Году так в 1974-ом, ещё во время срочной службы на южной границе, слышал я одну историю. И поведал её наш старшина, прослуживший в тех краях лет тридцать, не меньше, и знавший таких баек видимо — невидимо. Вот она.

Было это в конце двадцатых годов в Туркестане. Гулял в тех краях Джунаид-хан со своим войском. Да и то, как гулял? Заправлял всеми делами, казнил и миловал. Как говорится, царь и бог и воинский начальник. И войско у него изрядное было. Да ещё англичане старательно Джунаид —хану помогали. Считай, при каждом курбаши[1] советник из Британии ошивался. А может и не советник, а надсмотрщик, кто знает. Только зря всё это было, наши бойцы того и гляди и войско басмаческое окончательно разгромят, да и самого хана в плен возьмут.

Решил он тогда со своими джигитами в Иран податься, пока не поздно. А богатство своё немалое придумал на две части поделить и бо́льшую часть здесь схоронить. Вернуться рассчитывал, а в этом случае капитал очень бы пригодился.

Вот и приглашает он одного из своих курбаши — Ашир-бека, к которому сильное доверие и благосклонность имел, и поручает тому скрытно подыскать место для схрона, чтобы и надёжно и ориентиры были нерушимые. Ашир-бек сделал всё как надо и в нужное время тайно перевёз сокровища в схрон. Доложил господину, что дело сделано и на место сопроводил — убедиться. Всё тайно, никого больше в это дело не посвящая.

И прямо на месте преподносит Ашир-бек своему господину с поклоном некий предмет — небольшой по размеру, весь в каменьях блестючих да с инкрустацией. Шкатулка — не шкатулка, ларец — не ларец, уж больно мал. Джунаид-хан спрашивает у курбаши, что мол это такое? А тот ему: о, великий, изволь открыть эту штуковину, сам увидишь. Хан открывает шкатулку и видит, что обе внутренние поверхности отделаны золотыми пластинами с изящным узором, и чудится в этом узоре что-то знакомое. Ашир-бек объясняет, что схема здесь в узорах замаскирована, где сокровища спрятаны. И точно: присмотрелся Джунаид-хан и понял, как эту схему к местности приспособить надо. И всё понятно станет.

Кто же такую работу выполнил так быстро и так мастерски, поинтересовался хан. Курбаши сообщает, что верный слуга его, мастер на все руки: и медник, и чеканщик, и ювелир. Какую угодно работу подобного свойства выполнить может. Ничего на это не сказал Джунаид-хан. Вернулись они в лагерь. А как вернулись, он и спрашивает у курбаши, ты ведь убил своего слугу?

Ашир-бек ему в ответ— не могу такого сделать, не гневайся, о, великий! Он со мной всю жизнь рядом, как себя помню. Не раз от смерти спасал. Ну, раз не можешь, значит не можешь, говорит хан и велит кликнуть сюда этого слугу. А когда того приводят, и говорит ему: сильно ты меня порадовал, старик, своей работой, и за это я тебе милость великую явлю — не убью тебя. Но глаза твои заберу. Чтобы не мог ты никому тайну тайную раскрыть по слабости или из корысти.

По приказу Джунаид-хана тут же сразу и выжгли старику глаза. Чтобы сокровища ханские найти не мог. А сам Джунаид-хан обернулся к своему верному курбаши с вопросом, доволен ли тот милосердием своего господина? И верный курбаши упал господину в ноги и благодарил его и клялся в вечной преданности.

Тем бы дело и закончилось, но молва людская дальше так повествует. В ночь перед тем, как двинуться ханскому войску в путь, снится будто бы Джунаид-хану сон. Видит он того старика, и он вроде слепой, но на Джунаида смотрит прямо и говорит ему: вот ты мои глаза забрал, но я и без них всё вижу. А ты теперь и с глазами будешь как слепой. Кинулись поутру искать старого мастера, да так и не нашли. Курбаши — здесь, на месте, клянётся, что ничего не знает. Только Джунаиду этого мало. Скачет он на то место, где клад спрятан. Видит, что вот оно, а никак определиться не может, где же непосредственно схрон. И так повернётся, и этак — всё не то.

Возвращается он тогда за подаренным ларчиком, чтобы, значит, с его помощью место определить. Только ларчика-то и нету нигде. А тут как раз наши войска в наступление пошли — драпать надо. Так и сбежал Джунаид-хан со своим воинством в Иран. Потом ещё дважды делал набеги сюда и силы собирал приличные — до двух тысяч сабель, да только всё без толку: и власть не вернул, и сокровища свои кровавые, про́клятые не нашёл. Так и сгинул где-то в Иране. А ларчик искусно выполненный будто бы и до сих пор ходит по рукам и приносит несчастье новым владельцам.

Вот такая история.

Что в ней правда, что вымысел, и зачем я её вспомнил? — Этого я и сам поначалу не знал. Но потом произошли некоторые события, и оказалось, что невозможное — возможно. И пусть Череповец лежит далеко от той южной границы, ни беков, ни курбаши у нас отродясь не водилось, но имелись и собственные легенды, и собственные клады.

Уличные динамики стараются изо всех сил, создают праздничное настроение. И я отмечаю про себя, что это у них получается.

Дежурные сутки нормальные люди не любят. Вертишься, как белка в колесе, что-то решаешь, а потом выясняется, что впопыхах принял неверное решение или вообще лучше было ничего не предпринимать. А тут еще следователь зудит, которому кажется, что я должен делать за него его собственную работу, а машина ломается в самый неподходящий момент.

Но хуже всего, если приходится отдуваться не за себя, а «за того парня». В данном случае — за Серегу Савина, который сегодня на дежурство выйти не смог. Хорошо, если он вообще приползет на работу, но лучше бы и не приползал. Наш непосредственный начальник — Николай Иванович, которого мы зовем «дядя Коля», хотя он ненамного и старше, прикроет Серегу перед вышестоящим начальством, сообщив тому, что инспектор уголовного розыска Савин отпрашивался у него еще два дня назад, а со мной все согласовано. А мудрый майор Семенов, который прекрасно знает об истинных причинах неявки оного инспектора на дежурство, сделает вид, что поверил. Но дело-то тут такое, вполне уважительное, потому что вчера Серега из простых лейтенантов стал целым старлеем! Но, как известно, повышение в звании не считается, пока звездочки не будут обмыты. А как явиться на службу, ежели пришлось выпить два граненых стакана, да чтобы из каждого выловить зубами алюминиевую звездочку? Наверное, можно было замочить обе звездочки в один стакан, но капитан милиции (тот, который зам начальника отделения) сказал, что коли звездочек две, так и стаканов должно быть два!

Нет, теоретически старший лейтенант милиции Савин мог явиться на пересменок, но вот как он станет работать? Поэтому, во время «обмывки» старшие товарищи решили, что Серегину смену отработает самый трезвый. А кто у нас самый трезвый? Вот-вот… Пить что ли начать, чтобы не быть самым трезвым? Но если начну, кого на амбразуру товарищи станут бросать?

Пересменок прошел буднично. За истекшие сутки на территории нашего отдела ничего сверхъестественного не случилось. ППС задержали пару хулиганов, да раскрыли грабеж «по горячим следам», вот и все. Административная мелочь вроде мелких хулиганов и оформленных по «пьяному Указу» удостоилась только статистического упоминания. Титан — мой бывший наставник, а ныне сосед по кабинету, отработал свои сутки успешно — кого надо — опросил, что нужно — оформил, подлежащих задержанию -притащил и никаких хвостов мне не оставил. Можно начинать с чистого листа, так сказать.

Только разложил свои собственные бумаги, чтобы поработать в спокойной обстановке, как зазвонил телефон.

— Инспектор Воронцов, слушаю вас?

— Воронцов, это хорошо, что ты слушаешь. Это оч-чень хорошо, Воронцов.

Я только вздохнул. Ну что за дурацкая привычка у дежурного Краснюка теребить чужую фамилию, жевать резину, вместо того, чтобы сразу не приступить к делу?

— Федор, так ты толком-то скажи, что случилось? — не выдержал я, хотя под ложечкой слегка засосало. Помнится, именно Краснюк мне звонил, чтобы я проверил сообщение о смерти своей поднадзорной. Неужели опять труп?

— Вот такое дело Воронцов. Звоночек тут поступил странный, только не в дежурку, а Кустову, что в одной из квартир на Московском проспекте труп имеется. (Ох, Краснюк, да чтоб тебя лесом, да об асфальт!) Участковых, понятное дело, ещё нет — рано, а поднимать из дома, так и до морковкиного загованья не управимся. Так что, зайди вначале к Кустову, уточни обстоятельства. Может, он тебе чего-то еще расскажет. А я пока машину вызову, она на заправку уехала. Съездишь на разведку, а там отзвонишься или приедешь и расскажешь. Ну да ты знаешь.

Ну да, ну да. Как всегда — оперативно-следственную группу собирать пока не с руки, проверить надо.

Олег Кустов — наш следователь. Странно, что у него появилась информация по какому-то трупу. Что ж, пойду выясню.

— Олег, что у тебя за труп? — сразу же задал я вопрос.

— Ну, труп-то не у меня, а на Московском проспекте, — педантично ответил Олег, поправляя очки.

— А если без сарказма?

— А если без сарказма, то все просто. Позвонили и сообщили, что на Московском проспекте, дом 72 квартира двадцать четыре, на балконе лежит труп женщины. Вот такое дело.

Как-то уж очень странно. Анонимный звонок в дежурную часть — вполне понятно, а звонок на телефон следователя — не очень.

— Олег, а звонок был именно анонимным?

С Кустовым у меня отношения неплохие. Работали с ним как-то. Олег парень хороший, без закидонов, которые порой присущи интеллигенции.

— Олег, чисто для меня, без огласки, — пообещал я.

Следователь вздохнул, снова поправил очки.

— Алексей, если чисто для тебя, то скажу. Позвонил знакомый, но он очень не хочет, чтобы его фамилия засветилась. Я ему ничего не обещал, но сказал, что постараюсь. Если там всё без криминала, так и ладно. Отделается мой знакомый лёгким испугом. Но если всё-таки «мокруха» — там уж как получится, я всё понимаю. Возможно, придется его светить. Вернее, не его, а супругу.

— Не люблю я эти тайны мадридского двора, — хмыкнул я. — Тут свети, тут не свети. Это уж как пойдёт. И вообще, мой книжный детективный опыт (я специально решил поприбедняться) подсказывает мне, что вот такие анонимы — инкогнито и оказываются обычно в числе самых первых подозреваемых. Так что без никаких обещаний с моей стороны. Излагай, что там стряслось.

Олег махнул рукой и принялся за рассказ:

— В общем, есть у меня хороший знакомый — военный, капитан, в нашем училище преподает. Сам-то он парень отличный, но вот с женой не очень повезло — та и выпить любит, и погулять, а на развод подавать ему пока не с руки — в академию поступать будет. Позвонил он, сказал, что супруга трое суток дома не ночевала. Я ему объясняю — Андрей, дескать, мы тут не полиция нравов, в супружеские проблемы не встреваем, а он: супруга говорит, что три дня сидела в чужой квартире, потому что боялась хозяина. Дескать — у него на балконе покойник лежит. Да еще и голый. Вернее — голая, потому что труп женский. Вот он и волнуется — мол, а что теперь делать? Вроде — и жене веры мало, но и просто так, мимо ушей, такую информацию пропускать нельзя. Вот, хорошо, что мильтон есть знакомый, решил позвонить, посоветоваться. А я спрашиваю — жена может указать квартиру? А приятель — она и адрес знает, и фамилию хозяина. Андрюха теперь очень переживает, что жену на допросы будут таскать, а ему бы этого не хотелось. Будет огласка, а если жена в чем-то замешана? Так ему академия может облизнуться.

Кустов протянул мне листочек бумаги.

— Вот, возьми, я и адрес записал и фамилию.

— А твой знакомый не врет? — с надеждой поинтересовался я. — Или жена ему втюхивает, чтобы измену простил?

Олег только плечами пожал. Врет ли неверная жена своему мужу, чтобы избежать взбучки, нет ли, а информацию проверять надо. И он правильно сделал, сообщив о звонке в дежурную часть. Но, скорее всего, звонок окажется пустышкой — история казалась не очень-то реальной. Гулящая бабенка не знала, что бы этакое соврать мужу, чтобы тот ее пожалел, вот и придумала. А в башку не взяла, что у супруга может оказаться знакомый в милиции.

— Если трупа там нет, то с тебя причитается за ложный вызов, — хмыкнул я. Подумав, добавил: — Купишь мне эскимо на палочке. А ты потом с приятеля его стоимость стребуешь.

Олег возражать не стал.

Спустился вниз как раз в тот момент, когда к крыльцу тихонько подкрадывалась дежурная машина. Не иначе, «Боря сорок кэмэ» за рулём. Когда подъезжали к нужному дому, подумал, если всё нормально, Олегу я сам проставлюсь. Куплю ему эскимо на палочке. Всё-таки лучше иметь ложный вызов, чем глухую мокруху.

Позвонил в нужную квартиру и по обретенной еще в той жизни привычке сразу сместился в сторону от дверей. Бережёного бог бережёт. Запоздало подумал, что не хорошо это: на труп в одиночку выезжать, даже в такое постное советское время.

На удивление, звонок работал.

— Хтоу там? — донеслось из-за двери.

— Милиция, открываем, — строго сказал я.

— Милиция? А х… надо?

С этими словами дверь открылась, а на пороге я увидел хозяина квартиры. М-да… Я и сам не очень-то маленький, но тут дядька, метра под два, косая сажень в плечах. Небрит с неделю, в трусах и в грязной майке.

Дядька здоровый, но на убийцу он никак не походил. Я вытащил свое служебное удостоверение, раскрыл его, показал. Вообще-то демонстрация удостоверения была лишней. В 1977 году было достаточно того, что ты облачён в форму блюстителя порядка. Обычно вопросов не возникало. Это потом наступит тотальное недоверие, и кстати, вполне обоснованно.

А пока передо мной покачивался здоровенный амбал, пребывающий, судя по всему, в таком тяжелом похмелье, что не мог сфокусировать свой взор ни на мне, ни на моем документе. А посему он сделал совершенно правильный вывод — поверил мне на слово.

— Милиция… — кивнул головой амбал и повторил свой вопрос, но уже без мата. — А че надо-то?

— Кульков? Сергей Степанович? — на всякий случай уточнил я и улыбнулся:

— Тут у тебя друзья пошутить решили, сказали, что ты труп на балконе хранишь.

М-да, не лучший ход. Вот он сейчас захлопнет дверь, и ситуация многократно усложнится. Оставалось надеяться только на посталкогольную тугодумость товарища и мою ногу, жертвенно поставленную на дверной порог.

— Труп? — наморщил лоб Кульков. Видимо, о чем-то задумался. Расправив морщинки, кивнул: — Ага. Лежит. Если тебе нужен — так забирай.

Мне стало смешно. Кто же такую глупость может сказать? Нет, определенно жена этого препода из военного училища решила провести мужа. Но проверить всё-таки надо. Вошел в квартиру, осмотрелся.

Квартира однокомнатная. Из мебели только диван да стол. А вокруг… Про мусор промолчу, но если сдать все пустые бутылки, то на вырученные деньги можно купить автомобиль. Нет, вру. Но велосипед — точно. В комнате трупов не видно, проверим балкон.

А там в непрозрачных пластиковых мешках из-под удобрения, вложенных один в другой, что-то лежит. И что это? Свиная туша, что ли? Потыкав в это «что-то» папкой, спросил:

— А у тебя тут что, мясо что ли?

— Какое мясо? — вяло огрызнулся хозяин квартиры. — Ты же про труп спрашивал? Если тебе труп нужен — то забирай.

Я еще раз посмотрел на полиэтиленовые мешки с грузом. Идущий оттуда запах не оставлял сомнений относительно содержимого, однако я мужественно приподнял край мешка. Взору открылась часть обнажённого тела с серо-фиолетовыми разводами, принадлежащая, несомненно, женщине. Я перевел взгляд на хозяина и загрустил. Дядька здоровый, а у меня даже наручников нет,. Имеется, правда, веревочка, но что от нее толку, если такой верзила примется драться? Слегка упавшим голосом сказал:

— Что ж… Собирайся.

— Куда собираться? — опять нахмурил лоб хозяин.

— Как это куда? В отделение поедем.

— В отделение? — переспросил Кульков. — А-а, в отделение. А чё собираться-то? Чё с собой брать?

У меня, что называется, отлегло от сердца. Драки с подозреваемым не будет. Зато я принялся старательно собирать дядьку. Под моим чутким руководством он влез в штаны, надел рубашку и куртку. Все делалось с огромным трудом, словно мужик был на тормозе. Так с похмелья все-таки, тяжело. Но он справился. С моей помощью отыскал себе смену чистого белья (удивительно, но в таком хлеву оно имелось!) и даже прихватил с собой мыльно-рыльные принадлежности. Да что там — я даже отыскал его военный билет. По идее, я должен был сейчас сообщить дежурному, вызвать сюда опергруппу и прочее. Но куда я подозреваемого дену? Нет уж, отвезу его в отделение, а все остальное — потом. И труп на балконе полежит еще какое-то время, не сбежит.

Дверь в квартиру я запер, а ключ положил в карман. Вот, теперь можно отправляться в отделение. А с третьего этажа мне пришлось вести гражданина едва ли не под руки.

Увидев, как я конвоирую здоровенного мужика, Федя Краснюк едва не вывалился из окошка.

— Это чего такое? — пролепетал он.

— А это потенциальный убивец, — отмахнулся я, усаживая дядьку на стул. — Сейчас мы с ним явку с повинной будем писать, а ты пока группу собирай, и все прочее.

— Ага, соберу, — кивнул Федя. Потом пристально присмотревшись к задержанному, покачал головой. — Только, не помер бы он у меня тут.

— А что такое? — не враз понял я.

— Так мужик-то с похмелья загибается, неужели не видишь? — усмехнулся Краснюк.

А ведь и точно. Кульков и на самом деле страдал от похмелья. Как говорят медики — «абстинентный синдром». Я ведь и сам это заметил, но как-то упустил из вида, что подобные случаи — то есть, смерть от похмелья, вполне возможна. Получается, все-таки я нюх-то потерял. А задержанный-то — вишь, весь бледный, а губы синие. Наверное, надо «скорую» вызвать'. И впрямь — помрет он тут, а нас потом прокуратура затаскает. Дескать — почему подозреваемые мрут от похмелья в дежурной части? А если у него какой-нибудь синяк ещё на теле окажется? — Праздник для прокуратуры. Лучше и не думать о таком.

Федя метнулся куда-то вглубь дежурки, забулькал чем-то и явился к нам с кружкой.

— На-ко, тут пятьдесят грамм, — заботливо сказал дежурный, поднося кружку к губам задержанного. Кивнул мне:

— Помоги человеку, чего уставился?

Кульков вцепился в кружку, словно младенец в соску. Но руки у него так дрожали, что даже с моей помощью он с огромным трудом влил в себя «живительную влагу».

Выпил, захлопал глазами. И, буквально на глазах принялся оживать. Вон, уже и губы стали краснеть и на щеках румянец проступил.

Пока я занимался «реанимацией» задержанного, Краснюк уже обзванивал и морг и прокуратуру.

— А еще нальешь? — с надеждой посмотрел на меня задержанный.

Краснюк, отвлекаясь от разговора с прокурорским следователем, закричал:

— Больше нельзя. Пятьдесят грамм — норма. Теперь точно не помрешь.

Водки я ему больше не дал, да ее у меня и не было, зато притащил полную кружку воды. Испив живительной водопроводной влаги, Кульков ещё больше подобрел и начал рассказывать, да так, что я только успевал записывать.

С его слов получалось, что может вчера, а может и три дня назад, тут у него с датами, не говоря уже о днях недели, всё сложно, к нему в гости пришла старая подруга. Разумеется, с бутылкой. А он уже и так пил вторую неделю. В отпуске человек, вот и отдыхал.

На каком-то этапе их культурного отдыха захотелось любви. Немного полюбили друг друга, еще выпили. А потом знакомой опять захотелось любви, но уже в другой позе и, скажем так, в другое отверстие. Но вот второй раз, да еще таким странным способом, у него уже не получилось. Может и водка свою роль сыграла, а может усталость. А знакомая, в некоторой досаде, сообщила, что есть у нее друг — горячий парень с Кавказа, у которого это получается отлично. И он, по сравнению с тем джигитом — щенок.

Сказала так девушка и заснула. А он, немного посидел, ещё выпил, а потом его взяла обида. И за то, что оскорбила его мужскую честь, и то, что она предпочитает ему какого-то кавказца…

И так эта обида взяла за глотку, что он взял, да и задушил подругу. А та даже и не проснулась. Посидел, погоревал, как же она так безвременно-то ушла, потом помянул её, как полагается, и решил идти сдаваться, но отвлек звонок в дверь. А там опять какие-то подруги. И опять с водкой, палёнка-то неподалёку у цыган продается, только дорогу перейти. Решил погодить с милицией покамест. Когда ещё доведётся так хорошо посидеть? Взял два полиэтиленовых пакета, засунул в них труп и вынес на балкон. Подруги не возражали.

Потом все гости куда-то потерялись, а тут как раз и вы подоспели, гражданин начальник.

Пока писал объяснение, брал с гражданина «явку с повинной» — мол, сам пришел и сдался, собралась опергруппа. Тут и следователь прокуратуры, который рад-радёшеньки, что убийца уже в камере, а теперь дело за малым, и судмедэксперт. А еще — очень грустный Санька Барыкин, которого отправили вместо того участкового, который обслуживает дом семьдесят два по Московскому проспекту. Ему, бедолаге теперь и машину искать, и «суточников» брать на погрузку и перевозку трупа в морг.

Формальности заняли часа четыре. Пока проводили осмотр тела, квартиры, изымали одежду, которая принадлежала жертве. Удачно, что нашлась сумочка с документами, так что и имя убитой установили сразу. А все прочее — это уже забота следствия.

У меня были еще дела, но я забежал в магазин и купил эскимо на палочке. Заходя в кабинет к Кустову, вручил ему «проставу».

— Ага, уже слышал, ты убийство раскрыл, поздравляю, — вздохнул следователь и зашелестел оберткой. Откусив кусочек эскимо, спросил: — Ну что скажешь, как там жена моего приятеля смотрится во всём этом деле?

— Да ты что? — удивился я. — Какая жена? Этот несчастный убивец ни одного имени не может вспомнить, кто у него за это время перебывал. Не буду же я ему такой подарок делать, фамилию её называть. Вот её одну он и запомнит и прокурорскому следователю назовёт. Тогда уж ей участия в процессе никак не миновать будет. Так что твой друг пускай молится, чтобы всё обошлось. От меня тут уже ничего не зависит.

Олег слушал меня, а я думал: ну ты же следователь, сам всё понимать должен.

— Кстати, — продолжил я, — Кульков утверждает, что никого в квартире не удерживал силой. Ещё не хватало, девки к нему сами приходят и остаются, кто сколько хочет. Ему не жалко.

На столе зазвонил телефон, но Кустов поднял трубку и сразу же положил, потом снова снял и оставил лежать на столе — пускай не мешают.

— Ты знаешь, я почему-то Кулькову верю. Мне его даже жалко, дурака. А где эту девку носило, пока она домой не вернулась, кто знает?

Я посмотрел на телефонную трубку, в которой обычно в таких случаях должен слышаться длинный гудок — там была тишина. А вдруг какой-нибудь «товарищ майор» подслушивает? Олег проследил мой взгляд и положил трубку на рычаги. Зачем надо было городить огород с тем, как отмазать друга? Стой на своём: звонок о трупе был анонимный. Мало ли кто знает телефон следователя и почему решил так поступить. А то, что аноним не пожелал представиться, так это у него и спрашивать надо. Поймайте и спросите. Кажется, Олег понял меня без слов.

Мы любим людей за то добро, что для них сделали. Не помню, кому принадлежит эта парадоксальная, на первый взгляд, фраза. Кажется, дедушке Толстому. Он вообще за свою жизнь много парадоксального наговорил. Разберёмся. Логика подсказывает, что любить надо тех, кто сделал добро для тебя. Однако, не получается. К таким людям можно испытывать чувство благодарности, признательности, уважения, ещё что-нибудь подобное. Но любить? Нет уж, увольте. Иногда даже хочется и подосадовать: ну вот, теперь я у него в должниках, а быть таковым, уверен, никому не нравится. Перелистайте своё прошлое и убедитесь сами. У староверов, говорят, вообще такой обычай — если тебя усадили за стол, угощают пищей, а ты, зная, что не сможешь сделать ответный жест, должен просто-напросто отказаться от еды. Что-то в этом есть. Сам терпеть не могу быть кому-то обязанным или ходить в должниках. Наверное, поэтому ни разу в жизни не брал в долг крупных сумм (рубль или трешка они не в счет) или кредитов.

И наоборот, объект приложения Толстовской заповеди оказывается осенённым лучами этого самого, тобой созданного, доброго дела. Как же не полюбить такого? И самооценку повышает. Вот я какой! Наделал добра, и не кичусь ни капельки, не кричу на площадях, не рассказываю собеседникам, крепко ухватив их за пуговицу, чтобы не уклонялись от выслушивания. Просто люблю его, этого негодяя, которому случайно сделал доброе дело. Как-то так.

К чему это я? Да к тому, что собрался совершить один поступок, но приведенный толстовский тезис мне немного мешал. Следователя Самсонова я не любил и любить не собирался. Просто я к нему хорошо относился, как к товарищу по службе, не более того, и надеялся уберечь от неприятности, случившейся с ним в первой версии моей жизни. А в первой версии Валерий сел. За взятку. Мерзкая статья, скажу я вам. Якобы взял пару бутылок коньяка по какому-то плёвому уголовному делу.

Я твёрдо решил поговорить с Самсоновым. Но поговорить надо было так, чтобы он мне поверил. В этом и заключалась загвоздка. Казалось бы, нет ничего проще — предупреди человека, а дальше пусть сам думает. Но дело осложнялось тем, что я не помнил, когда это произойдёт, а уж кто эти супостаты — тем более. Почему-то в памяти зацепилось, что дело было незадолго после переезда в новое здание райотдела. Если выступлю раньше времени, как он отреагирует? И что я ему скажу? Что есть оперативная информация о готовящейся подставе? Так Валерий сам когда-то работал в «уголовке», его на мякине не проведёшь. Начнёт выдавливать из меня подробности. А сказать—то мне и нечего. Но и прозевать момент было бы ещё хуже.

День, на который я наметил разговор, начался с маленькой хохмы. Утренняя оперативка шла полным ходом, только что закончился селектор, раздавались последние пряники, люли и ценные указания. Мы с Валерием оказались в числе присутствующих, будучи участниками отдежурившей оперативной группы, готовившейся с чистой совестью идти отдыхать.

Привычный процесс прервался появлением замполита с каким-то свитком в руках. Фёдор Павлович с трудом протиснулся в заполненный до отказа кабинет начальника и тут же потребовал слова. Возмущённо произнеся: «Как вам это понравится, товарищи?» он развернул свиток.

«Оставь надежду, всяк сюда входящий» — было начертано на длинной бумажной ленте с перфорированными краями. Лента сильно походила на бумагу от промышленного самописца, буквы пьяненько кривились и сильно отличались от каллиграфического идеала. Концы свитка были подозрительного тёмно-розового цвета, намекающего на присутствие в клеящем составе родамина. Наличие родамина подтверждали и розовые руки замполита.

Товарищи, к которым оказался обращён справедливый вопрос, оживились. Но ответа на него не дали. Я тоже видел этот плакат над входом в райотдел, когда уже утром возвращался из «травмы», но ответственность за его снятие на себя не взял. Спросил только у дежурного, знает ли он о новом лозунге? Тот не знал. Выскочил на улицу, перематерился, но снимать тоже не стал. Честно говоря, странный поступок для дежурного, который за всё получает самым первым. Но может быть, его несколько оправдывала сердитая фраза: «Вот пусть сами и отдуваются»? Кто были эти неведомые «сами», я догадывался, но на тот момент мне было не до того. Впереди ещё два адреса, с которых предстояло привезти для следователей каких-то неслухов, игнорирующих повестки. Я, кстати, уже давно привык, что по таким вопросам можно ездить в одиночку, не то, что в будущие времена, когда тебя сопровождают едва ли не автоматчики, и дверь тебе обязательно откроют, едва заслышав слово «милиция».

Первая странность с этим лозунгом была такая: ни начальник РОВД, прибывающий весьма рано и никто из сотрудников, никаким образом не отреагировали на этот плакат. Как будто специально оставили это дело для «замполитического» воздействия.

Не дождавшись внятного ответа, Фёдор Павлович, развил своё наступление:

— Товарищи, ведь это же форменное безобразие! Как же вы допустили, чтобы оно, — он потряс свитком, — дискредитировало советскую милицию?

— А что? — подал голос начальник уголовного розыска, сидевший сегодня почему-то в самом дальнем углу. — Если обратить написанное в адрес жуликов, очень даже правильное указание. И пусть не надеются, что удастся отвертеться.

— А если отнести это к нормальным гражданам, пришедшим к нам за помощью и защитой? — тут же отреагировал замполит. — Это как вам? Тоже оставить надежду?

Он вдруг остановил свой взгляд на мне.

— Вот вы, товарищ Воронцов, все сутки ездили туда-сюда. Разве вы не заметили этого безобразия?

Вот тебе на! Нашли крайнего. Я хотел было уже сказать, что заметил и дежурного проинформировал, но вспомнил его угрозу про «пусть сами отдуваются», поэтому и ответил по-другому:

— Я думаю, Фёдор Павлович, что совершить такое мог кто-либо имеющий зуб на милицию из числа работников наших крупных предприятий. Бумага-то на плакате из КИПовского рулона, какие на «металлурге» используются. А ещё это должен быть человек достаточно начитанный. Всё-таки произведениями Данте у нас далеко не все интересуются.

Я прекрасно знал, что недавно наши сыщики выезжали на металлургический завод на какую-то кражу. Кражу не раскрыли, но зато разжились большим количеством диаграммных рулонов для самописцев, что в условиях перманентного бумажного дефицита дело совсем не лишнее. Теперь эти рулоны были свалены в углу кабинета «промзональников» на общую потребу, приходи и бери, пользуйся, если А-4 закончились. Уточню, что обозначение «А-4» в семьдесят седьмом было не в ходу, а говорили просто — машинописные листы, но это я по привычке из иного времени.

По странной случайности, именно в этом кабинете (под номером тридцать!) вчера поздно вечером, проходя мимо, можно было слышать неположенный шум. Если бы я ключом по скобке выбил морзяночную семёрку: «дай-дай-за-ку-рить», мне бы, конечно, открыли. Но мне было нужно другое. Поэтому я стучал как обычно. После моего стука воцарялась чуткая тишина, нарушаемая лишь звуками «ш-ш-ш-ш» в различном исполнении. Потом из-за двери слышалось: «ушёл», и шумы возвращались. Приходилось стучать снова, чтобы хоть немного пробудить в коллегах необходимость бдительности.

Так что, если сопоставить эти обстоятельства, можно было легко выстроить совсем другую версию, нежели та, которую я высказал. Но Фёдор Павлович, слава богу, этих обстоятельств не знал. Зато, как выяснилось, он был начитанным человеком.

— Я тоже уважаю творчество Данте, но вы хоть знаете, где у него это объявление размещалось? На вратах ада!

— А нам не страшно, мы атеисты! — отреагировал кто-то, в тесноте не идентифицированный.

Неизвестно, сколько ещё продолжалось бы это безобразие, если бы Семёнов, которому уже надоело смотреть на происходящее, не поставил решительную точку, повелев начальнику розыска разобраться с происшедшим. Тот даже не дёрнулся воспротивиться, а лишь поглубже вжался в свой угол. Заодно Семёнов одарил и меня строгим взглядом, из которого я понял, что начальнику моя версия «не зашла». Мне подумалось, что наш проницательный руководитель имел в виду вовсе не поиски рассерженного на милицию металлурга, а нечто совсем другое. И как это он догадался?

Когда мы, мешая друг другу выносимыми стульями, всё-таки выдавились наружу из начальственного кабинета, я мигнул Валерию: перекурим перед заслуженным отдыхом? Он согласно кивнул. Общее дежурство, прошедшее без поводов быть недовольными друг другом, сближало. Так почему бы и не поговорить по душам? Во время дежурства заводить такой разговор я посчитал неоправданным: прервётся на самом важном месте каким-нибудь вызовом на происшествие, а потом может и не получиться снова-то. И что тогда?

Разместились у него в кабинете, и я не стал крутить вола за хвост. Присел напротив за стол его напарника и заявил:

— Валера, тут сорока на хвосте принесла, что тебе подстава готовится. По какому-то делу всучить тебе пару бутылок коньяка и сделать это под контролем, чтобы сразу и хапнуть с поличным.

Самсонов насмешливо посмотрел на меня.

— Так-так-так. Интересненько. И дальше что?

— Да, собственно, это и всё, — пожал я плечами.

Валерий вытащил из ящика стола пачку «ВТ» (и где он такие берёт?), закурил и отправил в полёт серию толстых дымных колец. И только потом спросил:

— А ты мне не горбатого лепишь? — Он пытливо посмотрел на меня сквозь сизый дым. — Чтобы такая информация, да вдруг ни с того, ни с сего в чьи-то уши попала, это же один шанс из тысячи. Если, конечно, с тобой лично прокурор или начальник комитета* (отдел КГБ) не советовались, как лучше операцию провернуть. А может быть те, кто подставу делать собрался?

Ну вот, обиделся. Хотя, по здравому рассуждению, все причины для этого имеются. Приходит твой сотоварищ и заявляет, что ты мздоимец, и ему это известно. Я прикинул, а мне-то такое понравилось бы? И честно ответил — нет, не понравилось бы, и даже очень.

— Валер, понимаешь, какая штука, — вздохнул я. — Хоть верь, хоть не верь, но мне тебе сказать больше нечего. Были у меня опасения, что ты не поверишь. Я бы и сам не поверил такому. Но решил, что лучше сказать. Вот так, хоть ты меня режь, хоть ты меня ешь.

— Так-так-так, — снова произнёс Валерий. И спросил:

— А ты сам-то чего хочешь? Чтобы я тебе в ноги пал? Благодарить начал, спасибо, родной от тюрьмы да от позора спас? До гроба теперь буду тебя водкой поить?

Я молчал, ещё не решив, как мне лучше всего отреагировать на сказанное. Молчал и Самсонов. Но глаз не отводил и смотрел на меня внимательно и выжидающе.

Не дождавшись моей реакции, Валерий продолжил:

— Ждёшь, что я у тебя начну выпытывать, откуда такая информация? Так вот, ошибаешься — не буду. Слона дробиной не завалишь. Чихать я хотел на твои страшилки. Можешь нести свой пасквиль куда угодно.

От наших благодушных взаимоотношений не осталось и следа. А ведь ещё несколько часов назад, при совместном выезде на месте происшествия казалось, что мы понимаем друг друга с полуслова. Я даже засомневался, может в этой ветке реальности всё по-другому, и тогда получается, что я вылил ведро помоев на хорошего человека? Пусть один на один, без свидетелей, но всё равно? Не зря же ведь гонцов с плохими вестями не любили во все времена. А кого и жизни лишали мучительным образом.

И что мне теперь, объяснять, почему я так поступил? Так ведь общеизвестно, что оправдывающийся, пытающийся что-то объяснить, человек всегда выглядит виноватым. Понимая, что выгляжу в глазах Самсонова глупо, я тем не менее заговорил:

— Валерий, а ты отложи на минутку свои обиды и амбиции и подумай сам, насколько удобно мне заводить с тобой такой разговор. Вот завтра ты, — я зачем-то посмотрел на часы и поправился, — да ты даже сегодня рассказываешь, что Воронцов — большое дерьмо (я употребил другое слово) и хочет тебя ошельмовать, распускает гнусные слухи и всякое такое прочее. Как ты думаешь, много пользы это принесёт моей репутации? Ты побольше меня служишь, тебе поверят. А мне что тогда?

Я передохнул после длинной реплики и требовательно сказал:

— Давай сигарету!

Самсонов с удивлением посмотрел на меня.

— Так ты же вроде не куришь?

— Куришь, не куришь, — сказал я сердито. — С тобой закуришь тут. Давай, не бухти.

Мы сидели напротив друг друга, пускали в потолок тугие струи и геометрически выверенные кольца дыма. Я отметил про себя, что не растерял квалификации, и мои кольца получаются ничуть не хуже Самсоновских. А ведь не курю уже столько, сколько иные и не живут. Напряжение понемногу спадало. У меня с непривычки кружилась голова, и это было прикольно.

— Что, приторчал? — спросил Валерий, видя моё состояние.

Я кивнул неопределённо, мол, понимай, как хочешь.

— Ты не серчай, — продолжил Самсонов. — Сам понимаешь… — Он не договорил фразы и начал другую: — Не знаю, что за лажу ты мне тут впариваешь, и о чём идёт речь, представления не имею. Поэтому давай так: жизнь покажет. Она, брат, всё показывает.

И протянул мне руку. Я пожал её и направился к выходу. Говорить больше было не о чем. Всё, что требовалось, сказано. Конечно, слово «брат» Самсонов употребил в ироничном смысле своего времени, он другого и не мог знать. Но мне оно почувствовалось совсем иначе, так, как его стало принято употреблять в моём будущем.

Да, жизнь покажет, думал я, выходя из кабинета следователя. Она всё показывает. Тут Самсонов был, безусловно, прав. Стало быть, поживём — увидим. Только вот я никак не ожидал, что она покажет всё неожиданно быстро, даже стремительно. Да ещё так, что впору будет вспомнить ещё одну пословицу. Такую: человек — сам кузнец своего счастья. И несчастья, добавил бы я. А ещё подумав, присовокупил бы сюда — и хлопот.

— Воронцов!

Я не успел смыться на законный выходной после дежурства и оказался пойман нашим начальником уголовного розыска.

— Воронцов, — Николай Иванович потянул меня в сторонку, — вчера что, в «тридцатом» очень шумели после «отбоя»?

«Тридцатым» как раз и был кабинет сыщиков по промзоне, который мне вчера пришлось деликатно призывать к бдительности. И хоть Николай Иванович своим вопросом постарался отмежеваться от соучастия в состоявшемся безобразии, я ему не поверил. Но поскольку начальник, он как известно, и в Африке начальник, своё неверие я оставил при себе. Просто признался:

— Да, было такое.

— А ты случайно не видел, ответственный от руководства в дверь не ломился?

— На моих глазах нет. Только я ведь, Николай Иванович, в коридоре не торчал. Других дел прорва была.

— А кто тогда ломился, не знаешь?

— Я раза три подходил, стучал, чтобы с ума не сходили.

— Ты? — с явным облегчением переспросил наш начальник, и стало видно, что его «отпускает». — Замполиту говорил? — задал он тем не менее контрольный вопрос.

— Николай Иванович… — врастяжку произнёс я, демонстрируя обиду.

— Ладно, ладно, верю. — похлопал меня по плечу шеф. — Иди отдыхай.

И я пошёл. Но сначала в свой кабинет — переодеться. Некоторое время назад даже представить себе было невозможно, чтобы прийти на работу в гражданке, а потом уже здесь переодеться. Считалось, что уж если тебе положено быть сегодня в форме, так и будь в ней. Или может ты стесняешься продемонстрировать народу достойный облик советского милиционера? Но постепенно сыщики и следователи пробили брешь в этом правиле, и оно тихонько умерло. Да тут ещё подоспел американский фильм «Новые центурионы», в котором у копов в полицейском участке были предусмотрены комфортные раздевалки, и никто не требовал от них вне службы демонстрировать всякие там достойные облики американского полицейского.

Боря, то есть, капитан милиции Борис Михайлович Рябинин, имел обыкновение влетать в любой кабинет стремительно, словно маленький вихрь. Вот и теперь, как только мы с Титаном обдумывали важный вопрос — попить ли нам просто чайку со свежими булками, которые я купил около ресторана «Русь» или вылезти до здешней столовой? — так он и влетел.

Ну вот, а мы только-только решили, что в столовку сходим, но суп брать не станем, а вот второе еще куда ни шло, а потом все это дело «заполируем» выпечкой с чаем.

А я параллельно с обсуждением вопроса, связанного с обедом, был занят тем, что писал ответ на отдельное поручение дознавателя Безугловой. У неё в производстве находится дело по хулиганке. Аккурат на моей зоне ранним утром какие-то пьяные неустановленные личности избили гражданина Баранова. Правда, тот тоже был не особо трезвым. А так как дело происходило около рощи, то дознаватель резонно предполагала, что в зеленом массиве могли быть свидетели данного происшествия — «собачники» или «кошатники», имеющие обыкновение рано утром выгуливать животных'.

Глухарь, чего уж там? Мой коллега в дежурные сутки свое дело сделал, в том смысле, что не сделал ничего, правда, на место съездил, посмотрел, где потерпевший валялся, да притащил пустую винную бутылку, вдруг на ней пальчики есть. А поскольку уже утро на дворе, к сдаче дежурства надо готовиться, дежурный следователь быстренько накропал постановление на возбуждение уголовного дела по «хулиганке». А что, не ему расследовать, дело в дознание пойдёт. Вообще, «глухарь» по хулиганке — это нонсенс. Это признак отвратительной работы суточного наряда, включая членов опергруппы, за который утром начальник должен оторвать голову или хотя бы правую руку вместе с судорожно зажатой в ней шариковой ручкой. И всё-таки глухарь был, и теперь дознавателю Безугловой приходится работать, изобретая для инспекторов уголовного розыска «отдельные поручения», способствующие раскрытию данного преступления. Но кто же всерьез поверит, что инспектор уголовки отправится заниматься таким нелепым делом, как опрос «собачников» вкупе с «кошатниками» в «зеленом массиве»? Ишь, свидетели…

Козе понятно, что никаких посторонних хулиганов у рощи не было, а имелась банальная драка, но гражданин потерпевший не желает «закладывать» собутыльников. Странно только, что утром все случилось. Обычно такие вещи происходят либо вечером, либо ночью. Не то всю ночь «квасили», не то где-то раздобыли что-то спиртосодержащее и опохмелились. А потом сердобольные граждане, обнаружившие потерпевшего с разбитым носом то ли спящим, то ли вырубленным, позвонили на «Скорую». В приемный покой отвезли, где гражданин и очухался. Зеленкой намазали ссадины, да и отпустили с миром.

Козел он, этот Баранов, из-за которого у меня на участке новый «глухарь». Мог бы и просто сказать — типа, выпил, пошел домой, никого не трогал, а потом навстречу дерево кинулось, лоб расцарапало и нос разбило. Это было бы, по крайней мере, по-мужски. Всё равно рано или поздно дело на прекращение пойдёт, только теперь мороки больше.

А вчера нарисовался еще один «глухарь». Девушка заявление написала — мол, познакомилась с «прынцем», посидела с ним с ресторане, а он, злодей этакий, после посиделок с нее сережку сорвал и был таков. А почему не обе сережки? Зачем срывать с девушки одну серьгу? Что с ней потом делать? И примет нет. Якобы не запомнила. Это как можно — познакомиться, пообщаться, в ресторане посидеть и примет не запомнить? Скорее всего, пьяная была в стельку. Говорит — как пропажу сережки обнаружила, сразу в милицию заявление написала. Вот так вот, как только проснулась в кустиках. И что будто бы не сама туда упала, а этот злодей толкнул, и она сознание потеряла. И хорошо, что только сережка пропала, а могла бы по пьяному делу и девичья честь пропасть… Ага, после второго стакана все пропадет.

Девушка попалась упорная. В показаниях стоит на своём, хотя и выглядит в них отнюдь не презентабельно, и всё справкой из травмпункта о наличии фингала под глазом трясёт. Формально хоть грабёж возбуждай. Не существующий. Чудится мне, что ей нужно на самом деле своего ухажёра найти. А как найдём, сразу скажет, ой, ошибочка вышла, а сережка — вот она. В лифчик провалилась, а я и не заметила. Или ещё что-нибудь придумает. А фингал, так у меня к своему милому претензий нет. Бьёт — значит любит. И расстанемся мы: она и милиция весьма недовольные друг другом.

Лучше уж сразу отказной сделать. Только придётся материальчик подсобрать, не подтверждающий навязываемую версию. А такие вещи любой сыщик умеет делать. Основа основ его работы, так сказать.

Однако, что-то я увлёкся. Юлий Цезарь, тоже мне, понимаешь. Пишу бумагу про Баранова, а думаю про то, как отказной по псевдо-грабежу буду делать. И что тут у нас в таком случае получилось? Прочитал вслух:

— В ответ на ваше отдельное поручение от шестого мая сего года, сообщаю, что мною были предприняты меры к установлению свидетелей и очевидцев факта хулиганских действий в отношении гражданина Баранова И. П., а также опрошены граждане, имеющие обыкновение выгуливать собак и кошек в период с шести утра и до восьми утра по московскому времени. Принятыми мерами установить свидетелей не представилось возможным.

— Надо было добавить, что инспектором уголовного розыска также допрошены все собаки и кошки, встреченные в зеленом массиве, — предложил Титан, искоса посматривая на явившегося представителя следствия. И не просто на представителя, а на начальство. А появившееся в кабинете начальство — пусть даже чужое — никто не любит, потому что от начальников сплошные беды для простого работяги.

После недавних пертурбаций Боря стал начальником следственного отделения Индустриального отдела милиции. Ну так кого же еще ставить? Правда, Рябинину еще и тридцати нет, но возраст — это дело наживное. Зато он и человек умный, и уважением пользуется не только у самих следователей, но и у начальства, а самое главное — у прокуратуры, с которой, как известно, милиции, а особенно следствию, нужно жить мирно.

Капитан на майорской должности пока еще зазнаться не успел (впрочем, из прошлой жизни помню, что он и став подполковником не зазнавался), но дело свое знал и командовать умел.

Боря, сделав вид, что не услышал комментария Титанова, поручкался с нами, плюхнулся на стул для посетителей и ехидненько поинтересовался:

— Леша, а ты чего здесь сидишь?

А уж глазки-то какие ехидные! И чего это он?

— А где я должен сидеть? — хмыкнул я. Посмотрев на часы, висевшие на стене, под портретом товарища Дзержинского (часы мы с Титаном вскладчину купили, а портрет моему напарнику подарил какой-то художник, которого Титанище спас от тюрьмы) деловито заметил: — В тюрьму мне ещё пока рано, а до обеденного перерыва — целых десять минут. Посему тружусь в поте лица своего.

Глазки Бориса Михайловича стали еще более ехидными.

— Давай, собирайся на выход, — кивнул Рябинин на дверь.

— Опять намекаете, гражданин начальник. — Насторожился я. — Скажите ещё, что с вещами. Куда это мне собираться?

Пожав плечами, добавил:

— Если дежурить, так сегодня старший инспектор Митрофанов на этом деле, поэтому все вопросы к нему.

— Да я не про это, — отмахнулся Рябинин. — Тебе разве не сказали, что с сегодняшнего дня ты прикомандирован к моему отделению? Кадры уже и приказ оформили, на оперативке должны были до тебя довести. Будешь у нас исполняющим обязанности следователя на месяц. Командировка у тебя, на второй этаж. Я, вообще-то, тебя еще с утра ждал.

Ну ни фига себе! А я на сегодняшней оперативке как раз и не был. Между прочем, по уважительной причине. И дяде Коле — то есть, начальнику отделения уголовного розыска капитану Иванову докладывал о том. Конечно, не собачников опрашивал, а мотался в Заречье, «отлавливал» на складе ночного сторожа, который у меня проходил по одному делу. Сторож этот, прописан в Индустриальном районе, но дома почти не бывает. Проще на работе найти. Вот, нашел.

— Михалыч, а первое апреля давно было, — ответил я, захлопав глазами.

Но вроде бы, хотя Борис Михайлович и склонен порой подтрунивать над людьми, дешевых розыгрышей он никогда не устраивает. Чего пугать-то сразу?

— Лешка, точно, — хлопнул себя по лбу Титан. — Тебя и.о. следователя сделали. Дядя Коля говорил на оперативке. Он, правда, пару ласковых слов следователям сказал, что у нас у самих работы невпроворот, но приказ уже есть.

— Борис Михайлович, — Титан повернулся к Рябинину, — не иначе ты душу Иванову заложил. Чтобы у него из розыска, да на месяц, да в другое подразделение человека выцыганить — это же невероятно. История такого не помнит.

— А мне тут много кого предлагали, — пустился в рассуждения Рябинин. — И того говорят можно взять, и этого. Целая очередь в следователи выстроилась. А я говорю — давайте мне Лешку Воронцова, а кроме него никого не надо. Леша — парень такой, что горы своротит.

— А ты, чудак-человек, своего счастья не ценишь.

Это он уже мне.

Врет ведь, и не краснеет. Ну здрасьте. Горы Воронцов, видите ли, своротит. Нет, пусть все горы стоят на месте, на радость альпинистам. Какой из меня исполняющий обязанности следователя? Не было у меня такого в прошлой жизни. Я, конечно, представляю, как выглядят уголовные дела, и даже лучше, чем многие мои теперешние коллеги. Но все знания из той, другой моей жизни, и было это сто лет назад, да и законодательство многократно изменилось за это время. До сих пор напрягаться приходится, чтобы глупость не сморозить: хулиганство — это двести шестая или двести тринадцатая?

— Борь… Борис Михалыч, да ты что? Побойся бога? Какой из меня следователь? И мне в августе на учебу ехать… — обалдел я.

Тут мне показалось, что я нащупал что-то важное. Да, именно! У меня же соответствующего образования нет, хотя бы любого высшего. Нельзя мне в следователи!

Я тут же вывалил Рябинину свои аргументы.

— Вот! — обрадовался Рябинин. — Я же говорил, что ты — умница. Только не зазнавайся, — тут же добавил он.

Я не зазнавался. Когда вербуют на галеры, тоже могут польстить для успеха.

А Рябинин продолжил.

— Ты же сразу в корень узрел. В следователи нельзя — правильно. А в исполняющие обязанности — пожалуйста.

— Леша, не дрейфь, — бодренько заявил Рябинин. — Ты же аттестованный офицер милиции, а какое у тебя образование — никому дела нет. Тебя же не в следователи определяют, а только в исполняющие обязанности, никто наличие диплома проверять не станет. У нас с делами завал, а в августе ждем комплексную проверку из Москвы. Знают ведь, когда ехать — когда с народом хуже всего, а со следователями тем более. Кто в отпуске, кто в декрете, кто сам болеет, у кого ребёнок…

Тут я с Борисом Михайловичем был согласен. Когда у тебя вместо строгого мужского коллектива бабий батальон, будь готов ко всему.

И тут Рябинин выдал:

— А ещё пришлось Самсонова срочно в отпуск отпустить. Там у него личные дела…

Вот это да! Я чуть со стула не упал. Стало быть, разговор наш аккурат вовремя состоялся, и следователь нашёл вот такой выход из создавшейся ситуации — вообще исчезнуть из поля зрения. Что ж, тоже вариант. Главное, чтобы не поздно было. И весь его скепсис относительно моего предупреждения — блеф чистой воды. Осталось надеяться, что всё закончится благополучно. А пока можно себя и похвалить немножко. И я похвалил.

А Рябинин, не заметив моего удивления, продолжил охмурять меня.

— Вот ты и поможешь нам разобраться. Не ты один, у нас целую бригаду создали — аж три человека, чтобы дела разгребать. А к учебе у тебя как раз срок командировки и истечет.

Да, хитрец ты, однако, Борис Михайлович. Спросит высокая комиссия, где у вас такой борзый следователь, который в делах не сведущ и нагородил тут всякого, а ему в ответ — так на учёбе, отправили повышать квалификацию, чтобы больше, значит, подобных ляпов не допускал. Я затравленно посмотрел на Рябинина, перевел взгляд на Титана. А мой экс-наставник, мечтательно посмотрев в потолок, сказал:

— А я вот и сам бы в такую командировку сходил. Леха, ты целый месяц будешь жить, как белый человек — станешь приходить к девяти часам, а уходить в шесть. И на дежурство исполняющих обязанности следователя не ставят.

А вот о таком я не подумал. И впрямь — побыть немного «белым человеком», без суточных дежурств (у меня обычно две-три смены получалось в месяц) да еще и выходные иметь субботу и воскресенье — мечта. Можно к родителям на выходные смотаться, картошку помочь посадить. В прошлом году не съездил, так хоть нынче… Нет, что-то в этом есть. И без дежурств — так это совсем прекрасно. У меня тут в личной жизни кое-какие «поклевки» наметились, свободное время нужно. Нет, не с Мариной. Девочку из педучилища я воспринимаю, скорее как младшую сестру, а не как свою девушку. За все время, что прошли со дня знакомства, виделись раза два, может и три. Да и когда видеться-то? На выходные ей из Белозерска ехать проблематично, а мне самому мотаться город на Белом озере, так и совсем не с руки. И писем друг другу не пишем. Вон, даже тетя Катя, наша вахтерша, рукой махнула осознав, что любимую племяшку за меня ей замуж не выдать.

А Маришка еще говорила, что после летних экзаменов ее определят пионервожатой в какой-то лагерь. Кажется, не то на Сухону, не то на Юг. Я так и не понял, то ли на реку Юг, то ли на Чёрное море. В общем, куда-то далеко. Представляю я эти дальние лагеря. Бараки без отопления, баня, а все остальное во дворе. Вроде, как у нас на заставе. А Маринка уже радуется — мол, интересно же! Вот, пусть себе едет, авось, ровесника там подыщет.

— Я тебе «глухари» дам, по преступлениям против личности, — пообещал Боря. — И персональную пишущую машинку. Она мне нынче без надобности. Там и делать-то ничего не надо, по «глухарям». У нас на них пенсионеры сидят. Допросишь, да бумажки подошьешь в дело. Да прекратишь штучек десять — пятнадцать.

Вот она, ключевая фраза! Вот из-за чего сыр-бор! Неопытный и.о. следователя без достаточного основания поторопился с прекращением уголовного дела (это если комиссия что учует). Ай-яй-яй! Так что с него взять, молодой, неопытный. Но мы ему обязательно а-та-та сделаем. Как только с учёбы вернётся, сразу и сделаем. И другим накажем, чтобы так не поступали.

В таком случае пишущая машинка — бонус явно недостаточный. Да и что там у него, наверняка какой-нибудь Ундервуд выпуска 1912 года[2] и с клавишей, где западает буква «i». Но Рябинин сейчас мог бы и ничего не обещать. Коли приказ о назначении есть, то деваться мне некуда. Это если бы о переводе шла речь, то меня бы спросили, а о временной «командировке» — имеют право не спрашивать.

— А что, исполняющих обязанности следователя и в самом деле на дежурство не ставят? — недоверчиво поинтересовался я.

— А куда тебя дежурным следователем ставить? — искренне удивился Боря. — Ты ж там такого наварокосишь. У нас уже есть один такой, возбудит дело по разбою, а там грабеж, а то и просто хулиганка. Ладно, если «светлое», можно в суд отправлять, за время расследования правильная квалификация всё равно определится, а если глухарь? Сколько раз ему говорил, что «тёмное» дело нужно возбуждать по наименее тяжкой статье, а ему хоть бы хны. Нет уж, на дежурство я сам выйду, а ты сиди на месте, «глухари» разбирай. Я тебе покажу, что должно быть в уголовном деле, чтобы его в можно было архив сдать.

Покажет он! Правильно я догадался — требуется мальчик таскать каштаны из огня. Но если таскать с умом, хорошая практика получится, да ещё и приварок в виде стабильного графика работы. Так что успокоимся и не будем слюной брызгать.

Я порой удивляюсь, почему Рябинин считается лучшим следователем? Кажется, следователю положено быть усидчивым, а этот — словно у него шило в одном месте. Не может сидеть спокойно. Вон, уже вскочил и полетел к двери, по дороге бросив:

— Леша, я тебя после обеда жду. Кстати, в столовке сегодня борщ неплохой. Похуже, чем моя супруга готовит, но лучше, чем в других потравилках.

Кажется, Рябинин в столовой еще и не был и откуда знает? И кто из нас в уголовном розыске служит? Мы с Титаном переглянулись и отправились питаться.

А борщ и на самом деле сегодня был неплох. И сметана не слишком разбавлена водой.

Пока обедали, я не только работал ложкой, но и ещё раз, уже без внешнего воздействия на свой бедный мозг поразмышлял — за что мне такая сомнительная честь, как перевод в следователи? Обычно в командировки «местного значения» хороших работников не отправляют. Ну а плохих бы Рябинин просто не взял. Странно. Вот я, на месте Бориса Михайловича такого работника к себе не взял. Ни образования, ни опыта (точнее, опыт-то у меня, конечно, есть, только кому же я об этом расскажу?). Нет, здесь что-то другое.

Значит, попробуем поразмышлять с точки зрения начальства. Тут интрига сохраняется. Чем сумел подкупить Рябинин моего шефа — начальника розыска, чтобы побудить его на столь щедрый поступок — отдать зонального сыщика на целый месяц, да ещё в преддверии учёбы? Вот в чём вопрос, это вам не какая-нибудь фигня по поводу быть или не быть. Да ещё чтобы и Семёнов на это согласился. То, что в следствии завал, аргумент недостаточный, в следствии всегда завал. Да ещё недавнее административно-территориальное реформирование проблем добавило.

На «глухари» меня обещают посадить. Там, видимо, дело совсем «швах». Вполне возможно, что по каким-то делам карточки выставили, да и забыли про всё. Уж скоро сроки пройдут, а в тощих корках — три бумажки без единого процессуального действия.

А тут вам на голову вскорости упадет не просто проверка, а комплексная инспекторская проверка из МВД. Во все времена только от одних этих слов с некоторыми начальниками худо делалось. Стало быть, где-то здесь и ответ на все вопросы.

Однако, что-то я увлёкся. Не пора ли перейти к насущному? Ибо известно, что тщательно пережёвывая пищу, ты помогаешь обществу. А тщательно пережёвывая собственные мысли, кому я помогаю? То-то и оно! Необходимо решительно переключиться на чревоугодие в столовском его исполнении. Но мозг решил по-своему. Я пилил вилкой нечто непонятное на тарелке под названием «бифштекс», когда в голове всплыла мысль, не страдающая новизной: а ведь и вправду добрые дела наказуемы. Чем это подтверждается? Да вот чем — несомненно, мой разговор с Самсоновым и моё назначение в следствие — вещи взаимосвязанные. Осталось только решить, хорошо это или плохо.

Боря Рябинин — добрая душа. Не обманул. Выделил мне отдельный кабинет, притащил пишущую машинку — не слишком и раздолбанную. Снабдил меня новой лентой, показал, как ее правильно заправлять, сообщил, что копирку и бумагу нужно брать у секретаря. А уж потом, с барского плеча, отсыпал мне пачку уголовных дел — штук пятьдесят, не меньше. Боря за ними два раза в свой кабинет бегал.

— Михалыч, да ты озверел! — завопил я. — Куда мне столько? Я же окосею!

— Так разве это много? — захохотал Боря. — У меня самого сейчас не меньше, но я еще и начальствую, и на дежурства хожу. Трудись. Изучай пока, вникай. Если что непонятно — спрашивай, не стесняйся. Я потом журнал принесу — распишешься в получении. И какое-нибудь тебе дело для образца принесу, чтобы перед глазами было, что и как.

Я с тоской посмотрел на картонные тощенькие папки, в которых были подшиты листочки. Нет, ну какая зараза меня в эту реальность закинула? Лежал бы себе в больнице, может, меня там и не зарезали вовсе, а так, только почикали? Уже бы и выздоровел, внуков на танцы водил.

Но скули не скули, а разгребать завалы придется. Опись составить, что ли? А иначе запутаюсь и забуду. Но опись — чуть-чуть попозже.

Дел оказалось не пятьдесят, а только сорок. Уже хорошо.

Нужна какая-то система. И как мне рассортировать уголовные дела? По видам преступлений? Вот здесь грабеж, там разбой, тут тяжкие телесные. Теоретически, можно и так. А может, сортировать по «перспективности»? Вот, это дело можно раскрыть, а это нет. Но как я сейчас выясню? По своему предыдущему опыту знаю, что теоретических перспектив не бывает, а все больше из практики. По кражам, что кажутся поначалу «глухими» бывает так: лежит себе дело, а потом, бац — патрульно-постовая служба или вневедомственная охрана задержали какого-нибудь мазурика «по горячим следам», передали моим коллегам из уголовного розыска, а там и посыпалось, словно из драного мешка — подозреваемый начинает рассказывать о прошлых делах, при обыске отыскивают что-нибудь интересное, а в результате, бывший «глухарь» становится «светлячком», да еще и многотомным. Инспектора работают денно и нощно, следак, что сидел на квартирных кражах, участвует в процессе, а когда дело раскроют, он отправит подозреваемого в подвал на трое суток (статья 122 УПК еще не отменена), а потом дело отдадут тому следаку, который уже и будет все доводить до ума и отправлять обвиняемого в суд. Кажется, что не очень-то справедливо, но как сказать… Тот следователь, что принял дело вместе с подозреваемым, скорее всего будет вынужден продлевать рассмотрение дела еще на месяц, ходатайствовать о заключении под стражу, предъявлять обвинение в течение 10 суток с момента задержания. Так что, тот еще геморрой.

С преступлениями против личности немного сложнее, но и их, так бывает, что раскрывают целую кучу, особенно, если наличествует группа хулиганов, избивавшая прохожих. Бывает, что злодействуют, принося милиции несколько глухарей, но потом их все равно задерживают, проводят оперативные мероприятия, устанавливают, что за ними «висит» еще несколько преступлений.

Вот, с потерпевшими по пьяному делу все сложнее. Избили или ограбили, а он и не помнит ничего, и опознать никого не может.

Полистал несколько дел. Тут пьяная драка, а тут кого-то спустили с лестницы, здесь причинение тяжких телесных. М-да… Все та же картина. Пожалуй, систематизировать по видам преступлений не стоит. Значит, что остается? А остается разложить дела в соответствии со сроками их возбуждения. Помню, что следователь может расследовать дело в течение двух месяцев, а потом требуется продлевать дело у прокурора.

Е-мое! Добрая треть уголовных дел уже «просрочена», а постановлений о приостановлении дела нет. И что мне с этим делать?

Только собрался пойти к Рябинину, как тот снова изобразил ветерок, влетев в кабинет.

— Ну что, вникаешь? — жизнерадостно поинтересовался Борис.

— У! — прорычал я, молча кивая на папки с просроченными делами. — Тут же сроки истекли где месяц назад, а где и два?

— Вот, не зря я тебя в следствие выпросил! — поднял Рябинин указательный палец вверх. — Понимаешь, с чего следует начинать. Правильно, нужно срочно навести порядок в этих делах. Карточки на то, что дела приостановлены я уже выставил, с прокуратурой договорился, подождут. Они тоже люди, все понимают. Срок у тебя — аж до завтра.

— Так ведь к карточке и постановление должно прикладываться, — проявил я недюжинную компетенцию в статистических делах. — Один экземпляр сюда, другой — туда.

Рябинин удивлённо посмотрел на меня, дескать взял на свою голову. Потом изрёк:

— Ты слышал, что я сказал? Я выставил карточки, Я! — он выделил голосом, кто именно это сделал, только что в грудь себя пальцем не истыкал — Так ты хочешь, чтобы я ещё и бумаги за тебя писал?

Во как повернул! Кто-то когда-то при Борином же попустительстве постановление не вынес, а виноват я? Только уважение к своему нынешнему шефу, к нашей многолетней с ним дружбе, о чем он сам пока не догадывается, удержало меня от слов, что прямо-таки стремились вырваться из утробы. А капитан милиции Рябинин, уже хихикавший в предвкушении мата (смешно ему, видите ли!), не дождавшись, даже слегка загрустил.

— Эх, молодежь, даже ругаться не умеет, — посетовал Борис, а потом с укором сказал: — Пришел бы с утра, все бы и успел. А сейчас не знаю, когда печать будешь.

Я посмотрел на часы (которые наручные). Времени — пятнадцать часов. Кажется, мечта о том, что стану заканчивать работу в восемнадцать часов, так и останется мечтой. Изладить все необходимые бумаги я точно не успею. С моей-то скоростью я и завтра не управлюсь. Колотить по кнопкам пишущей машинки — это вам не по компьютерной клавиатуре пальцами бегать.

— Боря, ну, предположим, вынесу я постановление о приостановлении уголовного дела, но срок-то по делу истек еще месяц назад!

— Так ты и выноси. Только сроки ставь в соответствии с законодательством, — повел плечами Рябинин.

— Так меня в то время еще и в следствии не было, — вяло запротестовал я. — Как я стану выносить постановление месячной давности, если работаю только с сегодняшнего дня?

Но начальник следствия только отмахнулся:

— Леша, ты дела смотри, и постановления выноси. Главное, чтобы все по УПК было. Подозреваемых нет, в СИЗО никто не томится. Тут главное, чтобы формальности были соблюдены. А на сроки и на фамилию никто внимания не обратит. Проверяющие приказы о назначении не смотрят, они им и на фиг не нужны. Чай, не первая у нас проверка. — Михалыч уже развернулся на каблуках, чтобы снова куда-то умчаться, но вспомнив о чем-то, повернулся ко мне: — Не забудь только еще одно постановление составить — что ты принял дело к производству. Ну, допустим, накануне постановления о приостановке.

Вот тут я чуть не завыл. Дрожащим от злости голосом спросил:

— Так что, еще одно постановление печатать?

— Ну, его-то ты можешь позже напечатать, как понесешь мне дело сдавать, — утешил меня Рябинин. — А вот постановление о приостановлении сейчас. Да не запутайся тут во всём этом, Сусанин.

Кинув мне на стол еще одно дело, сообщил:

— Вот тебе образец и подсказка — протоколы допросов потерпевшего, свидетелей, какие характеризующие материалы должны быть собраны на потерпевшего, постановление о назначении экспертиз, да и сами экспертизы глянь. И постановление о приостановлении дела. Это я из архива взял, верни завтра. Это Риты Гурьевой дело. Она у нас лучший следователь, все дела идеальные. Она теперь на «светлые» переведена. Кстати, если что — можешь с ней тоже проконсультироваться. Рита — девка умная, подскажет.

Борис умчался по своим начальственно-следственным делам, а я, горестно вздохнув, принялся терзать пишущую машинку. Сколько, кстати, нужно копий постановлений? Не то три, не то целых четыре. Ладно, пусть будет четыре. И образец нужно посмотреть. Как там постановления выносят?

Я занимался бумаготворчеством. Какие-то постановления загубил, но через час дело пошло на лад. К семнадцати пятидесяти пяти я уже успел отпечатать почти все постановления о приостановлении дел. А ровно в восемнадцать дверь открылась и в проеме появилась голова Рябинина. Даже и странно, что не влетел!

— Леша, а ты домой-то собираешься? — поинтересовался мой временный начальник. — Слышу, что так и стучишь, как дятел, а рабочий день уже к концу подошел.

Борис хихикнул, а я с грустью сказал:

— Еще три дела осталось.

— Так завтра и доделаешь, — улыбнулся Рябинин.

— Ты же мне сам сказал — срок у меня до завтра? — опешил я.

— Так все правильно я сказал. Срок у тебя до завтра, так завтра все и доделаешь. Я в прокуратуру с обеда поеду, а ты утром и допечатаешь.

Ну Боря! Мог бы и предупредить, что срок до завтра, до обеда. А я тут уже мозоль на указательном пальце натер.

— Гад ты, товарищ капитан, — с чувством произнес я.

— А это я и без тебя знаю, — хохотнул Борис Михайлович. — А если бы сказал тебе, что время терпит, ты бы дня два телился, разве нет? А тут сел, да все и сделал. Так что, убирай все в сейф, да и дуй домой.

Борис исчез, а я, разгибая усталую спину, принялся убирать уголовные дела в сейф. Вроде бы, один сижу в кабинете, а мои «несекретные» материалы нафиг никому не нужны, но привычка превыше всего. Да и не только привычка. Теперь эти жалкие листочки считаются уголовными делами с соответствующими уникальными номерами, а утрата уголовного дела — это уже серьёзно. Так что правильно я их убираю подальше. Подальше положишь — поближе возьмёшь, как говорится.

Шел в свое родное общежитие и радовался прошедшему дню. Но заниматься уже ничем не хотелось. Сейчас перекушу чем-нибудь, да и залягу спать.

На вахте дежурила тетя Катя. Забрал из своего ящика почту (газета «Коммунист», а больше ничего нет) и, одарив свою несостоявшуюся родственницу дежурной улыбкой, получил ключ.

Тетя Катя, оглядевшись по сторонам, заговорщическим шепотом сообщила:

— Леш, сегодня комендант был вместе с каким-то начальником с завода. Говорили, что «непрофильных» жильцов скоро начнут выселять. Ты ведь у нас теперь тоже такой.

Я кивнул. Про мое выселение из общаги я уже слышал. Все правильно. Я же теперь не участковый инспектор, территорию не обслуживаю. Но просто так, с бухты-барахты меня никто не выставит на улицу. Ответственные товарищи, отвечающие за социальную заботу о трудящихся Металлургического завода, вначале сообщат моему собственному руководству, а оно станет думать — куда девать своих сотрудников? Я ж не один такой, проживающий в ведомственном общежитии. Но потом все утрясется. Замполит отдела, а то и управления выйдет с ходатайством на директора ЧМЗ, подключит к этому делу райком партии, все утрясется.Завод милиционеров не прогонит, а мое начальство успокоится. Самое плохое, что может быть, так это то, что ко мне могут подселить кого-нибудь из жильцов. Скорее всего, это будет собрат-мильтон. Я-то уже попривык жить один, как фон-барон, но как-нибудь уживусь с новым соседом.

— Жениться тебе надо Леша, — твердо заявила тетя Катя. Еще разок оглянувшись, сказала: — Моя-то вертихвостка, когда о тебе разговор завожу, так и к словам не подстает, так что ну ее… Зато у меня у соседки дочка есть. Девка хорошая, незамужняя, как раз на заводе работает. Женишься на ней, у себя пропишешь, никто тебя и не выгонит. Правда, — тут тетя Катя вздохнула, — с мужиком она женатым связалась. Но ребенка в подоле не принесла, так что, тут все нормально.

Тете Кате я даже и отвечать не стал. Еще ладно, пытается выдать замуж племянницу, та славная девушка. Жаль только, что я к Маринке никаких чувств не испытываю, кроме дружеских. Но вот соседка, у которой был роман с женатым мужчиной, это ни в какие ворота не лезет. Знаю я про такие романы.Нет уж, не надо. Пусть уж лучше выселят или кого-то подселят.

Мой временный начальник Борис Михайлович сидел и внимательно читал постановления о прекращении уголовных дел. При этом, усиленно качал головой и пытался сохранять серьезный вид, но в особо интересных местах не выдерживал, а фыркал.

— Леша, а откуда в подъезде бродячая собака взялась? — не удержался он от вопроса.

— А я откуда знаю? — пожал я плечами. — Собаке не объяснишь, что это не ее территория. Гуляет, где хочет. У нас же подъезды не запирают, двери настежь — заходи, кто хочет. Вон, сколько зверья по помойкам ходит, так может какая псина в подъезд зашла? Или кто-то из жильцов прикормил? Но она никого не покусала, а так, попрыгала.

— Попрыгала она… — глубокомысленно хмыкнул Борис, вернувшись к тексту.

Это Боря читает мой опус, касающийся причинения тяжких телесных повреждений молодым сожителем своей, скажем так, уже не юной сожительнице. Ну да, пошли они погулять — заметим, что оба были трезвыми, а сверху на них напала большая злая собака, а мужчина, пытаясь отбиться, ударил собаку, но не удержав равновесия, сбил с ног супругу и оба они покатились вниз. А нож, ну да, лежал в кармане, в открытом виде, потому что накануне ходил в этом же пиджаке за грибами, а нож, как там лежал, так и лежит. Никто же не виноват, что клинок воткнулся женщине под коленку? Считаем, что это был казус, то есть, случай, который никто не предвидел, да и не мог предвидеть. Нет, может отыскаться какой-нибудь твердолобый преподаватель права, который станет с пеной у рта доказывать, что гражданин должен был предвидеть несчастный случай, если он носит в кармане нож, но в прокуратуре, которая должна утвердить прекращение дела, дураков нет.

Все же правдоподобно, правильно? Вот протокол допроса потерпевшей, вот протокол допроса ее сожителя. Ну да, допросил я его как свидетеля, который не перешел ни в разряд «подозреваемого» ни, тем более, «обвиняемого». Я ведь не поленился сходить к ним домой, и допросить по месту жительства. Сами бы они ко мне в кабинет не за что бы не собрались, потому что у этой парочки только два состояния — либо пить, либо работать. А доставлять их принудительно? Можно, но зачем. Я уж лучше сам, ножками, допрошу в домашней обстановке и, в расслабленном, так сказать, состоянии.

Как «и. о. следователя» я человек крайне добросовестный, сам себе удивляюсь. В уголовном деле даже имеется отдельное поручение участковому инспектору, в котором исполняющий обязанности следователя Воронцов требует установить владельца собаки, чтобы принять к нему меры общественного воздействия на товарищеском суде по месту жительства, за выгул животного без намордника и за то, что отпустил псину на «самовыгул». Правда, и.о. следователя Воронцов, как бывший участковый знает, что товарищеские суды только по месту работы эффективны, то есть там, где общественное мнение подкрепляется начальственными возможностями. А по месту жительства — это так, видимость одна. Но в рамках данного уголовного дела он думать над такими тонкостями не обязан.

Участковый, которому на исполнение попалось отдельное поручение, тоже оказался крайне исполнительным сотрудником и всё сделал быстро и качественно. (Это я в коридоре поймал за ремень планшетки своего другана Саньку Барыкина, затащил в кабинет и продиктовал ему, что надо). Санька и написал, что работа велась, но принятыми мерами установить владельца животного не удалось. Возможно, что собака вообще бесхозная, их у нас много болтается.

Можно бы еще накатать «телегу» куда-нибудь в жилищные органы, чтобы те обязали управдомов проверять — хорошо ли закрываются двери подъездов, но это уже перебор.

Значит, прекращаем уголовное дело за отсутствием состава преступления, потому что выявленная виновница всего этого — злая собака, субъектом преступления не является.

Внимательно изучив дело, Борис Михайлович кивнул: «Пойдет» и принялся читать другое постановление, параллельно листая само дело.

Второе дело тоже возбуждалось по 108-й, части первой. Там гражданин Тимофеев, рабочий «Коксохиммонтажа» получил проникающее ранение в области груди. Дескать — шел он домой, встретился с неизвестными и один из них, ни с того, ни с сего ударил его чем-то похожим на нож.

Вот так вот, ударил ножом, и ни с того, ни с сего? А так разве бывает? Нет, иной раз бывает, но крайне редко. Как правило, девяносто процентов тяжких телесных наносят друг другу знакомые люди — мужья, сослуживцы или собутыльники, а потерпевший просто не желает «сдавать» обидчика. А у нас нераскрытые дела растут.

При повторном допросе потерпевший гражданин пояснил, что травму получил, когда сбивал ржавчину с днища автомобиля своего соседа, стоявшего на смотровой яме. Промахнулся слегка и ударил стамеской самого себя в грудь. Ну, не стамеской, а чем-то на неё похожим, только потоньше. С помощью хозяина автомобиля кое-как дошел до дома, а там жена вызвала скорую. Пока везли, пока перевязывали, испугался, что заявив о причиненной самому себе травме, останется без больничного и, соответствующе, без денег. А то и вообще могут уволить. И сосед приходил, Христом-богом просил, чтобы тот его не выдавал, потому что боится наказания. Смотровая-то яма была не его личная, а таксопарка, куда он свое заржавленное авто загнал самовольно.

Не хотел Тимофеев правду говорить, пришлось на него слегка «нажать». И не одному, а вместе с Джексоном, который был не меньше меня заинтересован в снятии «глухаря». Зона-то его. Сыграли мы с ним в «доброго» и «злого» следователей. И пообещали, что за правду никаких репрессий не будет. Да и не наше это дело привлекать граждан за враки, не до того нам. Дай бог с реальными делами разобраться.

Ну, дело мы прекращаем, а вот постановление о привлечении соседа к товарищескому суду выносим. Да, и этого, гражданина Петрова тоже отправим на товарищеский суд, чтобы его коллеги наказали словом, а может и рублем за то, что вводил милицию в заблуждение.

Постановление о товарищеском суде отдаем на исполнение самому майору Корзинкину. Корзинкину-то все равно, а я обещал, что не накажут Тимофеева. Боре, то есть, пока я его подчиненный, то Борису Михайловичу, про то знать не следует. Нет, разумеется, Рябинин все прекрасно понимает, но зачем обременять занятого человека всякими мелочами?

Борис Михайлович снова покрутил головой, внимательно полистал дело. Ну да, все на месте. И даже имеется характеристика участкового инспектора на гражданина Тимофеева — мол, характеризуется положительно.

— Хорошо. Пойдет, — вынес вердикт начальник следственного отделения, откладывая дело в сторонку и забирая себе постановления о прекращении. Их у него уже шесть штучек. Ай да я!

Вообще прекращение уголовных дел — процесс деликатный, в котором не стоит ни медлить, ни слишком торопиться. А ещё лучше — не спешить с возбуждением «глухарей» без крайне важных на то оснований. Вон, как-то зимой у Сереги Савина на его зоне обнаружили труп мужчины с разбитой головой. А у него на территории и так с раскрываемостью дело «швах». Серега уже и свидетелей отыскал, которые видели, как мужчина упал и ударился головой о железное ограждение. Был бы дядька жив, быстренько сляпал бы отказной. А тут труп, совсем другое дело, да и родственники вьются, когда уже преступников наконец поймаете?

В общем, плачет Серёга и готовит материал на возбуждение уголовного дела. Понятно, «глухарь», перспектив к раскрытию — ноль, надежды хоть на какую-нибудь премиишку по результатам года — тоже. А тут подходят результаты вскрытия, где черным по белому указано, что смерть наступила в результате переохлаждения. Понятно, что травма тоже сыграла свою роль — ударился, потерял сознание и замерз, но это же совсем другое дело! Савин даже на радостях судмедэксперту Павлову проставиться обещал за добрую весть. Правда, потом подумал, что у того спирта и так хватает, и не стал горячиться. А возбуди дело, тогда вопросы к свидетелям появятся, почему не подошли к упавшему? Почему не вызвали «Скорую»? Оставление в опасности — тоже статья неприятная. При таком раскладе свидетели предпочтут от всего отказаться, а то и на Савина наклепать, что давил на них. И закрутится, и завертится пустая канитель.

— Леша, у тебя совесть есть? — восклицает Рябинин.

Это он о чем? А, о деле, где пострадавшей выступает девушка, приехавшая в Череповец из Санкт-Петербурга. Тьфу ты, конечно же из Ленинграда. Помнится, лет пять после переименования называл город Петра городом Ленина, да и потом, позже, прорывалось прежнее название. А теперь обратный эффект. Надеюсь, я нигде в документах не обозвал город на Неве по-старому? Или по-новому?

Вопрос про совесть риторический. Где же вы видели у милиционера, который занимается «глухарями», хотя бы зачатки совести? Если бы речь шла о преступнике, которого следовало задержать, то это да. А когда никаких перспектив, то зачем множить количество нераскрытых преступлений?

А суть дела в том, что на голову девушки, проходившей по улице Строителей, с крыши пятиэтажного дома упала бутылка. Понятное дело, что вследствие этого случилась ЧМТ, со всеми вытекающими. Правда, судмедэксперт квалифицировал травму средней тяжести, а у нас возбудили уголовное дело в отношении «неустановленных лиц». А вот в результате работы и.о. следователя Воронцова выходило, что никаких неустановленных лиц не было. И вообще, кто видел, что бутылка упала с крыши? — Никто. Да если бы бутылка с такой высоты «удачно» упала, так мы с наибольшей вероятностью имели бы летальный исход. А вот из проёма второго этажа, где отсутствует рама, вполне могла вывалиться. Случайно. Почему случайно? — Так жители подъезда на допросе все, как один, показали, что во время причинения травмы потерпевшей никаких посторонних лиц в подъезде не было, шума никто не слышал, а бутылки, да, стояли. Целых две. Бывает и по три стоят, если уборщица вовремя не уберёт или кто из жильцов как стеклотару не сдаст. Стало быть, отсутствует событие преступления, а имеют место гражданско-правовые претензии к жилищным органам, не обеспечившим своевременную установку рамы в подъезде.

— Ты где увидел гражданско-правовые отношения? Тут же получается прокурорское дело! Голимое нарушение руководством своих обязанностей.

Я почесал за ухом. А ведь да, мой ляп. Заработался и совсем упустил из виду, что нынче вся собственность является государственной (ну, почти вся) и руководители домоуправлений (пусть так, без словесной эквилибристики) являются, по сути, государственными служащими, хотя и не считаются таковыми. Это в моем прошлом-будущем жилье приватизировано, а граждане выбирают себе управляющую компанию, которая и отвечает за порядок в доме. Если уж не на деле, то хотя бы формально.

Но с другой стороны, такой ляп даже полезен. Не может начинающий опер, поставленный на месяц в следователи быть умнее своего начальника. Впрочем, Борис Михайлович во все времена разбирался и в УК и в УПК получше меня. Но ему это по должности положено.

— Вот это постановление переделай, — вернул мне Рябинин бумажку. Прищурив левый глаз, Боря сказал: — Не указывай, что виновником является домоуправление, не предлагай барышне обращаться в суд, чтобы компенсировать вред здоровью, а просто напиши — мол, отсутствие события преступления. Вред здоровью ей компенсировали в больнице, оказав медицинскую помощь. А бюллетень студентам нужен только чтобы прикрыть пропуски занятий. Стипендию они всё равно получат, В деле укажешь, что копия постановления отправлена по месту жительства потерпевшей. Если не понял, уточняю: на деревню дедушке Константину Макарычу. Действуй.

Я кивнул. Конечно, я все понял. Постановление отправится в Ленинград, а то, что почта у нас работает плохо, так это не вина следователя, а издержки почтового ведомства.

— В общем, ты молодец, — пришел к выводу начальник следственного отделения. Потом вздохнул. — Эх, Лешка, как жалко, что у тебя никакого образования нет. Я бы прямо сейчас тебя на должность следователя взял. А в перспективе — старшим следователем станешь. Старший следователь — капитанская должность. Когда тебе в розыске такую дадут? Уйдешь на пенсию капитаном, а у меня ты и до майора дослужишься.

Борис Михайлович не в курсе, что спустя какое-то время должности следователя и инспектора уголовного розыска станут капитанскими, а те, кто имеет приставку «старший», смогут претендовать и на звание майора.

Но пока я только глубокомысленно пожал плечами. Мол, чего уж теперь. Нет у меня высшего юридического, да и иного тоже нет. А то, что я уже лейтенант, да на должности инспектора уголовного розыска — и так уже нонсенс. Но сыщик — это совсем не то, что следователь. У следователей смотрят наличие образования, хотя бы педагогического

— Слушай, Алексей Николаевич, — перешел Рябинин на официальный тон. — Я вот что придумал. (Боря сделал вид, что эта мысль пришла ему в голову только что). Ты, как только в академию поступишь, напишешь рапорт о переводе в следствие, а я похлопочу, чтобы тебя без диплома взяли. Добро?

Я не стал ничего отвечать. Брякнешь, а потом за слова придется отвечать. Надо подумать. В той жизни Рябинин меня тоже звал в следствие, я даже обещал подумать, но переходить не стал. А в этой… Кто знает, как оно здесь все сложится.

В тот день, вернувшись с обеда, обнаружил зажатый в дверях клочок бумаги. Извлёк, развернул. Обращение начиналось так: «Алекс!» Всё понятно — это следователь Погодин из соседнего кабинета, на подпись можно не смотреть. С некоторых пор, точнее, как я стал немного следователем, он решил обращаться ко мне таким образом. Ладно, я не против, если ему нравится, хотя я всю жизнь считал, что Алекс — это Александр.

Далее в записке было следующее: «К 15−00 ко мне придёт такой козлобородый дедок по фамилии Кошкин, дальний родственник потерпевшей по делу КУП* № 1260. Допроси его, плиз, свидетелем. Он сам всё знает и всё расскажет. Тебе только записать. А у меня срочное дело на выезде. С меня причитается».

Ага, причитается с него. Не родился ещё тот человек, который получил бы с Погодина причитающееся. В конторе даже поговорка имеется: с Погодина получишь. Смысл, я думаю, понятен. Но делать нечего, надо выручить мужика. У меня были совершенно другие планы на ближайшее время, но вместо этого я пошёл в дежурку и посмотрел, что это за событие такое за номером двенадцать-шестьдесят. Оказалось — кража каких-то вещей. Подробней интересоваться не хотелось.

В назначенное время выглянул в коридор — у соседнего кабинета на стуле уже смирно сидел благообразный старичок, и назвать его козлобородым у меня не повернулся бы язык, хотя это очень соответствовало действительности. Очень уж старичок был похож на Калинина, того самого нашего всесоюзного старосту, а начальство, как известно, обзывать нельзя — себе дороже. Я-то, правда, в поздние времена про него всякого начитался, но для советского гражданина он всё ещё пребывал в когорте Кремлёвских небожителей.

С гражданином Кошкиным — Калининым мы прекрасно побеседовали, протокол уже был подписан, но словоохотливый старичок никак не мог закруглиться. А тут меня ещё чёрт дёрнул сказать: «подумаешь, сокровище», имея в виду похищенный хрусталь и какое-то старое барахло, имеющее ценность, скорей всего, только для самой потерпевшей.

— Сокровище, говорите? — встрепенулся старичок. — А зря вы так уничижительно. Может и барахло, как вы изволили заметить, иметь историческую и культурную ценность. Или вы полагаете, что в советское время уже нет места для кладов и сокровищ? Так я с вами не соглашусь.

Я пожалел, что не откусил себе язык минуту назад — у старичка явно открылось второе дыхание. Он поосновательней устроился на стуле и продолжил с новыми силами:

— Я вот тут недавно в газетке читал, что в нашей Вологодской области очень даже может быть спрятана библиотека аж самого Ивана Грозного. А что, чем вам не клад, чем не сокровище? Товарищ, вот только фамилию не упомню[3], где-то записано, об этом писал, а в наших газетах неправду не пишут, понимаете ли. Печатное слово — оно, понимаете ли, покрепче камня будет. Так что осталось только найти её, библиотеку эту. Дело за маленьким.

И старик, вдохновлённый собственным выступлением, отёр пот со лба. Я тут же вклинился в образовавшуюся паузу и выпроводил оратора из кабинета, вдогонку выразив непоколебимую уверенность, что раз товарищ написал в газетке, значит так тому и быть — найдут её обязательно, окаянную. Насколько мне было известно, ничего подобного и в двадцать первом веке так и не было найдено, но зачем же огорчать хорошего человека, который так истово верит печатному слову?

Оставшись один, я пустился в размышления. Странный у нас какой-то разговор получился с гражданином Кошкиным. С точки зрения пользы его допроса по делу двенадцать-шестьдесят — результат нулевой, совершенно ничего интересного. У меня возникло ощущение, что вся наша встреча была только ради того, чтобы этот Кошкин — Калинин напомнил мне, что и в наше совершенно несказочное время могут существовать тайны, клады, сокровища.

Говорят, надо видеть знаки судьбы. Тот, кто не проходит мимо, и в точке бифуркации выбирает нужное направление, будет обласкан судьбой. Тут главное не впасть в паранойю, а то за знак судьбы любой пустяк принимать начнешь. Подумаешь, старик сказал какую-то ерунду. Сокровища, понимаете ли, клады, царские библиотеки. Но почему мне тогда периодически вспоминается легенда о проклятии слепого мастера, рассказанная ещё в мою бытность пограничником нашим доблестным старшиной? Моя жизнь меня к чему-то готовит?

Воскресенье. Проснулся я как обычно, в семь утра. Полежал пару минут, уставившись в потолок (побелочку бы подновить!) и грустно подумал, что сегодня не знаю, чем и заняться. На «историческую родину» ехать не планировал —был там в прошлые выходные, даже картошку успел посадить. А мотаться каждую неделю до Вологды, а потом до Столбова, это и муторно, да и накладно.

И что делать? Скучно. Хоть на работу иди. Но если я сейчас припрусь на службу, то меня коллеги не поймут. Был бы я участковым, так может быть, и поперся бы, а так…

Барышня, на которую у меня были кое-какие планы на этот день (в кино там сходить и, вообще), усвистала в Кадуй (звонила на службу, сказала, что отец приезжал — велел помочь по хозяйству), так что, придется сегодня валять дурака. Можно бы в библиотеку сходить, но я там вчера был, а по субботам и воскресеньям в читальном зале яблоку негде упасть. Вишь, все стремятся к знаниям. И куда им эти знания?

Но коли проснулся, то надо вставать. Встал, почистил зубы, сделал некоторые необходимые дела и даже попытался сделать утреннюю гимнастику — помахал руками и ногами, поприседал, даже раз десять отжался от пола. Потом, решив, что я и так молодец, начал хлопотать насчет завтрака.Буфет по выходным дням в общаге не работал, а идти до столовой было лень. Потом схожу, как пообедать захочется. Зато у меня имеется скромный набор холостяка — яйца и черный хлеб, а еще заварка. Так что, позавтракаю в собственном «номере».

Яичницу сделать или яйца сварить? Яичница предпочтительнее, но после нее сковородку придется мыть. Пусть будут яйца всмятку. Дешево и сердито. А еще быстро.

После завтрака жить стало веселее. Одевшись в парадно-выходную форму одежды, пошел на выход. Слаба богу, нынче дежурит не тетя Катя, которой не дает покоя моя личная жизнь, а «коренная ленинградка», поэтому мозги мне никто выносить не стал, а я шагнул на майскую улицу.

— Леха! — услышал я знакомый голос.

Ба, так это Саня Барыкин, а рядом с ним невысокая полненькая девушка.

Пожав руку Сане, раскланялся с дамой.

— Знакомься, это Людмила, — представил Барыкин свою спутницу.

Людмила? Не та ли самая, из-за которой Саня получил фингал под глаз, да еще едва не лишился комсомольского билета, а заодно и милицейских погон? Ну, ничему парня жизнь не учит. А Барыкин, между тем, продолжал:

— Да, Леха, можешь меня поздравить. Вернее, не только меня, но и нас.

— А с чем? — не понял я.

— А вот, — продемонстрировал Саня безымянный палец правой руки, украшенный обручальным кольцом.

— У! — выразил я свое восхищение и искреннее изумление. — Поздравляю!

А как тут не изумляться, если я со стопроцентной уверенностью знал, что Барыкин женится гораздо позже и, совсем не на той женщине? Нет, что-то идет не так.

Людмила зарделась, прижавшись к супругу, словно бы вышла замуж не во второй раз, а впервые, и теперь одновременно и гордится и, стесняется своего нового положения. Но что я знаю о женщинах? Может, для нее этот новый брак и стал настоящим? И, в какой-то мере, первым? Значит, Барыкин решил-таки остепенится. Молодец.

— Леха, а ты на меня не обиделся? — с беспокойством поинтересовался Саня.

— В смысле? — нахмурился я.

— Ну, в том смысле, что я тебя на свадьбу не позвал, — пояснил Александр, а потом торопливо добавил: — У нас, Леша, и свадьбы-то как таковой не было. Пока развод тянулся, то да се, словно и перегорели.Так, позавчера расписались, а потом с родственниками посидели. Вот, если бы настоящая свадьба, то я бы тебя в свидетели пригласил. Я, потом, на опорнике…

Саня сконфузился, опасливо посмотрев на супругу, а я понятливо улыбнулся. Барыкин собирается на своем опорном пункте «проставиться» по случаю свадьбы, а иначе народ может и обидеться. А Людмила-то, похоже, уже взяла супруга в свои пухлые лапки, а тот уже и побаивается говорить о времяпровождении, не связанном со служебными обязанностями. И правильно. С Санькой иначе нельзя. А то, что молодожены решили свадьбу не справлять, тоже понятно. Все-таки. Людмиле во второй раз надевать свадебное платье и фату уже и неловко. Да и какая разница, просто ли расписались или устроили пир на весь мир? Лишь бы семейная жизнь сложилась удачно. А, вот еще почему они не стали играть свадьбу. У супруги-то уже и животик наметился. Уж лучше те деньги, которые ушли бы на пьянку, пойдут на «приданное» для ребенка. Все разумно.

— Алексей, а ты с нами не хочешь пойти? — подала голос Людмила, а Санька добавил:

— А мы тут в зоопарк решили сходить.

— В зоопарк? — удивился я. — У нас зоопарк появился?

— А ты что, газеты не смотришь? Или ты как следователь только уголовные дела читаешь? — поинтересовался Саня.

Газеты я читаю, но про зоопарк я там ничего не видел. Или же не смотрел? Поэтому, я просто пожал плечами.

— На площадь Жертв Революции передвижной зоопарк приехал, из Москвы, — сказала Людмила.

Вот чего я никогда не любил, так это передвижные зверинцы и цирки Шапито с животными. Моя бы воля — я бы их вообще запретил. Посмотришь на зверюшек в тесных и грязных клетках, понюхаешь воздух, пропахший зловонием — сердце кровью обливается. Я бы устроителей подобных мероприятий сразу в тюрьму сажал за издевательство над животными. Но вслух сказал:

— Я на барахолку пошел.

Мысль отправиться на барахолку возникла только сейчас, не планировал. Но надо же как-то отвертеться. Но ребята настаивать не стали. Да и на кой, молодоженам кто-то третий? Им пока и вдвоем хорошо.

Молодожены еще немножко мне поулыбались, а потом мы разошлись. Они пошли прямо, по Ленина, а я свернул, чтобы выйти к своему бывшему участку.

В городской библиотеке я бывал так часто, как позволяло время. Не стану жаловаться, что трудился «по восьми часов» — то есть, от восьми утра и до восьми вечера, да еще и без выходных. И вечера свободные оставались, и выходные были, хотя меня и ставили на дежурства почаще, нежели «старослужащих» и женатых. А время мне все равно тратить не на что. Возможно, что и рад бы уделять все внимание службе, но есть преступления, которые не сможет раскрыть целая команда литературных детективов, помести их в нашу реальность, а не в ту, которая существует по воле авторов.

Девушка, которая станет моей женой, на горизонте не появилась, а искать какие-то приключения не хотелось. Лёгкие симпатии с походами в кино и последующими вечерними провожаниями случались, но без поспешных движений к запретному. Девушки семидесятых, если уж и не были «синими чулками», то в понятие «любить» вкладывали именно чувство, а не судорожные физические упражнения при первом удобном случае. Так что максимум дозволенного заключался в лёгких поцелуйчиках и таких же лёгких обнимашках. Конечно, при должной настойчивости в некоторых ситуациях я мог бы значительно продвинуться вперёд и даже преодолеть точку невозврата, за которой кроме ЗАГСа не светило ничего другого, но… К этому достойному заведению с его знаменитым маршем я был ещё не готов.

По городу я нагулялся вдоволь. Даже приобрел подержанный фотоаппарат, нащелкал снимков со старой части Череповца, которая в ближайшем будущем пойдет под снос. Надо будет постараться сохранить все эти плёнки и фотографии как можно дольше. Из меня ещё не выветрились будущие ностальгические настроения, которые я испытывал при виде снимков старого города, исчезнувшего навсегда.

Так, а что же еще мне делать? Водку пьянствовать? Я и в своей реальности был не великий любитель этого дела (а иначе бы до полковника милиции не дослужился), а теперь и подавно. Смотреть телевизор? Во-первых, его у меня нет, а на покупку денег жалко, а во-вторых, даже если бы он и был, то смотреть там особо и нечего. Фильмы, которые показывают, видел сто раз. Телеспектакли, с участием «великих стариков» Малого театра, посмотрел бы, но они шли не так часто, как мне хотелось. Так что еще? Программу «Время»? Да ну ее на фиг. Разве что, научно-популярные передачи, вроде «Клуба кинопутешествий» или «В мире животных». Да, еще «Очевидное-невероятное».

Но и без этих телепередач я прекрасно мог обойтись. А вот без книг — не мог. К счастью, такая вещь, как бумажная книга не надоедает. Но на руки выдавали далеко не все, а если и выдавали, то что такое для меня пять книг? Это на неделю. За детективами и приключениями я не гонялся, предпочитая классику. Как хорошо, что в Советском Союзе ее издавали в большом количестве.

А вот в читальном зале можно было почитать газеты и журналы. Кажется, я изрядно удивил библиотекаря, ухватив подшивку «Пионерской правды» за прошлый год. А что такого? А там как раз напечатали Кира Булычева — очередную повесть про Алису Селезневу. Цикл о девочке с Земли я в собственной реальности умудрился пропустить и теперь наверстывал упущенное, радуясь приключениям «Заморской принцессы».

Женщины из библиотеки меня любили. Во-первых, я был аккуратным читателем, который сдавал книги вовремя, не портил страницы и не разрывал переплеты. А во-вторых, время от времени притаскивал им либо конфеты, либо печенье. У библиотекарей во все времена зарплата была маленькая, так что мои подарки приходились кстати. Меня даже удостоили невероятной чести — приглашали попить чайку в книгохранилище и выдавали на руки те книги, что имелись в читальном зале и на руки не давались. Например — второй и третий тома Александра Дюма-отца, только что поступившие в библиотеку. Откровенно-то говоря, в моей домашней библиотеке в иной реальности, стоят все двенадцать томов великого писателя, выходившие в 1976 по 1980 годы. Но как сказать девушкам, что и «Двадцать лет спустя» (второй том) и «Десять лет…» (третий том), мною читаны-перечитаны? А еще перелопатил множество книг, о которых здесь и представления не имели. Например — биографии кардинала Ришелье и герцога Бекингема, вышедшие в серии ЖЗЛ.

Библиотекари, как и музейные работники — это вообще какая-то особая каста, которая работает за гроши и радуется самому факту работы, а не оплате своего труда.

Разумеется, в читальном зале имелись и другие издания, на которые стоило обратить внимание. Например, мне полюбился журнал «Иностранная литература». Там, кстати, в нескольких номерах за семьдесят первый год обнаружился Ремарк (в переводе), одна из моих любимых книг «Тени в раю». Не самая известная, но очень интересная. Жаль, что напечатано в сокращении, но я не настолько продвинутый читатель, чтобы понять какой кусочек отсутствует. А в более свежем номере — уже за 1977 год сделал очередное для себя открытие, обнаружив в нём рассказы Зигфрида Ленца.

В общем, напрасно я переживал, куда деть свободное время. Нашлось чем заняться. А в весенние месяцы я стал приходить в библиотеку ещё и по иной, сугубо практичной причине: надо было готовиться к поступлению в Академию МВД.

Учеба — это вообще песня. Я-то еще куда ни шло — мне в мои годы даже на первый курс гражданского вуза поступать незазорно, а уж в ведомственное учебное заведение, так и подавно. В высшей школе милиции или в Академии МВД никого не удивить ни седовласым капитаном, мечтающим о двух «просветах» на погоне и большой звезде, ни майором, которому осталось до пенсии пару месяцев. Но все они, несмотря на свои погоны и награды, на седины и объемистые животы, на солидное звание «слушатель» вместо «студент», одномоментно превращались в учеников со всеми вытекающими из этого обстоятельства делами — со «шпорами» и «крокодилами», с «неудами» и опозданиями, с прогулами и нагоняями от начальника курса.

Документы — целое дело, на меня уже были готовы, но ожидались экзамены. Я помнил, что в той реальности за сочинение и за иностранный язык я получил четыре, а по истории — пять. Не сомневался, что сочинение я напишу, да и историю сдам. Главное, чтобы не ляпнуть на экзамене что-то такое, что не увязывается с марксизмом-ленинизмом и с теорией классовой борьбы. Скажу, например, что Степан Разин был атаманом разбойников, так меня не поймут. Или то, что ученые до сих пор не пришли к единому мнению на реформы Столыпина. Кто-то считает, что реформы способствовали процветанию государства, а кто-то, что они принесли пауперизацию населения. Так что, придется говорить, что Петр Аркадьевич был верным слугой царя и свою главную задачу видел не в укреплении государства, а в укреплении власти царя. Кстати, тоже верно, как ни крути.

И ладно, что сочинения Леонида Ильича Брежнева еще не напечатаны, а не то пришлось бы их снова перечитывать. Читать-то я их читал в свое время, но много ли помню с тех пор? А можно вляпаться, как вляпался мой приятель, которого при поступлении в ЛГУ на исторический факультет попросили назвать имена коммунистов, упомянутых в «Малой земле». Он вспомнил только Цезаря Куникова, а их там имелось гораздо больше. Дело-то прошлое, приятель давным-давно доктор наук, профессор и заведующий кафедрой, но до сих пор вспоминает о том провале с обидой.

Я прикинул по годам и понял, что увернуться от трудов дорогого товарища Леонида Ильича мне всё равно не удастся, даже если я и поступлю в «вышку». Всё равно придётся изучать и сдавать законспектированные труды на проверку. Ведь даже сам Леонид Ильич, до которого докатилась собственная литературная слава, будто бы сказал, что раз хорошо написано, то надо и ему самому прочитать.

Нет, историю-то я сдам, пусть даже на тройку. Но меня больше всего смущал английский язык. Допустим, сорок с лишним лет назад экзамен я сдал на четыре, но лишь потому, что в голове еще оставалось что-то от изученного в школе. А теперь? Английский алфавит помню, что уже неплохо. Еще помню около сотни (а может две или три) аглицких слов, включая те, что назойливо лезут в уши в рекламе или в Инете. Тьфу ты, когда-то лезли.

Но убей бог не вспомню времена, которые используются в английском языке. I learned English — это что? Я изучаю английский или я его уже изучал? Learned или learn? А ведь когда-то помнил. Утешало, конечно, что основное отсеивание слушателей проходило сразу после сочинения, потому как, если соискатель волшебного «поплавка» о высшем образовании пишет «жури», «брошура» и «парашут», то в вузе ему делать нечего. И если меня доведут до сдачи иностранного языка, так скорее всего, поставят хотя бы тройку. Но получить тройку — так это следует постараться, потому что могут срезать и на последнем экзамене.

Так что я сидел, уткнувшись в учебники английского языка для 5 и 6 классов, надеясь, что для сотрудников милиции этого хватит. Может, доберусь до 7 класса? Или уже нет?

— Алексей Николаевич, можно вас немного отвлечь? — раздался молодой женский голос.

— Да, Ольга Васильевна, разумеется, — сразу же отозвался я, откладывая в сторону тетрадь, в которую выписывал правила. Со школы знаю, что если что-то хочу запомнить накрепко, то вначале следует записать. Улыбнувшись, добавил: — Для вас у меня найдется сколько угодно времени.

Вообще-то, мы были с ней на «ты», а в неофициальной обстановке называем друг друга по имени. Да что там — у нас даже назревало нечто похожее на роман. В кино сходили, потом на спектакль Народного театра Равика Смирнова, а я даже пару раз побывал у нее в гостях. Но роман, как начался, так и закончился, потому что мы неожиданно узнали возраст друг друга. Ольга, прочитав мой библиотечный формуляр, куда заносились личные данные, включая год рождения и место работы, очень расстроилась, узнав, что мне только двадцать два года. Она-то считала, что я постарше, а я, напротив, полагал, что она гораздо моложе.

Кажется, и что с того? Но если ей строить планы на будущее с молодым парнем двадцати двух лет от роду было не зазорно, хотя и страшновато: все-таки, десять лет разницы — это много, то мне связывать судьбу с разведенной женщиной за тридцать, у которой имеется ребенок пяти лет, вовсе не катило. К тому же, как я понимаю, ни у меня, ни у нее, серьезных чувств не было, потому что иначе плюнули бы на все условности. Однако, добрые и дружеские отношения у нас сохранились. Зато, Ольга Васильевна была по образованию учителем иностранного языка, занимала должность заведующего отдела Иностранной литературы и теперь оказывала мне посильную помощь. Правда, говорила, что мое произношение оставляет желать лучшего, но не думаю, что в Высшей школе милиции я столкнусь с носителем английского языка, разговаривавшим с оксфордским произношением.

Библиотекарь зачем-то огляделась по сторонам, хотя в читальном зале никого не было и перешла на нормальный язык.

— Леша, я даже не знаю, с чего бы начать, — слегка замялась Ольга, усаживаясь рядом со мной.

— Когда не знаешь с чего начинать, начни с начала, — посоветовал я, сделав умный вид. Правило старое, мне оно не раз помогало по жизни, потому что фразу «Не знаю, с чего начать» слышал великое множество раз.

Ольга уставилась в свежевыбеленный потолок, словно бы ожидая, что лампы дневного света (в моей реальности признанные вредными для здоровья!) дадут подсказку. Переведя взгляд с одной лампы на другую, спросила:

— Леша, ты помнишь, я тебе про нашу заведующую фондами как-то рассказывала?

Я только пожал плечами. Ольга мне много о ком рассказывала, где тут упомнить? Она вообще девушка болтливая, любящая помыть косточки своим коллегам. Я, за время знакомства, успел получить характеристики почти всех работников библиотеки. Не знаю — на кой оно мне? Поэтому, все, что мне вещала Ольга, благополучно пропускал мимо ушей.

А вот про заведующую фондами я запомнил. У нее и имя-отчество необычное — Аэлита Львовна Епанчина. Наверное, из-за этого и запомнил. Все-таки, творчество Алексея Толстого всегда уважал. Видимо, и родители были повернуты на фантастике. Бывает. Но Аэлита — это еще куда ни шло. Имя на слух ложиться, словно родное. Хуже, если бы папа с мамой назвали девочку Галадриэлью, а мальчика — Леголасом.

И фамилия у женщины запоминающаяся. Все-таки, книги по истории я читал, знал, что Епанчины ведут родословную от Андрея Кобылы, основоположника Романовых. Впрочем, не факт, что Аэлита Львовна потомок древнего боярского рода. Вполне возможно, что ее предки были крепостными крестьянами Епанчиных, а на благородную фамилию их записали после отмены крепостного права. Это как с Юрием Гагариным, которого бывшие князья Гагарины посчитали своим сородичем и даже посылали ему приветственную телеграмму.

Было и ещё что-то, царапнувшее мою память, когда я впервые услышал от Ольги про заведующую фондами. Ну, имя Аэлита — это само собой, такое не каждый день услышишь. Но и фамилия вызвала какую-то детонацию в клетках моего мозга. И почему-то казалось, что это не в результате исторического экскурса, а по каким-то совершенно иным, современным и абсолютно прозаическим, причинам. Не сумев докопаться до точных сведений в глубинах своего мозга, я до поры оставил это занятие. И так приходится жить с двумя «памятями» (да простят меня филологи), а это занятие весьма утомительное. Так что будем надеяться, что жизнь сама всё расставит по местам.

Мадам Епанчина — дама лет сорока, интеллигентная донельзя. Была бы она постарше — лет шестидесяти, можно бы решить, что выпускница Смольного института, в крайнем случае — Мариинской женской гимназии с полным пансионом. Прямая спина, тонкая талия, одета скромно, но со вкусом. Кстати, одевалась не в магазинах, а шила себе сама, так как была счастливой обладательницей машинки "Зингер'.И так шила, что ей не раз предлагали хорошие деньги за пошив платья или юбки, но она неизменно отказывалась. Дескать — не желает превращать собственный дом в ателье или пошивочную мастерскую, а тех денег, что ей платят, на жизнь хватает.

С коллегами неизменно вежлива, ко всем обращается только на вы, даже девчонок, поступивших на работу после школы или института, величает по имени-отчеству. За двадцать лет работы в библиотеке подругами не обзавелась, ни разу ни с кем не говорила о своих личных делах. Правда, можно было сделать выводы, что Аэлита Львовна не замужем и, вообще, она «синий чулок», если не сказать чего-то другого. Живет одна, в половине деревянного дома. Вроде бы, у нее имеется тетка, но где она живет, никто не знает. Еще, вроде бы, Аэлита Львовна родилась в Ленинграде и была эвакуирована во время блокады.

Аэлиту Львовну уважали, но, откровенно-то говоря, недолюбливали, хотя вслух о том никогда не говорили. Чрезмерно воспитанных женщин никто не любит. А эта даже во время чаепитий умудрялась никогда не отгибать мизинец, а чайную ложечку всегда доставала из чашечки. По мнению библиотечных дам, Аэлита Львовна даже в поезде от чая отказывается, потому что его подают в вульгарном стакане, а не в подобающей её тонкой натуре чашке. Да и дома в одиночестве котлету без ножа есть не станет, и к столу в халате не выйдет. И откуда библиотечные дамы такие секреты про «марсианку» знают?

Закончила наша Аэлита, как и положено, Государственный институт культуры имени Н. К. Крупской[4], но складывалось впечатление, что она, как минимум профессор[5].

Хорошо образована и широко эрудирована. С какими-то вопросами не в картотеки и каталоги, а сначала к ней и ответ, как правило, у неё будет.

Так что, могло сложиться впечатление, что перед вами хорошо воспитанная женщина, абсолютно лишенная человеческих чувств. А вот теперь, со слов Ольги, с Аэлитой творится что-то неладное. И отвечает она иной раз невпопад, погружена в свои какие-то думы. А какие думы могут быть у одинокой: ни мужа-пьяницы, ни детей, ни родителей, ухода требующих? А недавно перепутала не то, что Гоголя с Гегелем или Бабеля с Бебелем, а поставила на полку Пруса вместо Пруста. Что-то неладное со «смолянкой», а подходить и спрашивать бесполезно. Только улыбнется, но не ответит.

— Может влюбилась? — предположил я, выслушав опасения Ольги.

— Влюбилась? — удивилась заведующая отделом. — С чего бы вдруг? Да и в кого?

— А что такого? — ответно удивился я. — Говоришь, что ей сорок или сорок один? Разве это возраст для женщины? В сорок лет (вспомнился мне еще не вышедший на экраны фильм) жизнь только начинается. Может быть, она всю жизнь ждала своего принца, а теперь дождалась. Все в этой жизни бывает. А в кого — так в кого угодно. Помнишь пословицу про злую любовь?

— Нет Леша, так не влюбляются. Я что, влюбленную женщину от озадаченной не отличу? Сама влюблялась, ходила — дура дурой, но здесь другое.

Усмехнулась, а потом покачала головой. Ишь, все-то женщины знают, все понимают. Куда нам до них!

Мне вспомнилось, что не так и давно учительница влюбилась в зека по переписке. Тоже, кстати, по отзывам коллег была очень милейшим и воспитанным человеком. Правда, покойная Вера Антонова была далеко не «синим чулком», но это детали. Вполне возможно, что и здешняя эрудитка получила письмо из зоны и втрескалась. И что мне тут делать? Переписка с заключенными законом не запрещена.

Дежавю. Даже не ожидал, что это окажется так приятно. Ленинград — 1977. Улица Гоголя, которая через двадцать лет снова станет Малой Морской. Дом номер шесть с разнообразными табличками у парадной (не у подъезда, заметьте), среди которых почему-то отсутствует самая главная. Здесь располагается Ленинградский филиал юридического заочного обучения Академии МВД СССР. Почему нет таблички, одному богу ведомо. Но когда нас будут об этом спрашивать, мы привыкнем напускать туману и заводить глаза к небу, мол, сами понимаете, не каждый должен знать, учреждение специфическое и всё такое… Хотя всё это чистой воды блеф. Когда у входа каждый день клубится толпа людей в серой и зелёной форме, какая уж тут таинственность?

Здесь вместе с нами учатся и ребята «из ящика» (УЛИТУ), и «огнетушители» (пожарные). Здесь, кстати, я впервые узнал и на всю жизнь запомнил, в чём отличие формы военного офицера от его соратника из внутренних войск. И просветил нас в этом подполковник внутренней службы Клиричев, преподаватель философии, которого мы по совету старших товарищей при первом же удобном случае потащили угощать пивом. Пива товарищ преподаватель с нами попить не погнушался, но если сказать, что это как-то помогло в нашей учёбе, так и нет, как говорили у нас в Одессе.

Когда мы выразили некоторую зависть к тому, что хорошо вот вам в зелёной форме, можно пивка зайти дёрнуть спокойно, а то и чего покрепче, не то, что нам (мы-то здесь в данный момент, конечно, все по гражданке были), услышали следующее:

— Не скажите, ребята. Вот, к примеру, сидите вы в ресторане, культурно отдыхаете. А рядом с вами армейский офицер, тоже культурно отдыхает. И форма на вас обоих вроде как одинаковая. Но если найдётся в пределах видимости какой-нибудь посетитель из числа бывших сидельцев, и если у него настроение окажется соответствующее, он к вам обязательно подойдёт «покалякать за жизнь». На «пехтуру» и не посмотрит, а обратится исключительно к вам: здорово, начальник. Или что-нибудь в этом роде. И далеко не всегда такой разговор может пойти в рамках мира и благодушия. Так что преимущество здесь сомнительное.

Подполковник наклонился к нам и понизил голос:

— Мне даже однажды пришлось этим гадам документы предъявлять, что я преподаватель, а не сотрудник какой-то колонии в Оренбургской области. Я тогда ещё капитаном был.

Он отхлебнул пивка, вытер усы и продолжил:

— Так тогда меня обложили всемером, что…

Наш собеседник на какое-то время ушёл внутрь себя, но увидев наши ожидающие продолжения физиономии, закончил так:

— Крап, ребята, всё дело в краповом цвете. Он тёмно-бордовый. Околыш на фуражке, просветы на погонах, канты на штанах. А у военных это всё просто красное. Для человека, побывавшего «у хозяина», это неоспоримое доказательство — откуда ты.

Это «пивопитие» было ещё в прошлой жизни. Как пойдёт теперь — посмотрим.

А пока у нас — толчея на Московском вокзале, незабываемый запах тёплого воздуха метро, площадь Мира, ещё не ставшая снова Сенной, обустройство в коммуналке одного из домов в переулке Гривцова у традиционных тёток, которых наша братия трепетно передаёт по наследству, чтобы тем, кто после нас, тоже было где жить.

Нас приютила Тамара Владимировна, женщина с тяжёлой судьбой и лёгонькой пенсией, да ещё с сыном лет тридцати, про психическое состояние которого ещё не изобрели всяких там деликатных слов. У него была капитанская фуражка, панцири крабов, развешанные по стенам комнаты и воспоминания, что раньше он служил капитаном дальнего плавания. В его комнате мы и ютились втроем, а «капитан» ютился у матери по другому адресу. У хозяйки было к нам три основных требования: Вовку вином не поить, девок не водить и деньги — вперёд. Мы были ребятами послушными и установленные правила не нарушали. Почти.

Когда хлопоты по первоначальному обустройству закончились, и голова немного освободилась для других мыслей, я подумал, что в этой жизни еду поступать в Академию на несколько лет раньше. В первой версии я отправился сюда уже женатым. Жизнь, стало быть, ускоряется. Если так и дальше будет, я далеко пойду, стану генералом и обзаведусь толстым пузом и прислугой. А мутные компании, избивающие всяких там Гош в общественных местах, будут существовать далеко за пределами ареала моего обитания, и порезать меня окажется некому. И когда я окончательно уверюсь в собственной безопасности, в один из зимних вечеров какая-нибудь шальная сосулька брякнется мне на голову и снова отправит в увлекательное путешествие по времени. Раз уж началось такое дело, почему бы и нет? Был же говорят, какой-то Агасфер, вечный скиталец. Только я, в отличие от него, никому в пристанище не отказывал.

А ещё я подумал, что маленько запоздал родиться. Случись такое дело лет на пять пораньше, можно было бы мечтать о звании не генерала, а комиссара милиции третьего ранга. А что — звучит хорошо. Мне нравится.

На следующий после приезда день начались учебные хлопоты. В нашей группе оказалась «сборная солянка» — вологжане, новгородцы и несколько товарищей из лесных ИТУ, те самые, «из ящика», всего почти тридцать человек. Несколько ознакомительных встреч, то ли лекций, то ли инструктажей и вперёд — готовиться к экзаменам. Да чтобы без формы — ни шагу. Особенно на экзаменах. Последняя фраза недвусмысленно показала, что на остальное время наше новое начальство и не рассчитывает заковать нас в казённые латы. А я по прошлому опыту знал, что пустое это дело, несбыточное. Представленный нам начальник курса скорбно посмотрел на нашу разноцветную ватагу и, не особенно веря в собственные слова, потребовал строгого соблюдения формы одежды. Мы дружно пообещали.

К сочинению я не готовился. Знал, что при любом раскладе выберу свободную тему. В прошлой жизни она меня вытащила на «четвёрку». Не подведёт и теперь. Была почему-то такая уверенность. Этот экзамен не зря ставился первым. После него оставались такие жалкие крохи от абитуриентов, что понятие конкурса вообще теряло всяческий смысл. На данном этапе мне оставалось только жалостливо посматривать на своих товарищей, которые сложными методами шаманства и недоступных пониманию оккультных опытов пытались определить, какие темы им будут предложены в этом году. Наиболее истовые из них яростно готовили шпоры с цитатами.

И вот время «Ч», мы в аудитории, конверты торжественно и публично вскрыты, на доске возникают красиво выведенные мелом темы. Чацкий, «Поднятая целина», как всегда последней появляется свободная тема. По залу проносится шорох и шёпот. Народ готовится к использованию предусмотрительно заготовленных материалов. Кто-то угадал, кто-то промахнулся. Старый капитан по соседству ставит перед собой фуражку на тулью. Внутри белеет мелко исписанная бумага. Этот вроде попал в цель. Ассистент в проходе делает вид, что ничего не замечает. Ну что ж, удачи тебе, капитан. Хотя для меня сочинение и списывание — вещи несовместимые

В этот раз свободная тема предписала нам рассказать о подвиге советского человека в Великой Отечественной войне по произведениям советских писателей. Это не страшно. Я немного подумал и коварно выбрал малоизвестную в широких кругах книгу Михаила Аношкина «Прорыв» южно-уральского книжного издательства. Вряд ли хоть кто-нибудь из преподавателей даже слышал про неё, не то, что читал. Поэтому беспокоиться о том, что меня обвинят в искажении идеи произведения, не приходилось. Да я и не собирался ничего искажать. Книга мне нравилась, прочитана была уже в этой, второй моей жизни, так что все имена и события, как на ладони. Проверяйте, если хотите. А мне осталось только связно изложить свои мысли, да не сочинять предложений с проблемными словами и оборотами.

И всё-таки мандраж был. Он развивался постепенно и достиг апогея к вечеру, когда мы освободились от всех обязательных дел. Сидеть втроём в комнате капитана дальнего плавания казалось кощунством. Мы же в Ленинграде, кое-кто в первый раз. Готовиться к другим экзаменам — бессмысленно, пока не узнаем результат. А вдруг? В качестве отвлекающего средства было решено посетить какой-нибудь пивбар и лёгким хмелем перебить томление души.

Вышли на улицу, и пока я (старожил как-никак) прикидывал, как лучше пройти к бару «Висла» на соседнюю улицу, и нет ли прямого прохода дворами, а заодно тихонько сетовал на отсутствие геолокации, мои товарищи уже всё выяснили без всякой навигации у какого-то прохожего и увлекли меня за собой.

Да, Ленинградские пивбары семидесятых заслуживают отдельной песни. С массивными столами и такими же лавками, чтобы их невозможно было сдвинуть с места, не то, что употребить в качестве аргумента для собеседника, с которым не сошёлся взглядами в философском диспуте. С швейцаром на входе, не отягощённым золотыми позументами и которого хотелось назвать не этим изысканным словом, а просто «вышибалой». Ему надо было постучать металлическим рублём в дверное стекло, чтобы пропустил, а подать умудриться только полтинник. С невкусным пивом, про которое сказать совершенно нечего, кроме того, что оно невкусное. С дружелюбным народом, без удивления встречающим твоё появление за столом и обращающимся к тебе так, как будто вы только вчера расстались.

Пивбар «Висла» на улице Дзержинского (мы в этом увидели свой знак), впоследствии Гороховой, был именно таким. Для нас, глубоких провинциалов того времени, знающих, что пиво покупается в уличных зелёных палатках после их штурма либо многочасового стояния в очереди в свою тару: трёхлитровые банки, бидоны и ведра, а также пакеты, про которые позже споёт Олег Митяев, ленинградские пивбары были местом, не побоюсь этого слова, культовым. И то первое (для моих товарищей, не для меня) посещение переросло в добрую, хотя и не частую, традицию.

Следующим экзаменом была история. К этому времени я уже обладал четвёркой по литературе и располагался в сильно поредевших списках счастливчиков, допущенных к дальнейшим экзаменам. А кто-то сворачивал манатки и грустно прощался с товарищами. Товарищи фальшиво успокаивали неудачников: ничего, на будущий год обязательно поступишь, и в глазах их читалось плохо замаскированное облегчение, уф-ф, в этот раз не я.

Я не стал отрабатывать строевой шаг при подходе к экзаменаторам (пожилой мужчина в гражданском и женщина средних лет с погонами майора милиции), как это практикуется в военных вузах, просто доложил, что «лейтенант милиции Воронцов к сдаче вступительного экзамена по истории прибыл». Дяденька кивнул, забирая у меня «бегунок», а майорша указала на билеты, разложенные в виде веера. Не задумываясь, ухватил первый попавшийся и четко произнес:

— Билет номер шесть.

Открыл рот, чтобы зачитать вопросы, но мне только сухо кивнули: «Готовьтесь». Правильно, они и сами знают.

Усевшись за стол, прочитал вопросы. Итак, первым вопросом моего билета была «Борьба русского народа с иноземными завоевателями в XIII веке». Отличный вопрос! Главное, не вспоминать сейчас Льва Николаевича Гумилева, не говоря уже о Носовском с Фоменко! Вон, один мой знакомый начитался и стал убежденным «фоменковцем» и теперь считает, что никакого монголо-татарского ига не было, а Бату-хан и Александр Невский одно и тоже лицо.

Второй вопрос был сложнее, но все равно, был не настолько и страшным. «Индустриализация и коллективизация в СССР».

Я подтянул к себе лежавшие с края стола атласы, взяв тот, что мне нужен, а именно — за 7 класс. Пятая страница как раз и была отведена карте, посвященной борьбе русского народа с иноземными завоевателями. Вот здесь и самые важные даты. 1223 год — сражение на реке Калке, 1237–1241 гг. — нашествие Батыя; 1240 г. — битва на реке Неве и 1242 г. — Ледовое побоище. В принципе, мне бы даже одной только карты хватило, чтобы ответить на первый вопрос. А что тут отвечать-то?

С коллективизацией и индустриализацией СССР было похуже, но все равно, в Атласе за десятый класс имелась карта со стройками Первых пятилеток. Ну а что еще-то нужно? Да только немного знаний и неплохо подвешенный язык, а это у меня, слава богу, имелось.

Но не все так считали. Вон, справа от меня сидит пожилой (что это я такое несу?), лет за сорок майор. Мой коллега полез в карман якобы за носовым платком, но вместо этого вытащил целый ворох шпаргалок, которые, к несчастью, разлетелись по всей аудитории.

Майор принялся осторожно подгребать «шпоры» ногой поближе к себе, а экзаменаторы делали вид, что они ничего не заметили.

Одну из бумажек, прилетевшую мне под ноги, я сам старательно «зафутболил» под стол. Ну, не поднимать же ее?

Накидав небольшой план ответа, принялся ждать своей очереди, прислушиваясь к тому, что отвечал у стола экзаменаторов жаждущий приобщиться к высшему образованию товарищ с погонами капитана. Дела у него шли плохо, поэтому экзаменаторы ему отчаянно помогали. Я сейчас даже не говорю о том, что капитан говорил о «вероломном» нападении Наполеона на Россию и о том, что «император Франции желал захватить Россию». Такую ересь несут не то, что будущие слушатели милицейских академий, а даже учителя истории. Ошибки были более грубые. Товарищ путал имена и события, а экзаменаторы ему напомнили, что во время наполеоновского нашествия на Россию правил страной не Петр Первый, а Александр, а с захватчиками сражался не Суворов, а Кутузов. И Кутузов не отдавал приказа жечь Москву, а она сгорела из-за французов.

Вопрос, надо сказать, до сих пор спорный, хотя на мой взгляд, здесь больше подойдет мнение Льва Толстого, который написал, (я не цитирую, а только пересказываю) что в тамошнем бардаке, и при отсутствии пожарных команд, был совсем не нужен чей-то злой умысел и необязательно винить графа Растопчина в умышленном поджоге или Бонапарта, пожелавшему наказать москвичей за то, что они не принесли ему ключи от столицы, а достаточно кому-то опрокинуть свечу, чтобы все полыхнуло.

Но человека спас второй вопрос, связанный с Хрущевым. Правда, я так и не понял, как он был сформулирован, потому что товарищ капитан бодро обозвал Никиту Сергеевича «кукурузником» и сообщил, что из-за него была сокращена армия, а милиция превратилась в невесть что.

— Товарищ лейтенант, вы готовы? — обратилась ко мне женщина, пока пожилой мужчина выставлял капитану его отметку. Судя по просветленному виду моего коллеги — явно не двойка. Отметка «три» нам тоже годится, если что.

Я бодро подсел к столу и начал излагать:

— Тринадцатое столетие в истории нашего государство является одним из самых сложных и трагических в русской истории. Прежде всего потому, что именно в это время началось нашествие монголо-татар. Кроме того, со стороны запада на Русь надвигались европейские агрессоры — шведы и немцы.

Я перевел дух и уже приготовился излагать, как героически сражались наши далекие предки, но был прерван преподавателем в штатском.

— Скажите, а почему монголо-татарам так легко удалось разгромить русскую армию?

Ишь, а вопрос-то с подвохом. Русскую армию, видите ли.

— Прежде всего, — принялся обстоятельно излагать я, — единой русской армии не было. На территории Русского государства существовала феодальная раздробленность. Даже в битве на реке Калке — а это было в первую встречу с татарами, не было единого командования. Русские князья существовали отдельно, и они не торопились на помощь друг другу. Кроме того, я бы не сказал, что завоевание Руси далось так легко. Маленький город Козельск сопротивлялся татарам целых семь недель. Россия оказала такое сопротивление захватчикам, что хан Батый не смог отправиться на завоевание Европы. Образно говоря — Россия, то есть, русские земли закрыли собой весь европейский мир.

— Спасибо, достаточно, — прервал мою речь пожилой мужчина.

Вот так вот, только настроился, а тут сразу — достаточно. Так и хотелось сказать: а я и ещё могу. Однако, не то место для бахвальства. И я всего лишь вежливо спросил:

— Можно отвечать на второй вопрос?

Мужчина в штатском переглянулся с женщиной, а та только усмехнулась. Спросила:

— Что вы можете сказать об индустриализации?

— Индустриализация — переход к созданию крупного машинного хозяйства в нашей стране, превращение отсталой и аграрной России в промышленно развитую державу. Курс на индустриализацию был намечен на XIV съезде ВКП (б) в конце 1925 года.

— Спасибо. Пять.

Я растерянно протянул руку за листочком, куда была вписана отметка. Нет, конечно хорошо, что поставили «пятерку», но обидно, что не позволили поговорить.

Всё! Теперь можно считать, что мы поступили. Остальное — формальности. Если, конечно, сами не отмочим что-нибудь невообразимое. Английский уже не казался непреодолимым рубежом. Подумалось, вот в моей поздней жизни люди взяли моду получать два, а то и три высших образования. А я, выходит, тоже буду иметь два в общей сумме? Только кому я об этом похвастаюсь? М-да.

Я попробовал растормошить эмоции. До потолка подпрыгнуть, что ли? Обнять вот эту симпатичную «лейтенашку» из Новгорода, звонко чмокнуть в щёчку? Чувствую, что сейчас она даже не обидится. Нет, всё не то. Навстречу попался знакомый капитан, тот самый сосед по сочинению. Он осторожно передвигался странной походкой в сторону от кабинета, где шёл какой-то экзамен, и вообще был немного не в себе. Поравнявшись со мной, он остановился, потом чувствительно двинул кулаком в грудь.

— Тр-ё-х-а! — почти пропел он. — Трёха, понимаешь?

Потом опроверг сам себя:

— Ни хрена ты не понимаешь! — и продолжил своё замысловатое движение.

Счастливчик. У него все радости учения ещё впереди. Я ему позавидовал и мысленно пожелал ещё раз: удачи тебе, капитан!

— Подъём!

Команда была сколь жизнерадостной, столь и неуместной. Мы своё отподнимались ещё тогда, когда отдавали священный долг Родине. С трудом продрав глаза, я увидел в проёме настежь распахнутой двери нашего капитана — морехода. На нём был традиционный для лета прикид: фуражка-капитанка с грязноватым белым верхом, аляповатая рубаха-распашонка навыпуск, мятые штаны и сандалеты на босу ногу. А сам персонаж выглядел прямо-таки точь-в-точь, как будущий певец и шоумен Сергей Крылов. На самом-то деле было, конечно, наоборот: впервые увидев когда-то в девяностых оптимистического толстяка с его песенкой «Дева — дева — девочка моя» по телевизору, я никак не мог отделаться от мысли, что это наш ленинградский капитан дальнего плавания переквалифицировался в эстрадные артисты.

— Вольдемар, имейте совесть, — глухо пробурчал из-под одеяла мой товарищ по учёбе Славка Аникин. — Ещё, понимаете ли, одна заря сменить другую не спешит, дав ночи ни хрена.

Славка был в своём амплуа даже спросонок. Однако, на нашего раннего гостя (или сказать наоборот — хозяина) Славкин пассаж не подействовал. Было видно, что он ускользнул поутру от материнского пригляда и теперь был намерен использовать такую удачу по полной форме. Да если честно, было уже не так и рано — девять часов. Всё равно пора вставать. У нас с утра запланирован поход на Дворцовую площадь.

Вовка (или Вольдемар, это уж кому как угодно), между тем, времени зря не терял и сразу начал с главного:

— А что, ребята, дайте — ка мне рублик в счёт оплаты за апартаменты. Я тут встретил замечательного человека, тоже капитана дальнего плавания, и мы планируем отдаться воспоминаниям в географической библиотеке.

Дело принимало невыгодный для нас оборот. За рублик, о котором Вовка всё равно проболтается мамке, Тамара Владимировна нас по головке не погладит. Отказ же приведёт к тому, что капитан будет таскаться за нами повсюду, а если мы вдруг сбежим от него, может и нестандартно отомстить. По-доброму так. Рассказывали, что однажды он нацепил поверх своего прикида милицейский китель кого-то из своих квартирантов, даром что тот ему был несколько тесноват, и отправился прямиком в ближайшее РУВД получать задание на проведение некоей специальной операции. Может, конечно, это совсем и неправда, а лишь один из теоретически просчитанных каким-то нашим предшественником рисков, но его реализации нам вовсе не хотелось. А ключ от нашей комнатёнки у «капитана» вполне мог быть.

Дело решилось по-другому. Хлопоты и треволнения поступления в ВУЗ были уже позади. Вчера мы в торжественной обстановке получили новенькие зачётки, на которых ещё муха не сидела, и благополучно купили билеты домой, отстояв длинные кривые очереди в воинских кассах у Казанского собора. Впереди три дня установочных лекций и всяких разных напутствий, а потом — вперёд по домам грызть гранит науки и готовиться к межсессионным сборам. До ближайших лекций имелось ещё два часа, и мы планировали успеть позавтракать какой-нибудь булочкой со стаканом кофе, а ещё забежать на Дворцовую площадь. Там под аркой с о стороны Невского располагался междугородный переговорный пункт.

Мы быстренько собрались и увлекли Вольдемара с собой, пообещав, что будет гораздо интересней, чем просто рублик. Для начала отпугнули второго географа — исследователя, поджидавшего коллегу у подъезда и вознамерившегося следовать за нами. Капитану объяснили — нельзя, секретная операция. Вольдемар всё понял сразу и нацепил невесть откуда взявшиеся чёрные очки.

Пришлось сделать небольшой крюк до площади Мира.В переулке за станцией метро быстро обнаружился искомый объект — синяя палатка. Здесь мы купили капитану кружку пива и дали мелочи ещё на одну, прикинув, что с этим капиталом вступить в тайный сговор «на троих» у него не получится. В дополнение к этому Славка объяснил нашему компаньону, что в интересах конспирации мы сейчас должны расстаться, а ему необходимо после выполнения задания по поглощению пива переместиться домой и ждать сигнала.

Какого сигнала ждать, Славка сказать не успел, но Вольдемару этого, похоже, и не требовалось.

— Надо бы Тамаре Владимировне позвонить, сказать, где он. Лучше уж от нас пусть узнает, чем потом от него самого.

Славка перешёл к реалиям жизни, когда мы оказались довольно далеко от палатки.

В коммуналке, где жила наша хозяйка, телефон был, но звонок туда превращался в настоящую викторину. Если попал удачно, и трубку взяла она сама — всё хорошо. Если же на звонок подойдёт кто-то из соседей, значит сначала придётся выслушать много интересного из питерского коммунального быта, а нужного человека, распалившись, могут так и не позвать. Но зато на следующий день хозяйка придёт к нам сама и устроит выволочку из-за того, что звонить она разрешала только в самых крайних случаях. Был ли сегодняшний таковым, ещё не известно.

Решили не звонить.

Собственно, на переговорный я шёл с друзьями исключительно за компанию. Звонить мне было некому, не бабе же Кате, моей «свахе», на вахту общежития. А вот у моих друзей, пребывающих в возрасте постарше, были и семьи, и какое-никакое жильё, и даже телефоны у соседей. Пока друзья меняли свои денежки на горсть «пятнашек», я искал кабинки, на которых в числе прочих городов был указан и Череповец, и занимал очередь. Славка заходил в кабинку, отпускал одну монетку и трепетно ждал ответа. Потом быстро выстреливал:

— Анна—Иванна—здрасьте—позовите—пожалуйста—Полину.

И клал трубку — деньги экономил. Теперь надо было две минутки, которые требовались, чтобы Анна Ивановна сходила этажом выше и позвала Полину, изображать несуществующий разговор. Иначе вынесут из кабинки. Стоять там так просто и ни с кем не разговаривать — это циничное надругательство над чувствами других очередников. Славка «разговаривал» талантливо: кричал, возмущался, махал руками и вообще был весь в образе. Мы прикрывали «тылы», защищая его от прямого контакта с другими претендентами на разговор. Через две минуты он снова набирал номер и уже говорил «по-взаправдашнему», а нам можно было и в сторонку отойти, чтобы не становиться невольными свидетелями таинства телефонного единения любящих душ.

На переговорный этот мы обычно ходили мимо «Зелёной аптеки» — здания зелёного цвета с винным магазином на первом этаже, в котором среди прочих благ спиртное продавалось на разлив. Это не была банальная распивочная, а хуже того — «рыгаловка» (да простят меня «чуйствительные» граждане). Заведение было вполне приличным, куда не гнушались после окончания рабочего дня заглянуть даже штабные «каперанги», во множестве обитавшие в округе, и другие достойные люди.

Вот у них-то ещё в той жизни я и подсмотрел однажды занятную штуку. Подходит, допустим, офицер к прилавку и делает заказ: «сто на сто и конфетку». Аналогично поступают и его коллеги. Аккуратная продавщица в белом кокошнике ставит на стойку блистающие чистотой тонкостенные стаканы по числу заказчиков и градуированной мензуркой виртуозно, можно засмотреться, наполняет их коньяком на сто грамм каждый, потом дополняет эту красоту шампанским. Содержимое стаканов фырчит и пенится, и тут офицеры не теряют времени: отходят к высокому столику, чокаются и с чувством ополовинивают свои стаканы. Припасённая конфетка завершает процесс принятия амброзии. И происходит чудо: уже через пару минут тусклые глаза блестят, усталости как не бывало, разговор оживляется, и становится видно — жизнь удалась. Минут через пять ритуал повторяется — и всё, можно и по домам. На улицу выходят уже обновлённые люди, у которых впереди, вне всякого сомнения, хороший домашний вечер.

Это наблюдение пришлось как раз на то время, когда нам подполковник Клиричев пытался внедрить в умы спорный с нашей точки зрения постулат о полезности философских норм в обыденной жизни. Мы скрипели заскорузлыми мозгами и перьями авторучек, тихо ненавидя «Материализм и эмпириокритицизм» Владимира Ильича за необходимость обязательно законспектировать этот труд и предъявить полученный результат на проверку. Но застрявший в мозгах эмпирический метод познания мира неожиданно всплыл на поверхность именно в «Зелёной аптеке».

— А что, ребята, может быть познаем этот таинственный обряд, — я кивнул в сторону офицеров, — опытным, то бишь эмпирическим путём?

И мы познали, правда, начали с половинной порции, сугубо по финансовым соображениям. Не капитаны первого ранга, чай. Полученный результат превзошёл все ожидания. Когда содержимое наших стаканов изменило своё местонахождение, нам сразу стало понятно, что подполковник Клиричев — настоящий философ, эмпиризм — это классная штука, а военные моряки — настоящие парни и толк в жизни понимают. Полученные доказательства того, что философия — наука прикладная, а никакая не скучная теория, мы таить в себе не стали и щедро поделились с товарищами по учёбе. С тех пор безымянный магазин стал называться для посвящённых «Зелёной аптекой» и, судя по разговорам, исправно возвращал к жизни многих страждущих из числа наших товарищей.

В моей новой жизни мы «Зелёную аптеку» ещё не открыли, а я отнюдь и не собирался делиться секретами. Многократно проходил с друзьями мимо и — никому ничего. Вот не хотелось — и всё тут! Зато вспомнилось другое. В жизни так бывает: события вроде одинаковые, а присмотришься — вовсе нет. Это как в самолете: все летят вроде по одному воздуху, из одного и того же города, место посадки самолёта одно и то же. И убьёмся все вместе, если что. Даже сидим в метре друг от друга. Только один в бизнес-классе со всеми своими несправедливыми привилегиями, а второй — в экономе.

Давно дело было, где-то в будущих восьмидесятых. Работал у нас один опер (тогда это название уже плотно прилипло к сыщикам из-за переименования должности инспектора в оперативного уполномоченного), и фамилию его часто путали по созвучию с такой — «Спиртнов». Никаким пьяницей он вовсе не был, просто с утра имел порой какой-то взъерошенный вид да информацию успешно приобретал за разного вида спиртные напитки пониженного качества, чего и не скрывал ни от кого. Так вот, он тоже однажды открыл свой метод просветления а-ля «Сто на сто», только уровнем пожиже. Из эконом-класса как бы.

Дело было после какого-то субботника. А после субботника все нормальные люди знают, что надо делать. Мы тоже знали. А что? — Имеем право. Окна вымыты, мусор вынесен, полы надраены. Этот парень (его Виктором звали) заманил несколько наших в свой кабинет. Я тоже за каким-то чёртом там оказался. И вот Виктор жестом факира открывает свой сейф, а там на полочке, немного потеснив всю имеющуюся в нём макулатуру, стоят две пол-литровочки. Одна-то сразу узнаваемая, а вторая, присмотрелись, лимонад. Ничего необычного. Мы сразу оживились, но он жестом показывает — не торопитесь. Наливает в гранёный стакан водки на два пальца, а сверху ещё на два — лимонада. Накрывает всё это дело широкой своей ладонью и — хлоп донышком о колено. А он, чтоб понятно было, сидит в это время на своём рабочем месте. В стакане всё фырчит и пенится. И вот эта амброзия местного разлива стремительно перемещается внутрь Виктора. А я вижу: да что там морские офицеры? — Экспресс-метод нашего Менделеева не за пару минут, а почти мгновенно приводит экспериментатора в нужное состояние, после которого лучше бы — больше ни капли. Вот вам и эмпиризм. А ведь ни у какого Клиричева парень не обучался и в «Зелёной аптеке» никогда не был.

Однако, я замечтался. Капитана дальнего плавания мы с хвоста скинули, с домашними переговорили, кому надо было. Можно и об учёбе подумать. Сегодня у нас первые два часа — теория государства и права. Скучнейшая наука, надо сказать. И вот на неё-то набивается целая аудитория битком, даже, поговаривают, с других институтов студенты забегают. А всё почему? — Потому что лекцию будет читать профессор, доктор юридических наук, фронтовик и вообще легендарная личность — Бельсон Яков Михайлович.

Вот он заходит, переваливаясь на своих протезах, тучный и, обманчиво неуклюжий, просит ребят покрепче, чтобы помогли ему устроиться на столе кафедры и… время перестаёт существовать. Пожалуй, и в дальнейшей своей жизни я видел немногих, кто умел так «держать» аудиторию. Мы все были тихонько влюблены в него и сдавать «Теорию государства и права» плохо считали неприличным.

Вдобавок, у вологодских было почётное и весьма доверительное послушание. Мы помогали Якову Михайловичу на даче. Не знаю, кто первый из наших земляков удостоился подобного доверия, но такая традиция существовала уже много лет. Мы копали, чистили, красили, убирали мусор. Кроме вологодских профессор такой чести не оказывал никому (а может мы этого просто не знали). Каждый, конечно, тайно надеялся, что такое подвижничество ему зачтётся на экзамене. И совершенно зря, между прочим. А мне такая поблажка казалась бы даже обидной.

Вот тогда я впервые и увидел настоящую профессорскую дачу. Она находилась в живописном месте Лисьего Носа на берегу Финского залива. Это была именно дача с хорошим домом, вековыми соснами, с цветочными клумбами и умышленно подзапущенным садом, а не жалкие фазенды с сараюшками и грядками в районе реки Ягорбы, которые жители Череповца тоже гордо называли дачами.

На этот раз я отправился в библиотеку не по своей воле, а по милости начальства. Все-таки, одна тысяча девятьсот семьдесят седьмой год — это не только шестьдесят лет Великой Октябрьской революции, но еще и юбилей нашего города. Даже и не знаю, какая дата руководству казалась важнее. С одной стороны — юбилей Октября очень серьезно, но с другой, не так давно праздновали пятьдесят пять лет, более «круглую» дату, а не за горами и семьдесят, а вот двести лет со дня рождения города — это круто! Тем более, что руководству Череповца нужно было показать, что у нас имеется не только современная история, в виде гигантов металлургии и химии, но и древняя. С Вологдой или Белозерском не сопоставимо, но все равно.

Поэтому, альпинисты во главе с Печениным отыскали еще не проименованный пик и дали ему имя Череповца, в Заречье в срочном порядке разбивали парк в честь 200-летия города, а строители украшали фасады зданий цветным кирпичом в виде надписей, напоминающих, что Череповец основан в 1777 году. Подобную надпись даже сделали на трубе котельной, установленной в районе улице Ленина, среди деревянной застройки. Скажу — в будущем всю деревянную застройку снесли, понаставили там панельных домов, но труба стоит.

Вот и у нас, в управлении и райотделах пошло поветрие — провести в честь приближающейся годовщины мероприятия, вроде лекций. В нашем Индустриальном РОВД вновь назначенный замполит, поймав меня после оперативки, «нарезал» задачу — провести в родном подразделении лекцию по истории. Дескать — с музеем договариваться нужно, а это лишнее время, а на лектора из общества «Знание» денег не выделено, а коли и выделят, так все управлению уйдет, а задачу, поставленную вышестоящим начальством выполнять надо. А лейтенант милиции Воронцов, со слов сослуживцев — шибко умный и много по истории родного города знает. Так что, бери ноги в зубы и дуй в хранилище знаний, благо, его замполитова власть это позволяет и никакой ему замначальника по оперативной работе не указ. Вернее — с замом, своим коллегой он уже договорился, что все дела, которые Воронцов не сделал, сделает позже. Двух дней, дескать, должно хватить и на службу можно не выходить.

Откровенно-то говоря, лекцию по истории города я провел бы и безо всякой библиотеки, но кое-что освежить в памяти нужно. Да и зачем отказываться, если тебе дают почти реальные отгулы? Сколько у меня времени на библиотеку уйдет? Час, может два.

Так что, через десять минут я уже сидел в читальном зале, почти ставшим родным, в компании с двумя книгами по истории города. Это в моей реальности книги по «черепановедению» занимают целый стеллаж, даже учебник по истории города имеется, а в семьдесят седьмом году их почти не было.

Итак, с чего бы начать? А начну я с того, что расскажу моим коллегам о том, что название Череповец происходит не от черепа несчастной овцы, о который, как гласит местная легенда, споткнулась императрица Екатерина II, а от слова «череп», означающую не только верхнюю часть скелета, а еще и возвышенность. Именно так называли русские (еще даже и не русские, а славянские) первопоселенцы холм, именуемый ныне Соборной горкой, что плыли к нам по реке Шексне. Соборной горкой холм стали называть лишь тогда, когда там появился храм.

Но люди стали селиться у нас еще в каменном веке. Жаль, что наши будущие археологи, которые станут производить раскопки пока еще учатся в институтах, поэтому подробности указывать не стану. Скажу, что по реке Ягорба у нас имеются стоянки древнего человека, которым уже пять тысяч лет, то могут спросить — откуда я это взял? Не стану же говорить, что открыта стоянка, именуемая «Октябрьский мост», потому что у нас еще и мост-то через Шексну не запущен. Но вроде бы, скоро должны запустить? Как раз к годовщине революции. Забегая вперед скажу, что стоянки, которые не смогли занести в реестр памятников истории и культуры, в двадцать первом столетии закатаны под асфальт, потому что вдоль реки устроили набережную. Городские власти понять можно. История историей, но народу где-то гулять надо. Авось археологи будущего, где-нибудь в двадцать пятом веке вооружатся приборами, способными восстановить реалии каменного века.

На этот раз Ольга увела меня за книжные стеллажи. Посматривая сквозь щели на сидевших в зале читателей, моя подруга принялась говорить шепотом, как в плохом детективе.

— Леша, у нас тут такие дела творятся — мамочки мои ро́дные. Аэлите-то нашей угрожают. Она даже в милицию обращалась, но нам ничего не рассказывает. Сказала, что от милиции проку ждать нечего. Дескать — там все чинуши и бюрократы. Может быть ты, Лёша, поговоришь с ней, как специалист?

Обидно, конечно, когда про нашу советскую милицию такое говорят, но некоторая правда в этом есть. Милицейская бюрократия строится на соблюдении законности, а законность — вполне себе бюрократична. Такая вот змея, поедающая собственный хвост. Но это в теории. А если сюда добавить ещё чуточку пофигизма конкретных сотрудников, не желающих заниматься надуманными проблемами впечатлительных заявителей, то наша Аэлита получила вполне ожидаемый ответ.

— Оль, а что я могу поделать? — удивленно вытаращился я на заведующую отделом иностранной литературы. — Если она к нам уже обращалась, так скорее всего, ничего конкретного сказать не могла. Кто ей угрожал? Почему?

Ольга только плечиками пожала, а я горько вздохнул.

Не стал говорить вслух, что даже если бы и был конкретный человек, угрожавший, скажем, убийством, так и это еще попробуй-ка докажи. Хорошо, если свидетель есть, а коли нет? Был такой случай, когда один гражданин, встречая на лестничной площадке своего соседа, с которым его дражайшая супруга как-то наставила ему рога, говорил — я тебя скоро убью! Сосед, понимавший, что слова, сказанные тет-а-тет ничего не стоят, однажды не выдержал и сам убил потенциального злоумышленника, а потом позвонил в милицию и сдался, от следствия ничего не таил. Уже и не помню, сколько лет ему дали — не то восемь, не то все десять лет. В сущности, мог бы соседа не убивать, а поменять квартиру.

Вспомнился один эпизод из моего будущего, когда владелец обанкротившегося банка, посчитавший, что в его бедах виноват городской прокурор (женщина, кстати), заявился к ней в кабинет и пообещал ее самолично застрелить. За угрозу убийством экс-банкир получил полтора года тюрьмы, да и то потому что его слова услышал другой посетитель прокурорши, сидевший в кресле с высокой спинкой, а преступник его не видел. Кажется, подобный эпизод был в каком-то детективе Агаты Кристи, когда Эркюль Пуаро, сидевший в кресле с высокой спинкой возле камина, слышал разговор двух преступников, а они его тоже не видели. Совпадение? Или наша прокурор тоже читала Агату Кристи?

— Лешенька, — протянула Ольга, грустно вытягивая губы, словно ребенок, которому пообещали мороженое, но так и не дали. — Леш, ну ради меня, а? Ну ты просто с ней поговори, ладно? Я Аэлите уже пообещала… Она, вообще-то не хотела, но я ее уломала, чтобы с хорошим милиционером, тем более инспектором уголовного розыска поговорить.

— Ишь, пообещала она, — покачал я головой. Вообще-то, я таких вещей не люблю, когда кто-то дает обещание от моего имени. Хотел фыркнуть, обидеться — или сделать вид, что обиделся, но не успел.

Ольга, выглянув из-за стеллажа — не видит ли кто-нибудь из читателей, цепко ухватила меня под руку, повернула к себе и крепко-крепко поцеловала. Целоваться в библиотеке я не пробовал никогда в жизни. Но здесь даже и понравилось. Но я только-только увлекся, как Ольга уже отстранилась и пообещала:

— Потом… А вечерком, как в гости придешь, я тебя куриной печенью угощу.

Ну, если куриной печенью угостит… А Ольга мастерски умеет тушить печень в сметане.

— Эх, евины дочки, — вздохнул я, возвращая женщине поцелуй, — вьете вы из нас веревки.

— Ага, вьем, — не стала спорить Ольга. — А как не вить, если вы сами не понимаете, что нужно виться? — Отпустив свою жертву, радостно сказала: — Ты иди пока на улицу, на скамейку. Аэлита не хочет в библиотеке говорить. — Сделав шаг вперед, обернулась ко мне: — Ты ведь мне потом все расскажешь, да?

Ольга ускакала звать Аэлиту Львовну, а я, осознавая, что побудительным мотивом доброго дела и заботы о коллеге этой э-э стрекозы… ну, или просто козы — то есть, моей подруги, стало простое женское любопытство, пошел на выход.

Хотя, я могу и ошибаться, и дело не только в любопытстве. Олька — девчонка добрая и терзания сослуживицы ее расстраивают.

Наша городская библиотека расположена рядом со зданием УВД на улице Бульварной. Поэтому, между деревьями стояли скамейки — целехонькие и относительно чистые. В моем будущем расстояние еще больше сократится, потому что к зданию УВД будет сооружена пристройка, в которой расположатся «чекисты».

Рука непроизвольно потянулась к карману, в котором я когда-то носил сигареты. С чего это вдруг? Ага, сработал старый-престарый рефлекс, выработавшийся в прошлые времена — если присел на скамейку, то надо это дело «перекурить». А я ведь уже не курю! Прислушался к самому себе. Нет, курить немного хотелось, но не настолько, чтобы не подавить в себе это желание. А где оно, кстати? В мозгу? Так мозг-то не мой, а заимствованный у «того» Алексея.

Внезапно вылезла мысль — если я здесь, то где обладатель сознания, чье место я занял? Хорошо, если он в каком-то ином мире, а если Лешка Воронцов, двадцати одного года от роду переместился в тело уже немолодого полковника в отставке? Что он подумает, когда увидит пожилую женщину, уверявшую, что она его жена? Ведь этот Лешка еще не знаком со своей Ниной. А сыновья, которые по возрасту годятся ему в отцы? Нет уж, гнать нужно подальше такие мысли. Пусть Лешка сам выкручивается, я ему не помощник.

Кстати, а когда Бульварную переименуют в бульвар Доменщиков?Не помню, когда ее переименовывали, но не суть важно — узнаю. А ко мне уже направляется высокая худощавая женщина. Видел ее несколько раз в библиотеке, но особо-то не разглядывал и не присматривался.

Действительно — очень, скажем так, нетипичная дама для библиотечного работника, пусть и в ранге завфондами. Прямая спина, движения выверенные, одета в длинную юбку почти до пят и в белоснежную блузку, прихваченную у ворота бархатной ленточкой. А еще пышная коса до пояса. А в косе — совершенно седая, я бы даже сказал белоснежная прядь. Вишь, даже не красит!

Напоминает не то балерину на пенсии, не то народную учительницу из прошлого века. В моем будущем Аэлита считалась бы красивой, а при соответствующем уходе за собой, не говоря уже о ботоксе или чем-то еще, так даже и молодой. А здесь заметно, что уже за сорок.

При приближении женщины я встал и даже обозначил нечто напоминающее поклон.

— Добрый день, — поздоровалась со мной женщина. — Как я полагаю, вы и есть Алексей…? Простите, не знаю вашего отчества. Ольга Васильевна мне назвала только имя.

— Можно без отчества, — покладисто отозвался я. Подумав, добавил: — Но если вам удобнее — то Алексей Николаевич.

Женщина кивнула, давая понять, что по имени и отчеству ей действительно говорить удобнее. Критически осмотрев скамейку, вытащила из бархатной сумочки, прицепленной к запястью (в магазинах не видел ничего подобного!) носовой платок, смахнула с сиденья только ей заметную пыль и села.

— Вы позволите? — поинтересовался я, кивая на место рядом. В присутствии такой дамы само-собой настраиваешься на то, чтобы быть воспитанным и галантным.

— Да-да, разумеется, — слегка отодвинулась Аэлита Львовна, хотя места хватало.

Усевшись рядом, я пояснил:

— Будет очень нелепо выглядеть, если я останусь стоять, словно столб и нависать над вами.

Мы оба сидели и молчали. Я ждал, что женщина сама начнет рассказывать о своих проблемах, но она отчего-то не спешила. Толи ей было неловко, толи чего-то стеснялась.

— Аэлита Львовна, со слов Ольги Васильевны я понял, что вас что-то сильно тревожит. Не поделитесь?

Дама продолжала молчать, только нервно покусывала нижнюю губу. Интересно, а в Смольном институте учили, как правильно себя вести, если ты сильно нервничаешь? Но я Пажеский корпус не кончал, да и в академиях не учился, поэтому стал терять терпение.

— Говорят, человеку можно помочь только в том случае, если он сам желает себе помочь. Как говорят — спасение утопающих, дело рук самих утопающих. Если нет, тогда извините.

С этими словами я встал, намереваясь раскланяться и уйти, чтобы не тратить время. Все-таки, я на встречу не набивался, меня попросили. Если бы разговор с Аэлитой Львовной был нужен мне самому, так попытался бы наладить отношения, перекинуть какой-нибудь мостик к взаимопониманию. Ну, хотя бы поинтересовался — почему ей дали такое странное имя? Впрочем, бьюсь об заклад, о необычном имени ее спрашивали много-много раз. Ну, не Дазраперма (Да здравствует Первое мая, если кто не знает), так уже хорошо.

А мне этот разговор на фиг не нужен. Не хочет — так ладно. На нет, как говорится и суда нет. Тоже мне тайны мадридского двора. Скорее всего, завела себе какого-то хахаля, а теперь не знает, как от него отвязаться. Но коли явного криминала нет, так пусть сама разбирается. А Оля пусть меня простит. А нет, как-нибудь да переживу.

— Подождите, Алексей Николаевич. Пожалуйста, не торопите меня, — попросила женщина таким тоном, словно бы собираясь меня удержать. Но нет, воспитание не позволяло хватать незнакомого мужчину, пусть даже и за руку.

Я снова уселся на скамью, набираясь терпения. Решил, что буду терпеливым минут пять. Ладно, пусть все десять. Но ждать пришлось меньше — минуты две.

Аэлита Львовна вытащила из сумочки несколько смятых листочков бумаги. Передавая их мне, сказала:

— Вот, посмотрите.

Четыре листочка, вырванных из тетради в клетку. На первом листе газетными буквами наклеены слова «отдай или хуже будет». На втором — «отдай или умрешь». На третьем «верни чужое а не то хуже будет». И на четвертом — «срок истекает».

Прямо-таки Конан Дойл. Как там, в «Собаке Баскервилей» было написано? «Остерегайтесь выходить на болото в ночное время, когда силы зла властвуют безраздельно». И тоже газетными буквами.

И что это? Чья-то глупая шутка? Кажется, свой вопрос я произнес вслух.

— Не знаю, — покачала головой женщина. — Мне эти послания уже вторую неделю приходят. Не каждый день, но через день.

— А где остальные письма?

— Я их поначалу просто в печку бросала. Думала, мальчишки шалят. Но у мальчишек бы на две недели терпения не хватило, да и ребятишек в нашем районе мало осталось, — сообщила Аэлита и пояснила: — Я в деревянном доме живу, на Некрасова. Большинство домов либо уже расселены, либо вообще снесены, а дети, вместе с родителями в Заречье переехали.

— Послания по почте приходят? — поинтересовался я.

Женщина с Марса лишь покачала головой.

— Нет, конвертов не было, тем более со штампами. У меня ящик почтовый на входных дверях висит, в него и вкладывают.

— Как я понял, когда вы стали волноваться, то пошли в милицию? — уточнил я. А потом выдвинул очевидное предположение: — Но в дежурной части вас либо не приняли, либо не приняли всерьез?

— Да меня там просто на смех подняли, — горько усмехнулась Аэлита Львовна. — Говорят — мол, странно от трезвой женщины такое слышать. Потом спросили — дескать, от Фантомаса не получала ли писем? Не учительницей ли работаю? Намекали, видимо, на шалости подопечных учеников. В общем, отмахнулись и даже разговаривать не стали. Дескать — не отрывайте от важных дел.

— Но у вас, лично, есть основания считать, что это не розыгрыш и не чья-то дурная шутка? — спросил я, подумав про себя, что что-то тут не ладно. Если бы женщина отнеслась к письмам с угрозами именно как к дурной и изрядно затянувшейся шутке, то в милицию бы не пошла.

— Нет, это не шутка.

— Аэлита Львовна, вы что-то не договариваете, — хмыкнул я. — Если это не шутка и не розыгрыш, значит, у вас имеется какое-то подозрение? Что вы скрываете?

Женщина с Марса посмотрела на меня. Мне показалось, что в ее взгляде я увижу высокомерие — мол, я вам все рассказала, а что еще? Но нет, скорее, там читалось сомнение и растерянность.

— Аэлита Львовна, так не бывает, — мягко сказал я. Странно, но мне показалось приятным произносить её имя. — В вашем прошлом имеется нечто такое, что вы предпочтете скрывать? Уверен, что у такой женщины, как вы, криминального прошлого нет. Что вы не украли какой-нибудь общак…

— Что, простите? — перебила меня Аэлита. — Какой общак я могла украсть?

— Общак — это деньги, которые собирают преступники. Скажем так — касса взаимопомощи воровского мира, — охотно пояснил я, слегка удивленный, что «марсианка» не понимает термина, который известен даже ребенку. Может, она и на самом деле с Марса свалилась?

Я даже не ожидал, что дамочка вскочит со своего места. А эта подскочила, словно ее ударили.

— Да как вы посмели? — гневно зашипела на меня женщина. — Я никогда в жизни ничего чужого не трогала. Не так воспитана! Вы, верно, привыкли иметь дело только с преступниками.

— Сядьте! — повысил я голос, вскакивая и силой усаживая Аэлиту на место. Подождав, пока она успокоится, сказал: — Еще раз повторю — помогать можно лишь тем, кто сам желает себе помощи. А вы, вместо того, чтобы сказать правду, закатываете истерику.

— Мне больно, — пожаловалась женщина.

А я, оказывается, слишком сильно ухватил ее за руку.

— Простите, — смущенно сказал я. — Немного не рассчитал. — Сделав вид, что мне ужасно стыдно — ну, на самом-то деле было всего лишь неловко, сказал: — Прошу прощения за грубость. А что касается предположения, это только гипотетично. Я же ни в чем вас не обвинял. Как раз наоборот, высказал предположение, что такая девушка, как вы, не способны на преступление. Но что-то вы скрываете.

— А теперь вы снова пытаетесь меня оскорбить, — поджала губы Аэлита.

Вот теперь я чуть не завыл. Нет, надо отсюда уматывать, пока я инфаркт с этой взбалмошной дамочкой не получил. А мне еще не хватало сердечного приступа. Сдержав внутри справедливое желание просто обматерить дамочку, отправив ее по известному адресу, но не стал, поэтому, как учат умные люди, мысленно посчитал до десяти, а потом встал со своего места:

— Мы с вами друг друга не понимаем. Так что, простите еще раз, но я пойду. А Ольге… то есть, Ольге Васильевне передайте, что ее знакомый сыщик просто дурак и хам, как и все остальные.

А вот теперь уже Аэлита схватила меня за руку.

— Я не хотела вас обидеть. Но вы, назвав меня девушкой, подчеркнули мой возраст, а это дурной тон.

Ну елки зеленые! Опять вляпался. Забыл, что я не в двадцать первом веке, где девушками именуют всех женщин, а в семидесятых, где женщин называют женщинами, без всяких выкрутасов.

Но извиняться не стану. Надоело. Сейчас скажу что-нибудь из цикла про поручика Ржевского, и уйду. Но упавшая с Марса все-таки взяла себя в руки.

— Алексей Николаевич, у меня пока только подозрения. Право слово — я не могу сказать ничего определенного.

— Как скажете, — покладисто согласился я. — Запишите мой телефон. Или, еще проще — возьмите его у Ольги Васильевны. Как созреете до нормального разговора — звоните. А пока — имею честь откланяться.

Ничего себе хватил, подумал я тут же. Имею честь, да ещё и откланяться. Во как! Никогда так не выражался. Оказывается, благовоспитанность — штука заразная. Причём мгновенно. Всего десяток минут пообщались — и на тебе!

Демонстрируя намерение встать и уйти, я тихонько наблюдал за собеседницей. А она изо всех сил старалась сохранить привычно непроницаемое выражение лица. Только это получалось не очень. Досада, сожаление, стремление начать говорить и сомнение, а надо ли — всё вместе и даже ещё что-то, чего я расшифровать не мог, присутствовало на лице марсианки.

Наконец, она решилась, поднялась со скамейки и поплыла прочь от меня, едва кивнув головой: Прощайте!

Вот и поговорили. Не видать мне теперь куриной печёнки. И не только её, пожалуй. Однако, что мы имеем? А имеем мы нечто такое, что реально тревожит нашу марсианку, ведь не буковок же на бумажке она испугалась. С другой стороны, а зачем пугать человека таким дурацким способом? Девяносто девять человек из ста пустят эту макулатуру на растопку и забудут о ней быстрее, чем она прогорит в печке. А вот как поведёт себя сотый? А сотый испугается и предпримет какие-то действия. Может быть на это и рассчитывает наш пугатель? Если, конечно, это не простое совпадение, и мы не имеем дело с дурацкой шалостью каких-нибудь анти-тимуровцев.

Наблюдая за удаляющейся дамой, я вдруг совершенно против воли отметил её точёную фигурку. Мысленно примерил на неё мини-юбочку и остался весьма доволен таким экспериментом. А может всё-таки бой-френд? Такой запоздалый и такой желанный, и что-то у них пошло не так? Поэтому и не рассказывается вся история целиком?

Я тут же отогнал от себя такие мысли. Чтобы у этой селёдки — и тайный друг? Да он же на её косе удавится ещё на первой встрече.

Нет, решительно сказал я себе, любовную линию мы рассматривать не будем. И поднялся со скамейки, ещё не подозревая о своих заблуждениях.

Вы, может быть, думаете, что главное дело сыщиков — раскрывать преступления? Наивные люди, начитавшиеся романов. Применительно к будущему я бы добавил: и насмотревшиеся сериалов. Главное занятие сыщиков — это писанина. Планы, отчеты, справки о проделанной работе (и о якобы проделанной — тоже), дела, которые кроме как начальству, и показать-то некому, потому что — ни-и-зя. Кроме того, всякие хлопоты, которые так и останутся пустой породой и никаких дивидендов (эка, хватил! Нет пока такого слова в народном обиходе) тебе не принесут. И вот уже потом сыщик сможет выкроить время, чтобы немножко пораскрывать преступлений и получить за это неизбежный разгром от начальства: что ж так мало?

Примерно так я рассуждал по пути на работу. Стояло прекрасное воскресное утро начала сентября, и никто меня на эту работу не неволил. Я шёл сам, согнувшись (правда, только фигурально) под тяжёлым гнётом осознанной необходимости. Чувство осознанной необходимости — прекрасное качество подчинённого. Оно позволяет начальникам не испытывать угрызений совести от чрезмерной эксплуатации своих подчиненных. А что, я тебя это делать не заставлял. Это ты сам! На кого же теперь обижаться?

Я шёл и думал про ту самую «пустую породу». Вот, например, куда мне занести это няньканье с «марсианкой», в какую графу отчёта? Какой статистический результат оно мне принесёт? Пустое времяпрепровождение, чтобы успокоить расшатавшиеся нервы одинокой старой девы. Старой, тут же возразил я себе и на секунду задумался, как же к ней всё-таки относиться? Ответ напросился такой: а это с какой стороны посмотреть. Я задумался, что я при этом имел в виду, сконфузился и решил сам себе глупых вопросов больше не задавать.

Может быть это она сама себе посылает всякие страшилки, чтобы расшевелить свой вялый жизненный тонус? Я попытался представить себе, каково это, когда тебе за сорок, и на горизонте никаких перспектив ни в личной, ни во всей остальной жизни. Возраст представить оказалось легко, опыт как-никак имелся, а вот с остальным возникли затруднения. Надо бы сворачивать эту благотворительность, решительно сказал я сам себе. Вот буду в библиотеке — обязательно скажу Ольге, даже с риском лишиться возможности отведать печёнки в сметане: хватит, советская милиция обязана защищать народ от реальных угроз, а не потакать капризам одиноких дам, которые и сами не ведают, чего хотят.

Подумал так, и на душе стало легче. Всё-таки за время моего пребывания сначала в следователях, потом на учёбе долгов накопилось и без всяких там марсиан. Моя «земля» без меня стосковалась, запаршивела и обросла всякими болячками в виде неразрешённых материалов, требующих моего талантливого воздействия. От товарищей помощи ждать не время. Комплексная инспекторская проверка ещё не закончилась, и все дружно трудятся над устранением выявленных недостатков, чтобы тут же наделать новых. А что? — По-другому не бывает.

Приветственно махнув дежурному рукой, прошёл к своему кабинету, вставил ключ в замочную скважину и вдруг понял, что он не проворачивается. С удивлением толкнул дверь, и она легко распахнулась, явив моему взору дерзкого нигилиста, бумагоненавистника и по совместительству бывшего моего наставника Серёгу Титанова. Товарищ сидел в ворохе дел и бумаг и очень сконфузился, когда дверь открылась.

— Да, — сказал он сварливо, страдая, что попался. — Треклятая инспекторская! Слышал такое выражение: только не успел сделать одно, как тут же не успел сделать другое? Мудрая фраза. Уверен, что её придумал наш брат, милиционер, тоже после какой-нибудь инспекторской проверки. До того недостатки доисправляли по горячим следам, что не заметили, как в новых погрязли. Сижу вот теперь… Да ты пробеги по кабинетам, почти все наши здесь.

По кабинетам я не побежал, поверив Титану на слово. Вот вам и осознанная необходимость в действии, будь она проклята. Ладно я, холостяк, а семейным каково? Вспомнилось, что за свою достаточно долгую жизнь я успел вывести один нехитрый закон: успешная служба в милиции и крепкая семья — вещи несовместимые. И даже те немногие исключения из этого правила заставляли думать, что если у кого-то всё хорошо, так это только пока.

Видя, что я тоже обкладываюсь бумагами, Титан завистливо произнёс:

— Тебе хорошо, хоть проверку не застал. Нервы сберёг.

Я не стал с ним спорить, честно признав, что да, то да. Но за меня в мои дела никто ни одной бумажки не положил, пока меня не было. Так что мне тоже есть чем заняться. Проверка-то ещё не закончилась.

Часа два мы честно создавали дополненную реальность, скрипя перьями и орудуя «цыганскими» иголками с суровыми нитками. Почему дополненную? Потому что некоторые излагаемые нами события существовали только в нашем воображении. Никому и никакого вреда наше творчество не приносило, поскольку глухари, в дела по которым мы вкладывали эти бумаги, были настолько мертвы, что им было уже ничем не навредить. А вот нас от нагоняя всё это могло спасти.

Часов около двенадцати мне показалось, что бумагам пора и честь знать, что пора на свежий воздух из этого сизого ада, созданного Титаном, а заодно надо бы подумать о каком-нибудь перекусе, поскольку завтрак был неубедительным и уже давно забылся. Я решительно убрал бумаги на положенные места и приглашающе посмотрел на товарища: пойдём? Товарищ не отреагировал никак. Ну и ладно, а я пошёл.

Уже взялся за дверную ручку. когда до всевышнего докатилась моя самоуверенность, и он лукаво усмехнулся в седую бороду.

В кабинете тут же зазвонил телефон, мой напарник взял трубку и немного послушал, далеко отстранив её от уха. Трубка заливисто верещала без пауз, из чего я сделал единственный вывод: звонит какая-то дура не в себе. Такое бывает.

Когда в кабинете звонит телефон, а ты уже собрался выходить, возможны два варианта, и оба невыгодные. Ты сбега́ешь, не отреагировав на звонок, а потом оказывается, что из-за этого пропустил что-то важное и полезное. Второй вариант: ты, наоборот, поднимаешь трубку и в награду немедленно получаешь такой геморрой, что мама не горюй. Правда, неистребимые оптимисты утверждают, что теоретически бывают и такие случаи, когда взявший трубку получает гору счастья, но мне на практике они не известны. Я проверял.

Вот как тут поступить в этот раз? Я открыл дверь, трубка продолжала верещать. Я сделал шаг в коридор, и тут во всём этом сумбуре Титан разобрал что-то внятное и произнёс:

— Алексей, а ведь это тебя!

Так, стало быть, вариант номер два. От такой истерички пользы ждать не стоит. Я осторожно двумя пальцами принял у Титана телефонную трубку. Ба, да это как раз наша Ольга с куриной печёнкой! Легка на помине.

— Лёша, Лёшенька, тут такое случилось, такое случилось! Я даже в общежитие звонила. А там сказали, что тебя нету, и вообще всяким… — тут она запнулась, — никого звать не обязаны.

Титан ухмылялся. Всегда приятно посмотреть, как твой коллега выпутывается из дурацкой ситуации. А то, что ситуация дурацкая, Титан, видимо, не сомневался ни минуты. Я положил трубку на стол и сел на своё место, терпеливо дожидаясь, когда иссякнет словесный поток. Раз уж не успел уйти…

Наконец, в эфире возникло затишье. Потом Ольгин голос робко произнёс:

— Алё, Лёша, ты меня слышишь?

— Слышу, слышу, — ответил я с интонацией Зайца из «Ну, погоди!»

— А почему ничего не говоришь?

Вот и пойми этих женщин. Сама ни секунды не молчала, а претензии ко мне. Видно придётся брать инициативу в свои руки.

— Теперь давай снова. Только медленно и по порядку.

— Ой, Лёша. Тут такое… — Ольга опять попробовала сорваться на рэп, не зная, правда, что это такое, но была мной почти грубо остановлена:

— Я сказал: медленно и по порядку. И без моего имени. Отвлекает.

Наконец, Ольга сконцентрировалась.

— Нашу Аэлиту ограбили. Милиция выезжала. Вот.

Не без труда мне удалось выяснить, что вчера вечером, придя после работы домой, наша Аэлита Львовна обнаружила, что кто-то забрался к ней в дом через окно и совершил кражу.

— Представляешь, а если бы Аэлита дома была? Он же убил бы её!

— Кто он? — спросил я тут же в лёгкой надежде, что вдруг сейчас Ольга назовёт имя, и всё станет чуть-чуть понятней.

— Как кто? — удивилась моя собеседница. — Маньяк, конечно!

— Так мы вроде о краже говорили? — удивился я.

— Да какая разница? Маньяк, грабитель, всё равно. Только её опять на смех подняли.

Прав был Маяковский со своим «единого слова ради тысячи тонн словесной руды». В Ольгиных речах руды было много, а пользы — чуть. В конце концов мы решили так: я сегодня зайду в библиотеку, а там видно будет.

Когда я положил трубку, Титан, лукаво поглядывая на меня, спросил:

— И что это было?

Да, именно так и спросил, хотя подобный штамп приживётся в разговорах значительно позже. Предвосхитил время, получается.

— Именами какими-то космическими пользуетесь, — продолжил между тем Титан.

Но я его праздное любопытство удовлетворять не стал. Изобразив руками нечто такое, могущее соответствовать — потом расскажу, я отправился в дежурку проверять сказанное Ольгой.

Такое происшествие было действительно зарегистрировано. Гражданка Епанчина А. Л. заявила, что третьего сентября в период с восьми до двадцати часов в её дом по адресу: улица Некрасова, 17 совершено проникновение через окно путём выставления стекла. Из занимаемой ею квартиры при этом ничего не пропало. Материал отписан участковому инспектору и ждал своей участи в папке на раздачу. Почему изнурённые московской проверкой сотрудники не возбудили сразу уголовное дело, чтобы их не дай бог, не заподозрили в укрытии преступления? Дежурный немного прояснил ситуацию.

— Да утром на пересменке долго этот материал и так, и сяк крутили. Фигня какая-то получается. Стекло выставлено, но ничего не пропало. Может, и не залезал никто. А что обстановка нарушена, так это ещё как посмотреть. Следователь, тот наоборот говорит, что в квартире порядок исключительный. Опять же, какие-то записки с газетными буквами, вроде как угрозы. Да и дамочка эта весьма странная особа. Видно, что чего-то боится, но внятно ничего не говорит.

Дежурный понизил голос и наклонился ко мне:

— Я тебе так скажу. Любовная это история, а не криминальная. Вот участковому материал и отписали.

Я полистал скудный материалец, прочитал объяснение гражданки Епанчиной А. Л., ещё раз взглянул на газетные записки. Нет, ну почему я? Вот участковый сделает отказной материал — и дело с концом. Официальное решение, как-никак. Уведомит заявительницу надлежащим образом. Я-то чего путаюсь тут под ногами? Тут же вспомнилась неполиткорректная пословица про тех, кого работа любит. Прикрепил к материалу записочку для участкового, чтобы тот связался со мной, и отбыл из дежурки.

И всё-таки было у меня такое невнятное ощущение — что-то здесь не так. Чего-то в этой истории не хватает, не складываются пазлы. Моё «послезнание», как я для себя окрестил свои «воспоминания о будущем» легонько вздрагивало при упоминании фамилии — Епанчина, но ничего конкретного мне не предлагало. И спросить-то не у кого!

Я решил сначала пообедать, а уже потом наведаться в библиотеку.

Ольга встретила меня, чуть ли не подпрыгивая от нетерпения. В глазах горел упрёк по поводу моей неспешности, но перевести его в речевую форму она не решилась. Только схватила меня за руку и утащила за стеллажи. Она уже собралась приступить к изложению самой важной, по её мнению, информации, которую я не изволил выслушать по телефону, но я решительно пресёк эти поползновения.

— Скажи Аэлите, что у меня своих дел полно, что сегодня выходной…

Договорить я не успел. Ольга округлила глаза:

— Да ты что, Лёша! Разве можно так с Аэлитой Львовной? Она же сразу замкнётся и к тебе не выйдет. А я ведь вижу, как она страдает. Только с ней надо уважительно…

Вот и поди ж ты, уважительно с ней надо! Чего только не бывает в нашей службе? Но управлять процессом всё-таки должен я. Иначе мы забредём в непонятное ещё больше. Придётся слегка притвориться.

— Ладно! Буду уважительным частным детективом, можешь не беспокоиться.

— Кем — кем? — удивилась Ольга. Опять я опередил время.

— Так я же занимаюсь проблемами твоей Аэлиты в собственное личное время, а не по службе, — пояснил я.

— А-а. Так я бегом.

И Ольга упорхнула.

Вернулась она неожиданно быстро.

— Лёша, Аэлита Львовна будет тебя ждать на той же скамеечке, ну, ты понимаешь?

Как романтично! На той же скамеечке. Однако…

— Она так и сказала? — уточнил я. — Она? Меня? Будет? Ждать?

Вот это да! Не я должен подождать, когда она соизволит появиться, а она будет меня ждать. Я представил, как Аэлита, хвост трубой, мчится на нашу «заветную» скамейку, чтобы опередить меня, и усмехнулся.

— И ничего смешного тут нет! — вспыхнула Ольга. — Человеку теперь может жить негде!

— А что же случилось с её домом? — удивился я. — Сгорел? Сбежал?

— Ну как же ты не понимаешь. После того, что случилось…

Разговор опять обещал затянуться. А меня же там «марсианка» ждёт! Не дожидаясь окончания фразы, я сделал Ольге ручкой — всё потом, и отправился на рандеву.

Наша «марсианка» и вправду сидела на скамейке, поглядывая в мою сторону. Я сразу самым галантным образом изобразил нечто вроде поклона и испросил разрешения присесть рядом. Аэлита, против ожидания, не стала топорщиться и легко согласилась. Выглядела она не лучшим образом, несмотря на все свои старания. В одежде и прическе был прежний строгий порядок, но передряги последних суток явно сказались на выражении её лица. Мешочки под глазами только усугубляли картину. Плакала и не спала, по-видимому.

— Аэлита Львовна, — начал я, — материал, собранный милицией по вашему делу, мне знаком. Расскажите остальное, пожалуйста.

В этот раз не было никаких капризов, попыток указать мне моё подобающее место. Это была совсем другая Аэлита. Она вздохнула и начала рассказ, говорила ровно, без всяких эмоций, как будто скучную инструкцию читала. Получалось следующее.

Пришла с работы около полдевятого вечера. Поначалу ничего не заметила. Потом обратила внимание, что порядок в комнате нарушен. Не так, чтобы очень, но всё-таки. Какие-то статуэтки сдвинуты с места, книги переставлены местами, бельё в шифоньере лежит неаккуратно. Как будто кто-то что-то искал, но очень не хотел, чтобы его интерес был обнаружен. Потом заметила, что стекло в оконной раме отсутствует.

Испугалась, что кто-нибудь спрятался в доме. Обмирая от страха, всё осмотрела, как могла — никого не нашла. Взяла кочергу для самообороны, пошла на улицу. Под повреждённым окном обнаружилось стекло, которое было аккуратно приставлено к стене. Вставлять стекла она не умеет, да и в книгах читала, что нельзя нарушать обстановку на месте преступления, поэтому ничего не трогала. Заставила подоконник в доме всякими кастрюлями, чтобы если кто снова полезет, шуму наделал и испугался. Пошла звонить в милицию. Рабочий телефон-автомат нашёлся только у комиссионного магазина на Красноармейской — не ближний свет. Потом сколько ждала, пока приедут. Следователю всё рассказала, как есть. Показала «послания» из газетных букв. Все милиционеры выглядели сильно уставшими, над «страшилками» особо не издевались. Следователь только спросил, настаивает ли она, чтобы они были приобщены к материалу. Она сказала — да. Он пожал плечами и забрал их.

Аэлита закончила свой рассказ и впервые за это время посмотрела мне в глаза

— Что мне теперь делать?

А ведь она действительно боится. И сильно, хотя изо всех сил старается не показать этого.

— А вы сами-то что думаете по этому поводу? — спросил я. — Ведь хоть какие-то соображения у вас должны быть? Затянувшаяся неумная шутка, неадекватный поклонник-фетишист, которому нужно что-нибудь из ваших вещей?

В этом месте глаза «марсианки» сверкнули прежним огнём, но тут же погасли. Понял, сморозил не дело. Пардоньте. А она и не собиралась высказывать своё «пфе», просто агнец божий, сама кротость. Тогда я продолжил:

— Сами подумайте. Не лазают люди в чужое жилище под страхом тюрьмы только из спортивного интереса. Что-то же им надо?

— Не знаю, — завела очередную «волынку» Аэлита. — У меня ничего нет.

А вот это уже интереснее: чего — «ничего»? Когда человек отвечает таким образом, он как раз имеет в виду нечто конкретное, о котором просто не хочет говорить. Или не может. или, опять же, боится.

Не успел я додумать эту мысль, как Аэлита произнесла чуть слышно:

— Алексей Николаевич, а вы бы не могли сами осмотреть место преступления? Милиция-то его ночью осматривала. Вдруг чего важное пропустила?

Она помолчала. Я пока молчал тоже. Потом она продолжила:

— Я, конечно, понимаю деликатность ситуации. Незамужняя дама не должна так поступать. Это по́шло, в конце концов. Но я вас приглашаю исключительно как специалиста, который волею судеб оказался вовлечён в мою личную трагедию. И больше мне не к кому обратиться.

Аэлита прямо посмотрела в мои глаза и взгляд не отвела. Намёка на адюльтер там было меньше всего.

Ну что ж, назвался груздем — не говори, что не дюж, схохмил я сам про себя. Не получилось разобраться в прошлый раз, что называется, «в лоб», будем прояснять ситуацию исподволь. Нормальные герои всегда идут в обход, как пели когда-то разбойники в «Айболите-66». Мой опыт назойливо твердил мне: в чужой дом без нужды не лезут, и откуда-то стала проклёвываться немотивированная уверенность, что сегодня я узнаю многое.

Аэлита продолжала неотрывно смотреть на меня и, видимо, что-то усмотрела.

— Я сегодня пораньше заканчиваю, и мы могли бы осмотреть всё засветло. Часиков так примерно в восемнадцать ноль ноль.

Хорошо сказано, чёрт возьми! В этом вся Аэлита: «примерно… в ноль-ноль». Могла бы сказать в «ноль-три». Тоже как бы примерно. Что ж, пропал выходной…

Не встретив возражений, моя собеседница вздохнула с облегчением. Видимо, это был для неё очень огромный внутренний подвиг. Мы уже попрощались и раскланялись, когда она громко произнесла, почти крикнула мне вдогонку:

— Сапоги резиновые не забудьте!

В моем детстве существовала такая загадка: два брата живут в пределах прямой видимости друг от друга, а в гости один к другому не ходят. Почему? Ответ был такой: потому что — горцы, и их дома расположены на разных сторонах глубокого ущелья.

Горожане, населяющие ветхие деревянные домишки на улице Некрасова, горцами не были. Но они тоже не ходили за солью или четвертинкой хлеба, если нужда в том случалась, к соседям в дом напротив. А вот в рядом стоящий — пожалуйста. Вопрос тот же — почему? Ведь не ущелье же между ними в нашей равнинной местности. Ответ будет пространным. Вот таким.

Дело в том, что улица имени великого поэта существовала, а дорога — нет. Даже не так, дорога тоже была, но не для того, чтобы по ней ездили. В ней можно было только завязнуть, особенно в слякоть. Даже мощные машины не рисковали сюда заглядывать, а случись какому-нибудь безрассудному смельчаку всё-таки заскочить в обманчивое месиво, дальше весь день можно было наблюдать захватывающее шоу, состоящее из рёва движков пленённой машины и пришедших ей на помощь других большегрузов, рвущихся тросов и ядрёного мата по уши заляпанных грязью шоферов, нещадно жгущих ни в чём не повинные сцепления своих машин.

Слегка проезжей дорога становилась зимой, если по ней догадались пройтись грейдером или бульдозером, освободив от снежных заносов, да в засушливое лето. Именно в такие времена жильцы старались запастись дровами, ибо других вариантов не было. Но и летом засохшие коросты колдобин в полметра глубиной покорялись только самым мощным машинам, а случившийся дождь тут же аннулировал и такую возможность.

Вот почему я не удивился совету нашей Аэлиты про сапоги и не пренебрёг им. У меня как раз была куплена пара универсальных «резинок» к предстоящей поездке к родителям. Такой дефицит в магазинах был далеко не всегда, и случайную покупку я рассматривал, как большую удачу. Это была «вездеходная» обувь, не в плане проходимости, а потому что в ней хоть в лес, хоть в ресторан. Всё зависело от того, куда ты штанины определишь: внутрь короткого голенища или навыпуск. Вот и пригодилась обновка, подумал я, любуясь блеском ещё не знакомого с грязью чёрного каучука.

Улица Кравченко, по которой я решил пробираться к цели, проходила мимо бараков, точь-в-точь таких, как в моём любимом Панькине. Если церковь на Руси можно было построить без единого гвоздя, то барак — без единого бревна. Я, конечно, немного утрирую, но стены были из чего угодно, только не из бревен. При этом люди в них жили и даже не роптали. Правда, великое расселение уже началось, и многие счастливцы потихоньку перебирались в такие же тесные комнатушки, только с тёплой уборной.

Я размашисто шагал по дощатым трапам, частично спасавшим от той же самой грязи. Погода была замечательная, но несколько дней перед этим лил дождь, и перекрестки приходилось форсировать с величайшей аккуратностью. Подумалось, а как же это наша неземная женщина каждый день — и по такой грязи?

Дом номер семнадцать был построен из бруса и похож на будущие леспромхозовские дома на четыре семьи. Это не трудно угадывалось по количеству крылечек. По сути те же бараки, но «повышенной комфортности», так сказать. Я тут же устыдился собственного цинизма. Это надо же такое придумать — «барак повышенной комфортности»! Барак — он и в Африке барак, в какой фантик из красивых слов его не заверни. А вот рекламщики из будущего меня бы похвалили за креативность.

Вокруг дома — хилый палисадник с какими-то высокими кустами, вроде бы акацией или барбариса, и метровым заборчиком. Так, где тут у нас дверь номер три? Ага, значит вот эти два окна — Аэлиты. Оба на север, на дорогу. В одном так и не хватает стекла, пустая глазница заткнута подушкой или чем-то похожим. Надо будет всё-таки устранить недостаток. Как-то случайно у меня в кармане оказались прихваченные из общаги пассатижи. И когда это я успел?

Говорят, точность — вежливость королей. Мы, конечно, не голубых кровей, мы люди служивые. Сказано: примерно в восемнадцать ноль-ноль, значит так тому и быть. Вот ещё пяток минут поизучаю окружающую обстановку, чтобы два раза не выходить, как говорится.

Ровно в назначенное время я громко постучал в дверь. Внутри тут же послышался какой-то скрип отодвигаемого тяжелого предмета. Забаррикадировалась она там, что ли? Какой смысл, если дверь открывается наружу? Потом лязгнула щеколда и послышался голос хозяйки: открывайте! Я исполнил команду и увидел Аэлиту. Она стояла в паре шагов от входа, держа руки за спиной. Судя по всему, там находилась уже привычная ей кочерга. Но это было не главное. Аэлита была в нормальной человеческой одежде, а именно — в простом домашнем халатике. Но как же выигрышно он на ней смотрелся по сравнению с чопорным библиотечным одеянием!

Насколько легче было вести разговоры на уличной скамеечке около библиотеки. Нейтральная территория, нейтральное поведение, никаких обязательств друг перед другом. Но стоило мне ступить на крыльцо, как всё изменилось. У нас появились социальные роли: хозяйка и гость, а следом за этим сразу же возникли поведенческие штампы. Радушной хозяйке положено широкое гостеприимство с настойчивыми ухаживаниями за гостем. Мне полагалось тушеваться и отказываться от чего угодно, хоть присесть, хоть отведать чего-либо из угощений, ссылаясь на то, что сыт, что вот только что из-за стола и вообще нести всякую прочую ересь.

Из всего этого получился сплошной конфуз. Не хватало только Станиславского с его классическим «не верю». Мы мешали друг другу в тесноте крылечных «апартаментов», сапоги не хотели сниматься, Аэлита уронила свою кочергу. Не выдержав напряжения ситуации, откуда-то с грохотом свалилось пустое ведро. Долго так продолжаться не могло. Мы, наконец, перестали произносить какие-то неуклюжие слова и посмотрели друг на друга: я — в позе снимающего сапог, она — с поднятым над головой ведром, которое собиралась куда-то пристроить. И рассмеялись. Смех получился настоящий, человеческий, без всяких там социальных ролей. И сразу стало ясно, что надо делать.

Я перестал снимать сапог, вернул ногу в мягкое байковое нутро и сказал:

— Давайте-ка я, Аэлита Львовна, сначала поставлю вам на место стекло. Оно ведь там на улице под окном? Нехорошо как-то с такой дырой жить, да и на дворе не май месяц всё-таки.

Хозяйка с интересом взглянула на меня, но долго такому моему совсем не служебному порыву удивляться не стала.

— Только ведь у меня инструмента никакого и нету. Подождите, я сбегаю к соседям за молотком.

И вот тут я попался. Совсем как первоклашка.

— Да у меня есть тут кое-что. — Я вытащил из кармана пассатижи. — Этого должно хватить. Не надо к соседям…

И захлопнул рот. Идиот старый. Давненько я так себя не обзывал, хотя раньше-то и случалось.

Аэлита смотрела на меня, и выражение её лица было смутно.

— Скажите, Алексей Николаевич, а вы всегда с этой штукой в кармане ходите?

Она указала пальчиком на пассатижи. Что ж, теперь только вперёд и без тени смущения на лице. Продвинутые коучи в моём «прошлом-будущем» называли это по-мудрёному «возгонкой лжи». Теперь надо врать столько, чтобы первоначальная неправда такой уже не казалась, а ещё лучше — просто забылась бы.

— Да! — я небрежно кивнул головой. — Помогает, знаете ли, в различных ситуациях, вот как ваша, например. Или по электричеству что, мало ли…И для самообороны хорошо подходит. Да что там, руки убийце однажды проволокой пришлось скрутить. Как её перекусить? А они тут как тут.

И я выскочил на улицу, справедливо полагая, что дальнейшая «возгонка» будет чрезмерной. Стекло оказалось добросовестно испачканным экспертом-криминалистом порошком сажи, и его пришлось сначала вымыть в ближайшей лужице. Простые действия избавили нас от необходимости остатков политеса, и мы вполне дружно выполнили эту работу.

Вор оказался донельзя аккуратным. Все четыре гвоздика, державшие раньше стекло, были воткнуты рядом с окном в трещину стенного бруса. Видимо, хотел потом поставить стекло на место, но что-то ему помешало. Что ж, и на том спасибо. Только вот пролезть в эту дырку смог бы разве что пятилетний ребёнок. Значит окно всё-таки открывали, а потом снова закрыли. Обычно в холодное время года в окнах таких домов стоят двойные рамы, но сейчас холода ещё не наступили, что и облегчило задачу злоумышленника.

Привычные действия по осмотру места происшествия прогнали остатки неловкости, и к ознакомлению с внутренностями шифоньера и комода я был уже полностью готов. Аэлита попробовала было робко сослаться на то, что там бельё, и ей неловко, сами понимаете, но я строго сказал:

— Со следователем — как с доктором, Аэлита Львовна.

И «марсианка» смирилась. Её бельишко меня совершенно не интересовало. Мне было важно понять, каких размеров предмет искал преступник, если это не были деньги? А это не были деньги. За деньгами — не в эти дома, пожалуйста. Что можно спрятать в бельевом ящике шкафа? Ответа нет, а вариантов бесконечно много. Тетрадь, папка с бумагами, украшения, шкатулка какая-нибудь? Аэлита упорно в этом мне не помогает.

Найти улику, не замеченную следственно-оперативной группой, я не очень рассчитывал, но Аэлиту огорчать таким признанием не стал. Больше надежд было на общение в привычной для хозяйки обстановке, и тут не требовалось строить коварных замыслов, как бы вытащить собеседницу на нужную тему. Любая мелочь, о которой секунду назад и не думал, могла выстрелить и дать новый поворот для поисков отгадки.

Пока я изучал обстановку, хозяйка в отсеке за занавеской, который можно было бы назвать кухней, чем-то тихонько позвякивала, потом послышался негромкий ровный шум и запахло керосиновым перегаром. Не надо быть Шерлоком Холмсом для вывода о том, что Аэлита решила подогреть чайник на керогазе. Я был не против.

За столом некоторая неловкость вернулась. Я корил себя за то, что не догадался купить хотя бы пачку печенья или шоколадку. Внутренний голос возражал, утверждая, что я ведь не чай пить шёл, а работать, так что всё нормально, только вот пора бы уже и честь знать. Вон за окном уже потемнело, осенний вечер короток, как… (здесь внутренний голос замолчал, затруднившись с приисканием подходящего сравнения). Хозяйка тоже молчала.

Зато она явно готовилась к такому развитию событий. Печенье в вазочке, очень похожей на нашу старинную, ещё от бабушки доставшуюся стеклянную сахарницу, варенье в розеточке — от тёти. А вот про тётю — это новость. Про это мы ещё пока ничего не слышали. Ну вот, нашёлся и повод для начала разговора. Да, у нашей «марсианки» есть тётя. Живёт в районе. Иногда Аэлита её проведывает. А так открытки по праздникам, редкие письма друг другу. Очень интересно!

— А вы можете мне показать письмо или какую-нибудь открытку от тёти? — попросил я.

— Конечно! — Аэлита открыла верхний ящик комода и зашуршала чем-то там внутри. Потом с удивлением повернулась ко мне:

— Странно! Вот здесь у меня лежала небольшая пачечка, и письма, и открытки, ленточкой перевязаны. Розовая такая ленточка. А теперь писем нет.

Оба-на! Не их ли искал неведомый злодей? И что же там за страшная тайна в таком случае?

— А на конвертах или открытках обратный адрес тёти был? — спросил я, ещё сам толком не отдавая себе отчета, зачем.

Аэлита удивилась:

— Конечно был. Как же без этого?

Наш разговор прервал какой-то шорох за окном. Мы насторожились — тихо. Да мало ли что там может быть, подумалось мне. Прохожий прошёл по каким-то своим делам, собака пробежала. Так недалеко и до паранойи. Но шорох повторился, как будто кто-то переступал с ноги на ногу под самым окном. Хозяйка дома испуганно посмотрела на меня.

Я наклонился к самому её уху и прошептал:

— Продолжайте говорить. Что угодно, только не молчите.

Тихонько выбрался из-за стола и, натянув сапоги, на цыпочках направился к выходу. Мне показалось, что это у меня получилось достаточно неплохо, и даже входная дверь не скрипнула. А вот само крылечко подвело — ступенька тонко пискнула под ногой. Этого хватило, чтобы сразу за углом послышался треск, словно медведь ломится через бурелом. Мне досталось лишь увидеть тёмную фигуру, перемахнувшую через заборчик и рванувшую по расквашенной дороге на другую сторону улицы. Только смачное чавканье сопровождало сей отчаянный бросок. Мне хотелось крикнуть беглецу классическую фразу: вернись, дурак, я всё прощу! Но я промолчал. Второй раз соваться в эту трясину не рискнёт даже сумасшедший. По той же причине и догонять его было абсолютно бесперспективным занятием.

Подошёл к окну проверить, насколько слышно отсюда происходящее в доме. Аэлита что-то добросовестно говорила. Прислушался. Господи, она читает «Жирафа» Гумилёва.

Часы показывали уже девять утра. Но я никуда не опаздывал. В понедельник библиотека не работает, а у меня имеется маленькая отдушина, которую я обеспечил себе с утра пораньше. Как говорится, кто рано встаёт, тот сам кузнец своего счастья.

Часов в пять утра, пока ещё наша «марсианка» беспробудно спала (боится она, видите ли, страшных грабителей), я потихоньку выскользнул из дома, осторожно прикрыв за собой все наличествующие двери, а на наружную даже замок повесил, правда, без ключа, чтобы хозяйку никто не украл. Мой путь лежал в организацию «Сантехмонтаж», что в квартале от жилища Аэлиты. По моим предположениям там должен быть сторож, а у сторожа — телефон, крайне необходимый ему для того, чтобы вызвать милицию, если вдруг предприятие начнут грабить. Вот этот телефон и нужен был мне прежде всего.

Я долго ломился в железные ворота и разбудил, пожалуй, немало народа в округе, пока не послышались неверные шаги, и с той стороны забора не раздался хриплый то ли спросонок, то ли от какой другой пагубы, голос:

— Какого хрена надо?

— Вневедомственная охрана! — суровым голосом объявил я.

«Ночники», приехавшие с проверкой, для сторожей пострашнее уголовного розыска будут. Проворно открылась калитка, и в проёме возник старик в накинутом на плечи тулупе. Это в сентябре-то! Видимо, чем укрывался во время ночного бдения, в том и вышел. Услужливое выражение лица тут же скисло при виде меня и стало примерно таким, как у Бывалого в «Операции 'Ы», когда Шурик с пустыми руками скомандовал ему: «руки вверх!»

Я не позволил дядьке закрыть калитку и сунул ему в нос «ксиву».

— Уголовный розыск! Давай быстро к телефону!

Старик не стал спорить и пошёл к своей каморке впереди меня, бурча себе под нос, что неправильно всё это, и нельзя вот так честных работников обманывать, что в следующий раз он возьмёт, да и не пустит, попрыгают тогда у него все. Я не мешал ему переживать свою обиду, пусть потешится.

В сторожке пахло ногами и квашеной капустой. Продавленный диван ещё хранил конфигурацию щуплого тела старика. Я накрутил номер дежурного РОВД и, представившись, выслушал почти то же, что мне только что вещал гений охраны. Сегодня мир одинаков в своих проявлениях. Наконец мне было дозволено сообщить, зачем я побеспокоил дежурного в такую рань.

Башмак был знатный, в Череповце таких не купишь, только изрядно поношенный. С высоким, скошенным на ковбойский манер каблуком, с металлической пряжечкой на боку, но не сапог, а скорей полуботинок. И был он рыжий, не жёлтый, не оранжевый, а именно рыжий.

— Значит, господин Роберт у нас вне подозрений? — ехидно спросил я.

Аэлита пребывала в ступоре. Что-то там в её голове перестраивалось, и эта перестройка, судя по всему, ей не нравилась.

— Так он же… он же не знает, где я живу… — начала она.

— Вот именно! — тут же подхватил я. — Ваш подзащитный, гражданочка, банально выследил вас. И сделал он это, несомненно, с самой высокой целью — наколоть вам дров и натаскать воды с колонки, пока вас дома нет, а заодно прибраться в квартире. Его, может быть, не Роберт, а Тимур и его команда зовут?

— Ну, хватит…— занервничала Аэлита, но я был неумолим.

— Вот смотри, ты сама, рассказывая об этом достойном джентльмене, упомянула про письма из газетных букв. Сама, я тебя на эту тему не наводил. Почему?

«Марсианка» с удивлением посмотрела на меня.

— Да потому, — ответил я за неё, — что было в вашем разговоре нечто такое, тебя подсознательно зацепившее. Поэтому давай про эту часть ваших отношений снова и как можно подробней. Ты ему рассказала о письмах, и…?

Так бывает. Человек начинает повторно рассказывать о чём-то и вдруг обнаруживает новые аспекты происшедшего: слова, поступки, связи между событиями, которые вдруг становятся очевидными, хотя поначалу прошли мимо внимания. Аэлита говорила, часто останавливаясь, видимо, открывала для себя что-то новое. Мне надо было только чуть-чуть помогать ей.

Получалось теперь, что Роберт вроде бы и удивился рассказу Аэлиты о письмах-«страшилках», но удивление было какое-то мимолётное и, какое-то ненастоящее, что ли. Он не сделал никаких предположений по поводу чьей-то неудачной шутки, не попытался успокоить её, а сразу начал нагнетать страху ещё больше. И всё интересовался, что это такое у неё есть, может быть, реликвия какая-нибудь? А его предложение взять на хранение это неведомое сокровище теперь и самой Аэлите представлялось совершенно диким.

— Вот и умница! — похвалил я её за новые открытия. — Теперь понимаешь, что бескорыстием тут и не пахнет?

Аэлита погрустнела. Небось, держала где-то в глубине своих ощущений, что вот нашёлся человек, тонкий, деликатный, который мог бы оказаться настоящим другом, а может и не только… Про друга — это я сам придумал. Не верю ни в какую дружбу между мужчиной и женщиной, да ещё чтобы там не присутствовала хоть капелька чувственной симпатии. Это уж когда тебе за семьдесят перевалит, вот и дружи там… платонически.

— А ещё, — добавила Аэлита, — когда я сказала, что намерена обратиться в милицию, он занервничал и вроде как даже испугался. Теперь я это отчётливо понимаю. Мне даже странной показалась такая его реакция. Начал отговаривать меня, ерунду какую-то говорил, что милиция мне на работу сообщит, слухи всякие пойдут.

Да, дядька становился всё интереснее. Скорей всего, и письма — дело его рук. Но зачем? Неужели пытался таким наивным образом выманить у Аэлиты какую-то важную для него вещь? Но это же совсем по-детски. А вот проникновение в квартиру — это уже что-то похожее на криминал. Только вот к прояснению его личности мы не продвинулись ни на шаг. А уже то, что он эту свою личность скрывает, наводило на мысль о серьёзности его намерений.

Видимо, о чём-то таком подумала и Аэлита.

— Алексей, а как же теперь я?

Надо успокоить женщину. Я недолго пошевелил мозгами и придумал. А что? — Может сработать.

— Не бойся. Твою безопасность обеспечит охранное заклинание. У тебя мел есть?

— Конечно есть! Швейная машинка есть, значит и мел есть.

Странная логика у этих женщин. Где швейная машинка, а где мел?

Хозяйка, видя моё недоумение, сжалилась надо мной:

— А ещё Шерлок Холмс. Выкройки-то на ткани мелом рисуют. Эх, ты.

Ладно, переживём конфуз. Я взял мел и потащил хозяйку на улицу. Она сопротивлялась и всё время спрашивала, какие ещё заклинания, что за детство? Я не отвечал. С наружной стороны уличных ворот, которые и нужны были только для того, пожалуй, чтобы раз в год дрова во двор завезти, размашисто написал: «Я знаю, кто ты».

На недоумённый взгляд хозяйки, зачем ворота испачкал, ответил:

— Вот тебе и охранное заклинание. Теперь он тебя за сто вёрст обходить будет. И дом твой.

— А это ничего, что надо мной соседи смеятся будут?

Ну вот, началось.

— Мадам, а вы на работу с глазами ходите? Я, пока шёл, к вам, такого начитался на заборах и воротах, что наша надпись займёт первое место по безобидности. И вообще все знают, что на заборах пишут совсем не те люди, которые здесь живут. Зато тот, кому надо, всё поймёт. И вообще, пошли пить чай.

Вот так и надо! Сраженная последней фразой, хозяйка не нашлась, что ответить и послушно пошла исполнять команду.

А что, может сработать, снова подумал я. Есть, правда, ничтожная доля вероятности, что этот Роберт — Тимур возьмёт, да и замочит свою подопечную, раз уж она объявила, что знает его. Только такая глупость должна бы посетить его в самую что ни на есть распоследнюю очередь. Покрывать кражу бумажной иконки за три копейки путём совершения убийства — это уж чутка лишковато, как говорят у нас в деревне. Я ещё немного поработал над каллиграфией заклинания, остался весьма доволен своими трудами и пошёл в дом.

Аэлита ходила взад и вперед по комнате, которую я про себя называл «студией» из-за её однообъемности, нарушаемой только лёгкой занавесочкой, и снова «баюкала» заварочный чайник, завернутый в салфетку. Заметив мой изумленный взгляд, пояснила:

— Когда я училась, то наш преподаватель иностранной литературы рассказывал, что так заваривал чай Льюис Кэрролл.

Я задумчиво почесал затылок, вспоминая, кто же такой Льюис Кэрролл? Судя по имени, какой-то англичанин. Потом вдруг вспомнил, что это автор «Алисы в стране чудес» и с чувством процитировал:

Однако, пора и честь знать, в том смысле, что не вечно же я буду злоупотреблять «марсианским» гостеприимством. Особенно когда есть над чем поразмышлять в одиночестве. Свою лениво пробуждающуюся память ещё рановато выворачивать перед Аэлитой, да и не уверен я пока ещё ни в чём. Так, какие-то ошмётки воспоминаний, создающие тревожный фон, но никакой конкретики. И спросить, как всегда, не у кого.

— Мне пора, — без всяких предисловий заявил я и начал собираться.

— Алексей, а у вас там с Ольгой всё серьёзно? —тоже без всяких предисловий вдруг спросила Аэлита.

Я удивлённо воззрился на неё.

— Кто же в таких случаях тебе правду-то скажет, милая моя? Уже взрослая, сама понимать должна.

В этот раз Аэлита не отреагировала на мой толстый намёк относительно возраста. Она ждала ответа.

Во мне проснулось любопытство.

— И вообще, а почему ты об этом спросила? Знаешь что-либо от Ольги?

«Марсианка» не замедлила отыграться:

— Милый мой, кто же тебе в такой ситуации правду-то скажет?

Что ж, один — один. Молодец, девчонка! С девчонкой я, конечно, перехватил, но это же не вслух.

— Да, пожалуй, ты права. Но я тем не менее скажу правду. У нас с Ольгой всё так серьёзно, так серьёзно, что вообще никак. Вот никак — и всё. Хорошие знакомые — и не более. Хочешь верь, хочешь не верь.

Поверила Аэлита или нет, меня беспокоило не сильно. Не хватало ещё игру в угадайку затеять.

— Всё равно я бы не хотела, чтобы Ольга знала о…

Аэлита замялась с формулировкой, чего бы она не хотела, но это было и так ясно. Я постарался пресечь её мучения.

— Ты совершенно не знаешь мужчин. Поверь, на такие темы обычно позволяют себе болтать только импотенты-теоретики. Ты же меня к ним не станешь относить? — я лукаво глянул на неё. — Настоящий мужик никогда опустится до такого.

Что-то у нас разговор совсем не туда пошёл.

— Ты вот что, — начал я, уходя от опасной темы, — будь всё-таки поосторожней. Если что-то начнёт происходить, дай мне знать. Я тебе там на столе оставил номера телефонов общежития, меня позовут, если я дома, и рабочий. Вдруг, несмотря на наши заклинания, твой Роберт объявится.

Мы попрощались неловко и чопорно, раскланиваясь и не подавая друг другу рук. Ситуация как будто вернулась к началу нашей встречи здесь же на крылечке. Я уже повернулся, чтобы выйти, когда Аэлита меня окликнула:

— Лёша!

Так она меня ещё не называла. Я обернулся.

— Спасибо тебе!

— За что? — удивился я.

— За всё! — не стала она мелочиться.

Подошла ко мне и торопливо целовнула то ли в губы, то ли в щёку. И тут же добавила:

— Только это ничего не значит.

И легонько подтолкнула в спину — иди уже.

Вот теперь и думай, что хочешь.

Я шёл на работу замаливать грехи, если моё отсутствие стало заметным, и размышлял над несправедливостью нашей службы. Выиграл — молодец, не повезло — сам виноват, вот тебе всеобщая обструкция и пожизненный эцих с гвоздями[7].

Ужасно не хотелось влезать в шкуру частного сыщика. Спрашивается, кто их любит, этих сыщиков? Клиенты и потерпевшие, обратившиеся с жалобой или просьбой, постоянно что-то недоговаривают, а то и врут, принимая сыщика за свою прислугу, должную тупо отрабатывать денежку, а не проявлять творческую инициативу в деле по расследованию преступлений. А уж как полиция-то к ним относится! Вот, разве что, с Шерлоком Холмсом да с Эркюлем Пуаро инспектора считались, да и то, через раз. Опять-таки, это литературные персонажи, а в реальности полицейский попросту упрятал бы самодеятельного детектива в камеру, чтобы тот не мешал расследованию. А уж в условиях социалистической законности и наличия советских правоохранительных органов, частных сыщиков попросту не должно быть. Поэтому, придется соблюдать максимум осторожности и вести себя не так, как пишут в детективах, а сообразно моей должности и положению. То есть — отрабатывать полученную информацию, чтобы, при малейшей возможности, дать делу законный ход.

Титана я застал на рабочем месте. Он взирал на меня с большим любопытством и на всякий случай поводил носом в надежде уловить флюиды порочных увлечений, но лишних вопросов задавать не стал. Разумеется, моему соседу по кабинету было жуть, как любопытно — отчего это насквозь положительный Леха опоздал аж на три часа, и его пришлось «прикрывать», но Титанов умел молчать. Первые выводы сделал — перегаром не пахнет, значит не водка, а женщина. Будь на его месте Джексон или Серега Савин, то сейчас бы начали докапываться — как мол, девушка-то, ничего? А муж у нее есть? А нет — то серьезно ли все у нас, а коли серьезно, то когда свадьба и будет ли «простава» трудовому коллективу? Мой экс-наставник, в этом отношении был золото. Если надо — сам расскажу, а нет, так и ладно.

Титан же кивнул на мой стол, где лежали отписанные мне материалы, требующие разрешения. Бегло посмотрел первый — сообщение из травматологии об оказании помощи гражданину Саенко. Присел, полистал, проникся. Вот с этим придется разбираться прямо на месте. Еще один матерьялец, напрашивавшийся на отказной, может и полежать, а я решил, что лучше-ка сейчас умчусь по делам, нежели стану сидеть тут и ждать, пока не явятся мои боевые товарищи и не начнут изводить расспросами. А мне хвастаться своими любовными похождениями было не с руки. Не тот, понимаете ли, случай.

А так, пока бегаю, глядишь у народа и интерес ко мне пропадет. Вдруг появится более завлекательная тема, нежели опоздание Воронцова?

Саенко жил в получасе ходьбы от отдела. Парень молодой, постарше меня нынешнего года на два. Пребывал он даже не на больничном, а на выходном, а по поводу своей травмы — рассеченного затылка, зияющего теперь выбритой плешкой и яркой зелёнкой, поведал, что поссорился вчера с приятелем, получил от него в пятак, отлетел в сторону и ударился затылком о батарею, но заявлений писать не станет и претензий не имеет. Дескать, дело у них сугубо личное, в котором замешана девушка. Все ясно — лосиные бои из-за самки, в которых самцы обламывают друг другу рога. Не знаю, кому и когда помогала драка, чтобы девушка осталась с ним, а не ушла к сопернику? Сомнительно, чтобы девушка выбрала себе сильнейшего из соперников, она-то, чай, не лосиха. Ну да их дело. А мне так и проще. Если к обидчику претензий нет, то я и настаивать не буду. Заполучив объяснение с собственноручной подписью потерпевшего, поковылял обратно, вспоминая виденные в прошлой реальности американские фильмы. Вон, до чего же тамошним копам хорошо живется! Никто из них даже не подумал бы, что материалы, касающиеся какой-то травмы, следует проверять по месту жительства, да еще и расспрашивая потерпевшего. Там все просто — если тебя насмерть не убили, а ты сам не явился в участок, чтобы подать жалобу, так и гуляй себе лесом. Ну, или техасской степью. А то и так — получил житель Мичиганщины или Оклохомщины тяжкие телесные повреждения (жена, скажем, с двух рук пальнула), но выдвигать обвинения не желает. Не желаешь — так твоя воля! Жена владеет оружием на законных основаниях? Если да, так какие проблемы? Это вам не Советский Союз, где по «тяжким» уголовное дело возбуждают на автомате, а потом ломай голову — как бы его угробить?

В райотделе дежурный не дал мне незаметно прошмыгнуть мимо и крючковатым пальцем призвал к себе.

— Вот, Воронцов, тебя материал дожидается. Расписывайся и забирай.

Я попробовал возразить, дай хоть почитать, что там, но дежурный был непреклонен:

— Тут видишь, твоя фамилия стоит? Вот и получай, а потом читай, сколько душе угодно.

У дежурного своя задача — как можно быстрее от расписанных материалов избавиться, а то сам же и получит потом. Придётся брать. Расписался, взял. Ну, это не иначе, как в наказание за утреннее отсутствие — материал очевидный, и уголовному розыску здесь делать нечего. А вот участковому — самое то.

Гражданин Лазейкин накатал заяву на своего соседа, гражданина Хорькова, с которым подрался на лестничной площадке. И приложил справку о наличии у него «гематомы в правой части лица». Значит, на лице, то есть, налицо мы имеем «причинение легких телесных повреждений, не повлекших кратковременного расстройства здоровья». Статья 112 УК РСФСР, часть вторая. Спрашивается — на фига дежурная часть вообще заявление приняла? Или до сих пор не могут оправиться от комплексной проверки? Скорее всего, так оно и есть. Надо было сразу в суд товарища отправлять, мол, дело частного обвинения. Вот идите туда и обвиняйте своего супостата, сколько вашей душеньке угодно.

Лучше всего было бы, конечно, сходить к начальству, чтобы переписали материал на участкового, но там сразу встанет вопрос, а что это вы, товарищ Воронцов, оперативки игнорируете? Были бы на месте, всё и решили бы своевременно. Да и не любит начальство свои решения менять.

Но что хорошо, так это то, что помимо самого заявления, в котором гражданин требовал (именно так!) привлечь соседа к уголовной ответственности, имелось и подробное объяснение, взятое Серегой Савиным. И, судя по всему, вина у соседей обоюдная. Что же, мне легче, никуда бегать не нужно. Поэтому ратовать за передачу материала участковому не буду, вынесу сам постановление об отказе в возбуждении уголовного дела, с предложением для гражданина Лазейкина обратиться в народный суд.

Народные судьи со своими всегда солидарными народными заседателями дела по 112-й статье тоже не уважают. И понять их можно — работы невпроворот и по серьезным делам, а тут кто-то лезет с жалобой из-за подбитого глаза. Скорее всего, судья предложит Лазейкину и Хорькову примириться прямо в зале суда, но это уже мне не интересно ни капельки.

Все эти материалы были так, простым неквалифицированным фоном. А вот пяток потенциальных глухарей в виде ранее полученных заявок о кражах да куча всяких других дел, из которых состоит невидимая остальным часть работы сыщика, беспокоили гораздо больше. Поэтому я прислушался к требованиям пословицы из будущих времён — «слона надо есть по кусочкам» и не стал болеть душой сразу за всё. Оставил себе на сегодня кражу радиоприёмника из рабочего общежития, а остальное отложил в сторону. Но сначала решил пообедать.

Бывают дни, когда вы замечаете, что очередь в магазине, в которой вы стоите, двигается медленней других, что дорога по которой вы едете, лучше качеством на встречной полосе, что навстречу вам попадаются люди, которых вы меньше всего хотели бы видеть. Кто-то назовёт это законом подлости, кто-то более изыскано — частным проявлением закона Мёрфи, но как не назови, сути это не меняет. Это я вспомнил, увидев в буфете не кого-нибудь, а именно своего шефа, начальника розыска, между своими — дядю Колю.

У дяди Коли в руках имелся поднос с точно таким же набором, что и у меня — порция щей, макароны с котлетой и компот. Впрочем, никто отдельных блюд, равно как и отдельных столиков, для начальства не предусматривал. Вообще-то, если честно, и сам буфет был не для нас, а для проживающих в общаге, только кто же с милицией спорить будет. Так что питаться нам позволяли, но особого комфорта никто не обещал. Поэтому за неимением других мест дядя Коля приземлился за мой частично свободный столик.

— Загулял, говорят? — начал он колоть меня в лоб, не теряя ни минуты.

Я отодвинул в сторону свою пустую тарелку, чтобы очистить место для начальственных яств.

— Слегка, — не стал я врать или придумывать какие-то версии. А чего тут врать-то? Титан, хотя и предупредил начальника о «форс-мажоре», но дураков-то в уголовном розыске не держат. Но дядя Коля свой, он меня собственной грудью прикроет, ежели что и Семенову меня из-за ерунды не сдаст. А вот обеспечить тебе дежурство на какой-нибудь ближайший праздник очень даже может или в рейд невыгодный закатать. Да и других убедительных возможностей воспитания, подчинённых у него достаточно. И следов в личном деле не остаётся, и для службы выгодно. Вот и получается, что нарушители служебной дисциплины очень полезны для «производственного» процесса.

— Только не увлекайся, — строго наказал мне начальник, подтягивая к себе солонку и принимаясь подсаливать щи, хотя он их даже еще и не пробовал. Проследив мой удивленный взгляд, хмыкнул: — И чё пялишься? Тетушка моя, а ей не так давно шестьдесят пять исполнилось, она даже соленую селедку подсаливает.

Зато у тетушки, небось, уже и суставы не гнутся. Не стал говорить начальству о том, что поглощать соль в большом количестве вредно, он и так знает. Дядя Коля вообще уникальный человек. Может выпить ведро, но пьяным его никто ни разу не видел. При этом, сыщик от бога, умудрялся и сам раскрывать преступления, а еще и руководить — и отделением, как сейчас, а потом и отделом уголовного розыска. Я, кстати, общался с ним в своем «прошлобудущем» и спустя сорок с лишним лет после знакомства, поэтому могу сказать, что он и в годы своего 'серебряного возраста мимо рта не пронесёт, но до сих пор не спился и проблемами из-за отложения солей не страдает, да еще и регулярно каждую зиму купается в проруби. Но такие люди скорее исключение, а не правило.

— Ты не у малолетки своей завис? — с деланным равнодушием поинтересовался начальник, проявив недюжинное знание личной жизни подчиненных. Съев ложку щей, прислушался к своим ощущениям, подумал, а потом бухнул в тарелку еще несколько кристалликов соли, чем окончательно ввел меня в ступор. Я ведь в той жизни не знал о пристрастии начальника отделения к соли! Кажется, в столовке за одним столиком сиживать не приходилось, на банкетах-фуршетах внимания как-то не обращал.

— Почему у малолетки? — ответил я вопросом на вопрос, хотя и был слегка удивлен. Не тем, что начальство интересуется личной жизнью подчиненного — это нормально, а другим. Понимаю, что на опорнике каждая собака все обо мне знала, но здесь-то откуда? Нет, точно, деревня. Но моя совесть была абсолютно чиста. Во-первых, если в прошлом году девушке было семнадцать, то этой осенью ей должно исполниться восемнадцать лет, а во-вторых, мы с ней не виделись с июня. Когда собиралась уехать пионервожатой в какой-то лагерь, забегала ко мне в общагу, мы с ней чинно погуляли по берегу, а потом разбежались. А уж где нынче Маринка, мне неведомо. Скорее всего, продолжает учебу в своем педагогическом колледже, то есть, пока еще училище. А обо мне, скорее всего, уже и забыла, отыскав кого-то и помоложе и поинтереснее, но я из-за этого не переживаю. Так что, у начальника устаревшие сведения. Но конкретизировать не стал, а проворчал:

— Вполне себе зрелолетняя.

Про себя подумал, что настолько «зрелолетняя», что начальству, да и всем остальным, лучше не знать. Это в нашем бескрайне толерантном будущем жениться на бабушке и трубить об этом на весь Интернет — большой хайп. Если не верите, могу привести примеры. Но здесь и сейчас мы пока до такого безобразия не докатились. Узнают — со света сживут.

Но дядю Колю мои любовные перипетии уже не интересовали.Воронцов, пусть и с опозданием, но на службе, работу тянет, с малолетними девчонками шуры-муры не крутит. А что еще? Ему хотелось рассказать что-нибудь самому. Опростав тарелку со щами, принялся за второе, параллельно рассказывая:

— Представляешь, у "первомайцев'[8] какой казус случился? Дамочка пошла на дачу, а с участка — крики. Испугалась, милицию вызвала. Приехала патрульно-постовая, оказалось, что в колодце воришка сидит. Колодец старый, почти пересохший, а он, по ночному делу пошел че-нить попромышлять, да прямо в него и угодил. Хозяйка говорит — дескать, был еще сверху и досками заложен, чтобы не упал кто. И как он умудрился-то? А колодец глубокий, сруб крепкий — уцепиться не за что. Сидел там всю ночь и орал, аж охрип, бедолага. Еще хорошо, что хозяйка на дачу пришла, а так бы и просидел, а потом бы копыта откинул. Пришлось дурака в больницу отвезти. Врачи говорят — переохлаждение организма, еще бы немного, кают бы пришел. Еще повезло дураку, что шею себе не сломал. Наверное, пьяным был.

Николай Иванович заливисто захохотал, привлекая внимание соседей к нашему столику, но ему на чужое мнение было по фиг.

Я тоже малость поулыбался, вспоминая, что и в моей практике имелся похожий случай. В этой реальности до него еще лет пятнадцать, если не двадцать, но все равно, есть схожесть. Правда, в моем будущем воришка — какой-то бомж, упадет не в колодец, а в открытый кессон и просидит в нем целых два дня, без воды и еды, потому что ногу сломает и сам вылезти не сможет. А почему без воды и еды, так потому, что на тот момент кроме картошки там ничего не будет. А на сырой картошке не очень-то поблагоденствуешь. Он видно попробовал, да ничего, кроме несварения желудка, не получил. Так что у него там такое было, лучше не рассказывать.

Но вот кто поймёт женскую душу? Хозяйка его не только простит, но пожалеет от всех щедрот женского сердца, будет ходить в больницу, навещать и носить передачки. А потом, если мне память не изменяет, вообще влюбится в своего несостоявшегося вора и пустит его к себе жить. А на недоумённые вопросы соседок будет отвечать, что ведь убогого-то жальчее.

Допивая компот, подумал — а не стоит ли проконсультироваться с Николаем Ивановым по поводу страхов Аэлиты Львовны и ее тайны? Но опять пришел к выводу, что смысла пока нет. Расскажу, а дядя Коля только пожмет плечами и предложит работать, а не придумывать несусветные тайны. Нет, не стану.

— О, слушай, Леша, забыл тебе сказать, — опять хохотнул дядя Коля, неуловимо быстро доев макароны с котлетой, выпив компот и принявшись вытаскивать из стакана уцелевшие сухофрукты. — Мне Боря Рябинин пузырь обещал поставить.

— В каком смысле пузырь? — не понял я. Еще ладно, что догадался, о каком именно пузыре идет речь.

— В том смысле, что если я тебя отпущу в следствие, то он проставится, — уточнил начальник. — Говорит, что тебе следователем работать надо.

— А почему пузырь-то всего один? — возмутился я. — Да за меня… три пузыря надо ставить, не меньше.

— Ну, сказанул, — хмыкнул начальник. — Губенку-то закатай — три пузыря! Ты пока еще только на два тянешь, но Боря два пузыря давать не хочет. Говорит — один поставлю, а два уже перебор.

— Вот крохобор! — опять возмутился я. Посмотрев на начальника, покачал головой. — Да и ты, товарищ капитан, тоже хорош. Не цените вы своего лучшего инспектора. Ну, надо же, всего в два пузыря оценить! Да по-хорошему, за меня целый ящик нужно просить.

— Лучший, говоришь? — изумился товарищ капитан. — Да ты наглец, парень. Обурел преждевременно. Хочешь, я из тебя худшего сделаю? — задорно спросил он, и я понял, что ляпнул лишнего. Хоть дядя Коля и шутит, но бахвальства не прощает и трудотерпию может включить очень умело. А призовые места для сыщиков привык определять сам.

Нет, определенно начальству не стоит говорить ничего лишнего, особенно, если это касается работы и своего места в милицейской иерархии. Могут последовать оргвыводы. Но дядя Коля — который Николай Иванович, не стал делать оборзевшему подчиненному «козью морду», но ее и делать не надо, потому что на наш город свалился страшный зверь, под названием «Магнит». А с этим-то и без начальства морда вытянется сама-собой, и борода отрастет. Мало нам комплексной проверки, так еще и это…

Сегодня слово магнит, чаще всего, ассоциируется не с телом «обладающим собственным магнитным полем», а с сетью розничных магазинов. А вот для сотрудников милиции семидесятых годов оно означало операцию по комплексной отработке города.

У правоохранительных органов много задач. Поддержание общественного порядка, борьба с преступностью, а еще борьба с антисоциальным элементом — пьяницами, тунеядцами, поднадзорниками, семейными скандалистами, лицами, готовыми вновь вступить на скользкий путь совершения уголовных преступлений. Хотя, если правильней выразиться, то не борьба, конечно, а профилактическая работа.

Участковые инспектора, в меру сил, поддерживают порядок, работая на своих участках планомерно и методично. И на поднадзорников, если у них имеется три нарушения, материалы готовят для возбуждения уголовного дела, и со злостными пьяницами возятся. Но вот когда в городе объявляют операцию «Магнит», то усилия удваиваются-утраиваются, а количество антисоциальных элементов, взятое на строгий контроль и учет, обретает свое качественное воплощение. Все эти элементы отправляются на «перековку» — алкоголики определяются в Лечебно-трудовые профилактории, тунеядцы, те, которые ещё не заматерели в своём тунеядстве, получают направления для трудоустройства, а злостные уклонисты от ОПТ (общественно-полезного труда) могут загреметь и в колонию по известной статье двести девятой. Бывщие сидельцы, оказавшиеся под административным надзором, становятся объектами ещё более пристального внимания, а если имели наглость трижды нарушить установленные ограничения, оказываются фигурантами уголовных дел и получают положенный срок, небольшой, год, как правило, но реальный.

Я невольно вспоминал своё будущее (красиво звучит: вспомнить будущее!). В двадцать первом веке в СМИ часто будет подниматься вопрос: почему всякие насильники, извращенцы и душегубы свободно разгуливают, где угодно, после освобождения из соответствующих мест, и продолжают вершить свои мерзкие дела? В изобретении мер управы на этих негодяев активно будет участвовать кто угодно: депутаты, блогеры, журналисты и каждый захочет свою фишку просунуть, чем фантастичней, тем лучше. Все думают о хайпе и никто о деле. А ведь всё просто: задайте для начала вопрос, зачем в борьбе за свободу личности мы выхолостили до нуля понятие административного надзора, так что он перестал иметь хоть сколько-нибудь важное значение? При развитии техники в двадцать первом веке и правилах административного надзора семидесятых — вот это был бы инструмент. Да в семидесятых он и без технической поддержки работал, что надо. И не надо было бы изобретать велосипед.

А то слушаешь передачу «Калина красная» (это я опять про своё будущее), и удивление берёт: это сколько же по застенкам безвинных людей мается? А где же тогда все насильники, убийцы, грабители, получившие в наших судах свои реальные сроки? И хочется, чтобы уж если не вместо «Калины красной», то хотя бы наряду с ней существовала какая-нибудь «Белая гвоздика» — организация, защищающая права потерпевших. Их-то, несчастных, во много раз больше, нежели их обидчиков. А то закон вроде бы и восторжествовал, преступник получил свой срок, а потерпевший — что? Возмещение ущерба? Здоровье, а то и жизнь покалеченному? Да ничего!

У нас во время «Магнита» наиболее масштабным мероприятием, где было задействовано самое большое количество и людей, и техники, было отправление в ЛТП — лечебно-трудовые профилактории тех, кто частенько навещал медицинский вытрезвитель и, как гласило постановление Президиума Верховного Совета РСФСР «злостно уклонялся от лечения и продолжал вести антисоциальный образ жизни, нарушая общественный порядок».

Но здесь тоже понятно. Самый злостный антисоциальный элемент — это пьяницы.

Пьянство в нашей стране — не то пережиток капитализма (а заодно и феодализма), не то обретение советской действительности. Известно, что количество алкоголиков и пьяниц стремительно возрастает на социально-политических «изгибах» истории. Как считают историки, первый «всплеск» произошел после отмены крепостного права, когда половине населения России объявили о том, что они стали свободными, но никто не объяснил — а что им с этой свободой делать?

Вспомнилась мне книга того самого моего коллеги, что ушел в историки. Так вот, он писал, что в конце XIX века четверть года являлась для местных жителей нерабочей, потому что народ гулял (церковные и государственные праздники, стихийные бедствия и свадьбы и т.д.). А количество кабаков превосходило количество школ[9].

А потом и пошло, и поехало. Кажется, что вся жизнь стала состоять из «изломов» и «перегибов». Не случайно же, император Николай Александрович, вместе с Манифестом о начале войны с Германией (не знал, что война будет Мировая), ввел еще и «сухой закон». Имелся, знаете ли, печальный опыт русско-японской войны, когда призывники, должные отправляться на службу, просто-напросто срывали мобилизацию, явившись на призывной пункт пьяными. А потом была революция, гражданская война. Про самогоноварение, как второе по частоте преступление после порубки государственных лесов, написано много.

И вот, уже наше, советское время, а народ пить никак не бросает. И что же государству-то делать? И государство придумало ЛТП — лечебно-трудовые профилактории.

Лечебно-трудовые профилактории возникли в шестидесятые годы, когда государство, устав бороться с пьяницами только словом, штрафами и воспитанием со стороны трудовых коллективов, решило пойти на очень непопулярные меры.

В ЛТП, помимо медикаментозных средств, алкоголиков лечили еще и трудотерапией. А что такого? Труд — лучший метод воспитания. Это еще Крупская и Макаренко говорили.

Реально, отправить человека в Лечебно-трудовой профилакторий было не так-то легко, и очередь претендентов всегда многократно превышала возможности. Требовалось обстоятельно доказать факты длительного пьянства, оставление семьи в трудном материальном положении, наличие бытовых неурядиц и многого ещё чего из этого ряда. Это когда речь шла о принудительном направлении на противоалкогольное лечение.

Впрочем, на моей памяти имелись и те, кто добровольно приходил либо в наркологию, либо в милицию, и сам просился отправить его в ЛТП!

Но быть кандидатом на отправку — это еще тоже не все. Для начала человека следовало отправить на наркологическую комиссию, где врачи выносили вердикт — нуждается ли алкоголик в принудительном лечении, или он сам справится?

Но, опять-таки, даже врачебная комиссия — это еще не последняя инстанция, потому что окончательное решение об отправке в ЛТП брал на себя суд.

Лечебно-трудовые профилактории прекратили свое существование в 1994 году. С одной стороны, вроде бы и неплохо. Дескать — все равно они никого не лечили, а являлись лишь источником бесплатной рабочей силы. И, вообще, ЛТП лишают человека свободы выбора, потому что каждый сам волен решать — пить ему или не пить.

А вот если посмотреть с другой стороны… Скажите, добрые люди, а что делать родственникам, которые изо дня в день живут рядом с бытовой пьяницей? Скажете — разводитесь и уходите. А если уходить некуда? ЛТП иной раз давало возможность родственникам просто отдохнуть от пьяных дебошей, перевести дух.

Но не только тунеядцы и алкоголики попадали во время «Магнита» в поле зрения милиции. Комплексная операция на то и комплексная, чтобы заодно проверять все «узкие» места — хранение оружия охотниками, автотранспорт, торговые точки и прочее, всего и не перечислить.

Подготовка к операции «Магнит» начиналась заблаговременно. Составлялись списки подучётников всех категорий, сыщиков заставляли готовить списки преступлений, перспективных к раскрытию, инспектора детской комнаты прикидывали, кого из своих подопечных можно будет отправить в спецшколу или в спецучилище, поскольку именно под операцию выделялись путёвки. Готовились списки нерадивых мамочек для лишения их родительских прав. Выверялись списки охотников для последующих проверок. На своем ли месте ружье? Наличествует ли железный ящик? Да не стал ли сам владелец ружья нарушителем административного законодательства?

Уже потом, когда операция «Магнит» подходит к своему началу, помимо собственных сил и средств, в город начинают съезжаться наши коллеги со всей области. Иногородних следует где-то разместить, договориться со столовыми, чтобы люди смогли поесть, иной раз и не в урочное время. А хорошо бы еще приготовить участникам операции скромный подарок. Ну, не совсем подарок, а просто, чтобы люди смогли за свои деньги приобрести дефицитный зеленый горошек, конфеты и что-то этакое, что не стыдно привезти домой. Всё-таки Череповец — «вторая столица области», хотя жители Вологды никогда с этим не соглашались, и кое-какие возможности на этот счёт имелись.

На начало операции приедет какой-нибудь областной начальник, не ниже заместителя начальника УВД, проявит отеческую заботу, как устроились приезжие, выступит, напутствует и вдохновит, без чего, понятное дело, никакого успеха быть не может.

И после такого благословления — вперёд! В течение последующих двух недель горожане с удивлением обнаружат милицию на улицах города, чего в обычные дни особо-то и не случается. Водители, следуя шофёрскому братству, станут передавать друг другу свежие слухи, где прячутся гаишники, а где и в открытую стоят. Все категории подучётников замрут на время, кроме самых отмороженных, неведомо откуда узнав о «милицейских облавах». Для кандидатов в ЛТП возникнут новые маршруты перемещения: дом — медкомиссия — народный суд с маетой в промежутках между этими инстанциями с мыслью: куда дальше, домой или на лечебно-трудовые нары?

Параллельно будут проверять предприятия, склады и торговые точки на предмет того — насколько они уязвимы для расхитителей социалистической собственности? Озаботился ли инспектор установкой химловушек, которые по замыслу их изобретателей призваны обязательно сработать в момент проникновения воров и оставить на них следы родамина?

С химловушками просто беда. Напрасно милиция заставляет администрацию на объектах выставлять их на нерабочее время в местах, где вор имеет наибольшую вероятность их затронуть и испачкаться в красящем веществе. Часто при проверках оказывается, что эти чудо-приспособления тщательно упакованы в полиэтилен и убраны работниками от греха подальше, чтобы самим не испачкаться в этой «гадости». Гадость это или нет, вопрос спорный, но отмыть родамин с тела ещё возможно, чтобы он хотя бы визуально был не очень заметен, а вот носильные вещи в случае трагического соприкосновения с ним будут безнадёжно испорчены. Да и в незаметном для глаза состоянии родамин ещё долго будет светиться в ультрафиолете.

Один мой коллега решил как-то подшутить над собственной женой. Притащил домой красивый кошелек, оставил его на видном месте. Разумеется, супруга, увидев кошелек, принялась его открывать. Как следствие — жена рыдала трое суток, на работе взяла отгулы (лицо не отмывалось, а главное — волосы! Розовый окрас был тогда ещё не в моде), а потом подала на развод. Правда, заявление всё-таки забрала после того, как незадачливый шутник перекрасил пол и купил новую тумбочку в коридор, а ещё новое пальто подарил жертве испуга. Но таких «шутников» у нас все-таки было немного. Да что там немного — один и был.

А вот практическая польза химловушек была, как бы это помягче сказать, несколько ниже ожиданий и затраченных усилий. Изредка следственно — оперативные группы привозили с мест происшествий сообщения о сработавших химловушках. Эти сообщения, как правило, сопровождались тихими ругательствами руководства объектов, интерьеры на которых оказались изрядно попорченными красящим веществом. А вот к установлению измазавшегося злоумышленника это приводило далеко не всегда. Иногда вор просто уносил химловушку с собой. Уносил — и с концами: ни ловушки, ни вора.

Но, несмотря на какие-то шероховатости, неизбежные при таких масштабных операциях, да ещё с участием приданных сил, не знакомых с территорией и обстановкой, две недели каторжного труда без выходных приносили свои плоды. Эти плоды тщательно фиксировались каждый день и заносились в огромную, размером со стол большого военачальника, таблицу. Ничто не ускользало от внимания: ни количество проверенных семейных скандалистов, ни число выданных направлений для трудоустройства тунеядцев. А если какая цифра, прежде чем быть предъявленной руководителю операции, приобретала более привлекательный вид, так ведь это же для пользы дела. Для мобилизации на последующие подвиги, так сказать.

Для лейтенанта Воронцова этот «Магнит» — первый в его здешней жизни, ну, а полковник Воронцов пережил уже полтора десятка «Магнитов», и он помнит, что если операции 1970-годов еще приносили достаточно лёгкие победы, то с течением времени добывание результатов становилось всё более трудоёмким. И дело не в том, что милиция стала работать хуже, а просто антисоциальный элемент тоже стал готовиться к предстоящим хлопотам. Для них слово «магнит» стало сродни кличу «Атас!». Непостижимым образом жулики узнавали о предстоящей операции ещё до её начала и, бывало, спрашивали:

— А что, начальник, когда этот ваш магнит-то начнётся?

Кто-то затихал, как мышь под веником, а особо злостные и чувствующие приближение беды и вообще старались свалить из города, если была такая возможность.

Но я пока лейтенант, инспектор уголовного розыска, поэтому тоже готовил список «перспективных» преступлений. Возражать не стану, если старшие товарищи, приехавшие из Вологды и других мест, мне их пораскрывают, забрав себе лавры — обойдусь, зато они не станут висеть на мне камнем. Но, как я знал из своего будущего опыта — мои «глухари», скопившиеся в сейфе, так и останутся «глухарями».

Выдержать инспекторскую проверку от министерства, а следом почти без перерыва авралить ещё две недели на «Магните» — такого врагу не пожелаешь. Зато начальство может в отчёте по устранению недостатков похвастаться, что для этих целей (устранения недостатков, то есть) были использованы возможности комплексной отработки города во время специальной операции «Магнит». Очень креативно и нетривиально, и должно растопить ледяные сердца проверяющих (опять я выразил свою мысль несвоевременными словами). Только вот здесь в качестве доказательства позитивных результатов нужны «палки».

Наш шеф дядя Коля это тоже хорошо понимал, да и вышестоящее руководство объяснило наверняка. Поэтому в конце оперативки выкрикнул, перекрывая своим голосом грохот отодвигаемых стульев и нарастающий шум разговоров:

— Сыщики — сразу же ко мне! Без перекура!

Это значило, что сейчас будет тонкая настройка на результат, и процесс этой настройки не для посторонних глаз.

Начал Николай Иванович хорошо:

— «Магнит» уже на вторую свою половину перевалил… — на этом хорошее резко закончилось, — а у нас ничего нет по раскрытию преступлений прошлых лет. Мне уже неудобно в этой графе прочерки ставить. Где исполнение ваших планов и обещаний?

Шеф вонзал поочерёдно испепеляющий взгляд то в одного инспектора, то в другого. Ребята ёжились и безуспешно старались казаться невидимками. Иванов и сам знал, что прошлогодние глухари по заказу не раскрываются, но следовать этой очевидной мысли сегодня был не заинтересован.

Я не выдержал первым.

— Николай Иваныч, есть тут у меня одна кражонка с прошлого года. Приёмник «Океан» из общаги.

— Так-так-так…— оживился начальник. — Начал хорошо. Не сбавляй оборотов.

— Дело пустяшное, его прокуратура из отказного возбудила в прошлую проверку, тоже для своей «палки», видимо. А теперь я узнал, что заявитель того… дуба дал. Вот и момент хороший. Если следствие быстро возобновится, так я им фактуру подгоню.

Дядя Коля удовлетворённо потёр руки, но через секунду задумался.

— Погоди, Воронцов! Так ведь в пятой статье[10] сказано, что со смертью подозреваемого дело-то прекращается, а не потерпевшего. Ты ничего не попутал?

— Нет, — успокоил я его. — Всё путём. В дни получки этот «Океан» по всему общежитию кочевал с ведома хозяина для увеселения товарищей по счастью. А однажды «на базу» не вернулся. Какая же это кража? Только у прокуратуры свой взгляд на происходящее оказался. А теперь, когда и потерпевшего нет на этом свете, какой смысл в таком глухаре?

— Та-а-к, запишем, — Николай Иванович раскрыл свой талмуд, — как, говоришь, фамилия потерпевшего?

Он старательно записал своим учительским почерком фамилию преставившегося потерпевшего и кровожадно посмотрел на остальных сыщиков:

— Следующий!

Товарищи по оружию одарили меня неприязненными взглядами. Сидели бы все молча, читалось в них, так бы и сошло всё на нет. А ты тут со своей инициативой… Тьфу на тебя!

Я им простил временную слабость. Устали, что тут скажешь. Не ведают, что творят.

А шеф между тем выдавил из подчинённых, постоянно ставя меня в пример, ещё тройку обещаний и подытожил:

— Стало быть так. До конца недели с каждого по глухарю прошлых лет. За работу!

В коридоре я вдруг столкнулся нос к носу со следователем Самсоновым, тем самым, которого то ли уберёг от взятки, то ли её и не было задумано. Это именно благодаря ему, то есть его внезапному отпуску, я оказался во временных следователях. С тех пор я его и не видел да уже и забыл совсем про тот разговор.

— Покурим? — предложил Самсонов и показал взглядом на свой кабинет.

Почему бы и не покурить с хорошим человеком, хотя бы пассивно. Я молча кивнул в знак согласия. Мне и самому было интересно, чем там у него душа успокоилась после моего предупреждения о подставе и его внезапного исчезновения.

Самсонов расположился на своём месте и широким жестом предложил мне выбирать, где устроиться. Вариантов было два: на «допросный» стул, что я счёл недопустимым — сразу возникает неравенство позиций, и на рабочее место отсутствующего товарища по кабинету. Я выбрал второе.

Валерий достал пачку сигарет и положил передо мной. На этот раз это были не шикарные «ВТ», а рабоче-крестьянская «Шипка» за четырнадцать копеек в плоской картонной коробке. Я отказался. Посчитав протокольную часть на этом законченной, Валерий заговорил:

— Алексей. Не хочу, чтобы между нами остались какие-то недомолвки. Нам ещё вместе работать и работать, надеюсь. Помнишь наш разговор?

Я утвердительно кивнул. Самсонов продолжил:

— Не знаю, откуда и какую ты информацию снял тогда. Это для меня и сейчас представляется почти невозможным. О таких вещах загодя не говорят. Но некоторые события, происшедшие после того, как я резко ушёл в отпуск, позволили мне понять, что подстава вполне могла быть. Не буду тебя в это посвящать, долгая это история и неинтересная. Да и невозможно с уверенностью судить о том, чего так и не произошло. Но в любом случае… — он поднялся из-за стола, — спасибо тебе.

И протянул мне руку.

Разговоры на другие темы в эту ситуацию не помещались. Это понимали мы оба, и я просто пожал ему руку — замётано и забыто. Любые слова здесь были бы лишними. Большего он не скажет, а спрашивать я ни за что не стану. Кивнув ему на прощание — всё путём, я вышел из кабинета. Меня ожидало суточное дежурство.

Молодец мужик, думал я по пути в дежурку. Мог бы начать: я твой должник, и это выглядело бы фальшиво и противно. Мог бы попросить, чтобы разговор остался строго между нами, и это тоже было бы противно, как будто он не верит, что я умею держать язык за зубами и вынужден предупреждать об этом, дескать, болтун ты, вот я и напоминаю.

Но что-то всё-таки было, Валера, мысленно сказал я ему, и какие-то выводы ты сделал, возможно даже правильные. Не зря ведь куришь теперь «Шипку», а не дефицитные «ВТ».

Дежурство оказалось бедным на серьёзные происшествия, видимо, всё-таки сказывался наш «Магнит». Буяны и дебоширы сидели тихо по своим щелям, дожидаясь завершения затянувшейся «облавы». Зато с лихвой хватило всякой бестолковой мелочи, которая порой выматывает посерьёзней крупняка. Уже к часу ночи на Валюшкином «цыплёнке» закончился бензин, и дежурный хотел отправить нашу «водилку» с ведром на поимку какого-нибудь проезжего грузовика, чтобы «подоить» его.

Мы тут же обвинили дежурного в женоненавистничестве и гордо вызвались ходить на вызова пешком. Понятно, что много не находили бы. Он сразу понял, что был неправ и плотно сел на телефон, к общему удовлетворению выцыганив у дежурного по УВД талон на десять литров «семьдесят второго», который тот сам и привёз. Любил Владимир Александрович ночью, когда никто не видит, за рулём служебной машины покататься.

К утру и эти десять литров иссякли вместе с остатками сил дежурного наряда. Ни отдохнуть, ни тем более вздремнуть хоть сколько-нибудь не получилось. Поэтому я с большим удовольствием отправился после пересменки прямо в общагу с намерением поспать без помех минуточек так шестьсот. Не стал даже заморачиваться на то, чтобы где-нибудь позавтракать, несмотря на известное изречение о том, что сытый спит в два раза быстрее.

Поспать, однако, получилось всего часа два. Причину пробуждения я не понял, но глаза открыл стремительно, как будто и не спал. Прислушавшись к своим ощущениям, заподозрил, что всему виной мой желудок, не согласный отдыхать пустым. Поворочавшись в постели минут пять, я понял, что обмануть его мне всё равно не удастся, и пошёл умываться. Придётся тащиться в «Алёнушку», чтобы позавтракать, а заодно и пообедать, да чего греха таить, и прихватить с собой что-нибудь на ужин.

На вахте меня встретила бдительная тётя Катя и, не успел я рта раскрыть, как она пошла в атаку. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что зрителей будет достаточно, она громко изрекла:

— А вот я к вашему парторгу пойду!

Последнее время благосклонная прежде вахтёрша стала проявлять ко мне откровенную неприязнь. Я такое обстоятельство заметил, но не посчитал его заслуживающим какой-либо реакции с моей стороны. Сегодня же возникло нечто новенькое. Я с интересом уставился на неё. А тёте Кате того и надо было. Она ещё возвысила голос, чтобы никто из находящихся в холле общежития (хотелось сказать в «предбаннике») не остался неохваченным, и возмущённо затарахтела:

— Это что же получается, а? Ведь зво́нят и зво́нят! И всё бабы! И что же я, на седьмом десятке им потакать должна? Вот я в вашу парторганизацию и в профком ваш нажалюсь, как тут работники милиции разврат устраивают.

Тётка задохнулась после возмущённого спича и взяла паузу отдышаться. Какая муха её сегодня укусила? Я даже несколько растерялся от такого напора и про отсутствие у нас профсоюза проинформировать активистку не догадался. А вахтёрша ринулась во вторую атаку:

— Сегодня что удумали? Издеваться над старухой⁈ Спрашиваю, кто звóнит? Так мне в ответ что удумали? — Аэлита, а может Лолита, леший её не разберёт. Таких и имён-то не бывает! Я пожила, я знаю! Товарища Воронцова ей, видите ли! Думала, я не пойму, что к чему! Пароль это у них такой, сразу догадалась.

Меня охватило нехорошее предчувствие. «Товарища Воронцова» — это очень по-Аэлитиному.

А вахтёрша продолжала:

— И ведь нахальство какое! Я трубку кладу — она зво́нит, я кладу — она зво́нит. Совсем стыд потеряли!

Я решил пока не обращать внимания на скандальный тон, но от этого её «зво́нит» уши уже опухли.

— Тётя Катя, а что сказала эта женщина?

Тётя Катя не смогла сразу остановиться и по инерции ещё вещала о чём-то своём. Пришлось переспросить ещё раз. Она недоумённо посмотрела на меня. Видно было, что весь интеллект ушёл в митингование и на функцию слушания ничего не осталось.

— А? — переспросила она наконец. — А я почём знаю? Я как про Лелиту эту услышала, сразу трубку бросила.

Чтобы Аэлита, переступив через свою гордость, снизошла до телефонного звонка, а потом ещё и перезванивала несколько раз, должно было произойти нечто неординарное, скорый конец света, например. И я рассердился. Только продолжать спектакль на людях посчитал неправильным.

— Где заведующая? — рыкнул я прямо в лицо старухе. Она непонимающе посмотрела на меня — не отошла ещё от обличительного пафоса. Пришлось переспросить:

— Заведующая здесь?

И опять ответа не последовало. Я плюнул (мысленно) и пошёл в административное крыло здания. В спину мне со стороны вахты продолжали лететь обличительные стрелы. Ну что ж, тем злее я буду, не взыщите. Галина Ивановна, заведующая общежитием и, очень хорошая тётка, оказалась на месте. И вот тут на неё, бедную, вылились все мои претензии. Не виновата она ни в чём, но этот беспредел со стороны слетевшей с орбиты вахтёрши надо было пресечь раз и навсегда.

И был ещё один аргумент, побуждающий меня к решительным действиям. Дурацкая сцена на вахте, а пуще того, слова вахтёрши о звонке Аэлиты встряхнули мои мозги, и я наконец, вспомнил, почему меня всё время цепляла фамилия Епанчиной. И это воспоминание мне не понравилось. Поэтому в кабинет заведующей я вошёл настроенным на крутой разговор.

— Понимаете, речь идёт об очень серьёзном преступлении, может быть даже о жизни человека, которая оказалась под угрозой из-за того, что эта спятившая старуха взялась вести борьбу за чистоту нравов. А я знаю, как она эту борьбу ведёт по выходным после двадцати трёх — ничего не вижу, ничего не слышу, только меня не трогайте. Это когда парни к девчонкам во все щели, как тараканы, лезут. Сотрудника милиции обличать безопаснее, понятное дело. Так что мне придётся поставить вопрос о преступной халатности вахтёра, не проявившей должной реакции на сообщение о готовящемся преступлении. Ибо каждый советский гражданин должен неукоснительно…

Голос мой был суров и облик строг, научился, чай, за будущую жизнь. Галина Ивановна даже поиспугалась. Таким меня она ещё не видела. Ничего, рано или поздно такой разговор должен был состояться, пусть понимают, что я не только жилец, но и представитель власти. Для того, чтобы поставить жирную точку в этом воспитательном мероприятии и оставить глубокую зарубку в памяти администрации, я удалил заведующую из её собственного кабинета — мне надо сделать несколько конфиденциальных звонков, понимаете ли. Пусть она пока занимается воспитательной работой с вахтершей.

На самом деле никакой необходимости изгонять заведующую не было. Разве что исключительно в педагогических целях.

Сначала я позвонил в библиотеку Ольге. Оказалось, что даже наша всезнайка ничего толком не знает. Аэлита Львовна неожиданно взяла два дня за свой счёт и куда-то исчезла.

— Лёша, а что может означать выражение «Я знаю, кто ты»?

Опаньки! Знакомая фразочка. Не я ли её писал недавно на деревянных воротах одной дамы?

После недолгих расспросов оказалось, что любознательная наша Оля не поленилась сбегать в обеденный перерыв к Аэлите домой, но обнаружила только замок на дверях и эту странную надпись на воротах.

— Почерк не Аэлиты Львовны, да и не стала бы она такую ерунду писать! — взахлёб стрекотала Ольга. — Значит, что это? Что это, Лёша? Ей опять угрожают?

Кое-как успокоив Ольгу (надеюсь, у меня это получилось) я наказал ей никаких действий не предпринимать, мне в общежитие не звонить, на работу — тем более, и вообще сидеть, как мышка. Вняла ли она моим рекомендациям, разбираться было уже некогда. Вне сомнения, Аэлита отправилась к тётке. При этом она хотела что-то мне сообщить, но из-за дурацкого упрямства спятившей вахтёрши не смогла этого сделать.

Теперь звонок на «09», чтобы узнать номер телефона автовокзала, а потом и на сам автовокзал. Дозвонился чудом и далеко не сразу, в трубке всё время оказывались короткие гудки. То ли меня всё время опережали другие счастливчики, то ли телефонистке автовокзала прискучило нудно отвечать на все звонки одинаково — «билетов нет», и она села пить чай, положив раскалившуюся от негодования звонивших трубку на стол.

Не было билетов и до Яганова. Ничего удивительного — пятница. Что ж, придётся брать ягановский автобус штурмом и наглостью. Одно хорошо — Аэлита в такой ситуации могла и не уехать в Кукушкино. Я представил себе, как она, толкаясь локтями и сквернословя от усердия пытается залезть в забитый до отказа автобус, и вынужден был признать: этого не может быть никогда. Так что есть ещё маленькая надежда перехватить её по пути.

У меня не осталось сомнений, что туманная неопределённость происходящего закончилась, и настало время действовать. Даже не представляя всей картины в целом. Иначе всё может закончиться очень плохо, и ты себе этого никогда не простишь. Потому что проявившееся в моей памяти воспоминание теперь не нравилось мне ещё больше.

Эту историю я услышал в своей прошлой жизни от оперов из «деревни», как мы шутливо называли райотдел, обслуживающий территорию вокруг Череповца.

В один из осенних вечеров года семьдесят седьмого года в деревне Кукушкино загорелся дом старушки Валентины Епанчиной, женщины основательной, и если уж у кого и загорелось бы, так только не у неё. Странно, но думать некогда — тушить надо, поскольку для деревни страшнее пожара дела нет. Тушили всей артелью, ладно ещё дом немножко на отшибе стоял, и общих заборов с другими строениями не имелось. А то по забору, как по бикфордову шнуру, огонь переметнётся — не углядишь.

Вёдрами-то немного натушишь, да и головешки с кусками шифера летят повсюду с треском, подойти не дают. Так что больше соседние дома спасали, стены проливали да за крышами следили. Когда пожарная машина из Яганова пришла, дом Епанчиной уже и тушить смысла не было.

Как обычно на пожаре аврал и суматоха, все бегают, кричат, друг другу что-то советуют, кто-то просто поглазеть пришёл. Потом, когда уже только смириться со случившимся осталось, вопрос между людьми возник: а Валентина-то где? Никто не видел, никто не знает.

И тут во всеобщей суматохе замечают чужака. Мужичонка вроде как не в себе, то ли пожар тушить помогает, то ли в огонь рвётся. Чего-то всё про Николая Чудотворца, хранящего сокровища, кричит, руками на огонь показывает. В такой напряжёнке долго не думают. Чужой да около пожарища крутишься, значит ты и поджёг. Дали ему хорошенько в горячке-то, а потом связали, да и бросили в сторонке, чтобы не мешал. А как участковый подъехал, ему передали.

Деревню отстояли, слава богу! А головешки от дома оставшиеся, ещё до обеда следующего дня дымились, дежурить да проливать водой пришлось, чтобы не занялось снова. А как приблизиться стало возможно, обнаружили тело. Только по колечку на пальце да сережкам и поняли, что Валентина это.

От супостата этого ничего толком добиться не могли. Видно, и в самом деле умом тронулся. Привозили его потом на пожарище. Бессвязно толкует, что это Николай Чудотворец ему велел огню всё предать, чтобы, значит, сокровища от дурных рук уберечь. О каких сокровищах речь вёл, так и осталось не прояснённым. Понятно, что не в тюрьму ему дорога, а в Кувшиново[11].

Ну ладно, дурачок дурачком, но слухи про несметные богатства Валентины, хранимые Николаем Чудотворцем, по окрестности поползли, и те же опера рассказывали, что нет-нет, да и появлялись на пожарище какие-то люди, то ли деревенские, то ли Ягановские, то ли вообще посторонние, издали не разобрать, чего-то там ковырялись, да только говорят, никто ничего не нашёл.

Я не стал мучить свой мозг научными изысканиями, почему мне вдруг вспомнилась эта история. Может потому, что семьдесят седьмой год является годом двухсотлетия Череповца? А Кукушкино — потому что так называлось место первой ссылки Ленина? Только там было Кокушкино, но чем не версия?

А фамилия? Вот почему я, например, помню ещё из первой жизни, как звали проживавшего на моём участке японца, пожалуй, единственного на весь Череповец — Накамото Такаси? Или почему я помню фамилию семьи с Красноармейской улицы — Ричи-Мингани, с которыми и виделся-то лишь однажды во время проверки паспортного режима больше сорока лет назад?

Выйдя из кабинета, обнаружил заведующую мающейся без дела в коридоре и от неловкости собственного положения пытающейся изобразить, что она оценивает качество новых стендов с наглядной агитацией на тему: «Решения ХХV съезда КПСС — в жизнь!» Я милостиво разрешил Галине Ивановне занять своё место, ещё раз выразив уверенность, что она примет надлежащие меры по изложенной мной проблеме, поскольку это тоже входит в претворение решений съезда (я с пафосом указал на стенд).

Пора было на автовокзал. Хорошо, что не сдал после дежурства пистолет. Народу в дежурке после оперативки толклось как всегда немерено, а от сыщиков, слава богу, ещё ежедневной сдачи табельного оружия не требовали. Жаль только, что неучтённых патрончиков у меня не было. Возникла было трусливая мыслишка, а не посоветоваться ли с дядей Колей? Рассказать ему всё, а заодно и патрончиков испросить. У него-то наверняка имеются. Мало ли что, вдруг с этим психом-поджигателем из прошлой жизни столкнуться придётся?

В следующее мгновение мне стало стыдно. Что, захотел с «папой» поделиться своей ответственностью? Если что вдруг, так я докладывал. И начальник одобрил моё партизанство, да ещё и боеприпасы неучтённые выдал. А я так, жертва обстоятельств, какие ко мне претензии?

Что это такое? Молодое тело так воздействует на принятие глупых решений? А чем тогда в это время занят мой великолепный молодой мозг? Отдыхает? Ведь я же прекрасно знаю из своего «прошло-будущего» опыта, куда бы я послал своего подчиненного, подкатись он ко мне с таким предложением.

Не-ет, все риски сыщик должен взять на себя, такая у него служба. Победил — молодец! И не сердись, если начальник где-нибудь упомянет, что эта победа стала возможна исключительно при его чутком руководстве. Потому что в какой-то мере это так и есть. Потому что он за всех своих разгильдяев несёт ответственность даже тогда, когда не знает, чем они занимаются. А уж если сыщик пролетел, так тогда у начальника розыска ничего и спрашивать не будут, а окучат первым делом, пока до самого виновника ещё и волна репрессий не докатилась. Так что, если уважаешь своего шефа — не ставь его в дурацкое положение. Я дядю Колю уважал.

На автовокзале, как в японском метро в час пик. Я, конечно, в японском метро не был даже в будущей жизни, но читал где-то, что там специальные работники на станциях есть, которые пассажиров в вагоны утрамбовывают. Здесь таковых не было, поэтому уезжать, похоже, получалось не всем. А что вы хотите — пятница. При ничтожном количестве личного транспорта автобус — единственное средство передвижения, а билет на него — большая роскошь.

Я нашёл табличку, на которой среди прочих пунктов назначения числилось и Яганово, и приступил к рекогносцировке. И как люди во всём этом ориентируются без Интернета? Минут через пять я подумал, что начинаю что-то понимать в этой неразберихе. И в это время репродуктор на здании произнёс нечто привычно-неразборчивое, и часть ожидающих словно рыбий косяк или стая птиц синхронно метнулась куда-то за угол, увлекая за собой и меня. Там стоял маленький ПАЗик с табличкой «Череповец — Яганово». Табличка на столбе гласила: «Малечкино». Репродуктор прошипел что-то ещё столь же невнятное, оставив меня в полном недоумении. Зато люди вокруг сразу поуспокоились.

— На Яганово? — спросил я у ближнего мужичка.

Он с удивлением посмотрел на меня, чего, мол, тут непонятного, и утвердительно кивнул головой. Я несколько успокоился. Теперь-то мне можно не сомневаться — толпа всё равно занесёт меня в автобус. Но я ошибался. Когда двери ПАЗика с шипением и скрежетом открылись, какая-то тётка с кошёлками и баулами ледоколом прошла сквозь толпу, разметав на своем пути всех потенциальных попутчиков, а я оказался прижат к грязному борту автобуса. Вот тебе и на! Если к штурму городских автобусов я кое-как привык, то здесь проявил полную неготовность быть первым среди равных. А люди привычно грузились и даже не сильно переругивались по ходу дела. Что ж, не впервой, как говорится.

Пришлось злоупотребить положением. Водитель оказался дядькой с пониманием и готовностью помочь советской милиции. Договорились, что пока народ штурмует переднюю дверь, он откроет мне заднюю и тут же закроет, а моя задача успеть проскользнуть внутрь. Тут уж как получится, потому что второго шанса не будет, толпа не даст.

И вот, да здравствует молодость! — Я в автобусе! Только бы в Малечкино не уехать.

Граждане! Прежде, чем облить ностальгическими слезами свой смартфон с роликом «Хочу в СССР», все — сюда! Все в автобус «Череповец — Яганово». Всем — погрузиться в негу утраченной приятности, сплотиться в неразделимую народную массу, всю, какую вместил этот несчастный автобус, почувствовать крепкое плечо товарища, его чемодан на вашей ноге и твёрдый угол какого-то ящика у вас под рёбрами. И тогда ваши посты и комменты под слезоточивым роликом окажутся более объективными.

Примерно так думал я, стоя на одной ноге в позе американского доллара. Мы мелкими рывками продвигались по «Кирилке»[12], которая представляла из себя пока ещё не просторный выезд из города, а всего лишь двухполосную дорогу, на которой любая мелочь становилась причиной полного коллапса, будь то медленно ковыляющий трактор впереди или простое желание какого-нибудь водителя повернуть налево, а то и, не дай бог, дэтэпэшка. Водитель автобуса нервничал и дёргался — у него график. Солидарный со своим хозяином транспорт тоже нервничал и дёргался, добавляя разнообразия в общение пассажиров между собой.

До Яганова километров тридцать. Значит, протащимся мы таким вот «макаром» не меньше часа. Неплохо бы как-нибудь отстроиться от этих неудобств и речей, открывающих людям много нового друг о друге, подумал я. Следуя восточным практикам, стоило бы, пожалуй, расположиться в позе лотоса и уйти в нирвану. Только в этом деле я был не силён, да и пространства для таких упражнений как-то не наблюдалось. Тут нужно что-то другое.

Это другое пришло ниоткуда в виде рекомендации: «Отключи свой мозг». Не иначе, как из какой-нибудь шарлатанской программы моего забывающегося будущего. Ну, шарлатанская или нет, это мы ещё посмотрим, а за совет спасибо. Пожалуй, и в самом деле надо отключить мозг от происходящего, а точнее — переключить его на решение какой-нибудь полезной задачи. У меня впереди целый час, и почему бы не использовать его на систематизацию и анализ той информации, которая этим вечером будет для меня важнее всего?

Я поёрзал немного в своём полувисячем положении, чем вызвал неудовольствие ближайших попутчиков, но зато умудрился утвердить и вторую ногу на автобусном полу. Теперь мозгу не надо работать над контролем моего баланса, и он может заняться более интеллектуальной работой. Итак, что мы имеем?

А имеем мы женщину с неудачной судьбой и запоминающейся фамилией, тётя которой погибла в огне пожара в предыдущей версии моего существования (мы же не будем сомневаться, что погибла именно тётя Аэлиты?). Дальше: у нас есть странный деятель, который чего-то добивается от Аэлиты такими же странными методами. Странными, если не сказать больше — идиотскими. Ведь нельзя же считать, что записками из газетных буковок можно всерьёз чего-то добиться? Как настоящие «профи», мы должны рассмотреть абсолютно все версии происходящего, в том числе и любовную линию. Может быть, некто, для нас пока со всей достоверностью неизвестный, пытается таким образом завоевать расположение объекта своего интереса? Но, как настоящие «профи», мы сами должны признать эту версию ничтожной.

Вот, например, этот Роберт спёр переписку Аэлиты со соей тётушкой. Зачем? Да всё просто. Он вдруг узнал, что женщин с фамилией Епанчина существует не одна, а целых две. И получил из открыток и писем адрес проживания этой второй Епанчиной. И с этого момента пропал, утратив во время стремительного отступления свой замечательный ковбойский ботинок. Стало быть, в этом случае можно смело ставить вопрос ребром: «Кака любофь?» (это из фильма «Любовь и голуби»), и так же смело отвечать, что любовью здесь и не пахнет.

Значит, что? А то, что он ищет нечто для него очень важное. Такое, что в прошлой жизни он пошёл ради этого на убийство и поджог, отчего и свихнулся, или наоборот — свихнулся, а потом и натворил страшных необратимых дел. Можно ли быть уверенным, что и в этой линии событий не произойдёт такого? — Нельзя. Аэлита, отправившись сюда, может, конечно, помешать трагедии. А может наоборот, стать ещё одной жертвой.

Судя по всему, налицо все условия для критического взрыва событий. И они уже почти сошлись в одной точке времени и пространства. У меня нет к этому никаких внятных обоснований, но если я пренебрегу своими подозрениями сейчас, то не пожалею ли потом? Придётся тогда просить высшие силы дать мне ещё одну жизнь, теперь уже для исправления новых ошибок. А что, где вторая, там и третья!

Тут я даже испугался своих рассуждений. Ничего себе, куда занесло! Люди будут мучительно гибнуть, а я — путешествовать по рекам времён? Давай-ка лучше вернёмся к текущему моменту. Кроме писем у Аэлиты похитили две совершенно незначительных иконки. О чём это может говорить, если не предаваться мысли, что Роберт, как в своё время Иван Бездомный у Михаила Афанасьевича, тоже преследует Сатану? Получается, что где-то в этой истории фигурирует некая икона, какая именно, злодей сам не знает, вот и бросается на каждую, и эта икона — штука очень важная. При этом вряд ли ценная сама по себе, иначе он не хватал бы, что попало, даже открытку на церковную тематику.

Что он там кричал в прошлой жизни, свихнувшись? — Что по воле Николая Чудотворца спасает сокровища от поганых рук. Сокровища!

Наша Вологодская область не изобилует, конечно, историями про клады и сокровища, но кое-что и мы имеем. Одна Золотая баба чего стоит!

По слухам, зарыта она где-то при слиянии рек Сухоны и Юг, неподалеку от Великого Устюга.

Золотая баба — статуя, которой поклонялось какое-то племя, проживающее в Сибири. Великий Устюг, который еще не был Великим и, тем более не считался родиной деда Мороза (устюжане содрогаются, заслышав этот слоган!), стоящий на пересечении торговых путей, был ключевым городом, соединявшим Центральную Русь с Европейским Севером и Сибирью, и за него развернулась яростная борьба между Московским княжеством и Новгородской республикой. В один прекрасный день ватага новгородских ушкуйников, успевшая хорошо пограбить в Сибири, возвращалась домой с добычей. Но неподалеку от Устюга молодцев встретили москвичи. Типа — делиться надо! Естественно, что делиться ушкуйники не хотели. Увы, москвичей было больше, а новгородцы еще и устали после похода «за Камень», поэтому они проиграли, и вся добыча досталась врагу. Вся, за исключением Золотой бабы, которую новгородцы куда-то спрятали перед боем. Пленные даже под пытками не сказали — куда она спрятана, так что москвичам пришлось довольствоваться мехами. Добыча неплохая, но до золотой статуи, весившей не меньше двух пудов, не дотягивает.

Золотую бабу пытались искать, но какой смысл? И место захоронения неизвестно, да и реки — Сухона и Юг, которые при слиянии образуют Северную Двину, постоянно разливаются.

Золотую бабу по-прежнему ищут, а вот найдут ли ее — кто знает? Впрочем, как по мне, то лучше бы не находили. Найдут ее, а что дальше? Лишимся мы любопытной загадки. Исчезнет тайна, пропадет обаяние.

Да и искать её, пожалуй, потруднее, чем иголку в стоге сена. Что такое тридцать два килограмма золота? Я представил себе двухпудовую гирю — шарик скромной величины, а золото сильно потяжелей будет. Значит размер ещё меньше. Вот и ищи такую, если она вообще существует.

Книги, в которых описывают поиски неких артефактов читаю с удовольствием. А вот в реальности, к поискам кладов отношусь с некоторой долей скепсиса. Разумеется, такое бывает, чтобы кто-то что-то запрятал, а потом, спустя много лет, кто-то нашел, но крайне редко. Да и что находят? Серебряные «чешуйки», укрытые в землю при Смуте — в основном, поддельные и не представляющие никакой ценности; медные пятаки второй половины восемнадцатого века, а еще попадаются клады, закопанные во время гражданской войны и коллективизации. Но, как говорят ученые люди — от такой находки не разбогатеешь. Даже если монеты и стоят что-то, замучаешься продавать.

Ещё видел по телевизору историю о находке столового серебра при ремонте дворца Юсуповых, да у нас, в Череповце, неподалеку от усадьбы Гальских отыскали старинный фарфор.

А уж тратить свою жизнь на розыски мифического «золота Колчака» или на «бриллианты Кшесинской», на «последнюю Пасху Фаберже» — нелепость.

Конечно, колоритней всего выглядят истории о морских сокровищах на затонувших кораблях да восточные сказки Шахерезады о волшебных кладах. Вот даже я за время пограничной службы в Туркмении наслушался всякого. Одна история о Джунаид-хане и его сокровищах чего стоит!

Почему человек так устроен: нечто постылое и тягостное со временем начинает вспоминаться с приятной ностальгией? Воспоминание о сокровищах Джунаид-хана тут же забросили меня назад в предгорья Копетдага на нашу маленькую заставу, где я впервые и услышал эту историю. И помешать этому не смогли даже козлиные прыжки нашего автобуса на корявом асфальте и ощущение себя в роли кильки, расплющенной в консервной банке.

«Солдат спит — служба идёт». А если не спит? Мы вот, например, сейчас не спим, но служба идёт всё равно. Чего-то явно не хватает в этой пословице. Или это не про нас, не про пограничников?

Вечер. Тишина. И вот долгожданный шум мотора, а затем противный скрежет ворот. Кто-то прямо сейчас получит за нерадивость — к возвращению офицеров из города не сподобился смазать петли. Непорядок. И точно — слышится голос замполита, объясняющего молодому солдату, что скрип ворот на заставе— это прямой сигнал врагу о наших передвижениях. Дело, похоже, начинает клониться к измене Родины. Бедный солдатик ни жив, ни мёртв.

Вообще, замполит у нас толковый мужик. Есть такая армейская шутка: если командир говорит, делай как я, то замполит — делай, как я сказал. Так вот, это не про нашего. Наш всё сам умеет. И солдат попусту не гнобит. Просто сейчас он работает с запасом, чтобы два раза не подходить, как говорится.

Нас этот эпизод не беспокоит. Подумаешь, многие по молодости через такое проходили. Мы ждём старшину. Он привёз нам наши скромные заказы, кому табак, кому конфеты, письменные принадлежности и всякие другие мелочи. У нас самый лучший старшина из всех застав в окру́ге. Жаль только, что скоро выходит в отставку. Говорят, что он из-за этого даже от новомодного звания «прапорщик» отказался. Хочу, дескать, домой прибыть в уважаемом звании, а не царским недоофицером. Хотя врут, наверное, как можно от звания отказаться, если тебе его уже присвоили? Но ходит с погонами старшины, тем не менее.

Разбираем, кто что заказывал. От старшины едва уловимо потягивает винцом. Это хорошо. Это значит, что сегодня можно устроить хороший вечер под открытым небом, посидеть, послушать «бывальщинки», которые во множестве знает наш старшина, а не париться в душной Ленкомнате за очередным просмотром выученного наизусть «Чапаева», от которого даже самые стойкие бойцы к середине переходят в состояние, называемое здесь «сон-тренаж». Осталось только упросить Павла Ивановича замолвить за нас словечко перед замполитом. А «Чапаева» пусть салаги, не умеющие смазывать ворота, смотрят.

Запасаемся бушлатами. Дело к ночи, и со стороны гор уже потягивает свежестью. Разговор сначала буксует. Сидим в курилке, потягиваем наш привычный «Памир», который называем ещё по-другому — «Нищий в горах», или просто — «наши». У нас не Памир, у нас — Копетдаг, но это всё равно горы, и они давно стали нашими, хотя по какой-то иронии почти все срочники впервые увидели горы только здесь.

— Так вот, — вдруг произносит старшина, будто бы продолжая только что прерванную историю. Мы быстренько настраиваем «ушки топориком», чтобы не прозевать самого интересного.

— Вот что народ здешний рассказывает. Гулял по этим краям в конце двадцатых Джунаид-хан…

Слушаем, раскрыв рты. Старшина уже добрался до того момента, где Джунаид-хан приказал привести к нему мастера, который изготовил необычную карту, как раздался женский голос:

— Вот вы где!

Это Татьяна Петровна, жена нашего старшины, решила проведать, где её благоверный, и всё ли в порядке. Она, конечно, прекрасно знала, где мы, чай, не первый раз такое. Не зря шла не с пустыми руками.

— Я вот тут вам, ребята, пирожков испекла.

Замечательная женщина, эта Татьяна Петровна, всю жизнь за своим мужем по дальним заставам. Сын уже вырос и сейчас живёт и работает где-то на «большой земле». А мы все теперь на этой маленькой заставе — её дети. Когда подходит очередной дембель, она со слезами провожает счастливчиков и наказывает, чтобы они ей обязательно писали. И те пишут, а она им умудряется отвечать. И так продолжается, пока гражданская жизнь окончательно не закружит вчерашних дембелей, и тогда поток писем потихоньку иссякнет. А она только скажет: и правильно! Стало быть, пошла у касатика жизнь своим чередом. И ладно.

Пирожкам мы рады, досадуем только, что на самом интересном месте. Татьяна Петровна подсаживается рядом с нами, ждёт, когда освободится тарелка. А мы торопим старшину:

— Павел Иванович, а дальше-то что?

— А на чём я остановился? — спрашивает он и, получив сумбурный ответ со всех сторон, продолжает рассказ:

— Возвращается он тогда за подаренным ларчиком, чтобы, значит, с его помощью место определить. А ларчика-то и нету нигде. А тут как раз наши войска в наступление пошли — драпать надо. Так и сбежал Джунаид-хан со своим воинством в Иран.

Старшина закончил рассказ и поднялся. И вовремя.

— Товарищ старшина, а как же… — полез было к нему с вопросом самый неугомонный из нас младший сержант Носов. Но не успел.

— Товарищ старшина, — донеслось от служебного корпуса, — вас к начальнику!

— Всё, ребятки. Перекур — и в казарму! — скомандовал Павел Иванович и поспешно удалился.

А мы остались переваривать услышанное. Стемнело и похолодало. Круглые хребты Копетдага едва угадывались на фоне звёздного неба. За свою маленькую ещё пока жизнь, всего-то девятнадцать лет, мне не доводилось видеть таких звезд. В отличие от светлых точек северного неба звёзды здесь имели размер. Они опровергали всякие вселенские теории о бескрайности пространства и требовали поверить, что купол неба — он вот здесь, рядом. Только протяни руку.

Да-а, вот так. Я возвращаюсь мыслями от древнего Копетдага в душную автобусную тряску. Что мы знаем про случай в жизни человека? То, что он появился откуда ни возьмись, как нам кажется? А может быть случай, случайность — это всё-таки частное проявление закономерности, как утверждают некоторые? Пусть даже эта закономерность нам до поры непонятна и даже не видна. Иначе как ещё объяснить, почему память подсовывает мне именно кладоискательские истории? К чему она меня готовит?

На том же Востоке говорят: хорошая беседа сокращает дорогу. Я бы добавил: даже если беседуешь сам с собой (шизофрения не в счёт). Приехали.

Народ с удовольствием выбирается на волю и растекается по своим делам. За свою жизнь мне приходилось бывать в Яганове пару раз, но на данный момент я вообще ничего не могу вспомнить. Кручусь в разные стороны, пытаясь угадать в каком направлении тут Кукушкино, и кого бы зафрахтовать, чтобы подкинули. Интуиции недостаточно, приходится спрашивать. Оказывается, что до Кукушкина километра три во-о-н туда, а по недоумённым взглядам читаю: да кто ж тебя, парень, на такое расстояние повезёт. Баловство всё это! Пешком, раз — два, и дойдешь. Не буду же я им рассказывать, что мне надо быстрее и почему.

И решение всё-таки нашлось. Заметил метрах в пятидесяти парнишку лет семнадцати на «Восходе». Богатый жених будет, с мотоциклом! Да вдруг и мне поможет?

Парнишке оказалось всё равно куда ехать, лишь бы ехать. А узнав, что повезёт целого инспектора уголовного розыска, он и вообще выразил готовность вступить в немедленное сотрудничество. Ладно, будем иметь в виду на всякий пожарный, тьфу-тьфу три раза!

Паренёк очень проникся тем, что я тороплюсь, и мы рванули. Я запоздало пожалел, что не спросил, есть ли у него права. Но зато почти у самой деревни мы настигли Аэлиту!

— Тпр-ру-у! — проорал я в ухо своему добродетелю, с облегчением воспринимая близкое избавление от угрозы полёта прямо на небеса, и молодцевато соскочил с драндулета прямо на глазах поражённой Аэлиты.

— Алексей Николаевич? — она явно не ожидала меня увидеть здесь и сейчас. — Вы? Откуда?

— Да так вот, — скромно потупился я, — мимо проезжал. Не мог не остановиться.

А никаких объяснений Аэлите вроде бы уже и не требовалось. Она была просто рада видеть меня, и это отчётливо читалось в её глазах. Всё-таки идти навстречу неизвестному, а может даже и опасному лучше вдвоём…

Мне хотелось бы закончить эту фразу так:… с настоящим мужчиной, но я решил быть реалистом, и завершение её получилось таким:…с милиционером.

Мы договорились с мотоциклетным каскадёром о том, что если потребуется — он всегда готов, и найти его можно на околице у большого тополя. Они там всегда с ребятами допоздна кучкуются. И Гоша, как он представился напоследок, сгинул в грохоте измученного движка и чаде непрогоревшего топлива.

— Возьмёте меня с собой? — спросил я Аэлиту и тут же понял, что вопрос был лишним.

Видимо после неудачных попыток найти меня по телефону она решила махнуть на это дело рукой и действовать самостоятельно. Только вот уехать ей, не в пример мне, получилось не сразу. Да ещё, судя по авоське в руке, в магазин заходила гостинцев для тётушки купить. Вот мне и удалось догнать её, и это хорошо. Подумалось мимоходом, что в городе наша «марсианка» никуда бы не пошла с авоськой в руке, а здесь ничего, не гнушается. Обычная деревенская тётя, платочек на голове, пальтишко не из новых, сапоги резиновые на ногах.

Чтобы не дать Аэлите насесть на меня с вопросами, я её опередил. Перехватывая из рук женщины авоську, спросил:

— Аэлита Львовна, до деревни осталось совсем ничего, а мне ещё много надо узнать от вас. Так что не тяните — всё, что произошло с нашей последней встречи и до настоящего момента.

Однако полезной информации оказалось негусто.

Сегодня рано утром ей на работу позвонила тётка. Это само по себе уже чрезвычайное событие. Телефонов в Кукушкине нет, и ей пришлось идти в сельсовет в Яганово. Была она несколько взволнована, хотя и старалась этого не показывать. Тётя попросила срочно приехать к ней, потому что возникла необходимость посоветоваться, а сама она в Череповец собраться ну никак не может. Аэлита попробовала выяснить у тёти, что за причина такая срочная возникла. Но ничего толком не добилась. Оно и понятно, как тут расскажешь, если все ушки конторских тёток на тебя направлены. Значит, вопрос не тот, чтобы на людях его обсуждать.

— А ещё мне подумалось, — добавила Аэлита, — что это отголоски моих «приключений». Не знаю, почему, объяснить не смогу, но подумалось. Вот жили мы, жили, сто лет ни с которой ничего необычного не происходило, а тут вдруг и у меня, и у неё — какие-то проблемы. Не бывает так по случайности-то.

Я понимал, что никакого совпадения тут и действительно нет, но спутнице своей об этом предпочёл не говорить. Нечего пугать даму раньше времени.

— Ты это, вот что, — начал я, — давай договоримся: никаких действий без моего разрешения. Не знаю, что нас ждёт, так что уж лучше перебдить, чем недобдить.

Аэлита сморщилась от моего «перебдить», но издевательски фыркать не стала. И то хорошо.

Сентябрьский вечер короток. Когда мы вошли в деревню, уже начало смеркаться, и во многих домах зажглись огни. Я попробовал угадать нужный нам дом, но ничего из этого не вышло. Да и не могло выйти: я высматривал дом на отшибе, а чтобы его увидеть, надо было свернуть в проулок. Действительно, дом тёти Вали стоял несколько обособленно, но не так уж и далеко от других, как это я представлял в своих мыслях. В окнах тоже горел свет — значит, хозяйка дома.

Аэлита рванулась было вперед, но я успел поймать её за руку.

— Не спеши! Сейчас мы тихонько подойдём к дому и понаблюдаем маленько. Во-о-н от той рябинки, что у самого дома. Видишь, какая она кудрявая?

Из дома не раздавалось никаких звуков, что и не удивительно. Я обратил внимание, что предусмотрительная старушка уже вставила зимние рамы (а может и не вынимала их на лето, кто знает?). Но внутри дома что-то происходило. По оконным занавескам стремительно металась человеческая тень, явно не хозяйкина — слишком шустрая. Стало быть, мы очень даже вовремя. Я обернулся к спутнице, но объяснять ей ничего не потребовалось, она и сама поняла, что там что-то не так.

Велев ей стоять на месте, прокрался к окну. Сделать это вышло, как мне показалось, бесшумно: мягкая земля и трава скрадывали шаги. Вот и поменялись ролями, подумалось мне, только свою обувь я в грязных лужах терять не намерен. В том, что в доме Роберт, я не сомневался. В щёлку между занавесок было видно мельтешение какой-то фигуры, явно мужской, слышался голос, но звуки сюда долетали приглушённые и невнятные, слов не разобрать. Старушки было и не видно, и не слышно. Уж не опоздали ли мы? Но с кем-то же он разговаривает. Или уже свихнулся, подумал я, имея в виду линию жизни номер один.

Я вернулся к Аэлите.

— Там, похоже, твой Роберт. Чего-то митингует. Тёти Вали не видно.

Ну вот, опять пришлось ловить Аэлиту за руку.

— Стоять! — прошипел я ей. — Думать!

За вторую вылазку к дому я понял, что входная дверь на крыльце заперта изнутри.

— Там крючок, — проинформировала меня Аэлита.

Тут же под рябинкой мы устроили маленькое совещание. Аэлита просветила меня, что проникнуть в дом можно ещё и через двор. Скотины там давно уже нет, а вот дверца, через которую когда-то выпускали живность, осталась. И закрыта она изнутри на завертыш, но есть отверстие, через которое пролезет рука. А со двора в сени дверца тоже на крючке, но он легко поднимается, если просунуть в щель между косяком и дверью что-нибудь тоненькое, типа расчески. Я нетерпеливо покивал головой — знаем, знаем, сами в родительском доме так делали, даже щепочка специальная припасена была.

Проинструктировав Аэлиту, чтобы стояла, смотрела и ничего не предпринимала, я отправился на поиски двери на двор, которая, по словам Аэлиты, находилась с обратной стороны дома. По пути нашёл доску длиной метра полтора или чуть больше, валявшуюся без дела, и счёл это за добрый знак. Этой доской я подпёр входную дверь в дом, чтобы злодей, буде ему выпадет счастье ускользнуть от меня, дом покинуть всё-таки не смог. А через окно ему и тем более не сбежать — двойные рамы помешают.

Деревенские дома часто как будто по одному шаблону деланы. Всё одинаковое, хотя и жильцы разные, и годы строительства. Вот жилая часть, вот двор для скотины, вот сеновал, вот сени, ну и так далее. Это мне и помогло пробраться, не нашумев. Моими глазами были вытянутые вперед руки, которыми я многократно «влипал» в разную гадость: то во что-то скользкое и холодное, то в мягкое и противное, в конце концов порезался о нечто острое (уж не о «литовку» ли?). Вот закончим дела, всё выскажу этой тёте Вале: разве можно инвентарь разбрасывать, где попало? Ведь так и убиться можно! Пройти честному человеку негде! Тут я представил, что было бы, наступи я в темноте на грабли, и мысленно возблагодарил всевышнего, что этого не случилось.

Наконец, мои страдания закончились: глаза привыкли к темноте, и в паре метров от меня стала заметна узкая полоска более светлого пространства. Не-ет, этот Роберт явно не деревенский житель — какой там крючок, дверь в сени даже не была плотно прикрыта. Видимо, внутренние пространства, со стороны которых вдобавок угадывались туалетные флюиды, выглядели для него совершенно безопасными. Какая оплошность!

Теперь осталось надеяться, что и дверь в жилую половину не заперта. На такие двери часто шли доски «шестидесятки», ломать которые было совершенно бесперспективно даже с хорошим инструментом, не то, что голыми руками. Да и крючки ставили кованые, а не те, что из гвоздя загнуты. Представим логику злоумышленника. Вот он выследил, что хозяйка одна, вот тихонько заходит на веранду, вот запирает дверь, чтобы следом никто не зашёл. Будет он ползать по всем внутренним дверям, какие в доме имеются, чтобы убедиться в их запертости? — Не будет!

И тут кто-то внутри меня со мной не согласился. Не-е, Лёха, ты, похоже, подгоняешь ответ на собственный вопрос, как тебе удобней! Заткнись, грубо велел я этому «Некту», не расслабляй меня накануне главного броска. Вариантов-то у меня других нет, вот я так и думаю. Не мешай!

И я резко рванул дверь в жилую половину. Будь она заперта, наверное, руку бы себе оторвал. Но она распахнулась широко и громко. Что-то грохнулось с полатей, усиливая шум. Осматриваться некогда, но и так всё понятно: слева — кухня с печкой, справа — стол, прямо — комната за заборкой и занавеской. Оттуда выглядывает мужик с чумными глазами по шесть копеек.

Я со всей дури бью в эту рожу, тут же исправляя свою оплошность — не поздоровался:

— Доброго здоровьица, Роберт!

Руке больно, да она ещё и в крови, но мне приятно — лет сорок я вот так-то не учил негодяев. Последнее время в основном другие методы в ходу были. Роберт со мной здороваться не хочет. Он лежит головой под лавку и игнорирует меня изо всех сил. Ну и ладно! Не будем терять времени. Я достаю из кармана заботливо припасённую бельевую верёвку и сноровисто (спасибо, дядя Петя, за науку) связываю руки за спиной, а потом, немного подумав, и ноги душегуба. Тот невнятно что-то бормочет.

Теперь можно и осмотреться. Тётя Валя лежит на кровати поверх одеяла в одежде. На губе запекшаяся кровь. Руки связаны. Ишь ты, плагиатор! Нет, поправляю сам себя, он первый верёвкой воспользовался. Значит не плагиатор, а кто тогда? Ясное дело — первопроходимец! Смотрю вокруг в поисках включённого утюга и не нахожу. Благословенные времена — злодеи совсем не умеют использовать подручную утварь: утюги, паяльники, полиэтиленовые пакеты по своему назначению, а именно — добыванию полезной информации.

Освобождаю старушку от пут, но вставать пока не даю — лежите, бабушка, лежите. Мне сейчас не до неё. Надо контролировать злодея, при этом как-то открыть доступ для Аэлиты. Обхлопываю карманы незваного гостя, лезу ему за пазуху — хихикает, сволочь. Ему, видите ли, щекотно. Добычей становится паспорт, несколько мелких купюр и какой-то ключ. Кладу всё на стол. С этим потом.

Умные люди говорят, что ограниченность в средствах сильно способствует творческой интенсивности мозга. И они правы. Трогаю стоящий на столе самовар — горячий, и это замечательно! Видимо, старушка готовилась к приходу гостя, а он с ней вот так, не по-людски. Беру от стены длинную лавку и водружаю её поверх лежащего на пузе злодея, как бы пришпиливая его к полу. Одна пара ножек приходится на шею, вторая — в области коленей. Сверху на лавку ставлю самовар.

— Эй, ты, Роберт, слышишь меня?

Мужик чего-то мычит, подтверждая.

— На лавке — самовар. Он горячий, небось сам знаешь. Дёрнешься — быть твоим яйцам сваренными вкрутую. Понял меня?

Опять подтверждающее мычание. Теперь быстро за Аэлитой. Думаю попутно, что если этот придурок действительно дёрнется, мне будет сложно объяснить начальству этот свой натюрморт.

Быстрей, быстрей! Время — деньги, как говорит наш уважаемый шеф (ой, опять я не туда!).

Аэлита приходит в ужас, обнаружив кровь на моей руке, но я не позволяю ей погрузиться в переживания. Отправляю привести тётушку в порядок, а сам снимаю самовар, поднимаю душегуба с пола, усаживаю на лавку.

Действовать надо быстро и весомо, пока наш субъект не очухался и не придумал себе линию поведения. Милиция здесь не проканает — не страшно. Тогда что?

— Эй, ты, Роберт…

— Я не Роберт, — угрюмо отнекивается злодей.

Я беру паспорт со стола, краснокожий, с огромным гербищем, нового образца. Леонов Алексей Николаевич. Ладно, что не Архипович, но все равно, гад, такое имя опозорил. Кроме штампа о прописке в Ленинграде на Коломенской улице никаких отметок.

— Роберт ты, Роберт, — настаиваю я. — Пока ещё…

Подзываю Аэлиту, подаю ей паспорт, незаметно для Роберта мигаю:

— Спусти-ка этот мусор в нужник да палкой какой-нибудь поглубже затолкай.

Аэлита понимающе кивает. Оборачиваюсь к супостату:

— В СССР может быть только один Леонов Алексей, а ты всего лишь Роберт, и то — только пока. Ты ведь никому не сказал, что отправился сюда?

Роберт зло зыркает глазами, но тяжёлый намёк моего вопроса до него начинает доходить. Тогда я продолжаю:

— Чтоб ты напрасно не мучился — нам всё известно. Но процедура требует, чтобы ты сам всё сказал. Таков порядок.

— Чей порядок? — наконец решается спросить наш искатель приключений. — В милиции таких порядков вроде бы нету…

— А мы неправильная милиция, — отвечаю ему. — Про «Белую гвоздику» слыхал?

«Белую гвоздику» я придумал только что.

— Закон обеспечивает правосудие, а мы — справедливость. Так что давай, не тяни.

Сам себе удивляюсь: ишь ты, как ловко загнул про закон и справедливость! Как про годами выстраданное. Однако, дело всё равно не идёт, нужен дополнительный аргумент. Достаю своего «Макарова», так и не сданного мной после дежурства, слежу за физиономией злодея и огорчаюсь от того, что тот ещё не обделался. Похоже, пребывает то ли в каком-то ступоре, то ли всё ещё не верит, что это всё происходит именно с ним. Жаль, я рассчитывал, что эффект будет бо́льшим. Но, как гласит неписанное правило, обнажил оружие — будь готов применить его. Правила нарушать нельзя, так что осматриваюсь и стреляю. Кошачья лакунка у двери разлетается вдребезги. От грохота закладывает уши. Женщины за заборкой начинают голосить. Не сбежалась бы вся деревня. Жестами и глазами успокаиваю выглянувшую из-за занавески Аэлиту — всё нормально.

— Это чтобы ты не подумал, что тут всё — бутафория. И холостых у меня нет.

Очередной взгляд на грабителя показывает — эффект достигнут и, кажется, даже тот, об отсутствии которого я сокрушался поначалу. Приходится отсесть подальше.

Тут моё второе «я» откуда-то из глубины организма робко спрашивает: а это не чересчур — вот так-то? Я с ним почти солидарен, поэтому для восстановления решимости вспоминаю исход событий в предыдущей версии моей жизни. Помогает.

А этот товарищ уже говорит, захлёбываясь от поспешности словами. Поначалу ничего не понять: какой-то дед, иконы, наказ кому-то, клад, сокровища, сундуки. Не хватает только пиратов.

После серии уточняющих вопросов говорю мысленно себе — лёд тронулся, господа присяжные заседатели! Да ещё в какую интересную сторону! Но сейчас не до экзотики. Сейчас главное — зафиксировать признанку.

Прошу у женщин листок бумаги и ручку. Освобождаю руки грабителя и усаживаю за стол писать сочинение, периодически наставляю на путь истинный. В результате получаются вполне сносные, самолично записанные показания. Для начала сойдёт. Он, Алексей Леонов, такого-то числа сентября месяца вломился в дом гражданки Епанчиной В. Н. в деревне Кукушкино с целью завладения иконой Николая Угодника, позарез ему необходимой, и для достижения своей цели связал хозяйку дома, при этом нанёс несколько несильных ударов по лицу. В содеянном раскаивается и просит строго не наказывать. Готов искупить и возместить ущерб.

— Та-ак, молодец!

Я не требую от Роберта дописывать в показания всякие подробности, и он с облегчением вздыхает — самое страшное, вроде, позади. Я его не разочаровываю. Пусть отдохнёт маленько перед второй серией. Пусть помечтает, что обвёл этого парня из «неправильной милиции» вокруг пальца, не сказал о главном: зачем ему нужна эта икона, а тот, дурень, и не спросил.

Но вот я кладу перед ним ещё один листок. Он смотрит на меня вопросительно.

— Теперь давай про Некрасова семнадцать в Череповце.

Ой, как не хочется ему писать эту бумагу. Был бы на его месте прожжённый злодей со множеством ходок, тот бы скорей всего затянул песню: ничего не знаю, начальник, не при делах, доказывайте, если можете. А этот, даром что потенциальный душегуб, в таких делах не шибко осведомлён. Да ещё свежий опыт последнего часа не велит ему сильно сердить милиционера. Но немножко обмануть может и здесь получится?

И Роберт пишет, что страдая от ревности забрался в дом к своей знакомой в стремлении найти следы её неверности, что никакого ущерба не причинил, ничего не украл и, опять же, готов принести извинения и даже вставить стекло, а в будущем никогда-никогда ничего подобного не совершать. А чтобы доказать свою искренность хочет просить руки своей избранницы.

Я забираю оба листа, демонстрируя полное удовлетворение написанным. Смотрю на часы — почти девять вечера. Как долго до утра! И какая интересная ночь у нас впереди.

Помните старую загадку про волка, козу и капусту, которых лодочник должен перевести на другую сторону реки, да ещё чтобы при этом никто никого не съел? Нечто подобное мне предстояло совершить в ближайшее время. Я не знал, насколько в дальнейшем окажется реальной перспектива уголовной ответственности для нашего изнывающего от ревности любителя икон и мучителя старушек, но усложнять жизнь будущим следователям не собирался. А посему мне предстояло исключить возможность общения Аэлиты, тёти Вали и нашего псевдо-Роберта между собой, а вот самому умудриться душевно побеседовать с каждым из упомянутых лиц.

Ну, женщины ещё ладно, пусть воркуют друг с другом, это не страшно, только так, чтобы наш злодей не слышал. И сам не мог с ними поговорить. Давать такой жирный козырь его будущему адвокату мне не хотелось. Первой по очереди требовалась для разговора тётя Валя. Место, где можно поговорить без свидетелей, она сама и подсказала — да на веранде, за летним столом, очень даже хорошо будет, можно даже чайку покрепче зарядить, чтобы в сон не клонило. Только вот в этом случае я выпускаю из поля зрения Роберта, а оставить его под надзор Аэлиты — это как раз волк с козой и получается. И надеяться на авось, что прокатит без осложнений, нельзя.

Сильно ломать мозг было не над чем — придётся звать каскадёра Гошу. Его единственного я здесь знал и имел шанс достаточно быстро разыскать. Но старушка, услышав про такой вариант, замахала руками — да вы что! Это же ещё до утра вся деревня будет знать о его невероятных приключениях в доме Епанчиных, и будет в этих историях ложка правды и бочка беспредельных фантазий, да таких, что потом по деревне пройти окажется невозможно. Он и теперь-то уже насочинял поди всякого, раз знает, что милиционера подвозил.

И всё-таки без народной поддержки обойтись не получалось. Не худо бы сюда местного участкового, подумалось мне. Зря подумалось. Уже через полминуты размышлений я отринул этот вариант. А что если участковый окажется занудой и захочет, чтобы всё было по инструкции? Вызвать на место следственно-оперативную группу, а самому, как положено, обеспечить охрану места происшествия?

Как выезжает на место опергруппа в сельском райотделе я знал. Невозможность прибыть на место в кратчайшее время (иной раз и по пять часов добираться приходится, а то и того более) эти ребята компенсируют тщательностью работы на месте. Берут с собой тёплую одежду и еды на первые трое суток (немножко шучу) и основательно фиксируют всё, что надо и не надо. Не знаешь ведь наперёд, что может пригодиться, а выскочить быстренько потом, чтобы восполнить недостающее, не получится. Это вам не город с получасовой доступностью самых удалённых мест. Если дело пойдёт таким образом, мне придётся зависнуть здесь вместе со всеми неопределённо долго. И, что самое главное — парадом командовать буду уже не я. Это совсем не соответствовало моим планам. Так что про участкового пока забудем.

Видимо, отсутствие позитивных результатов моего внутреннего мозгового штурма отразилось на лице, поскольку тётя Валя вдруг сказала, обращаясь к Аэлите:

— Эля, а ты сбегала бы к Митричу. Это у которого дом на угоре стоит. И недалеко, и мужчина основательный, и помочь всегда готов.

— Он и участковому всегда в помощь, — обернулась она ко мне, — и язык за зубами держать умеет. А силищи в нём — тракторную борону поднимет и не задохнётся. Он нашего цыплёнка в такой узелок завяжет, что тот и пикнуть не посмеет.

А что, это вариант, сказал я сам себе и благословил Аэлиту на приглашение Митрича.

Выглянул за занавеску в комнату, где стреноженный и опять связанный по рукам после написания своих показаний, пребывал в ожидании решения своей судьбы иконный любитель. Тот старательно вытягивал шею в нашу сторону — что там интересненького? Что ж, пусть пока послушает, это ему даже полезно.

Минут через десять явилась Аэлита с мужичком, ничего на первый взгляд из себя не представляющим — среднего роста, пару дней не брился и столько же, наверное, не причёсывался, одежда, однако, опрятная, а на штанах даже какое-то подобие стрелок просматривается. Я было засомневался в тёти Валиных оценках, но когда он без всякого напряга пожал мне руку своей почти чёрной, похожей на корягу пятернёй, все сомнения растаяли — силищи дядька был неимоверной.

— Меня-то все Митричем кличут, — представился он мне, — и ты, мил человек, так зови. Я привыкший. Мне Эля-то по пути всё рассказала. Где супостат-то?

Митрич, пока это говорил, успел тревожно взглянуть на Валентину и успокоиться, получив её ответный взгляд. Что ж, теперь пора и за дело. Аэлите я отвёл место на кухне, пусть посидит пока там. А Митричу объяснил диспозицию таким образом: этот хмырь должен сидеть молча и не дёргаться, а не будет слушаться, так можно и тряхнуть слегка, только без видимых увечий. На слове «видимых» я сделал некоторое ударение, а Митрич положил ему руку на плечо и произнёс:

— Ты уж, мил человек, слушай, что тебе сказано было, не вводи во грех. А то я тебе за то, что Валентину Никодимовну обидел, и сам, без всякого суда, наказание придумаю.

Вроде бы старик ничего плохого при этом и не сделал, но глаза Роберта вдруг закатились, а сам он задёргался, засучил связанными ногами. Молодец, Митрич, обозначился, стало быть, мысленно одобрил я дядьку. Значит здесь всё надёжно. Можно и мне, наконец, делом заняться.

Марсианкина тётушка оказалась не так проста. Из её рассказа получилось, что этому хлюсту она не поверила ещё в первый раз, когда он нагрянул к ней дня четыре назад, аккурат в понедельник. В тот раз он застал её на улице у дома, представился музейным работником из Ленинграда. Он, дескать, собирает материал для научной работы и даже тему какую-то мудрёную назвал, только она не запомнила. И вот он в процессе своих исследований установил, что в семье неких Епанчиных, где-то в районе города Череповца, имеется икона Николая Чудотворца с очень интересной историей. Надо бы ему эту икону осмотреть, описать да сфотографировать.

Говорит такие вещи, а у самого ни фотоаппарата, ни листочка бумаги при себе, ни документов каких-нибудь. И ещё у неё сомнение закралось, как же он её нашёл-то в такой глуши? Это ещё в городе через «Горсправку» можно попробовать отыскать кого-то, а в деревне — пустое занятие. Валентине будто кто подсказал — проверку устроить. Вынесла она ему из дома иконку, только не Николая Чудотворца, а Пантелеймона —целителя.

При этих словах тётя Валя строго посмотрела на меня:

— Осуждаете за иконы-то? Да, я медработником всю жизнь была. И сейчас ещё люди обращаются. А когда видишь, что человеку ни ты, ни вся остальная медицина помочь уже не может, велик ли грех, если я у Пантелеймона-целителя попрошу за этого больного?

Видимо, не первый раз она задаёт этот вопрос, спорит с кем-то. Может сама с собой. Будь я Алексеем Воронцовым номер один, я бы, наверное, так и сказал: не к лицу советскому человеку религиозным дурманом себя охмурять. Но Воронцов номер два был уже не тот безбожник и радикал, поэтому я просто пожал плечами — это к нашему делу не относится.

И вот, вынесла Валентина эту икону и говорит, что других-то у неё и нету, а сама смотрит, что будет. Так этот «музейщик» икону схватил, и так и сяк крутит, обнюхивает, под разными углами рассматривает, только что на зуб не пробует, а оборотную сторону даже скоблить пытается.

Не утерпела Валентина, говорит невинно этому липовому музейщику, что мол, забыла сразу-то сказать, что это не Николай Чудотворец, а Пантелеймон-целитель. Рассердился он тогда, но старается держать себя в рамках, хоть и трудно у него это выходит. И заявляет вдруг, что ему достоверно известно, что нужная икона у неё, и сказала об этом ему её племянница Аэлита.

Тут Валентина не на шутку перепугалась, потому что поняла, о какой иконе идёт речь, и что всё тут не так просто, и что ничего такого Аэлита сказать этому «музейщику» не могла, потому что и сама ничего не знала. Тогда наспех придумала она такую историю, что было у неё раньше несколько икон ещё, только она их раздала по людям. Она, дескать, постарается их вернуть, раз уж такое музейное дело важное, но на это время потребуется, раньше пятницы никак не получится. А сама решила вызвать на это время участкового, да Аэлите позвонить, чтобы приехала.

«Музейщик» вроде как обрадовался, сказал, что раз так, то он в пятницу приедет снова. На том и расстались.

Раньше времени волновать племянницу не стала, сходила в пятницу утром в Яганово, позвонила ей на работу из сельсоветовской конторы, а участкового на месте не оказалось. Не сообразила, что они больше по вечерам, чем по утрам работают. Оставила ему на опорном записку в ящике на дверях, специально для такого дела приспособленном, только он, получается, её не увидел почему-то, кто знает?

А «музейщик» в пятницу заявился, тоже ближе к вечеру. Только ни Аэлиты, ни участкового, ни, понятное дело, икон. Гость рассердился, про все приличия забыл, кричит, водишь меня за нос, старая! Знаю, что у тебя икона, и досталась она тебе от братца твоего, Льва Никодимовича, а к нему попала обманным путём, и её надо вернуть законному владельцу. А законный владелец будто бы он и есть. Вот оно как вышло, и никакие музеи тут не при чём, оказывается.

А «музейщик» совсем распоясался, связал её и давай по щекам хлестать. За ноги, говорит, подвешу, но всё равно скажешь, где икона. И вроде как слюна на губах кипит, и не в себе он. Страшно стало. А тут как раз вы с Аэлитой. В самое время!

Я тётушку внимательно слушал, не перебивая, хотя вопрос висел буквально на кончике языка — что же это за икона такая, из-за которой весь сыр-бор разгорелся. Но спрашивать не потребовалось. Валентина Никодимовна сама перешла к этому вопросу.

— Когда стало понятно, что музейщик-то и не музейщик вовсе, и что интерес к определённой иконе у него совсем не научный, вспомнилась мне одна история. До войны ещё дело было, да и задолго. Точнее вот только не помню. Мы тогда в Ленинграде жили, и я, и братец мой Лев Никодимович, только ему много по разным районам мотаться приходилось, даже личную жизнь устроить некогда, долго холостяковал он. Вот как-то был у меня в гостях, заскочил на маленько. только и успели чайку попить. А уходить собрался и протягивает мне свёрток, вроде книги размером. Ты, говорит, себе эту штуку оставь, а то не годится красному командиру икону-то при себе держать.

Тётушка вздохнула, уплыла куда-то мыслями на минутку. Я не подгонял.

— Развернула я свёрток, а там действительно икона. Лёва-то всю жизнь безбожником был, а тут такое… А он видит моё недоумение и говорит, что и сам бы давно выбросил, да один случай не позволяет. Ещё в гражданскую усмиряли они какой-то мятеж где-то в этих краях. Тяжело тогда пришлось, и бойцов много потеряли, да ещё и комиссар у него сбежал куда-то, людей бросил. Лёва уж думал, что и не выберется живым из той переделки. Но как-то странным образом всё вдруг устроилось. А когда он в спокойном месте «сидор» свой открыл, смотрит, а там поверх других вещей икона лежит. Вот эта — на мои руки показывает. И смущённо так говорит: ведь знал, что не могло быть у меня никаких икон в мешке. Откуда взялась — в толк не возьму. Вот и думаю, может это она меня от смерти уберегла?

Валентина Никодимовна опять замолчала. Теперь надолго.

— Вот с тех пор икона-то у меня и осталась. Уж не знаю, есть ли от неё какой прок. Но вот мы с Элей живы, хоть счастья-то большого и не видели. А Лёва, да и невестка моя сгинули в войну. Вот так-то.

Разбередил я старушкино сердце, оставить бы её в покое уже, но нужно дело делать.

— И где же эта икона?

— Так сейчас я! — засобиралась старушка. — Отойти-то можно ведь?

— Можно — можно, — успокоил я её.

Валентина Никодимовна ушла в сени, пошуршала там в кладовке и скоренько явилась с тёмной доской, на которой едва угадывался чей-то строгий лик, может быть и Николая Угодника, я в этих делах не сильно разбираюсь.

— Вот она. Я сразу после этого гостя и припрятала её на всякий случай.

Я взял икону в руки, повертел в разные стороны и пошёл в дом, к свету. Икона как икона, сделана из цельной доски, ничего к ней не приклеено ни сзади, ни спереди. Торцы доски все целы, пустот не имеется, я простучал, как умел. Никаких надписей, ни изначально относящихся к иконе, ни более поздних, от руки, что называется. Только на тыльной стороне какие-то невнятные, ни на что не похожие черточки. И что теперь, идти на поклон за комментариями к нашему «Роберту»? Я прислушался к своим ощущениям -= что-то не хочется. Сердобольная тётя Валя принесла мне старое увеличительное стекло со словами: мелкие буквы не вижу теперь, вот и пользуюсь. Не пригодится ли? Но и это приспособление к разгадке не привело.

Что ж, пойдём по среднему пути — не вашим, не нашим. Я вошёл в комнату, где Митрич караулил нашего злодея.

— Ну что, Митрич, как он тут?

— Смирный. Как и не супостат совсем, — ответствовал старик степенно.

— Тогда ему полагается премия, — сказал я непонятно и развязал «Роберту» руки.

Тот с удовольствием размял затекшие кисти, а я тем временем положил перед ним то, что он так долго и изобретательно искал. Осталось наблюдать и делать выводы.

«Роберт» посмотрел недоверчиво на меня, я молчал. Тогда он схватил икону, перевернул её и начал крутить её и так, и этак, пытаясь что-то рассмотреть на тыльной стороне. Наблюдать за ним было изнурительно — это как будто умирающий от жажды человек видит за стеклом струю воды и предпринимает всякие дурацкие телодвижения, чтобы её достать.

Ага, не надо быть психоаналитиком, чтобы понять — товарищ пытался рассмотреть нечто именно на обороте иконы. Что там могло быть? Какая-то надпись? Схема? Зашифрованное послание к потомкам? Если вспомнить, что в первой жизни он, лишившись разума, кричал про сокровища, здесь и действительно могла быть схема какого-то места, которая истёрлась со временем. Что ж, по крайней мере понятно теперь, в какой части иконы она размещалась.

— Кранты твоему кладу, Роберт, — произнёс я. — Всё давным-давно извлечено и передано в пользу государства, как тому и быть положено.

И едва увернулся от взбесившегося пленника. Даже вдвоём с Митричем мы не сразу совладали с ним. Откуда сила взялась? Пришлось опять разместить его на полу под лавкой, только вместо самовара на ней теперь разместился Митрич. Роберт изрыгал проклятия в адрес всех подряд: сатрапа Митрича, поганого милиционера, дуры Аэлиты, но больше всех доставалось какому-то козлу деду.

Я наклонился к лежащему, а вдруг в этом неконтролируемом поносе что-нибудь интересное проскочит:

— Какая у деда фамилия?

— Сапожников, козёл! — на автомате выдал «Роберт».

И то хорошо. Не врут обычно в такие минуты. Я ещё немного послушал его стенания, но ничего сто́ящего больше не уловил. Зато появилась одна мыслишка. Нет, даже две.

Я вернулся к женщинам на веранду. Хорошо, что Аэлита не слышала выступления этого хмыря, а то случился бы ещё один сеанс разочарования в людях.

— Валентина Никодимовна, а фамилия Сапожников ничего вам не говорит? Может быть, брат называл когда-нибудь?

Тётя Валя погрузилась в воспоминания, и я понял, что процесс этот быстрым не будет. Ладно, пусть подумает. Лишь бы только с результатом. А я перешёл к второму вопросу.

— А у вас случайно «синей» лампы нет?

«Синие» лампы во все времена были в каждой приличной семье. Ими лечили простуды, насморки и даже гаймориты, не знаю только, насколько успешно. А уж у фельдшера такая лампа и подавно должна быть.

— А как же! — оторвалась от воспоминаний тётя Валя. — Я мигом!

Я прекрасно знал, что «синяя» лампа — совсем не то, что мне сейчас нужно, а именно ультрафиолетовый излучатель. Та «лечебная» лампа является источником инфра-красного излучения, то есть теплового. Но я, помнится, где-то читал, что некоторая часть ультрафиолетового спектра в «синих» лампах всё-таки имеется. Так что почему бы и не попробовать? Чем чёрт не шутит?

Я взял принесённую лампу и осветил ею тыльную сторону иконы. И — Бинго! Невозможное стало возможным. Под мрачно-тусклым светом стала отчётливо видна какая-то схема. Ай да я! Пойти, что ли, обрадовать нашего кладоискателя? Я тут же раздавил тщеславную мысль — не время хвастаться.

Да тут ещё и тётя Валя добавила интриги.

— А ведь я вспомнила про Сапожникова. И правда, упоминал эту фамилию братец-то, как раз тогда и упоминал, когда икону принёс. Ещё посмеялся, что фамилия самая комиссарская, рабочая, не то, что у него, а носитель её трусом и подлецом оказался. Это ведь его сбежавший комиссар из того подавления мятежа.

Не спать двое суток подряд тяжело даже для молодого организма. А я еще после хлопотного дежурства! Поэтому, после полуночи, начал потихоньку клевать носом. Даже тёти Валин чай с какими-то травами не помог. В осуществлении правосудия наступало явное затишье. Искатель кладов сидел насупленный, страдал от уплывшего в одночасье богатства. Только Митричу было всё нипочём. И то хорошо. Он получил от хозяйки, явно к нему благоволившей, исключительное право курить прямо в доме, раз уж такие обстоятельства случились — на посту человек, и дымил нещадно, почти не вынимая папироски изо рта.

Я своим дремотным мозгом прикинул, не стоит ли поговорить с кладоискателем на предмет уточнения местонахождения сокровищ, но понял, что лучше не надо. Ему ведь уже было сказано, что драгоценностей там нет. Вон как переживает: развяжи руки — все волосы на голове вырвет. Да и одно доброе правило забывать не стоит: лучшая тактика — держать подозреваемого на информационном голоде. Оно всегда не лишним будет. А на другие темы сейчас с ним разговаривать нет смысла, только время зря впустую потратишь.

Как это ловко у меня получилось! Выходит, и в самом деле можно перерыв в работе устроить. Мы договорились с Митричем дежурить по два часа и отпустили женщин отдыхать. Я же устроился на стульях за заборкой, чтобы быть не на глазах у «Роберта», но в непосредственной близости, накидал каких-то пальтишек с вешалки, чтоб помягче, и мгновенно вырубился. Очнулся совсем не через два часа, а (какой позор!) когда было уже светлым-светло. Первым делом заглянул в комнату. Там ничего не изменилось: Митрич, как ни в чём не бывало, тянул свой «Беломор», только вот наш злодей беспардонно спал и даже похрюкивал во сне. Тоже умаялся, бедняга. Советские клады, они хоть и не пиратские, но тоже утомляют.

Митрич лукаво посмотрел на меня:

— Ты, мил человек, не журись, помню ещё, не забыл, как по молодости спать бывает охота. А мне старику чего — что дома не спать, что здесь. И рад бы уснуть, да невмочь бывает.

А в семь часов утра, ещё по холодку, и участковый прикатил. Сам, собственной персоной, на милицейском К-750. Прочитал записку-то всё-таки, но на ночь не поехал. Рассудил так: было бы что-то важное, так и второй раз кто-нибудь прибежал бы. А так, чего людей среди ночи беспокоить?

Он оказался дядькой с понятием и немалым опытом работы на селе. Быстро въехал в суть происходящего, а также понял, что заводиться с опергруппой ему никакой выгоды нет. И день пропадёт, и быть ему простым статистом в таком случае. А вот моё предложение было поинтересней. Он помогает мне с доставкой злодея в Череповец, а я ему отдаю собственноручную «признанку» нашего кладоискателя в издевательстве над гражданкой Епанчиной. И участковый может смело докладывать в свой райотдел, что в процессе работы с населением им было выявлено и раскрыто серьёзное преступление — покушение на грабеж при отягчающих обстоятельствах (ст. 145 ч. 2 УК РСФСР), который не был доведён до конца по причинам, от преступника не зависящим. И, что самое главное, преступник задержан и пребывает в приёмнике-распределителе в ожидании своей участи.

А раз договорились, так чего время зря терять? Пока я душевно прощался с женщинами (тётя Валя даже всплакнула маленько и наказывала приезжать), Митрич, как козла на верёвочке, вывел нашего грабителя. Участковый не удивился такой картине, засунул «Роберта» в коляску своего мотоцикла и сноровисто принайтовал той же верёвкой к каким-то там крючкам и скобам.

Икону я взял с собой с намерением передать городским краеведам, пусть себе занимаются кладоискательством во славу родного края. Интересно бы и самому принять участие в этом процессе, но кто же меня отпустит? С опаской подал руку Митричу, не сломал бы, но всё обошлось.

Остались последние штрихи. Я подошёл к Аэлите и тихонько шепнул на ухо:

— Эля… Аэлита Львовна, никакой стрельбы в доме не было.

Она понятливо закивала головой. Вот что значит один вечер тесного сотрудничества — ничего объяснять не надо, всё понимает.

— И паспорт этого негодяя отдайте мне.

А вот тут она с недоумением взглянула на меня:

— Как? Вы же сами велели его…того… и палкой ещё утолкать.

Но, посмотрев на мою озадаченную физиономию, (неужто и вправду?), весело расхохоталась. Сбегала куда-то на крыльцо и незаметно от грабителя подала мне документ. Вот ведь, побудет человек в жизненной передряге, и всё наносное, всякую библиотечную чопорность как рукой снимет. Нормальная тётка оказывается, хоть и Аэлита.

Пока ехали до Яганова, участковый что-то прикинул в своей голове и прокричал, не оборачиваясь:

— А давай я вас на своём драндулете довезу!

Не спорить же с человеком, когда он хочет доброе дело сделать. Согласился на свою голову. Опыт вождения таких мотоциклов в моей жизни был. Но когда руль не в твоих руках, ощущения совсем другие. Поначалу мне было сильно не по себе и от выбивающего слёзы из глаз встречного потока воздуха, и от лихости прохождения ухабов. Когда под колясочным колесом намечалась какая-нибудь дорожная яма, водитель и не думал объезжать её или сбавлять скорость. Он просто лёгким движением руля и тела поднимал коляску в воздух, и она пролетала препятствие, не касаясь земли. У нашего пассажира было такое лицо, будто он решил, что мы сговорились его не довезти, куда хотели первоначально.

А вот с помещением в «бродяжник» чуть не случился облом. Дежурный наотрез отказался принимать доставленного.

— Какой же он бродяга? — в десятый раз переспрашивал он, указывая на недостаточную, по его мнению, неопрятность злодея, который тут же начал расшатывать наши с участковым доводы, дескать, у него и адрес есть в Ленинграде, можете проверить.

— А вот этот, — он кивком головы за неимением других возможностей указал на меня — мой паспорт уничтожил, в очко спустил. Это у них «Белая гвоздика» называется.

Зря он так. Про паспорт вкупе с какой-то белой гвоздикой дежурный не поверил.

— А ты, парень, не того, не ку-ку? — спросил он с надеждой.

«Роберт» всё-таки не был прожжённым преступником. Другой бы сразу подхватил идею дежурного насчёт «ку-ку», психов-то сюда помещать нельзя. А этот даже обиделся:

— Какой я вам ку-ку⁈ Нечего советского гражданина оскорблять!

— Только вот этот советский гражданин уже четыре месяца, — наконец встрял я в разговор, — в Череповце ошивается без дела и известен некоторым гражданам под разными именами. У меня и свидетели имеются.

— Где ты живёшь в Череповце? Под каким именем? Где прописка? — наехал я на нашего клиента. А тот враз и не сообразил, что же ответить в таком случае.

И дежурный смилостивился.

— Ладно, уговорили. Но только до понедельника. Если в понедельник его личность будет установлена, выгоним.

Я мигнул участковому — смекай, парень. И у тебя, значит, тоже времени до понедельника. Тот кивнул — понятно.

Ну вот, всё! Можно и выдохнуть. Да ещё и отоспаться по-настоящему.

В понедельник я потихоньку признался дяде Коле, что «маленечко стрельнул» тут в выходные и нуждаюсь в патрончике. Шеф без задержек объяснил мне, кто я есть, и смилостивился только когда узнал, что вредных последствий не наступило, а есть последствия очень даже полезные: кража на Некрасова — семнадцать раскрыта, и злодей сидит, как миленький, в бродяжнике, а вот и его повинная. В этом месте дядя Коля подобрел и отпустил меня со словами, что если сегодня до вечера моя стрельба нигде не всплывёт, то там что-нибудь и придумаем.

А днём ко мне с жалобами на жизнь зашёл участковый, которому оказался отписан материал по Некрасова. Попробовал он передать материал в следствие, но там прочитали повинку нашего злодея и подняли участкового на смех — какая же здесь кража, если дело любовное и материального ущерба нет?

Вот так у нас всегда. Пока преступник не найден — это «глухарь». Он висит и статистику портит. А как только сыщики, стоптав ноги до… ну вы сами понимаете, найдут вора, так сразу — нет судебной перспективы, пусть катится, куда хочет. Я утешил участкового, как мог, и отправил его делать отказной материал.

У себя в кабинете уже при настоящей ультрафиолетовой лампе я тщательно рассмотрел схему на иконе и перерисовал её себе в блокнотик. На всякий случай. Вполне себе рабочая схемка получилась. Эх, смартфон бы сюда с хорошей камерой! Да я уже почти и забыл, что это такое.

Теперь надо было передать икону по принадлежности, пускай разбираются краеведы. Они ребята въедливые, из таких скучных вещей порой могут интересные знания, а то и артефакты добывать, что только диву даёшься.

Однако, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Улучив свободную минутку, я притащил икону в краеведческий музей. Наверное, будь у меня натура более авантюрная, да испытывай я желание разбогатеть, то отправился бы отыскивать сокровища сам. Но человек я насквозь советский и в роли «черного археолога» себя не представляю. Эту породу людей я терпеть не могу. Особенно тех уродов, которые копаются на местах сражений, разыскивая оружие и гитлеровские цацки, а кости погибших просто-напросто отбрасывают в сторону.

Представившись, что я «из органов», без труда получил аудиенцию у директора Татьяны Ивановны. Была она, по всей видимости, женщиной многоопытной и весьма деликатной, поскольку скепсис в её глазах во время моего рассказа просматривался только едва уловимо. Наслушалась она, наверное, за свою жизнь разных историй восторженных чудаков, возмечтавших совершить открытие века. Где теперь эти чудаки и эти истории?

Когда я завершил свой рассказ, она улыбнулась и очень мягко начала:

— Алексей Николаевич, ваша история хороша скорей для какого-нибудь детектива, чем для организации серьёзных поисков. Право не знаю… Сами понимаете, что мы весьма ограничены в возможностях и не в состоянии проверять каждую легенду, тем более такую, извините, ненадёжную. Вот если бы нашлись энтузиасты…

И взглянула на меня ожидающе. Это что же такое, она намекает, чтобы я сам занялся этими поисками? Надо же, ведь всего лишь каких-нибудь пять минут назад я сам рассуждал на эту тему и при этом совсем в другую сторону.

Видимо, Татьяна Ивановна правильно поняла ход моих мыслей, потому что добавила:

— А в случае хоть какого-нибудь подтверждения вашей гипотезы мы бы и подключились уже с бо́льшими основаниями для этого.

Такой расклад совсем не входил в мои планы, о чём я решительно и заявил Татьяне Ивановне. Было бы, конечно же, весьма интересно узнать развязку, но не такой же ценой! Мы ещё немного пообсуждали сложившуюся ситуацию, но к консенсусу так и не пришли. В завершение разговора директриса вдруг сказала:

— Знаете что, я кажется, знаю, кто нам поможет. Есть у нас несколько чудаков — романтиков, которые любят в истории покопаться и в прямом, и в переносном смысле. Ребята хорошие, их только зажечь надо. А ваш рассказ как раз подойдёт, мне кажется. И кстати, они и район знают, как свои пять пальцев, так что и шансов привязать схему к местности у них больше.

На том и порешили. А дальше потянулись чередой обычные будни. Очень быстро стало не до кладов и сокровищ. Между делами я узнал, что сельский следователь, которому досталось дело о нападении на Валентину Епанчину, оказался парнем решительным и нашего псевдо-Роберта и по совместительству Алексея Леонова без лишних угрызений совести взял, да и арестовал. Ну и хорошо, подумал я и успокоился на этом.

Мы часто сетуем, читая какую-нибудь книгу, что автор оставил финал открытым, и даже в вину ему ставим, дескать, задрал напряжение до неба, да так и бросил всё. А в жизни? В жизни ежедневно случаются такие вот ситуации, обрываются только что возникшие цепочки, исчезают из поля зрения люди, общение с которыми предполагалось быть долгим и обоюдно-приятным, ты перескакиваешь с одного начавшегося события к другому, которое тоже не завершается и так далее. Разве не так? И что, мы делаем из этого какую-то трагедию? Вовсе нет. С сожалением или без такового перешагиваем через случившееся и живём дальше, только и всего. Вот и я — перешагнул через эту историю с кладом и погрузился в службу. Но история эта вернулась ко мне неожиданным образом.

Дня через три пригласил меня наш замполит.

— Алексей Николаевич, а вы оказывается, большой любитель старины.

С замполитом мы обычно разговаривали на другие темы. Я с недоумением уставился на него — что дальше? А Фёдор Павлович продолжил:

— Сегодня на меня вышли музейные работники, — он заглянул в бумажку, — Татьяна Ивановна, директор. Просит предоставить вам возможность участвовать в неких поисковых работах. Утверждает, что вы имеете к этому самое что ни на есть прямое отношение.

Ай да Татьяна Ивановна! Ай да умница! Ведь не работает в милиции, а как правильно всё расставила. Позвони она мне и предложи участвовать, так мне же пришлось бы самому кланяться начальству — отпустите, при этом долго объяснять, что да зачем. И ведь всё равно не отпустили бы. Кому нравятся работники, которые всё время слинять куда-то норовят?

Я быстренько объяснил Фёдору Павловичу суть вопроса и демонстративно огорчился, что работы много, никак не могу.

— А я уже и добро дал, — расстроился замполит. — Это же замечательно, когда наши сотрудники помогают в раскрытии тайн общественного значения. Обычно криминалисты здесь впереди всех, а теперь вот и у уголовного розыска появилась возможность отличиться. Я уже и статью в газету приготовился написать.

— Yes! — мысленно произвёл я рукой жест будущих восторженных мальчишек.

— А с Ивановым я договорюсь, — продолжил Фёдор Павлович. — Вы только неразрешённых материалов не оставляйте.

Ну, это само собой. Ты хоть в космос отправляйся, но материалы — всё равно с тебя.

Выйдя от замполита, сразу же позвонил Татьяне Ивановне. По счастью она была на месте. Вот что я узнал.

Её задумка оказалась верной. Поисковики (это я их так обозвал для краткости), которых она привлекла, прониклись этой историей, два дня покумекали, куда-то съездили и теперь готовы биться об заклад, что знают искомое место. Она уже договорилась с райисполкомом и даже с сельской администрацией о помощи в проведении работ, и завтра им будет выделена машина и пара человек с инструментом. Так что она ждет меня к девяти ноль-ноль, если я, конечно, не откажусь участвовать в этом мероприятии.

Откажусь ли я! Конечно, нет. Всё-таки логическая точка в конце гораздо лучше туманного многоточия, о чём бы я там не философствовал на эту тему. Только вот…

— Татьяна Ивановна, а вы не против, если я привлеку ещё одного человека — Аэлиту Епанчину? Как-никак, а она имеет непосредственное отношение ко всей этой истории. К тому же она библиотечный работник, а стало быть смело может считаться представителем от культуры.

Татьяна Ивановна была не против, тем более, что она знакома с заведующей библиотечными фондами. И Аэлита — тоже.

И вот на следующий день мы на месте, километрах в десяти от Яганова, только не в сторону Кукушкина, а наоборот, в противоположную. Краеведы — любители уверенно ведут нас в сторону небольшой церквушки, точнее, её несокрушимых останков, попутно объясняя свои расчёты.

— Мы исходили из того, что должен быть главный ориентир, очень заметный и надёжный. Что если это церковь? Уж что — что, а церковь точно никуда не денется. Поскольку икона-то у Епанчина появилась в этих краях (хорошо ребята события запомнили, подумал я, молодцы!), значит и искать здесь надо. А мы все церкви в округе наперечёт знаем, точнее то, что от них осталось. К одной съездили — не то, к другой — не то. А к этой подошли — всё сразу легло, как надо. И церковь, и речка, и кладбище.

Я осмотрел наше войско. Его можно было смело разделить на две части: рабочую и организующую. К рабочей я отнёс двух мужичков-поисковиков и ещё двоих — с лопатами. Организующая выглядела посерьёзней: два строгих дяди несомненно номенклатурного масштаба, наверное, из райкома или райисполкома, плюс председательша Ягановского сельсовета собственной персоной и мы с Татьяной Ивановной и Аэлитой Львовной. Итого шесть — четыре в нашу пользу. То — то работы будет!

К поисковой операции мы готовились всяк по-своему. Я захватил с собой недавно приобретённый «Зоркий-4», на который потратил все свободные деньги. Не «зеркалка», конечно, типа ФЭДа, но тоже аппарат ничего, и опыт пользования имеется. В первой жизни был у меня такой. В то время, когда я мечтал запечатлеть на фото обнаруженный клад, то есть посягал на шкуру неубитого медведя, директриса Татьяна Ивановна вполне меркантильно запаслась мотивирующими жидкостями, которые стеклянно позвякивали в её сумке. На мой недоумённый взгляд она шепнула:

— А без этого ни одна раскопка не состоится, Алексей Николаевич.

В тот момент я не понял сказанного и, грешен, даже подумал нехорошо о музейных работниках. Ладно хоть вслух ничего не сказал.

Мы стояли на лужайке перед полуразрушенной церквушкой, за которой виднелось старое кладбище с проржавевшими оградками и памятниками, а где и без таковых. Здесь уже давно никого не хоронили, а ухаживать за могилками было явно некому. Скорей всего даже и внуки погребённых перебрались к этому времени в другой мир, а кто-то просто сменил место жительства, навсегда покинув эти края. Действующее кладбище располагалось совсем в другой стороне и к такому пережитку времени, как церковь, привязано не было.

Собравшийся народ потихоньку осматривался, заодно пытаясь угадать, кто тут главный, кому рулить? Как там у Высоцкого — настоящих буйных мало, вот и нету вожаков? Наконец один из номенклатурных товарищей отпочковался в сторонку и протянул руку за схемой, которую в это время разглядывал поисковик постарше — Игорь.

Так, нашёлся самовыдвиженец, значит райкомовский, определил я.

— Ну вот, кладбищенская церковь, — ткнул пальцем в схему самовыдвиженец. — От алтаря на юго-восток тридцать метров.

В этом направлении была дорога, а за ней — прибрежная полоска земли метров пятидесяти шириной. Могил здесь не было — слишком близко к реке, хоть берег и высокий. В те времена люди без всякой санитарной науки знали, что можно, а что нельзя.

— Не метров, а саженей, — поправила товарища из райкома Татьяна Ивановна. — В те времена еще в метрах и километрах не мерили. — Потом, задумчиво поправив очки, хмыкнула: — А может быть, вообще не саженей, а тридцать аршин.

— И как же тут искать? — обиделся на такую неопределённость райкомовец. — А если уже кто-то выкопал?

Я вспомнил рассказ тёти Вали. Икона у её брата появилась ещё в гражданскую. Стало быть, больше полувека прошло. Всё могло случиться. И выкопать сокровища могли даже по чистой случайности, если, конечно, они там были. Это сейчас кладбище захирело, а в то время вполне могло быть действующим. Да и в более позднее время случаи подхоронения к ранее погребённым родственникам наверняка случались. Вон в просвещённой Европе что творилось. Бывал я в той жизни в Праге, видел старое еврейское кладбище, где на небольшом участке земли похоронено сто тысяч человек, захоронения идут в десять, если не в двадцать «этажей». Нас, правда, от такой напасти просторы спасают — «широка страна моя родная», есть, слава богу, где человека похоронить.

Так что, вполне возможно, что пресловутый клад кто-нибудь да отыскал. Мы невольно перевели взгляд на председателя сельсовета — немолодую женщину учительского вида. Тамара Сергеевна и на самом деле была бывшей учительницей, не так давно избранной главным человеком в округе. Та нас поняла и лишь пожала плечами:

— Я здесь с рождения живу. Не слышала, чтобы клад находили.

Мы тоже пожали плечами. Если умный человек находит клад, он государству об этом не сообщает. Получить четверть от стоимости клада, если можно взять все — дураков нет.

Пока мы бесполезно размышляли, выкопали клад или нет ещё, да в метрах от алтаря он был спрятан или в аршинах, наши поисковики оказались прагматичнее. Они тихонько о чём-то пошушукались между собой и, немного стесняясь большого начальства заявили:

— Да не метров и не саженей скорей всего, а шагов. Кто же тут тщательные измерения будет делать, если впопыхах дело происходило?

Насчёт «попыхов» у меня никакой информации не имелось, но предположить такое было вполне разумно. Все же люди знают, что сокровища прячут обычно в обстановке таинственности, а она не предполагает демонстративной работы: вот, граждане, смотрите, я туточки клад закапываю, так что никому ни-ни. Значит и не до измерительных приспособлений в такой обстановке — зарыл, где больше понравилось, да шагами отмерил от надёжного ориентира — вот и вся недолга.

Мы дружно и с удовольствием согласились с предложенной версией. Хоть что-то прояснилось. Даже если и окажется мимо, то это всё равно лучше, чем ничего. Ребята прикинули направление и расстояние, немного поспорив при этом: а от алтаря — это откуда, если он не сохранился, и определили изрядный круг на земле, после чего с энтузиазмом взялись за работу. Сельсоветовские мужички, приданные нам в качестве копарей, переглянулись и тоже подхватили лопаты. Дело в том, что Татьяна Ивановна ещё в самом начале встречи отвела их в сторонку и легонько потрясла сумкой, из недр которой раздались заманчивые звуки — плата за успех. Видимо, теперь копари решили, что поисковики покушаются на их добычу, поэтому решительно отторгли энтузиастов в сторонку и сами энергично заработали лопатами.

Однако, по мере углубления ямы энтузиазм работников стал потихоньку гаснуть, а представитель райкома начал укоризненно на меня поглядывать — что же вы, товарищ, красноречиво говорил его взгляд, поиздеваться над нами решили? Где обещанные сокровища?

Была тут одна загвоздочка. Направление и дальность худо — бедно определили, а вот в отношении глубины залегания, так сказать, полный туман. А что если это метр или того более?

И тут все отчего-то уставились на меня, видимо взгляд райкомовца оказался заразным. Можно подумать, что это я когда-то закапывал этот клад. Требовалось что-то сказать и при этом не убить боевой задор кладоискателей. Или всё полетит к чертям, и мы разойдёмся недовольные друг другом, а до клада окажется каких-нибудь десяток непрокопанных сантиметров.

— Полметра — максимум, — глубокомысленно заявил я, отвечая на незаданный вопрос. — Могли и вообще закопать на глубину сантиметров двадцать, а то, что выше — это уже культурный слой. Ну, пыль там, грязь, мусор разный. Осталось немного.

Услышав мои рассуждения второй представитель власти крякнул, скинул своё пальто и удалился в заросли чапарыжника, окружающие церквушку. Вернулся через несколько минут весь в какой-то трухе и совсем не похожий теперь на сотрудника райисполкома, каковым отрекомендовала его нам Тамара Сергеевна — обычный местный житель с заострённой металлической пикой, не иначе, как от старой ограды, которых здесь полным-полно.

— Иван Федорович, а вы чего? — удивленно вытаращилась на него Татьяна Ивановна.

— Я после войны еще пацаном был, так нас под Ошту отправляли, финские мины искать, — пояснил сотрудник райисполкома. — Сапером не стал, но кое-что еще помню.

Мы уважительно переглянулись. Во время Великой Отечественной войны Вологодская область считалась прифронтовой территорией, но и у нас проходили наземные бои — Оштинская оборона. Правда, воевали не с немцами, а с их союзниками — финнами, но от этого было не легче. Финнам удалось форсировать реку Свирь и захватить плацдарм шириной до 100 км и до 20 км в глубину на южном берегу Свири. Дети Суоми пытались пройти отсюда к Тихвину и установить второе кольцо блокады вокруг Ленинграда.

В течение трех лет в окрестностях села Ошты[13] проходил передний край обороны, сдерживающий наступление финских войск.

В 1944 году началось наступление Красной армии, а осенью того же года Финляндия вышла из войны.

А вот после ухода финских войск осталось огромное количество мин. Сегодня трудно сказать — какие мины ставили финны, а какие — красноармейцы, но общеизвестно, что ставить мины гораздо проще, нежели их снимать. Мины снимали несколько лет и, в основном, этим занималась молодежь. По большей части на разминирование отправляли девушек, но попадались и парни.

Разминировали четыреста минных полей, сняли около ста двадцати тысяч мин!

Но до сих пор в Вытегорском районе попадаются эти смертоносные находки. В году так, 1997-м, два московских «копателя» забрели в болото, чтобы поискать что-нибудь «интересное» и подорвались на старой мине. Один погиб на месте, а второй получил контузию. Очухавшись, не придумал ничего лучшего, как отрезать у товарища голову, забрать его документы и податься в бега. Зачем он это сделал — сказать сложно, потому что вместо тюрьмы его пришлось помещать в психушку.

А Иван Федорович поплевал на руки и отправился со своим орудием к раскопанному примерно на два штыка земельному участку. Там он начал методично втыкать штырь в землю. Делал он это аккуратно и под углом к поверхности, словно и на самом деле опасался попасть на мину. Неоднократно он громко восклицал: есть! — и копари радостно устремлялись к нему, но каждый раз то была ложная тревога. Товарищ из райкома опять начал проявлять ко мне интерес.

Время шло, Ивана Фёдоровича сменил поисковик Игорь. Работа оказалась тяжелее ожидаемой. Наконец, Игорь начал осторожно протыкать землю на небольшой площади под разными углами, причём самодельный щуп погружался каждый раз на разную глубину.

— Там что-то объёмное. И не камень. Оно слегка подаётся под нажимом. — произнёс поисковик, вызвав очередной прилив энтузиазма у копарей.

Насколько же процесс копания земли становится более осмысленным и вдохновенным при наличии близкой конкретной цели! Каких-то пять минут, несколько немудрёных фраз на непонятном языке — и на свет божий был извлечен сундучок, совсем небольшой, вроде тех, что когда-то использовали крестьянские девушки для хранения нехитрых сокровищ — сережек с ленточками, колечек да гребешков. А может и вообще он мог быть предназначен для рукоделия, я здесь не великий специалист. Скорее даже не сундучок, а ларец — сантиметров пятьдесят в длину, тридцать в ширину.

Копари после выполненной работы просветлели лицами и как-то незаметно переместились поближе к заветной сумке, которую Татьяна Ивановна поставила в тенёчек под берёзу. Эти сокровища интересовали их больше, чем найденные. Найденные-то теперь никуда не уйдут. Меня легонько толкнула в бок Аэлита:

— Алексей Николаевич, фотографируйте уже!

Я и в самом деле что-то замешкался.

Сундучок, несмотря на то, что он пролежал в земле неизвестно сколько времени, был во вполне приличном состоянии. Или, как бы сказал специалист — в неплохой сохранности. Видимо, из-за того, что здесь возвышенность и земля песчаная. Будь это в низине, то мог уже и сгнить.

— Легкий он какой-то, — констатировал Игорь, передавая находку в руки Татьяны Ивановны.

Директор музея поставила сундучок на землю и потрогала маленький навесной замок.

— А мы вот так, — пришел к ней на помощь Иван Федорович из райисполкома, одним движением руки вытаскивая замочек вместе с проушинами.

— Ну осторожно же надо! — воскликнула Татьяна Ивановна, возмущенная таким отношением к будущему музейному экспонату.

Но было поздно. Крышка откинулась и на землю упали… бумажные деньги. Тут были и царские трехрублевки, и пятерки и, даже, затесалась пара «красненьких» десятирублевок. А еще тут лежало несколько пачечек «керенок». В одной были увязаны деньги достоинством в двадцать рублей, а в другой — по сорок. Сразу вспомнилось знаменитое: "керенками — полтора метра'[14]. А почему здесь не в метрах, в чём подвох?

— М-да, — раздумчиво изрекла директор краеведческого музея. — У нас в музее таких денег завались.

Остальные присутствующие, за исключением меня и председателя сельского совета высказались немного по-другому. Даже райкомовский товарищ сказал нечто, очень похожее на «тра-та-та и три-та-та». В общем, все поняли.

Я сделал несколько кадров, запечатлев для истории и сам сундучок в руках у директора музея, и бумажные деньги. Хотел заснять весь коллектив, но чины из райкома и райисполкома позировать отказались. Мол — не стоит оно того.

Иван Федорович, как человек обстоятельный, принялся считать деньги. В общей сложности он насчитал восемь тысяч рублей «керенками» и четыре тысячи рублей царскими бумажками.

— Двенадцать тысяч рублей! — торжественно заявил представитель райисполкома. — Бешеные деньги по тем временам.

— Ну да, на двадцать рублей корову можно было купить, — присоединился к нему один из копарей.

У нас с Татьяной Ивановной было иное мнение. Но я ничего говорить не стал, предоставив слово специалисту.

— Клад закопали не раньше семнадцатого года, — объявила директор музея. Подумав, добавила. — Скорее всего, это было в восемнадцатом году. Революция уже свершилась, гражданская война началась. Деньги уже обесцениваться стали.

Вот теперь и я решил внести свои «шесть копеек».

— Я читал, что в восемнадцатом году простой красноармеец получал жалованье триста рублей в месяц, а у товарища Ленина должностной оклад составлял восемьсот рублей, — сообщил я. — А цены были — буханка хлеба стоила пятьдесят рублей, а полкило мяса — все сто.

— И закапывали, скорее всего зимой, — предположил кто-то из мужиков-копарей. — Если бы весной или летом, то поглубже бы закопали. А так, в мерзлую землю сунули.

— А кто закапывал-то? — хмыкнул Иван Федорович. — Ладно бы еще золото да серебро, а бумажки-то на хрена нужны?

— Так кто его знает? — пожал плечами товарищ из райкома. — Может, кто-то из местных кулаков, которые ожидали, что царская власть вернется?

— А что у нас было зимой восемнадцатого? — нахмурила чело директор музея.

Я знал, что Татьяна Ивановна по образованию искусствовед, а не историк, поэтому пришел к ней на помощь.

— Крестьянское восстание здесь было, — сообщил я, проявив незаурядное знание истории края.

— Точно! — хлопнула себя по лбу директор музея. — У нас же в фондах хранятся воспоминания тех, кто восстание подавлял.

— У меня родного дядьку расстреляли, ни за что, ни про что, — глухо сказала председатель сельсовета. — Мол, поддерживал восставших.

К счастью, никто из присутствующих не стал говорить, что у нас за просто так никого не расстреливали, и разговор о восстании потух сам собой.

Что я помнил про Шекснинское восстание? Только то, что прочитал некогда в краеведческих сборниках моего «прошлобудущего». Но после таких чтений много ли остается в памяти? А в нынешних книгах (читал как-то материалы по истории края) и того меньше.

Итак, осенью-зимой 1918 года по территории Советской России прокатилась волна крестьянских восстаний, связанная и с началом гражданской войны вообще и с проведением продразверстки в частности.

Череповецкая губерния (да, была такая с 1918 по 1927 годы) не стала в этом отношении исключением. Имеются данные о стихийном характере восстания — дескать, жители села Чуровское, недовольные мобилизацией в Красную армию крестьянских коней, убили представителей губвоенкомата, а потом дружно ринулись отвоевывать у большевиков станцию Шексна. К ним присоединились жители окрестных сел. Яганово, кстати, считалось одним из центров восстания.

Данные о численности восставших разнятся — от пятисот человек до тысячи. Впрочем, ничего удивительного. Точного подсчета не вел никто. После самого восстания большинство участников разбежалось по домам, а ловить их не было ни сил, ни средств.

Ход восстания более-менее ясен. Повстанцы, разоружив особый отряд железнодорожной охраны, захватили мост через реку Шексну, а заодно повалив телефонные и телеграфные столбы, прервали связь между Вологдой и Петроградом. Но к большой удаче местный телеграфист успел-таки «отбить» тревожную телеграмму в Москву.

Основную роль в подавлении восстания сыграл Череповец, создавший специальный отряд во главе с губернским военным комиссаром Королевым. Кроме того, из Вологды и Петрограда подтянулись два бронепоезда.

Восставшие имели на вооружении винтовки, а еще несколько пулеметов и два орудия, поэтому бой был, хотя и скоротечным, но жарким.

Не исключено, что все продлилось бы дольше, потому что и с той, и с другой стороны сражались люди, имеющие опыт Первой мировой войны, но у восставших не было той сплоченности, какая должна быть во время боевых действий, поэтому в течении ночи повстанцы были рассеяны, а мост возвращен под контроль действующей власти.

Итак, восстание, вроде бы, было стихийным, но кое-какие вопросы остались.

Почему, например, следовало брать мост? Почему не пойти на Череповец, не перебить местную власть и не объявить, что губерния перешла под контроль нового правительства, каких-нибудь «серо-буро-малиновых»?

Как выяснилось, восставшие имели руководство, состоящее из бывших офицеров. И эти руководители не были избраны на каком-нибудь митинге, а появились в самом начале восстания. И они примерно месяца за два до начала восстания вели в селах провокационные разговоры и отыскивали недовольных. А этих, после продразверстки и всего прочего, хватало. Офицеры обещали, что скоро с севера придет белая армия, выгонит большевиков и отдаст власть настоящим Советам. Земля же останется крестьянам. И зерно никто отбирать не станет. Конечно же, налоги платить придется, но немного. И кто узнает, сколько пудов ты продал, а со скольких заплатил? Надо немножечко подождать, когда начнется наступление, тогда и грянуть — идти на Шексну, захватить мост и удерживать его до тех пор, пока не подвезут динамит.

Динамит, кстати, позже был обнаружен в двух вагонах, стоящих на запасном пути.

Вот здесь пазлы начинают складываться. Уничтожить мост нужно было для того, чтобы Петроград не смог отправить подкрепление в Вологду, а из нее на север, где как раз планировалось крупное наступление армии генерала Миллера, при поддержке так называемого «экспедиционного корпуса» американцев, англичан и прочей сволочи, что влезла в наши внутренние дела.

Наступление началось в середине декабря, уже после подавления восстания. А ведь были еще и другие попытки сорвать отправку подкрепления на север. В том же Ярославле планировалось подорвать мосты, чтобы сорвать переброску техники из Москвы. А что бы могло произойти, если бы планы восставших удались? Вполне возможно, что в этом случае Миллер смог бы дойти до Вологды, а армия Колчака — выйти к Вятке. Вот тогда они могли бы объединить свои силы. И что дальше? А дальше Красная Армия теряет весь Европейский Север, возникает угроза наступления белой армии на Москву.

То, что выступление повстанцев в Череповецкой губернии началось раньше запланированного — чистая случайность. И так в истории тоже бывало и, не один раз. Вот, не срослось.

Еще одним доказательством тщательно спланированного восстания является факт, который может кому-то показаться несущественным. А так ли это?

Среди крестьянских телег, на которых восставшие мужики добирались до станции, сотрудники Череповецкого ЧК обнаружили повозки, где находились сундуки с красными крестами, в которых были сложены рулоны с бинтами — и самодельные, и фабричного производства. Еще там же отыскались бутыли с лекарствами — йодом и зеленкой. Во время стихийных выступлений редко кто задумывается о санитарных повозках, а тут, чувствовалось, что кто-то обеспокоился заранее.

Стало быть, какой делаем вывод? А такой, что восстание было спланировано. Стало быть, сбор средств на нужды повстанцев тоже вполне очевиден. Как не крути, а расходы предстояли немалые. Мятежников нужно чем-то кормить, а безвозмездно реквизировать продовольствие на нужды повстанцев — чревато. Сомнительно, что руководители восстания, профессиональные военные, планировали торчать у моста. Для армии, пусть даже она составляет всего лишь пятьсот человек, понадобятся лошади. Ну да, какие-то кони у крестьян есть, но этого мало. Если увеличиться количество бойцов, то увеличится и обоз. Рациональнее мост подорвать, а потом уходить к своим. И орудия, отбитые у охраны нужно на чем-то тащить, и пулеметы. А еще неплохо бы создать конный отряд, пусть и небольшой. Это вам и боевое охранение, и разведка. Но коней можно приобрести только за деньги.

Короче говоря, с какой стороны не подойди — деньги на тот момент были восставшим нужны. И не просто нужны, а очень. То есть, их наличие объяснимо. Но почему сундучок оказался закопан, а деньги не использованы? Вот в чём вопрос, ответа на который, скорей всего, мы не получим никогда.

Конечно, для экзотики неплохо было бы вместо бумажек обнаружить какие-нибудь золотые изделия, бриллианты. Только откуда им взяться в нашей глуши?

Я подумал о бедном нашем искателе сокровищ. В прошлый раз я его обманул с кладом. Теперь скажу правду, но огорчу ещё больше. Встречаться с ним мне, вообще-то, никакой необходимости теперь уже нет. Разве что из желания удалить все белые пятна с этой истории. Кто он такой на самом деле? Как вышел на Аэлиту? Зачем были нужны газетные страшилки? Какую роль в этой истории играет икона?

Так что, Роберт-кладоискатель, наша встреча ещё впереди.

Получить у следователя разрешение на встречу с кладоискателем — неудачником оказалось парой пустяков. Следователь и вообще оказался парнем отчаянным и сочувствующим неблагодарной работе сыщиков. Мог пойти на арест подозреваемого там, где другой бы отпустил жулика на подписку за недостаточностью, по его мнению, оснований для заключения под стражу. Надо ли говорить, что облагодетельствованный таким образом злодей тут же намыливался в бега?

— Ты мне там только ничего не испорти. Вот сюда и сюда не залезай, добро? — обозначил следователь границы допустимого. — И потом поделись результатами, добро?

Похоже, это словечко было у него не менее, чем третьим в каждом предложении. Поэтому и звали его ребята из розыска именно так — «Добров», совершенно пренебрегая при этом его родной фамилией.

Вот, благодаря стараниям этого Доброва и сидел в настоящее время наш кладоискатель не в бродяжнике, а в следственном изоляторе на Советском проспекте, который несведущий народ называл просто — тюрьма.

Тюрьма кстати, старая, ведет свою историю еще с прошлого века. Жаль, что после строительства нового СИЗО пошла под снос.

— И сколько мне светит? — угрюмо поинтересовался доставленный сиделец сразу при встрече, безуспешно пытаясь передвинуть привинченный к полу стул.

— А что тебе вменяют? — спросил я.

— Будто не знаете! — хмыкнул «Роберт» (мысленно я продолжал называть его именно так). Но ответил. — Сто сорок пятая, часть вторая через пятнадцатую.

Ого, оценил я, так обычно говорят для краткости или сотрудники милиции, или сами сидельцы. Значит он здесь уже немного обтесался и начинает воспринимать суровую действительность во всей её красе. «Через пятнадцатую» означало, что речь идёт о покушении на преступление, а не о законченном деянии. Это чуть полегче, но статья серьезная. Ай, да Добров!

— Тогда до десяти с конфискацией, — не стал жалеть я его. — Но тут многое зависит от тебя. Поведёшь себя правильно, можешь рассчитывать на минимум.

Не мне, конечно, решать за суд и прогнозировать строгость приговора или, наоборот, его мягкость. Но я вправе предположить, что тёте Вале на суде будет уже его жалко, характеристики могут оказаться весьма положительными, уж очень он на опасного грабителя не тянет, да если ещё адвокат постарается организовать ходатайство с места работы о готовности коллектива взять оступившегося работника на поруки, так и это зачтётся. Или быть ему здесь же в Череповце на стройках народного хозяйства, например. А потом, чем чёрт не шутит, возьмёт себе в жёны Аэлиту Львовну, обещал же в своей повинке-то, и заживут они мирно и счастливо…

Что-то мне собственная фантазия сильно не понравилась. Поживём — увидим. А пока ближе к телу, то есть, к делу.

— Слушай, Роберт, — начал я, — мне твоим делом заниматься не придётся. В этом смысле ты мне совершенно не интересен, и пришёл я сегодня к тебе совершенно с другими делами. А начну я вот с чего. Сидишь ты теперь здесь и ломаешь голову, как же это всё произошло именно с тобой? Ведь так всё хорошо просчитал. И всё бы получилось и выглядело бы не более, чем детская шалость. Письма там из газетных буковок и всё такое, чистый Конан Дойль, и вдруг — тюрьма. Да как же так?

«Роберт», до настоящего момента сидевший с глазами в пол, чтобы скрыть слёзы что ли, впервые с интересом посмотрел на меня. А я продолжил:

— И у меня есть вопросы, на которые я хочу получить ответ. Сразу скажу: на твоё пребывание здесь этот разговор не повлияет никак. А вот на то, как ты будешь сидеть: ломать голову над происшедшим до посинения или, благодаря мне, сможешь разобраться, что к чему — повлияет. Посему предлагаю: расскажи мне всю эту свою историю от начала до конца. Я её даже записывать не буду, это не допрос. Со своей стороны, обещаю кое-что рассказать тебе, чтобы ты не терялся в догадках. Это ведь изматывает бессонными ночами, не так ли? Для начала скажу: клад всё-таки был, и нашли мы его благодаря тебе.

«Роберт» встрепенулся на своём стуле, видимо собираясь привстать и убить меня, не взирая на последствия. Однако, потом передумал и остался сидеть. Стало его жалко. Я вытащил из кармана несколько фотографий и небрежно бросил на стол перед ним:

— Полюбуйся!

Это были мои фотографии с нашей поисковой операции: место обнаружения, вскрытый сундук, полуистлевшие бумажки, ребята-поисковики и Аэлита рядом. Пришлось попросить криминалистов быстренько отпечатать нужные фото.

Арестант перебирал карточки и даже, кажется, не особо их рассматривал. Но на мою реплику о том, что в сундучке больше ничего не было, ни золота, ни брильянтов, странно исказился лицом — вот-вот истерически расхохочется. Но нет, удержался. Сказал только:

— Липа!

Ну вот! Не хватало ещё тратить энергию на то, чтобы убеждать этого дурака. Но пришлось, правда, недолго.

— Ты, несчастный, разуй глаза! — начал я. — Аэлиту видишь? Ты её всё-таки немного знаешь, хоть и неправильно просчитал. Можешь себе представить, чтобы она участвовала в какой-нибудь инсценировке?

«Роберт» посидел немного в раздумьях, потом глухо произнёс:

— Ладно. Спрашивайте.

— А ты давай с самого начала, откуда про клад узнал, про икону и так далее помаленьку.

— В семьдесят пятом году дед объявился, — глухо сказал Роберт. — Ну, как объявился? Нагрянул к нам в коммуналку, где мы жили в Ленинграде: отец, мать да я. И как нашёл нас, до сих пор не знаю. Вечером звонок в дверь. А мы с отцом вдвоём дома были, мать в ночную смену на работе. Открываю дверь — на площадке старик стоит дремучий. Именно таким он мне тогда показался. Мне, говорит, Леонов Николай Петрович нужен. Дома ли? Дома, говорю, проходите. И веду его в нашу комнатёнку. Старик заходит, осматривается и так говорит моему родителю:

— Ну, здравствуй сынок! Я как есть твой отец Сапожников Пётр Степанович. Не ждал небось?

А у меня будто отключение мозга случилось: почему отец, почему Сапожников? Я всю жизнь считал, что мой дед по отцу, Леонов Пётр Степанович, пропал без вести на войне. И батя стоит, как лом проглотил, ничего сказать не может. Потом собирается с духом и говорит тускло так:

— Здравствуй, папа.

Но не подходит и руки не подаёт.

В этом месте «Роберт» посмотрел на меня, как бы спрашивая — продолжать?

Я утвердительно кивнул головой. Тогда он робко попросил:

— Покурить бы.

Я достал из кармана пачку «Пальмы» — забирай. Дарю. Какой сыщик ходит в СИЗО без табачка, даже если сам не курит? «Роберт» прикурил сигарету, жадно затянулся и продолжил:

— Пока я соображал, что к чему, отец меня быстро спровадил из дома, дескать, им поговорить есть о чём без свидетелей. Ну что, вижу дело серьёзное. Не будешь ведь кочевряжиться — никуда не пойду. Ушёл, мотался где-то по улицам, и никак в толк взять не получалось, что это за фокус такой.

А когда пришёл домой, они в комнате за столом сидели. На столе бутылка водки, стаканы гранёные, отец из таких и не пил никогда, закуска какая-то. Старик хотел было за стол меня позвать, а отец ему — нет, пусть за свой шкаф забирается и дрыхнет. У нас комната длинная, как пенал. Стол у окна стоит, а мой закуток в другом конце шкафом отгорожен. Опять решил, что мешать не буду, прилёг. Ушки навострил, может что интересное услышу, но они только бу-бу-бу, ничего не понять. Я вроде как и задремал даже. А они, видно, хорошенько добавили, потому что бдительность потеряли, заговорили громче и меня разбудили. И слышу я как старик говорит:

— Икону ту Николая Угодника я, получается, по ошибке в мешок командиру своему, Льву Епанчину сунул, дело прошлое. Во-от. Сам Епанчин и подтвердил это, когда мы случайно встретились однажды. Теперь-то его в живых давно нету, с войны ещё. Офицерик, что казной восставших заведовал, тоже никому ничего не скажет давно уже. Да-а, давно, с того самого времени. Так что тебе и карты в руки.

Отец спрашивает:

— А что же ты сам-то? Ты ведь и без всякой схемы место найдёшь, раз сам закапывал сундучок-то.

Дед ему отвечает:

— Стар я уже для таких приключений. Да и не надо мне ничего. До тридцать четвёртого года как-то не до того всё было. Жизнь всё чем-то другим заставляла заниматься. А потом двадцать два годика от звонка до звонка на Колыме… Там тоже как-то о сокровищах не думалось — живу бы остаться.

«Роберт» потянулся за очередной сигаретой. Его теперь и уговаривать не надо было — все шлюзы распахнулись настежь (интересно, умеют шлюзы распахиваться настежь или нет?). Так случается в жизни, что самые сокровенные истории открываются порой не сугубо доверенным людям, а сотрудникам милиции или врачам, или попутчикам в поезде. И вовсе не в силу их психологических талантов, а потому, что больше некому, и в себе держать стало невмочь.

Я отодвинул пачку сигарет на другой конец стола. Если и дальше дело так пойдёт, я до финала рассказа вполне запросто могу не дожить. «Роберт» понял меня без слов и продолжил свой рассказ.

— Много всякого я в ту ночь наслушался, пока не уснул. Старик всё сетовал, почему отец его не искал, не писал, почему фамилия другая? А отец ему — а ты знаешь, каково жить сыном врага народа? Всё шикали друг на друга, потише мол, а то Лёшка проснется, только всё без толку. Так вот и разговаривали да стаканами звенели, пока видно сами за столом не уснули, да и я вырубился.

Утром проснулся — в комнате никого. Мать ещё с работы не пришла, отца со стариком — нету. Следы ночных злоупотреблений со стола убраны кое-как.

Вечером после работы, когда с отцом вдвоём остались, матери опять в ночную надо было, я пристал к нему, как говорят, с ножом к горлу: давай, выкладывай, что это за приключение?

И вот что оказалось. Действительно, это мой дед. И действительно его фамилия Сапожников, и отец был Сапожников поначалу, пока некоторые события не случились.

Дед в тридцатые годы в ОГПУ, а потом в НКВД Ленинградской области служил. Его в декабре тридцать четвертого арестовали, после того, как Кирова убили. И больше о нём — ни слуху, ни духу. Жив ли, нет ли — неизвестно. Только оказалось, что он всё-таки жив остался. Отсидел сколько-то там, потом вышел, а потом снова сел. Дело там у него какое-то туманное, сложное. В общем, в пятьдесят шестом году совсем вышел, а к тому времени он уже в Магадане на вольном поселении был и в Ленинград решил не возвращаться. А какой смысл возвращаться? У него работа была на золотых приисках неплохая, семья новая. Да и побаивался в Ленинград ехать. Вдруг снова посадят? Но как состарился, решил-таки сына поискать.

В этом месте своего рассказа «Роберт» криво усмехнулся:

— Поискать сына ему, видите ли, захотелось! Я тут отца «на пушку» взял — говорю, слышал весь ваш ночной пьяный разговор. Давай выкладывай всё про клад и схему показывай, которую вы ночью рисовали да обсуждали. Батя сначала отнекивался, но потом сдался. Я, говорит, тебе расскажу, раз уж ты что-то там слышал ночью, чтобы дальше не мучился всякими дурными мыслями. И рассказал.

В восемнадцатом году дед, лет двадцать ему тогда было, в Череповецком уезде восстание крестьян подавлял. На ликвидацию восстания из Петрограда бронепоезд направили, а в него сводный отряд красноармейцев из рабочих Нарвской заставы погрузили. Командиром назначили Левку Епанчина, а деда в комиссары определили. Ну и что, что молодой. Революция молодых любит. А дед активный был, всегда на виду. И в командиры определили не его, а Епанчина только потому, что он сам из тех мест родом, все там знает.

Бронепоезд на станцию Шексна пришел, а там уже и восстание-то подавили. С одной стороны мужиков красноармейцы и чекисты из Череповца зажали, с другой вологжане. Их петроградский отряд, где дед комиссарил, начал местным чекистам помогать. Мятежники-то разбежались, их теперь по деревням надо ловить. Где втихую арестовывали, а где и стрельба была.

Левка Епанчин пошел с половиной отряда в Чуровское, а деда с остальными людьми в район Яганова отправил. Дед поначалу понять не мог — почему? Потом сообразил: в родном-то месте как воевать? Тут же у него родня живет!

Вот там-то, в Яганове, довелось деду одного мужика допрашивать, не простого, а из золотопогонников. Местного богатея сынок. Первую Мировую прошел, весь в крестах. Вот, у того-то он сундучок со сборами на мятеж и изъял. А уж куда офицера того девал — то одному деду и ведомо. Поначалу хотел сокровища из сундучка достать, да в Петроград отвезти, но решил, что лучше пока припрятать. А такие дела лучше втихаря проворачивать.Вот, как все уляжется, можно сокровища и забрать. А где лучше спрятать? Лучше, в каком-нибудь приметном месте. Но он тутошних мест не знает, а вот кладбищенская церковь никуда не денется. И в старых могилах никто копаться не будет, места на кладбище много. А он потом вернется и все заберет.

Припрятал дед клад, на всякий случай запомнил — где и что, и сколько шагов. А тут в село верховой прискакал — у соседей хреново, надо туда отряд вести. Вот и пришлось. И не до клада тут было. Дед головастым оказался. Подумал, что на память — надежда плохая. Лучше всего еще и карту смастерить, пока все помнит. А бумаги под рукой не было, так он на обороте иконы чертежик набросал.

А когда отряд воссоединился, они в какой-то деревушке на постой остановились. И дед с командиром в одной избе ночевали. Одну ночь всего, а потом их пути опять разошлись, как и почему — неизвестно. Только вот икона после этого пропала. Помозговал дед маленько и решил, что сам мог засунуть её в мешок Епанчина по ошибке, когда укладывал вещи, собираясь в дорогу. «Сидоры»-то одинаковые, а спешка почему-то была на тот момент нешутейная. Дед поначалу не расстроился. Место и так запомнил хорошо, а как будет ближайший удобный момент, сразу и вернётся. Да только не суждено было.

Мы сидели в перенакуренном кабинете местного опера, и его хозяин пару забегал с намерением прекратить нашу встречу, пора бы уже и честь знать. На выход, то есть. Я кивал головой и говорил: ещё десять минуточек. А «Роберт» делал страшное лицо: как, ему не дадут полностью выговорится? Я милостиво кивал ему головой — продолжай. И он торопливо продолжал:

— Деда направили в ВЧК служить, командировали в Среднюю Азию, там и отец родился, я же это и сам знал, да как-то в ум не брал. В Ленинград дед только в тридцать втором уже с семьей вернулся.А Епанчин сначала с чехами воевал, с Колчаком, потом где-то в Польше, а потом еще где-то. В тридцать четвертом они с Епанчиным встретились случайно. Тот уже в петлицах три шпалы носил, полком командовал. А когда былые дела вспоминали, Епанчин и рассказал, что нашел когда-то в вещмешке икону, да так ее с собой по всем фронтам и возил, хотя сам считался атеистом. Дед думал, что Левка эту икону давным-давно выбросил, а тут такое!

Собирался как-нибудь к Епанчину в гости зайти, но Кирова убили, а после этого все руководство НКВД по Ленинградской области арестовали. Ему повезло, что не расстреляли, а «четвертак» дали. Вначале лес валил, а потом золото добывал.

Рассказал мне это отец, а я ему вопрос: а где та схема, которую вы ночью рисовали? Ведь рисовали же? Он со словами, вот ведь заноза, достаёт из кармана смятый листок бумаги, показывает мне из своих рук — действительно, какая-то схемка — и рвёт на мелкие кусочки. Это, говорит, чтобы тебе всякая ерунда в голову не лезла. А то вознамеришься ещё клады искать.

Я у отца спрашиваю, а дед-то где? Уехал, говорит. Он, говорит, повидаться перед смертью заезжал. Уехал в свой Магадан.

С тех пор я на жизнь свою сквозь призму этой встречи смотреть начал. Вроде и не хочу так-то, а всё равно на это выходит. Иду с работы домой в наш «пенал», а сам думаю: там, наверное, и на кооператив[15] хватило бы. Получаю свои законные сто двадцать минус подоходный, минус бездетные[16] и опять про то, что там сокровища пропадают, мысли в голове крутятся. Познакомлюсь с девушкой, а в ресторан её сводить — уже проблема. Говорю, конечно, что я научный сотрудник, только упускаю, что младший. А мэнээсы у нас только для того, чтобы пробирки мыть да журналы заполнять. Ни уму, ни сердцу. И это за пять лет в институте. И перспективы никакой. А были бы деньги… Тут у меня фантазии, конечно, не хватало, но зато какое множество вариантов! И с девушками, и вообще…

И стал я этого Епанчина искать. В архивы писал, еще куда-то. Но тут облом. Узнал, что полковник Епанчин Лев пал смертью храбрых в боях под Новгородом, но у него осталась семья — жена Мария и дочь Аэлита. Вот, думаю, редкое имя у девки, отыщу, даже если замуж вышла. Стал дальше искать, но обнаружил, что Мария Епанчина умерла во время блокады, а дочь эвакуирована в Вологодскую область. А область большая!

Но тут, совершенно случайно, в нашей институтской библиотеке, а я в НИИ работаю, с библиотекаршей разговорился. И что-то мы об Алексее Толстом заговорили. А она вспомнила, что во время учебы у нее сокурсница была — Элька Епанчина, очень свое имя — Аэлита — не любила! И сокурсница как раз из Череповца!

Я это как знак судьбы расценил. Думаю, ведь всё сходится к тому, чтобы найти этот проклятый сундук. И этот шанс — именно для меня! А тут ещё мой отпуск подошёл.

Сказал родителям, что погощу у друга. Они его знали, как хорошего парня и беспокойства не проявили. А я на Московский вокзал — и в Череповец. Комнатенку около вокзала снял, за рубль в день, опять повезло, получается. Решил начать с центральной библиотеки, а там и искать не надо — прямо на стенде написано — заведующая фондами А. Л. Епанчина. Начал к тетке клинья подбивать — вроде бы, нравится она мне.

«Роберт» выдохся, и я, наконец, разрешил ему закурить.

— Скажи-ка мне, Алексей, — я, пожалуй, впервые назвал его настоящим именем, и он это оценил, — а к чему была вся эта эпопея с записками из газетных букв?

Тот усмехнулся.

— Ну как же! Библиотечная тётенька, синий чулок, жизнь, скорей всего, представляет по книгам. Вот и предложил ей то, чего должно в непрактичной душе отозваться в первую очередь. Напугается, а тут я — сильный, добрый и готовый помочь. Она уже и повелась на мои знаки внимания. Да-а… Но домой — ни в какую. Пришлось действовать по-другому. Так и узнал, что есть ещё одна Епанчина. Ну, а дальше вы знаете.

Мне стало жалко его добивать, но ведь обещал же по-честному.

— Этот схрон, кладом назвать его не могу, мы нашли исключительно благодаря тебе. Ты до конца был на шаг впереди. Только не гордись сильно, это не значит, что упреждал наши действия, а просто неосознанно вёл за собой. После кражи писем, например, которые и дали тебе знание о второй Епанчиной, стало совершенно понятно, где тебя искать. Хорошо, что успели вовремя и не позволили тебе наломать дров пострашнее. А ты мог бы, уж поверь мне.

Сидящий напротив меня парень сверкнул глазами. Похоже, он был со мной согласен.

— Мы восстановили схему на иконе, криминалистическая техника помогла, и расшифровали её. Нашлись люди, определившие место, ты бы мог и не найти. Остальное — дело техники, как говорится. Ты можешь мне не верить относительно содержимого сундука, но я тебе покажу ещё один документ.

Я протянул ему через стол бумагу, названную «Актом обнаружения предметов, могущих иметь историческую или иную краеведческую ценность». В ней было скрупулёзно перечислено всё: время, место, состав поисковой бригады, обнаруженные предметы, их количество. Всё это скреплено подписями и синей музейной печатью.

Задержанный внимательно прочитал документ и выжидающе посмотрел на меня. В глазах читалось примерно такое: а в тюрьму-то за что?

— Дура-а-к! — ответил я ему на невысказанный вопрос. — Ты ещё подумай вот над чем: мог твой дед не заглядывать в сундук, прежде, чем его закопать?

По заходившим на скулах желвакам и побелевшим костяшкам пальцев стало понятно — подумал. И кое-что понял.

Недели через две мне позвонил следователь Добров:

— Ты слышь, старик, ты того, не серчай, добро? Я твоего «крестника» на подписку о невыезде отпускаю. Думаю, что и переквалификация не исключена, правда тут ещё помозговать надо. Так что имей в виду, добро?

Что я мог сказать? Кто едет, тот и правит. Сейчас всё в руках следователя. Только если уж даже наш героический Добров не рискует и далее держать горе-кладоискателя под стражей, значит у него к тому свои резоны имеются. Да и отъехала от меня уже эта история, скрылась за другими, более актуальными событиями. Спасибо, что и вообще посчитал нужным мне позвонить.

Время шло. На суде тётя Валя всплакнула и произнесла речь в защиту такого непутёвого преступника, который кроме множественных разочарований, ничего от своих поступков не поимел. Так что уж вы не судите его строго. Он сам себя и так наказал.

Адвокат хорошо прокрутился и представил кучу положительных характеристик и почётных грамот из школы и института — и учился хорошо, и металлолом с макулатурой собирал, и бабушек через дорогу переводил. В институте стенгазету выпускал. А самое главное — коллектив готов взять его на поруки. (Сначала-то его за многочисленные прогулы, связанные с поездками в Череповец, с работы шугнули, но потом снова приняли на ту же должность. Крепкие научные кадры всегда нужны, чтобы пробирки мыть.)

Даже прокурор не стал настаивать на изоляции подсудимого от общества, посчитав достаточной условную меру наказания с обязательным привлечением к труду на стройках народного хозяйства. Теперь Алексей Леонов носит звание «химик» вовсе не потому, что моет пробирки в химико-технологическом НИИ, а потому что так называют «условников», возводящих многочисленные промышленные объекты химии и металлургии в том же Череповце.

Тётя Валя пишет ему поздравительные открытки по праздникам, а к зиме даже связала шерстяные носки.

Про деда-комиссара не слышно ничего. Появился, заварил кашу — и пропал, как и не было.

Когда в спецкомендатуре отпускают сидельцев в город за хорошее поведение, Алексей Леонов поспешно отправляется в странное для этого контингента место — в центральную городскую библиотеку имени Верещагина, что на улице Бульварной. Это совсем рядом. Чем он там занимается, мне неведомо.

Курбаши — командир отряда басмачей.

Разумеется, преувеличение. Машинки в СО были поновее. А Ундервуд — штука неплохая. У одного из соавторов стоит в качестве украшения комнаты. И работает, кстати.

Фамилия авторам хорошо известна, но только не стоит ее упоминать

Вероятно, он еще именовался библиотечным институтом

Вот тут, конечно, преувеличение. Соавторы сталкивались с профессорами, чья эрудиция оставляла желать лучшего.

Ленинградское Краснознаменное училище военных сообщений имени М. В. Фрунзе

Те кто забыл — это из фильма «Кин-дза-дза».

Сотрудников Первомайского РОВД.

Коллега Алексея Воронцова пользовался статистическими данными земского врача Павла Грязнова. См. Грязнов П. В. «Опыт сравнительного изучения гигиенических условий крестьянского быта и медико-топография Череповецкого уезда». С. Петербург. 1886. — С.12–25. Для справки — среднестатистический крестьянин тратил на праздник 10 рублей, при средней зарплате в месяц 27 ₽

Ст. 5 УПК РСФСР от 1960 г.

Поселок под Вологдой, где располагается психиатрическая больница.

Кирилловское шоссе — выезд из Череповца на междугородную трассу

Село Ошта ныне в составе Вытегорского района.

А это из фильма «Неуловимые мстители»

Кооперативная квартира

Налог на холостяков, одиноких и малосемейных граждан. В обиходе называли «налог на яйца».