаю за этим дьявольским созданием, с которым вы, ваше высочество, явно вступили в сговор, чтобы вывести из строя вашего учителя танцев. Как мне по секрету одна птичка рассказала, у вас сложилась крайняя неприязнь не то к господину Лоуди, не то к скрипачу, как бишь его, опять забыл, не то к самим танцам. Это очень огорчает государыню, знаете ли, которая знатной танцовщицей считается, — произнес самый старший из троицы, расположившейся за столом, стоявшем недалеко от кровати.

— Мне жаль все это слышать, но я так и не понял, что произошло с Лоуди, где мой камергер и кто вы такие, — мой взгляд встретился с насмешливым взглядом старшего и я едва не проиграл, потому что у меня возникло очень сильное желание отвести глаза, насколько колючим и пронизывающим был взгляд моего собеседника. Старый и немощный, ага. Он таких как я на завтрак жрет, а на обед так двумя прикусывает.

— Так уж получилось, что я только сейчас закончил дела в поместье, чтобы приступить к службе вашему высочеству, не отвлекаясь пока на насущные дела, — заявил Гагарин. — И когда я уже шел, чтобы согласовать свои обязанности с фон Криббе, произошел небольшой инцидент, заставивший Андрея Ивановича Ушакова самому прийти сюда к вам, чтобы о нем сообщить.

— Да уж, Сергей Васильевич, не умеешь ты говорить ясно и понятно, — Ушаков покачал головой, а я невольно вздрогнул, потому что Тайная канцелярия вызывала у меня вполне определенные ассоциации, которые радость почему-то не вызывали. — Я вот с ужасом представляю, что ты однажды по дурости попадешь ко мне в застенок. — Ну, нормальное такое заявление, это он сейчас угрожает Гагарину, или действительно сожаление выказывает? — Как же я дознание буду проводить, ежели ты своим словоблудием можешь запутать кого угодно. Вот не знаю, как у его высочества и Василия Ивановича, но во мне эти твои словесные кружева вызывают стойкое желание дать тебе в ухо. Сочувствую, ваше высочество. Вам ведь придется с Сергеем Васильевичем ежедневно общаться. Но в одном он прав, случилось некое происшествие, которое, полагаю, будет требовать вашего участия. К счастью, не моего. Я лишь хотел представить вам Суворова Василия Ивановича, которому я и поручил разобраться в этом инциденте. Но это я так, брюзжу по-стариковски. Уж простите, ваше высочество, старика.

— Что за инцидент? И что произошло с Лоуди? — я перевел взгляд на Суворова, который выглядел немного поадекватнее. — Мне может кто-нибудь внятно сказать, что произошло?

— Лоуди упал, его сбила с ног ваша кошка, — посмеиваясь, сообщил Суворов. — Он сломал ногу и теперь долго не сможет ни сам танцевать, ни вас мучить. Фон Криббе его сейчас успокаивает и организует отправку из дворца восвояси. Что касается инцидента: в общем, вашего Д,Аламбера и этого Ломоносова наши люди сегодня вынуждены были препроводить в темницу. В небольшом доме, который государыня недавно по вашей просьбе приобрела, эти двое вели себя безобразно: они шумели, а потом и вовсе устроили дуэль, а в их выкриках шедшему мимо этого дома патрулю почудились недозволенные речи, поэтому-то они и оказались у нас в Тайной канцелярии. Но оба молчат и не хотят ни в чем сознаваться. Поэтому Андрей Иванович испросил разрешения у государыни, чтобы привести вас, ваше высочество в дознавательскую, может быть, в вашем присутствии они заговорят. Тем более, что лично мне не верится, будто они замешаны в чем-то серьезном. Не хотелось бы переходить на более суровые методы дознания.

— Господи, ну как кто-то мог расслышать крамолу от Д,Аламбера, если он только по-французски говорит, да латынь знает? — я протер лицо. — Если вы меня оставите, господа, то я сумею собраться гораздо быстрее.

— Разумеется, ваше высочество, — Ушаков встал первым и весьма бодро пошел к двери. — Тем более, что я миссию свою выполнил, Суворова вам представил. Теперь можно и к государыне на доклад идти, пока Бестужев опять что-нибудь про меня не ляпнул. Хочет Алексей Петрович, ой как хочет скинуть меня да Шувалова на мое место поставить, — и Ушаков, покачав головой вышел за дверь, а следом за ним потянулись и остальные.

После того, как все трое покинули меня, в комнату проскользнул Румберг, чтобы помочь мне собраться. Что тут сказать, без слуги это сделать действительно довольно затруднительно. Потому что надо и таз с водой принести, чтобы умыться, и с одеждой разобраться, и элементарно горничным на ночную вазу указать. А вообще даже странно немного было видеть в своей комнате троих мужиков вместо миловидных дворовых девок, которые должны были быстренько и с пресловутой вазой разобраться, и дров в печку подкинуть.

— Вы будете завтракать, ваше высочество? — спросил Румберг, когда я уже был одет.

— Нет, что-то у меня аппетита нет, — я покачал головой и сглотнул. Вряд ли мне сейчас кусок в горло пролезет, перед посещением Тайной канцелярии-то. — Как так получилось, что господа ждали моего пробуждения в спальне, а не в приемной, ожидая доклада?

— У господина Ушакова было распоряжение, подписанное ее величеством, и его никто не рискнул задержать, а потом случилась эта неприятность с вашей кошкой и Лоуди; все бегали, кричали, кошка пыталась попасть в вашу спальню, ей кто-то открыл дверь, зная, как вы к этому животному относитесь, наверное, в это время господа и зашли. Может быть, посчитали, что раз дверь открылась, то вы уже проснулись… А, вообще, у вас очень мало людей, ваше высочество. Мы просто не успеваем за всем усмотреть. И назначенные в вашу свиту господа офицеры появляются во дворце уже после вашего пробуждения…

— Я сам велел им приходить к полудню, — я вздохнул. Не хочу, чтобы рядом со мной постоянно крутились люди, которых я практически не знаю и которым совершенно не доверяю. — Ладно, я что-нибудь придумаю. Особенно, когда мы из Москвы вернемся.

— К кому времени готовиться к отъезду, уже решено? — деловито спросил Румберг, которому придется собирать мои вещи. А уезжать мы должны были в Москву на коронацию тетки, которая, притащив ко мне портного, заставила его, кроме всего прочего, пошить специальный праздничный наряд для этого дела. Я бы, если честно, лучше здесь остался, но Елизавета даже слышать не хотела об этом. Ну хорошо, побываю на коронации, на почетном месте, может чего полезного усмотрю. Во всяком случае, с народом пообщаюсь, ведь на такое мероприятие они должны будут собраться со всей России.

— Через неделю, точнее скоро объявят, — я покосился на дверь, идти не хотелось, а придется. Глубоко вздохнув, вышел из комнаты. Позади меня шел Румберг, держа в руках плащ, на этот раз подбитый мехом и довольно теплый, хотя я не отказался бы от дубленки, но пока приходилось довольствоваться малым. Так же он нес неизменную треуголку, от одного взгляда на которую меня уже тошнило. Неужели нельзя что-то более практичное придумать?

В приемной кроме Суворова никого уже не было. Ну да, Ушаков ушел с докладом к Елизавете, а Гагарин, наверное, Криббе поймал и теперь они пытаются вдвоем понять, что им делать и как разорваться.

— Я готов, можно ехать. Только, можно попросить хотя бы вкратце рассказать, какие именно крамольные изречения господа ученые изволили высказать в бранной манере?

— Разумеется, ваше высочество, как раз пока будем ехать до Петропавловской крепости, — а, ну да, казематы-то в основном там и располагались.

До места, где расквартировалась Тайная канцелярия, дохали быстро. Суворов успел только поведать, что толком никто ничего не слышал, но в выкриках, вроде бы, звучали оскорбления о моей персоне, и даже о государыне, но без конкретики. Что они не подели, тоже было не совсем ясно. Но так как один относится к приближенным к моему высочеству, то мне с ними и разбираться.

К счастью у Суворова или у Ушакова, хватило совести не в казематы этих двоих бросать, а в комнате, в которой дознание знатных заключенных проводили, заперли. Пока мы шли по крепости, я смотрел на Суворова и пытался сообразить, а не родственник ли он тому самому Суворову, который Александр Васильевич. Внезапно до меня дошло, Васильевич! А мой сопровождающий — Василий Иванович. Но додумать эту грандиозную мысль мне не дали, потому что мы пришли к той самой дознавательской, где два ученых остолопа сидели.

Суворов сделал знак гвардейцу, стоящему на страже, и тот загремел ключами, открывая тяжелую дверь.

Я вошел и замер на пороге, потому что Д,Аламбер и высокий здоровый мужик, в котором я узнал Ломоносова, хотя здесь еще ни разу в живую мне с ним встречаться не довелось, сидели за столом, склонив головы так, что, казалось, касались друг друга лбами и что-то писали, позаимствовав бумагу, перья и чернила у следователей, которые так небрежно оставили их на столе. На звук открывающейся двери они никак не отреагировали, продолжая увлеченно писать и переговариваясь друг с другом на латыни. О чем они говорят, я не понимал, потому что латынью со мной как никто не занимался, так и не занимается. Я уже, если честно, хочу отца Симона попросить посвящать этой науке хотя бы пару дней в неделю, а то, боюсь, пройдет она мимо меня, а ведь это универсальный пока язык. Не знаешь какой-то смело шпарь на латыни, кто-нибудь тебя в любом случае поймет.

Я кашлянул — ноль эмоций. Повернувшись к Суворову, увидел, как тот кривит губы, стараясь не заржать в голос. Нашли, понимаешь, развлечение, уроды. Разозлившись и на ученых и на сотрудников Тайной канцелярии, я осмотрелся, нашел глазами высокий, тяжелый стул, подошел к нему и с заметными усилиями, опрокинул на каменный пол. От раздавшегося грохота к открытым дверям подскочил гвардеец, а Суворов, явно не ожидавший от меня ничего подобного, вздрогнул, сразу же перестав кривиться. Д,Аламбер соизволивший поднять голову, посмотрел на меня затуманенным взглядом, и лишь секунд через десять в глазах его мелькнуло узнавание, и он поспешил вскочить из-за стола.

— Ваше высочество, какая неожиданность, — быстро проговорил он, кланяясь мне. Ломоносов же слегка затормозил, и не отреагировал на наше с Суворовым появление с должным рвением, но вскоре и до него дошло, что мальчишку сюда притащили не просто так, и он поспешил реабилитироваться, отвесив слегка неуклюжий поклон.

— Ваше высочество, — произнес он, опустив голову.

— Отлично, вы на меня, наконец-то обратили внимание, несмотря на то, что я тут прыгаю уже час, пытаясь до вас достучаться, — нагнувшись я поднял упавший стул и сел на него, сложив руки на груди. — И поверьте, я совсем не горю желанием здесь находиться. Поэтому помогите мне и господину Суворову все выяснить и убраться уже из этого мрачного здания куда подальше.

— И что же вы хотите узнать, ваше высочество? — осторожно спросил Д,Аламбер.

— Я хочу узнать из-за чего вы поссорились, — я полюбовался на то, как эти двое переглянулись и снова посмотрели в мою сторону. — Порадуйте же меня, скажите, что здесь причина кроется в прекрасной женщине.

— Женщине? Разумеется, нет, — покачал головой Ломоносов. — Просто мое виденье того, как будет выглядеть производство стекла, несколько отличается от той, которая находит поддержку в голове господина Д,Аламбера.

— Жаль, вы меня сейчас разочаровали, потому что, видя, как вы работаете над чем-то, вероятно, очень интересным, я никак не могу понять, как так получилось, что научный дискурс вышел настолько из-под контроля, что вы схватились за шпаги?

— Я попробую объяснить, ваше высочество, — сказал Д,Аламбер. Для удобства я говорил по-французски, чтобы меня все поняли. Ломоносов, судя по его виду, прекрасно понимал, о чем я говорю, а вот, если не понимал Суворов, то меня это волновало мало, потому что, как я уже говорил, самый универсальный язык пришел мимо герцога, причем по огромной дуге. Кивнув французу, я устроился на жестком стуле поудобнее, и приготовился слушать.

Если кратко, то проблема заключалась в том, что, выполняя обещание, данное мне на постоялом дворе неподалеку от Дрездена, Д,Аламбер не собирался делать что-то из ряда вон выходящее, решив применить классические методики, которыми пользовались его родственники, а еще ранее их предки. Ломоносов же в свою очередь не слишком понимал, на черта в этом случае его выдернули из Академии наук, где он проводил все свободное время за каталогизацией коллекции минералов. Его деятельная натура требовала творить, а вот Д,Аламбер процесс изготовления стекла был не интересен. В общем, они тогда вспылили и дело дошло до поножовщины, хотя, вроде бы не сначала все было вполне пристойно. Что они орали в пылу ссоры, ни один, ни второй не помнили, но оба клялись, что, если в их речах и прозвучали мое имя и имя ее величества, то это было сделано не со зла и уж тем более без всякого умысла.

— Какие конкретно вы хотели внести изменения в процесс производства, господин Ломоносов? — я перевел взгляд на него, и Михаил Васильевич вздохнул, словно сомневаясь, что я пойму, о чем он вообще сейчас будет говорить.

— Я хотел исследовать химические реакции, которые помогут стеклу менять цвет. Вы представляете, ваше высочество, как было бы удивительно, получать стекло, например, красное, или зеленое, или любого другого цвета? Ведь из такого стекла можно было бы сразу же лепить картины и даже витражи в храмах Божьих, — и он быстро и размашисто перекрестился.

— Да, представляю, а еще можно было бы выдувать сразу зеленые бутылки и хранить в них много чего полезного, начиная с вина, — я саркастически усмехнулся.

— Почему бутылки зеленые? — Ломоносов переглянулся неуверенно с Д,Аламбером.

— Чтобы не пропускали солнечный свет, который вреден для вина, конечно, — я пожал плечами и поднялся со стула, поворачиваясь к Суворову. — Ну что, Василий Иванович, что вы предлагаете делать с ними?

— Собственно, я примерно так себе все и представлял, — Суворов усмехнулся.

— Тогда, может быть, отпустим господ ученых? — спросил я, не слишком надеясь на положительный ответ. Какого было мое удивление, когда в ответ услышал.

— Полагаю, это будет вполне разумно, мы же не тати, чтобы невиновных в делах против государыни-императрицы и Российской империи в застенке держать, — я немного завис, переваривая то, что услышал, а Суворов тем временем продолжал. — Так что, конечно отпустим, но прежде, я бы хотел переговорить с вашим высочеством с глазу на глаз, — я кивнул в знак согласия, и мы вышли, оставив Д,Аламбера с Ломоносовым снова склонившимся над своими записями. Я же направился за Суворовым, про себя думая, что костьми лягу, но эти двое устроят мне самый крутой на сегодняшний день стеклодувный завод, способный, кроме всего прочего приносить прибыль, хоть вон зеленые бутылки дуть и продавать нуждающимся.

Мы не прошли далеко, завернув за угол в коридор, куда выходило несколько дверей. В крепости сама атмосфера была настолько мрачная, что я невольно поежился, настолько неприятные картины рисовало мне разыгравшееся воображение. Суворов отпер одну из дверей, и пригласил меня войти.

Это был, скорее кабинет, о чем свидетельствовал стол, заваленный различными бумагами. Суворов закрыл за нами дверь и повернулся к себе.

— Ну вот, теперь нам никто не помешает, — он на секунду замер, затем произнес. — Ваше высочество, то, что мы до сих пор не выпустили ваших провинившихся, было необходимо, чтобы создать подходящие условия для встречи. Андрей Иванович просил вас предупредить, чтобы вы, ваше высочество, не слишком доверяли Шувалову. Это, во-первых, а, во-вторых, Андрей Иванович просил показать вам, ваше высочество, чем занимается Тайная канцелярия, а также просил спросить у вас, согласны ли вы, чтобы я стал вашим наставником и разъяснил так беспристрастно, как только у меня получится, о том, что происходит в политической жизни Российской империи и в мире? — я смотрел на него и думал о том, что по какой-то неведомой мне причине Тайная канцелярия и Ушаков со своими сподвижниками решили сделать ставку на меня. И ответ на этот вопрос для меня был очевиден — их не устраивала ни одна из существующих в данный момент партия, и они хотят попробовать организовать свою вокруг предполагаемого наследника престола. Вопрос в том, а мне это надо? Надо, ответил я сам себе. Надо, потому что я до сих пор ни черта не ориентируюсь в этом болоте, а так есть шанс хотя бы узнать, кто чем дышит.

— Что я должен сделать? — наконец, спросил я у ожидающего моего ответа Суворова.

— Просто вы должны порекомендовать ее величеству назначит меня к вашему двору, потому что, если это сделаю я сам, то Бестужев сильно насторожится и нам нужно будет забыть о нашем разговоре.

— Хорошо, я попробую, — я кивнул. Все, дорогой, игры кончились. А ты думал, что кто-то будет делать скидку на возраст герцога и держать пока от политики подальше? Наивный чукотский юноша, уже должен был понять, что здесь наследник престола становится значимой фигурой, как только самостоятельно сумеет пройти пару шагов. Остается только надеяться на то, что до коронации никаких значимых событий не должно произойти.

За три дня до отъезда в Москву Елизавета закатила бал-маскарад. Для увеселений и поднятия духа перед предстоящей поездкой и дальнейшими приготовлениями к коронации, во время которых всем будет не до веселья. И вот тут-то мы с ней впервые довольно серьезно поцапались, да так, что я даже не присутствовал на этой дискотеке восемнадцатого века. А все потому, что понятия Елизаветы о веселом маскараде несколько отличались от моих… очень сильно они отличались! Вот только она императрица Российской империи, а я пока никто, так племянник царский, да еще и практически иноземец, потому что пока я не стал для них своим, но очень старался. Исходя из этой простой схемы, мой голос просто не был услышан, или же все сделали дружно вид, что на комариный писк внимания обращать как бы и не нужно вовсе.

И вот, когда бал-маскарад был в самом разгаре, я гулял во дворцовом парке, периодически посматривая на светящиеся окна в которых отчетливо были видны двигающиеся фигуры. Благо на улице было не слишком холодно. Ветра не было, снег не шел, небо было ясным и звездным, и стоял легкий морозец, но и он не был критичным. Очень редкая для Петербурга погода на самом деле. Гулял же я под дворцовыми окнами только для того, чтобы выпустить пар и остыть в самом прямом смысле этого слова, потому что чувствовал, что вполне могу взорваться и наделать глупостей, о которых впоследствии сильно пожалею.

Началось все сегодня утром, когда, вернувшись в спальню, чтобы переодеться после занятия фехтованием, на котором изрядно вспотел, я обнаружил на кровати женское платье. Подумав сперва, что комнатой ошибся, я пару раз вышел из спальни и заново в нее вошел. Спальня была вроде бы вполне моя, только вот платье никуда исчезать не намеривалось. Тут заглянул Панин и уверил меня, что нет, я все-таки ни дверью, ни даже крылом не ошибся, и это мой карнавальный костюм. Впав в ступор, я тупо стоял и смотрел на платье, периодически переводя взгляд на чудовищное сооружение из тонких пластинок, этакий каркас для юбки, напяленный на вполне даже приличный манекен, стоящий рядом с кроватью и пытался понять — вот это вот все — чья-то очень несмешная шутка? И если да, то, когда мне начинать смеяться? Высказав все то, что обдумывал вслух, я посмотрел на Панина, который, тяжело вздохнув, пояснил, что нет, никакая это не шутка, и что при дворе Елизаветы еще в те времена, когда она была цесаревной, маскарады проходили именно таким вот образом: женщины надевали гвардейские мундиры, а мужчины женские платья… Вот такое веселье, которое осталось весьма Елизавете по душе и отступать от своих привычек она не была намерена, в ближайшем будущем так точно.

— Ну уж нет, — пробормотал я, схватил платье, манекен с этим каркасом для юбки и вытащил все это из комнаты. — Крамер! — Густав Крамер выскочил из соседней с моей комнатки, которую делил с Румбергом, и удивленно посмотрел на вещи, которые я просто сбросил на пол.

— Да, ваше высочество, — он перевел взгляд на меня, я же процедил сквозь стиснутые зубы.

— Убери эту дрянь отсюда, — и я развернулся, чтобы направиться в свою спальню. Судьба платья меня больше не интересовала. Пускай любовнице подарит, ведь у такого видного мужика точно есть любовница, или пускай сожжет, мне все равно. Хотя, будет лучше, если у него ума хватит это проклятое платье продать, оно наверняка дорого стоит.

— Ее величество будет недовольна, — покачал головой Воронцов, сидящий в это время в приемной. Он покачивал ногой, глядя на творящийся бардак и даже не сделал попытки оторвать задницу от дивана. Вот такие «верные» и «преданные» подданные меня окружали. Да в моей кошке больше уважения ко мне, чем у приставленных Елизаветой мудаков.

— Да? Хорошо, тогда я ей сейчас сам сообщу, что ни за что не напялю на себя платье. Хочет видеть меня на балу, пускай правила переделывает. Я тогда оденусь пиратом с деревянной ногой, чтобы можно было оправдать мое неумение ловко танцевать, потому что мало кому будут интересны весьма сложные взаимоотношения танцмейстера с моей кошкой, из-за которых я остался необученным до конца, — пробурчал я, и едва ли не бегом направился к Елизавете, к которой по ее же велению меня должны были пускать в любое время дня и ночи.

Тетку я видел каждый день. Мы с ней ужинали всегда вместе, чаще всего в компании с наиболее приближенными к Елизавете людьми. Еще ни разу после того случая с помещением для стеклодувного не то завода, не то мастерской, не то лаборатории, как сейчас выяснилось, я у нее ничего не просил. Так что, надеюсь, она не сочтет, что я как-то слишком наглею со своей маленькой просьбой.

Если рассмотреть ситуацию в целом, то у нас были с теткой довольно странные отношения. Она явно благоволила ко мне, а мой изначально недокормленный инфернальный вид, и рассказы о том, что со мной дурно обращались, вызвал в Елизавете нереализованные материнские чувства. Обвинить ее в дурном обращении с племянником было невозможно, даже при очень большом желании. Не говоря уже о том, что Елизавета любила лить слезы по каждому удобному случаю: не знаю, что она пыталась этим показать, вероятно, свою чувствительную натуру, но плакала она часто и охотно. И неважно от радости, от горя или от огорчения проливала она горькие слезы. Из-за этого я старался свести общение с ней к минимуму, просто потому что не знал, как себя вести с плачущей женщиной. Никогда не знал, предпочитая в этих случаях тактику бегства. Ну и еще напрягало меня то, что Елизавета никогда не назвала меня по имени, только «племянник», словно Карл Петер ее тяготил. Она, похоже, больше меня ждала перехода в православие, чтобы называть меня уже по имени, которое она выбрала для меня — Петр. И не понять, в честь отца или в честь кого-то еще, а, может быть, мое второе имя специально хотела использовать, я не знаю, мы с ней об этом никогда не разговаривали, я вообще еще ни разу не заговорил с Елизаветой на интересующие меня темы, говорила всегда только она, я же отвечал на поставленные вопросы, и то довольно односложно.

И вот теперь я шел к ней с твердым намерением закатить скандал. Однако, скандала не получилось. Елизавета так и не поняла, почему я взбеленился и категорически отказался напяливать на себя женские шмотки, даже на маскарад. Она искренне считала, что организовывает это увеселение, дабы развлечь меня, потому что я выгляжу немного грустным. Что-то доказать тетке оказалось нереальным делом, тогда я просто сказал, что никуда не пойду, потому что у меня изжога, и вышел. Хлопнуть дверью мне дал лакей, открывший передо мной эту самую дверь и закрывший ее после моего ухода.

Весь день я сидел как на иголках, ожидая, что Елизавета предпримет хоть какие-то действия в ответ на мой демарш, но так ничего и не дождался. Никто не пришел от нее, чтобы насильно засунуть меня в это гребанное платье и потащить на начавшийся бал. И тогда я пошел гулять, кипя от необъяснимой злости.

— Ничего, я однажды нормальный маскарад велю организовать — где главным атрибутом будет маска, чтобы понадежнее лицо закрывала, — пробурчал я, останавливаясь, глядя на мелькающие в окнах силуэты.

— Зачем маски на лицо? — раздался позади меня голос, и я резко развернулся, буквально столкнувшись с мальчишкой лет четырнадцати-пятнадцати на вид. В темноте было плохо видно его лицо, но единственное, что я мог про него сказать — парень был очень красивый, прямо хоть открытки рисуй, или агит-плакаты с подобным типажом для раскрутки. — Ой, ваше высочество, — он склонился в поклоне, видимо действительно только понял, кто перед ним. — Я думал, что вы там? — и он кивнул на освещенные окна. Я же покачал головой.

— Не вижу ничего веселого в том, чтобы, щеголяя в женском платье, видеть волосатую грудь братьев Шуваловых в глубоких декольте. По-моему, это мерзко, — я скривился.

— Я того же мнения, ваше высочество, — осторожно заметил парень. — Так зачем маски?

— Чтобы делать вид, будто не узнаешь партнера по танцам, к примеру, — я хмыкнул. — А потом в полночь маски убрать, и… ах, какая неожиданность. В это-то и заключается пикантность.

— А как же голос, движения, на них тоже маску надеть? — парень скептически усмехнулся.

— Я же говорю, чтобы делать вид, будто никого не узнаешь, такая вот маленькая хитрость. А не то, что сейчас там творится, — и я кивнул на окно.

— Я даже сказался больным, чтобы не идти на бал, — внезапно признался мой случайный собеседник.

— И тем самым очень расстроил ее величество, Миша, — теперь уже подпрыгивали мы вместе с этим Мишей. Сбоку от нас стояла девушка, выглядевшая нашей ровесницей. Вот она явно не саботировала приказ Елизаветы. Одета в гвардейский мундир, который сидел на ней немного несуразно, с забранными в хвост длинными светлыми волосами и нарисованными усиками над верхней губой. — Ее величество очень огорчилась, что на празднике нет ее камер-пажа и его высочества.

— Да ладно тебе, Анечка, — махнул рукой Миша, — ее величество и без нас прекрасно веселится. Как сказал его высочество, любуясь на волосатую грудь братьев Шуваловых, — девушка прыснула.

— У них еще ничего, а вот у Алексея Григорьевича, вот там да… есть на что полюбоваться, — и они негромко рассмеялись.

— Кхм, — многозначительно произнес я, привлекая к себе внимание. И парень, и девушка встрепенулись, посмотрев на меня.

— Простите, ваше высочество, мы, наверное, слишком много себе позволили, — пробормотала девушка и присела в реверансе. Учитывая, что на ней был надет гвардейский мундир, а на плечи наброшен теплый плащ, выглядело это убойно.

— Я бы больше оскорбился позорящей мундир сценой, — задумчиво проговорив, посмотрел на девушку. — Но, так как это было распоряжение ее величества, то, кто мы такие, чтобы против него идти? И, кстати, вы не были мне представлены, с кем я вообще сейчас беседую?

— Простите ваше высочество, — парень снова поклонился. — Камер-паж ее величества Михаил Сафонов, а этот странный подпоручик — Татищева Анна Алексеевна, фрейлина ее величества Елизаветы Петровны.

— Меня же вы и так знаете, — я снова посмотрел на окна. — Кто вообще придумал этот идиотский фарс?

— Ее величество считает, что такие маскарады — это оригинально и свежо, — пробормотала Анна. — И она взапраду очень огорчилась, когда вы, ваше высочество, не оценили ее придумки. Елизавета Петровна даже слезу пустила от огорчения, после вашего ухода сегодня утром.

— Что не помешало ей принять Ботта, — скептически заметил Сафонов. — Видно же, что австрияк нисколько ее не уважает и всячески пытается насмехаться.

— Но он по крайней мере просто насмехается, а Шетарди открыто говорит, что смыслом своей жизни в России ставит свержение Бестужева, — наклоняясь к нам тихо проговорила Анна.

— Когда это он такое говорил? — Сафонов наморщил лоб, видимо, пытаясь вспомнить, о столько вопиющем факте.

— Я слышала, как они с Лестоком разговаривали, — ответила Анна слегка смущенно.

— Ты что же подслушивала? — я не смог сдержать улыбки.

— И ничего я не подслушивала, — она явно смутилась. — Просто они громко говорили, а я хорошо знаю французский язык. А вот французский посол, похоже, уверен, что здесь в России девушек учат только вышивать.

— Я не хочу вас огорчать, но и французский и австрийский посланники абсолютно уверены, что и мальчиков в России учат только… — тут я слегка завис, ну не вышивать же мальчишек учат на самом деле, хотя это было бы пикантно. — Только бражничать и по куртизанкам бегать, — выкрутился, наконец-то.

— И то, считают, что даже в этих делах могут дать нам фору, — мрачно добавил Сафонов. — Как Шетарди заявил, что привез пару тысяч бутылок шампанского, чтобы этих рюсских варваров научить благородному искусству пития благородных вин.

Мы ненадолго замолчали, думая каждый о своем. Не знаю, о чем думали мои собеседники, а вот я пытался вспомнить, как выглядят послы. Ботта д, Адорно вспомнил, я как раз столкнулся с ним, когда выбегал из тетушкиных покоев сегодня утром. А вот Шетарди почему-то не вспоминался, наверное, я еще пока француза не встречал. Что странно, ни один из посланников еще не поспешил засвидетельствовать мне свое почтение. Странно все это на самом деле.

Подул легкий ветерок, и тут я с удивлением понял, что начинаю замерзать. Нет, определенно нужно что-то с этой одеждой делать. мало того, что жутко неудобно, так еще и холодно. Неудивительно, что люди как мухи мерли от пневмоний, попробуй тут не простудись до пневмонии во всех этих входящих в моду лосинах и вырезах на женских платьях до пупа. Я, конечно, понимаю, что так удобно. На тех же балах, не на таких, как сегодняшний, а на традиционных, подобные наряды сразу показывали партнерам потенциал, так сказать, но надо же знать меру и пытаться хоть какой-то баланс выдержать. Анна чихнула, выведя меня из состояния легкой задумчивости.

— Я хочу пригласить вас в свои покои, — торжественно произнес я. Ну как бы волнительно, все-таки впервые гостей приглашаю. — Здесь очень холодно, а продолжить беседу хотелось бы.

— С радостью, ваше высочество, почтем за честь, — за них обоих почему-то ответил Михаил. Анна ограничилась кивком.

Как оказалось, меня вяло пытались искать. Точнее, активно поисками занимался Криббе и, как ни странно, Гагарин. Выглядело это довольно забавно: Гагарин в женском платье с таким количеством пудры и румян на лице, что если бы данная маска слетела с него, то совершенно точно прибила бы пробегавшую мимо кошку, и бравый капитан, который на бал не пошел, а занимался в тот момент, когда обнаружилось, что меня уже давно нет нигде во дворце, разработкой каких-то новых фехтовальных приемов, составляли пару в моих поисках. Когда я увидел этот сюр, то едва не сложился пополам от хохота, но, вовремя заметив бешенный взгляд Криббе, попытался успокоиться, чтобы в ближайшем будущем не пожалеть о столь неуместных смешках. Вяло нас искали Панин и Воронцов, которых также, как и Гагарина выдернули с бала. Но, так получилось, что в огромную приемную, где уже было наставлено куча разных кресел и диванчиков — я постепенно обживался во дворце, мы вошли все вместе. Картина трех подростков в мужских нарядах и трех «дам» у которых уже начала сквозь пудру пробиваться щетина, была настолько сильной, что я, велев гостям располагаться, выскочил из приемной, плотно закрыв за собой дверь и подбежал к ближайшему окну, закрывая рот ладонью, чтобы не заржать очень уж громко. Вот так меня и застал Суворов, когда я стоял у окна, вытаращив глаза и пытался успокоиться, представляя в красках, как снова войду в эту проклятую дверь, чтобы тут же выбежать вон, потому что менее смешно мне точно не станет.

— Ваше высочество, не обнаружив вас на балу, я так и решил, что вы будете здесь, и поспешил к вам, чтобы объявить радостную новость, меня назначили к вашему двору камер-юнкером.

— Не староваты ли вы, Василий Иванович, для камер-юнкера? — я покачал головой.

— Мне, если честно все равно, это всего лишь очередное звание, коих у меня немало, — он улыбнулся. Я же повернулся к окну, вмиг утратив все веселье. Я не просил за него, просто не возражал, когда на ужине в тот же день, когда я вытаскивал своих ученых из Петропавловской крепости, Ушаков прямо спросил о подобном назначении у Елизаветы, а она обещала подумать. Просто я не очень хорошо представлял себе работу Тайной канцелярии, и мне казалось, что эта предтеча спецслужб только ужаса на всех нагоняла. — Почему вы не были на балу, ваше высочество?

— Потому что мне не нравятся такого рода увеселения, — просто ответил я и снова развернулся, глядя на Суворова. — Зачем я вам? Почему Тайная канцелярия так сильно хочет быть ко мне поближе? Ко мне что заговорщики какие затесались?

— Насчет заговорщиков не знаю, — Суворов покачал головой. — А вы всегда так прямо задаете вопросы, ваше высочество?

— По крайней мере, стараюсь, — я внимательно смотрел на него. — Такая манера исключает увертки, только откровенную ложь.

— Весьма спорно, но имеет место быть, — Суворов задумался. — Что касается вашего вопроса… Вот вам не понравился сегодняшний бал-маскарад, нам тоже многое в нашей службе не нравится. Но никто и слышать не хочет о каких-либо изменениях. Всех устраивает, что Тайная канцелярия — это такая псарня, со сторожевыми псами, которые могут наброситься на любого, на кого ей укажут. Я не считаю подобное правильным, и Андрей Иванович меня поддерживает. Зато того же Шувалова все устраивает, и он большую часть времени проводит здесь во дворце, стараясь так или иначе угодить ее величеству, чем службой занимается. К тому же, после Бирона к нам нет большого доверия, а это приводит в свою очередь к тому, что настоящие заговоры мы не сможем предотвратить, нам просто не поверят. Вот и остается среди бабских сплетен лавировать. Вы же, ваше высочество, человек новый, поэтому сможете взглянуть на вещи непредвзято.

— Вы слишком надеетесь на меня, — ответил я медленно. — А ведь вполне может так получиться, что я ничем не смогу вам помочь. Ни вам, ни Андрею Ивановичу.

— А мы этого и не просим. Сейчас мы просим просто немного нам помочь, — Суворов улыбнулся.

— И в чем же может заключаться моя помощь?

— Например, завтра в посольстве Австрии будет званный вечер. Приглашены многие весьма знатные особы, в том числе и вы, ваше высочество. Просто присмотритесь к гостям, к самому господину послу, а послезавтра мы сможем с вами обсудить то, что вы увидели.

— Ну и наглость, — я восхищенно поцокал языком. — Вы хотите использовать меня как шпиона?

— Вам предстоит править этой страной, ваше высочество, — жестко прервал меня Суворов. — И, если вам не хочется постоянно быть предметом заговоров, которые у русского дворянства уже становится непременным атрибутом общения, как веер, что дамы носят, то вы должны прежде всего понимать, как это происходит. Потому что, если вы не будете знать основ, то ни мне, ни Андрею Ивановичу невозможно будет вас убедить в чем-то, что вы не захотите знать, а такое рано или поздно обязательно случится. У вас уже есть противники. И только слепая любовь Елизаветы Петровны к ее сестре, которую она перенесла на вас, пока что уберегает вас от этих недругов, кои уже сейчас пытаются шептать в уши ее величества различную крамолу. Но по мере вашего взросления все может сильно измениться, потому что у вас уже сейчас есть собственное мнение, отличное от мнения ее величества, а этого она никогда не признавала.

— С чего вы это взяли? — попытался я вяло отбиться, потому что прекрасно понимал, что Суворов прав.

— Вы сейчас здесь, а не на карнавале, устроенном ее величеством, — Суворов улыбнулся.

— Это было весьма откровенно, — я сглотнул. — Но я все еще не понимаю, почему вас так заботит мое будущее?

— Как я уже сказал, Тайной канцелярии нужно развиваться, но нам никто не даст этого сделать. Например, я точно знаю, что готовится высочайшее повеление о моем переводе в армейское подразделение. Как только Андрей Иванович уйдет, и его место займет Шувалов, меня сразу же отошлют со всем семейством куда подальше. У нас нет выбора, ваше высочество, — он горько усмехнулся. — Остается лишь поставить все на темную лошадку, коей являетесь вы. Если нам удастся помочь друг другу, то останется шанс на то, что и в дальнейшем мы сможем достичь взаимопонимания. Так что вы мне ответите, ваше высочество?

— Я думаю, что можно попробовать. Лишним это точно не будет, — задумчиво произнес я. — Ну что же, научите меня быть хорошим шпионом, я же сделаю все от меня зависящее, чтобы вас не тронули, даже, если Ушакова скоро скинут.

— Я рад, что вы понимаете суть проблемы, ваше высочество, — Суворов наклонил голову. — И я рад, что мы с Андреем Ивановичем пока в вас не ошиблись. Тогда завтра мы посетим Австрийское посольство, — и он стремительно развернулся и пошел к выходу. Я же, постояв еще немного у окна, направился уже к своим гостям. Надо как-то выпросить у тетки того же Сафонова. Все же у герцога должны быть в окружении лица его возраста, а то как-то уже неуютно становится.

Чтобы попасть на прием в Австрийское посольство, необходимо было пройти целый квест. Квест состоял из нескольких частей, и самая сложная, во всяком случае для меня, была первая. Нужно было пойти к Елизавете и поставить ее в известность о том, что я куда-то вообще собрался. Нет, можно было и не говорить, но лучше все же сообщить. А как это сделать, если накануне мы слегка поссорились? Да и к тому же я все еще хотел попросить у тетки в свою свиту камер-пажей, или любых других пажей одного или близкого возраста с герцогом. Я накручивал себя все утро, и, едва не сорвался на Д,Аламбера, который приперся, чтобы доложить о том, что они с господином Ломоносовым пришли к общему знаменателю и теперь им нужны деньги для того, чтобы полностью оборудовать мастерскую, нанять стеклодува, который уже приехал из Франции, и закупить все необходимое для запуска начального этапа в производстве стекла.

— Что-то с большим трудом верится, что вы все-таки нашли общий язык с господином Ломоносовым, — сообщил я французу, разглядывая основательный такой бланш, от которого левый глаз выглядел полуприкрытым. — Могу с удовольствием констатировать, что у господина Ломоносова прекрасный удар правой.

— Что? — Д,Аламбер коснулся заплывшего глаза и покачал головой. — Нет-нет, это не то, о чем вы подумали, — тут же выдал он. — Господин Ломоносов никакого отношения к данному украшению не имеет. Я его получил, можно сказать, случайно.

— А не поведаете мне, кто имеет отношение к данному случайному украшению? — я продолжал смотреть на фонарь, крутя в руках скрученную в трубочку ведомость предполагаемых расходов, которые господин математик записал со всей возможной скрупулезностью. Хотя я еще не видел, что там написано, но вполне мог предположить основные статьи расходов. — Или это великая тайна?

— Никакой тайны в этом нет, — Д,Аламбер поморщился. — Вчера мы пошли в таверну, чтобы отметить явный прорыв в нашем деле. Нам удалось вывести вещество, которое предположительно изменит цвет стекла. В лабораторных условиях даже удалось испытать действие этого вещества, сейчас необходимо проверить его действие на больших поверхностях. — Он на секунду замолчал, словно мысленно вернулся в лабораторию, затем продолжил. — Никто не мог предположить, что господин Ломоносов выберет таверну из всех возможных столь неудачно. Мы еще не выпили и по кружке пива, как разгорелась драка между посетителями за двумя соседними столами. Она сопровождалась некоторым количеством летящей посуды, которую сидящие за двумя столами господа начали швырять друг в друга. Я не сумел увернуться вовремя от летящей почему-то в моем направлении миски и… вот, — он снова указал на фингал. Я же только хмыкнул. Не верю я в подобное объяснение, вот не верю и все тут. Но колоться Д,Аламбер не стал, лишь стоял и смотрел, как я разворачиваю свиток. Ну и хрен с ним, захочет потом расскажет, вот только сдается мне, что они с Ломоносовым были не просто пассивными наблюдателями разгоревшейся в кабаке драки, безвинно пострадавшие при этом. Пробежавшись взглядом по списку, и вроде бы, не заметив ничего слишком подозрительного, принялся изучать непосредственно цифры.

— Сколько?! — я уставился на итоговую сумму, чувствуя, как начинает биться сердце, грозя выскочить из груди. — Да вы с ума сошли! Восемьсот рублей? Это… это просто невозможно, — я откинулся на стуле и запустил руку в порядком отросшие волосы. Дернув за прядь, почувствовал боль, которая немного привела меня в чувства.

— Это по очень скромным подсчетам, ваше высочество, — взвился Д,Аламбер. — Вы же не думаете, что стекло — это дешево? А в нашем случае речь идет об уникальном стекле, какое еще не делает никто в мире.

— Нет, я так не думаю, — ответил я, глядя на него не мигая. — Более того, я знаю, что оно дорого, и видит Бог, если бы я знал, что вы вместе с господином Ломоносовым действительно доведете дело до логического конца, я бы нашел эти деньги. Но, сдается мне, дражайший мой господин Д,Аламбер, что вы очень скоро потеряете к этому делу интерес, довольствуясь результатами ваших экспериментов. А потом вы пойдете изучать ветер, с господином Ломоносовым на пару, потом приливы, потом магнитные бури на Солнце…

— Что? — перебил меня Д,Аламбер. — Какие бури на Солнце?

— Забудьте, — я закрыл ладонью глаза. — Просто забудьте. Неужели вы еще не поняли, что я иногда начинаю бредить.

— Ее императорское величество… — дверь распахнулась, и кто-то начал громко предупреждать, что тетя не выдержала первой и пришла ко мне сама. А говорили мне про ее появление просто потому, чтобы я потрудился задницу от стула оторвать и поприветствовать тетю поприличнее.

Я вскочил, глядя на дверь, в которую в это время стремительно входила Елизавета.

— Ваше величество, — склонив голову я ждал, когда она начнет говорить. Но Елизавета снова, как на церемонии знакомства удивила меня. Подойдя ближе, она обхватила меня за голову руками, заставляя посмотреть на себя. А ведь мы с ней чем-то похожи, невольно промелькнула в голове мысль. Во всяком случае, оба блондины, и как все натуральные блондины слегка блеклые. Но у женщины, да еще и императрицы, в отличие от меня, все же были средства, чтобы убрать эту блеклость. Я, конечно, тоже мог воспользоваться румянами там, помадой, так многие делали, но для меня это было почти то же самое, что платье на маскарад надеть, неприемлемо. Я лучше лета дождусь и попробую загореть. А пока все равно, как я выгляжу, тем более что мой титул автоматически дает плюс сто очков к харизме.

— Тетушка, — сказала Елизавета. — Мы же договорились.

— Тетушка, — послушно повторил я. А Елизавета неожиданно поцеловала меня в лоб и отпустила, немного отойдя в сторону.

— Я волновалась за тебя, племянник. Вчера произошло какое-то дикое недоразумение и непонимание между нами. Надевать костюм было необязательно, чтобы появиться на празднике. Жесткого требования для этого не было, все-таки я не Анна Иоановна, — когда она произнесла имя покойной императрицы, ее лицо исказила гримаса ненависти. Похоже, что кузины просто обожали друг друга. — Многие гости были без костюмов, особенно те, кто постарше. Это молодежь веселилась и практически все переоделись, вот я и подумала… Ладно, оставим это. Ты готов ехать в Москву?

— Да, я готов. Я, наверное, больше, чем все остальные жду вашей коронации, тетушка, чтобы порадоваться за вас, — ну, льстить я, в общем-то, умею неплохо, я не принципиальный придурок, который ради неясных принципов может пожертвовать очень и очень многим, хотя надо то всего лишь ввернуть вовремя парочку сомнительных комплиментов, что и мне ничего не стоит сделать и женщине приятно. — Но, тетушка, раз вы сами заговорили про молодежь… Мне бы ко двору привлечь тех, кто одного со мной возраста, потому что та молодежь, о которой идет речь, все же старше меня, и мне просто не о чем с ними говорить, нечего обсудить, да и к обучению их не привлечешь, коли мне станет совсем скучно самому этот гранит грызть, как только вы с наставниками определитесь. Вот, например, во время бала я встретил камер-пажа Сафонова. Он спешил на бал, но я задержал его, потому что мне захотелось с кем-то побеседовать. Так что, из-за меня он не попал на ваш праздник, тетушка, не ругайте его за это. И мне было интересно с ним, да и фрейлина ваша Татищева Анна очень умна и остроумна скрасила нашу мужскую компанию ненадолго. Вот бы того же Сафонова к моему только-только возникающему двору привлечь, а вот того же Панина, да Воронцова можно к другой службе определить, туда, где они гораздо больше пользы принесут, нежели сидя в моей приемной по целым дням, штаны протирая.

— Это, — Елизавета внимательно на меня посмотрела, — не лишено логики. Сафонов и меня вполне устраивает в качестве камер-пажа, но, в чем-то ты прав, племянник. — Она задумалась. — Хорошо, я заменю Воронцова и Панина в твоей свите на Сафонова и, пожалуй, Александра Вяземского. Его отец Алексей Федорович, еще когда жив был, царствие ему небесное, — Елизавета перекрестилась, — просил меня поучаствовать в судьбе сына своего Александра. По-моему, он как раз твоего возраста. Завтра тебе его представят, а Сафонов прибудет к своему новому месту службы уже сегодня. Может быть, у тебя есть еще просьбы? Говори, не стесняйся, — самое забавное состояло в том, что она словно не замечала Д,Аламбера, который стоял возле стола и старательно поворачивался к императрице тем боком, со стороны которого на лице не было видно фингала.

— Да, я хотел бы посетить прием в Австрийском посольстве, который сегодня вечером состоится. Граф Суворов, которого вы ко мне приставили намедни, тетушка, передал мне вчера приглашение и сказал, что будет меня сопровождать, — я в очередной раз поклонился.

— Хорошо, — Елизавета пожала плечами, — я не против. Тем более, что там весь свет соберется. Думаю, что это будет для тебя даже полезно. А что это за бумага?

— Это расчетный лист, — быстро проговорил я, но Елизавета уже взяла в руки ведомость. — Здесь перечислено все, что требуется, чтобы стеклодувную мастерскую запустить.

— И ты во всем этом разбираешься? — она немного удивленно посмотрела на меня.

— Да, некоторые пункты требуют дополнительного объяснения, но в целом мне все понятно. И я надеюсь, что вице-канцлер не будет возражать, если я испрошу эту сумму из своего содержания? — Д,Аламбер, который почти ничего не понимал, потому что не знал русского языка, видел, что мы разговариваем про его финансовую ведомость и навострил уши, пытаясь уловить знакомы слова.

— Я распоряжусь предоставить тебе эту сумму, — Елизавета кивнула и повернулась к двери. Ага, понятно, долг любящей тетушки выполнен, совесть успокоена, можно и к брошенным делам возвращаться, хотя, возможно, я не совсем к ней справедлив.

— Не стоит, тетушка, — до меня внезапно дошло, что она просто хочет мне дать эти деньги. Нет, так нельзя, мне нужно учиться, иначе я мало в чем преуспею. — Я возьму деньги из уже выделенного на меня содержания, — добавил я твердо.

— Хорошо, как знаешь, полагаю, что ты понимаешь, что делаешь. Оплату ведь тех лиц, что будут к твоему двору приставлены, тоже из твоего содержания будут удерживать, — Елизавета кивнула, и в этот момент дверь распахнулась и в комнату влетел Криббе, застегивающий на ходу камзол. Увидев Елизавету, он тут же склонился в глубоком поклоне.

— Ваше величество, я счастлив лицезреть вас, — пробормотал он по-немецки.

— Хм, — Елизавета буквально ощупала взглядом его ладную фигуру. — Проводите меня, фон Криббе. Я хочу кое-что у вас уточнить относительно вашего воспитанника, — и она вышла из комнаты, я же не сдержался и хмыкнул.

Криббе повернулся ко мне, осуждающе покачал головой и выскочил следом за Елизаветой, которую за дверьми ждала свита. Хорошо еще, что она всю свою кодлу ко мне в спальню не притащила. Слава богу, что все то, что я планировал у нее попросить, было озвучено и не встретило препятствий. Я пока не разобрался в границах дозволенного, но вроде бы палки не перегнул. И не так все страшно оказалось, как я себя накрутил. Теперь мне предстоял вечер в Австрийском посольстве, а завтра мы отправляемся в Москву. Надеюсь, что к моему возвращению Д,Аламбер с Ломоносовым уже что-то мне смогут показать. Кстати о Д,Аламбере. Повернувшись к притихшему французу, про которого почти забыл, я указал на лист.

— Ее величество одобрила эту сумму, но попросила меня проследить, чтобы деньги не были потрачены зря. Как только фон Криббе вернется, я попрошу сразу же выдать вам вексель.

— Это очень, очень хорошая новость. Ее величество не будет разочарована, я уверен. Мы специально для нее сделаем нечто совершенно особенное, — и он, улыбнувшись, поспешил к выходу из комнаты.

К обеду пришел Сафонов, а Воронцов заглянул ко мне и сообщил, что их с Паниным отзывает ее величество, и они с сожалением оставляют свой пост подле меня. Я тоже выразил подобающее случаю сожаление. Надо же, и ведь не поспоришь, что им жалко уходить. Где еще они такую непыльную работенку найдут?

Криббе пришел чуть позже, когда эти двое уже свалили. Как оказалось, Сафонов сирота и кроме небольшого поместья где-то неподалеку от Москвы жилья у него не было. Жил он во дворце, и, раз направлен к моему высочеству, то, может быть, нужно выделить ему место где-нибудь поближе ко мне? Предложение было вполне рационально, и некоторое время мы провели в выделении ему комнаты, которую Сафонову придется делить с неким Александром Вяземским, который должен будет прибыть завтра утром непосредственно перед нашим отъездом в Москву. После того, как с комнатой было определено, Михаил убежал за своими вещами. Я же сидел на кровати, с кошкой на коленях, и мы с интересом наблюдали, как носятся Румберг и Крамер собирая вещи для завтрашней поездки, которыми я оказывается немного оброс за столь непродолжительное время, проведенное в Петербурге. Неожиданно мне пришло на ум, что я не получил подарков на день рождения от Елизаветы. Это было немного странно и совсем на нее не похоже, обычно к близким она была более чем щедра. Ну ничего, поживем, увидим, может быть, она все подарки решила на коронации раздать, чтобы попросту не запутаться.

Ровно в шесть вечера пришел Суворов, который не слишком баловал меня своим присутствием надо сказать, хоть и числился при моем дворе. А ведь мне еще ему зарплату нужно будет платить из собственного содержания.

Я уже хотел было указать ему на этот факт, но Суворов меня несколько опередил, слегка выбив из колеи.

— Добрый вечер, ваше высочество, — поздоровался он, найдя меня в приемной, где я сидел на диванчике, наблюдая за носящимися взад-вперед слугами — суета перед отъездом перешла уже сюда и, похоже, прекращаться не собиралась. — Я завтра отправляюсь в Москву с вами.

— Вот как, и что же вас сподвигло? — я перевел взгляд на Суворова, оторвав его от Крамера, который в этот момент тащил к двери какой-то огромный сундук. Не помню, чтобы в моем багаже был подобный, когда мы только-только приехали.

— Дела, что же еще, — Суворов улыбнулся. — Я все-таки состою при вашем дворе, ваше высочество.

— Только очень редко об этом вспоминаете, — я продолжал смотреть на него.

— Так уж вышло, ваше высочество. Я еду с семьей. Вы же позволите представить вам моего сына — Александра?

— Почему нет, — я даже не сразу сообразил о ком идет речь. — А сколько ему?

— Уже десять. Самый возраст для начала службы в качестве камер-пажа, не находите?

— Вам сына-то не жалко? — я встал с диванчика и потянулся.

— Это пойдет ему на пользу, — жестко ответил Суворов.

— Как знаете, я спрошу у тетушки. Кстати, а мы никуда не спешим? В Австрийское посольство, к примеру?

— Сейчас, как только ваш камергер фон Криббе соизволит… А, вот и он. Теперь мы можем отправляться, ваше высочество.

Не могу даже представить, насколько растянется императорский поезд, предполагаю, что на пару верст не меньше. Уже сегодня во дворе царила суета. Все бегали, орали друг на друга, дворовые холопы таскали какие-то бесконечные коробки, выкатывались возки и сани… в общем, было весело.

В посольстве нас встречал Антонио Отто Ботта д’Адорно посол Австрийский. Встречал меня он радушно, все время улыбался и разговаривал исключительно по-немецки. Странно, но именно сейчас, когда я смотрел в его холодные и расчетливые глаза, я поблагодарил всех богов, которые позволили мне вовремя «вспомнить» родной язык герцога, до тех пор, пока еще не была окончательно разорвана связь тела с мозгом. На Суворова посол смотрел с подозрением, Криббе и то был удостоен гораздо большего внимания.

— Ботта что стремится всех, кто когда-то говорил по-немецки привечать? — тихо спросил я у Василия Ивановича, когда мы уже зашли в дом, и теперь расположились за огромной колонной, наблюдая как люди не спеша ходят по огромному залу, сбиваясь в небольшие кучки.

— Верное замечание, — Суворов отвечал почти шепотом, не отрывая пристального взгляда от толпы. — Например, возьмем вон тех курляндцев: Бергер — вообще незнатен, сумел пробиться в офицеры лишь потому, что курляндец, других причин как-то его выделять я не вижу. Но, что он делает в обществе, например, Лилиенфельда?

— Я понятия не имею, о чем вы говорите, — сердито прошипев, я обратил внимание на высокого молодого офицера, который улыбался в это время весьма привлекательной даме, кокетливо играющей веером. — Вон тот офицер кто, например? Дама-то явно уже замужем и явно не за ним.

— Где? — Суворов посмотрел в тут сторону, в которую я указал. — А, это Иван Лопухин. А дама как раз-таки жена камергера Лилиефельда, урожденная Одоевская. Дочь князя Одоевского. Ей восемнадцать всего, а мужу ее поболее… Ох и доиграется эта статс-дама, как бы до дуэли дело не дошло. Думаю, что Ванькина мать Наталья Лопухина скоро даст им обоим укорот. Ей хватает неприятностей от государыни, — Суворов покачал головой и попытался снова вернуться к своим наблюдениям, но я решительно дернул его за рукав.

— Почему тетушка не любит мать этого самого Ивана? — Суворов посмотрел на меня, испытывая явные колебания. — Я ведь все равно узнаю, а сплетни могут исказить картину, и повлиять на мое мнение, сделав его неверным.

— Ну хорошо, это не секрет, так что вы верно сказали, что все равно узнаете. Говорят, что государыня одно время нежно посматривала на ссыльного Левинвольде, который предпочел ей Лопухину. Ну за это Наталью Федоровну многие тогда ненавидели, включая Анну Иоановну. Кроме того, эти две дамы еще в то время, когда государыня цесаревной была, за внимание мужчин вели соперничество. Один скандал с розами чего стоит.

— Какой скандал с розами? — мы смотрели друг другу в глаза, и Суворов снова покачал головой.

— На одном из балов и Елизавета Петровна, и Наталья Федоровна явились с одинаковыми розами в волосах… Елизавета Петровна прямо там на танцевальном паркете велела принести ножницы и срезала цветы из прически Лопухиной, вместе с изрядною частью волос. На глазах у двух сотен гостей. Вот тогда-то многие поняли, что нельзя идти против дщери Петровой — опасно. Она никого не пощадит, кто ее неудовольствие рискнул вызвать.

И он повернулся лицом к залу, а у меня молнией в голове пронеслись кадры из весьма популярного сериала про ребят из Навигацкой школы. Там на протяжении всего фильма шло упоминание о некоем деле, в котором были замешаны очень многие знатные господа и дамы. Дело, из-за которого Бестужев едва не лишился своего места, если не головы. Там еще звучали фамилии: Ягужинские, Бергер, Бестужевы и Лопухины. И вроде бы началось все с этого молодого офицера, который язык за зубами не умел держать, находясь в весьма сомнительной компании.

Мы находились на вечере пару часов, Криббе даже потанцевал немного, а потом пришло время уходить. Мне было еще недостаточно лет, чтобы оставаться здесь дольше. Я раскланялся с хозяином вечера, сообщив, что безумно счастлив был здесь находиться и мне все понравилось. Кажется, Ботта мне поверил, во всяком случае, вида не подал, что как-то недоволен. Напоследок сказав мне, что тоже отправляется в Москву и выразил желание увидеться уже там, он собственноручно закрыл дверь моего возка, и мы, наконец, поехали домой.

Время еще позволяло навестить тетушку с небольшой просьбой, в которой я упомянул об Александре Васильевиче Суворовом десяти лет отроду, Елизавета всегда трепетно относилась к детям, поэтому без возражений удовлетворила просьбу.

— Я бы хотел еще вас кое, о чем попросить, тетушка, — вот сейчас будет самое сложное и всего, что со мной произошло за то время, пока я здесь.

— Не бойся, — она ласково улыбнулась, видя, что я замялся.

— По некоторому размышлению, я пришел к выводу, что все-таки мне необходим гвардейский офицер, в качестве адъютанта. А то иной раз мне и с поручением послать некого, даже слуг не дозовешься. А Румберг и Крамер плохо знают русский язык, чтобы о чем-то таком кого-то из них просить. — Я попросил мысленно прощение у Румберга, который для немца очень неплохо знал русский, и улыбнулся. — Можно кого-нибудь не слишком значимого, а то и вовсе бесполезного, главное, чтобы голова на плечах имелась. Вот, например, в посольстве сегодня я некоего Ивана Лопухина встретил, так мне показалось, что даже младшие офицеры на него с высока посматривают. А для того, чтобы у меня на побегушках быть без права отлучаться домой, как раз сойдет, — и я снова заискивающе улыбнулся. Елизавета сначала слегка нахмурилась, когда я произнес имя, но потом ее лоб разгладился и она злорадно улыбнулась.

— Да, это хорошо. Значит, так тому и быть. завтра Лопухин присоединиться к твоему двору с отдельным приказом быть при тебе неотлучно, — я тихонько выдохнул. Ну что же, посмотрим. Если ты действительно причастен к заговорам, то я тебя сам сдам Ушакову лично. Но, если нет… Нельзя губить людей, только потому что роза в волосах не понравилась. Ничем хорошим такие порки обычно для правителей не заканчиваются. Но, опять-таки, я не знаю, что там на самом деле произошло, но я выясню это, и, возможно, сумею десяток жизней сохранить.

Кап. Кап-кап. Кап-кап-кап.

Меня разбудил настойчивый монотонный звук капающей воды, который, казалось, проник прямо в череп и там долбил по мозгам. Неохотно приоткрыв один глаз, я посмотрел на обязательный балдахин над головой, и тут же распахнул оба глаза, потому что полог надо мной как-то подозрительно прогнулся. И тут прямо мне на лицо капнула тяжелая капля.

— Какого… — ткань балдахина провисла еще больше, и, не выдержав давления, лопнула, а на меня махом вылилось о-о-очень много воды. — А-а-а, вашу мать, да через колено и восемь раз! Какого хера тут происходит? И почему на меня выплеснулось ведро воды? Откуда тут вообще вся эта вода? — дверь распахнулась, и в комнату попытался вбежать Лопухин. Бамс! Притолока была очень низкой, а Иван Лопухин наоборот, довольно высоким, и было закономерно, что, постоянно забывая про особенности дверных проемов в Кремле, он с завидной регулярностью бился лбом, да так, что уже не мог сдерживать вырывающиеся наружу матюки. Оттолкнув схватившегося за лоб Лопухина, в комнату ввалился растрепанный Криббе, и сразу стало тесно. Больше никто не смог бы сюда войти, чтобы не создавать давку. Мы с капитаном синхронно посмотрели на потолок, с которого вода уже даже не капала, а текла тонкой струйкой.

— Ну все, с меня хватит! — я протянул руку и Криббе, сразу же догадавшись, что мне сейчас нужно, протянул штаны и камзол.

Кое-как одевшись, я решительно отобрал подсвечник у капитана, который явно не понимал, куда я направляюсь, запретил себя сопровождать, и пошел искать Разумовского, надеясь, что он сейчас ночует не у Елизаветы под боком, потому что к тетке в спальню я все же не намерен был ломиться.

Мы прибыли в Москву два дня назад. Кремль не смог вместить всех желающих присутствовать на коронации и могло возникнуть некоторое напряжение, если бы у многих знатных семей здесь не было вполне приличных особняков, куда они сразу же и направились, ну а остальные как-то сумели разместиться. Немногочисленные более-менее современные апартаменты заняла Елизавета, остальные же смогли на своей шкуре оценить средневековый антураж и дикие удобства древнего Кремля. Это, если исключить многочисленные монастыри на территории Кремля и этот непрекращающийся звон по утрам реально действовал на нервы. Меня, к слову, поселили в комнатах Ивана Грозного. Я честь оценил и не рыпался, несмотря на жуткие неудобства до тех пор, пока на меня сегодня тонна воды не вылилась, что явилось последней, так сказать, каплей в моем, не то, чтобы долгом терпении.

До Москвы мы добрались довольно быстро и без приключений. Лопухин подошел утром, так же, как и молодой Вяземский, чтобы разместиться в моей части императорского поезда. Только, если Вяземский был, в общем-то, доволен назначением, то Лопухин явно не понимал, почему впал в немилость, вроде бы ничего не делал, в связях, порочащих его, замечен не был, но как только на престол взошла Елизавета Петровна, его практически сразу понизили в звании, а сейчас и вовсе определили к племяннику императрицы на побегушки. Сказать, что молодой подполковник был обижен, это ничего не говорить, но, обида-обидой, а никаких крамольных мыслей я пока за ним не замечал, а навязчивая идея тетки избавиться от Лопухиных, не давала мне покоя. Причем, Семен Лопухин, отец Ивана, такой неприязнью императрицы не пользовался, если представить на мгновение, что дело именно в Лопухиных. Нет, дело было в матери Ивана, которая вообще не была изначально Лопухиной, она была Балк и являлась племянницей небезызвестной Анны Монс. Может быть, в этом причина? Но разбираться в хитросплетениях неприязни Елизаветы Петровны к отдельным личностям я пока был не намерен. Мне главное удостовериться, что семейство Лопухиных ничего не замышляет, прежде чем двигаться дальше.

Лопухины — один их стариннейших дворянских родов. Они вышли из бояр и их девочки нередко становились царицами и княгинями, но, самое главное, они были русским стариннейшим родом, в противовес засилию иностранцев, которое все еще имело место в непосредственной близости к престолу. Некоторые из этих иностранцев даже дворянами у себя на родине не были, зато здесь получили просто небывалые преференции, только вот я никак не мог понять — за что? И ладно такие как тот же Ласси или мой Д,Аламбер, этих есть за что обласкать, можно сказать, что они уникальны и не имеют аналогов. А тот же Лесток, который считает панацеей от всех болезней кровопускание? Тот же Бергер, который вообще ничего собой не представляет, и таких я могу найти немало, приехавших в Россию искать лучшей жизни, и рассчитывающих эту лучшую жизнь получить только потому, что они не русские. И нельзя сказать, что им это в итоге не удавалось. Так что, сколотить вокруг себя группу из старых дворян — это может быть весьма полезно, и очень может быть, что весьма полезно именно для здоровья. Такое окружение вполне может не дать геморрою образоваться, или отчего там Петра братец Орлов, все еще не помню какой именно, наложением жгута на шею лечил. Но палку ни в коем случае нельзя перегибать, а для начала грамотно разбавлять эту «старую гвардию» по-настоящему стоящими представителями «новых». Здоровую конкуренцию никто не отменял, но она в том-то и дело, что должна быть здоровой, по делам воздающийся. Так что, если Ванька Лопухин ни в чем не замешан, то он мне еще спасибо скажет однажды, за то, что уберег от неминуемой гибели. Потому что я верю в то, что он мог всего лишь по пьяни высказаться нелицеприятно про Елизавету, ничего конкретно не имея ввиду, но тетке этого хватило, чтобы появился повод избавиться раз и навсегда от раздражающего ее семейства, да Бестужева к ногтю прижать, чтобы сильно не выступал.

Остановившись, я помотал головой. Рано пока об этом думать. Надо наследником престола стать, а то, может, я передумаю, да в Швецию рвану, там вроде бы тоже недобор в наследниках. И все-таки интересно, а можно ли на двух стульях усидеть, и там и тут наследником числиться? Особенно, если я ни там, ни здесь никем значимым пока не являюсь. Усмехнувшись, я снова пошел блуждать по ночному Кремлю, разыскивая хоть кого-нибудь, кто мне покажет, где обитает Разумовский.

И все-таки есть на свете высшая сила, которая называется удача, везение или как-то еще, которая лишила побыть ко мне благосклонной, потому что стоило мне завернуть за очередной угол, как я наткнул на того самого разыскиваемого мною тайного теткиного мужа. Наверное, он шел к себе, потому что полностью проводить ночи с женой не мог, по разным причинам, и я, интуитивно это чувствуя, искал его непосредственно рядом с крылом императрицы. Все-таки это большая издевка над Кремлем, в котором царицы испокон веков в женских теремах проживали — иметь свои покои, переделанные из бывших царских. Может быть, поэтому ни одна из императриц не питала большой любви к этим древним стенам — они чувствовали немое осуждение, которым был пропитан каждый кирпич, каждая доска Кремля.

Разумовский, так же, как и я, шел по коридору, держа в руке подсвечник с тремя свечами.

— Ага, — я остановился, глядя на его несколько растерянное выражение лица. — Алексей Григорьевич, вы то мне и нужны. Это иначе, чем Божьим провидением я назвать не могу, то, что вот так вот вас встретил, — я встал таким образом, что он никак не мог мимо меня пройти. Все-таки эти месяцы, проведенные здесь, я не терял времени даром, и немного возмужал.

— Что случилось, ваше высочество? Почему вы меня ищите посреди ночи? — он искренне удивился, и понятно почему, я на его месте тоже впал бы в ступор.

— Потому что мне не на чем спать, Алексей Григорьевич, — я смотрел на него, буквально видя, как работают шестеренки его мыслительного процесса. — У меня потолок протек, вода льется прямо на кровать, разве вы не видите, что я мокрый весь? — после моих слов он поднес свечи немного поближе ко мне, внимательно рассматривая мокрую голову. Вода с волос уже не капала прямиком за шиворот, и то счастье.

— Я не понимаю…

— Пойдемте, я вам все сейчас покажу, — хоть он и муж теткин, но все одно — тайный, поэтому не пойти за моим высочеством без уважительной причины не мог, так что ему только и оставалось, что, вздохнув, направиться следом за мной.

Уже через пять минут мы стояли возле моей кровати, которая медленно, но верно, превращалась в болото.

— М-да, здесь никак нельзя оставаться, — наконец, выдал Разумовский. — Потолок совсем прохудился, вон ведь как.

— Да что вы говорите? — съязвил я. — Удивительно, не находите?

— Что вы предлагаете, ваше высочество? — Разумовский прямо посмотрел на меня. Сын гетмана, он не вписывался в куртуазные игрища высшего света, и отличался иной раз обескураживающей прямотой. Этим он напоминал мне Суворова, который тоже не любил словесных кружев, и был по военному прям и зачастую резок.

— Я предлагаю перевезти меня утром в Лефортовский дворец, — теперь настала очередь вздыхать мне. — Просто не вижу другого выхода, потому что жить на конюшне категорически отказываюсь, так и знайте.

— Елизавета Петровна не любит этот дворец, — Разумовский покачал головой. — Она может воспротивиться.

— Так ведь я не ей предлагаю туда переехать, — я не выспался и чувствовал раздражение. — А почему она его не любит?

— Там была резиденция Петра II, — ответил Разумовский, словно мне это о чем-то говорило и могло все объяснить. — В общем, это как-то связано с покойным императором.

— Алексей Григорьевич, уж поспособствуйте мне, сделайте одолжение. Я-то ведь не покойный император, а вы сами видите, здесь невозможно оставаться. Выкидывать же кого бы то ни было из с таким трудом размещенных людей, чтобы мне комнаты освободить… Не по-людски это будет, — я указал рукой на продолжающийся потоп. — Ну посмотрите сами, здесь невозможно жить. А в Москве мы проведем еще несколько месяцев, тетя говорила, что, возможно, до лета.

— Ну, хорошо, — наконец, произнес Разумовский. — Я попытаюсь уговорить ее величество позволить вам, ваше высочество, переехать в Лефортовский дворец.

— Я буду вам так благодарен, — последние слова я произнес абсолютно искренне.

Разумовский ушел, а я поплелся искать себе кровать, чтобы хоть немного поспать до утра. Кровать нашлась в соседней комнате. Принадлежала она, по-моему, Румбергу, который где-то шлялся, наверняка, у какой-то веселой вдовушки. Ну, я надеюсь, что у вдовушки, и вполне живой и сильно разъяренный муж не насадит моего слугу на вертел. Не раздеваясь, я упал на нее, не обращая внимания на пытающегося что-то сказать Криббе, и уснул неспокойным сном.

— Ваше высочество, просыпайтесь, — кто-то настойчиво меня будил, хотя у меня складывалось впечатление, что я уснул буквально минуту назад. Все еще находясь в полудреме, я сел на кровати, и лишь после этого открыл глаза. Передо мной стоял Криббе. — Ваше высочество, — повторил он, тщательно проговаривая русские слова, потому что я фактически запретил всем прибывшим со мной обращаться ко мне по-немецки, закрывая на это глаза лишь в том случае, если сказать нужно было много, а словарного запаса не хватало. — Приходил граф Разумовский и сообщил, что мы можем переезжать в…

— В Лефортовский дворец? — я зевнул. Ничуть не сомневался, что Алексей Григорьевич сумеет тетку убедить в необходимости моего переезда.

— Да-да, в Лефортовский дворец. Он также велел передать вам это, — и Криббе протянул мне скрученную в трубочку бумагу, перевязанную лентой. Открыв послание, я прочитал, что там было написано, помотал головой, решив, что что-то недопонял, все-таки написано было довольно вычурно, и это мешало восприятию. Перечитав еще раз, аккуратно свернул дарственную снова в трубочку и перевязал ленточкой. Елизавета не просто разрешала мне переехать в Лефортовский дворец, она мне его дарила. Как было написано на небольшом листке, вложенном в дарственную, это был подарок на мой день рождения, во время которого она совсем запамятовала и оставила меня совсем без подарка. Что ни говори, а назвать ее скупой на подобные подношения было нельзя. Уж не знаю, что ей рассказал Разумовский, наверное, что я едва не утонул в собственной постели, и нуждаюсь в успокоении нервов. Просто классическая ситуация для известных мне по моему времени мажоров, только вот мне подобное не слишком нравится. Как бы портив себя народ не настроить, еще и месяца не прожив у Елизаветы. Что ни говори, время, может быть, и меняется, но люди остаются людьми и привычки их также никуда не деваются.

— Как скоро мы сможем выехать? — я протер лицо руками, все-таки ни черта не выспался.

— Граф сказал, что выслал человека, дабы во дворце приготовились к нашему приезду, — Криббе задумался. — Я так понимаю, что он довольно заброшен, и там не мешало бы провести ремонтные работы. Но как временное жилье подойдет. Тем более, что в вашем возрасте дозволительно не устраивать приемов и званных вечеров. Проблема в том, что во дворце слишком мало прислуги, и я хотел бы уточнить, где русская знать набирает людей, которые бы присматривали за домами?

— Полагаю, что из своих крепостных в основном, — я пожал плечами. — Ну и на самые ответственные должности, вроде дворецких, нанимают по протекциям.

— Крепостные, — Крибб смотрел мимо меня. — Для меня это все еще странно звучит.

— А чернокожие рабы, для тебя звучат нормально? — я уже давно перешел к нему на «ты», но Криббе, вроде бы, не возражал.

— Ну, они ведь чернокожие, — протянул он, затем мотнул головой. — Это совсем другое.

— Да? И почему же? — я глянул на него, не сумев сдержать насмешки. — И крепостной и раб — суть люди, и различаются лишь цветом кожи и вероисповеданием, но это уже вопрос к миссионерам.

— Это демагогия, — Криббе покачал головой, явно не соглашаясь со мной. — К тому же еще точно не доказано, что дикари являются людьми в полном смысле этого слова.

— Да, это демагогия, ты прав, — я продолжать смотреть на него, и Криббе было не по себе от моего пристального взгляда. — А как давно мы московитов считали едва ли не дикарями? Варварами, так точно. Может быть, и они не люди? А ведь во мне течет кровь императора Петра, и я не хочу, чтобы меня считали недочеловеком, — Криббе вроде бы дернулся, чтобы возразить, но я ему не дал этого сделать. — А сколько лет назад с трудом, скрипя зубами, все же признали наличие души у женщин?

— Это слишком скользкая тема, ваше высочество, — капитан выдохнул. — Возможно, вы правы, я не могу пока ответить как-то достойно, — тут я с досадой понял, что мы опять говорим по-немецки. Когда я уже начну осознанно переходить с одного языка на другой? — поклонившись, он вышел из этой маленькой комнатушки, в которой даже крохотного окна не было. Не удивлюсь, если это окажется в итоге кладовкой.

— Ты так говоришь, потому что своих крепостных у тебя нет, — поднявшись, я сделал несколько энергичных упражнений, чтобы разогнать кровь. — Вот с кем с кем, а с крестьянами я пока ничего сделать не смогу, как бы ни хотелось. Экономика страны пока не выдержит такого потрясения. Единственное, что я, наверное, смогу, это как-то облегчить их жизнь, но полностью освободить от крепости — пока я даже думать об этом не буду.

В комнату заглянул Гагарин.

— Предлагаю выдвигаться, ваше высочество. Погода сегодня прекрасная, солнечно и морозец легкий, так что можно верхом до немецкой слободы проехаться. А Крамер проследит, чтобы все вещи были уложены и доставлены следом, — судя по довольной роже Гагарина, его вполне устраивало то, что мы переезжаем из Кремля, как, впрочем, и всех остальных, включая меня. а вот идея сесть в седло мне не слишком понравилась, потому что ездил верхом я откровенно плохо. Судя по тому, что тело герцога никак мне не помогало, с самим Карлом Петером дела обстояли ничуть не лучше. С другой стороны, зимой сильно по улицам города не разгонишься, так что вполне можно было и проехаться. К седлу-то все равно надо было приучаться, чтобы на какой-нибудь охоте не опозориться. Кстати, про охоту.

— Я слышал, что тетушка, большая любительница охоты, велела зверя какого обложить, — как бы невзначай заметил я, одергивая немного помявшийся камзол.

— Да, я тоже слышал краем уха, — подтвердил ходившие при дворе слухи Гагарин. — Но дата еще не определена окончательно. — Думаю, что, когда все будет решено, ее величество вам лично сообщит, ваше высочество.

— Ну, я на это надеюсь, — я не слишком люблю охоту, и не очень хорошо понимаю ее принцип, но, все бывает в первый раз. Не исключено, что мне понравится.

К счастью, и Криббе и Румберг о моих успехах в верховой езде знали не понаслышке, поэтому выбрали для меня спокойную кобылку, которая флегматично стояла, даже не переставляя ног, в то время, когда я на нее вскарабкался.

Гагарин оказался прав, погода стояла прекрасная. Мы выехали за стены Кремля, и я вздохнул полной грудью прохладный воздух. Мимо прошла молодая девушка с большой корзиной, похоже чья-то дворовая девка на рынок бегала за свежим молочком. Ехавший рядом со мной Сафонов залихватски свистнул, а Вяземский его поддержал. Да, засиделись мои камер-пажи в Кремле. Надо бы почаще выбираться наружу.

— Ваше высочество, полагаю, что это все-таки хорошая мысль — переезд в Лефортовский дворец. Вот только возле немецкой слободы в последнее время неспокойно, — я покосился на возникшего словно из ниоткуда Суворова.

— Могу я поинтересоваться, Василий Иванович, а где вы все то время, пока мы ютились в древних палатах, которые едва мне на голову не рухнули, были?

— В Сыскной экспедиции, — Суворов еда заметно поморщился. — Бардак там творится страшный, придется некоторое время уделить, чтобы разобраться, что к чему. А то, странные вещи в Москве творятся. Да еще пожары возросли, словно кто специально красного петуха пускает. А ведь доклад я лично Андрею Ивановичу передал от сыскного протоколиста Петра Донского про то, что притон «под Каменным мостом» вместе с известным королем воров Болховитиным взяли. А все одно, как-то неспокойно. А ведь коронация скоро, как бы не вышло чего. — Тут я заметил, что Вяземский аж вперед подался, жадно ловя каждое слово Суворова о сыскарях. Вот ведь, интересно же ему, вон как глаза горят. Надо бы попросить Суворова к Александру присмотреться.

— Разберетесь, — бросил я, стараясь сосредоточиться на том, как правильно держать поводья, чтобы «рулить» лошадью.

— Разберусь, куда ж я денусь, — Суворов хмыкнул и уже собирался подъехать к сыну, который вцепился в поводья своей невысокой, немногим больше пони лошадки. Саша был предельно серьезен, и, покачав головой, не дал отцу помочь себе управляться с лошадью. Вот ведь упрямый какой. Недаром сумеет таких высот достичь, если, конечно, ничего непредвиденного не произойдет.

Подъезжая к немецкой слободе, я увидел стоящего возле какого-то дома человека. Он стоял с обнаженной головой, сминая в руке картуз. Вроде бы какой-то не слишком богатый приказчик, можно было по его виду определить. Но что-то в нем мне не нравилось, слишком самоуверенная рожа была у мужика, слишком наглый взгляд из-под черных бровей. Когда мы проезжали мимо, он поклонился в пояс, но у меня создалось впечатление, что над нами издеваются.

— А этот что здесь делает? — пробормотал Суворов. — Ой не нравится мне, что происходит. Какого лешего Ванька-Каин здесь забыл? Неужто где-то здесь его проклятый игорный дом находится? Нужно его непременно найти, не дело это, ежели притон так близко ко дворцу наследника престола развернется.

Пока он бормотал себе под нос, я даже обернулся, чтобы разглядеть этого Ваньку. Каин, это прозвище, похоже. У воров просто так прозвища не дают — значит, стучит Ванька похлеще того дятла. И, тем не менее, игорный дом организовал, надо же.

Мои мысли были прерваны, когда мы проехали в довольно узкой арке, и выехали во внутренний двор довольно приземистого здания, которое имело вид квадрата. Ну что же, добро пожаловать в ваше временное жилище, ваше высочество.

«Я решила написать письмо, чтобы сказать, что я так благодарна Вам, ваше высочество, за присланные ноты этого прекрасного произведения, которое звучало в тот вечер, когда мы с Вами познакомились. Но я также очень огорчена тем, что не могу поблагодарить Вас лично. И огорчение мое по силе равно тому факту, что я не могу попенять Вам за то, что не сказали Вы господину Гольдбергу о том, что его нотная тетрадь каким-то поистине мистическим образом оказалась у Вас, прежде, чем попала ко мне. Когда барон фон Кейзерлинг принес ноты, в качества подарка от Вашего высочества, я, не удержавшись, тут же решила разучить хотя бы первую часть „Вариаций“ господина Баха, которые он написал по заказу барон фон Кейзерлинга. Вы бы видели удивление на лице господина Гольдберга, возникшее в тот момент, когда он услышал, как я музицирую. По-моему, он даже решил, что это я утащила его драгоценную тетрадь, но он сам виноват, не позволил бы эльфам себя похитить, не лишился бы столь важной для себя вещи.

Ну и напоследок, хочу попросить ваше высочество, рассказать мне в письме, как Вам пришлась по душе Россия. Мне всегда была интересна эта бескрайняя страна, но, наверное, посетить ее у меня не выйдет, а из ваших писем я смогу словно взглянуть на нее Вашими глазами, и словно сама все увижу, как наяву.

Искренне Ваша Мария Анна София Сабина Ангела Франциска Ксаверия, принцесса Польши и Саксонии»

— Интересно, почему у меня складывается впечатление, что Маше льстит тот факт, будто этот малахольный Гольдберг считает ее едва ли не воровкой? И почему я должен был искать этого пропавшего растяпу Гольдберга, чтобы объявить о том, что забираю ноты? — задал я вопрос сидящей на соседнем стуле и внимательно на меня смотрящей кошке. Фыркнув, она принялась умываться, словно и не слушала только что, как я вслух вполголоса зачитывал такое внезапное письмо от польской принцессы. — Молчишь? Ну молчи-молчи, желательно подольше, — я хмыкнул и еще раз пробежался взглядом по письму, написанному, видимо, для моего удобства на немецком языке. — Наверное, надо ответ написать, как думаешь, а, Груша? — я назвал кошку Груша. Очень уж она отъелась на казенных харчах и сейчас напоминала формой грушу, но не ту, которая висит на дереве, а медицинскую, предназначенную для клизмирования.

— Ваше высочество, пора на занятие, — мои размышления прервал Криббе, зашедший в комнату после моего разрешения, данного в ответ на стук. Занятия фехтованием проходило всегда в одно и тоже время, и Криббе начинал злиться, если я по каким-то причинам опаздывал или пытался увильнуть. А когда Криббе злился, то на тренировке мне могло и достаться больше обычного. Нет, намеренно он никогда не сделал бы мне больно, но увеличить интенсивность тренировок, чтобы я выползал из зала и не мог нормально поесть, так болели руки, что дрожали, ходя ходуном — вполне.

— Хорошо, сейчас, — я поднялся со стула и потянулся. Из внутреннего двора доносился приглушенный шум, сопровождаемый весьма смачной руганью. Я даже не удержался, подойдя к окну, чтобы посмотреть на происходящее. Судя по всему, выгружали архив, слишком уж ругался матом Суворов, бегая вокруг телег, периодически хватаясь за голову, когда кто-то из мужиков ронял на землю ящики. Хмыкнув, я оторвал взгляд от столь интересного зрелища, и направился за Криббе.

Дело в том, что дворец оказался слишком большим для меня и той горстки людей, которая пока составляла мой двор. Поэтому я и разрешил Суворову в восточном крыле организовать штаб-квартиру Сыскной экспедиции, до тех пор, пока не найдется для него более подходящего здания. То, что она занимало сейчас, полностью переходило сыскарям. Допросные, казематы — это все было там, естественно никто в своем уме не потащил бы висельников сюда, где в непосредственной близости наследник престола обитает, пусть даже пока предполагаемый. А вот архивы, кабинеты начальства, секретариат — все это вполне могло пока разместиться в довольно большом дворце. Кроме того, я считал, что и для меня такое соседство весьма полезно в плане общего развития, да и архивы было интересно глянуть. Всегда можно наткнуться на нечто весьма интересное, что можно как-то использовать в будущем.

Мы вошли в Малый бальный зал, который прекрасно подходил для занятий фехтованием. Достаточно большой, чтобы не стеснять нас, и позволять совершать все необходимые движения и финты. Опять же одна стена полностью уставлена зеркалами. Не скажу, что зеркала были высшего класса, но они были и отражения в них вполне узнаваемые, движения отражались полноценно, не было сильных искажений, так что для нужд обучения вполне подходили.

Вяземский и Сафонов уже были в зале, и даже уже без камзолов, так же, как и юный Саша Суворов, который обожал все эти колюще-режущие штуковины. Криббе начал активно привлекать к обучению и моих камер-пажей. Тот же Суворов начинал кое-какие упражнения выполнять. Криббе вообще считал, что даже десять лет — это уже много, почти критичный возраст, и начинать надо гораздо раньше, в данном случае хотя бы привыкать к оружию. Я стянул камзол, бросил его на кресло, стоящее возле колонны, взял со стойки тренировочную рапиру и дагу, после чего подошел к Гюнтеру.

— Сегодня, господа, будет учебный бой, закрепляем то, чему я вас научил. Господин Суворов, отрабатывает выпады со шпагой перед зеркалом. В полную силу, господин Суворов, я слежу за вами, — объявил Гюнтер и отсалютовал мне тренировочной рапирой. Ну конечно, у него-то тренировочный бой со мной, он успеет и за Суворовым проследить, и за Вяземским с Сафоновым. — Салют! Ангард!

Я встал в среднюю стойку. Из-за сравнительно невысокого роста мне было удобно работать именно из нее. Словно замершее мгновение перед тем, как соперник взорвется серией ударов, удар сердца, отозвавшийся в ушах…

Звон разбившегося стекла и ворвавшийся в комнату ветер застали врасплох, я даже не сразу понял, что произошло, и опустил рапиру, заметно тормозя, но стоять и пялиться на разбитое стекло мне позволили только на одну секунду, а во вторую уже опрокинули на пол, и сверху навалился Криббе, закрывая собой, а Вяземский и Сафонов, схватив настоящие, а не тренировочные шпаги, встали перед нами, направив чуть подрагивающие руки в сторону разбитого окна. Все стихло на время и тишина была настолько плотной, что, казалось, я слышу стук собственного сердца. Но тишина быстро отступила, а снаружи, с улицы послышались крики:

— Вон он, хватай его! Уйдет же! Да пальни уже, так тебя раз так!

Звук выстрела показался мне очень громким, словно стреляли в стремительно вымораживающейся комнате. Я вздрогнул и попытался скинуть с себя Криббе, но тот еще сильнее придавил меня к полу своей тушей, не давая подняться.

— Это камень, — раздался голос Саша. — Отец, вот, смотри, кто-то кинул камень прямо в окно.

— Да, я знаю, — раздался голос Суворова, и только после этого Гюнтер откатился в сторону, позволяя мне встать. — Его ранили, когда стреляли, но он все равно ушел. Эх, жаль, что никто не разглядел мерзавца.

— Я вынужден требовать увеличить охрану дворца, — процедил Гюнтер. — Сегодня камень, завтра бомбарда…

— Откуда такие мысли? — Суворов поморщился. — Кто будет кидать в окна бомбарды? — Ты бы удивился, узнав, сколько на самом деле подобных гениев. Ничего, раз уж Криббе пришла в голову подобная мысль, то скоро мы вполне состоявшихся бомбистов будем наблюдать.

— Да кто угодно, — я потряс головой, пытаясь вытрясти все осколки. Похоже, на лице есть порезы. Надо бы водку где-то взять, чтобы порезы обработать, а то, не дай Бог, загниют. Хотя, водка, скорее всего, еще не придумана, тогда любой первач подойдет, в нем иногда спирта больше, чем в той же водке. Убедившись, что из головы ничего не падает, а пальцы, которыми я поворошил волосы, остаются целыми и не порезанными, я снова обратил внимание на Суворова. — Кто угодно. — Повторил я, продолжая, после короткой паузы. — Соорудить и бросить бомбарду, даже круглый дурак справится, особенно с помощью того, кто сможет этих бомбард наделать, так на самом деле ничего сложного нет. Можете как-нибудь попробовать, Василий Иванович. Вполне вероятно, что вам понравится подобное решение. Вон, по приезду в Петербург попросите господина Ломоносова и господина Д,Аламбера вам более легкую взрывчатку, нежели бомбарда соорудить, да подбросьте в выгребную яму особо неблагонадежному господину… Ну а что, знаете как весело будет?

— Ну и фантазии у вас, ваше высочество, — Суворов покачал головой.

— Ага, вот такой вот я фантазер. Вместе с фон Криббе на пару фантазиям предаемся, — сказал я, хмуро поглядывая на Суворова. — Вы все же проверьте теорию господина камергера, не отбрасывайте ее, даже не убедившись, что она вполне может осуществиться.

— Я проверю, ваше высочество, можете не сомневаться, — Суворов подошел к разбитому окну, предварительно забрав у сына камень. Я же продрог уже настолько, что даже накинутый на камзол нисколько не спасал от пронизывающего ветра. — Но я все еще не до конца уверен, что эта мерзка выходка была направлена против вас. Скорее, это Сыскная экспедиция виновата, со своим переездом. Вас здесь почти никто пока не знает, ваше высочество, чтобы предупреждения подобного рода делать. Тем более, что так поступать характерно для лихих людей, и к вам точно подобное не относится.

— Дай-то Бог, Василий Иванович, что не ошиблись вы, — мне надоело мерзнуть. К тому же Саша уже начал дрожать. — Я только надеюсь, что найдете вы мерзавца, который подобное сотворил. Со мной это связано или нет, неважно. Главное, что и я и камер-пажи могли пострадать. А теперь мы уходим, и раз вы все-таки при моем дворе состоите, потрудитесь проследить, чтобы окно в ближайшее время застеклили. Господин фон Криббе выделит вам необходимые средства.

— Вам нужно лекаря позвать, ваше высочество, — серьезно предложил Суворов. — На лице много порезов, словно картечью швырнул кто-то.

— Так осколки, что полетели и есть по сути своей картечь, — не оборачиваясь ответил я. — А насчет лекаря, пока вы его найдете… Впрочем, попробуйте. Пускай глянет, может, где в ранках стеклышко какое блеснет, так вытащить его надобно будет, сам-то я точно не смогу.

Я сразу же направился в свою спальню. Там у меня всегда стояла вода, тщательно прокипяченная, и меняющаяся два раза в день. Мне наконец-то удалось приучить Румберга к этому простому ритуалу. Кликнув слугу и велев ему принести мне тряпиц чистых да бутылку крепкого алкоголя, я сел возле окна, чтобы света было больше, и принялся изучать порезы в ручном зеркале. На самом деле их было не так много, как мне сначала показалось, всего-то три, да парочка совсем мелких. Плеснув на тряпицу бренди, больше Румберг ничего не нашел, я приложил ее к мелким царапинам и зашипел от избытка чувств. Жжется, зараза, щиплется так, что в глазах темнеет. Странно, раньше я подобные повреждения вполне нормально, сейчас же с трудом сдерживаюсь, чтобы не высказаться вслух, жалуясь на несправедливость судьбы в нецензурной форме. Когда щипаться бренди прекратил, я перешел к изучению тех трех царапин, которые были немного побольше. В двух из них вроде бы ничего нигде не блестело, потому я повторил операцию с бренди, сожалея только о том, что нет какого-нибудь йода, или на худой конец пластыря, чтобы заклеить эти почти боевые ранения. А вот в третьей ранке что-то точно блеснуло. Вот ведь не было печали. Я сидел, не решаясь ничего делать с порезом, когда в дверь постучали и вошли Суворов, Гагарин и увязавшийся за ними Вяземский.

— Судя по вашему выражению лица, Василий Иванович, — я отложил зеркало и повернулся к вошедшим лицом, — вам что-то удалось выяснить.

— Донской только что прискакал, — хмуро ответил Суворов. — Говорит, что Ванька-Каин к нему прибег, как только стрельба от дворца раздалась. Сказал, что камень специально бросали в окно комнаты, в которой вы, ваше высочество, в это время дня заниматься изволите. Кидал Матвей-рыжий, его сейчас ищем, за пару дней все одно найдем, — он замолчал на мгновение, глядя почему-то на мое зеркало, а затем продолжил говорить. — Ванька говорит, что надоумил Матвея какой-то господин, по всему виду — из благородных. Донской уверяет, на кресте клянясь, что Матвей из себя былинного героя строить не будет, даже без пристрастного дознанья все как на ладони выложит. Но придется подождать, прежде чем выяснится, кто такую мелкую гнусь задумал, — и Суворов поморщился так, словно лимон только что разжевал.

— Дозвольте мне, ваше высочество, — подал голос Вяземский, — с позволения Василия Ивановича, в сыскных архивах посмотреть? Если этот господин из благородных не в первый раз к Матвею обращается, то где-нибудь должно упоминание о нем всплыть, хоть бы и просто как выглядит.

— Если Василий Иванович не против, — Суворов медленно покачал головой, заинтересованно глядя на Вяземского, — то можешь изучать архивы сколько вздумается. Только, боюсь, что это будет напрасная потеря времени. Но, зато поймешь, как не нужно вести следствие, или же, наоборот, науку ценную получишь. Сергей Иванович, что там лекарь? Все-таки в одной царапине стекло мелкое блестит, надо бы его убрать.

— В слободу послал людей. Скоро доставят, — успокоил меня Суворов. — Мы тут посовещались немного, и к выводу пришли, что пока хоть немного произошедшее не прояснится, кто-то из камергеров будет постоянно дежурить подле вас, ваше высочество. Я не могу постоянно находится рядом, потому жребий и не коснулся вашего покорного слугу, — он поклонился.

— Да, ваше высочество, мы все решили, что так будет лучше, — подтвердил Гагарин. — Первым честь дежурить выпала мне. Фон Криббе только что вызвали в Кремль. Думаю, что слухи уже достигли ушей ее величества.

— Быстро, — я даже присвистнул.

— Такие вещи долго не утаишь, — пожал плечами Гагарин. — Так же, как и вести о том, что ваше высочество письмо от Польской принцессы получили. И ее величество особенно данным обстоятельством интересовалась у меня сегодня. — Я смотрел на Гагарина. Надо же, он уже успел метнутся в Кремль и обратно.

Все-таки Елизавета не оставляет попытки узнать про меня абсолютно все, и пытаться контролировать каждый шаг. И мне это жутко не нравится. Не нравится настолько, что я уже хочу что-нибудь сделать, чтобы эти попытки контроля абсолютного и тотального, отодвинуть в сторону. Проблема заключается в том, что я пока официально не наследник престола, и это накладывает определенные ограничения на мою деятельность, сводя все пока что к пассивно-наблюдательской. Зато постепенно накапливается необходимый массив понимания происходящего и прикидок планов на ближайшее будущее. Надо бы тетке уже намекнуть, что я вполне готов принять православие, а дальше посмотреть на реакцию. Кстати, а почему бы столь значимое событие к коронации не подгадать? Сначала я, потом она. Уже будучи официально императрицей, Елизавете на останется выбора: или она официально назначает меня цесаревичем, или… Вот что я буду делать, если «или», пока думать не стоит. У меня еще запасной вариант есть — Швеция. На крайний случай герцогство, которое в любом случае моим останется. Уж за него я, пожалуй, драться буду. Должно же у меня быть что-то, по-настоящему свое.

Воцарившееся в комнате молчание затянулось уже настолько, что начинало действовать на нервы всем присутствующим. Вяземский не выдержал первым и сбежал, за ним быстренько ушел Суворов, вроде как показать юному помощнику, где находится перевезенный архив и, как и ним надо работать. Мы же с Гагариным и Грушей остались в комнате.

Положение то ли спас, то ли усугубил прибывший лекарь из немецкой слободы. Его представили, как Ганс Майера, который сходу предложил мне кровь отворить.

— На хер, вон туда, — просто ответил я, указав ему на дверь.

— Что? — переспросил лекарь, растерянно глядя на Гагарина, который лишь плечами пожал.

— Я сказал, пошел вон! Я никому не дам пускать себе кровь, это понятно? — и я схватил его за шиворот и потащил к двери. Сейчас, конечно же, пойдет слух о моем самодурстве, но мне плевать. Как оказалось, больше всего за это время я устал от местной блестящей медицины, эффекты которой в виде волшебного снотворного я уже испытал на себе. Рванув дверь на себя, я принялся энергично выпихивать лекаря, а когда мне это удалось, то, подняв глаза, я увидел стоящего перед дверью Давида Флемма. Надо же, я ведь только что вспоминал этого драгдиллера. Но он, по крайней мере мне кровь не пытался пускать. — Ага, на ловца и зверь бежит, — я ткнул пальцем в Флемма. — Идите за мной.

Лекарь недоуменно посмотрел на стоящего с невозмутимым видом перед дверью гвардейца, который, между прочим, даже не попытался мне помочь в нелегком деле изгнания этого коновала Майера. И сейчас он даже не попытался задержать Флемма. Ну и что, что я при нем позвал доктора за собой? Нет, Криббе не прав. Надо не увеличивать охрану, а менять ее на тех, кто хотя бы сделает вид, что интересуется подопечным.

— Ваше высочество, я проделал такой путь, чтобы… — начал Флемм, но я поднял руку, заставляя его заткнуться. Сев на стул возле окна, я поманил его к себе.

— Видите на моем лице царапины? В одной из них застряло стекло. Уберите его, потом поговорим, Флемм долго на меня смотрел, затем открыл свой сундучок, вытащил из него увеличительное стекло и поднес его к ране.

— Да, тут есть небольшой осколок, совсем крошечный, — он достал какой-то инструмент, больше всего похожий на ланцет и весьма ловко вытащил стекло. — Ну вот и все, ваше высочество, — он убрал ланцет в сундук, меня же передернуло от того, что Флемм даже не протер его той же тряпкой с бренди. Доктор же закрыл свой сундучок и повернулся ко мне. — Я обратился в Гольштейн с просьбой представить мне вашего старого доктора, чтобы узнать о всех его изобретениях, потому что я уверен, что трубка для выслушивания — это не единственное, что доктор, даже имени которого я не знаю, мог придумать для использования в своем нелегком труде. Но ваш дядя, ваше высочество, Адольф Фредрик, ответил мне отказом, — ну еще бы, вот он, наверное, удивился этому мифическому доктору, якобы творящего в герцогстве чудеса. — И я проделал этот путь, чтобы попытаться убедить вас в том, что для меня эта встреча будет иметь просто огромные последствия, и таким образом, добиться разрешения посетить его.

— Это невозможно, — наконец, медленно протянул я.

— Я все прекрасно понимаю, но вы все еще являетесь герцогом и сумеете приказать жителям Гольштейна оказывать мне всяческую поддержку.

— Я еще раз повторяю, это невозможно, — я плеснул бренди на тряпицу и прижал к ране. На этот раз не застонать не удалось, и когда я поднял взгляд, то увидел, как Давид наблюдает за мной, кусая губы. — Тот доктор, о котором я говорил, увы скончался. Поэтому, если только вы настолько заинтересованы в его методах, то я, как самый важный пациент могу, наверное, кое-что вспомнить. Соответственно, вам придется, господин Флемм, стать моим личным врачом.

— Ох, неужели я проделал такой пункт зря? — Флемм без моего разрешения сел и закрыл лицо руками. — Но, как же так?

— Думайте скорее, господин Флемм, — снова плеснув на тряпицу виски, я протер порезы. На этот раз было не настолько больно, как в первый, поэтому, я бросил тряпицу на подоконник, и посмотрел на Флемма, практически не мигая. — Ну же, господин Флемм, решайтесь.

— А почему вы хотите, ваше высочество, чтобы именно я стал вашим придворным врачом? — наконец, спросил он.

— Потому что вы пока единственный, кто не предложил мне сделать кровопускание, а для меня это многое значит. Как, например, для господина, эм, Брюннера, многое значило, очищать лезвия в бутылке с бренди.

— Зачем он это делал? — спросил Флемм, внимательно наблюдая, за каждым моим движением.

— Вот кто бы знал? — я развел руками. — Это и предстоит вам определить, когда приступите к своей службе. Одно могу сказать, у него очень редко развивалось заражение крови у больных. Так как, вы согласны?

— Я согласен, — обреченно кивнул Флемм.

— Отлично, — я улыбнулся. — А теперь, скажите мне, что вы знаете о вариоляции?

— Я-то знаю про вариоляцию, — Флемм смотрел на меня исподлобья и никуда не собирался уходить, пока не выяснит некоторые детали, которые, как ему казалось, я не мог узнать, если не интересовался специально. — Но откуда о ней знаете вы, ваше высочество? — странно, стоит людям побыть в моем обществе каких-то пару часов, и они начинают говорить прямо, во всяком случае, очень стараются. И если мою манеру речи всегда можно было списать на общую недоученность, а никто не поспорит, что герцогом почти не занимались, а также на плохое знание языка, то как все остальные попытаются выкрутиться, я бы посмотрел. Хотя велик шанс, что они скажут хором, что делают это нарочно, ну, чтобы герцог себя не слишком одиноко в своем невежестве чувствовал.

— Мне на днях в руки попала весьма любопытная книга: «Записки о Востоке», некоей Мэри Уортли Монтегю, хотя это весьма странно, что кто-то решился опубликовать труд, написанный женщиной, — я задумчиво посмотрел на Грушу, которая в этот момент решила поточить когти о дверной косяк, из весьма ценной породы дерева. — Как так получилось, что эти записки решились опубликовать?

— Откуда мне знать об этом, ваше высочество? — похоже, Флемм уже пожалел о том, что со мной связался. — Могу лишь предположить, что лорд Монтегю каким-то образом сумел повлиять на издателя, и тот вынужден был издать эти записки.

— В общем, это на самом деле это неважно, каким образом они оказались опубликованы, — я махнул рукой. — Важным является то, что из книги я узнал о том, что Порта широко использует этот метод защиты от оспы, особенно среди маленьких девочек, которых готовят для гаремов влиятельных людей. Чтобы они не были обезображены, если вдруг заболеют. Как будто у них есть шанс выжить, — я скептически хмыкнул.

— Шанс выжить даже во время заболевания оспой есть всегда, — Флемм обернулся, чтобы проследить за моим взглядом, и теперь уже мы вместе принялись наблюдать за кошкой, продолжающей со скрипом затачивать когти об дверной косяк. Есть в таких моментах нечто залипательное, во всяком случае, мы продолжили говорить, наблюдая при этом за Грушей, и даже не думали отвлекаться от столь интересного зрелища. — Но вариоляция слишком неоднозначная процедура, и от нее тоже вполне можно умереть, а то и спровоцировать самую настоящую эпидемию. Даже Ар-Рази и Ибн Сина считали, что шанс выжить больше, если гнойный субстрат из оспины заболевшего взять у того заболевшего, кто легко болеет во время проведения вариоляции.

— Господин Флемм, я в этом, если честно, мало что понимаю, я и записки-то эти читал, потому что там серали весьма… эм… в общем, весьма они описаны, — я покрутил в воздухе кистью, словно это объясняло, насколько проникновенно описаны гаремы. Поняв, что мне элементарно не хватает слов, вернулся к интересующей меня теме. — Но леди Монтегю упоминала в своих записях, что ее муж обратился по ее просьбе к османским врачам, и те провели процедуру с ее сыном. Также в книге говорится о том, что мальчик прекрасно ее перенес, а все те ужасы, что вы только что в красках описали, могут произойти из-за некомпетенции лекарей, проводящих саму процедуру.

— И все же я считаю, что это слишком опасно пересаживать заразу с больного человека на здорового..

— А почему именно с больного человека? — я наклонил голову, глядя на него с любопытством. — Почему не с коровы, например? Я помню, как один из гвардейцев моего отца как-то рассказывал о весьма веселой доярке, которая сетовала на то, что у коровы на вымени появились оспины, и ей очень сложно ее доить. Но во время очередной эпидемии, в той деревушке, в которой коров поразила болезнь прежде, чем людей, почти никто не умер. И даже обезображенных было мало, — нечто подобное я слышал еще в школе, когда нам про Пастера рассказывали. Хотя не он придумал прививать людей коровьей оспой, рассказывали эти истории почему-то исключительно на уроках, посвященных этому ученому.

— Я не… я никогда не слышал ни о чем подобном, — покачал головой Флемм. — Но я не могу исключать, что подобные случаи вполне могли быть. Это все нужно тщательно проверить. Может быть, даже в деревню съездить да с крестьянками пообщаться, чтобы выяснить все про эту коровью оспу.

— Так съездите, выясните и проверьте. А после незамедлительно приступайте к работе, — я решительно направился к Груше, которая, похоже, поставила перед собой цель перепилить косяк и оставить меня с открытой дверью. — Я спрошу у тетушки каких-нибудь висельников для опытов, вам же нужно на ком-то испытания проводить, да и о вашем вознаграждении переговорить не помешало бы.

— Меня вполне устроит среднее жалованье, которое получают придворные врачи, — быстро ответил на второй вопрос Флемм. — Я не претендую на отдельные вознаграждения, во всяком случае пока не сделал ничего выдающегося

— Хоро-шо. Это весьма похвально, господин Флемм. Думаю, ее величество оценит вашу скромность, — я с трудом оторвал кошку от дерева, потому что Груша начала сопротивляться, вцепившись в косяк мертвой хваткой, и я даже боялся слишком сильно тянуть ее, чтобы не повредить лапки. Пришлось по одной отрывать, освобождая увязшие в дереве когти. — Иди погуляй, похоже, что ты засиделась в четырех стенах, — и я выкинул кошку за дверь, закрыв ее за собой, после чего повернулся к Давиду. — Так что вы скажите, будете проводить бесчеловечные эксперименты на заключенных, приговоренных к казни? Тем более, что я просто уверен — им ничего страшного не угрожает, ведь доярки постоянно имеют дело с коровьей оспой и я не слышал, чтобы хоть одна из них умерла от этого.

— Ну-у-у, — протянул Флемм. — Мы просто этого не знаем, ваше высочество. Никто не проводил ранее таких исследований.

— Так гордитесь, вы будете первым, — я сел за стол, глядя на него в упор.

— Если подходить к делу с этой стороны…

— Да с какой хотите стороны, с той и подходите, хоть доярок в ближайшей деревне… обследуйте, мне все равно, — откинувшись на высокую спинку стула, и, скрестив руки на груди, я продолжал разглядывать собеседника. — Для меня главное, чтобы вы получили результат, и он оказался бы весьма успешным. Ну и… если все получится, то этот способ вариоляции назовут вашим именем, потому что я буду первым, на ком вы испытаете этот метод, когда убедитесь в его эффективности, естественно.

— Хорошо, ваше высочество. Я сомневаюсь, что вам позволят испытывать что-либо на себе, ваше высочество, — Флемм сдался. Видимо, сильно хочет, чтобы что-то назвали его именем. — А теперь давайте все же вернемся к бренди.

— Ну что вам еще нужно от этого злополучного бренди? — я закатил глаза.

— Почему именно бренди? Почему не вино, например? Я видел, как вы, ваше высочество, делаете примочки, смачивая ткань бренди. И это наверняка было очень больно, мне было буквально видно, насколько вам было больно, но я все также не понимаю…

— Потому что он крепкий, что же тут непонятного? А чем крепче напиток, тем он сильнее выжигает всякую заразу, — я почувствовал, как заканчивается мое терпение. — И да, это чертовски больно, потому что выжигание идет в полном смысле этого слова.

— Это весьма странный и спорный момент, ваше высочество, — упрямо перебил меня Флемм. — Теодорих Боргоньони рекомендовал применять вино, именно вино, что действовало положительно и не вызывало столь сильных болей у больного. А Гиппократ писал, что руки должны быть чистыми, как и перевязочный материал и инструмент. Сам он, разумеется, крупных сечений не проводил, но излечил много переломов, и гнойных нарывов. Ибн Сина много сделал открытий в медицине, но использовать крепкие алкогольные напитки никто не предлагал, я, во всяком случае об этом не слышал.

— Да что вы такой упертый-то? — я потер лоб. — Отрежьте кому-нибудь ногу и поэкспериментируйте. Не думаю, что среди заключенных не найдется кого-то, кто вызовется пойти на эксперимент, хотя бы ради получения помилования. Только обезболить не забудьте перед экспериментом, а то испытуемый отойдет от боли в мир иной. Не думаю, что в этом случае результат эксперимента можно будет считать достоверным. У вас же так кстати настойка опия всегда под рукой, прекрасно можно болевые чувства уменьшить, — я даже поморщился, вспомнив свои собственные ощущения. — Только не переусердствуйте, в казематах не самые лучшие представители нашего общества находятся. Даже, если кто-то из них окочурится, пока вы проводите исследования, сомневаюсь, что по нему будут слишком рыдать. А подсадить подобные экземпляры на опий — то еще удовольствие, граничащее с самоубийством.

— Я читал статью Прингла, где он предложил использовать термин «антисептик», — Флемм просто отмахнулся от моих проблем. — Этот ушлый шотландец, связывает раневую лихорадку с процессами гниения, и считает, что необходимо влиять именно на этом процесс, чтобы при ампутациях больные не умирали так часто…

— Избавьте меня от подробностей, — я поморщился. — Я просто предложил вам попробовать крепкий алкоголь, чтобы попытаться не допустить этот самый «процесс гниения». Если вы сумеете найти что-то еще, то я только за вас порадуюсь. Но меня в каждый этап исследований посвящать не нужно. Здесь в Российской империи вы не единственный лекарь. К тому же могу вам порекомендовать химика — господин Ломоносов сейчас проводит опыты со стеклом, но скоро освободится, и можете попытаться гноить что-нибудь вместе с ним. Вдруг он заинтересуется? Ну а не заинтересуется, то вполне сможет посоветовать обратиться к кому-то еще, кому гниение интересно.

Дверь открылась без стука, и я едва успел вскочить и склонить голову, когда в комнату вошла Елизавета. Почему в последнее время все встречи происходят исключительно в моей спальне? Надо в таком случае халат велеть себе сшить и встречать всех лежа на диване.

— С тобой все в порядке? — тетка стремительно подошла ко мне, схватила за плечи и начала рассматривать лицо. — Я велела закладывать выезд, как только узнала о том, что произошло. Твой камергер уверял меня, что все обошлось, но мне нужно было удостовериться. Господи, кому в голову пришла такая дурная мысль? — она отпустила меня. — Я прикажу отслужить молебен о том, что все хорошо закончилось. А Сыскная экспедиция получила строжайший приказ — найти этих татей, и повесить их на ближайшем суку, который сумеет выдержать их вес.

— Ну будет вам, тетушка, — я смиренно склонил голову. — Мы больше переполошились, чем взаправду случилось страшное. И вы понапрасну взволновались, со мной находились в тот момент, как камень попал в окно, и фон Криббе, и Сафонов с Вяземским, которые, несмотря на возраст, проявили себя мужественно и стойко.

— И это делает им великую честь, — решительно кивнула Елизавета.

— Раз уж вы прибыли сюда ко мне, хочу представить вам доктора Давида Флемма. Он помог мне сейчас вынуть осколок из ранки, и рассказал, что хочет опробовать одну свою теорию, как предотвратить или облегчить заболевания оспой. Но для этого требуется ваше дозволение на то, чтобы он мог испытания на приговоренных к казни проводить. — Флемм, похоже, только что понял, кто прилетел сюда на всех парах и теперь старательно размышлял, ему вскочить и начать извиняться за что-нибудь, или же тихонько сползти на пол и не отсвечивать.

— Оспа, наше проклятье, посланное нам в виде испытаний свыше, — Елизавета оглядела комнату и внезапно обхватила себя за плечи. — В этой самой комнате когда-то умер император Петр второй. Его погубила эта ужасная болезнь. Он был такой молодой, чуть постарше тебя, такой красивый. Я не люблю здесь находиться, — она покачала головой. — Слишком много воспоминаний. Ежели доктор Флемм сможет сделать что-то, что остановить оспу, то так тому и быть. Завтра тебе, племянник, доставят разрешительные бумаги. — Она подошла к окну. Интересно, что она там видит? И какие демоны живут в этом дворце, который, похоже, проклял умирающий император. Ведь кроме него никто больше не мог здесь обосноваться надолго. Постоянно что-то случалось, и несколько раз дворец был почти разрушен. Никогда я не был суеверным, но сейчас почему-то даже меня пробила дрожь. Хотя, Груша вела себя во дворце нормально, быстро освоилась и не выказывала никакого беспокойства, а ведь давно известно, что именно кошки могут чувствовать разную потустороннюю жуть.

— Ваше величество, вы не представляете, как я счастлив лицезреть вас, — о, наконец-то Флемм очухался. Тормозит он конечно знатно, но вроде соображает нормально. Во всяком случае, если исключать опий, его осмотры моей персоны никакого вреда мне не наносили.

— Вы получите все, о чем просите, доктор. И я назначаю вас лейб-медиком при его высочестве, коли вы так хорошо ему помогли. Жалованье будете получать у камергера его высочества фон Криббе. — Елизавета отвернулась от окна, снова нацепив на лицо маску надменности. — Раз все обошлось, то я, пожалуй, вернусь в Кремль. Фон Криббе, проводите меня. — Она повернулась в мою сторону. — Завтра к тебе прибудет Якоб Штелин. Алексей Григорьевич предложил мне его прожект по твоему дальнейшему обучению. Я пока пребываю в раздумьях, чью кандидатуру поддержать, вот и решила познакомить вас. Если вы с ним поладите, то я высочайшим указом утвержу его прожект, и он переедет к тебе в качестве учителя и наставника. — Я пожал плечами. Мне, если честно, было наплевать, кого назначат моим учителем. Главное, чтобы он действительно меня чему-нибудь научил. Да и к тому же, если он действительно нормальным окажется, то я вполне могу показать ему ту рабочую тетрадь с проектом всеобщей грамотности в Пруссии. Может быть, вместе мы сумеем запустить его хотя бы частично: на уровне — читать-писать-считать.

— Я с превеликой радостью встречусь с господином Штелином, — ответил я, снова склоняя голову.

Ответил я правильно, потому что Елизавета улыбнулась и направилась к выходу из спальни в сопровождении Криббе. М-да, похоже Гюнтер сумел произвести на ее величество впечатление. Вот только его самого, похоже, подобная перспектива больше пугает, нежели заставляет гордиться собой. Уже подойдя к двери Елизавета снова остановилась и повернулась ко мне.

— Мне сообщили, дорогой мой племянник, что сегодня ты получил письмо от Польской принцессы, — я замер. Не ожидал, если честно подобных разговоров с теткой. То, что почта досматривалась — это не подлежало сомнению. Я бы Ушакова уважать перестал, если бы все содержимое этого письма не было аккуратно скопировано и передано Елизавете. Но вот разговаривать с императрицей о содержании письма мне совсем не хотелось. Почему-то я всегда считал личную переписку очень деликатным, почти интимным делом. И одно дело, если содержимое этой переписки тебе известно, ты можешь со временем использовать информацию себе на пользу. Совсем другое дело, начинать тыкать вполне невинными строками прямо в морду, даже не намекая на невиданное превосходство над собеседником, а демонстрируя его во всех ракурсах. У меня даже кулаки сжались, когда она выразительно приподняла бровь, предлагая поторапливаться с ответом.

— Вам же, тетушка, прекрасно известно, о чем принцесса Мария написала мне, — процедил я сквозь зубы, понимая, что зарываюсь, но также понимая, что если сейчас покажу слабину, то меня пережуют и выплюнут, и это в лучшем случае. В худшем же… Не хочу даже думать об этом. — Только не говорите, что служащие Тайной канцелярии доложили вам о письме, а вот о его содержимом не сказали ни слова, или же, Боде упаси, даже не открыли его в поисках крамолы и заговора.

— И почему ты пришел к выводу такому? — Елизавета невольно нахмурилась.

— Потому что я не считаю их дураками и не умеющими выполнять свою работу людьми, — ответил я в полной тишине. — Потому что, если о содержимом письма известно только мне, то гнать нужно Тайную канцелярию в шею и заменять более надежными и понимающими важность того, что они делают, людьми.

Елизавета на этот раз ничего не ответила, только пристально рассматривала меня, словно увидела впервые. Наконец, она проговорила.

— И как тебе Польская принцесса? Нравится?

— Вполне, — я разжал кулаки, позволяя себе немного расслабиться. — Мы с ней познакомились на званном вечере первого министра ее отца, который, похоже, все деньги, выделяемые на нужды армии, пустил на обрамление своего дома, почему-то считая, что нужды армии состоят в большей мере именно в этом.

— Август больше полагается на своих союзников. Думает, что ему и не нужна особо армия, ведь его могущественные друзья всегда придут на помощь и помогут выкинуть любого врага с территории Польского королевства. И небезосновательно, надо сказать, надеется, — Елизавета смотрела на меня теперь с некоторым любопытством. — А у тебя весьма странные мысли порой посещают голову, племянник. Как обстоят твои дела с изучением Катехизиса? — внезапная смена темы разговора слегка выбила из колеи, и я даже несколько раз мотнул головой.

— Отлично, думаю, что вполне могу посетить пару служб, чтобы на практике проверить все то, что изучил с отцом Симоном.

— Ты даже не представляешь, насколько я рада это слышать, — и Елизавета повернулась к двери слегка кивнув. Дверь перед ней распахнулась, и она вышла из комнаты, а следом за ней поспешил Криббе, успев повернуться и ободряюще посмотреть на меня.

А все-таки я правильно сделал, что настоял на переезде сюда. Лефортовский дворец Елизавета не просто недолюбливала, она его почему-то ненавидела и мне было чертовски интересно, что могло повлиять на такое сильное чувство со стороны императрицы.

— Ее величество очень беспокоится о вашем самочувствии, ваше высочество, — осторожно напомнил о себе Флемм, привлекая мое внимание.

— Да, беспокоится, — я смотрел на дверь, которая в очередной раз приоткрылась, и в образовавшуюся щель просочилась Груша. — Но больше она беспокоится о себе и своем положении, что совершенно нормально, как я считаю. Думаю, что вам следует отдохнуть. Завтра вы получите приказ о своем назначении и разрешение на исследования.

— Я прекрасно понял, о чем говорила ее величество, — с досадой поморщился Флемм. — Я поляк, и знаю русский язык.

— Тогда объясните мне, какого черта мы с вами говорим по-немецки? — я снова почувствовал, как на меня накатывает раздражение.

— Я думал, что вашему высочеству так удобнее, — Флемм даже растерялся, услышав вопрос. Я же готов был ударить сам себя за то, что даже не поинтересовался такими подробностями. Наконец, я немного успокоился.

— Ладно, идите отдыхайте. Мне тоже надо немного в себя прийти, — я взял со стола письмо и принялся его перечитывать, даже не глядя в сторону доктора. Надо ответ составить и именно сейчас, когда у меня появилось благодаря неизвестному «доброжелателю» немного свободного времени.

Якоб Штелин приехал в Лефортовский дворец в то самое время, когда я с отцом Симоном закончил разучивание молитв, которые мне нужны будут при принятии православия. В принципе, все уже было выучено. Вчера вечером я даже посетил храм, где вполне достойно вел себя, и все делал правильно под строгим наблюдением отца Симона. Особо набожным я никогда не был, в церкви до этого был пару раз, и понятия до вчерашнего дня не имел, где ставят свечи «Во здравие», а где «За упокой». Теперь знаю. И сотворении молитвы я также ни разу не ошибся, и отец Симон заявил, что я готов. Осталось лишь немного закрепить изученное, чтобы все прошло безукоризненно.

Когда мы с отцом Симоном пришли в общему выводу, что он ничему больше меня научить в богословии не сможет для достаточного для меня уровня, я попросил его обучить меня латыни, хотя бы на начальном уровне. Получалось у меня вроде бы неплохо, и я даже вполне сейчас могу ввернуть пару фраз на латыни, хотя сама методика обучения была для меня странновата, но просто я к таковой не привык: не было изучения изначального набора базовых понятий, сразу шло чтение текстов и заучивание слов и их значений, которые были мне неизвестны — то есть на первых порах всех слов. Грамматика шла параллельно, без изучения правил, которые, как я понял, если и были где-то сформулированы, но только не в голове отца Симона. Вообще, похоже, что правил, которыми мне выносили мозг в школе, пока разработано не было. И, как оказалось, что без правил-то как-то некомфортно. То ли дело просто заучить, и потом по мере сил и способностей применять, и совсем другое — вот так учить наобум. И вот, когда я читал очередной зубодробительный текст, прибыл Штелин, про которого мне говорила тетка. Это имя мне вообще ни о чем не говорило, а Гагарин в ответ на мои вопросы ответил, что этот самый Штелин фантастические фейерверки делает, и что ему Елизавета заказала создать коронационный альбом с гравюрами. Но на самом-то деле не могли же просто человека, разбирающегося только в фейерверках, назначить на место наставника наследника престола? Или могли? Я вообще пока ни в чем не был уверен.

Яков Яковлевич, как его называли на русский манер, мне сразу понравился: очень спокойный и рассудительный, не просто так его все же ко мне направили, не только он альбомы умеет составлять. Штелин сразу же попросил прощения за то, что прервал урок и попросил отца Симона очень вежливо, надо сказать, перенести обучение на следующий день, дабы мы с ним могли пообщаться, и он уже сумел составить определенное мнение, чтобы сделать программу обучения, ежели его все-таки утвердят на роль моего наставника, наиболее эффективной. Отец Симон только кивнул в ответ, собрал книги и бумаги, и очень быстро свалил, оставив нас наедине. Он вообще отличался деликатностью, чаще всего не свойственной священнослужителям, но, возможно, это происходило от того, что Елизавета не так давно зарубила один из его переводных текстов, запретив публиковать в российской империи, очень уж он был провокационным, вот отец Симон и решил некоторое время не отсвечивать, чтобы лишний раз не напоминать о себе ни Елизавете, ни Священному Синоду, во избежание, так сказать.

Некоторое время мы смотрели со Штелиным друг на друга, внимательно изучая, затем я медленно произнес.

— Как мне лучше обращаться к вам? Господин Штелин или все-таки Яков Яковлевич?

— Как вам будет угодно, ваше высочество, — Штелин наклонил голову, обозначая поклон, но именно что, обозначая, не кланяясь полноценно через каждое сказанное слово. Он вообще не выражал какого-то подобострастия, продолжал смотреть прямо и даже чуть-чуть покровительственно, делая скидку на мой возраст, и это мне в нем тоже нравилось.

— Хорошо, Яков Яковлевич. Все-таки мы с вами живем сейчас в России, и было бы правильно соблюдать принятые здесь нормы и правила, — я наклонил голову набок, разглядывая его. — А скажите мне, как именно и чему вы хотите меня обучать? Разве вы не представили план обучения ее величеству, благодаря чему ее выбор среди моих предполагаемых наставников пал именно на вас?

— Позвольте говорить начистоту, ваше высочество, — внезапность вопроса слегка заинтриговала, и я кивнул в знак согласия. — Когда меня попросили составить программу обучения для вас, то я сделал неверные выводы, опираясь на рассказы тех, кто, как мне казалось, должен был знать вас достаточно хорошо, чтобы не совершать таких чудовищных ошибок, которые они почему-то все-таки совершили. Почему-то мне показалось, что вы несколько не соответствуете своему истинному возрасту. Я разработал программу, которая понравилась ее величеству, и она пожелала, чтобы ваша подготовка в качестве правителя, осуществлялась именно по ней. Теперь же я вижу, что мое представление о вас катастрофически далеко от истинного, и понимаю, что тот план, который я уже подготовил, никуда не годится, — он задумался. — Поэтому я прошу неделю срока, для составления нового плана. Вот только для лучшего понимания, на что именно нужно обратить внимание в первую очередь, я хотел бы сейчас поговорить с вашим высочеством на определенные темы, чтобы понять степень вашей в них заинтересованности.

— Я не против, — я продолжал смотреть на него. — Но прежде, мне хотелось бы услышать, как именно вы планировали начать мое обучение?

— Я планировал не изучать какое-либо направление академически, как вы делаете это с отцом Симоном, и свидетеле чему я невольно стал, — Штелин задумался, затем мотнул головой, словно соглашаясь со своими собственными мыслями, и продолжил говорить. — В моих планах были заложены частые выезды в самые различные места с вашим главным камергером, безусловно, господином фон Криббе, с целью изучения в большей степени управления, чтобы максимально подготовить вас, ваше высочество, к тому, что вам предстоит делать при абсолютно любом раскладе.

— Например? — я поставил локти на тол и положил подбородок на сцепленные кисти рук.

— Например, мы посещаем мануфактуру, и вы воочию видите процесс производства тканей, от начала и до конца, а позже владелец или управляющий посвящает вас в процесс с другой стороны, от закупки хлопка до договоров продажи готовой ткани, — Штелин сказал все это на одном дыхании, набрал в грудь побольше воздуха и продолжил. — Или же возьмем квартирование инженерной роты. Там вам показали бы, как копаются окопы, и строятся защитные сооружения и возводят фортификационные сооружения. Ну, и следом интенданты показали бы вам полковые сказки, где прописано все, вплоть до копеечки.

— Это весьма впечатляюще, и меня, надо сказать, заинтересовал такой подход, — я задумчиво перевел взгляд с него на стол. Если так учили Петра III, то какого тогда гриба он вырос в итоге тем, кем вырос — инфантильным мужичком, помешанным на Фридрихе? Или как обычно, рисовали на бумаге, да забыли про овраги? Хотя, Штелин вроде говорил что-то про камергера, и если герцог привез с собой ту прусскую свинью Брюммера, то, сомневаюсь, что Штелину вообще хоть что-нибудь удалось с ним согласовать. Впрочем, сейчас ответ на данный вопрос уже неактуален. — И ее величество одобрила подобную методу обучения? Ведь именно ее вы должны были заложить в основу вашего плана, чтобы в будущем оправдать бесконечные выезды.

— Да, ваше высочество, одобрила. Более того и она сама и Алексей Григорьевич сочли подобный подход весьма познавательным, надежным и правильным. Я же не говорил ее величеству про возможное посещение смирительных домов, — не удержавшись, я хмыкнул, у мужика, как оказалось еще и чувство юмора присутствует.

— Наверное, вы поступили абсолютно правильно, не рассказав тетушке о Таких подробностях. Вряд ли в этом случае она сочла бы ваш план приемлемым. Оставьте эти занятия в своих пересматриваемых планах и рассчитывайте на то, что, кроме меня на них будут присутствовать и камер-пажи. И личная просьба уже от меня — наблюдать во время занятий, к чему именно больше склонны они будут, чтобы в дальнейшем усиливать и развивать эти склонности. Вы, Яков Яковлевич, как я посмотрю, человек весьма наблюдательный, поэтому вам не составит особых хлопот выполнить эту мою просьбу. Это было все, что вы планировали делать, или еще чем меня порадуете?

— Чисто академические науки, ваше высочество, — Штелин внимательно на меня смотрел, изучая как меня самого, так и мои реакции на его слова. — Все-таки чисто академические науки никак не представляется возможности исключить из общего обучения, особенно такие как каллиграфия, история государства Российского, на этом ее величество отдельно настаивала, совершенствование русского языка, иностранные языки, математика, и, возможно, кое-что другое, к чему вы можете проявить увлечение.

— А еще танцы, вы забыли про танцы, Яков Яковлевич, — я прикинул, чему меня хотят научить и слегка офонарел, интересно, а мне спать можно будет, я не говорю уже про развлечения. Ведь нормально учить — это не просто оттарабанить лекцию, но и удостовериться в том, что ученик все понял и запомнил, и тот объем, который для меня, приготовили немного напрягал.

— Обучение вас танцам не входят в мои обязанности, — Штелин улыбнулся кончиками губ. — Так же, как и фехтование, и воинская стратегия, этими науками вы будете заниматься с другими наставниками. Но вот искусство ведения переписки, как дипломатической, так и личной, если вы будете писать письма самостоятельно, не поручая данное занятие вашему секретарю, вам знать совершенно точно необходимо. Но, как я уже говорил, сейчас я буду переделывать план наших занятий, потому что старый совершенно не годится, он был слишком прост, теперь я вижу это куда отчетливее, — вот после этих его слов я икнул, ничего себе, он что, действительно хочет еще больше усложнить мне жизнь?

— Хорошо, полагаю, что через неделю мы приступим к занятиям? — он ответил положительно и на этот раз склонился в прощальном поклоне.

— Встретимся через неделю, ваше высочество. Тогда же и согласуем расписание наших занятий. С вашего разрешения я сейчас же переговорю с вашим камергером фон Криббе, который, насколько мне известно, учит вас еще и фехтованию, чтобы согласовать с ним порядок проведения занятий. Плохо, что у вас пока нет личного секретаря, с которым можно было более полноценно составить ваш распорядок дня. Коронация состоится через полтора месяца в конце апреля, не думаю, что надо будет ждать возвращения в Петербург, чтобы начать заниматься. Тем более, что и в Москве есть на что посмотреть и что посетить.

— Я тоже так считаю, — негромко ответив, я отпустил его. Когда дверь за Штелином закрылась, посмотрел на прошмыгнувшую в комнату Грушу, которая с разбегу запрыгнула в стоящее неподалёку кресло и принялась умываться. — Вот так, Груня, есть у меня ощущение, что меня хотят со света сжить, иначе как объяснить желание тетки загрузить меня так, чтобы я в итоге взвыл? Ладно, посмотрим, может быть, все не так уж и плохо, как мне кажется.

Снова раздался стук в дверь, кого там опять принесло? Если память мне окончательно не отшибло, я далек от принятия решений, во всяком случае на этом этапе моей жизни. Что-то у меня просить — бессмысленно, все равно я ни на что повлиять не смогу. Дверь приоткрылась и в щель протиснулась голова Ивана Лопухина.

— Ваше высочество, к вам Бецкой Иван Иванович с высочайшим повелением пожаловал.

— Кто такой Бецкой и что за высочайшее повеление? — я поморщился. Что опять Елизавете в голову взбрело? Может быть меня уже высочайше просят собрать манатки и валить в свое занюханное герцогство? — Пускай заходит, надо же узнать, что там за повеление, да еще и высочайшее. — Дверь сразу же распахнулась, и в классную комнату вошел не один неизвестный мне пока Бецкой, а целых четверо разновозрастных типа. Младший — совсем мальчишка на вид, чуть старше Саши Суворова, нервно оглядывался по сторонам, явно не совсем понимая, что он тут делает. Парень немногим старше меня, лет шестнадцати-семнадцати на вид, наоборот вел себя несколько вызывающе — он усмехался, оглядываясь по сторонам, но на меня старался лишний раз не смотреть, все-таки иногда излишняя бравада может привести к непредсказуемым последствиям. Еще один парень, лет двадцати, был абсолютно невозмутим и спокойно смотрел на меня, не проявляя беспокойства. Чем-то он напомнил мне Штелина, но, если тот был спокойно-сосредоточен, то этот парень спокойно-безмятежен, и я не понимал, как к этому относится. Самый старший из четверки, наверное, приближался к сорока годам, и именно он, скорее всего, и являлся Бецким, поскольку именно у него в руках были зажаты бумаги, которые могли быть высочайшим повелением.

— Здравствуйте, ваше высочество, — предположительно Бецкой поклонился и протянул мне те самые бумаги, которые комкал в руке. Бумаги я взял, но разворачивать не спешил, глядя на него, и ожидая, что же он мне сейчас скажет. — Ее величество Елизавета Петровна назначила меня камергером при вашей персоне, а также приказала ввести в штат этих молодых людей. Если вы позволите, ваше высочество, то я представлю вам их…

— Нет, не позволю, — я смотрел в упор и Бейкому явно было слегка не по себе. — Полагаю, что молодые люди сами в состоянии представиться, а также рассказать, за какие прегрешения их так наказали, приставив ко мне.

— Ну что вы, ваше высочество, — Бецкой улыбнулся. — Не думаю, что каждый из нас воспринимает наши назначения в качестве наказания…

— И уж точно не я, — тот, который мне показался излишне наглым и самоуверенным сделал шаг вперед, прерывая своего патрона чуть ли не на полуслове. — Петр Румянцев, ваше высочество, — он поклонился. — За меня, видимо, просил отец, потому что, когда меня вышвырнули из посольства в Берлине за «мотовство, леность и забиячество», — он поморщился, произнося последние слова, скорее всего, цитируя выписку из приказа, — я мог пойти только в одно место, в действующую армию, но отец решил, что шестнадцать лет — это все-таки недостаточно, поэтому упал в ноги ее величества, и она решила дать мне последний шанс, к исправлению, назначая в вашу свиту.

— И как, чувствуете в себе силы встать на путь исправления? — я хмыкнул, глядя на парня, который лишь пожал плечами, как бы намекая, что и хотел бы, но не уверен, что получится. — Понимаю, нужно время, чтобы это понять, — и, повернувшись к невозмутимому, насмешливо спросил. — А вы что такого натворили?

— Ничего, — парень оставался просто образцом спокойствия. — Надеюсь, что ничего. Ее величество хотела отправить меня в посольство в Париж, но внезапно передумала и приставила к вашей особе.

— И вам не обидно? — я смотрел на него с любопытством.

— Нет, почему мне должно быть обидно? Это воля ее величества ставить меня туда, где я могу принести больше пользы. Если она считает, что мое место подле вашего высочества, то я могу лишь повиноваться.

— Представьтесь, — я смотрел на его спокойное красивое лицо и пытался понять, он такой и есть, или это какая-то игра.

— Князь Дмитрий Голицын, — я задумался. Что-то было в его имени знакомое. Вроде он какое-то письмо должен был передать Екатерине от уже свергнутого мужа, но вместо этого сжег его в первом попавшемся камине и переметнулся на сторону любящей супруги. Или это был не он? Или он все это время в посольствах провел? Как же плохо быть совсем неподкованным. Совершенно автоматически я потер шею и повернулся к самому младшему.

— Ну а вас как звать-величать?

— Брюс, ваше высочество, — мальчишка собрался и отвечал четко, прямо по-военному. — Яков Брюс. — И я ничего не натворил. Мой отец хлопотал перед ее величеством о зачислении меня в Семеновский полк, но ее величество решила приставить меня к вашему высочеству.

— А в Семеновский полк-то зачислили? — спросил я, размышляя о том, а что я собственно буду с ними со всеми делать?

— Зачислили, ваше высочество, солдатом, — ответил мальчик и несколько смешался. Ну это понятно, обычно дворянских деток сразу в офицеры производят, а тут по какой-то причине — простым солдатом. Его отца я слава Богу знаю. Он был представлен мне по приезду как вице-губернатор Москвы. Тем более странно, что его сына записали всего лишь простым солдатом, а потом и вовсе направили ко мне. Но, с другой стороны, уже тогда я знал, что Брюса-старшего переводят куда-то в Финляндию, а неприязнь Елизаветы к нему могла быть связана в нездоровом пристрастии Александра Романовича к женщинам из рода Долгоруких, в том числе и к невесте бывшего хозяина этого дворца. Все это мне рассказал Корф, который отыскал меня на приветственном балу и привычно занялся любимым делом — посвящать меня в новейшие сплетни.

Вот кого мне не хватало, всезнающего Корфа. Надо выпросить его у Елизаветы. Во время коронации она должна быть наиболее милостивой и раздающей различные подарки направо-налево.

— Ну что же, — я встал из-за стола. Скоро должен состояться урок фехтования, которые решили проводить в большой бальной зале, пока в малой не застеклят разбитое окно. — Думаю, что Ивану Ивановичу нужно присоединиться к Сергею Васильевичу Гагарину. Вместе вы скорее разберетесь в ваших обязанностях. А остальные пойдут со…

— Вам не кажется, ваше высочество, что пахнет дымом? — перебил меня внезапно нахмурившийся Румянцев.

— Что? Дымом? — я прислушался к своим ощущениям. Да что-то подобное мелькнуло в воздухе. — Точно, есть какие-то наметки, — и я быстро пошел к двери. Распахнув ее, выскочил в коридор, даже не глядя, идут за мной остальные или нет. Лопухина нигде не было видно, зато по коридору бежал, придерживая рапиру у бедра Криббе.

— Пожар, ваше высочество, нужно немедленно покинуть дворец, — прокричал он по-немецки, из-за волнения даже не пытаясь вспомнить русский язык. Вместо того, чтобы тут же послушаться его, я снова метнулся в комнату, схватил Грушу и выскочил в коридор. Кошка что-то почувствовала, потому что пару раз дернулась, но потом прижалась ко мне периодически вздрагивая всем тельцем.

— Что горит? — Криббе остановился передо мной. Его грудь ходила ходуном, видимо, он долго бежал сюда.

— Архивы, которые доставили сюда. Кто-то поджег архивы. Но огонь перекидывается дальше…

— Черт, там же Вяземский!

— Нет, он уже вышел и направлялся к вам, когда полыхнуло. Ваш камер-паж что-то нашел в архивах и спешил с вами поделиться, но вынужден был вернуться, чтобы встать в цепочку…

— Держи, — я протянул кошку Брюсу. — Головой отвечаешь, — после этого повернулся с Бецкому. — Иван Иванович, найдите возьмите Брюса и найдите Александра Суворова. Ваша задача вывести младших. Остальные — за мной, в цепочке каждые руки важны.

— Но, ваше высочество… — в голос хотели возразить Криббе и Бецкой, да и Голицын дернулся, чтобы вставить свои пять копеек.

— Никаких «но», это приказ, — я впервые отдал приказ, а не озвучил просьбу. — Если увидим, что становится слишком опасно, я сразу же уйду.

И не слушая больше возражений, я бросился по коридору в сторону крыла, где так неудачно разместилась Сыскная экспедиция, потому что теперь было совершенно ясно — причиной всех происшествий являлся перевезенный в Лефортовский дворец архив. Но что там могло быть такого, кроме простой уголовки, из-за чего решились на поджог, несмотря на нахождение в здании предполагаемого наследника престола.

— Я надеюсь, кто-нибудь догадался перекрыть входы-выходы? — спросил я у Гагарина, которому протянул тяжеленное ведро, чувствуя, как дрожат руки, и прекрасно понимая, что надолго меня не хватит. Это понимал не только я, но и все остальные участники тушения пожара, сосредоточенно с поражающей монотонностью передающие друг другу ведра с водой, не делая никаких различий в том, кто стоит с тобой в цепочке рядом: князь или холоп. Потому что пожар — это страшно, и красный петух нередко в это время приводил к тому, что выгорали целые улицы или даже города. Меня, как самое слабое звено, не в том смысле, что я герцог и меня надо держать от эпицентра возгорания как можно дальше, а в том, что я самый слабый из присутствующих, засунули в конец, чтобы в случае чего можно было легко заменить, просто немного растянув уже имеющуюся цепь.

— Криббе и Суворов командуют, только людей мало, ваше высочество, может и не хватить, чтобы плотно дворец перекрыть, — Гагарин передал ведро с водой по цепочке дальше, и повернулся ко мне за следующим, которое я тут же сунул ему в руки. Воду подавали с кухни, расположенной где-то неподалеку и имеющей колодец прямо в одной из подсобок.

— А ведь Гюнтер настаивал на том, чтобы сюда прислали гвардейцев, — процедил я, забирая очередное ведро, немного выплескивая при этом воду. Если я все понимаю правильно, то большую часть пламени удалось сбить, и наши усилия вот-вот увенчаются успехом. — Почему не прислали? — Гагарин снова повернулся ко мне и протягивая ему ведро, я смотрел ему прямо в глаза. От дыма, который заволакивал коридор, было трудно дышать, а глаза слезились. Тем не менее я поправил на лице платок, который уже успел высохнуть, и плохо справлялся с фильтрующей функцией, и продолжил говорить, надеясь при этом, что все скоро закончится. — Не посчитали нужным? Не поверили, что дворцу и всем, кто здесь находится, угрожает опасность? Сочли эту опасность моими придумками? Только вот не я первым заговорил об увеличении охраны, а Гюнтер. И его сложно назвать нерациональным человеком, неспособным просчитать определенных последствий. Вы близки ко двору тетушки, Сергей Васильевич, так ответьте мне, почему мне прислали провинившихся сыночков высокопоставленных родителей и тех, кого просто некуда было больше пристроить, под руководством вообще не пойми кого, вместо запрашиваемой роты гвардейцев? И, видит Бог, Сергей Васильевич, я не понимаю, почему все происходит именно так, как происходит, но я клянусь, что сделаю все, чтобы это выяснить.

— Я не в курсе, ваше высочество, почему не прислали запрашиваемых фон Криббе гвардейцев. Обычно ее величество относится более насторожено к подобного рода эксцессам. К тому же, только слепой может не видеть, что она очень беспокоится о вашем благополучии.

— Тогда как это понимать? Как саб… — я не успел закончить. Меня прервали на полуслове, и от неожиданности я даже опустил руки, не приняв очередное ведро с водой.

— Сейчас рванет! Бежим! — крик, раздавшийся откуда-то с начала цепочки, где передаваемая нами вода непосредственно тушила разгорающееся пламя. И это было настолько невероятно, что произошла заминка, во время которой не только я перестал принимать и передавать ведра с водой.

Я выпрямился, старательно игнорируя гудящие мышцы и с недоумением посмотрел на Гагарина. В этот самый момент ко мне подбежал кто-то сзади, обхватил за талию и потащил к окну. Я пару раз дернулся, пытаясь вырваться, но держали меня крепко не слишком напрягаясь при этом, и я сумел лишь закрыть лицо руками, когда во все стороны брызнули осколки, впивающиеся в кожу рук, а потом я ощутил короткий полет, после чего упал в сугроб. Кто-то просто выкинул меня из ближайшего окна, благо мы находились на первом этаже. Руки горели огнем, а в снегу я увидел капли крови, все-таки кисти мне посекло знатно. Но, несмотря на боль и сразу же начавший пробираться сквозь одежду холод, стало легче дышать. Я сорвал с лица уже не нужный платок и посмотрел на руки. Постанывая, быстро вытащил несколько осколков, и отшвырнул их в сторону, наскоро проверив порезы, вроде бы стекол в ранах не осталось, но больно было так, что я, скрипя зубами от ярости поднялся из сугроба, отряхнулся и решительно направился к выбитому окну, чтобы через него проникнуть обратно во дворец и наказать, кого попало. Смысл крика, предшествовавшего моему полету через окно, я так и не уловил. Что должно рвануть? И почему в таком случае до сих пор не рвануло, если должно?

Я успел сделать всего пару-тройку шагов, когда взрыв все-таки прогремел, и взрывная волна отбросила меня обратно в сугроб, теперь уже на спину, довольно жестко приложив на этот раз. Не понимая, что происходит, я смотрел на то окно, через которое меня выкинули и видел лишь вываливающиеся через дыру клубы густого дыма. Отблесков пламени видно не было, но это вовсе не означало, что пожар потушен. Как же так? Там ведь остались все мои люди! Все те немногие, кто смирился с моим присутствием и совершенно искренне пытался мне помочь. В голове что-то щелкнуло, и я вскочил на ноги, сразу же провалившись по колено в снегу, выбрался на дорожку и бросился к этому проклятому окну, чтобы… Я сам не знал, что буду делать, но что-то делать было просто необходимо, чтобы элементарно не свихнуться. К тому же взрыв был не слишком сильный, само здание совсем не пострадало, и значит, там вполне мог остаться кто-то в живых.

— Кха-кха, давай сюда, здесь и выберемся, — приглушенный голос Гагарина, прерываемый кашлем, заставил меня остановиться рядом с окном. Когда в проеме, проделанном моим телом, показалась взлохмаченная голова Вяземского с вытаращенными глазами и полосами сажи на щеках, я просто сжал кулак и вцепился зубами в костяшки пальцев, не обращая внимание на то, что они уже были повреждены стеклом и теперь болели еще сильнее. — Саша, ну что ты застрял? Давай быстрее, а то мы, если не сгорим, то точно задохнемся.

— Александр, вы видите его высочество? — из глубины здания раздался голос Суворова.

— Вижу, — кивнул Вяземский, не сводящий с меня взгляда. — Он прямо передо мной стоит.

— Да как стоит-то? Простудится же! — Лопухин, может быть, и хотел сказать что-то еще, но закашлялся, а я опомнился, подбежал поближе и протянул руки к уже взобравшемуся на подоконник Вяземскому.

— Давай, помогу, а то остальные точно задохнутся.

После того, как Вяземский выбрался, дело пошло веселей. По раздававшимся голосам я определил, что все живы и даже не слишком пострадали. Также я понял, что взрывом завалило оба прохода и это крыло оказалось отрезанным от остальных. К тому же огонь частично завалило штукатуркой и другим строительным мусором, что дало время запертым в этой ловушке людям, чтобы выбраться наружу. Правда, что стало причиной взрыва я пока не понял, но это было не критично, потом разберусь. Выскочивший вслед за Вяземским Лопухин принялся помогать остальным, которые умудрились еще и какие-то сундуки пропихивать в окно, вместо того, чтобы самим спасаться. Я продрог и стоял чуть в стороне, обхватив себя руками, и думая о том, что, не мешало бы мне и в правду пойти в дом, чтобы окончательно не замерзнуть. Здесь уже и без меня справятся, а я никому лучше не сделаю, если с пневмонией слягу, от которой точно не смогу вылечиться или пережить ее без особых последствий.

Когда я завернул за угол, раздался очередной звон и в окно, расположенное неподалеку от того места, где я встал как вкопанный, выскочила темная фигура. Это был тот самый мудак, что разбил окно, бросив в него камень, во время моей неудавшейся вчерашней тренировки. Я узнал его по одежде, особенностям фигуры и, как бы это не звучало странным, по тем движениям, которые он совершал. Занятые другим делом люди его не замечали, да и не видно было этого места от того окна, через которое все сейчас вылезали, к тому же, прислушавшись, я понял почему никто и звука разбивающегося стекла не услышал. Огонь снова начал захватывать все больше и больше территорий, и из-за царившего вокруг треска что-то услышать было практически невозможно. Они и так орали, чтобы передать друг другу что-то весьма на их взгляд важное, неудивительно, что злоумышленник выбрал именно это время и место, чтобы смыться.

Выскочивший из окна человек сумел сгруппироваться, и быстро вскочил на ноги после неминуемого падения. Я не успел добежать до него, когда он уже был на ногах и несся к воротам со всех ног. Два гвардейца в это время охраняли главные ворота и со своего места нас пока не видели, нужно было немного свернуть вправо, чтобы попасть в зону их видимости, но, подозреваю, этот мудило не собирался через парадный выходить, что стало совсем очевидно, когда он понемногу начал забирать левее. А еще я практически сразу начал осознавать, что не смогу его догнать — этот козел был гораздо спортивнее меня, более ловкий и гораздо быстрее бегающий. Вот только мое появление стало для него как бы ни большим сюрпризом, чем его для меня, потому что он слегка замешкался, прежде чем рвануть к воротам. Мне даже показалось, что он хотел побежать туда, где все еще пытались спастись от огня мои люди, и, лишь увидев меня, рванул прочь.

Само его появление передо мной было удивительным, ведь, что говори, а такие вещи, как поджог в месте обитания даже просто знатных людей были чрезвычайно сложными и случались крайне редко, здесь же, чисто теоретически, без специальной помощи извне действовать было бы чрезвычайно сложно. Но для того, чтобы выяснить, как он сумел сработать, да еще и дважды, было необходимо его догнать, а у меня никак не получалось это сделать.

Зарычав от переполняющей меня злости, я на бегу схватил валяющийся на дорожке увесистый камень, лишь слегка припорошенный снегом. Вот такого добра как камни здесь было предостаточно, а холопы ежедневно подметали дорожку от снега, не давая ей оказаться заметенной сугробами. Схватив камень абсолютно автоматически, совершенно не надеясь на успех, я притормозил и бросил его вслед убегающему гондону. Я бросать камни, гранаты, метать ножи — умел, и весьма неплохо. Герцог — нет, вообще никак. Умение разума и абсолютная неподготовленность тела — все это в совокупности, похоже, спасло ему жизнь, потому что, обладай герцог хотя бы частью моих умений, после удара камня по затылку, куда он попал, сбив убегающего от меня татя с ног, вряд ли я получил бы ответы даже на часть своих вопросов. Ну, а так, он просто завалился, словно споткнулся по дороге, лицом вперед, нелепо взмахнув перед падением руками.

Все-таки удар был недостаточно силен, потому что он даже сознания не потерял, сразу же начав барахтаться и даже перевернувшись на спину, к тому моменту, когда я подбежал к нему, тяжело дыша и ощущая, как в голове бьется кровь в сосудах, а в боку сильно колет.

У меня на поясе висела рапира, которую Криббе сегодня утром едва ли не насильно заставил взять с собой, чтобы я мог защититься, не дав врагам меня прикончить, до того момента, когда ко мне подоспеет помощь. Во время бега она мне жутко мешала, потому что билась о бедро, и я вынужден был ее придерживать на ходу. И я, никак не думал, что рапира может мне пригодиться сегодня, да еще и в таких обстоятельствах. Подскочив к пытающемуся подняться человеку, я выхватил рапиру и приставил кончик к его шее, как раз в ямку между ключицами. Он замер, глядя на меня и пытаясь сфокусировать взгляд. Я же в свою очередь разглядывал его.

Передо мной лежал совсем молодой парень, может быть, на пару лет старше меня, да и то, не факт. Темноволосый, черноглазый, высокий, гораздо выше меня, худощавый и довольно неплохо развитый физически. Он смотрел на меня без страха, лишь с досадой, словно удивляясь тому, что его вообще поймали.

— Ба, да это же Турок. Надо же, какая встреча, — голос Суворова, раздавшийся у меня за спиной, заставил меня вздрогнуть, отчего кончик рапиры немного вошел в кожу моего пленника, оставляя кровавый след. Все-таки нашу увлекательную погоню услышали и поспешили ко мне на помощь, и это не могло не радовать. — Осторожно, ваше высочество, не надо его пока убивать, он нам еще много чего весьма интересного не поведал. — Твердая сильная рука весьма аккуратно легла на мое запястье, и отодвинула руку вместе с рапирой от Турка. — Что же ты на душегубство решился? Или время подошло? — я покосился на Суворова, который смотрел на парня насмешливо, но от этого, кажущегося спокойным взглядом, даже у меня по спине побежали полчища мурашек.

— Никто не должен был пострадать, — Турок тем временем разомкнул пересохшие губы и ответил хриплым, надтреснутым голосом.

— Так, ежели пострадать никто не должен был, отчего ты, песий сын порох-то между сундуками архивными бросил? Ведь специально, чтобы рванув, все, что в сундуках храниться, уничтожить. А людишки-то в твоем плане куда подевались?

— Какой порох? Что ты говоришь такое? — о уставился на Суворова и даже попытался подняться, но Суворов опрокинул его обратно ногой, выйдя из-за моей спины. — Никто не должен был пострадать. Все одно то, что надо было сжечь, уже сгорело, а остальное так, чтобы… — тут Турок прикусил язык, поняв, что, разволновавшись, сболтнул лишнего.

— Василий Иванович, кухонного холопа взяли, да сторожа, — к нам подбежали двое неизвестных мне господ в штатском. И один из них прямо на ходу докладывал то, что удалось сделать, пока мы пожар тушили, да от взрыва спасались. — Сбежать хотели, сволочи. Помогали они кому-т… О, никак Турок. Поздравляю, Василий Иванович, поймать его дорогого стоит, — и докладывающий широко улыбнулся, разглядывая поскучневшего пленника.

— Не меня поздравляй, — Суворов хмыкнул. — Его высочество лично этого умельца схватить изволил.

— О как, похвально, — и оба господина поклонились мне, словно только что увидели, хотя даже я заметил, что они срисовали меня еще на подходе. — В пыточную Турка, Василий Иванович? — полюбопытствовал тот, который говорил до этого, выпрямившись.

— Ну отчего же сразу в пыточную? Пока просто в допросную, — Суворов посторонился, давая господам пройти к лежащему на спине Турку. — Мы пока так побеседуем, вдруг мне повезет, и наш гость не будет запираться, да и расскажет все сразу же. А, Турок? Будешь говорить? Ведь все одно будешь, наши заплечных дел мастера быстренько из тебя всю правду вытянут. А то ты ведь почитай еще совсем нетронутый, уже шестнадцать годков, а на дыбе ни разу не висел, непорядок, Турок. Какой же ты вор после этого?

— Хороший я вор, — процедил чернявый и внезапно повернулся ко мне. — Не дай погубить, твое высочество. Я все скажу, только не дай погубить. Не хотел я ничьей гибели. И порох не я подбросил.

— Заткнись, — немного лениво проговорил один из господ, тот, который до этого момента молчал и сунул Турку кулаком в рожу. Брызнула кровь из разбитой губы, а голова парня мотнулась, но он не издал ни звука. Его тем временем подняли на ноги, и Турок умудрился вывернуть шею, когда его потащили прочь, глядя на меня.

— Не погуби! — получив тычок в живот, он согнулся пополам и не смог сдержать тихого стона. Да здесь с задержанными не миндальничают, не то время, чтобы в гуманизм играть. Я смотрел им вслед и никак не мог понять, что чувствую при этом. Почему-то мне казалось, что парень не врет, и к взрыву действительно отношения не имеет. Более того, этот взрыв застал его врасплох, и он именно поэтому в окно сиганул, что никак не предполагал подобного. Я смотрел до тех пор, пока они не скрылись из вида и лишь потом повернулся к Суворову.

— Я погляжу, вы времени зря не теряли, Василий Иванович? — я даже бровь слегка приподнял, разглядывая этого особиста восемнадцатого века. — И теперь меня терзают смутные сомнения, а не вы ли причастны к тому, что дворец практически без охраны остался?

— Ваша проницательность иной раз пугает, ваше высочество, — Суворов слегка поклонился и в его взгляде не было ерничества, лишь искреннее уважение. — Я упрашивал ее величество подождать пару дней, и не отправлять пока сюда гвардейцев, чтобы не вспугнуть супостатов. Но никак я не мог предположить, что они на такое сподобятся.

— Значит, тетушка все же пришлет мне охрану? — я задумчиво посмотрел в ту сторону, куда уволокли Турка.

— Конечно, даже не сомневайтесь в этом, ваше высочество. Более того, по приказу ее величества Елизаветы Петровны новый лейб-гвардии кирасирский полк создан, который будет при вас состоять, пока надобность в нем не отпадет. Мне даже намекнули, что ваше высочество будет в полковники этого полка назначен, дабы в верности гвардейцев не усомниться. А командиром Ласси поставили в чине подполковника.

— И откуда такой полк образовался? — я иронично хмыкнул.

— Бывший кирасирский, который под командованием Антона Брауншвейгского был, — спокойно выдержал мой взгляд Суворов. — Его вовсе расформировать хотели, но Елизавета Петровна передумала, придумав для него новую задачу.

— Поживем-увидим, насколько они эту новую задачу выполнять будут, — я снова усмехнулся. — Антону Брауншвейгскому наличие этого полка под его командованием почему-то несильно помогло. — О, да. Про малолетнего императора, который сейчас с родителями где-то в районе Риги находился в заключении, я узнал в первую очередь. Было даже странно, что Елизавета сохранила всему семейству жизнь, хотя я слышал, что она вообще обещала, что никого по своей воле жизни на эшафоте не лишит. Странное обещание, и, по-моему, очень вредное, которое ни к чему хорошему не приведет, но это ее право, пускай играется в милосердие, если возможность и желание делать это совпадают друг с другом. Лично я таких тупых обещаний никому давать не собирался.

— Я не был бы на вашем месте настолько категоричен, — Суворов покачал головой.

— А я не категоричен, я прагматичен, — по телу пробежала дрожь, и тут же на мои плечи опустилась какая-то тяжелая теплая доха, а на голову легла треуголка. Повернувшись, я увидел Криббе, стоящего рядом со мной в неизбежном плаще. — Так, господа, — я посильнее укутался в доху, — вот вам мое самодурственное поручение: хочу нечто такое же. В плаще я себя чувствую не теплее, чем вовсе без плаща, и сейчас я это на себе полноценно испытал. Так что, разрешаю растянуть портного на дыбе, но он должен мне что-то такое же теплое сделать.

— Я постараюсь правильно донести до него эту мысль, не нужно сразу на дыбу, — усмехнулся Криббе, значит, мне не показалось, и он намеренно раздел какого-то бедолагу, чтобы согреть меня. Кивнув, я снова повернулся к Суворову.

— Кто этот Турок? — спросил я у него, все еще не совсем понимая, что же произошло в Лефортовском дворце.

— Он при Ваньке-Каине состоит. Поговаривают даже, что сын он его. Может, врут, но какое это на самом деле имеет значение? — Суворов махнул рукой.

— Так, я совсем запутался, зачем этим каторжникам устраивать пожар в моем доме, да еще и камни в окно кидать? — я помотал головой.

— А вот про это я хотел вам сказать, ваше высочество, — мы все повернулись в сторону Вяземского, который протянул руку и потер лоб, еще больше размазав по нему сажу. — Я ведь нашел кое-что в архивах, только не знаю, насколько это важно.

— Говори, не томи, — я согрелся и уходить с чистого воздуха, который бодрил мозги уже не стремился.

— Я в архиве нашел допрос Ваньки-Каина, точнее, донос, который почему-то никто не принял во внимание. Просто подшили к его делу и всех делов. Но меня он почему-то задел, да еще и вы, Василий Иванович, просили обращать внимание, ежели на этих личностей, где наткнусь, — он наморщил лоб, я как бы мне не хотелось вытрясти из него информацию, приходилось сдерживаться. Наконец, Вяземский снова заговорил. — В доносе том говорилось, что в игорный дом Ваньки как-то зашли двое, и он случайно услышал отрывок их беседы. Но говорили они не на русском языке, поэтому только имя одно Ванька и разобрал — Бестужев.

— Да кто у него в притоне встречался-то? — не выдержав, поторопил я его.

— Так ведь известно кто, Антонио Отто Ботта д’Адорно и граф Сигизмунд Чернышевский, а что, я разве не сказал? — я покачал головой. Нет, не сказал. А вечер-то совсем перестает быть томным.

— Василий Иванович, — я серьезно посмотрел на Суворова. — Я хочу присутствовать на дознании Турка. Это возможно? — он кивнул в знак согласия. — Отлично, тогда, не будем терять время, — и я пошел в ту сторону, куда люди Суворова утащили пленного бандита.

— Господин Ботта, — я радостно улыбнулся и махнул рукой, приглашая австрийца пройти в большую бальную залу Лефортовского дворца, совершенно не пострадавшую во время пожара. Надо сказать, что переезжать обратно в Кремль, который просто ненавидел всеми фибрами души, я отказался наотрез, и вот уже целый месяц вынужден был жить в локальном хаосе, возникшем в связи с восстановлением дворцового крыла, сильно поврежденного, больше даже от взрыва, чем от огня. К счастью, повреждения обошлись исключительно тем крылом, где расположился в свое время архив Сыскной экспедиции. Большая часть архива все же сгинула в огне, но даже той малой части, что удалось спасти, хватило, чтобы раскрутить это воистину странное дело до самого конца. Наверное, это произошло благодаря тому, что тушившие огонь секретари Сыскной экспедиции каким-то шестым чувством знали, что именно нужно вытаскивать с риском для жизни из охваченной огнем комнаты, в которой и располагался в то время архив.

— Мне передали просьбу вашего высочества о том, что вы хотите меня видеть, и я сразу же помчался к вам, чтобы выполнить эту невинную просьбу, — Ботта улыбнулся кончиками тонких губ, но глаза оставались холодными и колючими. Он изучающе смотрел на меня, словно прикидывая, как именно можно меня использовать в своих далеко идущих планах. — Могу я поинтересоваться, в чем заключается причина столь странного, надо сказать желания, лицезреть меня, ваше высочество?

— О, вы, наверное, знаете, ну конечно же вы знаете, об этом все знают, даже здесь в Москве, что с придворным танцмейстером произошло небольшое несчастье, он совершенно случайно, я бы даже сказал на ровном месте, сломал ногу. Бедняга так и не оправился, знаете ли, — я сокрушенно покачал головой. — Тетушка относится к нему с определенной симпатией, и не хочет пока подбирать нового, надеясь, что господин Лоуди все-таки поправится, и сумеет вернуться к выполнению своих обязанностей. Но, проблема в том, что скоро состоится коронация, — я так тяжко вздохнул, что в мою сторону посмотрели Сафонов и Румянцев, усиленно делающие вид, что их не интересует, о чем я там говорю с послом. И даже Аня Татищева, стоящая в это время у окна рядом с Бецким, повернула голову в мою сторону.

— Я слышал об этом столь прискорбном происшествии, — Ботта продолжал улыбаться, но уже более натянуто. — Насколько я знаю, в нем как-то замешана ваша кошка, — и он кинул взгляд на Грушу, сидящую посреди зала и не собирающуюся никуда уходить. Находящиеся рядом люди ей нисколько не мешали, и она всем видом демонстрировала свое пренебрежение, глядя на всех нас, включая меня, как на свою личную прислугу.

— Нет, ну что вы, — у меня уже от улыбок скулы свело. Особенно, учитывая тот факт, что больше всего мне хотелось вмазать австрийцу по роже, но приходилось улыбаться, как бы меня это не напрягало. — Разве же такая милая кошечка может кого-нибудь довести до столь плачевного состояния, в котором оказался бедняга Лоуди? Это совершенно невозможно, особенно, учитывая разницу в размерах господина Лруди и Грушеньки, вы же согласны со мной, господин Ботта?

— Безусловно, ваше высочество, — в его взгляде промелькнуло брезгливое выражение. Кошка ему явно не нравилась, впрочем, как и всякая другая кошка, да и не только кошка, но и все остальные животные. Груша сразу же почувствовала направленную на себя неприязнь и тут же выгнула спину, зашипев на посла. — А можно убрать отсюда эту тварь, пока она снова не стала причиной чьего-нибудь неудачного падения? — Я изогнул бровь, выражая неудовольствие тем фактом, что какой-то там посол не выказывает должного восторга при виде моей кошки, но, тем не менее, повернулся к Румбергу и кивнул ему. Бывший гренадер все понял правильно, очень осторожно подхватил Грушу, и унес ее из зала. Сделать это ему было не так чтобы легко: кошка начала вырываться, выражая явное желание добраться до австрийца. Румберг держал ее крепко, но бережно, поэтому уже спустя полминуты на его руках красовались свежие царапины. Вообще Груша не была столь агрессивной кошкой, ну, то есть, она не была особо ласковой, и гладить себя позволяла только мне, да еще почему-то Крамеру, но на остальных она кидалась редко, предпочитая делать вид, что их попросту не существует. Исключение составлял Воронцов, его Груша не переваривала просто категорически, возможно, думала, что он снова ее куда-нибудь отнесет, где ей будет далеко не так комфортно, чем сейчас. Вот завидя Воронцова, она выгибала спину и шипела, и во сейчас появился второй человек, вызвавший в ней столь острую неприязнь.

Пока все были заняты процессом выдворения Груши, к нам совершенно неслышным шагом подошел Турок. Он всего лишь прошел мимо посла, но, когда я бросил на него взгляд, быстро продемонстрировал мне небольшую связку ключей, которую только что спер у австрийца с виртуозностью, достойной лучшего применения.

— Ну вот, кошки больше в зале нет, вы можете не беспокоиться, что этот страшный зверь нападет на вас, господин Ботта, и причинит какой-либо ущерб, — он повернулся ко мне, на этот раз даже не потрудившись улыбнуться. Вот ведь хам какой, на мой взгляд это была вполне удачная шутка, вон, например, Лопухин хохотнул вполне даже искренне.

— Так зачем вы просили прийти к вам, ваше высочество? — он спросил это таким тоном, что мне захотелось съездить ему по роже еще сильнее, даже не знаю, как я сумел сдержаться.

— Так я вам уже полчаса пытаюсь объяснить, — я даже глаза закатил. — Этот приду… э-э-э, танцмейстер ее величества, господин Лоуди, сломал ногу, а через неделю коронация, — тщательно проговаривая каждое слово повторил я ранее сказанное, словно пытаясь донести смысл до не слишком умного господина.

— Да, я уже это слышал, ваше высочество, но, вы уж извините, совсем не понял смысла…

— Господи, ну как же долго до вас доходит, господин Ботта, — я снова закатил глаза. — Коронация через неделю, которая завершится грандиозным балом, а я все еще не умею танцевать, так вам более понятно? — он вздрогнул и уставился на меня, а из его взгляда исчезло брезгливое выражение, сменившееся на удивленное. — Ее величество очень высокого мнения о вас, господин посол, как о танцоре, разумеется, — добавил я, полюбовавшись его вытянувшимся лицом. Ну а чего ты хотел? Ты заговоры вон устраиваешь, и хочешь, чтобы к тебе хорошо относились? — Так вот, тетушка находит вас весьма ловким танцором, а ее величеству в этом плане вполне можно доверять, ее-то отменной танцовщицей считают. Вы же не откажете мне, господин Ботта, преподать пару уроков? Ее величество ради такого случая даже свою фрейлину попросила помочь, составить мне пару на этих уроках, — и я кивнул в сторону Анны.

— Что? — Ботта часто-часто заморгал, затем помотал головой и склонился в поклоне. Я уже заметил, что многие господа, когда им нечего сказать или надо обдумать ответ, отвешивают поклоны. Чем вычурней поклон, тем больше времени требовало обдумывание ответа. Ботта явно не горел желанием долго здесь задерживаться, но отказать предполагаемому наследнику Российского престола в его невинной просьбе было не самой лучшей идеей. — Да, конечно, я с глубочайшим удовольствием помогу, вашему высочеству, — он принял наконец, решение, и именно то, которое я и хотел от него услышать. — Это будет ужасно, если вы не сможете провести в танце ее величество, ведь, насколько я знаю, вы с ее величеством как раз должны открыть бал. — Потрясающая осведомлённость, а ведь я сам узнал об этом буквально вчера.

— Прекрасная новость, господин Ботта, просто прекрасная, — и я пару раз хлопнул в ладоши. Из зала тут же вышел Суворов, терпеливо дожидающийся этого момента, когда путь для его орлов будет свободен на весьма продолжительное время, и эти два хлопка были неким условным знаком, что Турок сработал как надо, а я-то уж постараюсь господина посла здесь задержать настолько долго, насколько это возможно.

— Тогда, приступим, зачем терять время? — и Ботта направился к Бецкому, по какой-то причине принявший того за местного распорядителя. Внезапно он остановился. — А где музыканты? Чтобы помочь вам лучше освоить трудные па, необходима музыка!

— Ну конечно же, музыканты, — я хлопнул себя по лбу. — И как я мог забыть? И что делать? умеет кто-нибудь играть… хоть на чем-нибудь?

— Я умею играть на клавесине, ваше высочество, — Аня сделала книксен. — Вот только инструмент находится в музыкальной комнате…

— Я понимаю, Анна Алексеевна, что вы полны всяческих достоинств, и прекрасно обучены, а также я понимаю, насколько сильно повезет вашему будущему избраннику, вот только ее величество позволила мне увезти из Кремля одну фрейлину, — я поднял вверх указательный палец. — И танцевать вон с Сафоновым в отсутствии партнерши я не собираюсь, в то время, как вы будете играть, безусловно волшебно, я даже спорить об этом не буду. К тому же у меня есть весьма одаренный егерь, который даже меня как-то пытался обучить игре на скрипке. Правда, у меня ничего не вышло, но он-то от этого не разучился сам играть. Румберг, — я повернулся к уже вернувшемуся слуге. — Приведи сюда Бастиана, и пускай он захватит с собой скрипку. Нам нужен аккомпанемент.

Румберг кинул и сразу же вышел из залы, а мы принялись ждать, во внезапно наступившей тишине. Почему-то никто не стремился эту тишину прерывать, только Криббе кидал время от времени на меня напряженные взгляды, но все это время предпочитал оставаться в стороне, подпирая спиной колонну, скрестив при этом руки на груди. Он был единственный, кроме меня, из оставшихся в зале, кто был посвящен в детали происходящего, и был категорически против, говоря что-то про вероятную угрозу моей жизни, когда мы обсуждали план с Суворовым. Не то, чтобы Василий Иванович был «за», но я предложил весьма простой план без всяких наворотов, да и Турок клятвенно пообещал помочь. Так как последнее слово оказалось все же за мной, то сейчас Гюнтер стоял, хмуро осматриваясь по сторонам и всем своим видом выражая недовольство. А вот, между прочим, когда я притащил Турка обратно во дворец, заявив, что он согласился поработать на меня в течение пяти лет, чтобы отслужить и не попасть на каторгу за свои художества, Криббе ни слова не сказал. Точнее, сказал, что ничего плохого в этом нет, и что вор может в хозяйстве пригодиться.

Румберг вернулся довольно быстро, волоча за шиворот довольно бледного Бастиана, в руках которого была скрипка. Вид у обоих был довольно потрепанный, видимо, наш скрипач сильно не хотел идти сюда, но пришлось подчиниться грубой силе, которой Румберг не преминул воспользоваться, чтобы выполнить мое поручение в полной мере.

— Вам повезло, ваше высочество, — хмыкнул Ботта, указывая на Румберга. — Очень сложно в наше время найти столь преданного слугу.

— Да, вы правы, господин посол, невероятно сложно. Я бы даже сказал, что это практически невозможно сделать, — я смотрел на Румберга и мне стало почему-то тошно. Как же хорошо я жил когда-то: все было легко и просто, никаких тебе интриг, никаких заговоров, разве что забег по бабам, да еще и в надежде, что они никогда не узнают о существовании друг друга. А вот надо же, сейчас тошнит и от себя того, и от теперешней ситуации в целом. Чем-то они, эти ситуации были похожи, а может быть я просто их так воспринимаю. Мотнув головой, прогоняя неуместные сейчас мысли я повернулся к австрийцу.

— Ну вот, господин Ботта, музыкой нас сейчас обеспечат. Вы только скажите, какой танец мы будем разучивать?

— Менуэт, разумеется, — Ботта покосился на юную фрейлину, единственную девушку на этом своеобразном уроке. — Бал будет открывать менуэт, и вы, ваше высочество, вместе с ее величеством будете первой парой и некоторое время единственной, лишь спустя некоторое время к вам присоединятся другие гости. Ее величество прекрасно танцует менуэт, я редко видел такую грацию, такую плавность и одновременно точность движений. От партнера ее величества будет требоваться ей соответствовать и не приведи Господь не сбиться с такта.

— Конечно, особенно меня будет угнетать, если я все-таки собьюсь, — я устал улыбаться, и уже даже не пытался выглядеть приветливым. Пускай думает, что это я нервничаю из-за того, что несоответствую тетушке, которую с самого раннего детства только и делали, что этому проклятому менуэту учили. Правда, если я все-таки сумею договориться с портным и эпатирую публику, явившись в чем-нибудь не настолько громоздком, как мой праздничный камзол, то у меня резко появится определенное преимущество перед другими представителями мужского пола, хотя бы из-за того, что я более свободно двигаться смогу. Самое главное, что любые выходки я пока могу списать на возраст, и почему бы не воспользоваться этим для продвижения некоторых своих идей? — Бастиан, долго ты будешь стоять как столб? Давай, играй уже! Ты же слышал, что господин Ботта сказал, первым танцем пойдет менуэт…

Дальнейшее сложно было предугадать. Если честно, я даже не думал, что может произойти нечто подобное, поэтому не сумел вовремя среагировать.

Бастиан все это время смотрел на меня затравленным взглядом, и не успел я договорить, как егерь швырнул скрипку прямо в меня и бросился бежать к выходу из зала. Я легко увернулся от летящего в меня музыкального инструмента, глядя в спину убегающего Бастиана с изумлением. Он что совсем идиот? Куда, интересно, собрался, если с той стороны дверей стоят гвардейцы, которых тетя все-таки прислала. Правда не полк, но полноценную роту — это точно. Но до дверей Бастиан даже не добежал, потому что из-за колонны вышел Криббе и ловко поставил бегущему егерю подножку. Нелепо взмахнув руками, стараясь удержать равновесие, Бастиан рухнул на пол.

— Ты что же, Бастиан, совсем с ума сошел? Что это за представление? — я шагнул к нему, но егерь, которому Криббе не давал подняться с пола, завернул голову и прошипел.

— Я не знаю, что случилось в Берлине, но, когда вы вернулись с музыкального вечера его величества Фридриха, вы изменили всем своим надеждам и чаяниям. Вы выгнали истинных немцев из своего окружения, ваше высочество, и больше не хотели даже слышать о короле Фридрихе, а ведь еще накануне он был вашим героем!

— И поэтому ты решил меня предать? — смотрел на него сверху вниз. — Только потому что я перестал восхищаться этим извращенным гномом? Уволь меня от этого, и считай, что я просто прозрел. — Я говорил медленно и пафосно, думая про себя, что этот идиот сейчас все испортит.

— Ваше высочество, что происходит? — Ботта задал вопрос, и я был вынужден обернуться в его сторону. И вот что отвечать? У меня, почему-то не был заготовлен ответ на этот случай, почему-то я считал Бастиана более выдержанным.

— Да ничего особенного, господин посол, просто егерь Бастиан внезапно разочаровался во мне, как я разочаровался в свое время ф короле Фридрихе, только и всего.

— А вы разочаровались во Фридрихе? — Ботта искренне удивился. Видимо, герцог был очень плотно подсажен на обожание своего кумира, и это обожание постоянно подогревалось уже здесь в России. Интересно, какую роль в культивировании такой болезненной и нелепой любви герцога к королю, который его ни в хер не ставил, играл сам Ботта? Хотя, нет, не интересно, потому что это уже не актуально.

— А какое это имеет значение, господин посол? — я слегка наклонил голову. Жест был не мой, он принадлежал герцогу. Судя по тому, что почти на всех портретах его знаменитый дед слегка наклонял голову набок, это было их семейной фишкой, с которой я бороться не собирался, все-таки мой титул Внука Петра Великого должен быть хоть чем-то обеспечен.

— Я вас не понимаю, ваше высочество, — Ботта попятился. Он был умной и расчетливой тварью и просто пятой точкой чувствовал, что происходит что-то не то, что-то, что может поставить его жизнь и свободу под сомнения.

— Да все вы прекрасно понимаете, господин посол. — Дверь, которую я просто гипнотизировал последний час, распахнулась, застав меня вздохнуть с облегчением. — Кстати, если все-таки действительно не понимаете, то Василий Иванович вам все сейчас очень подробно объяснит. Вот только, отправляя письмо Фридриху, в котором говорите о том, что сделаете все возможное, чтобы вернуть на трон Анну и Ивана, вам было плевать на то, что вы под удар и меня подставляете и что я могу в итоге лишиться того хрупкого доверия, которое сложилось у меня с ее величеством. — Я отвернулся от него и обратился к Суворову, вошедшему в зал во главе с пятеркой гвардейцев. — Ну что, Василий Иванович, нашли доказательства?

— Нашел, — Суворов продемонстрировал мне шкатулку. — Это насколько же надо быть самоуверенным, господин Ботта, чтобы не уничтожить компрометирующие вас письма, а хранить их в этой шкатулке?

— Значит, мне не показалось, и по залу действительно слонялся тот самый вор, которого мне показывал Чернышевский, — пробормотал австриец.

— Вы ведь очень умны, господин Ботта, — теперь я смотрел на него брезгливо. — И вы совершили лишь одну ошибку — вы хотели спрятаться от возможных длинных ушей и отправились в притон, чтобы поговорить с графом Чернышевским, вашим гонцом к Фридриху, который очень сильно заинтересован в том, чтобы вернуть на престол малолетнего Ивана. Я ведь всегда был всего лишь запасным вариантом, не так ли? Или же, если ваша авантюра увенчалась успехом, меня ждала бы Швеция, полностью лояльная вашему патрону?

— В этом притоне кто-то был? Кто-то узнал нас? — Ботта все еще продолжал стоять, кривя рожу, не понимая, что на этот раз вляпался по самые гланды, и что ему очень сильно повезет, если Елизавета в честь коронации, когда она обязана быть доброй, просто выпрет его из страны с полным запретом на возвращение.

— Да, узнал, — я хмыкнул. — Вас узнал хозяин притона, Ванька-Каин, который работает на Сыскную экспедицию в качестве доносчика. Ну откуда вам было знать такие подробности, правда? Зато их знал Чернышевский, но опять же, как вы могли предположить, что жечь архив граф наймет Турка, подкупив до этого Бастиана, которые всего лишь частично справились со своим заданием: архив уничтожен, кроме всего-то пары бумаг, в которых, вот же совпадение, как раз и описывается тот самый донос, в котором Ванька весьма красочно расписал ваше посещение его заведения. Никто из воров запираться, выгораживая вас, господин посол, в жизни не будет. Турок выложил все, как на духу, даже палача не пришлось тревожить, правда, он немецкого языка не знает, вот и пришлось вас сюда вызывать, чтобы он в качестве отработки ущерба украл у вас ключи, в том числе и от этой шкатулки, которую Суворов в руках держит, и которую он сумел изъять в качестве доказательства всего того, что я вам только что наговорил.

— Ваше высочество, долго вы еще будете с ним разговаривать? — Суворов поморщился. Он явно не понимал, о чем тут вообще можно трепаться.

— Я же не виноват, что вы, Василий Иванович, так и не выучили немецкого языка, — я махнул рукой. — Можете забирать, вместе с Бастианом. Только не забудьте, что вы обещали взять меня с собой, когда найдете Чернышевского, чтобы я на задержание смог посмотреть.

— Не забуду, — Суворов подошел к австрийцу. — Ну что же, господин Ботта, прошу проследовать со мной на дознание. Вы же обещаете мне, что как истинный дворянин не предпримете попыток сбежать, чтобы я не позорил вас, связывая как обычного преступника? — Ботта кивнул, стиснув зубы, бросив на меня не слишком любящий взгляд. Да пошел он. Я смотрел, как его выводят из зала, откуда недавно утащили сопротивляющегося Бастиана, и после этого повернулся к моей свите, смотрящей на происходящее с открытыми ртами.

— Ну что, кто из вас умеет танцевать менуэт? Мне все еще предстоит бал открывать, а я не только с такта собьюсь, я вообще не знаю, что нужно делать, — и, подойдя к Анне, протянул ей руку. — Госпожа Татищева, позвольте пригласить вас на танец?

Якоб Штелин так и не смог приступить со мной к занятиям до коронации, хотя план составил и мы его даже согласовали. Хороший план, надо сказать, в нем много времени отводилось именно изучению различных предприятий и государственных образований, что говориться изнутри. Это было именно то, чего я хотел, потому что из академических наук, которые мне необходимы, оставалась история, современные представления о географии, чтобы никуда не встрять, геральдика, политология и иностранные языки, которые я, как потенциальный наследник обязан был знать. На самом деле та же политология называлась по-другому, но мне было удобнее именно так обзывать предмет об взаимоотношениях Российской империи с другими государствами. Но, как это и бывало: рисовали на бумаге, ну, и так далее. Все было как всегда и во все времена, ни политический строй, ни прошедшие века не в силах изменить саму природу людей. Собственно, к тому времени, как мы решили начать и даже уже запланировали мой визит на Монетный двор, Штелина отозвали от моей особы с вполне прозаичной целью — Елизавете срочно понадобился кто-то, кто сумеет сделать ей коронационный альбом. Раньше никогда и никто этим не занимался, поэтому выбор пал на Штелина, ну, просто потому что кто-то ей сказал, что он точно сможет. И что у него есть знакомый художник по гравюрам, который все выполнит в лучшем виде. И плевать на то, что племяннику грозит неучем остаться, коронационный альбом — гораздо важнее.

Так что практически на все это время я был практически предоставлен самому себе, потому что почти всех моих так называемых придворных у меня тоже забрали, они в Кремле оказались более востребованы. Со мной остались, кроме роты гвардейцев, лишь Суворов, Криббе и Румянцев: Суворову было элементарно некогда — он заговор раскручивал по полной, Криббе я просто не отдал, закатив скандал, а Румянцева не забрали из-за общего разгильдяйства, рассудив, что подле меня он точно ничего противоправного не совершит, а, если и совершит, то это будет не столь заметно. Взамен отобранным у меня людям, мне предоставили Анну Татищеву, как партнера по изучению танцев и для выполнения мелких поручений. Поступок, конечно, революционный, с точки зрения морали, но, по-моему, про нее в суете просто забыли, а она не собиралась о себе напоминать, предпочитая читать в Лифортовском дворце, нежели с утра до ночи носиться по различным поручениям статс-дамы.

Мне еще оставили Румберга и Крамера, все-таки личные слуги персоны неприкосновенные, да Турка, но про него просто не знали. Елизавета лично всего лишь один раз объявилась, чтобы рассказать о моем специальном почетном месте подле нее во время самого действа. Я должен буду подать корону митрополиту Петербургскому и Новгородскому Амвросию, который и возложит ее на голову Елизаветы. На самом деле — это была невероятная честь и фактически признание меня, как наследника престола. В связи с чем меня также нужно было увековечить в упомянутом альбоме, а для этого необходимо было немного попозировать художнику, которого тетушка притащила с собой на буксире. И из-за этого позирования я пропустил участие в судьбе Ботта и Бастиана.

Как мне стало известно из рассказов Суворова, их очень быстро осудили, и даже приговорили к казни через повешенье, но, как я и предполагал, Елизавета в последний момент его помиловала и велела вывезти из страны без права сюда возвращаться, но только после коронации. Должен же он рассказать Марии-Терезии о небывалом действие. А вот Бастиан повесился в камере, как мне сказали, не выдержал позора от предательства моего величества.

Ботта не успел ни с кем из Российских потенциальных заговорщиков пересечься, и пока что заговор представлял собой всего лишь план, который он изложил на бумаге, и отправил на утверждение Фридриху. Письмо вез Чернышевский, а вот о самом заговоре, целью которого было свержение Елизаветы и возвращение «принцессы Анны», стало известно еще одному человеку. Суворову удалось раскрутить эту нить до Лестока, который, естественно, не хотел свержения Елизаветы, но увидел в действиях Ботта возможность сбросить Бестужева. В показаниях Ботта значились Лопухины, как потенциальные заговорщики, из-за связи с Левенвольде, который являлся фаворитом Анны Леопольдовны. Почему-то австрийцу показалось, что Лопухины с радостью присоединятся к заговору. Возможно, это было и так, Елизавета ненавидела Наталью Лопухину, так что… Другое дело, что Ботта не успел даже словечком перекинуться с потенциальными союзниками, и это вывело их из-под удара. Суворов даже докладывать Елизавете об этом не стал, а сама она протоколы допросов не читала. Лесток же ждал, когда Ботта начнет развивать свою подрывную деятельность, и ничего не говорил никому о том, что стало ему известно о заговоре. Точнее, он поделился с Чернышевским своими планами, даже не подозревая, что граф — человек Фридриха. Лесток ждал, когда заговор начнет набирать обороты, чтобы вместе с Лопухиной обвинить Анну Бестужеву — жену брата вице-канцлера, которая была очень близка с Лопухиной. Большие подружки были эти две дамы, и при определённых обстоятельствах на каторгу пошли бы вместе, как пить дать. Именно этот сценарий и обыграли в том фильме про гардемаринов, который я когда-то в другом мире смотрел. Даже, если бы Лопухины отказались, и послали Ботта куда подальше, для Елизаветы это не имело значения, ей хватило бы самого факта причастности, слишком уж велика была ее неприязнь к Наталье Лопухиной. Но, не сложилось, потому что именно о разговоре с Лестоком Чернышевский поведал австрийцу в игровом доме Ваньки-Каина, из-за чего был подкуплен Бастиан и нанят Турок, чтобы уничтожить все следы этого разговора, помещенного в архив.

Вот такие пироги с котятами, как говорится. Что же касается Елизаветы, то она к этому заговору сразу же интерес потеряла, как только узнала, что никто больше не принимал в нем участие. Распорядилась лишь письмо посла к Фридриху перехватить, да Лесток впал в немилость из-за своего молчания. Ну и вместе с Лестоком отношение Елизаветы к французскому послу несколько охладело. И теперь мне нужно было тщательно следить за тем, как именно изменится внешняя политика после коронации, потому что, сдается мне, что сейчас изменились даже те исторические крохи, что я знал, и как-то предугадать события становится невозможно.

Ботта разместили под арестом в снятом им же специально на время коронации доме и с ним постоянно находилось двое гвардейцев, даже, когда он нужду справлял. Обслуживать себя он вынужден был самостоятельно, всякие контакты с внешним миром пресекались на корню. Так что оставалась крошечная надежда на то, что его подельник граф Чернышевский не знает о том, что посла разоблачили.

Вот только Тайная канцелярия все же еще только развивалась и некоторые вещи в ней происходили на уровне интуиции. К таким действам относилась филерская работа: следить как следует за подозреваемым люди Ушакова не умели, поэтому ничего странного не было в том, что они в один прекрасный момент потеряли Чернышевского. Ох, как же я позлорадствовал в тот вечер, когда узнал о том, что граф сумел уйти от слежки. А ведь именно в тот день предполагалось его брать, и я должен был принимать в аресте участие — мне обещал Суворов в обмен на обещание никуда не лезть и просто постоять в сторонке. По-моему, столько сарказма на голову Суворова не выливалось еще никогда. Василий Иванович лишь зубы стиснул, выслушивая мои насмешки, что-то говоря при этом, что он лично займется разработкой правил, именно для слежки, и жизнь положит, но доведет их до совершенства. Я лишь посоветовал ему поучиться у воров, которые что-то, а вести клиентов умели испокон веков. Уж не знаю, прислушался он к моим словам или нет, но после них, Суворов долго задумчиво смотрел на Турка, заставляя того нервничать.

Выяснять, что же на самом деле Суворов Турку предъявлял, было может и охота, вот только некогда, потому что для меня на следующий, после того, как люди Суворова потеряли Чернышевского, наступил самый настоящий ад. И не только для меня, но и для Румянцева и Татищевой. Потому что вернулся Лоуди! Вернулся он, причитая и заламывая руки, говоря миллион слов в минуту, потому что осталось слишком мало времени до предстоящего торжества, и слишком много работы. В итоге этот проклятый менуэт мне сниться начал, потому что утро сразу после завтрака начиналось с танцев и день заканчивался танцами, после которых я уже ничего не хотел, и просто падал в кровать, засыпая еще в полете, чтобы утром вставать под истошные вопли Лоуди, которому вторила Груша, решившая, что танцмейстер вместе с ней встречает весну.

Танцмейстер, слыша голос кошки, впадал в ярость, он прекрасно помнил, кто именно стал причиной его травмы. Его вопли о том, что мы ничего не успеваем и что государыня останется недовольной неуклюжестью племянника, сменялись истошными проклятьями. Груша воспринимала их как похвалу, и начинала орать еще громче. Поспать хоть еще одну дополнительную минутку в этом дурдоме становилось совершенно невозможно, поэтому приходилось вставать, чтобы они хотя бы заткнулись.

Ну и в довершение всего ко мне прислали какого-то портного, которому надлежало сшить мне нечто роскошное специально для церемонии. Как бы я не хотел начать вводить новую моду, основанную больше на минимализме и простоте, мне не удалось этого сделать, потому что я буду, мать вашу, подавать корону митрополиту Амвросию, и на меня будут смотреть сотни гостей. Я спорил недолго и предпринял тактическое отступление, потому что все-равно бы проиграл в этой воистину неравной битве. Вся моя немногочисленная свита носилась как заведенная и даже на тренировки с Криббе практически не оставалось времени, потому что очень многое в приготовлениях оставили как всегда на потом. Пару раз пришлось выехать для репетиции, а потом снова возвращаться к кружевам и менуэтам. Слава богу мне удалось отстоять возможность ходить без парика, благо, что в моду стали входить натуральные волосы, собранные у мужчин в хвост. Хоть в этом, можно сказать, повезло.

И вот, посреди этого хаоса, когда до коронации оставалось два дня, уже под вечер я внезапно понял, что остался один и никто меня никуда не тянет, не пытается одновременно что-то напялить, в процессе разучивания особо сложного па. Даже Криббе куда-то исчез, наверное, пытается в очередной раз воспитывать Румянцева, от которого сегодня в очередной раз пахнуло перегаром. Не то, чтобы я запрещал кому-то выпивать, но не каждый же день, в конце концов. В отношении Румянцева же у меня сложилось впечатление, что его нужно чем-то занять. Что вся его дурь происходит исключительно от безделья. Но пока думать про то, как именно развлечь его, мне не хотелось. Вернемся в Петербург, вот тогда я и придумаю, как лучше всех моих свитских напрячь, чтобы уже пользу начали приносить, а не просто числиться при малом дворе, как уже потихоньку начали называть мое место обитания.

Как раз закончились ремонтные работы, на сегодня сделано было достаточно, да и шуметь в то время, когда наступала темнота, во дворце не рекомендовалось, поэтому работники уже свернули свою работу, чтобы вернуться к ней завтра. Я шел по полутемным коридорам, сменяющимся анфиладами комнат, освещая себе путь зажженными свечами, вставленными в канделябр. Возле приоткрытой двери одной из комнат я остановился, заглядывая внутрь, привлеченный светом, пробивающимся сквозь щель в двери.

В маленькой уютной гостиной, забравшись с ногами в кресло, хотя я так и не понял, как ей удалось это сделать в пышном платье, сидела Анна Татищева и читала книгу, лежащую у нее на коленях. Время от времени она отрывала взгляд от страницы, и смотрела вдаль, словно пыталась увидеть то, о чем только что прочла.

— Интересно? — девушка вздрогнула и повернулась ко мне. Промелькнувший сначала на ее милом личике испуг быстро сменился узнаванием, и она попыталась было вскочить, чтобы приветствовать меня реверансом, но я поднялся руку и покачал головой, призывая ее оставаться в кресле. Поставив канделябр на стол, я подтащил второе кресло поближе, сел в него, чтобы не нависать над Аней, и снова спросил. — Что читаете?

— «Путешествия в некоторые отдалённые страны света Лемюэля Гулливера, сначала хирурга, а потом капитана нескольких кораблей», предположительно некоего Ричарда Симпсона, — ответила она и улыбнулась. Я протянул руку, в которую Аня тут же вложила книгу. Так и есть, написана она была на английском. Вернув книгу девушке, я задумчиво произнес.

— Ричард Симпсон? Вот как. Почему-то я думал, что эти путешествия написал Джонатан Свифт. Ну да ладно, возможно, мистер Свифт просто хотел остаться неузнанным и писал под псевдонимом. Так как, интересно? — Аня смотрела на меня странным серьезным взглядом, словно видела впервые и теперь старательно изучала.

— Да, ваше высочество, мне очень нравится, — наконец, ответила она. — Эта книга очень… едкая.

— Весьма точное определение, — я улыбнулся. — Она сатирическая. Высмеивает пороки общества, в частности власть имущих. Правда, мне кажется, что мистер Свифт зря старается.

— Почему вы так думаете, ваше высочество? — Аня продолжала оставаться серьезной.

— Да потому что люди не меняются, — я пожал плечами. — Еще в те времена, когда люди жили племенами в пещерах, существовало неравенство: у кого-то было больше мяса, шкур мамонтов и красивых женщин, а кто-то довольствовался объедками. Так было всегда и так будет, потому что люди не меняются.

— Откуда у вас такие странные идеи про людей, живущих в пещерах? — она искренне удивилась, во все глаза глядя на меня, а мне, в который раз, захотелось самого себя пнуть.

— Ну как же, это ведь описано во всех легендах о Прометее. Он принес людям огонь, а они в это время жили в пещерах, — она нахмурилась, видимо пытаясь вспомнить нечто подобное.

— У вас весьма богатое воображение, ваше высочество, — наконец, Аня слабо улыбнулась.

— А то, — я натянуто рассмеялся. — Так и вижу человека, только что лишившегося райских кущ: «обрывок шкуры мамонта, вокруг могучей талии, подмышкой каменный топор, а в руке копье», — Господи, что я несу? Немедленно заткнись, кретин, пока не наговорил себе на костер. Нужно срочно менять тему, пока меня не занесло. — А почему вы все еще здесь, Анна Алексеевна? Это как-то неправильно, не находите?

— Я думала, что вы знаете, ваше высочество, — теперь в ее взгляде ясно читалось изумление.

— Знаю, что?

— Мой отец назначен генерал-полицмейстером, и он решил лично присутствовать при восстановлении поврежденного огнем крыла. Ее величество Елизавета Петровна милостиво разрешила нам пожить в Лефортовском дворце, чтобы не тратить время на дорогу сюда каждое утро от нашего Московского дома. Ведь господин Лоуди просыпается очень рано и сразу же спешит начать занятия с вашим высочеством.

— Ух ты, как интересно получается, — я задумчиво провел пальцем по нижней губе. — Дворец мне подарен, а распоряжается им кто угодно, но только не я.

— О, мы немедленно уедем, если доставляем неудобство вашему высочеству, — Аня закусила губу, а я проследил за этим движением, остановив взгляд на ее губах. Вот черт, надо немедленно прекратить пялиться, она же девчонка еще совсем. Надо найти какую-нибудь служанку посговорчивее, пока на фоне юношеского сперматотоксикоза глупостей не наделал. И тут до меня дошел смысл ее слов.

— Не нужно впадать в крайности, Анна Алексеевна, — ответил я, переводя взгляд на дверь, которая приоткрылась еще сильнее. В общем-то смысл открытой двери стал для меня ясен, как только я увидел одиноко сидящую в кресле девичью фигуру, но отец мог бы позаботиться какую-нибудь няньку или дуэнью к девчонке приставить, все-таки здесь пока чисто мужская вотчина. — Оставайтесь, сколько пожелаете. Вы меня ничуть не стесняете. Кто там толчется? Или входите уже, или идите отсюда с богом, — немного повысив голос обратился я к двери.

На этот раз дверь открылась и в комнату стиснулся Турок, который в один момент куда-то исчез, а мне было некогда поинтересоваться у Суворова, куда именно он мог деться.

— Я его нашел, — он смотрел на меня исподлобья, а я отмечал, что, где бы он в эти дни не был, пришлось ему там несладко. Парень осунулся, темные глаза запали, а под ними на бледноватом лице выделялись синяки.

— Кого ты нашел? — чем дольше я на него смотрел, тем тверже у меня складывалось впечатление, что он попросту не спал несколько дней.

— Да пшека этого, с которым Василий Иванович всех на уши поставил, — махнул рукой Турок, показывая, как он относится к графу.

— Так, — я стиснул подлокотники кресла руками. — И где он сейчас?

— На постоялом дворе, в трех верстах от Москвы. Уже почти неделю там живет, и никто не сумел его там отыскать, — Турок поморщился.

— Просто никто не думал, что он так близко обосновался. Три версты, говоришь?

— Ага. Только он все это время ждал кого-то, а сегодня словно забеспокоился. Завтра с утра выезжать собрался, вот Василий Иванович и велел не ждать утра, а сейчас прямо туда отряду направляться. Он сам лично с этим отрядом едет, а мне велел вам передать, что, ежели, вы все еще хотите посмотреть, то прямо сейчас скакать придется. Господин фон Криббе уже предупрежден и велит лошадей седлать. Так вы едете?

— Конечно еду, разве ты сомневаешься? — я почувствовал, как меня захлестнул азарт. Повернувшись к застывшей в кресле Татищевой, я наклонил голову, обозначая поклон. — Я вынужден лишить себя вашего общества, Анна Алексеевна. Надеюсь, у нас найдется еще время обсудить капитана Гулливера, — после этого я поднялся и быстро вышел следом за Турком во двор, где уже собирался целый отряд из шести гвардейцев и Криббе с Румбергом, которые будут меня сопровождать.

Был поздний вечер и темнело еще довольно рано, поэтому к постоялому двору, стоящему в трех верстах от Москвы, наш довольно внушительный отряд, к которому присоединился Лопухин, приехавший в Лефортовский дворец практически перед нашим выездом и узнавший у Криббе, что мы направляемся ловить какого-то преступника. Иван тут же решил присоединиться к нам, а по его роже было видно, что ему любопытно. Ну пускай едет. Все равно одного Чернышевского на всю нашу толпу явно не хватит.

Возле постоялого двора ждал Суворов. С ним было всего два человека. Судя по тому, что мне их не представили, эти люди не стоили с точки зрения того же Суворова каких-либо церемоний.

— Добрый вечер, ваше высочество, — Суворов поклонился. — Я знал, что вы не приедете в одиночестве, поэтому не стал утруждать себя поиском гвардейцев, которые могут оказать некоторую помощь при аресте мерзавца.

— Как я понимаю, Василий Иванович, вы хотите воспользоваться в качестве поддержки моей охраной, — я хмыкнул. — Я не против, тем более, что…

— Тем более, что вы останетесь здесь, ваше высочество, — твердо перебил меня Суворов. — Вам нечего делать внутри, где вы можете подвергнуть себя совершенно ненужному риску.

— Да, но… — вот такой подставы я точно не ожидал. Ну вот нахрена я сюда приперся, если меня оставят здесь, чтобы я полюбовался, как спеленатого Чернышевского протащат вон к той карете и увезут в туман?

— Вы обещали, ваше высочество, более того, вы дали слово, — вот ведь, знает куда надо надавить, чтобы я себя последним дерьмом почувствовал, в том случае, если начну настаивать. И что делать? Ладно, постоим, все равно ведь приехали. Соскочив с лошади, точнее сползя с нее, дав себе слово обязательно заняться выездкой, я повернулся к Суворову и мрачно поинтересовался.

— И кто составит мне компанию? Криббе — не вариант. Этот гад прекрасный фехтовальщик, и может всех вас неприятно удивить.

— Я, ваше высочество, — вздохнул Лопухин и, спешившись, встал рядом. — Я, пожалуй, составлю вам компанию, пока остальные будут заняты.

Обреченно кивнув, я отошел к коновязи и сделал вид, что чрезвычайно увлечен привязыванием коня. Обидно было до слез. Я ведь реально надеялся посмотреть, как работает этакий блеклый вариант спецназа восемнадцатого века. Но, не судьба. Ничего, в следующий раз я не буду давать необдуманных обещаний.

Пока я рефлексировал, отряд вошел в здание постоялого двора. Прислушавшись и услышав лишь тишину, изредка прерываемую пьяными выкриками, я вздохнул и подошел к стоящему неподалеку Ивану.

— Думаю, вы гадаете, что могло послужить вашему такому обидному понижению в должности? — спросил я его, на что молодой офицер вздрогнул и повернулся ко мне, пристально разглядывая.

— Знаете, нет, ваше высочество, — он покачал головой. — Сначала я действительно пребывал в горьком недоумении, но за время правления ее величества меня уже трижды понижали в звании без, казалось бы, веских причин. Тем обиднее каждый раз мне становится, когда я осознаю, что вовсе не виноват в происходящем. Просто давняя неприязнь ее величества к моей матери, о которой знает, похоже, каждая собака вплоть до Уральских гор, дает о себе знать, отражаясь и на мне. Но, когда меня приставили к малому двору, я, если честно, воспрянул духом. Чем меньше я буду попадаться на глаза ее величества Елизавете Петровне, тем больше у меня будет шансов вернуть то положение, которое я уже потерял. Так что, отвечая на ваш вопрос — нет, я больше не гадаю, что могло послужить причиной моего перевода, и нет, я не считаю это понижением.

— Зато честно, — я посмотрел вокруг. — Здесь какая-то деревня?

— Да, похоже, а вон церковь, совсем недалеко отсюда, — Лопухин махнул рукой и, приглядевшись, я действительно увидел темные очертания здания, которое ничем иным, кроме как церковью, быть не могло. — Довольно большая деревня к тому же. Но я так и не понял, где мы, когда за этим парнем, Турком, сюда ехали.

Тут от постоялого двора до нас донесся приглушенный хлопок, а затем звон разбитого стекла.

— Что происходит? — мы с Лопухиным тревожно переглянулись, ведь не могло же пойти что-то не так при аресте всего лишь одного единственного Чернышевского, или могло? — Посмотри, — Иван открыл рот, чтобы мне возразить, но звон повторился, и он молча шагнул в ту сторону.

Я же остался у коновязи ждать хоть каких-то новостей.

Чернышевский выскочил из темноты совсем не с той стороны, откуда я ожидал выхода отряда с пленником. Он обхватил меня за талию сзади и одной рукой зажал рот, частично перекрыв и нос, из-за чего дышать стало несколько затруднительно.

— А сейчас мы немного прогуляемся, ваше высочество, всего-то до моей кареты, и прокатимся всего-то до Берлина. Там я передам вас в руки его величеству королю Фридриху, который вернет вас домой.

Я забился в его руках как рыба, выброшенная на берег. Здесь не было никого, кто мог бы мне помочь, а справиться с рослым поляком я самостоятельно не мог, мне элементарно не хватало сил. Но это не значило, что я не сопротивлялся. Еще как сопротивлялся, здорово мешая Чернышевскому волочь меня к карете. Он вынужден был немного отпустить руку, и я вонзил в ладонь зубы, стискивая их так сильно, как только мог, чувствуя, во рту солоноватый привкус крови.

— Гаденыш сучий, — выругался Чернышевский, выпустив меня и резко ударив по лицу. Бил он отменно, с оттяжкой, наотмашь. Я все же успел вскрикнуть, но он ударил меня еще раз, отчего зазвенело в голове, а перед глазами все поплыло. Чувствуя, что еще немного и просто лишусь чувств, я начал заваливаться прямо на него, одной рукой нащупывая на поясе длинный кинжал, который выполнял роль даги. Мне удалось вытащить его, когда от таверны раздался крик Лопухина.

— Ах ты, шельма! А ну пусти, — раздался топот ног, и откуда-то сбоку повалили люди, которые, видимо, в темноте гонялись за графом, и которым даже в голову не пришло, что он метнулся обратно к постоялому двору.

Вот только карета Чернышевского оказалась гораздо ближе, чем я думал. Понятно было так же и то, что, обзаведясь весьма ценным с точки зрения всех присутствующих здесь, заложником, Чернышевский обезопасил себя гораздо лучше, чем мог представить. Во всяком случае в него никто не стрелял, боясь попасть в темноте в меня. Но преследователи сделали весьма важное дело, они отвлекли внимание графа буквально на секунду, но мне хватило, чтобы отвести немного назад руку и всадить кинжал в ничем не защищенную грудь Чернышевского, который уже успел схватить меня за шиворот, но в суете и темноте не увидел моих манипуляций с кинжалом. Лезвие вошло в плоть очень легко, мне даже показалось, что оно не встретило никакого сопротивления. Наоборот, возникло ощущение, что тело графа втянуло кинжал в себя на всю длину, остановившись лишь когда в ребра уперлась рукоять. Секунды растянулись для меня в года. Когда мы стояли друг напротив друга, словно связанные этим кинжалом, за рукоять которого я все еще держался. Мы отпустили друг друга одновременно: его рука, держащая меня за ворот камзола, разжалась и в этот же момент я выпустил из руки рукоять кинжала.

Он упал у моих ног, когда подбежал находящийся ближе Лопухин, который сразу же ощупал меня на предмет ранений, и, убедившись, что я жив и здоров, склонился над Чернышевским.

— Отличный удар, ваше высочество, прямо в сердце, — резюмировал Иван, вытаскивая кинжал из тела графа и вытирая его о одежду убитого. — Прямо между ребер, идеально, — он поцокал языком, выражая восхищение, а я чувствовал опустошенность, да еще подкатывал тошнота, то ли от осознания того, что я совершил убийство, то ли от сотрясения, все же эта уже мертвая скотина здорово меня отоварила.

— Ваше высочество, все в порядке? — я повернулся к подбежавшему Суворову.

— Как это получилось? — тихо спросил я, чувствуя, что тошнота усиливается, и еще немного и я не смогу ее сдерживать.

— Кроме графа в его комнате находились слуга и камергер, которые прибыли в Москву следом за ним, — быстро отрапортовал Суворов, прекрасно понимая, что чуть было не потерял племянника императрицы, за что они все могли лишиться не только головы. — Перед тем, как мы прибыли, Чернышевский почувствовал беспокойство и вышел, чтобы самостоятельно приказать заложить карету и проследить за тем, чтобы кучер не уснул ненароком. Он хотел выехать, не дожидаясь рассвета. В тот момент, когда мы вошли в комнату, его там не было.

— И зачем он вернулся? Только не говорите, что Чернышевский был так сильно привязан к своему камергеру.

— Разумеется, нет, — Суворов протер лицо. — Он решил рискнуть и вернуться за письмом, потому что в спешке одел не тот камзол, в полу которого было зашито письмо, но тут он увидел вас, и решил, что захватить вас будет наилучшим выходом из положения, которое стало, мягко говоря, незавидным. — Я долго смотрел на Суворова, вдыхая полной грудью все еще морозный воздух и чувствуя, как стало понемногу проясняться в голове.

— Знаете, Василий Иванович, что я попрошу у тетушки даже не дожидаясь коронации? — он отрицательно покачал головой. — Я попрошу у нее отдать под мое начало Тайную канцелярию. Будем с вами вместе придумывать и доводить до совершенства методы слежки, сбора информации, задержания преступников, которые могут оказать сопротивление. А то, судя по тем ошибкам, что вы за столь непродолжительное время совершили, вы преуспели лишь в методах дознания, да в пытках. Только вот Тайная канцелярия — это не только пытки, это гораздо, гораздо больше. Тайная канцелярия — это основа безопасности государства. Но вот, если судить по сегодняшнему, то там у вас все еще не вышли из возраста отроков, которые только и могут, что девиц по ночам из постелей вытаскивать да на дознание увозить, так что я вполне буду к месту.

— Ваше высочество… — начал было Суворов, но я перебил его.

— Сразу же после коронации я хочу услышать от вас отчет, Василий Иванович, который мы с вами вместе разберем, на тему: что вы сделали не так в этом деле о заговоре представителей чужого государства против существующей власти. И поверьте мне, вам стоит подготовить этот отчет, потому что всем нам будет чрезвычайно сложно объяснить синяки на моем лице ее величеству, а я очень сомневаюсь, что они за полтора дня, оставшихся до церемонии, сойдут, — дождавшись кивка, я забрал у ловящего каждое мое слово Лопухина кинжал и, слегка прихрамывая, из-за боли в правой ноге, хотя я даже не помню, в какой момент борьбы с Чернышевским мог ее повредить, побрел в направлении деревенской церкви. Лопухин и Криббе тут же отделились от отряда и пошли за мной. Они молчали и не о чем не спрашивали, и я был им благодарен.

Дверь в церковь была не заперта, а возле алтаря, как раз напротив престола стоял молодой священник, который глядел на нас с некоторым беспокойством и одновременно смирением. Он был так молод, что я всерьез засомневался в его сане.

— Могу я узнать, с чем вы явились в дом Господин в сей поздний час? — голос его звучал спокойно и твердо, как и положено священнику.

— С миром, отец, — я остановился недалеко от него. — Могу я узнать, имеешь ли ты право совершать обряды Господни?

— Меня рукоположил митрополит Новгородский два года уже как. Имя мое отец Михаил, — священник сделал шаг мне навстречу. — Что тревожит тебя, чадо?

— Грешен я, отец Михаил, прощение хочу получить, — я сам не знал, зачем сюда притащился. Но в этой маленькой церквушке, мне внезапно стало покойно. Когда я изучал катехизис, то в обязательном порядке посещал храмы, но огромные, великолепные сооружения, богато украшенные и невероятно пафосные не внушали мне никаких праведных чувств, я туда ходил только потому, что так было надо. а вот здесь все стало совершенно неожиданно совсем по-другому.

— Бог простит, чадо, — и он перекрестил меня. Я же, оглянувшись по сторонам, прохромал почти до алтаря и медленно опустился на колени.

— Я хочу православие принять, отец, что для этого нужно сделать? — тихо задал я вопрос, только сейчас осознав, что ради этого и пришел в церковь. Тетка хотела превратить это таинство в шоу, роскошное и достойное наследника престола. Я же хотел унести с собой вместе с крестом нательным крупицу покоя, который ощутил здесь.

— Ты хорошо подумал, сын мой? — молодой священник стал предельно серьезен.

— Да, у меня было время, чтобы подумать.

— Тогда ты должен исповедаться, и выбрать имя. После этого можем приступать.

— И все? — я смотрел на него с недоверием, лихорадочно размышляя, как буду исповедоваться.

— Да, — отец Михаил сдержанно улыбнулся.

— Как так получилось, что вы стали священником, отец Михаил? Вы кажетесь мне слишком молодым для сана, — я все же задал этот вопрос.

— К Богу приходят разными путями. Ты ведь принял решение ночью не просто так. Да и на постоялом дворе нынче слишком шумно было, — отец Михаил снова скупо улыбнулся.

— Вы правы, отец Михаил, — я обернулся на вытаращившегося на меня Лопухина и мнущегося, явно незнающего, что делать, Криббе. — Выйдете ненадолго, тайна исповеди не просто так тайной называется.

Мои сопровождающие послушались довольно охотно, потому что, если уж мне самому происходящее казалось каким-то сюром, то что уж говорить о том же Лопухине.

— Итак, сын мой, ты выбрал себе имя? — отец Михаил подошел к алтарю и принялся что-то там переставлять, потом вытащил шкатулку и достал оттуда небольшой, но судя по цвету золотой крестик.

— Петр Федорович, — и я усмехнулся. Не будем гневить историю, иначе она меня все же похоронит, как едва не сделала сегодня во дворе какого-то паршивого постоялого двора.

— Что же, начнем, помолясь, — Отец Михаил сел рядом со мной, и набросил на меня часть епитрахильи. — Назови мне свои грехи, сын Божий, Петр, — я закрыл глаза и вспоминая, как учил совсем недавно, старательно проговорил.

— Исповедуюсь я, раб Божий Петр. За свою жизнь согрешил перед Господом как поступками, так и в мыслях. Мои прегрешения бесчисленны. Согрешил осуждением ближних, пустыми разговорами, ложью, клеветой, убийством ближнего своего…

Синяки все же проявились и к моменту коронации приобрели яркий фиолетово-зеленый оттенок. Хорошо еще, что глаза не украшали фонари, иначе совсем интересно было бы. И хотя взволнованная Елизавета и посматривала на меня с тревогой, со своей задачей я справился, и под взглядами сотен людей, поместившихся в Храме, митрополит Амвросий венчал ее на царствование. Все было невероятно красиво и торжественно. После того, как уже официально ставшая императрицей Елизавета спустилась со своего трона, специально установленного рядом с престолом Господним, под приветственные крики и здравницы, я посчитал, что мой долг пока что исполнен и намеривался ненадолго смыться, чтобы снять с себя невероятно неудобный, тяжелый, расшитый парой килограммов драгоценностей камзол, созданный специально для этого случая, Елизавета меня остановила, негромко приказав идти рядом с ней, чуть позади. Пришлось терпеть. И по городу я ехал рядом. Меня словно демонстрировали всем, кто высыпал в этот день на улицы города, встречая восторженными воплями императрицу.

— Улыбайся, что ты сидишь столбом, — не разжимая губ посоветовала мне Елизавета. — А то еще кто подумает, что я насильно подле себя тебя удерживаю. — Я старательно оскалился, с трудом сдержавшись, чтобы не помахать рукой, как это делали современные мне монаршие особы. — Я рассмотрела твою просьбу. Довольно необычно, надо сказать. Вообще, я хотела сделать тебя подполковником Преображенского полка, как деда твоего Петра Великого, но твоя просьба… Я решила ее удовлетворить. Посмотрим, что из этого может получиться, все-таки Тайная канцелярия — это очень серьезно, — а то я не знаю, я продолжал улыбаться, проезжая мимо выстроившихся вдоль улицы толп людей. Елизавета на время поездки успела переодеться и ехала на белоснежной кобыле, красивая и величественная. Почему она решила изменить протокол, никто не знает, но вот решила и все тут. — Естественно, звание статского советника я тебе не дам, это будет слишком. Я назначила тебя куратором, шефом Тайной канцелярии. И еще полковником кирасирской лейб-гвардии. Это практически новый полк, который будет базироваться там же, где будешь проживать ты, племянник. Я пока не решила, какой именно дворец больше подойдет для малого двора. По возвращению в Петербург определимся.

— Я очень рад, тетушка, — говоря это я на нее не смотрел, но мы ехали достаточно близко друг от друга, чтобы не орать, а говорить достаточно тихо, прекрасно слыша друг друга. — Почему мы сейчас едем по Москве? Этой конной прогулки не было в протоколе коронационных торжеств.

— Сама не знаю. Просто почему-то вспомнилось, как мы с императором Петром Алексеевичем неслись по этим улицам галопом, торопясь к загнанному зверю. А ведь мы с тобой так и не съездили на охоту.

— Еще съездим, тетушка, — вот сейчас я повернулся и посмотрел на нее. — Похоже, этот император был вам очень дорог. Вы часто вспоминаете его с грустью.

— Да, наверное, дорог, — она смотрела на дорогу. — Вот только понимать такие вещи мы начинаем только тогда, когда кого-то теряем. Но все, довольно, едем в Кремль. Сегодня нам с тобой предстоит открыть бал, какого еще ни разу в Российской империи не было.

Елизавета снова переоделась, уже в третий раз за сегодняшний день. Мне же снова сделать это не удалось, потому что меня перехватил Румянцев, который был сегодня, невзирая на праздник, поразительно трезв.

— Ваше высочество, я слышал, что ее величество решила пересмотреть состав вашего малого двора. Не знаю, какое решение она примет в отношении ко мне, но могу я просить вас не отсылать меня от себя? — я даже завис, не зная, что сказать. Про пересмотр я слышал, но там речь шла о расширении двора. Никого вроде бы выгонять никуда не планировалось. — Я все осознал и клянусь, больше не буду пить крепкое, без вашего на то изволения. Я ведь виноват в том, что вас так избили, — и он бросил взгляд на мои весьма впечатляющие синяки. — Если бы я поехал с вами, то, вполне мог бы помочь, и не допустить подобного.

— Хорошо, что ты это понимаешь, — я бросил взгляд на распахнувшиеся двери и застонал про себя. Елизавета уже успела переодеться, а я все еще стоял с Румянцевым, который непонятно что от меня хотел услышать. — Хорошо, я упрошу тетушку, чтобы она не выгоняла тебя, а теперь я должен бежать, чтобы быть в зале до того, как она туда войдет.

Румянцев побледнел и посмотрел на идущую к входу в зал Елизавету. В общем, мы с ним бросились к дверям наперегонки и едва успели заскочить и занять свои места в первом ряду. Недалеко от установленных тронов, для царственной семьи.

— Ее Величество Государыня Императрица Самодержица Всероссийская Елизавета Петровна! — двери распахнулись, и в зал вошла тетушка. Все находящиеся в зале склонились в поклонах, пока она шла к своему трону. Дойдя до него, Елизавета развернулась лицом к залу и махнула рукой музыкантам. Зазвучали первые аккорды ненавидимого мною менуэта. Я шагнул к подножию трона и в который раз за сегодняшний день склонился в поклоне, протянув руку, приглашая императрицу на танец.

— Ты обязательно должен принять православие, племянник, — тихо проговорила Елизавета. — Я очень волнуюсь за тебя.

— Я уже, тетушка, — протянув руку в неположенном жесте, вытащил нательный крест, продемонстрировал его и быстро убрал за ворот, делая поворот. — Я выбрал имя Петр Федорович. Понимаю, что вы хотели устроить праздник, но я подчинился душевному порыву.

Елизавета резко остановилась и музыка, повинуясь ее знаку так же резко прервалась. Она смотрела на меня с минуту, мы были практически одного роста и никому из нас не приходилось задирать голову, чтобы посмотреть друг другу в глаза. Наконец, она отмерла, схватила меня за руку и потащила к трону. Хорошо еще, что не разревелась, уж это она любит, особенно при большом скоплении народа.

— Господа, приветствуйте наследника престола Российской империи Великого князя Петра Федоровича, — в полной тишине, воцарившейся в зале, ее голос прозвучал особенно громко. Я открыл было рот, чтобы возразить, уж слишком неожиданно все произошло, впрочем, как и все, что Елизавета делала самостоятельно, но тут застывшие люди начали кланяться, а дамы приседать в реверансах. Ну что же, я почти привык быть потенциальным наследником, пришло видимо время привыкать быть наследником официальным, потому что в некоторых вопросах Елизавета была подобно танку — перла напролом, и раз она назвала тебя Великим князем Петром Федоровичем принародно, то так оно и есть.