Александр I в отличие от батяньки мелким прыщом не был. Даже можно сказать, что прыщом был крупным.

Зря на Екатерину II бочку катят, сколько бы не было у неё любовников, а сына и наследника родила от мужа. Достаточно сравнить портреты Петра III и Павла I — одна рожа. Отец и сын. И если потом добавить Александра I к этим портретам и Константина, то семейное сходство вообще прямо бросается в глаза. Особенно нос у всех четверых. А если к плеяде этих товарищей присовокупить Карла Фридриха Гольштейн-Готторпского — основателя династии с его носом, то и понятно станет, почему династия императоров на русском престоле называется Гольштейн-Готторп-Романовской. Всё дело в носе. Именно из-за носа Пётр I и отдал в жёны безземельному, нищему, выгнанному из своих земель голштинскому принцу в жёны свою старшую любимую дочь Анну. Иначе ни черта не понятно. Где Пётр I и где носатый Карл Фридрих Гольштейн-Готторпский. Приживался родоначальник династии сначала при Шведском дворе, а потом при русском и всё метил на престол. А и получил бы даже — это герцогство Готторпское чуть больше по территории, чем деревенька у графа фон Витгенштейна. И целых триста подданных. Только, что герцогством называется. В Швеции губу раскатывал даже на королевство, но не срослось. Тогда в России через жену думал к власти пробиться, а тут Меньшиков с Петром II. «Алексашка» конкурента выслал назад в Голштинию. Но это ладно. Дело в физиономии. Посмотрел бы в качественное зеркало и понял, что с такой рожей нельзя в монархи. Их же на рублях печатают. Возьмёт через некоторое время нумизмат рубль или крону с такой рожей и плюнет на неё. И об валенок. Может, если начистить ему рожу, то краше станет. Нет, как уродцем был, так и остался. Наглядный пример с константиновским рублём. Помрёт через двадцать пять лет Александр, ну или в Сибирь монахом сбежит, не суть. Пусть, всё же помрёт, не так обидно. Так вот, помрёт и Госсовет или лучшие люди поскачут в Польшу, Константина на царство звать. И рубли пробные с собой повезут. Положено так. Посмотрит пьяный вечно Константин на константиновский рубль. И отречётся от престола. Поймёт, хоть и пьяный в дрободан, что нельзя в массы нести такие рубли. Позор на века. Не станет ждать, пока нумизматы на его мерзкую рожу плюнут. Сам плюнет.

Александр был высоким немного полноватым молодым человечком с фамильным носом и бакенбардами на круглом, начинающем лысеть, лице. Лысеет голова?! Хрен, у этого лысело лицо. Залысина на низком, позаимствованном у неандертальца лбу поднималась к темени, а очередной Кутайсов оставшиеся волосы закрутил в кудри и постарался залысину закудрить. Так себе получилось. Но новый Кутайсов не остановился, он взял и в кудри завил ещё и огромные бакенбарды, Пушкин потому и не любил Александра, что завидовал его бакенбардам, сам не мог такие вырастить. А Александр смог, прямо капли должно быть какие немецкие использовал для ращения волос на щёках. Втирали их ему в щёчки кругленькие. Огромные вскудрявленные бакенбарды занимали большую часть лица. И среди этих бакенбардов нос торчал семейный. Нет, вот, у графа Витгенштейна тоже нос, греческий такой. Но это же довольно красиво и породисто, а у немелкого прыща Александра нос длинный и пимпочкой — курносиной одновременно. Ужас ужасный.

Рост император новый, на этот момент ещё не коронованный, взял не от Петра. Там Екатерина I всё подпортила. Она Петру до подмышки не доходила, ну и Анна выросла маленькая, и гольштиниц мелким был, а потому рост Петра III всего метр семьдесят, а Екатерины II, судя по исследованию скелета, всего 157 сантиметров. В кого было Павлу расти. Павел I, тоже, судя по скелету, был ростом 165 сантиметров. Но … Екатерина II понимала, что император должен быть высоким и красивым и потому выписала из неметчины великаншу и красавицу Марию Фёдоровну в жены Павлу. От неё и пошла стать последующих Романовых. Николай, стоящий сейчас рядом с Александром вырастет вообще с Витгенштейна ростом — 190 сантиметров. Ну, третий ребёнок в семье, витаминов больше доставалось. Маман больше яблок покупали, деньжата завелись. И нос уже нормальный, просто длинный, не загнут вверх. А всё яблоки.

Вырос Александр до метра восьмидесяти, и высокие ещё каблуки французских туфель. На полголовы, а то и на всю голову возвышался над свитой, что сейчас разглядывала в упор Пётра Христиановича. Александру недавно исполнилось двадцать четыре года. Пацан. Романтичный пацан с завиральными идеями, которым будут крутить амбиции и плохие советчики. Стоящему по левую руку Николаю, которому предстоит разогнать декабристов, пять годков. Ещё левее стоит вдовствующая теперь императрица Мария Фёдоровна. Она ростом почти со старшего сына. В огромном пышном платье стоит, и талия корсетом затянута так, что Гурченко бы от зависти всплакнула. Екатерина II как нашла её среди сотен немецких принцесс — эту красавицу гренадёрского роста? Да, просто. Отец Екатерины был комендантом в Штеттинском замке, там же родилась и Мария Фёдоровна. После батеньки Екатерины комендантом Штеттинского замка стал батянька на то время ещё Софии Доротеи Августы Луизи Вюртембергской — принц Фридрих Евгений Вюртембергский, такая же нищета. Константина нет. Он с Лейб-гвардии Его Императорского Высочества Константина Павловича полком, бывшим Лейб-Гвардии Измайловским полком, убыл на лето в Москву. Готовиться к торжественной коронации старшего брата.

Глаза у Александра ещё интересные. Они голубые. Ну, в России не редкость. Так в нём нет русской крови почти. Ничего, у немцев тоже бывают. Арийцы же. Белокурые бестии. У императора они не просто голубые, они как бы светятся этим голубым светом, может, радужка чуть пошире. Но притягивают глаза к себе взор.

По правую руку от него стоит жена. Женили императора очень молодым и очень давно на Луизе Марии Августе, дочери баденского маркграфа Карла Людвига, принявшей в православии имя Елизавета Алексеевна. Год назад у них умерла годовалая дочка. И отдалились уже супруги друг от друга. Наверное, слишком ранний брак тому виной. Шестнадцать лет было наследнику, и не готов был к семейной жизни. Брехт оценивающе поглядел на императрицу. Красивая, не отнять. Тоже такое белокурое и голубоглазое чудо. Фея. Так и хотелось спросить: «Чего тебя ещё надо хороняка»? (Хороняка — это тот, кто испугался и решил схорониться вместо решительных действий). Императрица красотою лепа, червлёна губами, бровьми союзна! А Нарышкина кто? Вон, чернявый пухлик торчит из-за спины. Хрень полная. Только что полячка с выкаченными почти из платья большими титьками. Что за любовь к полякам? Ничего. Скоро от любви к полякам и полячкам собирался отучить Александра граф Витгенштейн.

Ага, а у самого-то жена полячка? Ну, повезло. А ещё у него — настоящая полячка. Блондинка — красивая и голубоглазая и высокая, а не эта пухленькая шалава чернявая.

— Граф, вы вовремя… — на языке Наполеона и Франсуазы Саган улыбнулся ему Александр.

Приём продолжался, гости перетекали от одной группки к другой, перемывали косточки присутствующим и отсутствующим. Ругали и хвалили Наполеона и Георга III, который пару месяцев назад прибрал к рукам Ирландию и на радостях стал безумцем. Брехт, сидя в своём поместье, этих новостей интересных не знал и, услышав, проходя мимо одной из группок, в которой находилась и вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, решил присоединиться и узнать новости двухмесячной давности. Новости рассказывал, можно сказать, его друг и наставник Беннигсен Леонтий Леонтьевич к нему Пётр Христианович и обратился.

— Извините, Ваше Императорское Величество, но в захолустье своём отстал от жизни совсем, нельзя ли мне узнать у рассказчика подробности этих событий. Господин барон, не прольёте свет истины на мою заплесневелую от пребывания в деревне голову. — Мария Фёдоровна милостиво кивнула одному из руководителей убийства своего мужа.

Понятно, что она точно знала, что случилось в спальне у Павла, об этом говорит то, что все следующие годы она будет мстить убийцам. Всех до единого сошлют в деревни. Она бы и казней добилась от Александра, но смертной казни в деспотической России нет. Ещё Елизавета отменила. Зря, конечно, но уж какие есть законы, а соблюдать их надо. А вот барона Беннигсена не тронула, точно знала, видимо, что он не принимал участия в убийстве Павла непосредственно, вышел «туалет поискать». Караулы проверить? Вышел … Вроде как, и не виноват.

— Ничего особо и не произошло. В январе этого года Королевство Ирландия было упразднено, и объединённая страна стала именоваться не Королевством Великобритания, а Соединённым Королевством Великобритании и Ирландии (United Kingdom). Добунтовались. А безумство. Говорят, припадок был у Георга III, чуть жену с сыном не убил, еле скрутили. Говорят ещё, что это и не первый припадок и раньше бывали, в преклонных годах король. Шестьдесят три года уже старичку и сорок с лишним лет на троне, а тут ещё покушение это.

— Покушение? — Брехт об этом не слышал.

— Давненько было, но видимо отразилось на душевном состоянии короля. Прачка в Лондоне бросилась на Георга с ножом, когда тот карету покидал. Одежду на нём изрезала и немного поцарапала. Объявили её сумасшедшей и в Бедлам определили (Bethlem Royal Hospital). Там и по сю пору пребывает.

Да, староват англичанин, который гадит. Но это не помешает ему и королевству руками русских разделаться со своим главным врагом — Наполеоном. И это хорошо. Нельзя объединять Европу. Нужно раздробить её на мельчайшие кусочки и стравливать друг с другом их. И во всех склоках принимать в конце участие, умиротворять, себе кусочек этого пирога сладкого забирая. Миротворцем быть выгодно. А ещё снабжать армии, воюющие задорого продовольствием и одеждой. Можно и оружием, но тут проблема, доступа к индийской селитре нет. К чилийской? Рано? Но подумать стоит. А сами ружья? России самой не хватает. Закупает у всего мира. В основном у Англии и Австрии. Чтобы снабжать оружием воюющие европейские армии нужно строить заводы по производству ружей, а до этого заводы по производству стали. А до этого чугуна… Много нужно заводов. И нужна дешёвая рабочая сила. Она сейчас есть. К заводам приписаны деревни, и крепостные крестьяне из этих деревень трудятся на этих заводах. Так что тезис, что нужно освобождать крестьян, чтобы были дешёвые рабочие руки, придумали большевики. Куда уж дешевле крепостных крестьян. Нужен просто толчок, чтобы богатые люди начали эти заводы строить. Чтобы это модным стало. Можно эту моду попробовать зародить.

— А чем же граф вы занимались в своей деревне? — задала очень удачный вопрос Мария Фёдоровна.

— По вашим стопам пошёл, Ваше Императорское Величество. — Решил Брехт, что самое время начать прогрессорствовать.

Императрица чуть ли не единственный человек на этом собрании, кто, не задрав голову, на него смотрит. Она чуть отошла, отступила на шаг и, немного склонив, голову полюбопытствовала:

— В каком именно направлении? — сощурила глаза Мария Фёдоровна. Точно, она же близорука. Нужно очки ей нормальные попробовать сделать. Красивые.

— Открыл школу для крестьянских детей. Слово божие им отец Ираклий из соседнего села несёт, а читать, писать и счёту учит девка дворовая грамотная. Она же им сказки рассказывает. Сначала слово божие, потом кормлю детей, а потом уже учёба со сказками.

Брехт и сам помнил, и от Витгенштейна в памяти осталось, что императрица открыла несколько приютов и школ, в том числе и для девочек.

Правда, с высоты своего положения нашла интересных ход для наведения в них порядка, посетив как-то перенаселённый Московский воспитательный дом. Муж, он же император Павел I назначил Марию Фёдоровну главной начальницей над воспитательными домами. Прошлась императрица по кишащему детьми дому и поняла, что лишку тут детей. И решила ограничить количество воспитанников. Так как следствием была чудовищная смертность среди поступивших детей. Ни еды не хватало, ни рук для надлежащего ухода за новорождёнными. И велела Главная Начальница ограничить число лиц обоего пола, воспитывающихся в доме, пятьюстами в каждой из столиц, остальных же приносимых в дом младенцев отдавать в казённые государевы деревни благонадёжным и доброго поведения крестьянам на воспитание. Пусть детки приучаются к правилам сельского домоводства. Мальчиков надлежало оставлять у крестьян до 18-летнего возраста, девочек до 15 лет. В воспитательном доме должны были воспитываться лишь совершенно слабые дети, требовавшие непрестанного ухода.

— Очень похвально граф, — Мария Фёдоровна кивнула и хотела было отойти от их группы к следующей, чирикающей в пяти метрах, но Пётр Христианович её задержал вопросом.

— Ваше Императорское Величество, я слышал, что вы бесподобно рисуете и ещё являетесь единственной женщиной во всё мире, которая на токарном станке вытачивает изделия из янтаря и слоновой кости. Слышал о ваших божественной красоты настольных украшениях и чернильницах.

— Льстецы, граф, но я и, правда, пытаюсь что-то изготовить по примеру великого Петра на токарном станке. А что вам нужна чернильница, Пётр Христианович? Я пришлю.

— Премного благодарен, Ваше Императорское Величество, с удовольствием буду писать стихи, макая перо в изготовленную вашими золотыми ручками чернильницу, но … Нет, не осмелюсь предложить …

— Да, говорите же, граф, — стукнула Мария Фёдоровна его по руке веером, выражая монаршее нетерпение.

— Я слышал о переполненных сиротских домах в столице и Москве, Ваше …

— Мария Фёдоровна, оставим официоз, Пётр Христианович.

— Как прикажете, Мария Фёдоровна. Я подумал, а что если на таком вот мероприятии организовать аукцион ваших работ, может, ещё кто из дам света, из фрейлин, вышивает красиво или рисует, и на эти вырученные деньги построить два закрытых учебных заведения. Для девочек — институт благородных девиц, где девочек, а потом и девушек будут учить наукам лучшие учителя из Европы, не только домоводству и языкам, но и химии, медицине, даже физике и математике. Утрём нос всей Европе. А мальчиков будут военные учить на очень образованных офицеров. Назовём это заведение Суворовским училищем. И там тоже будет и медицина и физика с химией преподаваться и главное — математика, столь нужная артиллеристам и мореходам наука. И у нас будет меньше сирот и больше очень хороших офицеров. Стойте, сейчас подумал! А может — два училища, одно Суворовское, для будущих пехотных офицеров, а второе назвать в честь нашего знаменитого адмирала Василия Яковлевича Чичагова, и его же и поставить им руководить. Нечего ему на печи лежать. Пусть детям и юношеству свой опыт и знания передаёт. Имея перед глазами каждый день такого героя и сам тянуться к подвигам будешь.

А чтобы деньги не брать в дальнейшем из государственной казны на эти училища нужно создать фонд благотворительный имени Государыни Императрицы Марии Фёдоровны и проводить и дальше благотворительные аукционы и лотереи. Билеты прямо настоящие, как ассигнации, печатать на Монетном дворе. Розыгрыш призов раз в месяц. Две трети собранных денег на училища эти и приюты, а треть на призы. И призы ведь тоже могут быть из картин и вышивок ваших подопечных из благотворительного фонда, можно и табакерки с вашим портретом. С портретом Александра Павловича.

Мария Фёдоровна изобразила на челе задумчивость. Ничего особо нового граф не предлагал, ну, разве что эти училища полувоенные, но вот всё вместе, стройную систему, вполне себе продуманную.

— А если не захотят покупать билеты эти? — Погрозила Государыня пальцем в сторону заполненного гостями зала.

— А если не будут брать — отключим газ.

— Что вы сказали, граф? Газ? — вот ведь блин. Но прямо сорвалось само.

— А если не будут брать, то не будем приглашать на бал. Прямо смотря в глаза так и скажете, хотите быть приглашены — подумайте о сиротках.

— Пётр Христианович, вы можете завтра на обед подойти ко мне в Зимний дворец. Обсудим все более подробно, может, даже план накидаем этого грандиозного прожекта.

— Знаете, Мария Фёдоровна… — Брехт замялся.

— Не хотите со мной увидеться? — отстранилась вдовствующая императрица.

— Что вы, Ваше Императорское Величество, просто ваш сын и мой Император вернул мне генеральское звание и вновь назначил шефом Мариупольского гусарского полка, и попросил быстрее отбыть к ним и навести там порядок и ещё помочь цесаревичу Константину в организации торжеств коронационных.

— Наш Ангел велел, а я его уговорю оставить вас, Пётр Христианович, ненадолго в столице. Костенька там без вас неделю другую обойдётся.

— Наш ангел?

— Это детское семейное прозвище Александэра. — Улыбнулась такой светлой — материнской улыбкой Мария Фёдоровна, и в то же время грустной. Конечно, Екатерина чуть не в первый день ещё не отмытого младенца к себе забрала от матери. Государя воспитывать. А потом и вскоре родившегося Константина. Не успела Мария Фёдоровна с ними материнским теплом поделиться.

Точно, до самого последнего императора останется в царской семье эта традиция давать детям прозвища домашние. А что императоры не люди? У всех же в детстве были прозвища.

Когда императоры повзрослеют и отметятся делами, им уже народ заслуженные прозвища давать будет. Вон того милого мальчика Ники обзовут «Палкиным». Александру Первому титул «Благословенного» преподнесёт Сенат в 1814 году, за спасение Отечества от наполеоновского нашествия. И народ этот титул примет.

Одно интересное прозвище будет и у последнего русского императора Николая II. Обзовёт его придворная камарилья «Ананасом». Возникновение этого необычного прозвища связано с тем, что в своих речах Николай часто использовал сочетание слов:

«А на Нас выпало…»

«А на Нас свалилось…»

«А на Нас легло бремя…»

Ивашки с Сёмой Тугоухим добрались до Санкт-Петербурга через два дня после графа. Путешествовали неспешно, не загоняя коней, на дормезе. Для Семёна успели вышивальщицы смастерить — построить фрак хороший, с камзолом, понятно, и он изображал из себя барина бохатого (дормез-то княжеский). Бохатого, но неразговорчивого. Французского дезертир не знает. Приехали и подкатили к дому на Миллионной, куда Пётр Христианович опять заселился. Валериана Зубова в Питере не было, он уехал в Москву, помогать Константину, готовить Первопрестольную к коронации.

После приёма в Зимнем дворце прошло уже два дня, а ни от вдовствующей императрицы, ни от Александра вызова или приглашения не поступало. Пётр отправил Ваньку младшего следить за одним местом в Петербурге, а сам прошёлся по петербургским ювелирным магазинам. По дороге зашёл по сообщённому Беннигсеном адресу. Нужно было подкрепить свою идею по внедрению в войска новой тактики хоть парой бумаг, написанных авторитетом.

На Крюковом канале стоял длинный двухэтажный дом с двумя сиротливыми балкончиками. Номеров для домов ещё не придумали, но дом не спутать, точно его Леонтий Леонтьевич описал. Дом принадлежал некоему Дмитрию Ивановичу Хвостову, которому посчастливилось жениться на княжне Аграфене Ивановне Горчаковой — дочери генерал-поручика Горчакова и любимой племяннице Суворова. Хвостов сейчас был супер-пупер какой шишкой. Не много не мало, а обер-прокурор Святейшего Правительствующего Синода. Это не главный по тарелочкам, но это человек, который имел непосредственный доступ к императору и являлся связующим звеном между Синодом и монархом. Если что, то через век именно таким «Обер-прокурором» станет Победоносцев.

Дмитрий Иванович, кроме всего прочего был ещё и поэтом — графоманом, правда, в те годы слово «графоман» ещё не употреблялось, назывался более красивый термин — метроман.

Кроме разруливания склок среди монахов Дмитрий Иванович был ещё и поэтом. Написал множество стихов, перевёл на русский стихотворный большое количество импортных стихов, а ещё писал пьесы, которые с переменным успехом ставили в театре. Говорят, что Суворов попросил мужа любимой племянницы на смертном одре не писать стихов, а если не получится, не писать, то хотя бы не издавать их. Дмитрий Иванович предсмертную просьбу генералиссимуса не выполнит, он будет продолжать писать стихи, издавать их огромными тиражами за свои деньги и потом «дарить» — всучивать всем подряд. И станет объектом для насмешек всего Санкт-Петербурга.

Зашёл граф фон Витгенштейн в этот гостеприимный дом по той причине, что именно здесь около года назад скончался Александр Васильевич Суворов. Ему для реализации плана по изменению тактики ведения войны нужен был доступ к архиву Суворова. Во-первых, жаль будет если он сгорит в 1812 году, вместе со всей Москвой, а во-вторых, нужно добавить к этому архиву якобы записки самого генералиссимуса о «правильном» построении войск, об окопах, о правильном применении егерей, ну … Много чего можно добавить.

Как это сделать? Да, просто, сейчас есть в столице десятки людей, которые зарабатывают себе на жизнь тем, что составляют прошения, пишут письма и завещания, и т. д. и т. п. Каллиграфы! Писарчуки. Стряпчие. И можно вполне найти среди них человека, который за небольшую денежку превратит измышления Петра Христиановича в наследие Александра Васильевича. Подделает почерк. Что сделать потом с товарищем? Чтобы не захотел сей тайной поделиться? Не решил пока Пётр Христианович, но, наверное, среди сей мафии писарчуковой есть такие, которые подделываю завещания. Преступники. Преступник должен сидеть в тюрьме? Или лежать на кладбище. Под гранитной плитой с надписью: «Никогда не упускайте возможности увидеть что-нибудь прекрасное, ведь красота — это почерк Бога. У усопшего почерк был ещё лучше».

Но сначала нужно получить доступ от обер-прокурора к этому архиву. С Хвостовым Пёрт Христианович был знаком шапочно. Петербург это большая деревня, все друг друга знают. Не было приглашения. А может и было? Давненько должно быть, при встрече на каком-нибудь балу или приёме обмолвился сей господин, мол заходите граф, будем рады … А если и не говорил, то не вспомнит об этом, а даже и вспомнит, то из вежливости не прогонит.

Брехт остановился перед дверью длиннющего двухэтажного дома на Крюковом канале и решительно постучал в неё подвешенным молоточком.

Дверь открыл ливрейный лакей, но из-за его плеча высунулась необычная рожица. Полная немолодая женщина в белом чепце улыбалась графу. Брехт её не знал. Но каждый раз его в таких случаях посещала мысль, что должно быть именно этот кусочек памяти Витгенштейна ему и не достался.

— Кхм, ваше превосходительство? — поклонился лакей.

Что-то явно не так. Вот только что?

— Это дом обер-прокурора Дмитрия Ивановича Хвостова? — попытался улыбнуться даме в чепце Брехт.

— Ну, что вы, граф, это мой дом, — махнула на него ручкой из-за спины лакея дама.

Граф? Получается, что он с этой тётечкой знаком. А Хвостов? Беннигсен дал неверный адрес? Ну, номеров домов в привычном виде сейчас ещё нет. Номера есть у участков, и они просто пронумерованы по нарастающей. По мере строительства. Рядом может находиться дом 234 и 431. У этого дома как раз и был номер 234 и именно этот номер назвал ему генерал Беннигсен.

— Извините, мне этот адрес назвали, перепутали, должно быть. — Как к этой женщине обращаться, чтобы такой огромный дом иметь в Петербурге, нужно быть очень богатым человеком, и она сказала, что дом её, а не мужа. Вдова?

— Заходите, Пётр Христианович, всё правильно вам сказали, я сдаю второй этаж дома нашему пииту. Дмитрию Ивановичу. — Женщина оттолкнула легонько ливрейного товарища и протянула руку для поцелуя. До последнего времени уже четыре месяца почти находясь в этом времени Брехту почти не приходилось ручек целовать. Придётся привыкать. Рука была пухленькая и ароматная, так пахнуло чем-то южным.

— У Дмитрия Ивановича сейчас дочь Александра Ивановича — Наташенька. Он вас приглашал?

— Нет. Хотел побыть в месте, где скончался наш великий полководец… — Пётр даже не заметил, как голос сорвался, ветер холодный, должно быть.

— Конечно, Пётр Христианович. Инесса проводит. А потом обязательно ко мне, почаёвничаем, Аркадия Ивановича вспомним, а то и помянём. Он частенько рассказывал, как вы с ним генерала польского Ежи Грабовского пленяли под Варшавой в Праге ихней, — вдова протянула руку и на свет из тени выпорхнула ещё одна обитательница дома, подала даме в чепце платок, которым та сразу и воспользовалась, промокнув глаза и нос.

А Брехт вспомнил. Вот этот кусок памяти от Витгенштейна ему достался. Точно, он в 1794 году вместе со своим командиром полковником Фоминым во время атаки на предместья Варшавы Праги был свидетелем гибели генерал-поручика Ежи Грабовского. Только там всё было наоборот. Генерал тогда командовал русским или точнее российским подразделением добровольцев набранных из белорусов — литовцев. А в плен они тоже вместе с Фоминым взяли генерала Грабовского при захвате Вильно, обороной которого и руководил генерал-поручик, командуя литовской дивизией. Что-то не вязалось в рассказе бывшего его командира полковника Фомина жене с тем, что произошло на самом деле. И там ещё непонятная история была с гибелью командира корпуса польского генерал-лейтенанта Антония Хлевинского и последующими событиями. Казна польского корпуса исчезла. А Ежи Грабовский погиб на глазах Витгенштейна в ноябре 1794 года уже принеся присягу на верность русскому генералу Николаю Репнину. Казна? На какие деньги мелкопоместный полковник купил огромный дом в Санкт-Петербурге?

Нет. Не надо. Зачем ворошить прошлое? Сам собирается получить стартовый капитал за счёт поляков.

— Конечно. Почаёвничаем. — Граф щёлкнул каблуками. Получилось. Пол паркетный, навощённый, скользкий.

— Инесса, проводи Петра Христиановича к Дмитрию Ивановичу.

— С удовольствием, Марфа Васильевна. — Инесса опять вышла из тени.

Немка? Красивая, высокая, бледная только, ещё и специально, наверное, пудрами и белилами всякими намазанная, как у покойника лицо. Загара бы южного девушке и топик с шортами. Нда … Зато грудь почти вся на виду. Плечи открыты, и платье непонятно на чём висит, почти не закрывая высокую и полную грудь. Тоже белилами закрашенную. Мраморный такой бюст получается. Чуть бы ещё его бюстгальтером приподнять. Может, его изобрести надо. Брехт оценивающе глянул на провожатую, улыбающуюся ему. А ведь не получится к ней лифчик приделать. Плечи полностью открыты, бретельки смешно будут смотреться. А если придумывать без бретелек вариант, то технологии сейчас не те, где взять резину и пластмассу? И главный аргумент против изобретения бюстгальтера ещё есть. Граф Витгенштейн войдёт в историю как спаситель Петербурга. Нормально. А вот граф Витгенштейн спаситель Петербурга и изобретатель лифчика — это, ни в какие ворота. Придётся дамам Петербурга обойтись.

— Марфа Васильевна, я не прощаюсь, на обратном пути обязательно у вас задержусь, повспоминаем за чаем и помянём Аркадия Ивановича.

— Пойдёмте, Ваше сиятельство, — Инесса указала рукой на следующую комнату, там большую её часть занимала парадная лестница с золочёными балясинами.

Инесса шла впереди и даже оглянулась один раз, проверяя очевидно, не заблудился ли генерал. Отстал и потерял её из виду, как в густом лесу. Комната метров пять на пять и лестница, где тут блудить. И вдруг, когда они уже почти подошли к лестнице, женщина бросилась ему на шею и впилась губами в его губы.

— Где ты был столько времени? — Ну, твою же налево! Ну, не честно так! Верните воспоминания графа. Вот про Инессу, например. Хорошие, должно быть, воспоминания. Вон, какая страстная девица. И фигурка … Нда, а граф-то ходок. Даже завидно.

— Царская немилость …

Обер-прокурор Святейшего Правительствующего Синода Хвостов Дмитрий Иванович был человеком почти отталкивающей внешности. Длинный подбородок, нос тоже длинный с горбинкой, но если графу Витгенштейну почти такой же нос придавал мужественности и изюминки к внешности, то чуть более крючковатый нос обер-прокурора вместе с нависшими над подбородком щёками и полная безусость делали «родственника» Суворова некрасивой хищной птицей. Добавить стоит всклокоченные чуть седые волосы, как-нибудь так рисуют бабок-ёжек. И высокие кустистые, странно изогнутые брови в картину вписывались, будто он ими удивляется обеими сразу. При этом это был честный, добрый человек. И до кучи ещё и поэт. Сейчас, не обернувшись на вошедших в комнату Витгенштейна и Инессу, он стоял, опёршись о бюро, с разложенными на нём в беспорядке бумагами и писчими принадлежностями, смотрел в потолок, стоя вполоборота к окну, и читал басню.

Сидящие у противоположной стены дамы жиденько зааплодировали. Одна была дочерью Суворова, вторая племянницей, а самая старая, должно быть, сестрой. Три родственницы.

— Отлично, Дмитрий Иванович. У вас получилось лучше самого Эзопа. — Тоже похлопала в ладоши Инесса.

Пиит обернулся и увидел вошедших.

— Граф, рад, что вы заглянули. Сейчас подадут жжёнку. Привык я к ней, с Александром Васильевичем по миру скитаясь. И вас угощу, родственник любил ею греться в походах.

Ну, вот и этот Витгенштейна знает. Сейчас начнёт общих знакомых вспоминать, а Пётр Христианович их не помнит. Засада очередная.

— Не откажусь, сыро и ветрено на улице, — чуть поклонился Брехт.

— Как вам новая басня моя? — и рожа такая довольная, ожидающая похвалы.

У Крылова лучше получится. Человечнее. И рифмы лучше. Тут явно суворовский лаконизм присутствует и его же манера обрубать предложения, не растекаться «Мыслью по древу».

— Дмитрий Иванович, вот представьте, через сто лет будут в школе изучать ваши басни дети, прочтут эту и будут друг у друга спрашивать: «Кто такая Каталани»? Ваши басни и стихи легко это столетие преодолеют, а вот про тётку эту никто и не вспомнит. Может, стоит убрать это имя и заменить на что-то другое:

А ещё вот этот кусочек: «С добычею в губах», в ГУБАХ. У вороны? А сыр во рту держала — не лучше ли, дорогой Дмитрий Иванович. Или даже, а в клюве сыр держала.

— Надо же. Хм. Спасибо за честные слова, Пётр Христианович, а то эти льстицы захвалили меня. Верно, вы заметили про губы и Каталани. Исправлю. Так и представляю себе этих ваших «студиозов» через век, перемывающих мне косточки. — Обер-прокурор Синода погрозил пальцем женщинам, сидящим на оттоманке у стены, и прикрикнул, хриплым, похожим на то самое каркание вороны, голосом, — Сенька, ну где жжёнка?

Брехт усмехнулся. На самом деле, именно жжёнка! Когда фильмы про гусар снимают, то они все с бутылками шампанского. Пока его не много в России и доступно оно только богатым людям. Сейчас гусары пьют жжёнку. Тоже не дешёвый напиток, но по мозгам ударяет быстрее и в разы сильнее, и самое главное, есть процесс приготовление. Обряд. И в каждом полку он свой.

Процесс приготовления этой жжёнки в Мариупольском гусарском у Брехта в памяти есть. Странно недостаток голубого порошка сработал, что нужное, если, то накось выкуси, а вот ерунда типа приготовления жжёнки гусарской так — пожалуйста. Пей, не хочу.

Для процесса этого нужна компания, во-первых. Объём после окончания священнодействия получается приличный, и в одну харю его не выпить.

Нужна широкая и глубокая металлическая посудина, в которую влезут все необходимые ингредиенты. И это, во-вторых.

Заливаем в неё одну бутылку белого полусладкого, и добавляем одну бутылку шампанского и сахар-песок. Сахара нужно около килограмма. Затем необходим ананас. Овощ этот заморский режем небольшими кусочками и также отправляем в кастрюлю.

Дальше пока просто всё. Греем эту смесь на медленном огне, не доводя до кипения — как глинтвейн, около 15 минут. Если нужен глитнвейн, то всё готово, налетай. Но нет. Нужна жжёнка, а потому — продолжим.

А после начинается и сам процесс — обряд.

Над посудиной устанавливаем 3 перекрещённых сабли. (Если кто в наше время решит попробовать гусарскую жжёнку, то за неимением сабель может заменить их длинными шампурами.). Укладываем на получившееся перекрестье сахарную голову. (В наше время можно заменить выложенный пирамидкой кусочковый рафинад). Дальше обливаем сахар ромом, лучше поискать покрепче, он должен быть непременно крепким, и тёплым (иначе не загорится) и поджигаем.

Когда процесс пойдёт, то всей компанией нужно начинать петь гусарские песни. В противном случае тоже получится жжёнка, но это будет уже другая жжёнка, не настоящая. В наше время подойдёт «Поручик Голицын» или «Давным-давно». Дальше нужно выбрать самого ответственного товарища, который будет понемногу подливать ром половником на сахар, чтобы горение не прекращалось. В идеале, за то время, пока сахар оплавится, должна уйти вся бутылка. Товарища нужно обязательно выбрать не больно разговорчивого, чтобы петь не мешал и со стальной волей, чтобы не соблазнился на проверку рома на крепость оральным способом. Пригубит, отхлебнёт, подержит во рту, определяя градусы и «заорёт»: «Маловато будет».

Когда сахар догорел — в кастрюлю выливается вторая бутылка охлаждённого шампанского.

Всё, остаётся только перемешать и разлить по хрустальным непременно фужерам. Звон должен быть. Иначе тоже не жжёнка.

— Пётр Христианович, пожалуйте к столу. И вы, Инесса Яковлевна, присоединяйтесь. Чувствуете запах пошёл. — Хвостов сделал приглашающий жест к большому круглому столу, стоящему посреди комнаты.

Очнулся Пётр Христианович от холода. Сквознячок пробегал по голым ногам. Граф пошарил рукой в поисках одеяла, сбросил, наверное, во сне. Лежал он на боку правом и справа от себя одеяло и пошукал, похлопывая по перине. Не было ни одеяла, ни покрывала, даже тоненькой простыночки и то не было. Наверное, с другой стороны, решил Брехт и, скрипя шарнирами, повернулся на спину. Что-то было не так с организмом, но пока в голове была только мысль укрыться. Граф Витгенштейн приподнял левую руку и похлопал слева от себя в поисках тепла. Нашёл. Уже на втором хлопке наткнулся на что-то тёплое. Провёл по нему рукой. Поверхность была чуть шершавой, в пупырышках и волосиках. Но в то же время поверхность была тёплая и вызывала желания повторить поглаживания. Чего противиться. Повторил. Амплитуду увеличив. На этот раз тактильные ощущения поведали графу, что ниже есть более волосатые фрагменты тёплого предмета, и там исследуемый предмет теряет мягкость. А если выше? Рука послушная сигналу гипофиза и прочих гипоталамусов поползла по гладко-тёпло-пупырчато-волосатому предмету вверх. Пупырчатость усилилась, волосатость уменьшилась, тёплость увеличилась, как и размеры предмета. Он расширялся к верху. Наконец, рука добралась до высшей точки, и дальше начинался спуск. Со спуском генерал решил не спешить и задержался на вершине. Нужно её внимательней изучить. Повозил Пётр Христианович по ней ладонью. И это возение привело к неожиданному результату. Предмет тёпло-волосатый шевельнулся и закинулся графу на живот. А ещё что-то мохнатое в нос упёрлось. Ясно, это собака к нему на кровать забралась.

— Мignon (милый), — прошептала забравшаяся к нему собака. Прошептала и закинула на него вторую лапу — верхнюю … Переднюю?

Граф решил говорящую собаку погладить. Странные изгибы. А ещё что-то под ногой собаки начало шевелиться и пытаться из-под ноги чужой вылезти. Но удивиться всяким шевеления Брехт не успел, собака лизнула его в губы и сунула ему в рот неизвестный предмет, прямо как флешку в гнездо. Флешка повозилась у него во рту, потом вытащили её, видимо проверяли, той ли стороной вставили. Убедились, что да, правильной, и снова вставили в разъём. И так несколько раз. Потом довольно долго флешка шевелилась у Витгенштейна во рту, а затем неизвестное устройство стало высасывать из него информацию и воздух. Не, в голове у него столько информации, которую нельзя доверять никому, даже говорящим собакам. Тем более, говорящим собакам. И Пётр Христианович решил побороться с агрессором. Он своей богатырской силищей приподнял говорящую шпионскую собаку и повалил её рядом с собой. Сам навис над шпионкой и решил информацию выуженную у него назад вернуть, свою флешку вставил в приёмное устройство и стал выкачивать информацию.

— Мon amour, — прошептала шпионка и обхватила графа за спиной ногами.

Неожиданно оказалось, что у графа есть ещё одна флешка, а в шпионском организме есть материнская плата с разъёмом. Пришлось и туда вставить. И организм под ним, кем бы он ни был, стал мычать и дёргаться. Очевидный сбой в программе. Но сбой этот был заразительным и граф поддался этому неровному ритму. Собака под ним начала рычать, а потом перешла на скулёж и стала двигаться ещё интенсивней. Ужас просто. Нужно как-то сломать это непонятное устройство. И тут нижняя флешка сама до этого додумалась и выпустила вирус в материнскую плату. Устройство дёрнулось ещё пару раз и затихло. Сработало. Вирус угробил чуждую программу. Брехт вытащил из устройства обе флешки и отвалился от горячей оболочки на спину. Справился.

— Мon amour, — нет вирус программу не угробил, флешка чуждая прошлась по его уху и нырнула в ушную раковину. Нет, допускать выкачивания информации нельзя. Пётр Христианович вновь взгромоздился на шпионскую оболочку и опять воспользовался обеими флешками. Устройство снова начало дёргаться. Работала проклятая программа, зря радовался.

На этот раз борьба с вредоносной программой продолжалась дольше, шпионский организм извивался, дёргался, мычал, рычал, шептал. Тем не менее, графу снова удалось направить в материнскую плату вирус. Устройство дёрнулось, выкарабкалось из-под графа, прижалось к нему и засопело. Точно собака, в смысле — точно. Собака.

— Мignon (милый), — и засопела громче.

Граф прошёлся горячей ладонью по влажной спине устройства. Волос не было. Спина была тёплая мягкая и чуть скользкая от пота. Ну, слава богу, не собака. Девица. Мастерица. Как мастерски с ним справилась и запутала.

Мысли, не высосанные до конца шпионской девицей, шевелились вяло. Третий бокал жжёнки граф помнил, тост был за дам. Пятый тоже помнил, за матушку чью-то пили. Шестой пили за лисимуса. Нужно потом спросить, кто это такой. Лисимус? Нет, никаких ассоциаций. А вот дальше было хуже. Вроде ещё был тост за тактику. Или текилу. Невнятно стал тосты обер-прокурор произносить. Ага, ещё: «За нас пиитов». Несколько, выходит, поэтов было за столом. Наверное, это та старушка, что всё время слёзы платочком утирала. Жалостливые видимо стихи читали. Вспомнить бы какие и кто?

На этот раз граф проснулся от удара локтём по рёбрам. Больно же. Шпионская девица зарядила. Островат локоток. Брехт попытался протестировать своё самочувствие. Хотелось множество вещей сделать одновременно. Главным чувством было всё же желание посетить … горшок. Нда, под кроватью должно находиться сиё керамическое чудо инженерной мысли. Только вот рядом сопела Инесса. Вот, оказывается, кто в него флешку толкал ночью и в кого потом он. Справлять всякие нужды большие и маленькие в шаге от девушки было перебором. Не медсестра же она, а он не лежачий больной с судном — уткой.

Отложить Брехт решил эту потребность, на некоторое время, хоть настоятельно и требовал действий от него организм. Вторая потребность тоже была и не менее актуальная. Жутко болела голова, мешая думать и вообще чувствовать себя человеком. Алькозельцеров и даже анальгинов ещё нет, и он даже не доживёт до их появления. Была колдунья Матрёна, она же баба-Яга, живущая в домике на курьих ножках. Она дала графу с собой кучу кувшинчиков небольших с настоями и отварами и мешочков с травками. В одном из кувшинчиков был, насколько понял граф из описания действия этого девайса, коктейль из смеси анальгина и аспирина. Не химия, естественно. Ива, возможно, малина, и … хрень хреновая. Горечь горькая, коричневая, но работала отрава, Брехт убедился. Простыл в деревне, гоняя дезертиров, ему Матрена и дала пару глотков этой гадости. Пивнул и симптомы гриппа ушли. В голове сквозняк и члены не крутит. А потом и насморк исчез. Испугался коричневой гадости.

Нюанс был. Кувшинчик коричневый с коричневой жидкостью была в доме у Валериана Зубова вместе с остальными его вещами. А он, судя по задрапированным жёлтой тканью стенам, в доме обер-прокурора Синода. Вчера ещё вкусу хозяина поразился. Цвет жёлтый-то жёлтый, но скоричнева. На понос смахивает. Несколько одинаковых поносных комнат.

Опять придётся отложить и это желание, как и первое. Да и без этих хватало желаний. Хотелось принять ванну, выпить чашечку кофе. Попариться в бане, только не чёрной. Настоящей. Брехт закрыл глаза, чуть отодвинулся от сопевшей в плечо Инессы и начал себя жалеть. Не будет унитазов, туалетной бумаги, ванн с тёплой водой, душа. Можно всё это сделать? Можно. Для этого нужны деньги и нужно плюнуть на армию и заняться бизнесом, изобретательством. Построить дом с водопроводом. Англичане уже изобрели паровые котлы, пусть несовершенные и маленькие, но есть. Да и наши скоро делать научатся. В Екатеринбурге на Плотинке есть памятник паровозу «Братьев Черепановых». Лет через двадцать сделают. В музее краеведческом в Свердловске Брехт был, когда в УПИ учился и узнал интересную штуку про «братьев». Оказывается, они даже и близко не братья. Они отец и сын. Стоп, стоп, стоп. Что там гидеса про отца рассказывала? Он сейчас где-то здесь в Ленинграде, тьфу Санкт-Петербурге, а ещё точнее, в Выборге. На заводе англичанина, как раз изучает паровую машину. Что-то там про подачу воздуха в домну. Найти? Он крепостной. Выкупить. Построить ему мастерскую. И прогрессорством заняться. Царскосельскую железную дорогу создать на четверть века раньше, а то и на тридцать с хвостиком. В Англии в этом году на заводе Стефенсона начнут паровозики делать. Или в следующем. Да не важно. Первые «паровозы», что возили составы до Павловска, были на четырёх ногах и какали по ходу движения на рельсы. Яблоки на снегу.

— Граф, — из-за шторы показалась страшная, всклокоченная со сна, растрёпанная голова обер-прокурора Святейшего Правительствующего Синода Дмитрия Ивановича.

— Слушаю вас, Дмитрий Иванович, — приподнимаясь на локте и пытаясь одновременно прикрыть одеялом прелестные прелести нижней чакры Инессы зашипел Брехт. Нет, столько разнонаправленных действий организм осилить не смог, в результате одеяло перетянул, оно сползло на пол, открыв взору главного по церквам и благочинию прелести прелестницы и стать графскую.

— Граф, — обер-прокурор улыбнулся кончиками губ. Страшно. Представите сморщеного старого вампира с крючковатым носом и оскал на нём. Кровь с губ капает. Цвет странный. Коричневый. — Граф, подлечиться не желаете, там на пару фужеров жжёнки осталось. На подоконнике стояла. Холодненькая. Хорошо! — И ещё сильнее оскалился.

— Исцеляй подобное подобным. Similia similibus curantur. Вы гомеопат[1], Дмитрий Иванович?

— Точно, пойдёмте, сподобимся. И вы мне тот стих ещё прочитаете, я запишу. — Всклокоченный вампир из-за шторы скрылся.

Как люди вообще живут в этой анфиладной системе комнат? Трудно до коридора додуматься? Где тут личное пространство? Брехт встал, несмотря на ураганный ветер и пятибалльный шторм. Даже умудрился поднять с пола одеяло и прикрыть нижнюю чакру шпионки, на всю не хватило. Косо спланировало, а на поправить сил уже не осталось. Так трубно организм завопил о горшке, что пришлось добыть его из-под кровати и угнездиться.

Гомеопатия сработала, через десять минут от всех прежних желаний осталось только одно — принять ванну. Жжёнка почти убрала головную боль. Пётр Христианович даже вспомнил, зачем оказался в этом доме.

— Дмитрий Иванович, а у вас архива вашего дяди не осталось. Тяжко нам без него придётся. Французы не успокоятся. Не миновать нам войны с Наполеоном очередной. Может в бумагах Суворова подсказка есть, как с Буонопартием воевать. — Зажёвывая нектар горячим пирожком с малиной, глядя прямо в глаза обер-прокурора поинтересовался Брехт.

Взгляд вильнул. Есть выходит, но почему-то не хочет показывать.

— Там в основном личная переписка, мои письма к дяде …

— Дмитрий Иванович, вы же на себе прочувствовали, что Наполеон серьёзный противник. Его лихой сабельной атакой не победить. Обещаю, ваших писем и писем Александра Васильевича женщинам читать не буду. Только про тактику.

— Хорошо, только вы мне то стихотворение запишите. — Опять показал клыки вампир. Блин, жутко-то как. Даст бог внешности. В двадцать первом веке мог бы стать известным актёром, злодеев играя.

— Дмитрий Иванович, я перепил явно вчера, не подскажете хоть пару строчек, чтобы я вспомнил о чём речь. Честное слово не помню, что за вирши вчера декламировал. — Чистая, ведь, правда.

— Что-то про чудное мгновение.

Как вы точно описали своё пребывание в деревне в ссылке.

Твою же налево!!! Выбрал, так выбрал. Витгенштейн наше всё! Витгенштейн — солнце русской поэзии. Брехт чуть за голову не схватился. Нельзя Пушкина обворовывать. Потом при Николае сослать в деревню навсегда нужно будет. Пусть там сидит и стихи со сказками пишет. И Дантеса с его дядей бельгийским раньше пристрелить. Про бельгийского посла Брехт смутно помнил. Ни фамилии, ни времени его пребывания в России. Придётся всех бельгийских послов уничтожать. А может не Бельгийский? Голландский? Их тоже всех перестрелять. Мор в России напал на послов Бенюлюкса. Падучая. Или не дядя. Точно — приёмный отец. Ладно, далеко ещё. Тот Дантес ещё и не родился. Что со стихом-то делать.

— Экспромт был, Дмитрий Иванович, сейчас всего и не вспомню, сесть с ручкой надо.

— С ручкой?

— Да, что же это такое сегодня! — Про себя выматерился Брехт. Перри ещё лет через тридцать начнёт перья выпускать. Теперь ещё и перьевую ручку придётся изобретать. Хотя, ограбить англичан — это богоугодное дело.

— С пером естественно гусиным. Это у нас поговорка семейная. Перо же в руке держат. Вот ручкой его и называли папан и маман. И мне передалось.

— Хорошо, только не тяните с этим, дорогой Пётр Христианович. Ваш тост про Матушку Государыню по всему Петербургу разошёлся. Божественно. А теперь ещё это «Чудное мгновение». Завидую вам. Редкий дар пиита у вас. А я бьюсь и бьюсь, и понимаю, что ваших высот, граф, мне не достичь. — Обер-прокурор шмыгнул носом, и, так и продолжая шмыгать, потянул Брехта за руку в соседнюю комнату.

— Вот тут и почил в Бозе (уснуть в Боге) Александр Васильевич. А вон, на бюро, в углу, его саквояж с бумагами и в самом бюро в ящиках ещё есть. Только вы уж письма обещайте не читать. Там личное.

— Торжественно клянусь.

— Что ж, распоряжусь кофею вам сюда подать. — Хвостов опять шмыгнул носом и удалился.

Брехт огляделся. Комната была большой и от этого казалась пустой. Стояла у стены оттоманка. Рядом лавка. Широкая, на которых спят. Вдоль противоположной стены с четырьмя окнами на Крюков канал стояло несколько венских стульев между окнами. И в углу рядом с окном стояло это самое бюро. Старенькое, кое-где поцарапано. На одном из ящиков отломана деревянная пимпочка — ручка. Бедненько.

Только Пётр Христианович стал выдвигать ящики, как опять пришёл хозяин с девкой рыжей-конопатой, которая поставила на подоконник поднос серебряный с малюсенькой фарфоровой чашечкой, в которой было кофе. Запах пополз по комнате, забрался Брехту в нос и дал команду отложить архивариусные дела и заняться организмом. Нужно пять таких чашечек и пару пирожков этих божественных с малиной.

— Пётр Христианович, не буду вас больше беспокоить. Съезжу в Синод. Дел за несколько дней должно быть накопилось.

Брехт вчера проходил по Сенатской площади. Здания Сената и Синода ещё нет. Позднее построят. Синод сейчас располагается в здании Двенадцати коллегий, которое находится на Университетской набережной Васильевского острова. Напротив Английской набережной. Блин. А ведь ему нужно было вчера появиться там. Посмотреть на дом, на Галерной, где сейчас поселился новый английский посол барон Аллейн Фицгерберт. Пора засвидетельствовать ему своё почтение.

— Дмитрий Иванович, а можно мне и завтра прийти к вам, вон сколько бумаг. Боюсь, не успею сегодня.

— Да, хоть переселяйтесь. Не стесните и Марфе Васильевне — хозяйке нашей приятно будет. Скрасите разговором скуку хозяйки дома. Опять же Ин… Опять же и мне вечерами будет с кем словом обмолвиться.

— Спасибо дорогой Дмитрий Иванович, так, наверное, и поступлю. Голова трещит Дмитрий Иванович, нельзя попросить диву вашу рыжую принести ещё четыре таких чашки кофею и пирожки эти божественные с малиной.

— С удовольствие. Дак, может вам в столовую подать и жена моя — Аграфена Ивановна скоро завтракать будет.

— Нет, спасибо, Дмитрий Иванович, неизвестно, сколько у меня времени осталось. Завтра последует команда в Москву отбыть и придётся. А хотелось бы с мыслями генералиссимуса нашего ознакомиться о методах борьбы с узурпатором.

Брехт поседел, стараясь понять хоть один листок из сотен, что оказались в ящиках. Мрак. Суворов писал на французском в основном. При этом грамоте был обучен хреново. Буквы другие вставлял в слова, падежи и склонения путал. А ещё предложения прерывал, где хотел. Тезисы или конспект человека — студиозуса за лектором не поспевающим записывать. Там же, где Александр Васильевич писал по-русски, было в сто раз хуже ещё. Он не знал ни каких правил, почти церковно-славянский текст с беспрерывными предложениями без знаков препинания.

Ещё одной фишкой было у генералиссимуса вставлять русские слова во французский текст и наоборот — французские в русский. Получалось вообще феерически: «пяххоттных вataillonы». Побившись десяток минут и так и не поняв до конца ни одного предложения, Брехт сел к окну, уставился на муху, засохшую между рамами, и стал думу думать, допивая пятую чашечку кофею. Такая замечательная идея, как написать несколько «советов» от генералиссимуса потомкам трещала по швам. Просто же. Вырыть окопы по всей длине Бородинского поля в три эшелона. Или в пять. Натянуть перед ними колючую проволоку и нарыть ямок небольших, для коняжек. Конная атака захлебнётся, и по ней картечью орудийной вдарить и залпами ружей. Пешую атаку тоже остановить картечью и оружейным огнём, а пока она эта вражеская пехота не знающая, как преодолевать заграждение из колючей проволоки, натянутой перед окопами в три, а то и пять рядов, будет эти заграждения преодолевать, заваливая трупами, солдатушки будут стрелять и стрелять почти в упор из-за бруствера в противника. Контрбатарейной борьбы не надо. Ядра французские не плотные ряды полковых колонн будут выкашивать, а просто тратиться вхолостую. Пусть себе летают. Ну, даже если одно и залетит в окоп на излёте, это в тысячи раз меньший урон, чем французская артиллерия нанесла русским полкам при Бородино в реальной истории. И не надо в этом сражении наступать. Пусть наступают французы, им деваться некуда. Наступающая сторона, при вот такой правильной обороне несёт потери в десять раз большие, чем обороняющаяся. По разным данным русских погибло в той битве от тридцати до пятидесяти тысяч. Пусть тридцать. При сражении от чистой обороны можно просто уничтожить полностью армию узурпатора на этом поле. Триста ведь тысяч получится погибших французов. А ночью на деморализованный лагерь противника пустить кавалерию, нет, гусары безоружных французиков, австрияк, прусаков, испанцев и прочую нечесть рубить не будут. Невместо. Честь! Пустить казаков и татар с башкирами, казахов, вновь приобретённых, пригласить. Горские племена. Что захватите, то ваше, и за каждую голову рубль серебром. И никакого Ватерлоо не будет. Ни один не вернётся домой. Не нужно будет мириться с Прусаками и Австрийцами. Вся сохранённая армия сначала полностью уничтожит Пруссию, разорив её. Всё вывезти, всю промышленность, заставить лучшего друга Александра Фридриха-Вильгельма III все здания каменные в стране разобрать, для чего мобилизовать всех немцев на эту нужную работу. А потом обложить контрибуцией такой большой, чтобы лет сто выплачивали, и денег не оставалось ни на развитие промышленности, ни на просто сытное существование. И повод есть замечательный. Пруссия предоставила в распоряжение Наполеона 20-тысячный корпус, участвовавший в русской кампании, хлопотала о территориальных приращениях за счёт России на случай совместной с Наполеоном победы. Но это только полбеды. Есть просто замечательный приказ Фридриха-Вильгельма III. В июне 1812 года прусский король издал эдикт против прусских офицеров-эмигрантов, поступивших на русскую службу. Все их имущество конфисковывалось, они лишались чинов и орденов, готовился заочный процесс, на котором «при усиливающих вину обстоятельствах» им грозила смерть. Если кто-то думает, что это про лейтенантиков каких, то ошибается, это были лучшие генералы в мире того времени. Вот некоторые имена: Гнейзенау и Шарнхорст, Клаузевиц — будущий всемирно известный военный теоретик, Тидеманн, Лютцов. А Блюхера, героя Ватерлоо будущего отправил король в отставку и запер в Бреслау под надзором и чуть голодом не уморил. Углубить нужно этот эдикт. Под приставленным к виску пистолетом Фридрих-Вильгельм должен лишить всех немецких генералов и офицеров гражданства и выделить им деньги для переезда в Россию и покупки там имений на юге. А чтобы те имения было кому обрабатывать, каждому выделить по тысяче душ крепостных. Хотя. Беда с этим. Потерпев поражение в войне с Наполеоном в 1806–1807 годах, Пруссия пошла на просто неадекватные по тем временам меры. Король отменил крепостное право и ввёл всеобщую воинскую повинность. В результате к 1814 году у четырёхмиллионной Пруссии была армия в 250 тысяч человек. А у сорокамиллионной России 500 тысяч, которую полностью кормили и снаряжали англичане. На войну с 1812 года по 1814 год Российская империя истратила 180 миллионов рублей. И ровно столько же подарила ей Великобритания. Плюс вся Англия несколько лет собирала и передавала деньги на восстановление Москвы после пожара. Новую Москву на 90 % процентов отстроили на деньги английских купцов, промышленников и фермеров.

Ну, пусть назад немцев-пруссаков Фридрих-Вильгельм закрепощает. Хотя, можно ведь в качестве крепостных к немецким офицерам и генералам отправить пленных французов с семьями и всех до единого прибалтов им подарить. Их сейчас на две деревни приличные всего наберётся.

Блин, занесло. Не победить без наступлений.

А про наступление тоже пару советов можно от Суворова дать. Отменить все эти наступления батальонными колоннами в лоб. Перебежками отдельными группами, с одновременным фланговым ударом, с гранатами, которые бросить в плотные ряды противника не доходя до того двадцать пять метров. И нужно обучить людей работать против штыка длинным современным кортиком. Схватить ружьё за ствол пропустить противника чуть сбоку от себя и воткнуть кортик в пах. Стена штыков — это серьёзное препятствие, а прореженная гранатами, оглушённая и потерявшая строй и уверенность толпа бегущих плохо обученных владению холодным оружием бывших крестьян — это просто добыча для профессионалов.

И что теперь делать. Как написать всё это вот таким дебильным слогом, с такой вопиющей безграмотностью и неумением выразить мысли в предложения. Почерк какой-нибудь стряпчий подделает, а вот слог и ошибки. Не простая получится задача. Очень и очень умный стряпчий нужен, чтобы так неумно свои мысли выразить.

Тяжко вздохнув и последний раз глянув на дохлую муху, Брехт вытащил наугад из груды страниц парочку записок на разных языках для образца подчерка, сунул их в ташку и пошёл на запах сдобы ползущий через анфиладу комнат.

— Давай, Ваньша, жги, — Пётр Христианович собрал своих дезертиров на конюшне во внутреннем дворе дома Валериана Зубова. Подальше от ушей и глаз дворовых графа.

С делом возмездия и одновременно обретением стартового капитала тянуть дальше было нельзя, прямо чувствовал Брехт, что со дня на день его вызовут к Государю.

— Так, того, нечего сложного, нашли мы дом глицкий. Там и есть на Галерной. Всё как вы Вашество и сказывали, — Ивашка младший нарочитым баском и нарочито же медленно, зная цену себе и своим словам, прохрипел. Голос сорвался от низких октав и разведчик закашлял.

— Ваньша, ремня дам. Говори нормально. Успеешь, вырастишь ещё. Сейчас в эдаком детском виде ты гораздо ценнее. — Граф стукнул ладонью богатырской по худенькой спинке подростка и переломал ему позвоночник. Ну, почти. Ваньша дёрнулся и кашлять перестал.

— Так, того, дом в два поверха один из первых на Галерной, там посол англицкий и поселился. Зовут его барон Алейна, а ещё Фицбергердер. — Закатил глаза младший Ивашка, вспоминая имя английского посла.

Брехт и сам уже от жены Хвостова и племянницы Суворова узнал, что в столицу поздравить императора Александра с вошествием на престолл прибыл с Туманного Альбиона посол Аллейн Фицгерберт барон Сент-Хеленс, тот самый, что сопровождал Екатерину Великую в её поездке в Крым. Не один был тогда приглашён. Полно всяких известных личностей поехало посмотреть на Потёкинские деревни. Ни одной, кстати, не увидели. Так, злопыхатели Потёмкина злопыхали. Кроме английского посла был принц де Линь бывший посланник австрийский, граф Кобенцель — настоящий посол немецко-римского императора, граф Луи Филипп де Сегюр — посол Франции, гетман Польши и русский генерал-аншеф граф Ксаверий Браницкий. Ну, послам может и положено быть при Дворе императрицы. Так там вообще одна интересная особа отметилась. Сопровождал Екатерину сам Иосиф II — Эрцгерцог Австрии, Император Священной Римской империи, Король Венгрии, Король Богемии, Король Хорватии и Славонии, Король Галиции и Лодомерии.

— Вашество, — блин, отвлёкся Брехт вспоминая просмотренный давным давно фильм про путешествие Екатерины по югу России.

— Как узнал? — Нужно с мальцом закончить.

— Так просто, подошёл к извозчику на Галерной и спросил, где тут посол англицкий живёт, он на этот дом и указал.

— Молодец. Вот тебе рубль, купишь себе потом на базаре чего сладкого. И чего выследил там?

— В доме подворотня есть, там сторож стоит и никого не пускает. Но кареты туды несколько раз заезжали и сани. Один раз с базара продукты привезли, и один раз сам барон Фицбергердер выезжал.

— Аллейн Фицгерберт, — поправил машинально Брехт.

— А так и кажу Фицбергердер.

— Ладно, а как ты узнал Ваньша, что это он выезжал? — Брехт вытащил серебряный рубль из кармана, но придержал не отдавая пацанёнку в ожидании ответа.

— Так, просто, Вашество, за ним мужик выскочил раздеты с бумагой в трубку скрученной и кричал: господин барон, вы забыли список. — Паренёк схватил рубль и прямо вырвал из рук Пётра Христиановича, тут же за щёку запихав.

— Ты английский знаешь? — не поверил Брехт.

— Не, не знаю, так дядька по-нашенски кричал вперемешку с немецким.

— С английским.

— Так я и говорю. С англицким.

— Слуг не видел? Охраны кроме дворника.

— Как не видал, видал, на закорках кареты два мужика были. Хлипенькие. Вам, Вашество не чета.

— Молодец, Ваньша, сейчас поешь, поспи, и к сумеркам возвращайся на пост. Смотри там не засветись. От полицейских подальше держись, не стой на одном месте. Ходи туда-сюда. Шапку меняй, как я говорил.

— Знамо дело, не волнуйтесь, Вашество, я бедовый. — Паренёк продемонстрировал, как шапку меняет.

Брехт специально для конспирации ему такую сшил. С одной стороны шапка типа малахая из собачьего меха, а если вывернуть, то получится шапка ушанка из замши. Чёрного цвета. Вся работа вывернуть, да снова надеть, а облик и рост пацана кардинально меняется, с малахаем на все пятнадцать сантиметров выше.

А чего нормально получилось. На дело тоже ряжеными пойдут. Мастерицы успели сшить четыре комплекта формы лейб-гвардии Измайловского полка. Тёмно-зелёный мундир из сукна с красным подбоем, большие медные пуговицы, обшлага и оторочка красные. Камзол и штаны красные, епанча красная суконная с синим воротником и красным подбоем. Сапоги высокие. Полк расквартирован в центре Петербурга и появление одного офицера с тремя унтерофицерами на улице вечером никого не удивит. Подъедут, тем более, на карете, которую вчера купил Сёма Тугоухий.

В добавок к форме была и ещё одна вещь, которая точно укажет на то, что в форме и в самом деле измайловцы. В полк набирались брюнеты, в роту Его Величества — с бородами. Так что даже брить дезертиров не надо — и так с бородами. А брюнеты, ну двое и так брюнеты, а Сёме можно бороду сажей или чернилами покрасить. А после дела побрился и другой уже человек. Никто и не узнает.

Почему англичане решили убрать Павла? Элементарно, Ватсон. Он снюхался с Наполеоном и решил завоевать Индию. Поход туда начал организовывать. На это они пойтить никак не могли. Ну, и торговлишка ещё.

Вообще, организовывать убийство императора другой державы — это не правильно. За это англичане должны ответить. К сожалению, организовавший всё это бывший посол Великобритании сейчас далече. Ну, Павел тоже так себе переговорщик, то за Англию топил и даже уговорил короля Георга III посла графом сделать, но как те Мальту к рукам прибрали, так совсем на них окрысился и даже дипломатические отношения оборвал и посла выслал. Этот самый посол убийство и организовал. Звали посла Чарльз Уитворт 1-й граф Уитворт. Павел его графом сделал, а Чарльз отблагодарил нашего императора табакеркой.

В прошлом году, после разрыва дипотношений с Великобританией Уитворт был послан английским правительством в Копенгаген, чтобы предотвратить союз Дании с Павлом I. Оттуда он поддерживал связь с англоманами русскими. Кружок русских вельмож организовал во главе с опальными братьями Зубовыми и их сестрой Ольгой Жеребцовой. Пользовал Уитворт сестрёнку. Витгенштейн её видел и посла понимал. Картинка просто, а не женщина. На конкурсе «Мисс Вселенная» первое и второе место сразу займёт, ну, если причёску поменять. Кудрявость на барашка её похожей делает. Ей бы сессон подошёл и покороче. Помимо Жеребцовой, английский посланник состоял в почти открытой связи с замужней графиней Толстой. К этой потом тоже нужно зайти.

Надо отдать должное серу Уитвору, всё у него отлично получилось. Почти пять миллионов рублей, что он раздал заговорщикам, позволили устранить Павла I, после чего на время была устранена и угроза русско-французского союза против Англии. Пять миллионов и Индия с большой войной, что перевесит?

Но раз не может ответить Георг и граф Уитвор за содеяное, то ответит сер … Как там его Ивашка обзывал — барон Фицбергердер. Заодно послужит ещё для одной полезной штуки.

— Сёма, мать твою, не дёргайся! Иди спокойно, дыши воздухом весенним. Как вас только в Москве не повязали, нервных таких. И повторяю, живым никого не оставлять. Обязательно контрольный укол шилом в глаз.

— А если баба? — пробурчал сбоку Ивашка, который Иннокентий.

— Ну, мы в масках, там видно будет. С женщинами не воюем, но если там прислуга — это одно, а если кто из графьёв — князьёв — это другое. Те меня могут опознать. Не лишку в Питере великанов.

Перед этим ехали в купленной Семой карете по Санкт-Петербургу.

— Всё, Ивашка, тормози здесь. — Крикнул Пётр Христианович в открытое окошко кареты.

— Чего? — Ивашка повернулся в графу.

— Останови карету. — Как-то в прошлое попаданство легче было. Тут за каждым словом следить надо.

Остановил Ивашка карету у подворотни и вот теперь идут, изображая офицера измайловца и трёх унтерофицеров, за командиром следующих. А Сема оглядывается и с ритма сбивается. Ну, удивляться особо некому. По Петербургу ночью молодёжь под ручку не прогуливается. Улицы не освещены, да ещё и кое-где перегорожены рогатками. А нефиг по ночам шляться, но здесь в самом центре города рогаток нет, и они проехали спокойно. Темно, только окна домов кое-где слабый свет излучают. Свечу зажгли хозяева. Пииты сидят вирши по ночам крапают. Или джентельмены в покер играют. Здесь же на Английской набережной и Галерной живут в основном наглы. Их сейчас в Санкт-Петербурге не меньше полутора тысяч. Облюбовали себе этот квартал и поселились, и всё увеличивается их община и увеличивается.

— Так, парни, пришли.

Вход был освещён. Горел в окне, что туда же во двор выходило, маленький масленый светильник. Капелька света, но не полная темнота. Интересно, зачем в окне светильник? Сразу и узнали только подошли к двери, даже не подошли ещё, в паре шагов были, как лязгнул засов, и дверь стала открываться. Ну, явно не их встречают, Брехт ускорился. На крыльце одновременно оказались, выходивший из дома господин в чёрном макинтоше и граф. Как всегда всё с самого начала пошло не по плану. Не надо ломиться в дверь с риском перебудить половину Галерной улицы и кричать недоверчивому наглу, что у него, мать его, письмо барону от императора Александра. Сами открыли, но хорошо ли это? Кто этот господин? А ну как полезный какой для русской истории человек. Папа Пушкина? Или Толстого? Поздно гадать. Товарищ выходил задом, продолжая с кем-то разговаривать через порог, Пётр Христианович положил ему левую руку на плечо, сунул в печень клинок кортика адмиральского, с которым и пошёл справедливость восстанавливать. Удобное оружие и достаточно длинное и тяжёлое, и в то же время — не сабля, не мешается.

— И-и-и, — засвистел проткнутый посетитель посла, он бы и закричал, наверное, но граф ему рот успел зажать и втолкнуть назад в чёрный проём двери.

— За мной, — Брехт вступил в эту темноту.

Внутри было даже светлей, свеча была в руке у мужика с сюртуке чёрном, и лампа та, похожая на лампу из сказок про Алладина, с жемчужиной пламени оранжевой на носике на подоконнике стояла. А прямо напротив было зеркало, в котором эти оба огонька отражались.

— What's going on? (Что происходит?) — Мужик в чёрном приподнял подсвечник. Брехт ждать не стал, он отпустил переставшего пищать посетителя и левой рукой, в правой был кортик адмирала Синявина, провёл классический хук в подбородок нагла. Свеча вылетела из подсвечника и, ударившись о зеркало, погасла, подсвечник тоже вырвался на свободу, но до зеркала не долетел, загрохотал по каменному полу прихожей. Мужик в сюртуке отброшенный ударом до зеркала, тем более, не долетел, свалился на пол и, прокатившись по мрамору или граниту отшлифованному, доскользил до стены и прикорнул перед зеркалом.

Осталась только лампадка эта волшебная гореть. Необычная вещь в Северной Пальмире, так наглы, они весь мир ограбили, эту из Персии какой приволокли или из самого Багдада.

— Сёма вяжи этого. Разберёмся потом, ху из ху.

— Так можа прирезать эту тварь, чего время терять, — Иннокентий вытащил из кармана верёвку.

— Ванюша, «тварь» не обзывательство, а творение бога. Ты хочешь божие творение отпустить без покаяния. А если это хозяин и только он знает, где лежат стерлинги. — Брехт помог спеленать всё ещё находившегося без сознания англичанина. Хороший получился удар. Наложилось поставленное Светловым умение на геркулесовую силу Витгенштейна.

— Сёма, дверь запри, нужно обойти весь дом и всех связать для начала, потом найти среди них барона Фицгерберта.

Пётр Христианович пошарил под зеркалом и разыскал отлетевшую свечу, вставил её назад в отверстие подсвечника и запалил от лампы Алладина. Поднял повыше оглядеться и чуть не обмочил штаны — прямо в метре от него стояла фигура призрака. Белая длинная рубаха колыхалась у пола, и шевелились седые волосы на голове.

— What's going on? — хриплым голосом во… прохрипел призрак.

Говорили же по телевизору, что английский язык беден. Ещё не верил. Да, в нём вообще вот только три слова и встречные все только эти три слова и произносят.

— Who are you? (ху аю) Кто вы? — О новые слова появились.

Бац, Брехт и этого с левой приголубил. Всё, не получится диалога, а так хотелось поупражняться в произношении. Особенно, в возвратных глаголах. Тo kill oneself — это покончить с собой или покончил с собой. В следующий раз.

— Сёма и этого вяжите и про кляпы не забудьте, а то очнутся и тревогу поднимут.

Ивашки с Семёном склонились над напугавшим Петра Христиановича призраком, а сам сокрушитель наглов обследовал с высоко поднятой свечой прихожую. Большое помещение, квадратов тридцать. Ну, вроде пусто, очередных местных с одинаковыми вопроса не возникнет. Рядом с зеркалом стоял комод и дальше был не закрытый проём на лестницу. Брехт прислушался. Было тихо, почти. Потрескивали дрова прямо над ним в печи. На втором этаже, значит. Ивашки и Сёма управились с призраком к этому времени. Дело не хитрое и верёвки и кляпы приготовили заранее.

— Пошли на второй этаж. Иннокентий, ты тут постой, если кто будет стучать запускай и … Ну, понятно. Пошли, братва.

Лестница была деревянная и с первых же шагов начала скрипеть. Ну, кто так строит? Брехт и так старался наступать не на середину ступеньки, а как можно ближе к стене. Зато Ивашка с Сёмой скрипели, так скрипели, учить их ходить по стеночке и на цыпочках времени не было, так что и граф бросил ерундой заниматься и, перепрыгивая через ступеньку, стал подниматься на второй этаж. Попали в большое помещение, у стены напротив выложена большущая печь, плиткой изразцовой украшенная, через открытое поддувало сочился неровной свет огня, рядом с печью приличная поленница.

— Сёма, пошли со мной. Ивашка, вон у той двери встань, полено вон возьми, глуши им, если кто войдёт, все нужны живые, пока барона не найдём.

Из комнаты с печью были две двери, Брехт, примерно представив, где они в доме находятся, двинулся направо, переложив кортик в другую руку, костяшки на левой уже сбил. Болели.

Пётр Христианович проходил одну комнату за другой, и все они были темны, холодны и пусты. Мебель была, столы стояли, комоды, буфеты, стулья. Не было людей. Печи находились в углах комнат, и не горел в них огонь, и вообще обиталище английского посла казалось нежилым и покинутым. Оно и понятно, предыдущего Павел выгнал больше года назад, а нонешний всего неделю как прибыл в Санкт-Петербург, поздравить Александра с восшествием на престол, поучаствовать в коронации и подписать ту самую русско-английскую конвенцию, которая завершала межгосударственный кризис, а затем подготовить к заключению конвенции с Данией и Швецией. Великобритания выстраивала коалицию для борьбы с Наполеоном.

В четвёртой по счёту комнате горели свечи и там разговаривали люди. Брехт жестом остановил следующих за ним дезертиров и заглянул в комнату, чуть раздвинув зелёную бархатную штору кончиком кортика. За столом над какими-то бумагами сидели два человека в английских сюртуках и переговаривались. Одного Брехт узнал сразу, это был граф Пален. Нда, хозяева приехали, и товарищ сразу поспешил отметиться, не стоит теперь и сомневаться, что вторым был Аллейн Фицгерберт. Невысокий человек с волосатыми уложенными так, что казалось, что он в парике, кудряшки на макушке и спускались потом эти кудряшки почти до плеч, электроплоек сейчас нет, сколько же времени барон проводит утром с парикмахером пока тот ему эту кудрявость на голове создаёт. Нагл стоял к дверному проёму почти спиной, а вот граф Пётр Алексеевич Пален почти лицом, чуть лишь вполоборота. Витгенштейн с военным губернатором Санкт-Петербурга близко знаком не был, так, изредка виделись, тем более что Пётр Христианович большую часть времени до ссылки проводил не на балах, а в расположении Мариупольского гусарского полка в Москве. Да, ещё и дырявая теперь память, так что сейчас Брехт этого персонажа разглядывал с «живым» интересом. В фильме «Бедный, бедный Павел» Палена играл Янковский. Нет, не сильно похож. Разве что рост. Пален был худой и высокий, но лицо было другим. Янковский был гениальным актёром, и на него было приятно смотреть, злодеев он играл или Мюнхаузенов — лицо умное, а вот Пален смотрелся злодеем и был злодеем и лицо было неприятное, особенно раздражали завитушки на лбу и на висках. Тоже часы с парикмахером проводил, но если у Фицгерберта были пышные волосы, то куцые остатки волос графа Палена, в завитушку завитые, раздражение вызывали. Новость о том, что Палена неделю назад Александр уволил со службы в отставку «за болезнями от всех дел» 1 апреля 1801 года с приказанием немедленно выехать в своё курляндское поместье Гросс-Экау ему с хищной презрительной улыбкой поведала на приёме сама Мария Фёдоровна, причём, ни с того ни с сего. Разговор шёл совсем о другом, о детских приютах. Ненавидела вдовствующая императрица организатора заговора против мужа и добилась от сына этой отставки и ссылки, и спешила этой новостью со всеми поделиться. Ну, изменял Павел направо и налево, ну забросил почти жену и детей, но муж всё же, богом данный. Отец её детей. Сегодня мужа заговорщики убили, завтра и до детей, а то и до неё доберутся. Разогнала всю эту шайку Мария Фёдоровна по ссылкам в имения, или разгонит в скором времени. И правильно. А ровно через минуту Брехт ей поможет отомстить главному убийце Павла. И главному прихвостню англичан.

— Сёма, следуй за мной, я убиваю высокого в белом мундире, а ты подходишь к мелкому в красном и даёшь ему пощёчину. Понятно? — Брехт склонился к уху дезертира.

— Так, может …

— Сема, мать твою, делай, что говорят!!! Ясно! — Послал бог помощничков. Ладно, с этим делом справились почти, но есть ещё второе, и оно на порядок сложнее.

— Ясно.

Брехт поставил подсвечник на пол, одёрнул измайловский мундир, убрал правую руку с кортиком за спину и вышел в довольно слабо освещённую залу, только посередине её, на столе, стояли пять подсвечников, и в них горело несколько свечей. Центр был освещён не плохо, но углы были погружены в полумрак. Из этого полумрака Пётр Христианович и вышел.

— Ваше Сиятельство! — граф направился прямо к Палену, — Их императорское Величество повелел вам немедленно покинуть Санкт-Петербург и выехать в ваше имение в Курляндии. Так какого чёрта вы ещё здесь и плетёте новый заговор, теперь собираетесь убить и Александр? Его Императорское Величество послал меня сюда наказать вас за непослушание, — произнося всё это, Брехт быстрой походкой прошёл разделяющие их два десятка шагов. На мгновение остановился прямо перед графом Паленом и, вынув руку из-за спины, точным ударом вогнал кортик прославленного адмирала — сподвижника Петра в глаз организатора заговора и цареубийства.

— Семён.

Шмяк. Это от удара Сёмы, англицкий посол не головой дёрнул, как обычно бывает при пощёчинах, а отлетел на пару метров и врезался в кресло кудрявой головой.

— Ладно. Тоже нормально. Вяжи ему руки и кляп сразу вставь. — Брехт отвлёкся на пару секунд, за которые граф Пален Пётр Алексеевич перестал быть графом, перестал быть заговорщиком и цареубийцей, даже английским шпионом перестал быть. Просто трупом одноглазым стал. Пётр Христианович посмотрел, как оседает тело в новёхоньком блистающем орденами белом генеральском мундире. Стоять. Бояться, а ведь для второго экса вполне это облачение подойдёт. Брехт подхватил падающего экс губернатора Санкт-Петербурга и положил тело так, что кровь, сочащаяся из проколотого глаза, не закапала белый мундир.

— Готово, Вашество, повязал. Донеслось из-за противоположной, невидимой из-за скатерти бархатной, стороны стола.

Как пацан последний! Как ребёнок! Как конь педальный!

Расслабился. А ведь восемьдесят лет небо коптит, да ещё третью жизнь живёт. Посчитал, что главная проблема решена, что дом зачищен и можно мародёрством и пытками заниматься. Они вдвоём с Сёмой подняли посла, усадили его на стул, больше на патриарший трон похожий, и примотали ноги к ножкам этого монстра, а руки к подлокотникам. Перед этим Сема с нагла одежонку снял, а Пётр Христианович с графа Палена. И даже успел белый генеральский мундир на плечи накинуть, прикидывая, нужно будет перешивать, или на один раз и так пойдёт. Нет, не пойдёт, Пален был гораздо уже в плечах амбала Витгенштейна. Придётся перешивать мундир, а скорее всего, просто выбрасывать и шить новый. Эта примерка и спасла жизнь Пётра Христиановича, ну, может и не спасла, а на время гибель неминучую отсрочила.

Брехт стоял спиной к буфету, что находился в противоположной стороне залы, в которой они раздевали двух мужиков, двери видно не было из-за этого проклятого буфета и Брехт посчитал, что это последняя комната в анфиладе. И вдруг с той стороны затопали сапоги и на центр зала выбежали два англичанина в красных мундирах со шпагами в руках. Шпага — это не та штуку, что в фильме про Д’Артаньяна. Это практически будущая русская шашка, ну, может, самую малость полегче. Брехт стоял к ним спиной и на плечи надет белый пиджак паленский. А вот Сёма был прямо перед англичанами и спутывал барона ихнего. К нему чего-то громко лопоча красные и кинулись.

Сёма среагировал быстро и правильно, он забежал за трон этот и пихнул его в сторону набегающих противников. Тяжеловат, да и паркет давно не вощили, потому трон с бароном не поехал навстречу красным, а просто свалился им под ноги. На счастье посла и Брехта один из наглов оказался парнем проворным и успел в последнюю секунду трон перехватить, если бы с такой амплитудой и импульсом голова посла встретилась с паркетом, то могло произойти два события, во-первых, уникальный наборный паркет бы поломался, а во-вторых, поломалась бы посольская голова. Но рыжий нагл успел барона принять и стал его поднимать. Это ему не просто далось, трон полтонны, поди, весил, да ещё дёргающийся в нём Аллейн Фицгерберт.

Брехт тоже быстренько в себя пришёл. Сёме всё одно не уйти и не отбиться, уж точно, от двоих, видимо, хороших воинов. В охрану посла абы кого не пошлют. Офицеры, всяко-разно, не в одной войне успевшие поучаствовать, может из Египта или Испании сюда попали. Да, не суть, Семён вместо того, чтобы отступить к Брехту на эту сторону стола решил погеройствовать, выхватил из-за пояса тесак и встал в оборонительную позицию, хоть догадался спиной к комоду прижаться. Не справится, при всём желании шпаги наглов длиннее и опыта в сто раз больше в обращении с холодным оружием.

Пётр Христианович переложил кортик в левую руку, а правой запулил в отставшего из-за спасения трона второго красномундирника мундир белый графа Палена. Удачно тот опутал охранника, Пётру Христиановичу как раз хватило времени вскочить на стол и пнуть ногой по чернильнице малахитовой, что стояла среди разложенных бумаг и карт, не игральных, географических. Попал так себе — красному чернильница попала в руку и то вскользь, ну, разве мундиру вред причинила, теперь не просто красным стал, а красно-чёрным. Но пока нагл уклонялся от чернильницы Брехт успел со стола на него прыгнуть в прыжке этом, целясь ногой в голову великого британца. Не срослось. Как вообще в современных сапогах можно Джеки Чана из себя изображать. Высокие, на высоких же скользких деревянных каблуках. В результате Брехт промахнулся, по наглу-то попал, только не нагой наотмашь по голове, а задницей по животу противного противника. Хрясь, это вместе на паркет шлёпнулись. Слава богу, что хоть сверху оказался Брехт. Но счастье длилось не долго. Тут же второй англичанин ему эфесом шпаги зарядил по затылку. Кивер сработал, хорошая вещь. Но удар был сильный и Брехт закатился под стол. Туда же сразу и шпагу сунули, опять повезло, всё в тот же кивер удар пришёлся, проколол его насквозь клинок и ещё и Брехта по щеке мазнул, к счастью не лезвием. Ремешок разрезала зато. В это время Сёма атаковал увлёкшихся красномундирников и сунул свой тесак в спину англичанину, не пропорол насквозь, но рану нанёс. Нагл откатился к Петру Христиановичу под стол, где уже и вошёл в него клинок синявинского кортика в пузу на всю длину. Минус один, только как теперь из под стола выползти, с той стороны стулья плотно стоят, а с этой красномундирник тыкает шпагой по очереди то в Семёна, то в Брехта. И если дезертиру можно тесаком отбиваться от англичанина, то Петру Христиановичу лёжа на боку за убитым англичанином в луже, натекающей из него крови, это делать крайне неудобно.

Наконец, бог решил встать на сторону православных против англикан или католиков, и неудачно отскочив от выпада, всё ещё державшегося Семёна, красномундирник подставил ногу под удар кортика. Брехт сделал колющее движение в подставленный сапог, заточенный до игольной остроты клинок, пробил толстую кожу кавалерийского сапога и уткнулся в кость.

— Остановись, Сёма. Да, остановись ты! — Брехт перехватил руку дезертира с тесаком, которым он бил и бил, словно топором, по рыжей английской физиономии.

— Вашество, — Семён красными глазами обжёг Брехта, прямо искры из глаз сыпались и молнии пущались.

— Всё, Сёма, хватит, он мёртв давно. Брехт рывком приподнял с колен разбушевавшегося соратника. — Смотри, в крови оба, как к Зубову заходить, слуга заметит, потом Валериану расскажет, а тот сумеет сложить два и два.

— А чего делать? — как конь, отгоняя приставучих слепней, помотал головой Семён.

— Разберёмся. Ты отрежь пока послу мизинец, пусть прочувствует момент, а я пройдусь. Оказывается, это не последняя комната.

— А на какой руке резать? — почти пришёл в себя дезертир.

— На левой, вдруг писать придётся. Да, медленно режь, пусть прочувствует русское гостеприимство.

Брехт оставил оскалившегося парня заниматься делом, а сам, критически осмотрев себя в зеркало, констатировал, что возвращаться на Миллионную в такой одежде точно нельзя. Нужно переодеваться. Где ночью в Питере можно одежду найти на такого бугая? Ну, колюты — штаны можно и найти в доме посла, а вот сюртук или фрак по его размерам — это вряд ли.

Только подумал Пётр Христианович об одежде и прошёл всего десять метров до двери в следующую комнату, как оказался в гораздо меньшем помещении, которое аглицкий посол использовал как парикмахерскую и гардеробную. На полках лежали сложенные мундиры красные и гражданская одежда. Фраки разных расцветок в основном. Брехт взял почти чёрный, чуть фиолетовым отливал, расправил. Нда, как там Грибоедов про это напишет в «Горе от ума»: «Хвост сзади, спереди какой-то чудный выем, Рассудку вопреки, наперекор стихиям». Мелковат посол, не кормили в детстве, эти тряпки даже Сёме не подойдут, не то, что Витгенштейну. Даже дальше не стал рассматривать Брехт наряды посла, прошёл в следующую и, как оказалось, последнюю комнату в анфиладе. Из неё дальше точно дверей не было. Именно в этой комнате и были охранники, ключевое слово «были». Теперь нет. Эта была небольшая каморка пять на шесть метров, в которой стояло две железные кровати с элементами ковки на спинках, и на крючках, что были прибиты к стене, висели красные шмотки английских офицеров. Один-то нагл тоже мелкий был, а вот второй был ростом с Семёна. Пётр Христианович перебрал висевшую на стене одежду. Нашёл парадную форму с орденами высокого рыжего нагла, снял, сунул под мышку и перешёл к гражданской одежде. На улице хоть и весна, но холодно ещё. Был среди вещей плащ, макинтош, наверное, не силён в англицкой моде, на нашу епанчу вполне похоже, только чуть длиннее. Был и чёрный фрак из толстого сукна. Вот это то, что надо для дезертира. Около груды обуви граф тоже задержался, выбрал туфли покрасивше чёрного цвета, а то фрак с сапогами кавалерийскими не очень сочетается. Там же валялся сидор тёмно-зелёный, его Брехт тоже забрал, нужно же изгвазданные в крови измайловские мундиры куда-то спрятать. Больше ничего интересного в жилище английских офицеров не было, разве вон шкатулку с парой хороших кавалерийских пистолей прибрать к рукам загребущим. В шкатулке и пулелейка с отвёрточкой и шомполом оказались. Не удержался Брехт, сунул в сидор.

В большой зале слышалось даже через кляп рычание и мычание, и Пётр Христианович поспешил вернуться. Голый посол сидел прикрученный к трону, а Семён стоял перед ним на коленях и тесаком окровавленным соскребал у барона с мизинца левой руки кожу и мясо. Дословно приказ выполнил. Так ещё и про гигиену забыл дезертир, тесак-то в крови того рыжего, а ну как тот сифилисом болел, обычное дело у великих британцев, а Семён, не помыв, ковыряется железкой окровавленной в теле посла. Заразить может. Как ему умирать, сознавая, что сифилитиком стал? А сифилитики в Рай попадают? Ох, сомнительно.

— Всё, заканчивай, маньяк. Вот, вытри руки и переоденься в гражданскую одежду, — оттащил дезертира от посла граф и сунул ему добытые шмотки британские.

Посол скулить не перестал. С мольбой смотрел на графа. Обмочился и обделался от боли, воняло препогано. А ведь ещё пытками деньги вымогать и секреты короля Георга. Пётр Христианович даже задумался на мгновение, а вызывает ли этот дурно пахнущий синий мужичок с окровавленным пальцем у него жалость. Нет. Именно этот ни грамма, он сколотит антинаполеоновскую коалицию, в которой погибнет сотня тысяч русских солдат. Мог и другой на его месте оказаться? Конечно, тогда и к нему бы Брехт жалости не испытывал. Все англицкие послы сволочи преизрядные. Предыдущий посол занимался тем, что сколачивал кубло заговорщиков для устранения Павла. По слухам, истратил пять миллионов рублей и слухам можно верить — граф Пален, организовывая этот заговор, отлично понимал, что после убийства Павла в Петербурге его вряд ли оставят рулить, сошлют. Обманул же Александра, обещал, что заговорщики не тронут Павла, просто заставят отречься и прекраснодушный отцеубийца поверил. Так вот, прекрасно знал и пошёл на это. За огромные деньги, опять же по слухам, за ночь в карты с улыбкой проигрывал по двести тысяч рублей. Из пяти миллионов миллиона три заграбастал. Теперь не экспроприировать. Ну, хоть улыбаться больше не сможет. Кстати, этот товарищ три раза за жизнь в реальной истории круто изменил судьбу России. Ну, во-первых, именно он присоединил к Российской империи Курляндию, он вёл переговоры, немцы курляндские там долго рядились, а Бирон, в конце концов, от власти отречётся, за огромные деньги в миллион рублей. А граф Петер фон дер Пален, будучи в то время губернатором Рижского наместничества, провёл переговоры с маршалом курляндских рыцарей Отто фон дер Ховеном представителем Курляндии и Семигалии, в ходе которых были достигнуты взаимные соглашения о возможном вхождении Курляндии, Земгалии и Пилтена в состав Российской империи.

Второй раз понятно — убийство Павла, который договорился с Наполеоном о совместном походе в Индию. Зная с высоты двадцать первого века все трудности такого похода, можно честно признаться, что не дошёл бы, скорее всего, до Индии ни один человек. Всё плохо там и с климатом и с продовольствием, так ещё ведь хотели идти через Среднюю Азию, а не через Кавказ. То есть, нужно было лезть через Памир. Это не переход Суворова через Альпы. Там в три раза выше горы и сотни раз больше расстояние. Но это ладно. Никто ведь никуда теперь не пойдёт. Теперь будет союз с Англией, Австрией, Пруссией, ну, и куча стран поменьше. И всем Наполеон наваляет в Реальной Истории. Тут поглядеть нужно. Стоит ли вмешиваться. Хотя, вот уже вмешался, и как там дальше пойдёт теперь — пока неизвестно.

Был и третий раз, когда, когда Пален круто судьбу страны изменит. Пестель, как он сам напишет в мемуарах, был учеником Палена. Был его другом. Много раз приезжал к тому в поместье Гросс-Экау в Курляндии и советы спрашивал. Можно сказать, что декабристов тоже Пален породил. Напугал Николая и последовали тридцать лет реакции.

Ну, да бог с ним, теперь с Пестелем точно не замутят очередной переворот, Пестеля после войны и пристрелить можно. Та ещё сволочь. Бог с ними, пора пообщаться с наглом обделавшимся. О, англичанка опять гадит.

— Где деньги, Зин? — снял повязку удерживающую кляп с лица посла Брехт.

Жадные. Все великобританцы жадные. А самый жадный — сэр Аллейн Фицгерберт. Пришлось ещё один пальчик обстругать, чтобы узнать, где в доме деньги лежат. Хитрый и жадный был посол. Сразу взял и выдал местоположение саквояжа с деньгами. Оказался тайничок прямо в этой комнате, даже не тайничок, а просто подальше убраны деньги. На буфете стояла коробка из-под шляпы, а там в ней вместо шляпы русские рубли, пачки ассигнаций, купюры разные, но сторублёвых не было. В сумме в коробке было около пятидесяти тысяч. Если бы там хотя бы пара пачек фунтов или стерлингов лежало, то Пётр Христианович бы поверил, что вот всё что дали дипломату на Даунинг-стрит (Downing Street), всё честно и выдал. Однако в коробке английских блёклых некрасивых бумажек не было, ни одной.

— Уважаемый, а где лежат пятнадцатифунтовые банкноты. — Брехт в той жизни был нумизматом, да и то не очень ушибленным на всю голову, за раритетами ценой в миллионы рублей не гонялся, понимая, что нет у него таких денег. Бонистика, то есть коллекционирование, бон — бумажных денег, вообще его не интересовала, на как-то составляя каталог наличествующих у него монетСоединённого Королевства Великобритании и Ирландии (United Kingdom of Great Britain and Ireland) наткнулся на продажу бон и удивился неразумности наглов. Существуют билета в пятнадцать, тридцать, сорок фунтов. Не проще ли это набирать червонцами или пятёрками?

Потому и спросил сейчас посла, захотелось, прямо край, подержать в руках пятнадцатифунтовую банкноту. — Нет.

— Охо — хо, дорогой Аллейн, а я ведь хотел уже домой идти. Нет, вас бы развязывать не стал. А то вы выбежите голышом на улицу, помощь там звать или ругаться нам в спину и простынете. Пневмонию заполучите, и всё, пишите письма. Оставил бы связанным вас, уважаемый сэр, утром люди придут и отвяжут, а теперь, что? Теперь придётся вам ещё один палец отчекрыжить. Сёма, — подозвал Брехт переодевшегося во фрак дезертира. Немирович с Данченко оба бы закричали: «Не верю». Так не шёл фрак к бородатой роже Сёмы.

Семён подошёл с окровавленным тесаком. Нагл зажмурился, но тайну «Золотого ключика» не выдал. И только когда Семён срезал с мизинца часть кожи, заорал и пообещал пойти на сотрудничество. И опять обманул, прикинулся, что сознание потерял, облили вином из бутылки, что стояла на столе. Не подействовало, пришлось опять пускать в дело тесак. Закричал и стал угрожать. Даже обстрелом Санкт-Петербурга английским флотом.

— Дурашка, тебя же не Александр Павлович грабит, а обычные каторжники. Зачем стрелять по союзнику. Наполеон ведь тогда на Индию точно нападёт, а Россия после обстрела ему поможет, так что говори, где деньги лежат, и мы пойдём.

После очередного скобления мизинца сказал. Оказывается, за печкой в стене есть тайник, поленницей прикрытый. Разобрал Сёма дровишки, открыл дверцу и вытащил на свет колеблющийся, догорающих уже свечей, саквояж. Тяжеленный. Открыли, а там опять нет пятнадцатифунтовых бумажек. Там золото лежит. Пётр Христианович осмотрел находку. Да, это мечта любого нумизмата. Монеты были разного достоинства и разных годов выпуска. Прямо готовая коллекция. В основном были небольшие монетки весом около восьми грамм — гинеи. Но островками блескучими выделялись и монеты большущие в пять гиней. Были и в две гинеи. И даже совсем маленькие монетки в половину гинеи попадались. Монета в пять гиней — просто монстр. Сорок с лишним грамм и почти сорок миллиметров в диаметре. Прямо ощущаешь, что золото в руках держишь.

— Уважаемый, товарищ посол, прошу прощения за мой английский, давно не практиковался, — еле оторвался от созерцания коллекции Брехт, — Но я спросил не где лежат ваши гинеи, а где лежат пятнадцатифунтовые банкноты. Согласен, гинея больше пятнадцати фунтов, всё же давайте вернёмся к этой купюре.

— А-а-а, — начал истерить сэр Фицгерберт, — пришлось оплеуху выделить товарищу послу.

— Дорогой барон, где чемодан с ассигнациями? — напомнил о себе Пётр Христианович.

— А-а-а.

— Золотой ты мой человек, ну скажи, где деньги, и мы уйдём. А так не уйдём. У тебя ещё, вон, сколько пальцев целых. А ещё на ногах. У баронов же растут пальцы на ногах. А, дак, вон же ни. Чего это вы босой расхаживаете. Весна ещё, прохладно, застудитесь. Ну, начнём с мизинца, а то без большого пальца, говорят ходить очень тяжело. Пока вестибулярный аппарат привыкнет, падать будешь.

— А-а. О-о. Я скажу, скажу. — Барон опять обмочился, а Сема только задел клинком за мизинец на ноге.

— Внимательно.

— У охраны под кроватью есть в полу люк, там деньги.

Нда, вот это были ДЕНЬГИ. Два мешка бумажных денег великобританских. Были и знаменитые купюры с пятнадцать фунтов, а были и в триста фунтов. Если учесть, что фунт стерлингов — это шесть рублей, то одна бумажка эта стоит почти две тысячи рублей. А это отличный конь или кобыла. Или чуть не деревня из десятка домов. А в мешке в сумме на целую волость денег. Удачно зашли. Опять собрались наглы покупать высшую знать Петербурга, чтобы добиться подписания этой проклятой конвенции. Ну, может и надо на английский деньги с Наполеоном повоевать. Ничем он не лучше наглов, даже хуже в разы. Те разделяют и властвуют, а этот собрался объединять Европу, а это смерть для России, при её современной отсталости технической. Лучше вялотекущая война с Англией, чем война на истощение со всей Европой, а то, что Наполеон после победы над Англией навалится на Россию, даже и сомневаться не стоит. У него наполеонов комплекс. Хочет всем миром управлять с маленьким своим ростом и ещё должно быть кое-чем, в человеке всё должно быть пропорционально.

Осталось самое неприятно. Осталось … Не самоцель же деньги. А какая цель? Цель стравить самых злейших врагов России. Двух самых, самых, самых. Вот, нет и не будет в настоящем и будущем у России более постоянных и злобных врагов. А потому будет правильно, если получится их стравить. Один враг лишь самую малость ослабнет, несоизмеримы силы, а вот второй может этого стравливания не пережить. Да, даже если это будет сделано руками России на их деньги. А рядом ещё и Пруссия, без всякого сомнения, эта шавка Моська тоже решит куснуть пусть не слона, так свинью, которую сильные мира сего решат забить.

Ну, не приятная работа. Не графская. Нужная.

Брехт подошёл сзади к послу и, схватив за слипшиеся завитушки левой рукой, прижал голову Аллейна к спинке трона. А второй рукой сунул острие кортика в ухо. Адмирал Синявин порадуется в Раю, его кортиком уничтожен один из врагов России, сильный и коварный враг. В Раю не встретятся, в Ад все наглы попадают или просто сдыхают. Не Брехт придумал, президент сказал.

— Всё, Сёма, здесь закончили, забираем эти сумки и уходим. Ты иди вперёд, тех двоих в прихожей убейте, я сейчас соберу бумаги на столе и догоню тебя. — Пётр Христианович сунул Тугоухому в руки саквояж с золотыми гинеями и коробку из-под шляпы с российскими деньгами. Сам подошёл к столу и стал сгребать в мешок с бумажными фунтами со стола документы и карты, а кинув последнюю бумагу в мешок понял, что дурак круглый. Сферический конь в вакууме. Дебил и баран. Ну, и далее по списку. Нужно было у посла ещё спросить про тайник с секретными бумагами. Ну, и на старуху бывает проруха. А чем он не старик? Восемь десятков годков за спиной.

Брехт оглядел комнату, мало ли вон глянет сейчас, а на глаза ему попадётся дверка в стене с секретными документами. Нет, картины висели, Брехт заглянул под них, нет, обычные стены. Всё, нужно уходить. Пётр Христианович положил на колени убитого посла заранее заготовленную записку и пошёл к выходу.

Дезертиры уже стояли у двери, поджидали. Свечу погасили, и только лампа Алладина на подоконнике по-прежнему жёлто-оранжевым огоньком чуть рассеивала мрак. Уникальная вещь. Забрать? Нет, вещь заметная, ещё выйдут на него полицейские. Эта клептомания до добра не доведёт.

— Пошли, — граф открыл дверь и осмотрел колодец двора. Тишина.

Карета была на месте и опера вокруг неё не стояли. И тут тишина. Залезли, тронулись, а Брехт всё ждал, что сейчас свистки полицейских трелью соловьиной разольются, выстрелы забахают, потом крики со всех сторон: «Ату, вон они, держи воров». А не криков, ни свистков. Тишина, только шум воды в канале.

— Господин конт! Господин конт! — потряс Брехта за плечо вечный ливрейный Гюстав. За такие побудки не один раз Валериан его, должно быть, в нокдаун посылал. Выжил и опять нарывается. Витгенштейн поздоровше Зубова будет и обучен ко всему прочему удары в нужные места наносить. Рисковый парень этот Гюстав. Или глупый.

— Чего опять? — не отстанет ведь, Брехт стащил с головы одеяло, прохладно утром, пороть этого Гюстава некому, опять печи вовремя не затопили. — Ох, вы тут добалуетесь, ох, вы доиздеваетесь, пока я вас всех голыми в Неве не утоплю.

— Ваше Сиятельство, прибыл курьер из дворца от государыни Марии Фёдоровны, она приглашает вас на утреннее чаепитие в Зимний дворец в десять утра. — Ни разу не испугался Гюстав, вон как припечатал.

Пришлось графу резко вскочить и начать действовать.

— Умывать, бриться, одеваться, и кофею принеси. И …

— Я бы посоветовал вам, Ваше Сиятельство, поспешить. Время девять часов. — Наверное, со злорадной улыбкой, в спину картавил на французском проклятый Гюстав в министерской шитой золотом ливрее.

— Так поторопись и распорядись насчёт кареты.

— Ваших людей пытаются поднять на ноги. Пьяны-с. Разброд и шатания. — Последнее — не точный перевод с гальского наречия.

— Гюстав, меньше разговоров, больше дела, опоздаю, сам лично на конюшне запорю.

— Кофе готов, месье конт, таз с водой тёплой в туалете.

— Молодец, купи огурец. — Ох, опять предстоит экзекуция с сцарапыванием щетины опасной бритвой, как её не точи, а до «шика» или «жиллетта» ей не дорасти никогда. Щетину надо сперва отпарить, потом долго намыливать несколько раз, что размягчить волосы и только потом приступать к бри… Да один чёрт к экзекуции — сцарапыванию.

Пришлось из-за нехватки времени просто намылить один раз и, кривясь, и охая, сцарапать с себя щетину, хорошо хоть вчера брился, и потому наросло не больно бохато.

Когда на улицу, одетый в голубой ментик мариупольского полка, выскочил, то карету только запрягали. Сонные и помятые Ивашки натыкались друг на друга. А Сёма Тугоухий вообще стоял сам по себе и скармливал краюху хлебы кореннику. Нет, нужно съезжать от Зубова и дисциплину во вверенных частях налаживать. Куда только? Купить свой дом в Питере? Теперь денег хватит. Только не сегодня завтра его в Москву к полку отправят и там ещё и помогать Константину нужно будет к коронации готовиться, не до дисциплины в рядах дезертиров будет. Там целый полк таких же лоботрясов, выпивох и сонь.

Вообще, всё плохо в этом времени с часами, даже луковицы, что в кармане жилетки носят ещё не лишку, а жилеток так на Руси матушки и вовсе пару штук, да и то на наглах. Они её пока из шёлка всякого шьют и под фраком носят, наши пока английскую моду не спешат перенимать. Консерваторы.

Успели. На дворцовую площадь приехали, Брехт там карету бросил и поспешил ко входу. На часах поручик семёновец полюбопытствовал, куда это господин генерал бегом несётся.

— Приглашён Государыней императрицей Марией Фёдоровной на чаепитие к десяти утра. — Выдохнул Пётр Христианович.

— Васильев, проводи Их Сиятельство на второй этаж в покои Государыни. — Отдал приказ старший караула поручик и солдатик пошагал к лестнице, даже не оглядываясь на Витгенштейна. А где «Есть», «Слушаюсь», «Так точно», «Следуйте за мной Ваше Превосходительство». Эх, мало Павел пожил, не успела дисциплина в гвардии организоваться.

Мария Фёдоровна была одна. Брехт думал, что попадёт на семейный завтрак, маленький Колька Палкин, принцессы Мария, Екатерина, Анна, а может и мелкий Мишутка. Нет, не попал в сей цветник. Тет-а-тетный завтрак. Странно.

Государыня встретила его стоя и выглядела плохо, лицо набелили и нарумянили, но следы слёз остались или это уже новые поверх натекли.

— Что с вами, Ваше Величество? — поклонился граф, — Что-то случилось?

Мария Фёдоровна тряхнула головой, видимо, мрачный мысли из головы пытаясь вытрясти.

— Вчера из Вены пришла весть, что Александра Павловна умерла после тяжёлых родов, как и её дочь новорождённая.

Нда! А интересно, зачем тогда она его позвала. Горем поделиться. Ничего про старшую дочь Павла Брехт не помнил, а из воспоминаний Витгенштейна можно было выудить только, что её выдали замуж за Эрцгерцога Иосифа — Венгерского Палантина и брата императора Франца. Что-то там с политикой. Союз с Австрией укрепить?

— Заразу, небось, акушер занёс. Они там, в Европах, все неряхи и грязнули. Перед тем как операции всякие делать нужно хоть руки спиртом обработать.

Мария Фёдоровна как-то поникла от слов графа и её повело. Пришлось Петру Христиановичу её поймать и к себе прижать. Императрица совсем обмякла и повисла у Брехта на руках. Тот соображал, что же делать, закричать, позвать на помощь, или это она специально, разбери этих женщин, тем более, цариц. Решил рискнуть. Пётр Христианович чуть присел, подхватил женщину под колени и легко приподнял, понёс к стоящей у стены оттоманке. Красивая, в смысле, золотой парчой обтянута. Укладывая Марию Фёдоровну на неё, Брехт наклонился над императрицей, и в это время та открыла глаза и чмокнула его в ухо. Твою налево! Только не это. Нет, женщина была красива и лет не много, точно Витгенштейн не знал, но что-то около сорока, если Александру сейчас двадцать четыре, а её совсем девочкой за Павла выдали.

Граф хотел высвободиться, но Мария Фёдоровна притянула его голову к себе и впилась губами солёными в его губы. Блин блинский, если сейчас сюда кто войдёт, то его Александр нахрен на Камчатку закатает, вулканы описывать.

Это же просто замечательно, что сейчас у сапог деревянные каблуки. Стук каблуков по паркету приближающийся к двери в эту столовую Брехт услышал, как и Мария Фёдоровна, слегка оттолкнувшая графа о себя. Пётр Христианович успел даже шаг в сторону сделать, когда дверь отворилась. Не, когда дверь чуть не вылетела из косяка от молодецкого удар. Прелюбодеи вздрогнули, увидев входящего, с гримасой страха, даже отчаяния на пороге стоял император Александр, а позади маячила фигура кучерявого пуделя Адама Чарторыйского. Вроде упоминал вчера обер-прокурор, что сосланный Павлом послом к сардинскому двору этот хлыщ на днях бросил к чертям собачьим дипломатию и прилетел к своему сердечному другу Александру.

— Маман, беда! — возопил император, даже и не удосужившись поинтересоваться, почему это растрёпанная маман лежит на оттоманке.

— Что случилось? — Мария Фёдоровна мгновенно оказалась на ногах, с лицом львицы готовой биться с кем угодно за своих львят. Прямо разительная разница между убитой горем матерью, которую надо утешать и этой воительницей.

— Убит и ограблен в своём доме английский посол барон Фицгерберт!

— Как? — села назад на лежанку императрица.

— Зарезан! Вместе с ним все слуги и охрана, а ещё граф Пален.

— Пален. Он же должен был быть на пути в Курляндию …

— Это не всё, вот что нашли на коленях у посла, — не слушая мать, продолжил Александр, протягивая Марии Фёдоровне записку.

Ту самую, что ночью Брехт и положил на остывающие ляжки сэра Аллейна.

— На каком это языке, что тут написано? — Государыня попыталась прочитать, но хоть она и владела шестью языками, этого не знала.

— Это польский, — вышел из-за спины императора следующий главный враг России — князь Адам Чёрторыйский. Не, не — Чарторыйский. Хотя первый вариант звучит лучше.

— И что там написано? — перевела взгляд с сына на пуделя императрица Мария Фёдоровна.

— Какая-то ерунда… — замялся посол в Сардинию.

— Что там написано!? — Льдинки звякнули в голосе «маман». Прямо холодом повеяло, как от дыхания Снежной Королевы.

— Кхм.

— Князь! — теперь сталью лязгнуло.

Адам неуверенно глянул на Александр, но тот не заметил, стоял, глядя пустыми остановившимися глазами на чашки с чаем на столе.

— Тут написано, что это месть польских патриотов, за унижение и разделение Польши.

— Тут же много слов, а вы пять сказали. — Теперь уже и рычала львица.

— Это сделала организации «Великая Польша от моря до моря» и что следующим будет Александр.

— Саша? — Мария Фёдоровна повернулась к сыну.

— Я не знаю, что делать. Убийство английского посла, смерть Сашеньки и её дочери, да ещё и патриоты какие-то и всё в один день… — Александр сел на стул у окна, спрятал лицо в ладони.

— Граф? — Мария Фёдоровна вырвала листок у Чарторыйского и сунула его Витгенштейну, — Что вы об этом думаете?

— Я???!!! — Брехт ожидал от своей писульку чего угодно, но только не просьбы от императрицы дать совет. Перебор. Кто он? Пока мелкая пешка, шеф полка. Это ещё не тот Витгенштейн.

— Граф? — и слезинка снова в глазах.

Твою же так да раз эдак. А чего, банковать, так банковать.

— Если вы Ваше Императорское Величество спрашиваете моего совета, то я первым делом собрал бы самых влиятельных представителей английской общины в Санкт-Петербурге и ознакомил их с этой запиской.

— Александр! Хотя, продолжайте граф, это же не всё? — Опять Государыня.

— Я бы выслал из города всех поляков, а польских офицеров отправил служить в города за Уралом пусть даже с повышением в звании и чине, можно и на Кавказ. Ничего не имею против этих господ, но лучше держать их подальше от столицы. И главное, — остановил жестом, уже собравшуюся, дать команду действовать Александру, Марию Фёдоровну, — И главное. Нужно двинуть в сторону Польши несколько кавалерийских полков, наверное, и мой Мариупольский. Одно дело пресекать бунт в зародыше и совсем другое — это разбираться с испившими крови и вооружившимися мятежниками. Мы же все помним восстание Костюшко. А ещё нужно послать в Америку человека, который привезёт его сюда, ну или несколько человек. И обязательно переговорить об этом с послом Соединенных Штатов. Идеальным вариантом будет, если американцы сами его схватят и привезут сюда в цепях.

— Да вы в своём уме граф! — возопил Адам кучерявый. — Это только подвигнет поляков к мятежу.

— Точно, спасибо князь, как я раньше-то не догадался. Вот что значит опыт дипломатической работы. Конечно, ничего этого делать не надо. Нужно сидеть и ждать, когда эти патриоты Польши от можи ждо можи убьют нашего императора, а Англия объявит нам войну за убийство своего посла. Через сколько дней тут появится Royal Navy (Роял Неви) и начнёт обстреливать Санкт-Петербург.

— Александр?!

— Маман, но …

— Нужно немедленно созвать Государственный совет.

— Я подготовил указ о роспуске Государственного Совета …

— Александр, сейчас не время. Созывай Совет! — тихим, но не терпящим возражения голосом произнесла Мария Фёдоровна.

— Хорошо, маман, пойдём, Адам, поможешь мне, — повернулся на каблуках деревянных Александр и, не прощаясь, выскочил за дверь. Чарторыйский бросился следом, по пути исхлестав Витгенштейна ненавидящими взглядами.

Всё не очень хорошо получилось. Теперь этот поляк может нашептать чего в ухо императору, самого на Аляску сошлют.

— Пётр Христианович, нам не удалось сегодня с вами чаю попить, теперь не время, приходите завтра в это же время. Думаю, завтра нам никто не помешает, — Мария Фёдоровна подошла к Брехту, погладила его по щеке и вышла из комнаты вслед за сердечными друзьями.

А как называется любовник вдовствующей императрицы — немуж консорт?

Приехав к Валериану Зубову, Брехт сел в кресло перед печью жарко натопленной и попросил слугу графского принести ему бутылку вина и сладкого чего-нибудь. Жаль — не камин. Посидеть, посмотреть на языки пламени, на которые можно глядеть вечно, и подумать. Ну, с англичанами получилось лучше некуда. И денежек раздобыли, и Александра напугали, и даже, так между делом, пощёчину наглам влепили. И даже эти советы Александру Павловичу по полякам можно в актив занести. Плохо, что Чарторыйский может настроить императора против Брехта. Ничего, в реальной истории служил себе спокойно, воевал и звёзд особых не хватал реципиент — генерал Витгенштейн до 1812 года. За одиннадцать лет много воды утечёт, успеет Александр остыть к поляку и подобреть к Витгенштейну. Так ещё и не конец ведь мсти. Следующим по списку и шёл как раз Адам Чарторыйский. А если точнее, то два Чарторыйских — Адам и его брат Константин, у которого и живёт, должно быть, сейчас кучерявый Адам. Даже Ивашка младший уже следит за домом камер-юнкера Константина. По счастливой случайности он совсем рядом от дома графа Валериана Зубова проживает, здесь же на Миллионке. Всего через два дома. Этого грабить не нужно, теперь денег хватит на все прожекты, спасибо товарищу послу за наше счастливое детство. Нужно просто убить обоих братьев и положить на трупы записку, что союз патриотов Польши приговорил Адама Чарторыйского за то, что он скурвился и спит с русской императрицей. Дыма без огня не бывает и разговоры о том, что дочь у жены Александра I императрицы Елизаветы Алексеевны по имени Мария, умершая в прошлом году, в годовалом возрасте, от этого пуделя польского.

Брехт потеребил ухо, налил себе чуть кисловатого вина и, поцеживая, стал думать дальше. Теребление уха всегда помогает думать. Вот, оказывается, почему собаки его всё время лапами чешут. Мыслители. Сегодня будет идти заседание Государственного Совета, решать будут, что делать с этой неожиданной угрозой, образовавшейся, когда ничего беду не предвещало. И Адам будет всячески защищать поляков, находящихся на русской службе, и выступать против ввода дополнительных войск в отошедшую к России недавно часть Польши. Разойдутся заполночь и младший брат Костик обязательно будет ждать старшего, чтобы узнать новости. Семья же. А потом они вместе на карете поедут от Зимнего дворца домой. Вот на въезде в подворотню их и надо подкараулить. Неплохо бы просто перестрелять, но центр города и полно полицейских, дворников и прочих слуг. Значит, надо опять работать холодным оружием. Братья явно поедут с охраной, но это не больше двух мелких шляхтичей, больше в карету просто не влезет. О двоих и Ивашка младший говорил.

Решившись, Пётр Христианович отставил недопитый фужер с вином — голова нужна светлая. Сёма с Ивашками взрослыми были в людской на первом этаже дома. Туда Брехт и направился.

Ивашки и Сёма Тугоухий только сели обедать и на столе стоял кувшинчик с хлебным вином. Вовремя успел. И, слава богу, больше никого рядом нет. Отобрал Брехт у них кувшин, нюхнул, скривился. Нужно придумать нормальный самогонный аппарат со змеевиком. А ещё фильтры на основе толчёного древесного угля и сырого яйца. Сколько народу сейчас травится сивушными маслами?!

— Поешьте. И ни грамма в рот спиртного. Сегодня идём на ещё одно дело, после которого я выдаю вам обещанную долю, и езжайте соколы в Крым, покупайте себе землю, стройте дома. С документами я вам помогу, дали мне наводку на одного стряпчего, что любые документы за деньги сделает. Станете мелкопоместными дворянами. Откуда-нибудь из Башкирии, там французский мало кто знает. Запомните только одно, мужики, пить вам нельзя. Я не про сегодняшний день. Вообще. Напьётесь где в кабаке и похвастаетесь подвигами, а собутыльник ваш протрезвеет и полицию побежит. Ну, а там, сами понимаете, показания из вас выбьют. Не перевелись умельцы. Сейчас не вешают в России и голов не рубят, но на пожизненную каторгу на Магадан загонят, ещё в дороге от холодов и голодов вымрете. Так что, завязывайте с бухлом. И земельку купите рядом друг с другом, если уж невмоготу станет, то пейте, вот, тесной своей компанией. Как поедите, поднимитесь наверх, обговорим, что кому делать. Потом прогуляемся до места, осмотрим там всём и пути отхода наметим. С собой ничего не брать, никаких ножей, просто идём гулять. Выходим в гражданской одежде.

Не приехали. Прождали братиков почти до утра. А в подворотню дома, где весь третий этаж снимает Константин Чарторыйский, ни одна карета не въехала. И не понятно, почему. Прознать про покушение не могли, за своих Ивашек и Сёму Пётр Христианович был уверен, а больше ни одна душа не знала о готовящемся акте возмездия. Разве, гадалки предсказали братанам. Есть же у него ведьма, почему и у поляков своей не быть. Приехали домой, и Брехт сразу вырубился, ни снов, ни …

— Господин конт! — граф лягнул ногой намереваясь попасть ливрейному Гюставу по причинному месту, но импульс ушёл в пустоту. Опытный. Зараза.

— Встаю. Спасибо, Гюстав, всё как всегда, мыться, бриться. — К десяти опять в Зимний на чаепитие с царицей.

Брехт попытался представить себе Марию Фёдоровну. Общий облик не создавался, мелькали только пышные подолы платьев и осиная талия. А ведь куча детей и сорок лет.

На этот раз сильно спешить не надо, Гюстав разбудил Брехта в восемь часов, есть время и умыться и побриться и зарядку сделать и даже ополоснуться потом холодной водой.

Поручик на входе в Зимний был другой, но в комнату с окнами на площадь на втором этаже дворца провели в ту же самую, Брехт уже настраивался на ролевые игры, а там вместе с Марией Фёдоровной оказалась и пропажа. За столом сидел Александр, Адам Чарторыйский стоял у того самого окна и смотрел на несуществующую Александрийскую колонну с ангелом на вершине, а рядом с ним и ещё один интереснейший персонаж притулился к подоконнику. Граф Алексей Андреевич Аракчеев собственной персоной. Инспектор артиллерии и генерал-квартирмейстер. Если на более современные термины переводить, то заместитель начальника генштаба по фортификации.

Сама Государыня Мария Фёдоровна сидела на той самой парчовой золотом шитой оттоманке и недовольно поглядывала на сына, сидевшего напротив в неудобном кресле с высокой вертикальной спинкой, захочешь откинуться, так не получится.

— Пётр Христианович, только вас и ждём, — указала императрица на стул рядом с государем.

Александр выпал из транса при звуках, что потревожили тишину этой столовой и полуобернулся к Витгенштейну, кивнул, тоже приглашая рукой садиться. Вроде, привилегия сидеть в присутствии монарха, или это только там, на прогрессивном Западе.

— Изольда, — вслед за Брехтом зашла девушка, фрейлина, наверное, или служанка, она кивнула присутствующим, сделала глубокий книксен и принялась разливать чай по чашкам. До чёрного чая техническая мысль ещё не дошла, все зелёный попивают. Этот был ароматный, пах жасмином и ещё чем-то южным. А можно поджарить уже сухие листья, чтобы чёрный чай получить? Нужно попробовать. Монополистом стать.

Разлила Изольда чай и удалилась, Пётр Христианович из состава собутыльников сделал вывод, что его опять будут пытать про поляков с англами, и ошибся.

— Граф, расскажите нам те прожекты про военные училища для детей, о коих вы мне говорили. — Оттопырив мизинчик от чашки, произнесла царственно Мария Фёдоровна. Что-то не так. А! На немецком? Дела!

— Кхм. Ваше Императорское Величество, как вы думаете на каком коне лучше идти в атаку на врага на худой крестьянской кляче, пусть и приученной держать строй или на рыцарском злом жеребце, который и копытами всаднику помогает и кусается? — поставил чашку на блюдце Пётр Христианович и вновь повернулся к Александру.

— Интересно, — Александр тоже повернулся к Витгенштейну и смерил его оттаявшим взглядом. — Это вы про деда и отц… Про муштру?

— Эх, не удалось начать издалека. У вас острый ум, Ваше Императорское Величество …

— Александр Павлович.

— Слушаюсь, Александр Павлович. Вот, представьте. До неприятеля четыреста шагов и батальонная колонна марширует в штыковую атаку. Сколько выстрелов сделает противник в наших солдатиков?

— Около десяти, — подсказал Аракчеев.

— То есть, больше половина солдат и офицеров по дороге поляжет. А ведь красиво строем шли в атаку. А теперь пусть они россыпью бегут эти четыреста шагов.

— Пять? — повернулся к Аракчееву за одобрением император. Тот кивнул.

— Ничего подобного. Тоже десять. Солдат с полной выкладкой с ранцем, кивером, тяжеленным ружьём, в тяжёлых прохудившихся сапогах, по пересечённой местности пробежит только двести шагов, потом сдохнет и пойдёт шагом, да ещё и мешаться друг другу будут, собьют строй и ногу.

— Прямо вижу эту картину, — согласился Александр.

— И при чём тут дети? — первый раз заговорил Чарторыйский, резко так спросил, презрительно, как профессор у дауна.

— Чтобы пробежать четыреста шагов не ломая строй и не сдохнув на половине пути, нужно ежедневно тренировать солдат.

— Предлагаете отменить муштру, дикую вольницу татарскую создать в армии? — вскинулся Аракчеев.

— Да, ничего подобного, граф. Муштра нужна обязательно. Солдаты должны быстро и без всяких рассуждений выполнять команду командира. Это должно стать у них рефлексом.

— Тогда что же вы предлагаете генерал и, на самом деле, при чём тут дети? — Александр тоже взял чашку, оттопырив мизинец. Восссспитание. Не хухры мухры.

— Сколько офицеров сейчас пробегут вместе с солдатами эти четыреста шагов, Александр Павлович? — Брехт взял чашку, ох, настоящий костяной фарфор, чашка прозрачная и невесомая.

— Думаю …

— Нет, Государь, — перебил его Аракчеев, — не один не пробежит.

— Я пробегу, — отхлебнул чай Пётр Христианович. Один во всей русской армии, не сбавляя темпа, а наоборот, ускорившись в самом конце, как и надлежит при штыковой атаке. В ссылке в деревушке своей крохотной больше заниматься нечем было, вот и тренировался. Научиться можно всему. Ведь самоцель не просто пробежать, а сохранить силы для штыковой атаки с обязательным ускорением в самом конце. Импульс нужен. Импульс же по рассуждениям Рене Декарта — это произведение массы на скорость. Массу не изменить, а вот скорость можно. А дальше закон сохранения импульса, с каким ты ударишь по противнику с таким он и отлетит.

— А дети? — подняла серые глаза на графа вдовствующая императрица, твою налево, восхищённые глаза.

— Допустим, только допустим, что мы поменяли тактику, и в атаку солдаты будут бежать все четыреста или даже тысячу шагов, я и столько пробегу. Кто их этому будет учить? Кто будет увлекать роты и батальоны в атаку, сейчас у нас не таких офицеров. Нужно готовить новых офицеров с детства. Вот в этих суворовских училищах детей и будут готовить на офицеров, которым по плечу, по зубам новые способы ведения боевых действий. И ответ на вопрос, который вы хотите задать, Александр Павлович, не только бегать. Метко стрелять, проходить за сутки по семьдесят вёрст с полным боекомплектом. Самое дорого сейчас на войне порох. Потому, чтобы экономить и иметь запас на случай войны мы бережём порох и не учим солдат меткой стрельбе, при залповой стрельбе кто-нибудь да попадёт. Началась война, и мы выдали солдатам пороха вдоволь, а они не умеют быстро заряжать ружьё, и тем более винтовальную пищаль и не умеют метко стрелять и все огромные деньги, что вложены в покупку пороха, пойдут прахом. Только много дыма получим, а не убитых врагов. Это, как не есть вкусный пирог, экономя его для праздника, а он, когда праздник наступил, в сухарь превратился. И тогда не съел и сейчас уже толку от него никакого. Эти дети должны кроме силы и выносливости научиться метко стрелять и быстро заряжать ружья и винтовальные пищали. А потом научить этому своих солдат. Думаю, зря расформировали егерские батальоны, нужно пойти вам, Ваше Императорское Величество, в противоположном направлении, собрать всех егерей со всей армии в пару егерских полков, проверить их, потом отсеять случайных, и увеличить состав полка вдвое, чтобы каждый обучил своего новенького соседа. Через год разделить полки на четыре нормального состава и так далее, пока у нас не будет пару десятков егерских полков. И начать очень медленно, не вызывая подозрения у наших друзей и противников, скупать по всей Европе штуцера, а ещё — организовать их большее производство в нашей стране. Демидова позвать из Италии, пусть на Урале новый завод построит по изготовлению штуцеров и длинноствольных пушек.

— Вы, Пётр Христианович, прожектёр. Не знал о том. Мне вы казались бесстрашным рубакой. — Удивлённо поднял на него глаза от чашки, которую крутил в руках, Александр.

— Прожектёрство и есть. — Подсел к столу Адам Чарторыйский. Наша армия и так самая сильная в Европе. И победу всегда добывают не пехотинцы, а кавалерия. Нет ничего лучше лихой сабельной атаки.

— Согласен с вами князь, кавалерия это сила. Опять пример. Вот ветка перед тобой, а у тебя сабля, рубанул и перерубил ветку. А если вместо ветки ствол пушки. Сломаешь саблю и всё. Никак не поможет кавалерия при штурме крепости, при атаке на редуты или на плотное каре — просто поляжет. Кавалерия хороша против кавалерии и добивать отступающего, деморализованного противника. Против пехоты, повёрнутой к ней штыками, кавалерия бессильна, лошадь на штык не пойдёт, а если пойдёт, то погибнет сама и покалечит всадника, и создаст завал непроходимый для следующей лошади. А пехотинец в день пройдёт большее расстояние, ему не нужно вёдра овса, не нужно отдыхать часами, пастись, в холода вообще с лошадьми проблема.

— Граф, я согласен нужно организовать несколько таких Суворовских школ и написать для них программы, возьмитесь? — загорелся Александр.

— Я? — Как-то по-другому Брехт себе будущее распланировал.

— Вы генерал.

— Ваше императорское Величество, Александр Павлович, ну, куда мне, я тупой амбал рубака. «Мне бы саблю да коня — Да на линию огня! А дворцовые интрижки — Энто все не про меня»!

— Постойте, граф, это про вас же слухи ходят, что вы тост про бабку Екатерину написали. Прочтите, — Александр это ребёнок просто. Непосредственный, восторженный и не умеющий концентрироваться на важном. То суворовское училище ему подавай, то сразу тост.

— Кхм, тост ведь …

— Маман!

— Изольда. — Девка или фрейлина, ну, всё одно девка, страшная вся в оспинах и с зализанными волосами появилась мгновенно. — Бутылку шампанского и пять бокалов.

Принесли, разлили.

— Ну, назвался груздём — съедят под водку. Слушайте. Тост на русском. На французском так красиво не получится. Бедный язык. Язык черни парижской и врагов наших.

Нахлобучили по бокалу кислятины, не умеют полусладкое шампанское ещё делать. Отсталая нация эти французы. Не могут догадаться вино из изюма делать или тупо сахара добавлять.

— Великолепно, граф! — зааплодировала другая матушка.

— Представляешь, маман, а я не поверил. Позавчера имел беседу с Дмитрием Ивановичем Хвостовым, обер-прокурором синода и пиитом нашим известным, так он мне между делом, когда я его вирши похвалил, сказал, что лучший поэт сейчас в России это Пётр Христианович. Я не поверил, а он мне отрывок стихотворения графа прочитал, удивительная вещь, а какой слог. — Александр требовательно глянул на Брехта.

Ну, говорила же мама, не пей, козлёночком станешь. Это про «Чудное мгновение»?! Нельзя. Это лучшая вещь Пушкина.

— Пётр Христианович?! — опять серый влюблённый взгляд царицы.

— Ваше …

— Граф! — насупился Александр Павлович.

Когда пьянка заканчивалась одной бутылкой шампанского? Всем захотелось выпить за великого пиита Витгенштейна. Естественно, потребовали тост. В стихах.

Пётр Христианович смирился. День шёл чётко по плану, пока он его, умываясь, планировал. Ну, там интим с монархиней. Потом убийство братьев польских, потом …

А тут. Никакого интима. И не убивать поляка, а пить с ним горькую пришлось, да ещё лобызаться после каждого тоста. Начал Александр, а эти, с позволения сказать, царедворцы поддержали сюзерена. Чтоб их. Один из главных врагов страны и обнимайся с ним. Да и Аракчеев не Бриджит Бардо. Вместо бюста пузо выпирает.

— Пётр Христианович, а есть у вас приличный тост за дам? — напомнила о себе маман, опять на немецком.

Нет. Он не знает на немецком стихов. А, стоп. Одно в школе учили. Он его у доски отвечал. Любимое четверостишие Карла Маркса.

Гейне напишет лет через сорок.

— Браво граф. Постойте, а можете на французском, — зааплодировал набравшийся уже шампанским Александр.

— Нет. На русском могу.

— Просим.

Кердык карьере полководца. Ну, хотя, Денис Давыдов тоже пописывал.

— Граф, но это просто стихотворение, а мы просили тост. — Аракчеев опять полез обниматься.

— Тост. Ваше … Мария Фёдоровна, простите, но сейчас будет мужской тост.

Я пью за дам, кто не за дам, тому задам по их задам!

А по утру они проснулись. Голова опять болела.

Пора в деревню, в глушь, в … Студенцы. Тут спиться можно. Как вот так, шампанское современное, это десять градусов, компот, а вырубило, так, что еле до дома Зубова добрался? Конец затянувшегося литературного вечера помнился уже слабо. Что-то он втирал сильным мира сего про спорынью на пшенице и ржи, потом про горную пушку, потом про дикую дивизию. Нда, товарищ Брехт, Штирлиц опять был близок к провалу как никогда. Ещё небось чего наболтал. Как теперь узнаешь? А ещё не сильно понятно, чего теперь делать. Ну, в смысле, сидеть в Санкт-Петербурге или ехать в Москву к полку своему Мариупольскому? А что с поляком делать? Да, ещё что решили с англицким послом? Почему вчера не спросил? Тамадой себя почувствовал. Увлекающаясы вы натура, товарищ генерал.

— Господин конт! Там курьер опять из Зимнего дворца.

Мама роди меня обратно.

— Что там Гюстав, письмо или на словах чего передали? — Брехт порылся в травках, что ему баба-Яга с собой дала и нашёл с надписью «антипохмелин» жидкую фракцию этого лекарства уже всю выпил. Теперь самому запаривать надо.

— Он в соседнем зале.

Пришлось бросить ведовство и идти к курьеру.

Ни хрена себе курьер, целый полковник.

— Слушаю вас …

— Ваше Превосходительство, граф Аракчеев просит вас сегодня вечером посетить его в его доме на Английской набережной.

— Во сколько? — началось. Что-то ведь он про горные пушки вещал вчера. Ну, японские у него были в Спасске-Дальнем, но там унитарный заряд, оптика, механика немецкая. Как это сделать сейчас? Нужно первым делом товарища Клода Бертолле найти. Или не надо? Гремучую ртуть он сам сделает. Как и гремучее серебро. Вообще не проблема. Хотя, бертолетова соль менее опасно. Динамит? Дадут химика, сделает. Принцип известен.

Только вот нужно ли это делать. Сто процентов, выпуск всего этого в Англии и Франции с их более развитой промышленностью раньше наладят. Нет. Нельзя прогрессорствовать. Вот, Суворовские училища — это совсем другое дело. Это ни англичане, ни французы воровать не будут. У них менталитет другой, даже замысла не поймут.

Приехал Пётр Христианович к Аракчееву, когда солнце уже почти за горизонт спряталось. Поднялся наверх на третий этаж, большого украшенного всякой лепниной дома, где снимал несколько комнат будущий военный министр, а там опять пьянка. Вместе с Аракчеевым сидит за ломберным столиком пожилой мужчина высокий худой, весь седой. Сидят, попивают всё то же шампанское и в шахматы играют.

— Пётр Христианович, знакомьтесь, если не знаете — это Василий Яковлевич Чичагов, наш знаменитый флотоводец. Я ему тут про твои школы суворовские да чичаговские рассказал утром, вот Василий Яковлевич и заинтересовался. А сейчас и сынок его подойдёт.

Витгенштейн со старым матершинником знаком не был. А вот то, что сына прочат в морские министры, слышал. А сейчас он в свите у Александра. И что именно его реципиент вместе с Павлом Чичаговым из-за нерасторопности выпустят Наполеона через Березину.

Про младшего Чичагова можно целую книгу написать. Тот ещё персонаж. Тоже хлебнул при Павле горя, даже чуть не умер в заточении, посаженный в равелин Петропавловской крепости Павлом по навету, что хочет сбежать, дескать, к англичанам адмирал. Переметнуться намерен.

— Рад знакомству, господин адмирал.

Это испытание Пётр Христианович прошёл вполне достойно. Адмиралы с Аракчеевым назюзюкались, а Брехт старался делать вид, что пьёт, больше пригубил, чем выпил, и ещё надкусил изрядное количество холодного порезанного тонкими слоями мяса, что подавали в качестве закуски под коньяк. Адмиралы шампусиком не баловались. Аракчеев похвастал, что граф Витгенштейн им вчера тосты замечательные говорил, отец и сын адмиральскими суровыми взглядами потребовали морской тост. Один тост Брехт чисто случайно знал, когда потопили половину гитлеровского флота в Средиземном море у острова Майорка, то отметили это дело и капитан тогда тост сказал морской. Только вспомнить надо. Пётр Христианович вытянул руки, взывая к тишине в адмиральских просоленных глотках, сел на стул и закрыл глаза. Нужно вспомнить. Тост был в стихах. Не длинный. Про семь футов. Семь футов в под килем, какая рифма к слову под килем? Не убили … Всё, вспомнил.

— Немедленно запишите. — Закричал Чичагов сын. Засада. Брехт пытался в деревне научиться писать современными буками, с фитами и ижицами, с твёрдыми знаками. Ижица, между прочим, это совсем не та самая «И» («i») над которой все точки нужно расставить. Это скорее буква «Ѵ», только читается как «оу». В общем полный мрак. А ведь ещё десяток букв сейчас лишних с точки зрения Брехта. И с ними всё не просто. С фитой вообще полная засада. Фита — сестра-близнец более удачливого ферта, известного нам как буква «ф». Сейчас ферт и фита как бы взаимозаменяемы, и выбор буквы зависит от моды и личных предпочтений писаря. А Юс большой и Юс малый? С их чудесным написанием (Ѫ, Ѧ). На самом деле это те же «У» и «Я», а когда какой вставлять даже спросить некого. Тут профессор целый нужен.

Брехт скрючил палец и поник головой.

— Рад бы, господа адмиралы, да палец вывихнул, упражняясь на саблях. Я ещё раз прочту, а вы уж сами запишите.

Про училище для юнг поговорили вскользь, типа, чего говорить, Государь же вчера принял решение, что суворовским и чичаговским училищам быть, выйдет указ, вот тогда и думать будем, как лучше сей указ выполнить. Больше говорили про исследования Антарктиды, Ну в смысле, южных морей, Брехт адмиралов на эту тему сам специально навёл. Помнил, что как-то читал, что в наших школах детям говорят, что Антарктиду открыли Беллинсгаузен и Лазарев, а в Америке и Англии совсем другие фамилии называют. Вроде одновременно с нашими кораблями там ещё несколько экспедиций было, и даже в гости друг к другу на корабли поднимались, ром пивали. Так те товарищи опубликовали свои открытия, а наши постеснялись и приоритет об открытии Антарктиды русскими моряками объявил только Сталин аж в 1948 году, когда американцы хотели нас отлучить от исследовательской деятельности на шестом континенте. А двадцать с лишним открытых островов вообще не присоединили к империи.

Вот Брехт и пытался будущему морскому министру мысль внушить, что прямо хочется адмиралу Чичагову своё имя в анналы истории внести, как организатору хорошо оснащённой и продуманной экспедиции к южному материку с привлечением немецких учёных, чтобы потом никто не смог оспорить этот факт.

Когда прощались уже и на посошок пили, Брехт вспомнил песню Макаревича. Ну, где: «Я пью до дна за тех, кто в море, за тех, кого любит волна», этот кусок и прочитал, всю-то песню не вспомнил. Опять побежали за ручками, а пока писали Брехт и сам нескладушку сочинял для самого последнего тоста:

И опять обнимашки и промокашки. Великий пиит пропадает.

Никто два дня графа Витгенштейна не трогал, а он боялся из дома выйти, вдруг опять кому из сильных мира сего понадобится. Ситуация с английским послом была совсем непонятная. Тишина. За газетами Пётр Христианович людей посылал, но цензура видимо работала, про всё было, про виды на урожай, про смерть от «родовой горячки» сестры императора Александра в Вене, про премьеру в театре, про продажу домов и целых имений, а про убийство английского посла ни слова. Как и про польскую организацию «Великая Польша от моря до моря». Ну, те полторы тысячи наглов, что сейчас живут в столице, не могут не знать и шепчутся, скорее всего, но их шёпот в газетах не печатают.

Совсем стемнело, когда Брехт вывел свою банду на операцию возмездия, которой по привычке дал название. Вспомнил фильм «Зелёная карета», по нему и назвал. Это где Мерзликин играет. Карета у князя Чарторыйского красная. Вроде, дальтоники некоторые красный цвет с зелёным путают. Остановились возле следующего дома, Ваньку маленького посадили на козлы бдить, а сами за шторками сидели, поглядывали на улицу. Вчера карета князя от Зимнего дворца прибыла с братьями в десять вечера. Или около того, ручных часов нет ни у Брехта, ни, тем более, у Ивашки младшего, что вёл наблюдение за домом. Когда Чарторыйские скрылись в подъезде, Ванька прибежал и Петру Христиановичу доложил, тот и глянул на часы, что стояли в углу кабинета Валериана Зубова на комоде резном золочёном. Они показывали десять вечера, но сверять было не по чему, и потому могло быть и больше и меньше.

Время тянулось медленно, потом стало ещё медленней, рука сама собой пыталась вылезти к глазам, чтобы те посмотрели, сколько минут прошло. Нет часов. Наверное, уже, где во Франции или Швейцарии начали брегеты небольшие делать, а не луковицы огромные. Пока без стёкол, но делают. Изобрели же уже даже хронометры. Читал даже в газете Брехт, что в Москве, кажется, какая-то часовая фирма выпустила аж 70 часов в прошлом году. Нужно будет зайти в … ювелирный, должно быть, магазин, часы сейчас роскошь и их ювелиры делают. Туда давно нужно сходить и попытаться часть вещей, что досталась им, после ограбления ювелира в Москве преступным семейством, реализовать. Брехт чуть побаивался это делать. Не так много в России иностранцев владеющих ювелирными магазинами, могут узнать товар, а про то, что их товарища в Москве замочили, точно должны уже узнать. Потому, сильно и не спешил. Кроме того мысль одна пришла, как с помощью этой ювелирки улучшить позиции России на Кавказе и себе имя сделать. Но мысль пока была сырая — нужно всё взвесить. Да и попасть ещё на тот Кавказ надо, ни поездов, ни самолётов, за пару дней до Дербента не добраться. Вот, скоро там война начнётся, и его туда отправят. Тогда можно будет и попробовать план реализовать.

Бряк. По крыше кареты, в которой они сидели, Ивашка младший черенком кнута стукнул. Это был сигнал, что появилась красная карета младшего Чарторыйского и, значит, начинается операция «Зелёная карета».

— Выходим, орлы. — Пётр Христианович толкнул дверцу и первым выскочил на мостовую, холодный ветер сразу забрался под рубаху. Зябко. Весна не спешила в Северную Пальмиру, ещё и дождик нудный покапывает. Нашёл Пётр место для столицы, если море нужно, то чего бы в Одессу не перенести стольный град.

Карета приближалась быстро, и Брехт поспешил юркнуть в подворотню, нельзя допустить, чтобы она въехала во внутренний двор, там из окон увидят слуги, и обитатели других этажей. Тревогу могут поднять. На подельников граф не оглядывался. Главное — затормозить экипаж в этой мёртвой для свидетелей зоне. Успел, не так просто на четвёрке развернуться на не сильно широкой улице и въехать в небольшой зев этого тоннеля. Он перегородил дорогу передней паре роскошных белых в яблоках лошадей. Себе бы забрать, но нет. Эта операция никакой экспроприации не предусматривала, просто нужно очистить мир от двух братиков. Зажились.

Лошади, напуганные его махами руками, присели на задние ноги, стараясь затормозить своих товарок во второй паре и карету за ними. И граф бросился к козлам. Там сидело двое. В плане второго не было. Брехту просто нужно было заколоть кучера. На голове у графа была маска, сшитая его дворовыми вышивальщицами в Студенцах. Оскаленная морда Чёрта. Возница отпрянул и даже открыл рот, чтобы закричать, но Пётр Христианович уже сунул ему клинок кортика синявинского в горло и перерубил гортань, не как у Тарантины фонтанами, а толстой пузырящейся чёрной струёй из горла разрубленного хлынула кровь. Не на Брехта, потекла по горлу и дальше на одежду. Сидящий справа от кучера мужик был прямо … как будет по-польски — борзый. Он выхватил из-за пояса пистолет и нацелил его в Пётра Христиановича. Секунды ляху не хватило, адмиральский кортик и этому в горло впился, крови отведать вражеской. Как там, в романах про попаданцев в магические миры, обязательно главные герои там приобретают волшебные живые клинки, которые нужно кровью вражеской потчевать. Ну, за последнюю неделю Брехт свой клинок насытил, должно быть. Вон, без промаха бьёт. Подзарядился.

Всё, счёт пошёл на секунды, граф спрыгнул с облучка и в два широких шага преодолел расстояние до дверцы кареты, с той стороны уже слышалась возня. Что-то у Сёмы не заладилось. Брехт дёрнул, что есть силы, дверцу кареты на себя. Неудачно, именно в это же мгновение дверь и с той стороны попытались распахнуть и возможно даже ногой. В результате дверь утащила Пётра Христиановича за собой, и он поскользнулся на дурацких деревянных каблуках, бамс и уже под каретой лежит. Да ещё лошади дёрнулись, видимо запах свежей крови до них добрался. Чуть не наехало колесо на Брехта, еле успел выкатиться из-под колёса. Ивашка, который Иннокентий, стоял в проёме дверном кареты и тыкал туда тесаком. Эх, не то оружие выбрали. Нужно было шпаги брать. Висели же у Валериана Зубова на стене в одном из залов. Они длиннее. Тесак, с его пятьюдесятьюсантиметровым лезвием, явно не доставал до обороняющихся внутри кареты. А у него кортик такой же длины.

В карете заорали, достал кого-о Ивашка, или это Сёма с той стороны. Брехт поспешил к заднему окну, замахнулся и гардой выстеклил его. Бабах. В ответ из кареты грянул выстрел. Пистолет граф с собой на всякий случай взял. Наверное, его время настало. Пётр Христианович оттолкнул Ивашку и выстрелил в ближайшую тень. Бабах, ну теперь все полицейские сюда бегут с центра города. Бросив пистоль в карету, Брехт ткнул кортиком в, сидящего напротив убитого, поляка. В орден, что ли, попал, в металл ударилось лезвие. Граф повторил, на этот раз клинок вошёл хоть и в тугую, но податливую человеческую плоть. Пётр Христианович выдернул кортик и ткнул в тело ещё раз, метя чуть повыше. Опять удачно. На всякий пожарный, пару раз ткнул кортиком и в того что под выстрел подвернулся, товарищ был жив — хрипел.

— Сёма, что там?! — выкрикнул Брехт, пытаясь разглядеть противоположную сторону кареты.

— Готово.

— Уходим.

— Ванька, уезжай, покрутись по городу, — крикнул Брехт маленькому кучеру.

Поздно, не уехать. Минутки не хватило, даже десятка секунд, не упади он под карету, и всё задуманное бы получилось. А так! Со всех сторон слышались свистки. Ну, прорабатывали и этот вариант. Ваньша младший должен тогда быстрее сматываться с каретой. Даже если его и остановят, то внутри никого, довёз господина графа до прошпекту и возвращается. Наше дело телячье, обделался и стой.

Только это на самый крайний случай, именно если они начнут стрелять или по ним. Тогда переполох в центре города знатный поднимется. Рядом ведь посла убили и полиция приведена в состояния повышенной бдительности. Сами должны были уходить в разные стороны поодиночке, но с этим тоже опоздали, словно облаву полицейские устроили, со обеих сторон десятки свистков. Прямо оркестр целый.

— Назад! Все, назад! — рыкнул дезертирам заметавшимся Брехт, — В подворотню назад.

Пробежали мимо кареты с кучей мертвецов и оказалось в небольшом закрытом колодце двора. С трёх сторон стены домов, выхода на другую улицу нет. Эх, неудачно Чарторыйский младший поселился. Нужно было что-то делать. Как в кино забраться по пожарной лестнице на крышу и перепрыгнуть на другой дом не получится, во-первых не кино и десять метров не перелететь, а во-вторых, тупо пожарных лестниц нет. Слишком дорого железо, чтобы такую хрень к домам приделывать. И по водостоку не вскарабкаться, их тоже нет.

— Сёма, в каком доме поляки живут и на каком этаже? — принял решения Пётр Христианович под приближающуюся трель свистков.

— Здесь, на втором. — Указал Тугоухий на ближайшую огромную дубовую резную дверь.

Из двери именно в это время выскочил слуга в таком же, как у Гюстава, шитом золотом одеянии председателя кабинета министров. А следом явно пан в уланском наряде, только сине-красных цветов, вроде, нет таких полков в России.

— Туда, этих с собой. — Брехт подбежал к улану и всадил ему кортик в солнечное сплетение. Потом выну и добил в горло.

Семён в это время подскочил к ливрейному и со всего замаху рубанул ему тесаком по лбу. Кость явно прорубил, кровь так и брызнула во все стороны. Пётр Христианович распахнул дверь пошире, Ивашки занесли убитых и Брехт закрыл дверь, одновременно оглядывая помещение. Большой холл из которого на второй этаж вела зигзагами лестница с кованными периллами.

— Туда этих, под лестницу, — граф первым взбежал на один пролёт. Пока никого. Он дождался, пока Ивашки затащат убиенных под лестницу, с глаз долой, и присоединятся к ним с Сёмой.

— И что теперь делать, где ховаться? — правильный вопрос задал Тугоухий.

— Должен же быть чёрный ход для прислуги. Нужно захватить языка.

— Языка? — Ивашки хором.

— Человека, который расскажет, где здесь чёрный ход. — рыкнул Брехт, — Пошли дальше. На второй этаж.

Ещё один выбежал улан в ненашей форме и саблей длиннющей в руке. И с рожей зверской. И с походкой пьяной. И с замахом на рубль. И с ударом …

Чарторыйский, который Адам, сильно повлияет на политику России. Он входил в «негласный комитет» Александра, а позже занимал пост министра иностранных дел Российской империи. И добивался только одного, чтобы Россия практически воссоздала царство Польское и предоставила ему максимальную автономию, и почти ведь удалось товарищу — Александр плясал под его дудку, разрешил даже женой пользоваться. Малость помешала — поражение при Аустерлице. После этого любовь его к Александру охладеет, и он начнёт заниматься восстановлением польской армии, которая почти вся, при появлении Наполеона, переметнётся на его сторону. А в 1830 году Адам Чарторыйский практически возглавит очередное восстание. А в Крымскую войну опять будет вербовать и снабжать поляков, чтобы те участвовали в войне на стороне Турции против России. Плохо это или хорошо? Хорошо, наверное. Человек последовательно боролся за свободу и независимость своей страны. Свободы её никогда много не бывает. Да, Польша имела свою конституцию и своих правителей, свою валюту и свои университеты. И не надо содержать армию. Живи, развивайся, все налоги остаются внутри страны. Про религию и вообще говорить не стоит. Никто католиков не трогал. Но людям нужна была полная свобода. Только Николай после очередного восстания чуть гайки закрутит. А Адам? Адам умрёт в возрасте девяносто одного года в своём имении под Парижем. Ничего не добившись. Вообще ничего, кроме причинения вреда России, поляки будут убивать русских. И сами тысячами гибнуть, но какое дело до этого Адаму. Это борьба за свободу и власть, королём независимой Польши от можа до можа хотел стать, а за свободу и власть нужно расплачиваться кровью. Всегда. И всегда чужой.

Теперь не получится у «сердечного друга» влиять на молодого восторженного императора, витающего пока в облаках. Завтра найдут вторую записку от организации «Великая Польша». Точнее, найдут сегодня, но среди ночи не будут же будить императора, утра дождутся сатрапы. Хотелось бы Брехту поглядеть на дело рук своих. Поглядеть на Александра, команды раздающие войскам. Для этого малость нужна — дожить до завтра и не попасться в лапы полиции. Синий кристалл в кармане не появился и в случае смерти очередной исторической эпохи не будет. Будет смерть. Не интересный вариант. Желательно умереть в глубокой старости, и чтоб молодые пейзанки красивые стакан воды подавали.

Они взбежали на площадку второго этажа, где польский сине-красный улан сходу бросился на Витгенштейна в атаку. Противостоять с лёгким и коротким кортиком тяжёлой уланской сабле тяжело. Заведомо проигрышная ситуация. Ну, это если вступить в сабельную рубку. От первого удара Брехт уклонился, клинок рассёк воздух в сантиметрах от плеча. Удар был коварный. По диагонали. Графу пришлось при его росте почти лечь на пол. И тут он и воспользовался своим ростом. Пётр Христианович перевернулся на спину и ногой сначала подсёк ногу поляку, а потом, когда тот заплясал, пытаясь восстановить равновесие, зарядил деревянным каблуком по тому месту, откуда ноги не растут, нет, там чего-то растёт, но ногой оно не называется. Попал. Улан хрюкнул и присел. Брехт не доставал до него. Не всегда кортик хорош. Зато достал Ивашка, который Кеша, он с размаху богатырского рубанул тесаком. В голову кудряво-завитую определённо метил, но поляк вёрткий — уклонился, хоть и покалеченный был уже в самое естество. Потому вертикальный рубящий удар двухкилограммового тесака пришёлся по краю плечу. Хрясь, и рука с саблей лежит отдельно от поляка. Поляк прилёг рядом. Нда, не скрыть уже их пребывания в этом доме — лужа крови, увеличивающаяся с каждой секундой, всё полицейским поведает. Брехт встал, и кортик в выпученный глаз улана вставил. Ничего личного, может и не нравился ему серый глаз ляха, не из-за этого, просто мучиться не будет напрасно человек. Не изверги же они. (Происходит от древне-русского извьргъ «выкидыш»).

Больше никто не нападал на «неуловимых мстителей». Брехт посмотрел на руку с саблей. Пригодиться может, вдруг, с кем ещё рубиться придётся. Попытался эфес из руки вытащить. От ведь у ляхов руки загребущие, не хотела синяя рука отдавать саблю. Еле выцарапал, пальцы по одному разжимая. А пока разжимал, понял, что лох последний. Нужно двери было запереть, вон, и ключ торчит огромный из створки и засов есть. Пётр Христианович сбежал по лестнице вниз и запер дверь на замок, а потом и кованный железный засов выдвинул. Дверь толстая дубовая, укреплена полосами металла, не просто будет сломать.

Всё бы хорошо, только неизвестно, есть ли из этой квартиры другой выход и не стоят ли там уже полицейские. Языка нужно было брать срочно.

— Пан! — на лестницу из двери в какое-то помещение показалась красивая рожица с обвитыми вокруг головы косами, прямо как у Юлии Тимошенко, да и похожа немного, моложе только. Хотя, Газовая принцесса тоже молодой когда-то была. — Где пан Адам? — на франко-польском спросила.

Блин. Тут и женщины ещё. Не убивать же их.

— Убит. Где второй выход, — Брехт двинулся к двери.

Девушка не убежала, закрыла рот ладошкой на время и потом как-то несмело улыбнулась.

— Вы убили этого пса? — ух, слезинки в глазах … Стоп. Пса? А чего, надо всегда правду говорить.

— Я. Так есть второй выход? — Брехт подошёл к девушке вплотную, а та и не подумала убегать, да ещё ведь Ивашки с Сёмой в масках чертей за спиной. Брехт свою потерял под каретой.

— Есть бог. Хвала Деве Марии. Пойдёмте, покажу.

— Как звать тебя, цветок прерий? — широкими шагами направляясь за бегущей по … Как эту штуку назвать можно? Коридор? Нет. Комнат то никаких нет. Площадке лестницы? В смысле, лестничной площадке. Площадка эта неожиданно кончилась, был поворот, ещё пару метров и дверь, а за дверью, которую открыла неизвестная с косой, спуск вниз. Гораздо менее помпезная лестница. Узкая, между двух стен, без всяких перилл и кованных украшений завитушных. И ещё запах сырости и следы чёрной плесени на освещённых свечой стенах.

— Стеша. Вон выход. Храни вас дева Мария. — Девушка с косой отошла, и Брехт, дождавшись чертей, чуть отставших, стал спускаться.

Не повезло. Опять минутки не хватило. Пётр Христианович потянул дверь, которая вовнутрь открывалась, а на встречу товарищ в голубом полицейском мундире. Пришлось дать мусору по морде и закрыть дверь, за ним ещё двое стояли и в свистки дудели. Громко и противно, чуть барабанные перепонки не полопались. Ультразвук какой-то. Собаки бешены, запрещённое всеми конвенциями оружие используют.

Быстренько задвинув засов, граф отступил от двери. Ещё шмальнут из пистоля. Сейчас почти двадцатимиллиметровая пуля дверь пробьёт. Чего получается? Замуровали демоны. Нет выхода. Помирать с музыкой не хотелось.

— Стеша. Другого выхода нет? — зачем спросил. И так ясно, что нет.

— Нет. Я вас спрячу. Пойдёмте за мной. — Решительная какая девушка. Чего бы не сходить, раз зовут, тем более, у самого в голове плана спасения не было. Не паника, так — вакуум.

Прошли как раз в ту самую дверь, из которой пейзанка Стеша и вынырнула. Свечка погасла с которой Брехт бегал. Хорошо маленькая свечечка была у девчули с косой. Запалили. Это бала комнаты прислуги, скорее всего, бедненько, даже убого, стены не парчой с бархатом задрапированы, а мелом побелены, и мебели почти нет. Большой стол и несколько лавок вдоль стен. Всё это ещё и не разглядеть толком. Окна выходи на тёмный двор, и света не пропускали, по той причине, что света-то и не было с той стороны. Ночь пасмурная, сырая, дождливая, тёмная. Горело пару свечей на столе, и два подсвечника, с тремя свечами в каждом, стояло на … (Блин, опять, как это называется. Ну, каминная полка. Только камина нет, есть вделанная в стену печь, и вот она выступает из этой стены). На выступе этом два подсвечника и стояло. Света было не много. Углы прятались в колеблющемся сумраке.

— Туда, — Стеша свечку, что держала в руке, поставила на стол и подошла, взяла один из подсвечников с печи, — Нам туда, — она подошла к почти невидимой из-за угла печи двери и толкнула её.

Брехт последовал за девушкой. Позади начали ломать дверь. Примерялись. Ничего железного у полицейских не было, и пока толкали плечами, да пинали ногами. Наивные албанские юноши, там чуть не десятисантиметровая дубовая дверь усиленная железными полосами. До морковкиного заговения можно пинать. Но ребята не совсем же дурные. Должны понять, и пойдут топор искать. Потом тоже не быстро. Но поспешать стоит. А может пальнуть в них через забранное решёткой окно? Прыти поубавить. Убивать не надо никого, но напугать стоит.

Граф остановил процессию, забрал у Сёмы пистоль, свой-то в карету разряженный запустил, и спустился вниз к двери, отошёл на несколько метров от окна и, проверил порох на полке, просыпался. Пришлось доставать патрон бумажный скусывать его и добавлять порох на полку. Бабах. Стекло разлетелось, и пуля ушла на волю. Там на воле заорали, засвистели и затопали, убегая от двери.

— Ну, ребята, покедова, — Брехт вернулся к своим.

— Теперь веди нас, Ариадна. — Тоже подсвечник взял вместо своего огарка.

— Я — Стеша. — Девушка шагнула в темноту.

Плохо мы воспитываем нашу молодёжь, греческих мифов не знают. Стеша привела в освещённый большой зал. Помпезный. С золотыми финтифлюшками на потолке, с коврами персидскими с мебелями белыми в стиле барокко, тоже с золотыми завитушками. Цыганщина полнейшая. Но красиво. Вдоль стен стоят большие такие канделябры, в человеческий рост и в каждом десяток свечей. Не бедно люди живут, если учесть, что свечи из воска делают.

— Пойдёмте за мной, — прервала созерцательное мероприятие Стеша, потянув остановившегося обозреть роскошь чужую Брехта. Даже у Зубова беднее интерьеры. Оборзели поляки. Нет им укорота. Некому по рукам дать загребущим. Разве, вот Ивашка одну руку отрубил.

Девушка прошла насквозь парочку таких залов и, наконец, вошла в тёмную и небольшую, по сравнению с предыдущими, комнату. Она передала подсвечник графу и потащила его одной рукой за собой. В углу комнаты этой стоял буфет, в котором под стеклом поблёскивала золотая посуда. Братина с каменьями и кубок. Древние такие вещи. Литьё. Массивные штуки. Там золото килограммами считать надо. Стеша, между тем, потянула за угол этого буфета и он стал отъезжать от стены. Как на колёсиках. Легко. За буфет в прыгающем свете свечей показалась ниша небольшая, а в ней дверь зелёная в цвет стены.

— Это тайник пса этого — Адама и брата его. Тоже пса. Нам туда. — И девушка потянула за дверь.

Петли заскрипели и массивная деревянная дверь приоткрылась. За ней ещё дверь, на этот раз не крашенная. А дальше мрак. Брехт заглянул, отодвинув девушку внутрь. Помещение примерно два метра на три. Сундуки, коробки, мешки.

— Стоп. Вдруг это надолго. Стеша, принеси воды. Ну и вина с ананасами, а то скучно будет сидеть.

Скучно. Поспать бы. Ночь, там за дверью. И тут ночь, а не спится. Брехт сидел на полу в тёмном помещении, привалившись к стене, и занимался двумя вещами. Стишки переделывал и Стешу — Ариадну за коленку щупал. Не, не, больше ничего. Он бы и занялся чем поинтереснее, да и девушка была не против, даже чмокнула его пару раз, но, во-первых, рядом три дезертира, один-то спит, так сопеть, притворяясь, не получится, а двое Ивашек молча сидят, возможно, что и спят, а возможно эротики ждут. Свечку давно затушили. Ну, есть ведь аудиоэротика. Ну и тесновата для пятерых коморка. Еле сидя вплотную друг к другу вмещаются. Так ещё и во-вторых, есть. В квартире Константина Чарторыйского ходят люди. Полицейские, всяко-разно. Разговор через буфет, дверь, тамбур и ещё одну дверь не слышен. Так, бубнёж. Время от времени орать начинают. Видимо, какое очередное начальство с Зимнего или ещё откуда появляется и выволочку полицейским деятелям устраивает. Как так, собаки, упустили государственных преступников, всех на каторгу. Или в лучшем случае на Колыму у медведей белых порядок наводить, раз в Питере не можете.

Сидят они уже в темнице часов десять. И начинает образовываться проблема. Винишко испанское, что с собой прихватили, начинает настойчиво наружу проситься. Всё бы ничего, бутылка есть, только в этом тесном чулане и девушка есть. Не удобно. И она начинает ёрзать, видимо и её проблема эта посетила.

Пётр Христианович время прикинул. Если они часов в десять вечера забаррикадировались, то сейчас уже утро вовсю. Чего бы полицейским из квартиры не убраться? Сколько они тут будут сидеть и чего ждут, что те проклятые поляки, что убили лучшего царского друга, вернутся. Есть же у преступников завиральная идея — возвращаться на место преступления. Утешала мысль, что вот-вот это должно закончиться. Скоро проснётся Александр, и ему доложат об очередном преступлении совершённом патриотической организацией «Великая Польша». Там Брехт не поскупился и про жену императора написал, что она родила дочь от Адама, и то, что Адам продавал секреты России англичанам и, то, что следующим кого убьют патриоты, будет сам Александр Павлович — главный враг «Великой Польши».

Почему-то граф надеялся, что просиживать в квартире Константина Чарторыйского после этого полицейские долго не будут. Всех их с облавами отправят поляков ловить. И те, даже сомневаться не стоит, выловят всех до единого живущих в Санкт-Петербурге, западных славян. Поляк ты или чех, потом в камере расскажешь. Может Александр лично бы и не решился на тотальную облаву, но в Государственном Совете есть умнейший товарищ Беклешов Александр Андреевич — бывший генерал-прокурор и Трощинский Дмитрий Прокофьевич — нынешний генерал-прокурор, должны «уговорить» самодержца меры принять.

Веселье начнётся, и тогда про квартиру убитого камер-юнкера забудут. А даже если и оставят пару человек в засаде, то вчетвером справятся. Главное теперь — не обделаться.

Только Пётр Христианович уже хотел попросить Стешу подать ему ту самую братину золотую, что он из буфета с собой прихватил, а то ещё конфискуют полицейские, или затеряется случайно, как в комнате за стеной поднялся очередной ор и после этого зацокали каблуки по паркету. Потом наступила тишина и бубнежа, что доносился через двойную дверь, слышно не стало.

Брехт встал и, стараясь на каблуки не наступать, подошёл к двери. Хотел подойти, запнулся о подол Стеши и чуть не рухнул на неё. Удержался, рукой затормозив падения, уперевшись в мешок. Тупой! В смысле, десять часов сидел, вино пил, коленку и ножку повыше счупал, а спросить, а чего там, в мешках, и сундуке даже мысль не возникла. Все мысли были найдут или не найдут сначала, а потом где тут ночная ваза ближайшая. А сейчас рукой в мешок угодил и рука упёрлась в …

— Стеш, а что в мешке? — Встал на колени и девушку ощупал граф, ну, чтобы не за то не ухватиться, когда подниматься будет. Какие-то две непонятные округлости упругие нашёл. Наверное, мячики резиновые детские, до футбольных размер недотягивал. Но и не теннисные.

— Деньги.

— Вона чё? А в сундуке? — Семён Семёныч, а что должно быть в таком тайнике? Картошку с морковью хранят. Их же нельзя на свету хранить — позеленеют.

— Золотые монеты и серебряные.

И жадность обуяла. Как теперь бросишь? Их на что полезное пустить можно.

Придерживая и чуть подтягивая вверх дверь, чтобы не заскрипела, Пётр Христианович открыл первую дверь и остановился, вновь прислушиваясь. Дверь всё же поскрипела чуть, и если там, именно в этом зале, есть полицейский, то мог услышать. Как бы человек поступил любой, услышав непонятный скрип? Правильно, пошёл бы посмотреть, чего это скрипит. Шагов не было слышно, предположить, что там, в комнате, кто-то подкрадывается к невнятному скрипу на цыпочках можно, но не хотелось. Потому граф и вторую дверь потянул. Эта тоже чуть поскрипела. Вот Чарторыйские жмоты, на обычное подсолнечное масло могли бы и потратиться. Нужно-то всего пару капель. Нет, подсолнечного? Льняное? Нужно подумать насчёт подсолнечного, точно Брехт не помнил, но, кажется, уже вывели подсолнухи с крупными семечками. Да, если даже и не вывели, то в подсолнухе один чёрт в разы больше масла, чем в малюсеньком льняном семени. Так ещё и халву можно делать. Её ещё точно не изобрели.

— Стеша, — прошептал граф, — как этот шкаф отодвигается.

Девушка твёрдой рукой отстранила Брехта и чего-то сделала внизу буфета, после чего тот легко отодвинулся. Пётр Христианович морду лица высунул из-за него. Тихо. Никого.

— Стой тут! — выдворил девушку из тайника граф и испоганил братину золотую. Фух. Полегчало.

После этого растолкал Ивашек и Сёму. Железные нервы у парней, тут смерть за дверью ходит, а они спят и похрапывают.

— Тихо. Вроде все ушли. Сейчас попробуем выбраться. Не топайте, может в других комнатах люди остались, — Брехт прошипел это всё в темноту и снова вернулся в комнату. А там сразу зажурчало, причём в угол. Невежливо. Такие гостеприимные хозяева … были. На ночь приютили.

Пётр Христианович на носочках прошёлся до завешанного портьерой окна и выглянул на улицу. Как раз был виден выход из подворотни. Под аркой тоннеля стоял полицейский в голубом мундире. То есть, через тот вход, которым они в дом попали, выхода нет. Остаётся ещё запасной на набережную Мойки, но надеяться, что полицейские дураки, и там охрану тоже не поставили — глупо. Хотя, тут всякие варианты возможны. Кто-то же занимает два других этажа этого дома, а ещё и вход в соседний дом тоже через эту подворотню осуществляется. Через тоннель всё одно идти, а там полицейский. Можно ликвидировать. Жалко мужика, он-то не виноват, что план у Брехта рухнул. Себя, конечно жальче. А если его оглушить, там полумрак, шарфом прикрыться. Не опознает потом. Ага. Их в Санкт-Петербурге с таким ростом не больше десятка человек и это с учётом того, что в гвардию высоких набирают. Всё же сто девяносто сантиметров для начала девятнадцатого века — это особая примета.

И остаться на день нельзя, Пётр Христианович на сто процентов был уверен, что его дёрнут во дворец, не сам Александр, так Мария Фёдоровна. Он советы дал, а его не послушали, вот и результат. И теперь уговаривать Государственный Совет не предпринимать жёсткие меры некому. Чарторыйский убит. Полякофилов не лишку при дворе осталось. А желающих повоевать, пограбить, удаль молодецкую показать, ордена заработать всегда в избытке. И повод замечательный.

Позади, выглядывая из-за него, к окну подобралась вся их банда. Брехт ещё раз глянул на полицейского, тот ёжился и кутался в епанчу, ветер, как и вчера, бросался во всех встречных и поперечных мокрой противной моросью.

— Будем выходить, попробуем оглушить. Не получится, тогда придётся убить. Стеша, ты пойдёшь с нами. Тебе здесь оставаться нельзя. Кстати, а чей это дом? Он ведь не Константину Чарторыйскому принадлежит?

— Нет. Это бывший дом президента Императорской Академии художеств Бецкова, который он завещал адмиралу Дерибасу, потому что тот был женат на внебрачной дочери Бецкого. А теперь вдова Дерибаса — Анастасия Ивановна его сдаёт. У неё рядом ещё дом на Дворцовой набережной.

— Вот как! — Пётр Христианович задумался. Он не знал, а как вынести из этого дома, мешки с деньгами, сундуки с монетами и коробки с украшениями.

Дерибаса Витгенштейн знал, и в памяти это осталось по наследству Брехту, адмирал тоже был заговорщиком, но чуть не дожил до осуществления оного. Помер. Удар хватил. Шептались в Москве, что генерала отравили. Мол, чёрный совсем был, когда его в карете нашли. А что, с графа Палена станется, если адмирал решился всё рассказать Павлу, то вполне и отравить могли.

— Вдова адмирала Дерибаса … Вдова адмирала Дерибаса …

— Анастасия Ивановна, — подсказала Стеша.

— А ты, Стеша, чем тут занималась? — Брехт как-то и не удосужился спросить. Но девушка к Адаму и Костику Чарторыйским явно любви не испытывала.

— Кхм. Я … Это … Я за хозяйство отвечала. — Смутилась девушка.

Ну, понятно, а братики по-хозяйски с ней поступали, распоряжались ею по усмотрению. Понятно. Понятно. Ну, получили своё. В следующей жизни не будут девушек насиловать.

— Как думаешь, Стеша, а вдова адмирала мне сдаст эту квартиру? Освободилась же она теперь. Братья Чарторыйские не женаты. Да и репутация теперь у хоромов этих подмочена. Как думаешь, сдаст?

— А вы кто? — всё ещё красная повернулась «хозяйка» к нему.

— Хоооороший вопрос.

— Мария Фёдоровна, простите ради бога, бегом бежал, не было дома, а как вернулся, так сразу и полетел. — Брехт и, правда, бежал. Не очень и далеко, по той же Миллионке метров четыреста до Зимнего дворца. Сейчас зато мокрый. Как мышь. Да, как целое мышиное стадо. Что говорят про бегущего генерала? В мирное время — смех, в военное — панику. Люди оглядывались. Даже шарахнулись двое каких-то кургузых личностей. Уже поднимаясь по ступеням дворца, Брехт понял почему. Он же в голубом ментике и доломане. Цвет Мариупольского полка синий, но у графа он вылинял до голубого, да и изначально был далеко не тёмно-синий, а он так новый мундир себе построить и не успел. Конечно, у гусар другая форма, чем у полицейских, но это же потом отличие найдутся, а сначала преступник видит, что на него бежит человек в голубом мундире. Сыкотно.

С полицейским справились легко. Помогла Стеша. Она спокойно вышла из подъезда, страж порядка на неё оглянулся и стоял, ждал, пока она подойдёт. Ожидаемо, так с барышней и договорились. Пётр Христианович за ними через выбитое пулей окно посматривал. Стеша подошла к полицейскому и, несмотря на окрик мусора, прошла ещё пару шагов. И бедолага за ней повернулся, спину Брехту подставив. Граф его, пока он на Стешу кричал и приголубил подсвечником бронзовым. Тяжёлый. Отволокли блюстителя к подъезду и в руки подсвечник вложили. Вот шараду будет бедняга разгадывать, откуда у него антиквариат в руках, когда очнётся. Сами вышли из подворотни и через проходной двор оказались на набережной Мойки, сделали небольшой круг и со стороны Зимнего подошли к особняку Валериана Зубова. Только зашли, а Гюстав ходит руки заламывает. Два раза уже от императрицы посыльный прибегал. Велено графу Витгенштейну немедленно, как появится, следовать во дворец. Галопом. Велено — поголопил.

Прибежал. Провели графа Витгенштейна не в ту чайную комнату, а в большую залу, где стоял огромный стол с десятками стульев с обеих сторон, вдоль стен стояли стеклянные буфеты-витрины с фарфором, кобальтом с золотом разукрашенным. Столовое серебро посверкивало. Подносы всякие и прочие ендовы. На стенах картины, итальянцы всякие с голландцами. Дорого — бохато. Музей. Уж не в Эрмитаже ли он? Шутка.

— Прощены, граф. Это я в смятении чувств, вы слышали, что случилось сегодня ночью? — Вдовствующая императрица и на самом деле выглядела встревоженной, не царственно сидела в глубоком кресле, обтянутом золотой парчой, а ходила вдоль этого огромного стола. Но при этом выглядела даже лучше, чем позавчера. Меньше белил нанесли, румянец пробивался настоящий, а не нарисованный и платье было менее пышным, к ней хоть подойти можно не натыкаясь на обручи подола. Интересная сейчас мода. Англичане ввели для женщин. Эстеты, блин. Верх это такая свободная греческая туника с полностью открытыми плечами, да и грудь, у кого она есть, практически вся на виду. Хвастаются дамы бюстами. Мария Фёдоровна родила восемь, или сколько там, детей, но грудью их не кормила, не растолстела, и ей было, чем похвастать выше пояса.

— Нет, Ваше Императорское Величество, извините Мария Фёдоровна, — специально оговорился, чтобы показать, что тоже мысли скачут. Ну, мои мысли — мои скакуны.

— Убиты Адам Чарторыйский и его брат Константин и с ними вместе Юзеф Понятовский, что приехал в Петербург улаживать свои имущественные дела. Ему от дяди большое наследство осталось.

Мать его за ногу, так вот у кого вся грудь в орденах была. Ох и удачно они напали на ту карету. Такую первостатейную сволочь завалили. Он же потом маршалом Франции должен был стать, командовать всем польским корпусом, что влился в войско Наполеона. Брехт прямо сдержал себя, чтобы не улыбнуться радостному известию. И самое приятное, что он ещё и племянник последнего польского короля Станислава Августа Понятовского. От него, значит, наследство досталось. Жаль нельзя это наследство к рукам прибрать. Много там чего, наверное. Был ведь любовником Екатерины и та даже дочь от него родила — Анну. Точно Брехт не помнил, но ребёнком умерла.

— Я же говорил, что нужно выслать всех поляков из Санкт-Петербурга, — припустил скорби в голос Пётр Христианович.

— В записке, что была найдена в карете, в которой всех троих и закололи, говорится, что следующим будет Александр, — Мария Фёдоровна всхлипнула и бросилась Брехту на шею.

Пришлось прижать и погладить, как ребёнка по волосам. Именно в этой позе их и застал ворвавшиеся в покои Николай Павлович. Ну, пять лет всего мальчику. Ничего не понял. Зато следом влетел целый рой каких-то девиц и женщин постарше, фрейлины, должно быть. Пришлось императрицу встряхнуть и в кресло усадить.

— Воды, быстро воды, Государыне дурно, — заорал граф на разинувших рты княгинь всяких разных.

Ни одна не тронулась с места. Только одна из женщин постарше что-то тихо по-французски сказала другой и та шмыгнула в дверь. Вернулась с кувшином воды, а следом другая нимфа несла поднос с вином и фужером. Налили вина в фужер, разбавили водой и подали Марии Фёдоровне.

Да, дворец не то место, где можно интимом заниматься, как только это у Екатерины получалось?! Тут столько народу, что лучше уж на Красной площади этим заняться, там только советами замучают, а тут помогать бросятся.

Граф Витгенштейн при дворе Павла был очень редким гостем, так пару раз бывал на балах, но при этом на фрейлин не бросался, и потому, вообще никого из этой влетевшей в зал шайки-лейки не знал. Или не узнал? Лишку тут девиц на квадратный метр. Глаза и мысли разбегаются. Он отошёл в сторонку и стал разглядывать этот цветник. Девушки молодые в основном. Тут ведь как, приглядит какой князь себе фрейлину в окружении государыни, да и женится на ней. Заделает ей киндера, какая уж служба. Всё, в отставку выходит княгиня или графиня, есть может и баронессы, слышал что-то про светскую львицу Дарью Бенкендорф, баронессу, которая была нашей разведчицей при дворах Лондона и Парижа. Мата с Харей детский лепет по сравнению с баронессой Бенкендорф, просто раскрутили киношники и писаки. Не ту раскручивали. Вот эту надо было. Сейчас точно тут. Должна быть высокой. Вон та, должно быть, что стоит немного в сторонке с длинным чуть лицом, ей надо причёску попышнее сделать, чтобы выровнять пропорции. Округлить личико. И вообще немного налечь на сладкое и мучное. Суховата. И именно эта женщина познакомит высший свет Англии с вальсом.

Одну фрейлину или статс-даму Брехт, точнее Витгенштейн, узнал, именно она и принесла воды императрице. Это княжна Софья Волконская. Молоденькая совсем девчушка, представлял её графу отец — князь Волконский, сейчас генерал-аншеф, вместе воевали на Кавказе в корпусе князя Репнина.

Пока граф стоял в сторонке и рассматривал этот рассадник невест, Мария Фёдоровна с чувствами справилась и сидя ещё, видимо, не решаясь вставать, чтобы опять не повело, скомандовала оставить её с графом и увести Ники.

Чирикая на смеси французского с немецким и английским девушки с ребёнком упорхнули. Первым разговор Пётр Христианович не начинал, позвала же Мария Фёдоровна его за чем-то, не поплакаться же в ментик. Пусть сама и начинает.

— Как вы думаете, граф, что делать Александру, как уберечься от этих злодеев?

Брехт же уже отвечал. С его точки зрения ничего не изменилось. К тому же он точно знал, что императору ничего не угрожает, его устранять у попаданца точно в планах не было. Теперь, когда возле Александра не будет поляков, может и выйдет из него толк.

— Мария Фёдоровна, я не знаю, а что Государственный Совет решил по английскому вопросу. — Витгенштейн подошёл, налил в фужер вина красного из бутылки, никакой водой не разбавляя, протянул его Государыне.

— Срочно послали посла на корабле в Лондон с объяснениями и извинениями. Подарков собрали. Нового посла приглашает Александ.

— И всё? Ну, я простой рубака, но я бы предложил совместную карательную экспедицию в герцогство Варшавское. И заодно рыкнул на Пруссию. Не с их ли подачи всё это творится. Они же большую часть Польши бывшей забрали. Не с их ли территории эти убийцы посланы.

— Подачи?

— Первый ход в картах.

— Вот, а говорите простой рубака, вы умнейший человек, Пётр. — Ух ты, уже и имя укоротила. Прогресс. — Так что бы вы сделали, генерал?

— Кроме карательной экспедиции? — Брехт принял от Марии Фёдоровны опустошённый бокал.

— Да, как защитить Александра?

А чего стесняться. Нужно использовать ситуацию по максимуму. Николай Первый сформирует Лейб-гвардии Кавказско-Горский полуэскадрон, который будет осуществлять его охрану. Наберут его из мусульман с Кавказа. Командовать им будут князья всякие чеченские и кабардинские. Нужно сделать это сейчас, это и подвигнет народы Кавказа «подружиться» с русскими и точно защитит императора от возможных покушений, и главное на их основе потом можно собрать и целый мусульманский карательный корпус, в Европе просвещённой порядок наводить. Не будет полувековой Кавказской войны, не смогут наглы всяких Шамилей организовать.

— Ваше Императорское Величество, — Брехт вытянулся. — Ответьте мне честно на вопрос, кто организовал в России все дворцовые перевороты?

— Вы же и сами знаете, граф, — тоже выпрямила спину Мария Фёдоровна.

— Я знаю. Но немцев предлагать в особую гвардию, что будет охранять императора, естественно не буду. Европейцы все одинаковые. Всех можно купить. Нужно сформировать специальный конвой Его Императорского Величества, Вашего Императорского Величества и всех Императорских Высочеств из горцев с Кавказа. И командирами у них должны быть свои князья. Там на Кавказе есть христиане. Их нельзя набирать. Грузины ничем наших не лучше. Нужно брать мусульман. Чеченцев, кабардинцев, ногайцев. С ними нужно пригласить и муллу. У них там с молитвами всё строго. А гвардию нужно держать от дворца подальше.

— Страшно. Я видела этих бородачей. Было посольство у Павла.

— И замечательно. Не вам одной будет страшно. И ещё это позволит нам почти бескровно завоевать, точнее, присоединить Кавказ.

— Думаете этих бородачей нельзя купить? — А румянец вновь появился. То ли вино, то ли надежда. А чего и того и другого нужно добавить. Пётр Христианович долил остатки вина в фужер.

— Не тот менталитет.

— Что?

— Нельзя. — Мало слов в немецком.

— Мария Фёдоровна, — Пётр Христианович, забрал у Государыни опустевший хрустальный фужер и отнёс, поставил его на бесконечный стол.

— Да, Пётр?! — О, и улыбка слабая на челе, отпустило мать императора.

— Мария Фёдоровна, вы же знаете, что я живу сейчас в доме у Валериана Зубова. Мне это неприятно. Надеюсь, вы понимаете ПОЧЕМУ? Я бы хотел переехать.

— Так переез… Ох, простите, граф, — женщина его неправильно поняла, от слова… Она вспомнила, что Витгенштейн просто нищий и живёт на жалование, а её муж его этого жалования лишил. — Граф я готова…

— Мария Фёдоровна, не надо. У меня есть денег немного, я распродал псарню, что была у меня в имении, удачно распродал, деньги теперь есть. Я подумал про Чарторыйских, они же тут недалеко апартаменты снимали у вдовы адмирала Дерибаса. Теперь им они не нужны. Им другие предоставят. А я бы снял эту квартиру на время, раз вы меня пока в столице оставляете. Не могли бы вы написать Анастасии Ивановне Дерибас, чтобы она сдала освободившиеся апартаменты мне.

— Написать. Вот ещё. Сейчас же за ней пошлю. Считайте, что уже там живёте, и даже не заикайтесь о деньгах, пока вы будете заниматься созданием фондов благотворительных и училищ для мальчиков сирот, вы будете состоять на жаловании моего Общества Воспитательных домов и богоугодных заведений.

— У детей деньги …

— Граф, — ножкой топнула, — даже не пытайтесь. Ваша идея с лотерейными билетами это окупит. Посидите пока тут, я пойду поговорю с Александром про абреков и вызову во дворец вдову адмирала Де Рибаса.

Ну, вот и решился вопрос и с проживанием, и с огромной суммой денег и драгоценностей, спрятанных в той квартире. «Нехорошая квартира» со всем содержимым ему достанется. Там только в том доме конюшни и каретника нет. Ничего, дом Зубова рядом. Пока можно там лошадей держать и карету. А потом, буквально ведь в этом году, Александр всех Зубовых разошлёт по имениям в ссылку, можно и купить дворец у Валериана. Ему он в столице больше нужен не будет. Как деньги замотивировать? Вопрос. Однако, можно подумать об этом завтра, как дивчина одна говорила, сейчас не горит. Валериан с Константином сейчас готовят Москву к коронации.

Пока сидел Пётр Христианович, ожидая возвращения императрицы, его нашёл Аракчеев.

— Алексей Андреевич, рад вас видеть в добром здравии, — приветствовал его, вставая, Брехт.

— Граф, я тут думал о вашем прожекте про суворовские и чичаговские училища для детей сирот, про моряков ничего не скажу, правильное предложение, а вот про сухопутные училища, что вы предлагаете, не совсем мне понятно. Чем они от кадетских корпусов по-вашему принципиально отличаться будут?

— Многим отличаются, всем отличаются. Два целых у нас кадетских корпуса на всю Россию, и туда набирают только шляхетских детей от 13 до 18 лет. Это в сумме пара сотен человек. Сколько у нас офицеров в армии, десятки тысяч, ну, и разделим на сотню, что получим. Один из сотни. И они появятся только первые через несколько лет в армии. Это даже не ноль, это хуже. Это, можно сказать, гордо себе по груди стукнув, что у нас есть целых два кадетских корпуса. Звучит здорово, и этим самым закрывает огромную дыру в нашей подготовке офицеров! Правда? Один из сотни. Это просто чтобы себя обмануть и Государя. Ну и про Артиллерийский и Инженерный Шляхетский кадетский корпус, который переименовали во 2-й кадетский корпус, ничего тоже говорить не буду. Тут все сделано хорошо. Артиллеристов правильно готовят. Пусть продолжают. А дальше, на всю остальную армию один кадетский корпус. И готовят в нём в основном кавалеристов. У нас десятки пехотных полков, для них офицеров в основном готовят в имениях папеньки, когда время выберут и, если выберут. Нужны десятки настоящих военных училищ в каждом крупном городе и сотни суворовских училищ в каждом городе с населением больше пятидесяти тысяч человек. А в более маленьких городах рекрутские пункты, где будут этих мальчиков сирот выискивать и отправлять в более крупные города. И нюансик один нужно на государственном уровне сделать так, чтобы создание суворовского училища было наградой губернатору, или путём к награде. Создал училище, обеспечил его учителями, деньгами, воспитанниками — получай один из высших орденов Российской империи, например орден Андрея Первозванного и следующий чин в табеле о рангах. Не всё ещё, что хотелось сделать. Есть проект создания военных училищ в крупных городах Платона Зубова. Нужно его поднять и претворить в жизнь. И делать это нужно начинать уже сегодня. К началу учебного года к сентябрю, нужно многое успеть. Главное, даже не учеников найти, главное написать учебные планы и подобрать учителей, которые не только строй держать могут, да правильно через левое плечо поворачиваться, а которые научат детей, а потом юношей, стрелять, бегать, писать, задачки решать математические, да даже самостоятельно порох изготавливать и другие взрывчатые вещества. В общем, столько нужно успеть, что страшно становится.

— Когда слушаешь вас, Пётр Христианович, то кажется, что плохо у нас всё в армии, на самом деле почти все офицеры не умеют того, о чём вы говорите. Многие и писать-то не умеют. Не было у родителей денег нанять гувернёра и учителей. И при этом наша армия всегда побеждает. Хоть с дикими народами воюем, хоть с сильными европейскими армиями, взять того же Суворова с его походом в Италию. Как объясняете сей факт. — И нос задрал. Уделал выскочку генерала.

— Легче лёгкого это объясняется, Алексей Андреевич, с той стороны, у противника нашего, всё то же самое, разве англичане чуть вперёд ушли и учат своих офицеров в училищах. А вся остальная Европа живёт по тому же принципу — раз дворянин, то иди, служи офицером, показывай личным примером доблесть солдатикам. Разница только в том, что они хорошо образованы, у них в каждом городе университет, а у нас даже сказать страшно целых, ну да вы знаете. Почему побеждаем? Нас больше и мы воюем всё время, Кавказ и Турция нам в помощь, потому и наша армия сильнее более малочисленных и не участвующих в стольких войнах армий других стран. У нас происходит естественный отбор, сильные и хитрые с умными выживают. Набираются умения. Растут в чинах и, побывав на десятках войн, становятся опытными командующими дивизий, корпусов, армий. Платим за это дорогой ценой. И можно эту плату снизить, если учить воевать солдат и офицеров не во время войны, а перед ней.

Аракчеев ушёл, и Пётр Христианович сел, наконец, в кресло и вытянул ноги. Гудели. Ночь бессонная, утро суматошное и тут уже во дворце больше часа стоймя стоит. Только веки смежил, как снова каблуки зацокали и на сцену вышли новые действующие лица, хотя и старых хватало. Новым был вообще интересный персонаж. Это был месье Фредерик Сезар Лагарп учитель и воспитатель Александра и Константина, которого Павел выгнал из России за вольнодумство и подстрекания к бунту. Вернулся, выходит, дошла весть до Франции, что тут всё поменялось. Опять за свободы приехал монарха уговаривать. Это не иначе как Госпожа История, его сюда направила на смену Адаму Чарторыйскому. Свято место пусто не бывает. Хорошо или плохо будет, если Александр крестьян освободит? Если так, как как это сделал Александр второй, да ещё на полвека раньше, то плохо, наверное, вообще не подымится промышленность к Крымской войне. Некому будет поднимать, большинство помещиков разорится. А крестьяне полвека будут умирать с голоду, выплачивая огромные выкупные платежи, продавая перекупщикам зерно за копейки, чтобы всякие подати заплатить. И помещики будут продавать за копейки, лишь бы тоже налоги заплатить, да и против рынка не попрёшь, раз цену перекупщики установили — пуд шестнадцать копеек, то пойди, попробуй, продай дороже. А перекупщики, будут богатеть, но не будут строить заводы мукомольные, проще зерном торговать, мука продукт проблемный. Гигроскопичный. Опять же договориться всем надо, чтобы зерно за границу не отправлять, только муку. Тут нужен твёрдый государственный институт, а ещё лучше, вообще, государственная монополия на торговлю с заграницей. Так и там будут воровать. Специально сбивая цену, чтобы взятку от английского купца получить. Нужно вводить вновь в стране смертную казнь и взяточников камнями забивать на Марсовом поле.

Вторым новым лицом был Разумовский Андрей Кириллович, сын того самого Разумовского, вроде как, тоже Павлом в деревню к батюшке законопаченный. Про него Брехт помнил, что именно этот деятель будет одним из организаторов Венского конгресса после победы над Наполеоном. В результате Россия останется без контрибуций и даже выплатит все долги развлекающихся в Париже офицеров, в том числе и карточные. Они нам Москву сожгли, да даже если и сами поджигали, что они в ней делали, а мы им выплачивает карточные долги офицеров. Ну, справедливо. Рыцари же все в России и император главный. Весь в белом.

Он и сейчас был в белом мундире.

Кроме этой троицы из-за плеча высокого Александра виднелась физиономия вернувшегося Аракчеева и последней в комнату зашла Мария Фёдоровна с одной единственной статс-дамой, той самой баронессой Дарьей Бенкендорф — любительницей вальсов и интриг великосветских.

— Ваше Императорское Величество, — попробовал подскочить с кресла Пётр Христианович. Кресло глубокое и низкое, в результате инерция вынесла его на Дарьюшку Бенкендорф и чуть не снесла бедняжку со сцены. Еле подхватить успел. Но центр масс всё же сместился, и получилась в результате конструкция, как при окончании танца — баронесса прилегла на его руку, а он над ней склонился. Осталось только чмокнуть. В уста сахарные, в носик, чуть островатый, в лобик морщинками не тронутый, в ушко, мгновенно покрасневшее. Тьфу. Нет, в смысле, не на девушку тьфу, вполне себе, девушка, в другом бы месте … на мысли неуместные тьфу. Брехт выпрямился, дёрнув на себя баронессу при этом, но прижимать к груди не стал, поднял на вытянутых руках, перенёс на свободное место и поставил.

— Вы прямо медведь гималайский, граф, — хохотнул император за этими экзерсисами умильно наблюдающий. Даже про готовящееся на него покушение забыл и про неприятности с английским послом и своим сердечным другом.

— Клоун скорее. Извините, Ваше Величество. Кресло низкое, не под нас с вами мелкие итальяшки ваяли.

— И то верно, сам вечно встаю с трудом. Граф, — сразу посерьёзнел Александр, — мне маман рассказала о вашем очередном прожекте. Про абреков. Вы и правду думаете, что это более надёжная защита, чем гвардия? — и сам поморщился, видимо вспомнил пока говорил государь, чьими усилиями он сейчас на трон взгромоздился.

— Да, Государь, могу привести тысячу «за», но лучше всего попробовать, слова — это только слова.

— А если они сами нападут, там же войны сплошные на Кавказе, убьём мы кого из их родичей, а там же кровная месть процветает. Дикари. — Заговорил граф Андрей Кириллович Разумовский. — На русском с огромным акцентом прононсным. Не родной язык для графа. И ведь у четверти дворянства сейчас та же беда. Как они с крестьянами общаются? Ах, да, через управляющих немцев.

— У мусульман очень строгое понятие о чести, особенно у малых племён Кавказа. Они данноую присягу не нарушат, в отличие от европейцев. Ну, и потом зачем нам нападать на чеченцев, если они добровольно встанут на нашу сторону.

— А зачем им это? — подал голос и Аракчеев.

— Они, там, на Кавказе достаточно бедно живут. Здесь, Ну, скажем, пять десятков из их знати прослужит год или два, заработает денег, им можно и побольше платить, ордена, и вернётся домой, там они сразу станут богатыми и уважаемыми людьми и каждому чеченцу захочется повторить их путь. А ещё привезут с собой наши обычаи, которым знать захочет подражать. Ну, и почему бы им не дать возможность в конце службы повоевать на территории Польши, допустим, пограбить предателей поляков, увезти с собой женщин и рабов. Да у Вас, Ваше Императорское Величество, отбою не будет от мотивированных и очень преданных только вам очень умелых воинов, которые будут защищать вас и своё благополучие.

— Да, вы Цицерон, граф. Умеете свою мысль в правильные слова облечь. Прямо готовый дипломат. — Похлопал пухлыми ладошками Разумовский.

Александр обернулся к Лагарпу.

— А вы что скажете, месье Фредерик?

— Очень умно, Ваше Величество. Я бы вам такого не предложил. В разрез идёт с моими взгядами на жизнь. Как истовый последователь Руссо, я против рабства. Но если речь идёт о безопасности Вашего Величества, то я бы поддержал этого молодого человека. Только если можно без рабов, нельзя ли обойтись деньгами и орденами? — ну, да тот ещё большевик, даже фамилию себе поменял. Был de La Harpe. Убрал дворянскую частицу «де», стал просто Лагарпом. Даже имение продал под Женевой, чтобы не угнетать крестьян.

— Чего делить шкуру неубитого медведя. Этот полуэскадрон горцев сюда ещё залучить надо. — Хмыкнул Аракчеев.

— Саша, я не в восторге от своей идеи, но мне кажется, что за абреками нужно послать именно Петра … Христиановича. — Бамс. Брехт чуть в осадок не выпал. Твою, налево. Инициатива имеет инициатора. Это же полгода жизни! Туда ехать через Москву, Воронеж, Ростов. Это чёрте где. Тысячи три километров. И назад столько же. Все планы к чертям.

— Граф, Мы сообщим вам о своём решении завтра. Поговорим о … Посмотрим, что Скажет Государственный Совет. Мне ваше предложение понравилось. — Александ развернулся и вышел, все последовали за ним и только Дарьюшка Бенкендорф осталась, эдак наклонив головку рассматривая Петра.

— Мадемуазель, приношу вам свои извинения. Медведь и есть, нет мне прошения. Разве только на папеньку и бога сослаться, даже и в мыслях не было такой орясиной вырастать. — Поклонился Брехт этой будущей главной шпионке России.

— А можете повторить, граф? — улыбнулась эдак призывно баронесса.

— Что именно, баронесса, уронить вас? — поддержал игру Пётр Христанович.

— Последний ваш порыв. Поднимите меня и покружите по залу.

Ну, точно — фанатка вальса.

— Как прикажите. — Брехт подошёл к девушке положил ей ладони на талия и приподнял легко, чего там вместе с жемчугами и брилиантами и пятидесяти кило нет. Прошёлся в круге вальса и поставил драгоценную ношу на пол.

— Замечательно. Вечно бы была в ваших руках. Но дела. Пойдёмте, мой генерал, мне Мария Фёдоровна велела проводить вас в малую столовую, там уже дожидается вас вдова генерала Де Рибаса. Обговорите ваше переселение. Она уже дала согласие Марии Фёдоровне.

Оперативно, все делается, а говорят век не спешный.

— Ведите меня прекрасная фея.

— Граф, а можно ещё раз. Ну, пожалуйста …

Анастасия Ивановна сидела с бокалом шампусика в кресле и гладила здоровущего кота, почти чёрного, только с белой манишкой и кончиками лап. Мыши досаждали обитателям Зимнего и в нём завели целую стаю кошек, которые больше собачились друг с другом, чем на мышей охотились. Вообще, история с котами началась интересно. В XVIII веке в Зимнем дворце в огромных количествах расплодились мыши и крысы, которые портили здание, прогрызая дырки в стенах. Это был ещё предыдущий дворец — деревянный. Как-то в очередной раз, проснувшись от мышиной возни в углу своей спальни, Елизавета Петровна на мышек обиделась. Вопросила подданных, чего делать, и ей поведали о казанских котах, благодаря которым в городе нет грызунов. В 1745 году, она издала «Указ о высылке ко двору котов», который гласил:

…Сыскав в Казани здешних пород кладеных самых лучших и больших тридцать котов, удобных к ловлению мышей, прислать в С.-Петербург ко двору ея императорскаго величества… … И ежели кто имеет у себя таковых кладеных котов, оных бы для скорейшаго отправления, объявили в губернскую канцелярию конечно от публикования в три дни, опасаясь за необъявление, кто оных имеет, а не объявит, штрафа по указам…

Этот кот, что сидел возле вдовы на кресле явно был потомком, вон, сколько гордости во взгляде. Хозяин во дворце.

Вдове, как сообщила по дороге баронесса, скоро будет шестьдесят лет, ещё Дарьюшка поделилась сплетней, что вдова обратилась к императору с просьбой о денежном пособии, сообщая, что находится в столь затруднительном материальном положении, что не в состоянии даже поставить памятник на могиле Бецкого, своего отца. А ещё просит покрыть её долг в размере тридцати тысяч рублей.

Нда, явно не по средствам старушка живёт, два больших дома в самом-самом центре Петербурга, которые она почти полностью сдаёт должны приличные деньги приносить. Куда бабульке столько можно потратить?

Зашёл Брехт в эту малую столовую, размером с баскетбольную площадку и был удивлён, скажем так. Женщина выглядела на сорок, ни седых волос, ни морщин, разве чуть видны вокруг рта мимические, хохотушка. Анастасия Дерибас встала при виде входивших и поспешила навстречу, сделав книксен перед Витгенштейном.

— Ваше высокопревосходительство, — склонился в поклоне Брехт. Его умиляло теперешнее обращение к жёнам или вдовам по титулу мужей. Де Рибас был полным адмиралом, то есть высокопревосходительством, Ну, он ладно — заслуженный человек, а вот эта женщина и высокопревосходительство.

— Вы граф, хотите поселиться в той самой квартире. Там же слуги кровь не могут отмыть и …

— Отмоют. Мне нужно переехать сегодня же. Денежные вопросы с вами императрица обговорила? Я могу заезжать? — Брехту тётечка после того, что Дарьюшка про неё наговорила, не нравилась. В карты, наверное, проигрывает состояние двух значимых для России людей.

— Да, конечно, граф, только мебель …

— Ц. — Брехт обернулся к стоящей за ней баронессе. Та чуть наклонила голову. — Сколько я вам должен.

— Три тысячи и …

— Приезжайте через час в дом Валериана Зубова, я дам вам пять тысяч рублей, и вы никому об этом не рассказываете. Договорились, Анастасия Ивановна?

— Конечно, ваше Сиятельство ровно через час буду у вас.

— Чудненько. До свидания.

— И вы, Дарьюшка, тоже не говорите. Хорошо?

— О тайны, я люблю тайны, не поведаете, конечно. А можно я загляну к вам через два часа, Ваше Сиятельство? — Эх, сейчас не принято, наверное, подмигивать, а то баронесса бы точно подмигнула.

— А …

— Это останется нашей тайной, Пётр Христианович. Вы же тоже любите тайны.

Одно дело император мысль высказал и совсем другое — зримое воплощение этих мыслей. Апрель подходил к концу, а всё пока ограничивалось разговорами. Сегодня Государственный Совет заседает, завтра Аракчеев с Ливеным — мужем Дарьюшки обсуждают, кого послать с генералом Витгенштейном на Кавказ. Потом вмешалось дипломатическое сообщество. Когда, наконец, и это препятствие рухнуло, причём, только после солидного пинка от Марии Фёдоровны, то дело встало из-за суммы денег, что граф должен взять с собой. Спор возник между десятью и пятнадцатью тысячами, и это в то время, когда, как Дарьюшка Христофоровна и поведала, вдове адмирала Дерибаса тридцать тысяч на покрытие её долгов император выделил, да ещё и пенсию в полторы тысячи назначил. Что за страна? Нет, плюсы-то есть, например, Дарья Бенкендорф — Ливен. Прямо такой весомый плюс, хоть и тоща немного. Энергии много тратит.

Пётр Христианович не сидел сложа руки. Писал прожекты. Разработал правила проведения лотереи для финансирования суворовских и чичаговских (Или чичагинских?) училищ, нашёл проект Павла Зубова, о создании военных училищ в губернских городах и чуть подправил его под реалии, из прожектов в проект превратив, отдал на ознакомление Аракчееву и Ливену и каждый день по три раза у них интересовался, какие вопросы у их высокопревосходительств возникли. Ливен Христофор Андреевич ознакомился первым, и теперь они вдвоём докучали Аракчееву. Наконец, он тоже сдался и договорился с императором, что их Его Величество примет, и они о прожекте поговорят.

И опять в конце разговора всё упёрлось в деньги. А ещё Александр стал вдруг, как маленький мальчик на жизнь жаловаться, типа прожектов кучу несут, и как узнать, на что давать деньги, а на что не давать.

— Вот некий Крузенштерн проект… — Брехт выпал на мгновение из реальности вспоминал, что же он помнит о кругосветном путешествии. Почти ничего, кроме реплики почтальона Печкина. С такими людьми рядом живёт. И ничего о них не знает.

— А я бы поддержал капитана Крузенштерна, — услышал он свой голос, — и даже снарядил солидную экспедицию, были бы деньги. Русско-Американская компания и вообще торговля на Востоке может принести России гораздо больше денег, чем будет потрачено на эту экспедицию. — Неожиданно для себя ляпнул Брехт.

— Давайте пока о вашей экспедиции поговорим, граф, — Александр вздохнул, выудил из стопки лист бумаги, прочёл и подмахнул. — До Москвы добираетесь самостоятельно, там берете полуэскадрон Мариупольского полка, и дальше своим ходом до Воронежа, оттуда до Ростова и дальше уже Владикавказ. Получите у господина Аракчеева на экспедицию тридцать тысяч рублей. Если получится, а я в вас не сомневаюсь, граф, то назад приезжаете с полуэскадроном горцев. Да, я говорил с митрополитом Новгородским, Санкт-Петербургским, Эстляндским и Выборгским Амвросием. Можете, если потребуется, взять с собой назад одного их священнослужителя, сначала хотели из Казани пригласить, но Его Высокопреосвященство отсоветовал. Могут быть разночтения, чуждые языки, незнание арабского горцами. Берите местного муллу или уж кого найдёте. Не силён в их иерархии. — Император протянул указ Аракчееву. — Подготовьте к военным губернаторам Воронежа и Ростова письма о содействии генералу Витгенштейну Петру Христиановичу в его предприятии, Алексей Аркадьевич.

— Там нет иерархии, Ваше Величество. У мусульман должности. Нам нужен имам-хатыб — «настоятель» мечети. — Решился поправить Александра Брехт. Вот, оказывается, в советское время правильные курсы для командиров проводили. Слушал Брехт лекцию в Хабаровске про мусульманство. Эта должность запомнилась. На старика Хоттабыча слово похоже.

— Широки же ваши познания, генерал. Всё, закончили, сегодня ещё польский вопрос обсуждать. Удачи вам, Пётр Христианович. Жду с нетерпением вашего возвращения.

— Александр Павлович, Ваше Императорское Величество, а военные училища в губернских городах? — Не понял Брехт. Превосходительства его щипать начали.

— Ах, училища, да училища. — Александр уже начал вставать. — Может не сразу во всех губерниях? Это же такие неподъёмные траты. Давайте так. Христофор Андреевич, выберите пять городов. К осени следующего года … Всё, господа. Дела… — Кивнул им Александр и вышел.

Брехт домой пешком пошёл. Вот, разберись, с одной стороны пять военных училищ и тридцать суворовских училищ и пять чичаговских училищ — это лучше, чем ничего. И денег дали на поездку — командировочные, так сказать. А с другой стороны? Опять половинчатые решения. Ладно. Теперь уже ничего не изменишь. Нужно привезти в Санкт-Петербург чеченцев. И заодно наведаться в Дербент. Там же не сильно далеко. Была у Пётра Христиановича одна задумка по увеличению благосостояния своего и более мирному присоединению Кавказа к Российской империи в целом. Совместный труд для моей пользы, как сказал Матроскин, объединяет.

Шёл и непроизвольно на левую руку глянул, время определить. Блин блинский, сто раз ведь хотел зайти в ювелирный магазин часы себе купить. Чего откладывать. Нужно прямо сейчас и зайти. Брехт огляделся, он находился на Нижнем Лебяжьем мосту через Лебяжью канавку. В десяти минутах, а то и меньше, ходьбы неспешной до Галерной улицы, где он видел вывеску ювелирного магазина братьев Барбе. Значит, нам туда дорога.

А ещё вчера себе наметил рядом один магазинчик посетить. В газете. «Санкт-Петербургские ведомости» объявление прочитал, что «Гой и Беллинс — содержатели Английского магазейна, который ныне из дома графини Матюшкиной переведён против Музыкального клоба в дом, что стоит угол Невской и Луговой Миллионной улицы и в которой вход с Миллионной» обещают и впредь доставлять почтеннейшей публике «самые лучшие и модные товары за сходную цену».

Дарьюшка Христофоровна ему вчера, одеваясь, неприглядную правду поведала, что любой предмет удобства, комфорта или роскоши должен быть привезён из Англии, иначе он не имеет в глазах знати российской никакой ценности. И рассказала, как над этим преклонением перед иноземными изделиями издевался садовник-шотландец её мужа, ему было смешно видеть, как петербуржцы «так неумеренно восторгаются всем английским, что мошенники-торговцы на рынке готовы поклясться относительно многих произведённых в России вещей, что они английские, с единственной целью вздуть цену».

И ведь через двести лет ничего не изменится. И самое печальное, что и через триста, наверное.

Магазин был больше в разы, чем те два ювелирных магазина, что Брехту удалось посетить в Москве, почти весь первый этаж большого трёхэтажного дома занимал. И это даже ювелирным магазином назвать нельзя, скорее — тысячи мелочей. Кроме серёжек, браслетов, колец были и иголки и бисер и хрустальные бокалы и всевозможные поделки из малахита, отдельно на прилавке лежали какие-то медицинские инструменты, все страшные и массивные. В противоположном углу были развешаны кружева: и простые, и с украшениями из жемчужин, и даже с драгоценными камнями. Был стол с выложенными на нём перчатками: и дамскими, разукрашенными вышивкой и тоже с камнями, и жемчужинами, так и с мужскими перчатками, явно не для бедных людей, из тончайшей кожи. Что-нибудь типа кожи нерождённых ягнят или новорождённых. Ну, а чего, каракуль же носили все. А это как раз и есть шкура новорождённых ягнят, убитых в течение первых трёх дней после рождения. Брехт наблюдал эту процедуру в Спасске-Дальнем. Там несколько ферм производили именно каракуль. Стоит очень больших денег эта маленькая шкурка. На экспорт шли в основном. Ужасное зрелище. Второй раз посмотреть на это у Брехта желание не возникало. Ягнёнку перерезают горло, после чего на его голове делается надрез, и маленькое тельце просто вытряхивают из шкурки. Причина, по которой ягнят убивают сразу после их рождения, заключается в том, что тугие маленькие завитки их шерсти начинают разматываться уже через три дня после рождения.

Часы в магазине братьев Барбе тоже были. Разные. Даже огромные напольные. Несколько настенных висело, по огромности мало чем напольным уступающие. С кукушкой, правда, не было. Были каминные часы, а вот и те, что граф искал. Карманные часы занимали целый прилавок небольшой. Штук двадцать разного вида и ценности-драгоценности. От довольно простых серебряных, до, разукрашенных каменьями, золотых. На золотые Брехт даже смотреть не стал, мягкий металл. Ненадёжная и недолговечная вещь. Понты сплошные. Разве на бал какой у императора пару раз в году взять пофорсить.

Серебряные тоже разные присутствовали на прилавке. Были большие, были маленькие, простенькие и тоже жемчугами и каменьями разукрашенные. Стекла ещё не придумали. Стрелки можно было потрогать руками, открыв крышку. И глядя на эти часы Брехт решил, что вот именно в этом может попрогрессорствовать. Чего уж такого сложного придумать пресс для штамповки стёкол для часов.

За его передвижением по магазину наблюдал поклонившийся и вымученно улыбнувшийся швейцарский гном. Мужичок был метра полтора ростом, или около того, и широк в плечах. Копна волос была рыжей, не хватало лишь бороды в кольца завитой для полного сходства. Вместо неё были прикольные закрученные вверх усики, тоже рыжие, почти красные. Так себе видок, как корове бронежилет усы подходили к копне на голове. На носу присутствовал монокль. Продвинутый гном. Очки в этом времени Брехту почти не встречались. Он сразу и про Императрицу вспомнил с её вечным прищуриванием из-за близорукости. Очки для дальнозорких не редкость, а вот с обратными линзами делать, конечно, уже догадались, но распространения в России ещё они не получили. Кроме того, точного понятие «диоптрия» ещё не разработано. И это преподаватель физики Брехт знал точно. Через семьдесят лет только додумаются. Одна диоптрия равна оптической силе линзы или сферического зеркала с фокусным расстоянием, равным одному метру. Ещё нет метра даже. Вот вернётся он с Кавказа и нужно подать в Российскую академию наук патент на изобретение диоптрий.

— Вы что-то хотели, Ваше высокопревосходительство, — вывел его гном из состояния созерцания бриллиантового дыма. Понятно, на французском языке вывел.

— Я просто превосходительство, зачем повышать мне звание, это только Государь император может сделать, — зло рыкнул на одного из братьев, наверное, Брехт. А чего, если человека напугать, то он сговорчивее ведь станет. Торговаться легче будет, — Или вы мните себя равным нашему Государю, сударь?! — И глазами посверкать.

Немая сцена. К нам едет ревизор.

— Простите ради бога, Ваше превосходительство, товарищ генерал… — Начал блеять гном, ну, про товарища послышалось, месьем обозвал.

— А то смотри, у меня не забалуешь. А подать сюда Ляпкина-Тяпкина.

— Простите, Ваше превосходительство, что вы изволите? — в конец стушевался гном.

— Как звать тебя, болезный? — брови скукожить, как Киса Воробьянинов.

— Йона Барбе, Ваше высо… Ваше превосходительство. — В пол поклонился швейцарский гном.

— Будешь Иваном. А скажи мне, Ваня, есть у тебя карманные часы, изготовленные в России? — Брехт ткнул перстом в лежащие отдельно от золотых серебряные часы.

— Есть, Ваше превосходительство. Вот, эти произведены в Российской империи на Купавинской фабрике в Москве. — Пальчиком несмело ткнул «Ваня» в средней паршивости часы, довольно большие.

Точно, Брехт вспомнил, что читал в газете про приключения швед Питера Нордштейна (Peter Nordsteen), который при содействии Григория Потёмкина открыл первую в России мануфактуру по производству часов. Целая детективная история.

Мастер попался не скаредный и охотно передавал секреты своего ремесла ученикам, преподавая в Академии художеств. Ему удалось подготовить около трёх десятков помощников. Мануфактура собирала 10 карманных часов в месяц. После смерти Потемкина производство было выкуплено государством и перенесено из белорусской Дубровины в подмосковную Купавну. Ну, а дальше, как всегда. Приехали, а там вместо светлых корпусов с центральным отоплением … Голое поле и две землянки. И только начали строить что-то типа конюшни с тонкими дощатыми стенами. И это только начало бед. Именно в это время в Польше вспыхнуло очередное восстание. Часть работников присоединилась к борцам за свободу, поднявшим бунт. Там их и порубали гусары. Нордштейн был вынужден воздвигать производственные помещения силами своих часовых рабочих, нанимая в это время для них дом в Москве. Несколько лучших мастеров умерли во время эпидемии. Несмотря на трудности, Купавинская часовая фабрика в 1796 году работала уже на полную мощность, и продолжала наращивать темпы производства. В 1800 году было изготовлено семьдесят три штуки карманных часов и четверо настенных.

— Сколько стоят? И смотри мне, правильную цену называй!

— Тридцать пять рублей. — Выдавил Йона.

— А чуждые сколько стоят, вот эти, например? — Брехт показал на часики чуть поменьше и поизящней. Видно, что корпус делал настоящий ювелир.

— Это работа знаменитого швейцарского ювелира Мозера. Они стоят сто десять рублей.

— Вот за эту фитюльку, ты, Ванька, хочешь с меня сто десять рублей стрясти. Да по тебе Сибирь плачет.

— Восемьдесят. Это будет даже в убыток.

— Оба два давай.

— Что изволит Ваше…

— Я говорю, что и те часы наши — русские и эти поганые заграничные возьму за сто рублей.

— Помилуйте Ваше …

— Судья помилует. Или нет. Ладно, Ванюша, с этим делом разобрались, вот тебе ассигнация сторублёвая, а теперь скажи мне, как на духу. А ты сам не хочешь построить мануфактуру по производству часов в Санкт-Петербурге?

— Ваше превосходительство — это на серебро сто …

— Ты, Ванюша, брось тут вашествовать. Просил сто рулей, сто получил. Теперь ко второму вопросу перейдём. Хочешь открыть здесь часовой завод? «Заря» назовём.

— Я не умею делать часы, — сник гном, поняв, что наткнулся на Кобольда и больше с него денег не получить.

— Ваня, брось комплексовать. Предложение у меня к тебе есть. Я даю деньги, ты тоже немного вложишь. Строим здесь фабрику по производству часов. Мастеров несколько наймёшь в Швейцарии вашей или во Франции, там сейчас бардак, люди умные захотят переехать. Я куплю или построю всем дома хорошие, На тебе материалы и сбыт. Наберём полсотни учеников. Через пару лет будет самая большая фабрика в Европе. Сбыт я тебе гарантирую по самой высокой цене. Дороже, чем у самого этого Мозера-бульдозера, ну, если они качественно работать будут. Ты хороших мастеров подбери. Возможно, есть подмастерья, что мастерами не станут у вас. Не дают им развернуться. Чего в дополнении можешь пообещать? А, земли дадим. Пусть жена в огороде копается. Нет жены, найдём полячку с толстыми косами и голубыми глазами. По рукам? Руку давай.

Как загипнотизированный рыжий гном подал графу руку, одумался, но вырвать уже не смог.

— Что не так, чего дёргаешься?! Думаешь, обману и у меня на это денег нет? Думаешь, что торговался с тобой, потому что беден? Нет, брат, я проверял тебя. Денег и возможностей осуществить всё, что я тебе пообещал, у меня в избытке. Ты, Ваньша, подумай до завтра. Я тут в путешествие месяца на три собрался. Денег я тебе оставлю, и управляющего, который всё здесь организует, пришлю из Москвы. С тебя в первую очередь мастера. Не пугайся, не ввязавшись в драку. Осилим. Зато станешь известнейшим в России заводчиком, поставщиком Двора.

— Ваше …

— Вырабатывай командный голос.

— Я с братом посоветуюсь …

— И правильно. Ладно, Йона Барбе, хорошо думай. Приду завтра утром, надеюсь, вы примете правильное — положительное решение. В купцы первой гильдии выйдете. Мильёнщиками станете. Бывай, Ванюша.

«Гой и Беллинс» — английский магазейн, был полон народа. Шляпки, материал, булавки, пуговицы. Пуговицы Брехта и интересовали. Нет, ещё и завод по производству пуговиц открывать не хотел. Совсем наоборот. А, ну не совсем. Просто пуговицы делать не хотел, хотел заставить других, но выгоды с этого тоже не планировал. Мысль пришла в голову, когда Мария Фёдоровна показала ему свой токарный станок. В Гатчинском дворце мастерская вдовствующей императрицы занимала две огромные комнаты на первом этаже. Сам станочек Петра Христиановича не вдохновил. Игрушка. Ножная швейная машинка. Да и бог с ним, вот тут уж точно прогрессорствовать нельзя. Построит он настоящий токарный станок с массивной станиной с двумя бабками и мгновенно англичане с немцами уворуют в свои Пенаты. Пусть сами до этого доходят. Если и изготавливать такие станки, то за Уралом, и чтобы немцев рядом не было, что практически не реально — девяносто процентов всех управляющих на заводах в России немцы. Сразу родственникам напишут, а то и сбегут с чертежами в Фатерлянд.

Мысль была другой. Что можно за дорого продавать на аукционах для пополнения фонда Марии Фёдоровны по суворовским училищам и прочим приютам? Вот, до пуговиц из янтаря и додумался. Видел как-то в будущем у модницы. Янтарь сейчас в стране почти не добывают. И пуговиц точно не делают. А ведь это просто кружочек с двумя дырочками, самая простая работа для токарного станка. И пуговицы, что собственноручно изготовила императрица можно продавать за очень большие деньги, ну, и Александра Павловича можно попросить несколько выточить, ну или сделать вид что точит, потом переделает настоящий токарь. Сколько на аукционе будет стоить комплект пуговиц для парадного фрака, изготовленный самим императором из янтаря?! Вот то-то и оно.

А в магазин Брехт зашёл, чтобы убедиться, что в продаже сейчас пуговиц из янтаря нет. Убедился, всякие разные есть. В основном медь и бронза, ну, или латунь. Есть костяные. Фирма «Рога и Копыта» работает в полную силу. Даже деревянные есть. Есть золотые и серебряные. А янтарных нет. Ну, и понятно, в Англии, поди, не шибко хорошо с янтарём. Это Калининград, а Кёнигсберг и Прибалтика. Нужно уговорить Александра принять закон, запрещающий из России вывозить янтарь. Тогда сразу начнут вывозить, и цена подпрыгнет на порядок, пусть предприимчивые ушлые человечки в Российской империи наживаются на иностранцах. Да и для пополнения государственной казны лишний пятачок не помешает.

Отдельно лежали дорогущие пуговицы из слоновой кости. Почти как золотые стоили. Тоже подумать нужно. Где-то на северах у нас мамонты лежат. Торгуют ими, наверное, уже малые народы Сибири. Нужно поузнавать.

А ещё можно подумать о второй янтарной комнате для себя любимого.

Первым делом, первым делом — первым делом, ну, а, потом уже потом уже потом, уже потом. Первым делом перед отъездом нужно было с делами разобраться. И дел этих было, как у дурочка фантиков. Самое важное — это завещание? Ну, не к тёще же на блины, на Кавказ собрался. Сел перед листком со свежеотточенным гусиным пером Пётр Христианович и понял, что писать-то нечего. Сейчас, кстати, беда с наследованием — жена, если она не родила сына, которому всё достанется, то в случае смерти мужа получает только тридцать процентов его имущества. К счастью, у него есть два сына и малюсенькой деревеньки его семейство не лишат.

Можно даже не писать про деревеньку, другие родственники не позарятся. Вопрос не в деревеньке, вопрос в тех миллионах, что он неправедным путём нажил. Деньги двух московских купцов, деньги английского посла, наконец, деньги братьев Чарторыйских. Там только английских денег на миллион рублей, если фунты в рубли перевести. Брехт сейчас все эти ценности перевёз в квартиру Чарторыйских в то самое убежище, где они пересидели облаву. Почти вся немаленькая кладовая заполнена мешками и сундуками. Что с этим делать? О содержимом тайника знают двое взрослых Ивашек, один маленький Ивашка, Сёма Тугоухий и Стеша Котковская. Стеша происходила из мелкопоместного шляхетского рода Минской губернии, которую папашка продал или отдал за долги Константину Чарторыйскому. Тот её чем-то вроде ключницы сделал, ну, и заодно для утех использовал, а потом и брату разрешил.

Все сейчас жили в этой «плохой» квартире. Кроме того Стеша наняла кухарку и прачку-уборщицу. Ну, эти про деньги и золото не знали. Вот и встал вопрос, что делать с этими «знатоками»? С собой забрать? Можно. А квартира, кто гарантирует, что её не ограбят? Да и сбежать ведь могут дезертиры по дороге и прямиком в Петербург, а дальше ищи их в чистом поле. Широка страна моя большая. Прямо как в загадке про мужика, что в лодке козу, волка и капусту перевозил. Только в отличие от загадки книжной эта жизненная не имела решения.

Можно ли их всех оставить в квартире и поручить каждому следить друг за другом? Можно. Но такая сумма все преграды в голове сметёт. Нет человека, который не захочет убить всех и завладеть миллиардом, если это на реалии двадцать первого века переводить.

Тем более Ивашки и Сёма — это дезертиры, воры и убийцы. Сейчас его присутствие их сдерживает. А не будет его и за три месяца много чего напридумывают. Выходит — оставлять их здесь нельзя. Может, пора выдать им обещанные деньги и отправить в Крым виноградники разводить на своей землице? Ставим галочку. Этих нужно брать с собой. Однозначно. Где гарантия, что не вернутся в его отсутствие? Гарантия может быть только одна. Они должны увидеть, как он все богатства вывез в неизвестном направлении. Ставим галочку. Теперь Ванька младший? Ваньку нужно оставить. И взять с собой. Тяжело ребёнку в дороге? Погибнуть может. Тут рядом с такими сокровищами погибнуть в тысячу раз проще. Кроме того, в дороге будет учить его Брехт всякому разному. За три месяца профессором не станет, но одним из самых просвещённых людей в Российской империи станет точно. Ставим галочку.

Остаётся Стеша. Стешу Пётр Христианович любовницей не сделал, хоть девушка, может, и хотела. Вполне из него всю кровь и силы вытягивала фрейлина Марии Фёдоровны Дарьюшка. Баронесса эта была что-то с чем-то. Повезло Ливену. А, ну да, не повезло Ливену. По слухам у той чуть не на следующий день после свадьбы любовник появился и был он ни кем иным как Константином Павловичем — младшим братом Александра I, тогда ещё цесаревича. Сейчас Константин сам цесаревич, ведь у Александра наследника нет. И его самого нет сейчас в Петербурге, он в Москве готовит Первопрестольную к коронации. Вот, надо полагать, по этой самой причине Дарьюшка и подобрала быстренько ему замену.

Пётр тоже против не был. Живой же человек, а Дарья Христофоровна и красива, и умна, и горяча. И удивительный факт, это сейчас почти норма, муж сто процентов знает о похождениях жены и вполне себе благоволит к Петру Христиановичу. Без действенной помощи Ливена не известно, что бы было с училищами и командировкой на Кавказ. Тоже самое сейчас вытворяет жена Багратиона. То же проделывала жена Суворова. Да, чего князей перечислять, то же самое исполняет императрица — жена Александра I. Спала с Чарторыйским и даже дочку от него родила. О времена, о нравы! O tempora, o mores! Цицерон, правда, о другом сказал, он о наглости сенатора Каталины, посмевшего явиться в сенат, будучи заговорщиком. Так это он не знал о нравах Петербурга в эти времена. Ещё бы красивее высказался.

Ну, да — моралист хренов, а сам-то чем лучше, тоже при живой жене и двух детках пошёл в раскрытые объятия. Нет, всё же есть разница, ему жену синий кристалл в нагрузку дал к новой жизни и молодому телу. Он в неё не влюблялся, руки не просил. Антуанетта Станиславовна красивая женщина и любит графа, но вот за время пребывания в ссылке Брехт в неё не влюбился. Ощущение навязанности осталось. Чего уж, себя всегда оправдаешь.

Итак, что делать со Стешей? Тоже нужно увозить из Санкт-Петербурга. Куда? В деревню, к тётке, в глушь, в Саратов. В Студенцы? Чего там делать будет? Нужен же пряник? Пообещать женить на молодом красивом князе и дать солидное приданное? А пока пусть до его возвращения у Матрёны азы медицины постигает. Лето же будет, сбор всяких травок в самом разгаре. Не помешают бабе-Яге дополнительные руки. Ставим галочку.

Ну, хорошо всех заберёт, а кто останется в квартире. Ладно, об этом можно и чуть позже. Как вывезти сокровища и куда их спрятать. Это даже за один раз не вывезти. Тут рейса три делать надо и самому управлять каретой. Вот это на самом деле засада.

Для путешествия до Москвы такой банды, нужны лошади. Брехт в прошлый раз добирался на перекладных с фельдъегерем, вымотался. Хватит экстрима, поедут в карете они со Стешей и Ванькой маленьким, а Сёма в очередь с Ивашками на козлах. Выходит, нужно купить к тем двум жеребцам, что купили вместе с каретой, ещё четвёрку лошадей. И желательно не абы что, а то самое. Если уж начал выводить породу вороных тяжеловозов, то и этих лошадей нужно купить с таким расчётом, чтобы добавить их к тем конякам, которые уже обитают в Студенцах. Конных рынков в Петербурге сейчас два, один на Конной улице, а второй на Сенной площади. На Сенной не только лошадьми торгуют, но и всем необходимым для коней — в первую очередь, сеном. Потому и называется она Сенной. Сенная ближе, туда и направились. Взяли извозчика. Который на страшно ломанно-переломанном французском поинтересовался, куда мусьям надо.

— На Сенную. А ты, Борода, откуда так хорошо французский знаешь? — поинтересовался Пётр Христианович на русском, пропуская Сёму первым в карету.

И узнал от Лукича, так звали извозчика совершенно сногсшибательную историю. В очередной раз подумал, уж не в параллельной ли он реальности. Получалось со слов Лукича, что четыре года назад по указанию Павла открыли специальные курсы повышения квалификации извозчиков, на которых в течение двух с половиной лет обучали географии Петербурга и окрестностей, французскому языку, управлению лошадьми, новой извозчичьей таксе, хорошим манерам и даже, твою блин на лево… астрономии! Этой премудрости учили ночных извозчиков. Чтобы они, выехав за город, ориентировались по звёздам.

Брехт даже забыл, что куда-то ехать собрался.

— И чего же ты, Лукич, знаешь про звёзды?

— Так Медведицу, знамо, Полярную звезду. Венеру ещё. Завсегда первой встаёт. Лебедя показать могу, только он рентироваться не помогает. Это так, для разговору с барями.

Ссука! А всё Россию лапотной называют. Тут простой извозчик по звёздам ориентироваться умеет. Лебедя показать может. Много таких в просвещённой Франции?

На Сенном рынке лошадей было мало. Как раз всяким овсом больше торговали да сеном. Дровами ещё, даже, больше всего — дровами. Упряжи было полно. Попон. Даже всякие брички и кареты были. Но одну лошадь, в смысле — кобылу купили. Трёхлетка уже рожавшая. Из битюгов. Ну, или, может, в ней и были примеси всякие, но лошадь была огромная — метр восемьдесят в холке с мохнатыми ногами и длинющей гривой. Чуть цвет подгулял на груди и морде были белые звёзды, не чисто вороная. Просили тысячу триста рублей на серебро. В результате сторговались на полторы тысячи на ассигнации.

Для любого времени сгодится фраза.

Брехту лично Аракчеев выдал тридцать тысяч рублей на дорогу. Попроще никого не нашлось. Нужен был граф и генерал-инспектора артиллерии и будущий военный министр. Пётр Христианович сначала удивился, а когда увидел, чего ему Алексей Андреевич суёт, то понял, почему это поручили Аракчееву. На него орать неудобно. Заслуженный дядечка весь в орденах и с красной физиономией. Не понять, то ли это родной цвет лица, то ли покраснел человек. Протягивал граф ему три пачки сторублёвых белых ассигнаций. А чего, сказали тридцать тысяч рублей командировочных выдать, тридцать тысяч и выдали. Александр, наверное, забыл уточнить — давать ассигнациями или серебром. Хотя, чего уж, тридцать тысяч серебром не унести. Но сторублёвый билет ни на одном рынке не возьмут в уплату. Ведро водки или 12,3 литра стоит столько же, сколько пуд хлеба, а именно — 85 копеек. За рубль можно проехать целых 300 вёрст на ямских лошадях. За что сторублёвкой расплачиваться? Как крестьянин, продающий ведро овса за пару десятков копеек сдачу сдаст с этой белой бумажки. Ими только в ювелирном магазине расплачиваться. Круче только билет в триста фунтов стерлингов, это вообще две тысячи рублей, сотню девок купить можно. Ладно, не сотню, но Брехт своих вышивальшиц за двадцать пять рублей купил.

— Спасибо, Алексей Андреевич, — принял тяжёленькие белые пачки Витгенштейн. Деньги сейчас гораздо крупнее и почти квадратные, да и бумага потолще. И на деньги вообще не похоже, на расписку скорее, даже, вон, чёрными чернилами на каждой чего-то намалёвано. Это сколько же времени люди тратят?

— Когда выезжаете, граф? — не заметил кислой мины Витгенштейна Аракчеев.

— Завтра, Ваше высокопревосходительство. С утра и тронемся, все дела в столице закончил. Буду спешить максимально, вы уж поберегите пока Государя, не давайте ему как тому калифу-аисту по городу инкогнито шастать.

— Что делать? — по-русски говорили.

— Ну, быстро передвигаться. И что с поляками решили, которые в гвардии в Петербурге?

— Нда, сложный вопрос. По каждому человеку специально созданный комитет занимается. Многих, как вы и советовали Государю, переводят в дальние гарнизоны и полки с повышением. Но дело медленно продвигается. Кто в отпуске, кто категорически отказывается столицу покидать. Опять же гвардия, если в простой полк перевод, то и так с двумя званиями повышение, да ещё плюсом одно. Очень не просто, подпоручика да в секунд-майоры скажем. Всё не привыкну. Павел же разделение на премьер- и секунд-майоров отменил в 1797 году. Все теперь стали именоваться просто майорами. Но вы не переживайте, Пётр Христианович. Есть, кому сим вопросом заниматься. Работают чернильные душонки. Вы и, правда, поспешайте, не спокойно мне за Александра Павловича. Ну, с богом! — перекрестил Аракчеев Брехта. Потом тот сам, только с лева на право.

Ну, да не гвоздя ни жезла.

Брехт передумал деньги перепрятывать. Если всех увозит, то надёжнее место и сыскать трудно. Денег чуть уменьшилось. Граф забрал по пятьдесят тысяч для Ивашек и Сёмы Тугоухого на покупку ими земли в Крыму. Взял и себе как бы тоже столько же. Пусть купят и на его долю землицу рядом со своей и пока присматривают. Реальный Витгенштейн основал виноградарство в Молдавии и Приднестровье, почему бы Брехту ещё и в Крыму гораздо раньше виноградники не развести.

Ровно столько же — двести тысяч он передал Йоне Барбе и его брату Морану на строительство часового завода и приглашение часовых мастеров и ювелиров из Швейцарии и Франции. Огромные деньги. Но если строить завод, то это и должен быть завод, а не подвал с десятком слепнущих от плохого освещения мастеров. Большие окна. Сложно сейчас с большими размерами стёкол, ну дак, можно сделать наборные. И зелёный цвет легко убрать, нужно подобрать песок с минимальным количеством железа и тщательней очищать поташ от примесей.

Боялся ли Брехт, что эти швейцарские гномы его кинут? Не боялся. Кому не хочется быть богатым и знаменитым. Тем более что железного занавеса нет и найти богатого человека в Европе не сильно сложно, имея деньги. Ну, и торговцы же, они должны почувствовать выгоду. Опять же времена не те, сейчас купцы друг другу на слово верят.

Ещё около ста тысяч Брехт взял с собой, чтобы нанять управляющего немца к себе в деревеньку и чтобы он эту деревеньку раз в пять увеличил, прикупив и земли и крестьян.

Ушло в итоге полмиллиона рублей ассигнациями. Все, почти, что изъяли у посла англицкого в рублях. И это даже не заметно было на общем фоне мешков и сундуков, что остались лежать в тайнике квартиры Чарторыйских.

На следующий день, попив кофею и наказав оставшимся в «нехорошей квартире» двум женщинам и нанятому инвалиду охраннику бдить, тронулись в сторону Первопрестольной. Целый обоз получился.

Дорогу до Студенцов описывать не интересно. Разве стоит заметить о двух вещах. С такими лошадьми, что теперь у них, на этой дороге можно почти окупить их приобретение. Шайры легко вытаскивали тяжёлый дормез из любой лужи и непролазной колеи. С каретой было похуже. Запрягли тройку цугом и битюг с двумя обычными низкорослыми лошадками не всегда справлялся. Колеи иногда такие попадались, что карета и лошадки по брюхо увязали. Так вот, довольно часто приходилось выпрягать шайров из дормеза и сдавать, можно сказать, внаём, так как впереди была пробка на дороге. Несколько повозок или карет сидели именно на брюхе и мелкие российские почтовые лошадки вытащить карету не могли, а находившиеся в них седоки даже выйти не могли, чтобы помочь, там сразу грязи рыжей чуть не по пояс. Ямщики помогали друг другу, но в такую засевшую карету как запрячь ещё пару лошадей. Нужна упряжь соответствующая. Дышло специальное или оглобли повышенной длины. И тут граф Витгенштейн весь в белом, а ну да, весь в голубом, подъезжает, выпрягает Сёма четвёрку английских великанов и за полчаса всю пробку ликвидирует. А Брехт с Ванькой младшим и Стешей пока обедают. Обитатели богатых карет начинают Семёну в качестве благодарности, вполне искренней, полтинники и даже рубли совать за помощь, не подозревая даже, что Тугоухий, скорее всего, богаче их будет.

Ещё о вызволенной из грязи тётеньки одной стоит упомянуть. Мелкая помещица из Подольска. Километрах в десяти у неё деревенька от Подольска и километрах в двадцати от Студенцов. Деревенька ещё меньше чем у Витгенштейна. Называется — Костишово. Но это ладно, Брехт лоб наморщил, пытаясь припомнить что-то про это Костишово, а помещица и говорит: «Так это в пяти верстах от села Бородино». Бабам.

— Бородино? — Брехт, себе его в другом месте представлял, и было ли там село это Бородино. Там, кажется, поле Бродинское? И это точно не под Подольском? Вроде бы Можайск рядом. Это не на юг, а на запад от Москвы.

— На полдень от Подольска. — Подсказала женщина.

Нет, точно другое.

— И как у вас урожаи, — ну нужно же разговор поддержать, пока вытаскивают бричку помещицы Цыбиной Варвары Капитоновны.

— Да какие урожаи, еле хватает подати уплатить, хорошо за мужа пенсию назначили, а то хоть ноги протягивай. Продать хочу да к сестре в Воронеж перебраться у них там с мужем хорошее имение. Буду приживалкой жить, а то тут совсем невмоготу стало.

— И сколько хотите? Сколько у вас душ? — Хотел же расширить и углубить вотчину, почему не с Костишево начать? Но это ладно. Стоит подумать про Бородино. Если его прогрессорство ни к чему кардинальному не приведёт, то иметь в собственности Бородинское поле и его чуть приготовить к обороне — не самая плохая мысль. Названия вспомнит деревень близлежащих. Шевардино точно есть. Легко найти.

— Тридцать душ, четырнадцать дворов. Помёрло в холеру много людишек. — Отвлёк Брехта от наполоновских планов тихий, какой-то скрипучий голос женщины.

— Да, и у меня много людей от холеры умерло, — согласился с Варварой Капитоновной Брехт.

— Знаете, что говорят люди у меня в деревушке про болезнь эту? — как-то совсем уж скрипуче хихикнула Цыбина.

— Иноземцы завезли? — предложил граф.

— Иноземцы? Вы точно знаете ваше Сиятельство?

— Нет. В смысле понятно, что с юга от турок и персов болезнь пришла, я про то, что у меня в Студенцах говорят.

— О, а у меня выдумщики. Холеру в деревне крестьяне называют птица-юстрица. Якобы имеет она вид чёрной птицы с хвостом длинным, как у змеи, и змеиною головой. Ночью пролетает над сёлами-городами — где зацепит воду железным крылом, там будет повальный мор. — Опять заскрипела, заколыхалась помещица.

— Правы ваши крестьяне. Нет, не про птицу, про воду. В воде вся зараза. Нужно воду кипятить. И лучше не из речки брать, а из колодцев. Так, почём продаёте имение, Варвара Капитоновна.

— Пятнадцать тысяч прошу. Именьице не заложено. Речка небольшая прямо посреди деревни бежит, с обеих сторон Мочи — речушки дома стоят. Леса есть кусочек небольшой. Дом с флигелем.

— На ассигнации?

— Побойтесь бога Пётр Христианович, на серебро. Ежели на ассигнации, то двадцать две тысчи прошу. Лесок же, речка опять.

— Я куплю у вас имение, дорогая Варвара Капитоновна. Давайте, вы уж дальше с нами путешествуйте. У меня времени в Подольске совсем не будет. Только забежать в присутствие, да оформить покупку. Служба, на Кавказ направляюсь.

— Вот спасибо, Ваше Сиятельство, с вашими великанскими лошадьми, знамо лучше, а то три раза уже застревала. Так и до дому не доеду. Устала в дороге — страсть.

Нда, весной по России матушке путешествовать — то ещё удовольствие. Нужно в Москве найти Валериана Зубова и подсказать ему, что дороги нужно хоть немного привести в порядок, хоть колеи засыпать, ямы чуть заровнять. На коронацию вместе с Александром поедет огромное количество народа, в том числе и послы иностранные, а то и сами правители соседних государств заявятся. Родственники же все. Позор будет на всю Европу. Сейчас весна и распутица, а там будет осень, в сентябре же коронация, и могут осенние дожди зарядить, ничем не лучше. И можно же это почти бесплатно сделать. Пообещать помещикам, которые у своего села по дороге приведут дорогу в порядок наградить коронационной медалью. Медная фентифлюшка — копеек тридцать стоит. А часть дорог будет приведена в порядок абсолютно бесплатно.

Быстро сказка сказывается. В Подольске бумаги начали оформлять и совершенно искренне заверил его мужичонка в сюртуке английского покроя, что за неделю всё сделает. Завтра? Ну, что вы, Ваше Сиятельство.

— Хм, это ускорит, — Брехт показал билет в двадцать пять рублей.

— Сей момент. Завтра в десять утра всё будет готово! — и тоже белая, как и стороблёвая ассигнация, испарилась.

Договорившись с попутчицей, что встретятся здесь же поутру, Брехт с Ивашками и прочими Сёмами проследовал домой.

Не ждали, но бросились «прямо из печи всё на стол мечи». После обеда Пётр Христианович обошёл колхозное хозяйство. Артель «Свободный труд» не развалилась. А говорят, только под кнутом русский крестьянин будет работать. Мычали коровы, визжали свиньи, ржали лошади, гавкали собака. Благодать. Воняло навозом так, что слёзы на глаза наворачивались. Было третье мая и жара прямо наступила. И ни ветерка. И все запахи вились вдоль земли. Лепота! Деревня.

Правда, при осмотре детальном, оказалось, что не всё благостно. Сено практически кончилось, как и овёс, кормить коров и лошадей нечем. Интересно, а если бы Брехт не приехал именно сегодня, то чего бы делали християне?

Пётр Христианович шмякнул по загривку председателя артели Осипа и задал ему этот вопрос.

— Ты, что, председатель, решил загубить все начинания?

— Не рассчитали. — Ни грамма раскаяния в глазах голубо-небесных преданных.

— Так издохнет с голода скотина! Столько денег вложено?! А вы как будете жить?

— На всё воля божья.

Ясно, ссуки, не считают это своим, у них вон коровёнки в сараюшках мелкие стоят, сено жуют. Это их коровёнки, а вот эти непонятно чьи. Барские. Ничьи, чего же думать о чужом, о своём думать надо. Сто процентов, корма к себе в сараюшки перетащили. Брехт Тихона с Фролом построил и их спросил, а с овсом что? Лошадей уморить голодом надумали?

— Не рассчитали, уж больно прожорливые твари. Вестимо вон каки здоровые.

— Тихон, я о тебе лучшего мнения был. Ладно, чего уж. Седлай коня и … Двух седлай и езжай к соседу. Найди там управляющего немца Карла Генриховича и попроси его срочно сюда племянника прислать — Иогана Бауэра, ну, который собачек продавал, пусть сюда едет. Найму его на постоянн… На год найму. Фрол, а ты на втором жеребце объезжай соседей, не продаёт ли кто овса и сена, поспрашивай.

А ведь хотел как лучше. Нет, без жёсткой руки немца управляющего ничего не получится. Чёрт с ними с теми деньгами, которые он запросит, сто раз это окупится. Вот сейчас, если бы он не приехал ещё пару дней, то стали бы массово забивать коров и свиней и за копейки мясо продавать, да ещё не факт, что продадут. Весна ведь. Как его хранить? И все тысячи рублей, что потрачены на закупку кормов и животных просто пропадут. И ведь Осип казался разумным человеком. Нельзя осчастливить людей, дав им богатства даром. Не поймут, не оценят. Людей осчастливить можно только из-под палки. Аракчеев был прав, создавая свои военные поселения, только чуть переборщил с муштрой. Или наоборот, воли много дал. Казачьи станицы же благоденствуют. Почему? Там старшина строжайшую дисциплину блюдёт. Это только разговоры про казачью вольницу. Там всё регламентировано. Нужно будет Аракчеева раньше на мысли о военных поселениях навести. Пороть, пороть и пороть и не за грехи, а для профилактики.

Фу, разбушевался. Пётр Христианович сел у полевой кухни на лавочку дух перевести и успокоиться, а то точно по роже кому засветит, половину зубов на волю выпустив. Месяц блин прошёл всего, а страну до ручки довели. У кухни крутились две бабы, варили кашу для детишек, ну хоть это не похерили начинание. Хоть дети с голоду умирать весной не будут.

Зря радовался. Одна из тёток, та самая раненая в задницу соседом непутёвым Серёгина мыла чашки деревянные. Почему не после еды, а перед? Брехт подошёл, посмотрел. В грязной воде, в деревянной кадке, раненая просто ополаскивала тарелки, даже не проходя хотя бы шматком соломы, и ставила их в горку, не переворачивая. Грязная вода с остатками жира, так в чашках и оставалась.

Дай бог терпения. А, дай Джим на счастье лапу мне … Если бы не подбежавший Абрек, Брехт, не сдержавшись, тут же выпорол бы сволочь эту. Это прямой путь к холере. Что, нельзя принести чистой воды, нельзя принести плошку с золой? Как сейчас Пётр Христианович Чацкого понимал. Уехать нужно срочно. Где там этот Саратов? По дороге? Уехать, либо пока он кого не зашиб, либо пока его кондрашка не хватила.

— Матрёна! — заорал граф на всё село, — Василиса!

Нет. Никто не откликнулся.

— Знахарка где? — повернулся граф к Серёгиной. Как там звали её? Да пофиг!

— В лесу. Травки собирают. — И продолжила ополаскивать в грязи чашки.

— Воду поменяй. Чашки перемыть, чтобы блестели, принеси золы и сена. Если узнаю, что ещё раз так вымыла посуду, выгоню из деревни. Ясно? — На людей нельзя орать. Такие угрозы надо произносить тихо, медленно, с полуулыбкой на безмятежном лице.

Не проняло в первую секунду, ну делом же занята женщина, а тут чего-то лопочет немчик. Но потихоньку слова, на нормальном русском языке сказанные, стали до бабы доходить. Она перекрестилась. Взвизгнула и убежала. Теперь проняло.

Пётр Христианович, продолжая играть с огромным Абреком, медленно успокаивался. Нет. Наездами коммунизм в отдельно взятой деревне не построишь. Нужно вырастить новое поколение самому. Ну, да, там Наполеон, а тут Студенцы с сотней жителей. Что перевесит? Первый раз ничего изменить при попаданстве не удалось и опять ничего не получается.

Почему? Ну, Ленин точно ответил. Учёт и контроль. Нельзя иначе. Но ведь контролировать должен тот, кто знает, что контролировать. Памятку Бауэру написать. На каждый чих не наздравствуешься. Правильно армия будет уставами замотивирована. Только чтобы уставы написать нужно время и даже если он сейчас вспомнит все уставы и напишет, пользы это не принесёт. Уставы должны быть написаны кровью, иначе не будут работать.

Больше всего времени граф Витгенштейн потерял в Москве, нет, не Валериану советы по приведению дорог в надлежащий вид, давая, тут всё просто вышло. Рядом был Константин. Послушал графа, хлопнул того по плечу и поскакал к Салтыкову команды раздавать. Молодец. Проблема организовалась там, где Брехт и не ждал. Не те реалии. Думал, приедет, спросит желающих ехать к чёрту ну кулички. Выбежит две трети полка, а он отберёт тех, кто ростом повыше и у кого кони получше. Встречают всегда по одёжке. Когда к тебе подходят бравые голубые гусары, ростом под сто восемьдесят и за ними на уздечке золочёной красавец конь, то предложение — послужить царю батюшке за приличные деньги, воспринимается гораздо лучше, чем, если с тем же предложением к тебе подойдёт замухрышка в линялом ментике, штопаном доломане и дырявых сапогах, а на старой перетёртой и связанной узлом уздечке за ним древняя кляча плетётся, рысью как-нибудь.

Полковник Мещереков Григорий Иванович нового — старого шефа полка встретил насторожённо. Пётр Христианович попросил Аракчеева отправить в Москву фельдъегеря перед собой, чтобы тот предупредил командира полка, и полковник тот полуэскадрон подготовил к дальнему — дальнему походу за зипунами. Выходит, оповестили, но радости это известие командиру не доставило.

— Тут такое дело, Ваше Превосходительство, 9 мая, в день перенесения мощей святого Николая Чудотворца у нас полковой праздник. Вы же знаете?! Офицеры деньги собрали и Петровский дворец сняли для бала. Лучшие люди города приглашены. Дамы будут. Даже цесаревич Константин Павлович обещал быть. Нельзя ли на одиннадцатое число сей марш перенести.

Брехт глаза прикрыл. Покопался в голове, разрозненные воспоминания Витгенштейна выуживая. И пытаясь понять, что же делать. Сегодня пятое мая. Неделя. Неделя это если поспешать, то вёрст четыреста можно преодолеть. А всего предстоит марш на две с половиной тысячи километров. Месяц в пути. Есть цель. Нужно к коронации, к пятнадцатому сентября, привести горцев в Москву. Чеченцев, кабардинцев, осетин, ингушей или черкесов с дагестанцами — не важно. Хотя план был именно на чеченцев. Дело не в нации. Дело в нефти. В горах есть близко залегающая нефть. А это керосин и керосиновые лампы. А ещё нужно обязательно побывать Брехту в Дербенте. Нет, не на месте былых боёв по павшим товарищам слезу скупую мужскую пустить, Пётр Христианович хотел пригласить в Петербург на свой строящейся часовой завод мастеров из Кубачей. Там оружейники и чеканщики. При часовом заводе создать отдельный цех по производству украшений из серебра и часть умений кубачинских мастеров перенести на производство часов. Красивый корпус не менее важен, чем точный механизм.

Что получается? Пусть туда и обратно пять тысяч километров. По семьдесят вёрст в день, если одвуконь выйти, то нужно семьдесят дней на дорогу. Ну, с запасом — восемьдесят. И там хотя бы десять дней в Чечне и десять в Дагестане. Всё впритык, ни одного дня в запасе. А тут целая неделя. Твою же мать. Рыкнуть можно. Никуда не денутся, поедут. Дисциплина, какая никакая, должна быть в полку, но провести с лучшими офицерами полками почти четыре месяца в дороге, если они настроены к нему враждебно, плохой ход.

Ну, как завещал Ильич, мы пойдём другим путём.

— Господин полковник, на бал ведь унтерофицеров, сержантов и прочих каптенармусов, не являющихся дворянами не пригласят?

— Пётр Христианович, да побойтесь бога …

Витгенштейн, поигрывая этишкетом на кивере (кисточка такая) рассказал свою математику, естественно не упоминая про нефть и Кубачи.

— Что теперь скажете, Григорий Иванович? — закончил он, вынимая из кармана новые часы фирмы Мозер и демонстративно крышку с мелодией простенькой открывая.

— Это же будет позором для всех офицеров полка.

— Возможно найдутся добровольцы, желающие заслужить благодарность Государя Императора. Вы даже не представляете, сколько суперважных дел, в тысячу раз более важных, чем бал, пришлось бросить мне, чтобы отправиться в это путешествие. — Брехт защёлкнул крышку часов прерывая мелодию. Одна Дарьюшка Бенкендорф — Ливен чего стоит. А Мария Фёдоровна. А свечной заводик … Не стал про всё это рассказывать. Слюной захлебнётся от зависти командир Мариупольского гусарского.

— Я вас понял Ваше превосходительство. Рост и хорошие кони, это главные условия отбора?

— Да, Государь лично передал мне значительную сумму денег, всем необходимым в дороге я отряд в пятьдесят человек обеспечу.

— Ох и не в простую ситуацию вы меня ставите, Пётр Христианович.

Полковник ушёл, а Брехт сел на лавку в штабе полка и стал ждать. Дорога и переговоры с младшим Бауэром вымотали его. Сам не заметил, как голова свесилась на грудь.

Выехали седьмого мая. Брехт полным отморозком не был, а потому поехал не в седле. Это пять тысяч километров. Обязательно себе всё там сотрёшь под ноль. Ну, и в отличие от графа Витгенштейна, заядлым же кавалеристом не был. Привычки месяцы проводить в седле не было. И почему-то не очень хотелось такую привычку нарабатывать. Взял себе бричку купил с откидывающимся верхом, к ней приобрёл пару хороших лошадей в Москве и на этом агрегате поехал, рядом сидит малый Ванька и его лекции по физике, математике, химии и прочему Природоведению слушает, открыв рот. Уставал сидеть и трястись, садился на купленного в Москве хорошего породистого жеребца и с полчасика мучился, плюхаясь на нём. Правда, с каждым разом получалось всё лучше. Но дремать в пролётке ещё лучше получалось.

Стеша, выслушав предложение, пойти в ученицы к ведьме до коронации Александра, хрюкнула, но когда граф пообещал выдать её за дальнюю родственницу — графиню Витгенштейн из Пруссии прикатившую, и пристроить замуж прямо на коронации за какого-нибудь молодого и красивого князя из Рюриковичей, с приличным приданным, то хрюкать перестала и махнула прекрасной ручкой.

— Согласная я!!!

Иоганну Бауэру Брехт оставил денег на покупку фуража и прочего сена, до лета, и денег на строительство барбекюшницы посреди двора, чтобы детишек по-прежнему два раза в день кормить. А полевую кухню, прицепили к подрессоренной бричке второй, переделанной в телегу, заполненную продуктами нескоропортящимися. К этой веренице тоже пару хороших коняшек прикупили. Кроме того Брехт жене передал тридцать тысяч рублей, и сообщил об этом новому управляющему. Нужно купить, если получится, имение по соседству, желательно граничащее со Студенцами. А ещё нужно навести порядок в деревеньке, купленной у Цыбиной Варвары Капитоновны. Барщину всякую отменить и землю раздать крестьянам. Столько, сколько каждый осилит. Вернётся Брехт осенью и посмотрит, что с этой недвижимостью можно будет сделать.

Ехали таким макаром. Чуть свет в дорогу отправляется пятёрка унтерофицеров с поваром, он же каптенармус, на лошадях и с ними полевая кухня. В это время остальной полуэскадрон, а именно сорок пять гусар и граф с Ванькой малым и Ивашками с Сёмой, просыпаются, пьют кофий, едят бутерброд и, оросив кусты, трогается вдогонку. На обеде две части отряда встречаются. Быстренько перекусывают кашей с мясом и каптенармус с охраной снова трогаются в путь, а гусары коней и себя обихаживают и через пару часиков выдвигаются следом. На вечерней зорьке отряд вновь объединяется и ужинает.

Утром всё повторяется. Карта у графа Витгенштейна есть. Нет, не Аракчеев выдал и не муж Дарьюшки. Была на столе у английского посла. Очень хорошая карта. Даже не так, очень много хороших карт было, в том числе и Кавказа. Уже наглы готовились там неудобства России создать. Ну, посмотрим, кто кому больше навредит. Против лома, есть один хороший приём. И это не другой лом. Это послезнания и отмороженный на всю голову цинизм попаданца из двадцать первого века, которого англичане цинизму и научили. Не тяжело же на Кавказе пустить слух по всем племенам и народам. За голову инглиза сто рублей золотом. За доказанную голову, а за недоказанную десять рублей, но тоже золотом. Как доказать. Ну, при инглизе шмотки же были, документы, карты и прочая дребедень. За вырезанный отряд инглизов тысяча рублей премии и дворянство в Российской империи. Велком, дорогие.

По карте выходило, что за неделю полуэскадрон, который Брехт переименовал в отряд имени Эрдогана, прошёл пятьсот двадцать километров, и находятся они на окраине города Воронеж. Это чувствовалось Оживлённое движение, грязи больше и колеи глубже. Здесь на относительном юге к пятнадцатому мая вполне было тепло, трава уже зелёная стояла, деревья листочками первыми начали покрываться, а ещё всё вокруг цвело. Яблони, груши, вишни. Прямо по цветущему саду ехали.

На последнем привале перед городом, сидели, доедали кашу и старший над гусарами майор Парадовский Феликс Осипович рассказал одну интересную штуку о рулевых в Воронеже. Он недавно был переведён с повышением в Мариупольский гусарский, а до того служил как раз в Воронеже. Так вот, тут предводителем губернского дворянства некий статский советник Чертков Дмитрий Васильевич. Человек как человек, хлебосольный хозяин и душа любой компании, любит рассказывать про то, как в Польше восставших гонял, как один раз чуть самого Костюшко не сцапал в плен. Правда, еле ноги унёс. Получилось, как в анекдоте. Поймал медведя, но притащить не может, потому, как медведь его не пускает. Малым отрядом наскочили на значительные силы повстанцев. Еле сами отбились от как им казалось загнанной в угол крысы. Но примечателен он не этим.

— Это, господа образец, как можно удачно жениться. — Майор обвёл офицеров васильковым взглядом. — Жена принесла ему приданного в четырнадцать тысяч душ и двести тысяч десятин земли.

Народ присвистнул. На самом деле удачно женился.

А Брехт решил математикой задаться. Десятина это гектар почти. Пусть сто на сто метров. Двести тысяч десятин — это, если скажем на километры, то две тысячи квадратных километров. То есть, прямоугольник сорок километров на пятьдесят. А если вдоль реки Воронеж шириной десять километров полоса, то это двести километров длиной полоска. Четыре дня на коне скакать. И это на четырнадцать тысяч душ. А ведь души это только мужчины. Девок и женщин всегда больше. Пусть тридцать тысяч человек. Сколько же это сёл и деревень. Ужас. И ведь не князь Голицын какой. Чертков простой. Нда, умеют люди правильно жениться.

Губернатором Воронежа сейчас тайный советник Пушкин Фёдор Алексеевич. К нему у Брехта было письмо от Александра, чтобы тот всячески поспособствовал отряду графа Витгенштейна.

Брехт всю дорогу сомневался, нужно ли ему вообще заезжать с гусарами в город. Опять торжественный приём и бал. Как же, из самой Москвы господа офицеры пожаловали. Да ещё, вон, какой генерал бравый у них за главного. Непременно приём и бал.

Не хотел задерживаться. Две вещи заставили передумать. Во-первых, отряду нужно помыться, побриться, постирать одежду и отдохнуть, а во-вторых, фамилии персонажа Брехт не помнил, но что первым станет производить масло подсолнечное крестьянин из Воронежской губернии вскоре уже — это факт. Можно будет поинтересоваться у помещиков про подсолнухи с большими семечками.

Нужно же попаданцу прогрессорствовать.

От приёма и бала увернуться не удалось. Ну, зато помылись, постирались, поели супчику французского черепахового. Брехт отправил Ванек и Сёму пройтись по рынку и купить семечек, если будут продавать.

— Походите, поищите самые крупные. У человечка этого спросите, кто он и откуда. И договоритесь, что в самом конце августа, когда поедем назад, то пару мешков семечек у него купим, пусть приготовит. — Напутствовал Брехт дезертиров и пацанёнка.

С ним два Ивашки и Сёма доедут до Ростова, а там их пути разделятся. Будущие виноградари поплывут из Ростова морем в Крым, а они с гусарами по горной дороге порысят в крепость Владикавказ. Там уж сориентируются, как оттуда попасть в Чечню, которая пока совсем не Россия. Чечню присоединят лет через шестьдесят в результате целой кучи кавказских войн. И начнутся они только в 1817 или даже 1818 году. И при этом Грузия, которая гораздо южнее, уже в составе России, хоть и не имеет с ней общей границы. Анклав пока соединённый дорогой, как раз через крепость Владикавказ. В принципе чтобы из Владикавказа попасть в Дербент короткой дорогой, не выписывая круголей, через Чеченский имамат и нужно ехать. Или может эта территория и государство сейчас по-другому называется. Не силен был Брехт в географии и политике Кавказа в этом времени. А от Витгенштейна то, что осталось в памяти, тоже не сильно помогало. Он в армии Валериана Зубова с противоположной стороны на Кавказе воевал, там была просто узкая полоса побережья вдоль Каспийского моря. А сейчас они будут вынуждены мостики с не сильно дружественными Российской империи народами наводить в самом центре Кавказа.

Приём давал как раз предводитель дворянства губернского в своём новом недавно построенном дворце. Большой, красивый с колоннами. Даже с кусочком английского парка. Пришлось покружиться Пётру Христиановичу в танце с той самой Евдокией Степановной — женой Черткова, которая ему огромное приданое принесла. Женщина была не старая, лет тридцать, но располневшая и какая-то рыхлая. Зато оказалось, что она не просто так мильёнщица, они рулит всем огромным этим сельскохозяйственным предприятием. Не бегает, конечно, проверять надои, у неё целый штат из немецких и французких управляющих, но она за ними всё проверяет, даже в отчёты залазит по каждой деревне, по каждому селу. Всё оставшееся время, до конца бала Брехт не танцевал, а под злыми взглядами местных дам, причисляющих себя к высшему обществу, отошёл в сторонку и разговаривал с Чертковой. Вот здесь можно попрогрессорствовать. Рассказал ей всё, что знал о спорынье и способах борьбы с ней. О вреде, который она приносит здоровью человека. Потом поделился знаниями про овсюг и пятиполье, про глубокую вспашку плугом, чтобы избавиться от сорняков и спорыньи. Разговор плавно перешёл на сады и Брехт рассказал о создании лесополос вдоль рек и о снегозадержании. Даже и не заметил, как бал закончился. Вывел их из обсуждения способов увеличения урожайности яблонь путём создания пасек, чем чаще, тем лучше, кашель над ухом. Сам предводитель дворянства пришёл сообщить, что гости расходятся, бал окончен и хозяйке надо с гостями попрощаться. А его превосходительству тоже с дороги отдохнуть надо и Верка, вон, проводит графа в отведённую ему комнату.

Верка только называлась Веркой. На самом деле была бабушкой почти, из-под платка седые волосы вылезают, усики тоже седеть начали, бельмо на глазу. Гад этот Чертков и скупердяй, пожалел для графа Витгенштейна настоящей Верки. Есть ведь в этом огромном дворце хоть одна молодая приличная Верка. Ладно, зато выспался. Даже клопы не смогли разбудить. Только утром обнаружил, что простыня в ногах вся в крови, а ноги эти чешутся.

Тронулись с утра, не дожидаясь пока начнутся уговоры остаться на обед, да съездить в гости к тайному советнику губернатору Воронежской губернии Пушкину Фёдору Алексеевичу. Это ещё день терять. Надо отдать должное Пушкину, непонятно за чей счёт, то ли местных властей, то ли самого Пушкина, а то и мадам Чертковой, но их коляска, переделанная в телегу, была под завязку забита провизией. Как Брехт и объяснил, всё то, что под южным уже солнцем не может за неделю испортиться. Ровно за столько надеялись добраться до Ростова. До него все те же пятьсот двадцать километров или четыреста девяносто вёрст. (Верста́ — русская единица измерения расстояния, равная пятистам саженям или тысяче пятистам аршинам, в метрической системе это 1066,8 метра.) Крупы положили разные, вяленое мясо, воблу и даже несколько деревянных клеток, под завязку курями забитые, примостили сверху. Про яйца тоже не забыли. Даже картошки и моркошки по мешку сунули. В первые дни Брехт опасался, выдержат ли рессоры. Но время шло, и амбарчик на колёсах пустел, прокормить пятьдесят пять человек и сто с лишним коней, это на простое мероприятие.

Ивашки с Сёмой порадовали, они на рынке в Воронеже нашли мужика, который вполне себе большими семечками торговал. Мужик пообещал специально для графа засеять дополнительно десятину земли прямо завтра и всё, что соберёт приберечь к возвращению генерала. Найти его просто будет, спросить на рынке этом про Фёдора Кулака. Почему Кулака? Так первейший кулачный боец в Воронеже.

Пётр Христианович горстку из мешочка достал и начал лузгать, сидя в бричке. Семечки как семечки, точно такие и помнил из детства. Вот тут точно нужно будет прогрессорствовать. Что уж он обычный пресс для отжима масла не придумает? Сложнее с халвой, там ведь очищать от шелухи нужно. Ничего, время есть, придумает, как это сделать.

Если дорога от Москвы до Воронежа была вполне себе оживлённой и практически вся местность была заселена, тут и там деревеньки и большие сёла вдоль дороги утопали в цветущих яблонях, то чем дальше они продвигались на юг, тем всё пустыннее становилась дорога и пустыннее местность. Пока ехали вдоль Дона, ещё время от времени попадались казачьи станицы, издали на плоской, как стол, равнине, сообщая о них куполами церквей, а когда Дон вильнул на Восток в Волге, то и станицы закончились. Зелёная бескрайняя степь. Сотни километров не заселённой благодатной земли. Сколько тут можно вырастить кукурузы и подсолнечника?! Проблема с водой. Ну, судя по карте, чуть западнее течёт река Калитва и ещё кое-где реки и озёра обозначены. Вот, интересно, откуда у англичан такие неплохие карты. У Российской империи есть такие?

График движения не поменялся. И за всё те же семь дней добрались до Ростова. Ростов-на-Дону, в котором Брехт был один раз — это огромный миллионный город. Но это через двести лет он вырастит. Сейчас население Ростова, который всего пять лет как получил статус города, до этого просто крепостью был, всего четыре тысячи человек. Об этом комендант крепости майор Рукавишников и поведал Витгенштейну. Гарнизон крепости и многие жители города Ростова занимались интереснейшим делом. И за их работой и правда можно было смотреть вечно. Они дружно с уханьем и гиканьем разрушали крепость и город. Это не преувеличени и не метафора. Поступил приказ из Петербурга — крепость срыть.

— Ни одного выстрела крепость и не сделала, как присоеденили земли-то причерноморские да Крым, так Ростов в глубоком тылу остался. Сейчас это просто таможня на пути на Кавказ и для судов, что по Азовскому и Чёрному морям плавают, торговлишкой занимаясь.

Брехт руины осмотрел. Вроде как сам Суворов тоже руку к их строительству приложил. Всё было понятно, кроме одного — почему город и крепость на правом берегу Дона, если он строился против турок и татар. Замануха какая? А теперь чего. Город с этой стороны реки, а с той пару кузниц, мастерские по ремонту мелких судов и мастерские кожевенников. Вонь, чад и грязь. И самое печальное — барж нормальных, чтобы переправить отряд в пятьдесят всадников одвуконь на тот берег нет. Есть шаланды всякие рыбацкие и с парусом и на вёслах, но как на этих лодчонках переправляться? И не стали пока. Им с той стороны вообще пока делать нечего. Нужно же попасть на очередной бал к нищебродскому предводителю местного дворянства или городничему. Тут и домов-то нормальных нет, в этом Ростове, но в отряде есть господа офицеры, которые везут с собой парадные мундиры, а в городе есть общество женское. Сошлись интересы. Всё равно им, где мероприятие будет, хоть на свежем воздухе можно бал проводить. Главное — чтобы был.

Погода тоже не радовала, нет, не дожди напали. Напало солнце. Регулярно тут такое или просто гусарам повезло, но уже два дня в середине мая стояла жара под тридцать градусов и ни малейшего ветерка. И тысячи и миллионы насекомых.

Граф Витгенштейн не стал полуэскадрон переправлять на тот берег пока. Чётр с ним, бал так бал. Впереди уже всякие трудности начнутся к Кавказу подъехали. Да и вымыться и постираться опять надо. Отправил граф каптенармуса с пятью унтерами на телеге за продуктами питания и овсом для лошадей, а сам, отпустив народ купаться и коней отстирывать, занялся очередной и последней инструкцией своих дезертиров ставшими мелкопоместными дворянами. Точнее, детьми этих дворян. Откуда деньги? У мелкопоместных — то? А не принято сейчас о сём спрашивать. Но если спросят всё же, то Брехт разрешил им на него сослаться, мол, САМ Их Сиятельство и Превосходительство граф Витгенштейн в долг ссудил.

— Давайте так, господа, — Брехт оглядел переодевшихся в английские фраки дезертиров, так себе походили они на утончённых дворян. Хотя они же с окраин с Башкирии, как там дворянин мелкопоместный выглядит, никто в Крыму не знает. — Добираетесь до деревушки Судак и покупаете там землю, смотрите, чтобы она была на южных повёрнутых к морю склонах. Землю купите, начинайте дома строить. С местными татарами осторожнее, всего прошло два десятка лет, как Крым к России перешёл, так что с оружием не расставайтесь и старайтесь почаще на людях вместе показываться, чтобы татары понимали, что вы не одиночки, а вместе. Деньгами сильно не светите, торгуйтесь. Во-первых, это восточный народ и торговаться любят, а во-вторых, они не должны думать, что у вас денег немерено. Пусть наоборот вас за нищебродов считают.

Построите дома и начинайте виноградники разводить, договаривайтесь с купцами, чтобы вам лозу из разных мест привозили. Найдите специалистов из местных. Турки на еду виноград должны были выращивать. Только зарубите себе на носу, что из этого винограда вина не получить, вино делают из специальных сортов винограды с повышенной сахаристостостью. Вон такие винные сорта и просите купцов привозить.

Да, насчёт жён. Подумайте, может гречанок в жёны вам взять. Тогда местная греческая община будет на вашей стороне, в случае чего защитят, да и с виноградарством помогут.

— Страшно, Вашество, — почесал репу Сёма.

— Обвыкнитесь. Всё, господа. Прощевайте, вон на вашем кораблике уже руками машут. Сейчас сходни спускать будут. Семь футов вам под килем.

Брехт стоял и смотрел, как выбирают якоря на кораблике. Сам бы бросил все проблемы и с ними подался. Чего всегда надо мир спасать. Копайся в земле, выводи новые сорта винограда, винишко молодое попивай. Детей расти. Красота.

Нет. Всё хватит нюни распускать, нужно идти спасать мир.

Следующие пятьсот километров заканчивались в Пятигорске. Дорога долго шла вдоль спускающейся с гор петлявистой реки Суркуль. Ночевали на берегу эту речушки, красота, птички поют, ветерок с гор сползает, освежает. Но это только привал, а так пыльная неровная дорога и удушающая жара. Последний раз остановку сделали на северо-западном склоне горы Машук. Где-то именно тут застрелят Лермонтова через сорок лет. Рано вступаться за поэта, он и не родился ещё. Разве деда выпороть. Не, сейчас вся знать такая. Или выпороть? Дед был … Как потом про него бабка Лермонтова скажет: «собаке — собачья смерть». Яд примет. Вообще история достойная, чтобы выпороть. Михаил Васильевич Арсеньев, ну, который дед по материнской линии, купит Тарханы, заделает жене ребёнка — дочь — мать поэта и переедет к соседке жить, пока у неё муж по Европам с Наполеоном воюет, а как муж вернётся через десяток лет, так и отравится. Какой пример Михаилу Юрьевичу? Плохой пример. Точно нужно вернуться и выпороть. Нет, Александр телесные наказания для дворян отменил, но как это может помешать дедушку выпороть?! Зачем тут разрешение императора, разложил на лавке, снял портки, отломал черенок от граблей и бей себе по булкам, приговаривай: «Одумайся, вернись в лоно». Или не пороть. Начнёт этот суицидник внучка воспитывать, и воспитает по-другому, не станет Лермонтов поэтом. Чего детишки в школе учить будут? Как без «Паруса»?

Вообще, нужно попытаться повлиять на Александра, сейчас за дуэли преследуют, но эти петухи вечно в них влезают. Пока не дошла очередь до Пушкина и Лермонтова нужно не просто судить и отправлять на фронт дуэлянтов, а вешать на площадях голыми вниз головой «до смерти», как наглы говорят. Через год количество дуэлей снизится в десять раз, а через десять лет в год будут десять дуэлей проводить. А как отстаивать дворянскую честь? Ввести в суды за клевету статью. Пороть тоже на площади. Всё же Павел прав был.

Расшалились дворяне. Те пятеро офицеров, что поехали с Витгенштейном добровольцами на Кавказ, были без сомнения храбрыми людьми, и в сабельной рубке с такими же французскими кавалеристами не уступили бы. Но вот воевать с ними с горцами, здесь на Кавказе, Пётр Христианович бы не решился. Тут мало храбрости и умения саблей махать. Тут нужны другие умения. Лежать в засадах, ползать, маскироваться, быстро бегать, метко стрелять, быстро перезаряжать оружие. Да, думать просто. Ничего этого гусары не умеют. Зачем их послал император с ним? Мешаться.

Пятигорска ещё никакого нет, даже в проекте. Сейчас на его месте стоит Константиногорская крепость. Всего десять лет как по Ясскому мирному договору 1791 года Российская империя приобрела Большую Кабарду и правый берег Кубани, и таким образом Минеральные воды сделались окончательно нашей собственностью. Правда, вот это место — пятигорье отошло к России по предыдущему мирному договору — Кючук-Кайнарджийскому мирному трактату. Это произошло в 1774 году. Строительство крепости началось двадцать лет назад. Сейчас достроили и даже небольшая слобода уже у подножия горы Машук организовалась. Солдатикам понравились минеральные горячие источники и, выйдя в отставку, не домой подались, а селились возле крепости, старые косточки попарить в целебных минеральных источниках. У слободчан и пополнили запасы продовольствия. Кроме солдатиков русских есть уже и другие народы в поселении, изредка и немецкая речь уже слышалась. Появились переселенце с неметчины, точнее выходцы из Поволжья (Сарепты). Не сидится немцам на одном месте, всё лучшей жизни ищут.

Есть же поговорка, бойся своих мыслей, они могут сбыться. Накликал. Думал о дуэли Лермонтова, и как её предотвратить, и на базаре возле крепости столкнулся с капитаном егерей, который девушку избивал, кулаком бил по лицу, в кровь уже разбил. Брехт его за руку поймал, а тот, не долго думая, бам Пётру Христиановичу в морду. Граф не ожидал, но удар, тем не менее, не пропустил, уклонился, пропуская руку мимо, но всё же по уху капитан его зацепил. Пришлось коленом врезать товарищу по причинному месту, а когда тот согнулся этим же коленом по носу.

Визжа и матерясь, капитан убежал. Девчонка тоже исчезла. Ну, и бог с ними, подумал Брехт, и продолжил закупку продовольствия с каптенармусом. А тут из крепости целый взвод с этим капитаном выбегает. И перчатку свою несвежую, почти коричневую, а не белую, эта рожа рыжая в графа кидает.

— Вызываю вас на дуэль, сударь! — и петушком голову задрал.

— Я тебе, ушлёпок, не сударь, а Ваше Сиятельство или Ваше Превосходительство. Повтори, гадёныш.

— Ик, ик, Вызываю ик, вас на дуэль Ваше Сиятельство, стреляемся сегодня же… — Начал, чуть струхнув, капитан, но два десятка солдат и офицеров за спиной видимо смелости придали.

— Как звать тебя, выхухоль? — осмотрел противников Витгенштейн. Солдатики в рванье, офицеры не бриты и не стрижены. Разве вон один с завитыми усиками, что вообще-то не разрешалось служащим не в гусарских полках, очевидно — бывший гусар. На Лермонтова, кстати, похож. Сам же капитан был больше всего похож на Шарикова. Такая же плебейская рыжая рожа с большой челюстью. И усы рыжие в крови из разбитого носа.

— Попрошу не оскорблять! — и оглядывается. Сыкотно.

— Чего кричишь, петушок. Звать тебя как?

— Капитан Мартынов? — стрельнул глазами. — Стреляемся немедленно.

— Мартынов? — А как фамилия товарища, что Лермонтова застрелил? Тоже вроде Мартынов? Папенька? Ну, хотя — фамилия распространённая.

— Хорошо, сударь. Я — генерал-майор, граф Людвиг Адольф Петер цу Зайн-Витгенштейн-Берлебург-Людвигсбург. Шеф Мариупольского полка. Стреляемся сегодня же, но на моих условиях, раз ты меня вызвал. Согласен, петушок?

— Попрошу не оскорблять!

— А то чего. Встанешь из мёртвых и пугать меня будешь. Бу! — Брехт козу сделал капитану.

Тот отпрянул и завизжал. Провизжавшись, Мартынов, дёргаясь и оглядываясь, убежал к своим приятелям. Очевидно, секундантов назначать. Или выбирать? Как это действо производится.

Может этот капитан Мартынов полезный и хороший воин. Вон, на Кавказе же служит, а не в Петербурге, но бить пацанок наотмашь по лицу — это вредно для здоровья. Брехт решил товарища покалечить. Да, за дуэль его могут арестовать в Петербурге по возвращению и судить. Ну и чем Жорж Дантес с Мартыновым отделались? Одного домой отправили, другого в Киев молиться отослали. Ну, съездит в Киев, посмотрит МАТЬ Городов Русских. А интересно Киев, он, что женского рода, почему не отец?

А самого могут убить? Почему кортики не выбрал? Капитан же может быть хорошим стрелком? Может. Но не убьёт.

— Ваши условия, Ваше превосходительство? — на вытяжку встал перед ним секундант капитана — поручик Гельфрейх Антон Борисович.

— Стреляемся каждый своими пистолетами с расстояния в сто шагов, до ранения или смерти.

— Сто? Но пуля …

— Проверим? Встанете от меня за сто шагов? — маленький, чуть выше полутора метров поручик, молодой парнишка белобрысый, тот самый со щёгольскими усиками на Лермонтова похожий. Только тот темнее был — шатен.

— Пуля …

— Поручик, встанете от меня на ста шагах?

— Но оружие должно быть равноценным.

— Да? Беда. — Так хотелось пулю Петерса испробовать в деле, а не по мишеням.

— Ладно, у меня пара пистолетов. — Не честно? Конечно, не честно. Девочек бить тоже не честно. Придётся самому стрелять пулей Петерса, а капитану дать обычную круглую. Зря он, что ли, в Москве за приличные деньги купил пистолеты с нарезами в стволах.

— Покажите ваши пистоли? — не сдавался поручик Гельфрейх.

Брехт сходил к бричке своей, достал коробку с парой винтовальных пистолей. Специально взял горцам способности свои показывать, когда убеждать их будет послужить императору Александру. Показал пистолеты поручику. Тот нарезы мигом углядел.

— А пули?

Были к этим пистолетам и обычные пули — круглые. Чуть меньшего калибра, специально граф их отлил немного для введения горцев в заблуждение.

— Такая пуля не пролетит ста шагов. А если и пролетит, то на излёте.

— Вот и проверим.

— Хорошо, Ваше Превосходительство, кто будут ваши секунданты? — Брехт подвёл к свои офицерам, указал на майора.

— Парадовский Феликс Осипович. А это поручик Манкошев Иван Николаевич. Эти господа и будут моими секундантами.

— Давайте пистолеты, мы их зарядим, — протянул руку егерь.

Блин. Засада. И не скажешь же, что сам зарядишь.

— Пожалуйста, — Пётр Христианович протянул егерю коробку с пистолетами.

Думать надо. Возомнил, блин блинский, себя бессмертным.

Что там с этими пистолетами и круглыми пулями. Метров на пятьдесят пули летят не дальше. На дуэлях обычно стреляются с десяти или двадцати шагов. Ладно. Попробует выстрелить, как из орудия с закрытой позиции. Может и долетит пуля. А если нет, то следующий выстрел с пятидесяти шагов, там уже точно можно приподнять ствол и попробовать при этом не промахнуться.

Разошлись от воткнутой в траву сабли, прямо как в кино.

— Стреляйте, — донеслось до графа, и он выждал, чуть повернувшись боком.

Выстрелил капитан, окутавшись облачком белого дыма. Пуля не долетела, ну, или далеко мимо пролетела, по крайней мере, Брехт её не слышал, не прожужжала у виска. Он прицелился и стал медленно, чтобы не ушла рука в сторону поднимать пистолет. Примерно до тридцати градусов дошёл и плавно нажал на спусковой крючок, зафиксировав кисть. Бабах. Нда про отдачу забыл. Чуть не вырвало пистолет из руки.

Когда дым рассеялся, Брехт капитана не увидел. Только потом понял, что вот тот зелёный холмик на зелёной траве — это и есть Мартынов. Пошёл к нему. Туда же бросились, но бегом, секунданты. Пётр Христианович торопиться не стал. Физика — это наука.

— Ранен, — донеслось до него, когда уже поближе подошёл.

Нда, тот самый золотой выстрел, как на броненосцах. Пуля поднялась вверх и спикировала оттуда на голову капитана. Не убила и даже вреда никакого почти не нанесла, ударила на полном излёте в лоб и рассекла кожу. Ну и оглушила немного.

— Я не ранен! — заорал очухавшийся капитан, — Стреляемся дальше!

— Господа, что вы скажете? — повернулся к его секундантам Брехт.

— Ранение не…

— Это ранение, — разделились мнения.

— А вы, господа, — к своим повернулся Пётр Христианович.

— Это ранение.

И тут произошло неожиданное. Этот Мартынов вытянул из земли саблю, к которой за время этого разговора уже подошли, и бросился с нею на Витгенштейна.

Мать же ж, твою же ж!!! Еле успел уклониться. Секунданты прыснули в сторону, никому под руку психу попадаться не хотелось. У Брехта с собой вообще никакого оружия не было. В шёлковой рубашке стоял. Второй раз увернуться удалось с огромным трудом, сабля пронеслась в сантиметрах от виска, даже волосы шелохнулись на голове от ветерка.

— Стоять! Бояться! — заорал во всю глотку Пётр Христианович и ушёл кувырком под ноги капитану при третьей атаке. Ровно на мгновение замер Мартынов, но этого хватило. Сабля скользнула над катящимся уже к капитану Брехтом, он оказался в шаге от психа и, перевалившись на бок, достал носком сапога по интиму. Омлет.

Капитан выронил саблю и скрючился. Ну, всё, гадёныш! Витгенштейн вскочил и хуком справа вложился со всей силы, злости и испуга. Мартынова подбросило и, пролетев пару метров, он свалился на спину. Ну, нокаут-то точно.

Секунданты капитана бросились к нему, а Брехт подошёл и забрал саблю, мало ли, может егеря все бешеные.

— Он мёртв! — Взвизгнул поручик Гельфрейх. Чего они все визжат? Егерь должен был степенным, как можно семе представить снайпера холерика.

Комендантом Константиногорской крепости был генерал-майор Пётр Гаврилович Лихачёв. Он же был шефом 17-й Егерского полка расквартированного в этой крепости. Крепость это не те замки, что во Франции и Англии понастроены и это, конечно, не Брестская крепость со своими ревелинами. В это время каменных крепостей с башнями не строили, это были земляные укрепления с бастионами, и с полубастионами, которые вооружались орудиями.

А вот размеры вполне тем английским замкам соответствовали. Площадь — около трёх десятин. Читай гектар. Тридцать тысяч квадратных метров. Звучит серьёзно, а на самом деле квадрат сто семьдесят метров на сто восемьдесят. И там три батальона солдат. Просто вплотную друг к другу стояли бараки, домики, палатки. Валы с бастионами были не сильно высокими, однако подойти к ним снаружи было не просто, с трёх сторон крепость окружали низменные поймы, которые затапливались водой в весеннее время. В остальное время года, там были трудно проходимые болота. Сейчас в конце мая именно на болото это и походило. Причём зловонное. Отходы жизнедеятельности туда же сбрасывали. Мазохисты, блин. А ещё это прямой путь ко всяким холерам и дизентериям. Сама крепость стояла на надпойменной террасе. Со стороны речки Подкумка она до террасы круто обрывалась вниз. В крепости в 1783 году построили церковь. Церковь была деревянная и, как и бастионы, тоже не сильно высокой. И совсем не великой, и тридцати человек вместить не могла. В ней сейчас и отпевали капитана Мартынова. Брехт туда, понятно, не пошёл, даже в саму крепость не пошёл. Чёрт его знает этого шефа 17-го Егерского полка, что ему в голову взбредёт. Ещё арестует и отправит в цепях в Петербург. Генерал-майора Пётра Гавриловича Лихачёва Витгенштейн не знал. Как так генералы и друг друга не знают?! Так Павел в первые годы своего правления отправил в свои деревни в ссылку больше тысячи генералов. Пойди, познакомься со всеми. Тем более что Лихачёв был на Кавказе, а Витгенштейн в Москве.

На отпевание от их полуэскадрона отправился один майор Парадовский Феликс Осипович. Дождались его и поехали дальше, поспешили убраться с недружественной территории. За два дня нужно было добраться до Нальчика, а до него сотня километров или вёрст. Брехт хотел в крепости попросить проводника знающего кабардинский язык, но раз так сложилось, то просто спросил на рынке в слободе, есть ли желающие скататься за двадцать рублей до Нальчика. Нашлось сразу трое, Брехт взял двоих. Один был старым солдатом, дедок бойкий полжизни провёл на Кавказе и помнил ещё Суворова, который и начал строить эту крепость. А второй был местный дядька бородатый родом из аула Нарткала, что недалеко от Начальника. Ну, это он сам на сносном русском сказал. На карте английской такой аул не указан, так что, поди — проверь. Звали кабардинца Зубер Шогенцуков.

Дорога петляла по ущельям, стояла ужасающая жара и влажность плюсом под сто процентов, всё время мокрый от пота и этой влаги. Брехт Ваньку из коляски своей пересадил на коня, а сам все два дня провёл в разговорах с Зубером. Прямо кладезь информации, особенно если учесть, что ни Витгенштейн, ни Брехт ничего почти о Кабарде не знали.

Даже некоторый слова Пётр Христианович на черкесском пытался выучить. Как-то не задумывался, а оказалось, что кабардинцы и черкесы это по существу один народ, слегка веками разделённый, но язык по сути у них один. Дикий народ? Наверное, у них даже письменности нет. Все предания устно передают из поколения в поколение и при этом свою историю ведут на тысячи лет вглубь веков. Устройство социальное у них напоминает Европу века двенадцатого, ну или Русь в то же время. Князья всем рулят. Единого монарха нет. Князья называются — Пщы. И их не много всего семь семейств. Ещё есть высшее дворянство, этих тоже не много. Зубер всего три фамилии вспомнил, которые Брехт в блокнотик себе записал. А вот дальше шли простые дворяне с причудливым названием кабардей-ворки, и их этих орков чуть не четверть населения. Ну, это как в Польше шляхты, один баран есть — уже дворянин. Или нет — стадо баранов, тогда точно орк. Есть и рабство. Они как-то освобождаются и становятся вольноотпущенниками и вот таких — большая часть населения.

В настоящее время и ворки и пщы плохо относятся к России, а ведь раньше сами просились под руку русского царя и многие их дворяне служили в русском войске, даже большими князьями стали. Например, тот же князь Черкасский, именно отсюда выходец. Но Екатерина решила тут строить крепость Моздок и все роды на русских ополчились. Возненавидели.

Брехт знал, чем закончится. Будет пятьдесят лет, даже шестьдесят вялотекущей войны. Две трети населения предпочтут переселиться к Туркам, которые их отуречат. Уходили к единоверцам, а столкнулись с геноцидом. Но те, кто останутся горя хлебнут не меньше. Лет через двадцать на Кавказ, а особенно именно вот в эти места, в Кабарду придёт чума и умрут все, останутся единицы, целые долины будут годами пустынными и безжизненными. Совсем мало кабардинцев и черкесов останется, которые потом и прекратят войну, просто воевать станет некому. Последние непримиримые переберутся на восток в Чечню, и там будут воевать до пленения Шамиля.

Можно ли это поправить? Ну, ведь именно за этим и поехал. Нужно попробовать изменить историю.

На последнем привале перед аулом Нальчик Брехт после ужина завёл с Зубером разговор об этих местных ворках — дворянах.

— Скажи мне аскерчи (воин), насколько богаты ваши ворки, если на русские рубли перевести? — Брехт протянул кабардинцу серебряный рубль. Новенький. Специально десяток взял с собой уже с изображением Александра. Рубль был пробным. Все следующие рубли Александра будут без портретов, на этом портрет есть. Будучи нумизматом слышал в будущим Брехт, что это из-за того, что Александр не любил своих изображений, казалось ему, что он плохо на них выходит. Хренолив — казалось. Чего тут казалось. Такое уродство скрыть невозможно. Если художник хотел оскорбить или унизить императора, то это ему удалось на сто, да даже на двести процентов и унизил и оскорбил. Странно обрезанный бюст, словно художник решил показать грудь атлета у императора, но в последний момент передумал, и получилась впалая курячья грудка. Лицо непропорционально маленькое и кукольное какое-то. Челюсти вообще с подбородком почти нет. В общем, полный дегенерат на рубле. Даун. Именно так они и выглядят. Вся прелесть рубля, что он большой и сверкающий. Вес почти двадцать один грамм и диаметр без малого четыре сантиметра. Александр рубль зарубил. Не стали печатать такие. Только пробники. И вот по просьбе Витгенштейна допечатали. Брехт с придворным медальером Карлом Леберехтом пообщался, получая заказ. Какого, мол, чёрта, зачем уродовать вполне фотогеничного Александра.

— Как вы не понимаете? Я старался подражать античным монетам, потому и шея столь удлинена. Вот посмотрите на римские монеты. К тому же Мария Фёдоровна помогала рисовать.

Ну, чего сказать, всё как всегда, хотели как лучше. А получили уродство. Весь двор и все иностранцы считают Александра красавчиком и чуть ли не ангелом, а на монетах олигофрен или даун. Какие там ещё есть градации — «имбецил»? Вот, именно он на рубле. Ну, и ладно, зато сверкает.

— У многих несколько отар, несколько коней, два, а то и три дома …

— А в среднем по больнице. Шучу. У обычного орка?

— Две сотни овец, большая сакля. Пару пастухов.

— Как думаешь, Зубер, если я предложу лучшим воинам среди ворков послужить пару лет при дворе нашего императора за пятьдесят рублей в месяц или даже за сто. Будут ходить в красивых местных одеждах во дворце и охранять Александра. В набеги на врагов России ходить. Согласятся ваши аскерчи?

— Конечно, согласятся, все помнят про князя Черкасского. И сто рулей это очень большие деньги. Все захотят почти. А как ты выбирать будешь? Ругаться будут, до вражды дело дойдёт! — Замахал руками импульсивный черкес.

— У вас есть национальная борьба?

— Адыгэбэнаки — это борьба на поясах. Есть еще у черкесов эпщэры-банэ. Тогда соперники хватают друг друга за руки немного выше локтей и ведут схватку; для большей устойчивости борцы расставляют ноги шире плеч. По традиции не разрешается выполнять захваты руками за голову или ноги, зато можно делать захват двумя руками одной руки противника при броске через себя. Чтобы победить необходимо, оставшись стоять на ногах, бросить соперника на землю спиной вверх.

— Спиной вверх. Зачем. — Брехт о таком способе победы не слышал. Везде же наоборот, нужно на спину бросить. Лопатками должен борец ковра, ну или земли коснуться. С самых первых олимпиад так у греков заведено.

— Ты смешной, русский, это же просто. Даже ребёнку у нас понятно, что в боевой схватке человек, лёжа на спине, ещё в состоянии оказывать достойное сопротивление противнику, действуя руками и ногами, а лёжа на груди он лишён такой возможности. Он повержен. Кроме того, в таком положении человека легче связать, если его нужно пленить.

— Разумно. Так вот, Зубер, я найму десять человек лучших воинов в свою охрану с выплатой сто рулей в месяц и двадцать человек в охрану императора. Тех, кто поборет меня. Найдутся такие пелиуаны?

— Здесь надо лучше говорить «къарыулу». Все захотят померяться силой с тобой.

— Хорошо. Можешь ты завтра с утра отправиться в горы и всех предупредить, что я их, в смысле, желающих, буду ждать десять дней у аула Нальчик. Как у вас новости разносят.

— Есть гонцы. Хорошо, урус, я сделаю это. Мне тоже сто рублей, возьмёшь меня потом с собой в Петроград.

— Пойдёт. Только бумажных. У меня нет с собой мешка с серебром.

— Договорились. Я уйду сейчас. Время — деньги. Давай деньги.

— После того, как приведёшь бойцов, пока дам задаток. Вот это золотая пятирублёвая монета императрицы Елизаветы Петровны или полуимпериал. Держи. А стой. Будет два испытание. Одно борьба, а второе меткая стрельба. Пусть обязательно возьмут къарыулу с собой самые лучшие ружья. Поторопись аскерчи. Из Петербурга сам вернёшься орком. И ещё постой. У вас есть сказители, поэты, акыны — те, кто народные всякие предания сказки рассказывает или сам сочиняет. Таких лучших два — три человека, но не сильно старых, я бы тоже с собой взял в столицу. Да, ты всех къарыулу предупреждай, что мы отсюда поедем сначала в Дербент, а потом в Москву прямо на коронацию к Александру. Нужно с собой красивые национальные одежды взять. Потом в Петербурге им одинаковую форму сошьём, а пока нужна именно ваша — национальная.

— Понял, все, генерал. Уже ускакал. — Зубер вскочил с кошмы, на которой они сидели, и как молния метнулся к реке, на берегу которой паслись кони.

Тугудым, тугудым. Оперативно. Ещё бы и собрались также, а то время неумолимо утекает.

В Нальчике, там, в будущем, Брехту побывать не довелось. Предгорье Кавказа куча рек и озёр, наверное, замечательно всё обустроено, большой зелёный город-курорт. Сейчас это был аул в несколько сотен человек. Чуть больше его Студенцов. И только десяток русских и это не администрация и не военные, это отставные солдаты, открывшие тут что-то типа постоялого двора и парочку лавок — мастерских. Оружие ремонтировали, и прочие збруи, хомуты, сапоги. Был магазинчик торгующий европейскими товарами, но физиономия продавца на русского не тянула, вообще на европейца, то ли грек, то ли турок. Чёрная завитая борода, ярмолка. Шаровары красные. Помещения, чтобы разместить пятьдесят гусар не было. А пристроить сто с лишним коней уж и подавно.

Брехт, устроив на берегу реки Нальчик, среди кустов и высокой травы, людей и, выделив деньги на покупку продовольствия каптенармусу Михеичу Седых, решил по аулу прогуляться и русскоязычных порасспросить о житье-бытье. Знания лишними не бывают.

— Как эти горы местные называют? — спросил у того самого мастера Константинова Фомы, что оружие ремонтировал. Заодно и присматривая, если у того что необычное с местным колоритом. Было одно интересное ружьё, почти такое же, как он с собой из Студенцов взял, что-то арабское или афганское. Калибр поменьше, ствол длиннее и всякие узоры завитушки на ложе и прикладе. Нарезы имелись. Интересно сколько же времени такое длинноствольное ружьё заряжать надо? Пять минут? Только для охоты годится. На войне главное почти это скорострельность. А сколь времени нарезы делали и сколько стволов при этом угоробили?

— Наши его Леситым хребтом кличут, и по-кабардински также. Это перевод.

Брехт огляделся. С запада, юга и востока аул окружён грядами северного склона этого Лесистого хребта. Хребет имеет крутой, почти отвесный склон на юге и юго-востоке и более пологую северную часть, и в виде подковы окружает город Нальчик с трёх сторон. Сегодня уже первое июня и весь хребет покрыт зеленью, воздух пахнет чем-то южным и запахи эти идут из садов, что окружают каждую саклю. Райское такое место, правильно тут потом курорт сделают.

— Далеко отсюда до Владикавказа.

— До крепости? — мужчина лет пятидесяти, явно все двадцать пять лет в армии отслуживший, причём, именно здесь на Кавказе, с Турцией и Персией воюя. Борода седая, стрижен коротко, в просторных штанах и рубахе косоворотке зелёного цвета. Он отложил пистоль, в котором с замком колдовал, и, вытащив трубку с кисетом, стал жёлтым пальцем набивать в приличную ёмкость мелко-рубленный табак.

— До крепости. — Пётр Христианович уселся на высокий, типа барного, стул, что стоял под навесом у прилавка мастера, отхлебнул предложенной мастером воды из глиняной пиалы.

— Далёко. Вёрст сто, мабуть чуток больше. Только тут вёрстами-то кто мерит, тут все днями мерят. С проводником и с таким отрядом — это дня три. Горы. Абреки. Пальнут. Чего не пальнуть, вон какие все видные, — ветеран ткнул трубкой в бивак гусар. Оттуда уже потянуло дымком из полевой кухни. — Печка на колёсах. Хитро. Нам бы тода такие. Что щас в России у всех таки?

— Первая. Сам придумал, — решил похвастаться Брехт. Пусть ценят.

— Вы, Вашество, со всем полуэскадроном во крепость собрались, али дальше к грузинцам.

— Да, нет, только до Владикавказа, а оттуда в Дербент собираюсь.

— В Дербент? Из Владикавказу? Через Моздок, а потом всю Чечню. По горам? Ого-го. Не. Не пройти. Вертаться надо и через Кизляр вдоль моря двигаться. — Отставник высек искру, задымился трут, от которого он прикурил и стал выпускать огромные облака терпкого дыма.

— А с проводником из местных? — если круги нарезать, то не успеть к коронации, и это в разы обесценит привезённых абреков.

— А веры ему? В засаду и заведёт. Не, вертаться треба. — Фома вновь окутался облаком, как паровоз в депо, когда пару некуда деваться. В Нальчике царил полный штиль и дым не сдувало.

— А если кто из князей местных провожать будет? — Приедут же поединщики.

— Видно, что ты зелёный, Вашество, тут каждый сам себе князь. Один поведёт и даже защищать будет, а другой нападёт. Тут горы, нет власти.

— И что посоветуешь? Есть выход? — Возвращаться чуть не к Астрахани не хотелось. Тогда на коронацию точно не успеть. И уезжать без мастеров из Кубачей тоже не хотелось.

— Нет. Через горы, через Чечню нельзя. Не вернёшься. И людей сгубишь, Вашество. А что там в Дербенте? Пошли кого в обход вдоль моря.

— Мне в Кубачи надо, хочу тамошних мастеров к себе в Петербург пригласить. — Решил поделиться «государственной тайной» Пётр Христианович.

— Знатные мастера, не буду спорить. Только в Кабарде не хуже есть. А вот в Санкт-Петербурху вряд ли поедут. Зачем им, тут товар с руками отрывают. Всем оружие нужно. — Ну, я платить хорошо буду. — Как-то все планы Брехта этот бородач за минуту похерил.

— Платить? Не, не поедут. Вот с Кубачей могут. Они другие, не местные. Потомки греков, перероднились, конечно, но всё одно — другие. А только через Чечню я тебе, Вашество, ехать не советую. А в крепость могу проводника посоветовать. Тут прибился ко мне парнишка сирота из местных. Тяга у него к оружию. Учу потихоньку. Отправлю с вами. Надо заказ заодно в крепость свезть. На ремонт привезли десяток штуцеров. Закончил надысь. С утра и отправляйтесь. А угостишь кашей из чудной печи, Вашество?

— Пойдём. Угощу. — Не жалко миски каши, а вот налаживать отношения с местными надо.

Гнали как угорелые, плюнули на все опасности и за два дня добрались до крепости Владикавказ. Название громкое, а так рядом с (тут ведь не аулы уже?) селением Дзауджи-Кау (Дзауагъ — есть имя собственное Заур, а Кау — значит селение, получается иначе — селение Заура) построили небольшую каменно-земляную крепостцу в которой целых двенадцать устаревших пушек на стенах недостроенных торчит. И весь гарнизон сто человек. Каким Кавказом может владеть эта крепость? Прикрыть часть дороги к Грузии, ставшей уже кусочком Российской империи, но пока не имеющая с ней общих границ.

Живут здесь уже осетины. Получается, справа от дороги всякие кабардинцы и черкесы, а слева ингуши и чеченцы. Может, на дороге, как утверждал оружейник, и шалят немирные черкесы, но отряд Петра Христиановича не тронули. Наверное, нападают на мелкие караваны и купцов, а вот на солидный всё же отряд в пятьдесят сабель напасть не решились. Прибыли, когда уже начало смеркаться и в крепость всеми силами не полезли. Опять остановились на берегу реки Терек, вдоль которой долгое время и следовала очень паршивая дорога. Время от времени видимо обваливались склоны и расчищать дорогу никто особо не спешил.

Командовать неполным батальоном, что расквартирован во Владикавказе, был временно назначен полковник Краснов и он же одновременно являлся комендантом крепости Владикавказ. Полковник и поведал за ужином графу Витгенштейну, что всё врут календари. Конечно, Владикавказ по указу матушки-Государыни был возведён в 1784 году, но удержать его Потёмкин, отстроивший его, не смог. Это другой Потёмкин. 15 октября 1788 года, в связи со сложной военно-политической обстановкой на Северном Кавказе, владикавказский комендант Штедер, по приказу Павла Сергеича Потемкина — дальнего-предальнего родственника Потёмкина-Таврического, «предав огню все строения и забрав всех поселян» перешёл с гарнизоном в крепость Моздок. Восстанавливать крепость начали только пять лет назад, но из-за скудости средств, и не сильном желание, делать это, со стороны Павла, работы всё ещё не завершены. Павел, вообще, устроил на Кавказе чёрте что. Только за это его нужно было табакеркой приголубить. Сдал назад и Баку и Дербент, рассорил между собой всех офицеров и большую часть разогнал в ссылку по имениям, как Витгенштейна или Валериана Зубова. И мирные почти Кавказские народа перебаламутил. В придачу персов спровоцировал на очередную войну.

— И что сейчас лучше стало? — спросил полковника Брехт.

— Да где там, еле выживаем, вы уж Ваше Превосходительство замолвите в Петербурге за нас словечко, а то ни обмундирования зимнего нет, ни пороху. Случись замятня какая и полягут ребятушки, палить-то в супостата нечем будет. Только в штыки идти.

— А что осетины, тоже нападают на русских? — что-то совсем тут всё плохо, когда уже Ермолова пришлют?

— Ну, если честно, то на нас не очень, бывает, пальнут из ружья из кустов, и всё на этом. А вот на грузинцев их абреки часто нападают. С грузинцами у них война не война, но склока и замятня. Грабят их. Потому те в Россию и запросились, что сами отбиться от горских народов не в силах. А мы их приняли в объятия-то, а защитить пока не может. Обрисуйте картину сию императору Государю, будьте любезны, Пётр Христианович.

— Конечно, чтобы посмотреть на всё собственными глазами и приехал. И ещё одно дельце есть. Уважаемый Иван Ильич. Вы отправьте к грузинским князьям и к бывшей царице Мариам гонца и в Тифлис, что пятнадцатого сентября в Москве будет коронация Александра, и я от его имени их на неё приглашаю, не плохо бы было, чтобы они туда подъехали. Там и поговорить о бедах своих смогут.

— Конечно, обязательно так сделаю, Ваше Сиятельство. Неужто за этим сюда в такую даль ехали? — полковник раскинул руки, это «сюда» очерчивая. Широко получилось.

— Не всё ещё. У осетин же тоже есть князья. Я буду ждать их в Махачкале пятнадцатого августа, если они захотят присутствовать на коронации, а может и послужить в личном конвое его императорского величества, который я и приехал сюда создавать, то пусть там меня ожидают. Горцев в него хочу набрать. Чеченов, кабардинцев, почему бы и осетинам не влиться в наши сплочённые рады. Обязательно в парадной национальной одежде.

— Сплочённые ряды, ну вы и шутник, Пётр Христианович, тут каждый с каждым воюет, как ещё не обезлюдела полностью земля. Сотнями в день гибнут в междоусобных битвах.

— Даже не знаю, плохо это или хорошо, но пока не совсем наше дело. А вот очень бы хотелось, чтобы царица с царевичами и царевнами приехала в Москву на коронацию.

— Так сегодня же в Тифлис гонца пошлю, — заверил его полковник Краснов.

Про эту царицу Брехт как-то давным-давно передачу по телевизору видел. Серьёзная была тётечка.

Именно вот сейчас вся Грузия опутана густой сетью интриг, причём концы многих нитей сходились на членах упразднённой правящей династии Багратионов, которые стремились вернуть утраченную власть. В заговор включились многие местные князья, а все нити, если за них потянуть, приведут в Дагестане, Баку, Персию и даже Турцию. Мутят, проклятые, против России. Надо было что-то предпринять. Чтобы бороться с внешними врагами Грузии, нужно хотя бы саму Грузию замирить. Поэтому Российским правительством будет через год или два принято решение о вывозе членов семьи бывших грузинских царей в Россию, где они будут проживать на правах российских помещиков с сохранением привилегий, соответствующих их высокому званию. Однако в Тифлисе это предложение было воспринято крайне враждебно.

Генералу Цицианову, который возглавит войска находящиеся в Грузии, станет известно, что царица Мария с сыновьями и царевной Тамарой готовятся к побегу в Персию, где им была обещана помощь в борьбе за грузинский престол. Дальше откладывать «переселение» бывших монархов было опасно. Павел Дмитриевич приказал генералу Тучкову задержать царевичей, а генералу Лазареву арестовать царицу с дочерью, после чего все Багратионы должны были быть доставлены в Мцхет, а оттуда — в Россию.

Тучков Сергей Алексеевич — старший брат того Тучкова, что погибнет при Бородине, свою задачу выполнит успешно. А вот у генерал-майора Лазарева Сергея Петровича всё пойдёт наперекосяк. Тут стоит чуть про царицу упомянуть. Дольше всех противилась требованию оставить Грузию вдова царя Георгия XII, царица Мариам Георгиевна, женщина властного, крутого характера, не скрывавшая неудовольствия от того, что сын её не получает царства. Примерно через год, Брехт точную дату не помнил, утречком генерал Лазарев прибудет в дом царицы, и торжественно объявит ей приказ генерала Цицианова. Царица приняла его, находясь в постели, и ответила, что ехать в Россию не желает. Тогда Лазарев оставит в её спальне офицера, а сам выйдет, чтобы сделать распоряжения по сбору в дорогу слугам. Однако едва Лазарев переступил порог, как услышал за дверью царской спальни шум. Пришлось генералу возвращаться. А там картина маслом. Царевич Жабраил — четырнадцатилетний пацан и царевна Тамара — тринадцатилетняя девчонка с кинжалами в руках напали на русского офицера, который, отступив в дальний угол комнаты, осторожно отбивался от них шпагой, боясь случайно задеть высокородных противников. А вот царевич с царевной не церемонились. Офицер получил уже несколько лёгких ран, и было ясно, что долго не продержится. Сергей Петрович подойдёт к кровати и попросит царицу Мариам остановить детей, но в этот момент вдова Георгия XII сама выхватит спрятанный под одеялом кинжал и вонзит его в бок генералу. Лазарев умрёт сразу, очевидно, в печень попала грузинская тигрица, а следом они уже втроём убьют и офицера. Побег Царице не удастся — подоспевшие русские солдаты блокируют царственных убийц в спальне и известят о случившемся генерала Цицианова.

Убийство русского генерала во дворце взбудоражит весь Тифлис. Многие высшие сановники Грузии приедут во дворец и станут уговаривать царицу выполнить приказ императора, но Мариам Георгиевна никого не станет слушать, угрожая в случае насилия лишить себя жизни. То же самое кричали и её дети. Смысла затягивать переговоры не было. Полицмейстер Тифлиса, завернув руку в толстую папаху, приблизился в царице и вырвал кинжал из её рук, которым она и его пыталась убить. И в это время, стоявшая рядом царевна Тамара, неожиданно бросилась на полицмейстера, однако промахнулась и вонзила обагрённый кровью офицера кинжал в плечо матери. Увидев это, царевич Жабраил заплакал и бросил свое оружие на пол.

Вечером того же дня все царское семейство было собрано в Мцхете, а откуда под охраной серьёзного отряда отправлено в Россию. Там царица Мария была заключена в Белгородский женский монастырь, где провела несколько лет — умерщвляя плоть и смиряя дух. Затем, получив прощение, вдова последнего грузинского царя ещё долго жила в Москве, где и умерла в 1850 году в восьмидесятилетнем возрасте. С большими почестями она была перевезена в Грузию и похоронена в Мцхетском соборе, служащим усыпальницей грузинских царей.

Этот самый Георгий XII был совсем больным человеком, что не помешало ему дважды жениться и от двух жён в сумме получить четырнадцать сыновей и девять дочерей. Всех их почти перевезут в Москву и Санкт-Петербург. Судьба сложится у всех по-разному, некоторые продолжат плести заговоры. Но опасности для России уже представлять не будут.

Вот, чтобы всего этого не случилось и Грузия на год или два раньше успокоилась, Пётр Христианович и хотел залучить царицу Мариам с отпрысками в Москву на коронацию и там уже «уговорить» Александра, через Марию Фёдоровну, оставить всех в Москве. Получится или нет, неизвестно, но «Делай, что должно и будь, что будет», как сказал Брехту Марк Аврелий.

Давным-давно жил дядечка один. Так бы и не вспомнили сейчас, очень давно это было. Но была одна странность у дядечки. Он цитатами говорил. Вот, чего бы не сказал, так сразу готовая цитата — получите, распишитесь. Ходил по городу или по дворцу и высказывался цитатами. А за ним куча народу с перьями гусиными и бумагами тростниковыми ходют и записывают.

Всё одно, потом умер, а записки остались. Их изучать стали. И все, кто их выучил, становились умными и врагов завсегда побеждали. Был минус у цитат, не на французском языке они написаны, на другом. И даже не на русском. А потому в России их никто не читал. Зря, между прочим. Полно чего хорошего писарчуки за этим цитатником ходячим записали. Вот, например, есть у него такая очень умная мысль.

«Если знаешь противника и знаешь себя, сражайся хоть сто раз, опасности не будет; если знаешь себя, а его не знаешь, один раз победишь, другой раз потерпишь поражение; если не знаешь ни себя, ни его, каждый раз, когда будешь сражаться, будешь терпеть поражение». Звали древнего мужичка, как вы догадались, Сунь-Цзы. А ну, да, не мужичка. Был сей человек трансгендером. Отчекрыжили ему чего-то нужное. Там у китайцев с этим строго, хочешь подняться по служебной лестнице — становись трансгендером. А всё Штаты ругаем и наших поп-звёзд, вот они как раз прочитали цитатник китайский. Только поняли превратно. Не с того начали. Бог им судья.

К чему это. А к тому, что ни придворные наших царей, ни сами цари именно этой цитаты не учили. И неучами шли Кавказ завоёвывать. Так нельзя. Они все — эти политики и генералы, мерили всех по себе. А на Кавказе всё другое, и дело даже не в религии. Там, кстати, сейчас не настоящий ислам. Там прошёлся по горам и предгорьям пятнадцать лет назад Шейх Мансур и большинство народов Кавказа, которые до этого про Коран только слышало от своих князей, по сути, оставаясь язычниками, уяснила из проповедей этого шейха главное — мусульманин должен убить неверного. Всё. Это главное. Остальное не важно. Священная война — газават.

Так главное — это не религия. Не понимали наши полководцы и монархи это «главное» — там живут люди с совершенно другим менталитетом. Наглядный пример. Мужчина там воин — он не должен работать. Это уж если припрёт. Он должен ходить в набеги, в крайнем случае, на охоту. А лучше всего на войну. Тот самый гвоздь в стену он не забьёт. Есть рабы, которых он приволок из набега, есть женщины. Вот ни и должны заниматься домом и сельским хозяйством — гвозди забивать. И в основном, так как с рабами не у всех получалось — работают именно женщины.

А чем мужчины занимаются. Так просто. Идёт воин один по улице аула к мечети или к другу или просто идёт, а навстречу второй.

— Привет, брат, чем занимаешься? — спрашивает один.

— И тебе привет, брат, — отвечает второй. — Ничем не занимаюсь. Скучно.

— А давай пойдём в набег на тех в долине.

— А давай. Вдвоём пойдём?

— Нет, ты братьев возьми, и я братьев и сына старшего. Здесь завтра утром встречаемся.

И пошли и пограбили и вернулись и опять скучают. Или не вернулись. Набег дело такое. Тогда родственники собираются и идут мстить обидчикам. Ну и так далее.

И ещё есть одна черта, которую наши не сразу поняли. Клятва, данная неверному, не считается. Ну, мало ли о чём ты с гуяром договорился, если тебе нужно нарушить эту клятву, то, пожалуйста, нарушай. А если тебя поймают после этого и будут упрекать, то нужно просто сказать, что если не вынесите оправдательный приговор и не отстанете со своими придирками, то вот рядом Персия или Турция и там меня единоверцы лучше поймут. А если поймают турки или персы, то им нужно сказать, что вон рядом великая Россия и если не отстанете, то я им пожалуюсь, и они за меня, всего такого красивого, сразу вступятся. И вступятся — это правда.

А ещё они все очень бедны. Вечные войны с Турцией и Персией, когда войска проходят регулярно через твой аул, накапливать особые богатства не позволяют, не отнимут, так отберут, а не отберут, так конфискуют. И единственный способ свести концы с концами это набеги на соседние аулы, благо народы на Кавказе так перемешаны и их сотни и сотни, так что почти всегда соседний аул это чужаки, а часто и иноверцы, полно сейчас ещё христиан и язычников на Кавказе.

И вот всего этого не зная, и не понимая менталитет этих людей, Россия влезла на Кавказ. Потому целый век потребовался на усмирение, да и то, как только вспыхнула революция, все опять встало на круги своя. Началась перестройка и снова вспыхнуло.

И что нужно делать? Брехт знает? Нет, уж знатоком Кавказа он точно не является. Знает он две вещи. Нужно попробовать найти этим воинам другую цель. Дикую дивизию создать. Пусть не соседей грабят и русских убивают, а грабят поляков, австрийцев, французов. Пусть везут тысячи рабов из Европы. Пусть заводят себе гаремы из француженок и полячек. Именно эти гаремы и позволят изменить горцев. Эти полячки же и француженки воспитают детей. Не мужское дело детьми заниматься. Пару поколений и там уже другие люди. Ну и сделать нужно их богатыми, чтобы было, что воинам терять.

Брехт поставил пиалу с чаем на стол и посмотрел на полковника Краснова:

— Что думаете про мои завиральные идеи?

— А чего тут думать, трясти надо.

Почти так и сказал.

— А чего тут думать, донести надо ваши мысли до императора и Государственного Совета. Правильные мысли.

Нальчик бурлил и кипел. За неделю, что Брехт с гусарами отсутствовал, маленький аул превратился в огромный стан. Людей, в прямом смысле этого слова, были тысячи. Кабардинец Зубер Шогенцуков выехал на средненькой паршивости лошадке навстречу генералу Витгенштейну, чтобы похвастать, что он достойно выполнил поручение.

— Что скажешь, граф? Достаточно я аскерчи привёл? — и сияет, как тот самый новёхонький рубль с уродским римскоподобным Александром Палычем.

— Тебя нужно чуть подучить и ты сможешь со временем тут правительство возглавить, — снизив голос до шёпота, чтобы никто не услышал, похвалил Зубера Брехт. Узнают о предсказанном будущем этого голодранца и закопают живьём.

Вон те товарищи закопают. Эта группа в дорогих одеждах, а самое главное, с безумно красивыми и, должно быть, такими дорогими лошадьми, стояла чуть отдельно, и против находящегося в зените солнца из-под руки наблюдала за въезжающими в полукруг, образованный всадниками и пешими черкесами и кабардинцами, гусарами голубыми. А чего, гусары мариупольские надели парадные ментики и доломаны, почистили, как и завещал Лермонтов, кивера и смотрелись вполне себе представительно. Вообще, генералам полагалась другая форма, вместо кивера у Витгенштейна должна на макушке треуголка красоваться, как у Джека Воробья. Только через два года российская армия пойдёт по стопам европейцев и сменит треуголки на двууголки или бико́рны. Треуголки для генералов сейчас с белой выпушкой по краю. Но Брехт решил не выпендриваться и в дорогу взял обычный гусарский кивер. И оделся в цвета полка. Отлично помнил, что финские кукушки в первую очередь выбивали командиров, по белой шапке их определяя. Ничем не дурнее горцы финнов и по командиру и аж по целому генералу обязательно найдутся желающие пальнут из своих длинноствольных карамультуков. Чего бога гневить? С какой целью выделяться? Нет, Брехт хотел домой живым вернуться. Там дел полно, там жена с детьми. Конезаводик, опять же.

— Пщы? — так же тихо спросил Пётр Христианович у Зубера, чуть мотнув головой в сторону парадных дядек. Даже в жару июльскую вырядившихся в бурки белого цвета.

— Ворки и пщы. Самые знатные и богатые, — подтвердил кабардинец.

Брехт потрусил к ним. Ну, разные у них лошади, он хоть и купил в Москве на рынке что-то близкое к орловскому рысаку, но до этих аргамаков его жеребцу далеко. Особенно красивы рыжие и вороные. Лошади кстати не сильно высокие в холке чуть больше полутора метров. Скрещивать даже вон того довольно высокого вороного жеребца, на котором сидит пожилой черкес с бородой раскидистой, с его шайрами или даже фризами не стоит. Если выводить огромных лошадей для артиллерии, то кровь этих хоть и красивых, но невысоких лошадок всё загубит. Вроде Будёновская порода лошадей выведена на основе вот этих аргамаков. Пусть Будённый и выводит.

— Зубер, скажи, что генерал и граф Витгенштейн, прибывший сюда по повелению императора, приветствует этих отважных воинов, что собрались здесь. — Брехт поднял руку, призывая к тишине. Не вышло. Дисциплины горцы не обучены, гул, как стоял, так и продолжал стоять. Пришлось, самому сначала гаркнуть, — Орлы! — примолкли и Зубер перевёл приветствие.

Народ сдержанно загудел.

— Император Александр, новый Государь России послал меня к вам, потому что хочет иметь у себя охрану из лучших воинов. А лучшие воины это вы. Но ему нужно всего двадцать воинов черкесов или кабардинцев. Как же узнать, кто из вас самые лучшие воины? Ещё я хочу десять, тоже самых лучших воинов, позвать в свой полк, что расквартирован в Москве. Будете красоваться вот в такой — синей форме. И будете получать сто рублей серебром ежемесячно. Служить будете два года, потом кто захочет, поедет домой, а я приеду сюда и проведу следующее испытание. В чём же оно будет заключаться? — Брехт подождал, пока Зубер переведёт, рассматривая горцев, ну вроде пока никто не плевался и за кинжалы на поясе не хватался.

— И в чем же будут эти испытания? — из группы пщей и ворков выехал один довольно молодой воин, наверное, достаточно знатен, раз ему доверили говорить и не убили тут же за дерзость, как вылез поперёд аксакалов. Говорил черкес на сносном русском.

— Будет два испытания. Первое — меткая стрельба. Все стреляем, и я с вами, из своего ружья с расстояния в триста шагов, кто не попадает, отходит в сторону. А попавшие стреляют по тем же мишеням уже с четырёх сотен шагов. Не попавшие опять отходят. Те, кто останутся, стреляют с пяти сотен шагов. Кто попадёт и на этот раз, тот стреляет с этого же расстояния, но мишень будет в два раза меньше.

— Не всякое ружьё бьёт на пятьсот шагов, — опять выехал молодой.

— Ну, попросите ружьё у того, у кого оно бьёт на эту дистанцию. Но сразу замечу, что если у тебя нет такого ружья, то вряд ли ты сможешь попасть из чужого. Всему надо учиться. Прав ли я, уважаемый аскерчи?

— Прав, урус. Что будет дальше?

А чего дальше? Нужно тридцать снайперов и вряд ли среди даже этой тысячи воинов окажется столько воинов, которые с пятиста метров попадут в небольшую мишень. Но сюрприз есть.

— Если выявится несколько человек, которые попали в маленькую мишень, то ещё уменьшим мишень. Победителю я вручу серебряный пробный рубль с изображением императора Александра. Их нет ещё, и не будет у русских. Император Александр запретил чеканить деньги со своим изображением. Их всего два десятка экземпляров. Кроме этого рубля, который по существу является медалью, я выплачу победителю тысячу рублей ассигнациями. И не улюлюкайте, на тысячу рублей бумажных в России можно купить сорок девок в холопки. Это очень большие деньги.

— Сорок девушек рабынь? — вновь вылез этот молодой, наверное, кроме него русский никто не знает, хотя сомнительно. Может это один из самых главных князей — пшей.

— Сорок. Только не рабынь, а холопок. Она работать на тебя будет.

— Ты говорил, генерал, про два испытания, и глашатаи говорили про борьбу. О ней расскажи.

Брехт выждал, народ опять загалдел и стал поближе подвигаться. Лошади толкались, ржали, люди покрикивали на чужих лошадей, на хозяев этих чужих лошадей. Пришлось ему опять рыкнуть про орлов. Не сразу, но опять отступили и прекратили шуметь.

— Всё просто, как бином Ньютона …

— Что это?

— Англичанин один, счетовод. В общем, просто всё, разбиваются, все желающие побороться, на пары и проводят схватку. Потом победители снова с победителями. И так пока не останется два человека. Между ними два поединка, чтобы не было случайностей. И третья схватка, если будет ничья. Я борюсь с самого начала с тем, кто выпадет мне по жребию.

А как проводить жребий, если у них нет письменности?

— Жребий? — уловил непонятное слово молодой пщы.

— Я запишу ваши имена на бумажку, и будут самые уважаемые люди вытягивать из папахи и определять пары. — Брехт тыкнул пальцем в папаху на голове одного из отдельно сидящих на аргамаках аксакалов. — И главное. Десять человек самых сильных добавятся к тем, кто попадёт в лучшие стрелки, и если сам захочет, то в личную гвардию императора Александра Павловича. Десять лучших стрелков и десять лучших къарыулу. Если есть вопросы, задавайте.

— Что получит последний богатырь? — это фильм такой. Смешно.

— То же самое — тысячу рублей и один рубль с ликом императора.

— Мы поговорим, вы пока вон туда к шатру с воинами своими отойдите. — Указал всё тот же молодой пщы.

— Кто это, Зубер. — Отъехав к указанному шатру, спросил у переводчика Пётр Христианович.

— Марат Карамурзин. Глава не очень большого, но древнего рода. У нас издревле высший совет князей и дворян выбирает верховного князя — Пщышхуэ. Он обязательно должен быть иналидом — потомком Инала. Сейчас этот молодой князь и выбран Пщышхуэ. Это не император, как у вас, но от него многое зависит. И он один из лучших къарыулу и один из лучших охотников.

Ну, дайте место для драки.

— Как думаешь, Зубер, что мне лучше сделать, проиграть или выиграть у Марата? Ну, чтобы моя задумка осуществилась?

— Никто не вступит в отряд слабого воина. Тебе, генерал, нужно обязательно победить Пщышхуэ.

Минут через двадцать Брехта пригласили подойти к расположившимся в тени высоких деревьев, чинар, наверное, кабардинских и черкесских князей и высших дворян.

— Скажи, генерал, а зачем русскому большому царю охрана из наших воинов, на него нападают? У нас ходят слухи, что его отца Павла убили. — Спросил с нарочитым, должно быть, акцентом Марат, до этого чище говорил.

— Я был в ссылке в своём имении, когда умер император Павел. Да, и у нас ходят слухи об убийстве, но я не баба на базаре, чтобы рассказывать слухи. Зато я точно могу сказать, что его деда убили, а до этого наследника посадили в тюрьму. Императору есть чего опасаться. Но это не главное. Скажу честно, Россия не хочет захватывать ваши горы силой, она готова предоставить вам определённые вольности и не вмешиваться в ваши законы, Кабарда уже была в составе России и только враги разъединили нас. Император хочет иметь у себя лучших ваших воинов главное по той причине, чтобы вы увидели, как можно хорошо жить, богато жить. Кроме того в Европе сейчас неспокойно. У России много воинов и мы их победим. Всех наших врагов! Но если с нами будут заодно биться воины с Кавказа, то победим быстрее и меньшей кровью. А зачем это вам? Ну, вы же знаете, что с войны воин всегда приходит с добычей. В богатой Европе есть чем поживиться. Много можно оттуда привезти серебра, золота, хорошего новейшего оружия. Коней и рабов. А ещё там красивые девушки, которых можно привезти с собой воинам победителям и взять их себе в наложницы или в жёны. И они родят вам много красивых и умных дочерей и храбрых джигитов.

— И с кем будет воевать Россия?

— Ох, спросите лучше, с кем не будет. Со всеми будет. Со Швецией, в которой лучшая в мире сталь для холодного оружия, с Францией у которой лучшие ружья и лошади. Нет, ваши лошади красивы и выносливы, но представьте себе першерона, лошадь, которая в холке выше меня. — Пётр Христианович приподнял ладонь сантиметров на десять над собой. — Я на неё с лесенки забираюсь, — народ дружно заржал и стал в Брехта пальцем тыкать. Граф подождал, пока они отсмеются и продолжил. — Сам бы не поверил, но почти десяток таких лошадей я себе купил. Они сейчас в моём поместье под Москвой, кто выиграет соревнование и поедет со мной, того приглашу в гости и покажу этих лошадей. — Опять загудели, на этот раз одобряюще.

— Ещё, не буду скрывать, скоро будет война с персами. Да они одной с вами религии, но грабить их, надеюсь, это вам не помешает. Потом, если можно объясните мне разницу между сунитами и шеитами. (Специально это ввернул. В Персии шеиты и они враждебны сунитам, которые на Кавказе.) Потом, почти сразу, будет война с Турцией. Она будет и там, в Европе и здесь на Кавказе, вдоль берега Чёрного моря. Почему бы вам и турок не пограбить?! Естественно, вместе с Россией. А потом Россия будет воевать с Францией и окончим войну мы в Париже. По дороге не можно, а нужно ограбить всю Европы, а потом вынести и вывезти всё из Франции и обрюхатить всех француженок, перед этим убив всех их мужей. Французы и вся Европа должна запомнить, что если она нападёт на России, то придут не только русские, которые сильно добрые и умеют прощать, как и всякий сильный, но придут и наши друзья с Кавказа, которые знают, как нужно поступать с врагами, чтобы они сидели впредь тихо, как мышь под веником.

— Мы услышали тебе, генерал. Иди, готовься к поединкам. Ты красиво говоришь, теперь посмотрим, как ты умеешь стрелять и бороться. — Марат Карамурзин поклонился Брехту. Тот поклонился в ответ и вернулся к гусарам.

— Всё нормально. Всё идёт по плану, — успокоил он нервно хватающихся, то и дело, за сабли гусаров. Ещё бы не хвататься. Воины прибывали и прибывали, уже не меньше двух тысяч всадников собралось. А их всего пять десятков.

Мишени сделали простые, приблизительно торс человека в натуральную величину, потом их просто покрыли тонким слоем глины, чтобы было сразу видно, что пуля попала, ну или наоборот, что товарищ — мазила. Мишеней сделали много, больше двух десятков. По совету Брехта чуть в стороне от «врагов», по которым стреляли джигиты — аскерчи с трёхсот шагов, за валунами прятались дети. Кода первая партия отстреляла, то каждый юный воин подошёл к своей мишени, проверил, есть ли след от пули и поднял красный платок, если попадание есть, и чёрный, если его нет. После чего той же глиной след от пули замазал.

Таким образом, можно было за пару часов снизить количество стрелков в разы. А потом ведь всё быстрее и быстрее этапы пойду, количество конкурсантов будет резко снижаться по мере удаления мишени.

Но первый этап затянулся. Нет дисциплины, и никто не бросался её наводить. Промахнувшиеся стрелки не принимали поражения и требовали повторить выстрел или вообще говорили, что попали, а пацаны, мол, специально против него окрысились, потому, что он им конфет не дал. Ну, может и не про конфеты кричал аскер промахнувшийся, но по смыслу именно к этому сводилось. До самого вечера эти две тысячи с лишним черкесов стреляли. Результат закономерен. Половина всё одно отсеялась.

Возобновилось пальба с рассветом. На этот раз чуть быстрее пошло. Никто уже сам не пытался бежать к мишени, всё же четыреста шагов туда и обратно это приличное время. Старшие на недовольных прикрикнули несколько раз и вчерашние разборки показали, что пацаны — они же судьи, вполне честно себя ведут и ни кому не подсуживают или наоборот не засуживают. До обеда с этим этапом управились, и осталось всего около двухсот стрелков. Пётр Христианович из своего нарезного длинноствольного афганского карамультука легко попал. Пуля Петерса легко практически без отклонения преодолевала эти двести восемьдесят метров. Ветерок был очень слабый и попутный. И граф ведь целый месяц в Студенцах из этого именно ружья и на такие именно дистанции и тренировался. То, что ружьё у него афганское поведал ему один из пщы. Он подошёл, Зубер представил его как князя Эльбуздукова. Осмотрев винтовку, он и сказал, что это работа афганцев. Здесь такие не делают, ни турки ни персы.

— Хорошее ружьё, продай. Большие деньги дам. — Предложил седобородый князь.

— Зачем мне деньги? — развёл руками Брехт.

— Хорошо, кроме денег отдам пять русских, что находятся у меня в рабстве.

Ну, твою же налево. Как отказать? Пять человек спасти.

— Когда поедем назад из Дербента.

— Ты собираешься в Дербент, урус? Зачем? — князь свёл брови. Допрос в «застенках кровавой гебни».

А почему правда не сказать? Это всегда полезно, ну, когда не вредно.

— Хочу пригласить к себе мастеров из Кубачей.

— Ха. — Перестал следователя из себя корчить князь. — Хорошие мастера. Я дам тебе своего раба, он турок. Это в придачу к русским рабам. Он делает кинжалы даже лучше кубачинских. Вот смотри, — и Эльбуздуков достал из-за пояса кинжал. Ну, что сказать?! Чеканщик, или как уж эта профессия называется, был мастером. Тончайший красивый узор по ножнам и рукояти, да ещё со вставками драгоценных камней, пусть и обработанных в виде кабошонов. Наверное, сапфиры? Синие чистые камни.

— Я подумаю, мне все одно надо в Дербент ещё по другим делам.

— Через чечню. Ты смел урус. Я со своими воинами поеду с тобой, провожу, не хочу, чтобы моё ружьё досталось чеченам. Оно мне самому нужно. Ну и твоя голова нам нужна. Жалко будет лишиться. Она у тебя говорит правильные и красивые слова.

На пятьсот шагов стреляли после обеда. Это уже триста пятьдесят метров и те стрелки у кого простое гладкоствольное оружие просто не могли рассчитывать на хороший результат. В итоге количество стрелков сразу сократилось до четырёх десятков. При этом опять разгорелись страсти, и воины требовали дать им право выстрелить ещё раз, придумывая тысячи причин, то ветер подул именно в это время, когда джигит нажал на спуск, то мальчишки крикнули под руку, то конь его заржал, то сосед не вовремя стрельнул. Практически всегда, даже второй раз выстрелив, абрек мазал и, наверное, поминая иблиса становился простым зрителем и болельщиком за своих земляков. Среди оставшихся были Брехт и почти все пшы. Именно у них и были длинноствольные нарезные ружья. Ну, и у них, видимо, был опыт обращения с этим оружием.

Сразу без раскачки мишени поменяли. Эти были в два раза меньше и уже не были фигурами человека. Просто круг, размером приблизительно с голову, чуть побольше.

Брехт стрелял первым. Сам напросился. Во-первых, ветер стих, и этим нужно было воспользоваться, кто его знает, может через пару минут снова дунет. Он хоть и почти попутный, но порывами и рассчитать, как себя пуля поведёт, очень сложно. Попал. Хоть и в самый край мишени. В самый низ, а целился выше мишени. Притянула мать — сыра земля пулю. Нет, бинокля нет, подзорная труба, увеличивает всего в четыре раза и толку от неё на расстояние в триста пятьдесят метров чуть. Пацаны по цепочке, Брехтом и организованной, по опыту стрельбы в Студенцах, передали. Ну, и красным флажком махнули.

Кроме Брехта попали ещё пять человек, в том числе и Марат Карамурзин.

— Что дальше, генерал? — подошёл к нему Пшышхуэ.

— Давайте, отойдём ещё на пятьдесят шагов. — Пожал плечами Пётр Христианович. То, что кто-то попадёт, уже не верилось. Эти-то пятеро, по большей мере, случайно попали, мишень почти не видна. Маленькая точка.

— Хорошо. Отходи и стреляй. — Хлопнул его по плечу главный черкес.

Брехт отсчитал шаги. Прицелился. Нет, бесполезно. Мишень просто не видно. Он поднял ружьё, усмехнулся и выстрелил в облако, проплывающее над ними. Снайпера тоже стрелять не стали. Повторили стрельбу по небесам.

— Всем пятерым я вручу по рублю с портретом императора Александра и по тысячи рублей ассигнациями. — Развёл руками Пётр Христианович.

Какой гвалт поднялся. На ужин Брехта пригласили к костру князей, жарился на вертеле целый баран, и, несмотря на запрет Корана, в рогах, украшенных серебром, плескалось что-то хмельное. Это точно не было виноградным вином.

— Что это? — поинтересовался Брехт у Марата.

— Называется Буза́. Делается из слегка забродившего проса с добавлением сахара. Пей, не бойся, генерал, он вкусный и полезный. И мы не турки, людей не травим.

Брехт вспомнил, про это пиво, что местные делают из проса и кукурузы без добавления хмеля, как-то один из его диверсантов, казак с Кубани рассказывал. Стоять! Бояться!

— Марат, а вы выращиваете кукурузу?

— Что это?

Ну, вот, опять можно попрогрессорствовать.

— Кукуруза — это… Царица полей.

Борьба началась с самого утра. Что-то там переключили в интернете, и всем до единого мужчинам Кабарды пришла на айфон весточка, что нужно стрелой лететь в Нальчик, там проводятся всекабардинские соревнования по борьбе. Практически чемпионат мира по эпщэры-банэ, что выдают там золотые пояса чемпионские и кучу денег за победу, а ещё, что бороться с каждым будет русский генерал. Гей, славяне … А, гей аскерчи поехали, поборим русского. Совсем уже напоследок в интернете было и вовсе запредельная новость. Мол, десять лучших бойцов поедут в Петербург охранять царя от его Правительства, и за это каждый месяц будут давать сто рублей и графиней попользоваться или баронессой, а лучшим так и княжён дадут. Гей!

И приехали, пока два дня проводили соревнования по стрельбе, лагерь вокруг Нальчика вырос до размеров крупного города, а население его увеличилось с нескольких сотен человек до пяти, а то и шести тысяч. Так это только аскерчи, туда же ломанулись торговцы. Кормить нужно эти пять или шесть тысяч воинов и их коней. В общем, Октоберфест отдыхает.

Брехт хоть и находился в теле графа Витгенштейна уже полгода, но до конца так с размерами этого тела не свыкся. Уж больно оно, это тело — громоздкое. И почти не тренировано. При малейшей возможности Брехт пытался это исправить, подтягивался, бегал, каты всякие катал, но нет, не родное пока. Она (тушка) и команды чуть с замедлением выполняло, а то и вовсе самостоятельно хрень вытворяло. Отдаст он команду руке лопатку почесать, а та, бамс, и не дотягивается.

Не всё, конечно, так плохо. Если, скажем, даст команду, кусты оросить телу, то оно именно кусты и орошает. А отдаст команду если удобрить, то не только воздух портит, но и удобряет.

Ну, да уж чего. Назвался, полезай. Судьи записали с помощью гусар и добровольцев из русских, обученных грамоте, всех желающих на бумажки и время от времени кидали эти бумажки в папахи и вытаскивали две из них, выгоняя в центр поляны бороться. И полян таких граф Витгенштейн и Пщы организовали почти полсотни. Тот, кто выигрывал схватку, получал назад бумажку со своим именем и мог бросить её в следующую папаху. Графу тоже пришлось. В первой жеребьёвке ему не повезло. Попался настоящий богатырь, нет, он на десяток сантиметров пониже был Петра Христиановича, но в плечах зато поширше точно. И весь такой кривоногий и плотный, как настоящий борец.

Боролись обнажёнными по пояс. Брехт легко сорвал захват соперника, Сам взялся поудобнее за руку богатыря и чуть толкнул его, чтобы он перенёс центр тяжести и упёрся. Отработанный приём. Тот и упёрся, но при этом правую ногу далеко вперёд выставил. Сработал многолетний опыт самбиста и дзюдоиста и Брехт ему сделал замечательную подсечку. Бычок рухнул на травку и хрюкнул. И как давай блажить на неизвестном матерном. Не отходивший от генерала Зубер перевёл, что рус, мол, шайтан и он его маму, потому что тот правила нарушил. Борются только выше пояса.

— Пардоньте. Моя путала. Моя твоя больше не будет подсекать. Моя будет бороться честно. Твоя вставай и не блажи.

Встали и по новой начали. Брехт на этот раз решил инициативу кабанчику отдать. Тот взял захват и пошёл на приём, похожий на мельницу, толь с захватом пояса, а не ноги. Ну, такие «коряги» тут не проходят. Пётр Христианович присел и, обхватив джигита за пояс, приподнял и запустил на траву с хорошей такой амплитудой, и тело подвело, чуть не докрутило соперника, самому гибкости не хватило. Богатырь черкесский рухнул на спину, а надо было на живот. Но рухнул на грешную землю, а не на маты и с высоты в два метра. Плюх такой, что и земля покачнулась.

Вставал каракалпак кабардинский из Черкесии тяжело. Сначала лежал тяжело, потом, дышал тяжело, потом, сел тяжело, потом, глядел на Брехта тяжело, вот потом попытался встать. Тяжело! Но встал, и снялся, пошёл, не тот глагол, порысил, теряя центр тяжести, к судье, требуя адекватного соперника, а не этого русского шайтана.

— Я если чё, то немец. — Сказал судье граф Витгенштейн.

— Ты, рус, выиграл, соперник сдался. Вот тебе твоя бумажка. Жди следующего соперника. Вон туда ходи, сюда не ходи, там второй круг будет.

Точно, Брехт сам это и придумал. Поле разделили на две неравные части. В левой, которая поменьше, уже начинались схватки второго круга.

Пётр Христианович присмотрелся к поединщикам. Ни одного толстого. Худые, жилистые, кряжистые. Никто их бороться в школах олимпийского резерва не учил. Так, пацаны на улице чего-то исполняют. Потом на соревнованиях на Ураза-Байрам кое-что видят у взрослых поединщиков, пытаютсяповторить. Не соперники. И это первый был настоящий богатырь. Остальные все на голову ниже Брехта. А есть и совсем невысокие — метр пятьдесят. Никто ни на какие весовые категории разделить борцов даже не пытается. Жребий. Принцип черкесам понравился. Граф решил быстренько пройти второй круг и пойти поискать Марата, чтобы обкашлять вопрос о составлении алфавита для Кабарды, а потом и словаря. Может, надумают пару тех, кто знает арабский с ним послать, всё одно нужно одного священника с собой брать. Должна же личная охрана императора в положенные часы намаз совершать.

Брехт сунул пенсионеру сивобородому свою бумажку, тот бросил её в шапку и стал составлять очередные пары. Третьим выпало бороться Пётру Христиановичу и … Зуберу.

— Ты что тоже богатырь? — Хмыкнул граф, но разделся и в круг вышел. И с первых же секунд понял, что невысокий рост и малая масса соперника не повод — подходить к поединку спустя рукава. Через несколько секунд оказался на коленях. Только на силе сбросил с себя переводчика и собрался. Вёрткий оказался противник, никак не давал взять нормальный захват и словно специально провоцировал, выставляя одну ногу вперёд, видимо наблюдал за первым поединком графа.

Ну, опыт не пропьёшь. И по классической же борьбе был чемпионом Свердловской области и Таджикистана. Поймал двумя руками за левую руку и запустил бросок через плечо, при этом постаравшись довернуть противника в воздухе, чтобы он на живот спикировал. Получилось. Зубер приземлился на колени и локти, но готовый к этому Брехт, дожал рукой, вложив в неё весь вес.

Всё, теперь можно и о создании кабардино-черкесского словаря с главным князем пообщаться.

Спалось графу фон Витгенштейну плохо. Днём тысячные толпы, громкие крики и костры, тысячи костров на которых жарились бараны, отпугнули местных комаров. Улетели в прибрежную осоку и в лес, спрятались от неадекватной орущей еды. Но еда наелась, напилась пива, набросались другой едой на и об землю, и сморил её сон. Храпели, сопели, потели тела, испуская в инфракрасном диапазоне призывы к кровососам, истинным хозяевам этих мест, что всё, пора и вам господа на обед. Кушать подано.

И хозяева прилетели и хозяева облепили еду. Ладно, хозяйки. Что меняет? Всё одно — облепили. Ох и много потомства теперь будет! Ох и насосали. Ох и напищали.

Брехт и с головой укрывался пледом, и ментик на голову накидывал, и руками махал. Помогало мало. Только вроде начинает засыпать, как налетает очередная волна местных комарих и его голубую-преголубую графскую кровь пытаются всю без остатка высосать. Вон, какой боров. От его крови и потомство будет огромное, как комар-дергун, прямо.

Наконец, Пётр Христианович вроде удачно закутался и его почти сморил сон и тут думы налетели вместо комарих. А есть у вас план по переустройству России мистер Фикс? Нет, у него не было точного плана. И самое интересное, что до 1812 года ни в коем случае нельзя лезть в политику. Поражение под Аустерлицем и у Фридланда с последующим Тильзитским мирным договором, приносили России вместо бед, ну, поражение же, одни сплошные плюшки. Словно кто-то там, на небесах, смотрел на эту возню, и когда дело до решений доходило, он Наполеону подсказывал заключать мир выгодный не столько Франции, сколько побитой всей в юшке и соплях России. И вообще, с точки зрения приращения территорий России, Наполеон стоит в одном ряду с Екатериной или Петром.

Например?

Да, пожалуйста. Россия потерпела поражение под Фридландом. Это недалеко от Калининграда. Правда, ведь?! Французы потеряли, около 8 тысяч человек, русские — от 18 до 20 тысяч. Французы захватили 80 пушек. И чем Тильзитский мирный договор закончился? Россия получала Белостокскую область, ранее принадлежавшую Пруссии. Герцогство Варшавское, до этого часть Пруссии, у неё изымалась. Пока Пруссию можно оставить в покое. Но герцогство, если что, так к ней и не вернётся. И что происходило дальше? Наши отошли в сторонку и Наполеон напинал автриякам. Уже польза, но этим дело не закончилось. Получается, что через два года после Тильзита (ныне город Советск в Калиниградской области), после очередного разгрома Австрии, Наполеон подарил Александру город Тернополь с областью. На, брат. По-братски.

И подарки не кончились. Франция в это время ещё и Швецию побила, отобрав у неё все материковые земли. Ну, брат Наполеон и разрешил, и помог брату Александру побить Швецию, обескровленную полностью войной с Францией, и присоединить к России Финляндию. Нет, сами тоже молодцы, но с побитым соперником воевать легче.

Дальше была Бессарабия. И опять, не сам Наполеон, так его посол поспособствовал, что именно во время русского наступления Турция разругалась вдрызг с Англией и объявила ей войну, лишившись союзника, который бы не дал порезвиться России в самый ответственный момент войны. Война шла себе потихоньку и тут бамс. И Тильзитский мир. Заключение мира с Наполеоном дало возможность увеличить численность Дунайской армии до 80 000 человек.

В это время в Париже при посредничестве Наполеона шли переговоры об окончательном мире с Портой. И плюнул вдруг Буонопартий на дружественную ему Турцию. Посчитал, что победа над Испанией важней, а с отъездом его в Испанию переговоры были прекращены.

Конечно, и там, как и с Финляндией, всего добились сами, но Наполеон мог вмешаться. И не вмешался, а наоборот помог выгнать из Турции англичан.

Вывод: лезть в политику до 1812 года нельзя, там всё хорошо. Задружиться с Наполеоном против Англии? Нет, это ещё хуже, чем с Англией против Наполеона. Этот товарищ не успокоится и, покорив всю Европу, полезет, один чёрт, в Россию, только более сильный, а у России на будет поддержки из Англии. Чем воевать, если своего пороха почти нет. А если Наполеон обрежет поставки ещё и селитры, то его не будет вообще. Нельзя рвать с Англией и, значит, нужно воевать с Францией. А вот на конгрессе в Вене, можно и нужно вести себя по-другому. Вот тогда и нужно лезть в политику.

А сейчас мистер Фикс? Есть у вас план? Ну, есть небольшой. Так, планчик. И получение вместо враждебного Кавказа дружественного — одна из его частей.

Осталось малость. Выиграть завтра в десяти схватках. Или в девяти? Претенденты на победу, хоть и уменьшаются в арифметической прогрессии, но их же более пяти тысяч было. Посчитайте — попрогрессорствуйте. Так если он до финала доберётся, то там две схватки. А пока прошло только два круга. Ох и тяжёлый завтра будет день.

— Вашество, вставайте! — тряс его за плечо Ванька младший.

Ну, здравствуй новый день.

Первую схватку в этот день Пётр Христианович чуть не проиграл. И ведь настраивался, несколько раз себя по морде лица хлестанул ладонями, когда там за мордой в мозжечке появлялись мысли шапкозакидательские. Черкесы были все почти на голову ниже и на двадцать кило легче, а то и на тридцать. Таких бютюгов, как тот, что ему первый попался почти и не встречалось. По жребию ему достался седобородый дедушка почти. И именно это чуть к катастрофе и не привело. Ну и ещё то, конечно, что его десятилетиями учили падать на бок или ещё лучше на живот, но ни в коем случае не на спину.

Дедушка каким-то неуловимым смазанным движением сорвал со свой руки захват Брехта. И продёрнул одновременно его на себя. И у этой огромной тушки ведь и инерция приличная, граф дёрнулся назад, но явно не успевал, пришлось ногу вперёд выставлять далеко. Этим и воспользовался седобородый, он подшагнул к Брехту и проделал практически классический бросок через бедро. Уже в полёте граф сгруппировался и тут его пронзила мысль, что так нельзя, он упадёт на бок и хотел тут же перейти на живот. Так в этой борьбе — это поражение. На правый бок один чёрт плюхнулся, но вместо того, чтобы переворачивать на живот, Брехт крутанулся на плече, сдирая его в кровь о землю, и оказался вне досягаемости противника. Успел вскочить.

Дедушка ему продышаться и сориентироваться не дал, схватил на бицепс и снова толкнул назад. Ну, два раза в одного Брехта снаряд не падает. Пётр провернулся на ноге и сам чуть поддёрнул саксаула. Классная реакция у дедульки, он не пошёл вперёд, а сделал шаг назад. Ну, такую связку тоже отрабатывали, Брехт зашагнул сбоку и припечатал черкеса передней подножкой. Чёрт. Чёрт. Опять забыл, что не самбо. Народ завопил вокруг их импровизированного татами собравшийся. Пришлось извиняться. Мол, тупой, прости отец.

Отец простил, но и выводы сделал, больше не толкался. Целую минуту бились за хороший захват, графу было чуть легче, у него и кисть больше и бицепс с трицепсом. Но дедулька вёрткий. Ни чем Джеки Чану не уступит. Пётр Христианович, наконец, взял хорошо соперника за предплечье и потянул вниз, самым простым способом за счёт физической силы, а не приёмов, завалив того на живот, дедулька вертанулся и оказался боком, почти спиной к Брехту. Ну, грех не воспользоваться, граф его сграбастал в охапку и не бросил, а припечатал к земле, еле сам на ногах устоял. Но устоял же. Народ заорал, а судивший поединок черкес, замахал руками, показывая, что бой, мол, окончен. Всё, не мучай, большой рус, нашего уважаемого пенсионера.

Пётр Христианович килограмма два потерял за схватку. Умотал его седобородый. И это только третий круг, кто же будет противостоять в девятом и десятом.

— Вашество, — потряс его за расцарапанное плечо Ванька.

— Мать же ж, твою же ж!!! Не видишь?! — Приподнялся на локте Брехт.

— Простите, Вашество, я тайну раскрыл, — и глазёнки горят.

— Тайна это хорошо. Плед сначала дай и пиалку воды кипячёной из серебряной фляжки. — Брехт только такую воду в этом походе и пил и в полку ещё уговорил всех обладателей серебряных фляг поделиться с теми, кто едет на Кавказ. Набралось восемнадцать штук. Тогда пошли другим путём набрали серебряных рублей полста штук и в кувшин, из которого пили, обязательно их кидали, ну и вином не пренебрегали, в смысле добавляли в кувшин. Бог миловал, дизентерии с холерой пока удалось избегать. Впрочем, как и остальных заразных болезней. Были падения с лошади, были расчёсанные и загноившиеся укусы у гусар, но мази Матрёны и Василисы Преблудной действовали на пять с плюсом. Все пятьдесят гусар были пока относительно здоровы, разве сержант Иванько, при падении серьёзно плечо повредил и сейчас ходил с рукой на привязи. Брехт, кстати, помнил из фильма про «Спасителя Санкт-Петербурга графа фон Витгенштейна», что один из его сыновей погибнет молодым, упав с лошади.

— Мигом я. — Ванька усвистал к их биваку, а Брехт, накинув плед на голые плечи, осмотрелся, на двух десятках площадок боролись люди. Болельщики и сами борцы рычали, орали, улюлюкали. Гвалт стоял такой, что могло показаться — настоящая война идёт. Рукопашное сражение.

Ванька прилетел с пиалой и керамическим кувшинчиком с вонючей мазью, которой и лечили от всех травм. Рядом никого из его гусар не было. Все, кто умеет читать и писать, работают секундантами у аксакалов, что составляют пару. Достают-то из своих папах они бумажки с именами, только кто же их прочтёт, если у кабардинцев и черкесов нет ещё своей письменности, да и чужой нет. Арабский, на котором Коран написан, всего несколько человек знают. Имамы, муллы, ишаны, все они в основном получили образование в Турции. А многие имамы-хатыйбы суры просто заучили наизусть и не умеют читать даже по-арабски.

— Вашество, — намазывая графу плечо вонючей мазью, после того как смыл грязь, зашептал Ванька, — дед этот, который из шапки бумажки достаёт жулит. Он вашу бумажку пальцем к краю прижал и доставал другие бумажки, которые я ему читал. Вот, когда тот дядька, что с вами боролся, откликнулся, он и вытащил вашу бумажку. Жулик. Надо главным сказать!

— Вона чё?! А то я смотрю, что третий уже соперник серьёзный, словно специально сильные выпадают. А оказалось, что не казалось. Ладно. За битого двух небитых дают. Переползём к другому судье. И проконтролируем. А то так можно и не дотянуть до финала, раньше сдохну. Молодец, Ванятка, бурку тебе здесь красивую справим и папаху. Самым видным женихом в Питере будешь.

Вот ведь сволота какая, это про того, кто судью того надоумил ему в поединщики главных къарыулу по эпщэры-банэ поставлять. Сменил Пётр Христианович поляну под неодобрительный гул «трибун» и смотрел внимательно, как судья бумажки перемешивает. Вроде не жулил. И это сразу борьба показала. Хотя это был уже четвёртый круг и явные слабаки уже отсеялись, но тот черкес, что Брехту в этот раз достался, был в разы хуже того амбала первого и этого дедульки седобородого. Точно, каких-нибудь учителей стиля «пьяный журавль» ему подсовывали. С какой целью? Ну, это понятно, опасались, не хотели, чтобы в финале встретился с кем из князей и победил. А так как Зубер говорил, что Марат Карамурзин — один из лучших борцов, то и понятно кто, скорее всего, это затеял. Всегда ищи того, кому выгодно. Брехту сам знаменитый римский юрист Кассиан Лонгин это сказал. Ну, зато трёх сильных борцов он убрал, и хорошо, что они ему попались в самом начале, попадись этот дедушка в седьмом или восьмом круге и неизвестно, чем бы поединок закончился. Тело было слабовато у Витгенштейна, не борец, влаги много. Пальцы рук сразу отекают, тяжело держать захват. Просто сдох бы к финальным схваткам.

В четвёртом круге Пётр Христианович на первой же минуте выиграл борьбу за захват и припечатал соперника рыльцем в затоптанную траву. Даже и вспотеть снова толком не успел. После схватки пошёл, вымылся, не, не тот глагол, тряпкой обтёрся намоченной в речушке. Вода горная холоднючая. Сразу полегчало. Полежал минут двадцать, высыхая и отдыхая, а потом снова «ковёр» сменил, не ходи к семи гадалкам, нукеры Пщышхуэ Марата Карамурзина и этого судью «купили».

И недооценил предприимчивости главного пщы. Сразу заметил, как аксакал попытался пальцем заскорузлым придержать его бумажку. Эх, дедушка, дедушка. Как не стыдно, в твои-то годы.

— Смотри, Пугачёва! — ткнул он пальцем за спину купленного судьи. Аксакал обернулся в надежде старушку увидеть, а Брехт ему по руке своей пятернёй легонько стукнул. Бамс. Бумажка и провалилась в глубину папахи.

— Ушла, ничего, ещё придёт, я тебе покажу, — посочувствовал дедушке нечестивому Пётр Христианович. Чего уж там он у Пугачёвой хотел рассмотреть?

Выпало бороться с колобком. Рост полтора метра и в ширину столько же. Вообще неудобно. Хорошо, что его противнику ещё неудобней, он и захват нормальный взять не может. Граф решил повторить тот же приём, что и с Зубером сработал, просто со всей силы дёрнув за руки, уронить колобка на пузу. Получилось. Опять меньше минуты схватка продолжалась.

Между тем солнце вылезло в зенит и как давай всё заливать живительным светом. Жарко. Душно. Ветра нет. Да и обедать пора. В пузе бурчит уже от выпитой воды, хочется её кашей гречневой стабилизировать. Поняли это и организаторы первого чемпионата мира по эпщэры-банэ. Барабан забарабанил, и несколько пацанов забегало по прибрежной полосе, голося, что обеденный перерыв два часа.

Брехт поплёлся к их становищу. Вокруг походной кухни было столпотворение. Все пять тысяч падаванов и мастеров собрались вокруг и обсуждают, кое-кто даже миску тянет. Нет, ребята, пулемёта я вам не дам. В смысле, каши хватает на пятьдесят, ну шестьдесят человек, так он сейчас один всю навернёт. Стоять. Нельзя, впереди серьёзные поединки.

— Ванька, набери десять мисок кашей и отнеси их князьям, вон под те чинары. Господа, — повернулся он к гусарам, — давайте угостим нашей гречневой кашей их князей. Унтерофицеры взяли по паре мисок и пошли за важно вышагивающим по почти пустой поляне Ивашке. Зубер, крутившийся рядом с гусарами, пошёл следом.

А вот следом куча черкесов, до того разглядывающих чудо печь, двинулась. Скрыли место действа. А когда расступились они, то гусары уже несли на вертеле к их биваку почти не тронутого зажаренного барана на вертеле, лишь на одной ноге были следы отрезания куском мяса. Ну, нормально. Боевое братство налаживается.

Всё же явно подыгрывали Марату, Брехт ещё раз вынужден был трюк с Пугачёвой провернуть. Опять притормозил судья его бумажку. Но на седьмом круге это уже не работало. Точнее, на седьмом и пытался подсудить очередной аксакал, но не вышло, только соперник и без того был матёрый. Брехт с таким трудом его одолел минут через десять, когда оба уже на ногах с трудом стояли. Ушёл в кусты Пётр Христианович и проблевался там. Организм избавлялся от каши, не до неё ему было. Выпил стакан горячего чая потом, и лёг под росшее у берега чахлое деревце, только вроде глаза прикрыл, а его опять Ванька с Зубером толкают, нужно идти, новый восьмой круг начался.

— Собаки бешены! Не пойду никуда, устал, — сказал граф и пошёл бросать в шапку свою бумажку.

До сих пор, кстати, Брехт думал, что она папахой называется. Может и называется где-то, но Зубер её «пало» обзывал. Брехт его спросил, а у чеченцев как, знает?

— Шапка — холхазан-куй. — Вот и верь календарям.

После десятого круга осталось пять претендентов на золотую медаль. Число на четыре точно не делилось. Один был лишним и, значит, должна быть проведена дополнительная схватка. Не стоит и сомневаться в справедливости судей, после длительного совещания и камлания они определили, что один из участников будет урус-шайтай, а вторым звероватый такой черкес, весь заросший волосом. Йети просто.

К этому времени Брехт уже на ногах-то не стоял, десятую схватку провёл на силе воли и на автопилоте. Спасло только то, что противник вымотался не меньше, а больше графа, он почти сразу поскользнулся, нет, там не скользко, не мокро и не сыро, подвернулся на ровном сухом месте и рухнул на колени. Брехт отошёл, позволяя ему встать, а когда соперник поднялся, быстро схватил его обеими руками за предплечья и дёрнул вниз. Къарыулу упал на локти, но не удержался и зарылся рыльцем в землю, уже сотнями ног от растительности полностью избавленную.

Йети выглядел тоже примученным, когда стали выходить на поляну, то он споткнулся и упал на колени. Судьи с Маратом, который не сильно лучше выглядел, а он остался одним из пятёрки богатуров, ещё не выбывших из борьбы за медали, посовещались и решили, что на сегодня достаточно. Да, вон и солнце уже садится. Всё одно — финальные схватки не успеть провести. Завтра будет эта лишняя встреча, а потом полуфиналы и финал. Отдыхайте господа. Веселитесь.

Дополз Пётр Христианович до их бивака и рухнул на кошму, что в его палатке на полу брошена. Ему точно не до веселья. И сразу назад полез, на воздух. Палатка за день нагрелась, и дышать внутри нечем. Улёгся на травку, подставив спину свежему, спускающемуся с гор ветерку. Эх, сейчас бы массажиста, а то завтра все мышцы забиты будут. Или массажистку …

Стоять. Бояться. А чего там император про Крузенштерна говорил, который человек и пароход. Он ведь там по всяким экзотическим странам шастал. На Таити может заплыть и массажисток привезти. Или тайский массаж это не с Таити? Точно, блин-блинский. Нет, надо было Историю преподавать и Географию, а не Физику. Тайский массаж это Таиланд. Ну, мимо Крузенштерну никак не проплыть. А с ним ещё товарищ был, который наш Дальний Восток обследовал и Русскую Америку — Лисянский. Имени не вспомнить, но он точно заходил в Китай и возможно в Таиланд. А ещё на остров Пасхи. Чего бы его к рукам не прибрать. Чили он и нафиг не нужен. Хотя уж больно он далеко от земли, там гарнизон не прокормить. Тьфу. Жалко. Так про Лисянского с Крузенштерном. Нужно сразу по прибытию в Питер найти обоих. И промыть мозги канцлеру Воронцову, и Александру, что нужно срочно снаряжать эту экспедицию. Там ведь с ними плавал Резанов. И нужно, может от себя один корабль снарядить — чисто коммерческий. Меха Аляски и всякие чаи из Китая. Ну и китайских медиков с тайскими массажистами прикупить, Массажистки? Пусть и девчуль прикупят. И организовать для высшей знати Санкт-Петербурга тайский массажный салон, со всякой экзотикой. Ароматерапией и прочими соляными пещерами. Императрица и Дарьюшка Ливен — Бенкендорф сделают этот салон модным и там можно большие бабки зарабатывать, и на разных важных чиновников влиять для получения правильных решений в правительстве, которое Александр вскоре создаст. Ставим галочку. Нужно срочно искать Крузенштерна. Да, там какая-то склока была между Резановым и Крузенштерном, которая чуть не угробила всё. Ничего, нужно у Александра Палыча потребовать точный приказ, что Крузенштерн главный, а Резанов третий после Лисянского.

— Ванька, походи у меня по спине босыми ногами, — вспомнил про ноющие мышцы Пётр Христианович.

Если кто-то думает, что комарихи, если в прошлую ночь прилетали и всю кровь из народа выпили, то сегодня ночью не прилетят — сытые же, то он даже не неисправимый оптимист, он сволочь последняя. Брехт, когда Ванька по нему потоптался, а сержант Михеев помял мышцы, массажиста, ну совсем неумело, изображая, залез в палатку и заснул-вырубился. Никаких снов не снилось, даже эротических. Темнота. И вдруг как «прояснило»! Проснулся от звона в ушах и от того, что вся спина чешется. Комары залезли в незакрытую палатку и набросились на его мускулистую спину. Ох и набросились. И гул прямо над головой стоит, словно он рядом с аэропортом живёт и несколько самолётов сразу на посадку идут. Это сколько же комаров в палатке?

Пришлось выскочить на открытую местность, запнувшись о седло и плюхнуться на траву, переворачиваясь через спину. Ух, хорошо! В смысле плохо. Вся спина и уши особенно прямо огнём горят. Луна вполне себе вместо уличного фонаря светила, всё видно, до самой речки. К ней Брехт, вооружившись полотенцем, и пошкондыбал. Намочил полотенце в холодной воде и обтёрся несколько раз, повторяя макание. Полегчало. Граф вернулся по сонному лагерю к палатке и оделся, всех перебудив. Закутался в плед с головой и попытался вновь заснуть. Дудки. Пришлось сквозь тупую боль во всех мышцах, забитых молочной кислотой, лежать и вспоминать всё, что помнил и даже чего не помнил об двух экспедициях — Крузенштерна и Беллинсгаузена. Нда, смешно, оба великих русских морских путешественника немцы. Вот вернётся в столицу и нужно будет бросить все дела и тщательно обе экспедиции снарядить. Заставить богатеев мощной тряхнуть и императора деньги на это выделить. И под эти мысли эпохальные заснул.

Всё же послезнание это хорошо. Брехт, занимаясь самбо, точно знал, что на следующий после таких соревнований, все мышцы будут забиты молочной кислотой. И болеть начнут. Но и другое знал, что серьёзная разминка чего-то там с молочной кислотой сделает, и можно вполне будет бороться дальше. Кабардинские богатыри разминкой пренебрегли. Разминается тот, кто боится. Пётр Христианович один отжимался, приседал, бегал, даже на руках ходил, при этом двое гусар его за ноги держали. И ещё потолкался с Зубером, показывая ему переднюю и заднюю подножку.

Когда барабаны объявили о предварительной схватке за выход в полуфинал, он уже вполне себя сносно чувствовал. А соперник всё это время лежал пластом под деревом. Явно этому Йети, как и всем прочим вчера досталось. Плечо, как и графа у къарыулу было серьёзно поцарапано, и тоже чем-то смазано. Нужно будет потом рецепт узнать, отметил для себя Брехт. Заросший чёрным волосом здоровяк попёр сразу после свистка на Петра Христиановича, словно это сумо, а не эпщэры-банэ. Брехт спокойно уклонился и чуть придал товарищу ускорения, толкнув в спину. Богатур свалился, но на коленях удержался. Встал и никаких выводов не сделал, опять бульдозер из себя изобразил. Как он вообще до десятого круга добрался? Вроде, должны остаться не здоровяки, а профессионалы, те, кто умеет бороться? Второй раз увернуться так красиво не получилось, предугадал его манёвр черкес, он только плечом, но врубился в Брехта, но и Пётр Христианович был в это время в движении, продолжая уклоняться. В результате графа отбросило, и он сел на землю, а соперник сменил траекторию и плюхнулся на бок, на то самое покарябанное плечо. И не ойкнул даже. Джигит. Джигиты не плачут. Поднялся и опять чуть не вприпрыжку на уруса бросился. Странная тактика. Как таким образом можно человека на живот повалить?! Брехт решил его встретить. Чисто хоккейным приёмом, ну, корягой, типа, броском через себя с колена. Когда Йети оказался рядом, Пётр Христианович присел и развернулся, пытаясь одновременно схватить соперника за руку, что дёрнуть её вниз. Не получилось. Руку захватить не получилось. Эх! Но черкес через спину перелетел. И замечательно, что захват взять не удалось. Если бы взял руку в захват и дёрнул, то соперник на спину или на бок бы упал, а так получилось, как в хоккее, на самом деле. Брехт привстать-то успел и ноги соперника подбросил, в результате тот полетел рыбкой и плюхнулся на живот. Всё, народ многотысячной глоткой единой заорал, а судья — аксакал показал, что поединок закончен.

Вот их и четверо осталось.

За следующей парой Пётр Христианович наблюдал внимательно, ни на что не реагируя. Ванька ему руку вновь мазью мазал, тоже чуть приложился плечом о землю, сержант Михеев воды, вином разбавленной, сунул пиалку, граф отметил это краем сознания, но от схватки главного соперника взгляд не отвёл. Первые пару минут, впрочем, ничего интересного не происходило, противники вяло боролись за хороший захват. А потом, бац, и Марат уже стоит, а противник лежит на земле рожицей в пыль зарывшись. Бросок был молниеносный. Ну, в принципе — обычный бросок через плечо из стойки. Сложный приём. Потом только чуть довернул уже в воздухе соперника Марат, чтобы тот не на бок, а на живот прилетел. И бросок-то скорее на силу, чем на технику, почти не подготовленного соперника перебросил через себя князь черкесский. По идее нужно было чуть оттолкнуть его и ловить на обратном движении, а тут прямо из стойки статичного соперника.

Серьёзная сила в руках у Пщышхуэ. Опасный соперник.

Со своим кабардинцем Брехт возился долго. Не потому, что соперник был равный ему по мастерству и силе. И в том и в другом уступал. Пётр Христианович, пытался на нём отработать приём тот же самый, который принёс победу верховному князю черкесов. Это вообще сложный приём, бросать через себя из стойки не просто. Тем более что занимаясь самбо почти его и не отрабатывал Брехт в юности. Гораздо же проще бросить через плечо с колен, и плюсов куча, можно сразу перейти на удержание, и рычаг есть. У броска из стойки тоже плюс есть. Если такой бросок удастся, то хоть в самбо, хоть в дзюдо это чистая победа или япон. Но не отрабатывал, так изредка, а на соревнованиях ни разу не применял. Вот и решил попробовать. И раз за разом соперник вывёртывался. Без куртки или кимоно вообще нереально. Соперник был не размят, он дубово боролся за захват, а потом пытался выдернуть Брехта на себя, но делал всё это медленно. Граф легко срывал захват и вновь пытался закинуть кабардинца себе на плечи. Нет. Чувствуя, что противник уже на ногах почти не стоит, пытаясь повиснуть на нём как в боксе, Пётр Христианович просто дёрнул его на себя и повалил лицом вниз без всяких приёмов. С этой эпщэры-банэ вообще настоящие приёмы забудешь.

Уходя с «ковра» Брехт посмотрел в ту сторону, где приметил сидящего на седле, брошенном на землю, Марата Карамурзина. Князь улыбнулся, заметив взгляд, и помахал ему рукой. Финальные схватки назначили через полчаса, давая двум лучшим борцам отдохнуть немного. Пётр Христианович сначала лежал с закрытыми глазами и составлял план на поединок, как делал это всегда, и вдруг понял, что он старый осёл. Нельзя выигрывать у Пщышхуэ. Это будет смертельная обида для гордого горца, он, вон, сколько усилий приложил, пытаясь на Брехта сильных борцов натравливать, очень ему нужно выиграть. И в то же время нельзя проиграть, как правильно сказал Зубер, никто не пойдёт в войско слабого. Проиграть — значит показать свою слабость. И что?! Выиграть нельзя! Проиграть тоже нельзя! В борьбе ничьей не бывает. Это не футбол. Стоп. Про футбол нужно подумать. Горцы эту игру должны оценить. Тьфу! Делать что?

Всё же нужно сдаться, но не сразу. Нужно уронить князя несколько раз, но на спину или на бок, а потом сдаться, типа, всё не могу, плечо вывихнул, сдаюсь. Нет. Плечо не пойдёт. Тогда получится, что Марат не выиграл. Просто сдаться. Твоя моя победил. Сдаюсь.

— Вашество!!! Вашество! Зовут. — Тряс его Ванька. Заснул что ли?!

Какой-то умный человек написал. Откуда он про Брехта узнал. Чуйка.

Именно так все и есть. Чуть преувеличил поэт. Не от Кубани, а от реки Нальчик шли пока в сторону крепости Моздок. Надо отметить, что сотни лет немирного сосуществования народов Кавказа привели к довольно запутанным границам и анклавам одних народов на территории других. Так Моздок в будущем будет относиться к республике Северная Осетия. Сейчас даже и непонятно кому принадлежит. Нет, сто процентов к Российской империи, так почти вся Кабарда тоже к ней принадлежит, если на карту взглянуть, а фактически только узкая полоска земли от Моздока до Владикавказа. Наверное, в Моздоке есть осетины, да наверняка есть, но только именно кабардинцы и черкесы воюют с русскими потому, что на их территории Екатерина вторая решила эту крепость построить. Лезть в эти географические дебри Брехту не хотелось. По будущей военно-грузинской дороге они двигались к Моздоку, а потом путь приличного такого отряда шёл вдоль Терека, как бы по границе сегодняшней с Чечней, к морю Каспийскому. До Волги не надо. Нужно потом вдоль моря добраться до Дербента. Дербент это сейчас и город, и ханство одновременно. Император Павел I ведь бросил город. И там сразу всякие акулы всплыли местные мелкие типа Катрана и начали зубы на него точить. Как объяснил Брехту полковник Краснов во Владикавказе, дальше события развивались так. В 1799 году младший сын кубинского хана Фатали-хана — Гасан был провозглашён дербентским ханом. Кубинское ханство это южный чуть более крупный сосед Дербента. Но до взятия города Дербента Валерианом Зубовым правил там Шейх Али-хан. Он собрал сильное войско и двинулся на Дербент, но двенадцатидневная осада города не принесла ему успеха и он вынужден был помириться с Гасан-ханом и признать его права на Дербент. Вот сейчас там, как бы, независимое от Кубинского ханства и существует маленькое Дербентское ханство, которое чуть больше самого города. В Дербенте самом Брехту в принципе ничего не надо. Он, кстати, его брал, воюя в армии Валериана Зубова. Ему нужно село Кубачи, чтобы пригласить его мастеров в Петербург на свой строящийся часовой завод. Нужны мастера по работе с серебром. Чеканщики. Только там, на Кавказе, по прямой не поедешь, там нужно двигаться по тем дорогам, которые существует, а попасть в Кубачи можно именно со стороны Дербента. Других дорог сейчас нет. Да и не надо, от Дербента это всего сорок километров на запад.

Дорогу, по которой они сейчас двигались, можно разделить на две части, первая вполне себе безопасная до Моздока и дальше по левому берегу Терека до станицы Шелковская, а вот дальше Терек нужно пересечь и по территории Чечни, а потом Дагестана двигаться через Хасавюрт на Махачкалу. Ну и потом уже вдоль моря от Махачкалы до Дербента. И это далеко не самая безопасная дорога в мире.

От Нальчика до крепости Моздок около сони километров или два дня пути. Вот, второй день и едут. Отряд теперь большой. Кроме пятидесяти мариупольских гусар с генерал-майором Витгенштейном едут двадцать отобранных им черкесов и кабардинцев, разделяют они сейчас сами на два народа или нет, Брехт пока не понял, скорее всего, это всё на грани. По Кючук-Кайнарджийскому мирному договору Кабарда сейчас разделена на турецкую часть и русскую, но не те ни другие полностью эту территорию не контролируют. Ну и вот-вот в реальной истории начнётся полувековая война, которая окончательно все народы на Кавказе перемешает и границы перекроит.

Кроме двадцати аскерчи, которые войдут в личный конвой императора Александра I Павловича, десять человек согласились послужить пару лет в Мариупольском гусарском полку и десять человек согласились пойти на службу к генералу Витгенштейну лично, сроком на те же два года. Денежный оклад у всех одинаковый. Сто рублей в месяц. Это большие деньги. Зачем Брехту десять слабоуправляемых горцев? Да ещё за свой счёт? Ну, есть задумка. Вообще-то, это не сильно и большие сейчас для него деньги. Тысяча двести рублей ассигнациями на человека в год. Двенадцать тысяч рублей на всех десятерых. А у него несчитанными даже фунты стерлингов лежат, где есть две пачки по триста фунтов, а это две тысячи рублей одной купюрой при пересчёте, всего шесть таких бумажек нужно. Вообще не деньги. Печально при этом, что с каждым годом курс резко меняется не в пользу рубля. Правительство печатает бумажные деньги в огромных количествах, и не думает об инфляции. Даже слова, должно быть, такого не знает.

Как и просил граф Витгенштейн у Марата Карамурзина, едут с ними и два имама-хатыба. Один в Санкт-Петербург, а второй в Москву. Паству окормлять. (Окормление духовное (от «кормило» — руль корабля (однокоренные: корма, кормчий). Мариупольский же полк пока расквартирован в Москве. Вот через год кавказские войны начнутся и его сюда перебросят. Так уже внутри будут кадры, которые проводниками и переводчиками послужат. Не всё ещё, как и обещал, с Брехтом увязался со своими людьми пщы Эльбуздуков. Людей прилично, пятнадцать воинов и шестеро рабов, которых князь отдаёт за афганское ружьё. Один из них мастер чеканщик и оружейник, один из русских, бывший казак, попавший в плен к черкесам пять лет назад, стал его подмастерьем. Ещё четверо просто бывшие солдаты, угодившие в плен в разное время к горцам, которых князь держал для домашних работ и как пастухов.

И последней вишенкой на торте кабардинец Зубер Шогенцуков, с братом и молодой женой. Брат — недоучившийся мулла, учился в Стамбуле, но чего-то там не поделил с местными и еле ноги унёс. Владеет свободно арабским, кабардинским и турецким, чуть хуже персидским и татарским. Ну, тюркские языки похожи, нужно будет, татарский выучит. Ещё который учить — татарский в Казани и в Крыму не сильно похожи. Друг друга понимают только с переводчиком.

В итоге, с носильщиками, проводниками, слугами, рабами и прочими, и прочими, отряд насчитывает почти двести пятьдесят человек. Длинной змеёй плетётся по узкой дороге. И не выехать на простор — горы кругом.

Схватка между графом Витгенштейном и князем Карамурзином запомнится и войдёт в анналы черкесской истории. Чего её описывать, просто откройте эти анналы и прочтите. Там акыны всякие писали, их не переплюнешь.

Если коротко, то граф два раза бросил князя через плечо с колена и два раза повалил подсечками. При подсечках народ рычал, визжал, кричал, за кинжалы и ружья хватался. Гусары при этом хватались за пистоли. Если по чесноку, то Пщышхуэ был хорошим борцом. Точно не хуже Брехта. Просто не знал кучи приёмов. Зато силы в руках полно, гибкость отличная и реакция, а ещё словно мысли читает, и страховался Марат даже раньше, чем Пётр Христианович начинал связку выполнять. Он Витгенштейна тоже пару раз запустил с землёй обняться, но оба раза падение было на спину. И тут Брехт третий раз удачно упал, прямо на расцарапанное плечо. Корка содралась и новых царапин добавилось, вся рука в крови. Пётр Христианович глянул на это дело и решил, что пора. Он поднял руки в гору и сообщил Марату:

— Сдаюсь. Хи́нди ру́си бхай бхай. Рот фронт. Фройндшафт. Дружба. — Потом поклонился. — Patria о muerte! Ваша взяла.

Как народ завопит, как бросится обниматься с победителем. Брехта тоже обнимали и по плечу шлёпали, понятно по правому окровавленному. Потом, наверное, втихаря ладонь себе облизывали. Как же — кровь врага. Чего по этому поводу Высоцкий сказал: «Чтобы стать хорошим человеком, нужно сначала съесть двух хороших человеков», ну, хоть кровушки испить.

Потом вместе сидели барашка очередного закусывали и пиво пили. При этом о деле не забывали — выбирали, кто в какой отряд вступит. Не все победители и призёры согласились бросить молодую жену или отару или месть кровную и отправиться на север. Но выбрали всё же одних из лучших. И главное — молодых. Их проще учить. Да, всему, и стрелять, и разговаривать на … Французском? Русском? Вопрос. Лучше, на русском.

Марат Карамурзин согласился приехать в Москву на коронацию с лучшими воинами, из оставшихся, и несколькими пщы и ворками. Но поедет сам. Брехт, когда план своего вояжа до Дербента и обратно описал, то на коллегии решили, что завиральная идея. Не надо назад через Ростов. Нужно идти на Москву вдоль Волги. И быстрее и не надо второй раз по узким горным тропам время терять и жизнью рисковать.

Тот путь граф Витгенштейн, между прочим, хорошо помнил. Именно по нему несколько лет назад он мчался с ключами от Дербента к матушке Екатерине.

К городку Моздок подъехали после обеда второго дня путешествия. Вот он камень преткновения, из-за которого Россия с черкесами и кабардинцами полвека воевать будет. Брехт их понимал. Мысль, пришедшая Екатерине в голову была завиральная, и самое главное, что ей вовремя по уху никто не заехал, чтобы эту мысль из головы выбить. Что сделала. Взяла и на землю Малой Кабарды стала отселять осетин. Ну, отселили сотню человек, неужели земли мало, да отсели ты их ещё на пару десятков километров южнее, а крепость строй себе на здоровье, но население пусть будет местное, пусть будут кабардинцы. И казаков, как и в реале, посели, только побольше. И не на самотёк всё пусти, а развей там промышленность, торговлю, сами русские не знают как, пригласи, как монгольские ханы купцов из Армении. Рядом нефти полно. Построй настоящие нефтеперегонные заводы. Там песок хороший, пусти остатки нефти — мазуты на топливо и создай стекольную промышленность. Но нет, из-за такой финтифлюшки как сто осетин устроила войну, которая унесёт сотни тысяч жизней.

А можно ли исправить ситуацию сейчас? Да легко. Нужно сделать временно Моздок Кабардинским городом. А потом, со временем при значительном преобладании русского населения определить его уездным городишкой Ставрополья. Уже скоро военно-грузинская дорога будет идти не через Моздок, крепость сроют, и он превратится в хиреющий мелкий нищий городишко, скорее даже аул.

Нужно будет по приезду переговорить с Александром, решил Пётр Христианович. Как-то в будущем смотрел про военно-грузинскую дорогу передачу по ящику Брехт, и там вскользь было про город Моздок сегодня. Это осетинский город, в котором осетин всего несколько процентов. И пятидесятилетняя война.

А ещё нужно Пушкина в ссылку именно сюда в захолустье отправить и не выпускать. У него строчка есть: «В Моздок я больше не ездок». Расстроить солнце русской поэзии.

Комендант крепости Моздок аж целый полковник Истомин Павел Юрьевич чуть огонь не открыл из пушек по приближающемуся отряду, ну и понятно, впереди ехали горцы, и так уж получилось, что все гусары потихоньку оказались в хвосте длинной колоны. Сам Моздок уже не в горах, скорее на холмистой равнине. Стоит он на берегу Терека и им же прикрывается от супостата. Сейчас с появлением Владикавказа и присоединением Грузии — это очень оживлённая транспортная артерия. Идут и идут караваны в обе стороны, не предвидится боев, но военные бдят. Время от времени кабардинцы налёты на пригород устраивают, рабов получить, торговцев пограбить, но это небольшие отряды, а тут целое войско по местным меркам. Весь гарнизон крепости сейчас меньше трёхсот человек при сорока крайне устаревших пушках, ещё при Петре отлитых. Соизмеримые величины с отрядом Брехта. Панику и подняли, углядев большой отряд черкесов подъезжающих к крепости.

Пришлось Петру Христиановичу срочно ускориться и гусар в первые ряды вывести, а то эти древние пушки уже заряжать начали. Пропустили их в крепость неохотно. Места, мол, и так самим не хватает, если бы не генеральское звание Витгенштейна, то и оставили бы за воротами, устраивайтесь, как можете, на постоялом дворе с клопами. При этом горцев всё одно не пустили внутрь крепости, только гусар. Брехт прикинул и гусар, которые не офицеры, тоже выгнал. Тут можно кучу болезней подхватить от всяких корей до дизентерий, такая в крепости царила антисанитария. Лучше лагерем, как обычно, стать на открытом воздухе и с местными не общаться.

Для офицеров освободили закуток в … сарае, что казарму изображал. Глинобитный домик десять примерно метров на шесть с крышей крытой соломой. И одной общей большой скамьёй — лежанкой по периметру. И рядом даже скворечник туалет не построен. У стены яма выкопана.

Нда, не хотелось бы здесь служить. Или это зависит от тебя? Будь Брехт вместо этого полковника, неужели не организовал бы нормальные условия солдатам и уж подавно — офицерам.

От выпивки, предложенной хлебосольным хозяином, граф отказался. Какая-то местная чача. Ну его, там сивушных масел куча, потом мучайся с похмелья и с поноса. Съел изыск. Каплун на вертеле. Оказывается, у полковника личный повар — француз. Сбежал после революции, хоть и не дворянин. Ну, его дело. Петух был вполне себе. Такого повара можно и себе завести.

На следующее утро полковник Истомин водил его по крепости и рассказывал об её устройстве:

— Сама крепость обнесена земляным валом и рвом, который в протяжении полуокружности своей имеет 4 версты 200 саженей. Оный вал укреплён 16-ю бастионами, в которых расположено сорок орудий разного размеру. При крепостном укреплении сделан ретранжамент, который и облегает западную часть укрепления. Почти параллельно южная оконечность ретранжамента находится в 400 саженях от городового вала, северная в 150 сажень. Которой имеет также 4 бастиона. Между укреплением города и ретранжаментом построена Горская станица, которую и называют фортштадтом (поселение вне пределов крепости). Улицы в оной станице, также укреплены. Число домов 184. Есть десять магазинов и рынок ежедневно работает.

— Павел Юрьевич, я не инспектор и не командир вам. Как вам командование указало, так и несите службу. У меня своя задача. Скажите мне вот что, понятно, что кабардинцы и ингуши осетин не любят, да и вас с ними заодно, а как себе чеченцы ведут. Эти на вас не нападают?

— Пойди их разбери, кто ингуш, а кто чеченец.

— Стоп. У вас, что нет осведомителей в окрестных селениях? — Ох, понаберут по объявлению. — Переводчики с местных языков в крепости есть?

— На что нам, кто придёт, тот и враг.

— Замечательно. Так, и последний вопрос, а то, вон, наши господа гусары уже на завтрак собираются идти, — Брехт указал на махающих руками ему синих гусар, стоящих у ворот крепости и ожидающих только командира. — Земляное масло тут продают у вас на рынке чеченцы? Чёрное такое, вонючее.

— Полно этого добра, можете к тому же татарину Акимке на рынке подойти, он лекарь на вроде, лечит им, вот ему точно чечены привозят земляное масло.

— Спасибо. Побежал на завтрак. Нет, не уговаривайте, вас стеснять не буду. Командир должен принимать пищу вместе с солдатами. Так Суворов великий заповедовал. Нужно слушаться умных людей. Хотя повар у вас отменный, продаёте?

— Так он… — Стушевался полковник.

— Да, шучу, Павел Юрьевич. До, свидания. Может, и встретимся ещё. Чую, война скоро тут грянет. Прямо пороховая бочка под задницей этот Кавказ.

Обнялись и Пётр Христианович пошёл к своим завтракать. Полевую кухню хоть и загрузили с горой, но получилось всего шестьдесят пять порций. Так что черкесам о пропитании пришлось самим заботиться, но они особо к русским и не лезли, дичились пока и обосабливались. Пригрели только шестерых бывших рабов и Зубера с родственниками, эти от каши с мясом не отказались.

После завтрака граф приказал отряду готовиться в путь, а сам с Зубером и его братом — муллой недоучившимся отправился на рынок найти врачевателя, который лечил нефтью. Акимка — татарин, как его обозвал полковник Истомин нашёлся быстро, но толку от этой находки было мало. Да приезжают с гор люди, продают ему земляное масло.

Почему его зовут «Татарин» сразу ясно — бритый налысо индивид с тонкой такой козлиной бородкой, в халате стёганном и тюбетейкой на этой лысой голове.

— А откуда, как место называется? — насел на него Брехт. Переводчик не понадобился, нормальный русский язык, не хуже уж всяко разно, чем у императора Александра.

— Точно не далеко, вёрст тридцать, как-то говорили, что утром выезжают, а вечером уже здесь. А как называется, не помню, вроде говорили, но не запомнил. — Брехт сунулся в свою английскую карту. Нет. Именно этого куска не было, только схематичное изображение гор. Белое пятно. Даже английские шпионы не могут сюда добраться.

— Вспоминай, а вообще какие там аулы знаешь?

— Реку знаю. Сунжа. Вот их аул стоит на Сунже. Или рядом с Сунжей. Вы брать-то будете мазь, отлично раны заживают. — А чего, взял Пётр Христианович глиняный кувшинчик. Больше тут делать нечего. Пщы Эльбуздуков нашёл и нанял проводника, который доведёт их отряд до кумыкского селения Хасава, которое уже за территорией Чечни. Хасавюрт должно быть, тоже крепость, которую ещё не построили.

Можно и дорогой назвать. Можно и не называть. Арба с ишаком проедет. Кое-где криво проедет, кое-где поддерживать надо полевую кухню, чтобы не опрокинулась, с телегой, из брички переделанной, хуже всего, она гружённая продуктами и перетаскивать её через булыжники это квест. Приходится спешиваться гусарам и плечо подставлять. Черкесы в этом подвиге участия не принимают, не мужское дело — телеги таскать. Брехт с брички своей слез и взгромоздился на орловского жеребца, который прозывается «Карим». Ну, конь не плохой, правда всё время с аргамаками местными кусаться лезет. Почему ему местные представители его вида Equus caballus (Домашняя лошадь) не нравятся, гусарских же жеребцов или кобыл не кусает? Аргамакофоб.

Аскер (это имя) Эльбуздуков выслал вперёд пару аскеров в разведку и позади отряда арьергард из пары черкесов имеется. Только дорога идёт по дну впадины с заросшими лесом склонами и пальнуть, если что, из этих зарослей запросто можно. Это не ущелье. Едут по равнине, почти по равнине. Чуть поднимается местность справа, и холмы время от времени встречаются. Вся надежда на гонца, что отправил сразу из Нальчика сюда Марат Карамурзин. Должен поведать местным власть имущим, что русский генерал хочет набрать двадцать лучших воинов для службы в Санкт-Петербурге в охране самого императора, ну и описание всех стрельб соревновательных и борьбы с выявлением самых достойных.

Пока почётной встречи не видно. На обед встали на берегу небольшого ручья. Вообще такое ощущение, что едешь по совершенно безлюдным местам, за те пятнадцать примерно километров, что проехали, ни одного аула не встретили, и ни одного путника или всадника. Пустыня, хоть и зелёная. До будущей крепости Грозный километров сто. Там-то точно должны быть люди, как-то засело в голове, откуда-то почерпнутая информация, что на месте города Грозный было шесть аулов. В непосредственной близости Терек. Слышно, как слева шумит вода, перекатываясь через камни. Терек это граница, там Российские земли и почти спокойно. Бывают набеги, но казаки и сами не промах, тогда ответный визит нанести, потому, по рассказам того же коменданта крепости Моздок полковника Истомина, ситуацию можно назвать терпимой. Ну, для Кавказа терпимой.

После обеда въехали в первый аул. Дорога делит его на две половины. Брехт хотел было к нескольким старикам, что выстроились вдоль дороги или улицы пристать с вопросами, где представители власти, и где тут добывают земляное масло, но пщы Эльбуздуков его одёрнул. Так нельзя. Это Кавказ. Остынь, граф. Все дома или сакли глинобитные, заборы сложены из камня и глины, крыши домов из тростника, пасутся козы, лают собаки. Мирное село. Только людей не видно кроме этих пятерых спокойно стоящих у одного из заборов аксакалов.

Полковник Истомин, а затем и пщы Эльбуздуков поведали Брехту неожиданные вещи. Он по наивности считал, что сейчас Чечня и не отделившаяся пока от неё Ингушетия — это феодальное общество с князьями и более менее чёткой структурой, как и в Кабарде. Оказалось, что хрена с два. Пятнадцать лет назад местный Ленин, он же шейх Мансур практически полностью уничтожил всех князей. Наверное, Брехт историю Чечни не изучал, и говорить за историков не мог, в будущем его сделают предводителем народно-освободительного движения сразу и против захватчиков русских и против местных поработителей — князей. Наверное, так и есть. Вот только Ленина немецкий Генштаб с соратниками привёз в Финляндию в опломбированном вагоне и денег дал и дальше помогал. Кем считать Ленина? Борцом за свободу или немецким шпионом. Потомки рассудят. Так и шейх Мансур. Да, поднял восстание, да перебил почти всех князей. Только делал это на деньги Турции или Порты и боролся против русских, чтобы зачистить поляну для турок. В отличие от Ленина проиграл, и потому мученик. И, правда, умер в плену в России. То ли в Шлиссельбургской крепости помер, то ли на Соловках. По-разному пишут.

Это в том восстание не главное, главное, что теперь в Чечне вообще никакой централизованной власти нет. Каждый аул сам по себе. Кое-где остались князья с десятком нукеров, но их власть тоже дальше одного аула не распространяется. Как тут с кем-то и о чём-то можно договариваться. В селениях тоже нет централизованной власти. Есть уздени, есть чанка, это не бедные люди. Ну, типа, кулаков. Но есть и старейшины. А ещё есть муллы, кадии и муфтии. Эти тоже имеют вес в аулах. И тоже не дальше своего аула.

А ещё чеченцами они себя не называют. Живут тут вайнахи, которые только-только стали делиться на нохчий (будущие чеченцы), ингушей и тушинцев — бацой — это небольшое количество вайнахов, что проживает в горной Грузии.

Нет здесь и своих денег. В ходу Ахча, от тюркского — акче (беловатый) серебряная монета, которая чеканилась в Османской империи. Есть Сомы тоже с тюркского (сом — чистый), изначально название денежной единицы Золотой Орды в виде серебряных слитков. Орды давно нет, а слиточки остались и ими пользуются. Есть Эппазы это небольшие серебряные монетки чеканившиеся в Персии при шахе Аббасе, и которые потом стали по такому же образцу чеканить в Грузии. Там их абаз называют.

А ещё в Чечне (пусть будет это название, привык же к нему) девяносто девять процентов населения это крестьяне, ну — землепашцы и пастухи. Причём про пастухов тоже не верно думал. Овцеводство далеко не главное здесь занятие. Основное — это земледелие. Овец разводят только высоко в горах. И их не больно и много. И населения мало. Полковник сказал, что и ста тысяч на всю Чечню не наберётся. В последнее время идёт повальное переселение горцев с этих самых гор на равнину, сюда на берега рек Терек и Сунжа.

Из всего этого Пётр Христианович сделал вывод, что найти здесь воинов настоящих для конвоя императора Александра не удастся. Крестьянин, даже сильный и смелый, даже имеющий ружьё доисторическое — плохой воин. Дисциплины — это главное в войске, а не смелость отдельных бойцов.

Ошибся. Нашлись и воины и князья. Неожиданно причём нашлись.

Проехали мимо старейшин, а те ни привета, ни пока. Стояли, теребили бороды и молча смотрели на отряд разномастный мимо них следующий. Пётр Христианович с трудом сдержался, чтобы не спрыгнуть с коня и спросить бабаев, чего не так, где встреча, фанфары. Цветы где с дивчулями их в тебя кидающими. Но покачивающийся в седле своего вороного красавца аргамака черкесский князь в чёрной черкеске сидел и головой чуть покачивал из стороны в сторону, слепней чёрной бородой отгоняя, дескать, генерал-ака не надо суетиться.

Проехали селение из конца в конец. Бедненько. Ни цветущих яблонь с персиками, ни георгинов в палисадниках, да даже самих палисадников. Каменные из крупных камней и глины заборы в человеческий рост и сложенные из камней небольшие домики за ними, странной конструкции, будто замахнулись на пару этажей, но в процессе энтузиазм выветрился, и решили на полутораостановиться. Зачем заборы? Это же сумасшедший труд. Почти крепость каждый дом. Может, в этом всё и дело? Неспокойно. Именно крепости и нужны. Отъехали от аула километров десять и решили, что на сегодня хватит, нужно устраиваться на ночлег, сейчас полевую кухню вперёд не вышлешь, чтобы приехал, а ужин уже готов. Придётся ждать час.

Остановились в небольшой рощице на берегу Терека. С обеих сторон обработанные участки — растёт пшеница, уже даже колоски начинают пробиваться. Юг, тут после пшеницы спокойно ещё и картофель, наверное, вырастить можно.

Брехт пошёл в рощицу всякие разные нужды справить и погиб бы там, если бы пщы Эльбуздуков не приставил к нему негласного телохранителя. Трое товарищей в непонятных круглых шапках появились неожиданно. У одного верёвка в руке, а двое с кинжалами. Вот и гадай, то ли в плен собрались захватить, то ли прирезать. Им бы проголосовать сначала. Граф раздумывать не стал, схватился за кобуру, в которой любимый М1911 и … Твою, же налево, а кобуры-то нет, а до изобретения Кольта ещё сотня с лишним лет. Саблю или шпагу Пётр Христианович не носил, ну, если только когда это по этикету положено, и потому там вместо кобуры были ножны с кортиком адмирала Синявина старшего. Нда, «кольт» был бы полезней. И ведь если сильно захотеть, то один для себя можно сделать. Бертолетова соль есть, хоть примитивные токарные станки, но тоже есть … Нет, не получится. Там и фрезерные станки нужны, и стали специальные. Но вот унитарный патрон с латунной гильзой сделать можно. И пистолет с затвором от берданки. Простенько, но возможно зато. У него, кстати, есть многозарядный пистолет со сменными каморами, так ведь и не удосужился его изучить. Вечно цейтнот. Вернётся, нужно будет заняться.

Пётр Христианович вытянул кортик из ножен и картинно левой ладонью поманил к себе горцев.

— Велком.

Ну, это в первую секунда. С толка товарищей сбить. А потом, как гаркнет во всё горло: «УРА»!!! И не побежал никуда, наоборот, на шаг назад отступил и на шаг влево. Теперь горец с верёвкой оказался на одной линии с самым главным, наверное, абреком приличного роста, выше подельников, в высоких армейских сапогах и с багровым шрамом на скуле.

На «ура» должны среагировать гусары. Не должен генерал, орошая кусты, «ура» кричать. Но это пока сообразят, пока вооружатся, пока добегут через кусты, все же метров на сто — сто пятьдесят отошёл от лагеря, времени прилично пройдёт и это время нужно продержаться. Горцы тоже это понимали. И товарищ со шрамом бросился в атаку. Молча. Жаль, мог бы и крикнуть чего про Аллаха. Был бы дополнительный повод гусарам поторопиться.

Ну, ребята, двойка вашему преподавателю по фехтованию. Кто так атакует. Тем более у тебя не шпага, а кинжал. Этот, с позволения сказать, «Кровопусков» сделал длиннющий выпад вперёд с перенесением тяжести на правую ногу. Чуть не на шпагат сел. А где обманные движения, где мастерство, которое не пропьёшь. Медленно всё, как-то показушно, как в Советских фильмах про средние века. Брехт просто развернулся на девяносто градусов корпусом и пропустил руку с клинком мимо себя. И сверху по этой руке синявинским кортиком рубанул. Хотел бы убить, просто сунул бы клинок в подставленный бок. Но ему контакты с местными мирные нужны, а не победа в локальной схватке. Как там: «нам не дано предугадать, чем смерть чеченца отзовётся». Кортик он хоть и длиной полметра, но всё же лёгкий. Руку не отрубил. Так поранил слегка и заставил горца выронить кинжал.

И в это время Пётр Христианович почувствовал движение за спиной. Мать его за ногу! Граф свалился на бок и, перевернувшись через больное плечо, перекатился на пару метров правее, сразу же вскакивая. Зря плечо опять наджабил, это был тот самый аскер, которого Аскер Эльбуздуков к нему для охраны приставил. Видимо не пошёл смотреть, как граф чакчиры белые снимает, чуть в сторонке стоял, но сразу же на крик бросился и первым подоспел.

— Ура! Живьём брать демонов! — снова заорал Брехт и кинулся к тому абреку, что с верёвкой стоял и карими глазами хлопал. Это один против троих не простая схватка, скорее самоубийство, а вот двое против двоих, это уже другой расклад. Тем более что это два воина против двух пастухов.

Эх, поспешил. Пробегая мимо абрека, что должен сейчас раненую руку баюкать и молиться, граф увидел, что горец молитвой пренебрёг и, схватив выроненный кинжал левой рукой, пытается подняться.

— Получи, фашист, гранату! — Пётр Христианович развернул руку и навершием рукояти кортика знаменитого адмирала впечатал вайнаху в челюсть со всей силы. «Альпинист» с верёвкой стал заваливаться. Смотреть, насколько удачным будет встреча его тушки с землёй, времени не было. Брехт крутанулся на ноге и на пару мгновений опередил бросившегося на него подранка. Не обоерукий боец попался, просто бежал, вытащив вперёд руку с кинжалом, с какими-то очумевшими глазами. Ну, Брехта правильные товарищи учили, смотреть нужно не на оружие, а в глаза противнику. Оружие обманет, а глаза нет. Кто там сказал, что глаза зеркало души? Vultus est index animi (глаза — это зеркало души). Марк Тулий Цицерон народу, читающему, об этом поведал. Толстой просто забыл, что под цитатами нужно автора указывать. Так вот, глаза вильнут в ту сторону, куда потом последует рука, раньше. А у вайнаха в странной шапке глаза были пустые глаза и смотрели куда-то в будущее. Уже в раю был.

Пётр Христианович опять не стал горца убивать. Это как-то неправильно, зачем свою душу лишней смертью отягощать. Отступил на шаг и пнул пробегающему мимо товарищу под коленку. Человек со шрамом споткнулся, выронил злополучный кинжал и кувыркнулся в кучу веток. Очевидно, кто-то собирал хворост, но сразу весь вывезти не смог, или вынести.

— Урус, дэIэпыкъун, (помоги), — Брехт обернулся на голос. Черкес сидел на спине поваленного им третьего вайнаха и пытался удержать его.

Эх, наручников нет. И верёвки с собой. Стоп. Верёвка-то есть. Пётр Христианович вернулся скачками, подобрал у ног бесчувственного «альпиниста» верёвку, и поспешил на помощь телохранителю. Вдвоём быстро получилось управиться. И тут как раз голубые гусары набежали. Ну, лучше поздно, чем никогда. Общей массой троих побитых пастухов спеленали. А раненому даже перевязку сделали, как их в течение всего похода Брехт и учил, промыли простой водой, потом полили из специального кувшина хлебным вином, потом мазь ведьмы Матрёны наложили, и только тогда замотали чистым бинтом, точнее куском белой льняной ткани.

На руках слабо барахтающихся покусителей на графа Витгенштейна понесли в лагерь, а Пётр Христианович, рыкнув на телохранителя, за кучу хвороста спрятался, после пробежек и прыжков совсем прижало.

Возвращался в лагерь галдящий и гомонящий Брехт не спеша. От целого дня в седле, а потом этих скачек с вайнахами по лесу совсем ослаб, выброс адреналина закончился и ноги подкашивались. Плёлся … как-нибудь. Ещё нужно допрос с пристрастием учинять, кто такие, зачем на засранцев охотились? Вот и плёлся. Крики, кровь, угрозы, проклятия, ну, может, кому и в радость слышать крики врага, но Брехт хоть и не пацифист, но удовольствие от этого не испытывал.

Оказалось, по приходу в лагерь, что ничего этого делать уже не надо. Информацию добыли и даже все трое пленников остались живы, и ни уши не отрезаны, ни глаза не выколоты, да, чудеса, но и пальцы все на месте. Даже не интересно. Допрос учинил сам пщы Эльбуздуков. В переводе на русский и с отсеиванием словесных идиоматических и нецензурных оборотов выходило следующее.

Это трое пастухов и родственников, но не братьев, которые работают на князя Мудара. Они ему и так должны были около пятидесяти ахча, а тут в горах буря была и они овец всех не уберегли, почти десяток потеряли. Князь на них кричал и угрожал и потребовал хоть из-под земли, но деньги найти и с ним в течение месяца рассчитаться. Денег бедным чабанам взять неоткуда и тогда один из них, тот который со шрамом на скуле по имени Амирхан Акаев, предложил сходить к Тереку и захватить рабов парочку. Это должно их долг князю Мудару компенсировать. Сказано — сделано. Пошли. Первым им попался мужчина русский, который в лесу собирал хворост, но он увидел вайнахов и убежал, не смогли его людоловы поймать. А тут они увидели русского офицера всего в золоте и с орденами на груди. Все же знают, что ордена из серебра делают, вот Акаев и предложил русского убить, а одежду с орденами забрать. Ну, и понятно, чем закончилось.

Прямо разжалобила Брехта эта история. Так и захотелось ребятам бедным — несчастным помочь. Дать им тысячу рублей, извиниться за причинённые неудобства, ещё и по коню хорошему дать, чтобы быстрее домой добрались. Бог же велел помогать сирым и убогим. Вон, в России, сколько нищих и всем народ денежку подаёт. Даже и, не задумываясь, что это профессиональные нищие на девяносто процентов, и денег у них в разы больше, чем у подающего.

Ладно. Быстро перехотел Брехт всё это исполнять, кроме последнего. Ну, в смысле, одного коня дать. Для скорости.

— А скажи, Амирхан, — обратился Брехт к порезанному им горцу, — этот твой князь Мудар, он богат? У него есть воины? — Ну, не расстался ещё Пётр Христианович с мыслью кроме черкесов в конвой императора и чеченцев заполучить. А тут выяснилось неожиданно, что шейх Мансур не всю аристократию развоплотил, остался по крайне мере один какой-то князь Мадур.

— Очень богат! — Чего уж, для нищего чабана хозяин отары, которую он пасёт, точно богач.

— А скажи, Амирхан, как теперь ты собираешься долг отдавать князю Мудару? — опять через переводчика кабардинца спросил товарища в странной шапке граф.

— Бу-бу-бу.

— Да не надо, не переводи, и так все ясно. Бу-бу-бу — это плохо. А скажи мне, Амирхан, если я дам тебе коня ты сможешь за два дня добраться до своего князя?

— Доберусь. Я …

— Да подожди, дорогой. Этих двух родичей твоих я оставляю в заложниках. Аманатах. Приедете с князем вашим, и я отпущу их и заплачу за вас долг. Мне нужно, чтобы ты передал князю Мудару мою просьбу. Я хочу нанять для охраны императора Александра конвой из горцев, в том числе и из вайнахов, мне нужно двадцать человек. Каждому воину будут платить в месяц по сто рублей. Это большие деньги, можно купить … Да, много чего можно купить. Четыре хороших ружья можно купить. Кроме того 15 сентября состоится коронация Александра в Москве и я приглашаю вашего князя быть на ней гостем. Все расходы по его переезду и проживание в Москве беру на себя. Если он согласен, то пусть подъезжает дней через пять к тому месту, где река Сунжа встречается с рекой Аргун. Воины, если твой князь согласится, должны быть в красивой национальной одежде и вооружены кинжалами и ружьями. Они должны понравиться русскому царю. И ещё передай, что стаду не правильно быть без пастуха. Вайнахам нужен вождь. Пусть князь Мудар подумает над этим.

— Я поеду прямо сейчас, — подскочил Амирхан Акаев.

— Хорошо. Береги руку, Сеня.

Тугудым, тугудым.

Грозный будущий не миновать, именно по этому месту проходит дорога через несуществующий ещё Хасавюрт к Махачкале, тоже пока несуществующей. Пока там город Тарки. Здесь в шести верстах от входа в Ханкальское ущелье (урочище Хан-Кале) и будет Ермоловым крепость заложена. Место и сейчас не пустынное, в Чечне не много равнин и каждая освоена земледельцами. Освоены и горы, там террасное земледелие развито. Уж в чём-чем, а в трудолюбии вайнахам не откажешь. Это ущелье между двумя невысокими хребтами, генерал Ермолов выбрал не случайно. Крепость запирала в него вход и отделяла горные районы от равнинных. Мимо не пройти. Опять же река.

Насколько Брехт понимал, климат здесь уже континентальный. От моря Чёрного эта равнина отделена горами и зимой тут, должно быть, холодно, ну, относительно холодно, дуют с северных степей ветра, а летом жарко. И без воды, как крепость оборонять?

Осадки тоже горы с моря не пропускают, а потому, земледелие здесь ведётся с использованием арыков. Прямо сетью оплели всю равнину. Даже дорогу, по которой они въехали сюда, и то пересекали, прикрытые шаткими деревянными мостками. Зря генерал Витгенштейн переживал, посланцы от князя Марата Карамурзина своё дело сделали, именно здесь у селения Аммир-Аджа-Юрт их ждали вайнахи, которые решили поучаствовать в соревновании в стрельбе и борьбе. В десятки раз меньше народу собралось, чем в Нальчике. Это понятно, если нет князей и даже малейшего единовластия, то нет и профессиональных воинов, а простым крестьянам не до игр. Прибыли в основном местные богатеи, они же уздени («оьзда нах» — чеченский). В Нальчике собралось под конец нулевых олимпийских игр тысяч шесть народу, а в соревнованиях по борьбе приняло участие больше пяти тысяч къарыулу. Здесь на берегу реки Сунжа расположился лагерь из трёх сотен примерно вайнахов, приехавших померяться силами с лучшими борцами вечных своих врагов кабардинцев и даже с русским генералом.

Кроме узденей, собравшихся из соседних аулов и даже с гор подтянувшихся, на поляне были и старейшины, тоже из близлежащих аулов. Они и вышли к Брехту, когда гусары остановились и спешились возле этого большого луга.

Описывать переговоры долго и не интересно. Закончились они через пару часов, вырабатывали правила проведения соревнований. Проводят схватки по правилам вайнахской национальной борьбы под названием «ондалла латар», что в переводе означает «силовая борьба» или «борьба на силу». Это борьба на поясах, дальше правила почти как в вольной борьбе. Это — захват пояса и приёмы выше пояса, зацепы, обвивы и подсечение ногами. Пойми их этих старейшин, сначала назвали свою борьбу «ондалла латар», а когда стали правила обсуждать, то оказалось, что борьба называется «доьхкарш лаьцна латар». Скорее всего — это «латар» и есть борьба. Схватка начиналась с захватом поясов обоими борцами и до конца борьбы пояса не отпускались. Борьба проводится только в стойке, кто кого уронил, тот и выиграл.

Началось действо утром. Весь вечер Брехт и гусары писали опять бумажки с именами участников, ругани было полно, всем хотелось сразиться непосредственно с русским генералом. И ладно бы, но и уздени и старейшины потребовали, чтобы провели ещё и соревнования среди лучников. А что, лучники это интересно. Если что, то хороший лук стреляет на сотню метров легко, и лучник может десяток стрел за минуту выпустить. Почему в это время его не используют, не очень понятно. Ладно, в средние века рыцари были в броне и стрела для них не очень опасна, но сейчас все в обычной ткани, ну разве кирасиры в нагрудниках, так нагрудник коня не прикрывает, да вообще ничего не прикрывает, попади стрела в руку или ногу, много ты после этого навоюешь. Кроме стрельбы из лука вайнахи предложили и ещё один вид соревнований — прыжки. Необычные такие. Нужно будет потом среди гусар такие соревнования устраивать, сделал зарубку в памяти Пётр Христианович. Смысл этих соревнований заключался в перепрыгивании через бурки. Участники этих испытаний прыгали через лежащие на земле на расстоянии 2–3 метра друг от друга бурки, число которых равнялось десяти, бурки прыгуны должны были перепрыгивать, не снимая оружия и повседневной одежды.

— Хорошо! — Подвёл итог прениям граф Витгенштейн. — Пусть будут и прыжки. Нам нужно выявить лучших, больше соревнований будет, точнее определим победителей.

С утра на краю поляны разместились музыканты, оказывается, борьба проводится под аккомпанемент национальных музыкальных инструментов, причём борцы непосредственно перед схваткой должны исполнить танец. Музыка на любителя. Основной музыкальный инструмент — это зурна, такая свирель с раструбом и противным скрипучим звуком. Добавляет странных звуков гема — деревянная трещотка, плюс бубен ещё — жирг1а. Есть один прикольный струнный инструмент — пондур. Три струны, как у балалайки, толь корпус прямоугольный, и звук более гитарный. Танцевали борцы красиво. Боролись так себе.

Борьба на поясах, это почти то же, что в самбо в курке, там ведь основной захват именно за пояс противника. Есть один огромаднейший минус, которого Брехт не учёл. Держаться нужно обеими руками, и ни в коем случае нельзя отпускать. Первую схватку ему простили. Он раз десять нарушил правила. Постоянно срывал захват одной рукой и уходил на самбистский приём, чаще всего на бросок через плечо с колена. Судья свистел, кричал, ругался и вновь ставил противников в стойку. Минуте к третьей Пётр Христианович приноровился, противник был килограмм на двадцать легче его и сам ничего толком сделать не мог. Здоровья не хватало с таким кабаном, как граф Витгенштейн справиться. Брехт тогда попробовал обычную подсечку, раз другие приёмы делать не дают, но уцепившийся ему за пояс вайнах просто повис на нём и не упал. Безвыходное получилось положение. Плюнул тогда вообще на приёмы Пётр Христианович, прижал к себе соперника и завалился на него. Чеченец упал на спину и всем своим весом на него грянул граф Витгенштейн, припечатав беднягу к земле. Только пискнул богатырь. Больше ерундой Брехт не занимался. Он подсмотрел в других поединках приёмы и теперь поступал вообще просто. Он отрывал от себя соперника на вытянутые руки, потом прижимал к себе и бросал с силой вниз. Так до полуфинала и добрался. И тут пришлось опять сняться, в первом же полуфинальном поединке соперник провёл классный зацеп ноги изнутри и граф стал падать. Неимоверным усилием ему удалось извернуться, всё же тяжелее соперника был, и они рухнули вместе на плечи, и, конечно, на то самое плечо, вся короста опять была содрана и по руке струйками кровь потекла. Боролись опять обнажёнными до пояса.

— Всё ребята, демократы, сдаюсь, а то тут с вами сепсис какой заработаю, или ещё хуже — вообще заражение крови. Не хватало умереть во цвете лет от Антонова огня. Дальше без меня.

Победил уздень Абат Ильясов. В стрельбе из лука Брехт участия не принимал, чего позориться, если не умеешь, но троим призёрам предложил пойти на год к нему на службу. Через бурки тоже прыгать отказался. Невместно генералу и шефу полка скакать аки козлик молодой. Поучаствовал в конце дня второго в стрельбе из ружей и вот тут занял первое место. У чеченцев просто не было ружей сопоставимых с его карамультуком. Имелось несколько штуцеров тульского производства, явно трофеи, доставшиеся во время восстания шейха Мансура. Но полуметровый штуцер с круглой пулей и метровый карамультук с пулей Петерса, это две большие разницы. Второе и третье место заняли приехавшие с ним черкесы, которых вайнахские старейшины допустили до соревнований.

Соревнования закончились, и Пётр Христианович предложил десятку отобранных им борцов, прыгунов и стрелков из лука, кроме тех троих, что для себя присмотрел, послужить в Мариупольском полку год или два, с огромной зарплатой в сто рублей в месяц. Ни пахотой, ни разведением овец и за год ста рублей не заработать, а тут за месяц. Тем более ещё плюсом и жизнь в огромном городе Москве, а потом, может, и при дворе самого императора. Не все согласились, но замена нашлась быстро.

А к самому вечеру третьего дня соревнований на месте будущей крепости Грозный прибыл с отрядом в двадцать воинов и князь Мудар. Ну, что сказать? Это в фильмах в национальных черкесках, или как уж этот наряд называется у чеченцев, бородатые бравые воины выглядят на пять с плюсом. Экзотика. Да и красиво, чего уж. Но вблизи в 1801 году это так не смотрится. Материал домотканый, плохо прокрашенный и мятый. Видны следы штопки. Бедно люди живут. К тому же пока всяких газырей серебряных ещё нет, или просто нет денег на серебро. Кинжалы разномастные. Аксельбантов нет. Не тянут на личную гвардию императора. Придётся полностью переодевать в Москве, шить новую одежду. Влетит это графу Витгенштейну в солидную копеечку. Но деньги вещь наживная, а вот попытаться присоединить Кавказ северный без пятидесятилетней войны, которая прекратится только после того как с той стороны воевать некому станет — это достойная цель и денег на неё не жалко.

По дороге к Махачкале будущей у Петра Христиановича состоялся интересный разговор с князем Махмудом Мударом. Переводчик был паршивый. Мычал, подбирая слова, говорил с ужасным рычащим, словно у японцев, акцентом, проглатывал целые слоги. Потому, говорили медленно. Начался разговор с того, что князь вспомнил шейха Мансура. Оправдывал, что это русские, мол, пришли на их земли. Они же не ходили войной на Москву. Они мирно пахали пашню, разводили овец, ткали ткани и ковры.

— Скажи мне, вайнах, в чём сила? Ты думаешь сила в правде?

— Мы боролись за свою свободу, и, значит, правда на нашей стороне. У России больше солдат и денег и ещё по непонятной причине Аллах отвернулся от нас.

— Хочу тебя расстроить Махмуд, сила не в правде. Сила в силе. Всегда проигрывают борцы за правду. Нет, и не будет в истории ни одного случая, когда победил слабый, только потому, что правда была на его стороне.

— Этого не может быть! — князь чуть не слетел с вставшего на дыбы белого аргамака, так резко он дёрнул поводья.

— Знаешь, сколько всего на вашей земле вайнахов? — Подождал Брехт, пока конь собеседника успокоится и перестанет орать на хозяина.

— Много! — Нет, не успокоился.

— Много. Сто тысяч. Это вместе с женщинами, детьми, стариками. Вы можете выставить двадцать тысяч воинов, даже двадцать пять тысяч, а если и подростки возьмутся за оружие, то тридцать тысяч. Это большое количество. Правда, большое. Только вот в России проживает около сорока миллионов человек. И у неё сейчас под ружьём двести — триста тысяч обученных воинов, а выставить против вас она может и полумиллионную армию, если припрёт. На каждого вашего воина будет двадцать русских. Русских, точнее всех народов, а их десятки, что проживают на территории Российской империи, в четыреста раз больше, чем вайнахов. В четыреста!

Да, вы можете начать партизанскую войну. Уверяю тебя, не вы первые её начнёте. Есть готовые рецепты, как с этим бороться. Самый действенный — это вырубить у вас все леса. И на выходе из всех ущелий построить крепости. И планомерно зачищать немирные аулы и не трогать, а даже помогать оружием и продуктами мирным. И разрешить «мирным» убивать и грабить тех, кто против власти России над этими землями. Кроме того, что вас мало, так у вас ещё и единства нет. Нет центральной власти и лидера, такого, как был шейх Мансур. Есть ещё проще вариант. В России много земли. Окружает полк солдат аул, вяжет всех жителей и отправляет на постоянное жительство на Волгу, или на Дон. А самых несговорчивых на далёкую сибирскую реку Иртыш. Через пару лет в этих горах не останется ни одного вайнаха. Сюда придут русские и осетины, которые не воюют с русскими. Со временем часть вайнахского народа живущего на русских землях станет говорить на русском и жить, как русские, та часть, что будет жить с киргизцами, станет говорить на киргизском, и так далее. Не станет просто вайнахов.

— Черные у тебя планы, генерал, — криво усмехнулся Мударов.

— Да, нет, это не планы, это я тебе описал то будущее, что ждёт ваш народ, если он будет думать, что борется за правду и надеяться на победу. И я совсем не хочу такого будущего вашему смелому и трудолюбивому народу.

— Горца не заставить стать рабом! — и опять конь на дыбы. И как давай ржать — ругаться.

— Да, самое последнее, что несёт Россия мирным народам — это рабство.

— Как так, зачем тогда вы пришли на нашу землю?

— У России есть враг. Это Оттоманская Порта или Турция. Она всегда нападала на Русь, сама или посылала своих вассалов типа крымского ханства или шейха Мансура. Дела нет Порте до вашей свободы, им просто нужно, как и раньше, править Кавказом и совершать набеги на русских. И мусульманство — не ваша религия. У вас была другая. В том числе и православие или христианство было. Вы просто на пути, на дороге. Вы на пути борьбы России против Турции. И у вас есть выбор. Два варианта я тебе назвал. Теперь послушай третий.

Не дали рассказать. Дорогу перегородила перевернувшаяся арба. Парочка вайнахов в грязной одежде суетились вокруг, пытаясь поставить арбу на колёса, но вол, что был в неё запряжён, старался отойти от этого места и волок арбу — повозку на боку лежащую. Дехкане прыскали в сторону, останавливали вола и опять брались за перевёрнутую арбу, и вол, снова предоставленный себе, делал пару шагов.

Понять вола можно было. На арбе везли деревянную бочку с нефтью. При падении она разбилась и нефть чёрных вонючим пятном расползалась по дороге, животное и хотело держаться от этой лужи подальше. Вайнахи все уже перемазались нефтью и потом ещё и в пыли дороги покатались. На пять баллов смотрелись для журнала «Ералаш». И как вовремя они оказались на этой дороге рядом с лужей нефти. Только собрался Пётр Христианович говорить с чеченским князем именно о нефти и тут, бамс, такой подарок. То ли Аллах решил подыграть чеченцам, спасти от губительной войны, то ли русских бог, которого неизвестно как зовут, пусть будет Яхве или Иегова или даже Иисус, решил Пётру Христиановичу помочь.

Остановились, а потом и сошли с дороги, перепачкаться никому не хотелось. Проехали, огибая это несчастье, немного по лугу и опять на дорогу вывернули, а там ещё одна арба с бочкой нефти. Потёки видно. На всякий пожарный опять съехали, да и решили, что пора на обед располагаться, ещё целый час готовить в полевой кухне, а черкесам и чеченцам в котелках небольших на кострах.

— Скажи мне Махмуд перевод некоторых ваших названий, — обратился опять через переводчика к князю Брехт. Ну, не князем же он называется. Это русское слово, должно быть своё. — Вайнах, как это будет по-русски?

— Наши люди. Свои. — Ответил переводчик, посовещавшись с Мударом.

— А как по вашему «князь»?

— Называй «ала». Можно бек, но это пошло от турок. Так мало кто говорит.

— А ещё я слышал, вы называете себя нохчи. Это что значит?

— Это долго рассказывать, и я не силен в богословии, но переводится это просто: Слово «Нох» означает «Ной», а «чи» — означает «народ». Поэтому «нохчи» вполне можно перевести, как «народ Ноя». Все мы потомки Ноя.

— Неожиданно. — Ну, все мы потомки Ноя, если он один выжил после потопа.

— Так что про третий путь, генерал, ты так и не рассказал о нём? — подвинул к нему, снятое с жеребца седло, ала Мудар.

Пётр Христианович достал фляжку, отпил немного тёплой, нагревшейся на солнце воды и, сняв кивер с потной головы, начал:

— Вот смотри, ала, мы сейчас проехали мимо лужи земляного масла. Я знаю, что в вашей земле оно близко к поверхности и его много. Выкопал яму и черпай. И я знаю способ как из этого масла сделать две полезные вещи. Первая это лампа, которая будет гореть в несколько раз ярче свечи. Свечи это дорого. Многие захотят купить такие лампы. У вас есть песок, и можно организовать производство этих самых ламп, там нужно стекло ещё кроме … Давай длинное словосочетание «земляное масло» заменим красивым и коротким словом «нефть». Вот, в этой лампе кроме нефти необходим стеклянный фонарь. Как кувшин без дна. Ещё нужно медную ёмкость для этой нефти. Всё это вы можете сделать здесь и продавать уже готовые лампы с нефтью за большие деньги. Не всё ещё. — Остановил рукой попытавшегося перебить его переводчика Брехт. — Вы нация земледельцев и производите продовольствие в избытке, вам надо его продавать, а взамен покупать необходимые вам товары. Поверь, есть вещи, которые многие захотят купить. Вот смотри, неужели ты не захочешь иметь такие часы. Они показывают, сколько сейчас время, и их можно носить в кармане на цепочке. — Брехт протянул швейцарские часы князю.

— Зачем мне. Я могу посмотреть на небо и примерно сказать сколько сейчас. День или утро. — Но игрушка красивая и Махмуд долго вертел часы в руках, открывая и закрывая покрытую узорами крышку, и с неохотой отдал понравившуюся ему вещицу Брехту.

— Это — пример. Так вот, про продажу излишков продовольствия и покупку необходимых предметов вашими людьми. В Моздоке каждый день будет работать рынок, а по воскресеньям большая ярмарка, на которой будут торговать купцы со всего мира. Точнее, купцы будут русские или ваши, но товары будут со всего мира. Англичан не пустим. Наши привезут железный сельскохозяйственный инструмент. Плуги, лопаты, мотыги, косы, бороны, привезут разные красивые ткани. Топоры привезут и простые слитки хорошей шведской стали, из которой выйдут очень хорошие кинжалы из-под молотов ваших кузнецов. А вы в ответ торгуйте продуктами, кожами. Ещё лично я прослежу, чтобы на этот рынок попали новые культуры. Привезём кукурузу, горох из Прибалтики, привезём семена подсолнечника. А вы можете привезти ковры. Наши богатые люди любят, когда в доме есть восточный ковёр. А ещё весь мир нуждается в краске, которую делают из Марены красильной, не знаю, как эта трава у вас называется, но растёт она здесь. Да можно тысячу вещей придумать, которые будут привозить ваши и наши купцы в Моздок. Когда рынок разовьётся, то можно второй организовать там, где мы встретились. Там возникнет со временем город. Кстати про Марену красильную, многие богатые люди в России страдают от почечных колик. Отвар из этой травы помогает выводить или растворять камни в человеке, которые эти колики вызывают. Только на этом можно заработать большие деньги.

Махмуд слушал переводчика и с нетерпением поглядывал на Брехта, вроде как понукал, когда ты урус закончишь.

— Это всё хорошо, но при чём тут я?! Ты хочешь предложить мне — воину стать торговцем?

— Вот, хороший вопрос. Торговля приносит в казну государства большие поступления в виде налогов, как и производство. Нужны люди, которые будут эти налоги собирать. Нужны люди, которые будут следить за порядком в сёлах и будущих городах, на дорогах, нужны люди, которые будут проводить при необходимости судебные разбирательства. Наконец, нужны люди, которые будут формировать и руководить войском набранных из нохчей. Нужны офицеры. Нужен человек, который всем этим будет руководить. Нужны государственные структуры и неплохо бы в них иметь побольше вайнахов. Чтобы простые люди не думали, что русские всем командуют.

— Вам нужно много уздений и ала.

— Точно. И нужно выучить этим людям русский язык. Нужны учителя. Нужны строители, чтобы строить мечети и дома для правительства — дворцы. Нужны грамотные люди. Нужны учителя для школ, в которых будут учиться ваши дети. Нужны учебные заведения для обучения на докторов. Много чего нужно сделать. И всё это нельзя сделать пока идёт война. Зачем строить школу, если придут последователи шейха Мансура и сожгут её, а учителя убьют. И это не главный плюс для тебя лично ала Мудар. Скоро Россия продолжит воевать с турками. Почему бы тебе не набрать хороших воинов, желающих пограбить турецкие города. Полк. Тысячу смелых воинов. Не хочется тебе разве пригнать домой рабов — турок. Да и молодых турчанок. Пощипать этих жирных лишённых мужского достоинства пашей всяких — евнухов, у них сундуки ломятся от золота. Много богатой добычи принесёт воинам эта война. — Брехт дал перевести последнюю фразу переводчику и спросил князя Махмуда.

— Так что принесёт твоей земле Россия, рабство или процветание и достаток всем и бедным и богатым. В чем сила, вайнах! Скажу тебе по большому секрету. Сила в единстве. Вместе мы сила.

Нда, кардинал и галантерейщик.

Понятно, что как нет ещё Хасавюрта и Грозного, так нет и Махачкалы или Петровска. Зато почти на том же месте, что и будущая Махачкала есть небольшой город Тарки — ворота к Дербенту. Сейчас Тарки это столица шамхальства, Тарковского шамхальства естественно. И проживают тут народ кумыки. Примерно в трёх километрах от моря и вытянулся по склону отрога километра на четыре город. Много маленьких и больших домов — квадратных домов с плоскими крышами из глины и камня, карабкающихся вверх по склону. А на самой верхотуре стоит большой дворец, про который ала Махмуд Мудар сказал: «Замок в Тарку очень большой. По рассказам, в нём столько окон и дверей, сколько дней в году… дороги, которыми в нему подбираются, настолько круты и узки, что один пеший человек может дать отпор целой толпе». Брехт бы от себя добавил, что больше всего дорога к замку напоминает великую китайскую стену с башенками. А генерал фон Витгенштейн знает, что окон меньше, он был в нем пять лет назад.

По идее — это как бы кусочек Российской империи. Ну, вот хотя бы такие факты. В 1797 году Мехти II грамотой императора Павла Петровича был утверждён шахмалом и получил чин тайного советника, с правом ношения алмазного пера на шапке. Недавно совсем в июне прошлого года в столице шамхальства Тарки, Мехти II официально присягнул на Коране российскому императору, и принял чин генерал-лейтенанта, что было отмечено рапортом в Коллегию иностранных дел от командующего Кавказом генерал-лейтенанта Карла Кнорринга. Но это всё было при прошлом императоре. А как поведёт себя этот товарищ при Александре, пока было не ясно. Пока присягу государю шамхал не дал. Граф Витгенштейн с шамхалом Мехти II знаком. И этот кусок памяти в голове графа сохранился. В 1796 году он «с войсками отца своего находился при генерал-аншефе графе Валериане Зубове в походе против персиян». В атаку на Дербент Витгенштейн ехал на лошади стремя в стремя с тогда ещё наследником шамхальства просто Мехти — весёлым невысоким мужчиной с ранней сединой на висках, восточной, точнее, монголоидной внешности, с длинными поникшими усами, и приличным знанием русского языка.

Весть о приближении со стороны Моздока большого русского отряда долетела до шамхала Мехти II быстрее самого отряда, потому на первые разъезды «встречающих» наткнулись километров за двадцать от города. Наученный опытом Моздока, Брехт горцев вперёд не пустил, впереди шёл полуэскадрон мариупольских гусар в узнаваемой, ставшей совсем уж голубой под палящими лучами южного солнца, форме. Разорение для поехавших с ним. Придётся по приезду в Москву строить людям новый мундир, а это более сотни рублей, если всё полностью менять. А графу Витгенштейну никуда не деться, часть трат, особенно для унтерофицерского состава нужно будет брать на себя. Шеф он или не шеф мариупольских гусар. В первых рядах гусар, в не менее выцветшей и пыльной форме, и граф Витгенштейн на своём орловском рысаке рысил. Правый рукав пропитался мазью от бинтов и покрылся особо густым слоем грязи. Но другого мундира нет, приходится соответствовать званию. Даже треуголку с белой опушкой из закромов достал и на голову обросшую напялил. Подстричься бы надо. На настоящего гусара стал похож, хоть косички заплетай. Грязный, в грязной одежде, нестриженный и в парадной шляпе, прямо французский король Людовик какой-то.

Подъехал от встречающих в персиянских балохонистых одеждах из золотой парчи полноватый мужик и стал пафосно вещать на кумыкском языке. Хорошо с ними брат был Зубера — мулла недоучившийся, с грехом пополам перевёл. Спрашивал царедворец, не посланник ли генерал от нового императора.

— А чего — посланник. Ты, это, брат, передай его превосходительству шамхалу Мехти второму, что приехал от самого Великого урус-императора его друг генерал Пётр фон Витгенштейн. Разумеешь?

Как-то во время каникул, сейчас и год точно не вспомнить, Брехт сидел дома у компьютера и наткнулся на перепалку русских с чеченцами. А началось всё с настоящей или приписанной имаму Шамилю фразы. Может, это и более позднее выдумка, это не важно.

Имам Шамиль спросил у генерала: «Зачем вы пришли на нашу землю и воюете с нами?». Генерал ответил: «Мы пришли к вам, дикарям, с высшей культурой и цивилизацией».

Тогда имам Шамиль позвал одного из мусульман и попросил снять башмак и носки и показать ногу генералу — нога мусульманина блестела от пятикратного омовения. Тогда имам подозвал русского солдата и попросил его сделать то же самое. Нога солдата была грязной и воняла на расстоянии.

Имам спросил: «Так вы с этой культурой к нам пришли?!»

Конечно гигиена это не культура. Но каким же грязным потным и вонючим чувствовал себе Пётр Христианович, когда въезжали в Тарки. А на коне в золотых одеждах сидел шамхал Мехти II в окружении такой же чистой и сверкающей золотом свиты и улыбался.

— Рад видеть тебя, мой друг Пётр, — полез обниматься правитель, когда они спешились, — Сейчас поднимемся во дворец, я уже распорядился и всё готово для пира.

— Мне нужно сначала принять ванну, выпить чашечку кофе…

— Будет там тебе и ванна и кофе … и девушки, чтобы тебя отмыть.

А ведь Шамилю уже лет пять, как бы его найти и забрать в суворовское училище.

11 ноября 1768 года в усадьбе Диканька (той самой) под Полтавой в семье почтенного главы подкоморного полтавского суда дворянина Павла Васильевича Кочубея родился уже второй по счёту сын. Отец, любивший Античность, дал ему имя Виктор. Первого сынка так вообще Аполлоном назвал. Новорождённый приходился правнуком тому самому генеральному писарю Василию Леонтьевичу Кочубею, которого Пётр I сперва казнил за донос на гетмана Ивана Мазепу, а после предательства гетмана посмертно объявил Кочубея «мужем честным, славныя памяти». К сожалению, богатств своего предка семейство Кочубеев не сохранило. Но беда сия на античноподобных братьях не сказалась, ни как. Мать их была — Ульяна Андреевна, урождённая Безбородко. А у матери был бездетный брат, который пацанов к себе и забрал.

Дядя этот — Александр Андреевич Безбородко, фактически руководивший в то время внешней политикой России, и занимался воспитанием и карьерой племянников.

В столице мальчиков определили в частный пансион, а уже на следующий год записали в Преображенский лейб-гвардии полк. Когда Виктор окончил пансион, дядя отправил Виктора доучиваться в Женеву. Вернувшись из Швейцарии, Виктор Кочубей в 1784 году некоторое время по протекции дяди состоял адъютантом Григория Потёмкина. И в этом же году начал дипломатическую карьеру в русской миссии в Швеции.

Забил Виктор на службу сразу. Как там: «Служить бы рад, но лучше кушать шоколад». Не точная цитата. Племянник шлялся по борделям? Дудки, всё свободное и не очень время Кочубей проводил — посещая лекции в Уппсальском университете. Похвальная тяга к знаниям. Когда в 1786 году молодой человек вернулся в Россию, то опять же по протекции влиятельного дяди попал в свиту Екатерины II во время её путешествия в Крым. В то же время он получил придворный чин камер-юнкера.

После путешествия молодого человека отправляет Безбородко послужить в составе дипломатической миссии под руководством графа Воронцова в Лондон. И там забил на службу правнук невинно убиенного. Молодой дипломат занимался больше собственным образованием, а не службой. Получив на то особое разрешение, не от дяди ли, он ездил по странам Европы, слушал лекции в университетах разных стран. В 1791 году в возрасте уже 23-х лет Кочубей посетил революционный Париж. И там опять ходил на лекции. Дядя за племянника волновался и срочно отозвал его домой.

Приехав в Петербург, Виктор подружился с Великим князем Александром Павловичем, с которым у него нашлись общие темы для бесед. Обсуждали будущее России. Земля крестьянам, фабрики рабочим, деньги помещикам. Оба сошлись на мысли, что крепостное право следует срочно отменить. Варварство это. А мы ведь не азиаты, а Европа. Правда, их дружба быстро приобрела эпистолярный характер, так как в этом же году Кочубея на пять лет отправил дядя чрезвычайным посланником в Стамбуле. Как раз незадолго до этого был подписан Ясский мирный договор, и Кочубея отправили в столицу Османской империи город Стамбул, он же Византий, он же Константинополь, он же Царьград, наблюдать за соблюдением этого договора. Резкий карьерный рост, ну, да времена такие. В его годы и почти в это же время в возрасте 23 лет Валериан Зубов стал генерал-аншефом и за год завоевал половину Кавказа. В том числе и Баку.

Но к Виктору Кочубею вернёмся.

И тут вроде судьба должна была подножку правнуку поставить. Пока Виктор служил в Стамбуле, в Петербурге сменилась власть. После кончины императрицы Екатерины Алексеевны престол занял её сын Павел. На сотни придворных матушки окрысился, тысячу с лишним генералов разогнал по поместьям в ссылку. Кавказ прежним хозяевам отдал, но … В отличие от большинства людей, близких к Екатерине, Безбородко сумел удержаться на своём посту. Не пострадала карьера и его племянника: в октябре 1798 года Павел I вернул его в Петербург и назначил вице-президентом Коллегии иностранных дел. И почти сразу … ну, там поляна быстро расчищалась, огромные возможности для карьерного роста. Так и с Виктором, уже 30-летний, Кочубей стал действительным тайным советником, что в армии соответствовало генералу. А ещё через год он был возведён в графское достоинство.

Всё шло замечательно и тут неожиданно, не таким уж и старым, умирает дядя. Пока Виктор пребывал в скорби по безвременно ушедшему дяде, император Павел I решил женить дипломата на своей фаворитке Анне Лопухиной. И надо же, Кочубей не захотел быть мужем любовницы императора и поспешно женился на Марии Васильчиковой. Вспыльчивого Павла это вспылило. Он ему руку любимой женщины, а тот ему фигу. Виктор впал в немилость и был отправлен в деревню. Скучал он там недолго. Наскучило скучать, и, не спрося ни у кого разрешения, сбежал вместе с беременной женой тайными тропами из страны в Неметчину. Но уехал недалече. В Дрездене Кочубея догнало известие о смерти Павла I. Недолго думая, Виктор, оставив жену рожать в Неметчине, рванул назад и в конце апреля 1801 года вернулся в Петербург.

В Северной столице Виктор был ласково встречен другом юности, ставшим императором. По распоряжению Александра I, Кочубей был принят на службу в 1-й департамент Сената с особым предписанием — находиться при Его Императорском Величестве. А вчера графу Виктору Кочубею вернули прежнюю должность, его вновь назначили вице-канцлером и членом Коллегии иностранных дел. И это не главное. Гораздо важнее было то, что Кочубей стал одним из ближайших советников императора и вошёл в состав Негласного комитета, призванного подготовить преобразования государственного строя России.

Сейчас, после смерти одного из главных членов этого комитета князя Чарторыйского их там осталось трое: граф Виктор Кочубей, граф Николай Николаевич Новосильцев — будущий президент Академии наук и управляющий Царством Польским, и действительный камергер граф Павел Александрович Строганов.

Вечером двадцать первого июня 1801 года граф Виктор Павлович Кочубей с женой посетил своего тестя в его загородном имении под Петербургом. Мария Васильевна родилась в семье камергера Василия Семёновича Васильчикова — брата екатерининского фаворита, и фрейлины графини Анны Кирилловны Разумовской дочери последнего гетмана.

Погуляли по парку, любуясь заходящим солнцем, послушали щебетанье птичек, попивая чай, в большой ротонде на возвышенности, откуда открывался удивительный вид на лес и парк. Потом налетевший ветерок прогнал дам в дом, а зять с тестем остались выкурить трубочки, заботливо раскуренные специально обученным Гришкой — пацаном лет двенадцати.

— Не даёт мне покоя случай тот с убийством поляками князя Чарторыйского и английского посла, — выпуская ароматные клубы дыма, проговорил Васильчиков.

— Да, странная история, Василий Семёнович, так ведь и не нашли убийц. А ведь как старались в полиции, всех поляков похватали в Петербурге и окрестностях. Слышал и серьёзные меры к некоторым применяли. Пятеро даже сознались, но в деталях путались и на месте преступления ерунду показывали. Оговорили себя. Перестарались по всему видимо полицейские чины, желая перед Государем выслужиться.

— Бывает. Чего под плетью не скажешь. А как там Александр Павлович? Успокоился. Давненько не был при дворе. Почечная колика замучила. Крутит и крутит. С горшка, бывает, днями не встаю. И докторишки не помогают. Ни черта немчура в этом не смыслит.

Виктор тоже окутался облаком дыма. Крепчайший турецкий табачок слегка дурманнил голову.

— В печали и расстройстве чувств Александе́р. В молитвах каждый день Адама упоминает. Теперь у него всех разговоров, что о горцах, что для защиты его должен этот выскочка граф Витгенштейн привезти с Кавказа.

— Граф Витгенштейн, это тот, что ключи от Дербента Матушке привёз? — вскинулся тесть.

— Да, давненько вы, Василий Семёнович, при дворе не были. Именно этот гусь.

— Что же так неласково вы о заслуженном герое?

— Не нравится он мне, да половине двора не нравится, вылез неизвестно откуда и всех стал жизни учить. Так ладно бы, я имею достоверную информацию, что успел сей грозный генерал приступом взять вдовствующую императрицу.

— Да, неужто? В трауре ведь Мария Фёдоровна должна пребывать. Утешения черпать в молитвах. — Перекрестился чубуком камергер.

— Утешил, видимо, сей Аполлон без молитв. Тёмная и противная личность. Знаете, Василий Семёнович, что недавно на балу баронесса Бенкендорф, ах да, графиня Ливен нам поведала за вистом?

— И что же? — вскинулся тесть.

— Говорит, что «Петруша», чёрт бы его побрал, и эту тоже утешил, после отъезда в Москву цесаревича Константина, так вот, говорит, что резко против отмены крепостного права сей граф. Говорит, что нужно для начала, чтобы помещики наладили жизнь крестьян и превратили свои хозяйства в передовые и высокодоходные предприятия. Иначе говорит, освобождение крестьян приведёт к полному обнищанию крестьян и такому же обнищанию помещиков, и не вперёд Россию двинет, а отбросит на десятки лет назад. Якобы, этот прожектёр у себя в имении под Москвой такую прибыльную артель сейчас организовывает и всем в следующем году расскажет, как жить надо. Самый умный в Российской империи!

— Думаешь, Виктор, не прав он? — Васильчиков затянулся снова и поперхнулся дымом, закашлял.

— Прожектёр и альфонс. Ничего мы с … Ну, в общем, с известными людьми, обсуждали тут, как его от трона отодвинуть. Законопатим, куда Макар телят не гонял. Пусть свои прожекты в жизнь претворяет. А то полно больно стало в стране проходимцев. Ещё бы хорошо как-то ославить его перед Александром?!

— А как Александр относится к амурам матери и этого немчика?

— Не верит. Маман, мол, ему поклялась, что только о благотворительности они и разговаривали. Он тут предложил прожект по военным школам для детей сирот.

— Надо бы с фрейлинами и прислугой вдумчиво поговорить. От прислуги ничего не спрячешь. А за сто рублей даже немая язычок развяжет. — Стал выбивать трубку Васильчиков, подхихикивая через кашель не отпускающий.

— И то верно, Василий Семёнович. Найду-ка я ушлого малого, который мне этот клубочек распутает.

— С богом, ну, пошли, а то холодает уже. Докторишки немецкие велели на сквозняках не бывать. В тепле спину держать. Ох, ти, когда же отвяжется болезнь сия?!!

— Знаете, что со смерть Бальи генерала Ивана Варфоломеича Ламба, а до этого готовящегося к принятию этого звания Адама Черторыйского в Священном Совете Державного Ордена святого Иоанна Иерусалимского вакантна должность Великого Хранителя? — только что выбранный Великим канцлером, после смерти предыдущего — графа фон Палена, Бальи князь Александр Борисович Куракин оглядел собравшихся в его доме на Мойке руководителей ордена Иоанитов в России.

— У вас есть кандидатура, Великий Бальи? — подал голос человек в нарочито старинном екатерининском наряде — Великий Гофмейстер, а в миру обер-гофмаршал, обер-камергер и директор Императорских театров — Александр Львович Нарышкин.

— Да, хотелось бы услышать, — поддержал Великого Гофмейстера Великий Госпиталарий — в миру главный директор Государственного заёмного банка, президент Коммерц-коллегии и действительный тайный советник Бальи князь Гаврила Петрович Гагарин.

— Мария Фёдоровна… — Голос князя Куракина дрогнул, — рассказывала о чудодейственных отварах, которые полностью избавили её от мигрени, и очках, что изготовили придворные ювелиры по чертежам графа фон Витгенштейна. Рецепты отваров и все ингредиенты к ним тоже передал лейб-медику императрицы Пётр Христианович.

— Хм, интересная кандидатура. Я слышал его предложение о создание военных училищ для детей сирот поддержано на высочайшем уровне. — Великий Маршал приподнялся и уселся в кресле поудобнее, тучность мешала ему уютно устроиться в кресле с высокой жёсткой спинкой.

— Да, Михаил Илларионович, так и есть, Александр позавчера утвердил своим указом устав нового благотворительного фонда ответственного за создание сих военных интернатов.

Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов неделю назад был назначен, взамен графа Палена, военным губернатором Санкт-Петербургским и Выборгским, а также управляющим гражданской частью в указанных губерниях и сразу же выбран Великим Маршалом в Священном Совете Державного Ордена святого Иоанна Иерусалимского.

— Подающий надежды молодой человек. А как сам он к этому отнесётся? Он же сейчас послан императором Александром за янычарами этими бородатыми на Кавказ.

— От такого предложения не отказываются. — Хмыкнул Поручик Великого Магистра Бальи граф Николай Иванович Салтыков, как бы формально возглавляющий орден Мальтийских рыцарей после смерти Павла. Павел незадолго до смерти назначил воспитателя Александра и Константина президентом Военной коллегии и присвоил чин генерал-фельдмаршала.

— Не хватает нескольких бальи. Нет цесаревича Константина… — бросил негромко Великий командор — Бальи Александр Андреевич Беклешов, только что возвращённый Александром из ссылки. Император и должность генерал-прокурора Александру Андреевичу вернул.

— Генерал фон Витгенштейн обещал императору привезти горцев прямо в Москву на коронацию. Там можно и предложить графу Петру Христиановичу вступить в наши ряды, — согласился князь Куракин.

— Так и порешим, братья! — припечатал Поручик Великого Магистра граф Николай Иванович Салтыков, — а теперь не перейти ли нам в курительную, дорогой Александр Борисович, вы говорили, что Антонио Пиньятелли, князь Бельмонте наш Великий Адмирал прислал из Неаполя отличную граппу.

— Конечно. Всё уже готово.

Уговаривать шамхала Мехти II, выделить двадцать лучших воинов из своей личной гвардии в конвой нового императора России Александра Павловича, не пришлось. Когда он узнал, кто эти люди, что приехали вместе с графом фон Витгенштейном в Тарки, то даже сделал вид, что обиделся. Он сам мог бы и шестьдесят воинов выделить. Зачем эти чабаны в Петербурге?! Туда нужно лучших, а лучшие у него!

— Испытания? Не смеши мои тапочки, Пётр, эти люди прошли со мной столько сражений, я сам выбирал лучших. — Про тапочки не точный перевод. Мехти сказал чарыки. Это такие кроткие сафьянов башмаки или сапожки на толстой подошве, которую кроили шире и длиннее ступни и потом загибали наверх и прошивали.

— Я хочу ещё себе в полк десяток на самом деле лучших набрать, обмен опытом. Будут друг у друга учиться. — Настоял на своём Брехт.

Провели стрельбы. Нда. В смысле, нет. Уже на четырёх сотнях шагов отсеялись все участники кумыки. И ружья хуже и опыта нет. Далеко им до вооружённых длинноствольным нарезным оружием черкесов. Шамхал ногами топал и орал на своих воинов, пока его Брехт не увёл назад во дворец.

— Мехти, ты зря на них кричал. Вот, смотри, есть два дровосека, у одного большой топор остро наточенный, а у другого маленький и тупой, ясно же, кто больше дров нарубит. Ты лучше тряхни мощной и попытайся у персов и турок вот такие ружья длинноствольные нарезные купить или, на худой конец, через Турцию попробуй купить у французов нарезные штуцера, как у моих гусар, которые сегодня тоже стреляли. Потихоньку во всём мире будут переходить на нарезное оружие, пусть твои воины идут впереди, а не плетутся в хвосте прогресса. — Пётр показал свой карамультук афганский, который тут же в присутствии всех участников пира вручил пщы Эльбуздукову.

— Всё, князь, можешь уводить своих воинов домой.

— Нет, генерал, я обещал проводить тебя до Дербента. Так и сделаю, и ружьё пока твоё. Отдашь мне его в Дербенте, когда будешь домой собираться.

— Я тоже провожу тебя в Дербент, Пётр. — Протянул ему кубок с вином Мехти. — А то этот новый шах неизвестно, как себя поведёт. Они ещё не забыли, как мы с тобой штурмовали их город. Да, и ещё, перед тем как отправиться, я хочу принести присягу новому императору России Александру, в твоём присутствии. Сегодня проведём обряд, а завтра выедем к Дербенту.

От Тарки до Дербента километров сто двадцать — сто тридцать по хорошей дороге вдоль моря. Добирались два с половиной дня. Шамхал, понятно, один не поехал, кроме тех воинов, что Брехт отобрал для Мариупольского полка и тех, что предназначались для конвоя императора генерал-лейтенант Мехти II взял с собой пару сотен личной стражи и прочих гвардейцев. В результате, общее количество воинов, что двигалось к Дербенту, превысило шесть сотен человек. Сильно спешили, делали привалы, осматривали прибрежные сёла и маленькие городки. Брехт себе в память кучу зарубок сделал. Во-первых, многие склоны гор были засажены виноградниками. И виноград был не винный в основном, а нормальный — кормовой. В сортах Пётр Христианович не разбирался, но дамские пальчики отметил. Длинные и крупные ягоды. Будут. Пока только небольшие кисточки, но что получатся именно дамские пальчики видно.

Переводчик, что выделил ему Мехти, сказал, что некоторые ягоды в длину бывают в вершок, и что виноград, сохраняемый в домах жителей, ему случалось вкушать даже в мае месяце. Вот откуда нужно в Крым лозу вести.

— А винные сорта есть?

— Конечно, есть, но Коран запрещает нам заниматься виноделием, потому сейчас все участки, которые заняты винным виноградом, взяли в аренду армяне. А местные выращивают виноград только на еду и на продажу.

— Много сортов?

— Многие дербентцы и наши подданные виноград выращивают только для нужд семьи непосредственно во дворе перед домом, поднимая лозы высоко над двором, придавая им форму навеса, который защищает усадьбу от жгучих лучей солнца и создаёт прохладу. Но не все. Виноград имеет большое товарное значение, и потому здесь постоянно стремились к улучшению его сортов. Никто не знает, сколько выведено сортов. Сотни или десятки. Много.

— А что ещё интересного на продажу вы выращиваете? — Брехт вопрос задал автоматически, сам соображал, как эти десятки сортов переправить отсюда в Судак, на свою теперь землю в Крыму.

— Шафран. Ещё …

— Постой. Шафран это крокусы. Маленькие луковицы с синими цветочками.

— Да, почти у каждого есть участок, где сейчас, как раз, высаживают луковички. Собирают рыльца осенью, — подтвердил переводчик.

Ещё одна зарубка на память. Шафран можно и в Крыму выращивать. Да, даже в Москве можно, сам Брехт и на Урале выращивал крокусы, другие, наверное, потому, что цвели они ранней весной, прямо только снег сойдёт. Нужно взять с собой несколько десятков луковиц, просто для испытания, посадить в Студенцах. Проверить. А ещё нужно развить здесь судоходство, чтобы прямо из Дербента вывозить шафран в Астрахань и далее по Волге до Москвы. Если наладить это всё нормально, то можно легко разорить английских купцов вывозящих шафран из Индии, в десяток раз плечо короче, и если поубивать всех перекупщиков и создать монопольную шафранную компанию со своим морским и речным флотом, то можно и из Европы выбросить англичан.

Шафран это не только пряность, но и краситель и лекарство, а если прибавить сюда Марену красильную, то можно при условии, что здесь полно мериносов разводят, красить шерсть можно прямо здесь. А вот фабрики по производству ткани нужно делать в Астрахани. Развивать город и осваивать край нужно.

— Ещё в Дербенте и окрестностях занимаются разведением шелковичных червей. Мы покупаем в Дербенте около десяти пудов шёлка и шёлковых тканей. Для такой меленькой территории это много.

— А хлопок? Тут выращивают хлопок? — вспомнил про бездымный порох Пётр Христианович.

— Да, здесь выращивают хлопок, про количество не скажу, но хлопковую ткань мы у них покупаем. Больше, конечно, хлопка выращивают в более южных районах, в том же Кубинском ханстве.

Приехали к стене внешней к обеду третьего дня. Стена была хороша, она начиналась прямо в море, доходила до цитадели и дальше карабкалась в горы. С прошлого посещения Дербента прошло всего несколько лет, но Брехт отметил, что жители не сидели сложа рук, и все повреждения нанесённые русской артиллерией залатали, стену восстановили.

Какое-то помутнение, что ли, нашло на графа Витгенштейна, он пренебрёг предупреждением Мехти, махнул только рукой, что я же в гости еду, а не воевать, и они с Ванькой поехали дальше к воротам. И тут грянул выстрел со стены. Стреляли из нарезного оружия, до ворот было метров пятьсот, но пуля долетела и попала Ваньке в ногу. Он завизжал и свалился с лошади.

Да, охренеть, Брехт спрыгнул с рысака своего и, подхватив Ваньку, бросился назад. За спиной жалобно ржала лошадь Ваньки, очевидно пуля пробила мальчику ногу и дальше угодила по рёбрам лошади.

— Ну, ссуки! — Брехт, снял с крепления на седле лошади свой карамультук и сумку с бумажными патронами. Потом, стоя под прикрытием коня, зарядил винтовку и насыпал порох на полку. И остановился, вытащил из ташки подзорную трубу и осмотрел стену. В это время позади него стоял ор. Сначала гусары, а следом и все горцы стали заряжать оружие. Съездили, блин, в гости.