Поход на капище.

Доблестный 8 «К» класс всё-таки ушёл в поход! Несмотря на все попытки директора школы поход «зарезать», ей это не удалось. Самый мальчишечий (всего 4 девчонки и 25 ребят) класс школы под чутким классным (и в прямом, и в переносном смысле) руководством учителя трудов Михал Михалыча (Метал Металыча или просто Металыча) выполнил все её требования: нашли палатки, спальные мешки, короче, всё снаряжение по первому разряду (чтоб кто-то вдруг не заболел); в поход пошёл папа Витальки Афанасьева — капитан полиции и ещё два его сослуживца (чтоб вдруг на детей не напал маньяк). Металыч обещал, что затупит все ножи и топоры (чтоб дети вдруг не порезались), что возьмёт с собой акваланг, а дети будут заходить в воду не глубже, чем по колено (вдруг кто-то утонет), подписал кипу бумаг, разрешений и постановлений…

И вот они в походе. Никитка был в полном экстазе — сбылась мечта (идиота, добавит кто-то). Да — ноги «гудят», да — за плечами в рюкзаке, кроме личных вещей, ещё продукты (всего, наверно, килограммов под 20), до очередного привала минут 30, а до славянского капища (цели краеведческого похода) ещё километров 10! Много это или нет? Идиоты или нет? Пусть это обсуждают те, кто ни разу в поход не ходил.

У Никитки, как говорил по телевизору Кашпировский (про него мама рассказывала), прозвенел «звонок», и он решил остановиться и «позвонить». Как назло, девчонки шли в завершении цепочки, «грязно домогались» и тиранили глупыми вопросами типа: «А работать в милиции страшно?» замыкающего — Виталькиного отца, Сергея Ивановича…

— Ты, чего остановился, Никитос? Устал? Давай подсоблю.

— Не, Сергей Иванович, "позвонить" надо….

— А что, по ходу, без остановки — не судьба?

— Ой, Сергей Иванович, не слушайте его, он Вам такого наплетёт! Это так мальчишки говорят, когда им в туалет надо. Ну, совсем ещё дети! — прояснила ситуацию Светка Самойлова, староста классного значения.

— А, — улыбнулся Виталькин отец. — Ну, давай, звякни «по-мобильному» и догоняй! Метров через 400 развилка будет. Если что, то по правой тропке иди.

— Я быстро, догоню…

Но этому не суждено было сбыться. Никита рассчитывал догнать очень быстро, но сначала он дошёл до развилки, свернул на право, а потом тропка привела к деревне.

«Ну и куда теперь?» — подумал он.

У крайнего дома, на завалинке, сидел дедуля «ровесник последнего царя — батюшки» и грелся на солнышке.

— Дедуль, куда наши ребята пошли, а??

— А? Да ты не нашенский! Ты чей будешь-то, откель такой, а?

«Повезло, — подумал Никита. — Дедушка воспринимает слова, как дореволюционный телеграфный аппарат!»

— Из Покровска я, дедушка, из Покровска!

— Откель? Это где?

— Из Покровска, 43 километра и — МОСКВА!!! — почти кричал Никита…

— А! Москвич! Значит, соседом будешь!

— Москвич, дедушка, москвич. — «Фольксваген с Мерседесом!» — мысленно произнёс Никитка.

— Да, долго ты добирался. Да и путь не близкий.

— ДЕДУШКА, ГДЕ ЗДЕСЬ У ВАС НАХОДИТСЯ КАПИЩЕ?

— А он тебя, видать, встречать поехал. В Барановичи. В райцентр.

— КУДА? — не въехал Никита.

— В Барановичи.

«Ага, я за 10 минут на своих двоих до Белоруссии добрался. Шиза косит наши ряды, а ряды всё гуще и плотнее».

— КТО ПОЕХАЛ??

— Кто-кто, вот не понятливый! Дед твой, Иван Каплич! — старичок уже начал выходить из себя, разговаривая с этим непонятливым мальчишкой.

— КАПЛИЧ?

— Тебя-то Никитой кличут?

— Да, Никита.

— Ну, вот я и говорю — сосед! Ох, малый, уморил ты меня совсем. Иди вон в ту хату, что рядышком с моей стоит, там тебя Васильевна ждёт-дожидается.

Никита пошёл, но не к дому, а дальше по тропинке. Тропинка привела к грунтовке, грунтовка к бетонке с указателем, направленным туда, откуда он пришёл: «с. Ямично -2,5 км». Чуть выше располагались ещё две стрелки, указывающие в разные стороны: «г. Барановичи — 28 км» и «г. Ивацевичи -22 км». Под этим столбом Никита и сел…

— Эй, малец, тебе куда? — рядом с мальчишкой затормозила полуторка, груженная досками, приоткрыв дверцу, из кабины приветливо улыбался шофёр.

Вид остановившейся рядом с ним довоенной машины окончательно запутал Никиту.

— Теперь не знаю… — честно признался он.

— Ну, как знаешь, а то подброшу…

— Это Белоруссия? — решил попытать счастья и всё же разобраться во всём Никита.

— Белоруссия.

— Сейчас 14 часов 27 минут?

— Да, где-то так, — согласился шофёр, посмотрев на солнце.

— 5 июня?

— С утра было пятое.

— Год 20…?

— 5030!

— Нет, серьёзно! — взмолился, чуть не плача Никита.

— Я с ним серьёзно, а он шутки шутить! 41! 1941! Что, сам не знаешь, что ли? — шофёр хлопнул дверцей и уехал, оставив Никиту на обочине дороги в состоянии нокаута. Слёзы из глаз потекли сами собой.

— Ой, дитятко, заплутал! Не плачь! — К Никитке подошла какая-то бабушка и стала передником вытирать ему лицо. Не плачь, вон какой уже хлопец! Что ж ты Ермолаича не послушал, в хату не зашёл? Ушёл куда-то, а, Никита?

Только теперь Никита понял, что эта бабушка и есть Васильевна.

Всё наладилось само собой. Капличи особо Никиту не донимали расспросами, тем более, что внучок заплутал и перепугался (как считали дед Иван и баба Катя). Оказалось, что Никита очень похож на их сына в детстве и на настоящего внука, который должен был приехать в гости из Москвы: невысокий, жилистый, русоволосый, с любознательными глазами на скуластом лице и немного лопоухий («За уши оттянули, когда с днём рождения поздравляли» — объяснял Никита).

И всё же дед был очень удивлён и огорчён поведением внука: соседские мальчишки звали Никитку купаться, а тот ответил, что не умеет плавать, и боится воды; звали в ночное — коней пасти, а внук ответил, что у него на коней какая-то «аблергия». Сеню, что через дом живёт, извалял в грязи, за то, что дразнил «Никитяй — Хиляй», да ещё досталось двоим парнишкам, пытавшимся помочь Сеньке выбраться из грязи. Все трое были известными на улице драчунами и не чахлыми ребятами, но после этого случая ближе, чем на расстояние вытянутой руки, к Никитке не подходили.

Парни постарше смеялись над Сенькой и его компанией:

— Что, Сенька, москвич такой маленький и худенький попался, что втроём в него кулаками попасть не смогли?

— Ага, попади в него! — отвечал Сенька. — Вёрткий, как бесёнок, а толкается, как кабан! А еще он дерется не по правилам, цепляется за одежду и подножки ставит!

Дед Иван чуть-чуть был горд внуком, хотя и не показывал вида. Зато Никита очень любил ходить в лес за грибами (любимый внук упросил показать окрестные леса, овраги и болота на следующий день после приезда). Пришлось деду показывать и речку Мышанку, и речку Шару, и Выгонощанское озеро (слава богу, Погоню — болото не упросил показать). Стоило ему показать место один раз, как оно становилось внуку знакомым.

Но всё же старый Каплич волновался, и было из-за чего: уходил Никита за грибами ни свет — ни заря, взяв с собой перекус, а приходил затемно. Лес- то внук любил, да вот грибов, что-то мало приносил. И что самое странное: все чаще брал в лес лопату, пилу, гвозди, молоток… Дед как-то спросил про это внука, но тот пробурчал себе под нос что-то совсем непонятное: «Да уж… лохонулся… Как сказал почтальон Печкин — еще бы с сундуком за грибами пошел!»

21 июня в село приехал с попутной машиной на побывку к родителям старшина Андрей Ляпунов. На границе конечно же усиление, но начальник заставы отпустил его по поощрению, на сутки, тем более — рядом.

Мальчишки, да и девушки стали потихоньку собираться у хаты Ляпуновых: всем хотелось посмотреть на героя — пограничника.

— Дядя Андрей! Можно я надену фуражку…

— А это у Вас знак «Ворошиловский стрелок»?

— А шпионов Вы ловили…

Всё было хорошо, пока не пришёл Никита… Никита попросил старшину отойти в сторонку… Они о чём-то говорили, пограничник сначала смеялся, потом перестал… Через полчаса старшина Ляпунов голосовал на дороге, пытаясь как можно быстрее вернуться на заставу.

— Молодец, Илюшка! — подбадривающе крикнула его мама и добавила уже тихо, поцеловав мужа. — Весь в папу, такой же сорванец!

Илья действительно был во многом похож характером, отношением к жизни, внешностью на своего отца, инструктора по рукопашному бою, капитана одной из частей морской пехоты Северного флота. Командиру этой части несколько раз приходили анонимки об издевательствах капитана Фролова над сыном. Из школы приходила классный руководитель, приводила за руку Илью и требовала применить меры к «отцу, избивающему своего сына до синяков и заставляющего разбивать кулаки так, что мальчик не может держать в руках карандаш и ручку».

Но кто-кто, а полковник Войлоков хорошо знал, что к чему. Ведь он сам разрешал участвовать в учениях Илье Фролову вместе с отцом, и не жалел об этом, ведь глядя на двенадцатилетнего мальчишку (в прошлом году), преодолевающего трудности наравне со взрослыми, молодые морпехи даже себе боялись пожаловаться на усталость. А о каких издевательствах шла речь в анонимках? Просто ежедневно по утрам, не зависимо от погоды, отец и сын пробегали 5 километров по сопкам, потом в ДОФ (дом офицеров флота) — проплывали в бассейне соответственно 1000 и 500 метров (хорошо, что раздеваться и одеваться было делом нескольких секунд, так как бегали Фроловы зимой и летом только в спортивных шортах), возвращались домой, принимали душ, завтракали и отправлялись один — на службу, а другой — в школу.

Вообще-то у капитана Фролова была особенность, которая не очень нравилась Войлокову. О его спартанских методах воспитания среди бойцов ходили легенды. Одна только фраза: " Если болит нога пробеги в полном снаряжении 5 км и всё пройдет!" — чего стоит!

Не только морпехам, но и Илье доставалось от отца в спаррингах — ходил с фингалами. А уж "дело о разбивании кирпичей" вообще стало притчей! Теперь, если молодой боец боялся бить рукой кирпич, то капитан приставлял к нему инструктора — своего сына.

Для своих 13-ти лет Илюха был отлично развит физически — этакий мужичок, но о девчонках пока не задумывался, хотя в школе на него заглядывались не только одноклассницы, но и девушки чуть старше, да и умом Бог его, вроде бы, не обделил.

"А не спеши ты нас хоронить.

А у нас ещё здесь дела.

У нас дома…" — Разносилось по «Голубой бухте». Видимо, прибывший на катере к пляжу «радист» любил "Чай-ф".

Илья снова взобрался на скалу, посмотрел на охающих внизу тетушек, которые осуждали его за дурной пример, показанный их детям; устроил «потягушечки» — поиграл хорошо развитыми мышцами (не жуткими буграми, как у «качков», после непомерного железа, а нормальными мышцами — работал со своим весом: турник, брусья, отжимания, кроссы, плавание, колка дров для бани, спарринги с батей), посмотрел на воду далеко под ногами и улыбнулся, вспомнив, как отец подтолкнул его два года назад с 5-ти метровой вышки, как впервые прыгнул с парашютом в этом году — набрал, наконец-то, 50 килограммов веса (хорошо, что отец заставил одеть «памперсы», а то долетел бы… мокрый). Нет, Илья не красовался перед всеми, просто у него было хорошее настроение, он балдел от полета, от теплого Черного моря, на которое попал с родителями впервые (капитан Фролов с семейством все-таки решился навестить старого друга, который звал его к себе в гости, в Севастополь, лет пять, если не больше).

Илюха приготовился к прыжку…

"…нам сегодня с тобой не прожить,

То кто же завтра…"

Дух захватило от полета и стремительно приближающейся воды… Вынырнул и…

"… Нежно с морем прощалось…" — неслось из… патефона, стоящего рядом с лежащей на песке группой отдыхающих.

То же море, те же скалы, только другие люди на пляжике… Илья в несколько гребков добрался до полосы прибоя, вышел из воды, посмотрел на то место, где должны были загорать его родители, и решил, что он, скорее всего, утонул. Но все происходящее не было похоже ни на ад, ни на рай, обычные люди купались, загорали, слушали музыку, играли в волейбол…

— Мальчик, тебе плохо? Ты весь такой бледный! Тебе помочь? — забеспокоилась какая-то женщина.

— Нет-нет, спасибо, это со мной иногда бывает, сейчас пройдет. — Илья пытался понять, что же с ним произошло на самом деле. Отец не зря учил его сначала смотреть и думать, а потом действовать.

«Судя по мальчишкам и мужчинам, плавки на этом пляжике не в моде. В моде обычные черные и синие ситцевые трусы — «семейки», а-ля прощай молодость. У женщин своеобразные купальники, абсолютно не похожие на «бикини». Прям ретро — карнавал в пляжном исполнении. Ретро! Так это я ухитрился как-то попасть в прошлое! Вот это да! Значит, спрыгнув со скалы, я попал в прошлое! А может я ударился о воду, потерял сознание и утонул?»

Илья с опаской вдохнул полной грудью и ущипнул себя за руку: «Уй-ё! Вроде бы живой. Значит в прошлое? Прям, как в книгах! А раз переход, значит, туда и обратно! Здорово! Погуляю здесь и вернусь, тем более, что в своих черных спортивных атласных трусах я не слишком здесь выделяюсь. Это ж «Мы из будущего -3», что ли…? Так, стоп… А может я просто заснул и мне это снится? Такое было один раз. Ему приснилось, что он опоздал в школу, его там ругали, стыдили, а потом… проснулся. Папа тогда сказал. что для того, чтоб распознать сон это или не сон, надо что-то прочитать! Во сне читать не получится — буквы в сонной голове путаются.»

— Извините, пожалуйста, — спросил Илья женщину. — Вы не подскажите, который сейчас час?

— Около четырех.

— Спасибо, ой, а это у вас сегодняшняя газета?

— Да, сегодняшняя, засуььоту. — "Какой все-таки странный мальчик", — решила для себя женщина. — Ты хочешь ее посмотреть?

— Да, если можно. — Илья взял протянутую газету.

«Правда», суббота, 21 июня 1941 года…

— Да что же с тобой! Ты опять побледнел! — не на шутку обеспокоилась женщина.

— Нет-нет, все хорошо. «Хорошо, только завтра война… И это не сон — прочитал…», — про себя добавил Илья, возвращая газету.

— Большое спасибо, вон, меня и мама зовет! Я пойду.

Женщина обернулась в ту сторону, куда показывал рукой мальчик, но так и не поняла, где же его мама.

Илюха сразу решил, что сперва предупредит о войне, а потом, прыгнув со скалы, совершит обратный переход — вернется в свое время.

Но выполнить задуманное оказалось не такой уж простой задачей… Ну не подойдешь же к первому встречному и не заявишь ему, что завтра начнется война! В лучшем случае тебя пошлют куда подальше, а в худшем — объявят «Кутузовым» и поместят в палату № 6 к «Наполеонам». Илья постарался вспомнить, а на память он не жаловался, все до капельки, что рассказывал о начале войны, об обороне Севастополя папин друг — капитан 3 ранга дядя Слава…

Вечерело, Илья устал — это ж целый день босиком по городу. Одно радует, что по городу, в подобной одежде, рассекало приличное количество мальчишек и его наряд не вызывал удивления. Вымотался до предела, так и не сумел найти способ сообщить о войне. События у КПП (контрольно-пропускных пунктов) двух найденных им воинских частей напоминали друг друга, как две капли воды. Он просил позвать командира части или дежурного офицера для сообщения важного известия, но ему говорили, что все заняты, что у них нет времени принимать участие в мальчишечьих играх в войну, потом, поддавшись на просьбы, постовой звонил начальству, начальство выдавало матросу нагоняй, и на этом все завершалось. Илья просил выслушать его нескольких офицеров, но офицеры только и твердили, что никакой войны не будет, а если будет, то мы очень быстро покажем врагу: «Где раков кормят». И тогда Илюха решился на последнее средство…

Вахтенному матросу на корме линейного корабля «Парижская коммуна» послышался странный вскрик, он перевел прожектор, осветил предполагаемое место крика и увидел плывущего человека…

Илью втащили в шлюпку, когда он находился в полубессознательном состоянии.

— Пацан! Салага! Во дает! Если с берега, то больше трех кабельтовых при волнении в 2 балла отмахал! — удивился один из матросов.

— Мне нужно поговорить с капитаном корабля, — только и смог произнести Илья, когда его закутывали в бушлат.

— Не волнуйся, теперь точно поговоришь с капитаном, и не только! Какого черта тебя понесло к боевым кораблям, а? — обнадежил его какой-то офицер.

Как оказался в каюте Илья не помнил. Рядом с коечкой на «баночке» (так называют на флоте табурет) лежали трусы, тельняшка и больничная пижама. Илья одел все, кроме пижамы и открыл дверь, прищурился, чтобы легче привыкнуть к яркому свету…

— Что, оклемался, утопленник? — поинтересовался мужчина в белом халате. — Далече, боец, собрался? Если в гальюн, то направо.

— Сколько сейчас времени?

— Ночь уже, твои родители тебе уже небось, утопленником считают. Готовь зад под батин ремень…

— Сколько времени???

— Сколько-сколько, вот заладил! — мужчина посмотрел на часы. — 15 минут первого…

— Мне надо срочно поговорить с капитаном. Очень надо! Я должен сообщить важную вещь. Я для этого и плыл к вам. Пожалуйста, разбудите капитана! — Илюха почти плакал.

— Ты только давай сырость не разводи, герой, а то море и так — соленое. Щас узнаю, капитан, вроде бы, не спал… да и одежду принесу, не идти же тебе к Кравченко в трусах и тельнике.

Федор Иванович Кравченко, капитан первого ранга, командир линкора «Парижская коммуна» не спал, он готовился к разбору учений, которые проходили с 14 по 18 июня. Маневры закончилось, корабли возвратились в Севастополь, однако «оперативная готовность номер 2» на флоте была сохранена. Разбор маневров планировался на 23 июня., проведение разбора будет делать Военный совет флот. Федор Иванович не имел дурной привычки ходить на разборы без досконального личного разбора действий.

Правда, его слегка выбили из колеи, когда доложили, что из воды подняли парнишку. Что он забыл у кораблей ночью? Корабли были затемнены, но город переливался всеми возможными огнями. А теперь малец вообще требует переговорить с капитаном…

«И чего его к нам понесло? — просто застряло в голове у Кравченко. — И так голова пухнет от дел и вопросов. Так еще завтра куча разборок по поводу этого пловца!»

Капитан линкора выслушал Илью, не перебивая.

«Интересно, — подумал он. — В городе ориентируется плохо, не местный. Говорит, что сын офицера с Северного флота, приехали погостить к другу отца, фамилию друга отца не называет, говорит, что дядя Слава — «Кап Три». Но откуда простой мальчишка знает о том, что сегодня оперативный дежурный по Черноморскому флоту капитан 2 ранга Рыбалко, а дежурный — начальник штаба контр-адмирал Елисеев? Откуда он может знать о секретном приказе о подготовке к отражению возможной провокации 22–23 июня? А если правда — война, то медлить нельзя. А если провокация?… Будь что будет…»

Командир линкора «Парижская коммуна» Кравченко приказал связаться с дежурным по флоту.

— Николай Титович, приветствую Вас! — начал Кравченко. Товарищ контр — адмирал в штабе? Вот как значит… — Кравченко с интересом взглянул на мальчишку, который попал на линкор в 22.47

Как и предсказывал мальчишка, контр-адмирала Елисеева не было в штабе, он отлучился около 23.00 21 июня, в штабе был только капитан 2 ранга Рыбалко.

— Николай Титович! Вот такая у меня вышла заковыка…

Прошло несколько минут, и Илья уже разговаривал с оперативным дежурным по флоту. Этот разговор вызывал все большее удивление командира линкора…

— Ну, товарищ капитан 2 ранга, послушайте меня. Ну откуда я мог узнать о пришедшем около 23 часов приказе о готовности к возможным провокациям со стороны немцев и их союзников? Подумайте? Что? Откуда? — Это вопрос действительно застал Илью врасплох. Не говорить же, что ты из возможного будущего. — Понимаете, я просто знаю. Я Вас понимаю, Вы мне не верите, но это война! Поверьте, если Вы заранее отдадите приказ о готовности № 1, то у флота будет больше времени на подготовку к отражению налета самолетов. Адмирал Кузнецов пришлет приказ, но только в 1 час и несколько минут, а налет будет в 3. 5! Если нет? А Вас и так отдадут под трибунал, но потом оправдают. А я? Я не знаю, что со мной будет. Да, о других знаю, а что ждет меня — нет… Подождите, послушайте меня! Просто пошлите за офицерами оповестителей, если нет возможности объявить большой сбор. И еще… когда, все же, объявят большой сбор, то обратите внимание на огни Херсонесского маяка и Инкерманские створные огни, их нужно будет погасить… Пожалуйста. А куда я денусь с корабля? До свидания.

В 1 час 03 минуты 22 июня, через 17 минут после этого телефонного разговора, в штаб Черноморского флота пришла телеграмма…

В 1 час 15 минут командующий Черноморским флотом, вице-адмирал Ф. С. Октябрьский, объявил готовность № 1.

В 1 час 55 минут по главной базе Черноморского флота был объявлен большой сбор. Завыли сирены, постепенно стали гаснуть огни на улицах и в домах.

Около трех часов ночи оперативному дежурному сообщили, что посты наблюдения и связи (СНИС)и посты воздушного наблюдения, оповещения и связи (ВНОС), оснащенные звукоуловителями, слышат шум авиационных моторов… Рыбалко доложил об этом Елисееву…

В 3 часа 15 минут начался налет немецкой авиации на главную базу Черноморского флота Севастополь и города Одессу и Измаил.

За карасями.

— Юр, кто кого взял на рыбалку? Я — тебя или ты — меня? — Серёга уже начал злиться. Они стояли у этой развилки минут пять. — Тебе говорят — налево надо, налево!!

— А я говорю — направо! — Юрка, парнишка не малых размеров по ширине, даже размахивал руками, пытаясь доказать свою правоту…

— Направо через мост будет Сынково, а налево — Чулпаново! Ты ведь сам спрашивал, где я таких карасей наловил! А в Сынково одни верхоплавки ловятся!!

— Ты сам ничего не знаешь! Вот, Серый, у меня на Гугл-карте всё ясно нарисовано. Мы — вот здесь, а Чулпаново — направо!!

— Юрка, не беси меня. Я знаю куда идти — налево.

— Ну, ты и «левый»! Левее левого!

— А пошёл-ка, ты, «ферзь гамбитный», куда подальше … направо! — Серёга плюнул под ноги, растёр и пошёл по левой тропинке — Налови побольше верхов плавок! А можешь и низов от трусов. — Окончание этого каламбурчика Серёжка пробубнил уже себе под нос…

— Скорее ты поскользнешься на ровном месте, и будешь скользить долго-долго, а потом я, может быть, и наловлю верхоплавок! — крикнул в спину Серёжке Юрка, уходивший направо, не поняв приколки.

Вот так всегда бывает: собираешься на рыбалку, этот, тростниковый кабан — Юрка канючит — достаёт, чтоб его взял, место показал… Ждал его ещё 20 минут — встать в 5 утра не может, а потом командует! Карта какая-то! Будто Серёжка здесь первый раз ходит! Покажет он теперь ему рыбное место…

— Ай, чёрт… — Серёжка поскользнулся в овражке, больно стукнулся спиной и затылком, в глазах у него потемнело, и съехал на заду до самого низа. Серый потёр спину, почесал затылок, похлопал себя по заду, отряхивая пыль и грязь (слава богу, что рюкзачок, а-ля вещмешок, висел на одном плече, а батяня заставил одеть телогреечку — мог сильнее треснуться). — Ну, зараза — Юрка, наловишь ты сегодня верхоплавок.

Серега, по дороге, достал из кармана телогреечки (хоть и очень теплый конец апреля, но батя, сказал, пригодится — не месяц май!) сигарету, закурил. Он не был пай — мальчиком, чуток покуривал, мог выдать «пару ласковых», мог и пойти на драку с несколькими более сильным оппонентами, занимался и карате, и рукопашкой (как любил говорить его отец: «Добро должно быть с кулаками!»). Но и «раздолбаем» Серый тоже не бы: к мелким не приставал, в школе был середнячком (не отличник, но и не «дырка», всегда помогал родителям (если просили), любил смотреть фильмы и читать книги о войне…

Как ни странно, но Серёжка сегодня заплутал и вышел не как всегда, к реке, а у деревни.

«Ну вот, теперь через всю деревню тащиться». - подумал он с досадой.

А солнце, похоже, садилась. Полусонное, полу лирическое настроение испарилось, когда на его пути оказались две железнодорожные колеи: «Откуда здесь рельсы, ведь поезда ходят через город? Военных частей тоже рядом нет. Сколько ходил по деревне к колодцу за водой, ни разу рельсы не видел. А может я ещё в овраге лежу, а это мерещится?» — Серёжка с силой пнул рельс. Рельс загудел, а Серый зашипел, пытаясь приглушить боль: рельс был настоящий. И всё же, что — то было не так, как обычно. Серёжка ещё раз посмотрел на солнце, пытаясь понять, то ли его крыша уехала и очень далеко, то ли он находился в овраге очень долго, потому что солнце действительно садилось.

— Это он?

Сергей резко обернулся, от неожиданно раздавшегося за его спиной громкого голоса чуть было не подпрыгнул. Сзади к нему подошли тёмноволосый, крепкий мужчина в нательной рубахе, галифе и сапогах и босой парнишка, ровесник Серёжки, вся одежда которого состояла из старых замусоленных штанов. Парнишка, видимо, только что купался, волосы у него были мокрые… «Закаленный пацан, в апреле купаться

— Он, дядя Вася…

— Ну-ка, пойдём, разобраться надо, — мужчина положил Серёжке руку на плечо…

— А чё, здесь нельзя? — Серёжка отдёрнул плечо.

— Тебе сказали: «Пойдём», значит, пойдём! — мужчина крепко Серёжку за руку чуть повыше локтя.

Дядя Вася оказался начальником местного отделения милиции старшим лейтенантом Василием Петровичем Кутиным. Об этом Серёжка узнал, когда он с «дядей Васей» и мальчишкой вошли в одноэтажное здание с вывеской на двери: «Милиция»…

— Старшина! Онищенко! Онищенко!

— Здесь, товарищ старший лейтенант! — из одной из комнаток появился взъерошенный старшина.

«Милиция… Хоть бы вывеску сменили! Ну и форма у них. На складах завалялось обмундирование времен царя Гороха!» — усмехнулся про себя Серёжка.

— Старшина, спишь что ли?

— Никак нет!

— Ладно, Онищенко, зубы не заговаривай. Обыщи малого.

— Не имеете права меня обыскивать! Сначала сообщите моим родителям! — тут Серёжке захотелось, как всегда, покачать права. — Сейчас не 37 год и мы не в НКВД!

Старший лейтенант и старшина переглянулись. Мальчишка стал похож на одетую в штаны гипсовую статую (была такая шутка в пионерских лагерях). Первым в своё нормальное состояние пришёл старшина.

— Поговори тут еще! Лицом к стене! — он дал «леща — подзатыльник» и резко развернул Серёжку и, прижав одной рукой к стене, другой начал обыскивать.

— Ну, ты и птица. Да, сейчас не 37 год, а 41, но в одном ты ошибся — это НКВД! Это так же верно, как то, что я — Кутин!!

— Товарищ старший лейтенант! Да он — шпион! Посмотрите-ка! — из внутреннего кармана телогрейки старшина достал пачку «LM» и зажигалку. — Папироски-то не наши!

«Вот это я попал…куда попал? — думал Серега. На рукоприкладство старшего он мог бы и ответить — отец учил, что неважно, кто на тебя поднял руку — надо бить в ответку. А тут просто наступил ступор от непоняток: безропотно выполнял все приказы. — Где же я? Я, наверное, свернул себе шею в овраге… или просто потерял сознание и это я брежу…»

Через несколько минут Серёжка стоял лицом к стене, а милиционеры тщательно изучали каждый сантиметр его одежды и содержимое рюкзака на наличие шифровок, ампул с ядом, шпионских хитростей и других уловок. После осмотра ему разрешили одеться.

— Так… так, ага — продолжил чтение протокола личного досмотра Кутин. — У назвавшего себя уроженца города Покровска Московской области Сергея Панина, 13 лет… особые приметы: рост 161 см, плотного телосложения, лицо скуластое, нос прямой, глаза серые, губы тонкие… Так…

В ходе досмотра обнаружено иностранного производства:

1) Прямоугольное устройство, с различными изображениями

2) начатая пачка сигарет с латинскими буквами ЛМ

3) зажигалка не установленного образца

4) нож складной, самодельный

5) рыболовные снасти

6) телогрейка — ватник

7) сорочка с латинской надписью «Демиикс»

7) брюки «Рифле»

— Не "Рифле", а "Райфл", — устало поправил старшего лейтенанта Серёжка

— Молчать! — гаркнул старшина Онищенко.

8) консервы мясные, тушенка, говядина, ГОСТ, Главпродукт — продолжил Кутин.

9) фальшивых рублей на сумму 560 рублей, датированных 1997 годом…

— ХВАТИТ! — не выдержал Серёжка. — Я не шпион, меня никто никуда не забрасывал, я не знаю, как сюда попал, я, правда… Вы мне не верите… Постойте, вы сказали, что сейчас 1941 год, а день сейчас какой? Тот же? 21 июня? Хорошо… А можно сообщить о моём задержании более высокому начальству?

— Старшина, а может он из какой лечебницы сбежал? Больно уж странный! Хотя, иностранных вещей много… — усмехнулся старший лейтенант. — День тот же — 21 июня, а с начальством нашим завтра с утра встретишься. Давай, старшина, веди этого в баню, да смотри за ним хорошенько. Завтра с утра в райцентр повезём.

— Постойте… — Серега стал упираться, хотя Онищенко пытался, за шкирку, куда-то его увести. — Позвоните начальству и скажите, что 22 июня в 4 часа утра начнётся война! Война с немцами!»

— Он ещё и паникёр… Онищенко, веди его в «баню», — тяжело вздохнул Кутин. — А ты, Сашок, давай беги домой, а то поздно уже. Спасибо, что вовремя меня позвал, старший лейтенант взъерошил мальчишке волосы.

Серёгу отвели в стоящую во внутреннем дворе старую баньку, приспособленную для содержания задержанных. Всю ночь Серёжка не мог уснуть. Да и как уснёшь, когда творится — чёрт знает что! Разве можно отправившись на рыбалку попасть в прошлое? Разве может быть завтра война? Серёга ничего не мог понять, совсем ничего…

Из полудрёмы его вывел нарастающий визг, тряхнуло так, что Сергей свалился с деревянных нар на пол. Взрыв, взрыв, взрывы, ещё взрывы. Серёжка забился в угол, закрыл руками уши, чтоб не слышать крики людей и заглушающие их взрывы. Взрывы, мольбы о помощи, треск огня — всё слилось в один гул. Бомбёжка прекратилась также внезапно, как и началась. Серёжа поднялся с пола и выглянул в зарешёченное окошко. Ему стало жарко от увиденного: здание милиции превратилось в груду развалин. Потянуло гарью, становилось душно, что-то трещало совсем рядом. У Серёжки волосы зашевелились на голове, когда до него дошло, что горит его тюрьма. Он попытался выбить дверь, хоть она и была старенькая, но сделана из дуба и на совесть. Ломая дверь, Серёжка кричал, ругался, просил выпустить… Но кто его услышит в такую минуту?

Утром все получилось так, как сказал боец с перебинтованным плечом…

Их веди через очередную деревеньку, пятую по счету, когда им навстречу высыпала большая группа женщин и детей. Немцы уже привыкли к подобному — покрикивали, для порядка, брали подношения и разрешали передать узелки с едой. Разрешали мальчишкам искать знакомых… Пока охрана отвлеклась, а один мальчишка задержался около товарищей Ильи, Илья скинул разорванную робу, в движение надел через голову косоворотку, и чуть ссутулившись, выбежал вместе с местным парнишкой из колонны военнопленных. Охранник заулюлюкал, вслед мальчишкам, изобразил, что хочет дать пинка для скорости, но, то ли не старался, то ли просто не попал… Выскочив за конвой, парнишка юркнул в дыру в плетне, Илья юркнул за ним…

Максим + Максим.

Две недели Максим шёл на восток, пытаясь вернуться домой. Но где там — домой, даже за фронтом не смог угнаться. Сначала его обгоняли беженцы, а потом многие из них шли уже ему навстречу, возвращаясь обратно. Голодного и вымотавшегося мальчишку принимали почти в каждом доме, предлагали остаться, но он упорно шёл на восток. Не обращал Максим внимание и на обгоняющие его колонны немцев. «Убьют, ну и что», — так раньше думал Максимка, ведь не было уже в живых отца, неизвестно где находилась мама и другие родственники. Так он брёл, безразличный ко всему, пока недалеко от деревянного моста через небольшую речушку немецкие солдаты не решили пострелять по «движущимся мишеням». Раздались выстрелы, беженцы стали разбегаться и прятаться кто куда. А куда бежать-то? Слева стрелки, впереди и сзади в панике смешавшиеся кони, вещи, люди, повозки, справа крутой холм, поросший кустарником.

— Мальчик, помоги! — эти вкрадчиво сказанные слова, произнесённые лежащей на земле раненой женщиной, вывели Максима из транса. Женщина с растрёпанными волосами и безумным взглядом протянула ему ребенка. Поняв, что ребёнок мёртв, Максим схватил камень и швырнул в грузовик с фашистами. Немцы почему-то с криками попрыгали с машины и попадали на землю, стараясь заползти в кювет.

«Теперь точно пристрелят, — подумал, бросившись бежать вверх по склону холма, Максим. — Чего же я, раньше-то, гранатой не запасся!»

Максим карабкался всё выше, а внизу зло кричали, стреляя по холму, пришедшие в себя немцы. Пули щелкали по листве и веткам, корни заставляли спотыкаться, но ему удалось добраться до вершины. Внизу взревел мотор, и грузовик уехал, оставив облако пыли. А Максим, взобравшись на вершину холма, оказался в кем-то заботливо, со знанием дела, вырытом окопчике с приготовленным к бою пулемётом «Максим». Казалось, что вот-вот, сейчас появятся наши бойцы и откроют огонь по фашистам, но… никто не появился. Может быть пулемётчики погибли, а может просто бросили позицию и пулемёт.

Теперь-то Макс знал, что делать. Он им покажет «доннер-веттер-я-я-натюрлих-штангенциркуль»! Теперь он отомстит и за отца, и за убитых людей, и за ту женщину… Отомстит, но не с горяча, а так, чтоб…

К вечеру движение на дороге прекратилось: немецкие части становились в деревнях на постой. Максим спустился с холма вниз в надежде найти что-нибудь съестное у разбитых повозок. Съестное не нашлось. Точнее нашлось, но не пригодное в пищу, испорченное жарой, да и есть ему расхотелось, когда наткнулся на тела убитых. Но зато Максимка нашёл столярный инструмент, валявшийся рядом с одной из телег: стамески, рубанок, пилу, топор, молоток и многое другое. Решение пришло само собой. До моста было метров 70…

Подойдя к мосту, Максим разделся, не спеша зашёл в воду, промерил глубину. Речушка хоть и была не широкая, метров 15, но достаточно глубокая — Максиму с ручками. На середине, у опор, можно было встать. Полночи, стоя по грудь в воде, он подпиливал опоры моста, вымотался, замёрз так, что зуб на зуб не попадал, но к утру всё было готово, и даже следы подпила замазал грязью, вдруг немцы, прежде, чем ехать, захотят осмотреть мост. С пулемётом Максим разобрался быстро. Видимо, наши бойцы должны были задержать врага именно на мосту, затруднить его переправу, поэтому пулемёт был полностью готов к бою, даже пристрелян, это Максим понял, когда, еще до заката, "методом научного тыка", сняв предохранитель и нажав гашетку, дал короткую очередь: фонтанчики пыли поднялись у самого моста на противоположном берегу.

А уже рассвело, оставалось ждать не долго, часа 2 — 3.

Первой по мосту прошла колонна мотоциклистов, потом колонна бронетранспортёров, а мост всё стоял. Максим лихорадочно пытался понять, что же он сделал не так… Подошла ещё одна смешанная колонна. Идущий первым бронетранспортер спокойно переехал мост и… вот тут-то мост рухнул, в образовавшийся провал свалился не успевший затормозить грузовик с солдатами. Колонна встала, началась неразбериха, немцы открыли пальбу во все стороны, ожидая нападения, но по колонне никто не стрелял… Фашисты успокоились, стали помогать раненым, столпились, всем было интересно узнать, что случилось… Вот теперь Максим, щёлкнув предохранителем, нажал на гашетку. Он стрелял, не обращая внимание на свистящие и иногда попадающие в щиток пули, до тех пор, пока не кончились патроны, а кончились они (как показалось Максиму) очень быстро. Как заряжать вторую ленту Максим не знал, не разобрался… Жалко было бросать пулемёт, но патроны кончились, немцы на том берегу готовили к бою, под прикрытием брони бронетранспортеров, миномётную батарею, а с «Максимом» далеко не убежит даже взрослый мужчина.

Потом были и мелкие, и достаточно рискованные засады, обстрелы. В окрестных деревнях заговорили о партизанах не только жители, но и полицаи.

Из найденного и трофеев образовался небольшой складик оружия: 4 автомата и 6 магазинов к ним, 3 винтовки Мисина с патронами, 4 карабина Маузера К-98 с патронами, один пистолет «Вальтер» (вот с ним пришлось повозиться, пока разобрался с устройством) и 28 гранат. А с собой Серега всегда брал ППШ, пару гранат и «Вальтер»…

Гранат было 42, да у Боричевичей потратился, но не зря…

Серёжка лежал на печке и блаженствовал. Теперь он всё чаще и чаще заходил в близь лежащие деревни. Наступила поздняя осень, спать на лапнике у костра становилось настоящей пыткой: приходилось поворачиваться, как шашлыку, то одним боком к костру, то другим. Кроме этого, Серый помнил рассказ историка, что немцы, чтоб выявить партизан, просто обнюхивали одежду тех, кто хотел пройти через их пост. От кого пахло дымом, костром, автоматически попадал в разряд партизан и задерживался.

Резко забарабанили в дверь. Серёжка инстинктивно начал шарить руками в поисках ППШ, но вспомнил, что спрятал его и «Вальтер» у плетня со стороны огородов. Хозяйка дома откинула крючок, дверь распахнулась. В дом ворвался полицай.

— А ну быстро все к управе, шевелитесь!

К управе согнали всех жителей деревни: от мала — до велика. Немецкий офицер что-то говорил, но никто его не понимал.

— Кто-то из жителей вашей деревни, — начал объяснять переводчик. — Нарушил коммуникацию германских войск, которые освободили вас от власти евреев и коммунистов…

Дальше Серёжка уже не слушал. Вдоль выстроенных в линию жителей деревни двигался фашист с собакой, которая всех обнюхивала. Двигался к нему — Серёжке…

«Вот и всё, добегался! — подумал Серёга. — Надо же было резать этот чёртов телефонный кабель, когда шёл сюда!» Проводник и собака приближались… Собака обнюхивала Серёжку 2 — 3 секунды, которые показались ему вечностью. Он чуть было не бросился бежать… Хотел бежать, но ноги от страха не слушались… А собака прошла дальше.

Перед толпой стояли двое мальчишек, один чуть постарше Серёги, другой — помладше. Им было страшно, но старший держался.

— Мишку не трогайте, он ничего не делал… — попросил старший мальчишка.

— Was? — гортанно спросил у переводчика офицер. Они, смеясь, стали о чём-то говорить.

— Господин офицер решил, что если этот маленький бандит такой смелый, то пусть посмотрит на то, что его ожидает.

Мальчишкам связали руки, к стене управы приставили лестницу, а к перекладинам лестницы привязали две петли. Один полицай по команде офицера приподнял младшего мальчишку и сунул головой в петлю… В толпе закричали, мать Миши попыталась спасти сына, но не успела, офицер холоднокровно застрелил её из пистолета… Со всех сторон на толпу были направлены автоматы и винтовки… Мальчишка был маленький, его веса не хватало, чтоб петля затянулась. Через 15 минут один из немецких солдат «пожалел» хрипящего, посиневшего мальчишку и резко дёрнул его за ноги вниз, прекратив Мишкины мучения. А ещё через полчаса всё было кончено: площадь опустела, у лестницы, рядом с которой лежала убитая женщина, и на которой были повешены мальчишки, покуривая, лениво прогуливался полицай…

Сережка не мог себя простить за то чувство, что он испытал, когда собака прошла мимо. Подростки плохо понимают, что такое смерть, им кажется, что они будут жить вечно и с ними ничего не случится. А после того дня он понял, что смерть прошла рядом, но страха не стало, осталась только ненависть и злость…

… Немцы подошли совсем близко, уже отчетливо слышны их голоса. Серёжка плотнее прижался к стволу дерева, прицелился и выстрелил. Все, последние патроны из ППШ. Еще один неудачно высунувшийся немецкий солдат уткнулся лицом в землю.

«Вот и все, хана — Мурзику! Надо же было так глупо вляпаться…Откуда здесь немцы? Неужто реально думают, что я — партизанский отряд? Обошли и справа и слева, стрелять перестали, хотят живьем взять…» — подумал Серёжка.

— Партисан! Геб ауф! Сдавайся!

Сережка ответил…

— Этот мальчишка, кажется, спросил: «Ты кто такой?» (1) У кого? — немецкий солдат спросил у лежащего рядом с ним товарища по отделению.

— Может у того, кто кричал, чтоб сдавался?

Неожиданно справа и сзади по фашистам ударили автоматы. Немцы в панике отступили…

— Мама моя — женщина! Вот так пироги с котятами! Малой! — удивился один из партизан, глядя на сидящего у дерева Серёжку. — Вот так стрелок! Где другие-то?

— Один я, не было больше никого… — Серёга шмыгнул носом.

— А, ты, братец, пострелять решил. Мол, немцы — дураки, я их в два счета всех уложу!!

— Да ладно, Колян, хватит на мальца наезжать. — Прервал его нравоучения другой партизан. Парень, как звать — то тебя — величать??

— Серёжка…

— Партизанов! — язвительно вставил Колян.

— Смирнов! Сколько можно! Да отцепись ты от мальчишки!

— Слушаюсь и выполняю, товарищ командир разведгруппы! — опять полусерьезно — полушутливо ответил Колян и, козырнув рукой, пошел собирать трофеи…

— Да… Сергей, ты, наверно, в рубашке родился. Самое лучшее, что с тобой сделали бы немцы, так это просто повесили…. — продолжил объяснять «прозу» жизни командир разведчиков.

— Нет, не повесили бы… — ответил Серёжка, глядя прямо в глаза, ему.

— Это почему же? Может, ты от них пряников ждал, а мы этому помешали?

«Как же так, — не мог понять Лёшка, жмурясь от направленного на него слепящего света лампы. — Почему никто не оставил сигнала, что на явке немцы? Я же всё проверил!»

Он сидел, со скованными наручниками, за высокой спинкой стула, руками, перед унтерштурмфюрером Амелунгом. Самому с такого стула не подняться.

— Мальчик, ты ходил к партизанам, ты нам покажешь, куда ты ходил…

— Господин офицер, я расскажу… Я ходил по деревням и менял вещи на….

— Шарфюрер Ляйер! В Вашем распоряжении два часа, потом мы выступаем. Потом мы выступаем!!! И мне нужен результат, а не труп! Мальчишка должен самостоятельно передвигаться и говорить!

— Дверной проем?

— А почему бы нет?

— Слушаюсь! — и шарфюрер кивнул своим подручным.

Через час сорок минут Алёшку привели в кабинет Амелунга. Уже без наручников.

— Я покажу дорогу в лес, — хрипло и еле слышно сказал Алексей. Лицо его было в крови, левый глаз заплыл, а пальцы раздроблены.

Последний бой?

— Леший, ноги! — крикнул Илья, одновременно выкрутив полицаю пальцы (от чего тот взвыл) и ударив коленом в бедро, падая на спину, потянул за собой мужика, выставив вперед ногу, схватился за ремень автомата…

Полицай, перелетев через упавшего мальчишку, воткнулся головой в утрамбованный снег дороги, а Илья, лёжа на спине, передёрнув затвор автомата, дал длинную очередь по четверым полицаям, вышедшим из-за угла дома. Двое из них, не задетые пулями, открыли ответный беспорядочный огонь. Из соседних домов стали выбегать немецкие солдаты… Рычали и лаяли собаки.

«Да откуда же их столько? Да еще с собаками…» — подумал Илюха.

Илья вскочил на ноги, пробежал несколько метров, прыгнул в сторону и перекатился за угол сарая. Стрельба не прекращалась ни на секунду, пули фонтанчиками вздымали снег на тех местах, где совсем недавно он находился.

«Есть всё-таки бог на небе, — подумал Илья. — Но, не на долго. Сейчас разберутся что к чему, окружат и … всё. А бежать по полю к лесу то же самое, что прыгать с самолёта без парашюта. Ничего, ещё постреляем».

За спиной хрустнул снег, Илья обернулся на рычание, выставив автомат, нажал на спусковой крючок. Овчарка прыгнула и своим телом прикрыла от пуль хозяина. Патроны закончились… Это только в кино можно стрелять полчаса без перерыва. Илья медленно поднялся на ноги, глядя исподлобья на фашиста — не хотелось умирать лёжа, он не боялся умереть, ведь уже столько раз «умирал».

Фашист направил оружие на мальчишку, но стрелять не стал. И вот тут Илья испугался. Испугался повторения того, что он уже пережил и, поэтому, взяв оружие за ствол, бросился на врага в надежде умереть… Немец был хорошим воякой, прекрасно понял желание партизана, увернувшись от автомата, повалил мальчишку ударом локтя в лицо, а когда Илья, выплюнув на снег кровь, попытался подняться, добавил ногой. Всё же Илья поднялся… И сразу упал, сбитый с ног прыгнувшей на него ещё одной овчаркой. Илья не знал сколько на него натравили собак, две, три, да это было не важно. Единственное что он смог сделать, так это инстинктивно прикрыть голову руками и прижал ноги к животу…

Под березкой.

Никитка проснулся от нарастающего шума моторов, выглянул в окно.

— Деда, каратели! Много! — крикнул он.

Староста понял внука. Карательная операция фашистов началась раньше ожидаемого срока и, хотя партизаны усилили посты, но ждут атаки только через неделю. Никита уже успел одеться:

— Я в лес!

Входная дверь слетела с петель от могучего удара, затопали тяжелые сапоги. Никитка хотел отрезать ломоть хлеба, но так и застыл с ножом в руке от прозвучавшего за спиной пароля, по которому должны были связаться с ним:

— Спрашивай, старик: «Что ты здесь делаешь?». Добавь: «Рыжий». Я промолчу.

Никита с разворота метнул нож на голос предателя. Чей-то предсмертный хрип, выстрел, командный окрик. Пуля попала Никите в левое плечо, отбросив его к стене. У предателя дергались губы, а у его ног лежало агонизирующее тело одного из немецких солдат, с ножом в груди. Нож попал, как надо — горизонтально, поэтому прошел между ребер.

Никита сидел, прислонившись к стене, зажимая правой рукой рану. Перед глазами у него все было, как в дымке, голоса слышны, словно в ушах вата.

«Как только люди могут воевать, когда их ранят», — думал он и, хотя был ранен, сумел многое понять из разговора немцев (не зря на «пятерку» знал английский и немецкий языки в школе и ещё занимался дополнительно).

— Пока основные силы в треугольнике: Лида — Барановичи — Волковыск, работают боевой группой «Готтберг» и 10 специальными командами СД, согласно операции «Гамбург», мы проводим вспомогательную операцию южнее Барановичей, — распоряжался главный среди немцев. — Вы, обер-лейтенант, идёте с городским мальчишкой к отряду Кутина. Запомните главное: мальчишку держите около себя, ведь неизвестно, что он выкинет в лесу.

— Не беспокойтесь, господин штурмбанфюрер, держать буду на верёвке.

— Отлично. Мальчишка, скорее всего, знаю я этих русских, поведет вас так, чтобы попытаться удрать. Будьте готовы к засадам. Кравко поведёт третий батальон под командованием Зонмана к отряду «Борец». Да! Старика отправьте в город, а этого мальчишку… — штурмбанфюрер посмотрел на щупленького Никиту. — Не нужен… Он все равно мало что знает… Главное — старик! Нет, не сейчас и не здесь, где-нибудь там, позже.

Наступило утро. Село вымерло, все попрятались. Одна только бабулька Кузьминична шла к колодцу за водой. «А что мне бояться? Убьют? Так я уже пожила на свете, мне теперь помирать не страшно», — говорила она всем.

Никитка шел под конвоем нескольких полицаев, ехавших на санях, шатаясь из стороны в сторону, как пьяный, пытаясь удержаться на ногах и не упасть. Солнце уже встало, светило во всю силу — на небе было ни облачка, снег искрился и слепил глаза. Во рту у Никиты все пересохло, не смотря на мороз.

— Катерина Кузьминична, что же Вы меня с пустым ведром провожаете? — с наигранной веселостью поинтересовался Никитка и тут же получил удар прикладом винтовки в спину, сбивший его с ног.

Кузьминична еле признала в побледневшем и осунувшемся, в избитом, окровавленном мальчишке некогда холеного внука старосты.

— Да куда ж вы его бедного так ведёте-то? Совсем раздетого? — запричитала она.

— Купаться в проруби! — Полицаи заржали, над этой шуткой. — А может, правда, в прорубь макнем? Не… далековато и холодно… Не мешай, бабка! Зачем ему одежда? Стрелять ведём партизанского щенка!

Выехали за околицу.

— Все, хватит. Давайте здесь, у березки.

«Никитка сделал резкий рывок в сторону, прыгнул в овраг, кувырок, уход от выстрелов, пули свистят над головой, ныряет в густой кустарник, и, вот она — свобода!»

Но это только в мечтах. Бежать — нет сил, да и замерз… еще несколько минут и потеряет сознание от холода. Силы есть только на то, чтоб посмотреть полицаям в глаза. Два выстрела…

— Все, готов. Теперь кто хочет, тот пусть и хоронит, — рослый полицай сплюнул в овраг, куда скатилось тело мальчишки. — Под берёзкой ему захотелось…

Дезертир.

Два партизана лежали на еловых ветках под большим коряжистым пнем. Этот пост днем-то и то было трудно отыскать, если, конечно, ты не знал его точное место расположения.

— Черт, — сказал один из них, тот, что по моложе. — Курить охота, а нечего.

— Ничего, потерпи, немного осталось. Через часок смена, в отряде покуришь. — Обнадежил его другой. — Э-э! Слышишь? Кажись, кто-то идет.

— Ага, и топает как слон.

На топе показался человек.

— Стой, пароль!

— Я — Степан, Папашин брат!

— А я — сват! — ответил молодой.

Партизаны, услышав пароль, вышли из укрытия:

— Василич, я провожу человека! Да, слышь, друг, у тебя табачку не найдется, а?

— Что, кроме вас тут нет никого и табачки спросить не у кого? Или про запас стреляете? — улыбнулся связной.

— Да какой про запас! Курить охота, хоть помирай, а курево кончилось и попросить-то не у кого! Хорошо вот ты появился! — ответил, извиняясь, молодой партизан. — Ну как, найдется, а?

— Почему же не найдется? Найдется! — пришедший сунул руку в карман…

Это было последнее, что увидели партизаны перед тем, как в их тела вонзились финки…

Серёжка шёл по лесу, уходя из партизанского лагеря, мысленно ругая командира отряда: «Тоже мне — командир! «Ребёнок, подрасти!» И это — мне! Чисть картошку, пригляди за конями… а теперь ещё и задачки решай! Открыли партизанскую школу, для детей! Пусть меня считают дезертиром, но я не дезертир, я воевать хочу, а не мелом на доске писать!»

И Серёжка неожиданно для самого себя понял, что ему до чертиков надоела эта война, эта затянувшаяся лесная — походная жизнь, эти выстрелы, эта кровь и приторный запах горелого человеческого тела, этот страх за товарищей… этот кошмарный сон?

Впереди хрустнула ветка.

«Странно, дозор должен быть самое малое в полукилометре отсюда». — Чтобы никому не попадаться на глаза Серёжка сошел с тропинки и спрятался за старым дубом, росшим у поляны.

Серега впал в ступор, когда он увидел в серебристом свете луны карателей. Какой-то мужчина указывал немцам рукой в сторону партизанского лагеря. Решение пришло само: Серёжка поочерёдно бросил две лимонки, стараясь попасть в предателя. Грянули взрывы, немцы открыли беспорядочную стрельбу, решив, что попали в засаду.

«Пора смываться, — решил Сергей. — Теперь мы им покажем, кто в лесу хозяин!»

Серёжка стал мелкими перебежками уходить от поляны, но далеко уйти не смог.

Из-за дерева выскочил каратель, мальчишка успел развернуться и вскинуть автомат, но выстрелить не успел, пуля обожгла его голову слева над ухом, погасив неяркий лунный свет и сознание.

Операция «Гамбург»

Совещание в Барановичах проводил бригадефюрер СС, генерал-майор полиции безопасности фон Готтберг.

— Итак, господа! Операция «Гамбург» была одной из наиболее успешных операций, проведенных до сих пор в Белоруссии. Данные разведывательной команды полиции безопасности и СД были такие точные, что удалось обнаружить каждый лагерь! На северном направлении по отчету группы «Готтберг»:

В многочисленных боях было убито 1 676 партизан.

Далее, было расстреляно по подозрению в связи с партизанами 1 510 чел.

Были захвачены многочисленные трофеи: 4 броневика и 8 противотанковых ружей, огромное количество скота и зерна.

В населенных пунктах, расположенных в районе операции, кроме того, было уничтожено

2 658 евреев и 30 цыган. Потери немцев составили 7 убитых и 18 раненых».

Общее число особо обработанных по остальным командам и отрядам:

особая команда 7 А — 6 788,

особая команда 7 Б — 3 816,

особая команда 7 Ц — 4 660,

оперативная команда 8 — 74 740,

оперативная команда 9 — 41 340,

отдельно действующий отряд «Смоленск» — 2 954,

итого 134 298 человек.

Захвачены значительные трофеи: скот и продовольствие.

Оружия и боеприпасов захвачено незначительное количество.

Да, скот, продовольствие… А где оружие, боеприпасы?

Вы должны были уничтожить партизан, а не просто так расходовать человеческий материал! Одно радует: политическое воздействие акции «Гамбург» на население в результате расстрела большого количества женщин и детей ужасающие.

А вот по южному направлению, не все так замечательно!

Врасплох удалось захватить только ДВА отряда бандитского соединения из 17-ти! Это просто позор! При взаимодействии авиации, артиллерии и бронетехники — такие результаты! Ещё 15 бандитских отрядов продолжают действовать у нас в тылу!

На 10250 уничтоженных 12 пушек, 9 минометов, 28 автоматов и 492 винтовки! Я ещё могу поверить, что это вооружение для 1000! Хотя, скорее, для 520! Я тоже умею считать! Наши потери 181 убитый и 387 раненый! Наши потери 568 человек!

За что такие потери? За почти 10 тысяч убитых местных крестьян? Ведь об этом говорит колоссальная разница в трофеях и потерях. Особенно в карательной операции «отличилась» зондеркоманда Зонмана: ряд сел, с прилегающими деревнями, сожжены вместе с жителями. Зонман, 10000 человек я мог бы приказать уничтожить и в Минске, и с меньшими для нас потерями!

Кибальчиш.

Когда-то унтерштурмфюрер Амелунг и Зонман были слушателями специальных курсов по психологии славян и евреев. И Амелунг, тогда еще молодой национал-социалист, задал профессору Рунге, ведущему специалисту по психологии недочеловеков, вопрос, за который приходилось терпеть подколки Зонмана не только во время обучения, но и сейчас. Что же за вопрос задал Амелунг профессору? Простой вопрос о психологии славянского мальчишки из книги какого-то, заданной для изучения, А. Гайдара о «Мальчише — Кибальчише», в которой упоминалось о «проклятых буржуинах».

Амелунг поинтересовался о смелости, боевом духе славян…

— Молодой человек, — начал свой ответ профессор. — Ваши рассуждения о чести, верности долгу и служении Великой Германии хороши, но только как пропагандистская листовка для «Гитлерюгенда». Надеюсь, Вы не забыли то время, когда, играя в футбол, были готовы броситься сопернику в ноги, но не пропустить его к своим воротам? Помните? Вот и хорошо! Поступите ли Вы сегодня так же? Вряд ли. Вы поумнели, Вы знаете, что будет больно. Подумаешь — мяч в воротах, главное, что ноги — целы! Именно этим отличаются мальчишки от мужчин! Для мальчишки главное идея, цель, прямой путь, а для мужчины главное — достичь цель с минимальными потерями!

А славяне — фанатики, вскормленные с пеленок коммунистическими идеями о «светлом будущем». Надеюсь, все понятно?

Зонман не забыл этот эпизод.

«Ну и скотина этот Зонман!» — улыбнулся про себя унтерштурмфюрер Амелунг, глядя на стоящего у стены, под охраной шутцмана, мальчишку.

Так ведь и сказал: «На, держи Кибальчиша. Проверь свои догадки о загадочной славянской душе, которая — потемки! Интересно, расскажет он тебе «военную тайну»? Только сразу предупреждаю, из-за этого мерзавца мы не разбили банду «Деда». И еще: он единственный, кого оставили живым мои ребята. Мне это стоило больших усилий, ведь он ухлопал четверых наших и двух инородцев. Все — только ради тебя, Вальдемар!».

А и правда, стоит с гордо поднятой головой. Пошатывается, но держится, стоит, а ведь ещё и "мальчики" Зонмана из него чуть котлету не сделали! Еще и улыбается, глядя на меня».

Амелунг, поднявшись с кресла, вышел из-за стола, надел черную кожаную перчатку на правую руку, подошел к мальчишке и резко, коротко ударил кулаком по улыбающимся губам. Шутцман за волосы приподнял мальчишку с пола, встряхнул, приводя в чувство, поставил на колени. Серёжка попытался встать на ноги, но, со скованными наручниками руками, не смог. Кровь с разбитых губ и носа капала Серёжке на грудь и разорванную гимнастерку.

— Ну, что, Кибальчиш? — Амелунг решил так называть мальчишку. — Умереть хочешь?

— Пошел ты… — процедил сквозь зубы Серёжка, но не успел договорить, получив от офицера ещё один удар… потом сапогом в лицо… потерял сознание.

— Облейте этого водичкой, а то он плохо меня слушает, — приказал унтерштурмфюрер.

— Вот, задергался, это хорошо! Ты замечаешь, Кибальчиш, что я тебя ни о чем не спрашиваю? Не требую ответов на вопросы? Ты ведь все равно мало что знаешь… И все же я отдаю должное твоей стойкости. Хотя… Можно поплющить в дверном проёме тебе пальцы, не спеша закрывая дверь… и не только пальцы…

Можно привязать к столбу в выгребной яме, прямо под отверстием, если не задохнешься, то сгниешь заживо…

Если бы ты попал в распоряжение штурмбанфюрера Раубеге, то по захлебывался в ведре с дерьмом, и не один день. Ну, в принципе, как и в выгребной яме… Но и это ничто по сравнению с тем, что вытворяет Штурмфюрер Шредер. Самое простенькое, из его арсенала, это подвешивание за одну ногу, вниз головой.

Ты можешь умереть в страшных муках, но это не интересно, ведь этого никто, кроме нас не увидит. Да и сам ты будешь считать, что умираешь героем, для вас, мальчишек, это — главное. Но я, Амелунг, не дам тебе умереть героем. Ты умрешь в лагере для пленных, в «Вальдспилсе». Там кормят один раз в день, да и то не каждый, более сильные пробиваются к чану первые, а слабым — не достаётся ничего. После каждой такой кормежки у чана остаётся лежать полсотни мертвяков. Тебя будут выставлять перед каждой кормежкой, а каждый желающий, попробовать пробиться к чану, должен будет, проходя мимо, плюнуть тебе в лицо. И так каждый день — до твоей смерти. А тебя будут кормить, хорошо кормить, чтоб не умер быстро и чтоб все видели, как тебя кормят!

Ты умрешь среди своих, у голодных нет товарищей. Ты там сам жить не захочешь… — говорил Амелунг уверенным тоном, хотя сам он уже не был так уверен в том, что действительно разбирается в «загадочной славянской» мальчишечьей душе… Ведь другой мальчишка, казалось, сломленный пытками: с обожженной раскалённым железом грудью и переломанными в дверном косяке пальцами, привёл 3–ий зондербатальон Зонмана на минное поле. Мальчишка — погиб… но потери батальона от этого не стали меньше.

Амелунг выполнил угрозу…

В теплушку вместе с Серёжкой фашисты загнали ещё сорок шесть человек — восемь семей, все они считались родственниками партизан. За шесть суток поезд добрался до разъезда Бронная гора, что в 80 км от Барановичей, и стоял второй день, пропускали эшелоны с войсками и санитарные поезда. Серёжа, немного отлежавшийся и пришедший в себя, благодаря заботам женщин, облазил всю эту тюрьму на колёсах и понял, что выбраться не удастся.

Видимо, немецкое руководство дало команду «рациональнее расходовать человеческий материал», поэтому заключенных эшелона решили покормить бурдой из очисток и кормовой свёклы.

Загремел замок, взвизгнула и отъехала в сторону дверь теплушки:

— Ком айн ман! — скомандовал немецкий солдат.

Серёжка тут же выскочил из вагона, понимая, что другого шанса спастись не будет.

Ему досталось нести в свой вагон помойное ведро с непонятной по цвету дымящейся жидкостью. Охранник был взбешен: все его товарищи уже отдыхали от «трудов праведных» греясь у костра, а этот заморыш, недобитый, все еще возится с ведром.

Серёжка взвыл от боли, фашист, желая поторопить, ударил мыском сапога по ведру, недавно кипящее пойло обожгло через штанину ногу мальчишки. До вагона осталось несколько метров.

«Неужели все? Мне с этим верзилой не справиться, а он еще и с автоматом. Что же делать? Бросить ведро и попробовать убежать, нырнув под вагон? Нет, пристрелит…»

Немец приоткрыл дверь в теплушку, Серёжка приподнял ведро и … плеснул в лицо охраннику. То, схватившись за обожженное лицо, дико заорал и, упав, стал кататься по земле. Серёжка, схватив автомат, коротко, в 2–3 патрона добил ошпаренного немца. Отдыхающие от охранных трудов немцы собрались у костерка, метрах в 50-ти, и пока еще не поняли, что произошло.

— Бегите, — крикнул он в вагон. — Может спасетесь, я прикрою.

Из вагона выпрыгнуло семеро: две женщины и пятеро детей, две семьи (видимо, партизанские), нырнув под вагон, бросились к лесу, а остальные побоялись, надеясь выжить в концлагере…

Серега, несколькими короткими очередями, заставил охранников у костра залечь, выиграв секунд 10. Когда охрана попыталась подняться, вновь прижал к земле короткими очередями. Ему было проще, он под защитой рельсов и колес вагонов, а немцам надо было преодолеть открытое пространство — хотя бы до вагонов. Выиграв еще пару десятков секунд, Серега сам бросился по снегу в лес, благо, деревья начинались метрах в 20 от вагонов…

Начальник разведки.

В землянке, где расположились бойцы из отряда «Борец», обмывали Никитину и Серёжкину награды:

— Да, мужики, «Красная звезда» Это тебе не хухры-мухры! А ты чего скис, Сашок? А? — поинтересовался командир «Борца» Игорь Николаевич. — Медаль «За отвагу» тоже не за поедание пирожков дают! Не журысь, хлопче! Да, Серенький, это тебе за трофейные документы, так что жди ещё награду! А ты чего загрустил, «начальник разведки»? А, Никита Батькович?

— Игорь Николаевич, — перебил его Серёжка. — А почему Вы называете Никитку то — начальником разведки, то — соседом. Ведь начальник разведки у нас в отряде Илья Соколов?

— Почему, говоришь? Да это долго рассказывать… — командир немного помолчал. — Ведь я, Шадренко и Андреев были пограничниками. На вторые сутки после начала войны нас осталось семеро. Патроны, гранаты кончились, сами еле живые были от усталости… Тут старшина Ляпунов и говорит, мол надо пробираться к его родной деревне, там поднабраться сил, кое-что узнать у соседского мальчишки и идти догонять фронт. По дороге попали в перестрелку, потратили последние 12 патронов и потеряли ещё четверых, в том числе и старшину. Что делать? Куда идти? И тут в лесу рядышком с деревенькой Ляпунова натыкаемся на мальчишку у костерка.

— На Никиту?

— Ага, на Никиту. Разговорились. Никита и говорит: «За фронтом не угонитесь, а давайте лучше партизанить, как во время Гражданской войны. Товарищ Сталин наверняка примет такое решение, ведь надо же кому-то бить врага в тылу». Я и пошутил, типа, я — командир (Всё-таки лейтенант), комиссар — Андреев (он у нас дольше всех в партии состоит), начальник штаба — Шадренко, ну, а Никита — начальник разведки. Шутки шутками, а ведь Никита и стал у нас начальником разведки. Сперва он привёл нас в уже оборудованную землянку, да так замаскированную, что я на ней стоял и даже не догадывался, что подо мной землянка. А в землянке и продукты, и медикаменты, и оружие: все припасено. Даже радиоприемник.

— Это я из управления колхоза уволок, перед тем, как немцы пришли. — сообщил Никита.

— А потом его дед Иван, но нашей настоятельной просьбе, стал Старостой в селе, как его баба Катя умерла. Потом, его с внуком перевели на повышение, за хорошую службу, из Ямично в Святицу…

— Хоть я и шутил, что Никитка будет начальником разведки, но он им стал, он им остался до сих пор. Много он крови немчурам попортил… Не зря же у него орден и медаль есть, теперь два ордена. И что самое интересное, Никита и был тем самым соседом, с которым хотел поговорить старшина Ляпунов. Только вот о чём хотел поговорить — уже не узнаем… А Никита говорит, что не знает.

— Да, он много дел натворил, — поддержал разговор командир разведчиков Илья Соколов. — Многие из нашего отряда ему жизнью обязаны. Половина отряда в открытую плакало, когда сказали, что вас с дедом убили…

— И я жизнью обязан: бабуля Кузьминична нашла и как-то, с того света, вытащила, а потом и в отряд отдала. Век её помнить буду. Полицаи не убили, то ли повезло, то ли солнце слепило, то ли я дрожал так сильно, то ли снежинка, малая соринка в глаз лютому врагу попала, что с двух метров стрелял… И добивать не стали… Как просто не замерз — когда в овраге валялся, уже ничего не помню… Но не забуду! Много чего не забуду!

Кулачище твой, Илья, тоже не забуду. Ох и ревел я… Как дитё малое…

— Да, кулачок мой просто так не забывается! — согласился с Никиткой Илья.

— Никита, Илья, — взмолился Серёжка. — Ну что вы всё загадками, расскажите по-человечески.

— Чего тут рассказывать-то, а? — Почесал затылок Соколов. — 41-ый год, конец лета, концлагерь. Никита работал на кухне в лагере военнопленных, выслуживался перед немцами. Мы плевали, как только видели его. Думали, как только земля носит таких сволочей, ведь он был единственным, кто даже огрызок брюквы нам не подал. В общем, сволочь из сволочей, гад из гадов. И вот, в один прекрасный для нас дней, мы входили в ворота лагеря после работы. Охрана обычная. Побег был уже подготовлен, все знали, что сигналом к побегу будет громко произнесённая фраза: «Вот, чертова телега!». Так вот, мы входим, сзади раздаётся жуткий грохот: Никитка опрокидывает за последними охранниками тележку с дровами, охрана резко оборачивается и в полном не понятии застывает. Потом испытывает облегчение, ведь нет ничего страшного — это просто мальчишка рассыпал дрова, и тут кто-то произносит: «Вот, чёртова телега!». Дальше всё было делом техники: отвлекшихся на грохот охранников валим, автоматы у нас в руках, двоих на вышке у пулемёта косим очередями первыми. Главное, что ворота открыты! Потом прикрываем отход наших, со всех сторон сбегаются немцы. И тут я не отказал себе в удовольствии — от всей души вмазал Никите по морде! Я же не знал, что он наш! Я только потом, в лесу понял, что сигнал к атаке подал именно Никитка!

— Как я тогда ревел, как ревел! — выражение лица у Никиты стало обиженным. — Я… я… А мне за это… всё лицо в кровище! Но ничего, когда были разборки, то меня это и спасло. Меня даже похвалили: "за попытку задержать заключенных тележкой"!

Командир экипажа был недоволен: вылетели, когда уже почти рассвело. Одно спасение — лес вокруг, нет фашистских зениток.

Самолёт, в котором летел Серёжка, был перегружен тяжело ранеными. Сергею стало не по себе от того, что, возможно, он занимает чьё-то место. А тут ещё стрелок — радист дал ему, как маленькому, кусок сахара.

— На, держи, не стесняйся. Сахар — он от потери крови помогает, кровь восстанавливает.

— Спасибо, но я хоть сейчас могу встать, — Серёжка сделал попытку подняться и заскрипел зубами от боли.

— Вот видишь… Ты уж лучше полежи.

— Петро! Не спи! — крикнул из рубки командир экипажа. — Летун справа!

Наш стрелок — радист быстро занял позицию в пулеметной башенке, пулемет начал стрелять… Вдруг пулемет словно захлебнулся, замолчал. Из-под колпака вывалился стрелок, его лицо было залито кровью. Пули стали дырявить корпус беззащитного самолёта с противным звуком вскрываемой консервной банки.

— Что стоишь?!! — Серёжку вывел из ступора окрик партизана, у которого не было ног. — К пулемету давай!

Серёжка, скрипя зубами, но быстро и ловко влез под стеклянный колпак пулеметной башенки: часть стекла была забрызгана кровью, ветер выбивал из глаз слезы. Сзади у транспортника "ЛИ" находился странный самолет, совсем не похожий на те, что обычно показывают в фильмах про войну. Да Сережке было плевать, что за самолет, он стрелял в наших, он будет стрелять в него! «ЛИ» резко пошел вниз: пилоты уже не заботились о особо тяжело раненых, они просто хотели, чтоб хоть кто-нибудь уцелел. Фашист, завалившись на крыло, продолжили преследование. Серёжка, как в компьютерной игре, поймал его в перекрестие кольцевого прицела…

* * *

— Товарищ майор! Ну давайте возьмем мальчишку к себе воспитанником!

— Кирилов, давай без давайте! Ты что? Кто нам разрешит? Я бы и сам рад, хороший мальчишка, но у нас не детский сад, а боевая часть. Здесь стреляют. И убивают…

Командир «ЛИ» капитан Кирилов облокотился на стол и обхватил голову руками:

— Там тоже стреляли… И убивали. «Дорнье» почти сразу привязался, сперва зашёл в лоб. Он явно нас ждал, не зря же он ночной истребитель… Ивана Стрельникова убили почти сразу…

— Хороший был штурман…

— Сперва отстреливались, и… вдруг тишина. Ну, думаю, кранты! Один шанс — хорошо, что линия фронта рядом, пытаюсь не думать о раненых партизанах, ведь если подпалят, то все сгорят, ухожу резко вниз. И тут вновь наш башенный пулемет заработал! «Дорнье» — как свечка! Сели. Что делать: хвалить Петро или отдавать под трибунал за то, что дал нас расстреливать? Сколько их там, в салоне, живых осталось? Вхожу, а из-под колпака пацан вылезает… Радисту половину головы снесло. Парень мне все и рассказал: «Я, — говорит. — Случайно подбил». А у самого, даже руки не трясутся — случайно завалил «Дорнье», при том, что сам он прыгал на одной ноге! Отличный парень! Может возьмем, а?

— Знаешь, Кирилов, к награде я его представлю, но это всё! Я сказал: всё! И закончим этот разговор!

Две папки.

Два ещё не обстрелянных молоденьких солдата — новобранца, чтоб скоротать время ночного дежурства, делились впечатлениями и страхами о жизни на фронте и о войне. Сначала они перемыли кости всем штабистам, а потом перешли на обсуждение дивизионных разведчиков:

— Петров, а ты знаешь, говорят, что разведчикам дают двойной паёк и ещё дополнительный паёк.

— Может быть, Сергеев, всё может быть. Но я бы и за хороший харч не согласился бы пролежать сутки в болоте! Одно дело в атаку идти, а другое дело ждать чего-то или кого-то. — Петров прикурил самокрутку, не забыв прикрыть огонек ладонью. — Я вот только не пойму ихнего командира, капитана Смирнова. Чего он у себя мальчишку держит?

— Говорят, что этот пацан воюет с 41-го года, с самого начала. Даже награды есть. А недавно ему орден дали за сбитый самолет…

— Ага, из рогатки кирпичом подбил!

— Да нет! Я тебе серьёзно говорю! Говорят, этот пацан с капитаном в госпитале вместе лежали, когда капитана в бок ранило. Говорят ещё, что этот малый и в разведку ходит наравне со всеми. Вот и сейчас готовятся к поиску. Уже и боеприпасы получили.

— Да трёп всё это про пацана! Этого в разведку? Не, он, небось, как адъютант: «Мальчик, принеси — то, принеси сё …».

Партизаны ждали опытнейших армейских разведчиков. Они должны были помочь добыть карту инженерных сооружений Турского укрепленного района, который занимал ключевые позиции на северном участке фронта и, при наступлении наших войск, мог доставить очень много хлопот, не говоря уже о возможных тысячах погибших и раненых при попытке штурма в лоб. Штаб партизанского движения приказал добыть карту, но карты и схемы достать не удавалось, несмотря на то, что в немецком штабе работал «свой человек». Вся надежда была на армейских разведчиков.

На поляне горели сигнальные костры. Самолет сделал два захода (сперва сбросили груз) и улетел. Из темноты вынырнул первый парашютист, и партизаны бросились встречать разведчиков.

— Э-э, народ, — удивился один из партизан, помогавший первому разведчику выпутаться из строп парашюта. — Это ж мальчишка!

— Щас остальные прибудут, — зубы у юного разведчика выдавали чечетку то ли от холода, то ли от адреналина.

Как только капитан Смирнов освободился от ремней, бросился к мальчишке:

— Серый, живой!? Что случилось? Почему сразу парашют не открыл, а?

— Товарищ капитан, а я-то что? Просто он не раскрылся.

Смирнов только рот раскрыл.

— Да… хорошо хоть хорошо! Смотри у меня — уши оторву за твои затяжные прыжки! Парашют у него не раскрылся! Ну, если что-нибудь случится…

— Тогда ушей не будет!

— Ты мне тут дурачком не прикидывайся, а то сам знаешь…

Документы хранились в сейфе из Крупповской стали. Операция прошла блестяще. Дед — уборщик, которому доверял сам главный инженер Турского укрепрайона полковник фон Крафт (Доверял конечно же убирать свой кабинет, да и то под охраной двух солдат) приболел: скрутил ревматизм. Дедушку подменил шустрый внучок. Фон Крафт разрешил эту замену, ведь кому-то надо убирать его кабинет, не брать же на эту работу кого-то неизвестного с улицы! А здесь, тем более, всего лишь мальчишка. Он вызывал меньше подозрений и на второй день главный инженер уже один, без охраны наблюдал за уборкой и, иногда, отвешивал мальчишке подзатыльник за, якобы, не стертую с подоконника соринку.

Фон Крафт, как всегда, в 14. 30 ч. прервал работу с документами, закрыл сейф, и вызвал денщика:

— Чай! Да, в кабинет, я сегодня устал Вилли, — объяснил он своё нежелание идти в комнату для отдыха.

— Слушаюсь герр оберт! А как же уборка?

— Не волнуйся, мальчишка мне не помешает.

Серёжка вошёл в кабинет, спросив разрешение. Полковник молча кивнул и больше не обращал на него внимание. Внезапно в здании все пришло в лихорадочное движение, в коридоре послышался шум. В дверь постучали и тут же, без разрешения открыли. Фон Крафт открыл было рот, чтоб разнести в пух и прах своего адъютанта за такую наглость, но тот его опередил:

— Герр оберт! Только что передали, что с минуты на минуту к нам должен прибыть генерал фон Везель!

Полковник суетливо вскочил из-за стола, оглядел кабинет и, выйдя в коридор, быстрым шагом направился встречать генерала.

Серёжка знал от деда, полковник во время рабочего дня иногда держит ключ от сейфа в полке письменного стола. Полка конечно же была закрыта, но разве это препятствие для опытного разведчика? Серёге явно везло: ключ находился в полке! Ещё пара секунд и рисунок ключа отпечатался с двух сторон на кусочке воска, который разведчик всегда носил с собой, надеясь на удачу.

Ещё через два дня всё было готово к проведению операции.

Только мальчишка приступил к уборке, как началась стрельба. Вбежал адъютант.

— Вилли, что там ещё?

— Герр оберст, эти бандиты совсем обнаглели! Нападают уже среди белого дня!

В подтверждение его слов стекла в кабинете со звоном вылетели, в стены впились несколько пуль, посыпалась штукатурка. Серёжка пригнулся, а немцы упали на пол.

Адъютант почти силой заставил полковника покинуть кабинет и вывел в безопасное помещение. Далее Сергей проявил ловкость рук и никакого мошенничества! Хорошо хоть документов было не много, всего две красные папки, а то ему и так не было времени их рассматривать.

Бой стал затихать. Серёжка засунул в пустое ведро папки, сверху кинул мокрые грязные тряпки и беспрепятственно покинул помещение, вышел во двор, так, как делал ежедневно уже почти неделю.

Операция прошло отлично, но в лагере всех ждало горькое разочарование: в этих папках было всё что угодно, кроме планов укреплённого района.

— Что будем делать, а, командир? — устало спросил старшина Андреев. В партизанской землянке, где собрались армейские и партизанские разведчики, в тишине было слышно, как летают комары.

— А завтра ночью самолёт… Ну, что ж, не наш стиль, сдаваться! — капитан Смирнов принял решение. — Завтра, с утра, Крафт, как обычно, отправится с инспекцией укрепрайона. Послезавтра возвращается. Машина и броня охраны на несколько секунд притормозят у поста полевой жандармерии. Будем брать в бою самого полковника. Одна проблема: самолёт подождёт, а полковник может и не дождаться, пока мы его возьмём. Живого.

— Да уж… Серёга почесал затылок. — Я предлагаю — сдаться!

По пыльной проселочной дороге ехал «Опель — капитан» прикрытый спереди и сзади бронетранспортерами. Впереди показался пост полевой жандармерии, передовой БТР охраны оторвался от колонны, чтобы предупредить о проезде полковника.

— Боже, сколько же можно пытаться нас останавливать для проверки, ох уж эти «цепные псы фюрера»! — пожаловался фон Крафт адъютанту, намекая на Ringkragen, что висел у жандармов на груди на цепочках.

Офицер головного БТРа взмахнул рукой, сигнализируя, что все формальности решены и можно не притормаживать.

— Ну, вот и прекрасно. Хоть сегодня не останавливались! Стой! Стой! Тормози! — возбужденно скомандовал полковник шофёру.

Фон Крафт был вне себя от злобной радости: офицер полевой жандармерии бил, недалеко от шлагбаума, привязанного к дереву мальчишку! Того самого мальчишку, который недавно сумел выкрасть у него, фон Крафта, секретные документы, а эти самые документы, в красных папках, держал стоящий рядом обер — вахмистр. Полковник и его адъютант поспешили выйти из машины.

— Герр оберлейтенант!

Офицер вскинул руку в нацистском приветствии: — Слушаю, герр оберст!

— Оберлейтенант, я всегда знал, что «Бог с нами», на нашей стороне! Ну, что, узнаёшь, сволочь? — сказал он связанному мальчишке не заботясь, поймет тот его или нет. — Наверное уже и не мечтал увидеться.

Полковник зло прищурил глаза и резко ударил кулаком Серёжку в лицо. Кровь двумя ручейками побежала из разбитого носа. Лицо оберлейтенанта исказилось в гневе.

— Не надо, оберлейтенант, я сам с ним разберусь! Представьте себе, этот мерзавец сумел выкрасть из моего сейфа вот эти две папки. Прошу вернуть их мне, а также отдать мне этого бандита. Оберлейтенант, прикажите отвязать его.

— Но, господин оберст, — пришел в себя оберлейтенант. — Я уже доложил командиру! Я должен позвонить в гарнизон.

— Звоните! Я подожду!

Пока обер — вахмистр отвязывал мальчишку, а офицер связывался с гарнизоном, полковник придумывал казни для маленького мерзавца:

— Вилли, ты даже не представляешь, что я с ним сделаю! Мне посчастливилось, в свое время, прочитать книгу «Молот ведьм». Ты не представляешь, как много можно сделать интересного, не проливая ни капли крови! Я его подвешу за ноги… Или не за ноги… Как много хочется сделать! Начну с простенького, чтоб он, как можно дольше был жив, чтоб умолял меня его пристрелить!

Уехавший вперед бронетранспортер вернулся и остановился в пятнадцати метрах от «Опеля». Из караулки тут же вышел оберлейтенант:

— Герр оберст! Я доложил, все в порядке. Можете его забирать.

— Оберлейтенант…?

— Оберлейтенант Вайс!

— Оберлейтенант Вайс! Я похлопочу о Вашем награждении! Я не забуду Вашу услугу! Я постараюсь, чтоб Вам выделили лучшие земли под поместье! Вилли, — полковник обернулся к адьютанту. — Мерзавца во второй транспортер.

Оберлейтенант вскинул руку вверх в нацистском приветствии… Взрывы сливаются в один, гранаты рванули внутри БТРов, из них уже никто не сможет выйти. Испуганный фон Крафт и его адъютант увидели наставленное на них оружие и наглую улыбку мальчишки, развязанными руками вытирающего вытекшую из носа кровь.

Адъютант пришел в себя быстрее полковника, не зря его приставила служба безопасности SD с приказом не допустить попадания важнейшей информации к противнику: в падении выхватил из-за голенища сапога парабеллум.

— Капитан! — Серёжка первым бросился на адъютанта, попытавшегося застрелить фон Крафта. Выстрел. Выстрелы…

Серёжку грузили в самолет.

— Вот так всегда… — прошептал Серёжка. — Он мне по морде… а я его от пули…не поверил бы…

— Серенький, помолчи, береги силы… — капитан Смирнов понял, что Серёжка его уже не слышит. — Доктор, он дотянет до госпиталя?..

— Сквозное… Я немного подлечила, остановила внешнее кровотечение, но … Без шансов… думаю, не долетит. Два — три сантиметра ниже, и он умер бы сразу… Хотя, чудеса бывают… Но не с такими ранениями и не с такой транспортировкой. — врач партизанского отряда покачала головой из стороны в сторону.

Серёжка сложил похоронку и стал читать письмо, которое передали, с оказией, друзья — разведчики:

"Серенький, герой ты наш, здорово!

Пишу тебе я — Иван Овчаренко. Ты не видел и не представляешь, что творилось в нашей разведроте… да что в роте, в дивизии, когда Сафронов из госпиталя написал (его за день до тебя зацепило, помнишь?), что ты живой! Мы просто обалдели (так пищу потому, что вдруг кто из сестричек прочитает) все! Вот, письмо написать не дают, майор Смирнов карандаш отнимает. Да! Он теперь у нас майор…

Серый, леший тебя раздери! Молодчина, что выжил! Мы ещё покажем этим, по чём пирожки с котятами! За тот поиск всех представили к наградам, так что жди орден! Готовься, будем "мыть" его по полной программе.

Овчаренко тут меня стуканул, а сам-то старшина! Теперь сидит лычку пришивает…

Потихоньку жмём фрица, но они тоже не дятлы. Позавчера пытались пройти нитку — нарвались на мины…Саперы только проверили всё, говорили — нет ничего, а тут раз… и всё. Петров сразу, а Осипова до санчасти не донесли. Вот так. Ну ничего! Живы будем не помрём! Ждем тебя, но я слыхал, что вышел приказ, по которому всех сынов полков будут отправлять в тыл, в суворовские училища. Ну, как бы ни получилось — мы тебя разыщем, будь спокоен! Бывай! "

А дальше стояло с десяток подписей.

Серёжка откинул голову на подушку. Как приятно прочитать еще раз Он был пятым в офицерской палате. Грудь и плечо ещё кровоточили, оказывается пуля попала под углом, снизу вверх, (адъютанта полковника ухитрился достать пистолет из за голенища сапога, когда он бросился на него и даже выстрелил 2 раза) в левую часть груди и вышла 5 сантиментах ниже плеча, вторая только черканула по ребрам. Главный врач Санитарного Эвакогоспиталя СЭГ — 1857 Владимир Владимирович Гемпель так и сказал: "Повезло. В рубашке родился. И как я понимаю, не один раз? По моим прикидкам, раза три…"

Майор Гемпель строго-настрого запретил Серёже вставать с кровати (а Сережке надоели утки — обтирки), лежащего рядом, выздоравливающего капитана — танкиста, попросил последить за тем, чтоб "Воробей не улетел", что тот педантично исполнял (как немец, какой-то). Дверь открылась и в палату вошла молодая, красивая медсестра Шурочка со шприцем и снаряжением для уколов.

— О-о-о! Сергей — Воробей, дружище ситный! А вот и Шурочка с ремонтным набором по твою ж… кормовую часть! — заулыбался рыжеволосый лейтенант, лежащий у окна.

— Если хочешь быть здоров — заголяйся! — поддержал его танкист, подмигнув Серёжке. — Голым задом сядь на шприц и вращайся!

— Ну, товарищ капитан, все Вы знаете! У Вас «ж…опато» больше!

— Чего — чего??? — опешил от такой наглости капитан.

— Ну, у Вас — же — опыта — больше! — четко повторил сказанное Серега.

Вот теперь уже ржали над капитаном…

— Ну, хватит! — прервала их шутки медсестра. — Хватит гоготать над парнем.

— Шурочка, всё, мы умолкаем! — каясь, лейтенант сложил на груди руки. И всего за один ваш нежный взгляд, а может поцелуй…

— Валенком, по наглой рыжей морде! — отшила его Шурочка, смех прекратился, и она скомандовала. — Ну, Стреляный Воробышек, поворачивайся на живот! (В госпитале иначе, как «Стреляный Воробей», его не называли. Это прозвище приклеилось к Серёжке с лёгкой руки главного врача, посчитавшего его ранения.)

— А может не надо, а? — попробовал отвертеться от укола Серёжка. Его традиционная отмазка вызвала в палате очередной приступ веселья.

— Нет, ну вы посмотрите на него! — всплеснула руками девушка. Как под пули лезть, так ему не страшно, а один маленький укольчик — больно и страшно! Бог ты мой, он ещё и упирается! Давай — давай, поворачивайся и скидывай одеяло. Ой, нет, ну что твориться! Он ещё и краснеет, стесняется! Будто я его не видала «в чём мамка родила»! А два месяца чуть живой лежал — кто за тобой ухаживал, а?

— У-ой! Мама…

— Вот, а трясся — то, делов — то! А будешь упираться — пожалуюсь товарищу майору!

«Родной отец» Волков утром будить не пришел. Серега потянулся в кровати: «Суперски выспался. Чистая кровать, чистое белье, сытный ужин… Что еще нужно человеку для счастья? Нет команд и приказов, как в суворовском, нет стонов и больничного запаха, как в госпитале, нет стрельбы и взрывов… Как же я раньше об этом не задумывался? Как там мама, папа, сестра Светка?» Он снова стал мальчишкой, простым мальчишкой… Не стойким партизаном, не хитрым разведчиком, не раненым, который терпит боль, а простым мальчишкой. Слезы навернулись сами собой, Серега уткнулся лицом в подушку, несколько всхлипов, и он взял себя в руки. Главврач госпиталя заставил вспомнить об утренней зарядке — чтоб быстрее восстанавливался. Серега, тогда, к упражнениям, которые давал разведчикам капитан Смирнов, добавил разминочный комплекс, что делал на рукопашке (в той жизни), постепенно увеличивая нагрузку. Даже в суворовском находил время позаниматься, а в дороге — тем более. Серый встал с кровати, скинул нательную рубаху, подтянул кальсоны, босиком (пол был чистый) протопал к окну — открыл его, чуток поежился, прохладно было на улице, и начал зарядку.

Через 40 минут — выдохся, распотелся, хотелось сполоснуться, только вот вчера сержант Волков в пристройку, нечто типа бани, принес ведро горячей и ведро холодной воды, где ее брать сегодня?

— Кхе — кхе… — раздалось из окна. Там, пожевывая травинку стоял Волков. — Малой, если поторопишься, то после принятия водных процедур, ждем тебя на завтрак, через 15 минут. Опаздывать не советую — капитан ждать не любит. Да, чуть не забыл, колодец в 15 метрах справа от черного выхода во дворе. Простыня, которой вытирался вчера после помывки — уже просохла, она висит на веревке рядом с колодцем.

«Как он ухитряется все предугадать? — удивлялся Серега. — Я только хотел спросить, а он уже ответил!»

Завтракали все вместе, за одним столом. Паек Сереге не полагался, поэтому, он «нагло» объедал офицеров. Отношение офицеров было прежнее: ни панибратства, ни сюсюканий, ни лишних вопросов — расспросов.

— Вот тебе часы, пользоваться, думаю, умеешь. Через 10 минут выходим в город, на рынок. Рынок по улице направо — до конца, там площадь, не заплутаешь. Первая пара, малой, вторая пара. Малой, ты нас не знаешь, к нам не обращаешься, если будет надо — подойдем. Кто мы и откуда — ни слова, ляпнешь — пожалеешь. Вопросы есть?

— Деньги я могу взять, для рынка, чего-то прикупить?

— Возьми, только не все.

Через 10 минут Серега был готов к прогулке на рынок.

— Награды почему не надел? — спросил капитан Стрижов.

— Да я их и не ношу.

— Почему?

— Да не перед кем форсить, надевал, когда помогали на фронт ехать.

— А нашивки за ранения? — поинтересовался старший лейтенант Иванчук.

— В госпитале пришили, только я срезал, та же фигня… Вы-то, тоже награды не носите…

— Он у нас, такой же, как и мы, скромняга… — прокомментировал сержант.

«Сержанту Волкову, в метро работать, с его «пятью копейками», как батя говорит… — подумал Серый.

— Ладно, выдвигаемся. Первыми ушли сержант и лейтенант, потом Серега, как вышли капитан и старлей — Серега не заметил.

На рынке Серого растопырило… Продукты были дорогие, а вот многие вещи отдавали почти даром. Серега купил буханку хлеба, за 200 рублей, на 400 рублей сала… и «Кировские» часы за 400 рублей (капитанские конечно хорошо, но они капитанские).

— Молодой человек! Это очень хорошие часы, отличный ход, чудесный балансир, всего 400 рублей! Разве это деньги для такого товара? — расхваливал продавец. Заметил на руке у Сереги часы. — А зачем Вам, юноша вторые? О! Вы, наверное, так решили сбить цену товара! Я таки Вам скажу, 400 рублей — это 2 буханки хлеба. Я не могу вам уступить…

Пока продавец причитал, Серега слушал ход. Подождал немного, снова послушал, сравнил с часами капитана. Достал деньги и купил не торгуясь.

— Молодой человек! Если Вас что-то не устроит, Вы завсегда можете меня здесь найти. Меня здесь все знают, просто спросите часовщика!

Как только довольный покупкой Серега двинулся дальше по торговым рядам, он понял, что за ним «хвост». Пара парнишек, на голову выше Сереги, приблатненного вида, шарнирной походкой, двинулись за ним.

«Интересно, где сейчас «Родной отец», он бы очень пригодился… — подумал Серый. Он аккуратно посмотрел по сторонам, сержант Волков в поле зрения не попал. — Опять бить придется».

— Эй, младшОй! Переговорить надо! Давай в сторонку отойдем. — начал наезд один из «хвостов».

— А здесь не судьба?

— А здесь лишних ушей и глаз много… тихо, почти на ухо, добавил второй.

— Ну, пойдем… — тяжело вздохнул Серый. Когда отошли в подворотню спросил. — Медицинская страховка есть?

— Чево? Ты, сява, форму надела и думаешь, что уже в козырях! Да я тебя попишу на два чиха! — Первый «хвост» начал доставать ножичек и тут же получил сапогом «лоу-кик» по левой ноге в район колена. (все-таки рукопашка, правильная вещь! Пару ударов точно поставит.) Первый «хвост» рухнул на четвереньки, второй поставленный удар, тем же сапогом, пришелся по удивленной физиономии, от чего она стала менее удивленной, но более приплюснутой. Второй «хвост» обладал способностью моментально испаряться.

— Так чего надо? — поинтересовался Серый у потерявшего нож (Серый забрал себе) и поскуливающего первого «хвоста».

— Ты что, психический! Нам сержант какой-то 100 рублей дал, чтоб мы тебя попугали и все. Даже сказал, не бить сильно и ничего не забирать… Только попугать!

— Вот ж… «Отец родной!» Опять проверочка…

Желание ходить по рынку пропало, и Серега пошел обратно, к особнячку.

У входа в дом стоял капитан. Он приподнял брови и протянул руку. Серый снял часы и положил на протянутую ладонь.

— Спасибо! У меня теперь свои есть.

Капитан сделал "большие, удивленные глаза". Серый вздохнул, достал нож и положил туда же.

— Отлично! Завтра в 9.45 снова идем на рынок. Завтрак в 9.00. А сейчас- свободен. Быть на территории.

— Рынок — обязательно?

— Обязательно.

Вчерашний день повторялся почти до точности. Самостоятельный подъем, зарядка, завтрак, поход на рынок…

«Вот мне кажется или меня реально используют в роли живца?» — думал, бродя между торговками Серега.

— Эй, служивый, закурить найдется? — с улыбкой спросил Серегу парень чуть постарше, но по комплекции и росту такой же.

— Не… Бросил. — Серега, тяжело вздохнул — очередная проверка.

— Я тебя здесь раньше не видел. В каком полку сыном? — поинтересовался парень.

— Да я не здешний, проездом — часть догоняю, отстал.

— Э… Да тебе жить — то есть где? — парень немного подумал. — Слушай, а пойдем к нам, у меня дядька мировой, пустит переночевать, отдохнешь… За «сидор» свой не беспокойся, не тронем.

— Не-е. Я на вокзале перекантуюсь, вдруг какой эшелон подвернется.

— Да ладно, что ты как не родной! От чистого сердца предлагаю! Давай так, я тебе покажу, где живем, а ты, если надо будет придешь. По рукам?

— По рукам! Пошли, показывай.

Сережка немного расслабился, но не до конца. Парень без умолку тараторил, что-то рассказывал о городке (что и где находится), хлопал по плечу. Серега оказался чуть впереди…

— «Сыч», не торопись. Стирать замучаешься! Сам все решу. — внезапно раздалось сзади.

— Опаньки… «Кукушонок»! А ты тут какими судьбами? Смотрю, прибарахлился…

Серый сперва онемел, а потом бросился навстречу:

— Никитос!!! — крепко прижал к себе. — Откуда ты здесь?

— Не трепись… — тихо произнес Никита. После этого громко. — Серый, ну ты же знаешь, я всегда рядом. Погоди немного, постой здесь, будь другом, мне надо с тем пацаном переговорить.

Никита подошел к «Сычу».

— Что от пацана надо, форма, деньги, документы?

— Форма и документы — на дело…

— Дядя Лёва здесь?

— А где ему еще быть? Здесь. Ему она и нужна на меня, я на подхвате. — «Сыч» почесал ухо. — А откуда этот пацан тебя знает?

— Да я у них в части харчился. Правда не долго, потом в тыл отослали, только паровоз не доехал… Слушай. Завтра, как уговорено, принесу тебе его форму в лучшем виде.

— Может сейчас? Верняк! Нас двое!

— А разодранную гимнастерку и обделанные его штаны сам чинить — стирать будешь и потом сушить 2 дня? На ночевку приглашал?

— Приглашал… Но он отказался. Вот и решил… не ждать.

— А у меня он ее еще и аккуратно сложит! Все для тебя, «Сыч»! Завтра в 10 на базаре! — Никита протянул руку. Пожали.

— Пока! До завтра! — ответил «Сыч». А для Сереги добавил, ухмыльнувшись. — Бывай, служивый! Не захотел ко мне в гости… Видать, больше не увидимся.

— Никита! Я думал — ты в отряде. Меня же ранило и отправили на Большую землю. Потом стал сыном полка… — всю дорогу до особнячка сумбурно Серый делился пережитым.

У особнячка их никто не встретил, что стало неожиданностью для Сереги.

— Странно… Никого нет. Ничего, сейчас явятся, не запылятся! Я их знаю. — зашли в Сережкину комнатку.

— Хорошо ты устроился! Серый, а то они такие? Ты в них уверен?

— Уверен по полной — документы показывали. Я у них живу, как барин. — что из СМЕРШа, говорить не стал, Серега вспомнил, что предупреждали. — Капитан Стрижов, старлей Иванчук, лейтенант Блаженко и «родной отец» сержант Волков.

— Лейтенант со шрамом над правой бровью, а у сержанта крупный прыщик на левой ноздре?

— А ты откуда знаешь? Есть такое у них!

Вспомнишь черта, так он тут же появится…

— Серега, ты кого привел? Блохастый, небось!

— Дядь Сев (сержант разрешил себя так звать), друг мой — вместе партизанили! Вот такой парень! Наград, больше чем у меня!

— Ну-ну… точно не блохастый? Сколько дней по полям лесам мотался? Может помывку организовать?

— Дядь Сев, хоть блохастый, хоть не блохастый — если баньку истопите — не откажусь с дороги, — понял тонкий намек Никитка.

— Баню ему, барину, подавай! Обойдешься теплой водой! Серега, иди воду тащи, греть буду! Что чистое надеть есть? Нету? Опять дяде Севе свое добро раздавать пришлось бы! Нет… Я твое добро раздам — вчера на тебя, по размеру, 2 комплекта обмундирования Блаженко принес. И одни сапоги 41 размера. «Блохастый», подойдет?

— Какой вопрос! Я привык мокрое после стирки, на себя одевать, а тут — чистое — сухое! Спасибо, дяденька!

— Дядь Сев, а можно и на меня водички тепленькой нагреть?

— Что, холодно колодезной водой, с утреца, после твоей зарядки, обливаться?

— Я вы откуда знаете? Подсматриваете, что ли?

— Подслушиваю … и приглядываю… Только ты орешь так, после обливания, что только дрова не поймут, что ты делаешь.

Серый и Никитка накололи дров, натаскали воды, нагрели ее. Серый принес 2 комплекта новой формы с новым бельем и новые сапоги («жаба», чуток поддушила — сапоги ведь ему предназначались).

… Помылись. Никита взял с лавки тряпочку, которую зачем- то брал с собой на помывку. Серега решил, что Никитка хотел ее использовать вместо мочалки, но мочалка была. Ребята вышли из моечной в раздевалку…

В раздевалке сидел капитан и поигрывал дамским Браунингом М1906, рядом лежали два ножа и бумаги. У двери стоял сержант.

— Вот скажи мне, Корнев Никита — согласно справке из школы, откуда у мальчика 14 лет. Такие интересные игрушки?

— Одеться можно?

— Успеете, оба. И откуда, у младшего сержанта Партизанова Сергея, в друзьях агент «Абверкоманды — 203» по кличке «Кукушонок»?

Серега стоял ни жив — ни мертв, ничего не понимая.

— А с чего это вы решили, что Корнев Никита, какой-то там агент? Сами вы, кто будете?

— Сержант, тебе не кажется, что мальчик ведет себя не стандартно? Подойди, покажи ему «бамажку».

Никита посмотрел на удостоверение.

— А Ваше?

Капитан не стал возмущаться, встал с лавки, где лежали вещи, достал из левого кармана удостоверение, на вытянутой руке, на несколько секунд, задержал перед глазами Никиты.

— Доволен?

— Теперь доволен…

Серега крутил головой с Никиты на капитана Стрижова, ничего не понимая.

— Ножичками, смотрю, балуешься? Правое плечо развито чуть лучше левого. Хороший ножичек… — Стрижов взял в руки нож, положив Браунинг на лавку.

— Балуюсь… А куда надо попасть?

— А вот сюда, — Стрижом метнул нож в правую стенку от ребят.

Никита, от низа живота, резко дернул рукой с тряпкой в сторону. Тряпка еще не опустилась на пол, как рядом с первым ножом воткнулся второй.

— А теперь можно одеться?

— Теперь … можно. — почесал подбородок капитан.

В комнатке — кабинете находились четверо. За столом сидел капитан, напротив него — Серега и Никита, у выхода дежурил сержант.

— Ну, рассказывай, «Кукушонок»…

— Сперва, возьмите со стола мою книгу: Генкин «Восстание на броненосце «Потемкин Таврический». На задней обложке — присмотритесь… Увидели? Аккуратно, ножичком, пожалуйста…

— Где ж ты такую достал? 1925 год. К 20-тилетию восстания! Раритет — тираж 5.000! — капитан вытащил из тайничка бумагу. — Волков! Это оказывается, наш «коллега»! Не поверишь — ГРУ. Подписано подполковником Смирновым!

— Вот они, теперешние мальчишки. Я не удивлюсь, что и младший сержант, не просто Сережка Партизанов. А тебе точно был нужен майор Смирнов, а не подполковник?

— Майор, фронтовая разведка… — раскололся Серега.

— Ну, давай, рассказывай, что можно, генштабист…

— Как я понял, мы работаем по одному делу: по «Абверкоманде -203» или операции «С-1»… Серый. Я тебе потом поясню… Нам надо взять, активно работающего на немцев «Сыча» (все остальные ребята уже сдались) и куратора — Дядю Лёву, который скорее всего — Краузе.

— Вот скажи мне, — поинтересовался Стрижов. — Зачем ты брал нож, когда шел мыться?

— Идея с помывкой — здоровская, я чуть не попался. Как вы и просчитали, я с собой, при Сереге, оружие не взял. Одежду — вещи: улики — шифровки, зашитые в одежду, — документы — возможный яд в воротнике, тоже сам вам на блюдечке отдал. Я сержанта и лейтенанта на рынке заметил, как они Серегу вели. Решил перестраховаться. Вас не заметил… А вот скажите мне, если бы я не открылся, «Сыч» бы Серого зарезал. Вы что, сделали бы так, чтоб Серегу убили?

— Так уж и чуть не попался? А за Серегу зря беспокоился: из снайперки с «Брамитом» все контролировали. Только бы хлопок раздался бы и все — повязали бы подстреленного «Сыча». Только, думаю, где живет Краузе и когда он придет, «Сыч» не сказал бы, он просто этого не знает.

— Ладно, завтра — посмотрим. Грязную форму Серого не стирайте, мне ее надо «Сычу» отнести. Думаю, старлей и лейтенант — пасут «Сыча»?

— Догадался?

— Так ваша группа 4 человека — Серый рассказал, сложил два плюс два.

— Что собираешься делать с «Сычом»?

— А делать будем вот что…

Егор вывел Илью на партизанский секрет. Партизаны уже знали, что группа подрывников попала в засаду, а вместе с ними шел и связной — Егорка, а тут … один возвращается, да еще и не один!

Один из секрета пошел проводить ребят до лагеря.

В лагере ребят покормили и их тут же вызвали в землянку к командиру отряда. СВТ и наган у него забрали. Сказали — на время.

В землянке ребят ждали три человека.

— Ну здравствуй, юноша, как тебя звать — величать, откуда? Как здесь оказался? Что интересного расскажешь? — спросил один из партизан, сидевших в штабной землянке.

— Звать Илья, прозвище «Боцман». С той стороны шоссе пришел. Иду на восток.

— Давай, так Илья… ты, пока, погуляешь, недалеко от землянки, мы пока с Егоркой побеседуем. А потом и тебя позовем.

— Хорошо, — Илья вышел из землянки, а про себя подумал: «Проверочка… И это хорошо!».

Илья посидел на пенечке, рядом со штабной землянкой, под присмотром одного бойца.

Через 20 минут позвали Илью.

— Давай, теперь ты рассказывай…

— А что рассказывать? Иду на восток.

— То есть не к нам шел? — удивился один из партизан. — Ты посмотри, что творится, Викторович! Обычно, как малец «пукалку» найдет — бежит и требует принять в партизаны. А этот — не хочет.

— Мне на восток надо, желательно в Курск… или Орел.

— А? Вот что ему сказать? А, Викторович?

— А вы кто будете? — поинтересовался Илюха.

— Я — командир отряда, это начштаба, это комиссар. Еще вопросы?

— Понятно.

— Егор сказал, что ты его спас. Почему других не спас?

— Там было 17 фрицев. Я один и 14 патронов. Пришлось ждать, когда останутся двое.

— Стрелял из нагана?

— Да.

— Вот этого? Кто дал?

— Дед дал…

— Какой дед?

— Просто дед.

— Пока поживи в отряде, а мы подумаем, что с тобой делать.

— Хорошо, только наган верните, я деду вернуть обещал…

Егор повел Илью в другую землянку:

— Вот здесь будем жить…

Показал, где что находится.

Утром Илья проснулся по обычаю, на зарядку. Несмотря на раннее утро, жизнь в лагере уже кипели: кашеварили, возвращались группы с заданий, сменялись секреты и караулы.

— Василек! Как сегодня? Успешно? — поинтересовался один из партизан у парнишки лет 15-ти.

Василь Коробко

— Да сегодня еще один эшелон под откос пустили! У нас без потерь!

— Красавчики!

Илья отошел от лагеря метров на 100, в сторону родника. Местности Илюха не знал, поэтому решил обойтись силовой зарядкой — умылся и обтерся родниковой водой по пояс. Вернулся в лагерь. Проснулся Егор, их, на пару, отправили рубить дрова. Илюха спросил про парнишку подрывника.

— Это известный подрывник. Василь Коробко. Он тут таких дел натворил… Когда его фрицы заставили к партизанскому отряду вести, он их на засаду полицаев вывел: они друг друга и постреляли, а Василек — убежал. С подрывниками уже 4 эшелона взорвал! А я… — Егор «скис». — А я, с группой шел на задание, и попался… Идем, а они, как из-под земли, командир группы потом сказал, что это егеря были. Четверых, кто пытался за оружие схватиться, застрелили, а я… как услышал крики, будто окаменел… Да и оружия у меня не было… А потом привезли в Полонь, а оттуда сразу вешать … даже не допрашивали.

— Радуйся, что не допрашивали.

— Почему, радоваться?

— Что не допрашивали.

— А тебя допрашивали?

Илюха промолчал, только так посмотрел на Егора, что у того отпало всякое желание спрашивать.

Помолчали… А Егор будто решил открыться…

— Из нашей семьи я один остался… Мы сразу в лес не ушли, не думали, что так будет… В октябре 1942-го мы с батькой и старшим братом Колькой на току работали, когда в деревню немцы приехали. Неожиданно к нам на ток зашел немецкий солдат и велел, как мы поняли, идти за ним. Нас повели через деревню, привели в крайнюю хату, там уже были старики, ребята, как Колька, лет по 16, дядька один — дурачок, короче — мужики. Я сидел около самого окна и смотрел в окно. Вижу, немецкие солдаты гонят еще большую толпу народа. Я обрадовался, думал к нам, там была мама и младший брат, Петька… А еще там были тетя Таня и её ребята — Саша и Тоня. Петьке 9 лет было, а эти еще младше… Их загнали в другую хату.

Немного погодя, входят три немца с автоматами, и четвертый полицай — держит наган в руках. Нам приказали выйти в другую комнату. Поставили к стенке всех, и батьку, и брата, и меня… Я стоял около самой стенки, батька меня за себя поставил, да и маленький я… начали из автоматов стрелять по нас.

После первого выстрела я упал на пол и лежал не шевелясь. Потом потерял сознание. Я очнулся, чую, кто-то переворачивает, гляжу — батька, бок в крови, невдалеке от меня лежит брат Колька, он ничком лежал, вся спина в крови — мертвый был…

Я говорю: «Батька… Ты живой? А Колька?» Я весь в кровище, хочу встать, а не могу. А батька мне плечо тряпкой перевязывает и говорит: «Не бойся, сыночек, я тебя не оставлю, как-нибудь уйдем. Коле уже не помочь… А тебя я вынесу отсюда».

Потом каратели подожгли дом, в котором мы лежали. Когда стало много дыма, батька осторожно открыл окно, почти выбросил меня из хаты и выпрыгнул сам. Нам повезло, немцы эту сторону не видели, видать думали, что мы все убитые. Мы стали ползти от дома, осторожно, чтобы не заметили немецкие солдаты. Но на нашем пути стояла высокий плетень, мы не сумели его раздвинуть, а перелезть его ни я, ни батька не могли. Батька начал ломать его. Когда он уже пробил внизу небольшой пролом, нас заметили фрицы и начали стрелять. Батька сказал, чтоб я притаился в канаве у плетня, а сам побежал… Ну, как побежал — у него с Гражданской колено не гнулось… да еще и ранен был… Убили его… Потом началась стрельба у второго дома, закричали люди, потом все затихло, только трещали горящие дома…

Вечером пришли партизаны, подобрали меня и еще одного мальчишку — Ваньку, он из Ленинграда в гости приезжал, на лето… Он и рассказал, что было во втором доме. Фрицы сказали, что это за то, что деревня помогает партизанам. И стали стрелять через открытую дверь и через окна. Когда крики утихли — подожгли дом. Некоторые мальчишки выпрыгивали из окон, у кого силы были, выпрыгнул и Ванька, только далеко не убежал — подстрелили в спину — ранили, не добили… а братик мой, младший, живой в горящем доме оставался. Когда Ванька из хаты выпрыгивал, то видел, что мой Петька сидел под столом, зажавши ручонками уши…

Илья подошел к Егору, обхватил его рукой за шею, прижался своим лбом к его лбу:

— Прости Егор, я козел, только о своей беде думаю, совсем не думаю о том, что у других не лучше. Я два раза уже к фрицам попадал… Давай, я не буду рассказывать, только покажу, а ты сам решишь повезло тебе, что не допрашивали или нет… Пожалуйста, другим не рассказывай. — Илюха отстранился и скинул через голову рубаху, оставит ее на руках… Секунд через десять опять накинул рубаху.

— А я обоссался, глядя, как у наших кровь из ушей и носа текла… Илюха, я бы все рассказал, я бы не выдержал.

— Егор, ты просто себя не знаешь… Все! Дрова рубим…

Через 3 часа, сразу после колки дров, Илья заметил странное изменение отношения партизан к нему. Сперва Илюхе вернули СВТ и наган. Потом подходили партизаны, хлопали по плечу, жали руку, говорили, что молодец. Женщины здоровались, но в глазах у них была жалость, а не любопытство. Даже каши ему выдали больше, чем остальным.

Через несколько дней, вечером, Илью вызвали к командиру отряда.

— Что делать думаешь дальше, Илья?

— Я же говорил, товарищ командир, мне надо на восток, за линию фронта.

— Остаться не хочешь?

— Нет. Мне надо.

— Подскажи, а тебя, случайно, не Миша звать? А брат у тебя в Бресте в полиции не служит?

«Попадос!» — подумал Илюха, но в слух ничего не сказал, промолчал.

— Молчишь? А зря… Валерий Дмитриевич был рад, когда узнал, что ты у нас. Провокатор был у вас в подполье, ему чудом удалось уйти. А вот друг твой, Лешка, погиб…

Илья, встал с лежанки, на которой сидел, развернулся к командиру отряда спиной и, как бы, закаменел.

Партизанский командир подошел к Илье, двумя руками взял за плечи, сжал, отпустил.

— Ты тут побудь, я через 15 минут вернусь…

Илья стоял лицом к стене и из его глаз просто лились слезы… Он не всхлипывал, не вздрагивал — просто лились слезы.

Через некоторое время, в штабную землянку зашли командир и комиссар. Илья уже вытер слезы и сидел на лежанке, ждал продолжения разговора.

Командир взглянул на Илью…

— Вот комиссар, знакомься, кто к нам пришел и не признается: Миша Синевич, за которого фашисты 1000 марок дают!

— Да ладно! Точно он? Так он же погиб? … Уцелел? Тогда понятно откуда… — удивился комиссар.

— Точно, сегодня из Барановичей весточку передали. Настоящее имя — Илья, а вот фамилию его никто толком не знает… Скажешь фамилию?

— Обязательно?

— Ты нам что, не доверяешь?

— Ну… Фролов.

— К награде тебя хотели представить, а фамилию никто не знает. Фамилия — то, настоящая? Или как у «Миши»?

Илюха пожал плечами и немного поджал губы.

— Вот как такого наградишь? Ни имени, ни фамилии, ни отчества точно не знаем! — возмутился комиссар. — А как уцелел? Расскажешь?

Мальчишка опять пожал плечами и немного поджал губы.

— Я и не помню почти ничего… Знаю только, что меня какая-то группа партизан отбила. Только они все, видимо, погибли… Перед этим — отдали меня женщине, женщина привезла к деду — знахарю. Деда и вылечил.

— Очень уж ты под описание брата полицая на 1000 марок подходил, а тут еще Светка прибежала — страсти рассказала… Вот мы и решили, сделать запросы о тебе — проверили.

— Какие — «страсти»? — не понял Илюха.

— Ты у родника умывался?

— Да. Каждый день так делаю…

— Только ты умываешься — по пояс. Ты свою спину видел? А когда дрова рубил — рубаху снимал?

Теперь Илья понял, эти жалостливые взгляды женщин и сочувствие в глазах мужчин. Если на груди и ногах остались шрамы и рубцы от плети и не только, то на спине их могло быть и больше. Дед не говорил… надо как-то сделать так, чтоб не видели его отметин, а то достанут жалостью.

— Значится так. Слушай меня. К нам послезавтра прилетит самолет — есть возможность отправить тебя на большую землю. Не побоишься? Летал на самолете?

— На У-2 или ЛИ? На ЛИ довелось, на У — не приходилось.

— Ты вот глянь, комиссар, на Ли уже летал, удивления, радости — ни в одном глазу! Хотя… чем его удивишь: в аду побывал и живым вернулся.

«Уже 2 раза в аду», — подумал Илюха.

— Илья, — попросил комиссар. — А ты можешь поговорить с одним парнишкой… Он чудом вырвался из лап фашистов… короче, два немца, которые коммунисты, его записали в умершие и вывезли — спасли. Только его парализовало, ни с кем не говорит, жить не хочет… Поговори с ним, пожалуйста, тебе же тоже — досталось по полной… Просто, поговори…

Партизанский лазарет… Землянки.

— О! Молодые, здоровые, что приключилось, зачем пожаловали? — встретила их дородная женщина.

— Здоровья, Татьяна Ивановна, не больные мы и не раненые. Проведать Кольку пришли, — ответил сопровождавший Илью молодой партизан.

— Что его проведывать, — сразу посерьезнела главный врач отряда, Татьяна Ивановна. — Молчит, ничего не хочет, поим — кормим через силу. 3 месяца уже… Пойдемте, покажу: землянка с тяжелыми.

— Коля, к тебе гости! — негромко сказала Татьяна Ивановна мальчику, который лежал на ближних к выходу деревянных нарах. Мальчишка, как смотрел в потолок, так и остался смотреть… Врач и молодой партизан вышли, оставив Илью и Колю, практически наедине.

Илья даже не знал, с чего начать…

— Лежишь? И я три месяца назад так же лежал…

Мальчишка часто — часто заморгал, у него потекли слезы… Илья испугался, что чем-то обидел Колю.

— Коль, правда, не вру, не издеваюсь, я правда 3 месяца назад не жилец был, дед — знахарь на ноги поднял.

Мальчишка чуть повернул голову в сторону Ильи.

Илья сел на нары рядом с Колей, чтоб тому было удобнее смотреть и слушать. Илья, не торопясь, с трудом, рассказывал, что с ним происходило с 21-го июня 1941 года (ему очень не хотелось все это вспоминать).

— Пить, — попросил мальчишка. Оказалось, что Илью слушал не только Коля, в глубине замлянки сидела молоденькая девушка — медсестричка, которая ухаживала за ранеными. Она напоила Колю. Повернулась к Илье, и глазами и кивками просигналила, чтоб Илья продолжал, что парня вывел из ступора.

— Эти гады думают, что я и ты умерли. А нам еще отомстить надо, за себя, за ребят, за друзей…

— Отомстить… — произнес мальчишка. Плотину безразличия прорвало. — Трое нас было. Я, Толя и Вася. Нас просили только посмотреть, где у фрицев склад, но мы не удержались — решили сами взорвать. Заминировали, только нас заметили. Толю часовой застрелил, сразу — наповал. Меня и Васю собаки догнали, потом немцы набежали. Тут склад взорвался…

Коля улыбнулся, немного помолчал. Илья не торопил. Понимал, что тяжело вспоминать пережитое.

— Сначала просто били по-всякому. Васька и говорит, что не хочу от пыток умирать, лучше от пули. Он согласился вести фашистов к отряду, что с ним стало — не знаю. А меня били… Выбили зубы, стал плохо слышать, из ушей шла кровь… Сперва с меня стаскивали одежду и раздетого выталкивали на мороз. К виселице, во двор гестапо. Им показалось этого мало, потом еще стали обливать ледяной водой. Не знаю сколько это было по времени, мне показалось — долго. Охрана успевала выкурить по две три сигареты. Но я ничего не сказал. Потом, через некоторое время, повели вешать. Казнили во дворе гестапо, я был последним среди обреченных, еле шел — ноги, ступни отморозил. Всех повесили… Я — последний… У меня не выбили табурет из-под ног, а приподняли меня, и медленно опустили… Петля затягивается, нечем дышать…Это сволочи смеются, что-то там говорят… очнулся на настиле под виселицей — веревку перерезали… Снова пытки — спички под ногти, резиновые палки…И снова повели вешать… На третий раз я стал таким — слушается только голова. Как здесь оказался — не знаю. Хотелось просто умереть… А ты правда был как я?

Внезапно, рядом с партизанским лазаретом началась стрельба.

— Кто может держать в руках оружие, ложись в оборону. Гитлеровцы в лагере, — громко и спокойно скомандовала Татьяна Ивановна. Из землянки с тяжелоранеными выбежал Илюха с СВТ и девушка — медсестра с винтовкой Мосина, к ним присоединился боец с забинтованной левой рукой, видимо, из легкораненых, с ППШ, и почти сразу залегли, было уже видно передвигающихся между деревьев карателей. Начался скоротечный бой… Боец с ППШ затих — пуля попала в голову…

— Уррра! — донеслось справа от лазарета. Каратели стали отходить отстреливаясь. Только тогда Илюха заметил, что рядом с погибшим автоматчиком лежит Колька, он сумел выползти из землянки, дополз до погибшего автоматчика и вцепился не слушающимися руками в гранату.

— Все что могу сказать — стресс, желание бороться и не попасть снова к фашистам, — только этим могу объяснить, что мальчик снова стал двигаться. — Это просто чудо! Он же не реагировал на болевые факторы… Совсем!

— До встречи в Берлине! — на прощание Илья пожал слабую ладошку Коли. — А ты жить не хотел, мы еще повоюем!

Оказалось, что это один из батальонов 129 стрелковой дивизии. Едут они под Орел. Лето 1943 года — Курская дуга.

Однажды, на остановке движения эшелона, Илья подошел к капитану Федотову.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться! — капитан кивнул. — Товарищ капитан, только не смейтесь. Примите все в серьез. 5 июля немцы пойдут в наступление под Орлом. Рано утром…

В Ельце, несмотря на все уговоры, Илюха не стал сыном полка, а отправился дальше на юг. Федотов сделал ему документ с печатью и даже фотографией, что Фролов Илья Александрович, 14 лет, воспитанник 129 СД отправлен в Сталинград к маме. Илюху приодели (сладили гимнастерку 46 размера — правда без погон, но офицерскую, с карманами, галифе, сапоги 41-го, пилотку), подкормили, подхарчили — дали продуктов на дорогу — полный вещмешок, дали деньжат. До Сталинграда добрался без проблем, а потом опять они начались — бумажка уже не работала.

Зайцем добрался до Тихорецка, там «играл в салочки» с патрулями и милицией. Пришлось идти пешком. Иногда, рядом тормозила какая-нибудь машина, его жалели и подкидывали на попутках, хоть это и строго запрещалось — брать пассажиров. Так Илюха добрался до Краснодара. Оставалось «самое интересное» — добраться до Геленджика — где базировались малые силы Новороссийской военно-морской базы Черноморского флота. В Краснодаре Илюха узнал, что добраться до Геленджика можно только через Горячий ключ, по-другому — не получится. Есть другой вариант, пешком через горы.

Илюха решил идти пешком. До Северска (станицы Северской), дошел без приключений. Даже заночевать сердобольная бабулька «солдатику» помогла.

А вот в Ахтырском его, спящего, взял «за хвост» патруль — попал в комендатуру.

Дежурный по комендатуре капитан посмотрели его справку и тонко поинтересовался «в третьем лице»:

— Подскажи-ка мне… что у мальчика по географии и знает ли он где Сталинград, где его ждет мама?

— Он… знает, где Сталинград. Только вот мамы там нет. Остался старший брат. Он служит на торпедном катере, в Геленджике. Вот туда мальчик и идет… — пожав плечами, как о само собой разумеющемся, возвратит «третье лицо» Илюха.

— А почему ты решил, что тебя там примут?

Илюха посмотрел на капитана, прикинул возраст и включил «административный ресурс», которым, за время путешествия научился пользоваться безотказно:

— Товарищ капитан, если бы к Вам пришел младший брат и сказал, что отца — нет, мамы — нет…, Вы бы пошли к начальству за него похлопотать или отправили бы в детдом?

Капитан замялся.

— Так ты был сыном полка, чего не остался?

— Так понятно же — к маме отправили, думали она в Сталинграде, жива… Если решили в детдом отправлять — отправляйте. Все равно сбегу — не первый раз…

— Ладно, герой… Помогу я тебе, завтра через перевал группа пойдет, попрошу тебя взять…

— Через Эриванский пойдем?

— Вот, хорек, а не мальчишка, все знает! Через него. А сейчас перекусим и отдыхай — до утра.

Взвод морпехов шел через перевал в нечищеных сапогах. Старшина Леонтьев, сперва, категорически не хотел брать с собой мальчишку. Тогда мальчишка подловил его на слабо, как салагу.

— Товарищ старшина, вот Вы говорите, что я неподготовленный, я не справлюсь… У Вас все бойцы подготовленные?

— Конечно!

— Я тоже так думаю, потому что все они вооружены СВТ-40. Как Вы думаете, если я разберу и соберу неизвестную мне СВТ быстрее вашего бойца, кто будет считаться более подготовленным бойцом?

— Ты хочешь сказать, что сделаешь это быстрее? — удивился старшина.

— Да. Если я это сделаю быстрее — вы меня берете, если нет — говорите мне «адью».

— Чего?

— Прощай — говорите, — пояснил Илюха.

— Хорошо, а если проиграешь, почистишь всему взводу сапоги. За задержку! Чтоб не повадно было!

— Легко!

— Ну, зубоскал, держись! Левков, покажи салаге, как разбирать «Светку»…

Мальчишка, на удивление, легко переносил дорогу. Не просил отдохнуть, хотя сам нес свою провизию. У костра заночевал без суеты и напряга, а утром — просто удивил Леонтьева — начал делать зарядку, причем интересную зарядку.

К вечеру второго дня добрались до Геленджика. Морпехи взвода пожали Илюхе руку, пожал и старшина Леонтьев:

— Если брата не найдешь — приходи к нам: возьмем к себе!

3 дня поиска Александра Фролова, старшины 2 статьи, на торпедных катерах, на бронекатерах, остальных катерах и кораблях ничего не дали. Федоровы были, но не те… На четвертый день Илюха сидел в тенечке у комендатуры (было приказано никуда не уходить) и «ждал у моря погоды». Погода была не летная и сегодня Геленджик не бомбили. Обычно прилетали по 5–7 раз за день, а сегодня — праздник.

Мимо Илюхи в комендатуру прошли двое: старший лейтенант и главный старшина.

— Мы не торопимся, Андрей Андреевич, сейчас Ваньку заберу, и мы Вас подождем — Вы не торопитесь. Вместе пойдем — веселее.

— Принял. Понял.

Они зашли в комендатуру. Через несколько минут оттуда появился юнга — мальчишка, по телосложению чуток помельче Ильи.

«Интересно, когда он успел проскочить? Целое утро кукую…», — подумал Илья.

— Эй, зеленый! Ты тут главстаршину не видел?

Илюха посмотрел на юнгу, посмотрел по сторонам и… промолчал.

— Эй, сухопутный, я тебя спрашиваю, главстаршину не видел?

— Эй, водоплавающий, поуважительнее можно? — не выдержал Илюха.

— А ты кто такой, чтоб поуважительнее?

— Я… я — «Боцман».

— Ты — боцман? Вот главстаршина Ткаченко — боцман! А ты так… сухопутное — зеленое…

— Раз я сухопутное — зеленое, то не приставай. Иди сперва, юнгА, якорь поточи, а потом плыви тюльку ловить!

Юнгу аж подбросило. Он молча кинулся с кулаками на Илюху.

«Как он это сделал?» — пронеслось в голове у юнги, лежащего в пыли. Юнга вскочил, снова бросился ухмыляющегося мальчишку, в офицерской гимнастерке, но без погон, и снова оказался лежащим на спине в пыли.

«Как это?» — думал юнга. — «Я бью правой рукой, он делает шаг влево, дергает меня за руку, оказывается у меня за спиной, прижимает мою голову к своему плечу, я пытаюсь оторваться, но… он проводит своей рукой мне «по соплям» и я падаю на спину! Вернее, он меня укладывает на спину!»

Старший лейтенант вышел из комендатуры вместе с главсташиной Ткаченко, который служил на МБ-93 (мотобот).

Когда их мотобот ставили головным при высадке десанта или подвозе боеприпасов в Цемесской бухте, то лейтенант Щукин или он сам, находили к чему придраться, и отправляли, этого бедового юнгу — Ваньку Соколова на «губу». Правда, с гауптвахты он ухитрился один раз сбежать… Теперь его отправляли на «губу» на несколько дней, чтоб он не мог догадаться, когда выход на задание. Старший лейтенант и главстаршина увидели интересную картину (от которой оказались в легком ступоре), главстаршина хотел крикнуть, но старлей остановил его, взяв за плечо: юнга кидался на парнишку, того, что сидел под деревом, когда они шли в комендатуру. Парнишка просто валял юнгу в пыли: то уложит спиной на землю, то мягко перекинет через бедро, то просто слегка дернет за руки и подтолкнет рукой в корпус. Юнга бросился на мальчишку с желанием схватить за грудки, но паренек, в форме без погон, перехватил его руки, сделал круговое движение, положил нападавшего лицом в землю, поставив свое левое колено лежащему на спину, как-то хитро поджал юнге руку, что тот не мог не только встать, но и дергаться, и сказал:

— Может хватит?

— Хватит! — скомандовал старлей.

Илюха отпустил юнгу, встал. Старлей осмотрел его оценивающе.

— Юнга, доложите, что случилось! Только с гауптвахты, опять хотите на "губу" за драку с гражданским? — главстаршина добавил металла в голос.

Юнга перешел из лежачего состояния в сидячее…

— Я… он меня… сказал, что он боцман… водоплавающим меня назвал… сказал якоря точить и плыть тюльку ловить…

— Та-а-ак… Значит опозорил наш мотобот на весь «тюлькин флот»!

Старлей про себя улыбнулся: «Парнишка угадал с тюлькой, отправил плыть и якоря точить. Силен!»

— Значит «боцман», говоришь? Как звать тебя герой? Чей такой будешь?

— Да — «боцман», — с легким вызовом ответил Илюха. — Зовут Илья Фролов, ищу брата. Один остался…

— А ко мне юнгой пойдешь?

— На мотобот? Нет.

— От, ты какой привередливый, салажонок! — возмутился главстаршина.

— На ТК-13… Но сперва, удружи, выпей чайку на клотике.

— Не вопрос! Только после того, как вы по пирсу прогуляетесь с кнехтом.

Илюха вспомнил семейную легенду… Папа, тогда еще матрос срочной службы, шел на свидание к маме в ДОФ (дом офицеров флота). Пришел, снял бушлат… а гюйс — воротник, забыл! А патрулем в это день были «сапоги» — солдатики из береговой части. Вот лейтенантик к нему и придрался: нарушение формы — одежды, а подайте сюда увольнительную! Стал писать на ней замечание, а потом и спрашивает, мол, как у вас называется такая синяя штука с белыми полосками вокруг шеи? Ну, папа и сказал: кнехт. Понятно, что о свидании речи быть не могло — отправили его из ДОФа обратно на корабль… Потом экипаж неделю ржал, проходя мимо «сапогов»: «А я — без кнехта!»

Вахтенный офицер, прочитав замечание, говорят, чуть за борт не свалился от смеха…

— Прогуляться с кнехтом, говоришь? Наглец… Ладно, пойду в комендатуру, скажу, что тебя забрал. Если найдут брата, то будут знать где тебя найти, — старлей пошел обратно в комендатуру.

— Ну и как тебя звать — величать? Спросил главстаршина Илюху, пока Иван отряхивался

— Илья Фролов. Боцман, — назвал себя мальчишка.

— Боцман? И где ты был боцманом?

— Называли так… на БК-13, — вздохнул Илья.

— На БК — 13? Не видел я тебя там, тем более — боцманом! — возмущенно сказал Ткаченко.

— Нет, не здесь. БК-13 Пинской флотилии — речник.

— У-у-у, речник… — начал было юнга.

— А ты помолчи, или уже отряхнуться успел? — главстаршина Ткаченко напомнил Ваньке, кто кого валял.

— А на море? Откуда флотские знания?

— Папа офицер…

Через некоторое время Илюха понял, как на флоте любят юнгов. Их знали по именам: Витя Чаленко, Вовка Довбненко, Русик Пинчук, Валерка Лялин, Борька Кулешин, Юрка Потапов… Каждый считал своим долгом что-то дать мальчишке: сахар, шоколад, лучшую еду, какаю-то безделушку… И каждый считал своим долгом высказать «маленькому обормоту», что мальчишкам не место на войне, что надо думать о мамах, которые за них переживают.

Новый юнга, с ТК-13, наделал шума… Его первый заплыв, с попыткой спасения «утопающего», его «метки» — стали притчей во языцех. Илюха устал прятать и скрывать то, что ему оставили на «вечную память» фашисты. Рассказал все: как был 22 июня 1941 года в Севастополе (в этой жизни, без упоминания той), как погиб экипаж БК-13, как был в плену, как терял друзей подпольщиков, как его выхаживал дед — знахарь, как добирался до Черного моря… О том, что у него есть мечта — вернуться в Севастополь и нырнуть с камня в «Голубой бухте», как хочется увидеть маму и папу… Дядьки слушали мальчишку, вспоминали своих детей, младших братьев, сестренок… Некоторые не скрывали слез…

Сейчас, с командой катера, он почувствовал себя, как с родителями — от них Илья никогда и ничего не скрывал.

Однажды мама (в той жизни) его спросила, курит ли он? Илья ответил, что хотелось бы попробовать… Мама принесла пачку сигарет и зажигалку — специально сходила в магазин, ведь папа не курил. (На флоте много не покуришь, особенно на подводных лодках… хотя, были офицеры, которые дымили «как пароход».) Мама положила сигареты и ушла. У Илюхи совсем пропало желание покурить…

Однажды к катеру приехал капитан 3 ранга, переговорил с старшим лейтенантом Черновым. Потом КапТри, стал возмущаться, но Чернов ему что-то продолжат четко утверждать. КапТри махнул рукой и уехал.

— Андрей Андреевич, что КапТри хотел?

— Хотел тебя по воинским частям возить, чтоб ты рассказывал о себе…

— Я так и подумал… Не хочу я это больше вспоминать… совсем не хочу.

— Я так и сказал, что когда спрашивают про прошлое, ты замыкаешься и молчишь…

— Спасибо, товарищ старший лейтенант.

— Эх, салажонок! — Чернов прижал к себе Илюху правой рукой, а левой взъерошил волосы. — Беги, продолжай учебу.

Взаимозаменяемость у экипажа была отличная, каждый знал по несколько специальностей и на отличном уровне, как что, Илюхе пришлось постараться — поучиться. Многое было похоже на БК-13, но были и отличия, приходилось учиться — надо!

Только через месяц, в первый раз, его взяли на охрану водного района. Выход групповой. Задача простая: не дать возможность немецким транспортам доставлять боеприпасы и снаряжение. Если есть возможность — топить!

На третий выход улыбнулась удача — вражеский конвой! Их торпеда угодила в самую середину немецкого транспорта, но на катера тут же накинулись фашистские сторожевики. Но, не уходить же из боя! Есть еще одна торпеда и есть фашистские транспорты! Илюха выглянул из моторного отсека…

— Газ! — командует Чернов. Катер уходит от разрывав снарядов. Нос вверх, корма — вниз.

— Стоп!

Нос пашет воду, корма взлетает в воздух — теперь столбы фонтанов чуть впереди.

— Дым!!!

Ставится дымовая завеса.

— Флаг!!! — старлей махнул рукой на корму… флага не было.

Катер без флага!!! Илюха выскочил из люка на корму — флагшток срезало осколком снаряда. Флаг на фале волочит за катером по воде, в 3 метрах за кормой. Уцепившись за хвост второй торпеды, Илья одной рукой схватил фал, стал его выбирать… Вот и флаг. А что дальше делать? Флагштока — нет… И тут он вспомнил, что смотрел фильм, про Севастопольское Нахимовское — там один мальчик- юнга держал сбитый флаг над головой в руках.

И тут Илюха «учудил» — он залез на рубку, обнял радиомачту катера, держа флаг…

Торпеду так и не использовали, зато боцман, метким огнем из ДШК потопил немецкий сторожевой катер — попал в моторный отсек и запалил горючее.

— Илья, иди сюда, бить буду! — позвал старлей после швартовки на базе.

— Я! Товарищ старший лейтенант!

— Вот как мне с тобой быть? Пороть или на берег списать?

— Лучше пороть…

— Да тебе порка, что бус в штормягу!!! Даже не заметишь! Ты понимаешь, что в «рубашке родился»?

— Товарищ старший лейтенант, так меня не берут ни пули, ни осколки. Кого должны повесить, тот не утонет! Сами видите — ни царапины!

— Про «ни царапины» — не трещи! Все ожидал, но чтоб такое… Ты не хотел, чтоб о тебе говорили — готовься, вся группа тебя у мачты видела…

Да, об этом говорили, но… не долго. Через три дня, при высадке десанта, вместе с боцманом мотобота Ворониным, погиб один из юнгов — Витя Чаленко… Их похоронили на мысе Любви. Еще через неделю, погиб Владимир Бовбненко… Юнгов стали все чаще оставлять на берегу.

Илюха и Ванька Соколов, с МБ-93, встретились в городе. Ванька считал себя уже бывалым матросом — 12 раз ходил на высадку десантов на плацдарм под Новороссийском. Про Илюхины «подвиги» Ванька уже был наслышан, немного ревновал.

— Вот скажи, Илюх, как тебе не страшно? Я, когда под первую «карусель» попал (это когда немецкие самолеты по очереди на корабль заходят для бомбардировки), метался по палубе и кричал: «Мама»!

Мне тогда главстаршина и сказал: «Ты меня на весь тюлькин флот позоришь! Я тебе дам — «Мама»! Потом на разгрузке 2 ящика с патронами в море со сходен уронил, нырял за ними — хорошо, что воды по грудь было… А потом, когда вернулись, боцман Ткаченко мне и говорит: «Запомни, сынок, на войне все боятся. Кто «без башки» и не боится, того в первом бою убивает. Можешь бояться, но дело свое делать, а можно всем свою трусость показать. Кто два раза струсит, тому на флоте места нет… Мы хоть и тюлькин, но флот!»

— Вот теперь понятно, почему ты на меня у комендатуры накинулся.

— Я думал, что ты про этот случай знаешь и специально, про тюльку…

— Нет, я тебя вообще первый раз увидел.

— Слушай, Илюха, у меня парабеллум есть, десантники — трофейный — подарили! Хочешь глянуть?

— Не, Вань, не хочу, насмотрелся я на это добро… А по поводу не страшно… Отбоялся я свое — несколько раз уже умирал… Все будет так, как должно быть…

Герой.

В 2.44 10 сентября 1943 г. начался штурм Новороссийска. ТК-13 и другим торпедным катерам была поставлена задача: торпедами уничтожить фашистские огневые точки на молах, причалах и у уреза воды в Цемесской бухте. Но у входа в бухту катера ждали боносетевые заграждения, их должны были подорвать сторожевые катера… Чернов увидел, что один их них, без хода качается на волнах. Но ведь если боносетевое заграждение не уничтожено, то торпедные катера и отряды высадки не прорвутся в порт. Старший лейтенант принял решение: одну торпеду по молу, а другую по бонам, с подвешенными сетями. А после этого, под ураганным огнем подошел к поврежденному катеру КМ и, спасая товарищей, взял его на буксир. И вход свободен, и товарищи спасены! Другие торпедные катера, а за ними десантные отряды ворвались в порт.

Только Илюха этого не видел… Его отправили на гауптвахту за какую- то ерунду — не отдал честь офицеру, который проходил мимо. Как потом оказалось, это было сделано специально, чтоб на этом опаснейшем задании не было ни одного юнги. А Илюха, ни в какую, не соглашался уходить с катера.

Сбежал с «губы» Илюха до банального просто — изобразил приступ апендицита… как только началась кононада. 2 часа ночи… народа никого, а мелкий вопит от боли. Положили на носилки, вынесли из здания комендатуры и… Мелкий ожил — ломанулся так, что догнать не смогли… Илюха прибежал, но катера у пирса не было…

Придя на базу, Чернов принял на борт ТК-13 25 десантников, на палубу погрузили ящики с минами и боеприпасы. Пока грузились — суетились, Илюха проник в моторный отсек, спрятался так, что не нашли — помощник моториста он или хвост собачий?

Не задерживаясь, ТК-13 отвалил от причала, опять пошел в Цемесскую бухту. Едва катер оказался у входа в порт, как на нас обрушился шквал огня. Катер бросало с борта на борт. Столбы воды, от близких разрывов, с ног до головы обливали десантников…

Илюха выглянул из моторного отсека (теперь точно не прогонят): «Ура! Катер прорвался в порт!»

Вдруг раздались резкие удары по корпусу, очередь из автоматической пушки, со стороны элеватора, зацепила катер.

Илюха увидел, что Иваныч — боцман, стрелявший из пулемета, упал… и услышал, что заглох правый двигатель… что важнее — секунда на размышление. Секунда прошла — у пулемета раненого Иваныча заменил радист, заставил заткнуться из ДШК немецкую автоматическую пушку, но и ему пулей перебило ноги.

Старшего лейтенанта Чернова ранило в живот, но он продолжал управлять катером, умело уклоняясь от прицельного огня на одном двигателе.

А из моторного отсека потянуло гарью — это загорелся бензобак, который был пробит зажигательной пулей. Спасало то, бак был полон, а то — разнесло бы катер к чертовой бабушке! Один матрос, схватив огнетушитель и кошму, прыгнул в бензоотсек. Он сбил пламя струей пены из огнетушителя и обтянул бензобак кошмой. Взрыва не произошло.

«Значит, движение — жизнь, главное, запустить второй двигатель», — принял решеное Илюха и нырнул обратно в машинный отсек, откуда собирался вылезти к пулемету.

На стенку из маслопровода струйкой прыскало масло. «Пробит масляный бачок или трубопровод! Так, делаем все как учили! — сам собой руководил Илюха. — Найти в аварийном ящике кусок дюрита — резинового шланга, быстро разрезать его вдоль и забраться за мотор.»

«Так, пробит маслопровод. Черт! Брызгает во все стороны… Какое горячее… Епрст… на лицо…» — Илюха через голову скинул верхнюю часть робы — набросил ее на маслопровод так, чтоб горячее масло не летело во все стороны.

Сверху он наложил кусок дюрита (разрезанного вдоль шланга) и намертво закрепил все проволокой. В этот момент заглох левый двигатель. Катер по инерции дошел до причала… Десантники быстро стали выгружать мины и боеприпасы на берег, некоторые из них тоже были ранены, убитых не было — опять повезло. Пока шла разгрузка, моторист Кузнецов, при помощи Илюхи починил левый двигатель.

— Товарищ старший лейтенант! Оба двигателя в строю! — доложил Илья.

— Отлично! Оба полный! — катер пошел к выходу из бухты…

Два новых удара по корпусу катера: один снаряд разворотил скулу в носовой части корпуса — Вода хлынула в таранный отсек. Еще один — окончательно вывел из строя левый двигатель… Два матроса в трюме стали устранять течь.

Илья вылез из задымленного моторного отделения, прокашлялся, протер, щипавшие от дыма глаза, и ужаснулся: командир, механик, радист и боцман лежат без движения, а ТК-13 выписывает круги без управления. Илья принял решение…

Он взял какой-то ящик, поставил его под штурвал, сам встал на этот ящик — теперь было хорошо видно, куда вести катер… На помощь подошли еще 2 наших катера, они стали ставить дымовые завесы…

Илья вывел катер из-под обстрела, но он постепенно наполнялся водой. Из люка появился Кузнецов:

— Не дойдем, утонем!

Он с Петровым стал вытаскивать на палубу еще двоих раненых.

— Илюха… Илюха! — очнулся Чернов и оценил сложившуюся ситуацию. — Правь вон на тот камень, там мель…

Илья немного успокоился, когда корпус катера заскрежетал по камням. — «Все… не утонет никто!» Подошел мотобот МБ-93, самый «бедовый» юнга — Ванька Соколов и главстаршина Ткаченко были тут как тут.

— Ну вам и досталось! — первое, что сказал Ткаченко. — О! И «боцман» сбежал! А я думал, что только мой — бедовый… Это еще хлеще!

— Главстаршина, не угадал! Он теперь капитан! Это он катер на мель посадил…

— Да ладно? А как же докладывать — то? Под трибунал пойдет старлей, если командование узнает!

— Не узнает… я же на «губе» прохлаждаюсь и картошку чищу. — обозначил Илюха. — Товарищ главстаршина, вы уж, побыстрее меня до Кабардинки доставьте, чтоб я до смены наряда до «губы» добрался, а то ребятам за меня влетит…

— Не волнуйся, успеешь до развода и смены, мы вас на ТК-15 перекинем — он быстро домчит.

Илюха успел до смены наряда… Дежурный по комендатуре был очень зол на Илью, за его побег… Смену наряда Илюха встретил в работе по приведению в порядок общественного отхожего места…

Через 2 дня Илюха вернулся с «губы». Тут его и обрадовали, что в ТК-13 более 200 пробоин, из целого экипажа, на ходу — только трое (Кузнецов, Петров и он) и теперь он — боцман и ремонт катера на его ответственности. А Кузнецов — командир катера, до выздоровления Чернова…

Ходили проведать раненых из экипажа. Сказали, что двоих, скорее всего, спишут: боцмана и радиста, а остальных обещали поставить в строй.

— Илья, подойди ко мне, — попросил Андрей Андреевич. — Илюха, тут такая хрень… экипаж катера представили к орденам, но без тебя. Я подавал, меня чуть не пришибли: "нарушен приказ командующего флотом — юнгов на боевые не брать, а тут мальчишка на опаснейшей операции! Знаешь сколько голов полетит и твоя первая!" — Да мне это ровно, только выше — не пропустили — переписали. Ты уж меня прости, ничего не смог сделать…

— Андрей Андреевич, мы что, за ордена воюем? Еще заработаем. По сути ведь все правильно — не должно было меня там быть и меня там не было. Я в это время — гарнизонный гальюн на 10 мест драил… За чистку гальюна награды не дают, — улыбнулся Илюха.

Опять 25 за рыбьи деньги.

Кузнецов, Петров и Илюха прилагали все усилия, чтоб восстановить ТК-13. Выбивали, выклянчивали, проявляли чудеса флотской находчивости и смекалки, чтоб ввести катер в строй. Через 2 недели катер снова был на воде.

Прошел слух, что всех из экипажа представили к «Красному знамени», а на Чернова отправлено представление на «золотую звездочку». И Кузнецов, и Петров, чувствовали себя немного не в своей тарелке, когда приходило «большое начальство», жало им руки… а Илюху даже не замечало.

Обидно, конечно, но он сам так решил, чтоб не подставлять Чернова и экипаж.

27 сентября к Илье подошел Кузнецов.

— Слушай, Илья, тут такое дело…

— Дядь Леш, не мнись, говори, что надо сделать? Только сразу предупреждаю, в мазут больше не полезу, я пока отмывался, чуть себе кожу мочалкой не стер!

— Да какой мазут! В штаб тебя вызывают… к 15.00.

— Зачем? — напрягся Илюха.

— Не знаю, может брата нашли?

А вот теперь Илюха напрягся еще больше.

— Дядь Леш, я конечно маленький, но не на столько. Говори, что за проблема? Я, вроде бы, ничего не успел натворить.

Кузнецов вздохнул:

— Всех юнгов на берег списывают и отправляют в Тбилиси, в Нахимовское училище…

Илюха даже не знал, что и ответить… «Ладно, может отмажусь» — подумал он, развернулся и пошел к казарме.

— Илюх, ну ты чего? Куда пошел-то? — не ожидал такого Кузнецов. Он был готов ко всякому: крикам, воплям, плачу, истерике… но не к такому.

— Куда-куда? Собираться в штаб. Не в грязной же робе идти?

В штабе уже сидели шестеро юнгов, в том числе и Ванька Соколов.

— Всем здорово! Здорово, Вань. — поприветствовал всех Илья. Ему не особо радостно ответили.

— Здорово, Илюх. Все, на вечный прикол нас ставят…

— Не знаю, как остальные, а я еще повоюю…

— С кем повоюешь? Из Москвы какой-то полковник приехал. Сухопутный. Требует, чтоб всех юнгов на берег списали и учиться отправили, если нет 15 лет.

— Понятно. Ты что думаешь делать? — зевнул Илюха. Он для себя уже давно все решил, что и как будет делать, если его погонят с флота.

— Что решил… Я местный, я могу просто остаться и буду все делать как доброволец. Ткаченко уже сказал, что меня не сдаст…

Ребят стали по одному вызывать. Мальчишки заходили в кабинет гордые, с боевыми наградами, уверенные, что их — то по любому должны оставить, а выходили подавленные, и даже в слезах, которых не скрывали: «Как же так? почему их отправляют в тыл? Они же бойцы! Награды имеют! А их… в тыл.» С некоторыми были их командира. Они, как могли успокаивали ребят.

— Юнга Фролов!

— Я!

— Зайдите в кабинет!

— Есть!

— Давай, Илюха, «не пуха» … напутствовал Ванька, — я — следующий…

— Спасибо, — нестандартно ответил Илья.

Илья зашел в кабинет, доложил.

— Боцман ТК- 13, юнга Фролов, — представился Илюха.

На него смотрели 5 человек, контр — адмирал, полковник, 2 капитана 1 ранга и один капитан 2 ранга.

«Целый консилиум, будут звездочками давить и обламывать…» — понял Илья.

— Боцман? — удивился полковник.

— Да, товарищ полковник. Замещает на берегу раненого боцмана.

— А — а-а-… Тогда понятно. Значит так, юнга Федоров, согласно приказу Верховного Главнокомандующего, Вы выполнили свой долг до конца и направляетесь на учебу в Тбилисское нахимовское училище, окончив которое, Вы станете боевым офицером военно-морского флоте Советского Союза! — полковник сделал паузу, чтоб посмотреть реакцию и решить, как действовать дальше.

… А реакции не было.

— Вы все поняли, юнга? Завтра в 8.00, Вы должны быть подготовлены к дороге, с сухпайком на 3 дня.

— Никак нет, товарищ полковник. Я завтра с 7.00 до 19.00 занимаюсь ремонтом ввереного мне судна.

— Я разрешаю Вам, юнга, не заниматься ремонтом, а готовиться к отправке в училище.

— Не могу, товарищ полковник, я получил приказ и дал слово, что отремонтирую катер к возвращению командира из госпиталя.

— Он что, издевается? — Полковник посмотрел на присутствующих офицеров и контр — адмирала.

— Я тебе русским языком сказал: все, для тебя война закончилась, ты едешь в Нахимовское училище, приказ твоего непосредственного командира я отменяю.

— Товарищ полковник, не поеду я в Тбилиси.

— Как не поедешь? Это приказ! Ты в форме, значит — солдат, должен подчиняться приказам!

… - …Пороть таких наглецов надо! — донеслась фраза полковника из открывающейся двери.

Из комнаты штаба босиком, в трусах и тельняшке, вышел Илюха. Ванька опешил…

— Ванька, пойду в детдом… — ухмыльнулся Илюха.

… -Как не поедешь? Это приказ! Ты в форме, значит — солдат, должен подчиняться приказам!

Илья молча подошел к одному из стульев у стены, присел, расшнуровал ботинки, снял их…

— Чего это он делает? — не понимая, спросил полковник у морских офицеров.

Илья аккуратно снял фланку, брюки, сложил их. Остался в трусах и тельняшке… У полковника пропал дар речи. Морские офицеры и контр — адмирал, были более наслышаны о Илье Фролове с ТК-13, внутри души посмеивались над полковником… «Упрям, строптив, всегда имеет собственное мнение, не в ущерб поставленной задаче, предлагает другие пути решения задачи.» — это из характеристики на Илью. Но еще они немного знали о том, через что прошел мальчишка, прежде, чем попал на флот… В душе они понимали юнгов, если бы их, вот так отправили в тыл…

— Я без формы. Вашему приказу подчиняться не буду. В нахимовское — не поеду. Я от Школы юнгов на Соловках отказался 4 месяца назад. Отправляйте в детдом — оттуда сбегу на фронт. Разрешите идти?

Что там кричал полковник Илья просто не слушал… Что- то про присягу… Еще что-то…

— Остыньте, товарищ полковник. Не принимал он присягу — мал еще … — решил вмешаться контр-адмирал. — Илья, это не наше решение, это решение вышестоящего командования: всех отправляют в Суворовские и Нахимовские училища. Я знаю про то, что ты тоже был… тогда… на ТК-13 и спас его и весь экипаж. Тебя тоже представили к ордену, и ты его получишь в Нахимовском училище.

— Товарищ контр — адмирал… дело не в ордене. Мне надо попасть в Севастополь. Из Тбилиси это сделать сложнее… Я не поеду в Тбилиси. Разрешите идти?

— Иди, юнга…

— И это все? — возмутился полковник. — Что за дисциплина и воспитание у ваших «морячков»? Пороть таких наглецов надо!

— Не поможет, полковник, его уже пороли… Вы заметили у него шрамы на лице? А шрамы и полосы на ногах? Он тельняшку не снял, видимо, Вас и нас пожалел… Он был в гестапо. Им это не помогло…

Илюха продефилировал в таком виде из штаба. Где-то по середине пути к катеру его догнал посыльный, вернул форму и передал, что полковник выписал ему неделю «губы»… На «губе» Илья встретился с «бедовым» Ванькой — его тоже — «не уговорили…»

… К возвращению старшего лейтенанта Чернова, катер был отремонтирован.

Никита прилетел в Москву 21 апреля 1943 года. Его поместили в отдельном особнячке, под охраной. Отдохнул, привел себя в порядок. Зачем вызвали, к кому, куда — никто не отвечал. Никита плюнул на все переживания и тупо наслаждался жизнью. 28 апреля его повезли на легковой машине… вот только куда? Куда-то в центр Москвы. Заехали в просторную подворотню, Машина остановилась, ему предложили выйти и пройти за офицером. Его привели в комнату, скорее — кабинет, большой стол буквой Т, много стульев, кожаный диван, на котором уже сидело четверо ребят, чуть покрупнее Никиты. За столом сидел генерал — лейтенант, который поприветствовал Никиту и предложил присесть на место рядом справа, через стол. Сидя на этом месте, Никите было отлично видно лица ребят, а им — его.

— Вот, Никита, читаю твое представление к награде… герой. Столько подвигов, был расстрелян, но выжил, два ранения в грудь. Все подтверждают наши врачи, которые осматривали тебя по прибытию. Герой… Расскажи пожалуйста немного о себе?

— А что рассказывать, обычный мальчишка, родился, учился, поехал на каникулы к деду, ну и … попал. Стал помогать, деду партизанить. По заданию подпольного обкома дед стал старостой в деревне, я — понятно, его внук, мог спокойно передвигаться…

— Это понятно… Вот ты же из Москвы, а в какой школе учился, где жил, наверное, очень хочешь встретиться с мамой…

«А вот это попадос… Никитос…» — я же ничего про это не знаю.

— Что же ты перестал рассказывать? Или послушаем другого юношу? Да, чуть не забыл, а как зовут директора Школы ФЗС № 4? Той, что в Хамовниках? Как, ты не знаешь имя директора своей школы? Забыл? Ну, война… бывает, а как имя — отчество твоей мамы? Никита Петрович, подскажите, пожалуйста. — генерал посмотрел на диван.

С дивана поднялся парнишка года на два постарше Никиты.

— Мою маму зовут Нина Ивановна Каплич.

— Спасибо, Никита Петрович. Берите своих одноклассников и можете идти — вас отвезут к кинотеатру, где вы что…?

— Где мы смотрели кино. — сказал один из мальчишек.

— Пра — виль — но! — по слогам произнес генерал. Благодарю за помощь, всего хорошего!

Когда ребята вышли из комнаты, в комнату зашел худощавый, горбоносенький человек, с копной черных вьющихся волос и пронзительным взглядом, сел напротив Никиты и стал пристально его изучать. Генерал заговорил жестче:

— Значит так Никита, или как там Вас могут звать, юноша. Представьте удивление настоящего Никиты Каплича, когда его наградили третьим орденом! Молодец, здорово воюешь и фрицев бьешь. Только вот кто ты на самом деле? Советую рассказать все честно, маленькая ложь вызовет большие подозрения.

— А вы в мой бред поверите? Его же не получится проверить?

— Рассказывай, а мы на тебя посмотрим и решим — верить или нет.

И Никита рассказал… Генерал — лейтенант улыбался, но как только странный дядька кивал, улыбка слетала с лица военного. Некоторые вопросы были заданы по-немецки, Никита постарался на них ответить.

— Между прочим, Иван Иванович, юноша неплохо владеет немецким! Из него будет толк!

— Я это подметил, товарищ Волков.

Через 4 часа вопросов и ответов, худощавый задал очередной вопрос:

— Как понять, дети диверсанты, осень, 1943 год…? Да, не задавай глупые вопросы, иногда читаю мысли. Да — гипнотизер! — ответил он на возникший у Никиты в голове вопрос.

— Дети — диверсанты, это…

Одним из первых в комнату зашел Никита, там был оберлейтенант Шинык.

— С этого момента, ты не должен откликаться на свое имя, тебя зовут «Кукушонок», ты теперь солдат Великой Германии! Бери ручку, бумагу и пиши: «Я — Никита Зозулин…

— Писать по-немецки или по-русски?

— По-русски: «Я- Никита Зозулин, добровольно готов сотрудничать с Германской разведкой…

…. Число. Подпись. — Шинык взял бумагу, прочитал все 9 строк, доволно хмыкнул.

— «Кукушонок», я конечно понимаю, что ты так готов мстить красным комиссарам за гибель родителей, но это стандартная процедура. Но… вдруг тебе захочется переметнуться? Это бумага и фото, в форме гитлерюгенда, станет в НКВД для тебя смертным приговором! В соседней комнате с тебя снимут отпечатки пальцев. И помни, что ты — немец! Твой фатерланд ждет от тебя подвигов во славу Рейха!

1944 год. Стратегическая инициатива в Великой Отечественной войне целиком и полностью перешла Красной Армии. В марте — апреле была проведена Одесская наступательная операция. Из Геленджика на Кавказе в Скадовск, двумя группами перешла 2-я бригада торпедных катеров — ТК-13 и еще 14 единиц. Главной задачей катеров было нарушить коммуникации фашистов. Не дать румынским и немецким войскам получать боеприпасы и снаряжение, не дать проводить эвакуацию врага с полуострова. Когда началась операция по освобождению Крыма и была освобождена Евпатория, катерники перебазировались туда.

И вот Севастополь наш! 9 мая 1944года! Как рвался туда Илюха! Но, надо еще добить врага на мысе Херсонес — не дать ему уйти. Наши самолеты, подводные лодки корабли, катера: все участвовали в этом.

Катерники действовали группами и часто атаковали транспорты и корабли фашистов в тёмное время суток. Экипаж ТК-13 под командованием старшего лейтенанта Чернова, всего за два удачных боевых выхода, 9 и 10 мая, четырьмя торпедами катер потопил четыре вражеских судна!

— Ну, Илюха, теперь точно, сверли дырочку на фланке, для ордена.

Илюха ждал этого момента — возвращения в Севастополь — больше месяца ждал, были боевые задачи. Катер шел средним ходом, только обогнал на входе в бухту транспорт…

— Мины справа!!! Катер сбросил ход. Мины были прямо по курсу нашего транспорта, а на транспорте, похоже, не заметили их… Стрелять? Транспорт близко,

— Семафор на транспорт — по курсу мины!

Пока командир отдавал команды Илюха скинул фланку, отстегнул с боков штанов пуговицы — почти выпрыгнул из них, ботинки он уже успел скинуть — слезли вместе с носками, потом тельник — прыгнул в воду.

— Куда! Вернись!!! — Илья уже не слышал старшего лейтенанта.

Странные действия экипажа ТК заметили, получили семафор, попытались остановиться и дать задний ход. Но на это надо время, а судно продолжает идти по инерции…

Илюха пытался как можно дальше отвести мину от корпуса

Борт все ближе… Ближе и вот он уже между миной и бортом транспорта… Мину качнуло волной на борт, Илья ударился спиной о корпус транспорта — больно… Чисто на автомате, как от бортика на плавательной дорожке в ДОФе, оттолкнулся ногами от корпуса… получилось! 5 метров от борта, 10, 20 метров — транспорт может пройти!

Удар, все же был сильный, Илья начал терять силы, стал захлебываться, когда он стал уходить под воду, увидел, что к нему спешат на помощь, бросают спасательные концы…

Илья открыл глаза, он был на дне… Поднял голову вверх — глубина метров 5… «Что это я, как дядя Шарик, прилег на дне отдохнуть — выплывать на поверхность надо!» — пронеслось в голове у него.

«… полюбит тебя…» — Разносилось по «Голубой бухте» с прибывшего к пляжу катера.

— Да-а-а-! — заорал Илья, разглядев на пляже маму и папу, заколошматил руками по поверхности моря. — Да! Да! Да-а-а!!!

В несколько гребков достиг берега, выскочил из воды, бросился к родителям и увидел испуганные глаза мамы: она смотрела на него не понимая, что произошло — ее Илья был весь в шрамах…

Большой полотенец скрыл Илью от назойливых взглядов соседей.

Сперва говорили, что это старые шрамы и это над мальчиком так издевались родители, потом соседи по купанию. Заявили, что 5 минут назад на мальчике не было шрамов, когда он шел в воду. В воду!!! После этого вспомнили ядовитых медуз и тому подобное — все выскочили из воды. Примчался друг отца и отвез Илюху в военный госпиталь. Там на него посмотрели и сказали, что шрамы старые: пулевые, рваные, осколочные и ожоги. Если были бы настоящие, то парень бы не выжил. Внутренних повреждений приборы не обнаружили… Только внешние. Короче — розыгрыш. Илюха вернулся домой к папиному другу и его отдали родителям. У Ильи не было секретов от родителей, он все рассказал, что и как было. Родители верили всегда и поверили сыну безоговорочно. Шрамы решили лечить при помощи современных препаратов — мазей. Через неделю шрамы почти исчезли, остались лишь небольшие полоски.

Папа Ильи залез в интернет, нашел несколько фотографий того времени: на них был запечатлен Илюха с медалью «За Боевые заслуги» на борту ТК-13 в Геленджике. А на одном сайте было написано: «Юнга Фролов Илья, за проявленное мужество, посмертно, награжден орденом «Красной звезды». Погиб 21 июня 1944 года»