Новгород встретил Самослава умиротворяющей тишиной. Звенящий мороз, который царил по всей Европе, загнал людей в дома, где они и сидели, глядя на живительный огонь, пляшущий в очаге. У германцев, которые жили на запад от Новгорода, свою лепту в обогрев жилища вносили лошади и свиньи, делившие кров со своими хозяевами. К духу «длинного дома» князю было не привыкать. Дым, запах еды, скотины и навоза — вот верный знак того, что ты в гостях у сакса, франка, бавара или алемана. Эти люди платили дань новгородскому князю, а потому тот останавливался на постой у них, не чинясь. Родовичи уже вовсю играли в шахматы, шашки и в подкидного дурака, а потому зимовка теперь шла куда веселей, чем раньше.

Новгород тоже был скован ледяным пленом, и недостроенные стены заснули до наступления тепла. Класть раствор в такой мороз было решительно невозможно. Еще года полтора-два, и каменный пояс будет готов, но за эти два года сюда не должны прийти франки, а это было весьма непростой задачей. Хлотарь отнюдь не был дураком, и держал свою страну крепко, несмотря на своеволие знати. Все города на побережье превратились в военные лагеря. Были подняты стены, укреплены ворота и даже очищены рвы, которые давным-давно затянуло илом от лени и спокойной жизни. Всех торговцев-данов стали резать на месте, не без основания подозревая в них лазутчиков. Небольшие отряды всадников патрулировали берега, а наказание за уклонение от призыва стало таким, что взвыли все. Так запад королевства избежал участи Руана, ведь франки все еще были очень сильны, а даны, напротив, только-только входили в силу. Они регулярно набегали мелкими шайками, грабя предместья городов и отдаленные монастыри, но повторить успех ярла Эйнара не получилось больше ни у кого.

Глупый пьяный разговор заронил в душу князя робкую надежду. Он читал про мятеж Гундовальда, епископ Григорий Турский подробнейше описал его в своей «Истории франков». Это была какая-то невообразимая, дурно пахнущая смесь из предательства, грабежей, убийств, лжи и богохульства, впрочем, как и все, что было связано с Меровингами. Несчастный мальчишка, которого мать привела к порогу короля, был уверен, что дед Хлотаря II, носивший то же имя, и есть его родной отец. Старый король ни за что на свете не вспомнил бы бабу, с которой спал больше недели назад, но в припадке доброты гнать его не стал и оставил юного Гундовальда при дворе, приказав остричь ему волосы. Ублюдком больше, ублюдком меньше, ему было все равно, Хлотарь I забыл о нем в тот же момент. Много позже парень потребовал свою часть наследства, но получил ожидаемый отказ. Его снова остригли и выслали из страны, приказав не попадаться больше на глаза. И вновь непонятная доброта наследников Хлотаря спасла его. Это было тем более удивительно, что никакой добротой дети старого живодера не отличались. Наоборот, все четверо его сыновей были под стать ему, и выросли отъявленными лжецами, убийцами и грабителями, выделяясь гнусностью своих деяний даже в то нелегкое время. Разграбить казну после смерти отца — пожалуйста! Задушить надоевшую жену — нет проблем! Послать убийц к родному брату — запросто! И все это умножалось на неописуемую жадность, пьянство и совершенно дремучее суеверие. По крайней мере, их самые лютые враги годами могли жить на территории какой-нибудь церкви, открыто насмехаясь над королями. Те просто боялись мести бога, которого считали кем-то вроде германского Водана, но куда более могущественного. Поначалу сыновей у старого короля было пятеро, но старшего сына он приказал задушить и сжечь за измену вместе с женой и дочерями, к вящей радости остальных братьев, разделивших его наследство. Впрочем, невестку и внучек душить не стали, и они погибли в пламени. Вот такой вот была семейка, в ряды которой так рвался попасть несчастный юноша.

Изгнанный Гундовальд каким-то немыслимым чудом, в лютый мороз, смог перевалить через Альпы, попав в Италию, а потом уплыл в Константинополь, где был обласкан тамошней разведкой. В столице частенько собиралась беглая варварская знать, живущая на подачки императоров, или проедавшая честно уворованное с Родины. Там они и жили годами, а их держали про запас, словно нож в рукаве убийцы.

Прошло несколько лет, и Гундовальд, договорившись с одним из герцогов франков, торжественно прибыл в Марсель, везя с собой на расходы пятьдесят тысяч солидов. Константинопольские евнухи очень хотели склонить франков к войне с лангобардами, и в Галлии закрутилась кровавая карусель гражданской войны. Впрочем, наивного бедолагу сначала ограбили, потом предали, а потом зверски убили. Но за пару лет, что Гундовальд правил в своем куске Галлии, Константинополь изрядно потрепал тогдашнего бургундского короля Гунтрамна, а на небосклоне ярко взошла звезда королевы Брунгильды. Тогда она еще не была злобной властолюбивой старухой, а напротив, пленяла окружающих зрелой красотой и недюжинным умом. Именно она, а точнее ее безвольный сын, и пошли в поход на лангобардов, оттянув их силы от имперских владений. Вот такие вот долгоиграющие интриги длиной в десятилетия способны были проворачивать лишенные плотских радостей чиновники из столицы мира. И это внушало немалое уважение!

— Ну, а мы чем хуже? — говорил себе под нос князь Самослав, покусывая длинный ус, превратившийся в ледяную сосульку. И сам себе ответил: — Ничем мы не хуже, и даже гениталии имеем в комплекте. Такие многоходовочки разыграем, что небу станет жарко! И толковый паренек, по характеру подходящий, у нас имеется. И волосы у него, что надо, до самой задницы скоро дорастут. Он, правда, помоложе короля Хильдеберта будет, но да ладно, как-нибудь переживем! Он на редкость здоровый малый, а свидетельства о рождении тут еще не придумали.

— Боярина Звана вызовите ко мне! — скомандовал князь, бросив поводья стражнику.

Патрикий Александр читал донесение из столицы. Евнухи из его ведомства, умирающие от зависти к успехам доместика Стефана, нарыли кое-что интересное. Первый же купеческий караван, который пришел через Фракию, принес новости, которые переполошили всю его канцелярию. Оказывается, пропавший наследник короля Теодориха Бургундского жив и здоров. Он вначале прятался со своим слугой в землях мораван, а потом, когда слуга умер, его за немалую мзду, под видом сына от наложницы спрятал у себя один из мелких аварских ханов. Этот самый хан, напившись допьяна, похвалился об этом купцам из Санса. Те своими глазами того парня видели, и золото из королевской казны видели тоже. Тот юноша на короля Теодориха оказался весьма похож. В этом поклялся уважаемый купец из Бургундии, который того короля хорошо помнил. Парень этот, хоть и вырос в дикой глуши, на латыни и на языке франков говорит свободно. И это оказалось последней каплей, которая убедила патрикия в правдивости этого рассказа. И, впрямь, откуда мальчишка из аварского кочевья мог знать эти языки? Он мог их знать только в одном случае, если разговаривал на них со своим слугой. А ведь протоасикрит прекрасно помнил ту историю. Это было довольно давно, но беглых королей ищут нечасто. Тот, как сквозь землю провалился, высадившись с корабля в Равенне, и постепенно о нем позабыли. Видимо, верный слуга провел его через всю Италию, раздираемую войнами и грабежами, перевалил через Альпы, а потом прошел через глухие леса в Моравию, где и жил в полной неизвестности, пока не умер.

Патрикий глубоко задумался. История просто невероятная, достойная мифов дотла разоренной склавинами Греции. Но, чем черт не шутит? С Гундовальдом ведь все неплохо получилось! Так почему бы не повторить? Надо напомнить о себе государю, как только представится удобный случай. Ведь его собственная звезда стала тускнеть на фоне побед ничтожного выскочки, обласканного Августой. Того засыпали наградами с головы до ног, и даже сам патрикий был вынужден публично объявить ему свое благоволение. У него не было выхода, ведь операция с архонтом Самославом была проведена просто блестяще. Сам император хохотал до слез, когда читал донесение брата. Надо же! Поставить на кон пятьдесят тысяч солидов и выиграть! На редкость отчаянный парень этот Стефан. А Благочестивая Августа, чтоб ее черти драли в аду раскаленными крючьями, ходит теперь довольная, как кошка, укравшая еду с хозяйского стола.

А может быть, все это просто запредельное, отчаянное вранье? Вдруг это какой-то хитрый ход, смысла которого никто пока не может понять? Чутье патрикия Александра било тревогу, но сделать он ничего не мог. Доместик Стефан вышел из этой игры победителем, а значит, он пока неприкасаем.

Протоасикрит склонился над листом папируса. Пусть этого Хильдеберта вытащат в Константинополь. Ему уже должно быть чуть больше двадцати лет. Его точный возраст в архивах не сохранился. По законам франков он совершеннолетний, и имеет право на трон. Пусть обещают ему всё, что угодно, но он должен быть в столице, чтобы превратиться в верного слугу Империи. А вдруг удастся посадить его на престол, и он доведет до конца то, что не смог сделать неудачник Гундовальд — вернет Италию, захваченную лангобардами пятьдесят лет назад. Тогда имя патрикия Александра останется в веках, как имена Велизария и Нарсеса.

Господи помоги! А вдруг все получится? Протоасикрит даже зажмурился от сладостных грез. Императорские евнухи были мастера стравливать варварские народы. Они это делали блестяще и уже не первое столетие. Так почему бы не попробовать снова?

Добрята шел по коридору Большого Дворца, вызывая удивление встречных непривычным, диковатым видом. Тут, в столице мира, беглая варварская знать изо всех сил пыталась стать еще большими ромеями, чем сами ромеи, вызывая усмешки у понимающих людей. Они стригли волосы в скобку, а их жены делали укладки из кос. Они надевали на себя далматики и талары, носить которые не умели. Их грубые манеры обсуждались патрикиями и сенаторами, да и простые служащие могли за спиной отпустить колкость-другую, чтобы поднять себе самооценку. Добрята не стал следовать традициям, и его волосы, густой гривой упавшие на спину, стали вызовом местному болоту. Он не стал надевать одежду знатных ромеев, потому что выглядел в ней на редкость нелепо, и носил, по обычаю франков, штаны, подвязанные веревками к поясу, чулки, перевитые лентами и зеленый плащ с красной полосой. Дополнял картину нож на поясе, длиной в локоть, без которого свободный муж не мог даже выйти из дому. Лишение оружия — немыслимый позор для воина. В общем, Добрята стал эталонным франком. Захочешь найти лучшего, и не сыщешь. На улицах на него смотрели с презрением, как на варвара, но, подойдя поближе, умолкали, невольно сглатывая набежавшую слюну. Крепкий парень, щеки которого едва начали обрастать нежным пухом молодой бородки, буквально придавливал прохожего свинцовым взглядом пожившего человека. Человека, который не раз видел смерть, и который сам не раз дарил ее другим. Несостоявшийся насмешник, который хотел было пошутить на его счет, быстро вспоминал, что у него есть дела поважнее, и ретировался.

Молодой король стал событием месяца в определенных кругах, смутив множество знатных дам, которые просто обмирали при виде этого сгустка животной силы, чувствуя неясное томление где-то внизу живота. Как это обычно и бывает, за показной скромностью уважаемой матроны порой таился такой вулкан страстей, что Добрята только диву давался. Жизнь в целомудренном на вид Константинополе била ключом, только нужно было знать, где и когда. А тут оказалось очень много желающих, готовых показать ему изнанку великого города.

Добрята принял новую судьбу, не раздумывая, ведь сам князь тогда сказал ему:

— За то, что ты сделал, парень, белый плащ твой. Можешь остаться в Новгороде, мы тебя всему научим. Лет через десять станешь жупаном или трибуном тагмы. Можешь остаться в степи, заменишь Онура после его смерти. В любом случае ты будешь знатен и богат, и любая невеста из лучшего рода будет твоей, только покажи пальцем.

— Но, у тебя есть предложение, княже, — посмотрел Добрята ему прямо в глаза. — Я ведь не ошибся?

— Есть, — серьезно кивнул князь. — И если у тебя получится, то награда будет небывалой. А если не получится, то все, что я тебе перечислил, уже твое. Выбирай!

— Я, пожалуй, рискну, — кивнул парень.

Терять ему было все равно нечего. Безродный сирота, который жил чужой жизнью, не хотел лишаться того, к чему уже привык. Власть, золото и страх людей пьянили его больше, чем самое крепкое вино, и он не хотел отказываться от этого чувства. Тут, в новгородских землях, все ходили в хомуте, словно волы. Рука князя была тяжела, а большого боярина Горана еще никто не смог подкупить, запугать или разжалобить. Пёс государя не знал сомнений и страха, зато люди вокруг тряслись от мысли, что попадут когда-нибудь в застенок Тайного Приказа. И вроде бы порядок был вокруг, и жизнь была неплоха, да только скучно тут было Добряте. Не хватало того самого чувства, от которого в жилах кровь кипит, словно жидкий огонь. Почувствовав его единожды, Добрята понял, что именно это и есть то единственное, ради чего стоит жить. И он согласился, не раздумывая.

— Сиятельный! Вы слышите меня? — участливый голос одного из кастратов, которыми был просто наводнен императорский дворец, вывел Добряту из задумчивости. Он ненавидел эту мерзкую породу, их слащавые улыбки и лесть.

— А? — спросил он. — Слышу! Чего тебе надо?

— Патрикий Александр просит вас к себе, — с придыханием сказал евнух, вызывающий у Добряты глубочайшее отвращение одним своим видом. — Соблаговолите пройти за мной. Я провожу вас.

Добрята собрался с духом. Тот, кто позвал его на встречу, был очень опасен, но от него зависело многое. Собственно, именно этой встречи и ждал Добрята, ведя разгульную жизнь варвара, дорвавшегося до удовольствий огромного города. Именно этот человек прислал ему приглашение вместе с купеческим обозом, который шел обратно в Новгород, загруженный товарами из столицы.

Евнух вел его бесконечными коридорами, пересекая один зал за другим. Мозаики, слоновая кость, бесценные ковры и парча рябили в глазах. Тут этого всего было столько, что у Добряты разбегались глаза. Рожденный в нищете, он и представить не мог себе подобного богатства. Теперь-то он понимал кагана, стремившегося разграбить этот город. Одно это обессмертило бы его имя. А ведь уже сейчас оно стало покрываться дымкой забвения. Каган и каган… И, глядя на это, Добрята решил, что у него тоже будет свой дворец. Может, не такой большой и красивый, но свой собственный. И ради этого он готов был рискнуть всем, даже жизнью. Жизнь обычного человека не стоит ничего, так почему бы не поставить ее на кон, когда ставка так высока?

— Нам сюда, сиятельный Хильдеберт, — скроил умильную физиономию евнух, подведя его к высоченной резной двери. — Патрикий Александр ждет вас.

Евнух царапнул дверь, не смея постучать и, не дождавшись ответа, с поклоном отворил ее. Огромная створка открылась без малейшего скрипа, и Добрята вошел в помещение, размерами напомнившее ему казарму в Сиротской сотне. Здоровая была комната, и очень нарядная. Изукрашенные мозаиками стены притянули внимание парня, для которого это все еще было каким-то непонятным волшебством. Парчовые занавеси спадали мягкими складками, защищая собой сидевших здесь от промозглого холода улицы. На полу кабинета лежал толстый ковер, в котором сразу же утонули его ноги, обутые в мягкие кожаные туфли. Тяжелые драпировки, высоченные светильники из бронзы и резная мебель стоили дорого, очень дорого. Намного больше, чем видел обычный горожанин за всю свою жизнь. Напротив двери стоял резной стол, окруженный тлеющими жаровнями, от которых во все стороны шло приятное тепло.

— Сиятельный Хильдебрант! Прошу вас! — из-за стола встал высокий нескладный мужчина с круглым лицом, на котором выделялись острые, проницательные глаза.

Латынь патрикия Александра отличалась от диалекта бургундцев, на котором говорил Добрята. Так говорили в римской Италии. Патрикий тоже был евнухом, в этом не было ни малейших сомнений. Перепутать эти существа с обычным человеком было совершенно невозможно. Особенно, когда они открывали рот и начинали говорить. Его лицо было тщательно выбрито, в отличие от бородатых сенаторов, подражавших своему повелителю. Волосы патрикия, слегка тронутые серебряными нитями первой седины, вились локонами, которые были пострижены по местной моде челкой надо лбом. Изысканная ткань длиннейшего одеяния была заткана изображениями львов, так любимыми знатью. Добрята отметил с легким оттенком зависти, что даже эта пестрота одежд не производила впечатления безвкусицы. Напротив, глядя на этого человека, не оставалось ни малейших сомнений в том, какое место он занимает в этом дворце. Патрикий источал власть, и Добрята почувствовал ее ауру, как и тогда, когда говорил с великим каганом.

— Я Хильдеберт, — насупился Добрята, заметив ошибку. — Советую запомнить мое имя.

— О, простите меня, сиятельный, — патрикий расплылся в улыбке, которая резко контрастировала с его холодным изучающим взглядом. — У вас, франков, такие трудные имена. Еще раз прошу прощения!

— Не ошибайся так впредь! — Добрята без приглашения сел на стул с высокой спинкой, вытянув вперед ноги. — Я убивал и за меньшее. У тебя есть вино?

— Конечно, — патрикий даже обрадовался, но в его глазах промелькнула тень. Что это было? Опасение? Сомнение? Впрочем, тень исчезла тут же, не оставив и следа. — Сейчас принесут.

— Вино хочу, — пояснил очевидное Добрята. — Тут хорошее вино. Я люблю вино. Оно лучше, чем кумыс. От кумыса у меня пучит брюхо так, что в юрте глаза режет.

Патрикий позвонил в колокольчик, а слуге, который просунул голову в дверь, приказал:

— Кушин вина из Газы и кубок.

— Слушаюсь, сиятельный патрикий! — голова слуги исчезла.

— Я так рад, что вы нашлись, сиятельный Хильдеберт, — сладким голосом начал было патрикий.

— Раз уж я все-таки нашелся, то король Хильдеберт, — поправил его Добрята. — Всех потомков Меровея называют королями.

— Откуда вы знаете это? — прищурился патрикий Александр. — Ведь вы были так малы, когда вас увезли из Галлии.

— Дядька Витоальд талдычил мне об этом целыми днями, — поморщился Добрята. — Я тогда и рад был бы это забыть, да он не давал. Ну, не смешно ли, мы жили в землянке, я ходил в рваных обносках и босиком, а он звал меня королем.

— Но у вас же было золото! — удивился патрикий. — Почему вы не потратили его малую часть, чтобы купить себе достойную одежду?

— Да его там и в руках не держал никто, золота этого, — поморщился Добрята. — Это же земли вендов! А на торг тащить страшно, зарежут еще, или того хуже, пятки подпалят, вызнают все и в Галлию отвезут, чтобы дядюшку Хлотаря порадовать. Сам подумай, откуда возьмется золото у чумазого лесовика? Мы его совсем мало потратили. Негде там его тратить, да и опасно очень. А нарядную одежду в тех землях могут вместе со шкурой снять. Там, знаешь ли, люди на редкость простые живут, и с чужаками не слишком церемонятся. В голодный год можешь и на капище оказаться, чтобы их богов умилостивить. Так что лучше быть как все, патрикий, и не злить своим богатством людей, у которых дети умирают от голода.

— Да-а, теперь я, кажется, понимаю, как вам удалось выжить, — задумчиво посмотрел на него Александр. — У вас очень интересная фибула[12], король Хильдеберт. Работа похожа на испанскую. Откуда она у вас?

— Из бабкиного ларца, — хмыкнул Добрята. — Откуда же еще?

— Королева Брунгильда родилась в Толедо, — понимающе произнес патрикий. — Я читал ее письма. Великая была женщина. Какой была ваша прабабушка, король Хильдеберт?

— Я ее почти не помню, — Добрята отхлебнул из кубка. — Только то, что дядька рассказывал. Я тогда совсем мальцом был. Да и она все равно меня знать не хотела, все с братом Сигибертом носилась. Одного его королем сделала против всех обычаев. А там и моя немалая доля в землях была.

— А сколько вам лет, король? — неожиданно спросил его Александр. — Если честно, я думал, вы будете постарше.

— Двадцать скоро стукнет, — удивленно посмотрел на него Добрята. — Судя по вашим шлюхам, достаточно. Они довольны.

— Не сомневаюсь, король, не сомневаюсь, — задумчиво произнес патрикий. — А как вам удалось сбежать? Вас же искали все, кому не лень. Награда, которую объявил король Хлотарь за вашу голову, была просто огромна.

— Монашка какая-то помогла, — вновь отхлебнул из кубка Добрята. Вино было на редкость крепким, но вкусным и сладким. Он еще не пил такого.

— Настоятельница монастыря святой Радегунды? — словно невзначай спросил его патрикий.

— Не знаю я, какой там был монастырь, — пожал парень могучими плечами. — Это в Арелате было. Помню только, что тетка эта покойную королеву Фредегонду костерила почем зря. Прислужницей Сатаны ее называла и еще по-всякому. Это она нас морем отправила. Мы в Равенне сошли с корабля, потом двинулись через горы, а потом прибились к вендам и в лесах долго жили, пока дядька Витоальд не помер. Он на охоте сильно простудился, а как кровью харкать начал, договорился с ханом Онуром. Дядька золота ему дал, а тот меня назвал своим сыном от наложницы. У хана свои сыновья на войне погибли, а меня сыном ему за честь было назвать. Род мой великий, патрикий, не чета его роду. Дядька Витоальд тогда еще говорил, что хоть у диких авар, но я все равно королем стану.

— А можно задать нескромный вопрос, король? — спросил вдруг патрикий. — Я позабыл за давностью лет имя вашей почтенной матери. Кажется, ее звали Эрменберга?

— Какая еще, к демонам, Эрменберга? — изумился Добрята. — При чем тут эта испанская корова? Да отец с ней даже спать не стал! Подержал немного во дворце, приданое отнял и выгнал взашей. Так мне дядька Витоальд рассказывал. А вот мою мать он любил! Понял? Она ему четырех крепких сыновей родила. Минна ее звали. Она целыми ночами ревела, когда отец хотел взять за себя эту готскую суку! Та — королевская дочь, а моя мать — наложница простая. Обидно ей было! Бабка не разрешала отцу жен брать, все боялась, что они, как тетка Билихильда[13], ее слушаться не станут. Дура старая, все мало ей власти было! Я, если честно, дядюшку Хлотаря очень даже понимаю. Кому охота бабе подчиняться.

— Спасибо, король Хильдеберт, за то, что уделили мне время, — расплылся в улыбке патрикий. — Я счастлив был познакомиться с вами. Скажите, а не хотите ли вы вернуться домой?

— Куда-а??? В кочевье? — Добрята даже поперхнулся, залив темно-багровыми каплями вина дорогущий ковер. — Да ни за то! Мне и тут нравится. Тут такие бабы, просто ух! Хотя… Кому я это рассказываю! Тебе, патрикий, это точно без надобности.

— Нет, не в кочевье, король, — терпеливо сказал Александр, который слегка поморщился, видя урон, нанесенный бесценному ковру. — В столицу Бургундии, в Шалон — на-Соне. Ваш истинный дом там.

— Нашел дурака, — фыркнул Добрята, снова прикладываясь к кубку. — Да дядюшка Хлотарь меня на собственных кишках повесит. — Или как бабку, конями на куски порвет. Нет! Не поеду я туда, и не проси!

— А если у вас самого будет возможность повесить короля Хлотаря на собственных кишках? Тогда поедете? — сощурил глаза патрикий, а его лицо стало непривычно жестким, разом потеряв ту мерзкую слащавую улыбку, которая с самого начала разговора так бесила Добряту.

— Тогда я туда по морю пешком пойду! — кивнул Добрята. — Я ему всё припомню! И как он моих братьев зарезал. И то, что мать моя без следа сгинула. Так купцы мне сказали. И как я от страха трясся, когда зимой голодные волки нашу избу окружали и выли всю ночь. И как я потом жареную волчатину с толчеными желудями жрал. И то, что дядька Витоальд у меня на руках помер. Он простыл, когда в лютый мороз силки проверял. Заботился, чтобы я с голоду не подох. Я дядюшку казнить не буду, патрикий. Я у него каждый день по куску мяса отрезать стану. Сам, вот этим вот ножом! Отрежу кусок и прижгу каленым железом. Отрежу и прижгу… Он у меня год подыхать будет, старая сволочь! А потом выблядки его умрут, один за другим. Я долго их мучениям радоваться буду. Говори, патрикий, как мне в Галлию попасть?

— А как бы вы сами хотели туда попасть, король? — лукаво улыбнулся патрикий. — Представьте, что вы можете все. Что вы сделаете?

— Возьму четыре тысячи всадников и разорю половину Австразии, — не задумываясь, ответил Добрята. — А потом куплю за добычу бургундскую знать и заберу то, что мне принадлежит по праву. Братец Дагоберт, как я от купцов слышал, только бабами и охотой интересуется. Все скучает, зажравшийся кусок дерьма. Ну, так я его развлеку. Эх! Жаль только, денег у меня нет на такой поход.

Молодой варвар ушел, а протоасикрит обдумывал этот разговор, вспоминая каждую деталь, каждую мелочь. Да, парень неотесанный мужлан, как и все германцы. Да, он показался поначалу самозванцем, который хотел бы прожить до конца жизни на деньги императорской казны, но он им не был. В этом патрикий был совершенно уверен, и с каждой минутой эта уверенность крепла. Ну, откуда, скажите на милость, паренек из аварского кочевья мог знать, что Эрменберга уехала к отцу девственной. О таких вещах не судачат на всех углах. А если и судачат, то не через пятнадцать лет, и не в аварской юрте. Откуда он мог знать имя наложницы Теодориха? Ведь его с огромным трудом нашли в старых архивах. Парень не знал некоторых деталей, так он был тогда очень мал и не мог их знать. Он выглядит довольно молодо, но его точный возраст никто не знал. Он был то ли вторым, то ли третьим сыном Теодориха, и никому не было никакого дела до даты его рождения. Все похоже на то, что этот громила с тяжелым взглядом убийцы и есть пропавший король. И если у патрикия еще оставались какие-то сомнения, то после последнего вопроса они исчезли совершенно. Ну, какой, скажите на милость, самозванец по доброй воле поедет в Галлию, на верную смерть? Все они хотят сидеть в Константинополе, получая пенсию от щедрот императора, и рассказывая, как сильно они мечтают попасть на родину. Этот парень не таков. Его гнусная семейка, захватившая имперскую провинцию полторы сотни лет назад, порождала только таких королей, как он сам. Неотесанных, воинственных и свирепых, словно дикие звери. И спаси господи бессмертную душу юного короля Хильдеберта, если он попадет живым в руки своего далекого дяди. Тогда он позавидует своим покойным братьям.

Да, это дело могло выгореть. И в нем не будет участвовать надоедливый, словно муха, доместик Стефан. Он и так обласкан императрицей, хватит с него. Патрикий позвонил в колокольчик, а когда в дверь с самым почтительным видом зашел слуга, приказал:

— Готовьте корабль, завтра я отплываю в Трапезунд.

Чем дальше шел разговор, тем сильнее Само убеждался в том, что завоевательные войны надо временно прекратить. Пьянка с владыками словен, окопавшихся в нижнем течении Вислы, шла уже третий день, и это надо было заканчивать. Самое скверное, что толку от этого общения не было почти никакого. Места эти были редкостной глушью, где и народ жил исключительно простой и незамутненный. Висляне пребывали в каком-то своем мирке, не тревожимые почти никем. Авары до этих мест добирались так давно, и ушли так быстро, что местные даже испугаться толком не успели. За давностью лет страх окончательно притупился, а тутошние ляхи стали считать себя непобедимыми воинами, как и все мелкие народцы, на которые никто не нападает ввиду полнейшей ненадобности. И, впрямь, лезть в эти земли с войной было бы полнейшей глупостью. Сотни мелких деревушек, усеявших берега Вислы и ее притоков, были окружены густейшими лесами и непроходимыми болотами. Искать в этих дебрях людей, знавших родные места, как свои пять пальцев было заведомо гиблым делом. Будешь вместо правильной войны ловить стрелы и дротики, которые перед этим заботливо воткнут в хорошо подгнивший труп. Можно было бы вернуться сюда зимой, конным рейдом пройдя по льду рек, и разорить мелкие селения, но зачем? Война — это деньги, и деньги очень большие. Потому-то впервые за все время в совещаниях военных принял участие глава Денежного Приказа боярин Збыслав. Его вердикт был однозначен. Поход регулярного войска в ляшские земли будет заведомо убыточен. Даже ожидаемый полон и будущая дань не покроет затрат. А про добычу и говорить нечего — нет ее там. И потом, после того похода, обозленные ляхи будут убивать купцов и грабить грузы. Можно, конечно, снова повторить карательный поход, но стоит ли оно того? Не стоит.

Самослав интуитивно и сам догадывался об этом, но для Деметрия и трибунов пехотных тагм, ставших драгунскими, это стало полнейшим откровением. Тут к войне относились иначе, почти как к священнодействию, где проявляется мужество, где зарабатывается авторитет и получается добыча. А тут щуплый мужичок разложил им по-простому, чего для казны это священнодействие будет стоить. Потому-то и поехал князь Самослав в гости, чтобы договориться, взяв с собой конную полусотню в тяжелой броне, на случай, если в головы вислян невзначай прокрадутся дурные мысли.

Встреча была назначена у священного дуба, где все владыки принесли жертвы. Самослав подарил каждому по хорошему шлему и по ножу с клеймом Лотара, и теперь те сидели, разглядывая переливы металла, словно завороженные. Жизнь тут была небогатая, железо все еще считалось ценностью необыкновенной, а кузнецы были местными колдунами, окруженными страхом и почетом.

Также князь взял с собой бочонок настойки, на которую возлагал немалые надежды. Куда большие, чем на подарки и серьезные разговоры. Впрочем, настойка не помогла, и разговор не задался.

— Не надобно нам тут чужаков, — уставился пьяным взором один из местных вождей. — Мы про тебя, владыка Самослав, слышали. Силен ты, говорят, но и мы тут не пальцем деланные. Любому отпор дадим!

— Да! Да! — закивали лохматыми головами остальные. — Не надобно нам тут факториев твоих. Сами в своих землях разберемся. Купцы пусть приходят, а селиться в наших землях не позволим никому!

— А если нападет на вас кто? — бросил пробный шар князь, уже заведомо зная ответ. — Я помог бы, по-соседски.

— Да нас тут… Да мы их … Ого-го! — понеслась со всех сторон пьяная похвальба.

На этом они и расстались, а князь повернул назад. Он допускал, что эти переговоры ни к чему не приведут, а потому в землях голеншичей готовили здоровенные лодки, которые потом волоком перетащат к мелким притокам Вислы, благо было до них миль десять, не больше. За эти лодки казна заплатит чистым серебром, а на него потом будет куплен товар, произведенный на княжеских же мануфактурах. Экономика молодого государства работала, как часы, перекачивая потоки серебра обратно в казну. Впрочем, тоненькие ручейки его текли мимо, оседая в кошелях пронырливых торговцев, добирающихся и до этой глухомани, или иноземных купцов, посещающих Большой Торг.

Князь ехал домой, жалея потраченного времени и нескольких ведер настойки. Путь на север был нужен, как воздух, ведь ворота Константинополя были открыты для купцов из Новгорода. Но ввязываться ради этого в бессмысленную дорогостоящую войну! Увольте!

— Я, княже, вот что думаю, — Збыслав повернул к государю опухшее от длительных переговоров лицо. — Может, Вышату к поморянам послать? У него хорошо получается с тамошними владыками договариваться.

— Хорошая мысль! — протянул Само. — Они же на побережье живут. Пусть тогда они сами янтарь добывают и нам продают.

— А если напрямую захотят продавать? — задумался Збыслав.

— Не пропустим, — уверенно сказал князь. — Будут нам по твердой цене его сдавать. А умничать станут — конфискуем. Нужен нам тот камень, Збыслав. Марк из Константинополя в каждом письме про него спрашивает. Так что это дело мы до конца доведем. Сам понимаешь, взялся за гуж…

— Не говори, что не дюж! — с готовностью продолжил Збых, который присказки государя выучил наизусть.

— Не угадал, — покачал головой Самослав, и познакомил его с новой мудростью. — Взялся за гуж, обосрался и стой. А на ляхов мы аварскую молодежь пустим. Она все равно нам ничего не стоит. Пусть слегка поучат их жизни, а то расслабились в глухомани своей. Не люблю я дерзких дураков. Дурак — он тихим должен быть и почтительным. На то он и дурак.

От земель ляхов до новой столицы было десять дней пути. Строящаяся Братислава встретила их суетливым гомоном и шумом. Сотни людей возводили деревянный острог в месте, где когда-то стояла словенская деревушка на пять дворов. Теперь же там бывшие рабы рода Уар тесали бревна, острили частокол и смолили бревна, которые вкопают в землю. Крепость будет пристанищем для первой тагмы, которой командовал Добран, и он же надзирал за строительством, спеша выстроить к зиме укрепления и казармы. Острог находился чуть в стороне, за стенами будущего города, но уже сейчас словацкая знать, которая поставляла камень на стройку, с тоской осознала, что новый владыка может похуже обров оказаться. Те перезимовали и ушли. А эти селятся навсегда, а значит, о вольнице придется забыть. Не даст князь у себя под носом забаловать, размещая в новых землях своих вояк с вислыми усами и бритыми затылками.

Часть бывших рабов была послана рубить камень, а другая часть — распахала землю, чтобы кормить зерном остальных. В следующем году сюда прибудут каменщики из Новгорода, и работа закипит уже по-настоящему. Княжеский замок велено за три года сложить, даже если у работающих тут людей пупы развяжутся.

Две стряпухи, оторвавшиеся от работы, приставив ладонь ко лбу, смотрели на кавалькаду всадников, скачущих к стройке. Воины были в своих землях, а потому бронь и шеломы сняли, подставив легкому ветерку разгоряченные лица. Чудной вид их до сих пор удивлял непривычных людей.

— Ишь ты, — заметила одна из них, пожилая и на редкость некрасивая тетка, — морды бритые. И головы тоже бритые вкруг, и бока и затылок. Не по-людски как-то.

— Сама удивляюсь, — сказала другая стряпуха. Она была помоложе первой, но рано состарилась от непосильной работы. Обе они сдружились в дороге, когда шли сюда. Та, что была некрасива, удивилась тогда, услышав ее имя, когда старосты выкликали их по спискам. Вздрогнула она тогда даже. Видно, имя это ей кого-то близкого напомнило.

— У Берислава моего густая борода была, — горестно вздохнула та, что моложе. — Всадник, что впереди скачет, ну просто вылитый Берислав. Аж сердце зашлось!

— Пойдем, Милица, стряпать, — потянула ее за рукав вторая. — Староста заругает, если увидит, что не работаем. Скоро мужики на обед пойдут, а у нас не готово ничего. Пойдем, родная, пойдем. Вечером поболтаем с тобой.

Все работы закончились сильно засветло. Лето близилось к солнцевороту, а потому день был длинным, куда длиннее, чем выдержит на работе человек. Бывшие рабы, поужинав, полезли в свои лачуги, чтобы прикорнуть до утра, когда старосты снова погонят их на работы. Люди пока не понимали, кто они теперь и надолго ли тут. Рабская жизнь делает слово «завтра» ненужным. Нет у раба «завтра». Есть только «сегодня», а о том, что случится потом, позаботится хозяин. Быстро такое въедается в кровь, отупляя человека, превращая его в бездумную скотину, живущую по привычке и понукаемую к труду кнутом. Вроде бы тут не обижали и не чинили препятствий. Не хочешь здесь жить — уходи на все четыре стороны. Но кормили сытно, обещая после окончания стройки дать землю и инструмент. И остались почти все, потому что некуда им было идти, не ждал этих людей никто. А житье в лесной веси ничуть не лучше, и там уж точно нет стряпух, созывающих трижды в день за скромный, но сытный стол.

А двум теткам не спалось. Они сидели на берегу Дуная, разговаривая о чем-то своем, бабском. Могучая река, что несла мимо них свои воды, была спокойна и безразлична. Ей не было дела до двух нечастных женщин. Да и никому на всем белом свете не было. Не сложилась у них жизнь, так можно хоть излить горюшко близкой душе. Глядишь, и легче станет…

Солнышко ушло за горизонт, а великий Дунай стал спокоен, словно стоячий пруд. Видно, он тоже устал, а воды его текли медленно и лениво, едва заметной рябью напоминая, что это все же могучая река, а не озеро. Изредка тишину нарушал юркий голавль, который лакомился жуком, упавшим с ветки, или беспечной мошкой, подлетевшей слишком близко к безмятежной коварной глади. Лагерь крепко спал, а две стряпухи все еще болтали о своем, о женском, благо накопилось у них в душе за долгие годы столько, что и не вымолвить. Но только лишь теплый летний вечер уступил место ночи, разговор принял совсем другой оборот.

Милица очнулась от того, что ей на голову лилась вода. Голова болела, а руки были стянуты крепко-накрепко. Затылок саднил, видно, туда пришелся удар. Она хотела было закричать, но смогла издать только придушенное мычание. В рот был крепко забит кляп, вытолкнуть который она не смогла, он был перевязан тряпкой. Неизвестный душегуб постарался на совесть. Милица ничего не могла понять. Она вроде бы болтала за жизнь с подругой Станой, с которой сдружилась недавно. Судьбы у них были схожи, они обе потеряли и детей, и мужей… Да что же это? Милица со стоном открыла глаза, в которые свет луны плеснул новую порцию боли. Стана? Почему она воду льет? Почему не развяжет?

— Очнулась? — подруга произнесла это таким тоном, что сомнений никаких не осталось. Это именно она ее ударила, и она связала. И голос ее был какой-то другой, жесткий, скрипучий, сочащийся ненавистью.

— М-м-м, — промычала Милица, с испугом глядя на подругу, словно не узнавая ее.

— А ведь я сразу поняла, что это ты, — как-то устало сказала Стана. — Как только староста имя твое сказал. Я нескольких Милиц встречала за эти годы, и все мимо. Боги дадут мне месть свершить перед смертью. Что смотришь, дура? Не понимаешь ничего? А я тебе сейчас всё расскажу. Не Стана я, а Чеслава. Тот воин, что скакал на коне, сын твой, Самослав. Ты у собственного сына рабыня. Откуда знаю? Так муженек мой непутевый девку от приблудной бабенки нагулял, и та у нас в семье прислугой жила. Муж мой владыкой был, не родович простой. Самослав твой сговорился на дочери моего мужа жениться, да моими лапушками побрезговал, ту девку за себя взял. Польстился на морду смазливую, сволочь. Так что зятек он мой, подруга. Все я знаю о тебе. Мужа твоего Бериславом звали, сыновья — Само, Ратко и Никша. Сын твой моим дочерям жизнь изломал, посмешищем сделал. Муж мой не стерпел обиды, и войной на него пошел. Да только побил его твой сын, а мужа моего, Буривоя, на кол посадил. Я же тебе рассказывала про него, да только кто это сделал, не говорила. С тех пор словно кто проклял семью мою. Одну дочь в могилу к знатному обрину сунули, чтобы она ему после смерти служила. Ей на моих глазах шею свернули. Вторая дочь в родах померла. Понесла незнамо от кого. Наверное, от всадника какого-то. Много их было… Третья дочь прошлой зимой в худой одеже кизяк собирала, обморозилась, и сгорела у меня на руках. Второго зятя обры в поход угнали для всяких надобностей, он там и пропал без следа. Одна я теперь осталась. Не берут меня к себе боги, а я и не знала, почему. Жить-то мне незачем больше. Не знала, пока тебя не встретила. Так-то вот…

Чеслава сидела, опустив плечи. Взгляд пожилой, на редкость некрасивой женщины потух, как будто путь ее пришел к концу. Она рассеянно смотрела на воду, озаряемую светом луны, и больше ничего не говорила, видно, ушла в себя, вспоминая что-то. Милица лежала, пытаясь крикнуть что-то через кляп. Ее сын жив, да еще и князем стал? Она слышала, что князя Самославом зовут, да мало ли их на свете? В ее глазах появилась мольба, а по щекам потекли слезы. Она порывалась что-то сказать, но кляп не давал, прочно закрывая путь множеству вопросов, что накопились в ней.

— Про остальных детей ничего не знаю, — ответила Чеслава, которую привлек стон подруги. — Может, живы, а может, сгинули, как кровиночки мои. Ненавижу тебя, сука поганая! Ненавижу за то, что выродка этого на свет произвела. Жили до него так, как предки наши жили. Пусть небогато, пусть голодно иногда, зато по старым обычаям. А Само твой все в ног на голову поставил. Покарают нас боги за дела его!

— М-м-м! — Милица стала извиваться, пытаясь вытолкнуть кляп. Ей так много нужно было спросить! И даже то, что она была связана по рукам и ногам, беспокоило ее сейчас в последнюю очередь.

— Что? Узнать что-то хочешь? — издевательски спросила ее Чеслава. — Обойдешься! Я и так тебе это все рассказала, чтобы ты помучилась перед смертью. Вот оно вроде бы счастье, подруга! Рукой достать можно! Ан, нет! Не про тебя оно!

И Чеслава со всего размаху опустила большой камень на голову Милицы, которая приняла свою судьбу и крепко зажмурила глаза.

— Тут такое дело, владыка! — сотенный староста мял шапку перед жупаном Любушем, не зная, как и рассказать о дикой истории. — Тут две стряпухи поссорились, и одна другой камнем голову разбила. Кровищи — страсть! Хорошо, что мужик из их сотни мимо шел, и спугнул ее.

— С чего бы это, Мирко? — поднял бровь Любуш. — Они ссорились раньше?

— Нет! — пожал плечами староста. — Стана с Милицей той не разлей вода были. В одной хижине жили даже.

— Как ты сказал, их зовут? — впился в него взглядом жупан.

— Милица и Стана, владыка, — немного растерянно ответил староста.

— Кто еще знает? — пробарабанил пальцами по столу Любуш, а лицо его приняло крайне задумчивое выражение.

— Да мужичок один, из моей сотни, — пояснил староста. — Пошел по нужде, а там это… Милица с разбитой головой лежит, и Стана в лес убегает. Я велел тому мужику молчать, как бы не вышло чего. Несчастная баба едва дышит!

— А ты, значит, спал на ходу, когда эстафету от большого боярина Горана зачитывали, — все так же задумчиво произнес Любуш. — Всех Милиц велено в Тайный Приказ представить. Урош!

В горницу вошел старший сын владыки, рослый, неразговорчивый парень.

— Ты, Мирко, к себе иди, — сказал Любуш. — Того мужика бери с собой. Мои сыновья с собаками и на конях скоро подойдут. Бабу ту изловить надо. Упущение это твое! И никому ни слова, ни одной живой душе! Иначе вылетишь из старост мигом. Понял?

— Слушаюсь, владыка! — старосту как ветром сдуло.

— Бери братьев, коней и собак, — Любуш посмотрел из-под бровей на сына. — Сделаешь вот что…

Трибун первой тагмы Добран объезжал стройку. Он делал это регулярно, как только отпускали воинские заботы. Бывших рабов разбили на сотни, и они суетились, словно муравьи, стараясь поспеть к сроку. Хитромудрый жупан Любуш, в чьих землях строился город, сказал пришлому народу, что себе дома они построят только после того, как поставят острог и казармы для воинов. И Добран не мог не признать, что это было дельным решением. Бывшие рабы старались на совесть. Встречать зимние холода в шалашах из веток не хотелось никому. Он объезжал участок за участком, разговаривая со старостами, пока не доехал до семнадцатой сотни.

— А Мирко где? — удивленно спросил он незнакомого мужика, который распоряжался с самым деловым видом.

— А нет его больше, боярин, — переломился в пояснице новый староста. — Я теперь за него. Меня Ганьша звать.

— А что с ним случилось? — удивленно спросил Добран. Знакомый ему Мирко не болел, и неделю назад был здоровее некуда.

— Да тут такое дело приключилось, — почесал затылок мужик. — Две стряпухи поссорились, и одна другой камнем голову разбила, чуть не до смерти. Ну, испугалась, знамо дело, и в бега подалась. Ее Мирко с парнями догнали, а она его самого и еще одного мужика из его сотни зарезала. Еле угомонили ее, боярин. Утопили эту ведьму в болоте, уж больно парни злы на нее были.

— Во, дела! — Добран даже рот раскрыл. — А что, та баба всегда такая бешеная была?

— Да я и не знал ее, боярин, — ответил новый староста. — Меня владыка из седьмой сотни перевел.

— Чудеса! — покачал головой Добран. — Ладно, леший с этими стряпухами. Что тут у нас со стройкой?

Муравейник, в который превратился Новгород, напомнил Само давно забытую родину. Местная жизнь не отличалась динамизмом. Скорее наоборот, она была тягучей, как мед, а изменения в ней проходили десятками, а то и сотнями лет. Даже одежда менялась так медленно, что плащ, доставшийся от прабабки, был вполне актуален, если доживал до столь почтенного возраста. Мода существовала лишь в Константинополе, да и то в среде богатых бездельников, выходивших на прогулку в неописуемо пестрых одеждах, которые вызывали неизменный интерес плебса. Нечасто увидишь на ком-нибудь половину Священного Писания, вытканного золотом.

А вот в Новгородском княжестве последним писком моды была шинель из плотного сукна, которое в прошлой жизни князя называлось сермягой. Ткань была грубой, плотной, но довольно ноской и теплой. Шить ее было тяжело, а потому шинельная мануфактура заказами была завалена на год вперед. Впрочем, летом шинели были убраны до зимы, и воины щеголяли в рубахах из холста. Вот и вся мода. Впрочем, князь подумывал о том, чтобы ввести погоны. Рядовой воин не должен выглядеть так же, как сотник. Люди тут были не только простыми, но и весьма обидчивыми. Они были падки на яркие погремушки, словно дети, а потому белый плащ стал недостижимой мечтой каждого мальчишки из словенской веси.

В Солеграде жизнь текла куда медленнее, чем в столице. Неприступная крепость понемногу превращалась в город, а жупана Горазда очень аккуратно, чтобы не обидеть, от военного командования отодвинули. Тут стояла сотня пехоты, которая менялась раз в год. На Горазде осталось руководство гражданской администрацией и соляные копи, которые и без военных дел забирали все его время без остатка. Старый друг заплыл жирком, но могучей стати не растерял. Сытое пузо и оплывшие плечи делали его похожим на медведя, только медведя не по-звериному хитрого и безжалостного. Наличие соляных копей давно уже не было секретом для соседей, но по уговору с герцогом Фриульским местность на день пути оставалась безлюдной, а все, кто имел глупость пройти тут без пропуска, шли рубить соль в шахты. Поголовье короткомордых аланских собак росло, и их щенки разошлись по всем жупанствам парами, словно драгоценность. Тут, в Солеграде, они были особенно свирепы, натасканные на кровь и людей. Горазд оказался талантливым заводчиком, пытливым умом вчерашнего дикаря находя единственно верные решения. Собаки стали его истинной страстью, и он платил, не торгуясь, за особенно удачный экземпляр, привезенный ему купцами. Псы его селекции были куда крупнее, чем те, которых захватили когда-то в разгромленных селениях германцев.

— Хороши! — от души похвалил князь, видя рослых кобелей, охраняющих шахты. Псы проводили его налитым кровью взглядом, но после того, как князя дали обнюхать, успокоились и потеряли к нему всякий интерес. Свой, значит, свой.

— Лучшие алаунты на всем свете, государь! — гордо ответил жупан. — Так мне купцы сказывают. Я по твоему слову все делаю. Вяжу собак от разных родителей. А недавно мне отличного кобеля из Нейстрии привезли, здорового, как теленок. Свежую кровь пущу в породу.

— Добро! — кивнул князь. — Сыновья тебе кланяться велели, Горазд. Письмо вот написали. Они в Сиротской Сотне достойно службу несут.

— Письмо! — благоговейно прошептал жупан. — Неужто, сыновья мои осилили эту науку? Вот старухе-то моей радость будет. Сыновья при князе. Дочери за хороших людей замуж вышли, в шелк и золото одеты. Она до сих пор не верит, что это с нами наяву происходит.

— Стража как себя ведет? — неожиданно спросил Самослав. — Тут же золота горы лежат. Не болтают лишнего?

— Болтают, как не болтать, — хмыкнул Горазд. — Я таких сразу из города высылаю, соляные копи сторожить. Есть те, кто мечтает руку в княжье золото запустить. Не понимают, дурни, что с тем золотом они и недели не проживут. Некуда с ним пойти. К лангобардам? К франкам? К ромеям? Смешно! Если уж экзарх Равенны за деньги фриульского герцога зарезал[15], то простой стражник с мешком золота для него и вовсе законная дичь. Нет, княже! Из моих людей дураков нет, а за остальными я слежу.

Они зашли в корчму, что открыл какой-то ушлый десятник, списанный по ранению вчистую. Князь не оставлял увечных воинов, находя каждому работу по силам. Иногда им и ссуду давали на обзаведение. Два десятка столов были заняты, а князь и жупан незаметно сели в закутке, прикрытым от общего шума дощатой перегородкой. Настойка из столичных винокурен добралась и сюда. Ее в опечатанных бочках привозили в эти земли обозом. Князь решил не мучиться с акцизными сборами, и объявил государственную монополию на спиртное. Как оказалось, это было правильным шагом. Тонкий ручеек серебра от оптовой торговли спиртным грозил скоро превратиться в ревущий поток.

Еда была незатейливой и сытной. На столе вмиг появилась тарелка с дымящейся кабанятиной и деревянные кубки. Настойка тут была далеко не та, что владыка делал, ну, так что ж теперь. Григорий был мастером с большой буквы, и его творения повторить пока еще никто не смог.

Хозяин, рослый мужик с изуродованным лицом и повязкой на месте выбитого палицей глаза, стал рядом, ударив кулаком в грудь.

— Десятник Негод, княже! Вторая сотня первой тагмы. Корчмарь я здешний. По ранению в отставку вышел.

— Помню тебя, Негод, — кивнул князь, который часто пользовался этим крайне незатейливым приемом. — Ты со мной на ляхов ходил и бился славно. Благодарю за службу, воин! Дай, обниму тебя!

Горазд понимающе сощурился, забросив в себя кусок мяса, и сопроводив его кубком настойки. Это он сам князю про местного корчмаря и рассказал. На лице отставного воина расплылась детская улыбка, а в единственном глазу даже слезы показались.

— Ты меня помнишь! Да я за тебя… Да мы все за тебя…, - и он ушел в подсобку, чтобы не показать слез радости. Все же недостойно воина такую слабость проявить.

— Внукам теперь рассказывать будет, — со знанием дела сказал Горазд, с хрустом закусывая квашеной капустой. — Как самого князя потчевал, а тот узнал его и за службу поблагодарил. Как пить дать, еще и в корчме каждый вечер хвалиться будет!

— Мне не тяжело, а людям приятно, — пожал плечами князь. — Так что там по выработке соли? План перевыполнять нельзя, я тебе говорил уже.

— Обижаешь! — прогудел Горазд. — Все излишки в складе держим, княже. Ты же сам говорил мне, что цены рухнут, если товара много будет. Это чего там? Что за шум?

— Ты! Образина одноглазая! — раздался рев за перегородкой. — Выпить неси, кривая морда!

— Германец какой-то орет, — немало удивился Горазд. — Пришлый, наверное. Наши порядок блюдут. Жупан Бертахар своих в кулаке держит. Во, дурак! Не знает, что за поносные слова в сторону увечного воина двадцать рублей виры заплатит.

— Пришлый? — пристально посмотрел на Горазда князь, а на лице его заходили желваки от гнева. — А откуда он тут взялся? Город у тебя режимный. Тут что, проходной двор теперь?

— Разберусь, княже, — проглотил слюну Горазд. Это был серьезный залет, и он это прекрасно знал.

А шум за перегородкой все нарастал. Из-за столов поднялся десяток крепышей с вислыми усами и бритыми затылками. Парни, прошедшие не один бой, были в увольнении и тратили свое серебро так, как тратят его все воины, и во все времена. Пропивали с бабами.

— Ты, немчура поганая, не видишь, что у него лицо бритое? — ласково спросили они рослого германца, который непонимающе смотрел на них. — Не видишь, дурья башка, что это княжий воин в отставке?

— Парни, я вас не знаю, — ответил тот. — И я с вами не ссорился.

— Ты нас сейчас узнаешь, — уверили его воины. — И ты с нами уже поссорился. Выходи на двор! Разберемся!

— Ну, пошли! — сплюнул германец.

— Я их сейчас!.. — рванул было за ними Горазд.

— Погоди! — положил на его плечо руку князь. Ему нечасто попадались такие сценки. — Интересно же!

— Да что тут интересного? — удивился Горазд. — С ними десятник, я его знаю. Он сейчас этого мальчишку под орех разделает.

Они подошли к двери, стараясь не показываться воинам. Те встали в круг, а раздетый по пояс германец разминал сухощавое, перевитое тугими узлами мышц тело. Десятник не уступал ему в мускулатуре, но был кряжистым, словно дуб, и существенно тяжелее. А ведь парень красив, отметил про себя Само. Белокурый германец был готом из Испании, его выдавал акцент. Внешность молодого воина была вызывающе-диковатой, и он притягивал взгляды местных дам, которые разглядывали его без малейшего стеснения. Бабы бросили работу, и тоже встали в круг, повизгивая от предвкушения. Тут такое случалось нечасто.

— Ставлю рубль на немца! — крикнул князь в толпу. Ему захотелось пошалить, тем более, что он пока еще оставался неузнанным, прячась за спинами людей. — Колени не ломать, по яйцам не бить, глаза не выдавливать!

— Отвечаем! — раздался восторженный рев воинов.

А противники начали осторожное сближение. Воинов учили азам кулачного боя, и для опытного бойца, отслужившего пять лет, не представляло особенной проблемы разобраться с куда более массивным противником, чем он сам. Первый удар был хорош! Германец повел головой, едва успев избежать прямого в челюсть. После этого он бы уже не встал. Удары пошли один за другим, когда-то достигая цели, а когда-то нет. Иногда чужак хлестко отвечал, немыслимо быстро уклоняясь от атак княжеского воина. Иногда он атаковал десятника, пушечными ударами выбивая из него утробный рев. Вскоре они оба стали уставать. Мускулистые тела блестели от пота, а под глазами наливались синяки. Губы недавнего красавца были разбиты в кровь, и расплылись двумя оладьями. Десятник с ревом бросился на гота, обхватив его руками так, что ребра ощутимо захрустели. Немыслимым усилием парень выскользнул из захвата и ударил противника лбом. Тот замер, удерживая кровь из разбитого носа, а потом рухнул наземь, пропустив удар в скулу.

— Порежем суку! — воины потянулись за ножами, а гот отпрыгнул к своему поясу, но тщетно. На его оружие наступил местный корчмарь, выставив вперед наконечник копья.

— Все по-честному было, — затравленно крикнул гот. — Бог накажет вас за такое!

— Тебе на суд идти, парень! — ласково ухмыльнулся щербатым ртом отставной воин. — Руки в гору подними! У тебя двадцать рублей есть? Виру заплатить!

— Что за рубли еще такие? — подозрительно спросил германец. — Это в солидах сколько?

— Шесть солидов и два тремисса, — любезно сообщил ему корчмарь. — Из них половина мне, половина князю.

— Уф, — с облегчением выдохнул гот, — и немного вроде! — но потом неожиданно добавил:

— Нет у меня таких денег.

— Пора, князь! — шепнул Горазд. — Его же убьют сейчас.

— Княжий суд тут будет! — Самослав вышел в круг, а воины стукнули кулаком в грудь и склонили головы. Все, кто стоял вокруг, поклонились тоже. Гот, понимавший словенскую речь с пятого на десятое, удивленно посмотрел на незнакомого воина в богатой одежде.

— Княже, прости, — десятник встал, пошатываясь. — Не знали мы, что ты тут. Этот пес увечного воина хулил…

— Я слышал все, — махнул рукой князь, и обратился к готу. — Кто таков? Как сюда попал? Зачем в мои земли пришел?

— Я Виттерих, сын Виттериха, — сплюнул кровь германец. — Иду из Павии к Новгородскому князю, на службу проситься.

— Ты закон нарушил, — пояснил князь. — Двадцать рублей с тебя причитается виры.

— Нет у меня таких денег, — хмуро ответил германец.

— Тогда в шахту пойдешь, долг отрабатывать, — пожал плечами князь. — Нам тут буяны не надобны. Тут у нас тишина и порядок.

— Меня нельзя в шахту! — побледнел гот. — Я королевский сын! Я найду деньги! У меня в Равенне золото есть. Я там в катафрактариях служил.

— Ты Виттериха сын? Короля испанских готов? — удивился князь. — Так его зарезали давно, и ни про каких его сыновей я не слышал. Дочь у него была, Эрменберга, у которой франки приданое отобрали и домой отправили.

— Я от служанки сын, — смутился гот. — Воспитывался при дворе в Толедо. Он все хотел признать меня, да епископы не позволили. Он же перессорился со всеми.

— Кто подтвердит твои слова? — впился в него глазами князь. — Кто тебя знает?

— Все меня знают, — загрустил гот. — Потому-то и бежать пришлось.

— Что, убьют? — с интересом спросил князь.

— Хуже! — германец даже вздрогнул от жутких воспоминаний. — Женят!

Окружающие жадно ловили каждое слово, особенно бабы, которые видели этого красавца до драки. В глазах каждой первой читалось нешуточное желание оказать ему первую медицинскую помощь и, желательно, делать это до самого утра.

— Приговор княжьего суда! — произнес Самослав. — Гот Виттерих признан виновным, но поскольку денег у него нет, то его долг я могу выкупить. Ты, Негод, что выбираешь, десять рублей сразу или будешь ждать, пока он их в шахте отработает?

— Сразу, княже! — обрадовался корчмарь. — Он в шахте скорее подохнет, чем отработает. Мы тут эту шахту очень хорошо знаем.

— Тогда зайдешь завтра к жупану, получишь положенное.

Угрюмые каменные палаты в цитадели Солеграда были не только хранилищем золота и серебра, но и резиденцией князя на то время, что он гостил в этих местах. Толстые стены, узкие окна, расширяющиеся веером, и подземный ход в неприметный домик, стоявший у западной башни, делали этот дом крепостью не худшей, чем каменный пояс, что окружил крутой холм, царивший над долиной. Мебель тут была простой и добротной, без изысков, а двери имели толщину в четыре пальца и сделаны из сушеной дубовой доски.

— Как пробрался через секреты? — начал с главного князь.

— По горам прошел, — улыбнулся разбитыми губами гот. — Через скалы лез. Пару раз чуть было шею не свернул, но бог отвел.

— От кого бежишь? — продолжил допрос князь.

— От герцога Беневенто Арехиса, — понурился Виттерих. — Я с его младшей дочерью малость развлекся, а теперь ее замуж никто не берет.

— Силой взял? — нахмурился князь. В княжестве за такое деяние вира была совершенно неподъемная, как, впрочем, и у франков с баварами. За изнасилование свободной женщины больше шестидесяти солидов отдать нужно было. И это при том, что корова всего три стоила. Да при таких расценках бабы могли голышом ходить, а мужики от них только шарахались.

— Скорее она меня силой взяла, — уныло ответил гот. — Я с отрядом в Беневенто был, ну и не утерпел. А эта дура потом отцу призналась во всем. Хочу говорит, за Виттериха замуж, все равно не дева уже. А там люди услышали… Теперь бегаю вот. Если повезет, женят на корове этой. А если не повезет, герцог меня на куски порежет. И не знаю даже, что хуже.

— Красивая хоть? — сочувственно спросил его князь.

— Да какое там, — уныло махнул рукой гот. — Страшна, как моя жизнь. Темно было, да и выпил я тогда немало. Так что, на службу меня возьмешь?

— А ты только кулаками махать можешь или копьем и мечом работать тоже обучен? — уточнил на всякий случай князь.

— Ты удивишься, князь, — многообещающе ответил гот. — Меня с пяти лет лучшие воины учили. У моего отца сыновей не было больше. И в катафрактариях я тоже не из-за отцовского имени служу.

— Чего хочешь за службу? — прямо спросил князь.

— Золота, землю и крестьян-литов, — не стал кривляться Виттерих.

— Тут для тебя службы нет, — покачал головой князь и, видя разочарованное лицо гота, продолжил. — Но есть служба в другом месте. Если получится все, станешь герцогом.

— Годится, — кивнул гот. — Кого за такую награду убить надо? Если экзарха Исаака, то я и бесплатно могу. Это он, сволочь, меня герцогу Арехису продал.

— Охранять, — поправил его князь. — Будешь охранять короля франков.

— Которого из них? — с самым деловым видом спросил Виттерих. — Я только одного знаю. Ох, и здоров он из лука стрелять. Комару на лету яйца отстрелить может. Посольство короля Хлотаря аж в штаны наложило. Я давно так не смеялся!

— Стой! — поднял ладонь Самослав, совершенно сбитый с толку. — Давай по порядку. Ты видел короля Хильдеберта. Где и когда? Что там делали франки? И с какой такой радости они наложили в штаны?

— Это долгий разговор, — намекнул Виттерих, жадно поглядывая на кубок.

— А я никуда и не спешу, — уверил его князь, пододвигая к нему кувшин. — Не налегай, очень крепкая штука. И закуси капусткой, жена сама солила.

— В общем, дело было так…, - начал Витерих.

Бывшая столица мира еще хранила прошлое величие. Готы Алариха не тронули город, взяв выкуп перцем, золотом и цветными рубахами. Впрочем, тут изрядно порезвились вандалы две сотни лет назад, и с тех пор город так и не оправился. В нем когда-то жили сотни тысяч человек, а теперь люди тенями ходили в его стенах, не заселив и малой части его пространств. Каменные стены длиной двенадцать миль, построенные императором Аврелианом, все еще были неприступны, а форум Траяна стоял во всей красе, показывая, куда дел великий император колоссальную добычу, полученную после ограбления Дакии.

Но, несмотря на все величие останков Вечного Города, запустение уже прочно поселилось тут. Когда-то здесь было две с половиной тысячи домов-усадеб и сорок три тысячи многоэтажек — инсул, в которых жил римский плебс, набившись туда плотно, словно селедка в банки. Город боялся огня, и горел не раз. Тот пожар, что устроили вандалы, выжег дотла нищие кварталы, а чернь, лишенная бесплатного хлеба и крыши над головой, разбежалась из города, превратившегося в ловушку, или пошла из него связанная, став рабами у своих бывших рабов, варваров. В городе осталось не больше десяти тысяч человек, а римский форум начал превращаться в пастбище, которым он и останется на ближайшие лет восемьсот.

Город держали в своих руках несколько сенаторских семей, а нынешний епископ Рима, Гонорий I, был единственным наследником одной из них. Впрочем, его назначил на эту должность Исаак, могущественный экзарх Равенны, но власть первосвященника к этому времени уже была такова, что не считаться с ней было нельзя. Именно поэтому они, мягко говоря, не ладили. Королева Теоделинда, напротив, была со Святым Престолом в наилучших отношениях, служа проводником истинной веры в море еретиков — ариан. Именно она стала защитницей римских земель, не дав хищным герцогам лангобардов окончательно разорить их. Именно ее усилиями тут установился шаткий мир. Епископы Рима со времен Льва I именовались папами, и уже давно императоры признали, что их постановления имеют силу закона. Папы, умирая, передавали свои родовые земли в «Патримоний святого Петра», и эти доходы были чуть ли не единственным, что еще держало на плаву Вечный Город. Частенько епископы, когда в очередной раз наступал голод, распечатывали свои закрома и попросту кормили население Рима. И именно эта деятельность служителей Христа все сильнее укрепляла власть пап в Италии, понемногу отодвигая в тень далеких константинопольских императоров.

Латеранский дворец, где жил римский понтифик, сильно уступал величественным развалинам, что его окружали. Все здания того времени были такими, без вычурных фасадов, портиков и колонн. Не до красот было людям, да и греховной понемногу становилась красота, искушением дьявольским. Кавалькада всадников, сопровождавших повозку королевы, остановилась у дворца. Их уже ждали.

Добрята прошел в покои, которые ему были выделены. Римский епископ примет его чуть позже. Молодой король пока отдохнет.

А в это самое время немолодой человек с усталым взглядом встречал свою верную сподвижницу, королеву лангобардов. Она принесла ему позолоченный тубус, в который был вложен свиток, подготовленный в канцелярии Августа. Папа должен был придать этому документу законную силу, и у него не было другого выбора. Теоделинде он отказать просто не мог.

— Это написано грамматиками[16] императора, — папа Гонорий пристально вчитался в текст, написанный на пергаменте пурпурными чернилами. Драгоценный лист он держал гадливо, словно грязную тряпку. — На что ты меня толкаешь, дочь моя?

— Я прошу восстановить справедливость, святой отец, — почтительно, но твердо сказала Теоделинда. — Ты поставишь свою печать и сделаешь этого юношу королем Бургундии. Ты вернешь ему наследство убитого Хлотарем отца.

— Но ведь это война! — задумчиво ответил папа. — Хлотарь не допустит этого. Он убьет молодого короля, а потом придет в Италию, чтобы отомстить. Он и сюда придет. У нас нет и двух сотен воинов, дочь моя. Мы не удержим франков. Я хорошо помню, как при папе Григории герцог Сполето осаждал город. Тысячи римлян тогда были проданы в Галлию, словно скот. Ты хочешь, чтобы все повторилось снова?

— Этого не случится. Святой Престол будет в выигрыше в любом случае, — сказала королева. — Если победит Хильдеберт, он пойдет войной на лангобардов. Если победит Хлотарь, он тоже пойдет войной на них. Рим слишком далеко, а Павия, Брешия и Милан гораздо ближе. В любом случае еретики-ариане ослабнут, и свет истинной веры вернется в эти земли. И Хильдеберт добавит земель в Патримоний святого Петра, я это тебе обещаю.

— Хорошо, я согласен, — поморщился папа Гонорий. — Только пусть заберет отсюда гуннов. Эти дикари пришли сюда, когда герцог Само убил кагана. Они разоряют наши земли.

— Я поговорю с молодым королем, — кивнула Теоделинда. — Он жил в аварском кочевье и знает их обычаи. Я думаю, у него все получится. Тем более, что с ханом гуннов уже обо всем договорились.

Осенняя распутица сменилась холодами. Тут зима наступала рано, заковывая жидкую грязь в ледяной лубок, и это было хорошим временем. Лютая стужа еще не наступила, а непролазная топь на дорогах уже закончилась. Год прошел неплохо, и закрома были забиты зерном, рыбой и прочей снедью. Делать в весях было совершенно нечего, и родовичи потянулись в боярские усадьбы и города, где стояли мануфактуры. Отхожие промыслы прижились как-то очень быстро, и за небольшую плату и еду селяне трудились до тепла, вычесывая шерсть или лен, валяя сукно или заготавливая впрок дрова для государевых винокурен. Княжеским указом была установлена оплата за день работы — две копейки медной монетой, солью или зерном. Так работящая семья могла за зиму на свою корову заработать, а это ж богатство целое! Те, кто вдоль Дуная жил и коня имел, шли в извоз, зарабатывая на купцах, что из Империи возвращались посуху. По льду реки этот путь вдвое быстрее был, чем тянуть баржу на бечеве. Так и ходили они от одного постоялого двора до другого, что протянулись цепью от Ратисбоны до самых Золотых Ворот Константинополя. Правда, в словацких землях жупан Любуш этот промысел под себя подмял, платя родовичам те же две копейки в день.

А в Новгороде каменные работы вновь встали до весны. Городским стенам осталось вырасти локтя на три-четыре всего. Потом мастера выложат башни и зубцы, и окончена работа. Соберут они семьи, и двинут в Братиславу, чтобы превратить эту глухомань в место, где бьется пульс жизни. А вот князь Самослав и зимой находил себе работу. Или же работа находила его.

Мастер Кирилл, который был родом из Александрии Египетской, бережно развернул перед ним полотно, в которое было завернуто то, над чем он безостановочно трудился последние несколько месяцев. Кубок из мутноватого стекла вырвал из князя восторженный вопль.

— Ай, молодец! Получилось, все-таки! Как же ты без соды смог это сделать, а?

— Да сода — не главное, ваша светлость, — ответил смущенный мастер. — Песок хороший найти — вот задача!

— Нашел? — жадно спросил князь.

— Не нашел, — честно признался мастер. — Пришлось речной песок взять, самый чистый из того, что попалось, а потом промывать бессчетное число раз, сушить в печи, молоть мелко и снова промывать и сушить. Чтобы ни соринки туда не попало, ни частички глины. А вместо соды известь и буковую золу использовал. Вот, получилось кое-что. Но работа очень грубая, государь. В Александрии надо мной смеяться будут, если узнают, что я такое стекло сварил.

— Пусть смеются, — уверил его князь. — А ты тут у меня будешь, как сыр в масле кататься!

— А как это, государь? — робко спросил мастер. — Я себе такого даже представить не могу.

— Забудь, — махнул рукой Само. Его идиом по-прежнему не понимали. — Богатым человеком станешь. Если стекло мутное, добавляй красители и женские браслеты делай. Бабы с руками оторвут.

— Так они же хрупкие очень будут, — удивился мастер. — Поломаются быстро[18].

— Так в этом весь смысл, — усмехнулся князь. — Еще купят. Ты мне прозрачное стекло можешь сварить? Чтобы свет пропускало.

— Песок нужен из Финикии и сода из Египта, — уверенно ответил мастер. — А зачем это нужно? Дорого будет очень.

— Да плевать! В окно хочу вставить вместо ставней этих проклятых! К госпоже Любаве зайди, пусть заказ купцам на следующий год сделает. Ты даже не представляешь, Кирилл, как я хочу зимой в окошке солнечный свет увидеть.

Мастер ушел, а князь, весело насвистывая, зашел в покои жены, где она кормила грудью младшего сына, Берислава. Малыш был беспокойный, и спуску матери не давал, бесконечно маясь животом. Сейчас он притих, лениво теребя грудь Людмилы, которая тоже дремала, измученная очередной бессонной ночью. Она исхудала, под глазами залегли темные круги, и выглядела очень уставшей.

— Нянькам отдай, — укоризненно посмотрел на нее Самослав. — Мы зачем такой табун их держим?

— Да, — устало ответила жена. — Отдам сейчас. Хоть посплю немного. Он не успокаивается у них, плачет все время. Лекарка приходила, принесла порошок из толченого медвежьего зуба. Говорит, верное средство от живота.

— Как лекарку зовут? — зло прищурился князь.

— Русана, — удивленно посмотрела на него княгиня. — А что такое?

— Бранко! — крикнул князь, а когда начальник охраны вошел в покои, посмотрел на него уничтожающим взглядом. — Почему посторонние в доме?

— Не было тут посторонних, княже! — проглотил слюну воин.

— А лекарка? Русана!

— Так княгиня сама распорядилась…

— На порог не пускать больше! И в Белый город не пускать. Скажи, если поймают ее тут, по уложению наказана будет, как колдунья. В мешок, и в воду!

— Понял, княже, — стукнул кулаком в грудь начальник охраны. — Сполню!

— Да за что ты так ее? — изумленно посмотрела на мужа Людмила. — Она и роды принимала у меня. Знающая лекарка.

— Дура она набитая! — ударил кулаком в стену князь, который разошелся не на шутку. — Я сколько раз говорил! Чтобы детям ничего! Слышишь? Ничего без моего разрешения не давали и ничего не делали! Не приведи боги, уморят мальчишку, твои лекарки на кольях у меня повиснут. Поняла?

— Так она наговоры знает, — растерянно смотрела на мужа Людмила. — Сама Мокошь благословила ее людям помогать.

— Ты-то откуда знаешь? — прорычал Самослав. — Ты сама это слышала?

— Люди так говорят, — вконец растерялась Людмила. — А детей нам боги дают, и они же их забирают. Редко какая семья не хоронит дитя свое, сам ведь знаешь.

— Владыку Григория ко мне! — скомандовал князь и пристально посмотрел на жену. — Людмила, пойми! Ты князя жена. Тебе этих дур из лесной глухомани слушать ни к чему. Тебе свитки по медицине принесут, изучай. И не вздумай всякую дрянь детям давать. Поняла?

— Поняла, — кивнула жена. — На старой латыни свитки, Само?

— А на какой же еще? — удивился князь.

— А может, переведут их? — с надеждой посмотрела на него Людмила. — Она же тяжелая, латынь эта. Просто спасу нет!

— И, правда, — задумался князь. — Пусть переведут… Хм-м, а ведь в этом что-то есть.

— Звал, княже? — владыка Григорий вплыл в покои, распространяя впереди себя какой-то новый, совершенно незнакомый аромат.

— Ого! — пошевелил ноздрями князь. — На чем в этот раз настаивал?

— Смесь из лесных ягод и меда! — довольно зажмурился владыка. — Два раза через уголь фильтрую. Завтра на пробу принесу. Случилось чего?

— Собери все свитки по медицине. Цельс, Гален, Гиппократ. Все, что есть. Перевести на словенский язык и мне на стол. Я эти свитки править буду.

— Ты, княже, будешь править свитки древних мудрецов? — выпучил глаза епископ.

— Я, Григорий, — упрямо посмотрел на него Самослав, — в своих землях сам решаю, кто мудрец, а кто нет. Понятно?

Владыка посмотрел на князя долгим взглядом, а потом, прочитав что-то в его глазах, вздохнул и сказал:

— Завтра же и приступим. Все по твоему слову сделаем. Значит, не совсем мудрецами Цельс и Гиппократ оказались. Ну, надо же! А я-то думал…

— Кстати, владыка, — вспомнил вдруг Самослав. — Ты, когда спирт выгоняешь, первые и последние порции отделяй. Голова меньше болеть будет, и крепость не потеряется.

— Да я уже и сам догадался, — самодовольно ответил епископ. — Завтра на пробу принесу. А головы у моих прихожан весьма крепкие, государь. У многих так и вовсе болеть нечему.

Земли алеманнов были богаты хорошей травой. Горные долины между Альпами и Юрскими горами подходили для выпаса скота как нельзя лучше. Глухое захолустье на востоке Бургундских земель управлялось местными герцогами, а христианство почти не проникло в эти земли, тлея здесь крошечными очагами. Алеманны, будучи невероятно упрямыми, раз за разом поднимали восстания против власти франков. И если за Юрским хребтом, в Эльзасе, власть Меровингов была крепка, то здесь, в горах, мало кто видел королевского графа или священника. Люди тут жили по старым обычаям, большими семьями, в огромных длинных домах, где под одной крышей с ними укрывалась скотина. Горцы были отважны до безумия, и не раз нападали на равнинные земли Бургундии, получая в ответ опустошительные карательные походы. Впрочем, алеманны поразительно быстро забывали об этом, и повторяли свои набеги, пытаясь сбросить с себя оковы власти длинноволосых королей. Но в этот раз все пошло по-другому. Новый враг воевал так, как они еще не видели.

Ополчение алеманнского герцога выстроилось для битвы. Аварская орда шла по этим землям не спеша, давая возможность собраться армии. Местные деревни почти не разоряли, и всадники даже не особенно зверствовали. И впрямь, зачем разорять свое? Зачем убивать своих же будущих рабов? Эту несложную мысль Добрята донес до вождей хуни, и они приняли ее без рассуждений. Молодой король был на редкость мудр. Непонятно только, зачем он держал около себя десяток ромеев с лицами проныр, которые вечно собирались вместе и шептались о чем-то. Частенько и король Хильдеберт шептался с ними, и выходил с таких собраний задумчивый и хмурый. Охраняли его теперь какие-то германцы во главе с удальцом готом, которые недавно нагнали их отряд. Да и остальные парни из охраны короля были бойцами хоть куда, что и было видно по их движениям, и по тому, как сидела на них воинская сбруя. Они пришли верхом, но с собой привезли десяток телег, в которых, укрытые кожами, лежали связки стрел, наконечники, а то и просто железо в слитках.

— Ну, хоть гоняться за ними не придется, — удовлетворенно заметил хан Октар, разглядывая ряды алеманнской пехоты. — Командуй, король!

Добрята поднял руку, и над полем разнесся протяжный звук рога. Он выехал вперед, встав перед войском. Пять стрел за три удара сердца полетело вдаль. Три тела упали, не успев прикрыться щитом.

— Кху! Кху! — восторженно заорали воины. Хан — отменный стрелок. А битва начата с убитого им врага. Быть победе!

— Алхаа![20] — заорали сотники. — Алхаа!

С левого фланга сорвалась легкая конница, засыпая противника тучей стрел. Дешевые деревяшки, зачастую с костяным наконечником, а то и вовсе без него летели в пехоту алеманов, непривычную к такой войне. Восемь тысяч воинов собрал герцог, чуть ли не всех, кто мог держать оружие в этих землях. Договариваться он не стал, и решил дать бой. Тем хуже для него. Многоопытные командиры аварского войска маневрировали две недели, дав собраться всем в этой долине. Это куда лучше, чем гоняться потом за малыми отрядами по огромной территории.

Германцы пробовали наступать, но как только они пытались двинуться вперед, авары просто отходили, и снова расстреливали их в упор. Не было шанса у пехоты против легкой конницы. Нигде и никогда до этих пор его не было. Даже непобедимые римские легионы полегли в битве при Каррах, а Марк Красс, самый богатый человек мира, получил в подарок от парфян порцию расплавленного золота, залитого в глотку.

Обстрел длился уже почти час. Авары, которые шли неспешным шагом вдоль рядов вражеской пехоты, методично опустошали колчаны. Отдельные герои не выдерживали и выбегали из строя, чтобы достать врага дротиком, но их убивали еще быстрее, чем если бы они стояли на месте, укрытые щитом. Каждый десятый в войске алеманов уже был убит или ранен, и совсем скоро наступит тот момент, когда войско рассыплется на отдельные отряды и начнет разбегаться по своим деревням, думая, что это их спасет.

Самые бедные воины, стоявшие на флангах, были вооружены только длинным ножом, заточенным колом вместо копья, или палицей. И потери среди них были просто ужасающими. У них не было и вовсе никакой защиты, и поток стрел выкашивал их, словно крестьянин спелую траву.

— Смотри, король, — усмехнулся хан Октар, который прошел множество битв. — Фланги уже потекли. Голодранцы не хотят умирать понапрасну. Сейчас их герцог все поймет и бросится в атаку. Тут- то им и настанет конец.

— У него еще есть тяжелая конница, — Добрята вглядывался вдаль. — Сотня копий, не меньше.

— Мы их раздавим, как клопов, — хищно усмехнулся хан. — Германцы не ровня воинам степи. Наши копья сегодня напьются крови.

— Я сам поведу всадников, — ответил Добрята, до боли сжав скулы.

— Ты — король! — согласно кивнул головой хан народа хуни.

Все случилось именно так, как и предсказал хан Октар. По команде герцога алеманнов пехота с ревом бросилась вперед, пытаясь в отчаянной атаке добраться до всадников. Конечно же, это была глупость, но это было куда лучше, чем просто стоять под дождем стрел и видеть, как вокруг падают твои друзья. И уж точно лучше, чем дожидаться, когда разбежится вся бездоспешная пехота, которой было девять десятых из всего войска. Не было другого выхода у герцога, который повел конный отряд знати в самоубийственную атаку прямо на отборную кавалерию народа хуни. Триста всадников авар играючи растоптали германскую конницу, а Добрята, сменив седло на то, что привез ему Виттерих, сбил на землю самого герцога, чем вызвал восторг у своих воинов. После этого битва закончилась, и началась рубка бегущих. Пешие алеманы спасали свою жизнь, не зная, что уже потеряли ее. Молодой король приказал в плен никого не брать. Из горцев получаются плохие рабы.

Добрята смотрел на огонь, с веселым треском пожирающий сухие до звона дубовые поленья. Узкая полоса земли между Альпами и Юрскими горами покорилась ему. Остатки мужчин, что пробовали оказать сопротивление, были перебиты, а их семьи стали рабами всадников. Здешним местам было далеко до бескрайних степей Паннонии, но для небольшого племени места было предостаточно, как предостаточно было тех припасов, что предусмотрительно заготовили несчастные алеманны для своих новых господ. Всадники заняли все укрепленные городки, выгнав оттуда германцев. Только молодых женщин оставили для утех и службы. Авары будут зимовать здесь, и отсюда же пойдут вдоль русла реки Рона в самое сердце Бургундии. Ведь от этого самого места до Лугдунума — чуть больше ста миль, а потом еще столько же — до столицы Бургундии — Шалона-на-Соне. Смешное расстояние для конницы. Ну, а раз так, чего теряться? Тысяча всадников выйдет в поход уже завтра. Нужно поспешить, пока не начались морозы. Сто миль — четыре дня пути для конного войска. Нужно поспешить, чтобы сделать приятный сюрприз своим подданным.

Тайный Приказ — самое жуткое место в Новгородском княжестве. Сюда редко шли по доброй воле, чаще сюда приводили, а иногда и волокли силком, вывернув руки. Этим местом пугали непослушных детей, да и любого взрослого напугать было легче легкого, ведь Большой Боярин Горан не знал жалости и сомнений. Верный пес государя искал измену с таким старанием, что жупаны с оглядкой разговаривали даже при своих рабах. Уж больно сладкой была награда, если «Слово и дело» государево правдой окажется. А если облыжно будет то слово, то заплачет доноситель кровавым слезами. Спустят прилюдно шкуру кнутом, а на щеке выжгут каленым железом буквицу «К» — знак проклятого всеми человека, клеветника. И будут такого сторониться, словно прокаженного. Никто не отдаст своих дочерей за его сыновей, а его дочерей никто и никогда не возьмет замуж. Часто в петле заканчивали клеветники свою жизнь, презираемые всеми. Как только ввели эту похвальную практику, то поток доносителей в Тайный приказ превратился в тоненький ручеек, и боярин Горан с облегчением выдохнул. Дурные бабы, обвиняющие в сглазе своих соседок, уже замучили его до предела.

Но вот сегодня у него вновь была работа. Плечистый парень лет восемнадцати с темно-русыми волосами и широким, открытым лицом, смущенно мял в руках шапку. Горан внимательно посмотрел на него, и сильно удивился. Сюда редко заходили вот такие вот молодые мужики с натруженными руками и воловьей шеей. Да на его памяти вообще никогда не заходили. Работяги боялись этого места, как подземного мира. Но, раз парень пришел, значит, ему есть, что сказать. Горан прервал молчание.

— Как зовут? Кто родители? Из какой волости родом?

— Зовут Вуйк, из третьей волости жупанства Бертахара. Наш род промеж германцев живет. Родители мои померли, я теперь братьям и сестрам кормилец. Работаю на большой кузне господина Лотара. На той, где вода тяжелый молот поднимает.

— Закон знаешь? — спросил Горан, уставившись на парня тяжелым взглядом. — Ты «Слово и дело» сказал. Если наговор на честного человека будет, то лучше бы не родиться тебе.

— Знаю, — добела сжал пальцы Вуйк. — Мое «Слово и дело» верное.

— Тогда говори, парень, — Горан положил на столешницу пудовые кулаки. — Я тебя слушаю.

— Я, боярин, на большом молоте тружусь, — начал свой рассказ Вуйк. — Заготовки подношу и уношу, шестерни обслуживаю, когда нужно. Я два года там, с самого начала почти, и на той кузне каждый гвоздь в лицо знаю. Знаю я и то, что хозяин наш, господин Лотар, раньше простым подмастерьем был и в бедности жил. А как сам князь приметил его, то сразу богачом стал, и дело свое расширил во много раз. Так вот и я думал об этом все время. Хочется есть сытно, сестренок за хороших людей выдать, дом свой иметь. Ну, и придумал я к мельничному колесу большую пилу приспособить. Ночей не спал, боярин, каждую мелочь продумывал. А когда сложилось у меня все в голове, я в Ремесленный Приказ пошел. Знаю, там новым мастерам помогают. Землю дают, денег на обзаведение. Подошел я, значит, к дьяку Роману. Он по-словенски еще не все понимает, но выспросил у меня все до последнего слова и даже записал кое-что. А как выспросил, он меня домой отпустил. Приходи, говорит, через неделю. Прихожу я туда, а меня с порога гонят. Убирайся, говорит, деревенщина глупая. Есть такая заявка уже. Другой мастер до тебя придумал. Так обидно мне стало боярин, что начал я людей выспрашивать. А секрета никакого и не было. Племянник этого Романа заявку подал, и уже одобрена она. А он ни дня ни в мельнице, ни в кузне не работал. Обидно мне, боярин. Словно обокрали меня. Справедливости прошу!

— Так тебя и обокрали, — задумчиво проговорил про себя Горан. — Если не врешь, конечно. Тебе, парень, подождать придется. Я этим делом лично займусь. Слышал я про мельницу, что может доски пилить, и сам князь радовался, когда про нее узнал. Иди пока, я тебя сам найду.

Король Хлотарь объезжал огромный лагерь, раскинувшийся на тысячи шагов. Армии двух королевств были здесь. Двух с половиной, если быть более точным. Аквитания, которая была частью Бургундии, пока осталась под его властью и тоже дала свои отряды. Войско нужно было срочно уводить отсюда, оно уже обобрало все окрестности дочиста. Диковатые васконы[24] ежились на холодном ветру. В их краях, в предгорьях Пиренеев, было куда теплее, чем здесь. Наемникам-саксам холод был нипочем. Они горланили свои песни у костров, где ели то, что отобрали у местных селян. Отряды франков привели старосты-центенарии[25], ставшие на время похода сотниками. Зажиточные хуторяне имели доброе оружие и даже железные шлемы. Впрочем, те, кто победнее, обходились кожаной шапкой, под которой волосы на макушке были собраны в хвост. Какая-никакая, а защита от удара. Все лучше, чем ничего.

Пришли отряды аквитанской знати, пришли тюринги, замирившись на время с сербами, с которыми резались почти безостановочно. Пришли алеманны из Эльзаса, которые были злы на нового короля за ту бойню, что он учинил над их братьями в Заюрских землях. Пришел и герцог Баварии Гарибальд, удивляя роскошью вооружения своей дружины и простых франков, и обоих королей. Хлотарь длинным задумчивым взглядом окинул его воинство, размышляя, сколько же денег в сундуках у его ненадежного вассала. Тысяча отборных баварских воинов была закована в доспех, все до единого имели шлемы, мечи и щиты. Ну, и копья — фрамеи, как без них. Они уже прошлись по землям Бургундии не без выгоды для себя, и обозы с награбленным добром пошли на восток, к границе Баварии. Короли франков давно смирились с тем, что собственная армия для их земель порой бывает страшнее, чем захватчики. Там, где проходила орда германцев, нечего было есть даже саранче.

Хлотарь был весьма немолод. Сорок пятый год пошел, как — никак. Борода его была седой, и длиннейшие волосы, спускающиеся до крупа коня, стали пегими, словно посыпанными солью. Он был еще крепок, но на охоту теперь ходил с опаской, добивая кабана копьем лишь тогда, когда его крепко брали в оборот рослые алаунты. И по утрам где-то за грудиной начинала сжимать сердце ледяная ладонь, да так сильно, что просыпался король в ледяном поту. Он никому не говорил об этом, даже жене Сихильде. Нельзя, чтобы о его слабости начали шептаться за спиной. Это плохо кончится. Немедленно герцоги франков, австразийские лейды и бургундские фароны поднимут головы. А про таких вот баваров, алеманнов и тюрингов и говорить нечего. Тут же отложатся, пользуясь смутой в королевстве. Да и чего бы не отложиться, вон какое оружие у вчерашних дикарей-язычников.

— Ингобад, ты посмотри, как Гарибальд дружину свою одел, — сквозь зубы сказал Хлотарь вернейшему из верных графов Нейстрии.

— Богатеет он от торговли с вендами, государь, — сплюнул Ингобад. — В золоте купается, говорят. Наживается на соли, словно он купец, а не герцог. У дружка своего Само научился. Люди рассказывают, тот и деньги в рост дает, словно иудей какой. Нехристи, одно слово. Что венды, что бавары.

— Да знаю я, — скривился Хлотарь, словно от зубной боли. — Все никак руки не дойдут до вендов этих. Купцы рассказывают, города у них богатейшие.

— Так, может, разобьем королька, и наведаемся туда? — с надеждой спросил Ингобад. — Ну, чтобы два раза армию не собирать.

— Может быть, может быть…, - задумчиво тянул Хлотарь, объезжая свое разномастное войско. — Не знаю, насколько этот поход затянется. Там же конница, лови их по всему югу.

— Государь, — гонец на взмыленной лошади к королю подскакал. — Гунны в дне пути. Они идут прямо на нас.

Хлотарь радостно ощерил зубы. Он и не рассчитывал на такую удачу.

Днем позже два войска выстроились друг напротив друга. Две тысячи конных всадников и почти в десять раз больше германцев и римлян. Давно, очень давно такая армия не приходила на эти земли. Ведь даже в те времена, когда беспощадно резались сыновья старого Хлотаря, а потом перехватили эстафету его невестки, Брунгильда и Фредегонда, эти земли не знали разорения и наслаждались спокойствием. Аквитания лежала в руинах, Нейстрию грабили самым жестоким образом, и даже заросшей густыми лесами Австразии очень крепко доставалось порой. Но Шалон-на-Соне и его пригороды процветали.

Хлотарь насмешливо смотрел на конницу врага. И это жуткие авары, которые держали в страхе половину мира? Бедно одетые всадники[26] на маленьких лохматых лошадках. Да только у него пять сотен тяжелой конницы, собранной из знати трех королевств. Он растопчет их и не заметит! А, вот и давно потерянный племянник!

Добрята, опустив на лицо полумаску, выехал из строя, прогарцевав перед франками на жеребце сказочной красоты. Он был закован в железо с ног до головы, а густые длинные волосы спускались почти до луки непривычно высокого седла. Сзади, по степному обычаю, был приторочен лук, который притягивал взгляды сильнее даже, чем его волосы. Не умели короли франков стрелять из лука, ведь и на охоте они пользовались одним лишь копьем. Недостойно воина разить противника издалека, словно трус. Бросок дротика и сшибка через два удара сердца. Так воевали франки, которые с разбега прыгали на древко застрявшего во вражеском щите ангона. Враг опускал щит, а ему в лицо уже летел топор, брошенный умелой рукой. Редко какое войско могло выдержать сокрушительный удар франкской пехоты. Но сегодня битва пошла совсем не так, как привыкли воевать германцы.

Добрята остановил коня напротив Хлотаря, вытащил меч и прокричал:

— Выходи, если ты не трус! Ты и я! Ну! Решим наш спор!

Хлотарь молчал. Выходить против более молодого и сильного противника он не собирался. Когда-то, в войне с саксами он рискнул, но сегодня он этого делать не станет. Слишком многое стоит на кону.

— Струсил? — Добрята потянул лук и зажал ладонью пять стрел.

Лейды короля закрыли Хлотаря и Дагоберта своими щитами. А Добрята пустил веером свои стрелы, а потом еще раз и еще. Плотно сбитая масса людей была отличной мишенью. Повалились на землю убитые, застонали раненые. А завороженные франки, застыв и открыв рот, смотрели, как с тихим шелестом летит смерть, выискивая тех, кто потерял сегодня милость богов. Добрята развернулся и поскакал к своему войску, которое потрясало оружием, видя, как лук любит их короля. Они радовались, как дети, пока не заревел рог, и сотники на левом фланге не заорали:

— Алхаа! Алхаа!

Всадники закружили привычную степную карусель, поливая пехоту смертоносным дождем. Франки скрипели зубами, укрываясь круглыми щитами. Раненых и убитых среди них было немного, как и на флангах, где стоял всякий нищий сброд, вооруженный кое-как. Впрочем, тут уже знали, с кем придется воевать, а потому щиты, сплетенные из лозы, были почти у всех. Хлотарь поднял руку и знать трех королевств, ударив пятками коней, припустила вперед. Тут многие еще не знали железных стремян и скакали, обходясь или вовсе без них, или упираясь ногами в веревочные петли, привязанные к седлу. Но, как бы то ни было, пять сотен воинов в доспехе и в шлемах, были грозной силой.

Как и следовало ожидать, авары на своих маленьких лошадках не выдержали удара тяжелой конницы и бросились бежать, стреляя по врагу, развернувшись назад. Франки погнались за кочевниками, потеряв из виду свою собственную пехоту. Они еще не были знакомы с любимым приемом всех степняков — ложное отступление и фланговый удар отборной конницы, закованной в железо. Ну, а пехота, потеряв из виду врага, сильно удивилась, почувствовав пятками дрожь земли. Странный звук шел откуда-то сзади. Воины повернулись и обомлели. Франки, алеманны, саксы и тюринги начали креститься и призывать своих богов. Они еще никогда не видели, как атакует тяжелая кавалерия Новгородского княжества. И только бавары, стоявшие на фланге, вели себя поразительно спокойно. Они подняли над головой какой-то флаг и пошли в сторону, выставив перед собой длиннейшие копья. Впрочем, странной коннице они были почему-то не нужны. Она ударила прямо в центр строя франков, разорвав его пополам.

Шалон-на-Соне, жемчужина Бургундии, был окружен процветающими виллами и монастырями. Церкви богатели с каждым годом, а их владения прирастали пашнями, виноградниками и всякими промыслами. Виллы знати не уступали по богатству монастырям и часто после смерти владельца они отходили церкви по завещанию. Эти места не знали войны почти сотню лет, и плодороднейшие земли напоминали райский сад. Горожане тут были зажиточны, не чета какой-нибудь нищей Нейстрии или Тюрингии, глухому словенскому пограничью. Здесь до сегодняшнего дня жили спокойно, и только налоги были неизбежным привычным злом, точно так же как оспа, чума и заморозки весной, от которых облетали цветы на яблонях.

Город не ждал врага и был взят штурмом за час. Шалон попросту не был готов к обороне, да и оборонять его было почти некому. Когда армия короля Хлотаря разбежалась, рассеянная тяжелой конницей, жители остались один на один с гуннами, о которых они слышали только страшные сказки, рассказанные в далеком детстве. Стражников на стенах перестреляли из луков в мгновение ока, а городские ворота попросту разнесли топорами. Все это случилось так быстро, что несчастные горожане и понять-то ничего не успели, а по улицам уже поскакали жуткие раскосые всадники, которые с хохотом рубили и били булавами всех встречных. Они вламывались в дома, вытаскивая из них все ценное, а над городом разнесся женский плач, который слился в совершенно жуткий тоскливый вой, от которого волосы шевелились на голове.

Молодой король Хильдеберт вместе со своей охраной подскакал к бывшему дворцу Теодориха, своего отца. Теперь тут останавливался его далекий родственник, Хлотарь II, когда навещал Бургундию. И среди слуг, живших здесь, еще были живы те, кто кормил королевских детей грудью и подавал им еду.

— Убить здесь всех! — заревел король, а его охрана обнажила мечи и саксы, не думая оспаривать приказ. — Собаки живой чтобы тут не осталось!

Король и сам, словно бог войны Циу, прошел по комнатам старого дворца, не оставив в живых никого из тех, кто попался ему на пути. Его охрана из немногословных, крепких германцев, пугавших всех свинцовым взглядом матерых убийц, вторила ему. Через полчаса во дворце не осталось ни души. Даже собаку, что кормилась объедками на местной кухне, походя ткнули копьем, когда она зарычала на этих страшных людей, от которых разило тяжелым запахом свежей крови. Последнего из слуг король взял за ворот и приподнял, приблизив к себе его лицо. Ноги того едва касались пола босыми пальцами.

— Ты давно служишь тут? — выдохнул он ему в лицо.

Молодой паренек, у которого от ужаса тряслись побелевшие губы, только невразумительно мычал и смотрел на убийц и тела тех, с кем еще вчера сплетничал на кухне. Добрята встряхнул его так, что голова бедняги начала бессильно мотаться из стороны в сторону.

— Жить хочешь? — услышал слуга.

— Хочу! — прошептал он. — Третий год служу.

— Где остальные слуги? — спросил его Добрята.

— Так… это… на вилле же, за городом, — бессмысленно моргая глазами, ответил слуга. — На той, где покойный король Гунтрамн охотиться любил. Нас мало сейчас, его величество нечасто приезжает.

— Виттерих, — повернулся Добрята. — Возьми десяток парней и этого с собой, он дорогу покажет. Скачи на эту виллу. Всех слуг перебить, добро, какое приглянется, везите в лагерь.

— А с городом что будем делать? — поинтересовался гот, на лице которого засыхали капли чужой крови.

— Сожжем, — хищно улыбнулся Добрята, в жилах которого бушевал огонь. — Пусть вся Галлия знает, что будет с теми, кто закрывает передом мной ворота.

Он вышел на улицу, где воины хуни и мораванские полукровки, на время забывшие о том, как они ненавидят друг друга, с хохотом тащили из домов добро, насиловали женщин и поджигали дома.

— Не щадить никого! — орал Добрята, который скакал по городу и рубил горожан, который имели несчастье попасть ему на глаза. — Под нож бунтовщиков! Вся добыча ваша!

— Кху! Кху! — восторженно орали воины.

— Останови это, король! — епископ Дезидерий, босой и с крестом в руке, шел по улице, и никто не смел остановить его. Даже авары не любили убивать чужеземных шаманов. На лице старика была написана решимость и смирение. Наказание господне сошло на город, и он принял его, как подобает христианину.

— Вы мятежники, — выплюнул Добрята. — И вы будете наказаны.

— Ты так молод! — изумился епископ. Он даже забыл то, что хотел сказать, а на его лице отразилось понимание и ужас. — Святой Мартин, помилуй нас!

— Получи, старая сволочь! — Добрята махнул мечом, разрубив епископу ключицу.

— Проклинаю тебя, отродье Сатаны, — прошептал епископ, и упал, заливая темно-вишневой кровью сухую, словно камень, землю.

Добрята поскакал в лагерь, который разбили в монастыре, что стоял неподалеку от городских ворот. Туда тащили добычу, которую потом разделят по жребию. Туда же снесли горы оружия и доспехов, снятых с убитых франков. Там пленные римляне, которых нагнали из окрестных деревень, готовили пир, на который резали всю скотину, что была в округе. Тысячи всадников изрядно проголодались. Из монастырских подвалов выкатывали бочки с вином. Оттуда же тащили окорока, сало и связки лука. В огромных котлах варили мясо и каши, а воины черпали вино из бочонков, днище которых было безжалостно выломано топорами. Авары, привычные больше к кумысу, чем к вину, пили жадно, заливая вином грудь. Они черпали его кубками, мисками и даже шлемами, если поблизости не находилось ничего подходящего. Многие и падали тут же, упившись до потери сознания.

Добрята отрезал ножом большой кусок свинины и проглотил его, почти не жуя. Горячее, полусырое мясо он запил вином, влив в себя два кубка. В голове его зашумело и, поведя по двору взглядом, он углядел какую-то симпатичную бабенку, которая, обмирая от ужаса, таскала на стол снедь из монастырских подвалов.

— Ты! — ткнул в нее изрядно пьяный Добрята. — Пошли со мной! Сам король сейчас окажет тебе честь!

Добрята, в полном согласии с древним обычаем, объезжал свои владения. Короли франков не сидели на месте, кочуя со своей свитой по стране, словно аварский род. Они ели и пили за чужой счет, разбирали склоки знати и правили суд, лишь на зиму уходя на свои виллы, куда свозили загодя съестные припасы и вино. Так длилось уже не первую сотню лет, с тех самых времен, когда короли франков еще правили десятком хуторов, а было их, как блох на хромой собаке. Впрочем, великий Хлодвиг, прапрадед короля Хильдеберта, перебил всех мелких вождей, оставив Франкию своему потомству. А когда это потомство разрасталось, оно беспощадно резало друг друга, потому что по славным германским обычаям каждый сын имел равную долю в наследстве. Ведь бескрайняя Франкия, раскинувшаяся от Океана до глухих словенских лесов, была так мала, чтобы делить ее на всех!

И лишь король Хлотарь II немыслимыми ухищрениями собрал в одном кулаке земли предков, балансируя между могущественными силами, словно ярмарочный плясун на канате. Очень хрупка была его власть, а потому Бургундия отложилась от него после первого же поражения. Нейстрия и Австразия остались верны ему и Дагоберту, но взять реванш он сможет только через год, когда соберет новые армии.

Добрята, по совету ромеев, сидевших в его обозе, не стал идти дальше. Беспощадная резня, что он устроил в Шалоне, накрыла Галлию черным облаком ужаса. Не бывало тут еще такого. Грабеж и насилие — дело привычное. Но пустить под нож целый город, столицу своего отца! Такого варварства здесь никто не оценил, тем более, что богатейшие церкви и монастыри в его окрестностях тоже были ограблены всадниками подчистую, а священнослужители перебиты. Впрочем, для молодых и красивых монашек было сделано исключение, и они стали младшими женами в аварских родах, поселившихся на этих землях. Новый король казнил тех из бургундской знати, кто выступил против него, а также тех, на кого показали другие. Десятки аристократических родов были вырезаны под корень, а их места заняли жуткие люди с изуродованными головами. Остальные бургундские фароны поспешили припасть к ногам нового повелителя, гоня от себя подальше смутные догадки, висевшие в воздухе. Уж больно молод был король Хильдеберт. О таком шептались немногие из тех, кто еще помнил его отца Теодриха и остался в живых. Остальные же замолчали в страхе. Государь Хильдеберт не жаловал слуг отца, и казнил всех, кого смог поймать, объявив их предателями. На площадях во всех городах и селениях зачитывали имена уважаемых когда-то людей, объявляя их вне закона. Они должны быть убиты на месте, а за их головы объявили награду. Как в таких случаях и бывало, друзья внезапно переставали быть друзьями, слуги потеряли верность, и даже братья порой резали друг друга за золото, что платил новый король.

Город за городом объезжал Добрята, получая везде потоки податей, лести и самого низкого раболепия. Впрочем, он уже позабыл то, что говорил ему когда-то князь Самослав, и упивался своей властью, словно вином, позабыв об осторожности и теряя голову. Он читал страх в глазах подданных, он читал желание в глазах женщин, он читал задумчивость в глазах своих чиновников — ромеев, которые понимали все меньше и меньше из того, что же творил этот варвар. Их советы он отметал один за другим, пока, наконец, не состоялся последний разговор:

— Ваше величество, — почтительно сказал круглолицый евнух, которого он назначил камерарием, чиновником, отвечавшим за казну. — Денег остается все меньше. Пиры и подарки поглощают золото, словно сухой песок воду. Подати пока не могут возместить ваших трат.

— Я — король! — упрямо выдвинул челюсть Добрята. — Найди деньги, где хочешь, кастрат! Или убирайся назад в Константинополь!

— Конечно же, вы король, ваше величество, — терпеливо, словно ребенку, объяснял камерарий. — Но от этого денег больше не становится, поверьте мне. И если я уеду, то их станет у вас только меньше. Ведь вы изволили снизить подати вдвое. Чернь благословляет вас за вашу доброту, но казна почти пуста.

— Говори, — насупился Добрята, которому из всей королевской жизни больше всего нравились пиры и те моменты, когда он раздавал подарки своим новым подданным.

— Ваша власть — не в длинных волосах, ваше величество, — все так же терпеливо продолжил евнух. — Ваша власть — от Бога. Вот вы христианин, но когда вы в последний раз были у причастия? Когда исповедовались? Пока не все это понимают, но скоро, очень скоро начнется ропот. Вы истребили множество родов местной знати и отдали их земли язычникам аварам. Ваш магистр Виттерих собрал дружину в пятьсот мечей, и она тоже обходится весьма недешево. И слава господу, что новгородские наемники убрались, наконец, в свои земли. Они просто ненасытны!

— Всадники умирали за меня, — хмуро ответил Добрята. — И я приказал казнить предателей.

— Иногда нужно проявить милосердие, ваше величество, иначе вас будут считать тираном и убьют. Тираны редко доживают до старости. Хотите, я расскажу вам о деяниях императора Фоки, которого сверг наш благословенный Август. Вы идете тем же путем.

— Ты смеешь поучать меня? — лицо Добряты пошло красными пятнами. — Я король, а ты мой слуга. Забыл?

— Не забыл, ваше величество, — с каменным лицом ответил евнух. — Но мой долг слуги говорить правду, даже если она вам не нравится. Вам нужно стать хорошим христианином, принять местные обычаи и опереться на местную знать. Иначе вам конец.

— Что ты предлагаешь? — спросил Добрята, который нехотя сознавал его правоту. Князь Самослав говорил похожие вещи.

— Свадьба, мой король, — улыбнулся камерарий. — Женитесь на девице из самого знатного и богатого рода, и ее родня станет вашей опорой в этих землях. Вы можете назначить вашего тестя майордомом и жить, как подобает королю. Пиры, охота и война. Вы — великий воин, ваше величество, а короли Хлотарь и Дагоберт не забудут позорного поражения. Они придут снова, и это случится очень скоро.

— И у тебя уже есть невеста на примете, — уставил Добрята палец на камерария. — Верно?

— И не одна, ваше величество, — не стал ломаться тот. — Но я настоятельно рекомендую присмотреться к дочерям патриция[27] Флавиана. Это знатнейший род Бургундии… Из тех, что остался… Его предки были римскими сенаторами. Трое епископов приходятся ему близкой родней. Он должен был стать майордомом после смерти Варнахара, но король Хлотарь не стал никого назначать и правит Бургундией сам. Патриций весьма зол на него из-за этого. Он очень опытный и влиятельный человек, и его назначение только укрепит вашу власть в королевстве.

— А сколько у этого Флавиана дочерей? — спросил Добрята. — Красивые есть?

— У него две дочери, и я их никогда не видел, — ответил шокированный придворный. — Да разве это так важно, когда речь идет о власти?

— Тебе неважно, а мне с ней спать, — недовольно проворчал Добрята. — Ладно, уговорил, я согласен. Но возьму за себя самую красивую. Если они все уродины, ищи мне другого майордома.

— Конечно, ваше величество, — склонился камерарий. — Я немедленно все устрою. Вилла патриция Флавиана в двух днях пути. Я пошлю ему гонца, и он сочтет за честь принять вас.

Евнух не подвел. Дочерей патриция писаными красавицами никто еще не называл, но они были довольно миленькими, неглупыми и получили хорошее воспитание. До того хорошее, что Добрята даже заробел, смущенно разглядывая свои черные от грязи ногти. Он как-то и не задумывался раньше о таких мелочах и теперь сжимал ладони в кулаки, смущенно поглядывая на мягкие ухоженные руки девушек, которые улыбались ему с благожелательным интересом. Сестрам было пятнадцать и девятнадцать лет, и они уже приятно округлились в нужных местах, войдя в лучшую женскую пору.

Девчонки напомнили Добряте женщин Константинополя, но они были намного чище и проще, чем продуманные столичные стервы, скрывавшие свои черные души за шелком роскошных одеяний. Девушки понравились ему безумно, и он беспрестанно пялился на них, вгоняя сестер в густую краску. Они даже ели не так, как привык видеть Добрята, живя в кочевье и в словенских весях. Они аккуратно брали пальчиками кусок мяса из общего блюда, медленно прожевывали его, а потом макали испачканные руки в специальную чашу с водой, что стояла рядом. Видя это, Добрята даже перестал облизывать пальцы, хотя соус был весьма хорош. Для него не пожалели специй.

Сам патриций рассыпался в славословиях, которые навевали на Добряту немыслимую скуку. Он презирал пустые разговоры, как и все воины. Но, не отнять, будущий тесть оказался человеком неглупым и весьма сведущим в местных делах. Тем не менее, терпеть бесконечные словесные излияния Добрята больше не мог, и перешел к делу, как только закончился обед, а девушки ушли к себе.

— Патриций, — начал он. — Я король, а королю нужен наследник. У тебя есть две дочери. Отдашь их за меня?

— Которая из них вам понравилась, ваше величество? — хладнокровно спросил патриций, который прекрасно обо всем знал, и уже подарил камерарию тяжелый кошель золота за этот визит.

— Не смог выбрать, — честно признался Добрята. — Поэтому возьму за себя обеих.

— Как обеих? — совершенно растерялся патриций, и неприлично раскрыл в удивлении рот. — Хотя… Брат вашего деда, король Хариберт, был женат на сестрах… У вашего великого отца было три жены… Но он не венчался с ними…

— Это бабка не разрешала, ты же знаешь, — пожал плечами Добрята. — Ее уже нет, поэтому с одной я повенчаюсь точно. Пусть попы говорят, что угодно, но я признаю детей от обеих. Все будет по старому обычаю.

— Тогда… конечно…, - проблеял патриций, который гнал от себя дурацкие мысли о возрасте Хильдеберта. Он почему-то считал, что тот будет постарше. Но какое это имело значение, когда за его спиной стояла толпа лейдов, набранных из звероподобных германцев, и гунны, сокрушившие войско законного короля.

— Назначай свадьбу, — прервал его Добрята, — и не затягивай. Камерарий все устроит. А ты будешь моим майордомом. Твои внуки станут королями франков, Флавиан.

Марк вскрыл небольшой железный ларец, запертый на хитрый замок. Он ждал, он так долго ждал этого дня! Солнечный камень, так любимый всеми богачами от Александрии до далекой Индии лежал перед ним медово-желтой горкой. Мозг купца заработал на полную мощь. Можно продать камень ювелирам и заработать втрое, а можно нанять этих же ювелиров, а изделия продать самому. Тогда и прибыль будет больше раз в десять. Товары из далекой Словении сейчас в моде, и столичные щеголи начали брить лица и отпускать длинные усы по тамошнему обычаю. Умудренные жизненным опытом мужи укоризненно качали головами, видя такое легкомыслие. Ведь сам василевс носит бороду, а они подражают какому-то варвару. Впрочем, умудренные мужи, когда были молоды, сами отращивали волосы и заплетали их в косы, перевитые золочеными лентами, повторяя в своих пристрастиях аварских всадников. Ведь меняются только детали, а люди всегда остаются прежними.

Торговый дом его светлости процветал. Три десятка постоялых дворов от Белграда до самого Константинополя, лавки на рынках и даже поставки баранов и зерна не облагались налогами. Налог этот, коммеркий, был страшным бичом всего торгового люда, а его отсутствие обогащало казну княжества. Впрочем, торговцы-ромеи разорялись, и слали делегацию за делегацией к самому куропалату, но тот, тщательно взвесив все за и против, не решался нарушить договоренность с архонтом склавинов. Слишком велика будет цена за такое вероломство. Варвары не потерпят этого, и Фракия, впервые за долгие годы зажившая обычной жизнью, вновь будет разорена дотла.

Марк вышел на улицу. Торговый район Елеферий, в котором он жил и работал, вплотную примыкал к гавани Феодосия и Бычьему форуму. Именно там продавали бессчетное количество скота, которое поедало население огромного города. Марк уже привык к толпам людей, которые вечно спорили, махали руками и божились напропалую, напоминая обезьян, которых привозили сюда на потеху толпе. Он полюбил местную кухню, в которой было множество блюд из мяса, рыбы и овощей, не всегда знакомых в землях франков. Только рыбный соус, гарум, Марк никогда не использовал. Местные партнеры настойчиво предлагали ему попробовать самые дорогие и изысканные сорта этой приправы, без которой тут за стол не садились, но он так и не решился. Он с великим трудом, подавляя тошноту, представлял, как его готовят из протухших на солнце потрохов рыбы, и отодвигал соус в сторону. Для него это было чересчур.

Марк свернул на улицу, где работали ювелиры. У него с собой было несколько камней. Не нужно показывать все сразу, это может обрушить цены. Он закажет несколько десятков изделий у разных мастеров, и большая часть из них поедет и поплывет во все концы Империи. Антиохия, Газа, Сидон, Иерусалим, Александрия, Карфаген… А там недалеко и арабские купцы из Мекки, которые караванами разнесут эти украшения по всей Аравии. А ведь есть еще Персия, в которой полно богатой знати, и отношения с которой были весьма неплохими. Новый шахиншах Кавад Шируйе ссориться с ромеями просто не мог, он едва держался на троне разоренной страны.

Ага, вот и первая лавка. Марк решительно вошел внутрь.

Захваченный тюркютами главный город народа баланджар уже полсотни лет жил мирной жизнью, управляясь сахибом из местной знати. Каганы из рода Ашина, потомки волчицы и принца из народа хунну, держали в кулаке земли от монгольских степей до самого Крыма. Они стремительным броском покорили всю Великую Степь, пройдя половину Евразии всего за десять лет. На то было две причины — ненависть и жадность. Ненависть к своим бывшим хозяевам, жужаням, которые ускользнули от них за Карпатские горы, где их узнали под именем авар, и ненасытная жадность к золоту, которое они хотели выручить, собирая пошлины за проход купеческих караванов. Каганат тюрок поначалу просто купался в шелке. Его было столько, что ханы завешивали им свои юрты, дарили воинам, пытались продавать, но его все равно было много. Вечно воюющие между собой китайские царства платили шелком дань, и вся жизнь гигантской кочевой империи крутилась вокруг этой драгоценной ткани. Каганы покупали за шелк верность своих воинов и вождей мелких племен. Как только шелка поступало меньше, чем обычно, среди тюрок тут же начинались неурядицы, которые, в конце концов, раскололи государство на две части. А теперь китайцы и вовсе перестали платить дань, обрушив хрупкую экономику каганата. Даже сейчас, когда правитель Запада был еще на пике своего могущества, окраины уже начали поднимать головы. А вот у Восточного царства дела шли гораздо хуже. Новые, хищные императоры династии Тан громили его раз за разом. Восточному каганату тюрок оставалось жить меньше двух лет, и это в корне изменит торговлю Великой Степи. Коалиция Восточный каганат — Персия будет разгромлена, а вот ее антагонист Империя ромеев — Западный каганат — Китай резко усилится. Иран, который блокировал поставки товаров через свои земли, разгромлен, и теперь есть шанс вновь восстановить караванную торговлю, как в старые добрые времена. Без караванной торговли обойтись было совершенно невозможно, ведь только в Персии делали ту самую, неимоверно дорогую краску для бровей, которой пользовались жены и наложницы Сына Неба. Император Тайцзун, чтобы сократить расходы, отправил домой три тысячи девушек из своего гарема, но их все еще оставалось очень и очень много. И все они хотели красить свои брови, и непременно краской из Персии. Так что без караванных путей было никак. Тем же путем в Китай шел жемчуг с острова Бахрейн и кораллы из Красного моря, заставляя купцов пересекать безводные пустыни, бесплодные горы и земли хищных племен.

А вот посольство василевса Ираклия, которое сопровождал немалый отряд конницы, хищным племенам было не по зубам. Иберы[29] после резни, устроенной в их столице хазарами, сидели тише воды, ниже травы. Кавказская Албания[30] тоже была разорена кочевниками до самых Железных ворот. А уж про персов и говорить было нечего. Они теперь и подумать не могли, чтобы напасть на сильный отряд ромеев. Уж слишком слабы они стали.

Равнины на западном побережье Каспия были раем для хазарских табунов. Именно тут, севернее Дербента, и кочевал народ хазар, который постепенно набирал силу, пока сила тюрок таяла, словно снег под весенним солнышком. Хазарские племена подчинялись самому кагану Тон-ябху и его племяннику Бури-шаду, который был поставлен наместником в этих местах. Именно за него и должна была пойти замуж дочь императора Евдокия Епифания, и отборный отряд тюрок встретил их в нескольких днях пути от кочевья наместника.

Ковыль степной Барсилии раскинулся травяным ковром от самого моря до Кавказских гор. Там уже начиналась Барсилия горная, где жило множество больших, мелких и мельчайших племен, говоривших на разных языках. Жаркий зной степи был привычен кочевникам точно также, как лютая зимняя стужа, когда в жестокий буран такой всадник выходил из теплой юрты, чтобы не дать разбежаться стадам, дуреющим от острого снега, летящего в глаза.

Патрикий Андрей, который в свое время сватал молодую госпожу, снова возглавлял посольство. И он тоже, подобно многим другим, с опасением относился к неведомо откуда выскочившему евнуху, обласканному самой императрицей. Стефану даже поговорить было особенно не с кем, кроме, пожалуй, Сигурда, которого послали с десятком варангов, чтобы поразить степняков его видом в самое сердце. Огромный дан, который был прост, как ребенок, жутко гордился и нарядным плащом из шкуры, и обилием золота, которым был увешан, и тем неподдельным ужасом, что он внушал окружающим.

— Смотри, Стефан, стремена какие, — ткнул Сигурд в разряженных тюрок, скакавших вместе с отрядом. Дан ехал на самом большом коне, что смогли сыскать во всей Империи, и он отдал за него немало золота. За годы войны Сигурд уже порядочно освоился в седле и, если не воевал конным, то уж провести в седле несколько недель мог без проблем.

— Что не так со стременами? — лениво ответил евнух, которого уже доконала местная жара. В Константинополе, овеваемом морским ветерком, было в это время куда прохладнее. Тут же до моря было ехать еще пару дней.

— Низкие стремена, — пояснил Сигурд, который повязал голову платком и частенько поливал ее из фляжки. Жара не нравилась и ему, северянину. — У конных стрелков стремена высокие, ноги поджаты. Они так толчки от скачки скрадывают, чтобы стрелять точнее. А у этих ноги почти прямые. Они с седла рубят, в стремена упираясь, или длинным копьем работают. Знатных воинов нам на встречу прислали, не иначе. Тех, кто в тяжелом доспехе воюет. У простого пастуха столько денег ни в жизнь не будет.

— Ишь ты, — Стефан присмотрелся к всадникам внимательней.

Тюрки были сильно похожи на авар, только шапки на голове, опушенные мехом и обшитые железными пластинами, выглядели довольно непривычно. Длинные кафтаны до середины голени, запахнутые направо, мягкие сапоги из кожи и наборные пояса, украшенные серебряными бляхами, так были одеты все тюрки. Похожими бляхами украшали и конскую сбрую.

— Если такой всадник через толпу в Константинополе проедет, у него ни одной бляхи не останется, — сказал Стефан после вдумчивого осмотра.

— Такой вору вмиг руку отрубит, — засомневался Сигурд. — Хотя да! В столице даже я опасаюсь в дальние районы в золоте ходить. Того и гляди ножом в спину пырнут. Ушлый там народец, в столице вашей.

— Чернь везде одинакова, — пожал плечами Стефан. — Она хочет лишь бездельничать, получать бесплатно хлеб и пялиться на скачки, что проводят на ипподроме.

— В наших землях не сильно побездельничаешь, — хмыкнул Сигурд. — Либо работай, либо воюй, иначе с голоду подохнешь. Кормить бесплатно тебя точно никто не станет. А про скачки там никто и слыхом не слыхал.

— Дикие у вас там люди, и земли бедные, — ответил ему Стефан. — Хотя, слышал я, твой отец Руан разграбил. Он теперь самый знаменитый ярл в северных землях. И уж точно, самый богатый.

— Ах, ты ж! — восхитился Сигурд. — Неужто, он Руан взял? Во дает, старый пень! Самый знаменитый ярл? Правда?

— Богом клянусь, — кивнул Стефан. — Мне купцы рассказали.

— Я новую вису сочинил, — сказал вдруг Сигурд на радостях. — Хочешь послушать?

— Нет!!! — в ужасе ответил Стефан, отчетливо понимая, что его ответ здесь никого не интересует. Дан уже настроился, а значит, прослушивания его очередного шедевра избежать было невозможно. Он смертельно обидится.

— Ну, тогда слушай! — не обманул его ожиданий Сигурд. — Виса в честь моего отца, но там и про тебя немного будет.

Стефан смирился с неизбежным. Сигурд сегодня был в ударе, а потому эта пытка могла продолжаться бесконечно, в отличие от их пути. Кочевье Бури-шада было всего в дне пути.

Шатер степного хана по убранству поспорил бы с иным дворцом. Да и размеры его не уступали хорошему дому. Дом Стефана, например, был куда меньше. Толстый войлок шатра был изнутри завешан разноцветными шелковыми тканями, а полы устелены пестрыми коврами, которыми Персия славилась с незапамятных времен. Тут и там стояли высокие сосуды из бронзы, вазы, комоды, сундуки и прочая мебель, награбленная в бесчисленных походах. Броское великолепие скорее резало глаз, чем восхищало, ибо не имело ни вкуса, ни системы, так как вещи совершенно не сочетались между собой. Нефритовая статуэтка из Китая могла стоять рядом с грубым деревянным сундуком, все достоинства которого заключались в его содержимом. Он был полон золота во всех видах, чем не преминул похвастаться шад[31], когда прошли положенные приветствия и торжественный обед. Трапеза, по славным степным обычаям состояла из баранины, зелени и лепешек. Сам наместник, плотный мужчина лет сорока, сидел во главе стола, милостиво одаряя ромеев лучшими кусками мяса. Судя по куску бараньей головы, который стоически пережевывал патрикий, их тут сильно уважали.

— Ты приехал обсудить мою будущую свадьбу? — спросил шад, когда посольство, наконец, от славословий перешло к делу.

— Да, сиятельный, — коротко поклонился патрикий. — Госпожа должна иметь свой дворец. Она не может жить, словно простая крестьянка, ведь она дочь самого императора.

— Тут у нас с дворцами тяжело, — шад почесал бритую голову, с затылка которой свисала длинная косица. — Тут степь, понимаешь ли. В Дербенте разве что дом какой поискать… Персидский наместник сбежал, и любезно оставил свое жилище. Только, патрикий, не по обычаю это. Я сегодня тут, а завтра воюю где-нибудь в Ордосе[32] с табгачами, этими шакалами, или веду всадников через отроги Тянь-шаня. Жизнь воина, она такая, а место жены рядом с мужем.

— Но молодая госпожа не может жить в кочевье, — возмущенно задохнулся патрикий Андрей, который имел довольно жесткие установки. Самое главное — соблюсти достоинство дочери повелителя мира. Оно превыше всего. Евдокия Епифания, старшая дочь императора, должна жить так, как подобает царице. У нее должен быть свой дворец, штат слуг и ежегодное содержание. Если дочь государя будет жить в кибитке, словно грязнуля-кочевница, это станет просто немыслимым позором. Карьера патрикия после такого посольства уж точно будет закончена навсегда. Государыня Мартина, которая провела в походных шатрах и чужих домах несколько лет, до сих пор вспоминала об этом периоде своей жизни с содроганием. Патрикий снова повторил растерянно. — Она не может…

— Может! И будет! — отмел возражения степняк. — Никуда твоя молодая ханша не денется. Или ты считаешь, что оставлю свою бабу одну, а сам уйду в поход на пару лет? Не дождешься, ромей.

Растерянное молчание повисло в юрте. Послы уткнулись в блюда с мясом, запихивая его в себя с аппетитом, которого совершенно не ощущали. Они просто хотели занять себя хоть чем-то, лишь бы не поднимать глаза на варвара, диктующего условия владыке мира. Варвара, по слову которого сорок тысяч воинов в один миг оседлают своих коней.

— Веришь ли ты в суд богов, великий хан? — в юрте, тишина которой не нарушалась даже гудением мухи, негромкий голос Стефана прозвучал, как гром среди ясного неба.

— Чего? — Бури-шад с брезгливым недоумением посмотрел на говорившего. — Ты это о чем, ромей?

— Веришь ли ты в суд богов, великий хан? — повторил Стефан. — Веришь ли ты, что они даруют победу лишь тому, кого любят?

— Ха! — воскликнул шад. — Да это известно даже ребенку. Любой человек степи знает, что это так!

— У тебя хорошие псы, великий хан, — продолжил Стефан.

— Самые лучшие! — с гордостью заметил Бури-шад. — Мои рабы аланы прислали в подарок лучших боевых псов. Они натасканы на людей! Эти собаки идут в бой, словно настоящие воины!

— Может ли безоружный человек, не имеющий даже ножа, победить твоего пса?

— Никогда! — отрезал шад. — Это невозможно! Один пес разорвет человека в клочья, а два пса остановят бегущего тура.

— Предлагаю тебе божий суд, великий хан, — продолжил Стефан. — Если безоружный человек победит двух твоих псов, то госпожа будет жить в своем дворце, у нее будет подобающее число служанок и стражи. Она станет старшей из твоих жен. И только ее сын наследует титул!

— Так мы не договаривались, — нахмурился шад.

— Разве ты боишься проиграть? — подначил его Стефан. — Ведь твои собаки непобедимы! Это так?

— Так! — хлопнул в ладоши Бури- шад. — Суд богов состоится завтра на рассвете! И если твоего человека загрызут мои псы, то ты, нахальный кастрат, будешь собирать кизяк в моем кочевье, пока не подохнешь. Я сказал!

Обед закончился, а патрикий Андрей и его свита смотрели на Стефана с нескрываемым ужасом. Они уже слышали, что у этого парня мозги набекрень, но они-то здесь при чем? Если ставка этого ненормального не сыграет, то все, кто имел отношение к этой безумной истории, будут проклинать тот день и час, когда родились на свет.

А Стефан спокойно вышел на улицу, чтобы найти Сигурда. Это оказалось совсем просто, ведь его храп можно было услышать за сотню шагов. Доместик попытался растолкать его. Это была непростая процедура, которая требовала немалой ловкости, потому что нужно было вовремя отпрыгнуть. Если Сигурд окажется не в духе, то можно лишиться передних зубов. Прецеденты уже бывали. Но сегодня — счастливый день, и огромный дан всего лишь вопросительно открыл один глаз.

— Чего тебе? — недовольно спросил он. — Мне снилась баба с огромными сиськами, и я уже почти залез на нее. А ты все испортил!

— Подраться хочешь? — деловито спросил Стефан.

— Можно, — оживился дан. — А с кем?

— С двумя боевыми аланскими псами, — любезно пояснил доместик.

— С ума сошел? — поразился Сигурд. — Они же кусаются. Знаешь, как это больно?

— Десять солидов, — терпеливо проговорил Стефан.

— Где эти шавки? — поднялся на локте Сигурд, а потом снова прилег. — Нет! Ты мой друг, я не могу с тебя деньги брать. Не по-мужски это.

— Давай, ты убьешь этих собак бесплатно, — все также терпеливо продолжил Стефан, — а потом я тебе, как другу, подарю десять солидов.

— Давай! — просветлел лицом Сигурд, который пришел в восторг от такого элегантного решения столь щекотливого вопроса. — Пойду только копье возьму. Алаунты — опасные твари.

— Понимаешь, дружище, их надо голыми руками убить, — развел руками Стефан. — Сам местный правитель не верит, что ты можешь это сделать. Говорит, тебе слабо.

— Давай ты, как друг, подаришь мне пятнадцать солидов, а я совершенно бесплатно убью этих двух собак. А? — напрягся в умственном усилии Сигурд. — Они же меня изгрызут всего.

— Давай! — протянул руку Стефан. — Бой будет на рассвете.

Солнце первыми лучами тронуло ханское кочевье, а у шатра Бури-шада собрались сотни людей. Тут, в степи, с развлечениями было довольно сложно. Кроме войны и охоты не было и вовсе ничего. Мужчины из всех ближних стоянок прискакали сюда, чтобы насладиться неслыханным зрелищем. Ханских псов тут знали, и в победу чужака никто всерьез не верил.

— Ставлю пятнадцать золотых против цепи на твоей шее, что собаки хана проиграют! — Стефан подошел к одному из воинов, шелковый халат и украшения из золота на котором указывали на высокую платежеспособность. Цепь на шее, толщиной в палец, тянула солидов на сорок, а то и на все пятьдесят. — А еще, если я проиграю, то напою тебя допьяна вином, которого ты никогда не пробовал! — добил его Стефан. — А, плевать! Если я выиграю, то все равно напою тебя допьяна! Ты ничего не теряешь, батыр!

— По рукам! — азартно ответил воин, глаза которого блеснули при слове «вино».

Сигурд, который вышел в круг, вызвал восхищенное перешептывание толпы. Кочевники были существенно мельче данов, хоть и были невероятно сильны и выносливы. Сигурд надел рубаху, рукава которой плотно обмотал тряпками. Сверху он нацепил любимый плащ из медвежьей шкуры, который скреплялся массивной фибулой. Ноги, впрочем, он обмотал тоже. Условиями поединка это никак не запрещалось.

— Где вы взяли этого парня? — раскрыл в удивлении рот Бури-шад. — Это живой человек или демон?

— Это человек, сиятельный, — почтительно сказал патрикий. — Это воин императорской гвардии. Он охраняет самого василевса и его царственную супругу.

— Начинайте! — крикнул Бури — шад, подняв правую руку.

Псы были необыкновенно хороши. Их короткие морды скорее напоминали медвежьи, да и силой укуса они могли поспорить с хозяином северных лесов. Именно в Кавказских предгорьях, у алан, вывели когда-то давно эту породу, которая разошлась от Персии до побережья Атлантики. Эти псы охраняли стада, с ними охотились, с ним даже воевали. И как раз эти два алаунта были обучены идти в бой вместе с воинами, чтобы в длинном прыжке снести на землю закованного в броню всадника, или искалечить его коня. Два кобеля весом в полторы сотни фунтов смотрели на человека презрительно, словно на кусок мяса. Смотрели так, словно все уже было предрешено.

Сигурд же смотрел на псов с немалой опаской. Его глаза шарили по сторонам, а сам он прикидывал, как бы расправиться с ними поодиночке. Осилить сразу двух псов, натасканных на человечью кровь, будет ой как не просто. Собаки охотничьи, значит, скорее всего, они сначала захотят обездвижить его. Он именно на это и рассчитывал, заматывая тряпками руки и ноги. Даже его бычьей силы может не хватить, если он даст слабину, и один из псов доберется до горла или порвет жилу на ноге. Тогда верный конец, за считанные минуты истечешь кровью.

— Ха! — хлопнул в ладони хан, и псари спустили собак с поводка.

Две серых мохнатых стрелы бросились на дана, который с проворством, непостижимым для такой туши, упорхнул вправо. Собаки, взявшие разгон, остановились и бросились на жертву снова. Но следующий их бросок был куда медленней, и одна из них чуть приотстала, прикрытая телом другой. Первый пес вцепился в голень Сигурда, пытаясь через слои ткани добраться до мяса.

— Раздери тебя Хель! — заорал Сигурд, потому что у пса это получилось. Его стон напоминал рык раненого зверя.

Второй пес в прыжке сомкнул зубы на левом предплечье воина, отчего тот застонал еще сильнее. Степняки заорали в восторге. Пришлый великан схвачен собаками, словно кабан-секач. Они истреплют его, повалят на землю и разорвут горло, напившись горячей крови. Истинным чудом было то, что огромный дан все еще стоял на ногах. Как только он упадет, ему конец. Это здесь понимали все, особенно воин с толстой цепью на шее и неуемной тягой к выпивке.

— Давай! — орал он, срывая горло. — Рви его!

Правая рука Сигурда была свободна, и он огромной ладонью сдавил шею алаунта, грызущего его предплечье. Сдавил так, что хрустнул хрящ собачьего горла. Пес выкатил глаза и попробовал отпустить жертву, ставшую внезапно охотником, но было поздно. Его могучая шея смялась под рукой человека, словно шейка цыпленка, и тело пса было отброшено в сторону, как мусор. Второй пес, с упоением рвавший ногу Сигурда, умер еще быстрее, и дан, из ноги которого хлестала кровь, встал перед Бури-шадом, держа тела мертвых собак на вытянутых руках. Сигурд держал огромных псов легко, словно это были тушки убитых зайцев, но от потери крови его ощутимо покачивало. Степняки потрясенно замолчали, а потом заорали в восторге. Боги сегодня были на стороне ромеев.

Стефан менял повязки на ноге Сигурда. Багровая опухоль уже спала, а лихорадка приходила все реже, возвращая силы двужильному дану. Доместик обмывал Сигурда прохладной водой и поил, когда того трясло в горячке. Сейчас тот спал крепким сном, а значит, должен был скоро поправиться. Все императорское посольство не смело тронуться в путь, пока Сигурд Эйнарссон, Ужас Авар, снова не встанет на ноги.

— Ты зачем в такие споры влезаешь? — открыл, наконец, глаза Сигурд. — Я, дружище, без претензий, я же сам согласился. Пятнадцать солидов — хорошие деньги. Но ты ведь слабак, ты же в кочевье и года не протянешь.

— Понимаешь, — вздохнул Стефан. — У меня выбора не было. Один очень важный человек до сих пор сомневается, что я могу делать безумные ставки. Надо было его разубедить.

— Понятно! А я, пока валялся, новую вису сочинил, — стеснительно сказал Сигурд. — Послушаешь?

— Конечно, дружище, — вздохнул Стефан. — Куда же я денусь! Я теперь до конца своих дней готов твои висы слушать. Начинай!

Новая столица Бургундии наилучшим образом отражала предпочтения нового короля. Ведь Массилия была портовым городом, связующим звеном всей Галлии с внешним миром. Сюда еще приходили суда из Империи и земель готов. Их стало куда меньше, чем даже полсотни лет назад, но старый порт, который перешагнул на вторую тысячу лет, все так же встречал корабли, как и при греках, и римлянах. Тут, как и везде, не осталось и малой части прежних жителей, а те, что все-таки остались, жили морем, и только морем. Они ловили рыбу, разгружали грузы в порту, нанимались на корабли и кормили моряков в харчевнях. Массилия уверенно теснила своего основного конкурента — Арелат[33], который из помпезного имперского города стремительно превращался в захолустную дыру, где несколько сотен жителей скучились в стенах старого цирка. Море понемногу уходило от этого города, и кораблям приходилось заходить вверх по Роне, чтобы встать на якорь. Потому-то Марсель, обладавший прекрасной гаванью, и процветал. Райский, по сравнению с Нориком и паннонской степью климат привел Добряту в полный восторг, и он осел здесь, в торговом сердце своего королевства. Осел не один. С ним поселились его жены, Мария и Клотильда, брак с которыми особенного удивления ни у кого не вызвал. Короли франков в среде бургундской знати считались людьми, которых в приличные дома приглашали крайне неохотно, а потому любое их преступление против законов божеских и человеческих воспринималось с поистине христианским смирением. Если тебя самого не грабят, то это уже счастье великое. Господь терпел, и нам велел. Диковатые и грубые Меровинги, жившие в своих лесных резиденциях, среди варваров-германцев, сильно отличались от римлян, которыми юг был заселен почти сплошь. Второй по численности диаспорой были иудеи, составлявшие в некоторых городах чуть ли не большинство населения. А вот франков тут не было совсем. Они наползали с севера, селясь обособленными хуторами, и старались не смешиваться с покоренным населением. Лишь германские имена, что стали появляться среди сенаторских семей, означали, что двум народам в будущем суждено перемешаться в единую общность. Это поистине райское место имело только один минус. Именно Марсель был теми воротами, через которые в земли франков проникала чума, принесенная кораблями из любого конца Средиземноморья. Каждые лет десять — пятнадцать новая хвороба убивала тысячи жителей, а потом уходила, удовлетворившись кровавой жертвой. Оспа тоже частенько захаживала сюда, превращая лица людей в уродливые маски. На улицах портового города редко можно было встретить человека, не отмеченного оспенными шрамами, а потому молодой король, который был в самом расцвете сил, вызвал массовое трепетание сердец у своих подданных женского пола. Его супруги тоже не были тронуты этой заразой, и щечки имели нежные и чистые, как у младенцев. Многочисленные няньки берегли их от жгучего солнца с детских лет, и теперь белоснежная кожа королев служила объектом самой лютой зависти и вожделения.

Девушки приняли свою судьбу спокойно. Пусть уж лучше второй женой будет родная сестра, чем какая-нибудь стерва, которая отравит твоего сына. В Бургундии такое уже случалось[34]. Варварские обычаи королей были вызваны насущной необходимостью — нуждой в наследниках. Еще свежа в памяти была смерть короля Бургундии Гунтрамна, который потерял своих детей молодыми. И король Орлеана Хариберт, еще один дядя Хлотаря, тоже не оставил сыновей. Он был женат на двух сестрах, одна из которых была монашкой. Всех троих отлучили за это от церкви, на что, в общем-то, счастливая семья наплевала с воистину философским спокойствием. И, как водилось среди Меровингов, раздел наследства бездетных королей плавно перетек в упоительную многолетнюю резню, которая совершенно разорила богатейшие земли Галлии.

Диковатые нравы германских вождей постепенно переплетались с римской утонченностью, давая иногда поразительные результаты. С одной стороны, вчерашние варвары вдруг стали фанатичными христианами, а с другой — римляне приняли ордалии[35] как судебную практику и смирились с многоженством своих повелителей. И даже епископы Галлии не стали порицать молодого короля, ведь среди его жен монашек не было. Молодая кипящая кровь и искренняя симпатия Добряты к собственным женам привели к закономерному результату. Мария и Клотильда забеременели сразу же, а вороватые слуги продали горячую новость, как только королевы перестали ронять женскую кровь. Во все концы Франкии поскакали гонцы, разнося по знатным домам эту весть. Ведь чрезмерное изобилие наследников становилось для подданных еще худшей бедой, чем их отсутствие. На эту весть накладывалось то, что король Дагоберт детей не имел, и это сделало ситуацию еще более взрывоопасной. Но Добрята пока не чуял тех перемен, что принесли его семейные дела в местную политику. Всеми этим вопросами занимался многоопытный тесть, позволяя наслаждаться жизнью любимым дочерям и зятю.

— Наш царственный супруг, — Мария, венчанная жена, улыбнулась мужу, показав задорные ямочки на щеках. — Ты покажешь нам свое воинское искусство? Мы столько слышали о нем!

— Покажи! Покажи! Покажи! — захлопала в ладоши Клотильда, которая была младшей из сестер, и еще не растеряла детской непосредственности. Она была очаровательной, довольно наивной глупышкой, и именно это безумно нравилось в ней Добряте. Ее старшая сестра, Мария, напротив, была девушкой себе на уме.

Добрята улыбнулся девчонкам и приказал принести лук. Он с той самой битвы у Шалона не прикасался к нему, и теперь, взяв его в руки, парень ощутил обиду своего боевого товарища. Лук словно смотрел на него с укоризной, как на неверного друга. Добрята погладил кость и жилы, которыми были оклеены его рога, и лук стал успокаиваться. Он снова готов был служить своему господину, без промаха разя его врагов.

Добрята вышел на двор, куда высыпала охрана и слуги, которые тоже были наслышаны о воинском искусстве короля. Мария и Клотильда заняли место позади него. Добрята проверил стрелы, пока слуги устанавливали мешок, плотно набитый соломой, который и станет мишенью. Он поправил стрелковый перстень на большом пальце, и со скрипом натянул тетиву, которая, встав на место, издала чистый радостный звон. Лук снова хотел посылать вдаль свои смертельные жала, ему было скучно пылиться в оружейной комнате, среди доспехов и мечей.

Король взял в щепоть пять стрел и, как раньше, пустил их за три удара сердца, повесив в воздухе одну за другой. Стрелы вспороли ткань мишени, вызвав восторженные крики челяди и одобрительные кивки королевских лейдов.

— Еще! Еще! — захлопала в ладоши Клотильда.

Добрята потянул из колчана стрелы, и вновь уложил их в цель. Шорох стальных жал, резавших горячий воздух Прованса, всколыхнул в Добряте прежнее чувство единения с луком. Он пускал стрелу за стрелой, пока не закончился колчан, а потом повернулся к женам, читая восторг и восхищение на их лицах.

— Ты — наш защитник, — прижалась к нему Мария. — Ты станешь королем всей Франкии, когда умрет Хлотарь.

— А король Дагоберт? — прищурился Добрята. — А Хариберт? Он еще мал, но он тоже король.

— Они будут сидеть в Руане, как Хлотарь когда-то, — легкомысленно махнула ручкой Клотильда, не обращая внимания на обжигающие взгляды сестры. — Им останется пять городов, хватит на прокорм.

— А если вы обе родите по мальчику? — обнял жен за тонкие еще талии Добрята, в голове которого забили тревожные барабаны. — Что им достанется?

— Сыну Марии достанется Бургундия, а моему — Австразия, — брякнула Клотильда, а Мария в ужасе процедила сквозь зубы:

— Заткнись, дура, ради всего святого!

— Но ведь папа так ска… — растерянно ответила Клотильда и осеклась, увидев истинное лицо мужа. Добрята, размякший от ласк своих жен, снова стал тем самым человеком, что пустил под нож целый город. А девчонки, обмирая от ужаса, увидели в его глазах огонь пожарищ и смерть, что рука об руку шла рядом с молодым королем.

— Виттерих! — негромко сказал Добрята.

— Я тут, мой король! — немедленно отозвался тот и подскочил к господину, выбросив длинную щепку, которой ковырял между зубами.

Виттерих, герцог Лугдунума, патриций Прованса и магистр пехоты, стоял сзади в паре шагов и с неподдельным интересом слушал этот забавный разговор.

— Убить старого козла? — белозубо улыбнулся гот, сражая мужественной красотой королевских служанок, которые пялились на него, не слушая ни слова из его речей. — Я со всем удовольствием его прирежу, только скажи. Он меня давно бесит.

— Не нужно его резать… пока не нужно… — Добрята немигающим взглядом смотрел на своих жен, которые находились в полуобморочном состоянии, вспоминая о судьбе своих предшественниц, королев франков. Меровинги со своими женщинами не церемонились, и убивали их за куда меньшие прегрешения. Судьбы несчастных, которых раздавило бремя власти, мелькали перед глазами обеих королев, предрекая им самую страшную участь. Девушки вспоминали то, что случилось в Галлии за последние сто пятьдесят лет. То, о чем им рассказывал отец, готовя к новой жизни… То, от чего он хотел их уберечь…

Теодогильда — сгнила в монастырской келье, не видя солнечного света до самого конца. Она не испытывала особенной тяги к монашеству, но кто ее спрашивал.

Билихильда — забита насмерть собственным супругом, родным дядей их мужа, в припадке ярости.

Галесвинта — задушена по приказу короля Хильперика, отца Хлотаря II, который через девять дней женился на другой. Первая жена ему просто надоела.

Маркатруда — отравила сына соперницы, после чего была избита мужем до полусмерти и отправлена в монастырь, где немедленно умерла в расцвете лет. Видимо, ее доконали муки совести.

Фавлейба — родная бабушка их мужа, отравлена вместе с дедушкой за семейным обедом. Ей просто не повезло. Она оказалась не в том месте и не в то время.

Теодехильда — тетка их мужа. Убита вместе с детьми по приказу короля Теодориха, их собственного свекра.

Брунгильда — прабабка их супруга. Ее пытали три дня, а потом привязали к хвосту коня, разметав тело по камням.

Аудовера — первая жена короля Хильперика. Сослана в монастырь, где убита слугами Фредегонды, матери Хлотаря.

Базина — дочь Аудоверы, изнасилована теми же слугами и заперта в монастыре. Она так никогда и не вышла замуж, опозоренная навек.

Ригунта — изнасилована по приказу родной матери, Фредегонды. Умерла очень странной смертью в юном возрасте. Ходили слухи, что мать ее отравила.

Хлада — тетка Хлотаря II, сожжена заживо вместе с детьми…

Их муж, от которого они понесли по ребенку, предстал перед ними в истинном обличье. В обличье зверя, достойного своих славных предков, потомков Меровея.

— П-п-прости! — из огромных глаз Клотильды по пухлым щечкам покатились горошины слез, а ее губы мелко задрожали. — Я сказала глупость… я не подумала… Не-не-не… убивай… молю…

Добрята смотрел на них ледяным взглядом, вспоминая тот самый день…

Король Хлотарь умирал. Он, правивший франками с колыбели, казалось, умереть не мог никогда. Третье поколение жило вместе с ним. Несчастья подкосили его, превратив в старика за считанные месяцы и, словно в насмешку, любимая жена Сихильда, которой не было и тридцати, сгорела от непонятной болезни в считанные дни. Это случилось три недели назад, и Хлотарь после этого расхотел жить, приняв ее смерть за знак свыше. Он послал за сыном тут же. Король твердо решил, что не умрет, пока не доведет до конца все свои дела на земле и прямо сейчас он делал самое важное из них. Он каялся. Архиепископ Реймса Соннатий, дряхлый старец, сидел у его кровати со скорбным лицом. Уж он-то, заставший королей Хильперика и Сигиберта, Хлотаря помнил еще в пеленках.

— Година я тоже приказал убить, — шептал король, которого оставляли силы. — Его отец Варнахар много силы взял, а я за государство радел, отче. Большую войну остановила та кровь. Каюсь!

— Отпускаю тебе этот грех, — смиренно отвечал епископ, утомленный списком подлых убийств, бессудных казней и прочих деяний христианского короля.

— Племянников своих убил, — негромко проговорил король. — Тетку Брунгильду казнить велел, да ты и сам знаешь о том. Жен Теодориха убил…

— Отпускаю, — кивал головой епископ.

— Бозона из Этампа приказал убить, — продолжил Хлотарь. — Он моей Сихильде был люб. Боялся я, что блуд у них был.

— И этот грех отпускаю, — покорно отвечал епископ, который хорошо помнил эту скандальную историю. Красавец придворный, судя по слухам, нравился королеве даже слишком сильно. Настолько сильно, что возмущенный Хлотарь приказал его на всякий случай зарезать.

— Может, забыл кого, отче, за давностью лет, — чуть более твердым голосом сказал Хлотарь. — Разве упомнишь всех! Сорок четыре года уже король. Все, не в чем мне больше каяться. Сына Дагоберта ко мне позови.

Молодой король сел на стул, который только что освободил епископ. Он выжидательно посмотрел на отца и не говорил ни слова.

— Брату Хариберту Аквитанию отдай, — зашептал Хлотарь. — Бродульф, брат королевы покойной, пусть его майордомом будет. Жену Гоматруду не обижай и детей ей поскорее заделай. Наследники нужны, иначе рухнет вся страна. Она тут?

— Тут, тут, — успокоил его Дагоберт.

— Поклянись, что сделаешь все по моему слову, — голос короля затухал.

— Святым Мартином клянусь! — поднял руку Дагоберт. — Чтоб мне пусто было!

— Тогда позови свою жену и Хариберта, попрощаться хочу. А потом остальные пусть зайдут. Мне уже недолго осталось.

Вечером того же дня великий король испустил дух, покаявшись и приняв святое причастие. Он ушел умиротворенный, с улыбкой на лице. Он сделал все, как нужно, раздал все указания и не забыл ничего. А вот его сын, как только получил весть о смерти отца, приказал позвать жену. Гоматруда, которую муж ненавидел, прибежала быстро, и теперь стояла, опустив глаза вниз. Её немного потряхивало. Дагоберт спал с ней всего пару раз, потому-то и детей она не родила. Но кого это волнует, ведь злая молва обвиняла в бесплодии именно ее, а не короля.

— Собирай вещи, и чтобы к завтрашнему обеду духу твоего здесь не было, — сказал ей Дагоберт, не удосужившись даже поздороваться. — На виллу Беслинген поезжай, за Рейн, и носа оттуда не высовывай. Если еще раз твою рожу постылую увижу, пеняй на себя!

— Да как же так! — по щекам королевы потекли злые слезы. — За что мне позор такой? В чем я виновата? В том, что ты не спишь со мной, а сам ни одной юбки в Австразии не пропустил?

— Пошла вон! — отчетливо проговорил король.

— Я брату пожалуюсь! — слезы потекли ручьем по щекам молодой девушки. Ей еще и двадцати не было. — Он меня в обиду не даст!

— Ах да! Как я мог забыть! — криво усмехнулся Дагоберт. — У нас же брат есть! Его светлость будущий майордом Аквитании! — и он заревел. — Графа Леутона ко мне!

Граф Парижа был неподалеку, как и все чины обоих королевств, которые жили ожиданием перемен. Он встал навытяжку, преданно поедая глазами нового короля.

— Герцога Бродульфа изловите, — дал команду Дагоберт. — Он где-то тут крутился. А когда поймаете, голову ему срубите прямо у меня во дворе. Насладиться этим зрелищем хочу!

— А… а за что, ваше величество? — растерялся граф.

— За измену, Леутон, за измену! Замыслил герцог короля убить, а на трон посадить его малолетнего брата. Ну, а сам он майордомом хотел стать, и править самовластно.

— Слушаюсь, ваше величество! — с трудом проглотил комок в горле граф, стараясь не смотреть на королеву, которая завыла страшным голосом. — Сейчас все исполним.

— Ты еще здесь, стерва? — лениво повернулся к жене Дагоберт. — Я велю пока плаху не убирать. Если в полдень ты еще здесь будешь, тебе тоже башку снесут. Вон!

Дагоберт вышел во внутренний дворик, где два рослых лейда держали одуревшего от ужаса герцога, который еще несколько минут назад был одним из самых могущественных людей королевства. Он прочитал свой приговор в довольных глазах шурина и плюнул в него. Герцог не стал просить пощады.

— Руби! — скомандовал граф Леутон, и голова брата королевы покатилась по камням двора старинной римской виллы.

— Хорошо! — удовлетворенно кивнул Дагоберт. — Как же хорошо! Завтра пир и раздача подарков. Я не обижу никого из тех, кто верно мне служит.

Жупан Ступка на мохнатом аварском коньке объезжал немалое свое хозяйство. Он пока еще жупаном только звался, но звезды на шее не имел. Вроде бы как испытывал его еще князь. Когда государь изволил сильные племена под нож пустить, вся жизнь в степи резко переменилась. Вдоль Дуная сели тысячи словенских семей, что пришли сюда из окрестностей Новгорода, где уже становилось тесновато, и из чужих земель тоже, но уже не по своей воле и под охраной аварских всадников. Вперемешку тут жили и хорутане, и дулебы, и полоняники из ляшских земель, что нагнали сюда весной. А уж с ромейской стороны Дуная и вовсе народу привели без счета. Пояс плодородных земель вдоль рек будет населен плотно, как в землях на севере, уже через пару поколений, а пока еще свободных угодий было в достатке. Севернее тех мест, где словене пахали землю, поселилось племя кочагир, заслужившее лучшие пастбища за верную службу. Их владения дугой защищали земледельцев от других всадников, ежели тем вдруг дурные мысли в голову придут. Надо сказать, аварские племена понемногу стали садиться на землю, разогнав скот по пастбищам. Войн сейчас в степи не было, а непонятливых князь в первый же год под корень извел. Спокойно в степи стало, и скотину пасла уже не полусотня воинов, как раньше, а пара пастухов с мальчишками-подпасками. Воины же месяцами пропадали в патрулях, в княжьих походах, подрабатывали в охране купеческих караванов или доставляли почту.

Ступка ехал на встречу с новым вождем кочагиров, старшим из внуков старика Онура. Тот был совсем плох, и уже не мог сесть на коня, по степным обычаям потеряв право на власть. Впрочем, старик в Словении уважение имел на зависть всем, и сам князь, приезжая в Братиславу, чтил его своим визитом, задаривая с головы до ног. Потому-то Онур все еще правил племенем, но в дела все больше вникал внук, советуясь с дедом по каждой мелочи.

— Здоров, Шеба! — Ступка обнял крепкого парня лет девятнадцати. — Как сам?

— Слава богам! — усмехнулся Шеба. — Мои парни уходят в патруль на тот берег, наша очередь торговый путь охранять. Новость слышал?

— Про беглых? — понятливо кивнул Ступка. — А как же? Повезло вам. По два солида за голову, ежели кто с земли сбежит. Вот дурни-то, от хорошей жизни бегут, а вместо этого пойдут камень рубить.

— Мать сказала, что покойный отец из походов столько серебра не приносил, сколько я с ловли людей имею, — белозубо оскалился степняк. — Только он голову ни за что сложил, а я жив и здоров. Мы за весь прошлый год всего двоих потеряли, а денег домой привезли столько, сколько воины и при старом Баяне не привозили.

— Князь мудр, — важно сказал Ступка. — Вы вот ромеев грабили, а теперь они сами товар прямо сюда везут. И не боятся ведь!

— Горячие головы все порываются купцов пограбить, — поморщился Шеба. — Успокаиваем. Кому совсем неймется, с Аратом в Бургундию сходили, чтобы кровь по жилам разогнать.

— Ты следи за своими, — с каменным лицом сказал ему Ступка. — Если безобразничать начнут, всему племени туго придется. Такую виру присудят, что еще твои дети бесплатно в патруль ходить будут.

— Да, дед мне то же самое сказал, — серьезно кивнул Шеба. — Я же не дурак. У меня ни одного дяди в живых не осталось. Сейчас вчерашние мальчишки на коня садятся, а у них еще дерьмом голова набита. Будем держать в узде, куда деваться.

— Я тебя позвал, чтобы в каменоломни вместе съездить, — ответил ему Ступка. — Князь велел охрану там наладить. Твои воины понадобятся. Человек с полсотни. Две недели тут, две недели дома.

— Что платишь? — жадно спросил Шеба.

— В месяц пять рублей каждому, — ответил жупан.

— Мало, — отрезал степняк. — Больше давай!

— У меня фонды не позволяют! — явно красуясь перед вчерашним пастухом, ответил Ступка. У него недавно проверка от самой госпожи Любавы была, и он там много мудреных слов нахватался.

— Кто тебе не позволяет? — выпучил узкие глаза Шеба. — Не знаю такого! Денег, говорю, больше дай! Пять рублей мало будет.

— Денег больше не дам, — отрезал жупан. — Я за них отвечаю. Пять рублей на воина, и точка. Не хочешь, я консуяров найму. Они и за три рубля пойдут. Вы, кочагиры, и так всю охрану себе захапали. Не напасешься серебра на вас. Пользуетесь, что сам князь вам благоволит.

— Давай шесть, а рубль пополам. А? — Шеба вопросительно посмотрел на Ступку, лицо которого страдальчески вытянулось.

— Не могу, — с сожалением выдавил тот. — Был бы ты один, еще куда ни шло. А если твои дуралеи сболтнут где, что по пять рублей получают, то висеть мне на дыбе у большого боярина Горана. Меня его люди так плотно пасут, словно мои яйца из солнечного камня сделаны.

— Ну, пять, значит, пять, — не без тени сожаления ответил Шеба. — По рукам. Поехали в каменоломни.

На месте они были уже через час. Камень рубили и вольные, получавшие за это зерно и соль, и каторжные, на плече которых красовалось выжженное клеймо. Эти десять лет будут камень рубить, а если вдруг не будет стройки, пойдут в соляную шахту. И становилось таких в молодом государстве все больше и больше. Ежели кто, получив малый срок, с каторги бежал, то после поимки вольным человеком ему десять лет не бывать. И не смыть того клейма вовек. Знает любой староста, что малая печать на плече — мог человечек по глупости запутаться, а уж коли большая печать княжеским палачом поставлена — конченая это личность. Глаз да глаз за ним. И ни одна девка не пойдет за такого, разве только вдовица убогая.

Потные полуголые мужики зубилами пробивали дыры в огромном куске скалы. Через шаг, на всю длину камня, глубиной в ладонь. Каменных дел мастер, ромей, ходил рядом и лично заглядывал в каждую дыру.

— Вот эту на два пальца глубже пробей! — услышал Ступка команду.

— Клинья неси! — заорал ромей, и в отверстия в камне мужики начали сноровисто забивать колотые деревяшки. Били до самого конца, пока те не встали враспор.

— Воду лей! — скомандовал ромей. — Смотри, чтобы кипяток был, иначе заново бить будете, нехристи!

На огромный камень стали лить крутой кипяток, и вскоре скала с жутким треском лопнула, обнажив гладкий бок.

— Хорошо получилось, — удовлетворенно сказал мастер и заорал. — Чего вылупились? Это вам не голая баба! Обед не скоро, работаем дальше! Камень сам себя не расколет!

— Еще два десятка лиходеев прислали, — поморщился Ступка. — Тут этих клейменых рож скоро станет больше, чем вольных словен. А от большого боярина Горана эстафета пришла, что скоро мне еще сотню таких пригонят, а потом еще столько же.

— Половину молодых пришлю, — подумав, сказал Шеба. — Пусть учатся.

— Годится, — кивнул Ступка. — Ко мне заедем, надо договор оформить.

— Ты это о чем? — подозрительно засопел степняк. — У нас с тобой только что договор был. Ты мне платишь, я тебе каменоломни охраняю.

— Новый указ пришел, — горестно вздохнул Ступка. — Княжьи деньги только через письменный договор платить. У меня в конторе какой-то беглый кастрат из ромейских земель сидит и все пишет чего-то, все пишет… А ты говоришь, рупь пополам разломить! Да я рад бы, да боязно! Как бы самому за тот полтинник не пойти камень рубить.

— Что за контора, в которой ты сидишь? — подозрительно спросил Шеба. — И зачем ты там сидишь? Почему не сидишь там, где раньше сидел?

— Контора — это терем мой, — объяснил жупан ошарашенному степняку. — Если я в тереме дела веду, то он теперича конторой называется.

— А чем тебе слово терем не нравится? — удивленно раскрыл рот Шеба. — Это если я в юрте со своими воинами беседу веду, то это не юрта, а контора теперь?

— Выходит, контора, — пожал плечами Ступка. — Тут, Шеба, вот какое дело! Терем — его каждый дурак срубить может, а контора здесь только у меня. Уважения от людей куда больше теперь стало, потому как у меня своя контора есть! Понял?

— Великая богиня Умай! — растерянно сказал Шеба. — Дай нам по старине прожить свою жизнь, как наши предки жили. Голова у меня кругом идет. За один разговор два новых слова узнал. А еще договор какой-то, который писать надо! Что хоть в нем?

— Сколько я тебе плачу, — пояснил Ступка, — и что ты мне за это должен. Упустишь ты, к примеру, такого клейменого варнака, и тридцать рублей виры заплатишь.

— Что??? — взвился Шеба. — Десять золотых за эту падаль?

— Ну, не хочешь, как хочешь, — вздохнул Ступка. — Я тогда консуяров найму. Они точно согласятся, по пять-то рублей на нос.

— Эй! Эй! Эй! — примирительно поднял руки Шеба. — Не надо так горячиться! Я же твой друг, почти брат. Какие могут быть консуяры, когда такие серьезные разговоры идут! Мы с тобой все сейчас решим!

— Тогда поехали в контору, — оживился Ступка. — Дедов перстень с тобой? Ну, тогда все быстро сделаем.

Самослав смотрел на правый берег Дуная со стены нового острога, пахнувшего свежим деревом. Он бывал тут в прошлой жизни, и даже стоял прямо тут, в районе под названием Палилула, разглядывая панораму с Панчевского моста. Раньше на правом берегу он видел кварталы Старого города и Белградскую крепость, а теперь там стояли развалины римского города, в котором едва-едва теплилась жизнь. Стрелка Савы и Дуная была бы для города местом куда лучшим, но пока не время. Замок встанет прямо тут, и он будет охранять мост, который построят здесь когда-нибудь. А правый берег пока не нужен, пусть Дунай-батюшка хотя бы половину года защищает город от врага своими водами. А когда он замерзнет, защищать уже будет Мороз, который порой был весьма жесток к неразумным людям.

Левый, словенский берег был плотно усеян весями по пять-семь дворов, которые плавно переходили одна в другую, разделяясь покосами и полями. И сейчас, когда облетели листья, словенский народ сидел по домам, молясь всем богам сразу, чтобы зима пришла не слишком рано и ушла не слишком поздно. Ведь каждый денечек, что загостится забывчивая стужа, будет уносить в Ирий детей и стариков. На Дунае болталось множество лодок, что цедили сетями его воды, спешно добирая последние дары реки перед зимой. Рядом с весями стояли плетеные верши, и их рыбаки проверяли тоже, не брезгуя и карасями размером в ладонь. На приварок такой карась пойдет замечательно. Соли было в достатке, и вот уже пойманного осетра длиной в руку с радостными криками тащили на берег, где тут же и потрошили. Такая рыбина — день семье прожить, когда яма с житом покажет свое обмазанное глиной дно.

— Как тебе, государь? — услышал он негромкий голос Ступки, что почтительно стоял рядом. — Смотри, сколько труда здесь людского вложено. Сам удивляться не перестаю, хоть каждое бревно тут в лицо знаю.

— Молодец! — повернулся князь к бывшему старосте. — Наклони голову!

Ступка даже зажмурился, не веря своему счастью, но зря. Серебряная звезда висела на груди, тусклым светом возвещая о появлении еще одного боярина в словенской земле. Теперь и дети бывшего простого родовича знатными людьми будут, и правнуки. Даже колени задрожали у Ступки от таких мыслей.

— Одно тебе скажу, — государь посмотрел ему в глаза, словно пролезая в душу острым взглядом. — Не меняй большое на малое.

— Ты о чем это, княже? — непонимающе посмотрел на него Ступка. — Кто же большое на малое меняет? Это ж совсем дурнем надо быть.

— Ты удивишься, — хмыкнул князь. — Просто запомни мои слова и вспоминай почаще. Тогда все хорошо у тебя будет.

Он знает, с ужасом подумал Ступка. Он знает о том разговоре с Шебой. Так он, Ступка, и не взял себе ничего. Только слабость проявил. Колдун, как есть колдун! Верно люди говорят.

— Не поменяю никогда, государь, — сказал Ступка непослушными губами. — И детям своим закажу.

— Понял, значит, — усмехнулся князь. — Молодец! Жадность — причина бедности, жупан. Запомни и это. И детям своим закажи. Всадники не озоруют?

— Нет, государь, — покачал головой Ступка. — Шеба своих в кулаке держит, а прочие племена далеко от нас. Но мысли дурные бродят. У молодежи кровь кипит. Удаль свою показать хотят.

— Удаль, говоришь, — задумался князь. — Найдем им дело, раз в заднице свербит. Беглых много?

— Два десятка семей, — понурился жупан. — На ромейский берег утекли. Половину поймали, половина в горы ушла.

— Почему бегут? — нахмурившись, спросил князь. — Семена дали, соль дали, топоры и косы в полцены, жатки скоро дадим. Что не так?

— Душно им тут, княже, — усмехнулся Ступка. — Не хотят по писаному закону жить. Вольные они птицы, понимаешь ли.

— А топоры с косами? — усмехнувшись, спросил князь, уже заранее зная ответ.

— Все до одного с собой забрали, — подтвердил его догадку жупан. — Не настолько тут душно, чтобы этакое богатство бросать. Да и демоны с ними, государь. Все, как один, людишки скверные были, одно беспокойство от них.

— Ладно, — махнул Самослав. — Невелика потеря. Я завтра в обратный путь тронусь. Весной жди в гости.

— Буду ждать, государь, — коротко поклонился Ступка. — Марк прибыл сегодня утром. Он ждет вас в моей конторе.

— Где? — Самослав поднял было в изумлении бровь, а потом бросил: — Веди!

— Государь! — Марк почтительно склонился перед князем.

— Здравствуй, Марк! — приветливо кивнул Самослав. — Как Фабия? Как дети? Они освоились в Константинополе?

— Вполне, ваша светлость, — ответил Марк. — И гораздо быстрее, чем я. Я еще теряюсь в этом городе, уж слишком он большой. Когда я в Сансе жил, то знал там всех, или почти всех. Тут же можно целый день ходить по улицам, и не встретить ни одного знакомого лица.

— Тебе письмо от матери, — князь передал Марку небольшую шкатулку со свитками. — А это Фабии от родителей и сестер.

— Господи, помилуй! — растерялся Марк, а на его глаза навернулись непрошеные слезы. — А так можно, что ли? Да я, когда из дома уезжал, родной матерью оплакан был, словно покойник. Я же ей через купцов вести передавал, что у меня хорошо все, да только в ответ ничего не получал. Святой Мартин! Радость-то какая!

Глава торгового дома читал письмо по третьему разу, забыв, что рядом с ним сидит с понимающей улыбкой на губах повелитель земель, что раскинулись на месяц пути. Мать жива, у нее побаливает спина. Сестры и племянники здоровы, и шлют поклон.

— Государь, могу я ответ написать? — спросил он дрожащим голосом.

— Можешь, — кивнул Самослав. — С тестем передадим. Он по весне на торг явится. Стар стал купец Приск, а все туда же. До сих пор с караваном приходит. Пора уже младшему зятю дела передавать. Бодо — весьма неглупый малый, он справится.

— Я, государь, золото привез, — засуетился Марк. — Я не только вашу, но и свою, и тестя долю тоже привез. Что-то опасаюсь я много золота там держать.

— Что случилось? — напрягся Само. — У нас же договор.

— Не верю я ромеям, государь, — поморщился Марк. — Что-то недоброе чувствую я. Гнилой они народ. Мы купцам многим на горло наступили, жалуются они, взятки носят, чтобы нас прижать. Только и держимся на том, что они ссориться боятся с вашей светлостью.

— Хорошо, — с каменным лицом ответил Само. — Стефан прислал что-нибудь?

— Да, государь, — Марк торопливо протянул запечатанный свиток. — Доместик у тюрок был. Говорит, есть возможность торговый путь в Китай пробить. Западный каган весьма силен.

— Не жилец он, — отрезал Самослав. — Передай ему, что на тюрок надежды нет, а дочь императора туда не поедет.

— Что? — широко раскрыл рот Марк. — Но… но откуда вы знаете?

— Там смута будет, — загадочно ответил князь. — Шелка нет, значит, тюрки будут друг друга резать за то, что осталось. Просто передай доместику то, что я тебе сказал. Да! И нового персидского шаха Ардашира тоже скоро убьют. Он же ребенок еще, не удержит власть. Пусть Стефан с полководцем Шахрбаразом поближе подружится, у него большое будущее.

— Я… я передам, — проблеял растерянный Марк, который и не мыслил подобными материями. — Я хотел в Александрии и Иерусалиме отделения открыть, государь. Города богатейшие, и там понемногу жизнь налаживается.

— Нет! — вновь отрезал Самослав. — Не вздумай! Только столица!

— Но почему? — вконец растерялся Марк. — Мы можем хорошо зарабатывать там.

— Пока нет! — сказал, подумав, князь. — Может быть, потом, лет через десять, когда все успокоится…

— Что успокоится, государь? — непонимающе смотрел на него Марк. — Василевс Ираклий победил! Империя сильна, как никогда.

— Ты потом поймешь, — грустно усмехнулся князь. — Передай Стефану этот разговор слово в слово, и вот это письмо.

Стефан в который раз перечитывал письмо от брата, привезенное ему Марком. Ничего более странного в его жизни не случалось. Союз с тюрками — пустышка? Дочь императора Евдокия никуда не поедет? Юного персидского шаха убьют? Шахрвараз — новая сила? Господи Боже, помилуй раба своего! Да у него просто голова кругом идет. С одной стороны, суждения брата всегда были весьма точны и своевременны, а с другой он пишет, что совсем скоро главной опасностью Империи станут арабы. А вот это вообще ни в какие ворота не лезет. Почему арабы? Какие именно арабы? Лахмиды? Гассаниды? Этот новый пророк в оазисе Ясриб? Арабы поставляли наемную конницу и персам, и ромеям, но сами по себе, разбитые на племена, никакой серьезной силы из себя не представляли. Да, они усилились на юге, где проповедник нового учения захватил власть. Но совсем недавно император повелел восстановить царство арабской династии Гассанидов, исповедовавших христианство, и они стали надежным щитом для Сирии и Иудеи. Шайку всадников из Ясриба недавно разбили в битве при Муте. Неужели нужно волноваться еще и из-за этих дикарей? Все это было очень странно и требовало осмысления. А как можно спокойно подумать, если еще не решил, что сегодня будет на ужин. Хотя…

— Бана! — крикнул Стефан служанке. — Сходи-ка на рынок. Я сегодня хочу ягненка и жирную пулярку. Самую жирную, что ты сможешь найти!

— Не пойду, хозяин! — замотала головой она, бледная от ужаса. — Страшно мне!

— Что? — изумленно посмотрел на нее Стефан. — Почему страшно?

— Шум на улице, — затравленно посмотрела на него Бана. — Когда люди так кричат, значит, скоро будут убивать. Я это точно знаю.

— Да что случилось-то? — Стефан вскочил с мягкой кушетки, где предавался своим мыслям, не замечая зловещего гула, который доносился и сюда.

Он выскочил на улицу, по которой тек поток решительно настроенных людей. То и дело раздавались злые голоса.

— Скоро по миру пойдем!

— Франки проклятые! Всю торговлю у нас отняли!

— Пусть государь свое слово скажет!

— Да нет его! Только Август Константин в столице!

— Тогда куропалат пусть решит, что с этими злодеями делать!

— На ипподром!

Беда! Как есть беда! Стефан побледнел. Если «зеленые»[37] собрались идти толпой на ипподром, жди бунта. Евнух побежал со всех ног к дому Марка, благо тот жил неподалеку. Стефан отнюдь не был атлетом, и когда добежал до места, грудь его разрывало от боли. Он изо всех сил замолотил в украшенные резьбой двери.

— Марк! Фабия! Открывайте скорее!

Дверь открыла перепуганная служанка, которая без слов пропустила Стефана в дом. Тут его хорошо знали. Дочь купца Приска была испугана не меньше, и она бросилась к нему навстречу, прижимая к груди младенца. Двое других детей тихонько плакали в углу, чувствуя ужас матери.

— Где Марк? — бросил Стефан.

— Не знаю, — ответила Фабия, молодая женщина лет двадцати пяти. Иссиня-черные волосы римлянки позволяли ей сходить тут за свою, а небольшой акцент никого не смущал. В столице было полно людей из провинций.

— Собирайся, бери детей и ценности, — скомандовал Стефан. — Вы спрячетесь у меня!

— Да что происходит, Стефан? — Фабия была бледна, как полотно. — Почему кричат все эти люди?

— Бунт, Фабия, бунт, — пояснил Стефан. — Быстро! Скорее всего, ваш дом разграбят и сожгут.

— Я сейчас, — решительно сказала женщина, и уже через пару минут стояла с котомкой в руках. — Стефания! Возьми детей! Мы уходим с этим господином.

Два крепких парня из местных остались охранять дом, и они напряженно смотрели на улицу, прикидывая свои шансы в случае беспорядков. Шансы были невелики.

— Один остается здесь, второй ищет хозяина, — скомандовал Стефан, и охрана молча склонила голову, с большим облегчением признавая его право отдавать приказы. — Приведите его ко мне в дом, и всех его людей тоже, кого увидите. Товары бросайте, все равно ничего не спасете. Кажется, начинается мятеж! Если толпа будет громить этот квартал, тоже идите ко мне. Приводите еще два-три десятка ребят покрепче и получите по десять золотых. Те, кого приведете вы, получат по три. Еда моя.

— Поняли, господин, — глаза стражников блеснули в предвкушении. — Тридцать крепких парней приведем, с ножами и дубинками. Кое у кого даже копья имеются, хоть и нельзя этого. Не извольте беспокоиться, не дадим хозяев в обиду.

Один из стражников быстрым шагом пошел в сторону гавани Неорион, что была на восточном берегу. Именно там работали купцы из земель франков и словен. И именно туда, к складам с товарами, к купеческим конторам потечет разъяренная толпа, если не добьется справедливости у властей. А она ее, скорее всего, не добьется…

— Десять золотых! — бурчал себе под нос стражник. — Почаще бы бунт был, что ли. Такие деньжищи!

А Стефан, придя домой, отвел Фабию с детьми в дальнюю комнату и велел не высовываться. Он зашел в каморку и снял со стены самый странный из подарков своего брата. Стефан ведь еще смеялся, когда тот показывал, как им пользоваться. Зачем такое дворцовому евнуху?

— Ну, господи, благослови! — сказал он сам себе, взводя арбалет с помощью железной штуковины, которая называлась «козья нога». — Надо вспомнить, как там Само показывал. Ага, вот так вроде бы! Ослабить! Взвести! Ослабить! Взвести! Кажется, все просто! Где стрелы? Ага, вот они!

Он положил арбалет на лавку, а сам опустился на колени перед иконой.

— Святая Дева Мария! Помоги мне, молю! Не дай свершиться убийствам, вразуми этих людей! Господи боже, как же мне все-таки страшно!

Большой Цирк был полон народа. Конечно, людей было куда меньше, чем на скачках, но и сегодня сюда пришли многие тысячи. Тут были лавочники, купцы и прочий люд, который был охоч до новостей и зрелищ. Константинополь разделился на два лагеря. Одни благословляли словен и франков, что везли сюда серебро, а другие, теряющие кусок хлеба, готовы были порезать их на куски. Если вначале из земель варваров шел мех, воск и мед, то сейчас все больше и больше везли железное оружие великолепного качества, украшения и даже ткани. Ткани были простые, грубые, но очень, очень дешевые по столичным меркам. И множество ремесленников, которые раньше молились за словенского князя, начинали его ненавидеть. Ведь проклятые франки и словене, укрывшиеся под вывеской торгового дома, не платили налогов, а значит, могли себе позволить обрушить цены, вгоняя честных тружеников — ромеев в нищету[38]. Народ бесновался, требуя к ответу власти.

Куропалат Феодор проследовал по крытой галерее, что шла из дворцовых покоев прямо в императорскую ложу. Император Ираклий вновь уехал в южные провинции, и вернется теперь не скоро. А поручать такие вопросы василевсу Константину никто бы не посмел. Юный император был личностью нерешительной, никчемной и совершенно бесцветной, ничуть не похожей на своего великого отца. За куропалатом шествовали патриции и оба димарха[39].

— Мы разорены!

— Прогнать варваров из города!

— Они налогов не платят!

— Нам детей кормить нечем! Всю торговлю отняли!

Крики неслись со всех сторон, и, по знаку куропалата перед его ложей встала целая делегация, собранная из самых горластых купцов. Их жалобы не были для него внове. Феодор прекрасно все знал, и размышлял день и ночь, как ему выйти из столь щекотливого положения. Да, Империя победила. Да, казна получила много золота в виде добычи. Но что с того, если провинции разорены, а некоторые, вроде Греции и Македонии, и вовсе отторгнуты варварами — склавинами. У империи нет сил даже для того, чтобы вышвырнуть их оттуда. Чего уж говорить о том, чтобы начать новую войну. Это просто невозможно. Тем не менее, выход был найден, и выход довольно изящный. Куропалат, выслушав жалобы, надел на лицо маску сожаления и сказал:

— Добрые люди! Мне близки ваши беды, и я скорблю вместе с вами! Мое сердце разрывается от боли, когда я вижу, как разоряются наши собственные купцы, а варвары богатеют на их несчастьях. Но василевс Ираклий поклялся Девой Марией и господом нашим, что не нарушит договор с архонтом склавинов. Как тогда могу нарушить его я?

— Да что же это?!! — растерянно сказал пожилой купец, который только что толкнул прочувствованную речь. — Нам живыми на кладбище идти, что ли? А нам налог — коммеркий простят, великолепный[40]?

— Нет! — скорбно покачал головой куропалат. — Это невозможно. Казна нуждается в деньгах, добрый человек.

— Убить их всех! — раздался одинокий голос, который в чаше ипподрома стал неожиданно громким и пронзительным.

— Убить! Убить! — бесновалась толпа.

Люди повалили из Цирка, толкаясь и переругиваясь. Они спешили к складам купцов, и к их богатым домам. Там было, чем поживиться. Проклятые кровопийцы возместят честным людям их убытки.

— Великолепный, послать скутариев и варангов? — спросил эпарх[41] Константинополя, у которого волосы на голове зашевелились от неприятных предчувствий.

— Немного пошли, — повернулся к нему куропалат, — но только в те кварталы, где живут добрые подданные василевса Ираклия. Мы не обязаны охранять всяких варваров.

Кровавая волна покатилась по районам у восточных гаваней. Всех встречных иностранцев избивали в кровь, топча ногами со сладостным придыханием. В руках горожан появились ножи, камни и палки. Толпа, словно лютый зверь, не щадила никого. В кровь били не только иностранцев, но и тех, кто походил на них, а потом уже били вообще всех, кто попадался под горячую руку. Склады в порту разорили тут же. Мародеры тащили штуки ткани, пруты железа, сушеную рыбу, мешки с шерстью, горшки с медом и многое, многое другое. Купцы плавали в лужах крови, забитые со звериной жестокостью. Рядом лежали их охранники из местных, те, кто не струсил, и выполнил свой долг. Их убивали с не меньшим остервенением.

Вскоре опустошенные склады запылали, а толпа потекла в кварталы у гаваней, где жили ненавистные варвары. На мирных еще недавно улицах раздался женский вой и детские крики. Из домов тащили все, что попадало под руку, с женщин срывали одежду и насиловали тут же, а насытившись, убивали, оставляя лежать на земле. Толпа бесновалась, выискивая новые жертвы, и она их нашла.

Две сотни человек обступили дом доместика Стефана.

— Тут они! — раздался истошный крик. — Он их спрятал! Я сам видел!

В двери начали стучать кулаками и палками, а крепкие парни, стоявшие на защите дома, вступили в перебранку с толпой. Завязались драки, но до серьезной крови дело пока не дошло.

— Хозяин, их больше! — к Стефану и Марку подошел бледный охранник. — Не сдюжим. Уж очень они злы.

— Иди к дворцу, — сказал Стефан, голова которого работала быстро и четко. — Найди казарму варангов. Спроси Хакона Кровавая Секира или Сигурда Ужас Авар.

— Кого? — выпучил глаза охранник.

— И не вздумай перепутать или сократить их имена, — предупредил Стефан. — Они обидятся. А когда они обижаются… Не будем о плохом… Скажешь, Стефана убивают. Они нашего языка почти не знают, поэтому ори погромче «Стефан!» и води рукой по горлу. Тогда они все быстро поймут.

— Понял, — кивнул охранник и припустил, что есть мочи.

— Мы можем уйти, — сказал бледный, как полотно Марк. В дом набилось еще человек двадцать купцов и их семей. — Тебе не обязательно умирать из-за нас.

— Заткнись, Марк, — зло бросил Стефан, и начал взводить арбалет. — Да если вас на моих глазах поубивают, я в петлю полезу. Ни за что себе этого не прощу. Я же крестный твоему сыну. Забыл?

— Дай арбалет мне! — протянул руку Марк. — Не марайся об эту шваль.

— Нельзя! — покачал головой Стефан. — И никому нельзя! Ты не понимаешь. Я в своем праве. Мне ведь даже штраф не присудят, я же свой дом защищаю. Уйди в дальнюю комнату, Марк!

Стефан перекрестился и вышел на улицу, где нанятая им охрана едва сдерживала толпу. В дом уже полетели камни, а вперед вышел оборванец, у которого в руке был факел. Он уже замахнулся, чтобы бросить его на крышу.

— Получи, сволочь! — взвизгнул Стефан, а бродяга упал, уставившись в небо удивленным взглядом. Щербатая улыбка так и не успела уйти с его лица.

— Убил! — выдохнула толпа, увидев короткую толстую стрелу, торчавшую из груди оборванца. — Убил, кастрат проклятый! Ну, конец тебе!

Толпа схлынула, отступив на десять шагов. Стефан еще раз взвел арбалет и стоял у своего порога, стиснув до боли зубы. Он с трудом сдерживал дрожь в руках. Он высматривал вожака. Того, кто больше всех орал, распаляя себя и других. В руках людей появились камни, которые полетели в охрану, в дом, и даже в многострадальную крышу, разбивая на куски черепичную кровлю.

— Бей эту сволочь! — орал вожак, но осел, получив стрелу в плечо. — А-а-а! — завыл он диким голосом, когда рука повисла плетью. Тяжелый наконечник раздробил кость плеча, и бедолага осел наземь, резко побледнев.

— А-ах! — снова выдохнула толпа, словно один большой организм.

Люди побежали, остановившись в полусотне шагов от дома, и стали совещаться. Ругань и божба длилась минут пять, но никто не расходился. Стефан направил арбалет на толпу и вновь нажал на спусковую скобу. Еще один горожанин упал, резко всхлипнув. Стрела пробила ему живот.

— Ну, теперь нам точно конец, хозяин, — сказал охранник. — Сейчас двери посрывают с домов и укроются за ними.

— Лавки, столы, стулья, всю мебель тащите на улицу, — резко скомандовал Стефан. — Она тут шириной восемь шагов. Валите все в кучу. Из-за нее отобьемся.

Как и сказал охранник, мародеры сорвали двери с ближайших домов, и пошли вперед, укрываясь за ними. Но было поздно. Поперек улицы лежала резная мебель из дома асикрита Стефана, а рядом с охранниками молча встали купцы, обнажившие ножи — саксы. Они были свободными людьми, и без оружия из дома не выходили. Бургундцы, франки из Кельна, бавары, парижские франки, которые почти не понимали языка своих братьев из Австразии, словене из Новгорода стояли плечом к плечу рядом с ромеями, нанятыми за золото. Их было в разы меньше, но узкая улочка, перегороженная изысканной обстановкой богатого еще недавно дома, давала им призрачный шанс на спасение. Варварам было уже все равно, они больше не придут в этот город. А если так, то зачем соблюдать его законы?

Мародеры бросились в атаку, и на баррикаде в ход пошли ножи и дубинки. Доместик Стефан, визжа как полоумный, поминая демонов подземного мира и Ахурамазду вперемешку с девой Марией, пускал стрелу за стрелой из-за двери собственного дома. Какой-то бродяга прорвался к нему через ряды бойцов и уже занес дубинку над его головой. Это конец, обреченно подумал доместик, бессильно опуская разряженный арбалет. Он зажмурился, ожидая удара, но он так и не последовал. Горожанин застыл на мгновение, а потом с утробным всхлипом упал лицом вперед, прямо в объятия своего врага.

— И-и-и, — тонко заскулил Стефан, когда ему на лицо толчками брызнула горячая кровь. Она прилетела из-под германского сакса длиной в локоть, которым работал молчаливый широкоплечий франк. Это он до самой кости перерубил своим ножом шею незадачливому погромщику, и теперь тот лежал в луже собственной крови, подергивая ногами в агонии.

Стефан осел по стене, теряя сознание от ужаса, который накрыл его с головой. Туника тонкого полотна вымокла в чужой крови, и доместик даже обрадовался этому, потому что впервые за всю свою сознательную жизнь он обмочился со страха. Сердце евнуха, колотилось, словно пойманная птица и он смотрел с ужасом на ручеек крови, что тек прямо к нему из перерубленной шеи горожанина. Стефан помотал головой, отгоняя наваждение, и трясущимися руками вновь натянул тетиву арбалета. До окончания боя было еще далеко, а толпа разъяренных погромщиков напирала, выставив перед собой наточенные колья. Он умудрился убить и ранить еще несколько человек, когда за спиной нападавших раздался протяжный рев множества глоток:

— То-о-о-р!

Сигурд Ужас Авар без медвежьей шкуры и маски производил не такое жуткое впечатление, но его плечи возвышались над макушками ромеев почти на локоть. Строй воинов перегородил улицу, выставив вперед копья. Толпа застыла в ужасе.

— Я доместик императора! — закричал Стефан. — Вы бунтовщики и должны быть наказаны! Но я дарую вам свою милость. Я и мои люди уходим в дом, а вы бежите отсюда изо всех сил, или воины василевса вас убьют. Вспомните, что было при великом Юстиниане. Тридцать тысяч мятежников перебили в цирке.

— Мы уйдем, — раздался злой голос из толпы. — Повезло тебе, сволочь. Не радуйся сильно, мы еще вернемся!

Защитники зашли в дом, а погромщики, подгоняемые уколами копий императорской гвардии, перелезли через завалы и скрылись без следа. Даны с любопытством разглядывали залитого кровью евнуха с арбалетом в руках и пересчитывали трупы, в которых торчали короткие стрелы. Увиденное им явно понравилось, и они оживленно обсуждали этакое диво, без стеснения тыча пальцами то в трупы, то в Стефана. Судя по всему, в казарме им будет, о чем поговорить.

— Ха! — Сигурд хлопнул по плечу Стефана, который все еще держал в руках разряженный арбалет. У доместика от этого удара даже колени подогнулись. — Я-то думал, что ты слабак, у которого нет яиц. А у тебя, оказывается, были еще одни яйца, но ты их зачем-то спрятал.

— Ты, наверное, теперь вису сложишь про эту битву? — обреченно спросил Стефан, колени которого выбивали барабанную дробь.

— Как ты догадался? — просиял простодушный Сигурд.

— Я хочу, чтобы ты прочел ее мне и этим людям, — Стефан показал рукой на купцов, которые с немалой опаской поглядывали на воина. — Только не сегодня, а когда все успокоится. Мы дадим пир в вашу честь. Ведь ты сочиняешь лучшие висы на свете, дружище!

Зима на юге Галлии была куда мягче, чем в словенских землях и, тем паче в аварской степи, где снежные бураны и лютый холод промораживали привычную кочевникам юрту насквозь. Потому-то и шли гордые всадники зимовать в свои хринги и в словенские селения, теснясь в убогой избушке, пропахшей дымом. Но здесь все было не так. Жарко натопленный дворец превращал и без того мягкую южную зиму просто в слякотное недоразумение, когда выходить на улицу без острой необходимости не хотелось совершенно.

Массилия спала. Корабли теперь придут сюда только весной, а потому горожане терпеливо проедали то, что положили в свои закрома осенью, поминая в своих молитвах святого Мартина Турского, святого Дионисия и святого Винцентия. Они просили, чтобы тепло хоть в этот раз пришло пораньше. Голодно будет весной, пока рыбаки не выйдут на свой промысел.

А во дворце ожидали пополнения. Обеим королевам предстояло носить тягость до марта, и Добрята с ними больше не спал, снимая тоску по женской ласке со служанками, благо их было много, и откровенных уродин среди них не наблюдалось. Виттерих и Флавиан были в Тулузе, где назначали новых графов взамен тех, что перерезали в прошлом году, когда забирали под себя эту землю. Это было скверно, с готом хоть выпить можно. Впрочем, ритуал общения со знатью в королевстве франков оставался незыблемым уже которое столетие, и Добрята с тяжелым вздохом готовился к очередной охоте. Его королевского величества ловчие приглядели лежку огромного секача, о чем их глава, сияя радостью, и сообщил своему повелителю. Как и положено было в таких случаях, Добрята изобразил восторг от этой новости, и повелел подготовить охоту. Но не спешить! Должны собраться гости из самых знатных фамилий. Как ни оттягивал он этот момент, день охоты настал. В Массилию съехались герцоги из местных фаронов и хан Октар со свитой. Он получил пограничный Орлеан, и теперь считался сильнейшим из аристократов Бургундии.

Кавалькада всадников шла споро, на виллу в окрестностях Лугдунума, где подступавшие предгорья Альп еще радовали изобилием зверя. Управляющий собрал припасов не на одну такую охоту, ведь он сидел на своем месте уже два десятка лет. А до этого там сидел его отец, а до него — дед. Герцоги франков пьют так, как не смогут и десять римлян, вливая в бездонные глотки кубок за кубком. Хотя… Управляющий как-то видел в далеком детстве верблюдов, безумно редкую в Галлии животину. Так вот, герцоги пили примерно столько же.

Слуги высыпали на улицу, встречая поклонами высоких гостей. Старинная усадьба вместит их всех, и господ, и их свиту. Зазвенели ключи от подвалов, заметались служанки, которые потащили на огонь огромные котлы, а мужики раскупорили бочки с вином. Тут все знали — коли его величество на охоту изволили приехать, то полведра вина на персону вынь да положь. А на следующий день — еще столько же. И ведь не всегда хватало! Бочонки с вином открывали до тех пор, пока королевская охота не уберется восвояси, опустошив подвалы, заботливо заполненные местными арендаторами.

Королевские псари вели на связке свирепых алаунтов. Собаки взяли след, и рвались с поводка. Кабан был где-то близко, вон как лают псы, наливаясь злобной радостью. Добрята терпеть не мог охоту, и ничего с этим чувством сделать не мог. Но сказать об этом было равносильно самоубийству. Все равно, что прилюдно признаться в трусости или сблудить с собственной сестрой. Уф-ф! Он только недавно понял, зачем дядька Звонимир заставлял его охотиться. Они с князем уже тогда знали, что так будет. И впрямь, если бы не та наука, то после такой охоты либо кабан убил бы Добряту, либо собственные герцоги, которые не станут подчиняться слабаку. Настоящий король франков — это воин, первый из всех.

Когда идешь на кабана, главное — не сплоховать. Пешему охотнику взять кабана на копье — дело нелегкое, и трусу оно не под силу. Кабан не прощает ошибок. Чуть промедлил, и вот уже дичь становится охотником, и топчет незадачливого человека, разрывая клыками бедренные жилы. И пяти минут после такого не прожить. Неудачник истекал кровью тут же. Свинья, да еще с поросятами была еще страшнее. Она будет остервенело рвать врага зубами, не обращая внимания на то, что тот давно уже умер. Она будет трепать истерзанное тело охотника, не обращая внимания на удары копий и повисших на боках собаках. Она, свинья, сходит с ума от запаха крови и от злости на того, кто рискнул посягнуть на ее потомство.

Настоящий трофей для потомка Меровея — кабан или медведь. Бить стрелами оленей — удел черни[42]. Это как старую корову зарезать, в этом нет чести. Только тот зверь, что может убить тебя сам, достоин стать добычей короля.

Добрята спешился и взял копье, что подал ему ловчий. Кабанье копье не годится для войны. Толстое древко длиной чуть больше человеческого роста и широкий длинный наконечник с перекладиной, что не даст провалиться в тушу, и позволит нанести еще один удар. Если повезет…

Раздался треск кустов и на просеку выскочил здоровенный секач.

— Ха-а-а! — заорал король, привлекая к себе внимание.

Кабан развернулся и, всхрапывая, понесся прямо на него, взбивая копытами снег. Он раскрыл пасть в предвкушении. Сейчас он собьет человека с ног, а потом разорвет его зубами и клыками. И даже рослые псы, что повисли на нем, лишь слегка замедлили эту тушу, уже взявшую разгон. Добрята выставил копье вперед. Секач — скотина тупая, но свирепая. Он насаживается на наконечник сам, но нужно вовремя уйти с его пути, иначе просто затопчет.

— Есть! Попал!

Кабан поймал копье пастью и пронесся вперед, путаясь в ногах. Копье вывернуло из рук Добряты, и секач унес его с собой. На нем гроздьями повисли собаки, но добыча уже слабела.

— Копье мне! — заорал Добрята, и ловчий подал ему свое.

Король ударил секача под левую лопатку, чуть выше того места, где начинается передняя нога, и сделал режущее движение в ране. Хлестанула черная кровь из рассеченных сосудов, и секач захрипел, теряя жизнь с каждым вздохом.

— Хорошо! — разгоряченный Добрята влил в себя половину фляги с вином, заливая тонкое сукно плаща. Свита одобрительно зашумела. Удар был хорош!

Егеря сноровисто уложили кабана на волокуши, которые смастерили тут же из молодых березок. Эта добыча станет главным блюдом на сегодняшнем пиру, где знать королевства будет чествовать своего нового повелителя.

— Я хочу поднять кубок за нашего короля! — герцог Альберих, что правил Арелатом, поднял деревянную чашу. — В Константинополе вырос, а гляди, как лихо кабана на копье взял. Настоящий потомок Хлодвига! Кровь старых королей в нем! За Хильдеберта, короля всех франков!

— За короля! — заревело собрание, заливая в себя вино. Вилла была богатой, а ее виноградники давали урожаи уже не первое столетие, собирая терпкий рубин в огромных бочонках.

— Альберих! — встал Добрята. — Тост хорош, но в нем есть один изъян.

Герцог с обидой посмотрел на Добряту, медленно наливаясь кровью. Он был оскорблен до глубины души.

— Что не так в моих словах… король? — последнее слово он просто выплюнул, а не сказал.

— Принесите герцогу серебряный кубок! — Добрята словно не заметил его злости. — Прими его в дар от меня, отважный Альберих. Не к лицу тебе пить из деревянной чаши, словно какому-то простолюдину. И скажи еще что-нибудь, раз уж твой новый кубок пуст.

— Да я… — просиял простодушный герцог. — Да я за тебя! Ух, хорош кубок! Добрая работа! Ромейская, не иначе?

Работа была новгородская, как и прозвучавшая незатейливая заготовка, каких в голову Добряты напихали предостаточно. Но это никому из присутствующих знать было не обязательно. Работу со знатью они с князем обсуждали не раз и не два. Пир — это тоже нелегкий труд, где знакомятся между собой нужные люди, проявляется щедрость и находятся новые союзники. И не беда, что все герцоги к утру будут лежать лицом в объедках, а пиршественная зала будет заблевана и изгажена. Не беда, что мебель порубят мечами, а служанок прижмут в темном углу, не спрашивая их согласия. Это же просто мелочь, ведь кубки у Добряты еще не перевелись, а желающих сказать тост было, хоть отбавляй.

Самослав возился с младшим сыном, который был мальчишкой активным и шустрым. Берислав бегал по терему, а няньки не могли угнаться за ним. После того, как его старший брат ушел на учебу, именно на младшего сына свалилась вся любовь и забота княгини. Страх остаться одной захватил Людмилу полностью. Дочь Умила тоже лет через семь-восемь выйдет замуж, с кем же она останется? Неужто в одиночестве? Мужа нет дома месяцами, дети разъедутся. Она с тоской смотрела на жизнь обычных людей, на их простые радости и ловила себя на мысли, что страшно завидует им. Тем, кто видит своих детей, когда хочет. Тем, у кого муж рядом. Тем, кто нянчится со своими внуками. Тонкий ледок непонимания, что иногда возникал между ней и мужем, с каждым месяцем становился все толще. Людмила с ужасом понимала, что его мечты и чаяния не близки ей совсем, и что муж, чем дальше, тем больше, становится чужим. Тонкая трещина, что пролегла когда-то, понемногу превращается в пропасть. Она уже не раз и не два заводила подобный разговор, и вот сегодня попробовала опять:

— Само, а может быть, не надо тебе ехать никуда? Есть же бояре, пусть они работают. Почему ты должен в седле жить? Неужто не надоело тебе. Не мальчик ведь, отдохнуть бы надо.

— Ты опять? — удивленно поднял голову князь. — Да что на тебя нашло? Ты из города выйди, посмотри на мир. Там весьма сложно все устроено. Ты думаешь, я могу в каменной башне сидеть и пальчиком показывать, что и кому делать? Ну, может, лет через тридцать и смогу. А пока нет. Меня в Праге на суд ждут, да еще у них заказ крупный ожидается, три десятка кораблей нужно весной на воду спустить. Вуйк там еще одну лесопилку ставит с мельничным приводом. Досок уйма понадобится. А потом я в словацкие земли поеду, а потом к ляхам загляну. Я у тех же бобрян два года не был. Они должны своего князя в лицо знать.

— Да зачем нам все это? — по щекам Людмилы потекли слезы. — Я месяцами одна, понимаешь? Святослава в четыре недели раз вижу. Хуже пленницы иной живу в палатах этих.

— Что ты предлагаешь? — холодно посмотрел на жену князь. — В землянку вернуться и аварского набега ждать? Я не хочу. Мне моя жизнь нравится. А у тебя, жена моя, выбора особенного нет. Ты перед лицом богов моей обещала быть.

— Чужой ты какой-то стал, — грустно сказал Людмила. — И с каждым годом все дальше и дальше от меня. Не понимаю я тебя, Само. И дел твоих не понимаю. Мокошь молю за тебя каждый день, боюсь, что убьют тебя на войне. А все равно, не пойму я, зачем тебе это все. Посмотри на купеческих жен в Белом городе. Муж отторговал в лавке и домой пришел, к семье своей. Вот оно настоящее счастье, понимаешь!

— Не мое это счастье! — отрезал князь и начал говорить, понемногу повышая голос. — Мое счастье, когда из одного бревна пять досок выходит вместо двух. Мое счастье — когда из той школы, что Леонтий устроил, ученые люди выходить начнут. Мое счастье в том, что авары мне служат, а не я им. Понимаешь?

— Не понимаю! — взвизгнула Людмила. — Плевать мне на эти бревна! И на этих дохлых императоров тоже плевать! Я и читаю про них только ради тебя! Не понимаю я, зачем вообще о них знать нужно! И про законы их дурацкие, которым Леонтий учит. Я на улицу выйти не могу, речь вокруг неродная! Половина слов незнакомая стала. Я словно на чужбине живу! Ненавижу это все!

— Ну и дура! — отчетливо сказал Самослав. — Дура набитая, которой место не в княжеском тереме, а купеческой лавке. Да и то не в каждой. Серьезный купец тоже может на год-другой с караваном уехать. Ошиблась ты, Людмила, когда замуж за меня согласилась пойти.

— Предки не дураки были! — продолжила Людмила. — Жили без всяких твоих школ. Богов своих почитали, а не тащили чужих от франков и ромеев! И дети при родителях росли, а не вместе с сиротами безродными!

— И сколько раньше от голода детей умирало, у предков твоих? — играя желваками, поинтересовался князь. — И сколько сейчас умирает? Сколько рожениц выживать стало, когда ведуньи стали спиртом руки мыть?

— Если умирали люди, значит, бессмертные боги так решили, — с каменным лицом сказала Людмила. — Если еще сына рожу, дай мне уехать с ним отсюда. Пусть воином станет, и уйдет свой собственный удел искать. Ту землю, где люди по обычаям живут и старых богов почитают. Я же знаю, ты все равно положенного наследства не дашь ему. Тебе на законы предков плевать.

— В моем государстве один наследник будет, — подтвердил Само, глядя на свою жену как-то по-новому. Он ее еще не видел такой. — У франков то и дело братья королевства делят, а потом режут друг друга. Ты тоже этого хочешь?

— И креститься я не стану, — Людмила не слушала мужа, войдя в какое-то исступление, — хоть на куски меня порежь. Не стану и все! Ты думаешь, я не вижу, к чему все идет? Да у тебя уже половина бояр крещеная. Все с Григорием пьют, окаянные. Это он их смущает. А в городе словен и половины нет. Чужеземцы приблудные капище богов того и гляди разрушат! Я, когда Богине молюсь, на меня, как на прокаженную смотрят! А я самого князя жена!

— Остановись! — поднял руки Самослав. До него, наконец, дошло. — Ты опять беременна, что ли?

— Да! — опять зарыдала Людмила. — Беременна! Только зачем это мне? Чтобы сыновей своих годами не видеть? Чтобы смотреть, как боги предков умирают без жертв? Зачем ты все это делаешь, Само? Не хочу я жить так! И многие люди не хотят, я же знаю!

— Удел в новых землях искать, говоришь, — задумался князь, обдумывая одну весьма интересную мысль. — Если, конечно, сына родишь…

— Сын будет, — сжала губы Людмила. — Я точно знаю, мне богиня во сне явилась. И имя я хочу сама ему дать.

— Какое же? — поинтересовался Самослав.

— Кий! — выпалила Людмила. — Деда моего так звали!

— Однако! — крякнул в удивлении князь. — Кий! Ну, надо же!

Самослав крепко задумался. Количество христиан увеличивалось каждый год. Только в армии их не было почти совсем. Культ бога Яровита был крепок. Крестить государство рано или поздно все равно придется, а зачем ему все эти «восстания волхвов», как в прошлой жизни? Зачем кровавые рейды по непокорным провинциям? На простых селян всем плевать, пусть молятся, кому хотят. Язычество из людей долго вытравливать нужно. В Бургундии до сих пор богиню Кибелу по полям носят, чтобы урожай был. Да и герцоги лангобардов, что уже несколько поколений добрые христиане, в священных рощах старым богам молятся[43]. Столкновения неизбежны, и его собственная жена, которую многие считали живым воплощением Богини, станет флагом этой войны. Видно, она женским чутьем поняла это раньше, чем он, только выдала это в чрезмерно эмоциональной, сумбурной манере, как иногда женщинам свойственно.

Дать элите язычников урожденного князя и отправить в новые земли, чтобы они жили там по своим обычаям. Сплавить из страны весь буйный элемент, не доводя до гражданской войны. А куда сплавить? А на восток, за Карпатские горы. Имя Кий иного варианта не подразумевало. Там, на границе лесов и Великой Степи, есть одно неплохое местечко. Можно и городок небольшой заранее поставить. И тогда вместо рек крови разойдутся краями те, кто почитает Перуна и те, кто верит в распятого Бога. И останутся если не братьями, то уж друзьями точно. И тогда безболезненно решится проблема наследства, которое по славным заветам предков нужно разделить между всеми сыновьями поровну. Чего стоил Руси этот обычай, когда пришли татары? То-то же!

Людмила выжидательно смотрела на мужа, не понимая его реакции. Она приняла бы, если он наорал на нее, или даже побил. Но нет! Он сидел с крайне задумчивым видом, и это ее жутко пугало.

— Ты права, — неожиданно сказал Самослав то, что она ожидала услышать меньше всего. — Так и сделаем.

— Что? — Людмила даже на лавку присела от неожиданности. Такой уступчивости от мужа она не ожидала. — Ты согласен?

— Согласен, — кивнул Самослав. — Если родишь сына, то, когда ему шестнадцать исполнится, он уйдет на восток, в новые земли. И ты уйдешь вместе с ним. Я там небольшой городок заранее поставлю. С вами уйдут все бояре и воины, кто наотрез откажется крещение принять.

— Богиня! — прошептала Людмила. — Я жертвы богатые принесу! Спасибо тебе!

— Мне спасибо скажи, а не богине, — ворчливо ответил князь. — Только с этого дня, Людмила, детей у нас с тобой больше не будет. Слишком уж разные мы с тобой, оказывается, люди.

— Ты — владыка! — хмуро посмотрела на него жена. — Ты, по обычаю, волен себе жен, сколько хочешь брать. Хоть сотню! Мое дело женское, терпеть.

— Да на кой мне их сто штук нужно? — поморщился князь. — Тебя одной за глаза хватает. Даже много, как сегодня вот!

План Б Новгородского князя оказался и, впрямь, весьма недешевым. А если быть точным, он оказался безумно дорогим. Сотня норманнских кораблей окружила остров Ситэ, на котором стоя Париж, и каждому из ярлов казна простила половину платежей за них. Но у князя было одно условие — Париж. Этот город должен пробыть в осаде до конца лета. Возьмут его ярлы или не возьмут, князя Самослава не интересовало. Если возьмут, хорошо, тем быстрее будут погашены долги.

Походным конунгом был выбран ярл Эйнар, как самый знаменитый из всех людей моря. Викинги (а их теперь именно так называли в родных землях), допустили промашку. Патрули франков заметили их, когда они вошли в устье Сены, и пока корабли петляли по изгибам ее низовья, города вдоль реки уже были готовы. Зерно спрятали, скотину угнали, а войско, собранное для похода в Бургундию, потянулось к Парижу. Король Дагоберт, подобно своему великому предку Хлодвигу, переехал жить именно сюда. Он просто не мог бросить самый богатый город своей страны. Франки стояли на берегу, викинги разместились на островах Сены, изредка делая набеги за едой, а горожане в ужасе смотрели со стен на хищные обводы драккаров, поминая всех святых, что могли упомнить.

Король Дагоберт скрежетал зубами, но ничего сделать не мог. Он был скован по рукам и ногам, и у него оставалась лишь одна надежда на успех. Всего одна. Очень скоро его собственное войско разорит страну хуже любого неприятеля. Ведь тут были не только парижские франки, но и франки из Австразии, тюринги, алеманы, саксы и даже наемные отряды сербов. Он ждал…

Добрята вышел с двумя тысячами всадников в глубокий рейд по тылам франков. Пешее войско осталось в районе Орлеана под командованием Виттериха, а аварская конница ушла на север, к городу Мо, разоряя все селения, что попадались на пути. Даны и норвежцы уже обложили Париж, а огромная армия франков топталась вокруг, опустошая окрестности. До сражений у них дело не доходило, если не считать таковыми мелкие стычки, когда и франки, и викинги приходили грабить одну и ту же деревню. Продовольствие на день пути от Парижа уже было съедено огромной толпой воинов. Но, если норманнов было всего около трех тысяч, то Дагоберт собрал больше сорока, и это оказалось полной катастрофой.

План Б был незатейлив и прост, как топор. Норманнские ярлы берут в осаду Париж, а конное войско по гигантской спирали разоряет всю округу, лишая армию франков пропитания. Буквально через месяц — другой воины Дагоберта окажутся в ловушке, где на две недели пути нельзя будет найти ни зернышка. И тогда гигантская армия, набранная с бору по сосенке, потечет назад, но уже другим путем, ведь там, где они прошли раньше, все уже было съедено. Они пойдут через север Нейстрии, потому что бургундское войско стоит на границе. Оно не пропустит разрозненные отряды германцев вглубь страны. Так уже бывало не раз, полвека назад, когда беспощадно резались короли Хильперик и Сиберт, два родных брата, сложивших свои головы в этой бессмысленной бойне.

Таков был план, он был выверен до мелочей и согласован самим князем и командующим войском Деметрием. Когда молодой король, собрав знать Бургундии, пояснил им его суть, убеленные сединами мужи лишь одобрительно закивали головами, признавая мудрость своего повелителя. Вот так заранее проигранная война была выиграна, не начавшись, а в войско короля Хильдеберта потекли отряды бургундских фаронов и добровольцы из горожан. Им всем не терпелось пограбить богатые города Австразии и Нейстрии.

Добрята ушел в поход вместе с конницей, сопровождаемый двумя десятками лейдов. Хан Октар прозрачно намекнул, что воины должны видеть своего короля, иначе, что же он за король, если отсиживается в Орлеане и щупает девок, пока они за него умирают.

В первый день они прошли всего двадцать миль. В этих местах было много нетронутых деревень, откуда зерно повезли на юг на отнятых у крестьян телегах. Все, что всадники не могли увезти, съедали, рассовывали по седельным сумкам или попросту жгли. Столбы пожарищ и тела убитых указывали на путь короля Хильдеберта лучше любого проводника. Нетронутая вилла стала их пристанищем на ночь, а ее богатые подвалы привели воинов в самое лучшее расположение духа. Они, говоря простым языком, напились. Нетрезв был и сам король, и когда один из лейдов растолкал его на рассвете, он даже не сразу понял, что происходит.

— Король, всадники уходят, — сказал хмурый воин из баваров, по имени Храмн. Его имя переводилось с германского как «ворон». Он и был таким, хмурым, недобрым, с хриплым голосом.

— Что? — не сразу понял Добрята. Он приподнялся на локте, нечаянно придавив какую-то девчушку, которую взял себе на ночь. Та пискнула от боли, но заплакать не посмела. Там, на улице, было еще много воинов, и ей придется несладко, если поймают. Она так и не решилась уйти, даже когда король закончил развлекаться с ней.

— Пошла вон! — бросил ей Добрята. Он понятия не имел, что это за баба. Он вообще мало, что помнил из вчерашнего вечера. — Как уходят? Куда? Октар где?

— Смотри сам! — показал рукой воин.

И, правда, авары спешно навьючивали коней, и уходили. Даже личный бунчук Октара, конский хвост, выкрашенный в красный цвет, удалялся от виллы, едва различимый в предрассветной мгле.

— Что это значит? — растерялся Добрята, и очень быстро получил ответ. Один из его лейдов, стоявший в двадцати шагах от двери виллы, упал, пронзенный насквозь франкским ангоном.

— Франки! — заревел Добрята, а его охрана побежала к нему, занимая оборону.

— Коней угнали, король! — крикнул здоровенный бавар, спешно надевающий кольчугу и шлем. — Продали нас, твари косоглазые! Обложили франки со всех сторон!

— Хрольф! — заорал Добрята, а когда юркий сухощавый парень подбежал, приказал. — Ты язык франков хорошо знаешь. Как бой начнется, уйдешь в их лагерь! Укради коня и скачи к Виттериху. Расскажи ему про измену. Пусть конные отряды сюда ведет. Постараемся продержаться до его прихода.

— Все исполню, король, — кивнул Хрольф, затягивая широкий воинский пояс.

— Хорошая будет битва, парни! — проорал Добрята, натягивая лук. У него было два колчана отличных, любовно отобранных стрел. Одна к одной, длинные, тяжелые, оклеенные гусиным пером, с граненым и острым, словно жало наконечником.

Воины согласно заворчали, сноровисто подтаскивая мебель к дверям. Дом оцепил отряд франков. Судя по говору, сюда пришли австразийские лейды, свирепые и диковатые даже на фоне своих западных братьев. Все они выросли на словенском пограничье, и войну впитали в себя с детских лет. Да и Христа они почитали вперемешку со старым богом Циу, презирая смерть, подобно данам.

— Эй, ты! — услышал Добрята. — Я королевский граф Вульфион! Сдавайся, король! Или кто ты там на самом деле! Государь Дагоберт пощадит тебя, если ты покаешься!

— Не слышу! — проорал Добрята, наложив стрелу на тетиву. — Что ты там прохрюкал, кельнский хряк?

— Я тебе голову снесу, щенок! — проорал граф и вышел вперед из-за деревьев, окружавших дом. — Сдавайся, тебе говорят!

— Обязательно! — крикнул Добрята, а граф упал навзничь, когда наконечник стрелы с противным хрустом проломил ему переносицу. Он повернулся к Хрольфу и сказал:

— Готовься! Как первый приступ отобьем, притворись раненым и уходи в их лагерь. Потом делай, как я сказал.

— Живым брать! — проорал кто-то, а королевские лейды пошли вперед, прикрываясь круглыми щитами.

Впрочем, им это не слишком помогло. Первый ряд, который шел прямо на Добряту, в полной мере узнал, что такое воин степи. Круглые щиты не прикрывали ног, и воины повалились на землю, не дойдя до двери каких-то десять шагов. Они выли, по глупости стараясь вырвать стрелы, но сделали только хуже. В их руках остались древки, а наконечники застряли в ране, где теперь будут гнить месяцами. Не найти, никак не найти теперь железное жало, которое ушло глубоко в мякоть бедра. Крошечные окна, прорубленные высоко, под самым потолком, человеческое тело не пропустят ни за что. Тут, севернее Луары, зимы были суровы, а потому и окна делали маленькими, чтобы в холода закрыть их ставнями и забить каким-нибудь тряпьем.

— Парни, десяток франков нужно в дом пропустить, — скомандовал Добрята. — Мы их тут положим, а с ранеными Хрольф уйдет. Наше счастье, им велено меня живым взять.

— А на кой им это, король? — спросил один из воинов. — Подожгли бы дом, и все. Чего они возятся?

— Меня хотят заставить прилюдно от своего имени отречься, — усмехнулся Добрята. — Чтобы дети мои на веки вечные ублюдками самозванца были. А потом меня убьют, как последнюю собаку.

Клотильда и Мария родили месяц назад, почти одновременно. И теперь возникла еще одна проблема, такая обычная у королей франков. Мария родила дочь, а Клотильда — сына, еще одного Хильдеберта. И, как водится в славном семействе Меровингов, старший сын от второй жены никогда не уступит первенства тому, кого позже родит жена венчанная. Впрочем, до этой вражды еще надо было дожить. Оспа и чума гуляли по просторам Галлии, собирая свою кровавую жатву, а королевские наследники умирали точно так же, как вечно голодные дети крестьян-литов.

Франки отступили, чтобы посовещаться. Воющих от боли лейдов утащили в лагерь, который был где-то в сотне шагов. Оттуда неслось ржание коней.

— Сейчас пойдут! — скомандовал Добрята. — Копья готовим, парни! Я стрелы поберегу пока. Пригодятся еще.

Любая вилла того времени была небольшой крепостью. Толстые стены не имели окон снаружи, а простая, и на редкость непритязательная архитектура поздней Империи служила скорее безопасности хозяев, чем ублажала их чувство прекрасного. Высокие материи отходили на второй план, когда набеги франков и алеманнов чередовались с вторжениями гуннов и готов. Единственные двери в дом вели прямо во внутренний дворик, атриум, где, как и водилось тогда, расположился небольшой бассейн, заполненный дождевой водой. Крытая колоннада шла по всему внутреннему периметру, защищая двери, ведущие в комнаты, от солнца, снега и дождя. Даже сжечь этот дом было непросто, ведь он был сложен из камня, а сохранившаяся с незапамятных времен черепичная крыша и вовсе не пропустит огонь.

— Первых пропускаем во двор! — сказал Добрята, отложив в сторону лук. Ох! Спасибо тебе, дядька Звонимир, за ту охоту, что загнала куда-то глубоко детские страхи. Двадцать кабанов сразил тогда копьем Добрята, переборов, наконец, тот ужас, что всегда внушал ему ближний бой.

Франки сделали выводы из произошедшего, и на приступ пошли, прикрытые до пят. Кто-то тащил дверь, снятую в соседнем сарае, кто-то вырвал кусок плетеной из ивняка изгороди. И все равно, они шли осторожно, опасаясь коварной стрелы бесчестного воина. Ведь все знают, что лук — оружие труса.

Крепкие двери из сухого до звона дуба затрещали под ударами топоров, а когда в полотне показалось лезвие топора, пробившее его насквозь, воины взялись за копья. Вот уже в дыру стал виден могучий, потный от усилия франк с рыжим хвостом на макушке. Это он прорубил тяжелую дверь.

— На! — азартно крикнул Хрольф, сунув в дыру копье. — Получи!

— А-а-а! Сука! — завыл франк, а топоры застучали еще веселее, только под удар больше никто не подставлялся.

Первым пролез в изрубленную дверь тот самый воин, который уже успел перевязать тряпицей вытекший глаз. Он заревел, как медведь и закрутил мечом, словно мальчишка деревянной палкой. Франк был на редкость могуч. Вслед за ним повалили и другие, да только застряли в двери, где самый первый уже упал, раненый в ноги и изрубленный мечами воинов бургундского короля. Франки полезли один за другим, но в узком проходе они гибли, оставаясь в меньшинстве.

— Пошел, — кивнул Добрята Хрольфу. — Расскажешь все герцогу. Вдруг мы поляжем тут все до его прихода, поэтому передай ему слово в слово: «Виттерих! Тот человек должен знать, что я ни о чем не жалею. Я опять согласился бы. Спаси моих детей».

— А это чего значит, а? — наивно спросил Хрольф, который послушно повторил непонятные слова. — Я и не понял ничего, мой король.

— А тебе и не надо ничего понимать! — уверил его Добрята. — Просто передай то, что я сказал. Как отступать начнут, уходи вместе с ними. Только рожу погуще кровью измажь и плащ с убитого сними.

Так и получилось, и Хрольф в чужом плаще вывалился из ворот виллы, баюкая раненую руку. На него никто и внимания не обратил. Франки потеряли десяток человек, и теперь решали, что же им делать.

— Деревья рубят, король, — сказал Храмн, приложив ладонь к уху. — Ты лук далеко не прячь, они по крыше пойдут.

Храмн не ошибся, и примерно часа через три, когда франки вырубили длинные лесины, они полезли со всех сторон. Квадрат стен был взят приступом, и на кровлю вскоре залезли десятки воинов, балансируя на заросшей мхом черепице. Он стали по одному прыгать вниз, прямо на копья бургундцев.

— Суки! — Добрята пускал одну стрелу за другой, почти не промахиваясь. В дверях снова завязалась драка, только теперь и франки ударили в копья, заточив до игольной остроты длинные жерди. Воинов бургундского короля оттеснили внутрь, и в них полетели дротики, которые не могли пробить новгородский доспех, скользя по нагрудным пластинам. Но вот ноги и лица у воинов защищены не были, и они начали гибнуть один за другим. Добрята бил из-за спин своих бойцов, безупречно укладывая стрелу в цель. Он уже выбил почти всех, кто еще оставался на крыше, а теперь королевские лейды снова откатывались назад. Они уже потеряли многих. Небольшой дворик был завален телами почти сплошь, а его камни стали скользкими от крови.

— Хорошая битва, — растянул в улыбке тонкие губы Храмн. — Бог Циу посадит нас по правую руку от себя, вместе с другими храбрецами.

— Погоди, мы еще живы, — Добрята сел рядом, откидывая назад волосы, слипшиеся от пота. Он безумно устал.

— Сколько нас осталось, король? — спросил Храмн.

— Одиннадцать, — посчитал Добрята. — Их них раненых двое.

— Славно мы им дали, — усмехнулся Храмн. — Как думаешь, скоро еще пойдут?

— Думаю, скоро, — кивнул Добрята. — У них люди свежие есть, они их сейчас пустят.

Франки пошли на новый приступ почти сразу. И уже через четверть часа Добрята выпустил последнюю стрелу, пробив шею франку, который с хрипом упал с крыши вниз. В этот раз все было по-другому, и его воинов засыпали градом черепицы, от которой они попрятались под навесом. Франки попрыгали вниз и выставили стену щитов против пяти израненных, до предела уставших воинов.

Последний натиск был страшен. Добрята почти и не помнил ничего из того, что было. Кровь, летящая брызгами из под лезвия его меча, выбитые эфесом зубы какого-то франка… Струя алой крови, брызнувшая из чьей-то перерубленной ноги… Все это смешалось в какую-то мешанину звуков, ярких пятен и боли. Боли во всем теле, где, казалось, уже и места живого не было от ушибов и ран. Последнее, что он запомнил, было то, что он остался один, прижатый к стене, с обломком меча в руке.

— Руки вперед вытянул! — сплюнул пожилой уже, суровый мужик с окровавленным мечом в руке. — Тебя велено живым привезти. Вяжи его!

— Вперед, так вперед, — криво ухмыльнулся Добрята, сомкнув руки. Его ладони зашарили по предплечьям. Ведь там, в рукавах, в кожаных ножнах, был его последний шанс. Два длинных, в полторы ладони, четырехгранных стилета. Так называл это странное оружие дядька Зван.

— Пошел вперед! — толкнул его франк, и удивленно захрипел, когда под его ребра вошли с двух сторон два острых шипа из лучшей новгородской стали.

Франк осел на землю, зажимая рану, из которой медленной черной струей вытекала кровь. Не жилец, механически отметил Добрята. Печень пробита. И он, истошно заорав, бросился на ближнего воина, который от неожиданности ткнул его копьем в шею.

— Как настоящий король умер, с оружием в руках, — мелькнула последняя мысль в его затухающем сознании. — Вот бы мамка с батей удивились, если б узнали, кем их Добрята стал. Когда в Ирий попаду, расскажу им… Они упадут просто…

Уже где-то там, бесконечно далеко, погружаясь в бескрайнюю чернильную темноту, Добрята услышал:

— Ты что же наделал, сволочь! Его же велено было живым брать…

— Что же мы теперь делать будем, Виттерих? — проскулил майордом Флавиан, с ужасом глядя на изрубленных франков, тела которых валялись вокруг.

Они не успели. Король Хильдеберт и его охрана погибли, взяв по три жизни за каждую из своих. Половина была убита самим королем, о чем недвусмысленно говорили стрелы, торчащие из тел. Конница бургундской знати окружила виллу и перебила оставшихся в живых франков, но теперь, глядя на тело Добряты, они начали понимать весь ужас той ситуации, в которой оказались. Аварская конница их предала, наемников из Словении не ожидается, норманны хотят только разграбить Париж, и умирать за их интересы не станут, а в Марселе у нянек на руках спит младенец Хильдеберт IV, которому и дела не было до всей этой кутерьмы. Он был слишком мал для всего этого.

— Нам конец! — выдал общее мнение Флавиан, а на лицах бургундских фаронов отразилась мучительная работа мысли. Аристократия Галлии всегда, во все времена, предавала своих малолетних королей, как только умирали их отцы. Именно этим они и собрались заняться прямо сейчас, только сделать это хотели половчее, чтобы не попасть на плаху самим.

— Значит так! — рубанул воздух Виттерих. — Грузите тело короля на телегу и поезжайте к Дагоберту. Скажете, что это вы сами его убили, потому что… Ну, не знаю почему… Потому что короля Дагоберта вы любите гораздо больше. Так сильно любите, что даже церковного отлучения не убоялись. В общем, сами придумаете что-нибудь по дороге. А убитых франков бросим в болото. Скажете, что никаких франков в глаза не видели.

— Так ведь узнает король, что это вранье! — несмело сказал кто-то из знати.

— Конечно узнает, — согласился Виттерих. — Но потом. Ему выгоднее вас простить и денег с вас взять, чем по праву войны всю Бургундию разорить. Тем более, что у него Париж в осаде. Поэтому вы сделаете вид, что раскаялись, а он сделает вид, что вам поверил.

Знать оживилась. Предложенное решение показалось им весьма остроумным и даже изящным. Они всегда были готовы договориться с победителем, а уж когда впереди маячит гарантированный разгром, тем паче. Обрадовались все, кроме Флавиана.

— Что с королевами делать будем, Виттерих? — с тоской спросил он, когда отвел Виттериха в сторону. — Убьет же их Дагоберт. И внуков моих убьет. И меня убьет тоже…

— Ты в монастырь иди, — посоветовал ему Виттерих. — Ты со своей родней через пару лет епископом станешь. А за дочерей своих не волнуйся, я о них позабочусь.

— Благослови тебя святой Мартин! — просветлел Флавиан, но потом лицо его приняло весьма удивленное выражение. — Но почему? Зачем тебе это? Я не понимаю!

— Потому что покойный король так распорядился, — с серьезным лицом ответил Виттерих. — Я ему в верности клялся, и слово свое рушить не буду. В общем, так, Флавиан, твои дети и внуки живы останутся и проживут в богатстве до конца своих дней. Это я тебе обещаю!

— Благослови тебя Господь! — прослезился Флавиан. — Я за тебя каждый день молитвы возносить буду! Ты поспеши, герцог, раз решил молодого короля спасти! Тут сейчас человек десять захочет себе жизнь жизнью моего внука купить. Я же этих сволочей, как облупленных знаю. А я пока в Бурж поеду, надо срочно постриг принять. Кузен меня в своем монастыре укроет.

— Парни! — скомандовал Виттерих своей дружине. — Идем в Массилию! Лови запасных коней! Жрать, спать и срать будете на ходу. Кто отстанет, идет своим ходом к герцогу фриульскому Гразульфу, в Аквилею. Там и встретимся. Кто решит остаться здесь, оставайтесь! И упокой господь ваши души! Вас франки на колесе изломают и воронам скормят. Кто-то хочет на колесе с перебитыми ногами сдохнуть? Нет? Ну, я так и думал! Вперед!

Лейды — слуги короля, новая аристократия, которая стала формироваться на руинах родовой общины. В то время еще служили за еду, подарки и добычу, как древнегерманская дружина. Постепенно стали приобретать землю.

Фаронами называлась старая земельная аристократия в Бургундии.

Камерарий — главный казначей государства.

Эта договоренность и стала той отправной точкой, после которой майордомы постепенно полностью захватили власть в королевстве франков. Это привело к вырождению династии Меровингов, которых позже стали называть «ленивыми королями».

Арнульф, святой епископ Меца, и Пипин поженят своих детей. От этого брака произойдет род майордомов, самыми известными представителями которого станут Карл Мартелл и Пипин Короткий. Пипин свергнет последнего Меровинга и сам станет королем. Уже его сын Карл Великий провозгласит себя императором Запада.

А эта договоренность постепенно превратила графов из назначаемых чиновников в наследственную аристократию.

Гундовальд — самозванец, который выдавал себя за сына Хлотаря I в конце 6 века (хотя, возможно, он им и был). Был эмиссаром Константинополя, и поднял мятеж на его деньги. Был признан аквитанской знатью и два года считался одним из королей франков. Его убили, но интрига Константинополя достигла своей цели. Королева Брунгильда усилилась, и стала враждовать с лангобардами, чего ромеи и добивались.

Все потомки рода Меровингов назывались королями и королевами, и были почти равны по своему статусу. Это создавало немало проблем.

Резы — проценты по кредиту.

Иберы и абасги — грузины и абхазы

Стратилат — высшее воинское звание

Казна Хосрова в конце правления оценивалась в несколько тысяч тонн золота и серебра.

Фибула — массивная заколка для плаща.

Билихильда — королева Австразии, жена Теодеберта II, дяди Хильдеберта. До свадьбы была служанкой (или даже рабыней) Брунгильды, и та выдала ее замуж за внука, чтобы контролировать с ее помощью Австразию. Но Билихильда марионеткой не стала, и стала вести независимую политику. Из-за этого неудачного опыта Брунгильда запретила жениться и второму внуку, Теодориху II Бургундскому. Билихильду забил до смерти собственный муж в припадке ярости.

Хеландий — одна из разновидностей византийских кораблей.

Экзарх Равенны Исаак за взятку от короля лангобардов убил герцога фриульского Тасо, сына Ромильды, посаженой на кол Баяном II (см. Князь из будущего, гл.44).

Грамматики — чиновники императорской канцелярии, ответственные за составление официальных документов.

Описанное событие произошло в реальной истории в это же время, в 628 году.

Обломки стеклянных браслетов — одна из самых частых археологических находок на городищах домонгольской Руси.

Пантикапей — Керчь. Именно из Азовского моря в Константинополь возили осетровых.

Алхаа — «Вперед». Эта команда зафиксирована в грузинских хрониках 14 в.

Эту удивительную практику описал Григорий Турский в своей «Истории франков». В том числе это происходило из-за того, что границы еще не устоялись, а все королевство считалось собственностью рода Меровингов. Полный аналог домонгольской Руси.

Капитулярий — королевский указ у Меровингов и Каролингов. Имел силу закона, в виде приложения к варварским Правдам.

Манс — чуть больше четырех гектаров.

Васконы — древний народ, предок современных басков и гасконцев Аквитании. В отличие от басков, гасконцы говорят на одном из диалектов латыни.

Центенарий — староста, руководитель округа, выставлявшего в поход сто воинов.

Кочевники в поход обычно надевали рванину, в отличие от германцев и галлов, для которых война была священнодействием.

Патриций — при Меровингах в Бургундском королевстве должность, примерно равная министру. Патриций обладал военной, административной и судебной властью.

В реальной истории епископ Арнульф ушел в дальний монастырь в 628 году. После смерти был канонизирован и стал покровителем пивоваров.

Иберы — грузины. Их столица Тбтлада (Тбилиси) была взята штурмом и разорена хазарами во время византийско-персидской войны.

Кавказская Албания — Азербайджан и северный Иран, населенный азербайджанцами. Ее северной границей был Дербент, который называли Железными воротами. Стена длиной 40 км тянулась от Кавказских гор до моря и защищала Персию от нападений с севера. В описываемое время стена была взята хазарами.

Шад — это не имя, это один из высших титулов у тюрок, который давали членам царственного рода Ашина.

Ордос — гигантское плато на западе Китая, ограниченное с трех сторон изгибом реки Хуанхэ.

Арелат — г. Арль

Гундобад, старший сын бургундского короля Гунтрамна, дяди Хлотаря II, был отравлен в пятилетнем возрасте второй женой короля. Ее собственный сын тоже вскоре умер, а сыновья от третьей жены погибли во время эпидемии чумы. Король остался бездетным, и это вызвало передел власти в королевстве франков.

Ордалии — «божий суд». Испытания огнем, водой, судебный поединок и т. д.

Баптистерий — округлая или многоугольная пристройка к базилике, где располагался крестильный бассейн. Церковная архитектура не менялась полтысячелетия, и была единой для всего Запада.

Зеленые — или прасины, партия болельщиков на ипподроме. Состояла в основном из ремесленников и мелких торговцев.

Аналогичная ситуация в реальной истории возникла в конце 12 века, когда торговлю в Византии подмяли под себя итальянцы. В 1182 году латинские кварталы были вырезаны. 60 тысяч католиков были убиты и проданы в рабство туркам. В 1204 году венецианцы в отместку взяли Константинополь и разорили его.

Димархи — официальные главы цирковых партий. Учитывая, что партии в цирке был тем же самым, что политические партии в наше время, вес этих людей был весьма существенным.

Великолепный — первый сенаторский чин

Эпарх — градоначальник Константинополя

Меровинги не охотились на оленей и косуль, считая это недостойным. Луки они не признавали вовсе. Только копье.

Обычай поклонения богам в священных рощах у дворян Беневенто дожил до 12 века.

Спахбод — высший военный чин, командующий армией.