Неправда это всё, в общем.

— Зачем это нужно американской стороне?

В первую очередь, Фишер рассматривается в качестве большой дубинки. Большая дубинка должна работать. Бить по головам. Показывать превосходство американских шахмат в частности и Америки в целом. Но Фишер за два года не сыграл ни одной партии, и потому в шахматном мире растёт подозрение: а не случилось ли с Фишером нечто, разрушившее его талант? Не сгубил ли его американский образ жизни? Чтобы пресечь подобные мысли, доказать, что Фишер — шахматный царь и бог, и организован этот вызов. Пусть прибьёт, да не кого-нибудь, а советского чемпиона.

Второе вытекает из первого. На будущий год Фишеру предстоит защищать свой титул, и потому необходимо проверить, насколько успешно проходит его подготовка к матчу. Выбор советского чемпиона спарринг-партнёром выглядит естественным: советская шахматная школа по-прежнему доминирует, защищать титул Фишер будет в борьбе с советским шахматистом. Ну, и победа над чемпионом Советского Союза прольет воду на мельницу американской пропаганды.

И третье — Фишеру банально нужны деньги. По сообщениям западной прессы, он сейчас находится в стесненных обстоятельствах, и большой призовой фонд — весомая причина согласия Фишера на матч.

Так что Фишеру матч нужен, и Соединенным Штатам матч нужен, это можно считать установленным фактом. Вопрос в том, нужен ли этот матч нам? — Миколчук оглядел присутствующих, призывая их ответить на поставленный вопрос.

Миколчук — один из чиновников Спорткомитета, о котором я почти ничего не знаю. Только подозреваю.

— Что вы на это скажете, товарищ Чижик? — спросил меня Павлов. Да-да, сам Сергей Павлович. Председатель комитета по физической культуре и спорту при Совете министров СССР — так официально называется его должность. Неофициальный министр спорта. Кроме него, в комнате были Батуринский, его помощник Миколчук, и Карпов с Корчным.

— Товарищ Миколчук обрисовал положение, как оно выглядит со стороны Фишера, а более общо — со стороны Соединенных Штатов Америки. Всё правильно, всё верно, я не сомневаюсь в компетентности товарища Миколчука. Я просто смотрю на дело с другой стороны. Со стороны гроссмейстера, чемпиона Советского Союза Михаила Чижика. А более общо — со стороны советских шахмат. Я сделаю это так же, как и товарищ Миколчук, по пунктам.

Итак, Фишер, с точки зрения американской пропаганды, большая дубинка, которая должна бить по головам всех шахматистов, и, в первую очередь советских. Позвольте возразить. С чего бы это вдруг нам, советским гроссмейстерам, бояться большой дубинки? Если он — дубинка, то мы, советские гроссмейстеры — это сабли. Ну вот с чего вы заранее решили, что он меня, как вы выразились, прибьёт? Сразу оговорюсь, что с шахматной точки зрения Фишер никакая не дубинка, а тоже сабля, и преострая сабля. Но одна сабля стоит другой, и мы ещё посмотрим, кто кого. Когда два года назад наши хоккеисты отправились в Канаду, некоторые сомневались, как бы чего не вышло, как бы не опозорились. Ну, и где эти сомнения теперь? Лопнули эти сомнения, лопнули и забрызгали маловеров. Выступления наших хоккеистов ещё выше подняли престиж советского хоккея, престиж советского спорта, и, некоторым образом, престиж нашей страны. Сегодня пришел черед шахмат.

Второе. Совершенно верно, что этот матч для Фишера будет тренировкой перед главным матчем, матчем за шахматную корону. И он, я думаю, принесет ему пользу. Не отрицаю. Но ещё полезнее он будет для нашей стороны. Нам станет известно, каков он сейчас, Фишер — семьдесят четыре. Его сильные и слабые стороны. И это поможет нашим шахматистам целенаправленно готовиться к битве за шахматную корону. И — я сыграю с Фишером, да. И потом смогу передать свой опыт игры с ним, свои анализы партий, свои выводы тому, кто выйдет на матч с Фишером — Виктору Львовичу или Анатолию Евгеньевичу.

Карпов кивнул, соглашаясь. Корчной только насупился.

— И, в случае победы, моей победы, американская пропаганда окажется в луже. Конечно, это не матч за шахматную корону, но общественный резонанс будет немалый. А на обратном пути неплохо бы на Кубе остановиться, сыграть в каком-нибудь коротеньком турнире, или матч из четырех партий с чемпионом Кубы — мне думается, это было бы уместно. Фишер Фишером, но можно показать, что Куба нам ближе. Впрочем, это за скобками, получится — хорошо, не получится — в другой раз, может быть.

Наконец, третий пункт. Деньги. Если американские толстосумы решили, что шахматисты достойны крупных гонораров, не вижу причины этим не воспользоваться.

— И что вы собираетесь делать с этими деньгами? — с ехидной интонацией спросил Миколчук.

— Книг накуплю сначала…

— Каких книг? — моментально среагировал помощник в штатском.

— Учебники по медицине, биологии, физиологии, гигиене. В нашем институте, знаете, новейших книг не очень, чтобы много.

— На все сто тысяч накупите?

— Почему на сто, я рассчитываю на большее. Но, знаете, я пока не только не убил медведя, я даже на охоту ещё не вышел, а вы к шкуре примериваетесь. Найду, куда потратить. В рамках закона.

— Вы, Михаил, уверены, что победите? — спросил Павлов.

— Шапкозакидательских настроений у меня нет. Но нет и настроений пораженческих. Я специального счёта не веду, но, начиная с зонального отбора на первенство России и до последнего турнира в Дортмунде я сыграл вничью пять партий. В остальных победил. У меня второй рейтинг в мире. Потому мой ответ — да. При правильной организации процесса я рассчитываю на победу.

— Что вы подразумеваете под правильной организацией?

— Подготовка шахматная, подготовка общефизическая, подготовка психологическая. И, разумеется, обыкновенные вопросы — выездная виза для меня и моей команды, авиабилеты…

— Команды?

— Да. Научно-спортивная группа. На общественных началах.

— На общественных началах за счет Спорткомитета?

— Нет. По условиям матча я могу взять с собой трех человек за счёт принимающей стороны.

— И вы полагаете, что это вам решать, кто войдет в состав этой группы?

— Конечно, — со всей наивностью ответил я. — А кому же ещё?

Наивность была наигранной. Слегка. Если в Спорткомитете ждали, что я буду болванчиком благодарить, кланяться и соглашаться на любые предложения, лишь бы сыграть с Фишером, то — промахнулись, уж извините. У меня другие планы.

Без малого четыре недели назад, пятнадцатого июня, слушая Би-би-си, более для языковой практики, я узнал, что Фишер вызвал на матч чемпиона Советского Союза Михаила Чижика. То есть меня.

Узнал, и узнал. Дальше-то что? Вызовы по Би-би-си не бросают. Нужно официальное подтверждение.

Но подтверждение не торопилось, и я лег спать.

А наутро позвонила маменька. Ну, как наутро, по артистическим меркам наутро. Около двенадцати. Оказывается, к ней обратились из американского посольства. Атташе по делам культуры нагрузили вдобавок и спортом. И этот атташе должен передать вызов Фишера Михаилу Чижику. Адреса Михаила Чижика у атташе, понятно, не было, но он знал, что Михаил Чижик — сын ведущей солистки Большого театра Марии Соколовой-Бельской. Видно, не зря ел свой хлеб этот атташе. Ну, и позвонил маменьке, спросил, как с Чижиком, то есть со мной, связаться. А маменька позвонила мне.

Однако! Если этим занимается дипломат, значит, вызов Фишера не только и не столько спортивное событие, сколько дело политическое. И я сказал маменьке, что пусть этот атташе передаст вызов в Спорткомитет. А там видно будет. Маменька же засмеялась, пообещала помощь добрых людей, ну, мол, я понимаю, каких, и посоветовала вспомнить роль Фуксика.

И я вспомнил.

Фуксик — это лисёнок, который делает вид, что не хочет ни пирожных, ни игрушек, ни весёлых прогулок, и тем добивается, что пирожные, игрушки и весёлые прогулки ему просто навязывают. Малышом я этого Фуксика представлял в домашнем спектакле. А теперь буду представлять в спектакле мировом. Для начала — всесоюзном.

Ну а добрые люди — это Галина Леонидовна Брежнева, а для меня просто Галина. Так она настаивает. Возможно, новый муж маменьки, Марцинкевич — замминистра культуры. Ну, и другие: пресса, радио, телевидение.

Шахматы в стране известны всем. Уступают футболу и хоккею, но и только. Даже те, кто не играет совсем, знает имена чемпионов и выдающихся гроссмейстеров — Ботвинника, Таля, Смыслова, Спасского. Ну, и Фишера, конечно. К Фишеру отношение двоякое. С одной стороны — человек гениальный, чего уж там, не отнимешь. С другой — очень хочется этого гениального поставить в угол. Показать, что и мы не лыком шиты. Вернуть шахматную корону туда, где ей место — в Советский Союз. И потому новость о предстоящем матче с волны Би-би-си перешла на волну Маяка, а потом и на экраны телевидения, и в газеты. Даже в «Правде» было. Несколько строчек всего, но было. Ну, а чего расплываться, если достоверно известно лишь то, что Фишер бросил перчатку чемпиону Советского Союза?

И вот Галина Леонидовна, то есть просто Галина, во время семейного воскресного обеда ненароком завела речь о Мише Чижике. Том самом пареньке, который оперу сочинил. А его дедушка картину написал, ту, что в гостиной висит.

И что Чижик, спросил Леонид Ильич, квартиру в Москве просит?

Нет, ответила Галина. Не просит.

Это хорошо, что не просит, обрадовался Леонид Ильич. Наш паренёк, с пониманием. Помню, понравился он мне. Он из Воронежа, кажется?

Из Черноземска.

Ну, это почти одно и то же. Раньше и вовсе одна была область, ЦеЧеО. Так в чём дело-то?

А в том, ответила Галина, что его, Чижика, вызвал на матч Фишер. Тот самый Фишер, шахматист.

Леонид Ильич был страстным хоккейным болельщиком, а шахматами интересовался мало. Но Фишера, конечно, знал. И потерю шахматного титула не одобрял. Столько гроссмейстеров, чемпионов, им все условия создали, квартиры, машины, заграничные поездки, а они подвели. Не справились.

Ну, и что твой Чижик, спросил он дочку.

Чижик ничего. Это ж не с приятелем из соседнего подъезда сыграть, взял шахматы, и пошёл, это ж политика. А так — готов. Сыграю, говорит, если нужно будет. А не нужно, то и не сыграю.

А если сыграет, то выиграет, нет?

Чего не знаю, того не знаю, ответила Галина. Но он — чемпион Советского Союза, победитель международных турниров.

Чемпион Советского Союза, и не просит московской квартиры?

Не просит, подтвердила ещё раз Галина.

Интересное кино. Ладно, нужно будет подумать.

И после обеда Леонид Ильич поручил к завтрашнему утру подготовить на Чижика справку. Галя девочка восторженная, а что скажут люди опытные?

К утру, не к утру, а в перерыв Леонид Ильич о Чижике вспомнил. На перерыве врачи настаивают — два часа поработал, пятнадцать минут отдохни. Выпей маленькую чашечку чая, китайского. Отдохнуть он соглашался, но чай пил краснодарский. Кто их, китайцев, знает, что они в свой чай добавляют, целебных червяков или просто навоз? А наш чай проверенный. Он взял чашку с нарисованной птичкой и вспомнил: Чижик. Где справка? А, вот, в тоненькой папке. Ну, правильно, молодой, потому и папка тоненькая.

Справка была напечатана особой пишмашинкой, с крупными литерами. Чтобы меньше напрягать глаза, да. Чижик, родился, школа, институт. Мать у него — солистка Большого театра, отец — оперного театра города Чернозёмск. Это ладно. Вот, автор оперы «Малая Земля». Лауреат премии имени Ленинского комсомола. Доходы за семьдесят третий год — ого! За семьдесят четвертый — еще раз ого! Сумма вкладов в сберкассе — о-го-го! Это не чижик, это целый индюк! Ладно, мы не аскеты, если он столько заработал на опере, то стране это принесло куда больше. Дом… Хороший дом, теперь понятно, почему не рвётся в Москву. Автомобили… «ЗИМ» — подарил домработнице, но ездит по доверенности. В собственности «ВАЗ 2103», оформлена доверенность на Бочарову Надежду… Ну, пусть. Автомобиль — дело мужское, хорошее.

Комсомольская характеристика: активно участвует в спортивной жизни… художественная самодеятельность… субботники… не зазнаётся, значит.

О Солженицыне высказался, как о плохом писателе. Это он правильно, это он верно…

Так, теперь собственно шахматы. За два года сыграно семьдесят семь партий, из них пять закончились вничью, в семидесяти двух победил Михаил Чижик. Проиграно ноль. Отзыв Ботвинника: использует научные методы подготовки к игре. Науку Леонид Ильич уважал. Отзыв Таля: напористый, атакующий стиль игры. Такой не подведёт.

Перспективный паренёк! Такого можно и на Фишера выпустить. Победит — честь и слава. Проиграет… ну, молоденький парнишка, не беда, за одного битого двух небитых… да ещё ведь и не проиграет. Нужно будет с Сусловым поговорить, как лучше подать в плане идеологии…

Так это было, не так, точно не знаю. Предполагаю. Догадываюсь. Воссоздаю — по разговорам Галины, игрой воображения, подсказками причастных и не очень. Я встречался со многими людьми. С Тяжельниковым, с Анатолием Карповым, с Яковом Дамским, даже с Екатериной Фурцевой. И везде представлялся лисёнком Фуксиком. Мол, да, я, конечно, могу сыграть с Фишером, но ведь это матч тренировочный, и, если я выиграю, то ведь чемпионом-то не стану. Всё равно, что бороться понарошку, но с медведем. Таскать каштаны из огня, оно, может, и почётно, но…

А ещё мне дважды звонил Фишер. Прямо в Сосновку. Из Америки.

И вот сейчас — совещание в Спорткомитете. Я думаю, что Спорткомитет уже получил распоряжение, которое не выполнить просто не может. Не его уровень. Если распоряжение «да» — меня отправят играть матч с Фишером, хоть я приду пьяным, буду нецензурно выражаться и даже махать кулаками. Если распоряжение «нет» — не отправят, какие бы доводы я не приводил. Но Спорткомитет непременно постарается сохранить лицо: будет надувать щеки и, быть может, даже топать ножками.

И, конечно, попытается отщипнуть кусок пирога. Ну, если я проявлю малодушие.

Но я не собираюсь его проявлять, малодушие.

— Хорошо, — сказал, наконец, Павлов. — Какое мнение у вас, товарищи гроссмейстеры?

— Я считаю, что этот матч может быть полезным для наших шахмат, — ответил Карпов.

— Не всё ж Чижику Дамяновича клевать. Пусть попробует, каков он, Фишер, — сказал Корчной.

— То есть вы за.

— Мы за, — подтвердил Карпов, а Корчной просто кивнул.

— Тогда мы закончим наше совещание. Технические вопросы решит Виктор Давыдович. До свидания. Желаю вам, Михаил, всяческих успехов.

И все разошлись. И я разошёлся. Но недалеко: меня позвал Батуринский. Решать технические вопросы.

Прошли теперь в его кабинет. Прежде мы были в малом конференц-зале, там, где говорят. А в кабинетах — решают.

Прошли втроем — Батуринский, я, и помощник в штатском товарищ Миколчук.

— Лас-Вегас — не самое спокойное место. Посольство наше далеко, Москва еще дальше. Вы должны понимать, что возможны провокации. Вплоть до самых серьезных.

— Я понимаю Политика. Ну, раз нет, то и нет. Тогда я пойду. Вечером поезд, пора возвращаться в Черноземск, а у меня ещё кое-какие дела. В книжный зайти, другое, третье… — включил я Фуксика. — С добрыми друзьями повидаться хочу.

— Почему же нет, Михаил. Ехать можно. Даже нужно. Но только приняв меры предосторожности.

— И это я понимаю. Я уже побывал в Финляндии, Австрии и Германии. Проходил инструктаж. И, думаю, не осрамился. Австрийские коммунисты даже благодарственное письмо написали.

— Письмо, да… Но Америка — не Австрия. В Америке всё сложнее.

— Будем иметь в виду.

— Вам нужен опытный, подготовленный руководитель делегации.

— Нам?

— Вам, Михаил Чижик. Вы сможете сосредоточиться на собственно шахматных проблемах, а руководитель будет обеспечивать безопасность, решать возникшие вопросы.

— Ага… — протянул я.

— Теперь о тренере. Антон Кудрявцев…

— Кудряшов, — поправил я.

— Да, Кудряшов. Он, конечно, парень способный, но матч с Фишером — это большая ответственность, а у Кудряв… у Кудряшова опыт, прямо скажем, невелик. Мы подберем вам тренера гораздо более квалифицированного, способного оказать реальную поддержку в матче с таким грозным соперником, как Фишер.

— Ага… — опять протянул я.

— И, наконец, третьим человеком в вашей команде будет переводчик. Да, я знаю, что вы окончили школу с углубленным изучением языков, но практика — это совсем другое дело.

— Ага… — в третий раз сказал я.

— А ваших друзей… вашу команду мы сможем отправить на какой-нибудь другой турнир. В Болгарию, например. Или в Чехословакию.

— Ага… Значит, вы мне назначите руководителя, тренера и переводчика?

— Ну да. Вы и три человека, как запланировано. Поверьте, всё получится очень хорошо.

— Возможно. Возможно, что и хорошо. Только знаете, пусть они — руководитель, тренер и переводчик, — едут в Лас-Вегас с кем-нибудь другим. Идти на матч с людьми, которых я не знаю, это неоправданный риск. Идти на матч без людей, которых я знаю, на которых я рассчитываю — это тоже неоправданный риск. Я не могу рисковать. Я не хочу рисковать. Я не буду рисковать. Я очень ценю доверие Леонида Ильича, других коммунистов-фронтовиков, чтобы пустить под откос всю мою подготовку, работу научно-спортивной группы, ради… даже не знаю ради чего. Нет, нет, и нет — я порывисто встал и, не слушая слов Батуринского, вышел из кабинета.

Дверью не хлопал — аккуратно прикрыл.

И ушёл.

В часы сомнений, в часы тягостных раздумий я хожу в цирк. Но представление начинается вечером, а сейчас не вечер. Далеко не вечер. И я пошел в «Метрополь».

Сначала пообедать: вкусная и здоровая пища в умеренном количестве необходима для процесса эффективного мышления. А в эффективном мышлении я нуждался, без эффективного мышления мне никуда. И, обедая (итальянский луковый суп, итальянская лазанья и чай с лимоном), я размышлял над тактикой и стратегией летнего наступления.

Итак, молодой провинциальный гроссмейстер, которого посылают за границу, да не куда-нибудь, а в Соединенные Штаты Америки, на матч с самим Фишером, вместо того чтобы выражать признательность всеми доступными способами, разворачивается и уходит. Он, видите ли, желает ехать с командой. Так ему дают команду, ан нет, ему нужна своя.

Да кем он себя возомнил? Бери, что предлагают, и радуйся! Не радуется. Капризничает. Много о себе понимает. Считает, что ухватил бога за бороду. Другого бы пинком под зад, и пусть до пенсии играет на первенстве водокачки. Сражается за почетную грамоту. Незаменимых нет.

Однако сейчас, в данном конкретном случае Чижик незаменим. Фишеру нужен именно Чижик. И пропади бы он пропадом, Фишер, но руководство на самом верху приняло решение: матчу быть. На самом верху! А если этот Чижик наябедничает, что ему навязывали каких-то руководителей и переводчиков, что тогда? Тогда ему, Батуринскому, а не Чижику, скажут, что пора, пора, Виктор Давидович, на пенсию. Вам, кажется, шестьдесят исполнилось? Так давайте на выход, с вещами.

И хорошо, если пенсия персональная будет. А могут ведь и вообще… Сорвать ответственное задание — не шутка. Сразу и Либерзона припомнят, а тут ещё Алла на чемоданах…

Что делать? Бежать, извиняться. Не так поняли, я хотел как лучше. Ничего, утрёмся и переморгаем. Жизнь, она длинная. Будет время отыграться.

Это я опять воссоздавал, домысливал, реконструировал. Может, Батуринский совсем иначе думал. Батуринский — это вам не управдом. Матерый человечище. Привык играть людьми, как пешками. Опыт работы в СМЕРШе, решительность, властность, привычка делить мир на чужих и своих. Я, видно, в свои не попал. Ну, и не нужно. Не пешка.

Ну да, формирует и утверждает команду Спорткомитет. Но не в нашем случае. Батуринскому хочется послать своих. Во-первых, в случае победы он — организатор и вдохновитель. Во-вторых, загранкомандировка, да не куда-нибудь, а в США — это очень большой пряник. Получивший его становится должником. Вот и решил Виктор Давидович, дай-ка организую Чижику командировку по примеру работников торговли. Хочешь купить баночку растворимого кофе — купи в комплект три килограмма комбижира «Рассвет». Хочешь купить альманах «Мир Приключений» — купи «Кролиководство в условиях Крайнего Севера» и ещё полдюжины подобных творений. Хочешь полететь в США — возьми троих в нагрузку.

А я не взял.

И как ему теперь быть? Гадать, что я буду делать.

Что матч с Фишером — дело политическое, было ясно сразу. А вот что на самом верху на матч дали добро, я понял после того, как мне позвонил Фишер. Запросто Нью-Йорк с Сосновкой не соединяют.

Если соединили, значит, часы пущены.

Насчет же команды — обговорено с Тяжельниковым. Идея комсомольского десанта в сердце Америки захватила всесоюзного вожака. Комсомольцы, студенты, будущие врачи и учитель дают бой капитализму в его капиталистической крепости, Лас-Вегасе. Мирный бой, как и полагается посланцам самой миролюбивой страны на свете. Каждый день в «Комсомолке» репортажи, которые будут читать все, от мала до велика. Кто будет писать? А сами комсомольцы и будут. Такие это комсомольцы — писатели, композиторы, активисты. Как начнут — мало не покажется!

Переводчика они нам дадут… Ага, так они, переводчики, нас и дожидаются.

Мало у нас переводчиков в стране. И все при деле. Так что мы уж сами будем стараться.

Английский язык мы знаем. Правда, знаем язык образцовый, культурный, литературный. Язык дикторов Би-Би-Си и Голоса Америки, язык Голсуорси и Хемингуэя, Чэндлера и Агаты Кристи. А вот уличного английского, уличного американского мы не знаем. Откуда? Это нужно пожить в Лондоне или Нью-Йорке год, другой, третий. Всегда веселит, когда встречаю в приключенческой повести какого-нибудь сельского паренька, знающего немецкий язык «в совершенстве». Мол, рядом с его деревней жили немцы-колонисты, он от них язык и перенял. Ну-ну. Русские эмигранты третьего поколения как говорят? С чудовищным акцентом, с устаревшим словарным запасом, с пещерными выражениями. Вот и колонисты, поселившиеся у нас во времена Екатерины, тем более селяне… В совершенстве!

Матушка Владимира Ильича Ленина требовала, чтобы дети дома день говорили между собой по-немецки, день — по-французски, и только день по-русски. Так в воспоминаниях Анны Елизаровой, сестры Ленина. А когда Ленин впервые попал в Германию, то ничего не понимал — и его никто не понимал. Вот вам и домашнее обучение. Я специально смотрел, в собрании сочинений Ильича. В письмах домой. Потом-то да, потом он навострился. При его-то при уме, да за пятнадцать лет жизни в Европе как не навостриться. Хотя уже после революции он писал в анкете, что языки знает плохо. Не из ложной скромности, а просто любил точность.

Такой вот исторический экскурс во время поедания лазаньи пришел мне в голову. Пусть. Эффективное мышление требует время от времени смены предмета обдумывания. Чтобы мозги не замыливались.

После обеда я пошел в кинотеатр, тут же, рядом с рестораном. Тоже, естественно, «Метрополь». В Голубом зале шел американский фильм, «The African Queen». Оно полезно — смотреть фильмы без дублирования. Хотя язык кино — не язык улиц, но всё же, всё же…

Фильм старше меня. Но интересный. Африка времен Первой Мировой.

Однако в плане языка… Все равно, что американцу учить лексику, которой пользовались царские офицеры.

В совершенстве…

С немецким языком легче: в Черноземском университете учатся студенты из ГэДэЭр, они приходили к нам в школу, а уже студентами мы — я, Лиса и Пантера — частенько ходили в Интерклуб университета. Вена и Дортмунд показали, что с немецким языком проблем у нас нет. Не в совершенстве, но свободно. Уверен, что и с английским у нас не будет затруднений. В Америке и мы поймём, и нас поймут. Ну, а что обсценной американской лексикой владеем слабо, так обойдемся нашей.

Если понадобится.

Авось.

Фильм кончился.

Теперь можно погулять. Неспешно. Пусть Батуринский пребывает в неизвестности. Где я, кому жалуюсь? Всякий успешный чиновник знает правило: надейся на лучшее, готовься к худшему. Жалуюсь Павлову? Это ещё ничего, да и проверить можно. А вдруг я жалуюсь Брежневу? Может, не лично Леониду Ильичу, а действую через его дочь, через Галину? А вдруг и самому? Кто ж этого Чижика знает, отчего ему в своём Чернозёмске не сидится, не поётся, не клюётся?

И с каждой минутой напряжение нарастает. Батуринскому сообщают, что в так называемой команде Чижика находится дочь первого секретаря Черноземского обкома. Оно бы и не беда, только этот первый секретарь ещё и в ЦеКа, и, говорят, человек Андропова. Юрий Владимирович мало того, что председатель КГБ, он еще и в политбюро ЦеКа, и тянет за собой этого самого чернозёмского первого секретаря, да. А ты кого хотел взять вместо этой девочки? Кого-кого? Серьёзно? Не могу поверить! Скажи, что ты пошутил.

Пусть я строю догадки. А что такое шахматы, как ни цепь догадок? Если я сыграю так, противник ответит этак, тогда я пойду слоном, он отведет коня — и так далее, и так далее. Исход партии зависит от того, насколько верно я просчитаю — нет, не ходы в партии, а соперника. Ходы, конечно, тоже считать нужно, да.

Я посчитал. И теперь смотрю, не ошибся ли где.

Неспешная прогулка делает Москву уютнее и ближе. Не так уж она и ужасна, Москва, если самому не спешить. Я свернул на малоприметную улочку и сел на лавочку. Дом невысокий по московским меркам, пятиэтажка. На первом этаже в ряд расположились парикмахерская, булочная и сберкасса. Такая вот комбинация.

Пошли по шерсть, а вернулись стрижены — не ждет ли меня это?

Вряд ли. Что меня стричь, что кота — шерсти мало, а мороки много. Условия матча для меня самые приятные. Во-первых, Фишер. Я уже играл матч, с Кересом, но Керес, при всех его заслугах, совсем другое. Ну, победил я Кереса, и что? Кто об этом помнит? Кто об этом вообще знает? Как и мои победы в Вене и Дортмунде, они интересны лишь самым заядлым болельщикам. А человеку с улицы до них и дела-то нет. А вот с Фишером… Второе: Америка! Да не просто Америка, а прямо-таки Чёрная Крепость: Лас-Вегас! Казино, стриптиз, реклама! Он, Лас-Вегас, теперь стремится к респектабельности: организует фестивали симфонической музыки, марафоны и другие спортивные состязания, вот и шахматный матч между Великим Фишером и Советским Чижиком устраивают. Верно сказал товарищ Миколчук: хотят увидеть сокрушительное поражение советского чемпиона. Ага, разбежались!

Булочная, в которой люди тратят заработанные денежки. Сколько зарабатывают шахматисты? По разному. От ничего до много. Мне, как гроссмейстеру и чемпиону Советского Союза, идет стипендия Спорткомитета, плюс стипендия спортобщества «Динамо». Триста двадцать рублей в месяц. Только за шахматы. Хорошие деньги. Но не фантастические. Миллионы людей в Советском Союзе зарабатывают и больше. Шахтеры, сталевары, рыбаки, работники на Крайнем Севере, да даже у нас, в Черноземске, высококвалифицированные рабочие. Ну, и профессура, старшие офицеры, не буду и перечислять. Правда, в шахматы играть — не в шахте уголёк рубить. Уголёк шахтеры рубят пять дней в неделю, а в шахматы я играю куда реже. Месяцами вообще не играю — а денежка идет. Без угля промышленность встанет, а без шахмат…

Еще есть призовые. Они тоже разные. Вот на чемпионате РФ приз был фотоаппарат «ФЭД». Отличный фотоаппарат, но ведь, по большому счету, это пустяк. А за победу на чемпионате СССР дали денег, и немало. А к деньгам — ордер на покупку автомобиля. Это уже весомо. Другое дело, что чемпионат СССР только раз в году, на него попасть ох как трудно, а уж победить… Но я победил.

А заграничные турниры? И тут всё разно. Долгое время советские гроссмейстеры, на международных турнирах играли даром. Даже если побеждали, от призовых отказывались — мы, мол, советские любители, нам деньги ни к чему. За идею играем. Организаторы турниров только радовались. Меньше расходов. Изменил такой порядок Никита Сергеевич, позволил гроссмейстерам брать призы, и побольше, побольше! Хотя деньги, правда говоря, были невелики. Карпов в шестьдесят шестом поехал на мастерский турнир в Чехословакию. Победил. Призовые — двести рублей. Купил матушке сапоги, ну и прочее по мелочи. Это он мне сам рассказал. На гроссмейстерских турнирах призовые крупнее, но не сказать, чтобы уж очень. Порядок был таков: до тысячи рублей трать, как хочешь, а если больше — сдавай излишки в наш советский банк. Взамен получали чеки, по которым в «Березках» покупали всякие приятные штуки. Оно и правильно: много ведь из-за границы не ввезешь, таможня не пустит. А так потихоньку покупаешь то одно, то другое. В чём есть нужда. Выгодно мне, а стране — вдвойне. Но по настоящему большие деньги пошли только сейчас, во многом благодаря Фишеру. Поднимает шахматный престиж. Спасский, проиграв матч, заработал сто тысяч долларов — и оставил себе. Положил в заграничный банк. И что? И ничего. Законов он не нарушил. А на предложение отдать часть Спорткомитету сказал, что обойдутся. Не подаёт. Это мне опять Анатолий рассказал, у нас был разговор по поводу будущих матчей: моего с Фишером и его с Корчным, а потом и с Фишером. Ну, если он, Карпов, победит Корчного. Я думаю, победит. Почти уверен. Не так, как в себе, но Анатолий — талантище. И очень умный человек.

Вот теперь и третье, это уже к сберкассе ближе: призовой фонд. Он не просто большой, он огромный — по шахматным меркам. Но Фишер в нашем разговоре даже извинялся, что маленький. Фишер стремится, чтобы шахматные чемпионы зарабатывали никак не меньше, чем боксёры-профессионалы, он не раз об этом говорил. А боксеры-профессионалы зарабатывают очень хорошо. Мохаммед Али, как пишут в «Советском Спорте», требует десять миллионов за бой. Ну, а Фишер потребовал за матч в Лас-Вегасе миллион призовых — на двоих. И ведь пошли ему навстречу толстосумы. Согласились. Видно, посчитали, что всё окупится, и окупится многократно.

Условия матча таковы: играется двенадцать партий. Если кто-то наберет шесть с половиной очков и победит заранее, матч всё равно продолжается. Победитель матча получает триста тысяч долларов США, проигравший — сто тысяч. В случае ничьей оба получают по двести тысяч. Но фокус в другом: за каждую победную партию выигравший получает дополнительно пятьдесят тысяч долларов, а проигравший ничего. А за ничью ничего получают оба. Это воротилы Лас-Вегаса таким способом борются с гроссмейстерскими ничьими. Повышают результативность. Накаляют страсти. Привлекают зрителей. И в итоге если кто-то (конечно, воротилы думают, что Фишер) и в матче победит, и выиграет все двенадцать партий, он заработает девятьсот тысяч долларов. Проигравший — сто тысяч. Вот он, миллион. На самом деле, конечно, больше: организаторы берут на себя расходы по проведению матча, расходы каждой стороны, игрока и трех сопровождающих. По первому классу. Плюс, что важнее, во всяком случае, для Фишера, выплачивают с призовых налоги в казначейство США, так что денежки — это уже чистыми.

Может ли Фишер выиграть двенадцать партий подряд? Теоретически да. Он выигрывал и больше. Шесть из шести взял против Ларсена, Шесть из шести — против Тайманова, и ещё до этого семь рядовых побед в межзональном турнире, и после этого — победа над Петросяном. Двадцать партии подряд!

Но это теоретически. Ларсен, конечно, очень сильный шахматист. Тайманов тоже. О Петросяне и говорить нечего. Однако я не Ларсен, не Тайманов и не Петросян. Я сильнее. Ну, мне так думается. Практика покажет. Я и больше выиграл — подряд. Правда, Дамянович не чета Ларсену, противники у меня были послабее. Много слабее.

И потому в Спорткомитете в меня не очень-то верят, раз Миколчук говорит о ста тысячах. Всё равно, Спорткомитет хочет свою долю. Очень хочет — после того, как Спасский оставил их ни с чем.

Дело в том, что обыкновенно гроссмейстеры едут не сами по себе, их посылает Спорткомитет. И, как барин берёт оброк с отъезжающих на заработки крепостных, так и Спорткомитет требует — отдай. И отдают. Из опасений, что не отдашь части — никогда более на турнир не пошлют.

Я же еду по именному приглашению Роберта Фишера. Спорткомитет мне нужен поскольку постольку — решить чисто технические вопросы. В принципе я могу обойтись и без него. Да, получить выездную визу будет сложнее, но ничего невозможного в выездной визе нет. Особенно если Решение Принято На Самом Верху. Кстати, ФИДЕ тоже в стороне, никакой пятой доли ФИДЕ не получит. Этот матч — возвращение к традициям Стейница, Ласкера, Капабланки, Алехина. В те времена чемпионы не нуждались в ФИДЕ, и вызывали на матч или принимали вызов сами. А Боголюбов, будучи как раз чемпионом ФИДЕ (кто это помнит?), понимал, что его чемпионство не настоящее, и пытался выиграть у Алехина. Безуспешно.

Так что наш матч с Фишером — частная инициатива самого Фишера и группы американских толстосумов. К чемпионству в понимании ФИДЕ отношения не имеет. Чемпионом будет тот, кто победит Фишера в официальном матче на следующий год. Об этом мы тоже толковали с Анатолием, и я дал ему слово: если выиграю, не буду претендовать на звание чемпиона. В рамках этого цикла, конечно. Сам же постараюсь отобраться на следующий матч, матч семьдесят восьмого года. Вот там мы с тобой, Толя, и поборемся. Но то дело далекое…

Я не просто сидел. Не просто размышлял. Я ждал. В условленном месте.

И вот дождался.

Перед «Сберкассой» остановилась белая «Волга». Водитель вышел из машины, оглянулся.

Я и подошел.

— Здравствуйте, Леонид Борисович!

— Здравствуй, Миша. Не заскучал? Не заждался?

— В Москве не заскучаешь, — ответил я.

— Тогда садись рядом, поедем.

Я сел рядом с Марцинкевичем. Но прежде поздоровался с маменькой и с Галиной — те сидели сзади.

— По плану? — спросила Галина.

— По плану, — ответил я.

И мы поехали. По плану. В гостиницу «Москва», где я остановился, о чем Батуринский знал. Как не знать, если номер бронировал Спорткомитет.

Ресторан в гостинице шикарный. Большой, просторный. Помпезный, да, но разве это плохо?

Мы пошли через главный вестибюль. Тоже большой и отчасти помпезный.

И тут, в вестибюле, меня перехватил Миколчук. Вернее, попытался перехватить. Но я сказал, что сейчас занят. Видите, я с друзьями.

Миколчук сказал, что подождет. Только все мои пожелания по поездке приняты, и Виктор Давидович все документы уже подписал.

И мы прошли в ресторан, а Миколчук, думаю, пошел звонить Батуринскому. О том, что я с девушками. С Галиной Брежневой. И с замминистра, и… В общем, дела идут, контора пишет.

Для нас приготовили лучший столик. Подозреваю, что таких лучших в зале множество, но этот и в самом деле был хорош. Не слишком близко от музыки, не слишком далеко.

Я, однако, забурел. Обедаю в «Метрополе», ужинаю в «Москве».

Меня подробно расспросили и о том, что было в Спорткомитете, и о том, что сейчас говорил Миколчук.

Я отдавал отчет, что родственные и дружеские чувства чувствами и остаются, но важно другое: я сейчас купаюсь в лучах славы. Славы Фишера. Когда комета подлетает к Солнцу, у неё появляется длинный хвост. Вот и я сейчас приблизился к Фишеру и резко увеличился и в размерах, и в яркости. Ну, а через меня к Фишеру прикасаются и остальные. Потому такой интерес ко мне. Разгромит меня Джеймс Роберт Фишер, и я, как та комета, улечу обратно во тьму, в безвестность.

Но Павлову я сказал правду. У меня нет шапкозакидательского настроения, но и пораженческих мыслей тоже нет.

Фишер, конечно, силён, но я не слабее.

Ещё посмотрим, кто кого.

В сентябре.

— Один метр восемьдесят сантиметров!

Как приговор. За год я вырос на сантиметр. Почти. Ну, и ладно. Вполне приличный рост. Не слишком большой, не слишком маленький.

— Теперь на весы. Чижик, на весы!

Повинуясь, я встал на весы. Ну, точно поросёнок перед выставкой — рост, вес, пульс, давление, рацион — всё записывают в амбарную книгу.

— Шестьдесят восемь пятьсот.

Дело было в пятницу, дело было утром, натощак. На кафедре физического воспитания и лечебной физкультуры.

Взвешивала меня лично Лидия Валерьевна. Хоть и профессор, а не гнушается черновой работы.

Это не просто так. Это меня готовят к матчу. С Джеймсом Робертом Фишером. За мной наблюдают с первого курса. Дают рекомендации. Следят, чтобы не перетрудился. В общем, осуществляют поддержку согласно последним достижениям советской науки. За что я им благодарен. Нет, правда благодарен. Так, Лидия Валерьевна категорически против того, чтобы я наращивал мускулатуру. Не нужно этого, говорит. Излишняя мускулатура будет отбирать кровоснабжение у мозга, а это для шахматиста нехорошо. Во время стресса кровь невольно станет снабжать мышцы, а шахматисту нужно — мозг. Следует развиваться гармонично. Значок ГТО для шахматиста — как раз то, что нужно. А больше — ни-ни.

И я три дня сдавал нормы ГТО. Бегал, прыгал, плавал, стрелял, толкал, бросал…

Результат посредственный. В прыжках даже не сумел уложиться в серебряный значок. В высоту прыгать просто страшно. Это большие спортсмены падают на поролоновую подушку, а мы — в песочек. Требуемая высота — метр тридцать. Ну не хочется мне с метра тридцати падать даже на песок. Опасаюсь. В длину ладно, в длину прыгнул. А потом ещё и ещё. Четыре сорок. А нужно — четыре пятьдесят, на серебро.

С гранатой и вовсе позорище. Бросать требуется на сорок метров, а я, как ни старался, дальше тридцати забросить не сумел. То ли граната не той системы, то ли я просто не гожусь в гренадёры. Зато бегаю, плаваю, подтягиваюсь вполне удовлетворительно. А стреляю так и вовсе превосходно: из малокалиберной винтовки на расстоянии в двадцать пять метров выбил пятьдесят из пятидесяти! Правда, мне и винтовку подобрали лучшую, и дали вдоволь патронов пристреляться.

Я и пристрелялся.

Бегал, прыгал и плавал я не в одиночестве. Всей командой. Лиса, Пантера, Антон составляли компанию. Ну, что до Антона мне далеко, не новость. Он, Антон, в армии стал кандидатом в мастера спорта по армейскому пятиборью, да и сейчас спорт не бросает, выступает за свой институт. Педагогический. А девочки трижды в неделю тренируются на «Динамо», в мае выполнили норму второго разряда по дзюдо. И останавливаться не намерены. И у девочек, и у Антона — честные золотые значки ГТО с отличием. Ну, а я… Каков уж есть. Лидия Валерьевна настоятельно не рекомендует вкладываться в прыжки и гранаты. Не прыгается — и не нужно. Подтягиваешься на турнике двенадцать раз — и хватит. Гуляй, дыши, тридцать раз отжимайся от пола — вот твоя физкультура. Излишество вредит.

Так-то оно так, но обидно. Девочки и бегают быстрее, и прыгают дальше, и с гранатой лучше управляются. О рукопашной и не говорю. Не дзюдо с поклонами, милиция учит действовать без ложно понимаемого гуманизма. Единственно стрельба приободрила. Девочки пообещали сводить в милицейский тир, пострелять из ПМ. Ну, это потом. Хочу подольше считать себя Кожаным Чулком. Стрелком уникальной меткости. Хотя чего сложного: прицелился согласно наставлению, плавно нажал на спуск, и попал. Чистая геометрия, никакого волшебства.

Измерив, исчислив и взвесив, меня сочли для поединка готовым. Насколько вообще можно быть готовым к поединку с Фишером.

— У вас, Михаил, помимо Фишера, будут два очень сильных противника, — сказала Петрова. — Широта и долгота. Лас-Вегас расположен на тридцать шестом градусе северной широты. Это на пятнадцать градусов ближе к экватору, чем Чернозёмск, что составляет тысячу шестьсот пятьдесят километров к югу. Пустынный субтропический климат. В сентябре средняя температура — двадцать восемь градусов. Средняя! А днём вполне вероятны все сорок. В тени. Тридцать пять — это обязательно. Очень сухой воздух. Дождей, о которых стоит говорить, практически не бывает.

— Но ведь кондиционеры… — начал было я.

— Именно, — продолжила Лидия Валерьевна. — Кондиционеры. Они охлаждают воздух в помещении до двадцати — двадцати двух градусов. И это дополнительная сложность. Переход от сорокаградусной жары в двадцатиградусную прохладу, да по несколько раз в день вызывает полом регуляции, иными словами, стрессовое воздействие на организм. Отсюда велика вероятность простуд, тонзиллитов и прочих заболеваний. Кругом жара, а у вас насморк или ангина, да ещё гнойная. Что делать? Контрастный душ, и не только в Лас-Вегасе, но и сейчас. Слабосолёная вода постоянно. Бутылочку с собой. В номере ставьте кондиционер не на максимум, а на минимум. И в игровом зале — настаивайте на температуре в двадцать пять градусов. Фишер, думаю, вас поддержит, он, насколько мне известно, требует оптимальных условий для игроков.

— Записано, — сказала Лиса.

— Второй противник, долгота, куда хуже. Сто пятнадцать градусов западной долготы. С Чернозёмском разница в сто пятьдесят пять градусов. Это десять с половиной часов в астрономическом времени. Одиннадцать — с московским временем. То есть тамошний полдень — это двадцать три часа здесь. Игра начинается в пять пополудни, это четыре ночи — или утра — по нашему времени. Опять стресс. И приспособиться к этому нельзя: адаптация наступает минимум через месяц. А пик дезадаптации — на седьмой — десятый день после перелета. То есть в разгар матча. Что делать? Наши учёные открыли лечебное действие вытяжки, полученной из эпифизов крупного рогатого скота. Смесь вытяжки с витамином С облегчает адаптацию организма к десинхронозу, то есть к изменению циркадного ритма, ритма сна и бодрствования. Его готовят для наших космонавтов. Препарат редкий и, что важно, секретный. Но мне удалось достать двадцать капсул. Принимать нужно за час перед сном. Если вдруг спросят — на таможне, или ещё где-нибудь, говорите, что это для пищеварения. Для прочищения желудка. Но лучше, чтобы его никто не видел.

— То есть это только Чижику? — спросила Ольга.

— Да. Остальным придется обходиться традиционными средствами: рано ложиться, гулять при свете дня не менее получаса, лучше — час, не есть позднее восемнадцати часов по местному времени. Избегать кофе, чай, алкоголь. Кока-колу тоже избегать. Спать восемь часов, ни больше, ни меньше. Дыхательные упражнения. Размышления о вечном. Чтение классиков. Строгий режим. Монастырский. Это и вас касается, Чижик. Вы понимаете?

— Ясно. Касается. Монастырский режим, чего тут не понять. Пост и благочестивые размышления.

— Именно. Благочестивые размышления нормализуют сердечно-сосудистую систему. И пищеварительную тоже. Научно доказанный факт.

Вот так.

Получив положенные рекомендации и пузырёк темного стекла с крохотными капсулками, мы отправились в Сосновку. Я, Надежда и Ольга. Нет, девочки по-прежнему заняты делами: Ольга готовит сентябрьскую подборку школьной и студенческой лирики в «Степи», а Надежда — кормчий факультетского сельхозотряда. Однако в горкоме комсомола им настойчиво посоветовали не забывать о предстоящем матче. То есть обо мне.

Можно подумать, что они забыли, как же. Просто стали раньше вставать и позже ложиться, только и всего. Потому успевают на обоих фронтах, доказывая справедливость утверждения, что автомобиль не роскошь, а средство передвижения. Действительно, своя машина экономит уйму времени. Которое идёт на подготовку к матчу.

А готовиться нужно: Америка — это вам не семечки лузгать. Девочки шьют наряды. Долго думали и решили: копировать французскую или немецкую моду не стоит, не в этом наша сила. Ещё на первом курсе, помнится, листали в институтской библиотеке журнал «Корея». Забавно восхваление любимого и уважаемого вождя, особенно если этот вождь — не наш. Но фотографии юных девушек-военнослужащих впечатлили. Лиса и Пантера захотели такое же. Только лучше. Ну, и в самом деле: Ольга метр семьдесят пять, Надежда метр семьдесят три, а кореянки едва ли сто пятьдесят. Важны не силуэты, важна идея. Военный стиль — наше всё.

И с тех пор экспериментируют. Найти баланс: чтобы и не казённо, и не опереточно. И красиво, и практично. И технологично тоже — чтобы можно было шить швеям-аматёршам.

Получается интересно. Но девушки хотят лучше. Стараются. Рисуют, стрекочут машинками, примеряют (поначалу вообще шьют из самого простенького материала, даже марлю пробуют), уточняют. Идёт процесс. Покажем Америке, на что способны.

Я тоже готовлюсь. Чесучовый костюм, два смокинга, шёлковые рубашки. Фраки решил не брать. Не Европа, не оценят.

Физическая подготовка — само собой. Девочки пытаются научить меня приемам самообороны. Ты, Чижик, поэтом можешь и не быть, но три приема знать обязан. Отработать до автоматизма. Так, для грации и пластики.

Отработал. На троечку. С минусом. Девочки изволили смеяться.

И, разумеется, благочестивые размышления. Их я решил заменить церковными песнопениями. И песнопениями просто. Русские, украинские, белорусские народные песни. Революционные тоже. В течение получаса. На три голоса. А потом я немного играю сам. Бетховен, Лист, Моцарт, Чайковский. По настроению.

Девочки к репетициям относятся с пониманием. Америка ведь. В грязь лицом падать негоже. Пусть послушают.

А собственно шахматная подготовка состоит в анализе партий Фишера, начиная с шестьдесят восьмого года. За пять лет Джеймс Роберт превратился из сильного шахматиста в сильного невероятно. Как? Почему? Этот секрет я и стараюсь разгадать. Вжиться в образ Фишера. Прочувствовать его побуждения, желания. Понять, как он мыслит. Смоделировать его в собственном сознании. То есть применить к нему систему Станиславского.

И вскоре мне стало ясно, что гениальность гениальностью, но в исландском матче со Спасским Фишер был очевидно готов к тем дебютным построениям, который применял Спасский. То ли он сам настолько прочувствовал Спасского, что мыслил, как Борис Васильевич, то ли в команде нашего чемпиона была крыса. По ощущениям — и то, и другое.

Кто, интересно, готовил команду Спасского? Если бы Борис Васильевич сохранил корону, то сразу бы выяснилось — кто. А так, думаю, каждый говорит, что только советовал, да его не послушали. Тренерский штаб, коллективное руководство. И коллективная же безответственность.

Интерес к предстоящему матчу чувствуется и в Сосновке. Андрюха, работник на все руки, уважительно спрашивает, как идёт подготовка. В сберкассе, куда я зашел за наличностью, пропустили к окошку без очереди — вам нужно, вы к Фишеру готовитесь. То ж и в магазине. Вот оно, народное участие! Или меня считают обреченным, и, как пишут в романах, стараются облегчить последние дни перед казнью?

Кстати, о наличности.

Как-то между «Чёрным вороном» и «Перепелкой» Ольга спросила:

— Полмиллиона долларов — это же огромные деньги. Что ты будешь с ними делать, Чижик?

— Почему полмиллиона?

— А что, мало?

— Нет, в самый раз. Что делать? Пока и не знаю. Кроить шкуру неубитого медведя — плохая примета. Но, в принципе… Найдется им применение.

— Книг накупишь? Для медицинской библиотеки?

— Книг я, конечно, куплю. Для нас. А там, по прочтении, можно и в библиотеку сдать. Только кто у нас в институте знает английский плюс желает учиться по иностранным учебникам? Сумлеваюсь штоп. Возьмет их профессор, поставит в кабинет на видное место, чтобы всяк понимал, что он, профессор, на переднем крае науки.

— Это ты преувеличиваешь, Чижик.

— Я исхожу из того, что вижу. Мы в группе книги показывали? Те, что из Вены привезли? Показывали. И что? Полистали вяло, посмотрели иллюстрации, на этом и всё.

— Я была в Берёзовском районе, — подала голос Лиса. — По делам сельхозотряда. Там одна «скорая» на весь район, и та на ладан дышит. Не хочешь подарить району «Форд»? Фургон, для скорой? Купишь в Америке, можно даже два. С носилками, с аппаратом ЭКГ…

— По порядку. Почему «Форд»?

— Хорошая машина.

— Ладно. Но местные дороги и местные водители рано или поздно приведут к тому, что «Форд» выйдет из строя. Скорее, рано, чем поздно. И что тогда? На вечную стоянку? Где они возьмут запчасти, резину, когда даже свою буханку починить толком не могут?

— Ну, тогда купи им наш «УАЗ», буханку, — не отставала Лиса.

— Ты знаешь, сколько стоит «УАЗ»?

— Ну…

— Восемь тысяч рублей.

— Тебе восемь тысяч жалко? — притворно удивилась она.

— А сколько людей в Березовском районе?

— Тридцать две тысячи человек.

— Вот и посчитай: положим, из них работает половина, а половина — пенсионеры и дети. Так?

— Ну, допустим.

— Восемь тысяч рублей делим на шестнадцать тысяч работающих людей. Получается, пятьдесят копеек с человека, верно?

— Верно, но… — и она замолчала.

— Что «но»? Полтинник — непосильная трата? Или трудно организовать сбор средств? Есть структуры. Прежде всего — советская власть. Сельсоветы. Затем профсоюзы, потребкооперация, комсомол, наконец, партия. Если комсомол прикажет, все деньги отдам для людей. Вот что лежит на книжках — тут же и отдам. На самом деле, не шучу. Вы меня знаете.

Они меня знали. Знали, что отдам. Куда же денусь, если прикажут. Отдам, и тут же заработаю ещё. Ну, постараюсь заработать.

— Но тогда почему…

— Вот этого я не пойму. Пытаюсь, но пока не получается. Возможно, есть причины. Возможно, они даже простые, но я не сведущ. Много загадочного. Взять хоть инвалидов войны. Задача — обеспечить жильём. Война-то двадцать девять лет назад кончилась. А люди без жилья. Почему? Не знаю.

— Это очень дорого — всем построить жильё.

— Дорого, — согласился я. — Надя, у тебя брат кооперативку строит. Не стал ждать милостей от природы. Сколько стоит квартира?

— Однокомнатная девять тысяч, двухкомнатная двенадцать. Улучшенной планировки.

— Возьмем двенадцать тысяч. Пусть двухкомнатная, пусть улучшенной планировки, герою не жалко. Положим, нужен миллион квартир. Получается — двенадцать миллиардов рублей.

— Ну вот, это ведь огромные деньги, — сказала Лиса.

— Два года назад, когда мы поступали в институт, из Египта выслали советских военных советников. Двадцать тысяч человек. И это бы ладно, но египетский президент сказал, что долги нашей стране возвращать Египет не станет, а это, между прочим, двенадцать миллиардов. И это один Египет. А есть ещё Вьетнам, Куба, Индонезия, Сирия, Чехословакия и прочие, и прочие, и прочие. Денег на их поддержку и развитие ушло и уходит столько, что не только инвалидам войны — каждому можно и квартиру, и машину, и дачу построить, и останется на детсады, школы, больницы. Но — помогают, значит, так нужно. Не спрашивайте, почему: большая политика требует больших знаний, которых у меня нет. Может, это предотвращает мировую атомную войну. Может, готовится броневой щит вокруг Союза. Может, что иное. Но брать на себя государственные функции и сам не стану, и другим не советую.

Ведь что это значит, если я подарю Берёзовскому району машину скорой помощи? Это значит, что власть о народе не заботится, даже машину не хочет купить. А я, получается, забочусь. Ищу популярности. Прямой вызов. Оскорбление величества. А я вовсе не собираюсь бросать вызов власти. Опять повторю: прикажут отдать деньги, да не просто прикажут, а в письменном виде, для истории, законом — тут же и отдам.

Только ведь не прикажут. И вот что я думаю: деньги у государства есть. И у больницы есть. А «буханок» в продаже нет. Все расписаны на годы вперёд. И если я вдруг чудом куплю «УАЗ» — хотя частным лицам его не продают, — то, одарив Берёзовский район, я отберу новую «Скорую» у района Каменского, которому машина была предназначена. Оно разве хорошо?

А доллары мы потратим. С толком. Когда поймём, в чем он, толк.

Пораженные моим красноречием, потрясенные моей логикой, девушки даже ужинать не стали. Все думали и думали, глядя в окно.

А потом мы пошли в сауну.

Сгонять вес.

Надо!

Салон «Лира» размерами не потрясал. Вроде нашего Ан-2. Я три раза летал на Ан-2, дважды по местным маршрутам, внутри области, а однажды — в соседний Воронеж. По делам «Школы Ч».

Но отделка, компоновка, чистота салона «Лира» впечатляли. Хотя и тесновато. Что делать, «Ил-62» в Лас-Вегас не летает.

Мы приближались к Лас-Вегасу со скоростью восемьсот километров в час. Пятый час приближались. Скоро совсем приблизимся.

А началось всё утром. Ранним московским солнечным утром. В девять наш славный «Ил-62» оторвался от родной земли и устремился на запад. Даже так: на Запад. И мы вместе с ним. Мы — это я и моя команда. И ещё пассажиры числом до девяноста. Плюс экипаж.

Летели-летели, летели-летели. Под нами то чужая земля, то международные воды Атлантического океана. Над океаном лететь страшнее. Случись что — ни приметы, ни следа.

Но я гнал малодушные мысли, и тихонько пел «Мы, друзья, перелётные птицы» — бодро, весело, энергично. И мне подпевали Лиса и Пантера, сидевшие рядом. Лиса слева, а Пантера через проход справа. Первый класс, здесь сидят по двое.

Я бы и обыкновенным полетел, но тут уж расстарался Виктор Давидович: Спорткомитет забронировал нам места именно в первом классе. В чем разница? В семистах рублях. Обычный билет стоил триста рублей, точнее, двести пятьдесят девять рублей тридцать копеек на всё про всё, какая точность. А в первом классе — четыреста восемьдесят. Разница — сто восемьдесят рублей на один билет, умножаем на четыре — получаем разницу в семьсот двадцать советских рубликов. А всего — без малого две тысячи! Плачу-то я, а не Спорткомитет, почему бы и не пошиковать, решил Батуринский.

Положим, расходы мне американцы возместят, но то будет после, а сейчас ведь жалко же расставаться с деньгами, и какими деньгами, деньжищами! Две тысячи для нашего советского человека и в самом деле деньжищи.

Чтобы не кусали руку кормящую! — видно, решили в Спорткомитете.

По счастью, деньги были.

А то ведь некоторые спрашивают, зачем тебе, Чижик, деньги, зачем?

Вот зачем!

Летели, пели, ели, дремали, опять пели («Летит Чижик, летит Чижик и две орлицы, ах, кого люблю, кого люблю, пусть приснится», опять ели, опять дремали. Первому классу полагались водка и коньяк по первому требованию. Ну, за четыреста восемьдесят-то рублей! Но мы обходились водой. И на еду не налегали. Я так и вовсе поклевал чёрной икорки, и будет. Наш советский «Аэрофлот» — это не сельская закусочная, а всё ж рисковать не хотелось.

Девушки в восторге. Для нас, чернозёмцев, полёт в Америку — это почти как на Луну. Я поспокойнее. Берегу эмоции. А Антон и вовсе что-то строчит в толстую тетрадь на девяносто шесть листов. Не что-то, книгу пишет. «Чижик против Фишера».

Вот так летели, летели. Наконец, сели. В Монреале. Посидели, дозаправились, дальше полетели. В момент дозаправки пассажиров вывели в аэровокзал. По правилам пожарной безопасности. Но только в пределах, не далее. Так и не знаю, могу я сказать, что ступал на канадскую землю. На землю-то как раз и не ступал. На бетон ступал, на асфальт ступал, на камень ступал, на плитку керамическую ступал, а на землю не ступал.

Чуть-чуть размялись, я купил «Канадиен трибьюн» и «Нью-Йорк Таймс»: долларов нам все-таки в Москве наменяли, хотя и самую малость. На газеты хватит.

Вернулись в самолёт, полетели дальше. Тут уже близко, утешался я. И над землёй летим, не над океаном.

В самом деле близко. По сравнению с Москвой.

Успел пролистать газеты. В NYT заметка, что сегодня-де в Америку прилетает российский чемпион Chizzick, чтобы сыграть матч с Джеймсом Робертом Фишером.

Значит, знают. Значит, ждут. Значит, готовятся.

А мы уже готовы. Хочется думать.

Приземлились в Нью-Йорке неожиданно. Летели, и вдруг сели. Ни тебе статуи Свободы, ни вида на небоскрёбы с моря.

На часах — половина одиннадцатого. То есть двадцать два тридцать. А местное время — половина третьего пополудни. Вот оно, влияние долготы!

Ладно. Вышли. Нас встречает человек средних лет с плакатиком: «Чижик!!!». Написано по-русски. Наш человек?

Наш, да не наш. Наш — в смысле, что встречает именно нас с лучшими намерениями. Это офицер связи от принимающей стороны. От организаторов матча то есть. А из посольства? Из консульства? Из наших представительств? Где собкор «Комсомолки»?

Никого.

Видно, заняты.

Да и зачем нам посольство? Оно, посольство в Вашингтоне. А мы в Нью-Йорке.

Встречающий представился: Петр Николаевич Толстой. И, предваряя вопросы — да, внук. Внук Льва Николаевича Толстого. Но американец. Родился здесь, в Америке.

И он провел нас на ВИП-контроль. В Америке, конечно, равенство, но некоторые равнее других — это он сказал, Петр Толстой. Сказал, и посмотрел на нас, будто ожидая реакции.

Но не дождался.

Получили багаж. Толстой провел нас через иммиграционно-таможенную службу. Ничего особенного: стол, дама в форме, строго спросившая, не собираюсь ли я свергать правительство США. Нет, не собираюсь, честно ответил я. Не ввожу ли я в США оружие, наркотики и иные запрещённые предметы и вещества? Не ввожу. Шлепнули печать в паспорт, и пожелали приятного пребывания в Америке. Welcome!

То ж и с остальными из команды.

Не так страшен чёрт, когда захочет.

Но далеко мы не ушли. Из международной зоны прошли в зону внутренних рейсов.

Нас уже ждал самолёт. Цигель, цигель, ай-лю-лю! Нужно лететь дальше. В Лас-Вегас.

Самолет особый. Лир. Для важных персон. Вроде нас.

Посмотрели. Красивая птица.

Загрузились. И в шестнадцать часов по Нью-Йоркскому времени снова были в воздухе. Быстро это у них делается.

Америка большая страна. Не как Советский Союз, конечно. Но большая. Лас-Вегас от Нью-Йорка далеко. Как Красноярск от Москвы, даже дальше. Но самолет домчит быстро, не успеете оглянуться, сказал граф. Почему граф, не знаю, он о графстве не сказал не слова, но я его стал титуловать. Про себя, конечно. Мысленно.

На полпути сели дозаправиться. В Мемфисе.

Опять сошли на землю — то есть бетон, асфальт, керамику. Читал, что город интересный, да проку-то: чуть размялись, и назад, в самолёт. Время не ждёт!

Между Мемфисом и Лас-Вегасом меня накрыло.

В три ночи по Москве.

Ну, это привычно. С некоторых пор, да уже два года как, в это время мне снятся кошмары. Если сплю. А если не сплю, то приходят странные видения. Будто я старик стариком, впрочем, довольно бодрый. Даже не старик, а привидение старика. Дух. Летаю над сгоревшим городом и вздыхаю: ах, как всё неладно вышло-то. А город-то Чернозёмск.

Ну, и всякие воспоминания о сгоревшем мире. Нечёткие, будто смотрю в подзорную трубу с запотевшими стеклами.

Минут десять подобное длится. Много — пятнадцать. А потом туман наваждения рассеивается.

Я даже записывал свои видения — потому что без записи они улетучиваются быстрее, чем кубик сухого льда на жаре. Но получается неважно. В тот момент, когда я писал, «луганский капкан» что-то для меня значил, но уже наутро это превращалось в тыкву. Почему луганский, почему капкан? Кто в него попал? И чем всё это кончилось?

Бред. Просто бред. И относиться нужно, как к бреду. Наплевать и забыть.

Лиса и Пантера догадываются, что со мной не всё гладко. Но я отговариваюсь тем, что у шахматистов свои причуды. Мне-де приходят в голову плодотворные дебютные идеи. Почему ночью? Потому. Когда приходят, тогда и приходят. Возможно, сказывается освобождение сознания от мелких повседневных забот. Менделееву ночью пришла идея периодической таблицы, идея на миллион. А мне приходят идеи маленькие, на трояк, на пятерку, на червонец, максимум на четвертной. Но часто. Мышление шахматиста только начинают изучать.

Сегодня же достало в самолёте. Значит, у нас в Чернозёмске, три часа пополуночи.

Но я притворился спящим. На глазах — полумаска для сна, мышцы расслабленны, дыхание ровное.

Так и продышал полчаса.

А потом «Лир» начал снижаться.

Я снял маску, выглянул в иллюминатор.

Пустыня. Скорее, серо-бурая, чем жёлтая. И горы. Невысокие, не снежные. Некрасивые.

Долго пейзажем любоваться не пришлось: мы покатились по бетонной полосе.

Всё. Марш-полёт на Запад закончился.

Граф, деликатно молчавший почти весь перелёт, пригласил нас сойти на гостеприимную землю штата Невады.

И мы сошли.

Вечерело. Воздух жаркий.

И по лётному полю к нам едут автомобили. Числом три.

Встречают, значит.

И в самом деле встречают.

Двое с фотоаппаратами, двое — так. С пустыми руками.

Фотографы фотографируют, а те, кто с пустыми руками, пожимают руки нам. Затем один из них, джентльмен в сером костюме, сказал коротенькую речь, мол, Лас-Вегас приветствует советского чемпиона и его команду.

А я смотрел на него и думал, как он не спёкся в своём костюме. Он, костюм, хоть и лёгкий с виду, но ведь жарко. Даже не тридцать, а больше.

Но когда нас, меня и девочек, усадили в лимузин, понял. В автомобиле было прохладно! Не до дрожи, нет, но можно не потеть. Кондиционер! В автомобиле — кондиционер!

Ну, буржуи, что ещё сказать. Хотя по местному климату кондиционер не роскошь, а средство выживания. Это сейчас солнце у горизонта, а в полдень каково?

Антона усадили отдельно, в красный кабриолет. Даже не знаю модели. Откуда мне знать?

Мы поехали.

И вещи наши, шесть чемоданов, поехали с нами.

— Ехать недалеко, — успокоил нас граф с переднего сидения. — Совсем недалеко.

Ну да. Мы уже преодолели сто пятьдесят пять градусов долготы, пятнадцать — широты и все от рассвета до заката, одним днём.

Недалеко.

Но не успел я приноровиться к сидению, как мы и приехали.

— Добро пожаловать в «Дюны» — сказал граф. Даже не сказал, а провозгласил. Будто не в гостиницу мы приехали, а в Белый Дом. Или Букингемский дворец.

Что ж, Букингемский, не Букингемский, а дворец и есть. Впечатление, будто построил его человек, долго живший в бедности, а потом вдруг получивший возможность воплотить свою мечту о роскоши, созревшую по прочтении арабских сказок.

И воплотил.

Шустрые служители разнесли наш багаж. Мне достались апартаменты — три комнаты с роялем. Да-да, с роялем. Это Фишер посоветовал — заказывай, мол, что душе угодно, нужно приучать толстосумов, что шахматист малым не довольствуется, ему нужно много. Пусть толстосумы привыкают. Я и потребовал — рояль, настроенный и проверенный профессиональным пианистом.

Девушкам — номер на двоих, через стенку от меня. А в стенке — дверь. Открыл — и вот уже апартаменты не трёх, а четырёхкомнатные.

Антону достался номер с другой стороны. От меня с другой. Так, получилось, пятикомнатное пространство. С тремя ванными.

Роскошь-то какая! С непривычки и голова кружится.

В дверь постучали. Это Толстой.

— Сегодня вечером приём у мэра. Ваше присутствие крайне желательно.

— Сегодня?

— Через час. Лимузин будет ждать у входа.

Прежде, чем уйти, граф вручил мне деньги. Три тысячи долларов. Оплата за билеты Москва — Нью-Йорк и суточные не первое время. Не от доброго сердца. По договору.

— Лас-Вегас — город честный, с ворами тут борьба беспощадная. Но береженого бог бережёт. Обычно не рекомендуют брать с собой более двадцати, тридцати долларов, остальные я бы посоветовал положить в сейф, — сказал граф, и оставил меня.

Да, в номере был небольшой цифровой сейф. Пять разрядов, сто тысяч комбинаций минус одна. Туда, в сейф, я и сложил наличность, предварительно разделив: три пачки по пятьсот долларов, одну — тысяча пятьсот. Или я не командир?

Что ж. Вовремя пришли денежки.

Прежде, чем подписать согласие на матч, я тщательно изучил договор, права и обязанности сторон. И сам читал, и Суслика просил пробежаться вооруженным взглядом. А Суслик с матушкой советовался. Конечно, ни его матушка, ни сам Суслик не международные юристы, но люди они въедливые и дотошные. Кое-что подсказали. В частности — требовать соблюдение каждого пункта. Нет сладкого — в атаку не идти. А в договоре было обговорено: возмещение транспортных расходов в течение суток. И насчёт командировочных тоже. У нас же долларов практически нет — по Лас-Вегасским меркам.

Но по договору я был обязан участвовать в официальных мероприятиях. Игра — это само собой, но и пресс-конференции, и телевыступления, и вот такие приёмы у мэра тоже входили в список.

Потому я предупредил девочек, а сам принял душ, надел свежее, достал смокинг, осмотрел придирчиво, не помялся ли. В общем, подготовился.

И девушки тоже. Хотя и волновались немножко. Антон же человек без комплексов. Надел серый костюм и галстук-регат. Сойдёт.

Но я-то должен блистать.

Перед уходом посмотрел на часы, что стояли в номере. Большие напольные весы. Восемь. Прибавляем одиннадцать — получаем семь утра по московскому. Не сплю более суток. И теперь еще этот приём. А завтра — первая игра.

Вот они, американские заготовки.

Мы спустились вниз. Спустились — потому что поселили нас в башне, на двадцатом этаже. Оригиналы, да.

А перед входом в отель — большая статуя султана. Ну, точно, арабские сказки. Тысяча и одна ночь, прочитанная в детстве. В голодном американском детстве: мать безработная, отец неизвестен, кругом кризис и корейская война.

Из подкатившего лимузина выскочил Толстой-внук.

— Замечательно, господа. Едем.

Ехали мы медленно.

— Это — Стрип. Лучшая улица мира, как считают многие, — поведал нам граф.

— Напоминает новогодюю елку, — ответила Ольга.

И в самом деле: разноцветные огни, блестящие игрушки, леденцовые петушки на палочке. Деда Мороза только не хватает. Не улица, а мечта первоклассницы. И всё чтоб красиво, да.

— Как вам город? — не унимался Толстой. Видно, боялся, что мы уснём. Антон, так и в самом деле задремал.

— Граф, — бесцеремонно сказал я, — вы в самом деле ждете ответа? Мы только-только сошли с самолёта, двух часов не прошло. Преодолели кучу градусов долготы и широты. Толком не ели и не пили. А вы спрашиваете, как нам город? Да мы бы и в раю ответили так, что у ангелов уши бы завяли. Понятно я выразился?

Толстой смутился. Или сделал вид, что смутился. Сказал что-то о разнице во времени. Открытие сделал.

— Делу время, потехе час, — ответил я. — Вот будем покидать Лас-Вегас, тогда и скажем. С борта самолёта. А пока это для нас арена. И все мои мысли — и мысли моих ассистентов — о том, как показать наилучший результат. Не посрамить славы советских шахмат! — закончил я пафосно.

На это ответить графу было нечем.

Он и не ответил.

И только когда мы подъехали к очередному дворцу, спокойно сказал:

— Вот мы и на месте.

Место, Плаза-Отель, переливался огнями. Опять ёлка. Без огней — поставь на Калининский проспект, никто и не заметит. А с огнями шик, блеск, красота. Сколько же электричества здесь жгут впустую.

На ступеньках — ковер, по которому поднимались люди. Преимущественно пары. Мужчины в смокингах — я угадал. Дамы в маленьких черных платьицах. С виду — ничего особенного, но девочки напряглись.

— Спокойно, орлицы! У советских собственная гордость. От Москвы до карибских морей Красная Армия всех сильней. Вы — лучшие.

И мы поднялись по лестнице. Перед нами рыбой-лоцманом семенил Толстой. Здесь он как-то пожух, сник, уменьшился в размерах, как майор среди генералов. Подвел нас к группе разнокалиберных… джентльменов не джентльменов, с виду — работники обкома средней руки. Одеты, впрочем, по первому классу. Все в импорте.

— Мэр Джончо, позвольте вам представить советского чемпиона Мишу Чижика. Миша, это мэр Джончо.

— Очень приятно, Миша, — пожал мне руку мэр Джончо.

— Для друзей я просто Михаил — ответил я.

— Отлично, Михаил. Я же — Питер.

Я представил свою команду. Питер — свою. Пять человек. Я запомнил всех, просто для тренировки. Не думаю, что Генри Кэмпбел или Сайрус Стафф мне когда-либо встретятся, но как знать, как знать.

Мэр спросил, как долетели, как устроились, как нам город. Я отвечал сдержанно, мол, город видел только из окна лимузина. Ничего, ободрил мэр, будет время познакомиться поближе. Это рай, это просто оазис посреди пустыни.

Я согласился. Оазис, да.

Предчувствие меня не обмануло: девочки привлекли всеобщее внимание. Парадная форма лейб-гвардейцев Семеновского полка привлекала провинциальных дам меньше, нежели то, что создали Лиса и Пантера. С первого взгляда было ясно, что это — военная форма. Со второго — что нечто подобное носили бы сегодня принцессы — патронессы Краснознаменного Черноморского флота или седьмой гвардейской воздушно-десантной дивизии. С третьего — что форма формой, но содержание ещё лучше. Молодые, красивые, высокие, спортивные.

— Ваши ассистентки, они… — начал было Питер, и остановился.

— Мои ассистентки? — доброжелательно продолжил я.

— В чем их роль?

— Если я вдруг надумаю стать невозвращенцем, они меня убьют, — ответил я.

— Убьют?

— Голыми руками. Вырвут сердце.

Мэр улыбнулся, показывая, что ценит шутку. Но улыбнулся неуверенно. Кто их, русских, знает. Может, и вырвут. Эти могут.

Мы стояли чуть в стороне от мэра сотоварищи. Присутствующие медленно фланировали по залу, подходя близко к нам, но не заговаривая. Видно, не будучи формально представленными, разговаривать здесь не принято. Правящие классы отгораживаются от народных масс барьерами этикета.

Не очень-то и нужно.

Подносили бокалы с шампанским. Из еды — канапе на шпажках. Креветки, маслинки, помидорки, сыр — в общем, пустяки.

Омлета не было.

Я подошел к Толстому, скромно стоявшему в уголке.

— Кого мы ждем, граф? — я уже открыто называл его графом. Толстому это нравилось.

— Фишера, кого же ещё. Опаздывает, как обычно.

— Он уже здесь, в Лас-Вегасе?

— Прилетел утром.

— Откуда?

Толстой посмотрел на меня, раздумывая, говорить, нет. Подумал, большой беды не будет. Всё равно я узнаю. Не от него, так из газет.

— Из Лос-Анджелеса.

— Понятно, — коротко сказал я.

Лос-Анджелес и Лас-Вегас почти соседи. На одной широте. А по долготе разница в три градуса. По солнечному времени — менее пятнадцати минут. Которыми можно пренебречь. То есть Фишеру адаптироваться нужды нет, он играет на своем поле. Дома. А у меня десинхроноз в одиннадцать часов. День превратился в ночь, а ночь — в день.

Толстосумы верно рассчитали. И Фишер тоже. Десинхроноз — это приличная фора. Что ж, кто платит, тот будильник и ставит — под себя.

Я посмотрел на часы. Половина десятого. Уже по времени Лас-Вегаса.

Придёт Фишер, не придёт — в десять мы уйдём.

И без пяти десять он пришёл.

А я не заметил. Мне Антон подсказал, смотри, мол, Фишер.

И в самом деле. Кажется, он. Да точно он, судя по тому, как мэр Питер поспешил к нему. И его сателлиты тоже.

А я нет. Я взял с подноса канапе и съел. Потом другое — и тоже съел.

Третье не успел: подошли мэр с Фишером.

Мэр представил меня Фишеру:

— Роберт, это ваш соперник.

Фишер протянул руку.

— Будем играть? — сказал он.

— Будем, — ответил я.

И немедленно выпил. Воду, воду. Не шампанское.

Мэр взошел на помост и сказал небольшую речь. Спич. Дорогие друзья, мы будем свидетелями величайшего шахматного матча в истории Соединенных Штатов Америки, поединка между чемпионом мира Джеймсом Робертом Фишером и чемпионом Советского Союза Михаилом Чижиком.

Собравшиеся аплодировали коротко, но бурно.

— А сейчас — жеребьевка. По простому, по-американски, — мэр достал серебряный доллар. Фишер выбрал орла, мне досталась свобода.

Мэр подбросил монету, поймал.

— Орел!

Ещё раз бурные, но краткие аплодисменты.

А через пять минут Фишер ушёл. Сказал, что должен отдохнуть перед игрой.

Спасибо и на этом: мы тоже получили возможность уйти.

Расставшись с Петром Николаевичем (граф оставил визитку с телефоном, звоните при малейшей необходимости), мы поднялись к себе.

— Ну, вот мы и в Америке, — сказала Лиса.

Девушки были довольны. Произвели впечатления. Они такое чувствуют.

Я открыл сейф, достал деньги.

— На текущие расходы, — вручил по пятьсот долларов и рассказал о предупреждении графа насчет карманников.

— Да, я читал, — сказал Антон. — Организованная преступность не любит преступность неорганизованную. Воруешь у игрока — воруешь у казино. А с этим строго. Тут с ворами не церемонятся. Поймают — вывезут в пустыню и отпустят. Сломав руку. На память.

— Страсти-то какие. Сверим часы.

Мы сверили. Двадцать два сорок пять.

— Завтра подъем…

— В восемь ровно, — подсказала Пантера.

Правильно. Не рано, не поздно, в самый раз. Режим, режим и ещё раз режим.

И мы разошлись. Спать. На одиннадцать часов позже обычного, так что ж делать.

Америка!

Первым ушел Антон. Тактичный.

Мы постояли у окна — огромного, в стену. Город внизу сверкал и переливался.

— Что ни говори, а красиво, — сказала Ольга.

— Мы еще погуляем, — пообещал я. — Окунёмся в море порока. Но не сегодня.

— Вот так всегда, — вздохнула Лиса. — Завтра, завтра…

— Ну, кое-что можно и сегодня, — согласился я.

— Нет, нет и нет. Монастырский режим. Ты давай уж отдыхай. Потом наверстаем, — сказала Ольга.

И мы разошлись по спальням.

Каждому — своя.

Над Россией небо синее, над Америкой тоже. Но синева неба у нас первозданная, глубокая, а здесь — блеклая, линючая. Выгоревшая.

Возможно, мне просто кажется. Мстится. Или, что вероятнее, таковы особенности неба Лас-Вегаса, где и юг, и пустыня, и полдень перемножают яркость солнца до величин запредельных. Вот и выгорает небушко-то. А где-нибудь в Мичигане оно, небо, тоже в классических синих тонах. Как в Сосновке.

До полудня мы успели многое. Всё, что запланировали, и немного сверх того.

Сначала зарядка и пробежка. В восемь утра ещё не так знойно, но уже чувствуется. Потому в половину девятого вернулись в Алмаз Дюн. Душ, парадное одеяние по форме три.

Позавтракали. Омлетом, да. Но кофе не стали. Кофеин, конечно, взбодрит, но к чему нам утром заёмная бодрость? Только истощать энергетические запасы.

Выпили по стакану апельсинового сока. Его тут прямо из апельсинов на наших глазах сделали. Как не попробовать? Попробовали. И решили, что это хорошо. И вкус, и фруктоза, и витамины. Всё натуральное, левовращающее.

Затем приступили к работе.

Ольга созвонилась с собкором «Правды» в США и надиктовала материал. Пресс-конференция, Фишер, Стрип. Не посрамим!

Надежда — с собкором «Комсомолки». Тут побольше: перелёт через океан, перелёт через Америку, башня «Алмаз Дюн». Нам нужны подробности!

Антон звонил в корпункт «Известий».

Связь с корпунктами условленна заранее. Прямо в Москву звонить и сложно, и накладно, а так — легко. Звонок за счет корпункта. А уж из корпунктов сообщат в редакции газет. И в завтрашних выпусках газет будут заметки «от наших специальных корреспондентов». Да, специальных корреспондентов. Статус временный, но всё равно почётный.

С каким настроением эти заметки будут читать в стране завтра, зависит от того, как я сыграю сегодня.

После этого пошли прогуляться. Познакомиться с городом. Беспокоить Толстого не стали, обойдемся без лимузина. У отеля взяли такси, и для начала отправились в ближайшую аптеку.

Лас-Вегас днём — как полинявший павлин. Люди на улицу выходят только в крайнем случае. Жара. В тени тридцать восемь, так ты её ещё найди, тень. Деревья есть, но какие деревья — пальмы. У пальмы листья узкие, чтобы влагу не терять на жаре. В общем, не тень, а пустяк. А ещё дерево Джошуа. Иисуса то есть. Но не евангельского, а библейского. Иисуса Навина. Не знаю, уж почему. Но тени тоже никакой.

Наконец, аптека. Стали расспрашивать аптекаря, где можно купить тонометр-анероид. Для дела. А здесь же в аптеке и можно. Нам крупно повезло, необыкновенная скидка, всего за девяносто девять долларов девяносто девять центов профессиональный тонометр «Зикко».

Однако, у них и цены! На наши деньги — семьдесят пять рубликов! Гэдээровский у нас стоит двадцать пять. Но только в Черноземске их нет в продаже. И в Москве тоже нет. А тут есть. Но не гэдээровские.

Что ж, вздохнули, купили один. Хорошо, я взял деньги сверх рекомендованных пятидесяти долларов. Правильно говорят — медицина в США это бизнес. И всё, связанное с медициной — тоже бизнес.

Бонусом нам дали стетофонендоскоп и, от щедрот, две бутылки минеральной воды «Пелегрин». Бутылки большие, литровые, пластиковые.

Из аптеки — назад в такси. С кондиционером, да. Такси здесь хорошее, что есть, то есть. Чекер — большой, вместительный. Почти как «ЗИМ». Только жёлтый.

Шутка.

Заехали в книжный. Цокольный этаж, неяркий свет, прохлада и стеллажи до потолка. Набрали всякого. Я — Азимова, Кларка, Чэндлера. Из новинок, по рекомендации букиниста — некоего Кинга, роман «Кэрри».

Девочки ограничились «Унесенными ветром» Митчелл. Антон — шахматный учебник Макса Эйве тридцать шестого года издания.

Расплатились, вернулись в такси, и отправились восвояси. В «Дюны». Там в вестибюле, прихватили газеты. NYT, LAT и «Обозрение Лас-Вегаса». Знакомиться с газетным американским языком.

И поднялись в апартаменты.

Лифт здесь особенный. С музыкой. Тихой-тихой, не сразу и поймешь, откуда звучит. Словно в рай поднимаешься. С каждым этажом чуть громче, но всё равно очень тихая.

Была бы громкая, какой бы то был рай?

И в полдень по местному времени мы оказались у себя. На временной территории условного «дома».

При всех предупреждениях и замечаниях.

Перед поездкой с нами провели инструктаж. Двухчасовой, подробный. Ну, да, мы уже были за границей. Но повторение не повредит. Предупредили о подвохах и неожиданностях, с которыми можно столкнуться. О правилах поведения советских людей за границей. Что делать в сложных ситуациях. И чего не делать.

Никогда не разговаривать с незнакомцами, к примеру.

И помнить: вас подслушивает враг. Везде. А уж в номере гостиницы — точно. Может, даже и подсматривает.

Мы с Лисой и Пантерой этот пункт обсудили. И решили, что плевать.

Вспомнили фильм «Рокировка в длинную сторону». Там главный герой, Шурик, приезжает на конгресс в Западную Германию, а между научными встречами встречается с девушкой. И записью этих встреч враги его шантажируют и склоняют к государственной измене.

А где повод для шантажа? Да, встречаются. Пусть и самым тесным образом встречаются. И что? Чем тут шантажировать? Засняли на пленку? Ну, так стыд и позор подсматривающим и подслушивающим. Вуайеристы, скопофилы. И у нас такие есть, в деревнях подглядывают за сортирами. Так их деревенские ловят и мордой в говнище-то и окунают, раз им так говнище любо.

Другое дело — секреты. Но государственных секретов мы не знаем. А тактику и стратегию матча я держу у себя в голове. Нет, была идея пообсуждать предстоящую игру, мол, на е четыре буду играть французскую защиту, пусть готовятся, а я раз — и уйду в дракона, но, подумав, я отверг подобные кунштюки: всё равно сработает лишь однажды, да и проку чуть. Даже меньше. Несерьёзно это. Недостойно советского чемпиона.

И мы стали обсуждать увиденное. Пальмы, магазины, дороговизну аптеки, замечательный книжный. Разобрали состав минеральной воды «Пелегрин». Похожа на липецкую. Минерализация — полтора грамма на литр, натрий, магний, аш це о три, немного сульфатов. Можно пить, как столовую. Попробовали — приемлемо.

Поговорили и о погоде. Жарко. Очень жарко. Но воздух сухой, и потому потей, не потей, мокрым не станешь. Нужно пить воду. Слабосолёную. Следует купить питьевой воды в лавке. Можно, конечно, и в номер заказать, дело простое — снял трубку телефона, и заказал. Но лучше купить самому. Надёжнее.

Потом, понятно, перекус. Полдник. Сэндвичи с тунцом и томатный сок.

Раздав газеты, я отпустил всех, наказав прийти в четыре ровно. А сейчас я буду отдыхать. Готовиться к матчу.

Оставшись в одиночестве, я посмотрел на часы. Скоро, но вот не прямо сейчас, будет два часа пополудни. Три ночи по Москве. Подожду.

Опять душ. Одевшись в гостиничный халат (подарок для дорогого гостя), я достал из чемодана маленький «Грюндиг». Как детектор подслушивающих устройств тут он вряд ли поможет: техника шпионажа в Америке на высоком уровне. Тут, поди, замаскированный микрофон, но не радио, а проводной. А, может, и нет никакого микрофона. Кому я нужен…

Включил. Послушал радио. На средних волнах с дюжину станций. Остановился на одной: KRLW, Лисий спорт. Ну, да, спорт. Реклама. Опять спорт. Погода. Сейчас сто два градуса, завтра до ста пяти.

А, это по Фаренгейту. Сто два — это, кажется, чуть ниже сорока. А сто пять — уже выше. Потому-то туристы и идут в казино. Прячутся от жары. Вот сейчас проснутся, позавтракают и пойдут. И будут ходить аж до самого до утра, нечувствительно расставаясь с деньгами. Рулетка, автоматы, какие-то блэк джеки… Считать потери будут потом. Дома.

Я переключил приемник на короткие волны, но Москву не нашёл. Уж больно далеко она, Москва. В Нью-Йорке, может, и ловит, а здесь, на другом конце планеты…

Ан нет, поймал! На английском. Внешнее вещание.

Новости дня.

И я опять выпал из реальности на десять минут. Не совсем выпал, скорее, погрузился в туман. Явь ушла, пришли морок и навь. Но тоже полупрозрачные. И они меня ухватить не могут, и я их.

Здесь они много слабее, чем в Сосновке. Потому что ясный день? Или дело в расстоянии?

Всё вернулось в исходное состояние в два десять. А в два пятнадцать я уже спал. Ну, я так полагаю.

А в четыре ровно Лиса и Пантера меня разбудили.

Опробовали на мне сегодняшнюю стодолларовую покупку. Тонометр.

— Сто двадцать и шестьдесят пять, Чижик. Посчитаем теперь пульс.

Посчитали. Шестьдесят четыре в минуту. Как у космонавта.

Не просто посчитали, а записали в дневник наблюдений.

Научный подход — вот в чём залог успехов советского спорта!

Меня одели, причесали, напоили берёз… апельсиновым соком и приготовили свёрток: сэндвичи, шоколад и бутылочку питьевой воды. Партия длится шесть часов, без вкусной и здоровой пищи никак.

— Лимузин подадут через пять минут, — доложил Антон.

— Дамы! Пудрим носики! — должен же и я хоть немножко покомандовать.

И вот граф Толстой встречает нас в вестибюле. Антон объяснил ему, что без крайней необходимости подниматься к нам не стоит, Чижик не любит, когда его отвлекают. И обращаться к нему перед игрой без крайней необходимости тоже не нужно, он сконцентрирован на предстоящей игре. С текущими вопросами следует обращаться к нему, к Антону. Потому Петр Николаевич сдержан и молчалив.

Что от него и требуется.

У «Плаза-Отеля» были без семи минут пять.

За минуту до пуска часов я уселся за столик. Кресло напротив меня пустовало.

Фишер опаздывал.

Судья, седовласый негр преклонных годов, пустил часы.

Опаздывай, опаздывай, дорогой наш Фишер!

Я осмотрелся, показывая живой интерес.

Игра идёт в концертном зале — есть здесь такой. Плаза-Отель — это не только гостиница, казино и ресторан, о, нет! Американцы не чураются искусства, сюда приезжают скрипачи, пианисты, оркестры — и всё первоклассные.

А сейчас — первоклассные шахматисты. И зал на триста человек — полон. Мужчины в строгих костюмах, женщины — в вечерних платьях. С виду простеньких, а стоят, поди, дороже мотоцикла.

Наши, Ольга Надежда и Антон, на их фоне выглядят тем самым караулом, что разогнал Учредилку. Собранные. Сильные. Стильные. Антону я подарил пару галстуков и — другой человек сразу! Вот что галстук делает!

Сцена на возвышении. Наш шахматный столик, хотя почему столик, вполне себе стол, просторный, удобный. Фигуры стаутоновские, деревянные. Приятные на ощупь.

Но я их после пуска часов не трогаю. Чего трогать? Стоят, и стоят.

А я сижу.

В пять тринадцать на сцене появился Фишер. Подошёл, поздоровался, что-то буркнул — то ли извинение, то ли приветствие, и сходил с е два на е четыре.

Я ответил е пять.

Разыграли русскую партию. На шестом ходу Фишер задумался: какой путь выбрать.

Вид у него, прямо скажем, не очень. Костюм вчерашний, рубаха тоже как бы не вчерашняя. Небрит.

А я — красавчик. Смокинг, отвисевший в шкафу, шёлковая рубашка, галстук-бабочка. И сам слегка надушен «Русским Лесом». Чуть-чуть, я же не чудовище — соперника терроризировать запахом.

Регламент партии особый. Никаких доигрываний, игру нужно завершить за один вечер. Зритель не должен чувствовать себя обманутым: он пришёл посмотреть партию целиком. Каждому — по три часа на всю игру, итого шесть. Начало в пять, конец в одиннадцать. За час до полуночи. И веский стимул играть на победу: пятьдесят тысяч долларов за выигранную партию. Я вот давеча в местной газете вычитал рекламу: «Gran Torino Elite», новая модель Форда. Восьмицилиндровый мотор, автоматическая коробка передач, кондиционер, натуральная кожа, красное дерево… Любят американцы шик. И всего за семь тысяч девятьсот девяносто девять долларов. Дешевле «Жигулей». То есть за одну победу таких машин можно шесть купить. Даже семь, за мелкий опт, поди, сделают скидку. Или нет?

Мне-то что.

Я пока ведь не выиграл. Да и не нужна мне машина. Есть уже.

Фишер сделал ход. Выбрал известное, надёжное продолжение.

Я тоже.

Так и шла игра. Ход в ход.

Напряжение копилось, как в генераторе Ван де Граафа.

В конце третьего часа игры я отошёл к специальному столику для перекуса. Очень небольшого перекуса: много есть нельзя, чтобы кровь к желудку не прихлынула, отхлынув от головы. Голова важнее.

Потому всей еды — баночка осетровой икры, пятьдесят граммов. И плитка шоколада «Гвардейский» — не стограммовая, а маленькая, тоже на пятьдесят.

Икру обеспечил простой человек Женя. Сказал, что на работе у матушки поручили снабдить меня продуктами за ради победы над Фишером. Двадцать маленьких пятидесятиграммовых баночек, и четыре — по полкило. И пару балыков. Всё, между прочим, официально. Решением профсоюзного собрания трудового коллектива. И письмо прилагается, так, мол, и так, ты, Чижик, не подведи, а уж питанием мы тебя обеспечим.

Большие банки и балыки я в Америку не повёз. Оставил дома, в холодильнике. В Австрию бы повёз, там у нас друзья. А в Америке… У них и компартии толком-то нет. Вернее, есть, но маленькая. Тысяч десять, на всю Америку. А в Лас-Вегасе ячейка отсутствует, мы узнавали. Лас-Вегас — город особенный. Нет здесь промышленного пролетариата. Ну, и кого мы будем угощать? Буржуев? Перебьются. Мы и водку брать не стали. Из тех же соображений.

Икра, собственно, тоже не роскошь, а прекрасный энергетик. Ленину после ранения прописали икру — и зажило как у святого. Но постоянно и помногу её есть нехорошо — атеросклероз развивается со страшной силой. А во время матча — не только можно, но и нужно. Если возможность такая есть.

Вот я и ем. Запиваю водичкой. Мелкими глотками. И думаю о постороннем. Специально отвлекаюсь от партии. Чтобы увидеть позицию заново. Свежими глазами.

Вернувшись за доску, задумался. Фишер играет хорошо. Очень хорошо. И я не промах. Позиция, в общем, равная. Не то, что решающего, никакого перевеса не видно. Ни за белых, ни за чёрных. Но мы ещё поиграем. Поборемся.

Видно, так же думал и Фишер. Пошел четвертый час игры, пятый, шестой — а мы всё двигали и двигали фигуры. Лавировали. Перешли в сложный эндшпиль: ферзь против ладьи, коня и двух пешек. Ферзь у меня. Одиноко ему без поддержки, моему ферзю, но я видел ничью. Должна быть ничья.

Но предлагать не стал. У Фишера фигур больше, его позиция внешне, для неискушенного зрителя, активнее, он играет белыми, и, главное, он чемпион мира. Потому мне предлагать ничью — выказывать слабость.

А ему можно.

Но не хочет.

Партия уже длилась семьдесят ходов. Восемьдесят. Сто.

Времени у меня было больше. Не на много, но больше. Я видел ничью, и играл на ничью. Фишер тоже видел ничью. Но искал победу. Искать то, что не положил — затратно. По времени. По расходу нервной энергии.

Сто десять ходов. Сто двадцать. Сто двадцать пять. На его часах уже флажок, у меня — пятнадцать минут в запасе.

А ты не опаздывай!

И на сто тридцатом ходу, уже в цейтноте, Фишер обдёрнулся. Не донёс ладью до нужного поля, поставил под бой. Видно, от утомления.

Я её, понятно, цап-царап, ладью-то.

Он побледнел — мгновенно. Как бы инсульт не приключился.

По инерции Фишер ещё сделал пять ходов, в темпе блица, и сдался.

Пожал мне руку. Подписал бланки.

И убежал. Буквально.

Публика загудела.

А Лиса с Пантерой зааплодировали. Сказалось запредельное напряжение, и тут — победа. Вот и проявили эмоции.

Тут же, на сцене, от лица организаторов седовласый джентльмен вручил мне метровый чек. На пятьдесят тысяч долларов.

Публика аплодировала. Думаю, не мне, а пятидесяти тысячам долларов.

Потом пресс-конференция. Две дюжины журналистов задавали вопросы. Стандартные. А я давал ответы. Тоже стандартные. Сказал, что партия протекала в напряженной борьбе. Что дальше борьба будет только нарастать. И особо отметил глубокое понимание шахмат американской публикой. Как не отметить.

В «Дюны» мы возвращались как триумфаторы. Считая, что огни Стрипа сияют для нас.

И правильно.

Если не радоваться победам — чему и когда радоваться?

Первой пришла Лиса. Принесла телеграммы. Ну, как телеграммы: записанные тексты. Их надиктовали из корпункта «Комсомолки». После публикации спецкора Надежды Бочаровой и сообщении о моей победе в первой партии матча в редакцию посыпались телеграммы. От шахтеров, комбайнёров, студентов, военнослужащих, домохозяек, рыбаков…

И пионеров, да. Как без пионеров?

Разнообразные по форме, по содержанию послания сводилось к простому «так держать зпт миша вскл».

Потом пришла Пантера. С телеграммами, посланными в «Правду». Ткачихи, педагоги, медики, моряки, строители, садоводы, почтальоны, нефтяники.

И пионеры, да.

Это называется «всенародная поддержка».

Приятно.

А затем появился Антон. Тоже с телеграммами. Но главное было в другом.

— Звонил Толстой. В Лас-Вегас приехали люди из Jewish Defense League.

— Лиги защиты евреев? — спросила Ольга.

— Именно. Толстой советует быть настороже, из отеля не выходить. Во всяком случае, поодиночке.

— И кого они приехали защищать? — поинтересовался я.

— Кто их знает. Уж во всяком случае, не меня. Русский я. По паспорту, — ответил Антон.

Ну да, по паспорту, конечно. Отец — герой Советского Союза Иван Иванович Кудряшов. А вот мама — Роза Рафаиловна Розенберг. Бывший врач-вредитель. Потому, считает Антон, его и не взяли на физмат МГУ.

А в Чернозёмский педвуз взяли. После армии.

— Тогда — от кого? От кого защищать будут этих неизвестных евреев? И как это может коснуться нас?

Вопросы я задавал риторические. На инструктаже нам о Лиге рассказывали. Да что на инструктаже — маменька рассказывала. Когда Большой Театр на гастроли выезжал в Город Жёлтого Дьявола, им те защитнички гадили изрядно. На представлениях шумели, петарды взрывали, воняли, буквально, какими-то вонялками.

Попортили кровушки. И чего они хотели от Большого, непонятно.

А что полиция? А ничего полиция. Мелкое хулиганство.

— И много их приехало, лигистов? — задала дельный вопрос Лиса.

— Толстой говорил о двух.

— Ну, двое — это пустяки.

— У них могут быть сообщники. Здесь, в Лас-Вегасе.

— Хорошо. Будем знать. Praemonitus, praemunitus.

А сейчас — едем в банк.

Ну, не сразу, но поехали. В большом жёлтом чекере.

В банк мы ехали по делу. Вчера мне дали чек — большой, показушный. А на самом деле — перевели те пятьдесят тысяч долларов на мой счёт в Банк Нью-Йорка. Перед матчем организаторы открыли счёт на мое имя, как без этого. Не наличными же расплачиваться. Мне самому открыть счёт сложно, это только в кино приходишь в банк с мешком денег, и все тебе очень рады. А в Америке не так. Нужно доказать, что деньги — твои. Что заработаны, что с них уплачены налоги. Что-то такое, да. Ну, и нерезиденту, то бишь иностранцу, тоже какие-то препоны ставят.

Но не в моём случае. В моём случае с деньгами всё ясно — сколько, откуда, налоги… Прозрачность.

В банке я заполнил необходимые бумажки. О переводе тридцати тысяч долларов на свой счет в «Дойче Банк». Поближе к дому. И взял пять тысяч наличными. Стодолларовыми купюрами.

Наличные выдали без звука. Лас-Вегас, понятно, что людям нужна наличность. Они сюда тратить приехали, а не вкладывать. А уж потом из казино деньги возвращаются в банк. Банк — казино — банк. Экономика Лас-Вегаса.

Тут же пять тысяч я разделил по справедливости. Всем по тысячи, себе две.

Деньги — дело щекотливое. Формально команда действует на общественных началах. То есть даром. Понятно, перемещение и проживание оплачиваются. В данном случае — организаторами. Плюс командировочные. Призовые деньги пойдут в стратегический фонд. Но толика — на тактические расходы. Тысяча долларов на комсомольца — сумма неплохая. Да что неплохая, отличная сумма. Семьсот пятьдесят рублей на наши деньги. А по товарному наполнению и больше выйдет. Если не сфигмоманометры покупать, а те же джинсы, магнитолы или автомобили. На тысячу долларов автомобиль, правда, не купишь. Разве сильно подержанный. Но нам и не нужен автомобиль. Разве Антону? Но у Антона есть отцовская «Победа». Отец у Антона пять лет назад умер. А «Победа» в гараже осталась. Чуть подремонтировать — и вперёд!

Ладно. Я ещё дома интересовался, сколько получили секунданты и помощники Спасского. Чтобы никого не обидеть.

Ну, я не Спасский, конечно. Со всеми вытекающими…

А деньги команде нужны. Свои. В Лас-Вегасе без денег — как в Чернозёмске без штанов. Неудобно. А с деньгами — удобно. Стрелять у меня по сотняжке как-то нехорошо. Ставит в зависимое положение.

Кстати, месячный доход среднего американца шестьсот пятьдесят долларов. Об этом нам не сказали. Чтобы не расстраивать. Сам прочитал, в газете. Американской. Вчера. Шестьсот пятьдесят долларов — это четыреста восемьдесят рублей по курсу. Или около того. Буржуи они здесь все. Мир ограбили, и на награбленное роскошествуют. Города в пустынях строят. С фонтанами.

В общем, теперь мы при деньгах, и возвращаемся в «Дюны». По пути нужно купить минералки. Двадцать литровых бутылок. Или сорок. Ну, жарко ведь. Сто четыре градуса по Фаренгейту.

Робкие идеи выехать ночью за город, развести костёр да напечь по-пионерски картошечки, или, как здесь принято, устроить барбекю, мы отвергли на корню. Боязно. Это же Америка. Все с оружием. А мы — без. Всё наше оружие — эффективное мышление. И это мышление говорит, что ночью в Америке спать нужно. Отдыхать. Готовиться к игре. Вот вернёмся в Чернозёмск, всей группой сядем в электричку, до Донской станции, и там, на берегу Дона, и отдохнём на природе. Среди своих. С картошкой, пивом, боржомом и сосисками на шампуре. Весело, дружно, безопасно.

А тут — Лига. Просто графиня Монсоро какая-то. И нет поблизости Шико со шпагой, чтобы сорвать замыслы злодеев.

Ну, мы сами.

Вернулись без эксцессов. Никто на нас не напал. Ну, и на том спасибо.

Однако настроение подпорчено. Может, в том и смысл: посеять сомнения и тревогу, а вырастить — поражение? Может, и нет никаких зловещих защитников?

Полдник, туман, сон, подъем, измерение давления и пульса.

— Опять шестьдесят четыре. Чижик, ты совсем не волнуешься?

— Волнуюсь. Немного.

— Да, а эти — она показала жестом, как забрасывает в рот таблетку — пьёшь?

— Нет. Не чувствую потребности, — я и в самом деле не стал пить лекарство против десинхроноза. Матч с Фишером — не лучшее время для экспериментов с неизвестными препаратами.

— А нам не спится, — вздохнула она.

И Ольга вздохнула тоже. Но тихонько. Ни на что не намекая. Вроде бы.

Это они так меня поддерживают. Мол, верим, надеемся, ждём.

Ага.

— Лимузин ждёт у порога, — сообщил Антон.

И мы стали наряжаться. У девушек три варианта костюма, соответственно, двенадцать комбинации. На каждую игру — что-то особенное.

А я решил по случаю жары облачиться в чесучовый костюм. Сначала, конечно, синяя рубашка, потом белый галстук, а уж сверху пиджак.

Конечно, советский комсомолец может одеваться и попроще. Но шахматист отчасти и артист. А во время публичной партии такого уровня, как сегодня — артист преимущественно. Публика, три сотни человек с лишним, ведь не на доску смотрит. То есть и на доску тоже, но из сотен зрителей едва ли десяток видит позицию хотя бы на три хода вперёд. А вот нас видят. Как завзятые театралы, запасаются биноклями и разглядывают, стараясь по выражению лиц проникнуть в глубины шахматного сознания.

И потому для шахматиста важно создать образ, вызывающий не обязательно симпатию, но интерес — непременно. Чтобы и потом за тобой следили со вниманием, выискивали фамилию в сводках с турниров и в разговоре солидно утверждали, что Чижик — это голова, я его по Лас-Вегасу помню.

Вот образ я и создаю. Нового советского человека. Комсомольца. Студента. И я не один такой, а целая команда. Симпатичные — надеюсь — юноши, красавицы девушки, вот он какой, Советский Союз, оказывается. А не черти с рогами, прикрытыми шапками-ушанками, как рисует пропаганда. Хороши бы мы были — в ушанках при плюс ста четырех градусах по Фаренгейту!

Приехали. Девушки и Антон — в зале, я на сцене. Фишер сегодня пришел вовремя. Что ж. Уважает теперь. И надел отличный серый костюм, и галстук интересный, и сам выбрит, причёсан, попахивает едва слышным одеколоном. Другой человек!

Разыграли защиту Нимцовича, система Земиша, вариант Ботвинника. Звучит, как перекличка великих шахматистов.

Играем предельно аккуратно. Никаких авантюр, никакого риска, никаких новинок. Как поезд на маршруте Москва — Чернозёмск, маршруте, на котором за сто лет не появилось ни одной новой станции. Сели — и покатили к ничейному результату.

Победить, конечно, хочется. Тут и важная единичка к счету, да и пятьдесят тысяч — вкусная сумма. Но не всякое хотение сбывается.

Пришла идея. Пока смутная. Вот если коня перевести на поле е шесть, то…

И здесь в зале зашумели.

Я посмотрел на зрителей.

Трое негров средней комплекции встали и запели «Go down Moses». И как запели! Плохо! Очень плохо!

А потом начали скандировать «Вера, Израиль, Свобода!»

Ага. Вот она, Лига, и проявилась. Евреи, правда, какие-то странные.

Смотрю. Фишер тоже оторвался от доски, и лицо — будто лимон жуёт.

А негры пробираются в проход. Уходят?

Как бы не так. Подошли к сцене и стали бросаться. Яйцами и помидорами. Всё больше в Фишера целят. Но и в меня тоже.

Ну, и где хвалёная полиция? Охрана? Ну, хоть кто-нибудь?

А они с воплями «Свобода, свобода!» уже и на сцену лезут.

Я встал из-за стола. Воля ваша, но пару приёмов я знаю. Научили.

И Фишер встал.

Но — не понадобились мне приёмы.

Девушки и Антон подоспели. Заломили неграм руки, поставили на колени. А потом и вовсе мор… личиком в пол. Упражнение лежать-бояться.

Негры вопили что-то совсем уже немузыкальное. Ну да, когда вывихивают мизинцы — завопишь. Или даже ломают. Нет. Не должны. Заграница, неудобно. К тому же негры — наши друзья. Угнетенная нация.

А Фишер ругался. Уличным американским языком, который я вдруг начал понимать. Еще бы не ругаться — весь в помидорах и яйцах. Но яйца не тухлые.

Тут я посмотрел на себя. Ну, насколько можно посмотреть на костюм, в котором ты сам.

И я не избежал помидоров, и яиц. Поменьше, чем Фишеру, но и мне досталось. Моему костюму. Чесучовому. Натуральный китайский шёлк…

А негры всё кричали и кричали. Их уже и не трогали почти. Вывихнутые мизинцы вправили. Чего ж кричать-то?

Наконец подоспели местные охранники. Подхватили негров под белы руки… пусть под чёрные, неважно. И увели.

Судья обратился к залу с просьбой тишины.

Потом к нам, будем ли мы продолжать партию.

Никакого желания. Костюм испачкали, и вообще…

— Ничья? — предложил я Фишеру.

— Ничья, — согласился он, тоже расстроенный. Приоделся, старался, а тут такое… Понимаю.

Мы пожали руки.

А публика зааплодировала. Думал нам, ан нет. Лисе, Пантере и Антону. Усмирителям шпаны.

Я ещё раз осмотрелся. Натуральное свинячество-поросячество.

Попытался оттереть платком. Лучше не стало.

Тут и девушки поднялись ко мне.

Но устраивать представление перед публикой мы не стали.

Прошли в комнату отдыха.

Там, за малоуспешными попытками придать мне презентабельный вид, нас и застал мистер Джонс. Управляющий отеля «Плаза».

И сразу начал извиняться за инцидент. Пообещал строго наказать секьюрити, то есть охрану. Оплатить химчистку (и тут же порекомендовал лучшую в городе). Поблагодарил Ольгу, Надежду и Антона за активную гражданскую позицию. И, в самом конце, от лица отеля пригласил нас в казино, вручив фишек на четыреста долларов. Гуляй, комсомолия!

Гулять мне совершенно не хотелось. Тем более, в казино.

Но девочки и Антон заслужили. К тому же фишки взывали: поиграй с нами! И время детское, сегодняшняя партия завершилась, а ещё и восьми пополудни нет.

— Это Ломбарди, — сказал Антон, протягивая мне телефонную трубку.

Я взял. Мелькнула мысль — не брать, пусть договаривается с Антоном, но потом решил, что не время местничества.

Взял, и включил громкую связь.

— Утро доброе, ваше преподобие!

— Доброе, доброе. Но к делу. Сейчас мы подаём в оргкомитет заявление, суть которого такова: организаторы не обеспечили должную безопасность участников в игровом зале. В результате итог второй партии не был закономерным. Каждая из сторон упустила возможность победить и, тем самым, получить оговоренное вознаграждение. Велико и моральное потрясение. Мы прекращаем матч. Готовы возобновить только на следующих условиях: каждый участник получает оговоренную ранее сумму в пятьдесят тысяч долларов как возмещение за упущенную победу во второй партии матча, это первое. В случае повторного инцидента матч безоговорочно прекращается, и остаток призового фонда делится пополам в счёт возмещения материальных, интеллектуальных и моральных затрат, это второе.

— Хорошо написано, — сказал я.

— Фишер спрашивает, согласны ли вы с сутью заявления?

— Я разделяю его позицию.

— Отлично. Тогда мы подаем заявление от обоих участников: Фишера и вас. Подтверждаете?

— Да.

Конец разговора.

— Может, следовало посоветоваться с посольством? — спросил Антон.

— Нет. То, что можно решать самим, нужно решать самим. Не посольский это уровень — костюм испачкали. Да и нет в посольстве человека, готового взять на себя ответственность. Маменька рассказывала о провокациях во время гастролей Большого. Звонили в посольство. Те либо советовали терпеть и не поддаваться на провокации, либо справляться в Москве. Пока пройдет по цепочке, пока попадет к человеку, принимающему решение, пока назад… И ответ будет прежним, терпите.

Нам время дорого. Фишер всё равно подаст протест, с нами или без нас. Только мы с Фишером — сила. А мы без Фишера — заезжие чудаки. Успокоились. Ответственность на мне.

— Всё на тебе, и на тебе, Чижик. Это нехорошо, — укорила Лиса.

— Во-первых, не всё. Во-вторых, костюм-то мой… — я не закончил. Только рукою махнул.

— Я тут поговорила кое с кем. Рекомендуют китайскую химчистку — продолжила Лиса.

— Почему китайскую?

— Почему нет? У них, у китайцев, огромный опыт работы с шёлком.

И в самом деле, почему нет? Почему не развлечься? Тем более, что неясно, будет сегодня играться партия, нет? Сидеть в номере и маяться — спасибо, не хочу.

И мы отправились по адресу. Если Элли-Дороти и её друзья шли по дороге, вымощенной жёлтым кирпичом, то нас по дороге обыкновенной вёз жёлтый Чекер.

Ураган чёрного волшебства подхватил — и унес в волшебную страну. И живи, как можешь. Не мой ли случай? Кто я в системе Изумрудного города и окрестностей? Элли? Тотошка? Гудвин? Отсутствующий Герой?

Ехать было недалеко, Лас-Вегас вообще не самый большой город в мире, днём движение вялое. Машин немного. Как в Чернозёмске в выходной. Тут, впрочем, воскресенье — самый бурный день. Вернее, ночь. На выходные приезжают и прилетают сюда со всей Америки. Даже из Канады.

Нет, Китай-города здесь нет. Оговорюсь — пока нет. Но небольшой китайский квартал есть. Ничего живописного. Просто на вывесках, помимо английского, ещё иероглифы.

Нашли и химчистку. В витрине два тигра, один обыкновенный, другой белоснежный и без полосок. До и после.

Я с костюмом в чехле зашел внутрь. Девушки за мной. Антон остался в чекере.

Внутри прохлада. И пахнет… ну, как обычно пахнет в химчистке. Ничего магического.

Молодой азиат осмотрел костюм, поцокал языком.

— Ай-ай…

— Сколько? — спросил я.

— Десять долларов, — ответил китаец, показывая растопыренную пятерню.

— Так десять, или пять?

Китаец посмотрел на свою руку, улыбнулся и сказал.

— Пятнадцать!

— Забудь, — я забрал костюм обратно. — Дамы, нас здесь не любят, — это я сказал по-русски. И вышел из химчистки.

Нет, не вышел — сбоку выскочил другой китаец. Старенький. Сверкнул глазами на молодого, поклонился и сказал:

— Простите, простите, простите. Это сын моей племянницы, Хуан, он родился в Америке, и запах денег кружит ему голову. Позвольте мне посмотреть, только посмотреть…

Мы вернулись назад.

Опять ай-ай, но более выразительно.

— Хороший костюм. Очень хороший материал. Настоящий, китайский. Я вам скажу, что тут, в американской чистке, его могут почистить хорошо. А могут и испортить. Как повезёт. А он, Лю Цинь, чистит по старинке. Прежде, если кто-то портил шёлк, его наказывали. Сильно-сильно. И потому шёлк чистили самые лучшие ши. И секреты держали в тайне. Но он, его отец, его дед были лучшими ши. И он вычистит костюм так, что я никогда не найду места, которое было испачкано.

— Сколько? — опять спросил я.

— Десять долларов. Работа лучшего ши.

— Посмотрите на картину, девушки, — сказал я.

Они посмотрели. Картина была прозрачная, и со стороны химчистки видно было то же, что и с улицы.

— Вы думаете, это реклама чистки? Да, правильно. Но есть оборотная сторона. Белый тигр — это не белый тигр. Это седой тигр. Старый. Они работают в паре, старый и молодой. Если молодой тигр упустит добычу, её скрадёт тигр старый. Вот как сейчас.

— Пять долларов. Вы проницательны, как китаец, — сказал старик. — Может быть, ещё что-нибудь скажете?

— Чего уж тут говорить… Кто говорит, не знает ничего. Кто знает — молчит. Разве что… Разве что в Китае вы были преподавателем. Возможно, профессором. Возможно, историком.

— Превосходно. Три из трёх. Вы первый. Бесплатно, — и он забрал костюм.

— Когда можно будет забрать? — спросил я.

— Через пятнадцать минут, — ответил бывший профессор. — Я бы порекомендовал вам чайную Ки. Как раз успеете выпить чашку-другую. Вон, на той стороне улицы.

И мы пошли на ту сторону улицы. По пути захватили и Антона, наказав таксисту ждать.

Тот лишь кивнул.

— Но как, Холмс? — спросила Ольга.

— Элементарно. Прозрачная картина…

— Это мы поняли. Но профессор, историк?

— Он сам подсказал.

— Как?

— Цинь Ши Хуан Ди.

— Но что делает китайский профессор здесь, в Америке, в Лас-Вегасе?

— Живёт. Разве это мало? Опять предположу — возможно, он бежал от культурной революции. Разочаровался в молодежи и не пытается преподавать, — остальное я говорить не стал. Только подумал: возможно, ему помогли бежать. Возможно, он агент китайской разведки. Много чего возможно. Но верно гласит китайская мудрость: кто знает — молчит.

В чайной с золотым ключиком на вывеске мы пили чай из крохотных чашечек. Чашечек на два глотка. Бледный чаёк, а его всё заваривали, заваривали, заваривали… Четыре раза заваривали. Но быстро. Потому через двадцать минут я уже был с вычищенным костюмом.

И мы собрались обратно.

То ли к жаре стал привыкать, то ли чай действовал, но чувствовал себя я бодро, как и положено человеку в полуденном мире. Даже второй завтрак устроили не в номере, а в ресторане «Дюн». Омлет, ничего тяжелого.

В апартаменты мы поднялись к половине второго.

Антон пошел созваниваться с Ломбарди: мы сегодня играем или нет.

Выяснилось, что играем. Организаторы турнира согласились на ультиматум Фишера. Пришлось подписать документ, что иных претензий по поводу инцидента не будет. Фишер подписал.

А я?

И тут пришел Толстой. Да, с документом, в котором я отказываюсь от претензий, но, наряду с Фишером, получаю компенсацию в пятьдесят тысяч долларов в связи с тем, что вторая партия была сыграна в условиях, мешавших её естественному течению.

Одна закорючка — и пятьдесят тысяч долларов! Вот она, сила бумаги.

И только я остался один, как привычно накатило. Нет, не привычно. Сейчас я всё понимал, всё помнил. Десять минут видений остались со мной. Увы мне, увы, ясности они не внесли. Бред наяву, и только. В том бреду на календаре был две тысячи двадцать шестой год. Собственно, в том ничего удивительного не было, когда-нибудь он наступит, две тысячи двадцать шестой, и, вполне вероятно, что я до этого года доживу. Бредом было другое. Ситуация. Казалось мне, что нет не только коммунизма, а даже и социализма нет. Вот нет, и всё. И Советского Союза нет, а есть Центральная Россия, окруженная врагами. На севере враги, на юге враги, на западе враги и даже на востоке враги. Кто эти враги, и понять трудно. Потому что — все! Украина и Литва, Эстония и Грузия, о других и говорить нечего.

Мы, конечно, врагам спуску не даём, да только много их. И ещё враги внутренние одолевали. Шпионы и диверсанты, террористы и экстремисты, националисты и петролейщики, саботажники и какие-то иноагенты. Инопланетяне, что ли? Кстати, о космосе: в моем бреду мы так и не долетели до Луны, не говоря уже о Марсе. Что только подчеркивало нереальность и невероятность происходящего.

Просто дурные сны. Сны, и больше ничего. Такой напрашивался вывод.

А что нужно делать с дурными снами? Ничего не нужно делать. Наплевать и забыть.

Забыть. Забыть. Забыть.

Но червячок продолжал грызть: а вдруг не сон? Вдруг — видение? Ясновидение?

Спать не хотелось. Опять чай виноват. Недаром Лидия Валерьевна предостерегала от чая, кофе и кока-колы.

Ну, не спится, и не нужно.

Я подсел к роялю. Обыкновенно я играл на нём минут десять, пятнадцать, но сейчас время есть, и я начал с Бетховена, с кого же ещё. Играл и распевал грустную песню о сурке. «И слёзы умиленія струились по его впалымъ ланитамъ».

Именно.

Я подошел к зеркалу. Впалым, так и есть. Чувствую, что килограмм я сбросил. Или больше. Омлет — это, конечно, полезно и питательно, однако…

Но есть не хотелось. Совершенно. Сама мысль о еде, даже об украинском борще с пампушками, не вдохновляла, напротив, возникала лёгкая тошнота. Опять чай виноват? Или это реакция на происходящее? Нейрогенная анорексия? Ведь по внутренним, по чернозёмским часам сейчас заполночь.

Я вернулся к роялю. Семнадцатая соната, да. «Буря». Потом «К Элизе», потом… потом… потом…

Бетховен велик.

Остановился я лишь в четыре. Вот так полтора часа раз — и пролетели. Даже больше, чем полтора.

Я не чувствовал утомления. Пальцы были послушны и проворны. Голова ясная.

Я бы и дальше играл. Но Лиса и Пантера подошли сзади, положили руки на плечи. Лиса слева, Пантера справа. Есть у них такая привычка.

— Давно ты, Чижик, так не играл, — сказала Ольга.

— Мы уже и забывать стали… — добавила Лиса.

Антон деликатно кашлянул:

— Всё это замечательно, однако не пора ли того… собираться.

Ага. Значит, пока я предавался музыкальным излишествам, они стояли за спиной и слушали. Как долго? Пять минут? Час?

Неважно.

Антон прав, нужно собираться.

Пусть видят: советский комсомолец опрятен, элегантен и пригож. Нас не запугать помидорами!

Воскресный вечер. На Стрите — аншлаг. Тысячи американцев торопятся сжечь свои доллары в домне азарта.

И в зале аншлаг. Свободных мест и прежде не было, но сегодня принесли ещё три десятка стульев — складных. Поставили в проходах, у сцены. Вчерашнее событие подстегнуло интерес к игре. Вдруг сегодня тоже будут бросаться продуктами?

Но вряд ли. По условию принятого ультиматума, в таком случае матч прекращается, а призовой фонд — полностью! — делится пополам. Для устроителей одни убытки. Вот они и наняли охранников, и усадили их среди публики. А ещё с дюжину, в униформе, стоят у проходов и входов. Случись заварушка, хулиганам не уйти.

Дождался Фишера. Тот был в новом костюме. Синем. А я в смокинге номер два. Прямо хоть на обложку журнала обоих.

И очень может быть!

Пять минут нас фотографировали. А мы терпели — таковы условия матча. Паблисити! Реклама то есть. Особого рода. В Лас-Вегасе играют лучшие шахматисты сверхдержав — США и СССР. И тот, кто посетил это событие, прикоснулся к Истории!

Но для меня фотографирование немногим лучше вчерашнего помидорного обстрела. Да, одежда не пачкается, замечательно. Но фотовспышки слепят, и слепят сильно. Смотришь на доску, а вместо фигур видишь ну просто непонятно что. Временно, да. Но время в шахматах очень ценный ресурс.

Вижу, и Фишер моргает. Тоже недоволен.

— Я ничего не вижу, — говорю ему.

— Я тоже, — ответил он и подозвал судью. Сказал, что нужно отложить начало партии до тех пор, пока не восстановится зрение.

И судья согласился. Спорить с Фишером себе дороже.

Через пару минут Фишер спросил, вернулось ли ко мне зрение. Вернулось, ответил я. Фишер выждал ещё минуту, подозвал судью, и тот пустил часы.

Партия началась. Фишер сыграл с4. Через пять ходов стало ясно, что играем славянскую защиту.

Выбор дебюта — в первой русская партия, во второй славянская, я сделал не ради ложно понимаемого патриотизма, а просто это хорошие дебюты. Скажу больше — отличные дебюты. Очень надёжные. Как автомат Калашникова. Разумеется, когда их играет знаток.

Но Фишера мой выбор не смутил. Он был настроен на борьбу. Да и пора бы, сегодня заканчивается первая четверть турнира.

Порой пишут, что шахматы — игра военная. В упрощенном, конечно, виде, на шахматной доске разыгрывается битва.

Я так не думаю.

Я думаю, что шахматы — игра политическая. Мадридский двор. Или романовский. Две группы влияния. Интриги. Заговоры. Смещение неугодных и назначение на ключевые посты угодных. И в итоге либо геморроидальная колика табакеркой в висок, либо ура Елизавете, дщери Петра!

Но пусть военная, пусть. Сам я человек сугубо мирный, насколько вообще можно быть мирным человеком в нашем Отечестве, где весь народ прошёл через войну. Но знаю: для решающего наступления необходимо трехкратное превосходство в силах.

А на доске, во всяком случае, вначале — абсолютное равенство. У каждого по восемь пешек, по паре коней, слонов, ладей, и ещё ферзь и король.

Где взять трехкратное превосходство?

А здесь же и взять.

Превосходство достигается не на доске в целом, а на её ограниченном участке. Например, в центре. Или на определенной вертикали. Горизонтали. Иногда даже на одной клетке.

И вот Фишер исподволь, неявно готовит наступление. Подтягивает силы. Скрытно. То есть все ходы видны и сопернику, то есть мне, и залу, и даже миру — по телефону спортивный журналист передает их на радиостанцию, а оттуда уже новость летит по свету. Но вот понять смысл хода, с виду совершенно невинного — в этом и есть суть гроссмейстерских шахмат. И мастерских. И даже любители порой находят великолепные идеи.

Тут две стратегии: парировать угрозы соперника и создавать угрозы собственные.

В первом случае противник целится на пункт в6, а мы его защитим. Он трижды нацелится, а мы трижды защитим. Или даже четырежды, для надёжности. Во втором — он целится на в6, а мы на е4. И — кто раньше, посчитаем, состоятельные кроты.

На практике это сочетается: и защита, и нападение. И если кто-то сумел приблизиться к Великой Гармонии, тот и побеждает. Но нередко нападение и защита уравновешивают друг друга. Ничья в шахматах — результат не случайный, а закономерный. Вот коса, а вот камень.

Фишер играл хорошо. Очень хорошо. Ни одного сомнительного хода — на мой взгляд.

Но и я не плошал. Защищался и — тихонько-тихонько — готовился к контрнаступлению.

Фишер это видел, и очертя голову вперед не лез. Готовился парировать готовящееся контрнаступление. Я это тоже видел, и готовился наступать против готовящегося парирования готовящегося контрнаступления.

И далее, и далее, и далее. До бесконечности.

Утомительно, да.

Играю, думаю, считаю, а глаза нет-нет, а в сторону зала смотрят: нет ли там бузотёров. И Фишер, вижу, тоже настороже. Как камешек в ботинке — воспоминания о вчерашнем. Отвлекают. Мешают.

Фишер учёл уроки первой партии, и до сто тридцатого хода тянуть не хотел.

Серия разменов, после чего на доске не только совершенно равная позиция, но и простая.

И Фишер предложил ничью. Сорок девять ходов победителя не выявили, не выявят и шестьдесят.

Я согласился. Ещё бы не согласиться — бодрость стремительно покидала меня. Хотелось спать. Всё больше и больше. Тут шанс сделать глупую ошибку, обдёрнутся, возрастает многократно. Нет, с чаем нужно осторожно.

Мы обменялись рукопожатиями. Нас опять фотографировали.

Сейчас-то ладно, сейчас можно. И сонливость эти вспышки прогоняют.

У Котова я читал, что шахматисты — народ суеверный. Чтут приметы, угождают приметам, преклоняются перед приметами.

Чувствую, что и сам я не прочь стать немножко суеверным.

Потому мы пошли в казино. Сыграть по маленькой. Умилостивить фортуну. Тридцать фишек по десять долларов, десять ставок каждому. А я посмотрю. Ну, проиграем долларов десять или двадцать, не беда. В кино сходить тоже денег стоит. А тут — интереснее. Кино мы и в Чернозёмске посмотреть сумеем.

Впрочем, отчего бы вообще не погулять? Завтра день отдыха.

И, что важнее, я понял, как мне играть дальше. К чему стремиться, чего избегать.

Но — никому не скажу. До поры.

Кто знает — молчит.

— Какую позицию вы занимаете в вопросе репатриации евреев?

Я оглядел вопрошавшего. Студент, как студент. Лохматый. Одет неряшливо.

А начиналось так хорошо…

Надежда и Ольга договорились о нашем выступлении в Дискуссионном Клубе местного университета. Тема привычная: «Развитие навыков эффективного мышления». Хотели поговорить и о студенческой жизни вообще. Ради мира и взаимопонимания. И потому после завтрака сели в жёлтый Чекер, и поехали в кампус. То есть в университетский городок. Он недалеко, мили три. В Парадайзе, суть в Раю. Так район города называется. Собственно, даже отдельный город.

Солнце яркое, небо линялое. Но чуть прохладнее вчерашнего. Да и привыкать стал.

Приехали. Осмотрели здание. В холле — портреты прославленных выпускников. Нобелевских лауреатов нет. Но есть баскетболисты.

Понятно, кого они здесь готовят.

В зале человек семьдесят. Я рассказал о принципах эффективного мышления и способах его достижения. И о шахматах, как модели проверки результатов. Ждал толковых вопросов, университет ведь, а не пивная.

А тут первый же вопрос — о репатриации евреев. Ну какое отношение мы имеем к репатриации? Нашли у кого спрашивать.

— Скажу прямо: при въезде в страну я дал обязательство не расшатывать устои Соединенных Штатов Америки. Ну, что-то вроде этого. И потому отвечать на ваш вопрос мне сложно. К тому же я не знаю, почему ваше правительство препятствует выезду евреев из Соединенных Штатов Америки в Израиль. Не знаю.

— Э… Я не… Я о советских евреях говорю, — чуть сбился вопрошавший.

— Не понял. Какое отношение к советским гражданам любой национальности имеет правительство Соединенных Штатов Америки?

— Э… Я имею в виду правителей СССР.

— Вот, товарищи и друзья студенты, перед нами типичный пример недостаточной эффективности мышления. Не получается правильно сформулировать вопрос. И, как следствие, невозможность получения надлежащего ответа.

— Но я хочу знать, почему из Советского Союза так мало уезжают в Израиль, — упирался вопрошавший.

— Что значит — мало? В сравнении с чем? Сколько евреев уехали из Соединенных Штатов в Израиль на постоянное место жительства в прошлом году? Конкретное число? Я жду.

— Я… Я не знаю.

— Если вас интересуют вопросы эмиграции, вы просто обязаны знать. Назубок. Эти данные имеются в печати. Вы не знаете, следовательно, это вам просто неинтересно. Тогда почему вы задаете вопрос об эмиграции? Могу предположить, что вам его просто поручили задать. Поручили, и заплатили. Долларов… долларов двадцать, — прикинул я.

— Нет, — ответил вопрошавший.

— Меньше? Пятнадцать? Десять? — по лицу вопрошавшего я увидел, что попал. — Хорошо, десять. Мне простительно, я местных расценок могу и не знать. Но вы продешевили. Определенно вас надули.

Теперь по существу вопроса. Сразу скажу, что специальных исследований я не проводил, опираюсь на общеизвестное. В Израиль, как я понимаю, едут по зову души. Земля предков и всё такое. И вот как раз из Соединенных Штатов на землю предков едет мало людей. А чтобы навек, бесповоротно, навсегда — так и вовсе чуть. Число таких поищите сами в американской печати, мне не с руки, у меня другие интересы. Так вот: из США в Израиль едет гораздо меньше людей, чем из Советского Союза. Простой пример: Бен Гурион, Голда Меир, Моше Даян и другие либо сами приехали из дореволюционной России, либо их родители сделали это. В прошлом году в Израиль приехал советский гроссмейстер Владимир Либерзон — и сразу стал лучшим шахматистом Израиля. Этим летом в Израиль приехала из Советского Союза шахматистка Алла Кушнир, неоднократная претендентка на звание чемпионки мира. Так что будет у Израиля и шахматистка мирового уровня. Уже готовая, обученная. Назовите американских шахматистов подобного калибра, которые выбрали Израиль новой старой родиной?

Я подождал десять секунд.

— Не можете? И не удивительно. Нет таких. Не слышат зова Израиля в сердце своём. Или правительство США чинит препоны, не пускает?

И вот вместо того, чтобы понять, почему американцы не жаждут строить заново Израиль, сионисты Соединенных Штатов начинают валить с больной головы на здоровую: почему из Советского Союза люди не торопятся менять власть советскую на власть… ну, не знаю я, какая в Израиле власть, не интересовался.

И в заключение приведу слова великого человека: люди всегда были и всегда будут глупенькими жертвами обмана и самообмана в политике, пока они не научатся за любыми нравственными, религиозными, политическими, социальными фразами, заявлениями, обещаниями разыскивать интересы тех или иных классов.

Так я сказал — и услышал аплодисменты. Не то, чтобы долгие, продолжительные, переходящие в овацию, но — аплодисменты были. Не мне, Ленину. Его слова о глупеньких жертвах обмана нужно каждому повторять ежеутренне. Проснулся — и повтори. А перед чтением газет и включением телевизора — особо.

Потом стали задавать вопросы попроще. Как учимся, как живем.

На них отвечала всё больше команда. Девочки. Отвечали сущую правду.

Обучение? Абсолютно бесплатное обучение. Ещё и стипендию дают. На скромную жизнь хватает.

Автомобили? У кого как. Вт у них есть свои автомобили. У Ольги собственная, Надежде приятель одолжил. Новые, да. Этого года. Хорошие. У Чижика? Классика, ЗИМ, коллекционный экземпляр. Он к нему привязан, к ЗИМу.

Ну, и далее то же самое. Чистая правда. И про субботники рассказали, и про работу на полях страны. А что? Пусть завидуют. Мы ведь не на капиталиста работаем, а на себя. На свежем воздухе. Летом. Плюс семьдесят пять по Фаренгейту, да, на солнце. Нет, ну, и восемьдесят бывает, день или два в году. А так семьдесят пять. В полдень. И дождик порой. Иногда на неделю зарядит. По окрестным лесам ходим, грибы собираем, костры по синим ночам разводим, взвейтесь да развейтесь. Картошечка печёная, сало солёное. Виски? Нет, советские студенты виски не пьют. Когда работаем — сухой закон. Добровольно. Водка мешает эффективному мышлению. Икру? Да хоть каждый день (о том, что баклажанную, уточнять не стали, так ведь и не соврали же). С работой? С работой после учёбы будет полный порядок. Нас везде ждут. Не может быть такого, чтобы работы не нашлось. По душе, да. Кто-то хирургом будет, кто-то специалистом по диагностике. Чижик хочет стать курортным врачом, у нас замечательные курорты — и на Кавказе, и везде. Для трудящихся бесплатно. В основном. Но трудящихся у нас много, и строят новые курорты, вот для них врачи и нужны. Крепить здоровье нашего народа. Трудящихся. Ветеранов. Детей. Инвалидов. А лентяев, паразитов на народном теле у нас нет.

Не знаю, верили, нет. Слишком уж для них сказочно звучало. С другой стороны, вот они, мы, перед ними. Настоящие. С Фишером играем. В «Алмазе Дюн» живём. И деньжищи зарабатываем, моя фотография с метровым чеком во всех газетах напечатана — паблисити, однако. Может, и остальное — бесплатные университеты, работа каждому даром, семьдесят пять по Фаренгейту летом — тоже правда?

В назначенное время встреча завершилась, и мы поехали назад. На том же жёлтом Чекере.

Мы решили, что это такси — и водитель, конечно, — либо работники спецслужб, либо охраны. Иначе непонятно, как это получается: всегда и всюду нас ждёт жёлтый Чекер. С чего бы? Поездки обыкновенные, чаевые умеренные, а он, Чекер, нас поджидает? Водители, правда, разные. И номера разные. А автомобиль тот же самый. Я давеча бумажку засунул в укромное местечко, билетик чернозёмского трамвая, случайно оставшийся в кармане. А нынче — нашёл, там он и лежал, билетик, где вчера оставил.

Ну, и ладно. Персональное обслуживание, американский вариант. Думаю, если Фишер вдруг приедет в Чернозёмск, к нему тоже приставят персональное такси.

И я стал воображать Фишера в нашем городе.

— Ты чего это хихикаешь, Чижик? — спросила Лиса.

— От щекотки, — ответил я неосторожно. Но девочки, осознавая, что мы в Америке, а не дома, проявили благоразумие. Монастырскую скромность. И щекотать не стали. Почти.

— А не попить ли нам чаю, — вдруг предложил Антон. — Вчерашний чай был не чета нашему, грузинскому. На весь день зарядил.

— Ну… — протянул я.

— И ты, Чижик, после чая за рояль сел, — поддержала Антона Лиса. Только Ольга не торопилась.

— Чай, он, конечно, хорош. Хотя и не грузинский. Но кто этих китайцев знает, в самом деле. Вдруг там такие добавки, вроде первитина.

— Что за первитин? — спросил Антон.

— Стимулятор. У немцев на войне был. Бодрость, реакция, смелость до наглости. А потом — как воздух из шарика выпустят. Слабость, апатия, сонливость.

— Ты думаешь, они в чай первитин добавляют?

— Не сам первитин, а вроде. Какой-нибудь хитрый цветок, травинку, зёрнышко. Китайцы в травах толк знают.

— Ну, если травинка — что плохого?

— Если в одном месте что-то прибавляется, в другом непременно убавляется. Так и с бодростью. Может выйти боком в самый неподходящий момент.

— Но…

— Вот-вот. Похоже, ты подсел. Один раз только выпил чаю — и хочешь непременно ещё. Зависимость.

— Нет, какая зависимость. Просто…

— Просто пей обыкновенный чай. А там посмотрим.

Антон вздохнул, посмотрел на меня.

— Вот и проверим, есть зависимость, или нет. В «Дюну», пожалуйста, — это я таксисту.

Но по пути мы остановились в фотомагазине. Отдали на проявку отснятые пленки и купили полдюжины новых. Очень удобно, продают прямо в кассетах. У нас тоже бывает, но редко, а тут бери и пользуйся. Дороже, конечно, выходит. Но мы в Америке. Лопни, но держи фасон. Ну, и деньги-то есть, чего уж там.

Антон увидел «Поляроид» — и не выдержал. Купил. И кассет, уже для него набрал вдоволь. Сбылась мечта, говорит. Хотел купить «Фотон», да не решался. А тут «Поляроид». И не дорого, уговаривал он себя. На наши деньги пятьдесят рублей. А «Фотон» — сотня с хвостиком.

— А кассеты ты где в Черноземске возьмешь? — спросила его Ольга.

— Я впрок накуплю. Здесь. И, говорят, в «Березках» бывают, — и опять посмотрел на меня. Может, и я куплю такой же, тогда как-то легче будет.

Но я не купил, остался верен «ФЭДу». Но Антона ободрил:

— Бывают, бывают. Ну, и в Европе тоже.

Действительно, можно ведь будет купить в Лондоне, Париже или Амстердаме. Куда заведет судьба.

А не заведёт, так и не беда. Поиграет, да и надоест. Сбывшаяся мечта — уже не мечта.

В половине второго разошлись. Писать и диктовать сочинения «Как мы провели выходной день». В Нью-Йорке вечереет, в Москве так и вовсе ночь глубокая. Но газеты требуют — давайте материал, идет на ура.

А чего б ему не идти, если он начинается со слов «Советский гроссмейстер Чижик продолжает лидировать в матче с чемпионом мира Робертом Фишером». Под этот запев что угодно зазвучит райской песней. И я постараюсь, чтобы и дальше было так же.

Я включил «Грюндиг» и стал искать Москву. Слушать «Голос Америки» как-то не хотелось. Мне Америки хватает и без радио. Мне интересно, как там дела идут у нас. Привесы, надои, обмолот, социалистическое соревнование, встречный план и встреча киевского «Динамо» с московским «Торпедо».

Тряхнуло. Совсем слегка, еле заметно. Но всё же заметно. Не меня тряхнуло, а всю башню.

Землетрясение, верно. Зона повышенной сейсмической активности, как написано в энциклопедии. Той, синей, которую я иногда читаю на ночь.

Я прислушался. Никто никуда не бежит, не воют сирены, нет паники. В Лас-Вегасе всё спокойно.

Значит, ничего из ряда вон выходящего.

Я переключился на частотный диапазон и сразу поймал местную радиостанцию.

Разбитной ведущий, похохатывая, говорил о том, что сегодня Неваду немножко пощекотали. А-ха-ха.

Нашел другую станцию, третью — тут у них в каждом городе их несколько.

Наконец, объяснили внятно: это был подземный ядерный взрыв. Его отголоски. С испытательного полигона, где проверяют новую Косу Смерти: хорошо ли косит.

Чему радуются, над чем смеются?

А тут и два часа. Странно, но туман, обыкновенно охватывающий меня в это время, был прозрачен настолько, что если не приглядываться, то и не заметишь. Лишь бледные тени скользили вокруг, будто при ясном свете кто-то задумал показывать кино на серой стене.

А потом перестал показывать, поняв бесперспективность.

Ну и ладно. Даже хорошо. Чем меньше наваждений, тем лучше. Вдруг да и вообще всё прекратится?

Ой, вряд ли.

Я всё-таки вздремнул. Выработался режим труда и отдыха, нужно его всячески укреплять. Чтобы не рассыпался.

Как обычно, меня разбудили в четыре. Путем щекотания пяток — мои потуги на остроумие безнаказанными не остались.

Сегодня игры нет, это верно, но сегодня я должен участвовать в телепрограмме «Гости Лас-Вегаса». Команда будет в зале, а я — на подиуме. Вместе с ведущим, Биллом Макгвайером. Билл будет задавать вопросы, самые неожиданные, а мне придётся на них отвечать. Возможны, и даже будут наверняка реплики из зала.

Я посмотрел одну такую передачу. Называется ток-шоу, если перевести по смыслу — посиделки на завалинке. Бабки чешут языки, если нравится — смотри!

Оглядывая себя в зеркале, я думал, что неплохо бы выпить давешнего чаю. Китайского. Для живости мысли. Нет, я не считаю, что в этом чае наркотические добавки. Просто хороший, настоящий чай. Хоть и не грузинский, да. Там, в чайной, продавался и сам чай, в смысле — не напиток, а чайный лист. Нужно будет навестить заведение Ки, купить фунтик-другой. Чай напиток хороший. Дедушка чай очень уважал, именно китайский. Но с китайским чаем у нас сейчас временные перебои. Но, конечно, сначала на кафедре гигиены сделать анализ — нет ли в чае эфедры или других добавок. Во избежание.

И вот мы ползём в лимузине по Стрипу среди других лимузинов, кабриолетов и прочих изделий американского автопрома.

Мне в номер ненавязчиво подложили каталог автомобилей. Авось, что и куплю, деньги-то есть. Я полистал. Большие автомобили. Для кого-то, может, и красивые. Моторы — не у всякого тягача такие. Двести, триста, четыреста двадцать пять лошадиных сил! Двенадцать цилиндров!

Но…

Но смотрю — и сомневаюсь. С виду-то просто эсминец какой-то, или даже крейсер, а салон тесный. Вообще — две двери только, на заднем сидении неуютно. Машина все сотни лошадок тратит на то, чтобы везти самое себя, оставляя людям право гордиться. Но комфорт… комфорт так себе. Есть, конечно, авто практичные, тот же «Форд», но нет. Я верен «ЗИМу». Как и «ФЭДу».

Предчувствия меня не обманули: на пятой минуте телешоу из зала задали вопрос о репатриации евреев. Я воспользовался утренним опытом, да ещё нашел во время домашнего анализа усиление:

— Насколько мне известно, с момента создания государства Израиль на постоянное место жительства из Советского Союза приехало в сорок три раза больше энтузиастов, строителей нового мира, чем из Соединенных Штатов Америки. Если у вас более точные данные, поправьте, — и далее по утреннему сценарию.

Сорок три раза — это я с потолка взял. Но ведь сделал оговорку, «насколько мне известно», и попросил поправить, если что не так. Потому совесть моя чиста.

Американцы числа уважают, и «в сорок три раза» произвели ожидаемый эффект. Действительно, как же так? И американец начал вспоминать знакомых евреев. Да, никто из них что-то в Израиль не стремится, а если вдруг и стремится, то только на словах. В крайнем случае, на месяц-другой волонтером. А чтобы поменять гражданство…

В общем, поймал я провокаторов в ловушку. Потом, конечно, они найдут контрмеры, будут задавать другие вопросы, но то потом. Не со мной. Больше я отвечать на провокации не стану.

Так, с перерывами на рекламу, прошел академический час, и посиделки кончились.

— У Шукшина учиться нужно, у Шукшина! — сказал я команде на обратном пути. — Есть у него рассказ такой, «Срезал!». Как общаться с провокаторами.

— А точно в сорок три раза? — уточнил Антон.

— По радио слышал. То ли Бибиси, то ли Голос Израиля, уже и не помню. А что?

— Нет, я просто… — ответил Антон. — Интересуюсь. Вдруг и меня спросят.

— Непременно спросят, — согласился я. — Не здесь, так дома.

— Конечно, хотел выиграть. Оба хотели, и я, и Фишер. А — не получалось. Мы стараемся, как не стараться. Месим тесто, разжигаем печь, подкидываем дровишки. А в итоге испекли серию ничьих. Девять подряд! Обидно, да.

— Вы б договорились: одну партию выигрывает Фишер, другую — ты, обоим прибыльно, и публика радуется, — предложил Игнат.

— Как советский студент, как комсомолец, твое предложение я отметаю с негодованием. И потом, шахматы — это не футбол. В шахматах все ходы записаны. Любой мало-мальски квалифицированный мастер сразу увидит халтуру. За нашим матчем следил весь шахматный мир…

— И не только шахматный, — вставил Суслик.

— Ну да. И позорище был бы тоже всемирным. Нет, нам такие шахматы не нужны. Мы играли честно. Старались, видит Маркс, как каждый из нас старался победить. Но столь же сильно старался и не проиграть. И вот одиннадцатая партия. Чтобы сохранить шанс на победу в матче, Фишеру обязательно нужно выиграть эту партию. Кровь из носу. А как? И он решился на гамбит. Королевский. Полерио — Муцио.

— Ну да, о той партии до сих пор спорят. Могли бы белые победить, или нет, если бы… ну, дальше я не понимаю — честно признался профессорский сын Сеня.

— Там мудрено понять. Осложнения головоломные. Чёрным есть за что страдать, у них лишний конь. А у белых — инициатива. Но, как шампанское, инициатива постепенно выдыхалась, и к сороковому ходу выдохлась совершенно. А конь у меня остался. Потому Фишер сдался, и я повел шесть с половиной на четыре с половиной. Последняя партия уже ничего не решала в целом. Правда, ставка в пятьдесят тысяч — лакомый кусок. И Фишер старался размочить счёт.

— Но получилась ничья, — вздохнул простой человек Женя.

— Ничья, — согласился я. — Десятая в этом матче.

Если до матча надеялись, что я не проиграю разгромно, как Тайманов, то сейчас моя победа с перевесом в два очка уже кажется скромной. Вот кабы я выиграл не две партии, а четыре… шесть… все двенадцать! Аппетит приходит во время игры. Особенно аппетит болельщиков.

А я ничейному результату в последней партии радовался. И потому что ничья, и потому что последняя. Устал я. Утомился. Вторую половину матча играл на морально-волевых, причем волевых с каждой партией было всё меньше. Но мораль была на высоте. Монастырская, да.

Как бы то ни было, я удержался. Устоял. И победил. С помощью команды. Один бы, может, и не справился. А так — справился.

На обратном пути задержались в Нью-Йорке на два дня. Поездили по городу, заходили в разные места — но в памяти осталось мало. Помню только человека из нашего посольства, который убеждал перевести призовые деньги из BoNY в советский банк. И пожертвовать американской компартии столько, сколько мне подскажет комсомольская совесть.

Я поблагодарил его за дельный совет, но сказал, что торопиться не буду. Спешки нет никакой, напротив. Нужно подумать. Поразмыслить. Почему, собственно, только американской компартии, а не гондурасской?

Он обиделся. Специально, говорит, приехал из Вашингтона, а я, неблагодарный, его не услышал.

Но мне было всё равно. Мне и сейчас всё равно.

По прилёте в Москву я даже в Спорткомитет не зашёл. Пообедал с маменькой и Галиной в «Москве», они меня поздравили, поохали над моим видом, и я поспешил на поезд, где уже команда расселась в купе.

Мой вид? Ну, загорел. Ну, похудел. Сильно похудел, не скроешь.

Двадцать восьмого сентября я, наконец, вернулся домой. Мы все вернулись.

А тридцатого, в понедельник, обследовался на кафедре физической культуры. Шестьдесят два килограмма. А было шестьдесят восемь пятьсот. Шесть с половиной килограммов съел матч. Минус десять процентов массы за три недели.

Так-то показатели в норме. Гемоглобин хороший, лейкоцитов довольно, формула крови нормальная. А килограммы потерял, то это понятно. Напряжение, климат, экзотическая еда.

Положим, еда была обыкновенная. Почти. Не считать же экзотикой яичницу с помидорами или чили кон карне. И потом, ведь это всё позади — и напряжение, и климат. И еда самая разлюбезная, щи со сметаной да пожарские котлеты.

Но бодрость ко мне возвращаться не спешила. Я скверно спал, мало ел, двигался ещё меньше, жадно читал газеты, а за роялем играл Шнитке. В общем, хандрил. То ли ресинхроноз — к нормальному, своему времени тоже нужно привыкать. То ли синдром достигнутой цели.

Фишер побеждён, чего же боле, что я ещё могу совершить в этой жизни? Закончить институт и стать участковым врачом? Да хоть и курортным? А смысл? Прописывать терренкур, доломитный нарзан и стол номер пять во всех отношениях достойное занятие, но это ли мне нужно? А что мне вообще нужно?

Ну, если человек задается подобными вопросами, ему нужно встряхнуться, решили девочки. И устроили пикник на опушке леса. Собрали всю группу, мол, так и так, Чижик в печали, Чижик худеет, Чижика нужно спасать.

Группа откликнулась. Вся.

И вот мы на опушке. Колдуем вокруг мангала, бегаем, пинаем футбольный мяч, ищем поздние грузди.

Развлекаемся.

Меня расспрашивают о матче. Иначе было бы и неестественно.

Я стал знаменитым. Гордость советских людей, уязвленная потерей шахматной короны, воссияла пуще прежнего. Наш Чижик заклевал Фишера! Фишер повержен!

То, что матч наш был, говоря языком футбола, товарищеским, во внимание не принималось. Многие на такую мелочь внимания и не обращали. Чижик победил, значит, он настоящий чемпион и есть. Газеты, радио и телевидение прояснять картину не торопились. Давали обзоры матча, фотографии, просто рассуждения известных шахматистов об очередном закономерном торжестве советской шахматной школы. Из-за этого в тени оказался матч Карпова и Корчного, который в эти дни играется в Москве. Я за матчем поглядываю, но без особого внимания. Кто бы не победил, это будет наш, советский гроссмейстер. Хотя болею, пусть и немножко, за Карпова.

— И что ты теперь будешь делать? — не отставал Игнат.

— Именно сейчас? Постою на воротах. Пошли, постучим мячик.

— Нет, в шахматном смысле.

— В декабре чемпионат Союза. А там видно будет.

Действительно, планов у меня не было. Зарубежные турниры? Может быть, но сильно потом. Хочется заняться чем-нибудь другим, сделать шахматную передышку. В чемпионате, конечно, сыграю, звание чемпиона страны нужно сохранить и приумножить.

И мы пошли гонять мячик. Девушек хлебом не корми — дай ударить по воротам! Может, в институте женскую футбольную команду создать? Ага, как же. Запрещено! Футбол — травмоопасный вид спорта. Асфальт укладывать не запрещено, трактористками быть не запрещено, самолеты пилотировать не запрещено, с парашютом прыгать не запрещено, а футбол — нельзя!

Били девушки по воротам от души, начисто переигрывая ребят. А я старался, ловил мяч.

Иногда получалось.

Потом шашлыки, песни, пляски, а к вечеру коротенький караван из трех автомобилей — две «троечки» и «ЗИМ» — вернулся сначала в город, а потом в Сосновку. Завтра начинается новый учебный год. Третий курс. Уже не новички, а вполне себе солидные студенты.

Теоретически мы учимся с первого сентября. Только я с командой в сентябре был в Лас-Вегасе, остальные либо на сельхозработах, либо отдыхали после летнего сельхозотряда. Или другого стройотряда. И теперь за два с половиной месяца мы должны изучить то, что планируется изучать в четыре. Ну да, ну да, в банки на литр и полтора налить четыре литра знаний. Третий год стараемся, и, не исключаю, подобное будет и впредь. Да что не исключаю, уверен. Должен же кто-то собирать урожай.

Урожай своей картошки я собрал аккурат перед отъездом на матч в США. Выкопал, собрал, просушил и отправил в хранилище. Получилось изрядно: сортовой картофель, уход, полив. На колхозных полях собирают вполовину меньше, и это ещё хорошо, если вполовину. А уж сколько её, картошки, пропадает потом… Пока вывезут, пока поместят в хранилища… А хранилища… Неважные хранилища. Мы её, эту картошку, в феврале перебирать ходили. Эстафетный субботник. Что субботник, не беда, беда — сколько той картошки сгнило зазря. И получается, зазря пахали землю, зазря сажали картошку, зазря её пололи, зазря её убирали — вот мы, например. Сколько зряшной работы… Зачем?

Вот у меня картошка не пропадает. Почти. С полведра из убранного, не больше. Этой весной излишки я в детдом отвёз — любо-дорого глядеть, какая картошка. Гладкая, тугая, будто с выставки. Ну да, сорт хороший, лари специальные, температурный режим… Кто мешает сделать нормальные хранилища и закладывать туда нормально выращенную и нормально собранную картошку?

— О чем задумался, Чижик?

— Картошки, что ли, пожарить? С салом, с луком, укропчиком посыпать и с маринованным огурчиком?

Девочки, конечно, за. Тоже малость отощали в Америке. Не так, как я. По килограммчику потеряли, не больше. Но стараются возместить. Масса тела в силовых единоборствах — фактор столь же важный, как, например, знание дебютов в шахматах. А у девочек в январе соревнования. Мечтают о победах. О первом разряде. Кимоно новые шьют, парадные. Не для соревнований, а так, для демонстраций. На занятиях физкультуры.

Пока они чистили картошку, а я резал сало, наступил вечер. Вечером есть вредно, но ведь в Лас-Вегасе утро. И организм пока не разобрался, где он сейчас. Так что немножко — можно.

А много и не было. Граммов по двести на человека. Умеренность, монастырская умеренность.

И ещё треть сковородки я оставил про запас. Подумалось: а оставлю-ка я треть на всякий случай.

И он пришел, всякий случай. В лице Андрея Николаевича Стельбова, первого секретаря чернозёмского обкома КПСС, члена Центрального Комитета той же партии. И отца Пантеры.

Прежде, года два назад, мы бы притихли, как воробьи перед грозой. А сейчас — ничего.

— Давай-ка, папа, картошечки поешь, картошечка у Чижика вкусная, — сказала Ольга.

— Можно и поесть, — согласился Андрей Николаевич.

И поел.

Но мы понимали — не за картошкой он ко мне пришел. И воробьи, не воробьи, а всё ж притихли. Не совсем. Продолжали обсуждать завтрашний день, расписание занятий, кто нас повезёт (вызвалась Лиса), ну, и о погоде, конечно, тоже поговорили.

Наконец, картошка съедена.

— Я, девушки, с вашего позволения, похищу у вас Чижика на время. Мужской разговор! — сказал Андрей Николаевич, вставая из-за стола.

Я подмигнул Ольге — незаметно для Стельбова, конечно.

Ну, о чем может идти разговор — мужской разговор! — между отцом взрослой девицы на выданье и молодым неженатым человеком?

О деньгах. Конечно, о деньгах.

Мы поднялись наверх, в кабинет. Я усадил Андрея Николаевича в кресло для гостей, а сам сел за стол. По-хозяйски, да.

— Итак, Андрей Николаевич, вы пришли поговорить о деньгах.

Стельбов моргнул два раза, вот и вся реакция.

— В том числе, — подтвердил он.

— А о чём ещё?

— О жизни, Михаил, о жизни. Юрий Владимирович передает тебе привет. Он о тебе много слышал. И много знает.

— Привет — это замечательно, — сказал я.

— Ты хорошо говорил на пресс-конференции, и ещё лучше молчал, — продолжил Стельбов.

Я и промолчал, раз это лучше.

— Ну, и конечно, победа на Фишером — это достижение. Сумел.

— Я старался.

— Все старались. А победил ты.

— С этим спорить не буду. Только я был не один.

— Это я знаю.

Мы помолчали.

Что ж, я молчать умею. Шахматы учат — молчать. Могу пять часов промолчать. Легко.

— Теперь о деньгах, — первым заговорил Стельбов. — Сколько там тебе американцы дали?

— Сколько заработал, столько и дали. Точнее — заплатили согласно условию матча.

— Ну, пусть заплатили. Так сколько?

— Четыреста пятьдесят тысяч долларов Соединенных Штатов Америки. Чистыми. Свободными от налога.

— От американского налога, — уточнил Стельбов.

— Разумеется. Я уже подал заявление в фискальные органы, хочу, мол, выплатить положенный налог. Путь посчитают только. Чтобы два раза не вставать.

— А чем платить собираешься?

— По закону, как резидент, рублями. Согласно текущего курса.

— Хорошо, а скажи мне, что ты собираешься с этими деньгами делать? Четыреста пятьдесят тысяч — это немало.

— Четыреста сорок тысяч. Десять тысяч мы их потратили на всякие нужные вещи. Сопутствующие расходы. Представительские.

— Потратили — ладно, речь не об этом. Четыреста сорок тысяч — сумма значительная. Так на что? Тряпки, электроника, даже автомобиль — это десять, много пятнадцать тысяч. А остальное?

— Автомобиль мне не нужен, электроника тоже. Уже есть.

— Вот видишь. Конфет накупишь?

— Я их пока не собираюсь тратить. Я их в банки положил. В бэнк оф Нью-Йорк, там мне счёт открыли. И в Дойче Банк. Там у меня уже был счёт. Ну, да вы знаете.

— Я знаю, — подтвердил Андрей Николаевич.

— Поскольку частнопредпринимательская деятельность у нас запрещена, остается деятельность потребительская. Вот и буду потихоньку потреблять. А пока пусть полежат. Есть не просят, и проценты идут. На хорошую машину в год набегают, проценты-то.

— А почему не в нашем, не в советском банке? Почему в немецком?

— Мне так удобнее. Вы пробовали получить валюту в нашем советском банке? Вот и не пробуйте. Мне Спасский рассказал, Борис Васильевич. А отделения Дойче Банка есть во всех западноевропейских странах. Если не самого банка, так контрагентов. Доведётся, к примеру, в Мадриде играть, или в Лондоне, всегда деньги под рукой.

— А если не доведётся?

— А если мне за границу путь закроют, то и печалиться не о чем будет. Есть у меня валюта, нет у меня валюты — какая тогда разница?

— А не хотел бы ты, к примеру, отдать эти деньги на строительство, скажем, школы? Или больницы?

— Не моё это. Если бы было можно, я бы журнал завёл.

— Какой журнал?

— Да я как-то говорил. Литературный, молодёжный. Приключения, про разведчиков наших, про СМЕРШ, про милицию. Фантастику тоже. Путешествия. Лучшие переводные произведения прогрессивных зарубежных авторов-остросюжетчиков. Да хоть и не прогрессивных. Вот побывал я в американском кино, и скажу, что оно, американское кино, так против Америки работает, что нашим агитатором у них учиться нужно. Министры и сенаторы в американском кино воры и прохвосты, полиция с мафией вась-вась, преступность, безработица, нищета… Ну, и в книгах тоже — полное разоблачение американского рая. Если правильные книги выбирать. Вот и хотел бы журнал, вроде «Искателя», только чтобы не раз в два месяца, а наоборот, два раза в месяц выходил. С открытой подпиской. И с книжными приложениями. Вот на такой бы журнал я и доллары бы отдал все, на типографию, оборудование и что потребуется. И рубли бы тоже отдал. То есть вложил. И не прогадал бы: миллион подписчиков бы имел. Или три. Да только пустое это. Облако. Дым. Потому что частное предпринимательство у нас дело уголовно наказуемое.

— Вот, какие, значит, у тебя мысли в голове… — протянул Стельбов.

— У меня в голове мыслей много, Андрей Николаевич. Да не всякое лыко в строку, не всякую мысль и говорить стоит. Это я вам… по-соседски.

— Ну, спасибо за доверие, Михаил.

И тут зазвонил телефон. Громко, часто, требовательно.

— Извините, Андрей Николаевич, межгород, — я снял трубку.

— Да, я. Привет, Анатолий. Конечно! Я старался. Да, как договаривались. Непременно. Так что давай, побеждай. Уверен. Нет, не одной левой, но победишь. Ни пуха.

— Это Карпов звонил, — объяснил я Стельбову. У него матч с Корчным. Кто победит — встретится с Фишером.

И я обещал Карпову помочь в подготовке — с Фишером, не с Корчным.

— И как, поможешь?

— Конечно. Уже помогаю, — я показал на листы, сложенные стопочкой в углу стола. — Детальный анализ моего матча с Джеймсом Робертом Фишером. Разбор партий. Ну, и остальное.

— То есть у тебя с Карповым хорошие отношения?

— Товарищеские. Потом, конечно… Но то потом. Сейчас нужно вернуть корону. Анализы, наработки, они хороши сейчас. Пока свежие. Чем пропадать, пусть пользу принесут. Я-то с Фишером если и сыграю за корону, так только в семьдесят восьмом. К тому времени Фишер будет другой. Совсем другой. Но сегодня мои анализы пригодятся. Я считаю, что шахматной короне место в Союзе. А потом мы как-нибудь, да разберемся, кому она к лицу, чьи в лесу шишки. Главное, разыгрывать корону нужно среди своих. Советских. Такая уж традиция со времен Ботвинника.

— Да… Непросто тебе будет, Чижик.

— Всем будет непросто, Андрей Николаевич. Всем. Но мы справимся. Кто, если не мы?

— Нет, Чижик, извини, но для меня это слишком. Неси их в комитет сам, — сказала Нина.

Нина Зайцева — комсорг нашей группы. Помимо прочего важного, собирает комсомольские взносы. И передает их дальше, в комитет комсомола.

Суммы невелики. В среднем пять рублей с группы, или около того. У нашей группы побольше: мне и Ольге идут отчисления за постановку оперы, и потому мы платим то двадцать, то тридцать рублей с носа, а бывает и больше: опера поставлена в сорока восьми театрах страны, идёт с аншлагом. Такая уж это опера. Плюс спектакль, тот, правда, приносит поменьше.

Но сегодня я принес три тысячи триста семьдесят пять рублей. Один процент от призовых денег за победу над Фишером. В рублях по курсу. Банковскую упаковку, сто двадцатипятирублёвок, и еще тридцать пять купюр россыпью. Таких денег Нина в жизни не держала в руках. Так говорит. И очень может быть. Потому смятение её понятно. Мало ли что. И вообще: вот пришла она в комитет, вывалила деньги, нет, деньжищи, все на неё смотрят, ты что, банк ограбила? Не каждому по душе оказаться в центре подобного внимания.

— Хорошо, идём вдвоем, — согласился я.

И мы пошли. Что тут идти, спуститься на этаж, да пройти по коридору.

Чай, не в Чикаго. Не ограбят.

Не ограбили. Дошли в целости.

— Это что? — спросила Альпатова.

— Это деньги.

— Я вижу, что деньги. Зачем ты их принес?

— Взносы комсомольские. За прошлый месяц.

— Взносы?

— Ну да. Три тысячи триста семьдесят пять рублей. Примите и оприходуйте.

— Такие взносы… Это за турнир?

— За матч с Фишером.

— Но мы пока… мы пока не получили указаний.

— Какие ещё указания? Комсомольский устав — вот и все указания. Один процент от доходов. В пересчёте на рубли. Не сомневайтесь. Я в обкоме партии уточнял.

— Ну, если обком партии… — Альпатова взяла деньги. — Сколько, ты сказал?

— Три тысячи триста семьдесят пять рублей.

— И это один процент…

— Точно так.

— И не страшно с такими деньгами по улице ходить?

— Я не ходил. Я ехал. Получил в сберкассе, сел в машину и приехал. А так да, так у меня больше десятки в кармане редко бывает.

— Десятки… — вздохнула она. Десятка — когда предел мечтаний студента иметь свободных три рубля. Максимум пятерку.

Вздохнула ещё раз и, не пересчитывая, записала в ведомость и убрала в сейф и деньги, и ведомость. — Давай билет.

Я дал комсомольский билет. Она посмотрела. Ежемесячные приходы, и без того немалые — три, четыре, даже шесть тысяч. Но триста тридцать семь тысяч пятьсот рублей… Цифры в графу билета не помещались. Пришлось утрамбовывать.

Альпатова в третий раз вздохнула, достала печатку, дыхнула на нее и оттиснула «уплачено».

— Не вздыхай, Вера. Комсомол — это только начало. Всё уйдёт на добрые дела.

— То есть… — Альпатова даже лицом посветлела.

— Ну, конечно! Я же их не проем, не пропью, не прогуляю. Всё во имя человека, всё на благо человека.

И мы с Ниной поспешили назад. На занятия. Клиническая фармакология, великая наука.

— Ты и в самом деле — когда про добрые дела сказал? — спросила на обратном пути Нина.

— Именно. Всё людям. Куда нужнее, туда мой приз и пойдёт, так там решили — я показал пальцем на потолок.

Легко и сладостно говорить правду друзьям. Вопрос и в самом деле решился. Ну, почти.

Ещё до матча, обсуждая с Тяжельниковым комсомольский десант в Лас-Вегас, мы немножко поговорили о молодежном литературном журнале остросюжетного направления. Тяжельников проявлял осторожный оптимизм. Потому что до матча можно было надеяться на сто тысяч долларов, и то не наверное.

Сразу после победы я позвонил Тяжельникову и сказал, что готов отдать триста тысяч долларов на становление журнала, и это оптимизма прибавило. Не только потому, что триста больше ста, но и потому, что я победил.

И вот вчера он сообщил, что решение о журнале принято. Дан зелёный свет. Разумеется, журнал казённый. Орган ЦК ВЛКСМ. Но на хозрасчете. На принципах рентабельности и самоокупаемости. Издавать будем здесь, в Чернозёмске. Издают же в Свердловске «Уральский следопыт». Конечно, наша типография, честно говоря, так себе. Но уж какая есть. Начальный тираж в тридцать тысяч она потянет. А там посмотрим. И да, я отдаю триста тысяч долларов. Под честное слово мне обещают, что главным редактором будет Пантера. Лиса пусть сама выбирает должность — ответственный секретарь, директор, художественный редактор. Она пока не решила. Но решит. С остальным штатом поможет комсомол, поможет партия. Поможет «Степь», где уже третий год работает в редколлегии Ольга.

А я? Что получу я за триста тысяч долларов?

Себе я оставил самое лучшее. Я буду Первым Читателем! В выходных данных так и будет значиться: Первый Читатель Михаил Чижик.

У меня есть план. Если ради его осуществления нужно расстаться с деньгами — так тому и быть. На то деньги и нужны — тратить их на дела. Не на мороженое же. Хотя и на мороженое тоже останется.

Я задумал операцию «Гамбит». Гамбит это дебют, в котором игрок ради инициативы жертвует материал. Пешку, коня, слона.

Я жертвую триста тысяч долларов. Но считаю, что оно того стоит. Хороший журнал в хороших руках — только начало. Дебют.

А мне на всякие расходы — эскимо, поездки, рубашки шёлковые, костюмы шерстяные и полотняные, и прочее необходимое — останется довольно. К тому же кто мне мешает и дальше играть, завоевывать призы?

Планов громадьё.

А я сижу на занятиях, изучаю механизм действие ингибиторов холинэстеразы. Нужное знание, полезное знание. Но мне кажется, будто я знаю больше преподавателя. Может, и потому, что уже прочитал «Фармакологию» Дрейда и Сэлливана, купленную за сорок девять долларов в Нью-Йорке городе.

Книг мы накупили изрядно. А таможня… Таможня нас не досматривала. Совсем. Проиграй я Фишеру, тогда не знаю, а так — хоть Солженицына привози.

Но зачем нам Солженицын? Нам нужны знания. В первую очередь. И во вторую. И в третью тоже.

А в библиотеке, нашей институтской библиотеке, учебники по фармакологии за 1966 год.

Мдя…

Вообще-то, похоже, я могу на занятия не ходить вовсе. То есть совершенно. И на экзамены тоже могу не ходить. Домой зачётку принесут с отличными отметками. Так, во всяком случае, многие считают.

Но я пока хожу. Причина простая — а что мне одному делать дома? Новую оперу сочинять? «Шахматы»?

Ещё не время. Хотя… Хотя фармакологию из списка обязательных к посещению, пожалуй, вычеркну. Ничего нового.

И на лекции я не хожу. Да и девочки через раз. У них, у девочек, дел как раз много. У меня мало, а у них много. Надежда в горкоме комсомола, подбивает сельскохозяйственные итоги года. Получилось так, что наш вузовский сельхозотряд вышел в передовики. И по заработкам тоже. Студенты иных вузов, прежде безропотно ездившие на картошку «за так», стали задавать вопросы: почему медики — за деньги, а они даром? Им тоже денег хочется!

И обычные лозунги, что, мол, комсомольцу стыдно работать за деньги, что комсомольцы работают по призванию, как Павел Корчагин на железной дороге, действовали плохо. Не так, как прежде.

Вот и приходится Надежде делиться опытом: как нам организовать работу сельхозотрядов, чтобы и урожай убрать, и денег заработать.

Делится. Но не факт, что у других получится. Тут ведь что главное, со слов Лисы: заключить договор и строго следить за его соблюдением. Иметь характер, и не бояться его показать. Не бояться при нарушениях договора немедленно прекратить работу. И срочно сообщить о нарушениях в партийные и прочие органы.

Хорошие хозяйства договоры соблюдают. А плохие нам не нужны.

А кто ж будет плохим помогать?

А прокуратура. С чего бы это на пятьдесят седьмом году советской власти, на тридцатом году Великой Победы существуют плохие хозяйства? На нашей богатой чернозёмской земле? Погода мешает? Погода погодой, а работа работой!

В общем, кипит комсомольская жизнь. Надежду поддерживают из Москвы. Да и здесь поддерживают. Но времени уходит немало.

Ольга же в «Степи» тоже не юбки просиживает. Выпустила молодежный номер, сентябрьский. Его заметили. Молодые авторы со всей страны посылают стихи и прозу. Ольга добросовестно передает эти стихи участникам литсеминара. Тут, говорит она, нужно делегировать полномочия. Самой читать самотек вредно. Но иногда полезно. Пришёл в «Степь» роман одного автора, фронтовика. У него, автора, уже и повесть когда-то публиковалась, и отдельные рассказы, но в Союзе Писателей автор не значился. А потому и отношение к нему было как к любителю. Отчасти снисходительное, отчасти пренебрежительное.

Роман Ольге понравился. Она стала его пробивать в журнал, но главный редактор отверг. Мол, слишком остросюжетный, а «Степь» за острым сюжетом не гонится, «Степь» журнал высочайшего уровня, и публикует только Большую Литературу.

Уже тогда мы задумывали журнал наш, молодёжный, и Ольга связалась с автором, договорилась о публикации и — наперекор всем правилам и обычаям современных литературных журналов — выплатила аванс. Значительный, можно сказать, большой. Из своих, оперных денег. Рискнула.

И, похоже, правильно сделала. Романом заинтересовались и другие журналы. Но авансов они не только не платили, но и не обещали. Тем более больших.

Так что…

Так что первый номер «Поиска» материалом обеспечен, и к концу декабря появится в «Союзпечати». А потом и подписку подключим.

Если всё пойдет по плану.

Пара закончилась.

А следующая — в клинической больнице номер три. Пропедевтика внутренних болезней. Через сорок пять минут.

За это время добраться до больницы можно, если повезёт. А не повезёт, то можно и опоздать. То есть опаздывать нельзя, нехорошо, но приходится. Большинству, не нам. Мы-то на машинах. Сегодня на «Ведьмочке», так Лиса окрестила оранжевую троечку, к которой уже привыкла. Можно сказать, прикипела.

С собой мы взяли Ленку Семенихину. Нет, обычно не берём никого, я так завел ещё с первого курса. Не общественный кошелёк, не общественный транспорт. Но у Ленки особые обстоятельства. Она, Ленка, беременная. Для беременных переполненные автобусы и трамваи как-то не очень и подходят. Потому девочки решили: Ленку мы возим.

Я не очень и сопротивлялся, хотя личное пространство есть личное пространство. Ну, что ж, беременная, так беременная. Пусть. Потерплю. Не век же ей беременной быть, Ленке.

И вот мы едем. Лиса за рулем, я, бледный, но ухоженный, рядом, а Пантера с Ленкой на заднем сидении. Ничего, беременность не заразна. Надеюсь.

Ольга скармливает Ленке бананы. Числом два. Очень, говорит, бананы беременным полезны.

Бананы в нашем Чернозёмске — как снег в Африке. Только на вершине Килиманджаро, сиречь в обкомовских пайках. Вот Ольга и заставила отца бананы заказывать. Так и сказала — нужно, для беременных полезно.

Андрей Николаевич опешил, но Ольга успокоила: не себе нужно, а для подруги по группе. И Стельбов, то ли на радостях, то ли просто по доброте душевной, стал заказывать бананы. А Ленка их ест. Привыкла. Почти ручной стала. Но от кого беременна, не говорит.

Ну, я-то и не спрашиваю, не моё это дело. А девочкам любопытно.

Но они тоже держатся, не спрашивают.

Приехали загодя, и двадцать минут погуляли по больничному парку. Ради здоровья. Я тоже гулял. Дышал. Дыхательные упражнения есть основа всего: нормализуют обмен веществ, стабилизируют нервную систему, и многое, многое другое. Парк здесь хорош. Два гектара. Больные же — болеют. По причине осенней погоды сидят в палатах и лечатся.

Стали подтягиваться остальные, и мы пошли в больницу. В стационар. В кафедральные залы. Переоделись в белые халаты, шапочки, комнатную обувь. Повесили на шеи фонендоскопы. Ну, просто врачи, если смотреть издали.

Кстати, фонендоскопы мы привезли из Америки. Когда в Лас-Вегасе девушки купили тонометр, к нему в придачу шел фонендоскоп. Лиса послушала — и сказала, что он лучше нашего. Значительно. И потом уже в Нью-Йорке мы нашли магазин, где торговали самыми разными медицинскими товарами, и взяли фонендоскопы на всю группу. Сувениры из Америки, так сказать. На долгую память: они, фонендоскопы, вечные. Звукопроводные трубки потом поменять можно, а с головкой ничего не сделается. Ну, если под трамвай на рельсу не класть.

Преподаватели на фонендоскопы смотрят с завистью. Но завидуй, не завидуй, а что есть в медтехнике, то есть, а чего нет, того нет. У доцента Смиглы, правда, фонендоскоп немецкий, из ГДР. А у других — наши, советские.

Пропедевтика внутренних болезней — основа, фундамент. Без нее в медицину хода нет. Здесь нас учат работать с больными: осматривать, выслушивать, выстукивать, ощупывать, а, главное — разговаривать. Хороший врач может поставить верный диагноз из одного разговора с больным. Но выстукивать тоже нужно учиться. И называть это умными словами — аускультация, пальпация, перкуссия, сбор анамнеза. И фонендоскоп, строго говоря, называется стетофонендоскопом.

Занятия с больными как пропустишь? Ведь по книжкам не узнать, каково это нащупать печень на пять сантиметров из-под реберной дуги, плотную, бугристую, с острыми краями. Или перкуторно определить границы сердца. Или услышать шумы в том же сердце.

Вот и сегодня ассистент Решетникова привела в комнату больного и пригласила нас послушать его легкие и сердце.

Да, нелегко приходится больным в клинических стационарах: вертят, мнут, прикладывают холодные железки, и вообще… Добро бы доктора, а то ведь студенты несмышленые. Зато лечат больных профессора, доценты с кандидатами, ради этого можно и потерпеть. Ну, и некоторым нравится внимание, пусть даже и студентов. Дома-то он кому интересен, больной…

— Что скажете, Чижик? Что вы услышали своим американским фонендоскопом? — спросила ассистент.

Я на свой счёт не обольщаюсь. Я знаю, что симпатий ко мне преподаватели не испытывают. Испытывают зависть, неприязнь, а подчас и ненависть, порой неосознанную, подавляемую. Ну, кто я такой? Мальчишка, который только и сумел, что родиться в успешной семье. И вот он приезжает на занятия в собственном автомобиле, носит шелковый — шелковый!!! — белый халат, галстук-бабочку, на шее американский фонендоскоп, на ногах — туфли крокодиловой, что ли, кожи, сам из-за границы не вылезает, и не смей ему ставить иных оценок, кроме отличных!

Так или примерно так думала кандидат медицинских наук Решетникова Мария Фёдоровна, ассистент кафедры пропедевтики внутренних болезней. Ассистент, который никогда не станет доцентом, не говоря уже о профессоре. И да, хотя я только утром заплатил комсомольские взносы, не удивлюсь, что здесь уже пересчитали мой доход и прикинули, что на него можно купить, с учетом, что это валюта, а на валюту в «Березке» продают… чего только в «Березке» не продают.

Я выслушивал сердце больного и думал.

В наших советских газетах, на радио и телевидении, наш с Фишером матч освещали широко, но вот о денежной стороне практически не говорили. Считали, ни к чему вызывать нездоровое чувство зависти. Не деньги главное. Деньги — это нечто постыдное. То, что следует скрывать. Но люди слушают не только «Маяк», но и «Голос Америки». Не все. Иногда. Слушают и передают другим. Нередко перевирая. Так, мой гонорар по словам точно всё знающих колебался от ста тысяч до двух миллионов. Золотом, непременно золотом.

Но Мария Федоровна человек разумный, и знает точно: четыреста пятьдесят тысяч долларов Соединенных Штатов Америки. Её зарплата за сто пятьдесят лет. А по курсу «Березки», по товарам — и все пятьсот.

— Ну-с, Чижик, мы ждём.

— Исходя из характера шумов можно предположить, что у больного комбинированный порок митрального клапана, стеноз и недостаточность, с преобладанием стеноза. Для подтверждения диагноза необходимо задокументировать аускультативное исследование фонокардиографией, провести электрокардиографию, рентгенографию, ультразвуковое исследование сердца, а именно эхокардиографию и допплерографию.

— Э… А… Ну ладно, правильно, стеноз и недостаточность…

Уже потом, когда, подбросив Ленку до дома, мы ехали в Сосновку, Ольга сказала:

— Может, зря ты про допплерографию сказал? В нашем учебнике о ней вообще ни слова.

— Скорее, зря про неё не пишут в наших учебниках. В американских-то пишут. А мы, значит, ушами обойдёмся…

— Но ты же обошёлся. Услышал. Понял. Поставил диагноз.

— Аускультация субъективна. Я слышу одно, Суслик другое, а кто-то вообще ничего не слышит. Аппаратное исследование объективно и документируется. Параметры можно сравнивать и сопоставлять, наблюдая динамику.

— Но ведь это дорого! Это очень дорого — ультразвуковое исследование, допплерография!

— Ну да, дорого. Но мы ведь только и слышим, что жизнь человека бесценна, что здоровье населения — главное достояние страны. А как доходит до дела — уши да пальцы, вот и все наши инструменты. Зато бесплатно, да. Я на днях с бароном встретился. Заматерел Яша. Бригадир ремонтников теперь. И вот что любопытно: человек чинит автомобили, и зарплата у него двести сорок. Врач лечит людей — и зарплата сто десять. Ну, и кто более матери-истории ценен, люди или железки? — и, переводя разговор, спросил.

— Дознались, от кого Ленка залетела?

— Выражаешься, как чушок. Не залетела, а забеременела. Нет, не дознались. Не говорит.

— Ей когда рожать? В конце марта?

— Ну… приблизительно да.

— Бросит институт?

— Ну почему бросит. Возьмёт академический, а потом…

— Родители помогут?

— Может, и помогут. Ты, Чижик, что-то знаешь?

— Я? Догадываюсь. С точностью процентов девяносто, девяносто пять.

— Кто?

— Нет, нет и нет. Во многом знании — много печали. Она, Ленка, ведь что сейчас думает? Думает, что он на ней женится. Не сегодня, так завтра.

— А он?

— А он не женится.

— Откуда ты знаешь?

— Он уже женат. И ребёнок есть.

— Чего же он…

— Так уж вышло. Он-то думал, что у Ленки спираль. Она сама ему сказала. Вот и того…

— Козлы вы, мужики.

— Ага. И кобели. И жеребцы. И свиньи.

— А себя ты к кому причисляешь, Чижик?

— Я не млекопитающее. Я птица. Маленькая певчая птица.

Чемпионат нынешний не чета прошлогоднему. Труба пониже. Из великих играет только Таль. Ещё Тайманов с Полугаевским, не великие, но рядом. Остальные так себе. С бору по сосёнке. То есть все, конечно, прошли сито отбора и участвуют в соревновании по праву, но это шахматисты второго плана. По сравнению с прошлым годом отсутствуют Спасский, Смыслов, Петросян, Карпов, Корчной, Геллер. И это чувствуется.

Впрочем, я-то здесь! Если в прошлом году я был тёмной лошадкой, то теперь я лошадка белая. Цирковая. Сбруя с блёстками. И от меня ждут всяческих кунштюков. Что я вдруг стану скакать задом наперёд, танцевать польку-бабочку, хвостом решать кубические уравнения и ржать «во саду ли, в огороде». Победитель Фишера, как никак.

Я стараюсь оправдать ожидания. Играю агрессивно, пытаясь по мере способностей и сил не дать сопернику ни малейшего шанса. И — получается. Сейчас, когда играется девятый тур, у меня стопроцентный результат. Судя по всему, и сегодняшнюю партию против гроссмейстера Павловича я выиграю.

Так и случилось: на семнадцатом ходу Павлович остановил часы. Семнадцать ходов — это рекорд турнира. Нет, была партия и короче, в пятнадцать ходов, но то была ничья. Скучная и предсказуемая. Гроссмейстерская. А я победил. На радость болельщикам. Да, в отсутствии Карпова и Корчного ленинградцы болеют за меня. И за Таля, конечно. За Таля болеют все, всегда и везде.

Но и мне жаловаться не приходится. Есть, есть болельщики. И болельщицы тоже. Поклонницы. Так и глядят, так и глядят лукаво: колобок, колобок, я тебя съем!

Но я не колобок, я Чижик, и песенки незнакомым девушкам пою, только взлетев на веточку повыше. Вне досягаемости. А ближе — ни-ни, маните, не маните. Ближе проглотят и скажут, что так и было.

Конечно, Лисы и Пантеры не хватает. Они бы решили проблему поклонниц, да и многие другие проблемы. Но — нужно же девочкам и учиться. И «Поиск» отнимает время: первый номер уже в типографии, второй готовится, третий собирается, четвертый планируется. Издавать журнал — это производственный процесс, а не чистое творчество.

Только-только слух прошел, а рукописи уже повалили. И заявления о приёме на работу тоже. Ольга — главный редактор, Надежда — исполнительный директор. На вопрос, чем занимается исполнительный директор, она отвечает — всем. Читали в газетах — «приговор приведён в исполнение»? Вот оно то самое и есть.

Антон же побыл со мной три первых тура, и улетел назад, в Чернозёмск. Но еще подлетит, вернётся. Ближе к финишу. Ему тоже учиться нужно. Хотя иногда и говорит, что если учёба мешает шахматам… Но это он только говорит. Тренеру без высшего образования нельзя. То есть можно, но тогда он останется тренером среднего уровня. Не в житейском смысле, а по букве положения о тренерских квалификациях. Тренеру высшего уровня непременно нужен диплом о высшем образовании, и педагогический институт как раз подходит. И вообще, ученье самоценно, оно свет в конце тоннеля тягот и лишений.

Я бочком-бочком — в буфет. Играем мы во Дворце Культуры имени Дзержинского. В славном городе трёх революции это вполне себе шахматное место. И буфет у товарищей милиционеров хороший. Омаров не подают, не Лас-Вегас, но наша простая советская еда на уровне. Я даже потихоньку стал возвращать потерянный вес. Костюмы висят чуть-чуть не так свободно. Хотя и болтаются, да.

Ко мне подсел Бирюков, собкор «Комсомолки» в Ленинграде.

— Вы читали сегодняшний «Спорт», Миша?

— Я ужинаю, — я указал вилкой на тарелку. Этим журналистам воли давать нельзя. Не понимают, что совершенно недопустимо брать интервью и вообще лезть с разговорами во время принятия пищи. Талю он бы мешать не посмел. А со мной ведет запанибратски. Пытается вести. Он пытается, а я питаюсь. Так себе каламбур, но я голоден, а голодной пташке важнее букашки, а не каламбуры.

Пришлось Бирюкову ждать.

Я ел не торопясь. Тщательно пережевывал пищу, помогая обществу. Нет, в самом деле: есть нужно без спешки. Не цейтнот. Это любой шахматист знает. Особенно сейчас, после игры, постепенно освобождаясь от напряжения поединка.

Наконец, я допил чай, и поднялся, собираясь уходить.

— Можно… Вы позволите, Михаил Владленович, задать вам пару вопросов? — вновь приблизился Бирюков.

С прессой ссориться не стоит. Но стоит держать дистанцию. Никакого амикошонства не позволять. И тогда, когда и если ты снизойдешь до прессы, она тебя не полюбит, но зауважает. Уважение главнее любви.

— Давайте пройдём в холл, чтобы не мешать остальным, — сказал я.

Мы прошли. Сели на диван в уголке, под непременную пальму. Любят у нас что-нибудь вечнозелёное в кадке выставить в холл, вестибюль или в ресторанный зал.

— Михаил Владленович, вы читали письмо Петросяна в сегодняшнем номере «Советского Спорта»?

— Нет. В игровой день я читаю прессу только по окончании партии.

— Тогда позвольте предысторию. В начале месяца Виктор Корчной дал интервью корреспонденту югославского агентства «Танюг» Божидару Кажичу. В этом интервью Корчной заявил, что считает себя шахматистом, не уступающим Карпову.

А сегодня Тигран Петросян дал отповедь Корчному, в которой говорит, что стыдно принижать достижения Карпова. Каково ваше мнение на этот счет?

— Смотрите, Евгений. Вот Корчной дает интервью Кажичу, — я начал загибать пальцы. — Вот Кажич пишет что-то в какую-то югославскую газету. Вот Тигран Вартанович читает эту газету и пишет отзыв. Вот вы пересказываете мне этот отзыв. Вот я понял ваш пересказ, как понял. Получается — я показал руку — пять передаточных звеньев. Вы играли в испорченный телефон? Я да, в детстве. И потому скажу, что не комментирую услышанное, прошедшее через несколько человек. Опираться можно только на первоисточник. В данном случае — на прямые слова Корчного. Которых я не слышал, и которые, скажу честно, не очень меня интересуют. Замечу лишь…

— Что? — встрепенулся журналист.

— Что восхищён Тиграном Вартановичем: он и сербохорватский язык, оказывается, знает, и газеты югославские читает, и ещё нам пересказывать время находит… Хотя можно было бы и не пересказывать. Зачем? С какой целью?

Бирюков писал в блокноте быстро, но не стенографическими знаками, а сокращая и коверкая слова. Ну, ну…

— А как считаете вы, кто сильнее, Карпов или Корчной?

— Тут нечего считать. Нужно только посмотреть на табло. Межзональные турниры и матчи претендентов проводятся как раз для выявления сильнейшего. Анатолий Карпов победил Виктора Корчного в честном и справедливом поединке. Как до этого победил Льва Полугаевского и Бориса Спасского. Он — сильнейший. Иные толкования не имеют смысла.

— Но слова Корчного…

— Повторю: я слов Корчного не слышал, и обсуждать их не желаю. Если у вас больше нет вопросов…

— Благодарю, у меня всё, — Бирюков поднялся. Я тоже. На прощание мы пожали руки, мол, всё хорошо, никаких сердитых чувств, и разошлись: Евгений побежал к телефону, диктовать материал в редакцию, чтобы тот попал в завтрашний номер.

А мне спешить было некуда.

Партия моя завершилась быстро, я успел поесть, дать интервью, а на часах лишь без пятнадцати семь.

В Лас-Вегасе в семь вечера только-только начинается ночная жизнь. В Чернозёмске я дома. А здесь? Ленинград зимой — город не самый уютный. Поздно светает, рано темнеет. Промозглый ветер, снежок с Балтики, плохо расчищенные тротуары, и слабая иллюминация. По сравнению с Лас-Вегасом просто никакая. Конечно, в Лас-Вегасе тон задает низкопробная реклама, но эта реклама несёт свет. Наша советская реклама скромна, как Золушка до встречи с Феей, «Пейте томатный сок», «Храните деньги в сберегательной кассе» и «Летайте самолетами Аэрофлота». Деньги я и без того храню в сберкассе, а томатный сок… нет, успею заскочить в гастроном, где этот сок нальют за гривенник из конуса в гранёный стакан, да ещё соли можно бесплатно набухать, но не хочется. Сегодня не хочется, а так что ж, так я томатный сок люблю.

Прошёл полутемной Харьковской до полусветлого Невского. В кино? И в кино не хочется. В цирк?

В цирк!

Можно и пешком дойти, но представление уже идет. По счастью попалось такси. Десять минут — и я в цирке.

Сидел наверху, билетов поближе к арене не было. Ну, сверху видно всё даже лучше, обзор арены — как шахматной доски. Ничто не скроется. Лошади — фирменные козыри ленинградского цирка. Хорошие здесь лошади. Нравятся. Даром что смотрю уже третий раз. И нет, не надоело. Меня цирк успокаивает. Как и мороженое в антракте. Шоколада — в полпальца.

Ел я его маленькими кусочками. И холодное, и растянуть удовольствие. Нигде я такого мороженого не ел, как здесь, в ленинградском цирке.

Итак: у меня берёт интервью собственный корреспондент «Комсомолки» Евгений Бирюков. Вот он, я. Выиграл девять партий подряд, в истории чемпионатов Советского Союза такого не было никогда. Но Бирюков спрашивает меня не о чемпионате, а о моём отношении к Корчному и Карпову.

Неспроста это.

Совсем неспроста.

И я от души аплодировал клоунам, жонглерам, канатоходцам. Шахматист ведь отчасти тоже и канатоходец, и жонглёр, а порой и клоун, да.

Вернувшись в гостиницу (я расположился в «Советской», чемпионы в гостиницах не останавливаются, а располагаются), я, по привычке отжался тридцать раз в два приема, подышал у открытого окна, начав с двенадцати вдохов в минуту и закончив шестью, накинув после душа халат, нет, не из Лас-Вегаса, наш, фабрики «Работница», уселся в кресло у торшера и стал просматривать прессу. Её мне доставляют в номер. «Правду», «Известия», «Комсомолку», «Советский Спорт» и «Литературку» с «Неделей». Ну да, дорого — для студента. Рубль в день стоит подобное газетное обслуживание. Но тут, в «Советской», останавливаются преимущественно иностранцы, которые цен на советские газеты не знают, а если и знают, то терпят. Те, кто читает наши газеты, наверное относят их покупку к командировочным расходам.

Ладно, не о газетах разговор. А о том, что в них.

А, вот. Выдержки из интервью Корчного. Мол, Карпов не сильнее Спасского, не сильнее его самого. Мы б вас побили, кабы вы нас словили, ага. Ну, а что Петросян? «Будьте объективны, Виктор Львович! Вы уступили Карпову в матче потому, что играли хуже, чем он!»

Всё правильно, играл бы лучше — победил. А раз проиграл, значит, играл хуже. Ясно любому, зачем об этом писать в газете, тем более Петросяну, девятому чемпиону мира, «Железному Тиграну», великому шахматисту? В газете должны быть новости, а не трюизмы, «Волга впадает в Каспийское море». Но раз написал — значит, это кому-то надо. Не просто кому-то, а тому, кто обладает властью.

Зачем? Отвлечь внимание от чемпионата СССР? Возможно. На чемпионате СССР происходит что? На чемпионате СССР происходит то, что лидирует со стопроцентным результатом гроссмейстер Чижик, демонстрируя полное превосходство над соперниками. Восемь из восьми на час публикации. А теперь уже девять из девяти. Нет, о чемпионате тоже написано. Хотя могли бы и поподробнее.

Ну, ничего, посмотрим, как будут развиваться события.

Я включил «Грюндиг», настроился на «Дойче Велле». Здесь, в Ленинграде, да еще поздним вечером, приём отличный. И широта, и долгота подходящие, да и высота тоже — мой номер на шестнадцатом этаже. Из окна — вид изумительный. Днём. А ночью лишь цепочки фонарей. Вот если бы подсветить, разукрасить здания, как в Лас-Вегасе, какая бы красота получилась!

Еще и подсветят, дай время.

Я взялся за остальные газеты. В «Комсомолке» — заметка Ольги Стельбовой о новом молодёжном журнале «Поиск». Произведения о войне и о мире. Первый номер появится в ближайшие дни, возможно, в ближайшие часы. Начинается публикация романа Владимира Богомолова «В августе сорок четвёртого», а также новый, написанный специально для «Поиска» рассказ Станислава Лема о приключениях Иона Тихого! Объявлен конкурс фантастического рассказа для читателей на тему «Мир победившего коммунизма»! И многое другое! Открыта подписка во всех почтовых отделениях Советского Союза, дополнительный каталог номер три!

Ну, молодца!

А о Леме я и не знал, что будет. Вот куда пошли денежки, оказывается.

Из Лас-Вегаса мы летели через Нью-Йорк, в котором пробыли пятьдесят восемь часов. Две ночи. Билет нам взяли на рейс «Pan Am» — американцы поддерживали свою компанию не только на словах, но и долларом. Я раздал каждому по две тысячи долларов. На разграбление города. Ну, и накупили, что могли. В рамках предельного груза багажа, конечно. Самолёт — не теплоход, машину не втиснешь. Лиса набрала много чего всякого. Для родителей, братьев, ну, и себя не забыла тоже. А Пантера — немного. Братьев нет, отцу американское не с руки, да и есть возможности, потому смогла выручить Надежду, взяв часть её покупок в свой багаж. А деньги, сказала она, для дела пригодятся.

Вот и пригодились. Как она провезла валюту в Союз, и знать не хочу, а вот как расплачивалась с паном Станиславом, мне интересно. Возможно, через общих знакомых? Не обязательно в Польше, могла и через австрийцев. Ладно, не важно. На будущее рисковать-то не нужно, у меня ведь счёт в Дойче Банке, можно провести оплату легально. Видно, хотела сюрприз сделать.

И сделала. Первому Читателю, как же. Хотя официально я оформлен как «редактор-консультант». Для бухгалтерии. А как же: и зарплату начислять, и для пенсионного стажа. Хотя у меня стаж идёт давно, со школы, когда приняли в Союз Композиторов, но и редакторский пусть будет. В дороге и верёвочка пригодится. Тот же Петросян — главный редактор приложения «64». В трудовую книжку «шахматист» не пишут. Все вокруг любители. Как бы. Не корысти ради, а токмо из любви к искусству.

Но обучение шахматам обыкновенно начинают с основ эндшпиля. Вот и шахматист должен прежде всего озаботиться об эндшпиле. О старости. Собственной.

Мдя…

Я не думаю, что нынешние рубли понадобятся мне через пятьдесят лет. Вот совершенно не думаю. Через пятьдесят лет эти рубли будут лишь историческим артефактом. Потому что, разумеется, через пятьдесят лет наступит коммунизм. Даже раньше. Много раньше. От каждого по способностям, каждому по мордасам… нет, как там правильно?

Я спал. Во сне чего только не привидится…

Огонь, смерть и крысы…

Утром я встал разбитый. И голова болит, и в горле першит. Не иначе, простыл. Шёл из цирка пешком. Для разминки. Но почти полуторачасовая прогулка по ночному Ленинграду, пожалуй, перебор. Плюс мороженое. Вот и прихворнул немного. Самую малость. А мне сегодня с Талем играть. Незадача. Как бы мне не заразить Михаила Нехемьевича.

Горничная пришла, принесла газеты. Я попросил её сделать ватно-марлевую повязку. Две. Подробно рассказал, что и как. Сказала, что конечно, что сделает.

И действительно сделала. Через два часа принесла. Вполне годные. Хорошо, когда есть и люди, и деньги.

Лечился я больше самовнушением. Аутотренинг по Френкелю. Мне нет преград ни в море, ни на суше, мне не страшны ни льды, ни облака. Пять минут по радио — и вся страна здорова.

Вообще-то в игровые дни я хожу либо в Эрмитаж, либо в Русский музей. Проведу час-другой перед хорошей картиной или скульптурой, и сразу на душе лучше становится. Снейдерс. Или Левитан. Или Айвазовский. Или Рубенс.

Но сегодня не пойду. Аутотренинг — хорошо, но тёплое молоко с мёдом тоже не помешают. Побуду в помещении. А потом из вестибюля — в такси. И обратно тоже в такси. Ни тебе цирка, ни тебе театра. Да и зачем цирк, когда играешь с Талем.

И я, в нарушении порядка, взялся за «Комсомолку».

«Карпов — сильнейший» — заголовок подвала. И далее: гроссмейстер Михаил Чижик считает Анатолия Карпова сильнейшим шахматистам. А слова Корчного, добавил чемпион СССР, лишены смысла и неинтересны.

Вот и давай интервью. Переврут, и как переврут: вроде бы по мелочи, и опровергать нечего. Да, я сказал, что Карпов сильнейший, имея в виду претендентов на шахматный трон. Но есть ведь и сам шахматный король, Фишер. Ну, и есть Михаил Чижик, добавлю скромно. Но это ладно. Тонкости. Пусть.

Хуже, что получается, будто я клюю Корчного. А я Корчного не клюю. Я хочу остаться в стороне.

Но, похоже, не получится.

Время от времени в шахматных кругах из-под пепла давних дискуссий пробиваются язычки пламени нерешённого вопроса: сколько партий в год может провести шахматист гроссмейстерского уровня без ущерба качеству игры. Называют разные числа, от сорока до девяноста. Уж очень это сложная и напряженная штука — шахматная игра.

Иные спорят. Ну да, шахматы непросты, но возьмем лётчика, пилотирующего Ил-18 или иной самолет. Мало того, что это работа сложная, напряженная, требующая высочайшей квалификации, так ведь летчик отвечает и за пассажиров, и за экипаж, и за самолёт. А летает каждый день, за исключением положенных по закону выходных. С другой стороны, собственно игра — это лишь казовая часть шахматной профессии. Куда больше времени занимает подготовка — к отдельной ли игре, к турниру, к матчу. А подготовка — это сотни и сотни часов работы. И потому судить о работе шахматиста по времени, проведенной за шахматным столиком, это всё равно, что судить о работе писателя по времени, проведенной с ручкой в руке над белым листком бумаги. У нас в восьмом классе Венька Плиев сделал героический опыт на себе. Переписал главу из «Войны и Мира», и, путём несложных подсчетов пришёл к выводу, что книгу можно написать за полтора месяца при сорокачасовой рабочей неделе. Учительница было начала говорить о творчестве, о процессе, о связи с современной жизнью, об обдумывании и прочих важных вещах, но Венька её срезал: «Вот вы, Анна Николаевна, вчера пришли на урок, дали тему министерского сочинения, и за два часа вынь да положь шесть страничек, и чтобы без ошибок, и тему раскрыть, а тема эта ко мне и моей жизни ну никакого отношения не имеет. И ведь написали, хотя ни разу не писатели, и никаких Собакевичей и прочих помещиков в жизни не встречали и вряд ли встретим».

Вот и я сегодня задумывался, не много ли играю? Потому что устать не устал, а утомился сильно. За два месяца после матча с Фишером только-только в себя пришёл, а тут — чемпионат страны. Неудивительно, что многие его решили пропустить. Ладно Карпов с Корчным, их матч завершился за десять дней до чемпионата, тут всё понятно. Истощились. Карпов в подмосковном санатории восстанавливается, Корчной, говорят, и вовсе в больнице. А до того в больницу угодил Петросян. Не удивительно, что глядя на это Спасский и другие предпочли взять паузу, не доводя дело до больниц.

А я нет.

Я молодой, на мне пахать нужно.

И я напахал изрядно. Четырнадцать с половиной очков из пятнадцати. Четырнадцать побед и одна ничья. Не абсолютный рекорд, но близко.

Ничья — с Талем, когда я был нездоров, а Таль, напротив, бодр и напорист, так что на ничью уползал я, а не он.

Уполз. И сел на ночной поезд, и уехал в Москву, благо впереди был день отдыха. Отдохнуть не отдохнул, но прояснил позицию. Понять позицию — очень важно и в шахматах, и в жизни.

И, с ясной позицией, я бодро финишировал. Теперь вот пожинаю плоды.

Устроили торжественное закрытие чемпионата. С вручением дипломов и грамот.

А потом, уже в узком кругу, среди участников чемпионата, без зрителей, Батуринский, специально прибывший из Москвы, завёл речь о собственно деле.

— В сегодняшней прессе, — Батуринский поднял газету над головой — большая подборка откликов простых советских людей на бесчестный проступок Корчного. «Не спортивно, гроссмейстер!». Надеюсь, все прочитали.

Участники загудели. Читали, нет, понять было невозможно, но Батуринский решил за них.

— Что получается, товарищи шахматисты? Советские трудящиеся гневно осуждают Корчного, а мы отсиживаемся? Это нас не красит. Предлагаю опубликовать коллективное письмо участников чемпионата Советского Союза с оценкой поведения Корчного.

Тут же выскочил гроссмейстер Литкин и забубнил: некрасивый поступок… позорит звание советского гроссмейстера… единодушно осуждаем… необходимы меры по недопущению…

— Предлагаю принять текст этого письма за основу. Высказывайтесь, высказывайтесь, товарищи — сказал Батуринский.

Товарищи высказывались. Кто бойко, кто вяло, но разделяли и поддерживали: единодушно осуждаем.

Очередь дошла и до меня.

— А что скажет наш новый чемпион? — спросил Батуринский с едва заметной издевкой. А, может, не издевкой. А, может, не едва.

Я с места отвечать не стал. Подошёл к председательскому столу и встал рядом с Батуриным. Он сидит, а я стою. Оба лицом к залу. С точки зрения тактики моя позиция сразу стала выгоднее — я значительно выше.

— Начну с поправки, Виктор Давыдович, — я форсировал «Ы» в отчестве Батуринского. — Я не новый чемпион. Если кто запамятовал, я стал чемпионом год назад, в Москве. Теперь я двукратный чемпион.

— Я просто оговорился… — сказал Батуринский.

— Я так и понял. Теперь о случившемся. Я уже имел возможность заявить в прессе, что считаю Анатолия Карпова бесспорным и несомненным победителем отборочного цикла. Вторая партия Анатолия в московском матче с Корчным вызывает у меня белую зависть: уже на двенадцатом ходу перевес белых не вызывал сомнений, к пятнадцатому он стал неодолимым, а на двадцатом, по-хорошему, черные могли сдаться с чистой совестью. Партия, не побоюсь этого слова, гениальная. Снимаю шляпу.

Теперь о Корчном. Югославских газет не читаю, сербохорватского языка не знаю. Допускаю, что в порыве досады Виктор Львович повёл себя, не как солидный гроссмейстер, а как обычный мальчишка: мол, я просто связываться не хотел, но вот в другой раз только попадись…

Сказал, и сказал. Ну, сорвалось. Остынет, придет в себя, сам извинится. А не извинится — ну, ему жить. Кто бы обратил на эти высказывания внимание, если бы не заявление Тиграна Вартановича Петросяна? Вот вы говорите о письмах простых советских людей. Скажите, с каких пор простые советские люди читают материалы югославского телеграфного агентства «Танюг»? Или им, простым советским людям, эти материалы кто-то подбрасывает? Зачем? С какой целью?

Тигран Вартанович, понятно, на Корчного обижен. Корчной его победил, в пяти играх выиграл трижды, после чего Петросян сдал матч. Ну, сдал и сдал, имеет право. Нездоров, или вообще… Но после этого его упреки в адрес Корчного выглядят, мягко говоря, сомнительными: не сведение ли это счётов? Не является ли его письмо в «Советский Спорт» жалобой брошенной жены в местком, профком, управдом? Воля ваша, а для меня это выглядит не по-мужски. Впрочем, вы лучше знаете Петросяна, вдруг я не прав. Возможно, Корчному следует указать некрасивость его поступка. Но сделать это нужно умно, а не поднимать шум на весь мир.

Когда я ходил в детский сад, один мальчик, Вовочка, совершил не очень хороший поступок. И наша воспитательница, собрав нас в кружок, велела в этого мальчика плевать. С целью наказания и перевоспитания.

Так вот, я и тогда плевать не стал, и сейчас не буду. Без меня.

В зале поднялся шум. Батуринский попытался что-то сказать, но я его перебил:

— Я не рвался говорить. Но вы хотели услышать вашего чемпиона, так слушайте. Чего вы добиваетесь, чего хотите? И что, собственно, можете? О чём мечтаете? Срезать Корчному стипендию Спорткомитета? Не выпускать на турниры за рубеж? Оно и получится, только помните — сегодня его, а завтра вас. Это уж так работает. Проверено.

Тревожнее другое.

Через три месяца должен начаться матч между Анатолием Карповым и Фишером. А тут затевается бессмысленное и бесполезное копание в носовых платках Корчного: правильно ли он сморкается, те ли у него сопли?

Да какая разница?

Матч Карпова с Корчным — это прошлое. А нас, всех советских людей, от простых любителей шахмат, до гроссмейстеров, должно интересовать будущее: матч Карпов — Фишер.

Поможет обличение Корчного проведению матча Карпов — Фишер? На мой взгляд, определенно нет.

Помешает обличение Корчного проведению матча Карпов — Фишер? На мой взгляд, определенно да. В глазах шахматного мира мы предстанем обскурантами, нетерпимыми к любому иному мнению, кроме мнения начальства. Но пока нет постановление ЦеКа о Корчном, я не вижу необходимости бежать впереди паровоза.

Вместо шельмования Корчного шахматному руководству, на мой взгляд, следует определить, кто, как и чем может быть полезен Анатолию Карпову в предстоящем сражении. И я заранее и прилюдно заявляю, что сочту за честь в любой форме способствовать подготовке Анатолия. Надеюсь, что меня поддержат и остальные.

Ну, или можете продолжать плевать в Вовочку.

Что вам милее.

И я ушёл. Не от председательского стола, а вообще.

Спустился, взял в гардеробе пальто и шапку, оделся и вышел вон.

Ужинал я в ресторане гостиницы, а потом поднялся к себе — и уснул. После дыхательных упражнений, да. Хотел побыть наедине с собой, а лучшего места для этого, чем сон, трудно и найти.

Без пяти три проснулся. Выпил половинку стакана «Боржома» — вот чем Ленинград лучше Лас-Вегаса, здесь легко найти «Боржом», — постоял у окна, глядя на город, и пошёл досыпать.

Сработала домашняя заготовка, нет? Наутро увижу, а сейчас беспокоиться незачем. Поздно сейчас беспокоиться.

Утром, после завтрака в номере (да, омлет и кофе), я взялся за газеты. Что ж. В «Советском Спорте» материал «Гроссмейстеры осуждают». С тем самым текстом, что накануне зачитал Литкин. И подписи. Моей нет. Успел снять Батуринский, или с самого начала просчитал, что я не подпишусь?

Может, и просчитал. Неважно. Важно, что в «Комсомолке» вышел материал под заголовком «Не время смотреть назад», с публикацией моего вчерашнего заявления. Да, слово в слово, за исключением «соплей». Нет, это заявление я переслал не вчера. Я его вообще не пересылал.

Я однажды уже уходил из кабинета Батуринского. Шёл к маменьке, к Галине, к другим хорошим людям.

Теперь я стал старше и, надеюсь, умнее. Теперь я обратился к хорошим людям не после демарша, а до.

В выходной от игры день, что я провел в Москве, я поговорил с Тяжельниковым, с Галиной, с Андреем Николаевичем — он как раз был по делам в Москве. Галина неназойливо перемолвилась с Леонидом Ильичом: похоже, из Корчного делают второго Солженицына, а нужно ли это? Может, довольно и одного? Андрей Николаевич, полагаю, прозондировал вопрос у патрона, у Юрия Владимировича. Я оставил текст для «Комсомолки» Тяжельникову. Мол, сочтете нужным — дайте в печать двадцать третьего декабря. А почему двадцать третьего, спросил Тяжельников. По моим расчетам, в это время «Советский Спорт» будет публиковать филиппику Батуринского против Корчного, ответил я.

Вот и угадал. Вот и сложилась комбинация.

Нет, дело тут, конечно, не во мне. Кто я? Чижик птичка невеликая, одной больше, одной меньше — мир не заметит. И не в Карпове, карп тоже далеко не кит. Просто, по имевшимся у меня сведениям, там, наверху, недовольны тем, как вышло с Солженицыным. По подсчетам знатоков из ведомства Андропова, из-за шумихи миллионы советских людей познакомились с «Архипелагом», слушая чтение сего произведения на волнах западных радиостанции. Миллионы рублей ушли на финансирование глушилок, но кто ищет, тот найдёт, а искали многие. То есть в процентном отношении мизер, два или три, но в пересчете на всё население — около пяти миллионов человек. Преимущественно техническая, творческая молодежь, студенты, даже старшеклассники. К тому же антисоветские силы получили новую икону. И кому от этого хорошо? Не нам точно.

Пусть Солженицын антикоммунист, не отнимешь. Идейный. Корчной же — просто обиженный игрок. Оставь его в покое, всё и пройдёт. А шахматист он крепкий. Если стране шахматы нужны — то и он пригодится. Нет, если совсем не нужны, тогда да, тогда выдавливать на Запад. Пусть укрепляет ряды тамошних шахматистов.

В общем, те люди, которые решают, заключили, что некоторые товарищи неверно оценили ситуацию и проявили усердие не по разуму. И нужно этих некоторых товарищей привести в чувство. Напомнить, что они должны проводить политику партии, а не определять её.

Вот им и напомнили.

Мое заявление в «Комсомолке» дополнили заметки в «Правде» и «Известиях». Небольшие, но строчка в «Правде» стоит подвала в «Советском Спорте». В заметках говорилось, что Спорткомитету необходимо сосредоточить свое внимание на подготовке будущего матча, а все второстепенные вопросы отложить, а не относящееся к компетенции Спорткомитета и вовсе отставить.

Не знаю, является ли поведение Корчного вопросом второстепенным или вовсе вне компетенции, но сказано ясно: прекратить.

И попробуй, ослушайся.

Тут подошел Антон: жил он в гостинице попроще, в получасе езды. Ближе не нашлось, не Лас-Вегас. Это в Лас-Вегасе отели на каждом шагу. Ладно, полчаса езды по ленинградским меркам терпимо. И даже считается удачным соседством. Почти рядом.

И мы с Антоном отправились в Университет. Ленинградский государственный университет имени Жданова.

Там у меня лекция и сеанс одновременной игры.

Тема — «Эффективное мышление в современном мире». И шахматный сеанс как демонстрация эффективного мышления на практике.

Пришёл. Пустили, уже хорошо. И лекцию не отменили. Добрый знак.

Задавали вопросы. Расспрашивали о моем матче с Фишером, о Лас-Вегасе, о чемпионате СССР. Я отвечал, как умел. По поводу интервью Корчного — обыкновенное: не знаю, югославских газет не читаю и другим не советую. Читаю «Правду», «Известия» и, конечно, «Комсомолку». И «Молодой Коммунар», что выходит в Чернозёмске, и где регулярно публикует материалы шахматная «Школа Ч». И являюсь Первым Читателем нового журнала «Поиск». Фантастика, приключения, детективы, шпионские романы, рассказы о подвигах наших героев.

А что и кому наговорил Корчной — это его личное дело. Карпов — сильнейший, и да, я готов работать в его команде, буде в том возникнет нужда. Кто победит, Карпов или Фишер? Я не гадалка, не знаю. Но вероятность победы Карпова значительна. При условии, что матч будет организован с учетом интересов обоих участников.

Затем был сеанс одновременной игры на двадцати досках и раздача слонов. Играл я гамбиты, жертвуя пешки направо и налево, взамен получая оперативный простор и атаку. Выиграл все двадцать партий, проявляя этим уважение к соперникам. Слонами сегодня оказались двадцать экземпляров первого номера «Поиска» для участников сеанса, и номера «Молодого Коммунара» с шахматной страничкой для всех желающих. Антон привёз. В целях рекламы и пропаганды. Без паблисити нет просперити. Недаром же в Америку летали. Каждый номер «Поиска» прочитает человек двадцать, и многие из них подпишутся на журнал хотя бы потому, что захотят узнать, что дальше. Роман Богомолова — увлекательнейший. Ну, и остальное тоже.

После сеанса мы с Антоном расстались с тем, чтобы встретиться на вокзале. Я успел заскочить в Эрмитаж, повидаться с камеристкой инфанты Изабеллы. Эх, не совпали мы во времени…

Мало мне Лисы и Пантеры, что ли?

Не мало. Но помечтать ведь можно? Втайне? Когда никто не видит?

И вот мы едем в Москву. Купе на двоих, Антон разбирает партии чемпионата с моим участием. Готовит книгу: «Мои победы — 1974». Рассчитанную на читателей-любителей. Третий разряд, и все, кто рядом. С описаниями Вены, Дортмунда, Лас-Вегаса, а теперь и Ленинграда. С фотографиями (да, «ФЭД»). Человек прочитает, и станет изучать шахматы, в надежде, что и он когда-нибудь попадет в Вену или в Америку. Стоит только научиться эффективно мыслить. Убрать из сознание посторонние раздражители, отвлекающие и мешающие. Сосредоточиться на главном. И добиваться его, главного. В лоб, обходом, охватом, подкопом или воздушным десантом.

Я задремал. Вагон катит нежно, бархатно.

Завтра день хлопот. Побывать у хороших людей, поговорить о делах шахматных и о делах журнальных, прочитать лекцию и дать сеанс в Московском Государственном университете имени Ломоносова.

Ломоносов, он авантажнее Жданова, как ни посмотри.

— Фишер играл классические дебюты в классическом же исполнении. Полагаю, памятуя о предстоящем матче, он не желал демонстрировать свои дебютные разработки, ограничиваясь общеизвестным. Но из общеизвестных позиций он старался выжать всё до последней капли. Если исключить одиннадцатую партию, в которой Фишер пошёл ва-банк, средняя продолжительность партии составляла шестьдесят три хода. Ничью мы подписывали только после обоюдного истощения сил, когда оставшихся на доске фигур просто не хватало для создания сколь-либо значительных угроз. Партии с подробными примечаниями я предоставил, но, полагаю, Фишер будет играть что-то иное, новое и неожиданное. Однако стиль останется прежним — тотальная игра до последнего патрона. Во всяком случае, этого следует ожидать и к этому готовиться.

Я оглядел присутствующих. Анатолий Карпов, его тренер Семен Фурман, Лев Полугаевский, Юрий Авербах и Михаил Таль. Что ж, могучая кучка, да. Опытные, сильные, но сомневаюсь, что у них есть чемпионские амбиции. И потому в будущем они конкуренцию самому Карпову не составят. Вряд ли.

Другое дело я. Меня, полагаю, рассматривают как весьма вероятного участника следующего цикла. И потому постараются продукты для кухни у меня взять, но на саму кухню не пускать. Чтобы не подсмотрел поварские рецепты. Впрочем, принести дров, воды, даже вымыть посуду и почистить котлы позволят.

Я не в обиде. Понимаю, что позвали потому, что я единственный, у кого есть победный опыт матча с Фишером. Более того, я и единственный, кто с ним вообще играл за все время после Рейкьявика. И я действительно заинтересован в том, чтобы Анатолий подготовился к матчу с Фишером. Подготовился настолько, чтобы иметь шанс победить.

— И как, по-вашему, следует готовиться? — спросил Фурман.

— Не допускать моих ошибок, как минимум.

— И какие же ошибки вы допустили?

— Я плохо использовал белый цвет. Все шесть партий завершил вничью, не сумев поставить перед Фишером серьёзных проблем. Играл слишком осторожно. Да и чёрными обе победы результат не моей контригры, а ошибок самого Фишера. В первой партии он непременно хотел выиграть, и на сто тридцатом ходу в цейтноте перепутал порядок ходов. Впредь подобной ошибки не повторял, и вряд ли повторит. А в одиннадцатой партии… ну, одиннадцатая партия игралась по принципу пан или пропал. Он и пропал. Но в случае безлимитного поединка такая ситуация не возникнет.

Но у меня есть и хорошая новость.

— Какая же? — доброжелательно спросил Фурман.

— Фишер тоже плохо использовал белый цвет. Так ли, иначе, а две партии белыми проиграл он, а не я. Да и чёрными он не смог навязать контригры. Потому вывод мой простой: Фишера победить можно. И нужно.

— А что ты вообще можешь сказать о Фишере? — спросил Анатолий. Вопрос понятный — он, Карпов, с Фишером не играл ни разу.

— Я с ним провел за доской шестьдесят часов. И что я могу сказать? Он физически крепок, вынослив, здоров. Практически всё игровое время сохраняет спокойствие — ну, за исключением случая нападения на нас хулиганов. В конце матча выглядел столь же хорошо, как и в начале. Я, кстати, за три недели похудел на шесть кило, и даже думать не хочу, что со мною стало бы, длись матч три месяца.

— Разговаривали с Фишером? — спросил Полугаевский.

— Обменивались общепринятыми фразами, ну, ещё об условиях игры: не жарко ли, каково освещение и тому подобное. Он, Фишер, противник курения, как и я. Партии после игры, разумеется, не анализировали.

— Почему разумеется? — задал вопрос Таль.

— Это матч. Раскрывать сопернику свои мысли, говорить правду — глупо, как водить противника перед боем по собственным позициям. Говорить неправду — нехорошо и тоже глупо. Лучше молчать.

Ну, и…

— И?

— Фишер за время матча поменял шесть костюмов. Одевается со вкусом.

— Это не столь и важно, как он одевается, — сказал Авербах. — Важно, что в голове.

— Я думаю, всё взаимосвязано. Фишер ценит стиль. И чувство стиля переносит не только на одежду, но и на игру. От него не стоит ждать небрежности, неряшливых ходов, непродуманных решений.

— А как же гамбит Полерио — Муцио? — спросил Таль.

— Это был вполне осознанный выбор. Не импульсивный. Адресованный даже не мне, а будущему сопернику в матче за корону. Я так считаю.

— И в чём же смысл этого выбора?

— Хотел бы я знать…

Дальше пошло малопродуктивное обсуждение условий будущей встречи Карпова с Фишером. Малопродуктивное — потому что контракт всё ещё не был подписан. Шло бесконечное обсуждение условий: где, когда, почём и сколько. То есть где, в общем-то, уже ясно — в Маниле, столице Филиппин. Почём — сведения пока не разглашались, но сумма, похоже, запредельная, перед ней мерк мой матч в Лас-Вегасе. Пять миллионов долларов — минимум. Или восемь миллионов, как настаивал представитель Фишера, преподобный Ломбарди. Когда — в апреле. Главным препятствием было — «сколько». Представитель Фишера настаивал на игре до десяти побед при неограниченном числе партий. Наши поначалу держались прежней нормы: на большинство из двадцати четырех партий. Склонялись, что сойдутся на безлимитном поединке до шести побед, как в историческом матче в Буэнос-Айресе, Алехина и Капабланки. Но тогда матч тянулся тридцать четыре партии, семьдесят четыре дня. А я ведь в среднем терял полкило за партию. Не воды, а стабильного веса. С той поры техника защиты стала много лучше, и потому тридцать четыре партии — далеко не предел. А если играть до десяти побед…

Я рассказал о том, в каких условиях проходил мой матч с Фишером. Жили в хорошем отеле, в апартаментах. С неплохим роялем, между прочим. Просторно. Отличный вид из окна. Еда приемлемая, даже хорошая. Но снаружи — плюс сорок. И еще разница во времени. Плюс хулиганье. То есть минус. После инцидента во второй партии охрану усилили, и шпана вроде бы исчезла, но напряжение оставалось. А Манила — натуральные тропики. Жара, духота. И если в апреле сухо, то с мая начинается сезон дождей, и каких дождей — тропические ливни, ураганы… Мало не покажется. Плюс еда. В Лас-Вегасе — картошка, помидоры, цыплята, рыба, яблочные пироги, повсеместно высокий санитарный контроль. А что в Маниле — не знаю. Есть, верно, европейские рестораны, но в идеале нужно брать с собой и повара.

Поговорили, и я почувствовал, что мне следует уйти. Сейчас разговор пойдет о делах потаенных, я лишний.

Потому откланялся, что все встретили с плохо скрываемым облегчением. Ну, неловко же выгонять самим. Вдруг я обижусь. А вдруг я ещё понадоблюсь.

Но я не обижался, напротив. Пока мороз, солнце и чудесный день, нужно этим пользоваться.

Я добежал до нашего домика. Лиса и Пантера уже ждали. Я переоделся, мы встали на лыжи — и вперёд, по маршруту номер два: пятнадцать километров, общий перепад высот двести десять метров.

Три дня назад пришло приглашение — провести выходные на базе отдыха. База на границе с Приокским заповедником, воздух, мороз и снег гарантируются. Приглашение пришло от Батуринского. Выдержанное в дружеском тоне, не подкопаешься. Так и так, приезжайте, повестка дня — подготовка матча Карпов-Фишер, нам важно ваше мнение.

Гостем я ехать не стал. Купил путёвку. Её, путёвку, купить было непросто, но помогли добрые люди. Непросто — потому что база закрытая. Ведомственная. Для начальствующего состава.

Ничего особенного. Для человека, жившего в «Дюнах» так и вовсе три ступени вниз. Но я — студент, а студенту подобные условия — почти рай. Даже без почти. Домик в пользовании. На базе есть сауна — можно заказать под себя заранее. Лыжные трассы, лыжи берём здесь же, на базе. Ну, и остальное. Публика солидная. Подполковники, полковники, майора встретишь редко. Здесь майор — младший по званию, «эй, майор». Впрочем, люди все спокойные и доброжелательные. По крайней мере, внешне. Никто не орет песен в пьяном виде. Поют, да. Но тихо. Потому что все друг за дружкой смотрят. Присматривают. По-товарищески. Нет уз святее товарищества! А что такое наше товарищество?

Редкая сила, вот что такое наше товарищество. До середины Днепра долетит!

Мы шли по лыжне неторопливо. Проложена она, лыжня, меж высоченных елей, заслоняющих весь мир, и только в вышине синяя небесная дорожка вела нас куда-то вперёд, а лыжня на снегу повторяла её.

Идём, сливаемся с природой. Тёмная синева елей успокаивает. Дышу ровно, думы светлые, волков нет. Вот оно, счастье!

Меж елей мелькнула лиса. Настоящая! Мелькнула и нет её. Видно, решила, что мы не добыча. Великоваты.

Маршрут прошли за час двадцать восемь. Не быстро, но я доволен.

Потом обед в общей столовой. На стене — копия дедушкиной картины. Той самой, Леонид Ильич с автоматом. Славно, мило, уютно. Как дома.

И только мы пошли к домику, как ба! Неожиданная встреча! Тритьяков!

— Как я удачно вас встретил! — обрадовался он.

— А уж мы-то как рады, товарищ капитан! — ещё больше обрадовался я.

— Уже майор, — с ноткой самодовольства сообщил Евгений Михайлович.

— Майор через чёрточку?

— Скажете тоже, Михаил, — но сам незаметно постучал по дереву. Видно, скоро.

— Чем обязан счастью видеть вас? — спросил я.

— Случаю, Михаил, конечно же случаю. Вот что, девушки, с вашего позволения я похищу Михаила. Ненадолго. По важному делу, — он сказал так, что стало понятно: дело, действительно, важное.

— Ладно, девочки. Если не вернусь, прошу считать, что… — и я вздохнул.

— Вернётся, вернётся, — заверил майор.

Мы прошли к выезду из базы. Или к въезду. Откуда посмотреть. У шлагбаума стоял неприметный «УАЗ». Таких двенадцать на дюжину.

— Я думал, вам «Волга» положена.

— Есть и «Волга», — не без гордости ответил Тритьяков. — Но по здешним дорогам «УАЗ» надежнее.

Мы сели сзади, и водитель, сержант, без лишних слов тронул машину с места.

— Мы добрались, — сказал я. — По местным дорогам.

— Да, знаю, на троечке приехали.

— На троечке.

Мы, действительно, приехали сюда на «Ведьме» Лисы. Шесть часов дороги от Сосновки до ворот базы. Но мы менялись, и потому не устали. Я-то хотел «Зим» размять, но девочки больше привыкли к «тройке», да и в управлении «тройка» полегче. И, конечно, на своей машине всяко удобнее. Захотел — и уехал.

Если выпустят.

— Догадываетесь, куда мы едем? — спросил Тритьяков.

— Догадываюсь, к кому, — ответил я.

— Ну, удивите.

— Тоже мне, бином Ньютона, — но развивать не стал. Не фокусник я — удивлять мыслечтением.

Ехали недолго, минут пятнадцать. Приехали на такую же базу, только если на нашей был фанерный щит «Борки», то тут щита не было. Просто ворота КПП. Солдатик выскочил, заглянул в машину, не везём ли кого тайно, после чего шлагбаум подняли.

Проехали еще с километр. Второй КПП. Тут уже пришлось выйти из машины и ножками, ножками дальше.

Как и на нашей базе, типовые домики, типовое служебное здание, типовая столовая, типовая банька.

К одному из домиков мы и подошли.

— Ну, так всё-таки к кому? — спросил майор.

— Умение догадываться без умения молчать недорого стоит, — ответил я. — Стучите, или как тут у вас принято. Юрий Владимирович ждёт.

Майор открыл дверь, прошел внутрь:

— Догадался, Юрий Владимирович! Всегда был смышлён! — доложил он бодро. И поманил меня. — Проходите, Михаил.

Зашел, чего уж теперь. Тронул — ходи, это правило не только в шахматах работает.

— Здравствуйте, Юрий Владимирович, — поздоровался я.

— Здравствуй, здравствуй, Михаил.

Андропов сидел за столом. Стол как стол, у нас в домике такой же. Только на столе три телефонных аппарата, красный, белый и чёрный. А у нас и одного нет. А рядом с телефонами — «Спидола», точь-в-точь как моя. Воистину, обычай на Руси…

— Ты садись давай. Вот сюда. Стул крепкий, не смотри, что невзрачный.

Стул и в самом деле был неказистый, и сел я с осторожностью. Мебель из серии «трещу, да не пущу».

— Мне тут Евгений Михайлович о тебе легенды слагает. Да и другие тоже. Чижик и оперы пишет, и в шахматы всех побеждает, и вообще герой нашего времени. Вот я и захотел посмотреть. Убедиться. Ты уж извини, что вот так, внезапно. Ни обеда, ни рыбалки… Выдалась минутка свободная, а ты совершенно случайно на соседней базе отдыхаешь.

Я промолчал.

— Ладно, времени и у тебя свободного мало, понимаю. Учеба, шахматы, музыка, девушки, а теперь и журнал. Кстати, жалуются на тебя. Угадай, кто.

— Чего уж тут гадать. Новомировцы, вестимо.

— И в самом деле смышлён. Тогда скажи, смышлёный ты наш, может ли Карпов победить Фишера?

— Может, Юрий Владимирович, может. Только это неважно.

— Это почему же?

— Главное, чтобы матч состоялся, а уж кто победит, Крапов или Фишер, значения особого не имеет. Конечно, хорошо бы Анатолий выиграл, шансы у него неплохие. Но факт игры важнее результата игры.

— Интересная позиция. Неожиданная. Хорошо, а ты, Миша, можешь победить Фишера?

— Я уже победил Фишера, Юрий Владимирович.

— Нет, я имею в виду, за корону?

— Я победил Фишера, и факт победы важнее названия матча.

— Диалектика, да. Молодец. Ушёл от ответа. Но это тоже ответ, понимаю. Ну, если ты больше ничего не хочешь сказать…

— Не в том дело, хочу, не хочу. Должен.

— Ну, говори.

— Наедине, если можно.

— Наедине? Ладно. Женя, выйди на минутку. Минутки хватит?

— Хватит.

Майор вышел.

— Говори.

— Я не врач, я только учусь. Но. Но я на вашем месте непременно бы сдал анализы, мочи и крови. На ртуть, на свинец, на мышьяк.

— Ты считаешь, нужно?

— Ну, вам-то это несложно, не так ли? И да, сдайте не только в свою ведомственную больничку, но в разные. В две, три. Лучше — в ГДР, в Чехословакии — для контроля. Можете даже не под своим именем…

— Учи, учи меня конспирации, — но я видел, что Андропов принял мои слова всерьёз. То, что я говорил о матче с Фишером — не всерьёз, или не вполне всерьёз, а об анализах — всерьёз. Понятно. Своё-то здоровье куда важнее всяких фишеров…

Но развивать тему он не стал. Отпустил меня величавым движением брови.

Барин, однако.

Я вышел, майор зашел, и через пару минут тоже вышел. Довёл меня до КПП, посадил в «УАЗ», и пожелал доброго пути. Сам поехать со мной не может, срочные дела. Но дал сопровождающего. На всякий случай: здесь-де охранная зона, могут задержать, а с сопровождающим не задержат.

И вот я еду с сопровождающим, молчаливым человеком средних лет и незапоминающейся наружности. В штатском. Как и сам Андропов, и майор или генерал-майор Евгений Михайлович Тритьяков.

Еду и гадаю: для чего дали сопровождающего? Вот сейчас «УАЗ» остановится, меня выведут в сторонку, застрелят или ножичком прирежут, да и положат под ель на радость лисам. Или это только намёк? Я-то уверен, что намёк, чтобы помалкивал. Убивать если будут, то не здесь. В Сосновке сподручнее. Автокатастрофу организовать, или нападение хулигана, грабителя, стаи бездомных собак…

Мы подъехали. Сопровождающий вежливо пожелал всего хорошего, и «УАЗ» укатил. А я на полусогнутых отправился к себе.

Поездка к Андропову и обратно заняла полтора часа, не больше. Но чувствовал я себя — как после матча с Фишером. Я встречался с крупными чиновниками. С Тяжельниковым, например. Но Андропов — это совсем другое. Нет, не думаю, что он враждебен мне. Я думаю, что такие чувства — враждебен, не враждебен — ему вовсе недоступны. Он руководствуется чувством целесообразности, как её, целесообразность, понимает.

Почему я сказал Андропову про ртуть? Потому, что видел симптомы отравления. Едва заметные. Возможно, я и ошибся. Умолчать? А зачем? Буду я врачом, не буду — не столь и важно, но если я вижу, что человек болен, как умолчать? Ведь себя не прощу, а зачем жить непрощенным, когда можно жить в ладу с собой?

Я подошел к домику. Смех, веселый разговор. С кем это девицы веселятся?

Оказалось, зашел Анатолий. Ну, девушки его и веселили. Рассказывали весёлые истории из жизни студентов-медиков.

Но зашел он, как выяснилось, не за весельем. Зашел сказать спасибо. И еще — что пока в моей помощи не нуждаются. Так распорядился Батурин. Батурин решением спорткомитета назначен руководителем советской команды на предстоящий матч. И считает, что я слишком неопытен, и могу дать неопытные советы. Вот Анатолий и пришёл сообщить и извиниться.

— Пустое, — ответил я. — Таль, Полугаевский, Авербах — команда могучая, не говоря уже о Фурмане. Тут другое важно.

— Что именно?

— Сейчас важно отстоять твои интересы в будущем матче.

— Так и Виктор Давидович говорит.

— А какой твой главный интерес в матче?

— Ну, думаю, не допустить ничейного результата при счете девять — девять.

— Это существенно, — согласился я. — Но главное, мне кажется, другое. Главное, чтобы матч состоялся. Если он не состоится, будет совершенно неважно, до десяти он побед планировался, до шести, до большинства в двадцати четырех партиях, и всё остальное тоже будет неважно.

Анатолий ушёл, призадумавшись.

А Лиса с Пантерой стали расспрашивать, куда это Тритьяков меня отвозил. Я ответил, что знакомил с интересным человеком в чинах. Имеющим вес при решении оргвопросов, связанных с выездом за рубеж.

— А Карпов? Тебе не обидно, что ты не будешь в команде Карпова? — спросила Лиса.

— Не очень. Собственно, кто я такой? Двукратный чемпион Советского Союза? Так Полугаевский тоже двукратный чемпион СССР, а Таль даже четырехкратный. И Авербах был чемпионом Союза. Я выиграл у Фишера? Два раза? А Таль — четыре раза! Ну, а главное, ни Авербах, ни Полугаевский, ни даже Таль Карпову уже не конкуренты, хотя бы в силу возраста. А я — ну, сами понимаете.

Они понимали.

Но главного я не сказал.

Главное это то, что матч не состоится. Батуринский сделает всё, чтобы его, матч, сорвать.

Почему? Потому, что не верит в победу Карпова. Нет, точнее, допускает его поражение. А что будет, если Карпов проиграет? Карпову — ничего, скажут, молодой еще, пусть подрастёт, заматереет. А вот Батуринского могут попросить выйти вон. На пенсию. И людей повыше могут попросить. Или просто выразить недовольство.

И потому матч не состоится.

Я так считаю.

— Трудно ли быть главным редактором молодежного журнала и учиться в медицинском институте? Да, трудно. А кто сказал, что легко? Учиться вообще непросто, тем более в институте, тем более в медицинском. Но многие студенты не только учатся, а ещё и работают. Старшекурсники — фельдшерами на «Скорой помощи». Ночи напролет. Что такое ночное дежурство на «Скорой помощи», рассказывать не стану. В нашем журнале скоро появится повесть молодого ленинградского писателя Александра Розенблюма, в которой главный герой, врач «Скорой Помощи», идёт по следу шпиона и отравителя, действие происходит в предвоенные годы. Сейчас, конечно, другое время, и оснащение лучше, и связь, и транспорт, но работа по-прежнему сложная, чрезвычайно ответственная. Но ведь и работают, и учатся, и занимаются комсомольскими делами, и на отдых тоже время остается. На помощь приходит умение отделить главное от второстепенного, нужное от ненужного. Эффективное мышление — огромное подспорье для каждого, кто хочет трудиться на благо страны.

— Выключи телевизор, — попросила настоящая Ольга.

Мы смотрели повтор телепередачи Чернозёмского телевидения «Время, вперёд!», в которой Ольга и Надежда рассказывали о новом журнале, о нашем институте, о поездке в Америку, о матче с Фишером, обо всём. Итоги прошлого года. Звучало заманчиво. Хотелось тут же подать заявление в приёмную комиссию Чернозёмского государственного медицинского института имени Николая Ниловича Бурденко, в котором у студентов столько возможностей!

Конечно, кое-что осталось за кадром. То, что эти студентки сначала ходили в школу, где иностранные языки были на первом месте. И не просто ходили, а учились отлично и всерьёз. То, что отец одной из студенток — член ЦК КПСС и первый секретарь нашего обкома. Что на журнал пошло триста тысяч долларов, заработанных в той самой Америке. И много чего ещё осталось за кадром.

Что ж, выключить телевизор не трудно. Встал и выключил.

Ведь видели же. Однако если прежде передача шла из нашего Чернозёмского телецентра, то теперь её смотрит вся страна. Та её часть, что смотрит телевизор в десять утра.

Почему смотрим мы? Потому что ленимся. Отдыхаем.

Принуждаем себя ничего не делать. Хотя и не просто.

В Приокском заповеднике мы побыли недолго. Только-только раздышались.

И захотелось продолжить. Но сначала сдали сессию, девочки выпустили второй номер «Поиска», организовали допечатку первого номера (журнал расхватывают, как драники в голодный год), зарядили третий и составили концепт четвёртого, я же всё больше хандрил, хотя и внес посильный вклад в книгу «Мой матч с Фишером», который писал преимущественно Антон, вставляя репортажи Ольги, Надежды и свои. Те самые, что диктовали из Лас-Вегаса.

Книгу я ещё в декабре отдал в издательство «ФиС», но, как оказалось, в план её поставят на тысяча девятьсот семьдесят седьмой год! То ли кто-то подгадил, то ли просто неразворотливость, но кому будет нужен этот матч в семьдесят седьмом?

Но тут на нас, точнее, на Ольгу, вышли правдисты (или Ольга вышла на правдистов), и ура-ура, книгу взяло издательство «Правда», которое выпустит ее в последних числах февраля, чтобы в киоски «Союзпечати» попало за месяц до матча Карпова с Фишером. И тираж хороший, начальный сто тысяч экземпляров, с пролонгацией до миллиона — если продажи пойдут хорошо.

Посмотрим, посмотрим. Но этот штурм — сессия, журнал и книга — вымотал меня, да и девочки утомились. Вот и решили отдохнуть безо всяких полезных побочных дел. Просто отдохнуть.

И вот, отдыхаем. В Доме Творчества Чехова, что в Ялте. Вчера прилетели в Симферополь, на троллейбусе доехали до Ялты (можно было, конечно, взять такси, но междугородный троллейбус — это здорово!), и к вечеру мы уже отдыхали.

Теперь апартаменты были у девочек, а я так, сбоку припёка, в скромном одноместном номере. Конечно, после Лас — Вегаса апартаменты не потрясали, но какие уж есть. В них останавливались и Гайдар, и Симонов, и Пабло Неруда, и Джанни Родари, и Пристли, да много кто ещё. Теперь, значит, мы. То есть они, Лиса и Пантера.

Как водится, номера были смежными, с дверью в стене, прикрытой шкафами.

Шкафы мы переставили, засовы отодвинули, и получилась небольшая трёшечка, зато с двумя санузлами, да.

Утром позавтракали в полупустой столовой (писатели завтрак часто пропускают, такой у них обычай), а потом вернулись к себе, обсудить и выбрать, что делать. Не в смысле работать, а как отдыхать. Непривычные мы к этому делу, как оказывается. Никаких выступлений, никаких лекций, никаких сеансов. Покой и жизнь для себя.

— Давайте просто пройдем на набережную, — предложила Ольга. — Подышим морским воздухом, окислимся, восстановимся. Там и сообразим, на местности.

Других предложений не было.

Оделись по погоде (плюс восемь, ветер легкий до умеренного, солнечно) и стали спускаться с горы. Не совсем, конечно, горы, но высоко живем. Холм Дарсан. Дача барона Энлагера. А теперь вот Дом Творчества. Ну, мы все тут творим понемножку. Что же это вы тут творите, сказала бы наша классная руководительница, если бы видела. Историю, ответили бы мы.

Набережная, должно быть, летом прекрасна. Но в январе… да хоть и в феврале… Впрочем, дышится хорошо. Воздух целебный, ионы йода так и снуют из моря в воздух и обратно. Или это пахнут разлагающиеся на берегу водоросли? Тоже полезно.

Одинокий фотограф-пушкарь при виде нас страшно обрадовался. Страшно — буквально, он даже полиловел. То ли от волнения, то ли с утра что-то плодово-ягодное принял. А, может, даже и «Массандру» — мы же в Крыму.

Он просто упросил нас сфотографироваться. Три плёнки извёл, стодвадцатой, у него была «Москва», средний формат. На штативе. Была и «Лейка», ещё довоенная, но пушкарь её и не доставал. Только «Москва», только шесть на девять.

А девочки и рады. Веселятся, улыбаются, дурачатся. Эх, темнота! Фишер бы за каждый снимок кучу денег бы затребовал, а эти и сами платить рады. Кстати, о плате: в Доме Чехова мы поехали за счёт «Поиска». Называется это творческой командировкой. Вложенные деньги начали приносить отдачу. Да, маленькую. Так и Москва, говорят, началась с шатра Юрия Долгорукого.

Освободившись, наконец, от пушкаря (он сказал, что каждый день в двенадцать и пять вечера стоит у почтамта, можно посмотреть пробники) мы пошли дальше. Курортное место. Может, сюда нацелиться после института? Попросить союзное распределение, иначе не получится. Всё-таки другая республика.

Свернули к городу — уж слишком у моря свежо. Дошли до научно-исследовательского института виноделия — тоже хорошее место работы. Но внутрь не пошли, да нас и не звали. Да и закрыт институт, суббота, выходной день.

Решили посмотреть на Белую Дачу, дом Чехова. Гулять, так гулять. Но на такси.

Ялта не Лас-Вегас, в котором стоило только подумать о такси, как рядом возникал жёлтый Чекер.

Но зачем нам Чекер, зачем нам такси, если на призывный взмах руки девочек остановился «Москвич», пусть и не первой молодости, и даже не второй.

За малую мзду бомбила довез нас до Белой Дачи. Сначала-то он хотел мзду большую, потом мзду среднюю, но Лиса была непреклонна.

— Мы, приезжие, конечно, дичь, но по ружью и рябчик, — сказала она, расплачиваясь с водителем. Тот тут же записал чернозёмскую пословицу в блокнот. Тоже, поди, творческая личность, писатель или художник. На юге их много, творческих личностей. Да почти все — творческие личности. Энергия от Солнца огромная, заряжает.

Подошли мы удачно: первая, утренняя волна туристов уже схлынула, а вторая, предобеденная, ещё не началась. Купили билеты, и тут из комнатки вышел экскурсовод, чеховского вида старичок, правда, носил он не пенсне, а обыкновенные очки в круглой оправе.

— О! Это вы! — воскликнул он театрально.

Я уж было приосанился, но оказалось, это не мне. Это Лисе с Пантерой.

— Да, это мы, — не стали отпираться девочки.

— Я вас сегодня уже видел. В телепередаче, — объяснил лжеЧехов.

Ну да, в комнатке приглушенно бубнил телевизор.

— К нам часто большие люди ходят. Твардовский бывал, Полевой, Холопов, Алексеев, да многие. Но такие красавицы — редкость. А чтобы работать в журнале двадцать лет, да не просто работать, а главным редактором, исполнительным директором — так не бывало никогда.

— Бывало. В двадцатые годы.

— Ну да, ну да. Но как вы сумели…

— Мы, собственно, сюда пришли не о себе говорить, — перехватила инициативу Лиса. — Мы пришли посмотреть, как жил Чехов.

— Разумеется, — и лжеЧехов начал рассказывать и показывать.

Предмет свой, нужно отдать должное, знал он туго. Не повторял школьные учебники.

Оказывается, Чехов был человеком вполне состоятельным. Обеспечил старость он тем, что продал имущественные права на свою прозу Адольфу Марксу (легко запомнить, не правда ли?), выручив за это в пересчете на золото столько, сколько весил сам Чехов. Отчисления за постановку пьес составляли, опять — таки в пересчете на чистое золото, несколько килограммов в год (а я-то гордился своим богачеством! Знай место! Хотя…). И очень не любил, когда из него делали икону. А что любил? Вино любил, пиво и водку тоже. Женщин любил, многих, да. И деньги любил тоже. С гимназических лет семья возложила на Антошу заботу о себе, любимой. Требовали с него денег, денег и денег. А семейка немаленькая: мать, отец, сестра и двое младших братьев. Ну, и прислуга, куда ж без прислуги. И всех должен был обеспечивать Чехов-гимназист, Чехов-врач и Чехов-литератор. Так что когда Ольга Книппер женила Чехова на себе, семья поднялась на дыбы. Как жена? Какая жена? Зачем жена? А мы? А нас кормить? Собственно, и Мелихово Чехов покупать не хотел. Он хотел купить хуторок в теплых местах, в Малороссии. На берегу реки, чтобы можно было ловить рыбу: Чехов любил посидеть на берегу с удочкой. Но семья воспротивилась: им Малороссия не нравилась. И Чехов приобрел в кредит Мелихово. Почти двести пятьдесят гектаров земли. Но в доме, не очень большом, но и не маленьком, ему места не нашлось, и он построил флигель в сторонке. А после смерти отца и вовсе решил уехать: не нравилось ему Мелихово. Речки не было. И вообще, гости надоели. Москва-то рядом, вот они и наезжали без меры. Тут и здоровье серьёзно ослабло. И братья выросли и стали жить самостоятельно. И сестра Маша тоже. Вот он и выбрал Ялту. Ялта тогда была городком невеликим. Курортное, но на малый достаток. Люди с большим достатком ездили в Ниццу, на Ривьеру, на Капри — это если море было показано. А так — Баден-Баден, Карлсбад, Эймс, Спа… Там и врачи заграничные.

Купил участок, заказал архитектору проект, и дом построили за десять месяцев. Чехов считал, что строили долго. Чувствовал, что время истекает. Но уж так получилось. Встал дом, и стал Чехов его обживать. Любил деревья сажать, кусты, цветы. Лавровое дерево посадил и шутил, что лаврами он теперь обеспечен навсегда. Завёл прислугу из местных, приходящую. Кухарку, горничную и мужика на все руки. Кухарка была хороша настолько, что мамаша, приехав к сыну пожить, уезжая, забрала её с собой. А сын что, сын обязан мать почитать. Мамаша жила то у детей, то сама по себе, но Крым ей не понравился. Не столица. И она, на счастье Чехова, уехала. Почему на счастье? Потому что завела свои порядки: чем питаться, как жить. А матушкина диета была для Чехова нехороша. Совсем.

После того, как Книппер женила на себе Чехова, тот продолжал жить один: жена, театральная прима, играла на московской сцене. Чехов оплачивал её наряды, её квартиру, прочие расходы, в общем, всё как обычно. И да, жила Ольга Леонардовна не с Антоном Чеховым, а с его сестрой. Не подумайте ничего плохого…

— А что в этом может быть плохого? — перебила Лиса с угрозой.

— Вот я и говорю — ничего, — вывернулся лжеЧехов, и продолжил рассказ. Странное дело, общеизвестно, Антон Павлович долгие годы болел туберкулёзом, что и привело его к смерти на сорок пятом году жизни. Но ни сестра, ни братья, ни родители, ни, наконец, жена туберкулезом не заболели. Как так получилась, современная медицина ответить не может.

Рассказывая, лжеЧехов показывал нам то любимый письменный стол Чехова, то любимый стул Чехова, то любимый шкаф Чехова, да, да, тот самый, многоуважаемый. И посоветовал вернуться сюда летом, когда сад будет во всей красе.

И на прощание, уже снаружи, у лаврового дерева, вручил Лисе и Пантере по конвертику вощаной бумаги, а в конвертиках были листки лавра. С дерева Чехова. На память, как талисман.

Мне он ничего не вручил. Я для него был… да никем я для него не был. Был чем. Мебелью при девушках.

— Не переживай, Чижик, мы с тобой поделимся, — сказала Ольга.

— Я не об этом думаю.

— А о чём?

— О рецептах. Там рецепты выставлены, лекарства, которые получал Чехов. Опий, морфий, героин…

— В те времена его, морфий, назначали налево и направо, — объяснила Лиса. — А героин считали безопасной заменой морфию.

— Но, получается, последние годы Чехов постоянно вводил себе опиоиды. И «Вишнёвый сад» был написан под воздействием героина, ну, или морфия. Или и того, и другого. Любопытная ситуация. Просто тема для диссертации: «Влияние опиоидов на творчество Чехова». Как раз для медика, не чуждого литературе.

— Если до сих пор никто такую диссертацию не защитил, значит, на то есть причина, — рассудительно сказала Ольга. — Не примут такую диссертацию к защите. Чехов — наша гордость. А наша гордость и героин — сочетание невозможное. Значит, этого не было, потому что не могло быть никогда. И если есть рецепты, тем хуже для рецептов. Так что помалкивай, Чижик.

Весь обратный путь мы говорили на высокие литературные темы. Бомбилы не попадались, да и идти, в общем — то, недалеко. Что такое три километра для комсомольцев? Не в гору, а под уклон.

Пришли за полчаса до обеда. Поесть можно и в городе, но добрые люди ещё в Чернозёмске предупредили, что рестораны в Ялте ненадёжны. Вот так поешь, а потом три дня будешь рвать и метать. Может, и перестраховка это, но я, памятуя свой первый чемпионат СССР, рисковать не хотел. Тем более, что столовая в Доме Писателей стоит любого ресторана. Как по форме, так и по содержанию. Красота что снаружи, что внутри, что на тарелках. Лучше, чем в Лас-Вегасе. Чувствую, что долго буду сравнивать всё с Лас-Вегасом, ну, так что ж.

На входе бабушка продавала билеты на местные развлечения. Мы взяли. Сегодня пойдем на концерт Аиды Ведищевой, потом — Аллы Йошпе и Стахана Рахимова, и перед отъездом успеем сходить на Вадима Мулермана.

— А Лариса Мондрус в Ялту не собирается? — спросил я невинно.

— Лариса Мондрус уехала в Германию, — ответила распространительница билетов. — Так что вряд ли.

— Гора с горою не сходится, а человек с человеком, глядишь, и встретится, — заметил я, и мы прикупили билеты в цирк. В цирк я могу ходить хоть каждый день, не наскучит, но девочкам хватит и одного раза. Плюс в театр, здесь гастролирует МХАТ. Второй состав, конечно, если не третий, но быть в Ялте и не посмотреть мхатовскую постановку «Вишневого сада» и «Дамы с собачкой» — на это я пойти не мог. В смысле — не пойти.

Прошли в зал, сели, ждём официантку. Люди на нас поглядывают. Я к этому привык: сначала публикации в «Огоньке», потом, после победы над Фишером опять в «Огоньке» и во многих газетах — как не стать знаменитым и узнаваемым? Но привык я и к тому, что внимание сосредоточено на мне. А здесь, в Доме Писателя, смотрели на девушек. Меня тоже замечали, но смотрели почти сквозь. Будто я — едва видимый призрак.

— Охмурять будут, — пояснила Лиса.

— Ага. Предлагать рукописи, — добавила со вздохом Ольга.

Ну да, журналов у нас много, но писателей — гораздо больше. Вокруг каждого журнала сложился свой круг, и пробиться в него трудно, очень трудно. Зато, пробившись, можно быть уверенным, что каждое твоё творение встретят со всем вниманием. И опубликуют быстро. Через пару лет, или даже раньше. В зависимости от статуса автора.

А «Поиск» — журнал новый, постоянных авторов пока не имеет, и всякому хочется им стать — постоянным автором. К тому же политика хозрасчета позволяет платить возвышенные гонорары (так во времена Чехова писали: «гонорар возвышенный»), а писатели те же люди. Хотят денег. Как можно их упрекнуть? Я и сам их хочу страстно. Ладно, уже не так и страстно, но желание не умерло. У меня много проектов, требующих денег. Два или три.

— Мы на отдыхе, — напомнил я.

— Но как откажешь уважаемым людям в разговоре?

— Легко. Предоставьте это мне. Я, как-никак, Первый Читатель и редактор-консультант. Вот их и проконсультирую.

И когда на выходе из столовой к нам подошел уважаемый человек, я сказал ему, что насчет рукописей, гонораров и прочих профессиональных дел я, как редактор-консультант журнала, проведу встречу для интересующихся в понедельник. С шестнадцати до шестнадцати пятнадцати. Готовьте вопросы в письменном виде.

— Но я только спросить, — возмутился уважаемый человек.

— Вот именно, — ответил я. — А теперь, уважаемый, позвольте пройти.

И я прошёл.

— В 1926 году в Москве создали первый в мире научно-практический Институт переливания крови. Директором назначили Александра Богданова, врача, революционера, близкого соратника Ленина, который, впрочем, резко раскритиковал идеалистические и мистические концепции Богданова в краеугольном труде современной философии «Материализм и эмпириокритицизм». Богданов обиделся, от революционных дел отошёл, и, вернувшись в Россию по романовской амнистии, занялся врачебной деятельностью. В четырнадцатом году добровольцем вступил в армию, в качестве врача участвовал в боевых действиях, в частности, в Карпатской операции. В том же девятьсот четырнадцатом году он пишет рассказ «Праздник бессмертия», в котором описывает общество, где, благодаря открытиям медицины, люди живут очень долго.

К вопросам продления жизни он вернулся уже после революции, выдвинув теорию обменного переливания крови. Согласно этой теории, кровь молодых людей, введенная в организм пожилого человека, способна продлить его жизнь. Эта теория привлекла внимание видных большевиков, в частности Бухарина, Красина, Сталина, Зиновьева и Каменева. Поэтому и был создан научно-практический Институт переливания крови, целью которого стало достижение долголетия для выдающихся людей.

Любопытно, что еще до революции Богданов написал роман «Красная Планета», в котором заочно полемизировал с Уэллсом: у английского писателя марсиане — злобные кровопийцы-агрессоры, а у Богданова — высокоразвитые обитатели планеты победившего коммунизма, несущие в другие миры свободу, равенство и братство.

Богданов собственным примером пропагандировал теорию продления жизни через молодую кровь, неоднократно совершая обменные переливания. В качестве доноров он выбирал молодых и здоровых студентов, красноармейцев и воспитанников детских домов. Два года спустя после открытия Института Крови, во время одного из обменных переливаний, одиннадцатого по журналу Института Крови, он умер при невыясненных обстоятельствах. Было проведено расследование, по результатам которого тело Богданова было сожжено, а теорию обменных переливаний признали недостаточно обоснованной.

В середине тридцатых годов советские ученые разработали и внедрили метод переливания трупной крови, полученной от здоровых людей — здоровых до момента смерти, конечно.

Сегодня основное показание переливания крови — это восполнение массивных кровопотерь. Тем не менее, до сих пор сохранилась практика дробного переливания крови для поддержания жизнедеятельности ослабленных возрастом или болезнями организма, снижение интоксикации и в качестве питательного субстрата.

У меня всё.

Суслик закрыл папку с листками реферата на тему «Переливание крови». Задание от препода за пропущенное занятие. Вот и выполнил.

— А… Список литературы?

— Прилагается. Восемь источников.

— И… про кровь молодых людей — это откуда?

Суслик запнулся.

— А то у вас, Виталий, Александр Александрович Богданов получается просто каким-то вампиром: Карпаты, вечная жизнь, молодая кровь, сожжение трупа.

Суслик снова открыл папку:

— Теорию обменных переливаний крови с целью достижения долголетия Богданов провозглашает в своей работе «Теория организационной науки», изданной в тысяча девятьсот двадцать второго года в Берлине.

— И вы держали в руках эту книгу?

— Вы можете проверить. Она есть в специальном отделе Ленинской библиотеки.

— А… Сожжение?

— Материалы следствия хранятся в архиве. Если нужно, я сообщу вам детали.

— Но вы-то откуда знаете?

— Из мемуаров дедушки.

— А дедушка у нас кто?

— У меня дедушка, Андрей Александрович Кирик, первый заместитель генерального прокурора СССР, советник юстиции первого класса, в переводе на воинское звание — генерал-полковник. Сейчас — персональный пенсионер союзного значения. А кто дедушка у вас — не знаю. Могу выяснить, дедушке это — телефонную трубку поднять.

Препод, нужно сказать, не испугался. Так, самую малость.

— Это шуточное выражение, «кто у нас дедушка». Я пошутил.

— А я нет, — но продолжать Суслик не стал. Опять закрыл папку, передал её преподу. — Занятие отработано?

— Да, да, конечно. Перерыв.

— Что-то ты жестко с Натанычем, — сказал Простой Человек Женя.

— Совсем нет. Сомневаться в словах студента без особой на то причины невежливо. Вот я и поправил его, как сумел.

— Ну… У тебя получается, что этот Богданов и вправду вампир какой-то.

— Так вампир и есть. Не в мистическом смысле, а в материалистическом. Он не оборачивается летучей мышью, да, но питается человеческой кровью с целью продления жизни. Пусть питание внутривенное, хотя есть сведения, что поначалу он пробовал внутрь. Как томатный сок. Ещё в Карпатах, в пятнадцатом.

— А вот насчет трупной крови, — спросил Игнат. — Трупная кровь, полученная от здоровых людей. Это как понимать?

— Ты бы, Игнат, не немецкие учебники штудировал, а нашего товарища Стручкова. Про трупную кровь у него и написано. Достижение советских учёных, я от себя ничего не добавил.

— Но если человек здоров, почему он стал трупом?

— В тридцатые-то годы? Автомобили появились массово, трамваи пустили. Зазевался человек, переходя улицу, и — под машину.

— Ну, разве что под машину…

В учебную комнату вернулась Гурьева.

— Родила!

— Поздравляю! Но как, Нина? За десять минут?

— Ты, Сеня, не остри. Я звонила. Ленка родила. Девочка, два шестьсот.

Аплодировали все. Ну да, первый ребёнок в группе.

— Восторгами сыт не будешь. Давайте на коляску скидываться! — сказала Лена.

Ну, скинулись. По три рубля. Для студента три рубля — сумма немаленькая. И на коляску хватит.

— Ты, Чижик, тоже три рубля вносишь!

— Три, только три! — и подмигнул немножко.

Нина поняла. Девушки, они только с виду наивные, а так — очень даже сообразительные.

После общей хирургии мы из третьей городской больницы возвращаемся в институт. Исторический материализм важнее ста ракет. Я возвращаюсь, девочки же — в редакцию. Работать.

Едем втроем, без пассажиров.

— Ты, Чижик, что там насчёт трёх рублей запел? — спросила Лиса.

— То и запел, — и я в самом деле запел:

— И что означает это вокальное упражнение? — вопрос Ольги не дал перейти ко второму куплету.

— Именно то, что я спел: до конца жизни я буду беднее на три рубля.

— Чижик и романс о трех рублях, это сильно. А если серьезно?

— А если серьезно, я не хочу играть в доброго волшебника. И вам не советую. Вы уже видели: раз помогли — большое спасибо. Десять раз помогли — принимают как должное. Двадцать раз помогли — почему так мало?

Конечно, я могу дать больше. Например, сто рублей. Могу и дам. Могу и тысячу — но не дам. Человека в сложную минуту нужно поддержать, тем более хорошо знакомого человека. Поддержать, но не брать на содержание. Человек принял решение — человек несет всю ответственность за то, что принял.

— То есть сто рублей ты всё-таки дашь?

— Дам. Но не сам. Через вас. Вы, поди, тоже решили… поддержать? Вам можно.

— А тебе, значит, нет?

— Тебя, Надя, точно не запишут отцом ребенка. А меня очень даже могут.

— Ты думаешь, Ленка способна на это пойти?

— Мать на многое способна пойти ради блага ребенка. Как она это благо понимает. Или родители подскажут. Или отец ребенка. Мол, с Чижика не убудет алименты платить. На суде спросят: поддерживал материально? И если будут свидетели, что да, поддерживал, дал за три, скажем, года, три тысячи рублей, то наш суд, самый гуманный суд в мире, решит: пусть платит. Да что три тысячи, и трехсот хватит. Даже за сотню зацепиться могут. В интересах ребенка, да. И не убудет.

А с Чижика очень даже убудет. Даже не потеря репутации. Просто не хочу и не стану.

И да, сколько там наше государство решило выплачивать одиноким матерям? Двенадцать рублей в месяц? Сто сорок четыре рубля в год, получается. Вот давайте этой суммой ограничимся и мы. Удвоим помощь. Мало? Пусть Ленка требует алименты с настоящего отца. Знаете, то, что она его не называет, тоже заставляет быть осторожным.

— У тебя, Чижик, паранойя. Ты от Фишера заразился, во всём подкопы видишь — сказала Пантера.

— Нет никакой особенной паранойи у Фишера. Америка — полицейское государство, и за Фишером следить могут с пелёнок. Потому что выделяется, потому что мать училась в России, да много причин. Ну, а у меня…

— Ты знаешь, он прав. Раз поможешь, пять поможешь, а потом садятся на шею, и погоняют. Вот как у Чехова с роднёй вышло, — сказала Лиса.

Дело, конечно, не в чеховской родне. У Лисы своя родня. И смотрят они на Надежду, как на дойную корову. Мы-де тебя вырастили, давай, отрабатывай теперь. Больше, больше, еще больше. Братьев нужно поднимать, они-то несчастные, а ты в Америку летаешь, на машине разъезжаешь, то и сё. Тут еще «Поиск» — зарплата Лисы, как исполнительного директора, была больше, чем у всех остальных Бочаровых, вместе взятых. Заметно больше. Проблема, да. Но Лиса справится.

Тут мы приехали. В редакцию «Поиска». Девочек я высадил, им работать, а сам поехал в институт. Лекция из числа необязательных — для нас, но я решил послушать. Успел, даже десять минут запаса осталось, заскочить в молочный магазин, что рядом с институтом. В магазине делали коктейль, мороженое с молоком. И калории, и сахара, и просто вкусно. Как раз то, что нужно перед лекцией. И мозгам, и мышцам, и желудку — всем прекрасно.

Я обычно сажусь наособицу, в левый дальний угол Большой Аудитории, и, если лекция интересная, слушал, а нет, так пачкал бумагу поправками ко второму изданию «Моего матча с Фишером». Подошла Наташа Гурьева и попросила принести «Патоморфологию» — книгу, что я привез из Америки. Нужно кое-что посмотреть. Если можно.

— Можно, — ответил я. — Конечно, можно. Интересуешься?

— Мне тему дали на кафедре патанатомии. Закрытую.

— Тогда умолкаю.

— Ну, — она оглянулась. Совсем уж рядом никого, но она снизила голос: — космические исследования. В институт привозят крысок, которые долго пробыли в космосе, и сравнивают изменения в органах по сравнению с контролем. С крысками, оставшимися здесь, на Земле.

— Понятно. То есть непонятно, в чем секрет-то? Дело нужное, интересное.

— Часть крысок в анабиозе. Анабиоз — вот в чем секрет. Только ты никому, пожалуйста.

— Тогда и ты никому. Ни-ни.

Потихоньку народ собрался, началась лекция. Доцент Сидоров читал разно. Иногда бубнил заученный текст, иногда же уходил в дальние дебри, выискивая связь между Парижской Коммуной, восстанием Пугачёва и островом Рапа-Нуи. Тогда его слушали с интересом. А иногда и вовсе вспоминал узника Шлиссельбурга, народовольца, пилота, снайпера, академика Морозова, утверждавшего, что буржуазия фальсифицировала историю, и что весь древний мир с пирамидами, спартанцами и слонами Ганнибала — выдумка попов. Не было никакого древнего мира, а Ганнибал — это искаженный литовский князь Гедеминас, который на самом деле искаженный киевский князь Владимир, который крестил Русь, но не в десятом веке, а в шестнадцатом. Но, конечно, теория Морозова не является общепризнанной. Возможно, лишь причудливая игра ума. Двадцать пять лет Шлиссельбурга, даже и с газетой «Таймс» — штука не простая.

Но сегодня Сидоров был вял, рассеян, и ограничился пересказом учебника. Я думаю, что дело в первитине. То есть в его отсутствии. Его, кстати, собираются запретить вовсе, и что тогда будет с нашими лекциями?

Что-нибудь, да будет.

После перерыва аудитория ополовинилась. Заскучал народ, разбегается.

А я всё думал о тёмной стороне медицины, той стороне, которую затронул в своём реферате Суслик.

Врачебная тайна первоначально, в средние века и раньше (если Морозов не прав, и «раньше» действительно было) касалась не только и не столько сведений о больных. Прежде всего, это была тайна профессии, тайна ремесла. Акушерские щипцы, к примеру, оставались фирменной тайной семейства Чемберленов более ста лет. Составы снадобий тоже были величайшим секретом, недоступным для профанов. И не только были: почему у нас открывали то пенициллин, то стрептомицин, то еще что-нибудь, открытое много раньше? Потому что технология производства являет собой секрет, которым не делятся. Вот и сегодня — анабиоз крысок. Может пригодиться для полетов к далеким планетам, а может для выживания в атомной войне. Тайна! Ну, не такая и тайна, раз её доверяют студентам, но всё-таки… А, главное, зачем для исследования крысок руководство по патоморфологии человека, а?

Всё кончается, кончилась и лекция. Народ разбредался неспешно, а у дверей меня перехватил Сашка Горелик, пятикурсник. Ну, теперь-то на пятикурсника смотреть можно почти как на ровню, все-таки третий курс это кое-что. Не то, что зеленый первокурсник.

Сашка теперь возглавил «МедПункт», институтский ВИА. Круговорот состава на практике: одни оканчивают учебу, другие начинают. Третьи, как Сашка, выдвигаются на командные позиции. И, как всякий толковый командир, Горелик мечтает усилить и развить своё подразделение, сделать его лучшим. А что для этого нужно? Для этого нужно обновить парк инструментов. Гитары, синтезатор, барабаны, тарелки, усилители, электроприблуды. Это на скрипке Страдивари можно триста лет играть, с электроинструментами такое не проходит. То, что пять лет назад было желанной новинкой, сегодня разве что для колхозного клуба годится. А где хорошие инструменты? Там хорошие инструменты. За границей. А кто у нас ездит за границу? Чижик у нас ездит за границу. И валюты у него вагон. Или три вагона. Но Чижик, скажем мягко, жлоб. Чижик запросто с деньгами не расстаётся. Потому и денег много, что не расстаётся. Но если его, Чижика, затащить в «МедПункт», солистом, гитаристом, клавишником, тогда он наверное расщедрится и купит всем сестрам по мере потребностей. Вот Сашка и не прекращает попыток приобщить меня к музыкальной жизни мединститута.

Ну, я в ней участвую. В музыкальной жизни. Но не в составе «Медпункта», а привычной компанией: я коренник, Лиса и Пантера в пристяжке. Одну песню к восьмому марту готовим. Никаких «тили-тили», репертуар у нас классический. К восьмому марта — «Гори, гори, моя звезда». Спеть нужно так, чтобы каждая девушка считала, что она моя звезда и есть. Сверхзадача артиста, да. А Сашка будет аккомпанировать, потому что играть на рояле и одновременно петь ну никак нельзя.

Вот мы и прорепетируем сегодня немножко. Чуть-чуть. Минут двадцать. Без девочек. Сначала я показал, как играть. Потом Горелик играл, а я пел. Потом… потом… потом… Репетиция не репетиция, если потом не изойдешь. Не то, чтобы изошел, но вспотел, не без того. И Сашка тоже. Не трали-вали играет, а классический роман, почувствуйте разницу. Нет, технически это не трудно, но я строг и придирчив. Терпит. Потому что верит и надеется на новый синтезатор.

А после репетиции я опять поехал в редакцию «Поиска». Она, редакция, это три комнатки, которые нам уступила «Степь» Не за красивые глаза уступила, но оно того стоит. Дом Шкляревского и расположен удачно, и сам по себе симпатичен. Ну, и главное богатство — это люди. Кое-кто из «Степи» подрабатывает у нас. Да многие. Начиная с главного редактора этой самой «Степи». Потому что «Степь» на дотации, а мы — на хозрасчете. Не вся прибыль остается у нас, далеко не вся, но и того, что остаётся, достаточно, чтобы зарплата наша была много больше, чем у соседей. В иных условиях это породило бы распри и неприязнь, но девочки поступили просто: взяли степняков в сотрудники. Кого на полставки, кого на четверть, кого вообще на разовые договоры. Недовольные остались (почему мне четверть, а Петрову половина?), но кусать кормящую руку дураков пока нет. И да, зря денег «Поиск» не платит, нужно работать и работать.

Мы сгоряча объявили конкурс фантастического рассказа, и вот теперь расхлёбываем. Рассказы посыпались, как американцы во Вьетнаме. Отовсюду. Нет, мы сами их не читаем, разве что отправитель известный. Читают участники литобъединения, и лучшие рукописи, по их мнению, передают нам. Ну, а мы проглядываем. Первая страница, последняя страница. Да-да, если кто пишет — учтите. Все силы вкладывайте в эти заветные страницы. Нет, бывает, что после первой страницы хочется прочитать и вторую, но редко. Чаще и первую-то читаешь через силу.

«На краю города гордо высился космический корабль, ярко освещенный альфа, бета и гамма-лучами», да, сильно сказано.

Но всё, прием рукописей закончен. Хотя, конечно, будут писать и присылать, невзирая на предупреждение «рукописи не рецензируются и не возвращаются».

Весенний дождь — это не летний. Особенно в марте. Петь и радоваться не хочется вовсе, да и знакомых лиц в толпе не разглядеть. Собственно, и толпы никакой нет. Поток людей, и то не бурный, а так… на троечку. Даже по нашим чернозёмским меркам. А для Москвы и вовсе малолюдье. Будни, утро, плохая погода. Трудящиеся трудятся, учащиеся учатся, малые дети в яслях и садиках манную кашу кушают, а дедушки с бабушками пьют дома чай со сливками и московскими баранками.

Одни приезжие, вроде меня, шатаются по непогоде. Командировочные, или просто — выбрались столицу посмотреть. Уж когда сумели, тогда и выбрались.

Среди капель стали попадаться снежинки и даже льдинки. Чичер какой-то, а не весенний дождь. Но я уже добрался до цели, магазина медицинской книги. Зашел. Сразу стало веселее: тепло, уют и книги.

Я не спеша прошел вдоль прилавка. Слева направо, справа налево. Еще и еще.

Нет, избаловался я. Определенно. Все эти заграницы приучили к изобилию, к осетрине первой свежести. А здесь, даже в Москве, с книжным изобилием не очень…

Мы, разумеется, в нашей чернозёмской медкниге сделали предварительные заказы на то, что было в планах издательств, но теплилась надежда на внеплановые книги. Но пока их, внеплановых, нет. А те, что в плане — ну, почитаем, почитаем… Просто это зачастую «издание четырнадцатое, стереотипное». Тех же щей, да пожиже влей. Есть и переводные книги, но оригиналы вышли хорошо, если три года назад. Чаще пять, восемь и дальше.

Что печальнее, сами оригиналы запросто не купишь. Это в Хельсинки, Вене и Дортмунде рядышком лежат новинки со всего мира — те, что пользуются спросом. Обеспечьте 10 процентов, и капитал согласен на всякое применение, в том числе и завезти новую медицинскую книгу из Парижа в Вену.

А у нас… Частному лицу ходу нет вовсе. А учреждение… теоретически подает заявку и, если её утвердят и выделят валюту, то внешнеторговые организаторы купят и привезут. Но как долго будет длиться процесс, неизвестно, потому что выделяют валюту нечасто, а нашему институту не выделяют вовсе. Так что либо иди в Дом Книги на проспекте Калинина — куда завозят инициативно, либо жди случая, поездки за границу или что-нибудь вроде того. И наши ученые, участники международных встреч, всегда перед выбором, что привести домой: джинсовый костюм или книгу. Хотелось бы и того, и другого, но получается редко, уж больно мало денег меняют, рублей на валюту. Ну, и книги в заграницах, особенно медицинские, дороги.

Мы с девочками как-то в порядке бреда прикидывали, можно ли основать хозрасчетное медицинское издательство. Получалось, что нет. Почему? Потому что как ни считай, книга, изданная по западным стандартам — чтобы и полиграфия хорошая, и скорость издания, и авторы с мировым именем, и материалы современные — будет стоить рублей двадцать пять. Минимум. То есть начинающий советский врач должен будет заплатить за книгу недельный заработок. Что неприемлемо. Не наберется покупателей, оправдывающих тираж. Заграничные доктора тоже считают, что книги недёшевы, но они-то отдают за ту же книгу не недельный заработок, а часовой, двухчасовой. Разница есть. Так что нам книги попроще нужны, зато и подешевле. С чем уже существующие издательства худо-бедно справляются. Получая государственную дотацию.

Ладно, пусть. Я, собственно, сюда зашёл только потому, что бездельно гулять по Москве как-то стыдно. А время нужно занять.

Я еще посмотрел с надеждой, вдруг и найду что-нибудь интересное. И — нашел. В букинистическом отделе. «Кавказскія минеральныя воды какъ великое подспорье въ лѣченіи болѣзней органовъ дыханія», за авторством профессора Царьградского, издание 1897 года, Санкт-Петербург.

Купил, пусть будет. Вдруг и в самом деля я стану доктором в Кисловодске? Вероятность хоть и мизерная, но не нулевая. Иногда мне, для разнообразия, снятся приятные сны. Сны, в которых я прогуливаюсь по Кисловодску в чесучовом костюме, соломенной шляпе, здороваясь с дамами и господами из чеховских пьес, а в руках ещё пахнущее типографской краской «Кисловодскіе вѣдомости» за тысяча девятьсот первый год.

Дождь тем временем прекратился, даже солнце выглянуло на пару минут из-за туч. Выглянуло, посмотрело на Москву, и решило, что вид ему не нравится. Солнцу то есть. Вот когда деревья зазеленеют, земля травкой покроется, птички запоют, а москвички сменят пальто на что-нибудь лёгкое и воздушное, тогда…

Я решил спрятаться тоже. Только не за тучу, а под землю. В метро.

Внизу было пустынно. Пять, шесть, много десять человек поднялись наверх, пока лестница-чудесница вела меня вниз. Я минут десять посидел на скамейке, любуясь инфернальным великолепием, а поезда, как гигантские черви, сновали туда-сюда под городом.

Еще в школе я прочитал книгу американского фантаста о стране, населенной огромными червями. Книгу студент из Англии привез, ну, и дал почитать. В интернациональном клубе университета. Думаю, того писателя вдохновила нью-йоркская подземка. Вот так сидел он в подземке, смотрел на поезда, смотрел, смотрел — и придумал историю. Правда, черви ползали не под городом, а в пустыне. Почему пустыня? Потому что Нью-Йорк. Человек человеку волк. Не то, что у нас.

Посмотрел на часы. Времени достаточно, но я решил вернуться в гостиницу. Хватит, нагулялся по Москве, будет. И замерз, да.

И я сел в поезд метро. У того писателя люди тоже ездили, только не в червях, а верхом. Ясно, что внутри червя было бы некрасиво. Как входят, а, главное, как они из червя выходят, а?

За окнами тьма ревела, шипела, свистела, кабели, что тянулись вдоль тоннеля, казались преследующими нас пиявками.

Но не догнали.

Сошёл на Театральной. Хорошо, что вчера сумел попасть в Большой. Хотя и на свою оперу. Идёт родная, идёт, милая. И москвичи её слушают вместе с гостями столицы. Зал полон. Ну, чтобы Большой не был полон, должно случиться что-то необыкновенное. Нашествие марсиан. Или черви, те, что под городом, вздумают вылезти наружу.

В номере я, переодевшись, позвонил, сказал, что на месте, что всё идет по плану, и жду машину к четырем. А сейчас всего лишь двенадцать. Четыре часа впереди, что делать? Все говорят — Москва, Москва, но днем в будний день чувствуешь себя совершенно никчемным, выключенным из созидательной жизни общества ленивцем.

Это так приятно!

Еще в декабре, по окончании чемпионата СССР, возникла идея провести встречу между чемпионом мира среди шахматных программ «Каиссой» и чемпионом Советского Союза Чижиком.

Я не возражал, авторы программы тоже. Два с лишним месяца утрясали организационные сложности: встречу должно было освещать телевидение, и, более того, решили снять документальный фильм, короткометражку на двадцать минут. Для зарубежного показа. С одной стороны — пропаганда достижений советской науки, с другой — пропаганда советского спорта. То есть — нашей страны в целом. Победителя Фишера знают во всём мире. А если и не знают, то благодаря фильму узнают, что молодым везде у нас дорога. В отличие от.

И вот сегодня в семнадцать ровно начнется историческая партия. Впервые встретятся два чемпиона, электронный и белковый. Возможно, это станет традицией.

Но счастье ничегонеделания длилось недолго. Зазвонил телефон, дежурный спросил, жду ли я некоего Мицкевичуса. Пана Мицкевичуса, — дежурный был не чужд чувства языка.

Конечно, жду!

И через пять минут Анатолий Петрович был у меня в номере.

— Ну, как? — спросил он без предисловий. Ни о погоде, ни о самочувствии говорить не стал.

— «Поиск» берет ваш рассказ, — я тоже не стал ходить вокруг да около.

— Когда?

— Думаю, в августовском номере. Аванс по подписании договора, — я из папочки достал стандартную форму. Два экземпляра. Один журналу, другой автору. Сумму проставил от руки.

— Я ожидал большего, — сказал пан Мицкевичус, читая договор.

— Я тоже. Напишите для нас повесть листа в три, в четыре. Что-нибудь подобное «Песчаному богу» — и будут совсем другие деньги.

Анатолий Петрович вздохнул и поставил в нужном месте подписи.

Сумма была не мала. Напротив, сумма была велика. Вдвое выше, чем заплатила бы «ТМ». Но автор не должен останавливаться на достигнутом. Просто обязан не останавливаться.

— И… — вопросительно посмотрел на меня Мицкевичус.

— Завтра-послезавтра я вернусь в Черноземск, сдам договор в бухгалтерию, и она отправит почтовый перевод. Думаю, на следующей неделе вы получите гонорар. Но это зависит и от почты Москвы.

Мицкевичус еще раз вздохнул.

— Не разделите ли со мной обед? — спросил я. Перед игрой я обычно много не ем, но ради автора можно сделать исключение.

Мицкевичус согласился, и мы спустились в ресторан.

Потихоньку я становлюсь завсегдатаем. Столик у пальмы, бутылка «боржома», овощной салат «а ля Мытищи». Память у официантов хорошая. Ну, и я знаменитость, победитель Фишера. Надолго знаменитость? Пока в Советском Союзе любят шахматы, и пока Фишера не победит кто-нибудь другой.

— Не стесняйтесь, Анатолий Петрович, заказывайте. «Поиск» платит, из представительских.

Мицкевичус стесняться не стал. Заказал другое, третье, пятое. И водочки. Впрочем, водки подали сто граммов. В графинчике. Такие здесь правила. Коньяк можно хоть литр заказать, а водку только сто граммов на человека. Во избежание.

Мы неспешно ели, точнее, вкушали, перемежая блюда разговорами. Говорил Мицкевичус, я слушал. Сначала с интересом, потом из вежливости. Сто граммов только раззадорили Анатолия Петровича, он дважды подзывал официанта, тот вопросительно смотрел на меня, я изображал недоумение, в дополнительной порции «Столичной» Мицкевичусу отказывали. И он не выдержал, сорвался, наговорил грубостей, обозвал меня жлобом, и ушёл.

Мдя.

С писателями это бывает. Равно как и со всеми другими. Потому-то и гонорар он получит по почте, хотя я мог бы заплатить и сразу, наличными, такие деньги при мне были. Но наличные… не факт, что он бы донёс их до дома. Душа меры не знает. А почтовый перевод даёт шанс, а главное, снимает с меня ответственность.

Рассказ из потока конкурсных выудила Ольга. Мицкевичус был в большом почёте лет пятнадцать назад, последнее время писал мало, но вот, прислал.

Рассказ по меркам Мицкевичуса средненький, но — пусть будет, решила Ольга. И я, памятуя о «Песчаном боге», повести Мицкевичуса, которую прочитал в пятом классе и которую помню почти дословно, вызвался встретиться с Анатолием Петровичем. Всё равно, мол, буду в Москве. Вдруг да и одарит нас произведением уровня бога. Или даже лучше.

Вдруг. Но вряд ли. Мне не понравился вид Мицкевичюса. И не в водке причина. Тут дела сердечные. Но лезть с непрошенными советами… Хотя к Андропову же я полез. И до сих пор жив. А почему промолчал сейчас? Да потому, что Мицкевичус прекрасно знает, что нездоров. Но мер не принимает. Мне о том сказали знающие люди из писательского цеха.

Вернувшись в номер, я переоделся. Режиссер фильма настаивал на классическом сером костюме, но я выбрал смокинг. Представление, так представление. Так, в смокинге, я и спустился к поджидавшей у входа «Волге».

Игра с «Каиссой» будет проходить во Дворце Железнодорожников, что на Комсомольской площади. Я уже там играл в семьдесят третьем, на чемпионате СССР.

За десять минут мы доехали до места. Внутри опять уют и тепло.

Поговорил с творцами «Каиссы». С корреспондентами газет и телевидения. С директором Дворца Железнодорожников. В буфете меня ждала тарелка с бутербродом, чёрная икра. И тут, значит, помнят. Приятно.

Режиссер при виде смокинга скривился, но смирился. Другого Чижика для вас, товарищ режиссер, у меня нет. Гример попудрил мне лицо и поправил прическу. И в пять вечера я вышел на сцену. На сцене шахматный стол и два кресла. Мне играть чёрными.

Зал переполнен. За декорацию — большая демонстрационная доска.

Бурные аплодисменты. Я кланяюсь и усаживаюсь за столик. Поправляю фигуры — это, скорее, ритуал, стоят фигуры ровно.

Оператор, тезка Михаил, делает ход за программу. Е четыре, конечно.

Я готовился. Посмотрел партии, сыгранные программой с читателями «Комсомолки» в семьдесят втором, и на прошлогоднем первенстве мира среди шахматных программ в Стокгольме. Играла программа сильно. Нет, это не гроссмейстер, даже не мастер, но на спортивный разряд тянет. Отлично видит мелкую тактику на два-три хода вперед. У программистов принято считать в полуходах, плиях. Е четыре — это один плий. Я ответил це пять — это второй плий. Программа сходила конем на эф три, третий плий. Я — конь це шесть, четвертый плий. «Каисса» пешкой на це три — пятый плий. Я пешкой на дэ пять — шестой плий. Белые побили пешкой е четыре на дэ пять — это седьмой плий. Или седьмой полуход. А так, по-человечески, четвертый. Это максимум, на что способна программа пока — считать на семь полуходов. Впрочем, дебют она не считает, дебютная книжка заложена в программу. Несколько тысяч ходов — во всех направлениях. На каждое — от трех до шести человеческих хода. В плиях звучит дольше. Если воспроизвести на бумаге, получится брошюрка в десять страничек. Самое лучшее, что знает теория.

Машины, конечно, на сцене нет. Она большая, занимает целый зал. Тезка Михаил связывается с операторами по телефону. Он, телефон, здесь же, на столике, со стороны Михаила. Договорились, что машина за час сделает тридцать ходов. Мне отведен час на всю партию. Чтобы зрители не утомились.

А зрители в зале — мечта. Понимающие. Любящие шахматы. Таких зрителей поискать. Ну, устроим зрителям представление на славу.

Нас снимают и киношники, и телевидение. Каждый на свою камеру. Им нужен свет, и мощные прожекторы заливают сцену. «Каиссе» всё равно, она далеко отсюда, в машинном зале Института Проблем Управления. Мне, собственно, тоже всё равно. Даже приятно: после утренней прогулки я никак не могу согреться. А свет, он ведь одновременно и тепло. Лампы накаливания — как печка.

Играть я старался красиво, для публики. Пожертвовал пешку, затем коня, и программа пожадничала, взяла. Взамен я получил матовую атаку через восемь ходов, шестнадцать плиев. Так далеко «Каисса» не видела, и потому ничто не мешало мне претворять планы в жизнь.

Пока машина считала варианты, я думал о другом. В смысле — о другом матче. О матче на звание чемпиона мира. Ну да, мое дело сторона. Мое дело — отобраться на следующий цикл. Но не факт, что чемпион определится в этом цикле. Во всяком случае, за доской. Похоже, да я почти уверен, что Карпова лишат возможности сыграть с Фишером. Под предлогом защиты его, Карпова, интересов.

Да, Фишер требует себе льготу: сохранение звания чемпиона при счёте девять-девять. С точки зрения детской болезни левизны, несправедливо. Хотя у чемпиона есть свои резоны. Но, настаивая на равных условиях, с водой могут выплеснуть и ребенка, то есть сам матч. Что для Карпова будет куда худшим результатом, чем играть матч на несправедливых условиях. Почему? Это очевидно.

Во-первых, Анатолий может даже при таких условиях победить.

И завоевать престол. Не гарантирую, что завоюет, но может. Сейчас он сильнее Спасского. Во-вторых, даже проиграв, он получит неоценимый опыт, который пригодится в будущем. Да вот хотя бы в следующем цикле. В конце концов, ему, Карпову, только двадцать три.

Но чиновников сама мысль о поражении страшит. Что сделают с Карповым после поражения? А ничего не сделают с Карповым после поражения. Ну, вздохнут, мол, мы на тебя надеялись, а ты не оправдал. И всё. А чиновника, да вот хоть того же Батуринского, отправят на пенсию. Как не обеспечившего. И потому чиновники будут стоять насмерть, лишь бы матч не состоялся.

Но важнее другое. Гораздо важнее. Призовой фонд матча Фишер-Карпов таков, что, даже проиграв, Анатолий заработает два миллиона долларов. Два миллиона! Гарантировано! Для чиновника это нестерпимо. Как так — Карпов получит миллионы, будет вести шикарную жизнь, а он, чиновник — прозябать в своем кабинете?

Конечно, большую часть гонорара достанется государству. Вот у меня из четырехсот пятидесяти долларов две трети ушло стране: журнал «Поиск», как не верти, казённый, и в любой момент нас всех могут попросить выйти вон. Нет, не попросят, не думаю. Но имеют возможность. А уж миллионы… И ведь как чиновник думает? А чиновник думает так: вдруг Карпов, получив миллионы, не захочет их отдавать? Просто останется на Западе? Два миллиона долларов — это серьезный аргумент. А выиграет, так и все три с половиной миллиона. И что тогда? Что тогда сделают с чиновником?

Нет, нет и нет. Никакого матча не будет. Украдут этот матч у Карпова. И всё свалят на Фишера, мол, это его раздутое эго сорвало матч, а мы отстояли честь страны. Ещё и благодарность получат.

И потому матчу не бывать!

«Каисса» не сдаётся. Нет в программе такой функции. Играет до конца. И конец наступил на двадцать четвертом ходу: я поставил программе мат. На всю игру ушёл час, зрители не успели утомиться. Вдобавок стали свидетелями комбинации, которую редко встретишь в поединке гроссмейстеров: с гроссмейстерами такие комбинации просто не проходят. Но «Каисса» пока не гроссмейстер.

Зрители, поаплодировав, начали расходиться. А нас с тёзкой опять попудрили, причесали, и мы разыграли партию уже в быстром темпе — перед кинокамерой. Для будущих кинозрителей. Пусть смотрят.

Потом буфет, фуршет, и вот меня, усталого, но довольного, везут назад, в «Москву».

Программа выполнена. Для мира шахматных любителей я к титулу победителя Фишера добавил титул победителя сильнейшей шахматной машины.

Чем богаты…

У меня зазвонил телефон. Вернее, запел соловьем. Телефон иностранный, японский, с выбором мелодии звонка. Купил недавно, в «Берёзке».

Я поднял трубку.

— Чижик у телефона, — я обычно представляюсь. Чтобы знали, куда попали.

— Это Ермолин, корреспондент «Комсомольской Правды», — представился и собеседник.

— Слушаю, Сергей — это опять я.

— Михаил, как вы прокомментируете новость о том, что Анатолий Карпов провозглашен чемпионом мира?

Провозглашен, значит. Добились, отобрали у Фишера корону, а у Анатолия матч.

— Пишите, Сергей. Цитата: Да здравствует двенадцатый чемпион мира Анатолий Карпов, восклицательный знак. Ура, восклицательный знак. Конец цитаты.

— Понял, Михаил. Спасибо, — и он отключился. Верно, будет других обзванивать.

Разговор шёл по громкой связи, японский телефон это может. И Лиса с Пантерой его слышали. Мы тут втроем готовились к завтрашнему семинару по фармакологии. И, после разговора с «Комсомолкой», собрались продолжить. Но позвонил «Советский спорт», позвонила «Правда», позвонили «Известия». Ответ был стандартным. Я его загодя придумал, ответ. Чтобы и коротко, и совершенно ясно: Чижик недвусмысленно считает Карпова чемпионом мира.

А то ведь всякие мнения бывают. Одни считают, что в случае срыва матча звание нужно разыграть между предыдущим чемпионом, Борисом Спасским и Карповым. Другие мечтают провести, как в сорок восьмом году, матч-турнир с участием пяти-шести сильнейших гроссмейстеров, чтобы в четыре круга, и кто победит, тот и чемпион. Были и сторонники матча Карпов — Чижик, хотя тут уж никаких исторических прецедентов не было вовсе, но Чижик — победитель Фишера, а Карпов ни разу. Вот хорошо бы, чтобы Карпов победил Чижика и показал сомневающимся своё превосходство.

Ну, я ответил на хотелки: Карпов — чемпион, и баста. А сомневающиеся пусть и дальше сомневаются.

Звонки прекратились, мы разобрали материал досконально. Не для преподавателей, для себя. Потом, конечно, будут новые данные, новые книги, но фундамент — это на всю жизнь. Крышу перекрасить нетрудно, и заменить соломенную на черепичную, если деньги есть, а фундамент поди, обнови…

И уже когда вечер собрался перейти в ночь, раздался ещё один звонок.

— С вами будет говорить Юрий Владимирович, — сказал незнакомец. Вернее, незнакомка — голос был женский.

Я подавил желание встать с кресла. Есть в нас такое — тянуться при виде начальства, пусть даже не своего, пусть даже не на службе.

Давить!

— Добрый вечер, Михаил! Вы можете говорить свободно?

— Добрый, Юрий Владимирович. Думаю, могу. Впрочем, вам виднее.

— Мы вас не прослушиваем, если вы об этом. Ушей не хватит всех птичек прослушивать. Теперь к делу. Вы, как я понял, на стороне Карпова?

— Я на стороне порядка. Если Фишер не вышел на матч, то поле боя осталось за Карповым. Следовательно, он — законный чемпион, да.

— А вы бы не хотели сыграть с Карповым матч?

— Вполне возможно, что и сыграю. Через три года. Если пройду отборочный цикл. А так, вне цикла — не хочу.

— Почему?

— Если я выиграю, то это бросит тень на чемпионское звание. Принизит его, обесценит. Оно мне нужно? Я на чемпионство и сам рассчитываю. Потом. В будущем. Кому нужно дешёвое второсортное чемпионство? Не мне.

— А если вы проиграете?

— А это мне и подавно ни к чему — проигрывать. Так что погожу. Шахматы, они приучают — годить.

— Ну, годи, годи, — перешел на «ты» Андропов. И повесил трубку.

— Это был Андропов? — шепотом спросила Лиса.

— Он самый. Юрий Владимирович. Только шепчи, не шепчи — одно.

— Ты думаешь, нас прослушивают?

— Думаю, нет. Невелика птичка Чижик, прослушивать его. Я и так на виду. С подозрительными людьми не встречаюсь. А прослушка больших денег стоит. И никогда не известно, что услышишь. Так что говорим в полный голос.

— Андропов шахматами интересуется?

— Не шахматами. А влиянием шахмат на массы.

— А тебе и правда хочется, чтобы Карпов стал чемпионом? — спросила Ольга.

— Тут не важно, что хочется мне. Важно то, что случилось. Карпова провозгласили чемпионом, и быть по сему. Пересуды и шатания — какая от них польза? Кому?

— Но ты неужели ты Карпову не завидуешь? Ты победил Фишера, а он нет. Но чемпион он, а не ты.

— Не завидую.

Девушки посмотрели на меня пристально. Потом ещё и ещё.

— И правда не завидуешь. Даже удивительно, какой ты правильный.

— Я обыкновенный. А завидовать мне нечему. Во-первых, я в очереди за пирожком просто не стоял. А во-вторых, пирожок оказался без начинки.

— Какой начинки?

— Денежной. Я выиграл неофициальный матч у Фишера — и заработал четыреста пятьдесят тысяч долларов. Карпов стал чемпионом, и не заработал ничего. А мог бы три миллиона — если бы выиграл.

— А если бы проиграл?

— Два миллиона. Тоже, знаете, сумма. А теперь он с короной, но без денег. А корона тоже… позолоченный картон.

— Ну, наши-то ему что-нибудь дадут.

— Именно что-нибудь. Слышал, автомобиль получит, «Волгу». Конечно, «Волга» — это звучит, но три миллиона долларов… Или два… Два миллиона — это триста автомобилей класса «Волга», только гораздо лучше.

— Ничего, на турнирах своё возьмет, — сказала Надежда, но видно было, что впечатлена. Одна «Волга» и триста — это наглядно. Девочки теперь автомобилистки, разбираются. И «Поиск» наглядно показывает роль денег в современном обществе.

— Тут опять добрые люди посчитали за Анатолия: если играть в лучших турнирах и непременно побеждать, за год можно заработать сорок тысяч долларов.

— Ну, видишь, сорок тысяч, это же деньги хорошие! — но Лиса всё поняла. Исполнительный директор. Учёт и контроль.

— Таким образом, два потерянных миллиона Анатолий вернёт за каких-нибудь двадцать пять лет, да. Только ведь другие сторониться и пропускать вперёд его не станут. Спасский, Портиш, Таль, Корчной… Да хоть бы и Чижик, Чижику тоже деньги нужны.

— Да, это печально, — согласилась Лиса.

— Самое печальное впереди, — сказал я.

— И что же такого печального впереди?

— Проходит три года. Появляется новый претендент. Допустим, Чижик. Или Таль. Или Петросян, неважно. Главное, это наш, советский претендент.

— И чему же печалиться? Это ведь прекрасно!

— Матч будет проходить в Москве. Или в Ленинграде. А призовые будут в рублях, конечно. Тысяч пятнадцать на двоих.

— Так уж и пятнадцать…

— Для вида, фиктивно, могут и двести тысяч объявить. Но реально — пятнадцать. Ладно, шестнадцать, семнадцать, двадцать. На двоих. Мол, с вас и этого довольно. Советскому человеку много денег не нужно. И в какой-нибудь фонд попросят отдать половину. Два миллиона постепенно превратятся в сон императора Пу.

— Да, перспектива…

— И это не всё, — продолжил я.

— Как? Ещё подвохи?

— Обязательно. Анатолию будут постоянно напоминать, что чемпионом его сделали чиновники. И сами чиновники, и недоброжелатели, да и простые любители тоже. И потому чиновники буду считать себя вправе решать за Карпова, когда ему играть, а когда сидеть дома. Управляемый чемпион.

— А то они все не управляемые, — сказала Ольга.

— Не все. Фишер вот не очень-то управляемый.

— Я имею в виду советских.

— Спасский тоже не очень-то управляемый. Да и Ботвинник — кремень-человек.

— Ботвинник уже вне игры. А Спасский уедет, — сказала Ольга как о решённом.

— Возможно. Даже вероятно. Процесс пошёл. И потому чиновники будут контролировать каждое движение Карпова. Выделят ему двух-трех оперативников, для сопровождения. И вообще… Завидовать нечему.

— А помнишь, ты мечтал о матче с Фишером в семьдесят восьмом? Теперь, значит, всё?

— С Фишером матч уже был. А что будет в семьдесят восьмом, посмотрим. К одной и той же позиции можно прийти разными путями.

— То есть?

— Всё только начинается! — объявил я очевидное.

Мы ещё поговорили о том, о сём, и разошлись. Устали, настроения никакого, а тут ещё звонок Андропова… Это не холодный душ, это купание в проруби на Крещёние. И не просто в проруби, а с могучим течением: зазевался, и затянет под лёд. На радость ракам и рыбкам.

На будущий год шахматная Олимпиада, кстати, будет в Израиле. Интересно, включат ли меня в команду? И поедет ли команда СССР в Израиль? Спорт вне политики — это как рыба вне воды. Может, и бывает, но очень и очень редко.

Я запер за девочками дверь, поднялся наверх. А то ведь опять придёт Коля Васин, будет проситься внутрь, погреться. Он теперь нечасто приходит, раз в неделю или около того. Я, конечно, заставляю себя забыть эти визиты. Извлечь из памяти и выбросить в бездонную пропасть.

Но он всё равно приходит. Настойчивый. И да, порой думаешь: впустить, что ли? Пусть уж скажет, что ему нужно. Но потом спохватываешься — э, нет. Впустишь, так не выгонишь. В шахматах встречаются позиции, где инициативу проявлять вредно. Стоишь и ждёшь. Полезешь вперед — проиграешь. Противник полезет вперед — он проиграет. Сюрпляс.

Так что буду по-прежнему не общаться со своей галлюцинацией. Делать вид, что всё в полном порядке. Или, по крайней мере, под контролем.

Сел за стол, начал разбирать бумаги. Прежде всего — «Школа Ч». Сейчас в ней, заочной шахматной школе, четыреста тринадцать человек. При том, что две тысячи успели отсеяться — сами. Сначала загорелись, выполнили одно-два задания, и сдулись. А четыреста тринадцать пока не сдулись, и участвовали в зимних внутрирайонных турнирах. Победители играли в областном турнире на весенних каникулах. И по результатам нужно отобрать двадцать четыре человека для летнего шахматного лагеря. Нет, сам лагерь — обычный, пионерский. Но в нем будут и отдыхать, и тренироваться лучшие ученики школы «Ч». Тренер-вожатый Антон, у него как раз практика летняя, в пединституте. Подберет напарника или напарницу.

Что требуется? Требуется организовать двадцать четыре путевки. Два раза по двенадцать, на два потока. Подключить и спорткомитет области, и областной комсомол, а понадобится — и партийные органы. Проще всего — выкупить эти путевки мне, не так и дорого станет. Но проще — не значит лучше. Не в деньгах дело, не в расходах. Я хочу, чтобы школу считали не причудой Чижика и компании, а общественно-значащим явлением. Чтобы люди говорили не «школа Чижика», а «наша школа».

Многого хочу? А хотеть и нужно многого.

Ладно, думаю, всё получится. Цели намечены, задачи поставлены. Нужно работать. В смысле — дать добро Антону. Пусть действует.

Стал смотреть почту — как старик смотрел невод. Морская трава? Ламинария — полезный и питательный продукт. Но хочется, конечно, поймать золотую рыбку.

Письма с просьбой посоветовать, как научиться играть в шахматы. Это налево, к Антону.

Письма с просьбой прислать денег на шахматы и на шахматные книги. Эти сразу в корзину. Туда же письма жалобные, с просьбами денег на лекарства, на костыли, на инвалидное кресло, на переезд из Жмеринки в Житомир. При этом я допускаю, что часть пишущих действительно нуждается и в лекарствах, и в костылях — но это не ко мне. Какой смысл делать то, что полагается делать другим? Не делают? А точно — полагается? или это просто хотелки? Если полагается, то требуй! Кричи! Создавай союзы! Не жди ангелов с небес, не думай о том, что страна может сделать для тебя. Подумай о том, что ты сам можешь сделать для себя.

А вот письмо из второго московского мединститута. Имени Пирогова. От профессора Богатикова. Не оставляет заботами, пишет, что есть возможность перевестись из нашего института к ним, в Москву.

Меня и первый московский, имени Сеченова, зовет, и эти зовут. Впору аукцион устраивать.

А я, как разборчивая невеста, нос ворочу. Не хочу в Москву. Тут у меня что? Тут у меня много чего. И кого. Лиса, Пантера, журнал, школа «Ч», дом, который после переустройства цокольного этажа насчитывает триста благоустроенных квадратных метров. Даже больше. Гараж на две квартиры, немного землицы. Институт, в котором ко мне благоволят. Как это бросить? Нет, я допускаю, что подготовка в московском институте лучше, чем у нас. Но чего я не допускаю, так это того, что буду работать врачом поликлиники ли, стационара. И дело не только в доходах (если зарплату врача можно вообще назвать доходом), но и в самой работе. Везде вторая половина двадцатого века, а в медицине только-только первая начинается. Вот она, буржуазная отрава, как действует: начитался о современных способах диагностики и лечения, и требуешь — а подайте мне ЭМИ-сканер. Кстати, ЭМИ-сканер разработали на средства, полученные от продаж пластинок «Битлз», тех самых жуков, которых бойко клеймила и клеймит наша музыкальная общественность. Заработать денег на создание новейшего аппарата не может, куда ей, а клеймить — всегда!

Нет, если честно, то и в доходах, конечно, тоже. Если человек добровольно уйдёт от дохода в тысячу рублей на доход в сто рублей — значит, он либо святой, либо побрекито.

Я точно не святой.

И опять представился Кисловодск, Эльбрус в кристально чистой дали, и я с тросточкой сижу на скамейке у Храма Воздуха. Где-то идёт Великая Война, но здесь светло и спокойно.

Только вот в тросточке у меня клинок дамасской стали.

Какие-то мечтания странные.

Ещё конверт. Иностранная марка. Югославская. Но адрес написан по-русски.

Открыл.

Запрос на интервью от Кажича. Две страницы вопросов. Как я, победитель Фишера, отношусь к идее сделать Карпова чемпионом без игры? Как я отношусь к идее сыграть матч с Карповым? Как я оцениваю Нану Гулиа? И так далее, далее и далее.

Ну, с Карповым — уже не актуально. Анатолий — утвержденный чемпион. А вот откуда Гулиа всплыла? Со времен инцидента на турнире в Дортмунде я о ней и не думал вовсе.

Отвечать? Письменно? Ага, спешу и падаю. Корчного уже подставили, еле выпутался Виктор Львович, ещё и выпутался ли. А теперь им новая добыча нужна? Нет уж. Хотите интервью — так приезжайте лично. Или не пускают? Тем более не будет интервью. То, что письмо нашло адресат, ничего не значит. Или, напротив, значит: испытание соблазном. Вот сейчас Чижик что-нибудь ляпнет такое, за что его можно будет запереть в клетке, и общественность станет на него плевать. По мановению дирижерской палочки.

Нет, не думаю. Напротив, то, что письмо дошло, есть знак высочайшей милости. И вот что любопытно: сегодня пришло письмо и сегодня же позвонил Андропов. Часто ли звонят главные чекисты шахматистам? Не знаю. Об этом не принято говорить при жизни, а, умерев, как расскажешь?

О чем говорил Андропов? По сути, ни о чём. Нет, в самом деле, к чему главе КГБ спрашивать Чижика о его отношении к Карпову? Не в том дело, что это способен сделать двадцать восьмой помощник тридцать второго заместителя, а вообще — зачем? Какое дело госбезопасности до шахмат?

В вопросе кроется ответ. Андропов позвонил мне для того, чтобы я знал: он интересуется. То есть это — только начало многоходовочки. И мне в этой многоходовочке отводят некое место. Или хотят отвести некое место. Или хотят, чтобы я сам нашёл себе некое место. То, которое меня устроит.

В общем, думай, голова, думай. Сказал, что всё только начинается, значит, так и будет.

Письмо Кажича я убрал в особую папку. Как-никак, свидетельство времени. И Кажич не просто корреспондент, он большой шахматный организатор, человек солидный. Ещё напишет. Или позвонит. В Лас-Вегас он из своей Югославии звонил мне трижды.

Я ещё просмотрел письма. Прежде мне помогали Пантера с Лисой, но сейчас у них собственной корреспонденции уйма. А я отдавать три-четыре часа на прочтения и ответы не могу. Нанять секретаря? Не хочу. Ну, и думаю, что через какое-то время число писем уменьшится. Или нет? Вот откуда знают мой адрес те, кто просит денег на лекарства и костыли? Его, мой домашний адрес, нигде никогда не публиковали, это я знал наверное. Правда, Карпов как-то сказал, что ему тоже пишут много, и он, Карпов, думает, что пишут сидельцы из тюрем и колоний. А тем дают адреса тюремщики. Потом, выйдя на волю, они продолжают писать.

Ну, не знаю. Письмо денег стоит. Хоть пятачок, а стоит. И обратный адрес нужно иметь. Вот где загадка… Союз Нищих?

И очень может быть.

Дело к полуночи. Пора и спать ложиться. Вот сейчас подышу свежим воздухом, и лягу.

Я выглянул в окно. Внизу шаталась тень. Васин пришёл.

Нет, пускать галлюцинацию к себе я не стану. А вот выйти к ней, поговорить — это можно.

И я вышел.

— Первомай, Первомай, дождик землю поливай! Там, где было пусто, вырастет капуста! — кричали детишки, бегая по лужам. Нет, бегали вокруг луж, стараясь не обрызгаться и не испачкаться. Потому что это Чехия. Богемия. Столетия и столетия культуры проживания в городах, где места мало, а людей много. Будешь свинячить — придет чума. Или полицейский оштрафует. Или за испачканный костюмчик папа выпорет.

В общем, чистенько здесь у них, в Дечине. Уютно. И даже дождик не помешал: мы просто зашли в кафе, и теперь едим кнедлики с капустой. Вкусная и здоровая пища. А капуста ещё вырастет.

В Дечине международный шахматный турнир. Мне на первое полугодие предложили на выбор либо Манилу в феврале, либо Дечин в мае. Я выбрал Дечин. Манила и далеко, и жарко, и я устал после чемпионата Союза, и просто не хотелось. А Дечин и близко, и климат хороший, и в мае силы восстановились полностью и даже сверх того.

И девочки со мной. Несмотря на занятость выбрались на недельку. Потом уедут, вернутся в Чернозёмск. Но это потом. А сейчас ходят и восторгаются. Замки — с ударением на первый слог. Улочки. Магазинчики. Кофейни, кондитерские. Пивные тоже есть. «Социалистические пивные» — звучит немного странно. На видном месте в каждой пивной портреты седовласого старика, президента Свободы. А в кофейнях портретов не видно. Похоже, президент любит пиво, а не кофе.

Мы-то не президенты. Девочки кофе хвалят. А я пью минералку, чешскую, Rudolfův Pramen. Завтра на турнире выходной день, мы поедем в Прагу и в Карловы Вары, ужо попробую знаменитую воду. Пантера, правда, говорит, что пить её — никакого удовольствия. Невкусная, горькая, ещё и горячая. Но попробовать-то можно. И просто погулять.

А сегодня — не выходной. Сегодня третий тур, в четыре пополудни играю с Тамазом Георгадзе, нашим, советским шахматистом. Советским, но грузинским. А с Грузией у меня отношения… да нет у меня никаких отношений с Грузией. С грузинской чемпионкой, Гулиа неважные, вернее, у неё со мной плохие, а у меня с ней никаких. Она как-то потребовала, чтобы я поддался и проиграл ей турнирную партию. Тамаз ничего не требовал, не просил, не намекал. И это хорошо. Сразу видно, достойный человек. Уважает и себя, и меня.

Тут ведь дело не в половинке очка. Вернее, не только в половинке. Всё большее значение приобретает рейтинг профессора Эло. У кого рейтинг больше, тот и лучше — в мировом масштабе. И помимо места в турнире среди шахматистов идет борьба за рейтинг. А подсчитывается он, рейтинг, хитро: чем он выше, тем растет медленнее. При прочих равных условиях. Антон подсчитал: если я выиграю турнир с результатом тринадцать очков из пятнадцати возможных, мой рейтинг практически не подрастет. А если выиграю все партии — то подрастет на тринадцать пунктов. Или, в пересчете на конкретную партию: если я побеждаю Георгадзе, то увеличиваю свой рейтинг на один пункт. А если проиграю, то потеряю семь пунктов или около того. А ничья с Геогадзе отберет у меня четыре пункта, но даст Георгадзе пять пунктов рейтинга. То есть в плане рейтинга это не ничья вовсе, не всем поровну. Я теряю. Вот и Гулиа требовала поражения или хотя бы ничьей, чтобы не только подняться в Дортмунде повыше, но и рейтинг нажить. Ага, ага, сейчас заверну в красивую бумагу, перевяжу ленточкой и подарю.

Почему это так? Из формулы профессора Арпада Эло. В формулах я, признаюсь, не силен, но Антон объяснил доходчиво. Сейчас, перед турниром, наивысший рейтинг у Фишера, 2.780, и покуда он не играет, ничего с рейтингом не делается, он заморожен. Второй рейтинг у меня, 2.745, третий у Карпова, 2705. А у Георгадзе 2.440, у остальных участников турнира такой же и даже меньше. То есть у меня рейтинг больше на триста с лишним пунктов, и выигрыш — это должное. Маленькая-маленькая конфетка в награду. А вот если шахматист с рейтингом 2.400 побеждает шахматиста с рейтингом 2.745, ему в награду дают пригоршню конфет. Заслужил!

Девочки допили кофе, я воду. И дождик перестал. Пора идти.

Почему я задумался о рейтинге? Потому, что решил делать сегодня ничью. Из стратегических соображений.

Мы шли по городу, любовались, дышали. Лужи куда-то исчезли, обувь нисколько не пачкалась. Даже непонятно, где грязь. Должна же после дождя быть грязь, хоть немножко?

Время от времени попадались припаркованные автомобили. «Лады», «Шкоды», даже «Москвичи». «Лады», суть троечки, смотрелись гордо, а «Шкода» так себе машиночка. Ближе к «Запорожцу». Впрочем, для Чехословакии сойдет. Расстояния здесь маленькие, дороги неплохие.

О машинах щебетали девочки, они теперь знатоки, эксперты. С бароном на дружеской ноге были и прежде, а теперь раз в месяц зовут его на техосмотр. Платят, да. И берёт, тоже да. Рыночные отношения при социализме неизбежны. С другой стороны, всё правильно. Деньги-то есть. А если денег нет, нечего и машину покупать. Кстати, Лиса хочет выкупить у меня «Ведьму». В собственность. Я ей говорю, бери так, я дарственную напишу, а она упёрлась. Лиса может быть твёрдой, когда захочет. Ну, и опять правильно, деньги-то появились, ответственный директор «Поиска» — это немало. За полугодие ещё и премии будут, журнал наш процветает. Тираж дошел до ста тысяч, больше трудно. Типография не выдерживает, хотя мы типографию не обижаем, и она наши заказы в первую очередь выполняет. Опять в порядке светлой мечты думали: может, завести свою типографию? С новейшим оборудованием? Ага, как же. Во-первых, недешево, мне нужно будет снова играть с Фишером, да только непросто всё это. Во-вторых, к типографии нужно будет завести свой целлюлозно-бумажный комбинат, потому что с бумагой повсеместная напряженка, и не всякую нашу бумагу одолеет западная техника. А к целлюлозно-бумажному комбинату завести своих лесорубов. А к лесорубам завести современную лесную технику, построить дороги, и так далее, и так далее. Это комплексная дорогостоящая и сложная задача. Под силу только государству. Ну, или крупным капиталистическим компаниям. Но крупных капиталистических кампаний у нас нет. У нас и мелких-то нет. Потому работаем с той типографией, которая есть. И да, дефицит только увеличивает притягательность нашего журнала. Так бы, может, человек и не купил бы его, увидев в киоске, но ведь редкая удача, как пройти мимо. У спекулянтов «Поиск» идёт по три и даже по пять рублей, а в киоске — восемьдесят копеек. Он толстенький, в два раза толще «Искателя». С ценой бились на самых верхах. Верхи говорили — для молодежи восемьдесят копеек дорого, полтинник красная цена. А мы — бутылка портвейна дороже, а ведь нарасхват среди молодежи. Мы — это и Тяжельников, и другие хорошие люди. Решающее слово сказал Косыгин: пусть молодёжь пробует, дерзает, а ошибётся, так есть кому поправить.

Но мы стараемся не ошибаться, чувствуя себя отчасти и сапёрами.

Заглянули и в зоопарк — он в Дечине на скалистой Пастырской стене. Как раз умеренная физическая нагрузка. Поглядел на птичек — они в зоопарке гвоздь программы. Ну, и медведь есть, как без медведя.

И уже потом, без спешки, спустились вниз. Да, да, да, к Дому Железнодорожников. Определённо железнодорожники — покровители шахмат. Хорошие люди.

Дом поменьше, нежели в Омске и Москве, так ведь и Дечин городок невеликий. На просцениуме восемь столиков, плюс судейский. В тесноте, но уместились. В зале человек пятьдесят, но зал маленький, потому малолюдье не бросается в глаза. Да и не малолюдье это. Для Дечина.

Играют все свои: восточные немцы, поляки, чехи и словаки, венгры, румыны, болгары. И мы двое из Советского Союза, я и Георгадзе. Спор спортсменов социалистических стран между собой. Но для меня это явно не прогресс. Турнир мастерский, я единственный международный гроссмейстер. Потому и рейтинг особенно поднять не удастся.

Но что мне рейтинг, я не раб рейтинга!

И потому, разыграв черными защиту Филидора, я на двадцать шестом ходу предложил ничью. Гроссмейстерскую. Зрители недовольно зашевелились, они привыкли, что там, где Чижик — там победа. Ничего, ничего, не всё коту масленица.

И в шесть пополудни мы уже сидели в вагоне. До Праги два часа езды, потому вагоны тут простенькие. Сиди, смотри в окно, читай газету, просто говори о том, о сём. Или молчи.

Девочки листали модный журнал. Я молчал. Партия, даже такая, как сегодня, забирает энергию. Её нужно восполнить, но дело это не мгновенное. И потому вопрос, сколько и как играть, не праздный.

Я почему поехал в Дечин, а не стал настаивать на турнире попрестижней — а я и мог, и настоял бы. Я поехал в Дечин потому, что захотел развлечься. Ведь игра, по определению, это приятное времяпрепровождение, потеха, а вовсе не смертный бой. Теоретически. Вот я и захотел воплотить теорию в жизнь. Поиграть в удовольствие. Даже ничью сделал — потому, что захотел пораньше уехать. И теперь под звук вагонных колес перемещаюсь в Прагу — потому, что хочу. Даже пива попью чешского, завтра же выходной. Одну кружку. Маленькую, ноль двадцать пять, в сознании меры тоже удовольствие.

Да, призовые в Дечинском турнире невелики, но требовать большие деньжищи за потеху грешно.

Стать профессиональным шахматистом? Ездить с турнира на турнир? Я немного говорил на эту тему с Карповым, у Анатолия опыт побольше моего. Карпова подобное положение устраивает. Я же в раздумьях. Мне по складу ума ближе Ботвинник, Эйве, Хюбнер — большие, даже великие шахматисты, но вместе с тем и люди, добившиеся успеха на традиционных поприщах. А Карпов вот уже седьмой год в студентах, и только на третьем курсе. Специальный график. Мне это не подходит: в медицинском и так дольше учиться, а если это растянуть вдвое — совсем нехорошо. Так что стараюсь шагать в ногу с группой. Это, на удивление, нетрудно, учёба мне даётся легко. Я бы даже предпочел идти с опережением, и пройти весь курс обучения экстерном, за пять или даже за четыре года, но в медицине подобное не принято. Значит, буду держаться вместе с Лисой, Пантерой и всей нашей первой группой.

Поезд тем временем подкатил к вокзалу. Вокзал здесь крытый, дождь не страшен, да дождя и нет.

Вышли. Багажа немного, мы ведь на воскресенье только.

— В отель Чедок, — сказал я таксисту.

По-немецки сказал. Обидно, досадно, но к немцам здесь относятся куда внимательнее, чем к русским. Внимательнее, вежливее, предупредительнее. Тяжелое наследие капитализма, да. Всю историю Австро-Венгрии чехам внушали: немцы — это господа. Вот и внушили.

«Чедок» — похож на гостиницу «Ленинград», что в Москве. Или на московский университет. Или на министерство иностранных дел. Схожий проект. Принимает преимущественно интуристов. А мы здесь интуристы. Позвонили в «Чедок», заказали номер и гида на завтра. С автомобилем.

Недоброжелатели нашей страны говорят, что русских в Чехословакии после шестьдесят восьмого года не любят, но я этого не вижу, и девочки тоже. Возможно и потому, что молодых, красивых, весёлых, спортивных и модно одетых девушек не любить невозможно. Ну, а я… Я тоже модно одет. А, главное, я Особый Гость Чехословакии — так прозвала меня пресса, освещающая шахматный турнир. И портреты каждый день в спортивных разделах газет. Всё потому, что турнир, говоря откровенно, средний, а я — шахматная звезда. Гвоздь программы. Победитель Фишера. И своим участием придаю ему, турниру, мировой отблеск: известия о победах Чижика появляются не только в местных, но и зарубежных изданиях.

Вот и в «Дружбе», то есть в «Чедоке» меня узнали и приняли радушно. Поселили рядышком, меня и девочек. В смежных номерах. С дверью в стене, да. На двенадцатом этаже. С роскошным видом из окна. Лиса позвонила насчет гида, пусть-де подъезжает завтра в восемь тридцать.

И мы стали прихорашиваться.

Гость подошел к девяти, как и договаривались.

Спустились в ресторан. Заказанный столик нас уже ждал: в Праге лучше позаботиться об этом заранее. Социализм, плановое хозяйство.

Пан Вацлав, так звали нашего гостя, прекрасно говорил по-русски. Еще бы не говорить, если родился и вырос в Советском Союзе. В Сибири. И, как водится среди русской провинциальной интеллигенции, стеснялся перейти к главному, к денежной части.

На помощь пришла Лиса, и финансовую часть уладили быстро. Пан Вацлав сегодня один из самых популярных писателей Советского Союза. Большая Литература предпочитает его не замечать, но у него миллионы читателей — без преувеличения. Скорее, десятки миллионов. Потому что «Пионерку», в которой он публикуется, читают не только пионеры. Во всяком случае, я читаю. Начиная с «Ночного орла». И, как Первый Читатель, очень хочу, чтобы пан Вацлав отдал свою новую повесть нам, в «Поиск».

И пан Вацлав хочет. Как всякий беллетрист, он любит писать, зная, что его книгу ждут настолько, что готовы заплатить аванс, и хороший аванс. Условия у «Поиска» для всех авторов простые: книга должна быть интересной и завлекательной, в книге не должно быть антикоммунистических идей в целом и антисоветских в частности, и книга должна подходить для читателей от двенадцати лет. Такова редакционная политика. И пан Вацлав идеально в неё вписывается. И потому Ольга предложила пану Вацлаву перевести для «Поиска» лучших и наиболее подходящих нашему журналу писателей Чехословакии. На его, пана Вацлава, выбор. И пан Вацлав согласился, и согласился охотно.

Подписав бумаги — тут же, между бокалами «Мельника», пан Вацлав повеселел, и стал рассказывать разные забавные истории из своей жизни в Сибири, в Праге, в Москве и опять в Праге. А потом, как всякий русский провинциальный интеллигент, перешел на политику. Он, конечно, любит Прагу, и чехов любит, а вот они его, похоже, не очень. Нет пророка в своем отечестве: в Чехословакии пана Вацлава ценят куда меньше, чем у нас. И для многих чехов он русский. Нет, до шестьдесят восьмого года это не мешало, даже напротив, но потом всё изменилось, его стали третировать, демонстративно не замечать, и он вернулся в Советский Союз. Сейчас подуспокоилось, да. И он снова в Праге. Чехи вообще спокойный народ. Словаки побоевитее, а у чехов вся боевитость израсходовалась в гуситских войнах. Теперь чехов запросто не раскачаешь: пока у чеха есть пиво и кнедлики, до остального ему дела нет. Вторая мировая? Он, Вацлав, тогда был мальчишкой, но помнит: всё прошло обыденно. Гитлер вызвал президента Чехословакии и предложил передать страну под протекторат Рейха, тот согласился. И все согласились. Один только капитан Павлик поднял свою роту на защиту Отечества. Один капитан, одна рота — на всю Чехословакию. Но, получив приказ старшего офицера, сдался. Кстати, немцы оставили и капитана Павлика, и его солдат на свободе, и только через три года Павлика отправили в концлагерь уже по совсем другому делу. Так что в войну чехи жили и с пивом, и с кнедликами. Но цены выросли, да. И рабочий день в промышленности продлили до десяти часов. И крестьянам ввели обязательные поставки сельхозпродукции. Ему, Вацлаву, такие лишения казались смешными. Он-то рос в Советском Союзе…

Сейчас же всё спокойно. Чехи узнали цену западным подстрекателям. И в Чехии отличное пиво, кнедлики, сосиски…

Я слушал, но пил минералку. Девушки — по бокалу местного красного вина, «Мельника». Вижу — нравится, но меру знают. А пан Вацлав, с нашего позволения, заказал «Столичную». С нашего — потому что платили, понятное дело, мы. «Поиск». Когда платишь, появляется множество друзей. А нам друзья нужны. А расходы, что расходы… Копейки.

Потом веселились, даже танцевали и немножко пели. Русские гуляют, да. Пусть видят.

Впрочем, всё было вполне пристойно.

— Странная история приключилась здесь. Странная и непонятная, — капитан милиции Лисицин смотрел на меня внимательно и пытливо.

— История? Здесь? — я осмотрелся.

Мы сидели в гостиной. Капитан — за столом, заполняя протокол, а я на диване.

Из уважения капитан пришёл ко мне домой, а мог бы вызвать повесткой. Или не мог?

— Не совсем здесь, но близко. В ночь с первого на второе мая сержант Лутикиов во время обхода обнаружил у вас во дворе неустановленное лицо, впоследствии оказавшееся гражданином Никторкиным Иваном Сергеевичем, тысяча девятьсот тридцать шестого года рождения, жителя Черноземска, — и он опять посмотрел на меня.

А я ничего не ответил. Что здесь можно ответить?

— Гражданин Никторкин ползал по земле и тихонько подвывал — это так в рапорте сержанта Лутикова написано. «Тихонько подвывал». На вопросы сержанта не отвечал. Вызванный наряд доставил Никторкина в учреждение четыре, где дежурный фельдшер определил у Никторкина потерю зрения и заподозрил отравление метиловым спиртом, после чего Никторкина перевели в отделение токсикологии областной клинической больницы. Там же Никторкин на следующие сутки назвал себя, отказавшись, однако, объяснить причину нахождения в поселке Сосновка. Прием метилового спирта и иных суррогатов алкоголя отвергал категорически. Был консультирован врачами областной офтальмологической больницы, куда переведен с диагнозом «токсическое поражение зрительного нерва», и где находится по настоящее время на лечении. Такие вот дела, Михаил Владиленович.

Я продолжал молчать, всем видом, однако, показывая полное внимание к собеседнику. Он ведь собеседник, не так ли?

— Поскольку гражданин Никторкин задержан на охраняемой территории, проводится расследование. И к вам есть вопросы.

— Ко мне? Впрочем, есть, так есть. Спрашивайте.

— Вам знаком гражданин Никторкин Иван Сергеевич, тысяча девятьсот тридцать шестого года рождения?

— Нет.

— Вы можете назвать причину, по которой гражданин Никторкин Иван Сергеевич, тысяча девятьсот тридцать шестого года рождения, в ночь с первого на второе мая находился на территории, прилегающей к вашему дому?

— Нет.

— Так и запишем. Нет, не беспокойтесь, к вам это не имеет никакого отношения. Просто положено. Этот Никторкин — вор-рецидивист, и мы считаем, что он хотел обокрасть ваш дом. Вас ведь не было в Черноземске?

— Не было. С двадцать восьмого апреля по пятнадцатое мая я находился в отъезде. В Чехословакии, потом в Москве.

— Вот-вот. Он, видно, узнал об этом и решил поживиться. У вас ведь в доме немало ценностей? — капитан оглянулся.

— Рояль дорогой, да. Мебель. Дедушкины картины. Но в одиночку никакой вор ни мебель, ни рояль не украдет, я думаю. А картины будет очень непросто реализовать. Так что особого интереса для воров я, думаю, не представляю. То есть для воров, так сказать, профессионалов. А мелочь, надеюсь, охрана не пропустит. Ну, и замки какие-никакие.

— А деньги в доме есть? Драгоценности? Радиотехника?

— Ну какие у меня драгоценности, товарищ капитан. Да и ни к чему они мне. Женюсь, куплю обручальное кольцо, а так… Радиотехника? Телевизор, так он опять-таки большой. Радиола «Фестиваль», большая. Есть еще магнитофон «Воронеж», но я не думаю, что он интересен вору-рецидивисту.

— Но деньги?

— Денег у меня немало, конечно. Даже много. Но деньги я храню в сберегательной кассе. В доме редко бывает более ста рублей, такое у меня правило.

— Это разумно, — согласился капитан. — И никаких пропаж вы не заметили?

— Не заметил. А он, этот Никторкин, разве проник в дом?

— Дверь была заперта, следов взлома не обнаружили.

— Ну, вот…

— Но он мог проникнуть методом подбора ключа, еще раньше, а в ту ночь прийти повторно. Поэтому и спрашиваю.

— Нет, никаких пропаж, — повторил я. — Я оставлял домоправительнице, Вере Борисовне Лассо, двести рублей — на непредвиденный случай, но деньги на месте. Так что…

— Так что? — переспросил капитан с интересом.

— Может, он вовсе не мной интересовался, этот Никторкин?

— А кем?

— Как вы знаете, я соседствую с дачей первого секретаря обкома партии, членом ЦК КПСС, товарищем Стельбовым Андреем Николаевичем. И этот Никторкин мог наблюдать за ней, за дачей товарища Стельбова отсюда, в смысле — с приусадебного участка.

— Эта версия тоже отрабатывается, — поскучнел капитан и, собрав бумаги, попрощался. Даже не дал мне расписаться в протоколе. Видно, просто опрос населения. И я не свидетель. Что я могу свидетельствовать? Был в Чехословакии. В Праге. Да и состава преступления-то нет никакого. Максимум — административное правонарушение, и то…

Капитану я немножко соврал. То есть то, что ничего не пропало — не соврал. Но в доме есть интересные вещички. Драгоценности, деньги. В хороших укромных местах, но для квалифицированного домушника, возможно, и недостаточно хороших. Теперь один домушник ослеп. Причем непонятно почему. А домушники, как и прочий люд, непонятное не любят. Так что вряд ли полезут вдругорядь.

Почему ослеп? Вдруг да и Васин пособил? Он пообещал присматривать за домом, Николай Васин. Галлюцинация, призрак в моей голове.

Но я думаю, всё проще и никакой мистики. Дачу большого человека охраняют не абы как. Какую-нибудь хитрую технику приспособили, отпугивать соглядатаев. Нетравматическую. Вспышку в глаза, например. Лазерную или что-то вроде. Да хоть и мощную фотовспышку, посреди ночи мало не покажется. Ожог сетчатки, отсюда и слепота. А поскольку сетчатку гражданам, даже гражданам-рецидивистам жечь вроде бы нехорошо, пишут, что токсический неврит. Что в органах скажут, то в больнице и напишут, сомнений у меня нет. В интересах государства.

А вот почему капитан меня насчет денег расспрашивал, драгоценностей, радиоаппаратуры импортной? Из любопытства, не иначе. Очень ему интересно, как Чижик живет. Некоторые представляют, что у меня тут магазин радиотоваров. Магнитофонов импортных три, вертушек четыре, в каждом углу телевизор и много-много японских радиоприемников.

И не сегодня, так завтра капитан Лисицын в кругу сослуживцев будет рассказывать, что самое ценное в доме Чижика — это старый рояль и телевизор «Горизонт». А деньги он хранит в сберкассе. И нечего туда ходить. Не на рояль же смотреть.

Так, не так, рядом или в сторонке, но мне пора в институт. Капитан пришёл с утра, первая пара лекция по гигиене, и я её пропустил. За лекцией следует хирургия, хирургию по учебникам не выучишь. Поэтому хирургию я посещаю непременно, и пропуски из-за турниров не нравятся ни мне, ни преподам. Вы уж выбирайте, Чижик, кто вы, врач или шахматист, говорят их глаза. А вслух — ни-ни. Я гордость Чернозёмска, победитель Фишера, лауреат премии Ленинского комсомола, из-за границ не вылезаю, с Брежневым на короткой ноге. Такому нужно улыбаться и ставить отлично. Ну, разве иногда показать полную несостоятельность Чижика в медицине. Случайно. Если получится.

У входа в больницу заметил «Панночку». Ага, девочки уже здесь. Ну, кто может ездить в третью клиническую больницу на собственном автомобиле? Три-четыре человека. Заслуженных, возрастных. И вот теперь студенты.

Нонсенс.

Или просто — времена меняются.

В учебной комнате обрадовали: меня поставили на операцию. Меня и Шишкина. Крючки держать. И потому — немедленно мыться.

Мытье в хирургии — ритуал. Моем только руки, но как моем! Со щетками, неистово, долго и тщательно. По Спасокукоцкому — Кочергину. Моем с мылом, отмачиваем аммиачным раствором, протираем спиртом, смазываем ногти йодной настойкой. Никаких ногтей, никаких маникюров! Потому в хирургии по-прежнему больше мужчин, чем женщин. Женщины о красоте заботятся: лаковые коготки, бархатные ручки, а у хирургинь руки как у прачек. Изношенные и выщелоченные. В тридцать лет — как у пятидесятилетних. Не все женщины готовы на жертвы.

А вот Игнат Шишкин о хирургии только и мечтает. Я ему отдельно привёз из Праги руководство, правда, не на чешском, а на немецком: в Праге много книг из Германской Демократической Республики. Тесные связи. Игнат всерьёз налёг на немецкий. Я как-то посоветовал, и он запомнил. Немецкий язык превыше всего!

Рядом с нами мылись настоящие хирурги, Шпильман и Савченко. Они и будут оперировать, а мы даже не на подхвате, а просто будем рядом стоять и смотреть. Дадут подержать ранорасширитель или еще что-нибудь, а общий смысл — приучить к виду операционной раны. К её запаху. К точности, ответственности, добросовестности. Хирургия небрежности не прощает.

Некоторые при виде крови даже сознание теряют, и уж точно выключаются из процесса, таким хирургия не показана. То есть будь на дворе война, гражданская или отечественная, никто бы и спрашивать не стал, но сейчас-то войны нет, выбирай, к чему душа лежит. Хочешь — в терапевты, хочешь — в акушеры-гинекологи, а хочешь — в хирурги. Ты выбираешь, тебя выбирают… Но начала хирургии знать обязан каждый. На всякий случай. Объявится война, и никто смотреть не будет, окулист ты или дерматолог. Пилу в руки, и вперёд. Почему пила? Потому, что война. Сам не хочу — войну.

Но пока мы только учимся. И всё бы хорошо, одно нехорошо: мне Шпильман не понравился. Серый, уставший, мешки под глазами и пот по лицу стекает. Он с ночи, мне Игнат сказал. Ну, то есть вчера работал, ночь дежурил, и сейчас работает. Полуторасуточная смена. В медицине — обыденное явление. Если для обычного гражданина сорокачасовая рабочая неделя — закон, достижение трудящихся, то на медиков это не распространяется. И по шестьдесят часов работают, а порой и больше. То коллеги в отпуске, в декрете, на усовершенствовании, на больничном, на сборах, то деньги нужны (это всегда), то просто по приказу.

Вот и устают люди. И Шпильман устал. Не острой, но хронической усталостью. Но если я ему скажу «Игорь Абрамович, вам бы отдохнуть месяца четыре» — он меня послушает? Он меня пошлёт, не посмотрит на лауреатство и гроссмейстерское звание. Он и сам знает, что ему бы отдохнуть, однако до пенсии далеко…

И вот мы в операционном зале, как на сцене. А зрители, наша группа и вторая, занятие совмещенное — наверху, смотрят сквозь стекло фонаря. Видно сверху, если честно, не очень, тут бы театральный бинокль пригодился. Который может сквозь спины оперирующих смотреть.

Больной уже на столе. В зале прохладно, бестеневая лампа светит мягко, кожа бледная. А мы её йодом, йодом!

Фторотан — газ без цвета и запаха, кажется так. Но я его слышу, в смысле — чую. Наркозный аппарат современный, полузакрытого типа, но всё равно в операционный зал попадает немало фторотана. Я-то ладно, проветрюсь, а вот хирурги, анестезиологи, медсестры дышат этой радостью постоянно. Анестезиологам за это копеечку доплачивают, а остальным — обойдутся.

Не мне жаловаться.

Я мельком гляжу наверх. Смотрят. И Лиса с Пантерой.

Ну, смотрите, смотрите.

Я тоже преимущественно смотрю. Только с близкого расстояния. С расстояния вытянутой руки.

Смотрю, но безо всякого интереса. Крови не боюсь, но кровь не люблю.

Сегодняшний случай — аппендэктомия. Операция считается рядовой, но это для мастера — рядовая. А вообще-то штука сложная и обманчивая. Аппендикс — он то тут, то там, то вообще не поймешь где.

Но в нашем случае — на месте. Студенческая классика. Игорь Абрамович удаляет явно воспалённый отросток, и тут всё идёт не по плану. Скальпель причудливой траекторией впивается в крупный сосуд брыжейки, кровь толчками выходит из поврежденной артерии, заливая операционное поле, а Шпильман складывается на пол. На колени, потом садится, потом заваливается на бок.

Ассистент Савченко заметался. У больного кровотечение, у хирурга… у хирурга не понять что.

Тромбоэмболия легочной артерии, думаю. Сморю наверх, и указываю Лисе и Пантере на Шпильмана — бегом вниз, работать нужно. Указываю, как зритель на гладиаторской арене — большой палец книзу.

Савченко мечется вокруг Штильмана, а кровь тем временем прибывает и прибывает. Делать нечего, придется и самому подавать реплики. Хорошо, операционная сестра сохранила хладнокровие. Анестезиолог же следит за больным, не замечая ничего вокруг. Фторотан, он такой…

— Работаем, — это я Игнату. — Аспиратор!

Игнат удаляет кровь, я пережимаю сосуд, потом перевязываю его. Смотрю, нет ли иных источников крови. Промокаю рану, выжидаю. Нет. Ну, и хорошо. Кисетный шов на толстую кишку. Еще раз смотрю. Ничего не кровоточит. Значит, можно уходить. Как учили. Послойно. Но сначала проверить — ничего не забыли в животе? Тампоны, салфетки, зажимы? Нет, ничего. И операционная сестра посчитала. Ничего.

Ну, значит, на волю, в пампасы.

И, уже накладывая последние швы, смотрю по сторонам, что происходит в операционной.

А происходит вот что: Штильмана на носилках куда-то уносят. Должно быть, в реанимацию, поскольку Пантера показывает — живой. Сердце запустили. Ну, а дальше — уж как получится.

И тут к столу вернулся Семен Гаврилович Савченко.

— Что? Где? Почему?

Волнуется. Молодой ещё. Под обстрелом не бывал, пороху не нюхал.

Можно подумать, я нюхал.

Можно.

Я вежливо и культурно объяснил, так, мол, и так. Пришлось завершить операцию в связи с непредвиденными обстоятельствами. Подробности письмом.

Это не шутка, ход операции в подробности следует записать в историю болезни и операционный журнал. Орднунг — наше всё.

Размываемся, снимаем казённые халаты, шапочки, маски, бахилы. Я мокрый, но душа у них, похоже, нет. Да мне и переодеться не во что.

Не барин, перебьюсь.

С Игнатом возвращаемся в учебную комнату, но учёба на сегодня кончилась. Не до нас. Шпильман в реанимации, и вообще — ЧеПе.

Лиса и Пантера рассказывают о технике прекардиального удара. Все слушают, но тут слушать мало, тут нужно видеть, а потом отрабатывать до автоматизма. Нет, друг на друге такое отрабатывать не стоит. Вредно для здоровья. Очень. На манекене нужно, на трупе. Мы вот на трупе отрабатывали, да. Зимой. В морге. Шутка, шутка, у нас и прав-то таких нет. Просто прочитали, вообразили, и получилось.

Тут и на меня насели, мол, как это я сумел.

Я попытался отнекаться, всё-де уже было сделано Шпильманом, я только швы наложил, но они-то видели, сверху всё видно. Но я повторял вновь и вновь, пока не поверили: я только швы наложил.

Ну, почти поверили.

— Тебе прямая дорога в хирурги, — безапелляционно заявила Нина Зайцева. — Швы накладывать тоже уметь нужно, а ты уже умеешь. И вообще, мы не слепые.

— Нет, нет и нет. Я буду курортным врачом. Моцион прописывать, нарзан сульфатный. Или доломитный. А в хирурги не хочу.

— Это почему же?

— Я недавно с бароном виделся, с Яшей. У них в автохозяйстве как? У них в автохозяйстве водителя перед выездом обязательно фельдшер осматривает. Пульс считает, давление измеряет. После бессонной ночи никаких поездок: автомобиль есть источник повышенной опасности.

А у нас — человек сутки отработал, а его на операцию ставят. Нет, не хочу. Неправильно это. Светя другим, сгори? Я не свечка копеечная. И вы не свечки. Никто не свечка — сгорать на работе. Не война.

Тут меня вызвали в ординаторскую, и заведующая кафедрой профессор Стечкина Нина Викториновна тоже начала допытываться, что и как. Я ей сказал то же, что и группе: только швы наложил, а все сделал Игорь Абрамович. А швы, что швы… Швы всякий сможет, стоит только потренироваться.

Записал в историю: в связи с внезапной болезнью оперирующего хирурга завершил операцию студент Чижик. И описал операцию, как это положено. Только и гемостаз, и остальное в моем описании выполнял Шпильман, а не я. Он и не вспомнит ничего, Шпильман. Если жив останется. А мне лишние хлопоты ни к чему: не положено студентам делать такое. А я и не делал. Только швы наложил, и то — последние.

Все с этим согласились, потому что это всех устраивало. Врач Шпильман И.А. завершил операцию, и только после этого с ним случился… А что с ним случилось-то?

Тромбоэмболия легочной артерии. С хирургами это бывает. Работа на ногах — варикозное расширение вен нижних конечностей — тромбофлебит — ТЭЛА. Такая вот комбинация. Ну, я так думаю. А вы доктора наук, кандидаты, вам виднее.

Но ТЭЛА тоже всех устроила. Со всяким случиться может, виноватых нет.

И меня отпустили с миром.

Один Игнат не поверил. Он-то стоял рядом.

— Ты не крути, я же видел. Где научился оперировать?

— Строго говоря, я не оперировал. Я только завершил операцию.

— Не виляй. Где?

— Да здесь, где же ещё? Смотрел, представлял себя на месте хирурга, мысленно повторял его движение. Эффективное мышление плюс развитая мелкая моторика. Я ведь пианист, каждый день играю на рояле по часу, вот и пальцы слушаются, — для наглядности я показал Игнату пальцы.

Они не дрожали.

Таль на игру не вышел: Латвия выставила запасного.

Имеют право.

И вот вместо Михаила Нехемьевича я играю с Айварсом Петровичем. Тоже сильный шахматист, но не Таль. Если победа над Талем принесла бы мне шесть пунктов рейтинга, то над Гипслисом — только три. Или два. Точно не скажу, обсчитываются не отдельные игры, а результат турнира в целом.

Ну, буду стараться выиграть у Гипслиса. Не корысти ради, а токмо во славу России. Потому что играю в первенстве СССР среди команд союзных республик, в рамках Спартакиады Народов СССР.

Играю на первой доске и, теоретически, должен встречаться с сильнейшими шахматистами страны. А они, сильнейшие шахматисты, как один вдруг сказываются больными, уставшими, или просто без указания причин меняются на запасных. И Таль, и Петросян.

Ну да, Таль и Петросян устали. Потому что в Ригу приехали прямиком из Милана. В Милане проходил очень солидный турнир. Лучшие игроки мира: Карпов, Ларсен, Портиш, те же Таль и Петросян, да и другие им под стать. По сути, из сильнейших отсутствовали только двое: Фишер и я. Но если Фишера, собственно, уже и не ждали, то я… Я бы поехал, да. Однако Спорткомитет решил иначе. Карпов — действующий чемпион мира, Таль и Петросян — чемпионы прежних лет, а вам, молодой человек, следует быть скромнее. Вы только что сыграли в Чехословакии. Отдохните. Впереди командное первенство!

Я понял. И запомнил. И вот теперь возглавляю сборную РСФСР. Играем хорошо и сильно, опережаем не только Украину, но и Москву, и Ленинград. Да, Москва и Ленинград выставили собственные команды. Сильные. В Ленинграде, к примеру, на первой доске Корчной, в Москве Петросян. А толку-то, если они при моем виде просят замену?

Но дело не в заменах. Дело в том, что на первой доске Ленинграда ждут Карпова, а его всё нет и нет.

В Милане Анатолий победил. Доказал, что чемпион он настоящий, а не бумажный.

И вот Таль здесь, Петросян здесь, а где Карпов?

Все в ожидании.

Он вообще вернулся в СССР, Карпов?

Об этом и говорят в кулуарах Дворца пионеров, где мы играем. Я даже спросил, почему не в Доме Железнодорожников. Хотели, ответили мне, но строители не успели. Он еще только строится, новый Дом Железнодорожников. Приезжайте на будущий год, будет отличный шахматный турнир, «Янтарное море — 1976».

Но и здесь неплохо. Во Дворце пионеров. Старинное здание, даже есть Башня Духа, уцелевшая с рыцарских времен.

Мы играем. А пионеры смотрят. И пенсионеры. Потому что партия начинается в три часа пополудни, когда весь рижский трудовой народ работает. Но к завершению партий многие подходят — поддержать Таля, к примеру. Или посмотреть на Чижика. Сегодня думали совместить, но Таля нет.

Они, зрители, и принесли новость. В зале зашумели, судье пришлось воззвать к тишине.

— Карпов не вернулся, — крикнул кто-то, после чего и мы, игроки, стали шушукаться.

Но вернулся, не вернулся, играть нужно. Гипслис играет сильно, но мне все-таки удается получить отдаленную проходную, после чего остальное стало технической задачкой для третьего разряда.

Гипслис это понимал не хуже меня и сдался.

В буфете обсуждали новость. Так себе новость, из сомнительного источника: кто-то что-то слышал на вражьих волнах. То ли по Би-Би-Си, то ли по «Голосу Америки» передали, что Карпов и Фишер выступили с совместным заявлением: между ними будет проведен матч на звание «Чемпиона среди шахматистов-профессионалов».

Обсуждали не особенно горячо. Шахматы приучают к спокойствию и терпению, без этих качеств гроссмейстером стать трудно. Два вопроса интересовали шахматистов: что будет с Карповым, и что будет с ними. То есть нами.

Ни друзей, ни даже приятелей в шахматном высшем свете я пока не завёл. Сложное это дело — приятельствовать с тем, с кем сражаешься не на шахматную жизнь, а на шахматную смерть. Нет, среди любителей это вполне возможно, потому они и любители — любят играть. А мастера, тем более гроссмейстеры любят побеждать. Есть разница. Мы тут конкуренты. Хотя если соперника конкурентом не считаешь, тогда да, тогда можно и приятельствовать. До той поры, пока не сведет судьба в поединке главном, поединке решающем. Но ведь бывает и так, что за всю жизнь этого поединка и не будет. Или не разглядишь, что вот этот поединок тот самый, определяющий судьбу, и профукаешь и игру, и жизнь.

Но общаемся корректно. Можем поговорить и о погоде, и о турнире, и о делах, связанных с профессией. О последнем не просто можем — должны. Но разобщение велико.

В буфете я взял пирамидку кефира, четверть литра, и стакан. С меня довольно. Осмотрелся, где бы пристроиться.

— Михаил! Миша! Идите сюда! — позвал меня Таль.

Я подошел, уселся.

— Я думал, Михаил Нехемьевич, вы болеете.

— Ну нет, я бы ни за что не пропустил возможность с вами сыграть, — ответил Таль.

— Но ведь пропустили.

— Не по своей вине. Меня вызвали туда, — он указал на потолок, — и долго расспрашивали.

— О Карпове?

— Именно. Не говорил ли он мне о своих намерениях, не делился ли планами, не спрашивал ли совета.

— А вы?

— Не был, не участвовал, не состоял. Карпов не из тех, кто делится планами. Он сначала сделает, а уж потом… — он взял с подноса рюмку черного напитка. — Рижский бальзам, рекомендую взять пару бутылочек. Знаю, знаю, вы не пьете и не курите, но бальзам — это бальзам. Для души.

— Для души я ухаживаю за картошкой. Способствует спокойствию и уверенности в завтрашнем дне, — ответил я, и стал пить кефир. Как учит Лиса — маленькими глотками, стакан кефира следует пить не менее десяти минут. Лучше — пятнадцать.

— Что вы думаете о фортеле Карпова? — спросил Таль, пролив бальзам на душу.

— Ничего. Нет данных.

— Кое-какие данные есть. Карпов сумел связаться с Фишером, обсудить условия матча и подписать договор. Матч будет проходить там же, где и ваш, Миша, матч. В Лас-Вегасе. Начнется в сентябре. Но играть будут до шести побед. Ничьи не в счёт. Кто победит, тот и чемпион. Среди профессионалов. То есть абсолютный.

— А ФИДЕ?

— А ФИДЕ, как и в вашем матче, остается в стороне. Собственно, ваш матч, похоже, был генеральной репетицией. Прикидывали, считали. Теперь организатором будет — вы не поверите, Миша! — компания, образованная тремя студиями: Дисней, Уорнер Бразерс и Коламбия Пикчес. С этой компанией и подписан договор. Призовой фонд девять миллионов долларов. Шесть победителю, три — проигравшему. Уплату налогов в США берет на себя фонд, то есть для гражданина США это чистые деньги.

— Для гражданина США… — сказал я, осмысливая.

— Или лица, находящегося на территории США с видом на жительство или ином законном основании, — уточнил Таль.

— Налоги — это святое.

— Конечно, просто за участников матча их заплатят организаторы. У вас ведь так же было, с Фишером?

— Я не гражданин США. Платил налог нашему государству.

— Если бы только налоги, — вздохнул Таль. — С нас взяли на восстановление Вьетнама. С вас не брали?

— Нет. Да там и брать-то нечего. Я ведь не в Милане играл, а в Дечине. Призовые скромные, да я их там и потратил, — о том, что потратил их я преимущественно на гонорар пану Вацлаву, уточнять не стал. Это редакторское дело, не публичное.

— Между нами, Михаилами, Карпов пару раз отлучался из расположения нашей команды. Часа на три. И руководитель в штатском очень был недоволен. Отчитывал Толю, как мальчишку, кричал, что больше за границу его не выпустят. При всех отчитывал, чтобы и мы поняли и осознали. А Карпов только побледнел немного, закусил губу и кивнул. Мы-то решили, что это в знак раскаяния, а это, видно, был совсем другой знак. Себе.

Я допивал кефир. Неспешно. Куда торопиться? Здесь я один, и номер отеля не манит. Но деться-то некуда. Завтра последний тур, а послезавтра самолет до Черноземска, полтора часа лёта, и дома.

— Позвольте представить — Владимир Михайлов — Михаил Чижик, — Таль знакомил меня с немолодым джентльменом, подошедшем к столику.

— Да мы уже знакомы, заочно, — сказал новопришедший.

— Тем лучше. Ну, не буду мешать, пойду. А то получается как в сказке. Три медведя. Два Михаила и один Михайлов. Можно загадывать желание.

С Михайловым мы знакомы по журнальным делам. Владимир Дмитриевич и сам работает в разных изданиях, но нам интересно то, что он пишет остросюжетную фантастику. Мы и созвонились, мол, не желаете ли дать нам рассказ, повесть, а уж если будет роман, то лучшего и желать нельзя. Он прислал рукопись. Прочитали, и решили — берём!

И вот теперь я, как иностранный шпион, заманиваю автора в сети «Поиска». Чтобы он и впредь сначала обращался к нам, в «Поиск», а уж потом в «Науку и технику» или «Химию и жизнь».

А его интересует, как нам удалось создать журнал. Видно, сам тоже хочет.

Ну, секрета большого нет. Благоволение властей, без этого никуда. Потребность времени, без этого тоже никуда. Триста тысяч долларов изрядно помогли. Вот три источника и три составные части.

Владимир Дмитриевич подписал договор на роман, и ушел в задумчивости. Триста тысяч долларов искать, или благоволение властей? Потребность времени у него есть. Она в воздухе звенит, потребность времени в новом. Не все, правда, слышат эту потребность. Уповают на старое и проверенное.

Я посмотрел на часы. В цирк уже опоздал, так что придется идти в гостиницу.

Гостиница новых, советских времен, «Рига». Выглядит добротно, хотя и тяжеловесно.

Поднялся на третий этаж. Обычный ритуал: упражнения физические, упражнения дыхательные, упражнения ментальные, душ, телевизор… И так всю жизнь? Странствующий шахматист, кочующий с турнира на турнир? Вот как-то не тянет.

Программа «Время» о Карпове не сказала ни слова. Обрел независимость Мозамбик, в Нью-Йорке разбился «Боинг», в Индии пытаются отстранить от власти Индиру Ганди, а о Карпове молчок.

Я взял свой турнирный «Грюндиг». Настроился на «VOA». Опять авиакатастрофа, опять Индира Ганди. А, вот. Да, совместное заявление чемпиона мира по версии ФИДЕ Анатолия Карпова и Джеймса Роберта Фишера. Через десять минут обещают подробности.

Послушаем. В подробностях суть.

И я опять занялся дыханием. Медленно, плавно, гармонично. Пять вдохов в минуту.

На шестьдесят втором вдохе (не очень-то они пунктуальны) слово предоставили шахматному обозревателю «Голоса Америки» гроссмейстеру Леониду Шамковичу.

Гроссмейстер Шамкович призвал всех любителей шахмат радоваться — матч века состоится! Добавил, что ФИДЕ уже объявило, что результаты матча не признает. Но и устроители матча с самого начала дали понять, что ФИДЕ — в стороне. И двадцати процентов от суммы призовых отчислять ФИДЕ не будут. С чего бы это вдруг? ФИДЕ в ее сегодняшнем виде — малоэффективная бюрократическая организация, заботящаяся исключительно о собственном благе и не способная обеспечить достойный уровень вознаграждения ведущим шахматистам мира.

Вот тебе и весь сказ.

Я выключил приёмничек.

Вовремя: требовательно зазвонил телефон.

— Чижик слушает, — сказал я.

— С вами будет говорить товарищ Андропов, — на этот раз голос был мужской, хотя и высокий.

Я стал ждать. Минута, вторая, третья. Жду и дышу. Не мои деньги тратятся.

— Что скажете, Михаил?

— Добрый вечер, Юрий Владимирович!

— А по делу?

— Всё хорошо.

— Хорошо?

— Конечно. Михайлов отдал роман «Поиску», а это удача.

— Ты испытываешь мое терпение, — но голос сухой, ровный. Не гневается, а констатирует.

— Если вы, Юрий Владимирович, о Карпове, то ведь всё только начинается.

— Ты ожидал это от Карпова?

— Не так быстро. Думал, это случится в августе, после второго победного турнира Анатолия. Но ведь ему пригрозили, что сделают невыездным, потому ничего удивительного, что он не стал дожидаться.

— Ему пригрозили? Кто?

— Вы меня спрашиваете?

— Ага, понял. Значит, пригрозили. Ну, ну, — и, не прощаясь, Андропов разорвал связь.

То ли с воспитанием у него не очень, то ли нарочно — ставит на место.

А я и так на месте. На своем месте.

Не отходя от телефона, позвонил в Чернозёмск. В Сосновку. Соединили сразу, видно, на то у них был приказ: Чижика — соединять.

Немного поговорил с девочками. Порадовал приобретением романа, можно готовить к печати. Начнем в сентябре, закончим в декабре.

Потом лег спать. Режим — всему голова.

Здесь, в Риге, спится отменно. То ли море тому причина, то ли просто город хороший. Хотя теней изрядно, но им до меня дела мало. Незначащий чужак я для местных теней.

Итак.

Итак, Анатолий решился на контргамбит. Смело. Но и вынужденно.

Сначала гамбит разыграл Фишер — пожертвовал Карпову звание чемпиона мира. Крупная жертва, чего уж там. Но Фишер уточнял: он отказался от звания не просто чемпиона, а чемпиона ФИДЕ. Здесь тонкость, традиционно ФИДЕ считается организацией шахматистов-любителей. И мы все как бы любители. Не за деньги играем, а исключительно из интереса к шахматам. Нет, нам платят призовые, но, во-первых, они несравнимы с призовыми гольфистов, теннисистов, боксеров и прочих профессионалов, а, во-вторых, прежде и этого не было. Советским шахматистам не разрешали брать призовые, мы-де играем чтобы показать превосходство социализма. А на буржуйские деньги плюем.

Сейчас разрешают, но чиновники считают эти деньги своими, а гроссмейстеры — вроде оброчных мужичков. Мол, мы их отправляем на турнир на заработки, где они просто обязаны побеждать и везти денежки нам. Ну, и мужичкам кое-что перепадает. Но профессиональный статус шахматистов — как и иных спортсменов — скрывается. Советские люди — любители. Таль — журналист, Ботвинник — учёный, Гипслис — экономист, и так далее.

Да и западные шахматисты часто имеют кормящую профессию. Жизнь штука дорогая, игра же непредсказуема.

А Фишер хочет, чтобы шахматы стали профессией. Высокооплачиваемой профессией. Не для всех, конечно, но чтобы первая сотня шахматистов могла с игры жить, и жить хорошо. Но тут остальные шахматисты, а, особенно, чиновники завопят, как родные Чехова — а мы? А нам? Не позволим! Поскольку в ФИДЕ голос какой-нибудь Швумшвумбазии, где всех шахматистов парочка перворазрядников, весит столько же, сколько голос Советского Союза или Великобритании, ФИДЕ согласится на профессиональный статус шахматистов только если они, профессиональные шахматисты, будут отдавать львиную долю ФИДЕ. На развитие шахмат в швумшвумбазиях, да. Повышать уровень жизни шахматных чиновников.

В общем, Фишер провоцирует раскол. По принципу «От каждого по способностям, каждому по результату».

Не только Фишер, конечно. Те, кто стоит за ним. Потому что если в матч вкладывают девять миллионов, даже больше, с сопутствующими расходами, то рассчитывают на прибыль. Без прибыли капитализм не работает. Видно, наш матч в Лас-Вегасе себя оправдал, и теперь нас ждет уже полномасштабная версия.

И Карпов тоже жертвует — своим положением в СССР. Не подчинился руководству команды, не вернулся в страну. Что дальше? Лишение гражданства? Всеобщая ненависть и презрение трудящихся? Или постараются спустить дело на тормозах, выпишут длительную командировку?

Думаю, наверху и сами ещё не определились. С одной стороны… С другой, прояви только слабину, и невозвращаться (да, именно так, слитно, неологизм) станут десятками, сотнями и тысячами. Хоккеисты и рыбаки, ученые и музыканты, инженеры и врачи. Потому что это врожденное свойство организма — искать, где лучше. Идти от бедности к богачеству.

Маменька рассказывала, что её гонорар в опере «Дама с собачкой» на сцене США — сорок пять долларов за спектакль. Это немало, учитывая что рядовой состав получает по пять долларов. Но вот хозяин собачки, американец, получает семьсот долларов.

Может, и шутит маменька.

Может, и нет.

— Чижик, тебя зовут на плохие вены, — сказала Наташа.

— Нет плохих вен, есть плохие танцоры, — ответил я, вставая с дивана.

Диван размещался в ординаторской, ординаторская — в терапевтическом отделении городской клинической больницы номер три. Места нашей сестринской практики. После третьего курса полагается сестринская практика. Чтобы опыту набирались, и уму-разуму.

Первую группу и прикрепили к третьей больнице. Как одной из лучших в городе. Остальных кого куда. Многих в ЦРБ, а некоторых даже в участковые больнички. Но нас сюда. В больницу номер три.

Студентам разрешили базироваться в ординаторских, а не в сестринских. Может, видели в нас коллег, а, может, неудобно было загонять в сестринскую лично нас, Чижика, Лису, Пантеру. А с нами и остальных.

Впрочем, мы в ординаторской не отсиживались, а занимались важной работой. То таблетки раскладывали в соответствии с листами назначения, то сифонные клистиры ставили, опять же в соответствии с листами назначений, а пуще всего делали инъекции. Подкожные, внутримышечные, внутривенные. И капельницы. Капельница — это чудо-средство наших больниц.

И если подкожные и внутримышечные инъекции все делать научились легко, то с внутривенными получалось не всегда. Тут навык нужен. А где его взять, если не опытным путем? Но если пять раз не вышло, десять раз не вышло, недолго и запаниковать. Да и больные всякие попадаются. Некоторым не нравится, когда их по десять раз студенты протыкают толстой иглой, а потом всё равно зовут сестру. Но иначе не научишься.

У меня же получилось с первого раза, и прекрасно получилось. И второй, и третий, и десятый разы. И даже у больных «с плохими венами», где опытные больничные медсестры испытывали трудности, я те трудности превозмогал без особого труда. И теперь, если что не так, звали меня. Считали — легкая рука. Рука музыканта. Вот и теперь зовут.

Сходил. Сделал. Теперь больной будет полтора часа смотреть, как в вену по капле нисходит пятипроцентный раствор глюкозы.

— И как у тебя так ловко получается? — в который раз спросила Наташа.

— Мелкая моторика, — я пошевелил пальчиками. — Рояль, гитара, балалайка. Всё сгодиться. Или вязание, если нет склонности к музицированию. Вышивать крестиком тоже полезно.

— Ага, крестиком. На пяльцах.

— Именно. Из вышивальщиц, кружевниц, златошвеек получались прекрасные сестры милосердия в Первую мировую войну.

— А потом?

— Ну какие потом златошвейки? Потом даже генералиссимус надевал скромный китель за восемьдесят послевоенных рублей, восемь нынешних. Но ладно, иди со мной в следующий раз. Открою секрет.

Следующий раз случился через десять минут: заглянула медсестра и сказала, что больной настаивает, чтобы инъекцию делал я.

— Настаивает — сделаем. Идем, Наташа, может, полезный опыт получим — и мы с Гурьевой пошли в палату.

Палата и палата. У кровати на стене панелька: кнопка вызова медсестры, розетка электрическая, розетка радио, тумблер надкроватного плафона и кислородный выход. Только вот панелек таких прикроватных в палате четыре, а кроватей восемь. То есть планировали палату на четверых, а лежат ввосьмером. Ну, не в панельках счастье, всё равно они декоративные: кислородной подводки нет и не было никогда, нельзя кислород и электрическую розетку рядом помещать. Пожар может быть. Электричества тоже нет — ещё убьет кого. И радио нет тоже, уж не знаю почему. Ну, и жми кнопку вызова медсестры, не жми — одно. Кнопка-то без проводки.

Откуда знаю? Люди деятельны и любознательны. Полежав немножко в больнице, начинают нажимать кнопочки. А потом пытаются поправить ситуацию. Снимают панельки и видят, что под ними — ничего. И не торопятся назад эти панельки возвращать.

Мол, зачем?

А для красоты! Красота спасает!

Больной, тучный, килограммов на сто десять, лет сорока.

— Вот, — сказал он, протягивая руки. — Восемь раз кололи, ни разу не попали.

И в самом деле, картина неприглядная. Попасть-то попали, все восемь раз. Но проткнули вену насквозь, со всеми вытекающими. Буквально вытекающими.

— Где восемь, там и девять, сказал я. Резиновый жгутик на плечо, работа кулаком, вена наполнилась кровью.

— Видишь вену? — говорю Наташе.

— Нет.

— Тогда пропальпируй. Легко, чуть-чуть, пальцы, они почувствуют.

Они почувствовали.

— Теперь видишь?

— Теперь вижу.

— Тогда бери шприц — и вперед.

— Я не хочу, чтобы она! — заволновался больной. — Я хочу, чтобы ты!

— Не хочешь?

— Нет!

— Ну, как знаешь. Идем, Наташа.

И мы ушли.

— Эй, а я? А ты? А кто мне будет?

— Не оглядывайся, — сказал я Гурьевой.

— Но как же он… Ему же нужно…

— Медсестра сделает. А не сумеет, то и не страшно. Что ему назначено? Раствор глюконата кальция?

— Да.

— И славно.

Мы вернулись в ординаторскую. Врачи? А у врачей выходной. Сегодня воскресенье. Есть дежурный врач, он в другой ординаторской, другого отделения.

— Жаль, что не удалось… — вздохнула Гурьева.

— Гораздо важнее то, что удалось. Врач, сестра, вообще любой человек работает не для удовлетворения чужих хотелок. Больной — вменяемый совершеннолетний белый мужчина. Отказался от медицинской процедуры. Отказ не несет непосредственной угрозы жизни и здоровью, потому нечего и волноваться. К тому же к тебе у него претензий нет и быть не может. А ко мне — так я разберусь. Идем в женскую палату.

И мы пошли в женскую палату, затем в другую и третью. И Наташа сделала семь внутривенных инъекции.

— Это совсем не трудно, — сказала она, когда мы вернулись. — Почувствовала, увидела, сделала.

— Именно. Так что дежурство прошло не зря. В некотором роде.

— Почему в некотором?

— Все эти препараты — хлористый кальций, глюконат кальция, глюкоза, папаверин с дибазолом, всё, что мы делали, требуют внутривенного вливания крайне редко. Если больной в коме, например. А если такие, как сегодня… Вот капельница с глюкозой. Двести миллилитров пятипроцентной глюкозы капаем в вену — зачем? Глюкоза превосходно всасывается в кишечнике. Выпей стакан того же пятипроцентного раствора, если вдруг нужна организму глюкоза. А лучше виноградного сока — там и глюкоза, и витамины, и много чего еще полезного.

— А зачем капают? — спросила Наташа.

— Визуализация процесса. Больной лежит под капельницей и видит, что его лечат, что о нём заботятся. Соответственно, организм, ободренный лечением, включает механизмы саморегуляции и самовосстановления, и больной идёт на поправку. Эффект плацебо. То ж и с другими препаратами. Глюконат кальция и хлористый кальций можно принимать внутрь, папаверин с дибазолом, много чего. И, кстати, какой диагноз у отказника?

— У кого?

— У мужичка, что отказался от инъекции.

— Вегетососудистая дистония.

— Такой болезни западная медицина, между прочим, даже и не признаёт. И уж тем более не лечит в стационарах за счет налогоплательщиков. Сколько тут он лежит? Вторую неделю? И будет лежать дальше. Вот его и того… горячими уколами пользуют. Больные любят горячие уколы, ну, так давайте назначим. Дёшево, сердито, и больной доволен.

— Что в этом плохого?

— Шаманство это, а не медицина. Есть такая книга, тоненькая, но стоит толстых. Effectiveness and efficiency, автор некто Кокрейн. Хочешь, дам почитать. Суть — рассматривать лечение не как искусство, а как науку. Строго на основании научных данных, а не потому, что кому-то кажется, будто хлористый кальций помогает при вегетососудистой дистонии.

— Ты считаешь, что западная медицина лучше нашей?

— Я считаю, что нельзя построить коммунизм, не овладев современными научными знаниями, — ответил я.

Мы говорили, а шприцы варились в кипятке, распространяя особый медицинский запах.

— Взять хоть инъекции. Мельчайшие частицы крови всё равно остаются на иглах и шприцах, как не обрабатывай, и кто знает, что попадает больным вместе с глюконатом кальция и глюкозой. Шприцевой гепатит, он штука смертельная.

— Но мы же спрашиваем больных, был у них гепатит, или нет.

— А если больной не знает? Да и откуда ему знать? Есть такие гепатиты, ни А, ни В, их никаким анализом не определишь, а потом бац — и пора умирать.

— Так что же делать?

— На разовый инструментарий переходить. Разовые шприцы, разовые иглы, разовые системы для капельниц. Сделал инъекцию — и в утилизатор. Ну, или в мусорное ведро, если живешь в отсталой деревне.

— Но ведь дорого!

— Не так и дорого. Стоимость шприца всяко дешевле стоимости препарата, если это не водичка на киселе. Ну, а хоть и дорого, так ведь здоровье и должно быть самым дорогим у человека, разве нет? Будут и у нас разовые шприцы, мы доживём. Не сразу, но будут. А пока нужно поменьше назначать инъекций той же глюкозы, глюконата кальция или всяких витаминов.

— Тебе, Чижик, и витамины не угодили?

— Не мне, а науке. Назначение тиамина и пиридоксина при вегетососудистой дистонии ничем не обосновано — факт. Ну, разве что больной как сядет, так и вспомнит, что его лечат. Взять хоть тиамин. Суточная потребность — один миллиграмм. Хлеб, каша, овощи доставляют его достаточно. В одной ампулке — пять миллиграммов. Вводить пять миллиграммов тиамина человеку — все равно что наливать литр воды в уже наполненный стакан. Одно безобразие.

— Так что, наше лечение не помогает?

— При вегетососудистой дистонии? Помогает. Отдых. Полежит здесь больной, и ему станет лучше. Рабочий отдохнёт от станка, колхозник от трактора, домохозяйка от кухни. Еще воздержание от водки, по большей части. Ну, и мы ж не одними витаминами лечим.

— Ты, Чижик, конечно… Умный, книжки немецкие читаешь, журналы английские. В Америке побывал, в загранице. И твои рассказы… извини, но это то ли сказка, то ли дразнилка. Нам работать здесь, а здесь назначают витамины и глюкозу. И шприцы хорошо если не битые, и иглы тупые. И зарплата тупая тоже.

— Могу не рассказывать.

— Нет, рассказывай. Только пойми: для нас это как луна в небе. Смотри, не смотри, не достанешь.

— Достанешь, Наташа. Достанешь! Нет, не сегодня и не завтра, но жизнь только начинается. Будет у нас всё, и научные рекомендации, и другое. Не сразу. Когда — и от нас зависит.

А пока — выше знамя советской науки! Ты вот с крысами занимаешься, тоже, значит, двигаешь её вперёд, науку.

— Тише, — Наташа оглянулась. А чего оглядываться, пустая процедурная, только вода в стерилизаторе булькает. — Нас предупредили и подписку взяли. Никаких опытов, никаких крыс!

— Хорошо, просто чистая наука. Так можно?

— Лучше вообще никак.

— Договорились. Никак, так никак.

Время стерилизации истекло. И время дежурства подошло к концу. Сейчас придет смена, а мы пойдем домой.

Смена пришла. Мы попрощались с настоящими медсестрами, доложились дежурному врачу и пошли на выход. Восемь вечера, двенадцать часов как корова языком. Я, невзирая на слабые возражения, довез Наташу до подъезда, всё-таки вечер, троллейбусы ходят редко. Попрощался и — домой, в Сосновку.

Наташа отчасти и права. Бытие определяет сознание, а у нас с ней бытие разное, как ни смотри. Да вот взять то же дежурство: я ведь могу на дежурство и не ходить. И вообще не ходить, практику подпишут и мне, и Лисе с Пантерой. Об этом объявили во всеуслышание, мол, мы во время происшествия в операционной проявили себя с лучшей стороны, показав владение приёмами и навыками, потому практику нам засчитают автоматом. А Наташе нужно ходить и работать. Но это, конечно, пустяк. Работы никто не боится, а учиться новому — это и не работа даже. Главное — что я человек с большей степенью свободы, чем большинство. Благодаря и деньгам, да. Я могу не бояться остаться без стипендии за невыход на субботник. Наташу после института могут направить по распределению в Гнилые Глушицы, а меня, если захочу, возьмут в аспирантуру. И так далее, и так далее, и так далее.

И совершенно неважно, что я субботники не пропускаю, а в аспирантуру не хочу и не пойду. Важно, что я могу. Смею. А она нет.

Но я стараюсь. Сегодня Наташа освоила внутривенные инъекции, что сделает её хоть немного, но увереннее. И о витаминках тоже задумается, и о пользе капанья в вену сладкой или соленой водички, и о другом. О собственном положении в обществе. Рано или поздно скажет, а почему, собственно, не я? А потом…

Ладно, посмотрим.

Я вернулся в Сосновку.

Девочки далеко, девочки в Сочи. Там всесоюзное совещание по вопросам современной литературы в свете подготовки к двадцать пятому съезду КПСС.

Оно начнется завтра, совещание. Завтра же поступит в продажу и начнет доставляться подписчикам седьмой, июльский номер «Поиска». Обычно мы старались, чтобы он выходил за два-три дня до начала объявленного месяца, но тут случай особый. И тираж не сто тысяч, а сто двадцать, и еще столько же выйдет на протяжении двух недель.

Войдя в дом, я принял душ (в третьей больнице с этим непросто), переоделся в свежее, поужинал вечерним салатом, свекла со сметаной, и только потом раскрыл пакет с новым номером журнала. Его, пакет, мне принес посыльный утром, прямо в больницу. Но я терпел, не смотрел. Выдерживал характер. Да и зачем смотреть, я же и макет видел, и вообще… приложил руку.

Хотя основную, главную работу сделали девочки. Лиса и Пантера.

Вот он, журнал! Пахнуло типографской краской.

Открывал номер материал, который завтра взбудоражит не только совещание, а всю литературную жизнь страны.

Повесть «Военное лето». Остросюжетная, хоть и документальная. Точнее, мемуарная. Воспоминания Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева. Два с половиной авторских листа. Две фотографии, четыре иллюстраций. И цветная вклейка, репродукция картины народного художника СССР Чижика И.П.

Ну да. Пока я играл в шахматы, Надежда и Ольга работали с Леонидом Ильичом. Расспрашивали, уточняли, записывали, обрабатывали, снова записывали, потом переписывали. Три месяца напряженной работы.

И Леонид Ильич одобрил. И Галина Леонидовна одобрила. Значит, одобрят все.

Пусть только попробуют не одобрить!

Чтобы не перехватили идею, а потом не мешали, мы всё держали в секрете. Я действовал через Галину. Сказал, что молодежь ждёт рассказа Леонида Ильича. Что этот рассказ нужен ей, чтобы понять цену сегодняшнего мира. И Брежнев согласился.

Девочки свою работу знали. Ольга писала, Лиса тормошила Брежнева, дядю Лёню, как под конец просил называть его Брежнев, направляла разговор, выпытывала секреты, из тех, конечно, которые можно выпытывать. Получилась не просто очередная история о войне, а то, что в Америке зовут триллером. Июль сорок первого, комиссар Брежнев возглавляет Группу Особого Назначения. Группа борется со шпионами, диверсантами, паникёрами и предателями. А предатели оказались на самых высоких должностях…

В общем, интересно получилось. Не оторваться. И я не оторвался, пока не дочитал.

Позвонили девочки. Поговорили. Волнуются, конечно. Я тоже волнуюсь. Но всё будет хорошо. И даже лучше.

Еще звонок. Спасский. Зовет в Москву, к Батуринскому, на собрание, во вторник. Почему не сам Батуринский звонит? А кто ж его знает, Виктора нашего Давидовича. Хорошо, буду. Если смогу. Практика…

Попрощавшись, я встал перед открытым окном. Ноги на ширину плеч, ходьба на месте. Поклоны. Вращения. Упражнения с отягощением. Дыхательные упражнения. Опять душ. Махровый халат. Лунная соната. Аппассионата. К Элизе.

С Карповым пока непонятно. Анатолий от советского гражданства не отказывается, убежища не просит. Просто взял, да и остался на время в Европе, осуществляя гарантированное конституцией право на труд, на отдых, на свободу передвижения. Ведёт переговоры с Либерзоном и Шамковичем — приглашает в помощники на время матча с Фишером. Фишер тоже дал два интервью. Говорит, что извлёк урок из поединка с Чижиком, и в новом матче мир увидит нечто необыкновенное. И еще — что он планирует организовать Профессиональную Шахматную Лигу. Детали пока раскрывать рано, но шахматы ждут новые времена. А ФИДЕ — это клубок бюрократов, погрязших в политиканстве.

Что ж, посмотрим, зачем меня зовет Батуринский. А что, и поеду.

Я ведь и есть фактор, заставивший Карпова решиться. Потому что через три года высока вероятность, что на Карпова выйду я. Матч будет внутренний, с небольшими призовыми. И, если я выиграю, то Анатолия ждет судьба Бронштейна или Корчного. Почтенных и уважаемых гроссмейстеров, но не более того. Гроссмейстеров, упустивших шанс. Зависящих от Батуринского и прочих чиновников. Захотят — выпустят в Милан, захотят — в Дечин, а захотят — никуда не выпустят.

Потерять верные три миллиона? Отказаться от матча века?

Нет. Карпов боец. И он вступил в бой.

— У нас право… Погодите, Евгений Михайлович, уж больно длинное слово… — я достал записную книжку, раскрыл. — У нас право не-экс-клю-зив-ное. То есть неисключительное. Мы можем публиковать повесть в «Поиске», что и сделали. А договор с автором на издание повести отдельной книгой волен заключить всякий. Если, разумеется, автор пойдет навстречу. За нами первая публикация, и только, но мы расцениваем её как несомненный успех журнала.

— За нами, за нами. Но нам потребуются миллионы экземпляров, а «Поиск» сколько даст?

— Тираж наш известен.

— Ну вот. А нужно миллиона два, три.

— Скорее пять-шесть. Если у вас есть мощности, так что ж… Заключайте договор, и печатайте отдельной книгой.

— До этого мы и сами додумались, Михаил. Но Леонид Ильич не даёт добро, — и посмотрел на меня выжидающе.

А я на него.

Если Тяжельников думает, что я могу повлиять на Брежнева, то пусть и дальше так думает. А я помолчу. Не буду говорить ни да, ни нет.

Почему Брежнев не даёт добро, я знаю. Потому, что волнуется. Не знает, как примет повесть читатель. И не хочет миллионных тиражей просто так, в силу служебного положения. Другое дело, если понравится… А повесть хороша. Брежневу есть, что рассказать, а Пантера эти рассказы превратила в то, чем наш журнал и живёт — в остросюжетную историю. История, которая захватывает читателя и не отпускает до последней страницы. И даже дальше.

— Если бы можно выпустить отдельно… — начал Тяжельников и остановился.

— Мы вправе публиковать повесть только в составе журнала. Если есть возможность — то нужно отпечатать дополнительный тираж номера целиком. Иной возможности я не вижу, — сказал я.

— Весь журнал?

— Да, все триста сорок восемь страниц.

— Но повесть занимает всего…

— Шестьдесят четыре страницы, да. И что с того? Бриллиант нуждается в оправе. Остальные страницы — это оправа. Со своими камешками, пусть и поменьше. Дайте нам бумагу, и будет дополнительный тираж. Без бумаги, сами понимаете, никак. У нас не капиталистический рынок, бумагу запросто не достанешь.

— Мы посмотрим, что можно сделать, — сказал Тяжельников.

— Сделать? Запустить обсуждение повести в комсомольских изданиях. Центральных — «Комсомолке» и «Пионерке», областных и прочих. Радиостанция «Юность», телевидение. А там, через месяц, выйти с ходатайством к Леониду Ильичу: комсомол требует вашу повесть!

— Интересно, — но видно было, что не очень-то и интересно. Что он ждал другого. Ага, ага. Волшебные палочки — это предмет сугубо индивидуального пользования. С ограниченным числом исполнения желаний.

— Сделать-то мы сделаем, — продолжил после короткого размышления Тяжельников. — Но, получается, мы одновременно будем продвигать и «Подвиг».

— Именно.

— А не слишком ли это… деловито? Запрячь комсомол в телегу журнала?

— Скорее, наоборот. Это «Поиск» — дополнительный мотор комсомола.

— Но прибыль-то идет вам!

— Помилуйте, Евгений Михайлович! Какое нам? Прибыль идёт в первую очередь государству и учредителям. А кто у нас учредитель? Центральный комитат ВЛКСМ. Редакционные расходы составляют не более полутора процентов от стоимости номера. Причём в эти полтора процента входит всё: зарплата сотрудников, гонорары авторов, содержание помещёния, командировочные и транспортные расходы, в общем — всё.

— Но мне жалуются, что у вас огромные премии!

— Я бы понял, если бы жаловались на маленькие премии, а так… Кто ж это жалуется?

— Жалобщики всегда найдутся.

— Те, кого мы уволили за неспособностью? Или вовсе посторонние? Завистники?

— Есть сигналы, — уклончиво ответил Тяжельников. — И вообще, вокруг «Поиска» замечен нездоровый ажиотаж. Спекулянты продают номера по два, три, а порой и по пять рублей.

— Значит, мы работаем хорошо. Завидуют ведь тем, кто впереди. Тем, кто плетется в хвосте, не завидуют. Никто ведь не отдаст кровный трояк за дрянь. Нужно бороться не с журналом, а со спекулянтами. Устанавливать тираж соответственно спросу. Человек подпишется на журнал, и никакой спекулянт на нём не наживётся. Я думаю, подобные жалобы нужно рассматривать всесторонне. Чего добиваются жалобщики, пытаясь вставить палки в колеса журналу советской молодежи? Что ими движет? Ненависть к нашим успехам? К нашим авторам?

— Ну, это вы, Михаил, перегнули.

— Не знаю, не знаю, — но дальше развивать тему не стал. Не время.

— Ну, хорошо, — решил подвести черту Тяжельников. — Мы изыщем резервы бумаги в самые ближайшие дни. Можно сказать, в ближайшие часы. Печатайте, сколько сумеете. Возможно, удастся припрячь и пару-тройку типографий.

Я промолчал. Будет бумага — напечатаем. Будут типографии — хорошо. Не будет — всё равно задача выполнена. Мы и сами нашли способ на дополнительный тираж. Небольшой, но лучше, чем ничего. А в седьмом номере много интересного и увлекательного. Прочитают, глядишь, и подпишутся. Если сумеют.

— Теперь следующий вопрос, — не дал мне расслабиться Тяжельников. — Что ты думаешь о Карпове?

В шахматах Тяжельников чувствовал себя увереннее, чем в случае с повестью Брежнева, и потому перешёл на генеральское «ты».

— В смысле?

— В прямом смысле.

— В прямом смысле я думаю, что думать преждевременно. Сначала мне нужно отобраться в межзональный турнир, оттуда — на матчи претендентов, и только после успеха, если таковой случится, я выйду на Карпова. Тогда и буду о нём думать. С какого боку зайти, чтобы победить. Но это будет тогда. Сейчас у меня иные заботы.

— Нет, я о решении Карпова остаться на Западе.

— О таком решении мне ничего не известно. Откуда? Наше радио и наши газеты молчат. Иностранные из доступных говорят неопределенно.

— Но матч с Фишером дело практически решенное.

— Матч с Фишером не означает, что Карпов непременно останется там. Почему?

— Потому что ему, Карпову, отправлен ультиматум: либо он немедленно возвращается в Советский Союз, либо будет лишен советского гражданства.

— И давно отправлен этот ультиматум?

— В субботу.

— По почте?

— По особым каналом.

— И что ответил Карпов?

— Ничего.

Я немного подумал и сказал:

— Сегодня нас собирает Батуринский. Меня, Спасского, Петросяна, Таля, Смыслова и Корчного. Видно, хочет, чтобы мы выступили с призывом лишить Карпова гражданства. Или что-то вроде.

— Вполне возможно. И ты, конечно, подпишешь призыв?

— Конечно, нет.

— Почему?

— Скверная тактика и негодная стратегия. Так недолго оказаться на обочине мировых шахмат. Кому это нужно? Мне так точно нет.

Одно дело Солженицын. Кто его, если честно, читал у нас? Один из ста? Один из тысячи? А кому он был по душе? Одному из миллиона? Карпов — другое дело. Карпов популярен. Карпов кумир. Да и вообще… Не Карпов тут главный.

— Поясни.

— Поясняю. В семьдесят втором наша страна теряет шахматную корону, так?

— Так.

— Кто был начальником отдела шахмат в семьдесят втором? Не говорите, и так ясно. Вместо того, чтобы после неявки Фишера на вторую партию прервать матч, ведя в счете два — ноль, прервать и сохранить чемпионское звание, Спасский матч продолжил. Ладно, Спасский, а где был Батуринский? Далее. Раздули из мухи слона, я имею в виду интервью Корчного. Зачем? Ещё дальше: был сорван матч с Фишером. Кто от этого выиграл? Карпов? Нет. Советский Союз? Тоже нет.

— Тот матч сорван по вине Фишера.

— Может быть да, может быть нет. Почему к переговорам не привлекли меня?

— Тебя?

— Да. Я уже играл с Фишером. У меня с ним наладился какой-никакой, а контакт. Личный. В отличие от. Не гарантирую, что я бы убедил его согласовать условия, но попробовать-то можно было.

Дальше. В Милан меня не отправили, Почему такое пренебрежение к чемпиону СССР? Причем у меня наивысший рейтинг среди советских шахматистов. Выиграй я турнир, а шансы были велики, то Карпов бы не стал вызывать Фишера, вряд ли. И не было бы сегодняшней ситуации. К тому же я бы мог повлиять на Анатолия. Опять не стопроцентно, но аргументы у меня есть. Однако Батуринский посылает меня на второстепенный турнир в Чехословакию. Случайно? Не многовато ли случайностей?

— Ты считаешь? — Тяжельников задумался. — Ну да, если посмотреть так… Но ты, Миша, того… Грудью на пулеметы не лезь. Ты нам ещё пригодишься.

Тяжельникова я покинул в одиннадцать. А у Батуринского собрание в двенадцать. Успел съесть мороженое, «Бородино», хладнокровия ради. Остудить чувства.

Остудил.

В кабинете Батурина знакомые все лица. Сам начальник шахмат, помощник в штатском Миколчук, чемпионы — Спасский, Таль, Петросян, Смыслов, примкнувший к ним Корчной. И я.

— Мы собрались, чтобы обсудить Карпова, — начал Батурин. — Обсудить и осудить. Как вы знаете, он не вернулся в Советский Союз, предпочтя Родине матч с американцем за огромные деньги. Мы должны ясно и недвусмысленно обозначить свою позицию по отношению к отщепенцу, от этого зависит наше будущее. Прошу высказываться, — и он, наклонившись, посмотрел на нас.

А мы что? А мы ничего. Сидели тихонько, как мышата под веником в присутствии кошки.

Но тянуть паузу я не стал. Поднялся и произнес:

— В армии нашей страны существует обычай — или существовал, точно не скажу: сначала высказываются младшие по званию. Чтобы не подлаживались к старшим. Я среди вас самый младший и по званию, и по возрасту, так что позвольте начать мне.

Никто не возражал.

— Вот вы, Виктор Давидович сказал: «как вы знаете, он не вернулся в Советский Союз». Я ежедневно читаю наши советские газеты — «Правду», «Известия», «Комсомольскую правду», «Советский Спорт». Во всяком случае, просматриваю важнейшие материалы. В советских газетах ничего об этом событии нет. А высказываться, тем более, принимать решения, основываясь на том, что сказали вражьи голоса всяких Америк и прочих шведов, я не привык. Жду официального заявления властей. Это первое.

Второе. Вы говорите «От этого зависит наше будущее». Позвольте уточнить: не наше, а ваше, поскольку сегодняшняя ситуация это ваша заслуга. Мы-то здесь причём? Вот хоть я — причём здесь я? Конкретно, без общих слов?

На турнир в Милан вы меня не послали, хотя у меня наивысший рейтинг в нашей стране. Выиграй я турнир — и вплотную приблизился бы к Фишеру. Или даже превзошёл бы его. Но нет, вы меня послали в Дечин, где я был единственным гроссмейстером среди мастеров средней силы. Как вы это объясните? Если бы я выиграл турнир в Милане — а я бы его выиграл, да, — у Карпова бы и мысли не возникло о матче с Фишером. Я так думаю. Но нет, вы приняли другое решение. Хорошо, это ваше право, пусть. Хотя и не понимаю, почему. Но раз приняли — так и несите ответственность.

Третье. Вы, кажется, забыли, но в декабре вы собрали нас с целью шельмования глубокоуважаемого Виктора Львовича, присутствующего здесь. И за что вы хотели его наказать? За то, что он недостаточно комплиментарно высказался о Карпове. Вспомнили? Прошло полгода, и вы теперь хотите Карпова обвинить во всех грехах. А кого ещё через полгода? Меня? Спасского? Семёна Семёновича Горбункова? Хотите переложить ответственность на подчинённых? Но я не ваш подчиненный. Ни разу.

И последнее. В семьдесят втором году наша страна уже потеряла шахматную корону — под вашим, Виктор Давидович, шахматным руководством. Ладно, не беда, была бы голова, а корона найдётся. Нашлась. Вы сейчас хотите потерять не только звание, но и самого чемпиона мира? Насколько мне известно, Карпов не собирается отказываться от советского гражданства. Но если к нему начнут приклеивать ярлыки отщепенца — тогда не знаю. Я в этом не участвую. Вы можете, конечно, и впредь не допускать меня до важных турниров, что ж, буду играть со школьниками на первенство Чернозёмска. Переживу.

— Но… Но если Карпов переметнётся? — только и сказал Батуринский. — Если переметнётся, что тогда?

— Тогда я сыграю с ним матч и постараюсь выиграть. И у Фишера постараюсь выиграть. И будет у страны не одна, а две короны, почему нет? А письма с единодушным осуждением — это, извините, прошлое. Мир меняется, Виктор Давидович. Теперь нет лозунга враждебного окружения, теперь лозунг нашей страны, нашей партии, всего социалистического лагеря — мирное сосуществование народов и государств. Сосуществование и соревнование. Соревноваться и побеждать, вот что нужно делать, а не жалобы в местком строчить. Кому они сегодня нужны, эти жалобы…

И я сел.

Сидели мы вольно. Друг от друга метра полтора. Но я почувствовал, как люди стали потеть. Вот так взяли — и стали. Хотя сегодня жары особой нет. Плюс двадцать три, для июля немного. Хотя одеты все официально — пиджаки, галстуки. Я тоже в галстуке-бабочке и чесучовом костюме. Но не потею. Мороженое холодит, «Бородино».

Решился Спасский.

— Коллеги! Я должен согласиться с Чижиком. Негоже нам по первому свистку кидаться на собрата аки псам натасканным на кота заблудшего. Мы все-таки не псы. Надеюсь.

И тоже сел.

Новых желающих высказаться не было. Шахматисты любят подумать. Иногда думают так долго, что попадают в цейтноты. Но ходить опрометчиво в неясной позиции? Нет, это не по-чемпионски.

И тут зазвонил телефон. Красный.

Батуринский взял трубку.

Ему что-то сказали. Очень коротко.

Повесив трубку, он обратился к нам:

— Я с себя ответственности не снимаю. Но и с вас тоже. Давайте всё ещё раз как следует обдумаем. Без гнева и пристрастия, — он очевидно обращался ко мне, но обращался спокойно, даже обречённо.

И мы стали расходиться. Я перемолвился малозначащими словами с чемпионами и Корчным, и пошёл по улице.

Хороший город Москва, если никуда не спешишь. Я шёл от одного газетного киоска к другому. Спрашивал «Поиск». Ответ был однозначный — разобрали, разобрали, разобрали.

Может, и разобрали. Или киоскерши их прямо спекулянтам и переправляют.

Нужно бы увеличить тираж, но это сложно. На один номер, седьмой, получится, а на все вряд ли. Разве что процентов на пять, много на десять. Хотя мы даём хорошую прибыль. Но эта прибыль бумажная. Государственная. Ничейная. В конкретные карманы, карманы тех, кто решает, кому сколько бумаги, она не идёт. А раз не идёт, то и не надо. Подкупить, дать взятку? А потом ещё и ещё? Нет, нет, и нет. И не потому, что я правильный. А потому, что меня тут же возьмут за шкирку и переместят в неприветливую непроветриваемую камеру на двести человек. А на моё место — и на место Лисы, Пантеры и других добрых людей, — тут же устроят своих. Честных, да.

Не буду.

Почему Батуринский вообще пригласил меня, пусть и через Спасского? Мог бы обойтись одними чемпионами. Думаю, он посчитал, что я выступлю против Карпова. Обрадуюсь возможности его утопить. Потому что если Карпова в стране нет, если он объявлен отщепенцем, врагом, я становлюсь Новой Надеждой. Первым парнем в Риме. И упустить подобную возможность, по мнению такого искушённого человека, как Главный Шахматный Начальник, я не могу. Ну не дурак же я полный, не враг себе!

Но мне этого не нужно. То есть первым парнем я стать не прочь, но — путем побед, а не интриг. Интриги штука ненадёжная, сегодня ты, завтра тебя. Съедят с косточками, и потребуют вырезать статью из БСЭ, взамен прислав Берингово Море. А победы остаются в памяти надолго. That ’twas a famous victory, да.

И я сделал неожиданный ход — для Батуринского неожиданный. Побрезговал предложенной честью закапывать Карпова.

Что дальше?

Как ни прижимал Виктор Давидович трубку к уху, я расслышал, что ему сказали. «Отбой, решение не принято». То есть пока хотят с Карповым годить. Но это не значит, что годить будут с ним, с Главным Шахматным Начальником. Очень может быть и наоборот, что с него-то и начнут. И им же кончат.

Жалко ли мне Батуринского?

Нет. Ведь и он никого не жалел. При его-то службе… Ну, уйдёт на персональную пенсию, что с того? Капустку будет выращивать, в шахматы играть с пенсионерами, просто гулять. Есть жизнь и вне руководящего кресла.

Но пока не ушёл.

Может он мне подгадить? Может, но не станет. Всё-таки он не мелочный человек. Болеет за дело. Так, как его, дело, понимает. Да и не до меня ему сейчас будет.

В вестибюле «Москвы» меня уже ждали. А как же! Приехал в Москву — так работай, провинциал!

С Аркадием Натановичем мы прошли в зал. Девушку я бы повел в «Огни Москвы», но Аркадий Натанович не девушка, ему следует обедать плотно. Да и я проголодался, весь день уклонялся от силков и ловушек.

Я здесь почти завсегдатай, и, безо всяких сомнительных приёмов, уже считаюсь первым парнем. Есть обычай на Руси слушать вражьи голоса, а вражьи голоса уверены, что Карпов не вернется. А я — вот он! Теперь я оплот и ударная сила. В шахматах. А метрдотели, официанты, повара, швейцары, словом, все в нашей стране знают о шахматах побольше, чем иные гроссмейстеры. Как нужно играть, когда нужно играть, и с кем нужно играть.

Мы ели неспешно, от души. Смотрели на публику. Публика смотрела на нас. Прекрасный зал. Прекрасная еда. И настроение тоже. В ресторанах настроение у меня повышается, особенно таких, как «Москва». Чисто, вкусно, культурно.

За десертом мы перешли к делу.

— Мы публикуем фантастику, разумеется. Собираемся публиковать и впредь. И мы изучили опыт журналов, публиковавших ваши произведения.

— И что вам подсказал этот опыт? — спросил Аркадий Натанович.

— Что журнал, как и сапер, ошибается один раз. А потом — бабах! Не обязательно убьёт, но покалечит точно. И потому скажу прямо: мы возьмемся вас публиковать, если будем уверены, что не бабахнет. И потому предлагаем писать на заказ.

— На заказ? Мы?

— Именно. То есть мы предлагаем направление, а вы пишете. Или не пишете, если это направление вам не подходит.

— И какое же направление вы хотите нам предложить?

— В книге «Стажеры», если я не ошибаюсь, ваш герой Жилин остается на Земле и потом появляется в «Хищных вещах века».

— Появляется, — согласился Аркадий Натанович.

— А Быков готовится к экспедиции на Трансплутон. В «Стажерах».

— Готовится.

— Ну так напишите для нашего журнала роман об этой экспедиции. Читатели соскучились по таким героям, как Быков. И я тоже.

— Нам это… скажем так: не очень интересно.

— Рембрандт писал «Ночной дозор» тоже без интереса. На заказ. А потом увлёкся, и получился шедевр.

— Так то Рембрандт.

— Хорошо, посмотрим на дело с другой стороны. Киностудия на Западе выпускает боевик, шедевр сезона, который увидят миллионы, заколачивает прибыль, и с этой прибыли может снять высокохудожественный авторский фильм, который посмотрят тысячи, если не сотни. Или никто не посмотрит, и такое бывает.

— А причем тут мы?

— За новый роман о Быкове «Поиск» хорошо заплатит. И вы потом сможете написать два романа, не очень беспокоясь о насущном хлебе.

— Да? — Аркадий Натанович впервые посмотрел на меня с интересом. — А много — это сколько?

— Последнюю свою новинку вы публиковали в «Авроре», не так ли? «Парень из преисподней»?

— Ваши сведения верны.

— Мы предлагаем за лист в шесть раз больше, чем платит «Аврора», — сказал я. — Не ограничивая вас в объеме. Не ограничивая вас в сюжете. Не ограничивая вас в героях. Условие простое — основное действие должно проходить не в нашем районе, а далеко-далеко в космосе. И да, не должно быть антикоммунистических и антисоветских идей, и запрещённых для подростков сцен порнографии и иже с ними. Наш журнал читают старшеклассники, так что во избежание…

— Не ограничивая в объёме — это как?

— Мы публикуем до шести листов одного автора в номере. Так что если шесть листов — один номер, двенадцать — два номера, восемнадцать — три, и так далее. То есть за год мы можем опубликовать семьдесят два авторских листа. Два миллиона восемьсот восемьдесят тысяч знаков.

— И за каждый лист платить вшестеро против «Авроры»?

— Да. Скажу больше, мы можем продолжить публикацию и на следующий год. Хотя, честно говоря, не думаю, что вы напишете роман более десяти листов.

— Мы и десять-то вряд ли…

— Неволить не могу. Но подумайте. Посоветуйтесь с братом.

Аркадий Натанович пообещал посоветоваться и ушёл.

А я поднялся в свой номер. Уеду завтра, без торопливости. Ещё погуляю по Москве, зайду в книжные, встречусь ещё с одним писателем, точнее, писательницей, схожу в Третьяковку, навещу маменьку…

Включил телевизор.

В новостях о Карпове ни слова.

Мне никто не позвонил.

— Чудна Каборановская ночь. Прозрачен воздух, звёзды блещут… — перебирая струны гитары, декламировала Лиса.

Мы сидели вокруг костра на берегу Голубой. Голубая — река небольшая, куда меньше Дона. Но чистая, спокойная, и в ней до сих пор водится стерлядь, как утверждают местные жители, ссылаясь на книжку «Рыбьи дорожки». Не знаю, не читал. Книжка, говорят, была в районной библиотеке Каборановска, покуда её не заиграл несознательный элемент из рыболовов-любителей.

Здесь, в десяти километрах от райцентра, расположился летний спортивно-оздоровительный лагерь нашего института с незатейливым названием «Медик».

Пока скромный, на сорок человек, но планов громадьё. Во-первых, воздух! Во-вторых, речка! В-третьих, лес неподалеку! И, главное, неплохое отношение со здешней молодежью. Даже хорошее, можно сказать, отношение. Рабочее. А то ведь разно бывает.

И мы решили заехать, посмотреть как живет наш брат-студент. По комсомольской линии. Лиса и Пантера. И по журнальной тоже, привезли шесть номеров «Поиска» с повестью Брежнева. Пусть читают и обсуждают. В сентябре будет общеинститутская конференция по повести.

Я поехал за компанию, развеяться. Почему бы и не развеяться, дорога хорошая, даже последние два километра грунтовки бархатные.

Народ отдыхает и оздоравливается. И мы приобщились тоже, раз уж выпал случай. А теперь сидим у костра вдесятером, общаемся и развлекаемся. Мелодекламацией, хоровым пением, страаааашными историями. Почти как пионеры.

И вдруг разговор перешёл на деньги. Не так уж и вдруг, конечно. Заметил, что при мне часто говорят о деньгах. То поддеть хотят, то пристыдить, то просто интересно. У кого спросить о деньгах, как не у меня.

— Карпов, говорят, за большие деньги продался, — сказал один. — За миллионы.

— Ну да, я тоже слышал, — сказал другой. И все посмотрели на меня.

И где они слышали? Разве на коротких волнах если. Наше радио тему не трогает. Годит. Команды сверху нет, а без команды сверху боязно. Вдруг не то скажешь, не угадаешь.

— Почему продался? — спросил я.

— Так ему денег пообещали. В Лас-Вегасе. За матч с Фишером.

— Не только пообещали, а подписали договор. И что с того? Смотрите словари русского языка, други мои. Великого и могучего. Продаться — за плату перейти в чужую собственность. В переносном смысле — изменить убеждениям в корыстных целях. В данном случае нет ни первого, ни второго.

— Как нет? Он же играет за деньги!

— И? Он и прежде играл за деньги. Он убежден, что хорошая игра должна хорошо оплачиваться. Где измена убеждениям?

— Так и ты… вы… играете за деньги?

— Разумеется. Это не секрет. И я не стыжусь, а напротив, очень рад этому обстоятельству. Деньги — штука хорошая.

— Ну не миллион же!

— Коллега, а чем плох миллион?

И все задумались. Действительно, чем он плох, миллион?

— Слышали песенку, её часто по радио передают: «Хочешь в турпоход? Да! Хочешь миллион? Нет». Ну вот и скажите мне хоть с точки зрения диалектического материализма, хоть исторического — почему нет? Почему нельзя хотеть миллион? И почему турпоход противопоставляется миллиону? Турпоход, если это не турпоход в городской парк, требует денег. Еда, питье, палатки, рюкзаки, одежда, обувь, байдарки, и тренировки, тренировки, тренировки — это ведь не даром дается. И если поход на месяц, то денег нужно немало.

— Ну, не миллион же, — повторил коллега.

— А представьте экспедицию к Северному Полюсу. В дебри Амазонки. Кругосветку на бригантине.

— Ну, не миллион же, — повторил коллега в третий раз, но сомнение в голосе.

— А на Луну слетать? Тут не миллионы — миллиарды нужны.

— На Луну — это дело государственное!

— Пока да. А в будущем? И вообще, други мои, серьезнее относитесь к главной обязанности студента. К учебе. Конспектировали работу Ленина «О государстве»? О чём в ней говорится? Уж никак не об организации государством турпоходов. Социалистическое государство дает возможность всестороннего развития трудящихся. Даёт возможность. А развиваться должны сами. Впрочем, думайте сами, решайте сами. Только не теряйте времени зря, не завидуйте бесплодно. Завидуйте с пользой.

— Это как?

— Завидуете заработкам шахтёров — идите в шахтёры. Завидуете космонавтам — идите в космонавты. Карпову завидуете — побеждайте Карпова. Хоть и в Лас-Вегасе. Дорога не заказана.

— Ой, мальчики, хватит вам, — сказала Ира, второкурсница. — Отдыхать нужно. Где мы, а где Лас-Вегас.

И мы согласились отдыхать.

Я гитару в руки не беру, песен не пою. После меня ведь ни играть, ни петь уже не станут, так зачем портить людям вечер? Они стараются.

И очередной музыкант, Витя, второкурсник, забацал «Шисгару», начав, как водится, доминантсептаккордом. С квартой вместо терции.

— Ой, ну хватит, Витя, — попросила Ира. — Куда не пойди, везде Шизгара. Другое дело, если бы они к нам приехали. Шокин Блу.

— Ага, в Чернозёмск, — ответил Витя.

— Хоть в Москву. Я бы съездила. Собрала бы денег, и съездила, а потом всю жизнь вспоминала.

И посмотрела на меня. Но обратиться не решилась. Она на второй курс только перешла, а я на четвертый. Пропасть. Ну, ещё я знаменитость, да.

— Не приедут, вряд ли. Группы больше нет.

— Это я знаю, — сказала Ира. — Слышала по радио.

— Но они к нам приезжали. Не вся группа, а Маришка Вереш. В семидесятом.

— Правда?

— Её пригласили сняться в «Новогоднем Огоньке», была такая идея. Она, Маришка, должна была петь «Венеру» на пару с нашим пареньком лет шестнадцати. И слова — куплет на английском, куплет на русском. «Год встречаем с Огоньком, кто о чём, а я о том, что намедни подружилась с симпатичнейшим котом. Котяра! Полосатая котяра!» и так далее. Пародия не пародия, но вроде. Ну, Вереш, она и есть Вереш, а вот насчет паренька… Желающих было немало. Выбрали одного, а другой нажаловался. Не сам, а родитель. Большой человек родитель, секретарь московского райкома партии. Лапину нажаловался, так мол, и так, буржуазная пропаганда и отсутствие патриотизма. К тому же капнул, что Вереш — еврейка. Лапин и запретил, он тогда только начинал работать в Госкомитете. Режиссера уволили, Вереш уехала, вот и вся история.

— А ты откуда знаешь?

— Знаю, — ответил я.

— А какая она, Вереш?

— Без грима? Девушка как девушка. Симпатичная.

— А волосы?

— Короткие. На сцене она в парике. То есть в париках, у нее разные были.

— И что, правда, еврейка?

— Не знаю. Отец цыган, а мать… ну, может быть. Я не спрашивал.

— А причём тут ты?

— Да и не причём, — я взял у Вити гитару, подстроил и мы спели «Чёрного ворона». Я и девочки. А остальные подтягивали в меру сил.

И так бы мы безмятежно и пели, глядя в небо, куда улетали искры костра на смену падавшим звездам, но тут по берегу протарахтел мотоцикл, и парень из каборановских сказал, что горит дом престарелых в Покровке. Кто может помочь, пусть едет туда. И помчался дальше.

Все вскочили, зашумели, а чего шуметь?

— Поднимаемся в лагерь, — сказала Лиса. — А вы, Ира и Витя, сначала костер залейте, и тоже поднимайтесь.

Подниматься недалеко, шагов двести. Но в горку. В двадцать лет — пустяк эта горка. Бегом-бегом, и мы в сердце лагеря. У машины, «Ведьмы». Нас трое, и ещё троих можем взять — до Покровки двенадцать километров. А с нами хотят все десять. И народ прибавляется.

— Стоп-стоп-стоп. Одеяла несите. Сколько есть, столько и несите, — это сказал я. — И бинты, зеленку, всё, что найдёте.

Принесли. Мы сели, вместилось даже не шестеро, а семеро. Но седьмого Лиса выгнала. В лагере есть ещё одна машина, ушастый «Запорожец», пусть поищут хозяина.

И мы поехали.

В Покровке мы не были ни разу. Но знали, где от шоссе отходит дорога на неё. Там, где указатель, там и отходит.

Мы и свернули — по указателю. Проехали немного и поняли — правильно едем. Зарево подсказало.

Мы остановились в ста метрах от пожара, ближе подъезжать не стали, чтобы не мешать пожарным. Три машины, водяные пушки, дым, гарь, и ещё запах… меня этот запах преследует во снах.

Мы выскочили из «Ведьмы» и побежали к людям. Старики и старушки стояли безучастно в сторонке, глядя на пламя. Даже сюда долетал жар, лицо горело, и руки, и всё тело, но тут же и кидало в дрожь, будто на морозе.

Ничего. Привычные мы.

Увели стариков подальше. Расстелили на земле одеяла и усадили на них. Одеялами же и накрыли — они были в рубахах, белых рубахах. Ну, если не приглядываться, белых.

И все молчали. Смотрели, редко моргая, и молчали, только одна старушка тихо заунывно говорила «война, война, война…»

Семнадцать человек. Им бы чаю тёплого, с сахаром.

Походили вокруг, посмотрели. Нет, больше никого. Других нет.

Подошёл пожарный из старших.

— Вы кто такие?

— Студенты мединститута. Из лагеря.

— А, молодцы. Вы присмотрите за стариками. Должны «скорые» подъехать, — и он вернулся к огню.

Я не знаток, но вижу, что дом престарелых сгорает подчистую. Пожарные не дают огню расползтись, и только.

Сама Покровка в полукилометре от дома престарелых, но пока никакой реакции не видно и не слышно. Послать людей, попросить чаю? Три-четыре чайника?

Но тут подъехал «Запорожец». Подмога. И, молодцы, привезли пятилитровую термофлягу чаю. И кружки.

То, что нужно.

И мы стали поить стариков. Некоторые брали кружки сами, некоторые пили с наших рук, а некоторых пришлось поить из ложки.

Поили.

Показалась «Скорая», местная, каборановская. Фельдшер выскочила, стала смотреть стариков. Мы уже их осмотрели, но пусть. Но никто в её помощи не нуждается. А нуждаются в эвакуации. Куда вот только? Решают. Хорошо, что не зима, не минус тридцать.

Стали подходить жители Покровки. Некоторые помочь, иные — посмотреть.

Чем тут поможешь? Кто-то пирожки принес, блины, кто-то вареной картошки, сальца, простокваши.

Мы кормили стариков. Понемножку. Чтобы отвлечь и занять. И себя тоже занять. Да и худые они, старики. Альцгеймер, он такой.

Наконец, подъехали автобусы. Большие, «ЛАЗ», три штуки. Куда столько?

Или…

В каждом автобусе — по пять сопровождающих. С большими сумками на плече, а на сумках — Красный Крест. Гражданская оборона? Не знаю.

Мы повели стариков в автобус. Десять человек в один, семь в другой. Хотели было забрать одеяла, но те вцепились в них, как в спасательные круги. Ну, ладно.

— А остальные где? Нам сказали, пятьдесят человек, — спросила меня старшая.

— Здесь все. Все, кого вывели из огня.

Она только кивнула.

Два автобуса уехали, один остался. На всякий случай.

Пожарные машины по очереди отъезжали к реке, набирали воду и возвращались — заливать огонь.

Я собрал оставшиеся одеяла с земли, побросал в багажник.

— Поехали назад. Мы здесь лишние.

Вернулись, когда начало светать.

Меня нашел комендант лагеря, из военных пенсионеров.

— Послушайте, я понимаю, не время, но… Одеял было двадцать пять, а вы вернули восемь.

— Всё верно. Семнадцать мы отдали старикам. То есть пострадавшим. Осталось восемь.

— Я материально ответственный. Давайте составим акт, и…

— Не нужно составлять акт, — я оторвал ярлычок от уцелевшего одеяла. — Пять рублей семьдесят четыре копейки, правильно?

— Ну да, — сказал комендант.

— Умножаем на семнадцать, получаем… около ста рублей, верно?

— Девяносто семь рублей пятьдесят восемь копеек, — мгновенно ответил комендант. Заранее посчитал, или у него талант устного счёта?

— Одеяла можно купить без проблем? Такие же одеяла?

— Да, это не дефицит, — подтвердил комендант.

— Тогда лучше поступим так: вы купите новые одеяла, только и всего. Без бумажной волокиты. И вам, и мне будет удобнее, — и я достал из потайного кармашка четыре сиреневые купюры.

— Это годится, — сказал комендант. — Я должен вам два рубля сорок две копейки сдачи.

— Пустое. Какие счеты между советскими людьми.

Он спорить не стал. Пробормотал только «свечку поставлю».

Мы почистились, елико возможно. От огня были далеко, а сажа и в волосах, и на одежде, и везде.

И пахли мы… Как во сне.

Всё. Домой.

Лиса гнала быстро. Утро же. И в половине шестого мы были дома. В Сосновке.

Девочки пошли к себе. Мыться, переодеваться. А я в душ. Снова, снова и снова. Постричься, что ли, под Котовского?

Но после пятой помывки стало поприличнее. Я пах полынью, парижский дезодорант, горький и стойкий, обещал суточную свежесть. И оделся элегантно и с шиком, прямо хоть сейчас к английской королеве. Но не зовет пока английская королева Чижика из Сосновки. А как бы звучало: сэр Чижик!

Я поднялся в кабинет, поработал с бухгалтерией. Приход, расход… Есть идея.

И тут пришли девочки. Тоже мытые-перемытые, розовенькие, как поросята на новогодней открытке.

У них тоже появилась идея. Во многом совпадающая со мной. Во многом, но не во всем.

Пообсуждали. Поспорили немножко.

Зазвонил телефон. Это Андрей Николаевич по нашу душу едет. Понятно, ЧП случилось. Крупное ЧП. Хочет поспрашивать непосредственных свидетелей.

И мы стали ждать. За чаем.

— Я тогда хотела спросить, до пожара… — начала Надежда. — Ты в самом деле видел Маришку?

— Конечно.

— И ты с ней выступал?

— Нельзя сказать, что выступал. Репетировал, это было, — я снял с полки семейный альбом, раскрыл, нашел фотокарточку. — Вот, смотрите, это мы с Вереш на репетиции.

На фотографии я франт франтом, но явно подросток, сколько мне было? Шестнадцать. А Маришке двадцать три. Одета а ля Кармен, была такая задумка. Сначала она поет, а я за роялем, а потом встаю, и начинаем петь дуэтом.

— А ты почему никому не рассказывал тогда? В школе то есть?

— Зачем? Если бы номер удался, все бы увидели. А раз сорвалось, то и сорвалось, о чём рассказывать? Ну, и переживал немного. Даже много переживал.

— Ну и как она?

— Контральто. Приятное. Эстрадное, не оперное.

— Нет, вообще…

— Ну откуда я знаю? Мы только на репетиции виделись. В октябре.

— Ты ж говорил, Новогодний Огонек.

— Так его в октябре и начинают снимать, «Огонек». Но Лапин все изменил.

— А кто такой Лапин?

— Недреманное око и чуткое ухо. Блюститель идеологии, нравственности, высоких чистых чувств. Никакой пошлости, никакой развязности. Петь по стойке «смирно», и радовать публику опрятностью. Мужчинам — короткие волосы, вот как у меня. Женщинам платья не выше колен. И никаких декольте. Брюки категорически запрещены. Высмеивать империализм можно, шутить над святым — кощунство. «По военной, дядя Сэм, не ходи дороге: кто протянет руки к нам, тот протянет ноги». Говорят, он сам сочинил. Может, и сам.

— Не любишь ты Лапина.

— Не люблю, — согласился я. — Но ему и не нужно. Его не для любви назначили.

Подъехала «Волга».

— Папа, — посмотрела в окно Ольга.

Андрей Николаевич был спокоен. Снаружи. А внутри… Думаю, разгневан.

— Ну, рассказывайте, — сел он за стол.

— Тут нечего рассказывать. Было пятьдесят человек, мы видели семнадцать, вот и весь рассказ, — ответил я.

— Пятьдесят один. И две нянечки. Они выводили стариков из огня. Семнадцать вывели. Остальных не смогли, и сгорели вместе с ними, — сказал Стельбов. — У тебя водка есть?

— Есть.

— Неси.

Принёс, долго ли. Я бутылку в холодильник поставил, вот как приехали, так и поставил.

Выпили по пятьдесят граммов. За упокой.

— Идеи есть? — спросил Стельбов. С чего бы это вдруг? Что я ему, тайный советник?

— Две.

— Выкладывай.

— Первое. Узнать, не намечалась ли в интернате ревизия или проверка.

— Ты думаешь?

— Узнать не помешает.

— А вторая идея какая?

— Вы об этом сообщать будете? О пожаре, о жертвах? — ответил я вопросом на вопрос. — По телевидению, в газетах.

— У нас о таком не сообщают. Нечего народ тревожить.

— Если народ не тревожится, то он, народ, превращается в население.

— Ну, ну. Допустим, сообщим. Что это изменит?

— Немногое. Но лучше немного, чем ничего. Открыть специальный счет для строительства интерната. Не абы какого, а современного. С противопожарной безопасностью, хорошими палатами, и всем, чем нужно. Вот как бы для себя делали. Поручить строительство студентам строительного института. Под контролем знающих людей, конечно. Люди будут жертвовать. И нашей области, а, может, и всей страны. Кто рубль, кто двадцать копеек. По возможности и посильности. Нет, — не дал я перебить себя, — дело не в деньгах, точнее, не только в деньгах. Дело в причастности и ответственности. А то я говорил с ребятами, те ждут, когда государство их в турпоходы за руку поведёт. Пассивность. Мол, наше дело телячье. Так и в самом деле недолго оскотиниться.

— А вы, значит, строительство возглавите, я правильно понял?

— Нет. Возглавляют пусть комсомольцы из строительного вуза, из университета, с производства. Людей толковых много.

— А вы что, в сторонке постоите?

— Почему в сторонке? В журнале дадим материал, я могу сеанс провести, благотворительный. Но да, тащить воз не будем. Это должно стать народным делом.

— Благотворительность… Слово-то какое вспомнил.

— Слово хорошее, — вступила Ольга. — Творить благо. Это необходимо. Зло творится само, а добро нужно создавать.

— Я посмотрю, что удастся сделать, — сказал он, и ушел.

— А я думала, первый секретарь может всё, — сказала Лиса.

— Главное, чтобы и он так думал, — ответил я. — Тогда получится. У него, у нас, у всех. Мы можем многое. Очень многое. Если осмелимся, решимся и начнём.

— Ой, Чижик, ты с цветком пришёл! Как мило!

Я пронес горшок с растением через весь кабинет и поставил на окно.

— Это, дорогая редакция, не цветок. Это лавр. Что важнее, это не безродный космополитический лавр. Семена я приобрёл в Ялте, у смотрителя чеховского музея. Семена того самого лавра, который обязан жизнью Антону Павловичу. Я их посадил, семена, и вот… Пока лавр маленький, но если его любить, если за ним ухаживать, он будет расти. Дорастет до горшка побольше, потом до горшка большого, до кадки, а там видно будет. В общем, символ любви и таланта — лавр Чехова!

Девочки зааплодировали.

Редакция наша невелика. Четыре комнатки, если считать чулан, но я бы его не считал. Нам хватает. Суть ведь не в помещении, а в людях. Часть отвечает за форму, часть — за содержание, и каждый считает себя главным. Да, каждый. Даже уборщица уверена, что без неё всё пропадёт. И это хорошо. Если человек считает себя главным, он и работать будет, как главный. Ответственно.

— Всё, коллеги, расходимся, работаем!

Большая часть работы — на вынос. Трудятся дома. Не в штате, а на договорной основе. Ведь суть не в том, чтобы сотрудник отсидел восемь часов, нужно, чтобы работа была сделана хорошо, на совесть, и в срок.

Пока получается.

Сегодня собрались на малое совещание: проводим итог недели. Что хорошо, что не очень, в чём проблемы, и как их решить. Вот я к нему лавр-то и привез из Сосновки, к совещанию. У меня ещё пять горшочков осталось, дома. Пусть набираются сил, лавры. Пригодятся, силы-то. И лавры.

Мы остались втроём, главный редактор, исполнительный директор и я. У меня рабочего места нет, да оно мне и ни к чему. Читаю я урывками, а работа у меня больше представительская. С писателями встречаюсь, в рестораны вожу, да договора заключаю. Писатели, они такие же люди, как и все. Хотят признания и уважения. А тут я. Гроссмейстер, победитель Фишера, и, что важно, не только не путаю имена писателей, а знаю все об их книгах. Как зовут Быкова, и как Юрковского. Насчет денег в большинстве своём фантасты неизбалованны. Порой думаешь, предложи им самим платить за публикацию, так с радостью и заплатят. Будут вагоны разгружать, а деньги откладывать на роман.

Но платим мы, и платим хорошо. В сравнении с остальными. И потому портфель заполнен до конца года. Но… Но сливки с отечественных фантастов, приключенцев и детективщиков сняты. А дальше?

Мы готовим альманах. «Фантазии и кошмары Чёрной Земли». О страшном. Традиция русской литературы: «Вий» Гоголя, «Упырь» Толстого, «Бобок» Достоевского.

Зачем? Сегодня нужна потребность в светлой литературе, а мы тут с ужасами всякими.

Но!

Но писать в светлом настоящем о светлом будущем — это как белым по белому рисовать. Да и откуда у нас злодеи и вурдалаки? У нас могут быть только слегка оступившиеся люди, которых нужно перевоспитать, и только. Вот и приходится переносить действие в прошлое, во времена царизма или войны, либо куда-нибудь в далёкий космос бороться со стихиями, либо в капиталистическую страну, лучше выдуманную. Получается интересно, вот хоть книги Багряка о комиссаре Гарде(и да, я договорился с ним, вернее, с ними, что следующая повесть о Гарде будет в «Поиске»), но если всё это будет происходить не в Лос-Буржуйске, а у нас — эффект может быть значительным.

Пантера написала рассказ, для затравки. Хороший, это я как читатель говорю. Но Тяжельников за голову схватился. Вы, говорит, Миша (последнее время он со мною резко на «вы», видно, мои акции растут), вы, Миша, знаете, как я вас уважаю, но Суслов этого не пропустит никогда и ни за что. Нет, можно, конечно, провести это мимо Суслова, но возмездие будет непременно. Вплоть до закрытия «Поиска».

«Поиском» рисковать мы не будем. Но у меня есть идея комбинации. С хорошими шансами на выигрыш. Потому альманах нужно потихоньку составлять. И мы составляем. Потихоньку.

А пока…

— Вот, опять, — Ольга показала пять рублей. — И что делать, просто не знаю.

Нам постоянно присылают деньги. Прямо в конвертах, хоть и запрещено это. Присылают не просто так, а с просьбой выслать либо определенные номера, либо подписать на журнал. Мы даже напечатали жирным шрифтом: «редакция вопросами подписки и рассылки не занимается». А они шлют и шлют.

— Что здесь сделаешь. Подписать их, только и всего. Озадачить кого-нибудь. Не так и сложно, — посоветовал я.

— Это со стороны не так и сложно, а когда начинаешь делать, они, сложности и вылезают. Нужно разрешение на редакционную подписку, — сказала Лиса. — Иначе любой проверяющий поднимет шум.

— Значит, будет разрешение на редакционную подписку. А пока — через «Союзпечать».

— Подписать-то нетрудно. Как деньги оприходовать, вот проблема.

— Много таких писем, с деньгами?

— До пятидесяти в месяц. На четыреста рублей.

— Ладно, валите на меня. То есть вычитайте стоимость из моей зарплаты. Для бухгалтерии всё чисто. А поступающие средства будем считать пожертвованием на Дом Престарелых, о чём и объявим в журнале.

— Думаешь, проскочит?

— Думаю, в ближайшее время я это дело решу официально.

— В ближайшее — это какое? — не отставала Лиса.

— В Москву я собираюсь через неделю. И вообще, что есть главное богатство журнала? Не столы и стулья, не сотрудники, даже не авторы. Главное богатство журнала — это постоянные читатели. И если нас просят подписать, да ещё присылают деньги, то отказываться от таких читателей — всё равно, что хлеб бросать на землю.

Мы помолчали.

— Умеешь ты, Чижик, убеждать, — сказала, наконец, Лиса. — Сделаем. Прямо сейчас и сделаем, — она достала пачку писем, вызвала секретаршу и озадачила. Делегировала полномочия.

Затем пришла Ольга Николаевна, наш корректор.

— Я проверила вашу протеже, Михаил. Весьма удовлетворительно.

Моя протеже — сказано сильно, но отчасти и верно.

С папенькой и Анной отношения у меня прохладные. Но корректные. Анна, после того как кавалерийскую атаку на дедушкино наследство я отбил, перешла к выжидательной тактике. Нет-нет, а и заведет разговор, как нынче трудно жить. Я только киваю, да, нелегко. Но оказывать материальную помощь не спешу. Ну с чего бы? Папенька по нашим, советским меркам, зарабатывает не то, что неплохо, а даже очень хорошо. Анна, конечно, поменьше. Но квартира у папеньки отличная, есть «Волга» — чего же более? Дача? Вопрос решаем, но папенька не хочет. Такой дом, как дедушкин, он построить не может, не из-за недостатка денег, а просто — нельзя, не положено. А то, что можно построить, ему не нужно. Отдыхает он в санаториях, вот недавно в Паланге три недели провёл, в доме отдыха для заслуженных людей. Потому что папенька — заслуженный артист РСФСР, депутат областного совета и ведущий солист ордена трудового красного знамени Черноземского театра оперы и балета. А теперь ещё и режиссёр. Материальная база для советской семьи просто прекрасная, как пишут в отрывных календарях. Какая тут материальная помощь? Нет, на день рождения я ей, Анне, подарил двести пятьдесят чеков, пусть сама купит, что захочет, в «Березке». Подарок Анна приняла, купила дубленку, но добрые люди рассказали, что она называла меня жёлтым земляным… нет, чернозёмским жлобом, вот.

И правильно назвала. Жлоб и есть. Деньгами не швыряюсь, любителей дармовщины не привечаю.

Но вот недавно Анна позвонила и попросила пристроить сестру Марию, в «Поиск». Та институт недавно окончила, и теперь хочет поработать в журнале. Какой институт, спросил я. Сельскохозяйственный. Но она, пока училась, работала в журнале, «Барвинок».

Ну, пусть приходит. Поговорим, посмотрим, что и как. Нет, не в Сосновку, зачем. В редакцию. Мы ж о деле говорить будем.

Мария подошла. Милая, приятная девушка. Окончила она не институт, а сельскохозяйственный техникум, профессия «зоотехник». Однако в сельском хозяйстве работать не может, проявилась у неё аллергия на животных. На коров, на кроликов, на свиней, на птиц. Ну, бывает. Нет, в «Барвинке» она не работала, а студенткой подрабатывала в районной газете, корректором. А в Черноземск приехала поступать в университет на филфак.

Что ж, корректор нам нужен, корректоров много не бывает. И Ольга Николаевна, наш штатный специалист, дала ей контрольное задание, чтобы проверить, действительно корректор, или так, просто грамотный человек. Или даже малограмотный, и такое бывает.

Оказывается, действительно корректор.

И я взялся за телефон.

— Анна, передайте, пожалуйста, Марии, пусть приходит, работа есть.

— Ты, Миша, опять мне выкаешь, нехорошо.

— Это я от смущения.

— А какой оклад у Марии?

— Работа сдельная.

— И много выйдет?

— В зависимости от.

— А конкретнее?

— В зависимости от. Она же учиться будет, значит, времени работе уделять много не сможет.

— Поступать будет на будущий год. А пока готовится. И работать. Жить-то нужно. Комнату снимать.

— Не волнуйтесь, Анна. Расценки у нас хорошие, всё будет нормально. Привет папеньке, — и я положил трубку.

С чего я буду выкладывать финансовые детали? Захочет Мария — расскажет сестре, не захочет, не расскажет.

И уже не первый раз Анна замечает, что вот её сестре жить негде. А у меня целый дом. Большой. Не нужна ли мне хозяйка? Была у зайца избушка лубяная, а у лисички ледяная, да.

Колобок, колобок, давай я тебя мёдом помажу!

Но я не султан.

И, чтобы отвлечься от нечестивых мыслей, я стал читать отобранную повесть, из тех, что прислали на конкурс. Интересную повесть, как раз для нас. Далекий космос, за орбитой Плутона множество планетоидов величиной с Луну, на которых космогеологи ищут шиншилий — редкий минерал, необходимый для постройки межзвездных кораблей. Ищут минерал, а находят вмерзшую в метановый лёд странную зверушку, похожую на хорька. Вместе со льдом её помещают в термоконейтер, который относят на корабль, и летят к следующему планетоиду. А зверушка возьми, и проснись! Прогрызла термоконтейнер, выбралась наружу и стала шалить. А, как известно, шаловливый зверёк на корабле хуже динамита. Дошло до повреждения радиостанции, пульта управления, зверушки подбирается к реактору… Но геолог Климов, большой любитель кошек и собак, нашел путь к сердцу зверушки и приручил её. И оказалось, что зверушка чует шиншилий за миллион километров. Вот! Вот это наша, советская, социалистическая фантастика! Приключения, опасности, но никто никого не съел, и перевыполнили план по разведке полезных ископаемых! Никакой Суслов не придерется.

И я поставил рассказу твердую читательскую четвёрку. Нет, решаю не я, еще будёт читать Ольга, а потом редколлегия, но моя четверка — это серьёзно. Посмотрел данные автора. Похоже, в «Поиске» будет его первая публикация! Ну, если Пантера даст добро. Приятно — открыть автора. Как ботанику открыть новый цветок. Или энтомологу мотылька. Или астроному — комету.

В два пополудни наш рабочий день закончился. Хватит. При рациональной постановке работы, используя навыки эффективного мышления, вовсе не обязательно просиживать дни и ночи в редакции. Скажу даже — обязательно не просиживать. Взять хоть знаменитый некрасовский «Современник»: ни сам Некрасов, ни его сподвижники не проводили в редакции более двадцати часов в месяц. Некрасов то охотился, то играл в карты, то просто встречался с приятелями, а то уезжал в Берлин или Париж — и журнал процветал. А газета Каборановска, «Путь к коммунизму», четыре полосы размера «Пионерки», выходящая дважды в неделю, на треть просто перепечатывающая материалы из областной «Коммуны», и на четверть — программу передач, одних телефонов имеет восемь номеров! Отдел кадров! Отдел писем трудящихся! Отдел промышленности! Отдел сельского хозяйства!

Я как-то поинтересовался, а много ли трудящиеся пишут. Главред газеты с гордостью сказал — много! За прошлый год пришло сто три письма! По два письма в неделю, стало быть. И ради двух писем держать целый отдел с телефоном? Обработать сто два письма — прочитать, ответить, при необходимости передать по принадлежности — требуется двадцать человеко-часов. А тут целый год отдел работает, получает зарплату, организует социалистическое соревнование с другими отделами, убирает картошку, выходит на строительство коровника, и так далее, и так далее… Отдел кадров! Принимает-увольняет одного — двух человек в год — и отдел! Нет, я знаю, эти отделы — полтора землекопа, но ведь и это расточительство. Деньги казённые, да. О прибыли нет и речи. Нам прибыль не нужна. Была бы нужна — такую газету делали бы три человека. Все трое — в свободное от основной работы время.

Ладно, это я к чему? Это я к тому, что работу легко превратить в обузу, навесив уйму ненужных функций, обязанностей и отчетностей. Не только не нужных, но и вредных.

Пока отбиваемся.

Пообедав в обкомовской столовой, поехали на стадион. Динамовский. Нет, не бегать и не прыгать, после обкомовского обеда не очень-то попрыгаешь.

Мы едем стрелять.

Девочки таки решили исполнить угрозу-обещание и затащить меня в динамовский стрельбище. Посмотреть, как я стреляю из боевого оружия.

Получилось неплохо. У девочек. У меня — лучше.

— Весьма удовлетворительно. Весьма, — майор посмотрел на меня с интересом. — Занимались стрельбой?

— В институте пару раз довелось пострелять из мелкашки, — ответил я. — И в школе. На ГТО.

— Значит, врожденный талант. Редко, но бывает. Послушайте, вы не хотите поучаствовать в соревнованиях? С такими данными не удивлюсь, если вы сразу получите спортивный разряд, а там…

— Не думаю, что подхожу для подобного спорта.

— Почему же?

— Вы — милиция, для вас стрельба имеет практическое значение. А для меня? Пистолета у меня нет, и вряд ли будет. Разве что в армию призовут, но и в армии мое дело — лечить, а не стрелять. Получается, я зря буду переводить патроны.

— Но если надумаете, приходите. Такой талант…

— И где ты научился так стрелять? — спросила Лиса, когда «ЗИМ» тронулся. — Только не говори, что в шестом классе ты тренировался с Шаттерхендом.

— Разве сложно — стрелять по мишени? Моторика, только и всего. Глазомер и координация движений. В реальной жизни всё по-другому.

— Это в какой реальной жизни?

— Да вот хоть у милиции. Бежишь, сердце колотится, легкие разрываются, руки-ноги трясутся. И мишень не стоит столбом, а тоже бежит и тоже стреляет.

— Милиция так и тренируется. В движении, — заверила меня Лиса. — Ну и славно.

Я вёл автомобиль аккуратно и неспешно, как всегда, и потому, когда нас нагнала «Волга» с надписью «ГАИ», и офицер жезлом скомандовал прижаться к обочине и затормозить, я удивился. Вот сколько езжу, ни разу у ГАИ не было ко мне претензии.

Подчинился, конечно.

— Капитан Кульчицкий. Вы — Чижик Михаил Владленович?

— Он самый, товарищ капитан.

— Вас просят срочно прибыть в облисполком. Мы будем сопровождать вас.

И вот я еду, а передо мной — «Волга» с проблесковым маячком. Просто важная персона. Или арестант?

Так меня девочки и спросили. Кто мы?

— Скорая помощь, вот кто, — ответил я. — Без паники.

— А никто и не паникует, — ответила Пантера.

На исполкомовской стоянке я вышел.

— Вы в Сосновку езжайте, а я как-нибудь уж доберусь. Вот товарищ капитан подбросит.

— Разумеется, — согласился капитан.

— Нет, мы подождем, — ответила Ольга. — Поработаем немножко, — у нее всегда рукопись-другая при себе, из готовящихся к публикации. Полистать, подумать.

Мы поднялись прямо к председателю, товарищу Бухонову Николаю Степановичу. Ну какие у нас общие интересы? Николая Степановича я знаю шапочно — иногда он приезжал к Стельбову на дачу. Но редко, сам Стельбов в Сосновке гость нечастый. Много работает, весь в заботах о порученном крае. Мы с Бухоновым здоровались, и только.

Бухонов был не один. Рядом с ним Миколчук, помощник Батуринского. Любопытная комбинация.

— Здравсвтуйте, Михаил. Извините, что побеспокоили, но вот товарищ из Москвы прилетел, по важному делу.

— Перейду к важному делу, — Миколчук на приветствия не разменивался. — Первое. Товарищ Батуринский ушёл на заслуженный отдых. Его обязанности временно возложены на меня. Второе, а по сути первое: принято решение о лишении Анатолия Карпова советского гражданства. Указ Президиума Верховного Совета СССР будет опубликован завтра, — и он посмотрел на меня. Ждал, что я спрошу, почему Миколчук вдруг решил сообщить мне об этом лично, да ещё и приехал сюда, хотя довольно было бы телефонного звонка. Старый приём. А у меня старый контрприём — принимать как должное. Мол, ничего особенного в том, что главный шахматный чиновник летит в Чернозёмск ради меня, нет. И что задействовал Бухонова — подумаешь, и не такое видели. Тридцать тысяч курьеров, нет, тридцать пять!

Но Миколчук, видно, дока: не моргнув, продолжил:

— На самом верху принято принципиальное решение: вернуть звание чемпиона мира в Советский Союз. И ваша кандидатура получила полное одобрение.

И опять я принял это как должное. Конечно, я, кто ж, кроме меня? Нет, и в самом деле, кто?

— У вас есть возражения? — спросил Миколчук напрямую. Тут не отмолчишься.

— Возражения? Против чего?

— Вы согласны ближайшие три года посвятить все силы завоеванию титула чемпиона мира? Отложив остальное на потом? Со своей стороны обещаю полное содействие и в плане шахмат, и во всех остальных вопросах. Вы можете переехать в Москву, мы предоставим вам хорошую квартиру. Вы можете остаться здесь, и товарищ Бухонов поможет вам, если возникнут затруднения. Так согласны?

— Стать чемпионом мира? Это совпадает с моими планами. Стать абсолютным чемпионом мира? И это можно. В Москву я перебираться не собираюсь, во всяком случае, сейчас, служенье муз не терпит суеты. От помощи не откажусь. Но.

— Но? — спросил Миколчук.

— Но я буду отдавать шахматам ровно столько времени, сколько сочту нужным. Не меньше, но и не больше.

— Вам решать, согласен.

— Я должен иметь возможность играть в тех турнирах, в каких сочту нужным.

— Не вижу препятствий.

— Я сам буду подбирать команду. Собственно, она у меня есть, другой не нужно.

— Но мы вам можем выделить сопровождающих — не вместо вашей команды, а вместе. Для решения ряда вопросов, которые потребуют специфических навыков.

— Если будет нужно, я сам попрошу у вас таких людей. И да, я не собираюсь становиться невозвращенцем, если это вас беспокоит.

— Нас это не беспокоит, Михаил Владленович. Мы знаем, что в нашей стране у вас есть всё, что можно купить за деньги, но есть и то, чего за деньги не купишь нигде: родные и близкие люди, почёт и уважение общества, а, главное, сознание того, что вы живёте в лучшей стране мира.

— Вот и прекрасно. И, чтобы не терять времени. Я хочу сыграть в сентябрьском турнире в Тиссайде. А в декабре — чемпионат страны.

— Тиссайд… — похоже, Миколчук был к этому не готов.

— Есть проблемы? — спросил я.

— Нет, никаких проблем. Готовьтесь. Вы едете обычным составом?

— Да. Я, Ольга Стельбова и Надежа Бочарова — медико-спортивное сопровождение, и Антон Кудряшов, тренер-секундант. Расходы я беру на себя.

— Вот это лишнее, Михаил Владленович. На хорошее дело стране денег не жалко, был бы результат. И ещё — на ваши призовые никаких поползновений не будет. Платите положенный законом налог, и только.

— Тем лучше, товарищ Миколчук, тем лучше.

Я медленно спускался по лестнице. И думал. Странно. Всё странно. Нет, шахматы в почёте, шахматы на виду у всего мира, но это всего лишь игра. Такое внимание к игре и ко мне пугает.

Но я не боюсь. И, кстати, я так и не узнал имя и отчество товарища Миколчука. Верно, полковник. И тоже смершевец, как Батуринский.

Ничего. Я не шпион, мне бояться нечего.

Девочки встретили меня с облегчением. Неужели думали, что я оттуда не выйду?

— Что за дело, Чижик? — требовательно спросила Лиса. — Что за срочное дело?

— Дело на три недели. В Англии. В сентябре. Готовы?

— Всегда готовы! — ответили они в унисон.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ КНИГИ.