1943-ий год.

Вековечный Рейх.

Берлин. Рейхстаг.

Вот уже битых три часа штурмбаннфюрер СС [1] Роберт Хартман, едва ли не самый именитый герой одиннадцатого горнострелкового полка «Рейнхард Гейдрих», входящего в состав не менее прославленной горнопехотной дивизии СС «Норд», с гордостью откликающийся на прозвище «Горный Лев», с унылым видом протирал штаны в огромной и богато обставленной приемной рейхсфюрера СС [2] и Величайшего Жреца Вековечного Рейха — Генриха Гиммлера.

[1] Штурмбаннфюрер (нем. Sturmbannführer, сокращённо Stubaf) — звание в СС и СА; соответствовало званию майора в немецкой армии (вермахте).

[2] Рейхсфюрер СС (нем. Reichsführer SS, «имперский вождь охранных отрядов») — первоначально до 20 июля 1934 года специальная должность, а затем и высшее звание в СС. «Рейхсфюрер СС» был одновременно должностью и званием, соответствовавшим генерал-фельдмаршалу в немецкой армии (вермахте).

После ошеломительного провала в Рипейских горах секретной экспедиции Аненербе, проходящей под кодовым названием «Колыбель Асуров», из состава которой не выжил никто, кроме самого штурмбаннфюрера Хартмана, никогда ранее не унывающий Горный Лев пребывал в состоянии черной меланхолии и глубокой затяжной депрессии.

И его, в принципе, несложно было понять — за всю его, довольно-таки, длительную и безупречную службу на благо Рейха, а начинал он еще при последнем германском императоре Вильгельме Втором, Судьба еще ни разу так жестоко не заставляла его «in die Scheiße stürzen» [3].

[3] in die Scheiße stürzen (нем.) — окунуться в дерьмо.

Несмотря на низкий Магический ранг в общей иерархической лестнице Адептов Рейха, слабый Источник и, в общем-то, совсем невеликий Резерв, Роберту удалось дослужиться до гордого звания штурмбаннфюрера СС! Что само по себе при его исходных данных, было равносильно настоящему чуду. Однако, он был хоть и мелким, но все-таки Магом! И именно это позволило ему подняться на первую ступеньку служебной лестницы. А дальше только тренировки, пот, напряжение всех сил до зубовного скрежета и прокушенных губ, кровь и смерть врага на полях сражений! Много сражений и много смертей! Ну, и еще чуточку, совсем немного Удачи… И Судьба до этого «судного дня» была вполне благосклонна к нему — в свои пятьдесят с небольшим Роберт Хартман, слабый Маг с зачатками Менталиста, ни разу не аристократ голубых кровей, а сын мелкого лавочника-бюргера с самой окраины Мюнхена, с внезапно пробудившимся, пусть и незначительным, но каким-никаким, а Даром, сумел выслужиться до целого штурмбаннфюрера СС! И не в какой-нибудь там «концлагерной комендатуре», а в элитной горнопехотной дивизии СС «Норд»!

К настоящему моменту Хартман удостоился «Железных крестов» обоих степеней, и был представлен к награждению Рыцарским крестом Железного креста! Эту награду он пока еще так и не получил из-за обычной в таких случаях волокиты в имперской канцелярии. Все эти выдающиеся награды в сочетании с солидной выслугой давали ему право на пожизненные и наследственные привилегии в Рейхе. Да что там «греха таить» — вот уже год, как он подал прошение в Комиссариат Оккупированных Территорий о выделение ему «маленького» кусочка земли на берегу теплого Черного моря, где он собирался осесть со всей семьей на старости лет, наслаждаясь неспешным течением жизни захолустного Имперского помещика, далекого от суетной Метрополии.

И вот сейчас, сидя в солидном кожаном кресле в личной приемной Самого «Великого и ужасного» рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера, с которым, не случись этой трагедии в Рипах, он, наверное, так бы никогда и не встретился, Хартман прокручивал в мозгу мельчайшие подобности своего провала. Ибо после встречи с Величайшим Жрецом Вековечного Рейха все его мечты о достойной старости неминуемо рассыплются в прах. Он не обращал внимания на заинтересованные лица присутствующих в приемной, и также ожидающих аудиенции рейхсфюрера СС высоких военных и государственных чинов. Среди которых он, обычный штурмбаннфюрер СС, кавалер высших боевых орденов, чувствовал себя мелким никчемным винтиком, которого колоссальная по своей мощи «машина Вековечного Рейха» перемелет в мелкую пыль, даже не заметив этого.

Он прикрыл глаза, старясь отстраниться от происходящего, и раз за разом прогонял в мозгу последовательность событий, приведших его группу к провалу. Что пошло не так? Нет, никаких ошибок в своих действиях Хартман не видел. Все, что касалось его миссии, он выполнил безупречно и безукоризненно! Ему не в чем было себя винить! Но отчего на душе все равно так гадко? Отчего на его плечи давит такая тяжесть и болезненно ноет сердце? Ведь он, не смотря ни на что, выполнил свой военный долг? Он выжил, добрался до Берлина и сообщил ту секретную информацию, что обязательно должен сообщить! А там, будь, что будет! Дальше фронта не сошлют! А если даже и лишат всех наград, званий и привилегий — что ж, он спокойно покорится судьбе! Ведь он все еще жив, в отличие от его ребят, навечно оставшихся в мрачных пещерах Рипейских гор…

Но долгожданное спокойствие так отчего-то и не снизошло на мятущуюся душу, он вновь и вновь мысленно возвращался в тот момент, когда передал «бразды правления» в руки коммандера Пласмана…

Рипейские горы.

Некоторое время назад.

— Герр коммандер, разрешите обратиться? — Хартман с трудом отыскал взглядом скорчившегося и ставшего почти незаметным Пласмана, спрятавшегося от ветра в небольшую трещину в скале. Снежная пороша, бросаемая в лицо порывистым ветром, напрочь залепляла стекла горных очков.

Йозеф устало поднял глаза на нависшего над ним штурмбанфюрера, даже невооруженным взглядом было заметно, что коммандер основательно выдохся и подрастерял «боевой задор», демонстрируемый команде Хартмана в самом начале их, слегка подзатянувшейся экспедиции. Ну, да, господа «Чернильные Маги» [4], это вам не по теплым кабинетам задницы отсиживать! Это горы, детка!

[4] Чернильные (кабинетные) Маги — уничижительное название Магов-теоретиков в среде боевых Магов вермахта и СС.

Обмороженные и обветренные щеки, кончик носа и ледяная коржа на отросшей бороде — в данный момент коммандер был совсем не похож на того лощенного аристократа, которого Хартман помнил в самом начале их совместного похода. Теперь он выглядел так же, как и любой член их маленького отряда, невзирая на высокие чины, звания и магические способности. Перед Робертом сидел, обессиленно откинувшись спиной на холодный скальный массив, чертовски уставший человек. И неизвестно, как бы он себя чувствовал, если бы не уцелел их отрядный Медик, каждое утро вливающий порцию новых Жизненных Сил в истощенное тело коммандера. И если парни Хартмана, и тот же Отто Ран, были отлично подготовлены к горным походам, коммандер, видимо, не обладал должным опытом — «горняшка» его основательно изматывала.

— Ты что-то хотел, Роберт? — устало произнес Пласман, пытаясь согреть горячим дыханием закоченевшие пальцы. В последнее время от его былого гонора не осталось и следа.

— Герр Пласман, моя карта «закончилась», — сообщил штурмбаннфюрер СС. — О дальнейшем маршруте мне ничего не известно…

— Не переживай, Роберт… — с отдышкой произнес коммандер, пытаясь компенсировать нехватку кислорода и низкое давление. — С этого момента группу поведу я…

«Куда же, интересно, ты нас всех заведешь? — мысленно усмехнулся Горный Лев. — Если только в самое пекло? Хотя, я бы уже с удовольствием погрелся даже на адской сковороде…»

— Еще несколько минут, Роберт… — попросил об отсрочке Йозеф. — И… позови мне, пожалуйста, Медика…

— Медика герру коммандеру! — громко выкрикнул Хартман, отворачиваясь от обмякшего и закрывшего глаза Пласмана.

Со стороны, где под защитой скального массива скрывались от пронизывающего ветра остатки его основательно поредевшей диверсионной группы, отделилась неясная (на фоне снежной пороши) согбенная фигура, шатающегося под порывами стихии штатного Медика — оберштурмфюрера СС [5] Ганса Кёлера, еще довольно-таки молодого, но уже «подающего надежды» Мага, с солидной величины Резервом и мощным Источником.

[5] Оберштурмфюрер (нем. Obersturmführer, cок. Ostuf) — звание в СА и СС, соответствовало званию обер-лейтената в немецкой армии (вермахте). Равноценно званию старшего лейтенанта в РККА.

Этому безусому юнцу можно было бы позавидовать, поскольку его, несомненно, ждало блестящее будущее в Рейхе с таким-то внушительным Даром. К своим годам — уже Ostuf с боевой выслугой, Железным Крестом второй степени и отличным послужным списком. Осталось только набраться побольше опыта и укрепить свой Источник. И, если эта миссия закончится благополучно, Кёлер непременно заимеет внушительную протекцию коммандера Пласмана. Ведь на данный момент «Чернильный Маг» и «Кабинетный теоретик» держится на ногах только усилиями Мага-Медика.

Другой бы на месте Роберта изошел бы черной завистью тем благословенным Дарам, которыми наградила мальчишку щедрая Судьба. Но Хартман лишь радовался успехам своего подчиненного. Ведь только поистине настоящий Рыцарь и командир способен радоваться успехам своих бойцов. А штурмбаннфюрер, хоть и не удостоился еще этой высокой чести (хотя представление его к высокой награде Рыцарским крестом Железного креста, позволяющее гордо носить звание Рыцаря, уже давно убыло в Берлин), по крайней мере, он считал себя настоящим командиром.

Поравнявшись с Хартманом, оберштурмфюрер-Медик на мгновение остановился и, приблизив голову к голове командира, чтобы не перекрикивать вой ветра, поинтересовался у командира:

— Герр Хартман, он что, опять за своё?..

— Не ной, Ганс! — Хлопнул парня по заснеженному плечу Роберт. — Надо…

— Если будем и дальше продолжать «доить» Прану в таком темпе, этот Иван скоро окочурится…

— А так окочурится герр коммандер, — усмехнулся в закорженевший и поднятый до самых очков меховой воротник Хартман. — Выполняй приказ!

— Яволь, герр штурмбаннфюрер! Но я предупредил… — Кёлер развернулся на пятках и исчез в мельтешившей снежной пороше.

В голосе молодого починенного звучало явное недовольство возложенной на него миссией, и Хартман, как никто другой, понимал его причину. Нет, Ганс Кёлер отнюдь не жалел истощенного пленника, из которого раз за разом «выдаивал» остатки его Жизненной Силы, так называемую «Прану». Просто отрядный Медик, несмотря на молодость, отнюдь не был полным кретином, чтобы не понимать — если их отряд лишиться Жертвы, что обязана умереть под Ритуальным ножом Жреца, её место окажется вакантным. А вот кого растянут, в этом случае, на Алтаре, учитывая возросшую ценность для Рейха второго пленника — большой вопрос!

Ганс вернулся к своим «пожиткам» и достал из рюкзака походный набор Маго-медицинских инструментов. В числе прочего, в наборе находился и Малый Пранотрансфузер [6] — инструмент, внешним видом напоминающий большую металлическую канцелярскую кнопку с острым штырем и «шляпкой», в которую был впаян прозрачный желтоватый кристалл, используемый Магом-Медиком, либо другим «осененным Силой» лицом, обладающим необходимыми для процесса переливания Праны знаниями и возможностями в качестве промежуточного хранилища Жизненной силы реципиента.

[6] Пранотрансфу́зия (от санскр. prana — букв. «дыхание» или «жизнь» и от лат. transfusio — переливание) — переливание «Жизни» (Жизненной Силы), от донора к реципиенту. Соответственно Пранотрансфузер — прибор, с помощью которого и проводится эта операция.

Вооружившись инструментом, оберштурмфюрер направился к пленникам, которые до сих пор болтались привязанными к костяному панцирю Некроарахноида, созданного Магическим искусством оберштурмбаннфюрера СС [7], а так же являющегося Старшего Жрецом Черного Ордена — Отто Раном.

[7] Оберштурмбаннфюрер (нем. Obersturmbannführer, cок. Ostubaf) — звание в СС и СА; cоответствовало званию оберст-лейтената в немецкой армии (вермахте). Равноценно званию подполковника в РККА.

Подойдя к неподвижной и застывшей на морозе уродливой туше чудовища, которая лишь на первый взгляд казалась абсолютно мертвой (что так и было) и неспособной ни на какую активность, Ганс остановился. Он пнул одну из изломанных конечностей твари, мешающей ему добраться до пленников, притороченных к её костяному панцирю. Монстр не пошевелился, все так же продолжая неподвижно лежать на холодном камне и покрываться льдом — без прямого приказа «Некро-кукловода» эта богопротивная страхолюдина так и останется куском гниющего мяса, не способного на самостоятельную активность. Но стоит только отдать приказ, и мало кто из живых существ сможет на равных померяться с ней силой! Проще убраться подальше с её пути!

Случайно упавший взгляд на расплющенную морду жуткого Кадавра — гротескно искаженное человеческое лицо, принадлежащее некогда всегда веселому и никогда не унывающему унтерштурмфюреру [8] СС Гансу Пфальцману, заставил Медика вздрогнуть от омерзения и жалости к такой вот несправедливой судьбе бывшего сослуживца. Но что поделать — процветание и благополучие Рейха достойно принесения и таких вот, совсем нелицеприятных, жертв.

[8] Унтерштурмфюрер (нем. Untersturmführer, cок. Ustuf) — звание в СА и СС, соответствовало званию лейтенанта в немецкой армии (вермахте).

Глубоко вздохнув, Кёлер медленно выпустил парящий на морозе воздух из ноздрей, пытаясь погасить предательскую дрожь, поселившуюся в руках. Что и говорить, для себя он не хотел бы такой доли, какая выпала его погибшим сослуживцам, а особенно Пфальцману. Наконец успокоившись, Ганс забрался на обледеневший панцирь Кадавра и принялся за осмотр пленников. Состояние обоих оставляло желать лучшего — их хоть и замотали во всяческое тряпье, оставшееся от погибших бойцов, как русских так и сослуживцев, но отсутствие движения на холоде и блокирование кровообращения впившимися в тела крепкими путами, могло их вскоре доконать… Если, конечно, не приложить усилий. Ложиться самому под Ритуальный нож Роберту абсолютно не хотелось, так же, как и представлять на этом месте своих верных сослуживцев и друзей по отряду.

Перво-наперво Медик проверил состояние старшего лейтенанта, того самого, у которого он вот уже который день выкачивал Прану, чтобы поддерживать в «рабочем состоянии» абсолютно расклеившегося в этих чертовых русских горах герра коммандера. Первоначальный выбор реципиента был относительно прост — старший лейтенант выглядел куда крепче и здоровее своего, более молодого собрата по несчастью. И при должной сноровке, аккуратности и умении Медика работать с растворенной в пространстве Силой, мог спокойно дожить до места дислокации. Однако, постоянное откачивание Жизненной Энергии ему на пользу, конечно, не шло, и пленник все явственнее слабел час от часа.

Посмотрев на его бледное, без единой «искорки» жизни, да еще и основательно обмороженное лицо, Медик положил ладонь на его холодный лоб. Диагностика не заняла много времени — Ганс последнее время только и делал, что следил, чтобы эта Russisches Schwein [9] не отошла в мир иной раньше времени.

[9] Russisches Schwein (нем.) — русская свинья.

Не отрывая руки, Кёлер направил поток лечебной энергии в казавшееся безжизненным тело русского пленного офицера. Поправил нарушенный веревками кровоток, убрал застойные явления и последствия обморожения, что вполне могли привести к омертвению тканей, гангрене и скоропостижной смерти. Благодаря мощному Источнику Магии и достойному Резерву, Гансу удалось неплохо подлатать русского унтерменша [10], делая его практически здоровым, но обессиленным. Магическим восполнением Праны он не обладал, как впрочем, таким умением не обладал никто во всем мире. Жизненную Силу можно было только жестоко отнять и нагло узурпировать…

[10] Недочеловек (untermensch) — это биологически на первый взгляд полностью идентичное человеку создание природы с руками, ногами, своего рода мозгами, глазами и ртом. Но это совсем иное, ужасное создание. Это лишь подобие человека, с человекоподобными чертами лица, находящиеся в духовном отношении гораздо ниже, чем зверь. В душе этих людей царит жестокий хаос диких, необузданных страстей, неограниченное стремление к разрушению, примитивная зависть, самая неприкрытая подлость. Одним словом, недочеловек. Итак, не все то, что имеет человеческий облик, равно человеку. Горе тому, кто забывает об этом. Помните об этом.

Брошюра 1942-го года «Недочеловек» («Der Untermensch»), изданная массовым тиражом по распоряжению рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера.

Со вторым пленником особых трудностей у Ганса и не возникло, ведь тот ни с кем «не делился» своей Жизненной Силой. Оставалось быстренько его «подлатать», что Кёлер и проделал, практически не напрягаясь. Теперь оставалось «заставить» старшего лейтенанта поделиться своей Праной с коммандером Пласманом. Естественно, что спрашивать мнения по этому поводу у плененного врага никто не собирался.

Оберштурмфюрер перекинул Малый Пранотранфузер в руку, с которой он предварительно стянул перчатку — кристалл накопителя Праны следовало предварительно разогреть до нормальной температуры человеческого тела, иначе при «переливании» энергии в накопитель наблюдались повышенные потери Жизненной Силы. А Медик старался быть экономным, чтобы ни капли Праны не ушло «в воздух». Лишенная перчатки рука тут же застыла — мороз и шквальный ветер сделали свое дело.

— Hundedreck[1]! — В сердцах выругался Ганс, засовывая заледеневшую ладонь за пазуху, стараясь её согреть.

[1] Hundedreck (нем.) — дерьмо собачье.

Чтобы ускорить нагрев, пришлось немного подстегнуть процесс кровообращения, а в результате и теплоотдачи. Через пяток минут инструмент был полностью готов к работе, о чем «сообщил» бледновато-желтым неярким свечением накопителя. Вынув Магический инструмент, Ганс ловким движением утопил острый штырь в предплечье врага и принялся наблюдать за процессом. Слегка порозовевшие после лечения щеки старшего лейтенанта вновь резко побелели — а наливающийся светом желтоватый кристалл, наоборот, начал отдавать пурпуром.

Чем хороши были эти стандартные военные Пранотрансфузеры, присутствующие в абсолютно в любой «аптечке» Медика, так это тем, что абсолютно не требовали никакой предварительной подготовки. Ну, разве что нагрева до тридцать шесть и шесть. Но и этот момент быль абсолютно не обязательной процедурой. Воткнул остро заточенный штырь в донора Праны, и не важно, в какое место, можно даже сквозь одежду. Главное, чтобы он по самую шляпку погрузился в живую плоть. А потом — повторил процедуру, но уже с реципиентом, правда с «обратным знаком».

Скольким погибающим на поле боя солдатам Великого Рейха спас жизнь этот нехитрый прибор — и не сосчитать. Правда, существовал один очень весомый нюанс, чтобы кто-то выжил после смертельного ранения, кто-то другой обязательно был должен умереть! Что поделать: таков закон сохранения Энергии! А сколько там жалких унтерменшей должны умереть, чтобы выжил хотя бы один солдат Фюрера — совершенно не волновало успешного Медика СС Ганса Кёлера. Он легко бы разменял их ничтожные душонки и на куда менее ценные объекты — в этом вопросе он всецело поддерживал политику рейхсфюрера Гиммлера в отношении восточных дикарей [2]!

[2] Меня ни в малейшей степени не интересует судьба русского или чеха… Живут ли другие народы в благоденствии или они издыхают от голода, интересует меня в той мере, в какой они нужны как рабы для нашей культуры, в ином смысле это меня не интересует. Погибнут или нет от изнурения при создании противотанкового рва десять тысяч русских баб, интересует меня лишь в том отношении, готов ли для Германии противотанковый ров…

Речь рейхсфюрера СС Гиммлера на совещании группенфюреров СС в Познани в оригинальной истории прозвучавшая 04.10.1943 г. В альтернативной истории она прозвучала несколько раньше.

Дождавшись окончания процесса, Медик выдернул переливающийся пурпуром прибор из предплечья красноармейца. Потом он быстро залечил небольшую рану, чтобы пленник не умер даже от этой незначительной кровопотери, поскольку Жизненных Сил у него оставалось совсем немного. Этот красноармеец еще должен сыграть свою роль на Алтаре Старшего Жреца.

Зажав в кулаке Пранотрансфузер с заполненным до отказа Накопителем, Медик поспешил к коммандеру. Он нашел его в той же расщелине, абсолютно «убитого» и «выжатого» до состояния половой тряпки.

— Герр коммандер… — окликнул Пласмана оберштурмфюрер.

Йозеф с трудом распахнул слипшиеся веки с покрытыми изморозью ресницами и едва слышно проблеял:

— Это ты… Ганс…

— Яволь, герр коммандер! — пряча презрительную усмешку, отозвался Медик. — Сейчас я вас быстро «починю»…

— Давай… Ганс… поторопись!

— Куда на этот раз? — покачивая в руке увесистым Пранотрансфузером, уточнил Кёлер. — В руку?

Командер испуганно покосился относительно невеликий, но толстый штырь прибора и с кряхтением повернулся к Медику задом, навалившись руками на каменную «стену» расщелины:

— Сюда…

— В ягодицу, — понятливо кивнул Ганс. — В левую или правую, герр коммандер?

— В левую… Ганс… — сипя и кашляя, отозвался Пласман, косясь на острый наконечник. — Правую кололи в предыдущий раз. И, если можно — обезболить получше… — слезливо попросил он Медика.

— Вы разве в прошлый раз что-то почувствовали? — удивленно спросил Ганс. — Я перед процедурой полностью купирую все нервные окончания, а после заращиваю рану, что даже и шрама не остается! — убежденно произнес Кёлер. — И все это — абсолютно безболезненно!

— Я знаю, Ганс… Знаю! Но у меня с детства… некая предвзятость к Медикам… Ты уж не подумай… Я тебе по гроб жизни благодарен…

Даже без этих навязчивых просьб оберштурмфюрер уже давно понял, с кем имеет дело. Он уже не раз и не два встречался с такими вот «бравыми вояками», едва ли не падающими в обморок при виде тонкой иглы обычного медицинского шприца, не говоря уже о пугающем толстом штыре Пранотрансфузера. Но все эти охи-ахи и сопливая трясучка случались, если данные «пугающие инструменты» применялись по отношению именно к таким «героям». Однако, впадающие в ступор при виде Медика, они с легкостью и, даже не моргнув глазом, могли легко распластать на Алтаре любую постороннюю «тушку»…

Загнав поглубже брезгливость, Кёлер положил ладонь свободной руки на слегка подрагивающую холодную щеку коммандера. Привычно «отключил» нервные окончания на его заднице, и ловким шлепком воткнул штырь Пранотранфузера в левую ягодицу Пласмана прямо сквозь материал утепленных штанов.

— Ой! — Испуганно вздрогнул «Кабинетный маг», почувствовав легкий толчок. — Уж все?

— Как комарик укусил, герр коммандер! — словно уговаривая капризного ребенка, мягко произнес Келер. — Подождите, сейчас вам станет намного легче.

И действительно, по мере изменения цвета кристалла с красного на желтый, Пласман оживал прямо на глазах. Он перестал «висеть» на каменной опоре и распрямил сгорбленную спину. Его слабое дыхание выровнялось и начало вырываться из-под шарфа, закрывающего нижнюю половину лица, большими горячими клубами.

— Секунду, герр коммандер! — предупредил Медик, когда накопитель полностью разрядился. — Не шевелитесь! — И выдернул штырь из бывшей толстой задницы, изрядно схуднувшей за время трудного марш броска по горным отрогам.

— Ох! — Вновь дернулся Йозеф, заставляя оберштурмфюрера в очередной раз презрительно сморщиться.

— Не больно, герр Командер? — поинтересовался он ради проформы, не желая, чтобы этот чванливый высокопоставленный ублюдок затаил зло.

— Нет, Ганс, только мокро и холодно, — передернул плечами Пласман.

«Нежели обоссался от страха?» — с надеждой подумал Медик, но «не угадал» — всего лишь маленькое кровотечение из ранки, оставленной штырем Пранотранафузера.

Зарастив отверстие на заднице Йозефа, Медик произнес:

— Я закончил, герр коммандер! Как вы себя чувствуете?

— Отлично, Ганс! Просто отлично! — С изрядной долей нездорового воодушевления воскликнул Пласман. Едва процедура переливания Праны окончилась, он принялся несуразно размахивать руками, резко приседать и суетиться сверх необходимого. Это действия можно было бы списать на неуклюжие попытки коммандера согреться, но Кёлер, невзирая на относительную молодость, уже имел достаточно внушительный опыт в вопросе «частого и методического» употребления чужеродной Праны. Коммандер попросту «подсел» на нее, подобно наркоману, упопотребляющему опий, коку или героин.

Да, до формирования окончательной зависимости от Жизненной Энергии Пласману было еще далековато. Но если такая подпитка продолжиться еще какое-то длительное время… Избавиться от этой зависимости коммандеру будет далеко не просто! Подчас, тут бывали бессильны даже самые могучие Маги-Медики. В университете, где Кёлер проходил обучение Магическому мастерству, ему наглядно демонстрировали заспиртованных монстров, в которых превращались Прановые наркоманы. Но только те, у которых был неограниченный доступ к Жизненным ресурсам. Истории известны случаи, когда такие вот «страждущие Праны» душевладельцы изводили целые деревни своих подневольных смердов в погоне за толикой Живительной Силы.

Мороз и ветер — теперь все было нипочем воспрявшему духом Йозефу.

— Отто! Мой друг! — громко позвал оберштурмбаннфюрера Рана, выбравшийся на «свежий воздух» коммандер. Но из-за снежной крупы, поднимаемой в воздух пронизывающим до костей ветром, он не мог ничего рассмотреть. — Где ты?

— Ты в норме, Йозеф? — поинтересовался Отто Ран, появляясь перед Пласманом.

— Я в полном порядке! — Пласман едва не подпрыгивал от переполняющей его дармовой Энергии. — Пора приступать ко второй фазе нашей операции!

— Я готов, дело только за тобой! — уверил его «коллега» по Магическому цеху.

— Мне нужна чистая площадка, — заявил Пласман, оглядываясь по сторонам. — Вот здесь отличное место! — Он ковырнул снег носком высокого альпинистского ботинка. — Пусть уберут снег! — непререкаемо заявил он.

Отто кивнул, соглашаясь с распоряжениями коммандера, и пошел искать Хартмана. Через пять минут работа по очистке от снега, указанного Пласманом участка скалы, закипела. Чтобы ускорить процесс Отто пришлось подключить к работам своего простаивающего без дела Кадавра. Примерно через час из-под снега показалось относительно ровное каменное основание площадки. Взглянув на которое, Пласман удовлетворенно кивнул:

— Сойдет!

Согнав всех с очищенной площадки, он упал на колени, и первый раз за всю дорогу отстегнул от руки металлический чемоданчик. Расстегнув его, коммандер откинул крышку. Харман вытянул шею, пытаясь разглядеть, что же такого ценного хранится в этом ящике, который так оберегался коммандером. В чемоданчике, разделенном перегородками на несколько отделов, с обшитыми красным бархатом стенками, лежали какие-то непонятные металлические приспособления, пробирки с какой-то бурой жидкостью и еще предметы, которые штурмбаннфюрер так и не смог идентифицировать. И еще одно отделение в чемоданчике оказалось наглухо закрыто крышкой и заперто на отдельный замок.

— Отто, ты не мог бы, изобразить на площадке вот этот «Уравновешивающий круг»? — спросил Пласман, протягивая Некроманту копию древнего пергаментного документа с изображенным на ней круговым Коструктом, состоящим из ряда Нордических Формул и Символов.

— Легко, мой друг! — не стал отказываться Отто Ран, забирая документ из рук коммандера.

— Только не напутай, — предупредил он Мага, — последовательность Рунических Символов очень четкая!

— П-ф-ф! — Презрительно осклабился Отто Ран, недовольно сверкнув глазами сквозь альпийские очки. — Ты за кого меня принимаешь, Йозеф? За сопливого неофита или за жалкого подмастерья? — В голосе еще недавно спокойного оберштурмбаннфюрера прозвучала не очень и скрываемая угроза. Отто страсть как не любил, когда кто-то намеренно, или нет, старался принизить его профессиональные качества. Стерпеть подобное от рейхсфюрера он еще мог, но вот когда ему принимался указывать этот, не нюхавший пороху, «Чернильщик»…

— Простите, Отто! Волнуюсь, как мальчишка… — Почувствовав дуновение опасности, которым просто-таки потянуло от Некромага, тут же «съехал» коммандер, перестав «включать» руководителя и прейдя на заискивающий тон.

— Делайте свое дело, герр коммандер! — ледяным тоном произнес Отто Ран. Рейтинг Пласмана в его глазах сильно упал, да и вообще, оберштумбаннфюрер не любил выскочек и слабаков, в руки которых, по какому-то недоразумению падали иногда «бразды правления». Все, чего он сам достиг к этому моменту, доставалось Отто Рану неимоверными усилиями, потом и кровавыми соплями, подчас замерзающими на лету в каких-нибудь горах Тибета, или Тирольских и Сычуаньских Альпах.

Отто грубо выдернул из рук Пласмана лист, с начертанным на нем Кругом, испещренным нарочито грубыми нордическими Рунами.

— Герр Харман, — обратился он к штурмбанфюреру, — у нас в группе остался кто-нибудь, обладающий хотя бы зачатками Мага-Атмосферника?

— Так точно, герр оберштурмбаннфурер! — отрапортовал Роберт, указав на нелюдимого коренастого горного пехотинца. — Унтерштурмфюрер [3] Генри Плацке обладает некоторыми способностями в этой области. Совсем небольшими… — добавил он, немного помедлив. — Резерв слабоват…

[3] Унтерштурмфюрер (нем. Untersturmführer, cок. Ustuf) — звание в СС, соответствовало званию лейтенанта в немецкой армии (вермахте).

— Накопителем пользоваться умеешь? — отрывисто поинтересовался у Плацке Отто.

— Яволь, герр оберштурмбанфюрер! — Качнул головой Генри. — А что нужно сделать?

— Ненадолго утихомирить этот чертов ветер и снег, — пояснил Ран. — Для качественного создания «Круга» нужна тишина и сосредоточенность. Сумеешь? Хотя бы на час?

— Постараюсь, герр оберштурмбанфюрер! — по-военному коротко, ответил Пласман.

— Постарайся, Генри! На тебя вся надежда! — И Отто Ран протянул Магу-Атмосфернику небольшой Накопительный кристалл. — Это поможет тебе компенсировать недостаток Резерва.

По прошествии десяти минут суровый ветер, донимающий горных стрелков вот уже которые сутки неожиданно стих, а снег перестал сыпать. Бойцы вздохнули с облегчением, сгрудившись по краям очищенной площадки и с интересом наблюдая за действиями сильных Магов и Жрецов.

Оценив «фронт работ» Отто Ран, тщательно следуя письменным инструкциям, содержащихся на том же листке бумаги, принялся вычерчивать на открытой скальной породе некое подобие стандартного Рунического круга «Старшего Футарка [4]».

[4] Фу́тарк — общее наименование германских и скандинавских рунических алфавитов. Слово происходит от «сквозного» чтения первых шести букв старшего рунического алфавита. Обычно этим словом обозначаются любые рунические алфавиты, вне зависимости от народа, который использовал ту или иную модификацию. Однако в силу некоторых причин древнегерманский рунический алфавит называется «старшим футарком», а остальные — «младшими футарками».

Судя по наполнению Формулами, эта модификация круга была призвана стабилизировать Энергетические возмущения Силы, которые нередко наблюдались в горах. Оберштурмбаннфюрер принялся вычерчивать линии и символы круга, попросту «выжигая» их чистой Силой в скальном массиве. Работа эта была долгой и кропотливой — любая ошибка, дрогнувшая рука, либо иное несущественное несоответствие заявленным Формулам, могло перечеркнуть всю работу. А начинать сначала Отто не собирался. Поэтому он медленно и планомерно, ежесекундно сверяясь с чертежом, двигался к намеченной цели. Благо Силы было не занимать…

Пока некогда «опальный археолог» возился с «Кругом», Пласман выудил из ящика какие-то поеденные ржой железяки и ловко собрал из них нечто похожее на треногу, с торчащим сверху штырем. Затем из чемоданчика на свет появился такой же, поеденный ржой литой шар с приклепанной к нему металлической стрелкой и с маленькой «чашей» на конце. Предварительно капнув пару капель масла в специальный паз, прорезанный в шаре, Йозеф установил его на торчащий из треноги штырь. Налив в чашку какой-то тягучей темной жидкости, обнаружившейся в одном из пузырьков, коммандер уселся в «позу лотоса» рядом с собранной конструкцией прямо на холодный камень, закрыл глаза и погрузился в транс.

Как раз к тому моменту, когда Отто Ран закончил «выжигать» в камне Круг, коммандер Пласман вышел из транса:

— Он здесь! Вход в подземелья Асуров совсем рядом!

Йозеф суетливо подскочил на ноги и, схватив треножник, стремглав пробежал с ним в центр «Конструкции», созданной оберштурмбанфюрером для компенсации Магических возмущений.

Установив свой винтажный прибор в самом центре Круга, Пласман выдохнул, дрожа от перевозбуждения:

— Срочно запитывайте Круг Магией, Отто! У нас должно всё получиться!

«У нас должно все получиться? Он что, еще и сомневался, гребаный, сука, придурок! — неожиданно настроился на «мысленную волну» Рана, Роберт Хартман. Такие вот неожиданные казусы время от времени случались со слабым Ментальным даром штурмбанфюрера, а иногда, непосредственно в такие самые неприглядные и неподходящие моменты для неожиданного источника подключения. — Как можно настолько халатно готовиться к экспедиции? Кто вообще доверил этому кабинетному сморчку такое ответственное задание? Угробить столько отличных парней и все напрасно…» — Хартман поспешно отключился от головы именитого Мага и археолога.

Бросив косой взгляд (не заметил ли оберштурмбаннфюрер его «оплошности»), Хартман с облегчением выдохнул — не заметил! Однако, после этого спонтанного «подключения» к мозгу Отто Рана, мнение Роберта о надменном Жреце-Некромансере претерпели существенные изменения. Ведь он, ничтоже сумняшеся, считал оберштурмбаннфюрера еще тем высокопоставленным говнюком, без зазрения совести надругавшимся над его верными павшими бойцами, превратив сослуживцев-«побратимов» Хартмана в жуткого Кадавра. А на деле-то оно, совсем и не так выходит… Просто служба и ничего более, раз уж такой чудовищный Дар пробудился… Просто служба… Время от времени и самому Роберту приходилось делать (по прямому приказу командования или просто по необходимости, от которой могло зависеть выживание всей группы) много нелицеприятных вещей, о которых он старался забыть, словно дурной сон… И никогда бы не стал рассказывать об этом во всеуслышание даже под дулом пистолета. Хотя он был прекрасно знаком со многими гандонами из вермахта и СС, которых язык не повернулся бы назвать офицерами, а тем более Рыцарями, кто показушно бравировал на публике подобными «прегрешениями». А Отто Ран, выходит, действительно свой… принадлежащий к настоящему офицерскому братству, даром, что из «умников»…

Пока Хартман размышлял над превратностями судьбы, Отто Ран закрепил в специально для этого вырезанном в скальном массиве углублении Кристалл-Накопитель Энергии, намного крупнее, чем до этого вручил Магу-Атмосфернику.

После небольшого Магического воздействия кристалл вспыхнул небесно-голубым светом, и это свечение разбежалось от него во все стороны, заставив вспыхнуть ярким «неоном», как сам круг, так и многочисленные Руны, и Формулы, превратив его идеальный Магический Конструкт. Отто Ран мог гордиться своей работой — не каждый, даже Магов поопытнее, мог бы справиться с этой задачей лучше. Свечение также добралось до металлических ножек треноги и едва видимыми «электрическими» сполохами поползло по ним вверх и достигло укрепленного на вершине шара со стрелочкой. Некоторое время шар незыблемо покоился на острие штыря, а затем медленно, словно нехотя, принялся вращаться вокруг «оси», на которую был нанизан. Доходя до определенного «градуса», стрелочка замирала на мгновение, после чего шар начинал вращаться в обратную сторону. Бойцы Хартмана, впрочем, как и он сам, с интересом наблюдали за странными движениями «прибора». После очередной остановки стрелочки, которая происходила примерно в одной и той же точке пространства, Отто Ран вынул компас и замерил точное направление, куда указывала Магическая стрела — куда-то на северо-запад.

— И это всё на что способен ваш агрегат? — нейтрально поинтересовался Ран. — Только общее направление? Мы так и поседеть успеем, пока найдем…

— Нет, что вы, Отто! Сейчас… — Пласман метнулся в центр Круга и вкрутил в «чашу», оказавшую снабженной резьбой, как в электрический патроне, небольшую, величиной с ноготь большого пальца, лампочку. — Это новейшая разработка одного из ведущих институтов «Наследия [1]», а специалисты нашего отдела довели эту штуковину до ума!

[1] "Аннербе" — (нем. Ahnenerbe — "Наследие предков", полное название — "Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков"), общество, которому с 1935-го года было поручено изучать все, что касалось духа, деяний, традиций, отличительных черт и наследия "индогерманской нордической расы" (в альтернативной реальности прибавлялись еще и разработки в области изучения и практического применения Магии). То, что входило в сферу интересов организации — гремучая смесь религиозно-мистических, оккультно-философских явлений и предметов. Как реальных, так и гипотетических. Это демонология, спиритизм, рунология, алхимия, исследование и поиск мифических символов — Грааля, Копья Судьбы, Меча Зигфрида и т. д. Чтобы понимать масштабы «работы» «Наследия», следует сказать, что организация включала в себя более 50-ти отделов, институт научных исследований целевого военного значения с четырьмя отделами (который, кроме всего прочего, занимался изуверскими опытами над людьми) и семь национальных подотделов в различных странах Европы. Бюджет «Аненербе» был сопоставим с бюджетом знаменитого «Манхэттенского проекта», позволившего США создать первую атомную бомбу.

Заблаговременно налитая в чашу бурая жидкость, потемневшая к нынешнему моменту до черноты и превратившаяся в подобие жидкого гудрона, выдавленная цоколем лампочки из чаши, тягучей каплей повисла на кончике стрелы. Лампочка моргнула несколько раз, «гудрон» потянулся наверх, покрывая прозрачную стекляшку жирным слоем.

— Еще пару мгновений! — Словно шаман с бубном приплясывал вокруг прибора Пласман. — Совсем чуть-чуть… Надо, чтобы подсохло… — И он прикоснулся пальцем к потемневшей лампе, а затем поднес его поближе к глазам. Видимо оценивая мажется «гудрон» или нет. — Отлично!

Выкрутив лампочку и зажав её в кулаке, коммандер вновь бросился к раскрытому чемоданчику и вытащил из него «обычный» электрический фонарик, какой можно найти в экипировке любого пехотинца. У бойцов Хартмана подобные модели тоже имелись. Заметив недоумевающий взгляд Отто Рана, Пласман довольно улыбнулся произведенному эффекту и «победоносно» заявил:

— Признайтесь, вы такого еще не видели, Отто?

— Что это за хреновина, Йозеф? — немного грубовато поинтересовался оберштурмбаннфюрер.

— Ну уж точно не сигнальный армейский «Daimon» [2]! — фыркнул коммандер. — Это самый настоящий «Магический Проводник». Он нас выведет точно к месту!

[2] Армейские фонари "Daimon" получившие широкое распространение на всех фронтах второй мировой войны, от Мальты и Крита до Сталинграда и Курска. Самые популярные среди солдат и офицеров вермахта.

— И каков принцип его работы? — Не отставал от Пласмана Отто Ран.

— А! — отмахнулся от археолога коммандер. — Долго объяснять… Что-то там по принципу «Бауэра-Шварца»… Да, в общем-то, я и сам не знаю, Отто… Да и какая разница? Сейчас сами все увидите! Главное, чтобы сработал!

Пласман установил лампочку на положенное место и направил фонарик в ту же сторону, куда указывала стрелка винтажного прибора. Вместо рассеянного пучка света, из фонарика вырвался узкий темно-бордовый луч, протянувшийся куда-то вдаль и исчезающий в густой снежной крупе, продолжающей мельтешить за пределами пространства, удерживаемого Магом-Атмосферником.

— Вы видели? — обратился ко всем присутствующим Пласман. — Отто? Ты тоже это видел? — потрясая «фонариком» радостно завопил коммандер. — Он работает! Работает! — И коммандер полез обниматься с Отто Раном.

— А что, были какие-то сомнения? — подозрительно поинтересовался оберштурмбаннфюрер, отодвигая от себя Пласмана.

— С чего ты взял, дружище? — Слегка поумерил свой радостный пыл коммандер. — Какие могут быть сомнения? Все неоднократно испытано на полигоне!

— Кронечно-конечно, — покачал головой Ран, но Хартман понял, что оберштурмбаннфюрер ни на грош не поверил «кабинетной крысе».

— Давайте поспешим, друзья мои! Нам осталось пройти совсем немного! — Пласман, пребывающий в эйфории, смотрел на мир сквозь розовые очки.

Отто Рану в этот момент, как никогда раньше, захотелось заехать по его самодовольной физиономии. Но дело — прежде всего.

— Роберт, — Отто нашел взглядом сосредоточенную физиономию Хартмана, который, казалось, постоянно пребывает в состоянии повышенной боевой готовности, — командуй общий сбор!

— Парни! — громко крикнул штурмбаннфюрер. — Собираем манатки!

— Наш ждут великие дела! — с чрезмерной оптимистичностью добавил Пласман.

Лагерь свернули в мгновение ока. Дольше всего ждали коммандера, покуда он развинтит на запчасти и сложит обратно в чемоданчик свой побитый временем Магический «компас». Отто успел даже неспешно выкурить сигаретку, хоть на высоте этого и не рекомендовалось делать. Но в последнее время он почти не курил, берег и без того небольшой запас сигарет, поэтому проделал это с преогромным удовольствием.

Во время перекура Ран подозвал к себе унтерштурмфюрера Плацке — того самого слабого Мага-Погодника, сумевшего «погасить» снег и ветер над местом работ.

— А ты неплохо справился, Генри! — не скупясь, похвалил Атмосферника Отто.

— Служу Фюреру и Фатерлянду! — Хотел залихватски щелкнуть каблуками Плацке, но снег, забивший протекторы альпийских ботинок, не дал этого сделать.

— Ты давно проходил аттестацию в Магсканцелярии? — поинтересовался у унтерштурмфюрера Отто. — У меня есть подозрение, что при определении мощности твоего Источника была допущена грубая ошибка. Ты куда более сильный Маг, чем об этом заявлял.

— Проходил в сентябре прошлого года, герр оберштурмбаннфюрер! — отрапортовал Генри.

— Проверься еще раз по возвращению, — посоветовал ему Ран. — Думаю, что будешь приятно удивлен.

— Спасибо за совет, герр…

— Отто, — прервал его Ран. — Ты заслужил!

— Спасибо… Отто!

— Сможешь и дальше удерживать над нами «Полог»? — спросил Ран. — Мы все немного выдохлись…

— Я постараюсь, герр… Отто… Но не скажу точно, насколько меня еще хватит. Да и Накопитель почти опустел…

— С Накопителем проблем не будет — у меня изрядный запас Магии! А вот тебя нам заменить некому! Держись, старина!

— Я сделаю все, что в моих силах, Отто…

Ран по-приятельски хлопнул унтерштурмфюрера по плечу, растоптал окурок и выдернул из углубления в скале опустевший кристалл.

— Ты еще долго будешь возиться, Йозеф? — слегка пренебрежительно поинтересовался Отто Ран. За последние дни его отношение к коммандеру поменялось кардинальным образом. Чего стоит этот «Кабинетный Маг» в трудных условиях, он уже понял. И как такому «теоретику» доверили возглавлять такую серьезную миссию, Отто не понимал. Однако догадывался для чего был включен в состав экспедиции он сам.

— Уже готов, Отто! — Пласман вновь застегнул на руке браслет чемоданчика. — Вперед — к величайшим открытиям! — пафосно провозгласил коммандер.

— Выдвигаемся, парни! — продублировал команду Хартман, и небольшой по своей численности отряд пришел в движение.

Новейшая разработка имперских ученых, против ожиданий оберштурмбаннфюрера, оказалась выше всяческих похвал. И через несколько часов «путеводный луч» Магически усовершенствованного фонарика уперся в одну из скал, преградивших отряду дальнейший путь.

— Мы на месте! — выдохнул выбившейся из сил коммандер. Действие заемной Праны заканчивалось, и он опять чувствовал сильный упадок сил. — Нужно найти какую-то зацепку… — шептал посиневшими губами Йозеф. — Должно быть что-то… Какой-то знак… Вход в подземелья Асуров где-то здесь…

— Все слышали, что сказал коммандер? — громко переспросил Роберт. — Пошевеливайтесь, ребятки! До темноты осталось всего-ничего! А есть шанс заночевать в отличном убежище! Давайте-давайте! Обшарьте здесь все! Загляните в каждую щель! Хоть черту в задницу, но найдите эту гребаную пещеру!

И работа закипела, кто-то обсматривал отвесные скалы, уходящие в туманную морозную высь, кто-то лопатил снег — без дела не остался никто. Даже Отто присоединился к общей суете. Только коммандер Пласман сидел без движения безвольным мешком, обессиленно привалившись спиной к обледеневшему панцирю распластавшегося на снегу Кадавра. Постепенно темнело, но вход в пещеру все никак не находился. Хартман, отозвав двух бойцов в сторону, приказал им готовить лагерь. И когда один из них попытался вбить крюк для установки палатки, его соскочивший ледоруб, легко пробив наледь подступающего ледника, ухнул куда-то вниз.

— Герр штурмбаннфюрер! — доложился командиру боец. — Я, кажется, что-то обнаружил…

Под слоем тонкого льда (ледник не так давно накрыл пролом) обнаружился небольшой вход в пещеру, в который едва удалось пропихнуть Некроарахноида. Но, как бы там ни было, диверсионная группа Хартмана в полном составе укрылась в найденной пещере от снега и, доконавшего всех без исключения, ветра.

Пещера оказалась огромной, поэтому её обследование решили отложить до утра. Хартман распределив караулы, а Отто Ран поставив Кадавра на автономное отслеживание всевозможной живности. Эта, в общем-то, несвойственная данному Некросозданию функция, была собственной разработкой оберштурмбаннфюрера, которой он не спешил делиться с коллегами по ремеслу.

Вскоре в пещере весело вздымался к потолку бездымное Магическое пламя, насыщая каждую промороженную клеточку уставших от холода бойцов животворящим теплом. Даже коммандер Пласман ожил без очередного вливания заемной Праны. После скудного перекуса сухпаем, продукты так же следовало экономить, неизвестно, сколько времени отряду придется бродить по этим мрачным пещерам, Отто поинтересовался у немного пришедшего в себя коммандера:

— Теперь-то ты можешь рассказать подробно, что мы ищем?

— О, да, Отто! Конечно! Теперь можно: думаю, что здесь нас не сумеют разыскать ищейки русских. Мы ищем последнее пристанище одного из Асуров…

— А кто они, эти Асуры? — поинтересовался Генри Плацке.

— Асуры, — принялся пояснять коммандер, — в индуизме — низшие божества, называющиеся также демонами, титанами, полубогами, антибогами, гигантами, и находящиеся в оппозиции к богам Сурам, аналогично оппозиции «боги-титаны» или «боги-гиганты» в греческой мифологии. В зороастризме же — всё наоборот: асуры там объявляются богами, дэвы — демонами. Были упомянуты великаны еще и в Библии.

При свете мерцающего и дарящего животворящее тепло Магического огня бойцы расслабились и слушали речитатив коммандера Пласмана, оказавшегося, как ни странно, весь-весьма отличным рассказчиком, словно детскую волшебную сказку.

— В Ветхом Завете, — продолжил Йозеф — исполины обитали на земле, и для них простые люди были, вот как для нас — саранча. Библия называет великанов могучими и даже сравнивает их с сынами Божьими. Легендарный великан-филистимлялин Голиаф известен как мифический герой, обладавший трехметровым ростом и огромной физической силой. Согласно древним сказаниям, он сражался со своими врагами, бросая в них огромные булыжники, О людях-великанах упоминалось так же и в древнегреческих источниках. Одними из таких были Титаны — дети богини Земли Геи, представляли собой чудовищных гигантов. Упоминалось, что они были рождены от капель крови Урана — древнегреческого Бога Неба. Согласно легенде, огромные титаны сражались против олимпийских богов, но были свергнуты в Тартар, глубь земли, после победы над ними Геракла. Еще одним представителем великанов являлся бог-покровитель Вавилона. По древнему преданию он обладал непомерной силой и был высок ростом настолько, что затмевал всех остальных богов. Эпос Вавилона о создании мира называет его Мардуком — «Сыном чистого неба» и верховным божеством Вавилонии. Известные в Риме «Сады Салюстия» охраняли великаны Позио и Скундила. Они были широко известны всему городу за счет их огромного роста, достигающего трех метров.

— Похвальное знание истории, Йозеф! — иронически заметил Отто Ран, когда Пласман остановился, чтобы перевести дух после такого длинного монолога.

— Да вам ли, как такому выдающемуся археологу, этого не знать, Отто? — произнес в ответ коммандер. — Археологические находки разных лет, найденные по всему миру, подтверждают тот факт, что на Земле в древние времена жили люди-гиганты.

— И кого же мы из них мы ищем в этой заснеженной России? — приподняв одну бровь, поинтересовался заслуженный археолог с мировым именем.

— Средневековье также характеризуется наличием великанов своего времени, — ответил на его вопрос Пласман. — Согласно славянским сказаниям того времени — былинам, некий велет [3] Святогор обладал сверхчеловеческой силой и был очень большого роста — выше деревьев, и настолько тяжеловесен, что Земля не выдерживала его тяжести и проваливалась под его ногами! Мне удалось найти реальные доказательства его существования, и определить, где находится место его упокоения…

[3] Велеты — в древнерусских текстах гигантские и красивые предки людей, которые выросли с насеянных Змиевых зубов. В белорусских преданиях великаны-богатыри, жившие в древние времена и уничтоженные Богом за непомерную гордыню.

— Да пребудет с тобой Сила [1], Хоттабыч! — Именно такой фразой поприветствовал меня товарищ оснаб, когда я открыл глаза.

[1] Знаменитая фраза из популярнейшей медиафраншизы «Звездные войны», которую говорили и джедаи, и не-джедаи, желая удачи.

Пару минут я мучительно соображал, что же, в конце концов, происходит, а потом меня «сломало» в диком приступе истерического хохота. Теперь уже оснаб непонимающе пялился на мое тело, заходящиеся в неистовых судорогах смеха. Но, черт возьми, я никак не мог остановиться — то ли откат от стресса накатил, то ли нервный срыв, то ли еще какая-нибудь чертовщина — не знаю. Но "ломало" меня не по-детски: металлическая кровать, на которой я очнулся, тряслась и поскрипывала в такт сокращению моих слабых старческих мышц, но как оказалось на деле — не таких уж и слабых!

Пока я продолжал хохотать, размазывая трясущимися руками слезы по впалым щекам, командир метнулся к двери и, приоткрыв её крикнул, куда-то «в коридор»:

— Владимир Никитич! Подойди! Хоттабыч очнулся!

Профессор Виноградов, словно джин из волшебной лампы, не замедлил явиться на зов оснаба. Владимир Никитич появился в моей старой палате (да-да, очнулся я на прежнем, еще и не успевшем «остыть» от моего прошлого пребывания, койко-месте в кремлевской «амбулатории») как всегда в белоснежном и отутюженном медицинском халате, со щегольски закрученными кверху кончиками ухоженных усов.

— Вот, профессор… — Указал на меня оснаб. — Похоже… совсем «ку-ку» наш старичок!

А меня продолжало «колотить» — уже и в боку закололо, и задыхаться начал. Блин, ну нельзя в таком-то возрасте так гоготать. Но жуткий приступ истерического смеха никак не желал отступать.

Виноградов с интересом поглядел на сотрясающуюся кровать, а потом подошел поближе.

— Похоже, истерика, у нашего дедули, — быстро диагностировал он мое состояние. — Но из комы выбрался — и то хлеб! Тридцать восемь часов на инициацию… С ума сойти! И как только не угробили старика… Хотя, — он вновь внимательно на меня посмотрел, — это еще спорный вопрос…

Медик положил мне на лоб свою сухую крепкую ладонь, немного сосредоточился и меня потихоньку начало «отпускать». Судороги смеха пошли с меньшей амплитудой, а вскоре и прекратились совсем. Я с наслаждением хватанул немного спертый воздух палаты полной грудью.

— Шпа… шпаши… бо… — выдохнул я с огромным облегчением, шамкая беззубым ртом.

А куда же моя вставная челюсть подевалась? Ах, вот же она — рядом на тумбочке, в стакане с водой. Я вынул её рукой, что продолжала ходить ходуном и поспешно установил на предназначенное место.

— Владимир… Никитич… — О! Наконец-то могу вменяемо говорить. — Спасибо!

— Ну что, голубчик, успокоились, наконец? — полюбопытствовал профессор Виноградов, поглядывая на меня с высоты своего роста.

— Даже не знаю, что на меня нашло, — признался я, усаживаясь на кровати и пожимая плечами. — Как «пробило» на смех, так и не смог сам остановиться.

— Подозреваю истерический реактивный психоз, — ответил профессор.

— А это серьезно? — Я слегка напрягся. — Идиотом не стану?

Может, оно и легче будет — идти по жизни полным дураком, но отчего-то не особо хотчется. Мне и старческого маразма за гланды хватает!

— Думаю, нет, Гасан Хоттабович, — произнес, улыбаясь Виноградов, — стать полным идиотом, вам пока не грозит… Разве что старческая деменция, годков этак через пять-десять. ИРП — истерический реактивный психоз, — пояснил он, — это кратковременное и полностью обратимое психическое расстройство, которое возникает в связи с психологическими травмами.

— Фух, доктор! — Я расслабленно откинулся на металлическую спинку кровати. — Спасибо, утешили! А к старческой деменции я уже давно готов, как пионэр!

— О! Уже шутите, Гасан Хоттабович? — дольно воскликнул Медик, в прошлый раз, кстати, он тоже самое мне говорил. — Отличная тенденция! Скоро на поправку пойдете! И, позвольте вас спросить, дорогуша моя, что же вызвало, такую вот неоднозначную реакцию в виде истерического смеха?

— Да как бы вам объяснить-то… — Я задумался, и меня вновь начал разбирать смех.

— А ну-ка… Тихо-тихо, Гасан Хоттабович! — произнес Владимир Никитич, словно успокаивал расшалившуюся собаку. — Спокойно… — Еще бы «фу» до кучи произнес — и прямо-таки бы в точку попал! — Не нужно нам сейчас неадекватных реакций! — добавил он строго. — Поберегите себя!

Но в этот раз я легко задавил подступающий приступ смеха. Интересно, чего он там у меня внутри «подкрутил», когда успокаивал в первый раз? Явно выраженный антипсихотический эффект! Прямо как дозу галоперидола вкатили…

— Владимир Никитич воспользовался блокадой центральных дофаминовых и альфа-адренергических рецепторов в мезокортикальных и лимбических структурах головного мозга, — неожиданно произнес молчавший до этого момента оснаб.

Твою мать! Он что же, опять у меня в мозгах, как у себя в кармане пошарил? — мысленно выругался я, мгновенно восстановив позабытую «Стену отчуждения». — Так выходит, и профессор Виноградов, тоже «напоролся» на ментальный щуп оснаба?

— Владимир Никитич, Хоттабыч, простите великодушно! — воскликнул Петр Петрович, положа руку «на сердце» и поспешно извиняясь.

— Петр Петрович, — удивленно уставился на оснаба профессор Виноградов, — о чем это вы? Ничего не понимаю! И откуда такие познания в медицине?

— Просто Гасан Хоттабыч задал невысказанный вслух вопрос, — пояснил Виноградову Петров, — я ему озвучил ваш непроизнесенный вслух ответ…

— А! Вот оно что, голубчик! — понятливо закивал Владимир Никитич. — Так вы у меня в голове побывали, драгоценный вы мой?

— Каюсь, Владимир Никитич! — Еще раз извинился командир, прижимая к груди обе руки. — Не подумайте дурного — случайно получилось! У вас обеих эта информация на «самой» поверхности лежала! И захочешь — мимо не пройдешь… Кстати, — ехидно прищурился оснаб, — Владимир Никитич, а вы, когда в последний раз ментальную защиту обновляли?

— Э-э-э… — задумался медик, слегка закатив глаза «под лоб». — Было… как-то… И вроде бы, не так давно… — с сомнением произнес он.

— Эх, Владимир Никитич — Владимир Никитич! — укоризненно протянул Мозголом. — Не умете-то вы врать! А, лучше и не пытайтесь! Все сроки на обновление защиты уже вышли!

— Да, вот как-то все недосуг, дорогой Петр Петрович… — «Сломался» профессор, под «строгим» взглядом особиста. — Замотался-забегался…

— Нельзя же так безответственно относиться к вопросам «безопасности сознания», Владимир Никитич! — принялся «по-отечески» выговаривать Виноградову оснаб. — Вы же понимаете, каких людей вам приходится лечить? Высшее руководство страны! А в какие тайны вольно или невольно вы оказываетесь посвящены? Да любой вражеский шпион без раздумий продаст душу дьяволу за маленькую толику информации из вашей бесценной головы!

— Но я, как-то и не подумал, что все настолько серьезно… — потупился Медик.

— Э-э-эх, Владимир Никитич… — Осуждающе покачал головой Петр Петрович. — Если о себе не думаете, то подумайте о том, чем такая вопиющая безответственность может в итоге закончиться для всей нашей страны! Да-да, страны! — не давая профессору произнести ни слова, продолжал «нагнетать» оснаб. — А в условиях военного времени все «ставки» возрастают многократно!

— Так… это… — буркнул, покрасневший как рак, профессор. Давненько ему, видать, «не прилетало». — Может вы мне защиту и поправите?

— Я бы с радостью, — ответил командир, — но порядок должен быть во всем. Пусть вам её тот обновит, кому это по роду службы положено. Обновит, соответствующую пометку в журнал «периодической проверки» поставит. Что бы ни к кому в будущем никаких вопросов не возникло — не надо на ровном месте людей подставлять, да и самому подставляться! — Наконец закончил свою поучительную речь Петр Петрович.

— Ох, — вздохнул профессор, — стыдно-то как! Сам молодых Медиков время от времени гоняю за несоблюдение техники безопасности. А в своем глазу «дубья и не замечаю»! Спасибо, Петр Петрович! — искренне поблагодарил он оснаба. — Поставили старого дурака на место!

— Не надо забывать, Владимир Никитич, таких важных вещей! — назидательно произнес Петров, поймав мельком мою улыбающуюся физиономию.

Да уж, «выпорол» он профессора преизряднейше!

— А ты чего лыбишься, Гасан Хоттабыч? — Ну вот, и до меня очередь дошла. — Тебя это тоже касается!

— Так я, вроде, и никакой посторонней защиты не ставил — знать, и обновлять нечего. — Попытался возразить я командиру (Стену свою я уже восстановил), но тут же получил жесткий отлуп:

— А должен был! Еда очнулся! Тут же! Поставить! Ментальный Блок! — Резко выплевывал он слова, словно гвозди в крышку гроба заколачивал. — А еще лучше — научиться держать защиту и в бессознательном состоянии! — Он немного снизил накал. — Ты у нас кто?

— Кто? — слегка затупил я.

— Полковник контрразведки «СМЕРШ», на секундочку! А это обязывает! Постоянно! Пребывать! В повышенной! Боевой! Готовности! — Оснаб вновь принялся вдалбливать в меня прописные истины.

— И повышенной подозрительности, — произнес я, пытаясь разрядить обстановку.

— Верное замечание, товарищ полковник! — не поддался оснаб. — Информация, хранящаяся в твоей голове, имеет повышенную ценность! Она особо секретна! И это не шутка!

— Так точно, товарищ оснаб! Какие тут шутки? — согласно произнес я. — Мне в туалет можно без «мозговой защиты» сходить? Владимир Никитич, хоть вы ему расскажите, — пожаловался я профессору, — насколько у стариков мочеполовая система слабая. А то терпеть мочи уже совсем нет! А впитывающих подгузников у вас еще не изобрели! — Я подорвался с кровати, словно и не был дряхлым стариком, и «сверкающим метеором» исчез в туалетной комнате. — Спасибо, товарищи дорогие, что не дали взорваться! А то бы и вас забрызгало… — "Поблагодарил" я своих "мучителей", вернувшись обратно.

— Шутник, понимаешь… — Усмехнулся оснаб, но нотаций больше не читал.

— Ложитесь, Гасан Хоттабович, — предложил мне Медик, — мне нужно провести вашу полную диагностику…

Я беспрекословно вновь улегся в кровать. Владимир Никитич пододвинул поближе стул, уселся на него и с сосредоточенным донельзя видом принялся водить надо мной руками.

— Ну, вроде бы, все у нас неплохо… Даже очень неплохо… Хм, а это интересно… Вы так и не рассказали, голубчик, что же вас так рассмешило вначале? — Виноградов вспомнил момент своего появления в моей палате. — Прямо-таки до икоты…

— Фраза товарища оснаба, с которой он меня сегодня поприветствовал, — пояснил я.

— Я вообще ничего такого не сказал, — пожал плечами оснаб. — Даже не знаю, с чего это Хоттабыча так «понесло».

— Ты сказал: да пребудет с тобою Сила! А это — один в один цитата из известного на весь мой мир фильма о «Звездных войнах». Эту фразу обычно произносили воины-джедаи — этакие Силовики в космосе, владеющие недоступной простым смертным Силой… Ну, вот, как-то так… Вам, может, и не понять… но меня отчего зацепило такой нереальностью происходящего… Даже не знаю, как и объяснить… — Я вконец "спекся" — да и не мастак я для таких объяснений.

— Ничего особенного, — приободрил меня профессор Виноградов, — обычный нервный срыв. — На вашем месте многие и вообще могли отправиться в мир иной…

— А что со мной вообще произошло? И сколько я тут у вас без памяти провалялся?

— Провалялись, вы, Гассан Хоттабович, — ответил на мой вопрос Виноградов, — не очень долго — около полутора суток. Обычная кома…

— Обычная кома? — встревоженно воскликнул я.

— Ну да, обычная, — обыденно произнес Владимир Никитич, пожав при этом плечами. — В своей практике мне часто приходилось диагностировать подобные случаи из-за нарушения мозгового кровообращения.

— Ох, ёш… — не удержался я от эмоционального восклицания. — Ифаркт микарда — вот такой рубец [2]? — И я сложил вместе пальцы на правой руке и, согнув их буквой «С», потряс перед самым носом Виноградова.

[2] Знаменитая цитата дяди Мити из фильма «Любовь и голуби». Реж. В. Меньшов. 1984 г.

— Нет, Гасан Хоттабович, вы что-то путаете! — Попытался образумить меня профессор. — Кровоизлияние в мозг — это то, что в просторечии называется инсультом…

— Нешто я не знаю, что инсульт… — Меня опять начало потряхивать от накатывающих судорог смеха. Откуда ж им знать-то, про дядю Митю? До него, до фильма, если вообще снимут, лет сорок, поди!

— Вы видите это, Владимир Никитич? — вновь всполошился оснаб. — Какое-то у него неадекватное поведение после комы…

— Вынужден согласиться с вами, Петр Петрович… — Задумчиво глядя на мои «ужимки» произнес профессор Виноградов. — Однако, диагностика не показала каких-нибудь существенных изменений в структуре головного мозга. Да и я, надеюсь, все сделал правильно…

— Да не парьтесь вы, товарищи дорогие! — Мне, наконец-то, удалось победить удушающие волны смеха. — Это из той же оперы, как и… — Я состряпал напыженную физиономию и, все еще продолжая давиться смехом, я вытянул вперед руку с раскрытой ладонью и бросил «в пространство»:

— Да пребудет с тобою Сила!

При этих словах послышался далекий неясный гул. Я ощутил постепенно накатывающую мелкую вибрацию, пронизавшую кровать на которой я находился. Стеклянная пробка на графине с водой, что стояла на прикроватной тумбочке протестующе зазвенела, а по поверхности воды начали разбегаться концентрические круги.

— А ну прекратить! — внезапно заорал оснаб, и его глаза моментально выцвели.

Либо от резкого оклика, либо от испуга, но меня неожиданно пробила настолько сильная икота, что я мгновенно позабыл обо всем. Да я даже вздохнуть нормально не мог!

Как только я отвлекся на икоту «дрожь земли» мгновенно прекратилась.

— Фух! — облегченно выдохнул виноградов, что стоял рядом с моей кроватью, держась рукой за её спинку. — Пронесло…

— А уж как меня чуть не «пронесло»… — ответил оснаб, глаза которого вернулись к своему исходному состоянию. — Если бы Хоттабыч опять пошел «в разнос»… Боюсь даже представить, что осталось бы на месте Кремля.

— Та это что, я все устроил? — спросил, когда меня отпустила икота.

— А кто же еще? — усмехнулся Петров. — Среди нас других «Потрясателей», как-то не наблюдается! Это, — он указал рукой на Виноградова, — Медик. Это, — уже на себя, — Менталист. Вопрос: кто же из нас троих «Потрясатель»?

— А других кандидатур точно нет? — Попытался я пошутить. — Может, за дверью поискать?

— Не смешно, товарищ Хоттабыч! — Припечатал меня оснаб. — Если бы я «икотой» тебя не задавил… Даже боюсь предположить, чем бы все могло закончиться!

— А как вы, любезнейший Петр Петрович, это проделали? — задал вопрос профессор Виноградов. — Я, как Медик, могу, воздействуя на определенные органы и точки, вызвать икоту… Но вы же не Медик!

— Я ему просто внушил, — усмехнувшись, ответил оснаб. — Он на самом деле лишь думал… Вернее думал и изображал, что очень сильно икает. Вот и отвлекся! Конечно, с опытным Силовиком такой фокус навряд ли пройдет. Но Хоттабыч-то только-только инициировался, и управлять Силой совсем не умеет…

— А как же моя "Стена"? — ошарашенно напомнил я Силовику-Мозголому.

— Пришлось продавить, — попросту ответил командир. — Защита отличная, но до настоящего мастера тебе еще далеко.

— Хорошо, что вы так вовремя успели среагировать, товарищ Петров! — Виноградов достал из кармана платок и вытер вспотевший лоб.

— Ну, как говорится, опыт не пропьешь! — ответил оснаб. — За тобой, Хоттабыч, глаз да глаз нужен — как за дитем неразумным…

— Ага, только неразумное дитя пару-тройку городских кварталов одномоментно не снесет! — Доктор даже на стульчик присел. Похоже ноги его просто не держали.

— Ну, так-то — да! — согласился с ним Петр Петрович. — Он прямо бомба «замедленного действия»…

— Это вы сейчас о чем? — Я медленно поднял глаза на оснаба. — О каких снесенных городских кварталах идет речь? Что я вообще натворил?

Оснаб с Виноградовым подозрительно долго отмалчивались и переглядывались, не решаясь о чем-то сообщить.

— Значит, натворил… — глухо произнес я, хрустнув костяшками пальцев, сжатых в кулак. — Погибших много?

— Нет, — с печатью скорби на лице, ответил Виноградов, — погибших немного, но они есть… Это бессмысленно скрывать: рано или поздно вы отсюда выйдете и сами все узнаете. Очень много раненных и покалеченных… — глухо продолжил он. — Ваше однократное и спонтанное Силовое воздействие оказалось намного разрушительнее даже многочисленных авиабомбежек вражеской авиации…

— Черт! — Я скрипнул зубными протезами, а вокруг меня распространилось какое-то «марево» и опять все вновь мелко завибрировало.

— Прекратить истерику! — Рявкнул, едва ли мне не в ухо, оснаб. — Ты офицер, или плаксивый задрот, мать твою! Отпусти Силу! Сейчас же!

Легко сказать, «отпусти Силу», если ты и знать, не знаешь, как её «взял». Я закрыл глаза и постарался расслабиться, прогнать из головы копошащиеся там панические мысли и проклятия самого же себя в свой собственный адрес, отрешиться от всего. Если я сейчас в очередной раз «психану», это может обойтись окружающим в стократ дороже! Я, действительно, кто? Офицер, или плаксивый задрот? Да и еще старый плаксивый задрот…

«А ну-ка взял себя в руки и сжал булки до французского хруста! — приказал я сам себе. — Рефлексировать и голову пеплом посыпать позже будешь — после победы! Фух! Отпустило… вроде…»

Я открыл глаза, в поле моего зрения продолжали маячить напряженные физиономии оснаба и профессора Виноградова.

— Я же говорил — он сам справится! — наклонившись к сидевшему Медику, удовлетворенно произнес оснаб. — Я этого старого мальчонку как облупленного знаю!

А он ведь правду говорит, что знает меня, как облупленного. Так ведь и я его не хуже! Всему виной слияние наших сознаний, когда он в первый раз приехал меня допросить. Уникальный случай — даже матерые Мозголомы — майор Мордовцев и полковник Капитонов подтвердили, что это действительно так — не было раньше в их практике таких вот «прецедентов». Вот и выходит, что мы с командиром теперь знаем друг о дружке столько, словно прожили друг вместо друга свои, не очень-то простые и не особо счастливые жизни. Всякое в них бывало: и воевали, и горевали, и в местах, не столь отдаленных, посиживать обоим доводилось… Однако, была у нас с ним одна общая черта, что сковывала крепче булатных цепей: ни он, ни я ни разу в жизни и не помыслили родину предать, как бы трудно и горестно нам с ним не приходилось. Конечно, все очень сложно и непросто в этом вопросе… Вон, товарищу оснабу и с нынешней властью в Гражданскую порубиться насмерть пришлось…. Однако, все взвесив, в конце концов, он к одному простому выводу пришел, хотя дался ему он ой, как не просто: что присягал командир на верность вовсе и не царю батюшке, а только лишь своему Отечеству… И Отечество то, в тяжелый и черный час, в его верной службе ох, как нуждалось…

— Ох, и пугаете вы меня, Гасан Хоттабович! — не таясь, признался профессор.

— А я слышал, что мощного Медика-Силовика совсем не так просто на тот свет спровадить. Или наврали, демоны? — ненавязчиво спросил я.

— Ох, святая простота! — Эмоционально всплеснул руками Владимир Никитич. — Нет, не врали: при всех прочих равных условиях, упокоить Силовика-Медика даже средней категории, конечно возможно, но очень проблематично! Это еще как постараться нужно, чтобы прибить. Очень постараться.

— Ну, а вы-то, явно не к средней категории относитесь, Владимир Никитич? И чего тогда переживаете?

— Так я же не за себя переживаю, — отмахнулся от меня, словно от неразумного младенца Виноградов. — Медиков у нас раз-два и обчелся, даже Силовиков других специализаций, если взять в отношении к общему уровню населения — мизер! Хоть в столице их концентрация повыше будет, чем в целом по Союзу. А сейчас и вообще — основная масса на фронте. Вот и прикиньте, кто от вашего воздействия, скорее всего, пострадает?

— Да тут и думать нечего… — Я опять скрипнул искусственными зубами. Конечно те, кто ни в чем не виноват… — Я постараюсь, товарищи… Не допустить повторения…

— Послушайте меня, Гасан Хоттабович, — профессор положил свою руку поверх моих, сложенных на груди, словно у покойника, — если бы с «пробужденными» было все так просто… Хочу — не хочу… Вы очень мало знаете об окружающем вас мире. У вас очень огромный Резерв и мощнейший Источник. Вы слишком быстро инициировались… По-моему, история еще не знала инициации всего лишь за тридцать восемь часов? — и он вопросительно взглянул на Петрова.

— Я тоже ничего о таких случаях не слышал, — подтвердил слова Медика оснаб.

— Все осложняется тем, что вы абсолютно не обучены, — продолжил Владимир Никитич. — Вы не умеете контролировать спонтанные всплески Силы… Вы опасны для общества, Гасан Хоттабович, и ничего не сможете с этим поделать. Пока не научитесь владеть Силой настоящим образом!

— Я понял, что мне нужно учиться, учиться и учиться, как завещал товарищ Ленин, — согласился я с доводами профессора Виноградова. — Я пока — та самая пресловутая обезьяна с гранатой.

— Очень очно подметили, Гасан Хоттабович! — произнес, улыбнувшись, Медик.

— Так, может, меня куда подальше закинуть, пока научусь? Например, в район вечной мерзлоты? Или в пустыню, какую, где людей поменьше? Чтобы, значит, если вдруг опять прорвет…

— А где гарантия, что радиус воздействия будет таким же? — возразил оснаб. — Что он не будет расти? Если он уже не вырос до невообразимых пределов? Никто ведь не знает точной величины вашего Резерва. С Высшими Силовиками, увы, это все-равно, что гадать на кофейной гуще!

— А я Высший Силовик? — «Закинул я удочку».

— Ну, — развел руками оснаб, — выходит, что так.

— И, типа, Землетряс?

— В числе прочего, — подтвердил мою догадку оснаб.

— А еще что могу?

— Из того минимального набора, что мы смогли определить — есть зачатки Ментального Дара, Медицинского, чуть Огненной стихи, чуть Воздушной… Одним словом всего по чуть-чуть, ну очень солидный букет выходит.

— Так это, чего я — от пальца смогу папироску без спичек прикуривать? — Мне отчего-то стало смешно: вот же какой гребаный фокусник из меня получился — прям Гарри Гудини, ёж, твою, так!

Оснаб в очередной раз закатил глаза под лоб и удрученно покачал головой:

— Верно ж говорят, что старый, что малый! Хоттабыч, серьезнее надо быть!

— Слышь, начальник, — я растопырил пальцы, и, добавил в голос хрипоты опытного сидельца, — мазу не ломай! Только-только котелок в порядок приходить стал! А ты опять нагнетаешь!

— А! — догадливо воскликнул Владимир Никитич. — Это у вас психотерапия такая?

— Ну, типа того! — согласно кивнул я. — Чтобы уж совсем в депрессняк не провалиться?

— Опасаетесь депрессии? — С интересом взглянул на меня медик.

— Нет, — мотнул я головой, — какая к чертям депрессия? Это я утрирую так. Война…

— Ладно, сворачиваем балаган! — остановил нашу «продуктивную» беседу оснаб. — Некогда лясы точить — дел «за гланды»!

— Я бы оставил товарища Хоттабыча отлежаться еще на денек… — задумчиво покрутив кончики усов, произнес Виноградов.

— Это действительно необходимо, Владимир Никитич? — Пристально посмотрел на него оснаб. — Или очередная перестраховка?

— Нет, — покачал головой профессор, — особой необходимости нет. А вы зачем спрашиваете, Петр Петрович? Ведь для вас же мои мысли и желания, как на блюдечке…

— Зря вы так, Владимир Никитич, — несколько порывисто и резковато ответил оснаб, — я просто так, в чужих головах и мыслях, как по своим вещичкам, не шарю! А особенно у тех людей, кого глубоко и искренне уважаю! Не ожидал я от вас такого упрека, товарищ Виноградов! У меня, если и бывает спонтанное считывание, то лишь по чистому недоразумению, как сегодня… Мощность Дара — она накладывает…

— Петр Петрович! Дорогой, вы мой человек! — Профессор Виноградов подскочил со стула. — Извините великодушно и не обижайтесь! И даже в мыслях не думал о вас плохо! Можете проверить, прямо сию минуту!

— Поверю на слово, Владимир Никитич, — улыбнулся оснаб. — Не думайте о нас, Мозголомах, плохого. Бывает, конечно, что попадается всякий сброд, но хороших-то людей все равно больше!

— Так вы не обиделись, Петр Петрович? — Виноградов положил руку оснабу на плечо и заглянул в его глаза.

— На обиженных воду возят! — Озвучил старую и всем известную истину Петров. — Не мальчишки, чай. Только вот сложившихся между нами теплых отношений мне было бы несомненно жаль…

— Петр Петрович? — Виноградов протянул командиру свою раскрытую ладонь. — Умеете вы так… исподволь… Мир?

— Конечно мир! — Тепло улыбнулся оснаб, пожимая руку профессору. — Если Хоттабыча вовсе и не обязательно держать под вашим наблюдением, тогда я его забираю?

— Да, мое наблюдение Гассану Хоттабовичу не требуется, — ответил Владимир Никитич. — Все, что в моих силах, я для него уже сделал.

— Хоттабыч, — окликнул меня командир, — ты пока тут готовься: мойся, бройся, одним словом. А я за одеждой смотаюсь. От твоей курсантской гимнастерки только обгоревшие дыры и да клочки остались.

— Так дотянулся-таки до меня тот комиссар? — спросил я. — А то я в запале и не почувствовал ничего.

— Если бы он, как ты говоришь, дотянулся бы — от тебя тоже бы одни обгоревшие дыры, да клочки… Да и тех бы, наверное, не осталось — горстка пепла и все дела! Абы кому комиссарские звания направо и налево не раздают!

— Вот, знаешь, что, Петр Петрович? — произнес я в сомнении.

— Что? — оснаб подошел поближе к моей кровати, чтобы я горло особо не напрягал. А то, после долгой беседы, голос мой слегка подсел.

— Смотрю я на ваш мир и одного не понимаю, почему некоторые руководящие посты лишь сильные занимают?

— И чего здесь непонятного? — удивился оснаб. — Это же Сила!

— А того — что должны бы не сильные руководить, а умные… Вот и в нашем мире, зачастую, так же было… — печально закончил я. — А еще чаще — прослоечка, что без мыла везде влезет и которая обычно между умными и красивыми… вернее сильными…

— Ну, так-то ты тоже прав, старина, — согласился со мной оснаб. — И у нас этих, которые без мыла, хватает! Но и Сила тоже нужна! Кто будет слушать умного, но слабого? Вот такая дилемма на самом деле: необходим равновесный баланс между умом и силой. Только, где ж его взять? Наши миры на самом деле очень схожи, Хоттабыч. И даже больше, чем ты это можешь предположить.

— Так я убил его? — Мой голос совсем осип. — Ну, того комиссара? А остальные? Выжили? Надюшка, Зоя, Шапкин… — Я замолчал: ведь если они погибли, пережить смерть знакомых тебе людей… Да что там говорить, кое-кто из них, за эти неполные два дня стал мне очень близок!

— А ты совсем ничего не помнишь? — поинтересовался Петров.

Профессор Виноградов тоже с интересом прислушивался. Ему, похоже, мои воспоминания интересны сугубо с практической точки зрения, с медицинской, то есть.

— После того, как комиссар, меня поджарить решил — вообще ничего! — признался я. — Сплошная «белая» пелена!

— Расслабься, Хоттабыч! Живы твои недоросли! — Обрадовал меня Петр Петрович. — Все, до единого! Никто даже царапины не получил! А Надюшка твоя, так все пороги у начальника училища генерал-майора Младенцева оббила! Требует немедленной встречи с тобой — поблагодарить за спасение жаждет.

— Фух! — В который раз за день я облегченно выдохнул. — Слава Богу, живы! А чего со мной-то приключилось?

— Гасан Хоттабович, запамятовали? — спросил Виноградов, продолжая внимательно наблюдать за моими реакциями. — Инсульт с вами случился, дорогуша моя. Кровоизлияние в мозг. За счет этого некоторые отделы, отвечающие за хранение информации, пострадали. Отсюда и провалы в памяти. Структуру мозга я вам восстановил, а вот память, любезный вы мой, восстановить не в состоянии. — И он виновато развел руками. — Да и никто, думаю, из нашего брата-Медика, не в состоянии.

— А с чего меня, вообще, инсультом-то накрыло? — Я продолжил выяснять обстоятельства своей инициации, о которой ничегошеньки не помнил.

— Странный вопрос, — усмехнулся Владимир Никитич, — такого напряжения всех сил, как физических, так и психических, как при инициации, наверное, не испытывает никто. Древние мудрецы и философы, судя по редким, дошедшим до нас из седой древности, документам, прекрасно это понимали. Поэтому к самому процессу инициации они выходили через длительный, но безопасный для будущего Силовика курс медитаций. Иногда подготовка к инициации растягивалась на долгие годы, а то и десятилетия. Мудрецы уходили в леса, в горы и пустыни, в монастыри. Они отшельничали, многие истязали себя веригами и голоданием… Много путей вело к инициации… И самый безопасный, качественный, но очень продолжительный по времени — это «путь Просветления», который практикуют тибетские монахи, да и вообще почитатели Будды.

— А я, значит, по самому опасному пути сиганул? — подытожил я монолог Владимира Никитича.

— По очень быстрому, опасному и совершенно непредсказуемому! — согласно кивнул профессор.

— Пойми, Хоттабыч, — подключился оснаб, — такова особенность момента — у тебя нет в запасе времени для длительных медитаций и последующего «просветления».

— Ну, да, — не мог я не согласиться с этим убийственным по своей логике доводом, — сколько там мне осталось? Год? Два?

— Я буду только рад, если ты продержишься дольше, старый друг! — Петр Петрович порывисто наклонился и обнял меня за худосочные плечи. — Держись, старина! Не дай этой костлявой Старухе «закопать» тебя раньше времени!

— За этим дело не станет, командир! — Я подмигнул оснабу. — Один раз уже выкрутился… Так, и что дальше-то было? Когда он в меня из своего «огнемета» хренанул?

— А дальше странностей — хоть отбавляй! Ты тряхнул землю, как следует, и мгновенно переместился к комиссару… — Продолжил удивительное повествование о моих «похождениях» оснаб.

— Это как, переместился? По воздуху, что ль, пролетел? — не понял я.

— Если бы по воздуху — все было бы намного проще! — ответил Петров. — Тогда бы ты точно классифицировался как «Колебатель», либо «Потрясатель тверди» — Силовик, управляющий гравитационными процессами…

— А они и летать могут? — А что, мне бы такая возможность пригодилась.

— В настоящее время о специалистах такого уровня ничего не известно. Однако былые свидетельства говорят о том, что это вполне возможно.

— Ух, ты! Жалко, что я так не умею…

— А уж нам-то, как жалко! — горько усмехнулся оснаб.

Понимаю: ведь наличие в Военно-воздушных силах РККА подобного Силовика, могло заменить собой настоящий стратегический атомный бомбардировщик! И еще неясно, чей удар по позициям врага был бы разрушительнее?

— И как же я переместился?

— Легко, — улыбка вновь заиграла на лице командира (вот гад! Весело ему!) исчез в одном месте, а появился в другом.

— И как, по-твоему, я это проделал?

— А вот здесь, товарищ Хоттабыч, у всех наших аналитиков — большой пробел в знаниях! Никаких современных доказательств подобному перемещению нет! Мы можем опираться лишь на древние эпосы и легенды, где Великие Маги или, даже, Боги — могли подобным образом перемещаться в пространстве, бесследно исчезая в одном месте и появляясь в другом. Но, повторюсь, в новейшей истории обретения Силы, подобных прецедентов не было.

— Ох-ох-ох! — Закряхтел я по-стариковски. — Вот и выходит, что я не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка [1]…

[1] Строчка из «Сказки о царе Салтане…» А. С. Пушкина.

— Выходит, что так, Хоттабыч, — подтвердил мои выводы Петр Петрович, — определить твою конкретную специализацию, нам так и не удалось. Но, не расслабляйся, старичок — мы будем с этим очень плотно работать! — «обрадовал» он меня. — Очень и очень плотно!

— Слушаюсь и повинуюсь, мой господин! — Ехидно ухмыльнувшись, «послушно» склонил я голову перед командиром.

Петров еще раз пристально взглянул на меня и не смог удержать улыбку:

— Вижу, что с тобой все будет в порядке, Хоттабыч! Хохмишь, хоть и на душе тяжело… Я же вижу! Не-не-не! — Заметив мой подозрительный взгляд замахал он руками. — Не читал я твои мысли! Вот те крест! — И он «истово» перекрестился, благо, что кроме профессора Виноградова и не видит никто. — Да и Защиту свою ты усилил, хвалю! Теперь даже я так просто не прорвусь! В общем, я оставлю вас ненадолго, Владимир Никитич. Хоттабыч, я надеюсь, что ты ничего без меня больше не отчебучишь? Не вернусь я, а на месте Кремля лишь груда кирпичей?

— Не волнуйтесь, Петр Петрович, — не дал мне раскрыть рта профессор Виноградов, — я рядом буду. И если наш Хоттабыч опять пойдет вразнос — я его просто усыплю…

— Да-да, профессор, усыпите, как бешенного пса! — фыркнул я, представив эту картину.

— Вообще-то, бешеных псов обычно пристреливают! — «поправил» меня оснаб. — Надеюсь, что до этого не дойдет?

— Товарищи дорогие, ну знайте же меру! — неожиданно возмутился профессор Виноградов. — Меня, как Медика, коробит такая «живодёрная» пикировка! Я, как-никак, клятву Гиппократа приносил!

— Да, действительно, Хоттабыч, перегнули мы с тобой! Извините, Владимир Никитич, больше не повторится! А вот задумка с усыплением — то, что доктор прописал! Что же вы раньше-то молчали?

— Да вот… как-то в голову не приходило… — Виноградов пожал плечами. — А ведь это могло снять столько проблем.

— Теперь я точно спокоен, — произнес Петров. — Я ненадолго, — повторил он. — Не успеете соскучиться. — И он стремительно вышел из моей «палаты».

— Владимир Никитич, — оставшись тет-а-тет, — а вы действительно успеете? Ну, усыпить, если что?

— Думаю, что смогу, — ответил профессор. — Вы, главное не волнуйтесь!

— Да я, уже, вроде бы и успокоился.

— Хорошо, что нам удалось остаться с вами наедине, — вдруг ни с того, ни с сего, заявил Владимир Никитич. — Мне надо с вами серьезно поговорить…

Ну-ка, ну-ка? С чего это вдруг такие разговоры. Я, вроде, никакого повода скрытничать не давал. А вот профессора явно что-то гнетет, и после ухода оснаба, это стало видно невооруженным взглядом.

— Я вас внимательно слушаю, Владимир Николаевич…

— Гасан Хоттабович… — Медик явно «мялся», не зная, как начать. — За тот совсем недолгий срок, прошедший с момента нашего расставания, я заметил очень существенные изменения, произошедшие с вашим организмом.

Ах, вот он, о чем? Значит, заметил-таки мои новые, прорезающиеся в нижней челюсти, зубы. Нечего и думать — обмануть настоящего профессионала, да еще и волшебника-окудника-Медика, мне все равно не по плечу.

— Да, заметил, Владимир Никитич. — Я послушно кивнул. — У меня два зуба прорезалось. Вот! — Я выдернул изо рта «присоски» и засветил профессору уже явно видимые два нижних резца.

— Спасибо, любезный! — Профессор лишь мельком взглянул на предмет моей «гордости», удовлетворенно кивнув. — Можете закрывать рот.

Я, покривившись, вернул протезы на место — приятных ощущений мне этот процесс не доставил. Но деваться некуда — буду терпеть, пока смогу. Светить голыми деснами как-то совсем не комильфо:

— Что скажете, профессор? Что со мной происходит? Почему зубы полезли?

— Вот этот вопрос меня и беспокоит больше всего, Гасан Хоттабович… — Владимир Никитич в волнении, вновь начал накручивать пальцами кончики и без того «острых» усов. — Судя по всем тем изменениям, что я диагностировал… похоже… — Профессор отчего-то мялся, мямлил, и оттягивал «момент истины». — Такого, конечно, не может быть… Но вы молодеете, драгоценный вы мой! — наконец выдал свой вердикт профессор Виноградов.

Сказать, что Владимир Никитич меня ошарашил, я не мог. После собственной смерти и всех чудес этого мира пронять меня было довольно сложно. Я подозревал и даже надеялся на подобный исход, когда обнаружил у себя растущие зубы. И вот знающий профессор-Медик, наконец, озвучил его.

— Вы уверены, Владимир Никитич? — с надеждой в голосе произнес я.

— Уверен, ибо ничего другого просто не могу предположить… В голову не приходит! С момента нашей первой встречи ваши физические параметры существенно улучшились! Налицо «ремиссия» старения! Не знаю, сколько времени может занять полное омоложение вашего организма, но, что оно произойдет рано или поздно — бесспорно!

— Так это же здорово, Владимир Никитич? — осторожно спросил я, поскольку физиономия Медика выглядела несколько «кисловатой» для такого ошеломительного вывода.

— Если это так, Гасан Хоттабович, — произнес Виноградов, — то мы стоим на пороге поистине великого открытия…

— Как-то не вяжется ваше «настроение», с вашими же словами. — Я решил пойти ва-банк, и выяснить, наконец, что так беспокоит Медика.

— Не буду скрывать, — признался Владимир Никитич, — меня немного нервирует подобное «открытие».

— Отчего же? — Я до сих пор не мог догнать, что же так напрягает профессора. — Разве открытие секрета «вечной молодости» не осчастливит все человечество?

— Ну, во-первых, этот секрет надо еще открыть, — тут же потушил мой «благородный порыв» Виноградов. Во-вторых: вы подумайте сами, уважаемый Гасан Хоттабович, о возможных последствиях. Пока еще не для всего человечества, а конкретно для вас. Если этот секрет станет известен нашим… — Медик запнулся. — Станет известен даже узкому кругу лиц, что может случиться с вами?

— А что тут думать? — Посыл сердобольного Медика стал мне абсолютно понятен. — В лабораторию сдадут, для опытов!

— Вот видите, все на самом деле очень просто, — печально согласился с моими выводами доктор. — Желание обладать, как вы изволили выразиться, «вечной молодостью» — может взбаламутить воду и в самом кристально чистом источнике… Боюсь, наш мир еще не готов к таким потрясениям. И они могут оказаться куда более печальными, что мы имеем на сегодняшний день… Я бы рад ошибиться, но я очень хорошо знаю людей.

— Так что же мне делать? — Да уж, попал дедуля, так попал!

— Пока ничего. Может быть, изменения не будут так стремительны. И у вас в запасе еще будет несколько лет… По крайней мере, я надеюсь на это! Но заклинаю вас, Гассан Хоттабович, не говорите об этом никому! Постарайтесь первым делом защитить «Стеной отчуждения» эту информацию… А еще лучше поставить юлок, который при попытке её добыть — выжжет определенные участки мозга. Это очень болезненно, но не смертельно…

— А если меня уличит в этом какой-нибудь Медик?

— Каким образом, Гасан Хоттабович? — Удивленно приподнял брови профессор. — С вашим «эталонным» состоянием знаком только я. Сравнить что было в исходной точке, и сегодняшней не сможет никто! Постарайтесь не попадать на прием к одному и тому же специалисту через существенный промежуток времени.

— Это я уже понял, — кивнул я. — Иначе он тоже сумеет прийти к подобным выводам.

— Совершенно верно! Пока вы пребывали в коме, я постарался взять у вас достаточное количество биологических проб… Простите, что не предупредил вас… — извиняющимся тоном произнес профессор.

— Владимир Николаевич, о чем разговор? Какие претензии могут быть, когда вы столько для меня сделали? Вы хотите продолжать исследования? Только негласно?

— Да, надеюсь на это, — признался Владимир Никитич. — И я хотел бы вас попросить, забегать ко мне время от времени… Если это вас не затруднит…

— Почту только за честь! — заверил я профессора. — Так что материалы для исследований у вас будут! А наше тесное знакомство ни у кого не вызовет подозрений.

— Гасан Хоттабович, вы… вы… — Виноградов так расчувствовался, что едва слезу не пустил.

— Владимир Никитич, в этом мире я обязан вам практически всем! Здоровьем, сохраненными ногами, а Аннушка мне и зрение почти вернула — катаракта почти прояснилась!

— Ох, думается мне, что по большей части, это не Аннушкина заслуга, а эффект омоложения в действии. Знать бы еще, что его запустило?

— А вот здесь, Владимир Николаевич, я вам не помощник. — Я виновато развел руками. — В ваших волшебно-медицинских делах абсолютно не разбираюсь. А вы не думаете, что это ваше воздействие на меня так повлияло?

— Исключать, конечно, я этого не буду, но вероятность такого эффекта очень невелика. Вы не первый, кого я подобным образом на ноги ставлю. Как бы то ни было, берегите себя, Гасан Хоттабович…

Оснаб вернулся быстро — и часа не прошло. К этому времени я успел привести себя в относительный порядок: Аннушка подравняла мне жиденькие волосы машинкой, сотворив на моей голове этакий «плешивый полубокс». С отросшей за пару дней щетиной я тоже расправился, как НКВД с врагами народа — убрал с глаз долой. С собой командир притащил светлую льняную пару — брюки и рубашку в мелкую голубую полоску, соломенную шляпу и пару парусиновых штиблет. Прикинув все это нам себя, я покрутился перед большим зеркалом, обнаружившемся в холле кремлевской амбулатории, и остался доволен получившимся результатом:

— Ни дать, ни взять — пенсионер союзного масштаба на заслуженном отдыхе в Гаграх!

— Очень хорошо выглядите, драгоценный вы мой! — Одобрил выбор одежды Владимир Никитич. — Не стыдно и на людях показаться!

— Такое ощущение, что ты лет двадцать скинул! — Похвалил меня командир, придирчиво оглядев со всех сторон. — И ступаешь намного легче, без напряга. И утраченная «плавность» в движениях появилась… Так держать, старина! Мы с тобой еще повоюем!

— Так это Владимиру Никитичу нужно орден вручить! — Поспешил я перевести стрелки на Медика, незаметно с ним переглянувшись. Владимир Никитич одобрительно кивнул — Действительно, никогда себя лучше не чувствовал! В теле такая приятная гибкость образовалася [1]… - Слегка «пришепетывая», произнес я, ухмыляясь и пуская «волну» руками.

[1] Цитата из м/ф «Падал прошлогодний снег». Реж. А.Татарский, 1983 г.

Но товарищ командир и профессор Виноградов моего юмора не поняли, поскольку пластилинового мультика из будущего не видели и знать о нем не знали, и приняли все за чистую монету.

— Уж починил, так починил! — произнес Петров. — Я всегда знал, что Владимир Никитич — настоящий волшебник!

— Браво, профессор! — И я громко захлопал в ладоши.

— Ну… Товарищи… Друзья… — Профессор едва не прослезился. — Вы меня просто в краску загнали. Я, вот ей-ей, ничего такого не сделал…

— Спасибо, «сынок» (А что? По возрасту он мне как раз в сыновья)! — Возле самых дверей я крепко обнял профессора.

— Владимир Никитич, вы лучший! — Дождавшись, когда я отойду в сторонку, оснаб крепко пожал руку Медику.

— Заходите, не забывайте! — На прощание произнес Виноградов. — Только в добром здравии и на своих двоих!

— Обязательно! Вы и соскучиться не успеете! — Пообещал я. На том и расстались.

Во дворе нас уже ждал черный служебный автомобиль. Хорошо, что в этот раз не «черный воронок», а обычный «седан».

— Командир, — остановившись возле машины, я не спешил в нее залезать, — посмотри какая погода? Солнце, лето… Не хочу париться в душной и вонючей машине…

— А с чего это она вонючая? — Не понял оснаб.

— Как почему? Бензин, выхлоп… Совсем не цветами пахнет… — Я вздохнул поглубже запах свежей листвы. — Воздуха свежего хочу! Тепла! Солнца… Давай пешком пройдемся? А, командир?

— Не положено… — Попытался «отбояриться» от меня оснаб стандартной отговоркой.

— Ну что ты заладил: не положено, да не положено! — слегка раздраженно пробурчал я. — Не руби на корню мое прекрасное настроение! Я ведь уже сколько у вас? Молчишь? — Специально не дал я ему рта раскрыть. — А я до сих пор ни разу в городе не был! Не будешь же ты меня все это время от мира прятать и за ручку, словно дитя неразумное, водить? — Но взглянув в его «отстраненное» лицо, все понял. — Будешь, значит…

— Хоттабыч, ну ты же сам все понимаешь… — Начал было опять читать мне «мораль» командир, но неожиданно напоролся на мою «просящую снисхождения» физиономию, отдаленно напоминающую умильную морду кота из Шрека, только лысую, дряблую и морщинистую. — Короче, ну не из Кремля же мы своими ножками пойдем? Остановимся за пару кварталов от дома, и прогуляемся, если уж невтерпеж.

— Командир, ты настоящий человек! Человечище! — Радостно произнес я, запрыгивая в салон.

Поскольку водителя не наблюдалось, я решил, что вести будет оснаб, поэтому и занял место рядом с водителем. Я не прогадал — командир действительно уселся за руль, и мы покатили «на выход» из Кремля. Все то время, что я находился в этой параллельной реальности, куда попал после своей смерти, я еще ни разу не прошелся по этим старым Московским улицам, образца 1943-го года — все на автомобиле, да автомобиле. А мне этого так хотелось! Хотелось просто до дрожи в коленях! Ведь это Москва моей молодости! Правда в сорок третьем году я был далеко отсюда… Но разве что-то решают два-три года? Даже пять? Эта та же самая Москва, где я был безмерно счастлив! Та Москва, где я был полон надежд на светлое будущее! И эта та самая Москва, где я встретил свою любовь… Останови! — неожиданно воскликнул я, едва не перепугав до икоты оснаба.

Ну, перепугав, это я конечно передергиваю — напугать командира, это еще постараться надо… Но я, видать, постарался.

— Офонарел? — Машина, истошно взвизгнув тормозами, резко остановилась, и я едва не высадил лбом лобовое стекло — никаких ремней безопасности и в этом времени и в помине не было. — Чего чудишь, старый? — Петр Петрович повернулся ко мне, едва не пожирая глазами. — Угробиться решил?

— Больно, сука! — Я потер стремительно растущий на лбу «рог». В голове шумело, а шишак болезненно пульсировал.

— Еще бы! Хорошо, что стекло крепкое… Что случилось-то? — обеспокоенно спросил он. — Ты как будто самого Господа Бога увидал?

— Вон в том доме, — я указал на противоположную сторону улицы, — моя благоверная… Глафира Степанна, упокой Господь её душу, жила… — И по моей бритой щеке прокатилась одинокая слезинка. — Сколько раз я её до этого дома провожал… что и не упомнить… А как мы с ней целовались украдкой в вечерних сумерках, чтобы её батька с мамкой не заметили…

— Слушай, Хоттабыч, так она же… — И он осекся, как-то испуганно на меня поглядывая.

Какой же я дурак! Ведь она и вправду жива! Пусть не она, а её двойник… Ведь существовал же мой… И я рванулся «на выход» — только ткань рубашки затрещала.

— Ты куда это собрался, старый дурак? — Рука командира крепко держала меня за ворот. — Уж не к благоверной ли своей, намылился? Можешь не отвечать — сам вижу! И мне для этого тебе даже в башку залезать не нужно!

Я дернулся, но оснаб держал крепко, да и ткань рубашки оказалась выше всяких похвал — выдержала, не порвалась.

— Подумай, Хоттабыч, кто ты сейчас? — Охладил мой командир. — Ты совсем не тот молодой офицер, красавец и герой войны, кем был семьдесят лет назад! Ты старый и дряхлый старикан! — Он намеренно бил по самому больному, чтобы охладить мой «грудной пожар» — И ты что ты ей скажешь? Здрасьте, я ваша тётя? Вернее, деда! Ты только девчонку испугаешь… Ведь сколько ей сейчас? Восемнадцать-двадцать?

— Я понял… — глухо произнес я, а в груди сильно защемило. — Спасибо, командир… Бес попутал…

— Да не бес это, Хоттабыч, — я увидел в глазах командира какую-то затаённую печаль, — это любовь… Только теперь эта любовь для тебя — недостижима… Прости, старина, но теперь она… Не для тебя…

— Но я же могу её просто увидеть? — с надеждой спросил я. — Хотя бы мельком? Не затевая разговоров, не заходя в гости? Как обычный прохожий?

— Предлагаешь, подождать её? — спросил оснаб. — А если она так и не появится?

— А вдруг? Давай пройдемся по улице, немного постоим… Посидим немного на лавочке… И если её не увидим…

— Продолжим в следующий раз? — ехидно поинтересовался оснаб.

— Ты все-таки лазаешь у меня в голове, командир! — Я по-дружески ткнул его кулаком в плечо.

— Да у тебя на лбу все написано! Вот такими буквами! — Рассмеялся Петров. — Ладно, пойдем уж, прогуляемся…

— Командир… — Я сглотнул комок, вставший в горле, и попытался вновь «вывалится» на знакомую до боли улицу. Но был опять остановлен Петровым.

— Не спеши, старичок! — Оснаб вытащил из перчаточного ящика наручные «командирские» часы. — Примерь-ка вот эту вещицу.

— Зачем? — удивился я, принимая дорогой «подарок» из его рук. — Мне форсить уже поздно…

— Примерь-примерь! — Настаивал на своем оснаб. — Это не простые «котлы» [2], а очень даже особенные!

[2] Котлы — часы (тюремно-лагерный жаргон). В лагерях для заключенных, занятых на шумных стройках, о перерыве на обед, а также о начале и окончании работы оповещали с помощью списанных с кухни котлов. В такую посуду звонили, как в колокола. Тогда это слово обрело особенный смысл. Со временем оно стало использоваться вне контекста и перешло в жаргон.

— И чем же? — застегивая кожаный ремешок, поинтересовался я.

— Это самый мощный из известных на данный момент блокираторов Силы, — пояснил оснаб. — Новейшая разработка! Сам понимаешь, что лучше перебдеть. А то тебе буденовку от встречи с молодой благоверной сорвет — и порушишь, нахрен, всю округу!

— Да я… Я буду держать себя в руках! Обещаю, командир! Ты же знаешь, мое слово — кремень!

— Знаю, — спокойно кивнул оснаб, но и подстраховаться не помешает!

Мы вышли из машины и медленно перешли дорогу. Я во все глаза пялился на две девичьих фигурки, которые пропалывали от сорняков большие клумбы, на которых «колосилась» обычная сельская «культурка». Я запоздало вспомнил, что в феврале 1942-го года московские газеты стали призывать горожан активнее заниматься садоводством и огородничеством. Для этого москвичам рекомендовалось использовать даже балконы жилых домов. Вместо плюща и настурций окна городских квартир предлагалось обвить обыкновенным горохом. Газоны же во дворах по весне засевать не красивой, но абсолютно бесполезной травкой, а съедобной зеленью — лучком, укропчиком и петрушкой.

Москвичи охотно вняли этим призывам. Уже в мае-июне город превратился в большой огород. Люди копали грядки, где попало и как попало. Даже в самом центре города, в Газетном переулке, жильцы близлежащих домов умудрились продырявить в асфальте дырки и разбить несколько грядок. Милиция смотрела на эти вольности сквозь пальцы.

Мы медленно подходили все ближе и ближе. И вот, наконец, одна из девчушек повернулась…

В груди гулко бухнуло, в ногах появилась предательская слабость… Но нет, это была не она. Я пригляделся и с трудом узнал соседку-подружку своей благоверной — Катю Зеленцову, если я правильно помню… Сколько лет-то прошло!

Девчонка бросила на нашу с оснабом парочку, медленно приближающуюся к ним по тротуару, быстрый взгляд и тут же отвернулась. Видимо для молодой девчушки наш старперный состав не представлял особого интереса.

— Глаша, — звонко позвала она подружку, — может еще и фасоль посеем? Места хватит…

Вторая девчушка оторвала голову от импровизированной грядки, в которую была превращена цветочная клумба. Вот тут мне основательно «поплохело»: в глазах потемнело, дрогнувшие ноги реально «просели» и «переплелись» между собой. И я, всей своей костлявой тушкой, грохнулся на землю рядом с возделанными грядками. Только кости хрустнули! А с головы слетела моя соломенная шляпа и покатилась этаким веселым колесом вдоль дороги. Уж на что у оснаба реакция неплохая, но поймать он меня до падения не успел…

— Ай! Ох! Дедушка! — Девчонки синхронно взвизгнули от неожиданности, а затем вместе кинулись ко мне.

Но первой успела Глаша, опустившись рядом со мной на коленки:

— Дедуля, что с вами? Вам плохо? Может, Медика срочно вызвать?

Я поднял глаза, в которых до сих пор еще все вращалось, словно я крутился на карусели, раскручивающейся все быстрее и быстрее:

— Кто ты, прекрасное создание? Я верно умер и попал в рай? А ты тот самый прекрасный ангел, которого я так долго ждал? — Банально, да… Но никаких других слов в мою ошеломленную голову и не пришло. Ну, как объяснить охватившие меня чувства? Как высказать? Когда самый близкий и любимый человек, которого ты уже никогда в жизни и не надеялся увидеть хотя бы на мгновение, оказывается совсем рядом… Только руку протяни… Да передо мной весь мир перевернулся и встал с ног на голову! Не описать это словами… никак не передать… А уж что творилось у меня на душе…

— Ох, скажете тоже, дедушка! Рая нет! Как и ангелов с богом! — Ответила моя красавица, задорно тряхнув головой, что туго заплетенные косички разметались по её плечам. Ну да, ничего другого я и не ожидал — сейчас все спортсменки-комсомолки, вспомните ту же Медичку Аннушку… А ведь ей сейчас, действительно, еще и восемнадцати нет! Мы встретились только после войны — в сорок шестом, когда я на побывку в Москву приехал. Какая же она молоденькая сейчас! И у меня в груди заломило еще сильнее. — Дедушка! Дедушка! — Затормошила она меня, увидев посеревшие губы и закатывающиеся глаза. — Медика…

— Сейчас пройдет, Гл… Внучка! — просипел я, собирая все силы в кулак. Не хватало мне еще сейчас посторонних Медиков. — Уже лучше! Уже проходит! — забормотал я, пытаясь подняться.

— Гасан Хоттабыч, ты как? — Присевший рядом со мной корточки оснаб, заглянул мне в глаза.

— Нормально, Петр Петрович… — Меня действительно уже отпустило. — Подняться поможешь?

Командир немного помедлил, но видимо цвет, вернувшийся к моему посеревшему лицу, помог ему принять решение.

— Держись, старина! — Я оперся на его подставленную руку, девчонки тоже подхватили меня под локти с двух сторон, и совместными усилиями я был водружен на ноги.

— С вами точно все хорошо, дедушка? — С участливым волнением спросила Глаша.

— Вам в больницу обязательно надо, дедушка! — подключилась к подружке Катя, которая сбегала и принесла мне мою потерянную шляпу. — В вашем возрасте здоровье нужно беречь!

Ох, ё! А тоя не в курсе! Да, старость — не радость!

— Спасибо, красавицы! — Я улыбнулся, взял шляпу и с тихой грустью вновь посмотрел на мою, вновь юную и живую супругу. Я опять утонул в её бездонных зеленоватых глазах. Я был готов так стоять и смотреть на нее целую вечность.

— Спасибо, девчата! — Поблагодарил моих «спасительниц» и оснаб. — Не переживайте за дедушку — я его сейчас в больницу отвезу.

— Правильно, товарищ! — произнесла Катя. — Пусть его настоящий Медик осмотрит. Мало ли, сотрясение мозга какое! Вон как он об землю со всего маху шмякнулся! Мог еще и сломать что-нибудь! У нас соседка — баба Алевтина, недавно тоже шмякнулась и шейку бедра себе сломала… — тараторила Катюха, но я её совсем не слышал. Передо мной стояла лишь одна… она… единственная… И во всем мире никого больше не было…

— Обязательно покажем нашего неуклюжего дедулю Медику! — Заверил Катю оснаб и потянул меня к машине. — Вы молодцы, девчата!

Я буркнул что-то невразумительное на прощание, взбаламученные мысли до сих пор носились галопом в моей ошарашенной голове, пробуждая к памяти давно забытые образы моей потерянной навсегда жизни. Совместной жизни, которой уже, наверное, не будет никогда…

— До свидания дедушка! — Попрощалась со мною Глаша. — Будьте в следующий раз осторожнее!

Я покивал, и поплелся поддерживаемый под руку Петровым через дорогу. Возле машины оснаб остановился. Я оперся рукой о нагретый капот машины и с тоской уставился на девчонок, вновь вернувшихся к своим грядкам.

— Ну и отчебучил ты, старый! — Покачал головой оснаб, вынимая из кармана папиросы.

— И мне дай закурить, — хрипло попросил я, протягивая руку.

— Ты в норме, Хоттабыч? — поинтересовался командир. — А то видок у тебя был — краше в гроб кладут!

— В норме… уже… вроде бы… — Отозвался я, хотя меня еще немного потряхивало.

Оснаб вновь внимательно меня осмотрел и, видимо, остался доволен этим осмотром.

— Держи. — Он протянул мне папиросу, и мы вместе закурили. — Теперь понял, о чем я тебе хотел сказать? — После недолгого молчания спросил он меня.

— Я знал… — Кивнул я. — Только не ожидал, что это будет так…

— Больно? — догадался Петров.

— Да, больно… — согласился я. — И тяжело… Но… понимаешь, я был счастлив в этот момент… Я увидел её… её улыбку… услышал её голос… еще раз… И это настоящее чудо! Теперь мне и помереть не страшно!

— Но-но! — Оснаб шуточно сдвинул брови. — Отставить помирать, Хоттабыч! Нам с тобой еще фрицам бока намять, как следует, нужно! А вот потом и помирать не страшно!

— Есть отставить помирать, товарищ командир! — Я «козырнул», приложив кончики пальцев к полям соломенной шляпы. — Мы еще вздрючим этих гребанных утырков, как следует!

— Как ты сказал, утырков? — переспросил оснаб, видимо, незнакомый с таким «термином».

— Да какая разница, — пожал я плечами, — фрицы, нацики, шайтаны…

— Ну, это-то, я, как раз понял, — улыбнулся оснаб. — И мне нравиться твой боевой настрой! Так держать, старина! Хоть и трудно нам всем придется!

Мы уже докурили и собирались садиться в машину, когда вдруг меня кто-то неожиданно окликнул:

— Гасан Хоттабович! Постойте! Подождите немного…

Я обернулся и увидел спешащего к нам Вильяма Карловича Шильдкнехта — историка военного училища, в котором я не проучился и двух дней. И разрушил, до основанья… И, по всей видимости, оставил без дополнительного заработка этого достойного человека.

— Ох… Успел… — Задыхаясь, произнес старичок, остановившись возле машины. — Это… все-таки… вы… И вы живы!

— Вильям Карлович, а вы здесь какими судьбами? — с удивлением произнес я, не ожидая здесь встретить никого знакомого. Да и не было у меня в Москве сорок третьего года никаких знакомцев. А вот на тебе — сподобился. Правду, видать, говорят, что земля круглая.

— Я тут недалеко был… — немного переведя дух, ответил историк. — Гляжу: вы не вы? Я ведь и знать не знал после того жуткого землетрясения, выжили вы или нет. От школы-то и камня на камне не осталось! Просто страх какой-то! Мне позвонили из руководства, и сказали, что пока не найдут нового здания для школы, лекции отменяются. Ох, извините, — Вильям Карлович, заметив оснаба, замершего с другой стороны машины, слегка приподнял фетровую шляпу, которая от быстрого бега съехала на затылок, — не представился: Вильям Карлович Шильдкнехт. Историк, доцент, преподаватель… Вернее бывший преподаватель, вот этого вот «юноши».

Интересно, а Шильдкнехт, выходит, с оснабом не знаком? Иначе, зачем ему так расшаркиваться? А вот командир, похоже, знает старого историка, только вида не подает. Уж я-то своего командира успел отлично изучить за долгие годы общения и дружбы.

— Петров, Петр Петрович! — В свою очередь наклонил голову оснаб. — Родственник этого вот столетнего «юноши», — Петров улыбнулся, — правда дальний.

— Вильям Карлович, так вы что же, совсем теперь без подработки остались? — С сочувствием в голосе, произнес я.

— Да и пусть с ней, с этой подработкой! — отмахнулся историк. — Я тут попробовал, грешным делом, последовать вашему совету… И знаете, что, Гассан Хоттабович?

— И что же? — с интересом спросил я старика.

— И получилось! У меня все получилось! Мне теперь и никой подработки не нужно! Знали бы вы, какие люди ко мне в очередь записываться начали? Не просите, не могу сказать! — Не дал мне и рта раскрыть Вильям Карлович. — Я… просто в шоке… Я и не думал, что мой слабенький Дар, может произвести настолько сильный фурор!

Пока доцент тарахтел, у меня в мозгу созрел «коварный» план, как «без зазрения совести» воспользоваться его Даром к собственной пользе и выгоде. Ну, к тому же, он сам предлагал, даже настаивал…

— Так вот, я это все к чему? — наконец подытожил Шильдкнехт. — Гасан Хоттабович, не откажите… Позвольте мне вас как-нибудь отблагодарить! Отказа я не приму! Для начала хочу пригласить вас к себе на ужин! Правда, ужина еще нет… — Немного затупил доцент. — Я же не ожидал, что вас встречу… Но он будет, обязательно будет! — Продолжал нести «пургу» благодарны и счастливый старичок-историк. — Вы во сколько сможете? В пять? В шесть, в семь? Назовите любое время!

— Петр Петрович? Мы сможем? — Я умоляюще взглянул на оснаба. — Не хочется хорошего человека обижать!

— Хорошо, — согласно кивнул Петров. — Только адрес сообщите.

— Вильям Карлович, ничего если мы вдвоем заявимся? — спросил я историка. — Не объедим?

— Да что вы? Какое? — Всплеснул руками Шильдкнехт. — Это мне в пору мне вас кормильцем называть! Но ужин — не главное! Вы сами не надумали внести некоторые изменения в ваше, несомненно мужественное, но слегка увядшее лицо?

— Это вы о чем? — С любопытством подтянулся к разговору оснаб.

— Вильям Карлович — Силовик-Тератоморф…

— Тератоморф? — переспросил оснаб. — Никогда раньше с такой специализацией не встречался. Даже не слышал, — признался он.

— Это очень редкий Дар, — ответил я. — Я тебе попозже объясню, а то «на пальцах» довольно проблематично…

— Хорошо, — не стал настаивать Петров, — попозже, так попозже.

— Вильям Карлович, скажите…

— Да-да, — поспешно отозвался историк, — я весь в внимании, Гасан Хоттабович!

— Помните, тогда в классе, вы сказали, что легко можете вырастить на голове Толоконникова пару лосиных рогов? — Напомнил я доценту тот курьезный случай. — Это не преувеличение? Это действительно так?

— Гасан Хоттабович! — Едва не выпал «в осадок» историк. — Вам-то зачем лосиные рога? Уверяю, они вам совсем не пойдут! Да они еще и тяжеленные! Ваша шея не выдержит такой нагрузки!

— Вильям Карлович, Господь с вами! — Я едва не рассмеялся в голос. — Какие рога?

— Тогда зачем вы интересовались? — Старый немец не знал, куда ему деваться от смущения.

— Мне не нужны рога, — произнес я. — Но мне нужны новые зубы. Своих-то у меня… — Я вынул изо рта вставную челюсть. — Не офталофь фофсем! — прошепелявил я, после чего втолкнул протезы на место.

Спросите, и зачем я затеял эту левую аферу? Ведь у меня и без того прорезались свои зубы, «новые-кленовые», молоденькие? Ну так, сколько они еще лезть будут? А я уже и так вставной челюстью с превеликим трудом пользуюсь! Больно! Да и десна кровоточат неслабо А что дальше будет? Я элементарно не смогу скрывать растущие зубы. По крайней мере от командира. Но ведь и другие, в конце концов, обратят на это внимание. И тогда прости-прощай вся «анонимность», а я не хотел огласки. Профессор Виноградов сумел мне объяснить за последствия такого вот омоложения… А тут раз и в дамки, да к тому же еще и железобетонное «алиби»!

— Зубы? — задумался Вильям Карлович. — А что? Почему бы и нет! Думаю, что можно попробовать! Объекты невелики — моего слабенького Дара должно хватить с лихвой! Ведь это еще какая обширная область для работы открывается? — Прямо-таки впал в «благословенный экстаз» Шильдкнехт. — Отращивать новые зубы! Это ж надо было до такого додуматься? Ведь даже Медики такого не умеют! Гасан Хоттабович, вы просто кладезь полезных советов! Я вам по самый гроб жизни буду долж…

— Прекратите-прекратите, Вильям Карлович! — остановил я вновь рассыпавшегося в благодарностях старого немца. — Пользуйтесь на здоровье!

— Таки я вас сегодня жду на ужин! — напомнил историк. — В пять удобно?

Я переглянулся с оснабом, и тот незаметно кивнул.

— Вполне!

Доцент вынул из внутреннего кармана записную книжку и карандаш. Быстро нацарапал адрес, вырвал лист и протянул его мне. Приходите, Гасан Хоттабович! И родственника своего берите! Изольда Робертовна — это моя супруга, будет просто счастлива! — Вновь расшаркался Вильям Карлович, после чего мы попрощались и разбежались каждый по своим делам.

— Интересный субъект, — оснаб завел машину, выжал сцепление, врубил передачу, и мы покатились по дороге, — видел я этого старичка в училище.

— Я понял, что ты его знаешь, а он тебя нет.

— А не надо нашему брату перед всеми светиться, — произнес командир. — Как ты сказал называется его специализация? — неожиданно спросил он.

— А то ты не запомнил? — Я ехидно прищурил один глаз. — Никогда не поверю, чтобы контрразведчик твоего уровня, тупо не запомнил интересующую его информацию. Меня проверяешь? Решаешь, не прогрессирует ли у старика склероз или старческая деменция?

— А вот старческий трындежь у тебя точно прогрессирует! — огрызнулся оснаб. — Ничего я не проверяю — я просто поддерживаю дружеский разговор, — пояснил он. — Вроде бы так обычные люди себя ведут?

— Ну мы-то — необычные! — хохотнул я. — Поэтому в жопу твои «нормальные» разговоры! Я — безумный старик из другого мира, а ты — гребаный Мозголом, который бошках простых людей, как в своем чулане роется! И это, по-твоему, нормально?

— Ну до чего же ты едкий старикашка! — расхохотался оснаб. — Неужели я таким же в старости стану?

— Проехали, товарищ командир! Ты уже одной ногой с нами, со старыми брюзжащими стариками!

— Ладно, к делу! — Тон оснаба стал донельзя «сухим» и «официальным». Что это еще за Тератоморф?

Я как мог, постарался донести до Петрова все нюансы редкого Дара старика-историка.

— Ничего не понимаю, — выслушав мою тираду, произнес оснаб, — как человек с таким ценным Даром мог просочиться мимо нашего ведомства? Ведь, если ты все правильно мне рассказал, он может так изменить внешние физические параметры, что мать родная не узнает?

— Черт возьми, действительно! — Довод оснаба оказался очень значительным. — Ну не мог Силовик с такими-то возможностями, пусть даже и со слабым Резервом не стоять на учете в НКВД! — продолжал он развивать свою мысль. — Ведь он может так любому бандиту поправить… Либо новую личину вырастить…

— Ага, — поддакнул я, — например, твою полную копию… Ведь это какой простор для диверсионной работы в тылу врага!

Мы с оснабом, не сговариваясь, переглянулись

— Правильно мыслишь, Хоттабыч! — похвалил меня командир. — Мозги-то еще работают! Не заржавели!

— Но с другой стороны, — я продолжил развивать свою мысль, — в том бардаке, что после Гражданской творился, и более интересные специалисты могли «на дно осесть». Я с нашим историком в училище имел подробнеший разговор. В свое время его Дар никого не заинтересовал. Во-первых — слабый, а во-вторых — бесполезный…

— Ну, это смотря, как поглядеть…

— Верно! Но Вильям Карлович в своем Даре давно разочаровался…

— Думаешь, никакой подоплеки? Просто проморгали старика?

— Склоняюсь именно к этой мысли.

— Черт! — в сердцах воскликнул оснаб. — Какого спеца "похоронили"! Какого спеца!

Добравшись «до дома», если считать домом квартиру, выделенную оснабу Наркоматом Обороны, я оценил, где мне предстояло провести некоторое время, покуда высокое руководство не решит, как со мной быть. Сразу от входной двери почувствовался «нежилой дух» помещение. Нет, вы не подумайте чего, все было чисто и аккуратно — даже пыли не наблюдалось. Видать, убирает кто. Но чувствовалось, что в этой квартире жильцы появляются лишь от случая к случаю, и постоянно не живут.

Ну, что ж, хоромы вполне себе в духе «сталинского ампира»: просторные четыре комнаты с вычурной лепниной под потолком — большая столовая, кабинет и две спальни. И огромная кухня, так что есть, где развернуться. Вся мебель солидная, «тяжелая», из темного дерева. В общем, на века делалась. Больше всего меня умилил расположенный возле стены в гостиной массивный кожаный диван с высокой спинкой, выполненной в стиле «каретной стяжки». Круглые подлокотники, а над самой головой — полочка со встроенными в нее часами. Вот один в один, как у родителей моей благоверной…

Я украдкой смахнул слезу, чтобы командир не заметил. А то опять заведет свою «шарманку» о «сентиментальном старичье». А не такой уж я и сентиментальный! Я шмыгнул носом, прогоняя «слезливое настроение». А вдруг… Если предположения Владимира Никитича подтвердятся… И я действительно молодею… Может к сорок шестому году я успею прийти в какую-никакую «норму»? Если, конечно, раньше не отдам концы — война ж, как-никак! И удастся ли мне выжить… Так, все! Хватит об этом! Делай, что должно, и будь, что будет! А там поглядим-посмотрим.

Даже вернувшись в квартиру, оснаб отчего-то не находил себе места. Ну не шел у него из головы разговор с историком Шильдкнехтом. Вот не шел, и все тут! Не складывалась у командира мозаика!

— Хоттабыч, ну ты сам посуди, — командир «мерил» гостиную, нервно мечась из угла в угол, — как можно было пропустить такой редкий Дар? Это же настоящее головотяпство! Или вредительство! Что много хуже… Надо взглянуть на личное дело этого Вильяма Карловича, и выяснить, какой, сука, недоделок, курировал этого немца. И кто характеристику писал, рекомендации давал…

— А ведь он реально должен был десять кругов ада пройти…

— Их девять, — ненавязчиво поправил меня оснаб. — Если мы о кругах Данте?

— Ах, да, извини, запамятовал, — отмахнулся я от командира. — Не суть, на каком из девяти или десяти кругов нам с тобою черти будут пятки прижигать…

— Но то, что проверять нашего старичка должны были со всей тщательностью, продолжил оснаб, — бесспорно! Это же Силовое отделение военного училища, а не пансионат благородных девиц!

Командир подошел к телефону и принялся куда-то названивать. Я же, тем временем, продолжал постепенно осматриваться. То, что в квартире кто-то постоянно наводил приборяк, сомнению не подвергалось — слишком все вокруг чисто и опрятно. И навряд ли это делает сам Петров: чтобы навести «идеальный блеск» в таких вот апартаментах, нужно неслабо так заморочиться и потратить кучу времени, которого у оснаба нет. На кухне я обнаружил стоявшую на плите кастрюльку еще теплыми макаронами по-флотски и нарезанный свежий хлеб, накрытый полотенцем, с вышитыми петухами. Похоже, что за всем следит приходящая домработница, иначе, когда бы командир еще и пожрать успел приготовить — мы с ним все это время вместе были. Ну, разве что, когда он мне за одеждой гонял.

— Ты это, Хоттабыч, — Петров, поговорив по телефону, появился на кухне, — если отобедать хочешь — не стесняйся…

— Да как-то не голоден, — мотнул я головой, — профессор в больничке от пуза накормил. А вечером у Карловича на званом ужине оторвемся — вот и будет у нас «праздник живота»!

— Не выходит у меня этот твой Карлович из головы, — признался оснаб. — Такое вот поганенькое ощущение, что-то нечисто здесь…

— Все может быть. — Я покивал головой: чему-чему, а профессиональному нюху командира я безраздельно доверял. Он иногда в самых обыденных вещах такое подмечал, что я просто диву давался. И, как ни странно, в большинстве случаев оказывался прав. Осечки тоже, конечно, случались, но их было мало.

— Я озадачил пару человечков, — произнес оснаб, — чтобы покопались, как следует, в этом дерьме. Чтобы придирались и подвергали сомнению каждую букву и каждое слово в этом деле. Думаю, ближе к вечеру, перед походом к этому милому дедушке-историку, какая-никакая информация, а пройдет.

Информация, действительно, прошла: в деле поволжского немца Шильдкнехта, Вильяма Карловича, датированного тридцать седьмым годом, ни словом, ни полусловом не упоминался его уникальный Дар Тератоморфа, а вместо этого был указан самый низший класс Медика. Некий лейтенант Синицын, Мозголом из НКВД, проводивший, согласно предоставленным документам Ментальное воздействие на историка, был на данный момент недоступен — с самого начала войны он считался без вести пропавшим. И именно тот же Синицын, но уже старший лейтенант, в тридцать девятом году проводил «собеседование» с Шильдкнехтом при устройстве старичка преподавателем в Силовое отделение училища.

— Не нравиться мне все это! — ворчал оснаб. — Дар не определил! Без вести пропал!

— Война, Петрович! — напомнил я командиру. — С каждым может приключиться…

Но оснаб не успокоился, и какими-то обходными путями (поскольку от училища не осталось камня на камне) сумел выйти, сидя «на телефоне», на генерал-майора Младенцева. Но подробнейшим образом расспросив и его, Петров так и не пришел ни к какому выводу — Семен Иванович характеризовал историка только с положительной стороны, и ни каком, а тем более уникальном Даре тоже ничего не слышал.

— Да и мне и слышать ничего не надо, — заявил в трубку генерал, — у меня на него целое «досье»… Вашей же, кстати, конторой, и проверенное!

— Знаем мы таких проверяльщиков! — буркнул оснаб. — За ними глаз, да глаз…

— Ох и подкузьмил ты мне Петр Петрович со своим перезрелым курсантом! — Не выдержал Младенцев, и сурово попенял командиру. — Все, что нажито непосильным трудом, в одночасье развалить…

— Командир, — толкнул я в бок оснаба, припомнив некую «деталь» моего обучения, — спроси, как нам старшего наставника Болдыря найти?

— Слушай, Семен Иванович, — понятливо кивнул Петров, — а как бы мне с твоим старшим наставником Болдырем поговорить? Есть у меня к нему пара вопросов.

— Так это, нет его сейчас в Москве. После того, как твой всесильный старичок все развалил, я Никанору Фомичу недельный отпуск выправил. У него мать-старушка совсем плоха. А пока нам новое место под училище не выделят, тут и делать-то особо нечего. И курсантов тоже по домам, кроме… — Из трубки донесся такой сочный мат, что оснаб её подальше от уха отодвинул, чтобы «слюной не забрызгало».

— Спроси еще, — пользуясь моментом, шепнул я, — он сам Болдыря отправил, или…

«Дослушав» матюки «до конца», оснаб вновь поднес трубку к уху и спросил генерала:

— Понимаю, Семен Иванович, какой это для тебя удар! Только я вот что еще хотел спросить: ты Болдыря сам в отпуск отправил, или он напросился?

— Я давно об этом думал… — как-то неуверенно произнес генерал.

— Значит, все-таки, напросился, — констатировал он.

— Да какая разница, Петр Петрович? — послышался из динамика густой бас Младенцева. — Ему все-равно сейчас заняться нечем — так лучше пусть больную матушку проведает! Потом не до того будет…

— Спасибо, Семен Иванович! Сильно помог! — не стал «расстраивать» Младенцева Петр Петрович.

— И тебе, Петр Петрович не хворать! — попрощался генерал-майор. — И этому своему, «потрясателю земели Московской», тоже привет передавай! Такой Дар как у него — точно Родине пригодится!

Оснаб положил трубку и вопросительно уставился на меня:

— Колись, старый, чего рожа такая «ехидная» и довольная? Словно втихаря цельный пуд меда в одно рыло выхлебал?

— Я тут моментик один припомнил… — Сообщил я ему, а после в касках рассказав, как доцент-историк одним мановением руки «зарастил» рот курсанту Толоконникову.

— Это я уже слышал, — кивнул оснаб, — а Болдырь здесь каким боком вписался?

— Ха, а таким: в процессе «экзекуции» курсанта Толоконникова, в класс заглядывал старший наставник Болдырь! И у него, все это «непотребство» никаких вопросов не вызвало! Понимаешь, товарищ оснаб?

— Кажется понимаю: он знал о его Даре?

— В яблочко! — Я громко хлопнул в ладоши. — Никто не знал: ни НКВД, ни начальник училица… А Болдырь знал! Он даже в лице ни на грамм не изменился! Хотя, был бы должен!

— И его этот «скоропостижный» отъезд, — резюмировал Петров. — Все это очень странно и не понятно!

— А возможно, все это — лишь цепь случайностей!

— Слишком много случайностей на один квадратный сантиметр, — покачал головой оснаб. — А когда их так много — обязательно жди беды!

— Ну мы же из-за этого не откажемся от вкусной жрачки? — недовольно поинтересовался я.

— Зачем? — удивился оснаб. — Это нам только на руку! Изучим ситуацию изнутри.

— Только ты раньше времени не барагозь, командир! — попросил я Петрова. — Пусть он для начала мне зубы новые вырастит! А потом уже и начинай свои «скандалы, интриги, расследования»! И еще прошу, учитывай такой момент, что Вильям Карлович, совсем невиновен во всех тех грехах, к которым мы его тут с тобой заочно «приговорили». Он, в общем-то, отличный дедок!

На том и порешили. Время за этими «умозрительными выкладками» пролетело незаметно. Пора было ехать к гостеприимной семейке Шильдкнехтов. Движения на дорогах нынешней столицы практически не было, поэтому до указанного историком адреса мы долетели практически в мгновение ока. Едва мы только зашли в подъезд, дверь квартиры доцента, расположенная на первом этаже двухэтажного дома, распахнулась. Словно радушный хозяин с нетерпением ждал этого момента, поглядывая в окно, выходящее во двор. Видимо, так он нас и «выпас».

— Гасан Хоттабович! Петр Петрович! — Встретил нас на пороге квартиры Вильям Карлович широкой и «лучезарной» улыбкой во все тридцать два… Или сколько там у него осталось? Еще бы в косоворотке с хлебом-солью выперся б — вообще был бы «атас»! Но Шильдкнехт — немец, поэтому — мимо. Я, хоть и не против гостеприимства, но и меру надо знать! И пусть, как он считает, я для него столько всего сделал, но зачем так-то «прогибаться»? Неожиданно широкая улыбка немца показалась мне насквозь фальшивой, а блестящие масляные глазки сверкали презрением и настоящей ненавистью.

Я даже головой помотал, чтобы отогнать подальше этот «глюк». Вот что значит весь вечер подозревать человека во всех смертных грехах! Поневоле всякая фигня мерещиться будет! Наваждение отступило, и Вильям Карлович вновь превратился в того самого добродушного престарелого доцента, с которым я познакомился в училище. И который меня тогда здорово выручил.

— Проходите, гости дорогие! — провозгласил старичок, когда мы добрались по небольшой лестнице до его дверей. — Мы вас заждались уже!

— Вильям Карлович! — Я тоже улыбнулся (ну как я мог на него так плохо думать?), пожал его протянутые ко мне руки, и прошел в квартиру. — мы, вроде как, и не опоздали…

— Да-да, я знаю! — Мелко закивал седенькой головешкой старичок, пропуская мимо себя оснаба и закрывая за ним дверь. — Но уж так не терпится отблагодарить вас, Гасан Хоттабович! Ведь вы мне, можно сказать, второе дыхание открыли! Вернули веру в себя! Выходит, и старый Вильям еще на что-то годиться!

— Вы меня перехвалили, Вильям Карлович…

— Позвольте, совсем нет! — Шильдкнехт принял у нас с оснабом головные, уборы и водрузил их на полку в прихожей. — Сколько я для вас ни сделаю — всего будет мало! Я сегодня, только за один день… Ох, нет, старая я калоша! Я ведь теперь и чужие тайны хранить должен! Своих, так сказать, пациентов! Поэтому прошу простить… Кстати, Гасан Хоттабович, не желаете перед ужином попробовать «процедуру»?

— Это вы о зубах, Вильям Карлович? — с надеждой спросил я. Уж очень меня в последнее время напрягали эти самые чертовы зубы! Десна совсем распухли, и терпеть собственные «квакушки» стало совсем не выносимо!

— Совершенно верно, мой друг! — обрадовал меня Шильдкнехт. — Так вы не против?

— Просто мечтаю об этом! — честно признался я. — Вот уже последних лет тридцать.

— Тогда пройдемте в мой кабинет! — пригласил меня доцент. — К тому же это не долго и не больно! Сила-с…

— А мне можно посмотреть? — напросился Петров.

— Конечно, не вижу в этом никаких препятствий! — расшаркался немец. — Но это совсем неинтересная и незрелищная «операция». Но если вам угодно…

Мы прошли в маленький кабинет доцента-историка. Даже невооруженным взглядом было видно, что кабинет был в срочном порядке переоборудован из обычного, в этакую «смотровую», как у медиков.

— У меня тут несколько тесновато… — смущенно произнес новоявленный практикующий Силовик-Тератоморф. — Но это долго времени не займет… — Он быстрым движением сдвинул в сторону деревянный каркас ширмы, за которой, видимо, должны раздеваться особы женского пола. — Теперь точно поместимся!

Усадив меня на табурет, поставленный рядом со столом, за который с донельзя «глупым» видом и уселся наш кудесник, Вильям Карлович произнес:

— Выньте из рта ваши протезы, Гасан Хоттабович. Они вам больше не понадобятся!

Его бы слова, да Богу в уши! Как же я мечтаю от них избавиться!

Оснаб, не ставший заходить в маленькое помещение кабинета, застыл у раскрытой двери, привалившись к косяку. Его тоже интересовало происходящее в кабинете действо, с сугубо профессиональной стороны.

Я вынул протезы и, зажав их в ладони, приготовился ждать чуда. И оно случилось, но настолько незаметно и буднично, что на первых секундах я его даже не заметил, поскольку все происходящее было абсолютно безболезненно! Да я даже рот не открывал! Раз: престарый Силовик-окудник положил свою сухую прохладную ладошку, пахнущую отчего-то валерьянкой, на мой сморщенный рот. Я даже не увидел «потока» Силы, видимо, тактильным контактом Силовик компенсировал свой невеликий Дар. Мои голые десна вдруг сильно зазудели, а во рту неожиданно стало «тесно». Вильям Карлович одернул руку, а я провел языком по деснам…

— Черт возьми! — не сдержал я изумленного возгласа и полез в рот пальцами.

Они были… Представляете! Все мои потерянные десятилетия назад зубы были на своих законных местах! Я подскочил с места и кинулся к большому зеркалу, подвешенному к стене. Причем, судя по выгоревшим пятнам на обоях и темным местам, здесь когда-то стоял шкаф, который лишь недавно убрали, а на его место поместили большое зеркало. Видимо, для таких вот ошеломленных эффектом проявления Силы чудиков, как я. Я разглядывал свои новые зубы в зеркало, открыв рот. Неверяще щупал их пальцами, пытаясь раскачивать. Но они сидели как влитые! Это были настоящие «живые» зубы! Мои! Причем попутно Вильям Карлович каким-то образом умудрился «залечить» и ранку на нижней челюсти, там, где намечалось два резца. Это его «преобразование живых тканей» — Тератоморфизм — убойная штука. Если пораскинуть мозгами, можно такие штуки отчебучивать… А ведь прав оказался оснаб, ну не мог такой уникальный Дар просто так «затеряться»! Без веских на то причин! Здесь явно потягивает чем-то нехорошим! Нужно держать ухо востро! Хотя, возможно у нас с командиром обычная профессиональная трансформация и паранойя — во всех видеть потенциального врага.

— Вильям Карлович, вы просто кудесник! — Прогнав из головы черные мысли, я натянул на лицо добродушную улыбку. Да мне и стараться-то сильно не надо было — я так был на седьмом небе от счастья! Кто пользовался вставными зубными протезами меня прекрасно поймет!

— Ой, да ладно! — Смущенно отмахнулся от меня доцент. — Пойдемте лучше к столу! Иначе моя супруга — Изольда Робертовна, нас всех «отчитает» по первое число!

Изольда Робертовна оказалась милейшей старушкой, под стать своему мужу — сохранившей даже фигуру к своим солидным годам.

— Какие же вы, мальчишки, гадкие! — весело смеясь, произнесла она, когда мы появились в гостиной, где был накрыт стол. — Пока в свои «игрушки» не наиграетесь, о женщинах даже и не вспомните!

— Изольда Робертовна, — я подошел к супруге Шильдкнехта и взял её ладонь, уже растерявшую свое былое изящество, в свои руки, — вы уж нас простите, старых дураков! — Я слегка наклонился, поднес её ладонь к своему лицу и легко приложился к тыльной её стороне губами. — Разрешите представиться, Гасан Хоттабович Абдурахманов!

— А у вас хорошие манеры, Гасан Хоттабович! — польщенно произнесла старушка. — Мне Вильям Карлович о вас много рассказывал… Да что там, прямо все уши прожужжал! На самом деле мы все, вся наша семья вам очень благодарны!

— Не стоит благодарностей! — Я ответно расшаркался. — Позвольте представить вам и моего родственника, правда дальнего — Петров, Петр Петрович! Прошу любить и жаловать!

Оснаб почтительно наклонил голову.

— Так, что же мы стоим? — Засуетилась Изольда Робертовна. — Прошу к столу!

— А где же все остальные? — полюбопытствовал я, пробегаясь глазами по фотографиям семейства, которыми были увешаны все стены гостиной.

— Мы сняли маленький домик в Подмосковье, — сообщила супруга доцента. — Природа свежий воздух, для внуков… А на ужин должен прийти лишь наш младший сын — Георгий. Но он что-то задерживается…

Пока мы говорили, я успел рассмотреть все те «разносолы», которыми нас собрались потчевать Шильдкнехты. И я должен сказать, что «продуктовый набор», находящийся перед нами — внушал. Вильям Робертович, наверное, потратил на него целое состояние! Ибо для военного времени это было не просто роскошно, а непередаваемо роскошно: и мясо, и рыба, и соленья-копченья… даже не буду всего перечислять, а то слюной захлебнусь.

Не успели мы сесть, как во входную дверь кто-то постучал. И через секунду нас уже знакомили с одним из сыновей Вильяма Карловича, оказавшимся «приятным на вид» светловолосым мужчиной лет сорока.

— Ну что, товарищи? — В предвкушении потирая руки произнес доцент. — Прошу за стол!

Мы расселись: меня усадили во главу стола, как какого-то свадебного генерала. Оснаба — по правую руку, напротив него — Георгий. А супруги уселись вместе с другой стороны стола, напротив вашего покорного слуги. Едва я удобно «расслабился» в массивном дубовом кресле в предвкушении вкусной еды, мир неожиданно «моргнул» и исказился странным образом. Толстые подлокотники моего кресла ожили, превратившись в толстых ядовитых змей, которые неподвижно зафиксировали мои руки и притянули мое тело к спинке кресла.

— Что за хрень тут творится? — непонимающе воскликнул я, дергаясь и бросая взгляд на оснаба.

Но он тоже находился не в лучшем положении…

Оснаб тоже оказался притянут шевелящимся телом огромного гада к своему креслу. К тому же это монструозное создание с размаху хреначило командира своей мерзкой треугольной головой прямо по темечку, словно старалась продолбить дыру в его черепной коробке. Кожа на голове Петрова уже лопнула и при каждом ударе орошала брызгами крови белоснежную стену за его спиной. Кровь струилась по его вискам, лицу, затекала за воротник и капала с кончика носа. Жутковатая получалась картинка, отдающая такой махровой шизой, что впору в дурку бежать сдаваться! И как можно скорее!

Я напряг свои хилые мышцы, но гребаная змеюка даже не заметила моих усилий. Бросив взгляд на других участников «званного ужина», превратившегося в какую-то безумную кровавую вакханалию, я отметил, что Вильям Карлович и Изольда Робертовна неподвижно застыли на своих местах. Они не шевелились, не моргали и не дышали. А еще они как-то «выцвели», а также «потеряли в объеме,» превратившись в некое подобие черно-белого дагерротипа. А вот Жорик, наоборот, прямо-таки налился всеми красками жизни: на раскрасневшейся харе хищно трепетали и раздувались увеличивающиеся в размерах ноздри, переносица съеживалась на глазах и покрываясь морщинистыми складками. Нижняя челюсть раздалась вширь и поползла вперед, и из нее, словно чертики из коробочки, выскочили два острых клыка, каждый в мой указательный палец величиной. Лоб «съехал» назад и изменил угол наклона, словно у ископаемого питекантропа, а переливающиеся углями преисподней глаза, глубоко запали в трансформирующуюся на моих глазах черепушку. Вот, сука, из Жорика получилась на редкость отвратительная тварь, гладя на которую, хотелось плюнуть в эту мерзкую харю и перекреститься, хоть я и прожженный коммунист. Но, черт возьми, что здесь реально происходит?

Я не оставлял попыток вывернуться из змеиных тисков, но они ни к чему не приводили — проклятая гадина сжимала свои объятия все сильнее и сильнее. Уже и ребра трещать начали! У оснаба тоже ничего не получалось, а его лицо уже превратилось в сплошную кровавую маску.

— Ты кто такой, сука! — заорал я, умудрившись перехватить маленький глоток воздуха.

— Опаньки! — Монструозный Жорик на мгновение отвел глаза от командира и впился в меня своим «горящим» взглядом. — А у тебя, старичок, выходит еще и Менталка в букете? Занятно… — Он удивленно качнул уродливой головой. — Ну, ты пока отдохни, доходяга — тягаться со мной тебе еще рановато!

Откуда-то из-под моего кресла в воздух взмыла змеиная голова, подобная той, что планомерно хреначила оснаба по кумполу, ни на секунду не прекращая своего «увлекательного» занятия. Треугольная чешуйчатая башка зависла напротив моего лица и, сверкнув таким же, как и у Жорика, багровым взглядом своих «стеклянных» глаз с вертикальным зрачком, распахнула пасть и злобно зашипела. Змеиная слюна, смешавшаяся с ядом, капающим с дюймового размера клыков, брызнула мне в лицо. Кожу мгновенно начало болезненно жечь и разъедать. Если выживу, точно буду совсем уж писанным красавцем, если Владимир Никитич не поможет. Только сначала нужно элементарно выжить.

Но додумать эту «воодушевляющую» мысль мне не удалось: гадина захлопнула свою клыкастую пасть, слегка отпрянула от моего лица, а затем резко бросилась в атаку, целя своей бронированной мордой прямо мне в лобешник. Попытки отклониться и избежать удара, провалились — змей был куда стремительнее, чем неповоротливый артритный старикан. Удар тяжелой треугольной «кувалды» вышиб искры из моих глаз, и погрузил в «блаженную» темноту, наконец-то избавившую меня от боли.

— Ну, что, — отвернувшись от обмякшей фигуры старика, произнес Жорик, — продолжим продуктивный разговор?

— Иди нах… — выдохнул Петров между ударами гада.

Змея, так и не сумевшая продолбить черепушку оснаба, остановилась. Зависнув перед его окровавленным лицом, на котором сейчас выделялись только стремительно «выцветающие» глаза Петрова, гадина распахнула пасть и зашипела, плеснув брызгами яда. Кровь на лице оснаба запузырилась и подернулась легким дымком, словно в лицо командира плеснули кислотой. Но он даже не дернулся, хотя ему не сладко приходилось. Тварь, не закрывая чудовищной пасти, метнулась вперед, явно намереваясь впиться клыками в лицо Мозголома…

К огромному удивлению Жорика, её клыкастая голова отлетела прочь, начисто отделенная от остального тела стальным сверкающим лезвием, в которое превратилась до локтевого сгиба правая рука оснаба. Этот фокус он «подметил» в одном из «эпизодов» памяти Хоттабыча, где старик смотрел какой-то явно заграничный фантастический фильм. В этом зрелищном придуманном мире действовал футуристический робот-убийца из «жидкого металла», легко меняющий свою форму и агрегатное состояние от твердого до пластичного. И на тебе — «фокус» пригодился!

— Оцените, «коллега», — усмехнулся Петр Петрович, стряхивая с лезвия нашинкованные ошметки змея и салютуя противнику рукой-мечом, — нестандартную и качественную работу! — Он попытался стереть густую кровь второй рукой, до сих пор пребывающей в своем исходном виде, но только еще сильнее размазал красную жижу по своему лицу. — А чего это я теряюсь? — Оснаб прищелкнул пальцами и кровь попросту исчезла, словно её никогда и не было. Жутковатая рана на голове, где сквозь содранные змеем лоскуты кожи можно было разглядеть белые кости черепа, тоже затянулась в мгновение ока. Оснаб тут же пригладил растрепанные волосы вспотевшей ладонью. — Так-то оно получше будет!

Косорылый «питекантроп» некоторое время бессловесно пучил маленькие запавшие глазки на освободившегося из-под опеки змея оснаба, и судорожно хватал воздух клыкастой пастью. Видимо, неожиданный финт Петрова вышиб его из равновесия.

— Весьма внушает… коллега… — Наконец хрипло проклокотал он, брызжа слюной.

Оснаб едва успел перехватить периферийным зрением, как в уродливой волосато-когтистой лапе противника соткался из воздуха огромный, едва ли не в половину его роста, грубый каменный молот, переливающийся многочисленными угловатыми рунами и символами. И этим первобытнообщинным орудием труда мерзкий уродец постарался достать оснаба.

Но не тут-то было: тело Петрова полностью преобразилось, и начало отливать металлическим блеском. И Молот, ударивший оснаба со всей дури в грудь, лишь пробил в ней дыру, расплескав «жидкий металл», из которого теперь полностью состоял Петров, маленькими шариками ртути по сторонам.

— Вы устарели, как класс, мой «друг»! — Заявил Петр Петрович своему гоблинообразному оппоненту, заблокировав его молот в своей мгновенно затянувшейся «дыре». — И вы мне противны не только внешне, но и вообще… — Выбитые ударом молота «шарики ртути» стремительно стекались к оснабу и мгновенно поглощались его сверкающим телом.

Резко перехватив Жорика за когтистую лапу, продолжающую удерживать ручку молота, Петров отточенным движением своего «меча» срубил руку уродца у самого плеча. Питекантроп взвыл, зажимая уцелевшей лапой обрубок, брызжущий струйками крови. Столовая, в которой они до сих пор находились, «потекла» и начала стремительно вращаться против часовой стрелки, закручиваясь в спираль. Реальность трещала и рвалась, словно старые обои. Вскоре не осталось ничего, кроме темной воронки смерча, бушевавшего вокруг оснаба, оставшегося в полном одиночестве — Жорик тоже исчез из поля видимости. Но вскоре рассыпалась и воронка, погрузив окружающий мир в полнейший и непроницаемый мрак.

— О-хо-хо! — вздохнул Петр Петрович, вновь прищелкивая пальцами.

В кромешной темноте появилось освещенное местечко: изящный круглый столик под лампой с зеленым абажуром. Два венских стула, на одном из которых и обнаружился Петров. На столе — открытая бутылка «Шустовского» коньяка и два стакана.

— Ротмистр Вревский, кончайте уже паясничать и выходите «из сумрака»! — Его «глас в пустыне» остался безответным. — Вы думаете, что опытный учитель не сможет распознать выкрутасы своего нерадивого ученика? Вы не настолько изменили своё мастерство за пробежавшие годы! Да, научились паре новых фокусов, явно доставшихся вам «с чужого плеча»! Выходите, не заставляйте меня считать вас человеком, кроме всего остального, еще и абсолютно лишенного всяческой чести…

После этих уничижительных слов Жорик мгновенно «проявился» возле свободного стула, только выглядел он абсолютно по-другому, нежели на квартире Шильдкнехта. От блондина, не осталось и следа! Перед оснабом стоял откровенный брюнет, с уточенными, но мужественными чертами лица. Подтянутый франтоватый офицер с однопросветными золотыми погонами ротмистра императорской армии. Гладко выбритые щеки отливали синевой, щеголеватые усики топорщились, открывая крепкие белоснежные зубы. На выпяченной «колесом» груди позванивали боевые награды — многочисленные кресты и медали.

— Честь имею, господин оснаб! — Нарочито выделив словосочетание «честь имею», прищелкнул каблуками зеркально начищенных хромовых сапог ротмистр Вревский.

— Ну… насчет вашей чести у меня есть откровенные сомнения, ротмистр, — нарочито грубовато заявил Петр Петрович. — Даже не знаю, сумеете ли вы их развеять… Присаживайтесь, ваше высокоблагородие! — Указал на свободный стул Петров. — Думаю, нам есть, что обсудить. Не так ли, Сергей Станиславович?

— Согласен, ваше сиятельство, — ответил ротмистр, занимая свободный стул.

— Предлагаю для начала выпить, — произнес Петров, поднимая со стола бутылку «Шустовского», — за встречу. Как в старые добрые…

— Наливайте, князь, — кивнул ротмистр Вревский, откидываясь на изящную спинку кресла и оглядываясь по сторонам. — Немного мрачновато у вас тут, Александр Дмитриевич, — произнес он, пристально вглядываясь в окружающий сумрак и явно ожидая со стороны оснаба какого-нибудь подвоха.

— Так это у вас, Сергей Станиславович, всегда мрачновато, шаблонно и совершенно картонные декорации, — возразил оснаб наполняя стаканы коньяком. — Грубо, мой мальчик, очень грубо! Субъект обработки не должен догадываться до самого последнего момента, что его затянули в общее Ментальное пространство. А в идеале — вообще не должен догадаться! Вот это — настоящий профессионализм! Истинная филигранность Менталиста-Психокинетика! А что у вас? — продолжал распекать бывшего ученика Петров, словно до сих пор еще пребывал в должности его строгого преподавателя. — Семейка Шильдкнехтов — оказалась статична и потеряла цвет. Не можете удерживать реальность картинки — выбирайте менее насыщенные живыми субъектами и деталями места! Бог — он в мелочах, да и дьявол кроется в деталях!

Кончики ушей ротмистра запунцовели от устроенного оснабом разноса, но он молчал, не в силах возразить оказавшемуся более искушенному во всех планах учителю. Те «приемы», которые князь продемонстрировал своему бывшему ученику во время недавнего противостояния, просто поражали! Ничего подобного Вревский и представить себе не мог. Поэтому он жадно ловил слова этого умудренного опытом Менталиста.

— Смотрите и учитесь, коллега, как нужно воспроизводить в Ментальном пространстве Божественное дыхание настоящее жизни! — И он вновь легонько прищелкнул пальцами.

Сумрак, окружающий столик бывших сослуживцев, начал стремительно отступать, открывая невидимые ранее детали. Они оказались за столиком одного знакомого бельгийского ресторанчика в Брюсселе, где после бегства из революционной России господа офицеры прожили в эмиграции несколько лет. Яркое солнце било сквозь деревянные решетчатые рамы, насыщая непередаваемым цветом налитый в стаканы коньяк. На маленькой сцене под «сонные» фортепианные переборы тапера что-то мурлыкала по-французски худосочная певичка, подстриженная «под каре». Слегка растрепанная прическа постоянно сползала ей на глаза и закрывала пол-лица. Возле старинной дубовой стойки, которая, наверное, помнила еще пра-пра-пра-прадеда нынешнего хозяина заведения, со скучающим лицом стоял дородный бармен и невозмутимо полировал и без того идеально чистые фужеры и стаканы.

Если признаться честно, Вревский не смог бы отличить созданный оснабом Ментальный слепок ресторанчика от того самого, реального, в котором они неоднократно и весьма «продуктивно» набирались с князем Головиным.

— Александр Дмитриевич, — не стал кривить душой бывший ротмистр, — вы как всегда бесподобны! Это… это действительно не отличить от настоящей реальности! Не перестаю удивляться вашему искусству! Готов хоть сейчас вновь к вам в подмастерья!

— Увы, Сереженька, — покачал головой Петров, — канули в Лету те благословенные времена!

— Так давайте же за них выпьем, Александр Дмитриевич? — предложил Вревский, поднимая стакан, наполненный жидкостью насыщенного янтарного цвета.

— Не чокаясь! — сурово произнес Петров. — Ибо те времена умерли и превратились в прах.

Они неторопливо выпили, смакуя каждый глоток выдержанного напитка. Подождали, пока он провалиться в пищевод и теплой волной разойдется по всему организму.

— Как вам это удается, Александр Дмитриевич? — Изумленно произнес Сергей Станиславович. — Это именно тот самый вкус… даже лучше! Ощущения… Я чувствую даже легкое опьянение… Вы бесподобны, князь! Браво!

— Ну что ж, — отодвинув в сторонку полупустую бутыль коньяка, произнес оснаб, — пора переходить ко второй части «Марлезонского балета» [1].

[1] Эта фраза стала крылатой благодаря фильму «Д’Артаньян и три мушкетёра». На моменте, когда во время бала церемониймейстер объявляет: «Вторая часть Марлезонского балета», д’Артаньян врывается в залу и сбивает его с ног. Так и стал с тех пор «Марлезонский балет» означать резкий поворот событий либо с комичным исходом, либо без. Естественно, что Петр Петрович мог «увидеть» этот момент только из памяти Хоттабыча, поскольку фильм был снят в реальном мире ГГ только в 1978-ом году.

— Согласен! — слегка напрягшись, ответил Вревский. — Карты на стол, господин оснаб! Похоже, что нам уже нечего скрывать друг от друга — все и так понятно…

— Ну, я бы поостерегся делать столь скоропалительные выводы, ротмистр… Или, какое вам там пожаловал звание Хитрый Лис [2]? — Естественно, что Петров не знал со стопроцентной точностью, на кого работает его бывший сослуживец и ученик, поэтому откровенно блефовал. — Хотя бы прежнее оставил? — И оснаб пренебрежительно поджал губы.

[2] Хитрый Лис — прозвище адмирала Канариса, Вильгельма Франца, начальника службы «Абвер» — военной разведки и контрразведки в нацистской Германии (1935–1944).

— Подполковник «Абвера»! — Обиженно выдохнул Вревский. — Немцы умеют ценить полезные кадры!

— Хм, какой стремительный карьерный рост, — ехидно произнес оснаб. — Вы меня знаете, Сергей Станиславович, я не буду темнить с тем, с кем когда-то пришлось сожрать целый пуд соли… Скажу честно — я был о вас куда более высокого мнения… Но вы стремительно упали в моих глазах…

— Отчего же, Александр Дмитриевич? Только лишь из-за того, что вы, якобы, считаете, что я продался немцам с потрохами?

— Увы мне, Сереженька, но это так! Похоже, что родина для вас, после всех злоключений, осталась лишь пустым звуком! Вернуться в родные пенаты под штандартами врага…

— Вы о чем, князь? — Удивленно уставился на оснаба Вревский. — Какая родина? Где она? Она умерла более двадцати лет назад! Но она еще может возродиться….

— Возродиться? — Оснаб, не скрываясь, хохотнул в голос. — Как одна из провинций Вековечного Рейха? И вас, русского… вернее уже бывшего русского офицера, — выделив максимальным презрением слово «бывшего», произнес оснаб, — не смущает подобная участь России? В вашем роду, если мне не изменяет память, не менее пяти поколений профессиональных военных. Военных, заметьте, а не наемников! Что вы скажете своему деду и прадеду, покрывших себя славой во имя России, когда встретитесь с ним там — за кромкой?

— Ой, да бросьте вы, господин оснаб! — С деланным пренебрежением отмахнулся от него ротмистр. Хотя оснаб прекрасно ощущал, что сумел взять его за живое. — Вы-то сами кому продались? Англичашкам или пронырливым янки, что привыкли во всех заварушках выходить сухими из воды? — Бывший ротмистр даже и подумать не мог, что высокородный аристократ, князь, с родословной, насчитывающей более тысячелетия, окажется на стороне революционной черни.

— Кому бы ни продался, но я не воюю на стороне врага со своей родиной! — невозмутимо ответил на оскорбление Петр Петрович. — И моя честь, в отличие от вашей, ротмистр, так и осталась незапятнанной!

— Хорошо, — нервно поиграв желваками на скулах, схавал ответное оскорбление оснаба Вревский, — считайте, как вам больше нравится. Мне же совершенно наплевать, с чьей помощью я раздавлю как клопов эту богопротивную власть красных еврейских комиссаров. Предлагаю лучше обсудить судьбу объекта, ставшего, как я понимаю, камнем преткновения для нас обоих…

Оснаб выдернул из воздуха жестяную коробку сигарет «Принц Монако» и положил её на стол. Рядом лег коробок спичек.

— Угощайтесь, Сергей Станиславович! — Радушно предложил Петров, открывая жестянку. — Насладитесь благоуханием уже подзабытого табака… — Он размял одну из сигарет пальцами, а затем втянул носом её аромат. — Таких больше не производят! — с сожалением произнес он, прикуривая.

— Так что будем делать с объектом? — тоже закурив, потребовал немедленного ответа Вревский.

— Сергей Станиславович, — полуприкрыв глаза, мягко произнес оснаб, выпуская клуб дыма, — а вы, батенька, случаем, не ох. ели? Я, конечно, понимаю, что наглость — второе счастье, но! — Петров театрально замолчал, чтобы дать Вревскому прочувствовать всю серьезность ситуации. — Чтобы выдвигать мне условия, — наконец продолжил он, — нужно иметь за душой нечто большее, чем все ваши фиглярские фокусы. Вас ведь этому в «Абвере» учили? Бросайте немедленно этих подонков, Сергей Станиславович, они вас явно плохому учат! А моего боевого старичка вы не получите, при всем вашем огромном желании и старании!

— Жаль… — задумчиво произнес ротмистр, выпуская густой дым из ноздрей. — А это ведь и, правда, тот самый аромат… Вы удивительный окудник, Александр Дмитриевич, жаль, что в этот раз судьба развела нас по разные стороны.

— Не унижайте себя лестью, Сергей Станиславович, все равно не поможет!

— Никакой лести, князь, просто констатация неоспоримых фактов! А насчет «вашего» боевого старичка… Да, я должен был доставить его в Рейх… При невозможности доставки, есть и другой вариант…

— Устранение? — усмехнулся оснаб. — Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы этого не понять!

— Предлагаю ни вам, ни мне… — Начал было Вревский, но Петров перебил его, наплевав на все приличия и громко заржав в голос.

— Господь с вами, Сереженька! Вы верно на искусственном солнышке перегрелись или ненастоящий коньяк в голову стукнул? С чего вы взяли, что я пойду на ваши условия?

— Вы меня не дослушали, господин оснаб… — «обиженно» заявил Сергей Станиславович. — За ликвидацию объекта на ваш счет в швейцарском банке ляжет солидная сумма в рейхсмарках, или в любой другой валюте. Этих средств хватит на старость не только вам, но и вашим детям…

— У меня нет детей, ротмистр! — отрезал оснаб. — Можете не стараться.

— Но ведь могут быть! — воодушевленно произнес бывший сослуживец. — Вы еще не старый, и вполне еще в состоянии оседлать молоденькую кобылку, — Вревский похабно ухмыльнулся, — а то и двух-трех! Да и через десяток лет еще сможете, если воспользуетесь услугами мировых светил Магической медицины! А они все будут вашими с такими-то капиталом, только пальцами щелкнете! — Продолжал искушать Петрова Вревский. — У вас, ваше сиятельство, еще все впереди!

— А с чего вы решили, ротмистр, что мой нынешний «наниматель» заплатит меньше немцев? — поинтересовался Петров.

— Вот это уже конструктивный разговор! — оживился Вревский. — Назовите сумму, и я думаю, немецкое командование пойдет вам навстречу.

— Вот скажите, Сережа, вы бы стали резать курицу, несущую золотые яйца? — Оснаб глубоко затянулся и затушил папиросу в так же материализованной из ниоткуда пепельнице. — И я, в данный момент, совсем не о деньгах.

— Черт! — не сдержавшись, выругался Вревский. — Хотите сказать, что все ваши «новинки» — от него?

Оснаб легонько кивнул, в подтверждение своих слов.

— Тогда понятно, почему вы так вокруг него пляшете… — Тягуче протянул ротмистр.

— Советую забыть о его устранении, как о страшном сне! Иначе, я разозлюсь, Сереженька… Нет! Я очень сильно разозлюсь! — оскалившись, добавил оснаб. — А вы знаете, что значит попасть под мою Ментальную атаку, когда я очень зол!

— «Спасибо» за напоминание, князь! — Вревский зябко передернул плечами, как будто вдруг ему стало нестерпимо холодно. — Я помню, как вы выкашивали Красных тысячами… когда их «взбитые» мозги едва не вытекали из их же ушей… Жаль, что вы так ненавидите немцев, ваше сиятельство! Вам бы нашлось достойное место в рядах «Абвера»…

— Я не ненавижу немцев, Сережа, — перебил ротмистра Петров. — И среди них частенько попадаются приличные люди. Я просто уважаю и люблю свою отчизну, в отличие от вас, господин бывший… соотечественник…

— Как знаете, Александр Дмитриевич, как знаете. По мне так англосаксы куда как противнее — дрянь людишки! Подлый народец! Что англичане, что америкашки — все едино! Немцы намного основательнее и честнее…

— Давайте не будем вдаваться в дискуссии о «качествах» разных народов, — вновь перебил ротмистра Петр Петрович. — По-моему, гансы уже и так основательно двинулись на почве расовой дискриминации и ксенофобии. Однако вы сделали свой выбор, я — свой! А время рассудит, кто из нас оказался прав.

— Время рассудит, — эхом откликнулся Вревский. — Раз ликвидация отпадает, есть еще вариант… Но за него меня по головке не погладят, но и отчитывать сильно не будут…

— Удивите меня, ваше высокоблагородие, — не скрывая сарказма, произнес Петров.

— Вы в срочном порядке эвакуируете вашего подопечного с территории Советского Союза, — доходчиво принялся разъяснять свое очередное предложение Вревский. — В руководстве Рейха опасаются, что красные комиссары сумеют поставить в строй это «ископаемое», если, конечно, сумеют пробудить его настоящие Силы…

— Ваши сведения устарели, ротмистр! — усмехнулся оснаб. — Его уже инициировали…

— И в каком же статусе? — Теперь уже презрительно поджимал губы Вревский. — Уж не «Потрясателя ли Тверди», чей выход силы разрушил окраины Москвы?

Оснаб постарался сделать как можно более ошарашенный вид, ведь для него не являлось секретом, что «Потрясатель» — лишь побочный эффект.

— Вы не знаете с кем, а вернее с чем, связались! — Наслаждаясь триумфом, заливался соловьем ротмистр. Оснаб терпеливо подыгрывал, стараясь вытащить из Вревского как можно больше информации. — Он — чудовище! Монстр! Древний Асур невиданной Силы! «Дрожь Земли» — это лишь его «поступь», побочный эффект! Основной его Дар совсем иного свойства!

— И что же это? — осторожно ввинтил Петров.

— Умники из «Аненербе» со мной не поделились, — пожал плечами Сергей Станиславович. — Я знаю только одно: он — настоящее Хтоническое существо [1], вновь возродившееся в нашем мире! Пусть пока в человеческом обличье, но он заматереет. И тогда «Волынская резня» покажется детским лепетом — от его поступи содрогнется весь мир! И, кстати, едва возродившись, он с легкостью «размазал» двух высокоуровневых Жрецов Черного Ордена! Среди которых — один Некромант!

[1] Хтони́ческие существа, или хтони́ческие чудовища (от греч. «земля, почва»), во многих религиях и мифологиях — существа, изначально олицетворявшие собой дикую природную мощь земли, потустороннего мира и т. д. Хтонический характер имеют и соперничающие с Демиургом властители Преисподней.

— О, как! — Петров разлил остатки коньяка по стаканам. — И откуда такая информация?

— Не знаю, — вновь пожал плечами Вревский. — Ходили слухи, что археологи «Наследия» откопали какую-то древнюю книгу… Очень древнюю… Но, как оно там на самом деле, — он развел руками, — врать не буду.

— А когда успели подменить настоящего Шильдкнехта? — неожиданно спросил оснаб. Эта информация его тоже весьма интересовала. И пока Вревский разговорился, нужно было его дожимать. — Сомневаюсь, что подмена была сделана специально в рамках именно этой операции. Если только среди специалистов «Абвера» не нашлось легендарного Доппельгангера [2].

[2] Доппельга́нгер (правильнее: До́ппельге́нгер; нем. Doppelgänger «двойник») — в литературе эпохи романтизма двойник человека, появляющийся как темная сторона личности или антитеза ангелу-хранителю. Другой вариант Доппельгангера встречается в фантастических произведениях. Это оборотень, способный с высокой точностью воспроизводить облик, поведение (а иногда и психику) того, кого он копирует. В своём естественном облике Доппельгангер выглядит как человекоподобная фигура, вылепленная из глины со смазанными чертами. Впрочем, в этом состоянии его редко можно увидеть — Доппельгангер предпочитает всегда маскироваться, понимая, какую ненависть вызывают его способности.

— Увы, насколько мне известно, Доппельгангер все еще не более, чем миф, — признался ротмистр. — Но и способности штандартенфюрера СС Людвига Майера почти из той же области.

— Это вы сейчас о Тератоморфизме, Сергей Станиславович? — Сразу понял, о чем речь Петров.

— Уникальная Способность! Носителей в мире — прямо по пальцам пересчитать! И большая часть на Африканском континенте, среди тупых дикарей! Представляете, какая жалость? Практически неуправляемые ублюдки!

— Представляю…

— А Майера внедряли на протяжении длительного срока. Я знаю, лично курировал эту уникальную операции, — похвалился ротмистр, — как отличный знаток и уроженец России. Изучалось все: повадки и привычки настоящего Шильдкнехта, его жена, дети, сослуживцы… Да что я вам объясняю, господин оснаб, вы лучше меня знаете, как лучше подменить одного человека другим. Единственное, чего не стоило бояться — это внешнего различия. Дар Тератоморфа позволял нам клепать идеальные копии.

— И я так понимаю, наклепали достаточно? — фыркнул оснаб.

— Обижаете, ваше сиятельство! Мы создали и развернули здесь настоящую дееспособную резидентуру!

— Ну, да, — согласился оснаб, — с такими-то возможностями и не развернуть… Я вас недооценивал, Сергей Станиславович…

— Ага! — обрадованно воскликнул Вревский, наконец-то услышав долгожданную похвалу от строгого учителя. — А вы в меня не верили! А ведь очень многому я научился и перенял именно от вас, Александр Дмитриевич. Может, все-таки передумаете насчет немцев? Я бы почел за честь вновь работать под вашим началом. А после победы Рейха…

— Замолчите, уже, ваше высокоблагородие! — Глаза оснаба жутко сверкнули. — Никогда, слышите, никогда не произносите в моем присутствии таких слов! Если хотите жить! Я ведь в следующий раз могу и не сдержаться — нервишки, знаете ли, уже ни к черту… и возраст…

— Простите, ваше сиятельство, — Сергей Станиславович вновь, не сдержавшись, зябко передернул плечами. — Этого больше не повториться.

— Я надеюсь… — буркнул оснаб.

— А не поделитесь опытом, господин оснаб, — произнес Сергей Станиславович, — каким образом вы сами внедрились к красным комиссарам? Вам уже все-равно: миссия выполнена, эвакуация не за горами. А мне бы очень пригодился ваш опыт для дальнейшей работы.

— Это очень длинная история, ротмистр, — увильнул от прямого ответа Петров, — может когда-нибудь, за рюмкой чая в Швейцарии, я вам и поведаю о своих мытарствах. Скажу лишь одно: чтобы достичь результата, мне пришлось провести несколько лет в самой неприступной тюрьме для Магов, Осененных или, как их принято сейчас называть в среде черни — Силовиков…

— Неужели в том самом ужасающем Абакане? — ахнул ротмистр Вревский.

— А вы знаете еще какую-нибудь подобную тюрьму на территории России, Сергей Станиславович? Скажу только, что это были не самые мои лучшие годы… — Оснаб криво усмехнулся. — Но я все-таки выжил, и, в конце концов, достиг своей цели! Дерзайте, «юноша» и вам воздастся!

— Сочувствую вам, князь, — нервно дернул щекой Вревский — Вам не позавидуешь! Пройти через такое и не свихнуться…

— Не стоит! — отмахнулся Петров. — Я в порядке.

— А вот я бы не хотел там побывать… — положа руку на сердце, признался ротмистр.

— Можно подумать, что я жаждал? — криво усмехнулся оснаб. — Но обстоятельства сложились таким образом, что мне пришлось отправиться «за стену Абакана». Давайте, не будем это ворошить…

— Простите, князь! Если это причиняет вам боль… Вернемся к «нашим баранам»? — Получив молчаливое одобрение, продолжил Вревский. — Надеюсь, что мы пришли к «общему знаменателю» в судьбе возрожденного чудовища? — поинтересовался он.

— Вы зря суетились, ротмистр, — произнес Петр Петрович, — чудовище, как вы его обозвали, так или иначе, покинуло бы Россию в ближайшее время…

— Когда вы собираетесь отправить его вашему «заказчику»? — резко «выстрелил» ротмистр. — Для меня это важный вопрос!

— Его вывоз на данный момент связан с рядом сложностей… — принялся на ходу импровизировать Петр Петрович. Ему необходимо было убедить Вревского в своих «добрых намерениях», без всякого подвоха. — Мой старый канал эвакуации был вскрыт военной контрразведкой комиссаров. Для его восстановления мне потребуется не менее трех дней.

— Могу предоставить вам свой канал, ваше сиятельство, — предложил Сергей Станиславович.

— Нет уж, батенька, увольте! — расхохотался оснаб. — Есть подозрение, что все дороги по вашему каналу ведут в Рим… То есть в Рейх. Это мелко, ваше высокоблагородие! Неужели вы думали, что я на это клюну. И еще, ответьте честно на один вопрос: разве ваше руководство не предполагает, что этой Силой мой «заказчик» может воспользоваться в любой момент?

— Конечно предполагает, — ни минуты не раздумывая, ответил Сергей Станиславович. — Смотрите сами: ни Американцы, ни Англичане, что-то не спешат открывать второй фронт, а только кормят Советы обещаниями. Есть большая вероятность, что они этого так и не сделают. Наиважнейшая на сегодня задача — это лишить комиссаров потенциального оружия невиданной ранее мощи. А дальше уже начнутся совсем другие игры… А мне просто не повезло, что опекаете возрожденное Магией Существо именно вы… Иначе, оно уже завтра было бы в Берлине.

— Что ж, — развел руками оснаб, — бывают в жизни неудачи. Давайте допивать и будем собираться — нас уже «заждались».

Он взял в руки стакан с остатками коньяка, Вревский повторил. Оснаб без всяких тостов и не чокаясь с протянувшим к нему стакан ротмистром, залпом выпил ароматный алкоголь, пусть и нереальный. В реальности бы он себе бы никогда не позволил так по-плебейски обходиться с благородным напитком. А сейчас ему хотелось поскорее распрощаться с бывшим сослуживцем, вызывающим у оснаба крайнюю степень омерзения.

Ротмистр недовольно нахмурился — такое пренебрежительное отношение к нему князя, его основательно покоробило. Однако он сдержался, чтобы не нагрубить в ответ. Однако годы, проведенные в Рейхе, где высокородные Маги-аристократы демонстрировали свое пренебрежение направо и налево, заставили его смотреть на это «несколько проще». Так что он легко проглотил нанесенную его сиятельством обиду, но не забыл этого. Он умел ждать. Долго и терпеливо. И обычно дожидался до подходящего момента «сатисфакции».

— Выходим? — поинтересовался ротмистр, когда пустые стаканы громыхнули о поверхность стола.

— Вы нас сюда затянули — вам и карты в руки, Сергей Станиславович. — Надеюсь, что ваш Резерв не совсем пуст?

«Вот же прижимистая сволочь, даром, что князь! — мысленно выругался Вревский (несмотря на нахождение в Ментальном пространстве), а вслух произнес:

— Не беспокойтесь, ваше сиятельство: мой Резерв еще далек до опустошения! Выходим!

Окружающий собеседников ресторанчик мгновенно съёжился и «потух», а перед глазами «расцвел» всеми красками жизни реальный мир. Они вновь оказались на своих местах за накрытым столом хлебосольных Шильдкнехтов, которые даже и не заметили «отсутствия» бывших сослуживцев-Мозголомов. Вся их «эпохальная» битва в Ментальном пространстве и последующий разговор «по душам» не заняли и нескольких секунд, пролетевших за один удар сердца в реальном мире.

Я очнулся с тупой головной болью и, обнаружив себя вновь сидящим за столом, чуть не заорал во весь голос: а что это за херня сейчас происходила? Но, встретившись с «предупреждающим» взглядом Петрова, сдержался. Нацепив на лицо дежурную улыбку, я взглянул на Жорика, потерявшего весь свой волосато-зубастый «лоск», и вновь превратившегося в аккуратного прилизанного блондинчика, примерного сынка доцента-историка. Надеюсь, товарищ оснаб разъяснит мне «политику партии». Наконец определившись, я принялся поглощать «деликатесы», выставленные Вильямом Карловичем в качестве угощения, наслаждаясь давным-давно позабытыми ощущениями от вновь обретенных зубов. Ну, не пропадать же добру?

— Карлович работает на фрицев? — воскликнул я, когда, расшаркавшись после ужина с радушными хозяевами, мы вышли на улицу и уселись в авто Петрова. После чего оснаб в «трех словах» поведал мне о сложившейся ситуации.

— Нет, — качнул головой командир, — он сам фриц! Агент «глубокого залегания», опытный и прожжённый диверсант из «Абвера» — целый штандартенфюрер СС Людвиг Майер! А натуральный Вильям Карлович Шильдкнехт, давно мертв, как, впрочем, и вся его семья. — Оснаб завел машину, вырулил со двора на дорогу и прибавил газа.

— Гребанное дышло! — не сдержавшись, выругался я в сердцах. — А ведь такой приятный во всех отношениях был старичок. Я думал, мы подружимся…

— Ага, и будете в валенках на завалинке вместе, попердывая, сидеть? — Незлобно подколол меня командир. — Его непосредственной задачей было сближение с тобой. Любым способом и любыми средствами! Да он в любую задницу без мыла бы влез, чтобы только завести с тобой приятельские отношения.

— И ведь получилось у него! — Я с хрустом сжал кулаки, наблюдая в окно, как мимо проносятся дома и деревья. На душе отчего-то было особенно муторно. — А этот, Жорик белобрысый, он кто? И что за хрень с ним происходила? Или это просто моя галлюцинация была?

— Нет, Хоттабыч, — продолжая нестись по вечерним московским улицам, ответил оснаб, не отрывая настороженного взгляда от дороги, — это не галлюцинация. Ты, как имеющий в числе прочих «плюшек», выданных тебе Судьбой, и Дар Мозголома, был затянут в некое общее для нас, Мозголомов, Ментальное пространство…

— Ох, ты ж! — воскликнул я. — Еще и какое-то ментальное пространство, мля… Выходит, Жорик тоже Мозголомом оказался? — Сделал я соответствующие выводы.

— И не только, — оснаб резко вильнул в сторону, заскакивая на маленькую улицу, едва ли не в одну полосу, — когда-то мы вместе служили. В штабе Деникина, — подумав добавил он, — а после провели в эмиграции бок о бок не один год. Однако, потом наши дорожки разбежались. Сейчас бывший ротмистр Вревский лижет задницу самому шефу «Абвера» — адмиралу Канарису. Выслуживается, сука, перед нацистами! — Оснаб резко тормознул и свернул в арку неприметного дворика. — Я сейчас… — резко бросил он мне, останавливая автомобиль и выскакивая из-за баранки.

Я лишь успел заметить, как на ходу «выцветают» его глаза, наполненные лютой ненавистью. Не хотел бы я попадаться сейчас под руку взвинченному донельзя командиру. Ой, не завидую я кому-то! За оснабом «тянулся» энергетический след, видимый только пробужденным Силовикам. Выглядел он как серое колышущееся марево, стремительно летящее впереди командира.

Оснаб выскочил из арки на дорогу, и его «марево» полностью поглотило проезжающий легковой автомобиль, оказавшийся в этот час единственным в этом переулке. Автомобиль вильнул в сторону, подскочил на высоком бордюре и, перелетев через тротуар, со всего маху впечатался в стену дома. Капот смялся, а лобовое стекло вспухло и пошло трещинами, словно кто-то воткнулся в него лбом со стороны салона.

Я стремительно, насколько позволял возраст, выбрался на улицу и кинулся к оснабу. Петров, вооруженный пистолетом (только нахрена козе баян?) уже открывал дверь со стороны водителя.

— Оба двухсотые [1]? — коротко осведомился я командира.

[1] Двухсо́тый — жаргон военных в значении «убитый, мёртвый, погибший». Фактически термин вошёл в обиход во время военного конфликта в Афганистане после принятия «О введении в действие Руководства по оформлению воинских перевозок в Министерстве обороны и расчётам за них», утверждённого приказом Министра обороны СССР от 08.10.1984 года № 200.

— В смысле? — не понял Петров моего выражения.

— Ах, да, — опомнился я, — ты же к этому моменту того, сам двухсотым стал… В общем, двухсотый — это труп.

— Тогда оба, — произнес оснаб, пряча пистолет под ремень и стремительно обыскивая неподвижные тела.

Хотя, не совсем — пассажир, высадивший своей головой лобовое стекло, еще продолжал конвульсивно подергиваться и «пузыриться» кровавой пеной из носа.

— Белобрысый пид. р нам хвоста прицепил? — ради проформы уточнил я, принимая из рук оснаба документы диверсантов.

— Да, он самый, — не отвлекаясь от поверхностного обыска, подтвердил мои догадки командир. Из перчаточного ящика Петров вынул ТТ [2], который тоже передал мне. — И ведь знал, падла, что я их однозначно вычислю и наглухо зачищу… — Второй пистолет, но уже немецкий «Вальтер» [3], он вынул из все еще подергивающейся руки пассажира. — Все чисто! Валим!

[2] ТТ — пистолет Тульский, Токарева 7,62-миллиметровый самозарядный пистолет.

[3] Вальтер — пистолет Walther P38 (Вальтер П38) — немецкий самозарядный пистолет 9 мм. Разработан фирмой «Карл Вальтер Ваффенфабрик».

На все про все мы с оснабом затратили не больше пары-тройки минут. Но и за это время на улице начали собираться зеваки и случайные прохожие. Запрыгнув первым в машину, оснаб дождался, когда я, кряхтя, уроню свою задницу на пассажирское сиденье и дал по газам. Он даже не удосужился дать мне возможность закрыть дверь. Колеса крутанулись с визгом и пробуксовской, командир вывернул руль, бросая машину в сторону и назад, а затем резко тормознул. Дверь хлопнула и защелкнулась по инерции. Мотор в очередной раз взревел, и мы вновь помчались, под испуганными взглядами случайных свидетелей, но уже вперед по дороге.

— Из них явно кто-нибудь срисует наши номера, — предупредил я командира, сваливая пистолеты себе под ноги.

— Сейчас это не важно, — отмахнулся Петров. — Кто в курсе, тот в курсе. А кто не в курсе — все равно ничего не выяснит.

— Думаешь, они настоящие? — Я принялся перелистывать удостоверения преследовавших нас сотрудников НКВД.

— Скорее всего, — кивнул оснаб, продолжая оставаться в напряжении. — А вот насчет людей — не уверен. Скорее всего — двойники, созданные при помощи дара псевдо-Шильдкнехтом.

Неожиданно я заметил, что от оснаба продолжает распространяться во все стороны жиденькое подобие того «марева», что за мгновения оборвала жизни двоих диверсантов. Едва видимое, какое-то дырчатое и расползающееся, на грани восприятия, но я его отчетливо ощущал.

— Петрович, а ты чем сейчас занимаешься? — Решил я зайти издалека.

— Хоттабыч, тебе что, делать нехрен? — возмутился Петров, лихо вписываясь в крутой поворот. — Не видишь — рулю!

— Да я не об этом, а об «это-о-м», — протянул я, разбросав руки в стороны, словно хотел объять необъятное. И едва не заехал в ухо командиру.

— Твою… осторожнее с «граблями», доходяга! — незлобиво выругался он, с трудом увернувшись от моего нелепого «замаха» — все внимание командира было приковано к дороге. И не только к дороге… — Так ты о «Ловчей Сети»?

— Ну, наверное… — Пожал я плечами, поскольку и понятие не имел, что подразумевал под эти определением оснаб. — Это как «марево» какое-то… — Я попытался объяснить командиру о посетивших меня визуальных образах. — И от тебя исходит… во все стороны…

— Да, это Силовой Конструкт, — не отвлекаясь от дороги, пояснил командир, — «Ловчая Сеть». — Позволяет в зависимости от Источника и Резерва Оператора…

— То есть тебя? — уточнил я. — Мозголома?

— Да, — кивнул оснаб, продолжая разжевывать мне «прописные истины» своей Силовой специализации, — в общем, «Ловчая Сеть» позволяет производить поверхностный поиск определенных мыслящих объектов «по площадям» и воздействовать на них на расстоянии.

— И на какие площади ты можешь раскидывать эту твою «Ловчую Сеть»? — спросил я.

— Пару городских кварталов разово смогу накрыть, — спокойно сообщил Петр Петрович, как само собой разумеющееся. — Сейчас меньше — поправку на скорость и перемещение в пространстве нужно делать.

— И много таких вот «умельцев» у нас «в строю»?

— Я лично знаком лишь с пятью Операторами, способными на поддержание «Ловчей Сети» в течении длительного времени, — ответил командир. — С двоими из них ты тоже знаком.

— Мордовцев и Капитонов? — Тут же смикитил я.

— А ты знаком с другими Менталистами подобного уровня? — вопросом на вопрос ответил, усмехнувшись, оснаб.

Хех, а крутой все-таки у меня командир! Круче только вареные яйца и товарищ Ленин, который и сегодня живее всех живых! Я протянул руку к ближайшему туманному «узлу», отходящему от оснаба. От узла расходились и тянулись куда-то вдаль эфемерные тонкие «щупальца-лучи». Я пристально вгляделся в один из них, стараясь проследить «взглядом», куда же это он тянется? И меня неожиданно «сорвало» со своего места и стремительно, словно на крыльях, понесло вдоль этого «луча».

Он неожиданности и нереальности происходящего я едва не заорал, однако вовремя сдержался, поняв, что на самом деле я продолжаю сидеть на переднем сиденье легкового автомобиля рядом с командиром… Однако в тоже время я стремительно летел вдоль улиц и жилых домов, попутно выхватывая какую-то какофонию мыслей и чувств многочисленных жителей квартала.

«Черт возьми, — слегка растолкав чужие, пронеслась собственная мысль в моей голове, — и как командир со всем этим справляется?» — Я буквально «оглох» от свалившегося на меня потока сумбурной «информации»…

— Ты что творишь, старый? — Резкая пощечина вышибла из моей головы чужие «голоса», вернув к своему «обычному» состоянию.

— Что творю? — безумно вращая глазами спросил я, пытаясь поскорее прийти в чувство.

— Ты как вообще умудрился подключиться к моему Конструкту? — В голосе вечно непоколебимого оснаба звучало откровенное удивление.

— К какому конструкту? — Я все еще продолжал тупить.

— К «Ловчей Сети», Хоттабыч? — продолжал настаивать Петров. — Как, я тебя спрашиваю?

— Просто очень захотел… — В который уже раз за сегодня я просто пожал плечами.

— Просто захотел? — фыркнул оснаб, наконец от меня отвязавшись. — Он, видите ли, просто захотел! — Продолжал бурчать Петр Петрович, но не забывая при этом вести машину на приличной скорости. — Ты понимаешь, Хоттабыч, что это невозможно? — Ан, нет, это еще не конец, моя экзекуция командиром продолжается. — Не! Воз! Мож! Но! — повторил по слогам командир.

— Ну, а я-то откуда об этом должен был знать? — Не придумав ничего умного, использовал я самую тупую из возможных отмазок. — Не знал, и не ведал, че ж убить меня теперь за это? — «Буром» попер я на оснаба. Где наша не пропадала?

— Ты реально феномен, Хоттабыч! — Фыркнул командир, еще прибавляя газ. — Не знал он… Это доказанная практикой аксиома: подключиться к чужому Силовому Конструкту — невозможно! Заблокировать — да! Разрушить контрзаклинанием — можно! Но подключиться и использовать в своих целях — нет, нет и нет!

— Ну я же не знал! — Продолжал я стоять на своем и гнуть ту же линию.

— Хоттабыч, мне б так не знать! Ух! — возбужденно воскликнул он. — Мы с тобой таких дел наворотим… Есть, кажется, зацепил ублюдков! — Неожиданно прервался он. — Баранку держи!

— Что? — Не понял я, о чем это командир.

— Руль держи, Хоттабыч! — рыкнул командир. — Мне буквально пару секунд отвлечься, а не то упущу… — И он закрыл глаза.

— Гребаный пародонтоз! — выругался я, когда машина резко вильнула. Я едва успел перехватить управление дрожащим от волнения руками. — Ну, Петрович, ну, удружил!

Оснаб обмяк в кресле водителя с закрытыми глазами. Его расслабленное тело подрагивала в такт подпрыгивания автомобиля на «кочках» — дороги в столице еще оставляли желать лучшего. Неожиданно машина начала стремительно набирать ход — похоже, нога сползающего с кресла командира, усиленно надавила на газ. Автомобиль тряхнуло на очередной выбоине, оснаб съехал с кресла еще сильнее, а машина, взревев, ускорилась до невообразимых для нее пределов.

— Командир, сука! Очнись! — с трудом удерживая в руках дёргающуюся баранку, заорал я. — Убьёмся нахрен! — Автомобиль стремительно приближался к перекрестку, на котором, несмотря на поздний час, наблюдалось интенсивное движение. В основном — грузового транспорта. — Петрович, мля… — просипел я сдавленным горлом, скидывая одну руку с баранки и пытаясь дотянуться ей до ноги оснаба.

Машина начала стремительно рыскать по дороге, когда я на мгновение отвлекся. Пришлось вновь «вернуться» к управлению, иначе мы бы врезались в произраставшее на обочине дерево. Первая попытка провалилась, а автомобиль продолжал лететь к перекрестку, набирая скооросить.

— Петрович! — Я, наплевав на все — на кону стояла наша с ним жизнь, отвесил командиру тяжелую затрещину, пытаясь привести его в чувство. Со мной же такой фокус подействовал. Голова оснаба мотнулась, он застонал, но не очнулся. А мы уже вот-вот вылетим на оживленную улицу. — Командир!!! — что есть мочи заорал я, стараясь вплести в свой истошный крик и Ментальную составляющую. — Тормози, гад, а то нам пи. дец!

Всё, машина уже на перекрестке… И тут завизжали тормоза, автомобиль пошел юзом, оставляя на асфальте черные полосы сожженной резины и буквально на считанные миллиметры разошелся с тяжелым грузовиком. Мимо с ревом клаксона пронеслись испуганные глаза шофера, по какой-то счастливой разминувшегося с нами.

— Фух! Живы, мать его! — Я обессиленно откинулся на спинку кресла. Рубашка на спине промокла от пота, руки тряслись, а тяжелое надсадное дыхание с хрипами вырывалось груди, из которой едва не выскакивало заполошно колотившееся сердце. Давненько меня так не «бодрило»!

Я скосил глаза на все еще вялого оснаба, подающего какие-никакие, а признаки жизни.

— Так как, братишка? — спросил я его. — Получилось этих гадов достать? Или я, почем зря, чуть инфаркт не заработал?

— Удалось… — едва двигая посиневшими губами, тихо произнес командир. — Еще пятерых… ликвидировал… к еб. ням собачьим…

— Туда им, падлам, и дорога! Ибо нефиг…

Пока мы делились с командиром «впечатлениями», к нашей машине стремительно приближался сотрудник милиции. После всего случившегося, я заметил его только тогда, когда он практически влез в мое открытое окошко.

— Капитан Курочкин! — «козырнул» он. — Что у вас тут произошло… — Его глаза расширились, когда он увидел сваленные у моих ног стволы, а также бледного и неподвижно лежавшего в водительском кресле командира. Сотрудник милиции отпрянул от машины и рванул клапан кобуры:

— Руки!

— Не дури, капитан! — хрипло бросил я, не мигая глядя в направленный на меня ствол пистолета. — Я удостоверение достану?

— Доставай! — кивнул капитан. — И тоже не дури — мигом пулю схлопочешь!

— Спокойно-спокойно! — произнес я, неспешно вынимая из кармана красную корочку. Мент стойко выдержал мои манипуляции. — Сотрудник НКО «СМЕРШ» — полковник Абдурахманов! Находимся на оперативном задании… — По вытянувшемуся лицу капитана я понял, что «попал в цель». — Моему напарнику неожиданно стало плохо с сердцем… Ну, а результат ты видел — чуть под грузовик не влетели. Но пронесло!

— Это точно, товарищ полковник, — согласно закивал капитан, — повезло вам неимоверно! Так я это, товарищи, — засуетился милиционер, — сейчас Медпомощь вызову, здесь рядом телефон есть…

— Не суетись, капитан, — оснаб наконец-то открыл глаза и подал голос, — мне уже лучше! Медпомощь не нужна — сейчас пару минут посижу… И совсем отпустит…

— Есть не суетиться, товарищи контрразведчики! — Вытянулся в струнку милиционер. — С вами точно все в порядке?

— Да-да, уже лучше! — Лицо оснаба действительно немного порозовело, возвращая себе «краски» жизни и здоровья. — Почти отпустило… А знаешь что: давай-ка залезай к нам — покажешь, где тут ближайший телефон.

Капитан без лишних вопросов залез на заднее сидение автомобиля:

— Вести сможете, товарищ…

— Оснаб, — произнес Петров, подтягивая себя, уцепившись за баранку.

— Ох, ты ж… — удивился Курочкин. — А у нас уже что, официально звание оснаба восстановили?

— Ну, погоны же ты нацепил? — вместо ответа, спросил Петр Петрович.

Капитан взглянул на свои плечи, украшенные новенькими погонами, и произнес:

— Нацепил…

— А осенью жди, — ради хохмы добавил я, — еще и гонения на православную церковь ослабнут [4].

— Серьезно? — неожиданно обрадовался милиционер. — А то у меня тесть — из поповского сословия… — поспешно пояснил он, увидев наши с оснабом недоумевающие взгляды. — Больно мне наблюдать, как мучается старик… Ведь он наш, исконно русский! Патриот! За державу — последнее отдаст и в одном исподнем останется! Но вот пристрастился с детства к этому «опиуму для народа» [5] и не отучить уже… И чего мне с ним делать? Родной ведь человек! Ну, а если наше государство на послабление для церкви пойдет — так это ж для него станет просто манной небесной! Счастливым помрет старик…

[4] По мнению современных светских исследователей, встреча иерархов РПЦ с руководством СССР в сентябре 1943 года и санкционированное последним проведение собора епископов были «продуманными и рассчитанными на перспективу шагами советского руководства, чтобы, с одной стороны, перевести в правовое поле взаимоотношения с самой крупной религиозной организацией в стране, а с другой — продолжить формирование положительного внешнеполитического имиджа СССР как страны, где соблюдаются общепринятые нормы свободы совести». Уже 8 сентября нарком НКГБ Меркулов докладной запиской информировал Сталина о положительных откликах иностранных дипломатов и политэмигрантов, проживавших в Москве, на избрание митрополита Сергия патриархом.

[5] Эту фразу приписывают Владимиру Ленину, хотя впервые выражение «Религия есть опиум народа» употребил Карл Маркс в работе «К критике гегелевской философии права», опубликованной в 1844 году. Сравнение религии с опиумом Маркс позаимствовал у христианского социалиста Чарльза Кингсли — тот, правда, имел в виду не одурманивающее, а успокаивающее действие наркотика.

Ленин использовал афоризм Маркса в статье «Социализм и религия» 1905 года и повторил (со ссылкой на автора) в статье «Об отношении рабочей партии к религии», опубликованной в 1909 году.

Вряд ли выражение стало бы таким популярным, если бы не роман Ильи Ильфа и Евгения Петрова «12 стульев», где фраза приведена в знакомом нам виде — во время конфликта с отцом Федором Остап Бендер спрашивает у священника: «Почем опиум для народа?»

Телефон действительно оказался расположен совсем недалеко: стоило свернуть на оживленный проспект и проехать буквально метров сто-двести. Деревянная будка телефонного автомата обнаружилась под цветущей и благоухающей раскидистой сиренью. Командир уже сносно себя чувствовал и уверенно управлял автомобилем, не пугая капитана Курочкина, очередной возможностью потери сознания. Оснаб остановил машину возле обочины, прямо напротив телефонной будки, и вышел. Идти за ним я не стал, поскольку не видел в этом никакого смысла.

Мы вылезли из машины вместе с капитаном и закурили, пуская дым в темнеющее вечернее небо. На улице постепенно смеркалось. На небе, то тут, то там, загорались яркие звезды, находящиеся под опекой такого же яркого нарождающегося месяца. Легкий ветерок доносил до моего обоняния непередаваемые ароматы цветущей сирени, от которых натурально кружилась голова. Если не знать, что где-то, не так уж и далеко, полных ходом идет чудовищная бойня за выживание, за будущее целых народов и наций, в которой погибнут миллионы ни в чем не повинных людей, можно было бы в полной мере насладиться этим чудесным теплым летним вечерком. Но я все-равно вдыхал полной грудью этот аромат «мирной жизни», и старался не думать, что с нами будет, даже не завтра, а всего лишь через несколько часов.

Из телефонной будки вышел оснаб и стремительно подошел к машине.

— Спасибо за помощь, капитан! — Оснаб протянул Курочкину руку и тот уважительно её пожал.

— Так я ничего и не сделал, товарищ оснаб…

— На инцидент на дороге среагировал? — риторически спросил оснаб. — Среагировал! Бдительность проявил? Проявил! А кто-то мог бы и мимо пройти — мол, разбирайтесь сами. Спасибо за службу, товарищ капитан! — Будь командир в форме, он обязательно взял бы «под козырек».

Видимо капитан Курочкин это тоже понял, поскольку «подтянулся» и застыл по стойке смирно:

— Служу Советскому Союзу!

— Все, капитан, пора нам…

Я тоже на прощание с уважением пожал руку милиционеру, ведь именно от таких вот парней зависит в это неспокойное время жизнь простых мирных жителей. Нужную работу делают ребята! Безусловно нужную!

Мы уселись в автомобиль и вновь покатили по дороге. Однако ехали мы недолго, и вскоре свернули в темный двор. Там нас уже дожидался другой автомобиль, ни цветом, ни формой не похожий на наш. А я буквально оторопел, когда из этой машины натурально вылезли мы с оснабом. Мать моя женщина, ну неужели я такая старая развалина? Вот и не подумал бы никогда, ведь постоянно же в зеркало смотрюсь. А ведь и вправду говорят, взгляд на себя со стороны может на многое открыть глаза. Пусть и «открытие» это будет немного неприглядным.

— А это?.. — Открыл я было рот.

— Потом! — оборвал меня оснаб, распахивая дверь.

Мы вышли из нашего автомобиля и подошли к двойникам. Блин, офигеть, насколько они на нас похожи!

После быстрых рукопожатий, оснаб произнес:

— Поколесите по городу, товарищи. Не знаю, задействовали ли диверсанты еще какие возможности, но лучше перебдеть…

— Все сделаем ровно, товарищ оснаб, — произнес дубль командира. Голос, впрочем, у него был иной, густой и низкий, с хрипотцой. — Вы подождите, я сейчас на вас тоже Личины наброшу.

Псевдооснаб вытянул руки вперед, его ладони засветились густой голубизной с «продрисью» ярко-алых вкраплений. Он поднял светящиеся руки вверх, начал медленно пускать их, практически касаясь ладонями командира, от макушки и до ботинок. Там, где волшебный «свет» касался Петра Петровича, командир преображался! Из крепкого и подтянутого пятидесятилетнего контрразведчика, он, в конце концов, превратился в какого бледного и тщедушного задохлика, лет тридцати, с куцей растрепанной бородкой и в нелепых круглых очках. Этакий дистрофик-мнс [1].

[1] мнс — младший научный сотрудник, самая низкая должность, которую может занимать учёный в научно-исследовательском институте.

— Отлично! — Оценив полученный результат, дубль-оснаб кивнул и сместился ко мне.

— Сколько Морок продержится? — поинтересовался своим «родным» голосом оснаб.

— Не больше пары часов, — ответил его дубль, но с учетом изменений, произошедших с командиром, единственный оснаб на последующие два часа.

— Ну-с, товарищ, а теперь поработаем с вами! — Силовик поднял светящиеся руки над головой, принялся так же медленно, как и в предыдущий раз, опускать ладони.

— Хы, щекотно! — Я с непривычки дернулся всем телом, за что тут же получил нагоняй от работающего с моим внешним видом Силовика:

— Спокойно, товарищ! Работа тонкая, одно неловкое движение и Морок развеется! А Резерв у меня не такой большой, чтобы заново повторить…

— Пардоньте, товарищ…

— Чего? — Едва не сбившись в очередной раз, удивленно спросил поддельный оснаб.

— Извини, говорю, старина! — повторил я на, видимо, понятном ему языке. — Не буду больше дергаться.

— А! — Вернулся к своему занятию Силовик. — Так бы сразу и сказал.

Закончив работу Силовик отошел от меня на шаг, скептически оглядел и спросил у настоящего командира:

— Ну, как получилось?

— Как всегда на высоте! — похвалил своего двойника Петрович. — Его теперь и мама родная не узнала бы!

Естественно, увидеть, что со мною сотворил этот фокусник я не мог. Но судя по «выдающемуся» огромному пивному животу, от меня «реального» мало чего осталось. Я прикоснулся к этому «трудовому мозолю», отчего-то решив, что мои пальцы легко пройдут сквозь наведенный специалистом (кстати, интересно, а как вообще называется его специализация?) Морок. Но к собственному большому изумлению наткнулся на настоящее пузо. Мама дорогая, роди меня обратно! Я хлопнул ладошкой по этой выдающейся прелести, пустив «волну» по рыхлой желеобразной массе. Твою же, а? И как с этим вообще живут?

— Ну что, наигрался? — Толкнул меня в бок Петрович, пребывая в образе ученого мелкого пошиба.

— Как это? — Я попытался обхватить необъятное пузо руками. Пальцы едва сходились. — Оно же натуральное!

— В машине расскажу, — пообещал оснаб-мнс. — Спасибо за службу, товарищи! И берегите себя — диверсанты в «Абвере» еще те волчары…

— Ну, — спокойно «отмахнулся» от предупреждения Петрова, псевдооснаб, — не в первый раз «замужем». У нас на этих волчар позорных свои проверенные волкодавы найдутся! Правда, Никодимыч?

— Не сумлевайтесь, товарищи, — первый раз за встречу подал голос мой двойник, — уделаем мы этих диверсантов, как бог черепаху!

Распрощавшись с коллегами, мы нырнули в предоставленный нам автомобиль. Подождали, пока наши двойники выедут со двора и только потом двинулись за ними, только поехали по улице в обратном направлении.

— Ну, и как называется все это безобразие? — Я вновь хлопнул себя по огромному животу, мешавшему мне не только сидеть, но и, похоже, просто дышать. Да в кресло еле-еле поместился. — И почему оно такое… настоящее?

— Понравилось, старичок? — Подколол меня командир. — А кому сейчас легко? Почувствуешь себя хоть раз в жизни откормленным толстопузом.

— Спасибо, конечно, командир, за заботу, за ласку! — Вернул я оснабу той же монетой. — Я думал Морок — это просто видимость, а тут… И с какого перепуга все тогда Даром Тератоморфа восторгаются? Вот эта хрень ни разу не хуже! Я себя реальным жиртрестом чувствую!

— Почему, говоришь, восторгаются? — Командир, после того, как мы сменили машину и собственный внешний вид, наконец сумел немного расслабиться.

— Угу! — Я продолжал елозить в небольшом кресле, пытаясь поудобнее втиснуть в него свою непомерно широкую задницу. Кресло натужно скрипело, а его обшивка предупреждающе трещала, грозясь в любой момент разойтись по швам.

— Вся эта твоя «натуральность» на самом деле — обман, — пояснил он. — Морок, он Морок и есть. И держится эта «видимость натуральности» только на Энергетике создавшего «Личину» Силовика. И как только Силовая Энергия в Конструкте закончится — он попросту развеется, как утренний туман. Можно, конечно, запитать Личину от Энергетического Кристалла, тогда, да — можно пользоваться бесконечно долго, меняя кристаллы, словно банальные батарейки. Но любой, набивший глаз Силовик, тебя сразу «срисует» — ты же видел, как «фонят» Силой Формулы и Конструкты?

Действительно, я прищурил подслеповатые глаза (кстати, катаракта меня теперь не сильно-то и беспокоила — похоже, что рассасывается потихоньку) и пригляделся к оснабу.

— Точно! — Пусть и слегка, едва-едва, на грани восприятия, но я умудрился заметить, что от фигуры худощавого интеллигента исходило легкое желтоватое свечение. — Вижу «излучение».

— Вот в этом-то и проблема! — Продолжил пояснять мне «на пальцах» командир. — А людей, измененных при помощи Дара Тератоморфа, невозможно вычислить подобным образом. Ведь на них нет никакого Морока. Они реально так выглядят. Кстати, — усмехнулся он, — знаешь, как называется Морок, в который нас обрядили?

— Откуда? — Я резко развернулся к оснабу, отчего все мои многочисленные подбородки мерзко затряслись.

— Морок Станиславского, — произнес, похохатывая Петров.

— Иди ты! — не поверил я.

— Ну, на самом деле название Конструкта, данное ему создателем — «Театральный грим Станиславского». Но название в народе не прижилось и используется только среди прожженных театралов.

— Морок Станиславского… Обалдеть! Он, значит, тоже Силовиком оказался?

— Да еще каким Силовиком! — подтвердил Петр Петрович. — Кроме «Грима» на его совести разработка десятков различных Формул и Конструктов. Больше, конечно, подходящих для театра и кино. А для нашего ведомства его «Грим» — то, что доктор прописал.

— Это же настоящая революция для театра и кино выходит! — ахнул я, представляя, какие изменения в индустрии «развлечений» несли эти новшества. — Не надо больше заниматься поиском нужных типажей и актеров. Набросил «Морок Станиславского» на нужного и вперед! Причем, если сам режиссер владеет таким Даром, то и герой выйдет пуля в пулю, каким он его себе представляет.

— Ну, примерно так все и происходит, — согласился со мной оснаб, — хоть я и не очень-то вхож в эту среду. Был у меня знакомец один киношно-театральный, вот он и рассказывал.

В течении почти двух часов мы, методически проверяясь на наличие хвостов, катали по городу.

— Что дальше делать будем, Петрович? — поинтересовался я. — Я, надеюсь, мы этих тварей в покое не оставим? Брать их надо и колоть на наличие связей! Выявлять подставных, замененных…

— Ох, как ты раздухарился, Хоттабыч! — Оснаб с интересом наблюдал за моим открытым негодованием. — Ты же, перво-наперво, кто? — неожиданно спросил он меня.

— Контрразведчик! — пока не понимая, чего он от меня добивается, послушно ответил я.

— Вот! — Петров ткнул пальцем в потолок салона. — Контрразведчик, твою медь, а не народный мститель! Давай уже, подключай мозги! Пора их немного смазать, чтобы от работы ржавая шелуха с них отлетела. Давай, Хоттабыч, давай! Вспоминай, каково это — холодной головой работать, а не бурлить праведным говницом!

— Так я и пытаюсь… — Я попытался оправдаться, но наткнулся лишь на «унылую» физиономию оснаба. — Командир, Морок слетел! — Я поделился увиденным с Петровым.

— А то я не вижу… — Оснаб весело заржал. — И куда только делся такой милый и очаровательный толстячок?

Я схватился руками за пузо, которого у меня больше не было — я тоже вернулся в свое исходное состояние:

— Фух, наконец-то!

— Ты от темы не увиливай, старый! — Жестко вернул меня в реальность командир. — Так почему мы не будем прямо сейчас бежать и арестовывать ни псевдо-Шильдкнехта, ни Вревского?

— Хочешь за ниточки, что от них потянутся, подергать? — предположил я. — И почему нельзя их просто взять, «взломать» черепушки и вытащить все, что нам нужно? У нас же есть такие мощные спецы-Мозголомы, типа тебя и Мордовцева с Капитоновым.

— Вот я гляжу на тебя, Хоттабыч, и диву даюсь! — Недовольно покачал головой командир. — У тебя реально склероз?

— Ну, есть немного. — А чего мне скрывать, посмотрю я на вас хотя бы в восемьдесят. — А что?

— А то! — Фыркнул Петров. — Что точно такие же спецы-Силовики находятся и на стороне врага. — Я думаю, что мозги наших фигурантов, по самое «небалуйся» напиханы всевозможными разрушительными блоками, которые, при попытке их снятия, выжгут к хренам половину их гребанных протухших мозгов! А то и полностью уничтожат! И ничего мы таким способом не добьемся. Поэтому, даже если таких агентов врага и берут «под белы рученьки» наши опера, то их либо пытаются завербовать, либо отправляют в Абакан, либо попросту ставят к стенке. Вариантов, в общем-то, немного.

— Хочешь попробовать сыграть с ними в «интересную игру»? — Догадался я о намерениях командира.

— Хотелось бы, — согласно кивнул оснаб. — Слишком давно они тут окопались, и слишком обширной может оказаться агентурная сеть, раз уж Вревский без особых сожалений скормил нам сегодня семерых своих «топтунов». Он ведь знал, что я наверняка их вычислю и уничтожу. И все равно… Сука! Как же он смог так измениться? Ведь когда-то же был приличным человеком, с какими-никакими зачатками совести и чести…

— А почему ты считаешь, что после вашей встречи они не залягут на дно? — поинтересовался я. — Ведь логичнее же отлежаться, пока страсти не улягутся…

— Ах да, я же тебе не сказал, — запоздало хватился оснаб, — Вревский считает, что я, подобно ему, работаю «на сторону». И что я такой же внедренный агент, как и он…

— Только работаешь на пиндосов [2], - продолжил я его мысль.

[2] В начале 21-го века слово «пиндос» стало использоваться в русском сленге как этнофолизм по отношению ко всем американцам (наряду с его производными «Пиндосия», «Пиндостан», «СШП» — «Соединённые Штаты Пиндостана»).

— На кого? — Не понял моего сленга командир.

— На Америкосов, — не вдаваясь в подробности, пояснил я. — Ну, еще и на англичан, возможно… Это, если брать только крупных игроков. А есть ведь еще и поменьше, да и частные лица не исключение. Значит, не поверил бывший сослуживец в твои патриотические чувства? В долг, честь и совесть?

— По себе всех меряет, сволочь, — кивнул оснаб. — Для него эти слова — пустой звук, сотрясение воздуха, не более. А в то, что я на службе Союзу по собственной воле — не поверит даже под страхом смерти! Я этого гада хорошо изучил!

— А, тогда это все кардинально меняет! — Наконец-то я ухватил мысль оснаба. — В его глазах ты такой же внедренный агент. Пусть и другой, доселе неизвестной ему стороны, но такой же! Тогда он не должен особо опасаться, что ты его сдашь, ведь тогда можешь провалить и свою миссию, если он в свою очередь сдаст тебя… А ведь интересная заваривается каша! Тут действительно можно «поиграть»…

— Не забывай об одном, Хоттабыч — ценным призом в этой «игре» выступает твоя тощая старая задница!

— Так он прямо-таки по мою душу такую сеть развернул? — Я даже присвистнул от удивления.

— Ага, размечтался одноглазый! — Тут же осадил меня командир. — Агентурная сеть создавалась не один год, а ты у нас здесь без году неделя. А вот мой бывший сослуживец прибыл из Рейха именно по твою душу, старичок. Гордись!

— И что ты думаешь по этому поводу? — спросил я его. — Каков расклад?

— Думаю, — произнес Петр Петрович. — Есть очень интересные варианты, но очень опасные… Но можно так сыграть, что дух захватит!

— Так чего ждем? — воодушевлённо спросил я. — Давай натянем этих фрицев по-полной, чтобы им еще лет сто вперед при воспоминаниях икалось!

— Если высшее руководство одобрит, вот тогда и похохочем! — улыбнулся оснаб, бросая взгляд на часы. — Пора нам, Хоттабыч! Товарищ Сталин ждать не любит!

— Японский городовой! — не сдерживаясь, выругался я. — Так мы опять к нему «на ковер»?

— А что, соскучится еще не успел? — усмехнулся оснаб, беря курс на Красную Площадью.

— Соскучишься тут с вами… — привычно проворчал я.

— Нет, нет и нет! — Отчаянно сопротивлялся безумному предложению командира Лаврентий Павлович. — Иосиф Виссарионович! — наконец воззвал он к до сих не проронившему ни слова Сталину.

Вождь невозмутимо покуривал свою любимую трубку, сидя в кресле, подвинутом к раскрытому окну.

— Это настоящее безумие! — Берия, наконец-то, «выдохся» и затих на своем месте, продолжая гипнотизировать Сталина из-под очков.

После нашего сумасшедшего автопробега по ночной Москве, мы прибыли в Кремль, где были незамедлительно допущены «к телу» Вождя. Неожиданностью не явилось и присутствие в кабинете Иосифа Виссарионовича наркома Берии, поскольку, кроме Лаврентия Павловича допуском «к делам нашим скорбным» не обладала не единая живая душа. Правда, в мою тайну были посвящены еще и Мозголомы — Капитонов с Мордовцевым и профессор Виноградов. Но перед ними стояли совсем другие задачи.

Нас быстро и с пристрастием расспросили. Берия даже пришел в неописуемый восторг, что мы с командиром, походя разоблачили доселе неуловимого «Хамелеона», ибо псевдо-Шильдкнехт, а в реалии — опытный диверсант штандартенфюрер СС Людвиг Майер, как никто другой соответствовал этому прозвищу.

В процессе доклада Берия несколько раз порывался «свалить», чтобы отдать распоряжение о немедленном задержании диверсанта или, на худой конец, о его ликвидации. Но, с молчаливого согласия хозяина кабинета, каждый раз был неуклонно остановлен оснабом. Командир буквально на пальцах разъяснил всемогущему наркому внутренних дел, отчего не стоит этого делать сейчас, а еще лучше и в ближайшее время. По крайней мере, до тех пор, пока не будет раскрыта его обширная агентурная сеть.

— Да и вообще, товарищи, — убежденно произнес Петр Петрович, — ну, уберем мы этого Шильдкнехта, так свято место, как известно, пусто не бывает. Не лучше ли с ним «поиграть»? Как кошка с мышкой? Будем осторожно снабжать его уже не актуальной, но важной информацией, а заодно и скармливать ему откровенную дезу…

— А что? — Сталин одобрительно кивнул и разгладил тыльной стороной ладони свои, известные всему миру, усы. — Мне нравится предложение товарища Петрова! Вы как считаете, Лаврентий Павлович?

— Согласен, товарищ Сталин! Просто, когда услышал, что «Хамелеон» обнаружен…

— От радости в зобу дыханье сперло, товарищ нарком? — Словами известной басни слегка поглумился над Берией Вождь.

— Так и есть, Иосиф Виссарионович, — не стал отбрехиваться нарком, — сперло!

— Понимаю, — вновь кивнул Сталин, — убить на его поиски столько времени… Надо же, целый Тератоморф… — Он выдохнул в уличную ночную темноту клуб ароматного дыма. — Я о таких Силовиках даже и не слышал. Уникальный Дар.

— Эх, нам бы такого специалиста! — мечтательно произнес Берия.

— Да, такой Силовик каждому бы пригодился, — согласился с ним Иосиф Виссарионович. — Но, несмотря на его уникальность, немцы не побоялись его задействовать на нашей территории, а то и потерять! Зато сколько пользы он принес им за все это время… Да, товарищи, опасный у нас враг… — он вновь затянулся. — И коварный! Ничего и никого не жалеет…

— Товарищ Сталин, разрешите… — Оснаб понял, что, наконец-то, наступил нужный момент.

— Вы что-то еще хотите предложить, Петр Петрович? — Догадался Вождь.

И тут оснаб брякнул такое, отчего товарища Берию натурально «завернуло» и тот реально «поднялся на дыбки».

— Есть один интересный, но опасный вариант, как внедрить товарища Хоттабыча, ну и меня с ним заодно, в самое сердце врага.

Поначалу в кабине образовалась гробовая тишина, ну а уже после товарищ Берия и «взорвался».

— Что вы можете сказать, Петр Петрович, на возражения Лаврентия Павловича? — поинтересовался Сталин, до сей поры, никак не выражая своей благосклонности ни одной из сторон.

— Пока же, кроме однозначного — «нет», я от товарища наркома никаких возражений и не услышал, — как всегда хладнокровно ответил командир. — От себя хочу добавить, что второго такого случая подобраться так близко к фрицам, нам с вами никогда больше не предоставится! Вы же сами только что говорили, товарищ Сталин, что немцы для достижения своих целей никаких уникальных специалистов не жалеют!

— И почему же вы считаете, что немцы, вот так запросто, вам поверят? — Сталин жестом «приструнил» Лаврентия Павловича, вновь рвущегося в бой. — А не пустят «в расход» по прибытии в Рейх? А товарища Хоттабыча не запрут в какой-нибудь секретной лаборатории «Наследия предков» и будут опыты на нем ставить?

— Ну, Хоттабыча не сильно-то и запрешь, — улыбнулся командир, бросив на меня беглый взгляд, — он им там пол-Берлина по бревнышку раскатает!

Берия недовольно фыркнул, но возражать не стал — южная окраина Москвы до сих пор лежала в руинах.

— Смотрите, товарищи, как на данный момент складываются обстоятельства, — продолжил свою убеждающую речь Петр Петрович, — мой бывший сослуживец, еще по императорской армии — ротмистр Вревский, являясь агентом «Абвера», считает, что я работаю на некую «третью сторону». Он в этом глубоко убежден и никогда не поверит о моем искреннем и добровольном переходе на сторону Советского Союза. Да еще и после нескольких лет, проведенных в Абакане…

После этих слов Берия недовольно дернул щекой, но вновь промолчал, предпочитая дослушать предложение командира до конца.

— За это, товарищ Сталин, могу ручаться головой! — «Нотки», прозвучавшие в недрогнувшем голосе оснаба, многое сказали руководителям Союза о обуревающих его чувствах. — Соответственно, эту же информацию он легко донесет, если уже не донес, и вложит в голову своему начальству, а именно — шефу «Абвера» адмиралу Канарису. Хитрый Лис, конечно, еще тот перестраховщик, но упустить такую возможность… Нет, он тоже клюнет! Вревский уже пытался «перекупить» у меня Хоттабыча, но я отказал.

— Это было верным решением, товарищ Петров, — согласно кивнул Иосиф Виссарионович.

— Да, товарищ Сталин. Я рассудил, что такой вариант был бы слишком примитивен. И в дальнейшем мог бы породить массу сомнений. К тому же, он закрывал мне дальнейшую дорогу в Рейх. Мол, получил свои деньги, отваливай. Ни о каком дальнейшем доверии не может быть и речи!

— Так что же вы предлагаете, Петр Петрович? — Вождь с интересом подался вперед, забыв о своей трубке.

— Я предлагаю слегка «повысить ставки», чтобы доверие ко мне со стороны Вревского достигло своего апогея. Я объявляю ему о полном провале своего канала эвакуации из Советского Союза. К тому же, приманку для этого я уже забросил во время предыдущего разговора. Во время нашей встречи, орлы Лаврентия Павловича возьмут нас «под белы рученьки»…

— Не хотите ли вы сказать, — Сталин даже несколько оторопел от напрашивающегося вывода, — что вновь готовы вернуться в Абакан?

— Так точно, товарищ Сталин! — четко произнес командир.

— Да он сумасшедший! — воскликнул, не выдержав, Лаврентий Павлович. — По собственной воле в Абакан?

— Вот! — не стушевался Петров. — Вревский будет думать именно так же! Какой вменяемый Силовик по собственной воле отправиться в Абакан? Реальность ареста будет невозможно оспорить! Этот факт снимет любые вопросы о моей принадлежности к Силовикам Советского Союза. А из Абакана мы «сбежим» вместе с Вревским…

— Но вы же потянете за собой и товарища Хоттабыча, — напомнил оснабу Вождь. — Без него вы этому предателю собственного Отчества не настолько интересны. А ведь товарищ Хоттабыч — старый человек. Очень старый! К тому же, ничего не знающей об Абакане… — Сталин повернулся и пристально посмотрел мне в глаза.

— Я готов! — Ну, вот и до меня очередь дошла. — Хоть к дьяволу в пекло, товарищ Сталин!

— Абакан, конечно, не дьявольское пекло… — Сталин попытался затянуться, но трубка уже прогорела и погасла. — Однако, меня мучают определенные сомнения…

— Товарищ Сталин! — вмешался Берия. — Вы действительно хотите отправить потенциально мощного Силовика сначала в Абакан, а после, если все получится — в Рейх?

— Да, это опасно, — немного подумав, медленно произнес Иосиф Виссарионович. — Это чистой воды авантюра… Но, если честно, мне нравится предложение товарища оснаба своей дерзостью! И товарищу Хоттабычу я полностью доверяю: он не предаст и выдержит любые лишения, несмотря на возраст. И если у нас появилась хотя бы гипотетическая возможность раскачать Рейх изнутри… Тогда надо ей непременно воспользоваться! Не так ли, товарищи?

«Ай, молодца, товарищ Сталин! — воскликнул я мысленно. — Не забыл еще о своем опасном и насквозь авантюрном прошлом!»

— Простите, товарищ Сталин, но я не согласен с таким методом… раскачивания! — Так и не сменил свою точку зрения Лаврентий Павлович, невзирая на заявленную точку зрения Вождя. — Очень опасно! Очень непредсказуемо! И мы можем потерять одного очень ценного и одного потенциально…

— Понимаю тебя, Лаврентий, — неожиданно перешел на «ты» Вождь, оказывая Берии высшую степень своего доверия. — Риск велик, но и отдача от этого мероприятия может с лихвой перекрыть все наши ожидания.

— Спасибо за доверие, товарищ Сталин! — произнес командир.

— Ты тоже подожди благодарить, Петр Петрович. — Сталин выбил трубку и отложил её в сторону. — Для начала просвети товарища Хоттабыча начет Абакана. Если и после этого он не откажется…

— Я не откажусь, товарищ Сталин! — Я даже со своего места привстал, чтобы мой ответ прозвучал весомее. Ну, по крайней мере, мне так казалось.

— Гасан Хоттабович, я пойму, если вы решите по-другому, — заявил Вождь. — Мне доводилось в свое время сиживать в Абакане. Но тогда я был молод, горяч… И меня буквально сжигал пожар революционной борьбы. Даже не знаю, как бы я сегодня перенес тот срок… А, уж, в ваши-то годы…

— Я постараюсь выжить, Иосиф Виссарионович!

— В общем так, — подытожил Сталин. — Петр Петрович, у тебя ровно трое суток для подробной разработки операции и подготовки товарища Хоттабыча к намеченной миссии. Извини, больше времени тебе не дам — каждая минута на счету!

— Постараюсь справиться быстрее, Иосиф Виссарионович, — поспешно произнес оснаб, пока Вождь не передумал.

— Тогда идите и работайте, товарищи! Время дорого!

Следующие дни превратились для нас с оснабом в какой-то суетливый кошмар. Мы вечно куда-то бежали, спешили, но всегда не успевали. За меня плотно взялись наши старые знакомцы-Мозголомы — Мордовцев с Капитоновым, на предмет установления в моем мозгу всяких там хитро-вымудренных блоков и запоров. Так что, если какой особо продвинутый вражеский Мозголом вздумает у меня в башке покопаться, там, где нельзя, выжжет у меня нахрен эти ячейки памяти. Жалко, конечно, но терпимо — я и так от склероза уж столько позабывал, что и не упомнить!

Попутно эти же «братья-акробаты» освежили мне знание немецкого языка, который я довольно успешно пользовал еще на фронте своего мира. Частенько приходилось диверсионные вылазки устраивать, да и языков допрашивать. И ведь, черт возьми, у них все прекрасно получилось. Я, как будто и не переставал им пользоваться!

Однако от всех этих манипуляций непомерно болела голова, да так сильно, что хоть волком вой! Мозголомы извинялись, разводили руками, но ничего поделать с этим не могли. Обезболивающие порошки и таблетки, которыми они меня усиленно пичкали, если и помогали, то самую малость. Профессор Виноградов, а поместили меня опять в ту же самую Кремлевскую лечебницу, тоже подчас разводил руками не в силах помочь справиться с болью. Приходилось терпеть, скрипя зубами, и тихо материться, дожидаясь окончания очередной процедуры. После которой за меня брался Владимир Никитич и вот тут уже дела с головной болью шли куда лучше.

Первым делом, когда я вновь вернулся на попечение профессора Виноградова, Владимир Никитич провел полную диагностику моего организма — наличие новых зубов, которыми я обзавелся, не успев покинуть «лечебницу», его просто шокировало. Он немного успокоился, когда я объяснил, что такой стремительный рост зубов не заслуга моего, якобы молодеющего организма, а результат Магического вмешательства Силовика с редким и уникальным Даром Тератоморфа. Профессор, так же, как и остальные, никогда не встречавшийся с носителем такого уникального Дара, пришел в крайнюю степень возбуждения, порываясь, вот прям немедля, побежать и непременно с ним познакомиться. Ибо, по его мнению, действие в тесной связке Медика и Тератоморфа могло подтолкнуть Советскую науку на доселе недосягаемую высоту.

Едва нам с командиром удалось его «удержать». Только для этого пришлось объяснить Виноградову (допуск к секретной информации он имел соответствующий), кем на самом деле является уникальный Силовик. Узнав, что владеет уникальным Даром немецкий диверсант, Владимир Никитич весьма закручинился. Ведь он уже и «губу раскатал», в надежде заиметь столь ценного специалиста по работе с «живыми тканями».

— Эх, какие надежды… Какие перспективы! — ворчал профессор. — Это же можно было у инвалидов руки-ноги восстанавливать, а то и… Эх…

Что же подразумевалось под этим «а то и», мы с командиром так и не узнали. Но Владимир Никитич все-таки сумел успокоиться. И наше плодотворное «сотрудничество» продолжилось — Мозголомы «раскалывали» мою головешку «на части», Владимир Никитич «собирал» её обратно, попутно избавляя от жутчайшей головой боли.

Но вот, наконец, Мозголомы выполнившие «на отлично» свою, не самую приятную для меня работу, «откланялись», извинившись за принесенные неприятные ощущения. Ну, так я и не в обиде, понимаю, что работу они сделали нужную и необходимую. Зато теперь ни одна вражеская Мозголомная тварь не сумеет считать секретную информацию непосредственно из моего мозга. Поскольку свободным временем мы с оснабом не обладали, я пообещал ребятам «с металлическими мозгами на петлицах», что обязательно проставлюсь, как только, так сразу, и радушно с ними распрощался. А после за меня взялся оснаб… Со всем прилежанием и почтением к моим столетним сединам. То есть спуску старику не разу не давал!

Перво-наперво, о чем он взялся меня просвещать — это «особняк» [1] для провинившихся перед советским государством Силовиков, «Осененных» преступников всех мастей и вражеских Магов-диверсантов, которых не поставили к стенке по какой-либо из причин — тюрьма Абакан, о которой ходило множество жутких слухов и легенд. И не только в Советском Союзе, но и за рубежом.

[1] Особняк (тюремный жаргон) — исправительно-трудовая колония (тюрьма) особого режима. В колониях особого режима содержатся осуждённые мужчины при особо опасном рецидиве преступления; осуждённые к пожизненному лишению свободы, а также осуждённые, которым смертная казнь в порядке помилования заменена лишением свободы на определённый срок или пожизненным лишением свободы. В Абакане содержались только осужденные, владеющие Силой.

Поселения близ устья реки Абакан были известны с древних времен, едва ли не с эпохи бронзы. Местные аборигены почтительно именовали эту возвышенность «Ах-Тигей» — «Белая макушка», оттого, что на данном месте стояли многочисленные берестяные юрты шаманов-кочевников, ежегодно собирающихся на совместные камлания. В 1675-ом году, еще до эпохи «Повторного обретения Силы», на Сосновом острове, в устье реки Абакан, при впадении его в Енисей, была заложена первая русская крепость в Хакассии — острог Абаканский. Это было первое крупное военно-инженерное сооружение на территории будущего города-тюрьмы для «Осененных», зафиксированное в исторических документах. Абаканский острог со дня его основания стал административным центром на землях, населённых «инородцами». Изначально в остроге разместилась Абаканская управительная контора — учреждение управления хакасами, жившими в Минусинской котловине [1].

[1] Минусинская котловина — южная часть Минусинской впадины, расположенной между горными системами Южной Сибири: Кузнецким Алатау на севере, Восточным и Западным Саянами на юге.

С этой крепости и начинается биография современного Абакана. Здесь, в этой крепости впервые зазвучало жуткое имя Абакан, заставляющее трепетать в испуге сердца пробужденных адептов Силы по всему миру.

Острог положил начало процессу освоения Минусинской котловины русскими, а за ним подтянулся еще ряд русских поселений. Здесь «отметился» и Петр Первый, издав три именных указа о сооружении нового острога, и в 1707-ом году на Енисее был возведён еще один Абаканский острог в 20-ти верстах от устья реки Абакан. Так что 1707-ой год стал годом вхождения Хакасии в состав России. Так все и тянулось «тихой сапой и своим чередом» до начала эпохи «Повторного обретения Силы».

Оказалось, что «доисторический» хакасский аул, издавна располагающийся на возвышенности «Ах-Тигей», и с приходом русских получивший название «Усть-Абаканский», был расположен на этом самом месте не просто так, а с определенным сакральным умыслом. Древние шаманы хакасов, что камлали здесь на заре времен, несомненно являлись пробужденными адептами Силы, знали толк в выборе мест — ибо именно в районе возвышенности «Белая Макушка» с разлитой в мире Силой, которую преобразовали своими Источниками могучие местные Пугдуры [1], творились очень интересные вещи.

[1] Хакасские шаманы делятся на три категории: «пугдуров», «пулгосов» и «чаланчиков».

«Пугдуры» относились к Великим Шаманам. Они имели одновременно до девяти бубнов, особый костюм, оснащенный металлическими стрелами и крыльями орла, и огромную армию сильных духов — Тёсей. Пугдуры руководили жертвоприношениями, получая жизненную силу — «хут» от самой богини Умай, занимались предотвращением эпидемий, сопровождали души умерших людей в царство мертвых.

«Пулгосы» относились к категории средних, небольших Шаманов. Они обладали только одним бубном и носили простой шаманский наряд. Традиционно сильны в лечении различных болезней.

«Чаланчихи» представляли низшую, но самую многочисленную часть Шаманов. Они обладали гипнозом и небольшим отрядом духов. «Чаланчихи» не имели шаманского костюма и бубна. Занимались лечением людей от «мелких» болезней: чесотки, расстройства желудка, кашля, сглаза и т. д.

К тому времени, как братья-сказочники Гримм еще не вмешались в «основные природные процессы» и не подложили всему миру большую «Магическую свинью», хакасские Шаманы ослабли и так же, как и Маги всего остального мира, растеряли былую Силу и Древние Знания. Хотя, к слову сказать, у некоторых умудренных годами Пугдуров время от времени что-то, да получалось. Но совсем уж незначительно и не «зрелищно». Годы бежали, а коренные жители Хакассии постепенно переходили от кочевой жизни к оседлой, начали заниматься земледелием, распахивали ближайшие земли, засевали их зерновыми культурами. Почитание Шаманов слабело и постепенно сходило на нет. Улус стал расти, и в 1823-ем году на картах Российской империи он значился уже, как село Усть-Абаканское.

Первым на существенные изменения «мироустройства» после наступления эпохи «Повторного обретения» среагировал старейший Великий Шаман Хоргыз, продолжающий практиковать древние обряды и таинства с упорством «ученой обезьянки», поскольку большая часть «дедовских методов» была ни на что не годна и вообще не работала. Хотя легенды, передаваемые из уст в уста, поколение за поколением, утверждали обратное. Великие Шаманы-прародители хакасов буквально могли поворачивать вспять реки и сотрясать горы, пользуясь Силами многочисленных и могучих Духов-помощников. В тот день Хоргызу на редкость легко удалось соскользнуть в священный транс и «воспарить» над собственным дряхлым телом, распластавшимся возле ритуального костра с бубном в руке и пузырящейся пеной на губах.

Неожиданно Срединный Мир перед освобожденным от оков тела взором Шамана потемнел от множества слетевшихся на его Зов Духов-Тёсей. Такого количества Духов Великий шаман одновременно не видел никогда за свою долгую жизнь. Да и вообще, если честно сказать, не видел никогда. Все его Шаманские умения можно было по пальцам одной руки пересчитать: у него получалось отделять свое сознание от тела, парить в «эфирных» течениях и изредка видеть «отражение» будущих событий в реках и озерах бесплотного мира Духов. Так же находясь в трансе, он мог распознавать причины разных болезней. А вот лечить их при помощи Древней Силы у него, увы, совсем не получалось. Но Великий Шаман искусно скрывал сей конфуз от соплеменников, выкручиваясь прекрасным знанием лечебных растений, из которых он готовил всевозможные отвары, настои и мази. У иных собратьев по ремеслу не получалось и этой малости… Так что Хоргыз вполне заслуженно считался в своей среде Великим Шаманом — Пугдуром. Большинство же его коллег были откровенными мошенниками.

Изумленный Великий Шаман пребывал в полном ступоре, переходящим в самый настоящий испуг. Всего лишь мгновения прошли с момента его появления в бестелесном мире Духов, а от слетевшихся к нему Тёсей было «не провернуться». Они заполонили все окружающее пространство и носились вокруг Хоргыза кругами, образуя громадную темную воронку, уходящую раструбом в самые небеса Верхнего мира — Чаян-чири, обители Девяти Творцов, где могли прогневать вспыльчивого громовержца Кугурт-чаячы.

Но самое страшное было даже не это — всё то огромное количество Тёсей, слетевшиеся к Великому Шаману, оказались Пуртах Тёстер — «нечистыми». И ни одного Светлого Духа не промелькнуло в этой кружащейся вокруг него массе. Да и не выжил бы ни один «чистый» Тёсе, находясь в такой компании. А это могло означать только одно: он, Великий Шаман Хоргыз — на самом деле Чеек-хам, Пожиратель Душ — Черный Шаман! И как только Хоргыз это осознал, к нему пришло понимание того, что легенда о первом Пожирателе Душ, рассказанная ему его наставником-Шаманом, а тому его наставником и так далее до самого начала времен — чистая и незамутненная правда. И он Хоргыз, оказался в итоге приемником того самого — Первого Чеек-хам, обладающего целой армией нечистых Духов — Хан Сирий.

— Дай! Дай! Дай! Дай! — Великий Шаман слышал тоненький писк мириад Духов-Тёсей, ослабевших за тысячелетия, сливающихся в однородный шум. — Дай! Дай! Дай!

Что от него хотят Духи, Хоргыз прекрасно представлял — все-таки он был Пугдуром- Посвященным, имеющим девять бубнов, а не каким-то там Чаланчихом! Темные Тёси хотели получить от него толику волшебной Силы, разлитой Великими Богами в Пространствах всех Трех миров, и которую должен был преобразовывать его Источник, сформированный при первой Инициации, так называемой Шаманской болезни [2].

[2] Шаманская болезнь равноценна «пробуждению» других Магов, но происходит «по иному сценарию».

Это было жестоким испытанием — не все «претенденты» переносили без последствий Шаманскую болезнь. Многие не выдерживали и «уходили» в Верхний мир, а, попросту говоря, отдавали концы. Поэтому желающих заделаться Шаманом было не так-то и много. Избранник духов очень часто переживал Шаманскую болезнь в варианте, близком к эпилепсии. Одно из сильнейших и болезненных переживаний Шаманского сна-видения — Инициации — это отделение собственного тела от скелета, расчленение его по суставам с последующим размалыванием на каменной мельнице. После этого получившуюся «муку» нужно было основательно проварить в бронзовом котле, просеять через медное сито в поисках артых сёёк — «лишней кости» [3].

[3] В шаманской традиции бытует представление о том, что Духи выбирают Шамана еще до рождения (не спрашивайте как — они ж Духи) и оставляют ему свою метку. Ближайший аналог в Европе — это так называемая «дьявольская печать, метка» (родимое пятно, не чувствующее боли), а на Севере — «лишняя кость». У разных людей эта косточка может быть в разных местах — лишний палец на руке или ноге, нарост за ухом, лишние позвонки… Во время шаманского посвящения — Инициации, Шаман во время транса должен «расчленить» собственное тело в поисках этой самой «косточки». Так что «шаманская кость» — пропуск в Иной мир.

Будущий Шаман, и Хоргыз не был исключением, обязательно проходил обучение у старшего, сильного и опытного Шамана в уединенном священном горном месте. Пока «Ах-Тигей» с приходом русских не превратился в село «Усть-Абаканское» обучение будущего Шамана проводилось именно на «Белой макушке». В обучение входили освоение психоэнергетических и ритуальных практик, песнопений-молитв, Заклинаний-Алгысов. Если избранник отказывался от Шаманской Судьбы, то над ним совершал Камлание опытный и сильный Шаман, забирая выбравших его Тёсей и запирая бесхозных Духов-помощников в горах или на дне океана. Но Тёси через некоторое время освобождались и снова осаждали избранника. Если в аале [4] не было преемника умершего Шамана, то он выбирался путем специального обряда с примеркой Шаманского костюма и взятием в руки бубна.

[4] Аал — традиционное хакасское поселение сельского типа, стойбище, община.

Тот неофит, кому наряд «приходился впору» и кто сумел подчинить его [5], ощущал в себе Шаманскую Силу, после чего проходил обучение и начинал практику.

[5] Согласно поверьям, шаманский костюм (как, впрочем, и вся остальная атрибутика: бубен, боло-колотушка,), принадлежал лично шаману. Никто другой, кроме него, не мог воспользоваться этими сакральными атрибутами, даже другой шаман. Даже свой костюм шаман должен был «объездить», так как он просто так в руки не давался.

И тут Хоргыз вспомнил, каким способом он заполучил в свое распоряжение костюм, в котором и проводил свои Ритуалы. Во времена далекой юности, когда он только-только вставал на Путь Познания, случилось так, что он не успел изготовить себе перед Посвящением свой собственный костюм и воспользовался «запасным» неожиданно ушедшего к Предкам старого Шамана Хараха. Об этом костюме не знала ни одна живая душа, кроме Хоргыза, считающегося любимчиком Хараха. И лишь один раз старик привел его к тайнику, где хранил одну древнюю реликвию — костюм Прародителя хакасских Шаманов, оказавшегося к тому же Великим Пожирателем Душ.

Именно поэтому старый Харах, как и многие Хранители костюма Первошамана до него, не спешили открывать правду собратьям по ремеслу и соплеменникам. Но сами они этой тайной владели, только Харах, похоже, не успел поделиться ей с Хоргызом. Но, так или иначе, но костюм Первошамана — «Чеек-хам» Хоргыз успешно «объездил», и никаких последствий до сего дня совершенно не ощущал.

— Дай! Дай! Дай! — Настойчивые просьбы привлеченные Духов сливались в единую какофонию звуков. Крутящихся вокруг него Тёси было много: сотни, тысячи, а возможно, десятки тысяч. И каждый требовательно верещал:

— Дай-дай-дай-дай-дай-дай-дай-дай-дай-дай-дай!

И тут Хоргыз почувствовал, что его эфирное тело начало стремительно слабеть и терять легкость. Он пригляделся: по незримым обычным смертным «нитям», связующим оставленное на земле в бессознательном состоянии тело и воспаривший Дух Шамана, перекачивается огромное количество Жизненной Энергии — Праны. Тело слабело, а вместе с ним слабел и Дух. А вот мириады Тёсей с удовольствием и урчанием голодных собак пожирали его Прану, продолжая требовать еще и еще:

— Дай-дай-дай-дай-дай-дай-дай-дай-дай-дай-дай!

— А ну стоять! — С легкостью переработав засиявшим вдруг ярче самого солнца Источником немыслимое количество волшебной Силы, о котором Харгызу ранее даже и мечтать не приходилось — он бросил эту прорву незамутненной Заклинаниями Энергии в ближайших Духов. — Это жрите! А Прану — не тронь!

В дополнение ко всему, он быстро перевязал узлами связующие нити, оборвав утекающую к ненасытным Духам свою Жизненную Энергию.

Выплеск волшебной Силы мощно окатил Тёсей, заставав их раздаться в стороны и драться между собой за каждую каплю переработанной Источником Энергии. Но Хоргыз не прекращал, ему казалось, что его Резерв бесконечен, а сияющий Источник может перерабатывать Энергию вечность.

— Достаточно! — Громыхнул чей-то мощный глас, и туча безумных Духов, собранная в чудовищную воронку, мгновенно распалась. — Брысь, мелюзга! — И «накормленные» Силой Тёси рассеялись в окружающем пространстве Срединного Мира.

Перед Старым Шаманом остались стоять только трое Духов: один, самый большой, в образе крылатого Змея с большой шипастой головой и пастью полной длинных игольчатых зубов, второй, как ни странно, Гусь — с красными злобными глазками и костяным клювом, снабженным маленькими острыми зубчиками, третий — Бобер, с широким плоским хвостом, отливающим металлом.

— Приветствуем тебя в Мире Духов, о Великий Шаман! — Гулко произнес крылатый Змей, и от его мощного голоса затрепетали деревья, и трава склонилась к земле. — Мы оценили твою Силу, и готовы служить… — Все трое оставшихся Тёсей склонили свои головы в знак почтения.

— Представьтесь! — Наполненный волшебной Силой Хоргыз, которая просто выплескивалась в пространство из заполненного Источником Резерва, чувствовал, что имеет право требовать от Духов многого.

— Я — Кучун-тёс, — величественно произнес Змей, взмахивая перепончатыми крыльями — Хагба-Хранитель, если Великий Шаман изволит сделать меня своим защитником.

— Я — Ыайгах-тёс, — гоготнул Гусь, встопорщив перья, — Тулбек — Хозяин костюма. Ты уже владеешь мной по праву, поскольку сумел подчинить себе одеяние Великого и Ужасного Чеек-хама.

— Я — Тайык-тёс, — фыркнул Бобер, взмахивая своим плоским хвостом. Росшее рядом тоненькое молодое деревце завалилось, начисто срезанное хвостом Бобра — он оказался «заточен» не хуже иной сабли. — Тубен — Хозяин Бубна. Мной ты тоже владеешь по праву.

Хоргыз в голове которого царил полнейший сумбур, наконец-то умудрился собрать в кучу разбегающиеся мысли. Он мечтал об этом с самого детства, и вот его мечты наконец сбылись… Правда, на самом склоне лет… Но все-таки сбылись! Он, поистине стал Великим Шаманом, в услужение которого целая армия Духов.

— Я принимаю твою службу, Кучун-тёс! — торжественно провозгласил Хоргыз. — Будь моим Хагбой!

— Рад услужить Повелителю Духов! — Змей «расстелился» по земле, преданно глядя снизу вверх на Хоргыза светящимися глазами с вертикальными темными зрачками. — Но нужно скрепить наш Договор толикой твоей Жизненной Силы, Господин. Именно твоей, и ни чьей иной!

— Отведай же моей Праны, Крылатый Змей! — И Хоргыз снял узел с одной из нитей, соединяющей его Дух с бренным телом.

Змей накинулся на струящуюся Прану, как обезвоженный в пустыне путник, наконец-то добравшийся до живительной влаги. Пока он её «пил», а вернее «алкал» перед старым шаманом начал наливаться в воздухе Символ — связывающая воедино Шамана и Хранителя-Тёсь Тамга-Печать в виде аспидно-черного шестигранника с изображением Крылатого Змея внутри. И когда Тамга полностью налилась непроглядным Мраком, Хагба-Хранитель с сожалением остановился.

«Как вовремя, — подумалось Хоргызу, — еще немного и я бы не выдержал…»

— Теперь мы единое целое, о Великий Чеек-хам! — произнес Змей, а Шаман почувствовал, как от Духа пахнуло неведомой ему Силой. — Первый Пожиратель душ за более чем тысячелетнее отсутствие. Мы истомились без Пищи и Дела, о Повелитель! Можешь всецело повелевать нами, и той армией мелочи, что недавно вилась вокруг тебя, словно полчища мошкары.

— Что я должен для этого делать? — спросил Хоргыз, обходя кругом своих новых слуг.

— Кормить! — в один голос воскликнули все трое. — И тогда любое твое желание станет для них и для нас Законом!

Шаман «прислушался» к себе и к своим «новым возможностям»:

— У меня достаточно сил, чтобы прокормить вас и эту мелкую свору!

— Прости, о Повелитель, но Сила — это не все, что нам требуется… — Не замедлил с ответом Змей.

— Дай я угадаю, — усмехнулся Великий Шаман, догадываясь, на что намекает Кучун-тёс. — Жизненная Энергия — Прана? Ведь не даром же таких Шаманов, как я, называют Пожирателями Душ?

— Ты прав, о Великий! — Подтвердил догадку Шамана Крылатый Змей. — Для твоей армии Пуртах Тёстер сойдет и Прана обычных смертных. А вот для нас — твоих личных Сайготов подойдут только Прана Посвященных, Шаманов или любых людей, открывших в себе Дар…

Повествование командира о жуткой тюрьме для Силовиков неожиданно оказалось довольно-таки увлекательным — как будто страшная сказка на ночь. И я с нетерпением ждал её продолжения.

— После того, как старый Шаман Хоргыз заручился поддержкой армии Духов, — не разочаровал меня Петров, продолжив свой рассказ, — ему пришлось её кормить, причем не фигурально, а натуральным образом. Для мелких, но многочисленных Тёсей в ход сначала пошли русские переселенцы и случайные «калики-перехожие» — вечные побродяги-попрошайки по российским императорским дорогам, да наезжающие время от времени с товаром всевозможные купчины. Соплеменников Пожиратель Душ старался, по возможности, не трогать — в самом начале обретения настоящей Шаманской Силы, его, похоже, старческая ностальгия мучила — вот, прям, как тебя, Хоттабыч. — Оснаб, слегка уколов для настроения верного друга и напарника, довольно ухмыльнулся. — А то заснешь сейчас, старый, прямо с открытыми глазами. По-моему, даже похрапывать уже начал? — Приложив ладонь к своему уху, демонстративно прислушался командир. — Или я неправ?

— Да какое там? — Возмущенно протянул я. — Ни в одном глазу! — Хотя, признаю, что иногда со мной случается такая оказия — могу и вовремя разговора на секундочку «отойти». А что вы хотите? Возраст. Но в последнее время такие случаи стали редкими, почти сошли на нет. — Просто рассказываешь интересно, командир, вот и заслушался.

— Ну-ну, — покачал головой оснаб. — Это мы еще посмотрим…

— Ты это, — ворчливо произнес я, — давай, трави дальше! А то бы все тебе над немощными стариками потешаться!

— Это ты-то немощный? — воскликнул оснаб. — А кто половину Москвы развалил? Да на тебе, Хоттабыч, пахать можно! Ты на жалость тут не дави — со мной этот фокус не работает!

— А на ком я, по-твоему, свою потребность в старческом ворчании снимать буду? — «Наехал» я на Петрова. — Это, чтобы ты знал — жизненно важная потребность! Я без этого совсем захирею.

— Да на ком хочешь, только не на мне! — Тут же пресек мои поползновения командир.

Интересно, а на ком? Мы же в основном только с оснабом в такой тесной связке работаем. Может, хоть в этом его Абакане будет, на ком оторваться?

— Так вот, — продолжил прерванный рассказ Петров, — ностальгия ностальгией, но за неимением других жертв, Хоргызу, нет-нет, да и приходилось пользоваться «запретным плодом», и потихоньку «доить» Прану у кровной родни. Правда, делал он это редко и аккуратно, чтобы никто ничего не заподозрил.

— Ха! Надолго ли? — возразил я, вновь перебив Петрова. — Как ни скрывай — правда все равно наружу просочится! Особенно такая…

— Да, — согласился со мной оснаб, — так оно и было — шила, как ни крути, в мешке не утаишь! Первыми забили тревогу «коллеги» Хоргыза — Шаманы пожиже рангом, которых Пожиратель Душ постепенно скармливал своим личным Сайготам-прислужникам — для них требовалась особая Прана — Прана «Осененного». А где взять столько Сенек в хакасской глуши? Вот и приходилось ему, пусть сначала и поневоле, но уменьшать поголовье собратьев по ремеслу…

— Да понял я уже, что этой троице Духов требовалось особое меню, — произнес я. — Вот только одного не могу понять: зачем им Сила? Ведь они ей тоже владеют?

— Ты знаешь, Хоттабыч, — ответил командир, — точно на твой вопрос я ответить не смогу, поскольку сам Шаманом не являюсь. Но, прохлаждаясь в Абакане, кое-какие предположения на этот слышал…

— Ну и?.. — С интересом навострил я ухи.

— Ситуация там вырисовывается довольно сложная, — признался командир, — и какая-то мутная: по верованиям Шаманов вся вселенная разделена на три Мира: Верхний — Обитель Девяти Творцов, Средний — Место обитания людей и Духов-Тёсей, и Нижний — Подземный, с двумя «филиалами»: куда уходят души умерших людей, ну и, соответственно — ад.

— Ничего странного, все почти как у нас: рай, ад и наш бренный мир, — усмехнулся я. — Те же яйца, только в профиль.

— Согласен, — кивнул оснаб, — общие черты прослеживаются. Так вот, — продолжил он, — люди и Духи-Тёси изначально обитали в одном мире — Срединном. Но местные «великомудрые» Творцы, видать, для удобства сделали так, чтобы Духи и люди не пересекались между собой… Находясь одновременно, вроде бы, и в одном мире, а, вроде бы, и в разных.

— Ну, с их стороны это была очень продуманная позиция, — поделился я с командиром своими соображениями, — развести всех по разные стороны — так проблем намного меньше.

— Тут ты прав, Хоттабыч, — согласился Петр Петрович, — так проблем действительно меньше. Мы вон, промеж собой грыземся, как собаки, а тут, вообще, иной вид разумной жизни.

— Ага, вот и я о том же, — качнул я головой, — «перерезали» бы друг друга, пока не остался кто-нибудь один. И не факт, что это были бы люди.

— Далеко не факт, — вновь согласился командир. — Но, так или иначе, мы были разделены, даже находясь в одном мире и никогда бы не встретились. Но, случилось то, что случилось… Я не знаю, когда и как это произошло… Да, неверное, никто сегодня точно этого не знает, и концов уже не найти. Известно только одно: на заре времен первый Шаман сумел вызвать у себя состояние «ритуального транса» и покинуть свое бренное тело, оказавшись в мире Духов.

— То есть, — я попробовал детально разобраться я в этом мутном вопросе, — наш мир, мир людей — бренный… То есть, материальный?

— Да, мир людей — материальный, — подтвердил оснаб, — а мир Духов — нет. Сила же, такой, как мы её знаем, находится на нашей «материальной стороне». К которой Духам практически нет доступа.

— Но наши хитрожопые перцы, как всегда, придумали какой-то выход? — Предположил я и оказался прав.

— В яблочко, старичок! — довольно воскликнул командир. — Оказалось, что Сила, «разлитая» повсеместно в нашем мире, и «переработанная» Источником Шамана посредством «каналов связи», соединяющих тело и отделенную от него душу, вполне себе проскакивает через «границы» наших миров. И вполне себе усваивается в виде своеобразной пищи тамошними Духами. А вот после такой кормежки, эти самые Духи-Тёсь получают возможность влиять уже и на наш материальный мир. Да еще как влиять! Не каждый Силовик способен на такое влияние!

— Выходит, что Шаманы, это такие же Силовики, — принялся я допиливать, докручивать и укладывать в голове доведенную до меня оснабом информацию, — которые сами с помощью Формул, Конструктов и Заклинаний на наш мир никакого влияния не оказывают? Все, что им нужно, делают за них «прикормленные Силой» Духи?

— Пгавильной догогой идешь, товагищ Хоттабыч? — пародируя «вечноживого» дедушку Ленина, смеясь, произнес командир. — Нет, Шаманы, конечно, и сами могут пользоваться Силой, но кому оно надо? Зачем с ноля постигать все секреты нового «ремесла»! А тут, качай себе Силу «через границу», и корми ненасытных тварей, а они уже сами для тебя все сделают. И только еще попросят.

— Занятненько…

— Да, чуть не забыл, — неожиданно спохватился оснаб, — есть еще один неприятный момент во взаимодействии с Духами. Правда только с темными…

— Так они еще и разноцветными бывают? — Хохотнул я.

— Нет, — мотнул головой оснаб, — только темные и светлые. «Чистые» и «нечистые»…

— Нечисть? И чего с ними не так?

— Нечистые Духи, или, как их называют сами Шаманы — Пуртах Тёстер, кроме подпитки Силой, требую от Шамана еще и Жизненную Энергию — Прану.

— Ох, ты ж: чем дальше в лес, тем толще партизаны! — Не удержался я от бородатой шутки. — Это он их своей жизнью, что ли, кормить должен?

— Ну, не обязательно своей, но обязательно жизнью…

— Так они, сука, чего — как фрицы проклятые? — Гнев горячей волной стукнул мне в голову. — Те нелюди безвинных в концлагерях ради Праны уничтожают, а эти… — Артритные суставы на моих сжатых в кулаки пальцах болезненно и громко хрустнули. — А эти, мля, Шаманы недоделанные — реально своим гребаным Духам людей «скармливают»?

— Так и есть, старина, — не меняясь в лице, произнес оснаб, но его голос выдавал настоящие чувства.

— Ладно, командир, трави свою историю дальше! — глухо потребовал я от Петрова. — Надо же знать, в какую-такую хрень ты меня втравил на этот раз.

— А то бы ты отказался, Хоттабыч? — Вот теперь лицо командира расплылось в довольной улыбке — скрывать от меня свои настоящие чувства ему было не обязательно. Я и так знал о нем все, что мне нужно. Как, впрочем, и он обо мне.

— Подчинив себе армию духов, — продолжил знакомить меня оснаб с жестокой реальностью возникновения Абакана, — Хоргыз постепенно извел под корень всех «коллег-конкурентов», скормив их Прану своим верным Сайготам без остатка…

— Ну, это я и без твоих подсказок понял!

— Да, но самое смешное, что никто из соплеменников Хоргыза не заподозрил Великого Шамана в содеянном — старый пройдоха всегда старался филигранно обтяпывал свои темные делишки. К тому же, его возросшие возможности, теперь с легкостью позволяли Пожирателю Душ творить настоящие чудеса. При помощи своей «армии» он всегда мог с точностью предсказывать погоду… Да что там предсказывать — он мог сам управлять любыми атмосферными явлениями! Он насылал дожди и разгонял тучи, управлял животными и растениями. Он излечивал самые сложные заболевания. Никто во всей Хакассии на тот момент не мог сравниться с ним в мастерстве. Я даже подозреваю, что и во всей Российской Империи, только-только входящей в «Эпоху повторного обретения Силы», ему не было равных. Осененным еще только предстояло изучить полученные возможности, заматереть, набраться опыта. А Хоргыз управлял Духами, которые и так уже все знали и все умели — только прикажи и правильно «поставь задачу». Ну и накормить не забудь.

— Вот, сука, везет ведь мерзавцам! — Вставил я свои «пять копеек».

— Подлецу все к лицу, — согласился со мной командир. — Поначалу Хоргыз особо не зарывался и не выпячивал свои вновь обретенные возможности напоказ — он был уже старым и основательно битым жизнью плутом. Он понимал, что все может измениться в любой момент — Духи, просидевшие на голодном пайке больше тысячелетия, подрастеряли былые Силы. Но Великий Шаман не унывал и, поправив с помощью Тёсей свое собственное здоровье, принялся усиленно «откармливать» свою армию.

— И, естественно, не за свой счет?

— А есть сомнения? — усмехнулся оснаб. — Конечно же, не за свой! Но он все делал умно — не брал слишком много у каждого отдельного соплеменника. Соблюдал меру, если можно так выразиться…

— Тварь! И неужели никто этого не замечал?

— Ха, так он же их еще и лечил! — произнес Петр Петрович. — Заботился о здоровье «своей нации»… Правда, как рачительный хозяин бережет свою свинку, которую забьёт осенью, или оставит «на приплод». Да его просто боготворили простые смертные! Молились ему, как до этого Девяти Творцам, если не еще истовее! Творцы далеко, а Хоргыз вот он — рядом! В племени исчезли больные и увечные! Хакасы забыли, что такое детская смертность и мертворожденность! А ведь она, по тем дремучим временам, достигала невиданных высот. Они забыли, что такое голод и холод! Черный Шаман при помощи послушных его воле Духов управлял и погодой, которая всегда была благоприятной в его регионе проживания. Урожаи повысились втрое, зимы потеплели…

— Твою же мать! — выругался я. — Если посмотреть на его делишки с этой стороны, не зная о подноготной, то выходит, что он, не иначе, как самый настоящий благодетель, а не Черный Шаман и Пожиратель Душ. Так на чем же погорел этот хитровымудренный дедок? Ведь не могла же такая лафа продолжаться вечно?

— Понятно, что не могло, — ответил оснаб. — Ну, а погорел, как обычно это бывает, на мелочевке. В 1830-ом году возвращался из «экспедиции» в Китай один богатенький купчишка. Каким образом его занесло в Усть-Абаканское — одному богу известно, но, вот, занесло. И присутствовало в составе его каравана несколько Сенек, а у Хоргыза уже давненько случился напряг с Праной Пробужденных — Шаманов-то он извел уже давненько. Незаметно тянуть Прану у Посвященного, как у простого смертного — невозможно. Вот и приходилось ему «за раз» скармливать своим Сайготам очередного коллегу по ремеслу. В конце концов, в ближайшей досягаемости от берлоги Хоргыза, не осталось ни Шаманов, ни Сенек — только он один, как гипотетический паук, пожравший своих собратьев в запертой банке…

— Пропал караван купчишки-то? — Тут даже и особо гадать было нечего.

— Совсем пропал, — подтвердил Петр Петрович, — как в воду канул. Даже кругов от него не осталось. Только одна небольшая оказия случилась: вместе с караваном путешествовал какой-то там отпрыск герцогов Кембриджских — любитель острых ощущений, решивший посмотреть мир. Он провел некоторое время в Китае, а потом решил изучить поближе жизнь русских варваров. Он был довольно продвинутым Сенькой с мощным Источником и хорошим Резервом, но против Пожирателя Душ и его армии Тесей он не стоил и ломаного гроша…

— В общем, пропал англичашка?

— Пропал, как и весь караван, — ответил командир. — И все бы ничего, типа «пропал Никодим, да и хрен с ним», только родители этого «пропавшего герцога», заручившись монаршими грамотами, отправили на его поиски серьезную команду…

— Ты хочешь сказать, что они смогли отыскать след пропавшего каравана в чужой стране? — не поверил я.

— Даже в двух, — ответил командир. — Свои поиски они начали в Китае. Не буду долго рассказывать, что и как там происходило, поскольку сам многого не знаю. Но так или иначе, но слухи о Пожирателе Душ дошли и до самого Санкт-Петербурга, откуда в Хакасию была отряжена специальная комиссия по расследованию…

— И тоже пропала? — Выдвинул я предположения.

— А вот на этот раз не угадал! — Улыбнулся Петров. — «Волкодавы» в составе комиссии были «тертые» и на рожон не лезли. Изучали ситуацию, так сказать, не высовываясь. И когда масштаб содеянного Хоргызом за полтора десятка лет с момента «пробуждения Силы» начал до них доходить — они в срочном порядке ретировались обратно в столицу. Резолюция, лично наложенная на документе Императором Николаем I, гласила: Тварь уничтожить любым доступным способом!

— Ну, сука, наконец-то уродец получил по заслугам! — С надеждой выдохнул я.

— Погоди еще радоваться, — рассмеялся оснаб, — ничего еще не закончилось.

— А что, у них не получилось? — Мои глаза полезли на лоб.

— Прямо с языка снял! Не получилось! — подтвердил Петров. — К тому моменту Великий Шаман Хоргыз достиг вершины своего могущества, а «Осененные» Российской Империи находились еще, можно сказать, в зачаточном состоянии. Куда им до Пожирателя Душ? Великий Шаман «играючи» отбил несколько атак, захватив в плен всех «пробужденных» армейских военачальников. Его личная гвардия — Сайготы, на какое-то время была обеспечена «пищей», да и простым Духам-Тёсь с лихвой хватало Праны обычных смертных, погибающих на подступах к Абакану. Кстати, идея переливать Силу и Прану в кристаллы-накопители, пришла именно Пожирателю Душ с подачи Духов.

— То есть, вот эти светящиеся камешки, в которые можно закачивать энергию, придумал он? — Тут уж я реально удивился: никогда не мог представить такого скользкого урода «продвинутым изобретателем». Прямо, сука, доктор Френкенштейн какой-то!

— Так он пытался сохранить Жизненную Энергию, если присутствовал её переизбыток. По сути, он создавал «консервы» или «сухпай» для своей армии Духов. А теперь во всем мире используют его изобретения без всякого зазрения совести. Особенно фрицы — их Пранотрансфузер основан на принципах, «разработанных» именно Пожирателем Душ.

— Гребанный парадонтоз! — Продолжал я ругаться, не сдерживая эмоции. — Как оно мне все дорого! Чем все закончилось-то, Петрович?

— Руководство Имперской Армии, оценив, наконец, масштаб и уровень Силы Хоргыза, остановилась, заблокировав территорию Абакана, и запросила переговоров. Среди пленных командиров были довольно-таки влиятельные в Империи лица. И Великий Шаман выкатил им свои условия: признать село Усть-Абаканское с прилегающими лесными территориями — независимой вотчиной Хоргыза. Плененных высокорожденных Сенек Пожиратель Душ «великодушно» согласился поменять, но на других «пробужденных», не скрывая, что последние будут лишены Праны и умрут.

— И на его предложения согласились? — потрясенно воскликнул я.

— А куда им было деваться? — усмехнулся командир. — Хоргыз на тот момент был непобедим. Пришлось договариваться. Но наши хитрожопые царедворцы и тут быстро нашли выход из ситуации — они обменяли своих «коллег» на Осененных преступников, которых так и так бы казнили. И волки сыты и овцы целы! Быстро состряпали двухсторонний договор, в котором указали «границы» дозволенного Великому Шаману и оставили «кордоны» и убрались восвояси с его независимой от государства вотчины.

— Не могу поверить… — покачал я головой. — И ему все сошло с рук?

— Сила, старичок! На тот момент ему не было равных в среде Шаманов-Магов-Осененных, и он мог диктовать свои условия да хоть всему миру! Как это сейчас пытается проделать Гитлер…

— Кишка у тонка! — безапелляционно заявил я. — Обломается, утырок!

— А самое смешное, знаешь, что? — риторически спросил меня оснаб. — Что уже через год под стенами Абакана вновь стояла Имперская делегация, которая «слезно просила» у Хоргыза принять новую Партию Осененных преступников, которых не могли удержать ни Российские тюрьмы, ни каторги, ни ссылки. Именно так и возникла «идея» превратить Абакан в этакий город-тюрьму для «Осененных»…

— Вагон столыпинский, кругом решеточки, конвой из Вологды, не до чечеточки!

Вагон столыпинский, не до бутылочки, а из Бутырочки — до пересылочки [1]…

— А ну заткнись, вражеская морда! — Обозленный чем-то конвоир вхреначил прикладом автомата по решетке нашего «отдельного купе» в вагонзаке [2], которое мы делили с командиром, ротмистром Вревским и еще каким-то нелюдимым хмырем, который за всю дорогу не проронил ни слова.

[1] Строчка из песни «Столыпинский вагон» группы Лесоповал. Слова: М. Танич, муз: С. Коржуков.

[2] Вагонзак (вагон столыпинский) — («вагон для перевозки спецконтингента») — специальный вагон для перевозки подследственных и осуждённых.

— А чего так, солдатик? — ехидно поинтересовался я, глядя на «вагонного надзирателя» сквозь прутья, светящиеся защитными символами «клетки Кюри». — Я ж тебе, можно сказать, скрашиваю долгое унылое времяпрепровождение. Цени, родной! Как говорится: нам песня строить и жить помогает…

— Заткнись, я сказал, сволочь старорежимная! — злобно прорычал рядовой, вновь саданув по светящейся решетке окованным металлом торцом приклада ППШ [3], отчего та возмущенно моргнула и низко протяжно загудела. — Ненавижу вас, Сенек сволочных! Не забыл еще, как «под вами» нам, чернокостным, сладко жилося…

[3] ППШ — 7,62-мм пистолет-пулемёт образца 1941 года системы Шпагина.

— Ты чего творишь, Табакин? — Из закутка для надзирателей в коридор вагона, оделенный от «зэков» Магическими решетками, выскочил обеспокоенный начальник конвоя. — Совсем рехнулся, болван? Наш «столыпин» еще царских сидельцев помнит! А Конструкты решетки и вовсе на ладан дышат! А ты их хреначишь со всей дури, почем зря! Хочешь остаться с этими Сеньками один на один? Безо всякой Силовой защиты? Ну-ну, посмотрел бы я тогда как бы ты обосрался…

— Виноват, товарищ капитан! — Принялся оправдываться конвоир. — Просто отчего-то такая злоба меня взяла — обычных ЗэКа [4] гуртом в теплушках, словно животину бессловесную возють, а этих… Ух! — Рядовой даже зубами заскрипел от злости. — И тут они в какаве-шоколаде, падлы — словно короли какие в спецвагоне едут! Ну, почему, тащ капитан, кому-то все, да на голубом блюдечке с золотой каемочкой, а кому-то — шиш с маслом?

[4] ЗэКа (ЗК, зэк) — аббревиатура, обозначающая заключенного, лицо, подвергнутое аресту и лишенное свободы по приговору суда, отбывающее наказание в специальном учреждении — колонии, следственном изоляторе, тюрьме и тому подобное.

— Послушай, Табакин, — начальник конвоя — грузный и спокойный мужик «в годах», не первый год сопровождающий этапы в Абакан, медленно подошел к подчиненному и заглянул тому в мутные белесые глаза, — ты откуда, сука, тут такой «сердобольный» взялся? Небось, всю службу обычных зэков и конвоировал?

— Так точно, тащ капитан! — отрапортовал Табакин. — Переведен в ваш отряд в виде поощрения, на место комиссованного по возрасту и здоровью старшины Сидорова…

— То-то, как я погляжу, у тебя замашки дурацкие, — недовольно пробурчал капитан. — Запомни, щегол: тут тебе не там! У нас подчас таких Силовиков этапируют, которые одним плевком всю нашу команду к праотцам спровадят! Только на Защиту «Кюри», «коктейль Збарского», да на индивидуальные Блокираторы вся надежда. А ты их своей железякой, почем зря, тычешь!

— Виноват…

— Заладил он: виноват, да виноват! — Заткнул очередной поток «извинений» подчиненного капитан. — Башкой, лучше, думать учись, лоботряс — здоровее будешь! — посоветовал он солдатику. — И я бы, на твоем месте, им не сильно-то завидовал. Абакан — не курорт в Минводах, или, там, например, в Ялте или в Сочах. Туда, вообще-то, подыхать «путевки выписывают», а не отдыхать и подлечивать покосившееся здоровье! Пусть их высокоблагородия, — это слово прозвучало в устах начальника конвоя словно плевок, — наслаждаются последними в их никчемной жизни «спокойными» денёчками… А ты, если еще раз такую выходку себе позволишь — для начала получишь в рыло, а затем — путевочку в штрафбат тебе выпишу, где таким олухам самое место! Понял, недоумок?

— Так точно, понял, товарищ капитан! — поспешно отозвался рядовой Табакин. — Больше не повторится!

— Смотри у меня! — Капитан погрозил подчиненному пудовым крестьянским кулаком и вновь скрылся в своем закутке.

Пока конвоиры перепирались, свечение Зачарованной решетки «Кюри» восстановилось, а неприятный шум сам собой исчез. Заключенные Силовики, до этого с интересом пялившиеся сквозь прутья «на разборки надзирателей» в коридоре — хоть какое-то «развлечение» в дороге, вновь расползлись по своим, относительно комфортным, по сравнению с обычной теплушкой, местам. Это рядовой Табакин верно подметил — вагончик наш был еще той, старой дореволюционной постройки, и изначально «затачивался» под перевозку аристо-Осененных, пусть и нарушивших закон, даже и особо тяжко. Но быть настоящими аристократами заключенные и после этого не перестали. Вот и ехали на собственное «заклание» в Абакан в относительном комфорте, чтобы не было урону высокородной мрази, по сравнению с остальной чернью, которую зачастую гнали по этапу и вовсе пешкодралом.

Вот уже вторую неделю мы «пылили» к месту нашего заключения, часами стояли на полустанках, пропуская груженые оружием и людьми составы, следующие на фронт. Двигались медленно, зачастую меняя локомотивы, а то и целые поезда. Было невыносимо скучно, уныло и муторно на душе. Временами меня терзали сомнения: а нужна ли была мне на старости лет вся эта «шпионская» суета? Не проще ли было на поле боя сносить «лихой Силовой атакой» полчища ненавистных противников? Может быть, и проще, но не факт — обуздать, как следует, свои пробудившиеся Силы, мне до сих пор так и не удалось в полной мере. Разве что мальца «подряхивать» земельку я научился более или менее стабильно. Да еще и в Ментальном плане меня неплохо подтянул командир, да и приснопамятные Мозголомы — Мордовцев с Капитоновым. Однако, в других областях Силовой специализации они практически не разбирались. Но мне пока и этой головной боли хватило «за гланды»!

Несколько дней клятые Менталисты совместно издевались над моим мозгом, как могли. Какие-то «отделы» блокировались, какие-то, наоборот, вытаскивались «из небытия» и «освежались». Например, почти подзабытое за ненадобностью и давностию лет знание немецкого языка. Но такого издевательства я не пожелал бы даже врагу. Но мои мучители не останавливались до тех пор, пока их, в один прекрасный момент, не остановил профессор Виноградов.

— Достаточно издеваться над стариком, товарищи! — воскликнул Владимир Никитич, когда в очередной раз продиагностировал мое текущее состояния. — Большей нагрузки мозг Гасана Хоттабовича не выдержит! — безапелляционно заявил он приставленным ко мне Силовикам. — Если продолжите: либо леталис [5], либо получите невменяемого шизофреника с полным распадом процессов мышления и эмоциональных реакций! Все, я запрещаю дальнейшую Силовую работу с мозгом товарища Абдурахманова!

[5] Леталис (letalis — лат.) — смертельный исход.

— Владимир… Никитич… вы мой… спаситель… — просипел я, едва не умирая от чудовищной головной боли, терзающей меня вот уже… Какие же сутки кряду? Я уже давно потерялся во времени, поскольку работа Мозголомов не прекращалась ни на мгновение!

— Сейчас-сейчас, Гасан Хоттабович, — заботливо произнес профессор, накладывая обе ладони на мои виски, — потерпите немного — сейчас полегчает!

Но боль долго не отступала, даже при вмешательстве такого Высокорангового Целителя-Силовика, как профессор Виноградов. Видимо, нагрузка на мою «нервную систему» действительно была запредельной. И, чтобы прекратить мои мучения окончательно, Владимир Никитич погрузил меня в крепкий и спокойный сон. Спал я долго — почти сутки, и совсем без сновидений. Зато очнувшись, почувствовал себя словно заново родившимся.

— Вы прошли по самой грани, Гасан Хоттабович! — Ну, вот совсем не огорошил меня спросонья таким известием Владимир Никитич. — Едва сумел вытащить вас с того света, драгоценный вы мой! Даже помощников срочно пришлось вызывать…

— Так я знал, на что соглашаюсь, Владимир Никитич, — произнес я, покачивая головой из стороны в сторону и с огромным напряжением ожидая очередного приступа боли. Но его не было — профессор, все-таки, настоящий виртуоз своего дела! — Но вам — огромнейшая благодарность… Я уже не в первый раз вам жизнью обязан. И понимаю, что никогда не смогу по этим долгам рассчитаться…

— Полноте вам, Гасан Хоттабович! — Закончив диагностику, «расцвел» Виноградов — видимо, посчитав мое состояние, по крайней мере, удовлетворительным. — О каких долгах речь? Одну работу с вами делаем — родину в суровый час защищаем! И не важно, что в тылу, а не на передовой… А вам, так и вообще не позавидуешь… — помрачнел он. — Мало кто сумел пройти через Абакан и выжить… Я таких, кроме Петра Петровича, и не встречал.

— Не переживайте вы так, Владимир Никитич! — Попытался я поднять настроение профессору. — Мы скобские, мы прорвемся!

Операция «по разведению нацистских кроликов» под кодовым названием «Троян» [6] (изначально оснаб предлагал обозвать её «Троянский конь», но я настоял на «более коротком») была назначена на тот же вечер.

[6] Троян — вредоносное программное обеспечение, которое скрывает истинную цель своей деятельности с помощью маскировки (проникающее в компьютер под видом легитимного ПО).

Время поджимало, и контрразведчики не знали, какую пакость может отмочить бывший ротмистр Вревский. К тому же, псевдоШильдкнехт мог в любой момент сорваться с насиженного места и свинтить «в туман», опасаясь провала своей шпионской деятельности после наших совместных посиделок. И его никто не сумеет остановить, несмотря на выставленные оснабом тайные «группы наблюдения». При таком феноменальном Даре, он пройдет через любые «ловчие сети». Пока, как отчитывались ответственные за «наружку» филёры [7], как их по-старорежимному любил называть оснаб — Тератоморф продолжал жить и работать, как ни в чем не бывало.

[7] Филёр — сыщик, агент Охранного отделения или Уголовно-сыскной полиции в Российской Империи, в обязанности которого входили проведение наружного наблюдения и негласный сбор информации о лицах, представляющих интерес.

А кроме доцента Шильдкнехта, по «совместительству» — агента «Абвера» с позывным «Хамелеон», никакого выхода на бывшего продажного сослуживца оснаба — ротмистра Вревского у нас нет было. Поэтому, первым делом мы с командиром отправились на квартиру к моему престарелому «приятелю» Вильяму Карловичу. Как на самом же деле выглядит законспирированный агент вражеской контрразведки штандартенфюрер СС Людвиг Майер, мы не знали и, скорее всего, не узнаем уже никогда.

Боевые группы Силовиков «СМЕРШа» были отлично подготовлены для захвата Вревского, но оснабу не хотелось, чтобы задержание вражеского Мозголома происходило на квартире Тератоморфа. «Хамелеон» должен был остаться «не раскрытым» и, как минимум, еще некоторое время продолжить свою деятельность. Нашим руководством уже был приготовлен пакет дезинформации, который Майер должен был в срочном порядке передать в Берлин.

Остановившись у знакомой двери, оснаб крутанул ручку тренькающего механического звонка. Дверь мгновенно открылась, как будто псевдоШильдкнехт уже стоял прямо за ней. Скорее всего, так оно и было — немецкий шпион увидел в окно нашу подъезжающую машину. Мы договорились с оснабом, что он не будет применять в разговоре со штандартенфюрером свой Дар Мозголома, чтобы раньше времени не спугнуть говнюка. Кто его знает, какими еще способностями он обладает? Вражеский агент должен сам захотеть раскрыть нам местоположение ротмистра Вреского. Ну а мы, в свою очередь, должны постараться его в этом убедить, не заронив при этом никаких подозрений.

— Ох, ты, Господи! — Всплеснул руками Вильям Карлович, завидев наши, не очень веселые, физиономии. — Гасан Хоттабович! Петр Петрович! — Источал прямо-таки неподдельный поток радости и благодушия немецкий шпион.

Даже меня, в общем-то, слабенького Мозголома, проняло его натуральной искренностью. А ведь он ждал нас, — неожиданно понял я, — или надеялся на подобный исход. И когда он случился, не смог сдержать настоящей радости от нашего прихода. Вот же расчетливый ублюдок! Но я постарался ничем не выдать обуявшие меня эмоции. Над этим, кстати, нужно плотнее работать. Так-то нам с командиром еще внедряться и внедряться. Нужно держать свои настоящие помыслы в узде! А еще лучше — затолкать их куда подальше, чтобы и самому «дотягиваться» с трудом! Ибо такие мысли могут быть равноценны настоящему провалу операции.

— А я вас и не ждал! Но рад, очень рад! — Продолжал «фонтанировать» положительными эмоциями доцент. — Какими судьбами, товарищи? Решили проведать старика? — не давая сказать нам ни слова, сыпал вопросами Шильдкнехт. — Или у вас что-то приключилось с зубами, мой друг? — «Озадачился» шпион.

— Вильям Карлович, не переживайте! — Поспешил я его «успокоить». — Все зубы на месте! — Я показательно оскалился и пощелкал ими, открывая и закрывая рот. — Мы к вам совсем по другому вопросу…

— Можно пройти? — поинтересовался оснаб, заглянув поверх головы Вильяма Карловича внутрь квартиры доцента. — Мы вам не помешали?

— Нет-нет, что вы? — суетливо распахивая дверь квартиры пошире, произнес историк. — На сегодня у меня прием окончен! Я весь в вашем распоряжении! — Он отошел в сторону, пропуская нас внутрь. — Пройдемте в мой кабинет.

Когда мы расселись на предложенных стульях, ушлый вражеский «старикан» любезно поинтересовался причиной нашего визита:

— Что привело вас ко мне друзья? Если нужна какая-нибудь помощь — можете на меня всецело рассчитывать!

— Вильям Карлович, — серьезно произнес командир, — нам действительно нужна ваша помощь. Нам необходимо срочно связаться с Сергеем Станиславовичем…

— Не понимаю: о ком это вы, Петр Петрович? — Поджав по-старчески губы, пошел поначалу «в отказ» штандартенфюрер.

— Давайте отбросим «маски», герр Майер! — Попер напролом командир. — Мы оба знаем, что и вы, и ваш сын — на самом деле совсем не те люди, за которых вы себя выдаете! Я надеюсь, что ротмистр Вревский поведал вам в деталях о нашей беседе, произошедшей в Ментальном пространстве во время нашего совместного ужина?

— Да, поведал, — кивнул «Хамелеон», посчитав, что запираться бесполезно. Карты открыты, ставки сыграны. — Что вы хотите от меня, князь?

— Мой канал эвакуации из Союза больше не существует. СМЕРШевцы уже практически дышат в затылок. И лишь вопрос времени, когда они возьмут нас за жабры…

— Вы не привели за собой «хвост»? — Переполошился доцент, выглядывая в окно, выходящее во внутренний дворик.

— Я не первый год в контрразведке, герр штандартенфюрер! Мы полдня проверялись, прежде, чем заявиться к вам «на огонек»!

— Отлично! — Потер друг об друга сухие ладошки «Хамелеон». — Но простую эвакуацию из России мы вам не обещаем…

— Я согласен на предложение вашего командования, озвученное ротмистром! — не дрогнув ни единым мускулом, заявил оснаб. — Ситуация складывается таким образом, что меня либо поставят к стенке, либо отправят в Абакан. Я готов отправиться в Берлин… Но на озвученных ранее условиях! — резко добавил он. — Иначе…

— Нет-нет, ваше сиятельство! — Блеснул хитрыми глазками из-под очков прожженный диверсант. — Условия остаются прежними! И еще: мы готовы предложить вам достойную службу в нашем «ведомстве», Александр Дмитриевич! — Дополнил он. — Специалисты вашего Силового уровня, да еще с таким солидным опытом всегда будут на вес золота!

— Обсудим это позже, герр Майер! — поторопил Вильяма Карловича оснаб. — И лучше всего — уже в Берлине.

— Хорошо, князь. — ПсевдоШилькнехт быстро продиктовал адрес, по которому мы должны были обнаружить ротмистра Вревского, а после добавил:

— Запомните пароль, ваше сиятельство: «У вас продается славянский шкаф?», и отзыв: «Шкаф продан, могу предложить никелированную кровать с тумбочкой» [8].

И тут уже я не смог больше сдерживаться — меня «поломало» в приступе жесточайшего истерического смеха.

[8] Знаменитый пароль и отзыв из фильма «Подвиг разведчика». 1947 г. Режиссер Борис Барнет, сценарий Михаил Блейман.

Пока я корчился в судорогах неудержимого смеха, Майер с недоумением наблюдал за моей «агонией». Оснаб же, как всегда, оставался невозмутимым, он-то уже был свидетелем подобного приступа истерики. Поэтому не удивлялся. А вот Майера, похоже, слегка насторожило подобное поведение.

— Что это с ним? — шепотом поинтересовался он у оснаба.

— Точно сказать не могу, — ответил командир, — но есть предположение, что сознание древнего и очень могучего Существа, поселившееся в этом несовершенном человеческом теле, таким образом пытается адаптироваться к новой для себя реальности. Я уже не раз и не два наблюдал подобные «неадекватные» реакции. Похоже, у нас с ними разная «физика» и, как следствие, наблюдается присутствие некоторых психосоматических [1] проблем, а также общие расстройства психики…

[1] Психосоматика (от др. греч. — душа и тело), психосоматическая медицина — направление в медицинской психологии, изучающее влияние психологических факторов на возникновение, течение, исход соматических (телесных) заболеваний; область исследований, направленных на изучение взаимодействия психики и тела.

— Он совсем «того»? — осторожно «уточнил» Шильдкнехт, покручивая указательным пальцем у виска. — Невменяемый?

— Ну что вы, герр Майер, он вполне себе адекватный, — спокойно возразил оснаб, — если не принимать во внимание нечастые приступы такой вот «истерики» и временами не совсем адекватные реакции. Но, если сказать «в общем», то с ним вполне можно продуктивно «работать»… — Оснаб прервался, потому как на меня вновь напала чудовищная икота, от которой сотрясался весь мой старческий организм.

Я смеялся, икал, и вновь смеялся, держась за сведенный в болезненном спазме живот, а по моим щекам текли слезы. Похоже, меня обуял тот же самый приступ, как тогда в кремлевской амбулатории профессора Виноградова.

— Извините, мне нужно помочь моему «престарелому» другу… — произнес оснаб с виноватой улыбкой, пытаясь поймать мой взгляд.

— Конечно-конечно! — суетливо замахал руками Вильям Карлович. — Я подожду…

— В глаза мне смотри, Хоттабыч! — произнес командир, наконец «поймав» мои глаза в перерывах между икотой.

«Только не сопротивляйся, прошу!» — Ухватил я его мысленную просьбу, не произнесенную вслух.

«Действуй, командир!» — также мысленно ответил я, приоткрывая «Стену отчуждения». Хорошо быть Менталистом! И просто отлично, что мы заранее предусмотрели и проработали эту «схему».

— Спать! — произнес уже вслух командир, погружая меня в гипнотический сон.

И я мгновенно отрубился, осев «пыльным мешком» прямо на стуле, оснаб едва успел поймать мою голову, мотнувшуюся на расслабленной шее.

— Иначе этот приступ не прекратить, — пояснил хозяину кабинета Петров, приваливая меня к стене. — Сейчас отдохнет немного, успокоится, и я его разбужу.

— Александр Дмитриевич, а отчего он такой… старый? — неожиданно спросил Майер. — Когда мы с ним беседовали в «школе», он сказал, что ему сто два года…

— Это «легенда», Людвиг…

— Называйте меня Вильямом Карловичем, князь, — попросил немецкий шпион. — Я уже привык к этому имени за несколько лет. Да и не будем нарушать конспирацию.

— Хорошо, Вильям Карлович, — согласился Петров. — Возраст этого Существа, возрожденного в человеческом теле, не поддается счислению. Возможно, ему сто два века, а, возможно, и сто два тысячелетия — никто не знает. — Оснаб виновато развел руками. — Мне не известны «входные параметры» его Призыва, проведенного специалистами «Аненербе», и я не присутствовал во время этого Ритуала… Поэтому, могу лишь предполагать. Единственное, что могу утверждать с точностью, «донор» в момент «подселения» пребывал в возрасте двадцати трех лет. И его тело постарело до нынешнего состояния.

— Очень интересный субъект! — согласился с Петровым Шильдкнехт. — И ведь он вполне разумен! И я не поверил бы, если бы сам с ним ранее плотно не пообщался. А ведь до этого случая Древние Существа, отозвавшиеся на Призывы наших Магов из «Наследия», оказались, мягко говоря, с большим «приветом». Практически невменяемы…

— Согласен с вами, Вильям Карлович, — произнес Петр Петрович, — мне тоже очень интересен этот случай с профессиональной точки зрения. Меня будоражит вопрос: как произошло слияние сознаний двух таких разных «носителей»? Ведь Хоттабыч, по сути, являясь реципиентом, практически свободно пользуется памятью, моторикой и навыками своего невольного донора.

— Очень… и очень необычный случай! — Заинтересованно заерзал на кресле Шильдкнехт, но оснаб неожиданно прервался:

— Давайте оставим наши «научные» диспуты до лучших времен, герр Майер — время дорого… — Петров пощелкал пальцами возле самого моего носа. — Хоттабыч, подъем!

Я открыл глаза и глубоко вздохнул — смех и икота, наконец-то, оставили меня в покое.

— В порядке? — поинтересовался командир.

— В полном! — ответил я.

— Тогда «по коням»! — распорядился оснаб, поднимаясь на ноги.

Мы душевно распрощались с фашистским агентом и отправились искать ротмистра Вревского по указанному адресу. К тому же, ехать нужно было совсем недалеко. Мы нашли дом, вошли в подъезд и подошли к двери. Звонка на ней не оказалось, поэтому оснаб просто постучал.

— Кого надо? — Дверь резко распахнулась и на пороге объявился могучий, но слегка обрюзгший сорокалетний мужик в растянутой майке-алкоголичке, сплошь заляпанной желтыми жировыми пятнами. На лице, заросшем по самые брови густой недельной щетиной, не присутствовало даже проблеска интеллекта. Руки и доступные моему взору остальные части его тела были сплошь покрыты синью тюремных татуировок. Одна нога у бугая отсутствовала по колено, и он стоял, нетвердо опираясь на костыли. И от мужика явно попахивало вчерашним перегаром и несло отчетливым запахом немытого тела.

— У вас продается славянский шкаф? — поморщившись от тяжелого духа, произнес пароль командир, чем едва не вверг меня в очередную пучину истерического хохота. Но на этот раз я успешно сдержался.

— Чего? — недовольно проревел мужик, вращая выпученными безумными глазами, покрытыми сеткой полопавшихся сосудов. — А… Да… — Спохватился он через пару мгновений — похоже, что мыслительная деятельность оставила его не навсегда. — Шкаф продан, могу предложить никелированную кровать с тумбочкой, — без запинки выдал он оговоренную заранее фразу. Видимо, не один час заучивал.

— Наконец-то! — процедил сквозь зубы оснаб. — Поторопитесь, уважаемый, мы спешим!

— А я тут причем? — вновь рыкнул бугай, почесав выпирающее из-под майки волосатое пузо. — Хиляйте за мной, бедолаги… — И, оставив дверь открытой, мужик, стуча костылями по рассохшемуся скрипучему паркету, проковылял в квартиру.

Мы с командиром вошли следом, прикрыв за собой дверь, но оставив её незапертой. Хмельной хозяин квартиры не обратил на это никакого внимания, словно его это совсем не интересовало. А вот группе захвата, незаметно следующей за нами по пятам, это обстоятельство, несомненно, пригодиться — шума будет куда меньше.

В квартире отвратительно воняло сивухой, прокисшими носками и, впитавшимся даже в голые стены с отвалившейся местами штукатуркой, застарелым запахом кошачьей мочи и табака. Да и сама квартира больше напоминал лежку бомжей, чем, собственно, благоустроенное жилище.

— Где ногу потерял? — сухо поинтересовался оснаб, пристроившийся за хозяином квартиры или, кем бы он там не был. — На фронте?

— Где потерял, там уже нету! — отрезал бугай, ковыляя к виднеющемуся в конце коридора большому и побитому жизнью шкафу. — С какой целью интересуешься? Ты, часом, не мусорок? — Безногий начал медленно оборачиваться к нам, но командир его быстро «остановил», приникнув Ментальным Щупом в его нечесаную башку.

— Забыли! — тихо приказал он колченогому проводнику.

Тот сразу «потерялся» и, не вспоминая о предыдущем вопросе, вновь застучал костылями по паркету. Я, не сдержав любопытства, «скользнул» сознанием по этому «Щупу», как делал в свое время с «Ловчей Сетью» командира. И мне это с легкостью удалось. В голове нашего алкоголика царил такой же хаос и сумбур, как и в его вонючем жилище. Однако, мне без проблем удалось узнать, как он умудрился потерять свою конечность. Ни на каком фронте он никогда не был. Ногу ему отрубили кореша за крысятничетво в лагере, когда он мотал срок на лесоповале. Почему именно ногу, я разбираться не стал, поспешив выбраться из мерзопакостных мыслей уголовника, «воняющих» полным моральным разложением и лютой злобой ко всем нормальным людям.

Возле шкафа одноногий амбал остановился:

— Вот он… — Сипло проклокотал он, шевеля потрескавшимися губами. — Шкаф…

— Слушай, болезный, — угрожающий прошипел командир, — ты видимо не понял…

Но алкаш, не дослушав, распахнул одну из створок и сдвинул в угол вешалки со старым шмутьем. Затем постучал в заднюю стенку шкафа особым кодом. Через минуту стенка отошла в сторону, открывая небольшой проход в смежную комнату. В проходе стоял приснопамятный белобрысый «сынок» псевдоШильдкнехта с пистолетом в руке.

— Александр Дмитриевич! — Прямо просиял он, увидев наши физиономии. — Какими судьбами?

— Похоже, что вашими молитвами, Сергей Станиславович, — хмуро буркнул оснаб. — Поговорим?

— Непременно поговорим, ваше сиятельство! Прошу! — Вревский отошел в сторону, пропуская нас в свою тайную берлогу.

Комнатка оказалась аккуратной, чистой и опрятной в противовес основному жилищу. У стены — металлическая кровать с панцирной сеткой и чистым бельем, круглый стол, стулья и старый потрепанный комод.

— Я вас слушаю, Алексан Дмитрич, — не скрывая своего превосходства, произнес «через губу» Вревский, когда мы расселись вокруг стола. — Похоже, что у вас проблемы, мон шер?

— Убавьте гонор, ротмистр! — Недовольно дернул щекой оснаб. — Глумиться над бывшим сослуживцем, попавшим в трудную ситуацию, не делает вам чести…

А как играет-то, а? Талант, несомненный талан! Я бы тоже повелся на такую игру!

— Приношу свои извинения, князь! — С трудом, но Вревский задавил блуждающую на устах довольную ухмылку. — Так что у вас произошло?

— Мой канал эвакуации окончательно «сдулся», — поигрывая желваками, произнес оснаб. — На его восстановление потребуется куда больше времени, чем я имею… Моя миссия бездарно провалена… Вчера мы едва унесли ноги от сотрудников СМЕРШа… В следующий раз нам может так не повезти.

— Так вы согласны на мое предложение? — Мгновенно поставил нос по ветру засланный казачок. — Я надеюсь, что на первое?

— Да, Сергей Станиславович, — качнул головой оснаб, — я согласен именно на первое предложение. И, надеюсь, что у вас осталась еще хоть толика офицерской чести. И вы меня…

— Александр Дмитриевич, — сделав донельзя разобиженное лицо, надменно произнес Вревский, непочтительно перебив командира, — не нужно меня оскорблять! Я был, есть и буду оставаться настоящим русским офицером! Все обещания, данные мною от имени немецкого командования, будут непременно выполнены в полном объеме! Клянусь вам своей честью!

Конечно, насчет наличия у него чести у нас с оснабом имелось свое мнение, но никто из нас не спешил его озвучивать. Пока операция развивалась в соответствии с ранее намеченным планом. Еще пара-тройка минут…

— Хорошо, — согласно кивнул оснаб, делая вид, что окончательно упал духом, — я согласен на ваши условия.

— Тогда поступим так, — тут же развел бурную деятельность Вревский, — вы остаетесь здесь. «Отлежитесь», наберетесь сил. Можете подкрепиться — продукты имеются. Я же, пока свяжусь с резидентом, отвечающим за срочную эвакуа…

«Господа диверсанты! — Неожиданно хлестанул по мозгам мощный Ментальный «взрыв», от которого у меня едва мозги через нос и ухи не вытекли. — С вами, фашистские ублюдки, говорит полковник НКВД Капитонов! Вы окружены! Сопротивление бесполезно! Если хотите жить — забудьте о ваших Силовых возможностях, сложите оружие и выходите с поднятыми руками! Одно прикосновение к Силе, и мы вас размажем в кровавые сопли!

— Обложили, суки красноперые! — Безумно сверкнул глазами оснаб. — А вот хрен вам, а не потомственный князь Александр Дмитриевич Головин! Хоттабыч, поддержишь?

— Легко! — кивнул я, «прикасаясь» к своему пылающему, словно раскаленная звезда, Источнику.

От командира хлестануло такой могучей волной Ментальной Энергии, что даже нас с Вревским краешком зацепило. Ощущение такое, как будто твои мозги засунули в бешено вращающуюся камнедробилку и совсем о них забыли. Сука, ну отчего же мне всегда достается? Я скосил глаза на предателя Вревского — тому тоже не слабо так прилетело. Рожа скорчилась в болезненном приступе, как будто он разом целый очищенный лимон за щеку сунул. Сдается мне, что командир этот «экспромт» в отместку запустил. Однако нашему перепуганному «клиенту» было совсем невдомек, что это — представление для одного зрителя. Несмотря на мощность Ментальной Волны оснаба, никакого вреда группе захвата она не принесла, поскольку тут же рассеялась в пространстве, едва выйдя за пределы потайной комнаты.

Ладно, теперь и я «огонька» добавлю!

— Да пребудет со мною Сила! — пафосно произнес я, и стены дома мелко задрожали, по штукатурке зазмеились трещины, осыпая нас потоками мелкого мусора. — Разнесу утырков к е. еням собачьим! — Стены затряслись сильнее, пол заходил ходуном.

— Стойте! — неожиданно высоким и визгливым голосом закричал Вревский. — Не надо!

Видимо, подыхать в сию минуту никак не вписывалось в планы обосравшегося от страха говнюка. Наши приготовления подороже продать свои жизни, он принял за чистую монету. И сейчас всеми силами старался не дать нам себя угробить. Что-что, а жизнь он любил больше всего на свете. На этом и был построен весь наш расчет. И он сработал, прямо, как по заказу.

«Капитонов, если обещаешь сохранить нам жизнь, — в том же Ментальном диапазоне «прокричал» ротмистр, обращаясь к полковнику-Мозголому, — мы сдадимся! Иначе вам тоже не поздоровиться! Разойдемся «полюбовно», полковник? Мы согласны на Абакан!»

«Мне нужно связаться с командованием, — мгновенно прилетела «ответка», — прекратите сопротивление!»

Оснаб, переглянувшись с ротмистром, кивнул мне. Я опустил руки и «земная дрожь» стихла. Но сухая штукатурка над нашими головами некоторое время продолжала трескаться, лопаться и обильно сыпать «пылью».

— Что ты творишь, ротмистр? — Накинулся на Вревского командир, когда все стихло. — Какой, нахрен, Абакан? Я не хочу возвращаться… Ты даже не представляешь, что это за гиблое место!

— Успокойтесь, князь! — Предатель вновь почувствовал себя хозяином положения. — Пусть Абакан, но мы останемся живы! И нас будет шанс оттуда выбраться!

— Ой, ли! — Недоверчиво покачал головой командир.

— Не сомневайтесь, Александр Дмитриевич, одним из гипотетических заданий, разработанных мною для «Абвера» была организация побега из Абакана… Доверьтесь мне, князь, и вы не пожалеете!

— Отчего вы так уверены, что комиссары пойдут на ваши условия? — продолжал «сомневаться» Петр Петрович.

— А отчего же им не пойти? — удивленно воскликнул Вревский. — Вспомните, это же нормальная практика еще с Имперских времен! Налицо сплошные преимущества: бойцы целы, ведь при сопротивлении мы ухлопаем не одного и не двух ценных Силовиков. А таких специалистов не так уж и много у Советов. Во-вторых: мы с вами, слишком ценный ресурс, чтобы просто пускать нас в расход — ведь мы сами загнемся в Абакане, высушенные до донышка. А перед этим сполна снабдим комиссаров консервированной Магической Энергией… Нас с вами даже допрашивать не будут — понимая, что этим только сожгут нам мозги и потеряют даже то, что можно с нас «выдоить» в тюрьме. Не сомневайтесь, ваше сиятельство, мы еще с вами выпьем в Берлине по кружечке пивка с баварскими колбасками…

«Господа диверсанты! — вновь «послышался» в моей голове, как и в головах подельников, Ментальный голос полковника Капитонова». — Ваши требования будут удовлетворены! Поднимайте руки и выходите! Вам предстоит увеселительная прогулка в чудесный и солнечный город Абакан!»

— С Богом, господа! — пафосно произнес Вревский и, задрав «руки в гору», первым полез из шкафа.

За зарешеченным окном с обязательными защитными Конструктами «дома Кюри» смеркалось. В сгущающейся темноте переливающиеся «неоновым» светом Магические Формулы, «запечатленные» в металле, наполняли душное и обрыдлое до зевоты купе вангонзака какой-то нереальной красотой. Под мерный перестук колес я любовался искусными светящимися «завитушками» и знаками, пытаясь проникнуть в тайны Артефакторики, о которой не знал практически ничего.

Ну, вот скажите, отчего и как эти чертовы Формулы, Руны, Символы и Конструкты вообще работают? С чистой Силой, преобразованной индивидуальным Источником каждого Осененного, я слегка разобрался, но только с практической точки зрения. Черных пятен в этом вопросе тоже хватает. Ладно, пока не буду забивать этим свою голову, а лучше дреману мальца. Как там со сном будет в этом гребаном Абакане? А хрен его знает? Надо воспользоваться, и выдрыхнуться всласть, покуда никто не мешает. Вон, мои «попутчики-сокамерники» уже свистят в две дырки. Надо и мне приобщиться…

Я повозился на некогда мягкой полке, к сегодняшнему дню напрочь утратившей все свои преимущества перед обычными деревянными нарами. Жиденький матрасик, набитый соломенной трухой тоже особо не спасал положение — и за время долгой дороги я успел основательно отлежать бока. Жутко чесалась кожа под индивидуальными Блокираторами, коих навешали на меня и моих подельников в явном избытке, словно игрушек на новогоднюю елку. И на этот раз это были ни разу не «кожаные шнурочки-тряпочки» с узелками и птичьими какахами, а основательно проклепанные металлические браслеты. Даже на шее у меня имелся переливающийся всеми цветами радуги медный ошейник, что тоже не добавляло удобства поездке.

Кроме этого раз в день надзиратели кололи своим «подопечным» основательную дозу «коктейля Збарского», чтобы, уж, совсем наверняка пленные Сеньки не смогли дотянуться до свей супер-пупер Силы. От постоянного употребления этой бл. дской бурды я уже умудрился заработать жесточайшую аллергию, разбежавшуюся по всему моему телу чешуще-шелушащимися язвочками. Да и у моих «соратников» по заключению дела обстояли не лучше. Думается мне, что конвой, в нарушение всех норм, колет нам повышенные дозы препарата, блокирующего наши волшебные возможности. Им так спокойнее, а что там случиться дальше с поднадзорными ЗэКа, их абсолютно не волнует. Главное — довести Осененных ублюдков до Абакана и сдать с рук на руки «по описи». А в каком там они состоянии — этотвопрос, думаю, даже поднимать никто не будет.

Я глядел на светящуюся решетку, перебирая в памяти события, что привели меня на эту самую полку в вангонзаке для осужденных Силовиков. Взяли нас на «блатной хазе» Вревского без шума и пыли. Даже никто из ребят не пострадал! И это нас с командиром несказанно обрадовало, ведь мы рассматривали и иные, не столь радужные варианты. Правда, без погибших тоже не обошлось. Демонстративная Ментальная волна, брошенная оснабом, только чтобы «пустить пыли» в глаза предателю Вревскому, все-таки нашла свою жертву. Ей оказался тот самый одноногий алкаш-уголовник, предоставивший ротмистру конспиративную квартиру. Ну, никто поводу этого «несчастного случая» и не расстроился — туда фашистскому пособнику и дорога!

По выходу нас технично скрутили СМЕРШевцы, надели индивидуальные Блокираторы, выполненные в виде банальных наручников, и накачали по самые брови «коктейлем Збарского». Нас даже допрашивать не стали, ни Ментально, ни обычным образом, понимая, что для вражеских агентов такого уровня это попросту бесполезное занятие. Да и обычные физические воздействия не окажут нужного эффекта, поскольку Мозголомы, могут легко соскользнуть разумом в Ментальное пространство и оставаться там до самой своей смерти. Тут уж никакие Блокираторы ни в силах помочь — это уже особенность Силовой специализации.

Военный трибунал тоже не стал долго рассусоливать в военное-то время, и с превеликим «удовольствием» влепил всем нам пожизненное поселение в Абакане. Еще с большим удовольствием нас всех поставили бы к стенке, но страна отчаянно нуждалась в «консервированной» Силе, пользоваться которой, можно было обучить (с некоторыми оговорками), даже обычных людей. Поэтому, уже на следующий день нас со всем «почтением и уважением» сопроводили под усиленным конвоем на Казанский вокзал и усадили в «Столыпин», специально предназначенный для перевозки особого Силового контингента.

И вот я здесь, в душном зарешеченном купе, зеваю под мерный перестук железнодорожных колес. Судьба моя на ближайшее время покрыта туманным мраком, ибо как она сложится за высокими стенами города-тюрьмы Абакана, неизвестно. Общее представление о творящихся внутри «зоны» порядках, я получил от оснаба, который был отлично знаком со всеми условиями содержания заключенных. Как-никак, а ему там пришлось несколько лет куковать! И он сумел выжить, и выбраться обратно в «нормальный» мир. Значит, и я смогу! Просто не имею права сдохнуть за решеткой! Мне еще нужно «Кузькину мать» фрицам показать и «Козью морду» им сделать! Поэтому, освобождение — это лишь вопрос времени! С этими мыслями я перевернулся набок, уткнулся лбом в стену и постарался уснуть. И меня это отлично получилось.

Практически всю дорогу меня донимал своим въедливыми расспросами ротмистр Вревский, пытаясь выудить как можно больше информации о моей предполагаемой «Сущности». Надоел, падла, хуже горькой редьки! И если бы наш путь не был бы настолько унылым и однообразным, я бы обязательно заехал ему в ухо! А так, принимал его навязчивые «приставания» за этакое развлечение. Да и сообщить я ему ничего такого не мог, поскольку и сам ничего не знал. Как говориться: поскользнулся, упал, очнулся — гипс! Я — не я, и лошадь не моя! Но больше всего немецкого диверсанта волновал вопрос моей личности. Ощущаю ли я себя тем самым, погибшим во время Ритуала, проведенного Черными Жрецами СС, красноармейцем? Ответы на эти вопросы мы заранее, еще до начала операции, согласовали не только с Петровым, Мордовцевым и Капитоновым, но и самими товарищами Сталиным и Берией.

— Да, — сообщил я тогда Вревскому, какая-то «часть» донора несомненно «живет во мне», временами всплывая «на поверхность» нечеткими образами, чувствами, воспоминаниями и привычками. Но я — точно не он, хоть и использую его постаревшее тело, знания и навыки. Я чувствую, что я — нечто большее. А вот насколько… Поживем — увидим.

К вечеру следующего дня наш, уменьшившийся до размеров всего двух вагонов, состав остановился у мощных ворот самого известного, и, возможно, что и единственного (о других я просто не слышал) города-тюрьмы для Силовиков в мире — мрачного Абакана. Заключенных на этапе было не очень много — около дюжины, даже не все места в вагонзаке были заняты. Второй же вагон был обычным товарным, загруженным необходимым скарбом, потребным этому странному и вот уже более ста лет независимому от остальной России «образованию».

После революции и в самом начале развития социалистического государства, Абакан пытались прибрать к рукам пламенные революционеры-романтики, среди которых нашлась и пара довольно-таки мощных Силовиков. Ну, что там какая-то пара! Первый Великий Шаман Хоргыз когда-то умудрился дать отпор целой Императорской гвардии! А его собственные Хан Сирий — армия нечистых Духов, за более чем столетнее постоянное и сытное кормление Праной и Силой пребывающих зарешеткой многочисленных Осененных преступников, набрали такую потрясающую мощь, что никаким революционерам и не снилось.

Нет, к настоящему моменту Советская Власть с легкостью бы стерла с лица земли и сам Абакан и нового, четвертого по счету от Хоргыза, Великого Шамана и Пожирателя Душ с его потусторонними прихвостнями, отдако, не спешила этого делать. Это было глупо, нецелесообразно и «попахивало» настоящим вредительством, ибо Абакан уже считался не просто тюрьмой, а настоящим отлаженным производством, этаким своеобразным заводом по заготовке «консервированной» Силы. Ибо её выработки содержащимися внутри защитного периметра заключенными хватало не только на прокорм Духам, но еще и оставалось с лихвой.

Первым подобной коммерцией начал заниматься сам Хоргыз, когда в его крепость по договору с царским правительством хлынул настоящий поток владеющих Силой «кандальников» со всей России. Ох, и сколько Осененых декабристов прошли через его руки и пополнили многочисленные «накопители». К тому моменту Великий Шаман уже вовсю освоил процесс «производства» и заполнения концентрированной «сырой» Силой кристаллов-накопителей и они начали скапливаться у него в неимоверных, по тем временам, количествах. Поток заключенных и не думал снижаться, а только рос год от года — Духи были сыты и довольны, и с радостью исполняли все приказы постепенно пресыщающегося жизнью Шамана.

Он мог позволить себе все, что только придет в его древнюю седую голову. Но, поскольку Хоргыз был, по сути, замшелым, необразованным и примитивным дикарем, все его желания исчислялись только «вкусно пожрать, мягко поспать, да и поиметь сладкую молодку». Благо, что с потенцией у старика проблем не было — набравшиеся сил Духи с легкость обеспечили бы ему постоянный и не прекращающийся стояк, а также выдержку, с которой он мог приходовать очаровательных прелестниц хоть сутки напролет.

После того как Пожиратель Душ наладил торговлю излишками заполненных кристаллов-накопителей, но него просыпались «богатые дары», хлынувшие, словно из «Рога Изобилия». Для начала Хоргыз выстроил себе высокую каменную башню, по примеру Магов из восточных сказок, на Сосновом острове, где когда-то располагался самый первый острог русских. Великий Шаман любил часами зависать на плоской крыше своего «Великого каменного фаллоса» (ведь у Великого Шамана несомненно все должно быть Великим!) и обозревать с высоты птичьего полета свои обширные владения, на которое не смел покуситься даже Великий Император руссов! А это могло означать только одно — он, Хоргыз, был куда более Велик и Могуч, чем какой-то там занюханный император!

Слуги, как потусторонние, так и обычные соплеменники, падали перед ним ниц, стараясь угодить ему даже в самой малости. Наиболее «ретивых» он приближал и осыпал богатыми дарами, ведь Великий Шаман поистинне справедлив и щедр! Количество жен и наложниц давно перевалило за сотню, а чудесные яства везли ему купцы едва ли не со всего мира. Хоргыз был счастлив, Хоргыз благоденствовал, и его дела несомненно шли в гору.

Где-то лет через десять, после заключения обоюдовыгодного соглашения с Российской Империей, село Усть-Абаканское, превращенное Хоргызом в настоящую крепость, перестало вмещать все увеличивающийся поток заключенных. К тому моменту Великий Шаман тоже понял, что пора расширяться. Средствами Пожиратель Душ стеснен не был, и под управлением одного известного столичного архитектора, пребывающего в заключении, был разработал «генеральный план» по перестройке и расширению Абакана до размеров настоящего города. Так сказать, с запасом. И работа закипела…

В общем, как сообщил мне оснаб, с той поры Абакан практически не изменился, только в конце девятнадцатого века при поддержке Западно-Сибирского генерал-губернатора (неслабо нагревший на этом руки), к Абакану проложили узкоколейку и доставляли осужденных Сенек-аристократов, прямо, вот как нас — по железной дороге.

Локомотив громко и пронзительно свистнул, и огромные створки города-тюрьмы самостоятельно поползли в стороны. Однако, как бы я не «приглядывался», никаких светящихся проявлений используемой для открытия дверей Силы, не заметил. Только какое-то странное мутное мельтешение «теней», словно рябь у потерявшего сигнал телевизора. О чем я и не преминул поинтересоваться у командира.

— Ты серьезно? — удивленно произнес Петр Петрович, сбитый с толку моими путаными объяснениями. — Какое еще мельтешение? — Он тоже пригляделся, но, по всей видимости, ничего не заметил. — А вы, Сергей Станиславович, не наблюдаете ничего такого? — обратился он к нашему «объекту разработки».

— Увы, господа, — пожал плечами Вревский, тоже приникнув к окну, — абсолютно ничего не наблюдаю.

Локомотив еще раз свистнул и потянул вагоны на закрытую территорию. Нет, пусть они и не видят, но я-то отчетливо наблюдаю, как активно снуют вокруг створок какие-то темные полупрозрачные «сгустки». И вообще, за воротами этих тварей, словно мошкары вечером в осенней тайге. Надо будет приглядеться повнимательнее, может это и есть пресловутые прислужники местных Шаманов — расторопные Духи-Тёсь? Мы медленно заезжали в раскрытые ворота и, как только «преодолели Рубикон», оказавшись за толстыми стенами тюрьмы, на мои плечи словно навалилась чудовищная тяжесть. Прям, как мешком картохи сверху придавило! И судя по скривившимся лицам моих попутчиков, их тоже не обошло стороной.

— Ну что, доходяги, — на вагонный продол [1] вышел начальник конвоя, и остановился рядом со скучающим рядовым Табакиным, — ощутили всю «прелесть» Абакана? Хотел сказать, — довольно усмехаясь, произнес он, — чтобы в следующий раз неповадно было… Но передумал — следующего раза для вас не будет! Наслаждайтесь гостеприимством Пожирателя Душ, господа аристократы!

[1] Продол — тюремный коридор, по обоим сторонам которого располагаются камеры с заключенными (уголовный жаргон).

— Да пошел ты в жопу, мусор! — прорычал кто-то из соседней купешки-камеры, расположенной по соседству с нашей.

Но начальник конвоя и ухом не повел, явно наслаждаясь нашими неприятными ощущениями и кислыми рожами.

— Гляди, Табакин! — Толкнул он кулаком в плечо встрепенувшегося при его появлении солдатика. — Смотри, и не завидуй им больше никогда!

От упавшей на мои плечи «тяжести» начало потихоньку двоиться в глазах, словно бы наложили друг на друга две одинаковые картинки, но с небольшим смещением. Я закрыл один глаз, думая, что раздвоение прекратиться (я всегда так делаю, чтобы сфокусироваться, когда перепью), но не тут-то было. Даже одним глазом я видел точно так же, как и двумя. Причем одна картинка была четкой и резкой, а вторая — немного смазанной и слегка зыбкой.

— А чего это их так корчить начало? — поинтересовался у капитана Табакин, который по незнанию, едва не пропустил все веселье.

— А это «вечерняя дойка» Праны началась, — просветил подчиненного капитан. — Сейчас Духи Абакана быстренько с них всю аристократическую спесь-то пособьют! Будут знать, как умышлять против нашего народного государства и товарища Сталина.

— Ох, ты ж, а вдруг и нас случайно зацепит? — Заволновался солдатик, переменившись в лице.

Я слушал их разговор вполуха, пытаясь поскорее проморгаться. От смазанной и раздвоившейся картинки у меня кружилась голова, во рту появился кислый металлический привкус и к горлу подкатывал тошнотворный ком. Однако, когда я бросил беглый взгляд на надзирателей, то очень сильно удивился. На лбу каждого из них исходили непроглядным мраком четко очерченные темные «печати» — свивающийся кольцами крылатый змей, заключенный в правильный шестиугольник.

— Не ссы боец! Не зацепит! — Успокоил его старший надзиратель. — Ты же прошел курс «техники безопасности»? Тамгу на лбу «травили»?

Я навострил ухи.

— Какую тамгу? — Затупил рядовой.

— Мля! — выругался капитан. — Ну, отчего мне попадаются сплошные долбоклюи? Иголки в лоб загоняли на курсах?

— А… Да! — Неосознанно потер лоб ладонью Табакин. — Больно было, прям жуть!

— И не объяснили ничего? — не поверил капитан.

— Ну, говорили там чего-то… Только я и слова не понял, — признался рядовой. Инструктор, словно на тарабарском языке какую-то чушню нес…

— И за что мне все это? — Закатил глаза под лоб начальник конвоя. — Ладно, не бери в голову, Табакин! Бери в плечи — шире будешь! Одним словом, если тебе не сплохело при въезде на территорию, значит, Тамга имеется, и она «работает».

Локомотив дотащил вагоны до железнодорожного вокзала (да-да, у этой тюрьмы имелся свой железнодорожный вокзал) и, «спустив пары» и лязгнув сцепкой, остановился у высокого перрона. Как ни печально это признавать, но оркестр на перроне отсутствовал. Однако, встречающие имелись — двое невооруженных слегка раскосых молодых человека, облаченных в цивильные деловые костюмы, как у номенклатурной советской элиты. И никакой тебе больше охраны. Ну, вот вообще никакой!

Первым на перрон соскочил начальник конвоя и подошел к встречающим. Они обменялись рукопожатиями, после чего капитан передал стопку тоненьких картонных папок, по-видимому, наши личные дела. Один из парней небрежно её принял и сунул «под мышку». После чего капитан передал какой-то листок бумаги второму, в котором тот быстро расписался. Капитан сложил лист вчетверо и сунул его в нагрудный карман гимнастерки.

— Табакин, «выгружай» осужденных! — громко крикнул он, повернувшись к вагону.

И это все? Никакой больше бюрократической волокиты? Нас что, даже «сличать» с документами не будут?

Табакин прошелся по зарешеченным купешкам «Столыпина», отключая Защитные Конструкты, тыча светящимся кристаллом в Магические запоры.

— По одному! — Раззявил он свою луженую глотку, направив автомат вдоль коридора. — Руки за спину и на выход! Шаг короткий! При попытке побега — стреляю без предупреждения! — И он показательно лязгнул затвором автомата.

— Табакин! — В вагоне вновь появился начальник конвоя. — Ты дебил?

— А в чем дело-то, товарищ капитан? — Растерялся рядовой, мигом растеряв весь свой апломб и гонор. — Все ж по инструкции…

— По какой, к хренам, инструкции? — Накинулся на него капитан. — Какой побег? Куда этим бедолагам деваться «с подводной лодки»? Они и так ноги едва переставляют! Хорошо, если сами на улицу доковыляют, а то и выносить придется…

— Граждане осужденные! — громко произнес он, привлекая наше внимание. — Если кому совсем невмочь, оставайтесь на своих местах! Сначала выходят те, кто в состоянии двигаться самостоятельно! Двигаемся по одному, начиная с ближней к выходу камеры! Давайте, болезные, пошевеливайтесь! Вам еще к местному начальству попасть надо, для установления «нормы выработки» Праны и Силы в зависимости от ваших Рангов! — Любезно продолжил свой «ликбез» начальник конвоя. — Иначе «сгорите» за несколько дней! Пошевеливайтесь, доходяги! Каждая минута, проведенная в Абакане без установленной «нормы», съедает у вас час, а то и целые сутки жизни! Мне-то плевать, что вы раньше сдохнете — туда вам и дорога! Но я сегодня добрый…

Заключенные, матерясь сквозь зубы, начали в прямом смысле слова выползать на продол вагона. Кто-то едва стоял на дрожащих ногах, держась за стены и деактивированные решетки, кто-то пытался гордо «держать» голову и обойтись «без костылей», но спотыкался на каждом шагу. Но тяжело было всем. Откровенных доходяг, кстати, на этапе не было. Все, худо-бедно, но топали на перрон своими ногами. «Выпнув» из вагона весь контингент, капитан дождался, когда принимающая сторона пересчитает нас по головам и, «взяв под козырек», захлопнул дверь «Столыпина». Пока мы выходили на перрон, товарный вагон был отцеплен и загнан в тупик. Один из наших новых надзирателей подал какой-то знак машинисту, локомотив, засвистев в очередной раз, покатил одиночный вагонзак за пределы тюрьмы.

— Итак, господа осужденные! — Привлек к себе внимание хорошо поставленным голосом один из надзирателей. По внешнему виду — местный, скорее всего, из так называемых «Енисейских кыргызов». — Слушаем меня внимательно, если не хотите иметь в дальнейшем особых проблем со здоровьем, а то и с самой жизнью!

Заключенные навострили уши, внимая тому, чем огорошит их этот, вполне себе миролюбивый надзиратель самой чудовищной в мире тюрьмы, если не понимать в рассчёт фашистские концлагеря — плата за нахождение в которой исчисляется количеством Жизненной Энергии. Мы с Вревским тоже внимательно слушали, только командир оставался не особо заинтересованным в этом «инструктаже» — все нюансы пребывания здесь он уже успел изучить на собственной шкуре.

— Сейчас вас всех примет лично Великий Черный Шаман и Пожиратель душ, а также градоначальник нашего славного города-тюрмы Абакан — хам Атойгах! При обращении к Великому Шаману обязательно использовать уважительную форму — «хам». Хам Атойгах! Иначе ваше нахождение здесь будет совсем некомфортным, болезненным и очень коротким! Если хотите протянуть подольше, советую внимательно слушать и беспрекословно выполнять распоряжения хама Атойгаха!

После этой маленькой «просветительской» речи, нас пригласили (вежливо!) пройти в приемную настоящего Хозяина (как в прямом, так и в переносном смысле [1]) Абакана — Великого Черного и чего-то там еще Шамана, находящуюся прямо в здании железнодорожного вокзала.

[1] Хозяин — начальник ИТУ, тюрьмы, СИЗО, «зоны» (уголовный жаргон).

Мы с трудом дошлепали до приемной, на ногах словно пудовые чугунные чушки висели. Да ощущение такое, словно ты сутки разгружал вагоны без отдыха, воды и еды. В общем, чувствовал я себя очень уставшим, обессиленным и совсем недееспособным. Как будто во время тяжелой болезни. Благо, что тошнотворное состояние, проявившее себя в первые минуты нахождения в Абакане, отступило. А то бы и не знаю, как бы я все это вынес? Состояние моих спутников, если и отличалось от моего, то ненамного. Вревский, так и вообще, отливал бледной зеленцой, словно холерая немочь. А вот оснаб держался вполне себе, хоть и ему приходилось совсем не сладко.

Приемная начальника зоны оказалась большой и светлой, со множеством мягких лавочек, установленных вдоль стен, на которые со стоном попадали заключенные. Один из молодых людей, сопровождающих нас с перрона, уселся за стол возле двери кабинета и положил перед собой папки с делами. Бегло просмотрев переданную капитаном «документацию», он разложил «дела» на две неравные кучки. Отодвинув маленькую кучку в сторону, он начал зачитывать фамилии заключенных из большой.

— Бжезинский, Казимир Мирославович, — произнес он имя, обозначенное на самой верхней папке, — одна тысяча восемьсот девяносто седьмого года рождения! Подойдите ко мне.

С лавки, дрожа от «истощения» Жизненных Сил и опираясь на побеленную стену, поднялся пятидесятилетний, некогда импозантный мужчина, с наружностью «театрального деятеля культуры и искусства». Грива густых седоватых волос, зачесанная назад, на которую в оны дни мужик, наверное, тратил массу своего времени, ныне была неопрятна и засалена. Да и вообще, если бы секретарь шамана не сообщил во всеуслышание дату его рождения, я бы подумал, что ему явно за шестьдесят. Мужик, с трудом добравшись до стола, принял дрожащими руками от молодого человека папку со своим делом.

— Проходите, Казимир Мирославович, Великий Шаман вас уже ожидает.

И «деятель культуры» скрылся за дверью кабинета Хозяина. Отсутствовал он недолго, уже минут через десять он вновь появился в приемной, шагая куда бодрее и энергичнее. Никто вновь не обратил внимания, что над его головой «трепещет» и исходит «кровавым туманом», словно в потоках разогретого воздуха, неясная бордовая шестиугольная «печать», с «логотипом» свернувшегося в кольцо крылатого змея в самом центре оной. Похоже, это та же самая Тамга, что украшала лбы наших вагонных конвоиров-надзирателей. Только эта печать витала в воздухе над головой арестанта.

— Господин Бжезинский, — окликнул мужика секретарь, — ожидайте остальных осужденных в автобусе на площади перед вокзалом. Советую никуда из него не выходить, во избежание нездоровых инцидентов. — Напугал он мужика напоследок.

Дальше посетители Хозяина потекли в его кабинет один за другим. И все повторялось с завидной периодичностью: папка-кабинет-приемная-мерцающая «печать» над головой-автобус. Но нас: меня, оснаба и Вревского, все не вызывали и не вызывали. До меня, наконец, дошло, что в «маленькой кучке» дел, отодвинутой секретарем в сторону, находятся именно наши «сопроводительные документы».

Так оно и вышло, когда в автобус направился последний «клиент», а на лавках остались только наши обессиленные тела, модой человек подвинул эту маленькую стопку к себе.

— Я давненько единовременно не видел столь сильных Ментальных Магов в Абакане. Да еще и прибывших одни этапом, да еще и являющихся членам одной диверсионной группы, действующей против режима Советской Власти… Рад снова видеть вас, ваше сиятельство! — Слегка наклонил голову секретарь, видимо являясь «старым» знакомцем оснаба по предыдущей ходке. — Но, честно признаться, не ожидал. Как же так, Александр Дмитриевич?

— Я тоже не ожидал, Арыхпай Атойгахович, — виновато развел руками оснаб. — Можете поверить, вот нисколечко к вам не стремился!

Атойгахович? — Я обратил внимание на отчество секретаря. Так он, выходит, сынок нашего Великого и Ужасного? Похоже, что так оно и есть.

— Охотно верю, Александр Дмитриевич, — улыбнулся Арыхпай, — но человек может лишь предполагать…

— А вы, Арыхпай Атойгахович, явно поднялись по карьерной лестнице за мое отсутствие. Возглавили секретариат Великого Черного Жреца? — поинтересовался он, как бы, между прочим. — В мой прошлый приезд в ваш «гостеприимный» город эту должность занимал ваш старший бат.

— Да, — согласился Арыхпай, — у нас не так давно произошла ротация кадров. Духи, наконец-то, соизволили почтить своим вниманием и Хучандая. У него — Шаманская болезнь.

— Поздравляю, — вполне себе «от души» поздравил секретаря Петр Петрович, — скоро в вашей семье появиться еще один полноценный Шаман.

— Благодарю! — Секретарь вновь степенно наклонил голову. — У отца слишком поздно родились сыновья, поэтому он сильно переживал за наследников. Теперь же будет, кому передавать опыт. Наша семья вот уже более ста лет повелевает Духами и владеет Абаканом. Для отца было бы ударом, если бы сменилась династия Великих Шаманов.

— Надеюсь, что и вас не минует чаша сия, — произнес оснаб. — Скорейшей Шаманской болезни вам, Арыхпай Атойгахович!

— Спасибо, князь! — Чинно поблагодарил оснаба сын Пожирателя Душ. — Проходите, ваше сиятельство, Великий Шаман ждет вас!

Надо же, как у них тут все чинно-благородно. Я даже не ожидал подобного отношения, а оснаб не обмолвился ни словом, гад такой! Надо будет высказать му свое «фи», и порасспросить о такой подозрительной вежливости. Я думал, что у нас тут ежедневно не только Прану и Силу будут отбирать, но еще и дубасить почем зря, чтобы жизнь малиной не казалась. А оно, вона как выходит. Однако голосок «Фомы Неверующего», спрятавшийся где-то в глубине моей башки, назойливо пищал: «не говори «гоп», паря, ты еще пока ничего здесь не видел!»

Оснаб медленно поднялся с лавки и, стараясь не показывать секретарю, как ему на самом деле тяжело дается каждый шаг, пошел к дверям кабинета Хозяина. Я заметил, как на его высоком и благородном челе выступает крупными каплями холодная испарина, как мелко подрагивают его губы, а тяжелое дыхание со свистом вырывается из-за судорожно сжатых зубов. Но спина командира оставалась прямой, как палка, плечи развернуты, а грудь — колесом! Даже, невзирая на стремительно убывающую Прану, потеря которой «давила на плечи» свинцовой тяжестью, князь Александр Дмитриевич Головин двигался с изяществом и достоинством настоящего несгибаемого офицера и потомственного русского аристократа.

Секретарь проводил оснаба до самых дверей уважительным взглядом, изумленно покачивая головой.

— Как сказал один ваш русский поэт, — вдруг произнес Арыхпай Атойгахович, когда за прямой спиной оснаба закрылась дверь, — «Гвози б делать из этих людей: крепче бы не было в мире гвоздей! [2]»

[2] Вопреки расхожему мнению, эта фраза не принадлежит перу Владимира Владимировича Маяковского. Стихотворение «Баллада о гвоздях», которое заканчивается этими строками, написал поэт Николай Семенович Тихонов в 1919-ом году.

— Спокойно трубку докурил до конца,

Спокойно улыбку стер с лица.

«Команда, во фронт! Офицеры, вперед!»

Сухими шагами командир идет. — Продекламировал я начальные строки этого стихотворения.

— Да, — согласно кивнул секретарь, — эти строки, как нельзя лучше характеризуют князя Головина. Вы знаете, я иногда ему завидую, — неожиданно признался младший сын Великого Шамана. — У меня бы не хватило стойкости, так высоко «держать планку» в подобных условиях. Я либо «согнулся» б, либо «сломался»… А он — настоящий кремень!

В кабинете оснаб надолго не задержался, вышел буквально через пять минут, слегка посвежевший и с точно таким же знаком-Тамгой над головой, как и у остальных посетителей кабинета Великого Черного Шамана.

— Чего так быстро, командир? — просипел я с отдышкой, уже с трудом удерживая себя на лавочке в вертикальном положении. Слабые старческие мышцы подрагивали от «напряжения» по всему моему телу, как будто я весь день таскал непосильную ношу. Хотелось упасть ничком и лежать, не двигаясь, как можно дольше.

— А долго ли умеючи? — Подмигнул мне Петров. — Как сам, Хоттабыч? — обеспокоенно спросил он. — Не помер еще?

— Хрен дождетесь! — Попытался хохотнуть я, но из груди вырвался лишь клекот умирающей птицы. — Потрепыхаюсь еще!

— Вы можете подождать здесь своих друзей, ваше сиятельство, — произнес секретарь.

— Спасибо, Арыхпай Атойгахович, — поблагодарил его оснаб, опускаясь рядом со мной на лавку и подставляя плечо, на которое я тут же навалился.

— Не за что! — отозвался секретарь. — Вревский, Сергей Станиславович… — Арыхпай взял в руки очередную папку. — Проходите. Великий Черный Шаман ждет вас.

Бывший ротмистр Вревский тоже попытался «держать марку» по дороге к дверям Хозяина Абакана. Но, надо признать, что у него это плохо получалось. Он едва волочил ноги, а его согбенная спина, которую он безрезультатно пытался выпрямить, напоминала горб Квазимодо [3].

[3] Квазимодо — горбатый звонарь, главный герой романа Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери».

Секретарь с трудом прятал то и дело прорывающуюся ехидную улыбку на губах. Похоже, он тоже вполне оценил усилия Вревского и больших иллюзий на этот счет не питал. Ротмистр находился в кабинете Великого Жреца дольше всех осужденных, посетивших его ранее. За это время я несколько раз едва не потерял сознание от постоянно усиливающейся слабости. И только хлесткие пощечины командира, не дали мне провалиться «в тину» сладостного забвения. Я уже вообще не думал, что сумею дотянуть до того момента, когда наш «фашистский друг» выйдет обратно. Но его все не было и не было.

— Хоттабыч! — В очередной раз тряхнул меня командир, возвращая в сознание. Слава Богу, что не отвесил очередную затрещину! Рука у него тяжелая — щеки после пощечин горели огнем. — Держись, старичок — «норматив» можно определить только тому, кто находиться в полном сознании! Потеряешь его, а вместе с ним можешь потерять и саму жизнь! Эти твари, что находятся в подчинении у Пожирателя Душ, махом сожрут всю твою Прану с превеликим удовольствием! И даже не подавятся! И спасибо не скажут!

— Хрена им! — Ухмыльнулся я, скручивая из дрожащих пальцев кукиш. Я едва-едва удерживался «на краю пропасти», и пытался «шутить», чтобы хоть как-то удержаться «на плаву». — Моя Прана или поперек глотки им встанет, или изойдут от нее, падлы, кровавым поносом! Я их, сука, и на том свете достану!

— Давай-давай, Хоттабыч, разговаривай со мной! — подбадривал меня командир. — Продержись еще немного… еще чуть-чуть…

— Последний… бой… — прохрипел я, едва слышно — он трудный… самый [4] …

[4] Отрывок из песни Михаила Ножкина «Последний бой», написанной в 1968-ом году для киноэпопеи «Освобождение».

— Что ты сказал? — Наклонился к самому моему лицу командир, не разобравший последних слов.

Конечно, этой песни оснаб не знал, либо не помнил, хоть мы и пережили общее с ним слияние памяти. Надо ему… потом… как-нибудь напеть… Но эти слова неожиданно придали мне сил…

И когда входная дверь кабинета Пожирателя Душ распахнулась я, отпихнув слабыми руками оснаба, самостоятельно поднялся на подрагивающие ноги и сделал первый шаг:

— Последний раз сойдемся завтра в рукопашной,

Последний раз России сможем послужить.

А за нее и помереть совсем не страшно,

Хоть каждый все-таки надеется дожить!

А из открытых дверей кабинета вдруг неожиданно выметнулся крепкий узкоглазый мужик, лет шестидесяти в ладно скроенном солидном костюме и в галстуке, сжимающий в правой руке короткий трехгранный «кинжал». Он резко оттолкнул в сторону «застрявшего» в дверном проеме ротмистра и стремительно, я даже глазом моргнуть не успел, подлетел ко мне. Последнее, что я увидел, пока тьма не поглотила меня, как он, взмахнув кинжалом, отработанным до идеала движением вогнал мне его в грудь… прямо в сердце… по самую рукоятку…

Лишь песня продолжала жить в моем гаснувшем сознании:

Еще немного, еще чуть-чуть,

Последний бой — он трудный самый.

А я в Россию, домой хочу,

Я так давно не видел маму!

https://www.youtube.com/watch?v=hu3994RS7VI

1943-ий год.

Вековечный Рейх.

Берлин. Рейхстаг.

Минул уже пятый час ожидания, а Гиммлер так до сих пор и не соблаговолил принять Роберта Хартмана, как и не принял никого из чиновничьей и военной братии, собравшихся в большой приемной рейхсфюрера. А ведь чины и звания иных ожидающих были совсем уж из заоблачных высот Вековечного Рейха, и Роберт понял, что сидеть ему под дверью кабинета одного из наиболее влиятельных руководителей Германии до «скончания веков». Нет, ну не прыгнуть же ему через голову вон того эсэсовского группенфюрера, хоть он и заявился на прием куда как позже самого Хартмана? То-то и оно! А ниже генерала в этой приемной, кроме самого Роберта, и нету никого. Так что продавливать ему задницей это мягкое и удобное кожаное кресло еще долгохонько придется.

Но Хартман был совсем не в обиде на эту маленькую неприятность. Кто-то из его сослуживцев сейчас наверняка морозит себе сопли где-нибудь в горах под русскими Магическими Конструктами и обычными пулями, страдая от низкого давления и нехватки кислорода, или зарабатывает ранний простатит, лежа на студеных жестких и напрочь оледеневших скалах. И еще не факт, что этот кто-то сумеет выжить, и вернуться домой здоровым и невредимым! А здесь, в приемной первого после Фюрера Мага германского Рейха, спокойно и безмятежно, тихо — не бухают взрывы и не свистят пули, да и пахнет хорошо, а не кровищей, гноем и дерьмом! К тому же задница, прикрытая удобным мягким креслом, находилась в приятном тепле, и никакой подлый простатит здесь Хартману не грозил!

Как весьма опытный боец, успевший побывать в весьма сложных ситуациях и выжить, Роберт умел ценить подобные минуты тишины и покоя. Да он бы здесь, под дверью рейхсфюрера СС, и месяц легко бы в этом кресле просидел! Только бы кормили, поили, да изредка отпускали справить нужду. А так — вообще никаких проблем, в отличии от окружающих штурмбаннфюрера нервных имперских шишек. Самое главное на текущий момент — позорно не заснуть в этом приятном и расслабляющем месте. Роберт уже пару раз поймал себя на том, что его глаза, помимо воли, закрываются на гораздо больший промежуток, чем это положено для того, чтобы моргнуть.

Он поерзал в кресле, чтобы немного прогнать сонливость, но у него это не особо получилось. Пришлось идти в ватерклозет и основательно прополоскать лицо холодной водой. Сон отступил, и Хартман, попутно выкурив сигаретку, вернулся обратно в приемную. Пока он ходил, часть высокопоставленных просителей — «золотых фазанов [1]» куда-то испарилось. Видимо решили, что дождаться аудиенции могущественного рейхсфюрера СС им сегодня точно «не светит».

[1] «Золотой фазан»:

1. Золотой партийный знак НСДАП — знак отличия старейших членов нацистской партии.

2. Прозвище высокопоставленных административных (не военных) чиновников Рейха, форма которых имела золотисто-коричневый цвет.

Роберт плюхнулся в то же самое кресло, в котором сидел до этого. Огляделся. Да, посетителей в «зале ожидания» в этот поздний час осталось совсем немного, вернее — всего лишь один. Кроме самого штурмбаннфюрера стойко продолжал шлифовать и без того блестящую кожу кресла поджарый обергруппенфюрер СС [2], возрастом, как бы не младше самого Хартмана.

[2] Обергруппенфюрер СС — (нем. Obergruppenführer) — звание в CC, соответствовавшее званию генерала рода войск в немецкой армии (вермахте).

Роберт искоса, чтобы не привлекать лишнего внимания, вгляделся в изрытое оспой худощавое лицо эсэсовского генерала. Выглядел тот довольно брутально, а небольшой шрам, тянущийся от носа к щеке обергруппенфюрера, придавал его лицу дополнительной мужественности. До этого Харман никогда не встречался с этим, судя по высокому званию, видным деятелем СС. Он начал прикидывать в памяти, кем бы он мог оказаться, поскольку генералов в их, довольно замкнутом и почти кастовом «ведомстве СС» не так уж и много. После всех прикидок выходило, что этот, в общем-то еще довольно молодой обергруппенфюрер, не может быть никем иным, как начальником Главного управления имперской безопасности РСХА [3] — Эрнстом Кальтенбруннером, сменившим на этом ответственном посту в январе сорок третьего года самого рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера.

[3] Главное управление имперской безопасности (нем. Reichssicherheitshauptamt, сокр. RSHA, РСХА) — руководящий орган политической разведки и полиции безопасности нацистской Германии, входил в состав СС.

А до самого Гиммлера пост начальника РСХА занимал Рейнхард Гейдрих, убитый во время покушения в Праге чешскими диверсантами, и чье прославленное имя носила горнопехотная дивизия СС «Норд», в коей и приходилось нести тяжкую, но честную службу на благо Вековечного Рейха самому Роберту. Определившись со своим «конкурентом», который тоже продолжал стойко ждать «милостивого внимания» одного из высших руководителей Германии, Роберт продолжил свои размышления.

«По-видимому, — подумал он, — Кальтенбруннер тоже прибыл в рейхсканцелярию непосредственно по приказу Великого Жреца, как и сам Роберт, а не по собственной инициативе, как остальные разбежавшиеся чиновники».

В приемной воцарилась умиротворяющая тишина, изредка прерываемая стуком печатной машинки, используемой секретарем время от времени. Хартман немного прикрыл глаза, но не до конца, чтобы в очередной раз не соскользнуть в сон, а память вновь унесла его в тот злополучный день…

Рипейские горы.

Некоторое время назад.

По пещерам, естественным лабиринтам и мрачным тоннелям Рипейских гор они блуждали еще несколько неприятных и нескончаемый дней. Без света и в полнейшей темноте, разгоняемой лишь светом небольших экономных Магических огоньков, время, казалось, замедлило свой бег или остановилось совсем. Мрак, нависающие сверху тонны породы и замкнутое пространство вгоняло небольшой отряд Хартмана в настоящее уныние. Еда тоже постепенно кончалась, хоть Роберт и приказал урезать паек до минимума. Благо, что подземные озера и многочисленные ручьи позволяли пополнять запасы воды с завидной регулярностью.

Больше всего, конечно, боевую группу нервировала полнейшая неизвестность дальнейшего пути. Никто не знал, куда их заведет внезапно «воспрянувший духом» коммандер, переставший пользоваться даже заемной Праной пленного красноармейца. Пласман, словно охотничий пес, взявший след, возбужденно тащил всю группу за собой, поражая бойцов своим безумным стремлением к неизвестной цели. Его приходилось буквально осаживать и успокаивать, когда, сверившись с часами, Харман давал команду «на ночной отбой». Первое время Йозеф даже пытался буянить, топал ногами и обещал штурмбаннфюреру всевозможные кары по возвращению в Рейх, если он сейчас же, вот сию же минуту, не поднимет бойцов и не продолжит движение к известной только ему, Пласману, важнейшей для всей Германии цели! И она, эта цель, неимоверно приблизит победное окончание войны! И откуда только силы находил, говнюк?

Хартман откровенно игнорировал яростные угрозы коммандера, понимая, что, если его подчиненные не получат необходимого сна и отдыха, бойцы из них будут совсем никакие. Благо, что не потерявший голову Отто Ран, имеющий куда более солидный боевой опыт, чем «кабинетный и чернильный Маг» Пласман, и полностью поддерживал распоряжения штурмбаннфюрера насчет обязательного отдыха. А откровенно «наезжать» на Жреца-Некроманта, имеющего под рукой готовое к любым приказам послушное Чудовище, Йозеф побаивался. Побурчав некоторое время для проформы, коммандер с недовольным видом отправлялся на покой.

И так продолжалось день за днем, пока вымотавшийся отряд не выполз в огромную соляную пещеру, которая, по сравнению с оставшимися позади, выглядела просто фантастическим образом. Потолок её терялся где-то в сгущающейся темноте и рассмотреть его не представлялось никакой возможности. Впервые за несколько дней исчезла давящая на сознание тяжесть замкнутого пространства и ощущение «погребенности заживо».

Бойцы немного приободрились, с интересом оглядываясь по сторонам. А здесь было на что посмотреть — в этой пещере, поистине титанических размеров, можно было разместить едва ли не целый город! Ну, уж небольшой городок, на пару-тройку тысяч жителей — вполне реально. Буквально в сотне метрах от входа в тоннель, из которого выползли уставшие и вымотанные длительным «подземным вояжем» немецкие диверсанты, блестело в лучах Магических Светлячков спокойная гладь большого подземного озера. Если вода в нем окажется пресной, то это будет большим подспорьем — запас воды в очередной подошел к концу.

— Генри! — Роберт подозвал к себе унтершарфюрера Плацке. — Проверь качество воды. Нам бы не помешал хороший запас. Черт его знает, сколько нам еще придется бродить по этим дьявольским подземельям…

— Яволь! — Без лишних разговоров кивнул Плацке, отправляясь к озеру. — Роберт, она пресная! — сообщил он через минуту, зачерпнув воду ладонью и попробовав её на вкус.

— Отлично! — обрадовался Хартман. — Ребята, привал! — Бойко скомандовал он. — Всем пополнить запасы воды…

— Это оно! — Неожиданный вопль коммандера Пласмана, едва не заставил штурмбаннфюрера вздрогнуть и уронить на пол флягу. — Мы прибыли, Отто! Мы на месте! — Пласман принялся выделывать уморительные коленца, отплясывая от радости и поднимая в воздух горными ботинками сухую соляную пыль.

— Йозеф-Йозеф! — Попытался образумить коммандера Отто Ран, направляясь к неадекватно ведущему себя Пласману. — Что с вами?

— Мы дошли, Отто! — Кабинетный «сказочник» кинулся к заслуженному археологу «Аненербе», безумно потрясая своим сигнальным армейским «Даймоном», переделанным умниками «Наследия» в настоящий «Магический Проводник». — Друзья, мы на месте! — радостно объявил он. — Вот, смотрите! — Коммандер нажал на кнопку и из «фонарика» вырвался узкий и не рассеивающийся в пространстве темно-бордовый луч, с помощью которого Пласман тащил их отряд за собой по подземельям Рип все эти дни.

Как бы то ни было, но поисковый луч Магического Проводника, куда бы не повернулся и не отошел Йозеф, неизменно указывал в одно и то же место, находящееся буквально под самыми ногами. Луч указывал вниз, на засыпанное соляными кристаллами и пылью дно пещеры.

— Оно здесь! — Продолжал «бесноваться» коммандер. — Место упокоения древнего Асура прямо под нашими ногами! Нужно просто взять и откопать его! Немедленно… — Пласман подбежал к походному скарбу, сваленному в кучку подчиненными Хартмана и принялся в нем бешено рыться, раскидывая вещи. — Лопата… Мне нужна лопата!

— Успокойся, Йозеф! — Постарался привести в чувство Пласмана Отто Ран. — Твой Асур, если он здесь, никуда от нас не денется! Пролежал же он здесь тысячу лет? — задал он риторический вопрос. — Пролежал! И еще потерпит несколько часов. Можешь поверить мне, как археологу с большим опытом. Дай парням штурмбаннфюрера отдохнуть, и они откопают тебе хоть самого дьявола!

— Хорошо… — Нехотя согласился коммандер.

— Роберт, командуй привал! — распорядился Отто Ран. — Похоже, что мы добрались до искомой точки.

— Разбиваем лагерь? — уточнил штурмбаннфюрер.

— Да, — кивнул Отто, — похоже, что мы здесь немного застрянем.

— Парни, разбиваем лагерь и готовим пожрать! — объявил во всеуслышание Хартман. — Мы на месте!

Бойцы, сбросившие с плеч тяжелые рюкзаки и оружие, с непередаваемым наслаждением разминали натруженные мышцы, с благодарностью поглядывая на Некроманта-археолога. Работа закипела: устанавливались походные палатки и обустраивались отхожие места. Караул, костер, еда — парни со знанием дела обустраивались в незнакомом месте, в котором, возможно, им придется провести некоторое время. Пласман нетерпеливо сновал туда-сюда, пытаясь самостоятельно ковырять слежавшуюся соляную массу все-таки «добытой» саперной лопаткой. Быстро набив на руках болезненные мозоли, Кабинетный Маг оставил это неблагодарное занятие, и принялся терпеливо ждать, пока освободится привычная ко всему «рабочая сила» — бойцы Хартмана. Устав ждать, он принялся мозолить глаза Рану и Роберту, вновь принимаясь слоняться туда-сюда по пещере и громко заунывно вздыхать.

— Йозеф, да сядь ты уже! Не веди себя как Affenbaby [4]! — Выругался, вконец потерявший терпение Отто Ран. — У меня от твоего кислого вида сейчас несварение случится! Что, не судьба спокойно подождать еще немного? Обещаю, что через полчаса сам возьму в руки лопату!

[4] Affenbaby (нем.) — уе. ище (дословно: ребенок обезьяны).

Пласман вновь печально и протяжно вздохнул и, не найдя веских причин начать работы, вот прямо сейчас, уселся прямо на теплый соляной пол пещеры, и, прикрыв глаза, погрузился в мечтания. Что там он себе напридумывал, Хартмана не волновало, так же, как не волновало и Отто Рана. Но вот то, что коммандер «отстал», заткнулся и перестал маячить перед глазами, несомненно радовало.

— Ну, что, Роберт, — произнес спустя обещанных полчаса оберштурмбаннфюрер Ран, — поможем откопать нашему «профессору» легендарного Асура? А то он, глядишь, совсем от ожидания сбрендит!

— Почему бы и нет, Отто? — усмехнулся Хартман. — Не за этим ли мы притащились в эту «жопу мира», потеряв столько бойцов, времени и сил?

— Действительно, настоящая «жопа мира», — согласился с определением Роберта, Некромант, оглядев мерцающие в свете Магических Светляков соляные стены и пол пещеры. — Командуй подъем, старина!

— Взвод, подъем! — «Хотя, какой, нахрен, взвод? — подумал Хартман. — Здесь и целого шара не осталось».

Отдохнувшие бойцы поднимались на ноги и вооружались лопатами.

— Показывай где рыть, Йозеф! — произнёс Отто, тоже покачивая в руках саперную лопатку.

— Вот… — Пласман «рыбкой» метнулся к определённому Магическим артефактом месту, которое уже пытался «разрабатывать». — Вот здесь!

— Ну что, ребятки, — громко крикнул заслуженный археолог, — откопаем герру коммандеру его окаменевшую «какаху»?

— У! Я! Откопаем, герр оберштурмбаннфюрер! — закричали горные пехотинцы, успевшие отдохнуть, поесть и набраться сил. Они были благодарны Отто Рану и готовы были для него свернуть и сами Рипейские горы, а не то, что там выкопать какую-то древнюю хреновину.

— Навалились! — Втыкая лопатку в податливую сыпучую соль, подал пример Отто Ран.

И бойцы навалились, вгрызаясь в соляные «отвалы» с достойным похвалы рвением. Вскоре воздух пещеры насытился соляно-пылевой взвесью, застилающей взор и мешающей нормально дышать.

— Парни! — привлек внимание своих бойцов Хартман. — Закрыть лица мокрыми платками! Так легче дышать…

Солдаты достали платки, по очереди сбегали к озеру, и работа продолжилась, несмотря на «упавшую видимость». Яма постепенно росла, расширялась и углублялась. Вскоре маленькими саперными лопатками стало невозможно выкидывать из нее соляную смесь. Пришлось освободить несколько рюкзаков, а после, набивая их солью, вытаскивать из ямы на поверхность. Местами разноцветную и блестящую на свету соляную массу приходилось раздалбливать, настолько она слежалась за века. В ход шло все, даже Некро-арахноид в роли бульдозера.

И вот, наконец, счастливый час коммандера Пласмана пробил, на дне ямы показался угол большого камня, судя по правильной форме которого, явно неприродного происхождения, а обработанного «человеческими» руками. Йозеф упал на колени перед выступающим углом и прикоснулся к гладкой поверхности. Он расчищал руками небольшую поверхность до тех пор, пока его пальцы не наткнулись на узкую полоску металла, словно бы опоясывающую каменную плиту.

— Это он! — облегченно выдохнул коммандер, продолжая вожделенно поглаживать пальцами освобожденную каменную поверхность. — Он! Это гроб Святогора! И я его нашел!

Еще через час пехотинцы умудрились освободить из соляного плена всю крышку гигантского гроба Асура, которая действительно оказалась скреплена блестящими железными обручами, не тронутыми ни единым пятнышком ржавчины за прорву веков, пробежавших с момента захоронения. Хотя, может быть, весь секрет заключался в излишне сухом воздухе соляной пещеры.

— Это он… Это он… — с придыханием повторял Пласман, елозя на коленках по освобожденной от соли поверхности каменного гроба. — Я нашел… Я нашел…

Отто Ран наблюдал за «коллегой» со скептической усмешкой на губах:

— Ты уверен, что это именно он, Йозеф? Тот самый Асур? Как там его? Святогор?

Коммандер мгновенно распрямился и поднялся на ноги.

— Это точно он, Отто! — с жаром заявил он Некроманту. — Гроб точно такой, каким его описывают былины этих диких и необразованных славян! И размер, и железные полосы… Нет никаких сомнений — это гроб Святогора!

— И что ты собрался ним делать, Йозеф? — поинтересовался оберштурмбаннфюрер. — Неужели вскрыть? Поделись намерениями, Йозеф! Тебе все равно некуда деваться. Какую Магию ты собрался творить в этом подземелье?

— Теперь уже можно, да! — Коммандер не стал «отмазываться» на этот раз. — Я собираюсь воскресить этого павшего демона-великана! — самодовольно заявил Пласман, подбоченившись. — Только воскресить я его хочу не обычным способом, а попытаться заключить Дух этого могучего Существа в бренное человеческое тело! Именно для этого мне понадобилась Жертва… — Указательный палец коммандера с обгрызенным ногтем «уперся» в одного из пленников, с самого начала предназначенного на заклание.

— Но для чего тебе это понадобилось? — изумлено воскликнул Отто. — По-моему, это полнейший бред!

— Ни скажи, Отто, ни скажи! — взвинчено возразил Йозеф. — У моего учителя — Германа Вирта [1], есть очень перспективная теория на этот счет. И именно её я и собираюсь проверить.

[1] Герман Вирт — голландско-немецкий этнолог и мистик, автор псевдонаучной теории о происхождении нордической расы от высокоразвитой арктической («гиперборейской») «арийской» цивилизации, теоретик и идеолог национал-социализма. Первый руководитель Аненербе.

— Он все еще у дел? — удивленно спросил Отто. — Его же сняли с поста руководителя «Наследия» еще в тридцать восьмом? По-моему за растрату выделенного бюджета…

— Ложь и бессовестная клевета! — взъярился Пласман, его лицо покраснело и пошло красными пятнами. — Это происки недалеких завистников и недоброжелателей! Его просто подставили перед лицом рейхсфюра!

— Хорошо-хорошо! — поспешно согласился Некромант, не желая тратить время на пустопорожние разговоры. — Тогда позволь спросить, — произнес оберштурмбаннфюрер, — в чем же заключается ваша с Виртом теория?

— Отто, а что тебе вообще известно о призывах Теней древних и могучих Сущностей, которых почитали едва ли не всесильными богами? — вроде бы совершенно не к месту поинтересовался коммандер.

Но Ран не стал выяснять причину этого интереса, а просто вывалил на Пласмана все, что знал по этому вопросу:

— Ну, во-первых: богами они все-таки не являлись, хотя порой их могущество достигало невиданных высот. Нам пока такое могущество даже и «не светит».

— Согласен, — кивнул Пласман.

— Во-вторых: хоть они и не являлись богами, в большинстве случаев они так же и не являлись людьми.

— Тоже верно!

— И, в-третьих: пока никому не удалось «воскресить», или вызвать из небытия хотя бы одну вменяемую Сущность. Так же, никому не удалось поставить её на службу, или хотя бы установить взаимовыгодное сотрудничество. Они все безумны, Йозеф! Возможно, длительное «развоплощение» сильно влияет на рассудок…

— Браво, Отто, — коммандер несколько раз вяло хлопнул в ладоши, якобы отдавая дань уважения познаниям коллеги, — вы уверенно перечислили все основные проблемы Призывателей…

— Да неужели, Йозеф? — с легкой издевкой воскликнул Отто Ран. — Вы забыли еще одну, самую важную, на мой взгляд, проблему.

— И какую же? — не чувствую подвоха, произнес Пласман. — На мой взгляд — вы всё перечислили.

— Основная проблема Призывателей, мой друг, — вкрадчиво произнес Некромант, — что девяносто девять процентов из них — сдохли в жутких мучениях! Они были убиты, раздавлены, проглочены, разорваны, сожжены — можно бесконечно продолжать перечислять эти способы! Одним словом, они все были уничтожены безумными Существами, которых сами же и призвали! Мне, как-то не хочется, тупо повторить их судьбу…

— Ах, так вот ты о чем? — Наконец-то «вкурил» коммандер. — Тогда ты сам себе ответил, Отто! Моя идея, вернее идея учителя, доработанная вашим покорным слугой, как раз и заключается в том, чтобы подселить возрожденное Существо, вернее, его могучий Дух в жалкое человеческое тело! И тогда, возможно, проблема «безумия» призываемых Сущностей будет решена…

— С чего ты взял, Йозеф, что это поможет? — недоверчиво фыркнул Некромант. — Не думаю, что человеческий мозг вообще сумеет выдержать присутствие Существа, с совершенно иной психикой.

— У нас с учителем было… — неожиданно запнулся Пласман. — … на что делать упор в исследованиях…

— Ну-ка, ну-ка! — Ран удивленно приподнял брови, поймав коммандера «на слове». — Колитесь, уважаемый, откуда информация?

Коммандер некоторое время мялся, нервно пощипывая отросшую бороденку, но в конце концов решился:

— Весной 1942-го года в мои руки попал интереснейший древний «документ», вернее… даже… артефакт. Его доставили в мой учебно-исследовательский отдел изучения народных легенд, сказок и саг, не придумав ему лучшего применения…

— Уже интересно, Йозеф! — заинтересовано протянул Ран, постепенно заражаясь оптимизмом Пласмана. Ведь как-никак, а являясь маститым археологом «Аненербе» он почти половину своей жизни провел в поисках легендарных исторических артефактов. Причем, немало в этом преуспел. — И что же это за артефакт? И откуда «родом»?

— Его доставили из оккупированной нашими войсками Украины… Судя по отчету, его обнаружили в каком маленьком селении… Я сейчас даже не вспомню его названия…

— Не суть! — прервал его Некромант. — Что попало вам в руки?

— Похоже, что это была пресловутая «Влесова Книга [2]», — бухнул коммандер, — а может быть, одна из её ранних копий. Деревянные дощечки, потемневшие от времени и усыпанные неизвестными древними символами, так похожими на письмена «Родовой книги» старика Виллигута [3]…

[2] «Велесова книга» (также «Влесова книга», «Книга Велеса», «Дощечки Изенбека», «Дощьки Изенбека») — фальсификация, созданная в XIX или, что более вероятно, XX веке и примитивно имитирующая праславянский язык.

[3] Виллигут, Карл-Мария — (1866–1946), немецкий оккультист и бригадефюрер СС, серьёзно повлиявший на мистические настроения нацистской Германи, так называемый «Распутин Гиммлера». Достиг такого влияния благодаря своей «родовой памяти», и «порождаемых» ею образам древней немецкой традиции. Согласно легенде, все Виллигуты из поколения в поколение передавали наследникам загадочные таблички с тайными магическими письменами.

— Это славянские «черты» и «резы», Йозеф! — в волнении воскликнул оберштурмбанфюрер. — И если они похожи на таблички бригадефюрера Виллигута… Значит, они происходят из одного источника!

— Да, мы с профессором Виртом тоже в этом разобрались… — поспешно вставил Пласман.

— И вам удалось её расшифровать? — не скрывая азартного возбуждения, спросил Отто.

— Иначе, нас бы здесь не было, мой друг! — самодовольно заявил коммандер. — Конечно, кое-какие места не поддались переводу, кое-что мы не поняли, а многое додумали… Но отчет, который мы с профессором передали лично рейхсфюреру Гиммлеру, привел его в полный восторг! Он взял этот проект под свой личный контроль — и вот мы здесь! — Сияя, словно начищенный хромовый сапог, закончил Пласман.

— Додумали, значит… — тихо и невнятно процедил сквозь зубы Некромант, чтобы коммандер не услышал. — Вот это меня и пугает больше всего…

— Прости, Отто, ты что-то сказал? — спросил Пласман. — Я не расслышал…

— Я хотел спросить, почему меня не привлекли к разработке данной операции? Почему дернули только в самый последний момент, не поставив в известность? Или есть сомнения в моей квалификации?

— Нет, что ты, Отто! — поспешно возразил коммандер. — Принимал решение лично рехсфюрер! — Перевел он все стрелки на Гиммлера. — Меня тоже просто поставили перед фактом…

— Donnerwetter! — прорычал Некромант. — Ну почему у нас все делается через задницу? Ладно, я надеюсь, ты знаешь, что делать. Выпытывать у тебя все подробности просто нет времени. Но по прибытии в Берлин я подам раппорт…

— Отто, да я и не возражаю! Но когда мы вернемся в Берлин героями, надобность в твоем раппорте отпадет сама собой!

"Если, — не стал произносить вслух Отто Ран, — если мы вернемся в Берлин"

В последнее время его терзали какие-то нехорошие предчувствия. А он привык доверять своему «звериному чутью» на опасность — именно поэтому ему удалось продержаться так долго. Но служба, есть служба! Надо действовать! Ввязываться в полемику с Пласманом, он больше не собирался. — Проведем Ритуал, — решил он для себя, — а дальше — посмотрим, как карта ляжет…

Особой подготовки Ритуал Призыва павшего Асура и не потребовал. Коммандер самостоятельно начертал на каменном саркофаге великана Формулы и Руны призыва из безвременья Древнего Существа и запитал их Силой, используя оставшиеся кристаллы-Накопители. Бойцы притащили пленного русского, заранее «одурманенного» Медиком, и коммандер, с помощью особых «Колдовских Пут», распял безвольное тело красноармейца, расположив его особым образом среди светящихся символов. Несколько раз сверившись с записями в блокноте, Пламан удовлетворительно кивнул и, отстегнув от руки металлический чемоданчик, который повсюду таскал с собой, открыл его. На этот раз он отомкнул и закрытое ранее отделение, откуда достал обломок какого-то прозрачного кристалла, размером с грецкий орех, в котором была заметна какая-то пульсирующая неясная «искра».

— Что это, Йозеф? — поинтересовался Отто у коммандера, с интересом наблюдая за его действиями.

— Это «окаменевший» Источник одного из павших Асуров, — торжественно заявил Пласман, демонстрируя артефакт Отто Рану. — У этих Существ он находился в районе сердца, а, возможно, и являлся с ним одним целым. И есть очень большая вероятность, что означенный «обломок» принадлежал именно Святогору! — Пласман, маниакально сверкнув глазенками, похлопал ладонью по крышке гигантского каменного гроба.

— С чего ты это взял? — спросил, не выдержав Ран, хотя и зарекался ранее.

— Книга, Отто! И этот невзрачный кусочек «горного хрусталя», как и еще ряд подобных артефактов, прилагался…

— Как же вы мне все дороги! — вспылил Некромант, чем заставил недовольно застучать лапами своего верного Кадавра. — Фу! — бросил он вскользь и жуткое порождение Некроэнергии вновь неподвижно замерло. — Почему нельзя было просто меня пригласить на стадии разработки операции? Вам в руки попали просто уникальные артефакты, оценить значение которых невозможно! Да у меня в голове не укладывается…

— Простите, Отто, но мы боялись утечки… Поэтому и задействовали только тех, кто был в курсе с самого начала.

— Ты, Вирт и Гиммлер? — догадался Некромант.

Пласман вместо ответа только качнул головой.

— Черт… Ладно, не берите в голову, Йозеф — этого уже не изменить. Делай, что должно.

— Подержите его, Отто, — коммандер протянул осколок Источника Некроманту.

Оберштурмбаннфюрер с опаской взял его в руки. Кто-то, а он прекрасно знал и понимал, как надо обращаться с древними Артефактами. Особенно вот с такими — неопределенными, не до конца изученными, со неизвестными свойствами, додуманными «на глазок» кабинетными теоретиками. В обращении с подобными предметами нужно всегда быть настороже, чтобы элементарно выжить. А этот дебил Пласман, пускающий слюни вожделения, пусть дохнет, если ему так приспичило!

— И что мне с ним делать? — поинтересовался ради проформы Отто.

— Просто передадите его мне, когда я попрошу. А теперь — не мешайте! Мне нужно сосредоточиться…

Пласман достал из своего «неразлучного» ящика скатку с каким-то инструментом. Раскатав её, коммандер продемонстрировал археологу малый набор Жреца, но не штатный, а явно выполненный по специальному заказу. Поскольку жертвенный нож был выполнен не из зачарованного Рунами металла, а из настоящего вулканического стекла — черного обсидиана. Да и формой нож отличался от обычного, поскольку больше походил не на Ритуальный, а на большой хирургический скальпель — во время службы в концлагере Отто приходилось сотрудничать с «Демоническим маньяком» — доктором Хиртом [4] и частенько присутствовать на вскрытиях узников, замученных им в результате его жестоких экспериментов.

[4] Август Хирт (1898–1945) — немецкий антрополог и анатом, гауптштурмфюрер СС, глава анатомического института СС в Страсбурге, руководитель медицинских программ Аненербе, военный преступник. После начала Второй мировой войны вместо подопытных животных Хирт стал использовать в опытах узников концлагерей.

Коммандер вынул нож из скатки, поднял руки кверху, закрыл глаза и сосредоточенно затянул какую-то нечленораздельную лабуду на высокой ноте. Отто поморщился: голос у Пласмана был и без того неприятный, с отчетливыми визгливыми нотками, а его гнусавые «песнопения» так и вовсе оставляли на идеальном слухе Некроманта глубокие кровоточивые царапины. Но Пласман не останавливался, задирая ноты все выше и выше, едва ли не до поросячьего визга.

Однако, начертанные им на каменном ящике Магические Символы, начали откликаться. Они медленно наливались темным фиолетовым оттенком и замерцали в такт бьющейся «искры», заключенной в осколке прозрачного хрусталя, что по заверению коммандера являлся одновременно кусочком окаменевшего Источника и сердца древнего, как мир, Велета-Асура.

Наконец Пласман соизволил заткнуться, чем несказанно порадовал ассистирующего ему Отто Рану. Уронив руки на обнаженное до пояса тело пленного красноармейца, коммандер ловко рассек кожу на его груди. Брызнула темная кровь, но Жреца, проводящего Ритуал, это ничуть не остановило. Судя по его отточенным движениям, Отто понял, что Пласман немало в этом натренировался. Конечно, до уровня доктора Хирта ему еще расти и расти, но результат впечатлил даже Некроманта. Продолжая бормотать, коммандер принялся с неприятным хрустом перерезать Жертвенным ножом белые окровавленные хрящи грудной клетки.

Легко разобравшись и с этим «неприятным моментом», Жрец отложил в сторону нож и навалился испачканными кровью руками на вскрытую грудную клетку еще живого пленника. Ребра слегка раздались в стороны, встопорщившись рассеченными беловатыми хрящами с кровавыми прожилками, открывая доступ Жрецу к продолжающему биться в мирном ритме сердцу одурманенного бойца-красноармейца.

— Источник! — Требовательно протянул свободную руку коммандер.

И Отто Ран поспешно вложил в нее прозрачный осколок хрусталя. Пласман сжал кристалл окровавленной пятерней и что-то вновь мерзко и заунывно «запел». Неожиданно свет Магических Огоньков, освещающих соляную пещеру, померк, словно кто-то «высосал» из активированных Заклинаний практически всю Силу. Отто успел заметить, как прозрачный осколок стремительно напитывается кровью, очищая нее руки Пласмана и превращаясь в настоящий рубин. А мерцающая «искра» неожиданно затрепыхалась с удвоенной амплитудой. Светильники вновь начали разгораться. Скосив глаза, Отто успел заметить, что штурмбаннфюрер Хартман кинулся подпитывать их резерв из личного Накопителя. Отвлекшись на мгновение, Отто едва не пропустил тот момент, когда коммандер одним резким движением пробил Жертвенным ножом трепыхающееся сердце пленника…

1943-ий год.

Вековечный Рейх.

Берлин. Рейхстаг.

Хартман помотал головой, чтобы избавиться от вновь нахлынувшего на него ужаса последних минут, проведенных в подземелье у гигантского гроба древнего славянского Чудовища. От воспоминаний его вновь пробило холодным потом, а по спине пробежали колючие мурашки, заставив неосознанно передернуть плечами. Но растревоженная память никак не хотела успокаиваться, раз за разом возвращаясь к тому роковому моменту…

Хартман прекрасно видел, как коммандер одним ударом острого Жреческого ножа пробил сердце пленника. Как тот вздрогнул всем телом и забился в предсмертных конвульсиях, так и не приходя в сознание. Как толчками выплескивалась кровь из нанесенной раны, когда Пласман выдернул свой «инструмент» из сердца русского бойца. Как оно билось все тише и тише… Пока, наконец, не остановилось совсем. И вот только после этого коммандер вложил покрасневший от крови обломок Источника погибшего Асура в пробитое ударом Жреческого ножа сердце пленника.

Хартман поддался поближе, однако, не забывая оставаться все время настороже — он помнил, чем в большинстве случаев окончивались вызовы ушедших в небытие древних Сущностей. Однако, Роберта, как и любого другого в этом подземелье, тоже терзал нетривиальный вопрос: к чему же приведет странная волшба «Чернильного Мага» Пласмана?

Первое время ничего необычного не происходило. Хартман даже подумал, что у коммандера ничего не получилось. Штурмбаннфюрер уже склонялся к мысли, что вся их длительная «эпопея» с походом по мрачным пещерам Рипейских гор была банальной и как следует непроработанной авантюрой. Похоже, решил он, Отто был прав в оценке непродуманных действий коммандера. Однако, все изменилось в один миг — обломок Источника Асура неожиданно засверкал, как маленькая и раскаленная красная звезда. После чего полностью «утонул» в ране, нанесенной недрогнувшей рукою Черного Жреца.

На глазах Хартмана, вставшего за самой спиной Отто Рана возле закрытого каменного гроба, пробитое сердце пленника подернулось «легкой дымкой», словно проявился визуальный Магический эффект, видеть который могли только владеющие Даром Осененные. А после землю тряхнуло с такой силой, что никто из диверсантов, не исключая и Магов, не сумел удержаться на ногах. Едва толчки смолкли и диверсанты поднялись на ноги, из небольшой трещины между самим гробом и крышкой, образовавшейся в результате землетрясения, пещеру заполонил такой чудовищный смрад откровенной мертвечины, что всех присутствующих мгновенно вывернуло «наизнанку». Единственным, кто сумел удержать содержимое желудка и не выплеснуть его наружу в рвотных судорогах, оказался Некромант. В своей практике Отто Рану частенько приходилось иметь дело с неприятными запахами разложения и тлена. Он просто давно «принюхался» и привык к мертвецкой вони, без которой овладевающим искусством поднятия Некроконструктов абсолютно не обойтись. По-первости, конечно, археологу приходилось туго, но со временем он приспособился. Человек такое «пластичное» создание, что дай срок, и он приспособится, наверное, ко всему.

— Что… это… за дерьмо?! — невнятно проблеял в перерывах между судорогами коммандер.

Но ему никто не ответил, все были заняты опорожнением своих желудков. Хартман первым закончил блевать и, отерев рот тыльной стороной ладони, взглянул на распластанное на импровизированном алтаре тело. А там, оказывается, было, на что посмотреть! Рана на сердце красноармейца затянулась чудесным образом! И само сердце, еще мгновением назад стоявшее, как поломанные часы, трепетало и билось! Пусть еще не равномерно, аритмично, но биение постепенно выравнивалось. Похоже, что Артефакт, вложенный Жрецом в рану, сделал свое дело, зарастив её без остатка! А мощные толчки землетрясения, похоже, вновь запустили подлеченный «мотор» пленного врага. Только вот интересно, что будет дальше?

Этим вопросом оказался озадачен не он один. Бледный, словно свежая накрахмаленная простыня, Пласман, наконец-то справившись с рвотой, тоже заглянул внутрь собственноручно вскрытой грудной клетки красноармейца.

— Ты видел это, Отто? — возбужденно воскликнул он, указывая на бьющееся сердце. — Рана затянулась!

— И сердце вновь запустилось! — добавил Некромант. — Поразительно! Но, похоже, что вы с профессором Виртом оказались на правильном пути…

— Черт побери, Отто! Артефакт сработал! — Пласман дрожал от переизбытка адреналина, едва не выплескивающегося у него из ушей. — Ведь это значит…

Что он хотел сказать, так и осталось тайной за семью печатями, поскольку необычность Магического действа, происходящего на Алтаре, вновь поглотило все его внимание. Сердце жертвы, бившееся уже с завидной равномерностью, неожиданно «выстрелило» множеством эфемерных жгутиков, которые, зацепившись за окровавленные и перерубленные хрящи распахнутой настежь грудины пленника, резко «потянули» края на себя. В мгновение ока рана «захлопнулась», сложившись с хрустом в этакий чудовищный пазл. Полученный в месте разреза "шов" полыхнул ярким рубиновым светом и закрылся, не оставив на память жертве даже тоненького шрама.

— Немыслимо! — ахнул Пласман, прикасаясь пальцами к восстановившей свою целостность груди жертвы. — Он регенерирует!

Однако и это оказалось еще не все: довольно-таки молодой крепкий унтерменш, прямо на глазах диверсантов, начал превращаться в глубокого дряхлого старика. Упругая и «натянутая» прежде кожа сохла и провисала, покрываясь глубокими морщинами и коричневыми пигментными пятнами, густые и темные волосы на голове седели и частично осыпались, открывая неприглядную плешь. Крепкие мышцы сдувались и дрябли.

Хартману пазалось, что вот-вот, и воскресшая чудесным образом жертва, превратившаяся на его глазах в столетнего старика, начнет разлагаться прямо сию же минуту… Но он не угадал — старик судорожно вздохнул и распахнул глаза, в которых отражался настоящий огонь преисподней. А после начался настоящий ад…

Хартман вновь передернул плечами, поглубже ввинчиваясь в мягкое кресло приемной рейхсфюрера, и смахнул холодную испарину. В тот день он выжил только чудом, по-другому и не объяснить. Старик играючи раздавил всю их диверсионную группу, превратив в откровенный фарш не только его бойцов, но и двух не самых слабых по силе Магов, вместе с Некро-Арахноидом, не успевшим даже дернуться в его сторону. Раз — и все кончено!

Что и как там произошло, Роберт так и не смог вспомнить, он очнулся под грудой соли, когда жуткий старикан (а по сути, если Пласману все-таки удался его опыт, воскрешенный из небытия Асур) уже покинул пещеру. Вид растерзанных им тел соратников и друзей до сих пор преследовал Хармана по ночам в жутких кошмарах. Но Хартман, недаром же его прозвали Горным Львом, сумел выбраться из этой русской задницы и добраться живым до Берлина… Как? Это отдельный «рассказ», который Хартман уже не раз и не два повторил на многочисленных допросах, проведенных настоящими виртуозами Ментальной Магии Рейха.

На столе секретаря зазвонил телефон. Молодой и напомаженый женоподобный хлыщ с длинной, совсем не по уставу челкой, но, тем не менее, пребывающей в чине штандартенфюрера СС, поднял трубку.

— Приемная рейхсфюрера… — томно произнес он, любуясь своими ухоженными ногтями. — Яволь, герр Гиммлер! — четко произнес он, услышав в трубке знакомый голос шефа, и что-то быстро записал в блокнот явно под его диктовку. — Герр… э… — Он положил трубку на место и заглянул в блокнот, а после перевел взгляд на Роберта. — Штурмбаннфюрер Роберт Хартман?

— Я, герр штандартенфюрер! — Роберт стремительно поднялся со своего места и прищелкнул каблуками, вытянувшись во фрунт.

— Рейхсфюрер ожидает вас, Роберт. — С томным придыханием произнес секретарь Гиммлера. — И да, Эрнст, — добавил он, обращаясь к оставшемуся в одиночестве обергруппенфюреру, — вы тоже приглашены. Проходите, господа! — Скользнув к дверям, ведущим в кабинет Гиммлера, секретарь распахнул одну из створок. — Прошу…

Пропустив вперед начальника РСХА, Роберт вошел следом в просторный кабинет второго лица Вековечного Рейха. Ранее Хартман никогда не встречался с рейхсфюрером (как, собственно и с остальными власть предержащими) вот так, вживую. Он видел Гиммлера лишь на многочисленных портретах и в кинотеатре при просмотре кинохроники, ставшей в последнее время обязательной перед просмотром развлекательных фильмов. Хартман множество раз ловил себя на мысли, вглядываясь в это улыбчивое и добродушное лицо в круглых очечках, запечатленное на фотографиях: как мог этот, с виду совсем не злобный и благодушный человечек, достичь самой вершины властной пирамиды и по праву носить звание Величайшего Черного Жреца Германской Империи? Ведь для этого нужно было иметь несгибаемую волю, каменное сердце, острые клыки и стальные яйца. Ну, не вязался внешний вид абсолютно «беззубого ботаника» с теми высотами, которых Генрих Гиммлер достиг в Рейхе, легко бросая на алтарь своего могущества тысячи, а, возможно, и сотни тысяч человеческих жизней. Не считаясь ни с возрастом, ни с полом, ни с чем либо еще, если эти люди… а, вернее, лишь похожие на людей существа-унтерменши, не принадлежали к доминирующей стержневой арийской расе.

Остановившись немного позади Кальтенбрунера, Хартман вытянулся по стойке смирно и выкинул руку в приветственном жесте:

— Зиг Хайль!

Обергруппенфюрер поприветствовал Великого Жреца подобным же образом, может быть, не настолько истово и рьяно, но высокое генеральское звание ему это позволяло.

— Хайль… — Вяло согнул правую руку в локте рейхсфюрер. — Камрады, — с порога перешел он на неофициальный, устало снимая с носа свои округлые очки и потирая пальцами покрасневшие глаза, — проходите… Прошу меня простить за столь долгое ожидание, но… — Гиммлер расслабил узел форменного галстука. — Неотложные дела и Ментальная аудиенция у самого Фюрера… — Он ткнул пальцем в потолок, отмечая важность сего события, — измотали меня неимоверно. — Его Магическая мощь поразительна!

— Хайль Гитлер! — Вновь выбросил руку в «зиге» Кальтенбруннер и Харман поспешно к нему присоединился:

— Хайль Гитлер!

— Хайль… — Словно находясь на последнем издыхании, слабо произнес рейхсфюрер, поднимая трубку телефонного аппарата и жестом показывая «гостям», куда им присесть:

— Вольдемар… Мне срочно нужна инъекция Праны… Боюсь, что без нее я не в состоянии плодотворно трудиться…

Пока главный имперский безопасник Рейха и простой горный пехотинец рассаживались на указанны Гиммлером места, в кабинете появился все тот же через чур ухоженный секретарь.

«Все-таки он пидор, — не забыв заблаговременно выстроить «Стену Отчуждения» (пусть слабенькую, но все-таки), чтобы крамольные мысли не прорвались наружу, подумал Харман, наблюдая за жеманной походочкой Вольдемара. — У него и губы, похоже, накрашены… И как его только здесь терпит рейхсфюрер? Если только…» — Окончание мысли Роберт постарался похоронить так глубоко в своем подсознании, чтобы никто и никогда её не откопал.

Женоподобный штандартенфюрер проковылял своей вихляющей походкой мимо Кальтенбруннера, который даже отвернулся, чтобы его брезгливое выражение лица не задело «тонкую душевную организацию» Вольдемара. Хартман, успевший мельком это заметить, лишь усмехнулся уголками губ. Похоже, что у Начальника Управления Имперской Безопасности «голубки» тоже вызывали приступы жесточайшего омерзения. Хоть Фюрер и пытался насаждать в своей Империи традиционные семейные ценности, в среде древних аристократов содомия не считалась таким уж и смертельным грехом. Куда страшнее в Рейхе каралась связь истинных арийцев с унтерменшами, недолюдьми, почти что животными. Так что на попадающихся время от времени содомитов имперские власти смотрели практически «сквозь пальцы», но информацию о таких вот «отклонениях» исправно собирали.

Возле шикарного кресла Величайшего Жреца Черного Ордена СС (по слухам — обтянутого человеческой кожей его поверженных врагов-аристократов, с которыми рейхсфюреру пришлось столкнуться не на жизнь, а насмерть, в самом начале своей карьеры), Вольдемар остановился и положил на стол небольшой металлический поднос, накрытый белым платком. Сдернув тряпицу, секретарь продемонстрировал собравшимся изящный серебряный Пранотрансфузер, выполненный в форме оскаленного черепа — «Мертвой головы», настоящее произведение искусства. Гиммлер, тем временем, скинул свой форменный эсэсовский мундир и закатал до локтя рукав белой рубашки.

— Прошу понять, камрады… — произнес он. — Совершенно не остается времени на собственное здоровье — только так и держусь… — Гиммлер скрипнул зубами, когда Вольдемар искусно вогнал толстое жало заполненного живительной Праной прибора рейхсфюреру в руку чуть пониже локтя.

Кристалл-Накопитель замерцал, показывая, что процесс пошел. Серое лицо Гиммлера постепенно розовело и приобретало нормальный оттенок, а потухшие прежде глаза бодро заблестели. Когда «огонек» потух, секретарь осторожно отнял Магический прибор от руки рейхсфюрера и ловко прикрыл ранку платком. Светлая ткань мгновенно покраснела, но женоподобный секретарь Гиммлера поспешно накрыл её своей ладонью. По разливающемуся вокруг рук Вольдемара свечению, Харман понял, что «голубок»-то, оказывается, является, кроме прочего, высокоранговым Медиком. Ибо слабенького Медика, да еще и с гомосячьими замашками, рейхсфюрер не стал терпеть рядом с собой.

Теперь же, все встало на свои места: сильные Маги с редким Даром Целителя в Рейхе ценились на вес золота. И каждый немецкий аристократический род, а также высшие чиновники и военачальники, отмеченные Даром, но не отмеченные длинной вереницей благородных предков, старались держать поближе к себе таких вот умельцев. Похоже, что и заднеприводный Вольдемар, был приближен к рейхсфюреру именно по этой причине.

Когда секретарь сдернул тряпицу с руки высокопоставленного чиновника, на ней даже ранки не осталось! Секретарь-Медик аккуратно стер с руки остатки крови и, собрав на поднос Пранотрансфузер и окровавленный платок, удалился, не переставая по-женски вихлять задом. Хартман еще раз мысленно «расплевался», старясь поскорее забыть эту мерзопакостную картину.

— Камрады, собратья по Ордену, — пафосно и энергично произнес рейсхфюрер, вновь накидывая на плечи свой черный мундир, — я собрал вас у себя не случайно… — Он нагнулся и вытащил из ящика стола какую-то коробочку. Затем поднялся с кресла, и обойдя стол, остановился возле Хартмана, не понимающе глядящего на него снизу вверх.

— Мой друг… — не успел сказать Гиммлер, как Роберт вскочил на ноги и замер, воинственно выпятив подбородок вперед.

— О! Я! — Довольно оглядел замершую по стойке «смирно» подтянутую и сухую фигуру штурмбаннфюрера руководитель Черного Ордена. — Настоящий солдат! Настоящий герой! Настоящий преданный сын Фатерлянда и Фюрера! Прости, брат, что это происходит не в торжественной обстановке… — Рейхсфюрер открыл коробку и достал из нее орден — долгожданный Хартманом «Рыцарский крест Железного креста». — Поздравляю с Рыцарским званием, Роберт! — Гиммлер развернул красиво сложенную ленту красного цвета, с белой и черной полосой по краям и повесил заслуженную награду на шею штурмбаннфюреру.

Хартман даже рассмотреть её как следует не успел, но он прекрасно помнил, как выглядит заслуженная награда. Теперь его форму украшал почетный «жестяной галстук» [1], внешне повторяющий Большой крест Железного креста — самую высокую боевую награду, предназначенную для генеральских чинов, но вместо золотой, имеющий серебряную оправу.

[1] На немецком солдатском жаргоне награда имела неофициальные названия «жестяной галстук» и «шейное железо».

Теперь Роберт, как и все носители Рыцарского креста, имел право не закрывать зимой воротник шинели, чтобы награда была видна всем. С этого момента, похоже, ему вечно придется «страдать ангиной» в глазах однополчан [2].

[2] Про военнослужащих, которые из честолюбия целенаправленно стремились получить Рыцарский крест, их сослуживцы говорили, что у тех «болит шея» или они «страдают ангиной».

— Служу Фюреру и Фатерлянду! — истово проревел Хартман, когда Генрих Гиммлер, вручив награду немного отступил от штурмбаннфюрера. — Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — Тоже отсалютовал «зигой» Гиммлер. — Носи с честью гордое звание Рыцаря Германской Империи, Роберт!

— Яволь, майн рейхсфюрер! — проникновенно ответил Хартман, преданно глядя в глаза Великому Жрецу.

— А теперь, братья, давайте вернемся к нашим делам! — призвал собравшихся эсэсовцев руководитель Черного Ордена. — Время дорого! — продолжил он, когда все вновь расселись по своим местам. — Вы знакомы, камрады? — спросил рейхсфюрер.

— Нет, — покачал головой обергруппенфюрер, — мы не знакомы.

— Не имел чести быть представленным герру Кальтенбруннеру, — произнес Хартман.

— Ага, значит, — неожиданно улыбнулся своей очаровательной улыбкой (от которой у многих кровь стыла в жилах) Генрих, — ты уже догадался, Роберт, кто перед тобой?

— Догадался, герр рейхс…

— Я же сказал, разговор без чинов, Роберт! — напомнил Гиммлер. — Ведь мы все здесь братья по Ордену. Поэтому — Генрих.

— Слушаюсь, ге… Генрих… — неожиданно замялся Хартман. Панибратски называть просто Генрихом второе лицо в Рейхе… Пусть даже и собрата по Черному Ордену, но на деле его бессменного руководителя, Великого Магистра и Жреца, Мага вне всяческих рангов и уровней… Куда же он влез, со своим мелким Ментальным Даром?

— Ну вот, уже лучше! — Вновь улыбнулся своей «обезоруживающей» улыбкой рейхсфюрер. — Итак, познакомьтесь друзья: Эрнст Кальтенбруннер — руководитель Имперской Службы Безопасности…

Кальтенбруннер слегка наклонил голову.

— И наш герой — Роберт Хартман! — с гордостью произнес Гиммлер. — Именно он доставил сведения о новых разработках русских в области «сопротивления биомассы Некротическим воздействиям». Группу, конечно жаль… Мы скорбим о невосполнимых потерях… Но, это война, господа! На место погибших героев придут новые, вдохновленные их примером! — Гиммлера слегка «понесло» после принятия дозы Живительной Энергии. — Но достаточно об этом, — опомнился он. — Мы еще успеем отдать им все заслуженные почести. Я так понимаю, Роберт, у тебя на языке крутится сейчас много вопросов. Я прав?

— Да, Генрих…

— Мы нашли нашего воскрешенного Асура, — огорошил штурмбаннфюрера Гиммлер. — Сейчас он находится у русских, в Абакане…

— В том самом Абакане? — переспросил Хартман. — Тюрьме для русских Магов?

— В том самом, Роберт, в том самом! — подтвердил рейхсфюрер. — Твое новое задание, герой — вытащить это Существо из тюрьмы и доставить в Рейх.

— Но… — опешил Роберт, не ожидавший такого подвоха. — Почему именно я? Я даже не знаю русского языка… И есть же специальные агенты Абвера?

— Разреши, Генрих? — неожиданно вмешался в разговор Кальтенбруннер.

— Да, конечно, Эрнст, — милостиво разрешил Гиммлер.

— Наши аналитики из «Аненербе» провели небольшое исследование, Роберт, — начал издалека главный безопасник Рейха. — Они, по моему заданию, внимательно разобрали по косточкам весь твой боевой путь… И знаешь, какая выходит штука, старина? — риторически спросил Эрнст. — Ты самый удачливый сукин сын в наших рядах! Ты умудрялся выживать там, где никто не мог выжить! Где вероятность такого исхода составляла меньше одной сотой процента!

— Умники из института «аномальных Магических проявлений», — подключился Гиммлер, — всерьез полагают считать твою феноменальную удачливость, проявлением настоящего Магического Дара! И если у тебя получиться вызволить пленного Асура из русской тюрьмы — будешь официально считаться настоящим Внеранговым Магом Удачи! Со всеми вытекающими…

1943 г. СССР.

Абакан.

Командир, попытавшийся встать на мою защиту, банально не успел. Да и его вполне можно было понять: из-за общей «заторможенности» (поскольку даже после установки «норматива» Духи продолжали основательно отжирать у Петрова Жизненную Энергию) оснаб стал на редкость нерасторопен и неуклюж. Поэтому короткий «кинжал» Великого Черного Шамана с толстым трехгранным лезвием и ярко светящейся рукоятью, без каких-либо преград с хрустом пробил мою грудь, погрузившись в нее по самую крестовину рукояти.

— Нет!!! — закричал оснаб, бросаясь с кулаками на моего «убийцу», ибо противопоставить Хозяину Абакана было больше нечего. Многочисленные индивидуальные Блокираторы и бурлящий в жилах «коктейль Збарского» начисто отрезали от оснаба от всех его Силовых возможностей.

Но командир не сумел не то, что ударить, а даже прикоснуться к Пожирателю Душ. Повелитель потусторонних Духов лишь немного прищурил свои, и без того узкие хищные глазенки, и одним взглядом, всего лишь легонько мотнув головой, сшиб оснаба с ног! В командира словно ударило тяжелым тараном (выглядевшим для меня размытым темным пятном) и откинуло по воздуху к противоположной стене, в которую он впечатался с оглушительным грохотом и сухим треском. Что могло так трещать, я не представлял. Возможно, что с таким звуком лопались и трещали его кости.

Против всех законов природы тело оснаба не свалилось на пол, а зависло на месте удара о стену. Продолжая держаться одной рукой за кинжал, пробивший мою грудь, Черный Шаман сделал какой-то жест свободной ладонью, словно пытался на расстоянии посильнее придавить командира к перегородке. И это у него вполне получилось — какая-то неведомая сила «размазала» оснаба по стене, словно распятого Иисуса на кресте.

Все произошло настолько быстро, что смогло уложиться между двумя ударами моего изношенного сердца. И вот, когда сердце в очередной раз сократилось, натыкаясь на остро заточенное жало, мое сознание, наконец, померкло. Уже уходя «в темноту» я встретился глазами со спокойным и внимательным взглядом Черного Шамана, в котором плескался «чисто научный» интерес энтомолога к наколотой на булавку козявке.

— Хоттабыч, нет! — Сквозь гул в ушах я услышал яростный крик оснаба. — Ты ответишь за это убийство, Атойгах! Ты меня знаешь, блядск… — Все абзац — реальность «схлопнулась», словно кто-то повернул рубильник.

С влажным чпоком Великий Черный Шаман выдернул свой кинжал, рукоять которого погасла, из податливых дряблых мышц необычного старика. Но, даже оставшись безо всякой поддержки, его тело осталось стоять на месте

Черный Шаман поднес окровавленное лезвие к своим губам и слизнул с острия капельку темной крови, после чего медленно повернулся к распятому на стене командиру:

— Хам Атойгах! — спокойно поправил он Петрова. — Прошу вас об этом не забывать, уважаемый Дмитрий Александрович! Вы знаете правила. И чего же вы все такие нервные? — Его тягучий и медленный, словно сладка патока, голос, даже не дрогнул. — Я, конечно, привык, но надо же держать себя в руках, князь! — Словно маленького ребенка продолжал мерно отчитывать оснаба Хозяин Абакана, не обращая внимания на продолжающего материться Петрова. — Вы знаете, ученые утверждают, что разрушенные нервные клетки не восстанавливаются даже Магическим путем. Поэтому, поберегите их, ваше сиятельство…

— Ты… действительно… убил его, Атойгах? — с трудом взяв себя в руки, выдавил оснаб.

— Хам Атойгах, — вновь «ненавязчиво» напомнил Шаман. — Давайте будем взаимно вежливы друг с другом! А что касается вашего друга: невозможно убить то, что уже мертво!

— Что? В смысле мертво? — не понял смысла последнего заявления Атойгаха Петр Петрович.

— Как? — причел черед удивляться уже Шаману. — А вы не в курсе, ваше сиятельство, что ваш старичок — мертвец мертвецом? Правда, заметить сей неоспоримый факт, можно только из мира Духов. Ладно, кончайте уже Ваньку валять… — Атойгах шевельнул пальцами и оснаб, отлепившись от стены, грохнулся со всего маху на пол приемной. — Не зашиблись, уважаемый? — ехидно прищурив один глаз, с излишней вежливостью поинтересовался Черный Шаман.

— Не дождетесь, уважаемый хам Атойгах… — недовольно буркнул оснаб, тяжело поднимаясь на ноги — видимо, ушибся он все-таки здорово. — Что вы с ним сотворили?

— Ничего особенного, — пожал плечами Шаман, — просто убрал существующий дисбаланс Энергий.

— А если попроще, — произнес оснаб, проверяя целостность своих ребер, — «на пальцах».

— Вы знаете, князь, я сам не до конца понимаю, как подобное… э… Создание, просто я не могу подобрать для него иного термина, могло вообще существовать, — признался Атойгах. — На его Ауре, Энергетическом теле, Душе — называйте это так, как вам привычней, лежит отчетливая печать смерти! И это вам подтвердит любой, даже самый слабенький Шаман, едва-едва достигший Просветления. А его бренная оболочка — вообще какой-то чудовищный нонсенс! Ошибка природы! Просто какой-то бред сивой кобылы! Я отчетливо «вижу», что этому телу — от силы двадцать — двадцать пять лет! И в тоже время, не менее отчетливо «вижу» — ему за сотню! И, что самое странное, — Шаман с полным недоумением развел руками, — рядом маячит цифра уже в несколько тысячелетий, словно у какого-нибудь особо древнего и могучего Духа-Тёсь! Может быть, вы меня просветите, ваше сиятельство, что это за Создание?

— Неужели Духи вам ничего не нашептали по этому поводу, хам Атойгах? — вкрадчиво поинтересовался оснаб. — Ведь они почти всезнающи и всеведущи. Ну, по крайней мере, так говорят…

— Вот именно, что почти, — усмехнулся Хозяин Абакана. — Как оказалась, они не всеведущи, кто бы чего не говорил. И иногда их очень сложно понять. Но вам повезло… вернее, вашему очень загадочному приятелю, — поправился он. — Ведь это именно Тёсь сообщили мне, что остатки Праны старичка полностью исчерпаны, и его бренное тело осталось совсем без «топлива» и вот-вот окончательно умрет…

— Постойте, Атойгах Чапрахович! — воскликнул оснаб, прерывая Шамана и хватаясь руками за голову. — Я уж совсем ничего не понимаю! Пятью минутами ранее вы утверждали, что «невозможно убить то, что уже мертво»! Это же ваши слова? Но сейчас вы утверждаете совершенно обратное — что он мог умереть… Так он жив, или, все-таки, мертв?

— Прямо-таки непосильную задачку вы мне задали, князь! — расхохотался в голос Великий Черный Шаман. — Вам знаком такой научный термин, как «кот Шрёдингера» [1], Дмитрий Александрович?

[1] Кот Шрёдингера (в оригинале — «кошка») — мысленный эксперимент, предложенный одним из создателей квантовой механики Эрвином Шрёдингером в 1935-ом году при обсуждении физического смысла волновой функции. В ходе эксперимента возникает суперпозиция живого и мёртвого кота, что выглядит абсурдно с точки зрения здравого смысла.

Вревский, успевший немного оклематься и подняться на ноги, тоже подтянулся к собеседникам, стараясь не пропустить не единого слова из обсуждения объекта его меркантильного интереса. Эти сведения, если все пройдет так, как он планировал провернуть, только повысят его ставки в Рейхе. А на данный момент они уже и так довольно высоки!

— Кот Шрёдингера? — с недоумением произнес оснаб, не знакомый с подобным термином.

— Ну, что же вы, Дмитрий Александрович, так от жизни-то отстали? — слегка «пожурил» заключенного контрразведчика Великий Шаман. — Самообразованием нужно обязательно заниматься — современная наука отнюдь не стоит на месте! И не только Магическая. У меня вот, например, три высших образования и докторская степень, полученных в лучших университетах мира: Оксфорд, Кембридж, Йель! — похвалился он своими "научными" достижениями. — В свое время мой батюшка, достопочтимый хам Чапрах, можно сказать, насильно заставил меня учиться! А я втянулся со временем и не останавливаюсь на достигнутом…

— Да просто делать вам нехрен, Атойгах Чапрахович! — не удержавшись, грубо фыркнул осаб. — Времени свободного валом, и денег куры не клюют! И на отечество ваше враг не нападает! Я бы, да и любой другой на вашем месте, тоже самообразованием от скуки занялся б…

— Уели, Дмитрий Александрович, нечего сказать! — Совсем даже и не обиделся Шаман. — Но, смею заметить, не любой бы, совсем не любой! Но, не будем об этом! Что же касается парадокса Шрёдингера, в двух словах могу так пояснить: иногда в жизни могут складываться такие ситуации, когда один и тот же объект исследования может одновременно пребывать в двух взаимоисключающих состояниях. Как кот Шрёдингера — живой и мертвый в один и тот же промежуток времени. Парадокс!

— Хоттабыч, значит, тоже парадокс?

— Несомненно! — подтвердил хам Атойгах. — Только с ним все немного сложнее… Может быть, пройдем в мой кабинет? — предложил он. — Как говорите вы — русские: в ногах правды нет. А за вашим Хоттабычем последит мой сын — Арыхпай. — Великий Шаман сделал знак секретарю, указав на неподвижное тело.

— Хорошо, Великий Шаман! — понятливо отозвался секретарь.

— Я не против, — согласно кивнул оснаб, — так будет удобнее.

— Пройдемте… И да, Арыхпай, — вновь обратился к сыну хам Атойгах, — пусть остальных задержанных везут на поселение. А князя с его друзьями мы доставим позже.

— Распоряжусь, отец, — нейтрально произнес Арыхпай.

— А можно и мне поприсутствовать? — подал голос Вревский, испугавшийся, что часть важной информации может пройти мимо его ушей и оказаться недоступной.

— Хорошо, — не стал чинить препятствий Шаман. — Проходите и вы, Сергей Станиславович. — Пригласил он в свой кабинет и бывшего ротмистра. — Итак, ваш товарищ, — произнес Великий Шаман, когда все расселись, — не знаю, где вы умудрились откопать такой уникальный экземпляр, представляет собой… Даже не знаю, как бы вам это объяснить… Он представляет собой некую совокупность, состоящую из абсолютно разных Астральных Конструкций, пытающихся взаимодействовать между собой, как единый организм. Условно разобьем их на три составляющих, так сказать, «по годам»: первый — двадцать, второй — сто и третий — тысячелетия.

«Молодой Резников, Хоттабыч и, скорее всего — Святогор», — мысленно сопоставил Петров.

— Сначала разберемся с его бренным телом, — продолжил свою познавательную «лекцию» Пожиратель Душ, видимо, примеряя на себя лавры университетского преподавателя. — Налицо полная изношенность организма. К тому же — это тело мертво, и функционировало только на жалких крохах Праны, оставшихся от первого Энергетического Контура. Остатки этой Праны и подъели мои верные Духи, едва не возвратив тело в его «нормальное» мертвое состояние. Если бы я не успел вовремя среагировать — Душа этого Существа уже отправилась бы в путешествие к «колесу Сансары» [2] для последующего перерождения, либо зависла б в нематериальном мире Духов.

[2] Колесо сансары в буддизме — это совокупность всех миров, находящихся в постоянном движении и трансформации, ничто в них не является постоянным и незыблемым. Понятие сансары можно озвучить как непрекращающийся круговорот рождений и смертей живых существ во всех проявленных мирах Вселенной.

— Но вы, хам Атойгах, не позволили этому произойти? — догадался Петр Петрович.

— Конечно! — подтвердил Великий Шаман. — Как я мог упустить такую редкую возможность прикоснуться к настоящему Чуду? Ведь познание неизведанных Чудес окружающего нас мира — высшая благодетель! — умиротворенно произнес он, сложив руки «лодочкой» на уровне груди.

«Однако, это не мешает тебе ежедневно скармливать своей прожорливой армии Духов прорву человеческой Праны без всяких угрызений совести, — раздраженно подумал оснаб. — Вот оно — настоящее лицемерие и двойные стандарты во всей своей красе!»

— Спасибо, что не дали моему другу умереть! — тем не менее, поблагодарил Шамана Петров. — Для меня это была бы невосполнимая потеря!

— Для меня тоже! — вставил свой «пятачок» и Вревский.

— Что ж, я рад, что все обошлось, — кивнул Атойгах.

— А что вы конкретно сделали, хам Атойгах? — спросил оснаб, которому было интересно, как все «разрулил» Пожиратель Душ. — Ведь вы же не наполнили его заново Жизненной Энергией?

— Отнюдь! — Самодовольно усмехнулся хам Атойгах. — Зачем мне наполнять Праной то, что и так едва не выплескивается через край! — Вновь «иносказательно» заявил он.

— Кх-м! — Кашлянув, оснаб прочистил горло. — Простите, уважаемый… Но я вас опять не понимаю, — признался он. — Вы только что заявили, что ваши Духи лишили моего друга последней Праны…

— Все так, — степенно подтвердил Великий Шаман. — Но, видимо вы меня невнимательно слушали, либо я так и не смог донести до вас свою мысль. Мои потусторонние слуги действительно подчистили остатки Жизненной Энергии, питающее это дряхлое тело. Все дело в том, что оно изначально оказалось почему-то завязано на первый контур — практически истощенный в ноль. Но в этом потрясающем Создании существует еще и третий контур — поистине чудовищной мощи! И с неимоверным запасом Живительной Энергии! Я даже затрудняюсь назвать хотя бы примерное её количество… Ничего подобного я никогда не встречал в своей практике. Разве что в сказаниях и легендах о Чаян-чири — Небесной обители девяти Творцов. Вот, может быть, эти легендарные Творцы и обладали подобным запасом Праны. Но, к моему глубокому сожалению, это всего лишь, досужие домыслы. Доказательств нет.

«А ты, батенька, — вновь подумалось оснабу, — агностик [3], несмотря на «почетное» звание Великого Шамана. Похоже, что религиозные догматы для хама Атойгаха — находятся отнюдь не на первом месте».

[3] Агностик — это человек, который не отрицает существование богов, но и не принимает сторону какой-либо религии или веры. Также агностик — это человек, который не отрицает существование богов, но и не утверждает его, поскольку убеждён в том, что первичное начало вещей неизвестно, так как не может быть познано — либо на данный момент развития человечества, либо вообще.

— Так вот, этот третий Энергетический контур существовал, как бы, сам по себе! Он практически не вступал во взаимодействие с дряхлым организмом, и поэтому не мог оказывать на него эффективное воздействие! Первый контур мешал! — пояснил он своим внимательным слушателям. — С помощью вот этого «инструмента», — хам Атойгах прикоснулся пальцами к кинжалу, на лезвие которого засыхала кровь Хоттабыча, — «прототипа» известного всем Пранотранфузера, созданного еще моим пра-пра-прадедом — Первым Великим Черным Шаманом Хоргызом, но с более широкими функциями, я и уничтожил ни к чему не годный первый контур. Теперь бренная оболочка вашего престарелого друга будет напрямую питаться от третьего контура, оставшегося единственным. Таким образом я сбалансировал тонкие Энергетические потоки вашего друга и теперь он точно не умрет в ближайшее время.

— Спасибо, хам Атойгах! — вновь поблагодарил Шамана оснаб.

— Оставьте, ваше сиятельство, — отмахнулся от благодарностей Петрова, как от несущественной мелочи Пожиратель Душ. — Я сделал это не из каких-то там «возвышенных чувств», а из-за конкретного и напрочь меркантильного интереса.

— И какого же? — поинтересовался Петров.

— В связи с Мировой войной, существенно снизилось количество спецконтингента Осененных, доставляемых в Абакан…

— Оно и понятно, — хмыкнул оснаб, — руководство страны хоть как-то пытается использовать преступников-Сенек на передовой. Силовые штрафбаты…

— Вот, а меня — Духи не кормлены! — словно рачительный крестьянин, "пожаловался" оснабу Шаман. — Нет, запас на черный день, конечно, имеется, но… — Хам Атойгах сделал многозначительную паузу, — он тоже когда-нибудь подойдет к концу.

— Я понял, — вздохнул Петров, — ты решил закрутить Хоттабычу такую непосильную «норму выработки», чтобы он света белого не взвидел.

— Ну, зачем же так? — Я не какой-нибудь там монстр! У этого старика дармовой Праны теперь — как у дурака махорки! И к тому же, не забывайте, ведь я его натуральным образом спас! Пусть и он тоже… немного отработает в качестве благодарности.

Сознание уже привычно вернулось толчком: вот только что меня «не было», а вот уже нарисовался — хрен сотрешь. Что-то в последнее время меня частенько «вырубают», да так, что с миром прощаюсь, как в последний раз…

— Твою же… — хрипло выругался я, прикоснувшись пальцами к месту удара кинжалом.

Где, к моему огромному изумлению, кроме небольшой окровавленной дырочки в пинжаке и рубашке, никаких повреждений на теле я не обнаружил. Как так-то? Я же прекрасно помню, как этот вертлявый и неимоверно ловкий поц [1] мне в грудину свою тупую железяку вогнал.

[1] Поц (идиш.‏‎ — половой член) — в русском языке сленговое слово, употребляемое как в ироничном, так и в пейоративном (негативном) значении.

Я ж реально чувствовал, как острое лезвие прямо-таки до самого сердца достало… Ну, не могло же мне это привидеться в бреду? Или могло? Тогда почему одежка на мне испорчена? И кстати, — я огляделся, — почему я до сих пор на ногах? Да, действительно, я продолжал стоять на том самом месте в приемной Хозяина Абакана, где меня и вырубило. А что это было — смерть, или еще, какая чертяйка, поди разберись теперь? Вон, даже и ранки никакой не осталось. Чудны дела твои, Господи, чудны и неисповедимы…

— Гасан Хоттабович? — Донесся до меня сквозь гул в голове знакомый голос.

Я сфокусировал зрачки на говорившем. А, так вот это кто: Арыхпай Атойгахович — сынок и секретарь нашего нынешнего Хозяина, Черного Шамана и Пожирателя Душ. Это выходит, что его папаша продырявил мне ни с того, ни с сего такой хороший и почти не ношенный «пинжак с карманами» [2], а, возможно, и мою старую шкурку. Только, куда же все-таки ранка подевалась? Надо будет поинтересоваться невзначай: а с чего, собственно, у него ко мне «така любоф» [3].

[2] Цитата из советского мультфильма «Волшебное кольцо», 1979 г., реж. Л. Носырев.

[3] Цитата из советской лирической комедии «Любовь и голуби», 1984 г., реж. В. Меньшов.

— Ну, Хоттабович я, и чего? — сварливо проворчал я, продолжая тупо ковыряться в мокром окровавленном отверстии испорченного пинжака. — Подскажи-ка дедушке, уважаемый, что со мною за оказия така приключилась? А то я всю голову себе сломал…

— А вы проходите в кабинет хама Атойгаха — вам там обо всем подробно расскажут.

— А оболтусы мои где? — оглядевшись по сторонам и, не найдя ни командира, ни Вревского, спросил я у секретаря.

— Там же — в кабинете. Вы проходите, Гассан Хоттабович — все ждут только вас! — Секретарь поднялся с кресла, подошел к двери кабинета и распахнул её.

Надо же, какой я нонче важный — все, оказывается, только меня и ждут! Сначала, значица, острыми ножиками, почем зря тычут, а потом — здрасьте-пожалуйста!

Воспользовавшись предложением секретаря, я неторопливо пошлепал к открытой двери, привычно, по-старчески, шоркая подошвами по поскрипывающим деревянным половицам. И вот какая штука, чувствовал я себя после всей этой экзекуции с кинжалом, значительно лучше… Да что там лучше — просто охренительно я себя чувствовал — энергия по жилам так и струилась! Словно сбросил с плеч годков эдак пятьдесят! Неужели отцепились от моего дряхлого тела эти гребаные Духи-паразиты? Но, чет, как-то не верилось мне в это. Тогда отчего же мне так легко? Ведь я помнил, как недавно практически загибался от непомерной тяжести Прановой «дойки».

Под пристальным и изучающим взглядом отпрыска Атойгаха, я прошел в кабинет Пожирателя Душ.

— Привет всей честной компании! — бодро произнес я, переступив порог.

Три пары глаз уставились на меня: две (командира и Вревского) — с громадным облегчением, и одна (Шаманская) — с узким расчетливым прищуром прожженного коммерса из девяностых.

— Хоттабыч! — Кинулся ко мне командир, вскочив со своего места. — С тобой все в порядке? — Подскочив, он не по-детски меня обнял, да так, что в груди у меня что-то громко хрустнуло.

— Раздавишь, засранец! — сдавленно просипел я.

— Ох, прости! — Оснаб резко отстранился. — Чего-то не рассчитал я…

— Один чуть не заколол, как порося, — на меня опять снизошел приступ старческого бурчания, — второй чуть не раздавил… И куда податься бедному старику? Куда ни кинь — всюду клин!

— Так как ваше самочувствие, уважаемый? — подал голос со своего места Атойгах.

— Вашими молитвами, любезный! — проскрипел я противным голоском ему «в тон».

— Хам Атойгах. — Не поддался на мою провокацию Шаманчик, продолжая оставаться внешне невозмутимым и «гостеприимным» Хозяином.

— Хам, так хам, — не желая принимать его правила игры, вновь желчно пробурчал я.

— Присаживайтесь… — Шаман развернул лежащую на столе папку, видимо, с моим делом. — Гасан Хоттабович? — полувопросительно произнес Пожиратель Душ.

— Там же все написано, — продолжал я вредничать, словно маленький ребенок. — Гасан Абдурахман ибн Хоттаб. Разве не понятно?

— А вы занятный старичок, — произнес Великий Шаман, отодвигая папку в сторону, — мы с вами обязательно подружимся.

Ага, как же: решила лисица с зайцем подружиться! Но произносить вслух я этого не стал.

Пока мы стояли, оснаб внимательно «исследовал» моё ранение.

— Не болит? — участливо поинтересовался он, не решаясь «вложить персты в рану мою».

— А там и нету нихрена, — огорошил я его своим заявлением. — Только дырья на одежке… Жалко, новая совсем!

— Не переживайте, Гасан Хоттабович, — вновь вмешался в беседу Атойгах, не поднимаясь со своего места. — Все жители нашего славного города Абакана в обязательном порядке снабжаются новой одеждой…

— Будешь, Хоттабыч, как все остальные — веселым полосатиком, — со смехом добавил оснаб.

— Спешу напомнить, господа, что все вы приговорены к пожизненному сроку! — официальным тоном заявил Хозяин Абакана. — Так что носить вам полосатую арестанскую робу придется до конца ваших дней! Нарушение установленной на территории города-тюрьмы формы одежды влечет за собой наказание — солидный штраф в Прановом или Силовом эквиваленте! Поэтому, не советую вам нарушать мои правила! Все правила очень и очень просты…

— Да понял я! Чего тут непонятного? Старческая деменция меня еще, покуда, не одолела.

— Замечательно! — Пожиратель душ откинулся на высокую спинку своего кресла, больше похожего на трон какого-нибудь Далай-ламы — такой же красочный, расписной и украшенный золотом и драгоценными камнями. — Присаживайтесь, уважаемый Гасан Хоттабович! — Великий Шаман указал на свободный стул по правую руку от себя.

Че ж, он, сука-то, такой слащаво-навязчивый, Шаманчик этот? Приторный, словно налипшая на зубы тягучая карамелька? У меня от его подчеркнуто-вежливой манеры общения уже изжога образовалася! Не так я себе представлял безжалостного Пожирателя Душ, Великого Черного Шамана и Хозяина самой ужасной тюрьмы для проштрафившихся Силовиков — Абакана. Ой, совсем не так! И оснаб, падла, ведь ни словом, ни полусловом… Ох, припомню я еще тебе эту недосказанность, командир! Ох, припомню…

Я хлопнул командира по плечу и прошел к указанному Шаманом месту. Пока я двигался, этот гаденышь не спускал с меня своих внимательных раскосых глаз. И, судя по довольному выражению лица, от всего происходящего его просто распирало от счастья. Знать бы еще причину всего этого непотребства… Ну, ничего, разберемся потихоньку.

— Как ваше самочувствие, господин Абдурахманов? — поинтересовался радушный Хозяин, вращая в руках тот самый кинжал, которым он не далее, как полчаса назад, едва не отправил меня к праотцам. — Поправьте меня, если ошибаюсь, но вам стало существенно лучше?

— Ну, да… — нехотя признал я. — Лучше. — Но вот не хотелось мне этому внешне милому, белому и пушистому упырю все свои секреты выдавать. Но он, похоже, о них лучше моего знает. Вон, как мерзко лыбытся… Шоб тя разорвало, утырок конченый! — Мысленно пожелал я ему, и на душе, аж, легче стало. Сдается мне, что с ним все не так, как кажется на первый взгляд. Обязательно найдется какой-нибудь подвох!

— Видите, Александр Дмитриевич, — произнес хам Атойгах, обращаясь к командиру, — все как я и говорил. А можно вашу руку, Гусан Хоттабович? — Поставил меня в тупик Шаман своим неожиданным предложением.

— А как же сердце? — Не удержался я от тупой шутки. — Их обычно в комплекте просят. Аль, погадать решил, красивый? — Добавил я, положив на стол перед Атойгахом свою руку ладонью кверху.

— Смешно-смешно… — Тоненько хихикнул Великий Шаман, «оценив» подколку и, не изменившись в лице, неуловимым движением вогнал мне в ладонь свой чертов кинжал, камень на рукоятке которого мгновенно засветился.

— Бля… — Я, хоть и ожидал какой-нибудь подлянки от этого улыбчивого говнюка, но к такому развитию событий оказался совершенно не готов! Сука, а больно-то как! Он что, надумал из меня дуршлаг сотворить, чтобы вермишель было сподручней отбрасывать?

Размахнувшись, я попытался заехать кулаком свободной руки обидчику по роже. Гребаный Шаман даже и не подумал уходить от удара. А когда мой кулак уже почти соприкоснулся с его челюстью, вокруг Атойгаха выросла зыбкая черная стена, в которую я и саданул со всей дури. Хрупкие старческие косточки хрустнули, руку отсушило так, как будто я бетонный блок попытался кулаком проломить. Да еще «током» шибануло! Я на мгновение и про ладонь, приколотую к столу кинжалом, позабыл. Поток брани, вырвавшийся из моего рта, морально раскатал Атойгаха, словно мощное цунами хилые береговые постройки.

— Ай-ай-ай, Гасан Хоттабович! — Снисходительно пожурил меня Пожиратель Душ, выдергивая кинжал из моей ладони и принимая на себя еще один поток отборной матерщины. — Зачем же вы так…

— А вот ты, млять, с какого перепугу так со мной?! — прижимая руки, постреливающие нестерпимой болью, к своей впалой груди, накинулся я на Шамана. И срать мне, хам он там, или не хам!

— Покажите руку! — жестко потребовал Атойгах.

— А хер свой тебе не показать? — огрызнулся я в ответ на его просьбу. — Чтобы ты и его ножичком попортил?

— Обещаю, что больше ничего такого не повторится! — торжественно произнес Великий Шаман, положив кинжал со светящейся рукояткой на край стола. — Покажите мне вашу руку?

— Тебе какую? — продолжая «баюкать» поврежденные руки на груди, буркнул я. Боль потихоньку отпускала.

— Ту, что я кинжалом пробил, — уточнил Шаман.

Я протянул окровавленную ладонь Пожирателю Душ. Он осторожно вцепился в нее пальцами и поднес к самым глазам:

— Ну, что я говорил? Третий контур творит настоящие Чудеса!

О чем это он? Какой, нахрен, третий контур?

Командир и Вревский подскочили со своих мест и сгрудились возле «трона» Великого Черного шамана, пристально уставившись на мою рану.

— Немыслимо! — выдохнул Вревский через несколько секунд. — Она закрывается…

Че там у него закрывается?

Я вытащил руки из цепких пальцев Хозяина и, поднеся к собственным глазам, уставился на сквозную рану, уже переставшую кровоточить. Сначала мне почудилось, что открытая мякоть заполнена тонкими и мелкими белесыми червячками, наподобие опарышей. И когда только успели? Но приглядевшись внимательнее, я понял, что это не так — никаких червей в разрезе не было. Я принял за банальных паразитов тонкие Энергетические «нити», что прямо на моих глазах стягивали края разрезанной кожи друг другу. И ранка стремительно уменьшалась в размерах!

— Поразительная регенерация! — согласился с Вревским оснаб, когда от ранки остался лишь незаметный белесый шрам.

Но через пару минут исчез и он. Такого поразительного эффекта я совершенно не ожидал

— Это чего ты со мною сотворил, морда протокольная? — Я все еще пребывал в полном а. уе, поэтому особо не церемонился.

— А вас что-то не устраивает? — Изумленно вскинул брови Пожиратель Душ. — Я был бы просто счастлив, случись со мной такое Чудо.

— Так что? — Продолжал я на него давить.

— Просто поправил вашу Энергетическую структуру, — туманно произнес Атойгах. — Она прибывала в жутком дисбалансе, и была абсолютно неэффективна…

— А теперь, значит… — Я все еще продолжал пялиться на абсолютно здоровую ладонь.

— Угу! — Многозначительно качнул головой Великий Шаман. — Теперь она эффективна. Даже через чур! Можете собой гордиться — таким регенеративным эффектом не может похвастать ни одно живое существо на планете!

— Все дело в избытке Праны? — спросил оснаб, усаживаясь на свое место.

— Я бы сказал — в переизбытке Живительной Энергии, — подтвердил его догадку хам Атойгах. — Похоже, «коллеги», что мы с вами только что подтвердили очередной миф о неуязвимости так называемых «Богов» и Хтонических Чудовищ, типа Лирнейской Гидры…

— Хочешь сказать, — уже более миролюбиво поинтересовался я, — если мне снести башку, то на её месте новая вырастет?

— Вполне может быть, — усмехнулся Атойгах. — Но, на вашем месте, я бы воздержался от такого опрометчивого шага. Голова-то у вас одна. А вот с рукой можно и попробовать… — Хищно оскалился Пожиратель душ, положив руку на светящуюся рукоятку кинжала.

— Идите-ка вы все в сад, господа хорошие! — Встал я «на дыбки». — Не хочу я рисковать даже рукой, хоть их и две…

— Жаль, — то ли подкалывая, то ли действительно сожалея, произнес с печальным видом Шаман. — Познавательный бы вышел эксперимент…

— Ага, ищи себе другого дурака! — отрезал я, засовывая обе руки в карманы штанов.

— Другого такого попробуй найди, — «парировал» Пожиратель Душ, реально пожирая меня глазами.

— Э-э-э! Не вздумай, дядя! — От осознания того, что может со мною сотворить этот мирный и абсолютно не страшный с виду мужичонка, у меня внутри все прямо-таки вскипело. Сердце заходило ходуном, легкие заработали мощным насосом, обильно насыщая кровь кислородом. Белки глаз разукрасились мелкой сеткой кровеносных сосудов (сам я не видел, но мне позже поведал оснаб), превращая меня в разъяренного быка. Запахло жареным… Вернее — паленым.

— Дымком потянуло? — Хам Атойгах втянул воздух трепещущими ноздрями. — Что горит?

Я тоже почувствовал, как моего обоняния касается запах чего-то откровенно горелого. Матерь божья — да у меня штаны дымят! Я выдернул руки из карманов. Браслеты-блокираторы на моих руках отчего-то раскались докрасна. Вот они-то и подпалили легкую ткань моих брюк. Твою налево — запястья начало ощутимо припекать! К запаху горелой ткани прибавился запах паленой свиньи.

— Слышь, деятель, ты обещал! — Мотая в воздухе руками не хуже иного вертолета, чтобы немного остудить обожженную кожу, обвинил я Шамана во всех своих грехах. — Прекрати, сука! А то я за себя не отвечаю!

— Клянусь, это не я! — Так же, как и все остальные, не понимая, что происходит, поспешно открестился Великий Шаман.

— Хоттабыч! — заорал командир, хватая графин с водой, стоявший на столе Атойгаха. — Успокойся! Похоже, это ты сам!

— Горячо! Горячо! — Я не переставая тряс руками, но от заклепанных на запястьях браслетов-Блокираторов не убежать! Кожа «горела», на глазах покрываясь огромными волдырями.

— Не дергайся! — крикнул оснаб, выплескивая воду на раскаленный металл.

Вода зашипела, соприкоснувшись с браслетами и превращаясь в пар. Если это и принесло облегчение, то всего лишь на несколько секунд. Если так и будет продолжаться, отгорят мои «культяпки» по самое «не балуйся»! А вот отрастут ли взад — это бабка надвое сказала. Не сразу, но и ошейник-Блокиратор тоже начал стремительно разогреваться.

— А-А-А! — заорал я во всю глотку, проклиная все на свете: и гребаного Шамана, со своим не менее гребаным Абаканом, и проклятую Магию, и вообще — весь этот жестокий и кровавый мир, куда меня забросило волей Случая и немилосердной Судьбы.

Я почувствовал, как кровь вскипает у меня в жилах, как она тяжелым молотом начинает бухать у меня в висках, как просыпается жгучая боль в районе груди, словно бы и там у меня тоже находился раскаленный браслет. Желая только одного, чтобы эта боль поскорее закончилась, и из-за слез, заполонивших мои глаза, я не видел, что Блокираторы раскалились практически добела. Затем что-то тоненько тренькнуло, а после здание железнодорожного вокзала основательно так тряхнуло.

Пол в кабинете ходил ходуном, словно палуба корабля при неслабом волнении. Но все полегче, чем в командирской спецшколе в Москве. По крайней мере, стены вокзала не сложились, как карточный домик. Видимо, большая часть Энергии ушла на продавливание и уничтожение индивидуальных Блокираторов, которые, не выдержав такой нагрузки, банально раскололись на части, оплавившись местами. А, возможно, «коктейль Збарского» оказал свое ослабляющее воздействие, которого за время перевозки в меня вливали надзиратели в неимоверных количествах. До сих пор шкура в мелких язвочках… Или уже нет?

Вынырнув из «боевого транса», я с облегчением выдохнул. Колебание почвы прекратилось, жгучая боль в груди унялась, а от браслетов и ошейника я тоже избавился. Черт, вот же, как зацепило! Обожженные руки быстро восстанавливались: исчезали пугающие волдыри, заполненные желтоватой жидкостью, ожоговые рубцы постепенно рассасывались, возвращая коже здоровый цвет и эластичную структуру. А ведь совсем неплохо, что я разжился такой уникальной способностью! Быстрая регенерация! Надо ж, как свезло! Весьма полезное свойство — «в хозяйстве» однозначно пригодится. Надо будет проставиться этому Атойгаху, вона, как он мне дисбаланс поправил! Я теперь, поди, круче любых вареных яиц!

— Сука… — вымолвил Пожиратель Душ, отлепляясь от массивного стола, за который он уцепился во время тряски.

От его напускного спокойствия и вежливости не осталось и следа, когда он импульсивно зачесал на своем родном языке, перемежая хакасские ругательства с таким родным и привычным русским матом. Заглянувший в кабинет бледный, как полотно секретарь, испуганно скрылся за дверью, видимо устрашившись гнева Великого Черного Шамана.

— Ну, ты, Хоттабыч и силен! — Улыбнувшись во все «тридцать два», нервно хохотнул оснаб. — Ты хоть знаешь, чего сейчас натворил?

— Первый раз, что ль, замужем? — пожал я плечами, словно все происходящее, было само собой разумеющимся. — Город, кажись, стоит… Да и не сильно, вроде, в этот раз твердь колебнул.

— Да я не об этом! — отмахнулся оснаб. — То, что ты сильней тряхнуть можешь — для меня не новость, а вот то, что ты с Блокираторами сотворил — это уже серьезная заявка на уникальность события!

— И чего в этом такого, — не разделил я восторгов командира. — Хреновенький у них, наверное, металл. Или в конце квартала торопящиеся жопорукие Силовики на коленке склепали…

— Это, — оснаб щелкнул ногтем по собственному медному Блокиратору, заклепанному на его запястье, — оригинальная продукция, созданная непосредственно специалистами-Артефакторами «дома Кюри»! Не по лицензии! Ни где-либо еще, а самими разработчиками! По специальному госзаказу! До сего момента эти Блокираторы не поддавались никакому Силовому воздействию! И со стопроцентной вероятностью блокировали любые проявления Дара Осененных! Гарантированно!

— Извините, господа хорошие, — «виновато» потупился я, — ну, не в курсе был… что они такие… это… надежные… А может, все-таки бракованные попались?

— Хоттабыч, иди в баню! — устав слушать мои бредовые отмазки, отмахнулся командир.

— Эх, — мечтательно протянул я, — а я бы не прочь в баньку завалиться! Да с веничком… И погорячее! А то чешусь, словно пес шелудивый!

— Да, помыться б не помешало, — согласился Петров. — И я после вагонзака тоже не в лучшей форме…

— Слышь, болезный… — благодушно окликнул я немного сбледнувшего с лица Пожирателя Душ после моего феерического «потрясения земной тверди». Мое настроение стремительно поднималось до невиданных ранее высот. — Как тебя там? Атойгах?

— Хам Атойгах! — Уже привычно поправил меня Великий Шаман, оглядывая широко раскрытыми глазами разрушения в кабинете, причиненные моим взбунтовавшимся Даром.

К слову, совсем уж и незначительные разрушения: ну, там, стены в паре мест треснули, штукатурка с потолка отвались и мебель слегка покоцала… Но ведь не пришибло ж никого! Слава Богу, все живы-здоровы!

— Так я же и не против — хам, так хам! — В очередной раз послушно закивал я головой, изображая выжившего из ума старикана. А чего? Мне по возрасту положено! Вот доживете, хотя бы до сотни, а там я на вас посмотрю. — Слушай, хам Атойгах, будь человеком! Устрой людям баньку! Ну и там — выпить-закусить, а то я чей-то проголодался после таких-то потрясений…

— А ну прекратить! — Напускное спокойствие и приторная вежливость наконец-то сползли с разгневанного лица Пожирателя Душ. Явив, наконец, миру его настоящую сущность — жестокого и беспринципного Хозяина Абакана. — Развели балаган, дегенераты! Вы двое, — он поочередно ткнул пальцем в оснаба и Вревского, — выметайтесь, пока «Норму выработки» не повысил! А с тобой, старик, мы как раз этой самой «нормой» и займемся!

Ну, вот оно! Наконец-то все пошло так, как и должно! А то я уж и переживать начал: ну как такой ботаник и слюнтяй с прорвой отмороженных на голову зэков, да еще и Осененных к тому же, разбирается?

Оснаб, не пытаясь пререкаться с Шаманом, послушно встал и поспешил на выход. Ротмистр, не проронивший с момента землетрясения ни слова, тоже тихо прошмыгнул к двери. Рисковать дополнительным «куском» собственной Праны не хотел никто. Ну, это и правильно — никто не знает, когда мы отсюда «ноги сделаем».

Едва за моими «друзьями-приятелями» закрылась дверь, а мы остались тет-а-тет с Пожирателем Душ, Великий Черный Шаман, практически не мигая, вонзился в меня взглядом своих темных запавших глаз. Пару минут мы играли в гляделки, но эффект этого «развлечения» крылся совсем не в том, кто кого переглядит. Чего он там себе рассмотрел, я не знаю. Но, пока он пялился в мои глаза, комната наполнялась темными размазанными силуэтами, которые стремительно сновали туда-сюда, иногда зависая над нашими головами. Похоже, Шаман вовсю пытался использовать чудесные возможности своих верных слуг — потусторонних Духов.

Наконец Шаман прикрыл свои раскосые глазки и «отвалился», уткнувшись макушкой в спинку своего шикарного кресла. Еще минут пять он тихо сидел с закрытыми глазами, не подавая никаких признаков жизни. Видимо, тяжелую задачку я ему задал, раз он так завис. Я уже и «известись» успел, и почесаться десять раз, и в носу поковыряться, и прогоревшие штаны изучить…

— Ну и задал ты мне задачку, старикан! — словно прочитав мои мысли, глухо произнес Пожиратель Душ, распахнув глаза, которые оказались полностью залиты мраком, без единого намека на белок.

— Да в чем проблема-то, начальник? — растопырив пальцы веером, с явным «лагерным акцентом» произнес я. Если я на зоне, то надо соответствовать понятиям. А то еще заклюет полосатая братва.

— Не понимаю… — заторможено ответил Хозяин. — Какую тебе «норму» впаять?

— Ну, это «твои доски», начальник, ты и маракуй! — «цыкнув зубом», хрипло процедил я. — Я тут ваще не при делах!

— Принесла же нелегкая… — Шаман приподнялся, и заглянул за свое кресло, откуда вытащил большой бубен, разукрашенный «веселыми картинками» из уродливых человечков. Как будто ребенок рисовал. Но Великого Шамана это ничуть не смущало. Поковырявшись в одном из карманов своего цивильного костюма, он вытащил кисет, богато расшитый золотыми нитями. В таком, правда, намного беднее красноармейцы хранят махорку для курева. Распустив тесемки тряпочного мешочка, Атойгах зацепил пальцами щепотку какого-то бурого порошка и, запрокинув голову, ссыпал эту дрянь себе в рот. Убрав кисет в карман, он вновь взял в руки бубен.

Боммм! — Прикоснулся Шаман колотушкой к туго натянутой коже бубна. — Боммм! Бом-бом-боммммм!

Ритмичные постукивания и унывные тягучие завывания Атойгаха, раздражали неимоверно. Но я стойко продолжал наблюдать за действиями Пожирателя Душ. Приходилось мне во время предыдущей отсидки, еще в моем родном мире, присутствовать на камланиях его более «северных собратьев» — эвенков. И больших отличий в последовательности действий я не заметил. Ща, если все нормально пойдет, и его бурда подействует, пустит пену изо рта и отрубится…

Ну да, я, как в воду глядел! Равномерное постукивание боло-колотушки замедлилось, Великий Черный Шаман закатил глаза и забулькал. Хлопья вспененной слюны вперемешку с остатками порошка потекли по его подбородку, пятная светлый накрахмаленный воротник отутюженной рубашки. Атойгах задергался в припадке, а мне все время казалось, что он сейчас навернется со своего трона на пол. Но я не угадал — когда Великого Шамана, наконец-то, размазало в трансе, он всего лишь обвис ветошью на подлокотнике своего массивного трона, продолжая запланировано пускать желтую пузырящуюся слюну.

А что, если?.. Индивидуальные Блокираторы я уничтожил «в пыль», «коктейль Збарского» тоже не особо помешал мне тряхнуть земельку. Похоже, что меня сейчас мало что сдерживает… Я пристально взглянул на дебиловатое выражение Великого и Ужасного Хозяина нашего зарытого клуба для «избранных» и попытался задействовать свой Ментальный Дар. С первой попытки у меня не особо-то получилось: то ли сосредоточиться, как следует, не удалось, то ли мой слабенький Дар виноват, то ли остатки Маго-химической бурды еще активно циркулируют по моим венам.

Но я не сдавался, к тому же заняться мне сейчас было совершенно нечем. И с пятого-шестого раза мне-таки удалось ввинтится в башку пребывающего в трансе Атойгаха.

Как бы это не показалось странным, но проникнув в башку Атойгаха, я обнаружил там полный «вакуум». Никакой мыслительной деятельности там не велось. Вот от слова «ваще»! Помер, что ли, бедолага? — Ничего лучшего я поначалу придумать не смог. Ведь не может же он совсем не думать? Оказалось — может! Просто «дома нет никто»! Именно поэтому я и не мог проникнуть своим мысленным даром в его сознание — его там просто не было. Я заметил, как от бездушного тела Атойгаха отходят и исчезают в мутной пелене какие-то эфемерные светящиеся «веревки», вдоль одной из которых я и скользнул…

Продавившись сознанием через какую-то плотную и сопротивляющуюся моему движению пелену, я, к своему собственному удивлению, опять оказался в том же самом и уже очертевшем мне кабинете Великого Шамана. Только была одна большая разница — за столом, рядом с троном Атойгаха, я смог увидеть самого себя…

Что за хрень? — Я подлетел поближе и заглянул в лицо мирно сидевшего (причем с открытыми глазами) двойника. Прямо, как в зеркало посмотрел. Двойник неожиданно пошевелился и почесал нос, и я ощутил его далекую реакцию на раздражение! Вернее, свою реакцию — мое сознание, на этот момент словно бы раздвоилось! Одна «часть» осталась там, в моем старческом теле, а вторая — «выбралась» за его пределы по пути, проложенному Атойгахом? И что же это у нас получается? Что я проник в мир Духов? Но я же и близко не Шаман! К тому же, Великий Шаман полностью покидает свое бренное тело, а у меня еще кто-то «дома» остается! Интересное кино…

— Какого Эрлика [1] ты тут делаешь, старик? — Послышался знакомый надтреснутый голос за моей спиной.

[1] Эрлик — одно из семи темных божеств девятиярусного подземного мира хакасской мифологии, ставшее нарицательным. Эрлики создали все злое, в том числе и болезни, а, по некоторым сведениям, и шаманов.

Ага! А вот и наш Гудвин, Великий и Ужасный нарисовался! А вот интересно, есть у меня здесь спина? Или я просто неоформленный сгусток… Только чего: сознания, Энергии? Но кругового зрения у меня точно нет. Следовательно, есть и перед, есть и зад… Ага, вот, — я наконец-то сумел «увидеть» свои вытянутые вперед руки, — руки на месте! И ноги есть, — опустив голову я заметил отсутствующие прежде конечности. Ну и остальные части тела так же «нашлись».

— Ты же не Шаман! — Продолжал возмущаться за моей спиной Атойгах. — Я бы почувствовал это…

И мыслит он, прям как я — нету входа в мир Духов никому, кроме Шаманов! По крайней мере, ни ему, ни мне об этом ничего неизвестно.

Я развернулся лицом к Шаману. Ого! А выглядел он в мире Духов не в пример замечательнее, нежели в обычном! И куда только подевался его цивильный чиновничий дресс-код [2]?

[2] Дресс-код (англ. dress code «кодекс одежды») — форма одежды, требуемая при посещении определённых мероприятий, организаций, заведений.

В мире Духов рулил «народный Шаманский костюм», со всеми его примочками и прибамбасами, типа висюлек, амулетов, медных зеркал и прочей сопутствующей хрени.

— КТО ТЫ?! — Громыхнул чудовищно усиленный голос Шамана, заставивший меня поморщиться. — ОТВЕЧАЙ! — Черные глаза Атойгаха и в этом мире напрочь лишенные белков, начали истекать непроглядным мраком, а за спиной, шелестя металлом, развернулись стальные крылья, каждое перышко которых было острее бритвы.

О, как? А он, оказывается, гребаный понторез и жалкий позер! Скромнее нужно быть, товарищ Атойгах! Скромнее! И тогда не только Духи, а и люди к тебе потянутся!

— И незачем так орать! — произнес я «вслух» пришепетывающим голосом персонажа известного советского мультфильма [3]. — Я и в первый прекрасно слышал!

[3] «Винни-Пух идёт в гости» — советский рисованный мультипликационный фильм. Второй мультфильм-экранизация по одноимённой сказке А. Милна. Союзмультфильм, 1971 г. Реж. — Ф. Хитрук. Озвученная ГГ фраза принадлежит Кролику.

— Что?.. — Даже «поперхнулся» от моего неожиданного заявления Великий Черный Шаман, Пожиратель Душ и прочая, прочая, прочая…

Ну да, к хорошему-то быстро привыкаешь. Похоже, что в этом мире он — царь и бог, и ни одна собака ему поперек здесь и слова не скажет! И тут — на тебе! Я, такой весь из себя важный и срать хотевший с высокой колокольни на все его «джуки-пуки» [4] и корявые «распальцовки» [5]! Меня «на слабо» таким Макаром не взять!

[4] Джуки-пуки — на уголовно-арестантском жаргоне обозначает дурацкие, бессмысленные, «пижонские» развлечения.

[5] Распальцовка — специальные жесты, распространенные в криминальной среде, которые широко используются уголовниками: щипачами-карманниками, «быками-торпедами», фальшивомонетчиками, лохотронщиками, шулерами и т. д.

— ТЫ САМ ВИНОВАТ, СТАРИК! — А Шаманчик-то реально осерчал, даже задымился от возмущения, бедолага. Теперь непроглядной тьмой исходили не только его черные «пугающие» глазищи, но вся и фигура. Видимо, что серьезно его мои насмешки разозлили. Не привык, похоже, чтобы ему перечили. Ну, все хорошее когда-нибудь, да кончается…

Неожиданно из потока тьмы, исходящей от дымящегося Атойгаха, сформировался небольшой локальный «смерч» в виде уходящей в потолок расширяющейся воронки. Покрутившись немного, смерч начал постепенно замедлять свое стремительное вращение, и через пару мгновений я сумел рассмотреть длинное гибкое и крылатое тело, аспидно-черного цвета, увенчанное шипасто-зубастой головой. Что-то же мне этот летающий червяк напоминает? Ах, да, вспомнил, разрази меня склероз: изображение на шестигранной Печати-Тамги, что я видел над головой каждой заключенного. И у «столыпинских» надзирателей такие были, только на лбу. Да-да, точно — это тот же самый Крылатый Змея!

Окончательно остановившись, Змей распластался у ног Атойгаха, обернувшись вокруг него кольцами. Шипастая голова качнулась, оборачиваясь к Пожирателю Душ и зашипела:

— Чем недоволен, мой Повелитель? Зачем так срочно призвал своего верного Хагбу-Хранителя? Я так мирно дремал после сытного…

— Не время спать, Кучун-тёс! — нервно рявкнул Пожиратель Душ. — Уничтожь этого старика, что непрошенным заявился на мою территорию…

— Э-э-э, уважаемый! — сообразив, в какую сторону движется сюжет, возмущенно перебил я Атойгаха. — И чего, скажи, я тебе плохого сделал? Наступил на любимый на мозоль?

— Заткнись, дед! — взвизгнул Великий Черный Шаман, от его давней невозмутимости не осталось и следа. — Убей его, Кучун-тёс! Выпей его до дна! Я разрешаю… Нет, я приказываю тебе! Сейчас же!

Шипастая голова резко обернулась в мою строну. Сверкающие глаза с вертикальной полоской зрачка мазнули по мне, как по пустому месту, и ушли в сторону. Затем вернулись обратно, но так и не остановившись, вновь прошли мимо. Голова Змея обернулась к Пожирателю Душ:

— Я не понимаю, Хозяин… Кого я должен убить? Здесь никого нет, кроме нас с тобой…

Такое заявление Крылатого Змея не только выбесило Атойгаха, но и меня откровенно поставило в тупик. Как так-то? Ведь вот он я! Да и Черный Шаман меня видит и слышит. А его чешуйчатый гуттаперчевый друг, извивающийся кольцами у ног хозяина, похоже, что нет! Ха, забавненько! Не удалось гребанному ушлепку натравить на меня свою зубастую шавку! Только причина мне не совсем понятна…

— Да вот же он! — вскипел Пожиратель Душ, материализуя в руке копье с острым зазубренным наконечником, похожим на «рыбью кость». — Глаза разуй, Хранитель хренов!

— Прости, Повелитель! — Упрямо стоял на своем Змей, еще раз поводив своей ужасающей мордой из стороны в сторону. — Здесь, кроме нас, никого…

— А-а-а! — истерически вскрикнул Атойгах и резко метнул в меня копье. — Сдохни, тварь!

Похоже, что в мире Духов обычные физические законы нихрена не работают, либо работают с каким-то прибабахом: копье, за столь короткий промежуток времени, ну, никак не могло набрать такую скорость. Я даже и глазом моргнуть не успел, а оно уже дрожало, воткнувшись в стену за моей спиной. Причем, Пожиратель Душ никак не мог промазать, и копье должно было воткнуться в вашего покорного слугу. Не могло же оно меня прошить насквозь, как лист лопуха? Или могло? Но почему тогда я не чувствую никакой боли? Он же меня явно грохнуть решил, а не просто попугать. Я поспешно ощупал себя руками и не нашел никаких дополнительных отверстий, не предусмотренных в моем организме природой. Как же, интересно, это он так обмишурился?

— Че, выкусил, образина? — Я самодовольно ухмыльнулся, и засветил Атойгаху фигуру из трех пальцев. — Хера тебе, а не Гасан Хоттабыч! Взяли моду: то, не спросясь, огнем поливают, то копием, почем зря, тычут!

Великий Шаман, тем временем, явно не доверяя собственным глазам и ушам, почапал, но опаской, в мою сторону. Его ручной крылатый червяк-переросток «струился» рядом по полу, разметая мусор по сторонам. Остановившись от меня буквально на расстоянии вытянутой руки, он вновь спросил Змея:

— И сейчас не видишь?

— Нет! — Коротко ответил Змей, не желая злить своего Повелителя, пребывающего в растрепанных чувствах.

Атойгах дерзко выбросил руку вперед, целя мне в горло, а я вызывающе не стал уклоняться — у меня в голове забрезжила некое понимание того, что здесь происходит. Рука Пожирателя Душ легко, словно я был привидением, прошла сквозь мое эфемерное тело, не причинив никакого вреда ни мне, ни ему. И вообще, какой вред? Ведь на самом деле меня действительно тут нет! Похоже, что это мой Ментальный Дар сыграл с Атойгахом дурную шутку. Да и я сам попался…

Шаман еще несколько раз ткнул своими грабками в то место, где я, по его мнению (да и по своему собственному), находился в этот момент. Но чуда не случилось, и его руки опять не встретили никакого сопротивления. Самое смешное, что я для него был чем-то вроде духа, находясь в мире Духов. Просто отвал башки!

— Я не понимаю! — Наконец сдался Атойгах. — Я же его не только вижу, но и слышу…

— Здесь никого нет, Повелитель. — Вновь завел свою шарманку Крылатый Змей. — Если не веришь мне — призови моих братьев…

— Да! — Обрадовался Пожиратель Душ, рисуя пальцем прямо в воздухе два светящихся знака. — Ыайгах-тёс и Тайык-тёс! По праву Владетеля-Пугдура, призываю вас, моих верных слуг и помощников!

Воздух неподалеку от меня неожиданно поплыл, как во время зноя над раскаленным асфальтом. И буквально через пару мгновений дрожащий воздух явил миру толстого откормленного гуся с красными злобными глазками и плоским костяным клювом, снабженным, тем не менее, пилкой маленьких острых зубчиков и мокрого бобра с широким плоским хвостом размером с большую лопату и отливающий металлическим блеском.

— Звал, Хозяин? — щелкая клювом, прогоготал Гусь.

— Что хотел, Повелитель? — Бобер отряхнулся от воды и принялся приглаживать маленькими лапками, но с очень внушительными когтями, взъерошенную мокрую шерсть.

— Повелитель хочет знать, братья, — ответил вместо Шамана Крылатый Змей, — обретается ли рядом с нами разумное существо Иного Мира, нежели мы — Высшие Тёсь?

— Кроме Повелителя — никого! — фыркнул Бобер, продолжая безостановочно «чесаться».

— Истина! — коротко подтвердил ответ собрата Гусь, хлопнув клювом.

— Вот видишь, Повелитель, — Змей вновь обернулся к Хозяину, — проблема не в нас! Проблема — в тебе…

— ……. …. ……..! — В голос очень грязно выругался Великий Шаман. — Какой же я дурак! Идиот! Он же — Мозголом! Да еще и без Блокираторов!

— Хочешь сказать, что он у тебя тут? — Змей легко прикоснулся кончиком, хвоста к голове Пожирателя Душ.

— Да, Эрлик его побери! — вскричал Атойгах, наконец-то разобравшись, в чем дело. — Кучун! Ыайгах! Тайык! Поймайте его! Он мог проскользнуть только по моим Энергетическим связующим каналам! Отрежьте его от подпитки…

«А не пора ли мне сваливать?» — Мелькнула запоздалая мысль, но уже было поздно. Откуда-то сверху рухнула каменная стена, заключив меня в подобие маленького, метр на метр, каземата. Без окон и без дверей. Свет померк, оставив меня в кромешной темноте.

— Твою ж едрёну кочерыжку! — Закрутился я вокруг своей оси, ощупывая каждый сантиметр своего узилища. Камни, камни, камни… И ничего — никакого выхода — сплошной монолит! Я разбил в хлам кулаки, пытаясь продолбить себе дорогу к свободе. Но справиться с этой проклятой преградой, я был явно не в состоянии. Воззвать к своему дару «Колебателя Тверди» мне тоже не удалось, похоже, что не работал он в этом безумном мире Духов. Обессиленный и в полном моральном упадке, я сполз по шероховатой каменной поверхности, обдирая в кровь спину об острые выступы.

«Как же эта тварь умудрилась заключить меня в эту ловушку?» — Заполошно билась в моей голове одна единственная здравая мысль. Остальные, панические мысли, типа: «ну все — приплыли» и «я тут сдохну» — я постарался подавить в самом зародыше. Вдох-выдох! Вдох — выдох! Успокойся, старый! Ты и так уже давно мертвец! Чего паниковать зазря? Лучше расслабься и получай удовольствие! Ведь если ты еще можешь мыслить — значит, еще не все потеряно! Сосредоточься, Хоттабыч… Хм, Хоттабыч… — Я улыбнулся. Попав в этот мир не так уж и давно, я как-то сразу перестал ассоциировать себя с Ильей Даниловичем Резниковым, которым являлся аж целых сто два года. Теперь же, я реально себя чувствовал Гасаном Хоттабычем, сказочным волшебником — Силовиком, еще способным потрепыхаться во славу родного отечества. И никаким, сука, е. учим Гусям, Бобрам и Змеям, не совладать со мной! Пусть думают, что хотят… — Я «на автомате» лизнул разбитые кулаки, кровь с которых сочилась, не переставая, но не почувствовал её металлического привкуса.

Интересное кино получается, — неожиданно осознал я всю комичность моей ситуации, — а с чего это я взял, что мои кулаки разбиты в кровь? Ведь мое реальное тело осталось где-то там, в настоящем кабинете Шамана, а не в этом, призрачном мире Духов! Да и на мир Духов я глядел, пребывая лишь в разуме Атойгаха- по сути, в очередном «виртуальном», вернее Ментальном пространстве, подвластном иным крутым (не чета мне) Мозголомам-Силовикам. И что же у нас выходит? А выходит, что все вокруг — ненастоящее! «Игры» разума. Вот, знать бы, только чьи это игры? Мои? Или Пожирателя Душ и его присных Духов? Вот и попробуем с этим разобраться! Начнем, пожалуй…

Я вновь скрупулезно ощупал свои «разбитые» кулаки и, как ожидал, никаких ран на них не обнаружилось. Невозможно разбить то, чего в принципе, не существует! А вот убедить себя в обратном — это завсегда, пожалуйста!

— Да будет свет! — громко возвестил я вслух, подражая Создателю, и звонко хлопнул в ладоши.

Мою скромную камеру залило ярким светом, причем, при полном отсутствии явного источника освещения. Просто стало светло, как днем. Ну что ж, теперь мне стал понятен принцип и «движок» всего этого процесса. Я находился в собственноручно созданном Ментальном пространстве, умудрившись затянуть в него и Великого Шамана. А находясь в его разуме, пребывающем в тот момент в мире Духов, я еще и к его «чувствам» присосался, как клещ. Именно этот нюанс мне и позволял «видеть» все, что там происходит. Вот такая замороченная оказия случилась… Без бутылки и не разберешься!

Я оглядел неприступные каменные стены, пол и потолок, окружающие меня со всех сторон. На вид выглядело очень внушительно! Так и хотелось воскликнуть: «Замуровали, демоны!» [1]

[1] Фраза из советской фантастической комедии «Иван Васильевич меняет профессию» по мотивам пьесы М. Булгакова «Иван Васильевич». Мосфильм, 1973 г. Реж. — Л. Гайдай.

Но из моей памяти еще не стерлась та (самая первая и единственная, в которой мне довелось поучаствовать, пусть и безмолвным статистом) эпичная битва в Ментальном пространстве, между командиром и его бывшим сослуживцем Вревским, в которой они вытворяли с окружающим пространством, да и самими собой, такие фантастические фокусы, что никаким КИО с Акопянами [2] и не снилось!

[2] КИО — сценический псевдоним советского артиста цирка, фокусника-иллюзиониста Э.Т. Ренард-Кио (при рожд. Гиршфельд). Этим же псевдонимом пользовался и его сын И.Э. Ренард-Кио.

Амаяк Акопян — советский и российский артист цирка, иллюзионист.

А вот получиться ли у меня? Но мы, к хренам, и не такие крепости брали! Я зацепил ногтями отросший на моем подбородке неопрятный длинный волосок и, прикрыв глаза, резко его выдернул и произнес голосом Волка-Папанова из мультфильма «Ну, погоди»:

— Трах-тибидох-тибидох [3]!

[3] Известное, наверное, каждому (даже незнакомому с книгой, фильмом и радиопостановкой) заклинание старика Хоттабыча. Ни в одном из книжных изданий не было заклинания «трах-тибидох». В журнальной версии и в издании 1940-го года Хоттабыч «вырывал из бороды тринадцать волосков, мелко их изорвал, выкрикнул какое-то странное слово "лехо-доди-ликрас-кало"». В более поздних изданиях он просто произносит «какое-то странное и очень длинное слово». «Лехо-доди-ликрас-кало» — это первая строчка пиюта, то есть еврейского литургического гимна. Строчка переводится с иврита как «Выйди, мой возлюбленный, встретить невесту». Знаменитое заклинание появилось в радио-сказке «Старик Хоттабыч» в инсценировке С. Богомазова, позже изданной на пластинке в 1958-ом году.

Не открывая глаз, я вытянул руку и нащупал обыкновенную поворотную металлическую ручку, на которую без промедлений и нажал.

— Щелк! — Отозвалась на мои действия защелка.

Я открыл глаза и полюбовался на открытую дверь, появившуюся в каменной стене чудесным образом. Вот он — мой путь к свободе! Как говориться — вэлком!

— Ну что, — довольно произнес я, делая шаг на волю, — подавились Хоттабычем, сучьи демоны? Ля-ля-ля-ля, Урла, Шурла, Дурла! — затянул я веселую песенку своего литературного тезки, которая прочно врезалась мне в память еще с тех лет. — Ля-ля-ля-ля, Дурла, Урла, Шурла! Ах! Тибидох-тибидох-тибидох! Трах! Тибидох-тибидох-тибидох! Ух! Тибидох-тибидох-тибидох! Трух! Тибидох-тибридох-тибидох…

https://www.youtube.com/watch?v=zGlvcW9CKq4

Вот это самое «Тибидох-тибидох-тибидох! Трах!» я большего всего на свете и хотел сейчас сотворить с ушлым хамом Атойгахом. Но, прежде всего, нужно было каким-нибудь способом выбраться из его башки. Поэтому, покинув свое мрачное узилище, я поспешил прикинуться ветошью и не отсвечивать — просто стал невидимкой. Если уж у меня нежданно-негаданно получилось «убедить» намного более прошаренного в Магических делах Великого Черного Шамана, что я вместе с ним проник в мир Духов, оставаясь лишь в его «воображении», то уж невидимкой я прикинуться точно сумею! Я тучка, тучка, тучка, я вовсе не медведь [4]…

[4] Песенка Винни-Пуха и советского мультфильма «Винни-Пух». Союзмультфильм, 1969 год. Реж. — Ф. Хитрук.

Я взглянул на свои руки и ничего не увидел. Пусто! Зэро! Ноль без палочки! Меня здесь нет, и никогда не было. Нужно было поскорее выбираться из этой задницы. И единственный путь, по которому я мог это провернуть — те самые Энергетические «нити», соединяющие Тонкую оболочку — Душу Атойгаха с его телом… А может быть, просто подождать, пока он сам вернется в реальный мир? Но вот то, что творили подручные Духи Черного Шамана с этими самыми «нитями», заставило меня заволноваться… Да что там заволновался — перетрухал я в это момент изрядно! На моих глазах эти соединительные жгуты покрывались какой-то густой жирной субстанцией, похожей на расплавленный гудрон. Духи вились вокруг этих жгутов и они гасли один за другим, превращаясь в «электрические кабеля», покрытые толстым слоем изолирующего материала.

Так вот, каким образом они решили отрезать меня от реального мира! Но вот тут-то палка от двух концах: оставшись навечно замурованным в голове Пожирателя Душ, я его всяко до сумасшествия доведу… Хотя, может у него и на этот счет какой-никакой план имеется… Недаром же он — Пожиратель душ? Схарчит ни за грош! Да и его хитровымудренные Духи тоже не пальцем деланы, плохому враз научат! Эх, была не была! И я стремительным невидимы облачком помчался к последнему, еще светящемуся участку неприкрытого черным дерьмом канала, уменьшающегося с каждым мгновением. Рывок… И мне, по счастливой случайности, удалось скользнуть вдоль него, а затем пробившись сквозь «упругую» границу, разделяющую оба мира, вынырнуть, но уже в собственном теле.

— Уф! Пронесло! — С облегчением выдохнул я. — Да, староват я что-то для таких вот «американских горок»…

— Выбрался, значит, старый? — Послышался недовольный брюзжащий голос (И кого это он мне напоминает?).

Я взглянул на шаманский трон — Атойгах, пришедший в себя, злобно сверкал своими маленькими раскосыми глазками, из которых ушла вся мистическая чернота.

— Выбрался. — Спорить с Шаманом или строить из себя деревенского дурачка, типа «я не я, и хата не моя», не было никакого смысла. — И совсем не вашими молитвами, уважаемый хам Атойгах! — Скопировал я недавнюю излишне вежливо-слащавую манеру общения самого Пожирателя Душ.

— Первый раз меня так мордой в собственное дерьмо макнули…

— Обидно стало, гражданин начальник? — Я сочувствующе покачал головой.

— Нет… — Попытался возразить престарелый Шаман, но звенящий от напряжения голос выдавал его с головой.

— Да обидно, обидно! — Я даже слушать его не стал. Такой болезненный щелчок по носу не каждый «молодой» переживет. Ну, а пожилой, да еще и Великий, которому слова поперек ни скажи, с охренительно раздутым собственным эго и самомнением до небес, просто должен полностью изойти на говно. Чем «глубокоуважаемый» хам Атойгах и занимался в данный момент.

— Что ты за Существо, Абдурахманов? — В очередной раз как следует выругавшись и немного отведя душу, спросил Пожиратель Душ. Судя по тону, вопрос был задан ради проформы — чисто риторически, на реальный ответ Атойгах и не рассчитывал.

— Заслуженный пенсионер Советского Союза и Российской Федерации! — Выпятив грудь колесом, произнес я с гордостью. — Чай, не встречал еще таких Существ, Великий Хам?

Похоже, что мое заявление поставило Атойгаха в полный тупик, напрочь лишив его слов минут на пять, не меньше. Ничего, пускай подумает! А то, гляди ты, устроил тут удельное княжество в середине Союза и жирует, падла, «на вольных хлебах»! Паразитирует, сволочь, на чужих жизнях! И война ему, похоже, не война, а как мать родна! И чем он лучше фашистов, можете мне пояснить? И куда только товарищ Сталин смотрит? Если выживу и вернусь из Рейха назад, обязательно эту тему подниму! Хоть и знаю я, какой криминальный Силовой контингент содержат наши власти в Абакане, но вот не нравится мне этот скользкий типок… Ох, как не нравится!

— Ладно, хватит! — Наконец «оттаял» Пожиратель Душ. — Пора заканчивать с тобой, старик! Я устал!

— Да и я не прочь отдохнуть, — поддержал я стремление Хозяина Абакана поскорее разобраться с весьма затянувшимся решением моего вопроса. — Давай уже, устанавливай поскорее свою «норму», и я пошел…

Хам Атойгах смерил меня ненавистным взглядом и вновь погрузился в мучительные раздумья, одновременно листая мое личное дело. На этот раз размышлял он совсем недолго:

— Какой у тебя Ранг, старикан? — Оторвавшись от папки с бумагами, грубо поинтересовался он. — Нигде не нашел упоминания… Но, судя по приговору и по разрушениям в Москве, что ты учинил — однозначно не ниже Второй Ступени! Но даже между Господствами и Властями существует большая разница в использовании Силы, а между Первой и Второй Ступенью — так и вовсе непреодолимая пропасть [1]!

[1] Атойгах использует дореволюционную классификацию Силовиков-Осенненных.

— Да хрен его знает? — Я неопределенно пожал плечами. — Никто так определить и не удосужился… Пару дорогих Силомеров спалил — на этом и остановились.

При этих словах Великий Шаман покосился на свой прибор, который я заметил стоящим на угловой полке:

— Хм… Тогда и я не буду, а то на вас дорогих приборов не напасешься! А почему Силовой полигон игнорировали?

— Так это, необученный я на тот момент был… неинициированный. Вот! — Наконец вспомнил я мудреное слово. — А до полигона приказали считать условно Внеранговым.

— От, тля, понапридумывали! — Презрительно фыркнул Атойгах. — И чем старая ранговая система Осененных не устраивала? Все бы нонешней Рассейской власти менять, да переиначивать! Ну, оно и понятно: ломать не строить…

— А кто тебе сказал, что они не строят?

— Ну-да, ну-да, — покачал головой Пожиратель Душ, — как же, довелось услышать: мы наш, мы новый мир построим? А не кажется тебе, что-то слегка кривоватым этот самый «новый мир» выходит? — Атойгах, успокоившись, постепенно возвращался к своему «исходному» состоянию — вежливому и невозмутимому функционеру, застегнутому «на все пуговицы». Дело портила только рубашка, некогда идеально белая, а нынче — неопрятная, извазгданная подсохшей желтой слюной. — Не находите, Гассан Хоттабович?

— Когда кажется — креститься надо, Атойгах Чапрахович! Или что там у вас, у Шаманов, вместо этого? — Ну, раз он к нам на «вы», и мы, сталбыть, вежеству тоже обучены. — Бог, он ведь тоже не сразу наш мир создал. Ему тоже, наверняка, неслабо так поэкспериментировать пришлось! Скоро только сказка сказывается. Дайте время, и Союз еще проявит себя во всей свой красе…

— Да я уже вижу, как он сейчас себя во всей красе проявляет, — вновь криво усмехнулся Черный Шаман. — Вон, хоть дружка своего возьмите — князя Головина. Не успел с одного срока соскочить, так тут же на второй напоролся… А уж более преданного вашему отечеству человечка и сыскать трудно. Да и вы сами, Гасан Хоттабович, отчего так рьяно Советскую власть защищаете? Много она для вас хорошего сделала? Судя по вашему впечатляющему возрасту, вам и при царе-батюшке большую часть жизни прожить довелось. Так что, какое-никакое, а понятие, о чем я вам толкую, имеете…

— Каверзные вы вопросы, уважаемый хам Атойгах, задаете. — Ох, как не прост Великий Шаман, отнюдь не прост! — Много чего хорошего для простого народа я в стремлениях Советской власти наблюдаю, чего при царе не видывал…

— Простой народ? — перебил меня Поджиратель Душ, явно чем-то заинтересовавшись. — Это вы так подлый люд или рабочую чернь кличете?

— И тех и других вместе взятых… А в чем проблема-то? — Не понял я его претензий.

— А проблема в том, уважаемый Гасан Хоттабович, что ваше поведение, манера общения, словечки вот эти, термины… Они, вроде бы, и знакомы, но есть в них какая-то «чужеродность», что ли… Все это, вкупе с трехмерным Энергетическим контуром, с печатью смерти на Тонком Теле, с вашими непомерными возможностями, до коих иным Осененным, как до Луны… Откуда вы взялись, господин Абдурахманов? — Пристально взглянув мне в глаза, спросил Атойгах. И ведь не боится гад, даже зная о моих способностях Мозголома. — Не вписываетесь вы в свое окружение, господин хороший. Даже мои Духи, впервые за все время, не смогли дать на ваш счет никакого вразумительного ответа.

Да уж, а аналитиком Великий Шаман действительно оказался отменным! Не зря, видать, штаны в своих Йелях с Сорбонами протирал. Выкупил старика, да еще так быстро…

— Не понимаю, о чем вы, Атойгах Чапрахович? — А куда мне деваться-то с подводной лодки? По любому в отказ идти.

— Не понимаешь, значит… — Вновь окрысился Пожиратель Душ. — Тогда, молись своему богу Гасан Хоттабыч! Молись, истово, может он и снизойдет! — Шаман вновь вооружился своим ударным инструментом, а я выслушал очередную душещипательную арию для бубна с колотушкой.

С последним гулким ударом я почувствовал, что во мне словно что-то изменилось неуловимым образом. Сосредоточившись на собственных Силовых эманациях, я ощутил, что над моей головой появился некий Энергетический знак.

— Ежедневная норма выработки Жизненной Энергии установлена для вас в десятикратном размере от казенного урока Осененного Первой ступени, — напрочь сухим казенным речитативом произнес Хозяин Абакана непонятную для меня тарабарщину.

— А это сколько? — решил уточнить я. — Много небось?

— Поинтересуетесь у вашего приятеля — князя Головина, — устало ответил хам Атойгах. Его лицо посерело и разукрасилось сеточкой старческих морщин, которых ранее я отчего-то не заметил. — Он человек бывалый, и с удовольствием вас просветит. А теперь, подите прочь, господин Абдурахманов! — Великий Шаман вялым движением руки указал на входную дверь. — Я устал от нашего с вами плодотворного общения! Мне нужно пополнить запас моральных и физических сил…

— Тогда наше вам с кисточкой, гражданин начальник! — Я шаркнул ножкой и поднялся со своего места.

Но Атойгах на это уже никак не отреагировал, он тяжело навалился на спинку своего яркого трона и умиротворенно закрыл глаза. Чё, укатали Сивку крутые горки? Знай наших, бедолага! Это я еще по-настоящему не разозлился… После выделения мне Шаманом суточной «нормы» жить стало еще веселее. «Тяжесть», которую я и раньше практически не замечал, исчезла совсем. Так что я этаким бодрячком вывалился в приемную, где меня поджидали истомившиеся друзья-приятели: командир, ныне откликающийся на свое настоящее имя, и бывший ротмистр — предатель Вревский.

— Ты как? — Едва я переступил порог, ко мне кинулся встревоженный оснаб. — Жив?

— Вроде бы, жив маненько, — предельно честно ответил я ему. — И через раз не дышу — даже самому странно…

Мне действительно стало намного лучше, чем даже в самом начале нашего авантюрного план. Да что там скрывать, мне так хорошо не было даже в амбулатории профессора Виноградова! Каким бы говнюком не был этот хам Атойгах, но здоровье… или чего-то там Энергетическое, он мне отменно поправил! Если бы это не выглядело через чур странным, я бы прямо здесь пустился в пляс. Но товарищи по несчастью меня не поймут. Подумают, совсем буденовку сорвало у старого Хоттабыча.

— Какую «норму» он тебе выставил? — Оснаб немного напрягся, хоть и старался скрыть эту реакцию от меня. Но провести меня не так просто — я знал командира, как облупленного. Это Вревскому он вполне может пустить пыль в глаза — а со мной это не прокатит! Но сообщить эту информацию я обязан — ибо от этого зависит не только моя дальнейшая жизнь, но и судьба всего нашего насквозь авантюрного «предприятия».

— В десятикратном размере от казенного урока Осененного Первой ступени, — слегка наморщив лоб, постарался я слово в слово повторить слова Пожирателя Душ.

— Сколько? — В полнейшем возбуждении подскочил с лавки Вревский. — В десятикратном от «Вышки»?

— Да, Атойгах так и сказал: в десятикратном, — подтвердил я. — Только я не очень догоняю — сколько это? Если на пальцах…

— Господа, нам полный писец! — Мгновенно потух ротмистр, обессилено падая обратно на мягкую лавку. Я заметил, что его руки подрагивают. — Мы не успеем даже …

— Тихо, ты! — шикнул на него оснаб злобным и свистящим шепотом, покосившись в сторону секретаря. — Не забывайтесь, ротмистр! Не раскисайте и возьмите себя в руки! Остальное обсудим позже…

— Виноват, ваше сиятельство! — по-военному четко, но тоже шепотом, отозвался Вревский и послушно заткнулся.

— Что, командир, мои дела действительно так плохи, как он говорит? — спросил я оснаба, отлично зная, что он не будет мне врать.

— Даже хуже… чем он предполагает… — реально «почернев» лицом, мрачно ответил оснаб.

— Может, выкрутимся? У меня же теперь Праны, как у дурака махорки! — Припомнил я недавние слова Атойгаха. — Хватит, чтобы продержаться подольше…

— Я бы не стал принимать на веру все заявления Пожирателя Душ, — убежденно возразил командир. — Он еще та корыстолюбивая скотина. И у него тоже есть обязательства — утвержденный план по сдаче Силы…

— А Сила-то здесь причем? — Не понял я последней фразы оснаба. — «Норма» же касается только Жизненной Энергии? Или я не прав?

— Господа! — Во всеуслышание заявил секретарь, поднимаясь со своего места. — Ваш автобус подан! Проходите, пожалуйста, на посадку!

— Позже договорим, — шепнул оснаб мне на ухо, и мы в сопровождении Арыхпая Атойгаховича направились к автобусу.

— Простите, Гасан Хоттабович, — неожиданно окликнул меня сын Великого Черного Шамана, — отец вам действительно установил десятикратную «норму» от казенного урока Осененного Первой ступени?

Я неприязненно зыркнул на парня из-под своих кустистых бровей, и Арыхпай понял меня по-своему.

— Не подумайте, что я подслушивал, — всплеснул он руками, в попытке отвести от себя мои безосновательные подозрения, — вы с товарищами просто очень громко обсуждали этот чудовищный факт…

Оснаб отзеркалил мою реакцию и исподлобья взглянул на Вревского, словно безмолвно произнося: «ну, и что я говорил?»

— Да, это действительно так, — упавшим голосом ответил я на вопрос секретаря. — И мои друзья считают, что это необоснованно много.

— Я вам сочувствую, Гасан Хоттабович, — проникновенно произнес секретарь, — отец иногда бывает… резок и через чур жесток в своих решениях… Частое общение с Пуртах Тёстер — «нечистыми Духами» очень сильно меняет психику любого Шамана и не только Великого, постепенно превращая его в настоящего Чеек-хам, Пожирателя Душ. — С явной горечью в голосе произнес Арыхпай. — Раньше он был совсем не таким… Пока не умер дед, и отец не встал во главе Абакана — этого проклятого тюремного града, чтобы его разразил молнией Кугурт-чаячы [2]! — Резко сжатые кулаки Арыхпая громко хрустнули. — Добрым, отзывчивым, любящим…

Надо же, как пацан за отца-то переживает! Видно, что не чужой он ему человек. А вот поделать с этим он ничего уже не сможет. The Show Must Go On [3], как говорится. Семейный бизнес, ничего личного. Дракон умер, да здравствует Дракон [4]! Скорее всего, когда придет его черед занять пост Великого Черного Шамана и Хозяина Абакана, он станет точной копией своих предков.

[2] Кугурт-чаячы: согласно верованиям хакасов — один из Повелителей Верхнего мира и Обители Девяти Творцов, громовержец.

[3] «Шоу должно продолжаться» — крылатая фраза, пришедшая в театр и шоу-бизнес из цирка. «The Show Must Go On» — песня английской рок-группы Nirvana из альбома «All of Us» (1968 г.). «The Show Must Go On» — финальная песня британской рок-группы Queen из альбома «Innuendo». (1991 г.)

[4] Смысл фразы в том, что убить дракона нельзя. Каждый, кто убивает дракона, сам в него превращается. В этой фразе заключен очень глубокий философский смысл. Любой правитель с самыми добрыми намерениями, радеющей за счастье своего народа, если слишком долго правит, становится жестоким и деспотичным.

— Мне тоже очень жаль, Арыхпай Атойгахович, что все произошло именно так! — ответил я, стараясь ничем не ущемить парня. В конце концов, он-то ни в чем не виноват. — Не переживайте напрасно, я постараюсь справиться…

— Напишите прошение на имя Великого Черного Шамана, — предложил он мне. — Отец немного отойдет, и я постараюсь уменьшить вашу непосильную «норму».

Мы, тем временем, подошли к автобусу и остановились.

— Спасибо, юноша! — Я с удовольствием пожал руку сердобольному парню, пекущемуся о благополучии и даром никому не нужного старика. Да еще и заключенного, сиречь — преступника. — Но, сдается мне, что это будет напрасная трата времени и сил.

— А вы не теряйте надежду! — посоветовал он мне. — Случаются же подчас и настоящие Чудеса!

Э-хе-хе, жаль пацана, испортят его здесь…

— Попробую, — согласно кивнул я. — Хороший ты парень, Арыхпай Атойгахович…

— Для вас можно просто Арыхпай…

Еще раз с чувством тряхнув руку Арыхпаю, я залез в автобус — стандартный для этого времени ЗИС-8. По пути в салон я обратил внимание на водителя, по виду — явно местный, не ЗеКа, из «вольноопределяющихся». На лбу у него, так же, как и у надзирателей «Столыпина» чернела Шаманская Печать-Тамга. Я уже худо-бедно начал в них разбираться: черная Тамга на лбу — полная защита от потусторонних Духов, пожирающих Прану со скоростью мощного пылесоса, такая, как у остальных заключенных — эфемерная, «реющая» над самой головой в цветовой гамме от ярко-насыщенного до бледно-розового — частичная защита, разрешающая Духу отожрать ровно установленную "норму". Не более. Такие, вот, дела! Только отчего эти Печати никто кроме меня не видит? Даже такие прошаренные Силовики, работающие с мозгом и сознанием, как оснаб с Вревским? Надо будет у них поинтересоваться «на досуге». Если он здесь вообще предусмотрен, этот досуг.

— Так что там по поводу Силы? — напомнил я оснабу о прерванном в приемной разговоре.

— Все дело в том, — начал обстоятельно «докладывать» командир, — что существует договор между независимым Абаканом и Советским Союзом, как ранее существовал и с Российской Империей. По этому договору Великий Черный Шаман и Пожиратель Душ осуществляет круглосуточный надзор за приговоренными Силовиками. Причем, осуществляет его на свое собственное усмотрение. Главное, чтобы осужденные Сеньки не вырвались из заключения.

— Ну, это понятно, — произнес я. — На этом принципе все зоны и тюрьмы работают.

— Оплатой содержания Пробужденных зэков, — продолжил Петров, — стороны негласно договорились считать их Прану, необходимую Шаману для прокорма своей армии «нечистых» Духов. Количество преступников росло, на прокорм Духам хватало. Даже лишнее оставалось. И первый Хозяин Абакана — Великий Черный Шаман Хоргыз для сохранения излишков Жизненной Энергии «изобрел» с помощью своих незримых помощников проклятый всем миром Пранотрансфузер. А как побочный эффект от экспериментов по выделению и отбору Праны у Осененных появились и кристаллы-Накопители Силы. Которые с удовольствием начали закупать у Хоргыза Имперские власти. Естественно, не пустые. Со временем договор претерпел несколько редакций, и согласно нынешнего документа у Великого Шамана тоже появился свой «план» и обязательства по сдаче заполненных Силовых Энергокристаллов государству-поставщику Осененных преступников. Так появилось соотношение Праны к Силе. Если не хочешь терять Жизненную Энергию — сдай Силу, согласно определенному курсу — «коэффициенту преобразования».

— Так это… что же… Я драгоценную и невосполняемую Прану могу Силой заменить? — Ага, не все, оказывается, так плохо, как я себе там напредставлял! Поживет еще немного дедушка. Силенки-то, вроде бы, имеются! И немалые…

— Не все так радужно, как ты думаешь, Хоттабыч! — Быстро приземлил меня командир. — Коэффициент просто грабительский! Зная реальный уровень Силовика, его практически выдаивают досуха. Источник иссякает и уже не может восстановиться! И вот ты уже и не могучий Силовик вовсе. Простой вонючий смерд — бессловесное быдло, поставщик Праны… Двойная выгода: в погоне за выживанием зэки сдают колоссальное количество Силы, причем, совершенно добровольно. Надрываются, губят Источник. А лишенные Дара в Абакане очень быстро протягивают ноги! А их Прана, так или иначе, все равно становится собственностью Пожирателя Душ…

Автобус продолжало неспешно катить по пустынным улицам города-тюрьмы. Я бездумно провожал взглядом редких прохожих в полосатых тюремных «пижамах», едва передвигающих ноги по пыльным мостовым. Пугающие своей отрешенностью унылые лица и пустые глаза с белесой «поволокой», как у снулой рыбы, скорее пугали, чем вызывали сочувствие в моей душе. Это что же, мы все можем превратиться в таких вот полудохлых зомбарей через некоторое время? Нет, врешь! Нас так просто не взять!

— Слушай, командир, но это же не логично! — произнес я с недоумением, возвращаясь к теме разговора. — Зачем Великому Шаману губить Источник Осененного? Ведь Сила, в отличие от Праны — вполне себе возобновляемый «ресурс». Если растянуть «на подольше», можно куда больше Силы заготовить.

— Вот именно поэтому, — едва ли не «на пальцах» принялся пояснять мне

элементарные вещи оснаб. — Прана для Пожирателя Душ — первична! Ему постоянно нужно кормить своих проглотов — «Хан Сирий», армию «нечистых» Духов. А если каждый встречный-поперечный ЗеКа сможет откосить от сдачи Жизненной Энергии, заменив её выработанной Силой? Что Хозяин Абакана получит на выходе?

— Шиш он чего получит, вот чего! И даже без масла! — Проследить за ходом мысли оснаба не составило большого труда.

— Так что готовься, Хоттабыч, — предупредил меня командир, — из нас здесь все соки выдавят! А из тебя — еще и в десятикратном размере!

— Слушай, командир, — взглянув на освобожденные от браслетов руки, меня неожиданно «осенило», — меня обратно забыли в Блокираторы заковать! Может, воспользуемся оказией? Думаю, что развалить тюремные стены у меня Силенок достанет.

— А проблема-то вовсе и не в этом, старина… — Вновь осадил мой боевой настрой командир.

— А в чем же? — На этот раз додуматься самому у меня явно не хватало мозгов.

— Все очень просто, — принялся «разжевывать» прописные истины оснаб, — в границах Абакана охочие до чужой Праны Духи сильно не борзеют. Здесь можно даже вполне продержаться какое-то время и без установленной Хозяином «нормы». Только если, конечно, тебе не сто два года, — поспешно добавил он, напоровшись взглядом на мою квелую физиономию. — Но едва стоит тебе выползти за городские стены — полчища проклятых пожирателей Праны слетятся к беглецу со всей округи! Тамга — Энергетический маркер Абакана, та самая «норма», начинает работать прямо наоборот — привлекает Тварей. И тогда их никто и ничто уже не остановит — «обглодают» за пару мгновений! Мне довелось один раз наблюдать за этим процессом… Такого я не пожелал бы никому… — И он зябко передернул плечами.

— Ну как-то же от этих гребаных пожирателей Праны можно защититься? — Я упорно не желал терять надежду на спасение.

— Защитить от Духов может только настоящий Великий Шаман, — ответил оснаб. — А в случае с «нечистыми» Тесь — только Пожиратель Душ. Атойгах, естественно, не станет этого делать. А других, хотя бы равных ему по Силе, на ближайшую тысячу верст не найдется. Проклятая семейка Хоргыза позаботилась об этом на совесть — всех конкурентов еще сто лет назад извели на корню!

— И на каком расстоянии от города Духи отстанут? — Я уже понял, что самостоятельно сорваться «в бега» нам и не светит, но продолжать задавать Петрову дурацкие вопросы.

— Не знаю, — развел руками командир. — Но за те жалкие мгновения все равно далеко не убежать.

— Понятно, мля… — в сердцах чертыхнулся я, понимая, что вся надежда на выживаие остается только на обещанную помощь немецких хозяев Вревского. А это — так себе надежда! С хрена ли бы их диверсантов Духи Атойгаха не схарчили, как всех остальных? Ну, и еще одна, пусть и тайная, но надежда немного согревала мне душу: что в очень сложной ситуации руководство все же придет нам на помощь. Ну, серьезно, не поставили же они всю операцию на «самотек»? Пусть, хоть не меня — я-то уже свое пожил, но хоть командира из этой проклятой дыры живым вытащат…

— А что касаемо твоих браслетов, — оторвал меня от тяжких размышлений оснаб, — так на территории Абакана применение Силы никто и не запрещает. Нас с ротмистром тоже сейчас завезут к местному Артефактору, который Блокираторы снимет…

— Как так? — Вот удивил меня командир, так удивил! — То есть, я спокойно могу хренануть всей свой Силушкой, и мне за это ничего не будет?

— Хренануть-то ты, конечно, можешь, — согласно закивал командир. — Только за вред, причиненный в результате выплеска Силы, придется заплатить сполна! Да еще и в трехкратном размере от причиненного ущерба… А если зашибешь ненароком какого-нибудь бедолагу — придется возмещать Хозяину «упущенную выгоду» — трехкратно увеличенный резерв убиенного…

— Дай угадаю, — перебил я его. — А платить придется собственной Праной?

— Угадал! Силой тоже можно, — добавил он. — Согласно установленного коэффициента. Так что, пожалуйста — пользуйся на здоровье. Но и о наказании не забывай! Те, кто позабыл это простое правило, уже давно накормили потусторонних Духов и обычных червей.

— Сука! — Я не нашел другого способа излить свои не на шутку разгулявшиеся эмоции.

— А кому сейчас легко, старичок? — Оснаб озвучил философскую истину, актуальную во всех временах, странах, и даже иных мирах. И как иначе? Люди, по сути своей, везде одинаковы, кто бы что не говорил! И чтобы это узнать, кое-кому, даже сдохнуть пришлось, а затем возродиться в другой реальности.

— И не говори…

Автобус неожиданно резко тормознул и, не взирая на, в общем-то, невеликую скорость, мы все едва не послетали со деревянных лавочек-сидений.

— Э-э, рулевой обоза! А полегче нельзя? — Возмущенно прокричал я в сторону водителя. — Не дрова везешь!

— Так это не я… — Обернувшись к нам, произнес раздосадованный водила автобуса. — Там, вона чё… из земли повылазило…

Заинтересовавшись, мы всем миром сместились поближе к водителю, к самому лобовому стеклу. Дорога, по которой нам предстояло ехать, действительно представляла собой странную и, можно даже сказать, фантастическую картину: асфальтовое полотно вспучивалось прямо на наших глазах, а из получившихся проломов к небу устремлялись пока еще тонкие, но стремительно матереющие зеленые ростки каких-то деревьев.

— И чего это за растительная аномалия? А, командир? — Толкнул я оснаба локтем в бок. — Похоже, что не только я, но и сама природа чердаком двинулась. Вона, какие фортели выкидывает…

— Никакая это, нахрен, не природная аномалия! — Неожиданно нервно отреагировал на сей чудный факт Петр Петрович. — Мужик, срочно разворачивайся! — Едва не брызжа слюной, заорал оснаб на водителя. — Если жить хочешь — разворачивай свою колымагу! Быстро! Быстро!

Водитель, похоже, жить очень хотел. Поэтому и тупить не стал, а резко переключив передачу, дал задний ход — разворачивать свой тарантас на узкой улочке он просто не решился. Утопив педаль акселератора до отказа, да так, что автобус взвизгнув шинами, едва не взлетел, водитель погнал его задницей вперед с чудовищной для этого «деревянного» [1] монстра скоростью.

[1] Кузов автобуса ЗИС-8 был выполнен из деревянного каркаса, изготовленного из разных пород дерева, и обшит металлическими листами.

Слабосильный двигатель ревел от напряжения, похоже, что за весь срок эксплуатации его ни разу так жестко не насиловали. Водила молча и сосредоточено рулил, обернувшись назад, и не задав ни единого вопроса. Он понимал, главное сейчас уйти от опасности и элементарно выжить! Уж чего-чего, а всяких-разных замесов в Абакане он за свою жизнь в волю насмотрелся. А поспрошать «за левый кипиш [2]» и потом можно будет, а то и жалобу на Высочайшее имя Великого Черного Жреца накатать.

[2] Кипеж, кипеш, кипиш, хипеж — на уголовном жаргоне означает панику, волнение, беспокойство.

Пока водила несся задом наперед, мы всей своей веселой компанией не могли оторваться от странной растительности, проломившей асфальт. Едва только наш автобус резко стартанул назад, растущие на глазах тонкие, но матереющие на глазах ростки мгновенно сменили тактику — выстрелив целой кучей зеленых побегов в нашу сторону.

— Охренеть, Петрович! — Я даже ахнул от подобной неадекватной реакции растений на наш побег. — Че это за напасть?

— Не подох еще значит, говнюк! — вместо объяснений процедил сквозь сжатые зубы командир, не отрывая взгляда от преследующей нас «зелени», что извиваясь быстро ползла в след удаляющемуся автобусу.

— Так у тебя тут «поклонники» остались, командир? — Догадался я о причинах нашего поспешного бегства от растущей, как на дрожжах, «асфальтовой рощи». — Похоже, что этот Ботаник-Силовик на тебя вот такущий зуб наточил! — И я, как рыбак, хвастающийся солидным уловом, показал руками какой именно величины этот самый «зуб».

— Силовик-Дендролог, — с серьезной миной на лице поправил меня оснаб.

— Маг-Друид? — удивленно переспросил Вревский.

— Да, в Америках, да в Неметчинах именно так их и обзывают, — кивнул командир. — А у нас — Сенька-Дуб! Он, падла, еще и Внеранговый… Лет тридцать, почитай, за стеною Абакана провел, а так и не помер, собака!

— Погоди-ка, Александр Дмитриевич… — У Вревского даже челюсть отвисла от удивления. — Дендролог — не слишком частый Дар… Не хочешь ли ты сказать, что это — тот самый подлый человечишка из Замоскворечья — Сенька-Дуб? Безумный маньяк и убийца… Его еще при последнем Императоре к пожизненному заключению в Абакане приговорили… Черт, как же его? — Ротмистр на секунду задумался. — Дело очень громкое было… Все газеты писали… Сухой? Сухарский? — Принялся перебирать он фамилии. — Нет! Может… Сухов?

— Сухарькин, — глухо произнес оснаб. — Аверьяшка. — Его именем потом мамки еще лет десять непослушных детей пугали…

— Точно! — воскликнул Вревский. — Аверьян Сухарькин! Кличка в криминальном мире — Сенька-Дуб!

— И чем же он так знаменит, этот ваш Сенька-Дуб? — поинтересовался я, не спуская глаз с несущихся за нами «лиан».

— Главарь банды. Больше десяти лет промышлял грабежами в Подмосковье, — словно зачитывая обвинительный приговор, произнес командир. — Работал только по богатым поместьям. Осененным аристократам от него реально доставалось. Головорезы Сеньки-Дуба убивали всех, никого не оставляя в живых. Перед этим глумились, пытали, насиловали. Трупы Сенька-Дуб «скармливал» своим зеленым чудовищам. Общее количество жертв более полутора тысяч…

— Действительно впечатляет! — присвистнул я от удивления.

— Но это только доказанных, — продолжил знакомить меня со своим «приятелем» оснаб. — На деле их куда больше!

— А ты откуда знаешь?

— Довелось как-то пошарить в его напрочь отбитых мозгах, — признался Петров.

— Самое интересное в этой истории, — подключился к рассказу оснаба ротмистр, — что его поначалу приговорили к смертной казни.

— А почему помиловали? — спросил я.

— А никто его не «миловал», — усмехнулся Вревский, — его попросту не смогли казнить!

— Что? — не поверил я своим ушам. — Он, мля, бессмертный, что ли?

— Отнюдь. Просто его Дар оказался уникальным, — ответил вместо ротмистра оснаб, — Сенька-Дуб умудрился внедрить в свое тело какое-то очень редкое растение-симбионт [3]. Сам ли он его вывел, или где «раскопал», осталось тайной, которую так и не смогли вытащить из него даже императорские Мозголомы.

[3] Симбионт — организм, участвующий в симбиозе. Симбиоз (греч. «совместная жизнь») — это близкое сообщество живых организмов, принадлежащих к разным биологическим видам. Такое сообщество может принимать различные формы в зависимости от природы отношений между двумя видами и от того, полезны эти отношения или вредны.

— Представляешь, Хоттабыч, — вновь влез Вревский, — его вешали и расстреливали! Топили и пытались сжечь! Но этот маньяк и в воде не тонет, и в огне не горит! Поэтому в итоге, по Высочайшему Волеизъявлению, его отправился по этапу сюда, в Абакан. Но и здесь эта тварь умудрилась выжить!

Пока Вревский «разорялся», я продолжал отслеживать передвижение преследующей нас зеленой массы. Пока мы делали её «по очкам», выигрывая метр за метром. Лианы, видимо, не могли расти бесконечно и постепенно отставали.

— А ты, командир, чем ему так насолил, что он вона ради нас какое представление устроил?

— Пришлось мне по-первости здесь, на зоне, с ним крепко схлестнуться, — поведал историю своего заключения командир. — Весь Абакан при Советской Власти оказался традиционно разделен как бы на два лагеря: урки — профессиональные преступники, и политические — в основном такие же, как я, Сеньки-аристократы. Были и еще группки, но эти две — основные. Хреначили друг друга почем зря! И я исключением не оказался — очень уж недолюбливал Сухарькин нашу Мозголомую братию. Видать, не слабо его имперские следаки-Мозголомы потрошили. Злоба лютая на всю жизнь у Сеньки-Дуба осталась…

Я слегка напрягся, когда преследующие нас «ростки» в очередной раз изменили тактику — они начали активно внедряться в землю по пути нашего следования, пуская дополнительные корни. Поначалу их скорость передвижение замедлилась еще больше, и нам удалось оторваться от них на добрую сотню метров.

Воспользовавшись этой «передышкой» водила резко развернул автобус на ближайшем пересечении узеньких улочек, и погнал свой тарантас уже в нормальном виде, а не задом наперед. Наша скорость еще подросла, и мы всем калганом сместились к заднему стеклу. Зеленая масса, казалось, совсем отстала. Но не тут-то было: спустя несколько мгновений дополнительно укоренившиеся «лианы» вновь стремительно кинулись в погоню.

— После пары особо кровавых столкновений между двумя нашими группировками, — продолжил свой рассказ оснаб, — основательно проредивших обе стороны, была собрана сходка. Стороны решили заключить перемирие, чтобы элементарно выжить. Ибо количество наложенных «всесильным» Хозяином Абакана — штрафов, вир и наказаний, грозило еще больше уменьшить и без того упавшее поголовье заключенных. Но это был конец тридцатых… — Веко у Петра Петровича против воли забилось в нервном тике. — «Столыпиных» на всех Осененных зэков не хватало — везли, как селедку в бочках… Всеобщая резня была только на руку Пожирателю Душ. Вот он-то как раз и жировал — спецконтингент прибывал едва ли не ежедневно, не то, что сейчас.

— Ну, понятно, — кивнул я, — закусились — понеслось. Но то — дела прошлые. А сейчас-то он, отчего к тебе так неровно дышит?

— А мне удалось вытащить из его башки кое-что интересное, что и послужило мне билетом на волю. Но какая-то сволочь меня сдала, и я едва успел сделать ноги из Абакана…

— Похоже, что у Атойгаха «протекает»? — Смикитил я, о чем говорил оснаб. — Иначе откуда этот урод так быстро узнал и о твоем возвращении?

— Похоже на то, — согласился командир. — Кто за долю малую сливает зэкам служебную информацию. Меня явно ждали! — Петров указал на растительность, стремительно сокращающую дистанцию до автобуса. — Такое за пять минут не подготовить.

А бешено несущиеся по дороге «лианы», укореняясь на обочине, действительно существенно прибавили ход. Задыхающийся движок старенького автобуса, похоже, работающий на максимуме, постепенно сдавал свои позиции. Извивающиеся словно ползущие змеи, ростки неведомых магических растений догоняли. Еще минута-другая…

— Буммм! — Гулко отозвалась дюралевая обшивка автобуса, когда первый из догнавших автомобиль стеблей, прошил её, словно лист лопуха, и ощетинился в салоне мелкими колючими веточками.

Автобус резко дернуло, притормаживая, и мы по инерции всем калганом полетели в сторону водителя. Это нас и спасло.

— Бум! Бум! Бум-бум-бум! — Застучали по обшивке, словно выпущенные из пулемета, многочисленные стебли, оказавшиеся тверже металла. В мгновение ока вся задняя часть автобуса превратилась в непроходимые джунгли. Покрышки протестующее завизжали и задымились, когда автобус полностью остановился, а после медленно пополз назад…

Активная растительность, атаковавшая автобус, стремительно разрасталась, оплетая его снаружи прочной зеленой сетью. Двигатель громко надрывался, покрышки горели, исходя чадящим черным дымом, но наш «корабль», не смотря на все усилия, продолжал дрейфовать в противоположном направлении. Водитель, не прекращающий громко матерится, причем сразу на двух языках, бросил баранку и, распахнув дверь, стремительно дал стрекача, только пятки засверкали. Агрессивные лианы проигнорировали его поспешное бегство, а вот нам провернуть этот фокус не удалось — едва водила проскочил сквозь распахнутую дверь, её тут же заполонила стремительно нарастающая зеленая масса.

После бегства водителя, движок, естественно заглох, и мы, торжественно шурша по асфальту еще пока уцелевшими шинами, медленно покатили к исходной точке нашего неудавшегося бегства.

— Допрыгались, сука! — выругался оснаб, теребя металлические браслеты на руках. — Без своего Дара для Сеньки-Дуба я никто! — раздраженно заявил Петров. — Червяк, которого можно запросто подошвой о землю растереть!

— И я в такой же заднице! — Ротмистр нервно крутил на запястье медное украшение.

Да, незадача: просто так разломить Магически усиленный Артефакт-Блокиратор не выйдет, даже, если хреначить по нему со всей дури кувалдой. Только кости случайно можно раздробить. А кроме наручников, еще и ошейник в комплекте идет! Тут вообще без вариантов! Я попытался воззвать к своей чудо Силе, позволившей мне избавиться от оков. Но, не тут-то было. Похоже, что просто так это не включается. А местонахождение запускающей процесс «кнопки», или принцип действия, мне абсолютно неизвестен.

— Командир, но я-то могу попробовать вразумить этого отмороженного утырка? — произнес я, покачивая головой из стороны в сторону, активно пытаясь размять задубевшие мышцы. Шейные позвонки протестующе хрустели.

— Попробовать можешь! — Хищно оскалился оснаб. — Других вариантов у нас все равно нет! Главное, продержаться до прихода Пожирателя Душ.

— А оно ему надо? — усомнился я. — Нам помогать?

— Поверь на слово — оно ему надо! Только не для нашей помощи, а в назидание, так сказать…

— А сам Атойгах каким способом разбирается со всем этим дерьмом? — нервно поинтересовался Вревский.

Помирать в этой левой разборке, ему до чертиков не хотелось. Так-то он вообще был в этом замесе не при делах. Просто паровозом шел. За компанию. Ничего, ему, козлу безрогому, хороших люлей отхватить — только полезно будет! Ибо нехрен Родиной на право и налево торговать!

— Да все тем же старым дедовским способом, — ответил оснаб, — спустит на нас на всех своих цепных Духов. Защиту снимет и дождется, пока нарушители режима пластом лягут, не в силах ни рукой, ни ногой шевельнуть, а не то, что к Дару воззвать…

— Значит, — подытожил я, — наша основная задача выжить и дождаться прихода тюремной администрации в лице Пожирателя Душ?

— Верно! — кивнул командир. — Но это, как говорил Владимир Ильич Ленин, — Петров усмехнулся, заметив, как при упоминании ненавистного имени Красного Революционного Вождя передернулся Вревский, и добавил, немного картавя, — очень архисложная задача, дорогие товарищи!

Пока мы активно рассуждали, как бы нам похитрее вывернуться из сложившейся ситуации, резиновые шины автобуса протерлись до дыр, и он, жутко скрежеща и разбрасывая искры по сторонам, загрохотал металлическими колесными дисками об асфальт. Нам пришлось активнее напрягать глотки, чтобы перекричать этот шум.

— Как думаешь, командир, с чего мне начать? — поинтересовался я мнением Петрова.

— Для начала, как только мы выберемся из этой консервной банки и выслушаем все претензии Сеньки-Дуба…

— А он будет с нами говорить? — Вновь подал голос Вревский.

— Обязательно будет! — заверил нас Петр Петрович. — Пунктик у него по этому поводу. Он, хоть и отбитый на голову маньяк и убийца, но покрасоваться и почесать свое непомерно раздутое эго — страсть, как любит! Особенно, перед жертвами, обреченными на жуткую и мучительную смерть от его рук!

— Сука, утырок конченый! — Я потихоньку «разгонялся», стараясь войти в состояние «боевого режима». В общем-то, и особых усилий прилагать не пришлось — разозлился я знатно! Сердце усиленно бухало, нагнетая кровь в старческие жилы и поднимая давление. Надпочечники исправно выбрасывали в кровь добрые порции адреналина. Я чувствовал, как постепенно завожусь. Еще немного — и меня уже не остановить…

— Только не спеши, старина! — еще раз предупредил меня оснаб. — Дай ему «излить душу». Помни, самое главное — тянуть время до подхода Атойгаха! Но если ублюдок дернется — первым делом жахни по его «цветочкам» струёй Огня. Хоть у тебя и слабенький Огненный Дар, но на какое-то время должно хватить. Его «живые растения» обладают неким псевдо-разумом, — пояснил командир свои расклады, — и буром в костер не полезут…

— А если Заморозкой? — предложил свой вариант Вревский.

— Я бы рад, — виновато развел я руками, — да плохо у меня получается. Если с Огнем мал-мала позанимался — стабильно папироски раскуривал, то с Морозилкой случайностей много… Хотя, вроде бы, теоретически и могу…

— Папироски раскуривал? — переполошился Вревский, когда до него доперло, что опыта Огневика у меня кот наплакал.

— Не ссы, пяхота! — Покровительственно хлопнул я его ладонью по плечу. — Жахну так, шо пятки задымятся!

— Твою мать! — Обреченно взмахнул рукой ротмистр. — Папироски раскуривал… — Он все никак не мог успокоиться. — Походу нам пи. дец, Александр Дмитриевич! Можем прощаться…

— Ты еще в чистое попроси переодеться! — Я откровенно стебался над проявленным малодушием предателя. — Ну, и в баньку сходить заодно. А че, глядишь, и прокатит…

Неожиданно наша «карета» остановилась, покачнувшись на рессорах, и перестала скрежетать металлом об асфальт, терзая наши музыкальные ухи. Наступила «долгожданная» тишина.

— Похоже, приехали… — Констатировал Петров. — Готовься, Хоттабыч! Скоро твой выход!

— Готов, как пионэр! — не очень удачно схохмил я.

Растительность, плотным ковром облепившая наш автобус, неожиданно схлынула. В освобожденные окна проник мощный световой поток вечернего заходящего солнца. Я даже зажмурился, когда мне в глаз «попал» один из его ярких лучей. Поэтому появление на дороге главного действующего лица всей этой трагикомедии, банально профукал.

— Алессан Дмитрич, ваше сиятельство! — Раздался с улицы громкий развязно-сипящий голос. — Не почтите ли вы своей Величайшей Милостию вонючего смерда из подлых людишек — Аверьяшку Сухарькина?

Проморгавшись, я, наконец-то, сумел увидеть воочию знаменитого Рассейского душегуба. Сенька-Дуб оказался на редкость колоритной фигурой. В свете заходящего солнца я сумел его прекрасно разглядеть: крепкий мужик, роста — выше среднего, облаченный в помятую ярко-красную атласную рубаху навыпуск, подпоясанную простой бечевкой. На ногах широкие черные штаны, заправленные в искусно зашпиленные третями хромовые прохоря [1].

[1] Прохоря — сапоги. Зашпиленные третями — некогда модное (среди блатных) замятие в три слоя голенищ сапог (уголовн. жарг.).

На плечи уже пожилого Сеньки-душегуба был накинут солидный спинжак с карманами, что под слабыми порывами ветра вяло «размахивал» пустыми рукавами, а на голове — картуз с треснутым козырьком. И заметьте, друзья, никакой вам полосатой одежки, в которой щеголяло основное несвободное население Абакана. Ну, а выводы делайте сами.

Седая всклоченная и неопрятная борода, похожая на мочковатые корни какого-нибудь вырванного из земли сорняка, доставала Аверьяшке до середины груди. И он, нет-нет, да и активно почесывал свои седые заросли, чем приводил мерзкую бороденку в еще больший беспорядок. Похоже, что «казематные воши» не дают ему сильно заскучать. Оттенок разукрашенного морщинами недовольного лица рецидивиста-убийцы тоже казался несколько странноватым. Проступала сквозь его кожу некая «зеленца», смахивающая в свете солнца на банальную плесень. Не это ли его растительный приятель-симбионт, дарующий душегубу практическую неуязвимость?

«А что, если я его Ментальным Даром сначала приложу…» — подумалось мне, но оснаб, словно прочитав мои мысли (хотя с Блокираторами он сделать этого никак не мог), толкнул меня локтем в бок.

— Не вздумай нырнуть к нему в башку! — предупредил он меня шепотом.

— Почему? — шепнул я в ответ.

— Он болен, — отозвался Петров. — Психически… В его безумном разуме можно легко потеряться… Даже мне приходилось туго, а с твоим сопутствующим Даром лучше туда не вообще лезть!

— Понял, командир…

— Ну что, друг мой любезный, — продолжал надрываться уголовник, — выйди! Покажись! Обнимемся… Соскучился я за тобою, кормилец!

— А где же хлеб-соль? — не выходя из автобуса, выкрикнул оснаб. — Не клеится тут что-то с нашей взаимной любовью, Аверьяшка!

— Неужто, спужалси! — Продолжал разглагольствовать душегуб, а нам это было как раз на руку. — А куда же пропал тот храбрец — несгибаемый князь Головин? Неужели вольная-воля так меняет людишек? Не бойся, выходи! Я же тебя все равно раздавлю! Вот как эту вошь! — Сухарькин наконец-то выдернул из бороды донимающее его насекомое и демонстративно, «на публику» раздавил ногтями. — Знаешь, о чем я жалел все эти годы? — продолжил он, вытерев испачканные руки о штаны. — Что не могу явиться к тебе в поместье и как следует поучить уму разуму всю твою прогнившую аристократическую семейку: отца, мать, братьев, сестер, жену с детишками! — От вожделения у него даже слюна потекла по подбородку. — Сколько я зарезал, сколько перерезал? — безумно вращая глазами, неожиданно запел Аверьяшка на мотив «Мурки». — Сколько Осененных загубил…

— Сенька — смерд обычный, он — маньяк столичный, с вас возьмет, насколько хватит Сил! — Подхватил во весь голос слова песни из автобуса Петров.

— А какие времена были, князь? — Мечтательно закатил глаза Аверьяшка. — Даже жаль, что все ваше поганое племя извели под корень в Рассее комиссаришки-революционеры! Так приятно было вас резать, при этом заглядывая в ваши тускнеющие глаза! Чтобы вы, падлы Осененные, осознавали перед смертью, что все ваши хваленые Божественные Дары так и не смогли вас защитить!

— Обидно стало, Аверьяшка? — продолжал тянуть время оснаб, завлекая маньяка ностальгическими воспоминаниями. — Что это не ты всех перерезал?

— Еще как обидно! — признался Сухарькин. — Но я на тебе сегодня с лихвой оторвусь! Да на дружках-приятелях твоих! Они ведь тоже — белая кость, голубая кровь? Душу, хоть, напоследок отведу…

— А она есть у тебя, душа-то, Аверьян? — продолжал дергать «за поводок» командир.

— А чем я хуже вас, дворянчиков беложопых? — Сплюнул себе под ноги маньяк. — У меня даже Сила пробудилась, хоть и не боярин… Хватит уже лясы точить, ваш сиятельство! Выходи! А не то, сам вас из этой колымаги вытащу! Хуже будет! — Переплетения зеленых «лиан» всколыхнулись и мерзко зашевелись, словно клубок растревоженных змей.

— Да куда уж хуже? — отозвался Петров, не спеша выходить.

— Ну, да, — согласился с ним Сухарькин, — сегодня тебя уже ничего не защитит! Не зря же я тебя тут поджидал, — признался он, — браслетики-то, чай, снять еще не успели? Все, кончай базар, ваши благородия! Выходи по одному! — Отростки, угрожающе извиваясь, вновь поползли к автобусу.

— Хоттабыч, все по плану! С Богом! — прошептал оснаб и, перекрестившись, первым шагнул к выходу.

— Алессан Дмитрич! — Широко и театрально раскинув в стороны руку, довольно оскалился Аверьяшка и «дикая» зеленая поросль, заполонившая все придорожное пространство, заволновалась еще сильнее. — Как же я рад, ваше сиятельство! Просто счастлив, что еще раз свидеться довелось!

Следом за командиром, перекрестившись еще истовее, на дорогу из автобуса спрыгнул ротмистр. Будь его воля, он бы вылез из покоцаной кустами тарантайки последним. Но, как профессиональный военный, он прекрасно понимал, что единственный шанс на спасение — то есть меня, нужно беречь, и не светить заранее врагу. Неожиданность — половина успеха!

— Этого не знаю, — ворчливо произнес Сухарькин, бросив презрительный взгляд на Вревского. — Но судя по манерам, да по холеной роже — тоже явно из благородненьких.

— Барон Вревский! — Брезгливо отчеканил ротмистр, вернув душегубу той же монетой.

— Отлично! — Маньяк хлопнул в ладоши, после чего довольно потер руки. — Просто праздник какой-то!

Я вылез из автобуса последним, с унылым лицом, по-старчески кряхтя и едва переставляя ноги со ступеньки на ступеньку. Нет, чувствовал я себя отлично, но нужно же ввести врага в заблуждение. К тому же, так и должен чувствовать себя глубокий старик, впервые въехавший за стены Абакана. Да он одной ногой в могиле должен стоять после подобных приключений, и дышать через раз! Может еще и глаза закатить, да в обморок хлопнуться? Не-е-е, это уже перебор! Давай, деда! Сейчас все от тебя будет зависеть!

— А это еще что за старая калоша? — Разглядев свою последнюю жертву, гребаный утырок стал откровенно надо мною потешаться. — Дед, ты хто? Не похож ты чего-то на свих дружков-приятелей. Рожей на благородного не вышел! Я ведь их голубую кровь нутром чую!

— Из подлых я… Только на старости лет оказия случилась — вместо того, чтобы тихо-мирно в могилу лечь, Дар проклятый вдруг пробудился… — Выдал я заранее заготовленную версию. — Ну, и натворил делов по незнанке…

— Не свезло тебе, старый, — поверил в мою байку уголовник. — А который годок небо коптишь?

— Сто третий пошел.

— Да иди ты! — не поверил маньяк.

— Правда-правда! Какой мне резон брехать, если седни уже перед светлым ликом Господа нашего предстану?

— Ну, это я тебе устрою, старикан! — осклабился маньяк. — Даже убью без мучений, — «великодушно» пообещал он. — Вжик — и ты уже на небесах!

— От, спасибо тебе, внучек! — Мелко-мелко закивал я трясущейся головой. — Нету больше мочи терпеть эту тяжесть тюремную проклятущую! Уважил…

Похоже, что этой своей благодарностью я реально поставил в тупик отмороженного маньяка, который посмотрел на меня широко раскрытыми изумленными глазами.

— Первый раз меня за смертоубийство благодарят… — Сдавленно просипел он. — Ты это, отец, в сторонку отойди — опосля с тобою порешаем… А я сначала этими барончиками, да князьями займусь.

Я незаметно выдохнул и сместился за спины командира и Вревского. Душегуб мгновенно потерял ко мне интерес, так и не обратив внимания на то, что мои руки и шея свободны от Блокираторов. Теперь главное — не сплоховать!

— Ну что… наконец-то! — Аверьяшка взмахнул рукой, и шевелящаяся растительная масса мгновенно перешла из сонного состояния в агрессивную активность. Вновь опутав зеленой сетью автобус, сиротливо стоящий на спущенных скатах, она легко, словно детскую игрушку, вздернула его в воздух и метнула вдоль дороги. Пролетев добрую сотню метров, автобус с грохотом сминающегося металла и звоном разбитых стекол впечатался в асфальт и поскакал, переворачиваясь и подскакивая по пустынной улице, разваливаясь на ходу.

Что и говорить, продемонстрированная маньяком мощь его уникального Дара была просто ошеломляющей. Её бы на хорошие дела пустить — цены бы ему не было! С такими-то возможностями управления ростом растений — можно было всю нашу великую страну в одночасье накормить! Да еще и соседям бы осталось!

И ведь как несправедливо распределила свои Дары слепая Судьба, лихо ссудив настоящее Чудо головорезу, маньяку и убийце! Но, тут хоть караул кричи, хоть волком вой, а ничего изменить уже никто не в силах. Мажет быть, только Сам… Создатель… Но он к нам, сирым, нечасто «в гости» заходит. Похоже, считает, что не с руки отцу вмешиваться в судьбу своих повзрослевших детей… А мы, вместо того, чтобы мирно созидать, в основном рушим и топчем в безумной злобе, гордыне и ненависти все Его Благие Начинания. Позабыв основные заповеди, простые, словно три копейки, а оттого, видать, и невыполнимые:

Не убий!

Не укради!

Не лжесвидетельствуй!

Не прелюбодействуй!

Чти родителей!

Не сотвори себе кумира…

Уж кому, как не мне, протянувшему чуть не два жизненных срока, об этом знать?

Зачарованная Аверьяшкой растительность демонстративно расправившись с автобусом, угрожающе взяла нашу компанию в кольцо. Окружность, очерченная шевелящейся «зеленкой», постепенно сжималась. Я, слегка мандражируя, приготовился… И когда к моим спутникам выметнулись из общей массы отдельные и резкие, словно внезапный понос, стебли, я от всей души полоснул по ним плотным потоком огня, сжигая в пепел и листья, и сами «ветки» (или чего там у них еще?).

" Получи, фашист, гранату!" — Не сдержал я злорадной мысли. Закричал бы и в полный голос, но присутствие рядом предателя Вревского останавливало от этого необдуманного шага — нам еще с ним в Рейх пилить.

Растительная масса «заволновалась» и отпрянула от нас на добрый десяток метров. Убежден, что, если бы у нее имелись в наличие голосовые связки, она бы сейчас визжала, как резанный поросенок. Первое нападение было отбито. Однако, радоваться еще было рано.

— А ты хитрый старикан! — громко прокричал Аверьяшка, скрываясь где-то за плотной стеной кустов, беснующихся от неожиданного огненного укуса. — Ловко от себя внимание отвел! А чего сразу меня Магическим Огнем не попотчевал? Может, свезло бы — одним махом, все проблемы бы и решил?

— Наслышан о твоих фокусах, Аверьян! — выкрикнул я в ответ, стараясь не потерять бдительность. Ведь не оставит этот мудак нас в покое, пока все не зажмуримся. — Ты, говорят, и в воде не тонешь, и в огне не горишь?

— Аха, старый, есть такой грешок! — коротко хохотнув, отозвался душегуб. — Только вам это все равно не поможет! Просто поживете на пару мгновений подольше…

— Ну, так, а мы никуда и не спешим! Пара лишних мгновений жизни — тоже хорошо! Просто замечательно!

— А на твоем месте, старик, я бы сильно не радовался! — Принялся усиленно стращать меня Сенька-маньяк. — Лучше сам сейчас удавись! Пока можешь! Попадешь ко мне живым — пожалеешь, что не сдох!

— Это ты сам лучше удавись! — Раз этот придурок вновь ввязался бессмысленные препирательства, нужно продолжать тянуть время. Да где уже этот гребаный Атойгах?

— Сука! — Я едва успел среагировать потоком пламени на очередной выброс стеблей, произошедший за моей спиной. Хоть я и основательно попотчевал врага очередным потоком обжигающего пламени, но из-за моей неопытности и неуклюжести в обращении с опасным Даром, досталось и моим друзьям-приятелям: оснаб щеголял дымящимся френчем, а Вревскому огненной струей сожгло клок волос на голове. Но никто из них не проронил ни одного плохого слова в мой адрес. Мои соратники по несчастью прекрасно понимали, кто в данный момент спасает их драгоценные жизни, висящие буквально на волоске.

— Поаккуратнее в следующий раз, старичок! — Лишь невозмутимо бросил оснаб, прихлопывая жгучие угольки, тлеющие на его плечах. — А то мы так…

Договорить он не успел, Аверьяшка решил не мелочиться и задавить нас массой, одновременно наступая со всех сторон. Да, вот, хрен-то вам! Едва кольцо растительности стремительно сжалось, я очертил вокруг нас «Огненную Стену». Пусть, и не великую размером, но удерживать я её смогу хоть до морковкина заговения! Когда вокруг заплясали жгучие огненные языки, злобная зеленая флора вновь отпрянула на несколько метров от вожделенной добычи, после чего закружилась вокруг полыхающего костра в безумно-гипнотизирующем бешеном хороводе.

— Молодец, Хоттабыч! — Оценив мои заслуги, похвалил командир. — Только боюсь, что эта Стена его надолго не остановит…

— Ничего, — я натужно улыбнулся, — хоть дух немного переведем. А жарковато у нас здесь…

Огненная Стена, хоть пока и исправно защищала нас от беснующихся по соседству ветвей, но температура в замкнутом полыхающим огнем круге постепенно поднималась. Сначала на лбу выступила испарина, а затем стало трудно дышать — перегретый воздух начал обжигать легкие. Да и припекало со всех сторон неслабо! Вот, что значит отсутствие реального опыта!

— Сгорим сейчас нахрен, Хоттабыч! — Схватился руками за уши Вревский.

— Хоттабыч, увеличивай радиус! — невозмутимо распорядился оснаб, хотя его френч вновь начал тлеть на плечах.

Вот, старый дурак, можно же было с самого начала круг расширить! Я сосредоточился и стена огня, оставляя за собой полосу потекшего асфальта, стала раздаваться в стороны. Стало немного полегче дышать, да и припекало не так сильно. Раздвигающийся огонь потихоньку теснил зеленку, продолжающую нарезать вокруг нас круги. Из-за стены огня я проморгал тот момент, когда кусты пошли в очередную убийственную атаку. Видимо, Аверьяшка, устал от ожидания, либо осознал, что к нам во-вот придет помощь в лице самого Хозяина Абакана.

В одно прекрасное мгновение расширяющаяся Стена Огня и резко сократившееся кольцо растительности встретились. Да, сгорали в прах отдельные ветки, сучья и листья, но безумная, как и её создатель, флора шла на костер такой плотной и переплетенной массой, что одномоментно полностью прогореть не могла. Я добавил Силы в Огненное Заклинание, но это действие не особо помогло — вскоре Магический Огонь погряз под кучей «сырого топлива», зачадил и, лишенный притока кислорода, окончательно погас.

Вот тут-то самое главное и началось: метнувшиеся к нам со всех сторон подвижные лианы, в одно мгновение плотно спеленали нас по рукам и ногам, так, что и совсем не продохнуть. Часть замкнутого круга раскрылась, и по образовавшемуся коридору, заложив руки за спину, к нам двинулся Сенька-Дуб, сияющий, как начищенный медный пятак.

— Ну, гости дорогие, — произнес он, явно наслаждаясь нашим беспомощным положением, — стоило так трепыхаться? Особенно тебе, старик? Подох бы себе спокойно, без мучений, как я и обещал.

— Бороться за свою жизнь стоит всегда! — прохрипел я, чувствуя нарастающее давления спеленавших меня лиан. Слабые старческие косточки уже потрескивали, грозя вот-вот лопнуть. — Даже если тебе и под сраку лет! — Я почувствовал, что во мне разгорается настоящий гнев к этому ухмыляющемуся ублюдку, решившего взять на себя функции Божественной Канцелярии — кому жить, а кому умереть. Сердце пошло «в разгон», а в груди запекло, как будто там раскачали маленький ядерный реактор. — А на твои сраные обещания, я клал с прибором! Западло перед такой гнидой унижаться!

— Ну-ка, подь сюды! — произнес Аверьяшка, хотя мог и не произносить это вслух.

Послушные его воле растения подтащили мою обездвиженную тушку к Хозяину, оторвав её от земли. Он подошел ко мне вплотную, выдернул финку из-за голенища сапога и посмотрел мне в глаза. — Хоть и не князек ты, старикан, но заговорил, прямо как они… — Он поднес острие финки к самому моему глазу и неожиданно запел:

— Эх яблочко, да с голубикою,

Подходи буржуй, глазик выколю,

Глазик выколю, другой останется,

Чтоб видал говно, кому кланяться [1]!

[1] Песня Шарикова из к\ф «Собачье сердце» по мотивам одноименной повести М. Булгакова. Ленфильм,1988 г. Реж. В. Бортко.

Но, твою ж, мать! Тут-то меня в очередной раз основательно и «порвало». Я опять истерически заржал: и от очередного чудовищного «совпадения» (сдается мне, что с этими совпадениями в этом мире что-то «нечисто»), и от опьянения нахлынувшей на меня чудовищной Силы. Аверьяшка даже испуганно отпрянул, когда меня неожиданно начало корчить и заворачивать в судорогах безумного смеха, позабыв, что только что хотел мне «глазик выколоть». Такой реакции он от меня явно не ожидал.

Пока я ржал, неведомая Энергия продолжала вливаться в меня, подобно полноводной реке. Первыми не выдержали держащие меня на весу ветки — они переломились, влажно хрустнув и брызнув по сторонам липким зеленым соком. Я упал, вроде бы, и не со столь большой высоты, но асфальт под моим телом основательно проломился, вздыбившись по сторонам, в форме воронки. Трещины разбежались по дорожному полотну, словно я на землю упала тяжелая чугунная чушка весом не в одну тонну. Да и сама земля под моими ногами начала ощутимо подрагивать. Я сделал шаг по направлению к изумленному душегубу. Асфальт с хрустом сломался под моим башмаком, словно подтаявший хрупкий лед, а землю тряхнуло куда основательнее, чем в первый раз.

— Взять его! — Взмахнув рукой, выкрикнул маньяк, но голосок его отчего-то дрогнул. Видимо, не ожидал от меня подобных достижений.

От атаковавшей меня стены стеблей, перекрывшей дорогу к отбежавшему подальше Аверьяшке, я отмахнулся походя, «прорубив» среди веток широкую просеку, оставляя за спиной лишь измочаленные ветки и кружащиеся в воздухе листья. На этот раз «злобная флора» ничего не могла со мной поделать — она разбивалась об мое, мерно шагающее тело, словно морская волна о скалистый береговой утес. Я надвигался на безумного утырка с неумолимость гусеничного бульдозера, сносящего все препятствия со своего пути. Аверьяшка, раскрыв рот, следил за моим приближением, застыв на месте, словно соляной столб. У него даже не хватило ума, чтобы свалить отсюда побыстрее — настолько было велико его изумление.

Остановившись прямо напротив старого душегуба, я схватил негодяя за шею и легко оторвал его тушку от земли. Я чувствовал, как под моими пальцами, что по крепости сейчас не уступали закаленному металлу, хрустят его шейные позвонки и лопается гортань.

«Не убиваемый, говорите? — злорадно подумал я, сжимая пальцы еще сильнее. — Вот сейчас мы это и проверим!»

— Ты… их… убъешь… — С трудом «продавил» через деформированное горло маньяк.

И тут я услышал истошный крик… И, не выпуская Аверьяшку из руки, обернулся. Жутко кричал Вревский, едва не раздавленный зачарованными растениями Сеньки-Дуба, сжимающими все сильнее и сильнее свои «любовные» объятия. Оснаб находился не в лучшем положении, но из его рта до сих пор не вырывалось ни звука. Он только покраснел от натуги, но продолжал терпеть. Не перестаю поражаться его выдержке!

— Осади, хорек! — требовательно произнес я, слегка приотпустив захват и встряхнув ублюдка как следует. — Освободи их!

— Хрена… тебе… лысого… старикан… — просипел Аверьяшка, пуча свои глазенки. — Они все равно… сдохнут сегодня!

Стоило мне ослабить нажим, как гребаный ботаник «отреставрировался»! Я даже почувствовал, как под моей ладонью восстанавливает форму раздавленная ранее гортань! Сука! Да он мне с моими, вновь приобретенными возможностями регенерации, сто очков форы даст! Да, черт возьми, патовая ситуация! Он сейчас уморит моих спутников, а я его так и не смогу, нахрен, раздавить! Нужно было срочно что решать… Что-то… что-то тупое, но действенное, способное вырубить душегуба хотя бы на несколько мгновений! И я решился, хотя точно не знал, сработает моя задумка или нет…

Практически без замаха, но зачерпнув достаточное количество немереной Святогоровой Силы, я швырнул Аверьяшку в сторону ближайшего дома. Не отслеживая его стремительный полет, который бесцельно пытались остановить среагировавшие на мой бросок шустрые кусты, я рванул на выручку командиру… Ну, и Вревскому, заодно. Ибо без этой мрази весь наш авантюрный план шел псу под хвост. До моего слуха донесся влажный «чпок», как будто разлетается от удара о землю наполненный водой гондон, сброшенный ради хохмы малолетками с десятого этажа. Не удержавшись, я обернулся — светлую побеленную стену украшала большая стекающая на землю кровавая клякса, а под стеной на травке шевелилась какая-то «каша» из разнокалиберных мясных кусков.

Не перестающий орать Вревский, выдал такую трель, что напрочь сорвал себе голос. Он захрипел и у него горлом пошла кровь. Могло статься так, что поломанными ребрами могло пробить легкое… Черт побери! Я не успевал! А ведь была надежда, что после «выключения» Аверьяшки, его «зеленка» ослабит хватку… Но она лишь усилила «объятия»! Я ломился, продираясь сквозь сопротивляющуюся моему продвижению растительность, как скоростной бегемот… Но я все равно не успевал! Не успевал спасти… Я рванулся на пределе всех своих сил и… время вокруг меня, словно бы остановилось! Замерло. Исчезли звуки, кусты престали мельтешить перед моими глазами и бросаться под ноги. Картинка окружающего мира стала статичной, словно на трехмерной фотографии. Я даже с шага сбился, едва не офигев от всего происходящего. И тут вдруг на меня «снизошло откровение» — я вспомнил, что со мной уже случалось такое. При нападении на меня НКВДешника в Силовой спецшколе мир точно так же замирал. В тот раз только это и помогло мне выжить. А теперь, видимо, поможет и моим компаньонам… По крайней мере, у меня появилась надежда.

Не снижая скорости, я подлетел к командиру и, практически не прилагая усилий, разодрал в клочья оплетающие его лианы. Осторожно опустив «деревянное» тело оснаба на землю, я проделал ту же операцию с ротмистром Вревским. После чего, закинул себе на плечи их неподвижные тела, похожие на застывших манекенов, и поспешил прочь от места «зеленого побоища». Асфальт продолжал трещать и ломаться под моими шагами, а ноги погружались в землю уже едва ли не по самую щиколотку.

Активные заросли остались где-то позади, когда время вернулось на круги своя одним стремительным толчком. Тела моих спутников «размякли» и обвисли на моих плечах. Я свернул за ближайший угол и осторожно положил их на землю.

— Хоттабыч… ты… — со свистом втянув воздух, просипел оснаб.

— Я, командир! — Моя рука легла ему на лоб, и я запустил Малый Диагностический Конструкт, единственное чему я сумел научиться в амбулатории профессора Виноградова. На большее моего сопутствующего Медицинского Дара просто не хватало. Но и то — хлеб! К моему величайшему облегчению, с командиром все было в порядке — немного помят, и только.

— Что… произошло? — хрипло поинтересовался он.

— Мне удалось вас выдернуть… — не вдаваясь в подробности, пояснил я, диагностируя состояние Вревского. Тот, похоже, слегка отключился. Однако и его состояние внушало надежду на спасение. Помят он оказался сильнее командира, но кости — целы, а важные органы — в порядке. — Петрович, отвесь ему хорошую пощечину, — попросил я командира. — Боюсь, что я сейчас ему башку одним ударом оторву…

Оснаб взглянул на мои ноги, продолжающие постепенно утопать в земле, словно в зыбучих песках и ощутил пока еще легкое подрагивание почвы.

— Получилось? Как тогда в Москве? — спросил он, наотмашь хлеща ротмистра по щекам.

— Получилось, — кивнул я. — Потом расскажу… — Замолчал я, когда Вревский распахнул слезящиеся глаза.

— Что?.. Где?.. — Испуганно заозирался он по сторонам.

— Когда, мля! — рявкну я. — Позже, ротмистр! Надо делать ноги! Срочно!

— Атойгах так и не появился? — Оснаб наконец пришел в форму.

— Нет! — Помотал я головой. — Похоже, что я его немного измотал…

— Что ты сделал? — не понял Петров. — Измотал Пожирателя Душ?

— Командир, клянусь — не специально… Так получилось…

— Потом! — отмахнулся Петр Петрович. — Сколько у нас времени?

— Не скажу, командир — эта сволота очень быстро восстанавливается!

— Ротмистр, идти можешь? — Командир пристально взглянул на Вревского.

— Смогу… наверное… — произнес предатель, поднимаясь на ноги. — Точно смогу… А чего это с ним? — Вревский наконец заметил, как я постоянно выдергиваю проваливающиеся ноги из земли.

— Господа, много текста! — Поторопил я бесцельно теряющих время аристократов.

— Точно! — согласился со мной оснаб. — Нам нужно срочно добраться до Силовика-Артефактора и снять наконец эти железки!

— Кого ждем? — поторопил я «приятелей», и вовремя.

— Ненавижу! — Донесся до нас громкий «обиженный» рев Аверьяшки, успевшего, по всей видимости, полностью восстановиться из «мясного фарша».

— Уже? — Я удивленно покачал головой. — А я надеялся на куда большее время…

— Где вы, твари?! — Продолжал бушевать маньяк, похоже, не нашедший нас на положенном месте. — Убью!!!

— Ты нас сначала поймай, психопат! — проворчал я, понимая, что игра на выживание еще не окончена.

На наше счастье, Артефактор еще был в своей конторке. Только нас и ждал — с остальным новоиспеченным контингентом Абакана он уже отработал. Тюремный Силовик без лишних вопросов ловко освободил командира и Вревского от надоевших украшений.

— Вот вы мне скажите, господа арестанты, — бурчал Артефактор, убирая снятые Блокираторы и инструменты в сейф, — что за херня у нас в последнее время происходит?

— Это вы о чем, уважаемый? — осторожно поинтересовался у специалиста оснаб.

— Да как же? — удивленно приподнял брови Артефактор. — Землю трясет по два раза на дню! Живем, как на вулкане!

— Ах, да, — понимающе кивнул командир, — но мы не местные — может, у вас всегда так?

— Какое там! — продолжал возмущаться специалист. — Раньше все спокойно было!

Я благоразумно не стал заходить внутрь, а остался на улице возле открытых настежь дверей — погодка нынче выдалась на редкость душная. А о массовом применении кондиционеров в эти времена никто даже и слыхом не слыхивал. Все охлаждались, как могли: двери и окна нараспашку — вот тебе и сквозняковый кондиционер. Помимо прочего, я шарил глазами по сторонам в поисках проявлений аномально злобной и через чур подвижной растительности. Ведь Аверьяшка-то про нас не забыл — ищет со всем прилежанием, засранец этакий!

И я не ошибся, вскоре из-за ближайшего угла «вынырнул» одинокий и «робкий» росток. За ним еще один. И еще, и еще…

— Братва, атас! — крикнул я в открытую дверь. — Этот маньяк нас обнаружил!

— Еще бы он нас не нашел, — произнес оснаб, потирая натертые браслетами запястья. — Артефактор в городе только один. Но и мы сейчас совсем в другом положении! — И он недобро так ухмыльнулся, направляясь к выходу.

Через минуту улица, на которой располагалась контора тюремного Артефактора, была запружена массой «зеленых насаждений». А еще через мгновение на середину дороги вырулил огромный «клубок» лиан, на котором, словно индийский набоб на слоне, величаво восседал Аверьяшка Сухарькин.

— Смыться хотели, петушары гамбургские?! — Завидев мою фигуру, одиноко подпирающую стену рядом со входом в контру Артефактора, довольно выкрикнул душегуб. — Думал, об стену меня можно просто так размазать, словно таракана, старая ты дриста? — направляясь в мою сторону, продолжал надрываться маньяк. — Обосрался, деда? Сенька-Дуб фартовый! Хера меня начисто сделаешь [1]! Не родился еще на Руси такой мокрушник [2]! Кишка у вас у всех на меня тонка!

[1] Сделать начисто — убить (уголовный жаргон).

[2] Мокрушник — убийца (уголовный жаргон).

— Слышь, Аверьян? — окликнул душегуба оснаб, появляясь на улице. — И нахрена тебе все это нужно?

— А-а-а… Снял-таки Блокираторы, ваши аристократические сиятельства? — Подметил Сухарькин отсутствие украшений на руках и шее оснаба.

— Ну, так натирают. — Спокойно пожал плечами оснаб, не проявляя внешней агрессии.

Но я чувствовал, как постепенно сжимается пружина его могучего Дара, чтобы выстрелить в нужный момент. И, собравшись, командир нанес резкий удар Метальным Конструктом ошеломляющей мощности, способным, наверное «вышибить мозги» не только у одного Аверьяшки, а у целого полка противника. Я прекрасно «видел», как яркая Силовая волна ударила душегуба прямо в голову… И как потом бессильно стекла, не причинив уроду ни малейшего неудобства, не говоря уже об ущербе.

— Что, схавал, отец родной? — Просиял маньяк, выпятив грудь колесом. — Жри, не обляпайся? Подлый Аверьяшка тоже без дела все эти годы штаны не протирал! — Продолжал ликовать душегуб, сумевши каким-то чудесным способом превозмочь чудовищную Ментальную атаку Петрова.

На командира было страшно смотреть — он даже посерел лицом, то ли от переутомления, вложив почти все свои Силы в этот удар, то ли от растраты Жизненной Энергии, то ли от ощутимого щелчка по носу… Не знаю, что на него могло подействовать сильнее.

— А зачем же тогда… — явно «потерявшись», произнес Петр Петрович. — С браслетами… — Да, в таком удрученном состоянии я его никогда не видел.

— А шоб было́! — презрительно заржал Аверьяшка. — Новую защиту не на ком было проверить! Местные Мозголомишки — так, шелупонь, грязь под ногтями! А она, вона — даже твой удар играючи выдержала!

Пока оснаб с Аверьяшкой мерились Силами, на улицу неторопливо выбрался Артефактор. Видать, тоже любопытство взыграло — чего там за нездоровая суета? А из-за его широкой спины за событиями осторожно наблюдал ротмистр Вревский, резонно полагая, что маньяк не решиться нанести вред ценному тюремному специалисту. Поэтому и использовал Артефактора вместо живого щита.

— А теперь приготовьтесь, наконец, сдохнуть! — пафосно заявил Аверьяшка, а его гребаные растения, не проявлявшие откровенной агрессии во время разговора, стремительно заскользили в нашем направлении.

— А ну стоять! — В наше противостояние, наконец-то, вмешалась третья сторона. Я обернулся — с противоположного Аверьяшке направления к нам приближался, позвякивая многочисленными бубенцами, пришитыми на шаманский костюм, сам Пожиратель Душ. В руках Великий Черный Шаман сжимал бубен с колотушкой, отбивая едва слышимый ритм. — По праву законного Хозяина Абакана приказываю отпустить Силу и не рыпаться! — во всеуслышание объявил хам Атойгах. — За нарушение режима содержания все участвующие будут наказаны, согласно установлен…

— Слышь, Атойгах! — непочтительно перебил Великого Черного Шамана душегубец.

— Хам Атойгах! — Привычно поправил заключенного Хозяин.

— Да иди ты на уй, шкура барабанная! — Чердак у Аверьяшки, похоже, действительно снесло далеко и надолго, поскольку он картинно взмахнув рукой, вальяжно распорядился:

— Ату его!

И зеленая растительная масса на всех парах рванула к опешившему от неожиданности Пожирателю Душ. Но, к чести Атойгаха, он быстро вышел из ступора и споро застучал колотухой по туго натянутой коже, что-то гортанно напевая. Небо потемнело в один момент. Нет, на самом деле оно осталось таким же, но своим «вторым» зрением я видел, как над Аверьяшкой сгущаются тучи из сотен, тысяч, а может быть и миллионов прожорливых Духов. С каждым ударом бубна витающая над головой маньяка трепещущая Тамга-печать тускнела, пока не пропала совсем. И вот тогда вся эта прорва «нечистых» Тёсь, накинулась всем скопом на безумного душегубца.

— Так тебе, сука! — Злорадостно потер я ладони. — Давайте, ребятки, обглодайте его «до костей»!

Лианы, стремительно летевшие скопом в сторону Атойгаха, неожиданно разделились и рассыпались по сторонам. Они разбежались по тротуарам, достигали ближайших домов и стремительно ввинчивались в двери, окна и в любые щели. Поначалу я совсем не догнал, для чего все это нужно — и сломал несколько особо активных ростков прыгнувших в нашу с оснабом сторону. Благо из «режима Святогор» я еще не выпал! Но, когда несколько ростков, пробив с налета грудь Артефактора, пустили в его теле корни — все стало на свои места. Несчастный дядька забился в судорогах, а по длинному стеблю лианы к Аверьяшке потекла какая-то желтоватая Энергетическая субстанция. Бьющийся в судорогах мужик старел на глазах, постепенно «усыхая».

— Не может быть… — Воскликнул потрясенный командир. — Стебли работают, как чудовищный живой Пранотрансфузер!

Из близлежащих домов до нас доносились крики боли и отчаяния — лианы добрались до своих беспомощных жертв, которые снабдят их безумного повелителя потоком Живительной Энергии, которую тот стремительо терял в жестокой схватке с Духами Атойгаха.

— Так вот, как он надеется выжить в этой «эпической» битве! — наконец-то дошло до меня.

— И у него может это реально получиться… — согласился оснаб.

Тем временем стебли, летящие по дороге на всех парах, добрались и до Атойгаха, увлеченно что-то наяривающего на своем бубне. Они без какого-либо промедления накинулись на беснующегося Шамана и тут же рассыпались в прах, который развеял поднявшийся ветер. Во время их нападения фигура Атойгаха на мгновение окуталась черной дымкой, в очертании которой мне удалось разглядеть старого знакомца — Крылатого Змея — Духа-Защитника Пожирателя Душ. А Хозяин Абакана, оказывается, тоже не пальцем деланный — вон, как лихо отбил атаку.

Остатки лиан немного отползли назад, «перегруппировались», выпустив новую порцию зеленых ростков, и вновь повторили попытку. И вновь Атойгах, вернее, его Дух-Защитник, оказался на высоте — произведя насильственную «обрезку» зеленой массы.

— Есть! Твою мать! Есть! — неожиданно воскликнул Вревский, так и не вышедший на свежий воздух из конторы Артефактора.

— Сбрендил от страха? — поинтересовался я у оснаба, также с интересоб наблюдающего за разворачивающимся сражением.

— Непохоже… — оценив состояние ротмистра, схватившегося руками за голову, произнес он.

— Господа! — радостно заявил Вревский, распахнув глаза. — Мой Дар вернулся! — Надо же, а то мы не знали. — И со мной сразу же связался агент, отвечающий за нашу доставку в Рей…

— Тихо! — Стремительно прикрыл ему рот рукой оснаб. — Наши действия?

— Ему удалось подобраться почти под стены Абакана! — возбужденно зашептал ротмистр. — В округе почти не осталось Духов…

— Понятно, вон они все! — Я указал на Аверьяшку, почти «потерявшегося» в черноте облепивших его Тёсь. Видимо, Атойгаху пришлось призвать всех своих «Хан Сирий», но до сих пор еще неясно, кто возьмет верх?

— Лучшего случая может больше и не подвернуться! — Заявил ротмистр, и в этот раз мы с ним единогласно согласились.

— Валим, командир? — Уточнил я ради проформы. — Стену я вынесу на раз!

— Валим! — кивнул оснаб. — С какой стороны нас ожидают?

Наше бегство по вымершему в одночасье городу, заполоненному многочисленными зелеными порождениями Аверьяшки, было похоже на какую-то страшную сказку. Абакан в сгущающихся ночных сумерках стал похож на поглощенный джунглями затерянный камбоджийский Ангкор, во время посещения его натуралистом Анри Муо в 1861-ом году. Похоже, что Абакан в чем-то повторил его судьбу, обезлюдев, практически в один миг: на своем пути мы встречали лишь «обглоданные» растениями мертвые тела, начисто лишенные Праны. Такого «геноцида» Абакан еще не переживал на своем веку. Это было жутко, мерзко и печально. Благодаря моим обострившимся чувствам, спонтанному «торможению» времени и непомерной Силе, от нападающих на нас лиан удавалось обиваться.

Добравшись до нужному места у городской стены, я просто разбежался (насколько смог из-за ног, погружающихся все в время в почву и ощутимым потряхиванием земли) и проломил настоящий «тоннель» в толстой кирпичной кладке.

— Вырвались, наконец! — Воскликнул Вревский, очутившись на воле.

— Рано радуешься, барон! — осадил го оснаб. — Где твоя зондеркоманда?

— Туда! — Махнул рукой в непроглядную темень ночного леса Вревский. — Бежим…

— Подожди… — остановил я рвущегося «сделать ноги» Вревского. — Командир, ты можешь определить, где сейчас находится Арыхпай? И выжил ли он?

— Могу. — Кивнул оснаб, не задавая лишних вопросов. — В живых почти никого не осталось… — Он прикрыл глаза и сосредоточился, раскидывая Ментальную Сеть. — Он все еще жив, — сообщил командир через некоторое время. — И он — в дедовской башне на Сосновом острове…

— Спасибо, командир! — поблагодарил я Петрова, а после грешную землю Абакана тряхнуло с чудовищной силой.

ЭПИЛОГ

Взбудораженный нарком внутренних дел СССР товарищ Берия, прорвался в кабинет Сталина, невзирая на все возражения Поскребышева, едва ли грудью вставшего на защиту дверей кабинета Вождя. Сталин, так и не уехавший домой, и всю ночь просидевший за работой, успел вздремнуть не больше пары часов. Разбуженный перепалкой за дверьми, он с трудом разлепил набрякшие веки, стремящиеся закрыть слезящиеся глаза, в каждый из которых, как будто по ложке соли насыпали. Не вставая, он нашарил рукой сапоги, которые скинул перед диваном, и, по-старчески кряхтя, поднял с жесткой лежанки задеревеневшую спину. Шею, от долгой работы за документами, тоже ломило неимоверно, постреливая в затылок. Вождь взял себя в руки и, стиснув зубы, наклонился, чтобы натянуть сапоги. Ноги за ночь распухли и едва вошли в узкие голенища. Он натягивал второй сапог, когда в кабинет все-таки прорвался возбужденный Берия.

— Товарищ Сталин, — виновато произнес появившийся за его спиной Александр Николаевич, — ничего не смог поделать…

Сталин махнул секретарю рукой — мол, сам разберусь, и Поскребышев послушно скрылся за дверью.

— Лаврэнтий, — хриплым спросонья голосом произнес Иосиф Виссарионович, — что у тэбя за спешка такой? Нэхороший, ты человэк, товарищ Берия! — Кавказский акцент уроженца Тифлисской губернии проявился во всей своей красе.

— Товарищ Сталин, — виновато, но вместе с тем напористо, выпалил Берия, — вы сегодняшние сводки не просматривали?

— С какого фронта? — Уточнил Вождь, разминая пальцами затекшую шею — жесткий кабинетный диван, на котором он прикорнул, не способствовал лечебному сну.

— Нет, не с фронтов! — Берия без разрешения опустился на один из стульев, стоявших рядом с диваном, и протянул Вождю большой распечатанный конверт. — Только что доставили самолетом…

— И? — Иосиф Виссарионович принял конверт и вынул из него стопку фотографий, сделанных, по всей видимости, из самолета. Черно-белые снимки запечатлели огромный и глубокий каньон, в который низвергался блистающий в солнечных лучах водопад. На самом краю каньона каким-то чудом высилась слегка покосившаяся высокая каменная башня, показавшаяся Сталину смутно знакомой.

— Абакан разрушен, товарищ Сталин! — коротко доложил Берия.

— Так это «Великий конец Хоргыза»? — с изумлением воскликнул он, поднося фотографию поближе к глазам. — То-то я его сразу не признал, хотя увидел что-то знакомое.

— Тектонический разлом полностью «поглотил» город, — произнес Лаврентий Павлович. — Не выжила ни одна живая душа, за исключением младшего сына Атойгаха — Арыхпая. Он как раз находился в тот момент в башне, а она уцелела каким-то чудом!

— Силен Хоттабыч… — продолжая разглядывать фотографии, задумчиво произнес Вождь. — Чудовищно силен… Теперь ты понимаешь, Лаврентий, отчего я согласился на эту авантюру с внедрением? Ведь не собирался он Абакан… того… А теперь нет Абакана…

— Понимаю, товарищ Сталин, — ответил Берия. — Пусть лучше у фрицев… того…

— Пусть лучше у фрицев… — Улыбнулся в усы Иосиф Виссарионович, его настроение стремительно повышалось. — Что с нашими диверсантами?

— Наши наблюдатели скрытно сопровождали немецкую группу эвакуации до самого Абакана. Контакт состоялся…

— И где они теперь?

— Диверсанты воспользовались какой-то секретной разработкой, чтобы покинуть нашу территорию, — доложил Берия. — По заключению наших спецов, это — Пространственный Силовой Портал.

— Что? Портал? — воскликнул Сталин. — Ты думаешь, что фрицам удалось разработать подобный Конструкт?

— Думаю, что это так, товарищ Сталин, — отчеканил Берия. — Других вариантов нет!

— Вот что, Лаврентий, напрягай наших конструкторов, чтобы у них жопа дымилась! Если немцы смогли, отчего мы до сих пор буксуем?

— Так точно, товарищ Сталин! Займусь лично!

— И вот еще что, Лаврентий, — Сталин задумчиво потеребил седой ус, — окажи всестороннюю поддержку товарищу Арыхпаю. Думаю, что Абакан нужно восстановить в кратчайшие сроки…

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

Друзья, вот и подошли к концу приключения «Узника Абакана». Пусть и до намеченной цели еще далеко

но третий шажок уже сделан, кому интересно — поехали дальше:

«Позывной Хоттабыч#3» https://author.today/reader/206138/1842712

И традиционно не забывайте держать автора «в тонусе» своими комментариями, лайками и покупками. Спасибо вам! Вы лучшие!