Яшка Блюмкин целясь мне в лоб, продолжал вещать:

— Я говорил товарищам — мол, Вовка Аксенов парень хороший, зачем его убивать? Умный он очень, почти идише коп, а они заладили — приговорен, мол, к высшей мере социальной защиты, а вам, товарищ Блюмкин, поручено привести приговор в исполнение.

— Ты бы хоть сказал, кто решил меня без трибунала порешить? — попросил я, делая вид, что мне совсем не страшно.

— О! Это такие товарищи, о которых тебе лучше не знать, — протянул Блюмкин, опуская пистолет и почесав стволом мокрый лоб. Я, чуть не рванул вперед, но Яков опять выставил оружие мне в лицо:

— Не прыгай, Аксенов, — виноват, товарищ Кустов, я твои прыжки и ужимки знаю, не проведешь… Покоцать меня хочешь, да? Не выйдет.

— Так неужели не скажешь, кто тебе приказал меня замочить? Троцкий или Зиновьев?

— Э, да какая теперь разница? — усмехнулся Яков. — У тебя, Кустов, нынче столько врагов, сколько у меня в восемнадцатом не было. Хочешь порадую напоследок? Товарищ Тухачевский, которого ты едва под стенку не подвел, а академии нынче преподает.

— Что?!

— Что, проняло? — с сочувствием спросил Яков.

Еще бы… Я от такой новости дара речи лишился. Даже о пистолете Блюмкина позабыл. Нет, я предполагал, что Тухачевского никто не расстреляет, отмажут его, отправят куда-нибудь, но, чтобы вернули в Москву, да еще и поручили преподавать в академии? Впрочем, хрен-то с ним, с будущим маршалом.

— Яков, а ты хорошо подумал? Во Франции за убийство тебе брит-милу сотворят на всю голову.

— А ты не пугай, — прохрипел Яшка, улыбаясь новенькими зубами, опуская ствол ниже, куда-то в область груди. Моей, между прочем. — Брит-милу мне после рождения сотворили на то место, на которое надо.

— Дурак ты, Яков. Нашел место, где стрельбу устраивать. Ты же теперь далеко не уйдешь. И браунинг у тебя сто лет не чищенный. Тебе надо было бомбу брать, так надежнее. Стрелять, небось, тоже не научился?

— А сейчас и проверим, — злобно вытаращился Блюмкин, нажимая на спусковой крючок.

Я невольно зажмурился, ожидая выстрела и боли, но вместо этого на конце ствола загорелся огонек, а Блюмкин расхохотался мелким противным смешком.

— Испугался? Это ж простая зажигалка, а ты сразу с лица спал! Эх, видел бы ты свою рожу! Э, да я ж пошутил… Ты чё?

М-да, не сдержался я… Но надеюсь, меня поймут.

— Дурак ты Яшка, и шуточки у тебя дурацкие.

— Акшеноф, шволошь, шего шразу дратьшя-то? Ты фто, футок не понимаеф?

Пока Блюмкин поднимался с земли, зажимая разбитый рот грязным носовым платком, я успел осмотреть «браунинг». Один в один с боевым оружием. Мастер делал.

— Я же говорила, что этого жиденка надо было сразу кончать, — услышал я голос невесты — Светланы Николаевны. Из-за ее плеча блеснули очки Александра Петровича. — Олег Васильевич, ты к супруге беги, а то Наталья Андреевна уже волноваться начала, а мы с Сашей с этим товарищем побеседуем.

— Так вы же у нас молодожены, не забыли?

Исаков только махнул рукой.

— Гости уже еле теплые, сейчас за ними автобус придет. Мы со Светланой такси взяли, заодно и этого архаровца заберем.

— А куда вы его? — поинтересовался я, разрываясь между желанием самому вдумчиво побеседовать с Яшкой и необходимостью вернуться к гостям. Конечно, формально сегодня свадьба Исаковых, но реально, начальнику торгпредства, то есть, мне нужно присмотреть, чтобы не оставить в кафе кого-нибудь из гостей.

— Не волнуйтесь, товарищ начальник, есть надежное местечко, — хмыкнула Светлана Николаевна. — Мы, правда, его для других целей сняли, но что поделать.

Понятное дело, что молодожены хотели уединиться на пару дней, но отчего я не в курсе? Ишь, подпольщица… Ладно, усть поиграют в конспирацию.

Во двор, тем временем, вышел хозяин и два официанта. Я сделал отмашку — мол, все в порядке, разберемся и они скрылись. Надо бы закругляться, а не то все гости вылезут, а там еще и Наталья выйдет, а ей волноваться вредно. И Яшку мне нынче девать некуда. Закрыть в миссии, так завтра полиция придет, с обыском.

— Забирайте, допрашивайте, — решил-таки я. — Только сразу не убивайте.

— Дадим помучиться, — кивнул Александр Петрович, наизусть знавший мои высказывания.

Блюмкин пытался что-то сказать — мол, у него поручение, важное, но я его уже не слушал, а с Петровичем, да с подпольщицей,не забалуешь. И не тот Яшка фрукт, чтобы передавать через него действительно важные поручения. А неважные, они и подождать могут.

Идише коп — умная (еврейская!) голова.

Пока пишется "Чекист", можно почитать мою новую книгу об аргонавтах. Думаю, не пожалеете. https://author.today/work/255123

Суббота во Франции, как и в прочих странах, обычный рабочий день, только короткий. Мои подчиненные страдают после вчерашнего, мечтая либо о глотке кофе с коньяком, либо просто о коньяке, а нам еще и работать. Да еще и обыск пережить.

Но обыск, о котором мне так долго талдычили наши адвокаты, которым пугали доброхоты и осведомители из властных структур, проходил как-то вяло. Что за дела? Два полицейских в форме, один в штатском, просто ходили по нашему офису, заглядывали в кабинеты сотрудников, открывали двери в чуланы и кладовые. Вроде бы — все делали правильно, но как-то вяло и бездушно. Наши деловые бумаги — накладные, купчие, расписки, они полистали, но чисто для проформы. Да и какой смысл листать, если половина написана на русском языке? Им бы хотя бы переводчика взять.

В моей родной стране сейчас бы отовсюду летели пух и перья, бумаги, вытащенные из папок, устилали полы не хуже ковра, книги, стащенные с полок, летали бы по кабинетам, словно райские птицы. Еще для антуража, который так любят киношники, разлить чернила и рассыпать муку. Нет, скучно вы обыски проводите, господа ажаны. Без души. Спрашивается — чего я опасался и почему распорядился убрать все компрометирующие бумаги? Впрочем, по закону подлости, если бы я отнесся к данной процедуре спустя рукава, так точно бы вместо трех полицейских приехало два десятка ажанов и перевернули торгпредство с ног на уши.

— Месье Кусто, — позвал меня полицейский в штатском, отрекомендовавшийся инспектором Левином (очень французское имя!), положив на край стола типографский бланк, украшенный гербом республики. — Прошу вас — подпишите, что вы являлись свидетелем обыска, что претензий у вас нет. Или есть?

Какие могут возникнуть претензии? Я расписался в указанном месте, а потом с любопытством посмотрел на инспектора:

— Месье инспектор, а у вас есть какие-нибудь претензии к торгпредству? Или что-то еще?

— Что вы, месье! Я даже и не думал, что у вас имеется нечто противозаконное. Наслышан, что российское торгпредство является едва ли не образцом законопослушности.

Это он пошутил? Или в определенных кругах мы заполучили такую репутацию? Впрочем, на фоне общей коррумпированности французских чиновников, мы ангелы. Взятки даем только тем, кто их сам просит, а тем, кто не просит… Ну, тоже иной раз даем.

— А все-таки, почему Дворец правосудия выдал постановление на обыск?

— Увы, месье, я человек маленький. Но даже наш комиссар не мог убедить бюрократов, что обыск не нужен.

Инспектор Левин загадочно возвел глаза в небо и пожал плечами.

И что сей жест означает? То, что распоряжение пришло из какого-то министерства, или от президента? Но все равно, не очень понятно. Зачем проводить обыск, если его никто не проводит?

Хотелось съязвить — дескать, как мне жаль, что вы не нашли склад оружия и боеприпасов, а может листовки, призывающие установить в Тулузе народную республику? Но мой французский еще не настолько хорош, чтобы язвить на нем, да и полицейский инспектор просто выполняет свой долг.

— Не желает ли месье инспектор чашечку кофе? — поинтересовался я.

— Увы, я на службе, — развел руками инспектор.

— Тогда глоток коньяка? — вступил в разговор Сергей Сергеевич Барминов, уже поднаторевший в «неофициальных» переговорах с представителями власти.

А в кабинете моих финансовых зубров уже приоткрылась дверь, а там наша Зоечка, улыбаясь белоснежной улыбкой, показывает на стол, где стоит бутылка хорошего коньяка, желтеет лимон, нарезана ветчина и та самая булка, которая любит хрустеть. Ну какой же француз откажется от халявы? Немец еще мог бы… Нет, немцы тоже халяву любят.

Чему я всегда удивлялся, когда читал или смотрел иностранные фильмы — отчего-то кофе полицейскому, во время службы, с посторонними лицами пить нельзя, а глоточек виски или коньяка можно. И впрямь. Инспектор, вытащив из жилетного кармана часы, заметил:

— Я сегодня до трех, так что, рабочий день почти подошел к концу, вполне могу себе позволить…

Сергей Сергеевич кивнул мне — мол, дальше мы сами, а я вернулся к текущим делам, хотя сам бы с удовольствием посидел и послушал (если, разумеется, удалось бы разговорить инспектора — а с коньячком бы удалось!) кому и зачем понадобился обыск, но, увы. Начальнику торгпредства с инспекторами пить не положено. И дело-то не в моем чванстве, а в элементарной субординации, которую французы чтут. Не станет генерал (это я!), пить с майором (инспектором). Мне-то все равно, но месье Левин будет чувствовать себя неловко, а вот с Барминовым, числившимся полпредом, вполне-вполне. А полицейских угостят мои молодые помощники и тоже, что-нибудь да выяснят.

Я же отправился выяснять — вызнали ли что-то супруги Исаковы у арестованного Блюмкина? Не пешком, как в былые времена, а на машине, со своим водителем, да еще и с охранником. С некоторых пор у меня такой появился. А что делать?

Александр Петрович и Светлана Николаевна не говорили, где они сняли себе первое семейное гнездышко, но я и так знал. Гостиница «Виолетта», а где же еще?

Машину я оставил за углом, а сам неторопливо пошел к парадному входу. И, как в старые добрые времена, на крылечке стоял Дорофей Данилович и, опять потирал ушибленную руку.

— Кого это ты опять приголубил? — поинтересовался я вместо приветствия.

— А, это ты Севка, — кивнул мне швейцар, уходя от ответа на вопрос, а потом сразу же заявил. — Извини, земляк, но нынче у нас порядки другие. Ежели, ты опять хочешь по номерам пошнырить, забудь. Даже если большие деньги заплатишь, не соглашусь.

— А что такое? — слегка изумился я.

— Так понимаешь, перекупили нас, — вздохнул швейцар. — Хозяин у нас нынче какой-то русский, но его здесь никто в глаза не видел. Зато управляющий появился — тоже из наших, из русских, но сволочь еще та. Весь персонал рассчитал, даже девок, что постели застилали. Друга моего уволил — помнишь, Жака?

Еще бы не помнить. Именно портье Жак и позволил мне проверить номер у того скурвившегося товарища, принявшего деньги от финнов.

— Магду он оставил, но она теперь не номерами заведует, а молоко по утрам из своей деревни привозит, круассаны печет да кофе варит. У нас нынче новшество, — похвастался Дормидонт. — Буфет открылся, чтобы постояльцы с шести до восьми утра могли кофе с круассанами попить. Но говорю — персонал весь новый, одни русские. И все сволочи такие. Ни кофе теперь попить, ни вина, как в былое время. От дверей только в сортир и разрешают сходить, а остальное время — ни-ни.

Ясно-понятно. В принципе, ничего нового мне Дорофей не сказал, потому что я обо всех новшествах прекрасно знал. А как не знать, если «Виолетту» я сам и купил? Даже, не то, чтобы сам, а дал поручение сотруднику из торгпредства, он всем и занимался. А как было не купить, если выяснилось, что гостиница почти разорилась, клиентов нет? Я давно хотел заполучить гостиницу — и явка идеальная, и место есть, куда интересных клиентов можно селить. Слух прошел, что в Париж сам Савинков должен приехать. Или еще кто-то, из окружения Врангеля. Мы им и скидочку хорошую сделаем, как соотечественникам. Себе же в убыток, конечно, но что поделать? Кто позаботится о лучших людях русской эмиграции, если не ВЧК? А еще наши, советские товарищи со временем сюда станут ездить, где им селиться? Вот-вот… Главное, смоделировать ситуацию, чтобы они сюда заселились. Чай, в Париже гостиниц навалом. Уже и рекламу даем в газетах, и среди эмигрантов слухи пускаем.

Разумеется, «Виолетту» я купил не на свое имя, а на одного из французских товарищей, а управляющим здесь назначен товарищ Сегень, присланный мне из Москвы. Да и остальная гостиничная прислуга, включая горничных и портье, либо из чекистов, либо из здешних коммунистов, что понадежнее. Их не так уж и много, на смену заступает два человека, а нам больше-то и не надо. Кто с кем встречается, кому-какие записочки оставляют. Пока, конечно, ничего важного, но кое-что «капает». Вон, узнал, что наша «мышка-норушка», что по совместительству еще и владелица антикварного салона, проживающая в здешних нумерах, встречалась с неким французом, притащившим ей увесистую папку, вроде той, в которой носят небольшие гравюры или картины. Пришел француз с папкой, а ушел без, но очень довольный. Видимо, опять Мария Николаевна что-то интересное прикупила, надо бы зайти, посмотреть.

Мне бы связиста толкового, я бы здесь еще и прослушивание номеров наладил. Говорил с нашим электриком Холминовым, но тот пока занят. Сказал, что если поискать оборудование, то можно попробовать. Но после отъезда в Берлин Потылицына, на Алексея все здешние дела навалились, вроде газеты и взаимодействия с общественными организациями белогвардейцев и иных эмигрантов. Малость привыкнет, так и займется.

А вот Магду я решил оставить — жалко девку, ребенка одна воспитывает. Да и какое-то чувство вины перед ней, словно это я ее склонил к интиму, а не она меня. А рассказать кому, что эта мощная фламандка меня сама изнасиловала, так ведь никто не поверит. Да, а почему такая несправедливость? Если мужчина изнасиловал женщину, то сочувствуют жертве, а если наоборот, то над жертвой смеются? Но если уж смотреть правде в глаза, так я не слишком-то и сопротивлялся, когда Магда меня заваливала на постель.

Так что, совесть не позволила уволить девушку, но я все-таки приказал ее перевести на такую должность, где она не имеет доступа к номерам, да и со мной чтобы не смогла встречаться. Но она даже выиграла, потому что буфетчица зарабатывает больше, нежели горничная, да еще и покупаем деревенское молоко и круассаны. Но Жака-портье, позволяющего посторонним шмонать гостиничные номера, уволил без жалости. Если потребуется, мы все сами сделаем. И дверь откроем, и вещи проверим, и снова закроем.

Поначалу подумывал — а не выгнать ли еще Дорофея Даниловича? Есть портье, так швейцар не особо и нужен, а дверь постояльцы и сами откроют. Да и симпатий Данилыч не вызывал. То, что продажен, это ладно, но вот то, что он позволял супруге зарабатывать на панели, это мне очень претило. Но подумал-подумал, решил оставить. Кулаки у дядьки внушительные, до денег жаден. Авось пригодится. Ну, а еще… Товарищей, что в гостинице трудятся, тоже без присмотра оставлять нельзя.

— Данилыч, так кого ты лупил? Или опять клиентов супруги вразумлял?

Чувствовалось, что швейцар за просто так говорить не хочет, пришлось вытаскивать из кармана десять франков.

— Сева, ты ведь не из простых ажанов будешь, верно? — хмыкнул бывший циркач, прибирая бумажку в карман.

— Дорофей, я же тебе сто раз говорил — к ажанам я отношения не имею, — вздохнул я. — Хочешь, перекрещусь?

А я что, неправду сказал? К французской полиции я точно отношения не имею.

— По-русски ты шпаришь чисто, только все равно, не пойму я — зачем тебе все это надо? И боязно мне с тобой иной раз бывает, хотя, вроде бы, силенкой меня господь не обидел.

Я не стал ничего врать, просто стоял и молчал.

— Сегодня ночью парочка подкатила — уже в возрасте, за сорок будет. Он, вроде как из бывших офицеров, в очечках круглых, а она — из дворянок, это точно. Они уже у нас раза два останавливались (не знал!), а на днях номер на пять дней сняли. Оба счастливые, словно жених с невестой, да пьяные. Дамочка-то еще ничего, а офицерик-то просто в хлам. А с ними парень какой-то, вроде жиденок, но тоже пьяный. Жида-то они мне отдали, попросили, чтобы я до утра его где-нибудь подержал, а они заплатят. Не хотел я в такое дело ввязываться, а дамочка мне пятьдесят франков дала. Сказала — мол, Яшеньку в хорошие номера пускать нельзя, заблюет там все и еще двадцать франков пообещала, когда я ихнего жиденка утром верну. Но за семьдесят франков они бы своего жиденка на наделю могли бы в номер определить? Деньги хорошие, а горничная потом уберет. Ну, а кто станет за такие пустяки от денег отказываться?

— И куда ты Яшеньку определил? — поинтересовался я.

— Так в подвал угольный я его определил. Он, даром, что угольный, но угля там уже давно нет, все чистенько. Управляющему я ничего не стал говорить, да и вход в подвал со двора, никто не увидит.

— А бил ты его зачем?

— Так он ночью орать начал, требовал, чтобы выпустили. Я пошел выяснить — чего же орет-то? Он, как меня увидел, начал кричать — мол, сбегай-ка старик за водкой, а коли водки нет, так самогонку тащи. А не притащишь, так тебя, как контрреволюционную сволочь, я на месте и расстреляю, а товарищ Троцкий мне амнистию выпишет. Ладно, если бы он мне денег дал, я бы и сбегал, только не за водкой, а за вином или за коньяком — есть тут дешевый. А если без денег, так я ему пару раз в морду дал, он потом и спать лег.

— Живой хоть? — забеспокоился я, хотя, вроде бы, чего о Блюмкине беспокоится? Может и ладно, что швейцар его здесь убил? Не будет мне с Яшкой лишней мороки.

— А че с ним сделается-то, с жиденком? Я ж говорю, спать он лег, до сих пор спит. Я тебе Сева сто раз говорил — бить я умею. Захотел бы убить, прибил бы на раз.

М-да, и что мне теперь делать? Оставить Блюмкина здесь, в подвале? Может, это самое лучшее, что можно сделать? И эти, молодожены хреновы, хороши. Понадеялся я на них вчера, а они учудили. Втык, разумеется, я им дам, но потом ведь прощать придется.

— В общем, Дорофей Данилович, забираю я этого (чуть сам не сказал — жиденка, но слово-то очень плохое) субъекта. Сейчас ты его вытащишь, за угол занесешь, там у меня авто стоит. Загрузить помогут. А офицерику с дамочкой станешь говорить — мол, знать ничего не знаю, ведать не ведаю. Пусть в полицию обращаются — дескать, пропал Яша.

— А двадцать франков?

— Дорофей, а вот это уже наглость, — вздохнул я. Прищурившись, многозначительно посмотрел на швейцара. — Данилыч, ты меня знаешь… Я на деньги никогда не скуплюсь, но плачу только за работу. Поверь, старый дуралей, я тебя сейчас от больших неприятностей избавляю. Мне не жалко франков, а вот тебя, старого дурачину, очень жаль.

Дорофей Данилович захлопал глазами. Кажется, до него стало что-то доходить.

— Подожди-ка, Сева… Так это что, у меня в подвале большевик сидит? Может, лучше в полицию его?

— Можно и в полицию, — не стал я спорить. — Заодно и постояльцев сдашь, которые тут номер снимают. Думаешь, тебе хозяин спасибо скажет? А что ты в полиции скажешь? Поймал большевика? Ну и что? Где ты слышал, что большевикам во Франции быть нельзя? Заберут его, а что потом? Кулаки-то у тебя здоровые, но ты же сам понимаешь…

Старый циркач, хотя в молодости и ломал подковы, да и сейчас мог спокойно сломать мне шею, изрядно струхнул.

— Сева, так чего делать-то?

— Я же тебе сказал — тащи Яшеньку в мою машину, а потом, когда парочка его требовать станет, отпирайся от всего. Тем более, они пьяные были.

Швейцара словно ветром сдуло. Потом я услышал лязг открываемой двери.

Наблюдая, как швейцар, вместе с моим охранником, заталкивают храпящего Яшку в мою машину, укладывая его тушку прямо на пол, решил, что Александр Петрович со Светланой Николаевной мытьем полов не отделаются. Эти два уже не очень-то юных козлика (а вернее — коза с козлом) мне чуть явку не спалили. Понимаю, что без дурного умысла, но мне-то не легче. Ладно, что нарвались на жадного дурака, а если бы попался кто поумнее? Потом бы пришлось иметь дело с Сюрте, а то и с военной контрразведкой.

А мог быть еще один вариант. Яшку мог узнать кто-то из работников гостиницы, да тот же Сегень. Блюмкин парень приметный, сам в ВЧК работал. И что дальше?

А самое-то обидное, что я и сам виноват. Обрадовался, когда услышал, что Петрович и Светлана Николаевна сняли с моих плеч такое бремя, а мог бы подумать, что молодоженам не до шпионских игр.

Пока ехали, я почти перестал злиться на Петровича и его супругу, простил себе собственную дурость (не до конца, но с собой-то всегда можно договориться) и принялся думать — а что мне теперь делать с этим «подарком», то есть, с Яковом Блюмкиным? Везти в торгпредство нельзя, слишком много глаз наблюдает. Лучший выход — отвезти к Сене, да утопить, жаль только, что такие люди, как Яша Блюмкин не тонут. Нет, определенно нужно позаботиться о своей собственной тюрьме, где-нибудь на окраине.

— Месье, — обратился я сразу и к водителю, и к охраннику. — Где можно найти в Париже такое место, чтобы поговорить с этим вот, — показал я на пребывавшего в отключке Блюмкина, — человеком.

Водитель был из русских «легионеров», а охранник из французов, приставленных ко мне не то компартией, не то Коминтерном, но оба не дали мне толкового совета. Про парк или сквер я и сам думал, но там не получится. А в Париже, между тем, конец рабочего дня, улицы заполняются народом, вырвавшимся из магазинов и контор, жаждущих попить вина или кофе. Набережная Сены заполняется прогуливающимися парочками. Мне тоже захотелось взять под руку свою любимую женщину и вывести ее на прогулку. Давненько мы с Наташкой не прогуливались просто так, для души, а все больше ходили по каким-то делам. И вот, вместо того, чтобы быть с любимой, я должен заниматься с этим засранцем.

Везти этого сукина сына за город? Ехать не хочется, да и есть вероятность, что на нашу машину обратят внимание.

Блюмкин начал подавать признаки жизни. Зашевелился, встал на корточки, а потом даже умудрился сесть на сиденье.

— Башка трещит, — сообщил Яков, хватаясь за виски так, словно боялся, что голова сейчас разлетится на кусочки.

Мне даже стало немного жалко главного авантюриста страны Советов. Напоили, да еще и по голове настучали. Наверняка легкое сотрясение мозга. Но сотрясение Блюмкин переживет, а вот от похмелья его можно и полечить. Гуманист я, или где?

— Нужно заскочить в какую-нибудь лавку, купить бутылку вина, — вытащил я из кармана деньги и передал охраннику. — А потом поедем прямо к Сене.

Если вам скажут, что парижане обратят внимание на двоих мужчин, волокущих к набережной Сены третьего, изрядно помятого, с синяком, да еще и пьяного — не верьте. Если вы никому не мешаете, то до вас никому нет дела. Потому, отыскав для себя свободное местечко между целующейся парочкой (парижане даже в двадцать первом году народ легкомысленный!) и лотком, с которого усатый дядька торговал жареными каштанами, мы с охранником усадили Блюмкина прямо на гранит. Я уселся рядом, отправив охранника в машину, чтобы тот не услышал чего лишнего.

— Мосье, а вы не могли бы отойти в сторону? — довольно неласково вытаращился на нас торговец.

— Ничего, вы нам не мешаете, — отмахнулся я. — Стойте себе, где стояли, но лицензию на торговлю вам не мешало бы продлить.

О какой лицензии я сказал, сам не понял, но торговец, пробормотав что-то о проклятых иностранцах, заполонивших belle France, захватил свои манатки и сам ушел на другое место, потеснив парочку французских клошаров, решивших полюбоваться на вечернюю реку. Видимо, собственные бомжи, обряженные в лохмотья, ему торговать не мешают, а наш Яшка, одетый вполне прилично, помешал? Правда, пованивает от Блюмкина изрядно, видимо, ночью сходил под себя по-маленькому, но мыть его не стану, перетерплю как-нибудь.

— Дай, — потянулся Блюмкин к бутылке, едва не выхватив ее из рук.

Яков зубами вытащил плотную пробку, жадно присосался к горлышку. Опустошив едва ли не треть, блаженно зажмурился:

— Ох, благодать-то какая! Словно боженька по душе босичком прошел. Хорошее винцо французики делают, хотя пиво после попойки лучше.

Порозовевший Яшка оживал на глазах и уже не прочь был поболтать.

— Ты, говорят, женился, да? Это правильно. Самое главное в нашей жизни — отыскать достойную женщину, а потом очень быстро сбежать от нее.

Яшка захохотал, но спохватившись, схватился за голову, а потом опять захотел припасть к бутылке, но на сей раз я ее отобрал и отставил в сторонку.

— Рассказывай, — коротко сказал я и пригрозил. — Пока не скажешь, ни хрена не получишь.

— Папироску бы, — заскулил Блюмкин. Но похлопав себя по карманам, обнаружил в одном пачку «Житана», просветлел ликом. — А зажигалка где?

Ишь, зажигалку ему. В морду бы ему плюнуть. Я и так снизошел, позволив парню опохмелиться, а теперь еще и огонек искать? Дудки. И папиросы-то не стоило оставлять, ну да ладно, пусть лежат.

— Потом покуришь, — сурово оборвал я. — Никто еще не умирал, если чуть-чуть терпел. А зажигалка экспроприирована как вещественное доказательство вашей дурости, гражданин Блюмкин. Я ее потом в музей революции помещу, рядом с бомбой, которую ты в Мирбаха бросил.

— Эх, неправильный ты человек Кустов, — вздохнул Блюмкин. — Нет в тебе любви к романтизму. — Осторожно потрогав синяки под глазами, голову, добавил: — И шуток ты не понимаешь. Я ж пошутить хотел, а че ты драться-то сразу? И зубы мне опять выбил. Вставлять-то кто станет?

Блюмкин, вроде бы, уже освоился говорить с выбитыми зубами, так ведь не в первый раз ему зубы вышибают, привык. Надо ему съемные челюсти завести, удобно. Как начнут бить — зубы в карман.

— Яша, я ведь могу и добавить, — пообещал я. — Говори, какого черта тебя во Францию занесло? Тебе в прошлый раз мало приключений было? Колись, щучий сын, а иначе допрос с пристрастием устрою.

— Я сюда прибыл по заданию товарища Троцкого, — сказал Яков.

— Не свисти, — отмахнулся я. — Нужен ты товарищу Троцкому, как глист в манной каше.

Сравнение Яшку малость покоробило, он передернулся. Но сам знает, что облажался. В прошлый раз Троцкий остался не очень доволен исполнением своего задания. Пусть камушки Яшка и продал (с моей помощью), денежку получил, но операцию рассекретил, и Троцкому потом пришлось оправдываться на Политбюро. Оправдался, конечно, но осадочек-то остался, равно как и результаты ревизии на бронепоезде всех иных и прочих вождей изрядно покоробили.

— Вру, — неожиданно согласился Яшка. — Дай глотнуть, все тебе расскажу.

Ишь, шантажист хренов. Обойдешься.

— Вот как расскажешь, так и глотнешь, — пообещал я. — И вообще я тебя в покое оставлю, живи не хочу.

— Ох, гад ты Кустов. Палач ты мирового пролетариата.

— А в лоб?

Я сделал вид, что замахиваюсь, примеряясь к Яшкиному лбу, уже малость битому, как Блюмкин вскинул руки и пробормотал:

— Ну, чё ты сразу драться-то? Товарищ Радек меня прислал, редактор газеты «Правда». Подумав, добавил. — А еще Кольцов. Собираются журнал «Огонек» возрождать, так его редактором хотят Мойшу Фридланда, то есть, товарища Михаила Кольцова поставить.

— Яков, ты что, журналистом стал? — удивился я.

— Да ты знаешь, какие я очерки о товарище Троцком пишу? — возмутился Блюмкин. — Да таких очерков о Льве революции до сих пор ни один журналист не писал!

— Так «Я. Сущевский» — это ты?

Читал я очерки некого Я. Сущевского в «Правде», читал. Некоторые «перлы» даже запомнил, чтобы при случае процитировать:

«Кабинет товарища Троцкого — небоскреб мировой революции. В его кабинете сидят простые, но всемогущие люди — стенографистка, телефонный аппарат и автомобиль, готовый по первому требованию вождя выехать в любую точку страны»;

«На столе товарища Троцкого военная тактика старого чудака и балагура Суворова перемешалась с тактикой товарища Маркса, чтобы соединиться в голове одного человека, обслуживающего запросы и интересы мировой революции. Если понадобится — то самокатчики доставят его распоряжения»;

«Товарищ Троцкий — универсальный человек, сочетающий в себе универсальное сосредоточение универсальных идей»;

«Его день переваливает за восемь часов, но никогда Лев Давидович не спрашивает — а сколько же ему осталось до конца рабочего дня? Как и Кропоткин, Троцкий отдыхает переменой работы или сменой разговоров на иные темы. Если он очень устанет, то с удовольствием бегает на лыжах или ловит рыбу».

И фотографии под очерками убойные. Лев Троцкий в своем кабинете подписывает приказ, Троцкий позирует художнику, Лев Троцкий на фоне собственных фотографий, которые он отправляет в глубинку с автографами. Культ личности налицо. А мы все говорим — Сталин, Сталин.

После таких «перлов» авторитет газеты «Правда» изрядно поблек в моих глазах. Такую хрень я бы даже в «Череповецких известиях» не написал, а если бы и написал, то Наталья Андреевна бы не пропустила. Но если Радек пропускает, значит, Троцкому такая хрень пришлась по душе. И Яшка себе очерками прощение зарабатывает.

— А почему ты Сущевским-то стал? — поинтересовался я.

— Так под своей-то фамилией нескромно, — деланно потупился Яков. — Все ж кругом знают, что я убийца Мирбаха. Скажут — вот, товарищ себе цену набивает. Вот и подумал — надо бы псевдоним взять. А в кабинете у Радека сейф, а на нем табличка «Сущевский завод». Вот и думаю — стану Сущевским. И псевдоним красивый.

— Пока во Францию ехал, у меня новый очерк родился. Называется «Бронепоезд товарища Троцкого», — сообщил Блюмкин. — Вот, послушай начало… — Яков откашлялся и торжественно произнес: — На путях Николаевского вокзала отдыхает бронепоезд товарища Троцкого — стальной революционный бродяга. Со скоростью тигра он покрывает страну Советов!

Не выдержав, я начал смеяться. Еще хорошо, что не ржать.

— Ты чего? — обиделся Блюмкин.

— Революционный бродяга покрывает страну Советов, да еще со скоростью тигра. Яша, ты хотя бы думаешь о том, о чем пишешь? Покрывает… Жеребец кобылу покрывает, а поезд страну. Гиляровский хренов.

— Кустов, это ты от зависти так говоришь, — оттопырил нижнюю губу Блюмкин. — Тебе самому так красиво не написать, вот ты и придираешься. А Гиляровскому до меня, как Радеку до Бухарина, расти и расти.

— Согласен. Мне так не написать, — не стал я спорить. Подумал только, что если в этой реальности Сталин одержит верх над Троцким (а он одержит, а я ему стану всячески помогать!), то Блюмкина следовало расстрелять за одни лишь хвалебные очерки.

— Еще напишу, что из своего бронепоезда товарищ Троцкий руководит мировой революцией, а бронепоезд в прыжке готов преодолеть расстояние от Москвы до Бразилии…

— Это правильно, — кивнул я. —Нехай бронепоезд до Бразилии прыгнет. А еще лучше — отправь-ка ты Троцкого с бронепоездом прямо на Марс.

— А на Марс-то зачем? — с подозрением уставился на меня Яшка.

— А чего мелочиться? Пусть товарищ Троцкий не только мировую революцию делает, но и вселенскую.

— Это ты так сейчас издеваешься, да? — прищурился Блюмкин, хотя из-за синяков глаза и так превращены в узенькие щелки. — Слышь, Кустов, я за мировую революцию и за товарища Троцкого кому хошь кадык вырву, понял?

Вишь, какой он суровый. Этак половина населения станет без кадыков ходить. Может, для начала его собственный кадык вдавить? Но лупить Яшку отчего-то расхотелось.

— С чего ты взял, что я издеваюсь? — почти искренне удивился я.— Если во Вселенной есть жизнь, а она должна быть, то есть и социальная несправедливость. Поэтому надо устроить вселенскую революцию, чтобы всех сделать равными.

— Слушай, Кустов, а ты не дурак, — улыбнулся остатками невыбитых зубов Блюмкин. — Пожалуй, напишу я, что бронепоезд может одолеть пространство, способен домчаться до звезд, чтобы принести идею товарищей Маркса и Троцкого инопланетным товарищам. Но начнем мы с Луны. Утвердим красный флаг на спутнике нашей планеты!

— А Луну надо превратить во всепланетную здравницу, — предложил я.

— На Луне атмосферы нет, дышать нечем, — проявил Яшка познания в астрономии.

— Дышать можно в скафандре специальном, как водолазы дышат, — пожал я плечами. — Зато на Луне гравитации почти нет, ходить по ней очень легко. Пусть там тот народ отдыхает, что на гражданской ранения получил. Ладно, — спохватился я, решив вернуться к главной теме. — Рассказывай, чего во Франции-то забыл? Или приехал сюда очерк для «Огонька» писать?

— Угадал, — хохотнул Блюмкин. — Только не очерк, а целую серию очерков. Хочу, понимаешь ли, проехать по тем местам, где товарищ Троцкий бывал, дома осмотреть, в которых он жил. Хорошо бы с каждого дома фотографии сделать. С Франции начну, а потом в Испанию надо съездить, в Швейцарию. А еще в Англию. В Лондоне товарищ Троцкий с Лениным познакомился.

— Ты собираешься написать очерки — по троцкистским местам? — догадался я и присвистнул. — Долго же тебе Яша придется ездить. Товарищ Троцкий и в Соединенных Штатах побывал.

— Так время-то у меня еще есть, — сказал Блюмкин. — Очерки на следующий год должны выйти, аккурат к пятой годовщине пролетарской революции. А в октябре мы еще и целую книгу издадим. С рисунками, фотографиями и моими рассказами. Но лучше я серию назову — начало революционного пути товарища Троцкого.

— А в Мексику ты не собираешься? — невинно осведомился я. — Лев Давидович в Мексике пока не бывал, но кто знает, может еще и побывает.

Мне тут вспомнился Рамон Меркадер и ледоруб… Но это в перспективе, а может, не будет ни того, ни другого.

— Не-а, в Мексику не поеду, — отмахнулся Блюмкин. — Ежели товарища Троцкого там не было, чего там делать? На кактусы тамошние смотреть?

— Ясно, — хмыкнул я.

— А ничего тебе не ясно Кустов! — произнес Блюмкин тоном победителя. — Главное-то даже не это. Главное — все здания, где товарищ Троцкий бывал, сфотографировать, на особый учет взять. Мы потом, после победы мировой революции, на них специальные памятные доски повесим, чтобы все будущие коммунисты, перед тем, как в партию вступить, по этим местам проехали. Чтобы лично прикоснулись к тому, через что прошел Лев Давидович.

Путь по святым местам имени товарища Троцкого. Старое паломничество на новый лад. М-да, дела.

— Так тогда сначала их надо в тюрьму отправить, чтобы посидели годик-другой, по этапу в Сибирь сводить, а уж потом по Европам таскать, — предложил я.

— Кустов, ты не передергивай, — сурово сказал Блюмкин. — Нет такой надобности, чтобы молодые коммунисты в тюрьме сидели, да по этапам ходили. А вот в Европу съездить — вполне можно.

— Может, мы с товарища Ленина начнем? Все-таки, он вождь мирового пролетариата, да и в Америке не бывал, будет попроще, — спросил я, рассчитывая, что Яшка сейчас скажет, что по сравнению с Троцким товарищ Ленин мелковат. Но нет, Блюмкин ответил другое:

— О товарище Ленине разговоров нет. Но его памятными зданиями и биографией целая группа должна будет заниматься, а здесь я один.

Я помолчал. Елки-палки, а ведь версия Яшки Блюмкина вполне правдоподобна. К пятой годовщине октябрьской революции много мероприятий планировалось, но не все провели. Но до паломничества по местам «трудовой славы» отцов-основателей не додумались, равно как и до мемориальных таблиц в европейских городах. Умеет же Яшка Блюмкин прогнуться, умеет.

— Понял, — кивнул я. Поднявшись на ноги, кивнул на бутылку. — Можешь допить, потом в торгпредство придешь, мы тебе паспорт вернем. Да, и деньги еще, что мы у тебя вчера изъяли, все двести франков.

— Как двести? — всполошился Блюмкин. — Думаешь, я вчера к тебе пришел, чтобы на твою рожу посмотреть? Ты мне денег дать должен, не меньше десяти тысяч франков. А на что я в Швейцарию поеду, не говоря уже об Америке?

— Яков, ничего я тебе не должен.

— Ты что, товарища Троцкого не уважаешь?

— Блюмкин, я тебя не уважаю, — сказал я, уходя от прямого ответа, но сказав при том чистейшую правду. — Я тебе один раз помог, хватит. Привезешь мне приказ от товарища Ленина или постановление Политбюро — будут деньги. А так — до свидания. Паспорт и прочее, как уже говорил, возьмешь в торгпредстве, у охраны, но если я тебя еще раз увижу — в полицию сдам.

Оставив Блюмкина на набережной, благо, Сена и не такое видела, немного полюбовался собой — оставил половину бутылки, а мог бы и по башке дать, ушел к машине и спустя некоторое время уже был в торгпредстве. У нас тоже рабочий день подошел к концу, и народ потихонечку стал разбредаться — кто поправить голову, кто просто погулять.

Мне уже давно коллеги намекали, что неплохо бы как-то разнообразить быт. Например — выдавать не только суточные, но и квартирные, чтобы работники торгпредства могли снимать квартиры или комнаты. С одной стороны, я все понимаю — осточертело двадцать четыре часа в сутки видеть перед собой одни и те же рожи, отсюда и неизбежные склоки и скандалы. Ситуация даже похуже, нежели в коммуналке. Там хотя бы соседи на работу уходят, а не трутся задницами друг о друга. И туалетов всего три, ванная только одна. Вон, недавно секретарша поссорилась с полпредом из-за того, чья очередь выносить мусор. Едва не подрались.

Да, понимаю, что на самом-то деле и работали бы гораздо лучше, если бы могли немножечко отдохнуть друг от друга, но для этого нужно здание получше, попросторнее, а не особняк времен гугенотских войн, чтобы каждому из сотрудников досталась отдельная квартира, не говоря уже о кабинетах для работы. А еще лучше — два здания, чтобы одно для работы, другое для проживания. Неплохо бы еще, чтобы на территории располагался собственный магазин, прачечная, какая-нибудь аптека. Ну, соответственно, чтобы забор вокруг, охрана. Но мне пока гораздо спокойнее, если я знаю, где в данный момент находится мой сотрудник.

Сергей Сергеевич Барминов дождался-таки меня и под большим секретом сказал, что обыск на самом-то деле являлся фикцией, уступкой одной парламентской группировки другой, а все крутится вокруг признания или непризнания Францией Советской России. Парламент, вроде бы, готов признать, но кое-кто из влиятельных депутатов возражает, упирая на то, что советское торгпредство — рассадник коммунистических идей. Потому решили проверить — рассадник мы или нет. Но так как большинство уже за признание, так и обыск был просто формальным. Инспектор отправит рапорт комиссару, комиссар — министру внутренних дел, а тот пойдет в парламент, где сообщит, что мы чисты как стеклышко.

Врать не стану, что я именно это и предполагал, наоборот, поругал себя за мнительность, оставил Барминова за старшего, а сам с чистой совестью поехал к своей законной супруге, что осталась в доме родителей.

Ужин у тестя с тещей оказался, конечно же, на высоте. Гораздо лучше, нежели в каком-нибудь хваленом парижском ресторане. Там больше пекутся (хи… слово в тему) о красоте блюда, а здесь о вкусе.

— Опять забыла, как мне вас называть? — горестно сообщила Ольга Сергеевна, а граф Комаровский буркнул: — Оля, пока мы в Париже, наш зять для нас является Олегом Васильевичем.

— Мама, ты главное, подругам не говори, кто твой зять, — попросила Наташа. — А не то скажешь, что он большевик, как и дочка. С блудной дочерью они, вроде бы, уже смирились, но если еще и зять такой же — беда.

— Подругам сказала, что зять служит по коммерческой части, — гордо сообщила теща. — А уж что за часть, какое государство, неважно. Впрочем, не их ума дело. Мальчик из хорошей фамилии, знатного рода, да еще и наш дальний родственник с титулом. Они немного поудивлялись — вроде бы, Комаровских-то больше не осталось, но успокоились. Чего только в нашей жизни не бывает? Серафима Петровна, конечно, вдова статского советника, которого апаши застрелили, выспрашивать стала — а не самозванец ли зять, не купил ли он себе титул и родовую фамилию, но я объяснила — дескать, юноша из тех Комаровских, которые в Польше остались, не обрусели, как предки мужа, а потом, после восстания— какого именно, я не помню, их родовой фамилии и титула лишили, а может титула-то у них и не было? Да в ссылку на север отправили. А теперь самое время восстановить справедливость. А зять — человек очень аккуратный и обязательный. Вон, даже портфель с бумагами постоянно с собой носит.

Теща кивнула на небольшой портфель, лежавший на подоконнике, который я и на самом деле принес с собой. На самом-то деле я не часто хожу с портфелями, просто хотел показать тестю хранящиеся в нем бумаги. Заодно можно воспользоваться и сейфом Андрея Анатольевича.

Мы с Натальей переглянулись. Ишь, мы теперь с ней еще и дальние родственники, а я стал потомком ссыльных поляков. Такого в моем роду (имею ввиду, в роду Кустовых) не было. Русские, понятное дело. Вполне возможно, что угро-финны затесались, но поляков-то не должно быть. Хотя… И поляков ссылали, а они с местным населением смешивались, работали. Надо, чтобы и от поляков польза была, а не только волнения и восстания. У нас они, если по окончанию ссылки не возвращались в родные места, принимали православие, русифицировали фамилии и становились добропорядочными русскими, без пшеканья. Встречал я в той жизни потомков поляков. Особенно после того, как это стало модным. Есть даже один знакомый с фамилией Введенский, уверявший, что он поляк. Не знаю, но все может быть.

— Не было графского титула у тех Комаровских, что в Польше остались, носом они не вышли, — авторитетно заявил тесть. — Родоначальник наш, Павел Прокофьевич, в Россию при государе Михаиле переселился с дружиной своей, и отписаны были ему поместья в Новгородской земле. А те, кто в Польше остались — у них фамилия Коморовские, через «о», без титула. И выше загоновой шляхты никто не прыгнул.

— Так ведь и графство наше в Российской империи не утверждено, — ехидно сказала теща. — Вон, то ли дело у нас, у Ермильевых. Род простой, из солдат при Павле в офицеры вышли, потомственное дворянство своим хребтом заработали, зато ничего доказывать не нужно. И спеси вашей нет.

Это что же такое? Мой тесть не настоящий граф? А я, как дурак, из чекистов в графья рвусь.

— Прадед наш за Итальянский поход в графское достоинство возведен императором Францем Вторым, — пояснил тесть. — Александр титул принять разрешил, но в графском достоинстве империи не утвердил.

Вон, какие тут тонкости. Нет, не стоит мне в графы лезть, запутаюсь в родословных и прочих глупостях. Францу, императору Священной Римской империи, если вслед за титулом не нужно давать ни поместий, ни денег, графских дипломов не жалко, но отчего это наш император помелочился? Мог бы и в российское графство ввести. Ишь, жадина.

— Какая разница, есть титул, нет ли, лишь бы человек был хороший, — примирительно сказал я и все дружно закивали.

Фух, вот и ладно. А я некогда боялся, что старшие Комаровские будут смотреть на меня как аристократы на плебея. Пережить-то я такое переживу — пережил же неприязнь тещи в той жизни, но лучше бы отношения складывались дружеские. И им легче жить, да и мне проще. Но эти ребята выбор дочери одобрили и зятя, похоже, полюбили.

— А скажите-ка, дорогая графиня, подруги не спрашивали, какое приданое мы с тобой за Наташку даем? — с беспокойством спросил тесть.

— Пап, ну что ты за глупости-то говоришь? — возмутилась Наташа. — Я уже взрослая женщина, какое приданое?

Но Комаровский не слушал дочку.

— В первое-то замужество … кхе-кхе… — закашлялся граф, посматривая на меня с некоторым смущением, понимая, что любому мужчине неприятно слышать о прошлом жены, но все-таки договорил. — Так вот, в первое-то замужество мы с тобой двадцать тысяч давали, а нынче что?

— Разумеется спрашивали, — хмыкнула графиня. — Я сказала, что Володе, то есть Олегу, очень понравилась картина Серова, где Наташа еще совсем юная. Поэтому, мы эту картину в приданое и отдали.

Вот теперь забеспокоилась и Наташа. Но не из-за картины Серова, а из-за более важных вещей.

— Мама, а как ты все-таки своего зятя-то назвала — Владимиром или Олегом?

— Да Олегом я его назвала, успокойся, — отмахнулась теща. — Я, когда путаюсь, Пушкина вспоминаю, про князя Олега, вот тогда и говорю — Олег Васильевич Кустов-Комаровский.

Ужин подошел к концу, Наташка ушла вместе с мамой посекретничать, поговорить о женских делах, а мы с тестем ушли в курительную, куда принесли кофе.

Тесть закурил, а мне пришлось глотать дым, хотя от сигары он гораздо приятнее, нежели от самокруток, куда загоняли махорку. Но едкий сигарный дым был ничто по сравнению с картиной Серова. Я опять пожалел, что не встретил Наташу тогда, когда ей было пятнадцать-шестнадцать лет. Может, сумел бы ее уберечь и от тюрьмы со ссылкой, от неудачного замужества? Впрочем, хорошо, что мы встретились сейчас, когда оба уже достаточно зрелые люди. Особенно я, в здешние двадцать три…

— Андрей Анатольевич, хотел с вами посоветоваться, — начал я довольно-таки нерешительно. Сделав паузу, чтобы показать, что мне чертовски неудобно обременять своего родственника делами, спросил. — Реально ли в наше время купить банк?

— Банк? — изумился тесть. — Олег, а зачем вам банк? От банков нынче одни неприятности — франк падает, марка рухнула. Я недавно справлялся — десять французских франков стоит уже шестьсот марок, а доллар Северо-Американских Соединенных Штатов уже восемьсот марок. Так пойдет, немцы станут не в состоянии выплачивать свои долги. Умные люди считают, что во Франции вот-вот начнется кризис. Выдадите кредит, а вместо прибыли получите пшик. Потому ведь правительство и зашевелилось, решив признать Советскую Россию. Как-никак, в нашей с вами стране огромные ресурсы, есть где развернуться.

Это еще не тот кризис, что случится позже. Вот потом рванет по-настоящему. И ресурсы России не спасут Европу от экономической депрессии.

Граф Комаровский замолк. Одним махом выпил свой кофе и принялся нервно курить сигару.

— Как я полагаю, банк вам нужен для ваших штучек?

Догадливый у меня тесть. Но я, на всякий случай, обиделся, хотя для «штучек» банк тоже пригодится. Не знаю, правда, какие «штучки» я могу выкинуть, а Семенов-Семенцов нынче в отъезде. Но не говорить же ему, что банк я рассматриваю с учетом перспектив — отмывания денег, а еще как базу для разведчиков, не имеющих дипломатического паспорта. Банк — это идеальное прикрытие. Тут тебе и явка, и почтовый ящик. Народ приходит и уходит, все законно.

— Андрей Анатольевич, я же начальник торгового представительства, — терпеливо пояснил я. — Все время пользоваться услугами «Лионского кредита», да и прочих банков, просто нерационально. У меня только за посредничество пять, а иногда и семь процентов уходит. Пока я только трачу деньги из старых запасов графа Игнатьева, но это не бездонные закрома, пора бы их и самим зарабатывать. Возить товары из России, продавать здесь, во Франции.

— А что в настоящий момент может предложить Россия? — поинтересовался граф. — До революции главным источником дохода казны было зерно, а сейчас? В Совдепии — прошу прощения за жаргон, вот-вот начнется голод. Я знаю, что вы покупаете зерно тысячами пудов, отправляете его на родину. Разумеется, есть еще лес, но продавать во Францию кругляк — очень расточительно. Французы с удовольствием его купят, но вы потеряете до ста процентов возможной прибыли.

Эх, Андрей Анатольевич… Мы бы сейчас не только кругляк продавали, а даже шишки и сосновые иголки, лишь бы платили. Не до жира, как говорится. Надо вначале изучить спрос, оценить свои возможности, а уже потом заниматься торговлей. Но не боги горшки обжигают. И все у нас получится, только не сразу. Да я для начала сухие грибы готов закупать, везти их во Францию. Все лучше, чем ничего. Но Комаровскому сказал нечто другое:

— Вон, скоро концессии станем иностранцам давать, совместные производства открывать. И нам хорошо, и Франции неплохо. Нам средства, европейские товары, а французам — сырье, рабочие места. Наш банк бы и кредиты стал выдавать, инвестиции делать.

Врал я дорогому тестю, ой врал. О прибыли я думал в последнюю очередь. У меня вообще смутное представление о работе банков. Понятное дело — получить средства от частных вкладчиков, выдать кредиты под проценты, вернуть выданное с прибылью для себя и, с некоторой толикой для вкладчика. Но банки еще и ценные бумаги скупают, деньги вкладывают, зарплату выплачивают. Мне здесь все тонкости не осилить, да и не нужно. Есть специально обученные люди.

— Банк — очень уж сложное, я бы даже сказал — муторное дело, — вздохнул тесть. — Уж слишком он подвержен настроениям толпы и не подчиняется логике. Статья в газете, вкладчики запаникуют… Еще вопрос — какой банк вы хотите купить? Мелких банков, на грани разорения, хватает. Но чтобы из такого банка получить прибыль, вначале придется вложить немаленькие суммы.

— Немаленькие — это сколько?

— Банк можно купить и за пятьсот тысяч, и за миллион франков. Но вкладывать в него придется еще миллиона два, может и три.

— Андрей Анатольевич, вы давеча о приданном для Натальи заговорили. А вы не хотите оставить наследство для маленького графа Комаровского или для маленькой графини? — поинтересовался я, а когда нижняя челюсть тестя, вместе с сигарой, упали вниз, добавил. — Предположим, вы оставите наследнику банк. Не желаете?

Тесть успел поймать падающую сигару, затушил и сказал:

— Олег Васильевич, если это шутка, она не очень смешная. Картина Серова стоит недешево, но банк на нее не купишь. Или вы готовы рискнуть теми деньгами, что вам перечислил Игнатьев?

— Никаких шуток. Можно купить банк, но одна проблема — я не знаю, сколько все это стоит и стоит ли вообще.

Я быстро сбегал в столовую и принес тот самый портфель, где у меня хранились важные бумаги. И не просто важные, а ценные.

Тесть долго рассматривал вытащенные из портфеля векселя, читал передаточные надписи, изучал печати и подписи. Закончив, Андрей Анатольевич поднял очки на лоб и сказал:

— Все векселя первоклассные, а векселедатели надежные. Эти бумаги стоят каждого франка, который на них прописан. Какова общая сумма?

— Двадцать миллионов франков, — сообщил я.

— Хм… Скорее всего, все двадцать миллионов мы не получим, но пятнадцать, а то и восемнадцать, можно. Тот же «Лионский кредит» не возьмет с вас за обналичивание больше двадцати процентов.

Вот оно как. Хорошая новость. А я считал, что за векселя можно выручить максимум пять миллионов.

— Раз так, то почему бы графу Комаровскому не стать банкиром? А в будущем вы отпишете этот банк внуку или внучке.

— Говоря простыми словами — я стану подставным лицом, на чье имя будет приобретен банк, а за моей спиной вы станете проворачивать разные незаконные штучки?

Я же говорю, догадлив господин граф. Не зря он в прошлом служил по дипломатической части, а на нее глупых да недогадливых редко берут.А если и берут, то не поручают серьезные дела.

— А что считать незаконными штучками? — пожал я плечами. — Мы же не собираемся собрать деньги, а потом скрыться с ними или размещать в банке фальшивое золото. А если какие-то банковские операции и станут считаться незаконными, так причем здесь вы? Всегда можете сослаться на то, что стали жертвой манипуляций со стороны вашего зятя.

— И сесть в тюрьму на старости лет, — проворчал Комаровский. — Французские тюрьмы гораздо комфортабельнее, нежели русские, но все равно, перспектива не самая радужная.

На месте графа, я уже спускал бы с лестницы такого зятя, а этот, вишь, меня до сих пор слушает и уже размышляет. Наверняка у него, как у моей супруги, имеется и авантюрная жилка. А как не быть? Дипломаты, во все времена исполняли разные функции, включая разведку. Я-то пока еще до обязанностей графа, как разведчика не добирался, неловко использовать в своих целях отца любимой женщины, но все может быть. Я бы не отказался заполучить связи Андрея Анатольевича в «верхах» французского общества. Конечно, что-то утеряно, кто-то уже отвернулся от тестя из-за неблагонадежной дочери (про зятя пока разговора нет), но что-то осталось. Министры и депутаты — слишком известные фигуры, а мне бы что-то попроще. Скажем, работники мэрий и муниципалитетов, владельцы предприятий, те же банкиры.

— Так сколько же вам дадут, Андрей Анатольевич? Года два, а от силы три, —"утешил" я тестя. — Три года дадут, отсидите один. Потом, как дипломатические отношения установим, станем на правительство и по дипломатической линии давить. Зато ваши внуки унаследуют банк, а? Можно еще и зиц-председателя нанять, чтобы было кого в тюрьму садить.

Я думал, что Комаровскому придется объяснять, кто такой зиц-председатель, но неожиданно он понял.

— Зиц-председатель, это как зиц-редактор? — фыркнул граф. — Во время первой революции было модно нанимать редактора для отсидки. Газеты всякую ересь писали, их штрафовали, а порой редакторов и в тюрьму сажали. Правда, сидеть нужно было немного — пять суток, а самый большой срок — тридцать. Так тут Франция, не Россия, нет дураков, чтобы деньги получать за тюремный срок.

Хотел пообещать, что передачки в тюрьму мы станем носить регулярно, а если сами не сможем, то дадим поручение французской компартии, как важное задание Коминтерна. Но про передачки — это уже перебор. Я бы обиделся.

— Андрей Анатольевич, а тут пятьдесят на пятьдесят: либо посадят, либо нет. Заметьте, я вам не вру. Я бы с удовольствием взял кого-то другого, но мне нужно, чтобы я этому человеку доверял. Банк, сами понимаете, учреждение такое, что можно через него всякие махинации проводить, а владелец и знать не будет.

— Заметил.

— Так вы согласны? — обрадовался я.

— А что мне остается делать? — улыбнулся граф. — Я и на самом деле хочу, чтобы мои внуки получили достойное наследство. Правда, — вздохнул Комаровский, — надо еще так сделать, чтобы банк не лопнул, или его не арестовали за долги. Но тут уж от нас с вами зависит — устоит ли наш банк в мутной волне, обанкротится ли.

— Андрей Анатольевич, я очень рад.

Я могу графу еще и Почетную грамоту от Совнаркома пообещать, но это лишнее. Не заработал мой тесть пока ни грамоты, ни даже устной благодарности.

— Не благодарите. По сути — мы с вами решили заняться семейным бизнесом. К тому же, вы пошли мне навстречу, согласившись взять фамилию Комаровских. Теперь и я обязан оказать ответную услугу.

В воскресенье, да еще утром, никто мне банк не продаст, тем более, что тесть сказал, что дело это хлопотное и долгое. По оптимистическим расчетам, сам процесс затянется на полгода, но реально — год-полтора.

Можно (да и нужно!) утром по воскресеньям спать хотя бы часов до девяти, а еще лучше — до полудня, что я и делал в свой прошлой жизни, но в этой опять проснулся ни свет ни заря. Наташка, спавшая с краю, беспокойно зашевелилась, пробурчала, что те, кто встает вместе с петухами, пусть побыстрее уматывают, и не мешают честным людям спать. Чмокнув супругу в симпатичный носик, оделся и вышел.

Проходя мимо курительной, почуял запах дыма. Может, пожар, а там мой Серов висит?

Нет, не пожар, это просто мой тесть еще не ложился спать и заодно выкурил добрый десяток сигар, устроив здесь дымовую завесу. Андрей Анатольевич сидел с красными глазами, но довольный и, что-то подсчитывал на листах бумаги. Судя по тому, что вокруг валялось несколько скомканных листов, процесс шел давно. И телефонный аппарат, обычно стоявший внизу, перекочевал в курительную. Вон, провод размотан.

— Вам не вредно? — с беспокойством поинтересовался я, открывая окно. Высунув голову на улицу, с наслаждением понюхал парижский воздух, показавшийся особенно прекрасный, после насквозь прокуренной комнаты.

— А? Что? — спохватился граф Комаровский, не сразу отошедший от своих расчетов или подсчетов. Узнав меня, гордо взмахнул рукой. — Владимир, то есть, Олег, я пристроил половину ваших векселей. Их возьмут по номиналу. А вторую половину берут по восемьдесят процентов.

Опаньки! Я-то рассчитывал, что получу пять миллионов, а здесь получается восемнадцать. Это даже больше, чем вчера говорил тесть. Отличная новость.

— И как вам это удалось? — поинтересовался я.

— Тряхнул старыми связями, — хмыкнул граф. — Те, что берут по номиналу — это векселя одного моего старого знакомого. Месье Ферье. У негособственные склады в портовых городах, есть несколько судов и все такое прочее. Для него десять миллионов не такая и большая сумма, но не хочет, чтобы его векселя ушли на рынок, в третьи руки.Ему их потом все равно выкупать придется, так что — чем раньше, тем лучше. А заодно он возьмет и все остальное. Векселедатели, как я говорил, надежные, у него с ними какие-то свои расчеты. Игнатьев уже давно бы по этим векселям деньги получил, но тянул.

— От меня что-нибудь потребуется? Передаточные надписи, еще что-то?

— Ничего, — помотал головой граф. — Как только деньги получу, отдам их вам. А по поводу покупки банка, как я вчера говорил, будем искать. Я еще пару звонков сделал, надежных людей подключил.

— С этим разберемся, — отмахнулся я, потом спросил с надеждой. — А как бы мне кофе сообразить?

— Кофе? — растерялся граф. — Кофе у нас прислуга варит, но она еще спит. Да и я сам, — зевнул тесть во весь рот, — пойду спать.

Ясно-понятно. В такую рань в этом доме кофе мне не найти, а идти на кухню, искать кофейные зерна, молоть, зажигать плиту, греметь посудой — увольте. Разбужу Наташку и огребу по полной программе. Уж лучше я где-нибудь на стороне перекушу, благо, в Париже есть кафешки, открытые двадцать четыре часа в сутки. И ключ мне от «родительского» дома выдан, чтобы не беспокоить прислугу по пустякам, да и самому чувствовать себя как дома.

В Париже никогда не бывает пусто. Всегда кто-нибудь бродит — хоть ночью, а хоть и днем. А вот по утрам народу гораздо меньше, но все равно, успел по дороге получить предложение от одной потасканной девушки, которой за ночь не повезло с клиентами и она, бедняжка, еще на что-то надеется.

Прошел по Ледрю-Роллен, спустился до Набережной Анри Четвертого, а там и кафешка нашлась. Ночная смена еще не сменилась, все сонные, поэтому, никто не удивился заказу клиента — яичнице из трех яиц с ветчиной, хлебу с маслом и большой чашке кофе.

А после завтрака, уже совершенно проснувшись, решил прогуляться по утреннему Парижу. Гулял я это себе, гулял, прошел-то всего-ничего, минут сорок, а тут уже и Латинский квартал. Решив, что раз так, то можно и в торгпредство пройти — совсем недалеко, наткнулся взглядом на скромную, но новую вывеску «Prosto Maria». Даже не сразу и сообразил, что это написано по-русски, но латиницей. Не удержавшись, подошел ближе, чтобы прочитать надпись на стеклянной двери. Так и есть. Salon d’antiquités de Mademoiselle Semenovskaya, 12.00 — 20.00. И когда же это мышка-норушка успела? И в Латинский квартал переехала, вывеску заказала. А «просто Мария», выходит, я вслух сказал, а девушка запомнила? Ай да мадмуазель Семеновская-Семенцова.

До двенадцати еще часов пять. Решив, что непременно сюда зайти в рабочее время, развернулся и услышал стук по стеклу. Повернувшись, узрел изнутри саму хозяйку салона, улыбающуюся во весь ротик и призывно машущую рукой. Я кивнул, мадмуазель Семеновская открыла дверь.

Магазин еще не выглядел антикварным салоном, так, приготовления — металлические штаги по стенам, свободные от картин, пустые витрины. А, на паре огромных гвоздей висят две гравюры — одна с Сусанной, вторая с Петром Великим, встречающимся с юным королем Франции. И пол весь затоптан, словно здесь прошлась дюжина грузчиков, а весь угол закидан рваными картонками.

— Товарищ начальник, как вы кстати, — выпалила мышка-норушка, забыв поздороваться.

— А что у вас случилось? — начальственно нахмурился я.

— Деньги у меня при себе, и большие, — сообщила девушка. — Между прочем, там и ваша доля.

— Мария Николаевна, вы уже успели ограбить банк? — неуклюже пошутил я. — А мне полагается доля, если я укрою вас в торгпредстве?

— У торгпредства нет дипломатического иммунитета, я справлялась, — хмыкнула Семенцова-младшая. — Так что при ограблении банка брать вас в долю бессмысленно.

— Это да, мы контора исключительно частная, — вздохнул я, а потом спохватился. — Так откуда деньги-то взялись? И сколько?

— Пятьдесят тысяч франков, — гордо заявила девушка. — Правда, — загрустила она, — десять тысяч придется отдать, но останется еще сорок. Ваша доля — или доля торгпредства, как вам угодно, половина, то есть, двадцать тысяч.Я вам вашу долю прямо сейчас отдам, но вы меня до гостиницы проводите, я боюсь с такими деньгами на улицу выходить. А банк по воскресеньям не работает, куда я их дену? Вы же проводите?

— Провожу-провожу, — пообещал я, усаживаясь на табурет — грубый, не соответствующий антикварному салону. — Только вы расскажите вначале, откуда деньги взялись?

— Сейчас все расскажу, — сказала Мария, запирая дверь, а потом усаживаясь на такой же табурет. — Посмотрев на меня хитрым взглядом, принялась рассказывать. — Когда я еще на той барахолке была, ко мне вдруг дядька один подошел, предложил у него картину купить. Дескать, хочет он за нее выручить пять тысяч, а все, что сверху, то мое. Разумеется, картину я покупать не стала — зачем мне кот в мешке, да и денег-то у меня лишних нет, но он согласился отдать мне ее на реализацию. Стала я покупателей искать, за такие деньги никто брать не захотел.

— А что за картина? Кто автор? — перебил я девушку.

— Автор-то так себе, но в моду входит. Поль Сезанн. Слышали о таком?

Я чуть было не присвистнул. Поль Сезанн за пять тысяч франков? Хочу! Впрочем, в эту пору Сезанн еще не стоил так дорого, как это будет потом, через десять лет, а уж про миллионы долларов, что станут платить за его картины, так и умолчу.

— Картина называется «Сент-Виктуар». Кажется, гора такая.

Вона как, еще из самой дорогой серии. Кажется, за такую картину давали не то сто миллионов, не то триста.

— Я поспрашивала, но никто больше двух тысяч франков давать не хотел. Нашелся один маршан. Маршан, это …

— Торговец картинами, — улыбнулся я. — А еще прочими произведениями искусства.

— Вот, все-то вы знаете, — слегка нахохлилась хозяйка салона. — Так и неинтересно.

— Так мне по должности положено, — хмыкнул я. — И картины довелось как-то покупать.

Я умолчал, что картины покупал не я, а проштрафившийся русский экс-революционер, решивший стать французским буржуа и «замылить» сто тысяч франков денег.

— Мария Николаевна, больше перебивать не стану, рассказывайте, — миролюбиво сказал я

— Маршан этот, Волар его фамилия, сказал, что за Сезанна больше трех тысяч не дадут, а этих «Сент-Виктуаров» как собак нерезаных, так что и три тысячи — это много.

Я покивал, вспоминая, что Сезанн запечатлел эту гору — точнее, горную гряду, считающуюся в мое время природным достоянием Франции, не меньше восьмидесяти раз, а если к картинам еще добавить акварели — так и того больше. Но все равно, каждая работа стоит немалых денег.

— Я уж думала, придется мне картину хозяину возвращать, а потом еще раз подумала, и решила, что можно семейную лотерею устроить. Если обычную лотерею, нужна регистрация, госпошлину заплатить, а если семейная, то законом это не возбраняется. Дала объявление в газете — мол, семейство Семеновских разыгрывает в семейной лотерее картину Сезанна, стоимость билетика пятьсот франков. Билетики заказала с номерами, барабан купила, шарики. Потратилась, правда, двести франков пришлось все про все отдать, но за вчерашний день все билетики раскупили. Волар, тот аж целых десять билетов взял, а были и другие.Вечером разыграли, картина ушла…

— А кому досталась?

— Волару и досталась, — пожала плечиками хозяйка салона. — Десять билетов из ста, шансов у него больше, чем у других. А ведь знал, сволочь, что она не три тысячи, а дороже стоит. Знала бы, что ему, я бы лучше что-нибудь в барабане подкрутила, но не отдала.

— Так Мария, свет Николаевна, и вы не в убытке, — усмехнулся я. — Сто билетов, по пятьсот франков, пятьдесят тысяч. Кстати, а почему вы хозяину собираетесь десять тысяч франков отдать, если он просил пять?

— Я решила, что так правильнее будет, — сказала мадмуазель Семенцова. — Картина, на самом-то деле, десять тысяч и стоит, да?

— Машенька, — позволил я назвать барышню уменьшительно-ласкательным именем, но она протестовать не стала. — Картину я эту не видел, на сто процентов ручаться не стану, но если не десять, то семь тысяч она стоит. Волар заплатил пять, получается —он либо две тысячи франков заработал, либо побольше.

— Тогда я хозяину семь тысяч отдам, а наша доля — по двадцать одной тысяче пятьсот франков.

Вот за что люблю Семенцовых — что брата, а что и сестру, так за их честность. Жулики, они, мошенники, но свои представления о достойном поведении есть. Вспомнить того же Андрея, когда он липовые акции продавал. И сам заработал, но и со мной поделился. Но от своей доли я отказываться не стал. Разумеется, мог бы оставить деньги Марии, но это уже не педагогично.Пусть девушка учится зарабатывать, не надеяться на доброго дядю.

— Со вчерашнего вечера сижу здесь, как дура, деньги караулю. Куда я с такими деньгами, да еще и одна? Половина квартала про лотерею знает. Всю ночь не спала, думала, что кто-нибудь вломится, да ограбит. Ночью не выдержала — ну, надо было… думала, от страха умру.

Понятно. Девочке писать захотелось, а общественный туалет на другой стороне улицы.

— Не хочешь сбегать? — улыбнулся я, кивая на дверь. — Я пока посижу, деньги покараулю.

— Хочу, — с готовностью кивнула барышня, а потом строго спросила. — А когда это мы с вами успели на ты перейти?

— Идите, госпожа Семеновская, идите, — вздохнул я. — Лужа будет, я-то это переживу, но вам ее вытирать придется….

Мария Николаевна вернулась довольная, с просветленным лицом.Тем не менее, выразила недовольство:

— Туалет платный, вода есть, а мыла, чтобы умыться, нет.

— И туалетной бумаги с одноразовыми полотенцами тоже не бывает, — хмыкнул я, потом сказал. — Надо вам, Мария Николаевна, помощника завести.Сейфа здесь нет, картины у вас, гравюры и прочие ценности. А Париж, хоть и столица мира, а грабителей не меньше, чем в Питере.

— Надо, только на помощника я еще не заработала, — грустно сказала Мария. — Я уже прикинула, что вся моя доля на расширение торговли пойдет. Найму помощника… Ну, на месяц, на полгода хватит, а потом? А если не повезет? Да где бы еще надежного человека отыскать? Найму, а он меня сам ограбит, и ноги сделает.

— Найду я вам надежного помощника, сам ему жалованье платить стану, — решил я.

— Кого-то из ваших, из чекистов? — догадалась Мария.

— Не из ваших, товарищ Семенцова, а из наших. Вы не забыли, в каком учреждении трудитесь? — строго спросил я.

— Да уже и думать забыла, — призналась Мария Николаевна. — Начала чувствовать себя торговкой антиквариатом.

— Тоже неплохо, — кивнул я. — Касательно же помощника… В гостинице «Виолетта» кто вам посимпатичнее?

— Так персонал «Виолетты» из ваших, то есть, из наших? Ну и гад же ты, товарищ начальник. Получается, ты, то есть вы, нарочно меня в эту гостиницу поселили, чтобы приглядывать?

То, что я гад, я и без нее знаю. А то, что приглядывать за ней станут, могла бы и сама догадаться, если не совсем дура. А Машка Семенцова дурой никак не выглядела, наоборот. Умная девушка, далеко пойдет. И возмущается, скорее всего, для проформы. Как-никак женщина, да еще у нее на меня планы имелись, обидно. Поэтому, эмоциональную вспышку я прощу. Почти.

— За хамство по отношению к начальнику объявляю вам выговор, Мария Николаевна, — сказал я, а потом, чуть-чуть напустив металла в голос, спросил. — Как положено отвечать сотруднику ВЧК, если он или она получили выговор? Не знаете? — Семенцова только вытаращила глазенки, а я вздохнул. — И чему только в гимназиях учат? Отвечать нужно — есть, товарищ начальник. Все ясно?

— Есть, товарищ начальник, — покорно кивнула Мария.

— А с учетом того, что ранее я вам объявил мысленную благодарность за … ну, за привлечение материальных средств в фонд отдела, выговор снимаю. Все ясно?

— Так точно, — ответствовала Мария Николаевна, вскинув ладонь к виску. Вот, пришиб бы за такое… Ладно, у нас еще званий нет, прощу.

— В общем, присмотрите, кто из портье потолковее, мне скажете, того и пришлем. Только, имейте в виду, что он не будет знать, кто вы такая. Для помощника вы просто русская эмигрантка, зарабатывающая деньги скупкой и продажей старины, а ваш салон для него — легальная работа. Жалованье вы ему установите, платить сами станете — я потом все верну. Со временем, надеюсь, сами подыщете помощника, а покамест и наш человек сойдет.

Для сотрудников ИНО в гостинице пока нет работы, присматривать им особо и не за кем, а праздное времяпровождение мы не приветствуем.

— Все поняла, — кивнула Мария. Подумав, сказала. — Вот еще интересный эпизод. Не знаю, важно это, или нет. Позавчера ко мне один странный гражданин подходил, интересовался — не могу ли я ему франки на совзнаки поменять? Мне даже и смешно стало — кому в Париже совзнаки нужны? Покумекала, а ведь не для Парижа ему совзнаки нужны, верно? — мадмуазель Семенцова искоса посмотрела на меня и засмеялась. — Товарищ начальник, вы уж меня простите, я в своей жизни всего один раз на охоте была — давным-давно, когда еще папенька в старых чинах ходил, к его приятелю ездили. Так вот — вы сейчас стойку приняли, как легавая.

И какой дурак додумался эту мышку-мартышку в ВЧК взять? Жаль, что это я сам, а иначе убил бы…

— Товарищ Семенцова, давайте-ка без охотничьих ассоциаций, — попросил я, стараясь не зарычать. — Если можно — то покороче. Как выглядел гражданин? Приметы? Сказал, зачем ему совзнаки?

— Сухощавый, среднего роста, — принялась докладывать Мария. — Возраст — чуть больше сорока, может, лет сорок пять, но его старила борода. Впечатление, что борода не своя, а накладная. Усы у него с проседью, а в бороде седины нет. На голове шляпа, но когда сдвигал, то видна лысина. Еще странно — пиджак серый, а штаны в крупную клетку, так не носят. Ладно бы, если пиджак и штаны старыми были — мол, надеть нечего, но они почти новые.

— То есть, первое, что бросается в глаза, борода и штаны? — уточнил я.

— Именно так, товарищ начальник, — подтвердила Мария.

Слава богу, что не стала вспоминать Шерлока Холмса, объяснявшего Ватсону, что когда запоминается борода, то она не настоящая. Есть у нас один кадр, применявший «отвлекающий маневр». Ходил на террористический акт в красных гетрах. Естественно, свидетели потом в приметах указывали только красные гетры.

— И что вы про дензнаки ответили?

— Сказала, что в Париже их вряд ли можно сыскать, но в России проще всего сходить в обменник. А он отвечал, что обменник нежелателен, курс очень низкий.

Ишь, курс низкий. Обменник нежелателен, потому что лишний раз светиться не хочется.

— Я сказала, что можно отыскать надежных людей в Петрограде, кто по выгодному курсу франки, но лучше доллары поменяет. Но для этого время нужно, хотя бы недели две.

— Мария, я бы вас расцеловал, но вы девушка строгая, так что, не стану.

— А я с женатыми мужчинами не целуюсь, — хмыкнула барышня, но по ее мордочке было видно, что приятно. И целоваться бы стала, как миленькая, если бы я настоял. Но настаивать не стану. Женат я, да и шашни начальника с подчиненной никогда до добра не доводили.

— Умница вы, что все запомнили. Но я вас сейчас огорчу. Провожать я вас не пойду, не обессудьте. Одно дело, если начальник торгпредства просто в салон зашел, совсем другое, если мы вместе пойдем. Не думаю, что за вами слежку установили, но лучше не рисковать. Подождите полчасика, я до торгпредства дойду, пошлю за вами человека с машиной.

Мария только горестно развела руками, закрыла за мной дверь, а я пошел, стараясь без нужды не ускорять шаг. Значит, отправить кого-то из легионеров к Марии и срочно составлять шифрограмму Артузову, пусть готовит адреса и надежных людей, кто станет обменивать франки на дензнаки. Придумал ли Артур в этой истории «Трест», не знаю, но если Борис Савинков ищет совзнаки, то он собирается к нам, в Советскую Россию. Пусть коллеги встречают.

За «мышкой-норушкой» я отправил одного из своих парней из торгпредства. Пусть возьмет такси и отвезет девушку, вместе с ее деньгами, в «Виолетту». А я не поинтересовался даже — что за папку ей оставил некий француз? Меня больше интересовало — а что мне с Савинковым делать? Впрочем, то, что это именно Борис Викторович, я не уверен. Точнее, уверен, но не на сто процентов. Фотографий знаменитого эсера я с собой не брал, а лично знакомых с ним людей тоже не знаю. Хотя Наташа могла знать Савинкова в лицо, но жену я к этому делу привлекать не стану.

Про появление Савинкова во Франции я уже слышал, но не отнесся всерьез к этим слухам. Что ему здесь делать? Борис Викторович — человек дела, а вредить России из Варшавы гораздо ближе, чем из Парижа. Значит, есть причины.

Слежку к нему не приставить, для этого вначале нужно найти сам объект, установить адрес, да и нет у меня в Париже специалистов, способных вести квалифицированное наружное наблюдение. Надо мне к этому делу бывшего жандармского ротмистра привлечь — небось, скучаете Книгочеев по старой работе.

Значит, в понедельник отправлю телеграмму Артузову, пусть обеспечивает «надежными» адресами, где Борису Викторовичу поменяют валюту на совзнаки в любом количестве, не привлекая внимания.

Воскресенье, положено отдыхать, но коль скоро я приперся в родное торгпредство, так надо хоть что-то полезное сделать. Вон, хотя бы газеты почитать. Что там нового пишут? Может, пока я по свадьбам хожу, с Блюмкиным отношения выясняю, поляки уже Москву взяли, а белофинны под Петроградом стоят?

Но прежде чем приступить к газетам, надо накопившиеся бумаги разобрать. Что-то требует подписи, а что-то может и полежать. Вылежится, так сказать, а уже потом, на свежую голову…

Так, здесь у нас счета за лабораторную посуду. Один на двадцать тысяч франков, второй на четырнадцать. Счета все свеженькие, посуда поступила в четверг. Надо платить. Подписываю, а что поделать. А это что? Счета за кукурузное зерно, да еще на сто тысяч франков? Сто тысяч — это немного, но я точно помню, что мы это зерно уже оплачивали. Это случайность, или наш поставщик решил таким образом заработать? Мол — а вдруг прокатит? Пока оставлю без исполнения. Пусть «зубры» разбираются. Написал резолюцию: «Тов. Барминову. Уточнить». Вообще-то, они должны были сами уточнить, перед тем, как нести на подпись к начальнику.

Вот здесь кое-что интересное. Рапорт нашего французского агента, доставшегося в наследство от Игнатьева и нашей миссии.

Агент докладывал, что на одном из складов в Бресте отыскался груз, предназначавшийся к отправке в Архангельск летом семнадцатого года. А что за груз-то? Вроде бы, бывший военный атташе уже и ликвидационную компанию создал, и все, что можно было либо продал, либо передал мне. А тут сто восемьдесят тысяч касок, закупленных Игнатьевым. Что-то я такое слышал про каски, даже какие-то документы читал. Ах, да, припоминаю. Союзники по Антанте начали использовать стальные каски, обратив внимание на высокую смертность солдат в результате осколочных ранений в голову. И, как только во французской армии появилась защита для головы, количество смертельных ранений у солдат сократилось на три четверти.

У нас отчего-то касок не выпускалось, поэтому, граф Игнатьев, не дожидаясь царского указания, принялся размещать заказы на французских заводах, а в шестнадцатом году уже отправил в Россию (кстати, в Архангельск) пятнадцать тысяч французских касок, перекрашенных из синего цвета в зеленый, и с русскими двуглавыми орлами.

А дальше случилось странное. Якобы, государь-император запретил использовать каски на фронте, потому что они плохо смотрелись с русской военной формой и запретил Игнатьеву дальнейшие закупки. Надо будет поговорить с графом Игнатьевым — насколько это соответствует истине? Что, неужели Николай Второй, получивший военное образование, не задумывался о том, что солдат следует беречь? Я видел в шестой армии солдат, носивших каски, сослуживцы таким завидовали, видел на Польском фронте, даже буденновцы не гнушались таскать на головах стальные шлемы.Сколько из-за императорской дурости мы потеряли людей? Да за одно это Николая следовало расстрелять, как за измену.

Игнатьеву, с помощью высших чинов русской армии (вроде, Алексеева привлекли, Брусилова), понимавших полезность изобретения, императора удалось-таки переубедить, и каски у французов были все-таки куплены. Уж не два ли миллиона касок? Можно поинтересоваться у Игнатьева, у него должны остаться все документы, только зачем?

Что-то графу удалось отправить в Россию. Правда, до солдат дошла только половина, кое-что утопили немцы, кое-что взорвалось в порту Романова-на-Мурмане. Раньше думали, что это случайный взрыв, но я теперь точно знаю, что это вылазка моего бывшего начальника господина Зуева. А часть груза так и осталась во Франции после революции. Значит, вот эта оставшаяся часть и всплыла. И что мне с ней делать? Чисто формально, все тут оплачено, требуется лишь оплатить погрузку и суда, и доставку в Советскую Россию. Другое дело — а что мы в России с касками делать станем? Гражданская война почти закончилась, прибудут стальные шлемы и останутся лежать на складах. Теперь, а если оставить здесь, то куда я их дену? Продать никому не получится, разве что на переплавку, но это нерационально. Надо прикинуть, сколько места в трюме займет… Сколько там? Сто восемьдесят тысяч касок. А по весу? Нет, не соображу. Не помню, сколько весит среднестатистическая каска, но думаю, что меньше трех, но больше одного килограммов. Так что, в переплавку? Впрочем, жалко. Отправлю-ка я весь груз на родину, а там пусть товарищи Троцкий и Фрунзе решают — нужны ли Красной армии каски. Не нужны — пусть пожарным отдают, головы от огня и падающих кусков дерева беречь.

Все бумаги разошлись по папкам, а мне теперь можно и газеты полистать. Что у нас новенького? Очередной парламентский скандал, это неинтересно. Главной новостью Франции были известия о скором крахе французской фондовой биржи. Правда, журналисты пугают уже не первый месяц, так что обыватель уже перестал бояться, но на общем фоне повысились котировки ценных бумаг на Тулузской бирже, зато понизились в Нанте. Я уже понял, что во Франции нет единой системы курса ценных бумаг, он везде разный, а каждый город (то есть, биржа) конкурирует с другими. Я не банкир и не игрок, поэтому не могу сказать — хорошо это или плохо. И, вообще, живу и постоянно мечтаю покончить с торговлей и заняться чем-нибудь более интересным. Так нет же, взгляд сам отыскивает новости, имеющие отношения к финансам. Вон, в США закрылся банк в Чикаго, купивший огромное количество акций несуществующей компании, которая собиралась строить туннель под Ламаншем. Правление банка потратило деньги вкладчиков, аферу разоблачил какой-то журналист. Хм… А не растут ли отсюда уши Семенцова-Семенова?

А что там про Россию-то пишут? Так… Эстония не желает предоставлять свою территорию для присутствия советской делегации, поэтому Польша и Советская Россия договорились о встрече в Латвии. Неужели собираемся заключать мир с Польшей? Ну, наконец-то. А как с Галицией вопрос решили? Не сказано, а жаль. А Эстония зря отказалась от предоставления своей территории. Не то жлобы, не то политически близоруки.Посредничество нередко приносит государству хорошие бонусы. Вон, Англия, по завершению Смуты, за посредничество в подписании мира между Россией и Швецией, получило право беспошлинной торговли в Московском царстве. Кстати, возможно, скорое заключение мира между Россией и Польшей и объясняет появление в Париже Бориса Савинкова? Наши могли намекнуть, что пребывание на территории Польши известного террориста и антисоветчика может повредить международным отношениям. Поляки — русофобы с огромным стажем, но они крайне прагматичны. Савинков им сейчас не только не нужен, но и мешает изрядно, вот они и выставили недавнего союзника.

Вон, здесь тоже интересно. Правительство Ленина ведет переговоры о заключении мира… с кем? с Финской Народной республикой во главе с Кусином. Есть такая республика? С Кусином во главе? Или это французская интерпретация фамилии Куусинена? Когда же успели? На днях вся французская пресса захлебывалась от восторга, описывая бои доблестной финской армии, сражающейся с превосходящими силами РККА и отрядами инсургентов. Инсургенты, как я понимаю, бывшие финские красногвардейцы, избежавшие расправы в восемнадцатом и успевшие уйти в Россию? В восемнадцатом белофиннам очень помогли немцы, но в двадцать первом немецкой армии в Финляндии нет, помогать некому.

Кое-кто из депутатов парламента даже высказывал пожелание предоставить Финляндии военную помощь, но здравомыслящие депутаты не поддержали.

Правительство Финской республики формирует правительство в изгнании в Стокгольме… Считает, что все прочие правительства — самозванцы. А что, в крошечной Финляндии несколько правительств? Мировые державы не согласятся признать Финскую Народную республику. Эх, ну почему «Правда» и «Известия» доходят до Франции с двухдневным опозданием? Безобразие. А так, получил бы информацию из двух источников, сопоставил бы и сделал выводы.

Любопытно, повлияет ли ситуация в Финляндии на позицию Франции, пожелавшей дипломатического признания Советской России? Скорее всего, выразят протест, но нас-таки признают. Вон, не случайно же начинаем переговоры с Польшей, а за Польшей, стоят и Англия, и Франция.

— Разрешите, товарищ начальник?

О, так это моя сладкая парочка — Александр Петрович и Светлана Николаевна. Молодожены, добровольно взявшие на себя караульные обязанности, но наклюкавшиеся на боевом посту. Физиономии у обоих молодоженов мрачные, я бы даже сказал — виноватые.

— И чего это вы явились? — поинтересовался я вместо приветствия. — Сегодня же воскресенье, а я вам до вторника выходные дал.

— Виноваты, Олег Васильевич, — понурив голову сообщила Светлана Николаевна, а Исаков только кивнул.

— Присаживайтесь, дорогие товарищи, — кивнул я на стулья и новобрачные осторожно присели. — Присаживайтесь, докладывайте — в чем провинились, и насколько тяжела вина?

— Мы с Сашей жида этого упустили, которого вы Блюмкиным назвали, — грустно доложила бывшая подпольщица-антисемитка, храбро сражавшаяся в тылу Колчаковской армии.

— Вы, лучше, для начала бы рассказали, как так случилось, что два моих самых лучших сотрудника, вдруг нажрались до поросячьего визга, да и еще и задержанного напоили?

— А хрен его знает как, товарищ начальник, — вступил в разговор Исаков. — Я собирался Блюмкина в подвале закрыть, в нашем же торгпредстве, а уж потом в гостиницу уезжать. У нас тут подвал неплохой, посидел бы до утра.

А ведь про торгпредство они ничего не сказала, а я голову ломал — куда они арестанта денут? Уж точно, что к себе в спальню не возьмут. Думал, снимут для Яшки номер, да в нем и запрут.

— Но по дороге решили в кабак заскочить, вина купить, — досказал я.

— Ага, — убитым голосом сказала Светлана Николаевна. — Блюмкин этот, хотя и дурак, но все-таки, убийца Мирбаха. Думали, выпьем по стаканчику, купим еще с собой, да бутылку Блюмкину. А дальше — сплошной туман. И Блюмкин куда-то делся… В общем, готовы понести любое взыскание, вплоть до революционного трибунала.

М-да… Вроде, даже от Петровича сложно было ожидать, что пойдет в разнос, а уж от Светланы Николаевны?! И что теперь? Говорить уже не молодым людям — мол, ай-ай-ай, какие плохие, какой пример молодежи подаете? По их личикам вижу, что они сами уже и друг другу все сказали, да и себе. Чего уж ребят-то неплохих добивать?

— Ладно, дорогие молодожены, — хмыкнул я. — Можете успокоиться — Блюмкина вы не теряли, посадили в подвал, только не в тот, в который нужно. Ошибочка вышла… С ним я уже все решил, а вот что теперь с вами делать?

Кажется, семейство Исаковых ожили прямо на глазах. Пьянство, это одно, а то, что узника они не теряли, гораздо лучше.

— Может, нас на полы? — с надеждой поинтересовалась Светлана Николаевна. — Я стану полы мыть, а Саша территорию убирать.

Ишь, на полы. Полы у нас уборщица моет, да не одна, а если отправить Исаковых на черную работу, придется торгпредству объяснять — за что?

— Скажите-ка лучше, вас из торгпредства мог кто-нибудь видеть? — спросил я, одновременно думая — а как быть с персоналом «Виолетты»? Тамошние гаврики обязаны мне докладную подать о поведении сотрудников торгпредства. Если только мне — не страшно, а вот если они докладывают кому-то еще? Впрочем, пусть докладывают. Исаковых я как-нибудь да отмажу, напиться на собственной свадьбе — грех небольшой. Посмеяться, да и забыть.

— Никто не видел, — твердо сказал Александр Петрович, переглянувшись с супругой. Светлана Николаевна только покачала головой.

— Будем считать, что я вас примерно наказал, поставил в угол и надрал уши, — сообщил я. Посмотрев на просветлевшие лица, спросил у бывшей мадам Прохоровой, а ныне Исаковой. — Светлана Николаевна, вы знаете что-нибудь о Савинкове?

— Наслышана, как же без этого, — хмыкнула бывшая подпольщица. — Вражина матерый, к стенке давно пора ставить. Но лично с ним не знакома, только на фотографии видела, в какой-то газете. Я ведь последние годы в Сибири была, а Савинков здесь, в Европейской части. Но в семнадцатом его портреты часто печатали.

Видела фотографию? Уже хорошо. Конечно, качество печати не самое лучшее, но все-таки… Лучше, чем ничего.

А если отправить помощницей к мышке-норушке Светлану Николаевну?То, что она, пусть и смутно, но знает Савинкова, это дополнительный козырь. Нет, нельзя. Социал-революционеры имеют такой опыт подпольной работы, что никому и не снилось. Где гарантия, что они уже не знают в лицо всех сотрудников советского торгпредства? Мы, конечно, к ВЧК отношения не имеем, но эсеры дураками никогда не были. Появится мадам Исакова в антикварном салоне, и накрылась моя явка медным тазом.

— А что вы вдруг о Савинкове заговорили? — поинтересовалась Светлана Николаевна.

— Да так, к слову, — махнул я рукой. — Слух прошел, что Борис Викторович в Париже появился. Правда, мало кто его видел, но слухи есть.

— А как же газета?

— А что газета? — не понял я. Потом вспомнил, что отправлял Светлану Николаевну знакомиться с журналистами, слишком хорошо знающими численность Красной армии возле Финляндии. Я сам, признаться, после поездки на родину, думать забыл о шпионе — Артузов дал понять, что шпиона они придумали для вражеских СМИ, а вот рассказать о том подчиненной забыл.

— А есть подвижки? — заинтересовался я.

— Кое-что есть, — загадочно сообщила мадам Исакова, а Александр Петрович пробурчал. — Она недавно с каким-то щелкопером в кафе ходила.

— Саша, это не щелкопер, а источник информации. Пьер Шерро до войны журналистом был, потом его на фронт отправили. Он мне про свое боевое прошлое рассказывал. О том, как не так давно служил офицером по связи в штабе у адмирала Колчака. Между прочем, знаком со многими офицерами штаба.

Вот это уже интересно. После ликвидации Колчака сдавшихся в плен офицеров чистила особая комиссия при ЧК, а тех, кто чистку прошел (большинство, кстати, прошло), отправили служить в Красную армию.

— Фамилии Шерро какие-нибудь называл?

— Ну, Олег Васильевич, это было бы совсем хорошо, — усмехнулась Светлана Николаевна. — Шерро свои источники не назвал, пожаловался, что связь с Россией плохая, письма от друзей долго идут. А я рассказала, что сама родом из Сибири. Мы с ним о наших городах говорили, о природе.

Письма долго идут… Хм… Любопытно, как долго? Как почту отправляют и откуда? Из Петрограда, допустим, только через посольство Латвии или Эстонии, а там, из Риги или Таллина можно и по телеграфу. Словно подслушав мои мысли, мадам Исакова сказала:

— Шерро сказал, что он скоро в Ригу едет, там у них корпункт.

«Фигаро» имеет собственный корпункт в Риге? Как это я на это внимание не обратил? Или они в газете о том не указывали?

Значит, шифровка для Артузова получится длинной. Тут и сведения о появлении Савинкова, и о корпункте в Риге (пусть проверяет по своей линии). А главное — пусть выяснит через свои особые отделы, кто из бывших офицеров Колчака служит в штабах не ниже дивизионного уровня в армии Фрунзе. Забавно, если мы и на самом деле отыщем шпиона.

Иной раз появляется хорошая новость, но не знаешь, что с ней делать? Так и сейчас — уже под вечер позвонили из австрийского посольства (они тоже работают по воскресеньям?), предложили встречу со статс-секретарем Раннером, сообщив, что целью является установление добрососедских отношений Советской России и Австрийской республики. Телефонный разговор вел не сам — немецкий не сподобился выучить, а Светлана Николаевна. И что, разве я против установления добрососедских отношений? Правда, общих границ с Австрией у нас теперь нет, но не станем придираться. Возможно, какие-то особенности перевода. Австрийцы имеют в виду дипломатические отношения? Я «за» обеими руками. Другое дело, что я не уполномочен устанавливать эти отношения, это уже к правительству РСФСР, а не к представителю советской кооперации, которым я официально являюсь. Но в посольство схожу, можно даже на завтра встречу назначить.

Фамилия Раннер казалась знакомой. Уж не тот ли Реннер, что ратовал в тридцать восьмом за соединение Австрии с Германией, а в сорок пятом году, после освобождения Австрии нашей армией, стал первым канцлером?

Попрощавшись с четой Исаковых, отправился в особняк тестя. Получил небольшую взбучку от любимой супруги — как же, ушел с утра, и целый день где-то пропадал, мягкое внушение от тещи — как же, Наташенька весь день тосковала, и укоризненный вздох от тестя. Даже забавно. Дочка большая, успела и в ссылке побывать, и в тюрьме, и в революциях поучаствовать, а как только явилась под родительский кров — так опять маленькая. Может, не стоит приезжать в дом Комаровских? Нет, здесь вкусно кормят, а за вкусную еду можно и нотации потерпеть.

Тесть, отужинав, отправился на деловую встречу. Не иначе, уже принялся заниматься покупкой банка, теща ушла к себе, а мы с Натальей отправились в ее комнату.

— Наташ, а что у нас в Австрии? — поинтересовался я.

— А что вас интересует, товарищ Кустов? — задала Наталья встречный вопрос. — История государства, текущее положение?

На самом-то деле, моей супруге было не до ответов и вопросов. В данный момент она занималась более важным делом — примеряла свободное платье, сшитое у какого-то модного портного (а то и самой мадам Шанель?), рассматривала себя в зеркало и фыркала. Я подошел к Наташке сзади, обнял ее и поцеловал в щечку:

— И чем же графинюшка недовольна?

— Фигура куда-то делась, — вздохнула Наталья Андреевна. — Вся расплылась, пузо на нос лезет…

Чудит моя благоверная. Как по мне — так Наташка и с животиком красивее всех парижанок. Про россиянок не говорю — давно не видел, сравнивать не с чем. Впрочем, соотечественницам до моей супруги тоже еще расти.

— Фи, — пощекотал я губами ухо любимой женщины. — Потомок древнего рода, гимназистка, а так вульгарно изъясняется… Это в моей деревне так говорили, если девка замуж не вышла, а забеременела. И не пузо на нос, а симпатичный животик.

— А в моей юности дамы из высшего света носили корсеты, чтобы фигура была стройнее, — парировала Наталья.

— Вот-вот, а потом и рожали невесть кого, — пробурчал я. — Чего хорошего, если ребенка в утробе матери стискивает корсет?

— Согласна, — кивнула супруга. Махнув рукой, отвернулась от зеркала и уже более деловым тоном спросила:

— Так что тебе в Австрии нужно?

— А платье-то не от Коко Шанель? — сделал я страшные глаза. — Что нам товарищи по партии скажут, если узнают, что жена начальника ИНО у самой Шанель одевается?

— Товарищи по партии даже не знают, кто такая мадам Шанель, — усмехнулась «старая большевичка». — А если и узнают, то неужели начальник ИНО не придумает, что соврать, чтобы выручить жену?

— Конечно придумает, — не стал я спорить. — Например… — призадумался я. — Можно сказать, что Коко Шанель шила платье для монастырского приюта.

— Почему для приюта? — вытаращила глаза Наталья. — Да еще и для монастырского? Где это видано, чтобы воспитанницы монастырского приюта ходили беременными?

— Вот видишь. Сшила Коко Шанель платье для сироток, а не подумала, что воспитанницы монастырей беременными не бывают, а платье нам за бесценок продала.

— Ох, Володька, — вздохнула супруга. — Вечно ты со своими дурацкими шуточками. А знаешь, — прищурилась Наталья, что-то припоминая. — Бывали случаи, когда даже воспитанницы Смольного института беременели, а уж за ними догляд был не чета каким-то сиротским приютам. А платье мне наша горничная сшила. Между прочем, не хуже, чем от модного портного. А Коко Шанель такими глупостями, как гардеробы для беременных женщин, не занимается.

А вот это напрасно, посетовал я на Коко. Шила бы на беременных, стала бы еще моднее. Впрочем, модельерам виднее, на чем зарабатывать деньги. Возможно, что и беременные женщины пока не рвутся заказывать себе платье от кутюр.

Наталья Андреевна уселась в кресло, устроилась поудобнее. Я, повинуясь ее взгляду, притащил подушечку, которую супруга пристроила сбоку.

— Давай-ка товарищ Кустов, все-таки к Австрии вернемся, — скомандовала Наташка. — Что ты хотел узнать? Как я поняла, у тебя, то есть, у нас, появляются интересы в Вене и ты, как добросовестный работник, решил обновить свои знания?

— Про интересы я пока ничего сказать не могу, — не стал я врать. — Историю тамошнего государства немного знаю, и о наших взаимоотношениях. Даже не забыл, что мы Францу-Иосифу помогали восстание венгров подавлять.

— Не восстание, а буржуазную революцию, — педантично уточнила большевичка с дореволюционным стажем.

— Борьба венгерского народа за свое освобождение от австрийского гнета и формирование у угнетенных народов национального самосознания, — добавил я.

Я не стал вспоминать, что Россия считалась в те времена жандармом Европы, а от Франца-Иосифа императору Николаю во времена Крымской войны прилетела «благодарность». Правильно говорят, что коли протянул кому-нибудь руку помощи, то успей увернуться от пинка благодарности. Но сейчас мне нужно что-то более современное.

Итак, что же меня интересует? Про экономику можно не спрашивать. Говоря простым нелитературным языком — полная э-э… задница. Австрия теперь лишь обрубок некогда могущественной Австро-Венгерской империи без надежды на скорое восстановление. Полякам, венграм, чехам и прочим народам, входившим в Австро-Венгерскую империю, после распада было гораздо проще — идея национального возрождения вещь сильная, способная объединять и дисциплинировать население, подвигнуть его к созидательному труду. А в Вене ситуация складывалась по-другому. Национальной идеи, покамест, нет. Старые экономические связи разорваны, на создание промышленности денег нет, а еще обязательно должна начаться инфляция. Или уже началась? Не узнавал. Если я встречусь со статс-секретарем из посольства, то для развития дела все равно придется ехать в Вену, договариваться о каких-нибудь поставках из Австрии. А что может дать России нищее государство? Надеюсь, что-нибудь сможет. Уж очень заманчиво легально расширить деятельность торгпредства. Съездить в Вену, организовывать там резидентуру, имеющую прикрытие.

— А как у австрияков с коммунистической партией?

— А никак, — пожала плечами Наташ. — То, что осталось от компартии — жалкие крохи.

Я слегка удивился. Помнится, перед первой поездкой во Францию читал данные о количестве членов компартий в разных странах. Австрийская, хоти и уступала по численности германской или французской, но все-таки в ее рядах состояло около сорока тысяч человек. Неужели правительство выбило коммунистов после революции девятнадцатого года[1]?

— А куда коммунисты девались?

— Разбежались, — вздохнула Наташа. — Кто вообще решил от политики отойти, кто в социал-демократы подался. Сейчас в австрийской компартии реальных членов не больше трех тысяч, если не меньше. У них даже руководителя своего нет.

— Вон как? — искренне удивился я. — Компартия без руководителя?

— Так очень просто. После девятнадцатого, когда наши пытались власть в Вене взять, но неудачно, компартия раскололась на фракции. А фракционная борьба хуже, нежели борьба между партиями. Если летом девятнадцатого численность коммунистов составляла сорок тысяч человек, то в ноябре только десять, а в двадцатом году пять. Понятное дело, что фракционная борьба вещь увлекательная, да и на реального врага не отвлекаешься, но для партии гибельна. В результате пришлось Коминтерну отдать приказ, чтобы лидеры фракций покинули Вену, а в австрийскую компартию назначили нового руководителя — товарища Алоиса Нейрата. Но Нейрат руководит немецкой секцией компартии Чехии, а в перспективе ему хотят доверить всю чешскую коммунистическую партию. Разумеется, если чешские товарищи не будут против, — поправилась Наталья, но по ее тону было понятно, что чешские товарищи против не будут. — Что смог, товарищ Нейрат, то сделал — развал приостановил, членские взносы собирает, а что еще? Деньги для австрийских коммунистов он в Праге ищет и газету для Австрии в Чехии издает, хотя в Вене типографии гораздо дешевле. Не успевает Нейрат руководить. Из Праги до Вены поезд четыре часа идет, но ведь все время не наездишься.

Из Петрограда в Москву поезду еще дольше идти, но это никого не смущает, а товарищ Зиновьев умудряется и Питером править, и в Москве важными делами занимается, да еще и мировым коммунистическим движением руководит. Но у европейцев четыре часа езды — это много. А как я сам умудряюсь руководить Иностранным отделом, что в Москве, из Парижа? На месте Дзержинского я бы такого сотрудника давно уволил. На всякий случай спросил:

— Неужели своего товарища не смогли найти?

— А вот про это надо товарища Троцкого спрашивать, — усмехнулась Наталья. — Нейрат — его ставленник. Они еще до империалистической войны познакомились. Есть еще товарищ Коричонер, он член ЦК, но пока у него среди товарищей нет авторитета. Надеюсь, после конгресса Коминтерна что-то измениться.

Ясно-понятно. Нейрат — ставленник Троцкого, значит, троцкист. Ярлык прилепим, будем иметь в виду. А коли Нейрат руководит немецкой секцией — читай, Судетами, а заодно и австрийской компартией, а его планируют еще и на пост секретаря компартии Чехии, о чем это говорит? Возможно, простое совпадение, а может — продолжение идеи мировой революции? Коммунисты Австрии и Чехии организуют боевой отряд, являющийся наконечником для копья, пронзающего мировую контрреволюцию? Нет, из австрийцев с чехами боевого отряда не получится. Так, вспомогательные силы для ударного отряда немецких товарищей.

— Кстати, а ты не хочешь в Москву съездить, принять участие в конгрессе Коминтерна от французской компартии? — поинтересовалась Наталья. — С интересными товарищами познакомишься, вдруг пригодится? Анри Гильбо бы тебе понравился — стихи пишет. Я его в Лонжюмо[2] русскому языку учила, так он начал Пушкина переводить.

— А разве меня можно отправить на конгресс? Я же не член компартии Франции?

— Если бы товарищи из секции решили, то можно. От Франции первоначально было шесть человек заявлено, а отправилось четверо. Они уже в Москве, но еще не поздно. Меня хотели отправить, но мне сейчас не до конгрессов, сам видишь, — кивнула Наталья на свой живот, а потом лукаво сказала. — Да и свадьба не каждый год бывает, в отличие от конгрессов. Еще один товарищ был избран, но с ним несчастье случилось…

Меня отчего-то насторожила последняя фраза.

— Этот товарищ, с которым несчастье произошло, он не столяром работал?

— Володя, не обвиняй меня в том, чего я не совершала, — насупилась Наталья. — Я была обязана доложить товарищам, что Рош стал посредником между советским торгпредством и самозванцем, выдававшим себя за английского коммуниста. Тем более, что ты сам опознал в самозванце контрразведчика. Французы сами проводили расследование, подробностей я не знаю, а то, что товарищ Рош упал в Сену, это лишь совпадение. По крайней мере, мне они так сказали. А как ты любишь иногда говорить — они врут, так и я вру.

М-да… Суровые нравы в Коминтерне. Пожалуй, таких строгостей не было даже в рыцарских орденах.

— А майор Дринкуотер? Ну, который себя за Дилона выдавал?

— Про этого пока ничего сказать не могу. Информация до английских товарищей доведена, но они, в отличие от французов, несчастных случаев устраивать не станут. Не принято у британцев. Но в Коминтерне еще и ирландцы есть, а они даже к своим товарищам, если те англичане, относятся неважно. А больше я ничего не могу сказать.

Вот так вот… Интересные вещи узнаешь, если супруга ответственный товарищ в Коминтерне. Но еще больше может скрываться за недосказанностью.

— Наташа, а какие связи у Советской России с Австрией? Есть что-то на официальном уровне?

— Де-факто мы друг друга признали еще в восемнадцатом, но дипломатических отношений нет, — сообщила Наталья. — Договорились военнопленных обменять, тех, кто в Мировую войну в плен попал, да так и застрял. Они к нам для этого Карла Поля прислали, а мы к ним товарища Вронского. Но сколько обменяли, остался ли кто у них, у нас, про это не знаю. Единственное, о чем точно знаю, потому что сама документы готовила — мы в Вену сообщение посылали, что готовы дать убежище всем венгерским коммунистам, кто после подавления революции в девятнадцатом году в Австрию сумел уйти, а теперь в тюрьмах сидит. Дескать, готовы за каждого коммуниста отдать по десять военнопленных австрийцев.

— И что-нибудь получилось? — заинтересовался я.

— Товарища Куна вернули, а с ним еще около двадцати товарищей. Венгрия возмущалась, от Австрии выдачи требовала, но для австрийцев своих граждан было важнее вернуть, а в Венгрии Куна и остальных все равно бы казнили.

Интересно. Знаю, что Бела Куна, успевшего уйти от расстрела, держали в какой-то австрийской крепости, потом освободили, но не знал, что мы его обменивали на военнопленных.

— А кто в Австрии сейчас играет самую важную роль? В политической жизни, имею в виду? — спросил я. — Какая партия лидирует?

— Там сейчас целых три ведущие партии — социал-демократическая, христианско-социальная, пангерманская. Правда, социал-демократы уже такого веса не имеют, как раньше. Для левых они предатели, а для правых — революционеры. Хотя, какие из них революционеры? У социал-демократов австромарксисты сильны, — сообщила Наташа.

Ну вот, здрасьте. В упор не помню об австромарксистах. Это что за зверь такой? Но если в составе слова есть «марксизм», то либо последователи, либо ревизионисты учения Карла Маркса. Не что иное, как очередной вариант революционной марксистской концепции. Ленинизм, это ведь тоже вариант марксизма. Мог бы и сам подумать, но зачем, если у меня дома есть более компетентный специалист?

— А кто такие австромарксисты?

— Долго объяснять, — отмахнулась мадам Аксенова.

— А в трех словах? — не унимался я. — Это ревизионисты, вроде Каутского? Ренегаты?

— Что-то вроде, — кивнула Наталья. — Для австромарксистов социальная революция просто цепь социально-экономических и политических реформ. Никакого насилия, все делается постепенно, плавно.

— Если они марксисты, то в чем роль пролетариата? Или правящая пролетарская партия должна победить на выборах, а потом проводить в жизнь социальные преобразования?

— Ну вот, а ты говоришь, что в марксизме недостаточно подкован, — похвалила меня супруга. — А ты даже в основах ревизионизма разбираешься. Вот и у австромарксистов: по их мнению правящая пролетарская партия строит социализм, форсируя социализацию общественного производства, но суть процесса заключалась не в прямом изменении форм собственности, а в ликвидации социальной несправедливости и эксплуатации человека человеком.

— То есть, революция без государственного переворота? А может, и диктатура без диктата?

— Именно так, — кивнула Наталья. — Их вариант диктатуры пролетариата не подразумевает физического насилия или уничтожения враждебных классов. Австрийская диктатура — всего лишь численное преимущество пролетарских партий в парламенте. Если сейчас численное большинство у представителей буржуазии, значит, такова роль текущего момента интересы буржуазии важнее. Пока буржуазия не претворит в жизнь собственные интересы, не будет питательной среды для пролетариата. Но как только такая среда возникнет, значит, придет время и для рабочих партий. Захватив большинство в парламенте, пролетарии проводят в жизнь нужное им законодательство. Как следствие — создание бесклассового общества. Еще, разумеется, для создания такого общества нужно образование и культура. Чем выше уровень образования, тем меньше социальных различий.

М-да. А ведь идея неплохая. Беда только в том, что она утопическая. А иначе — почему же Австрия со всех ног кинулась в объятия фашизма? А Наталье бы лекции читать по истории КПСС. Виноват, пока еще по истории ВКП (б). Но все равно, как лектор она на голову выше всех моих институтских преподавателей

— В теории у них все очень складно, — сказала Наташа, словно подслушав мои мысли. — Политическая революция, национальная революция и социальная, или культурная революция. Правда, я из теоретиков лично только Реннера знаю. Интересный товарищ, очень умный и чем-то на Фрейда похож.

— Подожди-ка, — остановил я супругу. — Мне, как раз сегодня, позвонили из австрийского посольства, предложили встречу со статс-секретарем Реннером. Это не он? А что такое статс-секретарь?

— Скорее всего он, — кивнула Наталья. — А статс-секретарь — это я тебе как дочь дипломата скажу, в Австрии вроде министра иностранных дел. А вообще, к твоему сведению, Карл Реннер недавно федеральным канцлером и президентом Австрии был.

А что, он и здесь, в нынешнее время был канцлером? Вот дела.

— И канцлером, я тебе скажу, Реннер был не таким и плохим, — продолжила Наташа. — При нем реформу законодательства провели — оплачиваемые отпуска установили, рабочих запретили увольнять без согласия специальных комиссий, восьмичасовой рабочий день появился, ночные смены для женщин и детей запрещены. Правда, — вздохнула Наталья, — сами работницы не особо этим довольны были. Ночная смена оплачивалась выше, а как вдове, у которой муж на фронте погиб, детей содержать?

— Но идея-то неплохая, — хмыкнул я. — У нас ведь тоже в законодательстве есть подобные нормы. А вдовам с детьми должно государство помогать.

— Идея неплохая, не спорю. А наше государство помогает вдовам? Сколько мы средств ежемесячно на это выделяем, а?

Я замялся. Вроде бы, что-то вдовам и полагается, но не уверен, что много. Но Наталья не хуже меня знает, что сейчас у нас просто возможности нет помогать всем и каждому. Знаю по опыту земляков из Череповецкой губернии — детям до семи лет ежемесячно выдают усиленные пайки, но всегда ли получается это сделать? Но все равно, хреново сейчас в России. Слабая отговорка, что я сам тут вроде и ни при чем.

Наташа вздохнула, развела руками и вернулась к теории.

— Я в девятом году, пока в ссылке была, работу Реннера по национальному вопросу на русский язык переводила — Владимир Ильич попросил. Реннер в те годы ратовал за многонациональное государство в виде демократической федерации на основе политического и культурного равноправия меньшинств.

— Тоже правильно, — кивнул я, а потом спросил. — Но Австрия сейчас, мононациональное государство, какое там национальное строительство?

— Там теперь тоже свои подходы, — хмыкнула Наташа. — Решают бывшие наши товарищи, что им выгоднее? Не то самим по себе быть, не то к Германии присоединяться. Если остаться в одиночестве — им не выжить. А к Германии им не разрешили примкнуть, хотя австрийцы этого и желали. Но будут еще попытки. Австрийцы — те же немцы. Язык отличается, так и у немцев разные диалекты. Но в большинстве, австромарксисты склоняются к идее воссоединения всех немецких земель. А для пангерманцев аншлюс — это самое главное.

Ишь ты, аншлюс… А я-то думал, что термин появился позже, в тридцать восьмом.

— Наши товарищи в Германии и Чехии считают — скоро социал-демократы уйдут в тень, а власть в Австрии захватят пангерманцы и примутся возрождать национальное величие у себя, а потом и в остальном мире. А население Австрии, если коммунисты продолжат отсиживаться в кустах, их поддержит.

Население поддержит. И пангерманцы примутся восстанавливать былое величие. А в союзе с немецкими фашистами (хотя, не совсем правильно, зато привычно), начнут восстанавливать рейх, искореняя все, что представляет угрозу этому величию. И, не только все, но и всех.

[1] Революцию в Вене в апреле 1919 года можно назвать таковой с большой натяжкой. Можно ли считать революцией попытку бывших военнопленных, беженцев и калек захватить австрийский парламент? Попытка, кстати, была пресечена частями фольксвера, при этом убито около 40 человек.

[2] В городке Лонжюмо, по инициативе В.И. Ленина была организована первая партийная школа большевиков для подготовки руководящих кадров. В организации школы деятельное участие принимали и французские коммунисты, в том числе Анри Гильбо.

Печально, когда все планы, составленные на день, идут под хвост пушистому зверю из-за одного единственного звонка.

— Тебя, — сказала Наталья, передавая мне трубку.

Сегодня супруга отрабатывала должность переводчицы — читала немецкие и французские газеты, отыскивая в них что-нибудь важное, касающееся Австрии. Странно, но в киосках Парижа не оказалось австрийских газет, а мне, перед визитом в посольство, хотелось быть в курсе новостей и событий, происходивших в бывшей Австро-Венгерской империи.

— Товарищ Кустов? — услышал я на том конце провода. Сказано по-русски, что уже редкость.

— Он самый, — подтвердил я. — А с кем я имею честь?

— Представлюсь при встрече, — пообещал незнакомый голос. — Пока могу только сказать — финикийский корабль.

Я чуть не кинул трубку обратно на рычажок — что за дурацкие шутки? Потом вспомнил… Ассоциативный ряд, придуманный моим тогдашним начальником товарищем Кедровым.

Повеяло восемнадцатым годом, Архангельском, моими шифровками и участием в освобождении арестованных коммунистов. Эх, хорошее время было.

— Сидон, — назвал я первую часть отзыва, сделал паузу, спросил. — Второй город не помню, но если назовете подсказку, то вспомню? Или не нужно?

Незнакомец на том конце провода замялся, потом сказал:

— Не нужно.

Не нужно, значит, «подсказки» товарищ не знает. Уже хорошо. Мы с Председателем ВЧК решили использовать систему старых паролей, разработанных Кедровым, но с некоторыми поправками. Если в ответ на пароль я произношу «Сидон», а большего от меня не требуют, то я должен помочь, но не более. Но если товарищ, в ответ на мою просьбу называет подсказку — мол, город на острове, что захватил Александр, то в этом случае я говорю «Тир» и поступаю в его распоряжение на все время операции. Феликс Эдмундович обещал, что такого случая быть не должно, но кто знает? В данный момент, неизвестный товарищ от Дзержинского полномочий на мое полное использование не получил. Стало быть, дело важное (а иначе бы на меня не вышли), но не настолько, чтобы рисковать и мной, и торгпредством.

— Когда и где? — спросил я.

— Через два часа. Парк Тюильри, рядом со скульптурной композицией — в центре старик, а по бокам двое молодых мужчин. Я в сером костюме, в кепке, в руках газета.

— До встречи через два часа, — сказал я, вешая трубку.

Значит, встречаемся в саду Тюильри, рядом с «Каином и сыновьями». Здоровенная композиция, но имя скульптора не помню. Судя по всему, человек приезжий, а иначе бы выбрал место более спокойное. Парк, а точнее сад Тюильри, парижане любят. Но так оно даже и лучше.

— Олег Васильевич, а через три часа вы должны быть в австрийском посольстве, — ехидно напомнила мне супруга. — Успеешь? Кто мне пообещал, что «Сказки Венского леса» пойдем слушать?

Что да, то да. Встреча со статс-секретарем должна состояться, но здесь, как я полагаю, дело более важное.

— Придется позвонить австриякам и либо отменить встречу, либо пойдешь ты и Никита, — решил я.

— Давай-ка я самому статс-секретарю позвоню, — решила Наталья, снимая трубку. Связавшись с посольством, она бодро зачирикала по-немецки. Из разговора я понял лишь хер Реннер, фрау Комаровская, а потом уже и камрад Карл. Верно, Наталья связалась с самим статс-секретарем, потому что она уже вовсю смеялась, обсуждая с экс-канцлером Австрии дела минувших дней. Но возревновать супругу я не успел, потому что она положила трубку за пару минут до того, как из меня начал вылезать Отелло.

— Ну вот, все решили. Никиту можно не тревожить, поеду одна, Раннер меня помнит. На всякий случай я сейчас себе удостоверение сотрудника торгпредства на нашем бланке напечатаю, а ты подпишешь. Основные моменты мы с товарищем Карлом обсудим, а если что-то еще понадобится, то ты и сам сможешь с ним потом встретиться. Встреча через три часа, значит, я еще успею заехать домой, то есть, к родителям, переодеться. Машину дашь?

Я кивнул. Как же не дать машину любимой жене, если мне до сада Тюильри идти минут двадцать неспешным ходом? Но лучше выйти пораньше, а не впритык, чтобы осталось время на «оглядеться и осмотреться». Зачем это нужно? А кто его знает. Пароль мне назвали правильный, но коли товарищей я не знаю, то хуже не будет. А еще, не взять ли мне боевое сопровождение? Пуганая ворона и куста боится. Но официальную охрану брать не стоит.

Наталья, чмокнув любимого мужа в щечку, убежала переодеваться, хотя, на мой взгляд, она и так выглядела вполне прилично, а я пошел в кабинет техсотрудников, где Светлана Николаевна и младшие товарищи заполняли учетные журналы. Вызвав в коридор товарища Исакову, спросил:

— Не хотите с мужем прогуляться до Тюильри, а заодно выгулять своего начальника?

— Оружие брать? — деловито поинтересовалась бывшая подпольщица.

— Ваш наган в сумочке много места занимает, — вздохнул я.

— Наган пусть Саша берет, а у меня нынче браунинг, — парировала Светлана Николаевна.

Вот ведь, какой у меня народ. Без оружия, как без штанов, а применительно к женщине — как без шляпки.

В сад Тюильри мы явились за двадцать минут до назначенного времени. Я впереди, чета Исаковых сзади.

Прошелся вокруг восьмиугольного пруда — октогоналя, отправился к «Каину». Ага, а вон того молодого человека, рыскающего глазами по сторонам, я уже где-то видел. Точно, видел я его в вагоне поезда, увозившего меня в Париж, а он, вместе с товарищами, вышел в Берлине. И я уже догадался, кто станет ждать меня с газетой в руках. Товарищ, возрастом мне ровесник, но выглядевший, как и я, старше своих лет.

Так и есть — товарищ Шпигельглас собственной персоной. Увидев меня, вначале удивился, потом заулыбался. Вероятно, тоже вспомнил меня как одного из попутчиков. Но я, как и положено, сказал:

— А в Сидоне, сударь, кедры растут.

— И финикийцы из них свои корабли делают, — отозвался старший группы «ликвидаторов».

Я кивнул на скамейку, стоявшую не под кедром, а под каштаном и мы чинно отправились туда. По дороге к нам пристроился и второй товарищ, хотя этого не стоило делать.

Шпигельглас и его напарник попытались сесть так, чтобы я оказался между ними, в коробочке, но я сразу же пресек такое дело, усевшись с краю. Не люблю, понимаете ли, если меня зажимают с двух сторон.

— Итак, чем я могу вам помочь? — сразу же спросил я. — Деньги? Документы? Деньги могу предоставить завтра, а если сумма соразмерная, то и сегодня. С документами хуже, придется ждать дня два, а то и три.

— Документы есть, деньги тоже, — сказал Шпигельглас.

— Но если подкинете сотню-другую франков, не откажемся, — вмешался в разговор второй товарищ, что помоложе. Наверное, лет двадцати пяти.

Мне это вмешательство не понравилось, да и Шпигельглас, судя по всему, остался не в восторге. Ишь, обжег напарника взглядом, но с того, как с гуся вода.

— Так что от меня требуется? — недоумевал я. — Если нужна надежная квартира, подберу. Или номер в гостинице — тоже не вопрос.

— Товарищ Кустов, нам нужно срочно и безопасно покинуть Францию, — Шпигельглас.

— Нам — это кому? И как понять — срочно и безопасно? Я сам езжу поездом, — удивился я.

— Товарищ, вы задаете слишком много вопросов, — важно изрек второй товарищ. Его слова вывели меня из терпения.

— Сергей Михайлович, — обратился я к Шпигельгласу. — Вы старший группы?

Шпигельглас, не выразив удивления, кивнул, зато молодой взвился:

— Откуда вам известно имя?

Я проигнорировал вопрос, но сделал предложение:

— Сергей Михайлович, попросите вашего коллегу, чтобы он сходил погулять. Очень эмоциональный товарищ. Пусть побродит, немного успокоится.

Молодой (хотя и старше меня!) собирался что-то возразить, но повинуясь кивку начальника, встал и пошел любоваться скульптурной композицией.

— Беда у нас с дисциплиной, — вздохнул я. — Стоит ли его в следующую командировку брать?

— Ничего, он парень вменяемый. Немного поработать, все получится, — хмыкнул Шпигельглас. — Просто очень перенервничал за последнее время, три ночи не спал.

— Вы не удивились, что я знаю ваше имя и отчество? — поинтересовался я.

— Вообще-то, я Соломон Мойшевич, — усмехнулся Шпигельглас. — Но это уже неважно. Я видел вас пару раз на Лубянке, должности не знаю, но понял, что вы не простой резидент.

— В Москве увидимся, тогда все расскажу и доложусь, по всей форме, — пообещал я, а потом спросил. — Все-таки не пойму, какая надобность добираться в Россию из Франции, если из Германии ближе? Поясните, будьте добры.

— Поясняю, — покладисто сказал Шпигельглас. — В Германии моя группа выполняла особое задание руководства. — Помешкав, обдумывая, раскрывать всю правду или нет, решился-таки: — Нам, с помощью германских коммунистов, удалось захватить одного из шпионов, внедрившихся в ВЧК в восемнадцатом году. Он в прошлом был следователем охранки, потом контрразведчиком. У нас успел собрать картотеку с фотографиями товарищей, которых забрасывали в тыл врага. Разоблачили, но успел бежать вместе с карточками. Был контрразведчиком в армии Деникина, потом Врангеля.

— Так-так… Попробую угадать. Ваш объект — человек лет сорока, худощавый, носит очки. Не знаю, как сейчас, но в прежние времена брил голову, носил бороду и усы. Будучи в Одессе, разгромил все наше подполье. Тесно связан с небезызвестным Рейли.

— Он самый и есть, — кивнул Шпигельглас. — Владимир Орлов. Наша задача — доставить его в Москву, а при невозможности — ликвидировать.

Значит, товарищи заполучили самого Владимира Орлова. Не того, кто написал «Альтист Данилов», а другого. Он же — Владимир Орловский, Болеслав Орлинский. Будучи следователем охранки, допрашивал самого товарища Дзержинского, а потом, уже когда Орлов-Орлинский попал в ВЧК, опять встречался с Феликсом Эдмундовичем и тот выразил удовлетворение от того, что бывшие специалисты переходят на службу трудовому народу.

Орлов — вражина матерый. Если такого притащить в Советскую Россию, много чего интересного можно будет узнать. Не знаю, пытались ли в моей истории этого субъекта утащить в Москву, или нет, но в этой такая попытка сделана.

— Планировалось, что мы покинем Германию через Гамбург на грузовом судне. Объект — в качестве груза, а мы как матросы. Но полиция арестовала товарищей, готовивших наш отход. Капитан корабля заподозрил неладное, пришлось уносить ноги. Спасибо немецким коммунистам — предоставили машину, переправили через границу с Францией, связались со здешними товарищами, чтобы они сняли надежное жилье.

Интересно, а похищение производила группа Шпигельгласа — или это тоже немецкие коммунисты постарались? Я бы склонился ко второй версии, потому что слишком мало прошло времени от приезда «ликвидаторов» — всего две недели. В лучшем случае, установили бы адрес Орлинского — Орлова. И вообще, вся операция выглядела фантастической. Похитить человека на чужой территории, протащить его через две границы. Впрочем, не фантастичнее, нежели внедрение самого Орлова в ВЧК.

А еще меня задело, что операция, проведенная за кордоном, прошла мимо внимания начальника ИНО. Отчего-то меня не поставили в известность. Впрочем, если задействованы немецкие и французские коммунисты, то это проходило при участии Коминтерна. Интересно, а Наталья в курсе? Товарищ Дзержинский с Коминтерном связан очень тесно. А вот кто его надоумил Орлинского похитить? Хм… А получается, что я сам и надоумил. Был у нас разговор с Председателем ВЧК и о группе ликвидаторов, и о вариантах с похищениями. Но похищение — слишком сложный и очень затратный проект, чтобы использовать его постоянно. Даже американцы, в моем времени, это делают редко. Значит, очень сильно товарищ Дзержинский обиделся на Орлова, если организовал такую операцию. Он же и меня к этому делу привлек, хотя я считаюсь «священной коровой», которую нужно беречь. А мне, как ни хотелось узнать — кто непосредственно осуществлял похищение, лучше вопросы оставить при себе.

— Сколько вас человек?

— Четверо. Трое из группы, плюс сам Орлов. Один из нас постоянно рядом с Орловым.

— Квартира надежная?

— Надеюсь, — сказал Шпигельглас, потом добавил. — Ручаться на сто процентов не могу, но французы старались. Хуже с автомобилем. Кому-то из нас приходится дежурить по ночам, чтобы ее не украли.

— А зачем вы ее караулите? — удивился я. — Вы что, собираетесь возвращать ее немцам?

— Так ведь машина, немалых денег стоит, — вытаращился на меня Шпигельглас. — Мы остановились на Монпарнасе, улица Вожирар семь. Неподалеку есть пустая конюшня, мы наше авто туда поставили. Но все равно — там ни сторожа, ни конюха. Может, вы сумеете пристроить ее в торгпредство?

М-да… Как это по-русски, хотя он и Соломон Мойшевич. Беречь авто, которое на хрен никому не нужно.

— Немецкое авто, если вас станут искать всерьез, сразу же выведет на ваш след, — вздохнул я. — Отгоните машину куда подальше, да и бросьте ее. Пусть местные воришки порадуются. Если понадобится, я вам куплю машину. Но на машине вам из Франции не выбраться.

После войны в Париже можно купить задешево такси, что участвовали в боевых действиях — то есть, перевозили французских солдат на фронт. Таксисты предпочитают машины поновей, а свои старые пытаются продавать. Еще интересная мысль про пустующую конюшню. Надо послать кого-нибудь из ребят, чтобы приценились. Там не одна такая, есть и другие. Кому в Париже нужны лошади? А гаражи занимают меньше места. Земля в этих местах дорогая, но надо подумать — нельзя ли что-нибудь интересное сотворить?

— Еще пара вопросов, — сказал я, чтобы расставить все точки над нужными буквами. — Во-первых, как вас собирались пристроить матросами на судно без документов? Во-вторых — как вам удается удерживать Орлова? Снотворное или морфий?

— Морфий, — ответил Шпигельглас на второй вопрос. — Эмоциональный молодой человек в прошлом студент-медик. Он старается правильно распределить дозы, чтобы Орлов не умер. У нас еще осталась пара пузырьков, но лучше бы пополнить запас.

Ишь, правильно он дозы распределяет. Бьюсь об заклад, что Орлов уже стал законченным наркоманом. Но мое-то какое дело? Главное, чтобы сердце выдержало.

— Матросами на суда мы собирались устроиться по матросским книжкам. Немецкие товарищи нам их достали.

Матросская книжка, это очень хорошо. А то, что немецкая — ничего страшного. Команды судов почти всегда интернациональные, никого бы не удивил и негр, имеющий документы Финляндии. Пожалуй, придется вывозить эту гоп-компанию морем, включив их всех в экипаж какого-нибудь корабля. Настоящим матросам придется работать чуть больше, зато и жалованье им положим раза в два, а лучше в три больше. Ну, и капитану за молчание придется платить. И как их лучше отправить? Оптимально от Бреста до Риги, а там корабль сменит флаг и — в Россию. Авось за две недели Орлов не умрет, как это случится с генералом Миллером. А, нет, это Кутепов умер от передоза, а Миллера украли и привезли в Москву. Кстати, по Кутепову и Миллеру работала группа «Яши», Якова Серебрянского, но Шпигельглас должен быть в курсе. Правда, в этой истории Миллера красть уже не придется, потому что по милости архангельских подпольщиков он уже третий год пребывает на дне морском.

Жаль, что придется ускорить выход «Королевы Моб», которая еще и наполовину не загружена. Что же, придется понести кое-какие убытки, но отправить парней побыстрее. Нет, если бы их переподчинили мне, то дело бы я для них быстро нашел, а «свободные» художники, подчиняющиеся лишь Дзержинскому и Коминтерну — нафиг мне тут не нужны.

В ожидании новой главы можно почитать про Древнюю Грецию — https://author.today/work/255123

Парижские голуби еще бесцеремоннее московских. Около нашей скамейки проковыляло несколько особо отвязных птичек, но поняв, что кормить их не станут, обиделись, взмыли в воздух и принялись выражать свое недовольство доступным способом. Когда первая жидкая «бомбочка» упала между нами, а вторая испачкала рукав Шпигельгласа, я понял, что пора уходить. Тем более, что уже все сказано.

Расставшись с «ликвидаторами», договорившись «быть на связи», заверив Сергея Михайловича, что приложу все усилия для ускорения их отъезда, я встал со скамьи и вышел на широкую дорожку. Скользнув взглядом по скульптурной композиции «Каин и сыновья», обсиженной голубями, подумал, что так толком и не осмотрел все статуи в саду Тюильри. Впрочем, я и в нашем Летнем саду не осмотрел все скульптуры, так к чему на французские тратить время?

Неподалеку от выхода увидел печального Исакова, переминавшегося с ноги на ногу и смолившего сигарету.

— А где ваша лучшая половина? — поинтересовался я.

— Пошла за объектом, — грустно сообщил Александр Петрович, затушив окурок о край урны и, немедленно вытащивший новую сигаретку.

— А что за объект?

Исаков пожал плечами.

— Она еще на входе в парк сказала — мол, надо разделиться. Дескать, я буду наблюдать за начальником, высматривать подозрительных, если что увижу — стрелять на поражение, без соплей, а она станет круги нарезать. Потом подскочила — вроде как невзначай, сказала — пошла, не мешай. И вот, исчезла.

Я глянул на часы (не наградные от Дзержинского, а здешние, приобретенные в престижном магазине). А ведь я еще успеваю в посольство. Впрочем, уж коль скоро Наташа сообщила, что товарищ начальник сам явиться не сможет, глупо срываться и мчаться на аудиенцию к одному из ренегатов, пусть он и бывший (а потом и будущий) канцлер Австрии.

Исаков хотел остаться, вдруг де, супруга сейчас прямо и подойдет, но я ухватил бывшего сапера под локоток и увлек его за собой. Правильно сделал, потому что из-за угла вышла сама Светлана Николаевна.

— Ушел гад, — с досадой вымолвила бывшая подпольщица, встречаясь взглядом с укоризненным взглядом мужа.

Оглянувшись на меня (а я только отмахнулся, давая понять, что о делах сейчас говорить не станем), виновато пожала плечами и, взяв супруга под ручку, повела вперед, о чем-то вполголоса втолковывая — возможно, оправдывалась, а может разъясняла, почему она так поступила.

Я шел, радуясь, что два уже не очень молодых человека, нашли друг друга. А то, что в прошлом она подпольщица, воевавшая против Колчака, а он — бывший белый офицер, так ничего страшного.

Явившись в торгпредство, первым делом озадачил Никиту Кузьменко. Он у меня не только правая, но и левая рука, а иной раз и голова. В будущем, когда мы передадим торговое представительство во Франции и наши филиалы в других странах профессиональным торговцам (слово не нравится, но другого не подберу), а базами для агентуры станут посольства, ему предстоит возглавить Западноевропейский сектор ИНО ВЧК (или ОГПУ, это уж как пойдет), пусть тренируется. Главное, чтобы коллега не повторял моих ошибок, а каких именно, я пока не скажу.

Но пока у нас задачи поскромнее, но все-таки, немаловажные. А Никита отвечает за самое главное — морские перевозки, что означает и наем кораблей, и взаимоотношения с хозяевами судов, страховщиками, а порой и с полицией, таможенниками.

Стало быть, ему и придется отправлять на родину трех чекистов и одного врага народа. Такого термина еще нет, зато враги есть.

Никиту новое задание в восторг не привело, но, если сказано надо, значит надо. И я не стану ссылаться, что это приказ Дзержинского. Для моих подчиненных — это мой приказ.

Кузьменко уже собирался уходить, потом остановился:

— Чуть не забыл. Предлагают недорого взять десять тысяч комплектов английской военной формы. Если брать оптом, получается по двадцать франков за комплект. Берем?

Я не стал спрашивать — откуда во Франции английская военная форма, скорее всего, какие-то «неликвиды», оставшиеся на складах, когда англичане квартировали у союзников.

— А что в комплект входит?

— Штаны с френчем, а еще фуражка.

— Берем, — кивнул я.

Отказываться от такой сделки было бы глупо. Двести тысяч франков, можно считать, что даром.

— Но придется на лапу в военном министерстве кое-кому дать. Немного, пять тысяч франков, но иначе всю форму в Британию отправят. У них сто тысяч комплектов на складе.

Двести пять тысяч тоже не деньги, а военная форма, при нашей нынешней нищете, хоть для армии пригодится, хоть для гражданского населения. Подозреваю, что штаны и френчи до трудящихся масс вообще не дойдут — их с удовольствием растащат партийные и советские чиновники. Даже английские фуражки станут носить.

— А больше не получить? Не десять тысяч, а все сто тысяч комплектов?

— Тогда придется и на лапу больше давать. Я с одним чиновником из министерства говорил — Жуаезом. Он уверял, что десять тысяч спишут — мол, моль поела, пришлось пришедшие в негодность комплекты уничтожить, чтобы на остальную форму не перекинулось, акты предъявят, а сто тысяч? Сто тысяч — могут и не поверить

— Где десять, там и сто можно списать, — резонно заявил я. — Тем более, что и стоимость обмундирования не во французскую или аглицкую казну пойдут, а кому-то в карман. — Подумав, предложил. — Пусть на том складе пожар случится, какие проблемы? А мы им за сто тысяч комплектов еще и премию выпишем, тысяч на пятьдесят. Нет, на двадцать.

— Пожар, это неплохо придумано, — уважительно кивнул Никита. — Так и скажу Жуаезу. Вот только, — ехидно хмыкнул мой заместитель, — на это дело опять наличка нужна. Чеки чиновники не берут.

Никита еще не забыл, как я ворчал, обнаружив растрату всех наличных денег, что я копил.

— Кровопивцы вы все, — вздохнул я, представляя, как мне опять придется идти в банк, обналичивать чеки, чего банковские служащие страшно не любят. Да и мне не очень нравится таскать с собой чемодан денег. А снимать-то придется много. И на обмундирование, и на взятки, да и на непредвиденные расходы, вроде отправки Шпигельгласа с его командой. В триста тысяч уложусь? Нет, лучше с запасом, сразу снимать четыреста тысяч франков.

— Только с Барминовым реши — как мы груз оформлять станем, чтобы таможня вопросов не задавала.

— А таможня в последнее время вопросов не задает, — улыбнулся Никита. — Я думаю, они и на этих, товарищей, которых нужно вывезти, глаза закроют. Дадим не по тысяче франков, а по две.

— Молодец, работай, — похвалил я парня, одновременно выпроваживая его из кабинета, потому что теперь предстоял разговор с охотниками на Савинкова.

С охотниками — это сильно сказано, тем более, что абсолютной уверенности в том, что в лавке у нашей мышки (виноват, в антикварном салоне), побывал именно Борис Викторович, у меня нет. Да я и сам с Савинковым знаком только по старым фотографиям, а больше — по его киновоплощениям. Но в советское время легендарного террориста играли и Евгений Лебедев, и Александр Пороховщиков, и еще кто-то, кого не помню, а в том времени, в котором я жил последние двадцать лет, в роли Савинкова выступал и Андрей Панин, и Александр Галибин. Все актеры настолько непохожие, что не знаешь, кто ближе всех к оригиналу? Мне, например, кажется, что Евгений Лебедев, хотя актер и был старше своего персонажа. Нет, очень плохо, если пытаешься подойти к реальному человеку, оценивая того, кто его играл.

А в мой кабинет, тем временем, вошла группа «охотников», в которую я привлек Светлану Николаевну, экс-жандарма Книгочеева и Исакова. Петровича брать не хотел, он для такой работы не годится, но пришлось.

Исаковы уже были в курсе дел, они и с Книгочеевым успели переговорить, так что времени я терять не стал.

— Садитесь, товарищи, — показал я на стулья, хотя подчиненные мои люди простые — уселись бы и без моего разрешения. — Значит, задача простая — отыскать в Париже человека, не зная, как он выглядит. О Савинкове вы все наслышаны, так что, слушаю ваши предложения.

— Я думаю, что фотографии Савинкова могут быть в старых газетах, когда он товарищем военного министра был, — высказал предположение Александр Васильевич. — Завтра же отправлюсь в библиотеку, посмотрю российские газеты за семнадцатый год. С фотографом я договорюсь, переснимет.

Портреты, переснятые с газетного снимка, нужного качества не дадут, опознание по ним проводить сложно, но лучше, чем ничего. Вот потому-то я избегаю фотографироваться для газет.

— Светлана Николаевна, а как вы догадались, что меня пасут? — полюбопытствовал я.

— Во-первых, вы впервые попросили вас выгулять, взяв с собой оружие. А во-вторых, мне не раз доводилось самой кого-то пасти, так что, своего коллегу— или как правильно? — я вычислю без труда. Но приметы такие, что даже Александру моему подойдут, но у моего мужа хотя бы очки есть. Среднего роста, среднего телосложения. Лица не видела, так что про усы и бороду сказать не могу, про родимые пятна тоже. Да, еще у него штаны в крупную клетку.

Штаны в крупную клетку… Точно, этот Савинков. Впрочем, пока это не установлено, но то, что это тот же человек, что был у Марии Семенцовой, однозначно. Крупная клетка, как отвлекающий фактор, но оригинальничать и менять что-то в гардеробе Борис Викторович не стал. Стало быть, он следит за мной — вот это плохо, но связи между торгпредстом и антикварным салоном не уловил, и это хорошо.

Берем за основу, что в Париже у Савинкова есть свои люди, взявшие торгпредство под наблюдение. Знают ли, что начальник советской миссии и начальник ИНО одно и тоже лицо, пока не ясно, но меня они уже знают. Интересно, а неудачное покушение, когда я шел к Игнатьеву — не их ли рук дело?

Неизвестно, сколько боевиков под рукой у Савинкова, но вряд ли много, потому что иначе он не отправился бы лично следить за мной. А я зацепить пока Савинкова не могу. Единственная нить — антикварный салон, куда он может прийти, а может и не прийти.

— Олег Васильевич, а вы по прежнему ходите без оружия? — поинтересовалась Светлана Николаевна, прервав мои размышления. — Если хотите, я схожу в полицейский участок, выправлю разрешение.

— С чего вы так решили? — удивился я.

— Если социал-революционеры установили за вами слежку, то это неспроста. — покачала головой мадам Исакова, а товарищ Исаков добавил:

— А вы Смоленск не забыли, товарищ начальник?

— Это вы про то, как некий сапер «греческий огонь» изготавливал? — улыбнулся я. Вроде, совсем недавно мы с товарищами, среди которых был Артузов и Исаков, штурмовали место встречи белогвардейцев. А еще с нами Танюшка была.

При воспоминании о девушке, отдавшей за меня жизнь, опять что-то резануло по сердцу.

— Володя, да ты чего? — кинулся ко мне Александр Петрович, но я уже успел взять себя в руки.

— Ничего, все нормально, — сквозь силу улыбнулся я.

— Простите, Олег Васильевич, что я так, бесцеремонно, — повинился Петрович. — Но ты аж с лица спал.

— Да это я так, Танюшку вспомнил, — признался я, не подумав сердиться за такое обращение, чтобы по имени, да и на ты.

— А я вспомнил, что эсеры вас и товарища Артузова к смертной казни приговорили, — сурово напомнил Исаков. — Но Артузова-то им не достать, а вы здесь.

— Если эсеры, то это народ серьезный, — забеспокоилась Светлана Николаевна. — Нужно написать заявление, я отнесу в участок. Получите право на пистолет, будет спокойнее. И еще, вам нужно увеличить охрану.

— Ну, к смертной казни меня не только эсеры, но и белые приговорили, — пожал я плечами.

Не то, что я слишком храбрый, просто привык. Плохо, что Наташка с ребенком могут попасть под раздачу. Но как защитить супругу ума не приложу.

— Олег Васильевич, я знаю, что вы сейчас скажете — дескать, пистолет еще никого не спасал. Но поверьте старой подпольщице — с пистолетом есть лишний шанс уцелеть.

— Света, наш начальник тоже подпольщик, только молодой, — усмехнулся Петрович. — У него свои принципы.

— Олег Васильевич, так вы тоже в подполье были? — удивилась Светлана Николаевна. — А я думала, что вы в чека изначально служили. А где вы были?

— Свет, я же тебе говорил, что мы с начальником в Архангельске познакомились, когда он чистку среди нашего брата проводил. Вот, он в Архангельске и был, когда там…

Исаков не стал вспоминать, что я там был в период пребывания в Архангельской губернии сил Антанты и армии генерала Миллера, в которой он и служил. Сейчас бы сюда Артузова, так стали бы вспоминать еще и минированные мосты. Артур минировал, а Петрович заряды снимал. Пресекая дальнейшие и ненужные воспоминания, сказал:

— Значит, когда Александр Васильевич сделает фотографии, нужно взять под наблюдение антикварный салон в Латинском квартале. От его хозяйки — кстати, русской эмигрантки, нам и поступили сведения о странном субъекте, схожем с Савинковым. Но это потом, когда у нас будет хотя бы плохое, но фото, — Обведя взглядом подчиненных, сказал. — Товарищи Исаковы — вас больше не задерживаю, а Александр Васильевич останется на пару слов. — Уже в спину уходящим кинул. — А с пистолетом, если вы так настаиваете, давайте решим. Выясните, что от меня требуется, какие документы.

— Вот и умница! — просияла Светлана Николаевна, неожиданно развернувшись и, по-матерински поцеловав меня в щечку.

Исаковым я полностью доверяю, но далеко не всегда стоит сдавать свои контакты. Но с Книгочеевым придется говорить более подробно. Тем более, что экс-ротмистр жандармерии сразу же взял быка за рога:

— Хозяйка антикварного салона ваш человек? Можно мне с ней наладить контакты? Я бы показал фотографии, уточнил описание.

— Можно наладить, — разрешил я. — Передадите привет от Владимира Ивановича, скажете, что это тот, которого она некогда в госпитале одевала. Она девушка дотошная, уточните, что десять долларов были спрятаны в партбилете.

Надо будет пароль придумать. Ради прикола — здесь продается славянский шкаф?

— Есть идеи, как Савинкова отловить? — поинтересовался я.

— А если пойти официальным путем? Написать официальное заявление на имя министра внутренних дел? Мол — так и так, против советского торгового представительства затевается провокация, возможно даже убийство начальника торгпредства.

— Написать-то, наверное есть смысл, только что это даст? — усмехнулся я. — У нас даже реального подозреваемого нет, одни лишь предположения. Отпишут — дескать, когда вас убьют, месье Кусто, примем все меры к розыску. Но вы же в былые времена по эсерам работали? Когда их что-то останавливало?

— А если за Савинковым есть и другая сила? Например, англичане? — предположил Книгочеев. — Судя по газетам, все идет к тому, что Франция вскоре признает Советскую Россию. Пока она оглядывается на Британию, но это пока. В парламенте уже обсуждали, что Россия практически, ничего не должна французскому государству. Убийство торгпреда на руку англичанам, потому что это может сорвать признание. Вспомните Грибоедова. Ведь за его убийством за версту видны уши британцев.

— И что? — усмехнулся я. — Посла убили, но война России была не нужна. Думаете, из-за моей смерти Советская Россия начнет войну с Францией? Фи… А Франция переведет стрелку на эсеров, принесет извинения, вот и все. Персы за Грибоедова хотя бы алмаз отдали, а за меня даже зачуханного бриллиантика не выручить. И бритты о том прекрасно знают.

— Бритты, как вы их называете, могли это сделать просто из чувства ненависти, —— пожал плечами Книгочеев. — Я помню, как перед уходом союзников из Архангельска, генерал Айронсайд приказал облить муку керосином. Для чего? Чтобы красным не досталось? Но красных еще и в помине не было, а муку можно было либо продать местному населению, либо отдать белой армии. Но генерал даже не счел нужным как-то объяснить свой приказ. Мы для него были как негры, или какие-нибудь туземцы.

— Кстати, а вы не были знакомы с неким Дринкуотером?

Книгочеев вздохнул и посмотрел на меня слегка укоризненно. Скорее всего, во время «чистки» он все подробно расписывал. А где, кстати, протоколы допросов? Лежат в Архангельске, в архиве губчека. Вытребовать в Москву? Нет, дешевле по новой все написать.

— Александр Васильевич, ну не упомню я сейчас всех деталей, не кривитесь.

— Да я и не кривлюсь. Понимаю, всего не упомнить. Знаком я с ним был, но сотрудничества не получилось. Дринкуотер — разведчик, он сотрудничал с военной контрразведкой, а я числился по гражданской службе. Но и их сотрудничество носило невыгодный характер. Дринкуотеру были нужны сведения, но он сам никогда не делился своими данными.

Вот теперь я вспомнил детали допросов. Меня интересовало — кого англичане могли завербовать, но Книгочеев не знал. А жаль. И про Рейли я уже спрашивал, помню. Но не «засветился» Рейли в Архангельске.

— Я могу быть свободен? — поинтересовался Книгочеев. Чего это он так торопится? Или по настоящей работе соскучился, надоело заниматься ядерной физикой?

— Можете, — кивнул я. — Если рядом некий англичанин всплывет, обратите особое внимание. У него есть страсть — вещи и документы императора Наполеона Бонопарта.

— Это вы про Уолтера Рейли? — хмыкнул Книгочеев. — Высокий, худощавый, с оттопыренными ушами…

— Хорошая у вас память, — уважительно сказал я.

— Профессиональная, — скромно произнес Книгочеев, поднимаясь с места. — Кстати, супруга приглашала вас с Натальей Андреевной на пироги.

— Обязательно, — не стал я отказываться.

Жена Книгочеева — Ольга Константиновна, пироги печет божественно. Как же отказываться-то? Может, от брата какая-нибудь весточка пришла? Мало ли…

Когда я явился в дом Комаровских — разумеется, уже поздним вечером, когда все успели поужинать и Дуняша лихорадочно принялась готовить на кухне самое плебейское блюдо — яичницу. Яичницу я люблю, но не настолько, чтобы питаться ею каждый день. Вчера на завтрак была яичница, на ужин яичница. Пришлось оттеснить девушку от плиты, отыскать на кухне молоко и приготовить омлет.

Когда он был готов, перевалил содержимое сковородки на тарелку, выпросил у горничной кусок хлеба и уселся с краю кухонного стола. Так надоело питаться в столовой, используя кучу ненужной посуды и столовых приборов, что почел за счастье поужинать попросту, по-пролетарски.

— А чем здесь так вкусно пахнет? Ого, омлет!

В дверях появилась моя любимая супруга. Принюхавшись, Наталья уверенно ухватила вилку и подсела ко мне:

— Дай-ка попробую. Не возражаешь? Я чуть-чуть, только попробую.

Ага, всегда так: есть я не буду; ну, дай попробовать; съем у тебя чуть-чуть… И привет моему ужину! Впрочем, вслух выражать недовольство не стал, а иначе Наташка обидится, надуется, как мышь на крупу, извиняйся потом. Нет уж, лучше слегка недоесть, чем обижать любимого человека.

— Наташа! Олежек! Вы почему на кухне, как босяки?

Ох ты, а сюда еще и моя любимая теща заявилась.

— Олег, как же так? Есть прямо на кухне, словно прислуга? — запричитала Ольга Сергеевна. — Ладно, Наталья. Что с нее взять? Она у нас бестолковая и неаккуратная, опростилась, ей все равно, где есть. Но ты-то воспитанный молодой человек!

Наташка зашлась в приступе беззвучного хохота, норовя уползти под стол, а я, приняв достойный вид (как же, я ведь воспитанный молодой человек!) сказал:

— Это все Наталья придумала. Сказала — мол, кушать хочется, пришлось расстараться.

— Наташа, тебя что, плохо покормили? — расстроилась Ольга Сергеевна, а супруга, стукнув меня по коленку кулачком, сказала:

— Мам, накатило на меня что-то… А ты… славный представитель череповецкой молодежи, не ябедничай.

— Между прочем, ябедниками в старину называли адвокатов, — проявил я свою эрудицию.

— Володя, то есть, Олежек… опять запуталась… Не всем же быть такими умными, как ты.

От такого увесистого комплимента я сам едва не ушел под стол, но удержался. Еще отметил, что теща стала называть меня на ты. Думаю, это и хорошо.

А Ольга Сергеевна только вздохнула, обняла дочку, поцеловала ее в макушку, словно маленькую девочку и сказала:

— Если накатило, значит, организм твой омлета хочет. А раз хочет — надо пойти ему навстречу! Но кушать следует в столовой.

Золотые слова. Если организм чего-то хочет, следует пойти навстречу. Жаль, что речь идет о беременных женщинах.

— Что-то меня мутит… — задумчиво проговорила Наталья, поглаживая живот.

— Не надо было сегодня по делам ездить, — упрекнула Ольга Сергеевна дочь. Обернувшись ко мне, сказала. — Олег, а тебе надо присматривать, чтобы беременная жена дома сидела, а не на службу ходила.

Я только вздохнул. Виноват, разумеется, что отправил беременную женщину в посольство. Но с другой стороны, Наташке не стоило так налегать на омлет.

— Пойду прилягу, — решила супруга и, в сопровождении матери пошла наверх, а я остался выпить кофе. Вредно, разумеется, пить кофе на ночь, но коли организм просит кофе, надо уступить.

Поднявшись в комнату супруги обнаружил, что Наталья уже лежит в постели, почитывая не то тонкую книжку, не то брошюру на немецком языке. Видимо, «трофей», доставшийся после похода в посольство.

— Ты как? — первым делом поинтересовался я.

— Да все нормально, — отмахнулась Наташа. — Водички попила, мама таблетку дала, все прошло.

Вот и славно. Теперь уже можно и о делах.

— И как тебе статс-секретарь Реннер? Что интересного рассказал?

Вместо ответа, Наташа вдруг заявила:

— Володя, дай слово, что ты никогда не станешь бить нашего ребенка?

— Какого ребенка? Нашего? Конечно не стану, — растерялся я.

У нас еще и ребенка-то нет, а она уже переживает. Врать не стану, что никогда не бил свою дочь — однажды дал ей по попе, так до сих пор стыдно, хотя прошло уже много лет.

— Нет, ты мне твердо пообещай, что никогда не ударишь нашего Виктора!

— Наташ, может у нас не Виктор будет, а Виктория, — осторожно предположил я, а потом, еще более осторожно, спросил. — Скажи-ка лучше, что ты читаешь?

— Какая разница? — буркнула Наталья, но сменив гнев на милость, сообщила. — Я в посольстве несколько книжек купила. Одну — самого Раннера, а вторую, вот эту, доктора Фрейда. Ты, вообще, о Зигмунде Фрейде что-то слышал?

В моем мире увлечение Фрейдом совпало с началом перестройки, пережило девяностые годы, а потом плавно сошло на нет, когда выяснилось, что кроме Фрейда имеются и другие ученые, а сводить все к фрейдизму — нелепо.

— Откуда? — сделал я удивленные глаза. — Откуда в каком-то Череповце могли знать о теории психоанализа, о теории эдипова комплекса, не говоря уже о методе свободных ассоциаций? Деревня, чай, щи лаптем хлебаем.

— Володь, ты опять начинаешь изображать из себя обиженного провинциала? Я вовсе не хочу тебя обидеть. Если обидела — то прости, не хотела. Чего ты хочешь от беременной женщины? Про Фрейда люди слышали, но все сводят к бессознательному, да подавленной сексуальности, как будто у доктора Фрейда больше ничего нет.

— Нет, у Фрейда еще есть работа, в которой говорится, что богатые люди страдают запорами.

— Это что за работа?

— Это из ранних, — уязвил я ученую даму, закончившую курс гимназии. — Господин Фрейд писал, что жадные дети стараются долго не какать, потому что им жалко э-э .. в общем, ты поняла, чего им жалко. В конце концов, это начинает приводить к запорам. А богачи — все сплошь жадные. Стало быть, богатые люди страдают запорами.

— Не читала, —вытаращилась Наталья. — Не помнишь, как работа называется?

Я только пожал плечами. Где упомнить название, если прошло столько лет? Хорошо еще, что основную мысль уловил, но не уверен, что правильно ее передал.

— И что тут у тебя? — кивнул я на книгу.

— Так сам посмотри, — попыталась Наталья передать мне брошюру, но вспомнив, что в немецком языке ее супруг ни бельмеса, сказала. — Это отдельный оттиск статьи «Ребенка бьют». Так вот, Фрейд пишет, что дети сознательно напрашиваются на побои родителей, потому что получают от этого наслаждение. Если бьют их самих — мазохистское наслаждение, а если при них бьют братьев и сестер, то получают садистское удовольствие.

Как часто вспоминают слова профессора Преображенского о том, чтобы не читали за обедом газеты. Но беременным женщинам читать Зигмунда Фрейда вообще противопоказано.

Захотелось отобрать у Наташки брошюру, порвать ее и отдать горничной на растопку печки, но не стал этого делать, чтобы любимая не обиделась.

— Так с Раннером-то что? — напомнил я. — Собирается Вена нас признавать, или нет?

— Вена бы хоть сегодня признала, но боится. Ждет, пока державы-победительницы Советскую Россию признают, или хотя бы Франция.

— Ну вот, — расстроился я. — И зачем тогда Реннеру нужна была встреча с начальником торгпредства?

Расстроишься тут. Я то уже планы начал строить, захотел «Сказки Венского леса» послушать в самой Вене. И резидентуру учредить в самом центре Европы, чтобы наши агенты могли работать и по Венгрии, и по Чехословакии с Германией. А тут, понимаете ли, мордой и об стол.

— Торговать они хотят, — сообщила Наташа. — Австрийцы готовы брать у нас нефть, зерно, а еще лес. Но хотят, чтобы мы не по общеевропейским ценам продавали, а по договорным, со скидкой процентов на двадцать. И чтобы мы транспортные расходы на себя взяли.

Покажите мне хоть одну европейскую страну, которой не нужен наш лес, зерно и сырая нефть? А еще чтобы — подешевле. Но оплачивать транспортные расходы для Австрии, у которой нынче нет выхода к морю — перебор. Но в принципе, мы готовы взять эти расходы на себя, включив их в стоимость сырья. Но с зерном сейчас у самих туговато. Спасибо, что пока не полыхнул голод в Поволжье, но еще все может быть.

— Еще австрийцы готовы рассмотреть вопрос о компенсации Советской Россией стоимости нефтяных месторождений в Галиции, а также оборудования, — добавила Наташа. — Карл попросил, чтобы торгпредство довело это до правительства товарища Ленина.

В той истории Австрия не требовала от Польши, которой досталась Галиция и нефть, никаких компенсаций. Попробовала бы — так сразу бы получила ответ от Англии и Франции.

— И что ты ответила? — полюбопытствовал я.

— Все, как и положено — торговля должна быть взаимовыгодной, поэтому Австрия должна предоставить перечень тех товаров, в которых была бы заинтересована Советская Россия. Касательно же нефтяных месторождений, то посоветовал связаться с Галицкой республикой, потому что она является независимым государством.

— Умница, — похвалил я свою супругу и боевого товарища. — Ответила по существу, достойно.

И обтекаемо, как истинная дочь дипломата. А что не так? Галиция и на самом деле не является частью РСФСР. Вон, мы ее даже на своих картах не отображаем. Правда, карты свои мы так до сих пор и не отпечатали, но это пока.

— Статс-секретарь не сказал, какие товары Австрия может продавать Советской России?

— Я спрашивала, но Реннер только плечами пожал — дескать, это нужно выяснять на месте или делать запрос в министерство промышленности и торговли.

То есть, экс-канцлер сам не знает, что производят в Австрии? Понятно, отчего он продержался на посту меньше года. В государстве, конечно же, дела идут плохо, но не должно же такого быть, чтобы совсем ничего не производили? Боевые действия центральную часть Австро-Венгрии не затронула, хотя бы предприятия должны остаться. Не предприятия — так какие-нибудь частные кузницы. Я бы у них сельхозтехнику прикупил. Да что там — если недорого, так даже серпы, лопаты и топоры бы скупил.

Нет, определенно придется самому ехать в Вену, выяснять все на месте. А потом там посадить… А кого мне там посадить? И чтобы языки знал, хотя бы в пределах гимназического курса. Может, Исаковых?

— Володя, ты ведь не станешь возражать, если в торгпредство прибудет новая переводчица? — спросила Наташа. — Я сообщила, что по уважительным причинам отойду от дел на несколько месяцев, товарищи из исполкома согласились.

Не знаю, насколько нужна мне новая переводчица, но пусть будет. С немецким языком я не успел подружиться, да и французский далек от совершенства.

— Тоже из Коминтерна, как и ты?

— Ага, — кивнула супруга. — Как же Коминтерн оставит без собственного внимания одну из первых в Европе советских торговых миссий? Ты же у нас молодой и перспективный, а торгпредство — потенциальная ячейка мировой революции. А то, что Аксенов скептически относится к идее мировой революции, так по недостатку опыта и слабой теоретической подкованности.

Я посмотрел на жену, вздохнул. Сидит, понимаете ли, рассказывает, что ее приставили к мужу в качестве осведомительницы Коминтерна, не краснеет, да еще и о мировой революции рассуждает.

— Наталья Андреевна, а в чем заключается ваш присмотр за мной? — поинтересовался я.

— А ты об этом Зиновьева спроси, — предложила супруга. — Григорий Евсеевич давно жалуется, что Аксенов неподконтролен Коммунистическому интернационалу, хотя и является коммунистом, а попытки взять его под контроль обречены на провал. Дескать, кого не пришли, они сразу «аксеновцами» становятся и под его дудку поют. Владимир Ильич и приказал меня к тебе приставить — мол, если требуется контроль, так лучше жены человека не найти. Посмеялся еще — дескать, с женой ты на сторону ходить не будешь.

— Когда это я на сторону ходил? — обиделся я.

— Товарищ Ленин это гипотетично сказал, как ты не понимаешь? Париж, как-никак, город соблазнов, а ты человек молодой. А на молодых людей лучше всего через женщин воздействовать.

Про Париж Владимир Ильич из собственного опыта знает? Хм… Счастливец, товарищ Ульянов-Ленин. Успевал, стало быть, отрываться. В смысле — отрываться от Надежды Константиновны. А мне, даже если и захочется сбегать по ночным бабочкам, так некогда.

— А ты, значит, на меня воздействуешь?

— Конечно, — хмыкнула Наталья. — И воздействую, и присматриваю. Вон, ты весь присмотренный, даже воротнички регулярно меняешь, бриться не забываешь.

Вообще-то, бриться я никогда не забываю, это «на автомате», но спорить из-за пустяков не стал.

— А кто, кроме тебя, за мной присматривает?

— А сам как считаешь?

— Вначале думал, что это Светлана Николаевна, потом перестал.

— Правильно думал, — кивнула Наталья. — Но из нее тоже информатор аховый. Она, хотя и пообижалась на тебя, за половое воспитание, — прыснула супруга, — потом очень зауважала. Говорила — иной раз мягкосердечен, но в новых условиях это оправданно. Гражданская война скоро кончится, такие как Кустов очень нужны. Пришло время не только разрушать, но и созидать. Сказала как-то — мол, усыновила бы парня, если бы он начальником не был. Представляешь, какой бы из тебя сыночек получился?

— Представляю, — кивнул я. — Умел бы стрелять с двух рук сразу. Первые игрушки — гильзы от пистолета, патрончики по всем углам, а самое большое развлечение — прогулка в тир.

— В тир — только за хорошее поведение и за учебу на «хорошо» и «отлично»! — назидательно сказала Наталья и мы оба засмеялись. Отсмеявшись, я спросил:

— Кого присылают-то на замену? Небось, мымру какую-нибудь?

— Почему это сразу мымру? — возмутилась Наталья. — Молодая женщина, красивая, ребенка в феврале родила.

— Так и сидела бы с маленьким ребенком дома, чего на службу переться?

— А что ей дома-то делать? Ребенок подрос, полгода скоро, а ей нужно работать. Как-никак, большевичка. Зовут Юлия Урусова.

— Здрасьте-пожалуйста, — вырвалось у меня. — У нас что, вся русская аристократия в Коминтерн перебралась? Вначале графиня Комаровская, теперь Урусова. Не княжна, часом?

— Вообще-то, она не Урусова, а Соколова, и не княжна. В Челябинске была, в подполье. Я это так, по привычке назвала. Была княжна Юлия Урусова — ее подруга, они даже внешне похожи. Но княжна умерла, а Соколова для работы ее документы взяла. Она даже в контрразведку устроилась, к генералу Ханжину. Юлия столько секретных документов сумела Тухачевскому переслать, что целой группе разведчиков бы не удалось. Продержалась полтора года, случайно раскрыли, когда связника арестовали. Она успела о провале узнать, в подвале у одного купца спряталась, в бочку с огурцами залезла, там и сидела. Неизвестно, сколько она там времени провела, но ее наши разведчики обнаружили, еле живую за линию фронта переправили.

— Мужественная женщина, — искренне сказал я, представляя, каково это сидеть в соленом рассоле, да еще и зимой.

— А то! Юля вообще человек героический. Накануне войны выучилась на учительницу,потом — на сестру милосердия, на фронт ушла с «батальоном смерти». Там, вроде бы, с княжной Урусовой и сдружилась.

— Да о ней романы писать нужно.

— Так это еще не все. Ее первый муж — генерал Соколов, с первых дней революции на нашу сторону перешел, военспецом был в штабе у Фрунзе, погиб в Туркестане. У нее два старших брата погибло в одном бою — один у красных, второй у белых.

— Ты сказала — первый муж погиб, а кто второй? — поинтересовался я.

— Второй муж Пятницкий.

— Пятницкий? — переспросил я. — Что-то фамилия знакомая.

— Еще бы, да не знакомая, — фыркнула супруга. — Пятницкий Осип Аронович, из старых большевиков, у него стаж в партии большевиков, почти как мой. Он секретарем МК РКП (б)был, а с марта этого года в Коминтерне заведующий отделом внешних связей.

И опять работа нормального начальника — бумаги, бумаги, и еще раз бумаги. Тут бы поруководить коллективом, повникать, скажем так, в их насущные нужды, так нет… Надо быстренько подписать счета, чтобы корабль, на котором мы решили вывезти группу Шпигельгласа вместе с его «трофеем», не ушел из Бреста полупустым, что еще более подозрительно, нежели присутствие на нем странных матросов, именующих концы веревками, рынды колоколами, а гальюн — сортиром. Молодец Никита, все сделал, со всеми договорился и даже обошлось все в гораздо меньшую сумму, нежели планировал. Это тоже кстати, потому что из Парижа до Бреста еще добраться нужно, что означает покупку автомобиля… Стало быть, еще три тысячи франков вылетит. Можно бы и дешевле, за тысячу, но не стоит. Стуканет по дороге, беда. Машину Шпигельглас пусть сам покупает, денег дам.

Определенно, по возвращению домой стану ходатайствовать о награждении Кузьменко если не орденом, так хотя бы грамотой Совнаркома или ценным подарком, вроде часов с дарственной надписью. В крайнем случае — сам выпишу, от имени ИНО ВЧК. Может, для дальнейшей карьеры парню поможет, а может, совсем наоборот, если меня, в году так… тридцать седьмом, расстреляют за связи с Троцкими и прочими, так и знакомство со мной многим выйдет боком. Впрочем, может, нас с Артузовым и не расстреляют, а только посадят?

Нет, что-то слишком черные мысли с самого утра, надо о чем-нибудь другом. Но отметить Кузьменко нужно, а еще надо парню премию хорошую дать. Впрочем, премию я ему выпишу здесь, но только после того, как получу подтверждение, что Орлов-Орлинский добрался-таки до Москвы и теперь обживает камеру на Лубянке.

Наверное, следует выписывать премии и тем подчиненным, кто не просто добросовестно относится к работе, но и проявляет инициативу. Вон, один из моих «зубров», Родион Кузьмич Петришевский, бывший коллежский асессор, трудившийся еще в дореволюционном министерстве иностранных дел, провел (так бы и написал, что провернул, но не стану) весьма выгодную сделку. Приобрел сто шестьдесят тонн пшеницы, по триста семьдесят пять франков за тонну. Партия небольшая, но курочка по зернышку клюет. Увы и ах, совсем недавно я кочевряжился, и не желал покупать пшеницу дороже, нежели по двести франков за тонну, а нынче франки обесцениваются, тонна уже подбирается к шестистам франкам. И это притом, что в США цены на зерно упали — правительство отменило обязательную стоимость бушеля в два доллара, он теперь стоит полтора. Но Америка — не Европа. Так что — молодец товарищ Петришевский. Экономия двадцать тысяч франков! Пожалуй, можно его премировать … суммой… да, пятьсот франков очень неплохо.

А ведь Родион Кузьмич у нас занимается ценными бумагами — акциями и облигациями. Вот векселя я ему не доверил, но здесь другое. Про покупку банка сотрудникам торгпредства не стоит знать, потому что… Потому что нельзя. Дзержинскому доложу. Даже сотрудников наберу, не связанных с торгпредством.

Но именно Петришевский выкупал старые акции российских правительств, курс которых резко обрушился после аферы гражданина-товарища Семенцова. И работа, насколько знаю, не закончилась. Мог бы почивать на лаврах, считая, что освобождение Советской республики хотя бы от части долгов более важное дело, чем проведение торговых сделок, ан нет. Любопытно, как он умудрился провести подобную сделку? Верно, дал кому-нибудь на лапу. Странно лишь, что нет сопроводительной бумажки, с указанием суммы. Обычно я требую, чтобы сотрудники пришпиливали к договорам и счетам бумажку со своей фамилией, а также с упоминанием некоторых цифр, не попадающих в деловые документы. Надо же мне вести учет нетрудовых доходов французских чиновников, а главное — требуется указать в отчетах, сколько из денег Игнатьева потрачено на взятки. Я просто суммирую все на отдельной бумажке, без указаний имен или товаров, чтобы враги не догадались, а иначе, при более тщательном обыске, «черная бухгалтерия» сработает против нас. А вот читателям могу доложить, что при общих тратах на покупки товаров — от зерна и паровозов до стеклянной посуды, равняющихся сорока миллионам франков, на взятки ушло около четырехсот тысяч. Вроде бы, и обидно. Я тут над каждым франком трясусь, а чиновникам приходится такие деньги платить.

Нет, надо поинтересоваться, как Родион Кузьмич умудрился заплатить лишь половину стоимости зерна? Может, там еще есть?

Сверху подколот счет на сумму шестьдесят тысяч франков. Его я пока подписывать не стану, разберусь — нет ли в контрактах каких-нибудь условий, не устраивающих торгпредство? Да и вообще, счета подписываются после получения товара и оформления акта приемки. Что-то «зубр» накосячил. Или особые обстоятельства? Хм…

Здесь у нас три экземпляра договоров — два нам (один на французском языке, на случай ревизии французского МВД, один на русском — это уже для нас, для отчета в Москве) и один экземпляр для продавца. Так, зерно доставлено из Марселя в Брест, в данный момент пребывает на сухогрузе, а перегрузка на корабль за наш счет. Ладно, все правильно, заплатим, это все равно дешевле, нежели платить за аренду склада. Порт нам счета выставляет в конце месяца.

Кажется, все по делу. Сумма, как и положено, цифрой и прописью, подписываю. Третий экземпляр, наверное, можно и не смотреть. Вон, заботливо торчит уголок, куда можно поставить подпись, не переворачивая бумаги. Но мы все-таки этот лист посмотрим полностью. Хм… Интересно, а что здесь за язык? Почему в третьем экземпляре в заголовке не «Contrat», а «Contratto»? Это, вроде бы, испанский или итальянский? Нет, скорее всего, итальянский. Получается, продавец из Италии? Еще раз хм…

Ну-ко, еще разок перечитаю контракты. Да, Мануэль Сартори, фамилия итальянская, но в принципе, итальянцев во Франции хватает. Но зачем ему договор на родном языке? Так-так, а что не так? А почему-то сумма в итальянском контракте стоит другая — шесть тысяч французских франков цифрой, а прописью seimila franchi francesi? Не знаю, сколько это по-итальянски, скорее всего — тоже шесть тысяч. Если Сартори французский предприниматель, зачем указывать, что франки французские?

Так-так… Любопытненько. А что, кстати, меня смутило в счете? Счет на оплату выписан от имени продавца, но банковский счет анонимный. Банк Société Générale, один из крупнейших. Могу ошибиться, но он, вроде бы, существует и в мое время.

Итак, что мы имеем? А имеем мы попытку обмануть своего начальника, подсунув ему на подпись липовые документы. Реальная сумма шесть тысяч, а с меня хотят слупить шестьдесят. В принципе, мог бы не глядя и подмахнуть все три экземпляра контракта. Скорее всего, я бы так и сделал, если бы не предательский уголок, приглашающий поставить подпись. Не люблю, если пытаются облегчить мой труд.

Следующий момент, что мне очень не нравится: почему продавцом является итальянец, да еще из Италии? Понятно, что коли деньги хорошие платят, на родину наплевать, но вопросы остаются. В Италии тоже нехватка зерна, мы ей из Одессы уже отправили несколько кораблей.

И третий момент, тесно связанный со вторым: отчего так дешево? Что ж, будем разговаривать с гражданином Петришевским. Есть еще и четвертый момент, возможно, более важный, но о нем чуточку позже.

Жаль, что нет телефонов внутренней связи, придется самому идти за экс-коллежским асессором.

В мой кабинет Петришевский вошел с некой настороженностью, хотя старательно прятал ее под личиной важности.

— Дорогой мой Родион Кузьмич! — радостно всплеснул я руками. Поднявшись с места, самолично придвинул ему стул. — Присаживайтесь. Давно хотел с вами поговорить.

— О чем? — с испугом спросил Петришевский, поглядывая на папку «На подпись», лежавшую на моем столе. Верно, думает, что сейчас начнутся неприятные вопросы? Правильно думает.

— С вашего позволения, о королях и капусте разговаривать не станем. А вот о вашей жизни, о вашей семье, — начал я. — О том, что у вас в Москве жена осталась… Вроде бы, у вас приличная разница в возрасте?

Помню кое-что по личному делу Петришевского. Пятьдесят шесть лет, служил в департаменте внешней торговли МИД, первая жена умерла, осталась дочь девятнадцати лет. Женился во второй раз в девятнадцатом году, на вдове погибшего штабс-капитана, супруге двадцать семь. Разница приличная. Не знаю, насколько хорошо молодая жена, но станем исходить, что красавица.

— А при чем тут моя жена? — насторожился Родион Кузьмич.

— Я просто в раздумьях, — хмыкнул я. — Думаю, когда же вы успели, находясь под моим непрерывным надзором, себе женщину отыскать? Супруга ваша, в настоящий момент, работает или служит? Как же она без вас?

— Какую женщину? О чем это вы?

А встрепенулся Родион Кузьмич всерьез. И разговор о некой женщине, похоже, его обидел. Это хорошо.

— Хотите сказать, что хотите вить гнездышко лишь для себя? — полюбопытствовал я. — Не собираетесь обустроить себе уютную квартирку, ввести в нее молоденькую дамочку — из французов, или эмигранток?

— Товарищ начальник, вы не больны? — спросил бывший коллежский асессор.

— А что вас смущает в моем вопросе? — искренне удивился я, пристально вглядываясь в глаза подчиненного. — Я беспокоюсь, что ваша семья — точнее, ваши жена и дочь, могут остаться без мужа и без отца, если вы вдруг решили завести пассию во Франции. Что вам не нравится? Только не говорите, что семья — ваше частное дело. Увы, семья, дорогой мой человек, ячейка государства. А я, как государственный служащий, обязан интересы государства блюсти. Так что вы мне ответите?

— В моей семейной жизни никаких изменений нет и быть не может. Я люблю свою жену и менять ее на иную женщину не собираюсь, — сухо ответил Родион Кузьмич. — Достаточно?

— Замечательно! — всплеснул я руками. — Я очень рад, что вы настоящий семьянин. А теперь расскажите — как вы собираетесь перевезти во Францию свою жену?

— О чем это вы?

Эх, а врать-то гражданин коллежский асессор не умеет. Глазенки, разумеется, пучит старательно, но перебарщивает.

— Не мнитесь, Родион Кузьмич, рассказывайте, — попытался я приободрить своего коллегу, но он пока не понимал — а что же от него хотят.

— Товарищ начальник… — начал возмущаться «зубр от внешней торговли», но тут я его перебил:

— Нет, гражданин Петришевский, теперь мы с вами уже не товарищи, извольте обращаться ко мне так, как положено подследственному — гражданин начальник. А чтобы не было никаких недоразумений, я стану вести беседу под протокол. Правда, — признался я. — чисто формально я не имею права заполнять протокол, потому как уголовное дело в отношении вас еще не возбуждено, но я же здесь главный начальник, кто меня осудит? И адвокатов тут нет, не придерутся. А отчего я спрашиваю про жену, да про то, как вы собираетесь ее сюда везти, потому что две разные статьи получаются. С вашими кражами, — вздохнул я, постучав по папке «На подпись». — Статья одна — злоупотребление служебным положением, присвоение государственного имущества. Статья тяжелая, но покамест, на расстрел не тянет. Так, пятнадцать лет лишения свободы, с конфискацией имущества. Не сомневаюсь, Советская власть амнистию объявит, отсидите не больше пяти лет, а то и меньше. Другое дело, если вы собираетесь везти жену — гражданку РСФСР, незаконно, или по поддельному паспорту. Тут вам и незаконное пересечение границы, и подделка документов. А возможно, что и связь с зарубежными посольствами. С латышским или эстонским? С кем вы связывались, чтобы вытащить жену из России?

Врал я отчаянно. Только за покушение на кражу пятидесяти с лишним тысяч франков Родиона Кузьмича однозначно ждал «вышак». Но он-то этого не знал.

— Олег Васильевич, это просто ошибка, — заволновался Петришевский. — Жена у меня в Москве, она никуда не поедет. А в третьем экземпляре контракта, я просто совершил ошибку, не поставив нуль. Вот и получилось, что вместо шестидесяти тысяч указано шесть.

— Ай-ай-ай, господин коллежский асессор, — покачал я головой. — Как же вы до такого чина-то дослужились? Я вам что-то про шесть тысяч говорил? Я же вам вообще никаких цифр не называл. Я же сказал — меня сейчас интересует другое. Как вы планировали вывезти к себе жену?

— Я не планировал никого никуда вывозить, — продолжал упорствовать Петришевский, хотя в этом уже не было смысла. — И цифры в экземпляре контракта — случайность. И не ловите меня на слове. Я сам только что вспомнил о своей ошибке.

— И счет уже подготовили к оплате? — хмыкнул я. — Не слишком ли много ошибок для опытного дипломата, занимавшегося торговыми сделками? И вы считаете, что трибунал вам поверит?

Петришевский расправил плечи и усмехнулся:

— Мы с вами во Франции, в помещении торгпредства, а не в Москве. Если бы вы являлись посланником, а мы сидели в русском посольстве — куда ни шло. А здесь-то что вы со мной сможете сделать?

А ведь он прав, мерзавец. Я его здесь ни под арест не отдам, ни к стенке не поставлю. Зато я уже ни капельки не сомневаюсь, что передо мной сидит вор. Что мне с ним делать, стану думать позднее, а пока надо вывести дурака на чистую воду, да так, чтобы и он сам понял, что его вывели и рассказал мне все, что меня интересовало.

— А мне обязательно нужно с вами что-то делать? — пожал я плечами. — Я могу просто собрать весь наш коллектив, расскажу, что гражданин Петришевский — пройдоха и вор. А еще — что он убийца.

— Вы, гражданин начальник, не заговаривайтесь, — огрызнулся Родион Кузьмич. — Если вором еще посчитать можно, то уж убийцей-то никак!

Мне захотелось стукнуть кулаком по столу, но я сдержался.

—Петришевский, ты что, дурак? Тонна пшеницы стоит шестьсот франков, а тебе ее предлагают по шесть, неужели не задумывался, почему? А ты еще мне тут горбатого лепишь — рисуешь, по триста шестьдесят франков за тонну. Да мне уже был повод задуматься — отчего так скромно? А шесть за тонну, это что?

— А что? — воззрился на меня Петришевский. — Может, зерно подмокло, пока из Италии везли, может еще что.

Ага, из Италии зерно повезли.

— Вот я и спрашиваю, вы дурак, или прикидываетесь? В Италии с зерном очень плохо, а если его повезли во Францию, то что-то не так. Что с пшеницей? Спорынья? Вы собирались отравить своих же? Ну ты и сволочь…

Петришевский лишь криво усмехнулся.

— Что ж, Родион Кузьмич, вы сами напросились, — вздохнул я, потянув на себя ящик стола, где у меня лежали канцелярские товары, запасные ручки и карандаши. — Если не удастся выдать вашу смерть за самоубийство, мы жребий метнем — кто в полицию сдаваться пойдет. А самое любопытное, что нас оправдают. Французские присяжные тоже люди, поймут, как это своих сограждан травить.

Ящик скрипел противно, перья и ручки зашелестели, словно патроны, а я, сделав не слишком-то добрую улыбку, оч-чень медленно вытаскивал из-за стола свою руку.

— Ну, давай, крыса, накинься-ка на меня, — предложил я Петришевскому. — А лучше — к двери беги, а я уж тебя в затылок стрельну. Не бойся — больно не будет.

Родион Кузьмич вскочил с места, глазенки забегали. Верно — и на меня кидаться страшно, и убегать тоже.

— На место! — рявкнул я, стукнув-таки кулаком по столу.

Петришевский брякнулся на стул, а по его глазам я понял, что он готов.

— Так что с пшеницей? Спорынья?

— Фузариоз, — глухо ответил Родион Кузьмич.

— И чем он лучше, нежели спорынья?

— Если зерно со спорыньей, то у человека видения начинаются, а потом он дышать не может, — пояснил бывший коллежский асессор.

Ясно. Ученым языком говоря — галлюцинации и паралич дыхательных путей.

— А при фузариозе, если из зараженной муки хлеб испечь, то очень похоже на опьянение — голова кружится, тошнить начинает, потом в сон клонит. У нас бы никто на подобное и внимание не обратил. Подумаешь, голова болит. Небось, с похмелья. Поболит, перестанет.

Дать бы Петришевскому в ухо, потом слегка попинать ногами. Но нет, не стану. И говорить, что у нас этот хлеб станут есть голодающие люди с ослабленным организмом, у которых он не опьянение вызовет, а смерть, тоже не стану. Спросил:

— Как вы на итальянца вышли? Или он сам вас нашел?

— Случайно все вышло. Сартори зерном в Италии торгует — продает, покупает. Закупил партию, выяснилось, что часть зерна фузариозом заражена. Он, поначалу, хотел все сжечь, но выяснил, что зерно с фузариозом можно во Франции продать, для фармацевтов. Он уже и договор заключил, судно нанял, все привез, а тут накладки. Не то фирма обанкротилась, что контракт заключала, не то еще что. Мы с ним в банке познакомились. Я туда деньги сдавал, а он кредит брал, чтобы за стоянку заплатить.

Зачем фармацевтам пшеница, пораженная грибком, я не знал. Но кто знает, из чего делаются лекарства?

— Я одного не пойму, — поинтересовался я. — Отчего вы пожадничали? Предположим, если бы договорились с итальянцем поделить шестьдесят тысяч пополам, то все было бы проще. И сумму надо было правильную поставить, побольше.

— Цены я из договора взял, что в прошлом месяце подписывали. Не подумал, что стоимость так вырастет, — признался Родион Кузьмич. — А с итальянцем… — Петришевский помолчал, уставившись в пол, попыхтел, потом сказал. — Он и шести франкам за тонну рад. Хотя бы стоимость фрахта отбил и накладные расходы.

— Ясно, — кивнул я.

— Что со мной теперь будет?

— С вами? — переспросил я. А что, судьба жены и дочери его не волнует?

— С моей женой, с дочерью?

А он не совсем законченная сволочь. Уже хорошо. Воевать с женщинами я не собирался, но доложить в Москву о поступке Петришевского обязан. Арестовывать жену и дочь продажного чиновника никто не станет, но под наблюдение их придется взять. Кто знает, не рванут ли они за кордон?

— А это от вас зависит. Кто должен вам помочь вывезти ваших женщин?

— Пока не знаю. Я собирался обратиться за помощью к польскому военному атташе в Париже — мы с ним служили вместе, но его отозвали. Думал, поднакоплю денег, осмотрюсь, тогда и решу.

Служил вместе с польским военным атташе? Интересно. Жаль, что его отозвали. Но все может вернуться.

— Значит, Родион Кузьмич, сделаем так, — решил я. — Сегодня вы под домашним арестом. Пока сидите, напишете подробную объяснительную записку — отчего решили своровать, как и сколько. Завтра я вам дам сопровождающего, а вы пойдете в «Сосьете женераль» и снимите со своего счета все деньги, что украли, когда выкупали акции. Кстати, сколько сумели отщипнуть?

— Сорок тысяч франков.

—Да ну? — удивился я. — Не поверю, что так мало. Или у вас есть другие счета?

— Только сорок, — заверил меня Петришевский. — С вами, Олег Васильевич, очень трудно работать. Вы же все скупленные акции проверяли, список составляли, над каждым сантимом тряслись. Сорок тысяч я взял, когда вы Москве были. Кузьменко, все-таки, еще не настолько строгий начальник, чтобы его было не обмануть.

— Вот завтра вместе с Кузьменко и пойдете, — решил я. — И вы прогуляетесь, и Кузьменко польза, чтобы не расслаблялся. Деньги сдадите мне до последнего сантима. Ну, а потом… Потом вы вернетесь в Москву. Опять-таки, в сопровождении моего человека. А там уж — как с вами решат поступить, я не знаю. Но в ваших интересах доехать, не пытаться сбежать. Доедете — с женой и дочерью все будет в порядке, обещаю.

Я проводил Петришевского в его комнату, сходил к охранникам на входе, строго-настрого их предупредил, чтобы не выпускали арестанта из здания. Жаль, что нельзя Родиона Кузьмича запереть, но тогда придется кому-то его в сортир водить, да и куда он денется? Запасной выход заперт, ключи только у меня, да у охраны.

А вот с его отправкой в Москву… Да, поедет бывший коллежский асессор, поедет. Только не поездом, а в трюме, вместе с Орловым. И Шпигельглас никуда не денется, присмотрит. Ежели что — укол сделают. Нет у меня лишних людей, чтобы конвоиров изображать. Никиту придется опять озадачить, но Кузьменко сам виноват. Так что, пусть стажируется на строгого начальника.

С утра меня вызвали на Набережную Орсе, в МИД, а если правильнее, то в Министерство Европы и иностранных дел. И принимал не какой-нибудь чиновник для «неособых» поручений, не начальник департамента, а секретарь министерства месье Бертело.

Должность, кажется, не самая важная, но Бертело пережил уже с десяток министров и, потому, сведущие люди знали, что внешнюю политику третьей республики определяет именно он, а не президент, не парламент и уж тем более не министр. А уж кто стоит за секретарем МИД, знают лишь избранные. Я бы и сам не отказался узнать, но, увы.

Месье Бертело был не молод, но и не стар — лет шестьдесят. Вытянутое лицо, оттопыренная нижняя губа. По типажу скорее напоминал англичанина, а не француза. Сюртук с красной розеткой ордена Почетного легиона на лацкане сидел на нем как влитой. Прямо-таки просится в какой-нибудь фильм. Но все дело портил левый глаз — точнее, его отсутствие, из-за чего секретарь вынужден носить глазной протез. И я теперь немного смущался, обращаясь к чиновнику — а как же смотреть ему в глаза? Кроме секретаря в кабинете находился переводчик — молодой мужчина в приличном, но уже успевшем выйти из моды костюме, напоминавший отставного офицера. А может, он им и был? Лучше бы говорить с секретарем министерства наедине, но мой французский не настолько хорош, чтобы общаться с официальными лицами, а русским господин секретарь отчего-то не владел. Мог бы и выучить, между прочем.

Бертело кивнул и переводчик прочитал по бумажке заранее заготовленные слова:

— Месье Кустов, от имени президента республики и кабинета министров должен довести до вас официальное заявление — если Советская Россия поглотит Финляндию, то Французская республика не признает территориального завоевания, а станет считать законным правительство, что нынче существует в изгнании.

Разумеется, Франция не признает. Однако, секретарь министерства не сказал, что и-за завоевания Финляндии французы не захотят устанавливать дипломатические отношения с Россией. Все правильно. Что можно получить с финнов, кроме их признательности, а что можно поиметь с России?

Наша встреча походила на вызов посла, с вручением тому ноты протеста, а я не стал напоминать французу, что наше торгпредство, представляющее интересы Центрального союза потребительских обществ Российской Федерации,— организация не государственная. Но француз, устами переводчика, заговорил об этом сам:

— Вы, господин Кустов (хоть не Кусто, уже хорошо), считаетесь у нас представителем кооперативного сообщества, но общеизвестно, что вы — высокопоставленный сотрудник министерства иностранных дел Советской России.

Не сказал, что меня можно считать еще и сотрудником ВЧК, хотя, вероятно, подозревал. Но это тоже нормально. Ткните пальцем в того из дипломатов, кто не работает на свою разведку.

— Месье Бертело, — сказал я, пытаясь сохранить на физиономии подобающее дипломату выражение. — Советская Россия ведет с Финляндией бои на границе. Мы не напрашивались на войну, русский народ устал от революций и войн. Но мы не можем отвечать за вспыхнувшую внутри Финляндии гражданскую войну. Победу в гражданской войне одерживает та сила, за которую выступит народ. Мое правительство признает то правительство (уж простите за тавтологию), которое выберет народ Финляндии.

В ожидании, пока мои слова переведут, я смотрел на секретаря честными глазами. А что, разве мы могли остановить финских граждан, некогда покинувших свою страну, а теперь решивших вернуться из России на историческую родину и учредить у себя социалистическую республику? Может, мы их и останавливали, но не применять же к финским товарищам оружие? Да и право наций на самоопределение никто не отменял. Хотят финны жить при социализме — это их право. Но если мы им немного поможем, кто нас за это осудит?

Верно, переводчику пришлось приложить усилие, чтобы подобрать нужные слова, но он справился. Новая фраза секретаря, осмысление и переводчик задал очередной вопрос:

— Вы можете официально заявить, что Советская Россия не намерена включать Финляндию в состав РСФСР?

— Господин секретарь, — удивился я, — даже будь я официальным посланником, я бы не смог вам ответить на этот вопрос без соответствующих полномочий своего правительства. Повторюсь лишь, что выбор должен сделать народ. Я могу высказать только частное мнение.

— Что ж, тогда изложите частное, — вздохнул Бертело, не дожидаясь перевода. Вон как, а русским-то ты владеешь, оказывается?

Ничего нового, кроме того, что писали французские газеты я рассказать не мог. Но пусть послушает. Отчего-то высокопоставленным лицам, вроде меня (до сих пор в голове не укладывается, что я «высокопоставленное лицо»), пусть и замаскированным под руководителей сферы торговли, доверяют больше, нежели своим журналистам и разведчикам.

— Как я считаю, после победы красных, то есть, революционных финнов над контрреволюционными, белыми, в Финляндии будет провозглашена социалистическая республика, независимая от РСФСР.

О том, что Финская советская социалистическая республика может попроситься в состав РСФСР, я говорить не стал. Они пока к нам не просятся.

— Но Финская социалистическая республика станет находиться под протекторатом России? — кисло поинтересовался секретарь министерства Европы и иностранных дел.

Можно, а может — и нужно бы ограничиться легким пожиманием плеч, но я решил ответить:

— Финляндия — маленькая страна, ей все равно придется искать опору у более сильного и могущественного государства. Никто же не упрекает Норвегию за то, что она зависит от Великобритании? Но финский пролетариат сам сделает выбор, за кем ему идти. Кто помешает финнам действовать в союзе со Швецией? Опять-таки, именно Советская Россия предоставила финнам независимость и было бы странно, если бы сейчас мы эту независимость отняли.

Вот теперь нам опять пришлось ждать перевода. Бертело глянул на меня еще более кисло. Он что, лимонов наелся? А что я такого сказал? Да, Финляндия останется независимой. Разве не так? И граница будет, и правительство будет состоять из финнов, и законы финские, и армия своя. А что еще надо?

— Месье Кустов, я доложу правительству республики ваше мнение. Если не произойдет ничего сверхъестественного, то через две недели, максимум, через три, в Москву отправятся сотрудники нашего министерства. Вероятно, будет подписан протокол о намерениях, и мы согласуем с вашим правительством детали подписания договора о признании и о месте его подписания. Вы готовы отправиться в Москву, чтобы сообщить о приезде наших дипломатов?

— А почему именно я? — удивился я.

— Требуется, чтобы о наших намерениях доложил дипломат, но не наш, а именно ваш. Вы, хотя и числитесь начальником торгпредства, но при этом являетесь сотрудником министерства — то есть, вашего наркомата иностранных дел. Стало быть — вы советский дипломат.

Типа — официально не французы выражают желание заключить дипломатические отношения, а именно мы? И предложение повезет дипломат государства, с которым нет дипломатических отношений? Ну и ну… А у меня и тут дел немерено, да и Наташка беременная. В принципе, могли бы телеграфом отправить свое сообщение, но если надо ехать, то съезжу.

— Когда ехать?

— Я думаю, сразу же после того, как я доложу правительству. Значит — дня через три. Вам доставят официальное уведомление, но не от правительства Франции, а лично от меня. Еще вам дадут черновик будущего договора.

— Хорошо, — покладисто кивнул я.

Секретарь министерства иностранных дел позволил себе улыбнуться:

— Понимаю, месье Кустов, со стороны все это выглядит странно, но везде свои правила. Разорвать дипломатические отношения всегда легче, нежели их потом восстанавливать.

Хотел сказать, что мы-то не разрывали дипломатических отношений с Францией, это французы, вкупе с англичанами, американцами и прочими консулами и посланниками удрали из Петрограда в Вологду, а потом рванули на север, к Чайковскому. Но я поступил как настоящий дипломат, понимающий, что от взаимных обвинений мало прока. Промолчал.

Возникла мысль сообщить Бертело о своих опасениях касательно Савинкова, стремящегося помешать переговорам, но тоже промолчал. Допустим, секретарь отнесется к моим словам серьезно, на поиски эсера помчатся и полиция, и тайные службы, и Бориса Викторовича отыщут. Арестовывать его не станут, а уж выдавать Советской России — тем более. В лучшем случае — предложат покинуть Францию, а коли тот не поймет, то просто выдворят куда-нибудь на границу с Германией. И что потом? Ищите террориста по всей Европе, а Артузов, небось, уже Дзержинскому предложил свой план по возвращению на родину ее заблудшего сына.

Я уже решил, что настала пора откланяться и бежать в торгпредство, готовить шифротелеграмму в Москву, но секретарь опять о чем-то заговорил, а переводчик принялся переводить:

— Господин Кустов, в период существования Российской империи вы являлись ее подданным?

— Естественно, — удивился я такому вопросу.

— И у вас имелся паспорт подданного империи?

— Паспорта у меня не имелось, — удивился я еще больше. — До великой войны я учился, потом война, революция и мой паспорт подданного империи оказался не нужен.

— А какие у вас имеются документы, подтверждающие, что вы являлись подданным империи?

— При себе никаких. В Москве, в моем кабинете, лежит Солдатская книжка, — сообщил я, потом вспомнил. — Есть еще аттестат об окончании учительской семинарии.

Переводчик посмотрел на меня с нескрываемым интересом и, как мне показалось, с симпатией. Точно, парень из офицеров. Уже от себя он спросил:

— В каком вы звании?

— Войну начинал вольноопределяющимся, рядовым, закончил прапорщиком. По-вашему — вторым лейтенантом.

Про прапорщика я опять немного соврал. Не видел я приказа о присвоении звания, звездочки не обмывал, но хуже не будет.

Переводчик и секретарь заговорили между собой. Говорили быстро, поэтому я понял немного — только то, что я закончил учительский коллеж и являюсь офицером.

— А зачем вам детали моей биографии? — поинтересовался я.

Опять обмен фразами между переводчиком и секретарем, и я услышал:

— Министерству иностранных дел увеличили квоту на представление иностранных граждан к ордену Почетного легиона, по одному из крестов велся спор — наградить ли кого-то из дипломатов Англии или из дипломатов Испании? Но мы решили, что награжденным станете вы. Благодаря вам уменьшилось количество обращений в МИД из-за долгов России перед французскими гражданами. Ваше торгпредство заплатило изрядную сумму налогов и таможенных пошлин в казну республики. Смущало только, что РСФСР не имеет юридического признания, но если вы являлись подданным Российской империи, тем более, если вы сражались против нашего общего врага, то в представлении на орден будут указаны ваши прошлые заслуги, а не нынешние.

Меня решили наградить орденом Почетного легиона из-за обращений «обманутых вкладчиков»? Простите, в такое я не поверю. Не бог весть какое достижение, а если уж кого-то и следует наградить, так Семенцова. Правда, вначале его нужно посадить за мошенничество. Отсидит лет пять-шесть, а потом уже можно и награждать. Вполне себе в духе Франции. У Виктора Гюго есть нечто подобное — матроса вначале награждают за подвиг, а потом расстреливают[1].

Что-то французское министерство затевает. Или все проще, и Франция решила показать свою самостоятельность перед другими великими державами? Мол — смотрите-ка, какие мы храбрые. Мы раньше всех Советскую Россию признаем, а еще и советского дипломата орденом наградим. Вот это, кстати, больше похоже на правду.

— Мы решили узнать — примете ли вы орден Почетного легиона или вам нужно получить разрешение Совнаркома? И на чье имя выдавать диплом? На Кустова или на Комаровского?

Не слышал, чтобы существовал закон, запрещавший гражданам РСФСР получать иностранные награды. Стало быть, я ничего не нарушу. И делать удивленные глаза, узнав, что чиновникам МИД известно о моей перемене фамилии, тоже не стану. Муниципальные служащие, регистрирующие наш брак с Натальей и сообщили.

Другой вопрос — а обязан ли я носить розетку ордена, как это положено по статуту? Вон, Познер на телеэкране регулярно демонстрирует свое кавалерство. Впрочем, я не гражданин Франции, стало быть, не обязан.

— Для награждения орденом Почетного легиона разрешение правительства не требуется, — ответил я. — А на какое имя выписывать мой диплом — решайте сами. А я лично, почту за честь стать кавалером ордена.

Наконец мы раскланялись, и я вышел, испытывая нешуточное облегчение. Подспудно ожидал какой-нибудь пакости, а вместо этого узнал, что к ордену собираются представлять. Вроде бы, в наградах есть какая-то пошлость, но все равно — было приятно. А уж как граф Комаровский обрадуется! Да из-за одного этого стоит крест принять. Завистников, разумеется, у меня прибавится и здесь, и дома, но их все равно хватало.

Спустившись вниз, уже на самом выходе принялся думать — за что мне хвататься? Шифрограмму вначале отправить или хвататься за телефон, звонить в Брест, чтобы выяснить — ушел ли пароход с нашими «военнопленными»? Впрочем, вначале составить телеграмму, отдать шифровальщику, а с пароходом пока не горит. Если что-то пошло не так — Никита сообщит.

— Милостивый государь, задержитесь на минутку! — услышал я голос. Вроде бы, даже и знакомый? Обернувшись узнал моего старого знакомца по Крыму и, в какой-то мере, моего коллегу — начальника контрразведки барона Врангеля, а потом и генерала Слащева, капитана первого ранга Келлера. Он был не в мундире, а в штатском костюме.

— Рад, очень рад, — пожал я протянутую руку, спрашивая глазами — мол, как к нему обращаться? В фойе французского МИД не стоит называть лишние имена и фамилии.

— Совершенно официально, все по-прежнему, — ответил догадливый капитан первого ранга.

— Вот я и говорю, уважаемый Павел Федорович, что очень вам рад, хотя нас и позабыли представить. Олег Васильевич, — сообщил я. Подумав, добавил. — Если позабыли, то моя фамилия Кустов.

— Как же, помню-помню, — закивал Келлер. — Я как раз собирался покурить, не составите ли компанию?

Выйдя из дворца, мы спустились вниз, к Сене. Келлер, вытащив серебряный портсигар, спросил:

— А вы по-прежнему не курите?

— Все собираюсь начать, но некогда, — отшутился я.

— И правильно делаете, что не курите, — похвалил меня капитан первого ранга. Закурив папиросу, сказал. — Странно. А ведь я мог бы догадаться, что руководитель торгпредства и вы, — сделал Павел Федорович поклон в мою сторону, — одно лицо. А ведь я приказывал установить личность начальника торгпредства. Сообщили — молодой провинциал, недавно появившийся в наркомате, хорошо себя зарекомендовал во время поездки Чичерина во Францию. Умудрился в короткий срок сделать то, что другие не смогли сделать за несколько лет — получить доступ к средствам графа Игнатьева. Еще он любит искусство, особенно живопись. Если бы молодой и провинциал, мог бы и связать, но вот любитель живописи…

— У каждого свои слабости, — утешил я Келлера и спросил. — А вы, сказали, что вполне официально? Как это так?

— А… — с досадой вымолвил начальник контрразведки, бросая окурок в реку. К нему тотчас же подплыла парочка уток, но обнаружив, что предмет несъедобный, выразительно заругались. — Я здесь под своим именем и фамилией, но как бы в отпуске. Пытаюсь отыскать знакомых, восстановить хоть какие-нибудь связи, но все без толку.

— А цель? Если, разумеется, не секрет.

— Да уж какой секрет? — хмыкнул капитан первого ранга. — Пытаюсь найти поручителей, чтобы заполучить кредит. Хотя бы миллионов на десять.

Я с уважением присвистнул. Десять миллионов франков — приличная сумма. Не стал спрашивать, почему Слащев отправил искать кредит начальника контрразведки, потому что может последовать встречный вопрос — почему Ленин отправил в руководители торгпредства начальника ИНО ВЧК?

— Барон подложил нам порядочную свинью, когда договаривался с Францией о признании де-юре. Набрал кредитов, пообещал рассчитаться за них зерном. Франция теперь требует деньги с нас.

Вот это можно и пропустить. Врангель много чего обещал французам, за сомнительную возможность признать Крым самостоятельным государством. И долги царской России обещал выплатить, и прочее. Разумеется, после переворота, когда Врангель оказался в Турции, долги он платить не сможет. Про долги России молчу — мы их почти выплатили, но остались еще деньги, взятые бароном у французов на оружие и обмундирование своей армии. Врангель их заплатить не сможет, Слащев не захочет.

— А сколько барон задолжал? — поинтересовался я.

— Около двадцати пяти миллионов франков. С процентами — двадцать семь миллионов.

Сумма, в общем-то, не такая и большая, но Крыму ее не выплатить. А Советская Россия чужие долги тоже платить не станет. Впрочем, с Крымом мы нынче дружим.

— Банки, в принципе, не отказывают нам — вернее, лично мне, в кредитах, но они требуют, чтобы мы нашли поручителя. Вот, я уже четвертый день и ищу.

Келлер, стало быть, собирается взять кредит на свое имя? Впрочем, на кого же он еще сможет его взять? Уж не на правительство республики Крым. Но какой дурак согласится стать поручителем за кредит, отданный неизвестно кому? Хотя, при желании можно отыскать такого дурака. Оказать, что ли, добрую услугу коллеге? Мы, конечно, в недавнем прошлом были врагами, но с тех пор много воды утекло. А Келлер, вместе с его службой, мне может и пригодится. И новая веревочка, которой мы привяжем Крым к Советской России, лишней не будет.

— Павел Федорович, а если я вам найду поручителя? Вернее — советское торгпредство станет поручителем. Станете возражать?

— Какие могут быть возражения? — хмыкнул Келлер и с подозрением посмотрел на меня. — Но вы поставите мне какие-то условия?

— Конечно поставлю, — охотно согласился я. — Ни одно доброе дело не обходится без условий.

[1] Виктор Гюго. Девяносто третий год.

Место здесь очень красивое. Набережная, красивые здания, Сена течет (а я вообще люблю посмотреть на воду, жаль, редко удается) и с Келлером есть о чем поговорить, но торчать у дворца министерства Европейских и прочих дел, у всех на виду, не стоит.

— Не сходить ли нам в какую-нибудь кофейню? — предложил я. — Деловые вопросы лучше обсуждать за чашкой кофе.

— С удовольствием, — кивнул капитан первого ранга. — А я, с удовольствием, еще бы и пообедал.

А есть кто-то, кто обедает без удовольствия? Вот я, скажем, пока еще не проголодался, но пообедаю. И коллеге компанию составлю.

Отыскав ресторан (хотя, зачем искать то, что прямо на пути?) мы уселись, сделали заказ и в ожидании начали неспешную беседу.

— Все-таки, Олег Васильевич, хотелось бы знать условия, на которых торговое представительство станет гарантом кредита? — напомнил Келлер.

— Если я попрошу принять на службу в разведку Крыма своих людей, вы ведь откажетесь? — поинтересовался я.

— А что, в моей службе до сих пор нет ваших людей? — удивился Келлер. — Я-то думал, что такой энергичный молодой человек, как вы, уже давно внедрил к нам пару-тройку своих людей. Я даже уже и кандидатуры рассматривал.

Ишь, кандидатуры он рассматривал. Келлер так шутит, или провоцирует? Или он и на самом деле обнаружил пару «кротов» в своем ведомстве?

— Поверьте, Павел Федорович, времени не было, — признался я. Подумав, добавил. — Вот, чуть попозже, через полгода или год, начну потихоньку ваших людей вербовать, своих разведчиков внедрять. А у вас, скорее всего, шпионы от Врангеля засели.

— Врангелевских я всех знаю, — отмахнулся Павел Федорович. — Сидят, так и пусть сидят.

Вот это правильно, по-хозяйски. Если тебе известен шпион, не спеши его арестовывать. Раскрытый «крот» — штука полезная. А этого арестуешь, так потом нового внедрят, ищи его. А внедренные в службу разведки и контрразведки Крымской республики шпионы, скорее всего, либо из Коминтерна, либо от смежников, от Аралова. Чтобы сменить тему, сказал:

— Я в марте в госпитале лежал, альманах интересный в руки попался — у вас издают, только название позабыл.

— Боспор Киммерийский, — любезно подсказал капитан первого ранга.

— Тамошний редактор предлагает Босфор и Дарданеллы у Турции отобрать, объединив усилия Советской России и Крыма. Еще рассказал, как Александр Невский шведов разбил с помощью греческого огня и диких лосей.

— Даже знаю, о ком идет речь, — вздохнул Келлер. — Господин Иванаев в последнем номере повествовал, что на Куликовом поле русской дружине помогал див.

— Див или дэв? — не понял я.

— Дэв — это что-то восточное, а див — вроде лешего, или Соловья-разбойника. Дескать — тайное оружие Дмитрий Донского. Ему кто-то из святителей потаенное место указал, где див живет. Приказал князь бочку хмельного меда поставить, а когда див напился, то чудище в подземных палатах запер. А как монголо-татары левый фланг нашей дружины прорвали, стали в тыл заходить, тут князь Владимир Серпуховской дива с цепи спустил. А тот так засвистел, что все татары бежать кинулись! Их потом до самого Крыма дружинники гнали.

— Здорово! — восхитился я фантазией господина Иванаева. Будь я писателем, до такого бы не додумался.

Тут нам принесли обед и на какое-то время нам с Келлером стало не до разговоров. Потом, когда капитан первого ранга блаженствовал, потягивая вино и покуривая, а я, отмахиваясь от едкого дыма (почему дым всегда идет мне в нос?) наслаждался чашечкой кофе, то спросил:

— Как вообще в Крыму? Вы же теперь не только контрразведкой, но и разведкой заправляете?

— И все-то вы знаете. — усмехнулся Келлер. Посерьезнев, сообщил. — Генерал Слащев решил, что полуостров у нас маленький, армия крошечная, население небольшое, пусть все в одних руках будет.

— Это он напрасно, — покачал я головой. — У нас, поначалу, тоже так было, но порешили разведку и контрразведку развести.

— Так у нас ведь военно-морская контрразведка есть, и армейская.

— Тогда поздравляю вас с повышением, — искренне сказал я, недоумевая — с чего это Келлер выболтал мне один из секретов? Павел Федорович, значит, возглавляет политическую разведку, а заодно курирует и контрразведки.

— А я все жду — когда вы меня вербовать начнете? — сказал капитан первого ранга. — Вы же не зря меня пригласили пообедать, верно?

Какие кругом странные люди. Везде-то им мерещится подвох, второе дно. Нет бы, просто пообедал, поговорил.

— Вас? Вербовать? — удивился я. Пожав плечами, сказал. — Скажу вам честно — ни разу в своей жизни никого не вербовал. Я не умею. — Посмотрев на коллегу, вздохнул. — Просьба — не рассказывайте об этом никому. А иначе смеяться станут — начальник Иностранного отдела, ни разу в жизни никого не вербовал.

Самое интересное, что я не врал. Или почти не врал. Как-то так все само-собой получалось, что те люди, от которых я ждал важной или нужной информации (что в той жизни, что в этой) не требовали вербовки, а сами сообщали то, что мне нужно.

Кажется, Келлер мне поверил. Задумчиво посмотрев на меня, затушил папиросу и вытащил новую. Закурив, спросил:

— И как вы так умудрились?

— Так люди мне хорошие попадались, — пожал я плечами. — А хороший человек, что искренне с тобой информацией делится, всегда надежнее завербованного. А уж если кого-то на крючок взять, вроде долга, шантажа, то неизвестно, что он выкинуть не сможет. Предположим, Павел Федорович Келлер, в благодарность за то, что я помогу ему кредит взять, пообещает мне секреты генерала Слащева открыть, а вместо этого начнет дезинформацию впихивать. Допустим — вы мне сообщите, что Слащев опять с Врангелем подружиться решил, полуостров для высадки белых готовит, а скоро добровольческая армия на Москву пойдет. Я, разумеется, вам поверю. Начальству телеграмму отпишу, мы войска с западного и с северного фронтов поснимаем, Красную армию отправим к Черному морю, барона ждать… Зачем мне это?

— Нет, до дружбы Врангеля со Слащевым я не додумаюсь, — усмехнулся Келлер. — Да и опасно такую дезинформацию вам давать. Армию с польского фронта вы снимите — все равно скоро с Польшей мир подпишете, из Финляндии тысяч десять перекинете к нам, а потом Крым возьмете. Десант лучше прямо в Крыму ждать, а не в Херсонской губернии. Наша армия сейчас не та, что при Врангеле. Хорошо, если тысяч десять штыков насчитаем, да тысячу сабель. Очень много солдат ушло по домам, казаки, почти все, вернулись либо на Дон, либо на Кубань.

Хм… Интересно, он мне уже «дезу» кормит или зарапортовался? Или численность армии Крымской республики уже не секрет?

— Я удивлен — отчего Красная армия до сих пор Крым не взяла?

Да я и сам, по правде-то говоря, удивлен. Крым давно пора брать. Врангель корабли увести не успел, нам и достанутся.

— Почему такие упаднические мысли? — поинтересовался я. — Мы же с вами в прошлом году этот вопрос обсуждали. Вы сказали — Слащев дает свободному Крыму десять лет, а лично вы — три.

— А вы уверяли, что Крымская республика продержится пятьдесят лет.

Я такое говорил? Не помню. То, что Советской России придется полуостров себе забирать, это понятно. Другое дело, что можно повременить. Но, как наладим строительство военных кораблей, так и придется. Лучшей базы для флота не отыскать.

— Неужели все так плохо? — спросил я. — Народ голодает, или что?

В моей истории как раз в это время в Крыму был голод. Виновными в этом, разумеется, были большевики. Но отчего-то никто — тот же Шмелев, не упоминал, что зерно из Крыма вывезли по распоряжению Врангеля, а Россия, сама переживавшая голо, не могла помочь полуострову.

— Народ не голодает, более того, мы уже можем продавать излишки зерна и в Совдепию, и в Болгарию с Румынией. — Заметив, что мне не нравится слово Совдепия, Келлер сказал. — Приношу извинение, просто в силу привычки. Россией мы именуем себя, а сказать, что где-то имеется еще одна Россия, очень сложно.

Слово «Совдепия» меня, разумеется, покоробило, но еще больше задело, что Крым торгует с Болгарией и Румынией. Ведь эти пуды и тонны зерна, что ушли за море, могли бы поступить к нам, а я приобрел бы не зерно, а те же лекарства или оборудование для нефтедобычи.

— А почему Болгария и Румыния? — поинтересовался я. — Понимаю, что морем до них ближе, но у вас еще и Турция под боком, а можно и во Францию отвозить — там выгоднее.

— Пытались везти зерно во Францию, но выяснили, что французы могут арестовать судно за долги Врангеля, — пояснил Келлер. — Основные грузы, понятное дело, идут в Северную — то есть, в Советскую Россию, а Болгария и Румыния, скорее, для престижа. Мы с ними планируем заключить дипломатические отношения, надо поддерживать и экономические связи. Да и Россия хочет через нас поставлять в Болгарию и Румынию нефть.

Вроде, капитан первого ранга никаких секретов опять не выдал, но информация была интересной. Любопытно, Трилиссер получил от своей агентуры эти данные?

— А что слышно о взаимном признании РСФСР и Крымской республики? — поинтересовался я. — Я, в последнее время, редко в Москве бываю, упустил из вида.

— Заключить дипломатические отношения не сложно. Но не можем договориться о будущем сосуществовании, — пояснил Келлер. — Слащев, Богаевский и все остальные настаивают на подписании договора, где будет указано, что мы обязуемся не нападать друг на друга, а также не станем предоставлять свою территорию третьим странам, способным напасть на Крым или РСФСР, не вступаем в союзы, направленные друг против друга.

Мне вспомнился пакт о ненападении, подписанный Германией и СССР. Похоже. Но и он не помешал Гитлеру напасть на нас.

— Кабинет Чичерина предлагает нам конфедерацию. Свободная торговля, свои законы, финансы, но единая армия, — продолжил Келлер. — Естественно, что конфедеративного устройства мы не хотим.

Эх, ребята, я вас понимаю, что такого вы не хотите. Общая армия означает, что вам придется впускать к себе пробольшевистски настроенные части. А это, в сущности, мирное завоевание Крыма.

— Так и Чичерина, — сказал я, мысленно улыбнувшись, — понять можно. Крым имеет выгодное стратегическое положение. Без Крыма нам поддерживать безопасность на Черном море крайне сложно. У нас ведь еще и Одесса есть, и Николаев, и Азовское море. Вы же моряк, лучше меня все это понимаете.

— Я все понимаю, — печально улыбнулся Келлер. — Но главное, что я не вижу будущего для Крымской республики. Но я вам и раньше о том говорил. Даже если в глубины истории залезть, никогда Крым самостоятельным не был.

Про очень глубинные пласты истории сказать не могу, но коли отмотать от нашего времени лет двести-триста, то Крымское ханство являлось вассалом Османской империи, а те государства, теснившиеся на полуострове до прихода турок, принадлежали либо Генуе, либо Византии. Правда, было еще княжество Феодоро, а еще раньше — Боспорское царство. Херсонес еще можно вспомнить. Но все равно, независимость заканчивалась вместе с приходом сильных и агрессивных соседей.

Павел Федорович реалист. Правильно делает, что не видит будущего для свой республики.

— Помните, вы мне место преподавателя в военно-морской академии обещали?

— Так я и сейчас от своих слов не отказываюсь, — пожал я плечами, обдумывая — а хватит ли моего влияния, чтобы не отправить под трибунал бывшего начальника контрразведки барона Врангеля, а пристроить его в академию? Другой вопрос, а насколько он нужен в академии? Преподавателей, как мне кажется, хватает и без Павла Федоровича. — Но я боюсь, что на преподавательской работе вы соскучитесь. А вы не хотите перейти на службу в Иностранный отдел ВЧК? Я не предлагаю вам сделать это прямо сейчас, у вас пока есть своя служба. Заметьте — я даже не требую от вас какой-нибудь деятельности, вроде передачи мне вашей агентуры.

— А в каком качестве перейти? — усмехнулся Келлер.

Я вдруг вспомнил, что капитан первого ранга, отмеченный высшими российскими орденами, еще и граф. Хотел, было, сказать: «Пал Федорыч, скажу вам, как граф графу…», но не стал. Сказал другое:

— На какую-то заметную должность я вас взять не смогу, да и не стану. А держать в резидентах, тем более — в агентах графа Келлера — нерационально. Другое дело, что мне позарез нужны аналитики и, желательно, имеющие военное образование. И капитан первого ранга Келлер, легендарный подводник, который станет заниматься анализом … ну, даже обычные газеты дают информацию, а вам станут добывать секретные источники — идеальная фигура.

Павел Федорович призадумался. Что ж, уже хорошо. И я продолжил:

— Предположим, где-то в Норвегии нам предлагают купить чертежи новой подводной лодки. Если это произойдет сейчас — я откажусь…

— А почему вы откажетесь? — слегка удивился Келлер. — Норвежцы неплохие кораблестроители.

— Откажусь, потому что мне с этими чертежами нечего делать. Сможет ли Советская Россия в настоящий момент построить по этим чертежам свою субмарину?

— В настоящий момент, при развале всех судостроительных заводов — точно нет, — твердо ответил Келлер.

— Ну вот, вы меня понимаете, — обрадовался я. — А к тому времени, когда наша промышленность сумеет создавать подводные лодки, этот чертеж устареет. Даже если запасать впрок, не вижу смысла. Так что, зачем тратить деньги? А вот лет через пять или семь, когда мы уже станем клепать собственные дизелюхи, тогда и чертежи понадобятся. Но я сам не специалист. Подсунут мне какое-нибудь корыто с пропеллером, а я и рад. В общем, вы меня поняли?

— В общем-то да, — кивнул Келлер. — Вам потребуется консультант.

— Опять-таки, вам придется следить за развитием науки и техники, чтобы не насоветовать чего-нибудь ненужного. А еще аналитик помог бы определить по косвенным признакам — будет ли в определенном месте военная база, или нет? Это возможно?

— А это вообще ерунда. Если я получу информацию о поставках в определенный район строительных материалов, передвижению техники, найма рабочей силы, то можно давать прогнозы. Даже объявления в газетах о найме моряков бывают интересными.

— Кстати, заодно можно преподавательской и научной деятельностью заниматься, время у вас будет. И вы будете профессионально расти, и нам польза. Даже о защите диссертации стоит подумать. Профессор Келлер звучит не хуже, нежели капитан первого ранга, тем более, что капитанство ваше никуда не денется. Так что, получайте кредит, возвращайтесь в Крым и, параллельно вашей службе в разведке, обновляйте знания. А я от вас ничего больше и не требую. Разве что — если в центр вашего внимания попадется мой агент, не относитесь к нему слишком пристрастно. К стенке не ставьте. Лучше — если мы его на вашего агента тихонечко поменяем. Или там — помочь нам забросить кого-нибудь в ту же Болгарию, или Румынию. Но опять-таки — если это не повредит вашей службе.

Келлер выкурил уже третью по счету папиросу. Я даже удивился — как же он в моей истории дожил до девяносто с лишним лет, не умерев от рака легких?

— Так говорите, что вербовать не умеете? — усмехнулся капитан первого ранга.

— А я вас разве вербую? — удивился я. — Я всего-то решил помочь своему бывшему врагу, а теперь и коллеге. Сами же переживаете, что Крымской республике скоро конец. А зачем вам куда-нибудь в Румынию перебираться, если вы и в России интересное дело найдете?

— А почему именно в Румынию? — нахмурился Келлер.

Не скажешь же Келлеру, что я знаком с его биографией? Но если человек — пусть и в чинах, с орденами, с опытом работы, сразу же получает солидную должность в разведке чужого государства, с сохранением звания, то это означает, что государство уже его для себя присмотрело.

— Так есть у меня мысль, что не только у вас, но и у других лиц — допустим, из сопредельных государств, имеются сомнения в долговечности Крымской республики. Почему бы не взять на службу умного человека? А в разведке умные люди нужны. Так что вы выберете?

— Наверное, должность преподавателя в академии, — сказалКеллер. — Все-таки, язык здесь родной, проще осваиваться будет.

— Вот и славно, — кивнул я, подзывая официанта. — А завтра сходим в «Лионский кредит», поговорим о кредите.

Эх, я конечно рискую, потому что, если Келлер не вернет кредит вовремя, придется платить нам. Но Келлер, согласившись взять в поручители советское торгпредство, рискует больше. А мне, еще до отъезда, нужно выяснить — что собирается покупать представитель Слащева? Может, помогу по дружбе?

Все-таки, когда появится скорый поезд, способный домчать меня без пересадок из Парижа в Москву? До чего же муторно ездить — вначале до Франкфурта, от Франкфурта до Берлина, потом до Кенигсберга, оттуда в Ригу, а уже потом до родной столицы.

Подарков я нынче почти не вез. Так, захватил с собой пару флаконов духов, несколько пар чулок да с десяток упаковок лезвий «Жилет». Я бы не потащил (за исключением лезвий), но снова Наталья настояла. Еще супруга отправила пижаму для Лидочки Артузовой и коробку шоколадных конфет для супруги Витьки Спешилова. Я поотнекивался, но потом взял. Можно бы и наоборот, но не знаю, как отнесется боевой комиссар к шелковой пижаме от Коко Шанель на Анне. Еще вопрос —как переслать шоколад в Архангельск? Ну что-нибудь придумаю. Наташка и сама бы не против съездить в Москву, но общими усилиями мужа, Комаровских-старших и привлеченного для этого дела доктора, отговорили. Был бы прямой поезд, тогда можно бы съездить, а так, пусть сидит дома.

Я ждал, что французский МИД передаст документы, с которыми я должен ознакомить свое руководство, но секретарь министерства сказал, что их отдадут только в Риге. Но мне лучше ехать сейчас, а проект договора и дополнительные соглашения, доставят только через три дня. Что ж, свой резон у французов есть. Это и соображения секретности, да и моей собственной безопасности. Как ни крути, но я не являюсь ни дипломатом, ни дипкурьером, а ехать придется через два государства. Теоретически, немецкая, да и латышская полиция может заинтересоваться моим багажом, а мне и крыть нечем.

Стало быть, придется торчать в столице Латвии два дня. И что я там стану делать? А не лучше ли заехать в Берлин, проведать сотрудников германского филиала, а заодно и провести небольшую ревизию?

Пока ехал до Берлина, раздумывал — а правильно ли поступил, став поручителем Келлера? «Банке де Франс» признал торгпредство серьезным поручителем, выдав каперангу кредит в десять миллионов франков на три года. Не то, чтобы я сомневался, что Келлер (точнее, правительство Крымской республики) вернет деньги вовремя, а я вообще сомневался, что они их вернут. Хватит ли Крымской власти на три года? Гикнется власть Слащева, кто станет кредит французам возвращать? Победители? Утешало, что за три года много воды утечет, да и стоимость франка станет другой.

Уже подъезжая к Берлину, обратил внимание, что на станциях поезд буквально-таки атакуют люди в приличной одежде — и мужчины, и женщины, груженые мешками, корзинками, бутылями или просто с узелками. Вначале не понял, потом дошло — мешочники, которых и у нас в восемнадцатом и девятнадцатом была тьма-тьмущая, да и сейчас еще остались. Курс марки падает, доверия к ней нет, а кушать хочется. У кого-то — не у Ремарка ли? — читал, что в Германии в начале двадцатых выплачивали зарплату два раза в день, да еще и давали работнику час времени после получения, чтобы тот успевал хоть что-то купить. Вот народ из города и едет по деревням, меняя одежду, какие-нибудь бытовые вещи, вроде граммофонов или часов, на муку, сало и масло и прочие продукты. В наш купейный вагон мешочники войти побоялись, но плацкарты, как я полагаю, были заполнены под завязку.

На железнодорожном вокзале Берлина меня встречал товарищ Масленников — бывший мастер Коломенского паровозоремонтного завода, а ныне чекист и мой агент по закупкам. После приветствий, Юрий Васильевич спросил:

— Отдохнете с дороги, или сразу же к делам приступите?

— Отдыхать некогда, а вот если позавтракать куда-нибудь отведете — не обижусь.

— Если позавтракать, тогда лучше куда-нибудь на окраину съездить, — сообщил хозяйственный Масленников. — Там и дешевле будет, да и в сосиски собачатину не добавляют.

Вона! А как же хваленая немецкая щепетильность, честность и аккуратность? Или, жрать захочешь, так и собачатину есть станешь?

Пристроив в камеру хранения чемодан, чтобы не таскать его с собой, поехал вместе с Масленниковым на окраину.

Ехали мы по-пролетарски, в трамвае. За проезд платил Юрий Васильевич, отдав кондуктору двадцать марок.

— Неделю назад билет стоил пять марок, а нынче десять, — пожаловался товарищ Масленников. — Хорошо, что у меня франки есть, а иначе, не знаю, чтобы и делал. Две недели назад менял франки — один франк шел за сорок марок, а сегодня уже шестьдесят семь. Этак скоро можно миллионером стать.

Не стал говорить Масленникову, что он тут не миллионером, а миллиардером станет, беда только, что на миллиарды марок купить ничего нельзя.

Ресторан, куда меня привез Юрий Васильевич, оказался вполне симпатичным. Места немного — рассчитан на четыре столика, посетителей нет, кругом чистота, а на стенах висели вышитые салфетки с какими-то изречениями. Меню на столах не было, а официант, появившийся сразу, как мы уселись, затараторил что-то по-немецки.

— И что говорит? — полюбопытствовал я.

— Кельнер сказал, что кружка пива у них нынче десять марок, — сообщил Масленников, а потом пояснил. — Стоимость пива — вроде, как показатель. Если пиво дорогое, значит и все остальное дорого стоит.

Точно. В Чехии, куда мы с супругой ездили в две тысячи тринадцатом году, показателем «дороговизны» ресторана тоже выступало пиво, а еще огуречный лимонад. Но там стоимость записывалась на специальной доске, вроде классной, только поменьше, чтобы посетители сразу видели — хватит ли денег. А Масленников успел «онемечиться», назвав официанта кельнером.

— Десять марок за кружку — дорого или дешево?

— А хрен его знает, — вздохнул Масленников. — Если сравнивать с довоенными, так за десять марок можно было быка купить, а с нынешними франками, так и дешево.

— Ладно, — махнул я рукой. — Если что — франки у меня есть, заказывайте на свое усмотрение. Но мне без пива. Можно чай, но еще лучше — кофе.

— Франками они не возьмут, здесь все строго, только марками.

Так уж и не возьмут? Впрочем, экспериментировать нет нужды. Мой торговый агент должен иметь деньги на представительские расходы, включая приезд начальства.

Юрий Васильевич заказал нам гороховый суп, сосиски с тушеной капустой (как же без них!), хлеб (у немцев это отдельное блюдо) и кофе. Может, себе он и взял бы кружечку пива, но постеснялся начальника.

Перед тем, как отправиться на кухню, официант что-то спросил и удалился, только дождавшись кивка. Я решил, что официант спрашивает — нести ли кофе прямо сейчас, или в конце обеда, но Масленников пояснил:

— Сказал, что за двоих стоимость составит двести марок.

Сто марок за обед. Сколько это во франках? Полтора?! Хм… Не так давно в Париже мы с каперангом скромнее перекусили, а взяли с нас по пятнадцать франков. Скоро придется сотрудникам суточные увеличивать, а меня жаба душит. Может, выгрести из французских банков все оставшиеся франки, да перебраться всем торгпредством в Германию? Надо подумать.

Перекусив и рассчитавшись, мы вышли на улицу. Жить стало веселее, немецкие девушки уже начали казаться привлекательными.

— Как у вас с закупками дела обстоят? — поинтересовался я. —Знаю, что времени пока мало прошло, а вы человек аккуратный, отчеты пришлете вовремя, но все равно — что успели сделать?

— Пока немного, — доложил Юрий Васильевич. — Первые дни у нас на обустройство ушло — квартиру отыскать, в полицейский участок сходить, то да се. Насчет паровозов начал договариваться. Немцы готовы хоть сто продать, хоть двести, но раз вы сказали, что двадцать, так о двадцати я и договариваюсь. Хотя, — вздохнул бывший мастер паровозоремонтного завода, — при здешних ценах можно и сто взять.

Я призадумался. Изначально, планировалось закупить паровозов на миллион франков, но потом руководство переиграло, и снизило количество до двадцати. А если не сто, а поменьше?

— А давайте-ка мы пятьдесят штук купим, — решил я. Не расстреляют меня за лишние паровозы, да и не бывают они лишними.

— Пятьдесят — это отлично! — повеселел Масленников. — Я их все на двести тысяч франков возьму, да еще и останется.

— Но брать вместе с запчастями, — сказал я. — Что у нас в первую очередь из строя выходит? Колосники?

— И колосники выходят, и колеса, и оси, — кивнул Юрий Васильевич. — Паровозы, они железные, но не вечные. — Не дожидаясь очередного вопроса, сообщил. — Сельскохозяйственной техникой у меня французы занимаются. Шарло — он пошустрее, я его старшим назначил, сообщил, что можно закупить и плуги, и сеялки, и молотилки. Интересовался — не нужны ли нам трактора? Но я решил, что трактора мы пока брать не станем. Правильно я решил?

— Правильно, — кивнул я. — А иначе нам придется вместе с тракторами еще и трактористов везти, механиков.

— Вот-вот, — поддакнул Юрий Васильевич. — И мастерские везти, и насосы. — Призадумавшись на пару секунд, Масленников хмыкнул: — Конечно, если понадобится, механиков и отсюда привезти можно. Солдаты, бывшие, с фронта пришли, работы нет, они радехоньки будут даже в Россию ехать, лишь бы платили. Из Франции военнопленные до сих пор идут, этим еще труднее приходится. Я справлялся — в Гамбурге и Киле очереди стоит, чтобы в грузчики взяли хотя бы на день.

— Механиков набирать — это потом, — отмахнулся я. Улыбнувшись, добавил. — Как только партия и правительство прикажут, так и будем набирать.

— Но лучше бы своих обучить, — резонно заметил бывший мастер. — Социализм, как-никак, подразумевает промышленно развитую страну, а не аграрную, как у нас.

Правильно говорит мой коллега, совершенно правильно. Только вот, вначале следует учителей научить, а они потом и станут заниматься массовым обучением трудового крестьянства. Но в Москве вопрос о покупке тракторов и о трактористах, я обязательно подниму.

— Люди нужны, — сказал Масленников. — И за французами нужен глаз да глаз, да и основную нашу работу делать надо. Я пока только эмигрантские газеты читаю, даже на немецкие нет времени. Где уж мне заниматься разведкой? Мне бы человек пять, а?

Я только вздохнул. Люди нужны позарез. В Германию бы неплохо направить человек десять, а лучше двадцать, чтобы сделать здесь полнокровное торговое представительство. А я — чем смогут, тем и помогу.

— Будут люди, — пообещал я. — Подыщу грамотных сотрудников, со знанием немецкого языка. А вы на месте надежных товарищей привлекайте, из числа немцев. Вы здесь уже и так много сделали за три недели.

Масленников махнул рукой, но заметно, что начальственная похвала ему очень приятна. А люди… потрясу Трилиссера, пусть ищет.

— Еще пару дней назад интересный случай был, — сообщил Масленников. — Хотел сразу рапорт написать, но вы сами приехали.

— А что за случай?

— Не то, чтобы случай, а предложение поступило, — уточнил Юрий Васильевич. — Предложили мне связаться с правительством, чтобы между Германией и РСФСР воздушное сообщение наладить. Я пообещал, что своему руководству доложу, раз уж предлагают, но сам подумал — а зачем нам воздушное сообщение?

Нет, здесь я с товарищем Масленниковым не согласен. Авиасообщение с Германией нам бы не помешало. Только, как оно станет выглядеть? На чем летать-то будем? На аэростатах, или на тех этажерках, что я видел во время войны? И что на них можно везти, кроме почты? Или у немцев уже есть пассажирские самолеты? Вот, не помню напрочь, когда они появились. Кажется, Есенин вместе с Айседорой Дункан на самолете летали в Европу, но в каком году это было, и куда летали, тоже не помню. И про полет бы не вспомнил, если бы не видел фильмпро Есенина, где поэта играл Безруков. Там уже был небольшой самолет, с салоном для пассажиров, а не открытая кабина. Но фильм — это все-таки не жизнь, киношники могли и соврать, как соврали про убийство Есенина. Уже не помню — Яшка Блюмкин ( Гоша Куценко очень правдоподобно играл) тоже Есенина убивал, или нет?

Но любопытно насчет авиасообщений. А вдруг пригодится?

— Юрий Васильевич, а вы фамилию и адрес этого немца, который предложил авиасообщения наладить, не записали?

— Я так запомнил. Некий господин Краузе, из министерства иностранных дел. Телефон есть, можно позвонить. По-русски разговаривает не хуже нас с вами.

С господином Краузе мы встретились не в ресторане, не в министерстве и, даже не в конторе торгпредства, а в библиотеке.

— Господин Краузе, идея об авиасообщении между Берлином и Москвой очень интересна, — взял я быка за рога, — но мне непонятно, как станут летать пассажиры? Вернее — на чем?

— Два года назад разработан пассажирский самолет «Юнкерс Ф-13», — сообщил Краузе. — Два пилота, четыре пассажирских сиденья. Испытания прошли довольно успешно.

«Юнкерс» — фирма солидная, но она у меня ассоциировалась отнюдь не с пассажирскими самолетами, а с бомбардировщиками и ночными истребителями. Впрочем, до этого еще далеко.

— Четыре пассажира, — задумчиво протянул я. Не так и много, но для курьерского самолета, или для перемещения из Петрограда в Москву, из Москвы в Варшаву или Хельсинки, вполне достаточно. А сообщение Москва — Берлин — тоже неплохо. С Германией надо дипломатические отношения завязывать, договариваться о сотрудничестве. Но еще лучше, если взять этот «Юнкерс» и начать его выпуск у нас, в России. Правда, из чего его выпускать станем? Железо — слишком тяжело, а алюминия у нас нет.

— Можно взять шесть пассажиров, если поставить дополнительные кресла, — торопливо добавил Краузе. — Испытания показали, что шесть пассажиров не ухудшают ни высоту, ни дальность полета. «Юнкерс» пролетит полторы тысячи километров за восемь часов, а при попутном ветре еще быстрее. Правда, понадобиться дозаправиться в пути, но это не займет много времени.

Шесть пассажиров — вообще чудесно. Можно и почту доставлять — она перелет наполовину окупит, а еще инженеров или конструкторов из Германию в Россию таскать.

— А как будет осуществляться перелет? — поинтересовался я. — Если из Берлина, придется лететь через всю Европу. Не возникнет ли проблем с Антантой?

— Маршрут продуман, — сообщил чиновник немецкого МИД. — Из Германии самолет полетит не из столицы, а из Кёнигсберга. Оттуда можно добраться до Ковно, а из него полет уже пойдет по России. Понадобится перевалочный аэродром где-нибудь в Смоленске, а уже оттуда в Москву.

Маршрут дельный. Правда, с литовцами придется договариваться, но с этими договоримся. Или пусть немцы сами договариваются, им ближе. Наверняка в моей реальности что-то такое уже было, но я не настолько сведущ в истории двадцатых годов и в хитросплетениях, чтобы все помнить. Каково расстояние от Москвы до Калининграда, нынешнего Кёнигсберга? Что-то около тысячи километров, может, тысяча двести. Помнится, поезд в моем времени идет не то пятнадцать, не то шестнадцать часов. Выигрыш во времени почти в два раза, а для дипломатов и коммерсантов — это существенно. А, так надо же еще из Кёнигсберга до Берлина доехать.

— Считайте, что вы меня заинтересовали, — улыбнулся я. — Думаю, что руководство Советской России выступит за организацию авиасообщений между нашими странами. Но мне придется направить сюда людей, чтобы увеличить наше представительство. Чтобы организовать авиасообщение, нужно создавать какое-то общество русско-германской дружбы, или что-то еще.

— Готовьте документы, — кивнул Краузе. — Германия очень заинтересована в сотрудничестве с Россией.

А уж мы-то как заинтересованы! И наша промышленность заинтересована, и торговля. А еще ВЧК заинтересована. По количеству белоэмигрантов на душу коренных жителей, Берлин начал превосходить Париж. Эмигрантов нужно «окучивать», а еще потихонечку подбираться к Гитлеру и его окружению. У нас нацистов долго всерьез не воспринимали, а это зря.

В Риге я уже легально (правда, под фамилией Кустов), в ожидании бумаг от французов, могу остановиться в нашем полпредстве. В прежние времена проезжал через столицу Латвии без остановок, а нынче придется здесь задержаться. На Ригу гляну, посмотрю своими глазами — как тут и что.

Телеграмма отправлена из Парижа загодя, комнату мне приготовили. Разумеется, не обошлось без проверки документов. Здесь я все лишь торговый представитель Советской России, на которого можно посматривать свысока и придирчиво изучить мой поддельный паспорт. Но особенно меня порадовали двое — Мурашко и Зарубин, пожелавшие внимательно осмотреть чемодан торгпреда и, даже покопаться внутри. Фамилии эти я знал. Еще бы, если я сам подписывал приказ об их назначении в латышскую миссию. Это, скажем так, полпреды в штатском, из состава ИНО ВЧК. Чекисты, решившие осмотреть вещи постороннего человека, пришедшего в советское полпредство, абсолютно правы. Мало ли, что можно привезти из иностранных земель? Но они не должны себя демаскировать. И мне стало любопытно, как они справятся со своей задачей?

— Товарищ торгпред, предъявите ваш чемодан, — сурово потребовал Мурашко, переглянувшись с Зарубиным.

— Вот он, мой чемодан, — слегка пнул я носком ботинка в бок своего кожаного чемодана. — Чего его предъявлять?

— Откройте.

— Не хочу, — пожал я плечами. — Да и с какой стати я должен показывать свой чемодан?

— Может, там у вас контрабанда? — настаивал Мурашко. — Мы обязаны знать, что у вас внутри.

— Контрабандой занимается таможня, а не сотрудники миссии, — хмыкнул я. — Вот, когда стану пересекать границу, тогда мои чемоданы и обшарят, а вам не положено.

— Нам — положено, — со значением сказал Зарубин.

— С какой стати полпредам положено проверять вещи своего коллеги? Возможно, у меня здесь секретные документы, которые вы не должны видеть.

— Мы — сотрудники иностранного отдела ВЧК, — надменно сказал Мурашко. — Нам можно и секретные, и несекретные документы смотреть.

М-да, тяжелый случай. Если бы он сказал — проверка в целях безопасности, открыл бы я свой чемодан без звука. А тут… Хреновые у меня подчиненные. Получается, что и я начальник хреновый, если они сразу же принялись качать права, вместо того, чтобы действовать настойчиво, но вежливо, не раскрывая настоящих должностей. И на Трилиссера не стоит кивать, что подготовил для дипмиссий таких сотрудников. Что ж, коль скоро я начал провокацию, придется довести ее до конца. И посмотрим, насколько у парней хватит выдержки.

— А чем докажете, что вы из ВЧК? — поинтересовался я. — Предъявите служебные удостоверения, и я открою свой чемодан. Я от вас даже ордер на обыск не потребую.

— Документы, гражданин торгпред, у нас в Москве, нам их с собой не положено брать.

— В таком случае, обойдетесь, — лениво сказал я парням. Предупредил. — А попробуете сами открыть — огребете.

Парни набычились и, скорее всего, сейчас бы произошла небольшая драчка, но в вестибюле появился еще один полпред, которого в данном случае можно именовать полномочным послом — товарищ Ганецкий, глава нашей дипломатической миссии в Латвии. Все-таки, не очень удобно, если в посольстве все именуются полпредами. Поди, разбери, кто старше, а кто младше по должности.

— Добрый день, товарищи, — поздоровался с нами Ганецкий. Посмотрев на меня, хитренько улыбнулся. — Вы, как я полагаю, товарищ Кустов из Парижа? А имя и отчество?

— Олег Васильевич, — пожал я руку полпреду. — Рад вас видеть, Яков Станиславович.

С Ганецким мы пару раз встречались — и в мою бытность начальником Архчека и позже, когда я перешел в центральный аппарат. И он прекрасно знал и мою должность, и мое настоящее имя. Ганецкий — тот еще жук. Изворотлив, предприимчив.

— И что здесь у вас происходит? — поинтересовался полпред.

— Ваши подчиненные уверяют, что они служат в чрезвычайной комиссии, поэтому имеют право осматривать мой чемодан.

— Разве в полпредстве служат сотрудники ВЧК? — вскинул брови Ганецкий и перевел взгляд на моих подчиненных.

Я чуть не брякнул — мол, эти уже не служат, но не стал. Во-первых, уж слишком бы это было театрально, а во-вторых, я бы и сам рассекретился. Одно дело, что меня знает близкий соратник Владимира Ильича, вбухавший, вместе со своим шефом и родственником, Парвусом в революцию столько денег, что мне и не снилось, совсем другое — если об этом узнают сотрудники миссии.

Мурашко и Зарубин стояли, словно нашкодившие пятиклассники перед строгим директором.

— Товарищи, разве у нас с вами не было разговора? — строго спросил Ганецкий. — Все сотрудники дипломатической миссии являются полпредами — советскими дипломатами.

— А чего этот торгпред не желает чемодан открывать? — огрызнулся Мурашко.

Полпред с любопытством посмотрел на меня:

— Да, действительно, почему Олег Васильевич не пожелал открыть свой чемодан?

— А потому он не пожелал, что товарищи полпреды вели себя очень по-хамски, — пояснил я.

— Мы вели себя по-хамски? — в один голос возмутились Мурашко и Зарубин. Потом Мурашко усмехнулся. — Да ты не знаешь, что такое по-хамски… Я бы тебе торгпред в двадцатом году показал, что такое вежливость…

— Молодой человек, — вздохнул я, не обращая внимания, что Мурашко был меня старше лет на десять. — Про свои былые заслуги вы потом станете рассказывать, когда со службы уволитесь. Кто-нибудь проводил с вами инструктаж о том, как положено себя вести за границей? Объяснили, что дипломатам положено быть предельно вежливыми?

— Да никто с ними никаких инструктажей не проводил, — хмыкнул Ганецкий, а потом слегка подколол. — Недоработка руководства ВЧК.

— Яков Станиславович, скажите прямо, что что это недоработка лично Аксенова, — сказал я. — Теперь половина Риги знает, что в советском посольстве служат чекисты.

Признавать такой досадный промах было не очень приятно, а сваливать на Трилиссера нелепо. Поговорить-то я с замом поговорю, и очень серьезно, но ответственность за бардак все равно на мне, как на руководителе. И почему я решил, что сотрудники ВЧК, прикомандированные к посольствам, сразу же войдут в роль полномочных представителей своей страны, а исполняя эту роль, станут заниматься разведкой? Они, вон, как привыкли наганами махать, так до сих пор и не отвыкли. Правы те, кто считает, что старый состав нужно срочно менять на новый.

— Никто не знает, что мы из ВЧК, — заявил Зарубин. — Мы сегодня в первый раз представились.

— А на хрена вы представились?

— А потому что вы чемодан предъявлять не захотели. Обычно, когда мы требуем, все открывают.

Опять про чемодан, который я «не хотел предъявлять».

— А почему вы мне просто не сказали — товарищ Кустов, будьте добры, откройте ваш чемодан? — поинтересовался я. — А можно было сказать не будьте добры, а пожалуйста. Слышали такое волшебное слово? И что значит — требуем? Дипмиссия, конечно, считается территорией РСФСР, но ведь сюда разные люди приходят. А если я отказываюсь предъявлять свой багаж, то вы должны вежливо и твердо завить — просим прощения, дорогой товарищ, но в этом случае мы не имеем право вас пропустить. Вот и все.

В вестибюле никого, кроме нас не было, но все равно, проводить разбор полетов здесь нежелательно. Я повернулся к послу:

— Яков Станиславович, станете осматривать мой багаж?Вам все предъявлю. Даже флаконы духов и шелковые чулки, которые в Москву везу. Все покажу, но давайте в другое место перейдем.

— Верю, что адской машинки у вас нет, — усмехнулся Ганецкий и приказал. Товарищ Зарубин, возьмите чемодан товарища Кустова и отнесите в его комнату. А вы, Мурашко, пока останьтесь здесь.

Мы прошли в кабинет начальника полпредства. Яков Станиславович уселся за стол, а я пристроился рядышком.

— Как вам ваши сотрудники? — спросил Ганецкий.

— Плохо, — признался я. — О том, что они работники ВЧК, должны только вы знать. А здесь, как я полагаю, все посольство знает?

— Знает, — кивнул полпред. — Менять станете?

— А смысл? — пожал я плечами. — Этих уберу, где гарантия, что придут другие, умнее? А я теперь не уверен, что и другие лучше.

На самом-то деле я уже планировал их заменить, но на подбор новых сотрудников нужно время. Мурашко и Зарубин — креатура Бокия. Он, будучи моим заместителем и исполняющим обязанности подбирал людей для посольств, с которыми у нас имеется дипотношения. Набрал, стало быть… Значит, либо всех разом менять, либо вначале направить в полпредства ревизоров. И вместе с Трилиссером срочно организовать краткосрочные курсы для убывающих за рубеж. Вот здесь моя оплошность.

— Да, а почему Мурашко с Зарубиным у вас вместо швейцаров работают?

— А что им еще поручить? — усмехнулся Ганецкий. — Они же себя сразу себя со мной так поставили — мол, мы чекисты, призваны бдить и охранять. Вот, пусть по специальности и работают. На технический персонал средства не выделены, а остальные члены полпредства своим делом заняты. А мы же и торговлей занимаемся, и беженцами. Да и товарищу Артузову помогать нужно. Вон, недавно из Польши почти сотня человек вышла, из лагеря для военнопленных сбежали.

— А сколько человек в полпредстве? — спросил я.

— Если считать с вашими … коллегами, семнадцать человек.

— Маловато.

— Прошу у Чичерина еще человек двадцать, но пока не дает, лишь обещает, — вздохнул Ганецкий.

Пока разговаривал с Ганецким, уже и вечер наступил. Наскоро перекусив с Яковом Станиславовичем бутербродами, отправился к себе. Что же, настало время побеседовать с подчиненными. Пригласив обоих в свою комнату, кивнул им на заправленную кровать:

— Присаживайтесь, товарищи.

Оба закордонных сотрудника уселись, а я, заняв единственный стул, сказал:

— Вы сейчас вольны встать и уйти. Дескать — ты нам не начальник и, вообще, товарищ торгпред — вы никто и звать тебя никем.

— Мы уже догадались, кто вы такой, — хмуро обронил Мурашко.

— Вот как? — сделал я удивленный вид. — И кто же я такой?

— Вы — начальник нашего отдела, — добавил Зарубин. — Когда Глеб Иванович нас к себе забирал, то сетовал, что начальник все время в командировках, а ему одному приходится все на себе волочь. Да и вели вы себя не так, как другие торгпреды, которые из Англии ездят. Они сразу, без уговоров, чемоданы открывали, а вы спорить принялись.

— Допустим, я не спорил, а хотел посмотреть вашу реакцию, — признался я. — Когда вас сюда отправляли, какие инструкции давали?

— Да никаких, — пожал плечами Мурашко. — Глеб Иванович сказал — дескать, начальник с вами должен встретиться, но его нет. Так что, смотрите сами, на месте разберетесь, что к чему. Приказал раз в месяц доклад слать по состоянию дел в Латвии.

Вовремя я Бокия убрал с должности зама, очень вовремя. Мало того, что он Дзержинскому жаловался, так еще и подчиненных настраивал против меня. И неумно, и непорядочно. А уж про то, что Бокий просто обязан был объяснить людям, в чем суть их новой деятельности, вообще молчу.

— Вы где раньше работали? — поинтересовался я.

— В Туркестане, в особом отделе.

— И чем занимались?

Зарубин вытаращил глаза, а Мурашко принялся перечислять:

— Присматривали за личным составом — за его политическим состоянием. Искали замаскированных конриков в войсках, и среди местного населения.

— И много нашли?

— Я вражеского агитатора выявил, — гордо сообщил Зарубин. — Он к нам в Самарканд из Бухары листовки таскал. А в Бухаре потом целый штаб белогвардейцев накрыли.

— А здесь у вас какие успехи? — поинтересовался я.

— Особых успехов нет, — посетовал Мурашко. — Ну, разве что, полпред Тихомиров уже два раза возвращался в полпредство в нетрезвом виде. Мы ему внушение сделали, а он нас по матушке послал. Сказал, что для дела ему нужно.

— А с кем Тихомиров пил, выяснили?

— Да как мы выясним-то? — удивился Зарубин. — Он в городе с кем-то пил, а мы тут целыми днями сидим. Рапорт, конечно, на имя товарища Ганецкого написали, но он ему хода не дал.

— То есть, Ригой вы любоваться не ходили? — уточнил я.

— Какое любование, товарищ начальник? Нам и здесь дел невпроворот. Целыми днями посетители шастают туда-сюда, едва успеваем документы проверять.

Ясно. Ригу они не изучали, ни улиц, ни проходных дворов не знают. Операцию, если она понадобится, завалят сразу. Про знакомство с местными жителями, наблюдением за эмигрантами и прочими, что могут представлять опасность для Советской России спрашивать глупо. А уж про вербовку…

— А что у вас с донесениями по состоянию политической жизни Латвии? Как информацию получаете? Какие газеты читаете? Понимаю, что по-латышски вы не понимаете, но здесь ведь и русские газеты выходят.

— Как получаем, — почесал затылок Мурашко. Заметно, что хочет что-то соврать, но не рискнул. Вмешался Зарубин:

— Нам здешние товарищи помогают, из полпредства. А мы потом своим шифром зашифровываем, и в иностранный отдел посылаем.

— То есть, вы просто переписываете доклады дипломатов и в Москву шлете? — уточнил я.

— Ну да, а что такого? — удивился Мурашко. — Политическую жизнь Латвии товарищи правильно отражают, что изменится, если мы по-своему напишем? Крестьян безземельных много, они в города идут, работу ищут. Что тут думать? Надо революцию делать.

Ну да, что тут думать? Нельзя забывать, что Латвия — аграрная страна. Может, ситуация и получше, чем была в России в конце девятнадцатого века, но горожане составляют лишь двадцать пять процентов населения, а остальные семьдесят пять — это крестьяне. Победит та политическая сила, за которой пойдет крестьянство. Не сумели бы большевики выиграть гражданскую войну, если бы не отдали крестьянам землю. А здесь латышский парламент уже потихонечку начал разукрупнять помещичьи имения, оставляя землевладельцам не более пятидесяти гектаров, а остальное отдают крестьянам. Искать работу в города идут единицы, может, десятки. К тому же, маргиналы никогда не станут ударной силой революции. А безземельные крестьяне, получив от правительства землю, враз станут буржуазией и социалистическую революцию устраивать не станут. Зачем воевать, если и так все дадут? А мои подчиненные перепишут из докладов своих коллег из НКИД идею, что зарождающийся пролетариат готов выступить за дело марксизма-ленинизма. И что мы получим в результате? Вот-вот… Политбюро, получив одинаковые доклады и из НКИД, и из ИНО ВЧК, сделает вывод, а Коминтерн начнет рыть землю, готовить вооруженное выступление, которое закончится кровью.

Менять нужно дураков и, чем быстрее, тем лучше. Напишу рапорт Дзержинскому, пусть объявит мне выговор за плохую работу. Но говорить о том вслух я не стану. Скажу, они тут дров наломают. Поэтому, сказал совсем другое:

— Что я вам могу сказать? Работаете вы правильно, наблюдение ведете, досмотр проводите. Поняли, в чем ваша ошибка?

— Так точно, — обрадовался Мурашко. — С подследственными, то есть, с гостями полпредства вести себя вежливо, а принадлежность к ВЧК скрывать.

— Что ж, товарищи, можете быть свободны.

Отпустив обоих чекистов, я еще раз подумал, что нужно убирать дураков, заменять их другими товарищами, более грамотными и толковыми. А потом в голову пришла мысль: а зачем мне их убирать? Подберем с Трилиссеров парочку ребят, пришлем сюда. А Мурашко с Зарубиным пусть себе трудятся, изображают чекистов. Рычат себе, страх нагоняют. А новые люди, за их спиной, станут себе дело делать. Роскошь, конечно, держать в качестве «дымовой завесы» двух человек, но посмотрим. Может, оно себя и оправдает?

Поезд неспешно подходит к Рижскому (то есть, пока еще Виндавскому) вокзалу, паровоз гудит. Резкий толчок и остановка. Все. Можно выходить на перрон.

От вокзала и до Лубянки недалеко, можно дойти минут за сорок, но тащиться с чемоданом не хочется. Да и по статусу уже не положено. А в чем прелесть быть начальником (и немалым), так это в том, что тебе не надо искать такси или извозчика, потому что едва ли не к самому перрону подают машину. Главное, чтобы встречающих оказалось не слишком много. Нормально, если один человек, что проводит тебя до авто, откроет заднюю дверцу, поможет сесть, а сам усядется спереди, как оно и положено. А вот, ежели, встретят трое, оно куда хуже, потому что тебе придется сидеть сзади, между двух чекистов — конвоиров, а на переднее сиденье усядется не охранник, а старший группы захвата. Авось я пока еще не настолько проштрафился, чтобы за мной группу высылать. Шучу.

Меня нынче встречал лишь один, но этого человека я знал в лицо.

— Приветствую, месье Кусто, — улыбнулся Артур Артузов, протягивая мне руку.

— И вам того же, мессир Фраучи, — ответствовал я.

Хотел полюбопытствовать, чего это начальник контрразведки республики встречает равного по положению коллегу, словно простой сотрудник, но решил, что Артур и сам все расскажет. То, что меня станут встречать, я не сомневался, потому что сам телеграмму из Риги отправлял, но Артузова увидеть не ожидал.

— Господа-товарищи, носильщик не нужен? — обратился к нам дюжий дядька в новенькой синей куртке и синей фуражке.

Ишь, а в мой прошлый приезд носильщики выглядели более затрапезно. Видимо, НКПС тоже встал на «новые рельсы». И хотя большой надобности в носильщике не было, но я отдал дядьке свой чемодан.

— И портфельчик ваш могу взять, — обрадовался тот. Верно, не каждый из пассажиров «заграничного» поезда может позволить себе носильщика.

Я только отмахнулся. Портфельчик я уж как-нибудь сам донесу. Я из-за него и его содержимого полночи не спал, караулил. Теперь понимаю, как тяжело приходится дипкурьерам и почему они ездят парами.

— Тебя куда отвезти? — поинтересовался Артур. — Сразу к нам или вначале в НКИД заедешь?

Хороший вопрос. У меня, когда приезжаю в Москву, начинается форменное раздвоение личности. Ладно, что не «разтроение». Вроде, первым дело следует по месту основной службы прибыть, доложиться, а уж потом к Чичерину. Но нынче, если по степени важности брать, то вначале нужно ехать в НКИД. А по предложению немцев об авиасообщениям? Тоже к Чичерину или сразу к Владимиру Ильичу? Впрочем, пусть нарком сам докладывает Предсовнаркома. Он товарища Ленина скорее увидит, да и вообще, в данном случае, не стоит прыгать через голову.

— Сначала в НКИД, — решил я. — Оставлю наркому документы, а уже потом к нам.

Моя бы воля, я бы вначале к себе рванул, в ИНО и начал бы там закручивать гайки на предмет «поставок» в Европу «некачественного материала». Намылил бы шею товарищу Бокию (или Бокия?), а за компанию устроил разнос Трилиссеру, а уже потом сел бы вместе с начальствующим составом отдела и стал бы решать вопрос — а как же нам подготовить сотрудников для работы в посольствах? Впрочем, Бокию бы не пригласил на совещание, потому что меня теперь мучает вопрос — а не специально ли Глеб Иванович отправил в Ригу таких кретинов? Следовало бы доложить о том самому Дзержинскому, но не стану. Как ни крути, но Бокий — мой подчиненный и спрашивать с него должен именно я, а не руководство ВЧК.

Артузов, конечно же, до сих пор не обзавелся ни охраной, ни личным водителем, поэтому он вынужден сам взять мой чемодан и пристраивать его в салон. Хотел пошутить на этот счет, но отвлекся на носильщика.

— Э, гражданин хороший, а что ты мне дал? — возмущался дядька, потряхивая на ладони горсть мелочи.

— И что он тебе дал? — заинтересовался Артузов, ухватывая ладонь носильщика и, принявшись рассматривать монеты. — Ух, тут и французские, и даже германские есть, из новых.

— Да что в кармане было, то и дал, — хмыкнул я. — Сходит в обменник, ему там наши дадут.

Будь я во Франции, знал бы, что следует дать за труды либо пятьдесят сантимов, либо франк. Но раз чемодан один, то франк — многовато. Потому, взял какие-то монетки, и отдал. Мелочь в кармане была разношерстной. В основном, конечно же, французская, но были и немецкие монетки, отчеканенные из алюминия.Очень несерьезные деньги, хотя на них и было написано «двадцать пфеннигов». Даже и непонятно, откуда они оказались в моем кармане, если в Германии рассчитывался бумажками? На сдачу дали? А в Риге, вроде бы, монеток на сдачу не получал[1].

Вспомнил, что в мое время (в восьмидесятые и девяностые) иной раз давали на сдачу болгарскую стотинку, или копейки-двушки-трешки до денежной реформы шестьдесят первого года.

— Давай-ка это добро мне, — решительно заявил Артур, сгребая монеты с ладони носильщика и стряхивая их в карман. Вытащив пару бумажных дензнаков, отдал их дядька. — Держи.

Но щедрость человека в военной форме не обрадовала, а обеспокоила носильщика.

— Э, подождите-ка, гражданин начальник, — отстранил он протянутые бумажки. — Давай-ка лучше мне мелочь, что гражданин пассажир изначально давал. Я человек темный, необразованный, пролетарий от железных дорог, может, ты обмануть меня хочешь, а я за эти монетки больше получу?

— Вот что, дядя с вокзала, — рассердился я на жадность носильщика. Забрав у Артузова бумажки, сунул их в руку «пролетарию с железных дорог». — Бери, пока я добрый, а иначе останешься без работы и пойдешь на биржу труда.

Дядька, окинул нас свирепым взглядом, но рассудив, что с двумя молодыми парнями, один из которых в форме, при кобуре, да еще и с машиной, лучше не связываться, ушел восвояси, бормоча, что опять инвалидов войны обижают и он пойдет жаловаться к Троцкому.

Усаживаясь в машину рядом с Артуром, спросил:

— Ты что, монеты начал коллекционировать?

— Да это я не себе, а дядюшке, — смущенно отозвался Артузов. — Он, как с Каспия вернулся, нумизматикой увлекся. Притащил с собой полпуда турецких монет, персидских, еще каких-то. Вроде, что-то про римские говорил. Сидит, по коробочкам раскладывает, с музейщиками знакомство свел. Очень доволен. Меня попросил, чтобы я ему новые монеты раздобыл — польские там, финские.

У Артура не один дядюшка, но тот, что вернулся с Каспия, мой бывший начальник. Но, как помню, Артузов говорил, что Кедров приболел.

— Как приедем, я карманы выверну, всю мелочь тебе отдам, — пообещал я и спросил: — Как со здоровьем-то у любимого дядюшки? Дмитрий Сергеевич не хочет на службу вернуться?

— Со здоровьем получше, — отозвался Артур. — А про службу я ему говорил, но он в раздумьях.

—Жаль, — вздохнул я. — А я бы ему должность предложил.

— Мы с ним уже разговаривали об этом. Сказал, что резидентом быть откажется. Мол, несолидно, да и не хочет он из России никуда надолго уезжать.

— Я бы ему другое предложил. Помнится, когда он меня из Череповца в Москву вытащил, то вначале на курсы отправил. Я бы лекции Сагадеева напечатал как учебник, и своей бы настольной книгой сделал, не будь они секретными. Сейчас мне такие курсы позарез нужны. Только не для контрразведчиков, а для разведчиков. А товарищ Кедров — идеальная фигура для начальника курсов.

— Нелегалов готовить? — догадался Артур.

— И легальных сотрудников, и нелегальных.

— Я с ним поговорю. — пообещал Артузов. — Начальник курсов подготовки разведчиков — звучит неплохо, да и ему занятие.

— Еще скажи, что ученики, после выполнения заданий, станут ему монетки из-за границы везти. А там еще и антикварка есть. Представь, какая коллекция получится?

— Ну ты змей Володя! — расхохотался Артур. — Не простой змей, а змей-искуситель.

Если увлечение нумизматикой у Кедрова всерьез, то он клюнет. Не зря говорят, что «нумизматика — скрытая форма тихого помешательства». А если по-научному, то это одна из форм «девиантного поведения», но безобидная.

— Ладно, колись, почему лично меня решил встретить? — поинтересовался я.

— А просто, если по дружбе?

— Артур Христианович, ты же по крови швейцарец. Стало быть — европеец, рационалист до мозга костей. Дружба дружбой, но не поперся бы ты меня встречать, потому что дел много. Да и везешь ты меня какими-то козьими тропами.

Козьими не козьими, но Артузов уже давно бы привез меня в НКИД, что расположился неподалеку от нашей конторы.

— Ишь, очередной «аксенизм» — везти козьими тропами… А дел много, ты прав, — не стал спорить Артур. Покосившись на меня, спросил. — Ты в шифрограмме указывал, что на горизонте появился Савинков?

— Указывал, но не уверен, что это он. Нужно поначалу установить, точно ли он.

— А что потом, если установишь?

Правильный вопрос задал товарищ Артузов. Мне тоже хочется знать, что мне потом с Борисом Викторовичем делать? Но ответил:

— Если установим, что это именно Савинков, стану думать. Но скорее всего — поищу способ ликвидации.

— У меня другая идея, — сказал Артузов. — Нам бы, этого субчика живым взять, чтобы его в Россию заманить. И рассказать может многое, и вообще, с точки зрения идеологии и классовой борьбы полезно, если признает, что бороться с Советской властью бессмысленно.

Так, началось. Похоже, что Артузов задумал-таки операцию «Трест». Или «Синдикат»? Впрочем, название не существенно, это что-то из формы монополий. Что там у нас? Картель, синдикат, трест. Есть еще концерны, но они появятся чуть позже.

— Живым заманить — очень даже неплохо, — хмыкнул я. — Дело за малым — придумать, как Савинкова к нам заманить. Если похищать, а потом в Россию везти — очень долго и хлопотно. А еще очень опасно.

Про то, что в настоящий момент по направлению к Балтийскому морю идет пароход с «ценным грузом» говорить не стал. Если Артуру положено, он про то знает, а нет, так лучше не знать.

Выкручивая баранку и поглядывая по сторонам, чтобы под колеса не ринулся пешеход, прущий поперек улицы, Артузов спросил:

— Ты сам-то бы что придумал?

— Так ничего и придумывать не нужно, — пожал я плечами. — Есть опыт похищения герцога Энгиенского, есть опыт времен Александра Третьего. Арестовать любовницу Савинкова, послать Борису Викторовичу письмо — пусть приезжает на выручку. Правда, любовницы у Савинкова нет, арестовывать некого. У него главная любовь — политика, а страсть — свержение Советской власти. Значит, нужно его зазвать, чтобы свергать нашу власть. И главное, чтобы он поверил, что внутри страны существует такая сила, что может большевиков свергнуть. Амбиции у гражданина эсера непомерные. Он же не рядовым сотрудником хочет стать, а руководителем. А тут, как в басне Крылова — мол, голубчик, как ты хорош! Приходи, направь нас сирых и убогих! Логично?

— Вполне, — согласился Артур, потом полюбопытствовал.— А опыт Александра при чем?

— При Александре Александровиче с народовольцами и прочими террористами покончили просто — внедряли во все молодежные организации агентуру, смотрели, какая из них на террор решится, вот и все. А иной раз, чтобы террористов вычислить, жандармерия собственную организацию создавала. Как я полагаю, ты создаешь антисоветскую организацию, в которую должны входить военные, чекисты, советские чиновники. Так?

— Так, — кивнул Артузов. Переведя на меня взгляд, спросил: — Ты меня поддержишь, если я Феликсу Эдмундовичу такую идею подскажу?

А я-то думал, что Дзержинский уже в курсе и что он уже дал «добро» на создание «Синдиката» или «Треста».

— Поддержу, — кивнул я и полюбопытствовал. — А почему ты сам начальнику не скажешь?

— Опасаюсь, что Председатель может меня и не поддержать. Вдруг скажет, что создание псевдоподпольной организации — это провокация. Мы так не работаем.

Вот как? А что, Артузов не знает про «заговор послов» и про то, что латышей, обещавших Локкарту и прочим иноземным послам, устроить переворот и сместить Ленина, отправил именно Дзержинский? Понимаю, что летом восемнадцатого года Артур находился в другом месте, но земля слухом полнится. Или опять историки врут и заговор раскрыли случайно, потому что латыши оказались людьми честными и порядочными?

— А кроме меня некому начальника убедить? — хмыкнул я.

— А ты у нас числишься образцом добродетели и порядочности, — усмехнулся Артур. — Не пьешь, с подозрительными женщинами не связываешься. Кого другого уже бы обвинили, что он миллионы ворует, а на тебя даже Зиновьев с Троцким не нападают, хотя и терпеть не могут. Не помню, кто про тебя сказал — мол, честный до дури.

Артузов промолчал, что прекрасно осведомлен, как «образец добродетели» вместе с Танюшкой использовали его же письменный стол не по назначению. Знал, но не захотел трогать больную для меня тему.

— А честным быть выгоднее, — сказал я. — Замолвлю я за тебя словечко перед товарищем Дзержинским, а еще и мне бы в этой организации местечко найти.

— А вот тут, Володя, как ты сам иногда говоришь — хрен тебе от Советской власти! Тебя расшифровывать нельзя. У тебя в Париже работа кипит, недавно, благодаря тебе, «крота» в штабе Фрунзе раскрыли.

Ого. Значит, не пропали труды Светланы Николаевны.

— А вот здесь надо благодарность товарищу Светлане Николаевне Прохоровой, по мужу Исаковой высказать.

— Выскажем, — кивнул Артур. — И даже именными часами от Председателя ВЧК наградим.

— А по организации, постараемся Феликса Эдмундовича убедить. Но думаю, он против не будет, — решил-таки я, потом спросил. — Помнишь некого Зуева? — Хотел добавить, что это тот Зуев, который английским шпионом прикидывается, хотя он на самом-то деле польский, но Артузов меня перебил:

— Помню такого. Поляки уже его в список включили на обмен. Сидит во внутренней тюрьме, вместе с остальными. Но у нас к Польше много вопросов. Они нам еще за расстрел «Красного креста» не ответили.

Что да, то да. Сам я об этом инциденте слышал, но подробностей не знаю. Известно только, что в восемнадцатом году поляки расстреляли наших товарищей, действовавших под флагом «Красного креста» и направленных для обмена русских военнопленных и оказания помощи раненым. Как водится, польские власти все списали на неизвестную банду.

— Англичане его очень хотят заполучить, — сообщил я. — Уже меня слегка шантажировали — дескать, знаем, кто вы такой, но пока молчим. Ты в курсе?

— В курсе, — кивнул Артур. — Феликс Эдмундович мне шифровку показывал. Потом все вместе обсудим. Может, даже есть смысл тебе окончательно в РСФСР вернуться, чтобы не рисковать. Кстати, книгу, что ты заказывал, из Архангельска привезли.

Хорошо, что привезли. Теперь у меня, помимо компромата на самого Зуева, имеется еще и Библия английского первопечатника Тиндейла. Есть материалы для игры. В крайнем случае, издание можно продать тем же англичанам и затребовать за него хотя бы сто тысяч фунтов. Сумма несусветная, но «Синайский кодекс» в тридцатом году был продан за такую же сумму, а уж за своего-то гуманиста англы дадут не меньше. Если бы речь шла о книге Ивана Федорова, то продавать бы не стал. Грудью бы лег, чтобы она осталась в наших библиотеках. А вот Тиндейла отчего-то не жалко.

— Кстати, из МУРа звонили. Быстров, оперуполномоченный. Сказал, что паренек, которым ты интересовался, с ума сошел. Начал что-то предсказывать…

Я понял, что речь идет о певце с Сухаревского рынка, распевавшего песни из «Бумбараша». Любопытно, что он начал предсказывать?

— А разве его не расстреляли? — удивился я.

— Я таких подробностей не знаю, передаю, что мне сказали, — ответил Артузов. — Если тебе МУР нужен, можем потом заехать, после наркоминдела. Все равно сейчас Председателя на месте нет.

[1] И правильно, что не получал. Монеты в Латвии появятся позже.

Разумеется, Чичерин занят, у него совещание. Вспомнилось стихотворение пролетарского поэта «Прозаседавшиеся». Совещания — перевод времени, но и без совещаний никуда не деться. Хорошо, что на сей раз я не планировал встречаться с наркомом, а значит, ждать Георгия Васильевича нет надобности. Пусть вначале изучит документы, что подготовил французский МИД, мои докладные, включая последнюю, касающуюся организации авиасообщения с Германией. Изучит нарком, отыщет часок в своем плотном графике, вот тогда мы и встретимся. Правда, я тоже могу быть в это время занят, но уж как-нибудь договоримся.

— В МУР?— поинтересовался Артузов. — Или на Лубянку? Или вначале тебя домой завезти, вещи закинешь?

Домой завезти… А где нынче у меня дом-то? Свою комнату в Доме советов я отдал Трилиссеру и его семье, а мне придется вселяться в комнату Натальи, а это значит, нужно искать коменданта, трясти удостоверением. Ха… А удостоверение-то мое на Лубянке, в сейфе. Ладно, что от меня не требуют, чтобы оставлял документы и ордена в отделе кадров. И в Гнездниковском без удостоверения нечего делать.

— Давай ты меня перекусить свозишь, а потом на Лубянку.

— Володя, прости, — пристукнул Артузов себя по лбу. — Ты же с дороги, голодный.

— Давай куда-нибудь заедем, можно недалеко, на Кузнецкий.

— Мне на Кузнецкий не по карману ходить, — вздохнул Артур. — Там завтраки по лимону, а обеды по два.

— Я же там весной был, все было дешевле? — удивился я, а потом вспомнил про инфляцию и про не доведенную до конца денежную реформу. Еще бы посмеяться, что начальнику контрразведки страны не по карману ходить по буржуйским ресторанам, но не стал. Это я в Париже живу как барин, а что тут твориться, я даже не знаю. Поэтому, сказал просто:

— Поехали, угощаю.

Артузов подрулил к тому же ресторану, что мне запомнился встречей с супругами Брик. Но сегодня, к счастью, их не было и Блюмкин здесь никого не бил. Впрочем, Яшка еще из Франции не вернулся. Или, куда его там нелегкая занесла? Но Блюмкин такой человек, с имея двести франков доедет и до Швейцарии и до Австрии. Зато официант, похоже, тот же, что менял когда-то мне десять долларов.

— Баксики меняешь? — поинтересовался я, усевшись за столик и запихивая под него чемодан и портфель. Наверное, стоило бы их оставить в дежурной части, но не подумал. Вру, подумать-то подумал, но оставлять не рискнул. Не то, чтобы опасался, что в дежурке мой чемодан элементарно стырят, но покопаться, чисто из любопытства, могли бы.

— Баксики? — нахмурился официант.

— Баксики — это доллары, — пояснил я. — За десятку сколько совзнаков дашь?

Официант, опасливо покосившись на Артузова в военной форме (французский френч определенно наводил на мысли, что не простой командир), строго сказал:

— Доллары, товарищ, вам в обменном пункте поменяют. У нас тут все строго за советские дензнаки.

— А сколько в обменнике за доллар дают? — поинтересовался я.

— Позавчера восемьсот тысяч давали, — сообщил Артур. — А сколько сегодня — мне еще не докладывали.

— В общем, дорогой товарищ официант, — обратился я к работнику общепита. — Оливье, харчо и что-нибудь мясное. А пить — можно компот. И все по два раза. А доллары я вам по позавчерашнему курсу отдам. Сегодня ведь они дороже идут?

Официант еще раз бросил взгляд на Артузова, но жадность преодолела страх. Ухватив мою бумажку, парень исчез, чтобы вернуться через несколько минут с пачкой советских денег.

— Вот-с, — по старорежимному сказал официант. — Все, как в аптеке. Восемь миллионов.

Я кивнул, отпуская парня и засунул деньги в боковой карман (внутренние уже заняты, туда пачка не поместится). Артур, посмотрев на меня, вздохнул:

— Вот есть же у нас недорезанные буржуи. Приедут из Парижа, начинают пыль в глаза нищим товарищам пускать.

— А что, неужели все так плохо? — поинтересовался я.

— Не то, чтобы совсем плохо, но хреново, — сказал Артур, а потом хмыкнул. — Вот ты сейчас сунул в карман четверть — ну, чуть поменьше, моего жалованья.

— У тебя жалованье сорок лимонов в месяц? — присвистнул я. — А сколько же у простых сотрудников?

Артузов только рукой махнул. Помолчав, горестно усмехнулся:

— У нас здесь еще ничего, а в губерниях еще хуже. Не веришь — сообщали о случаях, когда женщины-сотрудницы на панель выходили[1]. Увольняем, конечно.

Я только головой покачал. Но дальше обсуждать такие вещи не стоило. Не то место. Но если подумать, то удивляться нечему. Новая экономическая политика диктует свои законы. А это и экономия зарплаты бюджетников, и инфляция. Не удивлюсь, если скоро появится масса дел о взяточничестве, а еще и о разбойных нападениях чекистов.

Чтобы сменить тему, спросил:

— Как там Лидочка? Дети?

— С Лидочкой все хорошо, дети тоже здоровы. Кстати, у меня прибавление в семействе, — похвастался Артур. — Еще одна дочка появилась.

— Когда это вы успели? — удивился я. Весной, когда я был в Москве, у четы Фраучи-Артузовых было две дочки. Старшей, названной Лидой по имени матери, два с половиной годика, а младшей, Норе, полгода.

— Помнишь духи, которые ты мне из Парижа привез? — поинтересовался Артур, а когда я кивнул, продолжил: — Так вот, Лида пошла эти духи продавать. Ты уж прости, но так вышло… Я-то тоже, вроде, от чистого сердца духи подарил, но, когда дома есть нечего, не до духов. Хотела на Сухаревку, но от нас до Каланчевской площади ближе, туда и пошла. Сразу же духи за два лимона продала, а потом девчушку увидела — грязная вся, завшивевшая. Милиционер постовой сказал, что ее мать здесь оставила — дескать, у нее еще пятеро, а жрать нечего. Мол, скоро машина приедет, ее в приют заберут. Ну, ты же знаешь мою супругу…

Я кивнул. Наверное, мало встречал людей, добрее, чем Лида Артузова.

— Привела, накормила, отмыла. Вшей вычесала, барахло, что на девчонке было, в печку кинула. Теперь у нас и живет.

— И что ты сказал?

— А что я скажу? — улыбнулся Артур. — Я же и сам в Москве только набегами бываю. Приехал, а у меня еще одна дочка — только старшая. Пять лет уже девочке, Галей зовут. Лидочка ее на свою фамилию записала. Сказала — где двое деток, там и третьему ребенку миска супа найдется. Разве не так?

Я только всплеснул руками, восхищенный и добротой Лиды, и покладистостью Артура. Не знаю, хватило бы у меня самого мужества так вот взять, да и удочерить неизвестного ребенка. Вот у Наташки, у той, мужества бы хватило.Достаточно вспомнить ту несостоявшуюся убийцу — девушку-гимназистку. Наталья тогда ее чуть-чуть не удочерила. Хорошо, что девица оказалась шустрая — успела нас немного обокрасть и смыться.

Официант принес-таки наш завтрак, или обед, если смотреть по первому. Но первое блюдо в России можно брать и на завтрак, и на обед, и на ужин.

Салат оказался неплох, харчо тоже, а вот мясное блюдо — котлеты на косточке, мне не понравилось. И с перцем перестарались, и соли много. Но Артур ел с удовольствием, поэтому и я трескал, и не выделывался.

Попивая компот, начальник контрразведки республики, сказал:

— Лида переживает — мол, собиралась Володьке и Наталье Андреевне пеленки отдать.

— А зачем нам пеленки? — не понял я.

— Как зачем? — удивился Артур. — У вас же маленький будет. Разве нет? Лидочка собиралась вам лишние пеленки отдать, но раз Галка появилась, пришлось их сшивать и простынь сделать. Зато я могу вам горшок отдать. Фарфоровый. У нас их два. Вечером ко мне заедем, заберешь.

Мне тут вспомнились незабвенные девяностые годы, когда после рождения дочери, мой старший брат и его жена приехали ко мне с двумя чемоданами «приданного» — пеленками и распашонками, оставшимися от их старших деток. И был еще «переходящий» горшок, который подарил мне друг Серега. Потом мы его передарили другому другу, а уже потом, после рождения у Сереги еще одного ребенка, горшок вернулся к нему.

Но, если честно, до слез тронула забота Лидочки и Артура. Стало даже и неудобно, что я могу себе позволить купить в Париже и новые пеленки, и даже новый горшок.

— Скажи Лидочке, чтобы не переживала. В Париже у Натальи родственники есть, не бедные, а да и как я горшок во Францию повезу?

— М-да, я чего-то и не подумал, — смутился Артур, хотя смущаться бы следовало мне. Я-то, недорезанный буржуй, тут жирую, а ребята здесь голодают. Чтобы как-то сгладить ситуацию, сказал:

— У меня для Лиды подарок есть, от Наташи. Как к себе приедем, покажу.

Рассчитавшись с официантом (взял с меня два лимона, собака такая, да еще и глазенками косил — мол, а как чаевые?), прихватил чемодан, а портфель отдал Артузову.

Подарки мы уже смотрели в моем кабинете. Я продемонстрировал Артуру шелковую пижаму от Коко Шанель.

— Хорошая вещь, — одобрил Артузов. — Пожалуй, из нее для Галки платьице можно сшить, да еще и для Лидочки-младшей останется.

— А вот это уж вы сами решайте, — усмехнулся я. Если скажу Артуру, сколько стоит такая пижамка, он меня отправит под трибунал за разбазаривание народных средств. Объясняй потом, что Наталья купила эту пижаму на деньги отца. А еще меня беспокоила какая-то фраза, брошенная Артуром. Нет, она касалась не деловых вопросов, а семейных. И что же меня зацепило? А, точно…

— Артур, ты сказал, что Лида записала девочку на свою фамилию. А разве фамилия твоей жены не Артузова?

— Фамилия у нее Слугина, — ответил Артур, удивившийся моему вопросу. — А что такого?

— Подожди, так выходит, вы с Лидой не расписаны? — удивился я.

— А зачем нам расписываться, если мы и так вместе?

— Нет, друг любезный, а чего же ты вместе с супругой до меня докапывался — дескать, когда вы поженитесь? — возмутился я.

Артузов, вместо того, чтобы прямо ответить на вопрос, вначале начал «исследовать» новое слово.

— Докапывался — означает приставал, допытывался? Очередной «аксенизм». И как ты их придумываешь? Надо запомнить, а еще лучше — записать.

— Артур Христианович, не уходи от ответа. Сам проживаешь в незаконном сожительстве, а других заставляешь жениться. Что за дела?

— Почему это в незаконном? — обиделся Артур. — То, что мы с Лидой в ЗАГС не сходили, это ни о чем не говорит. Главное, что мы с ней вместе живем, детей рожаем. А ты, товарищ Аксенов, то здесь болтаешься, то там. Плохого слова о тебе не скажу, но с женой следует вместе жить.

Нет, ну вы подумайте. Мой лучший друг не соизволил оформить законный брак со своей собственной женой, а других учит жить.

— А мы, между прочем, с Натальей брак официально оформили, — заявил я.

— И кто у нас теперь Наталья Андреевна? Кустова или Аксенова? — полюбопытствовал Артузов, а потом сам же и ответил. — Коль скоро свадьба была в Париже, графиня Комаровская стала графиней Кустовой.

— Наталья Андреевна графиней никогда не была, — хмыкнул я. — Не положено дочкам графов титул носить. Но она, как была Комаровская, так ею и осталась. Зато я теперь виконт Комаровский, а в перспективе и граф.

Про виконтство я малость соврал или приукрасил. Здесь мне самому неясно — могу ли носить титул, нет ли? Но пусть Артур завидует. Но вместо зависти Артузов озабоченно спросил:

— Ты мне сейчас не тайну ли выдаешь?

— А в чем здесь тайна? — удивился я. — Эта тайна во Франции известна, в тамошнем МИДе, потому что мы венчались в храме, а брак в мэрии регистрировали. Там же я и фамилию поменял. Отец Натальи очень хотел, чтобы его фамилия не погибла. Ну и что, думаю? Мне все равно Аксеновым оставаться, а старику приятно.

— Слух прошел, что Галицию могут сделать Галицко-Волынским княжеством, — хмыкнул Артур, — а на престол посадят молодого коммуниста, с польскими корнями и с титулом. Я сразу же о тебе подумал — вот, если бы Володька стал Комаровским, то его бы могли в князья выдвинуть. А ты, вишь, уже и графом стал. До князя малость не дотянул, но все в твоих руках. Понадобится, мы тебе родословную состряпаем.

Так вот пошутишь, а тут уже и слухи поползут, а некоторые слухи иной раз обрастают плотью и становятся реальностью. Но если меня и на самом деле «выдвинут» в князья, подам в отставку.

Я подошел к платяному шкафу, открыл дверцу, полюбовался на френч с тремя орденами Красного знамени. Мысленно примерил — как бы здесь смотрелся крест Почетного легиона? Красиво бы смотрелся…

— Ты уже обдумываешь, в каком мундире на троне сидеть станешь? — не удержался Артузов от шпильки.

С неким душевным стенанием (мундир мне в ближайшее время носить не светит), я закрыл дверцу и хмыкнул:

— А я предложу Владимиру Ильичу твою кандидатуру. Скажу, что товарищ Фраучи — потомок древнего рода, хоть и итальянского. А у Галиции, как у части бывшей Польши, свои традиции — приглашать на престол иноземных владетелей. Вон, Стефан Баторий, Генрих Анжуйский. Еще Август Саксонский. Да и Сигизмунд, который на Москву шел, не поляк, а швед. Вроде, швейцарцев, которые итало-эстонского происхождения не было. Надо исправить.

Артузов в деланном испуге замахал руками:

— У меня самое, что ни на есть, пролетарское происхождение. Сыровар я, потомственный. Отец сыр варил, дед и прадед. Предки, правда, из бывших священнослужителей. У нас бы сказали — расстриги.

— Ничего, — бодренько отмахнулся я. — Я в архивах пороюсь, отыщу, что твои предки в каком-нибудь италийском герцогстве правили. Не найду документов — нарисуем. Еще я могу отречься от престола в твою пользу.

Пройдясь по кабинету, провел пальцем по столу и сейфу. Обнаружив пыль, вздохнул:

— А в кабинете будущего графа уборщицы не бывает? Вот, как разгневаюсь и отправлю всех в ссылку.

— Так будущему графу нужно коменданту здания заявку оставлять, чтобы уборщица пыль вытирала и полы мыла, — ехидно парировал Артузов. — Мне, как сам понимаешь, и без графских кабинетов дел хватает, а сам комендант в твой кабинет не осмелится никого впускать — все-таки, кабинет члена коллегии и начальника отдела. Кстати, завтра коллегия, а потом совещание в узком кругу.

— В узком — это насколько?

— Мы с тобой и товарищ Дзержинский. Будем вопрос о Савинкове обсуждать.

— Ты название операции придумал? — поинтересовался я.

— Пока не придумал, — покачал головой Артур.— Да и какая разница, как называться будет? Придумаем что-нибудь этакое. Чтобы и по смыслу подходило и, что враги не догадались.

Фраза «чтобы враги не догадались» — моя. В этом мире я ее не слышал, но сам пару раз произнес. Очередной «аксенизм».

— Ну, ты пока думай, а заодно объясни — с чего бы МУРу на Лубянку звонить? Мало ли я кем интересовался, а если уж кто-то с ума сошел, так это к врачам.

— Там вопрос-то не только о твоем певце. Мы с Быстровым по другому делу хотели встретиться. Певец-то уж так, просто для справки. Я подумал, что пока мы с Быстровым и его начальством свои дела обсудим, то ты — если тебе интересно, с парнем поговоришь. Быстров сказал, что он себя пророком вообразил. Знаю, что ты любитель фантастики.

Нет, определенно надо встретиться с этим парнем. Как там его? Тимофей Кольцов?

— Оперуполномоченный позвонил начальнику КРО? — недоверчиво протянул я. Нет, все в жизни бывает, но не тот уровень у простого опера, чтобы звонить Артузову. Начальник МУРа — еще куда ни шло.

— Я вчера сам в МУР звонил, просил, чтобы Быстров со мной связался, — пояснил Артузов. — Дело у нас наметилось, общее с уголовным розыском.

— А что за дело, если не секрет?

— Вчера днем убили Маяковского.

Убили Маяковского? Ну ни хрена себе. А кто теперь стихи о советском паспорте писать станет?

— Не из-за Лили Брик?

— Из-за нее, стервы, — подтвердил Артур.

М-да, лучше бы Лилю Брик убили.

[1] Реальные факты. В милиции в период НЭП ситуация была еще хуже.

Артузов отправился беседовать с Быстровым и его начальством, а я спустился вниз, в допросную камеру и сидел там, в ожидания певца с Сухаревского рынка.

Побеседовать с «попаданцем» (а я не сомневался, что парнишка попал к нам из будущего) было интересно, но на фоне услышанной новости о гибели Маяковского, интерес несколько поблек. Артузов был немногословен, да здесь и слов-то много не требовалось. Лиля Брик «замутила» очередной роман, избрав своей жертвой бывшего подполковника, а ныне высокопоставленного сотрудника штаба Восьмой армии товарища Челнокова, находившегося в Москве в служебной командировке. Для Осипа Брика хождения супруги налево были нормой, для Маяковского, хоть и неприятным, но терпимым делом, а вот сам Челноков, обнаружив, что его любимая женщина изменяет ему с другим, не выдержал и, застав в постели Лили голого мужчину, схватился за револьвер. Нет, отчего же он застрелил поэта, хотя следовало стрелять женщину? Маяковского жалко. Нет бы застрелили кого другого из футуристов — Бурлюка там, Крученых. Еще странно, что этим делом занимается КРО, да еще сам начальник отдела. Нет, Артур Христианович о чем-то недоговаривает, но я его не виню. Я ведь и сам не рассказываю своему другу и половины того, что он хотел бы знать. У каждого из нас свои секреты. Кстати, вот еще одна «непонятка» — почему контрразведка так быстро вычислила «крота» в штабе у Фрунзе? Телеграмму я отправил две недели назад, а они уже инфу отработали? Не слишком ли быстро?

Из задумчивости меня вывел конвоир, вводивший юного арестанта.

— Товарищ начальник, арестованный Крюков доставлен, — доложил милиционер.

— Отлично, — кивнул я. — Вы пока подождите, а гражданин Крюков пусть присаживается.

Конвоир усадил на табурет с виду невзрачного парнишку, на вид — лет пятнадцати, худощавого, с узким лицом и наглыми глазами. Под глазом багровел синяк, на щеке ссадина. Штаны и рубаха драные, на ногах какие-то опорки.

— Наручники оставить или снять? — поинтересовался милиционер перед тем, как уйти.

— А он буйный? — спросил я.

— Не ссы, начальник, я тебя не трону, — усмехнулся Крюков, демонстрируя выбитый зуб. — Или трусишь?

— Раз так, то наручники лучше оставить, — решил я. Ишь, на слабо он меня будет брать.

Милиционер вышел, а Крюков, развалившись, насколько позволял вмурованный в пол табурет, нагло спросил:

— Так трусишь все-таки?

Я искоса посмотрел на парня, а потом сказал:

— Не то, чтобы я вас опасался, гражданин Крюков, но кто знает, вдруг я с вами сразу не справлюсь? Вам-то терять нечего, а у меня костюм дорогой. В Москве мне такой не купить. Да и физиономия своя мне дорога. Вам-то уже терять нечего, а мне не хочется, чтобы щеки поцарапаны были. У вас вон, — кивнул я на руки парня, со сбитыми костяшками пальцев, — ногти два года не стрижены, а под ними грязь. Кто знает, а вдруг у вас бешенство? Да и ладно, если бы член коллегии ВЧК с белогвардейцами дрался, а с мелким уголовником… Несолидно.

Я ждал, что Крюков оскорбится на грязные руки, но его обидело другое:

— Это кто же мелкий уголовник? Да на мне жмуров больше, чем у тебя пальцев на руках.

— Вот-вот, — грустно сказал я. — Мало того, что сявка, так еще и дурак. Своими подвигами только шелупонь хвастается, а серьезные люди помалкивают.

— Эх, снять бы браслеты, я бы тебе показал, кто из нас сявка.

— Вот потому-то я с тебя браслеты снимать не стану, — вздохнул я.

— У тебя ж, небось, пушка есть?

— Так какой же дурак в камеру с пушками ходит? И, вообще, Крюков, жалко, что я на тебя время тратил. Думал, что ты не то пророк, не то из будущего к нам попал. Надеялся, что ты мне что-то важное скажешь… А ты, оказывается, малолетка, который только кулаками умеет махать. Ладно, у меня и без сопливых дел много …

Я открыл рот, а парнишка, поняв, что сейчас позовут конвоира, встрепенулся:

— Э, гражданин начальник, так чего вызывал-то?

— А какая тебе разница? — хмыкнул я. — Да и мне ты неинтересен. Кулаками махать — дело нехитрое.

— А если я скажу, что я и на самом деле прибыл из будущего, ты поверишь?

Жаль, что не успел расспросить Артура — о чем-таком вещает пророк, но ничего страшного, уточню по мере разговора.

— Не поверю, — покачал я головой, а потом уточнил. — Я бы поверил, что ты из будущего, если бы разговаривал повежливее. Неужели в будущем не знают, что чекисты шутить не любят? Не должны наши потомки быть такими дурными.

— А что вы мне сделаете? К стенке меня нельзя ставить, мне только пятнадцать. И в тюрьму меня не посадят, а только в школу-коммуну определят. Фиг ли мне ее бояться? А я за три года такого насмотрелся, что мне никакая республика ШКИД не страшна.

Не упомню, у нас уже появилась школа имени Достоевского? Или он про фильм вспомнил?

— Хочешь, я тебе одну вещь скажу? — усмехнулся я. — К стенке тебя поставить — как два пальца об асфальт. Я тебя к доктору отправлю, а он вмиг нарисует, что на самом-то деле тебе не пятнадцать, а все семнадцать, а то и восемнадцать годиков.

Елки-палки, я же говорил оперуполномоченному Быстрову, как можно поставить к стенке малолетнего засранца, сделав это почти законным путем, а он не внял. Может, пожалел, а может, просто закрутился с делами? И такое могло быть.

— Да? Можно возраст через доктора определить? — заинтересовался Крюков. — Тогда, гражданин начальник, вызывай доктора, пусть возраста мне добавит. Может, на том свете и лучше будет, чем здесь? Я же тебе не вру — я из будущего сюда попал, фиг ли мне смерти бояться? Ну, расстреляют меня, я куда-нибудь попаду, вот и все.

А ведь он и на самом деле смерти не боится. Странно. Вот я, почему-то ее боюсь. Или Крюков слишком самоуверен?

— Все может быть, — не стал я спорить, решив зачем-то перейти на вы. — Перенесется ваша душа куда-нибудь в эпоху короля Артура. Читали ведь Марка Твена?

— Это который про Тома Сойера писал?

— Ага. А еще он писал про Гекельберри Финна, и о приключениях янки из Коннектикута при дворе короля Артура. Читали?

— Фильм смотрел.

— Фильм — это хорошо, — с одобрением кивнул я. — Жаль, что мне его не увидеть.

Тимофей Крюков посмотрел на меня с неким подозрением:

— Гражданин начальник, вы меня за сумасшедшего посчитали?

— С чего вы взяли?

— Так вы со мной не спорите, а во всем соглашаетесь. Дескать — с сумасшедшими не спорят?

— Тимофей, вы слышали мою должность? — поинтересовался я.

— Ну, член коллегии ВЧК. И что?

— А вот, представьте себе, чтобы член коллеги ВЧК, один из ближайших — не заместителей, а помощников самого Дзержинского, явился в МУР, чтобы посмотреть на сумасшедшего? Так бывает?

Крюков скривил физиономию и пожал плечами, а я продолжил:

— Так вот, услышал я краем уха, что вы сокамерникам о будущем России вещали, заинтересовался — а вдруг и на самом деле что-то интересное скажете? Я ведь в чека работаю, значит, ничему удивляться не должен. Мало ли, от чего страну спасать придется — хоть от контрреволюции, а хоть и от инопланетян.

— Страну? — презрительно оттопырил нижнюю губу Крюков. — Эту страну спасать?

Если у меня и были какие-то сомнения, что с Крюковым имеют место некие совпадения, но услышав «эту страну», произнесенную с презрением, окончательно убедился, что он «попаданец». Подавив желание дать засранцу по шее, улыбнулся:

— Так другой-то страны у меня нет. А эта, она своя, родная. А коли родная, тут уже и не выбирают — плохая она, хорошая. Моя.

— А что тебе твоя страна дала? Понимаю, паек у тебя получше, чем у других, ксива тяжелая, револьвер. Но ты же по сути ничего не имеешь. Комнатенка какая-нибудь, да костюмчик. Нэпманы лучше живут, чем начальники. А хочешь, гражданин начальник, я твою судьбу предскажу?

— Предскажи, — вяло кивнул я.

— Замочат тебя в тридцать седьмом году, а вначале пытать станут, — с торжеством в голосе произнес Крюков. — Пальчики твои станут молотком дробить, косточки перебьют.

— А за что это со мной так?

— Да без разницы. Как говорил один мой знакомый мент — был бы человек, а статья к нему приложится. Но ты-то один, а всего завалят под миллион человек! И это только в тридцать седьмом. А сколько всего завалят — никто не считал. Сто миллионов сидело!

— Под миллион — это много, — покачал я головой. — А сто миллионов — так это, считай, половина страны сидела. Одна половина сидит, вторая охраняет. Ужас.

Такое впечатление, что Крюков перечитал журнал «Огонек» годов этак … конца восьмидесятых — начала девяностых. Кстати, откуда взялась цифра в сто миллионов? Одно время грешили на Солженицына, потом выяснили, что тот такой глупости не говорил. А Крюков добил меня еще одной «новостью»:

— В тридцать седьмом только генералов сорок тысяч расстреляли!

Нет, определенно парень из девяностых. Уже не раз писано-переписано, что сорок тысяч расстрелянных генералов и адмиралов — полная дичь. У нас и армии-то для такого количества генералов не было.

— Так что тут поделать? Расстреляют меня, но это еще когда будет? А вы, гражданин Крюков, лучше бы о себе рассказали. Если вы из будущего, так наверное, после школы университет заканчивали, потом в каком-нибудь научном центре трудились. Ведь в будущем, небось, ручного труда уже нет? Сидит человек перед пультом управления, на кнопочки нажимает, рычаги дергает, а машины трудятся.

— Э, да ты совсем дебил. Какие машины? Херово в будущем живут. Работяги-то спину на заводах гнут, за гроши на дядю трудятся. А кто поумнее, те на рынке стоят, шмутьем торгует, а кто одежду шьет или водку паленую гонит.

А он не из «братков» ли будет?

— А сам-то ты чем занимался? На заводе трудился, или шмутьем торговал? Или в армии служил?

— Я что, дурак в армии служить? Да я врачихе на лапу дал — она меня и отмазала. Я че, лох, чтобы башку подставлять или на дедушек пахать? А я занимался тем, что просил у плохих людей доходами делиться. А если не хотели, сам забирал. Все должно быть по справедливости. Так ведь товарищ Ленин говорил? Грабь награбленное! Жаль только, — вздохнул Тимофей. — Лопухнулись мы как-то. Приехали на стрелку, думали, что разборки пойдут честь-честью, на кулачках, а потом меня вдруг затрясло, словно током долбануло. Я уже потом понял, когда вознесся, что нам на крышу авто провод под напряжением кинули. Суки!

Мистика. Я в своем мире был эфэсбэшником, здесь стал чекистом. Но там я еле-еле полковником стал (или не стал?), а тут выбился в генералы. А Крюков в девяностые был «быком», не более, а здесь стал малолетним преступником. Если сейчас ему пятнадцать, так попал в тело двенадцатилетнего. А в двенадцать лет, да в гражданскую войну, будь ты хоть какой крутой каратист — тяжко пришлось.

— Значит, профессии у вас нет? — поинтересовался я на всякий случай. А вдруг он на что-нибудь годен?

— Драться я хорошо умею. Еще могу долги выбивать.

— А головой работать?

— А что головой? Головой я тоже драться могу. Показать?

— Верю, — кивнул я. Пристально посмотрев на парня, спросил. — А все-таки, гражданин пришелец, если я вас спрошу — что надо сделать, чтобы не было у нас ста миллионов заключенных, чтобы меня в тридцать седьмом не шлепнули?

— Сталина надо валить, — серьезно заявил Крюков.

— Сталина? — изобразил я удивление. — Почему не Ленина? Не Дзержинского? Не Троцкого? Сталин — не самый большой начальник в РСФСР. Ну да, член Политбюро, нарком. Есть и покруче люди.

— Ленин с Дзержинским сами помрут, Троцкого ледорубом зарубят, а Сталин в стране власть возьмет, станет всех к стенке ставить. Этих еще, как их там? Каменева с Зиновьевым расстреляет. И всех лучших маршалов к стенке поставит! А как поставит, так на нас фрицы войной пойдут.

— Фрицы — это немцы? — уточнил я. — А зачем им с нами воевать? В Германии коммунистов поменьше, чем у нас, но достаточно.

— Фигня полная эти немецкие коммунисты. А война начнется, потому что Сталин и Гитлер — это немецкий фюрер, вроде нашего Сталина, власть в Европе не поделили. Сталин-то хотел первым напасть, но Гитлер его опередил. Но если бы Тухачевского не расстреляли, никакой бы войны с фрицами не было. Испугались бы фрицы, что с ними такие люди воевать станут.

— Ладно, вы меня убедили. Замочим Сталина, а что дальше? — поинтересовался я.

— Как, что дальше? — вытаращился парень. — Сталина не будет, никого к стенке ставить не будут, колхозов, проклятых не будет.

— А промышленность будет? — спросил я. — У нас гражданская война вот-вот закончится, все, что можно разрушить, уже разрушено, а то, что не разрушено, просто стоит. Рабочие без работы, как дальше жить? Промышленности нет, значит оружия нет. Война начнется, чем воевать станем? Нам не то, что с Германией, с Польшей воевать нечем станет.

— Промышленность будет. А нет, так можно на Западе покупать. Лес у вас есть, зерно. Нефть и газ потом продавать станете. А че еще-то? Зачем промышленность нужна, если на Западе лучше делают?

— А оружие тоже на Западе покупать? — хмыкнул я.

— Так можно и там. Оно у них тоже покруче. Да и война не начнется. У нас Тухачевский есть. Еще кто-то, не помню только. Вроде, Бухер или Блюхер, но что-то с матом. Если что — мы танковые армии на Европу запустим, руины останутся.

Я пропустил мимо ушей «танковые армии», которые возникнут безо всякой промышленности. Это, наверное, из предложений Тухачевского о ста тысячах танков?

— Ленин умрет, а Сталина мы замочим, — хмыкнул я. — А кого вместо Сталина поставим? Троцкого? Если Сталина замочить, то и Троцкого не убьют, так? И Каменева с Зиновьевым не расстреляют.

— А я почем знаю? Сами решайте, кого ставить. Можно Бухарина. Ленин же говорил, что Бухарин — любимец партии.

Вот здесь я согласен. При Бухарине бы колхозов не было, а были бы мелкие крестьянские хозяйства, а еще масса безработных и голодных. Глядишь, еще бы одна революция грянула. Или не грянула? Но индустриализации без коллективизации не было бы, это точно.

— А вы начитанный человек, гражданин Крюков, — похвалил я бандита. — Вон, даже «Письмо к съезду» знаете.

— Это не я, это батька мой, — признался Тимофей. — Я-то со школы ни книжек, ни журналов в руки не брал. Телик посмотрел, так и хватит. По видюхе неплохо глянуть, как Рембо наших в Афгане мочит или Шварц по Красной площади разгуливает. Прикольно. Ну, ты все равно не знаешь, о чем это я толкую. А батька все журналы и газеты читает, а потом мне пересказывает. Батька у меня в оркестре при ресторане на бас-гитаре играл, теперь на пенсии. Он еще на все митинги ходит, и с Новодворской знаком. Он-то хотел, чтобы и я музыкантом стал, на гитаре играть научил. Но на хрена мне это? Каждый вечер лабать, а тебе станут червонцы кидать, как собачке? Да я лучше в качалку схожу или грушу попинаю.

Можно бы еще о чем-нибудь спросить, а какой смысл? Я же не штампы «разоблачителей» девяностых годов желаю услышать, а узнать что-то более интересное. Или, просто практичное. Увы и ах. Образно говоря, Крюков мне ни про автомат Калашникова не расскажет, ни про кирзовые сапоги. Впрочем, как АК выглядит изнутри и снаружи я и сам знаю, чертеж излажу, но автомат нам все равно не создать, а вот про сапоги я бы с удовольствием послушал. С кожаной обувью у нас беда, а обуваться нужно. Знаю, что берется какой-то простой материал, чем-то пропитывается. А вот чем он пропитывается — хрен его знает.

— Ясно, — кивнул я и крикнул: — Конвоир!

В допросную вошел милиционер, а Крюков, вставая с места, усмехнулся:

— Значит, не поверил ты мне начальник? Зря. И будешь ты расстрелян в тридцать седьмом. А меня бы послушал, остался бы жив.

После Гнездниковского переулка мы с Артуром вернулись на свое рабочее место и решили попить чайку. Разматывая шнур, Артузов спросил:

— Тебе во Франции сотрудники не нужны? Французский и немецкий знают в совершенстве, английский на уровне.

— Сотрудники мне всегда нужны, — рассеянно отозвался я, еще не отошедший от встречи с бывшим «быком» из девяностых. Потом спохватился: — Ты мне не Бриков ли сватаешь? Или одну Лилю?

— Обоих. И Осипа и Лилю, — хмыкнул начальник КРО ВЧК. — А как ты догадался?

А что тут не догадаться? Читал, что Осип Брик был сотрудником ОГПУ, да и по Лиле масса вопросов. Например — почему она крутила романы лишь с известными особами? Со членом Дальбюро Дальневосточной республики, не помню фамилию — не то Краснохарев, не то Краснолицев, как-то так. Еще упоминают комкора Примакова, с которым Лиля жила в гражданском браке. В промежутках между ними имелись и другие персоны, фамилии которых не помню. Случайный выбор? А если Лиля Брик — не просто дама, слабая на э-э… одно место, а личный агент Артузова? Вполне себе могло быть. И поездка начальника КРО в МУР связана не с столько со смертью Маяковского, а с желанием вывести Бриков из-под удара. Но не стал делиться «послезнанием», ответил другое:

— А тут и догадываться не нужно. Бриков сейчас нужно куда-нибудь спрятать, а иначе поклонницы Маяковского их тухлыми яйцами закидают.

— Если бы яйцами, — грустно вздохнул Артур. — Лилю сегодня около собственного подъезда две дамы избили. Ладно бы гимназистки, так пожилые. Хорошо, убежать успела. А если придут мужчины? У Маяковского поклонников много. Вообще-то, — спохватился начальник КРО, — про догадаться, я не о том спрашивал. Ну да ладно. Ты человек дошлый, додумался. Так что скажешь?

Касательно же Лили Брик как сотрудницы, надо подумать. Давно хотел получить в хозяйстве девушку, способную вести «постельную» разведку, но…

— Понимаешь, не могу придумать — куда я их дену? Осип Брик, вроде бы, юрист по образованию? Возможно, этот на что-нибудь и сгодится, а супруга?

— Неужели тебе во Франции не пригодится красивая женщина? — заулыбался Артур.

— Пригодится, — не стал я спорить. — Вопрос лишь — когда она пригодится? Есть ли смысл брать девицу про запас, словно банку консервов? Впрочем, я пока не отказываюсь. Надо подумать.

Может и впрямь, взять с собой Бриков? У Лили, насколько помню, мать работает у товарища Красина, в АРКОСЕ, а младшая сестра живет в Париже и ей предстоит стать женой будущего классика и коммуниста Арагона.

— У нас есть свои люди в Лондоне, у Красина? — поинтересовался я. — Если есть, то моргни. Имена и фамилии говорить необязательно.

— Даже если и есть, то мне неизвестны, — покачал головой Артузов. — Но, скорее всего, никого нет. Ты с Красиным знаком?

— Откуда?

— Красин — товарищ очень оригинальный. У него и своих денег много, а он еще и с АРКОСА приличный навар имеет. Но когда его привлекли к работе — товарищу Ленину лично пришлось уговаривать, поставил условие, чтобы никаких чекистов в окружении не было. Если Феликсу Эдмундовичу это удалось — честь ему и хвала.

Я хотел спросить у Артура еще кое-что, но зазвонил телефон. Артузов взял трубку и, судя по тому, как мой друг напрягся — звонил кто-то из начальства.

— Так точно. У меня. Что делает? Чай пьет. Слушаюсь. — Положив трубку на рычаг, начальник КРО сообщил: — А тебя товарищ Ленин разыскивает. Очень хочет, чтобы ты к нему явился. Правда, чай тебе разрешено допить. Но как допьешь — к нему в кабинет. Чичерин уже в пути, так что, поторапливайся.

Ага, какой уж тут чай. Если звонит большое начальство, желание чаевничать пропадает напрочь.

— Машину дашь?

— Сам отвезу, — сказал Артузов, вытаскивая шнур из розетки. Ишь, инженер— металлург. Уж я, на что гуманитарий, но знаю, что по правилам техники безопасности нужно браться за вилку…

Фотиева в приемной улыбнулась, как родному.

— Лидия Александровна, а у меня для вас есть подарок, — сообщил я, вытаскивая из кармана флакон французских духов.

— Ох, Владимир Иванович, не стоило… — всплеснула руками женщина, но пузырек взяла и сразу же спрятала его в стол. Оглянувшись на дверь в кабинет, полушепотом сообщила: — Георгий Васильевич прямо-таки светился от счастья, когда в кабинет пришел. А Владимир Ильич приказал все дела отменить и вас разыскать. Сразу и заходите, я даже докладывать не стану.

Я улыбнулся Фотиевой и потянул на себя дверь.

— Да, Владимир Иванович, хотела спросить, как там Наташа? Когда наследника ждете?

— Скоро, очень скоро, — постучал я по деревянной столешнице, а Фотиева опять заулыбалась:

— Наташе от меня огромный привет. А еще … Вы брак зарегистрировали?

Я чуть не выматерился. Половина страны живет в гражданском (то есть, в незарегистрированном) браке, а меня постоянно спрашивают — зарегистрировали ли мы свой брак? Но все-таки кивнул.

— Разрешите? — поинтересовался я для порядка.

— Здг’авствуйте Владимир Иванович, садитесь, — поприветствовал меня Ленин, поднимаясь со своего места.

Поздоровавшись с Владимиром Ильичом и с Чичериным, я уселся рядом с Председателем Совнаркома.

— Владимир Иванович, вы пг’ивезли очень важные новости, — пошелестел Владимир Ильич бумагами. — Сами понимаете, что для нас очень важно заключить договор о дипломатическом пг’изнании с Францией, одной из самых кг’упных дег’жав Европы. Не сомневаюсь, что глядя на нее, подтянутся и остальные державы. Георгий Васильевич предлагает отправить вас в качестве г’уководителя делегации для подписания договог’а. Если французы доверили вам начать пег’еговоры, то вам будет проще продолжить эту работу. Георгий Васильевич даже предлагает взять вас на это время своим заместителем. Как я понял, вы уже заработали у фг’анцузов определенный авторитет?

— Про авторитет сказать не могу, но недавно французы заявили, что собираются наградить меня орденом Почетного легиона, — похвастался я. — Говорят, что я внес вклад в укрепление экономики Франции. Все-таки, наше торгпредство закупает огромное количество товаров, платит налоги.

Про то, что торгпредство внесло вклад в небольшой финансовый кризис, я говорить не стал. Может, Владимир Ильич и одобрит выпуск фальшивых ценных бумаг, а может и нет.

— А вы согласились? — поинтересовался Чичерин.

— Решил, что отказываться нелепо, тем более, что документы будут выписаны на Кустова, а не на Аксенова.

— И пг’авильно сделали, что не стали отказываться, — одобрил Владимир Ильич.

— Владимир Ильич, я бы не возражал против идеи возглавить делегацию — мне это даже и лестно, если откровенно, но опасаюсь, что из-за меня могут возникнуть сложности. Не так давно на меня вышли англичане — причем, мои личные знакомцы еще по Архангельску. Им известно, кто я такой и они меня слегка шантажируют. Как руководитель торгпредства, я смогу отбивать их нападки, но если поднимется шум, что во главе советской делегации стоит палач Архангельска, то подписание договора сорвется.

— А что за знакомцы? — спросил Чичерин.

— Некий майор разведки Дринкуотер. В Архангельске он занимался еще и контрразведкой. Именно к нему я тогда и попал.

Подробности моей Архангельской эпопеи не столь и важны. Да и неинтересны.

— Жаль, — вздохнул Чичерин. — Видимо, не стоит вас вообще включать в делегацию.

Я уже решил, что высокое начальство меня отпустит, но нет, у них еще оставались вопросы.

— Владимир Иванович, у вас есть еще интег’есное пг’едложение, поступившее от немцев — организация авиасообщений. Вы не указали, от кого оно поступило — от пг’омышленников или от политиков?

— Официально идею озвучил некто Краузе, из германского МИД. Я не успел выяснить — насколько он влиятелен, даже должности его не знаю, но если инициатива исходит из МИД, значит, немцы уже согласовали все внутри страны, договорились и с промышленниками.

— Заманчиво было бы ог’ганизовать авиасообщение с Гег’манией, очень заманчиво, — задумчиво произнес Владимир Ильич. — Как вы считаете, Георгий Васильевич?

— Безусловно, — отозвался Чичерин. — Не просто заманчиво, а необходимо. Мы сэкономим массу времени, могли бы вскоре начать переговоры, осуществлять почтовые перевозки.

Я тоже решил сказать свое слово:

— Нужно создавать торгпредство в Германии. Я один, при всем желании не смогу во все вникнуть. Покамест, я сумел создать нечто вроде филиала нашего торгпредства, но под вывеской французской фирмы. Но это и громоздко, да и немцам обидно. Нужно полноценное немецко-советское торгпредство. Чтобы организовать авиаперелеты, потребуется целая группа специалистов — инженеры, авиаторы, кто там еще?

— Хог’ошо, я дам пог’учение, нужно все пг’оработать, — кивнул Ленин, делая пометки на листе бумаги. — И вы, Георгий Васильевич, со стог’оны своего наркомата подбег’ите людей.

Чичерин кивнул, а потом спросил:

— А что за самолеты собираются использовать немцы? Я даже не знал, что существуют аэропланы, способные перевозить пассажиров.

— Появились совсем недавно, — пояснил я. — Фирма «Юнкерс» создает цельнометаллические самолеты. Те, на которых предполагается летать из Германии в Советскую Россию — «Юнкерс Ф-13». Он может взять от четырех до шести пассажиров, или груз, равный по весу. А если заключить контракт с фирмой, то можно организовать сборку самолетов у нас, в России.

— А как же условия Версальского мира? — нахмурился Чичерин. — Насколько помню, Германии запрещено производить самолеты?

— Запрет касается лишь военных самолетов, — сообщил я, хотя и не был уверен на сто процентов. — Но мы же не собираемся вывозить из Германии цельные самолеты? Вывезем самолеты по частям, а у нас станем собирать. Глядишь, потихонечку наладим и свое авиастроение. Но повторюсь — я не специалист, тут нужны авиаинженеры.

— Любопытно, а собственные самолеты мы сможем делать? — поинтересовался Владимир Ильич. — Если самолет цельнометаллический, то что за металл?

Как я полагаю, вопрос был риторический. Ни я, ни Чичерин в самолетостроении не разбираемся. Но я решил ответить:

— Боюсь, что мы подобные самолеты сумеем строить лет через десять, не раньше. Как я выяснил — для строительства цельнометаллических самолетов нужен алюминий.

— Ах да, алюминий, — кивнул Ленин. — Алюминий нам нужен и для осуществления плана ГОЭЛРО.

Замкнутый круг. Чтобы получить алюминий, нужно электричество. А для электричества нужны алюминиевые провода. Впрочем, я твердо знал, что мы эту проблему решим.

— Владимир Иванович, вы у нас выступаете в г’оли банкиг’а, — усмехнулся Владимир Ильич. — Мы прорабатываем вопрос, создаем группу, что станет договаг’иваться с немцами, устг’аиваем германско-г’усское общество воздушных сообщений, даем ей концессию на перелеты, а вам пг’идется финансиг’овать. Спг’авитесь? Или от денег Игнатьева уже ничего не осталось?

— Деньги еще остались, и немалые, — сообщил я. — Точные цифры не помню, потому что не готовился к отчету, но миллионов тридцать у нас есть. Но я докладывал, что основная часть средств в Швейцарии, так надежнее.

— Франков? — уточнил Чичерин.

— Нет, долларов, — сообщил я. — Жаль, что не сумел вывести деньги раньше, не получалось чисто технически, а франк по отношению к доллару продолжает падать. Пока он идет один к пяти, но скоро скатится ниже. Не так, как немецкая марка, но все равно, неприятно. Что касается финансирования авиасообщений, то по прикидкам, это может обойтись в десять миллионов марок. В принципе, недорого.

— А вы экономный человек, — покачал головой Чичерин. Не то похвалил, не то выразил неодобрение. Непонятно.

— Стараюсь, — скромно сообщил я, а потом добавил с напускным сожалением. — Но пока я лишь трачу, а пора бы уже зарабатывать. Увы, не получается. Наоборот — недавно выступил в роли поручителя для Крыма, а кто знает, не проволокитят ли они с выплатой?

— Поручителя?

— Ну да, — кивнул я и уточнил. — Мой, скажем так, коллега — граф Келлер искал способ получить кредит для своего государства, но ему не давали. Пришлось помочь. Я посчитал, что целесообразно улучшить отношение с Келлером, как с начальником разведки Крыма. Тем более, что поручительство привяжет Келлера ко мне.

— А какие товаг’ы планирует закупать Кг’ым? — поинтересовался Ленин.

— Со слов Келлера — запасные части к торговым судам. Вполне правдоподобно. У Крыма на плаву не больше десяти крупнотонажных судов, а им нужно больше. Я свел кавторанга с некоторыми французскими конторами, где есть мои люди, они проинформируют.

— Не опасаетесь, что деньги будут потрачены на закупку оружия или чего-то еще?

— В масштабах государства — пусть оно даже и маленькое, вроде Крыма, это крохи. На десять миллионов много оружия не закупить. Да и осталось его во Франции немного. Все излишки — старье, в основном, французы уже продали или передали Польше. Есть опасность, что начнут покупать цемент, арматуру, если Слащев попытается создать на Перекопе оборонительные укрепления, но это маловероятно. Понадобится много стройматериалов, техники, а это незамеченным для нас не пройдет.

— А на сколько лет взят кредит? И какова сумма? — поинтересовался Чичерин, переглянувшись с Владимиром Ильичом.

— На десять миллионов франков, на три года, — ответил я, а потом невинно поинтересовался. — А есть опасения, что Крым не вернет вовремя кредит?

Ленин и Чичерин снова переглянулись. Кажется, вслух ничего не сказано, но все ясно. Эх, придется думать, как кредит отдавать. А тут еще и Владимир Ильич спросил:

— А если Кг’ымская г’еспублика не вег’нет кредит, как вы поступите?

— Я же выступал поручителем не как торгпред Советской России, а как частное лицо, — хмыкнул я. — Другое дело, что банк ко мне уже привык, и не видит разницы. А я уже посоветовался с адвокатами— претензий к торгпредству не будет. Так что, если мне придется отвечать за невыплаченный кредит, то только из своего кармана. А так как мое жалованье не слишком большое, пусть даже я сам себе его выписываю, кредит Келлера я стану выплачивать лет двести, если не триста. Но я надеюсь, что по истечении трех лет что-то произойдет. Скорее всего, к этому времени Кустов исчезнет, а с Аксенова взятки гладки.

— Нет Владимир Иванович, так не пойдет, — покачал головой Ленин. — Имя и г’епутацию товаг’ища Кустова нужно сохранить незапятнанными. Как знать, не понадобится ли нам Кустов и через три года, и через пять? Мне кажется, десять миллионов франков вы заг’аботаете, так что, я разрешаю вам заплатить из средств торгпредства.

— Через три года десять миллионов превратятся в нынешние пять, а то и три, — вмешался Чичерин. — Вы же упомянули, что во Франции началась инфляция?

Молодец Георгий Васильевич. А я-то об этом не задумался.

— К тому же, — улыбнулся нарком по иностранным делам. — Вы же стали поручителем не просто так, а для дела. Кстати, Келлер вам ничего интересного не поведал? Не из ваших, шпионских дел, а вообще?

Еще раз молодец товарищ Чичерин. Зрит в корень. Понял, что начальник разведки Крыма, теперь мне кое-чем обязан, а за все на свете нужно платить. Надеюсь, Ленин с Чичериным не сдадут Слащеву моего потенциального агента? Впрочем, Келлер знал, на что шел, когда соглашался на мое поручительство, потому что сохранить это в тайне от собственного начальства он не сможет.Ну, разве что, каперанг вместе с миллионами бросится в бега.

— С Келлером мы договорились о вероятных услугах. Так, чтобы он закрывал глаза на наших людей, появляющихся в Крыму, — сообщил я. — Сказал еще, что Слащев планирует установить дипломатические отношения с Болгарией и Румынией. С остальными государствами пока не получается.

— Так ничего удивительного, что не получается, — хмыкнул Чичерин. — Никто всерьез не верит в долговечность Крымской республики.

Здесь я согласен. Крым как самостоятельное государство — нонсенс. А мы, когда предлагали Слащеву совершить госпереворот, рассчитывали использовать Крым как porto franco или как вариант государства с нейтральным статусом, через которое мы станем торговать. А вот, поди же ты. Мы сами худо-бедно торгуем, а у Крыма это получается неважно. И есть ли смысл ждать, пока все утрясется и образуется? Все равно, переворот Слащева прошел не зря. Не было героического штурма Перекопа, зато сколько жизней мы спасли? И голода в Крыму нет, да и нам они зерном помогают. И армия Слащева раз в пять меньше армии Врангеля. Так что, ежели соберемся брать Крым, это будет гораздо легче, чем в нашей истории. Может, я сейчас и подловато рассуждаю, но что поделать.

— Да, а как там Наталья Андг’еевна? Когда наследника ждать? А вы заг’егистрировали бг’ак?

Пора бы уже привыкнуть — если собрался приехать в Москву на день-два, то задержишься недели на две. Вот и теперь, снова навалились дела, с которыми, кроме меня, никто разобраться не может. Но чтобы и на самом-то деле не застрять в столице на недели, пришлось максимально уплотнить собственный график. Не знаю, как оно получится, но я стараюсь. А дел-то немало.

Нужно было посетить «головную контору» — Центральный Союз потребительских обществ. К счастью, председателя Центросоюза — Льва Михайловича Хинчука я немного знал — мы вместе с ним ездили во Францию в составе делегации Чичерина. Помню его угрюмое лицо и костюм, который он забывал погладить. Но это ерунда.

Лев Михайлович, став главным кооператором страны, обрадовался мне, как родному. Я его понимаю. Чисто формально, французское торгпредство является структурным подразделением Центросоюза, а некто Кустов — подчиненным Хинчука. Но что поделать, если подчиненный носа не кажет к своему начальнику, а отчеты, что ежемесячно получает Лев Михайлович, просто дублируют отчеты, отправляемые моей «конторой» в НКИД и Наркомат внешней торговли? К счастью, у Хинчука хватало ума не ставить вопрос о моей недисциплинированности ни перед Совнаркомом, ни перед Политбюро.

А тут подчиненный является собственной персоной, да еще и предлагает взаимовыгодное сотрудничество — создание в Советской России заготконтор, что станут закупать у крестьян дары природы, а взамен давать им не деньги, а нужные в хозяйстве товары.

Оказывается, создавать ничего не нужно, потому что все уже есть. Еще с дореволюционных времен существует цепочка потребительской кооперации на уровне волости — уезда — губернии и центра. Имеются в РСФСР и заготконторы, только дела в них идут ни шатко, ни валко. Центрпотребсоюз заинтересован в закупках зерна, мяса, яиц. Он бы и молоко покупал, но его хранить негде. Но крестьяне продукты питания продавать в заготконторах не желают. Во-первых, у самих мало, а во-вторых, дензнаки им не нужны. Выгоднее отнести излишки на рынок, а там обменять на что-то полезное в хозяйстве. То ли на граммофон, то ли на «лисапет».

— Лев Михайлович, а если я поставлю Центросоюзу соль, спички, хозяйственное мыло? — поинтересовался я.

— Было бы замечательно, — просиял Хинчук, потом вздохнул. — Но лучше бы вы поставили нам лопаты, топоры и серпы. Промышленность наша стоит, а сами крестьяне почти не имеют кузниц.

А то я не знаю, что требуется крестьянам? Сам же все это и покупаю у империалистов.

— Железоскобяные изделия я закупаю, но они централизованно отправляются в наркомат внешней торговли, а как наркомат распределяет — бог ведает, — пожал я плечами. — А вот поставки в нашу страну соли и спичек, мыла, я мог направлять лично вам.

— А что взамен? — живо заинтересовался Хинчук.

— А что крестьяне могут дать, кроме провизии? Но мне ни зерно, а уж тем более свежие яйца не нужны. Как вы считаете, что может заинтересовать французов? — спросил я, ожидая самый очевидный ответ. И председатель Центросоюза не обманул моих ожиданий.

— Лягушачьи лапки, — немедленно откликнулся он. Облизнувшись, добавил. — Я эти лапки пробовал, когда в Берне учился, очень вкусно.

А я почему-то до сих пор не попробовал лягушачьих лапок, хотя и видел их в меню парижских ресторанов. Слышал, что по вкусу напоминают не то рыбу, не то курицу, но переломить предубеждение не смог. Тем более, что в Париже хватает и другой еды, кроме лягушек.

— Лапки мы не сумеем поставлять, потому что лед нужен, а везти лягушек в садках не получится, передохнут, — ответил я. — Нам бы что-то попроще. Сушеные грибы, сушеные ягоды. Еще можно шкуры брать, щетину.

— Если менять грибы-ягоды на соль, а шкуры на спички… — начал прикидывать Хинчук. — То вполне может получиться. Нужно только уточнить цифры, да таблицы обмена составить.

Это да, нужно. А иначе заготовители начнут менять фунт сушеных грибов на фунт соли, а нам доложат, что потратили десять фунтов. На самотек это дело пускать нельзя, все требуется регулировать.

— Я бы предложил менять два фунта соли на фунт грибов, сушеные ягоды, скажем — фунт малины, на шесть фунтов соли, — начал свои прикидки и я, а потом плюнул и попросил. — Вы мне сотрудников дадите, человек четырех? Двоих я бы сразу во Францию взял, а двое пусть здесь остаются, для контроля.

— Подумать надо, — кивнул Лев Михайлович. — А вот так, чтобы сразу кого-нибудь взять, да отвезти, так не выйдет. Лишних людей у меня нет, искать надо. А если Франция, то еще и владение французским языком хотя бы на разговорном уровне. Нет, месяц мне нужен, не меньше. И людей подыскать, и все формальности утрясти. И здесь вам двух человек не хватит. Нужно не меньше десяти, чтобы по губерниям ездили, контролировали. Да еще ведь соль-спичку как-то до крестьян доставлять нужно, со складами вопрос решить. Пожалуй, подотдел под вас придется создавать. Грибы да ягоды — штука сезонная, но запасы, обычно, у крестьян есть до весны. На соль и спички с удовольствием отдадут, но лучше заказывать заранее, с учетом следующего года. И шкуры там, рога с копытами, тоже надо заранее заказывать.

А зачем мне рога с копытами? Щетина, я еще понимаю. Впрочем, рога и копыта для чего-нибудь да нужны. Выясню.

— А хоть бы и подотдел, — кивнул я. — А если сотрудников для работы за кордоном лишь через месяц найдете, то пусть они образцы продукции возьмут — ягоды те же, шкуры.Они еще станут спрос изучать, цены на французских рынках. Прикинем, чем нам Францию можно удивить.

— Добро, — кивнул Хинчук. Хитренько посмотрев на меня, спросил.— Понимаю, что шкуру неубитого медведя не делят, но лучше сразу обговорить проценты от выручки, договор подготовить. Я думаю, справедливо, если вы станете получать десять процентов, а девяносто переводите нам. Все-таки, ваше торгпредство должно перечислять средства нам, в Центросоюз.

Ну ни хрена себе! Хочет оттяпать девяносто процентов прибыли, не моргнув глазом и не пошевелив копытом. Хитер жук. Понятно, почему его на Центросоюз «кинули». Здесь такие жуки нужны. А что я стану на счета Совнаркома в Швейцарских банках перечислять? А мне, на развитие шпионажа э-э … виноват, разведдеятельности? Ладно, попробуем по-другому.

— Думаю, десять процентов — это много. С нас хватит и пяти, — покладисто сказал я, а потом, посмотрев на вытаращенные глаза собеседника, улыбнулся. — Пять — за глаза и за уши. Только скажите, вы какую сумму на развитие нашей торговли готовы перечислить? Понимаю, что много вы дать не сможете, сами бедные, но мне бы хотя бы тысяч двадцать долларов, а можно и во франках. Фунты тоже возьму. Как раз хватит и соль со спичками закупить, пароход зафрахтовать, жалованье оплатить.

Лев Михайлович сразу же поскучнел. Раздумчиво поскреб плохо выбритый подбородок (надо ему «Жилет» подарить, если не забуду!), вздохнул:

— М-да. Но у вас же есть деньги?

— Есть, — не стал я спорить. — Я трачу деньги бывшей Российской империи, переданные графом Игнатьевым. Но я обязан отчитаться за каждый сантим перед Совнаркомом. А потребительская кооперация должна сама зарабатывать средства. И, если я потрачу на соль и спички часть франков, то как бы возьму взаймы и мне придется их вернуть. Правильно?

— Пятьдесят?

В итоге, сошлись на том, что я стану перечислять в Центросоюз десять процентов от выручки, а еще возьму на себя выплату жалованья сотрудникам, пусть и в товарах народного потребления или высчитать из стоимости той же соли со спичками. Здесь как-нибудь разберутся. Кажется, Хинчук и этому остался доволен, хотя он прав — делить шкуру неубитого медведя не стоит.

После визита в Центросоюз отправился на родную Лубянку. Коллегия ВЧК, на которой я присутствовал если не в первый раз, то во второй. Но ничего интересного на ней не было, потому что рассматривали рутинные вопросы — наличие и состав преступлений и правонарушений по линии государственной безопасности, финансирование, техническое обеспечение и моральную составляющую ЧК Вятской губернии. Начальник Вятского губчека Сумрачев потел и кряхтел, зачем-то пытаясь оправдаться за слабое раскрытие контрреволюционных заговоров. Упирал, что основная работа ведется по выявлению и задержанию бывших белогвардейцев, проникнувших в Вятскую губернию с Поволжья и из Сибири. Ему бы, дураку, радоваться. Уж коль скоро в губернии нет контрреволюционных выступлений, значит, чекисты хорошо работают.

А все эти вопросы можно узнать и не присутствуя на заседании: финансирование слабое, техническое обеспечение на уровне девятнадцатого года, потому что до отдаленных уездов сотрудникам приходится добираться на лошадях, а железная дорога, хотя и находится в исправном состоянии, но поезда ходят редко.Моральную составляющую товарищ Дзержинский вообще пропустил, поморщился и махнул рукой — мол, приступаем к голосованию. Разумеется, работу губчека признали удовлетворительной.

Сумрачев, довольный по самые уши, вышел, а мы приступили к рассмотрению еще одного вопроса — превышению служебных полномочий со стороны особоуполномоченного ВЧК на Кавказе Шишкина, который попытался пристроить свою любовницу в ИНО, а получив отказ, умудрился выдать ей заграничный паспорт и помог уехать в Турцию, снабдив деньгами.

— Владимир Иванович, вы в курсе? — поинтересовался Дзержинский.

— Если бы Шишков сумел пристроить любовницу в мой отдел, был бы в курсе, а если не смог, то это решалось на уровне заместителей, — пожал я плечами. — Кадровые вопросы в ИНО я решаю сам, сотрудников тоже утверждаю лично, но их подбирают мои заместители. Если эту даму не взяли в ИНО, она этого не заслужила.

Феликс Эдмундович кивнул. Впрочем, вопрос был задан для проформы.

— А откуда поступило сообщение о злоупотреблениях Шишкова? — поинтересовался я. — Если это лишь кляуза?

— От Стасовой, из Кавказского бюро РКП (б). Материал проверен.

Елену Дмитриевну Стасову я уважал, хотя она и слопала когда-то почти все драники, что я нажарил для Наташки. Значит, факт имел место.

— Есть предложение отозвать Шишкова с Кавказа и отдать под трибунал, — озвучил Дзержинский решение и все дружно подняли руки. Пожалуй, если бы Шишкова только отправил любовницу в Турцию, то ему, возможно, сошло бы с рук, но если украл казенные деньги, такое спускать нельзя.

После коллегии Председатель не стал совещаться сразу со мной и с Артузовым, а попросил меня задержаться в кабинете, а Артура отпустил, из чего я сделал глубокомысленный вывод, что совещания по Савинкову не будет.

Я вкратце пересказал начальнику новости, с которыми прибыл в Москву, упомянул о том, что пытаемся установить местонахождение Савинкова (если это Савинков, в чем я до сих пор не уверен) и о предложениях по открытию торгпредств в Берлине и Вене. Опасался, что Феликс Эдмундович упрекнет меня в том, что я слишком увлекаюсь торговлей и всем прочим, но не дождался. Председатель спросил иное:

— Стоит ли сохранять наши базы в торгпредствах после установления дипотношений?

Я слегка удивился вопросу. Разумеется, сохранять легальные базы стоит. А если есть одна база при торгпредстве, вторая при посольстве, это вообще хорошо. И Председатель это прекрасно понимает. Но Феликса Эдмундовича волновало другое.

— Политбюро считает, что численный состав ВЧК слишком раздут, что его сложно финансировать в новых условиях. Иностранный отдел сможет существовать на средства Игнатьева, но они же не беспредельны. Да и основная часть идет на закупки продовольствия, медикаментов и всего прочего, необходимого республике.

Деньги — это только одна из причин. Думаю, не самая главная. Слышал краем уха, что товарищ Каменев на заседании политбюро назвал ВЧК «Обезумевшим всадником с маузером в руке, мчащегося впереди эскадрона и не понимающего, что пора уже встать в общий строй». И Ленин, и другие члены правительство давно собираются не просто реформировать ВЧК, а найти ему место в государственной структуре. Но коли Дзержинский не стал поднимать вопрос о политической подоплеке, не стану и трогать эту болезненную тему.

— Я постараюсь в самое ближайшее время перейти на самоокупаемость, — пообещал я.

Не стал хвастать, что кое-какие средства я уже накопил — имеются кое-какие отчисления и деньги, полученные от Семенцова, но деньги следует зарабатывать. На поставки во Францию сушеных грибов и ягод пока рассчитывать не стоит, да и не факт, что удастся хотя бы отбить потраченные деньги.

— Я принял решение купить банк, — сообщил я. Потом поправился. — Если вы не станете возражать.

Не стал говорить о том, что механизм покупки уже запущен.

— Банк? — хмыкнул Дзержинский. Подумав, сказал. — Пожалуй, в этом есть свой резон. Можно будет проводить финансовые операции, никого не ставя в известность. Считайте, что я одобрил ваше решение.

А когда это спецслужбы ставили в известность о тайных финансовых операциях? Об этом только руководитель службы должен знать. Возможно, что руководитель страны.

— Как считаете, груз дойдет? — поинтересовался вдруг товарищ Дзержинский.

Это он про Орлова? Ну, а про что же еще. К чему тут Эзопов язык? Или товарищ Дзержинский не доверяет стенам собственного кабинета? Нет, скорее из суеверия, присущего даже таким людям, как «железный Феликс».

— Экипаж надежный, судно уже несколько дней находится в море, — как можно обстоятельнее доложил я. — Если с нашим грузом ничего не случится — нечаянной порчи, или неожиданной гибели, то через день корабль будет в Риге. Нужна будет группа (я не сомневался, что в столице буржуазной Латвии уже бьют копытом люди Артузова), чтобы перегрузить груз на другой транспорт. Там еще маленькая посылочка от меня, тоже нужно доставить в Россию. Все накладные я передал.

Товарищ Дзержиский кивнул, а я продолжил:

— Единственное, о чем бы хотел попросить — чтобы в будущем меня ставили в известность заранее. В этот раз повезло, что имелось уже зафрахтованное судно, груз, но все равно — пришлось покрутиться.

Не стал говорить, что крутиться пришлось не мне, а Никите Кузьменко, но начальник несет и ответственность за неудачи своего подчиненного, и разделяет его славу.

— Феликс Эдмундович, я подготовил ходатайство о награждении некоторых сотрудников торгпредства ценными подарками. В первую очередь, хотелось бы отметить Никиту Кузьменко.

Председатель без слов подписал ходатайство. Теперь дело за малым — оставить бумагу в секретариате, проследить, чтобы секретарь положил ходатайство в папку с надписью «К исполнению». Конечно, он ее и так туда положит, но для надежности. Авось, в декабре все упомянутые в списке получат часы с гравировкой и грамоту.

Дзержинский, между тем, придвинув по столешнице подписанное ходатайство, отложил в сторону ручку. Решил, было, закурить прямо за столом, но вспомнив о моем «старообрядчестве», встал и ушел к окну. Закурив папиросу, сказал:

— Владимир Иванович, не в моем обыкновении оправдываться за содеянное, тем более, перед подчиненным, но в вашем случае я приношу свои извинения. Хочу заверить, что подобного больше не повторится. И, вот еще … Операция осуществлялась не только нами. А некоторые товарищи считают, что, если поручить дело Аксенову, он его все равно выполнит.

Ясно, кто еще стоит за операцией. Вернее — за ее идеей. Идею выдвинули, но воплощали сотрудники ВЧК. Спасибо, конечно, неназванному товарищу за столь лестный отзыв о мне, но лучше бы таких сюрпризов было поменьше, а если бы их совсем не было — так и совсем прекрасно.

Дзержинский докурил, подумал, и закурил новую папиросу. Выпустив колечко дыма, прищурился:

— В последней шифровке вы сообщили, что пытаетесь установить местонахождение Савинкова?

— Так точно, — кратко доложил я, пропустив, что вначале следует убедиться, что это именно Савинков.

— По Савинкову и прочим эсерам-террористам работает КРО. Я знаю, что вы с Артузовым большие друзья, но убедительная просьба — держаться в стороне от этого дела. Впрочем — это даже не просьба, а приказ. По возвращению в Париж вы должны свернуть все мероприятия по установлению местонахождения Савинкова, а еще лучше — прямо сейчас отправите в торгпредство шифрограмму.

Как это так? А я старался, людей отправил, уже и планы по ликвидации сочинил. Наверное, в этот момент у меня был очень растерянный вид, потому что Дзержинский позволил себе улыбнуться.

— Владимир Иванович, — пояснил Председатель ВЧК. — Безусловно, Савинков наш враг. Но на сегодняшний день, скажем так, он враг беззубый. Прошли времена, когда он мог засылать на территорию РСФСР своих людей. Но кое-кого мы уничтожили, а большинство сами взялись за ум. В данный момент у него нет серьезной политической опоры. Польша его выгнала, а Франция, как я считаю, не станет ему помогать. Не исключено, что он наладит связи с Врангелем, но это тоже не скоро. Значит, денег у него нет…

— У Врангеля тоже нет денег, — позволил я себе перебить начальника. — Кутепов, чтобы прокормить людей, уже вынужден продавать остатки своих кораблей.

Вот это я помню по своей истории. Но здесь у белой армии, ушедшей в Турцию после «слащевского переворота», судов было меньше, чем в нашей истории.

— Вы и это знаете? — почему-то удивился Дзержинский. — Ведь по белой армии Врангеля работает армейская разведка.

— Это те сведения, что требуют подтверждения, — быстренько «отмазался» я. На самом-то деле я уже «озадачил» этой темой Келлера, но сведений от кавторанга покамест не получил.

— Значит, денег нет ни у Врангеля, ни у Слащева, — констатировал Дзержинский. — стало быть, Савинков, в настоящий момент, для нас не опасен. Уничтожить его физически, а еще лучше — арестовать ипредать суду очень нужно, мы это обязательно сделаем, но это можно сделать и через месяц, и через год. А вот то, чем занимаетесь вы, гораздо нужнее. Даже та информация, что вы получаете из газет, нам на сегодня важнее, нежели немедленная ликвидация Савинкова. Если вы увлечетесь игрой в шпионов, то поставите под удар всю будущую агентурную сеть.

— Феликс Эдмундович, я пока не выстраиваю сеть, — признался я. — Мне кажется, что я больше занимаюсь торговлей, а сеть — это все в будущем. Покамест, имеются лишь планы и наметки.

— Вот и занимайтесь торговлей, раз у вас это получается, — посоветовал Дзержинский. — От вас же никто не требует сиюминутной отдачи, правильно?

— Совершенно верно, — кивнул я, обрадовавшись, что меня пока не снимут с должности начальника ИНО, потому что сам я считал, что не работаю по специальности. Но, как оказалось, Председатель еще только начал высказывать свои претензии ко мне.

— Я вообще очень обеспокоен тем, что один из моих сотрудников — заметьте, не простых, а руководящих, до сих пор не наигрался в войну. Про ваше участие в подавлении Кронштадского мятежа говорить не стану, все уже сказано, но на будущее, зарубите себе на носу — никаких войн, никаких шпионских игрушек. Вы — большой начальник, так что ведите себя соответствующе.

По сути — нынче я получил выволочку, хотя Феликс Эдмундович говорил со мной очень корректно. И, поделом. Как говорит один из моих любимых писателей «мушкетерская юностью закончилась». Однако, по взгляду товарища Дзержинского заметно, что он все понимает и не слишком сердится. Воспользовавшись добротой Председателя, сказал:

— Феликс Эдмундович, для полноценной работы нашей разведки за рубежом, нужно научить будущих резидентов хотя бы азам. Иностранному отделу жизненно необходимы курсы и для легалов, и для нелегалов. А еще лучше, если мы создадим при ВЧК свою собственную школу, вроде той, что в восемнадцатом году организовывал Кедров. Я даже хочу обратиться к Дмитрию Сергеевичу с просьбой возглавить эту школу. У него уже имеется опыт, он знает преподавателей.

— Школа для разведчиков — это прекрасно, — кивнул Дзержинский. — Думаю, что Совнарком не станет возражать, хотя это и выльется ему в лишние деньги. Так что, пишите проект, составляйте расписание, смету, список преподавателей. Но с Кедровым вы сами договаривайтесь. Если Дмитрий Сергеевич даст согласие — хорошо, а нет, то здесь ничем помочь не смогу.

Я молча кивнул. Помню, что у Кедрова с Дзержинским не самые теплые отношения, только не знаю, почему. В моей истории Дмитрий Сергеевич был страшно обижен, когда его сняли с должности начальника особого отдела ВЧК. А вот в этой реальности, какая кошка пробежала между Председателем и одним из руководителей ВЧК, не знаю. Еще подумал, что из-за школы придется откладывать свой отъезд (или возвращение) в Париж, но что поделать?

Дзержинский, между тем, решил сменить тему разговора:

— Мне докладывали, что среди прочих товаров вы закупаете во Франции научную литературу, связанную с радиоактивными элементами. Вернее, — поправился Дзержинский, — мне не докладывали специально, а позвонил Ферсманиз Академии наук, поблагодарил и попросил, чтобы присылали еще, и побольше.

Странно. Почему академик звонил Дзержинскому, а не Чичерину? Я же отправляю научную литературу через НКИД. Хм… Или опять, как с наркоматом здравоохранения, утечка произошла через Совнарком? Ферсман мог оказаться на заседании Совнаркома, выразить признательность, а кто-нибудь мог и брякнуть — дескать, это Аксенов из ВЧК.

— Не сомневаюсь, что это для чего-то необходимо, но удовлетворите мое любопытство. Я только помню, радий — химический элемент и что его используют в медицине. К чему нам это?

— Феликс Эдмундович, я не физик, и знаю не больше вашего, — ответил я, почти не покривив душой. — Но я знаю, что за исследованием радия огромное будущее. Радий — это ключ к овладению атомной энергии, созданию нового вида оружия. На Западе изучение радия, исследования в области ядерной физики ведутся очень активно, а у нас, из-за событий последних лет, они почти свернуты. Наши ученые отрезаны от своих коллег, не имеют доступа к научным публикациям. А как ученому жить и работать без знакомства с новинками? Вот, по мере сил я стараюсь восполнить эти пробелы.

Не знаю, насколько сумел восполнить пробелы, но если важная статья попадет на глаза какого-нибудь нашего гения сейчас, в двадцать первом году, а не в двадцать пятом, то это очень неплохо. А уж что получится — не мне решать.

— Могу еще добавить, что на Западе проводится исследование по получению лекарства из плесени, а подрядился (вот тут я малость соврал — сам подрядил) помочь нашим микробиологам.

— Лекарство из плесени? — удивился Дзержинский.

— Совершенно верно, — кивнул я. — Плесень называется пенициллиум. Можно сделать лекарство из плесени, чтобы оно помогало и при гриппе, и при заражении крови, при ожогах. Если бы у нас имелось такое лекарство, то от «испанки» погибло бы не двести тысяч — или, сколько у нас умерло? — точно не знаю, а на порядок меньше. И солдаты в госпиталях не умирали бы от гангрены. Беда в другом, что нужно суметь отыскать способ получения лекарств. Вы согласны, что ИНО, если и отклоняется от главной задачи по выявлению врагов Советской власти, то не намного?

— В сущности, вы еще занимаетесь и промышленной разведкой? Тогда закономерный вопрос — почему я, как ваш непосредственный начальник об этом не знаю?

— Да?! — удивился я. Никогда не считал, что мои идеи, привнесенные из знания некоторых вещей из будущего, можно считать разведкой. — Феликс Эдмундович, всегда считал, что разведка — это нечто другое. Все, что я сделал — довел до сведения ученых некоторые факты, известные на Западе. Да и результаты будут не скоро. Поэтому я и решил, что докладывать пока не о чем.

— Заметно, что вы не очень опытный руководитель, поэтому не стану вас ни ругать, ни наказывать, — хмыкнулДзержинский. — Другой бы на вашем месте уже давно принялся отчитываться о проделанной работе.

— Я просто не думал, что это тоже моя работа, — вздохнул я. — Напротив, считал, что занимаюсь не своим делом. И отчитаться пока не за что. Разве что, за лишние траты средств.

— Пожалуй, я все-таки объявлю вам выговор. Устный. А что вы там считали, или не считали, не хочу знать. Через три дня расширенное заседание Совнаркома. Возможно. Владимир Ильич решит вас на него пригласить, а может и нет, но я жду от вас подробный рапорт о вашей, скажем так, научной деятельности. И укажите причины, что вас подвигли заниматься радиоактивностью, и этой, плесенью. Пенициллиумом, правильно?

— Ага, — обреченно кивнул я. В принципе, с выговором я согласен, но писать подробный рапорт..? Ладно, куда я денусь? Как я понимаю, товарищ Дзержинский хочет показать Совнаркому и Политбюро не только политико-осведомительную деятельность ВЧК за границей, но и другую? Но это уже из серии «большой внутренней политики», а мы люди простые. Хотя, действительно, забыл я некое правило, о котором помнил в своей истории. О том, что важно не только что-то сделать, но и отчитаться перед вышестоящим начальством. И, желательно, сделать это до того, как за твою работу отчитается кто-то другой.

Выйдя из кабинета Дзержинского я постарался быстренько миновать дверь в кабинет Артура. Понимаю, что он не стоит у двери, не караулит меня, но все равно… Отчего-то было неудобно перед товарищем. Но приказы вышестоящего начальства не обсуждают. Впрочем, если в Париже ко мне явится сам Артузов или кто-нибудь от его имени (Артур парень памятливый, мои архангельские пароли помнит!), то я все-таки ему помогу. И деньгами помогу, и связями. С револьвером, как в старые-добрые времена, по Парижам бегать не стану. Хотя, кто знает? Все понимаю, Феликс Эдмундович прав, говоря о том, что Савинков никуда не денется (да я и так знаю, что не денется, а сам перейдет границу!). но в данном случае можно и приказ нарушить. Подумаешь, получу я выговор (пусть даже и письменный), но с эсерами-террористами пора кончать.

Вернувшись в собственный кабинет, первым делом позвонил Трилиссеру, договорился, что нынешним вечером мы должны с ним заняться делом, касающимся подбора кадров для внешней разведки. Возможно, что у Меера Абрамовича имелись на вечер какие-то свои планы, но начальник не так уж и часто является из Европы, так что, придется терпеть. Пожалуй, отдам я Трилиссеру все свои французские подарки, за исключением пары чулок для Лиды Артузовой. Подарить ей духи, так опять пойдет на барахолку, и продаст. А еще лучше — подкину Артуру долларов пятьдесят. Больше пока не смогу, но для многодетной семьи это неплохое подспорье.

Так, что у меня дальше? Надо бы рапорт на имя Дзержинского написать, перечислить подробно и работу по «ядерной физике, и по микробиологии. Да, кстати, что там у нас с лабораторией по изучению плесени?

Хорошо, что новоявленный институт микробиологии имел телефон, но все равно, девушка с коммутатора потратила минут пять, прежде чем отыскать нужное гнездо. Судя по голосам — один номер на весь институт. Но лучше, чем ничего.

Поинтересовался, понравилась ли ему присланная из Франции лабораторная посуда и все прочее? Обещанный дизельный генератор (их даже два!) пока в пути, вместе с Орловым и прочими кадрами.

Посуда пришла. Понравилась ли она, сказать трудно. Стекло как стекло, по крайней мере, брака там нет, а работать с ней станут специалисты. Ежели, какие-нибудь реторты не выдержат нагревания, тогда и рекламацию пришлют. А вот создание лаборатории пока не сдвинулось ни на шаг, потому что Семашко до сих пор не утвердил новые штаты, а вызывать новых сотрудников откуда-нибудь из Ростова-на-Дону, без определенного вида на будущее, не стоит. Без места работы не дадут даже койко-место в общежитии Академии наук, а не то, что комнату в коммуналке.

Пришлось вздыхать, прощаться с профессором и связываться с наркоматом здравоохранения.

— Владимир Иванович, — радостно сказал Семашко. — Удачно, что вы позвонили. Я вас как раз вспоминал. Мы подготовили очередной список лекарств, хотели дождаться вашего курьера, но если вы сами в столице, то проще отвезти прямо к вам.

— Все сделаем, товарищ народный комиссар, — бодро отозвался я. — Вы же прекрасно знаете, что я, в отличие от вас, свои обязанности выполняю. И обещания тоже.

— А что я вам обещал? — удивились на том конце провода.

Арестовать, что ли, наркома здравоохранения за саботаж? Или пока рано? Но я с наркома не слезу, пока он свое обещание не выполнит.

— Не мне лично, а Барыкину, в институт микробиологии, — напомнил я. — Вы ему обещали три дополнительные ставки научных сотрудников, плюс двух лаборантов, на изучение лечебных свойств плесени.

— Так я ведь и не отказываюсь, — хмыкнул Семашко в трубку. — Только не три единицы, а две. И лаборантов я не обещал. Просто мы штаты станем утверждать осенью, вместе со всем прочим, а потом их еще нужно согласовывать на Совнаркоме, когда станут рассматривать все дополнительные штатные единицы, по всем научным институтам. Сейчас у меня нет лишних ставок, чтобы перекинуть их Барыкину. Не же не стану бегать на Совнарком или к товарищу Ленину из-за двух ставок? К тому же, у Барыкина еще и кандидаты на должности не подобраны. Вот, когда подберет, тогда и введем.

Ишь, про штаты и количество штатных единиц он помнит, но не торопится. В чем-то Семашко прав, а в чем-то нет. А как Барыкину уговаривать человека на переезд в Москву из провинции? Дескать — вы приезжайте, а по осени мы штаты утвердим, устроим вас на работу. Может, стоит сейчас сказать Семашко: «Николай Александрович, не утруждайте себя. Если вы так заняты, то я сам сбегаю к Владимиру Ильичу или отправлю соответствующую бумагу на ближайшее заседание Совнаркома», а потом повесить трубку, чтобы нарком прочувствовал серьезность момента, но сказал другое:

— Жаль, что вы не успели. А я-то хотел вам не один генератор прислать, а два.

— А зачем Барыкину два дизельных генератора? — оживился Семашко. — У него на два ни горючего не хватит, ни обслуживающего персонала.

Теперь настал мой черед хмыкать в трубку:

— Так ему, наверное, нынче даже одного лишка. Я же хотел прислать дизелюху под конкретную лабораторию, а ее нет. А теперь я в раздумьях— а стоит ли отдавать генераторы Наркомздраву, если он не делает того, в чем мы заинтересованы? И вообще …

Я сделал паузу, а Семашко заволновался. Дизельный генератор нынче штука важная и нужная.

— Э, подождите-ка, Владимир Иванович. Неужели сложно до осени подождать? Осталось-то всего полтора месяца?

Можно и подождать. Но коли перефразировать слова великого поэта, то получается так: «Чекист, коли втемяшится в башку какая блажь, так ее оттудова доской не выбьешь». За точность цитирования не ручаюсь, но близко к оригиналу.

— Ладно, Николай Александрович, я все понял, — вздохнул я, переходя на суховатый деловой тон. — Раз уж с мая месяца вы ничего не решили, остается ждать осени. Что тут поделать. Генераторы, разумеется, ваш наркомат получит, я от своих решений и обещаний не отступаюсь, все ваши заказы выполню в полном объеме. Список медикаментов присылайте пока на Лубянку. Не смею больше беспокоить.

Трубку я повесил, но бьюсь об заклад, что Семашко в самое ближайшее время отыщет две штатные единицы.

Так… что еще? А теперь надо ехать в Борисоглебский переулок, на совещание с Трилиссером. Кадры в разведке решают все.

С Трилиссером мы засиделись далеко за полночь. Вроде, в мой последний приезд много, что было обговорено, решено, но дел все равно еще выше крыши. А мы опять «колдовали» над кандидатурами потенциальных сотрудников, которых надо направлять на закордонную работу. Тех, кого подготовил Трилиссер не хватает, нужны еще люди. Но кажется, согласовали кандидатуры тех, кто станет «перекрывать» Прибалтику, кого можно направить в Афганистан и Турцию, в составе посольств, а еще во Францию и Германию с Австрией с Чехословакией. Во Францию и Германию людей отправить через неделю, максимум — две, а в Австрию и Чехословакию можно прислать через месяц-другой, не горит. Авось, я к тому времени обустрою торгпредства и там. Польшу и Финляндию, покамест, трогать не станем, подождем до лучших времен, но людей все равно следует готовить. А заодно прощупать почву для внедрения своего человека (а лучше двух) в Лондон, к товарищу Красину. Понимаю, что Леонид Борисович не хочет видеть чекистов в «АРКОСЕ», но мы ему и не скажем, что они там появились. Надо только найти человека и осторожно подвести к «красному миллионеру». Жаль, что ни у меня, ни у Трилиссера таких на примете нет. Может, Лилю Брик? У нее там мама работает, замолвит словечко за дочку, а вот Осипа мы за границу пока не выпустим. Ему поклонники Маяковского морду бить не станут, а если и наваляют разок-другой — переживет. Надо с Артузовым посоветоваться. Если честно — то при знакомстве товарищ Брик не произвела на меня впечатления умной женщины. Хитрая, изворотливая, с хозяйственной хваткой, но никак не умная. В общем, надо подумать.

— Нам бы с вами карту, — глубокомысленно заметил я. Посмотрев в недоуменные (или усталые?) глаза Трилиссера, уточнил. — Этакую карту, чтобы во всю стену, а на ней флажки — красным цветом отмечены те государства, где у нас уже существует резидентура, а синим — где требуется создавать.

— Неплохо бы, — согласился мой заместитель, а потом вздохнул. — Ну, пока мы еще можем все в памяти удержать.

Согласен. Не так и много у нашего отдела пунктов, где мы полноценно трудимся. А если бы не Меер Абрамович, было бы еще меньше. Я же до сих пор испытываю некие угрызения совести, что свалил самое главное на своего заместителя. И удивляюсь, что Трилиссер до сих пор не начал меня подсиживать.

Уважаю педантичность Меера Абрамовича, который уже успел составить перечень минимальных требований к чекисту, которому следует поручить работу за границей. Во-первых, он должен быть приверженцем марксистко-ленинской идеологии; во-вторых — коммуникабелен; в-третьих — обладать широким кругозором; в-четвертых — обладать знанием иностранного языка.

А дальше идет уже состояние здоровья и отсутствие вредных привычек, а еще — различных «хвостов», вроде неразделенной любви или наличия жен и детей в разных городах.

Но это, что называется, «первый круг» требований. А вот следующий «круг», что требуется выявить в будущем сотруднике: хорошую память, находчивость, наблюдательность, хладнокровие, умение скрывать собственные чувства, умение убедительно лгать.

Список еще не полон, потому что требуется еще и умение четко излагать суть проблемы. А кто станет учить случайного человека искать взаимосвязь частного и общего, уметь обобщать отдельные явления, чтобы предвидеть возможность наступления вытекающих из них событий? Вот-вот… Какой-то английский шпион из моей истории считал, что для нашей профессии лучше всего подходят люди, имеющие склонность к исследовательской работе — историки, археологи, журналисты. Значит, будем искать.

— Курсы нужны, — сказал Трилиссер.

— Согласен, — кивнул я. — Я уже говорил о них с Феликсом Эдмундовичем, он согласен. Проблема в преподавателях. В свое время Кедров сумел создать краткосрочные курсы для контрразведчиков, но разведка — несколько иное. Кстати, я хочу уговорить Кедрова стать начальником этих курсов. Естественно, что вы будете за ним немного присматривать.

— Будем привлекать к преподаванию бывших подпольщиков, — сказал Меер Абрамович. — Я найду парочку. А у вас есть кто-нибудь на примете?

Интересный вопрос. С подпольщиками Архангельска я немного знаком, но кто из них способен взять на себя роль преподавателя? Вернее — взять-то возьмет, а сумеет ли чему-то научить? Тот же орденоносец Серафим Корсаков, при всем моем уважении к нему, наставник хреновый. Если только напрячь Михаила Артемовича Попова, что нынче руководит Архангельской губернией. Как руководитель подполья он был неплох. Его-то, так и не удалось раскрыть. Захочет ли красный «губернатор» поменять свое кресло на жесткий стул? А если и захочет, то отпустит ли ценного кадра Совнарком?

— Пожалуй, что и нет никого, — покачал я головой. Улыбнувшись, спросил. — Вы хотите использовать подпольщиков как кадровый резерв для разведки?

В списках, что представлены Трилиссером, в качестве кандидатов в сотрудники ИНО значились имена тех людей, что работали вместе с ним на Дальнем Востоке. Как я догадался? Да очень просто. Меер Абрамович стал работать в ИНО сравнительно недавно и у него просто не было времени, чтобы поискать других. А еще … Читал я биографию Трилиссера, помню. Я бы и сам так сделал, если бы прямо сейчас был переведен из Архангельска в Москву. Так что, если начальник начинает тянуть к себе своих, это вовсе не значит, что он плохо относится к чужим. Он чужих просто еще не знает.

— А что в этом плохого? Нам нужны люди, имеющие опыт нелегальной работы. Правда, пока еще не всех удастся отозвать. Некоторые товарищи до сих пор работают нелегально.

— А я разве спорю? Как раз, все удачно складывается. У ваших, скажем так, протеже, есть опыт, а кроме того, наверняка некоторые из них тяжело вписываются в мирную жизнь.

— Есть и такие, — вздохнул Меер Абрамович. — Откровенно-то говоря, есть даже авантюристы. Я, вообще очень удивлен, что вы мне дали карт-бланш для работы на Дальнем Востоке.

Он, видите ли, удивлен… А кто станет заниматься Дальним Востоком? Я же помню, что Трилиссер сам хотел заниматься регионом, включающим и Китай с Кореей, и Монголию с Японией. А раз хотел — так флаг ему в руки. У меня у самого с Востоком отношения сложные. Может, оттого, что когда-то пришлось писать курсовик по Махатме Ганди, а защитить его удалось лишь со второго захода? Ну, что поделать, если я, в отличие от нашего «востоковеда» Рудольфа Александровича, не испытывал душевного подъема от слов «ненасильственное сопротивление», предпочитая ему термин «вооруженное восстание»? И трепета перед восточной философией я не испытываю, и не считаю, что в буддизме сосредоточена главная мудрость человечества, а мифы Древней Индии, в отличие от Древней Греции, наводили скуку.

— А кто лучше вас справиться с такой работой? — хмыкнул я, едва удерживаясь от штампа про восток из хорошо известного фильма. — Касательно же авантюристов… Авантюристы будут, куда ж от них деться? Вы, главное, Блюмкина к работе не привлекайте.

— Вот как? — удивился Трилиссер. — А я как раз собирался взять его в наш отдел, даже решил его направить в Турцию. Правда, в последнее время его не видно, но слышал, что увлекся журналистикой. Блюмкин — человек образованный, владеет несколькими восточными языками.

Я бы сказал Трилиссеру, что Яшка Блюмкин болтается сейчас где-то в Европе, составляя карту паломника, следующего по местам обитания товарища Троцкого, но не стану. Не из-за секретности, а чтобы долго не объяснять. Для Меера Абрамовича моя рекомендация — это приказ. Впрочем, пару слов сказать можно и, даже нужно. Помнится, в моей истории Трилиссер Блюмкина к работе привлек.

— Вы, наверняка слышали от него, что он убийца Мирбаха? — поинтересовался я, а дождавшись кивка заместителя, сказал. — Так вот, Блюмкин, если он выпьет — а пьет он часто, хвастается этим напропалую. Я и сам от него об этом слышал — и от трезвого, и от пьяного, а уж о его болтовне понаслышан. Если он станет нашим резидентом в Турции, то станет трепать о своем героическом прошлом. Оно нам надо? А где гарантия, что он не начнет болтать о своих деяниях в Турции? Про владения языками не знаю, врать не стану, может он и полиглот, но есть ли смысл рисковать?

— М-да, — протянул Трилиссер. — А я и не думал, что он такой болтун.

Я развел руками. Возможно, слегка картинно. Но из-за разговора о Блюмкине упустил нить беседы.

— В общем, если у вас отыщутся дельные люди, способные стать преподавателями, привлекайте. Но два человека — маловато.

— Есть еще один вариант, где нам отыскать преподавателей, — сказал Трилиссер, посмотрев мне в глаза. — Но боюсь, он вам может не понравится.

Вона как! И что мне может не понравится, если речь идет о важном деле? Попробую-ка догадаться.

— Меер Абрамович, разве у меня репутация ненавистника Коминтерна?

Похоже, я Трилиссера слегка удивил. Вон, захлопал глазами. Так тут и странного-то ничего нет. Кто же еще в нашей стране может иметь собственную разведшколу, да еще, чтобы это ускользнуло от внимания ВЧК? А я продолжил:

— Я же никогда не выступал против Коминтерна. Просто, всегда считал, что мы занимаемся немного разными вещами, которые лучше не смешивать. ВЧК — охранительное ведомство, а Коминтерн — наступательное. Если я получу приказ работать для Мировой революции — стану его исполнять. Но пока для меня самое главное — отыскивать врагов Советской власти. Так что, если у вас есть возможность привлечь к нашей работе преподавателей разведшколы Коммунистического интернационала — я буду рад. Мне самому выйти с ходатайством к товарищу Зиновьеву или попросить Феликса Эдмундовича?

Уже и не помню — является ли секретом тот факт, что Трилиссер, кроме того, что он заместитель начальника ИНО, еще и ответственный сотрудник Коминтерна? Кажется, входит в состав его исполнительного комитета в качестве ответственного за продвижение революции в Монголии и Китае? Но говорить о том, что я знаю о второй ипостаси своего зама пока не стану. Не дай бог решит, что получил эти сведения от жены.

О том, где он получил информацию о начальнике, что так не любит Коминтерн, Меер Абрамович промолчал, предоставив мне возможность самому догадаться.

— Если у вас нет принципиальных возражений, я смогу все решить и сам, — сказал Трилиссер.

Уже легче. Не нужно идти на поклон к Зиновьеву, хотя, я бы и сходил, не переломился. Но с моим отъездом Меер Абрамович опять станет исполняющим обязанности начальника ИНО, поэтому ходатайство отправит сам, за своей подписью.

Меер Абрамович уже зевал во весь рот. Сжалившись над замом, сказал:

— Идите-ка домой товарищ Трилиссер, к супруге.

— Так она еще не приехала, — хмыкнул мой заместитель. — Поезда у нас ходят плохо, добираться ей долго.

Да, точно. Супруга у него где-то в Чите или Хабаровске, откуда поезд и так идет недели две, а нынче так и месяц может ползти. Это вам не из Москвы в Париж скататься, здесь Россия.

— Ну, вы тогда просто спать идите. Мы с вами все закончили, а мне еще с бумагами поработать.

Отпустив Трилиссера, я и на самом деле вытащил чистый лист бумаги и начал писать. И вовсе не рапорт для Феликса Эдмундовича. Рапорт-то напишу, никуда не денусь, да и недолго.

Но я сидел и вспоминал «Стихи о советском паспорте» Маяковского. Жаль, что Владимир Владимирович не успел написать все, что написал к тысяча девятьсот тридцатому году. Но все я не вспомню, а это стихотворение обязано существовать. Можно бы и присвоить, по примеру моих собратьев-попаданцев, но неприлично. Ежели, отпечатать, а потом передать тому же Радеку, в «Правду», как последнее стихотворение выдающегося пролетарского поэта? Или он у нас еще не выдающийся? То, что не великий, это точно. Но печатать надо сейчас, потом уже мало кто поверит, что это стихотворение много лет пролежало у кого-то в столе. Да, необходимо создать комиссию по творческому наследию выдающегося поэта, но с этим к Луначарскому. Будут потом драгоценные находки на радость поклонникам.

Но что с паспортом-то делать?

Паспортов в нашей стране тоже нет, а тот загранпаспорт, с которым я езжу, он серого цвета. Красные появятся в году так… в двадцать пятом. И то, не для внутреннего, а для зарубежного пользования. Всеобщая паспортная система придет в тридцатые годы. Но можно будет сказать, что Маяковский, как любой поэт, предвидит будущее, в котором граждане РСФСР станут иметь паспорта красного цвета.

Я волком бы выгрыз бюрократизм.

К мандатам почтения нету.

К любым чертям с матерями

катись любая бумажка.

Но эту…

Не знаменитой «лестницей», но сойдет и так. Или я попробую потом изобразить лестницу. Надо будем повспоминать, как я сам читал это стихотворение в школе, вспомнить, как читали другие и получится ритм, что можно записать. Так, вроде бы вспомнил все, до того самого момента, когда поэт сказал — читайте, завидуйте, я гражданин Советского Союза. А откуда взялся Советский Союз, если его пока нет, а будет ли — неизвестно?

Так, еще раз: «Я достаю из широких штанин дубликатом бесценного груза. Читайте,  завидуйте, я — гражданин Советского Союза». А заменить «бесценный груз» на что-то другое, чтобы рифмовалось с Советской Россией или Российской Федерацией? Не выйдет.

А если оставить такую концовку: «С каким наслажденьемжандармской кастой я был бы  исхлестан и распят за то, что в руках у меня  молоткастый, серпастый советский паспорт» и выбросить последние строчки, от слов «Я достаю из широких штанин» … и так далее, тоже не то.

Нужна рифма к слову «груз», а мне в голову, кроме слова союз, ничего не приходит. Так, есть еще слова — конфуз, бурнус, карапуз, зулуз. Нет, правильно не зулуз, а зулус. Зулус и перекус. Нет, на фиг. И как эти поэты стихи-то пишут?

Угораздило же товарищу Маяковскому умереть раньше срока. Кстати, а Гумилева до сих пор не арестовали, значит, не расстреляют. И Блок жив, я справлялся. Может, это некое замещение?

И что, придется мне стихотворение присваивать? А ведь жалко, если пропадет! Разумеется, кто-то напишет о нашем паспорте, но такое точно никто не сможет. Читал некогда фантастический рассказ о том, как в далеком будущем оказались забыты многие выдающиеся произведения, но нашелся человек, обративший внимание на шедевры, не вошедшие в список рекомендованной литературы, а опубликовал их под своим именем, дав произведениям вторую жизнь[1].

Нет уж, не стану. У каждого свои принципы. Я же и так пользуюсь «послезнанием», вроде бы, что-то ворую. Подожду несколько лет, напечатаю где-нибудь анонимно или же под вымышленной фамилией. А почему бы не под фамилией Маяковский? Точно, так и сделаю. Почему бы в нашей стране не быть двум поэтам с одинаковой фамилией? Россия — страна большая. Не только Смирновы да Ивановы в большом количестве, но и другие имеются. И если еще какие-нибудь стихи припомню, тоже опубликую. А литературоведы нехай гадают — как же так вышло? А главное, что если станут проводить стилистическую экспертизу, она подтвердит, что стихи принадлежат именно Владимиру Владимировичу, автору «Облака в штанах» и прочего, что написано до печального двадцать первого года. И про товарища Нетте "человека и парохода"… А может, здесь Нетте и не убьют? А стихотворение хорошее, наизусть помню. Тьфу ты, о чем подумал… Не скажу, о чем.

А если уговорить Артузова и МУР выдать смерть поэта за несчастный случай? Или за самоубийство? Как-то некрасиво получается, что его убили из ревности. И, добро бы, из-за приличной женщины, а то из-за Лили Брик.

Или я не прав? У каждого поэта — своя прекрасная дама. Кто знает, какой на самом деле была Лаура, которой Петрарка посвящал стихи? Правда, в большинстве своем, этих стихов никто не читал, но какая разница?

[1] Георгий Шах. И деревья, как всадники …

Впору от склероза лечиться. Вроде бы, я уже делал карту Кольского полуострова, на которой условными обозначениями отмечены природные богатства Русского Севера, или же только собирался? Разговор с вышестоящими товарищами об этом был, помню, а вот как с картой? Нет, карту я сделал, передал в секретариат Совнаркома, а куда же она потом запропастилась? Подозреваю, что завалилась куда-то среди прочих бумаг.

Это я к чему? А к тому, что позвонили из приемной товарища Ленина и пригласили на беседу с Председателем Совнаркома, а еще с академиком Ферсманом. Как я понимаю, Владимир Ильич решил о чем-то поговорить с главным нашим геологом, а заодно вспомнил и обо мне.Несложно сделать вывод, что разговор предстоит о моих «разведданных», касающихся полезных ископаемых Архангельской губернии.

Что ж, в общем-то хорошо, что мы поговорим-таки о железе и меди, что в огромном количестве залегает на Кольском полуострове, а плохо, что меня предупредили о предстоящей беседе только за три часа. Мне бы посидеть, подготовиться, как следует. Все-таки, легализация «послезнания» — очень трудная задача. Куда легче, если тебе верят на слово. Мало кто из попаданцев выдержит лобовой вопрос — мол, а откуда вам это известно? Укажите источники. Меня же спасало, что мои данные о рудах и минералах Кольского полуострова базировались на таком мощном фундаменте как сам Михайлов Васильевич Ломоносов, уверявший, что на Севере можно найти минеральное сырье, а еще подкреплялись высказываниями академиков Белянкина с Федоровым, участвовавших, еще до революции, в поисках апатитов и нефелина на Коле.

В кабинете Владимира Ильича сидел мужчина лет сорока, довольно крепкого телосложения и с изрядной лысиной. Это ученый, да еще и академик? Впрочем, академики не обязательно должны быть старыми и тщедушными. Вспомним того же Ломоносова, гонявшего по академии немецких коллег, а те, вместо того, чтобы организовать сопротивление, удирали или выскакивали в окна, а потом писали жалобы на великого русского ученого. Хотя, если судить по анекдотам и эпиграммам, Михайло Васильевич лупил немцев только тогда, когда был слегка подшофе, а будучи трезвым никого не трогал.

— Александр Евгеньевич, позвольте пг’едставить вам товаг’ища Аксенова, — сказал Владимир Ильич, поднимаясь из-за стола и протягивая мне руку. — А это, — указал Предсовнаркома на посетителя, — Александр Евгеньевич Фег’ман, академик.

Мою должность товарищ Ленин не назвал. Видимо, не счел нужным, да и я не стал представляться.

Ферсман, протягивая руку для пожатия, сказал:

— Владимир Иванович, я много слышал о вас. И ваша карта полезных ископаемых представляет огромный интерес для науки. Мы уже подготовили план работ, подобрали геологов для проведения комплексной экспедиции. В следующем году, если нам дадут достаточно средств, экспедиция состоится. Давно хотел поговорить с вами лично, а здесь такая удача, что Владимир Ильич сам предложил встречу, пока вы куда-то не уехали.

Жаль, что не могу сказать Ферсману, что и я много о нем наслышан, и даже книги читал. «Мои путешествия», например, "Занимательную минералогию"[1].

Да, а почему я считал, что комплексная экспедиция отправилась на полуостров еще в прошлом, то есть, в двадцатом году? Наверное, где-то читал. А она, вишь, только готовится.

Отвечая на крепкое рукопожатие я порадовался, что мой тяжкий труд не пропал, а еще обеспокоился, что сейчас мне начнут задавать вопросы, на которые я не смогу дать ответа. И впрямь, академик принялся не то спрашивать, не то допрашивать:

— Как я понимаю, в ваши руки попали полевые дневники геологов? Кто проводил разведку? Англичане или французы?

Понимаю, что академику было бы любопытно посмотреть полевые дневники. Отчеты об экспедициях были бы еще интереснее, но Александр Евгеньевич понимает, что в условиях Архангельска их делать не станут, а подождут до возвращения в Лондон или Париж. Но и дневники — огромная ценность. В советское время, если память не изменяет, за утрату полевого дневника могли и под суд отдать. В них, как-никак, собрана вся первичная информация — документация образцов, их привязка к местности. Увы, я ничего этого не видел, да и вообще, не слишком уверен, что интервенты проводили какие-нибудь полевые исследования.

— Александр Евгеньевич, — начал я отвечать, стараясь быть предельно острожным. Все-таки, иметь дело с ученым — это не то, что вешать лапшу на уши несведущим товарищам, как это делают мои коллеги-попаданцы. Ученые — народ недоверчивый. — Членам нашей группы, работающей в Архангельске в период его оккупации союзниками, попали в руки лишь косвенные данные.

— Что значит — косвенные? — нахмурился академик.

— Это значит, что интервенты не подпускали к рабочей документации своих, так сказать, русских союзников и не делились с ними информацией о находках. Но генерал Миллер имел своих осведомителей в составе геологоразведочных экспедиций. Они писали отчеты для командования, а мы уже делали собственные выписки. Разумеется, эти данные являются косвенными, потому что базируются не на первичной информации, а на сведениях, скажем так, из вторых рук.

— А у вас не было возможности сделать не выписки, а снять копии с этих отчетов? — строго поинтересовался академик.

Ну, блин, академики, вы даете! Вам бы все научные знания добывать, а мы тут, можно подумать, плюшками балуемся. Мне в Архангельске надо было совершенно другие данные получать, а еще и англо-саксов с франками разлагать, раскол между белыми и Антантой вносить, а не геологией заниматься. Я открыл рот, чтобы ответить … ну, как-нибудь помягче, но меня спас Владимир Ильич:

— Александр Евгеньевич, у Владимиг’а Ивановича в Аг’хангельске были иные задачи. Он молодец, что вообще обг’тил внимание на такие любопытные факты, как геологические г’азведки нашего пг’отивника.

— Да, простите, — слегка смутился Ферсман. — Владимир Иванович, не обращайте внимания на мое ворчание.

Я слегка улыбнулся, обозначив — дескать, все понимаю и, мысленно поблагодарив Владимира Ильича за то, что тот не стал задавать вопросов — а как так случилось, что эмиссар Троцкого заинтересовался бумагами, не имеющими отношения к его заданию, пошел врать дальше.

— Еще одним косвенным фактом стала попытка английского командования выяснить о возможности взять под контроль — бесплатно, или же за символическую плату Хибины — это, как вам известно, горы и Ловозеро, озеро Имандра и горный массив Мончетундра, а также железнодорожную станцию Оленье. Опять-таки — уже из рассказов рабочих, участвующих в экспедиции, проводников из числа местных жителей есть информация, что неподалеку от станции Оленья имеются залежи железной руды высокого качества, Мончетундра …

— Подождите, Владимир Иванович, — остановил меня Ферсман. Посмотрев на Ленина, академик спросил. — Владимир Ильич, а можно одолжить мне карандаш и бумагу? Карта у нас есть, но я по привычке веду конспект. Или, чтобы нам не отвлекать вас от дел, мы с товарищем Аксеновым поедем либо ко мне, в академию, либо куда-нибудь, где Владимиру Ивановичу будет удобно?

Пожалуй, я и сам был не против покинуть кабинет Владимира Ильича, но против оказался хозяин.

— Нет-нет, мне самому очень интег’есно послушать Владимиг’а Ивановича, — покачал головой Ленин, вручая Ферсману карандаш и лист бумаги.

— Итак, если суммировать косвенные данные, полученные из разных источников, — сказал я, перейдя на учительский тон, — то можно смело утверждать, что неподалеку от станции Оленья есть залежи железной руды, Хибинские горы содержат апатито-нефелиновые руды. Знаю, что апатит требуется для производства удобрений, для изготовления фосфорной кислоты. Правда, зачем нужна фосфорная кислота сказать не могу, потому что не химик.

— Она используется в разных отраслях промышленности, — махнул карандашом академик. — Но это сейчас не столь важно…

— Понял, — кивнул я. — Неподалеку от селения Монча-Губа, это поблизости от горы Мончетундра — на картах они есть, имеются запасы меди и никеля.

— Медь и никель — это пг’евосходно, — кивнул Ленин.

Согласен. Без меди и плана ГОЭЛРО не будет. Да и никель — очень нужная вещь.

— Вот еще что, Владимир Ильич, — вспомнил вдруг я. — Сейчас у нас завершается война с белофиннами. В случае заключения мирного договора и установления границ, нужно обязательно забрать у финнов, виноват, оставить за собой, — поправился я, — оставить за собой Пазрецкий погост. Это почти на границе с нами и с Норвегией.

— Как вы сказали? Пазрецкий погост? — заинтересовался Ленин, делая себе пометку.

— Да. Сейчас это ни о чем никому не говорит, но там одно из крупнейших месторождений никеля в Европе.

— Что-нибудь еще, Владимир Иванович? — спросил Ферсман.

Я призадумался. Про Хибины сказал, про Оленегорск, то есть, про Оленью тоже, и про все остальное. Сказал бы больше, если бы сумел привязать Кировск к реалиям двадцатых годов. Впрочем, и привязывать не надо. Он же рядом с Хибинами. Кажется, изначально и звался-то Хибиногорск, так что отыщут сами. А про что не сказал? Кандалакша, это у нас алюминий… Вернее — завод по изготовлению алюминия. Хм… Не помню, в Кандалакше глинозем свой или привозной? В Мурманской области где-то был алюминий, но где? Если привозной, то из Пикалева. Но как мне выйти на добычу бокситов в Ленинградской области, то есть, в нынешней Петроградской губернии, я не знаю. Тут уже и Ленин не поверит моим знаниям. Нет, не вспомню и врать не стану. Но что-то упустил.А… Вспомнил.

— Разве что следует упомянуть озеро Ковдор. Не уверен на сто процентов, но там может быть слюда и железо. Англичане его особо не исследовали, но какие-то наметки были.

— Значит, разведку проводили именно англичане? — обрадовался Ферсман, словно напал на золотую жилу.

— Они самые, — кивнул я, а потом деланно удивился. — А я, разве, не сказал?

И Ленин и Ферсман покачали головами. Точно, склероз.

— Так это классика, — хмыкнул я, уходя от ответа. — Излюбленный метод английских колонизаторов.

— Именно так, — подхватил Владимир Ильич. — Занять экспедиционным корпусом важную и пег’спективную тег’г’итог’ию. Начать г’азведку и г’азработку полезных ископаемых. Помнится, в своем отчете по поводу пг’еступлений интервентов, вы говог’или, что англичане только марганца вывезли из Муг’манска и Архангельска на пятьдесят тысяч фунтов?

Вот это да! Ну и память у Владимира Ильича. Я и сам-то уже не помню, на какую сумму англы у нас украли, и что они украли, а Ленин помнит.

— Владимир Ильич, коль скоро у нас присутствует академик Ферсман, то мне хотелось бы опять поднять вопрос о реке Воркута и залежах каменного угля. Нельзя ли параллельно с комплексной экспедицией отправить геологов в Печорский край? Насколько помню, — сказал я, но быстро поправился, — вернее, читал, что экспедиция Кейзерлинга и Крузенштерна еще восемьдесят лет назад отыскала там большие месторождения каменного угля и нефти.

Про экспедицию Кейзерлинга и Крузенштерна (кстати, сын того самого Крузенштерна, который возглавлял нашу первую кругосветную экспедицию) я читал в Архангельской библиотеке. Академик Ферсман посмотрел на меня с уважением. Понимаю, что чекист (а кто я по должности, он мог и догадаться) занимался промышленной разведкой, но чтобы он еще и читал материалы, до которых добрался не каждый специалист, выглядело странным и заслуживало некого уважения.

— Да, я тоже читал отчеты Кейзерлинга, другие отчеты. Есть в планах и большая экспедиция на Печору. Но в один год сразу две экспедиции мы не осилим. Дело-то даже не в деньгах, а в специалистах. Кого можно мы уже с фронта отозвали, но людей все равно нет. Здесь придется выбирать — либо Кольский полуостров, либо Печерский край.

— А как вы сами считаете, что первично? — поинтересовался Ленин.

— Разумеется, я бы выбрал и то, и то. но сейчас нам лучше отправиться на Колу. Железо и медь у нас на первом месте. С углем дела обстоят неплохо, с нефтью тоже, можно не торопиться. А на будущее — посмотрим, — неопределенно сказал академик. — год-два ничего не решит.

Вот так всегда. Только начинаешь делать важное дело, так тебя мордой о стол. Конечно, можно подождать года два, или семь, но лучше бы прямо сейчас на реку Воркута вышли геологи, подтвердили мою информацию о несметных запасах каменного угля, и дело бы завертелось.

— Владимир Иванович, а вы отчего загг’устили? — почти по отечески спросил меня Владимир Ильич.

— Да это я так, — вздохнул я. — Думал, пока экспедиция каменный уголь ищет — я уверен, что запасов там достаточно, я потихонечку начну в Германии инженеров и мастеров на строительство железной дороги нанимать, рельсы закупать. Паровозиков еще для дороги Воркута-Котлас надо немного прикупить. Н-ну, хотя бы штук пять, а еще лучше десять. Паровозов в наших условиях много не бывает. Шпалы уж как-нибудь сами изладим, а все прочее можно у немцев взять, пока у них безработица да переизбыток рельс и машин. Будут там шахты, потребуется каменный уголь вывозить.

— Владимир Иванович, вы так говорите, словно убеждены, что на Воркуте можно добывать каменный уголь в промышленных масштабах, — покачал головой Ферсман. —Пока геологическая разведка не подтвердит достаточного количества угля, не вижу смысла в строительстве железной дороги. Все-таки, отчетов Кейзерлинга и Крузенштерна маловато для подтверждения наличия каменного угля в крупных масштабах.

И что тут скажешь? Упереться рогом и бубнить о том, что я прав, потому что прав? Или сказать, что для освоения территории дороги просто необходимы? Так товарищи умные, лучше меня все знают. А у нас так — территорий много надо осваивать, железные дороги еще строить и строить. Поэтому, я только покивал.

— А кто вам сейчас мешает нанимать германских инженеров и мастег’ов?— поинтересовался Ленин.

— Команды не было кого-то нанимать, — отозвался я. — Мне нужно специалистов на конкретную работу приглашать, значит, и искать людей с соответствующей квалификацией. Немаловажный момент… — я искоса посмотрел в сторону академика, а Владимир Ильич, все правильно поняв, кивнул — дескать, можно говорить и я продолжил. — Очень важно получить хотя бы минимальную информацию о зарубежном специалисте, чтобы вместо старательного инженера мы не получили шпиона или диверсанта.

— Шпионы и диверсанты все равно будут, — усмехнулся Ферсман. — На моей памяти из десяти иностранных геологов, проявлявших интерес к нашим минералам или металлам, не меньше восьми были связаны с какой-нибудь разведкой. В крайнем случае трудились на крупную корпорацию. Что, в общем-то, одно и тоже.

Умен Ферсман! Не зря стал академиком до сорока лет!

— Александр Евгеньевич, а на сколько пг’оцентов вы гаг’антируете, что на Кольском полуострове имеются все полезные ископаемые, о которых мы сегодня услышали?

— С учетом прежних экспедиций, с учетом карты и рассказа товарища Аксенова — процентов на девяносто. Может, даже и девяносто девять. Сто процентов я все-таки не дам, — отозвался ученый.

— Думаю, что если мы собиг’аемся осваивать полезные ископаемые Кольского полуостг’ова, там потребуется пг’овести немало железных дорог. Так что Владимир Иванович, закупайте г’ельсы, обог’удование, все пг’игодится. И из Архангельска можно лес вывозить для пг’одажи. Там тоже железные дог’оги нужны. Со специалистами пока подождем.

Тут я согласен. Следует вначале закупить все нужное, завести на место, а уже потом можно и специалистов нанимать. Что ж, поеду в Европу, за рельсами. В Германии, разумеется, лучший выбор. А если в Австрии прикупить? Может, по Дунаю можно что-то отправить? Надо подумать, посоветоваться со сведущими людьми.

[1] Эти книги еще не написаны.

В самые последние дни перед отъездом — как всегда, свалилось множество дел. К счастью, некоторые можно было «перевалить» на подчиненных. Скажем, позвонил Артузов, порадовав, что «посылка» пришла в порт Риги в целости и сохранности, ее теперь перегружают и скоро повезут в Петроград. Попросил отделить мою «часть» и передать Трилиссеру. Пусть Меер Абрамович прессует гражданина Петришевского, авось, да и вытянет из «зубра» (теперь уже бывшего) внешней торговли что-нибудь интересное, что я сам не выведал или просто не успел. Впрочем, вполне может быть, что за вором-любителем никто не стоит.

Потом позвонили из секретариата ВЦИК и пригласили приехать к товарищу Залуцкому. Не сразу и вспомнил, кто такой товарищ Залуцкий, пришлось лезть в справочник. Спасибо зарождающейся советской бюрократии, начавшей издавать адресные книжки. Ага. Петр Антонович, член Президиума ВЦИК, секретарь, да еще и член Оргбюро ЦК. Надо ехать.

Залуцкий, казавшийся со стороны суховатым, на поверку достаточно словоохотливым дяденькой, сказал:

— Вот, товарищ Аксенов, такая к вам просьба у ВЦИК. Или поручение. В общем, ВЦИК решил, а Совнарком нашу идею одобрил — в следующем, то есть, двадцать втором году нужно провести в Москве Всероссийскую сельскохозяйственную и кустарно-промышленную выставку, навроде тех, что при царях были, только помасштабнее. Мы хотим продемонстрировать всему миру, что у нас, в Советской России, а еще в Украине, Белоруссии и в Советском Закавказье есть такое, чего нет нигде. Понимаете, почему у меня к вам интерес, как к торпреду?

Я только кивнул. Чего тут не понимать? Торгпреды у нас нынче за дипломатов сойдут, а дипломаты за торгпредов. Нормальное дело. И выставка — дело хорошее. Не сказать, что неслыханное, потому что в Российской империи регулярно проводились всякие выставки, но после революции и еще не затихшей гражданской войны, дело новое. Но в отличие от старых выставок, занимавших скромные территории, на сей раз решили устроить дело с размахом.

— Гляньте, — деловито сказал Залуцкий, разворачивая передо мной листы ватмана с чертежами и эскизами. — Вот тут у нас Крымский мост, — ткнул он пальцем в схему Москвы, точно угодив в синюю струйку, изображавшую реку, провел перстом выше и направо. Почти уверен, что сейчас здесь Парк имени Горького. — Берег сырой, болотистый. Есть план осушить берег около Крымского моста, подвести туда электричество, возвести двести павильонов и жилых домов. А главным архитектором должен стать сам Щусев. Слышали о таком?

Еще бы не слышать о Щусеве, авторе станций метро, а самое главное — Мавзолея, где упокоено тело Владимира Ильича Ленина! Да не одного, а всех трех версий. Но об этом проекте, понятное дело, лучше не говорить. Помнил еще про Щусева, как архитектора храмов и вокзалов. Но кроме Казанского вокзала и Куликова поля ничего не вспомнил.

— Казанский проектировал, церковь на Куликовом поле, еще что-то…

— Вот-вот… Архитектор известный, но к революции всей душой прикипел. Он сейчас над Генеральным планом Москвы работает, а здесь, в зеленом клине, только часть его замыслов. Если поподробнее желаете узнать, вам лучше в Моссовет сходить.

Посмотреть на план новой Москвы было бы интересно, но идти в Моссовет не хотелось. Еще нарвусь на Каменева, ну его…

Я сомневался — а есть ли у нас что-то, что можно показать людям? Особенно, зажравшимся иностранцам? Мы же серпы и косы из-за границы ввозим. Оказалось, что есть.

— Покажем зарубежным гостям первый советский трактор, зерноочистительную машину, а еще — электрическую веялку, молотилку и маслобойку.

— Тоже электрические? — не удержался я от вопроса.

— Ага, — кивнул Залуцкий. — Электричество по проводам пойдет от Москвы-реки. Мы там небольшую гидроэлектростанцию соорудим. Уже и проект есть.

— Круто! — с уважением сказал я.

— Круто? — не сразу понял слово Петр Антонович. Подумав, кивнул. — И впрямь, круто.

— А что-то из нашего, традиционного, будет? Пиломатериалы там, еще что-то?

— Все будет, — уверил меня Залуцкий. — По всем губерниям директивы от Президима ВЦИК разосланы, чтобы все самое лучшее выбирали, и представление написали. Комиссию создадим, чтобы отбирать. А иначе притащат на выставку лапти с рогожей… Планируем представить продукцию рыбного, охотничьего и лесного промыслов Русского Севера, шерстяные изделия и ковры Дагестана, пушнину и полезные ископаемые Урала. Учредим специальные грамоты, чтобы победителей отметить.

— Можно еще образцы вина из Грузии, — подсказал я, вспомнив своего друга Иосифа Виссарионовича (нахальство, разумеется, напрашиваться в друзья к самом товарищу Сталину, но он сам меня так называл), а потом с уважением покачал головой: — Дело стоящее, а задумки очень интересные и нужные. Молодцы!

— Так что, товарищ Аксенов, — сообщил Залуцкий, довольный произведенным впечатлением. — Наша задача привлечь на выставку как можно больше иностранных делегаций. Красин обещал посодействовать приезду представителей Англии. Чехословакию постараемся подключить, Италия уже заинтересовалась. Крыми Финляндия, само-собой. С Галицией пока не решили — то ли ее представителей как гостей оформлять, толи как делегатов от Советской России или таких же, как с Украины. Возможно будут представители Турции и Афганистана. А вы, если сможете, обеспечьте представительство Франции. Надо, чтобы не только массовость создать, но и польза чтобы была.

— Постараюсь, — скромно ответил я, решив, что в лепешку расшибусь, а обеспечу присутствие не только Франции, но и Германии с Австрией. Не знаю, заинтересуются ли иностранцы нашей техникой, а вот сырьем и прочим — это точно. Да и подобные выставки, как показывает опыт, лучший повод, чтобы завязывать торговые отношения между странами и отдельными фирмами, а то и контракты заключить. Ну, если не контракты, то хотя бы соглашение о намерениях.

— Если хотите, мы вас официально в организационный комитет включим, по линии НКИД, — предложил Залуцкий.

— Спасибо, в оргкомитет меня не обязательно включать. Все, что от меня требуется, я и так сделаю, — усмехнулся я. Потом решил дать еще один совет, пришедший мне в голову из моей историю. — Помимо грамот можно медаль сделать, или значок какой. Тот, что поменьше — обычному участнику выставки, а побольше, покрасивей, победителю. Будет называться — медаль победителя ВДНХ.

— ВДНХ?

— Ага. Выставка достижений народного хозяйства. Для иностранцев звучит интереснее.

— Выставка достижений народного хозяйства… — начал записывать Залуцкий. — И что, звучит интереснее.

Мелькнула мысль, что пока я во ВЦИК, прихватить здесь чистый бланк для оформления нашего брака с Наташей, но передумал. Какую фамилию в бланк вписать? Да и вообще, чего меня это заботит? Наверное, потому что забодали с вопросами.

В общем, из ВЦИК я уехал в хорошем настроении. Но оно сошло на нет, когда приехал на Большую Лубянку.

Надо же так случиться, что накануне моего возвращения в Москву, в «Правде» опубликовали обращение «Ко всем партийным организациям. Об очистке партии». И тут секретарь нашей партячейки — тот самый парень с изувеченными руками, сообщил, что по распоряжению «сверху», чистку решили провести и у нас, в центральном аппарате ВЧК. Более того — общероссийскую «чистку» партийных рядов как раз и начали с нас. А коль скоро товарищ Аксенов гость редкий на Лубянке, то непосредственно с него. А то — укатит в Европу, ищи его.

Интересно, означает ли начало партийной «чистки» начало «чистки» кадров ВЧК вообще? Вполне возможно. Как хорошо, что мои «контррики» официально не состоят в составе ИНО, а иначе бы заставил от них избавиться.

Я вошел в кабинет на втором этаже, который обычно занимал кто-то из оперов среднего звена, и предстал перед тройкой абсолютно незнакомых людей. В центре сидел бородач, слева от него лысый товарищ, а справа — усатый. Ишь, три богатыря. Откуда их прислали? Как было велено — положил на стол партбилет и доложился:

— Товарищи, член партии большевик с тысяча девятьсот восемнадцатого года Аксенов явился.

— А где ваше оружие? — строго поинтересовался сидевший в центре крепко сложенный бородач.

Точно. Положено вместе с партбилетом положить еще и свое оружие.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Был браунинг — потерял, а новое оружие получить не успел. Да и не с руки мне сейчас с пистолетом ходить.

Малость соврал. После утраты браунинга на льду близ Кронштадта Артузов выдал мне кольт, но его я поменял на браунинг Блюмкина. А тот браунинг… Да, тот браунинг лежит в сейфе. Раньше оружие являлось частью меня самого, а теперь уже и отвык таскать с собой лишний килограмм железа.

— Как это — потерял браунинг? — встрепенулся сидевший слева лысый. — Разве может настоящий большевик потерять оружие?

— Вполне, — доверительно сказал я. — Особенно, если его — большевика, предварительно чем-то стукнуло, вроде взрывной волны или шандарахнуло куском шрапнели. А если все сразу, тут и о партбилете не вспомнишь, а не то, что об оружии.

Бородач переглянулся с лысым.

— А, точно. Товарищ Аксенов участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа, был ранен. Просим прощения.

— Товарищ Аксенов, изложите вашу биографию, — предложил усатый.

Я принялся излагать, что родился в деревне Аксеново Череповецкого уезда Новгородской губернии, учился, ушел на фронт и был там ранен, потом поступил на службу в губчека, выполнял особое задание на Севере, затем служил в действующей армии, потом возглавлял Архчека. Ну и так далее. Подробностей и тонкостей своей нынешней работы пояснять не стал, да меня и не спрашивали об этом. И орденами не стал хвастаться, а хотелось. Но настоящему чекисту положено быть скромным, а члены комиссии, не сомневаюсь, о моих регалиях знают. Вон, перед бородатым бумажка лежит. Наверняка там все и прописано. Разумеется, кроме того, что другим знать не полагается.

Судя по моей биографии, я не подходил ни под одну из категорий тех элементов, от которых следовало избавляться РКП (б). Не был представителем кулацко-собственнических и мещанских элементов и выходцем из буржуазной интеллигенции. В каких-то иных партиях, кроме коммунистической, не состоял. В душе, разумеется, был немножечко анархистом, но кто о том знает, кроме меня?

Когда с деталями моей неповторимой (но обычной для нынешнего времени) биографии было покончено, лысый спросил:

— Насколько хорошо вы знакомы с теорией марксизма?

— В пределах той литературы, что прочитал, — осторожно ответил я. — Если коротко — то марксизм — это учение, сочетающее в себе философию, экономику и политику. К сожалению, сам не владею немецким языком, поэтому читал только на русском. Возможно, из-за перевода мог пропустить какие-то детали. Но если вы мне зададите какие-нибудь наводящие вопросы — то я отвечу. Могу рассказать о трех источниках марксизма, о производительных силах и производственных отношениях, об общественно-экономических формациях.

Кажется, моими теоретическими знаниями «проверяльщики» удовлетворены и вопросов, касающихся отличия марксизма от ленинизма, теории диктатуры пролетариата и построения социализма в отдельно взятой стране, задавать не стали. Кажется, у меня есть шанс сохранить при себе свой партийный билет. Или не все?

Оказывается, не все. Товарищ с усами задал новый вопрос:

— Товарищ Аксенов, некоторые из ваших товарищей говорят, что вы не очень скромны в быту?

— А можно пояснить? — удивился я. Вроде, пиршества в кабаках не закатываю, с пьяными проститутками на извозчике по Тверской не катаюсь и постовых милиционеров не матерю. Да, и золотыми червонцами в голубей не бросаюсь.

— Вы носите очень дорогой костюм в то время, как ваши товарищи по работе носят старые гимнастерки и рваные штаны, — пояснил усатый с укоризной во взоре.

Вообще, сам-то он был одет в добротную гимнастерку. Ноги прикрыты столом и штаны члена комиссии не видны. Может, дырявые? Но коли дырявые, кто мешает заплатки наложить?

— Вот здесь я согласен, — не стал я спорить. — Костюм у меня заграничный, в Москве почти недоступный. Но дело-то в том, что я ношу его во Франции, а там такая одежда — самое обычное дело. Кстати, не такая уж дорогая по их меркам. (Опять соврал, потому что костюм шил у портного, что обшивал графа Комаровского. Кстати, парижский портной, как и тот, что в Архангельске, тоже был евреем. А парижский драл больше, чем соотечественник.) Но кроме этого костюма, здесь, в Москве, у меня имеется лишь военная форма, а носить ее все время не очень удобно. Можно, разумеется, купить на Сухаревском рынке какую-нибудь рабочую блузу и шаровары, переодеваться, но лучше, если я во Франции стану стремиться к тому, чтобы в Советской России люди могли носить костюмы не хуже, чем в Европе, нежели здесь стану рядиться в рубище. Не согласны?

Члены комиссии со мной спорить не стали. Зато задали новый вопрос.

— Скажите, какие отношения вас связывают с Натальей Андреевной Комаровской?

А это еще зачем? Может, выясняют мой моральный облик? Впрочем, тайны тут нет.

— Наталья Андреевна — моя жена, — ответил я, ожидая, что сейчас опять зададут нелепый вопрос — мол, а в браке вы официально состоите? Но вопрос оказался иным.

— А вас не смущает, что товарищ Комаровская старше вас на десять лет? — поинтересовался бородатый.

— Простите, товарищ, не знаю вашего имени-отчества и всего прочего… — нахмурился я.

— Пятницкий, — любезно отозвался бородач.

— Товарищ Пятницкий… во-первых, это не ваше собачье дело, насколько лет моя жена меня старше… А во-вторых… Вы по морде давно не получали?

— Товарищ Аксенов, как вы разговариваете с ответственным сотрудником? — возмутился лысый, бородатый, довольно усмехнувшись, сказал:

— Владимир Иванович, мой вопрос был провокационным. Не обращайте внимания.

Я встал.

— Товарищ Пятницкий, я жду от вас извинений…

— Прошу меня простить, — совершенно серьезно ответил Пятницкий. — Еще раз объясняю, что вопрос был провокационным. Вы вправе дать мне по морде, если считаете, что так будет правильно.

Хм… Вправе и правильно. Но если человек считает, что готов получить по морде, то его и по морде-то бить не хочется. Любопытный товарищ Пятницкий. Но судя по глазам и характерному носом, это партийный псевдоним, вроде как у Троцкого.

Потом до меня дошло, что я прохожу чистку не перед какими-то партийными товарищами, взятыми из райкома, а перед ответственными товарищами из Коминтерна, а Пятницкий — один из сотрудников Исполнительного комитета. Его еще называют «серым кардиналом» Коминтерна. Нет, пока еще не называют, он совсем недавно получил назначение, но еще назовут. Помнится, Келлер в Крыму тоже обозвал меня «серым кардиналом» ВЧК, но каперанг очень мне польстил. А вот этот товарищ — точно из «кардиналов». Но к чему такой нелепый вопрос? Стоп. А ведь Наташа мне говорила, что на период ее декретного отпуска (есть сейчас такое понятие или еще нет?) мне пришлют новую переводчицу. Точно. Переводчица — супруга Пятницкого, которая княжна Урусова, на самом-то деле княжной не являющаяся. Пятницкому под сорок, а выглядит старше. Супруга, зовут Юлия, кажется, моя ровесница. Уж не начал ли ответственный сотрудник Коминтерна заранее ревновать свою жену к молодому начальнику? Хотел о том прямо спросить, но не стал. Иначе беседа с товарищами из Коминтерна может затянуться бог весть на сколько, а у меня еще дел много. Поезд до Риги уходит вечером, но мне бы еще успеть гостинцы товарищам из торгпредства купить. Хорошо, что думать особо не нужно. Петрович сала просил, не сезон, но от прошлого года должно быть. А еще куплю мешок воблы. Конечно, запах в купе будет стоять, как в рыбном ряду, но потерплю. И купе у меня нынче отдельное, как положено. Правда, в Германии может какая незадача приключиться, но как-нибудь договорюсь с таможенниками.

КОНЕЦ КНИГИ.

С Владимиром Аксеновым я пока не прощаюсь. но когда будет написано продолжение не знаю.

Почитайте пока книгу про аргонавтов. https://author.today/work/255123