Как там старая заповедь? Можешь справиться — задерживай. Не можешь — ищи другой способ победить.

Как там теперь вызывать полицию, 112? Вы позвонили на многоканальную горячую линию. Вам ответит первый освободившийся оператор. Та-а- ак, тут походу не дождаться. Оператор не только первый, но видимо и единственный. Эх, куда ты, дурень? Семерых не задержишь, да и не справишься.

А надо.

Эй, ребята, отдохните! Вон как умудохались! Да и этого дружка своего поберегите. Убьёте, не на ком тренироваться будет! Какой я вам дед? Мы вообще не знакомы, не то что родственники. Давайте поднимем Гошу-то, а то он похоже не дышит. Почему Гошу? Так все манекены, на которых тренируются, Гошами зовут.

Оппа, как горячо! Только бы не печень. Второго проникающего она не переживёт.

Темнота.

Общение с дядей Петей меня утомило, и захотелось немного вздремнуть, но не тут-то было. В палату ввалился жизнерадостный инспектор уголовного розыска и по совместительству мой сослуживец — Евгений Митрофанов, между своими — Джексон. Пышущая здоровьем физиономия и рот до ушей никак не соответствовали моменту, но сыщик сумел объяснить причину своей радости.

— Наконец-то! — с порога громогласно объявил он. — А то все доктора: нельзя, нельзя! Больной в тяжелом состоянии. А теперь говорят: кризис миновал. Можно поговорить, но сильно не волновать! Так мы волновать-то никого и не будем, ни больных, ни врачей, верно ведь, Лёха?

Я не успел ничего ответить, но это, видимо, и не требовалось. Сыщик осмотрелся, обнаружил моего наставника, сильно удивился и произнёс:

— Здрасьте, Пётр Васильевич! Вот оно, значит, как: меня не пускают, а вы тут свободно разгуливаете. Так и взяли бы заодно объяснение с Воронцова, что да как. А то я уже полдня убил, чтобы прорваться.

Дядя Петя претензию не принял:

— Я тут, дружок, по другим делам. А ты лучше свою работу делай и не учи учёного.

Про «не учи учёного» из уст дяди Пети, «академиев» не кончавшего, было слышать особенно прикольно, но его это не волновало. Так отшить он мог не только какого-то опера, но подчас и начальника. И то: через его руки прошли многие, кто сегодня носил большие звёзды. Я решил защитить «шефа»:

— Пётр Васильевич мне манатки кой-какие принёс, спасибо ему.

А Митрофанов и не слушал.

— Ну, старик, ты всех удивил! (Это он мне). К тебе тут пару часов назад следователь прокуратуры пробился. Как уж у него это получилось, не знаю. А ты, видимо, ещё не в себе был и такого наборонил ему, что мама не горюй. Вот, он и сказал, что больше к тебе не поедет, и пусть дескать тебя твои коллеги опрашивают, а он уж потом решит, что делать.

Ничего такого я не помнил. Первым человеком, отобразившимся в моём сознании, был дядя Петя в образе то ли ангела, то ли привратника Петра. И никаких следователей прокуратуры. Но тут в разговор встрял кто-то справа, видимо, мой сосед по палате, по голосу старик:

— Вот и я говорю, слышь, гражданин начальник…

— А почему гражданин? — оборвал его Митрофанов. — Сидел, что ли?

— Да боже упаси! — испугался старик. — Но я порядки знаю.

— Ну- ну! — поощрил его сыщик к дальнейшему разговору.

И старик с радостью продолжил:

— Так вот, тот-то гражданин начальник и спрашивают, как мол дело было? А этот-то (кивок на меня) и понёс и понёс. Про какого-то Гошу, про мушкетеров, про Шекснинский проспект, про этот, как его, аквариум, нет, аквапарк, что ли. Про тридцать первый автобус. Я всё хорошо слышал, рядом был. И ведь скажу, слышь, ничего такого в нашем городе нету, тем более мушкетеров. Вот какая штуковина, слышь!

В палате стало тихо. Слушают, значит, ушки навострили, подумалось мне. Митрофанов повернулся ко мне с вопросом:

— Ну там-то понятно, стресс, да под лекарствами всякими. А теперь-то что расскажешь?

Хороший вопрос! Теперь я могу внятно и во всех подробностях рассказать, как семнадцатого ноября 2019 (?) года в 22:30 в районе аквапарка решил защитить какого-то идиота от четверых пьяных мужиков и словил ножевое сзади справа в область печени. И после лечения телесного меня направят на лечение душевное. А пока все окружающие, и Жека Митрофанов, и даже дядя Петя будут смотреть на меня с сожалением и гладить по головке, потому что сказать такому идиоту просто нечего. Так что ли?

Такого развития событий мне совсем не хотелось. Но вот обстоятельств моего пореза здесь в этом времени я совершенно не помнил. Во мне ещё не исчезло чумное состояние от окружающей действительности, в которую я до конца так и не поверил, несмотря ни на что.

Я попробовал зайти на свои воспоминания о происшествии через то будущее, из которого меня выбросило сюда. Получалось следующее: год я помнил — 1976, месяц — июнь, место — около общаги на Металлургов, где я жил. Меня кто-то окликнул, а дальше — пусто. Или не меня окликали, а просто услышал крик и повернул на этот крик голову? Не знаю. Причём вспоминалось это не как картинка, а как мой последующий рассказ нудному прокурорскому следователю, который периодически меня дергал к себе и задавал один и тот же вопрос: Ну как, Алексей Николаевич, не припомнили больше ничего существенного? И я каждый раз отвечал: нет. А он каждый раз говорил: если что-то припомните, обязательно сообщите.

Похоже, ему было глубоко наплевать и на это происшествие, и на сопливого милиционера, где-то по своей глупости налетевшего на нож, и явно чего-то теперь скрывающего.

Я смотрел на сыщика и думал: вот расскажу я тебе сейчас так, как рассказал в той, первой, жизни следователю, и ждёт меня такая же бесполезная тягомотина, как и тогда. А смысл? И я произнёс неожиданное:

— Евгений, давай я скажу тебе, что упал на что-нибудь острое. А если хочешь, собственноручно запишу. Всё равно мне тебе нечего рассказывать.

Сыщик возмущённо замахал руками, и накинутый на плечи дежурный халатик белой чайкой слетел на пол.

— Ты разве не въехал, что я тебе говорил? У тебя уже прокурорский следователь побывал, наверняка медицинские документы посмотрел, знает про твоё проникающее ранение. На укрытие от учета сто восьмой меня хочешь подписать[1]?

— Ну, тогда записывай, — успокоил его я и рассказал то, что в первой жизни рассказывал прокурору.

Митрофанов слушал и было видно, что он не верит ни одному моему слову. Я тихонько вздохнул — и правильно. Легковерных оперов на свете не бывает. Они не проходят естественный отбор и вымирают как мамонты. Я бы тоже себе не поверил. Но и сказать мне было больше нечего: ни мотивов супостата, ни лиц, затаивших на меня злобу я не знал. Сыщик посмотрел на меня пытливо ещё раз и во взгляде его было: ну, не хочешь говорить, дело твоё. Он быстро набросал пяток строчек своим неразборчивым почерком, приписал в конце: «с моих слов записано верно, мной прочитано» и сунул мне в руку обгрызенную шариковую ручку. Я расписался.

— А теперь только мне, по секрету, — заговорщически тихонько шепнул он, наклонившись ко мне. — Красивая?

— Кто? — удивился я.

— Та, из-за которой ты на перо полез.

— Это ты брось! — решительно отмежевался я от таких подозрений.

Митрофанов расстроился.

— Что, и на самом деле ничего не помнишь?

— Ни-че-го. — по слогам отрезал я.

— Тогда покеда! — сыщик осторожно пожал мою руку, как будто именно она и была у меня травмирована и сложил свои бумаги в потрёпаную папочку.

— Покеда! — в тон ему ответил я.

Во время всего нашего разговора меня не покидало чувство, будто бы я знаю что-то ещё, или узнаю потом в своей будущей жизни об этом происшествии, но это что-то никак не выплывало на поверхность сознания. В голове царил ералаш, и все события этого дня и моей прошлой жизни перекрутились, перепутались местами, как в детском калейдоскопе, который с сумасшедшей скоростью крутил перед моими глазами какой-то идиот.

Митрофанов уже собрался уходить, когда послышался голос дяди Пети, о котором я совершенно забыл за разговором с сыщиком.

— Эх, дурилка ты картонная, — говорил он кому-то. — Зарежет она тебя как-нибудь. Куда нынче-то ткнула? В грудь? Нет, Василий, поверь опытному человеку — коли повадился кто тебя ножом тыкать, так зарежет.

— Она зарежет, так хоть у нас «глухарей» не будет, — флегматично откликнулся Джексон, врезавшись в разговор. — А не то из-за Василия, уже две штуки висит. Так что, Петр Васильевич, пусть режет, нам хлопот меньше. И отчетность портить не будет.

Видимо, сыщик тоже знал человека, которого увещевал дядя Петя.

Я скосил глаза вправо и увидел, что дядя Петя сидит на краешке койки одного из страдальцев. В этот раз, как ни удивительно, память не отказала. И я понял, почему. Это же Вася Ламов, парень с кривой судьбой, в которую мне впоследствии приходилось неоднократно вмешиваться вплоть до самой его смерти. Вот уж где встретились! Вася был не с моего участка, а с дяди Петиного, но тот соседний, поэтому мы всегда в курсе дел друг друга. А супруга Ламова числилась дворником в поликлинике, которая уже на моем участке, поэтому я и знал кое-какие подробности их жизни.

Василий Ламов — парень хороший. Работяга, каких мало. Спокойный, немногословный. Трудится сменным электриком на заводе, воспитывает чужого сына. Пьет только по большим праздникам — на Новый год, да на день десантника. Все-таки, два года отслужил в десантуре, даже поучаствовал в каком-то военном конфликте, но в каком именно, и где — не рассказывает. Ламов меня постарше лет на пять, так что, это может быть и Египет, а то и Вьетнам. Но официально считалось, что нас там не было, тем более срочников не посылали. Не посылали, а вот медалька у Васи есть, но не наша — маленькая, из латуни.

И все бы хорошо было в жизни Васи, если бы не Люська, его жена или, говоря казенным языком — «сожительница», потому что не хотела женщина официально выходить замуж за Васю, хотя тот ее постоянно о том просил.

Люська — разбитная бабенка лет тридцати, с небольшим гаком, битая жизнью, дважды успевшая отсидеть в тюрьме (первый раз по малолетке, за кражу, а во второй раз — за нанесение тяжких телесных повреждений сожителю), родить Никитку (от кого именно, не говорила) и «захомутать» хорошего парня.

Василию добрые люди много раз говорили — мол, куда ты с ней связываешься, с этой кобылой? Она же тебя и старше, и с ребенком. Да еще и с таким прошлым. Но, что тут поделаешь — любовь у парня, да такая, что прощал он своей Люське и запои-загулы, и все прочее. На увещевания не реагировал, только кивал. Но жену любил страшно, а ее сына Никитку старался воспитывать, как умел, и за жену на работу выходил. Дворничиха из Люськи еще та, на вверенной территории ее почти и не видели, но коли все в порядке, благодаря Васе, так и вопросов нет.

Вася прощал жене и пьянство, и измены. К ее ребенку относился как к своему. Сам водил в садик, а если был занят — на смене, то просил кого-нибудь из друзей забрать мальчонку. И ему не отказывали, потому что парень и сам всегда готов был помочь.

Люська, иной раз, после недели отсутствия, появлялась, словно ни в чем не бывало и деятельно принималась за хозяйство — мыла полы, стирала, кормила мужа и сына. Васька радовался и надеялся, что супруга взялась за ум. Но проходил месяц-другой и Люська «срывалась». Либо исчезала, непонятно куда, а искать ее было бесполезно, либо надиралась до поросячьего визга и принималась буянить. А еще проявляла неслыханную ревность, выражавшуюся в том, что она норовила пырнуть сожителя чем-то острым. Ламов — парень крепкий и сильный, все-таки, бывший десантник, мог бы образумить супругу, так ведь нет — рука не поднималась. Уворачивался, конечно, но не всегда получалось. Да и как увернешься, если тебя пытается зарезать любимая женщина? Два раза «кобыла» колола Васю отверткой в филейную часть, один раз — в живот, а нынче, значит, уже и в грудь.

Но Вася упорно покрывал свою любимую женщину. Про удары отверткой говорил — мол, сам не туда сел, а про ранения в живот и в грудь — дескать, нанесли неизвестные. Сама же Люська всегда шла в отказ — мол, ничего не знаю, ничего не видела. Свидетелей, разумеется не было. И как тут, скажите, уголовному розыску работать? Отвертка, еще куда ни шло, можно отписаться, что имел место несчастный случай, а вот «неизвестные», которые нанесли тяжкие телесные, это стопроцентный глухарь. Ну, теперь уже две штуки. И все кругом знают, кто виноват, даже начальник ОУР, а что поделать?

Такое, чтобы муж бил супругу смертным боем, а та его жалела, не хотела писать заявление в милицию, я встречал, да и не один раз, а вот чтобы жена «тиранила» мужа — такого больше никогда не видел.

Занятная штука память: чуть приоткрывшись, она уже не препятствовала восстановлению некоторых событий, и я принялся вспоминать — чем закончилась история «большой и светлой любви» Василия Ламова? А закончилась она очень плохо. Убийством. Только убили не Васю, а саму Люську. А убил ее не кто иной, а подросший Никитка, который, хотя и знал, что Василий ему не родной отец, но называл его папкой и очень любил. Нет, мальчишка не хотел убивать свою мамку, но когда та, в очередной раз, бросилась на Васю с ножом, оттолкнул ее, да так сильно, что пьяная Люська упала и ударилась виском о табурет.

И так бывает. Так что, зря говорят, что пьяных бог хранит. Кажется, Никиту потом отправили в колонию, но не уверен. Хотя нет, в колонию он точно не пошел. Характеристики из школы хорошие, на учете не состоял, да и обстоятельства дела ясные. Убийство по неосторожности, а парню и всего-то пятнадцать лет было. Ламов, кстати, пытался взять вину на себя, чтобы спасти мальчишку. И взял бы, и в тюрьму сел, если бы на этот раз в квартире не оказался случайный свидетель — одноклассница Никиты. Кажется, у Люськи отыскались какие-тородственники в Таджикистане, которые и забрали парня себе. Вася переживал, но официальные отношения с Людмилой оформлены не были, поэтому опекунствоне разрешили оформить.

Значит, Никита уехал, а сам Вася Ламов, похоронив жену, запил по-черному, да так, что его уволили с работы. А что оставалось делать, если сменный электрик приходит пьяным, а потом норовит забраться на кран? Два раза прощали, работник-то он был отличным, но сколько можно? Убьется, кто отвечать будет?

Кажется, последний раз я видел его в году этак… девяносто втором, или третьем. Вася уже пропил квартиру, бомжевал, был частым гостем в медвытрезвителе, хотя бомжей туда не любили брать — что взять с бездомного, а вытрезвители должны окупаться. Мне приходилось звонить начальнику трезвака, чтобы тот устроил Ламова на ночь. Пытался пристраивать Васю в приемник-распределитель для бродяг и попрошаек, чтобы парень восстановил документы, устроился хотя бы на какую-то работу. Можно же, если захотеть, начать все заново. Устроился бы на работу, не пил, с жильем, пусть даже с койко-местом в общежитии я бы ему помог. И ведь устраивал пару раз, но Вася срывался, убегал. Как помогать тому, кто не желает, чтобы ему помогали? А дальше, Ламов просто замерз в сугробе.

И что я сейчас смогу сделать, со знанием будущего? Скажу Василию — мол, кончай ты со своей бабой, ищи себе нормальную женщину? Послать-то он меня не пошлет, но слушать не будет. И Люську я его вряд ли спасу.

Да пропади ты пропадом, все мое послезнание!

До конца дня я проспал. Мне снился аквапарк и дед Слышь, который показывал на здание водных удовольствий и строго внушал мне: «Ты парень, это брось! Не бывает, слышь, такого, это тебе мерещится. Об этом тебе любой мушкетер может сказать!»

А потом что-то меня разбудило. Спросонок почудилось, что Нина (или не Нина?) чем-то брякает на кухне, и значит пора ужинать. Вот сейчас я встану, а после ужина мы с ней посмотрим по «Культуре» «Романтику романса», и всё будет хорошо. Только вот бок почему-то болит.

Разбудила меня дренажная трубка, соединяющая мои внутренности и бутылку с тёмно-коричневой жижей. Трубка каким-то мудрёным образом зацепилась за край кровати и не позволяла мне повернуться набок. Пришлось звать помощников. Пока меня выручали из беды, все мои грёзы о домашнем ужине в семейном кругу растворились без следа. Перед глазами была всё та же палата, к которой я начал понемногу привыкать. Собратья по несчастью занимались кто чем. Вариантов было немного: Митька читал какую-то затасканную книгу, мой старый знакомец Вася разглядывал что-то в окне, насколько ему позволял угол обзора, остальные, как люди прагматичные, спали «впрок» — когда ещё такая возможность представится?

После сна мне показалось, что мой мозг несколько посвежел, и я решил нагрузить его. Слово «нагрузить» сработало, и мне вдруг вспомнился наш деревенский учитель физики, у которого к месту и не к месту можно было услышать: «Давайте, дети, нагрузим наш трансформатор,». Он был пьющий, наш добрейший Пал Семёныч, и такие грешки случались с ним даже во время уроков. В таких случаях он приходил в благодушное настроение и ставил нам оценки на наших ладошках. Конечно, никакой тайны это обстоятельство ни для кого не составляло, но в нашей школе другого учителя физики взять было негде.

Учёные говорят, что человеческий мозг круче любого компьютера до такой степени, что сам человек не в силах оценить этот свой аппарат. Оно может и так, не специалист, не знаю, но то, что иногда он преподносит необъяснимые подарки, это точно. Вот и сейчас, пока я ностальгировал по поводу Пал Семёныча, мою голову посетила сумасшедшая мысль, что я ведь знаю, как вычислить подрезавшего меня злодея. И всё время знал. И теперь это знание уже никуда от меня не уйдёт. Я даже встрепенулся: а не позвонить ли Митрофанову? Младший лейтенант Воронцов, наверное, так бы и сделал. Но старый полковник, тот что сидел внутри моего молодого тела, велел притормозить. И я ему подчинился.

В семь утра, когда самый сон и снятся самые интересные сны, нас будила дежурная медсестра, которой непременно требовалось измерить температуру. Мы спросонок ворчали, но не противились.

Сегодня градусники раздавала Тося — симпатичная медсестричка, рыженькая, в веснушках. Встряхнув термометр, прищурилась, пожаловалась:

— Всю ночь читала биологию, но опять ничего не запомнила.

Тосенька недавно закончила медучилище и мечтала стать врачом.

— Ничего, когда билет вытащите, то сразу все вспомните, — утешил я девушку, упихивая под мышку градусник. — И в институт вы поступите.

Тося лишь отмахнулась и пошла дальше, к очередному страдальцу. Не говорить же девчонке, что я на сто процентов уверен, что она не просто поступит, а закончит и станет успешным врачом? Может, я бы ее и не узнал, просто так получилось, что не так давно главный врач городской больницы Антонина Сергеевна купила квартиру в моем доме, а теперь по утрам она выгуливает двух рыжих шпицев, которых мои внуки называют «лисичками». Странно, что я не вспомнил рыжую медсестричку в солидной седовласой женщине. Так и она не вспомнила в немолодом дядьке — полковнике милиции в отставке бывшего младшего лейтенанта.

В который раз подумал, что в моей реальности ртутные градусники запрещены. А здесь… Вон, недавно Тося один разбила и, ничего. Службу дезактивации вызывать не стала, а просто смела осколки стекла на совочек, а ртуть аккуратненько ухватила бумажкой. И все туда же — в урну.

Цивилизация творит чудеса. Некогда я и сам разбивал градусники, ловил серебристый шарик и выбрасывал, не заморачиваясь, что ртуть для организма очень вредна. А теперь с удивлением посматриваю на мусорницу, которую пока еще не выносили и думаю — а не влезут ли в меня вредоносные пары? Смотрел, а потом плюнул. Если я умудрился дожить до шестидесяти с лишним лет, а от ртути не умер, стало быть, и сейчас не помру. А если начать копать — то будет хреново. Наверняка вспомню о пирамидоне, которым во времена моего детства и юности лечили все подряд — и головную боль, и боли в желудке. И ведь помогало! А потом обнаружили побочные эффекты. Нет уж, лучше не умничать, не спорить с врачами и делать то, что они велят.

Больничный завтрак… Ну, не скажу, что уж совсем плохо, но остывающая каша — не самое вкусное блюда. Иной раз радовали омлетом. Белый хлеб с маслом, слабенький чай, от которого пахло свежезаваренным веником, а еще что-то непонятное, именуемое кофе. Кофеина там и не ночевало. Я-то — ярый кофеман, поэтому приходилось пить сквозь зубы, гадая — чем же нас таким поят? Потом вспомнил, что в это время имелся «Кофейный напиток» из ячменя.

После завтрака, когда нас опять бросало в сон, начинался обход. Шел важный и степенный заведующий отделением, а за ним стайка врачей, плюс еще какие-то люди. Возле каждой койки лечащий врач давал краткие пояснения. Про меня было сказано — мол, проникающее… в область печени… операция прошла успешно…

То, что успешно, я и так знаю. Провели бы ее неуспешно, уже бы умер.

В общем, все рутинно и буднично, а еще скучно. И мысли всякие лезут.

Может, пока идет обход, так сразу и сообщить — не корысти ради, а из будущего я? Из далекого. Сразу в «желтый дом» отвезут или вначале печень пролечат? Пожалуй, лучше не рисковать. Печень у меня только одна, голова тоже. Пусть меня вылечат (в том смысле, что резаную печень вылечат), а головой займусь позже.

Я уже почти смирился с тем, что у меня шизофрения. Правда, сумасшедшие себя сумасшедшими не считают.

Кажется, «сдвиг крыши» принять гораздо легче, нежели «перемещение». Читал, разумеется, про попаданцев, начиная от Марка Твена с его «Янками из Коннектикута при дворе короля Артура» и до современных авторов, которые выставляют свои книги на Автор Тудей. Что-то и нравилось, но больше смеялся, когда отыскивал очевидные ляпы. Например, про «следователя уголовного розыска» или про отпечатки пальцев, снятые с шеи покойного. Но и нынешние сериалы про ментов и бандитов, которые гоняют по всем каналам, ничуть не лучше фантастических книг.

Но одно дело читать про попаданцев, совсем иной коленкор самому оказаться в подобной ситуации. Я никогда не был особо религиозным человеком, но и к атеистам себя тоже не причислял. Верил ли в Бога? Пожалуй, что и да.

Всегда считал, что имеется какая-то сила, которая стоит выше человека. А вот что это за сила — так лучше не заморачиваться, потому что сам все равно не поймешь, что и как. Как может так статься, что душа (или, что там у нас?) перенеслось во времени и пространстве и переселилось в тело, пусть и свое, но еще достаточно молодое. И угодила она (душа?) аккурат в меня. В реинкарнацию я никогда не верил, о переселении душ лишь читал, а главные знания получил из песни Владимира Высоцкого. Как там у него? «Пускай живешь ты дворником, родишься вновь прорабом, а следом от прораба до министра дорастешь». Ну и так далее.

Но человек такая скотина, что ко всему привыкает. Так и я, лежа в больнице потихонечку начал смиряться с тем, что мне снова предстоит жить в одна тысяча семьдесят шестом году, работая участковым инспектором, смотреть старые фильмы, которые считаются новинками, читать книги, уже не раз читанные и перечитанные, следить за «новостями», в моем мире ставшими историей.

Но коли я сюда попал, значит, это кому-то нужно.

Мне что, историю поменять? До Перестройки еще почти десять лет. Составить «расстрельный» список, а потом занять «врагами» отечества? Попытаться сохранить Советский Союз?

Во-первых, а хочу ли я его сохранять? Во-вторых, даже если предположить, что я этого хочу, то как это сделать? Нужно ведь не просто Союз сохранять, а сделать так, чтобы он сам сохранился, для чего потребуется изменения и в экономике, и в политике. Словом — чтобы это был не тот Советский Союз, в котором колбасу, масло и яйца давали по талонам, а получить квартиру было чрезвычайно сложно, а такой, чтобы он и сам не вздумал разваливаться. Такой, чтобы у среднестатистического гражданина имелась достойная зарплата, а в магазинах, чтобы не шаром покати, а чтобы полки ломились. Ну и все такое прочее. Да, а еще чтобы хорошие книги не на макулатуру приобретать, не по блату, за двойную-тройную цену, а попросту заходить в книжный и брать того же Ефремова, или Стругацких, Гуревича с Немцовым и всех таких прочих, безо всяких очередей и номерков.

А если … Ну да, а если мне удастся вернуться обратно, в мой двадцать первый век? Вернулся бы. Там у меня и жена, дети, внуки. Конечно, здесь мне двадцать один, а там шестьдесят пять, так и что такого? Всегда относился к своему возрасту спокойно — в сорок пять не плакал по тому времени, когда было тридцать, а в шестьдесят пять радовался тому, что есть. Все хорошо вовремя.

Нет, дорогие мои, вернулся бы я в свое немолодое тельце с радостью. Понимаю, что коли не умер (а как бы я умер, коли рассуждаю?), то рискую вновь оказаться на больничной койке, а раны на немолодом теле заживают хуже, нежели на юном. Плевать. Спешить мне некуда, я все равно на пенсии, заодно и денежку сэкономлю на казенных харчах.

Ну, это если сумею вернуться. А если нет?

Нет, тогда очень хреново. Так, ну а мне-то что делать? Наверное, все тоже самое, что я делал в семьдесят шестом году. Вспомнить бы еще — а что я делал? То, что возился я со всякой шелупонью — это я хорошо помню. Тунеядцы, пьяницы, поднадзорники, подучетники, семейные дебоширы. Да, все это было. Что-то припоминается, о чем-то вспоминаю с трудом, а что-то вообще осталось «за кадром», как мое нынешнее ранение. Ведь что-то такое припоминается, а что именно? Есть кое-какие мысли, но как бы их сформулировать? И как бы все так сделать, чтобы мысли улеглись в стройную цепочку?

Придется вести себя как товарищ Штирлиц, которого только-только забросили в «логово зверя». Хотя, насколько помню, Макс фон Штирлиц приехал в Германию из Шанхая. Значит, нужно вживаться, по новой знакомиться с теми людьми, с которыми я был знаком э-э … сорок с лишним лет назад, вспоминать имена, а еще о чем с ними разговаривал, скажем, неделю назад по местному «летоисчислению».

Но мне полегче, потому что и связные не нужны, и радистка Кэт может отдыхать, ввиду того, что я ни на кого не работаю, и секретные сведения не нужно отправлять в Центр.

Пожалуй, напрягать мозги нет смысла. Знаю по опыту — нужен какой-то толчок, тогда все само-собой заработает, и картинка сложится. Стало быть, буду этого толчка ждать.

А пока жить, узнавать новости.

Газеты в нашей палате имелись. И передачки в них приносили, и дополнительную трапезу мужики на газетах «сервировали», да и вообще — в ином случае газета вещь незаменимая. А вот читать их особо и не читали, разве что четвертую страницу, там где кроссворды, занимательные рассказики и программа радио и телепередач. Поэтому, к удивлению сопалатников, я попросил, чтобы мне передали имеющиеся газеты. Народ запожимал плечами, но газеты отдали.

В Череповце издавалось несколько ведомственных газет. Одна городская (она же коммунистическая) под скромным названием «Коммунист». Она существует и нынче, только сменила свое название на «Речь». А еще имелся «Череповецкий металлург», «Ударная стройка», «Азотчик». Вроде, они все и сохранились, кроме «Ударной стройки». Из нее в девяностые вышла газета «Курьер», а потом она тоже благополучно загнулась.

И что у нас хоть творится-то? Значит, с начала года череповецкими металлургами прокатана миллионная тонна стали и этот рубеж взят на месяц раньше, нежели в прошлом году. И столь весомый прирост достигнут за счет нового стана «2000». Ага, про этот стан знаю.

«На общегородском слете победителей соревнования прокатчики отрапортовали о выполнении своих обязательств, принятых в честь XXV съезда КПСС».

«Череповецкие металлурги вызывают на социалистическое соревнование своих коллег из Караганды и Кривого Рога за наиболее эффективное использование агрегатов».

Это ладно, это мы пропускаем. А что еще интересного? В «Коммунисте» пишут, что «Череповчане тепло встретили металлургов республики Шри Ланка. Гости прибыли сюда в качестве стипендиатов Организации Объединенных Наций. На семинаре-практикуме они в течение пяти месяцев будут изучать передовые методы работы электросталеплавильного цеха Северной Магнитки».

А вот это плохая новость. Металлурги с острова Шри Ланка по первому времени будут жить в своем общежитии, а потом постепенно начнут расползаться по городу. Кто-то наверняка начнет заглядываться на наших девок. А там, как водится — огребет в глаз от ревнивого жениха, а то и просто от какого-нибудь подвыпившего металлурга. А то и барахлишко какое-нибудь уведут. Со «шриланкистов» — с них как с гуся вода, а с нас потом спросят — почему не уберегли, не присмотрели? Начальство начнет мозг выносить, а там и из райкома-горкома кто-нибудь пожалует, станет говорить о напряженной международной обстановке, и о том, что кража из общежития дружбе Шри Ланка с СССР не способствует.

Плавали — знаем.

Делать было нечего, читать тоже. Одно развлечение — слушать радио, но и у него днем перерыв на обед. Оставалось только одно — поговорить с соседями. Вели разговоры о жизни, о грибах, о рыбалке. Рассуждали еще — надо ли помогать Вьетнаму? Вон, Китаю-то помогали, а он взял, да и послал нас подальше, едва война не случилась. Пару раз заговаривали о Сталине, но эти разговоры быстро смолкали. О женщинах, то есть, о бабах вообще разговор не заходил. Да и чего о них разговаривать? Тем более, что в палате лежали уж слишком разные люди. Разного возраста, разного образования, культуры. И все прекрасно понимали, что представление о женской красоте, да и о женщине в целом, у каждого свое.

Книги не обсуждали, зато фильмы — бывало. Мне приходилось сделать усилие, чтобы понять — о чем идет речь. Что-то я смотрел, но уже и забыл, а что-то просто перестало нравится. Так тоже бывает.

А еще — мы рассказывали друг дружке анекдоты. Оказывается, в том мире, где я жил, анекдот почти исчез. А ведь забавно слушать. Вот, жалко, что особо смеяться нельзя — бок начинал болеть, а так бы все ничего. Так я и сам подкинул мужикам парочку «свежих» анекдотов про Штирлица, они их не слышали.

Иной раз заводили разговоры и по истории родного края и города, в котором мы жили. Однажды даже заговорили о том месте, где я служил участковым. Бывшая деревня Панькино, а ныне улица Чкалова. Как ее называли — Убей-городок. В семидесятые еще оставались бараки, а улицу постепенно застраивали пятиэтажными домами. В моей реальности это почти респектабельная улица, но даже в двадцать первом веке над здесь витает этакий флер бывшего разгула и кое-кому мерещатся тени бараков.

— А отчего Панькино «Убей-городком» прозвали? — поинтересовался Митя, пэтэушник. Он у нас самый молодой. В Череповец приехал недавно, из деревни. Митька, чтобы побахвалиться перед товарищами, залез на крышу, но навернулся оттуда и угодил на какую-то железную штуку. И теперь, с двумя переломами и ранением брюшной полости лежит рядом с нами.

— Так просто же, — хмыкнул Тимофей Данилович — бывший учитель черчения в вечерней школе, а теперь пенсионер. Он, бедолага, попал под поезд. Еще хорошо, что легко отделался. Руку даже обратно умудрились пришить. — После войны, когда начали металлургический завод строить, здесь пленные немцы жили, в бараках. Нашим сюда заходить не разрешалось, потому что конвоиры сразу стреляли.

Тимофей Данилович тоже не местный. Он в Череповец переехал после войны, откуда-то из Бабаевского района. Фронтовик, кстати, но кого в те годы можно было этим удивить? Все, кто родился до двадцать шестого года, все побывали на фронте. Имелись, конечно, исключения, но редко.

— Херня, — изрек дядя Федя. Тот, что с Судоремонтного завода. — Никого тут никогда не стреляли. В Панькино народ самый бедовый жил — зэки бывшие, завербованные. Их сюда тысячами присылали, когда строительство завода возобновили. Жили в бараках, по десять человек в комнате. Всю неделю работали, а по воскресеньям дрались. Потому и говорили — убей-городок. Но потом поостепенились многие, семьями обзавелись. А в шестидесятые стали бараки расселять. А что до немцев, так я так скажу: у них даже конвой без оружия был, сам видел. Я после войны из деревни приехал, в школе ФЗО на каменщика учился, немцы не в Панькине жили, а старой церкви, которая нынче под склад используется. Немцев в Панькино в столовую кормить водили. И нас там же. Так их, сволочей, кормили лучше, чем нас. Нам только мороженую картошку давали, хлеб с опилками, суп на костях варили, а им и рисовую кашу, и белый хлеб с маслом и мясо каждый день. Вначале их кормили, а потом нас. Мы порой на морозе ждали, пока фрицы пожрут, да посуду после их перемоют. Но мы ничего, пленных не трогали, даже не дразнили. Нам мастера сразу сказали — мол, они военнопленные, их трогать нельзя. Тронете — сами как фашисты будете. А коли фашисты, так возвращайтесь обратно, нечего вам в образцовой школе ФЗО делать. А то и под суд пойдете, за негуманное обращение с военнопленными. Во как! Однажды только не выдержали, да и то, фрицы тут не при чем. Как-то раз мы пришли на обед, так в немытую посуду, что после немцев, повара нам еды наклали.

— И что потом? — полюбопытствовал Митька.

— А что потом? У меня батя на фронте погиб, у большинства пацанов тоже. Из моих дружков мало у кого отцы с фронта вернулись. Но я хотя бы знал, что мой погиб, а у кого без вести пропал, им каково? И чтобы мы, после немцев, из их грязной посуды жрать стали? Да мы раздачу мисками закидали, а потом заявили, что есть не станем.

Вот теперь стало любопытно и мне.

— И как, последствия были? — поинтересовался я. Если верить перестроечным газетам, такое могли счесть бунтом против власти.

— А какие последствия? — хмыкнул дядя Федя. — Начальство из горкома приехало, разобрались и приказ отдали — сначала «фабзайцев» кормить, а уже потом фрицев. Вот и все. А фрицы — работали хорошо. Вон, целый квартал отстроили, стоят их дома, как новенькие, а уже тридцать лет прошло.

Я мысленно вздохнул. Тот самый «немецкий» квартал стоит до сих пор, спустя восемьдесят лет, только стены облупились. Но здесь уже немцы не при чем, от нынешних хозяев зависит.

— А знаете, отчего Панькино Панькиным прозвали? — задал риторический вопрос дядя Федя. — В двадцатые, как гражданская война закончилась, жили тут братья Панькины. Бандиты они были страшные, долго их чекисты ловили, но наконец поймали, и расстреляли. Вот, в честь их деревню и назвали — Панькино. Алексей, слышал? — хохотнул дядя Федя. — Бандиты людей грабили, а в их честь деревню назвали. Почему так?

Братья Панькины действительно были они бандитами. Только деревня Панькино никакого отношения к братьям-разбойникам не имеет. Читал я, в свое время и про Панькиных, и про название деревни.

— Панькино еще за сто лет до братьев существовало, — отозвался я. — А название она получила тоже из-за бандитов, только из-за других.

— Да ну, Алексей, не свисти, — недоверчиво сказал дядя Федя. — Мне о братьях один старикан рассказывал, он еще говорил — дескать, были они как благородные разбойники, вроде этого, как там его…?

— Робин Гуда! — подсказал Митька. — Фильм я про него смотрел классный. «Стрелы Робин Гуда» называется. Там еще песня есть…

Митька прокашлялся и противным голосом запел:

Странно, я сам этот фильм раза два видел, но эту песню не помню. Зато помню песни Высоцкого[2].

Дождавшись, пока народ не угомонится, я сказал:

— Путает твой старикан. Благородным разбойником в Череповецком уезде был Иван Николаев. У богатых отбирал, бедным отдавал. Но так как богатых мало, он потом всех подряд принялся грабить. Но его тоже убили. А вот что касается Панькина, точно могу сказать — в книгах читал. Еще в семнадцатом веке, когда поляки Москву захватили…

— А что, разве поляки Москву захватывали? — перебил меня Митька. — Так кто ж им позволил-то?

— Митька, у тебя по истории какая отметка? — строго поинтересовался Тимофей Данилович.

— Н-ну, тройка, а что? — окрысился Митька.

— А то, что тройку тебе зря поставили, если ты простых вещей не знаешь, — менторским тоном произнес отставной учитель черчения. — Была у нас на Руси смута, когда старого царя не стало, а нового еще не выбрали. Вот тут поляки изловчились, самозванца к нам прислали, который себя за сына Ивана Грозного выдавал, а сами, вместе с новым царем, Москву под себя и подмяли. А уже потом, как народ восстал, а Минин с Пожарским поляков из Москвы выгнали, а заодно и этого самозванца прогнали. Будешь в столице — посмотри, на Красной площади им памятник поставлен, аккурат напротив Мавзолея товарищу Ленину. Они-то — Минин с Пожарским, нам Мишку Романова в цари и дали, а его род триста лет Россией правил. За это им памятник старая власть и поставила. Там еще рядом Лобное место, где Стеньку Разина казнили. Я до войны, когда сам в школе учился, в Москве на экскурсии был — за отличную учебу наградили! (Об этом учитель сказал с гордостью). Нам тогда все и рассказывали.

Я слушал вариант событий Смутного времени в изложении бывшего учителя рисования, и про себя вздыхал — пожалуй, я бы и Тимофею Даниловичу больше тройки по истории не поставил. Очень своеобразное толкование русской истории. А его, вишь, поездкой в Москву наградили. И он еще и учителем работал. Правда, как я понял, педагогического образования нет, да и вообще никакого профессионального образования нет, зато в войну он служил в инженерном батальоне, был на офицерской должности. Соответственно — чертить и рисовать умеет. Возможно, какие-то курсы закончил. А после войны, из-за кадрового голода в школах, его и взяли учителем. Да такое даже в пятидесятые годы случалось, когда сами учителя имели лишь среднее образование. Вон, тот же Василий Шукшин, например.

— Мужики, дайте Алексею Николаевичу про наше Панькино рассказать, — донесся вдруг голос Васи Ламова. — Я сам в Панькине в бараке десять лет жил, пока родители квартиру на Ленина не получили. Интересно же.

Ишь, а Василий-то меня по имени и отчеству назвал, хотя обстановка совсем не служебная и неофициальная. Значит, он раньше в Панькине жил? Если в бараке, так тоже приезжий. Либо из Череповецкого района, либо откуда-то еще. Советский Союз огромный, а в Череповец со всей страны люди ехали. А у нас вообще имеются «коренные» череповчане? Вернее, их положено именовать черепанами. Да и сам город раньше назывался Черéповец, а Череповéц. Ударение поменялось как раз из-за наплыва приезжих, которые меняли не только облик самого города, но и названия.

— Давай, Алексей, жарь, — покровительственно разрешил дядя Федя.

Дядя Федя оказался единственным в палате ходячим, поэтому он стал вроде бы нашим старостой, а заодно и нештатным «нянем». Бабушка-санитарка заходила три раза в день, но иной раз хотелось сделать «важные» дела и в неурочное время. Думаю, что я потому и стал подниматься на ноги раньше, чем этого хотели врачи, потому что мне не хотелось зависеть от персонала.

А про историю деревни Панькино, про лихих братьев, да про Ивана Николаева я читал в «Истории Череповецкой милиции», которую напишет через сорок лет мой бывший коллега, что пришел на службу в органы, поработал немного, а потом вернулся к основному занятию — изучению истории.

— Когда поляков, литовцев и прочую шушеру из Москвы выгнали, — принялся я за рассказ, — они по всей России разбрелись, кто куда. Но не по одиночке, а отрядами. А у нас все силы на освобождение столицы брошены, в городах, почитай, никого и не было. И вот, бандиты стали города грабить, деревни, а еще монастыри жечь. Думали — что в монастырях монахи богатства хранят. Из всех монастырей только Кирилло-Белозерский уцелел, а из северных городов — Тотьма с Великим Устюгом. А у нас вместо города несколько деревень здесь было, да монастырь. Все, что могли забрали, мужиков убили. Монахов наших, тех вообще живьем сожгли. Требовали, чтобы те им золото да серебро выдали, не поверили, что его нет. У католиков-то монастыри богатые, а наши всегда бедными были. Монахи сами землю пахали, рыбу ловили. Вот, а как поляки все ограбили, сожгли, в одной из деревень себе лагерь создали. Из него они по остальным деревням разъезжались, чтобы дальше грабить.

— Ну вот, ну не сволочи же! — воскликнул учитель черчения. — А я ведь Польшу освобождал. Сколько там наших ребят погибло, не счесть. А они вон, что с нами делали.

— Данилыч, дай послушать, — осадил его дядя Федя. — Интересно же участковый рассказывает.

Тимофей Данилович притих, а я продолжил:

— Не только в наших краях, но и в других поляки свои лагеря понаставили. Их в народе звали либо Панские, либо Панькиными. Ну, поляки же себя панами называют, господа, по нашему, — пояснил я. — Позже, когда в Москве царя выбрали, начали порядок на Руси наводить, то князь Пожарский принялся поляков гонять. Вот и у нас, подошел отряд стрельцов, лагерь польский окружили, предложили всем сдаться. Паны сдаваться не захотели, так их перебили.

— И правильно, так и надо, — поддержал действия отряда стрельцов Митька.

— Ага, а как иначе? — поддакнул и я. — На том месте, где у панов лагерь был, деревню отстроили, а потом так ее и назвали — Панькино. Кстати, есть еще легенда о кладе панском. Рассказать?

— Рассказывай, — зашумел народ.

Еще бы. Истории про клады всегда интересные.

— Так вот, если верить легенде, то стрельцы не убивали поляков, — многозначительно заявил я. Дождавшись недоуменных возгласов, сообщил. — Когда наши панов окружили, то атаман своих подчиненных в собак превратил, а все золото и серебро, что награбил, глубоко в землю закопал. Сам превратился в огромного ворона, а теперь стережет свои сокровища.

— Да ну, враки все это, — решительно заявил дядя Федя.

— Сказки, — поддержал его Василий Ламов.

Зато Митька с интересом спросил:

— Алексей Николаевич, а где атаман мог сокровища закопать?

— А где он мог закопать… — призадумался я. — Панькино деревня большая была, длинная. Если бы сохранилась — так до самого Сталепрокатного завода. Скорее всего, если и был там какой-то клад, то, когда фундамент копали, все выкопали и не заметили. Если ковшом экскаватора землю выгребали, в самосвалы грузили, кто там клад разглядит? Там же земля сплошная, если и было золото, то все в грязи.

— Митя, а ты по Панькину пройдись, посмотри, — посоветовал Василий. — Если увидишь огромного ворона — так знай, что где-то поблизости клад закопан, вот и ищи. Только осторожно. Вороны — птицы серьезные. Клюнет тебя, до мозгов проймет.

Мужики захохотали, а Митька смущенно сказал:

— Да ну тебя, дядя Вася. Фигню городишь. Я что, дурак что ли, огромного ворона искать?

Самое забавное, что находились и те, кто и на самом деле искал огромного ворона. Мне о том сам автор рассказывал. Дескать — после издания книги ему звонили, просили указать место. Мол — они технику подгонят, если понадобится, а ему долю отстегнут, десять процентов.

Из-за разговора о Панькино вспомнилось начало моей милицейской карьеры. Вернее — ее предпосылки.

Замполит заставы, капитан Баринов, что вручал мне Комсомольскую путевку, сказал:

— Вот, товарищ старший сержант. Служил ты достойно, а теперь получи направление на другую службу — в милицию. Повезет, возьмут в участковые, а это уже офицерская должность. Считай, что безо всякого училища в офицеры прыгнешь. И город в твоей области — Череповец.

В Череповец?! Вот уж, чего не хватало. Да у нас все поголовно говорят, что там одни зэки живут, что вечером никому до дома не дойти, чтобы не быть раздетым или разутым.

Про Череповец известно, что это не просто город, а «Убей-городок». Правда, он уже достиг по размерам областного центра, но все равно, до культурной столицы не дотягивал.

Мой одноклассник Славик, который каждое лето ездил в Череповец погостить у дядьки, что работал на металлургическом заводе, возвращаясь рассказывал с придыханием и восторгом — мол, город красивый, дома высокие, но когда в кино ходишь, то весь сеанс сидишь и дрожишь. А вдруг место проиграно в карты и того, кто на него сядет, зарежут?

Опять шевельнулась мысль — говорили же умные люди, чтобы по окончании школы поступал в институт, так нет, решил поработать годик, помочь родителям, дескать — там видно будет. А сейчас бы уже третий курс заканчивал. А то, что я мог бы не поступить, такую мысль даже не рассматривал. Это я, да чтобы на истфак не поступил? Я по истории все книги в школьной библиотеке прочитал, а когда они закончились, то перешел на Большую Советскую Энциклопедию.

Это теперь я знаю, что репутация Череповца, как одного из самых криминальных городов СССР была сильно преувеличена. Хотя, как сказать. Один из начальников, возглавлявший городской отдел милиции в пятидесятые годы, говорил, что Череповец был на особом учете и входил в десятку самых «опасных» городов нашей страны, наравне с Ростовом-на-Дону или Одессой. А что удивительного? В начале двадцатого века Череповец был обычным провинциальным городом, не сильно отличавшимся от Белозерска скажем, или Устюжны. А потом пришла железная дорога, поспособствовавшая благополучию Череповца. А в тридцатые годы партия и правительство решили строить у нас металлургический завод. Решение, надо сказать, очень неординарное, потому что раньше подобные предприятия ставили либо рядом с каменным углем, либо с залежами металла. А у нас порешили строить Череповецкий металлургический завод на пересечении транспортных путей — железной дороги и реки Шексна, превращенной в участок Волго-Балтийского канала.

Еще в сороковом году стали готовить площадки, заодно «запустили» Рыбинское водохранилище, но планам помешала война. Возобновили строительство ЧМЗ в сорок седьмом, для чего сюда начали присылать инженеров, мастеров и простых рабочих. Но если со специалистами все понятно — брали из тех городов, где имелись подобные заводы, то рабочих брали отовсюду — из Вологодской области, а еще и со всей бескрайней страны. И население бывшего провинциального городишки резко «скакнуло», обогнав даже областную столицу. Вот и получается, что на строительство завода ехали и романтики, и бывшие заключенные.

Если в сорок восьмом году в Череповце насчитывалось тридцать пять тысяч человек, то в пятьдесят пятом их стало под восемьдесят тысяч, а в семидесятые, сколько помню, двести тридцать.

А рабочих рук все равно не хватает, поэтому в моем городе и появились первые «спецкомендатуры». Сейчас их аж восемь штук, где пребывает почти десять тысяч человек из числа «условно освобожденных» и «условно осужденных»[3].

Категория «условно освобожденных» формировалась из тех, кто в местах лишения свободы зарекомендовал себя с положительной стороны и заслужил более лучших условий. Спецкомендатура была нечто средним между рабочим общежитием и тюрьмой: решетки на окнах, контроль при входе и выходе, обыски. Но, при распределении на работу «условников», конвоя, как в тюрьме, не было. В свободное время они могли находиться в городе. Большая часть обитателей спецкомендатур трудились над возведением химзавода, поэтому их стали называть «химиками». Этот термин получил распространение не только в Череповце, но и во всей необъятной стране, где спецкомендатур было великое множество. Среди спецконтингента имелось немало нарушителей режима, которые старались убежать в город, где совершали преступления.

Вот уже одна неделя прошла, пошла вторая. Васю Ламова выписали, его кровать пока пустовала. Я уже передвигался на своих ногах, но пока осторожно. Все имеющиеся газеты зачитал до дыр, а еще осилил книжку, оставленную Ламовым в наследство. А может, этот замусоленный томик лежит тут давно?

Книга называлась «Ханидо и Халерха», автор — Семен Курилов. Рассказывалось о жизни народов Крайнего Севера — якутов, чукчей и юкагиров. Удивительно, но я зачитался. Тут вам и описание обычаев, и жизни людей, о которых я почти ничего не знаю. Ну, разве что — о чукчах, из анекдотов. А ведь имелись сомнения — что я стану читать в этой реальности? Оказывается, можно и здесь отыскать приличных авторов и интересные книги. Нужно только быть внимательным.

Ко мне пару раз заглядывал дядя Петя, приносил передачи — домашние пирожки с яйцом и сладкие крендельки. Еще притащил штаны и рубашку, а то если выпишут, так и домой идти не в чем. В моем холостяцком хозяйстве гражданской одежды не завались. Четыре рубашки, да двое штанов — одни, купленные еще до армии, были немного тесноваты, а вторые, приобретенные уже здесь, в которых я как раз и вышел погулять.

Прочие сослуживцы тоже заходили, но раза два, не больше. Но я на них не был в обиде. Напротив, сейчас каждое знакомое или малознакомое лицо представляло настоящую пытку. Пытался вспомнить — где я его видел, как зовут, и что с ним сталось? Вон, на днях к дяде Феде забегал племянник.

— Андрюшка — студент, на второй курс института перешел, — с гордостью сказал дядя Федя. — Учителем физики и математики будет, детишек станет учить.

Племянник только покивал, тряхнув длинными волосами, да улыбнулся в едва отрастающие усики. А меня в тот момент словно бы резануло.

Увы, не станет племянник дяди Феди учителем, не будет детишек учить. Не успеет. Погибнет в восемьдесят первом году, в Афганистане, а посмертно парня наградят орденом «Красной Звезды». А узнал я его потому, что в последние годы приходится часто хоронить своих коллег, а на старом кладбище есть «Мемориальная аллея героев», погибших в горячих точках. На памятнике племянник дяди Феди чуть постарше, волосы покороче, но все равно — узнать можно.

Гнал от себя эти мысли, но появления Андрея, который в этой реальности еще жив, опять заставили вспомнить… Да, в семьдесят шестом году еще живы и отец, и мать. Надо бы к ним гости съездить, но боюсь. В прошлый раз, когда меня подрезали и я явился, слез было, переживаний! Может, не стоит пока и ехать? Вылечусь, тогда и смотаюсь, а им пока лучше ничего не знать. А может, им вообще не стоит говорить о ранении? В отпуск не выберусь, в баньке с отцом не попарюсь, чтобы шрам не увидел. Ну, потом-то все расскажу, но это потом.

Как же такое осознать, что тут они живы, им еще и пятидесяти нет, но, в то же время, для меня они уже умерли, и лежат теперь рядом на деревенском кладбище?

Задумавшись, не сразу осознал, что рядом с моей кроватью появился некто.

— Н-ну, рассказывай Воронцов, как там дело было? — покровительственно улыбнулся мне товарищ в милицейской форме. Звание не рассмотреть из-за халата, наброшенного на плечи.

И что это за новое лицо? Вроде бы, что-то знакомое, но кто такой — не упомню.

А товарищ этот мне сразу не понравился. Лет под сорок, стало быть — стаж в органах не малый, но нет ни одной орденской планки. То, что нет боевых наград — это ладно. Медалью «За отличную службу по охране общественного порядка» награждены единицы. А где «50 лет Советской милиции»? Планочку помню — бордовая, с синими полосками.

Морда какая-то лисья, взгляд цепкий, только он мутный, словно похмельный. А еще не понравился тон. Разговаривает со мной так, как опер по малолеткам разговаривает с несовершеннолетними «злодеями» — мол, рассказывай, облегчай душу, но мы-то уже все знаем.

А вообще — что этому субъекту надо? Ах ты, так он же проводит служебное расследование. Вернее — проверку. Служебные проверки переименовали в «расследования» в начале девяностых. Все-таки — ранение участкового инспектора, случай не рядовой. Скорее всего, уже и Вологда бьет копытом, требует отчета, а может и Москва. Даже и странно, что явились так поздно. Обычно служебные проверки назначаются сразу и проводятся незамедлительно. Но все в этой жизни бывает. Может, ждали каких-то справок от уголовного розыска, или из прокуратуры?

Так он откуда? Не из руководства горотдела, и не из наших, но судя по поведению, при полномочиях. Мне почему-то захотелось обозвать его «политотдельцем». Был в те времена совхоз с таким смешным названием.

— А что рассказывать? — вяло поинтересовался я.

— Воронцов, ты мне тут муму не пори, все сам рассказывай. Сколько выпил накануне, с кем пил, куда пошел. Все выкладывай.

Тот Лешка Воронцов, что младший лейтенант, уже принялся бы излагать, что в этот день он был абсолютно трезвым, да и вообще не любитель выпить, что вышел из общежития просто погулять, да еще походить в гражданской одежде, потому что если таскаешь милицейскую форму денно и нощно, то начинаешь к ней прикипать. А в кустах, около клумбы его окликнули, а дальше он ни фига не помнит. А вот у полковника милиции, пусть и в отставке, в душе шевельнулся начальственный гнев. Это что за штабное чуфло передо мной? Обращается по фамилии, и на ты, да еще и пытается сделать меня виновным в том, в чем я никак не был виновным.

Едва сдержался, чтобы не рыкнуть. Нет, все-таки сдержался. Не знаю, вернется ли обратно полковник, но младшему лейтенанту еще здесь жить и портить отношения раньше времени — себе дороже. Поэтому, решил взять на вооружение немного иной стиль ответов.

— А откуда у вас сведения, что я накануне с кем-то выпивал? — полюбопытствовал я.

— А ты что, самый умный? — занервничал товарищ. — Я тебе сказал, Воронцов, ты мне вола не пори. Это ты мне рассказывай — где пил и сколько?

— Так если вы уже все знаете, зачем мне еще о чем-то рассказывать? — усмехнулся я. — А уж если врачи подтвердили, что я к ним пьяным доставлен — о чем же еще говорить?

Врачи такого подтвердить не могли, равно, как и опровергнуть. Анализа крови на алкоголь никто не делал, но пьяным я тоже не был. А это даже у человека, что в бессознательном состоянии, видно невооруженным взглядом. Незнакомый товарищ решил сменить гнев на милость. Вдумчиво почесав лоб, сказал с толикой угрозы в голосе:

— Ладно, Воронцов, с этим потом разберемся. Скажи-ка лучше — где в момент ранения находились твой пистолет и служебное удостоверение?

— Пистолет в оружейной комнате, в дежурке. А удостоверение — в кармане брюк.

— Так, с пистолетом понятно. А где сейчас удостоверение?

— Не помню, — честно признался я.

Вот уж, о чем я точно не думал — так это о своем удостоверении. А ведь это издержки жизни на пенсии. Что случится, если потеряю пенсионное удостоверение или паспорт? Получу новое, вот и все. А в «той» жизни, когда я был действующим сотрудником, свою «ксиву» хранил очень бережно. За потерю служебного удостоверения самое мягкое — строгий выговор, а не то и предупреждение о «неполном служебном соответствии». Огребешь такое — и ходишь целый год без премии и надежды на получение очередного звания. А бывало, что людей за утерю и увольняли. Помню, когда по выслуге лет уходил из органов, то с болью в душе наблюдал, как кадровичка кромсает мое служебное удостоверение ножницами…

— Воронцов, мать твою! — подскочил с табурета «политотделец». Выкатив глаза, начал орать: — Как это ты не помнишь, где твое удостоверение? А если оно в руках у бандитов? Ты знаешь, что бывает, если преступный элемент получает документы сотрудника органов? Да тебя увольнять пора без выходного пособия!

Мне этот орущий дядька уже надоел. Решив плюнуть и на карьеру Лешки Воронцова, и на субординацию, открыл рот, чтобы послать нежданного хама куда подальше, но в разговор вмешался дядя Федя:

— В тумбочке его удостоверение. Я сам видел, что участкового когда с операции привезли, то сестричка его корочки туда и поклала.

«Политотделец» затих на пару секунд, но потом снова принялся орать:

— А почему служебное удостоверение в тумбочке?

— А куда его лейтенант денет? В задницу сунет?

Ух ты, так это ж тишайший учитель черчения.

— Слышь, гражданин, а ты не нарывайся, — с угрозой в голосе сказал товарищ из «политотдела».

— А я и не нарываюсь. А вот некоторые сотрудники милиции, которые с порога гражданам хамят — они точно нарываются.

— Да я тебе дед, еще и хамить не начал, — самодовольно сообщил «политотделец». — Вот, упеку тебя на десять суток, тогда не будешь пасть разевать, когда не спрашивают.

Тимофей Данилович, кряхтя спустил ноги с кровати, засунул ступни в казенные тапочки и, баюкая руку, до сих пор находившуюся на перевязи, подошел к моей кровати. Остановившись напротив моего «дознатчика», сказал:

— Так говоришь, на десять суток упечешь? А жопа у тебя не треснет? А вот я в горком партии жалобу напишу, тогда и посмотрим — начал ты мне хамить, или нет? И могу ли я пасть без твоего разрешения раскрывать? Если ты сотрудник милиции, то вначале должен представиться, а граждан, которых ты защищать должен, называть строго на вы.

— Шел бы ты дед… то есть, шли бы вы дедушка к себе, да не вмешивались, — посоветовал «политотделец», слегка сбавив тон, но отставного учителя уже понесло:

— Парня в больницу привезли, с ножевым ранением. А ты, вместо того, чтобы расспросить — как дело было, начал на него бочку катить.

— Слушайте, дорогой товарищ…

Старый учитель по сравнению с крупным политотдельцем выглядел как цыпленок против петуха. Петух — он и сильнее, и крупнее, но только почему-то испугался цыпленка.

— Что, слушайте? — попер на дяденьку отставной учитель. — Я сам капитан в отставке, фронтовик. У меня два ордена, а ты мне тыкаешь. Да еще на десять суток грозишься упечь. Может, я с самим Дрыгиным в одном полку служил[4]? Да я не в горком, я в обком, да не жалобу накатаю, а сам в приемную Дрыгина позвоню, скажу — что у нас за милиционеры такие служат, которые к своим товарищам, которые младше по званию, обращаются, словно к скоту, а к больным ветеранам грозятся применить физическую силу. Посмотрим, что первый секретарь скажет, если узнает, что фронтовику грозятся сутками, словно какому-то хулигану.

Похоже, угроза обратиться в обком подействовала. Мой «дозначик» словно переменился в лице. Встав с места, принялся неловко оправдываться:

— Подождите, товарищ… когда я грозился применить физическую силу? А про сутки, простите, вырвалось ненароком.

— Слышь, ты, тыловая крыса. А я вот, как Анатолию Семеновичу все изложу, он сразу поймет — физической силой мне угрожал, или в каталажку закопать сулил…

— Да в какую-такую каталажку? — почти вопил «политотделец». — Нагрубил, да, признаю. И на ты обратился, тоже виноват. Ну, виноват, простите, погорячился. Так и что же теперь, жаловаться-то на меня? Да еще и оскорблять? Почему это я тыловая крыса? Да я с шестнадцати лет работаю! У меня ни одного партвзыскания нет!

Я смотрел и малость охреневал. Вот, если бы такое сделал дядя Петя — фронтовой разведчик, я бы не удивился. А тут, старый чертежник, который, по его собственным словам, служил в саперном батальоне. Ни хрена себе!

Нет, все-таки есть у фронтовиков нечто общее — наверное, они уже не боятся ни бога, и ни черта. И ни начальственного гнева, да и ничего другого. И мне стало стыдно. Лежу здесь, отвечаю на вопросы хама, да еще и виноватым себя чувствую.

— Фамилия твоя как? Звание? Должность?

— Зотов Иван Владимирович, капитан милиции, инспектор…э-э-э… по поручениям Череповецкого городского отдела милиции.

— А вот теперь, товарищ капитан, потрудитесь объяснить — почему вы так относитесь к младшему по званию?

— Да как я к младшему по званию отношусь? — недоумевал капитан.

— Называете его на ты, а не по имени-отчеству. А вы ведь среди советских граждан находитесь. Вот, что мы теперь станем думать о взаимоотношениях внутри милиции? Нездоровые это отношения, товарищ капитан. Вместо того, чтобы поддержать раненого товарища, вы сразу начинаете обвинять человека в том, чего он не совершал. Вот, от вас самого разит, как от пивной бочки, а вы на младшего лейтенанта поклеп возводите. Это нормально, если офицеры милиции являются в больницу в нетрезвом виде?

А я вдруг вспомнил этого капитана. То, что на его кителе нет ни одной медали — ничего удивительного. В горотдел он пришел из горкома партии, вроде бы, «на усиление». Что ж, против решения партии не пойдешь, но все прекрасно понимают, что от хороших работников не избавляются. Присвоили ему звание капитана, потому что был старшим лейтенантом запаса, назначили на одну из всегда имеющихся вакансий и обозвали инспектором по отдельным поручениям, так как ничего толкового поручить всё равно было нельзя. Конечно, в «милицейский стаж» включат все годы «партийной и советской работы», но это не совсем то, что должно бы быть. Потому-то на кителе и нет никаких наград. Потом-то они конечно появятся, станет он заседать в президиумах, ходить на встречи ветеранов, греметь «железом», но все равно — настоящим ментом не будет.

Нет, не стану огульно хулить всех, кого присылали к нам из партийных и советских органов. Вон, в конце восьмидесятых, когда ликвидировали райкомы партии и райисполкомы, то людей-то куда-то нужно было девать, дать им возможность доработать до пенсии. Большинство — вполне себе адекватные и хорошие люди. Крутых «ментов» из себя не строили, а дело делали. Но были и другие, кто считал, что быть милиционером — это зазорно и он имеет право на нечто большее. А капитан Зотов, как рассказывали сведущие люди, по прибытии в горотдел претендовал на должность не ниже майорской. А где таких должностей набрать? Уголовный розыск он не потянет, а в замполиты отдела Горюнов не пропустил, а с нашим начальником считались на всех уровнях. Поэтому, должность инспектора Зотов воспринял как личную обиду, а должен бы радоваться. Могли бы и участковым сделать. Хотя, лучше таких участковыми не ставить.

— Вы, это, товарищ капитан в отставке, — набычился Зотов. — Я приношу вам свои извинения. А с товарищем младшим лейтенантом погорячился. — Повернувшись ко мне, скривил губы и сказал. — Алексей Николаевич, если я в чем-то неправ — то прошу простить.

Это он так быстро перевоспитался? Ага, как же. Понимает, что если ветеран соратник Дрыгина, то будет беда. А коли и не соратник, а просто ветеран, орденоносец, да обратится в горком, а не то, не дай боже — в обком, то будет плохо. Нет, с должности не уволят, но выговор по партийной линии закатят, а это еще хуже, нежели по служебной.

— Ничего, товарищ капитан, все бывает, — великодушно сказал я. — Так что, вы так и пишите: пистолет в оружейной комнате, служебное удостоверение на месте, а деталей своего ранения Воронцов не помнит.

— Ага, так и запишу, — кивнул инспектор, косясь на строгого учителя, который ушел на свое место. Принимаясь писать, Зотов продолжал коситься на отставного капитана, а потом, наклонившись ко мне, прошептал. — Леша, ты попроси, чтобы жалобу на меня не катал…

— Попрошу, — пообещал я, ставя свою закорючку в конце страницы, там где написано: «С моих слов записано верно, мною прочитано».

Капитан ушел. На некоторое время в палате установилась тишина. Потом дядя Федя сказал:

— Слышь, Данилыч, а ты таким грозным можешь быть, я аж сам испугался.

— Глупости это, — отмахнулся учитель, но тут же слегка застонал, потому что попытался взмахнуть раненой рукой.

— А ведь ты, Данилыч, здорово Алексея подвел, — раздумчиво сказал дядя Федя. — Этот засранец, он же такого не забудет.

— Конечно не забудет, — хмыкнул Тимофей Данилович — Мелкие люди таких унижений не забывают. Выместить злобу на мне у него кишка тонка, а на Алексее — вполне возможно. Но я тебе, товарищ лейтенант, так скажу — на всякое дерьмо внимания не обращай, а просто свое дело делай. Станешь свое дело делать, ни одна зараза с большими звездами тебе ничего не сделает.

Эх, товарищ капитан в отставке. Романтик вы, а вроде и фронтовик. Но это я так, про свое будущее.

Как говорил когда-то царь Соломон: «Все пройдет». Вот и срок пребывания в горбольнице подошел к концу. Меня наконец-то выписали, и я, попрощавшись с собратьями по несчастью, собрал свои нехитрые манатки, отправился домой. Понятное дело, что сразу из больницы никто на работу не выгонит. А мне еще на перевязки ходить.

Удивительно, но пока ты лежишь в больнице, то те люди, с которыми делишь палату, начинают казаться едва ли не родственниками. И думаешь, что станешь поддерживать с ними связь, и дружба ваша на всю оставшуюся жизнь. Но я уже знал, что проходит какое-то время и ты уже забываешь — с кем лежал рядышком, и, вообще, нужно ли тебе о них помнить? Примерно тоже самое бывает в пионерском лагере. Или в армии. Хотя, кое с кем из армейских друзей (спасибо социальным сетям!) поддерживаю связь до сих пор.

До дома — то есть, до общежития на улице Металлургов дом 55 (адрес еще не забыл!) от улицы Данилова, я обычно ходил за полчаса, а теперь плелся час, если не полтора.

В мое время, то есть, в далеком будущем, в этом доме размещается наркодиспансер и обитает «группа анонимных алкоголиков». С наркодиспансером все понятно, а вот что такое «анонимные алкоголики», мне до сих пор не особо ясно. Не то люди, решившие «завязать» с вредной привычкой, не то напротив — те, кто пьют «втихаря», да еще и скрывают свои имена друг от друга.

— Ой, Лешенька, здравствуй дорогой, — заулыбалась мне наша вахтерша тетя Катя. — Выписали? Вот и славно. А мы тут переживали — как там наш Леша?

— Жив, — кивнул я. Подумав, добавил. — Но еще не очень здоров.

— Так ты на больничном пока, или как? А кто тебя ножом-то пырнул, узнал?

Вот ведь тетя Катя! Все-то ей надо знать. Вместо ответа я просто кивнул — мол, на больничном, а потом пожал плечами — дескать, а кто пырнул не знаю. Но тетя Катя все понимает без слов. Отдавая мне ключ, сказала:

— Тут без тебя пару раз Петр Васильевич заходил, я ему ключ давала. Ничего?

— Все правильно, — кивнул я, мучительно вспоминая — а какой номер комнаты-то у меня? У тети Кати, вроде бы, спрашивать неловко. Этаж, кажется, второй. Или третий? Если бы я в своей жизни жил только в одном общежитии, то возможно, что и запомнил, а я их сменил штуки три.

— Ты чего задумался-то? — заволновалась вдруг тетя Катя. — Или тебе плохо стало?

— А вот, теть Кать, показалось, что номер своей комнаты позабыл.

— Так и что тут такого? А номер твоей комнаты — тридцать четыре.

Тетю Катю чем-то удивить в этой жизни сложно. Даже постояльцем, который забыл номер комнаты. Так у нас и не такое иной раз бывает. И номера комнат забывают, а то и общаги путают. Был как-то случай, когда прошел человек в комнату, лег спать, а потом выяснилось, что он из другого общежития. А то, что ключ подошел, так у нас почти все ключи типовые. Рязанов свою «Иронию судьбы» еще не снял (или уже снял?), но ситуаций схожих не счесть[5]. А я еще молодец, что вспомнил, что нынче живу на улице Металлургов, а то ушел бы на Ленина. Там тоже общага, только семейная и комнаты больше. Мы там с моей нынешней (или будущей?) супругой прожили два года, пока не получили квартиру.

— Вот, точно — тридцать четыре, — хмыкнул я. — Значит, помню еще.

Я пошел на свой третий этаж. Шел медленно, словно старик, время от времени останавливаясь. Но дошел до двери, провернул ключ и вошел.

Кажется — все здесь знакомо и, одновременно, незнакомо. Но так бывает и в собственном доме, если уезжаешь куда-то — да хоть бы в загранпоездку, недели на две.

Скинув ботинки и, плюхнувшись на кровать, прямо поверх покрывала, принялся изучать свои «хоромы». Впрочем, для ясности — они не мои, а государственные и, вообще, о таких вещах, как «своя квартира», можно забыть лет так… на двадцать. Все тут у нас социалистическое.

Ничего нового в комнате я не увидел. Стандартный набор из любой общаги, хоть советской, а хоть и другой. В постсоветское время в общежитии жить не приходилось, но не думаю, что там что-то переменилось. Кровать с панцирной сеткой, в углу круглый стол, тумбочка, вроде той, что в больнице, да платяной шкаф. А что еще-то человеку надо? Хотелось бы, конечно, еще и свою кухню, пусть даже крошечную, да санблок, где имеется душ, унитаз и раковина. Но кухня у нас общая на весь этаж, два туалета, а душевые кабины внизу, в полуподвале. Но тоже, в общем-то, очень даже неплохо. Конечно, после собственной квартиры, где все свое, где нет соседей, так жить как-то и стремно, но тоже можно. А еще больница стала для меня неким переходным этапом от комфорта, к аскетизму. Хотя, не такой уж и аскетизм. Вон, в армии нас в одной казарме жило сразу восемьдесят душ, а туалет на улице, куда приходилось бегать в любую погоду, а душа вообще не было, только баня по субботам.

Но что хорошо, так это то, что у меня нет соседа. А то место напротив, где могла бы стоять чужая кровать, занято книжными полками. Их у меня целых две.

Не поленившись, встал и пошел осматривать свое главное богатство.

Книги всю жизнь были моей слабостью. Читать любил с детства, да и все в моей семье читали. У мамы любимой книгой были «Два капитана», а у отца «Угрюм-река». Я, к своему стыду, «Угрюм-реку» так и не сподобился прочитать. Может, хоть теперь наверстаю? А ведь у родителей было только начальное образование, и они всю жизнь проработали в колхозе. А вот книги оба любили и покупали. И я сам, будучи школьником, тратил на книги свои карманные деньги, а позже — часть того, что получал за работу в колхозе.

Вон, на моей полке стоят кое-какие книги, которые приобрел сам, а еще те, что с разрешения родителей уволок из отчего дома. А ведь эти книги, только немного потрепанные, с пожелтевшими страницами до сих пор стоят в моей библиотеке.

Сейчас странно видеть тома, изданные в шестидесятые — семидесятые годы с белыми страницами, с почти новыми переплетами. Вон, Александр Дюма и его «Три мушкетера». Детская литература, «Библиотека приключений и научной фантастики». Сейчас-то у нее самодельный переплет, изготовленный моими собственными руками, кое-каких страниц не хватает. Купил я ее по случаю. А уж как именно — даже рассказывать не стану. Есть еще Сервантес, «Айвенго» Вальтера Скотта. Сборник рассказов Белова, томик Рубцова. А это уже из отцовских приобретений. Трехтомник Михаила Михайлова, Лесков, поэмы Некрасова. Любимая серия ЖЗЛ. Здесь у меня только биографии Жюля Верна и Мольера (кстати, написана Булгаковым), потом наберется на три полки, а теперь, вроде бы, уже и четвертая на подходе.

Со временем библиотечка станет пополнятся, превратится в библиотеку. Даже теперь, когда пришла эпоха электронных книг, то все равно отдаю предпочтение бумажным. Не знаю, что станет с моей библиотекой после меня — сохранят ли жена и дети книги, но это уже неважно.

Только что промелькнувшая мысль удивила. Я что, подсознательно уже смирился с невозвратом? От тяжёлых дум меня отвлёк мой пустой желудок, давно сигнализирующий, что соловья баснями не кормят. Можно сбегать (в смысле — тихонько спуститься) в общежитский буфет, но хотелось чего-то более основательного, чем чай с ватрушкой. И я решил сходить в «Алёнку», что в конце улицы Ленина, благо недалеко. Так, а деньги где? — Вечный вопрос! В общежитии деньги должны быть надёжно спрятаны, иначе это общественное достояние. И хоть жил я в комнате один, правило оставалось в силе. Смутно помнилось, что я их куда-то прятал. Вопрос, куда? После некоторых логических умозаключений я выбрал Дон Кихота. Ни разу не помню, чтобы кроме меня этой книгой ещё кто-нибудь интересовался. Так и есть: вот он, трёшничек. Я полюбовался давно забытой зелёненькой купюрой, с умилением прочитал первую из множества надписей: «три карбованцi» и отправился чревоугодничать. Более-менее приноровившись к ходьбе, понял, что передвигаться могу и на расстояния побольше. Бок побаливал, но жить не мешал.

И только я выбрался из дворов на тротуар, как сердце моё пропустило удар, а потом ещё один — по противоположной стороне улицы шёл мой будущий закадычный друг — Толян Громов. Это он в своё время потянет меня в ОБХСС, куда перейдёт сам чуть ранее. Это он, имея шило в известном месте, умчится куда-то на север за должностью начальника уголовного розыска. Это он, вернувшись через пару лет, потому что «с лопарями каши не сваришь», будет рассказывать о своей секретной командировке в Таджикистан для борьбы с наркодельцами, а ему никто не будет верить. Это он без отрыва от службы в милиции станет почти фермером и на вопрос, как обстановка, будет отвечать: да вот, овца объягнилась, а я на дежурстве. Это он скоротечно уйдёт из жизни неоправданно рано. И окажется, что в Таджикистане он всё-таки был, но это уже будет неважно. А я ничего этого и знать не буду, потому что после крепкой дружбы пути наши к тому времени разойдутся.

А пока мы были просто сослуживцы — и не более. И участок мой был далековато от зоны инспектора уголовного розыска Громова. Поэтому Толя почти безразлично махнул мне рукой издали и продолжил свой путь. Я тоже махнул ему, а в голове беспорядочно крутились мысли, что так и до «кондрашки» недалеко, и сколько ещё таких встреч будет, и что мне со всем этим делать.

В столовой было прохладно и почти пусто — обеденный перерыв у людей давно закончился. С его завершением улетучились и все аппетитные запахи, да и были ли они? Под парочкой столов сиротливо стояли сосуды из-под того, что «приносить с собой и распивать строго воспрещается». Некоторые столы ещё терпеливо дожидались, чтобы их протёрли. Честно говоря, не айс, как говорили приверженцы пока ещё не известной советскому народу жвачки «Стиморол».

Я взял щи, котлетку с пюре (собственно, выбора уже не осталось), два кусочка хлеба и чай и уложился в полтинник с небольшим (не рублей — копеек). Прислушался к своим ощущениям — обычная еда, только бы погорячее. А вот чай подкачал. Сода, которую, как мне было известно из дальнейшей жизни, столовские работницы нещадно валили в этот напиток «для цвета», создавала иллюзию крепкой заварки, но напрочь убивала все чайные ароматы.

Я обедал и вспоминал недавно увиденного Толика. В ОБХСС его сразу невзлюбили товарищи по оружию, записав в выскочки. А что Толя делал? — Вот так же приходил в столовку, заказывал второе, а после того как на кассе ему пробивали чек, доставал «корочки» — контрольная закупка! Всем стоять и бояться! После перевешивания котлетка оказывалась чуть легче, чем указывалось в калькуляции, а пюрешки чуть меньше, ибо в какой же точке общепита может быть иначе? Набиралось копеек на пять недовложения. Оставалось приложить несколько бумаг и вынести постановление об отказе в возбуждении уголовного дела (мы же не звери какие, не в тюрьму человека, а только в товарищеский суд). И вот — для учёта полновесная «палка». И таких «палок» Толян мог нарубить за день с десяток, если не ленился. Понятно, что по количественным показателям он быстро вышел в лидеры. Начальству такая прыть нового работника нравилась в отличие от ближайших коллег.

В это время в моей голове кто-то сварливый загундел: Вот, за пять копеек так сразу в тюрьму, а как миллионами воровать, так ничего! Я не стал ввязываться в полемику с внутренним голосом, но почему-то вспомнилось, что у директора треста столовых и ресторанов города была огромная библиотека самых дефицитных книг, которых на прилавке книжных магазинов никогда не найти, и которых не читал ни он, ни его сын. Скажете, что не видите связи с ранее изложенным? Так я вам отвечу: вы счастливый человек!

До конца рабочего дня оставалась ещё пара часов, и я решил заглянуть в отделение. Слона надо есть по кусочкам, как утверждали сладкоголосые менеджеры XXI века, туманно намекая, что большую проблему надо решать пошагово. Не знаю, большой ли проблемой окажется мой выход на службу после амбулаторного лечения, но предварительно осмотреться не мешало.

Обшарпанные стены, два ряда сколоченных между собой стульев, частично обезноженных, десяток дверей в кабинеты вдоль темноватого коридора и тесная дежурка с единственной камерой — вот и вся матчасть отделения милиции для успешной борьбы с преступностью. И, конечно, запах. Этот ни с чем не сравнимый запах казёнщины, микс из ароматов табака, флюидов из камеры, затхлости, к которому со временем привыкаешь и перестаёшь замечать, и который после большого перерыва снова бьёт по твоему обонянию насмерть.

Мой приход не вызвал никакого фурора. Не у кого было вызывать. Только дежурный Воронин (почти однофамилец), изображавший голову профессора Доуэля за высокой стойкой, приветственно махнул мне рукой.

— Привет! Что, уже залатали?

— Залатали, но пока ещё на больничном.

— А с чем пожаловал? Не заявление ли писать?

Надо сказать, что любой дежурный как огня боится новых заявлений (специфика должности), поэтому я не стал огорчать хорошего человека, сказав, что заглянул по пути просто так. Воронин сразу потерял ко мне интерес и успокоенно откинулся на своем стуле, отчего и вовсе перестал быть виден из-за стойки.

Я решил заглянуть в кабинет участковых. В мою задачу входило провести предварительную рекогносцировку, проще говоря осмотреться и вспомнить разные мелочи, чтобы при выходе с больничного не выглядеть дураком. Вот где, например, лежат чистые бланки? А где ячейка на мой участок? Где мои подучётники, в смысле, дела на них?

Дверь оказалась запертой — вообще замечательно! Так, а где ключ? Логика подсказывала — у дежурного, о чём я его и спросил.

— Долго под наркозом был? — не в строчку отреагировал Воронин, и видя мою удивлённую физиономию, добавил. — Память отшибло?

Прозвучало это как-то не дружески, и я уже собрался рассердиться, но проследив за его взглядом, всё понял. За моей спиной на стене висела фанерка с наколоченными гвоздями, явно для ключей. Фанерка была любовно покрашена в тёмно-синий цвет в тон стенам. Видимо, в этом году старшине горотдела удалось где-то добыть только такую краску. Забрав единственный ключ, я отправился на разведку, решив не реагировать на грубость дежурного.

Вот так на мелочах можно и засыпаться. Но я-то не шпион в стане врага, мне моя забывчивость смертью не грозит. Но и прослыть странным, страдающим провалами памяти, сотрудником тоже не хотелось. Выпрут ещё со службы — и что, всё будущее под откос?

Я уже собрался уходить, когда дверь в кабинет открылась, и на пороге возникла дознаватель Лида Соколова.

— Здравствуй, Лёша! А мне Толя сказал, что ты пришёл. Как ты?

— Да ничего, помаленьку выздоравливаю.

— Расскажи скорей, как это всё, как ты? Больно было? Ты его знаешь, да?

Вопросы сыпались градом, а мои скучные ответы Лида слушала, округлив глаза и обхватив ладошками свои круглые щёчки. Совсем тебе Мунк со своим «Криком». Потом она спохватилась.

— Ой! Я же что зашла-то? Ты у нас должник в этом месяце.

Я начал соображать, на что можно собирать деньги в это время. Праздники, дни рождения, похороны, не дай бог, что там ещё?

Лида нетерпеливо притопывала каблучком, дескать, давай, думай скорее.

Я решил начать с невинного вопроса:

— Сколько?

Лида недоверчиво посмотрела на меня, не прикалываюсь ли, и неуверенно произнесла:

— Так рубль двадцать. Ты, Лёша, смеёшься? Или из-за больницы так…

Она не договорила. И что вы все привязались ко мне со своей больницей? Я вообще не отсюда! Я фантастический монстр из вашего будущего! Мне очень хотелось сказать именно так, но Лиды было жаль. И ещё себя немножко. А Лида добавила:

— Так ты же кандидат! Вот, и в ведомости записано.

Упоминание ведомости немного прочистило мозги. Ведомость — это вам не хухры-мухры. Ведомость — она и в Африке ведомость. И на похороны не по ведомости собирают. И ещё слово «кандидат». Вот теперь всё встало на место. Как же! Это же наша руководящая и направляющая! Это же ум, честь и совесть нашей эпохи! И именно быть в передовых рядах строителей коммунизма я стремлюсь, и из-за этого мне сейчас надо расстаться с моими деньгами. Рубль-двадцать мне было жалко. Хотелось прямо сейчас сказать Лиде о том, что именно мы все вместе построим. Но не время, не время…

Вечером у себя дома я переживал накопившиеся впечатления от города образца 1976 года. Скромный уличный трафик, из легковушек — «Запорыги», «Москвичи», реже — «Волги». Воняющие сизым перегаром неуклюжие КрАЗы с фотографиями Сталина на лобовухах. Номера на них с буквами ВОА. Девчонки стайками, все в мини-юбках, миленькие такие. Цыгане на лошади с телегой, гружёной бачками с пищевыми отходами из больницы или столовой. Работающие кинотеатры с очередями желающих попасть на фильм, а не торговые точки по продаже секондхенда. Зелёные пивные палатки, облепленные страждущими и жаждущими задолго ещё до начала торговли. Вспомнилось: граждане, пиво сегодня не успела разбавить, поэтому буду не доливать! Синие тележки на велосипедных колёсах с газировкой за три копейки и мокрой сдачей. Слезливые воздыхатели по самому лучшему в мире прошлому, ау! Где вы? Почему здесь я, а не вы? Давайте меняться!

Прошла неделя после моей выписки из больницы. Семь дней вживания в действительность, состоящая из сплошных загадок. Кто-то в общаге мне бросал мимолётно: «Привет, чего не здороваешься?» Кто-то таращил в недоумении глаза после моего приветствия — чего пристаешь? Всё время приходилось быть настороже, чтобы не влипнуть в непонятное.

В первый день по возвращении домой попытался слегка навести порядок. (Странно было называть домом «хоромы» в общежитии). И в мыслях следовало разобраться (хотя я это в больнице пытался сделать), и в собственной комнате. Не то, чтобы тут у меня был бардак, но за время моего отсутствия скопилось изрядно пыли. Все-таки, лето, да еще близость металлургического завода дает знать — на подоконнике скопилась настоящая сажа. Кстати, первое время меня пугала «металлургическая» пыль, запахи, но во всем этом имелись и свое преимущества. Например, нет комаров. Не выживают они вблизи металлургического производства. Слабые. Но им же хуже. Вспомнилось, что в моей реальности, когда комбинат обзавелся фильтрами, улавливающими вредные отходы, уже и снег стал нормального цвета, и комары расплодились.

Осознав, что пол я пока не в состоянии помыть, ограничился тем, что протер подоконник, стол и все прочие поверхности, которые мог привести в порядок не слишком нагибаясь. Но все равно, в боку закололо. Надо бы поаккуратнее. С другой стороны — слишком себя жалеть тоже не стоит.

А теперь бы и самому невредно помыться. Увы, полностью я пока это сделать не могу, но хотя бы так, «фрагментарно». Значит, берем мыло, полотенце и сменное белье и отправляемся вниз, в полуподвал.

Ну вот, уже гораздо лучше. Чистый (относительно, но лучше, чем ничего), выбритый (руки бы оторвать тому, кто пустил в продажу лезвия «Нева»), переодетый в свежее белье.

Провел ревизию своего гардероба. На зиму и осень имеется шинель, форменный плащ, двои форменных брюк, четыре рубашки. Китель с погонами младшего лейтенанта. А на груди — ни значочка, ни орденской планки. Служил бы «срочку» в ВВ, мог бы какую-нибудь ведомственную «регалию» нацепить, а вот «Отличник пограничник» на милицейской форме не катит. Комсомольский значок носить уже не положено, а «поплавка» об образовании пока нет. Со временем, разумеется, все будет, но пока китель выглядит скромно, можно даже сказать — сиротливо.

А еще фуражка и зимняя шапка. Из гражданской одежды висит пальто демисезонное, куртка и две рубашки. Из «гражданских» штанов одни на мне, а одни надо бы постирать. Выстираю, отглажу, опять они станут у меня парадными брюками. Обувь шикарная — сапоги, ботинки форменные и сандалии. Вот и все. Гардероб, скажем так, скудноватый, но мне, насколько помню, его хватало. Пиджачок бы какой завести, только зачем? Куда мне в нем выходить?

И моя портупея с кобурой. Начальство портупею снаряжением велит называть, иначе, дескать ты не офицер, а шпак гражданский. Кстати, как и вместо кобуры говорить ка́бура. С портупеей, однако, проблемы на службе. Если ты носишь сапоги (а при сплошной стройке это необходимость!), так обязан быть в портупее. А за нее всякому хулиганистому элементу очень удобно хватать милиционера руками, особенно сзади.

Еще где-то валяется свисток. Его уже сто лет не используют, но до сих пор выдают и проверяют на строевых смотрах, при тебе ли он. Если нет — к службе не готов. Кстати, при увольнении портупею и кобуру можно оставить себе, а вот свисток ты обязан сдать старшине. Был такой анекдот: два свистка, один зелёный. Смешно, да? Как может быть звук зелёным? Так вот, это не про звук, это про наше спецсредство.

Теперь бы нужно прикинуть — а как жить дальше? Пока даже не в глобальном плане, а в чисто житейской. После обеда и уплаты членских взносов денег у меня осталось…

Так. Один рубль железный, с портретом Ленина, и мелочь. Лопухнулся. Ведь был же в отделении, мог бы спросить. Недавно была зарплата, что-то да и должно причитаться. Пусть рублей пятьдесят. Позвонить бы да выяснить. Но я и телефона не знаю, да и скажут ли? Значит, завтра схожу, выясню. А если деньги и на самом деле вернулись в банк, что тогда делать? Пройтись по сослуживцам, стрельнуть по рублику с человека? Дадут, конечно же, не дадут пропасть. Но занимать деньги никогда не любил.

Так, какие действия? При желании, можно протянуть дня два, если в столовой не роскошествовать. Но если сходить в магазин, закупить какую-нибудь крупу, или десяток яиц, хлеба, то можно и дольше. И что хорошо — не надо тратиться на сигареты!

С этим все ясно. Как-нибудь проживу. Правда, ремень пришлось застегивать на последнюю дырочку, но все равно, штаны великоваты, придется еще одну прокалывать. А ведь были малы. Сколько я скинул, пока лежал в больнице? Килограммов пять, не меньше. Надо бы взвеситься, ради интереса.

Вечером первого дня забежал друган и смежник по участку, Санька Барыкин, и сбил все мои планы. Намеченного на завтра похода в бухгалтерию не потребовалось. Он пришёл с деньгами, да не с какими-то, а с полным месячным содержанием, со всеми ста двадцатью карбованцами. Хорошо всё-таки, когда у тебя нет никакого профсоюза, а жалование выплачивают независимо от того работаешь ты или болеешь. И когда есть друг, который о тебе позаботится. Не хотели давать, сказал, но на помощь пришёл сам начальник отделения. Как мол, раненому бойцу, да отказать? А на что он лекарства покупать станет?

Рассказывая всё это, Санька вытащил пачку «Примы», сунул сигарету себе в рот, вторую протянул мне. А у меня на автомате вырвалось:

— Спасибо, не курю.

Сигарета у Саньки свалилась с губ:

— Ты? Не куришь? И давно?

Что мне было ему ответить? — Лет десять? Но отвечать и не потребовалось.

— А может калибр не тот? — заобижался Санька. — «Столичных» захотелось? Так мы не баре, у нас таких не водится.

Пришлось ему наврать, бедному, что вот, после ранения решил завязать. И пусть он меня не соблазняет. И так еле держусь. А коли закурю — раненая печень взвоет. Я еще очень убедительно скривил физиономию. Вот это подействовало.

— Тогда, оно, конечно, — согласился друган и засобирался уходить.

Так понемножку и шла эта неделя. Днями было ещё ничего, а вот вечером…

После отбоя, который назначал себе сам, я забирался в утлую холостяцкую постель (тощий матрас, пружины), и против воли в мозг забивались вопросы, не имеющие ответа. Чтобы избавиться от этой бесконечной мороки, я стал приучать себя подбивать дневное, так сказать, сальдо, актив, пассив и всё такое. Что мы имеем в активе? Молодость, энергию, несмотря на не совсем полное выздоровление после ранения, интерес к жизни.

На «больничном» хорошо сидеть здоровым людям. Сиди себе, книжки читай, телевизор смотри. Но в моей жизни такого ни разу не бывало. Напротив — иной раз приходилось выходить на службу с температурой. Сейчас бы сказали — так делать нельзя! Заразите других! А в мое время это вроде бы и нормально. На ногах стоять можешь? Значит, работать тоже можешь.

Сегодня вечером я пожалел, что не послушался доктора, который мне не рекомендовал физических нагрузок в течении полугода. Не спится, печень болит, хорошо еще, что крови нет. Но сам виноват. Нечего было козла матуринского изображать, и отыскивать «портал» в поле чудес, то есть — в будущее.

Значит, «портала» нет, и не будет, и мне предстоит снова прожить свою собственную жизнь. Идти потихонечку по служебной лестнице, получать звания, и уйти на пенсию в звании полковника. Карьера, в общем-то у меня неплохая, из младших лейтенантов полковниками становятся один на тысячу. А может, в здешней реальности я и генерал-майором смогу стать? Не стану повторять тех ошибок, что совершил в прошлой жизни, прогнусь, если потребуется. А может и прогибаться не придется, я и так получу большие звезды?

А может случиться совсем другое. Застряну в должности участкового инспектора, лет через пять получу приставку «старший», до майора к «дембелю» дослужусь. Это дяде Пете выше капитана не светит, а лет через пять, или десять, «потолки» для должностей поднимут. Майор, это конечно, поплоше, чем полковник, но тоже не самый плохой вариант. А может и так случится, что уволюсь я на хрен, пойду работать на стройку, или на мартен, или отправлюсь получать педагогическое образование, а потом остаток дней стану сеять разумное и светлое. И уволить меня могут за что-нибудь, и кирпич на голову упадет. Нет, на самом-то деле вариантов море.

Если не спишь, то снова и снова в голову лезут всякие мысли, а вместе с печенью, ноет и совесть. Хотя, совесть-то тут при чем? Но все равно, получается, я был не совсем откровенен с Митрофановым, который меня опрашивал на предмет ранения. Опрашивал, а еще и легонечко «колол». Да-да, именно что колол. Вы думаете, Джексон задал вопрос о том — красивая ли баба, из-за которой меня пырнули, по доброте душевной или из любознательности? Как же. Женька, мент прожженный и оперативник от бога. А оперативников, которые задают потерпевшему праздные вопросы, таких не бывает. Потерпевшие (слова «терпила» еще не появилось), они на то и существуют, чтобы скрывать от уголовного розыска правду. И, неважно, кто тут перед тобой, случайный ли человек, или твой приятель. А мы еще даже и приятелями не стали.

Но дело-то еще и в том, что кроме сомнений, мне рассказывать было не о чем. Да и ситуация, если честно, была такая, что я в палате не очень-то хорошо соображал — где я вообще нахожусь, откуда здесь взялся молодой Митрофанов, которому уже почти семьдесят? Так-то вот.

Что ж, теперь о сомнениях. В году этак э-э восемьдесят седьмом, а то и в восемьдесят восьмом, точно уже и не вспомню, но я уже майором был, подполковника ждал, разговаривал я со своим коллегой из СИЗО. Должность у него — заместитель начальника по оперативной работе, в просторечии именуется как «кум».

В показателях оперов СИЗО есть количество явок с повинной, полученных от сидельцев. Повинки жулики пишут самые нелепые, и их принимают. Нельзя пренебречь. А пишут и от скуки, и от желания создать о себе хорошее мнение, и ради желания отомстить ментам хоть по мелочи— задать им работы. А еще бывает, что из желания совершить побег, если пишут про себя и будет проверка показаний на месте.

Естественно, что мы, оперативники, работавшие на «земле», поддерживали контакты с оперчастью. Их задача выявлять латентные преступления, а наша — их раскрывать.

И вот, некий подследственный (фамилию я уже и не помню) пишет, что «Твердо решив встать на путь исправления, сообщаю об известном мне преступлении, совершённом моим знакомым по кличке „Босой“ примерно десять лет назад. Он упоминал в разговоре, что порезал какого-то милиционера из-за ружья, и ему за это ничего не было. Фамилию этого „Босого“ я не знаю, но мне известно, что он умер за пару лет до Олимпиады».

Он даже фамилии не помнил, звал либо по кличке, либо Серегой.

Никакая это была на самом деле не повинка, а «заклад» какого-то своего приятеля — поступок совсем не поощряемый в тех стенах. И поступить так мог только сиделец авторитетный, не боящийся разборок, узнай сокамерники о таком поступке. Или у него была какая-нибудь отмазка. Одна из них или даже две были очевидны: личность фигуранта повинки получалась неизвестной, да и был он уже, как говорится, в лучшем мире. Так что ищите, граждане менты, ищите, стирайте мозги и ноги до мозолей, а мы посмеёмся. Или всё сообщение было совершеннейшей лажей, рожденной по каким-то соображениям, нам вообще не известным.

Так что вроде и появилась надежда на раскрытие, но не факт, не факт. Во-первых, преступление случилось давно, прошло больше десяти лет. Если и раскроем, так сроки давности, скорей всего, истекли. Надо бы посчитать, а я уж и не помнил, по какой статье было возбуждено уголовное дело. А во-вторых, а это самое главное — преступник (ну да, он пока не преступник, суда-то не было, но так удобнее), совершивший преступное деяния умер.

Вот, собственно-то говоря, и вся информация.

А мне Владимир Иванович поведал лишь потому, что знал, что меня когда-то подрезали. Все-таки, нашего брата бывает, что и режут, да и стреляют, но не настолько часто, как это показывают в кино. Но так бывает, если кто-то осмелел по пьяни, или на семейном скандале. А вот чтобы так, чтобы кто-то сидел в засаде, или отслеживал милиционера от самого дома, такое никто припомнить не мог. Даже среди самых отпетых бандитов дураков нет. За умышленное убийство сотрудника милиции или дружинника светила «вышка».

Так что, получил я информацию, принял ее к сведению, но не более того. А что бы я стал делать? Нет, теоретически я мог бы поднять архивы, отыскать — а кто же такой Серега, да чтобы он меня настолько возненавидел? Но это, на самом-то деле, возможно только теоретически.

Только, зачем мне все это? Этот гражданин давно умер, его могилу я бы искать не стал. Да и за давностью лет уже и подзабыл о том случае. Нет, не то, что забыл, но уже как-то все утряслось, улеглось. Возможно, если бы этот человек и был жив, то я бы с ним и поговорил. Но опять-таки — зачем? Пристыдить? Да упаси боже. Вот, если бы он меня насмерть убил, тут да.

Но нынче, если принять за основу, что мое сознание переместилось в мое же собственное, пусть и подраненное тело, все складывается несколько иначе. Мой, скажем так, обидчик, он еще жив. И вполне реально его найти. И что, сообщить Митрофанову? Мол — пришла из астрала весточка? Так не поверит, ему факты нужны. Кто тебе рассказал? А что ты видел? А почему раньше молчал?

А фактов-то у меня и нет. И слово астрал пока неизвестно. Надеюсь, при перемещении сознания мозги я не растерял. (Образно я, прежние мозги должны в старом теле остаться).

Но одна зацепка есть. И даже не одна, а целых две. Во-первых — кличка. Но выявлять злоумышленника по кличке — не самый легкий способ. Город у нас большой, ищи хоть босых, а хоть и обутых — замучаешься.

А вот вторая зацепка, она более перспективная. Коли порезал из-за ружья, то этот Сергей, любитель охоты. А кто у меня на участке охотник с таким именем? Не помню. А если и есть, то тоже не помню — что я такого успел сделать?

Нет, охотника-то я вычислю мигом, надо только до опорного дойти, там все данные есть. Но все равно, что-то бы я должен вспомнить. Но это, если «злодей» с моего участка. А он может оказаться с соседнего, а то и вообще из Заречья.

Думай голова, шапку куплю.

Ученые говорят, что человек никогда ничего в этой жизни не забывает. Все, что он когда-то видел и слышал, он помнит. Другое дело — как вытащить из глубин сознания нужную информацию? Это вам не записная книжка, не компьютер.

Так и то, книжки и компьютеры не безупречны. Если забьете в поисковик запрос, он вам сразу выдаст нужную информацию? Нет, выдать-то выдаст, только все равно, искомое придется поискать среди прочих ссылок. И с записными книжками тоже не всегда гладко. Вот, предположим, листаешь и натыкаешься на Шмалько Александру Валентиновну, почему-то записанную на букву «н», вместо «ш». Думаешь — а с чего бы вдруг? Вроде, я стараюсь записи вносить аккуратно, а тут, на тебе. Пытаешься доискаться до причины. Может, эта Александра Валентиновна нотариус, налоговый инспектор, потому и попала на «на»? Память поднапряжешь, вспомнится, что она стоматолог. И какая связь? А потом тебя осенит, что когда записывал ее данные, то очень спешил, и книжку открыл не там, где положено, а где та открылась.

Вот и с человеческой памятью так. Что-то открылось, а потом вдруг такое вылезло, что и вспоминать не захочешь. Вспомнилось, как та же Аллочка губки кривила, когда я ее в кино приглашал. Намекала — дескать, в ресторан бы неплохо, а потом можно и куда-то еще. Но на ресторан у меня денег не было, а намеков я тоже не понял. М-да…

Значит, Серега, обиженный мною охотник. Нет, все равно не припомню. Стоп. А если плясать от печки? Из-за ружья он меня порезал… Обиженный, блин. Чем можно обидеть охотника? А тем, что ружье это у него отобрать. А вот это-то я как раз и мог сделать. Ну да, вполне себе мог. Скажем — получил человек срок, а то и «административку», или он подозреваемый по уголовному делу, то по закону огнестрельное оружие у него следует изымать. А кто изымает? Правильно, участковый инспектор. Так, уже теплее. Но пока еще не горячо, потому что ружей изъятых… Не скажу, что их тысячи, даже не сотни, но какое-то количество наберется. И какое ружье и когда изымал — тут я не вспомню. И, добро бы, коли изымал только на своем участке, но в дежурные сутки приходилось выезжать и по адресам.

Значит, где искать сведения об изъятом ружье? А только в одном месте. И место это — разрешительная система, или по-простому, между своими — «разрешиловка».

Некоторые граждане в запальчивости считают, что в разрешительной системе работают боги. У богов тихие голоса, склонность к занудству и вежливые манеры, но одно упоминание о них заставляло дрожать поджилки многих строгих начальников различных организаций, а чувствительных барышень из множительных центров сразу отправляло в обморок. Ещё бы: охотничье оружие, сдявы (сильно действующие ядовитые вещества), взрывчатка, работа множительных центров и отдельных множительных аппаратов на предприятиях — всё зависело от этих людей, как и ещё чёртова туча непонятных простому милиционеру функций и полномочий. Для кого-то они были даже страшнее Главлита, ведавшего вопросами цензуры. А как же иначе: Главлит далеко, а разрешители с их броненосной неуступчивостью — вот они. И ни за что не простят, если вдруг обнаружат размножение не тех бумаг, которые надобны, а какой-нибудь брошюрки с кулинарными рецептами, будь они неладны.

Вспомнилось, как читал однажды данную мне только на одну ночь под страшное честное слово «никому ни-ни» пачку замызганных листов папиросной бумаги с почти неразличимым шрифтом (экземпляр, наверное, десятый) воспоминаний Светланы Аллилуевой. При передаче материалов в воздухе витало страшное слово «самиздат» и пахло нарушением закона. А как же иначе, если в стране не только множительные аппараты, но и каждая пишущая машинка подлежала строгому учёту и правильному применению?

Я шёл в разрешиловку, и из её многочисленных функций меня интересовала только одна — оружие, а именно — охотничье гладкоствольное. Попасть хотелось к Васе Парманову, инспектору чуть старше меня возрастом, с которым, как я надеялся, разговаривать будет попроще, чем с его матёрым коллегой. Вася был никакой не Вася, а очень даже Гайбулла Икрамович, что ярко подтверждалось его смуглой узбекской внешностью. Васей, по слухам, его стали звать с лёгкой руки командира комсомольского оперативного отряда Василия Жуковского, идейного борца с преступностью и житейского философа одновременно. Это ему принадлежала фраза «Эх, Вася!», которой он публично корил себя за что-нибудь неправильное. Во время какого-то совместного милицейско-комсомольского рейда, в котором участником оказался и Парманов, Жуковский произнёс свою сакраментальную фразу, а она возьми, да и прилипни каким-то чудом к инспектору. Парманов, к его чести, не обиделся и легко откликался в дальнейшем на своё новое русское имя.

Я помнил, что мы неплохо ладили, пока Вася служил в Череповце. Никуда он не перешёл, так и работал в своей разрешиловке, несмотря на маленькие потолки по должности и званию. А когда страна затрещала по швам, он уехал на родину, то ли в хлебный Ташкент, то ли в солнечный Навои. Доходили слухи, а может придумки, что он получил очень высокую должность и процветает напропалую. Кто знает? Будь я на его месте, тоже бы сочинил что-нибудь подобное при любом развитии событий. Но такое счастье выпадало немногим. Не ко всем уехавшим в те времена их исторические родины были одинаково щедры и благосклонны. Некоторым пришлось возвращаться. Но отношение к ним было уже несколько другое. Вернувшийся — это совсем не одно и то же, что не уезжавший. Вот так.

Надо признаться, я шёл к Васе с целью его обмануть. Немножко. Совсем чуть-чуть. И при этом помыслы мои были чисты. На мою удачу, он оказался на месте и без посетителей. И я взял быка за рога. Легенда была следующая: начальство требует с меня акт передачи в разрешительную ружья, которое я ранее изъял у одного гражданина. А я, разгильдяй и редиска, эту бумагу куда-то заховал и не могу найти. И мне надо сделать копию, чтобы от меня отвяли. Убей, не помню, к месту ли я употребил давно привычный мне термин «редиска» (в каком там году вышли «Джентльмены»?), но вроде прокатило. Значит в строчку.

Ну, и что здесь крамольного, в моей истории? А то, что никакое начальство ничего с меня не требовало. И я вообще не помню, изымал ли какое-либо оружие в обозримом прошлом. Если окажется, что я ничего не сдавал сюда вообще, то объясняться с Гайбуллой будет стрёмно. Тогда зачем весь этот цирк? Да затем только, чтобы мне самому узнать, был ли такой факт в прошлом, а ещё затем (и это главное) — кто этот нарушитель. И если звёзды сойдутся как надо, я получу уверенность в том, что сумасшедшая идея, посетившая меня после встречи с Митрофановым, есть не болезненная химера, а вполне добротная версия, могущая привести к нужному результату. Это там, в моём то ли будущем, то ли прошлом махать крыльями и кулаками было уже поздно. А теперь, раз уж такая оказия случилась, почему бы и не раскрутить ситуацию? И мне вдруг подумалось, что ходить неотомщённым более сорока лет — это избыточная милость к моему обидчику.

Моя легенда Васю не удивила. А что, может к нему с такими вопросами не один я хожу? Он вытащил из металлического ящика, огромного как шифоньер, толстый журнал, но в руки мне его не дал (вот они, зануды!), а стал смотреть сам.

— Тебе который? — спросил он через некоторое время блуждания по страницам.

Ого! У меня, оказывается, не одно ружьишко сдано было сюда.

— А давай оба, на всякий случай. — рискнул ответить я, надеясь, что их там не окажется три.

И ничего плохого не произошло. Вася заложил двумя линейками нужные страницы в журнале и передал его мне. Оказалось, что первый случай был вообще не про то — вдова сдавала ружьё на реализацию в связи со смертью владельца. Это на порядок увеличивало мои шансы на нужный результат во втором случае. К нему я и перешёл. Итак, Бурмагин Сергей Александрович, 1946 года рождения, проживает ул. Ленина, 132 кв.28.

02.05.1976 г. — административный арест 15 суток.

Указ ПВС РСФСР от 26 июля 1966 года.

Дальше шли неинтересные мне на этом этапе сведения о ружье. Дата изъятия — двадцатое мая. Я прикинул, получился самый разгар весенней охоты. Да, болезненное дело для заядлого охотника. А участок-то не мой. Значит, скорее всего, в майские праздники товарищ совершил мелкое хулиганство и схлопотал пятнадцать суток. А дальше по накатанной: в картотеке сопоставили, что он владелец оружия, и начальство поручило по каким-то своим резонам провести экспроприацию стороннему участковому. Что ж, обычное дело. Кстати, мужик-то, хоть и не с моего участка, но почти сосед мой. Живет на улице Ленина, а это от моего общежития минут десять-двадцать неспешной ходьбы.

Я старательно заполнил ненужный мне теперь акт, подписал сам и дал Васе расписаться. Тот поставил витиеватую закорючку (не по-узбекски ли?) и аккуратно подписал сверху листа — «Копия». Ну, не зануда ли?

Душевно поблагодарив «разрешителя», я удалился. Бинго! Пока всё идёт так, как надо.

Значит, что мне известно про моего потенциального душегуба? Фамилия и адрес. Пятнадцать суток дают не часто, а если дали — стало быть, заработал. И про ружье, которое я изымал — про это тоже знаю.

Теперь — а что я не знаю? А я не знаю, что это за личность. Теоретически, мог он свои сутки заработать случайно, а сам по себе — милейший человек. Я ведь могу и ошибаться. Не факт, что злоумышленник решил отомстить участковому за изъятие ружья. Получается, надо его проверить по месту жительства.

Общеизвестно, что лучшим другом участкового инспектора являются бабушки у подъездов. Понимаю, что полученная от них информация не может стать доказательством ни для прокуратуры, ни для суда, но нам этого и не нужно. От нас, как правило, требуют предоставлять характеристики некоторых граждан, а кто этих граждан лучше всего может знать? Правильно — бабушки, которые целый день сидят у подъездов, чешут языками и от пристального взора которых не укроется ничего. Ни очередной хахаль Нюськи-парихмахерши, ни фингал, поставленный своей супруге тишайшим Федором Михайловичем — не Достоевским, а инженером со ЖБИК, ни пьяный дебош старшеклассников. То же самое, если жилец исправно здоровается с бабками, выносит мусор и ни разу не был замечен в нетрезвом виде. Или замечен — но так, по мелочи.

Кто-то мне скажет, что маньяки по месту жительства характеризуются положительно. Не спорю. Но сколько их маньяков-то существует? Я за свою практику встречал лишь двух.

Череповецкие бабульки отличаются разнородностью «социального состава» и происхождения. Здесь имеются и коренные «черепанки», помнившие если не городского голову, то установление Советской власти, есть бывшие «вербованные», переехавшие в город после войны и принявшие участие в грандиозной стройке, есть и те, кого дважды переселяли из собственных жилищ — первый раз, когда заливали Рыбинское водохранилище, а во второй — когда из-за строительства новых микрорайонов деревянные дома шли под снос. Имелись и бывшие деревенские бабульки, которых дети перевезли в Череповец, чтобы получить квартиру побольше.

Что характерно — при разном уровне образования, культуры и достатка, старушки уживались друг с другом. Но, что очень важно для участкового — каждая из них отмечала какую-то деталь, оставшуюся незамеченной для товарок.

Самое лучшее — проводить оперативно-розыскные мероприятия «по гражданке», «под прикрытием» какой-нибудь сугубо мирной профессии — слесаря-сантехника, сотрудник СЭС, инспектора по охране окружающей среды, а еще лучше — журналиста. Увы, такое не всегда удавалось, потому что форменная одежда для участкового — обязательна, а бегать туда-сюда переодеваться, бывает просто некогда. Да и стрёмно так-то шифроваться на своем-то участке, где тебя каждая собака знать должна.

Но сейчас, будучи на больничном, я мог себе позволить прийти на улицу Ленина в гражданской одежде. Участок-то все равно не мой, не узнают. Есть, разумеется, вероятность, что кто-то из особо глазастых бабулек признает во мне милиционера, приходившего изымать ружье у гражданина, но это маловероятно. Одно дело — человек в форме, совсем иное — гражданское лицо.

Решив, что нынче я побуду фотокором, одолжил у соседа Валентина фотоаппарат. Вспомнил даже, что когда-то, давным-давно, я у него его уже одалживал. Даже марку вспомнил — «Смена 8-М».

Правда, тот предупредил, что разрешает отснять не больше трех кадров — а если больше, то придется компенсировать всю пленку. Ну, мне и трех кадров за глаза и за уши.

Искомый дом, второй подъезд. Около подъезда, как водится, лавочка, на которой сидят три бабушки.

На первом этаже список всех жильцов, проживающих в подъезде. Никакой тебе защиты персональных данных. Но список мне не нужен, потому что и так знаю, что гражданин Бурмагин проживает здесь.

Бабульки, приметив чужака, насторожились.

— Добрый день, — улыбнулся я бабулькам, демонстрируя свои зубы. Заметим — еще не леченные!

— Добрый… Добрый… — прошелестела скамейка.

— А я с «Ударной стройки», — сообщил я. — Внештатный фотокорреспондент. Вот, хожу, фотографирую наши дома, подъезды.

«Внештатный» фотокорреспондент — понятие растяжимое. Это может быть кто угодно. Но зато слово вызывает доверие.

— Можешь и нас сфотографировать, — предложила бабулька в белом платке в горошек. Я еще разок улыбнулся — еще ширше (или ширее?) и щелкнул кнопкой футляра, демонстрируя желание запечатлеть всю троицу, но две оставшиеся бабушки заахали — Куда нас снимать-то? Не готовы мы…

Ну да, ну да. Даже пенсионерки предпочитают, чтобы их фотографировали при всем параде. У одной-то платок был нарядный, а у второй и третьей — повседневные.

Я только пожал плечами и присел рядышком. Первый контакт налажен. Приступаем к следующему этапу.

— Конкурс в городе намечается — фотография самого лучшего дома, и самого дружного подъезда. Хожу вот, дружный подъезд ищу. У вас как?

Эх, какую хрень я несу. Самый дружный подъезд. Это как?

— А что у нас? У нас, как у всех, — запереглядывались старушки.

— Никто не пьет? Не скандалит? Я что-то про жильца из двадцать восьмой квартиры слышал…

— Из двадцать восьмой? Это ты про Серегу Бурмагина, что ли? — хмыкнула бабуля в белом платке.

— Не уверен, — пожал я плечами. — Я только про квартиру слышал, а уж кто там живет — не знаю.

В разговор вступили и другие бабушки. Но я теперь не фиксировал — кто и что сказал, а только слушал.

— Так в двадцать восьмой Серега-то и живет. Раньше-то с ним его жена жила — Полинка, да двое деток, а теперь он один.

— Да где один-то? Кажий вечер к нему собутыльники шастают. Из квартиры уже все вынес и пропил. Надо бы участковому сказать.

— Так чего про Серегу-то говорить? Раньше-то, мужик как мужик был, пил как все — по праздникам, да по выходным, жену свою пальцем не трогал, а как по весне запил, да жена ушла, совсем с катушек сошел. Все лето пьет, вроде уже и с работы уволили, а ведь хороший работник был.

— Ага, жена детей забрала, а сама в Шексну уехала, к отцу с матерью. Серега уже два раза туда ездил, а Полька обратно ни в какую возвращаться не хочет. А у Польки отец в колонии работает, обещал, что если еще раз зятя увидит, так прямо сам его в колонию и отправит.

— А Серега-то, от батьки своего покойного ружье имел. Как весна — он на заводе отпуск брал за свой счет, да на охоту ездил. как запил, так дебоширить начал. Стекла все в подъезде расколотил, соседу дверь высадил. Участковый наш его два раза предупреждал, а в третий на пятнадцать суток посадил. А потом ружье отобрали, так он совсем озверел.

Здешний участковый, сколько помню, Петр Николаевич Курганов. Человек неплохой, даже и добрый. Если уже он не выдержал, отправил на сутки, то заслужил Бурмагин. Только вот, если Курганов отправил хулигана на сутки, то почему он решил мстить именно мне? И, словно подслушав мои мысли, бабулька в белом платке сказала:

— Серега-то, как у него ружье изъяли — вон, на тебя похожий милиционер приезжал, так и сказал — мол, я эту суку лягавую удавлю. Мечтал до осени дожить, в лес сходить. Авось, пить бы бросил, так и Полина бы вернулась.

Значит, я ружье изъял как раз в разгар весенней охоты, лишив Бурмагина сиюминутного счастья. Отчего тот и слетел с катушек. Значит, я еще и виноват, что он пить не бросил? Ну и ну.

Постаравшись запомнить лица бабулек — вдруг пригодится, повздыхал и засобирался обратно. Как говорится — все ясно. Угрозы, которые слышали бабушки к делу не пришьешь, да и не факт, что они потом свои слова повторят «под протокол», но главное я уже понял. Гражданин Бурмагин решил мне отомстить именно за изъятие ружья. И проделал все очень грамотно.

Но вот что интересно — кто у него был в напарниках? Ведь должен иметься и второй. Тот, что меня отвлек.

Окрыленный своим открытием, я пошел обратно, в родную общагу. Однако, так просто дойти до нее не получилось, потому что на повороте меня остановила молодая женщина.

Полненькая, в ситцевом платье. В двадцать первом веке эту ткань отыскать сложно, а в семьдесят шестом материал считался дешевым. У нас почти все девушки и женщины ходили в ситчике, хотя и считали, что кримплен — это круче. Для невесты пределом мечтаний было идти под венец в кримпленовом платье.

А это у нас кто? Судя по тому, что целеустремленно идет мне навстречу, кто-то из знакомых. Но кто именно? Точно, что не дама моего сердца, такая имелась одна, так и та недавно меня покинула. Возможно, что с моего участка. Да, точно. Показалось даже, что лицо знакомое. Но как зовут, что случилось — не помню. Надеюсь, не какое-то срочное дело? Так я все равно нынче на больничном.

Женщина в ситцевом платье остановилась напротив меня, загораживая дорогу.

— Алексей Николаевич, как тебе не стыдно!

— Во-первых, здравствуйте, — дипломатично отозвался я. — А во-вторых — за что мне должно быть стыдно?

Но про себя я уже догадался, что это чья-то обиженная жена, приходившая ко мне с жалобой на мужа. У меня таких дел — вагон с прицепом. Но помнить каждое такое дело, да еще и случившееся сорок с лишним лет назад — не реально. Немного покоробило слух, что обращается на ты, но для того времени — это нормально. Уже хорошо, что называет по имени и отчеству, а не кричит — эй, участковый.

— А за то должно быть стыдно, что из-за тебя мы квартиру потерять можем, — скривила губы женщина. Вытащив откуда-то из рукава платочек, приложила к глазам. А глазенки-то сухие. Не иначе, слезу пытается выдавить?

А вот теперь я уже знал, в чем тут дело, хотя женщину по-прежнему не вспомнил. Но это, скажем так, тоже банальность.

— Вы ко мне с заявлением на мужа приходили? — риторически поинтересовался я, а потом сам же и ответил. — Приходили. Просили, чтобы я принял меры? Просили. Ваше заявление я зарегистрировал. Объяснительную я у вашего мужа взял, соседей опросил. И что же теперь? Что я, по-вашему должен был сделать?

— А должны были его к себе вызвать, да постращать хорошенько! — назидательно сказала женщина. — И так настращать, чтобы впредь ему неповадно было пить, да на меня руку поднимать. Вы наш участковый, стало быть, он вас послушаться должен. Зачем вы бумажки на товарищеский суд отправили?

Ну вот, опять двадцать пять. Муж жену поколотил, а я должен к нему применять воспитательные меру, а еще и не выносить сор из избы? Понимаю, женщина вгорячах накатала на мужа заяву, остыла, простила, а теперь осознала, что с очереди на квартиру могут снять. Товарищеские суды у нас существуют по месту работы, а у них, как нередко бывает, вердикт суров — объявить порицание и наказать, сняв с очереди на улучшение жилья.

А если не снять, то сдвинуть, пунктов на десять, а это, иной раз, дополнительный год-два, (а может и десять), в семейной общаге или бараке.

Меры суровые, но не я их придумал. Вот, коли отменят такой закон, так и я его соблюдать не стану, а пока — извините.

Семейные разборки — вообще самые противные дела и вызов на семейный скандал воспринимался как тяжкое наказание. Иной раз проще разнимать пьяных мужиков, нежели утихомирить разбушевавшихся супругов. А сколько раз так бывало, когда битая-перебитая жена, при виде милиционеров, прибывших ее спасать, начинала бросаться на защиту мужа? И ладно, если просто начинала орать и оттаскивать свое «сокровище», а то ведь могла ухватить что-то острое, вроде кухонного ножа и пырнуть сотрудника правоохранительных органов в спину. Бывали, знаете ли, прецеденты.

В девяностые годы участковым инспекторам было категорически запрещено отправляться на «семейные» в одиночку, а еще требовали, чтобы они обязательно надевали на себя бронежилет.

Но для этого требовалось получить печальный опыт. Из всех моих знакомых, что получили ранения при исполнении служебных обязанностей, только трое пострадало от рук преступников, а все остальные — от пьяных мужей, либо их жен. Но где в семидесятые годы бронежилеты, спецсредства, вроде дубинки?

— Нет уж, вам надо было с самого начала определиться, — строго сказал я. — Либо заявления на супруга не писать, либо, если писать, то понимать, к чему это приведет. Ваш муж — человек взрослый, а я не воспитатель из детского сада. Если мне заявление поступило, я должен меры принять, а не сопли ему утирать.

А еще — начальство меня не поймет, начни я стращать дебоширов (я представил себе «козу», какой пугают младенцев) вместо принятия реальных мер по зарегистрированному у секретаря заявлению.

Хотя, чего уж греха таить, бывало по-всякому. Бывало, что и я заявления отправлял «майору Корзинкину», нигде их не регистрируя. Опыт старших товарищей, да и свой, пусть и небольшой, так сказать, «сын ошибок трудных», подсказывал. Если тебе в руки заявление принесли, скажем, на опорник, так не беги сломя голову в отделение его регистрировать. А то штемпель поставишь, а потом не знаешь, как это заявление списать. Уж и оппоненты помирились давно, а в бумаге такого понаписано, что обе стороны подлежат расстрелу, не меньше. Вот и маешься, время без толку тратишь. А так конфликт разрешил по факту — и хорошо. А «майору Корзинкину» — не просто бумажку страшную, а лучше пепел от неё, чтобы ни слуху, ни духу. Тут, правда, нечего будет учесть в графе «разрешено заявлений», но ты уж выбирай, что важнее. Однако, я отвлёкся.

— Если нас с очереди снимут, то я, товарищ участковый сама к тебе жить перееду и детей привезу, — пообещала женщина.

Она что, считает, что у меня отдельная квартира? Впрочем, сколько раз я уже слышал нечто подобное. И покойников обещали привезти, и хулиганистых ребятишек (а это вообще не моя епархия, а инспекторов детской комнаты — тогда ещё именно так назывались), а один ревнивый супруг, обиженный тем, что советская милиция предлагает ему оформить развод, а не собирается проводить беседу с его гулящей женой, призывать женщину к порядку, собирался притащить ко мне на дом и свою жену, и ее любовника.

Вот тут главное не спорить.

— Хорошо, — кивнул я. — Приезжайте, перевозите, авось на моих двенадцати метрах вы все разместитесь. Туалет, правда, и все прочее в конце коридора, но ничего, по очереди станете ходить. — Посмотрев в печальные, но еще сухие глаза женщины, посоветовал. — Когда супруга на товарищеский суд позовут, вы тоже являйтесь. Скажите — дескать, я сама во всем виновата, это я напилась, мужа била, а когда соседи пришли, то стыдно стало, поэтому пошла к участковому.

— Да кто же поверит-то, что баба мужика бьет? — всплеснула руками женщина. — А если и поверят, так моему Андрею позор до старости лет. Где это видано, чтобы мужик позволял бабе себя бить?

Так уж и на старости, подумал я. И здесь кокетничает. Небось, муж-то не в два раза старше, а ровесник.

— Ну, тут уж вы сами решайте, что лучше — квартира, или позор? — хмыкнул я. — Андрей на суде пусть скажет, мол, а что было делать, если жена, в кои-то веки пьяной напилась? Мол — не драться же с пьяной бабой? Решил, что пусть лучше я виноват останусь, чем жена. Так после такого признания не позор, а уважение супруг заработает.

Женщина слегка задумалась. Пока она думала, я умудрился вспомнить и ее, и ее мужа. Мужа Андрей зовут, фамилия Соколов. Работает, как и большинство, на ЧМЗ. Супруга — Ирина. Но где она трудится — не вспомнил. Двое ребятишек у них. Правда, про наш разговор я не помнил напрочь, равно как и про то, что она меня караулила и стыдила. А если после этого случая нас жизнь не сводила, то прожила она с мужем нормальную жизнь.

— А если товарищеский суд на меня потом бумагу отправит? — нерешительно поинтересовалась Ирина Соколова.

— А вы-то, прошу прощения, где работаете?

— Я на «Красном ткаче».

— Так пусть на ваш товарищеский суд отправят, что тут такого? — пожал я плечами. — Посмеются, да и все. У вас, вроде бы, квартиры не дают?

— Точно, — кивнула женщина. А в глазах её по-прежнему плескалось недоверие: уж не прикалывается ли над ней участковый, предлагая такое?

Внезапно она поднялась на носочки, видимо, что-то решив для себя, звонко чмокнула меня в щеку и убежала.

Хорошо, коли так. А ведь могла и плюнуть.

На улице жарко. Неподалёку обнаружилась жёлтая бочка с квасом, вокруг которой змеилась разноцветная очередь. Кое-кто был с бидончиками и трёхлитровыми банками в сетчатых авоськах. Какая прелесть эти авоськи! Пудовая выносливость, минимум занимаемого пространства в пустом виде и никакого посягательства на экологию. Мне отчаянно захотелось сделать глоток холодненького кваса из запотевшей кружки, а заодно проверить, так ли хорош вкус напитка, о котором последние годы, наряду с другими милыми сердцу атрибутами СССР, всё настойчивей ностальгировали наши граждане. Я нащупал в кармане какую-то мелочь, выбрал три копейки и направился к бочке. Стоять всю очередь, конечно, не хотелось. Но и лезть напролом не хотелось тоже. Выручил сердобольный старичок примерно в середине хвоста.

— А, служивый! — участливо произнёс он. — Запарился?

И не дожидаясь ответа, крикнул толстой продавщице в местами белом халате:

— Катя, нацеди власти кружечку! А то вон участковому жарко.

Вроде и неудобно, что во мне признали участкового, я же в гражданке. А вот я старичка не узнал. Возможно, в той своей жизни вспомнил бы сразу, а тут надо делать усилие. Но все равно не мог вспомнить. Для приличия поотнекивался, но недолго. Видя, что никто и не возражает, подал тётке свои три копейки и получил маленькую мокрую кружку. Квас оказался в меру сладким, в меру терпким, в меру холодным. Сразу захотелось окрошечки. Я решительно пресек кулинарные фантазии — кто знает, чего мне захочется следующим шагом. Надо лучше подумать о деле.

То, что именно гражданин Бурмагин ударил меня ножом я теперь уверен на девяносто процентов. Нет, даже на девяносто пять. Пять процентов я оставляю на непредсказуемость ситуации, на погрешность, а на сто процентов буду уверен, если сам бывший охотник, превратившийся в бытового пьяницу, подтвердит мне сей факт. Стало быть, нужно решать — не то мне Бурмагина посадить (а дадут мужику лет пять, может и семь), не то простить, спустив дело на тормозах.

Наверняка, если бы я был Лешей Воронцовым из моего семьдесят шестого года, который спустя три недели узнал имя своего «обидчика», то исход был бы ясен. Я бы уже бежал в уголовный розыск, брал с собой Джексона или кого-нибудь из знакомых парней (любой побежит, коли раскрытие преступления светит) и брал бы гражданина Бурмагина. Даже начальству бы не стали докладывать, что собираемся брать подозреваемого, тут все решают минуты.

А вот теперь, будучи умудренным жизненным опытом, отчего-то решил не торопить события. Что я хочу? Отомстить? Так уже времени-то сколько прошло. Накал страстей угас, мне уже не хочется никому мстить. А сам Бурмагин уже давным-давно лежит в могиле. Нет, в могиле лежит тот Бурмагин, из моего времени. А этот живехонек, радуется, что отомстил и не ведает, что ему осталось жить всего ничего.

Я бы сейчас, с большим удовольствием узнал — а что там с тем Воронцовым, который пенсионер? Где он теперь пребываете? Лежит в больнице или (тьфу-тьфу), его уже похоронили на каком-то городском кладбище? Их у нас не то пять, не то шесть штук. На Центральном-то кладбище мне могила не полагается, так и не надо. А как с теми отморозками, что избивали «Гошу» и засадили пожилому человеку нож?

Нет, торопиться не буду. Обдумаю.

Возвращаясь в общежитие и получив ключ, услышал от вахтерши:

— Алексей, а ты почему свою почту не забираешь? И газеты уже в ячейку не помещаются.

А ведь и верно. Снова забыл, что почта не электронная, а самая настоящая, «живая», а письма и пресса к нам приходят на вахту, а вахтер раскладывает все это дело по специальным ячейкам.

Сделав неопределенный жест рукой, вроде вкручивания лампочки, вздохнул:

— Так, тетя Катя, у меня все как-то так…

Вахтерша вздохнула с пониманием:

— Ага, у меня золовке аппендицит вырезали под общим наркозом, так она теперь как дурочка стала.

Я постарался изобразить сочувствие неизвестной золовке, а тетя Катя махнула рукой:

— Она у нас и раньше-то не шибко умная была, а теперь и вовсе.

Взял из своей ячейки газеты «Коммунист», скопившиеся за неделю, письмо. Даже не глядя на адрес, узнал по почерку — от мамы. Снова что-то меня укололо, вроде не случившегося воспоминания.

А еще имелась открыточка, почему-то заполненная моим собственным почерком. Зачем самому себе открытки слать? Хм… Так это же открытка, которую я оставил в магазине «Политкнига». Чудеса иногда бывают. Чисто случайно зашел в магазин, а там один товарищ отказывается от подписки на «Библиотеку современной фантастики» издательства «Молодая гвардия». Вот, успел перехватить. Стало быть, нужно выкупить том 27. Я даже помню, что томик называется «И грянул гром», по одноименному рассказу Рея Бредбери.

Елки-палки, а ведь в тему мне этот сборник, а уж тем более рассказ! Там же как раз и рассказывается о путешествии во времени, в котором главный герой раздавил бабочку. И сам недавно вспоминал эту пресловутую бабочку. Сколько я их теперь передавлю? Нет, считать не стану, а бабочки сами виноваты. Нечего под ноги лезть.

— Леша, вот здесь еще. В ячейку уже не вмещалось, я к себе в стол положила. И журналы свои сразу забирай, а иначе знаешь, что бывает…

— Спасибо тетя Катя, — поблагодарил я женщину, забирая от нее пачку газет и журнал. Да, знаю я, что если не заберешь свои журналы сразу же, то им могут приделать ноги. Правда, на журнал «Наука и жизнь», что я выписывал, охотников мало. Это вам не «Крокодил» и не «Юность». Но для меня там имелись интересные статьи, особенно по истории. И фантастику в нем печатали время от времени. Я бы еще «Вокруг света» выписал, но на сто двадцать рублей в месяц слишком не разгуляешься. Скажу еще, что долгие годы выписывал «Советскую милицию», но это уже потом, когда в начальники выбился. Была бы возможность, то выписал бы журнал «Искатель» — приложение к «Вокруг света». До сих пор уверен, что это лучшее периодическое издание приключений и фантастики.

Отнес свою стопку наверх, открыл комнату. Газеты сложил на подоконник, где уже скопилась приличная кипа — полистаю потом, вдруг что-то интересное отыщу, а вот письмо и журнал оставил, чтобы прочитать прямо сейчас.

Матушка пишет и от себя, и от отца. Батя, как и я сам, не любит писать письма. Что там в родной деревне?

Да все тоже самое. Живы-здоровы, чего и мне желают. Вот, про здоровье — это хорошо. Про работу ничего не пишет, а что там о ней писать? Пишет еще, что соседка Надька вышла-таки замуж, хотя она уже и перестарок — целых двадцать пять лет. Ух ты, какой перестарок. В мое время, в двадцать пять, это еще юная девушка. А соседку я помню. Да, замуж вышла поздно, но у нее еще один фактор, кроме возраста — ребенок, которого «принесла в подоле», не то от армянина, не то от грузина. Был в наших краях стройотряд, состоящих из студентов республик Закавказья. Парни горячие, до русских девок охочие.

Но я помню, что замуж она вышла за моего одноклассника, что младше ее на четыре года. Сашка, вроде бы? Точно, Сашка Легчанов. Он на Надежде женился, а «нагуленного» сына усыновил. И стал мальчишка, похожий обликом на грузина, русским парнем. А уж как там дальше сложилась их жизнь, не помню.

Еще матушка пишет, что картошка нынче хорошо уродилась, лука тоже много. Дескать — приедешь, забирай с собой в город, сколько хошь.

Я бы, конечно и забрал, но и тащить тяжело, да и хранить-то где стану? Ведро картошки утащу, лука пару килограмм, штуки три свеклы, а больше мне и не надо.

Нет, надо к родителям съездить, помочь по хозяйству. И ответное письмо написать. Значит, нужно сходить на почту, купить конвертов.

Решив, что журнал можно почитать под свежий чай, пошел хозяйствовать.

Чайник у меня имелся свой. А еще — кипятильник. Понятное дело, воду в общежитии лучше кипятить в своей комнате, а иначе с утра ваш кипящий агрегат окажется у тех, кто опаздывает на работу. Чайник, разумеется, потом вернут, но ты рискуешь сам остаться без чая.

Ладно, что у меня «скользящий» график работы, и мне не нужно толочься на кухне с утра. Утро у нас тоже начинается рано, а заканчивается поздно. Ну, это в зависимости от того, у кого и когда начинается смена. Общежитие-то рабочее.

После выхода из больницы я питался либо в столовой, либо в нашем буфете. В моем холостяцком хозяйстве обнаружился чай (в смысле — заварка), сахарный песок в стеклянной полулитровой банке и бумажный пакет с сухарями.

В той своей жизни я перестал пить чай с сахаром лет так… десять назад, поэтому и здесь принялся употреблять его несладким. Я уже мысленно посмеялся — опять экономия. Бросил курить — значит, не нужно тратить из своего бюджета рублей… А сколько нынче «Столичные» стоят? Кажется, сорок копеек. Тридцать пачек на месяц (а иной раз и больше) — экономия двенадцать рублей. Это минимум, а реально и все пятнадцать. А если пить чай без сахара, так еще рубля три-четыре. Ишь, какой я хозяйственный и экономный. Двадцать рублей — так это штаны можно купить. Нет, хорошие на них не купишь, приличные стоят рублей тридцать, если не больше.

Но мои «стратегические запасы» заканчивались и надо бы пройтись по магазинам, прикупить чё-нить. А в магазины, памятую голодное перестроечное время, идти было страшновато. Завтра же и схожу. Как только с Бурмагиным дело улажу, так и схожу. И письмо родителям напишу.

Чайник вскипел, можно заварить. Подождем, пока как следует заварится, потом можно и пить. А пока просто полистать страницы, прикидывая — что стоит читать, а что нет.

Итак, журнал «Наука и жизнь» номер семь за одна тысяча девятьсот семьдесят шестой год. Попробую угадать — помню я его содержание или нет? Нет, по номеру я содержимое не угадаю, я не Чагин, у которого абсолютная память.

На обложке фотография Леонида Ильича Брежнева и анонс, что на третьей странице напечатана речь тов. Брежнева на встрече с работниками автозавода ЗиЛ. Ясно, речь Леонида Ильича пропускаем.

Что-то там пишут про аэроклиматические комплексы. Это тоже не для меня. А вот — В. Есаулов «Пещерные города Крыма». А вот это может быть интересным. Крым я люблю, но о пещерных городах ничего не помню, только о монастырях, выдолбленных в скалах читал.

Борис Патон, президент Академии наук УССР пишет о том, что следует повышать эффективность науки.

Вот тут я согласен, даже не читая статьи А зачем читать, если и так все понятно? Надо повышать эффективность науки, чтобы она вошла в каждый дом. Патон, вроде бы, изобрел какой-то метод сварки?

А вот здесь еще интереснее. В. Елисеев рассказывает, отчего вымерли динозавры. Обязательно почитаю. Знаю, что до сих пор нет на это ответа, но может как раз в этом журнале он и найдется?

Статья Н. Эйдельмана «Не ему судить!».

В отличие от прочих авторов, чье имя-отчество я не знал, про этого помню, что зовут его Натан Яковлевич. В моей библиотеке есть его книги. «Мой восемнадцатый век», «Апостол Сергей», «Обреченный отряд». Раньше читал и перечитывал с удовольствием.

Похоже, что эту статью я тоже уже читал. Речь в ней идет о том, что император Александр Первый знал о готовившемся восстании декабристов. Но можно и перечитать, освежить в памяти.

Идем дальше. Пишут в «Науке и жизни» не только про науку, но и про жизнь. И про автоматическую поливку огородов, о простейшем способе получения соков. В общем, много о чем здесь пишут. Что-то и стоит прочитать, а что-то и нет. Наблюдения за птицами и шахматные задачи — вот это точно, что не мое. Фокусы, о которых рассказывает Артюн Акопян тоже не слишком интересно. Вот, раздел «маленькие хитрости», рекомендует для наждачной бумаги брать небольшой деревянный брусок, и закреплять «шкурку» канцелярскими кнопками. Фи, да это я и так знаю. Хотя, а откуда я этот лайфхак узнал? Так скорее всего, из этого же журнала и узнал.

Еще, помнится, рекомендовали при чистке рыбы воспользоваться небольшой дощечкой и жестяными пробками от пива. Вкрутил пробки в доску, чтобы зубчатый край шел вверх — вот тебе и терка. Чистить рыбу стало гораздо удобнее, потому что чешуя теперь попадает внутрь, а не летит по всей кухне.

Так, а сухарики-то закончились? Что ж, придется все-таки прогуляться до продовольственного магазина. И не завтра, в прямо сейчас. Какой смысл откладывать?

Это на Металлургов, по прямой — метров двести.

В магазине слегка непривычно. Витрины, полки, заставленные банками и бутылками, продавцы в не очень-то свежих белых халатах. Но и в моем времени не везде есть самообслуживание, так что переживу. Очередь — не чрезмерная, человек на пять. Пока она движется, поизучаю ассортимент.

Выбор отличается от выбора моего времени, количество товаров здесь так себе, но я человек не привередливый, а изобилие только мешает. Иной раз думаешь — а что брать-то? А здесь, все у нас просто и ясно — покупаешь то, что есть, и не надо ломать голову. Но холодильника у меня все равно нет, придется брать всего, но понемногу. Цены я помню смутно, но ценники в витринах есть. Ага, деньги тоже взял. Наличкой-то уже и отвык пользоваться, но как отвык, так и привыкну.

А что я хотел купить? Так, масло здесь трех сортов. Масло шоколадное, масло соленое и масло, которое просто масло. Ага, пойдет. Возьму грамм двести масла масляного, мне пока хватит. Колбаса за два двадцать (с жирком!) и за два девяносто (без жирка). Тоже двести. Но без жирка. Ливерная есть — так эта вообще шестьдесят копеек. Может, купить ливерной колбаски, добавить в нее специй, а потом соорудить фарш? И с макарончиками за милую душу уйдет.

Нет, беру колбасу за два девяносто, грамм четыреста, испортиться не успеет. Сыр по два рубля семьдесят копеек за килограмм. А что за сыр-то? Беру полкило, больше мне и не надо. Что-то еще хотел? А, точно, собирался взять батончик.

Пачку заварки «со слоном» за тридцать восемь копеек и полкилограмма конфет. Ох, девушка, простите, конфет не нужно, лучше килограмм печенья, которое по восемьдесят копеек.

А вот о том, что в магазинах нельзя купить пластиковый пакет — мой прокол. Наверняка где-то у меня в комнате лежит и «авоська». Не в служебной же планшетке я покупки таскаю? Или у меня имеется какая-нибудь матерчатая сумка? Несолидно милиционерам с авоськами ходить. А пока придется все это дело прижать к груди, взять в охапку, словно дрова, да так и идти. И сдача еще. Рубль бумажкой и спичечный коробок. А, мелочи у девушки нет.

Как и донести? Несколько бабушек, стоящих за мной, сразу же заметили мою проблему и принялись выяснять причины.

— Парень, а чего тебя жена без сумки-то в магазин послала?

— Да девки-то вертихвостки нынче. Замуж-то рады-радехоньки выйти, а потом мужика в магазин пошлют, вместо того, чтобы самой сбегать. А мужья-то нынче бестолковые. Что с них взять-то?

— Да не женатый он, вишь, у парня кольца-то на пальце нет?!

— Давай, парень, я хоть тебе все в газетку завяжу.

Бабульки общими усилиями скрутили фунтик из газеты «Коммунист», сложили туда мои покупки, обернули еще одной газетой и напутствовали в дорогу:

— Смотри, не растеряй.

— Дорогу осторожно переходи, по сторонам смотри.

Фунтик я дотащил, не растеряв ничего из покупок. От заботы сердобольных бабулек на душе стало легче. А может, и ничего страшного, что попал?

Надо жить дальше. Значит, придется налаживать свой быт. Прикупить какие-нибудь штаны, потому что те, которые были парадными, после стирки сели и покрылись пятнами. Можно бы сделать так, как делают мои коллеги — выпороть из форменных брюк красный кант, превратив их в гражданские штаны. Но для этого требуется определенное умение, а лучше — наличие жены. Увы, у меня нет ни того, ни другого. Стало быть, придется обзаводиться. Вначале женой, а потом и навыками. Ну, или наоборот.

Пожалуй, все-таки проще купить новые штаны

.

В чем пойти на встречу с гражданином Бурмагиным? В форме или в гражданке? Пожалуй, надену-ка я форму. В форме милиционер выглядит куда солиднее.

В последние годы китель я надевал нечасто. Даже на мероприятия в профессиональный праздник приходил либо в костюме, либо в джемпере. Вот, пару раз пришлось выходить в школу, где имеется «полицейский» класс, на встречу детишек с ветераном.

Китель по летнему времени можно не надевать. Поискал в шкафу рубашку с короткими рукавами, но не нашел. А куда я ее девал? Или их у нас еще не ввели? Похоже на то. Придется с длинными, что означает необходимость нацеплять галстук. И фуражка. Тяжеленная, словно рыцарский шлем. Отвык, да и жарко. Одно утешение, что жара у нас ненадолго. Вон, в августе температура спадет, а там начнутся дожди, потом осень и придется мерзнуть.

Но скоро вечер, будет прохладнее. И опять схватился за карман, чтобы взять телефон и посмотреть — сколько «за бортом» градусов? Ага, разбежался. Вроде бы, на первом этаже, напротив вахты, за окном висит градусник?

Посмотрел на себя в зеркало. Вчера брился, а новая щетина еще не наросла. Непривычно помолодевшее лицо. А так, вроде и неплохо смотрюсь. И форменная одежда мне идет, об этом все говорят. Плохо, что рубашка и брюки стали великоваты. Не висят, как на вешалке, но все равно, некоторый дискомфорт.

Идти беседовать с гражданином Бурмагиным в одиночку не стоит. Кто знает, что он способен выкинуть? Но разговор вести лучше тет-а-тет. Значит, нужен сопровождающий, который составит компанию. В разговоре он участвовать не будет, постоит на площадке, покурит, но, если что — придет на помощь.

Кого позвать? Джексона? Можно, но я не знаю его графика. Лучше кого-то из своих, из участковых. Так чего тут думать? Позову Саню Барыкина, выручит.

Вспомнилось вдруг — раньше никто не связывал фамилию Сани с именем известного певца Барыкина. Но осенью семьдесят шестого появится пластинка (ну да, правильно говорить — диск) «По волне моей памяти», ставшая невероятно популярной у всех, включая сотрудников милиции. И один из исполнителей будет именно Александр Барыкин. Поэтому, над Саней иной раз подсмеивались — дескать, не ты ли поешь? Тот никогда не спорил, поэтому и подначивать было неинтересно.

Хорошо, что Саня жил в соседнем общежитии, в двух шагах от меня. Правда, его графика я не знал, рассчитывая на удачу. Но к счастью, приятель оказался дома. Он как раз отсыпался после суточного дежурства, но к моему приходу уже встал.

— Сань, ты мне компанию не составишь? Мне бы по одному адресочку сходить, — спросил я.

— А что случилось? — зевнул тот. — Так ты, вроде бы, на больничном должен сидеть? Чего в форме-то?

— Так сам знаешь, какие у нас больничные? Скоро все равно на работу выхожу. А сегодня надо с одним товарищем профилактическую беседу провести. Пьет сильно.

Саню ситуация не сильно и удивила. Такое тоже бывало, что участковых просили просто поговорить с гражданином, «без протокола».

— Внушение сделаем?

— Не-а, я с ним сам хочу поговорить. А ты на площадке постоишь, для страховки.

— На стреме постоять? — хохотнул Санька. — А если тебя бить будут, то спасать?

— Да вроде того, — пожал я плечами. — Тут и идти недалеко, на Ленина.

— Так ладно, схожу, — зевнул Саня еще шире. — Все равно вечером делать нечего. Вот только, чаю вначале попью. Чай будешь? Сушка еще есть.

Чаю я вроде и не хотел, но зайти в гости, да не попить чаю, если тебе предлагают — неприлично.

Пока пили чай, я опять удивил своего приятеля.

— Слушай, а ты чего без сахара пьешь? — нахмурился Барыкин. — Я ж помню, что ты по пять ложек в стакан клал. Сам же всегда говорил — чай должен быть как поцелуй красавицы (Санька изобразил зверский грузинский акцент) крепким, сладким и горячим.

Я и сам помню, что всю жизнь был отъявленным сладкоежкой. Правда, чтобы пять ложечек сахара на стакан чая — этого не было, а вот три, точно. Не понимал, как это можно несладкий чай пить? А я со сладким чаем еще и конфетку мог употребить, и пирожное. А вот, уже лет пять, как пил чай без сахара, и казалось нормально.

— Так после больницы не только на курево, но и на сахар — словно отшибло.

— Да? — с изумлением хмыкнул Саня, потом сам же себе и ответил. — Ну да, печень она такая, штука капризная. Тока если окажется, что ты еще и водку не пьешь, я с тобой больше никуда не пойду…

Водку мы с ним пили нечасто, но что там греха таить — бывало. Если вдвоем — то брали «маленькую», а если пол литру — то это уже на троих. Третьим, иной раз, бывал дядя Петя, который никогда не закусывал, но никогда не пьянел.

— Про водку говорить не стану, но пока тоже воздержусь, — сообщил я, прислушиваясь к сигналам организма. Вроде бы, на слово водка «изнутри» реакции не последовало. Может, немножко можно? А то так и ладно, обойдусь. И «отмазка» для товарищей теперь есть.

Бабушек на лавочке у подъезда на этот раз не было, потому что по вечернему времени их сменили подростки, возившиеся со старым велосипедом. Завидев двух подходивших милиционеров, они сразу притихли.

Глянул на пацанов, на всякий случай вложив во взгляд толику строгости. Но я промолчал, а вот Саня спросил:

— Угнали у кого?

— А чё?! Наш это велик! — возмутился один из ребят. — Кого хошь спрашивайте — не угоняли.

Приятель пришел к нему на помощь:

— Миха его из старых великов собрал, со свалки.

Я бы поверил. Рама погнута, проржавела, на колесах не хватает половины спиц, а руль, словно его кто-то жевал. Кожа на седле протерта, пружины торчат. Вот этот у парней точно никто не угонит. Зато если наш легендарный «гаишный» старшина Катяшичев увидит парней на таком велике — пиши пропало.

Спросить, что ли — на месте ли Бурмагин? Но эта шантрапа, в отличие от бабушек, могла и не знать. Или не сказать. Тем более не скажут — трезвый нынче охотник или пьяный? Если он пьяный, то разговора не получится. Хуже бывает только в одном случае — если мужик с похмелья. Поэтому я не пошел с утра, и не стал затягивать визит до позднего вечера. Шестнадцать часов — самое то. Даже если Бурмагин и пьет, он еще адекватен.

Квартира двадцать восемь отчего-то оказалась на третьем этаже, хотя я думал, что она должна бы быть на втором.

Я нажал на кнопку звонка. Ноль реакции.

— Чего ты жмешь-то? — сказал за моей спиной Барыкин. — Не видишь, проводок оторван?

И впрямь. Провод был словно откушен. Не иначе, кто-то похулиганил.

— Дай-ка я, — отодвинул меня Саня и пару раз стукнул кулаком по двери. — Эй, хозяин, открывай!

— Чё нада? Кто там? — донеслось изнутри.

Чуть было не брякнул: «Открывай, свинья, медведь пришел!» (Это как-то внук выдал, вернувшись из детского садика), но напарник меня опередил и, не мудрствуя лукаво, ответил в тон:

— Сто грамм!

Послышался скрип ключа, дверь приоткрылась.

Я помог, (не скрою, не слишком вежливо), двери открыться полностью и узрел следующий «натюрморт»: Бурмагин — крепкий мужичок, ростом слегка пониже меня, но шире в плечах, со щетиной, уже начинающей превращаться в бороду, голый по пояс и в старых трениках, с вытянувшимися коленками, вытаращил на меня глаза так, словно увидел привидение.

Сколько раз авторы вставляли в свои тексты фразу, украденную у классика. Но я не могу подобрать других слов, кроме тех, что написал Николай Васильевич. Немая сцена.

Наконец, мужичок совладал с языком и почти нечленораздельно прохрипел:

— Откуда?…

В принципе, для того, чтобы недостающие проценты вошли в «соточку» моей уверенности, что ножом меня пырнул именно он, достаточно. А ещё я понял, почему у фигуранта в явке с повинной, о которой мне рассказывали в СИЗО, была кличка «Босой». Бурмагин, несмотря на нестарый ещё возраст, был лыс, как яйцо. Причёска, в отличие от долее поздних времен, совсем непопулярная. И таким несчастным как бы в насмешку, случалось, давали кличку «Босой».

Так, начало обнадёживающее, подумал я. «Босой» в шоке. Никаких сомнений, что это он меня подрезал и теперь пребывает в полном недоумении. Мой приход для него сигнал, что милиции всё известно. Он понимает и свой прокол, если не дурак: уж слишком его реакция соответствует фактическому признанию вины. Теперь нельзя позволить ему очухаться, а то вывернется, замулит, ничего мол не знаю. А что у меня на руках, какие доказательства, кроме внутреннего убеждения? — Ничего. Значит, полный вперед: только блеф и напор.

Я показал Бурмагину кивком головы — вперед на кухню. Сам бегло осмотрелся.

Квартира у Бурмагина двухкомнатная, «хрущоба», с тесной прихожей и микроскопической кухней, дверь в ванную комнату приоткрыта.

Комнаты я осматривать не стал, только заглянул — мало ли, вдруг там кто-то засел? Но кроме дивана, шкафа да тряпок на полу ничего нет.

Кухня полупустая. Нет ни холодильника, ни типичного для наших квартир шкафа-пенала. Стол, пара табуретов, несколько ящиков из-под вина. Видимо, используются вместо сидений. На полу гора мусора, состоявшая из окурков, рваных газет, подсолнечной шелухи. На грязной и закопчённой газовой плите кастрюли, успевшие покрыться коростой. На столе, понятное дело — немытые тарелки, грязные стаканы, окурки. А по грязной столешнице неспешно шествовал здоровенный таракан.

В общем и целом, все, что я увидел, можно охарактеризовать одним словом — срач. Жаль, это слово в обиход войдет позже, поэтому вслух я его постараюсь не произносить.

А ведь несмотря на беспорядок, кухня не производила впечатления «убитой». Если прибраться, выкинуть мусор, полы и стены отмыть, плиту как следует отскрести, жить можно. Видел я квартиры, в которых хозяева годами не прибирались, а просто копили мусор. Вот там, чтобы привести помещение в «божеский» вид, одной только уборкой не обойтись. Как минимум нужен косметический ремонт, а максимум — перестилать сгнившие полы, все шпатлевать, менять кафельную плитку, если, конечно, достать такой дефицит получится. В общем — все выкинуть, оставив лишь стены, а потом все сделать заново.

Значит, Бурмагин пьет не так и давно. Может быть пару месяцев, может и три. А если мебель отсутствует, то это значит, что мужик пропивает свое имущество.

— Садись! — я указал на табурет и велел Бурмагину вытянуть ноги вперед. Из этого положения у него не получится быстро вскочить, захоти он сделать мне какую-нибудь бяку. А вот мне из-под него табуреточку очень даже удобно выбить будет, если что. Санька-то рядом, но не настолько, чтобы немедленно прийти на помощь. Сам садиться не стал — я должен доминировать (всего этого молодой Лёха Воронцов, конечно, ещё не знал, но знал я поживший и повидавший).

— Теперь, давай, колись!

Конечно, в соответствии с советским законодательством я должен бы вежливо обратиться к нему на «Вы» и поинтересоваться, не он ли это порезал меня, а после того, как он, разумеется, откажется, принести извинения и удалиться со смущённым видом. По крайней мере, именно так думает наша прокуратура. Но мы пойдём другим путём. Я повысил голос:

— Ну, Босой!

Услыхав свою кличку, Бурмагин вздрогнул:

— Так че и сказать-то не знаю. Бутылки ходил сдавать, тебя, то есть, вас увидел. Внутри аж все закипело… Думаю — порежу падлу лягавую. А у меня нож был в кармане. И вокруг никого нет. Ни одного свидетеля. А ты отвернулся как раз, на что-то отвлекся. Вот, я и не удержался.

Так, хорошо идёт. Но темп сбавлять нельзя. И никакой человечности. Одна голая функция возмездия.

— Дальше давай, с подробностями, с деталями. И не молчи, а то в другом месте продолжать будем.

Однако, мой напор, похоже, и не требовался, потому что дальше произошло совсем уж неожиданное — Бурмагин обхватил руками свою лысую башку и зарыдал:

— Не хотел я тебя убивать, все само-собой вышло. Запил я по весне. Я же пять лет не пил, с тех пор, как Мариночка родилась. Полина условие поставила — станешь пить, детей заберу, и уйду. А как мне без Мариночки-то жить? Сережку-то я тоже люблю, но не так, как доченьку. С Сережкой, конечно, как он вырастет, мы на охоту ходить станем, но девчонка-то все равно любимей. Я же, как с охоты приду, гостинец ей приношу. Заранее кусочек хлеба с солью в рюкзак кладу, чтобы из леса, да чтобы дымком пахло. А она всегда спрашивает — откуда? А я говорю — мол, лисичка тебе на хвостике принесла. Смеется так, радуется. А я-то как рад, что дочка радуется!

А тут, в апреле, словно резьбу сорвало. На работе с мастером поругался, он у нас слишком принципиальный — в брак половину дневной выработки отправил, хотя и вины моей нет, станок барахлил, так я и решил грамм сто выпить, чтобы успокоиться. Ну, сто выпил, потом еще… А дальше уже не помню. Все будто в тумане было. Проснулся как-то — ни Полины, ни деток. Вещи детские забрала, вот только Мишка остался — под кроватью лежал. Я его Мариночке в Ленинграде купил. Очухался, поехал в Шексну, а тесть, хоть и не мильтон, но тоже ваш, в колонии служит. Он мне сразу сказал — мол, пить завязывай. А я в Шексне и не пил почти, только пару бутылок пива, чтобы голову поправить. Вернулся, весь не в себе был, не помню даже, за что на пятнадцать суток-то угодил? И с работы пришли, сказали — мол, за прогулы уволили. Ладно, думаю, хоть в лес схожу, уток побью. Я и сам без охоты жить не могу, да и тесть у меня жареную утку уважает. И доченьке бы кусочек хлеба принес. А тут и ты, ружье у меня забрал. Так как я теперь жить-то стану? И доченьки нет, и на охоту не с чем сходить.

Я слушал слезливые излияния взрослого мужика и чувствовал, что скоро мы зайдём не туда и дальнейшего адекватного разговора не получится. Значит, надо закрепить успех, пока не поздно. Я смахнул со стола лишнее вместе с любопытным тараканом и положил перед утирающим слезы Бурмагиным лист бумаги и ручку.

— Пиши, о чём только что рассказал. Самую суть: где, когда, кого, чем, где нож и всё такое.

Только старался я зря. У мужика так плясали руки, что мне стало его жалко. Поставь сейчас перед ним стакан водки — до рта не донесёт. Где уж тут писать чего-то. Вот ведь надо было выпросить у соседа по общаге портативный магнитофон. Видел я у него такой, катушечный ещё, «Весна-3» называется. Но на нет и суда нет, чего теперь горевать. Да и не факт, что магнитофонная запись будет признана за доказательство.

Я быстренько прикинул, что мы имеем.

Можно, конечно, записать показания самому (Саньку я по некоторым резонам в происходящее посвящать не хотел), дать этому кренделю расписаться, но он, пожалуй, и этого сделать не сможет. И потом, потерпевший милиционер почему-то сам, а не следователь записывает показания своего обидчика — какая цена будет такому «доказательству»? А как только «Босой» окажется в КПЗ, сокамерники его быстро научат идти в отказ. Дескать били, унижали, угрожали, вот и оговорил себя с испугу.

Я прислушался к своим ощущениям, а хочу ли я его «посадки»? И честно ответил себе: нет. Кого у нас в колонии из сволоча человеком сделали? Не помню такого. Вот авторитет криминальный заработать — это пожалуйста! Как же: милиционера на перо посадил. Наколет себе на костяшках «СЛОН»* и будет ходить героем. К тому же в той ветке событий, которые достались мне в будущем, «Босой» наказания не понёс. Может и здесь как-то вывернется? Может быть, сколько бабочек не дави, основные события являются незыблемыми? Вот чёрт, и спросить не у кого. Но возмездие должно наступить. И я понял, какое.

— Слушай сюда, Бурмагин! — начал я металлическим голосом. — Жить тебе осталось два года.

Бурмагин заполошно посмотрел на меня.

— И не я тебя замочу. Руки ещё о тебя марать. Можешь жить здесь, можешь сбежать, куда угодно, хоть на БАМ, хоть на целину, хоть в тайгу какую-нибудь — исход один будет. Крышка тебе Бурмагин, от судьбы не уйти, и это ясно, как бином Ньютона. (откуда этот бином Ньютона в моей голове всплыл?)

Произнося свой приговор, я старался, чтобы и физиономия моя выглядела соответствующе. И, судя по выражению лица Бурмагина, это мне удалось. Потому что Бурмагин потихоньку зеленел. Нет, всё-таки не был он закоренелым злодеем. Окажись на его месте какой-нибудь «полосатик» с кучей ходок, он бы и бровью не повёл на мои страшилки. А этот что-то уж больно плох. Я забеспокоился, как бы ему скорую вызывать не пришлось. В мои планы это никак не входило. Надо слегка отработать назад.

— Объявляю тебе устную подписку о невыезде. (Господи, послушал бы кто меня!) Живи и бойся. Будешь плохо себя вести, и двух лет не проживёшь. Ты меня понял?

Я наклонился над Бурмагиным, стараясь прожечь его взглядом. Это, пожалуй, было лишним. Мой обидчик находился в прострации. То, что в милицию его сейчас не потянут, он уже заподозрил, но вместо облегчения струхнул ещё больше. Это что же такое с ним будет, если даже после признанки в таком преступлении его не собираются арестовывать, а угрожают лишением жизни?

Пора было ставить точку. Тема исчерпана. Дальше не может быть ничего интересного.

— Бурмагин, помни, что я сказал. Всегда помни.

С этими словами я вышел на лестничную площадку.

— Пошли скорей на улицу, а то тут не продохнуть от твоего табачища.

А Саньке не терпелось узнать результат моей секретной операции.

— Ну, как, успешно? — спросил он, стараясь, чтобы любопытство не сильно торчало в его словах.

Я не ответил, ещё раз проматывая в голове недавние события и в очередной раз задавая себе вопрос: а правильно ли я поступил? Кто я такой, чтобы казнить и миловать по своему усмотрению? Притащил бы злодея в милицию, и пусть с ним разбираются те, кому положено. Заодно можно заявить, вот, мол, преступление раскрыл, можно из глухарей вычёркивать.

Дальнейшие мои душевные терзания прекратил Санька:

— Я тебя в сотый раз спрашиваю, ты что, не слышишь? Всё нормально?

Вместо ответа я озадачил друга ещё больше.

— Как ты думаешь, если человеку сказать, что он скоро умрёт, он поверит?

Друг посмотрел на меня как-то странно:

— Ты это про что?

— Ну, помнишь, когда Коровьев открыл буфетчику, что тот скоро умрет, с ним какая истерика случилась?

Я произнёс это и понял, откуда у меня этот бином Ньютона в голову залез.

— Это же из Булгакова, из «Мастера и Маргариты»! Не читал, что-ли?

Санька посмотрел на меня ещё более странно:

— Вот не пойму я тебя, Лёшка! Ты в больнице около месяца был, а как будто десять лет отсутствовал. То не помнишь ничего, то слова какие-то непонятные из тебя лезут.

Упс! Ещё никогда Штирлиц не был так близок к провалу. Ведь, пожалуй, «Мастера» вот так запросто в эти времена и не найти было. Вылез тоже, понимаешь, со сравнением. Опять пришлось врать, что в больницу книгу знакомые приносили почитать, чтобы не скучал. А вот что друг заметил мои странности, это плохо. Значит, и другие могли заметить, только помалкивают до срока.

Я приобнял товарища за плечи:

— Санёк, я порой и сам замечаю, что изменился после больницы. (Вот, не соврал, но и правды не сказал). А амнезия — это от наркоза скорей всего. Но ты мне на вопрос не ответил.

— Какой?

— Тоже амнезия? — поддел его я.

— А-а-а, про смерть? Так я думаю, у кого как. Кто-то и накатить может за такие слова. А кто-то тут же забудет.

Это плохо, если забудет, подумал я. Но действительность затмила все ожидания.

Санька от сигарет, что я ему купил в качестве гонорара, отказываться не стал, хотя и слегка удивился. А ведь это у меня уже из моего, из будущего времени. Раньше-то бы и в голову не пришло, что друга стоит как-то вознаградить за потраченное на меня время. Да и Саня бы без зазрения совести меня на что-нибудь припахал, причем, задарма. А что хорошо, что он не стал задавать никаких вопросов.

Разговор с Бурмагиным радости не доставил. Более того, настроение испортилось напрочь. Так бывало, если на работе происходила какая-то крупная пакость. Открою тайну, что пока я не был начальником, а до этого — пока не был женат, то лечил плохое настроение «трудотерапией». Будь я в деревне — дровец бы поколол, или грядку-другую вскопал. Ну, еще бы что-нибудь сделал, в деревне работы хватает во все сезоны. В городе с этим посложнее, но все равно, выход отыскать можно. Самый оптимальный — привести в порядок комнату, или устроить глобальную стирку. Получалась двойная польза — нервы в порядок приводишь, а заодно и пользу для хозяйства принесешь.

Вот и теперь, не мудрствуя лукаво, устроил в комнате генеральную уборку. Правда, мыть полы было еще трудновато, но швабра мне в помощь. Так что, справился за час, хотя раньше на мои «хоромы» хватало и двадцати минут.

Ну, как бы и настроение поправил, и полы помыл. Стирать не стал, да и стирать-то у меня нечего. В этом, кстати, большой плюс маленького гардероба. Чем меньше у тебя одежды, тем меньше стирки.

Вечером, часиков в десять я, немного уставший, раздумывал — не то еще раз (который уже за сегодня?) попить чайку, не то просто дослушать радиопередачу и лечь спать пораньше. По радио как раз передавали оперетту Кальмана «Сильва» и я невольно заслушался. Подумал опять, что нужно во всем искать положительные стороны. Вон, я эту оперетту как-то, давным-давно смотрел по телевизору, а с тех пор и не вспоминал. Может, коли я здесь, заняться чтением классической литературы? Давно собираюсь, но так и не собрался. Или английский язык изучать?

И тут в дверь постучали. Не дождавшись ответа, в комнату ввалился Джексон.

— Лех, привет! — радостно заявил Митрофанов.

Судя по Женькиному довольному виду, инспектор угро был доволен, как слон. Чего это он на ночь глядя? И трезвый, вроде бы.

— А ты чего не дома? — удивился я.

Джексон с женой и маленьким сыном недавно получили квартиру. И не за какие-то там заслуги, не по очереди, а просто деревяшка, где они жили, пошла под снос, а семье дали двушку в Заречье. Туда добираться не ближний свет, а трамвая еще нет, поэтому на дорогу приходится тратить часа полтора. Джексон уже всерьез задумывался — а не перейти ли ему в отделение, что в Заречье, но пока не собрался. Супруга у него работала учительницей иностранного языка в шестой школе, на Металлургов, и она тоже подумывала — не перейти ли ей в девятую школу, которая неподалеку от их дома? Но одно дело подумывать, совсем другое взять и поменять место работы, пусть и на равноценное. Это и новый коллектив, и новое начальство.

— Мне Ляля позвонила — сказала, что как вернусь, башку мне оторвет! Мол, приехала, ребенка из садика забрала, а Тобик посередине комнаты кучу наклал. Дескать — ты обещал выгулять, а не приехал.

Тобик? А разве собачонку не Быдликом звали? Помню, что у Джексона был Быдлик — мелкая собачонка неопределенной породы, в которой мой товарищ души не чаял. Просыпался утром пораньше, выгуливал песку, а по вечерам, опять-таки с ней гулял. Ага, а Быдлик у него когда был? В девяностые годы, когда Джексон был майором, начальником отделения уголовного розыска. А вот про Тобика я не помню. Да и откуда бы?

— И оторвет, — хмыкнул я.

— Она запросто, — согласился Джексон, гордый за такую жену.

Леля — то есть, Ольга разрешила мужу завести собаку с тем условием, если он не перекинет на ее плечи заботу о собаке. Супруга у Джексона — девушка строгая, но с ее непутевого мужа все, как с гуся вода. Впрочем, жена его быстро прощала. Говорила только — мол, приду домой, думаю отдохнуть от школы, от детей, а там у меня опять дети, да еще и двое.

С Ольгой мы немного знакомы. Помню, на каком-то вечере сказала, что из меня получится хороший муж, так что она как-нибудь познакомит меня с кем-нибудь из коллег. Или она пока этого не говорила, а скажет позже? Но не упомню, чтобы она меня с кем-нибудь знакомила. Или знакомила? Точно, знакомила с какой-то девушкой — учительницей начальных классов. Но мы друг другу сразу не понравились, поэтому продолжения знакомства не было. Она нас уже знакомила, или знакомство еще предстоит? М-да… Если предстоит, то лучше сразу и отказаться. К чему время-то тратить?

Вообще, еще раз надо дать самому себе совет — относись к собственным воспоминаниям осторожно. Вспомнишь что-то такое, чего еще не было — вот и нос и за бархат. Самое лучшее — помалкивать и улыбаться.

Так, а Митрофанову-то что нужно? Из-за него пришлось радио выключать.

— Ты чего пришел-то? — поинтересовался я.

Джексон, усевшись на мой единственный стул, вытянул ноги в кедах сорок шестого размера и сказал:

— А ведь я твоего обидчика сегодня закрыл.

— Да ну?! — сказал я, сделав вид, что очень этому рад, и чрезвычайно удивлен.

Нет, удивлен, разумеется, но не настолько, чтобы прийти в изумление. Билась о черепную коробку мысль, что Бурмагин все-таки явится-таки сам и сдастся, так сказать, правоохранительным органам. Но не думал, что это произойдет так быстро. По моим прикидкам он бы должен еще день-другой водки попить, а уж потом и бежать.

— Сам ведь пришел, и явку с повинной написал. Я ведь потому на работе и задержался, что твой преступник раскаиваться пришел. Уже на остановку пойти собирался, а из дежурки звонок — мол, Митрофанов, по твою душу человек явился. Я выматерился, а куда деваться? Глухарь-то мой! Но как узнал, что и как, так и решил, что судьба! Ради такого дела и на работе задержаться можно. А как вернусь — так Тобика еще разок выгуляю. Преступление раскрыто, завтра тебя прокурор на допрос будет тягать. Этак, может начальство и на премию расщедрится. Все-таки, не рядовое дело раскрыли, а покушение на сотрудника милиции.

Прокурор, а вернее — следователь прокуратуры меня уже «тягал». Пару дней назад допрашивал в качестве потерпевшего. Но в сущности — даже и не допрашивал, а только спросил — есть ли что-то новенькое? А все остальное просто переписал из объяснения, которое Джексон брал у меня в больнице.

— Ты хоть ему продиктовал, как правильно явку с повинной написать? — вяло поинтересовался я.

— А то, — радостно хмыкнул Джексон. Потом, убрав усмешку, спросил: — Тока вот ты мне скажи — чего ты в больнице передо мной дурачка валял? Мол — ничего не слышал, ничего не помню?

— Жень, никого я не валял, — устало сказал я, досадуя, что Бурмагин все-таки рассказал о моем визите. — Я же, пока в палате лежал, на самом деле ничего не помнил. Уже потом, когда вышел, стал думать, сопоставлять. Про ружье вспомнил, сходил в разрешиловку, уточнил. А как адрес установил, так и пошел со злодеем побеседовать.

— А почему ты меня не взял? Тебе что, мало попало? Еще бы разок по башке прилетело, вот и сидел бы сейчас в морге, а я бы из-за тебя еще один глухарь получил. У тебя совесть есть?

— Типа — на тебя глухари вешать? — невинно поинтересовался я.

— Дурак ты Воронцов, — обиделся Джексон. — А я ведь тебя за друга считал.

— Женьк, не обижайся. Я не один ходил, а с Саней Барыкиным, он меня на площадке страховал. Ну не уверен я был, что это именно тот мужик меня ткнул, понимаешь? Не хотел я напраслину на человека наводить.

— Нет, Леша, не понимаю, — на полном серьезе сказал Джексон. — Ты получаешь информацию о личности, которая подозревается в совершении преступления. И вместо того, чтобы доложить по команде, или хотя бы сказать мне, начинаешь устраивать самодеятельность. Мы бы его в отделение вызвали — или бы сами взяли, а там бы поговорили. И на хрена, скажи? А еще скажи — на хрен ты Бурмагину сказал, что он помрет скоро? Он же писается от страха. Говорит — милиционер приходил, которого я подрезал и сказал — сам не явишься, помрешь скоро.

Ишь, как Митрофанов меня отчитывает! А ведь по сути-то он прав. То, что я сделал, это густопсовая самодеятельность. Но и я не пошел бы к преступнику, если бы не обладал «послезнанием». Так что, Джексон одновременно и прав, и не прав. Со своих позиций он абсолютно прав, а вот с моих, с попаданческих, не очень.

— Женя, поверь, в отделении он бы тебе ничего не сказал. Ни свидетелей, ни пальчиков, ничего за ним нет. Единственное — мои подозрения, да это ружье. Он бы в отказ пошел, что тогда? А вот после моей с ним беседы, он сразу к тебе прибежал. Да, риск был, но ведь и результат налицо. На этом весь и расчёт строился. Поэтому, давай ты сделаешь вид, что о моем разговоре с Бурмагиным ничего не знаешь, а гражданин явился, потому что ему стало стыдно. Лады? И палка тебе за раскрытие. И впиши Саню Барыкина — мол, с тобой по раскрытию работал.

— А там уже и так целый список тех, кто со мной работал, — усмехнулся Джексон.

Ну, это уж как всегда.

— Только я и тебя вписал, что ты по раскрытию работал, — сообщил Митрофанов.

— А на фига? — всполошился я. — Я же теперь от начальства втык получу. Могут даже выговор влепить — типа, почему рапорт не написал?

— А втык ты и так получишь, — жизнерадостно сообщил Джексон. — И поделом тебе. Не занимайся самодеятельностью, не в партизанском отряде. Так и там бы потребовали дисциплину блюсти. Но из-за выговора плюнь, не переживай.

Я ждал, что Евгений сейчас скажет: «Выговор не триппер, носить можно», но Митрофанов сказал другое:

— Выговор тебе нельзя давать, потому как ты в этот момент на больничном был. И мой тебе совет — завтра же отправляйся в отделение, пиши рапорт, но укажи — дескать, хотел сообщить о случившемся, но из-за того, что почувствовал себя плохо, решил отложить написание рапорта. Понял?

Я посмотрел на Митрофанова и с уважением покачал головой:

— Евгений — ты, голова!

— А то! — хмыкнул довольный Митрофанов. — Слушай старших. А добрый дядюшка Женя тебе плохого не присоветует.

Ну да, с Джексоном всегда так. С ним не пропадешь, но горя схватишь.

— Скажи-ка Леха, а чего ты Бурмагину-то сказал? С чего бы ему помирать, да еще через два года?

— Так все мы когда-то умрем, — философски изрек я. — Я Бурмагину так и сказал, что умрет. А он, вишь, все за чистую монету принял. А человек, как известно, верит лишь в то, во что хочет верить.

Теперь настал черед Митрофанову смотреть на меня с уважением.

— Силен брат, — сказал Женька. Задумчиво почесав затылок, спросил: — А ты к нам, в розыск, не хочешь перейти?

Скажите, а какой участковый не хотел бы работать в угро? Нет, дядю Петю я в расчет не беру, ему угрозыск до фонаря. И моему приятелю Саньке Барыкину больше нравится работать участковым инспектором. У Саньки к этой работе, скажем так, свой интерес. Как-нибудь расскажу, если не забуду.

Уголовный розыск, это совсем иной уровень. Если участковый инспектор — рабочая крестьянская лошадь, то инспектор угро — это скакун-иноходец. И зарплата повыше, хотя и не чересчур. Ну, а еще — чего уж греха таить? Девушки на тебя совсем по-другому смотрят, если ты инспектор уголовного розыска. Участковый — это какой-нибудь Аниськин, старый и добрый дяденька. В крайнем случае — старшина из «Хозяина тайги». Но это, все-таки, совсем не то. А розыск — это романтика! Для тех, кто не знает, конечно.

Представьте: утренняя оперативка. Дежурный отстрелялся за истекшие сутки, «разбор полётов» закончен, герои и виновные назначены, все ЦУ* розданы. Команда: все свободны. Но ещё не отгрохотали отодвигаемые стулья — следующий приказ: уголовный розыск — на месте. Вот где начинается таинство, к которому не допущены простые смертные: участковые, дознаватели и даже следователи. Сейчас эти небожители из уголовного розыска будут обсуждать что-то такое, что не для каждых ушей и умов. И ведь ни за что не расскажут потом даже своим закадычным друзьям, а если спросишь, так посмотрят, что станет стыдно. А кто не поймёт, так и сказать могут очень убедительно.

Так примерно должен был думать молодой участковый инспектор. А ещё то, что в уголовный розыск не просятся, то есть проситься-то можно, только толку от этого — круглый ноль. В уголовный розыск приглашают, а это надо заслужить своей предыдущей работой. Поэтому вопрос, хочешь ли работать в уголовном розыске, всегда приятен и льстит самолюбию молодых участковых вроде меня, даже с учетом моего последующего опыта.

Допустим, я тоже бы не против перейти в розыск. Но Джексон — он не самый большой начальник в угро, точнее, совсем пока никакой. Мало ли, что может предложить простой инспектор другому инспектору. У меня еще и свое начальство есть, а есть еще и зам начальника отделения по оперработе. Один отпускать не захочет, второй брать не станет. Но обижать Джексона я конечно не буду.

— Ну, мне пока нужно на службу выйти, долечиться, а там — как пойдет, — уклончиво ответил я. — Но словечко за меня замолвить можешь.

Это Джексон, конечно, под эйфорией от удачно скинутого глухаря расщедрился в мой адрес про уголовный розыск-то. И всё-таки мне подумалось, что не только из-за этого он тащился ко мне в общагу, совсем, кстати, в противоположную сторону от своего нового места обитания. Хотелось видеть этот шаг поступком настоящего друга. А я ой как нуждался в дружеской поддержке, пребывая в нынешнем своём одиночестве и во времени, пока ещё не ощущавшимся как своё родное. Но дело было, видимо, не только в этом.

— Лёха, тут такое дело, — как-то неловко заговорил Митрофанов, неуловимо стряхнувший напускную веселость. — Я присутствовал при допросе Бурмагина, когда его прокурорский следак в качестве подозреваемого допрашивал. Так вот, следак записал его показания таким образом, что он реально опасается какого-то возмездия с твоей стороны. Что ты, дескать всё время твердил про его смерть. Что ты его везде достанешь, и на БАМе, и на целине. Руки, мол, у нас длинные.

— Вот ведь гад! — вырвалось у меня. — Всё перевернул с ног на голову.

— Не, Лёха, а ты зачем ему про это всё наборонил-то? — опять вернулся Митрофанов к непонятной для себя теме.

— Да без этого фокуса не было бы у тебя раскрытия. Хотя бы вот из-за этого.

Ну как, скажите, мне было объяснить всё моему другану?

А Джексон продолжил:

— Так что в свете того, что я сказал, и в свете того, что мы с тобой в общем не дураки, чудится мне, что тебе надо ждать две радости: приглашение на очную ставку с Бурмагиным и представление прокуратуры на начальника горотдела о том, что советская милиция города Череповца в лице младшего лейтенанта Воронцова А Эн нарушает социалистическую законность, и чтобы начальник горотдела выжег подобные недопустимые повадки отдельных сотрудников калёным железом. Так-то вот.

Митрофанов сделал паузу, потом продолжил:

— И вот ещё что, Алексей, свет Николаевич. Что бы ты мне тут не лепил про ваш разговор с Бурмагиным, я думаю, тебе стоит хорошенько подготовиться к очняку. Я-то ладно, а прокурорский тебя на протокол писать будет. Знаешь ведь, небось, как это делается: вопрос — ответ. Так что думай.

И на этой совсем не оптимистической ноте Джексон улетел к своей Ляле и любимому Быдлику, то есть, к Тобику. А я подумал, что совсем не учёл времени, в котором нахожусь и порядков, ему соответствующих. Как-то я сильно поотвык, чтобы преступники сами сдавались, видя бесперспективность уклонения от правосудия. В моём-то будущем, скорей правосудие привыкло робеть перед всякой наглой сволочью.

Но к допросу у прокурорского следователя я подготовлюсь, только подумаю, как следует — что говорить, чтобы не попасть впросак.

Бух-бух…

Сосед ломился в дверь, кричал, что он мне принес газету «Футбол-Хоккей», которую брал почитать тридцать лет назад, а теперь желает вернуть, пока я его не посадил.

Я попытался объяснить, что отродясь не выписывал таких газет, да и к футболу у меня отношение прохладное, но он все равно не унимался. Обещал вызвать полицию.

Решив, что стоит все-таки открыть, а не то он разбудит внучку, оставленную младшим сыном, скажу пару ласковых. Меня-то разбудил — ладно, а вот ребенка! И только тут осознал, что я не в своей уютной квартире, с видом на Шексну, а в общежитии. Да какое, к лешему, общежитие, если у меня давным-давно отдельная квартира?

Продирая глаза, в чем был — в трусах и майке, открыл дверь. А на пороге оказалась симпатичная женщина.

— Прошу прощения, — застеснялся я.

— Алексей Николаевич, вам из прокуратуры звоня́т! Следователь Кожевников по хочет с вами поговорить.

Я был еще в состоянии сна, но почему-то вначале обратил внимание, что незнакомка сказала правильно: звоня́т, а не зво́нят, а уже потом на то, что звонят из прокуратуры.

Какая прокуратура в восемь утра? Но это я не вслух сказал, а про себя. И стало доходить, что на пороге не молодая женщина, а наша вахтерша, сменщица тети Кати, Инна Ивановна. И она уже в зрелом возрасте — лет сорок, не меньше.

И резко накатило узнавание. Инна Ивановна родом из Ленинграда, у нас оказалась из-за мужа, распределенного на строительство химзавода. Супруга лет двадцать мечтала о возвращении в Северную Пальмиру, постоянно подчеркивая свое ленинградское происхождение. А еще всегда говорила Что, вместо Што, а хлебный магазин на углу именовала «булоЧная». Дамочка, надо сказать, очень стервозная. С ней не забалуешь! Не назовешь тетей Инной, а только по имени-отчеству. Но и она ко всем жильцам строго и официально. Пошла бы она звать к телефону постояльца, если бы звонок не был из прокуратуры? Как же! Но тоже правильно. Если всех жильцов звать, бегать по этажам замучаешься.

Кивнул:

— Сейчас бегу. Только в штаны запрыгну.

— Так можно и без штанов, если срочно, — флегматично сказала вахтерша. — Кого вы семейными трусами тут удивите?

Ну да. Народ в нашей общаге чем-то удивить трудно. Всякое видели. И без штанов иной раз бегают, а как-то один крендель и без трусов скакал. «Белочку» человек поймал, бывает. Мне же его пришлось и успокаивать, и в комнате придержать, пока «скорая» ехала.

Но я до такого еще не дошел, надеюсь, что никогда не дойду (тьфу-тьфу), поэтому, натянул треники (на моих еще коленки не вытерлись и не отвисли), накинул рубашку и поскакал вниз, насколько позволял бок.

Пока шел на первый этаж, слегка удивился своему восприятию вахтерши. Сорок лет — зрелый возраст, если официально, но мне-то, в мои шестьдесят пять, она могла показаться молодой. И показалась такой вначале. И что теперь? Я уже начинаю мыслить категориями юного милиционера, а не пожилого полковника? Дела.

Конечно же, на том конце провода уже рычал от нетерпения следователь прокуратуры. Я даже представил, как он притопывает ногой. Вчера Митрофанов на допросе присутствовал, а сегодня следователю невтерпеж с потерпевшим пообщаться. Понимаю.

Договорившись, что через час мне будет удобно, метнулся обратно. Наскоро умывшись, почистил зубы. Оделся (удостоверение бы не забыть!), спустился в буфет. До прокуратуры по прямой идти минут тридцать, а если повезет, то удастся запрыгнуть в автобус, то прибуду туда за десять минут. Но в любом случае у меня есть еще время, чтобы перекусить. Можно бы и потерпеть, пока и проголодаться не успел, но есть одно но. Знаю я этих прокурорских работников. Я-то приду вовремя, а меня промурыжат с час в коридоре, а могут и дольше (срочное совещание, следователя вызвали к прокурору или еще что-то такое), потом еще час допрашивать станут, а за это время кишки бунтовать начнут. И вот здесь кроется опасность — начну торопиться, чтобы заскочить в ближайшую столовую, соглашусь со всем, что мне скажут, лишь бы отстали и отпустили, а мне это не нужно. Лучше я немного подстрахую и свое брюхо, и собственную совесть.

Заплатив пятнадцать копеек заполучил вареное яйцо, сметану, налитушку и стакан кофейного напитка. Кофе в этом стакане даже не ночевало, но деваться-то все равно некуда. А про сметану говорили, что ее кефиром разводили в советское время? А тут, вроде и ничего. Не хуже той, что производят в будущем.

На дорогу ушло как раз тридцать минут, прибыл с запасом, но меня, на удивление, приняли вовремя.

Следователь прокуратуры в светлой рубашке с короткими рукавами. Зато мундир с петлицами — один просвет и четыре звездочки, означающими, что хозяин юрист первого класса, висит на плечиках рядом.

Кожевников Петр Семенович был очень мной недоволен.

— Алексей Николаевич, я вас неоднократно просил, чтобы вы, в том случае, если что-нибудь вспомните, немедленно сообщили мне. И что вы мне на это скажете?

О своей линии поведения я вчера немного поразмышлял, но беда в том, что так и не пришел к чему-то определенному. Самому себе я могу объяснить, что я просто решил использовать элемент внезапности, а вот как это пояснить следователю?

— Видите ли, — старательно изобразил я смущение, — я не был уверен в личности того, кто совершил на меня покушение. Поэтому, прежде чем делать какие-то заявления следователю прокуратуры, решил сам проверить.

— А зачем вам самому проверять? — вскинул брови следователь. — Вы должны были либо позвонить мне, сообщить о своих подозрениях, либо доложить своему непосредственному начальнику. На крайний случай, сообщить в уголовный розыск. Вы не инспектор уголовного розыска, чтобы расследовать преступления. Тем более, если преступление совершено в отношении вас.

— А если бы гражданин оказался невиновным? — пожал я плечами. — Предположим, я сообщаю о своих подозрениях вам, вы вызываете его на допрос…

— Я бы не стал вызывать его на допрос, — перебил меня Кожевников. Покровительственно улыбнувшись, сказал: — Я бы отдал распоряжение уголовному розыску, они бы проверили гражданина Бурмагина на причастность к данному преступлению.

Ага, а мне потом с уголовным розыском работать. Представляю, как бы отреагировал тот же Джексон, если бы ему позвонили из прокуратуры и сказали — мол, тут ваш потерпевший звонил, который участковый, есть у него подозреваемый, надо инфу проверить. Да Митрофанов бы потом со мной год не здоровался.

— А что это меняет? — хмыкнул я. — Я сообщаю вам, вы даете поручение, уголовный розыск проверяет подозреваемого, а Бурмагин оказывается не при делах? Допустим — он в этот день вообще уезжал в Шексну, или на охоту ходил. Я бы тогда и человека безвинного подставил, и время ваше просто так отнял. Предположим — мое подозрение оказалось фейком, а вы Бурмагина на допрос вызвали. Петр Семенович, вы бы мне за такое сказали спасибо?

— Чем подозрение оказалось? — вытаращился следак. — Фейком?

Ну вот, опять прокол! Привык, понимаете ли, что это слово в моем времени используют и где надо, и где не надо. А время бы у прокуратуры я не отнял. Если бы Джексону не удалось расколоть Бурмагина, то какой смысл тягать его к следаку? А Джексону, при всем его таланте, скорее всего и не удалось бы.

— Виноват, — быстренько покаялся я, а потом соврал: — Я ведь собираюсь в юридический поступать, а с английским беда. Вчера вечером учебник листал, заработался малость. А фейк, по-английски, недостоверная информация.

Следователь удивленно посмотрел на меня, похлопал глазами. Видимо, пытался вспомнить — какие он сам сдавал экзамены при поступлении? Интересно, а Кожевников что заканчивал? Гражданский вуз или наш, вроде Высшей школы милиции?

— Хорошо, примем вашу версию, — махнул рукой следователь.

Это он о чем? О том, что я вчера учил английский и малость переучился, или о том, что я не хотел возводить напраслину на невинного человека?

Но следователь уже вкладывал в пишущую машинку бланк «Протокола допроса свидетеля». Сразу же перебив слово «свидетеля» буквой «х», впечатал сверху «потерпевшего». А в прошлый раз он записывал мои показания авторучкой. С чего бы вдруг? И пишмашкой товарищ следак мастерски владеет. Вон, это же навык нужен, чтобы попасть в отпечатанные в типографии строчки.

Быстренько впечатав мои анкетные данные, Петр Семенович принялся задавать мне вопросы, с ловкостью опытной секретарши, вроде моей Аллочки (ну, теперь-то уже бывшей моей) фиксируя в протоколе ответы.

— По существу заданных мне вопросов могу сообщить следующее, — вежливо подсказал я прокурорскому работнику, — вчера, то есть семнадцатого июля я пришел к выводу, что единственным человеком, который хотел бы причинить мне телесные повреждения — или убить, мог быть только гражданин Бурмагин…

А дальше я высказал свои «подозрения», которые сумел сформулировать. Главное, чтобы не ляпнуть что-то такое, странное — например, про информацию, полученную мной в восемьдесят восьмом году.

Но я был предельно краток, изложив лишь историю изъятия ружья, а также мои соображения о недовольство гражданина Бурмагина.

— Во время изъятия ружья гражданин Бурмагин вам угрожал? — поинтересовался прокурор. — В какой форме это было? В словесной? Что конкретно говорил Бурмагин? Угрожал ли он убийством?

То, что Бурмагин мог выражать угрозы только в словесной форме, оно понятно. А в какой же еще? Ну, жестами мог показывать свое недовольство. Кулак продемонстрировать. Но где же мне вспомнить — угрожал ли Бурмагин, нет ли? Я ведь даже не помню — а изымал ли я ружье в присутствие самого хозяина, или там находилась его жена? Да и то, как я ездил забирать ружье — тоже не помню. Судя по выписке из разрешительной системы, ружье я изъял двадцатого мая, когда Бурмагин уже вышел из КПЗ. Но не помню я ни хозяина оружия, ни его лысины. Где уж за сорок-то с лишним лет запомнить каждую угрозу, что пришлось выслушать?

Соврать, что ли? Но врать не стану. И не в моих привычках так мелко врать, да и смысла нет. Так следователю и сказал — не помню.

— Значит, так и запишем, — констатировал Петр Семенович и принялся стучать по клавишам, проговаривая вслух: — Я не уверен, что подозреваемый Бурмагин мне угрожал.

Следователь кивал, а я рассказывал, как вчера пришел на квартиру к гражданину Бурмагину, принялся расспрашивать его о совершенном преступлении. И все было чинно-благородно, со всеми вытекающими.

А вот после того, как я убедился, что мои подозрения подтвердились, посоветовал ему отправиться в отдел милиции и написать явку с повинной.

Кое о чем я умолчал. Например, что на лестничной площадке был еще и мой коллега — участковый инспектор Барыкин. Только, зачем это говорить? Санька, как свидетель, ничего не знает, но если я его упомяну, то следак обязательно потащит моего друга на допрос. Ни к чему доставлять приятелю лишние хлопоты.

— И это все? — скептически хмыкнул Кожевников, когда я закончил рассказ.

— За исключением того, что я поведал гражданину Бурмагину о неотвратимости наказания за совершенное преступление. И что если он виновен в совершении тяжкого преступления, то его рано или поздно отыщут и привлекут к уголовной ответственности. Поэтому, я посоветовал подозреваемому сделать добровольное признание.

— То есть, вы не угрожали подозреваемому смертью и не грозились, что его найдут и убьют?

— Нет, убийством подозреваемому я точно не угрожал, — покачал я головой. А вот про мою фразу, что Бурмагина чрез два года ждет смерть, я умолчал. Скажу — так точно следователь посчитает ее как угрозу.

— Ну, может быть, что вы пригрозили Бурмагину вгорячах. Все-таки, вы встретили человека, который вас едва не убил? Вас вполне можно понять. Ну, Алексей Николаевич?

Петр Семенович, юрист 1 класса, смотрел на меня отеческим взглядом. А глазенки у него были такие добрые-добрые, ласковые-ласковые. Вот, не захочешь признаваться, а придется. Мне даже и неудобно стало, что признаваться не в чем.

— Еще раз могу повторить, что карами или убийством я подозреваемому не угрожал, но то, что его найдут — о том говорил. Но речь шла опять-таки о неотвратимости наказания, потому что если Бурмагин сбежит, то его объявят во Всесоюзный розыск, а там его все равно отыщут. Кстати, могу привести пример из собственной практики, — слегка оживился я и принялся рассказывать: — К нам в отделение поступила ориентировка из Ялты, на ранее судимого Гаврикова. Якобы, он может скрываться у родственников на улице Металлистов. Я прошелся по домам, показал ориентировку, мне сообщили, что есть такой гражданин, скрывается. В результате Гавриков был задержан и этапирован в Крым. Так что, Бурмагина бы отыскали хоть в тундре, а хоть в Грузии.

Здесь, правда, я слегка покривил душой. По домам я не ходил, это ко мне на опорный пришел гражданин, сообщивший, что в соседней квартире уже неделю живет некий гражданин Гавриков, да еще и без прописки. Фамилия показалась знакомой, поднял ориентировки, показал бдительному жильцу. А ведь и точно, живет ранее судимый, объявленный в розыск. А связаться с уголовным розыском, задержать Гаврикова — это дело пары часов. Ну да суть-то не в этом, а в том, что коли подали в розыск, то обязательно отыщут. Может, не сразу, а через месяц, через год. Вот, если в тайгу податься, или за границу сбежать, то тут уж да, не найдут.

Следователь прокуратуры слегка поскучнел. Не знаю, чего он хотел от меня добиться? Признания, что я угрожал подозреваемому? Спрашивается — а зачем? Чтобы помимо уголовного дела по статье 108 УК, направленному в суд, отправить на имя начальника горотдела «телегу» о нарушении социалистической законности? В принципе, вполне возможно. Да не вполне — а так оно и есть. У нас своя работа, у прокуратуры соя. Если имеется нарушение законности, то это нужно пресечь. И я Кожевникова в том не виню.

— Петр Семенович, — сказал я. — Если вы примете решение о проведении очной ставки между мной и гражданином Бурмагиным, то я с огромным удовольствием его прошу — о какой-такой смерти я ему говорил? Угрожал ли я ему убийством? Вот вы тогда и проверите — шла ли речь о банальной мести, или же я предлагал ему явиться с повинной?

Я ожидал фразы — дескать, «я сам решаю, какие процессуальные действия мне проводить», потому что следователи прокуратуры не любят, если их учат, тем более, такая мелкая сошка, как младший лейтенант милиции, но не дождался. Да и не учил я юриста первого класса, а только высказал предположение.

Кожевников просто вытащил протокол из машинки и придвинул мне:

— Прочитайте и распишитесь. Если есть какие-то вопросы — скажите.

Разумеется, я все прочитаю. А вот когда стану уверен, что мои слова вписаны правильно, что никакой «отсебятины» следователь прокуратуры не внес (да-да, я ему верю, но читать буду внимательно) — тогда и распишусь. И напишу, что с моих слов записано верно, мною прочитано. И между текстом и своей подписью поставлю «зет» с поперечиной. Тоже, разумеется верю, что в пустое пространство следователь ничего не впечатает, но порядок, он порядок и есть. А если Петр Семенович соберется провести очную ставку, то что ж, я готов. Еще разочек посмотрю в глаза гражданина Бурмагина, а по поводу своих прежних слов о его скорой смерти только вздохну, и скажу, что «Человек смертен, но это полбеды. Плохо, что он иногда внезапно смертен».

И это не я сказал, а Мастер, устами Воланда. А если Бурмагин не читал Михаила Афанасьевича — так это не моя печаль, а его горе.

Находиться на больничном, ходить на перевязки уже порядком осточертело. Врачи решили, что на медкомиссию в Вологду ехать не нужно, потому что все и так зажило. Может, если бы я сильно просился, то отправили бы, но я помнил, что в той жизни меня признали «годным к несению службы». Так чего ерундой маяться и тратить время? В прошлый раз целый день по врачам ходил, ну его на фиг.

Да, а почему в прошлый раз я ездил на ОВВК (областную военно-врачебную комиссию), а сейчас нет? Точно помню, что сам не просился. Вот, очередная неувязка этой реальности и той.

Съездить в гости к родителям я так и не отважился. Как бы — бок еще не в порядке, да и вообще… Написал им письмо, излагая, что «у меня все хорошо, служба идет нормально, погода хорошая, а металлургический завод как дымил, так и дымит». Съезжу потом, когда отпуск дадут. Еще, надеюсь, попрошу у начальника отделения дня три в августе — потом отработаю, помогу картошку копать. Если, конечно, к тому времени окончательно оклемаюсь. Нет, это я сам себе пути отхода ищу, а ведь до сих пор боюсь встречи с родителями, которых для меня уже нет. И непременно подарки нужно купить, а не только какие-нибудь городские лакомства, вроде сгущенного молока, пошехонского сыра и конфет «Птичье молоко». А что купить-то? Тут еще думать нужно. Ладно, подумаю.

А вообще — скучно. А допрос в прокуратуре — так себе развлечение.

Поэтому, когда пришло время выходить на службу, я даже с радостью обрядился в свои «доспехи» и отправился в отделение. Своего графика работы я не знал, скорей всего он и не был составлен на этот месяц. Значит лучше выйти в вечер, всё равно большинство смен — вечерние. В 15:00 я был в отделении, всем своим видом показывая, что готов к труду и обороне.

Коллеги мое появление восприняли с нескрываемой радостью. Не знаю, за меня ли они радовались, или тому факту, что материалы с моего участка снова будут поступать «хозяину», а не раскидываться среди всех прочих, а наш начальник — Николай Васильевич Златин, отругал меня за разгильдяйство, в результате которого я получил травму и доставил всем кучу хлопот, а потом похвалил за смекалку и поставил меня в пример другим: не часто у нас злоумышленники после встречи с участковым сами сдаваться приходят. И видно было, что несмотря на всю напускную строгость никакого зла он на меня не держит. И то хорошо. Еще начальник «порадовал» меня пачкой бумаг, которые ожидали, чтобы я принял по ним решение. Криминальная обстановка в городе, как оно водится, продолжала оставаться сложной. Целых две кражи, одна хулиганка и десять человек попавших в медвытрезвитель. Был еще грабеж, раскрытый «по горячим следам» и одно ДТП, с участием пьяного велосипедиста.

Я сидел на разводе, слушал нашего Николая Васильевича и внутренне усмехался. Кто бы мне в девяностые сказал, что две кражи — это «сложная» обстановка? А сто восьмая не раз в полгода, а еженедельно? А двадцать четыре «квартирные» только по одному району, не хотите? А по четыре грабежа, что потенциально могут стать разбойными нападениями? И в довесок хулиганка.

Потом, когда все уже разошлись, меня заманил к себе дознаватель Петька Щеглов под невинным предлогом — «перекурить это дело». Сильно удивился, что я, оказывается, не курю, но не расстроился и открыл истинную причину своего приглашения: тут у него «горит» отдельное поручение по одному дельцу — свидетеля допросить. Так, полный пустяк. Но никого под рукой нет, а ты после перерыва в работе ещё ничем не нагруженный — сделай одолжение, допроси тётку. Что скажет, то и запиши. Это формальность пустая, чтобы прокуратура при утверждении обвинительного не цеплялась.

Я согласился помочь страдающему товарищу по оружию. Петька сам был недавним участковым, и процессуальная работа, без нарушения установленных законом сроков, у него пока получалась плоховато. Но вот насчёт моей «незагруженности» он сильно погорячился. Секретарь отделения Тамара Гавриловна, к которой я заглянул следующим шагом, вручила мне кипу всяких запросов, только успевай расписываться.

Сегодня я получил задание проверить претендента на работу в милицию, за ним следовал будущий охотник, желающий иметь ружье, предстояло раскрыть кражу придверного половичка у одной старушки и еще много разнообразных и не менее захватывающих дел.

А еще — три заявления от граждан. Одно было обычное (я диагонально пробежал его глазами) — сосед по коммуналке жизни не даёт. А вот второе…

Второе заявление было адресовано «Самому главному милиционеру на улицу Бульварную». Уже одно это обещало неслабую интригу. А когда я увидел регистрационный номер «Р-36», в душу закралось нехорошее предчувствие. Взглянул на прикреплённый к заявлению конверт — так и есть: от Романова Семёна Семёновича. Я мысленно застонал.

Заявление было старательно оформлено мелким почерком на четырёх двойных тетрадных листах. В нём до сведения «самого главного милиционера» доводилось, что марсианцы, пребывая в злодейском сговоре с сатрапами из КГБ, тайным магнитом просвечивают его мозги в намерении выведать государственные секреты. На последнем листе размещалась красочно оформленная схема, из которой следовало, что осиное гнездо злоумышленников располагается где-то между переулком Ухтомского и Альфой Центавра.

Семён Семёнович Романов был старичком совершенно безобидным. Только вот после недавней смерти жены оказался совсем одиноким и немного заблудился в этом своём одиночестве. Жаль его конечно, но и себя — тоже. Ответ на это волнующее заявление я мог бы тут же состряпать, как говорится, левой задней ногой без использования мозга. Но! — Любое заявление не будет считаться надлежаще рассмотренным, если в материале не окажется объяснения заявителя. Это значит, что мне придётся отправляться к Семёну Семёновичу в гости. А он так просто своих то ли гостей, то ли жертв не отпускает, пока во всех подробностях не поведает о новых обстоятельствах ранее изложенных им сведений. А если пренебречь гостеприимством и позорно бежать, то следующее обращение к «самому главному милиционеру» будет уже о тебе, болезном.

Я взглянул на разнокалиберные косые резолюции в верхнем левом углу заявления. Они все предписывали нижестоящим инстанциям тщательно разобраться и принять исчерпывающие меры. Мне отписывать это заявление было некому. Получалось, что «самый главный милиционер» теперь я. Вот ведь, все всё понимают, думал я. А подписать на заявлении: «Списать в дело без рассмотрения» — кишка тонка. Ибо вдруг приедет какое-нибудь начальство или прокуратура нагрянет с проверкой соцзаконности, и даже если ничего крамольного не найдёт, то на примере одного этого заявления вполне может сделать вывод о бездушном отношении к гражданам, в то время, как оно должно быть исключительно «вежливым и внимательным». И начальнику накрутят хвоста. Вот начальник и думает: пусть лучше хвоста накрутят участковому. Я сам и накручу.

А третье заявление нам переслали из редакции газеты «Коммунист». Та — а-к, что там? Ага, опять от гражданина Виноградова. Бумага, как и в предыдущем случае, изобиловала резолюциями начальства, сначала начальника горотдела, потом, отделения и, наконец, Златина. И всё на одного меня, бедного. Вообще, запросы из органов печати стояли на особом контроле и требовали недельного рассмотрения и не дай тебе бог этот срок нарушить. Да и начальство не позволит, среди ночи поднимут, если не выполнил ко времени. Но тут всё ясно, и можно отвечать, не выходя из кабинета. Гражданин Виноградов сигнализировал, что его сосед Петров — прожжённый тунеядец и подлежит уголовной ответственности в соответствии со статьёй 209 частью первой Уголовного кодекса РСФСР, а милиция попустительствует и покрывает этого антиобщественного элемента.

В редакции долго не задумывались: раз тунеядец, значит бумагу — в милицию. При этом все прекрасно знали, и в редакции, кстати, тоже, что тунеядец Петров является инвалидом, имеет пенсию и уголовной ответственности не подлежит. Его беда заключалась лишь в том, что он собирал бутылки, чтобы хоть чуть-чуть прибавить деньжат к своей ничтожной пенсии, и это обстоятельство, по мнению автора обращения, оскорбляло высокое звание советского человека. Знали все и сутяжное нутро гражданина Виноградова, а посему предпочитали найти крайнего, которому и придётся принять все ядовитые стрелы пасквилянта на себя. Этим крайним был я.

Тамара Гавриловна сочувственно посмотрела на меня, когда я расписывался за получение этого «шедевра». Может быть, она тоже думала, как я.

Тощая планшетка разбухла от бумаг и уже звала в дорогу, а именно — на участок. Но для начала я отправился в наш уголок, иначе назвать кабинет участковых в отделении было просто невозможно. Сложный пространственный объём, соответствующий примерно неправильной пятигранной призме, два стола и шкаф с ячейками — вот и всё. А на робкие замечания участковых, что тесно здесь, привычный ответ: а твоё место — на участке и на опорном. Так что не бузи.

В кабинете никого не было, даже старшего профилакта Валентина Гусева. Он со своими делами на поднадзорных и тунеядцев привык считать кабинет своим, а приходящих участковых — досадной помехой. Мне вспомнилось, что вот где-то в это время своей первой жизни я тайно мечтал занять эту должность. Чтобы не по улицам бегать, а иметь оседлость и важность, а также, что греха таить, и некоторую власть над участковыми. Ну чистый дурак, ей-богу! Став со временем поумнее, я понял, что должность эта тупиковая, и шагнуть с неё можно разве что опять в участковые. Кстати, с Валентином Гусевым именно так и произошло. Ну совсем неинтересная жизнь — несколько раз повторять одно и то же.

И тут мне подумалось: а тебе-то, дружок, сейчас не это ли предстоит? Только в более захватывающем и фантастическом варианте? Вот-вот, не смейся над другими!

Заглянув в шкаф, я в своей ячейке кроме разных не очень важных бумаг обнаружил записку Гусева о том, что надо приготовить для проверки тетради поквартирного обхода. Вот это да! Меня-то за что? Участковым давно известно: если начальство соберётся на тебя накатить, а наглядного повода нет, проще всего ему потребовать эти тетради. Там всегда найдётся к чему придраться.

Поквартирный, а в деревянном секторе города «подомовой обход» — нудная обязанность каждого участкового инспектора. Амбарные книги или общие тетради, в которых фиксируется эта работа, бережно передаются от одного поколения участковых к следующему, от предшественников к последователям. По идеальному замыслу изобретателя этой формы работы, участковый должен побывать в каждой квартире, в каждом частном доме на своём участке и оставить в соответствующем журнале исчерпывающую запись о тех, кто живёт, чем занимается, как характеризуется и прочая, и прочая, и прочая.

Да, подумал я, вот время какое было! Жильцы без боязни открывали дверь милиции, а не кричали изнутри: «Валите отсюда, менты поганые, мы вас не вызывали». На просьбу назвать фамилию — называли её, а не кривили губы: «В чём вы меня обвиняете?» А иногда и чаем угощали. И участковый, между делом, узнавал много полезного, да и сам становился знакомым людям. Иной раз можно было и большую драку унять, даже будучи «по гражданке», если тебя опознали, как участкового.

Однако, почему я думаю об этом с грустью и в прошедшем времени? Опять перепутал времена? Вот же именно сейчас тебе предоставлены все возможности — отдайся с любовью поквартирному обходу — и будь счастлив.

Но как же противоречив человек! Я же знаю, что вместо этого я возьму пару тетрадей, расчерченных под квартиры и отправлюсь… в домоуправление. Попрошу девушек выдать мне картотеки на парочку «своих» домов, посижу пару часиков за перенесением сведений из них в свои талмуды. Когда проверка на носу, не время заниматься поквартирным обходом, надо втирать очки, пока не попал под раздачу. Ни за что, ни про что, кстати.

Я уже выходил из отделения, намереваясь намылиться на участок и приступить к делам (книги учета!), как меня окликнули:

— Леха, привет.

О, Джексон! Стоит рядом с мусорницей. И отчего-то грустный, что в общем-то, не в его стиле. Подошел к Евгению, поздоровался с опером за руку.

— Привет. Ты чего тут?

— Леха, дай сигаретку.

Странно. Женька никогда не курил. Я чуть было не полез в карман за сигаретами, но вспомнил, что и сам теперь не курю. В той жизни уже лет десять, если не больше, а здесь месяца два, не меньше. Пришлось развести руками и чуть виновато улыбнуться:

— Так завязал я с этим делом…

— Щас, подожди, — буркнул Джексон и пошел в здание. Видимо, решил у кого-то стрельнуть.

Митрофанов появился минуты через две, с зажжённой «беломориной» в зубах. Неумело затянулся, скривился, потом закашлялся.

— Ты же не куришь, вроде? — хмыкнул я.

— Закуришь тут… — сказал Евгений, опять делая попытку набрать дым в легкие. — А ты что, новость не знаешь?

— Какую?

— А такую… Петька Кожевников твоего Бурмагина выпустил. Я-то его собирался еще немножко поколоть — не было ли у него в хате одного субчика, он мне нужен по одному делу, а мне говорят — мол, трое суток истекло, отпустили. Я следаку звоню — мол, Петр Семенович, что за дела? А он — нет оснований у прокурора санкцию на арест брать. Дескать — доказательной базы не хватает, судебной перспективы у уголовного дела нет, дело приостанавливаю. Обыск на квартире ничего не дал, орудие преступления не обнаружено, а на одних только показаниях подозреваемого обвинение предъявлять нельзя. Ладно, если бы Воронцов своего обидчика запомнил, так ведь нет — не помнит. Мол — отыщешь свидетелей, орудие преступления найдется со следами крови, дело и возобновить можно.

М-да, дела. Печаль Джексона понять можно. Вместо раскрытия, обещавшего премию, к нему вернулся полновесный «глухарь», а да еще и по тяжкому преступлению. И, что обидно — вот он, преступник-то, раскололся, а чего еще-то надо?

— Я ж, это, — продолжил Джексон, — по бабушкам у подъездов прошелся. Думал — может они что подскажут? Участковый тамошний говорил, что слышал от бабулек, как Бурмагин на мильтона грозился. А они мне одно заладили — нице милай не цую, — передразнил Жека череповецкий говорок, в котором вместо «ч» говорили «ц».

Тоже ничего нового. Даже если мой коллега Курганов и напишет рапорт, что слышал от бабулек что-то, то этот рапорт к делу все равно не пришьешь, а даже и пришьешь, так что толку? Для следователя, а уж тем более для суда это не доказательство. Угроза убийством — само по себе доказательство хлипкое. А где гарантия, что участковый инспектор не сам его сочинил? Вызывать таких свидетелей на допрос бесполезно и подписывать бабули ничего не станут, потому что Бурмагин, как ни крути, их сосед, а на «суседнем деле» ссоры затевать не стоит. А коли мужика не посадят, так что тогда? Им же первым от пьяного дурака и достанется.

Жаль, что мы живем не в сериале «След». Вот там бы обязательно отыскали нож, которым меня порезали, а то, что лезвие тщательно отмыли — ерунда, частички моей крови все равно бы нашлись. А еще изъяли бы с обуви Бурмагина микрочастицы, совпадающие по составу с микрочастицами асфальта, уложенного на улице Металлургов, где и произошло преступление.

Но мы живем не в фантастическом сериале, а в реальном времени. И «раздавленная бабочка» отчего-то не повлияла на ход исторических событий. Бурмагин и в моей реальности сумел избежать наказания, так и в этой ушел от справедливого возмездия.

Впрочем, а чего я ждал? Думал, что мне за раскрытие медаль дадут? Ага, как же. Спасибо, что по итогам служебной проверки выговор не влепили. Слышал краешком уха, что инспектор «по особым поручениям» уже вписал мне выговорешник, но начальник горотдела не утвердил. Дескать — а за что выговор-то давать? Был не при исполнении, трезвым, а то, что подпустил к себе злоумышленника, так участковый не фронтовой разведчик.

Гнусные заявления надо разрешать в первую очередь. Это правило я придумал для себя в незапамятные времена, как раз тогда, когда проживал ещё первую жизнь участкового. Ждать, что всё рассосётся само собой — надежда хлипкая. Вот накопить дополнительной желчи в процессе долгого ожидания — это заявитель может, и с большим удовольствием, и с большой вероятностью.

Знаю, что не все будут со мной согласны. Им больше нравится китайская пословица: если долго сидеть на берегу реки, то рано или поздно мимо тебя проплывет труп твоего врага (не помню точно). Когда-то наверное так и бывает. Ну, у каждого своя тактика.

В таком случае к кому, к Виноградову или к Романову? Гаже дело у Виноградова, да ещё и газета тут завязана. А «марсианцы» могут и подождать.

Поэтому, вместо того, чтобы пройти на опорный пункт, я направился на проспект Строителей, дом три.

Я шел по городу, в котором прожил сорок с лишним лет, опять узнавая и не узнавая его. Дома, точно такие же, что и в моем времени, только новые. Стены не обшарпаны, балконы не крошатся старым бетоном. Вот тут на тумбе афиша, которая приглашает посетить кинотеатр «Радугу». И что там? На афише, что вышла не из московской типографии, а из-под кисти местного художника, изображены люди, отдаленно напоминавшие каких-то актеров. Известных, кстати. А, так это же Куравлев с Леоновым! И фильм «Афоня». Ишь, новинка сезона. Сходить, что ли? Нет, ну его на фиг. Этот фильм уже и по телевизору «запоказывали» так, что из классики он стал казаться назойливым и глупым. Хуже только «Королева бензоколонки», да «Ирония судьбы», которую гоняют по разным каналам..

А неподалеку очередь к каким-то фанерным ящикам, за которыми стоит тетка в белом переднике. Мороженое? Купить, что ли? Вон, молочное по девять копеек, сливочное по тринадцать.

И что, продавщица берет деньги у покупателя, отдает сдачу, а потом, прямо этими же руками, без перчаток, достает вафельные стаканчики?!

Не, покупать не стану. Вот, если только в бумажном стаканчике, с деревяшкой. Но это потом. Да и мелочи с собой нет, а с моей «трешки», если сдадут сдачу медью и никелем, стану звенеть.

Пожалуй, сначала зайду по адресу. Вот и дом, кстати.

Позвонив в дверь, дождался, пока а в проеме не покажется хозяин — пожилой дяденька, в отглаженных брюках, в белой рубашке и с галстуком (это дома?!), в очках с толстенными стеклами (не меньше «минус девяти»), представился:

— Участковый инспектор Воронцов. — Поинтересовался для проформы. — Виноградов Павел Андреевич?

— Ваше удостоверение? — требовательно протянул здоровенную волосатую руку хозяин квартиры.

Я слегка удивился. Нет, все правильно. Гражданин имеет право проверить мои документы. В своей эпохе, одновременно с обозначением своей должности и фамилии, я бы уже сам вытаскивал удостоверение, а здесь сплоховал. Кажется, «автоматом» включилось сознание милиционера семидесятых годов, когда у человека в форме документов не спрашивали, верили на слово.

— Пожалуйста, — улыбнулся я, вытаскивая из кармана удостоверение, одновременно раскрывая его и поднимая на уровень глаз хозяина, а когда тот попытался ухватить край моей «ксивы», отодвинул руку, предупреждая: — Служебное удостоверение смотрят только из рук. Положено так.

Кажется, веское «положено так», хозяина убедили. Но он не собирался впускать меня внутрь. Спросил:

— А вы по какому вопросу товарищ Воронцов?

— По вопросу вашего заявления в газету «Коммунист», — сообщил я, потом вежливо попросил: — Разрешите войти?

Гражданин Виноградов не спешил запускать в квартиру участкового инспектора. Смерив меня недовольным взглядом, сказал:

— Я не обращался в правоохранительные органы.

— Так вы меня впустите, или нет? — хмыкнул я, потом пожал плечами: — Или вы предлагаете обсуждать ваше заявление на лестничной площадке? Иначе мне придется вызывать вас повесткой в отделение.

Про отделение я малость погорячился, но выписать повестку, с просьбой (именно так!) явиться на опорный пункт милиции, я мог. Другое дело, что Виноградов имел полное право игнорировать мою повестку и ему за это ничего бы не было. Я уже ждал, чтокляузник предложит выписать повестку, но он посторонился, пропуская меня внутрь.

— Заходите, — пробурчал Виноградов, а потом приказал: — Обувь снимите.

— Павел Андреевич, — донесся из глубины квартиры женский голос. — Кто это там пришел?

— Зоя Ивановна, это товарищ Воронцов из милиции, — ответил хозяин, наблюдая, как я снимаю ботинки.

Вот ведь, какая незадача! Никак не думал, что сегодня придется разуваться, а иначе бы надел новые носки. А тут, на правом зияет дыра, сквозь которую проглядывает палец. И отчего я их не заштопал? Некстати подумалось, что в своем мире я поступил бы просто — выкинул бы дырявые, да и купил новые, а еще лучше — сразу бы дюжину. В той реальности я так и делаю.

В прихожей появилась дамочка слегка помоложе хозяина, но тоже отчего-то при полном параде — в наглаженной юбке, белой блузке и темно-синем жакете. Со стороны супруги казались партийными или профсоюзными активистами. Или они на какое-нибудь мероприятие собрались?

Супруга, что величала мужа по имени и отчеству, наморщила губы, посмотрев на меня. Или она смотрела на дырку в моем носке?

— Проходите в комнату, — не очень любезно предложил хозяин, показывая взглядом направление.

Комната обставлена довольно скромно. Мебель — сервант, книжный шкаф и платяной шкаф производства нашего «Фанерно-мебельного комбината» шестидесятых годов. В одном углу письменный стол, в другом небольшой телевизор. Уж не родимый ли это «Рекорд-6»? У родителей в деревне такой стоял, да и вообще, у половины страны черно-белые «Рекорды».

В серванте чайный сервиз, пара хрустальных ваз. А что там в книжном шкафу? Спасибо молодому телу и хорошему зрению, можно рассмотреть книжные корешки не приближаясь. И что там? Елы-палы! А там полное собрание сочинений Владимира Ильича Ленина, материалы съездов КПСС, и беленькие корешочки — некоторые просто белые, а на других что-то пропечатано мелким шрифтом. Даже и подходить не стану, потому что знаю — избранные труды Маркса и Энгельса.

В квартире идеальный порядок, ни одной лишней вещи. Даже на стене, вместо обычных для того времени семейных фотографий висит репродукция картины «Выступление В. И. Ленина на III съезде комсомола».

М-да, ни соринки, ни пылинки. А еще в этой квартире как-то безлико и неуютно.

Решив, что рассматривать квартиру я дальше не стану, кивком попросил у хозяина присесть и, не дожидаясь согласия, уселся за стол, расстегнул планшетку и вытащил бумаженцию.

— Павел Андреевич, — сообщил я. — В городской отдел милиции поступило ваше заявление, касающееся вашего соседа по подъезду гражданина Петрова Александра Алексеевича, в котором вы обвиняете Петрова в тунеядстве.

— Товарищ младший лейтенант, — слегка надменно отозвался Виноградов. — Я не писал заявлений в милицию. Мое заявление было адресовано главному редактору городской газеты «Коммунист» и я требовал, чтобы наша советская печать решительно осудила тунеядца Петрова. Чтобы, так сказать, его осуждение, прозвучавшее на страницах газеты, стало уроком остальным лодырям, которые позорят наш социалистический строй. Тогда почему редактор переадресовал мое заявление в городской отдел?

Тем временем я уже вытащил чистый лист бумаги, приготовил ручку, а заодно слегка чиркнул в уголочке, проверяя — а не высохла ли паста? Не вдаваясь в детали — дескать, газета не хочет печатать непроверенный материал, казенно-вежливо сообщил:

— Павел Андреевич, ваше заявление было переправлено нам, а коль скоро мое руководство поручило мне проверку указанных вами фактов, то я обязан исполнить приказ. Будьте добры — покажите мне ваш паспорт, или иной документ, удостоверяющий вашу личность.

В принципе, я мог бы и не спрашивать документы хозяина, а все записать с его слов, но пусть тащит паспорт.

Хозяин дисциплинированно протянул мне паспорт. А почему обложка зеленая? Ах ты, так ведь Всесоюзная «паспортизация» населения, благодаря которой все граждане СССР получат «краснокожие паспортины» начнется лишь в следующем году.

— Виноградов Павел Андреевич, 1910 года рождения, проживающий по адресу… — сказал я вслух, заполняя «шапку».

— Член КПСС с одна тысяча девятьсот тридцать девятого года, — с гордостью произнес хозяин.

Я кивнул, вписывая эти данные.

— Пенсионер? — поинтересовался я.

По возрасту должен быть. Здесь пока пенсия по старости назначается с шестидесяти лет. Еще он по возрасту должен бы быть фронтовиком, но Виноградов отчего-то не производил впечатление ветерана войны. Хотя, они тоже все разные. Есть у меня на участке ветеран, который периодически напивается и гоняет вокруг дома свою жену, припоминая той измену, совершенную еще в сорок третьем году. Дескать — он-то пока на фронте был, а она-то под кобелей стелилась. И не узнал бы, но нашлись «добрые люди», написали, а она врать не стала. Как с войны пришел, побил, а потом простил. Но тоже, время от времени «накатывает» на мужика. А мне приходится идти, успокаивать.

— Мой трудовой стаж сорок пять лет, — заявил хозяин, хотя я его об этом не спрашивал. — А в настоящее время веду большую общественную работу, являюсь лектором Всесоюзного общества «Знание», выступаю перед молодыми рабочими с лекциями по международному положению!

Не знал, что на моем участке живет специалист по международным отношениям.

— Вы не учителем трудились? — поинтересовался я.

— Я, товарищ младший лейтенант, всю жизнь в «Череповецлесе» проработал. Еще в ту пору, когда он «Сплавконторой» именовался. Мы в войну по двенадцать часов работали! В холодной воде!

На фронте не был, но по двенадцать часов в холодной воде… Уважаю.

— Итак, Павел Андреевич, — перешел я к делу, — изложите суть вашей претензии к вашему соседу Петрову?

— Там все написано, — кивнул хозяин на свое заявление в газету.

— Написано, но мне бы хотелось не переписывать ваше заявление, а услышать лично от вас — в чем суть претензий? Если ваше (я замялся, подбирая синоним к слову кляуза) жалоба подтвердится, то мне придется принимать меры в отношении Петрова.

— Это не жалоба, — сразу же вскинулся Виноградов. — Это сигнал для нашей партийной печати. Газета «Коммунист» является органом горисполкома и горкома.

— Хорошо, — терпеливо кивнул я. — Так в чем суть вашего сигнала?

— Товарищ Воронцов! — вскинул вверх указательный палец гражданин Виноградов. — Владимир Ильич Ленин сказал: «Всякий, кто трудится, тот имеет право пользоваться благами жизни. Тунеядцы, паразиты, высасывающие кровь из трудящегося народа, должны быть лишены этих благ». Разве вы не согласны с утверждением товарища Ленина?

Вот, попробуй-ка не согласиться с Лениным. Тем более, что я с этим высказыванием полностью согласен.

— По имеющимся у меня данным, подтвержденным соответствующими документами, ваш сосед является инвалидом второй группы. Он получил травму на производстве — отравление вредными веществами. Все детали получения травмы установлены, виновники наказаны, Петрову назначена пенсия, потому что он физически не может работать. Таким образом, он не может являться тунеядцем, так как имеет средства к существованию, установленные государством.

Неожиданно в разговор вмешалась супруга Виноградова, до этого молча стоявшая в дверях:

— Товарищ милиционер, такие, как наш сосед, позорят нашу социалистическую действительность.

— А чем он ее позорит? — удивился я. — Вы указали, что он собирает бутылки. И что в этом такого? В чем здесь криминал?

— А в том, что имея пенсию, которую ему предоставило государство, Петров собирает бутылки.

— И что тут такого? — не понял я.

— А то, что своим поведением он позорит нашу страну перед империалистами! — подал голос супруг. — Петров демонстрирует, что СССР назначило ему слишком маленькую пенсию. И что скажут наши враги из капиталистического лагеря? А то, что Советский Союз не проявляет заботу о своих пенсионерах. Мы с Павлом Андреевичем, моим супругом, тоже пенсионеры, но мы же не идем собирать бутылки.

— Наверное, вам хватает вашей пенсии, — пожал я плечами.

— И что? — скривила губы супруга. — Мы с мужем получаем персональные пенсии республиканского значения, но мы их заслужили. Мы занимали ответственные должности. Павел Андреевич во время войны был начальником сплавного участка, главным инженером, начальником треста. А я трудилась в системе народного образования, была депутатом Верховного Совета РСФСР. Если пенсия Петрова такая маленькая, то он сам виноват. Ведь как сказал великий русский педагог Ушинский? А он сказал: «Человек рожден для труда, труд составляет его земное счастье, труд — лучший хранитель человеческой нравственности, и труд же должен быть воспитателем человека». А какое счастье собирать пустую посуду?

Кажется, говорить с такими людьми бесполезно. Надо побыстрее дописывать объяснение, да и уматывать отсюда.

Нет, я не против персональных пенсий. Скажем, моя собственная пенсия выше, нежели пенсия капитана или майора. Ну так у меня и звание было выше, да и должность.

— А если посмотреть на это дело с другой стороны? — попытался я все перевести в нужное русло. — Петров собирает бутылки не только для того, чтобы заработать деньги, а из соображений охраны природы. Несознательные элементы раскидывают пустую посуду, а она может разбиваться. И люди поранят ноги, и животные.

— Пустую посуду следует относить в пункты приема стеклотары, — парировала супруга. — А воспитанием несознательных элементов, их наказаниемобязана заниматься советская милиция. Вот вы, лично, почему этим не занимаетесь?

— Ну, отчего же не занимаюсь? — не согласился я. — Я этим постоянно занимаюсь. Но ведь милиция, без участия общественности, мало что сможет сделать. Предположим, а вы сами не попытались провести с Петровым беседу? Наставить его на путь истинный? Пристыдить? Объяснить, что он, своим поведением, льет воду на мельницу нашего классового врага?

— А с какой стати мы должны ему что-то объяснять? — возмутился Виноградов. — Мы — общественность, а вы власть. Наше дело послать вам сигнал, а уж вы обязаны принять меры. Когда я был начальником сплавного участка, я же не занимался тем, что таскал бревна? Но я руководил. Каждый должен заниматься своим делом.

Пожалуй, можно закругляться. Придвинув Виноградову объяснение, попросил его расписаться.

— И как, теперь вы предпримете меры? — поинтересовался Виноградов.

— Для начала мне нужно побеседовать с самим гражданином Петровым, — сказал я, убирая бумагу в планшетку. — Узнаю, как он живет. Сообщу, что соседям претит такой образ жизни, что они недовольны, что советский пенсионер собирает бутылки.

— Ни в коем случае, — в один голос заверещали и муж, и жена. — Наше дело послать сигнал, но почему об этом должен знать наш сосед? Тем более, что отреагировать на поведение Петрова должна власть, а не общественность.

— Так ведь именно вы написали заявление в газету, — пожал я плечами. Вот так вот. Такие у нас «подпольные» правдолюбцы.

Эх, а как бы было хорошо, если бы газета «Коммунист» в разделе «Письма» разместила бы ответ: дескать — заявление гражданина Виноградова о том, что его сосед П., является тунеядцем, не подтвердилось. Материалы, собранные по данному заявлению переданы в прокуратуру, для привлечения гражданина Виноградова к ответственности за клевету.

Так ведь не разместят, и в прокуратуру ничего не отправят. А имеется ли клевета в заявлении Виноградова — вопрос сложный. Разумеется, она имеется, но доказать ее будет сложно, почти невозможно. И с исковым заявлением должен обратиться в суд сам Петров, а не кто-то другой.

— Так вы примете меры? — продолжал настаивать Виноградов.

— Поговорю с Петровым, вынесу ему официальное предупреждение, — пообещал я, чтобы от меня отстали.

Вот, хорошо, что вспомнил. Имеется же такой спасительный метод, когда не знаешь какие меры принять. Или они не нужны, как в данном случае. Есть у меня в планшетке специальный бланк, в котором я могу написать, что гр-ну такому-то в связи с такими-то событиями вынесено официальное предостережение (именно так!) о недопустимости антиобщественного поведения.

Странно, я забыл, как в той жизни я брал объяснение с Виноградова, но Петрова, проживающего этажом ниже, почему-то вспомнил.

Безобиднейший человек, живущий на нищенскую пенсию. Жена ушла. Не знаю, толи из-за его инвалидности (авария на химзаводе), не то по другой причине. Выпивает, конечно, но в меру. Дома две кошки. В «однушке» у него пусто, телевизора нет. Но есть книги. Старые, правда, новые-то не на что покупать.

Вот, сейчас я пойду к Петрову, быстренько возьму у него объяснение и побегу на опорный — готовить ответ в газету. Но коли запрос был адресован начальнику горотдела, так и ответ должен быть за его подписью. От меня будет на последней странице ремарка: «Исп. Воронцов». Значит, составить черновик, изыскать возможность его отпечатать в четырех экземплярах, а потом ловить возможность попасть к самому подполковнику Горюнову для подписания.

Мой «опорник» за сорок лет с лишним ничуть не изменился. На стенах висели знакомые плакаты, график работы дружинников — когда дежурят парни с ЧМС (Череповецметаллургстрой), когда «сталепрокатчики», а когда прочие. Из угла взирал на присутствующих товарищ Дзержинский. Вернее — не сам железный Феликс, а его портрет, но это неважно, потому что под пристальным взором «первочекиста» наши дружинники становились собраннее, дисциплинированнее и посторонние разговоры вести не решались, а свои силы тратили на борьбу с правонарушениями.

Добровольные народные дружинники стали спасением для череповецкой милиции в пятидесятые годы, когда население города резко выросло, а количество сотрудников ОВД оставалось на уровне довоенного.

Хулиганы боялись дружинников больше, нежели милиционеров. Что мог сделать тот же участковый? В худшем случае доставить в отделение, составить протокол, отправить на сутки. Но это, если удастся поймать. А дружинники — молодые и здоровые парни догонят запросто, а потом могут завести дебошира за угол, подальше от лишних глаз, и воспитать физически. Так, без особого членовредительства, но синяки будут, а самое главное — позор. Отчего-то считалось, что попасть в КПЗ, вроде и доблесть, а огрести от дружинников — неприлично. Но и жаловаться на них, писать заявление в милицию, тоже не выход.

И потом, дружинники по одному не ходят, как правило стайкой, из четырех — пяти человек. Попробуй тут с ними справиться. А если женщины в группе будут, ещё страшнее — такую сирену включат, что всех прохожих соберут поглазеть. Где уж тут дебош продолжать.

Я тут же решил уравновесить похвалу ДНД малой толикой дёгтя, который способен не только бочку мёда испортить, а в далёкие времена, как говорили, и репутацию невесты, если у той ворота этим снадобьем измазать.

А дёготь в отношении ДНД такой. Во-первых, не такой уж добровольной эта дружина и была. Её «добровольность» крепко поддерживали три дня к отпуску по месту работы и молва, что жизнь и здоровье дружинников защищены законом на уровне сотрудников милиции. На самом деле, это так и было, только вот на моей памяти не было ни одного случая, чтобы дружинникам от хулиганов перепадало. В шестидесятые, говорили, такое бывало. Даже был случай, когда во время массовой драки один из дружинников был убит. А вот в мое время… Нет, не припомню.

И не все общественные защитники правопорядка дружинили по-честному. После инструктажа вышли за порог опорного, повязку в карман — и по своим делам. А к двадцати двум назад на сдачу дежурства, точнее — красной повязки. Председатель опорного пункта по количеству повязок естественную убыль в рядах дружинников подсчитывал и строго взыскивал с командира дружины, не сберегшего своих бойцов.

Ещё и так бывало, что выбирали дружинники в рамках назначенного маршрута улицы посветлее, да дворы поспокойнее, от хулиганов подальше. И всё-таки позитив сильно перевешивал, и стало это особенно заметно, когда дружин не стало, сгинули они в кипящей пучине нарождающегося частного предпринимательства. Кто тебе три дня будет давать к отпуску, когда и самого отпуска не допроситься?

Разумеется, уже был на месте председатель опорного пункта Александр Яковлевич Котиков. Как же мне без него?

Председатель восседал за обшарпанным столом, делая какие-то заметки в своем журнале. Причем, пользовался Александр Яковлевич исключительно перьевой ручкой. Не той, что именуется «автоматической», а самой, что ни на есть, настоящей. Вон, как он ловко макает перо в чернильницу-непроливашку. А почерк у него идеальный. Только вот, несмотря на ловкость манипуляций, цепочка мелких чернильных следов тянется от непроливашки к месту осуществления каллиграфии. Раньше-то на столе большое стекло лежало, и мелкие кляксы никакого вреда не наносили, стёр влажной тряпочкой — и все дела. Только вот однажды какой-то нарушитель в приступе буйства стекло расхвостнул, а привычку свою Александр Яковлевич изжить уже не смог. Но, если честно, никакого визуального ущерба эти синие пятнышки на фоне прочих дефектов столу и не наносили.

Дружинников или внештатных сотрудников пока нет, но им и рано, вечером явятся. И соседки — Веры Ивановны, инспектора детской комнаты милиции, тоже нет. Где-нибудь на участке, воспитывает своих малолетних подучётников, а заодно и их папок с мамками, нередко тоже когда-то числившихся ее воспитанниками.

Иной раз мне казалось, что Вера Ивановна живет на своем участке. К стыду своему я даже не знал — есть ли у нее семья? Есть ли муж, дети? Если судить по возрасту — а ей за далеко сорок, так должны быть не только дети. Но и внуки. Но она никогда не говорила о доме, а я отчего-то не спрашивал. Говорила только о своих трудных детях, радовалась их успехам, если такие были. Она вообще никогда ни с кем не скандалила, ни о ком не сказала худого слова. Разве что, за исключением Никиты Сергеевича Хрущева. Из-за него с сотрудников Детской комнаты милиции сняли погоны и на десять лет превратили в вольнонаемных. Потом, разумеется, срок службы вернули в общемилицейский стаж, но звание-то никто не компенсирует, равно как и зарплату. Впрочем, Никиту Сергеевича не любили все ветераны милиции. Возможно, что идея у Первого секретаря ЦК КПСС и была благая — не только построить коммунизм к 1980-му году, но и заменить профессиональную милицию «народной» — то есть, бесплатной, но ни к чему хорошему это не привело, за исключением того, что из органов внутренних дел было уволено огромное количество профессионалов. К тому времени, как я стал участковым, МВД еще только-только «зализало» раны.

Если посмотреть на председателя опорного пункта Александра Яковлевича со стороны — этакий живчик, с животиком. Но мало кто знал, что у этого «живчика» отсутствует две трети желудка и часть кишечника. Но не из-за операции ввиду язвы желудка. В сороковом году хирурги долго выковыривали из студента института имени Лесгафта осколки финской мины, а заодно удалили и часть его собственных внутренностей. Сашка Котиков — студент третьего курса, кандидат в мастера спорта СССР, спринтер, подававший большие надежды, как и его однокурсники ушел добровольцев на фронт, став бойцом лыжного батальона. Командовал отделением, а потом взводом. Ну, а потом бой, тяжелое ранение.

Долго лечился в Ленинграде, а в сорок первом оказался у нас. Когда началась Великая Отечественная война, его признали негодным к военной службе.

Но, тем не менее, во время Отечественной Александр Яковлевич добавил к медали «За отвагу», которой его наградили за финскую войну (он принципиально не желает менять колодку, так и носил старую, прямоугольником), еще и орден «Красной звезды».

Бывший студент-физкультурник, имевший боевой опыт, стал сотрудником военкомата, отвечающим за военную подготовку допризывников. Александр Яковлевич создал спортивную секцию, где занимались подростки от пятнадцати и до семнадцати лет. На занятиях не только бегали и ходили на лыжах, но и осваивали оружие, учились стрелять. По слухам, этих подростков потом «загребали» даже не в действующую армию, а в какие-то специальные группы, действовавшие в тылу у немцев.

Сейчас уже сложно представить, как подростки — а в секцию входили ребята, работавшие на заводе «Красная Звезда», отработав смену по десять-двенадцать часов, еще и шлина занятия. А ведь и шли! А завод наш (кстати, единственное в те годы промышленное предприятие города), специализировавшийся на производстве автогаражного оборудования, наладил выпуск сугубо военной продукции — отливал корпуса авиабомб, мини осколочных гранат. Любопытная вещь — когда в первый раз занялись осколочными гранатами, то главный технолог две недели бился, чтобы «испортить» сплав, а иначе граната не желала разлетаться.

Но наградили Котикова орденом не за работу с молодежью, а за другое, потому что кроме своих прямых обязанностей, Александр Яковлевич был еще заместителем командира истребительного отряда.

Не так давно увидел в Интернете забавную (или грустную, это уж как посмотреть) статью, в которой расписывалось, что во время Великой Отечественной войны на фронте не хватало людей, а между тем, в каждом городе существовали либо истребительные батальоны, либо истребительные отряды, подчинявшиеся госбезопасности. На этом основании автор делает вывод, что товарищ Сталин опасался собственного народа, поэтому и держал огромные силы не на фронте, а в тылу.

Интересно, это глупость или преднамеренное вранье? Правда здесь лишь в одном — истребительные батальоны, отряды, они и на самом деле подчинялись начальнику управлений или горрайотделов НКВД. Но НКВД в те годы подчинялась и милиция, и пожарники, и пограничники. А сами истребительные отряды формировались из людей сугубо гражданских — сотрудников партийных и комсомольских организаций, партийно-комсомольского актива предприятий. У этих отрядов была собственная война, пусть и маленькая — отлавливали скрывавшихся по лесам дезертиров, отыскивали немецких летчиков, спрыгнувших с подбитых самолетов, не позволяя тем уйти за линию фронта, а ещевступали в бой с немецкими диверсантами.

А немцев интересовали железнодорожные мосты (прежде всего, через Шексну), склады ГСМ, аэродромы.

Однажды, отряд немецких парашютистов, высадившихся в Мяксинском районе, уже почти вплотную подошел к мосту, но к счастью, странных людей, вышедших из леса, приметили колхозники и сообщили в Череповец.

Истребительный отряд, поднятый по тревоге, отыскал диверсантов, случился бой. В этом бою немцы были уничтожены, но и отряд потерял половину своего состава. А командование отрядом, после гибели командира, принял на себя Котиков. Вот, за этот бой и был награжден бывший студент орденом.

После войны Александр Яковлевич работал и в военкомате, и в райкоме партии, и в спорткомитете. А после выхода на пенсию на месте не мог усидеть, поэтому стал председателем опорного пункта милиции.

Наш опорный пункт считался лучшим и в городе, а то и в области. И не только из-за портрета Дзержинского и наглядной агитации. Александр Яковлевич держал в ежовых рукавицах и дружинников, не позволяя тем сбежать с дежурства ранее установленных двадцати двух часов, присматривал, чтобы они не превышали свои должностные обязанности, а заодно и участковых инспекторов, не позволяя тем использовать «опорный» для иных нужд, кроме служебных.

Котиков много лет возглавлял и Совет общественности микрорайона. В отличие от своих коллег, иной раз допускавших и перенос заседаний, а то и вовсе забывавших о них, своими обязанностями не манкировал и проводил заседания два раза в месяц, как и положено.

В составе Советов были, разумеется, участковый инспектор и инспектор детской комнаты милиции, а также учителя, воспитателиинтернатов, представители от предприятий, профсоюзных и партийных организаций.

И там очень въедливо разбирали и нарушения, что совершили подростки, и семейные неурядицы, и людей, склонных к излишнему употреблению спиртосодержащих жидкостей. Определяли — имеются ли неработающие, а если да, то не пора ли тунеядцев привлекать к уголовной ответственности?

Сегодня бы такие дела сочли вмешательством в личную жизнь граждан, а тогда это было в порядке вещей.

В девяностые, как водится, Советы общественности пошли прахом. Но когда они перестали существовать, стало ясно, что они проделывали огромную работу.

С Александром Яковлевичем у нас сложились если не дружеские, но товарищеские отношения. Разумеется, командовать собой я не позволял, но к его советам прислушивался. Все-таки, мой милицейский опыт еще не достигает и года, а он тут уже лет пять, если не больше. О некоторых вещах имеет представление гораздо лучше, чем я. Например — уголовный кодекс. Я-то его читаю, разумеется, но только в той части, что касается моей работы, а Котиков чуть ли не наизусть шпарит.

И картотека у него собрана на весь «контингент». Тут тебе и судимые, и поднадзорники, и трудные подростки. Мы с Верой Ивановной и сами пополняли эту «базу данных» (такого термина, конечно ещё не существовало), и успешно пользовались этими сведениями.

Вообще без Александра Яковлевича опорный пункт фактически умер бы. Я вспомнил свои настроения тогдашнего, «первого» меня. Порой хотелось вырваться из-под опеки председателя, которая иногда казалась мне избыточной. Мол мы и сами с усами, делаем серьёзные дела, а общественность — это так, хилая помощь, а иногда и обуза. Только много позже стало понятно, насколько я был неправ в своих самоуверенных умозаключениях..

К слову — портрет товарища Дзержинского являлся находкой Александра Яковлевича и нашей гордостью. На иных и прочих опорных пунктах висит товарищ Ленин, а только у нас Феликс Эдмундович. А Председатель ВЧК-ОГПУ был еще и наркомом внутренних дел, возглавлял Комиссию по борьбе с беспризорностью.

Много лет спустя, когда портреты Дзержинского вышли из моды, их выбрасывали на помойку, я пытался отыскать этот портрет. Но где там! И опорник не один раз менял адрес, менялись и участковые, а Котиков умер еще в девяностые годы. Да, помню. Александр Яковлевич приглашал меня на свой юбилей, ему как раз семьдесят исполнилось, а вскоре и умер. Но уже и не помню — а пришел я на юбилей, или нет? Вполне возможно, что и не смог. Девяностые — это такое время, когда милиция трудилась в запарке, а семидесятые-восьмидесятые казались раем.

Я поздоровался с Александром Яковлевичем, отправился в свой кабинет. Мысленно похвалил своего председателя, что не задает опостылевших вопросов, типа — оклемался? выяснил, кто тебя пырнул?

Разложив на столе полученные задания, принялся их перебирать, вспоминая — а что я должен делать и, попутно определяя, а что нужно сделать прямо сейчас, немедленно, что можно сделать завтра, а что вообще можно не делать, ограничившись отпиской?

Перелопатив запросы, с горечью констатировал, что ни один из них без выхода в адрес исполнить не получится — нужна конкретика, которую из пальца не высосать. Не буду же я писать, сколь хорош этот человек для трудоустройства в милицию, если не пройду по его соседям, с самим не поговорю. И с остальными бумагами так же. А вот написать в учётные дела пару рапортичек слегка приукрасив масштаб своей работы — это пожалуйста. Я тут по пути в опорный успел потолковать с соседкой подучётного Собакина (она меня сама и остановила), узнал от неё в избытке местные актуальные новости, которых должно хватить для описания текущего поведения подучётника.

Ну, вот это дело я выполню. Стоп. А чем я писать-то стану?

В той ручке, что в планшете, внезапно закончилась паста.

На столе, в стаканчике, наличествует только карандаши. Вот уж и не помню — не то мои ручки закончились, не то их «изъяли» товарищи дружинники. Тоже обычное дело. Ребятам нужно писать собственные отчеты, а ручки, как водится, ни у кого нет или они не пишут. Одалживают, обещают вернуть, а потом «приделывают ноги».

Но я человек мудрый, потому что в ящике стола у меня лежит чернильная ручка и склянка с фиолетовыми чернилами. На чернильные ручки ни коллеги, ни дружинники не покушаются, потому что таскать в карманах их неудобно — чернила вытекут.

Ручка не такая, как у Александра Яковлевича, а автоматическая. Впрочем, перьевой — то есть, деревянной палочкой со вставкой, я тоже умею пользоваться. Или умел? В школе, класса до третьего, писал именно перьевой, потому что учительница авторучками пользоваться запрещала — дескать, почерк испортите. Получалось, хотя и кляксы сажал. А вот теперь, сумею ли? Нет, лучше не надо. За последние годы я вообще ручками пользовался редко, за исключением тех моментов, когда требовалось поставить подпись. Компьютер — это великое благо, но и огромное зло.

Однако, за работу. С ручкой проблему решили, теперь с бумагой. Я вытащил из заначки несколько драгоценных листочков (ох, уж этот наш вечный дефицит всего!) и начал трудиться: «Начальнику отделения милиции Череповецкого ГОВД майору милиции…»

Работа шла ходко, и уже через десяток минут два исписанных листа, превратившихся по мановению моей руки в документы, я засунул в планшетку. Будем в отделении — подошьём в дело белыми нитками, хе-хе. Что там дальше?

А дальше надо бы состряпать письмо в редакцию по поводу заявления Виноградова. Изучать там больше нечего. Самому жалобщику ответ писать не будем, редакция нам этого не поручала, и то хорошо. Старая заповедь: лишняя бумага — лишний повод придраться. А мастерство пасквилянтов в этом деле достигает космических высот. Плавали, как говорится — знаем.

Эх, машинку бы сюда! Только где её взять на опорном-то? Да что-то я и не уверен, что мастерски справился бы с ней. Колотить по «клаве» совсем не то, что каретку двигать. И ошибок пишущая машинка не прощает. Что же делать? И тут мне в голову пришла спасительная мысль: ответ за подписью начальника ГОВД, да ещё в газету, будет печатать сама Фрида Яковлевна, секретарь начальника, да ещё на фирменном (ой, простите, на служебном) бланке с отпечатанным типографским способом угловым штампом. Так что успокойся, околоточный, и пиши проект ответа своей рукой и своей ручкой. Многолетний опыт в казуистике тебе в помощь!

— С закрытыми глазами, говоришь? — переспросил дядя Петя.

Мы сидели у Щеглова — то есть, в кабинете участковых, и в густом табачном дыму, от которого у меня уже начали проступать слезы, занимались чисткой своих «Макаровых» после стрельб. Собственным тиром наш горотдел ещё не разжился, и приходилось ездить в Абакановский карьер. А это не близкий путь, да ещё с учетом нехватки транспорта на такое дело уходило больше половины рабочего дня.

Само-собой, что твое личное оружие после стрельб за тебя никто чистить не станет. Все сам, своими ручками. Так и большие начальники личное оружие сами чистят, никому не доверят.

Сам хозяин кабинета отстрелялся в этот раз весьма неплохо: двадцать восемь из трёх зачётных (знаменитое упражнение номер один) и теперь похвалялся удалью. Это он заявил, что соберёт пистолет с закрытыми глазами. Но главный «профилактик» имел в виду неполную разборку.

А старый участковый, ой как, не любил болтунов. Он-то выбивал тридцать из тридцати и не считал это подвигом. Так, нормалек.

— Да ты хоть знаешь, дурилка картонная, что такое «шептало с пружиной»? — насмешливо спросил он, удивив при этом не только Щеглова, но, видно было, и некоторых других присутствующих. А кто из них досконально знает устройство пистолета? Допустим, я знаю, но я о том пока промолчу.

— Ну ты сказал, дядя Петя! — заржал Щеглов. — Скажи ещё «орало с овчиной»!

Ловко это у него отбрыкнулось, да ещё в рифму. Кое-кто засмеялся, и смех этот получался в поддержку хозяина кабинета. Но на Петра Васильевича это не произвело ровным счётом никакого эффекта.

— Ну-ка, дай сюда своё ружжо, — протянул он руку тёзке за его пистолетом. — И протирку давай.

А дальше произошло волшебство, не хуже, чем у Арутюна Акопяна. Петру Васильевичу оставалось только рукава засучить, чтобы было похоже. Но и без этого пистолет Щеглова, в руках моего наставника, вдруг распался на множество деталей, гораздо больше, чем требовалось для чистки пистолета, в том числе и достаточно мелких.

— А так сумеешь? — лукаво спросил старый участковый. — Да хотя бы и с открытыми глазами. Но я смогу и с закрытыми. А ты?

Он осторожно взял двумя пальцами одну мелкую детальку и предъявил хвастуну:

— Вот это и есть шептало с пружиной, а ты — орало, орало. Даю тебе пять минут, хотя для этого дела и одной хватит, и то, если не спешить.

Пяти минут Петрухе не хватило. Пока он корпел над задачей, ехидные голоса болельщиков утверждали, что у него сейчас лишние детали появятся, как у известного часовщика. Вспомнился читанный в далеком будущем рассказик Веллера про маузер Папанина. Рассказ-то, конечно, сплошной вымысел, но вот идея, как легендарному полярнику во время полной сборки-разборки подкинули лишнюю деталь, довольно забавна. Хотя, профи сразу же отыщет «лишнюю» запчасть среди прочих и на удочку не поведется.

— Всё, сдаюсь, дядя Петя! — наконец признался Щеглов. — Научи!

— То-то ли! — Пётр Васильевич принял поражение своего юного тёзки как должное. — У нас, сынок, когда я был таким же шкетом, как ты, от досконального знания оружия порой жизнь зависела. Стреляешь ты, вроде и неплохо, а полной разборки пистолета не знаешь. Непорядок.

Щеглов попытался объяснить, что здесь не фронт, и что нет надобности собирать и разбирать оружие с такой бешеной скоростью, да еще до последней загогулинки, а в цирке он тоже выступать не станет, но дядя Петя лишь отмахнулся — мол, отговариваться-то проще всего, а ты попробуй сделать.

Все, что собирался сказать старый участковый, было ясно без слов. А Петр Васильевич, хитро сощурившись, предложил:

— А может, кто-нибудь соберет пистолет всё-таки? А то вдруг, я не сумею обратно-то собрать? А запчасти дежурный не примет. Н-ну?

А может, попробовать?

В той жизни младшему лейтенанту Воронцову ещё неоткуда было знать такие премудрости, но вот старому мне, полная разборка-сборка Макарова была забита в голову накрепко. Тренировался, знаете ли. Как с подчиненных требовать что-то, если сам не умеешь?

Можно было даже вслепую попробовать. Но рисковать я не стал, всё-таки последние лет пятнадцать никакого оружия в руки не брал.

Сегодня я отстрелялся хуже, чем Щеглов, набрав двадцать из тридцати. Но в принципе, с учетом долгого перерыва, вполне неплохо, зачет получил. Но нужно тренироваться.

— Пётр Васильевич, а можно я? — поднял я руку, словно примерный ученик. Даже если и ошибусь, что взять с сопляка?

Пистолет повиновался мне беспрекословно, так сказать и все детали встали на свои места без сопротивления. А попробовали бы они не встать!

— Полная сборка пистолета Макарова закончена! — отрапортовал я.

Пётр Васильевич тщательно осмотрел стол: и в самом деле не осталось ли чего лишнего? Передернул затвор, нажал на спусковой крючок — всё как надо.

Народ, довольный тем, что молодое поколение в моем лице не ударило в грязь, даже поаплодировал.

— Моя школа! — загордился Задоров, хотя, если честно, про оружие мы с ним даже не разговаривали. — Молодец, Алексей.

А когда я, после скромного принятия поздравлений от товарищей и восхищений моими талантами, вышел в коридор, наставник догнал меня и зацепил за рукав.

— Алексей, признавайся, где так наловчился? Я же тебя пистолет разбирать не учил.

Так я тебе и сказал правду, хороший ты мой дядя Петя. Посмотрев на наставника кристально честным взглядом, ответил:

— На границе, где же ещё?

Дядя Петя только пожал плечами. Возможно, он понимал, что сержантам пистолет не положен, но кто его знает? Может на границе не только «Калашников» приходится разбирать-собирать, но и «Макаров»?

Народ сегодня имеет полное право разойтись по домам. Эх, а мне еще на опорник идти. Есть кое-какие дела, которые нельзя откладывать на завтра.

В моей «почтовой» ячейке, кроме «Коммуниста» ничего нет. Нет, определенно нужно еще какой-то журнал выписать. Свернул газету вчетверо, убрал в планшетку — почитаю на «опорнике», если время будет. Подошел к вахтерше, отдал ей ключ от комнаты. Кое-кто из проживающих в общежитии обзавелись своими собственными ключами, чтобы не дергать вахтершу. Но мне-то это зачем? Зато ключ не потеряю.

Вспомнилось вдруг, что в одной из общаг, где мне довелось обитать, комендант завел такой порядок — жильцы должны расписываться и за получение ключа, и за его возврат. Вахтеры замучились разлиновывать общие тетради, собирать подписи, а мы костерили коменданта, недоумевая — зачем ему это надо? Тем более, что тетради он покупал на свои деньги. Возможно, комендант когда-то служил на военном объекте?

— Жениться тебе надо, Леша, — участливо сказала тетя Катя, вешая ключик на гвоздик под номером «тридцать четыре».

— Надо, — не стал я спорить. А что тут спорить? Как там, у Аркадия Исааковича Райкина? «Мои друзья хотят во что бы то ни стало меня женить. Вы знаете, есть люди, которые чувствуют себя плохо, когда другому хорошо».

А если серьезно, то и на самом-то деле, в двадцать один — двадцать два года почти все мои знакомые вошли в период свадеб.

Вот, только до встречи с моей будущей женой осталось два года, а искать себе иную девушку я не хотел. Слава богу, с супругой мы вместе сорок лет прожили, двух сыновей вырастили.

— Вот, а у меня как раз племянница есть, — обрадовалась вахтерша. — Девка хорошая, в педучилище учится, в Белозерске. Вон, первый курс кончила, на каникулах нынче.

— Так маленькая она еще, — попытался я отшутиться. — Ей лет-то сколько? Пятнадцать или шестнадцать? Тем более — она будет в Белозерске, а здесь.

— А тебе какая нужна? — сразу же ощетинилась вахтерша. — Разведенка какая-нибудь? Все путевые девки, что тебе по возрасту подходят, уже замужем, а какая нет, так уже и аборт успела сделать. Девки-то нынче такие…

Ну вот, вечная песня про непутевую молодежь. Тоже не стану спорить. Молодежь, она и на самом деле непутевая. Вот, сам бы я был путевым, так и под нож не полез.

— А Маринке семнадцать скоро. Пока то да се, так уже и восемнадцать стукнет, вот тут и замуж пора. И длинная она, почти как ты. А из Белозерска она на почти каждый выходной в Череповец приезжает. Чего еще-то надо? Часок-другой пообнимались, поцеловались — ты на работу, она на учебу. Вот, как уж женитесь, тут уж да, надо вместе жить. Правда, — вздохнула тетя Катя, — вертихвостка она, как и все девки. Юбочку напялит по… это самое место, накрасится, да все бы ей на танцульки бежать. Нет бы сидела, учебники читала. Так нет же, все бы ей бегать.

— Так насидится еще за учебниками, — заступился я за девчонку. — Осенью учеба начнется. А как училище закончит, когда ей по танцулькам-то бегать?

— И не ест ничего, — опять наябедничала тетя Катя. — А сама тощая, трех пудов не будет. Брату говорю — мол, корми дочку лучше, а он только фыркает. Мол, не силой же заталкивать? А Маринка говорит — мода такая, чтобы девки тощими были.

А разве в семьдесят шестом уже стали модными худощавые девушки? Не помню. Но если даже и так, то эта мода не настолько захватила советских женщин, как в моей реальности, когда верхом совершенства считается барышня, не отражающаяся в зеркале.

Я соотнес пуды с килограммами. Если в племяннице тети Кати живого веса сорок восемь килограммов, так не такая и тощая. Но если она «длинная», как говорит тетя Катя, то может, просто выглядит худенькой? Правда, себя-то я длинным не считал — метр восемьдесят, вполне нормально. Может, и познакомиться? С женой-то встречусь лишь через два года, а два года для молодого парня — это много.

В той жизни мне познакомиться с девушкой было проблематично. На танцы ходить некогда, а встретить невесту где-то среди друзей, на какой-нибудь вечеринке (дне рождения, свадьбе), где обычно и знакомятся молодые люди, тоже сложно. За год проживания в Череповце друзей и знакомых у меня почти не появилось. А те «сабантуи», что случаются у нашего брата, проходят без женщин.

Можно, разумеется, найти себе пассию на участке, вот только имеется маленькое «но». С приличной девушкой будут все те же сложности в знакомстве, что и с остальными (приличные либо на работе, либо учатся), поэтому участковому, который общается совсем с иными людьми, с порядочной девушкой встретиться почти нереально. А с не особо приличной… Тут уж, простите, нафиг мне это надо. И вообще нафиг, и для репутации ущерб. Участковый, он конечно не врач, которому служебная этика запрещает заводить романы с пациентками, но где-то близко. Но открыто это никто не запрещает, из-за чего и возникают всякие сложности.

Вон, мой друг Саня, почему держится за свою должность? А потому, что завел он себе даму сердца, а она, хотя и отвечает парню взаимностью, но увы, замужем, есть ребенок и от мужа уходить не желает. И в микрорайоне все о романе знают. Все, кроме мужа. Но муж тоже рано или поздно обо всем узнает, и что тогда?

Хотя, откровенно-то говоря, я уже знаю, чем все закончится. Но Саньке говорить об этом не стану.

Но помнится, до той поры, пока я не повстречался со своей супругой, мне время от времени пытались сосватать то чью-то родственницу, то подругу жены, а то и просто знакомую. Да, где-то сидят хорошие девушки, ждут своего суженого, только вот знать бы, где они засели?

Отвлекшись, почти пропустил мимо ушей рассуждение тети Кати о том, что работа милиционера опасная и, не ровен час, меня могут и насмерть зарезать, а дети, если таковые будут, останутся сиротинушками. Так что надо быть трижды дурой, чтобы за милиционера замуж выйти.

Ну вот, гора с плеч. А я, признаться, уже немного испугался. Вот, возьмет да и приведет племянницу со мной знакомить. И что мне с ней делать?

Мозги у меня (или мое сознание?) не того парня, которому двадцать один год, а человека, которому далеко за шестьдесят. И как я стану общаться с девушкой, которой семнадцать? Так она же мне во внучки годится! Понимаю, мне по паспорту нынче двадцать один, никакой педофилии здесь нет, но все равно… Да и не тянет меня ни на танцы, ни в кино. О чем мы с малолеткой разговаривать станем? Так что, пусть все течет своим чередом. Два года — не так уж и долго. А бабочки — пусть они летают.

Поулыбавшись тете Кате, отправился на службу. Этак, начну дальше болтать, то и на службу опоздать можно. А я только-только стал привыкать к такому понятию, как рабочее время, служебная дисциплина. На пенсии-то, сами понимаете, человек расслабляется. Встаешь, когда проснешься, а спать ложишься, когда заблагорассудится.

На оперативке сегодня красота. Криминальная обстановка в норме, за сутки случилось одно-единственное происшествие, да и то не у нас. Поручения, полученные у секретаря, ничего сверхсложного или суперпротивного не обещали. Рутина, с которой можно справиться и на участке, не сбивая каблуки об асфальт.

Попытался в нашей каморке, которая именуется «комнатой участковых» пописать рапорта в учётные дела, подшить кое-что, а то половина бумаг держится на скрепках. Того и гляди потеряешь. Только сегодня там не протолкнуться. За каждым столом по два участковых и по два посетителя, точнее посетительницы. И как в такой обстановке объяснения о наболевшем, а иногда и о сокровенном писать? Но бедные женщины терпеливо излагают участковым свои беды, попутно прислушиваясь к разговорам за соседним столом, чтобы потом сравнить, чьи несчастья несчастней. В таких условиях не поработаешь. Я потолкался по другим кабинетам, но вакантных столов нигде не нашлось. Пойду лучше в опорный. Бумаги там напишу, а подошью потом.

Только расположился, как Александр Яковлевич грохнул мне в стенку кулаком, что в нашем коде сигналов означало: возьми трубку спаренного телефона. Я взял, дождался щелчка, означавшего, что председатель положил свою трубку и произнёс:

— Воронцов слушает.

— Воронцов, это хорошо, что ты слушаешь, это хорошо, что я тебя застал, Воронцов. Это оч-чень хорошо, Воронцов.

Федя Краснюк — дежурный по отделению всё никак не мог успокоиться и теребил мою фамилию и так, и этак. От радости, видимо. А то, что для дежурного большая радость, для участкового, сразу понятно — почти гарантированные хлопоты. Ну, теперь, однако, деться некуда, раз трубку взял. Давно сказано: хочешь жить спокойно — держись подальше от начальства и телефона. А Краснюк, наконец, преодолел барьер невнятности:

— Вот какое дело Воронцов. Звоночек тут поступил про то, что на Западной в какой-то хибаре трупешник имеется. А это ведь твой участок? Так ты слетай быстренько, одна нога здесь, другая… — тоже здесь. — дежурный заржал, довольный своим остроумием. — Глянь, что к чему, и быстренько отзвонись: сам справишься или опергруппу собирать.

— А кто звонил-то?

— Так он тебе и представится, — хохотнул Федя. — Скажи спасибо, что вообще позвонил, а то был бы тебе подарок. Придешь — а трупешник уже течет. Ты потом форму от запаха замучаешься отстирывать. Так что, ты давай, ноги в руки, все проверь. Давай.

Вообще-то, если подходить к случившемуся событию строго официально, то дежурный нарушил сегодня правила, установленные нормативными документами, потому что в случае поступления в дежурную часть информации об обнаружении трупа, ответственный дежурный обязан немедленно отправить по адресуоперативно-следственную группу.

Все правильно, но имеются обстоятельства. Если на каждое анонимное сообщение отправлять полноценную группу, то вся работа рухнет. Анонимный звонок — еще не стопроцентное доказательство. Может быть и дурацкая шутка, может быть и ошибка. Инспектор уголовного розыска, участковый инспектор, допустим, на месте, а как быть со следователем прокуратуры, с экспертом-криминалистом и судебно-медицинским экспертом? Они-то в своих кабинетах не сидят, находятся дома. Не часто в те годы обнаруживались трупы, поэтому и нужды в постоянных дежурствах не было.

А если собирать группу, а это время, а вызов ложный, то что тогда? Вон, был случай, когда группа приехала на труп, а труп оказался вполне живым, хотя и упившимся мужиком. И этот «труп» пришлось не в медицинский вытрезвитель отправлять, а в больницу, промывание желудка делать. Конечно, благое дело совершили, жизнь спасли, но опергруппы существуют не для оказания помощи пьяницам. А машина в дежурной части всего одна, а если в это время произойдет что-то иное, более опасное?

Так что, в порядке вещей было отправить по адресу «разведчика», а уж тот потом доложит — что и как. А пока оперативно-следственная группа собирается в путь, участковый и место происшествия посторожит, что-нибудь еще выяснит.

Всё ещё пребывая в расслабленном состоянии, я спросил Краснюка:

— Ладно, улица Западная, а дом-то какой?

Было слышно, как дежурный шуршит какими-то бумагами и тихонько матерится себе под нос. Наконец, он нашёл нужную бумажку.

— Двадцать восемь.

И вот тут прошлое наотмашь залепило мне по физиономии, да так, что не только щёки запунцовели, но, кажется, и душа покраснела.

Западная двадцать восемь. Старая хибарка, похожая на деревенскую баньку, вросшую в землю. Одно маленькое окошечко, расхлябанная дверь. И внутри расположение, как в бане. Не сени, а тесный предбанник. Прямо посередине печь, стол и лавки, где и сама хозяйка спит и где сидят ее собутыльники. Может когда-то это баня и была, а то и полуземлянка, уцелевшая со времен польского нашествия.

В этой хибарке и жила моя поднадзорная Римма Коркина, сорока шести лет, особо опасная рецидивистка.

Первый раз села в тюрьму как раз в год моего рождения — в одна тысяча пятьдесят пятом году. А после первой отсидки и понеслось. Всего у дамы шесть «ходок», что не у всякого мужика-рецидивиста.

Коркина, ввиду того, что признана судом особой и опасной, «поднадзорница», что означает, что она обязана являться на регистрацию в отделение милиции трижды в месяц, находиться дома с двадцати ноль-ноль и до семи утра. А еще она обязана работать, ну и там ещё несколько ограничений по мелочи.

Как водится, работать старой уголовнице «западло», но и деваться некуда, поэтому устроилась уборщицей в ближайший магазин, где по утрам намывала полы. Директорша магазина, да и продавщицы, восторга от присутствия такой работницы не испытывали, но им тоже деваться некуда — милиция попросила, а отказывать, вроде бы, повода нет. Надеялись, что Коркина начнет прогуливать, тогда можно и уволить, но та пока службу несла исправно. Правильно, обратно в тюрьму никому не хочется.

Ходили слухи, что Коркина и краденым приторговывает, и кроме водки травку употребляет, но слухи, как известно, к делу не пришьешь. А сама Римма — волчица стреляная, жизнью битая. Даже такой неказистый дом лучше, нежели тюремная камера. И собутыльники, тоже имеющие опыт отсидок, приходили не раньше семи утра, а после двадцати часов их словно ветром сдувало. В восемь вечера и я мог с проверкой нагрянуть, и дружинники заглянуть по моей просьбе. От дружинников-то гостям ничего плохого не светило, но они ведь могли и сообщить в отделение. Так что всё равно собутыльникам и друзьям сердца приходилось сматываться во избежание, так сказать.

А днем, в установленное время, пить не запрещено. А коли работает человек — так тут и придраться не к чему.

А убийство Коркиной я помню. Только вот мне почему-то думалось, что было оно ближе к осени, в конце августа. Эх, сюда бы мои архивные записи за все годы службы, вот тогда бы я был кум королю и многие вещи знал наперед во всех деталях, а не так, как их сохранила коварная изменщица — память.

С этим убийством у меня связаны очень досадные и неприятные воспоминания. Из-за этого дела я не спал несколько ночей. А еще — угрызения совести, которые меня мучают вот уже сорок пять лет. Я же убийцу тогда в руках держал, почти расколол, но сорвалось.

Э, кому я вру? Не расколол я его, а только напугал и дал возможность замести следы.

Впрочем, об этом убийстве, о своей мятущейся совести поговорим чуть позже.

— Александр Яковлевич, — спросил я у председателя. — Из ваших архаровцев пораньше никто не обещал подойти?

— Так вроде и нет, — пожал плечами Котиков, потом озабоченно спросил. — А что такое? Понятые нужны?

— Сигнал поступил, вроде бы труп. Надо сходить глянуть, что и как. Думал, если кто из парней подойдет, то с собой взять.

Александр Яковлевич мгновенно «просек» ситуацию. Идти одному на труп — не с руки. Участковому придется охранять место происшествия, чтобы любопытные не лазали, не затоптали, а кто в дежурку звонить станет? Не факт, что ближайший телефон-автомат исправен, разумнее на опорный вернуться, а то и напрямую — в отделение милиции.

— Я сам и схожу, — принял решение Котиков. — Вера Ивановна заседает, раньше восьми не будет, а парни немного подождут. Вон, я им даже записку оставлю.

Котиков накарябал записку — дескать, скоро будет, ждите, запер дверь и мы отправились выяснять — жива ли гражданка Коркина или нет?

Впрочем, я уже не сомневался, что моей поднадзорной надзор уже никогда не потребуется.

Перезвонить дежурному, сообщить, что Коркина мертва, потому как два ножевых ранения — одно в область сердца, другое в горло, и оба смертельные? И скажу, что я это видел в своем будущем, которое для меня стало прошлым. Или наоборот? Ладно, не стоит маяться ерундой, а надо честно сходить «в разведку», второй раз в своей жизни убедиться, что моя поднадзорная рецидивистка мертва, а потом позвонить.

Ходу до «апартаментов» Коркиной минут десять. Мы шли с Александром Яковлевичем и говорили о пустяках. Бывший кандидат в мастера спорта вещал о зимней Олимпиаде в Инсбруке, с гордостью говоря о том, что Советский Союз набрал больше всех золотых медалей, а мог бы еще больше, если бы Сметанина в гонке на пять километров не уступила финке. Серебра и бронзы тоже в достатке, но серебро и бронза — это фи, не медали. Для Александра Яковлевича иных мест, кроме первого, не существовало.

Я не самый большой поклонник спорта, но имена наших легендарных лыжниц, вроде Сметаниной и Кулаковой знал, поэтому мог поддакивать с таким видом, словно во всем прекрасно разбираюсь. Зимняя Олимпиада в Австрии в памяти не отложилась, хотя бы потому, что телевизора у меня в ту пору не было. Правда, хорошо помню, что в феврале 1976 года народ был так занят созерцанием зрелищ, что редко выходил на улицу. Для участкового это, скажем так, неплохо.

Давно заметил, что участники следственно-оперативных групп во время выезда на место происшествия не говорят о предстоящей работе. Никакой твёрдой традиции на сей счёт не существовало, но правило, тем не менее, действовало. Могли неуклюже пошутить, что хорошо бы труп до нашего приезда ушёл, а если речь шла о краже, то наоборот — чтобы преступник сидел на месте и ждал нас с уликами в руках. Потому как это только в кино сотрудники непримиримо борются за честь раскрывать самое запутанное дело. В жизни всё наоборот: жизнь без «глухарей» гораздо милей и приятней.

Вот завести разговор о каком-нибудь случае из прошлого — это пожалуйста. Даже порой, сидя друг у друга на коленях в тесном и тряском «козлике». И никакая субординация, и никакой гендерный вопрос значения не имели. Хочешь ехать — терпи. Разве что тучной Валентине Даниловне, заведующей бюро СМЭ, без обсуждений всегда уступалось переднее место рядом с водителем.

Я знал, что сейчас увижу: тело Коркиной на своём топчане под кучей тряпья и шевелящимся месивом мух. Жаркое лето — не лучшее время для тех, кого жизнь неожиданно решила покинуть. Я даже ее убийцу знаю, но и что с того? Вон я знаю, что Бурмагин меня порезал, он сам это не отрицает, бабульки у подъезда косвенно подтвердили, даже сама жена Бурмагина. Да-да, она пришла ко мне заявить, что ничего не знала, но именно этот шаг и выдает её с головой: знала. Иначе, зачем приходить? Но Полина Александровна теперь уже не может быть свидетелем.

И вот этот Бурмагин вышел сухим из воды и, пожалуй, сам ещё не до конца поверил своему счастью и держит под кроватью узелок со сменным бельишком. Так, на всякий случай, если вдруг гражданка Фемида передумает. Хотя, кто сказал, что возмездие должно следовать незамедлительно? Может быть, для тех сил, что рисуют линии наших судеб, пара лет, что отведены Бурмагину, всего лишь один миг? Это, конечно, если верить той давней (давней или всё-таки будущей?) информации. Но она пока не подвела ни в чём.

Всё было так, как мне помнилось. В маленькое оконце пробивались сквозь вековой слой пыли тусклые лучики заходящего солнца. Под низким потолком, почти на уровне глаз, светила без пользы маленькая электрическая лампочка, засиженная мухами. Но сначала нас встретил запах. Он и в лучшие-то времена никогда здесь не был изысканным, но сейчас… А я-то, похоже, сильно поотвык за последние годы от такой ауры. Не сплоховать бы перед Александром Яковлевичем. Но вижу, что и тому явно не по себе.

Тучи мух при моём приближении к топчану снялись с насиженных мест и затмили последний свет в окошке. Вообще-то полагается вначале убедиться, что гражданка Коркина и впрямь мертва, а коли нет, так попытаться оказать ей помощь. Но уж какая тут помощь? Не нужно быть врачом, чтобы понять — Римма мертва и, уже не пять минут. При этом живописать увиденное мне совсем не хотелось. Жалко мне её не было, финал вполне закономерный. Было жаль, что в груди не торчит нож с отпечатками пальцев злодея. Впрочем, и наличие таковых при отсутствии машинной обработки (а её в семидесятых точно ещё не было), не всегда гарантировало успех. Вот если знать подозреваемого, тогда да. А я знал, если, конечно, в этой ветке моей жизни не будет каких-то сюрпризов. Но ножа, увы, в пределах видимости не наблюдалось. Но его и в прошлый раз не нашли.

Я оставил Котикова на страже, а сам помчался в продмаг на Чкалова — звонить. Там телефон имеется лишь в кабинете заведующей, но участкового пустят без разговоров, да еще и оставят одного, хотя у завмага и сейф, и все прочее.

Дело становилось серьёзным. Рецидивист убит или нет, неважно, но убийство, оно и есть убийство. Доложил дежурному всё, как есть, выслушал порцию очередных матов в свой адрес и в адрес моей Коркиной. А что делать? Во все времена гонцов с плохими новостями не жаловали, а кому и в глотку расплавленный свинец — будьте любезны. Так что терпи и выполняй свои обязанности.

Когда я вернулся, Котиков был на посту. Я попросил его поторчать здесь ещё какое-то время, а сам отправился в ближайший барак, окнами смотревший на Римкину хибарку, устанавливать свидетелей и очевидцев. Ничего интересного первичные мои действия не принесли: Мы ночью спим крепко, а днём дома не бываем, вот и ничего не видели, ничего не слышали. А когда вы ничего не видели и не слышали? А никогда и ничего! И по глазам их отчётливо читалось: не там, начальник, стукачков ищешь. Видно, что крепкая братия была заселена в своё время в этот барак.

Так бы мне и уйти, не солоно хлебавши, если бы не один мальчишка лет семи.

— Дяденька легавый, а я слышал!

Что тут поделать, святая простота — что слышит, то и повторяет. Я не стал обижаться на «легавого». Вот только мамка тут же принялась прятать за себя моего свидетеля:

— Гражданин начальник, не слушайте вы его, сопляка! Что он там слышать может?

И можно было догадаться, что одной рукой она ему уже и «воспитание» проводит. Пришлось заступиться. Я решительно вытащил пацана из-за спины матери, а заодно и его покрасневшее ухо освободил.

— Что ж вы так сразу — «гражданин начальник»? Опыт имеете? У хозяина бывали?

А сам подумал: что-то ты, участковый, плоховато этот барак изучил. Людей вот не знаешь. Женщина, впрочем, никакой судимой не была, по крайней мере, со слов. Просто у них в бараке все так разговаривают.

— Вот и этот! — она отвесила ощутимого леща своему отпрыску. — Вы уж простите его за легавого-то.

— Прощу, если всё расскажет, что сказать хотел.

Я напустил строгости. А пацан, получив вынужденное материнское разрешение, затараторил:

— Я ночью писать захотел. Мамка говорит: ссы в ведро. А я большой уже, поэтому побежал в уборную, а она в нашем конце закрыта была, я побежал в дальнюю. А там стёкла разбиты, и слышал, как тётка какая-то кричала. Что-то она смешное кричала…

Мальчишка затуманился, вспоминая, потом напыжился и выдал:

— Слово такое смешное — Шмати́на.

Услыхав последнее, что сказал мальчишка, мамка его вмиг изменилась в лице и так дёрнула сына, что тот едва не улетел с ног.

— Всё, гражданин начальник, или не знаю уж, товарищ, как вас там, хватит над ребёнком издеваться. Мало ли что он тут вам наговорит? Он у меня ещё и в школу не ходит! Тоже мне, свидетель нашёлся!

Всё ясно. При надлежащем допросе, с участием педагога и матери этот парнишка ничего подобного больше не скажет. А без посторонних глаз мать еще разок проведет с сыном «разъяснительную» работу и тот на всю жизнь запомнит, о чем можно говорить, а о чем нет.

Но я узнал главное: в этом преступлении нынешней версии моей жизни тоже фигурирует Шматинин, мой поднадзорный, гроза и ужас всей округи. По реакции матери мальчишки было убедительно видно, что это действительно так.

Конечно, можно предположить, что кличка Шматинина была выкрикнута другой женщиной, при других обстоятельствах, но это ведь не мешает построить версию о том, что убийцей Коркиной является именно этот мой поднадзорный? Это ничуть не хуже, чем искать иголку в стоге сена, то есть, другого подозреваемого в числе несметных Римкиных собутыльников и рыцарей непритязательной любви. Да и что там наводить тень на плетень, если я уже больше сорока лет знаю, кто убийца? Ведь это именно я помог ему уйти от ответственности. Невольно, разумеется, но что это меняет? Из-за Шматинина я сорок с лишним лет себя корил, хотя, вроде бы, пора это все и забыть. Но не получилось.

На месте происшествия шла рутинная работа. То есть, совсем не шла. Сыщик Андрианов прибежал из отделения пешком, оценил обстановку и умчался выявлять свидетелей и совершать тайные оперские дела. Эксперт-криминалист Ванин тихонько покуривал в сторонке. Судебный медик Павлов пытался вытащить Ванина на разговор о рыбалке со спинингом, подбрасывая Ванину разные анекдоты про рыбаков. Ванин не вёлся. Все ждали следователя прокуратуры — обычное дело. Ещё шести часов нет, а он уже дома оказался, когда ещё теперь привезут его. Однако никто не нервничал: труп не убежит, а преступник, наоборот — давно убежал, так что никакой спешки не требуется.

Наконец, следователь прибыл, и работа закипела. Ну, не закипела, это я пошутил, она просто началась. Каждый занялся своим делом, а следователь, удобно устроившись на деревянном ящике около окна снаружи домика (всё равно стекло из него изъял криминалист), принялся строчить в протокол то, что ему диктовал судмедэксперт изнутри. Мной никто не командовал, да я и сам знал, чем заняться.

Когда всё закончится, на моём попечении останется труп бывшей поднадзорной, и в этом деле мне помогать никто не станет. Так что, надо поторапливаться. Сначала машина, лучше грузовая и бортовая, а не самосвал. Конечно, Римка мне претензий в плане комфорта высказывать не будет, но не на самосвале же её в морг везти? Да и все-таки, пусть она сто раз рецидивистка, но человек, теперь уже мертвый. А потом у меня будет ещё одно дело, которое обязательно надо сделать сегодня, и до полуночи. И о котором я никому рассказывать не буду. Потому что оно — моё и только моё.

Поймать машину для перевозки трупа, да ещё «несвежего», тут талант нужен. И хотя в семидесятые годы машины останавливаются по требованию любого милиционера, пусть он хоть фуражкой, хоть ногой махнет вместо жезла, стоит водиле узнать, зачем машина потребовалась, тут и начнётся: и бензин кончается, а указатель уровня не работает, и в движке что-то стучит, и колесо спускает — до гаража не доехать. Поэтому, действуем в соответствии с опытом старших товарищей.

Я вышел на улицу Чкалова и занял нужную позицию. Ждать пришлось недолго, всё-таки промзона рядом. Увидев приближающегося ЗиЛ — 157 («Захар», в просторечии), сделал официальное лицо и произвёл отмашку, нет, не ногой — планшеткой.

— Так, товарищ водитель, добрый вечер! Инспектор Воронцов. Вашу путёвочку, пожалуйста.

С путёвками водители расставаться не любят, но и не показать их нельзя. И что делать? Мой решил поступить так:

— Вам доехать куда-то надо, товарищ лейтенант? Так это мы мигом! Или подвезти чего?

Он сделал таинственную физиономию.

Но я был твёрд, как скала.

— Путёвочку, я же вам сказал.

После ещё парочки фальшивых заходов, водиле пришлось подчиниться. Я заполучил путевой лист в руки и, почти не глянув в него, убрал в планшетку. Вот за такие вещи нас и называют всякими нехорошими словами. Но что делать, издержки профессии. Иначе успеха не видать.

Водитель забеспокоился было, но я его утешил.

— Сейчас мы отвезём в морг тело одной гражданки.

— Так мне же в гараж надо! — всё-таки посопротивлялся он маленько.

Но я пресёк эти вздорные отговорки:

— А подвезти мне чего-нибудь, так и в гараж не надо было?

Но лучше всё-таки наладить с ним хорошие отношения. Поэтому, подумав, добавил:

— Если всё сделаем быстро и как надо, отмечу путёвку часом позже.

Шофёр мигом смекнул, что к чему. И мы сразу стали друзьями. У какого водителя грузовика в те (то есть, в эти) времена не было на памяти какой-нибудь невыполненной шабашки? Это вам эпоха развитого социализма, а не какой-то капитализм, понимаете ли! Здесь грузы на себе перетаскивать полагается. А государственный транспорт вам не для частнособственнических интересов!

Я, конечно, немного рисковал, давая ему такое обещание. А если он где-нибудь влипнет? Ну, что ж, придётся отвираться, перепутал, мол, не казните сильно.

Мы шли по притихшей улице Бардина. Для тех, кому неизвестно это имя, напоминаю, что Бардин — академик, благодаря которому в нашем городе решено было построить Металлургический завод. Не сам академик так решил, а товарищ Сталин, но идея-то была его. Именно Бардину Череповец обязан тем, что из захудалого провинциального городка он стал флагманом отечественной металлургии. Впрочем, к моему повествованию это отношения не имеет.

Тёмное небо в конце её полыхало красными оттенками над металлургическим заводом, Александр Яковлевич что-то тихонько рассказывал, не очень ожидая моего ответа. Кажется, опять что-то о спорте?

Ну да, кандидат в мастера опять наставляет молодое поколение в моем лице о необходимости ежедневно заниматься физзарядкой. В идеале — два раза в день, но по моей лени, то хотя бы один.

А ведь допек меня Александр Яковлевич! И физзарядкой я начал заниматься. Вот, гантели, правда, пока пылятся, но как только окончательно оклемаюсь, возобновлю. Сам уже соскучился, потому что это дело вошло в привычку. Я ведь и в свои шестьдесят пять начинаю утро с разминки.

Но по своей физической форме мне до старичков далеко. Вспомнился вдруг инспектор (или инструктор?) по самбо, приехавший к нам из областной столицы, где решили проверить не просто физическую подготовку участковых инспекторов Череповца, а их умение владеть боевыми приемами. Как-то это кому-то из начальства в башку стукнуло.

У меня-то, благодаря службе на границе, хоть какая-то выучка есть, а вот у остальных с этим хуже.

Но видимо, в Вологде этот самбист был на плохом счету, потому что его не предупредили, что у нас имеется дядя Петя. Эх, бедный был этот инструктор. А он поначалу посмеивался, когда против него вышел худощавый пожилой дядька. Зато больше проверяющие не приезжали.

А еще я шагал и вспоминал, что точно также, только в иной реальности, я тоже шёл к Шматинину, потому что версия его причастности к убийству родилась в первый же день. Но в тот вечер я был один, потому что задача была иная.

И, как сейчас мне припомнилось, что версия возникла после разговора с работницами магазина, где работала Коркина. С их слов, Римма Коркина жаловалась — не то шутя, а не то всерьез, что совсем её одолел Шматинин: приходит после того, как его дружинники проверят, напивается, а в пьяном виде хватается за ножи, за табуретки, за что угодно, и перечить ему не моги! А еще и любви требует, хотя у него жена есть, которая намного моложе старой уголовницы.

Про «любовь» продавщицы похохатывали — мол, кто на такую старуху позарится? Но самой Римке свои сомнения не высказывали — побаивались.

А Римма говорила работницам: если со мной что случится, то это Шматинин. Конечно, не бог весть какое доказательство, даже не доказательство, а скорее информация для дальнейшей работы. Но мне тогда показалось, что вот сейчас я возьму и, пользуясь внезапностью, расколю, как говорится, Шматинина до самой задницы. Кто может ожидать, что в первый же день к нему явятся с такими обвинениями? И хоть на месте преступления вещественных доказательств найдено не было — ни ножей, ни иных колюще-режущих предметов, что странно, конечно. Чтобы в доме не оказалось ни одного ножа?

Мне казалось, что достаточно вот этого «эффекта неожиданности». А ещё молодому сопливому младшему лейтенанту очень хотелось блеснуть собственным умением и профессионализмом. Да, блеснуть раскрытием тяжкого преступления. И, как только я ему выскажу, он сразу и «поплывет». А там — честь мне и хвала.

И ничего у меня в той жизни не получилось.

В той жизни Шматинин был дома, когда я к нему пришёл. Похоже, что мужик с бодуна, но он в ином виде редко бывает. Но, несмотря на это, работает сварщиком.

Сварщик — профессия дефицитная, а коли ты умеешь работать, так на «бодун» начальство глаза закроет. Главное, чтобы на работе ничего не напортачил.

Он вместе с женой Лилей работали в «Центрдомнаремонте». Там всех «рексами» называют за грязную работу. Правда, непонятно почему. Где рексы, если иметь в виду собак, и где грязь? Лиля тоже была сварщицей, только в другой бригаде. Тоже, кстати, не совсем обычная профессия для женщины. Женщина-сварщик представляется чем-то мужеподобным, но Лиля была женщиной невысокого роста, и даже в брезентовой робе казалась хрупкой. Но курила побольше иного мужика, а материлась так, что у слона уши завянут, а не то, что у бригадира.

Странная это была семья. Шматинин периодически садился в тюрьму, Лилька его ждать не обещала и не ждала, а жила, как можется и как ей хотелось. И с кем хотелось. Но и развод не желала оформлять, хотя некоторые её товарки после посадки своих мужей или сожителей (у кого как) быстренько разводились с ними.

После отсидки Шматинин приходил, напивался (или наоборот) и, ни слова не говоря, бил смертным боем свою благоверную. Та на помощь никого не звала, не защищалась, сносила всё молча и потом никому не жаловалась. Пару недель ходила с синяками, а потом, как-то у них всё устраивалось.

И вот, пришёл я к нему, дверь открыла Лиля. Я спросил: «Ну что, хозяин дома?», она ответила: «Дома, где ж ему быть? Чай, поднадзорный. Сам знаешь, начальник».

Так вот, был он с бодуна, а может, просто выпивший и хмель еще не выветрился. И у меня хватило дури, прямо с порога: «Ну что? Твоя лавочка закрыта, Шматинин. Признавайся, как убил Коркину? Мне всё известно».

До сих пор мне стыдно за свою дурацкую прыть. Шматинин посмотрел на меня как на полоумного и лениво отозвался: «Начальник, пургу гонишь. Я тебе здесь сижу с 20 часов до 7 утра безвылазно. И вообще, дружинники приходят, ты приходишь. Ты хоть раз поймал меня на отсутствии?»

На самом деле у Шматинина было два нарушения надзора, но я здесь пропустил главное. Уцепился за другое.

Он не спросил у меня — а что, разве Римка убита? А когда это было? Он сразу начал с того, что обозначил, что в ночное время он находился дома.

Я попрыгал вокруг него, как не знаю кто. А Шматинин успокоился и наконец-то принялся задавать правильные вопросы: «Да ну, Римку убили? Ну, туда ей и дорога, воздух чище будет. Да и кому она нужна, кошелка драная? Начальник, ты приезжих ищи. Но они, верно, уже на Питер пятки смазывают».

В конце концов, так ничего и не добившись, и, в общем-то, не зная, что делать, я запоздало подумал, что, наверное, в отделении есть люди и поумнее меня. И потащил Шматинина в отделение. Он не сопротивлялся. Вообще поднадзорные люди послушные.

Хотелось вызвать машину, но откуда я позвоню? Уйти сейчас, оставив его дома одного, мне представлялось невозможным. И тогда я его решил отконвоировать пешком. Очередная глупость. Сначала я шёл следом, как учили, в двух шагах сзади и справа, чтобы удобнее было реагировать, если вдруг что-то такое произойдёт. Шматинин несколько раз оборачивался, потом сказал: «Воронцов, не дури, не побегу я от тебя. Мне бежать некуда, да и незачем. Я прекрасно помню, что ты мне залепил два нарушения. И если я сейчас рвану, то ты даже не побежишь за мной, а подашь меня быстренько в розыск — и всё: гуляй, Вася, от рубля и выше. А именно — на нары. А я на нары не хочу. Так что будь спокоен. Можешь не бздеть. Да и нечего мне скрываться. Я чист, за мной ничего».

В отделении было пусто, только дежурный тихонько клевал носом. Смотри-ка, у него убийство, а он кемарить задумал. Дежурный сыщик и участковые из ПМГ на каких-то выездах, видимо. Дежурного я сразу пригвоздил к месту, заявив, что приволок подозреваемого по убийству. Он сначала обрадовался, а потом, когда услышал фамилию и узнал, что это мой поднадзорный, сделал страшные глаза, но не сказал ничего.

Молча засунул Шматинина в камеру, чтобы тот не слушал, да и не мешался под ногами. Шматинин, кстати, не шумел и не сопротивлялся, не кричал, за что? Публики нету, играть не перед кем. И вообще, он вёл себя молодцом до такой степени, что я начал задумываться о правильности своих действий. Сомнений мне добавил дежурный, зашипев так, что Шматинин наверняка услышал:

— Ты что, дурак? Ты зачем его притащил? У тебя, что есть по этому убийству?

Настроение резко испортилось. Я полепетал что-то насчёт того, что внезапность города берёт. Вообще-то, как известно, города берёт смелость, но мне уж тут было не до нюансов.

В ответ дежурный скривил губы:

— Ну-ну, Пинкертон, работай. Я до утра, так и быть, его подержу, пока никого нет. А начальство придёт, у меня в камере должно быть чисто. Или должны сидеть те, кто этого заслуживает.

Дальше мне ума добавили участковые, которые вернулись с вызова, а потом и инспектор уголовного розыска Погодин, старый опытный сыщик.

Шматинина он опросил абсолютно формально, не позволяя мне вставить ни одного слова. Про убийство не пытал, спросил только:

— Что-нибудь знаешь?

— Знаю.

— Что знаешь? Откуда?

Шматинин кивнул на меня:

— Вот, мой участковый мне всё рассказал.

Сыщик стрельнул в мою сторону глазами и переспросил:

— Всё? А что всё?

— Сказал, что Коркина зарезана, и что у вас все доказательства против меня есть. Только я чистый. Сами убедитесь потом.

Дальше Погодин со Шматининым никаких разговоров не вёл, а отправил его назад в камеру. Тут я, наконец, осмелился высказаться:

— Александр Семёнович (это я Погодину), я ведь когда к Шматине-то пришёл и ещё ничего не говорил о времени убийства, он ведь не стал спрашивать, когда это произошло, а сразу стал напирать, что все ночи дома был. Значит, он знал о времени убийства.

Здесь Погодин впервые посмотрел на меня с интересом и произнёс:

— Во-от, первая разумная мысль. Отсюда и плясать надо было, да не нахрапом. А ты со своей поспешностью всё испортил. Тебя адвокат Шматинина теперь в дёсны расцелует.

Я ещё ничего толком не успел осмыслить из сказанного, а Погодин продолжил:

— Запомни, Воронцов, два простых «никогда», если хочешь, чтобы из тебя что-то получилось. Первое: никогда не задавай наводящих вопросов. Второе — никогда не раскрывай перед злодеем своих козырей. Не запомнишь — твоя беда. Может и будешь знать, кто преступник, да посадить не сможешь. А он будет знать, что ты дурак, и другим расскажет.

Вместо дурака Погодин произнёс другое слово, которое я из скромности называть стесняюсь.

В дополнение к моему позору, дежурный выпустил Шматинина под утро, напутствовав такими словами: «Я, конечно, извиняться за то, что ты посидел в камере, не буду, благодари своего участкового. Забирай манатки, и можешь быть свободен».

Отдыха после напряжённых суток не получилось. Меня пытали свои коллеги и какие-то чины из горотдела, выворачивали память наизнанку, что я узнал про убийство, почему заподозрил Шматинина, что ему говорил, сокрушались, ну как же так, и в конце концов вынесли вердикт, что я в милиции человек лишний. Что я помог преступнику больше чем адвокат. Что от такой помощи, кроме вреда, ничего не происходит.

И они оказались правы. У Шматинина к тому времени, когда следователь прокуратуры созрел его допросить, нашлась куча свидетелей, что в день убийства, точнее в вечер и ночь убийства, он был на авральной работе на заводе. Это может подтвердить вся бригада, потому что в авралах им без сварщика — хана. Если бы Шматинин отсутствовал, это бы все заметили. И справка от начальства нашлась: да, работал от сих до сих безотлучно. Алиби, понимаете ли, и алиби не опровергнутое..

Так что Шматинина отпустили с Богом. А мне было стыдно. Стыдно смотреть в глаза коллегам. Стыдно смотреть в глаза Шматинину.

Но я его все-таки посадил, правда, совсем за другое.

Рыл землю, не спал, засылал двойные проверки, сам приходил и наконец-то застукал его на отсутствие дома. Можно было бы насобирать каких-то других нарушений, помельче, но суды как-то привыкли к тому, что отсутствие дома является самым убедительным доказательством нарушения административного надзора, и только в этом случае шли на обвинительный приговор. И он сел на год за нарушение надзора.

Лучше бы, конечно, «закрыть» его за убийство Коркиной. Двойная польза: и одной нет, и другого уж если не навсегда, то хотя бы надолго. Может быть, не случилось бы ещё одного худа. В виновности Шматинина я не сомневался. Не давало покоя отсутствие ножей в жилище Коркиной, а когда после неудачи с изобличением Шматинина избушка в одночасье сгорела, мои подозрения переросли в уверенность.

До родного общежития я все-таки сегодня дошел. Хорошо, что оно не студенческое, а двери, хотя на ночь и запирают, но если постучать, то вахтер, как бы она крепко не спала, все равно проснется и обязательно откроет. И даже спрашивать не станет — где мол, постоялец шлялся? Особенно, если этот постоялец — милиционер. И дух маленько перевести нужно, и чаю попить. А может, даже и посплю.

Итак, что мы имеем в сухом остатке? Имеем мы подозреваемого гражданина Шматинина, имеем мы его слегка рассыпавшееся алиби (правда, по алиби нужно еще кое-что сделать), но не имеем мы самого главного — железобетонного доказательства, что Римму Коркину зарезал именно мой поднадзорный. Даже если допустить на миг, что опера его расколют и он напишет чистосердечное признание, то коли дойдет дело до суда, то дело пойдет прахом. Кто помешает во время процесса Шматинину сказать, что показания из него выбили, и судье ничего не останется, как отправить дело на доследования в связи с недоказанностью вины подсудимого. А после таких судейских решений дело, как правило тихонько спускалось на тормозах, приостанавливалось и попадало в разряд безнадёжных глухарей.

Нам такого не надо. Да и доказательство у нас есть, и я даже знаю, что оно лежит сейчас где-то в лачуге почившей в бозе рецидивистки. И почему же я так считаю? А потому, что в той жизни, хибара Коркиной сгорела именно после того, как Шматинин побывал в милиции.

Стояла эта лачуга сто лет, ничто ее не брало — ни революция, ни бандиты, а тут — раз, и сгорела. Соседи решили спалить? Сомнительно. Значит, можно предположить, что там что-то было. Что было? Уж точно, не килограмм героина (в семьдесят шестом о таком и не слышали!). Хотелось надеяться, что нож. Ну не может быть, чтобы в доме, пускай и таком непритязательном, как Римкин, не было ни одного ножа.

У Бурмагина, допускаю, ножей не нашлось, потому что мужик все пропил. А у Римки ножи водились. А если представить, что убийца Шматинин, будем исходить из того, что это он, побоялся вынести нож. Всё-таки Коркина кричала, и выйти с ножом из дома — великий риск. Таскать такую улику при себе — прямой путь в тюрьму.

А может была ещё какая причина, которую преступник посчитал в тот момент решающей? Кто знает? И Шматинин спрятал орудие преступления там, на месте. Может, даже и не очень хорошо спрятал. Просто в таком гадюшнике отыскать улики было проблематично. Тем более — насколько хорошо их искали? Жара, вонь, следователь даже внутрь не вошел. Судмедэксперт — тот вообще не по этой части, а криминалист осмотрел поверхности, взял пальчики, вот и все. А «следы пальцев рук», изъятые хоть со стекла, а хоть с посуды, ничего не дадут. Шматинин, он не дурак. Тот факт, что он заглядывал в дом, скрывать не станет. Скажет — да, пару дней назад забегал, молочко принес. А что, нельзя? И ведь получается, если следовать этой версии, замысел убийцы сработал, мы ничего не нашли.

Значит кому-то надо исправлять ранее допущенные ошибки. И сделать это придётся мне, а для этого слегка нарушить закон. Причём в случае моего провала дело полетит в тартарары ещё веселее, чем в прошлой жизни, а мне, вероятно, придётся распрощаться со службой в милиции. И какая жизнь будет ожидать меня тогда? Но самое главное — Шматинин опять вывернется (опять? Ведь ничего же ещё не произошло!) и натворить ещё много бед, о которых мне даже вспоминать не хочется.

Сделать мне предстоит сущий пустяк (да простит меня советское правосудие!) — всего лишь в спокойной обстановке, без ведома следователя, проникнуть в эту хибарку. Можно, конечно, и законным путём, со следователем, понятыми, другими участниками осмотра. Только в этом случае рулить процессом будет следователь, и куда это всё зайдёт, одному богу известно. Да и как мне внедрить в его (следователя, а не бога, конечно) голову срочную необходимость такого осмотра?

Я думаю, лучше всего это сделать ранним утром, когда сон у людей крепок, а на улице уже светло. Потому что при отсутствии фонарика, лазать в этом сортире (пардон!) в поисках чего-то — дело неблагодарное.

И откладывать мы это дело не будем. Уж если не спать, так не спать. Кимарну сейчас часика четыре и, вперед. Стекла в оконце нет, стоит попробовать проникнуть.

Вот что значит молодой организм. После четырёх часов сна я встал как огурчик. Вспоминая себя в возрасте, даже позавидовал самому себе.

Поплоше одеваться и не во что. Так что, я заранее настроился на то, что какую-то часть одежды придётся потом заменить, потратив на это ощутимую часть своей скудной зарплаты. Нашёл старую простыню, которую планировал приспособить для мытья пола, разорвал на несколько кусков, постирал их и, быстренько засунул в авоську. По дороге высохнут.

Взял весь имеющийся в хозяйстве инструмент, заключающийся в перочинном ножике и плоскогубцах, и отправился нарушать закон.

А утро какое свежее! А жители, вместо того, чтобы полюбоваться этой благодатью, подышать воздухом (завод, правда его уже испортил!) спят себе. Ну, если спят, то нехай спят дальше. А я уже около домика Коркиной.

А вот в окно пролезть не получилось. Во-первых, выходит оно на барак, и кто его знает? Может, этот пытливый мальчишка в очередной раз побежит в уборную и может меня засечь? А во-вторых, сквозь это оконце мне не пролезть. М-да.

А вот дверь как раз находилась в слепой зоне, но она опечатана — на досках наклеена бумажка с печатью и подписью следователя прокуратуры, которая, к удивлению, никакой шпаной оказалась не повреждена. Теперь мне в случае успеха моей авантюры придётся молиться, чтобы и в дальнейшем ей никто не повредил.

Теперь надо подумать.

Двери у домика похожи на обычные банные деревянные двери с петлями, которые надеваются на штыри, укреплённые в косяках. Между косяками и кромкой двери щель шириной в кулак. Значит, дверь можно просто снять, потянув вверх. Никто, видимо, не заботился о том, чтобы тщательно соблюсти недоступность жилища. Да и кому нужно туда лезть? Я посмотрел, прикинул — позволяет ли бумажка с печатью совершить такую операцию?

Оказалось, что получается, если немножко расшатать верхний штырь, на который одевается петля, и придать ему бо́льшую свободу люфта. Помучившись какое-то время, мне удалось выдернуть его из трухлявого косяка и, таким образом, открыть дверь с другого края, не повредив бумажной «пломбы».

Ну, Бог тебе в помощь, участковый, мысленно сказал я. И вдруг подумал, а что если Шматинин тоже додумался до такой хитрости и уже побывал там раньше меня? стало не по себе. Но, сомнения в сторону, решил — делай.

Достал из сетки порванные тряпки, сделал из них ковбойскую повязку на нос и рот, чтобы не вдыхать миазмы Римкиного жилища.

Я постарался обшарить все щели, даже залез под топчан, чуть не оставив там всё содержимое своего желудка. Логика, где наиболее вероятно, могло быть спрятано орудие убийства, не работала. В таком бардаке не могло быть никакой логики.

На осмотр жилища ушел почти час. Еще разок пожалел, что у меня нет фонарика. Только где бы я его ночью искал?

Воспользовался огрызком зеркала, которое нашёл у Коркиной в запасах. Уж если не свет фонаря, но хотя бы луч солнечного зайчика. И надо сказать, что он мне слегка помог, но найти я всё равно ничего не нашёл.

Ну да… Пойди, найди тот ножичек.

Потихоньку подступало разочарование, перемешанное с досадой. Обидно. Впору бы плюнуть и вернуться. У меня еще пара часов есть, упасть в койку и спать. Но нет! Свой «поединок» со Шматининым я считал не только единоборством во имя справедливости, как бы пафосно это ни звучало.

Но кроме раскрытия убийства Коркиной, у меня имеется еще кое-что, о чем знаю лишь я. Нет, я хотел смыть не только позор своего провала из прошлой жизни, а было еще кое-что, ради чего я, наверное, старался. И это утверждение, эта мысль придала мне дополнительных сил. Я сказал— не уйдёшь, имея в виду самого себя.

И снова полез во все неудобья. И, да здравствуют добрые русские пословицы! Например, такая: терпение и труд всё перетрут. В конце концов, в темном углу, если отодвинуть плинтус, между стеной и полом отыскалась не то мышиная нора, не то просто выпавшая гниль от старого сруба.

Но там, конечно, тьма. И не зная ещё, что я там найду, заранее замирая от омерзения, я запустил туда руку. Хорошо бы, в этом случае иметь комбинезон маляра с капюшоном, с резинкой, стягивающейся вокруг лица, и полностью закрытыми частями тела. Хорошо бы перчатки латексные. Ну и опять же, хорошо бы мощный фонарик-то, хорошо бы респиратор, хорошо бы много чего. Но действуй тем, что у тебя есть. Я осторожно пошевелил рукой, рассчитывая вляпаться в какую-нибудь мерзкую жижу или еще что-то подобное, но там лежало что-то твердое, и нетяжелое, которое от движения моей руки подалось вперед. Я вытащил руку, посмотрел на нее — все грязное и противное, замотал ладонь вторым куском тряпки, чтобы не наследить своими отпечатками пальцев, и запустил свою многострадальную конечность снова в это отверстие.

И это был нож. С наборной ручкой. Очень похожий на зоновскую самоделку. Очень надеюсь, что я зацепил его достаточно аккуратно, не голыми пальцами, а материей за усики. Я осмотрел его визуально, насколько это позволяли условия.

Вполне возможно, что там следы колбасы и отпечатки Коркиной, а не её кровь и «пальчики» убийцы. Но хозяева, обычно, порезав колбасу, в такое место нож не прячут. Да и почему сразу колбасу? Скорей уж открывали банку кильки в томате за тридцать три копейки. Вот такое по карману этой братии. А уж если колбасу, так тогда, скорей, ливерную.

Вот она, удача! Со всеми предосторожностями, я аккуратно положил нож назад. Придвинул плинтус.

Осмотрелся, не видно ли следов его смещения. Вроде нет. Посмотрел, не наследил ли я сам и покинул это осиротевшее жилище.

Аккуратно вставил штырь и повесил дверь на место.

Солнце уже поднялось. Был день. Точнее сказать, позднее утро.

Времени на осмотр ушло достаточно много. Надо было торопиться домой, переодеваться, в душ, надевать форму и на работу.

Мой рабочий день начинался в пятнадцать часов, ещё достоточно нескоро. Но, как говорил известный персонаж, железо надо ковать, не отходя от кассы.

И что дальше? А дальше необходимо провести повторный осмотр места происшествия. Уже настоящий, со всеми процедурами и формальностями и, конечно, понятыми. Только вот если я сам выйду на следователя прокуратуры с таким предложением, то, скорее всего, тот пошлет меня еще дальше, нежели судебный медик Павлов. А ошибиться никак нельзя.

И вот здесь лучше всего бы подошла тяжелая артиллерия. Даже мой непосредственный начальник, тот, который замначальника отделения, не годится. Не тот масштаб. В моём случае весомой фигурой могла выступить персона начальника отделения — майора Семенова. И я шёл в отделение с надеждой, что у меня получится застать ее (то есть персону) на месте.

Бывает так, что удача, начав свершаться, имеет некоторую протяжённость во времени. Николай Павлович был на месте и даже смог без промедления принять своего сотрудника. А я, прикидывая разные варианты, решил, что самым правильным будет рассказать начальнику всё по «честняку». И я рассказал Николаю Павловичу, что провёл негласный осмотр места происшествия, нашёл серьёзные вещественные доказательства.

Николай Павлович сидел и слушал меня с определённой долей удивление на своем обычно невозмутимом лице. И оно читалось очень отчётливо. И мог бы, наверное, он в эту минуту сказать примерно так. «Ну, ты, Воронцов, и прыткий, служишь без году неделя, а такие финты выкидываешь! Далеко пойдёшь, если прокуратура не остановит!»

Но как бы то ни было, я рассказал всё.

— Николай Павлович, — обратился я к начальнику не по званию, а по имени-отчеству. — Меня следователь прокуратуры и слушать не будет. Прошу вас, каким-нибудь образом запудрите ему мозги с тем, чтобы он согласился на повторный осмотр. И, более того, постарайтесь разжечь в нём интерес, кураж, что ли, чтобы он сам захотел принять в нём участие. Потому как одно — сделать такую штуку по отдельному поручению, и совсем другое — если следователь сам заразится верой в результат, получит, так сказать, внутренние убеждения относительно определённых вещей.

Я перевёл дух после длинной тирады. Ни фига, себе! Я, получается, только что инструктировал своего начальника, как ему поступить. И он до сих пор не стёр меня в пыль! А Николай Павлович переварил сказанное и ухмыльнулся. У меня отлегло от сердца.

— Ну ты и гусь, Воронцов!

Майор засмеялся своей пернатой шутке. Отсмеявшись, сказал:

— Ладно. Люблю отчаянных. Но если ты профукаешься, то профукаешься именно ты. Покрывать я тебя не стану. Разве что — от увольнения спасу.

— Понял, готов нести по всей строгости… — кивал я, пока начальник накручивал диск телефона.

А дальше? А дальше все просто. Мой начальник имел дар убеждения, который хорошо действовал на следователей прокуратуры.

Повторный осмотр состоялся. Печать на дверях по-прежнему была целой, и я возблагодарил всех богов, и греческих, и скандинавских, и инопланетных, и всех остальных чохом за такой подарок. Ведь если бы она была повреждена, ценность результатов осмотра оказалась бы сильно подорванной.

Нож был найден. Ну да, совершенно случайно. При понятых. Следователь остался весьма доволен результатами. Он так возбудился, что даже счёл возможным заговорить со мной.

— Учись, студент! — торжественно произнёс он, относя обнаружение ножа исключительно на свой счёт. — А ты говорил, зачем повторный осмотр, зачем? Старый волк знает, что делать!

Ничего подобного я не говорил, но тут же согласился с мнением старшего товарища, о чём ему сразу же сообщил. В глазах следователя блестел огонь. Он взял след и теперь, можно было не сомневаться, пойдёт по нему до победы. В своей последующей жизни мне часто приходилось сталкиваться с таким феноменом, когда сотрудники в подобных ситуациях забывали про сон и отдых, про семью и рыбалку, про маленькую зарплату и даже про правосудие, как таковое. Они шли по горячему следу.

Вещдок был отправлен на экспертизу для установления наличия отпечатков пальцев, годных к идентификации, и следов биологических веществ на нём, а также определения их принадлежности.

А мне оставалось выполнить еще одно дело, причём не откладывая в долгий ящик. Я смотался на участок «Центрдомнаремонта», отыскал мастера, начальствующего над бригадой Шматинина, да объяснил ему суть. Мол — к нему могут обратиться или сам Шматинин, или его жена с просьбой спасти ценного работника и дать ему справку в том, что сварщик был вызван на работу по авралу с такого-то и до такого- то времени.

Так вот, если он, мастер, не хочет на нары, делать этого категорически нельзя. Как нельзя и допустить, чтобы члены бригады дали ложные показания. Я плохо разговаривал с этим мастером, и он, наверное, ещё долго будет угощать милицию почётным званием «ка-а-злы», но страху нагнал. Под конец я взял с него объяснение, что в интересующий милицию период Шматинин в неурочное время к работам не привлекался, заставил его расписаться и сказал:

— Смотри, сделаешь что не так — это тебе путёвка в Магадан. — И о нашем разговоре — молчок, понятно?

Гарантировало ли это отсутствие каких-то накладок и случайностей? Да нет, не гарантировало. Но, по крайней мере, надо было сделать всё, чтобы минимизировать вероятность их возникновения. Чтобы липовое алиби не появилось, как в прошлый раз.

А вечером избушка сгорела. Поздно ты Шматинин спохватился, ой поздно!

Следователя теперь и подгонять не пришлось. Раззадоренный сообщением о пожаре на месте убийства, он поставил всех экспертов на уши и, стремительно получив положительные результаты (пальчики — Шматинина, кровь — Коркиной, раневой канал соответствует форме клинка финки) быстренько «закрыл» Шматинина на трое суток. Взяли его прямо на работе. Видимо, мастер оказался достаточно напуган мною и никоим образом не проболтался Шматинину о сгущающихся над ним тучах, а может просто он был нормальным мужиком и играть на руку людям, которыми серьёзно интересуется милиция, не стал. А Шматинина погубила самоуверенность, особенно после того, как хоромы Коркиной сгорели.

После задержания Шматинина меня пригласил к себе майор Семёнов. Меня и старшего профилакта Гусева.

— Вот что, товарищи. Поскольку на нашей территории произошло серьёзное ЧП, один поднадзорный убил другого, — Семёнов поправился, — то есть, другую, и всё это на административном участке одного участкового — Воронцова, требуется проведение служебной проверки с целью выявления недостатков в профилактической деятельности со стороны товарища участкового.

Семёнов обвёл нас суровым взглядом, не сулившим мне ничего хорошего.

— Служебную проверку получаю вам, товарищ Гусев. Сроку — десять дней, как обычно. Всё ясно?

Мы кивнули головами. Гусев с подобострастием, я — удручённо.

— Тогда можете быть свободны.

Поздняя осень 1977 года. На Вологодский перрон из вагона поезда Архангельского направления выходит невзрачный мужичок лет сорока пяти. Он непрезентабельно одет, на плече болтается тощий «сидор». Мужичок хочет побыстрее затеряться в толпе, но намётанный глаз постового милиционера уже вычленил его из общей массы. Милиционер делает приглашающий жест — подойди.

— Документики, гражданин. Откуда, куда, зачем?

Паспорта у гражданина нет. Вместо него он подаёт служивому длинную красную бумагу.

— Вот, там всё написано.

Милиционер смотрит.

— Ага, грабёж, хулиганка, теперь надзор… И снова под надзор? Буйный ты, однако. Да ещё и принудлечение от алкоголизма? Красивый букет, ничего не скажешь.

Он не затрудняет себя обращением на «вы».

— Так вот, если ты через два часа всё ещё будешь здесь мотаться, мне придётся это расценивать, как уклонение от прибытия к месту проживания. Усёк?

Мужичок кивает, прячет сокровенную справку об освобождении, без которой он никто, и направляется в сторону автовокзала. Внутри масса людей и полное отсутствие билетов. Точнее, касса откроется за полчаса до отправления. Дядька смотрит на настенные часы, своих-то нет: ещё часок надо где-то убить. Где — он знает.

Он идёт к ближайшей больнице. Вологда знакома ему неплохо и идёт он строго по курсу. По пути покупает бутылку водки и четвертинку чёрного. Неотвязная мечта длиной в год, как-никак.

Добравшись до места, находит приёмный покой и усаживается на ближайшую скамейку, какая посуше. Не обращая внимания на прохожих, достаёт бутылку и сворачивает с неё алюминиевую шапочку. Он думает, что если после выпитого начнёт подходить каюк, как обещали врачи на зоне, то больница — вот она, спасут, не дадут загнуться.

Водка летит в одно горло из другого без задержки. Не потеряна квалификация! Мужичок некоторое время сидит с выпученными глазами и с удивлением смотрит на бутылку. Поди ж ты — пустая! Напряжённое ожидание. Нет, пока не умирается! Но вот проходит ещё несколько минут, и он чувствует, как изнутри, вместе с огнём в животе, поднимается будоражащая его энергия, мир искажается, становится зыбким.

Мужик с недоумением смотрит на проходящую мимо молодую женщину. Та идёт медленно, осторожно придерживая большой живот. Она улыбается, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Дядька на скамейке её совершенно не интересует, она его даже не видит.

А дядька вдруг с криком «А-а-а, курва!» колотит бутылку о чугунный край скамейки и с получившейся «розочкой» устремляется к женщине. Удар приходится в сонную артерию.

Ст. 108 УК РСФСР. Умышленное тяжкое телесное повреждение.

Ничего удивительного. Песни Высоцкого в советском прокате были выброшены из фильма и восстановлены во времена Перестройки.

Попасть в категорию «условно осужденных» было легко и просто. После выхода в свет Постановления Президиума Верховного Совета СССР «Об усилении борьбы с хулиганством» 1966 г. к уголовной ответственности привлекались те, кто имел два административных взыскания за «мелкое хулиганство». Если учесть, что подобные правонарушения (например — ненормативная лексика в общественном месте) совершаются сплошь и рядом, то можно себе представить, сколько людей можно отправить на скамью подсудимых.

Дрыгин Анатолий Семенович — первый секретарь вологодского обкома КПСС с 1961 по 1985 гг. Во время Великой Отечественной войны был политруком роты, замполитом батальона, а потом и комбатом. С 1943 по 1945 года командовал стрелковым полком. Трижды ранен, имел шесть боевых орденов. В 1984 году удостоен звания Героя Социалистического труда.

Фильм уже снят. И первый показ был 1 января 1976 г.