Мне часто снился один и тот же сон. В этом сне громадная волна слизывает меня за борт корабля и я, поднимаемый на высоту пятиэтажного дома, вижу уходящую от меня корму низко сидящего в воде танкера, а потом, невдалеке, остров, к которому пытаюсь доплыть. Я сбрасываю с себя лёгкие туфли, брюки, футболку и остаюсь полностью голым. В тропических водах замёрзнуть я не опасался. Однако силы мои в схватке с морской стихией таяли, я погружался в воду всё глубже и выныривал всё реже. Ни разу не было такого сна, чтобы я выплыл. Меня всегда затягивала чёрная бездна.

В реальности подобный случай имел место, только не со мной, а с моим товарищем по команде. Во время возвращения на резиновой лодке с задания, мы, лежащие на бортах и пристёгнутые к ним карабинами, не заметили исчезновения Лиса — опытного офицера морского спецназа, замыкающего и обеспечивающего четвёртой тройки боевых пловцов.

Когда я, после скатывания очередной волны, приподнял голову и осмотрелся, Лиса, лежавшего параллельно мне на правом борту, я не увидел. Короткие тогда поиски ничего не дали. Темнело в экваториальных широтах мгновенно и рано, а огни зажигать мы не имели права. Воды были территориальные, причём, партнёра нашего потенциального противника.

У Лиса был рабочий дыхательный аппарат, но с очень малым количеством воздушной смеси. Буквально — минут на десять. Жилетов — компенсаторов плавучести в современном их виде, в те времена ещё не было, а имеющийся у него пузырь экстренного всплытия до «спасжилета» не дотягивал сильно. И капитан Лисицын исчез.

В своих снах я, не смотря на поглотившую меня тьму, не умирал, а приходил в себя под банановыми пальмами на необитаемом острове, где и оставался жить, в качестве «Робинзона» с причитающимися мне «Пятницами», «Субботами», и так далее. Мой ум не заморачивался с именами участниц «виртуального» разврата.

В то время почти все мои сны заканчивались эротическими отступлениями. Я был молод и неженат.

И вот сейчас, почувствовав на сомкнутых веках солнечный луч, я открыл глаза. Луч пробивался, как оказалось, сквозь листья пальмы. Я улыбнулся и шевельнулся, но боль пронзила мою голову. Таких ощущений в моих снах никогда не было, да и сны эти давно остались в прошлом. Погрузив пальцы в песок, я почувствовал его тепло и плотный слой почвы под ним. Сев и подтянув к себе ступни, я скрестил ноги и осмотрелся. Я сидел на белом коралловом песке совершенно голый и некоторое время решал, сон — это, или не сон.

К тому месту, где я сидел, на песке имелся след недавнего волочения тела. Именно волочения. И шел след по песку от моря, проглядывавшего невдалеке сквозь стволы и листву пальм.

Осмотрев песок, я обнаружил вокруг себя множественные человеческие следы. Эти же следы, уходили от меня в лес.

На сон ситуация не походила. Во сне сектор обзора сужен и периферийные детали размыты, а здесь я видел и широко, и далеко, и близко, крупные и мелкие объекты. Один из таких «крупных объектов» неподвижно стоял метрах в пяти справа от меня и смотрел на меня не мигая круглыми глазами с застывшими чёрными и круглыми зрачками.

Поднявшись и оглядевшись в поисках оружия, я понял, что достойных этой функции предметов рядом не было. Даже камней.

Я осторожно двинулся в сторону моря. Варан, выбросив раздвоенный язык, шевельнул головой и засеменил следом. Я бросился бежать, на ходу ища глазами что-нибудь полезное и увидел слегка наклонённую пальму. Слегка наклонённую и не особо толстую. Я успел вскарабкаться на неё, но подбежавший ящер, посмотрев на ускользнувшую добычу левым глазом, поставив на ствол сначала правую переднюю лапу, а потом и левую, стал подниматься вверх, постепенно становясь на задние конечности и опираясь на хвост.

— Твою маму! — Простонал я, и пополз, судорожно дёргая ногами и обдирая голое тело о колючее дерево, дальше к кроне, где ствол загибался сильнее.

Ящер, видя, что добыча продолжает ускользать, мощно оттолкнувшись задними ногами и хвостом, прыгнул вверх, и его пасть едва не ухватила меня за ногу.

— Млять! Пошёл нахрен! — Зарычал я, поджимая обе ноги сразу, и непонятно, как и на чём удерживаясь на стволе. Рванувшись вверх, я пополз дальше.

Пальма под моим весом чуть пригнулась, и я выполз на почти параллельный земле участок, где уселся поудобнее, свесив ноги по обе стороны ствола. Сидеть голым задом на колючей пальме было не особо комфортно, поэтому я надёргал из ствола волокон и подстелил их под седалище.

Варан надежды не терял и топтался рядом, то забегая прямо под меня, пуская слюни, то пытаясь лезть по стволу, раскачивая и царапая когтями ствол.

Про варанов я знал немного, но одна деталь их характера расстраивала меня больше всего — вараны могли ждать неделями, пока укушенная ими жертва умрёт. Я укушенным пока не был, но надеяться на то, что тварь от меня отстанет, было бессмысленно. Оставалось надеяться на тех, кто меня вытащил на берег. Ведь не на съедение варану они меня притащили, подумал я.

Хотелось пить. Солнце стояло в зените и пекло основательно. Я осмотрел своё тело и отметил его хорошее физическое состояние, а так же его «загорелость». Такое тело было у меня лет в двадцать пять –тридцать. Именно в этом возрасте я с группой похожих на меня «отморозков» выполнял в Юго-Восточной Азии задачи, поставленные командованием. Именно тогда после одного из них и пропал Лис.

Как я очутился здесь сейчас, я не понимал, как не понимал и того, где это — «здесь», и когда это — «сейчас». То, что это не моё настоящее тело, я видел, но видел и то, что тело было всё же моё. То, давнишнее, молодое тело.

— Фантастика! — Прошептал я. — Чудеса!? Или всё же сон?

Щипать себя смысла не было. Болевые ощущения от колючего ствола разбудили бы любого. Я вспомнил, как однажды у меня вдруг ночью разболелся седалищный нерв, находящийся примерно в том же месте, и я от той боли проснулся и долго не мог уснуть, пока не провёл прямо среди ночи некоторые известные мне упражнения. Теперешние ощущения были столь же остры, но я никак не просыпался, а значит и не спал.

Невдалеке висели вязанки зелёных кокосовых орехов и мне удалось, хоть и с трудом, один из них. Это оказалось не так уж и легко. В орехе призывно булькала живительная жидкость, но добраться до неё руками и зубами было не реально. Я это знал. На инструктажах не раз демонстрировались способы вскрытия ореха, но ни разу и никому не удалось вскрыть кокос без, хотя бы, камня. Поэтому я метнул орех в ящера и попал ему в район шеи. Ящеру это явно не понравилось, и тварь отсеменила на пару метров в сторону леса.

— Ага, животное! — Вскричал я, вскакивая на ствол обеими ступнями, и начиная приплясывать, больше от желания унять зуд, чем от радости.

Сорвав ещё три ореха, я тщательно прицелился и, как жонглёр в цирке, запустил все три ореха очередью. Все ядра попали в цель, и противник отступил ещё дальше к лесу.

Станцевав на стволе ещё несколько «па», я уже хотел спрыгнуть, подобрать пару орехов и метнуться к видневшимся вдали на берегу скалам, как из леса появились аборигены. Трое взрослых мужчин, несколько женщин и трое детей. Все они были с палками, причём мужчины с длинными рогатинами, а один ещё и с круглой штукой, похожей на барабан или бубен.

Увидя варана, аборигены что-то гортанно закричали, затопав ногами, а барабанщик застучал кулаком в барабан, направив его нижнюю часть в сторону ящера.

Рептилия не стала ждать худшего для неё развития ситуации и, удивительно резво для её трёхметрового тела, унеслась в джунгли.

Я сидел голый на пальме.

Аборигены, одетые в какие-то цветные тряпки, смотрели на меня и лыбились, светя свои белые зубы и громко переговариваясь. В разговоре активно участвовали и мальцы, коим на вид было лет по тринадцать.

В носах и ушах воинов было вставлено множество, похожих на птичьи, косточек. А в мочку носа одного из них было вставлено два чьих-то клыка, вероятно как-то скрепленных друг с другом основаниями, что напоминало издали белые усы. На фоне коричневого безволосого лица это выглядело даже красиво.

«Усатый» вдруг крикнул что-то именно мне и глядя на меня, и я его понял.

— Дапаткан бавах [1]! (Слазь!)

Малайский мы учили.

— Аку букан мусух[2]! (Я не враг!) — Сказал я.

Все аборигены радостно запрыгали и загалдели, а тот, что с барабаном, застучал на нем весёленький ритм, и из чащи вывалилась целая толпа дикарей. Я стыдливо прикрыл ладонями срам и сел на пальму.

— Дапаткан бавах [3]! (Слазь! ) — Повторил вождь.

— Аку теланжанг[4]! (Я голый!) — Крикнул я.

— Дан апа? Мерека терлалу[5]. (И что? Они тоже.)

Я посмотрел на жителей острова и увидел, что они, действительно, почти все, были голые, и мужчины, и женщины.

— Аку пунья пакаиан[6]. (Я имел одежду.)

— Ками пакаиан[7]. (Одежда наша.) Дапаткан бавах[8]! (Слазь!)

Я встал во весь свой рост и жители ахнули.

— Сами виноваты, — буркнул я, тщетно пытаясь прикрыть болтающиеся причендалы, так как сам срам, естественно отреагировавший на увиденные мной женские половые признаки, прикрыть было не реально.

Сбежав и спрыгнув с пальмы, я подошёл к моим спасителям.

— Ас саляму алейкум[9] (Мир вам), — приветствуя, сказал я.

— Уа-алейкум ас-саля́м[10] (И вам мир), — удивлённо ответил вождь. — Муслим?

— Да, — ответил я.

Вождь посмотрел мне ниже живота, одобряюще цокнул, снял с себя тряпицу и набросил на меня, тем самым вызвав недовольный гомон женщин. Сам он остался в неглиже, ничуть этого не смущаясь.

— Пошли, — сказал он.

Тряпица была не первой и не второй свежести, но я, пытаясь её не нюхать, обмотал ею свой пояс. Трое пацанят приблизились ко мне.

— Это я тебя нашёл, — сказал один из них.

Я похлопал его по плечу и отдал ему один кокос. Остальные два я подобрал и отдал его приятелям. Четвёртый орех я никак не мог найти взглядом, и, мысленно махнув рукой, пошёл следом за вождём.

Мы шли по лесу прямо на север. Привычно считая шаги, насчитал их восемьсот двадцать, когда сквозь деревья увидел хижины и море. А вышедши на открытое пространство, вдали увидел остров с высоким, характерного абриса, вулканом.

Это были точно те же острова, где мы и «работали» в восемьдесят пятом и седьмом годах, где и пропал Лис — острова Банда в Индонезии. И их я видел не только из иллюминатора, или из-под воды, но и воочию. Я обошёл их вдоль и поперёк в образе и с паспортом американского зоолога. «Надо же, как повезло», — подумалось. Но, как сюда попал сейчас, я не помнил.

Тем временем мы вошли в деревушку из двадцати, примерно, больших хижин, стоящих на высоких, около полутора метров высотой, сваях, и меня усадили под одним таким домиком.

— Пить, — сказал я, показывая большим пальцем правой руки на чуть приоткрытый рот.

Вождь протянул мне зелёный кокос, размером чуть побольше сорванных мной, и большой тесак с деревянной рукоятью. Я обрадовался и тремя сильными ударами срубил оболочку с одной стороны, потом проковырял две дырочки в том месте, где орех крепился черенком, и быстро добрался до жидкости. Сделав несколько больших глотков, я предложил напиток вождю, но тот отказался.

— Ты ведёшь себя, как мы. Ты кто?

— Человек.

— Нет. Человек, это мы, а ты кто?

— Я белый человек

— Ты — муслим. Значит не порту, а араби. Но араби не белый. Ты — белокожий. Ты кто?

— Я белый араби, — сказал я.

— Ты сильно большой для араби. Сильный. Ты больше похож на порту.

— У меня мама порту, а папа — араби.

Вождь и все окружающие восторженно заговорили вразнобой, что-то объясняя друг-другу. Между собой оно говорили на другом наречии. Смысл я улавливал с трудом. Им нравилось, что мой папа араби, и удивлялись, что так можно.

— Где твой дом?

— Очень далеко.

— Там? — Спросил вождь, и показал на запад.

— Там, — показал я на север, а потом меня, как стукнуло.

Если в восьмидесятых здесь была цивилизация, а сейчас её нет, то я где? В каком времени? В прошлом, это точно, но когда? Если португальцы и арабы, то это уже не менее, чем шестнадцатый век, потому, что в семнадцатом тут уже шлялись и голландцы с англами.

Эти мысли пролетели мгновенно, и я махнул рукой на запад, а сам подумал:

— «И на каком же мне языке общаться с европейцами, если повстречаюсь? Кто я?»

Португальского я не учил. Учил английский, и немного фарси. Значит я — араби, муслим. Внешние половые признаки у меня соответствовали. Готовили к работе в исламских традициях.

— Люди порту где?

— Люди порту плохой. Там, — сказал вождь и махнул рукой на видимый остров.

— Я Пит, а ты?

— Ты Пит[11]? (Ты лента?) Я — Салах Сату Йанг Меманггил Хуян[12] (Тот, кто зовёт дождь).

— Очень рад видеть тебя, Меманггил Хуян. У меня тоже длинное имя, но ты его не поймёшь. Ты вождь?

— Я — старший шаман. А ты?

— Я купец. Меня смыло в море.

— Купец? Я знаю всех купцов араби, что приезжают к нам. Тебя я не знаю.

— Я новый купец.

— Тут давно не было больших лодок араби. Араби боятся порту.

— Это не был корабль араби.

Шаман стал выпытывать у меня чьим кораблём был мой корабль, откуда и куда он плыл, сколько на нём было пушек. Но ничего конкретного я ему сказать не мог. У меня в голове плавали какие-то обрывки сведений, но… Показав ему, непонятно откуда взявшуюся у меня на голове шишку, я сослался на неё, как на причину потери памяти.

Ещё оказалось, что здесь в деревне почти постоянно живут несколько китайцев, называемых местными «син», которые покупают «пала» — мускатный орех, напрямую у деревни, а не на рынке острова Нейра, потому, что: «так делали старые отцы».

Я знал историю этих мест хорошо, поэтому, чтобы определиться со столетием и с годом, спросил:

— Здоров ли Махмуд Шах[13]?

— Махмуд Шах, здоров, — сказал шаман важно. — И до сих пор является нашим правителем.

— Он сейчас на Бинтане?

— Да. У него много его люди и «синцев», — гордо сказал Меманггил Хуйян. — Будет война с порту.

— «Всё понятно», — подумал я. — «Это где-то между 1511 и 1520 годом. Вот я попал!».

— Что делать будешь? — Спросил шаман.

— Мне надо на Нейру. Может там увижу свой корабль. У меня там груз, — вдруг «вспомнил» я. — Ты не мог бы вернуть мне мои вещи?

— Что ты муслим, я тебе верю, однако, прочитай пятую суру, — сказал шаман и потупил глаза. — С любого места.

— О те, которые уверовали! Аллах обязательно подвергнет вас испытанию охотничьей добычей, которую смогут достать ваши руки и копья, чтобы Аллах узнал тех, кто боится Его, не видя Его воочию. А кто преступит границы дозволенного после этого, тому будут уготованы мучительные страдания.

— Спасибо, Пита. Достаточно. Принесите его вещи, — попросил он пацанят, и те убежали к противоположному краю этой же хижины, где стояли какие-то корзины, укрытые рогожей.

Подхватив одну из корзин, мальчишки притащили её к нам, и я увидел торчащие из неё ботфорты. Резко встав от охватившего меня изумления, я едва не стукнулся головой о настил полов хижины, пригнулся и заглянул в корзину.

Действительно, там лежали сапоги, прикрытые кожаным камзолом. Я поднял его и под ним оказались синие, широкие, льняные, на ощупь, штаны и серая из «мокрого» шёлка рубашка с широкими рукавами и шёлковой же, синей верёвкой вместо пуговиц.

Пока я разглядывал «свои» вещи, подошёл второй парнишка, несший перевязь со шпагой и небольшой кожаный мешочек.

Я быстро натянул штаны и завязал на них пояс, обернув его вокруг тела и продев в петли. Накинул рубашку. Мокрый шёлк и лён приятно охладили обожжённую солнцем кожу. Сапоги я надевать не стал, а взялся за поданные мне мальчишкой ножны и перекинул их перевязь через плечо, потом подкинул пару раз на ладони кошель. Мне как-то сразу стало полегче.

— И всё? — Спросил я, глядя на шамана, чуть прищурив левый глаз.

Тот взмахнул рукой и у него на ладони, словно из воздуха, появился золотой хронометр, — швейцарские Брайтлинг из коллекции Нэвитаймер. Мой хронометр. Из той жизни. И никакого отношения к ботфортам и шпаге не имеющий.

Шаман протянул мне ладонь с часами, а потом сомкнул её и спросил.

— Что это, Пита?

— Амулет. Можно не видеть солнце и знать, что оно уже взошло.

Шаман вздрогнул.

— Ты живёшь там, где нет солнца?

— Бывает, что и нет.

Я протянул руку за часами. Шаман не очень охотно их отдал, а я расстегнул браслет и надел его на правую руку. Я вспомнил, что часы лежали в кошеле, а кошель висел у меня на шее и был заправлен за пазуху в район левой подмышки. Что я сейчас с ним и сделал: повесил на шею через плечо, завязал ремешок и спрятал под рубашкой.

Я начинал что-то вспоминать. Я вспомнил, что корабль, действительно был реальностью, как и мой груз на нём, а именно льняное и хлопковое тонкое полотно. И я, действительно был Пит, но не араби, а вроде как — ингл, и судно у нас было голландское.

Я помнил, что наша каракка, чтобы не встречаться с португальцами в Малакке, прошла проливом мимо Джакарты и всё было прекрасно, но вдруг налетевший встречный шквал встретил нас уже на подходе к островам Банда и меня, вероятно, выбросило за борт. Этот момент в моей памяти был стёрт. Как и многое другое. Особенно, как я выгреб на остров в ботфортах.

— Мне надо в Банданейро, — сказал я. — У меня там ткани. Тонкие и красивые. Вам всем хватит. Отдам в пол цены.

Шаман блеснул белыми зубами и что-то приказал на незнакомом мне наречии. Все мужчины племени радостно, и слегка приплясывая, побежали к морю готовить каноэ.

— Есть хочешь? — Спросил шаман и что-то сорвал с бечёвки, натянутой между опорных свай хижины и передал мне.

Ответить я не успел, поэтому взял нечто и понюхал. Лучше бы я этого не делал. Я думал, что это водоросли, а это оказалась вяленная рыба. На верёвках под хижинами висели и вялились маленькие скаты-манту.

Переборов первую реакцию организма, я начал рвать зубами мясо, которое постепенно принимало вполне съедобный вкус.

Со стороны берега что-то прокричали на том же наречии.

— Непонятные слова, — сказал я. — Что это?

— Так говорят наши люди, — шаман показал на себя. — Ты говоришь, как люди Махмуд Шаха.

Понял, подумал я, не дурак. Малайский — разговорный язык общения на Индонезийском архипелаге. Язык торговли. А индонезийский потом когда-нибудь станет литературным.

— Пошли, — сказал шаман, вылезая из-под хижины и раскрывая жёлтый, порванный в нескольких местах китайский зонтик, признак его статуса правителя общины.

Уже через час пироги входили в бухту Банданейро, оказавшимся средним городком-портом, по размерам чуть меньше «того» Банданейро, где я жил почти месяц, правда наездами, делая вид, что блуждаю по джунглям и ближайшим островам. В тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году.

У длинного, далеко уходящего в море, деревянного пирса стояло несколько парусников. В одном из них я «узнал» «мою» каракку «Санта Люсия» и показал на неё пальцем. Она стояла крайней, пришвартованная к пирсу третьим бортом. Шаман продублировал мой жест, и флотилия из шести пирог, срезав угол, ускорилась.

Команда каракки наш манёвр не пропустила и когда наше каноэ прижались к её борту, я увидел с удивлением разглядывающего меня капитана Людвига.

— Вы ли это, уважаемый Питер? — Спросил он, разводя руками.

— Я, господин Ван Дейк. Собственной персоной. Не ждали?

— Уже не чаяли вас видеть.

— Груз мой ещё не пропили?

— Как можно? Не прошло ещё и суток, как мы вас потеряли. Сбросить трап с правого борта! — Крикнул он матросам.

Штормтрап прикрепили и сбросили. Я поднялся на борт.

— Как вам удалось выбраться? — Спросил капитан, подавая мне руку и помогая спрыгнуть на палубу.

— Сам не знаю. Очнулся уже на берегу. На голове шишак.

— Это вас блоком. Сверху. — Капитан показал на стеньгу. — Канат лопнул.

«В касках ходить надо», — подумал я.

— Вы как раз у борта стояли. Свесившись. С Нептуном обедом делились. Тут вас и волной, и блоком… Накрыло.

— Вещи мои…

— Вещи мои… Извините… Ваши вещи у меня, — не дал договорить капитан. — карты, инструменты, всё в сохранности.

В голосе капитана послышалось чуть заметное сожаление.

— Хорошо, — облегчённо вздохнул я.

Я не понимал своего поведения. Я толком ничего не помнил, но реагировал автоматически, словно мозг думал сам по себе. Я не знал, что за карты, что за инструменты, но искренне горевал бы, если бы их потерял.

— Всё в полной сохранности, господин Диаш, — повторил капитан.

Диаш, Диаш… Что за фамилия. И ни хрена не британская, а всё-таки португальская. Получается, я Питер Диаш? Нет, получается какая-то фигня.

— Я могу их забрать, господин Ван Дейк?

— Безусловно. Пройдёмте в мою каюту. Мы, кстати, скоро становимся под выгрузку. Вам надо бы быстрее сговориться с перекупщиками по вашему товару. Мы, честно говоря, весь мускат здесь уже скупили. Извините, сэр, но вас не было. Но у них ещё осталось много жемчуга и немного самородного золота. Думаю, вы окупитесь.

Пройдя на ют вслед за капитаном, я поднялся на самую верхнюю палубу и вошёл в тёмную душную каюту, воздух которой был пропитан кислыми производными винных и пивных продуктов, а также очень давно немытого мужского тела.

Вещей у меня было аж три сундука и два джутовых мешка.

— Мои документы? — Спросил я.

Капитан приподнял крышку одного из ящиков. Я, не вынимая их, пролистнул, потом взял, лежащий сверху замок и вставил его в петли, провернув ключ. Потом повторил эту процедуру с оставшимися двумя сундуками. Тем временем капитан крикнул матросов и приказал им снести мои сундуки палубой ниже в мою каюту, каюту штурмана.

На этом корабле я, оказывается, был штурманом, назначенным английским королём Генрихом Восьмым. Это я успел прочитать в удостоверении моих полномочий. И звали меня Педро Антониу Диаш. Я был вторым сыном португальского мореплавателя Бартоломеу Диаша, вспомнилось мне, который первым обошел Африку с юга. Пропавшим без вести в тысяча пятисотом году у берегов Бразилии. Оказывается, я всё же ингл, хотя и португалец. И корабль был английским. Вернее, под английским флагом.

— «А где же мой португальский язык»? — Подумал я, не чувствуя себя его обладателем.

— «Сам себе не принадлежу», — подумал я, морщась, и почесав шишку на затылке, заглянул в мешки.

В мешках лежали: пистолеты кремневые — два штуки, мешки с порохом и пулями, пара ножей, кольчужные перчатки, кираса и шлем. Мешки тоже были перенесены матросами в каюту ниже палубой.

— Выпьете, дон Педро?

— А что у вас есть? Что-то ещё разве осталось? Из приличного?

— Здесь есть местный спиритус. Весьма себе… Они его как лекарство употребляют. Только вода здесь… солоноватая. Но, в общем, получается прилично. На мой вкус.

Капитан вынул из сундука глиняную, примерно двухлитровую, бутыль и плеснул из него мутной жидкости в стоящий на столе серебряный кубок. Понюхав содержимое, я прикинул, что там не больше двадцати единиц алкоголя, но пахло оно, откровенно говоря, мерзко. Меня передёрнуло. Я, сделав вид, что отхлёбываю, отставил кубок.

— Устал сильно, капитан. Пойду чуть поправлю спину.

— А торговля?

— Куда она денется? Устал. Спасибо. Если засну, толкните!

Я вышел на палубу и подошёл к борту.

— Сейчас они переместят корабль, — сказал я шаману. — Вы пока отгребите и займитесь своими делами.

— У нас на рынке своё место есть. Можно там твой товар продать.

— Да, я думаю, он и с борта уйдёт. Зачем его таскать туда-сюда?

— У тебя много ткани?

— Тебе хватит. А что?

— Если тонкая, я бы всю купил. А то, порту плохую ткань привезли. Араби тонкую возили.

— А чем заплатишь? — Спросил я тихо.

— Перл, мускат, жёлтый камень «голд».

— Я тебе всё продам, но только по нормальной цене. Ткань дорогая. Мою рубаху и штаны видишь? Такая же, только красивая. С цветами. Я пойду делами займусь, а ты отгреби пока.

Я пошёл в свою каюту и прилёг на короткий узкий лежак. Каюта была узкой, в одно окно. Кроме кровати в ней стоял стол с табуретом и рундук для сундуков, которые уже были в нём установлены и даже принайтованы[14]. Чтобы прилечь мне пришлось убрать с кровати три длинные доски, стоявшие наискось, уперевшись в переборки.

Я вспомнил, что на короткой лежанке не спал, так как слишком был длин, а спал на положенных поперёк на кровать досках, другой край которых опирал на табурет. Но, сейчас, свернувшись «калачиком» на короткой постели, я вдруг провалился в тревожный сон.

— Дон Педро, — услышал я голос капитана.

[1] Слазь! (малайский)

[2] Я не враг!

[3] Слазь! (малайский)

[4] Я голый!

[5] И что? Они тоже.

[6] Я имел одежду.

[7] Одежда наша.

[8] Слазь! (малайский)

[9] Мир вам. (араб.)

[10] И вам мир.

[11] Лента (мал.)

[12] Тот, кто зовёт дождь.

[13] Правитель Малаккского султаната до 1511 года.

[14] Прикреплены (морской термин)

Расторговались мы с шаманом быстро и расстались почти друзьями. Капитан удивился, когда мой груз ушёл прямо с борта, а на его место, в те же ящики, где лежали ткани, перекочевали пятифунтовые мешки с мускатным орехом, жемчугом и золотыми самородками.

Сам капитан и двое английских купцов с шерстяной тканью прогадали, зато хорошо распродали рис, чуть выше номинала, и посему все были довольны. На самом деле, даже если каждый из них привезёт по мешку мускатного ореха затраты окупятся десятикратно.

Каракка, взяв груз пряностей, золота и жемчуга, отошла от причала и встала в бухте на якорь. Отход назначили на утро следующего дня.

Пассажиры и экипаж «Санта Люсии» остались на берегу, присоединившись к экипажам «синцев» и «араби». Оказалось, что аборигенки не чурались плотских утех, были веселы и естественны и это нравилось пришельцам. Те, аборигены, кто не участвовал в «оргиях», с удовольствием пели и танцевали.

Я решил посвятить время изучению «своих» вещей и размышлениям о свалившемся на меня бремени, и сообщил капитану, что с удовольствием останусь на борту. Тот с радостью покинул корабль, бросив его на моё попечение. Его ялик так вспенил воду, отчалив от борта, что я услышал, как вахтенный марсовый зарыдал. Кроме меня и марсового на борту остались ещё двое матросов.

Перво-наперво я обошёл небольшое судёнышко, взбодрив ютового и бакового оплеухами. Рыдающему марсовому хватило показанного с палубы кулака. Матрос рыдал шутейно и мне ответил весёлым и пьяным гоготом.

— «Вот паразит!», — подумал я, — «Он точно выкупил у кого-то три вахты за добрую порцию рома. Но не лезть же по вантам в его гнездо».

Я не был уверен, что вообще смогу залезть по верёвкам на высоту пятого этажа. А эта сволочь может и столкнуть, если попытаться устроить с ним сражение за выпивку.

Полюбовавшись стоящими на рейде парусниками я ушёл в «свою» каюту и открыл сундуки.

Верхний был наполнен носильными вещами: парадным камзолом со штанами, нательными шёлковыми рубашками, носовыми платками, чулками, двумя парами туфель, тряпичными и кожаными перчатками. Сверху лежали две фетровые шляпы, вставленные одна в другую. Рядом лежал футляр с перьями для них. Во мне проснулся «зоолог-орнитолог» двадцатого века и, поковырявшись в приобретенных когда-то наскоро знаниях, я признал в двух перьях петушиные, в одном — страусиное. Сюда же отправились перья райских птиц, подаренные мне шаманом.

Второй сундук был под завязку заполнен довольно подробными мореходными картами больших и малых размеров. Некоторые карты были старыми. Одна карта с новыми пометками пройденного нами маршрута, с обозначенными на ней встреченными островами и мысами. На мой взгляд, карта была очень далека от действительности.

Особенно меня поразил размер острова Мадагаскар, нарисованный очень уверенно. Он был чуть меньше Индии. Разглядывая карты, я понял, что это наследство «моего» отца. Папа Бартоломеу зашел, вероятно, много дальше мыса Доброй Надежды, отмеченного в его официальном отчёте, и только потому, что у него с собой не было золота, он не смог закупиться товаром в Индии. А может и закупился, да никто об этом не знает. С чего-то же моя семья «поднялась». Ведь не на королевских же подачках?!

В третьем сундуке в индивидуальных ящичках лежали навигационные приборы: астролябия, секстант, подзорная труба, на которой было выгравировано: «Леонардо да Винчи. MDIX.». То есть — тысяча пятьсот девятый год.

Я смотрел на эти чудеса «науки и техники» и понимал, что ими придётся пользоваться. И я даже понимал, и знал, как. Причём, я понимал, что сюда, в Индонезию, Педро Диаш шел с одними знаниями, а сейчас я совсем другой. К тому же у меня появился морской хронометр с логарифмической линейкой, коего до сих пор не было, и который я знал, как применить для штурманского дела.

Хотя стой! Почему у меня имеется стойкое ощущение, что хронометр у меня был, только он всё время пролежал у меня в кошельке. Не понятно. Хронометр-то очень даже современный. То есть сильно современный. Из двадцать первого века, между прочим. Однако, поломав немного голову, и поняв, что разум бессилен, я оставил тему хронометра для подкорки.

Ещё было светло, и я вышел на палубу проверить «дальнозоркость» подзорной трубы, или, скорее всего, маленького телескопа, потому, что прибор был тяжёл и имел сборную треногу.

Как оказалось, труба выдавала перевёрнутое, примерно двадцатикратное, изображение, что было очень непривычно и не очень удобно.

Я посмотрел на берег, потом на корабли у причала, потом на корабли на рейде. На одном паруснике явно готовились к отплытию: разносили такелаж, расчехляли паруса. Мне показалось это странным. Уходить в ночь, по-моему, было неразумным. Хотя… Что я знал о здешних порядках? Парусник был португальский и здесь они пытались хозяйничать, навязывая сферу услуг, типа «охрану от себя». Они и нашему капитану, встретив на берегу, предлагали сопровождение и защиту от пиратов.

Я увидел, как от их борта отчалила парусная шлюпка, которая направилась в нашу сторону.

— Вахта! Смотреть в оба! Слева по борту шлюп.

— Вижу слева, сэр! — Крикнул со стеньги вахтенный.

В трубу я увидел с десяток хорошо вооружённых матросов и офицера. Шлюп сблизился.

— Могу я поговорить с вахтенным офицером?! — Крикнул командир.

— Слушаю вас! — Ответил я.

— Мы досмотровая команда португальской королевской администрации порта Банданейро. Нам поступила информация, что на вашем судне скрывается очень опасный государственный преступник. Мы вынуждены осмотреть судно.

— Вы шутите, сэр? Это исключено. И о какой португальской администрации вы говорите, когда этот город — порт свободной торговли. Портофранко!

— Извините, сэр. У нас предписание и десятеро вооружённых матросов. Не рекомендую противиться. Иначе мы применим силу.

— Это противоречит морскому кодексу, сэр, и мы вынуждены будем защищать территорию Англии от вражеского вторжения.

Говоря это, я чуть выглядывал из-за большого деревянного блока, потому что видел направленные на меня стволы ружей.

— К бою! — Крикнул я, и тут грянул выстрел десяти стволов.

На фор-стеньге вскрикнул вперёдсмотрящий. Ютовый и баковый вахтенные ответили почти сдвоенным выстрелом, а я, высунув поочерёдно руки с пистолями, разрядил их в сторону нападавших и, судя по вскрикам на шлюпе, ни вахтенные, ни я не промазали.

Быстро выглянув из-за другого блока, я отметил, что примерно пятеро нападающих подняли заряженные мушкеты, а остальные намереваются нас штурмовать.

Увидев меня, мушкетёры повернули стволы в мою сторону и выстрелили, но я уже спрятался за фальшбортом, брякнувшись на палубу и откатившись, предварительно издав громкий, хорошо слышимый за бортом стон.

— Вперёд! — Скомандовал командир пиратов, и за борт зацепились две «кошки».

Перебирая руками и ногами «крокодильчиком», я переполз под кошки и уселся перед ними на корточках, чтобы раньше времени не «засветиться». Когда появился первый абордажник, я ткнул его снизу вверх шпагой, и он свалился обратно в шлюп, вероятно кого-то собой придавив.

Второго абордажника я встретил не стесняясь, встав в полный рост. И, так как его руки были заняты верёвкой, я легко пронзил его горло шпагой, провернув её для пущей надёжности.

— Заряжай! — Крикнул я. — Огонь по готовности.

Тут же раздался выстрел с носа. И следом вскрик от воды.

Я отошёл от борта, отбежал в сторону кормы и выглянул за борт. Шлюп пытался отчалить, но ветром его прижимало к нашему кораблю. Нападающих осталось пятеро, офицера среди них не было.

Я сунул шпагу в ножны, достал второй кинжал, разбежался, оттолкнулся от кнехта потом от фальшборта и прыгнул за борт.

Свалившись на голову кого-то из нападающих, я зацепился за него остриями обеих клинков и встал в шлюпке. Я стоял в центре небольшой группы оставшихся в живых.

— Не стрелять! — крикнул я.

Заколов и сбросив убитого в море, я зацепил кинжалом второго. Он заверещал, отшатнулся и вывалился за борт. Все нападающие были в добротных кожаных камзолах, несмотря на жару. Третьего я зацепил за камзол остриём правого кинжала и потянул к себе. В руках у него имелась сабля, и он попытался ею махнуть, но споткнулся ногами о труп и упал на меня. Направив остриё в его сторону, я воткнул свой кинжал ему прямо в сердце.

Столкнув в воду очередное тело, я шагнул к следующему, но он прыгнул за борт шлюпа сам и сразу пошёл ко дну. Плавать моряки не умели. Это считалось плохой приметой.

— «Стоит ли верить приметам», — подумал я, и развернулся.

Оставшиеся двое бросили свои кинжалы за борт и вытянули руки перед собой. Я не дал им возможности предъявить мне претензии в суде и взятой из рук вражеского офицера шпагой заколол обоих.

Дорезав раненых, я быстро поднялся на борт, поджёг от дежурного фонаря фитиль и выстрелил из носовой пушки. Посмотрев на запад, я не увидел солнца. Густо алел закат. Осталось минут двадцать до чёрной топической ночи.

— Вахтенные ко мне! — Крикнул я.

Оба живых матроса подбежали.

— К пушкам! — Приказал я. — Зарядить все! Первые на левом борту.

Пушек на караке было восемь на каждом борту и две курсовые. Все они располагались на верхней палубе, то есть тут, рядом. Я помог зарядить их и мы стали ждать.

Вдруг меня кто-то тронул за плечо. Я сделав нырок под руку противника, развернулся и увидел шамана, а за ним его соплеменников.

— Ты как здесь оказался? — Спросил я.

— Стреляли, — ответил он.

Собрав инструменты и карты, я отправил их с матросом в каюту, а сам спустился на шкафут[1] и опёршись на фальшборт простоял так, задумавшись, около получаса.

Я размышлял на тему: «Как жить дальше?».

Я смутно помнил своё прошлое. Как прошлое Педро, так и моё прошлое. И если прошлое Педро проявлялось по мере обращения к нему, то моё прошлое, дальше Юго-Восточной Азии не просматривалось. И то… События не помнились. В памяти остались только навыки и опыт.

Проверив свои ощущения, я не почувствовал дискомфорта. Внутри меня всё пело и плясало. Главное — удалось посчитать долготу. Гнев мой на капитана угасал. Мстительных мыслей не наблюдалось. Это означало, что контролирую это тело я, Пётр Сорокин, бывший подполковник ВМФ СССР в девяносто первом году ушедший на короткую пенсию, но неплохо «поднявшийся» на перепродажах японских автомашин.

Бандитов мы с друзьями не боялись, как не боялись и зачищать опасных конкурентов. Однако до двухтысячных из нашей «бригады» дожили не многие.

Я прошёл к баку, подныривая под парусами, и поднялся на бушприт[2]. Здесь было тихо. Если на корме порывы ветра присутствовали, то здесь, за рядами огромных парусов, при форвинде, было безветренно.

Направление ветра, как по заказу, сменилось почти на норд. Это сейчас было нам на руку, но я помнил, что резкая смена ветра на южный в этом регионе часто приносили шторма и ливни, а иногда и говорила о приближении смерча.

— «Закручивает воздушные массы в спираль с центром, где-то возле островов Банда», — подумал я.

До острова Буру нам осталось, при таком ходе, тридцать часов с минутами. Я попросил капитана не ложится в дрейф ночью, что делали все мореходы, опасаясь посадки на мель. Я же в этих местах был уверен процентов на девяносто. Глубины в море Банда были до семи километров. Рифы редки.

Привязавшись к леерам, чтобы меня снова не сбило в море «случайным» тяжёлым предметом, я простоял на бушприте около часа, любуясь резвящимися дельфинами и летучими рыбами.

Но, если первые, были абсолютно безвредными существами, то от местных летучих рыб можно было ожидать пакости в виде втыкания их острой головы в тело. Раньше я думал, что они выпрыгивают, чтобы спастись от хищников, а потом узнал, что так они сами охотятся, втыкаясь при падении в добычу своей головой, как наконечником гарпуна.

Вспомнилось, что кому-то из наших пловцов такая рыба воткнулась в лицо. Последствия потом были очень тяжёлыми.

А следующий день я снова сделал замеры и расчеты. Мы приближались к Буру.

— Прикажите смотреть землю, капитан, — попросил я, и, почти сразу, вперёдсмотрящий прокричал:

— Земля справа по курсу!

Я удивился.

— Странно. Это, наверное, Амбелау. Там тоже есть вода и неплохая бухта. Шторм надвигается, — сказал я, показывая на темнеющий восток.

Ветер, пару часов как, поменялся на западный, и нас, вероятно, снесло вправо. Сейчас выруливать против ветра в сторону расчётной точки смысла не было.

— Право на борт! — Скомандовал капитан. — Курс на землю. Смотреть мели, взять рифы на гроте в четверть, на фоке убрать паруса. Убрать бом-браны и браны!

Матросы полезли по вантам и реям, дружно подтягивая и рифя паруса под шутки и прибаутки. Ожидался берег, а он для моряка слаще сахара и желанней Эдема, даже если вышли из порта трое суток как.

— Вижу слева мыс! — Крикнули из «гнезда». — Вижу бухту прямо по курсу!

— Оставить два рифа! Идём на бизани! Смотрим мель! Лот за борт!

Капитан стрелял чёткими командами, как из автомата короткими очередями. Та-та-та-та! Та-та-та! Та-та!

— Вижу дно! — Крикнул кто-то.

— На лоте двадцать! — Крикнул лотовый матрос.

— Бурун справа сто ярдов!

— Так держать!

— На лоте двадцать пять!

Капитан уже стоял на бушприте и командовал оттуда.

— На румпеле пять румбов лево.

Берега с левого и правого бортов сближались и охватывали парусник. Слева и справа виднелись буруны волн прибоя, но вход в бухту был чист.

— Рифим всё! Правый якорь майна! Шлюпки за борт!

Правый якорь скользнул из клюза и лёг на дно. Парусник развернуло и поставило носом против ветра и шлюпки на шлюпбалках вывесили по обоим бортам. Ветер крепчал.

Шлюпки спустили на воду, и они, подхватив буксировочные канаты, потащили каракку за мыс, в сторону устья реки, одновременно промеряя глубину.

Штормило трое суток, но моряки не расстраивались. На острове оказалось много диких свиней, фруктов и хорошая пресная вода. Жителей по близости не оказалось, хотя остатки жилищ с относительно свежими пепелищами наблюдались. Я трое суток проводил измерения долготы. Точность метода подтверждалась.

Переждав шторм и нагрузившись фруктами, мы снова вышли в море. Я забил свою каюту лимонами. Из бухты выходили с помощью шлюпок. Ветер оставался встречным.

Я попросил капитана повернуть направо к острову Буру, что мы и сделали. Верхушки гор острова мы увидели через четыре часа. Убедившись в правильности моих расчетов нашего местоположения, мы взяли курс на восток-юго-восток. На остров Бутон. Там, по моему предположению, риск встретить португальцев был минимальный.

В моей памяти вдруг прояснилось, и я «вспомнил», как мы «выруливали», пытаясь найти острова Банда. На «моих» картах был помечен мыс острова Реонг, от которого надо было следовать курсом строго на норд-ост триста сорок шесть миль.

С первого раза в нужную точку мы не попали, и блуждали туда-сюда двое суток, пока не вышли к длинному острову, оказавшемуся, по широте, островом Серам. Если попасть сразу не получалось, значилось в моих записях, то от острова Серам, широта его указывалась, надо идти семьдесят семь миль на зюйд. Мы пошли, и снова промазали. Потом попали в шторм и меня выбросили за борт. Как корабль попал в нужное место, спросить капитана я постеснялся.

И вот сейчас, после своего катастрофического фиаско, я уверенно указываю капитану точный курс. Что самое главное, — уверенно. Даже, можно сказать, самоуверенно. Но, так как с первым островом я почти попал, то капитан позволил себе послушать меня ещё раз. В расчетах маршрута к острову Буру я не учёл поправку на боковой ветер, и слегка промазал, но по здешним меркам, десять миль — это почти в «яблочко».

Сейчас на свой «выпуклый» я высчитал скорость ветра, вспомнил из жизни дона Педро поправку на боковой снос данного типа судов при разных углах атаки, разложил всё на углы, взял синусы и косинусы на своей логарифмической линейке, и сказал капитану, что ожидать землю стоит на третьи сутки пути до полудня. Крик с грот-стакселя раздался в десять сорок две ровно на третьи сутки. Капитан протянул мне руку.

— Прошу принять мои извинения, дон Педро, за мои уничижительные слова, кои я позволял себе в отношении вас, но, — добавил он, увидев мою гримасу, — это не освобождает меня от необходимости предоставления вам сатисфакции, если её вы потребуете.

Я руку пожал, но ничего ему не ответил. Он протянул, я пожал. Ни к чему не обязывающие жесты.

Бухту «Дуаха бэй» возле острова Бутунг я знал хорошо и просто показал пальцем, куда следует идти. Там находилась изумительная маленькая лагуна, образовавшаяся в устье чистейшей реки. Закрытая со всех сторон, бухта Дуаха защищала от сильных ветров и мы вошли в неё вместе с дневным бризом на очень малом ходу. Однако там нас ожидал неприятный сюрприз.

Слева в лагуну впадала не очень широкая река. В устье реки на её левом берегу стоял большой корабль. Прямо возле крутого берега. Там же на берегу располагалась небольшая деревушка хижин в двадцать.

В корабле я узнал китайскую джонку.

— Синцы, — сказал я. — Джонка. Почти двести футов. Скорее всего двадцать пушек.

— Откуда вы знаете?

— По такелажу, косым реям, отсутствию бушприта, удлинённой кормовой надстройке и наличии на ней парных мачт бизаней по обоим бортам.

— И что делать? Уходить, не поздоровавшись, неприлично, — странно усмехнувшись произнёс капитан.

— Сомневаюсь, что они здесь одни, — сказал я. — Скорее всего в соседних бухтах, в посёлках, сидят ещё синцы с кораблями. И у них очень эффективные средства оповещения, я вам скажу, капитан. Желательно бы нам уйти, пока не поздно.

— Трусите, дон Педро?

— Там на берегу, — я махнул рукой на право. — Естественный выход чёрной вулканической смолы. Они здесь, скорее всего, смолят свои корабли. При отливе корабль ложится вон там на банку[3], что позволяет заняться починкой и просмолкой его днища. Гудрон тут прекрасный.

— Откуда вы это знаете?

— Собирал информацию, — сказал я, и совсем не соврал.

Личина американского зоолога-исследователя и эколога позволяла расспрашивать людей и административные власти обо всём. И в двадцатом веке здесь продолжали смолить деревянные парусники, коих в регионе были тысячи, и, соответственно, загрязнять экологию. Но я никак не рассчитывал, что и в шестнадцатом веке этот бизнес будет востребован. Я забыл о предприимчивости китайцев и их количестве.

Практически вся седьмая экспедиция Чжэнь Хэ[4] осталась в Сингапуре, а потом расползлась по Индонезийскому архипелагу. Как и все предыдущие, в прочем. Поднебесная Империя тихой экспансией на долгие столетия вперёд обеспечила себя в этом регионе агентами влияния, доминировавшими в торговле. А значит и в сборе информации.

— Грех не воспользоваться неожиданностью и беспомощностью противника и не забрать груз.

— Корабль пустой. Он висит на канате. Его приготовили к спуску по течению во-о-он на ту баночку. Как вода поднимется. Полагаю, что пушки с него сняты и сейчас смотрят прямо на нас с правого берега реки, капитан. Не подходите к ним ближе кабельтова.

— Майна якорь! Шлюпки на воду! — Крикнул капитан. — Вы очень убедительны и рассудительны, дон Педро. Я продолжаю вам удивляться.

Парусник, зацепившись якорем за дно, повис на якорь-тросе.

— Но я бы всё же убрался отсюда, — пробормотал я.

— Вот ещё! Чтобы я бегал от жёлтых обезьян.

— Зря вы так, — сказал я, но учить вежливости и политкорректности «сэра» посчитал бессмысленным.

Со стороны правого берега реки грохнул пушечный выстрел. Я машинально упал на палубу, но удара не последовало, зато в небе расцвёл красный цветок.

— Что это? — Спросил капитан, брезгливо глядя на меня.

— То, о чём я вас предупреждал, сэр Людвиг. Сигнал. Сейчас они закроют нам выход и всё, мы приплыли.

Капитан отмахнулся.

— Развернуть правый борт к выходу. Зарядить пушки.

Шлюпки заработали вёслами и потянули кормовой якорный трос к устью, разворачивая судно левым бортом к течению. Видя, что они не справляются с задачей, капитан крикнул:

— Майна кормовой и набиваем! Травим носовой!

Парусник развернуло течением и оно встало так, как хотел капитан.

К тому времени во входе в бухту появился парусник с необычными трапециевидными парусами. По форме он напоминал, стоящий в бухте.

Вероятно, увидев направленные на него жерла пушек, парусник вильнул право на борт и скрылся за мысом. Мы стояли, перегородив вход и надёжно защищаясь от атаки с моря. Но мы были в западне.

— Они перетащат пушки на берег и расстреляют нас со всех сторон, — сказал я. — Им торопиться не куда.

— Там поглядим, — зло буркнул капитан.

Китайская джонка крутнулась ещё раз перед выходом из бухточки и встала на якоря бортом к выходу, тоже демонстрируя нам свои пушки.

— Пока при своих, — сказал я и пошёл в каюту, обдумывать нашу судьбу.

Придавив спину и закинув руки за голову, я лежал и смотрел на раскачивающиеся в сетках фрукты. План созрел быстро. Время ещё оставалось. На палубе было тихо. Я задремал.

— Вставайте, граф, нас ждут великие дела, — сказал я, расталкивая капитана.

— Кто граф? Я граф? — Ничего не понимая спросил он.

— Шутка. Темнеет. Скоро синцы организуют вылазку. Надо усилить вахту и лучше осветить борта.

— Смолы совсем мало.

— Отобьёмся, смолы будет много, а не отобьёмся смолой нам зальют глотки… Поторапливайтесь, капитан.

— Понятно. Не проснулся ещё.

— Просыпайтесь, капитан. А я сплаваю в море.

— Куда? Сплаваю? На чём?

— К нашим… Э-э-э… Охранникам. Сплаваю… Вплавь.

— Без шлюпки? — Удивился Людвиг.

Я забыл, что они тут все поголовно не умеют и не хотят учиться плавать. Примета, говорят, плохая. Почему и удивился капитан, увидев меня живым в порту Банданейро и поняв, что я как-то выплыл сам.

— Я обвяжусь кожаными мешками для воды, надутыми воздухом. Не думайте про меня. Я попытаюсь пробраться на джонку и поджечь её. Как только она полыхнёт, а паруса там из пальмовых листьев, бросайте носовой якорь не вирая. Ложитесь носом на выход, рубите кормовой и с отливом выскакивайте из бухты. С кормы отдайте линь подлиннее. Если смогу, зацеплюсь. А вы уходите на зюйд-вест на сорок миль, а потом строго на зюйд сто семьдесят миль. Там чуть дальше на зюйд большие острова, вам уже знакомые. Мой товар передадите семье.

— Вы так легко об этом говорите. Вы жертвуете собой? Ради чего?

— Думаю, вам этого не понять, — сказал я задумчиво. — Главное, не жалейте якоря и канаты, и не делайте никаких манёвров до моего сигнала. И хорошо осветите судно сейчас, чтобы они вас видели, но, как только тронетесь, все факела в воду. Света вам будет предостаточно. Я обеспечу. А вас они не должны увидеть. Да… Не сильно отклоняйтесь от горящей джонки вправо, там мель. И будьте готовы встретиться ещё с одним китайцем. А то и с тремя.

О коварстве синцев и искусстве ведения войны я знал много, и полагал, что шансов вырваться у «Санта Люсии» не было. От слова «совсем».

Слегка ободравшись о ракушки и проскользнув под вёслами, я едва успел зацепиться за перо руля, висевшее на такой же странной конструкции.

Не обращая внимание на шум стекающей с меня воды, за кормой вода кипела, как в чайнике, я вылез на корму и заколол двух румпельных матросов. Потом заколол трёх пушкарей левого борта и тут моё везение закончилось. Две последние жертвы вскрикнули и пушкари с правого борта, оглянувшись на вскрик, увидели меня.

Я шагнул навстречу крайнему справа от меня, одновременно уклоняясь от удара здоровенным ножом среднего. Перехватив остриём левого кинжала правую руку крайнего, я проткнул ему предплечье между лучевых костей и поднял его руку вверх. Палаш он выронил и заверещал так, что даже я сильно удивился.

Двое других пушкарей отпрянули, а я, держа свой левый кинжал высоко, спрятался за орущего и сделал выпад в сторону среднего, но не достал. Тем временем мой щит «опал», как сухой лист, видимо потеряв сознание. Я доколол его и получил колющий удар в живот слева.

Палаш скользнул по моей «броне» мне под левую руку. Опустив её вниз я поднял свое предплечье и раздался ещё один ор.

— Что же вы так орёте? — подумал я, насаживая печень противника на правый кинжал и проворачивая его.

Третий противник отступал к трапу правого борта. Я шагнул левой ногой, делая уклон и нырок в ту же сторону от удара по диагонали сверху, делая руки «домиком». Палаш прошел вдоль руки и по спине, а моя левая рука, держащая нож прямым хватом, прошлась по его печени, потом на противоходе зацепилась за его почку.

Почему-то никто на надстройку не лез и убить меня не пытался. Я выглянул сверху вниз и увидел на палубе пушкарей, приготовившихся стрелять.

— Право на борт, — крикнул какой-то китаец с бака.

Его команду повторил второй китаец, стоящий у левого борта и смотревший в мою сторону.

— Право, так право, — сказал я и завалил румпель[1] резко вправо.

Джонка повернула влево, взяла парусами встречный ветер и завалилась на правый борт. С бака и шкафута послышались китайские проклятья в адрес рулевых, и в сторону бака поспешили «воспитатели». Я насчитал их восемь человек.

Засунув кинжалы в плечевые ножны и сбросив трупы в румпельную шахту, чтобы не мешали, я подобрал с палубы два палаша, и встал у румпеля, напевая песенку:

— Карусель, карусель, начинает рассказ. Это сказки песни и веселье! Карусель, карусель, это радость для нас. Прокатись на нашей карусели.

— Какого хрена ты делаешь?! — по-китайски крикнул тот, кто поднялся первым. — И где пушкари?

— Попрыгали за борт, — сказал я из темноты.

— Какого фуя?! — Гневно спросил начальник.

Это прозвучало так по-русски, что я рассмеялся и шагнул ему навстречу, начиная карусель.

Его голова скатилась на палубу, а тело мягко осело, заваливаясь назад. Левый палаш вошёл остриём в шею и с движением локтя вовнутрь провернулся, выскальзывая. Ноги мои переступили влево и следующий удар правого палаша пришёлся на третьего китайца, как раз высунувшего свою голову вперёд из-за второго. Он ещё ничего не понимал, а уже падал вниз по трапу на четвёртого с разбитой головой.

Другая группа, поднявшаяся по левому трапу остановилась от того, что передний китаец, увидев мой танец дервиша, попятился назад. И тут я почувствовал, как палуба уходит из-под моих ног. Я запоздало услышал удар и полетел за борт.

Однако упал я не в воду, а на носовую палубу третьей джонки, на которой, как я уже говорил раньше, бушприта не было.

Я хорошо саданулся о пушку плечом, но палаши держал крепко и не выронил. Я не боялся кого-либо поранить, а, наоборот, хотел этого, поэтому, продолжая вращаться, я покатился по палубе, опираясь на палаши и кулаки и подрезая чьи-то ноги. Раздались стоны и крики.

Мне было легче. На моей стороне была неожиданность и неразбериха на борту. Я прошёлся по палубе, как газонокосилка. Сначала по левому борту, потом по правому.

— Карусель, карусель… Прокатись на нашей карусели! — Выдохнул я и огляделся.

С кормы на меня смотрели пушкари, но увидев мой взгляд, бросили свои палаши и вытянули руки вперёд, показывая их мне. Я показал за борт, они послушно спрыгнули. Не раздумывая.

Я посмотрел на раздавленную джонку. Она дымилась. Из-под палубы струились тонкие струйки дыма и слышались крики о помощи на португальском и испанском языках. На той джонке, где находился я, с вёсельной палубы так же слышались крики на знакомых языках.

Я выбил клин, поднял решётчатый люк и увидел крутой трап, уходивший в темноту.

— Я португалец. Я напал на этот корабль. Мне нужна ваша помощь. Я хочу освободить вас. Там есть синцы?

— Есть, есть, господин! — Закричало несколько голосов, а потом послышались сдавленные стоны.

— Уже нет, господин!

Я спустился вниз и не увидел, а почувствовал плотную массу народа.

— Вы прикованы или привязаны?

— Привязаны, господин!

— Вот вам палаш!

Я протянул оружие в темноту рукоятью вперёд и почувствовав, как его вырвали у меня, поднялся на палубу. Через некоторое время из люка стали появляться люди. Когда их собралось уже с десяток, я крикнул:

— На той джонке такие же, как и вы, но там много синцев. Возьмите оружие и освободите их. Но торопитесь, там возможен пожар.

Мои слова прозвучали, как удары хлыста. Люди стали хватать оружие, разбросанное по палубе и перелазить через борт. К тому времени джонки стояли бортами рядом и первая уже выровнялась. Я, кстати, попытался увидеть свою каракку, но её и след простыл в темноте. Как и просили, подумал я.

На палубе стояла почти кромешная темнота. Горел только маленький светильник на входе в каюты кормовой настройки и баковый фонарь, который, почему-то, не разбился. Луна куда-то делась.

Я пошарил по баку, нашёл ещё три фонаря, висевших на файр-мачтах и зажёг их. Потом прошёл на корму и зажёг находившиеся там пять фонарей. Открывшаяся картина впечатлила даже меня, не особо впечатлительного. Я прошёлся по палубе. Сорок восемь тел. Раненых не было.

— Фу, Пётр Иваныч! Да вы мясник, однако, — пробормотал я.

В той жизни мне не приходилось включать «карусель» на долго. Максимум, что я тогда видел, два, три трупа за раз. Я вздохнул.

— «Не я такой, жизнь такая», — подумал я. — «Жись — только держись! Если бы не я, то они покромсали бы меня на тысячу маленьких Петручо».

— Эй, порту! Мы закончили! — Послышалось с того борта. — Где твои люди?!

Я подошёл к левому борту и посмотрел на кричавшего.

Это был худой, грязный и одетый в какое-то тряпьё грек.

— Один я! — Крикнул я. — Потушили пожар?

— Так точно!

— Убитых раздеть, тела за борт. Палубу скатить водой. Пленные есть?

— Нет!

— Жаль. Моряки среди вас есть?

— Почти все моряки, дон…

— Дон Педро Антониу Диаш.

— Ха! — Крикнул кто-то из толпы. — Я у вашего батюшки ходил штурманом.

— Я матросом! И я! И я! — Послышались голоса.

— Вот и хорошо. Значит порядок знаете. Растащить корабли. Заменить поломанные вёсла. Встать на якорь бортами на противника. Открыть огонь на поражение по готовности. Канониры есть?

— Есть!

— К орудиям!

— Штурман!

— Рауль, дон Педро!

— Примите командование на том борту, Рауль. На первый-второй рассчитайсь!

— Это как?

— Разделиться пополам. Половину на это судно.

Мы стояли метрах в трёхстах от сторожившего нас в выходе из бухты судёнышка. На нём малый пожар потушили и пялились в темноту, пытаясь понять, что творится у нас. По сути, думал я, они могли видеть только странный манёвр переднего судна и навал на него второго. Шум, крики и возня могли образоваться и по естественным причинам.

— Пушкари! Отбой огонь! Берём в плен, синцев! И тихо всем! Говорить только по-сински.

Джонки, тем временем, отжали и растащили, трупы раздели и проколов брюшину, смайнали за борт. Пошла приборка.

— Рауль!

— Да, капитан!

— Приберётесь, сдвиньтесь так, чтобы это корыто не смогло удрать в море, а я перекрою вход в бухту. Атака на рассвете. С первыми лучами. Тараним, но не сильно, чтобы не повредить, и на абордаж. Цель — берём, как можно больше, пленных. Не нам же вёслами продолжать махать на галерах.

Прибрались быстро и даже успели часа два вздремнуть, когда вдруг закончилась экваториальная ночь. В небо ударили первые лучи бордового солнца.

— Навались! — Крикнул я, поворачивая корабль, и целясь в правый борт джонки, стоящей носом в бухту.

— Табань!

Удар и ещё удар… Сонная абордажная команда и экипаж первой джонки почти не сопротивлялись.

Когда совсем рассвело мы увидели примерно в миле от нас мою каракку со спущенными парусами. Я удивился и, дав команду новым гребцам из захваченных пленных китайцев: «Греби!», направил свою джонку к ней. Мы заходили с кормы и я увидел, что экипаж возится с румпелем.

Встав в полный рост на носовой площадке и подавая сигнал куском выбеленной морской водой и солнцем ветоши, я, когда мы сблизились на расстояние выстрела, прокричал по-английски:

— Это ваш штурман, господин Ван Дейк! Не надо стрелять!

Мы сидели за столом, накрытом на площадке бака моей маленькой джонки. Она была прелестна и была бы абсолютно идеальна, если бы не сгоревшие по моей прихоти кормовые бизани. Мы принимали пищу. Бывшие гребцы-рабы на двух других моих джонках тоже завтракали.

Я убедил капитана вскрыть запасы и поделиться ими со всеми бывшими пленниками, обещая вскоре восполнить. Капитан пожал плечами, но кладовые вскрыл. Он уже привыкал доверять мне.

На джонках тоже нашлось немного еды, но мы воспользовались лишь их запасами спиртного, в основном виноградными винами. А моему новому экипажу отдали все запасы рисовой водки, благо, её было немного.

Не сказать, что китайцы гребцов морили голодом, но такого разнообразия они не видели давно. Были забиты все выловленные на предыдущей стоянке свиньи, съедены все фрукты, кроме моих лимонов. Пировали и отдыхали до полудня, ведь ночь выдалась не из лёгких.

Оставшиеся в деревеньке китайцы высказывали непонимание «политического момента». По их мнению произошла победа. Торговое судно пыталось сбежать, но было захвачено, однако почему-то никто не спешил чалиться к берегу и праздновать, а главное, делиться добычей.

Береговые китаёзы справедливо считали, что часть добычи принадлежит им, так как это они первыми увидели купца и подали сигнал. Чуть позже полудня из бухты вышла джонка.

Когда я увидел её там в бухте, я лишь примерно прикинул её размер и форму. Она стояла к нам кормой и за небольшим мыском, поэтому не была видна полностью. Когда я увидел её сейчас, я влюбился в неё с первого взгляда.

— Она моя, — сказал я дремлющему под бамбуковым навесом Людвигу.

Тот, открыв один глаз пальцами левой руки, правой он продолжал держать кубок с вином, сказал:

— Да пожалуйста!

Перепрыгнув на вёсельную джонку, я крикнул Рауля, стоявшего вахту.

— Буди китайцев, и абордажную команду. Никого не убивать, всех только живьём. Там важный чиновник, спинным мозгом чувствую. И чтобы эту игрушку не поцарапать мне. Из твоей доли вычту.

Наша джонка рванулась сначала в сторону, а потом, развернувшись, пристроилась красавице в борт и деликатно так, навалилась. Что Рауль кричал китайцам, я не прислушивался, но «овладел» я красавицей очень нежно.

— Прошу оставить оружие и сдаться, — крикнул я на мандаринском наречии, когда человек сорок моих полупьяных воинов захватили палубу.

— Что это значит? И кто вы? — Проскулил кто-то писклявым голосом.

— «Евнух», — подумал я. — «Значит точно, — китайская шишка».

— Это значит, что все ваши корабли захвачены нами. Часть экипажей, за исключением гребцов, конечно, перебита, часть захвачена в плен и задействована нами в качестве гребцов. Теперь и вы наши пленники. Понятно всё?

— Я посол великой империи Мин, князь императорской крови, Чжэн...

— Совершенно не интересно, — прервал я его. — Вы — вокоу[2]. Морской грабитель. Ваши корабли напали на одинокого торговца.

— Мы думали он нападёт на нас…

— И поэтому напали первым, когда увидели своё преимущество? Очень по-миньски. Сунь-Цзы отдыхает.

— Вы знакомы с…

— Привязать его к самому тяжёлому веслу! — Приказал я, и гражданина посла поволокли в трюм.

— Рауль, посмотри, что есть здесь вкусненького, сдай вахту помощнику и приходи за стол. Пора обедать.

Остаток дня и ночь прошли без происшествий.

— Слушать мою команду! — Крикнул я собравшимся на палубе большой джонки чумазым оборванцам. — Теперь я ваш капитан! Кто соизволит оспорить, прошу не стесняться и высказываться сейчас.

— По какому праву? — Послышалось со стороны обособленно стоявшей группы, похожих на греков, моряков.

— По праву захватившего эти суда — раз, по праву сильного — два, и по праву имеющейся у меня лицензии на каперство. Какое из трёх прав вы желаете оспорить?

— Право сильного! — Крикнул громадный грек. — И один корабль наш. Мы его захватили!

— Захватил его я! Я первый начал там убивать. И убил бы там всех. Или вы сомневаетесь? Я освободил вас, и отправил убивать. Вы приняли моё командование. Вы мои воины. Вся вчерашняя и сегодняшняя добыча — моя, потому что это моя битва. Или хотите вернуться в трюм, кормить морских блох?

— Нет! — Закричали «греки». — Ты нас туда не загонишь?!

Остальные стояли понурясь. Почти все бывшие рабы, были измождены. Многие из них имели долго незаживающие язвы от натёртостей на лодыжках.

— Вы недавно в плену? — Спросил я.

— Десять дней! — Крикнули из другой группы. — Это венецианцы! Неблагодарный народец. Им всегда мало.

— Заткни пасть! — Крикнул громила.

— А то что?!

Громила шагнул в сторону белокурого юноши лет шестнадцати.

— А то, ноги вырву!

— Эй! — Крикнул я. — Мы не закончили. Потом вырвешь. Я готов тебя убить, а ты готов умереть?

— Готов! — Рявкнул противник.

— Я понимаю, что вы, — я ткнул пальцем в «греков», — все против меня. Поэтому, если я его убью, то и вас всех следом. Так?

— Это не по правилам! — Крикнул давешний «грек», активничавший при освобождении третьей джонки.

— Какие правила ты имеешь ввиду? — Спросил я. — Есть такие правила? — Спросил я команду.

— Нет! — Прокричала толпа. — Противников за борт!

— Правильно, — сказал я. — А теперь с тобой….

Я подошёл к громиле, стоявшему широко расставив ноги и положив ладони на рукояти тесаков.

— Ты как предпочитаешь умереть? Красиво, или в дерьме? — Невнятно пробормотал я.

— Чего? — Спросил он, чуть согнувшись вперёд, а потом выпрямился. — Красиво!

Его внутренности вывалились на палубу синими змеями.

— Не угадал, — сказал я, пряча кинжалы. — В дерьме…

Я оглядел палубу.

— Всех недовольных за борт, Рауль!

— Экий вы, дон Педро… Решительный. Не ожидал… Не ожидал... О каком каперском свидетельстве вы упоминали? Я не видел его в ваших бумагах.

— Я его потерял, но оно было.

— И с кем же вам дозволено воевать? И кем оно подписано? Если не секрет…

— Секрет, сэр Людвиг.

— Какой вы многоликий, дон Педро…

— Как и вы, сэр Людвиг.

Они разом рассмеялись.

— Что дальше делать будем? — Спросил отсмеявшись Ван Дейк. — Вы обзавелись целым флотом и солидной командой. Но мне-то надо спешить. Оба моих нанимателя стонут и плачут, как хотят вернуться домой.

— Делайте, что хотите, сэр. Но домой один вы не дойдёте. Слишком вы жирный и беззащитный. Вам в Малакке надо прибиться к каравану, но до Малакки ещё добраться надо. Тоже не фунт риса.

— Причём тут рис?

— Присказка такая. «Не так просто» — означает.

— А вы, что делать будете?

— Отдохну здесь, наберу припасы, разберусь с наследством, — я обвёл рукой снующих по палубе моряков. — Там видно будет. С синцами здесь ещё пообщаться надо.

— Посла надо бы отпустить. В Малакке я вынужден буду рассказать об инциденте. По папской булле это территория Португалии. Вы выяснили, куда направлялось посольство?

— В том-то и дело, что к султану Махмуд Шаху.

— Фактически, к вражеской, по отношению к Португалии, стороне.

— С грузом пороха, между прочим.

— Отдайте его мне, дон Педро. Я передам его губернатору Малакки. Сообщу, что вы здесь чинитесь. Вам всё равно придётся им передать часть добычи.

— Ладно! Пойдёмте в Малакку вместе, капитан. Пополним припасы и отвалим. Денька через два. Там всё обскажем, как было, сдадим имущество.

— Вы, только, посла из трюма выньте. Особа императорских кровей всё же…

— Вынул ещё вчера. Это я так… Для того, чтобы бывшие рабы его не растерзали. Посол ведь со своими адмиралами, идя сюда, встречных купцов грабили. Через одного. Часть их флотилии с «честно награбленным» добром вернулась в «поднебесную». Все эти, освобождённые мной моряки, из их экипажей. Оставшиеся в живых.

— Будет повод получить от синцев политические и торговые привилегии.

— О чём вы говорите, сэр Людвиг?! С синцев вы не получите и шерсти клок. Они не стали выкупать своего императора, когда тот попал в плен, а просто заменили его на троне на его брата. И ещё обвинят нас в разбойном нападении на их посла. А рассказы бывших рабов, либо оставят без внимания, либо тоже извратят. Например, скажут, что всех подобрали в море, а на вёслах они работали за еду. Ещё и должны останутся.

Капитан Людвиг удивлённо смотрел на меня.

— Но это же бесчестно!

— А кто сказал, что понятия чести у нас с ними одинаковые? Для них, всё, что идёт на благо империи — честно и достойно, а победа обманом — наиболее почётна, потому что позволяет победить с меньшими потерями.

— Вы говорите так, как будто знаете их очень давно.

— Так и есть. По письменным источникам. Читал много в детстве.

— Тогда их лучше притопить.

— Правильно. Нету тела, нету дела. Есть у меня одна мысль.

— Неужели вы один захватили целый корабль? Их же там было, как говорят синцы, пятьдесят человек.

— Темно было. Они меня не видели, а я их не считал.

[1] Рычаг, которым поворачивают руль.

[2] Пират.

— Э-э-э… Посол! Из-за уважения к вашему императору я снисхожу до того, чтобы освободить вас и ваших людей, а также передать вам в пользование одну парусно-вёсельную джонку. Без гребцов, конечно. Наш почётный эскорт проводит вас в порт Малакка и передаст в руки его губернатору. В вашей верительной грамоте ошибочно указано, что это Махмуд Шах. Захваченное нами имущество, как товары, так и ваших рабов, мы также передадим губернатору Малакки.

— У нас на берегу ещё много товара и запасов.

— Мы позволим вам забрать всё, не беспокойтесь. Снарядите для этого своих людей. Мы им поможем. Принимайте корабль, господин посол.

— Капитан-адмирал! — Обратился Рауль. — Ребята просятся на берег. Говорят, всё тело чешется в разных неприличных местах, так баб хотят.

— Боюсь спросить… Но сколько у них на теле неприличных мест?

— Не знаю, капитан. У всех по-разному.

Рауль скромно потупил взор. Не смотря на несколько лет проведённых на вёсельной палубе, Рауль сохранил стройность и осанку, присущие высокородным донам.

— Сколько их всего? Чесоточных?

— Семьдесят шесть.

— Так… Делим на три. Получается почти по двадцать шесть. Нормально. Готовь к увольнению на берег первых двадцать шесть человек. Половина надёжных, половина нет. Разведи сплочённые группы по разным сменам. Понял?

— Не очень.

— Сделай так, чтобы в увольнение, или на борту не собирались друзья. Не хватало нам бунта на корабле. Ну… Да… Людвиг присмотрит. Не удивляйся, если он наши джонки на прицел своих пушек возьмёт. Сам останешься на борту. Завтра гульнёшь. И за синцами смотрите лучше.

— Понятно, капитан.

— Но сначала проведём разведку.

Мы вошли на маленькой джонке в бухту и на вёслах продвинулись к устью реки. Пришвартовались справа, где был крутой берег и очень удобная для схода площадка. Все сошедшие на берег матросы были одеты в кирасы и шлемы, у многих в руках имелись щиты и копья. Мы не знали, как нас встретят аборигены, и остались ли на берегу китайцы.

— Первая десятка вперёд! — Скомандовал я. — Мародёрам и насильникам что?

— Смерть, капитан!

Разведчики, разделившись на двойки, рассыпались по посёлку.

Хижины начинались метрах в пятидесяти от берега реки и занимали площадку примерно сто на сто метров. Жителей в посёлке не наблюдалось.

— Нет никого, капитан, — послышались голоса.

Вторая десятка вперёд! — Скомандовал я. — Мародёрам и насильникам что?

— Смерть, капитан!

Вторая группа побежала вдоль берега реки в джунгли.

Через полчаса разведчики вернулись с добычей: двумя дикими свиньями, двумя дикими куропатками и пацанёнком лет пяти. На джонке мы нашли большой медный котёл, который матросы вытащили на берег и установили на имевшееся в деревне кострище, прямо на стоящие вокруг него валуны, налили в него воду и стали разделывать добычу.

Когда свиньям вспороли животы, мальчишка, привязанный к дереву за ногу, чтобы не убежал, громко заплакал. Малайского языка он не знал и мои уговоры на него не действовали. Я отвязал его, держал на коленях и гладил по голове, когда увидел, что из-за хижин выскочили две женщины и побежали ко мне, рыдая и заламывая руки.

Оторопев, я ссадил мальчишку на землю и, чуть хлопнув его по спине, направил к ним.

— Ему ничто не угрожало, — крикнул я по-малайски и хотел добавить, что мы хотели его накормить, но малайский язык я знал не очень хорошо, а фраза звучала сильно двусмысленно, вроде: «хотели делать ему есть».

— Мы хотим торговать, — сказал я, показывая на ткани, мешки риса и ножи.

Женщины подхватили ребёнка и убежали.

— Наши мужчины давно не знали женщин, оранг-кая[1]. У вас есть свободные? Которые могли бы выйти замуж?

— Конечно есть. Но их мало. Всего две руки. Остальные с большими животами. Но у нас все свободные. Не так, как у белых или синцев. Не надо замуж.

— И это хорошо, — сказал я, мысленно рассмеявшись от слов: «две руки».

Мы сидели под навесом, сделанным из бамбука и листьев банана, на толстых, плетённых из того же материала, матах. Моих матросов я уже рядом не наблюдал, как и местных женщин.

— Жаль, что вы не возите с собой своих женщин, — мечтательно улыбнулся вождь, оттопыривая нижнюю губу со вставленной в неё косточкой какой-то птицы.

Плов со свининой вождь, как и все жители посёлка, уплетал быстро, часто накладывая его небольшими кучками на зелёные банановые листья и отправляя оттуда в рот, как с конвейера, подталкивая палочками.

Оказалось, что китайцы не грабили население, и, хоть и скромно, но заплатили за специи. Гвоздику, корицу и фрукты мы сразу погрузили на джонку. Мускатный орех на острове не произрастал. Увольнительный день закончился быстро и при двустороннем согласии. Аборигены и аборигенки оказались гостеприимны и добры, матросы любвеобильны и скромны. Под моим контролем, конечно.

Договорившись со старостой о том, что завтра их посетит ещё одна группа «туристов», мы, согласовав завтрашнее меню, отплыли на рейд.

И на следующий день всё прошло гладко. Даже с большим размахом. В этот посёлок пришли жители соседнего посёлка, и отдых у второй группы расслабляющихся матросов удался на славу. Китайцы не приближали аборигенов, жили особняком, и, естественно, не ловили для аборигенов диких куропаток и свиней, и не готовили из них и драгоценного риса такое вкусное лакомство.

Я рассказал Раулю технологию приготовления плова, но аборигены внесли в неё свои дополнения в виде каких-то овощей и фруктов.

Рауль сказал, что ему их плов понравился больше, чем та горсточка, что я принёс ему вчера.

— Извините, капитан, но я не успел набрать больше. Там столько было народу, что даже не хватило нескольким нашим. Тем, кто задержался у женщин!

За пиршествами мы не забывали пополнять запасы воды, фруктов и засолить свинину. Живых животных в обратный поход решили с собой не брать. Слишком от них на борту грязно. А джонки сияли чистотой плотно пригнанного и отполированного дерева.

Три дня стоянки на острове пролетели, как в великолепном сне. На острове практически отсутствовали москиты и вредные насекомые, летали птицы с радужным оперением и чудесными голосами.

Островитяне, добрейшие люди, были и внешне по-настоящему красивы. У многих из них, при их очень смуглой коже, были глаза с синей, или зелёной радужкой. Женщины обладали точёными, почти идеальными фигурками и прекрасным весёлым характером.

Как я знал из своего времени, учёные так и не пришли к единому мнению, почему у жителей именно этого острова такие изумительные глаза. Тогда считали, что это наследие, полученное от европейцев, но сейчас я видел, что загадка спрятана намного глубже.

За эти три дня я присмотрелся к экипажу и с помощью Санчеса, того шестнадцатилетнего юноши, что вступил в спор с «греком», разобрался с неформальными группами в коллективе. Вернее, коллектива тут было два и в каждом минимум по три группировки.

Санчес с девяти лет жил на кораблях и был обычной «пороховой крысой», как называли мальчишек, приписанных к орудийной команде, и незаменимым трюмным. С его помощью экипаж шкерил[2] от командиров спиртное. Мальчишка мог пролезть в таких узких местах, куда больше пролезть не мог никто. Санчес шкерил не только спиртное, но и иные запрещённые вещи, например, контрабанду.

Когда он вырос, то захотел стать настоящим штурманом, но так как с малолетства был приставлен к пушкарям, к профессиональным знаниям ими допущен не был, так и прозябая на побегушках. Канонирам был удобен такой его статус.

После пленения он стал гребцом на китайской джонке, и доживал свои последние дни, день за днём теряя здоровье. Его долгая жизнь под пайолами в трюмных миазмах не позволили правильно развиться его организму.

С просьбой перевести его в ученики матроса, термина юнга он не знал, он обратился ко мне в первый же день нашего знакомства.

Я, посмотрев тогда на его жилистую, но субтильную фигурку, не соответствовавшую его шестнадцати годам сказал:

— Я обязательно дам тебе возможность научиться морскому делу, Санчо, но сейчас мне надо разобраться с твоими друзьями.

— У меня нет друзей, — понурился он.

— Я имею ввиду тех людей, из которых нам сейчас нужно собрать команду. Нам совершенно не нужны такие баламуты, как те венецианцы. Слово капитана — закон. Ты понимаешь?

— Да, капитан!

— Поможешь мне понять, кто может затеять смуту?

— Что я должен делать?

— Слушать, присматриваться. Расскажешь мне кто, что из себя представляет. Надо отсеять смутьянов и выбрать надёжных.

Тем же самым занимался Рауль и ещё один матрос с каракки с которым у меня завязались доверительные отношения. К концу третьих суток у меня было полное представление о профессиональных и моральных качествах всех вновь приобретённых членов моего экипажа, согласно которомы мы провели переформирование экипажей.

Не всем понравилось мое перераспределение, но люди были сытые и довольные, чтобы роптать вслух. В мои руки попала довольно внушительная казна посла, но ею, абсолютно уверенно, я мог распоряжаться лишь в рамках одной трети. Две трети мы были обязаны сдать наместнику короля. Но и этой суммы было достаточно, чтобы нанять на год ещё пять экипажей.

Однако никого из моряков нанимать за деньги я не собирался.

— Слушайте меня! — Крикнул я, собравшимся на палубе большой джонки людям. — Завтра утром мы отчаливаем и идем на Малакку. Там я сдаю эти корабли, синцев и вас всех губернатору. Как я уже понял, не все из вас хотели бы такой участи. По разным причинам. Поэтому, кто желает, может остаться здесь. В этом райском уголке. Остальные, желающие вернуться на родину или наняться на корабли в Малакке плывут со мной, безропотно выполняя все мои приказания. Бесплатно. Только за еду и провоз.

В толпе раздался ропот.

— Вы поймите, корабли, это моя добыча и если вы откажетесь, и я не смогу их доставить к губернатору, я их просто сожгу. Вас я освободил, а дальше, как хотите, так и живите, но нанимать мне вас не на что. Поэтому, либо принимайте моё условие, либо сходите на берег все.

Толпа загудела, но Рауль вдруг крикнул:

— Мы с тобой, капитан.

Его поддержало сначала ещё человек двадцать, а потом и все остальные, с той или иной долей раздражения. Чтобы несколько разрядить обстановку я добавил.

— Вы поймите, эти корабли мне самому нравятся, но лишь как произведения искусства. Они красивы, — да, но как они покажут себя в управлении мы не знаем. К тому же я обязан сдать их губернатору. Да и не решил я, вернусь ли в Лиссабон, или останусь здесь, купив себе корабль, более понятной для меня конструкции. И тогда лучшим из вас я предложу на нём почётное место. Мне здесь начинает нравится. Тут прекрасные женщины! А что ещё для мужчины надо, чтобы встретить старость?!

Толпа понимающе взревела.

Утром пятого дня мы снялись с якорей.

На джонке вместе с послом, якобы для охраны, я поместил самых отъявленных негодяев или бездельников. На второй парусно-вёсельной джонке за вёсла сели свои, потому что китайцев я всех собрал на первой. Сам я шёл на бывшем посольском корабле.

Эта джонка мне нравился всё больше и больше. Восьмидесятиметровый корпус собранный встык из какого-то очень твёрдого и тяжёлого дерева не тёк и не являлся домом для древоточцев.

Как рассказали мне чинцы, здесь в бухте они лишь ободрали борта и днище от ракушек и пересмолили его. На борту было двадцать средних по размеру пушек и шесть малых, большие запасы пороха и ядер.

Каюта посла на большой джонке была огромной и шикарной. Управление джонкой оказалось лёгким. Не надо было ничего рифить, для чего лезть на реи. Почти плоские, как крылья бабочки паруса, хорошо держали ветер, создавая между собой подобия аэродинамических туннелей, ускоряющих прохождение ветра, а значит и увеличивая скорость корабля. При нормальном ветре мы шли не менее пятнадцати узлов, тогда, как каракка Людвига выдавала лишь десять-двенадцать.

Единственным неудобством было то, что парус нужно было поднимать около двух часов. Он был собран из бамбуковых циновок в форме четырёхугольников, поэтому был очень тяжёл. При спускании верхней реи, парус собирался снизу, как жалюзи. Но паруса не спускали, чтобы остановиться, а разворачивали плоскостью по ветру.

Команда «Санта Люсии» не участвовала в наших «вакханалиях». Они остановились в следующей бухте, чуть севернее нашей и прагматично занимались пополнением провианта.

На второй день стоянки я поднял со дна выброшенные мной перед боем мешки с измерительными инструментами, золотом и жемчугом, чему очень удивился Людвиг Ван Дейк, находившийся в это время у меня в гостях. То ли ему с нами было веселее, то ли он продолжал меня изучать.

— Вы продолжаете меня удивлять, дон Педро, — сказал он, когда на борт подняли мешки с моими вещами. — Откуда вы их… Где вы это всё взяли?

Он не видел, как две шлюпки тралили дно бухты, ища лини с буями.

— Я притопил их в бухте, — сознался я. — Оставлял, так сказать, на ответственном хранении, пока разбирался с синцами.

— Значит вы не собирались возвращаться на каракку?

— Нет. Я предполагал, что они попытаются вас настигнуть, поэтому мне и нужен был линь подлиннее, чтобы я мог зацепиться за их корабль.

— Значит вы знали, что там не один корабль, и мне ничего не сказали.

— Я не знал, но догадывался, что там должны быть ещё корабли и вооружённее того, что они выставили на обозрение. И я сказал вам, чтобы вы имели это ввиду. Вы забыли? В конце концов, вы и сами должны были догадаться, ведь вы же опытный моряк.

Людвиг на меня почему-то обиделся. И хорошо, что мы шли на разных кораблях.

На десятые сутки пути джонка с послом пропала. Мы увидели это утром, когда рассвело. Мы шли в линию, выровняв скорости, осветив себя огнями, держа друг друга на дистанции видимости огней. Пропавшая джонка шла второй и исчезла, судя по всему ещё ночью.

— Я всё время видел её огни, — бурчал мой вперёдсмотрящий. — Потом они мигнули, но сразу появились снова. Мне показалось — чуть дальше по курсу. Думал, что я вздремнул.

— Они сильно сблизились с нами, видимо добавляя вёслами. Мы-то шли на парусах, — объяснял вахтенный «Санта Люсии», шедшей в авангарде конвоя. — А потом огни погасли и загорелись уже намного дальше.

— Они намерено сблизились, чтобы приблизить наш корабль, и погасив огни, отвалили в сторону. А вы увидели наши огни, и приняли нас за них. Грамотно, — сказал я.

Людвиг смотрел на меня как-то насмешливо. Или мне показалось?

— Синцы перебили наших, захватили корабль и ушли на север, — сказал он уверенно. — Так и запишем в журнал.

— Я могу дать вам и вашим людям шанс, Бен. Я знаю, что в Малакке вас ждёт виселица, и вы рассчитываете захватить один из наших кораблей.

— Вас кто-то ввёл в заблуждение, сэр.

Бен по кличке Ган был хорошим пушкарём и неудачливым пиратом. Три года назад он с «товарищами» захватил португальское купеческое судно, на которое был нанят в экипаж, и с находящимся на борту грузом специй отправился в Китай, где они продали их по хорошей цене, но уйти далеко не смогли. Их догнали и всё золото и купленные в Китае товары отняли. Скорее всего напали те же, кто им их и продал.

— Как хочешь. Я сейчас дам команду вас заковать, — я показал на стоящих поодаль четырёх моих охранников, — и поместить в трюм. В Малакке сдам губернатору.

— Вы, сэр, что-то сказали о шансе.

— Шанс — это не то слово, Бен. По сути, это подарок. Я позволю забрать тебе и твоим людям джонку с послом и китайцами, которыми ты можешь распоряжаться, как хочешь. Можешь за них получить выкуп, например в Китае.

— Вы как-то странно называете синцев, сэр. Вы их имеете ввиду, я правильно понимаю, сэр?

— Да, правильно.

[1] Староста

[2] Прятал.

Уже возле самой Малакки мы нагнали флотилию из десяти кораблей, шедших под косыми парусами. Я просемафорил Людвигу и догнал каракку.

— Спрячься за мной! Это арабы! И их слишком много, чтобы они были мирными! — Крикнул я.

Мы не стали их обгонять, а намеренно замедлили ход, уйдя правым галсом мористее, и развернувшись, подошли к устью реки с севера по ветру. Благодаря нашей медлительности мы определились с пониманием целей арабской флотилии, потому что услышали залп крепостных орудий и ответный залп корабельных пушек.

Мы тоже приготовились к бою и едва подошли к устью, как ударили слаженным залпом по ближайшим кораблям противника.

Январский морской бриз был свеж и крепок. Паруса джонок позволили развернуться им почти на пятке руля и выскочить снова в море. Я всё больше влюблялся в мою чайку «Ларису», как я назвал её в альтернативу каракке «Люсии». Её паруса, действительно походили на крылья чайки и так же, как у птицы складывались.

Сделав ещё один заход на цель, я увидел, что нас уже ожидают, подставив борта, пять парусников. Я дал сигнал Людвигу отвалить. А сам понёсся по большой дуге на максимальной скорости. Ни один из пяти кораблей противника не попал по летящей, как птице, джонке. Мои пушкари стреляли по два залпа на каждое судно и более удачно. Всё-таки свою скорость легче контролировать, чем чужую.

После того, как противники разрядили по мне свои орудия, каракка и остальные корабли, спокойно пройдя мимо них, расстреляли врагов почти в упор.

В крепости тоже даром время не теряли и осыпали корабли ядрами, точно ложившимся на палубы.

Когда я шёл в свою третью атаку, то увидел выходящие из устья корабли, удирающие на зюйд. Догнав крайний, я развернулся к нему левым бортом и ударил картечью.

Как я уже говорил, на моей «Ларисе» было двадцать средних пушек на два борта, а портов на каждом борту верхней палубы было тоже двадцать. Поэтому мы перекатили пушки с правого борта на левый и зарядили их снарядами от малых пушек. Их, как раз ложилось в ствол по четыре в ряд.

Двенадцать дюймовых «картечин» чистили палубу, что тебе хороший веник, если пройтись по ней из двадцати стволов. Разброс зарядов из одного ствола с расстояния сто пятьдесят метров составлял три метра.

Я знал, что пробить борта нашими даже «средними орудиями» с такого расстояния — весьма проблематично, и поэтому мои пушкари получили команду использовать заряды от малых пушек и бить ими издали, «полунавесом», по палубе. Благо, высота борта «Чайки» позволяла. Ещё на стоянке у острова мы потренировались, стреляя по берегу. Пороху у китайцев было много, а заряды мы потом собирали.

В устье Малакки стояли почти обезлюдившие три вражеских парусника, а мы, развернувшись к ветру и перезарядившись, сейчас догоняли четвёртый. Остальные бывшие нападавшие драпали, задрав хвосты.

Догнав отстающего от основной группы противника, мы не стали делать ещё один залп. Его палуба была практически пуста.

Уровнявшись скоростью и зацепив кошками борта мы перебросили на него абордажную команду. Я пошёл вместе с ними.

— Пленных брать! Легко раненных перевязать! Безнадёжным облегчить участь! Замыть палубу и подготовить корабль к буксировке.

Захваченный нами корабль фактически потерял паруса, которые висели беспомощными тряпками. Такими ветер не возьмёшь. А вот моими «деревянными» можно взять даже дырявыми. Другой принцип движетеля, однако.

В Малакку мы пришли уже затемно, но были встречены ещё на рейде тучей маленьких судёнышек, как ёлка увешенных огнями. Это было феерическое зрелище. Они, как огни Святого Эльма указывали нам дорогу к причалу. В конце концов они сблизились настолько, что просто передавали нас из рук в руки. Это было трогательно. Честно, я бы прослезился, если бы не находился в предчувствии предстоящих проблем. Я опасался Альбукерка. Суровый, по рассказам историков, был дядька.

Альбукерк встречал нас лично. Я удивился. Сколько ему пришлось нас ждать? Мы торчали в море, согласно моему хронометру, около пяти часов. В бой мы ввязались в девять тридцать три, начали преследование в одиннадцать сорок две, захватили судно в двенадцать двадцать, начали буксировку в тринадцать двадцать пять, шли против ветра четыре часа… Пока доворачивали на огни…

— Рад вас приветствовать уважаемый дон Педро Антониу Диаш. Я знавал вашего батюшку. Какими судьбами у нас?

— Не судьбами, уважаемый дон Афонсу де Албукерк, ветрами. Нас штормом пронесло мимо Малакки и даже мимо Суматры. Мы потеряли три корабля и вышли в Яванское море у Джакарты. Потом потеряли ещё один. Как нас не «приняли» на свои орудия мусульманские крепости, одному богу известно. Они, видимо, сильно были удивлены. А теперь мы возвращаемся с островов Пряностей. Тоже с приключениями, как видите, — показал я на крылья моей «Чайки».

— Синские джонки? Откуда они у вас? Мы уже опросили этих, — губернатор махнул рукой на арабские корабли, пришвартованные у того же причала. — Они как раз из Джакарты. Вы наказали их за их «гостеприимство».

Я рассмеялся.

— Мы об этом никого не просили и договоров о ненападении не подписывали. Но и они пришли сюда не с дарами волхвов.

— Ха-ха-ха! — Громко рассмеялся Альбукерк. — Да, не с дарами!

В абсолютной темноте я не разглядел города. Факельное шествие по узким улочкам привело нас к каменной воротной башне крепости форта, у которой восторженные жители города нас оставили, а мы прошли во внутрь форта и затем в стоящий в центре крепости дом губернатора.

Я слишком устал, чтобы бурно предаваться пиршеству и обильным возлияниям. После второго бокала вина меня повело, и я почувствовал, как тело подхватили чьи-то руки. Я был не в силах открыть глаза и провалился на дно глубокого колодца.

Меня сначала удивило почтительное отношение португальцев к английскому «Джеку»[1], но потом я подумал, что не помню, чтобы Португалия и Англия когда-либо воевали в известный мне исторический период. А история международных отношений был моим любимым предметом в академии. Из теоритических.

На своей джонке я, вместо бело-зелёного гюйса тюдоров, вывесил свой родовой герб, пришитый к длинному белому полотнищу. Гобелен с вышитым на нём белым щитом с красным крестом и рыцарским шлемом, нашёлся в одном из моих сундуков.

Из тридцати человек моего экипажа я по «морально-волевым» выделял пятнадцать. Военные моряки и в наши века были теми ещё «моралистами», а уж в эти века, все они были «исчадиями ада» в той, или иной степени. С высокими моральными качествами, в этих коллективах делать было не чего.

Однако, из всего отребья, что я освободил от китайского плена, я выбрал не особо подлых и алчных. Выбирал по нескольким критериям: стабильное поведение во время изрядного подпития, отрицательное отношение к азартным играм, положительное отношение к труду, качество выполненной работы и исполнительность.

Эти критерии оценки личности я вложил моим пяти соглядатаям и к концу стоянки на острове Бутунг уже имел возможность выбора. В Малакке я лучше отфильтровал экипаж, заменив не подходящих мне, на тех, кого раньше перевёл в экипажи других кораблей.

Бытие, определяет сознание, помнил я. А также помнил, что «рыба гниёт с головы», поэтому своим примером демонстрировал «обликоморале», а так же загружал экипаж разумной работой, а именно, шитьём и изготовлением тканевых парусов по образу и подобию нынешних пальмовых и плетением из пальмовых волокон швартовых кранцев.

Надо сказать, что через месяц мы имели прямые, сшитые из двух перекрёстных слоёв хлопчатой ткани, паруса. Однако ставить их не торопились.

Под предлогом восстановления у членов экипажа боевых навыков, в частности абордажного боя, я стал проводить три раза в день занятия по физподготовке, куда включил упражнения на разработку суставов и связок. Годичное сидение на скамье за вёслами привели у некоторых к необратимым изменениям опорно-двигательного аппарата в худшую сторону.

Имея опыт восстановления собственного тела в разные возрастные периоды, я к каждому «ученику» подходил индивидуально и с пониманием, сильно не давил. В основном ходили на полусогнутых и прыгали на скакалках. Благо, верёвок у нас было много. Особо понравились командам коллективные прыгания через длинный канат. Свободного времени было хоть отбавляй и довольно быстро бывшие «сидельцы» довольно сносно передвигались по палубе и вантам.

На восьмые сутки путешествия через Индийский океан мы чуть не налетели на какой-то остров. Хорошо, что он был довольно крут и не имел отмелей. Окружающую Мадагаскар акваторию я в той своей жизни знал плохо. Помнил только, что севернее и восточнее него имеются группы островов помельче. Это указывали и карты, полученные мной от моего дяди Диогу Диаша, открывшим Мадагаскар в тысяча пятисотом году и назвавшем его Сан Лоренсу[2]. В том путешествии при возвращении и погиб «мой» отец. А Диогу Диаш умер в нашем фамильном замке в одна тысяча пятьсот десятом году, накануне моего отплытия к островам Пряностей.

Этот каменистый отшельник оказался первым из группы «северных» Мадагаскарских островов. Замерив долготу и взяв чуть южнее, мы через двое суток входили в чудесную бухту с обилием впадающих в неё рек и берегами, покрытыми богатой растительностью.

Мыс Доброй Надежды встретил нас крепким ветром. Волны кипели. Однако ветер был почти попутным, и мы пролетели вдоль южной оконечности Африки за двое суток. Море вокруг нас бурлило и пенилось, ветер истрепал пальмовые паруса, но джонка выдерживала и эту бурю.

Ходовая рубка то и дело наполнялась водой, которая с громким журчанием скатывалась в шпигаты, но это, братцы мои, была настоящая ходовая рубка, только без стеклянных иллюминаторов, но рычаг румпеля был здесь, а не на открытой палубе. При постоянном направлении ветра палубная команда не требовалась, поэтому палуба была пуста, и только волны, пытавшиеся найти в ней брешь, недовольно рыча, перекатывались через корабль.

Такого безумия двух стихий я лично в своей жизни ещё не видел. Опыт Педро присутствовал, но всё же не воспринимался мной, как собственный. А вот я теперь уверенно мог сказать, что видел в жизни почти всё.

— «Как же они проходили ЭТО в ту сторону?! Против ветра?» — Всё время думал я, глядя на бушующий океан.

Острова Кабо Верде экипаж джонки встретил громким и протяжным «Ура!». Всё-таки это уже были владения Португалии. Мы вошли в залив острова Сантьяго под гордо поднятым флагом короля Мануэла Первого, вышитого на белом холсте одним из наших корабельных умельцев. Жители городка собрались на пристани, наблюдая, как парусник с незнакомым парусным оснащением, но под знакомой короной входит в бухту и без шлюпок движется к пирсу.

— Баковые на бак, ютовые на ют, — скомандовал я. — Кранцы правого борта за борт. Отдать кормовой продольный.

Матросы с помощью длинных абордажных багров накинули толстый канат на столб, вбитый у пирса и наш парусник прижался к причалу кранцами.

— Отдать носовой продольный. Набить концы на кабестанах[3].

Команды я намеренно выкрикивал громко и чётко. Экипаж, отработанно действовал. Лишних на палубе не было.

— Швартовка — это зрелище, — внушал я экипажу, — и по тому, как швартуется корабль, будут относиться к каждому из нас. И ко мне, и к вам. Если вы отшвартуетесь, как обезьяны, то и обращаться к вам станут, как к обезьянам. Только портовые шлюхи будут вам в награду. А если вы отшвартуетесь красиво, то, может быть, кому-нибудь достанется и дочь губернатора. В случае грамотной швартовки палубная команда в полном составе уходит в увольнение до утра.

Наша палубная команда в специально выбеленной парусиновой робе выглядела достойно. Сразу после швартовки весь экипаж выстроился под развернутыми вдоль оси судна парусами.

— Экипаж, смирно! — Крикнул помощник и строевым шагом двинулся ко мне.

— Господин капитан! Корабль прибыл на территорию Королевства Португалия — остров Сантьяго!

— Товарищи моряки! Поздравляю вас с прибытием на Родину!

— Ура! Ура! Ура-а-а! — Ответила команда.

Некоторые «морские волки» тихо плакали.

На причале стояла оглушительная тишина. Вряд ли местные жители видели что-либо подобное. Слышались только крики чаек и шум прибоя. Время остановилось. А потом всё вдруг ожило и зрители радостно закричали.

— Вахтенные на вахту. Остальные в увольнение. Разойдись! — Крикнул помощник.

Мои ежедневные тренировки явно были недостаточны для выбранного монахом темпа.

— «Всего-то километра два спортивным шагом пробежали, а я уже задышал», — с сожалением подумал я.

— «И ведь не побегаешь тут по улицам для тренировки. Не поймут. Да и нигде не побегаешь. За идиота примут», — так думал я, быстро идя вслед за монахом по узкому коридору.

Я думал, что мы пришли, ан нет, бег не прекратился, а лишь переместился в подземелье. Сухие и узкие, отходившие в разные стороны, коридоры мелькали справа и слева.

— «Попал», — промелькнула мысль.

Я взял ритм и строго контролировал дыхание. Коридоры, по которым мы бежали, имели положительный уклон, то есть взбирались вверх. Несколько дверей, попавшихся нам, открывались и закрывались «автоматически» после того, как монах просовывал свою правую руку в отверстие в стене.

Наконец мы остановились у двери, возле которой монаху пришлось засунуть руки в два стенных отверстия одновременно и он простоял так некоторое время. Дверь отворилась на сантиметров сорок и встала.

— Дальше идите сами, — сказал монах. — И торопись. Время пароля заканчивается.

— «Ух ты!», — подумал я, с трудом протискиваясь в щель. — «Толстяки здесь точно не ходят».

Далее коридор походил на коридор замка, как я его представлял: чуть повыше и пошире. Вдоль его стен стояли люди в серых плащах. Обеими руками они опирались перед собой на большие прямые гарды длинных прямых палок с небольшим металлическим набалдашником наверху. Палки были похожи на мечи, но это были палки. Лиц под капюшоном было не разглядеть.

Коридор вывел к двустворчатой двери, распахнутой передо мной двумя монахами. Я вошёл в светлый зал с вертикально вытянутыми окнами и встал у входа переводя дыхание.

Мы с магистром ордена Христа сидели перед зажжённым камином и согревались горячим винным напитком. В каменных залах замка было прохладно. Всё основное было уже сказано. Я слегка расслабился. Многое теперь мне стало ясно, многое вспомнилось, но поселилась и тревога. За мою жизнь.

— Как вам вообще Индия, Малакка, понравились? — Спросил магистр. — Как там люди?

— Долгое влияние арабских торговцев и султаната сделали их похожими на нас, но в большей степени они остались дикарями. Они очень похожи на африканцев, магистр.

— Понятно. Мне сказали, что вы были свидетелем оскорбления Ордена Христа.

— Да, сегодня, перед нашей встречей.

— Мы покараем нечестивца. Но, как вы должны понимать, причина не в ваших отношениях с господином Дуарте, а в наших взаимоотношениях с госпитальерами, похитившими часть наших... Нашего имущества. Это давний конфликт. Жаль, что вы не нашли в том месте ничего. Жаль. Будем расшифровывать скрижали дальше. Но зачем же тогда вас сбросили за борт, брат?

— Я думал об этом. Вероятно, для того, чтобы вы потеряли время на повторную проверку и послали ещё одного…

— Возможно-возможно. Но вы всё-таки попытайтесь вспомнить всё очень подробно, что с вами было и изложите это письмом. У нас есть способы вам помочь вспомнить, но… Не хотелось бы вас калечить.

Магистр по-доброму посмотрел на меня и по моей коже прошлась изморось и вдруг хлынул холодный пот. Моя одежда взмокла вся и сразу.

— Вы не совсем правильно меня поняли, — усмехнулся магистр, видя, что его слова произвели на меня нужный ему эффект. — Я имел ввиду напитки, раскрывающие скрытое в глубине памяти. Они у нас есть, но они часто приводят испытуемого к сумасшествию или к привыканию. Мы проводим много исследований таких веществ по воздействию на сознание. Братьями достигнуты удивительные эффекты прозрения и даже, не побоюсь сказать, соединения человеческой сущности с божественным. Госпитальеры, кстати, пытаются похитить секреты наших снадобий. Так что, брат, напрягите память.

Я отхлебнул из серебряного кубка, пытаясь смочить пересохшее горло. Давно мне не было так страшно, как в этот раз. Крут, магистр, ох крут! Как он меня поймал на обратной волне…

— Я готов, магистр, хоть на дыбу, хоть куда ещё, во имя Ордена.

— Это хорошо. Но вы подумайте, повспоминайте. Вы свободны, брат. Пока, — сказал он, и по моему телу снова пробежала дрожь.

Монах ждал меня у двери, вероятно смерено проведя всё это время в молитвах. В таком же темпе мы пробежали по туннелям, и выскочили из той же двери.

— Вам туда, — сказал монах и показал на право.

— Ты изменился, — сказал брат, когда мы, после обеда, прошли в мой кабинет, уставленный навигационным оборудованием, глобусами и увешанный мной лично нарисованными картами.

— Я убил около сотни человек лично вот этими руками, — сказал я, устраиваясь в кресле. — И это не гипербола, а факт. Точнее — восемьдесят два. Я несколько раз тонул, был два раза контужен и чуть не съеден большим ящером.

— Но… Ты сам, по своей воле отправился туда! — Воскликнул брат.

— Я и не виню никого, — усмехнулся я. — У меня всё удивительно хорошо! Я вернулся живой и невредимый. И сказочно богатым.

— Но почему ты меня… Я твой старший брат.

— Я тебя уважаю, брат, но ты, вероятно забыл, кто в этом доме хозяин? И забыл кодекс чести. Я мог бы тебя убить сразу ещё внизу. Ты оскорбил меня. Но мы братья.

Сиаму потупил глаза и зарделся.

— Прими мои извинения, брат. Я не хотел тебя оскорбить.

— Пустое. И ты прими мои извинения, брат. Как жилось?

— Сложно. Слишком большое хозяйство, а денег не приносит. Отдал сефардам в аренду ещё несколько сотен вар земли. Иначе никак.

— Правильно сделал. Надо всё отдать, если берут. Старые крепостные стены снести, а из камня построить новые дома и продать их сефардам.

— Что ты! А вдруг война?

— И что? Ты один будешь защищать эти стены?

Сиаму удивлённо вскинул глаза на меня.

— А горожане?

— Твои сефарды?!

— Не только сефарды… Наши родичи.

— И сколько их осталось? Все рыцари открывают или завоёвывают новые земли. Некому защищать стены. Да и не от кого.

— Что, войны закончились? — Усмехнувшись спросил Сиаму.

— У нас пока да. Испании не до нас. Она в Америке увязла и с английскими пиратами борется, а мы в Африке, да в Индии воюем. Там все свои силы и положим.

— Не пойму я тебя, брат. Ты что предлагаешь?

— У нас тут земли нет, а ртов — двести домов, — сказал я в рифму. — Земли Ордена король скоро отнимет, и придётся у него выпрашивать, то, что принадлежало нам веками. Предлагаю осваивать новые земли.

— В Индии, что-ли? — Саркастически усмехнулся Сиаму.

— Нет. В Новом Свете. Помнишь, что отец рассказывал про новые земли?

— Смутно. Это ты вслушивался в их морские рассказы, а я нет. Мне было не до путешествий. Уже с пятнадцати лет всё было на мне. Даже когда отец был дома, его, фактически, не было.

Я посмотрел на брата и понял, что ему не до новых земель. Взгляд его был затуманен житейскими проблемами.

Мы стояли, и я почувствовал не характерную мне неловкость.

— Выпьете? — Бросил я и достал из специального стенного шкафа стеклянную бутылку английского напитка.

— Это первый виски за четырнадцать месяцев. Не откажусь.

Я предложил сесть.

— Я забыл, какие у вас апартаменты.

Людвиг огляделся вокруг и расположился в одном из мягких кожаных кресел.

— Я остался совсем без денег, дон Педро, а в Лисбо я никого, кроме вас, не знаю. Я хотел обратиться к ростовщикам, но, опять же… Они потребуют гарантий. Пройдет какое-то время, пока они меня узнают, если только вы за меня не поручитесь.

— Мне проще ссудить вас самому, чем связываться с этими крохоборами, — рассмеялся я, разряжая обстановку. — Как вам виски?

— Божественный! — Ответил Людвиг, облегчённо выдохнув.

Я вытащил из «холодильника» и поставил на стол графин с водой.

— Вода из горных источников. Очень холодная. Рекомендую смешать.

Холодильник я придумал сам. Это был ящик с дверкой, как у обычного холодильника. Сверху в специальный железный ящик засыпался лёд, который и являлся простейшим хладогеном. Талая вода через угольный фильтр стекала в емкость внутри ящика и продолжала охлаждать камеру. Её я тоже использовал для питья.

Стоил лёд очень дорого, потому, что везли его аж с севера Португалии, где заготавливали зимой.

Вдруг со стороны каракки Ван Дейка послышались выстрелы и парусник заволокло дымом. Послышались крики: «Рубите концы», «Команду за борт».

Когда дымы рассеялись, я увидел, что парусник снимается с места и начинает движение на выход из бухты. Людвиг сэкономил на экипаже и вместил максимум рабов, потому что за каждого я платил ему звонкой монетой. И вот сейчас я разглядел его, карабкающегося из воды на подоспевшую вовремя шлюпку.

Я понял, что Ван Дейк, вынужден был ссадить почти весь экипаж, чтобы контролировать рабов и пятнадцать французов захватили его корабль.

Я стоял и думал: «Оно мне надо?». Я уже минут как двадцать стоял и мечтал окунуться в эти лазурные волны. Я уже чувствовал обтекающие меня струи относительно прохладной воды. Атлантический океан у берегов Бразилии не радовал купальщиков теплом, но здесь, в мелководной бухте, вода должна была быть именно такой, как я люблю. А сейчас следовало малым экипажем срываться с места и мчаться за пиратами. А потом ещё и драться за эту несчастливую посудину. А может: «Ну её нахрен?»

— Сбросьте якорный конец. Взять ветер, — скомандовал я.

Матросы потянули канаты, поворачивая парус.

— Увались.

— Только не стреляйте, — услышал я крик Ван Дейка.

— Совсем охренел, — пробубнил я.

«Чайка» развернулась на пятке и быстро набрала ход.

— Держать парус слабым.

Парус выгнулся, взяв ветер. Я увидел каракку, когда мы выскочили из-за острова. Она шла всего в трёх кабельтовых и мы её нагоняли быстро.

— Заряжай носовые.

Канониров не было.

— Санчо, к орудиям. Дуля, помоги.

Орудия зарядили.

— Упреждение по курсу сорок, прицел сто двадцать.

— Есть сорок — сто двадцать.

— Огонь!

Санчо приложил фитиль, пушка окуталась дымом, и в уши ударил выстрел. Ядро прошло впритирку с бортом и запрыгало мячиком по волнам.

— Упреждение шестьдесят, прицел сто двадцать. Огонь!

Вторая пушка грохнула и в рассеявшемся дыму я увидел прямо перед собой корму и накинул на себя железный панцирь и шлем.

— Лева руль, правым навались! Абордаж после залпа.

Грохнул залп мушкетов с каракки. Ему ответил наш залп, и я, схватившись за линь, свисающий с верхней реи, прыгнул с бака джонки на бушприт каракки, пытаясь вцепиться в ванты, но соскользнул с них и сильно ударился коленом об утку[1].

Получив следом удар палашом по шлему, я озверел от боли и от беспомощности. Упав на левую ногу и потирая правое колено правой рукой, я рванул левой рукой свой правый палаш и закрывшись болтавшимся на канате блоком, дернул за нижний конец фала и направил блок по дуге в сторону громадного пирата.

Франк шагнул вперёд и увернулся от летящей в его сторону тридцатисантиметровой деревянно-медной хреновины, но я резко потянул фал к себе и блок треснул его по спине. Франк взвыл, присел на правую ногу и выбросил вперёд левую руку с палашом. Я парировал и выхватил второй палаш, в то же время уворачиваясь от блока, который возвращался ко мне по невообразимой траектории, крутясь и одновременно подпрыгивая, как на резинке.

Я снова толкнул блок во француза и снова попал в него. Уже по голове, правда «чирком». Француз ещё раз взвыл и кинулся на меня.

Я шагнул влево и ещё раз влево, низко присел на левую ногу и ткнул его правым палашом, едва касаясь, а потом шагнул правой ногой вперёд, проникая остриём глубже в печень. Левая рука, круговым движением вовнутрь увела клинок противника и скользнула по его руке в сторону его шеи, но я представил, как сейчас из артерии брызнет кровь и задержал руку. Ему и так хватило.

Оттолкнув первого врага, я двумя прыжками приблизился к двоим, дерущимся с Санчо и насадил их обоих, как цыплят под рёбра. Это было, как нельзя кстати. Они уже подрезали парнишку с обеих сторон. Он весь был в крови.

— Остынь и перевяжись! — Крикнул я, отпрыгивая вправо, уворачиваясь от очередного противника.

Его палаш не встретив моего тела, стукнулся о палубу, «отыграл» от неё и выскочил из руки франка, подпрыгнув вверх. Я с силой ударил по нему плашмя сверху и он воткнулся в своего хозяина, а мой сапог, ударом подошвы по эфесу загнал его глубже.

Видя, что Санчо не может найти у себя перевязочный пакет, я резанул ремень сумки и швырнул её к матросу.

— Срочно перевяжись! Кровишь сильно!

Я шагнул в сторону и моя левая нога поехала по кровавой луже вперед. Едва удержав «полу-шпагат» я увидел, что не успеваю уйти от бокового удара, и расслабил ноги. Ноги растянулись на всю ширину, и я ушёл в перекат через правое плечо, выкинув ноги вверх и крутнув «ножницы», одновременно подрезая ноги противника обоими палашами.

Сделав ещё один перекат, я встал сначала на колени, а потом на ноги. Вся палуба была в густой крови. Сапоги скользили, и я метнул палаш во француза, боясь, что он зарежет моего бойца. Палаш сделал оборот и ударил пирата рукоятью между лопаток, тот поскользнулся и шлёпнулся на спину, а мой боец просто упал на него, вонзив острие своего оружия ему в грудь, пригвоздив к палубе, как жука.

Я оттолкнулся руками от мачты и «выехал» по крови на относительно сухое место к противоположному борту. Оглядевшись, я увидел следующее. Моих бойцов из пятнадцати живыми осталось восемь, из них основательно раненных — пятеро.

Пройдя по «сухому» на корму каракки и глянув в море, я увидел приближающуюся «Темпестаду», а за ней и «Файиску».

— Всем перевязаться и перевязать раненых! — Крикнул я.

На «Темпестаде» приплыл Людвиг.

— Спасибо, дон Педро! — Крикнул он, взобравшись на борт.

— За что? — Спросил удивлённо я.

— Как за что?! Вы спасли мой корабль!

— Ваш корабль?! — Удивился я. — Вы ошибаетесь, сэр Людвиг.

Ван Дейк тоже в свою очередь удивился моим словам и стоял наливаясь краской, постепенно понимая суть произошедшего. А я не стал его долго мучить своим молчанием.

— Это уже не ваш корабль, — сэр Людвиг, — а мой. Вы же знаете правила.

Ван Дейк стоял понурив голову, но мне не было его жаль. Почему я должен играть в благородство с теми, кто бьёт меня по голове и швыряет за борт в бушующие волны? А так же, ведёт себя вызывающе, и со мной, и с моим окружением.

Он прибыл в Лисбо напыщенный, как индюк, как будто не на мои деньги он нанял экипаж, закупил рабов. Причём, явно «наварившись» в три раза. Он разговаривал со мной тогда «через губу», уже подсчитав свой профит от экспедиции.

— Но… Как же так? — Наконец выдавил он из себя. — Вы же джентльмен…

— Я?! — Искренне удивился я. — Вот уж нет! Я обычный маркиз де Жанейро, рыцарь Ордена Христа. Вы удивлены, что я действую по общим мореходным правилам? Я захватил и отвоевал судно у пиратов, поэтому оно моё. Я пролил свою кровь и кровь моих моряков, которым я обеспечиваю пенсион. Или я не прав, господа? — Обратился я к стоявшим невдалеке двум капитанам, как к независимым экспертам.

— Вы в своём праве, дон Педро, — сказал, ничуть не смутившись и глядя прямо в глаза Ван Дейку, капитан «Темпестаде».

— Станьте и вы третейским судьёй, дон Кристиан, — попросил я.

— Закон на вашей стороне, дон Педро, — спокойно и уверенно сказал он. — Мы подпишем акт о вашем вступлении во владение судном.

— Неужели, вы поступили бы иначе? — Усмехнулся я. — И потеряли бы выгоду? Не думаю.

И тут Ван Дейк бросился ко мне с кинжалом в правой руке, ударяя наотмашь. Я, честно говоря, не ожидал, и успел лишь отшатнуться назад, но прикрыться палашами уже не успевал, хоть и держал их в руках. Руки намахались и одеревенели, а плечи набухли так, что казалось, железо брони висит на шарах пудовых гирь.

От моего рывка незакреплённая ремнями грудная пластина брони дёрнулась вверх и своим краем подбила кинжал, нацеленный мне в подмышку. Я машинально подбил правой ногой почти упирающийся в палубу правый палаш, и его остриё, взлетев, мягко вошло в живот Ван Дейка по самую гарду.

— Вот дурак! — Искренне расстроился я. — На хрена мне твоя жизнь?!

На четвёртый месяц нашего здесь пребывания вернулась моя «Санта Люсия», гружённая пшеницей и лошадьми.

— Всё, Мукату, можно в поход идти. Загрузим провизию, оружие и вперёд!

Я гарцевал перед вождём на коне, только что его остановив после небольшой пробежки по берегу озера.

— Какие вы, белые, умные… — Сказал Мукату. — Так далеко можно уйти и много пленных взять. Ружьё дашь?

Он много раз просил, уже без особой надежды, правда.

— Я же тебе много раз говорил, оно стреляет только у белых. Ты же уже пробовал.

Я протянул ему мушкет. Он, хитрая морда, насыпал на полку чёрной земли. Где он её только взял? Вокруг чернозёма не найти днём с огнём. Потом с умным и важным видом прицелился в озеро и клацнул кремневым курком.

— Не та земля, — сказал он задумчиво, имея ввиду порох. — А своей ты мне не дашь?

— Не нужен тебе мушкет. У тебя лук и стрелы есть. Зачем тебе мушкет?

— Стрелы, это хорошо, но они в ветках застревают, а твой гром и через ветки убивает.

— Согласен. Но мы же не убивать идем, а пленников брать.

Пришло время похода и мы тронулись в путь. Поначалу, когда мы шли по прореженным индейскими вырубками джунглям, дорога не казалась утомительной, но через километров десять начались настоящие джунгли.

Наши низкорослые лошадки и муллы, тащившие поклажу, нас выручили сильно. Тупи приготовлением пищи не заморачивались, а ели, то что попадётся под руку. Они разбредались вширь по ходу движения, мы же, чтобы не потеряться, вынуждены были идти колонной, прорубаясь сквозь лианы и кусты.

— Мы так всех тупи распугаем, — сказал мне вождь на вечернем привале

— Ты не понимаешь. Враги слышат нас, но не слышат тебя и твоих воинов. Нападай на них.

Вождь задумался, жуя такие-то коренья.

— Ты умный. Мы прошли деревни родичей. Дальше — только добыча.

— Вот и ищите её. То, что можете взять сами — берите. Что не можете, ждите нас, но предупреждайте, что бы мы шли тише.

— Ты хороший вождь. Когда я уйду к предкам, ты будешь вождём тупи — поедателей креветок. Хорошо?

— Хорошо, — не подумавши согласился я, засыпая в гамаке.

На следующем переходе тупи захватили первых пленных. Это были три женщины и двое ребятишек лет шести.

— Там деревня, — остановил меня Мукату жестом, внезапно появившись прямо передо мной из зарослей. — Надо тихо. Большая деревня.

Наш отряд остановился. За сутки пути я уже знал, кто из моих воинов самый тихий и выбрал их и свой «спецназ». Это была группа лёгких арбалетчиков Санчеса, состоящая из малолеток, задачей которых была защита нашего отряда и выбивание врагов из засад.

Снаряды их арбалетов были сродни индейским коротким метательным дротикам и тоже были смазаны ядом кураре. Убойная энергия этих приспособлений хоть и не велика, зато они не требуют большой физической силы для их натяжения. Они были легкими, разборными и имели возможность быстро собираться

Арбалеты придумали для того, чтобы пробивать броню, а до брони индейцы не додумались. Да и не честно и трусливо, считали они, закрывать себя щитом, или бронёй. Оттого и были истреблены португальцами почти поголовно.

— Задача понятна? — Спросил я Санчо.

Он вырос, возмужал и значительно поумнел. Мои регулярные занятия с ним на переходе через Индийский океан не только прикладными и военным искусствами, но и, скажем так, логическими, сделали из Санчеса за год хорошего штурмана и теоретического командира подразделения спецназа. Теоретического.

— Понятна.

Мы выдвинулись вслед за индейцами и, пройдя пару километров, увидели большую деревню домов в сто, закрепившуюся на склонах холмов, обступивших речушку.

Ребятишки Санчеса разошлись по сторонам и потерялись в зарослях, как и индейцы. Мы, группа из двадцати взрослых воинов, вооружённых мечами и дубинками, выбежали из леса.

Мы бежали строго колонной. Глаза в затылок. Нашей задачей было пробежать деревню насквозь и развернувшись цепью, напасть на фланг.

Я бежал первым и успел пробежать полдеревни, когда повстречался с первым индейцем мужского пола. Треснув его по голове дубиной и накинув на шею верёвку со своим ярлыком, я побежал дальше и наткнулся на двух крепких воинов с копьями. Отрубив мечом древки копий, я огрел их дубинкой и связал им руки, скрепив обоих.

Оглянувшись, я увидел, что мои бойцы увлечены захватом женщин. В поход пошли только не обженившиеся, ну и желающие поиметь себе ещё жён.

— Отставить! — Крикнул я. — Держите мою спину, сучьи дети! Всё равно все бабы ваши!

Увернувшись от пролетающего мимо копья, я увидел бросившего его индейца и, метнул дубинку левой рукой, как «городошную» биту, но тот уклонился, и дубинка улетела куда-то вдаль.

В два прыжка я приблизился на критическое расстояние и попытался рубануть по его копью, но мой меч от древка отскочил едва не вырвавшись из ладони. Дерево зазвенело, но не поддалось.

Пропустив острие копья мимо слева, я прихватил его левой рукой, обвив снаружи вовнутрь и захватив пальцами. Потом потянул к себе, отступив телом назад и шагнул вперёд, сближаясь. Плоскостью меча я достал до его кисти, попав по сгибу. Это было больно, я знал, и индеец отпустил копье.

Получив от меня тупым концом своего же копья, посланным по дуге, под ухо в челюсть, индеец упал и отключился.

Оглянувшись, я увидел прикрывавших мою спину бойцов, и снова побежал вперёд. На нас набросилось сразу несколько индейцев с такими же тяжёлыми и крепкими копьями. Для нас это было неожиданным. Пришлось яростно защищаться. Я даже на время включил свою «карусель», что было оправдано. В такой гуще врагов не до взятия в плен. Тут как бы самому не огрести.

С индейским копьём я напоминал взбесившийся вентилятор, хаотично менявший направление вращения. Меч отбивал копья, скользившие по моему вращающемуся телу, а копьё сносило нападавшим головы. Почти в буквальном смысле. После ударов тяжёлым индейским копьём выживших практически не было.

Перейдя в режим реальности, я переступил тела и атаковал противников копьём, переложив его в правую руку и развернув его к ним тупым концом. Очень удобная штука, оказалось, это копьё.

В меру тяжёлое, необычайно крепкое и гибкое. Почти черного цвета. Прекрасное дерево, думал я, отмахиваясь от не очень уверенных в своих возможностях нападающих. Груда убитых мной тел, лежащих за моей спиной, убавило индейцам решимости, но понятия чести не позволяли сдаться, а продолжающие падать от моих прикосновений копьём их сородичи, приводили обороняющихся во всё большее уныние. Последний индеец ткнул в меня своим копьём, уже ни на что не рассчитывая, и получив легонько по голове, лёг с явным удовлетворением, даже не потеряв сознание. Я это видел.

Надев на всех «бесчувственных» свои ошейники, я пинками заставил их «прийти в сознание».

— Вы все мои пленники, — сказал я. — Меня зовут Педро Рио де Жанейро. Я воин племени тупи — «поедателей креветок».

После моих слов мои пленники явно обрадовались. Раньше португальцы захватывали индейцев и пытались превратить в рабов, а раз я воин тупи, их ожидала жертвенная почётная смерть. А это две большие разницы. Так они думали.

Собрав всех остальных моих пленников, я и им назвался, объявив свою волю.

Постепенно вокруг груды убитых мной индейцев собирались наши соплеменники тупи. Подошёл, прихрамывая и опираясь на копьё, Мукату. Осмотрев убитых Мукату сказал, обращаясь к своим воинам:

— Этот белый воин — достойный воин. Все убитые им тупи пали от его копья в честном бою. Ни я, ни мои родичи не видели подобного. Хорошо, что он пришёл в наше племя и я называю его следующим вашим вождём.

— Это всё твои пленники? — Спросил вождь меня. — В твоих именах не за запутается твой Бог?

Он явно надо мной смеялся.

— Мы с ним договоримся, — рассмеялся я.

Вечером у костра мы провели обряды передачи имён.

Посадив всех пленников в круг, индейцы и мы вместе с ними какое-то время двигались вокруг пленников в хороводе. Индейцы, как наши, так и пленники внутри круга, что-то пели, плясали. Потом наши закололи несколько своих пленников и стали готовиться к пиршеству. Я в пиршестве участвовать отказался и, забрав свою собственность, ушёл.

Мы разбили свой лагерь на другом краю деревни, поэтому не видели этого жуткого зрелища. Но что делать? Таковы здешние нравы. Что удивительно, убиенные, до своей кончины, были счастливы, как и их жёны.

На следующий день Мукату идти не смог, также, как и ещё семь его воинов. А трое воинов за ночь умерло. Наши были целы все, но тоже особо не горели желанием двигаться дальше. Те, кто получили жён, уже были готовы заняться хозяйством.

Я это предвидел, поэтому забрал группу Санчеса, двадцать шесть холостяков, здоровых индейцев, своих пленников, и двинулся дальше.

Шли тем же порядком: индейцы в разведке и в арьергарде, я впереди, группа Санчо в середине на мулах. Надёжных парней набрал и подготовил Санчес. Если бы не они, потерь у наших индейцев было бы больше.

Когда тупи бросились в атаку, за их спинами оказались враги, которые пали под залпами арбалетчиков. Пали не насмерть.

Я знал, что яд кураре действует, как нервнопаралитический препарат, блокируя работу мышц, в том числе и лёгочную мускулатуру. Отчего наступает «асфиксия», то есть — удушение.

Путем искусственного дыхания рот в рот в течении минут пятнадцати раненного можно «оживить», чем ребятки и занялись, отбив атаку с тыла. Теперь и у всех моих «спецназовцев» были свои пленные.

Идея с пленными мне очень понравилась.

У меня сейчас было восемнадцать человек даже не рабов, а искренне преданных мне слуг, готовых выполнить любое моё приказание, и даже сражаться и умереть за меня. И только за надежду, что я их когда-нибудь придам жертвенному поеданию. Дикие люди. Поедать их я пока не собирался, а вот использовать в своих нуждах, это да.

Единственное, что они не могли себе позволить, это защищать меня от пленения. Зато от убийства, просто были обязаны, потому что, если меня возьмут в плен, то и их возьмут, а если меня убьют, то их участь становилась незавидной. Они должны будут убить себя сами.

Но пленить меня должны только в бою, а не хитростью. А как распознать в бою, убьют меня или ранят? Это я им разъяснил и пообещал съесть обязательно, если они меня будут защищать днём и ночью. Особенно от диких хищников, змей и иных гадов.

Мои пленники всё поняли на удивление быстро и устроили вокруг меня круглосуточное многоуровневое дежурство. Я действительно больше опасался различных лесных тварей, чем индейцев.

На обнаружение людей мой организм был настроен, а вот на обитателей джунглей не очень. Я не знал ни флоры, ни фауны этих мест, и попросил моих охранников, не только оберегать меня, но и показывать, и рассказывать об окружавших нас опасностях.

Очень познавательная экскурсия оказалась, эта наша «прогулка по девочкам».

Как я понял, спящих пленить нельзя. И даже не потому, что это бесчестно, а потому, что ночью душа воина, как и любого другого тупи, улетает к предкам и пленить воина без души бессмысленно. Мало от него проку, если придать ритуальному поеданию. Но мне-то эти ребята нужны были не ради гастрономических извращений, а ради рабочих рук.

Поэтому в следующую нашу остановку перед деревней тупи — «поедателей крокодилов», раскинувшейся на берегу небольшого озера, зажатого крутыми сопками, я дождался ночи и пошёл в деревню один. Не один, конечно, а в сопровождении трёх моих телохранителей.

Деревня казалась вымершей. Собак у тупи не было. Орали только обезьяны. Но эти орут всегда, по поводу и без повода, и сторожами быть никак не могли. Я двигался от хижины к хижине, плавно перетекая в темноте. Ни меня, ни моих охранников слышно не было.

Я ловил изображение периферийным зрением почти в полной темноте. Эта техника ночного видения мной была освоена в совершенстве. Главное — не фокусироваться. Тогда снова нужно долго настраиваться. Правда, ничего не видно прямо перед собой, но, как говориться, везде свои издержки.

Я действовал просто. Короткий удар кулаком по голове в височную область и надевание особой петли на шею. Жёнам иногда тоже доставалось, если они пытались поднять тревогу, но большинство из них смолкало, как только я говорил одно единственное слово «тупинамба», что означало — «тупи убит».

Меня сразу поразило это слово. Как только я его услышал. Наши дальневосточные народы тоже говорят «амба», подразумевая смерть, и этим же словом называют тигра.

Деревушка была небольшая. Я управился часа за четыре. Зато утром мой отряд пополнился сорока телохранителями.

Так мы шли и шли сквозь джунгли, оставляя за собой захваченные деревни. Маленькие деревни я брал без боя. В больших, то что я мог за ночь, я отбирал, остальное забирали утром мои воины, в том числе и пленники. Захваченные в плен моими пленниками тоже становились моими, но их «ценность жертвенных агнцев» опускалась до уровня голубей, что не умаляло их самооценки и моего к ним отношения.

Через восемь дней рейда только моя личная армия составляла двести шестьдесят два воина, а всего наш отряд вырос до триста тридцать трёх человек.

По моим расчётам до золотоносного месторождения нам оставалось два дня, как вдруг свершилось чудо.

После захвата утром очередной деревни я достал образцы золотых самородков и показал захваченным мной пленным.

— Есть такие камни рядом? — Спросил я.

Пленники пустили из рук в руки самородки, и вернув их мне, все дружно закивали головами.

— Есть. Много.

— Где?

— Там, — махнул рукой вождь племени.

— Мне надо. Много-много.

Почти все мои пленники встали, о чём-то поговорили и пошли за вождём и его соплеменниками.

Мы располагались в прекрасной долине, зажатой уже не сопками, а хоть и невысокими, но горами. Порядком полторы тысячи метров, на мой взгляд. По долине протекала быстрая и чистая река. В полдень я сделал измерения. Мы находились в точке 20°27'36 южной широты и 43°29'55 западной долготы. Наши бойцы перекусили и завалились спать, а мне стало скучно и я пошёл в том же направлении, куда ушли индейцы.

То, что я увидел ввергло меня в ступор. По берегу реки, растянувшись далеко друг от друга ходили индейцы, что-то собирали и клали в наплечные сумки. Как собирают ракушки. Некоторые, в основном местные, разрывали прибрежный песок и промыв его в руках тоже что-то в нём выискивали.

Я подошёл ближе и увидел, что они выбирают самородки величиной с ноготь мизинца и крупнее, а мелкие отбрасывают в сторону. Солнце стояло почти в зените и когда я посмотрел себе под ноги, я просто ошалел. Под моими ногами и вокруг меня блистал золотой песок.

От сумасшествия моих людей спасло то, что я никогда не спрашивал индейцев о золоте в их присутствии. Никто из моих людей не знал правду, «зачем мы ушли в джунгли»? За жёнами, и точка.

— Хватит, — сказал я ближайшему индейцу. — Зови остальных.

Индейцы послушно собрались. У каждого в сумке оказалось не менее десяти килограмм золотых самородков. То есть, у меня вдруг, менее чем за час, оказалось около трёх тонн золота.

— И куда мне его сейчас девать? — Вслух спросил я себя нервно.

Немного успокоившись, я принял простое решение. Девать золото никуда не надо. Пусть индейцы так его и несут в своих расшитых бисером сумках. Смешно, но это у них была единственная «одежда». Сумка висела спереди на шее и, когда была пустой, прикрывала срамное место.

Переговорив с вождём и поставив ему понятные задачи, а именно: ждать, когда я их съем, а до этого момента жить, растить детей, любить жён, собирать золото и доставлять его мне на побережье, и никому о нём больше не рассказывать, я разбудил своих людей и мы, скоренько так, отправились в обратный путь.

Статус избранного в заклание богам племени, если я объявлял об этом во всеуслышание, возносило племя над всеми остальными племенами. Оно получало статус неприкасаемого. На племя никто не смел напасть, потому что их жизни уже не принадлежали пленникам, а через меня, богам.

Обратный путь почему-то всегда легче. Мы осилили его всего за пятнадцать дней. Да и шли мы по проторенному пути.

Мукату, когда увидел моё войско, натурально обезумел. Он скакал и прыгал, танцевал и пел. Все его люди, тоже поддались магическому танцу. Даже меня несколько закружило это мелькание перьев и раскрашенных лиц. Потом Мукату упал передо мной на колени, что повторили все танцующие, воздел руки к небу и воздал хвалу богам за то что те даровали ему такого могучего сына.

Мне было не по себе от такого «чинопочитания», а Мукату сказал:

— Теперь тебя захочет убить очень много тупи.

— Зачем убить? — Удивился я. — Съесть, наверное?

— Нет. Именно убить, чтобы ты не стал Богом, потому что если ты съешь всех этих воинов, ты станешь Богом. Ты уже сейчас почти Бог.

Я почесал затылок и вдруг понял, что я создал ещё один «богоизбранный народ». Ведь я же их точно есть не буду. И убивать их никто не будет из окрестных индейцев. Пока мы здесь, туда не пройдёт никто из европейцев. А потом? Когда я уйду? Они будут ждать, когда их призовёт Бог и будут вести себя, как богоизбранные. Ведь им убивать и порабощать никто не запретил, наоборот. Они это будут делать во славу Богов и мою. Даже не для себя.

— Ядрён батон! Ничего себе ситуёвина! Вот я наворотил!

Голова у меня пошла кругом.

Я жил в Америке уже четвёртый год. За это время я вынужден был «съесть» двенадцать своих пленников. Что ж делать? Пришлось подстраиваться под местные обычаи и поддерживать свой статус «почти бога».

Я выбирал самых умных. Для этого заставил их учиться счёту и чтению. Я объявил им, что мне нужны не только сильные и храбрые жертвы, но и умные. Силы и храбрости у меня и так в избытке, а вот ума не хватает. Те, говорил я, кто научится считать и читать, тех я съем первыми.

Они очень старались, хотя не понимали, зачем делить «много» на части.

За три года некоторые из мной «избранных» достигли неплохих результатов, и даже привыкли к цивильному платью. Их я и отправил в Португалию. К себе домой. А там ими занялась моя милая жёнушка. Но остальные индейцы об этом так и не узнали. Я уводил «жертвы» после необходимого ритуала на свой корабль, а с него их пересаживали на каракку «Санта Люсию», обычно шедшую с грузом древесины, сахара и соли в Лиссабон.

Остальные индейцы, увидев «пользу» образования, стали изучать науки активней. Поначалу ими занимался я лично, но в последствии я отдал их в руки монаха Ордена Христа итальянца Петручо Борха, с условием, что он не особо будет их «грузить» религией.

Мои индейцы имели жён и детей, которые сейчас тоже принадлежали мне. Их жёны меня не волновали, а вот их детей Петручо взялся перевоспитывать и значительно в этом преуспел.

За три года мы предприняли ещё восемь походов по захвату пленников и «поработили» около десяти тысяч индейцев, переведя сто сорок восемь поселений в статус избранных. Наши воины, как муравьи, захватывали всё новые и новые земли.

По этой причине мы не стали завозить сюда переселенцев из Португалии. Нам хватало наших индейцев. Из всех первых, завезённых мной сюда европейцев, не вернулось в Португалию ни одного человека. Зачем, когда здесь и земля, и свобода.

В фортах остались жить только рыбаки и рыбопереработчики. Остальные первопроходцы основали свои фермерские хозяйства. Это тем более было просто, потому что у каждого первопоселенца было по две — три индейских семьи в помощниках, которые он формально должен был съесть, но был обязан относиться к ним, как к своим родственникам, ведь христианская религия не разрешала каннибализм. И категорически пленивший не мог относиться к ним, как к рабам. Вот такая казуистика творилась у нас в Бразилии.

К своей, можно сказать, радости я встретил здесь, известную мне по Юго-Восточной Азии Чёрную Солдатскую Мушку. Я же всё-таки «зоолог-энтомолог», и должен был знать тамошних инсест[1]. О! Это была великолепная муха! Она, вернее её личинки, пережёвывали, превращая в гумус, всё, даже лимоны и хитиновые панцири креветок и крабов.

Для нас это был настоящий божий дар. Лимоны и апельсины у нас только начинали давать первые плоды, а вот хитина было, как грязи. Хоть отбавляй.

И ещё… Я знал это естественно из прошлой жизни. Гумус, полученный с помощью Чёрного Солдата, отличался высокой бактерицидностью, то есть в нём практически не уживались вредные для растений микроорганизмы, что было очень «пользительно» для культивируемых нами растений.

Индейцы были уже на такой стадии развития, что не разбрасывали свои пищевые отходы, а собирали в ямах и потом их засыпали. Причём, так как жили они здесь очень давно, некоторые закопанные ранее ямы раскапывали снова и догадывались этой сероватой землёй удобрять поля картофеля.

В отличии от обычной мухи, личинки Чёрной минимизировали выброс метана и процесс превращения пищевых отходов в удобрение проходил без неприятных запахов.

Привезённой из Португалии известью мы раскислили почвы под пшеницу, раскорчевали и пережгли пни. Так что, на третий год мы пекли хлеб из муки собственного помола.

— Товарищи курсанты! Поздравляю вас с окончанием навигационных курсов и получения статуса штурмана-судоводителя с вручением именных золотых хронометров и королевской капитанской лицензии.

Я шёл вдоль шеренги, вытянувшихся «во фрунт» бывших курсантов, вручал лицензии и пожимал руки. Двадцать молодых ребят из числа бывших, подобранных на улицах Англии и Лиссабона, бродяг, официально становились капитанами, хотя некоторые из них уже несколько лет ходили старшими судоводителями.

Хронометры получились очень даже симпатичные. И весьма точные. Не хуже моих. Передавая свои часы Ицхаку Лаурия, я рискнул, разрешая их вскрыть и разобрать. И вот, через шесть лет мне привезли одни часы, а ещё через три года ещё двадцать.

Часы имели форму карманного бригета и полностью повторяли функции моих часов. Вплоть до логарифмической линейки. Все детали были сделаны из различных сплавов золота. «Камни» изготовлены из особо прочного дерева гвайяк, произраставшего на северо-востоке Бразилии. Оно выделяло маслянистую жидкость и прекрасно справлялось с функцией подшипников.[1]

Очень сложно было «пробить» настоящий «королевский патент капитана» для столь молодых ребят. Король Мануэл, когда я обратился к нему в 1515 году с этой просьбой, удивился, зачем мне двадцать патентов, и спросил:

— С кем вы хотите воевать, дон Педро?

— Мой король, мы хотим попытаться поднять ваши сокровища, утонувшие возле, Суматры, а для того, чтобы их защитить, мне нужен флот. Каждый из этих капитанов возьмет под своё командование пять-шесть кораблей. Я слышал, что обстановка возле Индии и Малакки обостряется. Появились флоты синцев, яванцы строят корабли. К тому же королевские патенты дадут нам возможность снарядить корабли большим количеством пушек.

— Значит, вы всё-таки собрались воевать, а не торговать? — С интересом посмотрел на меня Мануэл.

— Одно другому не мешает. Без пушек не сохранишь товар. Наших торговцев грабят. Хотелось бы, наконец, показать, кто там хозяин, и чьими являются «Острова специй»?

— Каждый королевский капитан, это…

Король на минуту замялся.

— Я должен платить ему пенсион. Наша казна… Она не нуждается в таком количестве капитанов. Когда я выдаю адмиральский, или губернаторский патент, я не беспокоюсь, где и как последний наберёт капитанов.

— Вы, должно быть, помните, мой король, как Альбукерку не удалось закрепиться в Ормузском проливе по причине противодействия капитанов португальских судов, которых больше манили баснословные богатства Индии. Они оставили адмирала с двумя кораблями в Ормузе, а сами отплыли на восток.[2]

Я готов выкупить двадцать патентов за восемьсот золотых английских фунтов, выдать их от вашего имени капитанам и платить им пожизненный пенсион самостоятельно. Таким образом, мы поднимем их статус в глазах других капитанов, и в глазах наших противников. Это позволит им сражаться под королевским знаменем и под единым командованием.

— Вы, конечно, имеете в виду себя? Хотите себе титул вице-короля Бразилии? — Усмехнулся Мануэл.

— Это пощекотало бы мою гордыню, мой король, но нет. Мне достаточно моего статуса капитана-командора. Мне пока не с кем делить нашу часть Вест-Индии. Слишком суровые там дикари.

— Я слышал. Мне рассказывал сын дона Коутиньо... Вот вы говорите про острова Пряностей. Нам так и не удаётся установить там не то, что крепость, но и относительно укреплённый форт. Дикари не дают. Там какой-то остров… Где пытаются построить крепость… На нём уже уничтожено всё местное население. Так они приплывают с соседних островов и нападают на наших воинов, мерзавцы.

— Слишком далеко от Малакки, Ваше Величество. Там нужен губернатор с собственной армией. Или…

Я «задумался». Король выжидающе смотрел на меня. Пауза затянулась.

— Извините, ваше величество. Я подумал, что можно создать королевское акционерное общество. Например: «Ост-Индская компания». Этой компании передать право на торговлю в Ост Индии. Выпустить «акции» и продавать их частным лицам. Кто имеет более пяти процентов, получит право торговать под нашим знаменем. Простите, под знаменем компании.

— Это что-то очень непонятное для меня, дон Педро. Но я готов обсудить это с вами. Или…

Теперь король сделал паузу и долго перебирал пальцами бороду.

— Если я правильно вас понял, доля дохода от этого предприятия будет зависеть от доли вложения? Правильно?

— Да.

— Я уже вложил туда. Много. А отдача не сопоставимая. Даже драгоценности затонули.

Король думал.

— Я отдал бы вам губернаторство над Островами Специй. Дону Альбукерке хватает хлопот с Аравией, Индией и Малаккой. Морской путь к Островам практически закрыт Джакартой и если вы его снова откроете, губернаторство по праву будет вашим. И если вы создадите, как вы сказали, акционерное общество, я войду в него.… Скажем, пятьдесят процентов…

Мануэл хитро посмотрел на меня.

— Губернаторство? — Теперь я задумчиво почесал бороду. — Пятьдесят процентов? Разрешите подумать, мой король?

— Пожалуйста, — сказал Мануэл и перевернул песочные часы.

Я думал недолго, рассуждая вслух.

— У «яванцев» флот двести судов. Нужен перевес раза в полтора. Надо строиться. Это, примерно, пятнадцать лет. Даже если строить из гнилья, каждый обойдётся…. Война с дикарями потребует армию минимум в тысячу голов.

— Я понял, маркиз! — Рассмеялся король. — Двадцать пять процентов, но должность губернатора вы покупаете.

Я с почтением поклонился.

— И двадцать капитанских патентов, — добавил я.

— Да хоть сорок. Сами выписывайте. Я дарую вам, как губернатору, такие полномочия. Но деньги от патентов в казну! — Погрозил он пальцем, смеясь.

Я снова с почтением поклонился.

— Да! Думаю, вам может пригодиться чин генерал-капитана[3]. Сделаем как у англичан. Возглавите все наши королевские морские силы. В Ост Индии действительно может начаться большая война. А пока… С Альбукерке вам по-другому не справиться. Иначе, он отберёт у вас весь флот. Но вы в его дела не лезьте. Если вы намерились создать морскую армаду, я не могу оставить вас в звании ниже адмиральского. Дерзайте, маркиз де Жанейро.

1517 год.

— Пусть солнце твоё не заходит, Пита, — приветствовал меня Шаман, видимо вспоминая, что у меня на родине солнце иногда скрывается за тучами, и о том, что оно на небе, можно узнать только по часам.

— И тебе много солнц жизни, Меманггил Хуян.

— Ты приехал торговать?

— Я приехал здесь жить.

— Ты приехал, как араби, или как порто?

— Я приехал к вам и хочу жить, как ваши люди.

— У тебя много других люди. Они тоже будут жить также, как ты? Они очень похожи на наши люди. И говорят почти как мы, но не понятно.

— И я, и они, мы будем жить по-своему, но как братья с ваши люди. Будешь моим братом, Хуйян? Ваши люди меня спасли. Помнишь, как я кричал: «Аку букан мусух[1]! (Я не враг!)» — Спросил я.

— Помню, Пита. И я тебе верю. Порту — плохие. Много люди убили громом и молнией.

— Ничего, — сказал я. — У вас теперь тоже будет гром и молнии. Очень большие гром и молнии. И большие пироги с крыльями.

1522 год. Март.

— Воины! Вы мой дух и моя сила! Я — ваш дух и ваша сила! Каждый из вас — дух и сила каждого из нас. Нас много! Мы сильны и всех нас ждут наши предки и наши Боги! Ждут, как героев и победителей! И наши дети, когда мы уйдем к Богам, будут гордиться нами! Хай-я!

— Хай-я! — Ответило войско.

Боевые барабаны били третьи сутки, разнося тревожный и, в то же время, бодрящий клич: «Все на войну!»

С этой же миссией разошлись по дальним островам «крылатые пироги».

— Ты уверен, что ты поступил правильно, дорогой, — спросила жена.

— Да, родная. У верблюда два горба, потому что жизнь — борьба. Ты видишь у меня горбы? Нет! Значит на мне никто не ездит. И не будет! Я заплатил Мануэлу за эти земли столько золота, что мы могли бы жить в Португалии, ежедневно купаясь в молоке тысячу лет. И это только за пять лет.

— Ну так и купались бы… — Тихо сказала жена.

— Не дали бы, — буркнул я. — А теперь есть большой шанс заиметь своё королевство. Я предполагал, что-то подобное. Не так быстро, конечно. Но кому-то счастье Мануэла Счастливого не понравилось. Он и вправду своим довольным лицом многих раздражал, особенно церковь и орден с его английским патронатом.

— Ты — еретик, Педро, — сказала жена, гладя меня по голове.

— Нет, родная, я не против церкви, или, прости господи, Христа. Я против интриг. Хотя даже и не против. Это констатация фактов. Я же рассказывал тебе, кто на самом деле управляет Португалией.

— Но как же наши дети? Ведь война! — Вскрикнула Лариса.

— Наши дети? — Я усмехнулся. — К дочери сватается султан Тернате. Можно обженить.

— Седьмой женой? — Глаза жены сузились. — Жени лучше своих индейских дочерей на своём Тернате.

— Ну… Он не мой… Но обязательно женю, когда подрастут.

— Мы говорили про войну! — Жена повысила голос. — И детей!

— Ничего не изменится, моя хорошая. Наша армада никого сюда не допустит.

Примерно через месяц после объявления войны все наши военные корабли по команде общего сбора вернулись на места своей постоянной дислокации. Всего сейчас у нас было сто средних кораблей, двенадцать больших и шесть восьмидесятиметровых флагманов, типа моей «китайской» джонки, построенных на наших бразильских верфях.

После того, как все наши стапели сделали по одному среднему кораблю, мы заложили пять флагманов. Получившие практический опыт выпускники школ, изучавшие математику, геометрию и черчение на реальных проектах, воплотили наше совместное «детище» через три года. В шести «ипостасях».

Флагманы отличались от моей «Чайки» большим водоизмещением и большей «палубностью». Это были пятипалубные корабли. Все палубные механизмы были размещены на второй палубе, что защищало швартово-парусную команду от случайного «смытия» за борт.

Парусные лебёдки были асинхронизированы, что компенсировало силовую нагрузку. Редукторы позволяли плавно поднимать и опускать тяжёлые и сверхтяжёлые грузы.

Например, замена сломанной стеньги проходила максимум за сорок минут. Всё на корабле лежало, висело стояло строго на штатных местах и позволяло очень быстро доставить «это» к нужному месту.

Я посвятил проекту год чистого времени, а потом ещё два года подводил наших студентов к его пониманию. Школьники изучали будущий корабль от киля до клотика и, получив орудия труда, материалы и инструменты, воплотили нашу общую мечту всего за три года.

Уже год флагманы бороздили моря и океаны, наводя ужас и вызывая восторг. Одно то, что на верхней палубе не было ни одного матроса, заставляло противника предположить наличие сверхъестественных сил, управляющих кораблём.

Мы тщательно скрывали секреты и поддерживали мистическую истерию. Ни один флагманский матрос, или офицер не сходил на берег. Ни один высокопоставленный чиновник и ни одна досмотровая команда не были до сих пор допущены на борт. Сто двадцать пятнадцатидюймовых орудий, бьющих чугунными ядрами и гильзонированным[2] чугунным осколочным дробом, своими жерлами внушали уважение и добавляли убедительности в слова капитана, что корабль не нуждается в инспекции, так как не намерен выгружаться, а экипаж не намерен сходить на берег.

Инспектирующие изумлённо глядя на шевелящиеся в амбразурах многочисленные дула мушкетов, отдавали приветствие и отчаливали. Загрузка водой не требовалась. На кораблях в трюме имелись вместительные емкости для воды, а марганцовки и хлорки у нас было много.

Химия — второй инструмент шпиона — диверсанта. А может быть и первый. Я хорошо знал химию. И мне повезло, что в жерле потухшего вулкана на острове Апи, расположенного в двухстах метрах от острова Нейра, я нашёл минерал «сильвин». Это обычный хлорид калия. А рядом плескалось небольшое озерцо серной кислоты.

А основной компонент будущей марганцовки, оксид марганца, мои южно-американские индейцы использовали как ускоритель при разжигании костров, добавляя его пыль в смесь для розжига.

Когда я впервые увидел, как после трёх-четырёх прокруток палочки тетивой лука, вспыхнул мох, я натурально сел на задницу. На личном опыте я знал, что значит добыть огонь трением. А оказалось, что этот «порошок» снижает температуру возгорания почти в двое. И я сразу понял почему.

Имея три этих компонента, получить перманганат калия, процесс простой. А получив соляную кислоту я получил и хлорную известь. Но, о химии после.

В моей истории вулкан Банда-Апи взорвался в 1988 году. Я видел взрыв своими глазами и знаю, что оттуда летело. Столб пепла тогда поднялся на высоту нескольких километров. А сейчас в кратере просто слегка тлело и что-то взрыкивало.

Я тогда в 1988 году лучше изучил историю вулкана и сейчас помнил, что его извержения стали фиксироваться европейцами только с одна тысяча пятьсот восемьдесят шестого года. Жить рядом с вулканом было опасно, да. Но время у нас вроде, как ещё было.

Однако ценность вулкана, как источника основных химических элементов и строительных материалов была безмерна. Я с детства читал один умный журнал и к зрелости проникся пониманием его названия: «Химия и Жизнь». Сейчас я понимал эти слова как девиз. Буквально.

Когда все мои войска были приведены в боевую готовность, а корабли спозиционировались согласно директив военного времени, я отпустил дона Мануэля де Соуза, вернув ему один парусник. Но с месяцок тюремную баланду он похлебал. Мы не напрягались в приготовлении ему особой еды. Он ел из общего индейского котла. А котёл был специфический. Не буду вдаваться в детали приготовления пищи и входившие в неё компоненты, но первые три дня «дон» голодал.

Когда мы с ним расстались в день объявления нам войны, Соуза перевели в тюремную камеру, расположенную рядом с караульным помещением. Поэтому караульные его и кормили тем, что ели сами.

Поначалу «дон» возмущался, что его кормят супом, сваренным из гнилого мяса, но потом, когда узнал, что личинки мухи «чёрный солдат» кладутся в суп специально, для навара, и ему, как гостю, их кладут побольше, вообще расстроился и замкнулся.

Поняв, что «гость» не любит белок (ударение на «О»), индейцы с радостью и благодарностью ко мне, что я обеспечил их таким полезным пленником, стали оставлять «деликатес» себе.

— Великий Дух Петро Араб — Голова! — Говорили они всякий раз в начале приёма пищи, распределяя только между собой опарышей.

Согласно договору аренды «Ост-Индской Компании» передавались в пользование на девяносто девять лет острова в квадрате между вторым и шестым градусами южной широты и островами: с запада — Целебес[3] и с востока — оконечностью острова Ириан.[4] Периметр получался около четырёх с половиной тысяч километров.

Мы двинулись в сторону Малакки пятью флагманами, шестью большими крейсерами и тридцатью средними, когда, по моему предположению, дон Мануэль уже должен был достичь дона Альбукерка.

Мои шпионы отлично знали султана в лицо, но опознать среди убитых и живых не смогли. Дворец султана тоже был пуст. Женщины и дети, скорее всего, попрятались по соседним жилищам, а султан скрылся, оставив после себя ещё теплые подушки.

— Крепкий Зуб, — позвал я старшего охотника-следопыта. — Пускайте собак по следу. Беглецы не должны были далеко уйти.

Зуб завёл собак в покои султана и дал обнюхать подушки. «Шоло», как называли индейцы Амазонии этих чернокожих бесшёрстных собак, которых индейские женщины вскармливают своим грудным молоком, становились прекрасными охотники и хорошими следопытами. Я не сомневался, что султан далеко не уйдёт.

Мы бежали за стаей собак около получаса по хорошо протоптанной узкой дорожке, когда вдруг услышали лай.

— Чак-чак! — Крикнул Зуб.

Собаки стихли и вскоре вернулись. Индейцы рассыпались по лесу, и мы продолжили бег, но уже осторожнее.

Передо мной бежали два наших воина, которые вдруг резко остановились и выпустили по две стрелы. Пролетела стрела и мимо меня, стоящего за деревом.

Я продвинулся вдоль дороги, переходя от дерева к дереву, и увидел стоящих за деревьями латников в кожаных с бронзовыми нашлёпками доспехах, а среди них несколько человек в богатых, но изодранных халатах.

Подбежали арбалетчики.

— Всех латников, — приказал я, проведя пальцами по горлу.

С флангов не стреляли, а только шумели, гортанно выкрикивая малайские ругательства, которые мой индейцы выучили в первую очередь.

Забумкали арбалетные тросы. Железомарганцевые наконечники тяжёлых болтов пробивали панцири, как картон и вскоре на тропе остались стоять только трое в чалмах и халатах.

— Нет смысла в сопротивлении, султан. Я не причиню вам вреда! — Крикнул я. — Нам надо поговорить!

— Кто вы?! — Крикнул один из оставшихся.

— Маркиз де Жанейро.

— Я слышал о вас! Что вы от меня хотите?!

Подушки в приёмном покое султана убрали. Поставили несколько наших корабельных деревянных табуретов на одном из которых и сидел передо мной султан Сях Алам Акбар II в миру Пати Юнус.

— Пати Юнус! — Сказал я, входя. — Вы знаете, что все ваши корабли, которые вы отправили в Малакку, потоплены?

— Знаю, — сказал он хмуро.

— А вы знаете, что португальцы, два дня назад высадились на западном побережье острова в проливе?

— Нет, — султан вскинул голову.

— А вы знаете, что если бы не я, то ваши братья отдали бы вас Альбукерку? Мёртвым.

Султан молча смотрел мне прямо в глаза.

— Как только корабли португальцев появились бы на рейде. Я специально спустил свои флаги. Чтобы они не перепутали нас с ними и не убили вас.

— Я чувствовал, — сказал он мрачно и снова перевёл взгляд на узор ковра.

Я стоял перед султаном и понимал, что его подставили даже не его братья, а англичане, предложившие ему поддержку против португальцев и «кинувшие» его. Вот какого дьявола все эти «рыцари» находятся здесь, а не штурмуют крепость Малакки вместе со всеми Малаккскими князьями?

— У меня есть к вам предложение, — сказал я.

Султан не поднял взгляд.

— Мне не нужна ваша империя, кроме островов пряностей, но они уже давно не ваши. А острова мне нужны совсем не на долго. Я вам отдам их. Если вы доживёте. Через десять — пятнадцать лет.

Он поднял на меня взгляд своих карих узких глаз. Он всё же внешне был больше похож на азиата.

— Это не так долго, как вам кажется, молодой человек.

На вид ему было лет семьдесят.

— Вы удивитесь, но я вас понимаю.

Он всмотрелся в мои глаза и его тело передёрнуло, словно пробило электричеством. Он опустил плечи и спрятал взгляд.

— Что вы хотите от меня?

— Ничего. Я сам всё устрою. Вам будет принадлежать север острова. Юг останется за султанатом Маджапахит.

Я щёлкнул пальцами. В зал внесли столик со свитками и письменные принадлежности.

— Я сейчас уйду и заберу все свои войска. И не буду вам мешать. Весь север острова ваш.

— Не понимаю.

— Я воюю с Альбукерком. С Португалией. Но… Не хочу никакой войны ни с юга, ни с запада, ни с востока. Вы меня понимаете?

— Зачем же вы тогда напали и перебили моих воинов?

— Чтобы их у вас не было, — сказал я, усмехнувшись. — И чтобы вы лучше поняли меня. И быстрее. Что, кстати, с вашими братьями делать? Они всё же посчитали нас португальцами и собственноручно описали, как они встречались с Альбукерком, и что не успели вас убить, так как мы им помешали, напав на город. Мы, видите ли, нарушили договорённости. Вот. Почитайте.

Я передал султану два свитка. Он мельком пробежал глазами оба и гневно бросил их на ковёр. Его рот искривился в презрительной гримасе.

— А если я вас не послушаю? — Спросил он, упрямо выпятив челюсть.

— Сейчас? Тогда мои войска не остановятся пока не дойдут до восточной оконечности Жавы[1], а потом усилят войска империи Маджапахит. Значительно усилят.

Наши разведчики сообщали, что на рейде города Сунда Келапа[2] стоят пять португальских кораблей. На берегу идет вырубка деревьев и заготовка камней, для чего активно используется местное население. Португальцы явно пытались закрепиться.

Пати Юнус принял моё предложение и мы не пошли на запад. Мы пошли на восток, как я и обещал султану.

В тот же вечер, не получив сопротивления, мы вошли в городок Кудус, важный исламский священный центр — место зарождения магометанства в Индонезии. И вскоре мы разговаривали с одним из будущих Вали Санга[3] — Джафаром Шадиком[4] у него во дворце.

Этот умнейший человек, как мне рассказывали, проповедовал ислам самым доступным образом — кукольными спектаклями и сказками, типа «Тысяча и одна ночь». Он сам управлял куклами и читал аборигенам поучительные и весёлые истории. Он был настолько терпим к местной культуре, что хорошо использовал символы, встречающиеся в индуизме и буддизме, и проявил их в архитектуре, особенно в мечетях, минаретах, входных воротах и омовениях, символизируя Благородный восьмеричный путь буддизма.[5]

Джафар Шадик понял меня с полуслова. Он некоторое время смотрел на меня изумлённо.

— Вы, дон Педро, хитрее меня. — Сказал он откровенно. — И разумнее многих наших князей.

— Уважаемый Джафар, — вздохнул я, — не отпугивайте меня своей лестью. Вы же видите, что я с вами почти откровенен и просто сказал, чего я хочу. А хочу я мира на этих землях. Мира и торговли. И я не настаиваю на своей монополии в торговле пряностями. Но и не позволю, кому бы то ни было, захватить рынок. Португальцы — хищники, но там есть хищники и пострашнее, которые, если их допустить сюда, выжгут здесь всё калёным железом. И они сюда придут обязательно. Как только ослабеет Португалия, придут другие.

— Вы предлагаете не ослаблять Португалию?

— Да. Мы заставим их вести цивилизованную торговлю. Я возьму под охрану акваторию. Вы укрепите империю и внутренние связи, прекратив феодальные и религиозные войны. У вас прекрасно получается «даваах»[6]. Я, как рыцарь ордена Христа, не стану вам мешать приглашать к исламу, но и вас призываю не чинить препятствие христианству, или индуизму.

— Я понимаю вас, уважаемый дон Педро. Вас, я слышал, называют «Араб». Теперь я понимаю почему. И… Если не секрет, кто эти люди? — Он показал глазами на стоящих за моей спиной гвардейцев моей личной охраны.

— Секрет, уважаемый Сунан Кудус. Скажу одно. Наши войска многочисленны. Не бесконечны, но многочисленны. В том числе и на островах Банда. Я считаюсь там верховным жрецом и старшим военачальником.

Сунан Кудус смотрел на меня, ещё больше расширив глаза. Я не улыбался и был серьёзен.

Я не кривил душой и не лгал. Когда я стал на вершине вулкана проводить химические манипуляции с серной кислотой, хлоридом калия и марганцем, сопровождавшиеся выделением дыма, а иногда и огня, аборигены стали считать меня великим шаманом. Даже мои индейцы, когда заносили на гору одни камни, а уносили другие, воочию наблюдая за их превращением, стали считать меня колдуном «вуду». Особенно, когда на их глазах умерло несколько подопытных животных. От цианида умерло, но они-то этого не знали. Они поняли, что я забрал у животных жизнь и отдал её в жертву богам.

Я не удержался от экспериментов с марганцем и сахаром, как известно, вызывающих сильные взрывы. Взрывы без огня на индейцев и на индонезийцев производили сильное впечатление. Вообще… Я построил себе прекрасную «лабораторию» в жерле вулкана и даже сейчас скучал по ней, помня, сколько ещё недоделано. В первую очередь мне нужны были калийные удобрения и я остановился в одном шаге от них.

— Я вас понял, дон Педро, — тихо сказал Джафар. — А Маджапахит?

— Я порешаю.

Заблокировав своими шестью маленькими кораблями порт Сунда Келапу, похоже, что Джакартой этот город уже не станет, мы дождались, когда пять португальских кораблей попытаются нас атаковать, и отступили в море. Затевать бой в мелководной бухте, обиловавшей песчаными банками и островками, нам не хотелось.

Поэтому мы в течение трёх суток дефилировали туда-сюда, пока не надоели португальцам. Нервы у них не выдержали, и они кинулись в погоню за нашими крейсерами.

Я стоял под парусами, привязанный к якорной бочке, за одним из ближайших островов. Моя «Чайка» натягивала канат, как гончая поводок.

Когда мимо острова проскочили наши малютки крейсера, а вслед за ними взалкавшие крови мои бывшие соотечественники, команда сбросила якорный канат в воду, разжала тормоз на брашпиле, и «Чайка» в два прыжка нагнала последнего преследователя и стала его обгонять с левого борта.

Громыхнули наши пушки правого борта, и вражеский корабль зарылся форштевнем в волны, получив несколько серьёзных пробоин по ватерлинии и выше. Ядра разбили, вероятно, бочки с запасами воды, потому что вода хлынула не «в», а из бортов парусника.

Моя джонка, подрезав тонущий корабль, легла на левый галс и догнала вторую каракку. Разрядив пушки левого борта в корму противнику, фактически снеся ему руль и изрешетив транец[7], мы резко взяли оверштаг[8], чтобы не попасть под пушки его правого борта, и проскочили в минимальной близости от его кормы

Удалившись от «преследователей», понявших, что они сами стали объектом охоты, мы дали дальний залп по рангоуту третьего парусника, а наши маленькие, но быстрые крейсера, имевшие всего по шесть, но приличного размера и калибра пушек, накинулись на оставшихся португальцев, обстреливая их с больших дистанций.

Этих маленьких, узких, снабжённых дальнобойными пушками, скоростных двухмачтовых парусников, мы заложили у голландцев около пятидесяти единиц, но получили всего восемнадцать. И, вероятно, больше уже не получим. А жаль…

За счет механизации «микрики»[9] обслуживались всего двадцатью самозаменяемыми матросами-пушкарями. Несимметричная, относительно продольной оси, компоновка орудийных портов позволяла орудиям, при ширине судна всего пять метров, откатываться после выстрела на всю длину и заряжаться с дула с «артпалубы», а не из-за борта.

Я оглянулся назад и увидел, что наши десантные «джонки», приняв без особого урона форштевнем пушечные залпы, наваливаются носовыми площадками на отставшие вражеские парусники.

Залпы крейсерских орудий с близкого расстояния прошивали корабли противника в некоторых местах насквозь, и я решил понаблюдать за действиями своих капитанов и матросов.

— Лечь в дрейф!

«Чайка» встала корпусом и парусами по ветру, с кормы выкинули в воду тормозной парашют.

Абордажные команды не спешили на чужие палубы и использовали тяжёлые щиты и амуницию. Тут я убедил своих индейцев, что они защищают не только себя, но и своих соратников, и использовать защиту нисколько не зазорно, а полезно для общего дела.

Укрывшись за большие, почти во весь рост, прямоугольные щиты, индейцы в броне стекали по обе стороны абордажной площадки по широким сходням и медленно заполняли палубы кораблей противника. Спешка при абордаже была важна, если ты жаждешь захватить добычу, например — судовую кассу. Наших же индейцев касса и иное имущество не интересовали. Им нужны были жизни моряков.

Ноги абордажников, обутые в кожаные сапоги с надетыми стальными поножами хорошо защищали их снизу. Руки в рукавицах со стальными крагами, защищённые круглыми гардами палашей, безостановочно рубили упиравшиеся в щиты копья, багры и руки. Отработанная нами на тренировках тактика захвата вражеского судна была неторопливой, не эффектной, но эффективной.

Нашей помощи абордажникам не потребовалось.

— Курс на Сунда Келапу, — сказал я.

1514 год.

В «моём времени» Магеллану пришлось потратить много душевных и физических сил, чтобы исполнить две свои заветные мечты: найти выход в Восточный океан и обойти вокруг света.

Второе мне пока было не нужно, а вот изучить и хорошо зарисовать Американский материк, это — да.

И вот в 1515 году король Мануэл «неожиданно» для меня предложил мне «губернаторство» над Островами Пряностей и тема кругосветного путешествия и для меня отошла за горизонт. Поэтому, уйдя в Ост Индию, я оставил Магельянша своим наместником в Бразилии на контроле строительства и выпуска кораблей.

Лесозаготовками, прикрывающими золотодобычу, занимался один из бывших учеников бразильской школы первого уровня, индеец из местных, здорово научившийся считать и взвешивать.

Пункт приема золота и дровяной склад мы перенесли значительно севернее, подальше от Рио. Магеллан, увлёкшийся исследованием южных земель и их картографией, на северные территории внимания не обращал.

Мы с ним вместе ходили почти целый год на «юга» и довольно быстро обнаружили пролив, который я предложил назвать «Магелланов». Откровенно говоря, я проклял тот день, когда сам предложил поучаствовать в поисках пролива. Это была плохая затея. Постоянные западные ветры, штормы и даже бури едва не привели к потере моей любимой джонки и моей гибели. «Как ты выжил? Как ты спасся?» постоянно напевал я, лавируя между скалами и стуча от страха зубами.

У нас были хорошие пробковые жилеты, которые спасли жизни многим матросам и мне в том числе. Три корабля мы потеряли, но не потеряли ни одного человека. Единственным положительным моментом было то, что наши матросы прониклись к своим капитанам исключительным доверием.

С этими нашими достижениями, хорошо прорисованной картой Южной Америки я и прибыл к королю Мануэлу в пятнадцатом году, получив от него наивысшую степень благоволения и Острова Специй в придачу.

Фернандо к тому времени шёл тридцать пятый год, но он был уже несколько раз ранен. Хромал на обе ноги, часто болел, застудив лёгкие на «ревущих сороковых». Обзаведясь несколькими молодыми жёнами, он погряз в житейских хлопотах и рыбалке, греясь на сухом горячем песке нашей волшебной лагуны Араруама. Мечта о кругосветном путешествии посещала Магелана всё реже и реже.

Король Испании Карлос Первый, он же — Император Священной Римской Империи Карл Пятый, принимал Мартинеса во дворце Вальядолида[1].

— Мне очень приятно, что вы — молодой идальго, капитан ордена «Госпитальеров», взяли на себя столь тяжёлую, но очень почётную миссию. Восстановление справедливости, и я бы даже сказал больше — законности, накладывает на вас груз ответственности, который мы вам поможем нести. Указом нашего императорского величества мы даруем вам, как рыцарю ордена «госпиталя», земли на Южно-Американском материке от южных португальских границ до Южного полюса и до западных берегов по указанной параллели. Впрочем, я не силён в широтах и меридианах. Тут всё прописано.

Карлос передал Мартинесу свиток пергамента.

— А вот этим указом мы каждый шестой остров, открытый вами, отписываем вам и вашим потомкам в вечное пользование.

Марти, слушая Карлоса, подумал: «Надо срочно записать Нади в здешней церкви».

Он уже венчан на островах и даже имеет двоих ребятишек, о чём имеется выписка из судовой книги. Но о том ни император, ни госпитальеры не знали. И он нисколько не солгал, отвечая отрицательно, когда его спрашивали: «венчался ли ты христианским обрядом в храмах Испании, или каких других храмах». А их с Нади венчал сам Педро Диаш, как высшая власть на корабле и рыцарь ордена Христа. На что имел полное право.

Мартинес понимал, что Испании он после завершения миссии не нужен и ему бы не позволили завести жену и тем более наследников.

Вскоре его работодатели узнают о том, что наследники у него есть, и расстроятся, потому что достать детей не смогут, так как дети живут в Бразилии под охраной сумасшедшего Магельянша, ненавидевшего любых королей и монахов.

Орден госпитальеров полностью оттеснил Мартинеса от организации экспедиции.

Новый корабль с заполненными под «жвак» пустой тарой трюмами ушёл в Южную Америку.

Мартинес организовал форт в устье «риочуэло» и занялся заготовками. Ловили рыбу, били дичь и зверьё. Солили, вялили, коптили и закатывали в бочки. Фауна Южной Америки предоставила им свои биоресурсы.

Благодаря проповедям монахов ордена госпитальеров и их связям в финансовых кругах акционерное общество «Западная Индийская Компания» набрало достаточно средств для покупки ещё четырёх не очень новых кораблей и их снаряжения.

Монахи сами комплектовали экипажи, занимались снабжением. И надо отметить — очень ловко. Сказывался вековой опыт организации крестовых походов, экспедиций в новые земли, хосписов на «святой земле».

В декабре 1520 года пять Испанских кораблей: «Баклан», «Каракатица», «Дельфин», «Макрель» и «Святой Пётр» вошли в Магеланов пролив, а вышло из него только три: «Каракатица», «Баклан» и «Святой Пётр».

Мартинес действительно хорошо знал маршрут. Кроме известной карты, переданной мной королю Мануэлу, у него имелась и наша секретная карта всех «рукавов» этого сумасшедшего лабиринта. Указанные на ней створные знаки, установленные Магелланом, позволили Марти проскочить пролив всего за месяц. Однако этой карты не было у остальных капитанов, которые вели себя слишком независимо.

Находящиеся на борту «Петра» императорские наблюдатели вели себя смирно и почти незаметно, но что-то постоянно записывали в свои толстые тетради, профессионально пользуясь навигационными приборами и морским хронометром.

Сохранить в тайне наличие у наших капитанов и у меня хронометров мы даже не пытались. Да и зачем?

Мы сохранили в тайне приспособления с помощью которых часовые мастера изготавливали мельчайшие детали, а именно «микроскоп» и «часовые лупы». До них в это время ещё не додумались.

Что характерно, даже подзорные трубы придуманные Леонардо не пользовались спросом, вероятно, из-за перевернутости изображения, а разглядывать небо запрещала инквизиция. Особенно луну.

Я не стремился заработать на часах и передал все права на них соседу сефарду Ицхаку Лаурия, с условием, что он сначала обеспечит часами моих капитанов.

Ицхак запатентовал изобретение сначала в Венеции, а потом в Англии, получив и там привилегию на изготовление морских хронометров на двадцать лет.

Но это меня не интересовало. Главное, что с помощью того же Ицхака я мог пополнять свои «депозиты» изготовленными мной фунтами и пользоваться ими практически в любой части света.

— Курс триста, — скомандовал Мартинес и путешествие через океан началось.

Тихий океан очень большой, как бы это не звучало банально. Прямое расстояние до ближайшего острова из архипелага Новой Зеландии почти восемь тысяч километров. Но об этом никто ещё не знал. Даже Мартинес, разумом знавший, сколько миль ему придётся пройти, не осознавал до конца с какими испытаниями ему придётся столкнуться. Честно говоря, не знал и я, но, помня «то» путешествие Магеллана, постарался максимально обеспечить его корабль всем необходимым, даже опреснителем, работавшем от нагревания солнечными лучами. Мне было очень важно, чтобы он дошёл до Островов Пряностей.

Уже на двадцатые сутки ветер полностью стих и команда пересела на вёсла. Палящее солнце висело над зеркальной гладью океана восемь суток. На двадцать девятые сутки солнце взошло в ореоле, предвещавшем ураган, и он не заставил себя ждать. Только благодаря «тормозным» парашютам, выброшенным за борт, корабли встречали волны форштевнем, так как паруса пришлось убрать вовсе.

Ливень и ветер терзали корабли четверо суток, а потом снова наступили тишь да гладь. Если бы не предусмотрительно пробитые при постройке в бортах вёсельные порты, то Мартинес вряд ли бы вообще дошёл до Новой Зеландии.

Только через пять месяцев мытарств вперёдсмотрящий «Баклана» крикнул долгожданное: «Земля!».

Стоит признаться, что наши корабли ещё раньше обошли вокруг Австралии и близлежащих островов: Тасмании, Новой Зеландии, Новой Каледонии, Соломоновых. Теперь их требовалось «легализовать», «открывая» шестыми самые нужные для нас.

Новую Зеландию со всеми прилегающими островами и Тасманию Мартинес великодушно открыл для Испании. Шестым «открытым» островом стала, естественно, Австралия, к которой подошли в районе тридцать седьмой параллели.

Попытка обойти землю с востока не увенчалась успехом. Помешал Большой Барьерный Риф. Монахи, напуганные обилием мелей и бурным морем, попросили Мартинеса прекратить описание земли.

Как сказал один из них: «Твоя земля, сам и описывай, но потом, а сейчас выбирайся из этого ада».

Мартинес, давно ожидавший этой просьбы, с большой радостью вывел «Святого Петра» из рифового лабиринта, загнанного туда нарочно, и взял курс на северо-запад, к Новой Гвинее. Эти места Марти знал хорошо и при благоприятном ветре уже через три месяца швартовался в Банданейро. На путешествие Мартинес потратил одиннадцать месяцев.

1522 год. Май. Банданейро.

Я не обманывался. В одиночку победить Португалию, или какое другое государство не под силу никому. Даже с хорошо вооружённой армией. Я сильно зависел от снабжения порохом. Луки, копья и шпаги — ничто против пушек. Я мог, конечно, закупать порох у китайцев, но в конце концов меня бы предали и они. Не предали, а продали. Любая моя коалиция с противником Португалии закончилась бы быстро и с единственно возможным результатом.

Я знал, что долго удерживать Острова Пряностей у меня не получится и их придётся отдать. Португальцам ли, испанцам ли… Какая вроде бы разница? Но я делал ставку на Испанию. На императора Священной Римской Империи Карла Первого.

Томас Вулси, будучи сыном мясника, закончил Оксфордский колледж, в 1498 году принял сан и «дослужился» до звания архиепископа. Являясь фаворитом и духовником короля Генриха Седьмого, он много времени посвятил воспитанию второго сына короля, а когда тот взошёл на трон, поощрял его праздное времяпровождение, сконцентрировав всю власть в своих руках.

В 1519 году сгорел Вестминстерский замок и Томас Вулси пригласил королевский двор переехать в только что отстроенный замок Хэмптон-корт, где и проходила моя встреча с королём Англии.

— Ну так и что вы на это скажете, дорогой маркиз? — Генрих улыбался.

— Я полностью в вашей власти, сир, — сказал я чуть склонив голову.

— Хм! — Произнёс король, дёрнув в сторону головой, словно ему жал плотный ворот жабо.

— Говорят, у вас огромный флот?

— Да, сир. Около ста кораблей. Около трёх тысяч орудийных стволов.

— И большая армия.

— И армия большая, но туземная. Голозадая. Луки и копья.

— Голозадая?! — Генрих рассмеялся и повторил. — Голозадая. Смешно.

— В жарких джунглях им цены нет, а вот в Европе вымрут от холода.

— Дойдёт время и до войны в джунглях. Я, согласен с канцлером Вулси, и вручаю вам титул герцога Сомерсета. Вы знакомы с Томасом Говардом, нашим лорд-казначеем? — Спросил король.

Он, как каучуковый мячик, перепрыгивал с темы на тему, но всегда держал нить разговора натянутой.

— Да, сир, мы как-то были представлены.

— Сэр Говард, подойдите пожалуйста, — крикнул Генрих.

От группы сановников, стоявших неподалёку, отделился молодой человек в чёрно-фиолетовом бархатном камзоле с жабо, шарообразных до колен панталонах и бархатной шляпе с пером, которую Говард предусмотрительно снял с головы и прижал к груди.

— Рад представить вам сэр, герцога Сомерсета сэра Питера Диаша.

— Рад встрече, сэр Питер. Мы немного знакомы, сир.

— Я прошу вас взять над герцогом шефство. Ему будет полезно пообщаться с вами. Тем паче…. У него есть, что передать в нашу казну. Согласуете форму передачи с лорд-канцлером. Да, Питер! Я играю в мяч ежедневно по утрам. Обязательно приходите. Я вас научу, — остановил он меня жестом.

Я склонил голову в поклоне.

Для чего стоило всё это городить, спросите вы?

Развивать бразильскую колонию? Вступать в конфликт с Португалией? «Открывать» Австралию? Передавать её Британии? Попытаюсь кратко объяснить.

Появившись в этом времени в образе рыцаря Португальского Ордена Христа, я для себя сразу решил, что буду перебираться в Московию. Участвовать в Португальских интригах мне не хотелось. Не мой менталитет.

Память Педро Диаша у меня осталась, а вот привычки и желания нет. Я воспитывался в России при социализме, вернее — в СССР, и имел повышенное чувство ответственности за свою Родину, как бы это пафосно не звучало.

Во время обучения в академии нам доходчиво объясняли первопричины исторических событий, войн и конфликтов.

И, по сути, как я понял, первопричина войн была одна — деньги. И государство вечно создававшее конфликты было одно — Англия. И не потому, что англичане какие-то особые, а потому, что в Британии собрались спрятавшиеся от преследования …. Э-э-э…. Назовём их одним словом…. Ростовщики. То есть, — люди очень любившие деньги и готовые ради денег на любые преступления. И, естественно, любившие власть. Даже скажем, наоборот…. Любившие власть и деньги её дающие. Ради денег и власти они были готовы поработить весь мир.

Даже сама «отдача в рост», это была форма порабощения человека — человеком.

Во всём христианском мире сие деяние преследовалось, в Англии — нет. В центре Лондона для этих целей образовался Сити, место, где законы короны не действовали. Место, где правили тамплиеры, а потом их последователи, сначала тайно, потом явно, превратившись в банкиров и биржевиков.

Первую резиденцию тамплиеров в Лондоне заложил его первый Великий Магистр Гуго де Пейн, или, как его звали по-французски, — Хуго де Пейон, примерно в 1130 году. И с тех пор орден не только не потерял свою силу после европейских репрессий четырнадцатого века, но и значительно окреп.

Сторонников ордена в Европе оставалось много, да и Орден Христа значительно расширил круг адептов. Десятина поступала исправно. За счёт неё и жили короли Англии.

То ли обвинения тамплиеров в ереси были не беспочвенными, то ли они, обиделись на Папский престол, но дальнейшие события 15-17 веков заставляют думать, что кто-то поставил перед собой цель развалить католическую церковь.

Я не сильно знал историю реформаторства английской церкви, но и того, что помнил хватало для того, чтобы понимать, в какой клубок страстей и интриг, в какой «замес» я добровольно себя погружаю.

Однако мне было понятно, что только эти люди, искушённые в интригах и целеустремлённые на восток, смогут мне помочь проникнуть в Московию.

Я просто добрался к нужному мне течению.

— Насколько вы преданы Ордену, сэр Питер? — Спросил меня Томас Говард.

— С какой целью интересуетесь, сэр? — Ответил я вопросом на вопрос.

— Вы знаете, что изображено на моём родовом гербе?

Я пожал плечами.

— К сожалению, я не настолько хорошо знаю английскую геральдику.

— Крест тамплиеров.

Я искренне удивился.

— Я мастер братства, — он медленно расстегнул горловину камзола, отдёрнул отворот и мне предстало изображение маленького восьмиконечного креста наколотого под ключицей.

Зная, что это означает, я сказал:

— Слушаю и повинуюсь.

— И так… — Продолжил лорд-казначей. — Повторю вопрос. Насколько вы, сэр Питер, преданны Ордену?

— Всем телом и душой, мастер.

— Хорошо. Вы должны знать, что титул и земли Бекингемшира переданы вам большим авансом. До вас ими владел наш брат Эдвард Стафорт, не справившийся со своей гордыней и поставивший под угрозу наше общее дело.

Мастер Ордена долго помолчал.

— Вы не спрашиваете…. Это хорошо.

Я продолжал молчать.

— У вас большое хозяйство. Мы убедили короля Жуана оставить за вами капитанство в Америке. Оно приносит хороший доход от торговли лесом. Как вы укротили индейцев?

— Я их не укротил. Это только одно племя к нам благосклонно. Мы научили их правильно обрабатывать землю и дали много разного железного оружия.

— Они продолжают ритуалы каннибализма?

— Да, мастер.

Томас Говард покачал головой.

— Ну да ладно. Папа Климент утвердил границу раздела мира между Португалией и Испанией. Вы понимаете, что это, фактически, граница владычества двух орденов: Христа и Господа[1] (Госпитальеров), но мы, да будет вам известно, Орден Нового Замка. Вас введут в круг двадцати четырёх рыцарей Ордена Подвязки. Это высший управляющий круг нескольких известных вам рыцарско-монашеских орденов. Только Госпитальеры не с нами. До 23 апреля, когда об этом будет объявлено официально, ещё далеко, да и вы к тому времени будете неблизко, — Томас Говард усмехнулся, — но это условности.

Я слушал. Про орден подвязки я знал слишком мало и хотел узнать больше.

— Что вы знаете об Ордене Подвязки? — Спросил Мастер.

— Знаю, что он существует.

Не стану же я говорить, что знаю, что кавалерами ордена были: император Японии Хирохито, король Италии Эмануил, исключённые из Ордена в 1940-ом году. А в первую Мировую Войну исключены были: Франц Иосиф и Вильгельм Второй. Рановато будет…

— Орден Подвязки создан в 1348 году королём Эдуардом Третьим, вскоре после разгрома Ордена Замка и последовавших за этим междоусобиц, причиной которых стали земельные притязания госпитальеров. В конце концов в Англии братьев осталось только двадцать четыре рыцаря и они поклялись в вечной верности королю. Все рыцари получили титулы и земли. Они вышли из Тэмпла Сити и встали на защиту Англии. И только Стафорды получили и земли, и титул много ранее. И это послужило нашему Эдварду плохим поводом для гордыни. Он год назад восстал против нашего короля, Гофмейстера Ордена Генриха Восьмого. Вот почему вы с нами.

Для меня многое становилось понятным. Что-то подобное я предполагал, как и то, что, скорее всего, это обманка, верхняя часть слоёного пирога секретной организации. Главное, что я узнал, это то, что организация, управляющая Англией, и пытающаяся управлять миром, есть.

— Чем я могу быть полезным?

— Как вы уже поняли, Орден Христа — часть нашей организации, — как бы продолжая мои мысли сказал Говард. — Именно поэтому мы высоко ценим ваш вклад в наше общее дело. Именно здесь, в Тэмпл Сити, хранится всё золото. В том числе и золотые фунты отчеканенные вами, сэр Питер. Очень хорошая работа, смею отметить. И очень правильно, что вы не отдали их в Португальскую казну. И хочу вас заверить, что имеющиеся у вас депозитные чеки в любой момент могут быть обналичены.

Томас Говард, лорд-казначей Англии смотрел на меня спокойно, но сурово.

— И мы не можем претендовать на ваши золотые россыпи в Бразилии. Однако…. Не считаете ли вы, герцог Бекингем, возможным увеличить поступление изготовленных вами монет на ваши депозиты. Можете не опасаться преследования. Мы готовы принимать их в Темпле в полцены. Без каких-либо ограничений. И с гарантией тайны вкладов.

Я мысленно ему аплодировал. Он считал, что поймал меня. Узнай король Португалии об утаивании мной найденного в Бразилии золота и не сносить мне головы. Но я аплодировал и себе. Они сами предложили мне то, что мне было нужно. У меня скопилось столько золота, что легализовать его я бы не смог никогда, не попавшись.

— Безусловно, мастер, — сказал я. — Я готов уже сейчас положить в ваш банк десять тысяч золотых соверенов.

— Банк, это, кажется, итальянское слово, обозначающее стол, за которым менялы проводили свои операции? Почему бы и нет? Банк Англии. Звучит неплохо. Как вы понимаете, я не только лорд-казначей короля, но и казначей Тэмпла.

Я вспомнил, что банк Англии до 1946 года не принадлежал английской короне. Но сейчас-то ещё и нет никакого банка. Есть королевская казна. Но, скорее всего, и казны нет. Короли всегда были по уши в долгах и посему в зависимости от баронов, графов и герцогов. А тамплиеры, со дня образования ордена, были освобождены от налогов, но были королевскими казначеями. За что и «получили на орехи» от французского короля. А вот госпитальеры финансировали только себя. Или других, но только под очень приличный процент. «Разумные ребята», — подумал я. — «Думается, тамплиеры тоже поняли просчеты и оформили свои взаимоотношении с королями Англии в письменном выражении».

— Вы начеканили столько соверенов, сколько не чеканил ни один король, — рассмеялся Говард. — Мы пристроим их, или перельём, но вам пора переходить на другую монету. Мы дадим вам другие чеканные формы. Например, старое римское золото тоже в ходу. Вам же без разницы, что чеканить? Качество вашего золота превосходное. Практически аналогичное оригиналу. Наши алхимики поражены.

Я развёл руками. Мне, действительно, нечего было сказать.

— А как вы относитесь к золотым дукатам?

— Что это?

— Это монеты Литовского княжества.

Я снова развёл руками.

— Это, сэр Питер, далеко на востоке, возле ордынских земель, ныне называемых Московия. Но там с золотом появляться опасно. У вас, случайно, серебра нет?

Я мысленно усмехнулся, но ответил спокойно.

— Есть немного.

Мои индейцы нашли самородное серебро в Потоси и трелевали его потихоньку к восточному побережью. Потихоньку, потому, что сильно далеко на западе и высоко в горах.

— Как немного? — Рассмеялся Говард.

— Около двух тысяч стоунов[2].

— Двенадцать тысяч фунтов?! Вы не шутите?

Я посмотрел на него деланно удивлённо.

— Извините, сэр Питер. Вы меня ошеломили. Не чеканили монету?

— Нет. В самородках. Но я сам с ним не справлюсь.

— Привозите.

— Уже везут, мастер.

Говард совсем оставил свою невозмутимость и смотрел на меня с изумлением.

— Вы всё больше и больше меня поражаете, сэр Питер. И я всё больше и больше понимаю, что не ошибся в вас.

Мы молча шли по дорожке вдоль периметра внутреннего двора Темпла. Он был скромен, но обширен. Одна стена самого низкого здания имела коновязь и была стеной конюшни. Три другие возвышались на два и три этажа, и практически пустовали.

— Пройдёмте в сад. Там сейчас пусто. Студенты разъехались по домам.

Мастер словно читал мои мысли.

— Студенты? — Спросил я.

— Да. Мы здесь готовим знатоков права, теологии и философии. Как вы относитесь к Римскому Престолу, кстати?

— Индифферентно.

— Краткость — сестра таланта, — ухмыльнулся мастер.

Мы вышли на набережную Темзы. По реке дул лёгкий ветерок и зной, неожиданно упавший на Лондон, отступил.

— Хороший день, — сказал Говард так, что было не вполне понятно, что он имеет ввиду, то ли вдруг наступившее тепло, то ли что-то иное.

— Хороший, — подтвердил я. — Мне стало значительно легче, после нашего разговора, когда мы поставили точку над «ай».

— Кстати о точках…. Что вы думаете о поездке к нашим братьям рыцарям тевтона и ливона?

— Цель?

— Поддержать их духовно и материально. Они находятся под сильным влиянием Мартина Лютера и, ходят слухи, склонны к принятию протестантизма.

— Мне надо будет их переубедить?

Томас Говард остановился и, повернувшись, посмотрел мне в глаза.

— Ни в коем случае. Пусть идёт, как идёт. Ваша главная цель склонить братьев к войне с Московией. И постарайтесь убедить в этом Польского короля Казимира.

Про Лондонский Сити в моё время писали мало, но наши инструкторы слегка расширили мой кругозор. По их мнению примерно с 1509 года в английское общество стала внедрятся венециано-голландская «олигархия», которая совместно с оставшимися рыцарями Ордена захватила власть в Англии, выстроив олигархическую экономику.

Я вдруг чётко вспомнил, как говорил инструктор:

— Запомните, товарищи, Лондонский Сити, это тесно переплетенная группа корпораций, которая вовлекает в себя рынок природных ресурсов, финансов, страхования, транспорта, производства продуктов питания, и контролирует львиную долю мировых рынков. По его воле решается судьба мировой промышленности.

Лондонский Сити, являясь государством в государстве, имеет некоторые признаки суверена над официальными властями Великобритании. Премьер-министр Великобритании должен в течение десяти дней приехать в Сити, когда Корпорация Сити (правительство) просит его о встрече.

Если в Сити хотят видеть монарха, то тот должен явится в течение недели. Ежегодно министр финансов выступает в Гилдхолле (здание ратуши) и резиденции лорд-мэра, где он отчитывается перед собравшимися, как служит интересам финансов[3]».

— Да-а-а…. Вот где решается судьба мира, — сказал я сам себе, вытягиваясь на постели. — Да и хрен с ними. Пусть решают, чего хотят со своими Европами, а я хочу увидеть Московию. Наши цари тоже не пальцем деланные. На мякине их не проведёшь. Даже вмешиваться не буду. Просто интересно.

Я довольно потянулся, перевернулся на левый бок и мгновенно заснул.

Несколько месяцев ушло на подготовку к путешествию.

Меня готовили, как в своё время в «конторе» перед заброской к «партнёрам». И тут я познакомился с интересными личностями. Про двоих я читал в своей истории, проходя краткий курс «реформация католической церкви в Англии», двое других мне были незнакомы.

Подготовка проходила здесь же, в Тэмпле. Сюда же, кстати пришвартовались и мои корабли с золотыми фунтами и серебром.

Говард не обманул. На то и на то я получил расписки казначея Тэмпла по ставкам один к двум.

Показав расписки знакомому банкиру-сефарду, с которым вёл дела, я получил от него заверения, что депозитные чеки Тэмпла принимает даже Ватикан.

Подготовка включала в себя беседы с Томасом Мором и Эразмом Ротердамским на тему реформ церкви, критики идей Мартина Лютера и краткой истории Руси, включавшей её взаимоотношения с Польско-Литовскими соседями.

Очень неплохо ориентировались в событиях, произошедших на моей Родине, господа англичане. А с теоретиками реформ у меня произошёл небольшой казус.

— Вы, Томас, не хотите признать, что ваш друг Эразм такой же реформатор церкви, как и Мартин. И не только церкви. И его «Похвала глупости» прямое тому доказательство. Да и все «гуманисты» с любимым вами Джованни Мирандола, пытаются привнести в христианство что-то своё. А что это, как не реформация?

— Я признаю, что считаю, что церковь закоснела, а про нравы в ней и говорить грешно, и да, мне хотелось бы, чтобы она изменилась. Но лишь в этом я за перемены. А Эразм просто шутит, он вообще не говорит об изменениях. Он шутит над всем и всеми.

— Ну да… Он просто высмеивает тупых монахов и священников, рыцарей и судей. Государство и «корону». Очень смешно, кстати. Я вам скажу, как реформатор реформатору, Томас. Его шутки отлично ложатся на проповеди Лютера. Рассказывают, что его студенты ухохотываются, когда он приводит цитаты из «Похвалы». Шутка сближает, а смех раскрывает человека, в которого он вкладывает свои мысли. Таким образом, все, его слушающие, придут к выводу, что римскую церковь надо разрушить и построить другую. Что он и сделает совсем скоро. А вы потом, вместе с Эразмом, станете говорить, что к разрушению церкви отношения не имели и совсем не хотели отделения английской церкви от Римской. Но восставший народ вас не поймёт и казнит. А ваш Эразм благополучно сбежит через пролив.

— Так можно любое слово интерпретировать, сэр Питер. И прекращайте ваши… пророчества. Вы не оракул.

— Нет, Томас. Я не интерпретирую, а следую строго по его тексту и не искажаю смысл. И не выдумываю будущее. Я — как у вас здесь говорят, бизнесмен. И представьте, какой подарок Эразм сделал всем реформаторам Англии, Франкии, Германии, Литвы, Чехии, когда издал свою «Похвалу глупости». «Обезьяны, рядящиеся в пурпур…» — это сильно сказано. Тут пахнет не только реформацией церкви, но и государственным переворотом! И вы, Томас, в вопросах общества и государства — чистый рационалист. Я вообще подозреваю, что вы не христианин, а атеист.

— Как можно, Мартин? Я католик.

— Меня, Томас, терзают смутные сомнения. Вы ведь в своей «Утопии», сюжет которой вам, ненавязчиво, подсказал Эразм, осуждаете частную собственность, огораживание земель. Вы отрицаете прогресс. Вы с Эразмом взорвёте этот мир. Не протестанты. Может быть не сейчас, но — взорвёте. Ваши идеи взорвут мир.

Я не выдержал на второй «беседе» с Мором и на вторую беседу Эразм не пришёл, а пришёл Томас Говард.

— Ну вы и устроили, Питер, — сказал Говард с которым мы уже давно были на «ты». — Мор в тот же день нажаловался на вас королю.

— Но что я такого необычного сказал? — Деланно удивился я. — Они сами привели меня к таким выводам. Вы дали мне почитать их «труды». А из обсуждения событий, произошедших во время правления Генриха Седьмого и по настоящее время, я сделал закономерный вывод, что дело идет к революции и виной тому эти два «идеалиста». Вернее, Мор — точно идеалист, а вот Эразм, думаю, что реалист.

Говард сидел на скамейке, откинувшись на сё спинку, а я «возбуждённо» ходил перед ним по дорожке. Мы снова разговаривали в саду на набережной Тэмпла.

— Я всего этого не знал, как и не знал толком и историю Англии, но из того, что рассказали два этих «деятеля» я могу сделать только такой вывод.

Мастер какое-то время смотрел на меня чуть улыбаясь, потом сказал.

— Вы умны, Питер, а это опасно.

— Для кого? — «Удивился» я.

— Для дела, — ответил он.

— Вы, Говард, наверняка знаете, что я — рыцарь в двенадцатом колене. Мой предок….

— Полноте, Питер, — рассмеялся мастер. — Я знаю вашу генеалогию даже лучше вас, уж поверьте. Я шутил. Почти шутил. Вы вспыльчивы и безрассудны. Не стоило дразнить Мора. Он, как вы сказали, идеалист и считает себя безупречным гуманистом. А Эразм — наш человек. Очень рационален, как вы правильно заметили, и очень полезен «делу».

Говард помолчал.

— Вы правильно делаете, что не спрашиваете про «дело». Придётся вас посвятить в низший, первичный круг. Вы готовы? Ещё есть возможность отказаться и не терять свободу действий и мыслей.

— Свобода и право выбора — иллюзия.

— Вы знакомы с трудами Лютера?

— Нет.

— Они с Эразмом постоянно спорят на эту тему в последнее время. Ну так как?

— Если я нужен для дела, посвящайте.

— Верно сказано, что снова указывает на ваш ум. Снимаете с себя ответственность выбора. Хорошо, слушайте. И присядьте уже.

Я присел рядом, а Говард заговорил. Он рассказывал долго, начиная с основания ордена и кончая его закрытием папским указом. Упомянул и моих предков, ловко вплетя их в ткань истории Ордена. Один из них участвовал в войне за независимость Шотландии на её стороне.

— При создании Ордена Подвязки рыцари поклялись уничтожить власть Римской церкви и разрушить королевства материка.

Он сказал «Лэнд Кингз».

— Что мы и делаем с тех пор. Медленно и верно. Сейчас мы готовим конфликт Английского короля и Ватикана, который закончится полным разрывом английской церкви и Рима. Король Англии признает себя главой «своей» церкви. Ватикан предаст его анафеме. Мы очистим Англию от развращённых папских сторонников и воспитаем новых миссионеров, освобождённых от тягот надуманных обрядов.

Он замолчал. Молчал и я.

— Вам нечего у меня спросить? — Удивился он.

— Всё понятно, мастер. Вы всё доходчиво объяснили. И я принимаю ваше посвящение.

— Вот как? Вы, всё же, сами делаете выбор?

— Это иллюзия, — засмеялся я.

— Но вы не спросите, в чём суть конфликта короля с Ватиканом.

— Боюсь снова показаться слишком догадливым, но весь Лондон только и говорит о требовании короля отменить его брак с Екатериной Арагонской.

Говард развел руки.

— Единственный вопрос, мастер... Генрих знает, что им играют, или он сам в игре? Я склоняюсь к последнему.

Говард покачал головой из стороны в сторону.

— Генрих игрок. Он любил играть с детства, а Вулси этому потакал. Даже на жене своего брата он женился, предполагая этот конфликт. По совету Вулси, конечно. Никто не ожидал, правда, что Кэтрин не сможет родить сына, но это только повод.

— С такими знаниями вы выпустите меня за пределы Англии? — Рассмеялся я.

— Честно говоря, — поддержал меня в смехе Говард, — теперь уже и не знаю. Будем уповать на ваше двенадцатое колено. Число двенадцать символично. Меня смущает лишь одно…. Ваше охлаждение к поиску Грааля, спрятанного вашим предком. Вы были так активны в организации экспедиции в Аравию, а потом резко охладели.

— Я вдруг понял, что сиюминутное конкретное дело может быть полезнее, чем идея фикс.

[1] Госпитальеров.

[2] Стоун — 6.35 кг.

[3] Историк Джеффри Штайнберг.

Из Англии я отплыл на своей старой любимой китайской джонке, но с запасом обычных косых парусов. Я опасался оледенения китайских парусных конструкций. Стояла ранняя осень одна тысяча пятьсот двадцать четвёртого года, но в северных широтах, пока мы туда дойдём, нас встретят морозы.

Мне оставили все мои пушки, чему я был несказанно рад. Сорок моих орудий плюс орудия трёх малых «крейсеров» должны были стать значительным аргументом при встречах с балтийскими пиратами.

Подписав контракт с лондонской Ганзейской конторой Города Любека по доставке сукна в Новгород, мы смело шли под их бело-красным флагом, увенчанным чёрным двуглавым орлом на белом фоне.

В 15 веке Новгород оказался сначала в блокаде, а потом в полной зависимости от Ганзы. Новгородцы опасались плавать в Балтийском море, а в 1494 году Великий Князь Московский и всея Руси Иван Третий вообще закрыл Немецкий Дом в Новгороде, конфисковав все имевшиеся в нём товары.

Открыли контору уже при новом Московском Князе Василии Третьем в 1514 году и то, только после того, как Император Священной Римской Империи Максимилиан официально признал его царём. Однако, активной торговли уже не получалось. Новгородская земля оскудела от войн и мора. Да и рынки сбыта уже были утрачены.

Заправившись водой и провизией в Любеке, нанеся визит главе Торгового Дома, одновременно являвшимся мэром этого симпатичного городка, мы на вторые сутки продолжили путь. Балтийское море преодолевалось легко, и к Риге прибыли до морозов.

У Тевтонцев мы прогостили всю зиму и март, а в середине апреля уже готовились швартоваться у Котлина острова.

Когда-то в той жизни я читал, что Финский залив назывался Котлинским озером, а река Нева вытекала из него и впадала в Ладожское. Но, судя по тому, что никакого озера мы не увидели, а увидели всё тот же залив, здесь и сейчас всё было стандартно.

На восточном берегу острова стояли, вытащенные на берег, несколько рыбацких, судя по развешенным рядом сетям, баркасов. Там же находился небольшой посёлок в десяток полуземлянок. Людей не наблюдалось, но кострища дымились. Не заметив к себе интереса, я махнул рукой в сторону востока.

К устью Невы подошли с попутным ветерком скоро, за два часа с четвертью, и увидели там приличных размеров городок. И даже с деревянными домами, а не с землянками. При виде нашей флотилии людишки, занимавшиеся чем-то на берегу, разбежались и куда-то попрятались.

Бросив якоря мы стали ждать.

— Не пройдёте вы эдакой шаландой по Волхову. Да и Орешек вас не пропустит. С такими дурами, — мужик указал рукой на палубные орудия. — В крепости таких нет, а тут… на тебе. На бортах. Воевать что-ли собрался Новгород? На кой они тебе там?

— А на мелких пройдём Волхов? — Спросил я. — Пушки я с них сниму, да на большом оставлю. На новгородских землях они мне, и впрямь, ни к чему.

— На мелких? Могёт быть, что и протянут по порогам.

— Товара много везу.

— Товара много, это хорошо. А что за товар?

— Сукно английское да специи.

Я с удовольствием говорил на родном языке. Расспросил лоцмана о житье-бытье, которое оказалось безрадостным: «посколь ганза кораблей не шлёт», а «людишки привыкли жить с когга[1].

— Ты, почитай, первый, а ранее тут бы ужо караваны стояли и ругались промеж собой. Бывало, и по зиме коггы приходили, да санями шли. Но то, в основе, с серебром за пухом. А кто и ждал, пока лёд сойдёт.

— А ты сам-то до Новгорода ходил? — Спросил я лоцмана.

— А то! Сколь раз и не упомню.

Старик приплыл к нам как стемнело. Меня позвал вахтенный офицер, когда я уже спал. Накинув на себя овечий тулупчик, я вышел на палубу. Подмораживало. Апрель — ещё не всегда весна в этих широтах.

Парусный ял прижимался к борту. В яле сидело трое: старик и двое мужиков помоложе. Похоже, его сыновья.

— Что надо, отец? — Спросил я.

— Ух ты! По-нашему гуторит немец, — воскликнул старик, обращаясь к сынам. — Великая редкость. Лоцман мы! — Крикнул он уже мне.

— На борт поднимешься? — Спросил я.

— А то! Кидай верьву.

— Спустите трап, — скомандовал я вахтенному.

Трап спустили. Дед поднялся на палубу.

— Пройдёшь в каюту? — Спросил я.

— Пошли, коль не шутишь, — ответил дед осторожно.

Мы прошли в мою капитанскую каюту, примыкающую к моим жилым апартаментам. Я попросил вахтенного подать чай с сухарями и через пять минут перед нами образовался стандартный для меня набор: чай, сахар, сухари, кружки.

Слегка покачивало, но все емкости стояли в специальных самобалансирующихся отсеках, врезанных в стол.

Я взял чайник и налил в керамические кружки чай, не доливая выше половины и показал пример, отпив из кружки и прикусив колотый сахар. Отпил ещё. Потом бросил в рот сухарик и снова отпил.

Дед, глядючи на мои ловкие манипуляции, сам сначала взял кружку, а потом осторожно лизнул сахар.

— Матерь Божья! Цукер! — Запричитал он. — Кому скажу, не поверят.

— А ты никому не говори, — рассмеялся я. — Лоцман, значит?

Я закинул в рот очередной сухарь.

— Лоцман, — сказал он, следуя моему примеру. — Матерь Божья, ситный сухарь. Это, где же так живут?

— Не везде так живут и не все, дед. Давай по делу! До Новгорода доведёшь?

Мы сговорились с дедом Лымарем о цене в один золотой, и он согласился провести в Ладогу даже джонку.

Я догадывался, что по Неве в Ладогу суда ходили.

— Вывесь на фонарный столб этот плат, — сказал мне дед, когда мы подходили к Орешку.

Он достал из сумки и протянул мне кусок белой ткани

— То знак добрый для крепости, чтоб не пуляли зазря.

Я подозвал матроса и плат вывесили.

— А если враг такой плат вывесит? — Спросил я.

— Так… Это… Не водим мы сюда ганзу. Да и Тишка вперёд нас ушёл, упредить, что пойду и кого поведу.

— Не водишь ганзу? А меня почему повёл?

— Ты — не ганза, — сказал Лымарь.

— А кто? — Удивился я.

— Не знамо кто, но не ганза. Чо я ганзу не видел? С тех полушки лишней не возьмёшь, а с тебя я целый золотой слупил.

— Так чего ж ты «незнамо кого» в Ладогу ведёшь? — Усмехнулся я.

— Ты сам в Ладогу захотел. Я тебя не понуждал. Токма…. Сюда вход полушка, а выход — две.

Мы как раз проходили крепость.

— Что, не выпустят? — Спросил я с вызовом.

— Каверзу чинить не будешь, выпустят. А пока дознание учиним.

— Ты сам-то, что такой смелый? Ведь во власти моей.

— То тебе мниться. Не ужо ли ты такой смелый, что без опаски служилого человека пленишь? — Усмехнулся теперь дед. — На службе я государевой. И вот тебе тому грамота. Разумеешь буквицы?

Дед достал из сумки грамоту и передал её мне. Развернув её, я прочёл:

«Сим вверяется право досмотра и крепости любого чолна и его людишек государему человеку Лымарю Прокопу. За императора всея Русии дьяк Тимофей Пушкарь».

На грамоте на красной шерстяной нити висела сургучная печать.

Я рассмеялся и вернул грамоту Прокопу Лымарю.

— Чо скалишься? — Удивился он.

— Как ты меня ловко окрутил?! — Отсмеявшись сказал я.

— И чо тут смешного? — Буркнул дед.

— Над собой смеюсь, дед.

— Не дед я боле. Служилые мы.

— Да, это понятно, — махнул я рукой. — Прав ты, Прокоп Лымарь. Тебя по батюшке как?

— Трифоныч мы.

— Так вот, Прокоп Трифонович, прав ты. Не простой я купец, а посольский делец. Тфу ты, — снова рассмеялся я от того, что заговорил от растерянности стихами. — Посол я от английского короля.

— Чудной ты, человече. И баешь чудно, и деешь чудно. Кажи грамоту посольску.

— Так пошли ко мне, там и глянешь все грамоты. Их у меня много.

— И то. Пусть твои чалятся у тех быков.

Мы прошли в капитанскую каюту, где я предъявил Лымарю свои посольские полномочия.

— И посольские дары везёшь? — Спросил дед.

— Везу.

— Так ты, значиться, герцог? — С удивлением спросил дед. — А это выше графа, али барона?

— Выше. Выше герцога только король.

— Чудно… Видывал я германских баронов и графов, так те, не дай Боже, совсем на тебя не похожи. Вредные зело. Щёки как надуют…

— Я всё больше по морям плаваю, не до дутья щёк мне, Прокоп Трифонович. И что дальше? — спросил я, пряча документы.

Дед глядя на коносамент, качнул одобрительно головой.

— Знатная бамага. Всё чин по чину? Что прописано, то и есть?

— А то, — повторил я присказку деда.

— Посольские дары опечатаны?

— Да. Королевской печатью.

— Така што в грамоте?

— Да.

— В сундуках?

— Да.

— Смотреть не будем. В Московии глянут. А остальное покажешь.

— Смотри.

— Прямо шас?

— А когда?

— Пошли.

Досмотр прошёл без запинки и довольно быстро. Товара у меня в трюме лежало не так и много, и лежал он по отдельным камерам, чтобы не сместился во время шторма.

Увидя такой порядок в трюме, дед то и дело качал головой и цокал языком повторял два слова: «Любо» и «Добре», чередуя их и перемежая вопросами по существу досмотра.

В итоге дед поставил на коносамент штамп «досмотрено Орешек» и вернул мне золотой.

— Мы люди служивые, не положено. По Волхову другие поведут. Жди. Щас придут. Прощевайте.

Дед спустился по штормтрапу в ялик с теми же двумя мужиками на вёслах. Ялик, отчалив, двинулся вниз по течению к острову. Я видел, как он размахивал руками, что-то говоря встретившим его мужикам. Вскоре тот же ялик вернулся, и на борт взобрался молодой парнишка лет восемнадцати.

— Вас, чоли, до Нова города поднять надоть?

— Нас, — вздохнул я.

Я, почему-то сожалел, что наши с дедом Лымарем беседы прекратились. Он много мне рассказал об этих местах, в которых он и родился, и вырос. Про набеги и разорения рассказал: то шведами, то финнами, то иными непонятными людишками. Сложная тут была жизнь. «А где легко?», подумал я. Нет в мире таких мест.

Новый лоцман осмотрел мои «микрики» и пришёл к мнению, что они пороги пройдут. Всё-таки река по весне полная, да и лёд сошёл весь.

По Волхову поднимались без приключений, но весело. Первую остановку сделали, как сказал лоцман, на Дубовой пристани.

Я эти места не узнавал, но, судя по всему, именно здесь и ставили в СССР плотину для ГЭС. Прямо на нижнем пороге.

Место было красивое. Плиты порога, с которого скатывалась река, лежали ближе к левому берегу, а возле правого имелся проход шириной метров тридцать. Сама же река здесь растекалась метров за сто. На правом же берегу стояла небольшая деревушка домов в двадцать с пристанью, у которой стояли разных размеров и форм лодьи.

Торговался лоцман, которому я ещё на Ладоге отдал тот же золотой, а я смотрел на предков, и у меня зарождался план.

Предки были ушлые, и если бы торговался с ними я, они бы меня однозначно уговорили на то, что мои «микрики» вверх не пройдут. Ещё раз напомню. Микрики это маленькие крейсера длинной двадцать, шириной пять метров. Для этих мест вполне себе нормальный размер. Главной их особенностью были высокие, бочкообразные, заваленные вовнутрь борта. У них не было ярко выраженного киля, но был очень хороший килевой балласт

Прямо скажем, они очень походили на местные лодьи, хотя и были значительно длиннее, но лоцман и в этом нашёл преимущество.

Товар пришлось выгрузить, погрузить на телеги и мы пехом двинулись вверх по Волхову. Как тянули мои корабли я не видел.

Я в жизни много видел различных переправ и сплавов. Любил я это дело в бурных девяностых. Рискуя жизнью на порогах максимальной сложности забываешь о многом, что хотелось бы забыть. Хотя бы на время. Сейчас я ничего не помнил из прошлой жизни, но ощущалось «послевкусие» в виде тревоги.

Дорога шла подле самой береговой кручи; несколько раз колёса телег оказывались на очень близком расстоянии от обрыва. Нам неоднократно предлагали рассесться по телегам, но я решил размять отвыкшее от нагрузок тело и потренировать свою «изнежившуюся» команду. Так мы и шли отрядом в сто человек, а Волхов внизу кипел и шипел.

Мы прошли по вполне приличной, уложенной камнем дороге, до местечка Гостевая пристань, как сказал один из сопровождающих, вёрст одиннадцать. Я же, привыкший считать шаги автоматически, насчитал их 17400. Умножить на 0,6 метра. Получалось, около десяти с половиной километров.

У меня в голове вроде как одометр стоит. Я его, практически, не замечаю. И не только одометр. Мозг считает всё подряд: фонарные столбы, ступеньки, окна в домах, людей.

Это не была «арифмомания». Это была приобретённая привычка. Нас заставляли это делать и моему мозгу эта игра понравилась. Мне нет, и я попытался загнать вынужденный арифмометр в подкорку, так как приходилось решать параллельно и другие задачи. Моему мозгу это понравилось, и он забрал подсчёт всего и вся себе. Я даже не заметил, когда это произошло. Вот с тех пор он у меня постоянно всё подсчитывает.

Новгород меня поразил разрухой. Правобережной, торговой части практически не было. Оказалось, зимой сгорела. И правда везде на земле лежала сажа и пепел. Обгорела, вероятно, и часть моста, сейчас белевшая новыми брёвнами.

Стояли только немногочисленные каменные здания, в том числе и три церкви, одной из которых была церковь святого Петра, которую мне описал мэр Любека. Эта церковь стояла на территории немецкого двора и являлась, по сути, складом, где хранился самый ценный товар. Немцы правильно рассчитывали, что ни при каких условиях русский человек не запятнает душу осквернением церкви, а потому грабить не будет.

Левобережная часть Новгорода поразила каменными многоэтажными зданиями, каменными мостовыми, храмами. Софийский собор стоял во всём своём величии и великолепии.

Мы гостили в Новгороде три дня, считая с днём прибытия. После вечернего приёма у дьяка я весь следующий день отлёживался и отпивался квасом да капустным рассолом. Столько жирного и хмельного я и в той жизни не едал.

Поражало изобилие продуктов из рыбы. Сиги, осётры… Пареные, вареные, копчёные. И говядины. Тоже в разных видах. Чего только не было. А вот почек заячьих не было, как и самого зайца. Я спросил. Сказали, нельзя. Церковный канон. Не было свинины и свиного сала. Зато были яства из говяжьего жира: с хреном, с черемшой, который мазали на хлеб. Я не рискнул попробовать.

На третий день приём устраивал я, в основном, из тех же продуктов, но королевой стола была варёная картошка, посыпанная укропом и резаным чесноком.

Не буду вдаваться в описания пиршеств. Для меня они всегда были лишь источником сведений. Зато полезной информации было предостаточно. Хотя чувствовалась отчуждённость и недоверие. Все вели себя излишне чопорно в начале трапезы, на мой взгляд, поэтому я приказал внести вина. «Рейнские особые креплёные».

После первых выпитых кубков беседа потекла оживлённее.

Как оказалось, больше всего местные жители опасались войны с ливонцами и «литвой». Но и шведов они не раз поминали недобрым словом.

— А за кого Английский король? — Спросил меня дьяк, нетвёрдо держа голову на шее.

— Английский король выступает за дружбу между Англией и Московией, — ответил я не таясь.

До Москвы добирались долго. Двадцать восемь дней. Всем необходимым для дороги нас снабдили купцы немецкого дома, который передал мне десяток крупных рыцарских лошадок. Весь мой товар и подарки уместились на пяти подводах, которые тянули крепкие, но совершенно низкорослые кони.

Дьяк выделил десяток сопровождающих и довольствие. Быть старшим десятка приставов вызвался воеводин сын Митяй Бутурлин с которым у меня сразу не сложились взаимоотношения. Что там ему наказал его отец-воевода не знаю, но отойти по нужде в кусты было проблематично.

Мне по здешним меркам шел сорок второй год, но телом я не менялся. Если только не толстел от безделья, конечно. Такое попервой замечалось, но сию тенденцию я пресёк ежедневными физическими нагрузками.

На галерных веслах дожимать приходится ногами и спиной, так что жир сходит быстро. Ну и моя любимая скакалка — лучший сжигатель жира.

Митяя Бутурлина закусило, что я, такой молодой, а уже целый герцог и посол Англии и он стал меня доставать.

Он был крепок и, для этих мест, высок, около метра семидесяти, но был молод и горяч.

Я допустил банальную ошибку вербовщика, пытаясь его разговорить на «короткой руке» по дружески, так сказать. Я проявил к нему излишнее предрасположение, он посчитал, что превосходит меня в статусе, и стал отвечать мне «через губу».

Я понял, что исправлять ошибку поздно, перестал загружать его вопросами, и окружил себя своими рыцарями.

Увидя моё резкое изменение к нему отношения, десятник начал донимать меня анекдотами про королей, принцев и принцесс. Это были незамысловатые истории, некоторые даже забавные, но в основном похабные. Он начинал с вопроса:

— Сэр, а правда, что …. И следовала история. Конвойные похохатывали скромно, он же заливался искренним мальчишеским смехом.

Мои спутники не реагировали просто потому, что абсолютно не знали русской речи. Я иногда сдерживал себя усилием воли.

Но вскоре он перешёл на истории Английских персонажей и я вынужден был ему напомнить о чести и достоинстве.

— Молодой человек, — перебил я его, когда он спросил меня: «А правда, сэр, что король Англии Генрих…», — если вы продолжите, я буду вынужден вас убить, потому что вы, оскорбляя короля Англии, оскорбляете и меня. Не знаю, как здесь, но в Англии есть такое понятие, как поединок чести. И будьте уверены, мой меч, найдет ваше сердце даже в этих доспехах.

— Это вы первый оскорбили меня, перестав со мной разговаривать и перестав отвечать на мои вопросы.

— Я готов удовлетворить вас, как только выполню свою посольскую миссию, а пока, сударь, извольте заткнутся.

К молодому Бутурлину подъехал всадник лет сорока и что-то ему тихо сказал. Бутурлин дёрнулся всем телом и дал лошади шпоры.

С тех пор мы с ним больше не говорили. В Твери он сдал нас на ночь местному дьяку, а утром мы тронулись в путь без него. Руководил приставами тот сорокалетний мужичок, боярин Лыков, с которым мы до конца путешествия не обмолвились ни единым словом.

Но нам с Санчесом скучно не было. Проходя ручьями и озёрами мы встречали много пернатой дичи. Апрель и у нас охотничий сезон и здесь, оказалось, что охотиться на селезней можно, чем мы с Санчесом и занялись. И тут пригодились мои верные Герда и Бой. Они уже вполне адаптировались за почти два года жизни на «северах»: сначала Англия, потом Балтика, а сейчас и Московия.

Эти две чёрные безволосые собаки вызывали среди моих «предков» едва не умопомешательство. При виде собак все без исключения встречные крестились. Но для нас Санчесом безрадостное и утомительное путешествие закончилось. Я перестал обращать внимание на конвой и дал команду своей охране везде сопровождать меня, даже в кусты.

Первые же попытки конвоя препятствовать моему перемещению были пресечены жёстко. Громадные и тяжёлые копья из аргентинского бакаута в руках гигантов стали весомым аргументом в нашем противостоянии. Два всадника легко вылетели из сёдел при столкновении с тупыми концами железного дерева.

Патагонцы обладали невероятной силой и такими же добротой и наивностью. Когда мы с Магельяншем исследовали юг Америки на предмет поиска пролива, мы встретили этих добряков. Встретили их у костра, где они грелись и ели сырое мясо какого-то рогатого копытного.

Дело было в сумерках и я сначала принял их, сидевших вокруг костра, за жерло вулкана, облизываемого пламенем огня. Настолько они были громадны. К тому же и сидели они не на земле, а на камнях.

— Ёшкин дрын, — вырвалось у меня, когда «жерло зашевелилось и в наши стороны посмотрели глаза размером с советский рубль. Всполохи костра, отражавшиеся в них, не добавляли во взгляды нежности.

Драпали мы на корабль всем скопом и очень быстро.

Утром мы увидели мирно сидевших на берегу великанов. У их ног лежали две оленьи туши.

Лун, командир индейского взвода рейдеров, вызвался наладить переговоры, с чем легко справился. Языки индейцев побережья были схожи.

Себя они называли «теуэльче» и разговаривали на нескольких языках, в том числе и на схожим с языком «тупи».

Меня поразила их обувь, но это было потом. Сначала я думал, что вместо ног у них медвежьи лапы. И только позже я понял, что это медвежья шкура с медвежьих лап. С когтями, между прочим. То ещё зрелище.

Но оказались они настолько мирными и приятными в общении, что легко согласились покататься с нами в поисках пролива. Главным аргументом для них была наша вкусная еда.

У них были прекрасные лингвистические способности и вскоре даже я легко общался с ними на языке тупи.

Поняв, что индейцы подчиняются именно мне, великаны стали слушаться меня и выполнять сначала просьбы, а потом и команды.

Жизнь на сорок пятой параллели, где мы их встретили, была, судя по бедности флоры и фауны, тяжёлой, а в тёплые места великаны не перебирались, встречая воинственных соседей. Мохнолапые не хотели воевать.

Однако, под примером наших тупи, ежедневно тренировавших свое тело, в строй встали и патагонцы. Я провёл с ними разъяснительную беседу и они прониклись военным порядком и дисциплиной. Но за хорошую еду.

С собой я взял не самых больших, но самых надёжных. Среди патагонцев тоже оказались ленивые ребята, которые, получив приличное питание, «забили на работу». Таких перевоспитывал Магельянш. Его напора и гнева хватило бы, чтобы перевоспитать мамонта.

Патагонцы были сильны, быстры, бесстрашны и, главное, спокойны. Патагонец, или спал, или охотился. Тяжело было приучить их к жареному мясу. Солонина для них была деликатесом, а вот жареному, или варёному мясу они предпочитали сырое.

Я привык, а московиты сильно пугались. Да и охотились патагонцы своеобразно. Они снимали доспехи, надевали свои шкуры с медвежьими лапами на ногах и отправлялись в лес, легко переходя на бег на четырёх лапах, прости господи.

Когда московиты это узрели, многие в буквальном смысле попадали наземь и стали креститься. Убежавшие в лес патагонцы скоро выгнали на нашу поляну громадного лесного козла, коего я и убил стрелой из лука.

Жуткое зрелище, на самом деле. А уж если бы они разорвали козла голыми руками, как они обычно делают, московиты сбежали бы от нас тотчас.

Поэтому, конфликт дальше не развился, а мы получили свободу перемещений.

Москва расстраивалась, расширялась. Я это понял по тому, что, когда вдоль дороги стали появляться кузни, а их я насчитал шестьдесят три, уже как минут десять шли дворовые постройки. А я знал наверняка, что кузни выносили далеко за город.

За кузнями дорога расширилась в торговую площадь с мясными и хлебными рядами. Зеваки и здесь обступили нашу кавалькаду, тыкали пальцами и громко обсуждали нас, в основном, патагонских гигантов.

— Татарва, глядикось, кака громадна…

— То не татарва, то ляхи таких уродили. Витовт, небось, прижил жёнок татарских, вот и наплодил…

Послышался смех в толпе.

— Та ни… То наши поморы…

— И где ты таких поморов видал? На чём им там расти? На тюленьем жире, или на ихней копальке?

— Свят-свят… Не приведи господь. Сказывали купцы, что до белого моря хаживали, как они тех тюленей в болотах хранят, а потом сырьмя едят.

— Та не уж-то?

— Вот тебе крест!

Сразу за площадью нас встретила группа всадников с боярином. Боярин поклонился, не сходя с седла, и попытался пристроиться сразу за мной, оттеснив моих гвардейцев, но поняв, тщетность попытки, возглавил колонну приставов.

Через два квартала нас встретил очередной боярин с десятком слуг, и процедура повторилась.

Так мы ехали через Москву и наконец увидели кирпичные стены Кремля. Новые, красные, высокие, но недостроенные. Возле Никольских ворот нас встретила пышная процессия с хоругвями, крестом и мужик в соответствующих одеждах. Наверное, какого-то высокого священнического сана.

Мы остановились. Сойдя с коня и, перекрестившись по православному, я понял, что прокололся.

Я шагнул вперёд и приложился к руке священника.

— Благослови, отче.

Приходилось ковать железо пока горячо. Никак этого не планировал. В голове крутились мысли: «Что дальше? По какому сценарию действовать?»

— Вы православный христианин?

— Крещён по Константинопольскому обряду.

— Ну, ништо. Хоть и униаты, а братья во Христе. А молишься как? — Не отставал поп.

— Отче наш, иже еси…

— Гляди кось! По нашим канонам! — Обратился он к стоящему у него за спиной боярину. — Чудно! Ты чьих будешь?

— Потом, отче. Дай посольское дело сделать.

Поп перекрестился сам, перекрестил меня и отошёл в сторону.

Ко мне шагнул боярин. Его лицо выражало испуг и смятение. Видимо и его шаблон треснул вдоль и поперёк, и он не знал, что сейчас делать.

— Рады приветствовать в вашем лице, святейший герцог, на земле Русской короля Англии Генриха Восьмого Тюдора. Прошу следовать за нами.

Он развернулся и, чинно ступая, двинулся к воротам по дорожке, только что посыпанной травой. Оглянувшись при входе в ворота назад, я увидел, как траву очень шустро в мешки собирают горожане.

Обтерев, по примеру боярина, о траву сапоги, и одновременно поклонившись иконе Николы Угодника, мы вошли в Кремль.

Прошагав ещё четыреста двадцать шагов, мы прошли ещё одни ворота, а за ними увидели двухэтажные палаты.

— Ваша охрана останется здесь.

— Она останется здесь, но двое с дарами пройдут со мной.

— Да.

— Stay here. You can rest now. Do not kill or maim anyone. Until I come. (Останьтесь здесь. Можете отдыхать. Не убивайте и не калечьте никого. Пока я не приду.).

— Что вы им сказали?

— Я сказал, чтобы они никого не убивали, пока я не приду.

Боярин качнул головой и пошёл к высокому крыльцу с крышей, лежащей на четырёх пузатеньких колоннах. Перед ним распахнулись тяжёлые высокие двустворчатые двери, но он отступил влево и, согнувшись в поклоне, показал левой рукой мне на вход. Мы с Санчесом вошли.

Сразу за дверями был большой зал. Слева и справа от входа на скамьях сидели мужики в шубах и высоких меховых шапках. Было душно. Прямо передо мной у стены стоял, как я понял, трон. Небольшое такое, деревянное креслице на постаменте. В нем сидел царь Василий Иванович Третий. Я шагнул от двери на два шага вперёд и остановился.

Справа и слева в дальних углах сидели два писаря. Рядом с правым стоял дьяк-распорядитель. Он подошёл к нам, и Санчес передал ему верительную грамоту.

Дьяк раскрыв её прочитал и объявил:

— Посол короля Англии Генриха Восьмого Тюдора, герцог Педро Диаш.

Я стоял прямо, не кланяясь и не двигаясь вперёд.

Царь смотрел на меня, а я на него.

С обеих сторон раздался сначала недовольный шёпот, а потом гул.

Я стоял не двигаясь, гордо выпрямив тело и не снимая церемониальный шлем с плюмажем.

Царь гордо вскинул голову с короной и, облокотясь на подлокотники, поднялся с трона.

Я снял шлем и положил его на левый локоть.

Царь шагнул на одну ступеньку вниз.

Я шагнул на один шаг вперёд.

Так мы и шагали, постепенно сближаясь.

Когда до Василия Третьего осталось две вытянутые руки я, склонив голову, протянул ему послание короля.

Царь посмотрел на болтающуюся на нитках сургучную печать коричневого цвета, усмехнулся и взял свиток.

Дело в том, что по традиции орды красным сургучом скрепляли, так называемые, «жалованные» грамоты, то есть, грамоты, посланные ханом вассалам.

Россия, как вновь образованное государство, находящееся между востоком и западом, для престижа вынуждена была смешать разные дипломатические традиции. Инструкторы Ордена об этом знали. Я был первым послом Англии в России.

Отношение к послам было разное. Шведов вообще к царю не пускали, ибо, предки шведских королей "животиною торговали". Литовцев постоянно унижали, а те хамили и пытались едва ли не на санях подъехать к царским палатам.

Сложные отношения у России были с послами соседних государств, но как вести себя с Англией московиты, видимо, не знали. Да и прибыл я не по регламенту, без уведомления и предварительной переписки.

Царь взял письмо и стал читать. Брови его поползли вверх. Письмо было написано на двух языках. На английском и русском.

— Ваш король оказал мне честь, назвав Императором всея Руси. Царём и Императором и заверяет нас в своём к нам братском чувстве. Он пишет, что готов наладить торговлю. Просит выслушать вас.

Царь посмотрел мне в глаза. Я посмотрел ему в глаза, сделал знак Санчесу отведённой за спину рукой и сказал:

— Посольские дары внести.

Санчес развернулся к двери, но двери распахнулись сами. Санчес махнул рукой слугам, и индейцы внесли сундук, к которому подошёл распорядитель и два кирасира.

Сверив печати на сундуке с печатью на моей грамоте, они надрезали одну верёвку, вскрыли сундук и поднесли его к нам открытым.

Царь Василий мельком глянул в сундук и спросил меня:

— Знаешь, что там?

— Знаю, Царь и Император Всея Руси.

Василий удовлетворённо хмыкнул. Послов, не титуловавших его царём, порой гнали палками.

— Что?

— Пять тысяч английских золотых соверенов, пряностей на двадцать тысяч, серебряная посуда английских мастеров и два кинжала с каменьями.

— Щедрые дары. А в иных повозках что?

— Серебро в слитках и пряности.

— Так ты посол, или купец?

Сзади послышались смешки.

— То не мой товар. Купца вам привёз.

— Серебро и пряности, — то добре, — сказал царь. — А о чём говорить будешь?

— На словах король Англии Генрих Восьмой Тюдор просил разрешить своим товаром торговать не в Новгороде, а в Москве, а для закупа шкур и иной рухляди просит разрешить поставить торговые дома по рекам: Двина и Мезень. Ещё, Великий Князь и Царь Всея Руси, король дозволяет торговлю твоим купцам во всех портах Англии и наши корабли готовы принять ваши корабли в свои торговые конвои.

Бояре загудели одобрительно.

Царь вернулся на трон. Я вернулся к двери и надел шлем.

— Мы обдумаем предложения короля Англии. Можете быть свободны, посол.

Я развернулся кругом и вышел.

В посольском дворе мы просидели пять дней безвылазно. Находясь под постоянной охраной приставов, мы не имели права выхода в город и забавляли себя играми и тренировками. Во дворе имелись площадки для «городков», кегельная дорожка, и песчаный квадрат для игры в шары.

Патагонцы развлекались в «конный бой». Один гигант садился на плечи другому и атаковал двух других таких же, пытаясь уронить «всадника» наземь. И таких «всадников» было четыре пары. Когда «конструкция» заваливалась, казалось, что падает пизанская башня.

Но патагонцы о землю не бились, а ловко соскакивали с плеч «коня».

То есть, мы не особенно скучали.

На шестые сутки нас посетил встречавший наше посольство священник, оказавшийся митрополитом Московским Даниилом.

— «Ничего себе», — подумал я, когда он назвал себя. Хотел, ради приличия, спросить о причине его прихода, но побоялся услышать проповедь и промолчал.

Даниил отошёл в сторону и заговорил.

— Меня удивили слова ваши, сын мой. Много ли таких как ты в Англии?

— Не знаю. Я недавно стал подданным Английского короля. Я был подданным короля Португалии.

— Так просто? У вас так можно?

— А у вас? Мало ли ваших князей и бояр служили, то ляхам, то османам, а потом служат Московскому Царю?

— Есть такие! Да! — Рассмеялся митрополит. — Но как тебе удалось веру сохранить?

— Веру я не сохранил, отче. Батюшка крестил меня по Римскому обряду и причащаюсь я по нему же. Нет там других храмов, но дома мы молились по правым канонам, как батюшка говорил.

— Но почему? — Спросил Даниил.

— И отец, и дед, помню его, православными были. Из князей Рязанских мы. Прадед воеводой в Рязани был. Шиловский наш род.

Я замолчал, опасаясь увязнуть в деталях. Да и ни к чему митрополиту знать мою родословную. Реальную, кстати, родословную.

— Понятно, — сказал он. — А перекреститься не желаешь?

— Хотел сам обратиться с просьбой.

— Но ведь в Англии тяжко придётся. Не гоже в храмы ходить еретические.

— А я свой храм поставлю. Павославный.

— Где? — Удивился митрополит.

— У меня земля своя есть в Новом Свете. Там и поставлю.

Митрополит воззрился на меня.

— Это какой такой Новый Свет.

— Новые земли испанцы открыли, знаешь?

Даниил мотнул головой.

— А что земля круглая, знаешь?

Снова качание.

Я вздохнул.

— Далеко это очень. Даже от Англии. А от России…. За три девять земель.

— И там живут люди? — Подумал митрополит.

— Живут. Моих богатырей видел? Оттуда.

— Матерь Божья! То ж звери.

— Люди, владыка, люди.

Я начал вставать только на десятые сутки и был сразу вызван к царю.

Юрий Иванович, второй сын Ивана Третьего, встретил меня сдержано.

— Вы, герцог, взяли на себя самую тяжёлую ношу в моём пути к престолу и будете вознаграждены. Мы не станем обсуждать действия моего брата. Они были вызваны заботой о государстве. Однако вот все, подписанные вами грамоты.

Царь показал на стоящий в углу стол, прям-таки заваленный бумагами.

— Вы очень богатый человек, герцог.

— Всё нажито непосильным трудом, Ваше Величество. Искренне желал укорениться и поделиться частью нажитого с Родиной предков. Но… Не судьба.

— Почему же. Вы можете принять наше подданство. Мы готовы передать вам в удел… Допустим — Рязань. Или Дмитров.

— «Оно мне надо?», — подумал я. — «В вашем болоте для вас карасей ловить?».

— Благодарствую, Великий Государь. Я бы торговлей занялся. Не сам, конечно. У меня хватает служилых негоциантов. Позволь открыть английскую торговую компанию. А лучше — русско-английскую.

— Мы обдумаем дело, — уклончиво ответил Юрий Иванович.

Я был зол на Говарда, но и понимал, что разыграв меня в тёмную, он не рисковал провалить операцию по замене царя. Получив «казус бели», коим является угроза жизни королевскому посланнику, Англия, используя рыцарей тевтонского и ливонских орденов вторглась на территорию Руси со стороны Нарвы.

Внутри кремля уже действовали сторонники князя и ворота закрыть не дали. В том числе освободили и моих великанов. Двое из шестерых патагонцев погибло, прорываясь к Троицкой башне

Оставшиеся четверо перебили стражу, удерживали башню до подхода основных сил мятежников и вынесли меня на руках. Санчес тоже был ранен: посечён вдоль и поперёк и спасся от кровопотери только нашим проверенным средством: молотым табаком. Я и свои язвы за неделю залечил и патагонцев убедил воспользоваться. Те отказывались категорически.

Юрий сын Ивана Третьего сидел под присмотром шпионов Василия Третьего в Дмитрове, который тевтонские рыцари взяли без боя, и взошёл на престол самолично скинув с него брата.

Не имея наследников престола, Василий Иванович запретил братьям: Юрию и Андрею не только заводить детей, но и жениться, пока у него не родится наследник. Поэтому Юрию брата было не жаль.

Я, честно говоря, этого не знал.

Юрий был младше Василия лишь на год и тоже хотел оставить после себя потомков, но подходил к сорокопятилетию не только бездетный, но и не женатый. Сам он переворот не готовил. Ущербных царём Василием бояр было предостаточно, коих рука Лондона вовремя организовала, себя в этом деле не позиционируя.

Не даром я просидел всю зиму в ордене, уговаривая их начать против Московии войну и организовывая поставки пушек, пороха и серебра. Но я не знал, что сам себе готовлю спасение. Параллельно со мной тевтонцев обрабатывали более тонкие политики. И не только обрабатывали, но и планировали государственный переворот.

Мой арест стал последней каплей в бочке терпения оппозиции, которая, обвинив царя в государственной измене, захватила кремль. То были противники «пролитовской партии», возглавляемой Глинскими, в 1508 году сбежавшими из Литвы после неудачного переворота и сговаривавшиеся с Василием Третьим о его женитьбе на юной ещё Елене. На данный момент ей было семнадцать лет.

На досуге я пришёл к мыслям, что Иван Грозный, в общем-то довёл Русь до гражданской войны и захвату её антинародной династией Романовых.

Какие у него были замыслы, мы не знаем, но результат известен. Даже его война с Ливонским орденом привела к тому, что земли ордена разобрали все, кому не лень, но не Русь.

В Ливонии, как мне помнилось, собрались все нормальные, не поддавшиеся Лютеранской обработке рыцари Христа, коих стремилась победить Польша. И победила с помощью Ивана Четвёртого, погубившего за двадцать лет сотни тысяч своих крестьян и усилив землями ордена своего исконного врага — Польшу.

Как я понял, Англии была необходима сила, противостоявшая Польше и Римскому Императору. И они создавали в этом регионе так называемую точку нестабильности.

Поразмыслив, я решил, что если Иван Грозный не родится, то так ему и надо.

Я просматривал подписанные мной дарственные, доверенности и жаждал познакомиться с указанными в них людьми, но в то же время, предполагал, что их может и не быть в реальности.

Подписи и печати мной удостоверены, но подписей и печатей получателей на грамотах не стояло. Ставь свои, и иди закрывай депозит.

— Я понял причину бед России, — сказал я своему зеркальному отражению. — Всему виной своеволие русского человека. Он не подчиняется ни Богу, ни Чёрту. У него на всё есть свое мнение. На любой приказ, на любой закон. И к тому же это мнение может измениться от его настроения в любой момент.

Я сидел в своей каюте и пил уже третьи сутки. Начал пить сразу, как только мы вышли из Невы в залив.

— Мои иллюзии разрушились, брат, — сказал я. — Давай за это и выпьем.

Я «чокнулся» с зеркалом и выпил, но бренди уже не пьянило.

— Я никогда не смог бы жить в нынешней России и вылетел из неё, как пробка из бутылки шампанского.

Я поймал свой трезвый взгляд.

— Кстати о шампанском… Интересная мысль. Надо записать.

Я достал свой ежедневник, лично для меня сшитый в английской королевской канцелярии. Книга закрывалась на встроенный в переплёт замок.

Записав мысль о шампанском, я вышел на палубу. Август на Балтике это уже ночные прохлады, и я снова, как и в мае, накинул на себя овчинный тулупчик. Мои трюма были набиты отборным соболем, лисой, белкой, а так же медвежьими и волчьими шкурами.

В Дмитрове у Юрия Ивановича, где он княжил более двадцати лет, скопились несметные запасы мягкой рухляди.

Рухлядью, как оказалось, называли многое. Существовала например кузнечная рухлядь, платяная. И когда я сказал, что готов на своё золото купить рухлядь, царь Юрий удивился и переспросил: «Какую?».