Шемякину бомбарду разорвало на третьем выстреле.

Грохнуло так, что заблажил не только внутренний Васенька, но и старые, опытные вои с испугом присели и клали крестные знамения, глядя на летящие над шатрами головни и столб огня над бывшей позицией.

Стоило пороховому дыму развеяться, как я вскочил в седло и помчался к месту взрыва — выжил ли кто из пушкарей? Увиденное оправдывало самые мрачные ожидания: разорванные железные обручи и полосы густо усеивали окрестности, в наполовину разметанном частоколе торчало нечто, некогда бывшее дулом, вокруг горела трава и не было людей.

Совсем.

Ни одного человека из тех тридцати двух, что приставлены к бомбарде.

Даже ни кусочка.

Ошеломленно оглядывая воронку и куски разбитого вдребезги дубового основания, на котором покоилась князь-пушка, я пытался сообразить, как вышло, что вокруг нет ни тел, ни оторванной ноги, ничегошеньки? Органика испарилась при взрыве? Но где тогда остатки оружия и прочего железа, коим обвешаны пушкари?

Пока я изображал Джона Траволту и морщился от кислой вони, легкий ветерок сдул дым в сторону, а из щелей и овражков понемногу полезли наружу пришибленные люди и боязливо, по шажочку, двинулись к месту катастрофы.

И тут из земли высунулась рука.

Обычная такая человеческая рука, только предельно грязная.

Она ощупала пространство вокруг себя и уперлась во вроде бы твердое. Супесь вздрогнула и подалась, разваливаясь на комки.

Зомби, простигосподи…

Мои рынды кто вцепился в сабли и бердыши, кто шептал молитвы, кто попятился.

Грунт осыпался и явил нам Збынека из Нимбурка, флагманского артиллериста Московского княжества.

Вытряхая землю из волос и одежды, он поднялся сперва на четвереньки, помотал головой, затем с кряхтеньем уперся в колено и воздел себя на ноги. Оглядел орудийную площадку, заторможенно перекрестился и, бормоча не то молитвы, не то ругательства, попытался отойти в сторону.

Его повело и, кабы не Васька Образец, Збынек рухнул обратно на землю, Добрынский-младший подхватил пушкаря под мышки и со всем бережением усадил на траву. Вернее, на гарь, оставшуюся от травы.

Да, нефиговый порох Дима спроворил. Надо будет срочно объявить, чтобы заряды уменьшили.

Я подал Ваське баклажку с водкой, он приложил ее к губам Збынека. Чех гулко глотнул, закашлялся, но при попытке Васьки убрать руку вцепился в емкость и сделал еще пару глотков.

— Если здесь так, то страшно подумать, что в Казан содеяло, — то ли шутя, то ли серьезно проговорил Улу-Мухаммед, подъехавший со своими нукерами посмотреть на последствия.

Его орда держала южную сторону осады, вправо от главных ворот города.

К моему удивлению, нынешняя Казань стояла вовсе не на берегу Волги, но хотя бы на той речке да на Казанке, только сильно вглубь, примерно в дне пути, от великой и пока еще не очень русской реки. А в ожидаемом месте, там где была столица Татарстана в моем XXI веке, выше слияния с Камой, торчала даже не крепость, а деревянный замок местного бека.

Впрочем, стена и этой Казани тоже деревянная.

Точно такая же, к какой я привык — дубовые городни под крытыми лемехами острыми крышами и набитые землей клети-прясла между ними. И потому безвременно погибшая бомбарда даже двумя выстрелами свою задачу выполнила на отличненько — первое ядро снесло верхушку правой воротной башни, второе ударило в стену и проделало немалую дырищу.

В городе засел местный князь или эмир, хрен поймешь, которого татары звали Али-бей, а русские Лебедий. Несмотря на средненькие стены, взять город оказалось весьма непросто: его поставили на высоком холме над полноводной Казанкой и насыпали немаленькие валы, так что башни и прясла лишь добавляли защиты.

Збынек шумно выдохнул и еще раз огляделся более осмысленным взором. Не иначе, пришел в разум.

— Все целы? — спросил я пушкаря.

— Цо? Неслышим… — потряс он головой, поковырял грязным пальцем в ухе и снова спросил:

— Ась?

— Целы все? — уже громче повторил я.

— А, ныне, глядам…

Он неуклюже поднялся и побрел к собравшимся, сзывая их хриплыми возгласами и движением рук. Из толпенки выбирались и мужики в домотканом и зелейные мастера в сукне, и даже парочка сынов боярских в бронях.

Збынек пересчитал их, сбился, плюнул, начал по новой, но только после третьей попытки просиял и вернулся ко мне:

— Всихни живе! В прикопах се сховавали!

— Добре. А сам-то где был?

— Был где… на указ великого князя пожистку делал фитилем в три сажени, стойно из прикопа, — он показал на ту ямку, из которой и выбрался ранее.

Обалдеть. Техника безопасности в действии — я сразу приказал никаких пальников не юзать, поджигать по шнуру издалека, а расчету перед выстрелом сидеть в отрытых поодаль канавках, ибо опасался именно такого развития событий. Не зря, выходит, опасался, и не зря троих подручных Збынека выпорол, когда они удумали стрелять по старинке.

— В ушах шумит? Голова кружится? Блевать не тянет?

Збынек замер и прислушался к организму.

— Яко не… — чех выдохнул и размашисто перекрестился. — Свят наш Бог!

— Иди, полежи в тенечке, тут без тебя разберутся.

Вокруг уже распоряжался Кассиодор — мужики тащили новые бревна для частокола, а подъехавший Шемяка отозвал Морейца в сторону:

— Строй еще три таких же частокола под бомбарды.

Грек задал естественный вопрос:

— Зачем, княже? У нас нет больше бомбард.

Он говорил гораздо чище Збынека, наверное оттого, что язык ему пришлось учить серьезно, а не полагаться на близость и понятность старорусского и старочешского.

— Бомбард нет, но ты представь, что есть, — улыбнулся Дима.

— Не уразумею…

— Ну вот если у нас есть три бомбарды, ты бы их как поставил?

— Хм… здесь, там и во-он там.

— Вот и ставь, и делай так, чтобы Али-бей это увидел и решил, что к нам бомбарды еще подвезут.

— А-а-а! — расцвел механик. — Стратиотико техназма![1]

— Она, родимая.

Дожди зарядили еще в мае, да так и шли почти все лето, отчего царевич Касим и его татары, посаженные в Мещере, крутили носами. Приходилось ездить, заниматься обустройством, объяснять, что год худой — места там низменные, и если на Москве дороги просто раскисали, то вокруг Городца превращались в топкое грязевое болото.

Вот такой вот скверный климат. Мало того, что зимой лютая холодрыга, так еще и каждое второе лето — натуральная осень. Вот зачем Господь поселил нас на этой равнине? Чем было бы хуже, если бы мы жили в теплом Таиланде или, на худой конец, во Франции? Я так иногда ныл про себя, но внутри твердо знал — поселись мы где в другом месте, вышел бы из нас какой другой народ, а не русские. Превозмогание есть наша национальная основа, так что нечего нюнится, у печки просушимся.

А вот рожь терпеть не будет, плохо она созревала и мокла на полях, да и на огородах воды набиралось преизлиха. От изобилия влаги овощи гнили прямо на корню или перли в болезненный рост, закручивая веера листьев и рассыпая плоды водянистые вместо крепких и тугих. Соберешь — так тут же прорастет или сгниет. Даже яблони, давшие в прошлый год невиданный урожай, ныне стояли почти без плодов. Маша жаловалась, что мало капусты, репы, редьки, репчатого лука, зато зеленого — хоть завались.

Она с головой нырнула в хозяйственные заботы, стараясь создать надежный запас на зиму вовсе не потому, что не доверяла своим помощникам и помощницам, порядок у не был ого-го, не забалуешь, а от тоски по преставившейся бабушке, жене Владимира Храброго Елене Ольгердовне.

Вот тоже судьба — родилась в Вильне одной из двадцати с лишним детей великого Ольгерда, замуж отдали в Серпухов, родня осталась в Литве и Твери, прожила немалые по здешним меркам восемьдесят лет, похоронила всех своих детей, большую часть коих унес чумной мор десять с лишним лет назад… Успела многое передать Маше, а в последние дни, почуяв приближение смерти, постриглась в монахини и умерла, как инокиня Евпраксия.

А я мотался в Мещеру, Владимир, Муром, Городец и прочие места, и там мелькнуло название речки Выксы. Ну я и вспомнил, как к нам в банк приезжали представители из одноименного города, вернее, от тамошнего металлургического завода за кредитом, как они гордились древностью завода, основанного аж в середине XVIII века. И что-то я не думаю, что в те годы им руду возили из Курска или там с Урала. А раз так, то вокруг должно хватать местного сырья и его надо бы поискать.

Расположение покамест не ахти, южный берег Оки, совсем рядом, по Мокше, живет не всегда мирная мордва, но если руды много, нужно будет браться. Коли не упустим Казань, мордва никуда не денется. Надо только наших попов накрутить, чтобы крещением занимались не слишком истово, без фанатизма. То есть чтобы не принуждали, а соблазняли в православие любовью и лаской. Добрым, так сказать, словом, а на крайний случай у нас и пистолетик имеется.

В один из редких дней оказавшись в Москве (блин, да я все княжение куда-то скачу или еду!) озадачил моих книжников Никулу и Феофана написать обширную справку по всем известным странам. А то отроков Андрониковой школы пора истории с географией учить, а мы только ближайших соседей знаем. Пермяков, чудь, свеев, ливонцев, ливтинов с поляками да татар. Ну еще греков с фрягами, то есть только тех, с кем напрямую контачили. А что дальше — мрак и неизвестность, аримаспы, псоглавцы и прочие немцы с хоббитами.

Вот под это дело мое министерство науки и образования сообщило мне, что некий инок владеет незнамо как доставшейся ему картой обитаемого мира. Я немедля велел монаха сыскать, а сыскав — представить. Что и было исполнено под новый, 6947-й, год, то есть к сентябрю 1438-го.

Двери распахнулись, и вошел черный тул размером с хороший бочонок. Он шатко и валко прошлепал ногами в кожаных поршнях на самую середку палаты, вздохнул и опустился на пол, открыв нашим взглядам истинного владельца ног, сухопарого монашка в домотканой рясе.

Инок еще раз облегченно выдохнул, а затем освободившейся от ноши рукой немедля перекрестился на образа, буквально вминая щепоть в лоб и тело. Затем застенчиво улыбнулся и заправил редкие седые пряди под скуфейку.

— Вот, — сообщил он нам проникновенно, — чертеж всего Мира Господня, священным откровением даденный!

Я отложил вощаную табличку с записями и сделал приглашающий жест рукой. Монашек засуетился, с с трудом скрутил туго сидевшую крышку футляра и бережно вынул сверток.

Через минуту, ползая на четвереньках, он раскатал полотнище пергамента невероятных размеров — примерно два на два метра. Я обалдело прикинул, с какого же слона содрали эдакую шкуру, прежде чем понял, что она сшита из отдельных листов.

Это была карта.

Очень странная и сильно средневековая — ее очертания никак не желали совпадать с моими представлениями о географии материков. Мало-помалу я сообразил, что север на карте внизу, что странные выступы это береговая линия, на которой я с трудом опознал квадратную Малую Азию, треугольную Испанию, круглую Англию… Изображенное старательной рукой неизвестного картографа Черное море щеголяло полным отсутствием Крыма, а вдвое большее Каспийское, наоборот, обзавелось четырьмя безымянными островами немалого размера.

Да, полна чудес могучая природа… Никогда не слышал о том, что карты такого размера и качества водились на Руси. Впрочем, у нас за века войн да и просто пожаров столько сгорело, сгнило или погибло — не сосчитать. Может, в некоем монастыре просто порезали этот циклопический пергамент на страницы, соскоблили чертеж, и написали поверх новую книгу, вот и не дожил до моего времени уникальный артефакт.

— Аще прочие страны у Океана лежат, откуда до края света рукой подать! — возгласил монашек с полу, расправляя края карты. — Господь же Бог Вседержитель Русь Святую в средоточие мироздания поместил!

Я с любопытством рассматривал творение, скорее всего, араба — уж больно подробно карта показывала Ближний Восток и вообще страны ислама. Но надписи сделаны кириллицей, правда, поверх затертых латинских, кое где забытых или проглядывавших сквозь новый текст. Я нашел Киев, Новгород, Колывань на берегу Балтики и даже Самарху, но решить, Самара это или Самарканд, не смог, уж слишком вольно располагал объекты автор. Вильно же, Москва и Владимир отсутствовали.

Монашек тем временем воздел себя на ноги и продолжал:

— То знамение есть, что из Руси, между немцы и татары сущей, свет христианства на иные языцы изольется!

— Это как же? — не удержался я.

— Созиждить киновию[2] великую в Нижнем Новгороде и подвижниками истовыми населить! — глаза монашка загорелись, седые пряди снова полезли наружу. — Числом не менее тьмы, сиречь десяти тысяч! Оной обители льготу дать, дабы завела корабли дюжие в числе великом!

— Зачем? — с веселым любопытством спросил Никула.

— До моря Хвалынского спуститься и дале в Океан! — монашка, судя по всему, не смущало, что карта не показывала никаких выходов из Каспия в другие моря. — Монасям татар крестом и мечом в истинную веру обращать!

Однако, размах. Тут и войско в три тыщи замучаешься собирать, а ему сразу духовно-воинский орден в десять тысяч подавай!

— Что, всех обращать? — иронию Феофана можно было хлебать ложками.

— Всех! — решительно ответил монашек и поскакал вокруг карты, тыкая пальцем в нарисованное. — Обители вниз по Волге и по брегам моря ставить, до Персии и индийской страны, и святой крест водружать!

Речь его все убыстрялась:

— Тамошних татар, мунгалов и парсов обратить! — он сигал от края к краю карты и решительно разворачивал картину вселенского православия.

— Через Тферь и Плесков на немцы ливонские обратится! Новгород в корысти погрязший минуя! И тамо же новые обители ставить!

— Гм. А ты уверен, что ливонцы примут православие? — спросил я, еле сдерживая смех.

Монашек словно взорвался, патлы его вздыбились и, кажется, слегка приподняли скуфейку:

— Коли мы турцев и парсов к свету истинной веры с Божьей помощью направим, во всем христианском мире воссияем! Всякой за честь к нам на поклон прийти почтет! Для чего новообращенных христиан из индейской и персидской земли с собой в земли немцы и чуди и свеев привезть!

Остапа, что называется, несло, Никула уже давно исполнял фейспалм, давясь от смеха, Феофан же прикрылся аналоем с разложенной на нем книгой и оттуда подвывал — тихо, но явственно. Бьюсь об заклад, оба наверняка проклинали момент, когда им пришла в голову мысль представить монашка князю.

— Тамо, когда осильнеем, на юг и вдоль моря Черного путем святого апостола Андрея в древнюю Таврику, откуда помощь василевсам подать и над Святой Софией крест укрепить! И безбожных агарян, Царьград утесняющих, под омофор вселенского патриарха вернуть, купно с Болгарией и Сербией! Православный крест над Святым Иерусалимом вознести! Гроб Господень освободить и тем еретических латинян и папежников попрать!

У меня уже темнело в глазах и горчило во рту, а монашек тараторил, как заведенный, словно заранее написал и отрепетировал речь и теперь выдавал ее, перескакивая с одного на другое и разворачивая перед слушателями эмоциональную картину торжества православия. Иоанн Златоуст, прости, Господи…

— Идти за Камень! — вещал проклятый инок, — Тохтамышев улус крестить, до царства пресвитера Иоанна досягнуть и дале нести слово Божие в Чинскую страну и Китай! Силян-остров[3]…

Но тут, пошатываясь, я шагнул в сторону и плюхнулся на лавку:

— Как звать-то тебя, отче?

Монашек, перебитый на середине тирады вздрогнул, обвел палату ошалевшим взглядом, словно возвращаясь из транса, и с поклоном сообщил:

— В постриге брат Амфилохий.

А Никула добавил:

— Глуздырь Окаянный, во святом крещении Кондрат, с нижегородского посада…

Сил хватило только на то, чтобы махнуть в сторону двери:

— Ступай…

Монашек дернулся было собрать карту, но рынды, угадав мое состояние, уже подхватили его под локотки и вынесли в передние сени.

Часы Лазаря дважды отбили четверти, прежде чем мы проржались.

— Юрод, — тонко стонал в углу Феофан.

— Уморил, краснобай языкастый, — вытирал слезы Никула.

— Чертеж сберечь, — вот хрен я кому такое сокровище отдам, — монашка в Пермскую епархию, на покаяние, пусть там язычников крестит, узнает, каково на деле. Ох, Чинская страна, Силян-остров…

Книжники хрюкнули, но таки нашли в себе силы продолжить наши высокоученые занятия, хоть и не сразу. Пришлось затребовать умывальные кувшин, таз и полотенце, дабы привести себя в порядок.

— О прошлом годе, как кесарь Жигмонт[4] помер, — размеренно заговорил Феофан, — корону Венгрии, Германии и Чехии унаследовал Альбрехт из рода Габсбургов….

О, знакомая фамилия!

— Оный Альбрехт таборитов чешских под горой, Синаем именуемой, разбил и вождя их, Ивана Рогача, до Праги привезя, лютой смертью казнил.

— То мне ведомо, и что латиняне гуситов преследуют, тоже — людишки оттуда к нам бегут и бегут, не убоясь замятней в Польше и Литве.

Там, как Дима Ягайлу на ноль помножил, шла непрерывная склока — у литвина остались только несовершеннолетние наследники, к тому же, они не имели кровного родства с древней династией Пястов. А вот Земовит Равский как раз из мазовецкой линии Пястов и происходил — ну чем не король? Фридрих Бранденбургский тоже неплох, тем более он, будучи женихом Ягайловой дочки, десять лет прожил в Польше и стал вполне «своим». Короче, там вопрос престолонаследия потихоньку скатывался к гражданской войне. Глядишь, и мы чего в этой мутной воде выловим.

— Вы, отцы, о дальних странах обещались. Давайте посолонь, с восхода начнем.

Никодим просмотрел вощаницы, выбрал одну:

— В далекой империи Мин, что в Чинской стра…

Мы с трудом подавили рвущиеся наружу смешки.

— Ох… прости, Господи, нас грешных… сменился император. Его повелением столица перенесена в Канбалык, ныне именуемый Бейпин и там Пурпурный Запретный город построен. Град сей чуден — дороги золотыми кирпичами мощены, а дома печей не имеют…

Ну, насчет «золотых кирпичей» наверняка привирают, не помню такого в Запретном городе, там даже здоровенные чугунные котлы, некогда позолоченные, ободрали в ходе японских, гражданских и бог весть еще каких войн. А так-то ханьцы в своем стиле — громадный комплекс, ров шириной метров пятьдесят, стена, ворота, за ними прудики, садики, сотни зданий, перетекающие один в другой дворы, нигде ничего похожего не видел.

А вот печи да, там нечто вроде «теплых полов» устроено. У китайцев ныне на диво хорошо с технологиями, вот бы до них добраться… но туда как до Пекина раком. Впрочем, почему «как»? Именно что до Пекина и даже трудней, чем на карачках ползти.

— Темир-Аксакову державу с Чагадаем, Хорусаном, Голустаном, Ширасом и Синей Ордой после большой замятни сыновья и внуки поделили, в Хорусане сел сын Железного Хромца Шарух, в Саморхийской земле оного Шаруха сын Улубий.

Так. Ну про Тамерлана я малость знаю и получается, что в Самарканде ныне сидит сам Угугбек. И вокруг него должна быть куча ученых.

— Оный Улубий звездочетство превыше дел правления любит и каждый день на небо по многу часов смотрит.

Точно, он самый. Помню, рассказывали про его медресе — чисто университет. Астрономы, математики и прочий научный люд. Интересно, наша «персидская экспедиция» туда доберется? И сможет ли чего выцарапать?

— От тех занятий книгу составил, в коей более тысячи звезд описал и каждой место на небе указал.

Дальше мне рассказали про неведомого царя Абулкара, что кочует от Урала до Балхаша и от Арала до Тобола с ордой узбеков. Хм… у меня были несколько иные представления о том, где живут узбеки… Хотя за шестьсот лет кочевники могли сколько раз переместится.

— В стране Мисюр Барсбей-салтан умер…

Страна Мисюр, она же Миср, это у нас Египет. Правят там некие Буржиты, владеют не только Египтом, но и Кипр подчинили, и Киликию, откуда пришлось армянскому католикосу, коего книжники мои именовали патриархом, переезжать обратно в Эчмиадзин.

Стоило только помянуть неправославную христианскую церковь, как Никула и Феофан скатились в догматические дебри, пытаясь втолковать мне, чем отличаются диафизиты от миафизитов, и все вместе от монофизитов. Чудны дела твои, Господи — на что верующие силы расходуют. Христиане же и слава Вседержителю, какая разница, кто как крестится и считает ли Иисуса богом, человеком, богом и человеком или богочеловеком.

Пришлось сделать вид, что я все заумные пояснения понял и вернуть лекторов к теме, точнее, к сыгравшему в ящик султану. Или нет, не в ящик, он же в Египте, Хургада и Шарм-эль-Шейх и прочий дайвинг — значит, склеил ласты. Но интереснее, что покойный не был нравственным человеком. Все свои силы этот хитрозадый самозванец положил на то, чтобы жить за счет купеческого сообщества. Например, он запрещал торговать с привезшими пряности индусами, а когда те уже не знали, куда сбыть товар — не везти же обратно, — милостиво соглашался выкупить все за копейки. А после отбытия осчастливленных купцов и оставшись единственным обладателем ходового товара, впаривал его венецианцам по заоблачным ценам. Капитализмом это назвать трудно, чистая монополистическая спекуляция, но метода интересная, надо подумать, куда ее употребить. Своих разувать жалко, а вот Ганзу какую… Но теперь я понимаю, чего колумбы кинулись Индию искать на западе, при такой-то конъюнктуре любые затраты на экспедицию отобьются почти мгновенно.

Вот интересно, не будь египетские султаны такими жадными, случились бы Великие географические открытия?

Почти одновременно с моими мыслями до морей и Европы добрался и Никула. В Средиземноморье, оказывается, уже вовсю резвятся ливийские пираты, у фрязей-итальянцев бушуют войны между городами-государствами и морскими республиками.

— В стране же франков после большой замятни арманяки и бургунцы замирились…

Арманьяк… Бургундия… что-то знакомое по прежней жизни. Коньяк бы еще добавить с Шампанью.

— Круль тамошний аглицких немцев теснит и столицу свою, град Парижский, занял.

Я прервал изложение:

— У брата моего Дмитрия начальным человеком служит фландрский немец Ивашка Ванвермер.

Никула с Феофаном привычно взялись за стилусы и таблички, записывать.

— Оный Ивашка в той войне арманьяков с бургунцами ратился и многие подробности знает. Посему Ивашку спытать и записать, что раскажет, в особенности про ведьму Йогану[5]. И прочих иных земель людишек, кто к нам прибился, расспрашивать и записывать.

Гуманитарии мои повеление зафиксировали и собрались было продолжить, но у меня еще дел выше крыши.

— Хватит на сегодня. Что по обителям у Студеного моря?

— Игумен Сила с Валаама-острова отписал, что трудами братьев Зосимы и Германа обитель на Соловецком острове основана, кельи срублены и церковь Преображения Господня освящена. Евфимий Новгородский игуменом им брата Павла поставил, ныне там два десятка иноков обретается…

— Чем живут? — а ведь это, не иначе, начало Соловецкого монастыря, одного из важнейших форпостов на севере!

— Рыбные тони богатые, да соляную варницу устроили.

Ай, молодцы монаси! Наловили, засолили, может, еще и продали.

— Узнай, Никула, чего братии потребно. Хлеба ли, рухляди какой, может топоров или другого кузнечного товара. И моим именем пошли им помощь. Но только гляди, чтобы по дороге не расточили, а то знаю я настоятелей, отщипнет каждый для своей обители и братии немножко, а до Зосимы с Германом вдесятеро меньше от посланного и дойдет.

На москворецких вымолах под самою кремлевской стеной уже вытащили на берег лодьи, насады, струги и паузки. На воде остались только пяток перевозчиков, чающих заработать еще хоть немного, прежде чем реку накрепко скует льдом.

Справные хозяева не только поставили свои лодки на высокие козлы, но и накрыли навесом, и отчистили и даже промыли борта, чтобы весной не терять ни часа драгоценного времени. Проверили каждую досочку, злобно щерясь на редкие ходы древоточцев — ужо им, ударят морозы, вымерзнет проклятый червь! Запоздавший владелец устроил на зиму свой дощаник и теперь прикидывал, сколько по весне ему потребуется вара и пакли, чтобы как следоват быть проконопатить и просмолить кормилицу.

У берегов, особенно на мелких местах, стояло ледяное крошево, понемногу разрастаясь и грозя вскоре сомкнуться в прочный панцирь, а с верховьев временами приносило небольшие льдины.

Шел снег, накрывая белым пологом всю грязюку и непотребье, неизбежные у главной торговой пристани. У спуска Торга к Новому мосту поправляли амбарчик и древоделя, воткнув топор в колоду, мазнул было взглядом по реке, но тут же приставил ладонь ко лбу.

— Гляди-тко, с низу гребут!

— Где, батя? — повернулся в указанную сторону молодой парень.

И точно, оттуда, от устья Яузы, выгребали против несильного течения нежданные лодьи или что там, издалека не разберешь. Гребцы налегали на весла, стараясь как можно быстрее пройти последнюю версту, но все равно носы корабликов ткнулись в берег, раскалывая тонкий ледок, только через час.

На берег у Швиблой или иначе именуемой Москворецкой башни первым спрыгнул странный человек в шитом татарском халате, но светлобородый и курносый и тут же, едва сделав пару шагов, бухнулся на колени, крестясь и отбивая поклоны.

Его примеру последовали и остальные, как только хоть немного втащили насады на твердую землю. За их спинами настороженно сбились в кучу совсем неславянского вида гости, смуглые да носатые, с бабами и детишками, они с удивлением разглядывали черными глазами башни, стены, амбары и сбежавшийся поглазеть на отчаянных водоплавателей московский люд.

От Фроловой башни, посвистывая и помахивая плетками, уже подъезжали княжеские мытари, тиуны и доглядчики, плотоядно поглядывая на ящики, бочки и заботливо укутанные холстиной и перевязанные веревками тюки, которые начали понемногу выгружать прибывшие.

— Та-ак, протаможье… — протянул старший из всадников, окидывая цепким глазом росшую на берегу горку привезенного. — Чьих будете, откуда, каков товар?

Зная его прозвище «Кривой кошель», зрители приготовились к шоу — выгрузка товара до его предъявления местным властям, оценки и уплаты положенной тамги каралась неслабыми штрафами, а то и конфискацией. Сейчас начнется спор, крики, купцы будут клянчить да жалобить, тиуны вымогать… Позапрошлый год великий князь поменял всю систему, уменьшив сборы, но прибавив служивым от казны, а прошлый год тех, кто не понял, что службой жить выгодней, чем поборами с купцов, расточил и казнил — троих загнал в ссылку, а одного и вообще повесил за неумеренную наглость, но все равно, таможенный досмотр без скандалов не обходился.

Но нежданно светлобородый широко улыбнулся и раскинул руки:

— Что ж ты, Григорий Семеныч, не накормил, не напоил, а спрашиваешь!

Старший уже потянулся за плеткой, чтобы перетянуть охальника, но вгляделся, и в глазах его вспыхнул огонек узнавания:

— Андрюха! Шихов!

От митрополичьего поезда они отстали в Липеси, или, как называл его Бежих, в Ляпциге. Вечером загнали все двадцать возков на монастырский двор да развели коней по стойлам — на собор ехало изрядно клириков и слуг. Помимо самого Исидора отрядили и суздальского епископа Авраамия, поскольку в сонме греков вокруг митрополита Киевского и всея Руси нужен хоть единый русский иерарх. Да еще тверичи сподобились своего посла Фому наладить.

А уж Авраамий прихватил иеромонаха Симеона, да сына боярского Илюху Головню. Илья к нему на службу перешел сразу как в розыске отличился, когда князя Юрия отравили. Сам Василий Васильевич, великий князь московский, направил и велел не только поручения епископа исполнять, но и учиться. Илюха и так читать умел, писать тож, а от Петра да Бежиха, по дороге от Пскова до Липеся еще и немецких слов нахватался.

Дорога-то долгая вышла, ехали с остановками, почитай пять месяцев, от апостола Трифона, что зимой празднуют, до летнего дня Петра и Павла. За такое время много чему научится можно. А уж сколько они увидели — и не рассказать. Симеон все записывал и наказал Илюхе делать то же самое, только какой из сына боярского писатель? Города перечислить, да расстояния между ними, да диковины редкостные, да о том, как чуть в бурю на море не сгинули.

Дивился Илюха сильно — у немцев все города каменные, да соборы великие, в фонтанах вода студеная и вкусная, а туда по трубам попадает. Здешние мужики чулки носят, к поясу подвязывают, на головах куколи, а поверх шапки суконные. И шти не едят.

Бежих и Петр все посмеивались над ним, ну да небось сами когда в первый раз все чудеса немецкие увидели, тоже с открытой варежкой ходили.

Невысокий плотный Бежих на самом деле Бедржих по прозванью Гуска, и он из тех чехов кто три года как в Москву приехал. Василий Васильевич сразу же его с Петром к митрополиту Исидору приставил, как только узнал, через какие города ехать предстоит. И еще потому, что Бежих добре немецкий язык понимает. А Петр вообще как родной знает, потому как в Бранисе под этим самым Липесем и родился.

Вот туда они и отпросились на день у аввы Исидора, родню проведать. А обратно один Петр вернулся — дескать, напали по дороге лихие люди, он один только и убег, а что с Бежихом да Илюхой, неведомо. Ну, так они уговорились.

Вот и поехали, помолясь, сперва в Камениц, где ткани белят, а оттуда через горы в Хомутов. По дороге Бежих все знакомые места узнавал — он тут с Прокопом Голым, гуситским воеводой, на месенского владетеля воевать ходил. Тот самый Лепесь осаждали, сразу как побили немцев и крыжаков над Лабой. Там у них табор был, тут возы в круг ставили, дабы от рыцарской конницы отбиться, там погибших отпели и похоронили…

Илюха все больше молчал да крестился слева направо — он ныне изображал польского шляхтича Яна из Пшиманова, принявшего обет молчания. Так наказал Василий Васильевич еще в Москве, а когда Илюха встал на дыбы, не желая латинским подобием креститься, князь три дня уговаривал и уговорил только после того, как епископ Иона заверил Головню, что грех этот на себя примет, а ему отпустит.

Вот и заслушался Бежиха, и пропустил миг, когда из зарослей по бокам шедшей вверх, к перевалам Рудных гор, дороги, выскочили пятеро оборванцев с дубьем.

— Ыауы!!! — ревел самый первый из них, бестолково крутя дрын над головой.

Вот спасибо деду Головне, что вбивал воинскую науку когда крепким подзатыльником, а когда и вожжами — не сплоховал Илюха, мигом выдернул сабельку да крутнул коня, чтобы встретить разбойный люд лицом.

Не сплоховал и Бежих, не умевший биться конным, зато ловко соскочивший с мула и перехвативший посох, висевший за спиной.

Ну и пошла потеха, Илюха вертелся вместе с конем, чтобы оборванцы оставались с одной стороны и махал клинком, стараясь не подставить его под поперечный удар дубиной.

Первого завалил чех, ловко ткнув ему прямо под дых. У мужика внутри екнуло, глаза вылезли из орбит и он бревном свалился на обочину, заодно приложившись затылком о корень.

На этот стук отвлекся первый детина и тут же упал, заливаясь кровью — Илюха достал его по шее. Трое оставшихся растерялись, ясное дело, что нужно бить кучей одного, но которого? Конного опасней, пешего легче, а пока они соображали, Илюха рубанул косматого и тощего дрища в рубахе, из под которой торчали голые ноги в опорках.

Правда, тут же получил дубиной по ребрам и свалился с коня.

Начисто забыв про обет молчания, он взревел и попер буром — а тем временем Бежих вполне удачно засветил разбойнику посохом в ухо, обернулся, а там Илюха уже все покончил двумя взмахами саблей.

Митрополичий конь, выбранный из числа тех, что пригнали берегом из Риги в Любек, флегматично косил глазом на порубанных и объедал зеленую веточку.

Бежих быстро проверил лиходеев — трое насмерть, один сильно поранен, не жилец, из первого только дух вышибло. Если башка крепкая — оклемается.

Он и оклемался, вздел себя на четвереньки, потом на ноги и, покачиваясь, все равно подхватил дубину и полез вперед. Илюха даже рубить его не стал — легко уклонился да и засадил по сопатке.

— Пойдем до леса тягать, — чех деловито взял за шкирку тело и поволок в заросли.

— Зачем?

— Проедет некто, углядит, огласит…

— И то верно, — Илюха подхватил второго и уволок следом за Бежихом.

Через четверть часа они закидали пятна крови землей, затерли сапогами и увели своих лошадок туда же, в чащу, где бессмысленно хлопал глазами раненый и стонал ушибленный, понемногу приходя в себя.

— Кто е? — пнул его ногой Гуска.

— Смилуйте се, пане, — простонал ушибленный, дежась за голову.

— Славянин? — удивился Илюха.

— Серб, — кивнул ушибленный, но движение стронуло нечто в его голове и он отвалился за куст, поблевать.

— Серб? — переспросил суздалец у чеха. — Они разве тут живут?

— Лужичане, тоже сербами зовутся. Тут около Лужицка земля.

Пока ушибленный справлялся с последствиями двух ударов по голове, Илюха выяснил, что вокруг на много верст исстари славянские земли, захваченные немцами. Людишек они примучивали, города и реки переназвали: Каменец они величали Хемницем, Староград — Альтенбургом, Лабу — Эльбой и так далее. Даже несмотря на то, что Лужице, Силезия Богемия и Моравия принадлежали чешской короне, немцы все больше подгребали страну под себя.

— Тада мы с ними и бойовали, но проиграли, — вздохнул Бежих. — А лужичан немцы похолопили, как скотину держат.

— Ладно, что с этими делать будем?

— Забить.

— Смилуй се, пане! — заголосил ушибленный.

— Может и правда, возьмем с собой, пусть прислуживает? — спросил Илюха.

Гуска нехорошо усмехнулся, шепнул Илюхе «Будь готов», сделал пару шагов к ушибленному, протянул ему нож и показал на раненого:

— Докончи.

Тот потряс давно нечесаными, не говоря уж о мытье, патлами и деловито перерезал горло сотоварищу, но стоило Бежиху нарочито отвернутся, как сразу же кинулся, норовя пырнуть.

Упрежденный Илюха просто выставил вперед саблю, на которую и напоролся злодей.

Тела свалили в неглубокую лощинку и закидали камнями да ветками. Хабару, не говоря уж о деньгах, с убитых никакого не сыскалось и путники, проклиная ненужную задержку, отправились дальше.

На сеновале у Бежихова знакомца в Теплицах Илюха сначала ворочался, отгоняя от себя подозрения, что чех за его спиной сговорится с хозяином, а потом, слушая шорох и шелест дождя по крыше, успокоился и вспоминал, как они добрались до Богемии, о которой год назад он и знать не знал.

Тверь, Новгород и Псков отложились в памяти многолюдными встречами митрополита, торжественными службами в церквях, а первым, самым ярким впечатлением стал Юрьев. Просто потому, что никогда раньше Илюха не видел ни таких больших каменных зданий, ни такого их множества, ни монашек в белых одеждах, ни немцев в таком числе.

Наверное, не будь Юрьева, в Риге бы он совсем потерялся. А так сидели они там два почти месяца, да немецкую речь учили. В Любек же отправились по морю, отослав лошадей берегом, но чуть не утонули — случилась буря великая и немцы корабельные роптали, что гибнут из-за православных, а митрополит Исидор и владыка Авраамий молились Богородице, чем и спасли всех.

Кое-как дошли до Гданьского города, где поправили разбитые бурей паруса и мачты, и там Илюха чуть было не бросил учить немецкие слова. Оказалось, что немцы с торгового двора Англицкой земли говорят совсем не так, как немцы рижские и гданьские, а еще есть немцы фряжские, франские, свейские и прочех великое множество, и все языки у них разные.

Любек… град весьма чуден, дома с золочеными крышами, большие монастыри и диво дивное — на часах как живая Пречистая Дева со Спасом на руках и как зазвенит колоколец, сверху спускается ангел с венцом, а как пройдет по небу звезда, ангел улетает обратно. Пытался Илюха записать виденное, да не хватало ему слов выразить переполнявший его восторг.

А уж когда им показали вивлиофику… не думал сын боярский, что во всем мире столько книг сыщется, тысяча, не меньше. И водяное колесо, качающее воду в город, а на том же валу мельница и сукновальня искусно построенные.

И товары, неисчислимое множество товаров, самых разных, со всех концов Божьего света — ткани, сукна, медь, вино, белое оружие и доспехи чудные, не говоря уж про соль, мед, зерно, рыбу. А русского товару — мех, воск, лен, да сало. И прехитрые новгородские замки.

Чего только нету в Любеке! Град сей набольший во всей Ганзе, в нем сидят главные ратманы, кто всей ганзейской торговлей правит. Но все равно, жизнь в Любеке не сладкая, видел суздалец и оборванных грузчиков на вымолах, и страшных в своем уродстве нищих, и заморенных работой учеников…

Илюха перевернулся на другой бок…

— Бей!

— В морду ему!

Драка вскипела совсем нежданно в одной из узких улочек Брауншвейга. Пятеро относительно молодых ребят накинули плащ на голову человека постраше и валтузили его, загнав в угол. Илюха дернулся было вступиться — негоже пятерым на одного! — но Бежих удержал его:

— Старайся о себе, то учни.

— Ученики?

— Подмастерья мастера бьют.

Драку прервал заполошный крик из-за угла:

— Стража!

— Бежим!

Пятерка кинулась врассыпную, Бежих ухватил Илюху за локоть и утащил на соседнюю улочку — только разборок с городскими властями им и не хватало. Все бы так и закончилось, но Гуска потащил проведать чешское землячество, где они и напоролись на одного из пятерки.

Он было полез за ножом, но тут же выхватил по морде от Илюхи, а Бежих втолковал подмастерью, что они ему не враги. Парень оттаял после того, как Илюха предложил поговорить в ближайшей корчме и поставил не только кислое пиво, но и стребовал солонины, ячменного хлеба и непривычного сыра каменной твердости.

Кромсая еду немаленьким ножиком, подмастерье поведал о нелегкой цеховой жизни.

— Всехно решают старейшины, нам в ничем воли немам. Хоть двацать лет сиди в учнях, мастером не стане.

Парень приложился к кружке и злорадно добавил:

— Але нас мнохо, они боятся.

Бежих переводил те чешские и немецкие слова, которые Илюха не мог разобрать сам. И получалось, что большая часть здешних ремесленников живет как в холопах — цену и заработок устанавливал цех, вернее, потомственные старейшины, подмастерьям запрещают не только союзы, но и просто собираться вместе в харчевнях, работать вне цеха невозможно. Особенно удивили Илюху цеха гулящих девок и нищих, даже у них все расписано и решено заранее.

Выбритым макушкам монахов Илюха перестал удивляться еще в Риге, но чем дальше на полдень, тем больше попадалось тучных монахов. Это где же видано, чтобы инок, смиряющий плоть, разъедался, как боров?

А еще немецкие города не понравились суздальцу теснотой и грязью, по летнему времени вонявшей так, что было слышно, наверное, и за две версты.

И пожары тут случались, несмотря на каменные здания — крыши-то соломой крыли, только у самых богатеев красной черепицей.

Нет, дома лучше. Головня перекрестился, помолился на ночь, послушал как падает в лужу струйка с крыши, да и заснул.

За два дня в Теплицах Бежих с Илюхой переговорили, наверное, с десятком человек, причем, как советовал еще в Москве князь, рудознатцев вербовали не к нему, а ко Дмитрию Шемяке, в Полоцк да Витебск. Тут, в Германии, все еще полагали фюршество Литауэн[7] вполне себе отдельным и католическим государством. Ну замятня, дело-то обычное, князья да графы постоянно воюют, вон даже епископы рати водят — что, кстати, немеряно удивило Головню. Как это, владыко, да в бронях, да с мечом впереди войска?

В далекую страну согласились ехать только двое, причем один решился добираться сушей, через Вратиславу, Радом и дале на Берестье. А вот второй уперся и заявил, что поедет до Штетина, а оттуда морем в Ригу — у него, мол, там родня, да и в Полоцк из Риги проще добираться по Дюне, то бишь Двине.

Поглядел Илюха и на штольни, дыры в земле, из которых выкапывают руду, оловянную да серебряную — страх Господень! Это же людишкам приходится лезть вниз, к самой преисподней, да еще долбить все глубже и глубже! А ну как продолбят ход к дьяволу?

Завершив дела и застряв всего на день в Карлсбаде, Илюха с Гуской поспешили догонять митрополичий поезд, надеясь перехватить его в вольном имперском городе Авспроке, на немецком рекомым Аугсбургом, во имя Августа царя. Так-то путь получался на добрую сотню верст больше, но авва Исидор ехал степенно, почасту останавливаясь на день-другой, а то и на неделю.

Но опоздали буквально на день, да и лошадь захромала, пришлось в предивном и пречудесном граде половину недели ждать. И ходили Илюха с Бежихом на высоченную башню на рыночной площади дивится, на изобилие тканей со всех стран Божьего света, на искусно украшенные плетеным узором серебряные подвески, кольца да браслеты… В одной только лавке серебра-золота да камней драгоценных столько, что, наверное, весь Суздаль с волостями купить можно! А коли по всему Авспроку собрать — так и всю Москву да с Новгородом!

Богато живут, но тесно и все равно грязно, прямо хоть за стены не заезжай. Даже у главного богача Фугера, коего так «Богачом» и кличут, дом стенка в стенку с соседними стоит. Чтобы такое на Руси, где боярские подворья разве что дальними заборами соприкасаются — да ни в жизнь!

Так они в Аугсбурге наудивлялись, что Полонинные горы смогли только на третий день пути оценить — митрополит во фряжскую землю ехал, вот и пришлось вверх карабкаться.

— После Авспрока все города маленькими кажутся, страх подумать, как Москва по возвращении глянется… — сетовал Илюха. — Но горы-то, горы какие!

— Велике горы, — соглашался Беджих, — отсель до Черного моря, званы Каменный пояс.

— Сколь высоки, облаки меж них ходят и с них взмывают… — вроде и Рудные горы суздалец видел, каких на родине и близко нету, но вот Альпы его поразили.

Чех тоже выглядел несколько подавленным — знать-то про здешние горы он знал, но явно раньше не видел и не ожидал, что они будут настолько большими.

— Жара великая, но снег не тает! — все дивился Илюха на вершины, но не забывал поглядывать по сторонам, чтобы не случилось истории, как по дороге в Теплицу.

Но фряжские лихие люди то ли пережидали зной, то ли не рисковали заниматься татьбой на древней дороге Клавдия Августа. Так что путники догнали Исидора без приключений, но только уже в самой Фераре, на третий день по Успенью Богородицы, по местному же счету месяца аугустия восемнадцатого дня.

Ох, и бушевал Исидор, когда Илюха с Бежихом принесли ему повинные головы, ох и бушевал! Никакие рассказки, что «побили нас люди немецкие, да так, что седмицу ходить не мог», никакие демонстрации следов от удара дубиной под ребра — ничего не действовало. Засадил их митрополит под замок, а сам отправился заседать на Собор.

Суздалец с чехом только хмыкнули — поди плохо в тепле фряжском отоспаться. Ну крысы бегают, да где они не бегают? Ну солома гниловата, но можно с ярыжкой столковаться, чтобы свежей принес, зато вина хоть залейся. Кормят-то скудно, хоть еду и заправляют дорогим древесным маслом[8], так к скудости не привыкать, да и дороговизна в городе необычайная, ведь столько иерархов приехало — Симеон-иеромонах говорил, что одних митрополитов двадцать два человека, да еще семнадцать гардиналов, да все со свитами! Вот фрязи и продают яловую корову за двадцать золотых, а борова за пять, неимоверные деньги! Они тогда долго пересчитывали и всяк выходило, что новый мост, который они видели на Пскове-реке в самом начале путешествия, обошелся бы всего в три здешних коровы.

— Приехал папа Римский Евгений, от Рима за пятьдесят фряжских миль, — по вечерам Симеон приносил им остатки еды и новости с собора, — и святой царь греческий Иоанн, и святой патриарх Иосиф и с ними митрополиты и клирики и епископы.

Под конец октября, когда в каменном мешке стало прохладно по ночам, Исидор смилостивился и выпустил сидельцев. На собор их никто не пустил — и без них иерархов да князей девать некуда — оттого путники вместо прений поповских ходили по городу и округе и опять дивились, сколь щедра земля местная! Симеон им сказывал, что в самый худой год урожай сам-десять. Илюха чуть не свихнулся, считая на пальцах, сколько бы хлеба дала его вотчинка, будь она в здешних жирных землях. А масло древесное! А изобильная рыбой река По, несущая великие барки с товарами! Благословенная земля, живи да радуйся!

Но, почитай, в каждый рыночный день на главной площади — казнь. То ослепление, то повешенье, а нынче вот четвертование. Уже видна вышедшая из городской тюрьмы процессия, уже слышны негодующие вопли горожан. Стражники даже отгоняли наиболее ретивых, так и норовивших ударить осужденного палкой или даже ткнуть ножом.

Судебный чиновник зачитал приговор — попытка отравления сына маркиза Феррары. С казнимого тем временем сорвали одежду, оставив лишь в рубахе, и привязали тело к колоде, а конечности к четырем лошадям.

Палач махнул рукой, ездовые хлестнули коней и страшный крик перекрыл перекрыл рев собравшейся толпы. Илюхе даже показалось, что он слышал, как трещат мышцы и кости, но нет — палачу пришлось пустить в ход тесак и только после этого руки и ноги несчастного отделились, оставив подрагивающее туловище истекать кровью на колоде. Палач еще раз взмахнул своим орудием и тело лишилось головы, его подмастерья кинулись собрать обрубки, чтобы насадить на колья и оставить гнить «в назидание».

— Кухарь сей, как шепчутся, невиновен. Но князи здешние, Дести, черный люд за скотину считают, — в тоне Симеона явно слышалось неодобрение, — а за ними и бояре ферарские. Сами живут в праздности, в гульбе и ристалищах, а все прочие должны им работать, сколько прикажут. А чуть что — пыточная и поруб, и казней множество.

— Да как же, отче, — не понимал Илюха, — одного же Бога образ, в Господа нашего Иисуса Христа все веруют, как же можно? Пусть черный человек, но у него же душа есть!

— Твои слова бы да Богу в уши, — печально улыбнулся Сильвестр, совсем измотанный соборными прениями и отдыхавший только вечерами, вместе с русичами, — да только смерды здесь должны себя «собаками их светлости» называть.

После этих разговоров Илюха и Бежих совсем другими глазами смотрели на торжественные выезды фряжских бояр, коих сопровождали сонмы дворских, псарей, прислужников, карликов, шутов, музыкантов, на разноцветье флагов и одежд князцов и вотчинников. Действительно, что ни день, то у князя Ферары, несмотря на церковный собор, то охота, то пир, то пляски, то воинские игрища, каждый день праздник, даже пост не блюдут.

Даже малая отдушина, знаменитый шут Гонела, чьи проделки с удовольствием пересказывали друг другу фрязи, оказался той еще свиньей — за такие шутки его бы что в Новгороде, что в Москве, что в Суздале крепко поколотили, чтоб неповадно было глумиться над нищими или продавать под видом лечебного зелья собачье дерьмо.

Ходил с ними и неприкаянный тверской посол Фома. Князь Борис Александрович отправил его только для того, чтобы показать свою независимость и потому Фома чувствовал себя как пятое колесо в телеге и при каждом удобном случае от соборных заседаний отлынивал.

Ныне они еще раз глазели на башенные часы на папском дворе. Каждый час на верхотуре над торгом звенел большой колокол, из дверцы появлялся ангел и трубил в трубу, а потом скрывался в другой дверце.

— И о таких вещах, что простому христианину непонятны, спорят. Об исхождении Духа Святого и других тонкостях, все на греческом и латинском, — рассказывал сыну боярскому да княжьему человеку Фома. — И никак доспориться не могут, но мню, что латиняне греков уломают.

Так оно и вышло — нашел их на площади Симеон и был он возбужден сверх всякой меры:

— Латиняне, понеже не смогли по сей день от православных иерахов унии добиться, порешили собор из Ферары во град Флорензу перенесть, и то нам большим бедствием угрожает.

— Мало ли городов во Фряжской земле, вот еще один посмотрим, — легкомысленно отмахнулся Илюха.

Но Симеон схватил его за грудки и чуть не закричал прямо в лицо:

— Да папа и князья фряжские корма митрополитам только во Фераре обещали! А коли собор переедет, то они голодом утомить смогут тех, кто противится!

— И много ли таких? — осторожно осведомился Фома.

— Мало, — горестно выдохнул инок. — Митрополиты Эфесский Марк да Никейский Виссарион да Исидор, кто от Царьградской патриархии говорил, да сам патриарх Иосиф, да василевс Иоанн готовы унии предатся…

— Исидор? — ахнул Илюха.

— Исидор, — отрезал Симеон. — Оный авву Авраамия понуждает подписать грамоту, как веровать во Святую Троицу латинским порядком, а владыко противится. Но то здесь, во Флорензе совсем другое дело будет…

— И что делать? — простодушно спросил Бежих.

— Отче Авраамий просил встать с ним на молитву, ибо дух его в смущении.

Епископ суздальский молился долго и обстоятельно, и приглашенные им русичи следовали за ним, крестясь и произнося положенные слова.

Горели свечи, читал Евангелие Симеон, владыко возглашал «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа», и можно было, закрыв глаза, представить, что ты снова в родном Суздале, в Рождественском соборе или даже в Кидекше, в древней Борисоглебской церкви…

— Готовы ли вы ради веры православной муки принять? — оборвал мечтания Авраамий.

— Готов, авва! — решительно ответил Симеон. — И хлад, и голод, и жажду, и оковы, и саму смерть приму.

— Помереть дело нехитрое, — взыграло боевое прошлое Илюхи, — нам же волю князя выполнить наказано.

— Ты, сыне, загадками не говори, — властно обровал его Авраамий.

— Весть князю подать, — склонил голову суздалец.

— То понятно, нам же что посоветуешь?

Илюха посмотрел на дорожную икону, но владыко твердо потребовал:

— Говори, коли начал.

— Бежать надо, отче.

В церковной ограде у разрытой могилы стоял десяток человек, священник в простенькой фелони читал заупокойную литию, ектению и отпуст, веял ветерок, свистели птицы, плакали старушки… Обычная смерть, сколько таких случается на Москве — десятки в день. Обмывают и обряжают умерших, кладут в вырубленные из цельных колод гробы и везут на погосты. Только великий князь не на каждые похороны является. Тем более на такие, где у покойного и родственников никого не осталось, а собрались у гроба только соседи да немногие знакомые.

В той же самой церквушке Спаса на Глинищах, где давным-давно окрестили его Никодимом, отпели и похоронили Атая-кагазника. Ведший службу попик косил на меня и свиту, пытаясь уразуметь, что привело сильных мира сего на заурядные похороны. Поглядывали и соседи — на князя, на Никулу-хартофилакса, на троицкого келаря Дионисия и на других, совсем неожиданных у простой могилы людей.

Атай умер, успев сделать самое главное — наладить бумажную мельницу. Несмотря на его опыт, мы прошли долгий путь проб и ошибок, переделывая, сравнивая полученное и снова переделывая, вспоминая кто что знал или слышал, пуская в ход все догадки и предположения…

Круговой бассейн придумал Збынек, когда мы замучились по нескольку раз прогонять через мельницу льняные или конопляные очесы для получения пульпы. Формы для отливки листов и рамки для сушки сделали по слову Атая. Про выжимку лишней влаги прессом то ли вспомнил, то ли получил озарение свыше я. Делать клей на основе некоей «колофонской смолы» предложил Кассиодор (судя по запаху и сходному названию, это была канифоль, а попутно из живицы, которой у нас девать некуда, получили и некое «терпентиновое масло»). Наконец, кто-то из работников мастерской в простоте душевной попробовал для белизны добавлять толченого мела.

Я так ни лицензии Центробанка, полученной после перипетий в девяностых, когда мы балансировали на грани закрытия, ни новопостроенному дому на Рублевке не радовался, как первым листам этой бумаги. Ну сказка же — перо не цепляется, чернила не расплываются! Первые образцы вообще были скорее похожи на промокашку и для писания требовали мягкого свинцового карандаша, но и то, рвались постоянно. Как только пошла нормальная бумага, я озадачил Кассиодора печатным прессом, для начала на резных досках, чтобы ему голову от хайтека не снесло. Получится — сделаем наборные литеры, по моему наущению в Устюге Симон из Дубы потихонечку подбирал для них сплав. Не знаю, опередим мы Гутенберга или нет, но печатные книги у нас появятся лет на сто раньше.

Так что не проводить Атая в последний путь было бы с моей стороны черной неблагодарностью. Еще когда он заболел, я посылал к нему своих травников, а теперь вот сам стоял у гроба.

Могилу засыпали, в ногах утвердили дубовый крест, соседская бабка начала похоронную причеть. Где уж она вызнала всю Атаеву жизнь, но в плаче пересказала и полон, и рабство, и потерю руки, и сиротство… Бабы подвывали, а когда смолкли, на кресте деревянной церкви зачирикал щегол.

Другая соседка разделила кутью, раздала с поклонами, остаток высыпала на свежий холмик для птиц. Несмотря на печальный повод, на душе было светло и даже радостно — Атай прожил честно и сделал великое дело, а мы пристойно похоронили и отпели мастера. И упокоился он в церковной ограде, не зарыт наспех по дороге или, паче чаяния, не растащен волками, как случалось со многими несчастливыми полонянниками.

Наверное, именно тогда я впервые задумался о круге жизни, о том, откуда мы все приходим и куда уйдем. И не было в этом страха смерти, а только некое душевное спокойствие.

На поминки, куда смущаясь и оглядываясь на соседок, пригласила нас плакальщица, я не пошел — дел невпроворот. Да и остальные мои ближники время выкроили только потому, что сюда пришел я. Раздал малость серебришка и обратно, работать.

Храпят кони, летит снег из-под копыт, звенят-заливаются бубенцы и колокольчики под дугами — великий князь едет, издалека слышно!

Мне согласно новому уставу ямской гоньбы положено по три колокольца на дугу, остальные же пока одним-двумя обходятся, а звонцы навешивать вообще могу без счета. Почему так? Да вот княжество у нас сильно выросло, от Минска до Перми, скорость связи очень нужна. Телеграфов пока не предвидится, хорошо хоть ямские дворы по главным дорогам есть, их модернизировали маленько, и Ямской приказ устроили. По ходу выяснили, что гонцы долго ждут, пока им лошадей поменяют, вот и придумали колокольцы, чтоб загодя ямских прикащиков упреждать.

Холодно только. Сидеть бы дома, в теплом тереме, с женой и сыном рядом, однако, государственная необходимость — подписание договора с Тевтонским орденом. Ландмейстер Генрих фон Оверберг само собой будет, но припрется и вышестоящее начальство — великий магистр Пауль фон Русдорф, который затребовал равного представительства с нашей стороны, то есть Шемяку и меня.

Но послал бы я немцев в пешее путешествие к Зеленому лесу[10] или там в Чудском озере поплавать, кабы не семейные неурядицы. Выкатила мне Маша предъяву насчет Липки, хотя ничто не предвещало.

— Что случилось?

— Ничего, разве что у Липки твоей живот растет.

Так, значит не на ровном месте, совсем не на ровном…

— Ну, у женщин иногда растет живот, сама знаешь…

— У нее дитя будет!

— Ну и хорошо, вырастет Юрке молочный брат, как мне Волк.

Маша метнула глазами такие молнии, что будь я оловянным, расплавился бы к чертовой матери.

— А коли он вырастет и о себе возомнит?

Ах, вот оно что… Ну да, бастарды порой официальных наследников задвигают, только тут ситуация куда острее, в реалиях средневековья века «задвинуть» — это почти всегда «убить». Тем более, если ребенка воспитать вместе с наследником.

— Погоди, почему «он»? Вдруг девочка будет?

— Да какая девочка! — чуть не впервые повысила на меня голос жена.

Пришлось брать за запястья и притискивать к стене:

— Не ори на меня. Никогда.

А на возмущение пополам с немым вопросом в глазах ответить:

— Потому что кругом слуги, а я великий князь. И если пойдут разговоры, что ты на меня кричишь…

— То что? — почти прошипела Маша. — Побьешь?

— Мы не смерды, чтобы жен колотить. Но мне ничего не останется, как отправить тебя в монастырь.

И тут Машу как прорвало — да так, что я от греха подальше решил свалить. Спорить с женщинами вообще задача стремная, а уж с разъяренной…

Но странно — обычно она своего иначе добивалась. Придет вечером, ляжет хитрой лисой под бочек, обнимет, в ухо нашепчет, а коли с первого раза не вышло — и во второй, и в третий, пока не получит желаемое. Или пока я насмерть не упрусь. А тут… похоже, я чего-то не знаю.

Вот и свалил малодушно в дорогу дальнюю с казенным интересом. Великокняжеский поезд хоть и делал по тридцать верст в день, но все равно медленно, одно утешение, что новые земли посмотрю.

Тентованные сани встретили мы под Вязьмой. Странная, поставленная на полозья явно не русская повозка, с холщовым навесом на дугах и высокими козлами смутно напомнила мне те возы, что строили чехи для вагенбургов. И предчувствия меня не обманули — с семьей и под охраной двух воев ко мне ехал рудознатец из Чехии.

— Как звать, откуда? — вопросил Патрикеев.

— Ладислав Хладны из Стршельни у Теплицы, рудознатец! — отрапортовал сопровождающий.

Названный кланялся вместе с семьей и, судя по всему, был несколько напуган. Ну в самом деле, наехало столько оружных, да еще сам великий князь, пришлось мне спешится, не с коня же разговаривать:

— Когда выехали?

— Пият месицу, пан книже, как Бедржих был с нами.

— Тебя одного отправили? — а правильные вещи боярин спрашивает, я-то сразу и не сообразил.

— Не, дальши Гонза с Подгуры, с целой родиˊной…

Ага, второй тоже с семьей.

— И где он?

— Скрз Штетин шел, у море.

— Медь и олово искать умеешь?

— Ано, пан книже, ведаю, — с достоинством выпрямился Ладислав.

— Добре. На Москве доправишься до Збынека из Нимбурка, он на Пушечном дворе старший, он примет.

— Декую!

Вот и хорошо, вот и славно. Подтвердил я рудознатцу все, что ему Бедржих с Ильей наобещали и двинулись мы дальше, в Смоленск, куда и добрались к исходу второй недели. Но даже денька не отдохнули, сразу выехали в Витебск, где ждал Шемяка, я даже город не успел толком посмотреть. Стены-то как у всех, дубовые городни, а что там внутри — в ночи приехали, во утреннем мраке выехали, толком ничего не увидели.

Но ямские дворы работали исправно, не успели паны литовские введенную еще монголами систему разболтать. Впрочем, Смоленское княжество под Литву ушло совсем недавно, поколение даже не прошло, да и паны те сплошь с русскими именами.

В Витебске дали себе роздых — баня, водка, гармонь и лосось, Дима организовал встречу по высшему разряду. Вместо гармони, правда, был гудок Ремеза, зато все остальное настоящее. Даже шрамы.

— Это под Вилькомиром? — показал я на косой рубец через всю грудь и сизые, будто от когтя, следы на предплечье.

— Не, позже, когда убить хотели. Еле вывернулся, — сморщил нос Шемяка и я счел за благо не лезть с дальнейшими расспросами.

Так что попарились мы молча, не считая уханья и хеканья, напились кваску и сели чистые и благостные в палате наместничьего терема, гонять травяные чаи.

— Хреновые из нас попаданцы, Вася, — внезапно вздохнул братец.

— Ну, какие есть, — меня тоже временами одолевала неуверенность в себе, но коли впрягся — пищи, но тащи.

— Я вот вроде много чего по эпохе знаю, а как до дела доходит — всякие тонкости вылезают, про которые в книжках ничего не сказано, — Дима дотянулся до куманца и плеснул себе еще зверобойного взвару.

Сидели мы, естественно, вдвоем, никого больше в наши попаданские разговоры и не посвятишь, какой бы верный человек ни был.

— Да я вот тоже страдаю — ни месторождений не знаю, ни реакций химических, в металлургии полный ноль.

— Дывлюсь я на небо тай думку гадаю: чому я не химик, чому не летаю? — внезапно дурашливо пропел Дима.

— Вот-вот.

— Или не электротехник. Делов-то — медь, цинк и вот тебе вольтов столб. Свинец, кислота — и аккумулятор. Добавь провода и ключ — телеграф. Помнишь, был польский фильмец, как его…

— Как два мальчишки-попаданца крестоносцев гоняли?

— Ага, «Перстень кого-то там».

— Княгини Анны, — всплыло у меня в голове.

— Точно! Прикинь, сколько можно с электричество содеять!

— Да сожгли бы тебя нахрен, не посмотрели что князь.

— Чего вдруг?

— Великий князь обуян дьяволом и от посоха своего колдовским измышлением, — начал я, подражая речитативу думного дьяка, — разразиша громом и молнией и пребольно боярина уязвиша, и об землю бросаша и волосья топыриша и боярин едва живый из палаты снизошед.

Мы сдавленно поржали.

— Заманчиво, понимаю, машинка электроразрядная, как в школе была, вещь простая, но как ее тут сделаешь?

Ведь тут даже винтов нормальных нет. И не миниатюрных, прецизионных, а хотя бы для ножниц. Вместо привычных «два конца, два кольца, в середине гвоздик» тут своего рода пинцет с притертыми и заточенными кромками.

Дима еще помянул недобрым словом попаданцев, кто с собой ухитряется притащить айфон, ноутбук, владеет эйдетической памятью или попросту подключается к ноосфере. Раз — и все знания как на блюдечке, любой технологический процесс в деталях.

— Знаешь, я грешным делом думаю, что от этого только вред, — выдал я давно свербевшее в голове.

— Супер-пупер технологии в менталитет не укладываются? — ухватил Дима. — Ну да, у нас даже на зелейное дело косо смотрят.

— Именно. Чтобы то же электричество внедрить, нужны люди, понимающие что это не колдовство.

— То есть, тебя волнует не технологический рывок, а что будет с ним потом, после нас? — приятно иметь дело с умным человеком, понимает с полуслова.

— Вариантов пока два, — поделился я видением стратегической перспективы, — либо утекут знания и пользу из них извлечет та же Европа, либо хроноаборигены попросту все угробят и забросят.

— Точно, это как как сомалийцам калаши выдать. Патроны расстреляют или распродадут налево, железо в негодность придет — все, привет, возврат в исходное состояние.

— Потому я так со школами и бьюсь, чтобы хоть какой слой образованных людей создать, чтобы они потом могли страну тащить.

— А не боишься, что их после нас тоже загробят? — Дима встал, потянулся и на всякий случай подкрался к двери и резко открыл ее.

Нет, все в порядке — Волк и Вакула сидели в дальнем углу, а больше никого им и не велено пускать.

— Боюсь, — ответил я, после того, как Дима бросил Вакуле пару слов, тщательно закрыл дверь и вернулся на место. — Потому и думаю, что менять надо общество и социальную структуру. Вот сведу дьяков в корпорацию или особое сословие — и разогнать их станет в разы трудней.

— Да, — задумчиво протянул Шемяка. — Как бы сделать так, чтобы элите интересней было не саблей махать, а развитием заниматься…

— Ну, за прогрессивную социальную структуру!

— И отдельные вундервафли!

Мы тяпнули немножко настойки, а потом Дима мне еще час рассказывал насчет простоты махания саблей. Ладно там побили жигмонтов и ягайлов, но те же князья-бояре мало того, что остались на прежних местах, так еще и успели поднахвататься от поляков. Витовт реально молодец, всю эту вольницу укрощал, вводил вместо княжеств наместничества, содавал, так сказать, унитарную структуру государства, да не успел довести до конца. Все равно осталась дикая мешанина из традиций, жалованных грамот, статутов, привилеев — черт ногу сломит. И каждый в этой мутной воде стремится урвать побольше. Сутяжничество, прошения, жалобы…

— Один только вопрос, как назвать новое княжество, мне всю голову продолбил! — Дима обхватил голову, словно боялся, что через эту дырку выскочат все мысли. — Смоленское и Витебское? Или оставить Литовское? Или Литовское и Русское? Блин, прямо хоть Белоруссией называй!

— Вполне годно.

— Ну да, нейтрально и все такое. Ну, за Белоруссию!

Мы чокнулись, но я добавил:

— По хорошему, надо все земли объединять в Великое княжество Русское.

— Все это какие?

— Все наши, от Вятки до Стародуба. В перспективе — все киевское наследство. А бояр перемешать и переселить, а то снова развалится на две части и все труды прахом.

Посмотрели друг на друга, почесали в затылке — на такое дело решения двух первых лиц мало, нужен консенсус. Значит, звать всех на собор. Хорошо бы во Владимир, но можно и в Можайск, чтобы никому не обидно. Рязанцев подтянуть, тверичей, даже новгородцев пригласить…

Полез тут инспектировать бертьяницы, где рядами висят те самые «сорока» — связки по четыре десятка шкурок.

Вот лисьи с густым длинным мехом. Я все недоумевал — почему по чернобурым убиваются куда больше, чем по рыжим, а они реже и прочнее, оттого и носятся дольше.

Вот роскошные седые бобры с длинной серебристой остью. Как у всякого водного зверя, мех стойкий к истиранию, выдры за то же самое ценятся.

Вот голубые и белые песцы (полных не держим) — пышные, мягкие и очень теплые шкурки, иначе северной лисе не выжить.

Вот зимний горностай, чисто для понтов — белый с черными хвостиками, годный разве на парадные мантии. На улице носить — пачкается, да и рвется легко, так что только для королей и титулованных особ побогаче, пыль в глаза пускать.

Вот славные куницы с темным шелковистым мехом и густой подпушью, рядом — мягкий, легкий, гладкий, блестящий соболь, король мехов…

Увидала бы мои запасы зоозащита — мне не жить. Впрочем, увидали бы их Ольга с законной супругой — мне тоже не жить. Они по меху с ума сходили и соболей с меня не стрясли только потому, что в европах на носителей натурального меха смотрели косо.

А Маша носит, и соболя ей идут необычайно.

Уже третью бертьяницу достраиваем, столько у нас мягкой рухляди. И это только здесь, а есть еще кладовые в загородном дворе, в Переславле, в Угличе, да мало ли у великого князя мест, где меха хранятся!

Изрядно, правда, пришлось через Тверь в обмен на олово отдать. Как мы Новгород обложили, Шемякина агентура принялась нашептывать, что без союзников против низовских не выстоять, а где таковых взять? Тверь да Ганза, Ганза да Тверь — Литва отпала, Орден только что с князем Московским докончание подписал и не полезет.

В Твери же, как мы с Борисом Александровичем и договорились, золотым поясам сразу сказали — у Москвы пушек больше. Нам без пушек никак не можно. Будут пушки — не струсим, а без пушек бродим сами по себе. А чтобы новые лить олова нет.

Трубный вой новгородцев, с которым они упрашивали Ганзу срочно-срочно продать олово Твери, долетал, наверное, и до Франции. Я так думаю, ганзейцы просто задолбались это слушать и продали, вот за такие вот меха. Чех Гонза пошел в придачу, типа хрен с вами, забирайте, не очень-то и хотелось. Ну и родичи Гейделя немножко помогли.

Меха… Гладил, перебирал мягкое золото, которое вполне заменяет металлическое. Подумал, что невредно бы и обычное пересчитать, очень уж психотерапевтический эффект хорош, да и отправился к Ховриным в Крестовоздвиженские подвалы.

Где только они такого медведя сыскали — невообразимо широк мужик. Готов спорить, подковы руками рвет, а вход в кладовые почти полностью закрывает, буквально мышь не проскочит. Меня пропустил, но только до первого отсека — княжеская казна нынче на два замка запирается, по ключу у меня и у казначея. А пока он придет, погляжу, чего снаружи прибавилось.

Шелк персидский, из Гиляна — его там и делают, персам выгодно торговать через нас. Хотя бы потому, что с Малой Азией они вечные противники, а у нас за спиной, по крайней мере до появления в Индийском океане португальцев, емкий европейский рынок.

Вон, индиго в брикетах прессованных — вроде у итальянцев свой есть, но индийский или персидский все равно лучше, ганзейцы берут почти не торгуясь.

Правая сторона тканями завалена — Ховрины сурожские же гости, их основная специализация сукно. Только сукна тут нет, тут ткани подороже: зендень шелковая, объярь переливчатый разных цветов — лазоревый, алый, серебристый, белый; бархаты синие и голубые, красные и зеленые; камки цветные и узорчатые, с атласным рисунком. Не сквозной товар, в Европу не идет — в Италии и Франции собственное производство есть, не расторгуешься. Также и сафьян в тюках — желтый, зеленый, красный, на сапоги.

Запечатанные мешочки, судя по всему, бирюза. Камушки неплохо транзитом идут, похуже, чем индиго, но спрос постоянный, без колебаний. Блин, вот если отжать Астрахань, то на одном только маршруте Индия-Персия-Европа можно такую экономику выстроить! Но времени мало, скоро португальцы да испанцы свои жадные ручонки до Индии дотянут — бывал я в Лиссабоне, видел «монумент первооткрывателям». Первым там стоит Энрике Навигадор, принц, основавший обсерваторию и штурманскую школу. А за ним — Васко да Гама, Бартоломеу Диаш и другие, кто пробьется в другие моря-океаны. Причем вот-вот, Колумб как бы не в последний вагон вскочил.

Да, богато. Но я порой остро жалел, что не могу раздербанить обычную московскую помойку — сколько же там сокровищ! Не говоря уж о пластике, выкидывают и электронику, и металл, даже вонючие мусорные баки их металла и то по нынешним временам ценность немалая. А рублевские бомжи Сифон и Борода тут бы в полноценные олигархи вышли.

— Прости, княже, задержался, — в подвал спустился Владимир Ховрин, на ходу добывая из складок одежды связку ключей.

— Ништо, я тут твои богатства рассматриваю.

— Это даже не половина, вот если бы в конце осени видел, когда караваны из Хаджи-Тархана по льду приходят…

— И много купцов басурманских?

Ховрин задумался, прикинул и не слишком уверенно выдал:

— До двух сотен. Полторы точно, ручаюсь.

— Что везут?

— Да вот это и везут. А еще ямчугу, брату твоему нафту в бочках, коней гонят. В Ширване да Персии товару много, только…

— Что только?

— Татары хаджи-траханские с каждым разом все больше требуют, одно разорение!

— Ну, тут я не помощник.

— Кабы дворы наши торговые, как в Казани, по Волге вниз цепочкой поставить…

— Ты, Владимир Григорьевич, сам прикинь, во что это встанет.

— Человек по пятьдесят, с припасом…

— А если татары их вырезать восхотят? Кто их боронить будет?

— Так воев еще человек по пятьдесят…

— И что, сто человек от орды отобьются?

— Ну, если с пушками…

— Ага, вот и посчитай, во сколько тебе пушки обойдутся, сколько припасу снедного и зелейного надо, как его доставлять, если розмирье, как дворы строить, коли там леса нет.

— Так коли всю реку под себя взять!

Я вздохнул. Ладно, будем давить на финансовую мозоль и дальше.

— Сам знаешь, если путь вдвое, то расходы втрое. Если двор в Казани нам в сто рублев обходится…

— Не, у меня записано…

— Неважно, к примеру сказал. Если казанский в сто рублев, то в Самархе уже триста будет.

Ховрин прикинул расстояния по Волге и простецки почесал затылок. И это он наверняка умножил линейно, а там квадратичная зависимость, двор в Хаджи-Тархане как бы не полторы тысячи в год сожрет. Эдак никакая торговля не окупит.

— И еще подумай, как они там без баб жить будут, — добил я Владимира.

Циферки в глазах сурожского гостя и будущего казначея сделали оборот и выдали сумму, вдвое увеличившую и без того запредельную стоимость проекта.

— Да, не потянуть.

— Ну, на Казани двор есть, вот надо потихонечку между Нижним и Казанью крепостицы ставить, да вниз по Волге идти. Федя Пестрый когда еще Болгар сжег, место не занято, а хорошее-то место…

— Еще Кашан хорошее место, после Юрий Дмитрича похода впусте стоит.

— Вот, пока так. Острожки ставить, попов да иноков в них вытребовать, черемисов, мокшу да чувашей крестить понемногу, без принуждения.

Да, это же сколько народу в государстве прибавится. И где, спрашивается, митрополита носит, когда он тут нужен?

— Ладно, открывай замок.

Звякнули ключи, хитрые новгородской выделки замки выпустили из зубов дужки, и мы вошли внутрь. Ховрин запалил свечную лампу — если в первом отсеке под самым потолком еще были забранные толстыми решетками оконца, дававшие скудный свет, то здесь, в главной кладовой, лишних отверстий не предусматривалось, дверь и все.

До пещеры Али-Бабы хранилище не дотягивало, но сундучок с золотом имелся, и даже не один, а целых два. Вообще-то за мной золота и серебра числилось куда больше, но почти все деньги работали — ссужены купцам под товар или боярам под новые промыслы.

И вообще, все нажитое непосильным трудом существенно превышало имущество и казну Васеньки восемь лет тому назад… нет, девять… да какие девять! Десять, десять лет, как жизни нет! Вернее, совсем наоборот — жизнь здесь и сейчас мне нравилась куда больше, чем в XXI веке. И даже не в том дело, что я тут на вершине феодальной лестницы. Просто тут не «жизнь, идентичная натуральной», а все настоящее — еда, друзья, кровь, смерть, семья. Дети, за которых я готов драться.

Да, дети — причиной размолвки с Машей была беременность, и протекала она не в пример первой, с резкими перепадами настроения и токсикозами. Вокруг жены вились знахарки и травницы, которых я проверял лично на предмет деструктивных методов. Троих, выдавших потрясающие лечебные идеи типа «юродивым ноги мыть и воду пить», велел гнать ссаными тряпками, предварительно как следует эти тряпки заморозив. А вот тихая бабулечка, которую мне привез Добрынский из-под Юрьева, очень понравилась, она грамотно использовала растительное сырье и, неожиданно, умела вправлять кости.

Да… Даже в тусклом свете свечи открытые сундучки мерцали ну очень призывно, заставляя вспомнить всякие пиратские легенды, но один маленький ларец меня удивил содержимым — плотно набитыми в него бумагами.

— Заемные, закладные и долговые письма, — пояснил Ховрин.

Я вытащил несколько и поднес к лампе. Десять рублей, тридцать с полтиной, ого, сто сорок пять! Может, векселя внедрить?

— И много таких?

— Нет, княже, больше товаром или деньгами отдают. Письма изредка, когда сумма велика.

Да и к чему? Торговый оборот у нас на подъеме, значит, пока можно и без векселей. И тем более без ассигнаций. Нашлепать их невелика сложность, но, блин, надо же понимать менталитет — это мне или Диме пришлось привыкать к полному отсутствию мгновенных транзакций, безнала, брокеража и прочего онлайн-банкинга, местные же воспринимают деньги только и исключительно в виде металла. Ну, может еще шкурок. И вот этим людям, которые со скрипом внедряют ульи-колоды, навязать еще и бумажные банкноты? Нафиг-нафиг, рехнутся еще от новизны. Пока расписки, потом их перепродажа и так далее. Умеренность и аккуратность, ага.

— Вот князь-Дмитрия присылки, — Владимир распахнул несколько сундуков у дальней стены.

В глаза мне плеснуло золотое шитье и матовый блеск драгоценных камней. Матовый потому, что камни тут не гранили, а только шлифовали. Стоп, а не ввести ли мне огранку? Это же можно будет как подняться! Камни с востока обрабатывать и в Европу! Но я уже привык все грандиозные планы примерять к возможностям. В голову тут же полезли вопросы — а чем шлифовать? А на чем тренироваться? А как? На собственно драгоценных камнях — так это разориться можно, пока руку набьют, а на заменителях не увидишь, как камень играет на свету. Но узелок на память я завязал, тема-то прибыльная.

В Диминых сундуках лежали монеты — нобли-корабельники, флорины и дукаты, краковские гроши, литовские пенязи, наши куны и чешуйки, вот прямо запускай руки и пересыпай, пересыпай, слушая сладкий перезвон денежек. По географическим причинам арабских дирхемов или туранских тенге у него было мало, зато они водились в моих сундуках. Но уже заметную долю составляла новая московская копейка — с гуртом и Георгием Победоносцем.

— Хорошо ли нашу копейку принимают, Владимир Григорьевич?

— Куда как хорошо! Казань даже свои деньги не чеканит, незачем. В Хаджи-Тархане мыт и тамгу только копейкой и требуют.

Вот и хорошо, вот и ладушки.

А еще сосуды из серебра и золота, цепи золотые и рыцарские пояса — истинно, истинно пиратский клад! Взял я парочку «на золотых чепех с каменьем» в руки, взвесил, вспомнил, из-за чего уважаемые люди чуть не разодрались, да и положил их обратно.

Перебрал еще паникадила золоченые, подсвечники серебряные, жемчуг речной и привозной, бурмицкое зерно[12] — тоже хороший товар, в Европу на ура идет. А вообще даже на первый взгляд, за десять лет казна выросла раза в три, но это нужно взвешивать и переучитывать.

— Как записи ведут?

— По твоему слову, княже. Все монеты делят по весу и отдельно записывают, прочее тоже взвешивают. Уже почти все перебрали, только казанская добыча по сей день так и стоит.

Казначей уловил мой недовольный взгляд и зачастил:

— Там немного, все больше оружие белое, с золотой насечкой и каменьями, но его в твою оружейную палату передали.

Я отмахнул рукой и перешел дальше.

— Ух ты! — в очередном сундучке лежали гнутые золотые пластины с филигранным узором.

— То шелом пращура твоего, Ивана Красного.

— Не похоже…

— От небрежения изломан, с князь-Дмитрия Донского времен хранится.

Я покрутил пластины, приставил их друг к другу… Та-ак, это что же, шапка Мономаха в формате «сделай сам»?

— Пластины эти передай в великокняжеские мастерские, златокузнецам, пусть они их в шапку соединят. И крест в навершие поставят.

А меховую опушку любой скорняк приделать сможет.

— Здесь все добре, надо бы о прочих доходах потолковать.

— Ко мне прошу, княже, — поклонился Ховрин, — заодно отобедаем, окажи честь!

Согласиться — потерять время, отказаться — обидеть зря. Хотя… глядя на меня, ближники понемногу меняли свой режим, уже никто не спал днем по два часа и не сидел за столом по три, сократив эти важнейшие дела до одного часа. Значит, обедаем.

— Надо бы, Владимир Григорьевич, к церкви еще один придел пристроить, во имя апостола Матфея.

Предложение Ховрин встретил с пониманием — Левий Матфей был мытарем и потому считался покровителем всех, кто имеет дело с деньгами. Но смысл был не в святом.

— А под приделом — подвал, только не для казны.

А вот тут я удостоился удивленного взгляда.

— Ну вот как нам сейчас о важном и тайном поговорить надо, а кругом прислуга, домочадцы. А так — сели в подвале, затворили двери и толкуй, сколько влезет.

Идея переговорной упала на подготовленную почву, тут посекретничать или уединится — целое дело. Все время рядом жены-дети, служки, чашники-ключники, практически невозможно, чтоб никого рядом не было. Я, дабы побыть одному, в крестовой палате запирался, типа молился, а вот как остальные из положения выходили — не знаю.

По случаю непостного четверга у Ховрина подавали мясное. Скромно, все-таки будний день: студень в честь визита князя (все уже знали, что люблю и всегда старались попотчевать), летние щавелевые шти, а ко штям яйцо, грудь баранья верченая с шафраном, язык говяжий под простым взваром, курник да пирог с рыжиками. Ну и заедки всякие, квасы-морсы, груши в меду и тому подобное, так, легкий перекус.

— Дегтярную и поташную торговлю все под твою милость забрали, — докладывал за едой Ховрин, — многие поначалу противились, но распробовали и теперь за уши не оттащишь.

Ну ясный перец. Я же не экспроприациями занимаюсь, я людям заработать даю, а попутно избавляю их от всего головняка со сбытом и логистикой. Зато перед Ганзой, Хорезмом и прочей Персией выступаю уже монополистом. Так-то мелкие производители все норовили друг другу цену сбить, а я, наоборот, понемногу поднимаю. Деготь же наш всем нужен, никакой другой смазки, кроме сала, почитай, и нету. А в одной Германии телег столько, что можно смело дегтепровод строить. И торговать, как у нас водится, углеводородами.

Но пока гоним сырье, а надо выходить на технологичный экспорт. Для начала хотя бы поднять степень переработки — димины алхимики и алфизики до сих пор с перегонным кубом для дегтя возятся. Спирт на ура выходит, с нефтью тоже разобрались (хотя и ценой четырех трупов, да правила техники безопасности всегда кровью писаны), а вот с дегтем пока затык. Но сделают, никуда не денутся.

— С этого лета твои путные бояре да прикащики пеньковую торговлю забирают.

— Вотчинники как, противятся?

— Нет, — улыбнулся казначей, — видели, что с поташем и дегтем сладилось, вот на то же и надеются.

— С пушниной что?

— Стекло с твоих гут в Гусской волости доброе идет, сыроядцы хорошо на рухлядь меняют. На Вятке повелением Дмитрий Юрьича торговый двор поставлен, сколь шкурок не есть — все скупает. Також и в новгородских землях, но больше в Устюге и Белозере.

— Сами везут?

— Сами, поначалу не шибко, теперь с каждым днем больше.

Вот и хорошо. Ползучая монополия на четыре вида экспортного и весьма востребованного сырья замыслена как средство «прибрать» Новгород. Для этого мы перехватываем каналы сбыта пушнины, перепродавая ее в Новгород даже без выгоды. А все ради того, чтобы в нужный момент иметь возможность устроить санкции, торговую блокаду, демпинг и прочие инструменты экономического принуждения.

Потому как внеэкономическими методами завоевать Новгород, наверное, можно и я даже не исключаю, что это будет быстрей и дешевле, но…

Во-первых, Дима настаивает на том, чтобы все порешать миром и ради этого наращивает промосковскую партию в вечевом городе. Во-вторых, лично мне поперек горла сама идея устраивать войну русских с русскими, пусть они и называют себя суздальцами и новгородцами или еще как. Мало нас, и совсем негоже своими руками народишко истреблять. Вот посадников, тысяцких, старост и бояр, кто только о своем кошеле и думает — святое дело, да только они одни в бой не пойдут, а потащат с собой сотни простого люда. Ничего, купим их с потрохами, вывезем в разные земли — пусть поднимают промыслы, а не Ганзе в рот глядят.

— Железо кричное твоим словом тоже скупаем, запас уже большой, в Устюжне по большей части. Олово через Тверь идет, тоже копим.

— А медь?

— Как ты повелел, пушнину продаем только за медные деньги, порой бочками грузим.

У нас тут средневековье, деньги покамест товарные. То есть монеты идут по цене металла, до обеспеченных или, того паче, фиатных денег, как до Луны. Потому мы фактически продаем пушнину по бартеру на медь. Ничего, вот разведают мне чехи медные пески под Чердынью, поставят медеплавильный заводец, будем меха за золото продавать.

— Запасы полнятся, отпуск на Пушечный двор по заведенному порядку идет.

Накормил меня Ховрин от пуза, обсудили мы все наши коварные замыслы, да и пошел я в свои хоромы. Волк, как обычно, сзади-справа, а больше нам в Кремле никто и не нужен, рынды стулец мой в думной палате стерегут. Кстати, как они там, надо проверить — солдат без дела преступник, как известно, а молодые балбесы бог весть до чего додуматься могут.

Ну так они и додумались.

Приложил я палец к губам, Волк кивнул что понял, тихо разогнал служек с дороги. Подкрались мы к дверям думной палаты на цыпочках, прижал я ухо шпионским манером к двери…

— Сей же Темир-Аксак нача многи рати творити и многи брани воздвиг, многи победы учинил, многие полки супротивные одолел, — размеренно звучал голос Стриги-Оболенского.

Это что же, они там книжки читают???

— …многи области и языки попленил, многи княжения и цесарьства покорил под себя. Цесаря турского Баязета полонил и цесарство за ся взял. А се имена тем землям, еже бо попленил Темир-Аксак: Чагадай, Хорусани, Китай, Синяя Орда, Шираз, Багдад и Вавилонско царство, идеже был Навуходоносор…

Точно, повесть о Тамерлане. Не дай бог, еще и конспектируют.

По жесту Волк открыл дверь и пропустил меня в палату.

Не ждали. Или немая сцена из «Ревизора» — таки да, вытащили из книжной палаты повесть и читают вслух. Все тут, Образец-Добрынский, Гвоздь-Патрикеев, Басенок, Пешок-Сабуров и… и царевич Мустафа. Так-то он давно с Образцом сдружился, однолетки, но чтобы в чтениях участвовать…

Стрига соскочил с лавки и вытянулся почти во фрунт, безуспешно пряча книгу за спиной. Вскочили и остальные, кое-кто даже покраснел.

— За то, что книгу без спроса взяли, накажу, — рынды понурили головы, — за то, что сторожу не выставили и дали себя врасплох захватить, накажу вдвое. Особенно — Гвоздя, как старшего.

Они переглядывались с видом «вот влипли» и, похоже, проклинали тот момент, когда им взбрела в голову идея с чтением.

— А вот за то, что дурью не маетесь, а книги читаете, хвалю. Дело полезное, благоугодное. Впредь разрешаю. Чего уже успели прочесть?

— Задонщину, — облегченно начал Стрига, — повесть о нашествии Тохтамыша, Стефана Новгородца хождение, Александрию, князя Михаила Тверского житие, сказание о Довмонте…

Неплохо, в основном военно-исторические сочинения. Интересно, это от нечего делать они читать взялись или на меня насмотрелись и приняли как новую модель поведения?

— Вольно, разойдись.

Рынды подались на выход, Стрига понес книгу на место, остался только Мустафа.

— Не скучно?

— Не-ет, — широко улыбнулся царевич. — Наоборот, новое знать люблю.

Это хорошо. Может, мне для рынд особую школу открыть? Эдакий Пажеский корпус? Не все же писцов готовить, надо и военную верхушку тоже.

— Что из Казани пишут?

— Отец спрашивает, когда вернусь.

— Через год, как договаривались.

Мустафа понимающе смежил веки.

— Еще пишут, что новый город отстроили, слава Аллаху. Торговля хорошо идет, много товара по Волге и вверх, и вниз везут. Пасеки ставят, как твои люди научили.

Год в Москве и уже так хорошо говорит по-русски — если бы не скулы и чуть раскосые глаза, вполне сошел бы за владимирца или нижегородца.

— И что муллы и улемы язычников к вере Пророка, да благословит его Аллах, приобщают.

Да, знаю, но приобщают, в основном, силой. Так что надо нам с крещением поднажать, добром и лаской оно вернее, да уж больно долго.

— И что Сеид-Ахмет набег делал, но его с большим уроном отбили. А Кичи-Мухаммед на кочевья Сеида напал.

А вот это хорошо, все в степи заняты друг другом и им пока не до нас.

Чебоксарь-городок еще строился, сотни две черемисских татар[13], нанятых на городовое дело, копали ров, ставили и забивали толченой глиной клети в основание вала. Сам торговый двор светлел недавно срубленными городнями под островерхими кровлями и я, глядя из-под ладони на это мельтешение порадовался, насколько быстро взялся за дело Ермолай Шихов, Андреев сын. Впрочем, ничего особенно удивительного тут не было — дай человеку возможность поработать на себя и он горы свернет.

Торговую факторию я отдал Андрею и он напряг все свое купеческое семейство — заготовили лес, наняли мастеров, но, что особо пришлось мне по сердцу, договорились и с местными старейшинами и князцами. Не примучивали, а платили за работу и потому городок вокруг детинца-фактории рос быстро. Ну и торговали Шиховы с местными — стеклом, устюжскими железными изделиями, да много еще чем, а закупали покамест воск да мед. Нормальный обмен высокотехнологичной продукции на сырье, только так и надо.

— Чалку давай!

У свежих вымолов кидали широкие сходни с лодей, что одна за другой вязались к поставленным торчком бревнам. На носу каждой, у накрытого попонами или кошмами и плотно увязанного груза остались по два ратника, прочие же занялись подготовкой стоянки, а старший комсостав чинно двинулся на молебен.

Ошибиться с направлением никак невозможно — над частоколом виднелся скромный деревянный крест церкви во имя Введения Богородицы, единственного храма на пятьдесят верст вокруг.

— О Пресвятая Владычице Богородице, преблагословенная Мати Христа Бога, Спасителя нашего… — рокочущим баритоном вел службу поп Яков, сын Мизинов, рослый вопреки своей фамилии и молодой вопреки моим ожиданиям.

Яков тут не просто службы ведет, он, как и Савватий в Устюге тут и комиссар, и прокурор, и княжий доглядчик. Но самое главное — он прельщал местных сувар в православие, причем ему настрого заказано крестить силой и тем более совершать разорять на священные места. То же самое я втолковывал Шихову, когда отправлял его сюда:

— Покажи людишкам, в чем их выгода, так они сами придут. Землицу покупай или выменивай, ни в коем случае не отбирай! Дома строй с трубами, живность заводи, курей, коз, пусть видят, что православные богаче живут.

— А коли нападут пограбить?

— Тут ты в своем праве, отбивайся. Договорись со старейшинами — пусть заложников дадут, но держи их свободно. Еще пришлю тебе бортников, кто умеет новые ульи ладить, чтоб научили суваров.

— И без того меда довольно.

— Пусть больше будет, продадим, — ответил я на незаданный вопрос. — Амбар свечной поставь, чтобы не воск, а свечи возить. Ну и от податей я городок на десять лет освобождаю, вот обельная грамота.

Ермолай принял с положенными словами благодарности.

— А еще присматривай, где ставить поташные и дегтярные заводцы. Хлеб же покупай у суваров по доброй цене, не жадничай, лучше сейчас полушку переплатить, чем потом рубль потерять, воюя с местными.

Вот Ермолай с Яковом и развернулись. И точно так же развернулся младший Бибиков, отстроивший городок в Цикме[14], тоже на берегу Волги. А учитывая, что в основанный лет пятьдесят тому назад Курмыш и округу я перевел Григория Протасьевича с его людьми, волжский фланг державы прикрыт тремя крепостицами. Но пока отношения с чувашами мирные.

Строить бы да торговать, да прочими мирными делами заниматься, ан хрен — воевать плывем. И не Астрахань, как мечталось, а снова Казань. И не Улу-Мухаммеда, свято соблюдавшего договор, а его чересчур хитрожопого сыночка Юсуфа. Мальчонке сколько лет, восемнадцать? Вот и додумался, что отцу наследует Махмуд, а его номер восемь. И поднял мятеж, а судя по тому, что мятеж удачный — додумался не сам, навели на мысль те, кому Москва поперек горла. После всех метаний и скитаний внутренняя дисциплина у татар Улу-Мухаммеда ослабла, еще десять лет назад такой выверт просто бы не прошел — ну максимум отъехал бы беклярбек к Сеиду или Кичи, но чтобы резать хана?

А зарезали, причем и правящего, и наследника. И Юсуф, соизволением Аллаха вдруг оказался первым в очереди на трон, куда он и взгромоздился. Но такие фокусы договор с Улу-Мухаммедом предусматривал и мы срочно начали собирать войска, дабы восстановить конституционный порядок.

Поскольку ничего не предвещало, на сборы ушло чуть ли не все лето и времени на взятие оставалось всего ничего. Еще в Нижнем, где собиралась судовая рать, мы с Шемякой по обыкновению засели в дальней горнице, после уточнения плана кампании с воеводами.

— Главное, чтобы наш мальчик не успел позвать на помощь кого из взрослых дяденек, — выдал я свой главный страх.

Как учит нас лженаука стратегия, слона надо жрать по кусочками, а противника бить по частям. И если насчет того, что казанских мы побьем, у меня сомнений не было, то вот насчет казанских в связке с Сеидом или Кичи я весьма опасался.

— Не боись, — успокоил меня Дима. — Юсуф в тройке претендентов на наследство Орды заведомо слабейший. Ему если помогут, то на условиях полного подчинения, а он власть не для того брал, чтобы ей делиться.

— Думаешь или знаешь?

— Знаю. Верные люди в Казани есть. Они же говорят, что Юсуф пойдет до конца, договориться с ним не выйдет.

— Да это понятно, отца убил, брата убил, Касым и Мустафа ему не простят.

Оба царевича, как только узнали о перевороте и последовавшй за ним резне, немедленно потребовали иди на Казань и дать им отомстить за отца. Касым свое войско повел от Мещеры через тот самый Курмыш, а Мустафа покамест со мной, при штабе, но, чую, если не пустить парня в бой, обидится насмерть.

— От Федьки новостей нет?

— Держатся, — коротко отмолвил братец.

Казанский торговый двор после долгих размышлений поставили на противоположном, высоком берегу Волги — и при разливах товар не подмокает, и обороняться полегче. Вот туда-то мы первым делом и наладили Пестрого с «группой быстрого реагирования».

И Федька, вернее, уже Федор Давыдович, не подвел. Обманул татар, высадился выше по Волге, у впадения Свияги, ночью совершил марш к фактории и ударил в спину юсуфовским, что сидели вокруг. Ну и торгаши не подкачали — сделали вылазку. И третий месяц Федор Давыдович очищал правый берег Волги, а пленные татары углубляли рвы и подсыпали валы вокруг острога.

— Ничего, сейчас мы вниз спустимся, вятские по Каме подойдут, устроим Юсуфу небо в овчинку, — оскалил зубы Шемяка и неожиданно спросил:

— Ты Шуйских на воеводство не ставил?

— Не, не лежит у меня к ним душа.

— Вот-вот, я тоже все время от них какой-нибудь подлянки жду.

Шуйские все еще считались князьями Суздальскими, хотя в городе давно сидели московские наместники. И точили зубы — Москва их согнала и с Нижегородского княжения, хотя не столь давно они даже получали ярлык на все великое княжество. А для обоснования своих претензий заявляли, что происходят не от Андрея Ярославича, младшего брата Александра Невского, а от Андрея Александровича, старшего брата Даниила Московского и потому имеют больше прав. Семейка еще сто лет назад бодалась с Даниловичами на равных, но проиграла. Родоначальник Шуйских, князь Василий Кирдяпа, ходил с Тохтамышем на Москву и его летописи винили во взятии города и последовавшем погроме. Так оно было или нет, но к летописным сведениям Дима еще добавил, что Василий Шуйский интриговал против Бориса Годунова и таки пролез в цари, а в малолетство Ивана Грозного Шуйские вели себя покруче оборзевших польских магнатов. И нелюбовь Ивана к боярам не в последнюю очередь — заслуга Шуйских.

— Похоже, они завязаны на казанские дела, — добавил Шемяка, — но пока не пойму, как, Вяземский еще не распутал.

— Все завязаны?

— Старшие, Василий Юрьевич и брат его Федор.

— Иван Горбатый нет?

— Про него не знаю.

Троюродный брат Василия и Федора, судя по всему, амбициями не страдал — от претензий на княжение в Суздале и Новгороде отказался, все ярлыки, что хранились у него, сдал. И теперь Горбатый-Шуйский прекрасным образом наместничал в Городце, который на Волге, и деятельно помогал походу на казанцев.

Илюха Головня подумал, умакнул перо и продолжил писать.

За подробный отчет о хожении на собор и обратно его засадил великий князь Василий сразу же, как их накормили-напоили да расспросили. Причем и расспрашивали, и кормили порознь, да и сейчас он корпел над листом бумаги в одиночестве, мучаясь от невозможности переспросить у товарищей.

Тогда, в Фераре, кир Авраамий к отчаянию Илюхи запретил даже думать о бегстве, ибо долг христианский велел принимать муки, ниспосланные Господом. И порешил идти увещевать митрополита Сидора отступиться от унии, отчего иереи друг на друга возвышали голос, да так, что их на дворе слышали. И митрополит зело на владыку Авраамия раззлобился, и посадил на неделю за приставы на хлеб и воду — одуматься.

Симеон остался неприкаянным и согласился съездить с посланцами князя до Болоньи, посмотреть на тамошний университет, о чем особо просил князь-Василий. Обернулись они с Бежихом и Симеоном за три дни, пока Авраамий молился в узилище, а иерархи заседали на соборе, посмотрели на буйные землячества франков, немцев, фрягов и даже чехов с поляками. Одному такому чеху, детине лет тридцати, проверенным способом поставили выпивку с закуской, а когда он пришел в разговорчивое состояние, то и расспросили.

Молодец жрал как не в себя, видать, житье ученическое не шибко сытное, но успевал честно отвечать на вопросы.

— Школ у нас три. Главная — глоссаторская, древние римские законы да правды изучает, другая лечение и третья богословие и право церковное.

— А риторику с филозофией?

— А как же, — рыгнул студиозус и всосал чуть ли не пол-кружки вина, — и риторику, и геометрию, и сочинения латинские и греческие.

В харчевню тем временем ввалилась еще компания студентов, среди которых русичи с недоумением увидели женщин.

— Жены, что ли? — подивился Илюха.

— Не, — сыто объяснил чех, — учатся с нами.

— Это что, — вытаращился Симеон, — баб в сколию допускают?

Студент с превосходством поглядел на него и снисходительно объяснил:

— И до учения, и среди учителей женщины есть.

Симеон аж перекрестился.

— У нас тут как? Прочие школы суть совокупность профессоров, а здесь — наша власть, мы сами ректора и советников выбираем! Потому абы кого преподавать не зовем, а только лучших.

— А сам-то не стар учиться? — поддел земляка Бежих.

— Не, — рассмеялся школяр. — Я всего седьмой год, а есть такие, кто и десять, и пятнадцать лет в студентах.

— И что, все годы тут сидят, во граде?

— Зачем же? Есть и другие школы, туда можно сходить, кого из знаменитых глоссаторов послушать.

— А пускают? — полюбопытствовал Илюха, твердо усвоивший, что иностранцев нигде особо не жалуют.

— Император даровал нам право свободно путешествовать по всей империи!

— Император и Яну Гусу обещал безопасный путь на собор и с собора, — буркнул себе под нос Бежих.

В Болонье, пользуясь в разы меньшими ценами, накупили еды и вернулись в Феррару как раз когда Сидор выпустил Авраамия. Владыка суздальский боле о бегстве не спорил, а молча открыл ларец и выдал счетом Илюхе с Бежихом серебра на расходы, чтобы все подготовить и разом утечь с собора. Почти все деньги ушли на наем барки и повозки, в которую до рассвета загрузили всякую справу, да и отправились к вымолам на реке По. Там забрали с собой все нужное, а прочую рухлядь наказали возчикам доставить до епископского двора в Павде[16], сами же погрузились на барку Козимо-мантуйца.

Головня почесал кончиком пера за ухом и снова заскрипел по бумаге:

Козимо легко правил баркой, река мерно и неспешно донесла их до нужного городка, где они сговорились с морским кормщиком доехать до Венеции.

Вот уж где Илюха ходил, раскрыв рот да роняя шапку — всем пройденным городам город! Стоял сей град на море, и стены и дома поднимались прямо из воды, по дороге не подъедешь. И вокруг вода, и вместо улиц вода, и ездят по нему в лодках и насадах, и дома велики, а иные и позолочены.

А сколько в том граде товаров! Даже в Любеке меньше! Кажин день корабли приходили изо всех земель — от Иерусалима и Царьграда, от Кафы и Турецкой земли, от сарачин и от немец.

А храм каменный, во имя Марка Евангелиста! Колонны разноцветного камня, и чудесные иконы будто золотом писаны, а на деле собраны греческими искусниками из разноцветных осколков — до самых сводов и на сводах тоже! Велика церковь, и святые стоят, прехитро резаны из мрамора!

Три дни беглецы ждали в Венеции попутного ветра, и все дни Илюха ходил любоваться в собор. Глазел на четырех позолоченных медных коней святого Марка, что над передними дверями стояли. И на двух убитых змеев, там же висевших.

Авраамий и Симеон все дни молились у мощей евангелиста и прочих многих святых, а те мощи латиняне в Царьграде награбили. А Илюха шарахался от восторга к возмущению, от полета души под сводами Святого Марка до заткнутого носа от вони в протоках меж домами.

Но подул поненте, ветер с захода, и неф с косыми парусами понес Илюху со товарищи через Белое море. До Поречи, Пулы, Осоры и, наконец, Сени, где они сошли на берег после расчета с кормщиком.

Ехать по земле хорватской, где тебя понимают, куда как веселей, чем в немцах, не знающих ни слова на славянском наречии. Города и веси слились в одну нескончаемую череду — Далковац, Марковац, Мала Крсна, Лайковац… И на каждой остановке Авраамий и Симеон молились об успехе путешествия, да о том, чтобы не настигла погоня. Но Илюха и Бежих считали, что их уже не догонят — митрополит Сидор слишком занят делами собора, вряд ли он спохватился раньше, чем через день. А если и спохватился, то посланные по следу наверняка погнались за повозкой. Илюха знал, что если взяться, да расспросить как следует, то можно след сыскать, но это ж надо взяться! Да и кто будет спрашивать — служки митрополита Киевского? Ну и с чего на их вопросы фряжским людишкам отвечать? Чай, не тамошние власти. А коли не догнали до Кьоджи, то дальше можно и не стараться — на море следов нет.

Потому вместо молебнов Илюха с Беджихом проводили время в корчмах, рассказывая о своих странствиях. На такое развлечение собиралось порой человек по сорок, и кто-нибудь обязательно угощал путешественников. В угорской державе, в городе Загребе их даже позвали ко двору сербского деспота Юрия Бранковича, возжелавшего послушать про далекие русские княжества, Новгород, Ригу и прочие города. Царство-то Сербское турецкий царь Амурат попленил, вот и жил деспот с женою, детьми и придворными на чужбине. Выслушал Бранкович рассказчиков, расспросил, велел накормить и даже пожаловал золотой дукат.

Симеон в тот вечер сильно им пенял, что не пошли помолиться в церковь, где в раке лежало нетленное тело одного из младенцев, избитых царем Иродом при рождестве Господа Иисуса Христа. Но Авраамий сказал, что на тот дукат они до дома доехать смогут.

Илюха покопался в бирках с зарубками, выбрал несколько и, старательно сопя, принялся с них переписывать расстояния:

За эти четыре дня они успели переругаться, помириться, и снова переругаться.

В Буде хорошо знали о нестроениях в Польше и Литве — кое-кто из польских панов перебрался в Угорщину в ожидании, пока на родине утихнет. Авраамий считал, что имея охранную грамоту от цесаря, нужно как можно быстрее пересечь Польшу и попасть в Витебск. Илюха с Бежихом все языки намозолили, толкуя упрямому попу, что половину пути придется идти по землям, где нету высшей власти и где каждый князь или боярин мнит себя пупом земли и на письма цесаря плюет. Симеон же помалкивал, поскольку не мог спорить со своим иереем, но тоже понимал, что смысла соваться в пасть ко льву нету никакого.

Жили они на постоялом дворе прямо под Будайской крепостью, весьма великой и обширной, не так давно перестроенной цесарем Жигмонтом, и каждый день долбили суздальским епископу и монаху про обходной путь.

— Никак не мочно через Польшу, — жаловался Симеону Бежих.

— Попадем, как кур в ощип, — вторил ему Илюха.

Симеон соглашался, но тож не мог пробить упорство владыки.

— Скажи авве, что лучше медленно плыть, чем быстро ехать, — наконец нашелся Бежих.

— По Дунаю? — изумился монах.

— По Дунаю до Пожони, оттуда до Вратиславы[18], дальше по Одре до Соленого моря, там в Ригу и по Двине до Витебска.

— А там уже наша земля, рукой подать, — разулыбался Илюха, стоило лишь подумать о своей вотчинке.

— Да и дешевле выйдет, коней не кормить, — подкинул еще довод Бежих.

Наверное, это и решило дело. Авраамий и так был скуповат, да еще в дороге они поиздержались и дукат сербского деспота пришлось отдать еврею-меняле. Тот долго взвешивал монету, пробовал на зуб, предлагал выдать вместо серебра заемное письмо, по которому в любом городе цесарства евреи отдадут долг… Наконец, со вздохами и причитаниями отсыпал серебряной монеты, уверяя, что любой другой меняла даст меньше, и что от своей доброй души он скоро разорится. Авраамий, оставшийся на постоялом дворе, дабы не оскверниться общением с иудиным племенем, долго плевался и шипел и бурчал, что клятый жид наверняка обманул доверчивых путешественников. «Так сходил бы сам разменял, отче» — чуть было не ляпнул Илюха, но сдержал язык.

Дорога сквозь Моравские ворота, где Господь не дал соединиться Судетским горам с Каменным поясом[19], и дальше до Остравы снова слилась в один сплошной поток городов и сел — Острихом, Комаром, Пожонь, Бжецлав, Брно, Оломуц — и каждый раз Илюха, сверяясь со своими бирками, тщательно записывал, сколько миль от одной ночевки до другой, да где какие чудеса видели.

В Остраве сторговались с лодочником на довоз до Ополя, откуда уже можно плыть на большой барке. Лодочник всю дорогу болтал с Бежихом, рассказывая о событиях в Чешском королевстве со времен разгрома гуситов, и Бежих то мрачнел, то крестился, радуясь, что покинул ставшую такой неуютной и опасной родину. Больше всего лодочник не советовал останавливаться в самой Вратиславе, где лютовал епископ Конрад, изувер и фанатик, сжигавший людей по одному только подозрению в гуситской ереси. Мало того, что он отправлял людей на тот свет почем зря, так еще и перед казнью приказывал волочить несчастных лошадьми по всему рынку.

В Ополе пришлось снова идти к меняле, на этот раз немцу.

— Аутш, всего семьдесят грошей за дукат??? Да он надул вас не меньше, чем на пять грошей! — немедля облил грязью предшественника меняла, а затем, причитая точно так же, как иудей в Буде, отсчитал им кучку мелочи.

Владыко Авраамий долго наливался дурной кровью, но волю чувствам дал только на постоялом дворе.

— Каиново племя! Христопродавцы! — бушевал он, проклиная будайского жидовина и скорбя о недополученных пяти грошах.

— Все они одним миром мазаны, авва, — попытался утешить его Симеон.

— Точно, — рассудительно заметил Бежих, — каждый на менялу допрежь скажет, что обмащик.

— Деньги-то нам в Буде нужны были, — Илюха к серебру относился с уважением, но не убивался, если оно уходило из рук, — а не в Ополе.

Но епископ суздальский все никак не мог успокоиться, высчитывая, сколько еще придется отдать жадным менялам по дороге домой, и проклинал иудеев.

— Не сумуй, отче, вера и род в этом ремесле значения не имеют, все они обманщики.

Но Авраамий все равно бухтел.

Деньги они на всякий случай разделили на четверых. Бежих договорился о проезде до самого Штеттина, но во Вратиславе чуть не попались. Там, на вымолах, они решили в город не ходить, убоявшись рассказов лодочника о кострах, на которых за собором Святого Войцеха жгли еретиков, ан церковные власти пришли к ним сами.

Расслышав знакомое звяканье сбруи, Илюха откинул попону, под которой так сладко спалось на пахнущих смолой досках палубы и, подняв разлохмаченную голову над бортом, увидел полтора десятка вооруженных всадников.

Впереди ехал явный инок, в белой рясе и черной епанче. «Доминиканец» — узнал орденское облачение нахватавшийся во фряжской земле Илюха.

Он покрутил головой — и кормщики побогаче, и лодочники попроще, не говоря уж о таскавших мешки да бочки крючниках, скинули шапки и почтительно согнули спины.

Уже у самого края деревянного вымола инок откинул с выбритой макушки черный клобук и, грозно сдвинув сросшиеся брови, вопросил:

— Кто такие, откуда, куда, зачем?

Кормщик, все время кланяясь, порывшись в поясном кошеле, выудил и подал грамотку. Беглецы тем временем собрались в кучу, соображая, что делать дальше. У Илюхи мелькнула мысль сказаться школярами из Болоньи, но Авраамий и Симеон для того староваты, а ему с Бежихом полусотни выученных фряжских слов никак не хватит, чтобы изобразить знание латыни.

— Это кто? — показал на русичей монах, вернув грамотки.

— Попутчики, святой отец, до Штеттина. Торговля, сами знаете, после гуситских погромов только-только поднимается, на полуночь порожни ходим, — затараторил перевозчик, но замолк по жесту белорясника.

— Кто будете? — напрямую спросил он Авраамия, угадав в нем старшего.

Правой рукой доминиканец перебирал четки, висевшие на простом кожаном пояске, а кнехты, будто по команде, встали полукругом, не оставив иного пути к бегству, кроме как в холодную воду. Да и то, двое вытащили из-за спин самострелы.

— Бог не выдаст, свинья не съест, — прошептал Авраамий, — Симеон, подай опасную[20] грамоту.

Ее-то он и протянул доминиканцу со словами «In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti».

На лице монаха мелькнуло удивление, но он перекрестился как бы не раньше прочих, развернул харатью и быстро пробежал ее глазами.

— Бискуп? — поднял он взгляд. — А где же свита?

— Вот все.

— Маловато.

— Земля у нас небогатая, — сурово отмолвил Авраамий латынью, — иерархи в апостольской бедности пребывают.

Монах вздернул бровь, вернул охранную грамоту и, сделав знак своим ехать дальше, напоследок бросил:

— Доброго пути.

— Спаси Бог!

Кнехты развернулись, и вскоре на вымолах вновь закипела работа.

— Кто это был? — дернул Илюха кормщика.

— Отец инквизитор.

— Ереси выискивает, — добавил Бежих, не дышавший с самого появления монаха.

Сын боярский встал размять затекшие от сидения члены, походил по горнице, покрутил руками и шеей, потянулся и снова взялся за писанину.

До самой Риги доправились без приключений, если не считать качки на Соленом море, да пару раз кораблик, не терявший берег из виду, прятался в бухточках при тяжелых тучах и крепком ветре. Серебро, правда, отдали за перевоз все до последней денежки, но ганзейцы сказывали, что в Риге, за стенами, уже стоит торговый двор, где ведут дела купцы из русских княжеств, на то и понадеялись.

Немцы торговые не обманули — недалече от высоченной Песчаной башни, в старом Русском подворье желтели свежие стены Московского торгового двора. Для его строительства пришлось потесниться и постоянно торговавшим через Ригу купцам из Полоцка и Пскова, и обжившимся в немецком городе русским ремесленникам. Ну да чего не сделаешь ради выгоды!

Новый товар с печатью Святого Георгия Победоносца заполнял немалые амбары подворья, внутрь коих Илюху с Бежихом допустили по просьбе Авраамия.

— Что смотришь, земеля? — поддел суздальца один из купеческих прикащиков.

— Дивлюсь, два года тому мы из Пскова ехали, двора сего не видели.

— Построен иждивением князей Дмитрия да Василия да гостей сурожской сотни, — важно объяснил «рижанин».

Амбар со свечами — маленькими, побольше, средними, большими и набольшими в два локтя, вязками по семь. И на каждой свече — московская печать. Амбар с мотками веревок и скрутками пахшей смолою бечевы, от тоненькой как дратва до толстой как рука. Амбар с льняными тканями. Амбар с бочками поташа. Амбар с ящиками разноцветного мыла — земляничного, мятного, с шиповником и дегтярного. Дегтем пахли и ряды бочек в соседнем амбаре. И на каждом ящике, на каждой бочке или мешке — печать с ездецом или бирка с оным.

— Как князь-Василий да князь-Дмитрий с Орденом урядились, так у нас торговля куда бойчее пошла!

И в самом деле, во двор потоком шли немецкие купцы, заезжали и выезжали повозки, забирая московский товар в обмен на ганзейский. Оттого и купцы из русских земель не пожалели обилия, скинулись да приодели поизносившихся путешественников сообразно их сану, а потом и отправили вверх по Двине с очередной вереницей лодей.

Речная дорога хороша вниз, когда можно сидя или лежа смотреть, как мимо проплывают берега. Но за эту расслабленность идучи вверх приходится платить, упираясь веслами в супротивную воду или тягая встречь течению бечевой. Илюха с Бежихом, да и Симеон тож садились с гребцами и за неделю пути набили на руках изрядные мозоли.

— Сейчас городовой мытарь подъедет, смотреть, что и куда везем, — спрыгнул на вымол купец Леонтий Клыпа.

— А княжеский?

— А нету княжеского, — весело ухмыльнулся Клыпа, — город уже год как по Устюжской уставной грамоте живет.

Полоцку, Витебску и еще десятку городов, где когда-то сидели витовтовы наместники или свои удельные владетели, великие князья даровали право самим выбирать набольших, как в Устюге-Железном. Избранные набольшие целовали крест городу и князю, за что их прозывали целовальниками, а потом ставили городского голову и тысяцкого. И все городские дела, кроме суда, вели сами. Судью же присылали от великих князей, и дела он разбирал по общему для всех таких городов Судебнику. Великие князья отдали городам и мыт, и тамгу и прочее, взамен же брали невеликий налог в казну, требовали содержать городовые полки и по первому слову выступать в поход.

Пока новый порядок только улаживали, власти избранные притирались к нанятым воям, но некоторые мелкие князья уже поступили в службу тысяцкими и занимались очисткой округи от татей.

В Полоцке отче Авраамий явился на архиепископский двор к владыке Фотию и провел там без малого неделю, приходя в себя от тягот странствия. Так что до Витебска они добрались того дни, когда Борис Мстиславич, князь Спажский, устраивал городовой полк. Как раз пришло от князей Василия и Дмитрия белое оружие устюжской выделки да пушечный наряд. Все это полагалось каждому городу, смотря по его величине, но городов-то много, а пушек пока не густо. Зато уж пушки чудо как хороши — встреченный в Витебске Илюхин знакомец из сынов боярских перешел на службу в пушкари и не мог нахвалиться. Новые орудия и легкие. И бьют сильно и далеко. И заряжаются быстро. И в том же Устюге к ним льют ядра из свиного железа или выделывают из него дроб большой и малый. И будто такими их измыслил сам князь-Дмитрий.

Илюха снисходительно слушал безобидное хвастовство знакомца, служившего ныне напрямую великим князьям, как и все пушкари. Особенно величался приятель, что поставлен старшим над гуфницей с восемью людишками, среди коих еще три сына боярских.

Головня поднял перо к свечке, посмотрел — да, пора очинять. Прогрел над свечкой, вынул ножик, срезал на горячую наискось два раза, расщепил конец и подравнял края. Попробовал на клочке бумаги — пошло ровно, не цепляясь.

Осталось самое неприятное. Илюха приладился написать все в трех коротких строчках и сделал это, сжав зубы и старательно нажимая на перо.

Из Витебска тронулись сушей на Смоленск, тоже с купцами. Архиепископ Полоцкий выдал им грамотку, по которой в Витебске для кир Авраамия сладили повозку, а Головне с Бежихом выдали по коню. Не остались в стороне и городские — наслушавшись рассказов о путешествии в латинские земли, снабдили четверку и припасом, и рухлядью, чтоб не стыдно показаться в Москве.

Но все пошло прахом на втором переходе от Витебска.

Едва уловив блеск в густых придорожных кустах и услыхав звон тетивы, Илюха мгновенно приник к шее коня, что и сберегло ему жизнь. Несколько арбалетных болтов сбили с седел купеческую охрану, и на возы из леса налетело десятка три хорошо оборуженных воев.

Молнией соскочив с бесполезного в теснине коня и выдернув саблю, Илюха рванул за рукав ближайшего из ворогов, заслонился им от второго, полоснул третьего… Кругом звенела сталь, рычали и хекали нападавшие и защитники. Снова скорее почуяв, чем заметив опасность, Илюха подсел — и острое железо сшибло с головы суконную шапку, взбив волосы. Краем глаза он увидел, как высекает искры меч, столкнувшись с саблей, отскочил, пырнул, повернулся, рубанул, поставил подножку и успел полоснуть упавшего по открывшейся шее.

На него набежали двое, он снова ловко уклонился и ухитрился толкнуть нападавшего на некстати выставленное копье татя… Но тут сзади на голову обрушили удар, свет померк, и боле сын боярский Илюха Головня в бою не геройствовал.

В себя он пришел в явном порубе, где помимо Бежиха сидели и возчики, и прикащики, и прочие спутники.

— Так власти в Литве, почитай, и нету, отчего на границе и шалят, — незнакомый голос объяснял пленникам обстановку. — Что ни день, то стычка… У нас лес рубить или хлеб жать с рогатинами да самострелами ходят. А вас-то где прихватили, болезные?

— От Витебска на Смоленск шли, — невесело сообщил Бежих.

— Далеконько литва за полоном забралась, — удивился невидимый во мраке старожил поруба. — Ну да ничего, не сегодня-завтра на них набег будет, поменяют.

Головня сообразил, что раз с ними нет владыки Авраамия и Симеона, то их наверняка держат отдельно в расчете на большой выкуп или на возможность получить за них какого важного пленника.

Спина и рука от долгой писанины уже болели нестерпимо, глаза слипались, а в голове гудело. Илюха просмотрел исчерканные листки — похоже, он за всю жизнь не написал столько, сколь за сегодняшний день. А ведь надо еще и про то, как сбегли из поруба, как добрались до Рши[21], а оттуда до Смоленска, как никто не хотел признавать в беглецах владыку суздальского и людей великого князя, как мыкались и добрались до Москвы только милостью добрых людей…

Головня поскреб бороду, подумал и решил хоть минуточку передохнуть, но тяжелая голова пошла вниз — и он заснул за мгновение до того, как лоб со стуком впечатался в стол.

Скрипнула дверь, в горенку просунул голову великокняжеский рында, оглядел захрапевшее тело и махнул слугам за спиной. Писателя подняли с лавки в шесть рук, переложили на широкие полати у стены и подоткнули одеяльцем. Рында закрыл чернильницу, собрал листки, загасил свечку и вышел последним.

Святые отцы нудели уже полчаса, но к сути дела так и не подобрались. Помянули все — и деда моего Дмитрия Донского, чьим иждивением был основан монастырь[22], и явление иконы Николая-чудотворца, и недавний пожар в обители, и мое благоволение к Троице и Кирилло-Белозерскому монастырям.

Ужас заключался в том, что я понимал, к чему клонит игумен с келарем и экономом: монастырь небогатый, а кушать хочется, но никак не мог придумать способа отделаться от монахов. Конечно, можно было сделать вклад и отпустить довольных служителей культа восвояси, но мне очень не хотелось казённые земли разбазаривать, так ведь никаких волостей не напасёшься.

— Помоги нам, княже, обитель скудеет… — наконец-то перешел к существу дела настоятель.

— Я, отцы, не древний царь Мидас, все в золото превратить не могу.

— Золота и не надо, — скупо улыбнулся игумен, — промысел какой или подряд государев, чтобы труждаться могли. Вон, в Троице зело добрые урожаи по твоему совету собирают.

— А вам что мешает, отче? Земли у обители есть, пробуйте.

— Худая землица, княже, песок один.

— Как есть один песок, — подтвердил эконом, — от брега Москвы реки до самых Либериц.

— Одна радость, что песок мелкий да чистый, да толку в том? — философически заметил келарь.

Вот дать бы по твердолобым головам, да нельзя! Они же на люберецких карьерах сидят, и жалуются на бедность, уму непостижимо.

— Мелкий да чистый? На Фоминой неделе в среду привезите ко мне на загородный двор полпудика, там и подумаем, что сделать можно.

В принципе, я уже придумал — если это тот самый песок, то нужно ставить стекольное производство. Вацлав Рогач в Гусской волости заводец наладил, так почему бы не воспользоваться передовым опытом поближе к Москве? Зеркала, конечно, монахи мне делать не будут, ибо крайне неодобрительно к отражениям относятся, а вот листовое стекло для начала вполне могут. Пузыри дуть научатся, а там горяченькими срезай верхушки, раскраивай вдоль и, пока стекло пластично, раскатывай в лист. Да, будет не идеально прозрачное и неравномерной толщины, ну так другого пока ни у кого нет.

Так оно и оказалось — Вацлав песок одобрил, к монастырю я вошел в долю, забирать ее буду продукцией. А обо мне опять пойдет слава, как о новом Мидасе. Тем более что просителей не убывает и среди них попадаются и совсем неожиданные.

Давеча, например, попалась моя собственная жена. Так-то все, что можно внедрить на «княгининой половине», Маше в первую очередь и достается. Вот всего полгода назад я озадачил ее созданием распределенной ткацкой мануфактуры, Хамовного двора, а то у нас вокруг техноцентра на Яузе слишком много свободных женских рук.

И тут новая просьба! Я несколько офигел и не сразу понял, что дело не в Маше.

— Дядя жалуется, что службу государеву справляет честно, а прибытку мало.

Стереотипы — страшная вещь, вот воспринимаешь человека как собственного боярина, а то, что он дядя жены, из головы вылетает. Ну Голтяй и Голтяй, а он родной брат Марии Федоровны, Машиной мамы…

— Маша, ты же знаешь, денег нет, надо так держаться. А землю я не раздаю.

— Знаю-знаю, только он не о деньгах и не о земле просит.

— А о чем же? — офигел я второй раз.

Бояре же у нас аристократия земельная, у кого землицы и мужиков на ней больше — тот и главнее.

— Хочет двор вроде хамовного поставить или какой другой промысел, чтобы польза была.

— Польза? Или деньги?

— Как у тебя — и деньги, и польза, — подластилась Машка, забравшись мне под мышку.

Я чмокнул ее в русую макушку, прикрытую только легким убрусом[23], но тут в детских горницах заверещал Ванька, и Маша, позабыв и дядю, и мужа, убежала к сыну.

На ее место немедленно нарисовался круглощекий Юрка — не иначе, воспользовался суматохой и удрал от мамок-нянек. Он в последнее время просек фишку, что в мою рабочую горницу воспитательницы хрен попадут и потому тут можно он них прятаться. Юрка оглянулся на дверь, убедился, что погони нет и полез ко мне на колени.

И началось.

— А это что?

— Это песочница, чернила присыпать.

— Зачем?

— Чтобы сохли и не пачкались.

— А почему они пачкаются?

— Любая сырая краска пачкается, а как высыхает, то нет.

— А это что?

— Индейский сургуч.

— Зачем?

— Письма запечатывать.

— А кому?

— Митрополиту Киевскому.

— А он где?

— В Литве покамест, все никак к нам не вернется.

Ну и так далее в том же духе, пока наследник не утомится или не сядет в уголке с листком бумаги и свинцовым карандашиком. Четыре года, куда деваться, самый почемучий возраст. И я старался по мере своих воспитательных сил Юрке все показывать и объяснять, отвечая на сотни вопросов. В конце концов, именно он будет править дальше, но уже без такого бонуса, как послезнание, так что образование и воспитание наследников как бы и не важнее, чем все прочее.

Но сегодня все закончилось быстро — в дверь постучал мой личный хартофилакс и доложил, что прибыл Андрей Федорович Голтяев.

— Все, Юрка, иди, гуляй.

Княжич скорчил недовольную гримаску, но спорить не стал, слез с коленей и потопал к двери, где его потрепал по голове зашедший Голтяй. По моему знаку боярин сел и принялся излагать свою беду. А я слушал да рассматривал его одежду. Никаких пятнадцати слоев не наблюдалось — ближний круг сознательно или бессознательно подражал моему стилю и вообще поведению. Ни тебе шубы летней, шелковой на беличьем меху, ни тебе ферязи, ни однорядки, ни высокой горлатной шапки.

Шелковая или льняная исподняя рубаха, поверх рубаха красная, то есть сорочка из узорной или полосатой ткани, ну и охабень, только с рукавами нормальной длины и без дурацкого стоячего воротника, натирающего шею, портки, сапоги, златотканый пояс, да шапка с отворотами. Я по жаре еще шейный платок повязывал, чтобы пыль не лезла и шея не сгорала, так рынды все как один собезьянничали, да и кое-кто из старших тоже. Шитьем узорчатым особо не увлекались, следовали моему принципу — дорогая ткань плюс застежки из дорогих материалов. Совсем без понтов нельзя, тут по одежке встречают в самом прямом смысле — смотрят, сколько денег тот или иной прикид стоят и определяют социальную группу носителя. Меня даже пару раз принимали за сына боярского, но свита за спиной быстро обозначала ранг, а по стране шел слух, что государь наш батюшка Василий Васильевич скромен и золотыми одеждами не кичится.

Только с дневным сном я ничего поделать не мог — распорядок подчинялся церковным службам, утреню служат и в четыре, и в три утра, а вечерню часов до девяти, так что если днем не вздремнуть часок-другой, то стремительно накапливается усталость. Поменять бы этот распорядок, хотя бы для мирян, да нереально, это всю церковь сдвигать надо.

Посмотрел я на Голтяя, послушал его жалобы на оскудение и прочую тяжелую жизнь, да и вытащил ящичек заранее заготовленный.

— Хочу, Андрей Федорович, поручить тебе большое дело, новое, никем пока не деланное. Но коли выйдет все — церкви православной и земле нашей великая польза будет.

Голтяй настороженно кивнул, разумно предполагая, что князь может запросто отправить наместником в Чердынь или навесить еще какую докуку.

— Книги нам нужны, много. Библия, Часослов, травники лечебные, Домострой отца Никулы, да мало ли еще каких. Каждой не меньше сотни надо, а то и больше. Вот хочу тебе это дело поручить.

— Да где же я столько писцов найду? — ахнул боярин.

— Писцов не надо, вот смотри, — я широким жестом высыпал на стол отлитые в Устюге литеры.

Он взял одну, покрутил в руках и поднял на меня вопросительный взгляд.

— Это граммы, сиречь буквицы, — я открыл маленький туесок со сложенной в несколько слоев тряпочкой внутри, капнул на нее чернил, выбрал литеру «аз», потыкал ей в тряпочку и приложил к листу бумаги.

— Аз, — подтвердил все еще ничего не понявший Голтяй.

Я взял «зело», потом «есть», «слово», «мыслете», «ерь», «како»… собрал их на глазах недоумевающего боярина в строчку, приложил к тряпочке и оттиснул на бумаге «Аз есмь князь».

Голтяй даром что челюстью об стол не ушибся — таращился, как малолетка на первый увиденный в жизни фокус. Но довольно быстро пришел в себя и принялся соображать, в чем тут подвох:

— Государево титло на бумагах оттискивать можно, а книги от руки быстрей переписывать.

— Это если делать, как я показал. Граммы же можно собирать в строки, строки — в страницы и тискать книги, как печатью.

И тут до Андрея Федоровича дошло. Зрачки его расширились, он замолчал и осенил себя размашистым крестным знамением.

— Чудо Господне, государь, истинно чудо!

— Вот и займись эти чудом. Граммы отлей в числе достаточном, винтовой жом построй, да начинай печатать. Книги дорого стоят, заработать можно много. Но знай, будешь жадничать — отберу дело и передам кому другому.

— А из чего граммы лить?

— Вот расписано, что да как, Лука Болгарин постарался.

Постарался он после вразумления на конюшне — я с самого начала приказал подбирать сплав и записывать все изменения в технологии и рецептуры. Все пока методом тыка, потому без записей никак, так Болгарин, зараза такая, работал ничего не фиксируя, а когда потребовалось предоставить пошаговую роспись, только руками развел. Ну я в сердцах Савватию и отписал — за нарушение прямого приказа великого князя всыпать двадцать горячих. После чего все эксперименты в Устюге пошли исключительно под запись, особенно старался Симон из Дубы, видимо, очень не хотел на конюшню. Или в пермскую ссылку, куда я обещал законопатить следующих ослушников.

— А коли книга лицевая[24]?

— Рисунки резать на досках, иначе пока никак. Резчиков-то найдешь?

— Найду, княже, найду.

Поскольку Голтяй оставался в некотором обалдении от увиденного и от потенциальных прибылей, мне пришлось втолковать ему основные принципы будущей работы и втюхать долевое участие от банка.

Крестовоздвиженское братство у нас, скорее, касса взаимопомощи, чем банк, потому как церковь весьма не одобряет имание лихвы, то бишь процентов. Но есть и плюс — пайщики-то все солидные люди, при положении и небольших «частных армиях» и вовремя не вернуть взятое чревато среди прочего неиллюзорным шансом получить на свою голову вооруженную разборку. Так сказать, воспитание кредитно-финансовой дисциплины методом непосредственного удара. Вот и к Добрынскому в вотчину я поехал отчасти по делам банка — уж больно он на соседей жаловался.

Люблю май. Самый кайф — не жарко, не холодно, все цветет, зелень чистая-чистая и такая нежная, что прямо с ветки съесть можно. А уж в Ополье красота неописуемая — поля, мягкие холмы, волнистые увалы, ширь, через которую издалека тянутся пальцы матерого леса, села да церкви… Уже густо стояли озимые, светлели недавно посеянные яровые пашни, высоко-высоко, так, что и не видно, заливался жаворонок.

Я пустил Скалу шагом, заслушался и пробило меня такое острое чувство Родины, что защемило сердце и перехватило горло. Вот она, моя земля, кровью и потом политая, хлебородная, никем уже не оспариваемая, основа мощи княжества. Отсюда хлеб, отсюда сила, за Ополье я готов драться, как за детей своих, Юрку и Ваньку.

Подкатила нежданная слеза, так что пришлось задрать голову вверх, чтобы не показать спутникам, и выглядывать в небе жаворонка. Но углядел я сокола-чеглока — нет для него цели удачнее, чем занятый пением жаворонок. Снова захолонуло сердце, но серая птичка тоже заметила опасность и камнем упала вниз, в спасительную рожь…

Так и у нас — опасность со всех сторон, того и гляди, прохлопаешь, и пойдут все труды прахом… А чтобы стать сильнее противников, нужны две вещи — хлеб и металл. И вот хоть разорвись — за металлом на восток, за хлебом на юг, и одно без другого не вытянуть. В голове всплыла читанная или слышанная где-то фраза «кто сумеет наладить регулярное сельское хозяйство на черноземах Дикого Поля — станет гегемоном Восточной Европы». Но как это сделать без массового огнестрела, я пока не представлял.

Владения Федора Константиныча лежали между Переславлем и Юрьевым, их центр за последние годы сместился из патриархального Добрынского в Симу — там и дорога, там и речка Симка с водяным колесом. Кристан из Жатца устроил все хитро, одно колесо крутило жернова мельницы, толкало пест крупорушки, а еще к нему можно было подключить лесопилку. Простенькую, всего на одно полотно, но и это колоссальный шаг вперед — не просто боярин, но боярин-одиночка с мотором. Вернее, с водяным приводом.

Добрынский с гордостью показывал вотчину:

— Рожь и овес сеют, горох добре растет, гречиха тож. Позапрошлый год еще ячмень сеять начали.

— Для пива? — Коранда мне жаловался на нехватку ячменя, а пива требовалось все больше.

— Нет, для коней. Васька в Гавриловском выводит.

Васька Образец, недавно выбывший из рынд по возрасту, вился рядом и все время радостно скалился.

— Верховых?

— Нет, княже, — сунулся вперед Образец, — тяжелый груз таскать али пушки.

Ага, такую скотину одним сеном не прокормишь, без овса или ячменя никак. Но прогрессивное-то боярство каково! Нашли, где нужда будет и затеяли большое дело сами, без подсказок.

— Сенокосы у нас богатые, а уж как косы литовские пошли, еще лучше стало! — похвастался младший Добрынский. — Горбушами только неудобья да косогоры и косим, а луга литовками!

— Ладно-ладно, распелся, — улыбнулся старший и Васька смущенно замолчал.

— Что стучит-то? Крупорушка?

— Она самая, княже. Желаешь глянуть?

Нда, это вам не в магазин за пачкой геркулеса сходить… Посеять-вырастить-собрать овес это ладно, но потом же сколько еще возни! Овсяные ядра ссыпать в мешок да на день опустить в воду для набухания. Потом просушить на решетах, оставить на противнях в теплой печи на ночь, и только потом растолочь подрумяненные зерна.

В крупорушке, в тонкой взвеси работали мужики и бабы — толкли, просеивали, снова толкли просеянное и после нескольких итераций получали овсяную муку, то самое толокно, без которого русскому человеку не жизнь. Хошь просто завари, хошь сделай дежень на сметане, хошь овсяные блины или суп, а то и кашу овсяную — всегда овес да толокно хороши.

Посмотрели мы и на железные ральники, и на бороны с дубовыми зубьями — судя по всему, при каждой поездке в Москву или обратно, Добрынские обязательно заезжали к Троице и общались с Дионисием Ермолиным. До проблем же с соседями добрались только вечером — если здесь, вокруг Симы, все кипело, строилось и шло в гору, то в Гавриловском под Суздалем все было не ахти, и в первую очередь из-за неуживчивого соседа. Так-то разборки из-за «воловьих лужков» при феодализме дело обыденное, точного кадастра нет, ориентиры со временем разрушаются или меняются, что ведет к спорам о границах владений. Но тут была своего рода локальная войнушка — с наездами, поджогами, уводом крестьян, не стеснялся сосед и колоды с медом тырить.

Главная же беда состояла в том, что он держал вотчину от Константиновичей, природных суздальских князей и потому подлежал их суду. А эта замечательная семейка спокон веку числила себя врагами Калитичей — что наведший Тохтамыша на Москву Василий Кирдяпа, что нынешние Федор и Василий Юрьевичи, прости господи, Шуйские. Вот они-то и блокировали все попытки урегулировать отношения законным образом. Ну а поскольку Добрынский вкладывал в вотчину и терял от наездов деньги Крестовоздвиженского братства, то он и вызвал на разборки самую большую крышу, то есть меня.

Больше всего страдала вотчина в Шекшово, и мы спланировали целую поимочную операцию — всех вотчинников и послужильцев Добрынского собрали «для встречи великого князя» в Гавриловском, оставив многострадальное село без защиты.

Утром, когда в окошки терема еще лилась прохлада от ненабравшей вдосталь тепла земли, прискакал дозорный — грабют! Собранная и готовая с ночи боярская дружина частью помчалась по суздальской дороге, отрезая лиходеев от их владений, а частью, перейдя Ирмес вброд, рванула широкой лавой по полям, охватывая сельцо. Там забегали, засуетились да и кинулись в отступ — через тот же Ирмес, да на Суздальскую дорогу, где их уже ждали…

— Каковы, а? — Добрынские чуть не смяли конями нестройную кучку из десятка пойманных послужильцев и главного злодея, Иринея Чуркина сына.

Внезапный перехват в силах тяжких, да еще присутствие самого великого князя, да еще то, что часть выловили, когда они бросились в реку в надежде уплыть подальше, подействовал на пойманных угнетающе.

— Ну и что с ними делать? — злобно вопросил Федор.

— Так взяты на горячем, с поличным, Шемяке отдам и всех делов, — равнодушно ответил я.

— Не губи, князь-батюшка! — завыл Ириней и бухнулся на колени.

Репутация скорого на расправу закрепилась за братцем-коллегой накрепко, чем мы беззастенчиво пользовались, изображая при необходимости «доброго и злого полицейского». А с учетом быстрого прогресса Никифора Вяземского и его помощников вроде Федьки Хлуса на основе Диминого оперского опыта, раскрываемость у нас была очень недурная.

Для начала мы отправились в близлежащую деревню Чуркина, Ратницкое. И просто поразились, насколько велик контраст с ухоженной вотчиной Добрынского — такое впечатление, что солому на крышах меняли последний раз при Батые.

Напуганные мужики на полях и затюканные бабы старались поскорее исчезнуть из виду — и это при том, что поглазеть не то, что на великого князя, а просто на боярина обычно сбегалось все население, не каждый же день такое развлечение. Мда, изнанка пасторальной жизни…

Ну, коли так, то я полез посмотреть непарадную сторону и, честно говоря, офигел еще больше. В моих или Диминых владениях, в селах ближних бояр, в митрополичьих волостях или монастырских угодьях такого безобразия не было. С питанием у низших слоев и так все не очень — в основном репа, горох, хлеб и молочное при наличии коровы. Ну огородное еще — лук, капуста, мелкая желтая морковка, редька, вот и все, даже холодостойкую каливку[26] выращивают не везде. И около двухсот постных дней в году, так что малость рыбы (а все поселения стоят при воде) картины не меняет, белка в пище почти нет. А уж у чуркинских вообще беднота запредельная, такое впечатление, что он обдирал их, как липку. И, глядя на это, у меня сложилась формулировка программы, ровно по заветам доброго короля Генриха IV — «чтобы у каждого была в воскресенье курица на столе». А что, хлестко, просто, понятно…

Чуркина взяли в колодки и отправили за приставами в Москву, а мы понемногу расшевелили местных мужиков. Боятся стало некого и языки понемногу развязались.

Да, заключали порядье. Да, никто выход в Юрьев день не запрещал. Но долгами Чуркин опутывал так, что никто выйти не мог. А кто артачился, тех могли и в холопы по вине определить, а потом и запродать. Или просто увозили и больше никто их не видел, а на их место из Шуи привозили кабальных холопов, причем шептались, что часть из них — бывшие полонянники, отбитые у татар. Так что сильно тут нечисто и допрашивать Чуркина надо с пристрастием.

Чем мы и занялись на пару с Димой, когда я вернулся в Москву через Суздаль, мимо Покрова на Нерли, со стоянкой и обязательным богомольем во Владимире, через Рогож и Щелкову. Все-таки хорошо, что государство пока не такое большое, как Российская империя, страшно представить, что могло творится на Урале и в Сибири без государева догляда.

Юрка заболел, два дня метался в жару. Метались и мамки-няньки, угроза-то нешуточная — дети мерли тут постоянно, без разницы княжеские они или крестьянские, только если крестьянского «Бог дал, Бог взял», то за наследника великого стола спросят, и хорошо если не кнутом в пыточной.

И уж точно спросит Маша.

— Я тебе сколько раз говорила, смотреть!

Сенная девка молча таращила испуганные глаза, пока жена таскала ее за косы. Пришлось придержать Машину руку, развести стороны и потом, за закрытыми дверями, втолковать:

— Ты точно знаешь, что она виновата?

— Больше некому!

— Сам Юрка не мог молока холодного напиться? Или вспотеть и на ветерке потом постоять?

— Она должна смотреть!

— Даже если так, этим ты Юрке не поможешь. Иди к нему, пои травами, следи сама. И бабку Ненилу слушай, она понимает.

Погладил Машу по спине, поцеловал в лоб и принялся за дела — помочь в лечении я не могу, потому не буду мешать. Тем более, что начиная еще с писанного Никулой наставления по микропедиатрии, методы, так скажем, непроверенного свойства систематически из обихода изживались. И если за малиновое питье, не давшее результата, Маша и я могли пожурить, то вот за всякую дичь прилетало по-полной.

Так что обошлись травяными взварами, медом и прочими не слишком радикальными средствами, на третий день жар спал. Но Юрка все равно капризничал, да так, что Маша сорвалась на меня за то, что я ей не даю срываться на окружающих и выперла из терема — типа если сам не можешь сына успокоить, так не мотайся под ногами. И я отправился на Яузу, реализовать одну идейку насчет успокоения сына, да и тише там, несмотря на бумканье молотов.

Ехать от загородного двора до Яузы — минут десять неспешным шагом, все рядом, все мастера под рукой, потому я с помощью Збынека сыскал резчика. Збынек нынче большой начальник, отвечает за весь пушечный двор: смотрел я на него, смотрел, кое-чему подучил, дал в помощь парня, закончившего Спас-Андрониковскую школу, да и назначил директором. К жуткой обиде Кассиодора, кстати — ровно до тех пор, как не объяснил ему, что он становится «директором по науке» и никакие новые эксперименты без его визы делать нельзя. Тут уже насупился Збынек, пришлось растолковать, что, по сути, ничего не меняется, просто теперь над ними нет надзирателей, кроме меня.

— Так это ж, — подергал себя за бороду, в которой уже появились седые волосы, Кассиодор, — диархия, двуначалие. Сложно будет.

— Несовладаем, — поддержал своего коллегу-оппонента Збынек.

— Чего это? Мы вот вдвоем с братом Дмитрием княжеством управляем, так и вы, небось, не глупее.

Гении мои поджали губы и промолчали, зуб даю, подумали, что они-то уж всяко умнее — князья да короли горазды лишь народ обдирать да воевать, а Збынек с Кассиодором технику вперед двигают. Отчасти они правы, но общество на нынешней стадии требует жесткого управления, до того идеала, когда ученых будут ценить больше, чем политиков, еще не одна сотня лет.

В эдаком безнадзорном состоянии механики уже выдали на-гора несколько полезных вещей: прообраз карабина или езжей пищали, как ее величал Кассиодор. Збынек же, всегда имевший свое мнение, называл ее пищалью завесной. У этого легкого мушкета, помимо ранее придуманного замка, еще и ствол сваривали из навитой на оправку ленты, полнейший хай-тек по нынешним временам, правда, пока неприлично дорогой. Предполагалось, что этой стрелядлой вооружат конных воинов и для перевозки к ложу присобачили ремень, на котором ее можно закидывать за спину.

— Всадникам дали попробовать? Что говорят, удобно ли?

Оба изобретателя помрачнели.

— При скачке колотит по спине, как не утягивай.

— И достать сзаду негодне.

— Тогда так, — вспомнил я вестерны, где ковбои таскали свои винчестеры в седельных кобурах, — сделайте под нее какой тул или колчан, чтобы к седлу крепился. И снова спытайте.

— Да этим криворуким только дай, — проворчал Кассиодор, — не потеряют, так сломают.

— Ано, ано, — в кои-то веки согласился с ним чех.

— Так саму пищаль не давайте.

— Это как???

— Вырежьте из дерева ее подобие в размер, вот с ним пусть и пробуют.

— Так деревяшка легче пищали! — возразил грек.

— А вы грузики навесьте или свинца внутрь залейте.

Механики переглянулись, и я воочию увидел, как у них в головах побежала мысль. Даст бог, доделают, лишь бы не в ущерб другим проектам. Впрочем, не столь давно они получили от меня предметный урок на этот счет: после трехмесячных мучений по разработке самопрялки с приводным колесом, я малость озверел (что там придумывать-то?) и выдернул на Пушечный двор в качестве консультанта золотошвейку Анну из Вожиц, отпросив ее у Маши. И Анна довольно быстро разобъяснила Винтику и Шпунтику, как там все устроено — в Чехии такие прялки давно в ходу. Ну и наградил я за разработку Анну, а не этих двоих. И еще добавил, что от прялки нам пользы выйдет больше, чем от пищали. Вот ныне они и старались в первую очередь над механизацией обработки шерсти: мойки, трепания, чесания, прядения, снования, валяния и так далее. Задача-то эта вполне стратегическая, если мы сумеем обрабатывать большие объемы шерсти, то привяжем к себе кочевников получше иного аркана. У них овцы, у нас обработка, у Европы рынок, который мы тупо возьмем демпингом — по всем прикидкам наша цена выйдет в два, а то и в три раза ниже. Ну да, качество тоже поначалу предполагается не ахти, но ничто ведь не мешает одновременно учиться, повышать класс и давить конкурентов. Англия же поднялась на шерсти, что мешает нам подняться на сукне? Не говоря уж о том, чтобы своих одеть — в однорядки, кафтаны, бушлаты или что там еще.

А как разберутся с шерстяным делом, у меня для них новая задача есть — канатные мастерские. Так-то мы веревки да бечеву смоленую поставляем и мореплаватели балтийские не нахвалятся, но мануфактурное производство во-первых, удешевит товар, во-вторых, позволит отказаться от экспорта сырой пеньки, а в-третьих, даст возможность стать полными монополистами.

Если еще и с пиломатериалами все выгорит, то Великое княжество Московское получит шанс взять Европу на короткий торговый поводок — доски, сукно, поташ, деготь… Тут ведь русский газ на американский сжиженный не заменишь, нет еще никакой Америки, а даже когда и откроют — ну лет за сто вырастят конкурента по мехам, так за это время, если мы правильно фундамент заложим, в стране еще чего придумают. Как там у Пушкина, «и почему не нужно золота ему, когда простой продукт имеет»? Вот-вот, глядишь, и перетянем изрядную долю золота из Нового Света на себя.

На Пушечном дворе, где гулко бухал водяной молот и звенели молоточки поменьше, резко пахло окалиной и дымом. Только что закончили отливать колокол для новопостроенного Благовещенского собора в Кремле и мастера ждали, пока отливка остынет. Этим-то я и воспользовался.

— Размером полпяди, со щитом и мечом, в шлеме, сможешь образ воина вырезать? — я кривенько набросал на песке желаемое.

— Чего ж не смочь, княже, сможем, — улыбнулся главный резчик, — и посложнее резали.

— Сделаешь с образа опоку, — обратился я уже к старшему литейщику, — отольешь из олова десяток.

— Дык эта, — попытался возразить умелец, твердо зная, что за пустой расход олова с него спросят.

— Знаю, олово отпишу на свой обиход, тебе вины не будет, — успокоил я его. — А как остынет, хорошо бы покрасить.

— Ну, это в иконописную надо…

— Вот в Спас-Андроник и снесите, скажите, я приказал. И чтоб быстро! Одна нога здесь, другая там!

Из царства меди, олова и железа я добрался туда, где пахло свежим деревом, на высоких, в полтора роста человека козлах лежали бревна и их терли пятью пилами на доски. Самая настоящая лесопилка, только пока не механическая и всего лишь однорядная — один терщик наверху, второй внизу, посередине пила «Дружба-2». Нижний, знамо дело, весь в опилках и все время косил глазом туда, где помощники Збынека и Кассиодора в который раз пытались запустить лесопилку от водяного привода. Терщиками распускать бревно по-любому дешевле, но это если одно полотно. А если поставить несколько, то терщикам и не угнаться — такие здоровые мужики, чтобы могли дергать сразу пять-шесть пил, попросту не родятся. Поэтому медленно, постепенно, с пробами и ошибками, сломав уже четыре полотна, дошли до синхронизации подачи с ходом пилы. Раньше-то мужики бревно толкали и пилу клинило, а нынче уже седьмой или восьмой пуск с механическим транспортером. И пока двадцать раз без сучка и задоринки (порой и в буквальном смысле) не отработают, установку второго полотна я запретил. Потом еще двадцать — и третье можно добавить. И все до мелочей записывать — как работало, что пилили, где затык, почему сломалось и ты ды.

Ну вот, теперь по мостику через Яузу и в монастырь, есть там одна очень важная встреча.

В задних кельях Спас-Андрониковой обители ждал меня худой и перекошенный на левый бок монашек в простой домотканой рясе, перебирая разложенные на столе свитки и листы. У него за спиной сидел молчаливый помощник.

— Княже, — при моем появлении он попытался подняться, но сел обратно, стоило мне замахать руками.

Монашек подождал, пока я устроюсь за столом, подумал, и все-таки спросил:

— По здорову ли наследник?

Ай, молодец. Все знает и не боится показать, что все знает!

— Наследник на поправку пошел, слава Богу.

Мы разом перекрестились на закопченные образа в темном углу, перед которыми едва теплился огонек лампадки.

Закончив это важное дело, Никифор потянулся за прислоненным к стене посохом, без которого он и не появлялся — образ увечного он использовал на все сто, несмотря на то, что костоправы мои его малость разогнули. Сняв навершие, он вытряс из посоха свернутую трубочкой бумажку и подал мне.

— Вот, государь, список, а в нем измены княжеские и боярские и всяких служилых людей писаны, что измены и убытки государству делали.

Никифора сыскал года четыре тому назад Шемяка. Увечный отпрыск князей Вяземских, негодный к воинскому делу, готовился уйти в монастырь, но встал во главе Сыскного приказа — единой спецслужбы за все, про все. Ну просто потому, что опытных людей, да и вообще населения, у нас маловато, не вытянем МВД-ФСБ-ФСО-СВР-КГБ-ИТД, поэтому Никифор занимается всем, включая финансовую разведку. Ничего, кости есть, мясо нарастим, придет время — разделим его приказ на несколько новых.

Поначалу я здорово напрягался — и жена у Димы Вяземская, и в Смоленске наместником Вяземский, и тайная полиция под Вяземским, неровен час вырастим чего похуже Шуйского клана. Но поскреб в затылке, вспомнил, чему меня пытался научить безопасник банка и запустил несколько проверочных мероприятий. Ну типа ситуаций, в которых, обладая инсайдом, Вяземские могут очень заметно нажиться. Так Никифор не только своим на руку не сыграл, но еще и доложил по команде — в трех случаях Диме и в одном мне.

Он вообще числился не государевым слугой, а введеным митрополичьим дьяком — нечто вроде доверенного человека для особых поручений. Митрополичьего потому, что этот статус позволял входить во все обители, в том числе и те, куда людей великого князя допускали с неохотой или после долгих проволочек.

И считался человеком Шемяки, именно поэтому мы предпочитали встречаться вот так, конспиративно: я приехал к новоназначенному игумену, Никифор среди учеников отбирает себе помощников, все что произошло за стенами монастыря, остается за стенами монастыря. Были у нас и официальные встречи, когда Никифор докладывал Думе или являлся по моему вызову в кремлевские хоромы, но вот все серьезное — только так.

И это весьма помогало делу.

— Многие разговоры ведут, что князь-Василий де зря Шуйских изобидел и опалу на них возложил.

— Только разговоры? Людишек оружных не свозят?

— Разговоры, — сурово мотнул головой дьяк. — Но таятся, в корчмах, в загородных дворах але в поместьях собираются.

— По городским усадьбам, значит, опасаются… А как вызнал?

— Есть способы, — улыбнулся Никифор.

— Чего желают?

— Те, кто в сторону Дмитрия Шемяки глядят, те мыслят, что все зло от… — неожиданно запнулся.

— От князя Василия, — закончил я. — Ты говори без обиняков, тут слово и дело государево, мне обиды нету.

— От князь-Василия, — послушно повторил Вяземский. — И мыслят тебя, государь, постричь в монахи, а стол князь-Дмитрию Шемяке отдать.

— Так, а вторые?

— Те же, кто руку держат Дмитрия Красного, князя Углицкого, те також считают, что надо по старине, но зло исходящим от князь-Дмитрия видят и полагают нужным в иноки его сослать.

— Боле никого на стол великий не называли?

— Князь-Дмитрия Красного да князя Можайского, но глухо, а боле никого.

— Понятно, а какое зло в упрек ставят, кроме Шуйских?

— Что прибытков казне государской никоторых не прибавляли, а коли прибытки случались, на свои затеи попусту изводили. Что людишек подлых во градские головы своей волей поставили, князей и бояр честных оттеснив. Что княжеского звания лишают.

Н-да, было бы странно, коли все наши нововведения шли гладко да ровно. И это еще ни Судебник толком не введен, ни перепись не начата, ни уездная реформа, да мало ли еще раздражителей будет… Но прикольно, что основной массив недовольных все равно не видит других кандидатов, кроме меня да Димы. Хотя его младший брат для боярской олигархии куда как удобен — тих, скромен, внушаем… Да Иван еще, склизкий тип.

— Что делать думаешь?

— Так это, — развел ладони Никифор, — которые измены делали але в чем государю, непослушны были, в их винах понаказать. Опалы на них возложить, постричь, а иных казнить и достатки их в казну имать.

— Нет, рано.

— Так вина же очевидная!

— Нам с тобой. А коли мы сейчас их казним, то говорить будут, что извели злой волей, как Шуйских. Надо чтобы они оружно выступили, тогда взять их с поличным, а то и без суда порешить.

— Так взять и допросить с пристрастием, с огнем и железом. На дыбе все скажут.

Вот и вводи тут капитализм, хартию вольностей и прочие юридические гарантии. На дыбу — и всех делов.

— Тебе брат мой Дмитрий допрос с палочками показывал?

Никифор утвердительно кивнул. Методы полевого допроса не требуют дыбы, можно карандашами или палочками обойтись.

— Пытка суть крайняя мера, под ней кто хошь и себя оговорит и других, а истинные злодеи наказания избегнут.

— Так если их за приставы не брать, то большую опаску иметь надо…

— Надо. Подумай, кого из них можно в дальние волости переселить, или вот в Перми да на Вятке наместников нехватка, чтоб от остальных оторвать.

Дьяк кивнул.

— И вот что, людей себе добавь, только верных бери, чтоб не качнулись. Есть у меня два молодца толковых на примете.

Верные люди, Илюха Головня да Федька Хлус, пока еще не знающие о своей дальнейшей судьбе, обучались тут же, в Спас-Андронике, где с помощью греков-номикосов, сиречь законников, понемногу складывался юридический факультет, а при нем, как низшая ступень — сыскная школа. Одни ученики писали законы для Судебника, другие искали в них лазейки, все вместе ездили на практику в Устюг и другие великокняжеские города, сидели на наместнических судах, где разбирали самые разнообразные дела. Как результат, греки довольно быстро нахватались русского и легко на нем изъяснялись, плюс жизнь макнула их пару раз в такие хитросплетения, что вся византийская теория права спасовала. И хорошо, потому как написать отвлеченный закон я и сам могу, а нужно написать такие, которые будут работать. То есть чтобы люди поняли и приняли.

А еще я им подкинул идею «судебных заседаний» — одна группа придумывает дело, другая его судит, пробиваясь сквозь все хитросплетения Русской Правды, обычаев и установлений. И пофиг, что их всего человек десять, лиха беда начало.

Не могу сказать, что метод идеальный, но Устюжскую уставную грамоту они мне довели практически до совершенства — я уж и забыл думать, когда причисление города к великокняжеским вызывало трения и недовольство.

Вот об успехах законников мне и поведал новый архимандрит Спас-Андроника. Старого, Иоакима, мы полгода как схоронили и на его место я двинул знакомого мне чуть ли не с самого попадания Никулу, на что разобиделся Феофан. Пришлось и тут диархию вводить, создав для Феофана пост ректора. Самого настоящего, потому как мы все школы, что сложились вокруг монастыря, объединили в Панэпистемию (то есть свой собственный Пандидактерион, с зернью и вышивальщицами). Грамматическая школа, рындецкая школа, школа права и, самое главное, Политекнио, как величал Кассиодор наши учебные классы при каждом производстве.

Выгода налицо: начиная от общей библиотеки, ведать которой я определил того самого грека, что делал опись книг Исидора (кстати, где там митрополит, не пора ли ему вернуться?), до совмещения учебных планов. Ну и все, чему научились у мастеров, школьные отроки записывают — разумеется, за вычетом зелейных и пушечных секретов. Рано их пока на бумагу класть.

Келья свежеиспеченного архимандрита состояла из трех палат: спальной, моленной, куда не допускали мирян, и вот этой вот приемной. Здесь и лампадки у икон горели куда ярче, да и сами иконы у посолиднее и даже где-то побогаче, резной аналой с раскрытым Писанием, стол из скобленых досок, сундучок… Все примерно так же, как в жилищах других иереев, епископов и даже митрополита, пусть привыкает Никула — у меня на него большие планы. Но есть и отличие от прочих келий: книги.

Очень много книг и записей, что неудивительно, монастырь по факту центр технополиса и растущего пучка школ. Кроме молитвенного стояния, монахи тянут до фига задач, в первую голову учебных и логистических — свой конный двор, свои возчики, а как еще ругу[27] свозить, труждающихся питать? Поварня большая — готовят ныне не только для себя, но и для отроков, и учителей, и тех, кто на дворах работает.

— Не много ли учеников ныне набрали? — поделился сомнениями Никула.

— Много не мало, — взъерошенно парировал Феофан.

— Само собой, да только всех обустроить, прокормить, одеть надо…

— Ничего, отцы, недолго терпеть осталось.

Оба повернули головы ко мне, ожидая, как обычно, очередную новацию. И я не подвел.

— Мыслю всех, кто сколию закончил и при деле состоит, в особое сословие выделить.

— Так все же разные!

— То так, но дело в основе у них общее, а получается, что они и не смерды, и не дети боярские. Вот пусть и будут дьяками государевыми.

— Так те, кто только читать-писать выучился, какие из них дьяки?

— Писцы государевы. Глядишь, кто из них до дьяков дорастет, так что вместях в одном сословии будут.

— Тогда надо номикосам задание дать, чтобы вписали в уставные грамоты и Судебник про дьяков.

— А как же, — улыбнулся я такой предусмотрительности и процитировал, — аще кто государева писца али дьяка, по государеву делу посланного, без помощи оставит, с того вира.

— А если изобидит?

— Тому кара.

Выбраться из монастыря сразу не получилось — настигли меня князь Патрикеев да боярин Добрынский. Первый у меня рулил всей дипломатией, а второму я поручил особо надзирать над Казанью.

— Мустафа Казанский грамотку прислал, челом бьет, — доложил причину переполоха Патрикеев.

— Так что ж вы сами не разобрали?

— Пушек нового образца и зелейного припасу просит, — объяснил Добрынский.

Это да, пушки отпускают только с нашей с Димой визой, на всех не напасешься. А Мустафу я понимаю — он только что с опорой на русские силы подавил еще один мятеж в Казани. Причем подавил Шемякиными методами, с добавлением восточной жестокости — никого не щадил. Цели-то он, конечно, добился, в ханстве тишь да гладь, но многие сильные роды ослаблены, а при нравах в Степи это попросту опасно, и Кичи-Мухаммед, и Сеид-Ахамат могут не упустить шанса, вот и просит пушек.

Будь Мустафа православным, я бы рискнул, а так… утекут наши секреты, как пить дать утекут.

— Пушек ему, сироте казанской…

Бояре гыгыкнули.

Ну вот, опять.

Я построил уже два каменных собора, вся Москва молится в них и радуется, но никто не назвал меня «Василий Строитель». Я (ну, вместе с Димой) присоединил старинные русские земли — но никто не назвал меня «Василий Объединитель». В конце концов, я поднял доходы княжества, но никто не назвал меня, как пращура, «Василий Калита». Но стоило один раз брякнуть знакомую с детства присказку…

И привет — Василий Острослов.

Давеча когда про одну ногу здесь, другую там говорил, пушкари лыбу давили и хихикали про себя, тоже в народ уйдет. Да тут чего не ляпни — все свежак! Я вон, древние анекдоты Ремезу переиначиваю, так ему, негодяю, за них что у Козели, что у Коранды, что каком другом заведении всегда и нальют, и закуску выставят. Но толк тоже есть — поржут, напьются, языки развяжут, а Ремез на хвосте принесет. Так сказать, канал обратной связи и опрос общественного мнения в одном лице.

Ладно, с пушками думать надо. Гарнизон, что ли, в Казани поставить? Но тогда граница растянется…

В мыслях вернулся на Пушечный двор, где меня порадовали свежеотлитыми солдатиками. Я уж не стал дожидаться, пока их покрасят, схватил пяток и домой, Юрку порадовать.

Но Юрка уже спал и видел десятый сон — и то, сколько я на Яузе провозился? И это я еще в мыльную избу не заехал, как собирался, там нынче Ванька Молчанов рулит. Батьку его я с мыльным амбаром в Леоново оставил, а вот экспериментальную часть перенес сюда, где умных людей побольше и всяких веществ тоже хватает.

— Ну вот, а я ему игрушку новую привез, — пожалился я Маше, дождавшейся меня у кроватки сына.

— Завтра наиграется, — улыбнулась наконец жена.

Ну и славно. Завтра Ремез ему новых сказок нарасскажет, про неведомого еще тут Ивана Царевича и Елену Прекрасную, завтра довезут покрашенных солдатиков, и все будет хорошо.

Зашел я поглядеть и на Ваньку — тот тоже спал, пуская пузыри и сжимая в ручонке любимую погремушку, бычий пузырь с сушеным горохом.

Повечеряли мы с Машей, да и баиньки, стемнело уже. Лежал и думал — Василий Острослов, надо же. Хорошо еще не Кощунником или Глуменником окрестили. Хотя черт их знает, втихую-то могут и так звать. Надо бы Ремеза с Никифором настропалить, узнать.

Всю неделю после Яблочного Спаса стояло вёдро. Мы мотались по Берегу и обливались потом, а у меня в голове звучало «Причиной аномально жаркой погоды в регионах Центрального федерального округа стали теплые воздушные массы на на западной периферии африканского циклона». Ну, или аравийского. Но в силу отсутствия метеорологической службы нет у нас никаких циклонов, все проще — жару бог послал.

И потому надо молиться, чтобы не выжгло посевы, чтобы не случилось пожаров, чтобы не пала на землю засуха… А когда льют дожди неделями — молиться, чтобы не вымочило рожь, чтобы не затопило деревни, чтобы не сгнили от сырости припасы… Слишком слаб пока человек по сравнению с природой, вот и приходится бить поклоны у икон, применять своего рода психотерапию — надоедать богу комариными просьбами. Словно нет у бога других забот, чем два градуса температуры в медвежьем углу заштатной планетки третьесортной галактики.

Хотелось бы, конечно, чтобы эта жара стала окончанием того самого малого ледникового периода, но это вряд ли. Глобальные изменения климата за год не происходят, тут лет бы за сто управиться.

Объехали мы несколько крепостей и станиц по Берегу, посмотрели на новые стены и башни в Коломне, не обошлось и без княжеского суда — как же, «вот приедет барин, барин нас рассудит» вовсе не Некрасов придумал. Истцам не надо тащиться до высшей судебной инстанции, она (в моем лице) уже здесь. Ну и волокли на разбор все, что не попадя: имущественные споры, старинную вражду, лишние или невыполненные повинности. Хорошо я собой грека-номикоса взял, с обстановкой знакомится, он полдюжины интересных дел записал. А вот парочку сутяжников я сослал в пермские края — пусть там решат, стоило ли таскаться по всем судьям с делом, которое очевидно можно решить полюбовно. Но нет, пошли на принцип. Ну и я следом тоже на принцип пошел.

Уже во владениях шурина, под Серпуховом жара достала так, что я плюнул на традицию не лазать в воду после Спаса и с малой свитой метнулся к Оке. Рынды мигом сыскали мелкое место, мы разом поскидали пропотевшие рубахи и с гиканьем кинулись в воду. Чуть ниже по течению коноводы расседлали и загнали в реку повеселевших лошадей.

Под жизнерадостные крики молодых балбесов я наплавался, наплескался и вылез не бережок. Орали и дурачились рынды, ржали и фыркали кони, тело дышало и малость отошло от жары. Лепота…

Так и грелся бы дальше, да из прибрежных кустов на микропляжик выехали четверо всадников. Один на крупном жеребце, при полном параде, несмотря на жару: суконный кафтан, шапка, сабля на боку. У остальных татарские лошадки, да и одежка у них попроще, и сапоги поплоше. Видать, местный сын боярский или какой еще мелкий начальник, с послужильцами.

— Сторожа говорят, здесь чужие людишки вертятся, — начал он с ходу.

— Бывает вертятся, бывает крутятся, всяко бывает… — лениво ответил я, поворачивая под солнце необсохший бок.

— Голова послал, проверить.

— Проверяй, — после купания, смывшего пот и дорожную пыль, спорить и тем более вставать совершенно не хотелось.

— Так чьих будете? — подъехал он еще ближе, что называется, вперся в личную зону, заслонив конем солнце.

— Московские, — вздохнул я и принялся натягивать исподнее.

Сзади неслышно появился Волк, за ним понемногу собиралась в кучу свита, вылезали из воды и торопливо одевались рынды. Один из послужильцев, похоже, уже въехал, что шелковое белье вещь в наших краях редкая и все не так просто, как кажется. А вот его начальник все еще пер буром:

— Ты как следует сказывай, чьих будете? Кто послал, что делаете? Мне голове отчет давать!

Я надел портки, сапоги (а послужилец, зуб даю, отметил и хороший сафьян, и узоры по голенищам), влез в расшитую льняную рубаху и накинул перевязь с саблей.

— И встань, когда с береговым прикащиком говоришь!

Мда, кто же его такого в начальники определил? По родству, что ли? Остальные, вон, фишку уже просекли — отследили, как рында подал саблю в дорогих ножнах, с каменьями, да и вокруг уже сколько народу собралось, поди не заметь…

— Ты бы выражения выбирал, прикащик, — я шагнул поближе и придержал его коня за уздцы. — С людьми надо общаться вежливо, тем более, с незнакомыми. И не надо мне тут рыло корчить!

Последнюю фразу я сказал, уже поднимаясь в седло — коноводы подвели мне Скалу, а свита собралась целиком. Кто успел вздеть опашень персидского шелка, кто мурмолку с жемчужной запоной и прикащик, наконец, допер, что человек во главе такого десятка всяко не меньше положением, чем береговой голова, а то и сильно больше. Шапку Мономаха, что ли, с собой таскать, как доделают, чтоб сразу было видно ху из ху…

Басенок, наконец, задавил душивший его смех и гаркнул:

— Шапки долой! С великим князем говоришь!

Многословные и сбивчивые извинения берегового прикащика я отмел движением руки.

— Скачи к голове, доложи, что скоро буду. Стой, вот этого, — я указал на сообразительного послужильца, — с нами оставь, дорогу покажет.

Красный как рак сын боярский исчез практически мгновенно, ну и мы потихоньку тронулись следом, проводнику я показал на место рядом с собой.

Береговой поместный сторож, как следовало из названия должности, был помещиком. А учитывая, что его отец прозывался Ноздрей — то помещиком Ноздревым. Только по имени не Василием, как у Гоголя, а Затокой. Его-то я и расспросил про житье-бытье.

— Испоместили два года как, — поначалу настороженный, он понемногу отошел и отвечал охотно. — Восемь десятков четей, пахотной землицы половина, не добра, и не худа, так, в середке.

— Порядье заключил?

— А как же. Анфим с семьей, да Упадыш с семьей, с первого же года. Да только Анфим все одно осенью уйдет.

— Почему?

— Говорит, примучиваю сильно.

— Что, оброк высокий? Или барщины много?

— Какое там! Я частью сам пашу, с меньшим братом, тринадцать летов ему, еще не поверстан. А жалится… Я что в Серпухове на учении приказали, то и делать заставляю — каливку сеять да травы, зерно отбирать на сев, ил с перегноем на поля возить, ну и все прочее.

— Так урожай же больше?

— Малость больше, да только не по старине. Мы ведь как? — он искоса глянул на меня, опасаясь, не рассержусь ли, но, видимо, решил, что нет и продолжил. — Коли над нами не стоять, все как привычно сделаем, а не как указано.

Это точно.

— А над тобой кто стоит?

— А никто. Только земля-то твоя, княже, и твоим именем объявили, что кто наказ не сполнит, тому путь чист.

— Значит, тяжело в поместных?

— Тяжело. И не в службе дело, — поспешил он объяснить, увидев, что я нахмурился, — служба что, месяц в объездах так месяц дома. А вот надо и хозяйство обиходить, и воинскую справу, и коней, и за мужиками доглядеть, и чтоб они не разбежались…

Я когда в прежней жизни в первый раз в Америке оказался, еще по учебному обмену, так в патриархальном штате Айова, где все хорошо, видел дивный плакат о безопасности дорожного движения. На нем бодрый американский вьюнош рулил машиной, прижимая к себе девицу, а поверху шла надпись: если ты ведешь и обнимаешь одновременно, то хреново делаешь и то, и другое. Вот и всплыло в голове, здесь та же картина.

Затока тем временем помолчал, опять глянул искоса и просительно добавил:

— Вот если бы за жалованье и корм служить…

— Эка хватил, — рассмеялся я, — где ж я столько денег найду? Землицы-то у меня куда больше, чем серебришка.

— Или держать поместье на пару с братом, как подрастет — пусть хозяйство ведет, да оброки сполняет, а я — службу.

— Так мало вас, а Ока большая, всю прикрыть от набегов много людей надо.

— Ну тогда хотя бы выход мужикам запретить…

Та-ак, здрасьте-подвиньтесь, начинается! Трех лет не прошло!

— Что думаешь, коли крестьянин земле крепок будет, легче станет? — я даже придержал повод. — Не надейся. Разве что порядья заключать не придется, а все прочее останется. Да и рубеж, бог даст, на полдень сдвигать будем.

— Ну-у, я тогда лучше в городовые казаки подамся. Служба та же, а с землей не возиться.

— Может, так и сделаем, не решил еще…

Я подозвал Басенка, возившего казну, взял у него пару серебряных монеток и протянул помещику:

— Держи, за честность. Запомню я тебя, Затока Ноздрев, сыщу тебе службу.

— Благодарствую, княже, — поклонился до гривы поместный.

Дело к переписи и кадастру я повернул еще год назад, когда первые выпускники школы малость пообтесались в дьяческих делах. Ну в самом деле, не отдавать же такое мероприятие на откуп боярам? А княжеские дьяки — самое то. Для начала отправил их в мои волости вокруг Москвы, руку набить и методику отработать, и даже сам с ними ездил, но так, не особо афишируя присутствие. Дело-то серьезное, а свой глазок— смотрок, помогу хотя бы в самом начале очевидных мне, но неочевидных местным ошибок избежать.

Самый первый выезд наметили в Лучинское, к Елаге, причем я и несколько сопровождающих приехали затемно и заночевали прямо в доме у ключника. Не стали занимать усадьбу и устраивать парадную встречу, пусть все думают, что мы просто княжеские люди, а кто, куда, зачем — не ваше поселянское дело.

А с утра приехал дьяк, из недавних выпускников школы.

И началось!

Мы-то предполагали, что всего делов на час-другой — есть волостель или ключник, есть старосты, собрать их вместе, дьяк зачитает опросный лист да запишет ответы. Ага, разбежались. Как только по народцу прошелестело, что дьяк переписывает землю, так все на площадь и поднаперли, побросав зимние труды.

И началось — а кто, а что считают, а чего хотят, а зачем…

— А это Елага воду мутит, оброк хочет больше!

— Хрена там, это все Парфешка, бляжий сын, наябедничал!

— Верно говорю, Максатиха навела! У моей коровенки от нее глаз дергается!

Ну и тому подобная бытовая потребень. В том числе, кто кому когда межу запахал, полвоза сена должен, и все прочие застарелые счета и обидки. Зима, понимаете ли, больших работ нет, кино не привезли — чем еще развлечься? Вот и хлопочут.

— А твоя коза огород потравила!

— Ты бы за своими курями смотрел!

— Ах, курями! Честной народ, смотрите — курей моих крал, на хорьков кивал, а сам перья закапывал!

— Максатиха, вот те крест, порчу навела!

Ну и так далее, слово за слово. Сперва пихались да за грудки хватались, потом в бороды вцепились:

— Да ты… дать бы тебе в лоб!

Вот в аккурат после этих слов и подтвердилась драка. Бабы заверещали, тулупы в снег полетели — эх, раззуздись, плечо, размахнись, рука! А площадь маленькая, народу набилось человек полста, драться неспособно.

Махались, конечно, от чистого сердца.

Пока мы подхватились, пока из ключникова дома на площадь выскочили, там уже колья из оград дергать начали. Тут бы из револьвера вверх пальнуть, да нет револьверов еще. Даже пистоля с кремниевым замком и то нет, не из пищали же палить…

— Стой! Стой — да только потеха уже в полный рост пошла, хрен остановишь.

Пришлось прямо как городовым — ножнами лупить, хорошо еще послужильцы, коих Елага послал, добежали. Растащили, снегом расквашенные носы вытерли, отдышались и тут же, не отходя от кассы, выпороли пятерых, кто за колья схватился. Пока возились, собрались и мужики из дальних починков, кто к началу веселья не успел.

Один из них, стоя в санях, обозрел толпу посредь села и пихнул напарника в бок:

— Гля-ко, Урюпа, да это никак Вереша объявился?

— Где? — приставил ладонь к бровям его сосед.

— Да вон, средь воев! — ткнул рукой первый.

— Не, Танай, кто ж его в вои возьмет, — засмеялся Урюпа, — смерд, к тому ж сирота!

— Да не вой, писец, с пером за ухом! Не видишь, чтоль?

— Писец? Вроде похож… — удивленно протянул наконец-то разглядевший гостя.

— Точно тебе говорю — он! Родинка у него на правой щеке, вишь?

— Итить, может, и Вереша…

И двое мужиков, примотав лошаденку вожжами к забору, двинулись в гущу собравшихся, влезли в самую сутолоку зипунов и тулупов, раздвинули их локтями и, наконец, добрались до высокого парня в дьяческом колпаке и распахнутой шубейке.

— Верешка, ты ли это? — панибратски хлопнул его по спине Танай.

От толчка качнулась висевшая на груди парня, наподобие креста, медная чернильница, а сам он обернулся.

— Точно Вереша! — обрадовался Урюпа. — Важный стал!

— А ну, руки от княжьего дьяка! — шумнул на мужиков старший из воев.

— Дьяка? — оторопели оба. — Да как же…

— А вот так, — неожиданно и широко улыбнулся Вереша. — Как вы меня выперли, я в монастырь подался, а оттуда в Спас-Андроник на учение наладили.

— Их ты…

Рутина переписи двинулась дальше — прямо во дворе на козлы положили доски, сделав подобие стола и пошел опрос. Каждый подходил к Вереше, дувшему на озябшие руки, отвечал, а дьяк ставил хитрые закорючки на бумаге. Тут и я подъехал — к началу не совался, драку без меня разнимали, — посмотреть, как дела идут. Вроде все по накатанной, надо только жаровни какие придумать, чтобы дьяки не померзли. Или в избе какой все делать, но тогда свечей не напасешься, у нас и так с этой переписью запасы бумаги как в прорву уходят. Да и толкотни в избе не избежать. Нет, лучше с жаровнями.

Под самый конец опроса я подошел к столу, глянуть на листы — Вереша заполнял их ровными буквами «московской скорописи» и арабскими цифрами.

— Все ли в порядке, дьяк?

— Все ладно, княже, хоть и первый раз, — отложил перо и энергично потер ладони Вереша.

— Молодец, хвалю!

— Благодарствую, княже! — он даже привстал, чтобы поклониться.

Из-за угла, выпучив глаза, на нас смотрели Урюпа и Танай — надо же, бывший сирота с самим великим князем запросто разговаривает! Стоило мне отойти к свите, как эти двое бочком-бочком подобрались к дьяку и скинули шапки:

— Вот, Вереша, не побрезгуй нашим гостинчиком, бабы в дорогу собрали, — насунул ему узелок Танай.

— Не стоит, — резковато ответил дьяк, занятый складыванием бумаг в кожаную сумку.

— Уж прости нас, Вереш, мы же не по злобе, сам знаешь, лишний рот, — пустился в объяснения Урюпа, — а тут яички каленые, полкуренка, толоконца мешочек…

— Поспособствуй родне да землякам, чтобы лишнего не приписали, — просительно заглядывая в глаза добавил Танай. — А то, бают…

— Чушь бают, — отрезал Вереша, — а я крест целовал справлять все по уставной грамоте и по совести, что есть, то запишу, а за лишнее меня и наказать могут.

— Вот и хорошо, вот и славно, дай Бог тебе здоровья, — бормоча под нос извинения, парочка исчезла за углом.

Пока переписывали мои владения на день пути от Москвы — процедуру не один раз подправили. Но пошло-поехало, за чужое взялись уже по отработанной методике.

Во-первых, дьяк едет не один, а втроем. Сам с помощником листы заполняет, а третий в народе шныряет, спрашивает за жалобы, оттого склочники и скандалисты на главного дьяка не налезают, а ябедничают отдельно.

Во-вторых, помимо дьяков едут человек пять моих дворских или детей боярских местного владетеля. Для порядку.

В-третьих, вся эта шобла не перепись производит, а только результаты записывает. Собственно перепись мы возложили на местных: во главе участковой, так сказать, комиссии, стоит судья, великокняжеский или удельный. В помощь ему — крупнейшие землевладельцы, бояре или монастыри, или княжата. В каждой волости результаты фиксируются со слов владельца земли, старосты и трех мужиков от деревни. Причем не просто со слов, а с подтверждением крестоцеловальной клятвой, для чего присутствует и священник.

В-четвертых, я выписал этим собраниям право попутно разруливать мелкие земельные споры. В конце концов, я же хочу некоего самоуправления добиться? Вот пусть и тренируются.

Результаты дьяки обработали (пришлось даже создавать мастерскую по выпуску «дощаного счета» — обычных счет с костяшками и обучить людей на них щелкать), составили по моей указке отчет, инструкцию и методические рекомендации. Все это я вывалил на боярской думе — естественно, «лидеров общественного мнения» с планом познакомили загодя. По всему выходило, что только наведя порядок в учетах, можно минимум на двадцатую долю увеличить поступление налогов. А еще стало ясно, куда и сколько надо вкладывать…

Короче, Голтяй и Добрынский на проведение переписи в очередь встали первыми.

— Как населена землица, какими людишками, сколько воев может каждая вотчина выставить, — гундел, зачитывая проект решения Патрикеев-старший.

— А еще что выспрашивать будут? — влез Чешок, давно и прочно прописавшийся на Москве.

Я махнул Андрею Ярлыку, своему дьяку, на которого повесил подготовку переписи. Андрей встал, поклонился, пригладил свою заметно поседевшую, но до сих пор самую аккуратную в княжестве бороду, и зачитал:

— Кто землей на год смерти князя нашего Василия Дмитриевича владел, — при этих словах все благочестиво перекрестились и лишний раз вспомнили о бренности жизни.

— Кто землей ныне владеет, а також если владелец новый, то о каком годе поменялся.

— Есть ли испомещенные дворские, дети боярские и прочие, кто таковы, по именам, есть ли послужильцы, боевые холопы и сколько.

Бояре (и прежде всех пограничники, мой шурин Василий Серпуховской, да приглашенный гостем Иван Федорович Рязанский) закивали — все верно, надо знать, сколько оружных людей на земле.

— Сколько пахотной землицы в четях, сколь владельческой, сколь крестьянской али еще чей.

Тут по лавкам пополз первый шепоток — налог-то и выход с четей собирают, коли лишнего припишут, это же разорение!

— Сколько лугов да лесов, тож в четях, есть ли варницы, рыбные тони али другие промыслы; — степенно перечислял Ярлык, а бояре все больше елозили. — Сколько черного люду на земле, какого, чем заняты, сколько дворни и прочих.

— Куда на ярмарку ездят, и ездят ли, а коли нет, то почему. Сеют ли, как отцы из Святой Троицы учат, есть ли мельницы али водобойные колеса, быстра ли вода, на коей ставлены. Сколь коней, коровенок да коз.

— А курей считать не надо? — вякнул из угла Александр Брюхатый, князь Ярославский, собрание сдавленно захихикало.

— Всем не надо, но вот тебя, Александр Федорович, попрошу своих пересчитать, и курей, и уток, и гусей, — уперся я взглядом в удельного князя, — не откажешь в просьбишке?

Брюхатый насупился, но кивнул. Ничего, зато дальше не вякали.

— А еще, бояре, все, — я обвел взглядом палату, — кто знает, как доход с вотчины поднять, может, маслобойку или кузню построить, тоже записывайте. Не обещаю, что всем и сразу, но помочь постараюсь. Или деньгами, или знающего человека пришлю, смотря по запросу.

Без этого пряника вряд ли чего вообще вышло, но за последнее время думные бояре убедились, что мои затеи очень способствуют притоку денег, Добрынский вон, вообще без малого торговлей занимается, да и остальные ближники тоже. И среди тяжб с каждым годом «беззаконно прирезал землицы» все меньше, а вот «отжал пасеку» попадаются все чаще. Проникается понемногу боярство выгодами промышленности и торговли, но медленно, медленно…

Еще каждому пообещал бумагу за великокняжеской печатью на вечное владение вотчинами, единого образца и с указанием всех границ собственности, что, по идее, должно было снизить количество дрязг между соседями.

— Князь решил и боярская дума приговорила! — пристукнул Патрикеев посохом.

И понеслась зимняя круговерть переписи.

Вторую волну я из-под контроля тоже не выпускал, время от времени наезжая инкогнито, как в Лучинское, на места проведения. И самому полезно, и дьяки знали, что в любой момент за ними может смотреть князь. Метод Гарун-аль-Рашида в полный рост, мало ли, кто там приехал в обычном тулупе — я выбирался в волости в сопровождении максимум десяти человек, а остальную свиту держал в отдалении, в качестве резерва.

Но за переписью шел вал слухов.

Даже в просвещенном XXI веке народ то против 5G бастует, то ИНН получать не желает ввиду того, что это «число Зверя», то еще какую дичь выкинет. А уж здесь…

Перепись проводят по приказу турского царя Салтана, чтобы всех православных извести.

Истинно ведомо, что перепись затеяна наущением ордынского царя и всех обасурманят.

То диавольские козни и всем поднимут оброк.

Но все сходились на мнении, что настают последние дни и надо усиленно молиться.

Я две недели бился, пытаясь придумать, как погасить слухи, а потом плюнул и решил, что раз у них последние дни, то на этом и надо играть. Тем более год у нас 6950, не за горами 7000, а что это, как не дата конца света? Ну и пустил с помощью Вяземского, Ремеза да Ипатия слух, что князьям было видение и надо готовиться к Судному дню. Все учесть, все пересчитать, обо всем помолиться…

Как ни странно — сработало. Возможно, сыграло и послание митрополита Ионы, которое зачитывали в церквях, и присутствие при переписи священников… А может, дело в том, что человеку постоянно надо верить в какой-нибудь бред, вон, в мое время придумали «проблему 2000» и носились с ней. Ну вот а у нас будет «проблема 7000», пусть носятся.

Иона, кстати, сразу же после избрания насел на меня с требованием учить священников — так мы завсегда пожалуйста, взяли и открыли в Спас-Андрониковской Панэпистемии богословский факультет, вернее, сколию. Митрополит, правда, желал ее разместить отдельно, но я настоял — какой смысл городить огород, если все потребные преподаватели уже собраны в одном месте, надо только добавить нескольких сведущих в богословии монахов или попов? Да и процесс отработан, за десять-то лет.

Не говоря уж о том, что будущим светочам православия весьма и весьма полезно знакомство с передовой средневековой техникой, чтоб не шарахались от водного колеса, поскольку «под ним черт живет». Чем больше понимание, тем меньше суеверие. Ну и остальным на тему твердости в православии примером будут, а при случае и мозги вправят.

Поскольку главный противник всех преобразований — состояние умов. Если нечто в пределах привычного, то все нормально, почешут в затылке и со скрипом, но сделают. А вот шаг вправо, шаг влево — тут же проблемы. Да что там, даже сельские кузнецы, с детства знакомые, живущие рядом, с кем детей крестили, но они же заняты страшным и непривычным делом, работой с огнем и железом, а раз так — то не иначе как с нечистой силой знаются.

Поставить задачу одному человеку, научить его и проконтролировать еще туда-сюда получалось (да и то, сколько раз приходилось людей от дела отстранять и брать на их место других), но вот массовые изменения при таком менталитете…

Даже и с одиночными тоже не все гладко. Я не столь давно чуть умом не двинулся, когда пытался Якунке, сыну Семенову, главному бортнику великой княгини, про ноль объяснить. Так-то его и грамоте, и счету поднатаскали, пусть он и пишет «миод» как Винни-Пух, или «вщанца». Но вот встала задача навести более подробный учет по единому стандарту, а оный подразумевает использование арабских цифр, позиционной записи и ноля. И ни в какую, дьяки отступились, учителя из Спас-Андроника тож и дело дошло до меня.

— Никак я этот «ноль» не пойму, княже…

— Ноль — это просто значок, он обозначает «ничего нет».

— Коли нет ничего, зачем это писать?

— Чтобы знать, где пусто.

— Так я и так знаю!

— Ты знаешь, так и другим знать надо. Вот, смотри, вот сюда пишем, что водной кладовой лежит, сюда — что во второй, сюда — что в третьей…

— Ага, так и делаю.

— Вот, в первой кладовой стоит дюжина бочонков с медом — пишем сюда дванадесять, в этой четыре пуда воска — сюда пишем четверку, а тут ничего нет — сюда пишем ноль…

— Князь-батюшка!!! — внезапно заголосил Якунка, да так, что я чуть не подпрыгнул и не выронил перо. — Помилуй, милостивец, как ничего??? Там восковые круги, и перга, и забрус на перетопку!

— Да не ори ты, представь, что оттуда все вынесли…

— Без княгининого дозволения? Никак невозможно!

И вот так всю дорогу.

Теоретически, мы сейчас даже паровую машину построить можем.

Но людям она решительно поперек привычного, какой там цикл Карно, когда нет даже понятия о расширении пара, об агрегатных состояниях, о давлении в системе и прочем. То есть для всех, кроме нас с Димой да полудесятка спецов вроде Збынека с Кассиодором или металлистов из Устюга, паровая машина будет эдаким «черным ящиком» — сюда дрова, сюда воду, отсюда пых-пых и колесо крутится.

Но человек-то его не крутит, и лошадь не крутит, а кто же тогда?

Черти, больше некому.

И сколь кресты на котел на вешай, сколь не освящай машину, сколь молебнов не твори — все равно чертовщина. Даже в XIX веке от чугунки с воплями «Чур меня!» шарахались, пока не пообвыкли, а чтобы пообвыкнуть надо было дорог и паровозов в количестве понастроить. Одну-то машину мы, положим, осилим, а десяток? Всем княжеством на них работать? Так дешевле водные колеса, хоть и под ними тоже черти, но свои, местные.

Ведь анекдот про два стальных шара, которые русский в замкнутом пространстве «один сломал, а второй потерял», неспроста возник. Не готовы люди воспринимать и понимать технику, доверь такому — он по простоте душевной ее запорет, а коли полезет чинить, то поломает окончательно. Когда там Чехов «Злоумышленника» написал? Конец XIX века, четыреста пятьдесят лет тому вперед.

Так что пушки пушками, паровики паровиками, а от толкового методиста начальных классов, пожалуй, пользы будет в дальней перспективе в разы больше. Или от юриста хорошего, по гражданскому праву. Сейчас-то технари нужнее — поднять производительность, приблуды всякие нужные сделать и так далее, а вот дальше без гуманитариев не обойтись.

И пропагандиста хорошего, политтехнолога, чтобы все и сразу понимали, что происходит. Верхушка уже немного соображает — целую очередь на перепись сформировали. И ладно там верховские княжества или Ярославль с Ростовом жаждут, так еще и просители из Твери и Рязани прибыли — перепиши нас, будь ласка! И даже с Новгородского двора удочки закидывали на тему «вот бы и нам». Просекли фишку-то верхи, но чем ниже уровень, тем больше ропота.

Или вот в западных княжествах — все ведь видели, куда католическое засилье ведет! Вытащил Дима вас из этой задницы, вернул полные права, прогнал католических попов, казалось бы — живи да радуйся! Ан нет, все равно, надо барагозить, заговоры устраивать, лишь бы подгрести побольше…

И что ни делаю, все время чувствую это глухое сопение, гундеж «не по старине», саботаж ползучий… Упругая стена, давишь — прогибается, перестаешь давить — тут же в исходное состояние. Вроде делаешь все ко всеобщей пользе, но натыкаешься на кучу частных интересов.

И перепись это болото изрядно взбаламутила. Людишки Вяземского к весне уже много накопали на таких, кто покамест тихо бурчит и возмущается по углам. Перемены им не нравятся, капает над ними — так жизни без перемен не бывает, только не все это готовы принять.

Ничего, закончим перепись, сведем кадастр, будем упругую стену пробивать Диминым методом. Недоволен, заговоры устраиваешь? Ну так страна у нас большая, много необустроенных земель, туда и поедешь. Тем более отличные примеры перед глазами из тех, кого Шемяка в Пермь да Вятку загнал, все неплохо устроились и землю роют, пытаясь восстановить прежнее состояние. Выжившие Гаштольды даже более прочих отличились, очень неплохо в Перми обосновались, епископ на них не нахвалится — активно миссионерствуют, обращают местных в христианство, попутно себя не забывают, наращивают вотчины…

Перепись, однако, продолжили без меня.

То ли зря порадовался первому весеннему солнышку и распахнул тулуп, то ли застыл где при ночлеге, но — жар, бред, озноб и все тридцать три удовольствия. И в Москву меня привезли полумертвого и без сознания.

Первый раз из забытья вынырнул, когда меня под вопли и причитания дворни тащили из возка в палаты. Ревели бабы, сдержанно шипели мужики:

— Горе, горе-то какое! За что такая напасть, Господи?

— Цыц ты, дура, не голоси, как над покойником! Даст Бог, выздоровеет князь! Молиться надо!

— Господи Иисусе, даруй исцеление рабу Твоему Василию…

— Вася, Васенька! — услышал как бежит по лестнице Маша и снова провалился во тьму.

Сквозь вязкий жар отрывочно слышал тревожное гудение, в котором с трудом распознавал Голтяя, Добрынского, Патрикеева, рынд, Никулу…

— Что делать будем, коли помрет? — спросил полузнакомый голос.

На него никто даже не шикнул, а я все никак не мог пробиться через патоку, в которой плавал мозг и сообразить, кто это там такой любопытный.

— Негоже, князь, о таком мыслить. Иди, помолись о здравии собратанича, — ответила тьма голосом Никулы.

Собратанич… собратанич… а, двоюродный братец примчался, Иван Можайский…

И снова тьма.

А потом по лбу разлилась прохлада и я открыл глаза: надо мной плакала Маша, в углу над исходящими паром крынками возилась баба в темном, а вся палата тонко пахла уксусом.

— Уксус… зачем… — через силу спросил я.

— Обтираем, ладо, — сквозь слезы ответила Маша, — и белье кажный час меняем, потешь сильно, выжимать можно.

— Травами… пои… малиной…

— Бабка Ненила с Максатихой так и делают, а я молебны служу.

— Водкой… растирайте…

— Водкой? — переспросила баба в темном.

— Вод… кой… жар… сбить…

И снова провал, на этот раз ненадолго — и Маша, и бабки никуда не делись, и еще пришел Никула, читавший в углу с аналоя Псалтырь.

Чугунная голова и шершавый язык, вот и все, что я успел осознать. Но тут меня слегка приподняли и поднесли ко рту мисочку с горячим отваром:

— Пей, княже, пей.

Судя по свету за оконцами, в следующий раз очнулся я утром. В том же углу под неодобрительным взглядом Никулы бабка Максатиха шептала над своими травами и настоями, в крестовой палате придушенно лаялись ближники — кому что делать, случись что.

Вот же сволочь братец Иван, влез со своим поганым вопросом… Хотел было сказать — не ссать, есть Дима, он продолжит, но сил хватило только приподняться да издать горловой звук, как снова провалился в беспамятство.

Хотя нет, не в беспамятство, скорее, в измененное состояние — в полубреду мозг активизировался и вытолкнул на поверхность кучу идей и разной информации. Но как со сновидением — стоило проснуться, как ничего не смог вспомнить.

— Спи, ладо, спи, ты бредил, тебе спать надо.

— Посади… дьяка… бред… записывать…

— Спи, спи…

И снова выключился, на этот раз в кошмар — пробила до судорог мысль, что раз мы с Димой тут вдвоем, то может есть и третий, и четвертый? А если есть, то за кого они? И как их найти? Может, в степи потому и тихо, что там кто-то из наших подыгрывает?

Очнулся очередной раз — возле кровати Юрка. Сил хватило только на то, чтобы прогнать, не дай бог, у меня зараза какая. Заодно про марлевые повязки вспомнил.

И вот тут меня накрыло по-настоящему.

Несколько суток между бредом и явью кувыркался, есть не мог, поили отварами да настоями, истощал весь. Наверно, когда сына гнал, перенапрягся, вот кризис и накрыл — после было очень тяжело, но день ото дня отпускало, понемногу прекратились бредовые видения и я просто проваливался в черноту сна.

— Юрка здоров? — спросил я первым делом, как малость очухался и стал связно говорить.

— Да, с мамками во дворе гуляет, — улыбнулась Маша.

Ну слава богу, похоже, на меня свалился не вирус, а сильная простуда. Хорошо хоть организм справился, надо бы поаккуратнее к нему относится. И хорошо что у нас не XVIII век с зеркалами на каждом углу, мне и одного серебряного хватило выше крыши. Как поднесли, так сам перепугался: худое взъерошенное чучело со впавшими горячечными глазами, вот истинно, краше во гроб кладут.

Но во гроб положили Дмитрия Красного, моего кузена, Шемякиного тезку и родного брата. Не иначе, судьба выпала одному из Калитичей помереть. Еще через день, когда я уже полулежал на подушках, мне выдали полученный неделю назад подробный отчет из Углича, где все и произошло.

Помирал Дмитрий тяжело и странно, началось с глухоты, потом открылось кровотечение носом… К вечеру он затих и его посчитали умершим, но заполночь Дмитрий проснулся и запел псалом. Так и пел еще два дня, прерываясь на сон (причем людей узнавал, говорил осмысленно, но что ему говорили, не слышал), а на третий день помер. Могу себе представить, как паниковали мои ближние, когда они сравнивали происходящее в княжеских палатах Москвы и Углича… Но я выкарабкался, а Красный — нет. Что характерно, в отчете подробнейшим образом перечислили, какие псалмы, богородичные стихи, отрывки из Писания и в каком порядке декламировал князь, а вот симптоматику дали кратко и мельком — «в нем двигалась болячка». При нынешнем уровне диагностики это может быть что угодно, понимай, как хочешь. Завершалось послание тем, что тело князя везут для похорон в Москву, для чего засмолили в дубовой колоде.

По моей слабости всю процедуру я свалил на митрополита и Добрынского, но весь церемониал вынь да положь — Дмитрий Красный не просто удельный князь, а сын Юрия, великого князя Московского. И потому ему положено то, что в давно оставленном XXI веке именовалось «государственные похороны по высшему разряду».

Шатало меня после болезни мама дорогая, но выход нашли — приставили Образца и Гвоздя меня под локотки поддерживать. Так что как бы хреново мне ни было, пришлось все службы в Архангельском соборе выдержать, тем более, что Шемяка приехать не смог и я отдувался за весь правящий дом.

Не приехал же он по весьма уважительной причине, у него война на носу. Зашевелились поляки, решившие прибрать княжество Михайло Жигмонтовича, началась в западных остатках Великого княжества Литовского буча, того и гляди выплеснется дракой на все окрестные земли. А у Димы и без того хлопот полон рот — новые земли к себе привязывать, новые порядки заводить и, главное, деньги на все это изыскивать…

Вот я за службами и думал, чем помочь — не иначе, придется снова войско слать, надо припас копить, порох да ядра, а еще пушек хоть сколько…

Умственная деятельность и без того слабое тело выматывала, пару раз буквально на руках у ребят повисал, дурнота накрывала, но ничего, обошлось. Только ближники тревожно оглядывались — как там князь, не помирать ли собрался? Не дай бог еще одну свару за власть, так-то официальный наследник у нас Шемяка, но ведь и Юрка есть. И не стану ручаться, что никто не сколотит партию, чтобы на великий стол посадить малолетнего князя, а потом порезвиться вволю.

Ведь все прахом пойдет, все, что сделано, и города государевы растащат, и Спас-Андроник с Яузским городком, и дьяков моих разгонят — кто будет о далекой перспективе думать, когда власть вот она, серебро вот оно, хватай!

Нет, никак нельзя помирать, пока обратный ход не перекрою, надо держаться.

Красного отпели и похоронили, вечером меня до спальной палаты буквально донесли, а утром парадоксальным образом я почувствовал себя куда лучше.

— Дай записи, — попросил я Машу.

— Какие, ладо?

— Когда бредил, просил за мной записывать… Что, не исполнили? — я начал подниматься на локте.

Расточу к чертовой матери! Я же столько всего нужного вспомнил! Чтоб реформы необратимые!

— Лежи, лежи, — Маша пальчиками затолкала меня обратно. — Писать не на чем, бумаги нет, вся на твою перепись ушла.

Вот же…

Утерла мне пот со лба, поцеловала и ушла, за ней из крестовой палаты зашуршали подолами сенные боярыни.

Наутро ко мне бочком-бочком проскользнул Фома Хлус, выученик Шемяки и Никифора Вяземского. Фома у нас числился покладником[28], а на деле ведал московским сыском и такое его появление не предвещало ничего доброго.

— Беда какая, Фома? Только коротко, слаб я.

— Слухи нехорошие…

Я тяжело взглянул на Фому и он поспешил уточнить:

— … и брожения, без малого бунт.

— Так бунт или без малого?

— Ливонцев, что с их двора торгового, двоих побили, прочие же во дворе затворились, а людишки московские округ буянят, грозятся двор тот сжечь.

— Стражу городскую выслали?

— Выслали, да народу все больше набегает.

— Волк! — мне казалось, что я крикнул. — Волк!

Молочный братец немедля встал передо мной, как лист перед травой.

— Вели собрать сотню дворских и к Ливонскому двору, чтоб неподобия не было.

Волк молча исчез, но его рык донесся из сеней даже через две закрытые двери.

— Причина?

— Князь-Дмитрия колоду при въезде в город сронили на землю.

Я опять непонимающе вылупился на покладника.

— Слух пошел, что дурное знамение, за грехи наши и паче прочего за то, что на Москве латинян привечают. Да немцы ливонские себя предерзко в городе ведут, как не выйдут, одно неподобие! Да еще шепотки пошли, что иноземцы князя уморить хотели.

Вот же ж… Масс-медиа никаких нет, один дурак ляпнул — другой подхватил. Впрочем, и с масс-медиа ничуть не лучше, тоже мастера пургу гнать. И хорошо, если не с умыслом.

— Кто слухи распускает, дознался? Сам ли или чьим наущением?

— Ищем, княже.

От Ливонского двора, что встал на Волоцкой дороге, за Черторыем, примчался посыльный — людишек все больше, в соседних церквах в набат ударили. Вот народец заводной, поболеть толком не дают…

Несмотря на протесты Маши, велел поседлать Скалу и с рындами и второй сотней отправился гасить возмущение. Конь у меня совсем взрослый стал и хитрый, в галоп не любит, предпочитает легкой рысью или шагом, но Москва городишко маленький, за десять минут добрались.

Народу на поле за ручьем собралось действительно много, а со стен Ливонского двора тревожно поглядывали обитатели — в толпе внизу мелькали не только дубины и вилы, но и копья. Неровен час еще какой дурак решит немцев подпалить — вообще греха не оберемся. И чего ливонцы в это место так вцепились? Ну да, с одной стороны двор прикрыт Черторыем и Козьим болотом, но я же предлагал им встать на Яузе, там и спокойнее, и народу постороннего меньша, да и стража что с моего загородного двора, что с Яузского городка всегда рядом. Тут же всех преимуществ — на пять верст к Риге ближе, вот и все.

Мы потихоньку встали за спинами первой сотни, послушать vox populi.

— Не по старине!

— Латиняне проклятые!

— Гнать иноземцев! — ого, а это уже что-то новенькое.

— Греки неподобным образом детей учат!

— Чехи еретики! У них под плотинами черти водятся!

Ну и все такое прочее в том же духе, натуральная ксенофобия в естественной среде обитания. И это при том, что с татарами уже двести лет в одном государстве живут, могли бы и попривыкнуть к тому, что в мире существуют чужаки.

Из-за спин своих воев я видел — полно знакомых лиц, многажды встреченных на улицах, на Торгу, на вымолах. В городе от силы тысяч пятьдесят живет, за двенадцать лет если не с каждым, то с каждым вторым наверняка сталкивался. Вон того видел, как из Козелиной корчмы выкидывали, там группка шиховских прикащиков да грузчиков собралсь, еще поодаль вроде бы ховринские…

Тронул Скалу коленями, начал понемногу продвигаться, пока впереди не выросла широченная спина громадного, как медведь, мужика, державшего на плече кузнечный молот.

— Никеша, ты ли это?

Молотобоец раздраженно повернулся, увидел меня и заполошно скинул шапку.

— По здорову ли, княже!

— Бог милостив, Никеша. Давай-ка, расчисть мне дорогу к воротам.

Великан двинулся вперед, покрикивая «Разойдись! Расступись! Дорогу князю!» и легко отшвыривая тех, кто замешкался. Наш клин шел за Никешиной спиной, как за ледоколом — сперва я, потом рынды, следом дворские. Возмущенный поначалу ропот потревоженной толпы по мере продвижения сменялся узнаванием — народ стихал и кланялся, но общий гул никуда не делся и я сообразил, что перекрыть его мне пока силенок не хватит.

— Стрига, а ну-ка свистни, чтобы все замолкли!

Вот если с кого Соловья-разбойника и писали, так это со Стриги — вложив два пальца в рот, Оболенский свистнул так пронзительно, что стоявшие рядом покачнулись.

— Чего шумим, православные?

Слабый мой голос зычно продублировал глашатай-бирюч.

Толпа взорвалась перечислением обид от злодеев-иноземцев, которые с любопытством смотрели на разворачивающуюся под стеной двора сцену, поблескивая лезвиями, напяленными касками и кольчугами. Эх, жаль Ипатия в Москве нет, уж он бы сейчас выступил, сбил накал!

Когда первый вал обвинений иссяк, я поднял руку и дождался тишины.

— Я так смотрю, москвичей тут нет, одни пришлые?

От такого оскорбления толпа аж задохнулась — как же так, жителей стольного града посчитали за понаехов и замкадышей!

— Вот ты, Никеша, скажи, сколь в твоей кузне заказов от чехов да немцев?

— Ну… — свел брови к переносице молотобоец, — добрая четверть будет…

— А ты, — я уставил палец на грузчика из шиховских, — в неделю три или четыре дня иноземный товар таскаешь?

— Три…

— И всем вам прибыток от торговли да работы, что чужаки дают, не нужен?

В толпе загомонили, зачесали в затылках, но проявилось несколько очагов, в которых мутили соседей один-два заводилы. Фома, сопровождавший наш выезд, поймал мой взгляд и успокаивающе кивнул — мол, вижу, княже, займусь.

На одного из таких заводил я и указал пальцем:

— Ты! Да-да, вот ты, в вышитой рубахе, иди-ка сюда, да расскажи всем, что тебе не по нраву.

Голосистый мужичок заозирался, но я держал уставленный перст и его понемногу выпихнули из толпы под мои светлые очи.

— Так что тебе не нравится?

— Иноземцы заели! Чехи да немцы проклятущие!

— Да? А не тебя ли я недели две назад в корчме у Коранды видел, как ты пиво нахваливал?

Послышались смешки, но мужичок не смутился, а пошел ва-банк:

— Христу не так молятся!

— А ты что, поп, коли знаешь, как надо?

Смешки стали громче — на попа мужичок никак не походил.

— Так они крестное знамение слева направо кладут!

— А скажи мне, умник, как господь наш Христос знамение клал, что об этом в священных книгах написано?

Он было раскрыл рот, но, видать, сообразил, что вступает на скользкий лед толкований, где каждое слово может обернуться ересью и повлечь такие неприятности, перед которыми даже перспектива порки — сущий пустяк. Глаза его забегали в поисках куда бы смыться.

— Вот то-то, не нашего это ума дело, на то патриарх есть и святые старцы в монастырях. Так что, люди московские, расходитесь подобру-поздорову, — закончил я свою речь, искоса наблюдая, как ратные и люди Хлуса по одному выдергивают из толпы зачинщиков.

— А чо немцы дерзят да заносятся? — вполголоса прогудел Никеша, но его полголоса услышали все и снова заволновались.

— Немцы — мои гости и разбираться с ними мне. Коли вас какой немец обидел, придите ко мне и я на них сыщу. А коли кто и дальше будет к бунту склонять или с дубьем по городу бегать — не обессудьте, и вам достанется.

Под командой Волка и Стриги дворские теснили толпу конями и понемногу выдавливали ее обратно в посады. Оставшись без заводил, мужики уже не горели жаждой мести и расходились — кто с достоинством, а кто и побыстрее, чтобы не попасть князю под горячую руку.

Я же с малой свитой подъехал к воротам Ливонского двора. Пока там разбирали баррикады и громыхали засовами, Хлус успел отчитаться:

— Ратман Шельде третьего дня на Торгу две лавки опрокинул, лаялся, что товар негодный. Когда остановить пытались — со своими служками плетью торговых мужиков бил. Вчера тож, прошлой неделей два раза бранился и дрался.

— Зачинщиков из толпы повязал?

— Дюжину и еще двух.

— Расспроси крепко, но пока без дыбы, сами ли они додумались бунтовать или подсказал кто…

— Сделаем, — улыбнулся Фома. — Вот, кстати, и Шельде.

В распахнутой створке ворот появился низенький упитанный колобок на кривых ножках и с отпечатанным на лице презрением ко всему свету.

— Ваша княжеская милость, — начал он на довольно приличном русском, но я не дал ему договорить.

— Собирайся, ратман, в Ригу поедешь.

— С позволения вашей княжеской милости, у меня нет дел в Риге, — задрал нос немец. — Зачем мне туда ехать?

Я свесился с седла поближе к его уху и негромко сказал:

— А затем чтобы я тебя, сукина сына, вот на этих воротах не повесил. Скажешь, что ты для меня persona non grata, — обогатил я европейскую дипломатическую практику новым термином, — и чтоб повежливей ратмана прислали на твое место.

— Ык… но… как… — забулькал Шельде.

Но я уже развернул Скалу и только бросил через плечо:

— Всыпать ему двадцать горячих, для понятливости.

Что и было исполнено, под радостное улюлюканье остатков толпы и молчание ливонцев — видать, Шельде успел их тоже достать. Я досмотрел экзекуцию:

— Опасную грамоту[29] пришлю через час, и чтоб завтра же духу твоего на Москве не было.

Кое-как доехал обратно в Кремль, да и свалился без сил — рановато мне постельный режим нарушать. Но ничего, отлежался малось и послал за дьяками, узнать, как там дела с обработкой результатов переписи. Дьяки в один голос принялись жаловаться, что их донимают вотчинники, требуя или соблазняя посулами «дописать» им землицы.

Малось подумав, посадил дьяков практически под домашний арест в Златоустовский монастырь, разрешив вход к ним только себе да ключнику обители с келарем, чтоб никто под руку не лез с прошениями. Под это дело потребовал запустить бумажную мельницу на Яузе, а на возражение, что водяное колесо остановлено и уже второй месяц чинится, чуть не пришиб бумажников — они что, не могут лошадь впрячь крутить мельницу? Так что пошла бумага, глядишь, будет на чем результаты прописать. Вгорячах еще трех бояр погнал ставить бумажное дело в вотчинах — если Голтяй печатный пресс наладит, бумаги ой как много потребуется.

Например, переработать да издать «Карту» — мне тут Савватий повинился, что позабыл за делами про книгу, изъятую у Симона Дубчека аж пять лет тому назад! Вот так тут почти во всем — если сам не проконтролируешь, то застрянет бог весть на сколько. А книжка-то оказалась куда как полезная — некий производственный справочник ордена цистерианцев. Если отбросить всю непременную в нынешние времена теологическую обертку, то в сухом остатке описаны технологии не только сельского хозяйства, но и производства и торговли шерстью, создания водяных колес, каменного строительства, плавки металла… Даже такая мелочь, как использование шлака в качестве удобрения и то интересна.

Но самое главное — принцип организации. Есть монахи, которые молятся, ведут богослужения, учат и есть при монастыре так называемые светские братья, занятые производственной деятельностью.

Кажется, я теперь знаю, как должны выглядеть мои технологические центры.

Вслед за дьяками проверил, что натворили путные бояре и прочие сподвижники, пока я там помирать собирался, но оказалось, что вполне справились и даже сильно много дров не наломали. То есть система работает, несмотря на всю простоту нынешних управленческих методов (мой меч — твоя голова с плеч), а, может, как раз благодаря ей. Во всяком случае, о «мотивации», «командообразовании», «корпоративных стандартах», «лидерстве» и прочих модных фишках, которыми мне чуть ли не ежедневно проедали голову в банке, тут и слыхом не слыхивали, однако же все работает. Не идеально, но работает.

Но больше всех порадовал Дима, несмотря на военную грозу на западных границах, он исполнил старое обещание и прислал рисунки — агнец, бор, вага[30], гривна, дуб и так далее, до буквы «я», плюс еще иллюстрации к простеньким фразам, аналогам хрестоматийной «мама мыла раму».

Презентация первого экземпляра Юрке и Ваньке особого успеха не снискала — один по малолетству норовил попробовать букварь на зуб, а другой…

— Вот, Юра, буквица Аз, — начала Маша, — и нарисован кто? Агнец божий…

— Агнец, — согласился сын и сделал полшажка в сторону двери.

Правда, там его перехватил я:

— А здесь что нарисовано?

— Лес.

— А иначе?

— Бор.

— Так, а буква какая?

— Буки, — Юрка насупился, ну в самом деле, почему эти взрослые такие бестолковые, неужели сами не видят?

Оставив на минуту Машу, я глянул в детскую и чуть не рассмеялся — там рядами стояли резные и оловянные солдатики. Неудивительно, что наследник не горел желанием приобщаться к грамоте.

— Ладно уж, иди, — потрепал я сына по голове. — Потом посмотришь.

Маша вздохнула, а я чмокнул ее в висок:

— Ничего, пусть годик еще поиграет, а тем временем в книжарне перепишут…

И будет у нас аж десять полноценных букварей с картинками. Правда, придется отобрать бумагу у дьяков, ох они и взвоют! Но сдается мне, пользы от такой азбуки будет в стратегической перспективе куда больше, нежели от своевременной обработки переписи, так что пусть дьяки не нудят. Рукописные книжицы пойдут в школу при Спас-Андронике, пусть там методику отработают. А тем временем, глядишь, и Голтяй с типографией управится и нашлепаем мы букварей для всех монастырских школ.

— Что грустна, Маша?

— Скучно мне, как Стася с братом твоим уехали.

— Да, заводная жена у Димы… Так неужто у тебя боярышень повеселей нету?

— Есть, как не быть, только они все пуганые — это нельзя, то нельзя, это не по старине, то не благолепно…

— Ты княгиня или кто? Меняй порядки, как тебе нравится! Но не резко, а постепенно.

Маша улыбнулась и положила ладошку мне на грудь:

— А я опять непраздна.

Ну вот и хорошо.

До Карго Поля между ночевками еще могли попадаться села и деревни, а уж дальше одна надежда добраться до жилья, пока не упадет ночь. Оттого и лошадей Илюхе дали молодых и крепких, и припасу не пожалели, и проводников выделяли, да еще прибились к его веренице новгородские молодцы, коим тоже было дело у Студеного моря.

Поначалу, в обжитых местах, волки маячили поодаль каравана, но чем северней забирался сын боярский Головня, тем подступали ближе. И вот, когда до Шенкурского посада оставалось полдня пути, Головню со товарищи встретила стая голов в сорок, не меньше. Злые и настырные, они развернулись полукругом и понемногу догоняли сани и возки.

Кто мог, вытащил рожны да луки, проверил справу — волк зверь опасный — и ждали. Кони храпели, испуганно косили туда, где над снегом неслись серые тени и рвались вперед. Больше лошадей испугался Ставрос, грек-корабельщик, коего Илюха должен был довезть до места волею великого князя.

— Сколь огромны… — потрясенно вымолвил крючконосый.

— Обычные здесь, — крякнул с облучка ямской возница, — бывают и больше. Н-но!!!

Тренькнула тетива — первая стрела ушла впустую.

— Не стрелять! — крикнул Илюха и повторил, обернувшись в другую сторону с шедших посреди саней. — Подпускай ближе, бей только наверняка!

С волками он имел дело с детства, лесов и в родном Ополье хватало, но здешние действительно были зело велики, особенно вожак с подпалинами на боках.

Снова щелкнул лук и Головня собрался было наорать на нарушившего приказ, но увидел, как сбился с хода и покатился кубарем поймавший стрелу матерый волчара. С задних саней ощерился крепкими желтоватыми зубами крещеный татарчонок Аким:

— Не боись, бачка, сызмальства промаха не даю!

Но волков это не остановило, они все так же целеустремленно, сверкая круглыми желтыми глазами мчались по бокам каравана, отчего кони плохо слушались возниц и норовили прямо выпрыгнуть из постромок.

Вырвавшийся вровень с последними санями волк-переярок наддал и уже подобрался, норовя прыгнуть на лошадь, но возница привстал и жахнул наглую зверюгу кнутом, сбив его с хода. Волк споткнулся, покатился кубарем под лапы своры, на мгновение возникла куча-мала, но старшие цапнули молодняк клыками раз, другой и восстановили порядок.

— Давай! — гаркнул что было сил Головня, когда стая подобралась на десяток саженей.

Три стрелы ушли мимо, но две попали — серые клубки с визгом отстали от погони. Подпалый вожак, углядев впереди большую прогалину, даже поле, принялся издалека обходить караван, чтобы зайти с головы.

«Умен, дьявол! Пугнет передних лошадей, вспятит и зарежет!» — успел подумать Илюха, но беда пришла сзади, где возница не совладал с упряжью и без того напуганный волками и криками людей конь заступил постромки, запутался, подсек ногу и… свалился.

— Стой! Стой! — заполошно кричал возница, а Аким, ругаясь по-татарски, все так же высаживал стрелу за стрелой.

— Стой! Лошадей береги! — сиганул в снег Илюха, ухватив сулицу.

От толчка сани вильнули, затем подпрыгнули на ухабе и, прежде чем они остановились, в сугроб выпал Ставрос. Он сразу же заверещал на греческом «Кирие элейсон ме, Кирие элейсон ме!», и Головня на бегу отстранено успел подумать, что грек беспрестанно повторяет Иисусову молитву — «Господи, помилуй!».

Сбоку напрыгнул прибылой волк, почти щенок, и Головня успел принять не нажившего ума зверя на острие сулицы и отбросить завизжавшее тело в сторону, когда его нагнал Затока Ноздрев, успевший опустошить колчан.

Втроем с Акимом они сошлись с волками у лежавшего на боку и бешено бившего копытами коня, но волков просто было больше — один поднырнул, метнулся к жертве и одним ударом лапы распорол горло. Истошный конский визг резанул уши, не снег хлестнула тугая струя крови. Волки, бросив все, кинулись к туше и мгновенно разволокли еще подрагивающую плоть на парящие куски — мясо, кишки, печень… Рыкнул вожак, пробиваясь к своей доле и сверкая круглыми желтыми глазами.

Илюха зло сплюнул, но, оглядев поле, выдохнул — десятка два волков издыхали или уже подохли на коротком пути от леса, зарезанный конь успел-таки раскроить башку двум или трем хищникам, сзади люди Головни широкой цепью гнали последних волков, не успевших дорваться до мяса и били им вслед стрелами.

Паленый поднял измазанную кровью лобастую морду и прямо посмотрел Илюхе в глаза. Илюха, подняв сулицу, шагнул вперед — волки, недовольно урча и облизываясь, отступили на шаг. Злость от потери хорошего коня заставила Головню сделать еще шаг, но его дернул за плечо сощуривший и без того узкие глаза Аким:

— Не стоит, считай, малой ценой отделались.

Вздохнув, Илья понял, что татарчонок прав — волков можно и добить, но лошадь не вернешь, да и людей потерять можно… Быстро перекидав груз с саней, повыдергивав стрелы, до которых было проще добраться и оставив позади почти объеденный скелет, они снова тронулись вперед, ругаясь и хвастаясь…

Но взгляд вожака, издевательски-наглый, Илюха запомнил.

Митрополит Иона, переживший зимой сильную хворь (уже думали, что отдаст богу душу), к весне оклемался и тут же, несмотря на слабость, занялся церковным собором. Особых причин торопиться не было, но мне показалось, что Иона чувствовал близкую смерть и хотел уйти, оставив все дела в порядке.

Как минимум, поставив нового Сарского епископа и учредив Псковскую епархию, что стало бы достойным завершением земных трудов владыки. А еще хотелось хоть немного упорядочить тот несусветный бардак, что творился в оставшейся под Литвой и Польшей части митрополии — формально еще Киевской, но фактически все больше и больше Московской. Ну и как максимум, разгрести накопившиеся богослужебные, финансовые, землевладельческие и даже судебные вопросы.

Иона делал что мог, но слабость после болезни не давала ему трудиться в полную силу и вся оргработа свалилась на меня и на епископа рязанского Николая, сиречь Никулу.

— Ныне кафедры в Пинске, Холме и Перемышле праздны стоят, — вводил в курс дел на западе мой учитель. — Епископы же Волынский Даниил и Луцкий Феодосий безвестны пребывают…

— То есть как безвестны?

— Не ведаем, что с ними, два лета уж не пишут, молимся, чтобы живы были…

Блин, и ведь не пошлешь никого проверить — там драка идет, то Шемяка колотит ляхов, то ляхи с литвинами его гоняют. А как поляки Жигмотовича сковырнули, так вообще хаос и война всех против всех. И в этой круговерти каждый старается погреть руки — и панские отряды, и татары Седи-Ахматовы и которые сами по себе, а еще Корибутович, немцы, бояры разгромленных княжеств, вольные ватаги. Посольскому человеку нет хуже через такую войну пробираться: если всего лишь ограбят, то, считай, легко отделался. Но смерть епископа по нынешним временам событие значительное, даже в летописи при всей экономии чернил да пергамента попадает, помри кто из иерархов — так или иначе дошла бы весточка. Зуб даю — Даниил да Феодосий затихарились, засели в дальних обителях, пережидают смутное время.

— Григорий, архимандрит Святониколаевского монастыря в Хелме на Москву прибег, Борисоглебский игумен Варлаам из Турова також.

— Мнишь во епископы поставить?

— Отцы в православии крепкие, — подтвердил Никула, — благочестивые и богобоязненные. Глас свой супротив латинян поднять не убоялись, с братом твоим Дмитрием в ладу.

Значит, проверенные кандидатуры, так и запишем.

— Поговорить бы с ними, келейно, без прочих.

Никула согласно кивнул, поставил отметку в своих записях и продолжил:

— Сарская епархия осиротела прошлым летом, надобно урядить.

— Так поставить нового епископа, в чем беда?

— Зело умалилась, коли так пойдет, погаснет свеча православия в Сарае.

Н-да… Но если мы собираемся Волгу под себя брать, то форпост в низовьях нам нужен позарез. Даже не по военной надобности, надо просто иметь сведения с мест, чтобы понимать, что там происходит.

— А что Пермь да Новгород? — эти епархии, пользуясь удаленностью, обычно присылали свое согласие на все решения собора, но что-то мне подсказывало, что золотые пояса Нова Города в этот раз не рискнут отсидеться.

— Григорий Пермский едет, и Евфимий Новгородский також.

Ого, нефиговая у нас явка получается! Так, это выходит десять епископов из семнадцати возможных, причем на четыре пустые кафедры можно поставить своих людей. Ох, это ж сколько народу понаедет! Ведь каждый будет со служками, монахами, писцами, введенными дьяками и так далее, не считая дворских. А ведь приедут не только архиереи — прослышав о таком кворуме засобирались в Москву многие авторитетные игумены вроде Пафнутия Боровского или Мартинана Белозерского. Даже древний старец Никита, настоятель Богоявленского в Костроме монастыря и тот решил поприсутствовать, правда, из-за возраста не лично, а через доверенного представителя.

А у нас даже Грановитой палаты нет чтобы всем разом собраться! Придется в повалуше заседать.

Но собор чуть было не сорвало явление татарских послов — Сеид-Ахмет прислал требовать выход, поскольку он по договору с Шемякой отправляется воевать ляхов, для чего ему срочно потребовалось серебро.

Ага, щаз. Мне деньги нужнее.

Сеид-Ахмет выбрал мурз посолиднее, помордатее, у одного даже вокруг шитой золотом тюбетейки накручен зеленый тюрбан хаджи, паломника в Мекку. Но и мы не лаптем щи хлебаем — встречала их представительная компания бояр, среди которых стоял и понаехавший в Москву Касым Мещерский. Что сразу поубавило татарам спеси: одно дело говорить с неверными урусутами и совсем другое — с чингизидом.

Так что пока они слезали с коней на загородном дворе, откуда загодя убрали всех лишних и добавили охраны, я с интересом их рассматривал.

Разноцветные сапоги с острыми носками и красными каблуками, у Ходжи-Искара украшенные бисером. Парчовые и атласные халаты из числа тех, что надевают по особо торжественным случаям, не иначе, дедовские, а то и прадедовские — внимательный глаз видел потертое, а то и раскосмаченное шитье шелковой или золотой нитью; так и не застиранные пятна от многочисленных пиров, когда баранину едят руками и вытирают их о полы; правые, на монгольский манер, застежки, лишившиеся трети самоцветов.

Не иначе, времена богатства и великолепия Орды уходят в прошлое, вон, даже в серебряном с бирюзой поясе Газимурзы есть пустые оправы. И я не поручусь, что хозяин эти камушки потерял, мог и продать в минуту трудную. Как и те, которых не хватает в рукоятке дорогой арабской сабли.

Касым смотрелся куда лучше, особенно из-за игравшего золотыми отблесками хорезмийского доспеха. Да и зеленый халат с соболиной оторочкой выглядел авантажнее, разве что перстней маловато, не по шесть штук на руке, как у ордынцев, а всего два, с изумрудом и крупным сапифром. Ну и сабля у него не такая знаменитая, не дамаск, а устюжский уклад, но это мы еще посмотрим, что круче.

Трое послов, оставив во дворе свиту и косолапя кривыми от бесконечной верховой езды ногами, взобрались в летний терем.

— Великий хан Сеид-Ахмет шлет свое благоволение русскому улусу, — по обычаю витиевато начал ходжа. — Неисчислимые тумены повелителя готовы обрушится на неверных ляхов, но война будет трудной и повелитель требует уплаты выхода за три года.

Все трое держались надменно и узкими своими глазами обшаривали палату, будто примериваясь, какие ценности выносить в первую очередь. Но я, честно говоря, ожидал большего напора и размаха требований. Очень они мне напомнили «стрелки» девяностых, когда сторона пытается взять не силой, не понятиями, а нахрапом. И прямо засвербело внутри отмочить что-нибудь вроде «А Саид-Ахмеду мазь от геморроя втирай и скажи, чтобы больше хомячков не присылал». Пришлось стиснуть зубы, и слушать прения сторон.

— Казна княжества пуста, все союзнику великого хана и нашему брату Шемяке ушло.

Что было совсем недалеко от правды — Димины эскапады обходились весьма дорого.

— Противу ляхов сил нужно больше, а коли недостанет, то и добычи тож.

Татары возражали, и даже требовали, но я чуял, что по факту они выпрашивают и не очень-то надеются на положительный исход. Будто послали их на дурачка — а вдруг выгорит? С главной целью подтвердить, что княжество Московское обеспечит фланг и удержит Казань от нападений на саид-ахметовы кочевья, когда вся орда будет на западе.

И мы плавно свернули говорильню и перешли ко второму и третьему актам марлезонского балета — пиру и вручению подарков.

— Пожалуйте гости дорогие, сделайте честь, отведайте, что Бог послал.

В тот день бог послал великому князю московскому на обед несколько бутылок с настойками и мальвазией, грибочки в шести видах и студень в трех, переславскую селедку и волжскую стерлядь, наваристые шти с мясом и куриную лапшу, цельных запеченных кабанов и десятки перепелок, узвары из яблок, груш и вишни, не считая заедок, каш, блинов и киселей.

Наяривали гудошники и домрачеи, голосили песельники — Ремез не только охальничал и по городу шлялся, но и весьма успешно выполнял функции главы придворной капеллы.

Между блюдами несли подарки — лисьи и бобровые меха, с небольшими вкраплениями куниц и полным отсутствием соболей, гусское стекло — зеленые достаканы, молочно-белые пиалы и прозрачные чарки, гжельские поливные блюда. Особо гости порадовались трем ловчим кречетам. Нервничая от шума, птицы впивались когтями в толстые кожаные перчатки сокольничих и вертели головами с надетыми на глаза клобучками, и соколов тут же от греха подальше унесли обратно и передали посольским сопровождающим.

За едой послы еще пару раз заговаривали о выходе, но все дружно стояли на том, что все наличные деньги уже отданы на войну с Польшей, подливали и потчевали.

Пили много, за здоровье великого хана и его послов, за нерушимую русско-татарскую дружбу, за победу над ляхами и мятежной Литвой — и ордынцы нисколько не уступали русским, благо над ними не бдело неусыпное око мусульманских улемов. Но, в отличие от хозяев, непривычные к московскому питью послы (а им специально подавали настойки крепленые) быстро хмелели.

Бояре усмехались в бороды, глядя, как гости проносят пиалы мимо рта, капают жиром на дорогие халаты, бахвалятся, облизывают толстые пальцы, как сожрали кабана целиком, и при этом равно пьют, пьют, пьют, невзирая на запреты пророка…

Захмелевших до потери пульса ордынцев со всем бережением подняли на руки и снесли в выделенные посольству палаты, где и сдали на руки прочим татарам, заодно одарили и всех приехавших всякой мелочью.

А мы, несмотря на шум в головах, сошлись всем синклитом.

— Скажи, Юрий Патрикеевич, показалось мне или нет в ордынцах уверенности?

Старший Патрикеев подумал и согласился:

— Размаху прежнего нет. Вот, бывало, приедут, так им и коней и баранов целиком запекали, и меды стоялые, и фряжское вино, и осетров саженных, и гусей-лебедей несли, а им все мало, будто в степи не кормят.

— И даров ныне куда меньше прежнего, — поддакнул Добрынский, — отец баял, чего только при князь-Дмитрии ханскому посланцу Сарыхозе не досталось: кольца, кони, чары серебряные, брони…

Я криво усмехнулся — вот уж хрен. Даже серебро туда-сюда, но дарить извечному врагу оружие и доспехи?

— …сбруя в серебре, седла золоченые, белого медведя шкуры, шубы не по одной… — продолжал азартно перечислять Федор Константиныч.

— То есть ныне удоволились малым? — подняв руку, остановил я поток воспоминаний.

— Так, княже.

— Ну и хорошо, завтра с похмела отправим их обратно, пусть сами думают, как оправдаться перед Саид-Ахметом.

Дорогих гостей провожал и Касым, в шелковых одеждах и новом халате, с легкой кривой хорезмийской саблей, на украшение которой ушло не меньше полупуда самоцветов — пусть видят, что царевич живет богато.

Весь вчерашний вечер мои дворские вместе с празднично приодетыми касымовскими татарами гуляли с ордынскими — негоже оставлять свиту без внимания, когда начальники веселятся. И рубль за сто, у гостей затеплилась мыслишка, что служить московскому князю выгодней, чем класть голову в степи за интерес не шибко законного хана.

Налили Ходже-Иксару, Али-Кутлую и Газимурзе стремянную, приворотную и закурганную, насыпали еще подарочков и кормов в дорогу и помахали платочком со стен, глядя, как они переправляются через разлившуюся Москву-реку.

Времени до вечера хватило только с игуменами Григорием и Варлаамом поговорить. Уж не знаю, чем их Дима вразумил, но отцы практически принесли оммаж — коли поставят их на кафедры епископские, будут твердо руку великого князя (точнее, двух) держать.

Утром поехал в Кремль.

Через Кулишки на Варьскую улицу, через посад на Великую, через Торг с его вечным мельтешением. Пожалуй, пора его расширять, не дожидаясь пожара — народу-то вон сколько прибавило! Купцы ливонские, казанские, персидские, сурожские, валашские и бог весть еще какие. Сказывают, даже индус один (а может, и не индус — плоховато у нас еще с этнографией) добрался, но я в своих метаниях его не застал.

Там, где впоследствии будет Лобное место, некий попик в поношенной, но относительно чистой рясе, собирал милостыню, рассказывая об ужасах латинских. Мы с Волком и рындами потихонечку подъехали со спины послушать. Понятное дело, для сбора подаяния нужно истории пожалостливей, но вот была в этом некая несуразица…

— Откуда бежишь, отче? — двинув коня поближе, обратился я к христараднику.

Народ загомонил, поскидал шапки, заулыбался.

— Со Владимира в волынской земле, княже, от неустроений и гнева божьего.

Ощущение странности не пропадало, а наоборот, усилилось.

— А что ж так далеко, в Москву? В Смоленске, чай, тоже спокойно?

— Повелением владыки… — стрельнул глазами в сторону попик.

— И кто ныне владыка во Владимире Волынском?

— Так… — секундная пауза поставила все на места, — …преосвященный Дамиан.

— Даниил, — на автомате поправил я и вдруг понял, что с попиком не так.

Говор! У него обычный московский говор, ни разу не похожий на вчерашние речи Григория и Варлаама! Да и пославшего владыку по имени не знать — это что-то особенного.

— А ну-ка, — обратился я к рындам, — сведите божьего человека на митрополичий двор, пусть там разберутся.

И Басенок с Пешком, под недовольное ворчание толпы, поставили попика меж своих коней и скрылись втроем в пасти Фроловских ворот.

Но разобраться никто и ни в чем не успел — Иона скоропостижно отошел в мир иной. Почувствовал себя плохо, прилег и тихо преставился. Даже духовную грамоту не успел написать, а ведь ему всего лет пятьдесят было, Никула и то пятью годами старше.

И началась у нас очередная круговерть с похоронами по высшему разряду! Хорошо хоть некоторые епископы уже приехали, собора дожидаться, на них и свалили организацию. Два дня длиннющих служб, у меня аж в глазах рябило от ряс, епитрахилей, саккосов, панагий, крестов и архиерейских шапок. Я прямо чувствовал, как время утекает сквозь пальцы, столько его на все церемонии в Успенском соборе ушло.

Но, грешен, подумал, что нет худа без добра — у меня появился шанс исполнить давнюю задумку и продвинуть в митрополиты Никулу.

И мы с удвоенной силой взялись за подготовку, за бюрократию и лоббирование. Так сказать, великокняжеская партия на соборе изначально была самой сильной, аж пять епископов, но в оппозиции стояло трое, во главе с новгородцем Евфимием, иерархом авторитетным, богатым и уважаемым, и в таких раскладах очень важно было поработать с «неопределившимися».

Первым мы взяли в оборот епископа Пермского, как только он приехал. Герасим мгновенно просек, что нам от него что-то надо и выкатил непременное условие:

— Епархия сложна и многих трудов и разъездов требует, а сведущих в управлении клириков, почитай, что и нету.

А у нас, блин, вся митрополия сложна и многотрудна!

— Мало таковых, разве что из постригшихся бояр, — задумчиво протянул Никула.

— А князь постриженный сгодится? — осенило меня.

Оба архиерея уставились на меня, но потом одновременно просветлели лицами. Инок Меркурий, бывший князь Можайский — и ему послабление, из кельи Белозерского монастыря в управляющие епархией, и Герасиму помощь, и мне братца подальше от Москвы законопатить.

— Но с условием: там чехи медную руду ищут, чтобы им всякую помощь в первую очередь подавали.

Герасим сдвинул брови:

— Чехи те еретики без малого!

— Это. Мои. Чехи. — отчеканил я. — Государству пушки нужны, а церкви колокола. Пусть сперва медь найдут, да выплавку наладят, а с тем, как они веруют, потом разберемся.

Съезд церковный открыли грандиозной литургией в Архангельском соборе, куда набился весь московский бомонд — шутка ли, служат десяток епископов разом! Кое-кто из бояр помельче внутри не поместился и торчал на паперти, запруженной народом, как и вся площадь.

Ну и началось. Прежде, чем я сумел добиться нормального ведения, с регламентом и обсуждением вопросов по порядку, вылез Илия Тверской и началась свара о ставленных пошлинах — брать, не брать, если брать, то сколько?

И лет этой сваре несколько сотен. Вселенские соборы прямо запретили брать плату за поставление, поскольку это симония, но сложившаяся еще с Византии традиция подразумевала «взносы на содержание клира» и так далее — идею с «бесплатной» раздачей свечей, но при обязательном «пожертвовании» церковь XXI века не на пустом месте придумала. Еще в Киевской Руси постановили брать не более семи гривен, а нарушивших исторгать из сана.

Но уж больно хороший повод обвинять пастырей в том, что они «по мзде ставлены», чем широко пользовалась, например, недавняя ересь стригольников. И собор, кстати, с подачи Евфимия Новгородского, склонялся к запрету любых поборов и пошлин.

— Церковь бедна, — бубнили немногие противники.

— А вы, святые отцы, гляньте на Троицу, на Угрешский монастырь, что на либерецких песках стекло дует. Не ругу выпрашивают, не сидят, а промыслы заводят многие и тем благосостояние укрепляют.

На том и порешили. Более того, те монастыри, при которых заведены школы, прямо обязали заниматься промыслами, подсунув в качестве образца переработанную «Хартию» цистерианцев.

Пока судили-рядили, в сенях, выполнявших у нас роль кулуаров, несколько раз поговорил с игуменом Мартинианом и очень он мне пришелся — дельный, образованный, принципиальный, надо будет его поближе к Москве перетащить, как Никулу изберем, а то в Белозерье не наездишься.

Там же на меня насел Евфимий, до которого дошли слухи об учреждении Псковской епархии. У меня и без собора дел хватает, так вместо того, чтобы ими заниматься, я был вынужден выслушивать поучения новгородского архиепископа. Он мне, похоже, половину святого писания пересказал, убеждая отказаться. Я же мычал и не говорил ни да, ни нет.

Ну он нам и устроил — с первого заходу Никулу избрать не удалось, четверо епископов высказались против.

— Старым обычаем, к патриарху в Царьград послать! — пристукнул посохом Евфимий.

— Одумайся, авва, патриарх в заблуждении униатском пребывает! Поставит нам второго Исидора, что делать будем, опять сводить и расстригать?

Ефрем Ростовский предложил не горячиться, а обождать и подумать, кого можно послать в Царьград. Я уж было решил что он переметнулся, но Ефрем перемолвился с Никулой и предложил затянуть собор и порешать пока другие вопросы — аппаратные методы тоже не в XX веке родились.

Да и подустали все от прений, и предложение всей честной братией отправиться на поклон Троице приняли с воодушевлением. А уж какое шоу получила Москва, когда провожать преосвященных вышло, наверное, полгорода! Тут от одного епископа благословение получить — целое событие, так некоторые москвичи умудрились подойти под крестящие длани аж трем, а то и четырем архиереям!

В дороге малость развеялись, потом соборно помолились у мощей Сергия Радонежского и там же хиротонисали Григория в епископы Холмские, Варлаама в Пинские и Пафнутия Боровского в Саровские.

Потом, размякшие от Троицких красот, рассмотрели и утвердили Судебник, а также Уездную уставную грамоту. Они уже действовали во многих государевых городах и уездах, но я подумал, что не помешает добавить этим документам авторитета решением собора епископов. Тем более, что уездная реформа шла туго.

Вернулись в Москву и второй раунд выборов митрополита начали, по моему предложению, с выступления «младших по званию», то есть новопоставленных иереев. И все трое высказались за Никулу, что стало неприятным сюрпризом для Евфимия. Следом за Никулу высказались епископы «московский партии» и на этом фоне к ним присоединился Илия Тверской, а Фотий и Симеон явно заколебались, оставив новгородца в одиночестве.

Скопом же, как известно, и батьку бить легче и Никулу, к моему облегчению, избрали консенсусом — Евфимий почуял, что буде он упрется, могут и с кафедры спихнуть.

На торжественном молебне по случаю обретения предстоятеля русской церкви я надел новую великокняжескую шапку, чем произвел едва ли не больший фурор. Прямо я ее нигде не называл «мономаховой», но вот за Ремеза или дьяка Андрея Ярлыка или Волка я бы не поручился. Самый верный способ убедить — не говорить напрямую, люди все сами придумают, останется только многозначительно молчать или возводить очи горе.

Вот в этой шапке, сверкая золотой филигранью и потея от меховой опушки (что поделать, тяжела шапка) я и прибыл на последнее заседание собора. Евфимий был благостен, составления он избежал, но вот что первым решением Николая, митрополита Киевского и всея Руси, будет создание Псковской епархии, не ожидал. И даже попытался помешать хиротонии Мефодия:

— Прямое умаление прав Новгорода еси! Не по старине, не по закону!

А когда его попытались утихомирить, вообще вышел из себя, обозвал всех «собором нечистивых» и заявил, что покидает Москву.

Ну и скатертью дорожка.

Маша и я с детьми выбрались отдыхать на юг.

В Москве за лето я одурел от пыли, проникающей даже в загородный терем с разросшегося и ставшего слишком близким Яузского городка, и постоянной нервотрепки. То Збынек с Кассиодором какую нелепую фигню учудят, с травмами, пожаром и даже смертельными случаями (ну да, техника безопасности пишется кровью, да и развитие химии тоже) и приходится тратить время и средства на ликвидацию последствий. То в Устюжне запорют новую домницу, что снова выливается в расходы.

То уездная реформа забуксует, и приходится гнать аварийную бригаду дьяков выяснять, в чем там дело. Удельные княжата изо всех сил за свои привилегии держатся, не каждого удается на свою сторону перетянуть. Да и наместники тоже норовят все под себя подгрести, а мне нужны вольные города, где должна нарасти нормальная буржуазия.

То Дима снова требует денег, пороха, денег, пушек и снова денег — война с Польшей идет туго, хитрозадые ляхи от генерального сражения уклоняются, но кровь пускают исправно. Хорошо хоть Сеид-Ахмет с ним в союзе, можно не боятся за резервы, а гнать всех, кто против генеральной линии партии (то есть нас, дуумвиров), на запад — искать в поле себе чести, а князю славы. Шемяка тоже свою оппозицию высылает, но только в обратном направлении, ко мне, а я их сопроваживаю дальше — нам встречь солнцу идти надо, на Урал.

То Любек и Ко, отлично знающие, что они для нас единственный источник многих ништяков, прежде всего олова, ведут себя как обнаглевший монополист. А зажиревшие «золотые пояса» Новгорода встают в позу и фактически начинают играть на стороне Ганзы, компрадоры хреновы, несмотря на мои требования и Димины увещевания.

Еще весной я озверел и начал просто щемить новгородцев, отправив на север несколько ратей.

— Тебе, Александр Федорович, волости, что в совместном владении, от Пошехонья до Череповеси, от новгородцев забрать.

Бывший ярославский князь согласно покачал головой — задача не из сложных, тамошние места и так под рукой великого князя.

— Тебе, Федор Давыдович, главное дело — Торжок.

Федя Палецкий даже не почесался. Что герою Казани и Литовского похода какой-то торговый городишко?

— Тебе, Вышата — Бежецкий Верх забирать. Ну а тебе, Илюха, знакомым путем на полночь, Шенкурский посад да Колмогоры. Новгородцев, кого застанете, к присяге и крестному целованию приводить.

— А коли не согласны? — подал голос Ахмылов.

— Несогласных брать за приставы, буйных — в железа.

— А ратиться начнут? — Федька, как обычно, смотрел далеко и глубоко.

— Рати избегать, но коли иного выхода нет — бейте. Главное, чтобы у новгородцев никакой там торговли не было и духу!

И свои силы придвину еще, и псковичей на Порхов нацелю. Ну а коли совсем «золотые пояса» упрутся — придется Новгород воевать. Правда, есть еще надежда на шемякину партию, но готовиться надо к худшему.

— Па-а-аберегись!

— Государь, на тебя бочку катят!

Скала прянул от крика в сторону и двое взмокших мужиков прогнали по громыхающему настилу здоровенную бочку, изо всех сил не давая сбиться ей с пути.

Всюду знаки.

Мы свою бочку тоже катим и не дай бог, кто подвернется некстати.

— Бойся!

На этот раз тащили тесаные лесины. Стройка, куда деваться.

Звучно влипают в древесную мякоть топоры, летит земля с лопат, довольно ухают собранные на городовое дело мужики — Кремль строят!

Сразу за копошащимися в будущем рве землекопами шумит и кипит зажатый стройкой и посадом Торг.

— Княже, — скинул шапку попавшийся навстречу Гришка Кривой Кошель.

— Как дела, Григорий?

Его аж скривило, как от лимона:

— Не дай Бог! Суета, толкотня, кажен ден покражи, свары меж торговыми, драки! Того и гляди, большое непотребие выйдет!

— Потерпи, скоро стену выведут, закончатся твои мучения.

— Дай-то Бог, дай-то Бог, — все также пессимистично ответил Кошель. — Вот если бы Торг малость раздвинуть…

Я посмотрел вокруг. А ведь здравая идея, все равно от стен посад двигать надо, предполье очищать.

— Скажу на Думе, пусть обмыслят.

Кошель не успел даже толком поклониться — в устье Дмитриевской улицы вскипела колгота и Григорий, скликая послужильцев, ринулся сквозь толпу наводить порядок.

В Кремль меня занесло буквально на минуту, так-то я предпочитал сидеть на загородном дворе, поближе к Яузскому городку, но сегодня надо было распорядиться насчет книг. Стройка дело такое, народу много, стружек еще больше, как ни берегись от огня, есть здоровенный шанс, что все полыхнет. Вот я и эвакуировал книги — часть уже перевезли в терема на Кулишках, а самые древние отправили в Калязин. Там уже поставили (и довольно быстро) каменную книжную палату, в которой отбывал срок Исидор и куда понемногу свозили старые тома. Знания да сведения в них, так скажем, не сильно актуальные, а порой и вовсе мифологические, но вот ценность для будущих веков немалая и я поставил себе задачу среди прочего сохранить их, не дать сгинуть в огне войн и пожаров. Ради чего палату в Калязине выстроили в три этажа — третий заполнили просушенным мелким песком. А полы устроили разъемными, чтобы при пожаре можно было выбить клинья и обрушить всю массу песка вниз, на книжные сундуки. Ну да, не шибко для пергаментов полезно, но все же не прямой контакт с огнем — лучше книги откопать да отчистить, чем плакать над горелыми обрывками.

Исидору я прямо сказал — можешь книги перебирать, переписывать, вот тебе целый штат помощников, но за каждую утраченную спрошу, как с понимающего. А коли в пожаре погибнут, так вообще шкуру спущу, чтоб было на чем новые писать.

Исидор проникся. Вообще, все дворские, ближники и прочий окружающий меня люд твердо знали, что ежели у обычного народа лихоманки тоже обычные — ну там, Огнея, Трясея, да Корчея, то у великого князя еще и Либерея, которая пострашнее прочих. И что за небрежное обращение с книгами можно выхватить куда больше, чем за невычищенного коня или помятый опашень.

Так что пусть экс-митрополит сидит на волжском бережку и хранит раритеты. А нам сейчас другие книги нужны. Педагогика, химия, военное дело, строительство, мало ли. И самая главная — «Где взять денег?», бестселлер всех времен и народов.

Причем часть этого вполне может написать Дима, но я и азбуку из него буквально клещами вытягивал. Понятно, что у него война на руках, но мы же кладезь знаний и, что даже важнее, носители радикально иных подходов. Научный метод, вот это вот все, а не «Бог дал, бог взял». Хотя знания наши и подходы ну очень сильно впереди планеты всей.

И получается парадокс — знаю я, скажем, про легированные стали. И что легировать их можно хромом, никелем, кобальтом и бог еще знает чем. И как мне это знание донести до исполнителей? «Хром» да «никель» тут не более, чем набор звуков, непонятные слова, а как их сделать понятными, если я в геологии ни ухом, ни рылом?

Это примерно как автослесарь телегу в глухом селе ремонтирует. Сделать-то он ее сделает, но все его знания и умения в части настройки двигателя, смазок, замены амортизаторов останутся втуне. Можно возчику все это рассказать, он, наверное, даже головой покивает — вот ведь какой умный дяденька за телегу взялся — но тут же забудет, потому как нафиг ему это нужно.

И подходы наши избыточны. Можно натаскать десяток-другой учеников, но куда им научный метод применять? Некуда пока, даже о флогистоне или заразных миазмах подискутировать не с кем и весь наш метод — от силы на одно поколение. Слишком вязкая среда, слишком велико затухание. Поэтому действуем понемногу и аккуратно, не слишком опережая время.

Но писать все равно надо. Не нашему, так будущим поколениям пригодится, но только когда? Надо войну побыстрей заканчивать, слишком много сил и времени она съедает. Я вообще начинаю думать, что не по себе мы кусок откусили, отчего испытываем трудности с перевариванием. Казна вон, дно показала, хорошо хоть Крестовоздвиженское братство тянет, амортизирует финансовую нагрузку.

— Бойся!

Скала нервно переступил в сторону, рядом в сваю глухо и смачно ударила тяжеленная баба. Потные мужики с яростными рожами раз за разом вздымали и бросали ее вниз, вколачивая основу и трамбуя землю.

Это я в мыслях до Спас-Андроника доехал, здесь тоже стройка. И как бы не поглавнее. Псковские мастера, обойдя еще белокаменные стены Кремля, сильно поскучнели, долго шушукались в отведенных им палатах и, наконец, напросились под мои светлые очи.

— Не сдюжим, государь, — повинились они.

Та-ак, ну я понимаю, задача не из простых, три километра стен и два десятка башен, но чтобы вот так, сразу в отказ?

— Что Кром псковски, что Довмонтов город на камне стоят и строены из камня, а тут земля да плинфа, — разобъяснил их старший, Яшка Посник.

— А мне рекли, что вы городовому делу премудры и удобны.

— Нету такова опыту у нас, занеже за великое дело боязно браться.

— И где мне теперь мастеров искать, во фряжской земле, что ли?

Подавленные не только огромностью задачи, но и тем, что принимал их я в думной палате, при боярах и рындах, мастера угрюмо переглядывались и мяли в руках шапки, пока самый бойкий не вылез с идеей:

— Нам бы малу стенку где построить, для пробы… А то мож какие приемы наши и вовсе тут негодны, а большое дело неумением загубить — ввек позору не оберемся.

— Монастырь пусть оградят, — влез присутствовавший при разговоре Феофан.

Вот жучара, эка ловно одеяло на себя тянет! Но резон в его словах есть — там стена раз в пять короче, и всего четыре башни…

— На том и порешим, завтра ополдень быть всем у Спас-Андроника.

Вот и разделили задачу на две поменьше — в Кремле пока ров и фундаменты, уж вряд ли их надо делать иначе, чем под белый камень, а по-над Яузой встает передовой форт.

От него, с монастырского холма, увенчанного Спасским собором, весь городок и центр научно-технической мысли виден целиком. Сколково, блин, образца XV века.

Шутки шутками, а неслабый прорыв мне уже выдали, когда Вацлав Рогач привез образцы стекла Николо-Угрешского монастыря. Покрутив в руках зеленоватые шарики, Кассиодор задумался и через некоторое время сообщил, что их, наверное, можно шлифовать, как горный хрусталь.

Дальше дело техники и нескольких моих подсказок — литейщики выдали бронзовые чашки и грибки, Винтик со Шпунтиком под них придумали простенький шлифовальный станочек (помнили, как я их вздрючил, когда тупили над колесной прялкой)и вуаля, у нас есть линзы. Кассиодор полагал, что этим и закончится — ну там, книжки через увеличительное стекло читать, у кого зрение слабое или даже очки сделать, известные на арабском востоке уже тысячу лет, а в Италии лет двести.

Но я взял две линзочки, вроде как поиграться, приставил их одну к другой, стал отдалять и приближать их… Раздвижную бронзовую трубку придумал Збынек самостоятельно, а группа из трех «выпускников» Политекнио занималась сейчас исключительно доводкой линз и поиском различных абразивов. Чего только на шлифовальные порошки они не испробовали, каких камней или материалов не заказывали, но не столь давно персидские купцы предложили нам известные своей твердостью прозрачные камешки, именуемый алмастами.

Стоили они дешево, драгоценные камни еще никто не гранил, только полировали и никакого «алмазного блеска» эти невзрачные кусочки, разумеется, не давали. Но сколько было возни с превращением в алмазную пыль… Но ничего, справились, сделали литейщики да кузнецы тяжелые дробилки. Линзы уже вполне приличные выходят, шлифовщики опыту наберутся — подскажу про огранку камней. Коли выгорит, мы лет на пятьдесят ювелирный рынок забьем своей продукцией, дальше-то секрет сопрут или сами додумаются, но нам больше и не надо, к тому времени мы должны будем крепко встать на Урале.

А даже если и не выгорит, есть и план «Б» и он как бы не круче, чем первый. Всего-то за пять лет мучений создали механикусы широкий ткацкий станок. Собственно, увеличить ширину никакой проблемы и не было, но все уперлось в эргономику. Станок-то ручной, челнок с нитью влево-вправо ткач или ткачиха проводят, то есть все ограничено длиной конечностей. Поначалу Кассидор создал станок для расчета из двух человек, но я ему объяснил, что нафиг надо, ткани вдвое больше, но и работников вдвое, ничего не выигрываем.

Некоторый толк, конечно, был — и зубья берда наловчились делать из металла, и вообще конструкцию усилили, но вот челнок… Помогла случайность, показывал мне Кассиодор монету нового чекана, а я возьми да пошли ее щелчком обратно по столу. Гляжу — выпадает Мореец из разговора, о постороннем задумался, а потом он вообще замолк, встал и ушел, глядя в пространство, только «Эврика…» пробормотал.

Вольности такие без посторонних я моим инженерам позволял, но Збынек все-таки объяснил:

— Он нецо прдумал, докуд то не сдела, так и будит.

А через неделю Кассиодор примчался ко мне на двор, сжимая под мышкой кожаный сундучок. Вываленные из него палочки и веревочки он разметал по столу и принялся скакать вокруг, прилаживая одно к другому. Я только успевал придерживать некстати прибежавшего Юрку, решившего, что это новая игрушка.

Хотя это и было похоже на игрушку — на настольный хоккей. Слева молоточек, справа молоточек, к ним веревочки, дернул одну — челнок влево, дернул другую — вправо. По итогам моделька и досталась Юрке, играться, а Кассиодор на пару со Збынеком сделали-таки станок и обрели по куньей шубе, не считая ништяков помельче.

Дорогая штука вышла, ну да нам ее не в крестьянские избы ставить, там и места для такого нет, а вот на княжий Хамовный двор — самое то. Производительность у него раза в три, а то и в четыре выше, чем у обычного, будем татарскую шерсть в русское сукно перерабатывать. Кто там на шерсти да сукне поднялись? Англия с Голландией? Посмотрим теперь, успеют ли они.

Так что крепостица тут, на холме, очень к месту — людишек яузских, если что, сберечь. Зелейные избы и все прочее мы отстроим, а вот умельцы на вес золота, штучный покамест товар.

Зато князей у меня в монастыре — море разливанное.

Мало нам своих властелинов двух сел и трех деревенек, так еще и Шемяка своих шлет и шлет, уже два раза рындецкую школы расширяли. Вон, взять младший класс: пара Вяземских, сын Брюхатого Данилка Пенко, Ванька Пестрый-Палецкий, остальные сплошь Мосальские, Пацы, Олельковичи, Несвицкие… Я когда списки первый раз смотрел — глаза так на лоб вылезли, что шапку сдвинули. Фамилии-то все знакомые, польская аристократия — Ванька Острожский, Сенька Чарторыйский, Петька Ходкевич, Огинские, Заславские, дети полоцкого боярина Сапеги…

Так что зря я насчет войны ною, выучим ребятишек, нахватаются они московского духа, и все роды эти за Россию встанут, а не за Литву с Польшей. Ну и еще одна циничная тактическая выгода — пока наследники здесь, отцы не вильнут и не перекинутся.

— На молитву! — зычно скомандовал Стрига.

Старший класс рындецкой школы встал, громыхнув лавками и забубнил следом за Феофаном:

— Премудрости Наставниче и смыслу Давче, немудрым Наказателю и нищим Защитителю, утверди и вразуми сердце мое, Владыко. Ты даждь ми слово, Иже Отчее единородное Слово; се бо устнама моима не возбраню, еже звати Тебе…

У нас нынче своего рода преддипломная практика, старшие рынды едут со мной во Владимир, а по возвращении будут разверстаны по разрядам и наместничествам. Пока их Феофан наставлял на дорожку, я потихоньку пытался отчистить заляпаный известковым раствором кафтан — все-таки не уберегся. Хотя в дороге все равно грязью забрызгает, осень да слякоть.

От Спас-Андроника на Щелкову, где нас ждали учаны и насады, пошли не обычным путем, по Устретенской улице, через Олексеево село да Яузское Мытище, а правее, по Стромынской и Хомутовской дорогам.

Шли весело, на грунях, легкой рысью. За Черкизовым, владением покойного Старко, открылись нам селитряные бурты и влекомые туда не телегах вереницы дурнопахнущих бочек. Золотари охочие, кто справлял службу за жалование, покрикивали на золотарей по прибору, попавших в штрафники за различные провинности. Иной на неделю, а иной и по полгода катался с конных дворов, с выгребных ям за боярскими подворьями, за Корандовой корчмой и прочими источниками ценного вторичного продукта. Золотарную повинность несли все государевы города, а тем, кто закладывал бурты помимо общего урока, еще и бонусы доставались. Худо-бедно проблему с порохом решили, а там, глядишь, найдем еще где взять.

Оглянулся на колонну — рынды носы сморщили, кое-кто новомодными шейными платками морду завязал, чтобы не так несло. Басенок так вообще подъехал:

— Княже, может, нам вправо взять, полем пойти? Мочи же нет…

— Полем? Там же смерды работают, урожай им потоптать хочешь?

Федька только плечами пожал, а я малость озверел:

— Любишь кататься, люби и саночки возить!

— Какие саночки? Тут бочки только…

— А вот скажи мне, вот вы все на Шемяку смотрите… Спору нет, воевода знатный, ратные его любят, пушки да гуфницы у него.

Басенок аж зажмурился, представив, сколько у Димы артиллерии.

— Любишь из пушек палить?

— А как же, — расцвел Федька.

Послал же бог артиллериста, хлебом не корми, дай куда ядро запулить. Хотя жаловаться грех, хороший специалист будет.

— Так порох для пушек откуда берется?

— В зелейных избах на Яузе толкут, как раз мимо презжали, как с Андроника выехали.

— Из чего? — окинул я взглядом рынд, подобравшихся поближе к нашему разговору.

— Из угля древесного, серы и ямчуги.

— А ямчугу откуда берут? Вот из этих вонючих бочек! Поэтому неча носы воротить, жизнь господним соизволением так устроена, что коли бог чего дает, то обязательно и стребует. Где деньгами, где постом да молитвой, а где и смирением. Вот как сейчас — смрад претерпеть и крестьянам не мешать. А те, кто только брать хотят, гордыню свою тешат и потому низвергнуты будут.

Долго ли, коротко ли, довела нас к вечеру дорожка до Щелковы, до самого того места, где Юрий Дмитрич раскатал московское ополчение в блин. Сколько же лет прошло? Десять? Как время летит… Дале пошли Клязьмой, до льда еще время есть. Речка хоть и полноводная по осени, но тихая, даже вниз грести надо, вот мы и менялись на веслах, да в промежутках вспоминали учение.

Басенок, помимо пушек, гораздо способен к воинскому делу вообще, причем в части логистики — где склады удобнее устроить, откуда и как припас подвозить, как верно войска разверстать. Вот чую, первейший воевода вырастет, если князья не затопчут. Как Федька Палецкий приходил в школу про свой опыт рассказывать — не было у него лучше слушателей, чем Басенок да Палецкий-младший, тот всем уши прожужал: «Батя мой!», гордился. Да и остальные тоже больше военными науками интересовались, куда деваться, феодалы, воинское сословие. Хотя вон Стрига с удовольствием в Судебнике копался, с номикосами законы обсуждал, выспрашивал у дьяков, как Дума заседает, каков порядок. Глядишь, в канцлеры угораздит.

Семка Сабуров по прозвищу Пешок — лучший в школе травник, медицинские трактаты штудировал. Семка Ряполовский, Васька Китай-Новосильцев, Ванька Ощера… Толковые ребята, лишь бы не местничали, а дело делали.

На второй день, когда прошли устье Большой Дубны, Стрига удивил меня вопросом:

— Княже, вот ты говорил, что каждый смерд должен иметь курицу на столе в воскресенье и что это главная задача твоя. А не в том ли главная задача князя, чтобы врагов сокрушать и порядок блюсти?

Молодец, хороший вопрос.

— Чтобы врагов сокрушать, что нужно?

— Войско… — подсели свободные от гребли рынды.

— Правильно. А для войска — корма, одежды, справа, оружие, да те же пушки с порохом и много чего еще.

— На то казна есть.

— А казна с чего полнится? Казну людишки наполняют, и тем больше, чем они богаче. Оттого я и торговцев привечаю, и промыслы ставлю, и подати не задираю — все сторицей окупится.

— Так если подати малые, разбалуются.

— Если подати малые, то все сыты и здоровы будут. И взрослые, и детей больше вырастет, и больше запашут, и больше соберут.

Эх, жаль нет тут Образца, он бы рассказал про разный выход в двух соседних вотчинах…

— А как же самому снарядиться, да послужильцев вооружить, коли подати малы?

— Совсем малыми их тоже делать не след, но и жадничать негоже. Опять же, есть вещи напоказ, а есть на будущее.

— А-а-а, — радостно выдохнул Басенок, — потому ты, княже, богатых одежд не носишь?

— Верно. Я лучше лишний рубль в дело вложу. Спроси при случае у Ховрина, он скажет, что чем больше вложишь, тем больше получишь.

— Скудна у нас земля…

— А разум тебе бог зачем дал? Промыслы ставить, залежи искать, зарабатывать! С одного заводца порой больше воьмешь, чем с великой вотчины.

— Сложно это, я уж лучше как от отцов-дедов завещано, чай, не оставит Господь своими милостями…

— На бога надейся, да сам не плошай. Отцы и деды это хорошо, но и своим умом жить надо. Вот коли божьим попущением неурожай, что делать будешь?

Собственно, все это путешествие ради моих наставлений и задумано было. Пять дней водой до Владимира, пять дней верхами до Москвы вместе, бок о бок, из одного котла кашу хлебали — такое надолго запомнится. Вот я и вдалбливал который раз про пермскую медь, про устюжское железо, про Казанский двор, что встал в Замоскворечье, за Кадашами по Большой Ордынской дороге, про свозимую туда и в Нижний Новгород шерсть, про сукновальни и прочая, прочая, прочая… Даже если из десяти двое проникнутся — уже хорошо. Сегодня мы шерсть скупаем, завтра сукном торгуем. Логистика у нас, правда, трудновата, рано или поздно придется Ганзу с Балтики вышибать. Ну да ничего — вот эти ребята силы наберут и прорубят окошко в Европу, пусть там малость сквознячком протянет.

К выпускному вечеру, то бишь торжественному молебну в Спас-Андрониковском монастыре, вокруг которого уже заметно подросли стены, мы получили просто роскошный подарок. Да такой, что заслышав о нем, прибыл не только архимандрит Феофан, но и митрополит Николай. Пришлось идти к руке — так-то мы друг друга как облупленных знаем и когда другие не видят общаемся без лишних церемоний, но тут вынь да положь, официальное массовое мероприятие.

Приложился, отметив, что кожа у старого товарища и учителя суховата стала и пахнет земляничным мылом. Следом за мной по ранжиру руку целовал Феофан, за ним прочие клирики, а уж мирян владыко благословил скопом — перекрестил, лишь бы побыстрее до подарка добраться.

До первых печатных Часословов, привезенных Голтяем.

Он когда их вынул из короба, чуть было не сорвал всю процедуру — допущенные кинулись листать и сличать первую полусотню печатных книг и впали в детский восторг от полного совпадения. Что архиереи, что рынды шелестели страницами, возносил хвалы господу…

Митрополит в зеленом торжественном облачении, с золоченой панагией на груди даже отставил резной из моржовой кости посох и тоже перебирал один Часослов за другим.

— Порадовал, сыне, — наконец обратил он свой взгляд на сияющего первопечатника. — Что дальше тиснешь?

— Благослови на Требник, авва, — склонился Голтяй.

Планы, на самом деле, наполеоновские — нужно снабдить все приходы богослужебными книгами, это не на один год работы, так что если я хочу и светские книги получить, надо будет голтяеву монополию разрушать и ставить еще типографии.

Угомонились, построились в соборе и началось.

— Яко премудрый царь Соломон…

Как не старался я убедить Феофана, что надо бы покороче, наш космиторас (то есть ректор) задвинул проповедь на полчаса.

Ну да ничего, потерпим. Все равно еще ребят разверстывать на службу — кого в новые разряды, кого наместникам в помощь, пусть пока опыта наберутся.

А уж потом и страну им передадим.

Никак не удавалось заснуть, все ворочался, потел, пытался найти удобное положение, но хрен, в этих перинах только задохнуться можно. Волосяные матрацы да легкие одеяла «как у великого князя» пока только на Москве водятся, да по вотчинам ближников, в прочих местах вот этот пуховой кошмар.

И побольше, побольше.

Особенно у великих князей, а гостил я нынче у Иван Федорыча Рязанского, и меня устроили со всей возможной честью, то есть навалили перин, как той принцессе.

Собственно, первыми сюда приехали Голтяй с Палецким, да не одни, а с войском, а я догонял с пушками. История эта началась еще осенью и мы, наконец, подошли к ее развязке.

Зима от сотворения мира 6952-я выдалась суровей обычного (хотя казалось бы, куда уж дальше), суровей, что еще больше ослабило натиск кочевников на наши украины. Последние пять годков, когда на восточном фланге встали Казань и Касимов, давление вообще заметно снизилось — Кичи-Мухаммед с низовьев Волги не рисковал делать большие набеги, ибо на отходе могло неслабо прилететь в бочину, а Сеид-Ахмед подписался на войну с поляками, у коих полона и хабара водилось заметно больше, чем у нас.

Оставались только мелкие налетчики, беш-баши, то есть «пять голов» — по средней численности такой забубенной банды. Наскочить, похватать полдюжины детишек и раствориться в степных просторах. С ними в основном ратились рязанцы да наши береговые разряды, постепенно вырабатывая тактику оповещения и преследования.

Осенью степь пожгло пожарами, а потом из-за погодных вывертов поверх выгоревшей травы навалило снега, и даже неприхотливые татарские лошадки корм себе добывали с большим трудом. Их хозяева, здраво рассудив, что на юге снега поменьше, туда и откочевали.

Только мы вздохнули, понадеявшись на спокойную зиму, как в Рязанскую землю принесло немалый чамбул.

— Бердей царевич на Рязань со множеством татар ратью прииде, и власти и села рязанские повоевал и много зла Рязани учинил и отыде с полоном многим, — доложил на думе Владимир Серпуховской.

— Кто такой Бердей? — повернулся я к Патрикееву.

Тот только развел руками — ни в Казани, ни в Крыму, ни у обоих претендентов на ханство в Большой Орде такого не водилось.

— Татар, что городе зимуют, расспросить. К Касыму, в Городец-Мещерский, тоже послать.

Этим моя реакция тогда и ограничилась, рязанский князь блюдет самостоятельность, коли попросит помощи — пошлем, а самим лезть незачем. Да и отыде Бердей, ищи теперь ветра в поле.

Но я сильно ошибался. Пока там купцы да толмачи расспросили и выяснили, что Бердей пришел аж из орды Абулхайра, кочевавшей далеко за Волгой, как бы не в Сибири, поспела и вторая весточка из Рязани:

— Встал на поле и послал в Рязань, продать им полон.

Вот сколько здесь ни живу, временами фигею от простоты нравов: это Бердей, значит, рязанцев побил, полон взял, а потом рязанцам же его и продать решил! Хотя если он сюда приперся из заволжских степей, то логично: проще уходить обратно не с полоном, а с деньгами, они хоть есть не требуют.

— А что князь Иван? — но мне больше любопытна ответная реакция рязанцев.

— Выкупил.

И это тоже логично: серебро нажить можно, а людей быстро взять неоткуда. Да и привычка жить бок о бок с кочевниками воспитывает своего рода пофигизм — если побороть проблему сил не хватает, то приходится свыкаться с к ее существованием. Так ведь у всех пограничных княжеств и происходит: что в Рязани, что у Корибутовича, что в верховских землях. Ну пришли, ну пограбили, стихия. Как ураган или сильные морозы.

Зря про морозы вспомнил, из-за них в теремах натоплено без меры, все шелковое мое исподнее пропотело насквозь. Перины я давно откинул, но даже одной оставшейся достаточно, чтобы упариться. Так бы шепнул Волку притащить кошму или войлок легкий, но хозяину бесчестье выйдет, а Иван Федорович меня принимал со всем положенным радушием и даже сверх того, практически как сюзерена, «в отца место», хотя он старше меня чуть не вдвое.

Причем нельзя сказать, что такое отношение одобряли все хозяева. Некоторые поглядывали косо, некоторые старательно прятались в задних рядах встречающих, но князю своему не перечили.

Иван Федорыч московскую кодлу накормил, напоил, помянул про наши прошлые встречи, начиная с приснопамятного Луцкого съезда, когда Васенькин дедушка Витовт пол-Европы коронованных особ собрал. Правильно напомнил, психологически верно — совместные дела сближают. А так… тех, кто в Луцке фигурял, уже почти никого на этом свете нет: Ягайлу Шемяка унасекомил, а Эрик Датский, сам Витовт, Сигизмунд-император, тогдашние магистры ливонский да тевтонский померли. Меньше всех старуха с косой затронула русских: все три великих князя, кто участвовал, живы и здоровы. А вот Эрика жаль, Данию да Швецию Ганза щемит, отличный союзник мог получиться. Нынешний король тоже Ганзу недолюбливает, да у меня руки коротки дотянуться — морем не выйдет, море под той самой Ганзой, они любую посольскую миссию завернут, если не утопят. Разве что сушей, через корелу, емь и сумь? Вышата Ахмылов тамошние места знает, через финнов пройдет, да только он вояка, а не дипломат.

Взбил подушку, перевернул ее относительно прохладной стороной, еще раз попытался заснуть — хрен. Все лезли в голову обстоятельства моего появления на берегах Оки…

— Бердей паки в Рязань с миром прийде, хочет зимовать в Рязани…

— Однако! — третье сообщение оказалось совсем неожиданным.

Это уже вообще за гранью — пришел, ограбил, награбленное продал ограбленным, да еще к ним пожить попросился! Тетенька, дай воды напиться, а то жрать так хочется, что переночевать негде!

— Поле ему супротивно, — пустился в объяснения Патрикеев, — а степь пожаром выгорела, а зима лютая и снегу много и ветры сильные. От нужды зимовать просится, у коней татарских падеж, а сено вельми дорого.

Думские бояре радостно зашевелились — противник слаб, бери голыми руками. И как я не напоминал им про едва не ставший катастрофой Белев, как не давил что Рязань сама разберется, учуяли возможную славу и добычу и порешили Бердея воевать.

С тем и послали к Ивану Федоровичу и всем в округе — касимовским, мордовским князцам, подняли коломенский городовой полк, часть казаков и сторожей, даже выученных на шемякин манер московских пикинеров.

Ничего так войско наскребли, только пушек две штуки всего — остальные либо на стенах и снимать их целое дело, либо Диме отосланы на запад. Збынек с Кассиодором вызвались за неделю отлить еще несколько, если им дадут олова.

Можно подумать, что я фокусник и олово из цилиндра вместо зайцев достаю. Хоть и надо его на легкую пушку всего полпуда или около того, по весу в два раза меньше, чем на колокол… Почесал я тогда в затылке да велел свезти на Яузский городок всю оловянную утварь, что в моих усадьбах-теремах водилась — тарелки, кувшины, столовые приборы, чаши — на переплавку.

Маша на меня зверем смотрела, даже не из-за того, что вещи изымал, а из-за колоссального кавардака. Найти, учесть, отмыть, сдать — при том, что никто других хозяйственных задач не отменял.

В разгар оловянной нервотрепки ко мне в крестовую палату, где я читал очередные письма, прокрался Юрка, волоча тяжеленький кожаный сундучок.

— Вот, — наследник с облегчением бумкнул ношу на лавку.

— Что вот?

— Принес.

— Вижу, — протянул я и, поняв, что просто от сына не избавится, полез под крышку.

Принес он своих солдатиков, я даже сперва не понял, зачем. А потом как понял…

До слез Юрка растрогал, ради дела любимую игрушку пожертвовал, настоящий государь растет.

Мысли о сыне прогнали сон, я вновь попробовал пересчитать всех казанских овец, но безуспешно. Повернулся с боку на бок, запутался в перинах и подушках, завозился и, наконец, попросту скинул их на пол и лежал, истекая потом. Да, хорошо меня Иван Федорович принял, от души. Хотя и деваться ему особо некуда…

Вчера целый день собачились — хозяева призывали к осторожности, а мои бояре и особенно Касым требовали немедля атаковать загнанных в угол налетчиков.

— Когда зверь слаб, тогда и убить его, — почти теми же словами, что и шесть лет назад Патрикеев, говорил Голтяй. — Аще осильнеет, то многих поразит и сокрушит.

— Бердей к нам миром пришел, — возражали рязанские.

— А уходить как будет? Коней у вас попросят? — ехидно спросил Федька Пестрый.

— Кони у татар от бескормицы и холода померзли да перемерли, то так, — согласился Иван Федорович, возглавлявший по праву хозяина заседание.

— Значит, — наседал Федька, — биться им в пешем строю, коему татары непривычны. А коли мороз ударит, то и луки неспособны будут. А у нас и пешцы, и мордва на лыжах, и пушки.

Не договорились, к особенному огорчению Касыма. Наверное, он потенциальных пленных уже мысленно по своим мурзам разверстал — еще бы, одного языка и веры, это ж практически идеальная добыча! Но мне пока стремно мини-ханство накачивать. А ну как осильнеет Касым и не захочет боле в подручных ходить?

Черт, надо бы выспаться, завтра опять говорильня… Вот что Бердею в своих степях не сиделось? Шло бы все чинно да ладно, заведенным порядком. А сейчас я тут под периной мучаюсь, когда меня в Москве целых два англичанина дожидаются!

— Немцы из английской земли, Иоанн Бекер да Фома Кирби, — представил их Леонтий Клыпа.

— Где ж ты их раздобыл? — спросил я у полоцкого купчины, продолжая милостиво улыбаться длинномордому Джону и чистому скандинаву по виду Томасу.

— Из Данцига сами в Ригу приплыли, там на Московском дворе и сведались.

— А чего к нам поехали?

— Ищут, как с Персией да Индией торг наладить.

Понятное дело. При той паталогической жадности египетских владык, через которых пока и торгуют с загадочным востоком, любой обходной маршрут выйдет дешевле. Тем более по Волге.

Поскольку за исключением пары слов ни я староанглийского, ни они старорусского не понимали, зондаж позиций проходил на немецком, при помощи Леонтия и вызванного в терем Бежиха. Джон рассыпался в похвалах торговым дворам и мудрости правителя и предлагал фантастически выгодный проект — разрешить им сквозную беспошлинную торговлю по Волге, а уж они расстараются. Потом. Наверное. Как-нибудь.

Все давно известно — дешево купить, дорого продать, чтоб побольше взять и поменьше дать. Только и мы не лыком шиты. Показал им наши запасы, впечатлил дегтем, поташем и прочим, а потом намекнул, что Ганза не дает продавать много и дешево.

Англичане, хоть и сами ганзейцы, наживку сожрали за милую душу. И когда я чуть позже заметил, что поморы наши через Мурман к норвегам ходят, запереглядывались — уж из Англии в Норвегию путь тыщу лет известен, а оттуда рукой подать!

Ограничились пока протоколом о намерениях — коли приведут в Колмогорский острог каравеллу какую, будем дальше думать. Пойдет дело, так и кораблей у них куплю, и на выучку людей пошлю. Пока же оставил их в Москве, оценить перспективы да будущие барыши посчитать, а сам вместе с обозом и тремя новоотлитыми картечными пушечками отправился в Рязань. Вернее, в Переславль-Рязанский.

— Батя, а на какую пушку мои ратники пошли? — не утерпел провожавший меня Юрка.

— Вот, смотри, — я подвел сына к саням и откинул полог, — сам прочтешь?

— Он да тведь… от… — начал сын разбирать буквы на стволе, — Люди да иже…ли… Твердь да аз… та… От-ли-та… Покой…

— Да, так мы долго читать будем. «Отлита по велению благоверного и христолюбивого князя Юрия Васильевича». Все твои ратники здесь.

Смущенный Юрка елозил пальцем по надписи, а я распрощался с Машей, совсем недавно подарившей мне дочку, потрепал по голове Ваньку и скомандовал отправление.

Воспоминания о семье хоть и привели в благодушное состояние, но сна не прибавили. Полежал, посмотрел на слабенький огонек лампадки в красном углу, помучался еще несколько минут, решил встать и пройтись хотя бы до отхожего места, проветриться. Едва спустил ноги на пол — за порогом чутко вскинулся Волк.

— Куда? — сощурился он со сна.

— До ветра.

— Я с тобой, — тихо шепнул молочный братец и принялся нашаривать оружие.

— Да спи ты!

— Не дома, чай, — Волк пружинисто поднялся, накинул на плечи кафтанец и цапнул лежавшую вдоль его постели саблю.

— Ты что, в отхожее место со мной полезешь? — зло шикнул я.

— Полезть не полезу, а в сенях посторожу, — уперто ответил Волк.

Рядом завозился спящий дворский и мы, перешагнув через него, выбрались в сени между двумя крыльями терема.

— Вон там, — потянул меня за рубаху телохранитель. — Третья дверь по левой руке.

— Спасибо.

— Иди уж, я тут, за перерубом, постою.

Двинулся налево во мраке, держась за тесанную в лас, то есть в плоскость, стену. Тут где-то была лестница, не свалиться бы впотьмах… Но ничего, дошел, открыл даже не скрипнувшую дверь, нюхнул — оно. Накинул деревянную щеколду, пошарил по стене — есть, волоковое оконце. Потянул дощечку-задвижку, вдохнул морозный воздух…

Пока делал свои дела, как раз и охолонул малость и уже веселее отправился обратно, все также держась за стенку, но буквально на втором шаге со всей дури вписался мизинцем в балясину, ограждавшую лесенку вверх.

Чуть не заорал, но стиснул зубы, зашипел и наклонился пощупать, что там с пальцем.

Это меня и спасло.

Свистнуло лезвие.

Прямо поверх головы.

Не встретив моего тела, злодей не удержался и сверзился с лестницы.

Я еще пытался понять, что это там свистнуло, как он свалился буквально мне на спину.

А Волк уже прыгнул вперед и рванул меня за шиворот, выдергивая из опасной зоны.

Чертыхаясь от боли в пальце и ни хрена еще не понимая, я улетел к дверям спальни и растянулся на полу, громыхнув коленями, локтями и, что особенно обидно, лбом.

Сзади лязгнуло железо.

Я повернулся чтобы обматерить Волка, но железо лязгнуло еще раз, выбив сноп искр.

Все еще заторможенно я выругался в голос.

Дальше упало тяжелое, из двери полезли заспанные дворские с оружием и чуть не затоптали меня, пока не догадались дать свету — принести свечей и даже лучин.

По всему терему судорогой расходилась суматоха, хлопали двери, бежали люди, зажигали огни.

Я же стоял в зауголке, задрав ногу, как цапля, и ощупывая мизинец — похоже, он был весь в крови из-за содранного ногтя, и только потом обратил внимание на то, что творилось у лестницы.

Волк держал саблю острием вперед, придавив ногой чужой клинок, а на полу…

На полу, в быстро растущей луже крови, судорожно загребал длинными, до колен ручищами горбун.

Это, блин, что, меня убить хотели? Вот не наклонись я, покатилась бы моя голова по ступенькам со словами «Нихрена себе, сходил в туалет»?

Какой уж тут сон.

Только замотал тряпицей мизинец, да холодное железо к шишке прикладывал.

Утром переконфуженные хозяева во главе с Иваном Федоровичем приперлись с извинениями и заверениями в вечной любви и дружбе. И с первыми результатами розыска.

Пока выходило, что горбун — убийца-одиночка. Человек большой физической силы и немалого боевого опыта, он занимался обучением рязанских удальцов и резвецов, причем не только владению саблей, луком да копьем, а еще идеологической накачкой.

В принципе, вполне правильной. Рязань это щит русских княжеств, ее дружинники — узорочие и воспитание рязанское — должны быть изрядно безбашенными, чтобы постоянно ратиться со Степью. А какая идеология для этого лучше подходит, чем местный шовинизм? В ход шли и легенды о Евпатии Коловрате (кстати, упомянутого только в «Сказании о разорении Рязани Батыем» — а я прочитал куда больше русских летописей и книг, чем любой из позднейших исследователй, в том числе и такие тексты, что не дожили до рождения исторической науки), и вековые обиды на соседей… Особенно Коломна, которую отжал еще первый московский князь Даниил, основатель династии, более ста лет тому назад.

Вот накручивал горбун других, накручивал, да и сам себя незаметно накрутил и пришел к выводу, что нет страшнее врага, чем Москва. Идея-фикс в чистом виде. Ну, так с первого взгляда, но чтобы покопаться подробнее, нужны Вяземский или Хлус, да кто им даст тут розыск устраивать?

Московские князья да бояре громко возмущались, я помалкивал, соображая, почему ночью не вылез внутренний Васенька — неужто покинул меня окончательно? Рязанцы, весьма смущенные и подавленные эдаким неожиданным репримандом, уже к полудню сдали под натиском гостей и постановили воевать Бердея.

Выступали еще до рассвета, от Ольгова монастыря.

Валил снег, в мареве и холодрыге шел укутанный в тулупы полк пикейщиков. Овчины в Казани куплены, если в деньгах посчитать, то за шкуры и шерсть чуть ли не ордынский выход отдаем. Но, во-первых, часть товаром, а во-вторых, получаем товар в обмен. И это не говоря о том, что Мустафу с его людьми к Москве привязываем крепче крепкого.

Вот будь в степи твердое правление, ей-богу, подумал об уплате выхода. Дешевле же выйдет, чем набеги отражать. Чай, не дураки русские цари были, платил и Иван III, и сын его, и внук, и Годунов, и Тишайший и чуть ли не Петр Алексеевич. Правда, выход дипломатично именовали «подарками», но сути не меняет — регулярный фиксированный откуп от набегов. Может, и нам придется, если Крым поднимется, насчет остальных ханов у меня большие сомнения.

А полк хорош — щиты одинаковые, с московским гербом-ездецом, пики ровные, на каждой конский хвост развевается. Какая-никакая, а от стрел защита. Наконечники устюжской работы, с крюками, можно всадников стаскивать. Коломенский городовой полк не хуже, кони справные, сабли тоже устюжские, сапоги валяные, красота.

Мордва, конечно, с бору по сосенке, кто в чем, у кого сабелька, но больше короткие копья. И лыжи, подбитые лосиной или конской шкурой, чтобы назад не скользили. Опытный воин на них и без палок маневрирует — любо-дорого.

Да, холодрыга. Представляю, каково там бердеевым. Поглядеть бы издали, да нет у меня с собой главного хай-тека — первую и пока единственную подзорную трубу отправили Шемяке. Зато есть кожаный рупор, тоже хай-тек. Рынды у меня чуть не передрались, когда я его демонстрировал по первому разу — еще бы, воеводу вдвое дальше слышно!

Сани с пушками и подъемными щитами, главная ударная сила, при них Басенок лыбу давит в тридцать два зуба.

От Ольгова монастыря, где собиралось войско, до бердеева стана верст пять, дотопали быстро и развернулись быстро. Я только удивился, что по берегам Оки мужики, которые вроде бы должны попрятаться, спокойно косят рогоз. А Голтяй объяснил — рогоз в бумагу идет, примерно на треть замещая льняные и конопляные очесы. Методом проб и ошибок вызнал это ученик Атая-кагазника и последние два года бумажные мельницы рогоз скупают. Причем зимний, он суше и лучше. Но, что особенно порадовало, дошли до этого бумажники сами, без моих подсказок.

Войско споро развернулось — в челе пикинеры, по бокам казаки да мордва на лыжах, сзади конные.

— Федор, а не проще их сразу конями стоптать?

— Снег глубокий, княже, — оторвался от рассматривания диспозиции Палецкий. — Пусть пешцы утопчут, потом и конных пустим.

Но первым в дело пошел Касым — а ну как царевич с царевича уговорит и Бердей сдастся без кровопролития?

Но нет, Касым вернулся ни с чем:

— Биться будет.

Эх, а в Москве сейчас ужин, макароны дают… То есть, митрополит Кормчую книгу редактирует, греки Судебник шлифуют, дочка маленькая, дел за гланды. Куда тут еще воевать? Вот не попади Дима в Шемяку, хрен бы я чего вытянул.

Вдоль берега Листани стоял невеликий пришлый чамбул — замерзшие, без коней, сбитые в непривычный пеший строй, даже луков почти не видать, бесполезны они на таком холоде. Побьем их, как пить дать побьем, да только им деваться некуда, будет бой велик и силен зело. И сколько наших поляжет?

— Федя, попридержи войско. Дай Басенку выступить.

Названный тут же радостно вскинулся:

— Пушкари готовы! Только у нас зелейного припасу от силы на пять залпов!

— Должно хватить. Большим дробом, в упор.

— Само собой! — радостно подхватился Басенок и помчался командовать.

Вот хлебом не корми, дай из пушки стрельнуть.

Взревели трубы, войско медленно тронулось. В оставленным меж колоннами пикинеров проходы устремились сани с пушками, вот они вырвались вперед…

Вот энтузиаст чертов! Слишком оторвался, если, паче чаяния, Бердей контратакует, погинут и пушкари, и пушки! Пушки ладно, отобьем, но за пушкарей я Басенку голову сниму!

Тем временем сани развернулись почти под носом у татар, подняли опаски ради щиты и по взмаху Басенковой сабли пальнули разом.

Жуткое зрелище, когда картечь рвет людей — кровь, ошметки, дикий вой над заснеженным полем…

Большой дроб пробил в татарском строе пять брешей. Пока там оттаскивали раненых да смыкали ряды, пушкари споро перезаряжались отмеренными зарядами.

Взмах!

Второй залп был не так успешен — кто-то пригнулся, где-то уже стояли пореже, но кровищи прибавилось, а двоим так вообще головы снесло. Заколебались татары, а Бердей, видать, просчитал, что его воинство так и выкосят, и повел немногих конных на пушки…

Твою мать, Басенок! За каким хреном ты разрядил третий залп в пеших???

Из-за спин порванных в клочья, но еще стоявших татар уже набирала ход сотня или две всадников на косматых заиндивелых лошадках, а копейщикам еще минуты три минимум тащиться по снегу!

— Илля! — взревело справа.

Касым бросил своих наперерез.

Не успеет!

Успел, как ни странно, Басенок. Четвертым залпом он снес почти всех атаковавших его конных, а там подоспела и подмога.

В основном, чтобы добить посеченных картечью коней и людей — сейчас такое не лечат.

Дальше вязали пленных, да считали потери:

— Резаться никои не стали, дались в руки без боя. Избили только царевича Бердея, и кто с ним был, князя Мишер-мурзу, да князя Азбердея, да князя Ахмета, Казиева сына. А великого князя дворских никого не побило, и московский полки також, и коломенский. Только пушкаря Азея, Неклюдова сына, ожгло.

Ну, так воевать еще можно…

Зимой 6952 года в Пскове разразился мор. Как обычно, из сообщений хрен что поймешь — «Мрут мужи и жены и малые дети, кому явится железа, то наскоро умирает, а начали помирать в канун Николы Зимнего и мерли всю зиму».

Опухает железа — какая, как, почему? Гадай вот над грамотой…

Хотя гадать нечего, в Опочку, Великие Луки, Торопец, Полоцк, Торжок, Бежецк и Устюжну помчались гонцы с требованием установить карантины и никого в города прежде, чем отсидятся месяц в специально отстроенных на отшибе избах, не пускать. Но все дорожки не перекроешь, да и понятия крепкого о заразных болезнях у людей нет — ну чего зря болящих мариновать? Пусть они в церкви помолятся, все и пройдет, божьим соизволением. Епископ Мефодий устроил крестных ход вокруг города, с допущением к нему всех посаженных в карантины. За что получил сильнейшую выволочку от митрополита и копию срочно переписанного «Домостроя», куда среди прочего добавились и описания карантинных мероприятий.

Не преминул встать в позу и Великий Новгород, куда срочно были отправлены рекомендации по случаю эпидемии — Москва нам не указ! Ну да, назло отцу порву портки, пусть задница мерзнет!

Ничего, естьу нас методы и на Костю Сапрыкина. Для большей доходчивости закрыл и Новгородский двор в Москве — поставил караулы, никого не выпускать, никого не впускать, только еду приносили и оставляли, никаких личных контактов.

Повезло, что мор случился зимой, когда и поездок между княжествами мало, и народ вообще меньше по улицам шляется. Но Псков закрылся на полгода, а с Псковом и Нарва, наше игольное ушко на Балтике, через которое в обход страшно недовольного этим Новгорода тоненьким ручейком текло серебро.

С деньгами, особенно после того, как Шемяка победоносно завершил польскую кампанию, стало заметно полегче и я уже начал подумывать, какой проект профинансировать следующим. Хотя тут и думать нечего — срочно укреплять южную границу. Если Дима войну закончил, значит, ее закончил и Сеид-Ахмет и теперь у него встанет естественный вопрос — а где, собственно, ордынский выход за последние ндцать лет? И как бы он не пришел за ответом.

На этот случай еще осенью в Крым, к Хаджи-Гирею уехало малое посольство, договариваться о союзе против Сеида, считавшего себя сюзереном и Крыма, и Хаджи-Тархана.

Только отправили — в Москве случилось землетрясение. Ага, в Москве, не видел бы сам — не поверил. В шестом часу утра, марта четвертого дня сами собой зазвонили колокола, заходил ходуном весь город. Тряхнуло и Кремль, и Посад, и Занеглименье с Замоскворечьем, народ в ужасе выбегал на улицы, полагая, что сейчас все провалится в тартарары. Землетрус так же быстро закончился, как и начался, причем практически без потерь. Самое главное, что устояли новопостроенные стены Спас-Андроника. Но вот шепотки поползли очень неприятные. Дескать, предвестие конца света, знамение грядущих бед, князь, говорят, ненастоящий… По велению Никулы во всех церквах служили благодарственные молебны и проповедовали о смирении и спокойствии. Больших городов, кроме Москвы, не затронуло, а в маленьких и не заметили ничего.

Но беда никогда не приходит одна.

Посад полыхнул до рассвета.

Бог знает, с чего загорелось — то ли на какой поварне неудачно разожгли огонь, то ли собранные на городовое дело мужики, спавшие в землянках и шалашах вповалку, не углядели за печуркой, только проснулся я от острого Машиного кулачка, воткнувшегося мне в бок:

— Пожар, Вася!

Я скатился с постели, очумело оглядываясь и пытаясь сообразить, где горит — не дай бог, Зелейный двор на Яузе! Там прокопан ров в излучине реки, отделяющий городок от остального мира и оставлена широкая пустая полоса, как раз на такой случай. Ну да, в выходящих в сторону реки окнах загородного терема если и было зарево, то лишь предрассветное. Я развернулся к постели и буркнул:

— Какой пожар, спи!

— Посад! — дернула меня в другую сторону Маша. — Посад горит!

Ринулся к окну напротив, зацепил битым мизинцем за лавку, взвыл матерно и замер: над городнями и пряслами стен уже выплескивали злобные языки пламени.

До ушей докатился набат Спаса на Глинищах, вступили колокола Всехсвятской церкви на Кулишках и соседней с ней Параскевы Пятницы и тут же трезвон рассыпался по всему городу.

— Пожа-а-а-ар! — донесся истеричный бабский вопль из сеней.

Рыкнул Волк, вопившая баба заткнулась.

По переходам и лестницам уже бухали ноги челяди и дворских, в дверь негромко, но настойчиво стукнули.

— Княже, пожар на Посаде!

— Вижу! — распахнул я дверь. — Гонца на Яузу, живо! Коли там загорится — перевешаю!

Домочадцы стряхивали остатки сна, суматоха, паника и бестолочь первых минут сменялись заученными на случай пожара действиями. А меня, как назло, из-за нервяка заколодило и я никак не мог попасть в рукав кожаной куртки, поданной сенным боярином. Хорошо хоть успел замотать кровящий мизинец тряпицей, да в портки правильно влез, а то скакал бы с двумя ногами в одной штанине на потеху ближникам.

— На Яузе в набат ударили, огня нет! — доложил сенной боярин.

— Огонь в Посаде, ветер на Кремник дует! — примчался другой. — Овамо через Васильев луг не пройдет, семо через Подкопаево село может.

— Вижу. Кто с топорами-баграми, оставь в теремах половину, опаски ради, — распорядился я. — Еще четверть в Подкопаево на подмогу, остальные со мной в Кремль, тушить.

Там книги. И хотя я за городовую службу уверен, да и великие бояры, у кого в Кремле дворы, тоже своих людей борьбе с огнем по новому порядку выучили, но все равно сердце не на месте. Не успокоюсь, пока сам не увижу.

— Коня мне! Что вы там возитесь! И крючья, крючья берите!

Конюхи бегом подвели оседланного Скалу, рядом запрыгивали в седла кое-как одетые дворские, с крылечек дробно сыпались отставшие.

Пока мчались, соображал, правильно ли все устроил на Яузе. Там и обваловка, и крыши только черепичные, по первому же сигналу прекращают все пороховые работы и закрывают погреба. Да еще всех, кто там работает, натаскивали по огненной тревоге собираться в пожарные расчеты. «Подносит огнетушители», «Работает со стволом от внутреннего пожарного крана» — сколько раз мне эти плакаты в конторах глаза мозолили, а вот, пригодилось.

Так что за Яузу я более-менее спокоен, и построено все с учетом возможного пожара, и люди обучены.

Москва же иное дело… хоть и предписано настрого солому на крыши только после вымачивания в глиняном растворе класть, но за всеми не уследишь. Да и ветер искру под соломенную стреху загонит или головешку на дранку бросит и привет, пошло-поехало. И даже если все сделано верно, на Посаде и особенно на Торгу тесно и потому горело, горит и гореть будет. Стихия, город почти весь деревянный, остается только надеяться и молиться.

Варьские ворота проскочили с ходу под неумолчный звон колоколов по всей Москве, но почти сразу встали — навстречу, убегая от наступавшей стены огня, валили бабы с детишками, а осатаневшие мужики, кто в чем, пытались противостоять пожару.

— С ведрами на крыши, головни гасить! — распоряжался городовой боярин.

В слепящем дыму бросались люди в огонь, спасать добро, выпрыгивали обратно, катались по земле, чтобы сбить затлевшее на одежде пламя, обливались ведром-другим воды и снова бросались в полымя, отчаянно ругаясь и прикрывая глаза рукавами.

Зарево затмевало встававший рассвет, по улицам и закоулочкам надрывно вопили бабы, орали мужики, страшно ревела запертая в хлевах скотина, сгорая заживо… Кони тревожно ржали, пришлось спешиться и отослать их назад.

Пламя, подгоняемое ветром, обнимало город с трех сторон, растекаясь от Торга до внешних стен, проглатывая посадские дворы один за другим. Будто лавой изнутри распирало кровли, вышибало стропила и перла неостановимая стена жара, подгоняя перед собой дымный вал.

Из него вываливались обожженные, полузадохнувшиеся люди, таща за собой тех, кто уже не мог идти сам, волокли мешки и сундуки. И почти сразу же, как только достигали относительно безопасного места, с руганью бросались назад растаскивать горящие терема баграми. Дым забивал легкие, я придержал мужика, тащившего ведро с водой, макнул шейный платок и замотал лицо. Огонь гудел как в домнице, утробным басом, взлетая над крышами и теряясь в удушливом дыму.

Вот нихрена не пожар в Радонеже, там мы были вокруг, а пожар посередине. А тут — наоборот, страшный зверь, огненный дракон завивался кольцами и жрал дом за домом, улицу за улицей. Гигантскими свечами горели колокольни, падающие с них колокола бились о землю с жалобным звоном, вышибая из бревен и угольев снопы искр.

Мне под ноги, сверкая обезумевшими глазами, метнулся закопченный мужик с криком:

— Боярин, дай крючьев!

Его встряхнул Волк — с князем говоришь! Мужик встряхнулся, с силой провел ладонью по лицу, размазывая сажу, и бухнулся на колени. Я пригляделся и с трудом признал его:

— Козеля?

— Ага… — выкашлял он.

— Так твое же на Торгу?

— Все выгорело, — сплюнул черную слюну корчмарь. — Коранда, небось, порадуется.

— Твои живы?

— Сын должон за реку вывести.

— А здесь тогда что?

— Тушу, со всеми… — он поглядел на стену огня за спиной и зло выругался. — Беда общая, так и бороть сообща.

Я поднял его на ноги, глядя в настырные глаза и который раз поразился упорству нынешних людей — все потерял, неизвестно, живы ли родные, ан нет, не бежит, не голосит, не прячется, а от власти требует не защитить и сопельки утереть, а дать возможность встать вместе со всеми. Ну так другие люди и не подняли бы страну после всех нашествий, пожаров, моровых поветрий и что еще там падало на нашу долю…

Все, как один, раз за разом. Сообща. Только так.

Меж тем в суматохе проступал порядок. Уже бежали не абы как, а по указаниям выставленных городовыми боярами ярыжек. Уже бившиеся с огнем молодцы с крючьями, баграми и мокрыми метлами сплачивались в ватаги и шли, сбивая огонь и растаскивая дома и клети, ослепительно сиявшие оранжевым сквозь щели между бревнами. Даже неслышные в реве пламени и общем гвалте приказы выполнялись все четче и четче.

От Дмитриевской вскачь, вырвавшись из бог весть чьей конюшни, неслись лошади — семь или восемь, сшибив двух зазевавшихся огнеборцев, но остальные успели раздаться. Один, половчее, так и ухватил коня за гриву, ему тут же в руку всунули веревку, которой он ловко взнуздал коня, запрыгнул охлюпкой ему на спину, ударил пятками и поскакал из города на Васильев луг. Следом переловили и погнали остальных коней, не давая им совсем обезуметь в пожаре.

Сквозь огонь и гарь я пытался пробиться в Кремль, но достиг лишь края Торга, над которым стоял столб пламени. Глаза слезились, лицо морщило жаром, а я все тащил и тащил свиту за собой туда, к главным моим ценностям, пока меня не остановил Волк:

— Кремник безопасен, княже.

Я уставился на него непонимающим взглядом, но Волк показал мне на темную полосу перед наполовину разобранной, наполовину перестроенной стеной.

— Новый ров, огнь не перекинется.

— Тогда тушить всем!

Дворские молча включились в общее дело, растаскивать горящее, выдергивая из дыма ополоумевших людей, обливаясь водой и обливая товарищей, таская ведра…

— Цепью! — громыхнул справа знакомый молодой голос.

Твою мать, старшая рындецкая школа!

— Петька, мать твою! — заорал я что было сил. — Ты что тут делаешь??? Ты где быть должен???

— В сколиях все спокойно! — лихо доложил Ходкевич, даже сейчас выглядевший козырем. — Отче Феофан распорядился на помощь идти! Яузский городок рвом окопан, а Кассиодор свой насос крутит, шибко качает!

Ага. Первый пожарный насос на Руси — Кассиодор его сделал из двух бочек и коромысла между ними, опаски ради пожара на Зелейном дворе. Хлестало у этой хреновенькой приблуды, конечно, сквозь все щели, но даже ей воды подавали больше, чем два десятка мужиков ведрами.

— Там кто остался?

— Средние да младшие.

— Тьфу ты, от младших какой толк?

— Да хоть бы воды натаскать, — пожал плечами староста класса.

Ну да. Все так все, от мала до велика.

— Ладно, вон городовой боярин, ставь своих куда он укажет!

Еще несколько часов я с Волком и тремя дворскими мотался вокруг горящего Посада. Орал, кидался в огонь, от чего меня удерживали в несколько рук, потом опомнился — в конце концов, все идет по заведенному порядку, справятся.

Оглядел себя — черный, грязный, кожа на куртке в подпалинах. Подумал, как там Скала и заулыбался от мысли, что на нем-то сажа незаметна будет.

На Васильевском лугу, где собирали погорельцев и откуда их переправляли за реку, уже распоряжался Добрынский, устраивая у берега реки импровизированные поварни — дорога вдоль вымолов от самой кремлевской стены была в безопасности. Сюда же стаскивали спасенную из церквей и монастырей утварь, здесь же наскоро хлебали варево, заедая отломанным прямо от краюх кусками хлеба, вливали в себя воду или квас и снова бежали обратно, в огонь.

— Коранда!!! — ухватил я за плечо невесть как оказавшегося тут чеха-пивовара.

От его румяной благообразности не осталось и следа — рожа красная от жара, волосы всклокочены и подпалены, а вместо привычного чистенького полотенчика через руку прожженная не в одном месте одежда, изгвазданная землей и пеплом.

— Здрав буди, княже! — тем не менее, радостно отозвался Коранда.

— Ты-то откуда здесь???

— На Трху заночевал, а оно вона как обратило…

— Так не твое же горит?

— Як то не мое? — слегка опешил чех. — То е мое място, мне крышу и прибыток дал! Наши вси тож гасят, видел сам.

В Кремль мы пробились далеко заполдень, когда дымное облако на месте Посада, просквоженное языками пламени и снопами искр, понемногу спало. Сюда, за белокаменную стену огонь заносило несколько раз, но его быстро душили на таких же черепичных, как на Яузе, крышах. Два обгорелых и вовремя потушенных угла — всех потерь.

Книжные мои дьяки встретили во всеоружии, с баграми-топорами-ведрами. Книги все по пожарному расписанию, благо их не так уж и много после отправки в Калязин, стащили в погреба, где уложили в тяжелые сундуки. До мешков с песком, что рядами стояли над сундуками, дело не дошло, это на крайний случай, когда, не дай бог, загорится терем. А так, конечно, надо строить каменную книжарню. Только теперь на это денег долго не будет.

Из Кремля повернули обратно, объехали пожарище по кругу. Везде с огнем упорно боролись — опытные бояре командовали, стражники и народ проливали гари водой из верениц золотарных бочек…

— Как оно, Григорий? — на мосту через Неглинку распоряжался Кривой Кошель.

— Да вот, говняной водой тушим! — весело оскалил он сверкнувшие белым зубы на закопченом до черноты лице.

— А и ничего! — влез расхристанный мужичонка с багром. — А и не хуже прочей! Коли не пить!

Поржали, глядя, как отступающий пожар еще подвывал и заволакивал бывшие улицы дымом. Огонь еще дрожал на обугленных клетях, издыхыл, взрывался столбами искр при падении бревна. Порой ветер разгонял дым и являл взгляду черные скелеты бывших теремов и цепи огнеборцев меж ними. С писком горелого дерева рухнула стена, взбив тучу золы и открыв взгляду еще вчера закрытое заборами, крышами, стенами — пустое пространство, выгоревшее местами до земли, с мерцающими красными самоцветами последних очагов.

По дороге обратно на загородный двор у колокольни церкви Николы на Болоте с удивлением увидел знакомую парочку — Козеля и Коранда сидели в обнимку на раскатанных бревнах, наливая всем подходящим из приличных размеров бочонка.

— Что пьете?

— Пиво, княже, в погребе уцелело. Налить? — расслабленно предложил Козеля.

— Не, спаси бог. Сына нашел?

— Пока нет. В Замоскворечье должон быть.

Туда соваться сейчас безумие — переправа забита, недавно наведенный наплавной мост дрожит от людей, скота, телег с поклажей, городовая стража еле справляется с движением.

— Ничо, сыщется, он у меня удалец, не пропадет. Жаль тока…

— Чего жаль?

— Женить его хотел, а теперь куда? — махнул Козеля рукой в сторону пепелища.

— Что дальше-то делать думаешь?

— Семью найду, устрою, и заново корчму срублю, лучше прежней! Правда, — помрачнел Козеля, — все строиться будут, лес вздорожает.

Тароват мужик. Все потерял, а уже думает, как лишних трат избежать.

— Не боись. Я прикажу лес бесплатно погорельцам раздавать.

От слов о даровом лесе Козеля замолчал и, закатив глаза вверх, принялся считать про себя — не иначе, соображая, сколько ему потребуется, чтобы отстроится раза в два против прежнего.

— Так ведь найдутся, кто побольше загрести захочет, — иронически заметил Коранда и пихнул Козелю локтем в бок.

— А что сразу я? — вывалился из мечты Козеля.

— Каждому на одну избу, — пресек я поползновения.

— И то хлеб. Было бы где голову преклонить, а уж мы отстроимся. Вон, и Коранда поможет, — вернул тычок в бок Козеля.

— Помогу, — кивнул Коранда. — Мне Козеля як брат. Я когда на Москву попал, он помог. И первы мое пиво купил.

Только сейчас заметил, что Коранда разговаривает на русском куда лучше Збынека, хотя оба попали сюда восемь лет назад. Тоже попаданцы, кстати говоря. Хотя насчет Коранды все ясно — сфера обслуживания. Постоянное общение с клиентами, хошь не хошь, выучишься.

К церкви, чуть ли не единственной уцелевшей после пожара, стекался народ — возблагодарить бога, что остался жив сам, что не погинули близкие, что уцелела скотина… К ногам приковылявшей старушки жалась напуганная кошка, а старушка, светло улыбаясь, рассказывала окружающим:

— Бог весть где схоронилась, умница моя! Такая мышелова знатная! Вот новый домишко отстроим, будет ей где порезвиться!

С ума сойти, что за люди.

Первую сводку потерь составили к вечеру. На Большом Посаде выгорели почти все церкви, а дома да терема даже считать не стали. Богоявленский монастырь и вся Богоявленская улица выгорели дотла, до серого пепла. В трех местах огонь перепрыгнул Неглинку, но его встретили дружно, падающие головни скидывали с крыш, заливали водой, закапывали и затаптывали. Занеглименье наполовину отстояли, хотя и погорело тоже немало.

Погибло полторы сотни народу, в основном те, кого отрезало огнем или кто безрассудно в него кидался. Спасли большую часть икон из церквей и почти все книги — за ними был установлен суровый митрополичий надзор и за утраченное спрашивали нещадно.

В Замоскворечье дворские повезли походные шатры, чтобы устроить оставшихся без крыши над головой, и котлы для варки пищи. По городу еще катались золотарные бочки, заливая последние тлеющие уголья, а городовая служба уже организовала погрузку и вывоз золы — трудами троицких монахов все в округе знали, что зола хорошее удобрение.

А я, наконец умывшись и скинув прокопченую одежду, вышел на гульбище вокруг последнего поверха. С востока натягивало ливень — вот нет бы с утра! Может, и не осталось бы полого места где был Торг и Посад… Хотя… Торг все рано надо сдвигать от стен Кремля, а на посаде делать широкие улицы. Жаль, нет под рукой опытных градостроителей, придется все, как обычно, на коленке.

Ничего, с такими людьми вытянем. И не такое вытягивали.

Полуночные Двинские края Илюху Головню отпускать не собирались. Он уже и не помнил, когда толком был в своей суздальской вотчинке — все разъезды да государева служба. Оттого и отдал Илюха свои владения в управление соседу, Василию Образцу, сыну боярина Добрынского. И судя по тому, что из Ратницкого исправно присылали корма и оброки, и даже с каждым разом поболе, там все шло путем. А еще Василий обещал на пятый год подарить лошадь — не мелкую татарку, а крупного, как у дворских князя или митрополита. Не то, чтобы Илюха сам не мог купить коня, но такое отношение приятно, и в свою очередь Головня слал соседу то красной соленой рыбы, то малость речного жемчуга в поминки.

Жила Двинская земля богато, хоть хлеба родила мало. Зато на острова выгоняли на все лето тучные стада, семгу даром что не бадьями черпали, а уж на нерест как красная рыба шла — стеной! Смотреть страшно, того и гляди, реку запрудит! А еще понемногу пробивали торговый ход в немцы через Студеное море. Многотрудный, опасный ход, и не столько ради морских разбойников-мурманов (поди, и в Соленом море от свеев да Ганзы не протолкнуться, чужака всякий примучить готов). Здешние воды суровы, берега извилисты, а время, когда льда нету, коротко. Да и летом можно легко встретить льдину, когда малую, когда великую, с город.

Вот сюда и законопатил великий князь Илюху, ставить город вокруг Свято-Андреевского монастыря и лодейное поле, а главой светских братьев назначил Ставроса-корабельщика. А чтобы новгородцы не посчитали то нарушением договоров с Москвой, землицу прикупил Владимир Ховрин, да обители ее пожертвовал и два года как послал туда игумена с малой братией. Тут это обычное дело — новгородские бояры, когда за Двину шли, монастыри ставили, частные острожки и даже каменные крепостицы. Орлец тот же, семейное владение Офромеевых, разоренное и срытое полста лет назад, когда Новгород с Василием Дмитриевичем за Двину спорил.

Долгонько тогда бодались и не случись четверть века тому погрома, когда московские и вятские рати сорвались в безудержный грабеж, давно была бы земля за Москвой. А так… Всем, кто княжьи поручения здесь сполняет, настрого велено никаких обид двинцам не чинить, а буде случится — спрашивать с каждого и карать прилюдно. Вот и сейчас Илюха, вызванный в Москву за обозом и подкреплением, внимательно слушал наказ Василия Васильевича.

Князь за пять лет знакомства заматерел, оброс приличной мужу бородой, взглядом стал суров, а голосом уверен — говорил, будто знал, что все им замысленное исполнится в точности. Илюха, коему стукнуло двадцать пять годов, прикинул, будет ли он сам так уверен в тридцать и по всему выходило, что для этого надо еще немало постараться. Поручения ему князь давал все сложнее и сложнее, но и награждал, и возвышал тоже, давеча в стольники пожаловал. Эдак лет через пять можно в наместники выйти, а годам к сорока и в бояры…

— Повтори, что сказано.

Илюха вынырнул из мечтаний и, малость запинаясь, все-таки справился:

— Бдеть, чтобы обид двинянам не чинили.

— Правильно. А коли будут…

— Княже, я в своих уверен, — влез в паузу Илюха. — За два года подобрал, а кого и выгнал. Ежели кто другой местных изобидит…

— Вот на такой случай я тебе двух сквернавцев дам. Людишки склизкие, верткие, но прихватить их пока не на чем.

— За что??? — взвыл свежеиспеченный стольник и качнулся так, что скрипнула лавка.

— Не за что, а для чего!

Илюха сообразил, что это очередной замысел князя и весь обратился в слух. Да и то — что Василий Васильевич не удумывал, все складывалось к вящей славе и процветанию княжества. Некоторые почитали внука Донского и Витовта за нового царя Мидаса, что в древности всякую вещь прикосновением в золото обращал.

— Ты людишек сих не стесняй, но и не потворствуй. А когда они пакость какую устроят, покарай их напоказ, чтобы по всей Двине слух пошел. И смотри, чтобы в торговле никакого разору местным не было, цену давай по запросу.

— Пошто же, разорение ведь?

— Пусть видят, что их не Москва, а Новгород обобрать хочет.

Ну так-то оно да, уже сколько лет московские прикащики скупали пушнину, давая цену больше новгородской и не торгуясь с двинянами.

— Но смотри в оба, в Новгороде многие держат руку Ганзы, а ей мы сейчас костью в горле. Я, грешным делом, подумываю не был ли тот случай в Рязани чужим умыслом…

Илюха перекрестился, мысленно возблагодарив Господа что отвел руку злодея.

— …и не помог ли кто недавнему пожару в Москве.

Москва еще зияла выгоревшими проплешинами, по которым уже проложили деревянные мостовые новых улиц и споро поднимали из ошкуренных янтарных бревен новые терема и клети да крыли черепицей. В Кремле же князь начисто запретил новое строительство из дерева, а митрополит добавил, что не даст отпущения грехов, коли узнает о небрежении запретом.

И хоть все понимали опасность пожара, но монастыри и бояре ворчали — это ж какие затраты! Потому и подновляли неисправные деревянные конюшни, бани и дворы старыми или измазанными грязью бревнами, чтоб не бросалось в глаза свежее дерево. Но Ховрины, Патрикеевы и Чешки уже перестраивали хоромы в кирпиче, а Чудов и Вознесенский монастыри поднимали белокаменные церкви. Сам же князь затеял новый набережный терем и новый Шемякин двор, а митрополит — новые палаты. Эдак как Илюха в бояры выйдет, в Кремле все из камня будет, без сомнений — на Москве все знали, что за пожарную неисправность или небрежение огнем князь не помилует. За что другое может, а за это — ни в жизнь. Поговаривали, что на Яузе он даже создал особую дружину, следить и тушить. Так ли это, Головня сказать не мог, поскольку дружину эту, когда пару раз был на Пушечном и Зелейном дворах, не видел.

А туда посылал князь Илюху за данными ему для будущего монастыря на Двине пятью пушками да завесными пищалями для двух десятков московских послужильцев. Вот стольник и отбирал припас да знающих людей.

— А еще дам тебе монаха, именем Пахомия, зело искусного в плетении словес.

— А будет ли с него толк? — осторожно спросил Головня.

— Коли пяток лет там проживет, то будет. А то вон что… — с этим словами князь подал бумажную стопку. — Чти.

Илюха подсел поближе к раскрытому окну, повернулся поудобнее к свету, взял первый лист, второй…

Ага, это о Казанском взятии, но почему наполовину из молитв?

Головня поднял удивленное лицо на князя.

— Ты чти, чти.

— А само взятие-то где? — простодушно спросил Илюха.

— А нету, — сумрачно заметил великий князь. — Так Пахомий написал, что мы с братом Дмитрием только и делали, что молились и желали пострадать. А потом Казань божьим соизволением сама взялась.

— Без Божьего соизволения не смогли бы… — полувопросительно возразил стольник.

— Верно, но написано так, что ничего больше делать и не надо, только помолись — и город сам падет! А кроме наших молитв там еще и русские люди ратились, и многие труды совершали. Коли писать о взятии, то без этого никак нельзя, а мних сей того не понимает. Вот пусть поживет вдали, послушание исполнит, подумает да поймет, что на бога надеяться надо, да самому плошать негоже.

— А, вроде ссылка, как иноку Меркурию?

— Правильно мыслишь. Инок Меркурий сейчас в Перми Великой, большие дела делает. Пушки твои из меди отлиты, что там добыли, и в том есть заслуга Меркурия.

Так и двинулся Илья на полночь. Только сперва наказную грамоту переписал — все, что с него князь потребовал, своими словами изложил. Сумел не как раньше, со второго или даже третьего раза, а с первого, за что князь похвалил, сказав непонятно «Молодец, растешь!». А какой Илюха молодец, коли давно женатый, да и не растет он уже лет десять?

Обоз с хлебом, монахи с послушниками, мастеров десяток, припас зелейный, припас корабельный, канаты смоленые, полотна зубчатые лес тереть, пушки, полсотни воев, да крестьян человек сто, на поселение. Большое хозяйство, за всем усмотри, всех обиходь, все сбереги…

Хлопот множество, зато и опыт будет. А там, коли наказ в точности сполнить, размечтался Илюха, и поставит великий князь на новый разряд воеводой. И наверняка не на Берег, а опять на полночь — в Вологду или Белозерск.

И не дай Бог раньше времени сцепиться в драку с новгородцами. Гни свое, не допускай порухи выгоде великого князя, но — мирно. А коли новгородцы начнут жалится, что меховая рухлядь вздорожала и не хватает им денег товар скупать, втихую советуй в Крестовоздвиженском братстве займовать. Или пусть к Шемяке идут, он всегда за Новгород ратует.

По летнему времени шли реками, да с большим грузом оно и легче. Поначалу Волгой вниз, по синей быстрой воде, а потом Шексной вверх, до кровавых мозолей стирая руки на веслах. Мимо лесов, росчистей и деревенек по берегам, под необъятной синью неба и золотым солнцем, пугая зверье на водопое и перекидываясь словом-другим с крестьянами в прибрежных полях и лугах. Аким-татарчонок, коего, как и Затоку, Илюха держал при себе, дважды навскидку бил оленей и оба раза попал, поели на стоянке свежатинки.

Но как ни гляди, как ни старайся, все равно какое неподобие да выйдет — у самого Никольского лодейщики недоглядели, напоролись на встречную корягу да утопили насад. Кто плавать умел, выбирался сам, а пяток иноков так баграми цепляли за за подрясники и выдергивали из воды. Сряды изорвали немало, полста мешков с хлебом утопили, но хоть все живы. С матерком поделились сухой одежкой да сразу на весла — греться, а там и к Никольскому пристали, где и обсушились у давнего знакомца Есипа Пикина.

Славинский волок прошли споро, Кириллова монастыря тиуны зело пособили монашескоей братии, идущей на Студеное море ставить новую обитель.

И снова берега, укрытые матерыми лесами, редкие просветы пашни и голубой туман над старицами поутру. Новое, непривычное чувство накрыло Илюху, тоска даже не по дому, а по той малости, каким представало родное Ополье по сравнению с необъятной полуночной землей; неясное томление, на третий день перешедшее в восторг перед этими пространствами. Это ж сколь велико княжество! А ежели Василий Васильевич приберет и новгородские земли, и всю Пермь, и Каму с Волгой — уму неохватно, какой громадой станет! И сколь разных народов в державе совокупится, от русичей до мери, сыроядцев, татар и Бог весть кого еще!

Сущий восторг! Простор неизъяснимый — земли вокруг столько, что людей может прокормить вдесятеро больше, а то и в сто раз! И воля, ничем не стесненая воля!

Грудь распирало радостью и чувством, что нет для человека преграды.

И нет невозможного.

Тотьму проходили днем и Головня приказал не останавливать, чтобы не терять времени. И без того дальнюю дорогу умножали бесконечные извивы реки, мели, перекаты да опасные пороги меж высоченных берегов-опок, но до Устюга Сухоной спустились быстро. Государев город встретил степенно, по княжеской путевой грамоте весь Илюхин караван разместили, накормили, напоили, в баньке выпарили. Еще пару дней домывались, чинили и стирали сряду и вообще приводили себя в пристойный вид.

Здесь впервые проявили себя княжеские сквернавцы, Иван и Митродор — пристали к девке на торгу и совсем было уволокли ее за амбары и овины, как явилась городская стража. Илюха, следуя наказу, двоих не наказал, а только пригрозил — пусть уверятся, что все сойдет с рук.

А девка, как и все здесь, белобрысая, с прозрачными голубыми глазами да застенчивая, даже не сообразила закричать. Не в пример тутошним бойким бабам и вдовицам, ловко расхватавшим Илюхино воинство на короткий постой. К Головне хозяйка ластилась с самого начала, да только он был занят сверх меры. А ночью сама пришла, отчего стольник с недосыпу был зол и грозен.

И чего эти двое в девку вцепились, когда полюбовно можно уговориться? Одно слово — сквернавцы.

В новгородских владениях разминулись с чередой лодей, везущих соль с Вычегды, прошли Черевково село, торговую Тойму, добежали до Емецка. Там впервые полаялись с новгородцами, коим не досталось пушнины — всю увел из-под носа московский прикащик, вот раззявы и спустили собак на подвернувшихся людей великого князя.

— Заели! Жизни нет! Торговли нет! По миру пустите! — басил Гаврило Олисеевич, красный как его рубаха.

— Чегой-то?

— Всю рухлядь скупили!

— Так в торгу всегда так, — спокойно возразил Илюха, — кто цену больше даст, тому и достанется. Али обнищал Новгород?

Олисеич чуть не лопнул:

— А где на все серебра сыскать???

— Ты будто не знаешь, как делается. Займи, продашь немцам — вернешь.

— Займи, займи! — уже тише бухтел новгородец, а потом вовсе плюнул и ушел.

И таких разговоров было еще много, почитай, в каждом селе или посаде, где вставали на отдых. Везде московские люди, не слишком опытные в торговле, давали местным ту цену, какую просили, не пытаясь сбить ее или выговорить какую еще уступку. Митродор же с Иваном уже в Колмогорах напились и похвалялись, что великий князь велел пушнину у новгородцев отбирать, а когда местные над тем посмеялись, да еще подначили, то и в самом деле отправились за прибытком.

Чтобы далеко не ходить, вломились в первый же дом — а дома тут, по зимней лютости, строили большие, с хлевом под одной крышей. Хозяина, заступившего путь, сразу же огрели по голове ножнами — слава богу, хоть без смертоубийства обошлось! Следом двух сыновей оглушили и полезли по сундукам да скрыням.

На свое несчастье жена хозяина с дочерьми вылезли посмотреть, что там за крики и возня, и быть бы худу, да успел добежать Илюха с Затокой и парой воев. Митродор уже рвал серьги из ушей хозяйки, а Иван волок отчаянно визжащую девицу в сени.

Вечером по всему посаду прошли посланные Головней люди и объявили, что наутро, за околицей, волей великого князя два взятых на горячем воя будут повешены. По сказанному поутру и сделали, вздернули высоко и коротко.

Собрались все преизлиха мрачные: Илюха с того, что случилась хоть и ожиданная, но пакость, колмогорские просто от пакости, вои от того, что пришлось вешать воев, а сквернавцы с похмелья — они, похоже, до конца не поверили в свою судьбу. Только скрипнул толстый сук дерева, дернулись два тела да потекла по разутым ногам моча.

Так же мрачны были и новгородцы, пришедшие в Колмогоры за рыбьим зубом и мехами, но и тут, как в других местах, им ничего не досталось — по всему Заволочью, Перми и даже Югре добытчики знали, что москвичи заплатят дороже.

Не помогли даже заемные деньги, Москва цену перебивала. А Илюха смекнул, что таких заемщиков по новгородским владениям куда как много и должны они Крестовоздвиженскому братству в Белозерске серебра невесть сколько. Не потому ли Василий Васильевич там и разряд воинский учредил?

До Свято-Андреевского монастыря от Колмогор дошли быстро, тамо изрядно раздобревший за прошедший год Ставрос уже накопил строевого лесу для острога. И все Илюхины люди, с ним самим во главе, едва приведя себя в порядок после долгого похода, принялись ставить город вокруг срубленных чернецами келий и церкви.

— То добре князь решил, — между взмахами топора поведал Головне местный рыбак Елисей Груздь, время от времени помогавший обители.

— Почему?

— Здесь погост, сюда оброки свозят, а мурманы да свеи прознали и повадились кажный год наведываться.

— А этот год были?

— Нет еще, но вскоре можно ждать.

Головня с таких вестей только за голову схватился и сколь мог, подгонял строителей и плотников. Быстроты ради ставили несколько башен-костров да между ними частокол, положив городни и прясла вкапывать по весне. И работы было столько, что не хватало и поры перевести дух да обозреть неведомую прежде ширь Студеного моря, величие сурового края. Ништо, сколь земли освоили, так и море освоим!

Мурмане пришли через месяц — сперва прибег на ёле Груздь с вестью, что на Конешном острове встали три лодьи.

— Лодьи большие, в каждй, почитай, полста оружных. Не иначе, сюда целятся.

— Как быстро будут?

— Завтра как море на заре вздохнет, с приливом и выйдут. Но, мыслю, что не раньше полудня догребут…

— А точно сюда? — переспросил Илюха.

— А куда ж еще? — Елисей удивился как-то весь, и лицом, и голосом, и телом. — Сюдотка, боле некуда. Вон тамо пристанут, где лодейное поле наметили.

— Почему там? — удивился такой уверенности Головня.

— Удобно и рядом, а за наволоком камни поливные, а с прочих мест далеко, все разбежаться успеют.

Как и сказывал Груздь, паруса показались ближе к полудню.

Гулко бухало сердце, разгоняя кровь — сейчас станет ясно, какой из Илюхи воевода, годится ли он на разряд или в бояры!

Еще с вечера, сразу после разговора с Елисеем, Головня прикинул, что от берега мурманам одна дорога — по ложбинке. Слева-справа, по наволокам, мешая проходу, лежал запасенный на городовое дело лес, туда и поставили пушки, как в Москве еще сказывал Басенок — вперехлест, две слева, три справа. У недостроенного частокола сделали завал из возов и сплоченных из горбыля щитов, за ним встали пищальники и ратные. Совсем уж позади, за кельями — крестьяне и монахи с дубьем да топорами.

— Эх, жаль, конных нет! — прерывисто выдохнул Затока. — Конными бы куда как весело потоптать!

— Смотри здесь, — хлопнул его по плечу Илюха и пробежался вдоль наскоро устроенной засеки, проверяя, как встали монахи, мастера и прочий невоинский люд. За своих-то он был спокоен — выдюжат, но какой ценой?

Лодьи тем временем ткнулись в берег, с них резво посыпались оружные, долетел звон железа. За бревнами слева-справа взвились дымки — пушкари калили пальники.

— Головы попрятали! — крикнул Затока, как только мурманы сомкнулись.

И точно, первым делом морские разбойники почали бить стрелами, но достали только двоих, кто вопреки приказу высунулся. А вот Аким в щели засеки успел свалить троих, причем выбирал в справе побогаче.

Высокий рыжебородый воевода в дорогом доспехе прокричал непонятное, следом заревел рог, плотный строй прибавил шагу. Косматые рожи, бешеные глаза, даром что щиты не грызут. Илюха, тяжело дыша, смотрел на приближающегося врага и поглядывал на вешки — не пора ли?

Но вот осталось всего пятьдесят саженей и Головня замахал насаженной на длинное древко тряпицей.

Дальше все пошло, как по писаному в книжице для рынд.

Слева в один голос бахнули пушки, вырубив в строю изрядную дыру. Свеи — или кто там они — замедлились, повинусяь окрику рыжеборожого, повернули на пушки. И тут жахнули три справа!

Когда ветерок малость разогнал едкий пороховой дым, Илюха отрешенно подивился тому, что натворила устюжская малая картечь — не сказать, чтоб половина, но добрая треть разбойников либо померла, либо отдавала Богу душу, либо поранена так, что ратиться боле не сможет.

Гортанный крик бросил оставшихся вперед, сломить оборону, пока не успели перезарядить пушки. Но им в лицо, совсем в упор, по команде Головни разрядили двадцать стволов пищальники. Двоим пороховым зельем обожгло рожи, а третий так вообще бросил пищаль и хлопал по дымящеся бороде, но стоило Илюхе рыкнуть, как все тут же схватились за бердыши.

Тем часом и пушкари подоспели — московских натаскивали перезаряжать куда как быстро, не всякий раз успеешь пятикратно «Отче наш» скоро прочесть — и грохнули всеми стволами разом.

— Москва! — заорал Илюха, вздев саблю.

Вперед, на оторопевших и сильно поредевших мурманов ломанулись все, от государева стольника до до крестьян и монахов. Даже отче Пахомий, словоплет и гимнограф, мчался впереди со здоровенным ослопом в руках…

Мурмане в малом числе сбились в кучу, огородились щитами и ощетинились копьями. Над кучей возвышалась башка рыжебородого.

— Сдавайся! — успел прокричать Головня и даже услышал ответ:

— Най!!!

Ну най так най, Илюха махнул Акиму, тот вскинул лук…

А когда добили тех, кто сопротивлялся и повязали тех, кто не мог, Илюха со стоном отправился в келью игумена, писать отчет.

Мужики в парящих на холоде рубахах на минуту бросили подновлять ров и разогнулись, с сомнением глядя на приближающуюся вереницу:

— Никак князь-Дмитрий с ближниками?

— Вроде он… а вроде и не он…

— Бают, должен приехать.

— Эй, там! — прикрикнул десятник. — Неча ворон считать, работай!

Мужики поплевали на ладони и снова принялись за дело.

Второй триумфальный въезд Великого Покорителя Запада и Усмирителя Ляхов никакой торжественности и не имел вовсе: просто прискакала небольшая кавалькада одетых в нечто вроде бекеш и ботфортов всадников. Ну, еще в фирменные шемякинские башлыки.

Вот, собственно, и все, даже отче Ипатий обошелся без демаршей — притопал в терем, обнялся с Волком и два стервеца тут же отправились гудеть в новую Козелину корчму, я только рукой махнул.

Трофеи растеклись по скрыням и кладовым заранее, преогромными пушками москвичей уже не удивить, пикейщики и пищальники и у самих уже есть, тем более, что воеводы увели их на север — в Торопец, Тверь, Бежецкий Верх, Устюжну, Белозерск — обкладывать Новгород.

— А поворотись-ка, брат! Экой ты смешной какой! Что это на вас за татарские кожухи? Этак все ходят в Польше?

Вот и вся церемония встречи — обнялись на красном крыльце, охлопали друг друга по спинам да и повел я братца средь полуразобранных хором в нетронутую пока перестройкой часть терема. У нас нынче сплошной разор, прямо как ремонт — закончить нельзя, можно только прекратить. В Кремле вообще всегда хоть что-нибудь да строится, но вот чтобы так, с таким размахом… дым, шум, плотники-каменщики, крики, телеги с камнем и кирпичом, скрип лебедок и тачек… Да, тачек — их широкое использование заметно ускоряло процесс.

Ничего, разобрались, кого из гостей куда — московские бояре приняли на постой коллег, а вернувшиеся наши разбежались по своим подворьям. По хорошему, нужно бы сразу выступить вслед войску, но протокол требовал устроить пир по случаю возвращения великого князя и соправителя.

В повалушу вестернизированная часть Диминой свиты явилась в необычных одеждах, чем даже затмила похвальбу военными подвигами.

— Кожуха эти рекомы торлопами, на меху или подбиты бумагой, — обстоятельно объяснял князь Трубчевский. — По зиме куда как удобно для конного.

— А что у тебя охабень двухцветный? — пытал молодого Чарторыйского Патрикеев-старший. — Не в обиду, но у нас так скоморохи ходят.

— По цветам герба! — вспыхнул Александр. — Мы Гедиминовичи, имеем право на герб «Погоня»!

— Так я тоже могу на щите хоть «Погоню» твою, хоть «Колюмны» нарисовать, — хохотнул Патрикеев.

Чарторыйский хотел ответить какой-нибудь колкостью и даже открыл для этой цели рот, но сообразил, что Патрикеевы тоже Гедиминовичи, причем из ветви постарше, а сам Юрий к тому же еще и на поколение ближе к основателю династии.

Потому он просто пожал плечами и уткнулся в кубок.

— Кабаты эти, — шепнул мне Дима, — вроде кафтанов, только воротник стоячий, да мода в гербовые цвета делать.

— Как эти, как их, пёссы?

— Котты, темнота! Ты с шоссами перепутал.

— Да какая, нахрен, разница. Не пойдет у нас, верно Патрикеев сказал — за скоморошество примут.

— Ну да. Но запретить не могу, пусть сами обожгутся. Вон, шапероны не запрещал — так уже никто не носит, наши башлыки удобнее. И дурацкие эти ботинки остроносые тоже, в них в стремени путаешься. Вместо них ботфортов наделали, отличная вещь.

— Ага, ботфорты, колеты, дублеты и мушкетерские плащи. Еще шляпы и береты с пером, да? — поддел я коллегу.

— Не, уши мерзнут. Кружева, отделку и все такое перенимают, а вот фасоны только подходящие, — Шемяка прервался, сделал значительное лицо и выслушал на пару со мной грянувшую здравицу великим князьям.

Мало-помалу разговоры вернулись от тряпок в более привычное русло — кто как отличился, да как изменился город за время отсутствия.

— Андрониковский монастырь, смотрю, сущая крепость ныне!

— А то! Там столько ценного, что не дай бог.

— Так он мощнее Кремля выходит?

— Пока да, но это ненадолго. — пустился я в объяснения. — Псковичи на нем опробовали, что да как. Рвы кремлевские к лету закончим, да городни, что под основания бутом забивали, остоятся. Яшка Посник говорит, что все путем, будущим годом и начнем. Так что извини, Дима, палаты твои не готовы, только через полгода въезжать можно.

— Да они мне только для статуса и нужны, можно подумать, я в Москве постоянно живу.

Ну так-то да, но коли бояре строятся в камне, то князья и митрополит должны процесс возглавлять, оттого и Кремль полуразобран. Хорошо хоть баню еще не раскидали по бревнышку, будет где побеседовать без посторонних…

Ночью загрохотало, как от артобстрела или бомбежки, я вскочил в чем был и кинулся к окну палаты во владычных покоях, распахнул его — над всей равниной стоял гром и треск.

— Лед пошел, княже, — успокоил меня Волк, ввалившийся по первому зову.

Напитавшись водой, Ильмень пучился несколько дней и вот прорвало, льдины, громоздясь одна на другую, начали свой неудержимый путь к Ладоге. Уже через час прискакал гонец из города — первым же натиском лед снес две опоры Великого моста и мы с Димой остались по разные стороны взбесившейся воды.

Но все что надо, мы успели.

Московское войско, в которое влились охранники пушных караванов, вошло в Новгород без звона колоколов, но и без бою, гоня перед собой убегавшую толпу, собранную для осады Городища. Вовремя пущенная Оболенским конница перехватила сотню вятших, деморализованных настолько, что их, по словам ратников «голыми руками яли». Первым делом мы вошли в Детинец, где сидел посаженный мятежниками под домашний арест Евфимий и «охранявший» его владычный полк, сразу вставший на нашу сторону — «владыка нам не велел на великого князя руки подынути».

Затем мы прошлись по городу железной метлой, взяв за приставы еще примерно триста человек. Где гладко, где, как в усадьбе Борецких, пришлось и пушки подкатывать, вышибать ворота. Туда, в центр заговора, успели собраться сотни две оружных, рубились с ними, почитай, целый час, пока Оболенский не пригрозил поджечь хоромы. В чистом виде добились большего добрым словом и пистолетом.

Второе вече прошло куда спокойнее — супротивная партия после ареста лидеров замолкла и Шемяку практически единогласно позвали на княжение.

А он… отказался.

Поклонился собранию и сказал им человеческим голосом:

— Зовете? Так полноправным князем, я вам не мальчик, чтобы туда-сюда бегать. Чтоб и землю можно прикупать, и суд княжеский, и все положенные налоги, и Ярославов двор не забудьте вернуть. Ну и жить городу дальше по Устюжской грамоте.

Вече вдохнуло и забыло выдохнуть.

— Думайте, граждане.

Пока овиновские агитировали за Шемяку, пока новгородцы друг друга за бороды таскали, мы занялись арестантами. Кто держался твердо, кого Дима сумел расколоть, кто у образков наперсных молился, а кто и в тоску впал. Нет, не от ужасов тюремных, кормили-поили в кельях на владычном дворе щедро, железа сняли, но лишили самого главного: власти. Некому приказать, никто не побежит по мановению руки, ничего не содеется, как ни кричи. И этот вакуум ломал почище катов в пыточной.

Третий день веча закончился по плану: согласились. Да и бороды трепали не шибко истово, без энтузиазма — Устюжская грамота ведь по большей части с Новгорода и списана, не так уж и много менять надо. Судебник разве что, но и он вполне в русле традиции.

Свежепоставленный князь Новгородский первым делом составил список, кого из бояр выселять подальше от Новгорода и конфисковал имущество явных мятежников и переветчиков. Большая часть пойдет на раздачу войску, поскольку без добычи оно может сорваться в грабежи. Просто потому, что ратники у нас бедные, а город вокруг богатый.

Ледоход 6953 года от сотворения мира снес Великий мост почти полностью: ткнувшись в ледяной затор вода вспятила, пошла обратно в Ильмень и льдины разломали еще четыре опоры. Отсюда, со стен Детинца я видел, как Волхов заливал Торговую сторону, где остался Дима, как карабкались на крыши прибрежные жители Славенского конца, как бешеная вода сорвала две клети и утащила их за собой, креня из стороны в сторону.

Река подступила к Детинцу и поток с глухим ревом устремился в Боярские и Тайничные водяные ворота, заполняя тесно застроенные теремами и кельями улички.

Но уже сновали по нежданной Венеции лодки, учаны и паузки — спасая отрезанных людей или развозя им снедный припас, уже артели новгородских молодцов с уханьем и хеканьем вытаскивали из подтопленных церковных подклетов сложенные там книги и товары — сукна, поташ, меха, шерсть, канаты — все, что может попортить вода. Иные ловили плывущие по хлябям вязки свечей, круги воска, сундучки или другое имущество.

Река прибивала к стенам неосторожных людей и одуревшую скотину, и уже новоявленные пастухи сбивали в стадца и гнали натужно мычащих коровенок внутрь, за стены, сквозь Пречистенские ворота.

В Святой Софии архиепископ вел молебен, проповедуя смирение:

— …гордостью своею величающеся, и надеяхуся на множество людей своих, и глаголаху словеса хульная…

А меня дернули за рукав, обернулся — Дима!

— Господи, ты как здесь???

— На лодье пробился, — улыбнулся в тридцать два зуба Шемяка.

— Вот ты рисковый, а если бы утоп?

— Лодья крепкая, кормщик опытный, забожился, что довезет и довоез, — только и пожал плечами соправитель.

Мы вышли из собора и поднялись на заборола стены, подальше от лишних ушей.

— Немцы там как?

— Третьего дня еще затворились на своем дворе, носа не кажут.

— Думаешь, гадость какую готовят?

— Это они запросто. Правда, сейчас им сложнее, в Риге ливонская партия верх взяла, есть с кем договариваться, да и Нарва играет.

— Все равно, рано или поздно придется с Ганзой решать, не век же в убыток торговать.

— Да со всеми придется, с Польшей еще ничего не кончено, татары вон, свеи те же… Вообще ничего еще не кончено, — сощурился Дима на далекий Ильмень, где уже местами поблескивала свободная вода.

Военная хитрость (греч.)

Киновия — монастырь.

Силян — Цейлон.

Кесарь Жигмонт — император Священной Римской империи Сигизмунд Люксембургский.

Ведьма Иогана — Жанна д’Арк.

…в своей тайной лаборатории близ Урюк-Чурека © М. Успенский.

Княжество Литовское.

Оливковым.

Матица — потолочная балка.

Grunwald, Грюнвальд — «Зеленый лес».

Юрьев, он же Дерпт, он же Тарту.

Бурмицкое зерно — жемчуг из Индийского океана.

Черемисские татары, сувары — старинные названия чувашей.

В нашей истории — Козьмодемьянск.

Оглан — не занимавший престол чингизид.

Падуя.

Адриатическое море.

Братислава и Вроцлав, на тот момент в составе королевства Богемия.

Карпаты.

Охранную.

Орша.

Николо-Угрешский.

Женский платок.

С рисунками.

Баллада о Робин Гуде и трех стрелках, перевод Марины Цветаевой.

Брюкву.

Руга — регулярная помощь казны или землевладельца монастырю хлебом, солью или другими продуктами.

Покладник, он же постельничий — должность придворного.

Опасная грамота — документ, гарантирующий безопасный проезд, своего рода дипломатический паспорт.

Вага — весы.

Корзно — княжеский плащ.