Дверь амбара распахнулась, впуская внутрь чистый холодный воздух, и хриплый голос караульного произнёс:

— Чё вылупились, твари? Вышло ваше время. Давай по одному.

Нас было четверо, и все в исподнем. У лысого мужичка с бледными губами висел на шее медный крестик. Он периодически хватался за него, крестился, снова хватался и шептал:

— Господи Иисусе, Сыне Божий, помилуй мя. Господи Иисусе, Сыне Божий, помилуй мя.

Мне хотелось развернуться и влепить ему по роже, чтоб, наконец-то, заткнулся. За последний час он так надоел своим нытьём, что грядущая смерть казалась избавлением. Но я стерпел. Молитва поддерживала не только его, но и других арестантов, и, в какой-то степени, меня самого.

— Господи Иисусе, Сыне Божий, помилуй мя!

— Ну, чё встали? — снова оскалился караульный. — Мне штыком вас подгонять?

Я первым вышел из сарая и ступил на снег. Как ни крутись, а грядущего не отодвинуть. Голую ступню обхватил холод, и острыми мурашками побежал вверх по голени к бедру и паху. Плечи затряслись, и я сжался.

— Шире шагай!

От яркого света я на мгновенье ослеп, а когда проморгался, увидел людей с винтовками. Широкие ухмыляющиеся лица, щетина под носом, на папахах зелёные полосы. Поодаль к забору прижалась тачанка. Кучер хлопотал возле лошадей, поправляя упряжь, пулемётчик сидел на подножке. Перед ним остановилась молодуха с коромыслом, поставила пустые вёдра на снег, заговорила. Пулемётчик хихикнул, потянулся к ней руками.

В голову закатилась мысль: если оттолкнуть караульного, успею добежать до упряжки. Тут всего-то десяток шагов. Пулемётчик не увидит меня, занятый разговором с девицей, охрана не сразу сообразит, что случилось. Лишь бы кучер не обернулся.

Я напрягся. Минута — и вот она свобода. Деревня небольшая, в одну улицу, лошади сытые, вынесут…

Караульный всадил мне прикладом между лопаток.

— Шагай, падаль белая!

Пытаясь устоять, я сделал несколько шагов вперёд, не удержался и упал на колени. Охрана засмеялась, на смех обернулся кучер. Дьявол, теперь не получится.

Из сарая вытолкали остальных, сбили в кучу и скопом погнали к околице. Старуха в тёмном платке и накинутом на плечи тулупе, глядя на нас из-за плетня, перекрестилась, поцокала языком — ах, как жалко вас болезных! — и посеменила к амбару.

Возле хаты с высоким крыльцом стоял часовой. Снег под его сапогами был утоптан до каменной прочности.

— Стій! Куди повів? — окликнул он нашего караульного.

— Не твоё дело, сыть волчья, — огрызнулся тот. — Тебя поставили крыльцо охранять, вот и охраняй. В чужие дела не суйся.

— Якщо я питаю, так відповідай. Не випробовуй долю!

— Чё-то ты седни разговорчивый. Морду давно не били?

— Це указ Нестора Петровича.

— А у меня свой указ. Понял? Пошёл на хер, — отмахнулся от него караульный.

Часовой развернулся к хате.

— Батька! Дзвінко Богданов слухати тебе не хоче. Пристрелити його або як?

На крыльцо вышел человечек в накинутой на плечи серой бекеше. Быстрым взглядом пробежался по нашим лицам, облокотился на перила.

— Тебе, Куська, только пристрелить кого. Угомонись. Богданов, признавайся, куда людей ведёшь?

Караульный развёл руками.

— Так всё, хватит. Велено в расход.

— Кем велено?

— Так Лёва Задов велел.

— С коих пор Лёва Задов помимо меня людей на погост отправлять взялся? Я такого разрешения не давал.

— Так…

— Цыц! Веди назад. После обеда я сам с ними переговорю.

— Батька!

— Веди назад! — взвизгнул человечек.

Он подался вперёд, нависнув над перилами всем телом, лысый мужичок с крестиком опустился на колени, заплакал от радости, а у меня в мозгу забилась тревожная мысль: Махно? Тот самый Махно, анархист, кровавый убийца, душитель свободы?

Мысли были не мои, я осознавал это глубинным чутьём, но я им верил, и они искали выхода…

Караульный ухватил лысого за ворот, потянул на себя.

— Вставай, говноед, повезло тебе, ещё немного поживёшь.

А меня вдруг обуяла жажда. Я с разворота ударил караульного в челюсть, вырвал из ослабших рук винтовку и с бедра выстрелил в Махно. Передёрнул затвор и снова выстрелил. Атаман перевалился через перила и упал в сугроб.

Кто-то ойкнул, я снова дёрнул затвор. Мысли кончились, что делать дальше, я не знал. Миссия выполнена.

В бок ударила пуля. Меня развернуло. Вторая пуля пробила руку, третья вошла в живот. Тело изогнулось, изо рта потекла кровь. Закричал Куська, одновременно вскидывая карабин. Ствол дёрнулся, вспышка — и меня отшвырнуло к крыльцу. Сквозь застившую глаза пороховую дымку я увидел лицо атамана. Оно было совершенно спокойно, словно всё происходящее его не касалось. Впрочем, оно действительно его больше не касалось.

Меня трясло.

Меня или карету?

По мёрзлой дороге стучали копыта лошадей, щёлкал кнутом кучер, потрескивали угли в жаровне. Обитые бархатом стены вздрагивали на колдобинах. Дневной свет, выбивающийся из-под занавесок, с трудом освещал сидевшего напротив мужчину в цилиндре. Он прикрывал рот платком и говорил простуженным голосом:

— Вы уж не оплошайте, Владимир Алексеевич. И постарайтесь не быть замеченным, это весьма важно. Как только выстрелите, сразу уходите. Я буду ждать вас здесь же.

Мужчина протянул мне толстый конверт.

— Здесь вся сумма, как договаривались. Часть в ассигнациях, часть в английских бонах. И не забудьте: предметом вашей охоты будет господин весьма дурных наклонностей. Он даже считает себя стихотворцем, но стихи его столь же неуклюжи, сколь и пусты.

Я машинально принял конверт, сунул его во внутренний карман шинели, потом зажмурился, потёр пальцами виски. Какие боны? Какой стихотворец? О чём он? И где я вообще? Меня только что застрелили!

— Я знаю, Владимир Алексеевич, поручение не вполне достойное дворянина... Но вы же понимаете, да? Господа из Ассоциации будут весьма вам признательны. Весьма! И одними только деньгами их признательность не ограничится. Вот, примите ещё. Это есть новейший штуцер господина Бернерса. Вы сможете стрелять из него с расстояния в четыреста шагов. При вашем мастерстве это сущие пустяки.

Карета остановилась, мужчина приоткрыл дверцу и, указывая пальцем на заснеженные деревья, сказал:

— Поторопитесь, Владимир Алексеевич, через четверть часа всё начнётся. Не забудьте: как только молодой барон поднимет пистоль — стреляйте.

Я вышел из кареты и, стараясь делать шаги пошире, полез по сугробам.

— Владимир Алексеевич! — закричал мужчина. — Вы забыли!

Он протягивал мне через окно штуцер. Дьявол… Я вернулся, взял оружие и подумал, что надо бы посмотреться в зеркало.

— Зеркальце есть?

— Для чего? — не понял тот.

Я махнул рукой — плевать, не объяснять же ему сейчас природу и суть суеверий — положил штуцер на сгиб локтя и по своим следам направился к лесу.

Что же всё-таки происходит? Какого чёрта я делаю там, где в принципе не могу находиться? Понятно, что я перемещаюсь по времени. Но как и по какой схеме? Карета, штуцер, пулемёт, тачанка. Какая между ними связь? Отличником в школе я никогда не был, но итоговая оценка по истории у меня пятёрка. Твёрдая. Плюс внеклассное чтение, факультативы, личный интерес, причём, не только к отечественной истории, но и к зарубежной тоже, поэтому я точно знаю, что между штуцером Бернерса и пулемётом Максима разница в восемьдесят лет. Единственный стежок, который можно разглядеть в охватившей меня череде событий, это постепенное отступление вглубь веков: двадцатый век, девятнадцатый. Означает ли это, что отступление продолжится? И из какого времени я сам?

Я запнулся о бревно и повалился в сугроб. Холод и снег вновь напомнили об эпизоде пятиминутной давности, когда я так нещадно расправился с Махно. Я не должен был его убивать, вернее, он не должен был умирать. В реальности он умрёт много позже, в Париже, в госпитале Ларибуазьер от костного туберкулёза. Что же получается: я в каком-то альтернативном мире? Бред… Меня убили — расстреляли в клочья, твою мать! — однако я…

Впереди послышались голоса. Между деревьями на берегу запорошенной снегом речки мелькнули фигуры. Четверо. Я подошёл ближе, застыл, прислонившись плечом к берёзе. Двое господ торопливо мерили шагами площадку. Третий — высокий, в мундире кавалергарда — неспешно прохаживался вдоль по берегу. На лице застыла смесь брезгливости и презрения, как будто всё происходящее было ему неприятно. Четвёртый мужчина стоял поодаль, запахнув на груди широкий плащ-крылатку. Голова опущена, чёрные кудри шевелит ветер, бакенбарды…

Здесь явно намечалась дуэль. Теперь понятно, что я должен делать. Убивать. Снова убивать. Мысль эта, как и в прошлый раз, казалась навязанной, как будто кто-то чужой вдалбливал мне её в голову, но в то же время она была настолько близкой, что никаких сомнений не вызывала. Я непременно буду убивать. Да. На этот раз моя цель — вон тот господин. Судя по разметке, он будет стоять от реки в пол оборота. Если он правша, то во время поединка повернётся ко мне грудью, и тогда я выстрелю.

Я снял шарф, обвязал дерево на уровне плеча и вставил в образовавшуюся петлю штуцер. Приподнял голову, улавливая щеками ветер — не сильный, от реки. Расставил ноги шире, прижал приклад плотнее к плечу, чтобы ограничить действие отдачи, и прильнул к прицельной планке.

На дуэльной площадке секунданты развели поединщиков, прозвучала команда сходиться. Человек в крылатке резко пошёл к барьеру, выставив перед собой руку с пистолетом, военный сделал всего один шаг, навёл свой пистолет на противника — и в этот момент я выстрелил.

Стрелять по бездвижной мишени занятие не сложное, да и оружие не подвело. Колени военного подогнулись, пистолет выпал из ладони и воткнулся дулом в снег. Один из секундантов вскинул руки вверх, словно в отчаянье. Человек в крылатке остановился в недоумении, а потом поднял голову, как бы благодаря за что-то небо, развернулся и пошёл прочь.

Я отвязал шарф, схватил штуцер под мышку и едва не бегом бросился к ожидавшей меня карете. Мой попутчик открыл дверцу и спросил:

— Владимир Алексеевич, вы сделали всё, как мы обговаривали?

— Да, да — спешно закивал я.

Он выхватил из-под пальто пистолет и выстрелил мне в грудь. Я опрокинулся на спину, в горле застрял кашель.

— Прошу прощения, Владимир Алексеевич, но это для вашего же блага.

Он спустился ко мне, обыскал карманы, забрал конверт с деньгами. Я попытался ухватить его за полы пальто, но сил не хватало. Мужчина сел в карету, кучер дёрнул вожжи, и лошади побежали по дороге, выбивая из неё хрустальные льдинки.

А я остался умирать на обочине.

Сэм Колокольчик. Странное имя. Я смотрел на него через весь зал и не понимал: за что я должен его убить? Внешне он ничем не отличался от прочих ковбоев, волею судеб оказавшихся сегодня в этом городке и в этом салуне. Невысокий, сухощавый, с подвижными глазами. Один револьвер он носил в кобуре на правом бедре, второй за поясом возле пряжки. Два револьвера для одного бродяги — знак того, что парень не промах. Однозначно, ганфайтер[1], и, возможно, высокого уровня. Справлюсь ли?

Я подошёл к стойке, положил перед барменом две одноцентовые монеты. Бармен взял с полки бутылку и до краёв наполнил грязный стакан. Я сделал глоток, и с трудом удержался, чтоб не выплюнуть содержимое на пол. Господи, какое же дрянное пойло подают в этом салуне! Впрочем, а чего я хотел за два цента? Бурбон?

Взяв стакан, я отошёл вглубь зала и присел за столик возле кухни. Мимо пробежала мексиканка с подносом грязной посуда, колыхнулась портьера, окатив меня облаком дыма и вонючего пара. Не самое лучшее место, зато удобное. Из своего угла я одинаково хорошо видел входную дверь, окна и очередную жертву. Сэм Колокольчик сидел в центре, и в компании таких же ковбоев играл в карты. Игра шла по маленькой, вяло, денег ни у кого из игроков не было. Сэм периодически оглядывал салун, дважды наши взгляды встречались, я отводил глаза, он усмехался.

Я опустошил стакан на половину и уже чувствовал, что больше не смогу влить в себя ни капли этой гадости. То ли дело, когда мы с парнями после суток глушили Сормовский коньяк о три звёздочки. Вернуть бы сейчас то время, почувствовать заново его вкус… Стоп! Какой коньяк? О чём я? И почему именно Сормовский?

Додумать мысль до конца я не успел, ко мне за стол подсел бродяжка. Выглядел он не ахти: грязный, небритый, из-под ободранной шляпы свисали чёрные колтуны. Он осклабился, обнажая гнилые зубы, и сказал:

— Мистер, у меня есть новость, которая будет вам интересна. Хотите услышать?

— Не хочу, — покачал я головой.

Местные новости меня не интересовали. Кто с кем спит, кто кого ненавидит, победители родео, расписание дилижансов — всё это никоим образом не могло повлиять на успех моего задания.

— Очень зря, — вкрадчиво заговорил бродяжка. — Никогда не знаешь, что ждёт тебя за поворотом. А я могу сообщить нечто такое, что, несомненно, спасёт вашу жизнь. И стоить это будет всего-то недопитый вами виски.

Он говорил, а сам не сводил глаз с моего полупустого стакана. Или наполовину полного? Как правильно? Для него, скорее всего, наполовину полного. Небрежным движением, я подвинул стакан к нему, но не от того, что меня вдруг заинтересовала его информация, а чтобы избавится от этой гадости.

Бродяжка поднёс стакан к губам и с наслаждением, мелкими глоточками осушил его до дна. Потом минуту сидел, блаженствуя и облизывая губы, и наконец, выдал:

— Я видел, как вы смотрели на Сэма. Хотите пристрелить его, так? Запомните, Сэм опасный человек. Колокольчиком его прозвали за звонкий смех, но следовало окрестить Коварным. В накладном кармане под пиджаком он носить ещё один револьвер. Чтобы выхватить его, ему достаточно скрестить руки на груди. Подобным образом он убил семерых. Не становитесь восьмым.

Бродяжка вскинул два пальца к виску, словно отдавая мне честь, и растворился среди посетителей.

Вот значит как! Третий револьвер. Однако, не зря я отдал свою выпивку этому доходяге. Учту.

Я вновь посмотрел в зал. Сэма на прежнем месте уже не было. Пока бродяжка клянчил моё виски, Колокольчик закончил партию и вышел на улицу. Я увидел, как хлопнули двери, поднялся, делая вид, что никуда не тороплюсь, и направился следом.

Городок походил на один из тех передвижных лагерей, которые следуют за строителями железной дороги. По обеим сторонам длинной улицы стояли большие палатки, предоставлявшие услуги ночлежек. Капитальных зданий было не много: банк, контора шерифа, гостиница, салун, из которого я только что вышел, и станция дилижансов Уэллс-Фарго. Народ бесконечно курсировал вдоль по дощатым тротуарам, из салуна в магазин, из магазина в столовую. В основном это были мужчины в рабочей одежде, направляющиеся на прииски Калифорнии, и ковбои, ожидающие начала сезона перегона скота в Восточные штаты.

Сэма я не видел. Скорее всего, он юркнул в какой-нибудь магазинчик или парикмахерскую. Я прошёл вперёд, вернулся, заглянул в одну палатку, в другую. От напряжения и злости, что упустил его, перед глазами поплыли жёлтые круги. Я убью его. Найду и убью!

Мысль об убийстве настолько крепко засела в моих мозгах, что выжигала их изнутри. Кто вложил её в меня? И как мне удаётся перемещаться из эпохи в эпоху? Твою мать!..

В памяти возродились два предыдущих эпизода, в которых я тоже убивал, а потом убивали меня. Но каждый раз я возвращаюсь к жизни, словно Феникс, и снова иду убивать. Цепочка убийств. Надо как-то прервать её. Надо как-то прервать...

Кстати, моя версия о постепенном отступлении вглубь веков не работает. Первый эпизод без сомнения можно отнести к Гражданской войне в России, примерно восемнадцатый год. Второй случай — первая половина девятнадцатого века. Если мне не изменяет память, свой штуцер господин Бернерс представил миру в году, эдак, тысяча восемьсот тридцать втором. А сейчас я в Америке, в мать их Соединённых Штатах, и судя по новенькому кольту-миротворцу в моей кобуре, совсем скоро здесь начнётся усобица между Севером и Югом…

— Мистер, кого-то ищешь?

Сэм вышел из бокового проулка и остановился, привалившись спиной к свиному загону. Он явно подкарауливал меня и, наверняка, наслаждался, глядя, как я мечусь по улице в его поисках.

Я замер. Рука сама собой опустилась вниз и застыла у рукояти кольта. Сэм оценил этот жест. Не знаю, кто он есть на самом деле, но точно не дурак. Между нами было метров пятнадцать, а на таком расстоянии не обязательно быть хорошим стрелком, чтобы попасть в человека. Он это понимал и рисковать не хотел, поэтому расстегнул оружейный пояс и сбросил оба револьвера на землю.

— Эй, мистер, не надо делать стойку. Я безоружен.

Да, он не дурак, но и я тоже, и помнил предупреждение бродяжки. Если он только скрестит руки на груди…

Сэм упёр их в бока.

— Мистер, у меня нет желания стрелять в тебя… Слушай, если я тебя чем-то обидел, мы можем решить это на кулаках, — он вытянул руки перед собой. — Ты парень не хилый, шанс набить мне морду у тебя выше.

Народ, заинтригованный намечающейся дракой, стал сбиваться в кучу по обе стороны от нас. Мужик с рыжей бородёнкой начал принимать ставки.

Я молчал. Я ждал одного лишь движения. Стоит ему скрестить руки… Мне нужен был повод, просто взять и выстрелить я не мог.

Сэм тяжело выдохнул.

— Какой же ты упёртый. Если б я хотел завалить тебя, то не стал бы окликать, и уж тем более не стал бросать оружие. Поверь, я стреляю достаточно быстро и метко, чтобы всякую зелёную мелочь, вроде те…

Он скрестил руки, я выхватил кольт и надавил на спусковой крючок. Один выстрел — и кольт вернулся в кобуру. Сэм, не успев понять произошедшего, съехал по доскам загона на землю и умер.

Всё.

В душе мгновенно родилось опустошение: какого хера… Какого хера я убил их всех? Махно, молодой барон, теперь вот Колокольчик. Никого из них я не знал, никто не сделал мне ничего дурного, а та ненависть, возникавшая при встрече с ними и выливавшаяся в желание убить, была навязана со стороны. Кем?

— Сынок, ты бы поднял руки…

Сбоку от меня стоял мужчина со звездой шерифа на жилетке и с дробовиком.

— Что? — не понял я.

— Руки подними, — повторил он твёрже, и ради большей убедительности направил дробовик мне в живот.

Я поднял.

— Ты застрелил безоружного человека. Это убийство. Знаешь, что бывает за убийство?

— Под пиджаком у него третий револьвер, проверьте.

Шериф кивнул рыжебородому, тот присел перед телом на корточки, пошарил по карманам, расстегнул пиджак и, выпрямляясь, сказал:

— Больше ничего нет.

Я замотал головой.

— Нет-нет-нет, подождите. Этого не может быть! Посмотрите ещё раз. Тот бродяжка сказал… Тот бродяжка…

Я почувствовал тяжесть в груди. И отчаянье. Меня кинули. Как и человек в цилиндре. Кругом сплошное кидалово. Но зачем? Какой в этом смысл?

— Больше ничего нет,— повторил шериф и добавил, покачивая головой. — Это виселица, сынок.

Для собравшегося народа его слова прозвучали как приговор. Казнь в этом мире такое же развлечение, как и театр, и откладывать её никто не собирался. Меня подхватили под руки и отвели на площадь, где стояла виселица. Кто-то услужливо подставил под ноги ящик, рыжебородый кинул через перекладину верёвку, завязал петлю.

Подошёл пожилой джентльмен в отутюженном сюртуке и спросил:

— Назовите ваше имя молодой человек? Что мне написать на могильной плите?

Моё имя? Я растерялся. Происходит вот уже третий эпизод этой непонятной жизни, а я до сих пор не удосужился подумать, как меня зовут. Имя…

— Георгий… — с трудом выдавил я, и повторил, как будто пытаясь убедить самого себя. — Да, Георгий. А фамилия… Саламанов.

— Двойная «ff»на конце?

— Нет, «ов». «О» и «В».

— Сидели на трубе, — иронично пропели сзади.

Я обернулся. Бродяжка. Сука!

— Вот он! — закричал я. — Это он сказал, что у Сэма под полой третий револьвер!

Но бродяжка, паясничая, показал мне язык и исчез так же быстро, как в первый раз.

Рыжебородый скривился в усмешке и пинком выбил у меня из-под ног ящик. Горло сдавила верёвка, я закрутился, толпа зааплодировала, и в задыхающемся сознании пронеслась непонятная фраза: калибровка 3.0 завершена.

[1] Профессиональный стрелок Дикого Запада.

Накрапывал дождь, дул ветер, а я сидел на корточках, прислонившись спиной к базальтовой скале, и пытался почувствовать реальность. Не было боли, не было эмоций, только огромное желание согреться. Я обхватил плечи руками, сжался. Грубый кусок рогожного полотна на плечах намок и колол тело, голые ступни были холодными и синими, как лёд. Я попробовал пошевелить ими — ощущение, что они не мои, и может быть, так оно и есть на самом деле, потому что я никак не мог понять: где я, что со мной, и вообще, я ли это?

Мой сегодняшний день начался по обычному распорядку: будильник, бутерброд, автобус, пожарная часть. В дверях я столкнулся с майором Даниловым, начальником нашей части. Неприятный человечишко: низенький, рыжеватый, с вечно перекошенным ртом, словно от зубной боли. При встрече со мной, рот перекашивало ещё сильнее. Данилов меня не любил, но видит бог, он не любил никого, кроме вышестоящего начальства, а так как я всего лишь прапорщик, у меня нет даже долгосрочной перспективы быть когда-либо полюбленным им. Впрочем, стоит ли из-за этого расстраиваться?

— Опаздываешь, Саламанов, — просипел Данилов.

— Не всем же задерживаться, — не остался я в долгу.

— Дерзишь.

— Как можно? Все мои премии в твоей власти.

Так звучит наше обычное утреннее приветствие, и не важно, столкнулись мы в трамвае, в фойе или на курсах кройки и шитья — интонационная нагрузка не меняется. Причина таких отношений заключается не только в нелюбви Данилова ко всему личному составу части, но и в моём легкоранимом характере — на каждое слово я стараюсь ответить двумя. А вот с сослуживцами у меня тёплые отношения, я бы даже сказал — жаркие. Во время дежурных суток мы часто спорим — по поводу и без — ругаемся вплоть до угроз и оскорблений, но тут же миримся, потому что стоять лицом к огню и чувствовать за спиной пустоту намного опаснее, чем лезть по весне в медвежью берлогу. А вообще, наше боевое пожарное братство имеет плотность гранита, в том смысле, что нерушимо.

И вот теперь нерушимость у меня базальтовая, а вокруг мужчины, женщины и дети с затравленными взглядами и с искажёнными страхом лицами.

Вдоль по обочинам стояли хабиру — несколько десятков крепких мужчин. Неприятные создания. На вид вроде бы люди, но лицами чем-то похожие на неандертальцев: узкий лоб, массивная челюсть. Они переговаривались между собой, посмеивались. У каждого в руке был бич, сбоку на поясе висел топор или фальката[1]. Страшные люди, имевшие власть над каждым из нас. Откуда я это знал? Я знал. Я просто это знал. Понимание того, кто они такие и на что способны, явилось ко мне одновременно с пониманием дождя, базальтовой скалы и холода.

С каждым часом нас становилось больше. Вброд через реку переходили группы хабиру, гнавшие новые партии пленных, и к полудню вся долина оказалась заполнена людьми. Я обратил внимание на одну пару. Старик и старуха, наверное, муж и жена. Она прижималась к его груди, он обнимал её, и оба покачивались в такт не слышимой никому мелодии.

Издалека прилетел крик, искажённый то ли горами, то ли акцентом:

— Колонна!

Хабиру побежали вдоль строя и зарычали вразнобой и со злостью:

— Встать! Встать! Двигаться!

Свистнул бич, и упал на вытянутые ноги моего соседа. От боли тот задохнулся и выпучил глаза. Чтобы не получить такой же удар, я спешно поднялся. Кости отозвались хрустом, намокшее полотно надавило на плечи. Сосед заелозил по липкой грязи, кое-как встал на колени. На вид ему было за шестьдесят, сухощавый, лысый, седая козлиная бородка. Я подсел под него, схватил под мышки, поднял. Он стонал и вис на мне безвольным грузом.

— Держитесь, — прошептал я. — Или нас обоих бросят в реку.

Знание о реке пришло в мою голову только что, и я был абсолютно уверен, что так оно и будет, если мы не встанем, или упадём, или просто остановимся без разрешения. Странное место: река, скальные отроги, вдалеке за спиной каменные пики. А что ждёт нас впереди? Где я вообще? И как здесь оказался?

В принципе, ответ на последний вопрос лежал на поверхности, ибо не сложно догадаться, что из своего родного двадцать первого века я попал в очень далёкое прошлое. Какого-то шока по случаю данного открытия не случилось — попал и попал. Бывает. Литературы на эту тему я прочитал достаточно, поэтому удивляться книжному сюжету, внедрённому в реальную жизнь, не приходилось. Теперь просто надо жить дальше и выпутываться. Настораживало другое: мой сосед.

Голову даю на отсечение, что он такой же чёртов попаданец, как и я. Одет он был лучше: суконный халат, шаровары, на ногах сандалии, но дело, в общем, не в одежде, а в том, как мы смотрели на окружающий мир. Мы, при всём нашем внешнем различии, делали это одинаково: дико и широко открытыми глазами. Правда, в его глазах был какой-то золотистый отблеск, и это настораживало ещё больше.

Меня он тоже признал за своего.

— Кажется, мы товарищи по несчастью? — обратился он ко мне. — Я имею ввиду не положение, в котором мы оказались, а место. Вы тоже не понимаете, куда попали?

— Место и впрямь странное, — кивнул я.

— Вы не удивлены, — констатировал он.

— А есть смысл? Если я щёлкну пальцами или ущипну себя, то всё это никуда не исчезнет… Как вас зовут?

— Самуил. Это имя...

— Еврей?

— Понимаете в чём дело, молодой человек, я... как бы вам это сказать... В общем, да, я еврей. А вы, по всей видимости, нет?

— Я русский.

— Странно, никогда не встречал русского, говорящего на иврите.

— Почему на иврите?

— Ну как же...

— Двигаться! Двигаться!

Снова просвистел бич и упал на чью-то спину позади нас — звук, как будто лопнул воздух, и сразу за ним подавленный всхлип. Самуил вздрогнул, втянул голову в плечи. Колонна всколыхнулась, пришла в движение, бичи стали щёлкать реже.

Пошли.

Шли медленно. Хабиру не торопили нас, лишь изредка выкрикивали что-то вроде: бараны, свиньи, холерные псы. На ругательства я не обижался. В конце концов, каждый человек ругается согласно уровня своего интеллекта, и если этот уровень понижен, не стоит удивляться примитивной лексике, и уж тем более нет резона на неё обижаться.

Шагов через сто я начал чувствовать давящую боль в ступнях. Ходить босиком, при всех своих плюсах и минусах, я не привычен, не сподобился получить такого опыта, и теперь смотрел на моего нового товарища с завистью. Многое бы я отдал за пару приличной обуви. Хотя можно и не приличной, можно старые тапки или потрёпанные галоши, лишь бы защитить ступни от мелких камней. И не помешал бы плащ с капюшоном и высокой горловиной, чтобы вода не затекала за шиворот.

Самуил, казалось, не чувствовал ни холода, ни моросящего дождя. Он ступал уверенно, полной ступнёй, и не смотрел, куда сделать очередной шаг, а только прямо перед собой. Я проследил его взгляд. Впереди неровной стеной возвышались горы. Серые вершины, протыкая гиблую пелену туч, прятались где-то за кромкой неба. В узкие разрывы косыми линиями прорывались солнечные лучи, и от их ласкового вида становилось чуточку теплей. Я поёжился. Почему ни один из них не падает на меня?

Когда мы прошли долину и начали подниматься на перевал, Самуил вдруг оживился. Он повернулся ко мне, в глазах снова проскочили электрические искорки, и сказал:

— Так вот, возвращаясь к нашему разговору… Вы спросили, почему на иврите? И ещё так удивились моему вопросу. Дело в том, молодой человек, что я не силён в иностранных языках. Не владею ими, понимаете? Родным для меня является иврит. А для вас, надо полагать, нет?

— Только русский. И немножко немецкий. Запомнил по школьной программе и фильмам все эти въедливые словечки типа: хенде хох, ду бист нихт шпацырен, арбайтен, аусвайс и прочую хрень.

Самуил поморщился.

— Немецкий в вашем исполнении звучит ещё хуже, чем из уст природных носителей. Но не в том суть. Насколько я понимаю, вы считаете, что говорите со мной на русском, и я, соответственно, так же говорю с вами на русском?

— А разве нет?

— Ошибаетесь, — лицо Самуила озарилось. — Мы все говорим на Лешон ха-Кодеш![2] Святой язык! — и увидев моё недоумение, быстро заговорил. — Сейчас попробую объяснить. Пока мы шли, я проанализировал ругательства наших вооружённых попутчиков и ваши терпеливые ответы на мои вопросы, и пришёл к выводу, что при склонении существительных их окончания не меняются. Следите за мыслью? А в глагольной позиции ярко проглядывают четыре временных формы, условно именуемых перфектом, имперфектом, перевёрнутым перфектом и перевёрнутым имперфектом. Всё это однозначно указывает на эпоху, в которой мы находимся, а так же на местоположение, причём достаточно конкретное, вплоть до географического региона.

Я хмыкнул. Самуил разговаривал со мной так, будто я профессор лингвистики. Но дело в том, что я даже не студент первого курса. Более того, я и грамматикой владею не в совершенстве, и мне не важно, сколько у глаголов времени и на что они его тратят. Я попробовал объяснить это Самуилу, но он отмахнулся и продолжил говорить, следуя исключительно своей языковой теории. Я плюнул и перестал его слушать. В его словах звучал энтузиазм учёного, огонь первооткрывателя, а мне была нужна надежда. В нынешнем положении мне более всего подошёл бы священник.

Идти становилось труднее. Дорога петляла меж каменистых нагромождений, дождь усилился, похолодало, в душе укоренилась безысходность. Какие бесы забросили нас в эти края? И главное — за что?

— Вы, верно, устали? — спросил Самуил. — Ну ничего, скоро привал.

— С чего вы взяли?

— А какой час, по-вашему?

Я посмотрел на тучи. С начала нашего похода их положение не изменилось, ну разве что поменялся цвет с сизо-серого на серо-сизый.

— Затрудняюсь ответить.

— Уже вечер, друг мой, скоро стемнеет. А ночью в этих краях бесконечно темно. Этим они похожи на настоящие горы.

— Вы гуляли ночами по горам?

— Я жил в горах… — вздохнул он и добавил с горестной улыбкой. — В дни, когда я простужался и кашлял, люди из долины приносили мне мёд.

Это прозвучало как панегирик прошлому и вызвало новый всплеск удивления. Сначала Самуил виделся мне философом, потом лингвистом, теперь к этому добавился поэт. Что я узнаю о нём завтра?

От начала колонны прилетел крик:

— Привал!

Я мгновенно сел там же, где стоял. И не сел — упал. Осторожно ощупал ступни. Ран не было, но любое прикосновение отдавалось протяжной тупой болью. Если к завтрашнему утру не удастся раздобыть обувь, я не смогу идти.

Дождь кончился, тучи над головами развеялись. Двое хабиру принесли мешок и вытряхнули его на дорогу. Хлеб! Я не стал ждать приглашения к столу, и бросился вперёд. Успел схватить ломоть, почувствовал удар по спине, сжался и кубарем выкатился из общей свалки. Хорошая реакция всегда приводит к положительному результату. На дороге образовалась куча мала, каждый старался урвать кусок, а кто-то и два. Ко мне ринулись сразу четверо, намереваясь отнять добычу. Я не стал ждать, когда они приблизятся достаточно близко, подхватил с обочины камень и всем видом показал, что проломлю череп любому, кто приблизится. Желающие отнять мой хлеб отступили.

Я вернулся к Самуилу, разломил кусок на две части и одну протянул своему новому знакомому.

— Ешьте.

Он кивнул, благодаря, поднёс хлеб к носу и втянул в себя его запах.

— Ах, как пахнет.

Я принюхался к своей половине, но ничего не почувствовал. Откусил. Вкуса тоже не почувствовал: пресный, жёсткий и как будто с песком или пылью.

Справа от меня сидели, обнявшись, старик и старуха, которых я заметил утром. Хлеба им не досталось. Не досталось многим, но эти двое почему-то вызывали у меня особую жалость. Ругая себя в мыслях, я протянул им свою долю. Старик принял её с осторожностью, словно боялся, что я передумаю, и отдал жене. Та отломила кусочек и вернула остатки мужу.

Самуил вздохнул, оценивая мой поступок.

— Вы, конечно, совершили доброе дело, молодой человек, но поймите, голодный вы долго не протяните. Обессилите и упадёте.

— Они упадут раньше.

— Сейчас каждый должен заботиться о себе.

— Если бы я заботился только о себе, то вас бы забили плетьми ещё днём.

— Вы многого не понимаете.

— Например?

Самуил надкусил свой кусок, остальное отдал мне.

— Запомните, молодой человек, кто бы не пытался утверждать обратное, накормить тысячу голодных ртов пятью хлебами невозможно.

Он отвернулся, прислонился головой к камню и заснул.

Я посмотрел на него и снова почувствовал зависть. Как он так может? В мокрой одежде, на земле, под открытым небом — спит. Меня колотит от холода, а он дышит ровно, будто не было дневного перехода, дождя, острых камней под ногами.

Однако не прошло и пяти минут, и я тоже уснул, провалился в подземную пещеру сознания, или, вернее, бессознания, и растворился в ней целиком.

Ночью сбежать не получилось. Как ни крути, а мне нужна обувь. Сначала я приглядывался к сандалиям Самуила, они пришлись бы в пору, но разувать стариков не самая лучшая идея. Господь за это обязательно покарает. Другой подходящий под нужные размеры вариант находился на ногах человека впереди. Он был одним из тех, кто намеревался отобрать мой хлеб на первом привале. Здоровый мужик, снять с него сандалии — дело чести. Разберусь с ним на следующей ночёвке.

А пока что мы тупо плелись по дороге, подгоняемые бичами. Ступни мои отдыхали, утопая в толстом и мягком слое пыли. По бокам тянулась опалённая солнцем местность, сухая и почти безжизненная, если только не считать нас и парящих высоко в небе орланов.

— Егор, — окликнул меня Самуил.

Разговаривать не хотелось, но я всё же отозвался.

— Да?

— Попробуйте вспомнить, как вы здесь очутились. Что с вами было до того, как вы почувствовали себя в колонне?

Честно говоря, я и без подсказок со стороны пытался сделать это, но как обухом по голове. Крутились какие-то обрывки: дым, огонь, рожа Данилова.

— Я работал в пожарной охране…

— О, вы пожарник!

— Нет, я пожарный. А пожарник — это жук с оранжевыми подкрылками. Прошу меня с ним не путать.

— Простите, — смутился Самуил. — Я не часто сталкивался с представителями вашей профессии, можно сказать, никогда не сталкивался. Простите, пожалуйста…

— Ладно, проехали.

— И всё же попробуйте напрячься. Может, вспомните что-то.

Я закусил губу. Утро началось, как я уже говорил, с бутерброда и автобуса. Потом Данилов, развод, занятия по распорядку. До обеда мы сидели как мышки: ни вызова, ни начальства. После обеда словно прорвало! Прикатил штаб, понеслись разборки, затем поступил вызов на двухэтажную деревяшку, после неё, не заезжая в часть, на подвал в центре города. Перед ужином отправили в другой район, но не доехали, вернули, а потом снова деревяшка. Горел частный дом в пригороде. Мы развернулись, протянули рабочую линию. Костя Полозков со стволом полез на чердак, Саня Горохов за ним подствольщиком. Кто-то из зевак крикнул: Хозяйка в доме! Я рванул дверь, сунулся проверять… И тут всё кончилось. Вроде, был шум, что-то обвалилось…

— Нет, не помню. Работал на пожаре, какая-то комната, запах гари. А потом просто выключили свет.

— Наверное, на вас что-то упало. Что-то тяжёлое.

— Такое в нашей профессии случается, — кивнул я. — Балка или вообще вся крыша… Думаете, пытаясь спастись, я переместился из двадцать первого века сюда?

— Не целиком.

— В смысле?

— Ваша душа. Ваше «я». Тело осталось на том пожаре.

Я похлопал себя по коленям, по груди.

— А это тогда чьё?

— Кто-то из местных жителей, судя по виду, весьма крепкий мужчина, но не слишком удачливый. Ваше «я» оказалось сильнее его собственного, и вытеснило или зажало где-то в глубине сознания.

— Это теория?

— Это логика. Я так же нахожусь не в своём теле. Дело в том, что я не терплю растительности на лице, а здесь, как видите, целые заросли, — он огладил бородку. — Просто получилось так, что этот носитель подошёл под меня более всего, и моё «я» заняло его тело. А вообще наша с вами ситуация, весь мир — это как территория пунктира…

— Территория пунктира? — переспросил я.

— Да, именно так. Видели на карте границы государств? Они обозначены сплошными жирными линиями, как нечто твёрдое, устоявшееся. А если территория спорная, то её обводят едва видимым пунктиром. Так вот территория времени не имеет чётких границ. Она всегда условна, всегда спорна.

Во всём, что говорил Самуил, чувствовалась реальность, и я согласился с его выводами.

— Ну а что произошло с вами?

— Самоубийство. Да, да, не смейтесь, я убил себя сам… Я хорошо помню своё душевное состояние: смятение, стыд, полное отречение от всего, что любил и во что верил и, как следствие, пустота. Я думал, меня ждёт избавление...

— Или котёл с кипящей смолой.

— Или котёл, — послушно кивнул Самуил.

— Но вместо этого получили новую жизнь. Повезло.

— Ещё неизвестно, что хуже.

Его рот исказила грустная улыбка, глаза повлажнели.

Мне было откровенно жаль его. С каждым днём и даже с каждым часом он становился меньше в размерах, видимо, та пустота, в которую он погрузился в предыдущей жизни, переместилась вместе с ним в эту, и теперь через трубочку тянула из него последние соки. Вот почему он не хотел сопротивляться — он умер ещё до того, как попал в эту колонну. А я...

Я так просто не сдамся. Этой ночью я сбегу. Обязательно. Тем более что в голове бесконечным потоком крутилась одна и та же мысль: беги, беги, беги. Как будто кто-то со стороны навязывал мне её, и даже более того, убеждал, что всё получится.

Значит, решено — сегодня ночью.

Опираясь на сюжеты прочитанных в юности шпионских романов, я решил, что лучшее время для побега — полночь. Каторжане спят, часовые зевают. Когда небо покрылось звёздами, а костры потускнели, я встал и прислушался. Уставшие за день люди сопели, похрапывали, кто-то стонал. В ореоле мерцающих костров двигались фигуры караульных.

Лавируя между телами спящих, я подобрался к мужику, чьи сандалии присмотрел днём. Он лежал на спине, и пока я разувал его, ни разу не дёрнулся. Завтра утром он очень удивиться, увидев свои босые ноги.

Обувшись, я почувствовал себя увереннее. Ещё бы нож, а лучше фалькату. Да, фалькату. И копьё… Чувство было такое, что я знаю, как ими пользоваться. Стоило мне подумать о мече, как плечи сами повелись для удара, а тело сгруппировалось. Я однозначно, а вернее, мой носитель был обучен военному ремеслу, по крайней мере, его основам.

Ладно, возникнет возможность — проверим, а сейчас надо выбираться. Летом ночи не стойкие, скоро начнёт светать, и я должен уйти от этого места как можно дальше. То же чувство, подсказавшее, что я умею пользоваться холодным оружием античности, нашептывало, что проводники вряд ли хватятся меня слишком быстро, если вообще хватятся. По утрам нас не пересчитывают, сколько людей в колонне неизвестно, надо просто уйти незаметно.

Куда идти, я не знал. Справа, слева — глиняные холмы, заросшие колючим кустарником, позади горы. Возвращаться в исходную точку не имело смысла, если двигаться, то вперёд. Я пошёл по дороге. Костры хабиру окружали лагерь не плотно, свет не накладывался друг на друга, оставляя широкие тёмные проходы. Караульные вели себя беспечно, как будто лишали пленников даже теоретической попытки сбежать. Я шёл не скрываясь, лишь иногда, когда кто-то поворачивался в мою сторону, замирал, выжидал несколько секунд и шёл дальше. Все бы побеги так совершались. Через полчаса я без опаски шагал по дороге, огни костров растаяли за спиной. В душе таилось лёгкое опасение нарваться на дикого зверя. Я прислушивался, вычленяя из стрёкота сверчков посторонние звуки, но, как пишут в Википедии, хищника можно почувствовать лишь тогда, когда уже поздно что-то делать, поэтому надо положиться на удачу. Авось пронесёт.

Часа через два небо на востоке посветлело. Ориентируясь на рассветную кромку, я определил направление, в котором вела меня дорога: север — северо-восток. Представил мысленно карту, вспомнил расположение Иудеи, Вавилона, прочертил между ними линию. Самуил был не прав, если бы мы были еврейскими пленниками, то шли бы ровно на восток или с некоторым уклоном к югу, так что Вавилонская башня здесь ни при чём, напутал чего-то лингвист.

Но то, что я в Азии, сомнений не было, скорее всего, где-то на территории современной Сирии или Ирака. Более всего на ум приходило царство Ахеменидов — великая древнеперсидская держава. Когда я говорил Самуилу, что плохо знаком с Навуходоносором, я не врал. Мы действительно с ним за одним столом не сидели и в одном гареме не безобразничали, а вот с трудами господина Геродота и товарища Ксенофонта я знаком довольно неплохо. Оба они были зациклены на Малой Азии, греках и периоде рассвета Персидской державы. Фалькаты, кстати, имевшиеся у некоторых хабиру, как раз и проводили параллели с малоазийскими греками.

Значит, я где-то в Месопотамии, а хабиру… Видимо, это самоназвание одного из местных племён на службе у персидского царя, что-то вроде порученцев по определённым делам. Если получится добраться до интернета, обязательно посмотрю, что это за племя такое.

Солнце поднялось над горизонтом и начало припекать правую щёку. Впереди показались строения — малогабаритные домишки из саманного кирпича. По склону холма, словно мухи, ползали овцы. Двое пастухов в грубых накидках и с посохами смотрели на меня с подозрением. Когда я приблизился, оба шагнули к дороге.

— Эй, — подал голос один.

Он был старше и выше своего напарника, лоб и щёки исказили глубокие морщины. Я бы сказал: старик. Он вышел на дорогу, перехватил посох за середину и направил его на меня. Второй остался стоять на обочине.

— Кто таков?

Он говорил на странном ломаном языке, как будто с акцентом. Посох при этом угрожающе приподнялся. Пришлось остановиться и представиться.

— Моё имя Егор. Я турист, отстал от… э-э-э…

Что я мелю, какой турист? В те времена даже слова такого не знали, а все туристические туры назывались военными походами.

— Я купец, отстал от каравана. Была буря, дождь. У вас здесь не было дождя?

У них не было. Судя по окружающей обстановке, они вообще не знали, что это такое.

— Грек, — вместо ответа констатировал молодой.

Старик кивнул и кончиком посоха указал направление.

— Ступай прочь.

Пастухи выглядели решительно. Греков в этих краях не любили, даже одиночных и безоружных. Если я сделаю шаг в их сторону, они используют свои посохи по назначению. Меня это не испугало, я не на мгновенье не усомнился в том, что справлюсь с ними. Однако испытывать судьбу не стал, ни к чему. Хотелось пить. Я постучал себя пальцем по горлу и спросил:

— Уважаемый, можно воды? Пару глотков. У вас же есть колодец? И я сразу уйду.

Колодец у них был, иначе и люди, и овцы давно бы передохли от жажды. Но помогать мне они не собирались.

— Уходи!

От деревни подошло ещё несколько человек. У троих я заметил топоры. Намечалась маленькая война. Я поспешил отвести от себя угрозу.

— Послушайте, я вам не враг. Там сзади идёт целая орава имбицылов, именующих себя хабиру. Люди они серьёзные, канителиться не станут. Вам не на мой счёт заморачиваться надо, а собирать вещички, овец и валить подальше в холмы. Сечёте?

Странно, но никто из местных при упоминании хабиру не испугался, старик, наоборот, расправил плечи и проговорил назидательно:

— Хабиру служат великому Артахшассу[1]. Нам они вред не причинят. А грекам и евреям есть чего бояться. Так что беги сам, они уже близко.

Он пальцем указал за мою спину. Я обернулся. Над дорогой трепыхалось облачко пыли. Вряд ли это была колонна, не могла она так быстро меня догнать, да и пыли было слишком мало. Шёл небольшой отряд. Погоня? Сомневаюсь. Кому я нужен? В колонне около тысячи колодников, одним больше, одним меньше…

И, тем не менее, это были хабиру. Они показались на взгорке, человек восемь-десять. Выяснять, передовой это дозор или погоня я не стал и рванул к холмам. Хабиру меня не видели, и если я успею добежать до подножья и спрятаться в кустах или расщелине, появится надежда остаться незамеченным.

Бежать было легко. По всей вероятности мне досталось тело хорошо тренированного человека. Ноги как будто сами несли меня. Метров через двести я остановился и присел за камнем. Отряд хабиру подходил к деревне. Старший пастух шёл им на встречу, унизительно кланяясь на ходу. Хабиру обступили его, он заговорил и несколько раз ткнул посохом в мою сторону. Сдал, падла! Впрочем, этого следовало ожидать. Если греков здесь не любят, а для местного населения я почему-то кажусь греком, то это вполне закономерно.

Хабиру выстроились цепью. Я не стал ждать, когда они прочешут местность и найдут меня, поднялся в полный рост и быстрым шагом пошёл вверх по склону холма. Хабиру сделали стойку и побежали. Я поднялся на вершину. Вокруг всё та же сухая степь с отдельными очагами растительности, ползущая вдоль холмов дорога, зыбкие тучи на горизонте. К северу холмы понижались, земля разглаживалась, и где-то там угадывались очертания города или крепости. Не туда ли идёт колонна?

Я спустился вниз и побежал, на бегу оглянулся — хабиру отставали шагов на сто. Они не торопились, бежали трусцой, согнув руки в локтях. Сейчас всё зависело от выносливости, у кого её больше, тот и победит в нашем забеге.

Солнце подобралось к зениту. Несколько раз мне приходилось продираться сквозь колючий кустарник, руки и ноги покрылись царапинами, перед глазами поплыли радужные круги, дыхание начало сбиваться. Я снова оглянулся. Хабиру приблизились. Можно было различить выражение лиц: тупое и упёртое. Я потихоньку проигрывал. Последние три дня я ел только хлеб, а это всё равно что скаковую лошадь кормить одной соломой.

Эту гонку мне не выиграть. Пока есть силы нужно остановиться и принять бой. Найти бы какое-нибудь подобие оружия: палку, камень, автомат Калашникова. Последний бы мне здорово помог, но боюсь, тут и с палками хреново. На глаза попалось только несколько камней. Я нагнулся, подобрал один, сжал, и он рассыпался в крошку. Это даже не камни, это затвердевшая глина.

Хабиру приблизились настолько, что стало слышно дыхание: ровное, как будто они и не бежали совсем.

Я остановился и сделал несколько глубоких вдохов. Хабиру обошли меня с трёх сторон, один вышел вперёд и взмахнул верёвкой:

— Руки вытяни.

Вот как, убивать меня они не собираются, поведут назад в колонну. Однако… Я покорно вытянул руки. Он начал вязать петлю, и я без замаха ударил его левой в подбородок. Челюсть клацнула, костяшки отозвались болью. Правой рукой я ухватил обмякшее тело за пояс, выдернул из ножен фалькату и махнул перед собой.

Вот так, теперь я вооружён! Я сделал несколько маховых движений, крутанул кистью, перекинул фалькату из одной руки в другую. Меч слушался меня как родного, теория о первоначальной военной подготовке оказалась реальностью. Будем надеяться, что я не просто какой-то ученик, а мастер экстра-класса, олимпийский чемпион или хотя бы победитель этапа кубка гоплитов какой-нибудь Фессалии, ибо оставшиеся семь хибару смотрели на меня жёстко.

Впрочем, я и без их взглядов иллюзий по поводу исхода боя не испытывал. Какое бы тело мне ни досталось, а мозги с мышцами пока контактировали слабо. Я чувствовал задержку между мыслью и действием, поэтому не стал финтить, изворачиваться, совершать обманные движения, а просто шагнул к ближайшему противнику и рубанул его сверху вниз. Тот отшатнулся, но я дотянулся до него длинным шагом и вторым ударом разрубил рёбра на уровне печени, а заодно и саму печень. Кровь хлестнула из него как из свиньи, внутренности вывалились под ноги. Он заревел, я отшатнулся, цепанул пяткой камень и завалился на спину. Подскочили двое хибару, придавили мои руки коленями, третий вскинул топор, по острому лезвию пробежала искорка.

Я расслабился. Топор в голову, значит, топор в голову. В конце концов, ну её такую жизнь. Вавилон, башня, людоеды, лингвистика. Ничего не понимаю. Может быть, я вообще сплю, а так есть шанс проснуться…

Однако проснуться мне не довелось. Или повезло. Чувак с топором вдруг хрюкнул, из грудины высунулось остриё копья, и я едва успел вскинуть руки, чтоб удержать падающее на меня тело. Чужая кровь залила лицо, глаза, я сплюнул, отфыркиваясь, и оттолкнул дохлого хибару в сторону. Перевернулся набок, сорвал пучок травы, начал стирать кровь.

— Кто это у нас здесь? — услышал я грубый голос. — Мы опять кого-то спасли от этих уродливых тварей. Надеюсь, на этот раз мы получим вознаграждение.

Меня окружил небольшой военный отряд: чернобородые, кудрявые, как на старинных вазах, однозначно, греки. Я поднял руку в знак приветствия, и вдруг услышал презрительное безо всякого акцента:

— Андроник, дерьмо сатира мне в рожу… ты ли это? Посмотрите, люди, ха-ха… Сын рабыни вернулся.

Я сглотнул: дьявол разбери, что там и как, но эти люди меня знали. И кажется, недолюбливали. Из огня да в полымя?

— Жаль, что ты не сдох, Андроник. Видимо, Аресу ты ещё для чего-то нужен.

Говоривший встал передо мной: высокий, бугристые плечи, длинные чёрные волосы, узкий лоб. Тело прикрыто медной эгидой[1], на ногах поножи, на запястье правой руки широкий браслет с геометрическим орнаментом. Через плечо перевязь, в кожаных ножнах прямой меч. Простым воином он не выглядел, не иначе лохаг[2], или какие у них существуют звания? Сквозь прищур прорывался острый взгляд, хлеставший меня подобно бичам хабиру. Кстати, о хабиру: один лежал с копьём меж лопаток, второй валялся поодаль, остальные бежали. Убитых осмотрели, забрали оружие, пояса. Грек, говоривший со мной, ухватил копьё за оскепище и выдернул. Видимо, именно его бросок спас меня от смерти. Должен ли я быть ему за это благодарен?

Прочие греки были вооружены менее богато, чем их начальник, но не менее грозно: копья, тяжёлые аргивские щиты, медные шлемы с продольными гребнями из конских волос. На некоторых льняные панцири, изрядно потёртые и от времени порыжевшие, но у большинства обычные хитоны[3] и красные хламиды[4]. Отряд гоплитов. Я бы даже сказал: отряд наёмников, потому что вооружение у них было так себе, кроме щитов и шлемов хвастать нечем. Но главное — они знали моё имя.

Старший назвал меня Андроником и упомянул, что я сын рабыни, и, похоже, что это не дружеская подначка. Он продолжал хлестать меня взглядом, в котором кроме ненависти не было ничего, и причины этой нелюбви мне ещё предстояло узнать.

— Менон, — обратился к нему один из воинов, — хабиру могут вернуться, пора уходить.

Ага, вот как его зовут — Менон. Запомним.

— Без тебя знаю, что могут, — прорычал грек, и махнул рукой. — Уходим!

Похоже, он, как и майор Данилов, не терпит подсказок снизу, считает себя самым умным. Ладно, пусть считает, лишь бы не во вред общему делу.

Отряд выстроился в два ряда и в обход холмов двинулся на северо-восток. Шли быстро, как будто и в самом деле боялись, что хабиру вернутся. У меня в голове постепенно складывалась общая картина. Этот отряд без сомнений один из армейских дозоров. Сама армия находится где-то впереди, и не так уж далеко. Но что это может быть за армия? Войны на территории Малой Азии в это время велись везде и постоянно, а греки слыли лучшими бойцами, местные правители частенько нанимали их для борьбы друг с другом. Мне бы получить хоть какую-то подсказку: имена царей, название битвы, чтобы точнее определиться с эпохой, со страной, иначе так и буду жить в неизвестности.

Холмы вскоре пошли на убыль, земля стала более ровной, лишь местами её рассекали узкие лощины и фисташковые рощицы. Несколько раз мы останавливались, словно в предчувствии беды. Менон всматривался в горизонт слева, где холмы ещё доминировали над равниной, выжидал какое-то время и снова давал отмашку на движение. Один раз из лощины выскочили всадники, замерли, увидев нас.

Коренастые лошадки нетерпеливо били копытами, наездники, одетые в стёганые полукафтаны, натянули луки. Менон мгновенно указал на них и крикнул:

— Скифы!

Отряд сгруппировался, вскинул щиты, образуя стену. Я прыгнул под её защиту, и почти сразу воздух разодрал свист стрел. Одна вонзилась рядом с моей ногой, и я вздрогнул, уставившись на её дрожащее оперение.

Новый залп — и металлический град застучал по щитам. Гоплиты выдохнули и шагнули вперёд. Прижимаясь к их спинам, я двинулся следом. Скифов было не много, два, может быть, три десятка. Тоже какой-нибудь дозор. Атаковать их было бесполезно, пеший никогда не догонит конного, тем более, используя свою тактику, скифы могли кружить вокруг нас, пока не надоест. Но гоплиты по команде Менона продолжали идти вперёд медленным шагом.

Скифы разъехались, выбирая больший радиус обстрела, и продолжили метать стрелы. Били они метко, ни одна не ушла в сторону. Но и гоплиты наивными юношами не выглядели. Стрелы скользили по щитам и беспомощно падали нам под ноги. Когда мы приблизились к лощине настолько, что можно было метнуть копьё, скифы заулюлюкали, подняли коней на дыбы и умчались прочь.

Гоплиты выждали несколько минут, а потом снова вытянулись в два ряда и продолжили движение, как будто ничего не произошло. Хорошая у ребят выдержка. Лично меня после этой потасовки слегка потряхивало. На пожарах часто возникали ситуации, которые могли закончиться плачевно, и ощущение того, что пронесло, мы на следующий день глушили коньяком, иногда до такой степени, что едва до дому добирались. Сейчас коньяка не было, а выпить очень хотелось.

Я сделал несколько глубоких вдохов и мысленно дал себе установку: привыкай. Отныне эта хрень будет происходить, покуда ты не сдохнешь или каким-то чудом не вернёшься назад. Впрочем, если верить логике Самуила, моё родное тело погибло на пожаре, и если я смогу вернуться, то лишь в кого-то другого. Не дай бог в Данилова.

От этих мыслей у меня разболелась голова. Боль накатила резко и целенаправленно, как будто внутрь затылка забрался злобный плотник и теперь тюкал своим молотком, разбрызгивая моё серое вещество по всей черепушке. Раньше можно было выпить таблетку цитрамона и забыть о боли, сейчас такое не прокатит. Я потёр виски и попытался сконцентрироваться на реальности. Для меня сейчас главное определиться со временем, в котором я нахожусь, и одна подсказка у меня появилась.

Скифы… Что я помню о них? В школьных учебниках истории об этом народе написано мало и вскользь. На мировой политической арене они появились где-то в начале седьмого века до нашей эры. По существу, скифы – это большая группа племён индоарийского происхождения, которые сами себя именовали сколотами, но благодаря древним грекам мы знаем их под тем именем, под которым знаем. Современные яйцеголовые умозаключители дружно считают их прародиной земли в треугольнике между Уралом, Южной Сибирью и Средней Азией. Может это и так, спорить не буду, ибо не в этом суть. Под воздействием какого-то там по счёту переселения народов, они стронулись с места, успешно форсировали Волгу, преодолели калмыцкие степи, немного поцапались с киммерийцами, оттеснив оных в Закавказье, после чего благополучно вышли к Чёрному морю. Часть племён двинулась дальше, по ходу дела подчиняя себе местное население, другая часть вдоль западного берега Каспийского моря ринулась вслед за киммерийцами, видимо посчитав, что те им остались должны.

Выйдя на оперативные просторы Малой Азии, скифы растерялись. Дряхлая разлагающаяся Азия, такая богатая и многолюдная, показалась им огромным пирогом, разрезанным на десятки лакомых кусочков, так что они не сразу-то и сообразили, за который сперва ухватится. Всё выглядело легкодоступным и привлекательным, иди и бери, какие уж тут киммерийцы со своими застарелыми долгами. Немного порассуждав, а может и не рассуждая, они со всем своим нерастраченным энтузиазмом обрушились на Мидию и без особых проблем прибрали её к рукам. Понравилось. Получив долю от Ассирии и других ближайших соседей, они создали собственное государство и принялись докучать всем без разбора.

Но всё-таки главным объектом своей агрессии скифы выбрали разваливающуюся на части Ассирию. Скифский царь Ишпакаи двинул на ассирийцев свои полки, организовав, таким образом, полномасштабную войну. Закат великой державы, просуществовавшей тринадцать веков, уже был виден невооружённым глазом, и соседи радостно потирали руки, мысленно поделив её владения между собой. Не тут-то было! В одном из сражений царь Ишпакаи пал смертью храбрых, а его преемник, Прототий, вдруг неожиданно для всех переметнулся на сторону ассирийского владыки Ассархедона. И не просто переметнулся, а женился на его красавице дочке, в паре с которой зачал сына Мадия, впоследствии оставившего по себе долгую память. Ассирийцы ничтоже сумнящеся пустили новоиспечённых соратников в оборот и принялись получать неплохие дивиденды.

Регулярные победы скифов заключались в использовании большой массы конных стрелков. Встретив армию противника, они начинали кружить вокруг неё, беспрерывно закидывая стрелами, а когда враг ослабевал, шли в ближний бой и добивали его короткими мечами. Подобная тактика азиатам знакома не была, и они раз за разом терпели поражения. К тому же цари скифов славились своими полководческими талантами и не уставали удивлять врагов новыми выходками.

История не так уж много сохранила для нас имён скифских царей, а имена тех, кто свершил какие-либо значимые деяния и вовсе по пальцам пересчитать. Начнём с Мадия, он же Маджудж, он же Маджак в арабской транскрипции. Этот товарищ в свою царскую бытность наломал очень даже немало дров, благодаря чему его долго поминали на Востоке, пугая непослушных детей. Начал он с того, что где-то в середине седьмого века до нашей эры разгромил киммерийцев, которых скифы наконец-то догнали, и родственных им треров, а заодно разорил Фригию. Так, потехи для. Потом прогулялся по Сирии и Палестине и заскочил в гости к египетскому фараону Псамметиху I, чайку попить. Фараон кое-как отпихался от непрошенного гостя, снабдив его на обратный путь богатыми дарами и гостинцами.

Досталось от Мадия и Мидии, и самой Ассирии, от которой он отвернулся, не смотря на половинчатое родство, и всем другим малоазийским странам. В союзе с халдеями он взял и разграбил Ниневию, на пару с Навуходоносором разрушил Харран, а заодно и надежду ассирийцев на восстановление своей державы. При Кархемише разгромил армию египтян и участвовал в знаменитом вавилонском пленении иудеев, с которым так таскается Самуил. Так что не зря женщины Востока говорили своим отпрыскам, отказывающимся кушать кашу: Вот придёт Маджак... — и грозили пальцем.

Но были среди скифских царей и люди мудрые и образованные. Царь Анахарсис, побывав как-то в просвещённой Греции, настолько поразил местную интеллигенцию своей учёностью, что те, не задумываясь, прозвали его Мудрым и тут же внесли в список семи самых прославленных мудрецов. Тогдашние философы не гнушались бесед с ним и почитали за учителя. Дошло до того, что следующие поколения образованных греков приписывали Анахарсису изобретение гончарного круга и корабельного якоря. И это те люди, которые весь окружающий мир считали варварским!

Однако дни свои Анахарсис закончил трагически. Вернувшись в родную Скифию, он попробовал расширить кругозор соплеменников, и принялся активно внедрять в повседневную жизнь некоторые приёмы греческого богослужения и их философские взгляды, но сразу же наткнулся на стену непонимания. Скифы не терпели подобных вещей, они вообще отличались крайним консерватизмом, и всё чужое на дух не переносили. Анахарсиса не поняли и не приняли. Его просто казнили.

Что ж, бывает и такое. Новые веянья не всегда способны быстро проникать в умы общественности, порой им приходиться пробивать дорогу с помощью дубины и камня. К счастью, подобных страдальцев за идею у скифов было не много. Водились и те, кто и мудростью отличался и при этом ни на что не жаловался. Взять, к примеру, ещё одного царя — Атея. Этому повезло куда больше, хотя умер он тоже не в своей постели. Многие его остроумные высказывания стали у греков чем-то вроде афоризмов и пользовались большой популярностью. Отметился он и на ратном поприще. Скифские войска под его командованием подчинили себе греческие города Причерноморья и часть задунайской Фракии. Там же во Фракии скифы столкнулись с набирающей силу Македонией. Филипп, папа известного Александра, отправил к девяностолетнему Атею послов: дескать, так, мол, и так, хочу с тобой воевать. Царь Атей в это время чистил своего боевого коня и спросил послов, делает ли их царь то же, что и он? Послы сказали, что нет, и тогда Атей совершенно искренне удивился: Как же тогда может он идти на меня войной?

Но правда есть правда, от неё никуда не скроешься. Скифское войско потерпело от Филиппа жестокое поражение, а сам Атей погиб в битве. Однако вглубь Скифии македонянин не пошёл, остерёгся. Благоразумный был правитель. Его сын, Александр Филиппович, к советам отца не прислушался и отправил против скифов экспедиционный корпус под командованием своего полководца Зопириона. Что этот Зопирион делал в Скифии, докуда дошёл — неизвестно, ибо никто из его армии назад в Македонию не вернулся. После этого Александр тоже понял, что со скифами лучше жить дружно.

Вот что я знаю о скифах. Но это ни на шаг не придвинуло меня к пониманию того, где я нахожусь и какой нынче год.

Ладно, будем разбираться, а пока моё внимание привлёк обширный лагерь, к которому приблизился наш отряд, вернее, не лагерь, а столпотворение повозок, лошадей, верблюдов и людей. Всё это скрипело, ржало, вопило. По краю двигались колонны гоплитов, разъезжали верховые.

Мимо промчалась колесница, окатила нас пылью. Я закашлялся, прикрыл глаза ладонью, а когда пыль развеялась, увидел идущего в нашу сторону человека. Крепкий, широколицый, с вьющейся бородой. Плащ с пурпурной каймой выдавал в нём военачальника.

— Будь ты проклят, Андроник! — выругался он. — Где тебя носило столько дней? Принимай обратно свой лох. Да поторопись! Клеарх тобою недоволен.

Ага, значит, я всё-таки не простой наёмник, а целый лохаг, и в подчинении у меня что-то около роты. Нормально. Осталось узнать, где этот лох искать и как им командовать. Я хоть и прапорщик в прошлой жизни, но пожарная охрана и греческая фаланга вещи плохо сочетаемые. Надеюсь, у меня есть заместитель, который всё подскажет и покажет.

— А где... — начал было я, но меня перебил Менон.

— Что случилось, Ксенофонт?

Мужчина в плаще посмотрел на него зло и указал в сторону равнины:

— Царь наступает.

Ксенофонт? Древнегреческий историк из Афин, политик, военачальник и писатель, подаривший миру «Анабасис»?

И всё встало на свои места.

Я ошибся, Самуил был не так уж не прав, утверждая, что мы идём в Вавилон. Мы действительно шли в том направлении. Получается, горы, где я очнулся — восточные отроги Антиливана, река — Евфрат, наступающий царь не иначе Артаксеркс второй, а городок, который я видел с холма — Кунакс. Вот мы и определились со временем и местом.

Это начало битвы при Кунаксе. Царь ахеменидов Артаксеркс схлестнулся со своим младшим братом Киром в борьбе за трон. Я читал об этом. Я даже помню точную дату: третье сентября четыреста первого года до нашей эры. Кир собрал армию в двадцать тысяч человек, большинство из которых составляли греческие наёмники, и двинулся к Вавилону, где в висячих садах Семирамиды царь забавлялся со своими наложницами. Что ж, забавы закончились, впереди всех нас ждёт битва.

— Господин Андроник, как я рад, что вы вернулись.

Передо мной, молитвенно сложив руки у груди, стоял лысый старичок. Он преданно заглядывал мне в глаза и улыбался, демонстрируя единственный во рту зуб.

— Ты ещё кто?

Старичок замотал головой, как китайский болванчик.

— Вы шутите, мой господин? Вы забыли своего старого раба Сократа?

Мой раб? Я рабовладелец? Однако...

— Ну что ты, конечно, не забыл, — мгновенно исправился я, и хлопнул его по плечу. — Это так, проверка бдительности. Веди меня к моим людям, Сократ.

— Господин, вы же не пойдёте к ним вот так, в одном хитоне? Это неприлично. Вы должны...

Концовку фразы я не услышал. Загудели трубы, забивая медным звоном все прочие звуки, и колонны гоплитов начали разворачиваться в фалангу. Делали они это не замедляя шага, и так же не замедляясь продолжали идти вперёд. За какие-то минуты строй преобразился и стал походить на железный каток, который двигался навстречу горизонту, подминая под себя ячменные поля и заросли тамариска.

Сократ ухватил меня за рукав и потащил к повозкам, продолжая говорить на ходу. За воем труб я по-прежнему его не слышал, и лишь когда гул затих, разобрал:

— ...потому что все решили, что вы погибли. Но оружие и доспехи я сохранил.

Он остановился возле двуколки, запряжённой быком. В кузове лежали вещи: несколько свёртков, корзина, сзади выглядывал подток копья. Но внимание моё привлекло не это. Рядом с быком, придерживая его за узду, стояла девушка.

— Господин...

Она поклонилась и замерла. А я облизнулся. Черноволосая, черноглазая, по левой щеке тянулась вниз и пропадала под воротом хитона татуировка в виде виноградной лозы. Тоже моя рабыня?

— Николет, что смотришь? — накинулся на неё Сократ. — Доставай поножи, они с той стороны под холстом.

Николет? Хе-х… А она ничего так. И имя звучит совсем по-французски. Обожаю француженок. Сжать бы её, почувствовать под ладонью упругое тело, и вот прям под этой телегой...

— Господин Андроник, — вывел меня из эротического ступора голос Сократа, — поднимите руки, я помогу вам облачиться.

Пока я предавался похотливым мыслям, он вытащил из кузова длинный кусок плотной материи, похожий на льняной панцирь. Прежде я видел подобное только на картинках. Повинуясь карандашу художника, панцирь плотно облегал туловище греческого воина, и на бумаге выглядел достаточно прочным. Однако воочию он казался не таким уж и надёжным, всего лишь склеенное в несколько слоёв льняное полотно, хотя на ощупь и твёрдое. Нечто среднее между тегиляем[1] и кольчугой. Сократ приложил к моей груди переднюю часть, попросил придержать, и просто обернул вокруг торса остальное. Потом закрепил сбоку на три петли и накинул сверху жёсткие наплечники. Вот и всё. Я повёл плечами, наклонился влево, вправо. Движениям ни что не мешало.

Николет тем временем прикрепила поножи. Они полностью закрывали голень и колено. Сократ извлёк из двуколки щит, меч, копьё. Последним достал шлем. Отличный экземпляр коринфского стиля с широкими прорезями для ушей, узкой лицевой щелью и поперечным гребнем с длинными ниспадающими на грудь боковыми султанами. Я тут же надел его и почувствовал, как мир сжался до пшеничного зёрнышка.

— Господин... — потянулась ко мне глазами Николет.

— Да?

— Я думала вы... никогда вас не увижу.

Если я хоть немножко разбираюсь в женщинах, она переживала из-за моего исчезновения, и теперь, когда я вернулся, пыталась показать свою радость, пусть и делала это чересчур скупо. Я бы с удовольствием помог ей расслабиться и почувствовать себя более уверенно, но снова загудели трубы. Значит, всё прочее по боку, нужно идти воевать. Сократ подал мне щит, закрепил на поясе меч. Это была фальката, только несколько более длинная, чем ей положено быть, и более тяжёлая, ну да и я не хило выгляжу. Даже Менон, человек крупных размеров, ни ростом, ни размахом плеч меня не превосходил.

— Где мой лох, Сократ?

— Пока вас не было, командование принял Евсей. Утром он отвёл его на правый фланг, ближе к реке. Вам нужно идти туда же.

Пока Сократ снаряжал меня, фаланга успела откатиться вглубь полей на километр, и остановилась, видимо, заметив противника. Если я хочу успеть к началу сражения, стоит поторопиться. Желанием посоревноваться с персами в умении владения копьём и мечом я не горел. Мой короткий поединок с хабиру показал, что не такой уж я и боец. Тело, снабжённое мышечной памятью, знало, что делать, но голова ставила любому действию прочный барьер. Психология, мать её! Прежде чем сражаться, мне нужно поверить в себя, либо полностью отключить мозг. Первое предпочтительнее. А до тех пор я всего лишь ученик начальной школы, которому ещё предстоит чему-то научиться.

И, тем не менее, мне стоило прибавить шаг. Чтобы жить в этом мире на положении лохага, а не лоха[2], я должен успеть занять своё место в строю.

С шага я перешёл на лёгкий бег. Делать это в полном боевом облачении было не совсем удобно. Щит оттягивал руку, копьё никак не могло найти баланс и мне приходилось держать его на весу, голова под шлемом взмокла, тонкие струйки пота стекали по шее на грудь, на спину. Солнце прижигало…

Справа блеснула вода. Евфрат. В зарослях тростника между фалангой и рекой копошились люди. Мелькали пёстрые накидки и разноцветные колпаки. Персы? Возможно. Если они устроили обходной маневр, то ничего хорошего не произойдёт. Фаланга вещь мощная, но малоподвижная. Пока гоплиты заметят опасность, пока развернуться, пройдёт вагон времени. Персы успеют прокатиться по нашим тылам подобно огненному валу, и бой закончится, так и не начавшись.

Я прикрылся щитом и выставил перед собой копьё. Руки дрожали. Что делать? Заорать, поднимая тревогу, или сначала проверить? Вдруг это свои, а я, не разобравшись, поставлю на уши всю армию. Стыда потом не оберёшься. Да и страшно немного. Сталкиваться с подобными ситуациями мне раньше не доводилось. Одно дело борьба со стихией, и совсем другое — с людьми. Подходы разные, и ещё не известно, что сложнее.

Я подобрался вплотную к зарослям, развёл наконечником копья стебли тростника, прошёл вперёд. Никого. Там, где минуту назад мелькали спины, теперь было пусто. Привиделось что ли?

Я осмотрел землю. На сырой почве сохранились отпечатков сандалий, тростник примят, а то и вовсе втоптан в грязь. Люди здесь были, и много. Но кто?

Удар кулаком между лопаток опрокинул меня лицом в грязь. В позвоночник упёрлось колено, под мышку ткнулся нож. Я кожей почувствовал его остроту. Надавят посильнее, и ни один коновал не вылечит.

Рядом засмеялись, зачавкала грязь под ногами.

— Гляньте, какого кабанчика поймали, — пробился сквозь хохот насмешливый возглас. — Может, на вертел его насадить и поджарить, а?

— На свой вертел насади его, Энисфений. Прочисти ему дупло!

— По кругу его!

— Вот народ оборжётся: пельтасты гоплита отымели!

Шуточки сыпались со всех сторон, и одна глумливей следующей. Я терпеливо ждал, чем всё это закончится. Ситуация неприятная, я бы даже сказал — паскудная, и только одно радовало: это не персы. Впрочем, персы жопоблудием не баловались, так что может, рано я радуюсь, и лучше бы меня поймали они.

К счастью, дальше слов у пельтастов дело не пошло. Поглумившись, они подняли меня на ноги, сдёрнули с головы шлем, и смех разом оборвался. Кто-то просипел, констатируя:

— Андроник.

Лица растянулись в удивлении, а я, словно ничего не произошло, подобрал щит, копьё, и спросил нарочито спокойно:

— Кто из вас Энисфений?

Рыжеволосый мудак в синей накидке втянул голову в плечи и виноватым голосом произнёс:

— Ты что, Андроник, не узнаёшь меня?

— Вот теперь узнаю, — улыбнулся я, и всадил ему ногой в пах.

Энисфений скрючился, прошептав что-то вроде: «о, ёпт...», а я добавил локтём сверху. Надо было щитом, чтоб он неделю, сука, встать не мог, но, чёрт побери, на дворе война, каждый человек на счету. Если верить книге Ксенофонта, персидская армия насчитывала где-то миллион двести, миллион триста тысяч человек. Афинянин, конечно, преувеличил, но, думаю, персов всё равно было больше греков. Поэтому, пусть живёт.

Пока я выливал злость и страх на Энисфения, никто из пельтастов не дёрнулся. Все стояли едва не по стойке смирно и, клянусь, стояли бы так же, начни я избивать их тоже. Похоже, они хорошо знали Андроника и боялись. Крутой, стало быть, чувак, жаль, что Менон этого не поминает. Или у нас с ним особые отношения?

Закончив с Энисфением, я отправился искать свой лох. Фаланга протянулась от зарослей тростника до холмов. В километрах это было не менее трёх. Гоплиты стояли глубиной в четыре ряда, плечо к плечу, значит, на один лох приходилось примерно семьдесят шагов. В лицо я не знал никого, поэтому пошёл вдоль первого ряда построения в надежде, что узнают меня и окликнут.

В принципе, так и случилось. Многие гоплиты приподнимали копья в знак приветствия.

— Лохаг Андроник!

— Лохаг! Лохаг!

Я оказался популярным человеком среди наёмников, меня уважали. Но проблему это не решало, я по-прежнему не мог найти свой отряд.

Помог Ксенофонт. Вместе с группой греческих стратегов и лохагов он стоял впереди построения, и махнул рукой, когда я проходил мимо.

— Что так долго? Клеарх тебя уже спрашивал.

— Да вот... — начал оправдываться я.

На мой голос обернулся пожилой мужчина в красной хламиде на плечах и чёрной лакированной эгиде. Клеарх. Красные плащи имели право носить только спартанцы, а Ксенофонт в книге упоминал, что Клеарх — спартанец.

— Явился? — нахмурил он брови. — Спрашивать, где пропадал, не стану, но в наказание снимаю тебя с лоха. Мне такие командиры не нужны. Ксенофонт, возьмёшь его к себе в первую линию, дальше посмотрим.

Заступаться за меня никто не стал, хотя, за исключением Менона, остальные стратеги поглядывали в мою сторону с сочувствием. Но может оно и к лучшему. С принципом действия греческой фаланги я знаком лишь по трудам историков, а что там реально делать нужно, хрен его знает. Накомандую чего-нибудь не то, придётся Ксенофонту книгу свою переписывать.

Показались персы. Никого не было, и вдруг появились. Сначала донеслись звуки барабанного боя, а потом выплыли из марева отряды легковооружённых бойцов в разноцветных одеждах. Они наступали волной, пустив вперёди себя колесницы. Поднимающуюся пыль ветер сносил к реке, накрывая тростник густым серым облаком.

Я приложил ладонь ко лбу. Колесницы двигались не прямо, а чуть наискосок, словно намереваясь ударить нам во фланг.

Следом за легковооружёнными бойцами шла тяжёлая пехота с высокими деревянными щитами. Над головами вздымались штандарты, горели огнём медные наконечники копий, полоскались хоругви. Кто-то сказал, что это особый египетский корпус — меджаи, специально прибывший на помощь к Артаксерксу от номарха Нижнего Египта Амиртея. Я усомнился в его словах. Нижний Египет к этому времени уже три или четыре года как отделился от державы ахеменидов, причём, именно Амиртей поднял восстание против владычества персов и сумел разгромить их. Так что египтяне скорее помогут Киру, чем Артаксерксу.

Ну да не важно, кто это был: меджаи, ливийцы, народы моря или жители каких-то иных земель — они были, и это главное. При их появлении меня забил мандраж. Мало приятного в том, когда на тебя надвигается вооружённая громада — спокойно, неотвратимо. Хочется, если честно, убежать или хотя бы спрятаться. Я посмотрел на Ксенофонта. Того приближающиеся персы интересовали исключительно с точки зрения победителя, как в том анекдоте: «Где же мы вас хоронить будем?» — и его уверенность, не смотря на численное превосходство противника, удерживала меня на месте.

Подскочил вестовой от Кира, натянул поводья, поднимая кобылу на дыбы, и прокричал:

— Величайший требует, чтобы стратег Клеарх со всем своим отрядом напал на центр царского войска и разорвал его! Величайший тоже ударит по центру — и тогда победа станет нашим общим достоянием!

Вестовой развернулся и умчался вдоль строя гоплитов.

— Требует он, — проворчал Клеарх. — А кто мне фланги прикроет? Где обещанные стрелки? Где гиппеи[3]? У меня всего три сотни пельтастов. Что они сделают против колесниц? Во имя толстых задниц харит[4], их сомнут, едва они вылезут на равнину.

Клеарх был прав, от реки отходить нельзя. Топкий берег и тростник не позволят колесницам обойти нас, а атаковать фалангу в лоб дело неблагодарное.

Мне вспомнились прочитанные когда-то «Поучения о воинском мастерстве и доблести» одного из итальянских кондотьеров. Он писал, какие тактические построения нужно использовать при тех или иных природных условиях, и как лучше действовать. Все его примеры и цитаты были надёрганы из исторических трудов прошлого, и скорее всего, были плагиатом, а не результатом многолетнего военного опыта. Но дельная мысль в них присутствовала, и я решил ею воспользоваться.

— Если пойдём уступом на левый фланг персов, — заговорил я негромко, — то создадим численное превосходство на небольшом участке, и тогда сможем надавить и опрокинуть всю их армию.

Клеарх глянул на меня исподлобья, но промолчал.

— Сын рабыни как обычно думает не головой, а задом, — хмыкнул Менон.

Раздались смешки.

— А я считаю, Андроник прав, — поддержал меня Ксенофонт. — Персы в ближнем бою нестойкие. Сколько раз мы их били? Надо лишь показать силу. Приблизимся вплотную, сделаем доворот влево, и они сами себя сметут.

До персов оставалось около километра, пора было что-то предпринимать. Наступающий строй нельзя встречать стоя на месте. Надо либо останавливать его, либо идти навстречу. Все смотрели на Клеарха, ожидая, какое решение он примет.

Клеарх не торопился с выводами, внимательно вглядываясь в надвигающуюся линию щитов.

— Менон, а что предлагаешь ты? — спросил он.

— Мы должны выполнить приказ Кира. Во имя Афины Паллады, ударим по центру, разнесём его в клочья, и уже вечером царские певчие будут исполнять в нашу честь дифирамбы!

— Или заупокойную, — покачал головой Ксенофонт. — У персов слишком много конницы. Как только мы отойдём от реки, они непременно зайдут нам в тыл.

— Ксенофонт, раньше ты никогда не был таким... осторожным, — Менон наверняка хотел сказать «трусливым», но остерёгся. Это меня можно поносить и обзывать как угодно, я человек простой и безвестный, а здесь могла прилететь серьёзная ответка. Но даже и в этом случае слова его прозвучали оскорбительно, и Ксенофонт отреагировал мгновенно.

— А мне непонятно, фессалиец, почему ты так хочешь подставить наши фланги варварам. Одно из двух: ты или плохой стратег, или предатель.

Я посмотрел на Менона. Очень жёсткая предъява. Что хуже: быть предателем или дураком? Что он сделает? Я бы дал в морду — и плевать на последствия. Честь, так сказать, дороже.

Менон побледнел. Пальцы сжали древко копья так, будто он пытался ухватиться за край скалы и не сорваться. Другие стратеги, как и я, с интересом ждали ответа. Даже Клеарх смотрел на него искоса и давил улыбку в бороде.

— Я не предатель, — сквозь зубы процедил Менон.

Ага, значит, на дурака он согласился. Выбрал меньшую из зол.

— Закончили спорить, — сказал Клеарх. — Гончарный круг уже изобрели, так что выдумывать ничего не будем. Идём вперёд, бьём персов. Всё как обычно. И следите за сигналами.

Фаланга двинулась вперёд. Командиры заняли позиции каждый на правом фланге своего лоха, я встал слева от Ксенофонта. Гоплит, которому пришлось отступить, освобождая мне место, зашипел от обиды. Я бы с удовольствием поменялся с ним и ушёл в последний ряд, но статус не позволял. Пусть меня и разжаловали в рядовые, однако звания лучшего бойца не лишили. Ксенофонт так на это и намекнул, когда мы встали в строй:

— Рад, что ты здесь. С тобой мне будет спокойнее.

А я не радовался. Тело по-прежнему отставало от мысли. Вроде бы я понимал, что и как надо делать, мышечная память не исчезла, да и в мозгах что-то прояснилось, но движения получались неловкие, не точные, с опозданием. Ксенофонт это заметил.

— Ты как будто с похмелья.

— Есть немного, — кивнул я. Хотя какое похмелье, последнюю неделю я не то, что не пил — не ел нормально. Мне бы сейчас жареной картошечки, оливье и пива. И рульку свиную.

И всё же я постарался сосредоточиться. Вражеская линия приблизилась настолько, что можно было различить рисунки на щитах — разноцветные полосы в форме ёлочки. Красные, синие, белые, чёрные. Они давили на мозг, и я старательно отводил глаза в сторону, чтобы снизить давление, но снова и снова натыкался на них взглядом. От их мельтешения в висках пульсировала кровь, а в затылке ожил плотник, только теперь вдобавок к молотку он захватил с собой долото. Мне показалось, что от его ударов из носа потекла кровь. Я облизнул верхнюю губу и действительно почувствовал вкус крови. Она стекала в уголки губ, на подбородок и падал на землю мне под ноги.

Только этого не хватало...

До персов оставалось шагов двести. Колесницы прибавили скорость. Теперь я видел напряжённые лица возниц и раздутые ноздри коней. Полетели стрелы. Гоплиты задних рядов подняли щиты, а я начал молиться: Господи, Господи... как же там... инже еси на небесех... Пусть они промажут!

Несколько наконечников отбили звонкую дробь по щиту, одна царапнула край шлема. Я втянул голову в плечи, и тут же увидел перед собой греческую фалангу. Она надвигалась на меня со скоростью летящей колесницы. Дьявол... Этого не может быть.

Бред! Галлюцинация. Тем не менее, я сжимал в руках поводья, орал, надрывая связки, и думал, что мне пришёл писец, потому что было реально страшно. Бойцы за моей спиной посылали одну стрелу за другой в этих проклятых греков, а они... Им было похер. Сморщив свои бородатые рожи, они шли на нас, и отступать не собирались. Хотя Тиссаферн, первый полководец царя и его шурин, перед боем гарцевал на породистом белом жеребце и обещал, что греки, едва завидев наши колесницы, обосрутся и обратятся вспять, а мы будем гонять их по равнине и резать длинными серпами, как колосья созревшей пшеницы.

Но они всё никак не обсирались, словно не знали, как это делается. Они расступились, открывая в строю широкие проходы, а мы пролетели мимо. Я успел заметить себя. Я шёл рядом с Ксенофонтом и выглядел очень бледно, а Ксенофонт вдруг размахнулся и метнул копьё. Оно вошло мне в бок, пробило тело насквозь...

И я увидел, как падаю с колесницы, прямо под колёса следующей. Конские копыта разбивают мне голову, мозги разлетаются, железный серп разрубает тело.

Меня едва не стошнило. Это глюк... глюк...

— Андроник, сделай глубокий вдох! Дыши! — крикнул Ксенофонт, приводя меня в чувство. — Вот так. А теперь вперёд. Бой ещё не закончился.

Когда колесницы персов пролетели, мы сомкнули строй. С оставшимися разберутся ребята из задних рядов, а нас ждала пехота.

Гоплиты подняли копья над головами и сменили хват, чтобы колоть врага из положения сверху. Я тоже сменил, но при этом едва не выронил копьё. Ксенофонт вынул меч. У него была не фальката, а ксифос — прямой и короткий, но в умелых руках не менее опасный.

Мы наступали ровной линией. Если кто-то выбивался вперёд, слева и справа начинали звучать голоса: держать строй, держать строй! Под их аккомпанемент я почувствовал, как становлюсь частью единого организма, частью этой фаланги, её маленьким, но нужным винтиком, и наравне со всеми повторял: держать строй! Это придавало смелости и помогало поверить в своё бессмертие.

Последние несколько метров мы преодолели быстрым шагом. Ударились щитами, надавили — и пошла месиловка. Почти сразу мне прилетел в голову наконечник копья. От удара зазвенело в ушах, поганый плотник свалил, и я как будто прозрел. Увидел синий колпак, под ним испуганные глаза, и, не раздумывая, всадил в них копьё. Отбросил щитом мёртвое тело, шагнул вперёд.

Персы стояли крепко. Они проигрывали нам в экипировке, но превосходили численностью. На место убитого воина вставал живой. Вот откуда родилась сказка про Гидру. Гераклу повезло, он сумел её победить, а повезёт ли нам? Строй персов прогнулся, но люди прогибаться не желали.

Ксенофонт подмигнул мне:

— Помнишь, как в детстве учил нас твой отец?

— Как учил мой отец? — повторил я.

А как он нас учил? Я даже не знаю, кто отец Андроника. Но получается, мы с Ксенофонтом друзья детства. Надо напрячься, должны быть какие-то воспоминания... Двое на площадке. Ага... Деревянные щиты, длинные палки с тряпкой вместо наконечника. Один встаёт на колено, второй отталкивается ногой от его плеча, взвивается в воздух и бьёт копьём невидимого противника.

— Помню!

Ксенофонт упал на колено, я оттолкнулся, прыгнул. Персы потянулись за мной взглядами, я метнул копьё и обрушился на них сверху. Кувыркнулся, и в кувырке вытянул фалькату. Персы отхлынули, открыли брешь, и в эту брешь клином вошли гоплиты.

Ксенофонт уже стоял рядом со мной. Мы оказались во главе клина. Я вскинул фалькату, опустил. Недаром кузнец выковал её длиннее и тяжелее. Брызнули осколки щита и мозгов, лицо перса развалилось надвое. Я снова почувствовал во рту привкус крови, но теперь это уже была не моя кровь.

— Мы — эллины! — вскинул Ксенофонт меч.

— Мы — эллины! — с гневом отозвалась фаланга.

И персы сломались. Задние ряды начали оступаться. Они уже не давили на первых и не спешили занимать место убитых. Появились новые бреши, строй рассыпался. А потом я вдруг осознал, что рубить стало некого.

Варвары бежали по полю, бросая оружие. Весь левый фланг персов рухнул. Мы нацелились на преследование, но тут резко завопили трубы.

— Стоять! Стоять!

Останавливаться не хотелось. Это как рефлекс хищника: если от тебя убегают, значит, надо догонять. И порвать. Однако войско сильно своей дисциплиной. Некоторые, в том числе и я, в запале боя забыли об этом. Ксенофонт схватил меня за руку.

— Андроник, твой отец будет недоволен, если ты ослушаешься его приказа.

Мне хотелось бежать, рубить, упиваться кровью.

— Плевать! Где он вообще? — отмахнулся я.

Вдоль фаланги шёл Клеарх, остужая самых ретивых и возвращая их в строй. Ксенофонт указал на него пальцем.

— Вон он.

Я опешил. Мой отец Клеарх? Твою мать… Вот почему меня узнают и приветствуют. А я-то думал... Я-то думал: великий воин и прочая хрень. А на самом деле мажористый мальчик с завышенным самомнением.

Поравнявшись с нами, Клеарх ткнул в Ксенофонта пальцем. В мою сторону он даже не посмотрел.

— Стоим, ждём, с места не двигаемся.

— Чего ждать-то? — буркнул я. — Гнать персов надо, пока не очухались.

К сожалению, я не очень хорошо помню, что там Ксенофонт написал в своём «Анабасисе», только в общих чертах, и одна из черт утверждала, что наёмники в битве победили. Однако Кир погиб, и, по сути, победа обернулась пустышкой, ибо в результате греки были вынуждены отступить. Мне никогда не нравилась эта позиция. Что значит отступить? Надо сражаться, идти вперёд. В военном деле персы всегда проигрывали грекам. Не помогало ни численное превосходство, ни колесницы — всё ломалось о стальную фалангу. Поэтому надо идти дальше, на Вавилон, брать власть в свои руки и создавать эллинистическое государство. Может быть, именно для этого я сюда и попал? До прихода Александра Македонского ещё целых семьдесят лет. Успеем воздвигнуть такую державу, которая простоит века. Тысячелетия! Станем гегемоном, будем накладывать на всех санкции. Э-эх...

Меня так понесло в мыслях, что я начал пританцовывать. Надо рвать персов до конца. Нельзя стоять на месте и ждать.

Я подался вперёд.

— Отец...

Клеарх побледнел.

— Не смей... — зашипел он и с силой ткнул меня пальцем в грудь. — Слышишь? Не смей так меня называть... Сын рабыни!

И пошёл дальше.

Я посмотрел на Ксенофонта.

— Чё-то я не очень понял... А что случилось?

Ксенофонт дождался, когда Клеарх отойдёт подальше, и зашептал:

— Ты совсем выжил из ума, Андроник? Тебе повезло, что Клеарх взял тебя с собой в Персию, и даже назначил лохагом, а ты... Ты всё время его подводишь. Сначала перед эфорами[1], потом перед ареопагом Византия. А после того, как ты увёл у него наложницу... Я бы на твоём месте остерёгся напоминать ему о вашем родстве.

Я вспомнил Николет. Не она ли та наложница, которую упомянул Ксенофонт? Да, тут есть из-за чего обидеться: попа, тити, глаза. И вообще, получается, я никудышный сын и, скорее всего, незаконнорожденный. Байстрюк. Но если я такой плохой, почему он со мной таскается? Выгнал бы — и всех делов.

Мы простояли на месте часа два, изнемогая от жары в своих доспехах. Слава богу, река была рядом, и рабы регулярно подносили воду. На вкус она была противная и слишком тёплая, но уж пусть такая, чем одно только солнце. К исходу второго часа загудели трубы. Вдоль строя пробежал вестовой, выкрикивая возле каждого лоха приказ Клеарха:

— Царь захватил наш лагерь, много убитых! Разворачивайтесь! Будьте готовы к наступлению!

Наконец-то, хоть какая-то подвижка.

Фаланга развернулась на девяносто градусов. Перестроение прошло настолько чётко, что ни один ряд не разорвался и не отошёл от своего лоха. Левый фланг сделал поворот внутрь, а центр и правый фланг выдвинулись вперёд, довершая разворот. Теперь Евфрат протекал у нас за спиной, слева в небо поднимались четыре чётких конуса дыма — персы грабили греческий обоз. Прямо сосредотачивалась скифская конница. В атаку скифы не шли, лишь изредка бросали в нашу сторону стрелы, и приходилось приглядывать за ними и прикрываться щитами.

Я смотрел на дымы. Как там Николет, что с ней? Я видел её всего один раз, но она уже запала мне в душу. Да и Сократ, это суетливый старикан, тоже не казался чужим. Возможно, это были отголоски чувств Андроника. Если мне частично передалась его моторика, то и чувства должны были перейти по наследству, но всё равно я ощущал почти родственное беспокойство за свою собственность.

Показался отряд всадников в белых накидках. Ксенофонт кивнул, указывая на них:

— Не иначе сам Тиссаферн пожаловал.

Тиссаферн? Советник и полководец царя. Знакомое имя. Сегодня я уже слышал его или, вернее... Оно было в воспоминаниях возницы. Вот как! Значит, тот скачёк не глюк, я реально переместился в его тело во время боя, а потом вернулся обратно. Получается: я могу менять тела?

Скифы всей массой сорвались с места, завыли, в небо взвились стрелы. Мы подняли щиты, присели. Стрелы забарабанили по железу, Ксенофонт что-то сказал, засмеялся, я не расслышал, но тоже засмеялся, из солидарности. За спинами заворчали трубы, посылая нас вперёд. Слева, справа раздалось знакомое: держать строй!

Продолжая лить стрелы, скифы повернули вспять и разошлись, открывая длинный ряд персидской пехоты. Пока мы топтались на месте и пили гнилую воду, Тиссаферн собрал разбежавшуюся армию и снова двинул её на нас. А я предупреждал, что нельзя стоять. В итоге, мы потеряли инициативу, и ещё неизвестно, чем закончится новое сражение.

Но жаловаться было некому, да и бессмысленно. Я поднял копьё над головой. Оно стало заметно тяжелее, да и ноги тоже отяжелели, и руки, и щит. Я почти сутки не ел, не спал, плюс к этому жара, вонь, жажда. Я устал до такой степени, что хотелось плюнуть на всё, сесть, а дальше будь что будет. Устал, конечно, не я один — все, но своя усталость всегда ближе к телу, она кажется наиболее уставшей. То же самое случалось на затяжных пожарах, когда в экипировке под тридцать килограмм бегаешь туда-сюда по этажам, по подвалам, и приходится пересиливать себя, идти дальше, потому что если плюнешь и сядешь — кто-то погибнет.

Трубы за спиной сменили ворчание на резкий клёкот. Мы прибавили шаг. На этот раз нам противостояли не ровные шеренги тяжеловооружённых щитоносцев, а разрозненные группы вояк, собранные на скорую руку и отправленные в бой пинками. У кого-то было только копьё, у кого-то плетёный щит и короткий меч. Мы смяли их, втоптали ногами в сухую землю. Единственные, кто ещё представлял силу в этом разнообразии племён и народов — скифы, но они держались на расстоянии и лили и лили на нас стрелы.

Всадники в белых накидках развернули коней и растворились в поднятой ими же пыли, скифы помчались следом. Жалкие остатки персидской пехоты, бросая оружие, тонкими ручейками потекли по равнине. По всем законам военного времени, мы должны были преследовать их, но сил на это не было, да и, признаться, желания тоже.

Пельтасты пошли обирать трупы, а гоплиты перестроились в три колонны и двинулись к лагерю. Чем ближе мы подходили, тем крепче становился запах дыма, хотя сами дымы уже сошли на нет, и лишь несколько бледных струек поднималось вверх. Навстречу шли люди. Они останавливались, смотрели на нас. Колонны начали разбиваться на отряды, на группы. Возле фисташковой рощицы я увидел Сократа. Старик всматривался в лица гоплитов, вытягивался в струну. Увидев меня, облегчённо выдохнул.

— Вы живы, мой господин, — залепетал он. — Как я рад. Как рад. Идёмте же, я приготовил ваши любимые ячменные лепёшки и выменял у этого пройдохи Дарьюша немного оливкового масла. Я знал, что после сражения вы проголодаетесь...

— Где Николет?

Пожалуй, этот вопрос беспокоил меня более всего.

— Нашли о ком беспокоиться, — пожал плечами Сократ. — Ждёт возле повозки. Целый день смотрела, как вы сражаетесь. Но что она могла увидеть кроме пыли? Разумеется, ничего. Да ещё с такого расстояния. Я бы на вашем месте, господин Андроник, отправил её домой или выменял на мешок ячменя, наш-то уже почти весь закончился. Последние остатки из углов выгребаю. Что есть будем?

— Тебя съедим.

— Помилуй меня Радамант[2]. Вы шутите, господин Андроник, а я серьёзно. Персы разграбили все запасы продовольствия. Помните повозки, в которых царевич вёз зерно? Так вот, их больше нет. Как это ни печально, но скоро мы действительно начнём поедать друг друга.

Сократ балаболил не переставая, жаловался на всё, что видел, и на всех, кого знал. От его болтовни у меня снова разболелась голова. Мне хотелось бросить щит, копьё... Собственно, а почему я всё это несу? У меня же есть раб.

Я всучил оружие Сократу, тот покряхтел, но спорить не осмелился, и правильно сделал, иначе я его самого на ячмень поменяю.

Когда мы добрались до своей повозки, солнце зашло за Евфрат, и на небе проступили первые звёзды. Ксенофонт кивнул на прощанье: до завтра, — а я подумал, что до завтра не доживу. Болело всё тело, каждая его клеточка. Ноги подгибались. Я скинул панцирь, надеясь, что наступит хоть какое-то облегчение. Не наступило. Николет подала чистой воды, и мокрой тряпочкой стала обтирать мне лицо. Каждое её прикосновение было чудом. Мне хотелось приласкать её, наложить лапу на грудь. Зря что ли я её у папаши уводил? И, похоже, она сама меня не сторонилась. Но сил хватало лишь на то, чтобы вяло улыбаться.

Сократ подал на деревянном подносе лепёшку, отдельно в миске оливковое масло. Но еда в горло не лезла.

— Вы слишком устали, мой господин, — пропела Николет. — Вам надо отдохнуть.

Я положил голову ей на колени и закрыл глаза. Её тонкие пальцы погладили меня по щеке, по лбу, запутались в волосах. Это так успокаивало. Я блаженно выдохнул и уснул.

Я стоял на углу магазина деликатесов Морица Шиллера в форме комиссара австрийской полиции и читал «Neue Freie Presse» от двадцать четвёртого июня. Погожий солнечный денёк отражался в широкой кокарде золотистыми бликами и отсвечивал праздничными огоньками в стёклах дома напротив. По набережной ехали коляски, вдоль каменной балюстрады прогуливалась публика. Две девочки в белых воздушных платьицах, одна лет шести, другая постарше, подскочили к разносчику сладостей и наперебой начали требовать пастилы. Я искоса посмотрел на их папашу, щеголявшего в новомодном клетчатом костюме и жёлтых штиблетах, и с раздражением подумал, что не вовремя он вывел на прогулку своих дочерей.

Когда часы на ратуше пробили одиннадцать, я сложил газету и сунул её за пазуху. С улицы Франца Иосифа вывернула конка, загрохотав колёсами по рельсам. На Латинскому мосту выстроилась команда полицейских. Несколько жандармов с винтовками перекрыли набережную возле кафе «Mostar». Я поднял голову, посмотрел на крыши. Последнее время усилиями хаупткомиссара фон дер Эшенбаха туда стали направлять лучших стрелков городского управления, чтобы быстрее и эффективнее предупреждать намечающиеся преступления. На мой взгляд, это не имело смысла. Определить в толпе злоумышленника до того, как тот начнёт действовать, невозможно. Разве что у тебя есть фотографическая карточка подозреваемого или хотя бы словесное описание. Но даже в этом случае люди наверх не смотрят, и лиц не видно.

Сегодня крыши были пусты. Первоначально маршрут эрцгерцога должен был проходить по улице Франца Иосифа, но из-за неудачного покушения сербских националистов его изменили. Теперь, после корректировки, кортеж решили направить по набережной и дальше, минуя центр, в сторону госпиталя. Генерал-губернатор Потиорек чётко указал цель, и пока эрцгерцог находился на торжествах в ратуше, велел выставить посты вдоль всего пути.

Я прошёл по тротуару вперёд, поставил ногу на ящик чистильщика обуви. Старик Миклош привычно заширкал щётками. На моё место возле магазина встал паренёк в широком не по размеру пиджаке. Я присмотрелся. Со стороны он походил на фабричного рабочего. Невысокий, короткая стрижка, в глазах озорство и недельная усталость. Чем-то он походил на Сэма Колокольчика — то же неуёмное самодовольство и уверенность, дескать, я всех победю.

Может быть, действительно победит, кто знает. А вот я проиграю.

Обидно, но что бы ни случилось, я всегда проигрываю. И всегда оживаю. Но уже в другом месте, с новыми знаниями и старыми воспоминаниями. Что со мной происходит? И почему именно со мной? После первых двух калибровок я думал, что это некое путешествие по времени, которое должно привести меня в определённую точку. Оттуда я начну возвращение в исходный пункт, либо остановлюсь и... и не важно что, лишь бы остановиться. Надоело умирать, это как минимум больно. Но непонятный случай продолжал кидать меня с места на место, из эпохи в эпоху, заставляя решать какие-то одному ему ведомые задачи. Вот и сегодня я должен…

Двери магазина Морица Шиллера распахнулись, и вместе с очередным покупателем на улицу вырвались шипящие звуки граммофона:

Я проснулся в поту. Мне снилось странное: автомобиль, человек в мундире, взрыв. Женский протяжный крик, куски тел на мостовой, лоскуты белого платья в воздухе. Ни лиц, ни самого события я не запомнил, всё смутно, как будто спрятанное за матовым стеклом. И больше ничего. Только дурное послевкусие и сухость во рту.

Я пошарил рукой. Хотелось пить.

— Эй... Эй... Сократ...

Я лежал под повозкой на соломе. Рядом, прижавшись ко мне, спала Николет. Утренний свет растекался по её коже бледным перламутром. Во сне она была ещё прекрасней: изогнутая линия ресниц, полуоткрытые губы. Застёжка на плече расстегнулась, и хитон съехал, открывая маленькую упругую грудь.

Какая она... Я хотел наклонится, поцеловать, но побоялся, что девушка проснётся и влепит мне пощёчину. Пусть она рабыня, но всё равно женщина, а я хоть и древний грек, но воспитан в традициях своего времени и народа, который настаивает, что желание должно быть обоюдным. Да и сто тридцать первую статью уголовного кодекса Российской Федерации ещё никто не отменял.

Николет глубоко вдохнула и прижалась ко мне плотнее. Я всей кожей прочувствовал крепость её сосков и твёрдость своего желания. Ладонь непроизвольно легла на бедро, сползла на ягодицу, сжала. Какие к дьяволу традиции! Жилы на висках запульсировали, сердце заколошматилось. Я потянул хитон, пытаясь его задрать, но край за что-то зацепился, и у меня ничего не выходило, к тому же, пальцы тряслись и как будто ослабли.

Николет открыла глаза. Ей хватило одного взгляда, чтобы правильно среагировать.

— Подождите, господин, я вам помогу.

Она расстегнула вторую пряжку и откинула ткань, оказавшись передо мной совершенно открытой. Сдерживаясь, чтоб не наброситься на неё как голодный пёс, я мягко, плавно провёл пальцами по линии груди, по животу.

— Господин, хотите, я лягу к вам спиной? Так будет удобней.

— Хочу, — хрипнул я.

Николет перевернулась на бок и подогнула под себя колени. Я прижался к ней. Так действительно было удобней.

— Господин Андроник! Господин Андроник! — закричали на улице. — Просыпайтесь!

Под повозку сунулся Сократ.

— Господин Андроник, вас требует к себе господин Клеарх. Там у них такое...

Я всадил ему пяткой в лоб. Его вынесло наружу, звякнула разбитая посуда и грубый голос пророкотал:

— Будь ты проклят, вонючий выкидыш Эреба! Это была моя мука!

Раздался жалобный всхлип, и Сократ вновь попытался залезть ко мне под повозку. Однако крепкие руки выдернули его, и всё тот же голос, напоминающий хриплые нотки Менона, взвыл:

— Куда собрался, лысый прыщ? Сначала я с тобой рассчитаюсь.

Снаружи намечалось маленькое сражение. Мне очень не хотелось оставлять Николет, но и терять Сократа тоже было нельзя. Мысленно проклиная всю древнюю Персию с её царями и дворцовыми интригами, я выбрался из-под повозки. Сократ полз на коленях вокруг остывшего кострища весь обсыпанный мукой, а крепыш в потёртом хитоне взбадривал его пинками. Это не был Менон, голос оказался обманчивым, но Сократу от того легче не становилось.

— Эй, — окликнул я крепыша, — что тебе сделал мой раб?

Тот резко обернулся, правая рука дёрнулась к моей челюсти, я на интуиции нырнул под неё и всадил кулак ему в печень. Удар получился хлёсткий. Крепыш раззявил пасть, приподнялся на носочки и задышал.

Мне понравилось, как я среагировал: чётко, на одной только моторике, может, поэтому добивать незнакомца я не стал, да и не пристало гасить своего брата-гоплита. Отдышавшись и присмотревшись ко мне повнимательней, он поднял руку в знак приветствия и пробурчал виновато:

— Извини, Андроник, не узнал тебя.

— Долго жить буду. Что случилось? Чем тебе мой раб помешал?

— Этот... — гоплит попытался подобрать достойный эпитет к моему Сократу, не смог и продолжил. — Он кинулся мне под ноги, выбил чашу с мукой, и всё — она смешалась с пылью! Где я ещё возьму муки? Торговцы подняли цены, а в обозе нет ни зёрнышка. Персы вчера всё под чистую выгребли.

Гоплит оскалился и замахнулся на Сократа. Старик юркнул за мою спину, а я поднял руку.

— Ладно, ладно, брат, успокойся.

Что ж, мужик имел право на компенсацию. Можно, конечно, придраться, мол, сам виноват, смотреть надо под ноги, но здесь косвенно и моя вина присутствует, так что проблема требовала решения. Народ в лагере начал просыпаться, в нашу сторону поглядывали люди и их взгляды были однозначно на стороне гоплита.

— Сократ, ты вчера говорил, что нажарил ячменных лепёшек?

— Да, господин.

— Отдай ему.

— Но, господин, у нас больше ничего нет.

— Отдай.

Выказывая всем своим видом недовольство, Сократ вынул из повозки деревянный поднос, на котором стопкой лежали лепёшки. Гоплит сглотнул.

— В расчёте? — спросил я.

Он кивнул.

— Ты мог прогнать меня, и я бы не стал спорит, — гоплит смотрел мне в глаза. — Но ты такой же справедливый, Андроник, как твой отец, и в моём лохе об этом узнают все.

Я хлопнул его по плечу, дескать, по-иному и быть не могло, он забрал лепёшки и ушёл.

— А что будем есть мы? — выбивая из хитона муку, вздохнул Сократ.

— Продай что-нибудь. Повозку, вола, свою задницу...

— Моя задница, господин, никому не нужна, она слишком старая, а вот... — он перевёл взгляд на Николет.

Я сунул кулак ему под нос.

— Только попробуй, самолично выпотрошу.

— Что вы, я имел ввиду её серьги, — обиженно проговорил Сократ. — Только серьги. Этот пройдоха Дарьюш давно на них зарится. Он даст за них и зерна, и масла, и... И я думаю, дней на пять этого хватит.

Серьги в ушках Николет смотрелись элегантно — две искусных золотых змейки, переплетённые между собой в жарких объятьях. Вряд ли это мой подарок, скорее всего, отца. Николет тут же отцепила их и протянула мне. Я покачал головой.

— Оставь себе. Я придумаю что-нибудь.

Забираться обратно под повозку смысла не было. Лагерь с каждой минутой становился оживлённее, и каждый стремился посмотреть, что у нас происходит, а любить Николет при таком количестве зрителей у меня не получится. Хотя она, я думаю, была бы не против.

— Что ты там говорил о Клеархе? — повернулся я к Сократу.

— От персов прибыли послы. Господин Клеарх собирает стратегов, чтобы обсудить их предложение. Они сейчас на берегу Евфрата...

— Я не стратег.

— Но вы его сын, пусть и незаконнорожденный.

— Незаконнорожденный?

Вот значит, кто я. Пришла пора узнать немного о своём прошлом, дабы не изображать на лице тупое непонимание, когда задают элементарные вопросы.

— А что ты знаешь про мою мать?

Сократ закашлялся.

— Но как же, господин... Вы забыли?

— Забыл, да. Рассказывай.

— Не смею.

— Рассказывай, или я продам тебя Дарьюшу. Сколько ячменя он за тебя даст?

Сократ развёл руками.

— А что тут рассказывать? Она служила в Коринфе при храме Афродиты, ну и вы понимаете, что с ней делали мужчины. Ваш отец делал то же самое, а когда она родила, признал вас своим сыном. Он мог не признавать, но, говорят, вы так вцепились ручонками в его бороду, что он поверил в ваше родство. Он приобрёл в предместьях Афин дом и переселил в него вашу мать. После её смерти он отвёз вас в Спарту.

— Дальше?

— Отец отдал вас в агелу — закрытую школу для спартанских мальчиков. Вы не имели права на это, потому что не были рождены в Спарте, однако Клеарх как-то сумел уговорить эфоров. У вас появился шанс стать полноправным гражданином, хоть и с некоторыми ущемлениями, но незадолго до окончания обучения вы жестоко избили двоих молодых спартанцев, уже получивших права граждан. Они назвали вас...

— Сыном рабыни, — догадался я.

— Именно. Одному вы сломали руку, другому рёбра. Эфоры посчитали вас несдержанным и отказались давать гражданство. После этого вы с господином Клеархом уехали в Византий[1], захватили власть в городе, а когда против вас поднялись малоазийские греки, сбежали в Великую Фригию и поступили на службу к Киру, царевичу персов.

— А Николет... Говорили, она была наложницей отца?

— Побойтесь Зевса, какой наложницей? Она гетера из Сус[2]. Вы подцепили её во Фригии. Господин Клеарх хотел женить вас на благородной девушке из Византия, дабы узаконить захват власти, но вы так прикипели к этой развратной девчонке, что пообещали убить себя, если господин Клеарх будет настаивать на своём решении. Господин Клеарх настаивать перестал, но и сыном вас называть отказался.

Теперь понятно, почему меня так тянет к Николет. Это чувства Андроника. Да и мне она тоже понравилась.

— Ну а ты откуда взялся?

— Вашу память определённо проглотил Кронос. Я с вами с самого рождения. Кормил вас, менял пелёнки и, поверьте, менее всего ожидал получить в благодарность за многолетнюю службу пяткой в голову. — Сократ погладил лоб. — Это так больно. Я имею ввиду своё сердце.

Сократ пустил слезу, но глазки внимательно следили за моей реакцией.

— Не ной. Сделай, как я велел. Продай повозку, вола. Купи что-нибудь поменьше, осла, например, и еды. И помоги мне собраться.

Сократ засуетился, вытащил перевязь с мечом, панцирь. Николет стояла в стороне, на лице её застыло разочарование. Я взял её за руку.

— Я должен идти к отцу.

— Мы не были вместе уже семь дней, — её голос дрогнул. — Вы больше не любите меня, господин?

— Люблю. Но обстоятельства... Всё не так просто, пойми. Я должен помочь отцу.

— Вы всё время так говорите, хотя обещали быть только со мной. Но вы чаще видитесь с отцом или с этим рыжеволосым уродцем Энисфением.

— А Энисфений тут причём? — не понял я.

Николет отвернулась.

— Вам надо поторопиться, господин, — подавая мне меч, сказал Сократ. — Все уже собрались, ждут только вас.

Я кинул перевязь меча через плечо и направился к реке. Скоро я вернусь к Николет, утащу в какие-нибудь заросли и то, что я с ней сделаю, услышит весь лагерь.

Стратегов я увидел почти сразу. Они стояли на берегу Евфрата: Менон, Ксенофонт, Феопомп, Проксен и ещё несколько человек. Я знал имена каждого, они возникли в моей голове одновременно с пониманием их положения и заслуг, как будто память Андроника после рассказа Сократа начала просыпаться. Что ж, это очень даже не плохо, ибо жить среди людей, которых вроде знаешь, но ничего о них не помнишь, не вполне удобно.

Клеарх стоял в стороне, у кромки воды, и разговаривал с персом. Его имя я тоже вспомнил — Арей. Судя по «Анабасису» он был близким другом Кира. После гибели царевича он замышлял вернуться в Ионию и поставить под копьё всю Малую Азию, чтобы продолжить борьбу с Артаксерксом. Именно с этой целью он и прибыл в греческий лагерь: заручиться поддержкой Клеарха. О том, что Кир погиб, греки узнали лишь на следующий день после сражения, то есть сегодня. Новость прозвучала для них ошеломляюще, и Арей легко добился желаемого. Клеарх дал добро и поклялся на крови, что поможет Арею в осуществлении его планов. Но фокус заключается в том, что три недели спустя Арей завёл греков в ловушку, из которой они выбрались, лишь потеряв весь свой командный состав.

Получается, с персами нам не по пути. Можно, конечно, сделать то, что уже предначертано историей, но зачем повторять ошибки, если есть возможность их исправить? Не лучше ли пойти своей дорогой? Например, дорогой на Вавилон? Намного проще и интересней захватить этот город, власть, изменить предначертанное. Отец хотел стать правителем Византия — не смог, так пусть станет правителем Вавилона. Какая разница? Вавилон даже лучше. Сил у нас хватит. Александр Македонский захватил Персию, имея около сорока тысяч человек. Мы начнём с малого, с одного города, а потом потихоньку, шажочек за шажочком начнём создавать собственную державу. Соберём армию, прижмём местную элиту, внедрим правильные законы. К тому времени, когда Македония обретёт силу, я создам свою личную империю, а там... Там посмотрим.

Наверное, у каждого попаданца зреют в голове подобные планы, когда он, вдруг оказываясь в определённой эпохе и зная её прошлое и будущее, желает что-то поменять: сделать лучше, качественнее, надёжнее, себе во благо. Благо, конечно же, на последнем месте, потому что важнее принести пользу человечеству, не допустить тех ошибок, которые оно уже допустило. Но в итоге всё делается именно ради блага. Для себя. Чтобы потом красиво жить, наслаждаться фалернским, длинноногими наложницами и надеяться, что благодарные потомки не снесут твои памятники и не вымарают твоё имя из папирусов. И тогда, возможно, в школах будут изучать ту историю, которую создаст простой российский пожарный, прапорщик Георгий Алексеевич Саламанов, или, как его называют друзья из будущего, Егор.

Дорогу мне заступили два перса.

— Стой, грек! Туда нельзя.

Я отступил назад. Ребята выглядели опасными: чешуйчатые доспехи, короткие мечи, твёрдые взгляды — не иначе, личная охрана Арея. Можно было завязать потасовку и показать варварам, кому куда можно, а кому куда нельзя, но, во-первых, я не был уверен, что смогу выйти из драки победителем. Персы реально казались опасными, и под ложечкой немного посасывало от ощущения неизвестности. Во-вторых, даже если я смогу одолеть их, вряд ли отец оценит по достоинству избиение союзников. Хотя если бы он знал то, что знаю я, он бы смотрел на них по-другому.

Я взмахнул рукой:

— Ксенофонт!

Тот услышал.

— Пустите его! Это сын Клеарха.

Персы послушно расступились.

— Опять опаздываешь, Андроник.

Я быстрым шагом подошёл к стратегам.

— Если бы меня заранее оповещали о ваших собраниях, я приходил бы раньше. Вам уже сказали о гибели Кира?

— Сказали. Это серьёзная проблема. Но откуда ты узнал?

— Неважно. Что надумали?

— Приходили послы от царя, — заговорил Проксен, — потребовали сложить оружие и сдаться на его милость.

— Пусть сам сдаётся, — проворчал Хирософ. — Поле боя осталось за нами. А надо будет, мы ещё раз ему наваляем.

— Но Кир убит...

— Это ничего не значит. Во имя Леонида и тех, кто стоял рядом с ним под Фермопилами, мы не отступим!

— Сражаться мы умеем, — кивнул Ксенофонт. — Кто бы спорил... А вот чем наполнить десять тысяч пустых животов — это вопрос.

— Прибавь к ним обоз...

— Торговцы цены подняли.

— А зерна всё равно нет.

— Вчера проститутки просили два обола, а сегодня уже три. Сколько они попросят завтра?

— Кулаком поработаешь, Никарх.

Стратеги засмеялись, но смех был натужный, потому что на самом деле смеяться не хотел никто.

— А ты что предлагаешь, Андроник?

— Что может предложить сын рабыни? — скривился Менон.

Я ударил его по лицу, резко, не задумываясь. Не понимаю, почему Андроник не сделал этого раньше, зарвавшегося фессалийца давно следовало поставить на место. Менон упал на спину, но тут же вскочил. Я шагнул к нему, сделал обманное движение правой, он качнулся, и я влепил ему снизу левой в подбородок. Его приподняло и швырнуло на землю. Нокаут.

Всё произошло за мгновенье. Никто не дёрнулся, не попытался остановить драку, да никто и не думал останавливать. Ксенофонт кивнул, глядя на обездвиженное тело, и подытожил, выражая общее мнение:

— Хороший удар.

Двое лохагов подхватили Менона под руки и уволокли в лагерь. Стратеги сплотились вокруг меня.

— Ну так что ты предлагаешь, Андроник?

— Да, что ты предлагаешь? — услышал я за спиной голос Клеарха. — Мы с моим другом и союзником Ареем головы ломаем над тем, что делать дальше, но тут приходит простой гоплит, избивает лучшего стратега армии и смеет что-то предложить.

— Для начала я предлагаю не слушать Арея, — ткнул я пальцем в перса. — Он предаст нас.

— Предам? — изумился перс.

— Отец… — повернулся я к Клеарху. Тот свёл брови, но сдержался. — И вы, стратеги: Феопомп, Проксен, Софенет, Ликий, Хирософ — вы все считаете, что я слишком молод и вспыльчив, чтобы указывать вам. Вы считаете, что ради сиюминутной выгоды я не способен разглядеть важного. Это не так. Да, я молод, да, я бываю несдержан, но… Я вижу сны, в которых боги разговаривают со мной и предрекают судьбу каждого из вас. Если вы не послушаете меня и пойдёте за Ареем, многие умрут.

Так по-умному я не изъяснялся никогда. Мне вообще казалось, что через меня говорит кто-то другой. Слова будто сами залетали в мозг и сходили с языка сентиментальной патетикой. Меня едва не стошнило от этого, но невидимые пальцы сжали горло и заставили продолжить.

— Я предлагаю вам выход. Я помогу избежать той участи, которая нависла над нами Дамокловым мечом, и приведу нас к победе.

— Рано или поздно мы всё равно умрём, — хмыкнул Никарх, когда я замолчал. — Мы гоплиты, каждый бой может стать для нас последним.

— Тебе лично смерть в бою не грозит. Тебе вспорют живот, выпотрошат, как барана, и бросят умирать в пустыне!

Я сказал это хлёстко и снова не своими мыслями, но на этот раз они мне понравились, тем более что по «Анабасису» Никарху действительно вспороли живот.

Никарх облизнулся. Моё предсказание ему не понравилось. Он склонил голову и пробурчал:

— Тоже мне, прорицатель.

— А что случится со мной? — сделал шаг вперёд Клеарх.

Сарказм из его голоса улетучился, но и доверия пока ещё не было.

— Тебе и Проксену персы отрубят головы. Менона кинут в выгребную яму, и он будет ползать в дерьме, пока не сдохнет. Убьют почти всех лохагов. Только половина из тех, кто сейчас в армии, выйдет к Трапезунду, остальных заберут голод и персидские стрелы.

— Это боги тебе показали?

Я кивнул. Добавлять что-то к сказанному необходимости не было, теперь должны сработать безусловная вера греков в богов и в прорицания. Всё будет зависеть от того, насколько я был убедителен. Ксенофонт, кажется, мне не верил. И Проксен. Оба получили блестящее для своего времени образование. Ксенофонт был учеником Сократа; не того, который мой раб, а того, который философ. А Проксен посещал занятия Горгия[3]. Такие учителя раздают не только знания, но и недоверие ко всему, что несёт в себе этот безумный мир. Слава богам, решение принимать не им.

— Хочешь сказать, если мы послушаем тебя, то мойры[4] изменят наши судьбы? — с недоверием спросил Клеарх.

— Что-то обязательно изменится, — ответил я неопределённо.

От лагеря, привлечённые нашим собранием, подходили люди. Они вслушивались в мои слова и передавали их дальше. Несколько человек встали на пригорке, среди них я заметил Сократа и Николет. У старика под глазами растекался бланш.

Клеарх подтолкнул ко мне Арея.

— Как он предаст нас?

Вот теперь он верил мне безоговорочно. Как же наивны эти древние греки. Стоит сделать лицо позагадочней, заговорить утробным голосом — и делай с ними что хочешь.

— Он объединится с Тиссаферном. Они призовут на дружескую беседу стратегов и лохагов и, нарушив законы гостеприимства, убьют всех.

Арей замотал головой.

— Это наговор. Клеарх…

— Помолчи.

Клеарх надавил на плечи Арея, и тот опустился на колени. Телохранители кинулись на помощь. Одного принял на себя Феопомп. Он развернулся на пятках, единым движением выхватил фалькату и распластал перса от ключицы до пуза. Брызги крови долетели до моих сандалий и впитались в песок. Никарх поступил проще и чище. Он ушёл второму телохранителю за спину, взял за голову и сломал шею. Всех дел на полсекунды. А я-то думал, они опасные.

— Продолжай, сын.

Я повернулся к толпе и поднял руки.

— Люди! Я, Андроник, сын Клеарха из Спарты, говорю вам: Боги любят меня, Боги говорят со мной! Персы — наши враги. Дорога на север закрыта. Там мы не найдём ни горсти муки, ни глотка чистой воды, ибо персы выжгли все поля и забросали колодцы гнилыми трупами животных. Они хотят, чтобы мы сдохли от жажды и голода. Чтобы выжить, нам остаётся лишь один путь — на Вавилон!

Толпа загудела. До этой минуты единого мнения, куда идти, не было. Люди в принципе не знали, что делать, и даже не задумывались над этим. Я указал им направление, аргументировал свой посыл, и теперь они считали мои мысли своими.

— На Вавилон! Мы идём на Вавилон!

Гудение переросло в рёв, и от его силы закачались головки камыша.

Клеарх протянул мне руку.

— Вот теперь я вижу — ты мой сын!

[1] Константинополь.

[2] Палермо.

[3] Крупнейший теоретик и преподаватель красноречия Древней Греции.

[4] Богини судьбы.

Лагерь свернули быстро, и к полудню мы уже двигались пыльными дорогами вниз по течению Евфрата. Отряды гоплитов выстроились двумя колоннами, чтобы при угрозе нападения персов можно было быстро вступить в бой. Между ними поместили повозки, вьючных лошадей, верблюдов. Несколько раз на холмах появлялись конные разъезды. Близко они не подъезжали, наблюдали за нами издалека.

Вперёд выслали два лоха в качестве дозора, с ними же отправили всю имеющуюся кавалерию — двенадцать всадников — для разведки и связи с основными силами. Старшим над ними отец поставил Проксена. Меня и Ксенофонта он отправил прикрывать тылы, выделив на это шесть лохов.

Идти позади армии однозначно не айс. Пыль, жара, тучи насекомых. По прошествии часа я чувствовал себя драным тапком, в который нассал старый больной кот. Была мысль добежать до кромки воды, окунуться, но постеснялся. Не мне одному было хреново, все шесть лохов, следующие в арьергарде, испытывали то же, что и я. Шли в полной амуниции: щит, шлем, доспехи, оружие — навскидку это килограмм тридцать, так что не удивительно, что народ злился и скрипел зубами.

Дважды из-за ближайших холмов вываливались скифы, обрушивались на нас лавой, обливали стрелами. Гоплиты, матерясь, выстраивали каре, поднимали щиты над головами и шли им навстречу. Скифы тут же разворачивали коней и вновь уходили за холмы. А нам приходилось бегом догонять ушедшую вперёд армию.

После очередной пробежки Ксенофонт показал мне кулак. Жест более походил на шутливый, но доля досады в нём присутствовала.

— Зачем он тебе понадобился?

— Кто? — не понял я.

— Вавилон.

— Думаешь, отправься мы в Ионию, было бы не так жарко? Ошибаешься, мой друг, ничего бы не поменялось. Жара, скифы, — я хлопнул себя по щеке, — комары — всего было бы в достатке.

— Я не об этом.

— О чём?

Ксенофонт некоторое время шёл молча.

— Это чужая страна. Что мы здесь позабыли? Весь этот поход — большая ошибка. Кир собрал армию, чтобы расправиться с Тиссаферном, а в итоге стравил нас с царём. Этого ли мы хотели? Надо возвращаться на побережье. Неужели тебе не нравиться, как пахнет море по утрам?

— Мне нравится, как пахнут деньги.

— Деньги не пахнут.

Полагаю, император Веспасиан четыреста пятьдесят лет спустя с ним согласится. Но дело не в этом. Мысль, что Вавилон должен быть взять, никак не хотела покидать голову. Где-то внутри гипоталамуса я понимал, что нахер мне не сдался этот древний городишко со всеми его садами и башнями, но стоило с этим согласиться, череп начинал раскалываться, и от давления глаза вылезали наружу. Дикая боль! Меня как будто подталкивали к определённым действиям, заставляли делать то, чего я не хотел, и стоило отклониться в сторону, как прилетело напоминание: не сметь! — и шлёп по затылку.

Вот я и действую.

— Мы наёмники, Ксенофонт. Нам платят за то, что мы льём кровь и пот. Так какая разница, где мы будем их лить?

Довод, на мой взгляд, железный, однако афинянин соглашаться не торопился. Я сплюнул тягучую слюну: ну и дьявол с тобой!

Сзади крикнули:

— Скифы!

Мать моя женщина, да сколько можно? Что ж они никак не навоюются?

— Разворачиваемся!

Прошло не так много времени, как из пожарных я переквалифицировался в гоплиты, а действия мои уже стали настолько уверенными, как будто с детства я только этим и занимался. Увидел бы меня сейчас майор Данилов. А лучше не так, лучше, чтоб он сам сюда переместился. Ох, бы я его погонял!

Но пока нас самих гоняли скифы. Каждый лох перестроился в каре, и со вздохами и матом двинулся навстречу кавалерии. Сначала я думал, на кой нам это надо? Как сказал один мудрый человек: не бегай за трамваями и скифами, всё равно не догонишь. Однако Ксенофонт объяснил, что если не давить на них, они будут беспрерывно идти за нами и забрасывать стрелами. А люди не железные, держать постоянно щит над головой никаких сил не хватит. Будь у нас стрелки или пращники, или лёгкая конница по типу фракийской, можно было бы отогнать эту назойливую гнусь, а пока приходилось терпеть.

До вечера мы прошли сто тридцать стадий. Если взять за основу птолемеевский стадий в сто восемьдесят пять метров, то в переводе на метрическую систему получалось двадцать пять километров. Со слов тощего мальчишки, подвизавшегося к нам в качестве проводника, от Кунакса до стен Вавилона было триста шестьдесят стадий, чуть меньше семидесяти километров. Мы намеревались преодолеть это расстояние за три перехода, поэтому приходилось торопиться.

На ночёвку остановились возле приземистого глинобитного здания. Мальчишка-проводник назвал его караван-сараем и пояснил, что такие стоят на всех царских дорогах на расстоянии четырёх парасангов друг от друга. Когда мы подошли, уже стемнело. Горели костры, пахло жареным мясом. На обочине валялись шкуры и ослиные головы. Хорошо хоть не человеческие.

На подходе к лагерю стоял Никарх, в правой руке он держал факел.

— Где пропадаете? Два часа вас жду.

— Самый умный? — вскипел я. — Устроился в обозе среди проституток — лафа, да ещё предъявы кидает. Шёл бы сам со скифами бодаться!

Незаметно для себя я перешёл на жаргон дешёвых сериалов о девяностых, но Никарх, как ни странно, меня понял, хотя, скорее всего, оценил напор, а не силу слова.

— Ладно, ладно, — примирительно закивал он. — Идите за мной.

Он взмахнул факелом, огонь встрепенулся бабочкой, отбросив на дорогу длинные тени.

— Нам бы умыться и перекусить чего-нибудь.

— Там перекусите.

Он провёл нас в караван-сарай. Внутри оказалось прохладно и относительно уютно. На стенах висели ковры, под ногами лежали соломенные циновки. В дальнем конце вокруг длинного стола сидели стратеги. Босоногая рабыня расставляла чаши с горячим напитком, пшеничные лепёшки, оливковое масло. Я задержал на ней взгляд. Узкое лицо, широкие глаза, брови в разлёт. Из одежды только шёлковые шаровары и топик в обтяжку, и не понимаешь сразу, чего больше хочется: пшеничных лепёшек или её.

Победили лепёшки. По нормальному я не ел с самого начала своего попаданства, лишь кусок чёрствого хлеба, да и тот поделил с Самуилом и парой стариков, поэтому стесняться не стал, схватил лепёшку, разорвал её, обмакнул в масло — мягкая, пышная, вкусная. Поискал глазами телячью отбивную или хороший кусок хамона[1], не нашёл, взял чашу, хлебнул. В ней оказался травяной настой, горьковатый на вкус, но удивительно освежающий. Проглотив первый кусок, откусил второй, подвинул Ликия, сел на лавочку рядом.

— Это мой сын Андроник, — заговорил Клеарх. — Он очень устал и проголодался, поэтому забыл о приличиях, подобающих благородным людям.

— Отец, если бы ты знал, как меня достали эти скифы…

Я поднял голову. Клеарх сидел во главе стола. Он положил ладони на столешницу и нервно постукивал пальцами. Возле него расположился грузный мужчина лет сорока с узкими спрятавшимися за щеками поросячьими глазками. Синяя туника с широкой пурпурной полосой и серебряной камкой указывала на высокое положение, которое он занимал среди персидской элиты. Если продать перстни, нанизанные на его жирные пальцы, то вся наша армия вместе с верблюдами и вьючными лошадьми сможет год отдыхать на Канарах и ни в чём себе не отказывать.

Я вытер губы, поднялся.

— Прошу прощения, от усталости мозги работать перестали. Ничего вокруг себя не вижу.

Клеарх кивнул, принимая мои извинения, и сделал жест рукой: садись. Мужчина с перстнями заулыбался.

— Хорошо, когда сын подчиняется отцу. Это внушает надежду на преемственность и поддержание старинных устоев.

Он говорил по-гречески без акцента, а голос у него был тихий, вкрадчивый, как у Каа перед охотой. Я даже поёжился, услышав его.

— Андроник, — снова обратился ко мне Клеарх, — хочу познакомить тебя с нашим гостем. Это Шамаш-эрибу-укин, халдей из Вавилона, глава делового дома Мушезиб. Он прибыл к нам со словами, которые мы должны оценить по достоинству.

Халдей сложил руки у подбородка, огладил кучерявую бороду. Глазки его чуть приоткрылись, и я увидел блеск электричества. Тонкие золотистые искорки проскакивали от зрачка к нижнему веку и, обтекая глазное яблоко вдоль по радужке, вновь возвращались к чёрной точке зрачка. Явление редкое, если не сказать невозможное, и, безусловно, гипнотизирующее. Я ущипнул себя, чтобы сбросить с сознания обволакивающее чувство чужого вмешательства. Халдей заметил это, и глазки его вновь спрятались за щеками.

— Добрые вести достигли дверей нашего дома, — заговорил он. — Царь персов разбит, а его победители направили свои стопы к Вавилону, — он посмотрел на Клеарха и улыбнулся. — Мудрое решение. Пока царь соберёт новую армию, греческие хитрецы приберут к рукам его южные владения. Однако Вавилон слишком сочное яблоко, и абы кому доставаться не желает. Чтобы овладеть городом, необходимо преодолеть его стены, а вы не птицы, перелететь через них не сможете.

Шамаш-эрибу-укин замолчал, ожидая нашей реакции.

Стратеги закивали, соглашаясь, и я кивнул тоже. В пылу утренних настроений, когда на уме были одни только слова, никто не думал, как совмещать их с делом. Одурманенные эмоциями, люди орали: «На Вавилон! На Вавилон!». И вот пришло время думать. Ни один город классической древности, тем более из числа тех, которые с завидным постоянством становились столицами очередных царствований, не оставался без прикрытия. Монументальные сооружения: стены, башни, рвы, цитадели, форты и даже дворцы и храмы — всё несло в себе элементы защиты от нападения. Чтобы взять такой город осадой, нужно много людей и времени. Ни того, ни другого у нас не было. Артаксеркс соберёт разбежавшуюся армию за неделю, и тогда мы окажемся между молотом и наковальней. Устоять не поможет ни безукоризненная выучка гоплитов, ни твёрдость фаланги. Нас попросту замкнут в кольцо и возьмут измором. Скифы показали сегодня, как это можно сделать. Единственный путь овладения Вавилоном — штурм. Но для этого у нас нет ни осадных орудий, ни мастеров, способных их изготовить.

Приплыли.

Я почесал затылок. Что я помню о защитных сооружениях Вавилона? Самое масштабное строительство провёл Навуходоносор второй. Он окружил город новыми стенами, прикрыл предместья, свой летний дворец, который дополнительно укрепил, превратив в крепость, и обвёл всё это дело рвом. Плюс сто башен. Не хило. Со стоны Евфрата пройти тоже не удастся, там своя стена, пусть не высокая, но чтобы преодолеть её, нужен флот. Кроме того, внутри города имелись стены старых построек, и получалось, что едва ли не каждый городской квартал был превращён в отдельную оборонительную позицию. Штурмовать каждую из них — бесконечные потери личного состава, а восполнить их возможности нет. Так что если мы и возьмём город, то удержать его не сможем.

Как быть?

Я посмотрел на отца. Он не выглядел расстроенным. По выражению его лица, слишком уверенному, можно было предположить, что он уже обговорил с халдеем все нюансы, и теперь они на пару ждали, что скажу я. А что я скажу? Без переводчика понятно, что этот гусь в шёлковой тунике набивает себе цену. У нас есть сила, у него есть желание направить её в нужное русло себе на пользу, и пока наши цели будут совпадать с его целями, мы будем друзьями.

— Уважаемый, — макая лепёшку в масло, вздохнул я, — давайте, как говорят в Одессе, ближе к телу. Что ты предлагаешь?

За Одессу он не понял, а может, спутал её со столицей Древней Македонии, но остальное дошло быстро.

— Жители города недовольны персидским владычеством, они устали от него, — наиграно вздохнул Шамаш-эрибу-укин. — Персы унизили их своим пренебрежением. Вавилон — некогда жемчужина в короне любого восточного владетеля — превратился в провинциальный городок, коих десятки разбросаны по всему Междуречью. Он утратил торговые привилегии, зато получил безмерные налоги и рекрутские наборы. Дети горожан вынуждены служить в армии своих поработителей и рисковать жизнями в сражениях с чужими врагами. Поэтому они готовы распахнуть свои объятия и ворота каждому, кто пойдёт им навстречу и вернёт былое могущество.

Я доел лепёшку и потянулся за следующей. Ох уж эти восточные хитросплетения слов с двойным содержанием. Под жителями города халдей, конечно же, подразумевал местную олигархическую верхушку и жречество. Элита, так сказать. Не нравятся мне такие жители, но куда деваться, если именно в их руках сосредоточены деньги и карающие органы. Впрочем, отныне я тоже элита. Со мной советуются, ко мне прислушиваются, моего кулака остерегаются. Но главный по-прежнему отец, ему и решать.

— Мы поняли тебя, — проговорил Клеарх. — Завтра утром ты получишь ответ.

— О, не стоит спешить. До Вавилона два дня пути, у вас есть время подумать.

Шамаш-эрибу-укин поднялся и в сопровождении писца покинул караван-сарай. Когда дверь за ними закрылась, стратеги загалдели. Большинство были готовы принять предложение халдея, Ксенофонт сомневался, Менон молчал. Он старательно не смотрел в мою сторону и поглаживал распухшую щёку.

Рабыня поставила передо мной блюдо с кусочками отварной рыбы, политой шафрановым соусом. Я попробовал. Своеобразный такой вкус, горьковатый, как и напиток, но, в общем, приемлемо.

— Милая, — хлопнул я рабыню по заднице, — ваше заведение на вынос работает? Сложи-ка это всё в миску побольше, я с собой возьму.

Стратеги продолжали обсуждать предложение халдея. На мой взгляд, обсуждать тут было нечего, ибо ничего конкретного тот не сказал. Он готов открыть ворота и объятья. Но что за это мы должны дать ему? Не альтруист же он в самом деле. Мы согласимся, а он возьмёт и потребует за свои услуги кастрировать каждого десятого. Бред.

Я встал.

— Ты куда? — спросил Ксенофонт.

— Спать. Завтра с утра опять за скифами бегать.

Рабыня протянула мне глиняную чашу с рыбой и несколько лепёшек. Я подумал, может не ходить никуда, остаться здесь? Глаза девчонки блестели обещанием, а бёдра покачивались, как корабли на рейде, да и вообще…

Я вышел на улицу. По всему лагерю горели костры, конкурируя своим блеском со звёздами. Воздух прохладный, лёгкий. От реки дул ветерок — блаженство.

Из темноты вынырнул Сократ.

— Господин…

— Тьфу ты дьявол! — вздрогнул я от неожиданности. — Так дураком сделать можно.

— Простите, господин, не хотел вас напугать.

— Ладно, — смилостивился я. — Вот, возьми.

— Что это?

— Вам с Николет. Рыба, хлеб.

— А вы?

— А я… Знаешь, столько дел. Переговоры, стратегические планы. Не ждите меня. Ужинайте и ложитесь спать.

— Как скажете, господин, — поклонился Сократ. — Спасибо, что заботитесь о нас.

— Кто-то должен это делать, — потрепал я его по щеке. — Ступай.

Вернувшись в караван-сарай, я отыскал взглядом рабыню. Босоногая плутовка, увидев меня, кивком указала на занавеску, отделяющую общий зал от внутренних покоев. Я прошёл вдоль стены, стараясь оставаться незамеченным, и юркнул в узкую нишу. Рабыня прошла следом и без прелюдий притянула меня к себе. Тонкие пальчики умело расстегнули застёжки панциря, проникли под хитон. Я запоздало подумал, что неплохо бы помыться. От меня наверняка воротит трёхдневным путешествием по пустыне.

— Погоди, милая, — попытался отстранить её я. — У вас тут есть что-нибудь типа тазика с водой? Или до речки давай сбегаем…

Не слушая, она спустила шаровары, легла на спину и задрала колени к груди. Я посмотрел и понял, что до речки добежать не успею. Судорожно сбросил панцирь, склонился над ней, и жизнь до утра превратилась в сказку с бесконечно счастливым концом.

[1] Сыровяленый свиной окорок — пальчики оближешь!

Ночь я почти не спал, лишь на рассвете забылся на часик, покуда Никарх не нашёл меня и не начал скулить на ухо, что пора выдвигаться. Рабыня спала рядом обнажённая и беззащитная. Я блаженно вздохнул, послал Никарха подальше, а сам ещё раз воспользовался доступностью плутовки. Она была не против, тем более что на прощание я подарил ей застёжку от своей хламиды — золотую бляху грамм на сорок.

На выходе меня снова ждал Сократ. Он помог мне одеться, и пока крепил наплечники, сказал:

— Николет очень переживала, господин, что вы не пришли ночевать.

— Ты объяснил ей, почему?

— Объяснил. Но она всё равно плакала. Ей всё время приходится делить вас с кем-то. Сначала с Энисфением, теперь вот…

— Энисфений? Тот рыжий руководитель пельтастов?

— Да.

— А он здесь при чём?

— Ну как же, — Сократ состроил удивлённую рожицу, — вы же с ним любовники. Раньше вы часто…

— Что?!

Меня покорёжило. Любовники? Любовники, твою мать? С Энисфением?

Я схватил Сократа за грудки.

— Ты чё мелешь, придурок? Какие любовники? Я тебе, падла, язык пальцами вырву!

Сократ опешил. Вряд ли он понял значение слова «падла», но общий настрой уловил верно, и попытался успокоить меня.

— Что вы так всполошились, господин Андроник? Что я такого сказал? Все кого-то любят.

— Кто «все»?

— Ну… кто… Я не знаю. Но говорят… Это мы, старики, нам не нужно. А вам…

— Я не такой, понял? Для меня женщина — самое лучшее на свете. Никто, кроме них. Никто! Понял?

— Понял, понял. Чего вы так расстроились? С каждым бывает…

— Только не со мной!

Мне захотелось в баню с дубовым веником, а лучше с розгами, чтобы выбить из себя… Господи, как стыдно-то! Я всё радовался, какое тело мне досталось: тренированное, крепкое, а оно вон как обернулось.

Руки тряслись, душу выворачивало. Водки бы стакан. Или два. Продезинфицироваться. Может, для древних греков отношения между двумя мужиками — нормально, но я-то не грек.

— Андроник, не слышишь меня?

Я очнулся. Мимо караван-сарая двигались колонны гоплитов. Ветер взвивал пыль над их головами и осаживался на лица толстым серым налётом. Дневная жара ещё не наступила, а люди уже выглядели уставшими и грязными.

— Андроник!

В дверях караван-сарая стоял отец. Выглядел он по обыкновению хмурым: морщины по лбу, взгляд из-под бровей. Честно говоря, мне было не до него. Новость Сократа порвала меня на куски. Хотелось реально взять фалькату и устроить капустник. Из Энисфения. Хорошо, что его не было рядом. Сейчас он должен быть где-то в авангарде. Повезло, сучонку. Впрочем…

Надо остыть, успокоиться. Грехи Андроника — это грехи Андроника, а не Егора Саламанова. Я чист и перед природой и перед совестью… Ладно, беру себя в руки.

— Что случилось, отец?

— Кто позволил тебе вчера уйти? Если ты забыл, так я напомню: мы на территории врага. У тебя на уме не девки должны быть, а дело. Наше дело.

Он говорил так же, как мой отец из будущего — мой настоящий отец. Его я тоже частенько подводил, что однако не мешало любить его и уважать. И маму… мама… Как они там? Для них я умер. Тело моё погибло. А то, что душа жива и помнит их, они никогда не узнают. Можно попробовать отправить весточку. Накарябать на глиняной табличке адрес и короткую записку: жив, мол, не грустите — и припрятать где-нибудь поблизости. И пускай археологи через две тысячи лет мозги себе сломают, пытаясь разобрать этот ребус.

— Ты и сейчас меня не слушаешь.

— Слушаю, отец, — встряхнулся я.

— Ты ничего не сказал о предложении халдея.

— А что говорить? Он ничего не предложил. Он пообещал открыть ворота, но на каких условиях? Что мы должны за это сделать? Стать его рабами? Его ударной силой? Умирать ради его целей?

Клеарх нахмурился ещё сильнее.

— Я об этом не подумал.

— Это потому что ты полководец, а не политик.

Сократ подал мне щит. Я закинул его за спину, в правую руку взял копьё.

— Да, ты прав, сын, ты прав. Увижу халдея, прикажу распять его на ближайшей пальме.

— Зачем, отец? Мы примем всё, что он предложит. Нам главное войти в город, а уж потом разберёмся, кто кому будет ставить условия.

Клеарх некоторое время смотрел на меня непонимающе, а потом захохотал.

— Ты опять прав, сын. Не иначе сам Гермес тебе помогает, — и ушёл.

Гермес, не Гермес, но определённая божественная сила за моей спиной стоит. Я не знаю, как её зовут, однако именно она подсказывала мне слова, благодаря которым мы идём на Вавилон, а не к Трапезунду. Я сам до сих пор не уверен, что это правильно. Конечно, интересно поменять историю, задать ей другой вектор. Но что из этого в итоге получится, как это отразится общей истории? Не стало бы хуже. Так что не факт, что помогает именно Гермес. Скорее всего, кто-то похуже, например, Мефистофель.

Я велел Сократу возвращаться к Николет, ободрить её и сообщить, что следующую ночь мы обязательно проведём вместе. Мне это было до зарезу необходимо, чтобы убедить самого себя в своей нормальности. А если встречу Энисфения… постараюсь пройти мимо… может быть.

Горел костёр. Сократ что-то стряпал, Николет дремала, положив голову мне на колени. С реки дул тёплый ветерок, но я всё равно накрыл её своей хламидой. Каждый вздох, каждое прикосновение этой женщины вызывали во мне радость. Я легонько поглаживал её по волосам, и радость становилась сильнее. В какой-то мере я даже чувствовал себя сукой за вчерашнее приключение с рабыней. Конечно, я ничего Николет не обещал, да и верность никогда не была моей отличительной чертой. В своей прошлой жизни я не был женат, и никто и никогда не вызывал во мне радость. Сегодня всё изменилось. Не знаю почему, но Николет, эта милая древнегреческая гетера из Сус, сделала меня другим, и я готов любому кобелю оторвать за неё голову, тем более Менону.

Я должен защитить её, а для этого необходимо понять, что произошло. Клеарха убили по приказу фессалийца. Факт! И того раба, Сира, тоже подослал он. Моей смерти он хочет, потому что я набил ему рожу, выставил на посмешище, и месть в этой ситуации выглядит вполне оправдано. Но отца за что? Клеарх не любил Менона, но и не ущемлял. Не смотри ни на что, тот всегда был вторым по значимости… Видимо, эта вторичность его и задевала. Пока был жив Кир, Менону не светило ничего, потому что царевич персов уважал Клеарха, и в случае его смерти на должность главнокомандующего поставил бы меня. Но вот Кира не стало, и Менон начал действовать…

Ищи мотив, и ты найдёшь, кому это выгодно. Аксиома.

Рядом присел Ксенофонт, протянул руки к огню. Я посмотрел на него. Странно осознавать, что рядом с тобой — живой классик. Его книги пройдут сквозь века, люди будут читать их и восторгаться. Правда, самое известное его сочинение «Анабасис» теперь никогда не будет написано, и виной тому я… Неловкое ощущение. Как будто украл что-то. Но талант всегда возместит потерю. Вместо «Анабасиса» Ксенофонт напишет другую книгу, которая должна стать намного интереснее — книгу о походе на Вавилон. Если, конечно, мы оба в этом походе выживем.

Сократ подал блюдо с обжаренными в масле мучными шариками.

— Ешьте, господин. Это придаст вам силы.

Я попробовал один шарик. Вкусно. Съел второй. К нему бы кетчупа или майонеза, но и так сойдёт. Подул Николет на ушко, поднёс к её губам шарик. Она наморщила носик: не хочет.

— Утром стратеги выберут Менона старшим, — сказал Ксенофонт. Он взял палку, поворошил угли. Вверх взметнулись искры, на мгновенье стало светлее. — На совете нас снова попытаются убить. Потом скажут, что мы напали первые. Опровергнуть их слова будет некому. Готов умереть, друг мой?

— Что предлагаешь?

— Не ходить на совет. И быть всегда на виду. Если Менон убьёт нас на глазах у гоплитов, он потеряет поддержку армии.

На глазах у гоплитов? Ксенофонт прав, будет так, как он сказал. Однако убийц Менона я не боялся. Каждый раз, находясь в сложной ситуации, я перемещался в тело другого человека. Принципа этого перемещения я пока не понимал, всё происходило спонтанно, без моего прямого участия, но это наверняка можно поставить под контроль и менять тела по собственному усмотрению. Если я научусь этому, то смогу защитить не только себя и Николет, но и всех, кто находится рядом. На совете, когда Менон попытается убить нас, я попробую использовать этот навык в деле.

Я лёг, положил руку под голову. Небо расчертили длинные серебристые дуги. Звездопад. Надо закрыть глаза и загадать желание. Чего бы я хотел? Наверное, того же что и остальные: пусть всё будет хорошо.

К Вавилону мы подошли ночью, уставшие, как псы, и такие же раздражённые. По обе стороны дороги встали халупы из саманного кирпича. В лунном свечении они казались гробами. Разбуженный народ выглядывал в окна, в дверные проёмы, и молча, со страхом пялился на нас из темноты. Тявкали собаки, орали перепутавшие время петухи. Где-то неподалёку ударил барабан — протяжный гул завис над крышами предместий, поднимая на ноги тех, кого не разбудили мы.

По цепочке прилетела команда «стоп», передовые отряды упёрлись в городскую стену. Следом побежали вестовые, созывая стратегов в голову колонны. Хотелось плюнуть и послать всех на хер. Ещё вечером через посыльного я предложил Менону остановиться, не доходя до города десять стадий. Ну куда мы прёмся в ночь, во мрак? Проще дождаться утра и действовать, исходя из обстановки. Менон не ответил, так что теперь я имел полное право показать ему средний палец, завалиться в ближайшую халупу и уснуть в обнимку с Николет.

Но Ксенофонт сказал, что надо идти, Хирософ поддержал его. Сократ по обыкновению попытался увязаться за мной, но я велел ему остаться и побеспокоиться о ночлеге для Николет. Девчонка прошла путь наравне со всеми, а нежные ножки гетеры не чета сбитым до кожистых мозолей ступням гоплитов. Пусть отдохнёт.

Дорога была забита людьми, животными и повозками. Я взял за шиворот мальчишку-проводника и спросил, насколько хорошо он знает предместья. Тот ответил, что вырос здесь, что может показать обходной путь, и потребовал в оплату два обола. Я заплатил. Сунув монеты за щеку, мальчишка провёл нас узкими улочками меж домов и загонов со скотом к внешней городской стене. Возле ворот горели костры, гоплиты из отряда Менона окружали их двойным кольцом. Сам Менон сидел на корточках у обочины. Шамаш-эрибу-укин нависнув над ним тёмной тучей, говорил что-то, добавляя лёгкими круговыми жестами убедительность своим словам. Когда мы подошли ближе, я разобрал:

— Это ничуть не умаляет твоё положение, уважаемый Менон из Фессалии. Отныне ты сила, с которой мы будем считаться и поддерживать во всех предприятиях. Поэтому прошу понять меня правильно. Грекам никто не запрещает входить в город. С первыми лучами солнца, как только откроют ворота, всех вас будут ждать во дворце Набу-кудурри-уцура[1]. И впредь вы так же сможете посещать городские дворцы и храмы без каких-либо ограничений. Однако твои воины ведут себя чересчур шумно и вызывающе. Им необходимо время, дабы научиться вести себя подобающим образом. Один из отрядов по твоему выбору мы готовы разместить в предместьях за внешней стеной, но остальные, во славу Мардука[2], должны оставаться во вне.

Менон чесал подбородок, пытаясь вникнуть в смысл сказанного, но не мог. Хотя что тут вникать? Халдей попросту прогибал его под себя. Сначала он попросил не вмешиваться в дела города. Мелочь какая, подумаешь. Теперь намекает, что гоплиты ведут себя уж слишком по-варварски, и во-избежании недоразумений с местным населением им лучше находиться за городскими пределами. Так всем спокойнее. А завтра он и вовсе отправит нас покорять каких-нибудь своих торговых конкурентов, чтоб те не слишком задирались и чтоб иным неповадно было.Неделя-другая — и фессалиец начнёт вилять хвостиком, а чтоб он не слишком сильно задумывался над будущим, халдей будет подкармливать его сладкими кусочками со своего стола.

Классика.

И меня как будто озарило: Клеарха убили не потому что Менон жаждал власти, его убили потому что Меноном проще управлять. Большой, сильный и глупый. Я ошибался насчёт фессалийца, не он виноват в смерти отца — халдей. И раба ко мне тоже подослал халдей, поэтому я и не увидел в памяти Сира знакомых лиц. Их там не было.

Вот всё и прояснилось. Какой же я дурак.

— Вам дадут чиновников, наделённых особыми полномочиями, — продолжал говорить Шамаш-эрибу-укин. — Они укажут каждому отряду гоплитов место, где им предоставят всё необходимое. Никто ни в чём не будет нуждаться.

Эти слова прозвучали для Менона более понятливо, и он закивал. Он ещё не осознавал, что становится марионеткой в руках Вавилона, да и вряд ли осознает это когда-либо, а вот Проксен догадался. Я видел его лицо, по нему волнами катились судороги. Возможно, сейчас он пожалел, что пошёл за Меноном, а не остался со мной. Или подумал, что надо было самому становиться старшим стратегом. Вот только кто на поезд опоздал, тот к бабушке не едет.

Когда мы вернулись назад, гоплиты спали, расположившись прямо на земле. Сократа видно не было, видимо, увёл Николет в одну из халуп. Я не стал их искать, привалился спиной к дувалу[3] и уснул.

Он сидел посреди грязного атриума и, оглядывая стены невидящим взором, стонал:

— …ни друзей, ни врагов… Брошен. Всеми брошен.

Он говорил так, будто играл на сцене, не хватало только трагически вскинутой вверх руки и тревожной музыки. На вид ещё молодой, не старше тридцати, хотя длинные волосы, разметавшиеся по плечам, и курчавая бородка добавляли ему несколько лет. Одутловатое лицо хранило следы порока, рыхлое тело, закутанное в коричневую тогу, походило на распластанную по полу кляксу.

Я подошёл к нему, взял за предплечье и попытался поднять. Он посмотрел на меня и вдруг вцепился пальцами в нижний край туники.

— Спикул, мой верный гладиатор, я знал, что ты придёшь. Знал. Убей меня.

Я кашлянул.

— Что?

— Убей меня! — заорал он на весь дом.

Из перистиля выскочили трое: мальчишка-евнух и двое вольноотпущенников. Они замерли в проходе, как статуи, и ждали, что будет дальше.

— Я не буду тебя убивать. Не затем пришёл.

Это было правдой. Цели всех моих прошлых калибровок сводились к тому, чтобы уничтожить определённый объект, но сейчас задача стояла прямо противоположная — спасти то ничтожество, которое валялось у меня в ногах и умоляло о смерти.

Голову бы оторвать тому, кто раздаёт задания.

Я нагнулся, обхватил жирягу под мышки и вздёрнул на ноги. Он вяло трепыхался, безвольно вис на моих руках, и тогда я отвесил ему звонкую затрещину. Голова его дёрнулась, в глазах проявился разум.

— Да как ты… смеешь? Я император. Я — Нерон Клавдий Цезарь Август Германик, великий понтифик, наделённый властью трибуна четырнадцать раз, властью императора тринадцать раз, пятикратный консул и отец отечества на вечные времена. А ты всего лишь дерзкий гладиатор, который…

— Пришёл тебя спасти, — закончил я за него. — И спасу.

— Но зачем? Ах, оставь меня. Я заслужил смерть.

— Заслужил, согласен. Но есть люди, которые думают иначе. В Остии стоит корабль, который доставит тебя в Меотийские болота[1]. Там ты будешь в безопасности.

— В безопасности в болоте? Спикул, это не логично.

Я на мгновенье растерялся. О какой логике может говорить человек, у которого руки по локоть в крови?

— А целый город спалить ради какого-то там вдохновения логично? Ты мать свою убить приказал, из христиан факелы делал. За тобой такие грехи тянутся, стаду маньяков не снилось. Да по тебе Гаага плачет!

— Гаага? — не понял он. — Это какая-то германская богиня?

Я шмыгнул носом.

— Ну… кхе… типа того… Незаморачивайся. Давай потихонечку ножками и на улицу.

В вестибюле послышались шаги, упало что-то тяжёлое и покатилось по полу. Нерон сжался и спрятался за мою спину, и уже оттуда прохрипел:

— Это они. Посланцы Сената. О, боги! Не я ли дал им власть в руки и доверил управлять империей? А они… Они посадят меня в колодки и будут сечь розгами до тех пор, пока последние искорки жизни не покинут моё несчастное тело. Да, да, именно так — сечь розгами, — и завизжал. — Спикул! Не отдавай меня им, не отдавай!

Абсолютный неадекват. Только что требовал убить его, и уже молит о спасение. Вот здесь точно полное отсутствие логики. Впрочем, смерть смерти рознь. Одно дело пуля в голову или яд в стакане, и совсем другое — костёр, крест и прочие изобретения цивилизации, которыми этот человек не гнушался пользоваться во время своего правления. Его не спасать, его в Мордовские леса на вечное поселение и маску на рожу, чтоб не кусался.

Нерон никогда мне не нравился, так что я и рад был бы отдать его посланникам Сената, да не мог. Любая попытка отступить от намеченного плана, вызывала невыносимую головную боль. Я только подумал, а мозг уже свился в жгут, заставляя меня плеваться словами:

— Не отдам! Не отдам!

Боль отпустила. Я выдохнул и поманил юношу-евнуха:

— Кастрат, отведи императора в перистиль. Там есть выход на улицу, рядом повозка. Она отвезёт вас в Остию.

— А как же ты? — вновь встал в позу Нерон. Удивительно насколько быстро у него меняется настроение: страх, безволие, торжество — и снова страх, безволие, торжество.

— Я догоню вас.

Дверь распахнулась от удара ноги. Петли не выдержали, покосились, и тяжёлое полотно хлопнуло об пол. Нерон вздрогнул, а я сделал два быстрых шага вперёд.

На пороге показались легионеры городской когорты. Овальные щиты, пилумы, имперские шлемы — всё в лучших традициях кинематографа. Надеюсь, бьются они так же, в том смысле, что падают и умирают от малейшего прикосновения, иначе императора мне не спасти. Легионеры встали поперёк атриума, опустили щиты на пол; двое по центру разошлись, пропуская центуриона, и снова замкнули ряд.

Центурион осмотрелся, увидел Нерона и ткнул в его сторону командирским жезлом:

— Гражданин Агенобарб, Сенат Рима призывает тебя. Ты пойдёшь со мной по доброй воле или я поведу тебя силой!

— Я всё ещё император, — несмело вякнул за моей спиной Нерон. Я уже успел убедить его в том, что спасение близко, но появление военного отряда вновь лишило его надежды.

— Эй, кастрат, — не оглядываясь, позвал я, — тебе сказали, что делать. Выполняй.

Юноша-евнух подбежал, бережно взял Нерона под локоть и повёл императора в перистиль. У самого выхода Нерон вдруг обернулся.

— Спикул, верный друг мой, я совершил много преступлений и не горжусь этим, но что бы обо мне не говорили, Рим я не поджигал. Слышишь? Не поджигал!

Я кивнул: слышу, и как пожарного, эти слова меня порадовали. Ненавижу поджигателей. Но сейчас было не до исторической правды. Центурион махнул жезлом, и двое легионеров бросились за императором. Я не стал вытаскивать меч, встретил одного прямым в челюсть, и он осыпался мне под ноги, потеряв и щит, и пилум. Второй остановился в нерешительности и глянул на центуриона.

— Раб, как ты смеешь препятствовать посланцам Сената? — рявкнул тот.

Получилось у него чересчур театрально, и я подумал: а насколько реально всё происходящее? Может быть, я заработал травму на пожаре, и сейчас нахожусь в больнице, в коме, а все эти калибровки — злая шутка моего повреждённого мозга? То, что я вижу картины прошлого и даже моё участие в них, легко объяснить тягой к истории. Древний Рим, Махно, покушение на Франца Фердинанда — обо всём этом я когда-то читал, и вот вам отражение прочитанного…

Центурион ударил меня жезлом по лицу. Я отшатнулся. Из разбитых губ закапала кровь. Я облизнулся — на вкус совсем как настоящая. И на вид. И вообще. Не, какая тут больница? Всё реально.

Центурион снова замахнулся. Я перехватил его руку за запястье, развернул и острый конец жезла вбил ему в глазницу. Подобрал пилум, отбил подтоком летящий слева меч, прямым ударом ноги отбросил второго легионера, перехватил пилум хватом сверху и метнул в третьего. Второй начал подниматься, и я коленом ударил его в лицо.

Всё случилось в одно мгновенье. Центурион лежал на спине, ноги его подрагивали в конвульсиях, вокруг головы растекалась кровь. На мраморном полу она выглядела как клейстер. И как приговор.

Иллюзий я не испытывал — все калибровки заканчиваются смертью, и эта закончится так же. Мне лишь бы продержаться подольше, чтобы дать императору время спастись. Мысли толкались в голове и утверждали, что он этого заслуживает, хотя шлейф из преступлений за ним тянулся такой, что Джек Потрошитель на его фоне казался первоклассником. Ладно, постараюсь.

Но подольше не получилось. Легионеры подняли пилумы и метнули в меня. Два пробили грудь, один вошёл в низ живота, один пролетел мимо и чиркнул наконечником по стене таблиния. Я устоял и даже попытался сделать шаг вперёд. Не сдамся… Но удержать тело сил не было. Оно завалилось набок, моё сознание выпросталось из него, как бабочка из кокона, поднялось под потолок, и последнее, что я увидел — сиреневый туман…

[1] Азовское море.

Я дышал глубоко и часто. Болела грудь, болел живот. Хотелось прикоснуться к ним и проверить, есть ли там раны. Они должны быть, потому что я чувствовал, как длинные наконечники римских дротиков входят в тело, разрывая плоть и ломая кости.

Что за дьявол? Этого не могло быть. Не могло!

Но это было: Нерон, солдаты, мальчишка-кастрат. И даже больше — теперь я помнил все прошлые калибровки. Они всплыли в памяти как видения из того самого сиреневого тумана — непонятные, удивительные и страшные.

Я киллер. Каждый раз меня направляли в определённую точку времени, где я должен был убивать. И я убивал. Тупо, жёстко, без удовольствия и непонятно зачем и с какой целью. Всё происходило вопреки реальным событиям. Под воздействием чужого внушения я нарушал ход истории, точно так, как я нарушил его здесь, в этом времени. Разница лишь в том, что здесь я делаю это планомерно, шаг за шагом, а там наношу точечные уколы, словно врач, вмешиваясь в течение болезни. Вот только я не уверен, что болезнь нужно лечить.

— Андроник, — надо мной склонилась Николет.

Мы лежали обнажённые, и я чувствовал, как её грудь слегка касается моей. От этого прикосновения по телу побежали мурашки, и боль от ран пошла на убыль.

— Да, родная?

— Ты весь мокрый.

— Кошмар приснился.

— Это Морфей наслал на тебя лживый сон. Будь осторожнее. Он может затянуть тебя в небытие.

— Ты сама мой сон. Мой лучший сон.

Она приподнялась, перекинула ногу через меня и села, как будто в седло. Бёдра её мягко скользнули вперёд, потом назад. Я выдохнул и закрыл глаза.

— Тебе хорошо со мной? — прошептала она.

— Да… очень…

— Почему же ты уходишь?

— Потому что…

Как ей удаётся одновременно любить и задавать вопросы? Я ни о чём другом думать не могу…

В барак заглянул Сократ.

— Господин Андроник, пора вставать. Я испёк свежих лепёшек. Если вы сейчас встанете, то успеете позавтракать.

Вот кого я бы убил с удовольствием. Как у него получается, всегда приходить не вовремя?

— Убирайся!

— Я понял, господин, ухожу. Но вы всё же поторопитесь.

Очень хотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым, но под рукой, как назло, ничего не оказалось. Ладно, сделаю это чуть позже…

Предместья Вавилона кипели жизнью. Дороги оживали, люди возвращались в свои дома. Несколько раз я замечал патрули городской стражи. Они останавливали всех, кто был при оружии. Одного земледельца с топором прижали к стене и допросили. Сократ слушал и переводил:

— Они говорят, нельзя носить оружие… Почему?.. Приказ царя… Ищут… Тихо говорят, непонятно…

— Наших они ищут. Чего непонятно?

Сократ кивнул.

— Да, он говорит, греков. Господин, вы тогда, если к вам обратятся, притворитесь глухим, и мычите, как корова.

— Может мне ещё блеять, как баран? — огрызнулся я.

Но совет был дельный. С моим знанием аккадского судьбу лучше не испытывать.

На ближайшем рынке я продал всё снаряжение, кроме фалькаты, и купил себе и Сократу персидскую одежду. Торговец, воспользовавшись случаем, взвинтил цены, но деваться некуда, пришлось заплатить, зато в широких плотных шароварах и долгополых кафтанах мы стали походить на богомольцев из Элама, пришедших помолиться в храме Мардука. Торговец что-то пробалаболил, указывая на меня пальцем, и Сократ перевёл:

— Он говорит, господин мой, что вы всё равно похожи на грека. Он говорит, надо надеть колпак, тогда никто не скажет, что вы грек.

Торговец протянул мне нечто похожее на фригийскую шапку с длинными отворотами, которые можно было обмотать вокруг лица.

— Сколько он хочет за него?

— Два шиглу. Он говорит, это хороший головной убор, такие носят бывшие солдаты.

Дорого, но я всё-таки велел Сократу заплатить. Тот бросил на прилавок две серебряные монеты, и торговец, радостно оскалившись ловко накрыл их ладонью.

Я натянул колпак на голову, отошёл к колоде с водой, из которой поили скот, и глянул на отражение. Ничем не примечательный житель персидской империи. Сойдёт. Фалькату я повесил на пояс под подол кафтана. Чтобы вытащить её, придётся сначала развязать кушак, а это время. Но чем-то приходится жертвовать.

С рынка мы прошли к нашему бывшему лагерю. Ещё издалека я увидел, как рабы крючьями стаскивают ближе к дороге голые тела гоплитов. Там их бросали на повозки и вдоль Внешней стены увозили в сторону ворот Забабы. Сократ пояснил, что та дорога ведёт к скотьему кладбищу. Значит, вот как они решил похоронить моих людей. Как скот.

Я хотел подойти ближе, но Сократ крепко взял меня за локоть и повёл дальше.

— Не надо останавливаться, господин. Видите воинов в пёстрых кафтанах? Это наёмники-арамеи. Они служат царю.

Несколько человек стояли возле вала. Один подошёл к дороге и всматривался в лица людей. Его взгляд замер на Сократе, метнулся ко мне, перешёл на мужчину впереди и снова вернулся ко мне.

— Эй, аншу! — крикнул он.

Сократ шепнул:

— Господин, поклонитесь. Не навлекайте на нас беду.

Я замер в полупоклоне, а Сократ заговорил с нотками заискивания в голосе. Слов я, разумеется, не понимал, но звучало всё так, как будто мы были в чём-то виноваты и обещали исправиться. Арамей усмехнулся, подошёл ко мне. Если он сорвёт с меня колпак, придётся действовать быстро. Фалькату я не успею достать, да и не к чему это. У него на поясе нож. Одним движением выдёргиваю его из ножен — и в горло под подбородок. Лезвие длинное, как раз дотянется до мозга. В агеле этому учили. Потом подхватить тело, усадить на обочине и быстро уходить. Пока остальные разберутся, с чего вдруг их товарищ решил посидеть в пыли, мы успеем дойти до первых домов и свернуть в проулок. А там пускай ищут…

Сократ продолжал говорить. Арамей косился поочерёдно то на меня, то на него, кивал, а потом как будто забыл, что хотел сделать, резко отшатнулся и попятился.

Сократ дёрнул меня за рукав и потащил за собой по дороге.

— Чего ты ему наговорил?

— Сказал, что вы больны проказой.

Хорошая отмазка. Надо запомнить на будущее.

— А что значит «аншу»?

— Осёл.

Я обернулся. Арамей всё ещё смотрел мне вслед и лёгкими движениями пальцев стряхивал с себя невидимую заразу. Надо бы вернуться к нему и обнять покрепче, чтобы в следующий раз думал, кого ослом называть, но Сократ зашептал:

— Господин, идёмте скорее. Как только сядет солнце, городские ворота закроют, и нам придётся ночевать на улице.

Улица меня не пугала, но я должен как можно быстрее попасть в город и найти Николет. Если повезёт — а я надеюсь, что повезёт — мы найдём её, освободим и догоним Ксенофонта. Первый раунд я проиграл, с Вавилоном ничего не получилось, но это не значит, что желание изменить историю у меня пропало, наоборот, оно стало сильнее. Можно собрать новую армию и начать новую компанию. Ксенофонт сказал, что будет ждать меня в Дамаске или в Пальмире. И тот, и другой город подходит под то, чтобы стать базой для дальнейшей экспансии на Древний мир. Погоди Месопотамия, мы ещё повоюем. И не только с тобой.

Главное, начальный капитал. Как выразился однажды Цицерон: деньги — нерв войны. Одной тысячи гоплитов вполне достаточно, чтобы прибрать к рукам власть в одном не очень большом городе, а полученный доход направить для найма следующей тысячи гоплитов. И так город за городом, тысяча за тысячей…

Мы подошли к воротам Мардука. Широкий людской поток к концу дня оскудел и превратился в ручеёк. Косые лучи закатного солнца били в глаза, и я не сразу заметил вдоль по обочине ряд кольев с насаженными головами. Мухи кружились вокруг них, жужжали и сосали засохшую кровь.

Сократ вздрогнул и прибавил шаг, а я присмотрелся.

Это были головы стратегов. Менон, Проксен, Феопомп. Последней в ряду скалилась голова Хирософа. У старика был выбит глаз и рассечена нижняя челюсть. Персы то ли в насмешку, то ли из каких-то иных побуждений примотали челюстной осколок с одним сохранившимся зубом к волосам, и он покачивался на ветру, словно маятник.

Пальцы сами собой сложились в щепоть, рука потянулась ко лбу, к правому плечу, к левому… Менона не было жаль, плевал я на него, а вот Хирософ, да и Проксен — умный же мужик, к известному философу учиться ходил. Присоединись он ко мне, и всё бы сложилось по-другому. А теперь его лицо походило на скрюченную личину с отвисшей челюстью и высунутым языком. Местная детвора приспособилась бросать в разинутый рот мелкие камешки, и каждое удачное попадание вызывало у них восторг. Я хотел прогнать мелких поганцев, но Сократ одёрнул меня.

Слишком часто он стал меня одёргивать — осмелел, расправил плечи. Раньше был какой-то суетливый, а теперь сосредоточился, напрягся и взялся поучать меня. С высоты своего возраста он, конечно, имел на это право, но всё-таки он раб, а я господин…

Сократ провёл меня широкой улицей в центр Старого города, попутно объясняя: вот это квартал Куллаб, вот это квартал Суза. Я видел лишь глухие глиняные стены трёх-четырёх этажных строений и узкие проходы переулков, убегающих куда-то вглубь. Вдоль стен стояли лавки торговцев фруктами, лепёшками, всевозможной мелочью. Под выступающими до середины улицы навесами сидели мужчины, обсуждали дела, фиксировали сделки на глиняных табличках. Нам всё время приходилось маневрировать, чтобы не споткнуться об очередную группу таких сидельцев.

По улице неспешно ходили и зазывали прохожих протяжными возгласами разносчики сладостей и воды. Я сразу захотел пить. Разносчик как будто почувствовал моё желание, подскочил, затряс бурдюком с глиняной горловиной, ловким движением вытащил чашку из сумы на поясе. Сократ замахал на него руками:

— Алаку! Прочь! Прочь!

Разносчик зашипел, начал спорить, но Сократ свёл брови и заговорил грозно, словно выплёвывая слова. С арамеем он себе такого тона не позволил. Разносчик вжал голову в плечи и отступил.

Через полсотни шагов Сократ свернул налево в проулок. Пахнуло гнилью, под ногами зашуршал мусор. Тявкнула собака. Проход сузился, со встречными прохожими пришлось расходиться, затираясь плечами. От бесконечности поворотов закружилась голова, в груди потихоньку нарастала паника, однако Сократ уверенно вёл меня дальше. Для человека давно покинувшего свой дом, он слишком хорошо разбирался хитросплетениях местных улиц.

Наконец мы зашли в тёмный тупичок, прикрытый от солнца навесом из пальмовых листьев, и остановились перед дверью, на которой сохранились следы красной краски. Сократ взялся за ручку, потянул на себя. Дверь со скрипом открылась.

Сократ повернулся ко мне.

— Господин, подождите немного здесь. Я вас позову.

Он шагнул внутрь. Я нагнулся ближе к дверному проёму, прислушался. Раздался лёгкий вскрик, потом женский голос залепетал что-то несвязное. Заговорил Сократ: так же уверенно, как с разносчиком. Женщина снова вскрикнула — и зависла тишина. В течение нескольких минут не было слышно даже вздохов, а потом в проёме появился Сократ.

— Господин мой, теперь вы можете войти.

Дом когда-то был богатым. На стенах сохранились цветные росписи, полы покрывали истёртые циновки. В покоях, по большей части пустых, сохранилась мебель. Внутри находился дворик с высохшим бассейном по типу римского имплювия, вокруг росли розовые кусты. Здесь же стояла каменная скамья, на которой сейчас сидела средних лет женщина.

— Куда ты привёл меня?

— Когда-то я жил здесь, господин, — Сократ страдальчески вздохнул. — Женщина, которую вы видите, дочь моего дяди, у неё есть сын, и это всё, что осталось от моей семьи. Я рассказывал вам, что…

— Да, помню.

— Мы будем жить здесь, пока я не узнаю, где находится Николет.

Первый шаг сделан. Сколько здесь всего охранников? Пять? Десять? Вряд ли больше.

Я вытащил фалькату, прошёл вдоль стены к открытому проходу, выглянул в проём. В доме было тихо. В углах стояли высокие бронзовые треноги с масляными лампами, но света они давали мало. После улицы мне пришлось привыкать к полутьме, чтобы хоть что-то разглядеть. Наконец, глаза свыклись с новой реальностью, и я смог различить рисунки на стенах. Львы, быки, драконы, мужчины с копьями и луками. Из живых людей никого.

Я прошёл дальше. Впереди послышались шаги, кажется, по лестнице: чок, чок, чок — и снова тишина. Такое ощущение, что дом вымер. Или просто наступило послеобеденное время. Хозяева отдыхают, слуги прячутся.

Сократ тронул меня за руку.

— Господин, — прошептал он, — вот вход в подвал. Посмотрите там, а я поднимусь на второй этаж.

— Плохая идея. Лучше держаться вместе. Не хватало ещё нарваться на охрану.

— Справлюсь, — отмахнулся Сократ. — В смысле, притворюсь, что ищу хозяйку. Мы же художники. В крайнем случае, меня просто вышвырнут на улицу.

Я отрицательно покачал головой. Если Сократа поведут вышвыривать на улицу, то обязательно увидят тело привратника.

— Нет.

— Господин, поверьте, разделившись, мы быстрее осмотрим дом.

Я продолжал сомневаться, но на счёт быстрее он прав.

— Ладно, пёс с тобой. Шумни если что.

Я подхватил с треноги лампу и, придерживая её на уровне пояса, чтоб огонь не лез в глаза, начал спускаться в подвал. Повеяло прохладой и сыростью. После жаркой улицы, это показалось холодом.

Внизу открылся широкий проход. Он уходил далеко в темноту, свет лампы не доставал до его края. Слева протянулся длинный ряд решёток. Огонёк лампы отразился в прутьях, и я увидел вцепившиеся в них тонкие пальцы.

Я подошёл к первой двери и позвал тихо:

— Николет…

Это был подросток, мальчишка лет двенадцати. Он смотрел на меня, кусал губы и не издавал ни звука. Я поднял лампу над головой. Камера была маленькой, для одного человека. Ни кровати, ни даже стула, чтобы присесть.

— Ты видел женщину? Молодая, красивая, — быстро заговорил я. — Ты меня понимаешь? Ты говоришь по-гречески? А на Лешон ха-Кодеш?

Мальчишка продолжал кусать губы и молчать.

Я кинулся к соседней камере. У решётки стоял мужчина. Столько ненависти в глазах я ещё не видел. При желании её можно было потрогать, но я побоялся обжечься.

В третьей камере сидел старик. Он опустился на корточки, прислонившись спиной к стене и закрыв голову руками. На все мои вопросы он отвечал молчанием. Или не понимал меня, или не хотел говорить.

В двух следующих, тоже находились мужчины, и только в шестой по счёту была женщина. Она стояла ко мне полубоком, склонив голову к груди и закрыв лицо руками. Сердце ёкнуло.

— Николет?

Она убрала руки.

Нет. Такая же молодая, такая же красивая, но другая. В глазах мольба, как у мальчишки, а губы плотно сжаты, чтобы ненароком не издать какой-либо звук.

Я прошёл до конца, заглянул в каждую камеру. Николет в них не было.

Дальше проход перегораживала дверь. На вид тяжёлая, обитая для прочности медными полосами и клёпками, внизу замочная скважина под амбарный ключ. Я хлопнул по двери ладонью, и она неожиданно поддалась. Открылась легко, без скрипа. За ней находилась комната, похожая на каменный мешок, шагов десять в длину и около пяти в ширину. С потолка свисали цепи, оканчивающиеся кандалами.

Я прошёл вдоль стен, осмотрел цепи. Николет здесь никогда не была. Похоже, здесь вообще никого никогда не было. Если это тюрьма, то весьма странная: камеры, в которых в лучшем случае можно присесть на корточки, карцер, в котором абсолютно чисто, а цепи висят исключительно с декоративными целями — это либо мистика, либо высшей степени извращение.

Пора возвращаться. Может быть, Сократ что-то нашёл.

Я открыл дверь, и вплотную столкнулся с мужчиной. Лампа выпал из руки, упала на пол, разбилась, растёкшееся масло вспыхнуло. Незнакомец испуганно отпрянул, а я в защитном инстинкте вогнал фалькату ему в живот. Всё произошло мгновенно. Мужчина выпучил глаза, ухватился за решётку и харкнул на меня кровью. Я выдернул фалькату, из разрубленного живота вывалились внутренности и расползлись по маслу, погасив огонь.

Слава богу, лампа, которую нёс мужчина, осталась цела. Её света хватило, чтобы узнать убитого.

Шамаш-эрибу-укин.

Старый ишак. Какого дьявола он здесь делает?

Я склонился над ним. В остекленевших глазах замерло недоумение. Встреча со мной в его планы не входила, впрочем, как и в мои с ним. Знать бы, что она состоится, действовал бы более аккуратно. Халдей наверняка знал о Николет. Сократ говорил, что именно он на пару с госпожой Ламмасу увёл гетеру из нашего лагеря.

В раздражении я пнул тело, потом выдрал из руки Шамаш-эрибу-укина лампу и пошёл к выходу. Когда я проходил мимо второй камеры, узник вдруг прильнул к решётке и прохрипел:

— Выпусти…

Остальные заключённые тоже потянули ко мне руки из-за прутьев, загудели, как будто требуя того же самого.

Я остановился. Выпустить? Они тут же рванут наверх, поднимут шум, сбежится охрана, а один с десятью я точно не справляясь. Пусть ещё посидят. Если смогу, выпущу их позже.

— У меня ключей нет, — оправдываясь, ответил я.

Мужчина глазами указал в сторону халдея.

— У него на поясе.

Я качнул головой.

— Нет. Позже. Ждите.

Гудение усилилось, но я уже поднимался по ступеням. Потерпят, ничего не случится.

Поднявшись, я двинулся по коридору к центральному залу. По планировке дом вряд ли сильно отличался от дома племянницы Сократа, разве что в размерах. Древние люди отличались консерватизмом, так что в общих чертах планировка должна быть более-менее схожей. Я увидел лестницу на второй этаж. Слева слышался плеск воды и как будто шелест ткани. Проверю сначала, что там.

Коридор вывел меня в зал — обширный и пустой. Видимо, он использовался для приёмов. Стены покрывала глазурная плитка с изображениями богов и животных. Дальний конец тонул в колышущемся полумраке, и только два светильника освещали переднюю часть, где возвышался массивный двухступенчатый мраморный алтарь. Он был достаточной длинный, чтобы на нём мог поместиться человек. На передней стенке была выбита надпись.

Я поднёс лампу ближе, присел на корточки. Это была не клинопись. Я сложил буквы и прочитал: Fortuna non penis, in manus non recipe.

Латиница в Древнем Вавилоне? Бред. Римлян в это время в Месопотамии не было, они только-только выходили на международную арену, пытаясь установить свою гегемонию в Лации[1]. До Вавилона им лет триста ползти, да и то их встретят парфяне и так приласкают, что ещё сто лет не появятся.

Я провёл пальцами по надписи, чтобы удостовериться в её реальности. Как же так…

— Удивлены?

Я отпрыгнул от алтаря. Голос шёл из зала, но не понятно с какой стороны, и принадлежал госпоже Ламмасу. Саму чиновницу я не видел, только попеременно встрепенулись огоньки ламп, словно под дуновением ветра. Плечи мои напряглись, дыхание вздрогнуло. Я крутанулся на пятках, выставив фалькату перед собой. Сейчас бы ещё музыку тревожную включить, чтоб мурашки по коже побежали.

— Где вы? — выкрикнул я.

— Обернитесь.

Я снова крутанулся. Госпожа Ламмасу стояла возле алтаря, сложив руки внизу живота, словно стыдливая девственнице. Но она не девственница, и уж точно не стыдливая. Она улыбалась улыбкой анаконды, и меня обуяла уверенность, что фальката против неё не поможет.

— Как вы… — горло пересохло. — Как вы незаметно подкрались.

— Где он? — не слушая меня, спросила чиновница.

— Кто?

— Ваш раб.

— Сократ? — удивился я. — Зачем он вам?

— Отвечайте!

Сила её эмоций надавила на меня и подвинула на шаг назад. Я же говорил, что она маг. И этот — Шамаш-эрибу-укин — тоже. Все они тут… Но ничего, одному живот вспорол, и с магиней как-нибудь справлюсь.

— Да пошла ты… Верни Николет. Потом поговорим.

Госпожа Ламмасу перестала улыбаться. Она обошла алтарь, провела ладонью по его ложу, как будто погладила.

— Вы многого не знаете, — голос её стал мягче. — Ваш Сократ не тот, кем представляется. Он манипулирует вами. Думаете, он раб? Услужливый, боязливый. Помните, когда к вам стали приходить чужие мысли?

Разумеется, я помнил. Впервые это произошло при встрече с батькой Махно, но у меня до сих пор не получалось связать события калибровок с реальной жизнью. Калибровки по-прежнему оставались в сознании сном — реальным, чувствительным, но из другого мира. И в нём не было Сократа. А вот то, что происходило здесь, например, моё желание идти на Вавилон, однозначно навязано со стороны.

— Хочешь сказать, это проделки моего раба?

Госпожа Ламмасу направила раскрытую ладонь на ложе, и оно сдвинулось. Тяжёлое каменное полотно легко поддалось на её жест, и я снова подумал, что фальката мне не поможет.

— Вы как чистый лист — пустой, можно писать, что пожелаешь. Мартин был прав, когда просил не обнулять вас.

— Обнулять, в смысле — убить?

— Но сделать это никогда не поздно. Прошу вас, скажите, где сейчас находится ваш раб… — она на мгновенье задумалась. — Вы же пришли один, так? Он послал вас, чтобы спасти эту девчонку… Или… Господи, он уже в доме! — она хлопнула в ладоши. — Он здесь! Идите скорее наверх!

Из-за её спины как тени начали появляться мужчины в цветных персидских кафтанах. Я отпрыгнул к стене, выставил перед собой фалькату, но они проходили мимо и исчезали в коридоре, не обращая на меня внимания. Я насчитал двенадцать человек. Если Сократ не свалил, ему придётся несладко.

Я проследил глазами за последним и когда он скрылся, развёл руками:

— Не много на одного?

— Вам не об этом нужно думать, — сказала госпожа Ламмасу. — Хотите знать, где ваша женщина? Тогда бросьте, наконец, свою железку и ступайте за мной.

Она спустилась с алтаря и растворилась в полумраке зала. Мгновенье я колебался, а потом положил фалькату на пол и последовал за ней.

То, что я изначально воспринимал как колышущийся полумрак, оказалось банальным задымлением. Дым не тяжёлый, не древесный, скорее, что-то из разряда благовоний, ладан или мирра, я не очень-то разбираюсь в этих тонкостях, он и производил обманчивое впечатление колыхания. Сделав несколько шагов, я увидел дверной проём, за которым находился внутренний дворик.

Размерами дворик походил на волейбольную площадку, покрытую каменными плитами. По периметру возвышались колонны, до середины увитые диким виноградом, в центре фонтан — небольшой, круглый. У нас в городе на площади Минина такой же. В жару вокруг него собирается масса народу с детьми. Визг, смех, сутолока…

Возле фонтана, чуть прикрытая струями воды, стояла Николет.

Из головы вылетело всё. Я кинулся к ней, но наперерез из-за колонн вышли четверо стражей. У каждого в руке стилос. Не надо было бросать фалькату, сейчас бы она пригодилась, но и её отсутствие не остановило меня. Я резко шагнул к первому, ухватил за запястье и вывернул руку. Пальцы его разжались, стилос выпал, а я потянул руку на себя и вверх. Пусть попляшет передо мной на носочках. Второй набежал от фонтана. Его я встретил прямым ударом ноги в живот и отбросил на ход третьему. Тот споткнулся, приложился лбом об пол и застыл.

Четвёртый оказался умнее. Он не стал торопиться, остановился, выждал мгновенье и метнул стилос в меня. Броска я не ожидал. Перехитрил, гадёныш. Нож вошёл под ключицу и упёрся в лопатку. От боли передёрнуло сознание. Я вырвал его и боковым махом метнул обратно. Стилос вошёл четвёртому в грудь по самую рукоять.

Счёт стал в мою пользу: как минимум два-ноль. Первый продолжал скакать на носочках, и чтобы вывести его из игры, я сильнее довернул кисть, кости лопнули, и он закружился с воплем, прижимая сломанную руку к животу. Оставался третий, но он всё ещё переваривал мой удар и возвращаться в бой не спешил. Слава спартанским учителям Андроника!

Я подбежал к Николет, сжал её — крепко-крепко. Она стояла как истукан, бледная, и только уголки губ подрагивали, словно в конвульсиях.

Я стал целовать её глаза, рот, щёки, шею и приговаривал:

— Люблю тебя, люблю…

А она вдруг осела.

— Андроник…

— Что, родная?

Она протянула руку. На пальцах была кровь. Белый кафтан на груди быстро пропитывался красным. Кровь лилась из небольшой ранки на шее. Как же так… Откуда? Я быстро придавил рану пальцами, в голове пульс начал отсчитывать секунды. Николет улыбнулась. Она как будто не понимала, что происходит.

— Мне нравятся… так нравятся твои глаза... Эти золотые блёстки…

Она выдохнула и уснула.

— Нет, нет, нет. Подожди! — я встряхнул её. — Николет… Эй… Эй! Кто-нибудь! Помогите!

Не отпуская тело, я обернулся. В проёме между колоннами стояла госпожа Ламмасу. Взгляд резко сфокусировался на ней. Это она убила Николет! Это она…

Между нами встал третий охранник. Он ударил меня стилосом в бок, потом в живот, снова в живот, в горло. Я пытался устоять, сделал шаг вперёд, не смог и упал на колени. Руки ослабли, тело Николет опустилось на пол, а сам я медленно завалился на спину. Вот и всё. Вавилон, Анабасис, Древняя Персия. Ну их к дьяволу. Ничего не получилось. Но хотя бы умру рядом с той, которую…

Где-то капала вода. Кап… Кап… Кап…

Мерный однообразный звук залезал в уши дождевыми червями и сводил с ума. От его бесконечности и неуёмности хотелось разбить голову о стену.

Но я не мог.

Я стоял на коленях на каменном полу, руки скованы цепями и вздёрнуты кверху, на голове кожаный мешок. Я пытался сбросить его, но тюремщики знали своё дело. Они обвязали горловину вокруг моей шеи верёвкой, но так, чтобы я не задохнулся и не задушил себя сам.

И в этой позе я стоял месяц. Или два. Или год. Или неделю. Не знаю. Время тянулось, я думал о Николет. Я вспоминал её лицо, пятно крови на груди, последние слова… Она говорила о золотых блёстках в моих глазах. Я такой же, как халдей и госпожа Ламмасу. Я маг…

Я думал, думал, а время продолжало тянуться, вода продолжала капать. В какой-то момент происходил хлопок, словно самолёт преодолевал звуковой барьер, а потом время тянулось снова, вода капала…

Кап… Кап… Кап… Хлопок!

Кап… Кап… Кап… Хлопок!

Иногда я слышал шаги, кто-то проходил мимо, позвякивая ключами. Иногда он останавливался возле меня, стоял несколько секунд и уходил. Однажды пришли двое.

— Он ещё не готов.

— Третий год пошёл.

— Время не имеет значения.

Я уже давно должен был умереть, хотя бы от голода. Пусть я не видел, как время идёт, но я чувствовал, как оно тянется. Оно высасывало из меня эмоции, высасывало память. Образ Николет таял, и чтобы удержать его, я начинал кричать.

Кап… Кап… Кап… А-а-а… Хлопок!

Кап… Кап… Кап… А-а-а… Хлопок!

Потом я перестал кричать, потому что перестал видеть в этом смысл. О Николет я больше не вспоминал, зато начал петь: тихо, без интонации, без мотива. Когда песни закончились, я перешёл к стихам, от стихов к прозе. Потом погнал отсебятину. Я произносил слова, не оборачивая их в какой-либо смысл — просто слова, потому что мне нравилось, как звучит мой голос.

А потом я замолчал. Я возненавидел свой голос, но полюбил тишину, и в этой тишине вдруг услышал:

— Эй, давно здесь?

Я завертел головой.

— Где вы?

— Возле арки.

— Арка? Какая арка?

— Так ты ещё и в маске.

Слова прозвучали как утверждение, значит, говоривший не видел меня, но знал, что здесь происходит.

— Прошу вас, скажите, где я? Что со мной?

Изо рта выскакивали нотки мольбы и страха.

— А сам как думаешь, родной? Это тюрьма.

— Тюрьма? И всё? Я, наверное, схожу с ума. Я так долго здесь нахожусь, меня не кормят, не дают воды, но я до сих пор жив. Это невероятно. Такого не может быть.

— Может. В этой тюрьме тела не умирают.

Зазвенели ключи, и другой голос произнёс с сожалением:

— Аскольд, ты же знаешь порядок: разговаривать с другими испытуемыми запрещено.

— Сколько вы его держите?

— Время не имеет значения.

Аскольд рассмеялся:

— А он особый, раз вы маску на него надели. Он…

Раздался звук пощёчины.

Я напрягся, цепи вздрогнули.

— Эй, эй! Скажите, где я? Скажите…

— Вот видишь, Аскольд, что ты натворил? Своими разговорами ты вселил в него надежду. Придётся перевести тебя на нижний ярус.

— Не пугай. Я уже был там.

И снова тишина.

Кап… Кап… Кап… Хлопок!

Кап… Кап… Кап… Хлопок!

А потом пришёл человек с ключами.

— Ваше имя?

Говорить не хотелось. Я перегорел. Устал. Теперь мой друг — безмолвие.

— Ваше имя? — терпеливо и с той же интонацией повторил он.

— Да пошёл ты…

— Я могу уйти и вернуться спустя год. Или годы. Как вы предпочитаете?

Да, он это может. Он вообще может забыть обо мне, и я сгнию в этой дыре. Сгнию не телом — душой; тела, если верить Аскольду, здесь не умирают.

— Что вы хотите от меня? — прошептал я.

— Я хочу, чтобы вы назвали своё имя.

— Егор. Меня зовут Егор Саламанов. Но вы это знаете.

— Почему вы так считаете?

— Потому что… Я снова умер, да? Там, в Вавилоне? Да, я там умер. И попал в это тело. Вы приложили к этому руку. Не знаю как, но вы сделали это, и, значит, знаете моё имя.

— Мы знаем о вас всё. Хотите чаю?

— Что? — не понял я.

— Я предлагаю вам выпить со мной чаю. С пирогами. Их неплохо готовят в трактире Агеева. Это здесь неподалёку.

Он произносил слова, смысл которых я давно утратил. Я понимал, что он имеет ввиду, но не помнил, как это выглядит и каково на вкус. Но я всё равно закивал, потому что в этом заключалось разнообразие.

И надежда.

Где-то в темноте закрытых глаз затрепыхался огонёк…

— Да, да, я хочу. Я хочу чаю!

— Подождите немного.

Я замер. Я думал, что сейчас с меня снимут маску, цепи и поведут куда-то по коридору. Но было тихо. Человек с ключами ушёл, вода продолжала капать…

— Как вы себя чувствуете?

Я сидел на диване, в левой руке трость, в правой цилиндр. Помещение было светлым. Широкие окна открывали вид на улицу. Проехала карета, по тротуару прошли две женщины в старомодных пальто. Это точно не Вавилон, и точно не двадцать первый век.

— Как вы себя чувствуете?

Напротив стоял пожилой мужчина профессорского вида, с густыми седеющими бакенбардами, с моноклем на тонкой серебряной цепочке. Одет он был для выхода: синее пальто с чёрными отложными лацканами, цилиндр, трость — всё, как у меня. Но главное голос — это был голос человека с ключами. Ключник.

— Спасибо, — проговорил я медленно, — хорошо.

Я действительно чувствовал себя хорошо, только немного покалывало в затылке. Такие же уколы я ощущал, когда попал в тело Андроника.

— Тогда ступайте за мной.

Услужливый швейцар открыл двери, и мы вышли на улицу.

Вдоль по булыжной мостовой поддувал ветер, под ботинками хлюпал подтаявший снег. День близился к вечеру. По тротуарам шли прохожие: парами, в одиночестве, с детьми. По проезжей части катились пролётки. У дома через дорогу остановилось закрытое ландо, из него вышел тучный господин в светлой министерской шинели, и мерным шагом прошествовал к тяжёлым дверям подъезда. Ключник сделал лёгкий поклон и приложил пальцы к краю цилиндра.

— Доброго вечера, ваше высокородие.

Господин не ответил, даже не повернул головы. Высокородный хам. Однако его поведение нисколько не задело моего сопровождающего. Он повёл рукой, указывая направление, и сказал:

— Нам сюда, Егор. Тот трактир, о котором я говорил, находится за углом. Весьма примечательное заведение, вам понравится.

Завернув за угол, я увидел несколько приткнувшихся к краю дороги пролёток и стоявших рядом извозчиков в длинных суконных кафтанах. На нас они не отреагировали, посмеиваясь над чем-то своим.

Трактир находился в подвале. На стене над лестницей висела деревянная вывеска: «У Агеева». Мы спустились по каменным ступеням и оказались в большом зале с низким сводчатым потолком, под которым белёсой дымкой колыхался лампадный угар и табачный дым. Почерневшие от времени столы выстроились вдоль стен, вместо стульев — лавки. Посетители — те же извозчики и прочий городской люд, встречу с которым в узких переулках вряд ли кто-то назовёт счастливой.

Под давлением тяжёлых взглядов мы прошли в дальний угол и сели за свободный стол. Подбежал половой в вышитой косоворотке, собрал грязную посуду, протёр столешницу и поинтересовался:

— Почтенные господа желают чего-то особого?

Ключник покачал головой.

— Нет, милейший, принеси нам чаю и пирогов.

— С чем желаете пирогов-с? Имеем-с расстегаи с налимьей печёнкой, а к ним превосходнейшую стерляжью уху. Осмелюсь так же предложить кулебяку на четыре угла, опять же-с с печёночкой, с курятинкой, с рублеными яйцами и рисом. Не далее как час назад точно такую-с подали на вынос господину генерал-губернатору Эссену.

— Давай нам и расстегайчиков, и кулебяку. Только кулебяку режь тонко и подавай горячей на деревянном блюде.

— Всё исполню-с, не сумлевайтесь.

Половой исчез, а я начал потихоньку осваиваться. Как я соскучился по запахам, по свету, по звуку. Это одновременно радовало и напрягало. Особенно напрягал крепкий бородач, сидевший через стол от нас. Он не походил ни на извозчика, ни на дворника, ни вообще на честного человека.

— Видите того с бородой? — кивком указал я в его сторону. — Разбойник, не иначе. Он не сводит с нас глаз с тех пор, как мы вошли.

— Я ужинаю здесь ежедневно, уважаемый Егор, и ещё не было случая, чтобы кто-то испортил мне аппетит. А пироги здесь действительно превосходные, и хозяин заведения действительно поставляет их многим известным личностям города, в том числе генерал-губернатору. Я вам скажу больше, сюда нередко заходят интересные люди, и в том числе творческая, так сказать, богема.

— Вам видней. Но за тем бородачём я бы понаблюдал.

— Не обращайте на него внимания, это Никитка Рваный, беглый каторжник, — ключник достал часы из кармана жилетки, щёлкнул крышкой. — Сейчас пять. Если мы засидимся до семи, то он будет ждать нас у выхода. Весьма примитивный и предсказуемый человек. Он знает только один удар: ножом снизу в живот. Для человека неподготовленного это, конечно, представляет опасность, но для нас с вами не составит труда отбиться. Как вы считаете?

— Вы знаете, когда и как он нападёт?

— Разумеется. Вы не внимательны, Егор, я же говорил, что ужинаю здесь ежедневно. Порой засиживаюсь допоздна, и тогда встречаю Никитку у выхода… Ах, да, я забыл предупредить, простите. Мы находимся в Санкт-Петербургском Состоянии. В нашей реальности это один закольцованный день с ноля часов второго ноября до ноля часов третьего ноября тысяча восемьсот тридцать третьего года, город Санкт-Петербург.

— Закольцованный день? — пожал я плечами. — Не понимаю.

— Здесь нет ничего сложного. Вдаваться в детали не стану, а вкратце это выглядит так: мы взяли у времени один день, соединили конец с началом, и отныне он повторяется бесконечное множество раз. День за днём, год за годом. И события этого дня тоже повторяются в одной и той же последовательности. В каждый мой приход в трактир половой сообщает, что генерал-губернатор Эссен заказал кулебяку на четыре угла. А Никитка Рваный без пяти семь выходит на улицу и прячется в темноте за углом, поджидая жертву.

— Вы сейчас описали день сурка.

— Какое-то сходство в этом присутствует. Но имеются и отличия.

Прибежал половой, поставил перед нами блюдо с дымящимися ломтиками кулебяки, потом быстренько сбегал на кухню и принёс две чаши с горячей золотистой жидкостью — стерляжья уха.

— Попробуйте, Егор, — посоветовал профессор. — Уху надо пить, как бульон. Смотрите.

Он взял свою чашу, поднёс ко рту и сделал осторожный глоток.

— Очень вкусно, советую. Только горячо. Подуйте.

Я подул, глотнул, действительно вкусно, схватил ломтик кулебяки, съел, схватил расстегай. Есть хотелось неимоверно. Я не успевал жевать, и глотал, глотал и запивал бульоном. Ключник смотрел на меня, улыбался и казался добрым человеком.

Насытившись, я глубоко вдохнул и выдохнул. Душа разомлела, и всё плохое забылось, как будто не было бесконечности в цепях, капающей воды и дурных мыслей. Как хорошо владеть телом, ходить, есть.

Половой подал чаю. Он поставил на стол небольшой самовар, сверху заварочный чайник, и выставил перед каждым из нас прибор — фарфоровую чашку и блюдце с высокими краями. Ключник налил в чашку кипятку, добавил заварки и отлил чай в блюдце. Я читал у Гиляровского о подобном способе чаепития. Наверное, это интересно с точки зрения ретроспективы, но я предпочитаю более упрощённую форму — пить чай непосредственно из чашки.

— Что у нас дальше по программе, господин ключник? — он до сих пор не представился, и я решил обратиться к нему так, как видел.

— Ключник? Нет-нет. Меня зовут Мартин Штейн, для вас — господин Штейн, или господин старший куратор, — назвался он. — Это моё имя и моя должность в ЦПС.

— ЦПС?

— Центр Перемещённого Сознания. Именно этой структуре принадлежит Состояние, в которым мы с вами находимся.

— А есть другие структуры?

— К сожалению. Большинство из них мелкие, от одного до нескольких человек. Это люди… такие же люди, как вы или я, только с иными взглядами на происходящее. Мы называем их альтернативщиками, и периодически вычисляем и обнуляем. Это необходимо, потому что их действия по изменению истории могут привести к коллапсу временного потока и поставить мир на грань катастрофы. Это вынужденная мера. Однако есть одна серьёзная структура, позиционирующая себя как Ассоциация, с которой у нас идёт бесконечная непримиримая война. Это благодаря им последнее время вы находились в столь неприглядном положении.

Я усмехнулся.

— Так это они приковали меня цепями к потолку и держали в подвешенном состоянии?

— Зря вы так саркастично. То, что произошло — это последствие ваших же действий. Изначально было принято решение обнулить вас, но потом исполнение приговора решили отложить и присмотреться к вам более внимательно.

— Вы рассуждаете не логично.

— То есть?

— Сначала вы сказали, что это благодаря Ассоциации я получил наказание, а потом оказалось, что наказание — целиком моя вина. Вы уж определитесь, кто всё-таки виноват: я или Ассоциация.

— Напротив, всё логично. Вы пострадали не за умысел, а за исполнение умысла.

— Но меня использовали втёмную.

— Знаете, Егор, — Штейн повёл плечами, словно в недоумении, — ваши рассуждения из категории дошкольного возраста. Извините, я сломал вашу игрушку, но не наказывайте меня, ибо я не знал, что она ваша. Поймите, нельзя быть немножко беременным, тем более, если вы мужчина. И вообще, наш разговор принял не то направление. Давайте прекратим его.

— Меня снова закуют?

— Ни в коем случае. Вам отведут комнату, где вы отныне будете жить. Привыкайте к носителю и готовьтесь к работе.

— К носителю?

— Тело, в котором вы сейчас находитесь. Вы же не станете утверждать, что оно для вас родное? Ваше настоящее тело осталось в двадцать первом веке под обломками сгоревшего дома, а вернее, оно уже на кладбище. Если представится шанс, то сможете посетить свою могилку и поплакать над ней.

Он не пытался оскорбить меня, просто вносил ясность в существующие реалии.

— Я вас понял. Хорошо. Вы говорили о работе. Что я должен делать?

Штейн плеснул в блюдце чаю.

— Всему своё время, Егор. Куда вы торопитесь? Сначала надо кое-чему поучиться, — он сделал глоток, причмокнул. — Далеко не каждому человеку выпадает шанс пройти по восходящей спирали времени и подняться на вершину. Может быть, одному на миллион. Или на два миллиона. Статистики на этот счёт не существует. Вам повезло дважды, вы не только получили шанс, но и обратили на себя внимание ЦПС…

— В чём же заключается удача?

— О, у вас появилась возможность стать членом наиболее могущественной структуры, когда-либо существовавшей вне времени. Если вы пройдёте обучение и получите аккредитацию, жизнь ваша станет настолько интересной, что самые упрямые скептики будут завидовать вам.

— А если не сдам?

— Провал чреват обнулением, ну или в лучшем случае переводом на уровень обслуживающего персонала. Представляете: обладать вечной жизнью и при этом заниматься мытьём полов, подметанием двора, открыванием дверей. Поверьте, альтернатива не из приятных.

— Ну а что же те, на которых ЦПС не обратил внимание? Им не повезло?

— Так и есть, им не повезло, — кивнул Штейн. — Это обычные неудачники. Попаданцы. Альтернативщики. Большинство из них гибнут в первые дни восхождения, не в силах справиться с изменившейся реальностью, а те, кто выживает, начинают думать, что способны изменить прошлое к лучшему. Наиглупейшая позиция! Время не любит вмешательства в свои дела. Оно реагирует на это жёстко и прямолинейно. Сначала оно терпит, пытаясь сгладить изменения и вернуться к первоначальной версии, а когда не получается — взрывается и стирает из памяти людей целые эпохи. Если бы вы знали, какой история была изначально! Но что есть, то есть. Мы как можем боремся с этим недугом, кое-что приходится дорабатывать, манипулировать, обновлять. Одним словом, работы хватает, и я очень рассчитываю на то, что вы так же присоединитесь к нам.

— А примеры стирания эпох можно? Интересно знать, какой могла быть история.

— Примеры? Да сколько угодно. Возьмём хотя бы Карфаген. Во время второй Пунической войны Ганнибал после победы в битве при Каннах двинулся не к Таренту, как сообщают об этом античные авторы, а по совету Магарбала проследовал к Риму и взял его. Сенат был вынужден заключить невыгодный для себя мир. По его условиям римляне потеряли Сицилию, Сардинию, Корсику, а так же отказались от притязаний в Испании и Южной Италии. Рим вновь сузился до размеров города-государства, и на международной политической арене больше не появлялся. Представляете, Гай Юлий Цезарь не завоевал Галлию, Цицерон не написал своих знаменитых трактатов, Нерон не поджигал Вечный город. Результат — возвышение Карфагена, создание Средиземноморского торгового союза и развитие Европы по совершенно иному сценарию, где не нашлось места англосаксам, Великой французской революции, Священной римской империи и многим другим историческим моментам. Скрывать не стану, имелись и здесь свои негативные стороны, но всё же тот мир был чуточку светлее и ни одна из мировых войн его не коснулась.

— А христианство?

— Есть вещи, Егор, которые имеют место быть независимо ни от чего. Они проявляются чуть позже или чуть раньше, но обязательно проявляются, и религиозные учения как раз из их числа. Христос всё так же проповедовал в Иудее и был так же распят, но уже не римлянами.

Рассказ Штейна не казался убедительным, и во мне проснулся скептик.

— Откуда вы знаете про эти эпохи, если в нашей реальности их не существовало?

— Пока что у вас нет доступа к данной информации. Но не стоит расстраиваться. Всему своё время.

Мы разговаривали долго. Половой снова приносил чай и пироги, на этот раз с малиной. Господин Штейн обрисовал структуру Центра Перемещённого Сознания, чтобы я не путался и не отвлекался на второстепенные вопросы. Восходящими называли всех, кого судьба наградила способностью перемещаться во времени. Сократ предупреждал опасаться их, хотя получается, что я сам восходящий. Тех, кого ЦПС признавал годным для сотрудничества, направляли на обучение, после чего они становились либо оперативными работниками, выполняющими задания Центра внутри калибровок и перемещений, либо калибровщиками. Последние обеспечивали техническую поддержку заданий. Были ещё настройщики. Они держали оперов под контролем и при необходимости наделяли их нужными мыслями и скручивали мозг в жгут, если кто-то вдруг решал выйти из-под контроля и начать свою игру. Для меня это прозвучало знакомо. Обязанности настройщика чаще всего исполняли опытные оперативники, а в особо сложных случаях кураторы — это высшая прослойка в ЦПС. Они выбирали задания для перемещений и контролировали их ход. Господин Штейн был одним из таких кураторов.

— Я слышал ваше имя, — сказал я.

— Слышали?

— Да. Его называла госпожа Ламмасу из моего вавилонского прошлого. Дословно не помню, но что-то вроде: Мартин не хочет его обнулять, в смысле, меня не хочет обнулять. Вы имеете отношение к той истории?

Господин Штейн отодвинул чашку, поставил локти на стол. Взгляд его сосредоточился целиком на мне и стал как будто испытующим.

— Я принимал в той истории непосредственное участие. Вы должны помнить меня под именем Шамаш-эрибу-укина, главы делового дома Мушезиб.

Мне стало неловко. Память хоть и притупилась, да и сами события теперь казались далёкими, а имена подёрнулись дымкой, однако понимание былых поступков по-прежнему оставалось со мной.

— Я, кажется, убил вас.

Куратор усмехнулся.

— Вспороли мне живот, если быть точным. Весьма болезненные ощущения.

— За это меня и наказали?

— То, что вы воспринимаете как наказание, Егор, в действительности является процедурой успокоения. Ей подвергаются люди чересчур агрессивные, но имеющие определённую ценность для ЦПС. Слышали выражение: время лечит? Время должно было вылечить вас, вытравить из памяти лишние эмоции и образы. Та вавилонская история не самый лучший случай из нашей практики. Мы ещё обязательно будем говорить об этом, но лишь после того, как вы освоитесь и начнёте понимать определённые вещи. А теперь мы должны вернуться.

Он бросил на стол несколько монет, взял цилиндр, трость и любезно указал на дверь.

— Идёмте, Егор.

Я первым прошёл к выходу, поднялся по ступеням. Улица встретила меня прохладой и темнотой. Где-то возле пролёток по-прежнему топтались извозчики, горел костерок, отбрасывая длинные тени на стены домов.

— Барин, это… слышь… Копеечку подай?

Одна тень отделилась от стены, и почти сразу я почувствовал боль внизу живота. Я хрюкнул, согнулся пополам и опустился на колени. Крепкие руки схватили меня за грудки, обшарили карманы, вырвали трость, а я не мог не то, что защищаться — позвать на помощь.

По ступеням поднимался господин Штейн.

— Эй! Эй!.. Стоять! Будочник![1]

Тень метнулась прочь, извозчики возле костров загалдели, подошли посмотреть, что твориться. Штейн подхватил меня под плечи, покачал головой.

— Как же вы так неловко, Егор? Я же предупреждал вас об этом каторжнике.

Я не ответил, только сильнее прижал ладони к животу.

— Любезные, — окликнул куратор извозчиков. — Два гривенника даю. Отнесите молодого человека к подъезду доходного дома Кварнеги.

— За два гривенника, барин, мы вас обоих хоть до Муринской заставы довезём.

— Довозить не надо, надо донести, и с прилежанием, осторожно.

— Как велишь, барин.

Меня подняли, не скажу, чтоб осторожно, от боли аж челюсть свело. Выругаться не получилось, только застонать. В глазах помутнело. Дались мне эти пироги, висел бы сейчас на цепях… У подъезда нас встретили ливрейные слуги. Меня занесли в дом, положили на диван в прихожей. Женщина, лицо которой я никак не мог рассмотреть, отвела мои руки, расстегнула жилет, сорочку и присыпала рану порошком. Мне казалось, я знаю, что такое боль. Ошибался. Из глаз брызнули слёзы, из носа сопли. Я вдруг увидел приближающийся теплоход. Он прижался бортом к пристани, двое матросов скинули сходни, побежал народ. На верхней палубе кто-то орал, дико и недвусмысленно. На крик, как не странно, внимания не обращали, словно так и должно быть. Ну и пусть будет, тем более что он начал стихать, а вместо него прорезалась одна уже изрядно поднадоевшая фраза: Время не имеет значения…

Очнулся я в кровати. Небольшая комнатка вагончиком, стол, стул, шкаф, горшок с цветком на подоконнике. На память пришёл профессор Плейшнер, как он смотрит на окно дома по Blumenstraße, 9 слева от парадного. Цветок в горшке означал провал. Но в моём случае, думаю, это что-то более позитивное. Я вспомнил вчерашний день и посмотрел на живот. Раны не было. Не было даже шрама. Что там говорил господин Штейн о закольцованном дне? Они соединили конец с началом, и отныне он повторяется, то есть каждый день начинается заново. Тело моё излечилось, рана исчезла, хотя память о ней осталась… Это что-то выше моего понимания. Пока что выше.

На стуле висел халат, на столе лежали туалетные принадлежности и несколько книг. Переплёты были кожаные, инкрустированные медными пластинами. Я открыл одну книгу. Латынь. Открыл другую. Тоже латынь. Прочитал несколько фраз. Трактаты по философии и истории. Накинул халат, подпоясался. Умывальника в комнате не было, значит, он где-то во вне.

Я вышел. По обе стороны тянулся длинный коридор, как в гостинице. В моём направлении шла парочка девиц в приталенных платьях викторианской эпохи. Увидев меня, они прыснули смехом и прибавили шаг. Открылась дверь слева, выглянул худощавый блондин. На нём был тёмный однобортный сюртук и брюки.

— Новенький? — уставился он на меня. — Это тебя вчера пырнули? Поторопись. Через полчаса занятия.

Он вынул из кармана жилета часы на цепочке и продемонстрировал их мне.

Я кивнул на девчонок.

— Чего они смеются?

— У нас не принято в халатах по коридорам расхаживать.

— Стесняетесь?

— Регламентом не дозволяется.

Вот как, здесь ещё и регламент есть.

— А как умываться?

— Одень рубашку и брюки.

Я вернулся в комнату, открыл шкаф. На вешалках висела одежда, на верхней полке стояли в ряд головные уборы. На дверце с внутренней стороны покачивалось зеркало. В отражении я увидел мужчину лет тридцати, резкие скулы, недобрый взгляд. Он даже близко не походил на меня прошлого, но теперь это есть я, и другого, видимо, не будет.

Я выбрал сюртук по цвету как у блондина, переоделся. В коридоре послышались шаги. Какая, однако, хорошая слышимость. Посмотрел на книги: брать, не брать? С какой целью их положили? Для меня или для антуражу?

Книги я брать не стал, в крайнем случае, сошлюсь на незнание, дескать, первый день, с правилами не ознакомлен. Хотя господин Штейн мог предупредить за вчерашним чаепитием. Хорошо, что сосед попался разговорчивый.

В дверь постучали, я открыл. В коридоре мялся мальчишка, у его ног стояла большая сумка по типу почтовых.

— Чё те, малой?

— Господин Саламанов, у вас занятия через пятнадцать минут.

— Уже в курсе.

— Вот, — он протянул сложенный пополам плотный лист бумаги. — Ваше расписание на следующую неделю. Если возникнут изменения, Совет вас известит.

— Какой Совет?

Он не ответил, подхватил сумку и убежал.

— Слышь, малой, подожди… А куда идти-то? Где эти занятия?

— Я провожу, — снова подал голос сосед слева. — Кстати, я не представился: Слободан Шешель.

Он чеканным жестом приложил два пальца к виску. Не иначе бывший военный.

Я протянул ему руку.

— Егор. Ну что ж, веди меня, Сусанин.

Пока мы шли, Шешель вкратце обрисовал место, куда я попал. Официально он именовался как доходный дом барона Кварнеги, в обиходе просто Дом. Это был комплекс из нескольких зданий. Сейчас мы находились в Белом флигеле. Эта часть Дома была целиком отведена под жилые помещения сотрудников ЦПС, и соединялась с главным зданием арочным переходом на втором этаже. Когда мы проходили по нему, Шешель указал в окно, выходящее во внутренний двор.

— Смотри.

Двор был припорошен снегом. По периметру он походил на полосу препятствий: ров, лабиринт, разрушенная лестница, частокол. Ничего особенного. У нас в учебном центре по пожарно-прикладному спорту всё то же самое. Но здесь было одно отличие. В середине находилась площадка примерно пятнадцать на пятнадцать, обведённая изгородью и покрытая грязью. По площадке кружились двое. Один был в полных рыцарских доспехах, с плюмажем на шлеме, с полуторным мечом и небольшим треугольным щитом. Он стоял прочно, почти неподвижно, как железная скала, лишь изредка нанося короткие колющие удары. Второй походил на повара из придорожной харчевни: упитанный, неповоротливый, облачённый то ли в стёганку[1], то ли в тегиляй. В руках два топорика на длинных рукоятях. Он наседал на рыцаря подобно клуше, и молотил топориками по щиту, по шлему, по закованной в железо груди. Звон разлетался по двору и заставлял дребезжать стёкла.

— На кого ставишь? — спросил Шешель.

— Денег нет, — отказался я.

— Потом отдашь. Обрати внимание на рыцаря. Стоит как вкопанный, не дёргается, ждёт случая. Молодец, крепкие нервы. А толстяк скоро выдохнется. Ставлю два рубля на любого. Принимаешь?

Толстяк действительно выдыхался. Движения его стали затянутыми, один раз он поскользнулся и едва не упал. Рыцарь сделал выпад, толстяк с трудом отбил меч, отскочил на шаг назад, вытер пот со лба. Пар из его рта валил паровозным дымом.

— Принимаю. Ставлю на толстого.

— Он же проигрывает, — закусил губу Шешель.

— Потому и поставил.

Толстяк снова поскользнулся и замахал руками, пытаясь устоять. Рыцарь подался вперёд, вскинул меч над головой, а толстяк неожиданно припал на колено и долбанул его снизу обухом по гульфику[2]. От удара эта часть доспеха подлетела в воздух, перевернулась и шлёпнулась в грязь. Рыцарь сложился, ухватился за промежность и рухнул рядом с гульфиком.

— С тебя два рубля, дружище.

—Мы не успели пожать руки, — замотал головой Слободан. — Это не честно.

— Началось, — фыркнул я. — Мы не успели, да я не хотел, ой, посмотри, какие нервы! С нервами у него, может, и в самом деле порядок, зато техника как у коровы на выпасе.

— Ты откуда знаешь?

— От верблюда. Я, между прочим, в школе для спартанских мальчиков двенадцать лет занимался и, слава Афине Палладе, кое-чему научился.

Лукавство чистой воды. Научился, естественно, Андроник, но часть его знаний осталась со мной. Я до сих пор от той учёбы чувствовал удары учительского жезла по спине.

Слободан рассмеялся.

— Провёл меня, жук спартанский. Ладно, должен буду. Пошли, остальное покажу.

Первый этаж главного здания отводился под учебные аудитории и библиотеку. Собственно, библиотека и считалась основным классом. Она занимала почти весь этаж, и лишь несколько кабинетов использовались для индивидуальных и групповых занятий. Три верхних этажа предназначались для технической службы и личных покоев кураторов. Сколько всего человек находилось в Доме, Слободан не знал. Состав постоянно менялся. Народ уходил, приходил, появлялись новички. Не менялись только лица носителей.

— Носители меняются очень редко, — пояснил Шешель. — Они практически вечные. Я не помню, чтобы кого-то заменили. Если ты обнулишься на перемещении или при калибровке, носитель от этого не пострадает. Он же здесь остаётся. Потом его отдадут другому восходящему.

— А как разобраться, другой это восходящий или прежний, если носитель всё тот же?

— Новички задают много вопросов, — он хлопнул меня по плечу. — И имена называют другие.

— Часто такое происходит?

— Бывает.

— А кто до меня был в этом носителе?

Слободан не ответил. Он подошёл к застеклённой двери и приоткрыл её.

— А вот и библиотека.

Сквозь стекло я увидел широкий читальный зал с высокими окнами и позолоченной лепниной на потолке. Длинными рядами стояли столики. Людей было немного, человек пятнадцать, сидели по одному, серьёзные, шуршали книжные листы. За стойкой библиотекаря сидела девушка в чёрном с белыми манжетами платье. Тонкое холодное лицо, такие же холодные глаза и яркие губы. Волосы были расчёсаны на пробор и завиты по всей длине, открывая взгляду белую нежную шейку. Она вызывала желание прикоснуться, и я даже потянулся к ней, но тут же одёрнул себя. Девушка-библиотекарь кого-то напоминала. Не могу сказать точно, кого именно, но если не лицо, то его выражение я уже видел.

Когда мы вошли, библиотекарь сказала, не глядя в нашу сторону:

— Опаздываете, Шешель.

— Извините, Александра Николаевна, — поспешно расшаркался Слободан. — Объяснял новичку домашние порядки.

Девушка обернулась.

— Георгий Алексеевич Саламанов, — назвала она моё полное имя. — Гражданин Российской Федерации. Дата восхождения: девятое ноября две тысячи двадцатого года. Причина: обнуление при исполнении служебных обязанностей.

Информация прозвучала скупо и сухо, как дешёвая эпитафия на могильный камень, и я попытался добавить в неё хоть сколько-то краски:

— На пожаре… Я погиб на пожаре. Хотел помочь человеку…

— Помогли?

Я пожал плечами. Вероятнее всего, нет, во всяком случае, в памяти подобная информация не отложилась.

— Шешель, займите своё место, — библиотекарь повела рукой, как будто отмахнулась. — А вы, Саламанов, подойдите к стойке.

Я подошёл.

— Ваше положение в ЦПС пока не определено, однако допуск на занятия получен. Утром вам должны были доставить карточку расписаний.

— Да, вот она, — кивнул я, демонстрируя полученный от мальчика-посыльного листок.

— Прекрасно. Ознакомились?

— Не успел. Видите ли…

— Вы получаете штрафной балл. Впредь будьте внимательны. Для ознакомления с расписанием достаточно одной минуты. Ознакомьтесь сейчас.

Я развернул лист. На страничке слева было выведено каллиграфическим почерком: «Введение в курс». И ничего больше.

Александра Николаевна положила на стойку пухлый том уже изрядно потёртый и со следами починки на корешке. Название на обложке отсутствовало.

— Прочитайте сначала это. И запомните: выносить книги из библиотеки запрещено категорически. А книги, которые находятся в вашей комнате, необходимо сдать. За этот проступок вы так же получаете штрафной балл.

— Я их не брал.

— Завтра утром передадите книги посыльному. Ступайте.

— Послушайте, как вас там… те книги — я их не брал. Они уже лежали на столе, когда…

— Прекратите спорить!

— Вы меня слышите? Я их не брал! Я впервые в вашей библиотеке.

— За спор с куратором вы получаете штрафной балл. А теперь идите и сядьте на своё место. Иначе получите ещё один штрафной балл.

В раздражении я отбил пальцами барабанную дробь по стойке, взял книгу и повернулся к залу. Свободных мест было много. Шешель сидел в дальнем углу у окна. Я прошёл вперёд и сел за столик перед ним.

— Александра Николаевна к тебе неравнодушна, — то ли похвалил, то ли позавидовал он. — Три штрафных балла за утро — это рекорд.

— Что за баллы? Розгами что ли сечь будут?

— Количество штрафных баллов влияет на экзаменационную оценку. Есть шанс не пройти аккредитацию и перейти в статус обслуживающего персонала.

— Ты много набрал?

— За всё время? Два. Поэтому и говорю: три за утро — рекорд.

— А давно ты здесь?

— Скоро год.

— И какой срок обучения?

Библиотекарь посмотрела в нашу сторону, и Шешель на секунду замолчал.

— У каждого свой, — шепнул он. — Всё зависит от направления. Сначала идёт общий курс подготовки, потом Совет решает, куда тебя определить: в оперативную часть или к калибровщикам.

— А куда лучше?

— Ну… Откуда я знаю? Я бы хотел в калибровщики. Им нужны люди с физико-математическим образованием. Я до восхождения служил в артиллерии, с математикой знаком.

— Шешель, — вновь повернулась к нам Александра Николаевна, — ещё одно слово, и получите штрафной балл.

Слободан замолчал.

Я открыл книгу. Текст был набран в русской дореформенной орфографии. Первое же предложение звучало как полная абракадабра. Я перелистнул несколько страниц. Может быть, картинки есть? Картинок не было. Вернулся к первой странице, начал читать. От обилия «фит», «ижиц», «ятей» зарябило в глазах. С непривычных буквенных сочетаний заболела голова. Я повернулся к окну. Библиотека окнами выходила на городскую улицу. День был пасмурный и влажный. Выпавший снег растаял, колёса карет месили воду на мостовой. Я подпёр подбородок ладонью и мысленно позавидовал тем людям, которые шли по тротуарам. Я бы и сам походил сейчас, пошлёпал по лужам. Не потому что не хочется учиться, а ради самого движения. После долгой неподвижности очень хотелось ходить, бегать, прыгать…

— Саламанов, смотрите в книгу, а не в окно, — прозвучало от стойки.

— Я обдумываю прочитанное, Александра Николаевна.

— Чтобы что-то обдумать, надо что-то прочитать. За ложь куратору получаете штрафной балл.

Четыре-ноль в её пользу.

Сзади хихикнул Шешель.

Меня начала разбирать обида. Первый день на этой учёбе, а вместо помощи бесконечные придирки. И главное: за что?

— Александра Николаевна, а что вы мелочитесь? По одному да по одному. Давайте сразу десять.

Шуршание листов прекратилось. Тишина в зале зазвенела от напряжения, даже Шешель не посмел издать ни звука.

Куратор поднялась над стойкой. Глаза стали ещё холоднее, хотя куда уж больше. От их давления меня затрясло, а затылок свело судорогой.

— Саламанов, вы хотите вернуться к процедуре успокоения?

Боль в затылке стала тягучей. Я поискал взглядом что-нибудь тяжёлое, чтобы запустить в библиотекаршу, ибо боль эта исходила от неё. Но ничего тяжёлого рядом не было, и я спросил с вызовом:

— А вы сами хоть раз на этих цепях висели?

Меня крутануло. Я не понял, что конкретно случилось. Я вдруг оказался в темноте, услышал отголоски чужих мыслей, почувствовал боль, кровь. Кто-то звал: помогите, помогите — и умолял объяснить… Что объяснить? Но меня уже выдернуло из темноты и вернуло в библиотеку.

Я лежал на полу, а Шешель и ещё один тип пытались меня поднять. Александра Николаевна по-прежнему стояла за стойкой, но уже не такая холодная. Наши глаза встретились как шпаги на дуэли. Удар, искры, выпад, контратака и остриё у горла. Она хотела меня убить — и могла это сделать. Но не сделала. Почему? И что это вообще было? Каким образом она уложила меня на пол, даже не дотронувшись?

В библиотеку вбежал Штейн. Понял всё без слов, и сказал мрачно:

— Оба за мной.

Опираясь на плечо Шешеля, я поднялся и под молчаливую неприязнь зала вышел в коридор. Следом за господином Штейном я поднялся на третий этаж. Слободан говорил, что простых смертных выше второго не пускают, а я вот удостоился. Не прошло и суток. На лестничной клетке стоял охранник. С виду обычный ливрейный слуга, но из-под камзола выглядывала рукоять пистолета, да и рожа не симпатичнее Никитки Рваного, такой всадит нож в брюхо не задумываясь. Он шагнул, загораживая мне путь, но Штейн сделал жест — со мной — и охранник отступил.

Поднявшись на этаж, куратор открыл дверь кабинета, пропустил Александру Николаевну, а меня попросил остаться в коридоре.

Я прислонился плечом к стене. Неприятная ситуация: первый день в Доме, а уже набрал кучу штрафных баллов, вывел из себя куратора и… И наверное сейчас мне прилетит по полной. Что ж, сам виноват. Но если они снова решат отправить меня на процедуру, лучше сдохнуть. Прыгну в пролёт между лестницами головой вниз. Третий этаж, разбиться сложно, но, может, шею сломаю. Только не обратно на цепи!

— Сашенька, как это понимать? — услышал я приглушённый голос Штейна. Дверь оказалась прикрыта неплотно, и я прильнул к щели ухом. — Мы же договаривались.

— Мартин… Простите, не сдержалась. Я как увидела его… Зря вы не послушали Елизавету Фёдоровну. Она же предлагала перевести меня в другое Состояние.

— Это не выход, да и не справлюсь я без вас.

— Но господин Файгман…

— У господина Файгмана своих дел невпроворот. В Вавилоне… — он вздохнул. — В Вавилоне мы понесли серьёзные потери, проводить перемещения стало намного сложнее. А ещё вы с вашими нервами. Крепитесь, моя дорогая.

Штейн взялся за ручку и с силой захлопнул дверь. Я отпрянул. Потери в Вавилоне? О каком Вавилоне идёт речь? Впрочем, Вавилон не Рим, второму не бывать. Господин Штейн сыграл там роль Шамаш-эрибу-укина. Он сам признался в этом. А библиотекарша… Её лицо, вернее, холод с первой же встречи показался мне знакомым. Она — госпожа Ламмасу, та поганая тварь… Та поганая тварь, которая убила Николет!

Я рванул дверь на себя и влетел в комнату. Девушка сидела на диване, сложив молитвенно ладони у рта, и плакала. Сейчас слёзы станут красными! Я растопырил пальцы — только бы дотянуться до горла…

И снова как в библиотеке непонятная сила швырнула меня на пол, приложив затылком о паркет. От удара из носа брызнула кровь, выбило воздух из лёгких. Я разинул рот, попытался вздохнуть, не смог. Попытался встать — тело не слушалось. Дьявол…

— Егор, прекратите! — надо мной возникло лицо господина Штейна. — Что вы себе позволяете? И вы, — он повернулся к дивану, — Александра Николаевна, отпустите его.

— Он чуть не раздавил мне шею.

— Это эмоции. Отпустите его.

Я почувствовал, что снова могу владеть телом, и захрипел:

— Эта… эта… тварь убила Николет! Там, в Вавилоне… она… Ламмаса… Ламмаса…

Господин Штейн закатил глаза — о, Господи, как вы мне надоели — подал мне руку, помог подняться и, придерживая за локоть, провел к креслу у камина.

— Сядьте, Егор, успокойтесь. Вздохните глубоко… Поглубже… Вот так… Александра Николаевна не могла убить Николет, — он свёл брови. — Они родные сёстры.

Минуту или больше я молча смотрел на библиотекаршу, пытаясь привести в порядок мысли и чувства, и, наконец, выдавил:

— Сёстры? То есть… как сёстры?

Господин Штейн стоял между мной и Александрой. Вряд ли он пытался защитить её от меня, скорее уж, меня от неё. Увидев, что мы оба успокоились, он прошёл к дивану и присел рядом с девушкой.

— Кажется, настало время кое-что пояснить. Это следовало сделать раньше, в трактире, но я посчитал, что торопиться не стоит. Прошу прощения, был не прав.

Он сложил руки на коленях.

— Я уже говорил вам про Ассоциацию, Егор? Так вот, они наши враги: жестокие, коварные, стремящиеся переделать историю под себя, ибо их главная цель — владеть миром. Звучит, конечно, банально, но, тем не менее, это так. Руководит Ассоциацией человек без имени. Вернее, имя у него есть, целый ворох имён, но какое из них истинное, мы не знаем, поэтому зовём его Дарк. В переводе с латыни значит: тёмный. Мы охотимся на него, он охотится на нас. В тот раз в Вавилоне… Это была ловушка. Мы сообщили свободным перекупщикам информацию о Вавилонском Состоянии, и Дарк клюнул. Он перехватил первую подходящую душу на восхождении и сунул её в тело Андроника. Понимаете, о ком я говорю?

Я моргнул. Обо мне, о ком же ещё.

— Чтобы взять Вавилон и разрушить Основатель, ему была нужна армия. Лучше всего для этой цели подходили греческие наёмники Кира. Мы рассчитывали, что Дарк воспользуется именно ими, а в качестве носителя для себя использует Клеарха.

— Вот почему вы его убили.

Господин Штейн кивнул.

— Да, мы думали, что он и есть Дарк, поэтому обнулили его. Но это была ошибка. Дарк оказался хитрее. Он переместил вас в сына Клеарха, и посредством внушения стал подвигать к нужной цели. Помните, как раскалывалась ваша голова, когда вы делали не то, что ему было нужно? Он внушал вам нужные мысли, заставлял принимать необходимые ему решения, а сам держался на расстоянии. Свою ошибку мы осознали лишь после смерти Клеарха, и только тогда смогли выйти на вас.

— Почему же не убили?

— В этом не было необходимости. Нам нужен был Дарк, а не вы. Чтобы выйти на него, мы направили к вам своего оперативника. Он должен был следить за вами и вычислить Дарка.

Я похолодел от догадки.

— Оперативник это…

— Анастасия, сестра Александры Николаевны. А в качестве носителя использовали тело Николет. Теперь понимаете, почему Александра не могла её убить?

Я сдулся. Ярость прошла. Кураторша действительно не могла убить Николет.

— Почему же она погибла?

— Нелепая случайность. Но дело даже не в этом. Анастасия не справилась с чувствами… с чувствами Николет. Та девушка настолько сильно любила вас, вернее, Андроника, что её любовь перешла к Анастасии. По сути, она и послужила причиной гибели.

Вот как… Получается, после убийства Клеарха я уже был не с гетерой из Сус, а с восходящей по имени Анастасия. Тело одной женщины, душа другой. Какая из этих двух человеческих составляющих важнее? И какую из них я люблю больше?

— А Дарка вы нашли?

— Нашли. Это Сократ. Не зря Александра Николаевна спрашивала вас о нём. Когда мы пресекли все его попытки захватить Вавилон, Дарк дождался, когда наступит время Состояния, и проник в дом. На входе вы обнулили охранника, одного из наших оперативников. После этого Дарк предложил вам осмотреть подвал, а сам направился на верхние этажи.

— Вы как будто рядом стояли.

— Дарку нужен был Основатель. Это сгусток времени в виде шара, он всегда находится на верхнем этаже, потому что требует доступа к потоку времени. Однако поток не может быть отражённым, а только прямым, поэтому шар располагают на открытой площадке как можно выше. Лишь с помощью Основателя можно закольцевать день и следить за временем. Разрушив его, Состояние будет уничтожено. Поэтому Дарк пошёл вверх, а вас оставил внизу. Вы больше не были ему нужны.

— И он разрушил ваше Состояние, — усмехнулся я. — Ну и Сократ. Просто душка.

— Этот душка, как вы сказали, едва не обнулил вас. Когда Основатель уничтожают, закольцованный день сжимается, а все перемещённые сознания подвергаются обнулению. Дарк намеренно желал вам гибели, Егор. Вы были рядом с ним много времени, могли узнать о нём что-то, что он не хотел бы афишировать. Какие-то отличительные черты. Вы для него опасны. Рано или поздно он предпримет новую попытку обнулить вас.

Я снова усмехнулся.

— Может оно и к лучшему?

— Вы слишком рано вытащили его из процедурной, Мартин, — скривила губки Александра Николаевна. — Надо было ещё годик подержать.

Я пропустил её слова мимо ушей. В конце концов, у неё были причины ненавидеть меня. Что же касаемо всего остального, то раз уж пошёл такой разговор, надо получить ответы на некоторые вопросы.

— Господин куратор, позвольте спросить?

— Пожалуйста.

— Дело в том, что дважды мне казалось, будто из своего тела я перемещаюсь в другое. Один раз в возницу персов в битве при Кунаксе, а второй раз в раба, убившего Клеарха.

Штейн улыбнулся.

— Это абстракция сознания. К сожалению, такое встречается при сильном напряжении, особенно у новичков. Человеку кажется, что он переселяется в чужие тела, хотя на самом деле это всего лишь неадекватная реакция мозга на ситуацию при крайней степени усилия или усталости. Вас научат избегать этого.

— Странно, те ощущения казались мне реальными, я мог двигаться, думать, принимать решения. Я воспринимал память носителей как свою. От возницы я получил знания о Тиссаферне, от раба — зубную боль. Клянусь, она была настоящая.

— Да, да, так и есть. Всё настоящее. Но в действительности мозг создаёт абстрактный объект, который и вызывает аллюзию реальности. Тиссаферн — это глубинные знания, полученные при чтении «Анабасиса». Вы же читали его раньше? А зубная боль — фантом. Будьте готовы к тому, что это повторится.

— А золотые блёстки в глазах? Я видел их у вас и у той госпожи, что сидит рядом, — Александра Николаевна фыркнула, но промолчала. — Что вы скажете за них?

— Избыточная энергия. Дело в том, что перемещающееся сознание постоянно притягивает энергию из потока. Благодаря этому вы можете функционировать практически круглосуточно. Вы можете не спать несколько суток, не принимать пищу, ваша выносливость возрастает, вы становитесь сильнее, быстрее, реакции ускоряются. Она же сдерживает сознание носителя и не позволяет ему вытеснить перемещённое сознание. Однако если вы ведёте размеренный образ жизни, то энергия начинает скапливаться в организме и проявляется золотым свечением в глазах. Чем больше избыточной энергии, тем сильнее свечение. Собственно, оно и выдаёт перемещённое сознание. При критическом накоплении энергии может произойти кровоизлияние. Внутренний взрыв! Вены и артерии лопаются, и носитель погибает. Чтобы этого не произошло, необходимо сбрасывать энергию.

— Как?

— По-разному. Челентано, например, колол дрова.

Этот отсыл меня улыбнул.

— А вы что колете?

— Я женатый человек, Егор. К тому же я не занимаюсь оперативной работой, и накопление энергии у меня происходит крайне медленно. А получить дополнительную энергию в Состоянии невозможно, Основатель поглощает её полностью.

— У Сократа золота в глазах не было.

— Не было, — согласился господин Штейн, — иначе бы Анастасия вычислила его сразу.

— И у неё не было. Я бы заметил.

— Тоже верно. Её энергия уходила на подавление сознания Николет. Дело в том, что носителем может стать практически любой человек. Это достигается подчинением себе и удержанием его внутреннего «я». Вас научать этому. Однако существуют исключения. Во-первых, сумасшедшие. Их сознание находится в блуждающем состоянии и в принципе не может быть подчинено. Во-вторых, люди, находящиеся в крайней степени эмоционального возбуждения. Николет была до безумия влюблена в вас, она рвалась наружу, и Анастасии приходилось отвлекаться на борьбу с ней. На это уходила вся получаемая энергия, что, в конечном счете, и сыграло отрицательную роль.

Некоторое время я просто смотрел на камин. Язычки пламени легко скользили по берёзовым поленьям, обжигали их и бесцветным дымом уходили в трубу. Тяга была слабая, часть дыма попадала в комнату. Я чувствовал запах горелой древесины.

— У вас дымоход забит. Надо чистить.

— Какой дымоход? — не понял Штейн.

Я кивнул на камин.

— Вот этот.

— Ах, вы о нём. Не беспокойтесь, так и задумано. После полуночи дом загорится, и к утру от него останутся одни лишь угли и обгоревшие кирпичи. Но пока Состояние не разомкнуто, нам ничего не грозит.

Всё-то у них предусмотрено, на все вопросы есть ответы. А спасти Николет не смогли.

— Когда мы подходили к вашему особняку во Внутреннем городе, — заговорил я, — Сократ дал мне стилос. Это оружие на подобии кинжала, но без гарды и с треугольным сечением лезвия. Я не понял, из какого он материала, но по цвету очень похож на лазурит. Сократ сказал, что это оружие восходящих и что я должен их бояться.

Господин Штейн поднялся с дивана, прошёл к бюро, вынул из нижнего ящичка бархатный футляр и открыл крышку. Внутри лежал стилос.

— Вы это имели ввиду?

— Его.

— Дарк сказал вам правду, стилос — оружие восходящих. Мы первые создали его. Это едва ли не единственный способ обнулить перемещённое сознание. Именно этим оружием мы обнулили Клеарха, а вы — охранника у входа в особняк. Создать такое оружие невероятно сложно, но только его можно взять с собой при перемещении. Вряд ли я смогу объяснить вам точный принцип его действия. По сути, это сгусток времени. Проникая в мозг, он втягивает сознание в себя и растворяет без остатка. Это и есть обнуление.

— Позволите? — я протянул руку.

— Пожалуйста, — кивнул куратор.

Я вынул стилос из футляра, качнул в ладони — тяжёлый — и посмотрел на библиотекаршу. Она напряглась. Её худые плечики развернулись, а подол платья колыхнулся, обозначая изменение положения ног. Александра Николаевна приготовилась среагировать, если я вдруг попытаюсь напасть на неё. Но мыслей причинить ей вред у меня не было. Она сестра той девушки, которую я, не смотря ни на что, продолжаю любить. Вот только с именами путаница: Анастасия, Николет… Кто из них мне ближе?

— Ну, довольно, Егор, отдайте, — господин Штейн едва не силой вырвал у меня стилос и положил обратно в футляр. — Надеюсь, наш разговор принёс вам много полезного. Возвращайтесь в библиотеку, а мы с Александрой Николаевной ещё обсудим кое-что.

Да, этот разговор дал ответы на многие вопросы. Хотя и не на все. Но пока этого достаточно.

На лестничной площадке я столкнулся с мужчиной. Высокий, элегантный, хорошо одетый. Увидев меня, он прищурился.

— Вы, верно, Саламанов?

Он источал сильный запах цитрусового одеколона, настолько сильный, что я поморщился.

— Вы угадали.

— Гадать — не моя стезя. Я не гадалка. Моя фамилия Файгман. Вам это о чём-то говорит?

— Что конкретно вы имеете ввиду? То, что вы не гадалка, или то, что вы Файгман?

Я слукавил. Александра упоминала эту фамилию, а Штейн сказал, что у него полно своих дел. Наверняка он один из кураторов или настройщиков, и мне следовало быть с ним более вежливым. Но сегодня явно не мой день.

— За хамство вы получаете штрафной балл, — мгновенно среагировал Файгман. — Но мне нравится ваша непреклонность. Думаю, после провала на экзамене смогу подыскать вам место уборщика или швейцара.

Значит, куратор.

— Благодарю, польщён, — щёлкнул я каблуками. — Разрешите идти?

— Да, пожалуйста. А-а-а, — он поднял холёный палец, — вы не видели Александру Николаевну?

— Она в кабинете у господина Штейна. Это первая дверь налево по коридору.

— Большое спасибо.

Ну вот, пять штрафных баллов и два куратора в недоброжелателях. А день ещё только начался.

В библиотеке было тихо. Когда я вошёл, все дружно подняли головы. На лицах застыл вопрос: ты ещё жив? Я не стал отвечать, сел за свой столик, открыл книгу. В ближайшие дни мне предстояло изучить её содержимое, а здесь четыре сотни страниц.

— Егор, — тронул меня за плечо Шешель. — Чё там было, а? Хорошо прилетело?

— Нормально. Файгмана знаешь?

— Только не говори, что ты и с ним закусился.

— Я не знал, что он куратор. Присудил мне ещё балл. Теперь их у меня пять.

Шешель расплылся в улыбке.

— Я горжусь знакомством с тобой, Егорушка. Однако с Файгманом ты зря повздорил. Александра Николаевна строгая, но отходчивая, а Файгман злопамятный. Знаешь, как его за глаза называют? Гусь.

— Гусь? — переспросил я. — Ну да, есть в нём что-то такое. Высокомерный слишком. И одеколоном воняет.

— Это не одеколон, это кровь обнулённых оперативников, — зловеще проскрежетал серб.

— В смысле? — удивился я. — Он их убивает что ли?

— Ага. И съедает, — хихикнул Слободан. — Да ладно, не ссы, это фигура речи. Файгман — хранитель времени. Он руководит калибровщиками и планирует перемещения. Может отправить тебя в такие дребедени, из которых не все возвращаются — и это уже реальность.

— Я думал, перемещённое сознание убить нельзя, разве что стилосом.

— Стилос вещь убойная, кто бы спорил. Но не убирай фактор случайности. Чем ближе ты к Барьеру, тем более уязвим.

— А Барьер что такое?

— Граница времени. Место, где будущее встречается с прошлым.

В зал вошла Александра Николаевна. Не глядя на нас, она проследовала к стойке и начала перебирать книги.

— Потом договорим, — шепнул Шешель.

С улицы долетел звук лопнувшего дерева, и следом раздалось протяжное конское ржание. Я приподнялся и выглянул в окно. Прямо под нами на мостовой столкнулись две пролётки. Лошади запутались в постромках, извозчики взматерились, а один из пассажиров что-то кричал, потрясая кулаком. На тротуаре сбивались в кучку зеваки, подбежал будочник. Никто в библиотеке на происшествие не отреагировал, как будто ничего не случилось. Привыкли. События в Состоянии повторялись ежедневно, и только для меня одного они пока ещё были в диковинку.

Понять мир, в который я попал, было сложно, слишком он оказался не однозначный и путанный, но книги и беседы с Шешелем помогли привести полученные знания в порядок. Почти каждый вечер после занятий, мы с сербом ходили в кофейню на соседней улице. Пирогов там не подавали, зато варили превосходный кофе. Кофейня называлась «Брюссель», держала его пышнотелая женщина в забавном кружевном чепчике, повторявшая при каждой встрече:

— А вот пожалуйте кофейку-с! — и кланялась.

Мы садились за столик ближе к задней стене, и часов до восьми вели разговоры. Главный тезис, который пытался привить мне Слободан, звучал так: Время не имеет значения. Я уже слышал его в процедурной. Господин Штейн, позвякивая ключами над моим ухом, многократно повторял то же самое. Но тогда я не предполагал, что это основа всего того, что отныне меня окружало и будет окружать до конца жизни. А жизнь, со слов Шешеля, была не безгранична.

Не безгранична, но интересна.

Вообще, этот мир не имел никакого отношения к тому, что придумали писатели-фантасты. Все те сюжеты о том, как тот попал в этого, и тут как понеслось, в реальности выглядели по-другому. Понятия «попаданцы» здесь не существовало в принципе, вместо него использовали более заумное «перемещённое сознание» или ПС, а людей, в которых это ПС попадало, именовали носителями. Сам процесс первичного перемещения назывался восхождением. Восхождение — это когда лишённая тела душа, мечется в потоке времени и пытается куда-то приткнуться, то бишь, найти подходящего носителя. В этот момент она совершенно беззащитна — лови и делай с ней что хочешь. Этим пользовались злые пацаны из Ассоциации и добрые парни из Центра Перемещённого Сознания. Поймать все души было невозможно, но процентов тридцать захомутать удавалось. Остальные разбредались по различным эпохам и творили такие беззакония с классической историей, переделывая её в альтернативную, что мир время от времени вздрагивал. ЦПС по мере возможности боролся с альтернативщиками, кого-то включал в свои ряды, как меня, кого-то обнулял. Кому-то удавалось свалить, кое в чём разобраться и стать свободным перекупщиком.

Перекупщики это вообще отдельная каста. Их не любил никто, но без необходимости старались не трогать, ибо они были достаточно плотно встроены в поточно-временные отношения. Шешель на основе специальной теории относительности и пространства Минковского, пытался объяснить мне, как всё это работает, но после пятиминутного объяснения я его проклял и потребовал использовать в разговоре только общеизвестные слова и значения.

— Ты не понимаешь, — Шешель постучал костяшками по столу. — Это же теоретическая физика! Основа основ! Эйнштейн, Иоффе, Нильс Бор, Ландау…

— Ещё кофейку-с? — отозвалась на стук хозяйка.

— Нет, не надо. Хотя, давайте, — Слободан вновь постучал костяшками. — Свободные перекупщики это как связка между всеми нами. Представляешь, они каким-то образом умудрились приспособиться не взрываться от переизбытка энергии, а перерабатывать её в себе и извлекать марморис. Это самое дорогое вещество, которое существует в природе. Именно марморис служит базой для создания Основателя. Если удастся заполучить хотя бы немного…

Он замолчал.

— И? — не выдержал я. — Что случится, если удастся заполучить хотя бы немного?

— Как минимум ты сможешь стать настройщиком в каком-нибудь захудалом Состоянии.

— А что, кроме нашего есть другие?

Шешель усмехнулся.

— А ты как думал?

Вообще-то я об этом не думал. Штейн упоминал два Состояния: то, в котором мы находимся, и Вавилонское. Вавилонское разрушено, осталось Петербуржское. Ну, может быть, где-то существовало Состояние Ассоциации. Должны же они использовать нечто подобное хотя бы для отдыха и в качестве базы. Но оказалось что Состояний, принадлежащих только одному ЦПС не менее двадцати.

Главная задача Состояний заключалась в контроле временного потока и отслеживании исторических изменений. Они стояли вдоль Излома на расстоянии до трёхсот лет друг от друга и назывались по городам, в которых были закольцованы. Петербуржское Состояние считалось наиболее крупным. По сути, это был штаб ЦПС. Возглавлял его в качестве старшего куратора господин Мартин Штейн. Его первый помощник господин Файгман руководил работой отдела калибровки и отслеживал все перемещения в радиусе действия Состояния. Александра Николаевна, моя милая недоброжелательница, отвечала за подготовку оперативного состава и рекрутов. Но занималась этим не постоянно. Часто её замещала женщина лет сорока, в пенсне и по характеру более приятная. Звали её миссис Дженни Флетчер.

Был ещё один человек, на которого стоило обратить внимание. В Состоянии он появлялся редко, потому что почти всё время находился на перемещениях. Фамилия его звучала на итальянский манер: дель Соро. Перед этим надо было обязательно добавить — благочестивый. Знакомое звучание, надо порыться на досуге в учебниках. Говоря об этом человеке, Шешель оглянулся и перешёл на шёпот.

— Он может быть где угодно и в ком угодно. Его задача осуществлять надзор за сотрудниками ЦПС, выявлять неблагонадёжных и предавать их наказанию. Будь с ним осторожен.

— НКВДешник что ли? — спросил я.

— НКВД ваше тут даже не пляшет. Бери выше — Святая инквизиция!

Точно. Я вспомнил имя. Франческо дель Соро, великий инквизитор Европы, молот еретиков, отправивший на костёр тысячи людей. Здесь он тоже этим занимается? Не хотелось бы уйти в небо дымом.

Шешель посмотрел на меня более внимательно.

— Возможно, это ты и есть. А я распинаюсь…

— Ерунда.

— Вот-вот, именно так бы он и ответил. И отправил бы меня в процедурную.

Мы рассмеялись так громко, что хозяйка, разливая кофе, пролила немного на скатерть.

— Кстати, а что есть Излом?

Шешель откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— В общих чертах, это некая пропасть или трещина во времени, благодаря которой появилась возможность перемещения сознания в пространстве. Что из себя это представляет в реальности, не спрашивай, я там не был и ничего не видел. Спроси Штейна, если он сочтёт нужным — расскажет.

Я стоял среди толпы…

Нет, не так.

Мы стояли среди толпы. Руки связаны за спиной, каждого держал за ворот мужчина с дробовиком и звездой помощника шерифа на лацкане пиджака. Вокруг люди. Со всех сторон смешки, плевки, ругательства — и общее настроение праздника. Играла музыка, взрослые грызли варёную кукурузу, у детей в глазах замерло любопытство. Небольшая площадь, зажатая между зданием городской ратуши, банком, отелем и салуном, едва вмещала всех желающих. Девочки из борделя «Грязные голубки» в вызывающе открытых платьях разместились на балконе салуна, махали знакомым, смеялись, зазывали клиентов. Вон та тоненькая, вторая слева, ещё три дня назад скакала на мне, как настоящая индейская скво на мустанге, а сегодня ведёт себя так, будто не с меня её сняли. В изящной ручке высокий стакан. Эх, я бы глотнул…

Стоп!

Я Георгий Саламанов, восходящий. За неподобающее поведение меня закинули в какую-то хренову учебную калибровку. Задания кого-то завалить у меня нет, просто нужно найти выход из ситуации… Из какой, вашу мать, ситуации?

В затылке скопилась тупая ноющая боль — целый комок боли! — но в жгут мозги не сворачивались, значит, я и в самом деле свободен в выборе.

А какой у меня выбор?

Для начала надо понять, где я, кто я и что вообще происходит?

Я напрягся, выдёргивая из памяти носителя информацию о нём. Имя: Плешивый Билл. Плешивый — потому что лет восемь назад арапахо зажали меня, то бишь его, на Орегонской тропе и сняли с головы половину скальпа. Снимали по живому. Двое держали, третий медленно, с наслаждением расчерчивал голову ножом. Аарон Корни — он, кстати, стоял сейчас первым в нашей цепочке — всадил в одного заряд дроби, двое других отскочили, взмахнули томагавками, и Аарон разрядил в них свой армейский кольт. Он спас меня в тот день, но только для того, чтобы сегодня нас повесили.

Свинство!

В центре площади стояла п-образная виселица и четыре петли на ней. Нас поочерёдно подняли на эшафот, велели встать на невысокие скамеечки и накинули петли на шеи. Я прикинул: когда скамеечку выбьют, то мне не хватит буквально пары сантиметров, чтобы дотянутся носками сапог до настила. Математики хреновы. Всё рассчитали. Хотят, чтобы мы мучились.

Я отыскал взглядом Аарона. Он стоял с закрытыми глазами, кончики длинных усов подрагивали, губы беззвучно шевелились, читая молитву. Он всегда отличался набожностью, наш Аарон, правда, это не мешало ему грабить дилижансы и поезда. Дограбились! Три дня назад мы приехали в этот городишко, дабы отсидеться после очередного дела, но пинки[1] выследили нас и взяли в самый интимный момент. Их старший намеревался отправить всю нашу банду в Омаху, в штаб-квартиру Юнион Пасифик, которой мы изрядно задолжали за пару взорванных вагонов, но местный шериф сказал, что ему мы тоже должны.

Ну, Штейн, ну, удружил. Во время третьей калибровки меня вздёрнули в похожем городке и похожим способом, и это была самая запоминающаяся смерть. Не представляю, какая может с ней сравнится из тех, что я успел пережить. Воздуха не хватает, лёгкие разрываются, хочется закричать, а нечем. А потом ты чувствуешь, как моча течёт по ляжкам.

Тьфу. Надо как-то из этого выбираться. Кстати, это и есть моя задача: найти выход из ситуации. Но вот какой выход? Руки связаны, на шее петля, по периметру вертухаи. Что придумать?

— Шериф.

— Чего тебе? — с неохотой отозвался тот.

— Как насчёт последнего желания?

— Не предусмотрено.

— Смертнику полагается.

— Заткнись.

— Люди! — я выкрикнул так, что первые ряды зрителей вздрогнули. — Шериф отказывает мне в последнем желании. Пусть я бандит и убийца, но вы-то добропорядочные граждане, в церковь ходите. Не откажите преступнику в законной справедливости.

Народ зашевелился. Намечающаяся казнь становилась интересней.

— Чего просишь, Плешивый?

Я кивнул на балкон.

— Вон ту шлюху.

Тоненькая едва не выронила стакан, а площадь рассмеялась.

— Перегрелся что ли?

Я состроил жалостливую физиономию.

— Имейте совесть, люди. На том свете одни черти да ангелы, существа бесполые. Что с ними делать? А мне ну очень надо напоследок. Смотрите, как штаны оттопыриваются.

— Богохульник! — послышались женские голоса, но мужчины меня поддержали.

— Да пускай порадуется.

— Шериф, пусти ты его.

— Слышь, Плешивый, ты только не затягивай, пошустрее задом двигай. Уж очень хочется посмотреть, как ты ногами дрыгаешь.

— Сделаю всё быстро. Моргнуть не успеете.

Я посмотрел на шерифа. Тот мялся. Ладно бы я выпить попросил или табаку, ещё куда не шло. Но баба! Он даже не представлял, куда меня с ней вести, не перед виселицей же я её нагибать буду.

— Не вздумай, — предостерёг его старший пинки.

Если бы он промолчал, шериф наверняка послал горожан подальше и пошёл выбивать скамейки из-под наших ног. Но агентов Пинкертона законники не любили, и это сыграло в мою пользу.

— Не твоё дело, — сплюнул шериф и кивнул помощнику. — Улли, давай ту шлюху сюда.

С меня сняли петлю, спустили с эшафота. Аарон вытянулся, балансируя на носках, и крикнул:

— За всех нас отымей её, Билли!

На балконе завизжали девки. Тоненькая кричала громче остальных, отпихиваясь от помощников, но возмущение её было напускным. Из салуна она вышла сама, вихляя тощим задом, и сразу спросила:

— Кто платить будет?

— Город заплатит, — мрачно выдохнул шериф.

— Пятнадцать долларов!

— Сколько? Тебе голову солнцем напекло? Два.

— За два доллара пусть он тебя трахает. Двенадцать.

— Язык у тебя паршивый. Будешь у меня им улицы подметать. Четыре.

— За четыре с ним даже Толстая Энни не ляжет. Ты рожу его грязную видел? Тут ящик виски нужен. Девять — и ни центом меньше.

— Да весь ваш вонючий бордель столько не стоит. Пять.

— Семь!

— Договорились.

Они пожали друг другу руки, как маклеры на бирже.

— Куда их, шериф? В офис? — спросил помощник.

— Перебрал что ли вчера, Улли? Веди их к свиному загону.

Помощник взял меня за шиворот и поволок мимо ратуши на задворки. Загон находился возле мясной лавки. Звуки с площади сюда почти не долетали, зато вовсю визжали свиньи и воняло навозом. Чуть дальше находились кораль и конюшня, перед которой двое работников ворошили сено.

Не самое лучшее место для секса. Но куда деваться. По сути, я уже должен болтаться на верёвке и пугать детей высунутым языком, так что грех жаловаться на вонь и прочее.

Помощник толкнул меня к загону, а сам ухватил шлюху за локти и потянул к себе.

— Ну что, тощенькая, покажи, что ты умеешь за семь долларов.

— Эй, — возмутился я, подаваясь вперёд, — это она мне показывать должна!

Не оборачиваясь, помощник локтём всадил мне под дых. Я скрючился, отступил обратно к загону и съехал на землю, тщетно пытаясь втянуть в себя воздух. В щель между досками просунулся свиной пятачок и с любопытством обнюхал меня.

— Чё ты… чё ты делаешь? — с трудом пробормотал я.

— Тебе всё равно подыхать, Плешивый, — без тени сострадания проговорил помощник. — Сиди молча, наблюдай. Слюной только не захлебнись. А мы тут побалуемся. Так, что ли, тощенькая?

— Да мне за семь долларов без разницы с кем, — хмыкнула шлюха.

— Вот и договорились. Давай, милая, поворачивайся.

Он сбросил оружейный пояс, приспустил штаны и от возбуждения замурлыкал песенку. Я отвернулся. Жизнь, какая же ты сложная штука. Выпросил перед смертью минутку счастья — и ту отобрали.

Стоп! О чём я вообще? Я Георгий Саламанов, восходящий. Моя задача: выбраться из этой канители и… и…

Прямо перед собой я увидел оружейный пояс Улли. Он валялся в пыли, словно дохлая змея увешанная драгоценностями: револьвер, нож в индейских ножнах, патроны в ячейках. Господи, этот помощник шерифа просто дебил. И я тоже дебил, если сразу не обратил на пояс внимание.

Я крутанулся на заднице, вытянул нож, перекинул его в пальцах лезвием вверх и под однотонные постанывания помощника начал резать верёвку на запястьях — всё как в лучших вестернах и боевиках. Резать старался быстро, не заботясь о наносимых самому себе ранах. Через несколько секунд рукоять ножа стала скользкой от крови, но и верёвки ослабли и разошлись.

Почувствовав свободу, я подхватил пояс, вытащил револьвер. Перед глазами дёргалось голое сиденье помощника. Он урчал от удовольствия и, видимо, уже был близок к окончанию семидолларового забега. Я не позволил ему финишировать, пусть знает в следующий раз, каково это лишать удовольствия бесправных заключённых. Удар рукоятью по затылку отправил его в нокаут.

— Всё что ли? — не разгибаясь, спросила тощая.

— В некотором роде, — подтвердил я.

От испуга она раскрыла рот, и я поспешно сунул ей дуло к виску.

— Только закричи!

— Нет, нет, Плешивый…

— Вот и хорошо. Сиди здесь до вечера. Если встанешь, я тебя найду и ножом исполосую. Будешь только со слепыми трахаться.

Пока она осознавала происходящее, я застегнул пояс и осмотрел револьвер. Это был старый армейский Ремингтон сорок четвёртого калибра. Помнится, в прошлое моё посещение Дикого Запада у меня был миротворец, и я неплохо им владел. Надо проверить, что осталось от прежних навыков.

Вернув револьвер в кобуру, я опустил руку вдоль бедра и резким движением выхватил оружие, направив ствол на тощую. Получилось быстро, во всяком случае, память подсказала, что Плешивый Билл был намного медленнее. Тощая икнула.

— Билл, ты же обещал…

— Не ссы, не обижу.

Я повторил трюк по выхватыванию револьвера из кобуры ещё несколько раз. Удобнее всего это было делать с одновременным шагом правой ноги назад, а стрелять не с вытянутой руки, а от бедра. Правда, в этом случае оставался открытым вопрос меткости, но это можно проверить только в реальной перестрелке.

Я подобрал шляпу помощника, сбил с неё пыль и надел, чуть надвинув на глаза, чтобы прикрыть лицо.

Штейн обещал вытащить меня из этой клоаки через полчаса. Прошло уже минут сорок или больше. Что делать? Раньше из калибровок я выходил путём собственно гибели. Застрелиться? Нет, самоубийство мне претит. Бежать и прятаться тоже бессмысленно. Жить здесь до тех пор, пока меня не поймают и не вздёрнут или пока я сам не сдохну от старости, глупо. Да и не хочу я такой жизни.

Можно сделать доброе дело и попытаться спасти тех преступников, с которыми Плешивый Билл последние несколько лет грабил поезда и угонял скот. Кто знает, а вдруг это и есть выход из ситуации? Я их спасаю, калибровка возвращает меня безболезненно назад в Состояние. Достоин же мой носитель хоть какого-то сострадания.

Перед глазами калейдоскопом прокатилась жизнь Плешивого. Вырос он на ранчо в Монтане. Отец, канадский траппер, к сорока годам решил осесть и заняться разведением лошадей. Мать, чистокровная индеанка из речных кроу, вырастила сына как настоящего индейского воина. Я отметил про себя, что легко читаю следы и пользуюсь ножом, как будто он продолжение моего пальца. Собственно, это и была моя основная работа в банде — следопыт. Аарон часто подтрунивал надо мной из-за того, что я не заметил засаду арапахо и лишился половины скальпа. Но, во-первых, арапахо тоже не из глины слеплены, а во-вторых, я был пьян в зюзю. Какие могут быть следы в таком состоянии?

Но в тот день Аарон меня спас, хотя мог проехать мимо. С того случая и пошла наша дружба. Некоторое время мы подвязались ковбоями на ранчо в Вайоминге, потом занимались перегоном скота из Техаса в Канзас-Сити, а однажды в Денвере по пьяному делу застрелили старателя. Золота в его карманах не нашлось, а вот проблемы с законом возникли. Пришлось бежать. Аарон неплохо владел револьвером, не так, как Люк Шорт или Бен Томпсон, но народ в салунах его остерегался. Я предпочитал винчестер и укромное место на глухой тропе. Для нападений на поезда мы объединились с братьями Ромеро, и как результат — виселица.

— Эй, Улли, — услышал я, — спите тут что ли, или на пару эту шлюшку дерёте?

По тропинке спускался ещё один помощник шерифа. Я нагнул голову ниже и, стараясь подражать хрипотце Улли, ухмыльнулся:

— Третьим хочешь стать?

— Да мне…

Договорить он не успел. Я вбил кулак ему в живот и рубанул ребром ладони по шее. Он сел на задницу, но не выключился. Крепкий, сукин сын. Пришлось добивать коленом в голову. Это напомнило уроки в агеле по панкратиону. Только удар у меня почему-то стал слабее.

Я оттащил второго помощника к загону, подобрал дробовик, проверил, заряжен ли, потом обыскал карманы, нашёл ещё три патрона. Для освобождения банды этого арсенала не хватит. Что же делать?

В корале заржала лошадь. Конюхи закончили возню с сеном и готовили на выезд гнедого жеребца. Ох, красавчик. Широкая грудь, чёрная грива. Настоящий рысак! На таком за сутки до Передового хребта[2] добраться можно, а там ищите меня среди альпийских лугов и снежников хоть целой дивизией — не найдёте.

Положив дробовик на сгиб руки, я подошёл к коралю и кивнул рябому парнишке.

— Седлай жеребца.

— Плешивый? — узнал он меня и опешил. — Тебя ж повесить должны были…

Второй конюх потянулся за вилами.

Я взвёл курки дробовика и покачал головой:

— Не советую.

— Ты не будешь стрелять, — сглотнул тот. — Выстрел услышат… сбегутся…

Я указал на кораль.

— Вон того солового тоже седлайте.

Пока они седлали лошадей, я продумал своё ближайшее будущее. Собственно, особо думать было не над чем. Умирать я не хочу и не буду, пусть Штейн и Файгман сами удавятся. А я останусь здесь. Не уверен, что смогу освободить всю банду, но попытаться нужно. Хотя бы Аарона. Он мне нужен, чтобы освоиться на этих землях и не наделать лишних глупостей на первых порах. Память Плешивого штука хорошая, но полной картины она не открывала. То ли она у него была короткая, то ли я делал что-то не так.

Когда конюхи оседлали лошадей, я загнал обоих в конюшню и закрыл ворота на засов. Сел на гнедого, солового взял на привязь и по тропинке мимо свиного загона поехал к площади. Тоненькая всё ещё хлопала глазами, боясь шевельнуться, возле неё бездвижно лежали помощники. У шерифа их всего трое, значит, остался один, плюс сам шериф, плюс трое пинкертонов. Пятеро. Да ещё половина мужчин на площади воевали в Гражданскую, а вторая половина — с индейцами. В общем, дурак я.

Обогнув здание городской ратуши, я понял, что «дурак» — мягко сказано. Спасти Аарона я не мог, как и братьев Ромеро. Ждать моего возвращения шериф не стал, и все трое покачивались на верёвках. Площадь на половину опустела, шериф нетерпеливо прохаживался вдоль по эшафоту, пинки курили, сойдясь в кружок.

Я дал гнедому шпоры. Он вместо того, чтобы прибавить ходу, взвился на дыбы, заржал. Шериф оглянулся, раззявил рот.

— Плешивый?

Гнедой наконец-то включил обороты, рванул вперёд, и я на полном скаку дуплетом разрядил дробовик в пинков. Народ на площади кинулся врассыпную, я дёрнул поводья, поворачивая к выходу из города, гнедой тряхнул задом, и меня выбросило из седла.

Гадство!

Я приложился плашмя о землю, воздух выбило из груди, в голове загудел колокол. Твою ж мать… Зато прошла боль в затылке. Я встряхнулся, встал. Левую ногу свело, то ли вывихнул, то ли сломал. Чёрт с ней. Шериф стоя на помосте, целился из кольта. Я вскинул дробовик, нажал спусковой крючок. Он же разряжен! Но шериф, испуганно шагнул в сторону, сбился с прицела, и пуля выбила пыль из дороги.

Опираясь на дробовик как на костыль, я поковылял к салуну. В столб ударила вторая пуля, и почти сразу за ней третья. Я толкнул качающиеся двери и ввалился в салун. Посетители внутри повскакивали, в упор на меня уставились десяток револьверов. Ну, вот и всё, Егорушка…

— Плешивый, более тупого метиса, чем ты, я в своей жизни не встречал! Зачем ты вернулся?

Человек в дорогом костюме изящным жестом крутанул револьвер на пальце и вложил его в кобуру.

— Господа, уберите ваше оружие. Это дело Плешивого и шерифа, не будем им мешать.

Все вышли из салуна. Остался только бармен.

Я встал на колено у окна и начал перезаряжать дробовик. Руки дрожали, нога болела, горло растрескалось от сухости. Очень хотелось выпить, и желательно не воды. Бармен как будто услышал меня.

— Виски?

— На два цента, пожалуйста. И пива.

Бармен поставил на пол передо мной стакан и большую кружку.

— За счёт заведения.

Я кивнул в благодарность.

— Сейчас стрельба начнётся. Шёл бы ты, приятель, в дальнюю комнату.

Бармен вернулся за стойку — смелый, однако — а я хватанул виски и запил пивом. И то, и другое не высший сорт, но сухость прошла.

Грохнул залп, стекло осыпалось, я едва успел прикрыться рукой, чтобы осколки не посекли лицо. Высунул ствол дробовика и выстрелил в сторону виселицы. С направлением, кажется, угадал, в ответ раздался всхлип и ругательство.

— Будь ты проклят, Плешивый!

— Носи не стаптывай.

В окно я видел всю площадь и часть улицы. Братья Ромеро с унылыми рожами заглядывались на балкон, где утром сидели шлюхи, Аарон улыбался и словно говорил: держись, брат.

Ему хорошо рассуждать, покачиваясь на верёвке, а против меня минимум четверо. Одного пинки я завалил точно. Его дохлая туша валялась на углу ратуши. Что было с остальными — хрен знает, может, ранены и обтекают сейчас на газоне, а может, за углом прячутся, выжидают момент. Шериф с помощником засели за эшафотом, их тени маячили на стене банка. Мне бы сейчас связку динамита. До эшафота ярдов семьдесят, докинуть не докину, но если сделать рывок вперёд и спрятаться за перевёрнутой повозкой, то оттуда добросить получится. Впрочем, чего рассуждать? Динамита всё равно нет.

Я преломил дробовик, вытащил пустые гильзы, вставил в гнездо последний заряд. Ещё у меня остаются шесть пуль в револьвере и два десятка на поясе. Если шериф сильно досаждать не станет, то до вечера продержусь. А в темноте попробую уйти задворками. Ох, дурак, надо было сразу уходить.

Я попытался встать, чтоб перебраться ближе к двери и посмотреть, что делается с другой стороны улицы, но тут же упал. Нога… Совсем про неё забыл. Болело в области колена. Я взрезал ножом штанину. Так и есть, колено распухло и посинело. Вряд ли перелом, скорее всего, сильный ушиб, но от этого не лучше.

— Плешивый, тебе всё равно не уйти, — крикнул шериф. — Слышишь меня? Нас здесь четверо, а задний выход держит на прицеле Улли.

— Он очнулся?

— Очнулся. Хорошо ты его приложил. Вот уж не думал, что кто-то справится с Улли. Тебя здесь надолго запомнят.

— Ага, согласен. Запомнят. И что теперь делать?

— Сдавайся.

Я помолчал.

— Шериф, ты в самом деле считаешь, что повешенным быть лучше, чем застреленным?

— Твои друзья выбрали верёвку.

— Это ты за них выбрал.

— Ошибаешься, Плешивый, вы сами её выбрали, когда взорвали банковский вагон вместе с кассиром и охранником.

— Это не наша вина. Им предлагали выйти.

— Ты же знаешь, они не могли, иначе бы компания наложила на них штраф.

— А что лучше: штраф или жизнь?

— Это смотря какой штраф. И смотря какая жизнь.

— Ты философ, шериф.

— Нет, просто много читаю. В книгах, Плешивый, иногда находишь ответы на некоторые вопросы.

— Ну да, ну да… Ладно, болтать с тобой хорошо, а время идёт. Живым я не сдамся. Как насчёт поединка? Ты и я. Победитель получит коня и свободу.

— Победителем ты себя назначил?

— Точно.

— Ты никогда не был хорошим стрелком, Плешивый. Я согласен. Но у меня тоже условие.

— Какое?

— Нас будет двое. Я возьму с собой Улли. Не имею права довериться случаю, поэтому хочу удвоить свой шанс. Согласен?

— Это ты тоже в книжке вычитал?

— Тоже.

Двое против одного? Не совсем, конечно, честно, но и я не один, со мной тот парень, который подстрелил Сэма Колокольчика в третьей калибровке.

— Плевать на тебя, согласен.

Я допил пиво, выглянул в окно. Шериф вышел из-за эшафота и медленно двинулся к салуну. Из-за угла вынырнул Улли, видимо, он в самом деле держал чёрный вход под прицелом. Из оружия у него был только кольт. Они встали, не доходя до веранды шагов двадцать.

— Ну что, Плешивый? Готов?

— Не делай глупости, шериф, — послышалось от ратуши. — Он преступник. Мы не заключаем с преступниками сделок.

— Заткнись, пинки. Это моя земля, я здесь хозяин. А ты навоз на сапогах. Парни, проследите за пинкертонами. Если Плешивый вдруг победит, то никто не должен помешать ему уехать. Я дал слово.

Серьёзное заявление. Если ты дал слово и нарушил его, то можно прослыть лжецом. Никто не будет иметь с тобой дела, и рано или поздно какой-нибудь подросток, зарабатывающий репутацию ганмена, пристрелит тебя в зачуханом городишке типа этого. Так что бояться нечего, дуэль пройдёт честно.

Придерживаясь за стену, я на одной ноге пропрыгал к выходу и остановился на пороге салуна. Опираться на левую ногу было больно, так что тренировка с выхватыванием револьвера вряд ли поможет в предстоящем поединке. Ну да я и без того на это не рассчитывал. В крайнем случае, можно присесть или наклониться. Это даст мне время прицелиться, а противников собьёт с прицела.

— Что встал? — крикнул шериф. — Спускайся на дорогу.

Я спустился. Из-за ратуши выглядывали пинки. По рожам было видно, что с решением шерифа они не согласны, но в стороне стояли двое помощников, которые при необходимости могли это решение подтвердить из дробовиков. Шериф и Улли разошлись подальше друг от друга. Сигнал к началу. Как только они потянутся за револьверами…

На втором этаже банка качнулась занавеска — и меня швырнуло на землю. Следом раздался грохот выстрела. Ноги забились в конвульсиях, горло взбрыкнуло и выбросило изо рта сгустки крови и лёгких. Шериф нагнулся надо мной и усмехнулся:

— Ты всегда был наивным метисом, Плешивый. Глупым, наивным метисом.

— Да ты сам наивный! — я потянулся, чтобы схватить его за грудки.

— Егор, спокойно, спокойно. Вы уже здесь. Вы вернулись.

Я сидел на диване в зале Основателя. Штейн держал меня за запястья, Файгман давил на плечи, прижимая к спинке. Но всё это было не реально. Я вырвался, вскочил, в груди клокотало. Я по-прежнему был на Диком Западе, и поганый шериф, нарушивший слово, хотел меня повесить. Шериф, разумеется, Файгман. Я извернулся и долбанул его пяткой в колено. Куратор взвыл и боковым правой всадил мне в челюсть.

Хороший удар, вырубающий.

В нокауте я находился секунд пять-шесть, потом сквозь пелену бессознания проступили очертания Штейна. Он выговаривал Файгману:

— Вы должны вести себя более сдержано, коллега.

— Мартин, вы сами видели: он ударил меня!

— Это ничего не значит. После калибровки такое бывает. Даже опытные оперативники не всегда способны совладать с эмоциями.

— Вот-вот. Поэтому по регламенту носитель должен ожидать ПС в камере возвращения. Там есть всё необходимое, чтобы успокоится. Вы же, в нарушении правил, настояли на том, чтобы оставить его здесь, а теперь упрекаете меня в несдержанности.

Штейн заметил, что я пришёл в себя.

— Егор, ну, как вы?

Я сделал несколько глубоких вдохов. В груди ломило. Ощущение, что пуля пробивает тело насквозь, уходить не спешило.

— Хреново, господин старший куратор. Выпить есть?

— Шутите? Это хорошо. Пойдёмте ко мне в кабинет, напишите отчёт. В подробностях.

— Да уж какие тут шутки… Вы обещали мне полчаса. А сколько прошло на самом деле?

— Время не имеет значения, Егор.

— В этот раз имеет.

Я чувствовал себя разбитым, и вряд ли это последствия удара Файгмана. Это было тем более странно, что после прошлых калибровок я такого не испытывал.

Мы вернулись в кабинет на третьем этаже, Штейн усадил меня за бюро, подвинул чернильницу, положил перо. Город за окном погружался в темноту, у подъезда здания напротив зажгли фонарь. Штейн подкрутил фитиль лампы, в кабинете стало светлее.

Я повертел перо в пальцах.

— А можно обычную ручку?

— Мы в девятнадцатом веке. Все предметы должны соответствовать своему времени.

— Я таким писать ещё не пробовал.

— В этом нет ничего сложного, просто не окунайте перо глубоко в чернила.

Ладно, постараюсь не окунать.

Я испортил несколько листов, прежде чем смог без клякс и более-менее складно изложить на бумаге то, что пережил в реальности. Некоторые диалоги и сцены в силу их неэтичности пришлось опустить, но в целом получилось правдоподобно. Штейн посмеивался, перечитывая мой опус.

— Что ж, вы пережили интересное приключение, Егор. А теперь ступайте, вам необходимо отдохнуть.

Я вернулся в свою комнату в Белом флигеле. В темноте прошёл к кровати и лёг не раздеваясь. Можно позвать Шешеля. Он наверняка не спит, ждёт моего возвращения. Вот полежу немного и обязательно позову…

Я проснулся часов в пять утра, встал, походил по комнате. Потом долго разглядывал себя в зеркало. Шрама на горле не было, а само тело казалось идеальным: развитые плечи, крепкие руки, чёткий рельеф на груди и животе. Мой носитель явно не изнеженный барчук. Но и не рабочий. Ладони мягкие, без мозолей. Кем он был до меня?

Я уже пытался прочесть его память, но на неё как будто навесили замок. Или просто вычистили. Они наверняка умеют это делать, смог же Аскольд забраться мне в голову. Он и потом пытался сделать это, когда я сидел рядом с трупом попа. Я чувствовал осторожные прикосновения к разуму и шёпот: спокойно, спокойно, я не желаю тебе зла… Он спрятался в ком-то из арестантов и старался подавить меня, договориться. Я выкрикнул: убью всех! Народ шарахнулся вглубь камеры, и шёпот прекратился.

В шесть часов я оделся и в половине седьмого спустился в столовую на завтрак. Официант подал кофе, белый хлеб с маслом и яйцо всмятку. Я попросил чего-нибудь посытнее, он принёс на тарелке тонко нарезанные ломтики ветчины и сыр.

Минут через пятнадцать пришёл Шешель, сел напротив.

— Как ты?

Я интуитивно схватился за горло.

— Нормально. Даже шрама не осталось.

— Маэстро Кампос любит демонстрировать новичкам силу оружия.

— Я так и понял. Жаль только, что человек, которого я считал другом, забыл меня предупредить.

Шешель нахмурился.

— Прости, Егор. Ей богу… Просто не подумал об этом.

Пришла Александра Николаевна, села за соседний столик. Меня она не замечала демонстративно. Официант подал ей омлет и свежие фрукты.

— Ладно, — я положил на хлеб ветчину и сыр, пытаясь изобразить простенький Биг Мак, — не будем правити од комарца магарца[1].

— Вот уж не думал, что ты сербский знаешь, — оживился Слободан.

— На калибровке выучил.

— Ого! Из всего национального многообразия Америки тебя угораздило попасть в серба?

— Это не вчера. Сербский я выучил в Сараево на четвёртой калибровке.

— На четвёртой? Погоди. Вчера у тебя была первая…

— Вчера была шестая.

Шешель недоверчиво скривился.

— Ты что-то путаешь, Егор, видимо, Файгман хорошо тебя приложил. Рекрутов до калибровок не допускают. Лишь в качестве исключения. Там не каждый оперативник справится…

— Вот ты точно не справишься, а у меня их было шесть штук, — я растопырил перед ним пятерню. — Шесть!

— Саламанов, — окликнула меня Александра Николаевна, — вы можете хотя бы в столовой вести себя прилично?

— Именно это я и делаю, моя госпожа. Просто пытаюсь объяснить нашему сербу, что у меня было уже шесть калибровок.

— Это невозможно, — голос Александры Николаевны стал тише.

— Ещё одна. Я говорю — был! Что вы все спорите?

Библиотекарша встала.

— Саламанов, идите за мной.

— У меня завтрак.

— Немедленно!

Голос её напрягся, и я не стал искушать судьбу, иначе Александра Николаевна могла поторопить меня тем знаменитым приёмом, который использовала в библиотеке. Клянусь, в тот раз она пальцем до меня не дотронулась, но я едва богу душу не отдал. Вот бы чем овладеть, и тогда маэстро Кампос со своей дестрезой и испанским маятником может смело отправляться в отстойник для лохов.

Мы поднялись в кабинет Штейна. Ещё в коридоре я почувствовал запах горького лимона, значит, Файгман тоже здесь.

— Что опять случилось? — вздохнул старший куратор, увидев нас вместе.

— Мартин, — Александра Николаевна кивнула в мою сторону, — Саламанов утверждает, что шесть раз был на калибровках.

— Шесть? Вот как?

— А что не семь? — хмыкнул Файгман.

— Вы полны загадок, Егор, — Штейн огладил подбородок. — Есть ещё что-то, чего мы о вас не знаем?

— Я не вру, — буркнул я.

— Охотно верю. Но прежде чем продолжить разговор, считаю необходимым просветить вас относительно того, что же такое калибровка. В сущности, это кратковременное перемещение, позволяющее определить степень воздействия тех или иных изменений на общее течение времени. Калибровки бывают двух уровней. Учебная даёт оперативнику возможность получить определённые знания гуманитарного или технического характера и проверить на практике свои способности. Сколько языков вы знаете?

Я пожал плечами.

— Вообще, в школе я пытался изучать немецкий, но не совсем удачно, а сейчас… Древнегреческий точно, иврит, сербский, английский, немецкий, латинский…

— Латынь, — сморщила носик Александра Николаевна.

— …и немного авестийский, но на счёт последнего достаточно спорно.

Лицо Штейна приняло озабоченное выражение, кажется, он начал верить в мои калибровки.

— Вы действительно говорите правду, — покачал он головой. — Даже кратковременное нахождение в теле носителя позволяет изучить его язык. Да-с. То же касается навыков, но они сохраняются не полностью.

— Я частично владею панкратионом, — подтвердил я. — Не на уровне профессионала, но отпор дать смогу. А ещё умею читать следы, стрелять из револьвера и рубиться на фалькатах.

Штейн поднял палец, останавливая меня.

— Однако наибольший интерес для нас представляют калибровки, в которых необходимо совершить действие, противоречащее естественному ходу истории. Нарушая общую структуру потока времени, мы смотрим, как время на это реагирует, как идут волны, какие образуются разводы и в какой точке всё это может сойтись. Некоторые изменения не отражаются на общем состоянии потока, поэтому необходимо нанести несколько ударов по взаимосвязанным событиям. Это помогает найти проблемные точки и сохранить устойчивость. В таких калибровках участвуют только опытнейшие оперативники, а проработка заданий может длиться неделями. Вы же, насколько я понимаю, все свои калибровки провели буквально одну за одной.

— Первые три сразу.

— Подробнее можете рассказать?

— Первая — это зима восемнадцатого года. Я грохнул батьку Махно. Вторая — убийство Дантеса.

Штейн и Файгман переглянулись.

— Потом Дикий Запад, перестрелка с каким-то ганфайтером. Мутная история, имена и рожи незнакомые, но за его убийство меня повесили. После этого я попал в тело Андроника. Река, горы, дождь, люди, — я помолчал, ожидая, что они начнут задавать вопросы, не дождался и продолжил. — В четвёртый раз я убил Франца Фердинанда. Для тех, кто не знает, это наследник австрийского престола, из-за убийства которого началась Первая мировая война. Сначала на него напал Гаврило Принцип, но полицейские успели остановить его, и тогда я подошёл к машине и взорвал бомбу. Следующим стал Нерон. Его я не убил, наоборот, пытался спасти. Я должен был переправить императора в Остию, посадить на корабль и доставить в Меотийские болота. Но у меня не получилось. Уже здесь я читал отчёты вашего агента, он писал, что императора завалили где-то на дороге.

Файгман встал и быстрым шагом направился к двери. Он уже не выглядел таким саркастичным, как вначале разговора.

— Я всё перепроверю и доложу, — не глядя ни на кого, сказал он.

Александра Николаевна тоже перестала морщить рожицу. Мой рассказ выглядел правдоподобно. Штейн смотрел на огонь в камине, хмурился и покусывал губы.

— Прискорбно, что мы узнали об этом только сейчас, — проговорил он. — Вот причина поражения в Вавилоне. Дарк просчитал наши действия с самого начала. Это урок нам всем. Егор, вы пока ступайте. Потребуетесь — вас пригласят.

В манеж Лейб-гвардии Конного полка мы больше не ездили. Маэстро посчитал, что навыков верховой езды с меня достаточно, и снова сосредоточился на холодном оружии. Теперь он заставлял меня чаще использовать левую, чтобы выработать умение сражаться двумя руками.

А потом настала очередь стилоса. Кампос собрал рекрутов вокруг себя и продемонстрировал тёмно-синий со светлыми прожилками трёхгранный клинок.

— Господа, вы уже имели возможность ознакомиться с этим оружием. Это стилос, единственная вещь, которую можно взять с собой в перемещение, и поверьте, он вам там пригодится. Стилос, как и Основание, состоит из чистого мармориса, поэтому может находиться как в твёрдом, так и в газообразном состоянии. Вам нужно только научится видоизменять его.

Маэстро сделал пасс, стилос рассыпался в дым и исчез. Повёл рукой — и клинок возродился, как птица Феникс, из ничего.

— К сожалению, марморис не долговечен, — маэстро покачал головой. — От частых переходов из одного состояния в другое он разрушается. Но не это тема моего урока. Моя задача научить вас правильно пользоваться оружием. Его главное предназначение — обнуление ПС. Вы должны нанести сильный и точный удар с таким расчётом, чтобы он поразил головной мозг. В противном случае, альтернативщик получит шанс переместиться в другого носителя, и вам придётся потратить значительное время, чтобы снова найти его.

— Время не имеет значения, — хором ответила группа.

— Да, да, время не имеет значения, — поспешно согласиться маэстро. — Но ваша работа будет заключаться в том, чтобы как можно быстрее найти и обезвредить противника, пытающегося изменить ход истории. Любой промах — это ещё один шаг к разрушению потока. Поэтому каждый ваш удар должен быть точен.

Маэстро провёл нас к стенду, на котором лежали стилосы. Я взял один, перекинул из руки в руку, сделал короткий выпад. Глупо вот так выкладывать убийственное для любого восходящего оружие. Вдруг кому-то в голову придёт мысль использовать его по назначению и опробовать на соседе.

— Это учебные экземпляры, подделка, — сказал маэстро. — По форме и весу они полностью соответствуют настоящему стилосу, но, как видите, рисунок другой. Запомните: в реальности лазурные полосы охватывают клинок по спирали от рукояти к острию, переплетаясь друг с другом, а в местах пересечения образуют кляксы. Здесь же рисунок хаотичный, а полосы накладываются, словно наклеенные.

— Как тогда мы будем учиться переводить стилос из одного состояния в другое? — спросил Шешель.

— С этим к Александре Николаевне. Она у нас специалист по фокусам. А мои обязанности заключаются в том, чтобы в определённый момент, в определённом месте вы могли нанести выверенный и точной удар.

— Возможно, последний, — пробурчал кто-то.

— Именно так, Трентиньян, — кивнул Кампос. — А кого это не устраивает, что ж, добро пожаловать в обслуживающий персонал. Людей там не хватает, ваши руки лишними не будут.

Трентиньян. Почти что д'Артаньян. Это был тот самый толстячок с топорами из моего первого учебного дня. На тренировках Кампос ни разу не ставил меня в пару с ним, но я частенько наблюдал за его поединками, особенно когда он сходился с Шешелем. Несмотря на лишний вес, француз неплохо двигался и постоянно хитрил. Любимым приёмом у него было оступился, припасть на колено, а потом взорваться серией быстрых сильных ударов. Слободан проигрывал все поединки, а я воспринимал его ошибки как свои.

Моими соперниками на тренировках чаще всего становились женщины. Слабее они не были — факт. Дрались с яростью окотившейся кошки, хотя и не так искусно, как маэстро. Впрочем, мы все тут не как маэстро. Зато изобретательности им было не занимать. Как они только не изворачивались, чтобы насадить меня на шпагу. А я старался их лишний раз не задеть. Поцарапаешь ненароком кирасу, потом такой взгляд прилетит, что хочется извиниться.

Когда маэстро велел разбирать стилосы и начинать отработку приёмов, ко мне подошла симпатичная особа лет двадцати с волосами огненной рыжины, затянутых на затылке в кобылий хвост. Звали её Кира. Наглая, как червяк в яблоке. В манеже она появлялась не часто, и была не рекрутом, а старшим оперативником. На занятиях показывалась один-два раза в неделю и всегда выбирала в партнёры меня.

— Ну что, скуластый, сойдёмся в страстном поединке?

Эта фраза у неё звучала вместо приветствия. Хорошая фраза, первое время она мне нравилась, при этом Кира делала такие глазки, что в душе замирало абсолютно всё. Но когда вечером я стучал в дверь её комнаты, дабы продолжить поединок, она не открывала. Спрашивается: зачем так откровенно флиртовать, если вторую серию не покажут?

— Знаешь, мне кажется, у нас с тобой ничего не получится, — отказался я. И сразу почувствовал дискомфорт. Без женщины трудно, даже без мечты о женщине. Кто-то должен был заменить Николет, тем более что образ её таял. В мыслях я уже начинал рассчитывать на Киру, представлять её в платье и без, но осмелюсь повториться: дверь она не открывала. Так пусть идёт упражняться с кем-то другим.

— У меня открытая карта, — скривила губки Кира, — могу выбрать для тренировки любого. Так что точи свою шашку, Егорка, иначе я тебе её укорочу.

Её взгляд спустился чуть ниже моего пояса, и я невольно прикрылся руками. Она кивнула, дескать, молодец, правильно понял, и встала в позицию.

— Ан гард!

Кончик шпаги заиграл перед моими глазами влево-вправо.

— Вообще-то, у нас отработка приёмов на стилосах.

— Вот и доставай свой стилос, — глазки Киры вновь спустились ниже моего пояса.

Заигрывает? Или издевается?

— Саламанов! — выкрикнул маэстро. — Стоя просто так, вы ничему не научитесь. Кира, солнышко, выжми его досуха.

Кира просалютовала ему и ткнула меня в кирасу. Я отступил и потянул шашку из ножен.

— Нет-нет, малыш, шашку в ножны. Маэстро сказал стилос.

— Нечестно получится. Стилос против шпаги…

— О честности будешь рассказывать альтенативщикам. Попытайся дотянуться до меня своей заточкой.

Что ж… Я сжал рукоять стилоса, занял левостороннюю стойку. Пробиться к этой рыжей стерве у меня вряд ли получится, шпагой она владеет лучше, чем я шашкой. Но может в этом её слабая сторона? Можно попробовать подловить её на ударе, сблизиться, перехватить руку и пощекотать белую шейку остриём.

Я так и сделал. Вот только Кира увернулась от захвата и в издёвке шлёпнула меня голоменем[1] по заду. Не больно, но неприятно.

— У тебя все мысли на лице написаны, малыш. Скрытнее надо быть, скрытнее. Давай ещё раз.

Мы кружили по манежу, как будто вальсировали. За час я ни разу не смог дотянуться до её шеи, а она с огромным удовольствием хлестала меня по заднице и улыбалась. Играла. А может издевалась. Или то и другое. Но видит бог, сегодня в её дверь я стучаться не буду.

После обеда меня вызвали к Штейну. Мальчишка-посыльный сказал, что тот ждёт в первой учебной аудитории. Обычно в аудиториях собиралось по несколько человек, и кто-то из преподавателей читал лекцию. Скукотища невообразимая, поэтому теоретическим занятиям я всегда предпочитал манеж. Лучше получить пару новых шрамов от маэстро Кампоса, чем зевать и бороться со сном, сидя за партой. Однако выбирать не приходилось.

На этот раз кроме меня из рекрутов никого не было. Пустые столы, кафедра, длинная грифельная доска. Штейн стоял, заложив руки за спину перед плакатом, на котором в качестве учебного пособия было изображено Основание. Калибровщики обучались по нему каким-то своим замысловатым приёмам. На доске мелом были начертаны формулы и фразы на латыни. Внизу в углу кто-то подрисовал смеющуюся рожицу, скорее всего, Шешель.

Когда я вошёл, Штейн жестом указал на первую парту.

— Присаживайтесь, Егор.

— Больше никого не будет?

— Нет, лишь вы и я.

Ага, индивидуальные занятия. Это интереснее лекции. Послушаем.

Всё так же глядя на плакат, Штейн вздохнул:

— Время, время… А вы знаете, Егор, что время можно измерить только в глубину? Не понимаете? Давайте так: представьте, что вы рыба, а время — это как воздух и вода, где воздух — будущее, а вода — прошлое. Вы можете опускаться вниз, осматривать один пласт за другим, смешивать их между собой или наоборот, разводить в стороны. Но вы не в состоянии подняться вверх и пробить ту тонкую грань, или как мы называем — Барьер, между воздухом и водой и посмотреть, что же там дальше. Обидно, досадно, волнительно. Однако эта грань постоянно поднимается, открывая нам будущее, и поэтому время не имеет чётких границ. Они для него условны, как…

— Территория пунктира, — сказал я, вспомнив рассуждения Самуила.

Штейн обернулся.

— Вы сами пришли к такому выводу, Егор?

— Слышал от одного человека.

Старший куратор сложил руки на груди.

— И кем был тот человек?

Я пожал плечами.

— Кем был… Даже не знаю, как сказать. Мы вместе попали в эту передрягу. Я в тело Андроника, он в старика. Я помогал ему, он помогал мне. Хороший был человек. Лингвист. Чуточку поэт. Он умер.

— Каким образом? Вы это видели?

— Своими глазами нет, я уже сбежал к тому моменту. Но думаю, его убили хабиру.

Штейн поджал губы.

— Как вы считаете, Егор: велика ли вероятность того, что два человека одновременно совершат прыжок из будущего в одно и то же прошлое на расстоянии метра друг от друга?

— Не знаю. Спросите калибровщиков.

— А я вам отвечу: это невозможно. Количественный максимум восхождений в сутки — шесть. Большая часть ПС отскакивает от Барьера на пять, десять, пятьдесят лет. Лишь немногие на сто, триста, пятьсот, — он качнулся на пятках. — Вы отскочили на двадцать четыре столетия. Это едва ли не единственный известный мне случай. Поэтому я повторяю вопрос: велика ли вероятность того, что двое восходящих окажутся в Древней Месопотамии на расстоянии метра друг от друга?

— Вы намекаете на то, что Самуил был не тем, за кого себя выдавал?

— На мой взгляд, это очевидно.

— Дарк?

— Я думаю, он ждал вас.

— Меня?

— Не конкретно вас, а того, кто отскочит от Барьера настолько далеко. Он выхватил вас из потока и переместился вслед. Потом используя калибровки, определил точную дату Вавилонского Состояния и уничтожил его.

— Но вы же сами этого хотели. Слили инфу перекупщикам…

— Мы были уверены, что обнулим его. А в итоге потеряли целое Состояние. Это очень большая потеря.

Видимо, это действительно была большая потеря, раз Штейн так сокрушался, но оценить последствия этого я не мог, да и не хотел. Меня интересовало другое.

— Господин старший куратор, если вы говорите, что Самуил — Дарк, и Сократ тоже Дарк, значит перемещаться из одного носителя в другого в одном и том же перемещении всё-таки можно?

Штейн замялся.

— Теоретически… А на практике… Егор, если у вас хорошая команда калибровщиков, то они вполне могут вытащить вас из одного носителя, вернуть в Состояние и переместить в другого. Но всё это требует ресурсов. Думаете, так просто взять и переместить человека? Основание на любое действие тратит энергию, уменьшается, и значит, теряет свой потенциал. Для поддержания его в должном виде необходима энергия. Частично она поступает из потока, но чтобы иметь возможность к частым перемещениям, нужен марморис.

— У Дарка, мне кажется, этого мармориса завались.

— Ну, не то, чтобы столько, — Штейн глубоко вздохнул. — Его связи со свободными перекупщиками не больше наших, но затраты меньше. Ему не надо содержать штат оперативников, разбросанных по всем эпохам и фиксирующих изменения исторического процесса.

— Откуда вообще взялись перекупщики?

— Это такие же восходящие, как все мы, как альтернативщики. Они не ставят перед собой задачу сохранить существующую историю, но и не стремятся изменить её. Смысл их жизни — созерцание потока времени. Мы их не трогаем, а они за это передают нам марморис.

— А где их Состояние?

— Не уверен, что оно существует. Мы находим их на перемещениях. Они каким-то образом связаны между собой, ведут замкнутый образ жизни. Это своеобразная каста или секта, которая является промежуточным звеном между нами и потоком.

Штейн темнил. Он либо не договаривал что-то, либо не владел информацией и пытался выдать за истину собственные домыслы.

— А вы не пробовали затащить их сюда. Сидели бы и перерабатывали марморис в библиотеке. Какая им разница, где этим заниматься?

— Сразу видно, Егор, что вы совсем ещё молоды. Во-первых, для создания мармориса нужна энергия, а её поглощает Основание. Во-вторых, нельзя заставить человека делать что-то по принуждению. Результат будет отрицательный.

Я бы поспорил с этим утверждением. Когда майор Данилов хотел заставить нас делать то, что мы в принципе не должны делать, он приводил неоспоримый аргумент: премия. И мы шли и делали, потому что лишняя денюжка никогда не бывает лишней. Вот и перекупщикам можно предложить что-то взамен, например, жизнь. Впрочем, если Основание поглощает всю энергию, то мой аргумент лишён смысла.

— Но я пригласил вас не для этого, — Штейн подошёл ко мне и накрыл ладонью темя. Я ощутил сначала теплоту, а потом вдруг нечто чужое прикоснулось к разуму. По телу прокатился нервный импульс. — Спокойно, Егор, я не желаю вам зла…

Было в этом что-то схожее с прикосновениями Аскольда. В голове закопошилось чужое, я почувствовал нарастающий страх. Глазами я ухватил шею Штейна, представил, как мои пальцы сжимают её, давят на кадык. Лицо старшего куратора покраснело, рот приоткрылся, между губ показался кончик языка…

— Егор, Егор, Егор… Остановитесь.

Я обмяк. Руки тряслись, сердце колотилось. Штейн отшатнулся, не отводя с меня взгляда, закашлялся.

— Вы…

— Простите, — мой голос дрожал, — я не знаю, как это получилось.

На лице Штейна выступил пот, он дышал глубоко, часто, а я действительно не понимал, как всё произошло. Я не дотрагивался до него, просто подумал.

— Да, да, — Штейн кивнул несколько раз, отошёл к соседней парте, сел. — Александра Николаевна говорила на ваш счёт… — он помассировал шею, наклонил голову к правому плечу, к левому, восстанавливая кровоснабжение. — Вы менталист. Она права. Ваши способности… Вы даже не представляете, на что способны. Я не зря оставил вас. Ещё в караван-сарае я почувствовал это, пусть и не поверил до конца. И Дарк почувствовал. Он обнулит вас. Непременно обнулит. Не понимаю, почему он не сделал этого сразу. Вы для него опасность номер один.

Я сидел, словно приклеившись к стулу. Штейн забыл о том, что я едва не сломал ему шею. Он рассуждал о прошлом и ни в чём меня не винил.

— Вы говорите о Вавилоне? — спросил я.

— Раньше. Это случилось раньше. Помните встречу, на которой Менона избрали стратегом всего войска? Вы пытались залезть мне в голову. Именно в этот момент я понял, что вы восходящий и что мы обнулили не того. Ваша попытка взять меня под контроль наталкивала на мысль, что вы обладаете талантами настройщика. Это люди, способные контролировать других людей и внушать им нужные мысли. Талант достаточно редкий, такими кадрами не разбрасываются. Но потом, уже здесь, вы сказали, что перемещались в других носителей, а Александра Николаевна призналась, что в потасовке в моём кабинете вы едва её не задушили. Не прикасаясь! — Штейн облизнул губы. — Это свойство менталистов. Их не так уж много, я знаю лишь трёх человек, обладающих этим даром: вы, Дарк и Александра Николаевна.

Интересные новости. Я менталист. Я могу то, что не могут другие. Хорошо это или плохо? Наверное, хорошо, во всяком случае, даёт мне преимущество перед другими. Хотел же я научиться ментальному удару, как у нашей библиотекарши, и послать маэстро Кампоса куда подальше? Вот вам пожалуйте.

— Зачем же вы обманывали меня? Несли какую-то хрень про абстракции сознания, ещё про что-то. Нельзя было сразу сказать…

— С новорождёнными ПС такое действительно бывает. Ослабленное неподготовленное сознание вполне способно создать абстракцию и воспринять вымысел за действительность. А сегодня я решил удостовериться, потому что… кха… кха…

Штейн зашёлся в приступе кашля.

— Что «потому что»?

Он прокашлялся.

— Обнаружен всплеск активности в потоке. Весьма энергичный всплеск. Тринадцатый век, Франция. Совет собирает оперативную группу. Старшим назначен благочестивый Франческо дель Соро. Оперативного состава не хватает, поэтому принято решение привлечь к операции рекрутов. Пойдёте вы, Трентиньян и Шешель. Я хотел убедиться в вашем соответствии.

— Убедились?

— Да. Только у меня просьба, Егор: никому не говорите о нашем разговоре и вообще, постарайтесь исключить свои ментальные способности из обихода. Вы пока не умеете пользоваться ими, а вопросы со стороны некоторых сотрудников ЦПС и желание вас обнулить возникнут непременно. Берегите себя.