Май 625 года. Гуннские степи. Левобережье реки Танаис[1].

— Взять его! Взять! Рви! — разгоряченные всадники-болгары из племени оногуров восторженно орали, свистели и улюлюкали.

Невиданная в этих землях забава привела всех в неописуемый восторг. Как обычно охотятся кочевники? Загоняют цепочкой конницы степную дичь туда, где их бьют лучники. Тут-то и получает молодежь навыки, нужные для войны — стреляют на полном скаку, перестраиваются, маневрируют, учатся понимать команды, отданные взмахом руки. Всё это было знакомо, и отточено столетиями. Любой степняк умеет охотиться, постигая эту науку с малых лет. Но сегодня все было совсем по-другому. Ведь в ставку хана оногуров Кубрата прибыл имперский евнух, смешной нескладный слабак, которого мог убить одним ударом даже самый хилый из всадников.

Северные пределы Империи заканчивались на южной оконечности Крыма. Тусклый огонек цивилизации, случайно уцелевший на самой границе варварского мира — Херсонес, несколько городков поменьше и узкая полоса земли на южном побережье полуострова. Вот и все владения императора в этой далекой стране. Севернее расположилась Готия, где обосновались германцы, бежавшие сюда от гуннов. Их столица Дорос[2] была совершенно неприступна, ведь пещерный город укрылся стенами и башнями, построенными имперскими инженерами. Готы цепко держались за свои скалы, не пуская туда чужаков, и заодно прикрывали имперские земли. Еще севернее начиналось Дикое Поле, царство тарпанов, сайгаков и туров, бесчисленные стада которых перемещались по его бескрайним просторам. Там-то и кочевали болгарские племена, осколок государства великого Аттилы, разорванные на множество родов, подчиненных аварам и тюркам.

Именно сюда прибыл Стефан, когда корабль привез его к развалинам Фанагории[3]. Греческий полис, процветавший в этих землях почти тысячу лет, так и не оправился после нашествия гуннов. От города осталась едва лишь треть, и теперь тут жили не только греки, но и аланы, иудеи и осевшие на землю болгары. Капитан корабля высадил пассажиров у причала и отплыл назад, не скрывая своего облегчения. Плохие это были земли, неспокойные. И даже дружба хана Кубрата с самим Августом значила для опытного морехода немного. Ограбят, зарежут, и имени не спросят. Или, еще хуже, попадешь в рабство, и до конца своих дней будешь пасти баранов в продуваемых всеми зимними ветрами убогих кочевьях.

С доместиком Стефаном шел десяток воинов и несколько императорских рабов, хлопотавших вокруг сундуков с подарками. Но самым главным подарком было не золото, не ткани и не изукрашенное самоцветами оружие. Самым главным подарком была пара охотничьих гепардов, которых вел на поводке искусный ловчий. Август Ираклий прекрасно знал вкусы степного хана. Тот вырос во дворце, будучи заложником, и они неплохо относились друг к другу. Хану не нужны были блестящие побрякушки, ведь Кубрат, которому едва минуло двадцать лет, любил истинно мужские развлечения. И именно этим он занимался прямо сейчас, после того, как в его кочевье прибыл запыленный караван ромеев на телегах, нанятых у побережья. Никто не посмел тронуть послов императора, напротив, им дали охрану из всадников. Ведь хан, несмотря на молодость, держал рода болгар-оногуров в кулаке, а соседей совсем недавно смирил походами. В его землях был железный порядок. Детство, проведенное в Большом Дворце, не прошло даром. Кубрат был не только отважным воином. Он был свиреп и хитер, постигая тончайшую науку интриги у вот таких вот смешных, похожих на баб, слуг императора. И, в отличие от своих людей, он воспринимал этих слуг всерьез. Ведь это именно евнухи когда-то рассорили самые сильные племена болгар — кутригуров и утургуров, сделав из них щит для своих земель. Этот щит рухнул, когда здешние земли поделили тюрки и авары, и Империя затрещала по швам. Зачем к нему мог приехать посол императора? Ответ очевиден. Его хотели использовать. А хан Кубрат не любил, когда его использовали. Он любил охоту.

Всадники шли неспешной рысью, высматривая сайгаков острым взором степного жителя. Ловчий, который вез гепардов в небольшой двухколесной арбе, ехал рядом со Стефаном, который уже вполне освоился в седле, проведя столько времени в дороге. Кубрат искоса поглядывал на него, пытаясь решить эту непростую задачу. Те евнухи, которых он знал, не скакали верхом, словно воины. Они либо семенили мелкими шажками по полутемным коридорам дворца, либо, как самые богатые из них, передвигались на носилках. Это был какой-то неправильный евнух.

Прирученные хищные кошки привели хана в полный восторг. Он бывал на такой охоте, но это было уже давно. Иметь такую пару означало стать объектом лютой зависти в степи, и подняться на ступень выше, чем обычные вожди кочевников. Ведь такой роскоши тут не было ни у кого. Лишь персидские и ромейские вельможи могли позволить себе купить и содержать гепардов. Эти кошки почти не размножались в неволе, и котенка нужно было выследить, поймать, а потом долгой дрессировкой превратить во вполне дружелюбное к человеку существо. Потому и стоили гепарды баснословно дорого, ведь не каждый богач мог позволить себе содержать высокооплачиваемых ловчих, которые заботились об этих животных. И именно на неуемной гордыне хана решил сыграть патрикий Александр, когда обдумывал список подарков. Ведь даже цари скифов, что жили когда-то в этих землях, охотились со сворами гепардов.

Всадник, что ехал впереди, поднял руку вверх. Сигнал был понятен, впереди показалось стадо сайгаков. Ловчий дал команду, и охотники пошли в сторону, по широкой дуге, чтобы не спугнуть их. Степняки были в полном восторге, непривычная забава горячила кровь как никакая другая. Они обогнули стадо по кругу, сужая спираль, стараясь не потревожить осторожных животных. Теперь старшим тут был не хан, он уступил свое место опытному ловчему, который взял за свою жизнь не одну сотню зайцев, ланей, газелей и диких лошадей. Ловчий ждал, а с ним вместе ждали и гепарды, которые сидели в арбе с повязкой на глазах. Они остановились с наветренной стороны, и теперь хищники жадно раздували ноздри, ловя запах зверя. Пора! Грек вывел кошек на позицию, туда, где за небольшими кустиками, шагах в двухстах спокойно паслись сайгаки. Ловчий снял ремень, что крепился у поясницы зверей, и открыл им глаза.

— Там! — негромко шепнул он, когда кошки поморгали глазами на ярком солнце. Ветер дул им в лицо, а четвероногие охотники принюхались и повернули головы в сторону добычи. Гепарды увидели сайгаков, и, согнув лапы, осторожно двинулись в сторону стада. Они сами выберут момент для броска, а люди сзади застыли, боясь проронить хотя бы звук. Ведь даже стук собственного сердца казался каждому из них слишком громким. Кубрат до боли прикусил губу, напряженно глядя на двух огромных поджарых кошек, что на полусогнутых лапах ползли к мирно пасущимся животным.

— Не сейчас, — едва шептал хан. — Не сейчас! Рано! Рано! Давай!

И тут гепарды словно превратились в две стрелы, развив с места невероятную скорость. Сайгаки испуганно прыснули в стороны, а всадники заорали в полном восторге. Ведь кошки были в самом расцвете сил, и одна из них уже вцепилась в горло ближней из степных антилоп. Второй гепард вцепился с другой стороны, повалив на землю несчастное животное.

— Хан, пора! — сказал ловчий.

Кубрат, знакомый с обычаем этой охоты, подскакал к умирающему сайгаку и одним движением ножа перерезал ему горло. Хлынувшую кровь он собрал в деревянный ковш, из которого дал напиться гепардам. Таков был ритуал, скреплявший связь человека и зверя. Он вырезал лучшие куски мяса и дал их благородным животным, которые теперь будут служить только ему. Гепарды приняли подношение как должное, внимательно поглядывая на незнакомого человека, от которого исходил острый запах костра и лошадиного пота.

Гомонящая кавалькада возвратилась в родное кочевье, где уже благоухал жареный баран, кипел котел с вареным мясом, а женщины хлопотали, накрывая длинный, высотой в две ладони стол, обложенный мягкими подушками. Тут будет пир, а после пира и случится тот разговор, ради которого Стефан приехал в эти дикие земли.

Два десятка юрт, широко вставших в безбрежной ковыльной степи, были домом, где жили близкие родичи Кубрата и семьи ханских нукеров. Неподалеку паслись его стада, основа процветания народа болгар. Низкие мохнатые лошадки, что не боялись лютых степных морозов, и отары баранов, которых охраняли крупные псы аланской породы, опасные даже для волка. Так жили все степняки, и болгары не были исключением. Здесь всё было в новинку Стефану, и он впитывал информацию всеми чувствами сразу. Чумазые лица и запах немытых тел не слишком удивили его. Как тут мыться, когда вокруг необъятная степь? Кони, люди и мохнатые псы, все они пахли примерно одинаково, живя одной большой семьей. Болгары почти не ходили пешком, и подобно всем кочевникам, даже десяток — другой шагов до соседней юрты ехали на коне, что равнодушно щипал траву неподалеку от жилья. Кони были послушны, словно собаки, прибегая на свист хозяина. Неспешная жизнь этих простых и добродушных людей безмерно удивила Стефана. Они обнимали своих детей, играли с собаками и пели, когда ткали пряжу из овечьей шерсти. Все было до боли знакомо, как будто они были самыми обычными людьми, а не кочевниками-гуннами, исчадиями ада, именем которых пугают маленьких детей в Империи уже не первую сотню лет. Осознание этой простой мысли что-то перевернуло в голове Стефана, который только-только начал постигать многообразие мира, и то, что истина может быть не одна, и зависит от того, кто говорит, когда и с какой целью. Ведь улыбчивый ханский нукер, который весь путь, что они проделали до кочевья, тянул какую-то протяжную песню, попав в имперские земли, превратится в беспощадного убийцу, насильника и грабителя. Ведь враг — не человек, это хорошо понимали все слуги императора, безжалостно играя целыми народами, словно деревянными игрушками на шахматной доске. Стефан привез эту забаву из словенских земель, не зная, что в Персии уже вовсю играют в шатрандж, пришедший туда из Индии.

Императорские евнухи стравливали степные племена, а когда у них это не получалось, уже сами кочевые народы заливали ромейские земли реками крови. Вот такие вот шахматы, вечная игра, в которую включился доместик Стефан. Он еще не избавился от нелепых юношеских заблуждений и, на самом деле, хотел помочь своей стране, а не только набить золотом свою мошну, одеться в шелка и парчу, а потом сдохнуть от обжорства, ненавидимый всеми, оставив свои несметные богатства императорской казне. Ведь таков был предел мечтаний любого мальчишки, лишившегося мужского естества.

Степные обычаи были едины от пустынь Монголии до Альпийских гор, и когда доместику Стефану принесли часть головы барана, он понял, что полдела уже сделано. Его приняли всерьез, подарки попали в цель, а сам визит посла императора совпал с какими-то далеко идущими замыслами самого хана Кубрата. И вот сейчас осталось всего лишь претворить в жизнь план брата Само, провернув густое варево, кипящее в степи, что раскинулась от Волги до устья Дуная. Тут все должно измениться, иначе Империя снова будет страдать от аварских набегов, сам Стефан сгниет в пограничном городке, работая простым нотарием, а земли брата будут разорены дотла. И ему повезет, если он просто погибнет в бою. Нет участи страшнее для непокорного вождя словен, чем попасть в плен к кагану. Искусный палач не даст ему легкой смерти. Брат будет умирать очень, очень долго.

Они остались наедине, и Стефан посмотрел прямо в глаза молодому парню с короткой смоляной бородкой. Хан Кубрат тоже глядел на него прямо и открыто. В его глазах светился недюжинный ум и неуемное любопытство. Он еще не научился скрывать свои мысли под маской напускного равнодушия.

— Говори, — бросил Кубрат, когда молчание затянулось. — Ведь ты приехал сюда не для того, чтобы поохотиться вместе со мной.

— Конечно же, нет, хан, — Стефан по-прежнему смотрел ему прямо в глаза. — Я приехал сюда совсем не для этого. И ты это знаешь.

— Что же хочет император Ираклий? — спросил Кубрат, потягивая привезенное Стефаном вино из серебряного кубка. Впрочем, кубок тоже был подарком. Он говорил по-гречески без акцента, лишь немного непривычные обороты выдавали в нем чужака.

— Он хочет, чтобы ты, его друг и союзник, стал сильнее, — прямо ответил Стефан. — Он готов сделать так, что все пастбища от предгорий Кавказа до устья Дуная станут твоими.

— Это очень серьезное предложение, — без тени улыбки ответил хан, и неожиданно спросил. — Ты неплохо держишься в седле. Вы евнухи, живете в переходах Большого Дворца и, словно крысы, редко видите солнечный свет. Ты — не такой! Почему?

— Я много путешествовал по делам службы, — ответил Стефан, не вдаваясь в подробности.

— Где именно ты был? — впился в него глазами Кубрат. — Расскажи мне об этом, доместик Стефан.

— Я был в землях словен, далеко на западе, — сжав до боли скулы, ответил Стефан. Ему нельзя было об этом рассказывать, но он все же решился. — Это был очень долгий путь. Пришлось пройти через королевство франков, земли алеманов и баваров. И обратный путь тоже был непрост.

Врать было нельзя! Стефан нутром почуял это. Как там сказал Григорий: пусть даже слово лжи не покинет твоих уст. Воины брезгуют лгунами, словно они прокаженные. Так что, у него был только один шанс дать правильный ответ. И он не ошибся. Хан смотрел на него куда благожелательней, чем раньше.

— Теперь-то я все понял! Ты был у словенского вождя, который хорошенько взгрел авар в Норике? — широко улыбнулся Кубрат, а Стефан почувствовал, как растаял тонкий ледок отчуждения, что еще оставался в общении с ханом. — Я должен был догадаться, что твой приезд как-то с этим связан. Боги нашли себе новую забаву, евнух. Бывшие рабы колотят непобедимых авар, словно юнцов, у которых еще не выросла борода. Император Ираклий громит армии персов, чего не было уже много лет. Я слышал, непобедимый Шахрбараз, Меч шахинхаша, убежал из своего лагеря в одних подштанниках. Китайцы перестали давать тюркам дань, и те тут же передрались между собой. Великие тюркские каганы из рода Ашина еще сильны на востоке, но в этих землях власть начинает ускользать от них. Теперь хазары становятся главной силой в этих местах. Кто слышал об этом племени, когда мой народ вел в поход сам великий хан Аттила? Никто! А теперь хазары могут посадить в седло сорок тысяч всадников, требуют с нас дань и гонят с отцовских пастбищ. Многое меняется в этой жизни, слуга императора. И я чую, что в этой новой жизни может найтись место и для меня.

— Твоя мудрость не уступает твоей отваге, великий хан, — склонил голову Стефан.

— Оставь это, — поморщился Кубрат. — Ты не похож на дворцовых бездельников, льющих пустые речи, и именно поэтому я откровенен с тобой. Пока что ты не пытаешься бросить мой народ под мечи тюрок и авар, купив нашу кровь цветными побрякушками. Ты говоришь прямо, как воин, и за это я не выливаю на тебя помои цветистых фраз, которые не значат ничего. Выкладывай, евнух, все, как на духу. И если твое предложение покажется мне разумным, я его приму. Но если ты захочешь поступить с моим племенем так же, как ромеи когда-то поступили с кутригурами и утургурами, то уйдешь домой, не получив ничего. Я не стану класть своих людей только для того, чтобы императору Ираклию жилось немного лучше, чем сейчас. Даже за золото и охотничьих гепардов.

— Нет, хан, — покачал головой Стефан. — Этого не будет. Август слишком уважает тебя для этого. Наша позиция честна. Ты помогаешь нам в следующем году, а взамен сможешь забрать все степи до устья Дуная и до границ лесов на севере. Его царственность не будет мешать тебе в этом, но с тюрками тебе придется разбираться самому. Ты получишь в жены гречанку из знатнейшего рода и много золота. В этих землях не будет никого сильнее, чем народ болгар, а ты будешь их ханом. Такова наша цена.

— А великий каган авар? — пристально посмотрел на него Кубрат. — Что скажет он? Или ты думаешь, что он будет спокойно смотреть на то, как я забираю себе новые пастбища? Если он повернет своих коней на восток, племя Уар втопчет мой народ в землю.

— Если все пойдет, как задумано, — Стефан набрал в грудь воздуха — то это будет уже неважно, великий хан. Авары слишком сильны, и никто из живущих ныне государей не сможет одолеть их в одиночку. Но если объединить усилия, то это вполне возможно. Сначала нужно сделать вот что…

Доместик Стефан начал говорить. Он должен донести до степного властителя план брата Само. А он совсем немного, всего в нескольких деталях отличался от того, что было озвучено императору Ираклию и патрикию Александру. Им незачем знать эти несущественные подробности.

Ярл Эйнар растерянно смотрел на разложенные перед ним кучи награбленного и толпы перепуганных трэллей[4]. У его ног лежал христианский колдун, которому он только что разрубил голову своей секирой. Старик долго не хотел признаваться, куда спрятал свое золото, но распятый бог не помог ему. Каленое железо быстро развязывает язык. Золота и серебра у старика оказалось на удивление много, а еще больше его взяли в местной церкви. Впервые в жизни ярл не знал, что ему делать с добычей. Его корабли оказались слишком малы для того, чтобы вместить этакую прорву добра. За его спиной ярким костром полыхал город. Первый город в землях франков, который разграбил кто-то из данов. Да ведь теперь о нем хвалебную сагу сложат! Не хуже, чем о его сыне Сигурде, который постепенно становился легендой, смущая неокрепшие умы молодежи. Друг и собутыльник Вышата оказался прав в каждой мелочи. А ведь ярл Эйнар поначалу не поверил ему. Но обо всем по порядку…

Август 624 года. Бывшие земли ярла Торкеля Длинного, ныне покойного (в настоящее время г. Хузум, федеральная земля Шлезвиг-Гольштейн).

— Вышата, друг, это твой хваленый корабль? — ярл Эйнар с удивлением смотрел на непривычные обводы корпуса, два десятка скамей для гребцов и полосатый парус. — Здоровый какой!

— Почтенный Эйнар! — раскинул руки Вышата. — Я рад, что у тебя получилось!

— Так вообще-то никто не делает, — смущено ответил Эйнар, — но твоя мысль оказалась весьма дельной. Я к своей сотне дружинников еще триста парней нанял за ту соль, что ты привез. Весь сброд из Ангельна созвал, всех изгоев, бездельников и берсерков. Хоть они и босяки с топорами и копьями, а пригодились. Мы Торкеля Длинного в одном сражении разбили. Я ведь с этой сволочью резался, сколько себя помню. А мой отец с его отцом воевал.

— Где он? — спросил Вышата.

— Он уже пирует в Вальхалле! — пояснил Эйнар. — Он, хоть и дрянь человек был, но воин достойнейший. Мы его «Кровавым Орлом» казнили, так он только крыл нас по матери и смеялся. Один и Тор примут его, ведь он умер, не опозорив себя криком!

— Я правильно понимаю, что теперь весь юг датских земель твой, от фьорда Шлей на востоке до западного берега? — впился в него взглядом Вышата.

— Все так, — кивнул Эйнар. — Эти земли теперь мои, а жену Торкеля я за себя взял. Местные вроде как успокоились. Раз боги даровали мне победу, значит я законный ярл, все по обычаю. Я тут сильно зверствовать не стал, свое же теперь. Да и что тех земель-то? Тридцать миль от одного моря до другого. Тьфу! Одно плохо. Я теперь с нордальбингами один на один остаюсь.

— Не беспокойся, ярл Эйнар! — успокоил его Вышата. — Я приехал к тебе с хорошим предложением. У тебя ведь две дочери на выданье. Так?

— Ну, так! — непонимающе взглянул на него Эйнар. — И еще две подрастают.

— Старшую хочет взять за себя сын эделинга саксов Херидага, а младшую — сын владыки глинян Прибыслава. Если вы породнитесь, никто не посмеет на твои земли напасть.

— Я и подумать о таком не мог. Сколько себя помню, мы с саксами воевали, — честно признался Эйнар, а потом посмотрел прямо в глаза Вышате. — Зачем это твоему конунгу понадобилось?

— Ваша вражда торговле мешает, — так же прямо ответил Вышата. — А если мир в этих землях настанет, то мы все богатеть будем. А кому неймется, и повоевать охота, есть много богатых нетронутых мест. Там золота горы лежат. Чего вы друг у друга коров угоняете, как мальчишки? Смешно, всеми богами клянусь.

— Да ты о чем говоришь-то? — спросил сбитый с толку Эйнар.

— Ты же меня за стол хотел пригласить, ярл? Ведь так? — улыбнулся Вышата. — А у меня для тебя есть пара кувшинов отменного вина из самого Новгорода. Клянусь Велесом, ты такого никогда не пил. С одной чаши плясать будешь.

К концу вечера они сидели, обнявшись, а Эйнар продолжал свой рассказ.

— Я в викинг ходил пару лет назад, на Готланд. Хорошую добычу тогда взяли. А вот Ингвар Высокий, конунг свейской Упсалы, голову сложил в землях эстов. Сын за него мстить пойдет.

— А чего вы в эти нищие земли с войной ходите? — искренне удивился Вышата. — Франки ведь куда богаче.

— Ходил туда конунг Хигелак, лет сто назад, — задумчиво почесал бороду Эйнар. — Да только сам погиб и войско свое напрасно погубил. Теодорих, сын старого Хлодвига, зарубил его и добычу отнял. Так наши саги говорят.

— Так это почему? — задушевно сказал Вышата. — Потому что дурак набитый был твой Хигелак. Храбрый, но глупый. И кораблей у него таких не было. Но ты ведь куда умнее! Ты же самого Торкеля Длинного победил. Франков даже бодричи бьют. Вон, Кёльн разграбили, и в их селениях теперь даже простые бабы в серебре ходят. Я тебе вот что посоветую…

Три недели спустя. г. Ротомагус (совр. Руан), королевство Нейстрия.

Низовья Сены, извилистой змеей протянувшиеся по западной Нейстрии, прикрывал Руан, самая важная крепость в тех землях. Ни воинственные бретоны, которых так и не смогли покорить короли Меровинги, ни юты и саксы из Британии не рисковали грабить эти земли. Окрестности города были заселены франками вперемешку с римлянами, а потому ополчение с хорошим оружием здесь собиралось быстро. Даже епископ Хидульф был из знатного франкского рода, чего в южных землях почти не случалось. Там епископские кафедры цепко держали в руках древние сенаторские семьи. Здешние земли были богаты. Порт Руана процветал, а его лодочники, наравне с парижскими, были людьми весьма состоятельными, перевозя зерно и бочки с вином, которые поставлялись сюда из самого Оксера, что в далекой Бургундии.

На скромных торговцев из датского захолустья никто и внимания не обратил, тут хватало самого разного люда. Пошлину заплати и торгуй себе, сколько хочешь. Добрые меха с Севера пошли нарасхват, и по хорошей цене. Ярл Эйнар крутил головой, слегка устав от непривычного многолюдства. Его люди торговали, а он ходил по рынку, прицениваясь, что-то покупая, а то и просто глазея по сторонам. А посмотреть было на что. Каменная базилика привлекла его жадный взор своими размерами. Несчастья прошлых веков обошли ее стороной. Гунны не добрались сюда, а франки не стали грабить богатый город, который присягнул им на верность. Старый Хлодвиг был не только свиреп и отважен, но и весьма умен, сохранив торговлю в своем королевстве. Хотя, старым он тогда точно не был. На тот момент, когда Хлодвиг победил римлянина Сиагрия, ему едва двадцать лет минуло.

Дом епископа в кольце городских стен тоже внушал определенные надежды. Он был окружен амбарами, конюшнями и загонами для скота. Дом был большим и явно набит всяким добром. По крайней мере, стайка служанок, что перекрикивались на заднем дворе и непрерывно таскали что-то туда-сюда, не говорила о том, что здешний хозяин живет в нужде. И даже стражник маялся от тоски у входа, показывая, что именно здесь-то и живет настоящий хозяин Руана, а не в доме какого-то королевского графа.

За исключением базилики, весь город был деревянным. Из камня теперь строили только церкви, да и то не везде. Уж больно дорого это было, а потому ремесло каменщиков понемногу умирало в землях Галлии. А вот дерева было полно, и оно было доступно по цене. Вкопанные в землю столбы, обмазанные смолой, были перевязаны толстыми бревнами, промежутки между которыми забивались чем попало. Крыша покрывалась соломой и деревянной дранкой. В домах попроще стены и вовсе делались из переплетенных прутьев, обмазанных глиной. Земля тут была дорога, и все здания внутри городских стен тесно жались друг к другу, напоминая пчелиные соты. Город был большим, и множество людей взбило топкую грязь своими кожаными туфлями, а то и вовсе босыми ногами, сделав путешествие по нему делом весьма затруднительным.

Эйнар вернулся на торг. Он увидел все, что хотел, а значит, пора возвращаться домой, в Данию, пока холода не сковали реки льдом. Он вернется сюда весной, и вернется с целой армией. Таково было жесткое условие, которое выставил основной деловой партнер, князь Самослав, устами своего посла Вышаты. В северных землях всерьез воспринимали новгородского владыку, и ссориться с ним без нужды не стремились. Пока что все, кто дружил с ним, неизменно оказывались в большой прибыли. Ведь это на его деньги будет организован этот поход, а за новые корабли еще предстоит расплатиться. Да и, положа руку на сердце, Эйнару было плевать, кого грабить. Ведь несколько сотен буянов, получивших богатую добычу, не успокаивались. Они хотели еще.

Май 625 года. Вилла Клиппиакум (в настоящее время коммуна Клиши-ла-Гаренн, предместье Парижа).

Вилла Клиппиакум, отнятая в свое время у богатого римлянина Клиппия, была тем самым местом, где король Хлотарь проводил то время, когда не объезжал свои необъятные владения. Собственно, с поздней осени по раннюю весну он жил именно здесь, охотясь в окрестных лесах, а потом, после Мартовского поля[5], королевский двор превращался в бесконечный караван, который кочевал по городам Галлии, нещадно объедая счастливых подданных. Так король правил суд, так он получал достоверную информацию с мест, так он собирал налоги с подвластных земель. Короли варваров усвоили старые римские порядки, но они уже разрушались неодолимым ходом времени, упрощаясь и приспосабливаясь под нужды новых, диковатых правителей.

А вот вилла все еще была хороша. Так уже давно не строили, просто разучились. Обширное одноэтажное здание с внутренними двориками, крытое черепицей, еще сохранило остатки фресок и теплый пол. И если на фрески Хлотарю было глубоко наплевать, то комфорт каменных плит, разогретых поступающим из подвала горячим воздухом, он очень ценил. Ведь король был уже немолод. Шутка ли, сорок один год! Вон, вся голова уже седая. Он все еще брал на копье кабана, как и пристало королю-воину, но спину по утрам уже ломило и, как это часто бывает со стареющими мужьями, все большую власть над ним забирала королева Сихильда, мать его юного сына Хариберта. Сихильда была младше мужа на четырнадцать лет, и находилась в лучшей женской поре, покоряя окружающих зрелой красотой. Собственно, именно из-за нее она, будучи совсем юной девчонкой, и стала наложницей короля, а после смерти соперницы Бертетруды — полновластной королевой. Именно королева Сихильда и сплела те нити, которые привели сейчас ненавистного пасынка Дагоберта на встречу с отцом.

В больших покоях горел огромный очаг. Тут не было теплого пола, ведь даже римские богачи отапливали в холода лишь часть помещений. Здесь король давал пиры, здесь собирались на свои соборы епископы со всей Галлии, здесь он принимал послов и чиновников из всех трех королевств. Рушить старые традиции он не стал, и сохранил все три короны, отчаянно борясь, чтобы не появилась четвертая. Знать Аквитании[6] тоже поднимала голову, и требовала себе отдельного короля. Здесь, в этом зале Хлотарь принял своего семнадцатилетнего отпрыска, как бы подчеркивая, что будет говорить с ним не как отец, но как повелитель. Дагоберт, плечистый здоровяк, длинные рыжеватые волосы которого свисали почти до самой поясницы, был одет в зеленый плащ с красной полосой, как и подобает воину. Длинная рубаха из тонкого полотна была стянута широким наборным поясом, на котором висел меч. Расшитые туфли из тонкой кожи были заляпаны грязью, как и чулки, перевитые лентами до самых колен.

— Садись, сын, — радушно махнул рукой Хлотарь, когда Дагоберт выпрямился после почтительного поклона, смахнув назад длинные волосы. Впрочем, его поклон был короток и не слишком глубок, что не укрылось от взора старого короля. Волчонок начал отращивать зубы, как и должно было неизбежно случиться. Ведь такова жизнь!

— Ты звал меня отец? — с каменным лицом спросил Дагоберт, до которого уже доносились всякие неприятные слухи из отцовского дворца.

— Звал, — ровно ответил Хлотарь. — Я вверил тебе восточные рубежи наших земель. Расскажи мне, как ты управляешься там?

— Ты про то, что венды сожгли Кёльн? — набычился Дагоберт. Он понимал, что допустил непростительную ошибку, прозевав нападение полудиких племен, но признаваться в этом не собирался. — Я покарал их за это! Они забудут, как приходить в наши земли!

— Покарал? — удивленно поднял бровь Хлотарь. — Кого именно ты покарал? Саксов, через земли которых пошел с войском? Наших подданных тюрингов, которые тоже пострадали? Или сербов, с которыми мы теперь больше никогда не будем друзьями? А ведь сербы признавали мою власть до этого.

— Мне плевать на саксов, тюрингов и сербов, — высокомерно ответил Дагоберт. — Мы наказали тех, кто напал на нас.

— Зачем ты лжешь мне? — глаза Хлотаря опасно сверкнули. — Мне тоже плевать на эти племена, но ты никого так и не покарал. Вместо этого ты окончательно разорил саксов, которые нам не угрожали и должны были платить положенную дань, и посеял ненависть в сердцах сербов, вождь которых Дерван был мне другом. А те, кто сжег Кёльн, теперь проедают добычу и открыто смеются над нами.

— Мы плотно увязли в тех землях, — неохотно признался Дагоберт. — Это были венды из-за Эльбы. Мы не знаем тех мест, а там из-за каждого куста летит стрела, смазанная каким-то ядовитым дерьмом. Венды ведь даже в воде прячутся, нападая на переправах. Отдельные шайки мы перебили, но многие ушли к себе, за реку.

— Это все, что ты хотел сказать мне? — глаза Хлотаря сузились. — Больше ты ничего не заметил?

— Оружие! — с озадаченным видом ответил Дагоберт, что-то вспоминая. — Много хорошего оружия. Даже странно. Венды обычно с костяными дротиками воюют. А тут такая роскошь. Я и сам удивился.

— Всё? — сжав губы, спросил король.

— Нет, не все, — покачал головой Дагоберт. — Они прошли земли саксов и не тронули их. Так, словно, шли точно на Кёльн.

— Вот! — выставил на него Хлотарь палец с обкусанным до мяса ногтем. — Когда это венды так делали? Они должны были разграбить все на своем пути! Но они у саксов даже курицу не взяли, я это знаю точно!

— Ты считаешь, что это дело рук князька Само? — задумчиво спросил Дагоберт. — Да, это возможно. Он узнал, что мы готовим поход на его земли и натравил на нас подкупленных вендов. Вот ведь хитрая сволочь! Я ему сердце вырежу!

— Ты должен жениться! — перевел разговор в другое русло Хлотарь. — Я уже стар, твой брат Хариберт растет дурак дураком, а у тебя нет наследников. Ты, по слухам, огулял уже целый табун девок, а сына все не родил. Это очень опасно для страны, Дагоберт. Только священный род Меровингов держит все эти земли вместе. Если нас не будет, Галлия утонет в крови.

— Я не возьму за себя эту корову, — уперся Дагоберт. До него донеслись слухи, что королева сватает ему младшую сестру Гоматруду, которая была совсем не так хороша, как она сама.

— Возьмешь! — резко ответил король. — Ты мой сын и обязан подчиниться. Она из старого рода, который происходит от франкских королей Камбре, и ее отец мне нужен.

— Ты и так уже его зять, — насмешливо посмотрел на него Дагоберт. — В Галлии что, закончились знатные невесты? Не смеши меня, отец!

— Ты возьмешь ее в жены! — отчетливо произнес Хлотарь. — Ты же ничего не можешь сделать сам. За тебя правят Пипин из Ландена и епископ Арнульф. Если на твоей стороне будет ее брат Бродульф, ты станешь сильнее, и не будешь так зависеть от этих двоих.

— Я женюсь, если ты вернешь все земли, что положены мне по праву[7], — резко ответил Дагоберт. — Королевство Теодориха мое!

— Об этом не может быть и речи, — покачал седой головой Хлотарь. — Ты и со своими владениями не можешь управиться. Зачем тебе еще какие-то земли?

— Эти земли мои! Я потребую суда по старому обычаю[8]! — гордо поднял голову Дагоберт. — Старейшие люди франков рассудят нас.

— Ты грозишь мне судом? — удивился Хлотарь. — Мне? Хорошо, будет тебе суд. Как только вернемся из похода и сыграем твою свадьбу.

— Из похода? — вскинулся Дагоберт. — Какого еще похода?

— Какие-то разбойники на десяти кораблях разграбили и сожгли Руан, — горько ответил король. — То ли юты, то ли саксы, то ли еще какие-то германцы-язычники. Епископу Хидульфу разбили голову топором, словно какому-то сиволапому мужику! Видишь, как ты покарал тех налетчиков, сын? Любая шваль считает, что может безнаказанно грабить мои города. Теперь мне самому придется отбивать нападения со всех сторон, вместо того, чтобы уничтожить зазнавшегося князька вендов. Мы выходим завтра, Дагоберт, но сердце подсказывает, что это бессмысленно, их там давно уже нет.

За три недели до этого разговора. Окрестности Руана. Нейстрия.

Неспешный плеск вёсел далеко разносился по речной глади, подернутой нежной дымкой утреннего тумана. Плеск рыбы, схватившей жука, упавшего с ветки, да пение птиц — вот обычные звуки в это время. Небольшие деревушки, разбросанные по берегам реки, спали сном праведника. Ведь еще не пропели петухи, а солнце пряталось за горизонтом, крася в розовый цвет взбитый пух облаков. Легкий ветерок качал кроны огромных дубов, растущих по берегам, а шелест листвы убаюкивал неспящих гребцов. Длинные корабли непривычного вида с высоко поднятой кормой и носом шли вверх по Сене, повторяя капризные изгибы ее русла. Острые носы резали воду, словно ножи, разгоняя тугую волну, неспешно затухающую у сонного берега. Первый корабль был украшен резной головой дракона, показывая всем, что именно на нем плывет ярл. Паруса были спущены, ни к чему они здесь, да и ветер сегодня не помощник, он дует прямо в лицо Эйнару, который пристально вглядывается вдаль. Руль на корме ведет тяжелый корабль, где четыре десятка гребцов ворочают веслами так, словно не люди они, а какой-то точный механизм. Казалось, воины и дышат в унисон, толкая драккар вперед по безмятежному зеркалу реки. Дорога в эти земли была уже известна, ведь осенью ярл Эйнар приходил на местный торг, где неплохо сбыл меха. Торговля — это хорошо, но зачем торговать, если можно взять бесплатно? Особенно здесь, в тихом зажиточном захолустье, куда даже воинственные бретоны больше не ходят, устрашенные силой франков.

В песчаный берег, где стояли лодки горожан, привязанные к кольям, со скрипом врезались острые днища кораблей. С их бортов начали молча прыгать в воду крепкие бородатые мужики с топорами и копьями. Они тащили грубо сколоченные лестницы, которые изготовили из жердей, срубленных выше по течению. Воины побежали к городским воротам, не обращая внимания на дома в небогатом предместье. Они сюда вернутся потом, когда возьмут город. Стены в два человеческих роста высотой десяток воинов перемахнул мигом. Двое франков, дремавших на воротной башне, встрепенулись было, но поздно. Лезвие топора, летящее в голову — это было последнее, что они видели. Ворота со скрипом отворились, впуская в город ужас, неведомый до этих пор.

Истошный крик воина пробудил спящий город, и на улицу посыпались сонные обыватели. У многих в руках было оружие. Графская стража была изрублена в первые же минуты, а по улочкам города разлилась безжалостная орда из четырех сотен викингов. Все, кто пытался оказать сопротивление, были убиты на месте. Кое-где соседи сбивались в кучки, пытаясь задержать неукротимый поток ярости, но все было тщетно. Сомкнутый строй копейщиков, укрытый щитами, сносил горожан за считанные мгновения.

— Снорри! Веди своих к церкви! — ревел ярл, который тряс окровавленным мечом. — Скольм! Хедин! К дому епископа! Да не трогайте вы баб, дурни! Успеете еще!

Викинги с хохотом задирали юбки визжащим от ужаса горожанкам, валили их на землю и насиловали тут же, наскоро утолив похоть. Только приказ ярла остановил их. Но не жалость двигала Эйнаром, вовсе нет. Сначала дело, а развлечения потом. В городе полно еды и вина. Они сначала вырежут всех, кто способен оказать сопротивление, а уже потом повеселятся, как следует.

Двери церкви затрещали под ударами топоров. И вот уже вскоре из городской базилики вытащили кресты, кадила и ободранные оклады икон. Перепуганный до икоты дьякон, которого волокли за бороду, дрожащими руками открывал кладовые с припасами и вином. Прихожане не забывали церковь, щедро одаривая ее.

— Тащи все к кораблям! — орал ярл. — Вино не трогать! Это потом! Епископа нашли?

Перепуганного старца, которого вытащили из собственной постели, приволокли к Эйнару и бросили перед ним на землю. Тот в ужасе крестился, не в силах вымолвить ни слова. Давно, очень давно эти земли не видели войны.

— Где золото, старик? — раздвинул губы в жуткой улыбке Эйнар. — Говори, где ты спрятал золото?

— Господь покарает тебя, нечестивец! — еле выговорил тот дрожащими губами. — Ведь это храм божий!

— Тор и Один защитят меня от твоего бога, — убежденно ответил ярл. — Я слышал, что он добровольно пошел на смерть, вместо того, чтобы самому убить своих врагов. Так кем ты хочешь меня напугать, старик?

— Он покарает тебя! — убежденно сказал епископ. — Гореть тебе в адском пламени!

— Огня! Эта старая сволочь не хочет говорить, где золото! — заорал Эйнар. — Трюгги! Подпали ему пятки!

Старый человек запирался недолго, и уже вскоре тяжеленный сундук с епископской казной принесли Эйнару вместе с ключом. Тот с удивлением покрутил железяку в руках, но когда епископ трясущимися руками отомкнул замок, восхищенно зацокал языком. В этих землях еще были мастера, не забывшие старинное римское ремесло.

В сундуке лежала золотая и серебряная посуда, воинские браслеты, фибулы, кольца в мешочках и кошели с монетой. Тремиссы[9] франков и имперские солиды лежали отдельно, увесистой тяжестью радуя нового хозяина.

— Молот Тора мне в задницу! — восхищенно заорал Эйнар. — Парни, тащите из этого дома все, что есть! Чую, там еще много добра!

Крепкие дубовые двери были изрублены топорами, и кладовые епископского дома опустошили в считанные минуты. Из сундуков на свет божий достали драгоценные меха, бережно переложенные полотном, рулоны разноцветных тканей и бронзовые светильники. Неслыханное богатство для данов, не избалованных таким великолепием. А из дома тащили гобелены и резную мебель, которая сама по себе была немалой ценностью.

Викинги несли добро и из остальных домов, что давали хоть какую-то надежду на поживу. Там, где оказывали сопротивление, рубили без пощады всех. Королевский граф лежал в луже собственной крови. Он был добрым воином и отбивался мечом, зарубив двоих данов, но брошенное крепкой рукой копье пробило его насквозь. Его дом тоже был ограблен, а изнутри раздавались истошные женские крики.

— Проклинаю! — прошептал пересохшими губами епископ. — Проклинаю тебя, нечестивый язычник!

— Сдохни, колдун! — заревел ярл, и одним ударом расколол голову епископа. Он плюнул на труп старика и удовлетворенно сказал: — Отец говорил, что если колдуна убить, его колдовство не будет иметь силы! Тор благоволит нам сегодня! Вот это добыча! Окрестные ярлы удавятся от зависти! Скольм, собирай парней! Гоните трэллей к реке!

— А с городом что будем делать, ярл? — деловито спросил Скольм, крепкий парень лет двадцати пяти, его племянник по жене.

— Да сжечь тут все! — сплюнул Эйнар. — Или ты решил забрать его с собой?

К кораблям тащили мешки с зерном, волокли скотину и катили бочки с вином. Сегодня будет поминальный пир. Ведь пятеро воинов — данов ушли сегодня в Вальхаллу, их нужно проводить достойно. Десять рабов франков будут сопровождать их на этом пути. Их принесут в жертву богам.

А в лагере начался дикий разгул. Воины, утолившие ярость в бою, лили в глотки вино, и веселье нарастало с каждой минутой. Истошно орали бабы, когда викинги начали валить их на землю. Мужчин, пытавшихся отобрать жен и дочерей у озверевших воинов, резали на месте. Столько трэллей все равно ни к чему, корабли и так будут черпать воду бортами, перегруженные добычей. С собой возьмут лишь десяток-другой баб посмазливее, чтобы не так скучно было в пути. Ведь если морской бог Эгир будет благосклонен и поможет попутным ветром в паруса, то они будут дома дней через семь-восемь, покрывая по двести миль в день. А судя по всему, боги благосклонны к ярлу Эйнару. Никогда еще даны не брали такую богатую добычу. Никогда еще столько добра не приносили из походов викинги. Франки — добрые воины, но разве даны пришли воевать? Нет, они пришли грабить. Ведь закадычный друг Вышата сказал тогда ярлу:

— Эйнар, друг мой! Не гневи богов, иначе они отнимут твою удачу. Взял добычу и уходи. Жадность — причина бедности. Ты придешь туда еще, но у тебя будет не десять кораблей, а пятьдесят. И тогда добыча будет совсем иной!

Ярл много думал над его словами, когда острый нос драккара целыми днями резал морскую волну. Большой соблазн пойти дальше и пограбить еще. Но вдруг Вышата прав, и боги отвернутся от него, отняв удачу? Нет, Эйнар умнее, чем конунг Хигелак. Он не будет ждать, когда придут франки. Он уйдет домой завтра же.

Май 625 года. Аквилейская гавань (в настоящее время г. Градо, область Фриули-Венеция-Джулия, Италия).

Небольшой островок в бывшей гавани Аквилеи — это все, что осталось от прежнего величия после разгрома здешних мест сначала готами Алариха, потом гуннами Аттилы, а затем — лангобардами. После последнего нашествия четвертый город Империи так и не оправился, и практически перестал существовать, если не считать существованием несколько сотен оборванцев, что ютились в руинах театров, бань и дворцов знати. На месте гигантского города образовалось несколько поселений. Остатки жителей Аквилеи жались вокруг базилики, которую варвары пощадили, опасаясь мести распятого бога. Двести тысяч человек жило здесь когда-то, а теперь руины помпезных некогда зданий уходили в бесконечность, приводя в трепет Григория и его спутников. Малая часть горожан укрылась на островке в гавани, там, где раньше были морские купальни для богачей. Это место называли Градо. Как всегда и бывает, даже в этих руинах шла непрерывная борьба за власть. Епископы Аквилеи объявили себя Патриархами, считая римских пап схизматиками. Глядя на них, прелаты Градо не стал отставать, и тоже стали Патриархами, породив головную боль для всех римских пап на ближайшие восемь столетий. Эта бурная религиозная жизнь никак не улучшила жизни местного населения, истерзанного постоянными эпидемиями и грабежами. Теперь потомки беглецов прозябали в нищете, перебиваясь ловлей рыбы в окрестных водах. Они смогли уцелеть, ведь ни гуннам, ни лангобардам даже в голову не пришло переплыть пролив шириной в сотню шагов.

Рыбаки провожали изумленным взглядом истинное чудо, которого не видели здесь уже много лет. Имперский дромон[10] причалил в старом порту, который еще не тронуло время. Защищенная от штормов гавань служила Империи многие столетия, принимая корабли с египетским зерном и карфагенским маслом, в свою очередь, отправляя в провинции толпы связанных варваров, которых вели сюда победоносные легионы. А теперь из разоренной земли звероподобные герцоги лангобардов гнали римлян на продажу в Бургундию, где регулярные вспышки чумы и оспы убивали крестьян тысячами. Благодатные земли севера Италии пустели, понемногу заселяясь германцами и словенами.

— Преосвященнейший! — с нескрываемым испугом обратился к Григорию капитан корабля. — Вы уверены, что вам нужно именно сюда? Может быть, лучше высадиться в Равенне?

— Уверен! — сказал Григорий, на груди которого болтался массивный серебряный крест. Идти в Равенну, чтобы потом пробираться через половину Италии, раздираемой междоусобицами германской знати? Нет уж, увольте!

К берегу подскакал десяток всадников в броне, которые вопросительно уставились на огромный корабль с двумя рядами весел по бокам. Григорий вытащил из-за пазухи серебряную пластину с выбитой на ней звездой и показал всадникам. Те ударили кулаком в грудь и склонили головы.

— Причаливай, нас уже ждут, — дал команду Григорий.

— Помоги нам, господи, — прошептал капитан. — Дикие земли, как есть дикие!

Сотня людей вышла на берег, с опаской поглядывая на руины порта. Кое-кто из женщин начал плакать, прижимая к себе детей. Три десятка ремесленников из императорских мастерских с семьями было отдано по договору архонту склавинов. И за эту помощь княжеству придется заплатить немалой кровью. Вслед за людьми сгрузили мешки с их пожитками и инструментом, а самыми последними — сундуки с книгами, неслыханным сокровищем, которое в этой толпе не имело ценности ни для кого, кроме епископа Григория. А к берегу уже подъезжала целая кавалькада телег под охраной полусотни всадников с бритыми подбородками и вислыми усами.

— Боярин! — полусотник княжеской охраны ударил кулаком в грудь. — Можно выступать. Отсюда до Солеграда две недели пути через перевал. Герцог Гразульф даст охрану и еду до самой границы. А от Солеграда на ладьях поплывем, я уже послал гонца, он предупредит жупана.

— Тогда чего мы ждем? — посмотрел на него Григорий. — Пора в путь!

Воин дал отрывистую команду, и в телеги начали грузить котомки, мешки, сундуки, ящики и малых детей. Телеги со скрипом двинулись, а ромеи, которые пугливо смотрели по сторонам, пошли рядом. Дети, сидевшие на кучах пожитков, с любопытством крутили головами, поглядывая на груды камней, бывшие когда-то домами. На руинах уже выросли деревья, разорвавшие своими корнями каменную кладку старинных стен. В центре города дома были целыми, и в них жили люди. Небольшие стада коз паслись в развалинах, густо заросших травой и кустарником. Дома были отремонтированы уцелевшими жителями, а то и сложены заново, благо камень — это единственное, чего было здесь в избытке.

В этой земле установился хрупкий мир. Аквилейские епископы нашли общий язык с герцогом Гразульфом, который был арианином. У них был общий враг — Империя и римские папы, а потому горожане вздохнули спокойно, начиная наслаждаться плодами мирной жизни. И, впрямь, эта земля была истерзана до того, что даже простое отсутствие войны казалось немыслимым благом.

Григорий, проезжая по этой стране, видел робкие ростки жизни, которые начали пробиваться сквозь то чудовищное опустошение, что перетерпела когда-то цветущая имперская провинция. Ведь еще были живы люди, которые помнили времена владычества константинопольских императоров. Небольшие деревеньки на месте старых поселений, где лангобарды, гепиды и готы жили вперемешку с римлянами, были обычным делом. Немало было и словенских сёл, жители которых двигались на юг из предгорий Альп, осторожно, шаг за шагом, заселяя пустующие земли. Там, на северо-востоке, хорутане построили город Крн, а вокруг него образовалось целое княжество[11]. Язычники захватили те земли, превратив римское население в рабов. И даже само слово «крещеный» — «крщен» на словенском, в том княжестве стало означать раба. Жизнь там была непроста, и хорутане продолжали уходить на юг, туда, где тепло. Герцог фриульский был неглуп, и не устраивал бессмысленной бойни. Вместо этого он установил разумный размер податей для пришельцев, позволяя им обихаживать брошенные когда-то пашни, усеянные костями их старых владельцев. Здесь сейчас жила едва лишь пятая часть людей от того, что было в старые времена, но двадцать-тридцать лет мира исправят это, вновь наполнив жизнью благодатные земли Италии.

Завидев крест на груди Григория, многие кланялись, а тот благословлял людей, не обращая внимания на ненавидящие взгляды ариан и язычников. Им еще предстоит дойти до римского города Форум Юлия, который варвары назвали Фриулем, а потом по горной дороге подняться к руинам Агунтума, где пятнадцать лет назад аварская конница и словенская пехота наголову разбили Гарибальда второго, герцога Баварии. А там уже и рукой подать до Солеграда, где их ждут корабли. Григорий улыбнулся в предвкушении. Он только что понял, что его настоящей родиной является именно Новгород, а вовсе не бургудский Санс. Там, в Новгороде, было все, что ему дорого. И это новое знание крайне удивило епископа Григория.

Май 625 года. Паннонская степь, земли племени кочагир. Неподалеку от руин г. Виндобона (совр. г. Вена).

Степь, которая стала для Добряты родным домом, покрылась изумрудным ковром свежей зелени. Отощавшие за долгую зиму кони веселели на глазах. Уже не видны были ребра, а шкура на боках залоснилась сытым блеском. Первая зелень — праздник в степи. Буйное разнотравье украсилось луговыми цветами, а шелест крыльев хрущей, вылетевших в несметном количестве, перекликался с шорохом ковыля, тянущего к весеннему солнышку свои метелки. Вскрывшиеся речушки уже вошли в свои берега, как и великий Дунай, который утащил грязно-серые льдины куда-то вниз по течению, где разбил их о зубья Железных Ворот[12]. Топкие берега, которые жадно впитывали воду после разлива рек, уже давно просохли, но вода в тех реках всё еще была студеной, словно напитанной зимним холодом, что неохотно сдавался лету.

Хорошо в степи весной. Ветер бьет в лицо, когда скачешь на коне. Да только он не режет больше глаза острыми злыми снежинками, как в лютую зимнюю стужу, а наоборот, дарит всаднику приятную прохладу. Добрята любил это время, и степь он полюбил тоже. Он все еще был мальчишкой, которому шел пятнадцатый год, а потому частенько играл с такими же ребятами из аула в их немудреные игры. К нему тут уже привыкли, поверив, что он и, правда, сын Онура от словенской наложницы из-за Дуная. Откровенно говоря, поверили потому, что всем было наплевать, здесь такое было в порядке вещей. А если бы не умение обращаться с луком, то на него и вовсе не обращали бы ни малейшего внимания. Подумаешь, еще один пацан бегает, да их тут в каждой юрте по шесть, а то и восемь ртов. Вон они, носятся по улице, сверкая белозубыми улыбками на чумазых лицах. Они тоже радовались весне. Радовались тому, что смогли пережить зиму, похоронив одного, а то и двух братьев или сестер. Суровые боги брали свое каждый год. Слабые погибали, оставляя степь сильным. Это здесь принималось, как должное, ведь смерть была непременным спутником жизни. А еще непременным спутником местной жизни были вши и блохи, а к этому Добрята привыкнуть никак не мог. Он еще в Сиротской сотне приучился к водным процедурам, и слегка шокировал соседей, регулярно обмываясь и прожаривая одежду на костре. Впрочем, степнякам и на это было плевать. Хочет мыться мальчишка, пусть моется. Даже судачить об этой странности вскоре перестали, списывая на то, что полукровка он, а не урожденный всадник. Такие тут были люди, простые и понятные.

Спокойная, размеренная жизнь кочевого рода прерывалась только войнами, мелкими и крупными. Крупных пока не было, а вот мелкие набеги соседних племен, которые пытались выдавить ослабевших кочагиров с их пастбищ, случались частенько. Но тут сыграли свою роль те подарки, которые так и не принял великий каган. Онур понемногу одаривал нового тудуна, и тот стал его лучшим другом, защищая своими всадниками земли этого племени. Тудун Эрнак тоже был на редкость простым парнем, у которого мир делился на две половины — белую и черную. И точно так же он делил людей, на хороших и плохих. И, как можно догадаться, те люди, что дарили ему дорогие подарки, были хорошими людьми. А те, что не дарили, были куда хуже. Так старый Онур, понемногу залезая в казну рода, изрядно пополненную князем Самославом, купил себе немного спокойной жизни. Но, сколько веревочке не виться, а конец всегда близок. Такие вот простые прямолинейные парни могли быть крайне опасны, если понимали, что их водят за нос. Они не прощали тех, кто предавал их доверие. И вот прямо сейчас в юрте Онура шел очень неприятный разговор, исход которого мог оказаться непредсказуем.

— Великий хан! Как я рад! — старый Онур раскинул руки в приветствии, но осекся, увидев перекошенное от злобы лицо тудуна, который едва сдерживался.

— Как это понимать, старик? — бросил он, даже не произнеся положенных приветствий. По степным обычаям переход сразу к делу считался почти оскорблением.

— О чем ты, великий хан? — спокойно спросил его Онур.

— Где твоя младшая дочь? — резко спросил тудун. — Где дочь твоего брата? Где дочери других старейшин?

— Моя младшая дочь далеко отсюда, хан, — с каменным лицом ответил Онур. — Она там же, где и сотня других девушек нашего племени. Она стала наложницей у одного из полукровок.

Он понемногу начал повышать голос, и даже сделал шаг в сторону Эрнака, воинственно выставив вперед жидкую седую бороденку. Его губы тряслись, а в глазах стояли слезы.

— Ну? Что еще ты хочешь знать о моем позоре? Два моих младших сына были убиты словенами, а их тела плыли по Дунаю среди тысяч других. Так, словно они не воины, а последняя падаль! Я даже похоронить их не смог так, как велит обычай! Моя дочь поехала за Дунай, связанная, как овца! Я видел слезы моей девочки, когда ее увозили отсюда, и мое сердце разрывалось от горя. Я должен был похвалиться тебе, рассказав о ее удачном замужестве?

— Мне рассказали совсем другое, — растерялся тудун.

— Что тебе рассказали, хан? — насмешливо бросил Онур. — Что я подружился с теми, кто почти истребил мой народ? Боги помутили твой разум?

— Но… да… именно это мне и рассказали…, — промямлил простой, как топор, Эрнак. — Сказали, что ты породнился с полукровками, и теперь у вас мир. Сказали, что ты предал великого кагана.

— Я купил жизнь своему племени! — почти выкрикнул Онур. — Моя дочь, и еще сотня девушек была той платой. И не только она. Может, тебе похвастаться моими стадами, которые уменьшились вполовину от того, что было раньше. Где был ты, когда полукровки вырезали несколько аулов до последнего младенца? Пил ромейское вино и спал со своими наложницами? Разве племя Уар пришло к нам на помощь?

— Это была ваша война, — поморщился тудун. — Вы нас не звали, и мы не пришли. Да и что нам делать в нищих словенских землях? Великий каган прав, мы должны примерно наказать их, но главная цель — не здесь. Константинополь, набитый сокровищами, вот настоящая цель! На востоке на нас смотрят тюрки, которые только и ждут, как бы ударить в спину. Зачем кагану лезть в эту глухомань? Я бился с германцами, но добычу от того похода не сравнить с той, что мы взяли в землях ромеев.

— Хорошо! Теперь ты знаешь правду! — Онур сложил руки на груди и вызывающе посмотрел на Эрнака. — Да, моя дочь будет рожать сыновей врагу, а у меня теперь с ними мир. Что дальше, хан? Зарубишь меня, как предателя? Руби! Мне не стыдно за то, что я сделал, ведь я спас людей, которых вверил моим заботам сам бог Тэнгри! Только подумай сначала, как ты сам поступил бы на моем месте? Тебе хватило бы мужества отдать врагу любимую дочь, чтобы спасти чужих детей?

— Да…, — смутился тудун. — Не знаю даже… Такого еще не бывало… Хотя и таких поражений от словен мы не несли никогда. Мы должны наказать их! Мы отомстим за твоих сыновей!

— Мне некого повести за Дунай, — горько сказал Онур. — Если я потеряю еще кого-нибудь, то мои пастбища просто некому будет защищать. В моих аулах почти не осталось тех, кто может натянуть лук. Мой род не пойдет в этот поход, хан.

Эрнак глубоко задумался. Вроде бы все было так, как ему донесли, и Онур ничего не отрицал. Дочь вождя этого племени и его старейшин уехали за Дунай и живут с полукровками. И да, полукровки и кочагиры заключили мир. Точнее, кочагиры подчинились силе, не желая пойти под нож. Предательство ли это? Как посмотреть. С другой стороны, а почему не признался сразу? Понятно почему, кто бы хвастался этим! Такой позор! Дочь степного хана, пусть и мелкого племени, стала наложницей презренного ублюдка. Да! Дела!

— Ты боишься за дочь, — понимающе кивнул Эрнак. — Она же заложница там, за рекой. Ведь это так, Онур?

— Так, — горько сказал старик. — Мир держат на своих плечах наши дочери. Когда такое было? Чем мы прогневали Великое Небо, заслужив подобное унижение? А у меня и так почти никого не осталось. Кто позаботится обо мне, когда я стану совсем стар? Пятеро моих сыновей погибли в походах, старшую дочь забрала горячка прошлой зимой. Есть еще сын от наложницы, совсем мальчишка, и восемь внуков. И так почти у всех здесь, мой хан! Нам нужно лет десять-пятнадцать, чтобы выросли младшие сыновья, и родили своих сыновей. Только тогда мое племя обретет нужную силу! Только сын Ирхан радует меня. Такого лучника больше нет в наших землях. Сам бог Тенгри дал ему глаза орла.

— Мальчишка? — удивился Эрнак. — Он что, стреляет лучше, чем твои воины? Я был о мужчинах твоего племени лучшего мнения.

— Он стреляет лучше, чем мои воины, и лучше, чем твои воины, хан! — гордо ответил Онур. — Я горжусь им!

— Я хочу это увидеть, — загорелся Эрнак. — Пусть покажет.

Жители кочевья бросили все заботы и собрались в кучу, обсуждая свежую новость. Мальчишка Ирхан будет показывать свою стрельбу из лука самому тудуну. Степняки посмеивались, ведь они уже привыкли к этому зрелищу, а вот хан еще этого не видел. В ауле было немного развлечений и, чем бы ни закончилась эта потеха, это все равно лучше, чем перемывать кости соседке, или чесать шерсть.

— Этот, что ли? — с легким презрением спросил Эрнак. — Да он же ребенок совсем! Ваши воины стреляют хуже, чем он?

— Даже твои воины стреляют хуже, чем я, великий хан, — спокойно ответил Добрята, смело глядя в глаза, глубоко утопленные в изуродованный череп.

— Наглый щенок! — побагровел Эрнак. — Покажи мне свое мастерство, и если ты мне соврал, тебе дадут плетей!

— А если не соврал? — также спокойно спросил Добрята. — Если я стреляю лучше, чем те воины, что сейчас скалятся за твоей спиной. Что будет тогда?

— Тогда ты получишь отличного скакуна, — азартно ответил Эрнак. — Твоя поротая спина против хорошего жеребца! Ну, мальчик, ты готов? Или уже обмочил штанишки?

— Стреляем с пятидесяти шагов, — бросил Добрята, резко повернулся и пошел за луком. — Пять выстрелов. Больше не понадобится.

— Я спущу с него шкуру, — скрипнул зубами Эрнак, который от гнева весь пошел багровыми пятнами. — Каков нахал! Бури, проучи его!

— Да, мой хан!

Немолодой воин достал лук и натянул тетиву. Он полез в колчан, откуда вытащил стрелы, тщательно осмотрев каждую. Он не был горяч, и он мастерски стрелял из лука. Он был уверен в своей победе, но во всем этом его смущало только одно — мальчишка был поразительно спокоен. А раз он так уверен в своих силах, то и Бури не допустит ошибки, недооценив соперника.

А кочагиры, весело галдя, уже привязали к столбу тушу барана, в предвкушении будущего развлечения. Этому барану все равно предстоит отправиться в котел для дорогих гостей, так пусть будет веселее. Все лучше, чем дырявить мешок с сеном. Почти все из мужчин уже соревновались с мальчишкой Ирханом, и все они проиграли. Что же будет теперь?

— Стреляй первым, уважаемый батыр! — коротко поклонился Добрята всаднику, который кивнул с достоинством и вышел на позицию.

Бури никуда не спешил. Он немного постоял, слегка успокоив дыхание, а потом, наложив стрелу на лук, выпустил ее по мишени. Стрела рванула бок барана, обнажив мясо, и улетела куда-то вдаль. Воины Уар восторженно заорали. Выстрел был хорош. Но Бури поморщился, он не учел ветер. Следующие выстрелы он положил в цель одну за одной, неторопливо и аккуратно. Он и воевал точно так же, сохраняя голову холодной всегда, чтобы не случилось.

— Молодец, Бури! — хан хлопнул своего нукера по плечу и насмешливо обратился к Добряте. — Мне уже замочить свежие ветки, мальчик? Бить по спине не буду, не заслужил. Получишь по заднице, как ребенок, который украл у матери лепешку.

— Я заберу вот этого! — Добрята ткнул в жеребца нукера, что был справа от хана.

Парень вышел на позицию, сделал несколько вздохов, а потом, зажав в ладони пять стрел разом, выпустил их по мишени за три удара сердца. Одну за одной. Воины Уар, раскрыв рот, смотрели, как с сочным чавканьем стрелы, одновременно висевшие в воздухе, впились в мишень. Они легли так тесно, что их можно было накрыть ладонью, и кочагиры, получив привычное развлечение, злорадно заорали, подбрасывая шапки. Ирхан, посрамивший надменных богачей, увешанных золотом, надолго стал их героем. Нищее племя, они немногим отличались от детей, и радовались точно так же, от всей души, не скрывая эмоций.

— Как ты это сделал? — ошеломленно спросил Эрнак. — Я отдам тебе коня, если ты сможешь это повторить.

— Он уже победил, хан, — спокойно сказал Бури, снимая тетиву с лука. — Парень хорош. Такого стрелка нет даже у самого великого кагана.

— Да, — поморщился хан. — Мое слово был сказано. Но ему просто повезло.

— А сейчас? — спокойно произнес Добрята, который повторил свой выстрел, превратив баранью тушу в огромного ежа.

— С ума сойти! — пробормотал Эрнак. — Твой отец прав! Бог Тенгри и, впрямь, даровал тебе глаза орла. Никогда не видел ничего подобного.

Тудун был, в общем-то, неплохим человеком, и умел признавать поражения. Он ехал сюда, готовый содрать кожу со старика Онура, а теперь одобрительно хлопал по плечу его сына, рожденного от словенской рабыни. Он разделял веселье кочагиров, восхищаясь воинским умением мальчишки. Для него искусный воин не мог быть плохим человеком, ведь сами боги отметили его.

— Мальчишка получит отличного коня! — крикнул он толпе, которая гомонила и обсуждала происходящее. Теперь пересудов будет на несколько лет, а эта история покатится по степи от кочевья к кочевью, от костра к костру…

— Режьте еще баранов, — сказал Онур. — Пусть все сегодня порадуются вместе со мной. Ты не возражаешь, мой хан?

— Конечно, нет, — пожал тот плечами. — И я с удовольствием выпью за твоего сына. Он славный воин. Кстати, у тебя есть мёд, почтенный Онур?

— Немного найдем, — подмигнул тот.

Он покривил душой, и мёда ему хватило на то, чтобы упоить до потери сознания и самого тудуна, и его нукеров. Теперь они храпели на разные лады, валяясь в разнообразных позах рядом с достарханом, заваленным объедками.

— Слушай, отец, — негромко сказал Добрята, обгрызая холодное мясо с бараньей лопатки. — А ты здоров врать, оказывается. А когда про госпожу Эрденэ начал рассказывать, то даже я чуть не поверил. Я потом жупану Арату расскажу, как он свою вторую жену отсюда связанной увозил. Он живот со смеху надорвет. Я слышал, что твоя дочь окружена почетом в мораванских землях. Она же дочь хана!

— Да, я знаю, — махнул рукой польщенный Онур. К разговору с тудуном он готовился не один месяц, понимая, что он неизбежен, и долго шлифовал каждое слово, каждую интонацию, и каждый жест. — Моей дочери повезло с мужем. И я скоро в девятый раз дедом стану. Великое Небо забирает моих детей, но взамен дарит много здоровых внуков. Надо принести богатые жертвы за эту милость. А насчет вранья ты не прав. Не вранье это. Вранье — дело постыдное, оно нужно тому, кто преследует этим обманом свою выгоду. А разве я сделал плохо, когда сберег столько жизней своих родичей? Значит, не вранье это, а военная хитрость.

— Это тебе князь сказал, — понимающе кивнул Добрята.

— Ну, князь, — не стал отрицать очевидное Онур. — Умного человека грех не послушать, может, сам умнее станешь. Кстати, я тебе не советую больше так себя с тудуном вести. Знай свое место, мальчишка.

— Думаешь, он теперь заберет меня с собой? — спросил Добрята.

— Должен предложить, — пожал плечами Онур. — Думаю, захочет похвалиться кагану, что в его землях такой лучник есть. Пойдешь с ним?

— Позовет, пойду, — кивнул Добрята. — Чего тут сидеть, вшей кормить.

— Думаешь, там вшей меньше? — удивленно спросил Онур. — Да сам великий каган от них только шелковой одеждой и спасается. А гнид ему рабыни вычесывают, я сам видел. Маслом оливы волосы густо смазывают, а потом расчесывают частым гребнем.

— Не люблю я их, — поморщился Добрята. — Да и князь грязнуль сильно не одобряет. Говорит, что если человек сам грязный, то и в делах у него грязь.

— Ишь, ты! — удивленно покачал головой Онур. — Попробовать помыться, что ли? Может, и правда, меньше кусать будут. Спасу от них нет, всё чешусь и чешусь.

Они говорили еще долго, пока рассвет не тронул зарей край неба. Добрята задремал, прикрывшись старой кошмой. Задремал и Онур, который сегодня прошел на волосок от лютой смерти. Он вспоминал молодого словенского хана и его глаза, которые прожигали словно насквозь. Он вспоминал и его слова, сказанные тогда:

— Ты не предаешь свой народ, почтенный Онур. Как можно предать кого-то, спасая его от смерти? А что касается кагана, он уже проиграл, только еще не знает об этом. Разве тебе по пути с тем, от кого отвернулись боги? Думаю, нет, ведь ты умен. И вообще, вовремя предать неудачника, уважаемый Онур, это не предать, это предвидеть[13].

— Да, я умен, — согласился сам с собой Онур, смежив усталые глаза. — И я никого не предавал, я просто выбрал себе нового кагана. Имею право, между прочим. Или я не хан своего народа?

Июнь 625 год от Р.Х. Аварский каганат. Земли племени словаков.

Пять сотен всадников шли неспешной рысью по землям своих данников. Словаки не посмели восстать против господ, и покорно сгибали спины, когда видели красные бунчуки из конских хвостов. Сам тудун с войском изволил пожаловать. Те, кто успел, уходили в заросли, и уже оттуда пугливо смотрели, как пыльная змея смертоносного войска ползла мимо их лачуг. Ветер доносил до них тяжелый запах конского пота и немытых тел, страшный запах, знакомый всем в этих местах. Кочевники не жаловали воду. Каждый всадник вел на поводу второго коня, навьюченного припасами и доспехом. А иногда таких коней было три, если знатный всадник не хотел утомить походом выученного боевого жеребца. Седельные сумки — хурджуны были набиты сушеным мясом, и куртом, творогом, твердостью напоминающим камень. Воины шли по родам, держась вместе. Они и воевали точно также, стоя плечом к плечу со своими братьями и соседями. Ели они тоже из одного котла, и даже шатры ставили наособицу, не смешиваясь с другими родами.

Тут, за Моравой, власть обров оставалась незыблема, и жупаны из полукровок и родовой знати, присягнувшей кочевникам, спешили выказать свое почтение на всем пути войска. Угощение, угодливые улыбки и раболепные речи встречали хана в каждом словацком городке. Его уже тошнило от них, как тошнило от трясущихся от ужаса словенских девок, что подсовывали ему запуганные рабы.

Тудун Эрнак повел в поход только своих воинов. Битые словенами роды он звать не стал, стыдясь их трусости и слабости. У него не было грандиозных планов, скорее наоборот. Он должен вернуться в степь, разграбив мораванские селения и приведя свежий полон. Ему не нужна была большая война, но показать свою власть он просто обязан, иначе какой же он хан? Небольшой набег — это то, что надо. Три-четыре сотни пленных, которых он раздаст по верным родам, лучше всяких слухов и песен расскажут о его победе. Ведь победа — это то, что уже успели забыть его новые подданные.

Добрята скакал в свите хана. Он стал нукером ханского нукера Бури, того самого, которого победил в соревновании по стрельбе. Такова была тонкая месть тудуна, который не забыл наглого поведения мальчишки. Впрочем, Бури был выше этого. Спокойный, основательный воин презирал мелкие дрязги, и Добрята совершенно искренне зауважал его. Мальчишка смирил свой нрав, и покорно таскал воду, разжигал костер и кашеварил, будучи младшим из всей ханской свиты. Как он и надеялся, тудун, когда протрезвел, предложил ему службу, и Добрята ломаться не стал. Ведь он и сам хотел именно этого. Добрята обнял на прощание Онура, к которому и, впрямь, искренне привязался. Да и тот, судя по скупой слезе, привязался к мальчишке, который заменил ему пятерых сыновей, погибших в славных походах. Хотя, что славного было в том, чтобы получить камнем по голове под Фессалониками, быть пронзенным баварским дротиком или изрубленным топорами данов, Добрята решительно не понимал. Он так и не стал храбрецом, отчаянно боясь показать свой страх людям, который презирали трусов. Потому-то он и терзал свой лук, стараясь стать лучшим из всех стрелков. Парень прятал свой страх, убивая издалека, он понимал, что нестись в конной лаве, опустив копье, ему не суждено. У него просто разорвется сердце от невыносимого ужаса. И, тем не менее, он был в войске авар, которые шли с карательным походом с мораванские земли, совместив сразу несколько дел. Тудун объедет племена словаков и ляхов — голеншичей, собрав дань, а потом ударит по мораванам с севера. Там, где их никто не ждал. Аварское войско разорит часть мораванских земель, а потом уйдет к себе, нагруженное добычей. Правда, тудун с большим удовольствием прошел бы по этим землям с отрядом, большим раз в десять, призвав на помощь другие рода племени Уар, но приказ кагана был жестким — никаких войн до похода на Константинополь. Все — после! Каган, которому было уже за шестьдесят, хотел остаться в веках, затмив славу великого отца и брата. Ему, сидящему в хринге, полном золота, не нужна была добыча из нищих земель. Особенно сейчас, когда каждый всадник на счету. Ведь кто бы и что не говорил, авары были не особенно многочисленны. Баян I привел в эти земли двадцать тысяч воинов, а теперь его младший сын может выставить около тридцати-сорока, потому что через Карпаты перевалило еще множество мелких племен, присягнувших каганам на верность.

Добрята с любопытством поглядывал по сторонам. Он никогда не бывал в этих местах, но ощущение глухой и тоскливой безнадежности напомнили ему первый приезд в земли мораван, когда он и познакомился с Аратом. В землях новгородского князя было не так. Там не было этого липкого, висящего в воздухе страха, верного спутника аварской власти. Страх раба, что завтрашний день будет хуже, чем сегодняшний. Страх, что твоя жена и дочери после ухода всадников снова будут рыдать, пряча глаза от людей. Страх, что ты, сильный муж, не можешь помешать этому позору. Это был страх, который калечил души, превращая людей в забитых животных, что падали ниц при одном лишь грозном окрике.

Пару раз он заметил внимательные глаза в чаше. Точнее, не заметил, только почувствовал ненавидящий взгляд, который мазнул по нему, и убежал прочь, словно боясь задержаться надолго. Ему этот взгляд был знаком, и он удовлетворенно напевал, таская воду и разводя огонь. Пока все шло именно так, как нужно. Он еще не стал тут своим, но непременно станет. Место ближнего ханского нукера нужно заслужить, а уж ничтожному полукровке, рожденному рабыней, понадобится приложить втрое больше усилий, чем юноше, чья мать была из хорошего рода.

До земель ляхов оставалось недолго, и там они не задержатся. Голеншичи были крошечным племенем, что жило у истоков Одры. А вот восточнее раскинулся многочисленный народ вислян, и уже там власть авар было намного, намного слабее. Это упущение тудун Эрнак тоже планировал исправить после похода на Константинополь.

Вечером, на стоянке Добрята пошел к реке, помахивая ведром. Узкая речушка, что текла рядом, была прозрачна, словно слеза. Он ушел выше по течению, ведь у самого лагеря вода была мутной, взбитой копытами тысячи коней, пришедших на водопой. Добрята вышел на песчаный пляж, окруженный густыми зарослями осота и камыша. Безумно захотелось пройтись на лодке с острогой, зацепив на ужин щучку или леща. Вытащить крупную рыбину, выпотрошить, посолить, а потом обмазать глиной и запечь. Чешуя отойдет вместе с глиной, обнажив вкуснейшее мясо. Ум-м! Вкуснота! Но нет, нельзя! Добрята с сожалением вздохнул. Не в обычае всадников есть рыбу, засмеют. Только совсем уже нищие племена, лишившиеся большей части стад из-за мора или чересчур суровой зимы, доходили до такого унижения. Принести в лагерь рыбу было немыслимо. Это стало бы признанием того, что он чужак. Двойной крик сойки заставил парня вздрогнуть. Неужели? Или совпадение? Он пугливо оглянулся и, не увидев никого поблизости, ответил. Теперь нужно подождать.

Плеск воды, который Добрята услышал через пару минут, заставил сердце биться сильнее. А когда к нему подплыла лодочка-долбленка, в которой сидел незнакомый мужичок, парень напрягся. Этого человека он не знал.

— Боярин Арат привет шлет, — негромко сказал мужик, выцеливая рыбину за водной гладью. Зубчатая острога, вырезанная из кости, пробудила в Добряте чувство зависти, ведь он и сам хотел того же.

— И ему привет передай, — буркнул Добрята. — Как узнал меня?

— Так ты мальчишка, который тайный сигнал ведает, — ухмыльнулся мужичок. — Тоже мне, хитрость. Известие с аварского берега прилетело, что войско в эти земли ушло. Гонец сказал, что и ты должен тут быть. Есть, что сказать?

— Скажи, пусть на севере войско обров ждет, — ответил парень. — Они из ляшских земель нападут. Пять сотен, из них сотня в доспехе. Хотят пограбить немного и уйти с полоном. Ведет их тудун Эрнак.

— С ним что делать? — пристально посмотрел на Добряту связной.

— Скажи, пусть не тронут его, — ответил тот. — Пригодится.

— Добро, — кивнул связной. — Передам. Бывай, паря!

— И тебе не хворать! — ответил Добрята, зачерпывая воду ведром. Ему еще предстояло разжечь костер и сварить похлебку.

Север мораванских земель встретил авар неприветливо. Всадники скрипели зубами в бессильной злобе, и жгли пустые словенские лачуги, где не было ничего, кроме глиняных горшков. Разве это добыча? Такую дрянь любая баба за четверть часа слепит, навивая из глиняного шнура стенку будущей посуды. Тьфу!

Зарево словенских весей озарило багровыми всполохами закатное небо, подавая верный сигнал тем, кто еще не ушел: Бежать! Бежать, пока не поздно! Население этих мест схлынуло на юг, словно вода в отлив, оставив урожай на убогих клочках полей. До него ли было сейчас?

Всадники рассыпались по равнинам Моравии и дорогам среди лесов. Проводники из ляхов, что вели войско, путались, приводя воинов к засекам и завалам, из-за которых летели стрелы, смазанные дерьмом и ядом, от которого потом трясло в жестокой лихорадке. Прорубаться через преграды под ливнем стрел — безумие, и всадники искали широкие пути, благо тут хватало равнин. Иногда на авангард войска нападали небольшие отряды полукровок, но, получив отпор, отступали с позором. Всадники рода Уар, разодетые в хорошие плащи, пластинчатые доспехи и блистающие золотом на рукоятях мечей, смотрели с презрением на немногочисленные трупы оборванцев, одетых в обноски, на их убогие луки и кривые копья. Они раздавят таких вояк, словно лягушек, ни у кого не было ни малейших сомнений. Но всадники были на верном пути, ведь чем дальше они уходили, тем чаще на них нападали. И так было до тех пор, пока гонец передового отряда не принес весть, что впереди их ждет целое войско, не меньше, чем их самих.

Их ждали. Это тудун понял сразу же, когда увидел строй конницы, центр которого составляли точно такие же, как у него, тяжелые всадники. Только доспехи у них были не только пластинчатые, снятые с убитых господ, но и сделанные из колец. Сердце опытного воина сжалось. В голове всё сложилось в один момент. Пустые деревни, завалы на дорогах, наскоки каких-то убогих бродяг, которые убегали именно сюда. Их вели! Вели так, как ведет баранов пастух. Что же, пусть так! Они все равно раздавят своих слуг, возомнивших себя хозяевами. И тогда они разорят этот край, приведя его к покорности. Это будет несложно.

Войско авар построилось на битву, с любопытством разглядывая полукровок, которых раньше и за людей-то не считали. Всадники переговаривались, презрительно поглядывая в сторону врага. Они и не слышали, чтобы эти черви сражались в доспехе, словно знатные воины, имеющие десяток семей словенских рабов. Хан поднял руку, и с флангов потекли конные лучники, который в неспешной рыси начали расстреливать противника. Тот не остался в долгу, и выдвинул им навстречу свои отряды. Строй аварской конницы двинулся вперед, постепенно набирая ход, а длинные копья, украшенные флажками, начали опускаться вниз.

Тут то и заметил тудун Эрнак несколько странностей, отчего его настроение ухудшилось еще больше. Во-первых, копья полукровок были длиннее, во-вторых, держали они их подмышкой, а не двумя руками, как делали все нормальные люди и, в-третьих, на левой руке у них был каплевидный щит, который острым краем закрывал ногу почти до стопы. И это было скверно.

Отборный ханский отряд и он сам пока в битву не вступали. Они вступят в бой там, где будет нужен решающий удар. Отряды, построенные по родам, ударят по всадникам врага. Знатные воины, одетые в доспех, недоступные для стрел, собьют с коней лучников, проломят строй, и начнут теснить его. А потом в самое слабое место ударит кулак тяжелой кавалерии, рассекая войско на две половины. В пролом строя вклинятся лучшие воины, а потом враг побежит, а легкая конница вновь вступит в дело, преследуя его. Или наоборот, если враг окажется стоек, легкая конница пустится бежать, а противник, сломав строй, бросится догонять ее и попадет под фланговый удар панцирной конницы.

Так было всегда, и так должно было случиться сегодня. Но не случилось. Центр вражеского войска, закованный в доспех, набрал неслыханную скорость. Не воевали так никогда, не было нужды мчаться, загоняя коня. Неспешный шаг, и почти фехтовальные уколы копьем — вот тактика тяжелой конницы, что не менялась уже больше тысячи лет. Но полукровки, пустившие коней быстрой рысью, ударили своими длинными копьями, выбив из седел полсотни всадников сразу. Хруст копий, сломанных страшным ударом, разнесся по полю, поразив опытнейших воинов. Неужто враг лишился оружия? Но те взяли в руки булавы, и начали крушить аварские шлемы и доспехи, отбиваясь от их копий щитами.

— Проклятье! — заревел Эрнак. Центр его войска был практически смят, а тела сбитых с коней всадников топтали подковы мораванских коней, перемешивая человеческую плоть с травой и пылью. Это было не по плану. — Вперед!

Полусотня отборных ханских воинов, одетая в железные пластины доспеха, перебросила копья со спины, где они висели в петле. Яркие флажки трепетали у наконечников, а воины тронули пятками коней, движением колен направляя боевого друга. Тяжело держать поводья, когда в руках копье длиной восемь локтей. Все пошло не так! Опытнейшие воины не смогли переломить ход сражения. Ведь полукровки воевали непривычно. Они таранили всадников длинными пиками, и при этом даже не думали вылететь из седла под копыта коней. Странные седла, непривычно глубокие, с высокой задней лукой, были тому причиной. И только тогда хан Эрнак понял, что битва проиграна. Длинные копья ломались то и дело, но размен был не пользу авар. Одно копье на одного воина. И, зачастую, те, кто ломал копья, уходили в тыл, откуда возвращались с новым оружием.

— Отходим! — заревел хан, но в пылу сражения кто услышит голос одного человека. Раздался сигнал рога, и всадники авары отхлынули от мораванских порядков, чтобы привычно собраться для следующей атаки.

— Труби отход! — заорал хан. — Отход!

Его отряд рубился в самой гуще, там, где уже никто никого не таранил. Тут просто не было места для этого. И вот именно здесь великолепная выучка знатнейших воинов Панонии дала о себе знать. Они играючи отбивали удары копий противника, целя в незащищенные места и подсекая острым лезвием наконечника ноги вражеских коней. Опытный всадник умел не только бить копьем сверху и снизу. Он мог рассечь горло соперника, распороть ему ногу, оставив того истекать кровью или провести укол в лицо. Теперь уже полукровки посыпались с коней, встретив противника куда более высокого класса, чем они сами. И только начавшийся отход легкой конницы спас множество мораван. Полукровки, подчиняясь сигналу, разошлись в стороны, а в ханский отряд ударили свежие конники, сбивая цвет аварского войска с коней.

— Хан, уходим! — крикнул Бури, рубившийся рядом. Его нукер Ирхан крутился где-то сзади, выпуская стрелу за стрелой.

— Уходим! — сплюнул хан, который с огромным трудом отбил копье, которое должно было проткнуть его насквозь.

Войско авар бросилось наутек, привычно стреляя, развернувшись назад. Опытные воины умели отступать, ведь это обычный маневр, которым они владели в совершенстве. Сегодня боги не на их стороне. Пятая часть всадников потеряна, убитыми и ранеными, а значит, нужно отходить. Мораване не стали преследовать их, ведь тогда победа может стать горше, чем поражение. Авары стреляли, повернувшись назад, ничуть не хуже, чем глядя вперед. Смельчаки, которые попытались их преследовать, быстро отстали, поймав стрелу или лишившись коня. А вот ханский отряд, застрявший в гуще сражения, уже окружали, и счет шел на какие-то минуты.

— Уводи хана, батыр Нури! — сказал Добрята, подскакав к ним. Тяжелых всадников, измотанных боем, вот-вот охватит кольцо врага. — Дай мне свои стрелы, и уходите отсюда.

— Ты спятил, мальчик? — удивленно посмотрел на него воин.

— Дай стрелы и уводи хана, — повторил Добрята. — Нас вот-вот перебьют. Уходите на лесную дорогу. Вон там, справа!

Доспешная конница скачет совсем небыстро. Кони устали, а сзади идет немаленький отряд врага на свежих конях, который попытается догнать их и перестрелять издалека. Мораване пошли наперерез, оттесняя Эрнака и его воинов от остального войска. Им нет нужды спешить, нужно лишь отрезать ханский отряд от основной армии, а потом тремя-четырьмя волнами загонщиков навязать уставшим коням такой темп, что они просто падут от усталости, превратив грозных всадников в жалкое подобие воинов. Ведь ни один из них, с тех пор, как им исполнилось пять лет, не делал и двух сотен шагов подряд. В голове Бури и Эрнака эти мысли мелькнули одновременно, и оба тут же поняли, что хочет сделать отчаянный мальчишка, рискующий своей жизнью ради них.

— Если выживешь, я тебя щедро награжу! — просипел хан, горло которого было забито сухой пылью. Добряте отдали два колчана стрел, а отряд ушел в сторону, отрываясь понемногу от полукровок.

Мальчишка остановил коня, наложил стрелу на лук, и уже через мгновение услышал обиженное ржание. Он попал. Добрята сделал еще три выстрела, смешав ряды нападающих. Они рассыпались цепью, а он пустился вскачь, выбивая на скаку одного коня за другим. Он за этот день не убил ни одного человека, в этом Добрята был совершенно уверен. В него тоже летели стрелы, и уже пара штук ткнулась в короткую кольчугу, что была надета под безрукавкой из козьей шкуры. Добрята зашипел от боли, когда трехлопастная стрела ударила его в спину. Больно! Еще несколько стрел ткнулось в кольчужную попону, которой был накрыт его конь, а одна чиркнула по остроконечному шлему, что был у него на голове.

Отряд мораван резко замедлился, потеряв десяток коней, а Добрята, что пустил своего коня в галоп, уже встал на узкой лесной дороге, взяв в в ладонь пять стрел сразу. У него будет две четверти часа. Сначала он расстреляет тех, кто пойдет на него в лоб, потом они пустят кого-нибудь в обход через чащу. Тут нельзя замешкаться, иначе его пристрелят из кустов в упор, как куропатку. Затем он отойдет на тысячу шагов, и снова подождет смельчаков. А потом повторит это еще раз, и еще. А потом надо будет уходить, потому что у него просто закончатся стрелы. Но это будет уже неважно. Хан успеет уйти, и это именно, что нужно было Добряте. Как иначе попасть в ближний круг к высшей аварской знати? Нужно удивлять! И Добрята пустил веер стрел, безжалостно раня ни в чем не повинных коней. Князь будет доволен им, он был в этом абсолютно уверен.

Июль 625 год от Р.Х. Новгород.

Лето выдалось нежарким, да и весна порадовала дождями. Новые косы, сделанные мастером Максимом на государевой мануфактуре, в которой он был пайщиком, сотнями разошлись по словенским весям. Сочная трава собиралась в высокие стога, радуя глаз селян. Сколько раз пришлось бы раньше поклониться той траве, чтобы серпом такую гору сена нарезать? А ведь сейчас уборка началась, и счастливчики, получившие косы, свысока поглядывали на соседей, страдающих от лютой зависти. Это ж какое облегчение мастер Максим всему рабочему люду сделал, и не вымолвить! Старосты чуть не в драку лезли, чтобы те косы вперед других получить, но их пока больше десятка на волость не давали. Слишком мало было тех кос, хоть и работали кузнецы почти без сна, зарабатывая на неделю столько же, сколько за месяц раньше.

По весям раздали и новые хомуты, которые позволили запрячь коней в соху или плуг, смотря что за почва была. Не возьмет тяжелый галльский плуг пронизанную корнями лесную пашню, а вот там, где леса не было уже давно, его ножи поднимали толстые пласты нетронутой земли, обещая небывалые урожаи. Масса скота, что пригнали из истребленных аварских родов, паслась на пару, удобряя его для будущего посева. Мужики, которые помнили голодные зимы, что были еще десять лет назад, мяли в руках тугой колос, и благодарили богов. А вот молодежь, что вошла в пору, уже и не ведала другой жизни, считая, что соль — это приправа для еды, а от тухлой рыбы и вовсе воротила нос, брезгуя. Детишки, что живы остались благодаря той соли, уже подрастать начали, и свадьбы играть, угрожая через три поколения превратить безбрежную лесную чащобу в гигантское пшеничное поле.

Княгиня родила дочь, а князь, собрав всех ведуний и повитух, под угрозой самой лютой кары повелел им перед тем, как ребенка принимать, обмывать руки той вонючей дрянью, которой после перегонки через уголь и настаивания на травах в государевых кабаках торговали. Тетки плевались поначалу, но ослушаться не посмели. Князя тут почитали колдуном, и на такое смелости ни у кого не хватало. А уж когда бабы почти перестали от родильной горячки помирать, так и вовсе отпали все сомнения. Раз князь сказал той вонючей водой руки мыть, значит, будут мыть. Знать, так ему боги велели. Вот сама богиня Мокошь и велела. Лично! Она в виде каменной девы теперь на капище стоит, и к ней на поклонение со всех словенских земель пошли, умножая и без того немалые доходы новгородских купцов. То одна баба понесла, когда той каменной деве помолилась, то другая легких родов попросила, и получила то, что хотела… Слухи один другого забористей понеслись по землям словен и германцев, породив для князя немалую головную боль. Ведь он решил понемногу христианство внедрять, раз уж у него целый епископ есть, а тут такая неожиданность! Если превратить Новгород в оплот язычества, то потом эту проблему пару столетий разгребать придется. И скорее всего, кровушка польется ручьем. А тут еще из Галлии привезли мраморную статую Исиды с младенцем Гором, которую объявили Девой Марией с Иисусом, а епископ Григорий уверил, что никто ни о чем и не догадается. Ведь отцы церкви вовсю заимствовали старинные праздники и обычаи, превратив египетскую Исиду в Деву Марию, день рождения бога Митры в Рождество, скотьего бога Велеса в святого Власия, а Перуна в Илью-пророка. Учитывая разброд и шатание, что были в то время в христианской церкви, всё это не казалось чем-то из ряда вон выходящим. Ведь даже ислам, что со скоростью пожара несся по пескам Востока, не слишком сильно удивлял оригинальностью своих идей раздираемое религиозными противоречиями христианское сообщество. Ведь в нем были течения, которые отклонялись куда сильнее от никейских установлений, чем новомодные верования арабов.

Каменщики, которые все, как один, были христианами, в рекордные сроки сложили небольшую церковь в периметре нового города, бросив почти законченную кладку крепостных стен. Это для них оказалось куда более важным, как и для других горожан, каждый из которых считал своим долгом принести камень, замесить раствор, или просто угостить хлебом тех, кто там трудился. Простое каменное здание не поражало архитектурными изысками. Обычный прямоугольник с двухскатной крышей, на которой был установлен крест. Не могло себе позволить молодое княжество тратить много, да и епископ Григорий считал, что Бог — он в сердце должен быть, а не в мертвых камнях церковных стен.

И, видимо, господь помог своей пастве, видя ее нешуточное рвение. Его величество Хлотарь, найдя теплые угли на месте цветущего Руана, заглянуть в гости так и не сподобился. Пока он собрал ополчение, пока дошел до разоренного города, его войско начало бунтовать. Ведь уже пора было убирать урожай, иначе зимой все они перемрут с голоду. Ему нужно будет выйти следующей весной, сразу же после «Мартовского поля», двинув войско в поход прямо с военного смотра. Но тут случилась незадача. Услужливые купцы, приехавшие из северных земель, принесли весть, что следующей целью разбойников-данов будет город Бордо. Город этот находился в стороне, строго противоположной той, где жил ненавистный князь вендов. А это значило, что никуда его величество Хлотарь не пойдет. У него, на радость новгородским горожанам, будет множество хлопот в своих собственных землях.

А в княжьем тереме шло производственное совещание. Щуплый застенчивый парень с орлиным носом смотрел на знать Норика и слегка робел. Его звали Никифор, и он резал штемпели на монетном дворе столицы. До недавнего времени резал… В Норик он прибыл совсем недавно, и окружающее удивляло его, и даже немного пугало, до того все было непривычно. Вроде и не обижал пока никто, да только ничего хорошего он от начальства никогда не видел. А сейчас, когда его, словно скотину бессловесную, или раба какого-то, запихнули на корабль и отправили в неведомые земли, и подавно. В княжеской горнице, помимо его светлости, сидел глава Денежного Приказа Збыслав, глава Земского Приказа Лют и Николай, римлянин из Лугдунума, который недавно возглавил приказ Ремесленный. Собственно, и приказ этот совсем недавно возник, когда большой боярин Лют с ног валиться начал, разбирая дрязги ткачей, кузнецов, колесников, бондарей, кожевников, и прочих мастеров, несть им числа. Молодой мужчина с бритым подбородком и длинными усами, сидевший во главе стола, протянул Никифору золотую монету. Монета была непривычно большой и красивой до того, что парень даже глаза зажмурил.

— Сможешь так сделать? — спросил его князь.

— Что это? — от удивления Никифор ответил вопросом на вопрос, и вжал голову в плечи, испугавшись собственной смелости.

— Римский ауреус[14], — ничуть не обиделся владыка здешних земель. — На ней изображен император Луций Вер. Он правил лет четыреста назад.

— Господи Иисусе, красота ведь какая! — восхищенно выдохнул мастер, а потом грустно вздохнул. — Никто на свете такого сделать больше не сможет. Да и святые отцы не одобрят, грех это! Вон, демон нечестивый на обороте.

— Я епископа Григория попрошу, — сдерживая смех, сказал князь, — он благословит.

— Все равно не смогу, — потерянно сказал мастер. — Не дал господь мне такого таланта.

— Понял, — поморщился князь. — Ладно, можешь идти. Боярин Збыслав тебе даст все, что для работы нужно. Зайдешь завтра, рисунок штемпеля обсудим.

Мастер попятился из горницы, непрерывно кланяясь, а бояре удивленно смотрели на князя. На их лицах читался один и тот же вопрос: А что за нужда у нас в таких мастерах? Или мы внезапно богаты стали?

Самослав, вздохнув, выложил на стол металлический брусок, который своим тусклым сероватым цветом притянул к себе все взгляды. Губы Николая зашептали молитву, а Збых и вовсе неприлично раскрыл рот.

— Это то, что я думаю, государь? — боярин Збыслав дал петуха, сразу став похож на взъерошенного мальчишку.

— Оно самое, — кивнул Само, — серебро из наших гор. Первый слиток гонец привез. Горан уже там, охрану проверяет.

— Святой Мартин, помоги мне! — белыми губами прошептал Николай. — Да ведь его величество Хлотарь сюда со всей силой придет, если узнает. И каган аварский тоже, и даже король лангобардов Аделоальд тут же снова в разум войдет от таких вестей.

— А что делать? — развел руками Само. — Волков бояться, в лес не ходить.

— Тут нет волков, — непонимающе посмотрел на князя Лют. — Они за стадами оленей и косуль ушли. Им тут есть нечего.

— Забудь, — махнул рукой князь, который давным-давно потерял надежду быть понятым.

— Это же теперь какая торговля пойдет! — выдохнул Збых. — Княже! Да мы же…! Да ведь все купцы наши будут! А войску платить насколько легче теперь! Я же с ума сходил, пока ключники соль отмеряли, да мех считали. А шкурки разные все, зимние есть и летние, с целыми лапами и без, есть и молью траченые… Да я не знаю теперь, каких богов молить! Владыка, кто из богов у нас по денежным делам, а? Я ему богатые жертвы принесу.

— Велес, — подумав, ответил князь. — Больше некому.

— Николай-чудотворец, — со знанием дела ответил христианин Николай, — небесный покровитель мой. Все торговцы ему молятся.

— Вот как? — задумался князь. — Велес и Николай — чудотворец, значит… Кто у нас еще на сегодня?

— Мастер, который орудия разные делает, — оживился Николай. — Скорпионы, баллисты разные…

— Зови! — кивнул князь, а когда невысокий грек с обширной лысиной склонился в поклоне, озадачил его вопросом:

— А скажи мастер, сможешь сделать оружие, которое будет похоже на баллисту, только маленькую? Чтобы мог воин-пехотинец стрелять.

— А-а… — растерялся мастер. — А зачем? В древности делали гастрафеты, а сейчас иногда богачи заказывают хейробаллисты для охоты. На войне от них толку немного. Лук скорострельность намного выше имеет, для простой пехоты вполне достаточно. У ручной баллисты выстрел, правда, куда мощнее, но их почти не делают. Уж очень дорого она стоит. А всего-то и достоинств, что из нее любая деревенщина может воина в доспехе убить, и то, если попадет. А если не попадет, то эту деревенщину зарубят тут же. Ведь перезарядка у такой баллисты очень медленная. Никому эта игрушка не нужна, баловство это!

— Я, пожалуй, купил бы себе такой, — сказал после недолгих раздумий Збых. — И плевать, что дорого. Не дороже жизни.

— Я, наверное, тоже, — поддержал его Николай, тоже не отличающийся героическими пропорциями. — Жить захочешь, раскошелишься.

— Вот видишь, — развел руками Само. — Нужная в хозяйстве вещь, оказывается. Первый образец мне покажешь. Мы с тобой обсудим, как его заряжать будем. Ты про «козью ногу» что-нибудь знаешь? Нет? Ну, так я тебе сейчас расскажу…

Через две недели. Новгород.

Мастер Никифор, робея, выложил перед князем плод своего труда. На его лице было написано нешуточное волнение и гордость. Шутка ли, первую монету в государстве сделал! Самослав, взяв в руки металлическую чешуйку размером с ноготь, замер в тоскливом недоумении.

— Что это за дерьмо? — спросил он у мастера, который чуть не потерял сознание от ужаса. — И что это за жуткая рожа на монете? Только не говори, что это я, иначе мне сейчас плохо станет.

— Это вы, ваша светлость, — просипел мастер, который чувствовал себя так, словно на него вылили ушат ледяной воды. От гордости за хорошо сделанную работу не осталось и следа. Не получить бы плетей!

— Я что, такой урод, по-твоему? — озадаченно спросил князь. — Людмила!

Никифор торопливо склонился, когда княгиня пришла с кухни, одетая в простой сарафан, подпоясанный узорным поясом.

— Вот скажи, — спросил Самослав, протягивая ей монету. — Это на меня похоже?

— Это на болотную кикимору похоже, — сказала княгиня после недолгого раздумья. — Можно я эту страсть себе возьму, а то княжич Святослав все интересуется, как настоящая кикимора выглядит? Мне теперь куда легче ему это объяснить будет.

— Но, ваша светлость…, — мастер был бледнее полотна. — Даже сам Август… И Августа… Никто не может на монете настоящие портреты резать. Нет таких мастеров больше!

— Ну ладно! — вздохнул Самослав. — Тогда давай совсем без портрета. Лучше уж никак, чем так.

— У Батильды, новой служанки, что недавно из Кёльна привели, сын есть, — сказала вдруг княгиня. — Он из дерева ножичком таких зверюшек вырезает, просто заглядение! Как живые прямо!

— Да? — задумался князь и обратился к Никифору. — В ученики возьмешь этого мальца! Ты будешь старшим на монетном дворе, а он вместо тебя будет штемпели для монет резать. А пока изобрази на одной стороне римскую цифру один, а на другой воина на коне, который поражает змия. С такой задачей справишься?

— С такой справлюсь, — мастер Никифор проглотил непослушный комок в горле. — Ваша светлость, вы же язычник. Неужто повелите святого Георгия на монете изобразить?

— Иди, делай, что сказано! — в глазах князя плеснулся смех, и мастер удалился, кланяясь, как заведенный. На его лице было написано неописуемое удивление.

— А зачем ты этого Георгия хочешь на своей монете выбить? — нахмурилась Людмила. Она, как и все женщины словен, истово почитала Мокошь, женское божество.

— Это не я сказал, что это святой Георгий, — рассмеялся князь. — Это он сам! Христиане будут считать, что это их святой, а на самом деле это бог Яровит с копьем. И всем хорошо.

— Вот как? — между бровей княгини залегла складка. — И что в этом хорошего? Вроде как обман получается.

— А кого я обманываю? — задал ей вопрос муж. — Я никому ничего говорить не буду. Воины увидят на монете бога Яровита, а христиане — святого Георгия. Вот сколько у нас христиан в городе?

— Да больше половины, — пожала плечами Людмила.

— А купцы откуда едут? — продолжил князь. — Из христианских земель! Будут они монету в руки брать, если на ней Яровит или Перун изображены будут?

— Думаю, возьмут, — сказала после недолгого раздумья княгиня. — Ежели монета из хорошего серебра будет, купцы ее возьмут, даже если на ней сам Сатана будет выбит.

— Хм…, — задумался князь. — Тут ты права, конечно. Но, если на монете христианский, по их мнению, святой будет изображен, то такую монету они возьмут куда охотнее. Согласна?

— Пойду я, — с непроницаемым лицом сказала княгиня. — Умила что-то раскричалась у нянек. Надо покормить ее.

— Что-то я не то делаю, — сжал виски руками Самослав, когда его супруга ушла, изо всех сил хлопнув на прощание дверью. — Если против даже жена, которая обычно мне слова поперек не говорит, значит, тут что-то не так. Эй! — крикнул он.

А когда в двери появилась курносая физиономия служанки, приказал:

— Епископа Григория ко мне позовите!

Его Преосвященство вплыл в горницу, благоухая запахом нового сорта настойки. Григорий больше не злоупотреблял, но его глубочайшие познания в предмете, колоссальный опыт и тонкий вкус были по-прежнему востребованы нарождающейся алкогольной промышленностью княжества. Епископ был в прекрасном расположении духа. Его теперь, словно родовую знать, именовали Владыка, и он набирал авторитет не по дням, а по часам.

— Посмотри! — протянул ему монету Самослав.

— Прекрасная работа! — восхитится Григорий. — Королевские ювелиры Аббо и Элигий умрут от зависти. У них король Хлотарь куда хуже выходит.

— Да? — несказанно удивился Самослав. — А Людмила вот говорит, что эта морда на кикимору похожа.

— На кикимору? — как-то по-новому посмотрел на монету Григорий. — Действительно! Народ у нас во тьме язычества пребывает. Не приведи господь, еще смеяться начнут. Нет, ну ты посмотри, какой нос дурацкий получился!

— Я предложил всадника с копьем изобразить, — пояснил князь. — Тогда христиане будут думать, что это святой Георгий, а язычники — что это бог Яровит. А жена моя считает, что я над богами насмехаюсь. Так дверью хлопнула, что чуть терем не развалила.

— Княгиня? — поразился Григорий. — Дверью хлопнула? Наша княгиня или еще какая-то? Тогда хорошенько подумать надо. Если даже она разозлилась, то остальные могут и вовсе за топоры взяться. Хотя, идея хорошая. Одобряю!

— Может, звезду на монете изобразить? — с надеждой спросил Самослав.

— Нельзя! — отрезал Григорий. — Пентаграмма адская, метка Сатаны и символ еретиков гностиков. Ты же не хочешь, чтобы твою монету сразу в слитки переплавляли перед тем как в Галлию везти? Там за такое от церкви мигом отлучат.

Разговор зашел в тупик, и никаких новых мыслей никто из собеседников не родил.

— Оставляй всадника, княже — согласился Григорий. — Так гораздо лучше будет. А еще надо на монете год выпуска указывать, как старые императоры делали. А про святого Георгия и Яровита подумать нужно. У господа и слуг его бесчисленное множество имен. Ты, князь, победы на поле боя одерживай, а я душами людскими займусь. Там еще ой, как много работы. Лет на сто вперед хватит. И кстати, я недавно читал труды святого Дионисия Малого. Он предлагает от рождества Христова календарь вести. Уж больно у ромеев летоисчисление неудобное[15].

Григорий ушел, а Самослав пошел в спальню, где обнял беззвучно рыдающую жену. Она прильнула к нему и подняла залитые слезами васильковые глаза.

— Я уже давно поняла всё, — прошептала она, всхлипывая. — Не будет старых богов скоро. Ты в ромейскую веру нас привести хочешь. Я же не дура, вижу, что вокруг происходит. Даже Любава, и та в церковь молиться бегает. Ее муж-грек с толку сбивает.

— Не плачь, любовь моя, — Самослав прижал жену. — Так надо. Если не сделать этого, сомнут нас. Не сейчас, так потом. Не нас, так наших внуков. Старые боги слабеют понемногу. Нам больше не по пути с ними.

— За тебя боюсь, Само, — посмотрела на него жена заплаканными глазами. — За детей наших боюсь! Не спасет нас твой Христос. Он ведь даже самого себя спасти не смог. Что люди скажут, когда князь от своих богов отречется?

— Скажут: на бога надейся, а сам не плошай, — вдруг задорно подмигнул ей муж. — Я не буду делать глупостей, обещаю. Это случится ровно тогда, когда будет нужно, и не минутой раньше.

— Как там тебя звать? Еливферий? — обратился Самослав к мастеру, который принес ему на осмотр ручную баллисту. — Еливферий, ты меня внимательно слушал, когда я тебе объяснял, что сделать-то нужно?

— Это хейробаллиста, ваша светлость, — робко сказал мастер. — А из того, что вы говорили, я мало что понял. Я такого и не делал никогда. И я даже не слышал, чтобы кто-нибудь что-то подобное делал.

— А вот эти трубки зачем? — спросил Само, обозревая громоздкий агрегат, который очень отдаленно напоминал знакомый ему по фильмам арбалет. Но именно, что напоминал. Сходство было минимальным. Особенно удивляли два поставленных вертикально бронзовых цилиндра, высотой в две ладони, рядом с которыми крепились палки, которые, видимо, исполняли роль плеча лука.

— В этих цилиндрах смотанные пучки жил, ваша светлость, — немело пояснил мастер. — Жилы отсыреть могут, а тогда их натяжение сильно ослабевает. Эти цилиндры их от влаги защищают.

— Жилы? Натяжение? — изумлению князя не было предела. — Да эта дрянь тяжелая, как ведро воды. Как из нее стрелять-то?

— Тренога нужна специальная, ваша светлость, — пояснил мастер. — Иначе никак. Эти стрелометы обычно на башнях городов ставят.

— Да чтоб тебя! — расстроено сказал Само, и крикнул. — Людмила! Пусть мастера Удана ко мне позовут! Того, который луки делает! Три листа пергамента мне и до завтра не пускать никого! И еще! Настойки новой принесите! Той, которой от владыки Григория пахло! Я чую, тут разговор долгий будет!

Разговор и, впрямь, затянулся далеко за полночь, а утром, когда князь пробудился от первого луча солнца, которое ласково коснулось его лица, он не сразу понял, где находится. Не привык еще. Новые княжеские палаты, что расположились в городской цитадели, выглядели крайне непривычно. Из камня тут домов еще не строили, Самослав был первым. Да и крыша из глиняной черепицы тоже была в новинку, моментально породив в местных богачах желание иметь точно такую же. Крыши из камыша и соломы загорались от малейшей искры, а возросшее благосостояние бояр быстро искоренило наплевательское отношение к собственному жилью. Теперь это была не курная землянка с глиняным очагом, а справный терем, под завязку набитый всяческим добром. Потому и потерять в огне всё, что было нажито непосильным трудом, не хотелось никому. Самослав благоразумно забрал в личную собственность бросовую землю, где в овраге обнаружился выход отличной глины, которая и пошла в работу. Из нее же начали делать кирпич, из которого он самолично сложил в собственном доме первую в этом мире печь голландку, заслужив уважительные взгляды мастеров. Дедова наука не прошла даром. Правда, с печными дверцами кузнецам повозиться пришлось, но и эту проблему худо-бедно решили.

В неимоверном множестве забот, князь Самослав уже и забывать стал, какие земли ему принадлежат, какие доли у него в мануфактурах, сколько и куда вложено денег. До того он оброс всякой собственностью, что по примеру, взятому из каких-то немыслимо давно прочитанных книг организовал Приказ Большого Дворца, начальником которого поставил госпожу Любаву, объект всеобщей ненависти и зависти одновременно. Дело со скрипом двинулось и, не прошло и месяца, как он читал отчет о своем движимом, недвижимом и даже живом имуществе, и доходах от него, сведенный в аккуратные таблицы, с дебетом и кредитом. Самослав крутил головой от удивления. Он и не подозревал, что настолько богат. Одних рабов почти две тысячи душ. Они были посажены на землю и платили оброк зерном, что шло на пропитание войска. Земли, на которых они жили, принадлежали княжеской семье лично. Доли в кузнечных, ткацких, оружейных мануфактурах, Большой Торг, серебряные и соляные копи, железная руда, кабаки и постоялые дворы, торговые пошлины, подати от родовичей. И теперь вот кирпичный заводик, на котором командовал один из сотников, потерявший в бою руку. Огромные потоки зерна, меха, золота и соли двигались в каком-то бесконечном безумном танце, порождая этим движением все новые и новые капиталы. А, вдобавок ко всему, только княжеская казна в этих землях имела право выдавать займы. Ростовщичество князь объявил вне закона, вызвав этим решением зубовный скрежет собственных бояр и стремительно богатеющих торговцев. И даже несколько делегаций иудейских купцов, что приехали сюда из Бургундии с крайне заманчивыми предложениями, уехали восвояси несолоно хлебавши. Князь был непреклонен, ни к чему ему такие конкуренты. И вот теперь его светлость Самослав, к собственному изумлению, узнал, что именно эта статья дохода является основной в бюджете княжества, а вовсе не соль. Вот так сюрприз!

— Это ж теперь надо настоящий банк делать, — растерянно сказал он сам себе.

Основы бухгалтерского учета, которые он донес до своих помощников, были взяты в работу тут же. К его удивлению, и Любава, и Збыслав уловили смысл двойной записи моментально, и теперь щебетали между собой на каком-то непонятном для непосвященных наречии, изобиловавшем словами, вроде «проценты по кредиту», «отрицательное сальдо», «дебиторка» и даже «лизинг», когда речь шла о кораблях, проданных ярлу Эйнару. А ведь он их сам этому научил. Оба финансиста княжества стояли теперь перед ним, держа в руках свитки немалой длины.

— Государь, — сказала Любава, которая уже ничем не напоминала забитую сироту из глухой дулебской деревни. Уверенный взгляд сильной женщины приводил в бессильную ярость жупанов и старост, но сделать с ней они ничего не могли. Вес госпожи Любавы в княжестве был ничуть не меньше, чем вес ее мужа. Он в ней души не чаял, ведь имущество их семьи тоже находилось под ее неусыпным контролем, сделав боярина Деметрия одним из богатейших людей в этих землях. Да и в соседних землях тоже, пожалуй. Нищий когда-то вояка и представить не мог, что будет настолько богат, ведь деньги всегда уходили из его рук, словно вода. А потому Деметрий свою жену любил, ценил и даже немного побаивался. Его доля в добыче была очень весомой, и вся она, попадая в цепкие руки Любавы, превращалась в золото, серебро, мастерские и новых рабов, которые начинали платить оброк, умножая капиталы и без того неприлично богатой семьи. Единственная дочь Любавы и Деметрия была самой завидной невестой княжества, и очередь претендентов на руку двухлетней девчонки была длиной в римскую милю. Удивительно, но всеобщая ненависть к ее матери этому никак не мешала.

— Государь, — сказала Любава. — Я провела инвентаризацию вашего имущества, доходов и расходов, и выявила должников. Выяснилось, что вам изрядно недоплачивают.

— Мне? — изумился князь. — Недоплачивают МНЕ? И кто у нас такой отважный?

— Да все до единого! — спокойно ответила Любава, глядя ему прямо в глаза. — Все мануфактуры, где ваша светлость является пайщиком, в княжескую казну платят меньше, чем положено. Думается мне, что остальные деньги ваши компаньоны по карманам рассовывают.

— И что теперь делать будем? — с изумлением спросил Само. Он как-то замотался совсем, и проверять учет там, где никакого учета в помине не было, был просто не в состоянии.

— Я посчитала объем поступившего сырья, государь, — продолжила Любава. — и выяснила, что его на мануфактуры поступает куда больше, чем нужно. Я вызвала управляющих на беседу. Все всё поняли, особенно, когда я намекнула, что проверки будут постоянными, а следующими, с кем им беседовать придется, будет большой боярин Горан.

— И что, они заплатили? — с веселым недоумением спросил князь. У него в голове все это не укладывалось.

— Заплатили, — с каменным лицом сказала Любава. — Вот список собранных недоимок. А вот список того, что нам еще предстоит с них получить. Итог внизу. А ниже цифра в ромейских солидах, которая должна будет каждый год в вашу казну приходить. И это, если выработка останется на сегодняшнем уровне. Если начнут больше производить, то и прибыль ваша возрастет.

— Молнию Перуна мне в задницу! — изумленно произнес князь, когда прочитал свиток. — Да на такие деньжищи я смогу еще две тагмы содержать! Деметрий где?

— Он сейчас придет, государь, — не изменившись в лице, сказала Любава. — Я позволила себе его сюда позвать. У нас большая война на носу, а значит, другого применения этим деньгам и быть не может.

— Да что бы я без вас делал, — бормотал Само, прокручивая свиток, исписанный убористым почерком Любавы. — С ума сойти! Вот ведь народ! Нет, точно надо было в Мезозой проваливаться, может, там по-другому было бы. Ну, ничего не меняется! Боятся и воруют! Их вешаешь, а они все равно воруют! А ведь этих не повесишь. Я без них сам повешусь, пожалуй.

— Вызывали, государь? — в двери показалась чернявая голова командующего Деметрия. — Гонец от вас был.

— Заходи! — широко махнул рукой Само. — Мы тут внезапно разбогатели, Деметрий. Спасибо твоей жене. Надо еще две тагмы набирать. Платить будем серебряной монетой и солью. Мы можем себе это позволить, оказывается.

— Однако! — крякнул Деметрий, опустившись на стул. Он был одет в шелковую рубаху и нарядный плащ, сколотый золотой фибулой. — Это серьезно. Берем парней только из хорутан, или из новых земель тоже?

— Любых словен бери, — сказал после раздумья князь. — Неважно, из какого племени, иначе недовольство в новых жупанствах пойдет. За пятнадцать лет службы такой воин и вовсе забудет про свой род. Все равно он из родной веси в изгои уходит.

— Что по условиям сказать? Воины волнуются, князь. Им ясность нужна, — прямо спросил Деметрий. — С тех пор, как данам надел земли был обещан, в умах брожение идет. Многие недовольны. Говорят, несправедливо это.

— Ты прав, — ответил, подумав, Само. — Условия такие: еда, доспех и оружие — мои. Сломанное и потерянное покупают сами, на государственной мануфактуре. В год четыре солида жалования и доля в добыче. Срок службы — пятнадцать лет. При увольнении — три манса доброй пашни в землях новых племен. Мы их там прямо сотнями расселять будем. Если воин увечье получит и срок не выслужит, то пойдет на княжескую службу. Подыщем ему дело.

— Точно только две тагмы набирать будем? — почесал затылок Деметрий. — Может, сразу пять? От желающих отбоя не будет.

— Денег не хватит, — с сожалением сказал князь. — Ты забыл, что у нас еще конные турмы[16] в Моравии тренируются? Они тоже недешево обходятся. Бери самых лучших парней и гоняй их до седьмого пота.

— Все сделаю, — кивнул Деметрий. — Завтра же всем старостам эстафету пошлю, чтобы охочих ребят присылали. Думаю я, нужно тагмы до пяти сотен увеличить, государь. Так у нас две тысячи справной пехоты будет. Вытянем?

Самослав вопросительно посмотрел на Любаву и Збыха, которые начали совещаться между собой, перебрасываясь цифрами таможенных сборов, урожая полбы и уловом рыбы.

— С трудом, но вытянем, государь, — сказал вскоре Збыслав. — А вот через пару лет, когда чеканку монеты наладим, то вытянем легко. Думается нам, до пяти тысяч регулярного войска прокормим.

— Пять тысяч — это хорошо, — задумался Само. — Среди словенских племен у нас соперников не будет. Только каган, король Хлотарь и лангобарды. Те и двадцать, и тридцать тысяч войска выставят.

— Так то не войско, а ополчение из хуторян, — презрительно возразил Деметрий. — У нас таких вояк в каждой веси по десятку.

— Не скажи, — возразил Само. — Франки с добрым оружием на войну приходят. И бойцы они отчаянные. Смерти не боятся, отступление позором считают. Не стоит их недооценивать. А уж конница лангобардов нас и вовсе в порошок сотрет. Там катафрактов одних около двух тысяч. Вспомни, как их король Аутари двадцать герцогов франков расколотил. Ведь едва десятая часть из того войска обратно домой вернулась.

— Да, — уныло кивнул Деметрий. — Конница у лангобардов отменная. Они войско экзарха Равенны в позапрошлом году просто растоптали. Хорошо хоть, города толком брать не умеют, и между собой собачатся без остановки.

— В Сиротской сотне уже человек сорок в нужный возраст вошли, — напомнил князь. — Там парни обучены, да еще и грамотные, в придачу ко всему.

— Да, помню, — кивнул Деметрий. — Пару-тройку лет послужат, и готовые десятники будут. Устав знают, караул могут нести, оружием владеют. Их в первую очередь возьму. Пойду я, государь. Задача понятна, к следующей весне еще две тагмы развернем.

И он вышел, улыбнувшись жене, которая смотрела на него с немым обожанием. Удивительная пара, смуглый горбоносый грек с Сицилии и худощавая словенская девчонка с льняными волосами. Они были совершенно не похожи друг на друга, но жили душа в душу, почти не ссорясь.

— Давайте продолжим, — сказал Самослав. — Тебе, Збыслав, необходимо будет чеканку новой монеты наладить. Я думаю, для начала нам нужно сделать что-то вроде ромейской гексаграммы, которая 1/12 солида стоит. Только что-то поприличнее на вид, не такое уродство.

— Да, государь, — кивнул Збыслав. — Но шесть скрупулов[17] серебра — это для крупных покупок. Для купцов подойдет прекрасно, а вот для того, чтобы в кабаке рассчитаться — не годится, слишком крупная монета будет. Нужно чеканить деньги половинного веса, и даже четвертушки. И с разными рисунками, народ-то у нас неграмотный. А лучше и вовсе разных форм, и сразу с дырками.

— Думаешь, на себе носить будут? — задумчиво спросил князь, вспоминая традицию ношения монисто в истории своей бывшей Родины.

— Конечно, будут! — синхронно кивнули Збых и Любава. — И еще перед соседями похваляться начнут, на чьих дочерях и женах больше денег висит. Это же готовое приданное.

— А для крупных платежей что будем использовать? — спросил князь, уже имея в голове готовый ответ.

— Слитки будем использовать, — ответил Збыслав, — которые по цене ромейскому солиду будут равны. Я монету такого размера даже представить себе не могу. Она же с ладонь размером будет.

Задача была непростой. Восемьдесят два грамма серебра, которые соответствовали по стоимости константинопольской номисме, бесспорному эталону среди всех валют и, впрямь, были тяжеловаты для одной монеты. А вот, если разделить ее на три, то, как раз получается обычный Петровский рубль. У Николая Семеновича был когда-то такой, он двадцать восемь граммов весил.

— Да, это и, правда, слишком много. Надо монету в треть солида чеканить, — сказал Самослав. — Она будет франскому тремиссу равна. На ней изобразим щит и меч. Назовем эту монету — рубль.

— Э-э…, а почему рубль? — озадаченно спросил Збыслав.

— Потому что его все равно на куски рубить будут, — со знанием дела пояснила Любава. — Это ж можно целую овцу купить, и еще немного останется. Вот увидишь, станут обрубками расплачиваться, если мелкой монеты в достатке не будет. А вот корову очень удобно покупать — ровно девять рублей.

— И все штрафы будем собирать в новой монете, — с робким предвкушением сказал почтенный глава Денежного Приказа. — Не мехом, не солью и не быками! Мне эти шкурки проклятые снятся уже! И воинам платить ровно рубль в месяц. Не больше и не меньше! Велес, благослови нас! Радость-то, какая!

— Это не все, — махнул рукой Самослав. — Нужно разменную монету сделать. Сто мелких монет из меди будут равны одному рублю.

— А почему сто, государь? — на лицах финансистов было написано неописуемое удивление. — Так же не делает никто. Весь счет идет кратно трем и дюжинам. Странно это, хотя, считать куда легче будет.

— Десять копеек — гривенник, двадцать пять копеек — четвертак, который ромейской гексаграмме равен будет. Эти монеты из серебра отчеканим, — продолжил князь свою мысль. — Вот их с дырками и делайте, пусть население радуется. Новые деньги из меди будут называться копейками, — продолжил князь. — На них всадник с копьем будет изображен, который змея поражает.

— Святой Георгий? — поразилась Любава, которая уже давно крестилась и частенько захаживала в церковь вместе с мужем.

— Бог Яровит? — понимающе спросил Збыслав. — Воинам понравится! Только, государь, надо полкопейки делать и даже четверть. Четверть копейки будет миска каши стоить, или стакан выпивки в кабаке.

— Да, наверное, — протянул князь, оценив стоимость товаров в собственном княжестве. — Тогда монета в полкопейки будет называться грош, а четверть — полушкой. Только рисунок разный нужно сделать, иначе народ путаться начнет. И не тяни с этим, там мастер Никифор уже к работе готов.

— Тут у меня, государь, одна неплохая мысль возникла, — продолжил Збыслав. — А мы можем новые деньги на четверть легче сделать, чем само серебро будет стоить? Это ж какие деньги казна сэкономит!

— Конечно можно! — улыбнулся князь. — И даже нужно. Только на десятую часть, а не на четверть! И не вес снижать, а пробу металла. Иначе тут же начнут фальшивую монету бить, а потом на торг нести. И в жадности тоже нужно знать меру, Збыслав.

Соратникам князя еще предстоит выучить, что такое эмиссионный доход и фиатные деньги. А также узнать, как сказался Медный бунт в одном очень далеком царстве на здоровье некоторых высокопоставленных чиновников. Ведь желание казны заработать сразу и много иногда заканчивается выбрасыванием виновных прямо на копья озверевших воинов. Збыслав и Любава отличались редкостным здравомыслием, а потому была надежда, что подобных ошибок они не допустят.

Август 625 год от Р.Х. Новгородские земли.

Арат ехал по дороге, стрелой пронзившей лесную чащу, что раскинулась по левому берегу Дуная. Она шла от брода до брода, обрастая по бокам малыми и большими весями. Еще недавно не было здесь ничего, это Арат помнил совершенно отчетливо. Еще несколько лет назад не было. Он же тогда со своими бывшими господами на эти земли в набег ходил. Лес глухой здесь был, и более ничего. Удивило Арата и население, что не было здесь сплошь дулебским, как раньше. Были села хорутанские, были такие, где и дулебы и хорутане вместе жили, а кое-где и вовсе слышна была германская речь. Видно, князь повелел челядь, что пригнали сюда после разорения Кёльна, на землю посадить. Примечал Арат и богатые дома старост, а уж усадьба жупана Моимира и вовсе заставила его от удивления раскрыть рот. Терем большой, крытый деревянной черепицей, с печными трубами, гордо смотрящими в небо. Пол из деревянных досок, а не утоптанная земля, как привычно было Арату. Бедно они еще в своей Моравии живут, не обросли жирком, чтобы такие хоромы себе рубить. Да и жены Моимировы, разодетые в шелка и увешанные золотом, пробудили зависть в сердце всадника. Не было у него пока такого богатства. Ведь только-только на себя работать начинают, только что сильный аварский отряд прогнали, о чем жупан спешил доложить князю лично. Пять сотен — совсем немало, а они своими силами справились. Есть, чем гордиться. А еще он десяток лучших воинов с собой взял. Тех, кто в той битве отличился.

— Ды…! Мать…! Да чтоб меня! — воин из тех, кто с Аратом в столицу поехал, тыкал вперед рукой, словно малоумный. На его лице было написано неописуемое удивление. Его звали Неждан, и до этого он из мораванских земель не уходил.

Арат, который в задумчивости поднял голову, оторопел. Он и не заметил, как до самого Новгорода доехал. Только не узнавал он тут ничего. На стрелке, где река Инн и Дунай сливаются, стояла небольшая каменная крепость на четыре башни с высоченными стенами, а рядом с ней вели второй каменный пояс, пристраивая городскую стену к княжеской цитадели. И был тот второй пояс куда ниже, чем первый, но намного, намного длиннее. Недостроен он был, и люди на деревянных лесах суетились, словно муравьи, укладывая камень за камнем и поднимая наверх ведра с известью. Работы здесь было не на один год. Старый острог, который и видел Арат когда-то, остался на своем месте, но выглядел по сравнению с новым городом непередаваемо жалко. Словно курная избушка рядом с боярскими палатами.

— Да это же почти как Сирмий, — выдохнул Арат, который бывал когда-то в южных землях. — Если еды вдосталь, такой город и не возьмет никто!

Мужичок, который на плоту перевозил людей на тот берег, заикнулся было о плате, но увидев серебряную звезду на шее Арата, вмиг заткнулся и оттолкнул плот шестом. Через пять минут мораване сошли на мостки, что построены были у самого Новгорода. Всадники не смогли унять любопытства, и объехали большой город, что уже расположился внутри будущих стен и был размечен на ровные кварталы.

— Ров копают, боярин! — опять ткнул рукой воин, когда они объехали городские укрепления, что были еще в строительных лесах. — Не иначе, остров будет! Это ж сколько народу положить придется, чтобы такую крепость штурмом взять!

— Нисколько! — отрезал Арат. — Никто в своем уме на такие стены не полезет. Посмотри на высоту. Ни одна лестница не выдержит, сломается под весом тел. А если кто и полезет на стены, их из башен лучники расстреляют. Вон, смотри, бойниц сколько! Знающий человек строил. Я такие стены только у ромеев видел.

— А как же такой город взять-то? — широко раскрыл глаза Неждан.

— Осадой, — пожал плечами Арат. — Ждать, пока еда закончится. Хотя нет, смотри, стены княжьего замка вплотную к воде стоят, а рядом причал для ладей и ворота малые. Не закончится здесь еда, ее по реке привезут.

— А если перехватить ладьи! — азартно сверкнул глазами Неждан. — Тогда что делать будут?

— На башни глянь! — показал Арат. — Баллисты ромейские стоят. Я такие видел, они копьями и камнями бить могут. Утопят они вражеские лодки. Как пить дать, утопят!

— Так значит, такой город совсем никак не взять? — Неждан, казалось, был даже расстроен.

— Почему не взять? — пожал плечами Арат. — Предатель может ворота открыть. А на этот случай цитадель есть, где князь с войском укроется. Смотри, княжья крепость прямо на воду выходит. Как ты эти стены из воды штурмовать будешь? Никак! Только с суши, с западной стороны. Внешний город если и возьмут, то цитадель хоть сто лет обороняться может. Вода есть, еда есть… Толково тут все построено, Неждан. Князь и в наших землях обещал крепкий город поставить, да только я и не думал, что у него такой размах. Не мелочится наш государь.

А вокруг, словно вода в котле, кипела жизнь. По улицам города ехали телеги, которые везли мешки с зерном, шерстью, какими-то ящиками или вовсе были укрыты кожами и полотном. Жители обосновались в разных кварталах города, которые тут называли концами. Кузнечный конец, Ткацкий конец, Денежный, где строили монетный двор, Золотой, где работали ювелиры (их пока было всего два), Приказный, Боярский, Купеческий… Все мастерские были вынесены за стены, уж слишком тесно тут будет скоро, хотя еще были проплешины пустырей, где пока ничего не строилось. Место, где поселилась элита княжества, военная и торговая, в народе прозвали Белым городом. И чувствовалась в этом тоскливая зависть. Ведь немалая часть людей, что возводили тут себе каменные хоромы, родилась в землянках и грелась зимой, прижимаясь к голодным братьям и сестрам. А вот Кожевенная и Красильная слобода, к вящей радости горожан, остались на другом берегу Инна, и лишь особо удачный порыв ветра доносил их вонь до княжеских палат.

Арат въехал в ворота замка, куда его пропустила воротная стража. Здесь его знали, не так много воинов белого плаща удостоены. Государевы палаты были выстроены из камня и в два этажа, и воины из словенской глухомани негромко переговаривались и подталкивали друг друга локтями. Два житья, одно над другим! Видно, места у князя совсем мало, раз начал ввысь свою избу строить.

— К князю. Жупан из Моравии, — сказал Арат воинам у входа.

Странно, подумал он. Мальчишки на страже стоят, лет по шестнадцать, не больше. Но глаза у них цепкие, движения плавные, а воинские пояса, перехватывающие кольчужную безрукавку, как влитые сидят. Не иначе из Сиротской сотни отроки, что ни матери, ни отца не знают. Хитро! Знать, опасается ворогов князь, раз безродных сопляков поставил себя охранять. От них предательства ждать не приходится. Он им и за отца, и за мать.

— Подождать нужно, боярин, — коротко склонил голову стражник. — Пройди в покои, тебя позовут к государю. А воинов твоих разместят на отдых, им нельзя сюда.

Ишь, какие порядки завелись! — подумал Арат. Давненько я в Новгороде не бывал. Надо почаще из своей глуши выбираться. Его проводили в покои с высоченными потолками. В два человеческих роста, не меньше! Служанки, одетые в одинаковые сарафаны, с чепцами на головах, споро накрыли стол, не произнеся ни звука. Арат неторопливо поел, с любопытством глазея на каменные стены и потолочные балки, что держали на себе полы второго этажа. Оглядел он и добротную мебель из резного дерева. Роскоши здесь особой не было, но все вокруг казалось очень надежным и основательным. Странным показалось это Арату, не строили здесь домов из камня, холодно в них. Да и крыша из черепицы, невиданная в этих землях, удивила мораван несказанно. Не сгорит она, даже если факел на нее бросить.

— Боярин, тебя князь зовет, — служанка поманила его за собой.

Немолодая тетка с жестким лицом, в углах рта которой залегли глубокие горькие складки, пошла по коридору. Германская рабыня, догадался Арат. Речь словенская неродная для нее. Служанка шла, не оборачиваясь, и Арат следовал за ней, пока не попал в рабочие покои, где его и встретил князь Самослав.

— Арат! — широко улыбнулся он, и обнял жупана. — Наслышан уже о ваших делах! Садись, рассказывай!

Арат сел за стол князя, заваленный свитками. Разговор будет долгим, ведь тот бой готовили не один месяц, изматывая людей бесконечными тренировками.

— Обры, князь, в этот раз с севера пришли, — начал рассказ Арат. — Если бы не тесть, конец бы нам настал. Он весть подал, что они в земли словаков пошли за данью. Да только слишком много их для этого было. Тарханы с собой полусотню воинов берут, а то и три десятка. А тут пятьсот всадников! Их же кормить надо. А откуда в словенской веси еды на такую ораву? Мои люди сопроводили их, а потом того мальчишку встретили. Ну, ты его знаешь…

— Без имен! — поморщился князь, выставив ладонь вперед. — Если узнает кто о нем, парень смерть лютую примет.

— Ну…, — замялся Арат, — в общем, он нам сказал, куда обры пойдут, и откуда ударят. Ну, а дальше все было так, как готовили. Отряд Батбаяра мы почти так же заманили.

— Как новые седла и копья себя показали? — спросил Само.

— Отлично, государь! — кивнул Арат. — Если бы не они, да новые щиты, не сдюжили бы мы. Мы пока, говоря по-честному, против всадников из знатных родов словно дети. Их же сызмальства воинскому делу учат.

— Молодец! — хмыкнул князь. — Думал, хвалиться победой начнешь. А наш…э-э-э… друг не пострадал?

— Ушел, государь, — ухмыльнулся Арат. — Я сам проследил за этим. Воины злы на него, мочи нет. Он два десятка коней подстрелил. Трех хороших жеребцов и вовсе добить пришлось.

— А людей? — со смешинкой в глазах спросил Само.

— Из людей один ранен, — развел руками Арат. — Ногу придавил, когда конь на бок упал. Не успел соскочить, нога в стремени застряла.

— Хорошо, — кивнул князь. — Теперь слушай, Арат. Завтра горожан соберем, и всех бояр, кто в городе. Тем парням, что с тобой пришли, при всем честном народе гривны на шею повесим. Ну, и доспех от меня лично каждый в подарок получит.

— О-ох! — Арат чуть не задохнулся от восторга. — Да они за тебя в огонь и в воду! За такое-то! Им же теперь вся Моравия завидовать будет.

— Теперь о тебе речь пойдет, — продолжил князь, как ни в чем ни бывало. — У моей жены подарки для Млады и Эрденэ готовы. Платья нарядные, гребни, платки, зеркала, бусы, серьги и прочая бабская дребедень. Людмила целый сундук собрала. Твои жены должны блестеть, как новый ромейский золотой. Как они там, кстати, не ссорятся?

— Случается, — поморщился Арат. — Как между двух огней живу. Одна вроде как старше, а вторая ханская дочь. Каждая себя главной считает. Ну, и Эрденэ степнячка, кровь горячая. Сам понимаешь…

— Вот потому я других жен и не беру, — ухмыльнулся князь в усы. — Жить хочу спокойно. У нас с тобой неувязка одна есть, Арат.

— Какая? — несказанно удивился жупан.

— Народ твой от подати на десять лет освобожден, помнишь? — спросил князь. — Получается, ты у меня бесплатно работаешь, да еще и воюешь. Непорядок!

— Да…, — замялся Арат. — Что ж теперь. Потом свое возьму.

— Хочу племя голеншичей под свою руку привести, — сказал Самослав. — Я туда с одной тагмой пойду, и ты со мной. Обры в те земли больше не сунутся, им сейчас не до того будет. И пока твой народ подати не платит, то дань с них тебе пойдет, и людям твоим. А потом как все остальные жупаны будешь, десятая доля твоя.

— А если другие племена тоже примучим, княже? — загорелись глаза Арата.

— Лупиглян еще можете под себя забрать, — сказал князь, подумав. — Мелкое племя, слабое. Дальше ходить не нужно. Ополяне и висляне сильны, их пока трогать не стоит. Нам большая война не нужна, обожди пару лет.

— Вот хорошо-то, — зажмурился в предвкушении Арат. — Неужто я как другие жупаны заживу!

— Пригони оттуда сотню семей, — сказал ему Самослав. — Топоры, серпы, косы и сохи я тебе дам. Коней у тестя попросишь. Выбери свободную землю, а я тебе на нее грамоту выпишу. Те люди оброк тебе давать будут.

— Хорошо, государь, — обрадовался Арат.

Он, пока сюда ехал, насмотрелся на то, как богатые горожане одеты. Ему даже стыдно стало за стоптанные сапоги, потертый плащ и простую рубаху. Самослав, видя его радость, добавил:

— Ты и воины твои нарядную одежду получите. Негоже таким воинам в обносках ходить. И вот еще что. У меня теперь толстое сукно валяют, благо бараньей шерсти много, воины твои к зиме теплую одежду получат. Такой ни у кого не будет.

— Вот спасибо! — еще больше обрадовался Арат. — А то, стыдно сказать, воины на пастухов похожи.

— Город-то осмотрел? — улыбаясь, спросил его князь.

— Осмотрел, — кивнул Арат. — Не хуже Сирмия.

— А ты был там? — князь внезапно напрягся и впился глазами в жупана.

— Был, конечно, — удивленно посмотрел на него Арат. — Я же в поход не единожды ходил. И в ромейские земли, и в дулебские, и к чехам. А Сирмий еще великий Баян у ромеев отнял. Как только обры города по Дунаю взяли, так на юг словене просто рекой потекли. И хорваты, и сербы, и даже часть мораван туда ушла. А уж мелких племен и вовсе не счесть. Из них войничи самые свирепые из всех. Потому и прозвались так, уж очень воевать любят.

— Войничи — это не бойники, случайно? — удивленно спросил князь.

— Да, среди них поначалу много бойников было, — кивнул Арат. — Да только перебили их скоро. Они же все головой тронутые, подземным богам службу служат. Для них убийство — жертва священная. Войничи у них многие обычаи переняли. Колья в землю вкапывали, а потом на них десяток человек животами насаживали, одного на другого. А бывало, пленных ромеев тысячами избивали, даже выкуп не брали за них[18]. Ну, чистое зверье, княже! Бывало, всадников мутило, когда они такое зверство видели. Ведь те племена целые области опустошали!

— Это хорошо, — князь в задумчивости барабанил по столу, отрешенно глядя куда-то мимо Арата. Казалось, он его даже не слушал. — Это очень хорошо, что ты там был.

— Да я не один такой, — пояснил жупан. — У меня человек двадцать там бывали. Мы кагану службой обязаны были, как сыновья всадников. — Он нахмурился и, вспомнив, добавил. — Только добычу мы получали наравне со словенами. Обидно до слез было.

— А что теперь с городами теми? — спросил Самослав Арата. — Люди там живут? И как авары эти города взяли?

— Осадой взяли, — пожал тот плечами. — Император Тиберий тогда с персами воевал, у него в этих землях и войска, почитай, никакого не было. А Сирмий три года держался. Крепость ведь неприступная.

— А потом что было? — с жадным любопытством спросил князь.

— А потом ромеи город сдали, — пожал плечами Арат. — Там ведь тысячи человек жило, а они каждый день есть хотят. Отпустили их восвояси, только ограбили до нитки. А так не убили никого, и даже баб не тронули.

— Значит, город сейчас пустой, — задумчиво сказал князь.

— Да, можно сказать и так, — кивнул Арат. — Ну, может пар сотен человек и живет там. И то больше словене и гепиды. Рыбу ловят, да скот на развалинах пасут. Город-то каган сжечь приказал.

— Хм, — задумался князь, а потом стукнул ладонью по столу. — Ну, что же, так даже лучше. Пойдем-ка к столу, Арат. Я тебя такой настойкой угощу, какой ты в жизни не пробовал. Бояре Горан и Лют скоро подойдут, и сам владыка Григорий. Они тоже ту настойку очень сильно уважают.

Неделю спустя Арат ехал из Новгорода, а сзади него ехала телега с подарками и казной. Кроме сундуков с платьями и бабскими украшениями, он вез ларец с деньгами. Каждый всадник из конных турм получит жалование за месяц — десять серебряных монет с дыркой посередине. У них еще по краю какие-то знаки непонятные выбиты. Читать Арат не умел, но то, что десять таких монет золотому тремиссу равны, запомнил сразу. Да, и самый тупой из его воинов это мигом усвоил, когда в кабаке выпивку заказал, и той монетой расплатился, получив на сдачу горсть меди. Накупили воины и подарков на эти монеты. Они, откровенно говоря, в мораванских землях без надобности были. Словене там и без них распрекрасно живут. А вот таких платков, гребней и ножей из переливающейся волнами стали в мораванских землях точно нет. Хотя, если там такие монеты будут, то торговцы из Новгорода мигом нагрянут. И Арат задумался о том, где в своих землях торг поставит. Да и думать нечего! Вот прямо у своего нового острога и поставит. Он расположился как раз напротив развалин старого римского городка. Как его там? Виндобона!

А в княжьих палатах в это время шла беседа, о которой Арат знать не мог. Большой боярин Горан сидел напротив князя, что задумчиво смотрел в окно, ставни которого ввиду теплого лета были открыты настежь. Шум строящегося города врывался в его покои, напоминая Самославу прошлую жизнь. Раньше тут куда тише было.

— Непросто все в Моравии, княже, — прогудел Горан, положив могучие руки на стол. Он не носил шелка, презирая роскошь. Лишь гривна на шее, данная ему за доблесть, тускло переливалась серебряными бликами. Да и сапоги у него стоили столько, сколько раньше он и во сне представить себе не мог. И плащ был дорогой, и оружие, и дом он себе каменный строил. А в остальном Горан был все так же неприхотлив, как и раньше.

— Воины там себя, словно аварская знать держат, — продолжил он. — Словенских баб обижают, веси грабят порой.

— Ожидаемо, — задумчиво ответил князь, по-прежнему глядя в окно. — Платить нормально надо, и не будут безобразничать. Я скоро поеду в те места суд править. Придется мне родовичам виры за обиду выплатить, а с воинами разговор провести. Но меня больше другое волнует. Эрденэ!

— Там все еще хуже, — поморщился Горан. — Она себя ханшей почитает, а не женой жупана. Своенравная баба, хоть и молодая совсем.

— Думаешь, будет мужа на измену подбивать? — задал князь прямой вопрос.

— Думаю, будет, — кивнул Горан. — Хоть и из нищего племени она, а спеси на десятерых хватит. Младшая дочь, балованная. Власти хочет, князь, но неумна, слишком много болтает. А людишки-то слушают, да мне несут «слово и дело». Я уже замаялся награды выдавать. Послухи[19] просто вереницей идут.

— Наблюдай пока, — обронил в задумчивости князь. — Ничего не делай, собирай сведения. Но не проспи, если к бунту дело пойдет. Полтысячи всадников — большая сила. Если восстанут, кровью умоемся.

— Лучшее средство против глупых мыслей — это война, княже, — испытующе посмотрел на него Горан. — В походе глупые мысли вмиг пропадают. Там совсем другие заботы. И крепко ошибся ты, князь, когда жупану позволил войском командовать.

— Прав ты, Горан, — согласился князь, — но на тот момент не было у меня другого выхода. Я скоро на племена ляхов пойду. Надо это войско на землю сажать. Мне кочевники посреди княжества не нужны. Ведь чистые разбойники, молнию Перуна мне в зад!

В то же самое время. Август 625 год от Р.Х. Провинция Пафлагония. Имперские земли.

Ставка императора Ираклия переезжала по стране непрерывно, словно болгарское кочевье. Несколько сражений, в которых победили ромеи, подняли боевой дух на немыслимую ранее высоту. В армии уже и забыли, когда в последний раз персов били. А тут император, который даже спать ложился со «Стратегиконом» великого Маврикия, проявил чудеса изобретательности, и разбил троих непобедимых персидских полководцев по очереди. И Шахин Вахманзадеган, и Шахраплакан, и даже великий Шахрбараз, любимец царя царей Хосрова, потеряли свои войска, лагеря, припасы и даже гаремы. Персия еще не была сломлена, и в ее бездонных недрах набирали новую армию, куда и влились бежавшие ветераны победоносных кампаний. Но Империя, наконец, получила долгожданную передышку. Все до одного понимали, что эта передышка не будет длинной. Двадцатилетняя война истощила оба великих государства, которые превратились лишь в бледное подобие самих себя. И у каждого государства оставалось сил лишь на один удар, не больше. Ближний Восток лежал в руинах, а монофизитский Египет, который ненавидел константинопольских попов — монофелитов, ждал избавления от власти фанатичных ромеев. Трактовки священного Писания различались в деталях, малопонятных непосвященным, но в Империи шла настоящая буря, грозившая разорвать ее на куски. С кафедр взашей гнали почтенных епископов, из монастырей гнали монахов-монофизитов, а солдаты, которым было плевать на эти тонкости, под шумок грабили и убивали всех подряд. Пытки и гонения священников привели к тому, что население начало возмущаться, а имперские наместники выводили войска и топили бунты в крови. Египет, Сирия и Иудея обреченно ждали развязки.

А вот в шатре императрицы Мартины никто не чувствовал этих волнений. Победы императора в войнах подняли ее авторитет до небес. Теперь никто даже не смел открыть рот, чтобы сказать, что господь карает нечестивую пару, поразив одного из наследников глухотой, а другого наградив неподвижной шеей. Мартина наслаждалась жизнью, наслаждалась преклонением войска, по которому ползли разные слухи (не без ее помощи, разумеется), наслаждалась обожанием мужа, который свято поверил в предсказание далекого архонта дикарей. Да и как не поверить, когда жена всегда рядом, а несокрушимый хирд данов в последнем сражении буквально смел персидский фланг. А уж Сигурд Ужас Авар, который вышел из той битвы, покрытый чужой кровью с ног до головы, и вовсе стал легендой в ромейском войске. Персидские стрелы бессильно отскакивали от его доспеха, приводя в ужас суеверных горцев.

Доместик Стефан стоял в шатре императрицы, смиренно склонив голову и сложив руки на изрядно отощавшем брюшке. Он уже и забыл, когда радовал себя новым блюдом, тщательно обдумывая составляющие его ингредиенты. Небогатое размеренное существование в недрах пыльного архива осталось далеко в прошлом. Беспокойная кочевая жизнь не прошла даром, и он стал поджарым, резким, а лицо его дочерна обожгло немилосердное южное солнце. Он теперь был похож скорее на каменотеса, чем на слугу императора. Обычно лица евнухов были бледны, ведь они редко видели солнце. Сегодня Стефан сделал еще один шаг, который по достоинству оценят все те, кто понимает знаки лучше любых слов. Он, приехав из болгарских земель, сначала пошел на доклад к императрице, а не к собственному начальству, и этот его шаг был вызовом.

— Кирия, — склонился он в глубоком поклоне, когда Мартина выплыла из-за гобелена, что служил перегородкой. — Я счастлив лицезреть вашу божественную красоту. И я пришел с докладом именно к вам, чтобы получить указания, что именно и как доложить патрикию.

— А ты отчаянный, доместик Стефан, — с веселым удивлением посмотрела на него августа. — Делаешь ставку на одну лошадь?

— А как еще можно выиграть сразу и много? — с непроницаемым лицом ответил евнух, который за всю свою жизнь не сделал ни одной ставки. Он, единственный из всех жителей Константинополя, был совершенно равнодушен к скачкам. Императрица, сверкая мелкими белыми зубками, заразительно расхохоталась, по достоинству оценив наглость своего нового слуги.

— Не боишься заиграться? — спросила она, погасив улыбку и снова став собранной и деловитой. Той, кого боялись, как огня. — Александр не простит тебе этого.

— Зато вы заметили мой поступок, госпожа, — все так же прямо ответил Стефан.

— Ты точно, евнух? — подозрительно спросила его Мартина. — Ты совершенно не похож на этих бездельников. Они без конца льют сладкую цветистую лесть, и лишь единицы из них способны сделать что-то полезное. Твоя речь не похожа на бессмысленную болтовню моих слуг.

— Увы, госпожа, — развел руками Стефан. — Мне не суждено стать отцом.

— Переходи к делу, — нетерпеливо сказала Мартина. — Тебе надо спешить к патрикию, иначе не миновать беды. Коротко!

— Если коротко, то болгары с нами, госпожа, — торжественно ответил Стефан. — А если быть более точным, то не против нас.

— Вот как? — задумалась императрица, перебирая в своей хорошенькой головке одну комбинацию за другой. — Это многое меняет. Нашему величеству надо подумать, а ты пока можешь идти. Мы позовем тебя, когда нам понадобятся подробности.

— Да, моя госпожа, — склонился в поклоне Стефан, пятясь к выходу. В его руки перекочевал увесистый кошель с серебром, который подал ему кубикулярий императрицы. — С нетерпением буду ждать, госпожа.

Добрята скакал в отряде ханской свиты, теперь уже занимая в ней место по праву. Никто больше не считал его нахальным полукровкой и выскочкой. После того, как мальчишка, почти мертвый от усталости, догнал отряд, имея в колчане всего две стрелы, отношение к нему резко поменялось. Тудун Эрнак не терпел полутонов в оценках людей, ведь он был воином. И то, что сделал Ирхан из племени кочагир, было в его глазах достойно всяческого уважения. Нарядную одежду и меч с золоченой рукоятью он вручил Добряте при всем войске, вызвав одобрительный рев воинов. Они тоже по достоинству оценили подвиг мальчишки из слабого племени. В одиночку прикрыть отход своего хана, отбиваясь от полусотни воинов — да о таком песни у костров слагать будут.

Они шли на восток, туда, где за девятью кольцами земляных стен сидел аварский каган. Весной войско идет в поход, и вся знать кочевого государства собиралась в междуречье Тисы и Дуная, чтобы получить последние указания, назначить время и точки сбора. Не так-то просто вывести в поход десятки тысяч всадников и бесчисленные толпы словенской пехоты. А еще сложнее управлять всей этой ордой. Каган, который учился воевать в походах отца и старшего брата, был опытнейшим воином. А потому он проводил встречу за встречей, принимая в своем хринге одного степного хана за другим. Войско такого размера должно пойти множеством дорог, иначе корма для десятков тысяч коней просто не найдется. Сюда же вскоре прибудут словенские вожди из-за Дуная, без которых аварские набеги были в принципе невозможны. Как бы ни презирали благородные всадники своих словенских рабов, именно они наводили переправы, именно они первыми шли в бой, и они же лезли на стены, подставляя головы под струи кипятка и горячей смолы. Кочевники не унижались до такого, выбивая точными выстрелами из луков защитников на стенах. Ну, и добычу, конечно же, первыми получали именно они.

Добрята уже был тут, и колоссальные кольца из земли и частокола теперь будили в нем лишь легкое любопытство, не более. Они разбили свои шатры между шестым и седьмым кольцом. Каган пока не мог принять их, его ставка была полна гостей. Тем не менее, слуги Величайшего проявили максимальную любезность, обеспечив небольшой отряд едой, которую им приготовят рабы из деревни, что стояла неподалеку. Им даже дали для услуг какую-то тетку из местных, и теперь она робко мялась рядом, не смея поднять глаза на грозных гостей.

Добрята мазнул взглядом по рабыне. Баба, как баба, ничего особенного. Изможденное лицо без возраста, испещренное глубокими морщинами, натруженные руки с черными ногтями и потухший равнодушный взгляд — вот верный признак невольника. Босые ноги в застарелых струпьях, не знающие обуви до самых морозов, и ветхая бесформенная рубаха до колен довершали картину уныния и душевной боли. Так выглядели все рабы. Добрята, как младший, отвечал за стоянку и он, подражая всадникам, покрикивал на бабу:

— Эй, ты, как тебя?

— Милица, господин, — испуганно ответила та, от неожиданности подняв на него глаза. Добрята поморщился, он совершил ошибку. Какое может быть дело знатному всаднику до имени рабыни?

— Принеси воды, разожги костер и приготовь еду на десять воинов. Зерна не нужно, мясо давай. Поняла меня, старуха?

— Да, господин, — сказал та, снова опустив глаза. — Конечно, господин. Я пойду?

— Иди, — важно сказал мальчишка.

Быть знатным всадником ему нравилось, сын хана как-никак. Это куда лучше, чем у тетки жить, будучи попрекаемым за каждый кусок. А тут такой маленький, но такой сладкий кусочек власти. Даже голова закружилась. У кочагиров порядки попроще были. Они и рабы жили почти одинаково. Только рабы одевались в обноски, и доедали то, что от господ оставалось. За живой скот их никто не держал. Тут же куда суровее порядки были. Хотя, и в племени Уар все несложно было. Есть хороший конь, меч, шлем и доспех — и ты уже знатный воин. Нет меча и доспеха — ты обычный пастух с луком и деревянной булавой, каких тысячи. А у Добряты рукоять золотом украшена так, что сразу же все взоры к себе притягивает. Не поскупился тудун Эрнак. Достойно отдарился, сразу же выделив Добряту из остальных воинов.

Они прожили так три дня, когда из крепости кагана вышел отряд всадников самого непривычного вида. Впереди ехал молодой воин в богато расшитом плаще. Добрята углядел у них бритые головы с пучком волос на макушке или на затылке, заплетенным в косичку. Для авар, которые длиной волос спорили со своими женами, это было удивительно. Все объяснил Бури, который сплюнул в пыль, сказав:

— Болгары! Ненавижу болгар!

— А что с ними не так? — осторожно поинтересовался Добрята. — Они же тоже служат великому кагану, как и мы.

— Они служат то нам, то тюркютам, — воин проводил кавалькаду злым взглядом. — Я воевал вместе с ними. Я воевал против них. Поганый народ, хуже словен! Без обид, парень.

— Поехали! — приглашающе махнул рукой тудун Эрнак. — Нас уже ждут.

Они вскочили на коней и поехали в ставку кагана, до которой было полчаса неспешной рысью. Они заберут свои шатры на обратном пути, ведь среди кочевников нет воров. Украсть у своих было немыслимо, так же, как и солгать сородичу. Чужака можно было обмануть, ограбить и даже убить, это не порицалось обычаями. А уж если продать иноземца в рабство, то это было тем поступком, которым порядочный степняк похвалится жене, а та, раздуваясь от гордости, понесет эту радостную новость по всем соседям. Но обидеть кого-то из своих — это считалось просто немыслимым позором.

Дворец кагана был все таким же, каким его запомнил Добрята по прошлому разу. Огромный деревянный сарай из потемневших бревен с крошечными окошками. Стены его помещений были густо завешаны коврами и гобеленами. Коврами же были застелены полы, и они были затоптаны донельзя. У хана за последнее время было много гостей. Тут и там стояла разномастная резная мебель, награбленная в разное время и в разных местах, и висели бронзовые лампы, в которых тусклым светом горело масло. Великий каган сидел на стопке ковров, возвышаясь на локоть над землей, а его по-молодому цепкие глаза прошлись по тудуну Севера и его спутникам, что согнули спины в глубоком поклоне. Его длинные, блестящие от масла волосы были тщательно расчесаны и спускались до поясницы, а роскошная рубаха из ромейской парчи была заляпана пятнами жира. Видно, множество пиров ей пришлось пережить.

— Легок ли был твой путь, Эрнак? — спросил каган. — Здоров ли твой конь? Как чувствуют себя твои стада на новых пастбищах? Добрая ли там трава?

— Мой путь был легок, слава богам, — ответил тудун. — Мои стада здоровы и дают хороший приплод, повелитель. Мои жены и дети тоже здоровы. Но я не стану отнимать твое драгоценное время. У меня есть и плохие новости. Я ходил в поход на бунтовщиков — полукровок, и был там бит.

— Я же сказал тебе, никаких войн! — на лице кагана заходили желваки. — Почему все, кто правит в моих землях на Севере, тут же теряют разум? Это какое-то злое колдовство?

— У меня не было выбора, государь, — склонил голову Эрнак. — В тех землях имя аварского кагана стало терять свой блеск. Я должен был показать силу нашего рода.

— Показал? — брезгливо спросил каган. — Теперь-то все в восторге от нашей мощи. Да, Эрнак?

— Я ошибся, Величайший, — понурил голову тудун. — Я недооценил врага. Они воюют так, как я еще не видел. Восемь десятков всадников были убиты и еще столько же ранено.

— Потому-то ты притащил сюда этого мальчишку? — презрительно спросил каган, показывая на Добряту. — Что он тут делает? У тебя закончились настоящие воины?

— Этот мальчишка — лучший стрелок в твоих землях, Величайший, — с достоинством ответил тудун. — Он остался прикрывать меня от погони полусотни всадников, один на лесной дороге. И он держал их, пока у него не закончились стрелы. Я сам наградил его перед всем войском. Он достоин быть здесь.

— Я тебя знаю? — впился взглядом в Добряту каган. — Твое лицо мне знакомо.

— Я сын хана Онура из племени кочагир, — ответил мальчишка, едва ворочая пересохшим от страха языком. — Я был здесь год назад, повелитель.

— Да, я вспомнил тебя! — каган снова повернул голову к Эрнаку. — Он так хорош?

— Ты удивишься, дядя, — ответил Эрнак, который приходился кагану племянником. Гроза миновала, и он позволил себе эту маленькую вольность.

— Тогда пусть остается, — каган тут же потерял интерес к Добряте. — Мы выходим по свежей траве. Твое войско пойдет через Сирмий. Мои словенские рабы перевезут всадников на другой берег, мы не станем ждать, когда согреется вода. Коней переправят на больших плотах. Сколько ты приведешь с собой людей?

— Не больше тысячи, государь, — склонил голову Эрнак.

— Что? — удивленно раскрыл глаза каган. — Я ожидал втрое больше.

— Если я приведу три тысячи, наши кочевья разорят полукровки, они очень сильны, — честно признался тудун. — В некоторых племенах остался один мужчина из пяти. Племя забендер истреблено почти под корень, я взял их остатки под свою руку. Да и остальным сильно досталось. У кочагиров забрали сотню девушек. Они стали наложницами у этих псов. Даже дочь хана у них в заложниках.

— Я залью их землю кровью! — на кагана страшно было смотреть. — Как только возьмем Константинополь, десять тысяч всадников огнем пройдет по всей Моравии. Я казню всех, кто там сейчас живет, а те земли заселю рабами из Греции. А словенского князька, который сидит у трех разноцветных рек, я велю пытать целый месяц, а потом сдеру с него кожу. Это его происки, я это знаю точно. Мне давно докладывают о его богатстве. Сначала Константинополь, потом тот городишко в лесах.

— Да, повелитель, — склонил голову тудун. — Прости меня за слабое войско, но опасность нешуточная. Полукровки ударят по нашим кочевьям, как только мы уйдем в поход.

— Хорошо, — подумав, сказал каган. — Я говорил с оногурами, пять тысяч всадников приведет хан Кубрат. Ты знаешь, я даже удивился. Наша власть в тех землях очень слаба, у него же хазары в соседях, а он почти всех воинов ведет в поход, оголив собственные кочевья. Удивительно, как жажда золота лишает людей разума. Впрочем, разума людей лишают боги, а кто я такой, чтобы с ними спорить? Хотя, не буду врать, такая сила мне пригодится. Кутригуры дадут куда меньше воинов.

— Ты доверяешь болгарам, дядя? — удивленно посмотрел на кагана Эрнак. — Они же все время мечутся между тобой и тюрками.

— Конечно же, я им не доверяю, — поморщился тот. — Я же не умалишенный! Как я могу доверять этим лживым собакам? Я буду настороже, племянник. Закончим на сегодня разговор! Нас ждет пир!

Сентябрь 625 года. Новгород.

Князь Самослав, голый по пояс, бежал в середине сотни новобранцев. Он частенько устраивал этот аттракцион, когда из лесной глухомани приходило простое, как бревно, немного диковатое пополнение. Куча денег, которые нашла Любава в бездонных карманах его обнаглевших компаньонов, позволила вытащить из словенских весей полторы тысячи крепких парней. Триста из них вернутся домой, о чем им и было честно сказано.

Дистанция в две мили, или стандартная трешка, давалась далеко не всем. Здоровенный, казалось, бугай приходил последним, отчаянно сопя и обливаясь потом. Ему торжественно жали руку и отправляли работать на княжескую кузницу, расписав дальнейшие радужные перспективы. Многие из тех, кто не проходил отбор, оставались работать в городе, на мануфактурах, стыдно было вернуться домой, где уже избавились от лишнего рта.

В этой сотне было сто тридцать человек, и все они бежали нестройной гурьбой, наступая друг другу на пятки и отчаянно толкаясь локтями. Десять последних пойдут восвояси, так им было сказано самим господином сотником. Самослав едва разогрелся к середине дистанции. Он не был особенно мясист, скорее, наоборот, на широкой кости наросли тугие узлы сухих мышц, делая его гибким и быстрым. Стылый осенний ветер приятно холодил тело, и князь привычно готовился ускориться на последней четверти дистанции. Он делал это уже множество раз, и опытные воины, которые сами когда-то попались на эту уловку, теперь насмешливо смотрели на новобранцев, которые здесь по никому неизвестной причине, назывались духами. Воины, которые заслужили право выбрить подбородок и затылок, весело орали и подбадривали отстающих, ведь в военном лагере не так уж и много развлечений.

Вот оно, заветное дерево, отмеряющее последний участок, и Самослав начал набирать темп, отрываясь от растянувшейся на сотню шагов массы. Он бежал легко, едва касаясь носками земли, наслаждаясь упругой силой молодого тела, и с каждым шагом удалялся от хрипло пыхтящего строя все дальше и дальше. Их еще научат бегать, ведь парни были здоровые, словно лоси, но сегодня они отстают, и отстают очень сильно.

Самослав первым пересек финишную черту, а воины одобрительно засвистели и заорали, приветствуя его. Пополнение подтянулось тоже, и многие упали на траву, ловя воздух ртом.

— Ты, ты, ты, ты… — показал пальцем сотник на десяток парней, пришедших последними. Они понуро склонили головы. — Домой!

Сотник повернулся к остальным, окинув их суровым взглядом, и заорал:

— Чего разлеглись, коровы стельные? Сам князь вас обогнал. Не стыдно? Жопы свои тощие подняли и потащили во-о-он туда! Дротик на дальность метать! Даю три попытки! Быстро!

Призывники пугливо поглядели на незнакомого воина, что стоял в окружении высокого начальства. На их лицах была написана мучительная работа мысли. Каждый думал: Это что же, я сейчас самого князя локтями толкал? Но ругань и тычки сотников неплохо отвлекали от гнетущих мыслей, и парни пошли на позицию. С копьем знакомы были все, но еще пять человек ушли домой. Они показали худший результат. В конце был спарринг, любимое развлечение старослужащих. И сотники, и трибуны тагм, и даже сам князь участвовали в них. Выстоять против опытного воина у молодежи шансов не было никаких, но этот бой служил для того, чтобы отсеять трусов. После последнего испытания домой вернется еще пять-семь человек. Так было всегда, так будет и сегодня. В сотне останется сто десять человек, из которых кто-нибудь обязательно окажется слишком горд и неуживчив, кто-то сгорит от лихоманки зимой, кто-то случайно покалечится, а кто-то и вовсе лишен воинской удачи, раз сумел поймать глазом стрелу, пущенную детской рукой на тренировке. Этих воинов будут учить до весны, после чего их вольют в разделенные напополам десятки опытных воинов, где они и начнут настоящую службу.

— Вон тот хорош, государь, — сказал трибун первой тагмы Добран, показывая на юркого, перевитого сухими жилами парнишку, который довольно ловко уклонялся от ударов матерого сотника. — Ах, ты ж! — разочарованно сказал Добран, когда тот пропустил удар в печень и теперь ловил ртом воздух, с ненавистью глядя на довольно скалящегося противника. — Сглазил!

— Да нет и, впрямь, хорош, — согласился с ним князь. — Примечай его, толк будет. Смотри, злой какой! Десятники на учебе?

— Да, государь, — склонил голову Деметрий. — Устав наизусть учат. Грамотных пока нет. Сотников еле-еле читать научили.

— Сам-то устав выучил? — насмешливо прищурился князь.

— Конечно, выучил, — пожал плечами Деметрий. — Я же его каждый день с людей спрашиваю. Поневоле выучишь.

— Воины не возмущаются порядками? — спросил его Самослав.

— Пробовали раньше, — поморщился тот. — Непросто было. Все на данов тыкали и на дружины германцев. Те все больше пьянством вместо боевой подготовки занимаются, ну так их с детства воинскому делу учили. Вот и наши вольной жизни хотели. Но когда мы десятникам как трем воинам стали платить, а сотникам — как семерым, то буяны быстро закончились. А уж теперь, как серебром жалование пошло, то заткнулись вообще все, и даже дышать громко боятся. Они до этого серебро только во сне видели. Германцы ведь за еду и добычу служат, ну и за подарки, которые вождь дарит. Твердого жалования ни у кого нет. Я на построении объявил, что ежели кому служба в тягость, тот может в свою весь вернуться. По деревням как раз новые косы завезли.

— Ушел кто-нибудь? — заинтересовался князь.

— Ни один не ушел, — покачал головой Деметрий. — Все себя знатными воинами теперь почитают, а не деревенщиной занюханной. Даже те, кто еще ни в одном бою не был и лохматый ходит, как леший.

— Готовь их всю зиму, — сказал Самослав, вглядываясь в то, как проходят учебные схватки. — Так готовь, чтобы кости трещали. По последнему льду пойдем на ляхов. Нужно обкатать парней в настоящем бою.

— А потом? — испытующе посмотрел на него Деметрий.

— А потом, друг мой…, - Самослав глубоко задумался, прикусив длинный ус. — А потом самое интересное наступит. Если ошиблись мы, то конец нам всем. И мне, и тебе, и детям нашим. Каган от этих земель даже пепла не оставит. Он все знает, все помнит, и ничего никогда не прощает. Потому и живет так долго.

Тремя неделями позже. Словацкие земли. Место у впадения Моравы в Дунай. В настоящее время — Братислава.

Князь с полусотней охраны и десятком мораван скакал по левобережью реки, что разделяла два словенских народа. Раньше они и помыслить не могли, чтобы в эти земли сунуться, но теперь слава аварского имени изрядно поблекла, и конный отряд беспрепятственно скакал, провожаемый испуганными взглядами местных словен[20].

Место было отличным. Вдоволь воды, вдоволь леса, а совсем рядом горный кряж, который назывался Малые Карпаты. А это значит, что и камня здесь тоже предостаточно. С запада несет свои воды могучая Морава, а с юга — Дунай, отрезающий эту землю от аварского берега. Самослав с довольным видом смотрел на место, где скоро раскинется город, а рядом мялись вожди местных родов, жупаны и знатные полукровки, которых вежливо вытащили за шиворот из домов и представили пред ясные очи новой власти. Всего два десятка человек. Князь держал паузу, переговариваясь с Деметрием, Аратом и мастером каменных дел, который отлучился со стройки новгородских стен. Там работы было еще как минимум на год, а то и на два, несмотря на то, что трудилось больше тысячи человек. У берега было пришвартовано два пузатых корабля, которые спустили парус и убрали весла. Команда их откровенно скучала, ожидая распоряжений.

— Камня много понадобится, ваша светлость, — почтительно говорил мастер. — Я предлагаю здесь тоже в несколько заходов строить. Сначала деревянный острог, потом вокруг него — каменный замок, а уже потом городские стены вести. Тут работы лет на десять.

— Долго, — поморщился князь. — Слишком долго.

— Замок можно года за три сложить, если небольшой, — торопливо поправился мастер. — А вот город никак не меньше.

— А если камень заранее нарубить и сюда привезти? — спросил Самослав, который не обращал внимания на местную знать, уши которой от усилия готовы были вытянуться до заячьей длины. Уж больно всем было интересно, о чем тут вообще речь.

— Тогда, конечно, дело куда быстрее пойдет, — почесал в задумчивости голову мастер. — Размеры блоков оговорить и место указать, куда везти их. Тогда да, можно много времени сэкономить. Да только где этот камень взять?

— А вот эти люди нам его и доставят, — показал плетью князь на словацкую аристократию, которая робко молчала в окружении суровых вислоусых всадников. — Правда, любезные?

— Ды…, - вымолвил самый разговорчивый из них, а остальные и вовсе молчали, пытаясь понять, чего от них хочет молодой бритый парень, одетый в дорогущий красный плащ, заколотый золотой фибулой. Они не столько слушали, сколько прикидывали, по чем такую фибулу продать можно. Считали в мешках ячменя и у них получалось много. Очень много.

— Что ды? — резко спросил князь, гневно сверкнув глазами. — Языки проглотили?

— Да не поймем мы, — раздался робкий голос, — о чем ты нас, владыка, спрашиваешь.

— Да я ни о чем вас и не спрашиваю, — отрезал князь. — Я вам приказываю. Вам сейчас мастер Петр объяснит, сколько нужно камня привезти, какого размера и где сложить. А вы это будете делать. Ясно?

— Тут великого кагана земли, — отважно ответил полукровка-словак. — Мы ему дань даем. Если он узнает об этом, то покарает тебя, словен!

— Убить! — коротко сказал князь, и смелый, но не слишком умный сын всадника упал с разрубленной головой.

— Так понятнее стало, любезные? — спросил Самослав слегка позеленевшую аристократию. — На этом берегу аварских всадников больше не будет. Это теперь мои земли. И дань давать вы будете мне, а не им. Все ближние жупанства платить будут камнем. Дальние — мехом и зерном. Соль будете получать вполцены, инструмент тоже вполцены. Купцы торгуют свободно, разбойников — вешаем. Жупанам — десятая часть дани, старостам — двадцатая. Вопросы есть?

— У меня вопрос, — несмело сказал могучий мужик с окладистой бородой. — Десятая часть со всего моего жупанства? Или еще какая десятая часть?

— Вот это правильный вопрос, уважаемый…?

— Любуш…, - подсказал мужик.

— Это правильный вопрос, уважаемый Любуш, — продолжил князь. — У нас немного другие обычаи, чем у авар. Земли вашего племени обширны, но и жупанов тут, как на собаке блох. На мой вкус троих вполне достаточно. Остальные в свой род вернутся и будут землю пахать.

— А как же ты выбирать-то из нас будешь? — прямо спросил Любуш, который много слышал и про новгородского князя, и про битое не раз войско авар, и не исключал для себя никаких полезных перемен.

— А по усердию в службе, почтенный, — усмехнулся князь. — Вон там ладья стоит, а в ней кирки, молоты, клинья и другая снасть, чтобы камень рубить. Чем быстрее камень нарубите, тем быстрее здесь крепость станет, которую всадники взять не смогут.

— Много камня нужно, владыка, — все так же прямо ответил Любуш. — Велика твоя дань будет, побольше аварской. Нам ведь и жито сеять нужно, и просо, иначе с голоду помрем.

— Справедливо, — сказал, подумав, Самослав. — А мы вот что сделаем, почтенные. Вот, рядом со мной, большой боярин Лют, глава Земского Приказа. Он вам и расскажет, сколько камня в счет дани пойдет. Все, что сверху я солью оплачу. За каждый блок отдельно.

— За соль много желающих найдем, — задумчиво сказал Любуш. — Соль — штука нужная. Мы ее хоть сейчас на мех поменяли бы, если по сходной цене.

— Тогда забирайте! — показал князь на корабли. — В одной ладье соль, а в другой — снасть для каменотесов. Пока ловите рыбу и солите на зиму. Считайте, что это я вам за первый камень заплатил. Раздайте родовичам поровну.

— Если на всех, то маловато будет, владыка, — прозрачно намекнули новые подданные, которые внезапно почувствовали вкус к богатой жизни.

— Скоро еще ладьи на это место придут, — спокойно пояснил князь. — До первого льда обернуться должны. А вы пока меха готовьте. У меня не церковь, я милостыню не подаю.

Кавалькада всадников, одетых по местным меркам немыслимо роскошно, уже ускакала, а словацкая знать стояла и пыталась осмыслить все, что с ними произошло. Ведь они в разных концах этой земли жили, и многие друг друга даже никогда не видели.

— Что делать будем, владыки? — спросил Любуш у остальных, которые с жалким видом смотрели в сторону аварского берега.

— Да, может, и обойдется, — услышал он тоскливый голос. — Господа всадники придут, упадем в ноги, скажем, что смертью нам грозили. Угрюма — вон, жестокой казнью сказнили на наших глазах.

— А камень рубить будем? — спросил Любуш. — Я, если честно, этого усатого больше обров боюсь.

— А камень рубить будем, — решительно ответили владыки. — Нам же за него солью платить будут. А соль, сам понимашь, штука нужная.

— На тот берег бы гонца послать, — с мрачной обреченностью протянул немолодой жупан в потертом плаще и бараньей шапке. — Если не пошлем, то не миновать беды. Тудун Эрнак нас на колья посадит.

— Ну, значит, решили, почтенные, — подвел черту Любуш. — Гонца шлем, обрам в ноги падаем, а сами камень рубим, и соль на мех меняем. А потом пусть боги помогут нашим господам.

— А которые из них теперь наши господа? — осторожно спросил все тот же жупан в бараньей шапке. — Не попасть бы из огня, да в полымя.

— А кому боги победу дадут, те и будут нашими господами, — рубанул ладонью воздух Любуш. — Мы под любой властью выживем. Лишь бы поля не зорили и скот не угоняли.

Владыки словаков довольно загудели. Такое решение показалось им разумным, и даже изящным. Ежели извернуться, то можно и свою выгоду поиметь. Соль-то, вон она, в мешках лежит. А князь Самослав вскоре был уже в остроге на берегу Дуная, где обосновался Арат, его семья и еще пара сотен всадников-полукровок. Круглый частокол, поставленный на небольшой вал, серьезным укреплением не был, но отсидеться за бревенчатыми стенами при случае можно было. Дом жупана оказался чуть больше, чем у остальных, но был разделен перегородкой и имел два отдельных входа. У каждой хозяйки был свой очаг. Дом был крыт камышом и топился по-черному, как и почти во всех словенских землях, кроме хорутанских, пожалуй. Там уже и простые родовичи, из тех, кто побогаче, начали себе печи с высокими трубами класть.

— Млада, Эрденэ, — любезно улыбнулся князь женам Арата, которые напялили на себя вообще все, что прислали им из Новгорода и теперь свысока поглядывали на люто завидующих им односельчан. — Довольны ли подарками? Моя жена для вас собрала.

— Довольны, хан, — первой ответила худенькая девчушка лет семнадцати, что постреливала по сторонам раскосыми глазами, оценивая наряды княжеской свиты. На чумазом от сажи личике было написано жуткое самодовольство. Она ждала ребенка, и стояла, сложив руки на выпуклом животике.

— Довольны, — ответила Млада, ревниво поглядывая на степнячку, которая ответила первой. — Княгине Людмиле передай нашу благодарность и подарки. Мы лучшие меха для нее отобрали.

— Передам, — улыбнулся князь, и повернулся к Арату. — Мы заночуем здесь, а потом земли объедем. Мне еще княжий суд править. Пройдемся? Тут ушей много.

— Конечно, государь, — склонил голову Арат.

— А скажи мне, — неожиданно спросил его Самослав, когда они вышли на берег Дуная, где напротив раскинулись развалины Виндобоны. — У тебя сыновья в подходящем возрасте. Не хочешь их на воспитание в Сиротскую сотню отдать? Чего они в глухомани этой сидят? Там у них лучшие учителя, лучшие бойцы наставниками будут. К шестнадцати годам читать и писать научатся, и воинами станут отменными. А когда обучение закончат, я их в свою свиту возьму и хорошие должности дам. Глядишь, и сами жупанами станут.

— Не доверяешь, значит, — подумав, ответил Арат. — Донесли тебе, что эта дура болтает? Ты ее не слушай, князь. У нее мозгов, как у овцы, молодая совсем, глупая.

— Не мы такие, жизнь такая, — пожал плечами князь. — Береженого бог бережет, а не береженого конвой стережет. Дети всех жупанов в Сиротской Сотне обучаться будут. Это обязательно условие теперь. Они — знать, им после нашей смерти править. Мне неграмотные жупаны не нужны, другое время наступает, Арат. Или сам не видишь? А жену свою уйми сам, иначе Горану это сделать придется. Измена по уложению смертью карается.

— Понял, князь, — понурился всадник.

— И воинов своих тоже уйми, — жестко ответил князь. — Жалоб на них целый воз. Ходоки до самого Новгорода дошли. На первый раз я за вас виры заплачу, а потом из жалования вычитать буду, а виновных отправлю соль рубить. И старые заслуги не помогут.

— Уйму, князь, — сжал зубы Арат, мучительно размышляя, кто же мог на него донести. Получалось, много кто, и он зло выдохнул сквозь зубы. Ладно, он серебро воинам раздаст, должны угомониться. Иначе и, впрямь, не миновать беды. Он уже сделал свой выбор. Лучше быть жупаном князя Самослава, который носит шелка и пьет вино из Бургундии, чем независимым ханом нищего племени, как его тесть. А младшей жене он сейчас все объяснит. Объяснит доступно, да так, чтобы даже до ее куриных мозгов дошло. Объяснит, что с человеком, который собственного тестя на кол посадил, лучше не шутить. Лишь бы не переусердствовать, ведь она его ребенка носит.

Начало марта 626 года. Земли ляхов.

Длинная серая змея ползла по замершей Мораве. Так куда удобнее было попасть в ляшские земли, чем по лесным дорогам, заваленным снегом по пояс. Две тагмы из новобранцев были одеты в длинные, невиданные в этих землях плащи из грубого сукна. Они и назывались чудно — шинель. Никто такого слова не слыхал никогда, но одежда эта была на диво теплой и удобной, как удобны оказались портянки из толстого холста. А еще такую шинель далеко не каждая стрела пробивала, вязла в толстом ворсе. А та, что не вязла, упиралась в железные пластины, вшитые напротив груди и живота. У этого плаща были рукава, и теперь брюхо не мерзло, когда нужно было поднять копье, ведь шинель застегивалась на два ряда костяных пуговиц. Ратники гордо поглядывали на селян, которые завистливо смотрели на справную одежку, и брели дальше. Пятнадцать миль в день по замерзшей реке — непростое испытание, да еще когда оружие на себе несешь, и припас. Окрестные жупаны порядок знали, и по пути войска были разбиты стоянки, где бабы готовили горячее варево. Этот поход готовился загодя, и от самого Новгорода до севера Мораванских земель были устроены склады с припасами, и намечены места для отдыха.

Самослав вел войско лично. Для людей той эпохи вождь был талисманом, живым воплощением богов, и частенько без него воины роптали, не желая идти в бой. Только железная дисциплина, хорошая оплата и одержанные победы понемногу ломали старинные обычаи, а князь мог заняться своими заботами, благо их было предостаточно. Но вот сегодня он вел войско сам. Новобранцы должны были ощутить ту связь с богами, которую дает князь в битве. Позволить воинам потерять это ощущение Самослав просто не мог.

Зима была на редкость суровой, теперь лед будет стоять еще долго, чуть ли не до конца апреля. Само все никак не мог привыкнуть к этому климату. Зимы были длиннее и гораздо холоднее, чем было в его прошлой жизни, а лето оказалось прохладным и сухим. Не от хорошей жизни лезли на юг словенские племена. Они хотели поселиться там, где растет не только просо и ячмень.

Как и предполагал князь, авары больше за Дунай не совались. Им пришлось проглотить немыслимую наглость новгородского князька, сделав вид, что ничего не происходит. А пока словацкие жупы валили деревья, из которых сложат острог на четыре башни, точь-в-точь такой, как стоит в столице. По весне в тех землях станет гарнизон из пяти сотен человек, и будет обустраиваться надолго. Построят казармы, конюшни, склады… План нового города был уже готов, и вскоре туда пойдет землемер, который и разобьет на участки территорию будущей Братиславы.

К землям ляхов подошли через три недели, когда к войску присоединились четыре турмы мораванских всадников. Тяжелую конницу не брали, ни к чему это было. Двух сотен конных стрелков для такого похода вполне достаточно.

— Тихо впереди? — спросил у Арата князь.

— Тихо, — кивнул тот. — Места глухие, роды слабые. Если и соберутся на войну, то небыстро. Это же ляхи! Тут каждый владыка себя ромейским императором почитает. Договориться между собой не могут, тут же ругаются из-за мелочи какой-нибудь.

Неделей спустя почти две тысячи ляхов стояли на поле, выставив перед собой копья. На удивление, несколько родов все-таки решили дать бой. Сдаваться они не собирались, как не собирались никому платить дань. Они были люди вольные и гордые. Самослав даже обрадовался. Все не гоняться за ними по глубокому снегу в лесной глухомани. Да у них и выбора особого не было, откровенно говоря, нужно было драться. Наступающее войско пожжет дома и разграбит все припасы, а на улице все еще зима. Голеншичи были не только отважны, но и весьма далеки от текущих реалий. Новости сюда доходили очень плохо. Бедные земли, бедные люди… Только люди эти сидели прямо на том месте, где брала свое начало могучая река Одра, которая несла свои воды к Восточному морю[21]. Ее устье впадало в Поморскую бухту, защищенную от морских штормов. А милях в сорока на восток были истоки Вислы, по которой можно было добраться прямо к Янтарному берегу, где жили племена поморян и пруссов. Янтарь весьма ценился и в Константинополе, и в Персии, и даже в Индии и Аравии, куда попадал по бесконечным караванным тропам. И это ресурс Самослав намеревался забрать себе. Как впрочем, и эти земли, которые в его время назывались Силезией, и были безумно богаты углем, железом, медью, свинцом, золотом и цинком. В здешних землях были даже залежи урана, и отдавать их кому бы то ни было Самослав не собирался.

А вот ляхи всего этого не знали, и теперь с удивлением разглядывали ровные ряды ратников в одинаковой одежде, прикрытых здоровенными щитами. Кавалерия пряталась в лесу. Князь не спешил показывать все свое войско. А то вдруг посчитают, что пришли авары и разбегутся? Авар в словенских землях боялись до икоты.

К ляхам гонцом из княжеской свиты поскакал Бранко. В его руке трепыхалась на ветру белая тряпка. Голеншичи, вооруженные дротиками, охотничьими луками и копьями, с изумлением смотрели на богатый доспех, меч, изукрашенный серебром и диковинную одежду. Многие вздыхали завистливо.

— Князь Самослав предлагает вам под свою руку пойти. Опустите копья, встретьте его как гостя и принесите клятву верности. Тогда останетесь живы.

— Мы дани даже обрам не даем, — сплюнул один из владык голеншичей. — А князя твоего знать не знаем. Наша это земля.

— Смотри, лях, я тебя предупреждал, — спокойно сказал гонец.

— Убирайся отсюда, пес, — побагровел владыка. — Убирайся! А то…

— А то что? — презрительно спросил Бранко.

Ответом ему был дротик, кость наконечника которого бессильно сломалась о нагрудную пластину панциря. Гонец расхохотался, и повернул коня.

— Ты первый эту войну начал, лях! — крикнул он. — Это ты в свою землю беду принес. Кровью умоетесь, песьи дети!

На том конце поля раздалась резкая команда:

— Щиты на руку! Копья опустить! Лучники — залп!

Щиты, стоявшие у левой ноги воинов, перекочевали на руку, а копья первого ряда опустились вниз. Строй двинулся вперед, а ляхи бросили дротики в наступающую пехоту. Щиты поднялись вверх, и по ним забарабанили наконечники, ломаясь о крепкое дерево или, если были железные, пробивали их насквозь. Залп повторился, а те, у кого щит пришел в негодность, ушли в задний ряд, чтобы обломить впившееся древко. В ответ в голенщичей густо полетели стрелы, раня и убивая бездоспешных воинов. На все это ушли считанные секунды, ведь на ряды княжеской пехоты молча шел копейный строй ляхов, который с хрустом столкнулся с новгородским войском.

— Держать строй! — орали десятники. — Держать! Копьем бей, как учили!

Строй княжеской пехоты стоял крепко, а Самослав спокойно смотрел на всё это действо, переговариваясь с Деметрием и Аратом.

— Не пора всадников выпускать, княже? — нервно спросил Арат, когда строй молодняка опасно прогнулся в центре.

— Не пора, — отрезал Деметрий. — Если они это мясо не перебьют, как они с аварами воевать будут?

— Согласен, — кивнул князь. — Парням учиться надо. Твои добивать будут и полон вязать. Должен же я с вами расплатиться за аварский поход.

— Ну, добро, княже, — пожал плечами Арат. — Тебе виднее.

Поле было истоптано многими сотнями ног, и воины явно начали уставать. Раздался сигнал барабана, а сотники заорали.

— Замена на счет три! Раз!

Второй ряд приготовился.

— Два!

Второй ряд закрыл щитом первый ряд.

— Три!

Второй ряд занял свой место и начал со свежими силами теснить уставших ляхов. Воины первого ряда боком поползли назад.

— Гляди-ка, получилось, — с веселым удивлением отметил князь. — Хорошо с этой командой придумали. Все равно, Mutare (замена — лат.) никто не понимает.

— Выдыхаются ляхи, ваша светлость, — сказал Деметрий минут через двадцать, когда уже билась третья линия воинов. — Арат, пусть твои арканы готовят. И помните, там по полю ваши деньги бегут. Сильно зверствовать не нужно.

— Понял, — кивнул тот и поскакал в лес, где стояла в резерве конница.

А на поле голеншичи понемногу откатывались назад, устилая поле телами погибших и раненых. Первый запал прошел, и вместо ярости накатилась усталость. Они не умели отдыхать во время боя, а потому толкались и мешали друг другу, пытаясь пробиться за стену щитов. Строй ляхов дрогнул и покатился назад, а когда из лесу выскочили конники, голеншичи побежали со всех ног. Их окружили дугой, выбивая стрелами самых горячих.

— Копья бросай! — орали ляхам. — Руки в гору! Князь всем жизнь дает!

Кое-кто не слушал и в запале бросался на всадников, но падал, сраженный стрелой. Остальные, сплюнув, бросали копья и садились на снег, покорно подставляя руки под веревки.

— Главных сюда тащите! — сказал Самослав охране. Вскоре перед ним стояли все уцелевшие воины, у которых было дорогое оружие или доспех.

— Владыки родов есть тут? — спросил князь. Таковых оказалось четверо, в том числе и тот, кого угрожал убить Бранко, который стоял рядом и с любопытством поглядывал на ляха. Повоевать ему сегодня не удалось.

— Я на вас зла не держу, почтенные, — спокойно сказал Самослав. — Я пришел эти земли под себя забрать, и я их заберу. У вас выбор есть — под мою руку пойти, умереть прямо сейчас или рабом стать. Выбирайте.

— А может, ты возьмешь, что захочешь, и уйдешь с наших земель? — угрюмо спросил его владыки.

— Это больше не ваши земли, — покачал головой князь. — Вы ведь даже защитить их не можете.

— У тебя доброе войско, — уныло ответили вожди. — Нам не совладать с таким. Пойдем под твою руку. Что тебе нужно от нас, князь? Зерна? Меха? Бери, только веси не разоряй, бабы и дети от холода перемрут. И так схоронили за зиму немало. Голодно у нас.

— Третья часть с семьями на поселение в мои земли уйдет. Остальные дань будут давать мехом мораванскому жупану, — пояснил Самослав. — Вот он, Арат его зовут. Через месяц получите соль на обмен, топоры, сохи и серпы. Валите лес, сейте больше зерна. Мне войско кормить надо. Чем больше посеете, тем больше самим останется. Поняли меня, почтенные? Вам тут чин старосты светит, если вы понятливыми окажетесь, и двадцатая часть дани в ваш карман пойдет.

— Так что, даже грабить не будете? — удивились уважаемые люди.

— Будем, — утвердительно кивнул князь. — Обязательно будем. Но только те роды, которые еще глупее вас окажутся. Собирайтесь, гонцами к ним поедете. Вам же лучше, если я войско отсюда уведу. Поняли?

— Поняли мы, — нестройно ответили владыки. — Тут самим жрать нечего, кое-где кору с деревьев уже объели. Того и гляди, ребра кожу проткнут, а тут еще войско твое кормить.

— Ну, а раз поняли, — продолжил князь, — то пошли в священную рощу клятву давать. Ну, или чему вы тут молитесь. Кстати, почтенные, мне еще проводник в земли лупиглян нужен. Мы их тоже своим посещением почтим.

— Это мы со всем удовольствием, — оживились голеншичи. — Пусть эти сволочи тоже дорогих гостей встретят. Не нам же одним радоваться.

В то же самое время. Константинополь.

Жизнь доместика Стефана понемногу входила в привычную колею. Он вернулся в дом, который все это время охраняли люди купца Марка. Старая рабыня Бана даже прослезилась от радости. Она медленно сходила с ума от одиночества в незнакомом городе, ведь даже речь ромеев была ей непонятна. Месяцы одиночества, в которых были только страшные воспоминания, так ведь и умом тронуться можно. Чтобы и, впрямь, не сойти с ума, она намывала хозяйский дом и приводила в порядок садик. Как умела, конечно… Но все равно, даже ее старания на ниве садоводства не смогли испортить настроение Стефану, который вернулся в дом, который успел полюбить всем сердцем.

А в столице царило радостное возбуждение. Победы Августа привели плебс в восторг, и среди славословий императору начинали проскальзывать осторожные похвалы в адрес императрицы Мартины, что было немыслимо еще год назад. Слухи из армии понемногу доползли и сюда.

На службе появление Стефана произвело настоящий фурор. Никому неизвестный писец, который стал доместиком в немыслимо короткие сроки, заключив договоры с двумя архонтами варваров, стал новостью месяца. Его обсуждали, на него показывали пальцем, к нему пытались подлизаться, просто на всякий случай. Его стали бояться… Тоже, на всякий случай. А он перебирал свои новые контакты так, как рачительная хозяйка перебирает крупу, отсеивая явный мусор. Он присматривался к людям, проверял их в мелких делах, ронял крохи какой-нибудь лживой информации, и потом оценивал, что и где всплывает. В общем, он занимался тем, чему его научила нелегкая жизнь и старший брат, который оказался весьма искушен в играх с людьми. А ведь Стефан, в высокомерии, свойственном всем имперским чиновникам, считал варваров примитивными существами, думающими лишь о золоте и выпивке. Они могли быть хитрыми и подлыми, как авары, но высокое искусство тонкой интриги было им недоступно. Для этого нужно было лишиться мужского естества и провести годы в специальной школе при дворце, где готовили нотариев. Вот где гадость лилась рекой! Стефану нужно выстроить несокрушимую линию обороны здесь, в этом дворце, ведь Августы нет в Константинополе, и когда она появится, было непонятно. Тут у него были союзники, на которых ему прямо указала императрица Мартина, а были и враги, на которых указала она же. А вот своя сеть информаторов была необходима, как воздух. Ведь именно информация рождает власть. Эта несложная истина была известна здесь каждому, кроме, пожалуй, мечников — исавров, охранявших Большой Дворец.

Он был интересен многим. Сам Великий Препозит[22] как бы случайно вызвал его по совершенно незначимому вопросу, и Стефан вновь ощутил себя куском мяса на рыночных весах. Декан Евгений поглядывал теперь на своего подчиненного с затаенным ужасом, потому что не знал, как с ним себя вести. До него дошли слухи о том, что этому парню благоволит сама Августа, а с такими вещами во дворце не шутили. Можно было и места лишиться.

Стефан же не оправдывал ожиданий, и вел себя скромно, погрузившись в работу с головой. Лишь иногда он позволял себе общение с теми, кого счел достойными своего доверия, подкидывая силикву[23] — другую за свежую сплетню. В костер дружбы нужно регулярно подкидывать поленья, иначе он может потухнуть. Вот и сейчас доместик Стефан беседовал с нищим нотарием из податного ведомства, которым руководил патрикий Анастасий. Тот самый, который ездил на переговоры с каганом в Гераклею. Евнух был невысоким, одет в протертую до дыр далматику[24], а его лицо с острым носом напоминало мордочку лисы. Он был привезен в столицу из предгорий Кавказа, а потому был чернявым и кареглазым, как и все тамошние жители. Его, словно в насмешку, при крещении назвали Василий, «царственный».

— Почтенный доместик Стефан, — подобострастно склонился евнух. — Я слышал кое-что интересное, и думаю, это может заинтересовать вас. Соблаговолите прогуляться со мной в дворцовом саду после третьей стражи.

— Хорошо, — важно кивнул Стефан. Он уже вошел в роль если не вельможи, то чиновника достаточно весомого, и вел себя соответственно. — Я приду. И если то, что ты скажешь мне, окажется интересным, я награжу тебя.

— Вы так щедры, доместик. Благослови вас Дева Мария! — евнух смотрел на него взглядом голодной собаки, которая все-таки питала надежду поесть сегодня досыта. Громкие победы императора не означали того, что в казне стало больше денег. Напротив, финансы Империи находились в предсмертном состоянии, и жалование изрядно задерживали, ведь император Ираклий все подати, полученные в Анатолии, тратил на войну. А сколько земель осталось у Империи тут, на европейском берегу? Да их, почитай, и не осталось вовсе.

После службы Василий ждал Стефана в саду, и когда тот вышел, засеменил рядом с самым почтительным видом. На его лице появлялось опасение, которое сменялось решимостью, которая вновь уступала опасению.

— Почему ты не рассказал мне все там, во дворце? — прямо спросил Стефан, когда они стали на открытой поляне, где их никто не мог подслушать. — Ты боишься, что тебя услышат?

— Боюсь, — поежился Василий. — Уж больно вести необычные. Страшно мне, уважаемый доместик. Но и молчать об этом деле я тоже боюсь. Я могу довериться только вам, ведь, по слухам, сама Благочестивая Августа обратила на вас свой божественный взор. Дело было так…

Неделю назад. Большой Дворец. Константинополь.

Нотарий Василий шел в кабинет самого Логофета Геникона[25]. Он ненавидел такие дни. Груду свитков, которую он нес, высокомерный вельможа даже не возьмет в руки, и ему, Василию, придется читать тому один лист за другим, пока вельможный Логофет переваривает роскошный обед, сложив руки на огромном брюхе. Грек Анастасий был «бородатым»[26], и это еще больше заставляло мелкую чиновничью братию его ненавидеть. Вот и она, заветная дверь. Нотарий замер перед ней, пытаясь собраться с духом. Больше всего на свете Василий ненавидел этот момент, когда он, согнувшись в униженном поклоне, входил в покои Логофета, а тот смотрел на него, словно на какое-то мерзкое насекомое. Василий робко поскреб дверь ногтями и, не дождавшись приглашения, открыл ее. Огромная резная створка отворилась на удивление бесшумно. Видимо, ленивый раб, который долгие месяцы забывал смазывать петли, все-таки получил порцию давно заслуженных плетей. Огромный кабинет был пуст, и Василий растерянно оглянулся по сторонам. Как же так? Его же вызывали!

Кабинет патрикия Анастасия был огромен, а его роскошь только подчеркивала могущество чиновника. Стены были расписаны яркими красками, и на них были изображены какие-то бабы с греховно оголенными плечами. Патрикий не позволял замазать эту срамоту. Картины эти остались еще со времен Константина Великого, который в то время пребывал в язычестве. На полу лежала мозаика, собранная из камешков, каждый из которых был размером от ладони до совсем уже крошечных, с ноготь мизинца. Рисунок был в виде ромбов, переплетенных затейливыми разноцветными жгутами. Василий вздохнул, таких мастеров становилось все меньше. Ну, кто скажи на милость, будет целый день стоять на коленях, чтобы собрать участок пола размером шаг на шаг. А ведь весь Большой Дворец выложен мозаиками, тысячи шагов коридоров, десятки зал и покоев. Это было сделано давным-давно, еще при старых императорах, когда величайшее на Земле государство раскинуло свои земли от верховьев Евфрата до стены Адриана в далекой Британии. Сейчас и денег таких в казне нет, это Василий знал совершенно точно. Он окинул взглядом мебель, покрытую тончайшей резьбой, и высокие светильники, отлитые из бронзы. Тут все было невероятно красивым, и даже жаровня у кресла Логофета, в которой дымились раскаленные угли, поражала своим изяществом. Уже было довольно холодно, а патрикий любил тепло.

Василий вздрогнул, он услышал голоса на террасе, и эти голоса ему были знакомы. Говорили патрикий Анастасий и квестор[27] Косьма, безжалостный кровопийца и взяточник, знакомый в Константинополе всем, кто пытался когда-либо посудиться с соседом за клочок земли или вступить в наследство.

— А ведь у нас тогда почти получилось, — услышал Василий сожалеющий голос патрикия. — Но ее пинкерн[28] запросил тысячу, жадная помесь осла и шакала.

— Надо было соглашаться, — раздался сварливый голос Косьмы. — Деньги всегда можно найти, но пока ты торговался с этой сволочью, она успела уехать из столицы. Теперь эта ведьма неизвестно где, ее пинкерн скучает здесь, как и весь ее двор, а мы ждем, когда она вернется и отправит нас в ссылку.

— Жадность не доведет до добра, — угрюмо согласился со своим собеседником Логофет. — А теперь к ней и вовсе не подобраться. Говорят, ее охраняет какой-то демон в виде человека с головой медведя ростом в восемь локтей. Он весь сделан из железа, и от него даже копья отскакивают. Эту тварь прислал в подарок императору архонт варваров, изловив его где-то в германских лесах. Сказывают, что он заколдовал его, и теперь тот должен служить нашему Августу пять лет. Истинное исчадие Сатаны!

— Спаси нас пресвятая Дева Мария! — испуганно воскликнул квестор. — Да неужто нечистый демон охраняет августейшую чету? Страсть-то какая! А куда его святейшество патриарх смотрит?

— В рот государю он смотрит, — все так же мрачно ответил Анастасий. — Он же побеждает в этой войне, а значит, господь на его стороне. Мы слабеем, Косьма. Наше влияние падает. Во дворце появляются новые люди, преданные это ведьме. Кто эти люди, с какой помойки она их вытащила? Да и в городе дела не лучше. Посмотри, как дерзко стала вести себя чернь. Прасины опять устроили драку на ипподроме.

— Ты еще не просватал свою дочь, Анастасий? — голос Косьмы стал насмешливым. — Может, пора выдать ее замуж, пока девчонка не состарилась в ожидании трона? А то слишком уж высоко ты захотел взлететь. Говорят, государь теперь пылинки сдувает с этой мерзкой бабы. Всякое бывало в Империи. Великий Юстиниан взял в жены цирковую плясунью. Поговаривают, что Благочестивая Августа Феодора по молодости приторговывала своим телом, и была лучшей шлюхой Александрии.

— Но-но! — раздался разраженный голос патрикия. — Святую Феодору не трожь. Из этой бабы можно было лезвие меча отковать. К тому же она искренне раскаялась, а это все меняет! И ее поведение после замужества было безупречным. На мой вкус, лучше уж проститутка, чем родная племянница!

— И даже святейший патриарх Сергий молчит, видя такой немыслимый грех, — брюзгливо сказал квестор. — Кровосмешение в семье Августа! Кто бы мог помыслить о таком раньше?

— Холодно что-то, Косьма. Пойдем…

Продолжения этой фразы Василий не слышал, потому что с необыкновенной скоростью оказался за дверью, пытаясь унять дрожь в коленях. Он судорожно прижал к себе свитки, которые грозились вывалиться из трясущихся рук. Василий побрел обратно, чтобы посидеть в тишине и унять стук сердца, которое трепыхалось в груди, словно пойманная птичка. У него было мало времени, он должен идти на доклад. Его же вызывали!

— Они тебя точно не видели? — спросил Стефан, испытующе глядя на нотария Василия, который ежился от жутких воспоминаний.

Василий рассказал все, что знал, со всеми подробностями и даже передал интонации. Он и рад бы не знать об этом. За такое знание и люди повыше чином могли сгинуть в казематах, умирая каждый день, и воскресая опять, чтобы принять новую боль, еще хуже прежней. Ведь палачи императора — это не просто уличные бандиты, а уважаемые мастера, которых обучали в специальной школе. Они были сведущи в анатомии и медицине, и могли держать человека на грани жизни и смерти сколь угодно долго, сводя его с ума бесконечными муками.

— Точно! — решительно мотнул головой Василий. — Я пришел с докладом через четверть часа, и патрикий уже был один. Да и все остальное прошло, как обычно. Я же должен принести свитки, и тихо уйти. Я же просто ничтожество в его глазах. Но иногда патрикий заставляет меня читать донесения вслух. Вот и в тот раз все так и было. Нет, он меня точно не видел. Я бы понял это.

— Я не смогу вознаградить тебя, — задумчиво сказал Стефан, а рожица Василия разочарованно вытянулась. На ней появилась нешуточная обида, которая сменилась злостью и затаенной ненавистью. Неужели его обманули?

— Ты получишь пять номисм[29] серебром, — пояснил Стефан, видя выражение лица евнуха, — и у меня просто нет с собой таких денег. Приходи сюда завтра в это же время.

— О! — нотарий, который пришел а неописуемый восторг, кинулся целовать руки доместика. — Благородный господин, вы так щедры! Я господа молить за вас буду! Спасибо! Спасибо!

— Но тут есть кое-что, — Стефан отнял у Василия руку, густо покрытую слюной. — Ты же понимаешь, что знаешь о государственной измене и не донес о ней? Значит, ты и сам виновен в измене!

— Но я боюсь, — вжал голову в плечи Василий. — Если донести не тому, то могут просто прирезать по-тихому! А вдруг они тоже причастны к заговору? Я не знаю никого, кто был бы предан Августе, кроме вас, доместик. По дворцу идут слухи, что она благоволит вам.

— Ты сделал правильный шаг, Василий! — важно сказал Стефан. — Но помни! Если эти люди узнают, что ты слышал их разговор и рассказал о нем кому-то, то в тот же день тебя найдут в канаве с перерезанным горлом. Только я могу защитить тебя, и ты теперь мой, нотарий Василий. Мой, со всеми потрохами!

— Да, господин, — нотарий преданно смотрел ему в глаза. — Служить вам великое счастье! Я так рад, господин!

Стефан пристально посмотрел на него, сжав скулы до боли. Он только что повторил то, что слышал сам от Августы. Неужели это и есть первая ступень той лестницы, что ведет на небо?

— Подберись к ним как можно ближе, — сказал он. — Я не знаю, как ты это сделаешь. Лги, доноси, унижайся… Я должен знать об этих людях все. Каждое слово! Каждый вздох! Каждый жест! Ты следишь за этими людьми и докладываешь мне. И тогда твоя награда превысит любые твои ожидания. Это я тебе обещаю!

— Да, господин! Я сделаю все, что в моих силах, господин! — кивал головой счастливый Василий. — Я вас не подведу!

— И не вздумай начать тратить деньги! — спустил его на землю Стефан. — Тебя вычислят тут же!

— Слушаюсь, господин доместик, — приуныл нотарий, который уже почувствовал себя богатым человеком. — Но хоть одежду новую можно купить?

— Ровно такую, какую ты можешь себе позволить по своим доходам, — жестко ответил Стефан. — И ни на медный нуммий дороже. Праздновать и наслаждаться жизнью мы будем потом, когда победим, Василий. Иначе нам с тобой конец.

Месяц спустя. Провинция Понт. Империя.

Благочестивая Августа сидела, окруженная служанками, которые укладывали ее волосы в новую, еще более изощренную прическу. Они изобрели нечто особенное, что должно было подчеркнуть немыслимую красоту госпожи, и теперь щебетали, работая над ее головой. Они крепили шиньоны, вставляли в волосы заколки с крупными камнями, заплетали мелкие косы и завивали локоны, которые должны были падать на плечи в как бы случайном порядке. Сверху все это великолепие закроется расшитой камнями и жемчугом диадемой с длинными серьгами, достающими до плеч. Тяжелая штука, эта диадема, но Августа не роптала, это была весьма приятная усталость. Все шло, как надо, армия побеждала и она, подумав, как следует, приказала для охраны своей особы использовать исключительно данов. Особенно, Сигурда Ужас Авар, проходя мимо которого, чиновники ее мужа мелко крестились в суеверном ужасе. Она буквально упивалась их страхом, открыто давая понять, что один лишь ее жест, и это чудовище в медвежьей шкуре просто оторвет голову любому из них. А они знали, что она наслаждается их слабостью, и начинали ненавидеть ее еще больше. Впрочем, императрице было на это плевать. Ее могущество возросло просто неимоверно, и ей стоило немалого труда, чтобы не выйти за рамки разумного. Ведь безграничная власть пьянит больше, чем крепкое сладкое вино из Палестины.

Размышления императрицы Мартины прервал верный евнух — кубикулярий, который служил ей уже много лет, с тех пор, как она, пятнадцатилетняя девчушка, впервые вошла во дворец. Старик был предан своей госпоже, как собака, и теперь он стоял рядом и смотрел на нее почтительным взглядом, ожидая, когда она обратит на него свое внимание.

— Чего тебе, Нисибий? — расслабленно спросила Мартина, разглядывая себя в отполированное серебряное зеркало. Вроде бы прическа удалась, да и надоедливая болтовня служанок свидетельствовала о том же.

— Перстень, кирия, — только и сказал евнух, протягивая ей ее собственное украшение, отданное не так давно тому странному асикриту. — К вам приехал человек с перстнем.

— Хм, — наморщила она лоб. — Доместик Стефан? Он оказался так глуп? Вот не ожидала! Я разочарована, Нисибий. Ну, и кого он посмел прислать к нашему величеству?

— Какой-то франк по имени Марк, госпожа. Он просто привез письмо и утверждает, что ничего не знает. Он просто гонец. Письмо не вскрывали, я проверил. На словах ничего не будет. Вам нет нужды принимать его.

— Дай сюда! — протянула руку императрица, а потом резким жестом отослала служанок. — Пошли все прочь!

Служанки выпорхнули, а Нисибий проверил, что в шатре и вокруг него никого нет. Даны, стоявшие у входа, греческого языка не знали. Император, подумав хорошенько, запретил им учить местную речь[30]. Мартина сломала печать на свитке и погрузилась в чтение. По мере того, как она изучала написанное, на ее лице изумление сменялось растерянностью, растерянность — яростью, а ярость — глубокой задумчивостью. Она даже сказала пару длинных фраз на армянском, чего верный слуга предпочел не заметить. Мартина застыла на несколько минут, глядя вдаль отсутствующим взглядом, а ее рука бессильно свесилась вниз, опустив длинный свиток почти до самого ковра. Вскоре она очнулась и перечитала свиток еще раз, жадно впитывая каждое слово, что было там написано. Слуга почтительно стоял рядом, поедая преданным взглядом госпожу, которая снова ушла в себя. Он хорошо знал ее, даже лучше, чем она сама. Вот сейчас она подумает, на ее лбу разойдется задумчивая складка, и она отдаст ему приказ, который старый слуга побежит выполнять со всем возможным рвением.

— Нисибий! — сказала императрица после раздумья. — Нам кажется, что нашему величеству недостает слуг. Авторитет божественной власти Августа и Августы не должен терпеть урон из-за таких мелочей. Вызови-ка еще два десятка евнухов из моего двора. Нечего им бездельничать, когда их госпожа терпит немыслимые лишения в военном походе.

— Да, божественная! — радостно закивал головой евнух. — Несомненно! У вас тут всего сотня человек прислуги, словно у жены какого-нибудь провинциального патрикия. Кого именно вызвать, кирия?

— Неужели я должна все делать лично? — капризно ответила императрица. — Реши сам, я не хочу вникать в эти мелочи. Но виночерпий должен быть обязательно. Для нашего величества унизительно терпеть его отсутствие. Я чувствую себя какой-то простой горожанкой.

Когда слуга поковылял отдавать нужные распоряжения, императрица встала и аккуратно опустилась на колени перед иконой, опираясь на ручку кресла. Ей уже было тяжело переносить постоянные переезды, ведь она снова ждала ребенка. Частые роды подорвали ее здоровье, но у нее не было выбора. Два ее сына были калеками, а калека не может стать Августом. Толпа на ипподроме не поддержит его. Пасынок Константин уже объявлен соправителем отца, а это значит, что после смерти мужа ее ждет мучительный конец. Сын покойной эпилептички Евдокии ненавидел свою мачеху. Ее не убьют, нет! В Империи Ромеев было не принято убивать членов правящей семьи и высшую знать. Убивали только императоров, и то далеко не всегда. Таков был негласный уговор элит, который старались не нарушать. Ее участь будет намного хуже, чем просто смерть. Остаток ее жизни превратится в непрерывное унижение и боль. Когда Августа думала об этом, ее сердце сжималось в липком страхе. Она никогда и никому не показывала его, но эта мысль постоянно отравляла существование могущественнейшей женщины на Земле. Мартина обратила свой взгляд на икону, а на ее лице была написана тревога и надежда.

— Господь всеблагой, молю тебя! Ты спасаешь меня, вовремя посылая нужные знаки и нужных людей, и за это я озолочу храмы Константинополя. Дай нам победить в этой войне и подари мне здорового, крепкого сына! Моему мужу нужен наследник, а плебсу нужен император, который смирит его буйство железной рукой. Империи нужен защитник, иначе волны варваров поглотят ее. Молю тебя, господи! Пусть это будет сын!

Августа с трудом склонилась к полу, мешал тяжелый живот, а когда она выпрямилась, ей показалось, что тот, кто изображен на иконе, смотрит на нее как-то иначе. В его глазах появилась грустная мудрость и всепрощение. И Мартине, которая сейчас была не императрицей, а просто испуганной женщиной, что нуждалась в помощи, стало гораздо легче. Словно тяжелый камень упал с плеч. ОН слышал ее молитвы, она чувствовала это всем своим истерзанным ночными страхами сердцем.

— Спасибо тебе господи! Спасибо! Спасибо! Ты поможешь мне, я это знаю! — шептала она пересохшими губами, глядя в ЕГО глаза с фанатичной верой. — Ты снова меня услышал!

Июнь 626 года. Новгород.

Короткое неласковое лето пришло, наконец, в новгородские земли. Тяжела доля родовичей, которые должны за этот срок и посеять, и убрать. Слишком уж мало времени! Потому и работать приходится от зари до зари, не разгибая спину, на полях, засеянных житом и просом. Они успеют лишь только, если боги дадут вволю солнышка и не зальют незваным дождем поля, готовые к жатве. Добрый урожай — это жизнь рода. Неурожай — голодные дети, которых плевая простуда может свести в могилу. Хоть и стало сейчас куда сытнее, чем раньше, а все одно, не сравнить суровые тутошние земли с Сицилией и Анатолией. Только и спасает соль, что князь отдает своим по смехотворной цене, да бараны и лошади из аварской добычи, которых разводили теперь в каждой веси. Мелкие были те бараны, чуть больше собаки, да и аварские лошадки не лучше. Одна радость — неприхотливые и выносливые они были просто невероятно.

А пока родовичи трудились в поте лица, владыка Григорий с жадным интересом разбирал новую партию свитков, прибывшую из Галлии. Чего тут только не было! Его библиотеке мог позавидовать сам Дезидерий, ныне покойный архиепископ Вьеннский, известный любитель и знаток античной литературы. Старая королева Брунгильда терпеть его не могла, и святому епископу лет пятнадцать назад совершенно случайно проломили голову камнем. Такое иногда случалось в королевстве франков. Бывало, и резали епископов прямо в церкви, как покойная матушка короля Хлотаря.

Григорий развернул очередной свиток. Обычный трактат о сельском хозяйстве, каких у него уже было несколько. В сторону его! Но что это? У Григория даже сердце зашлось, и он, не веря своим глазам, разглядывал рисунок. Жатка? Галльская жатка? Он когда-то давно читал о ней у Плиния Старшего, в его «Естественной Истории», но тут же позабыл об этом за ненадобностью. Это устройство придумали в северной Галлии, где лето было куда короче, чем в Риме, и рабы не поспевали собрать урожай. О жатке забыли, когда гигантские латифундии канули в лету вместе с Империей, а эти поместья раздробили на мелкие клочки, заменив рабский труд трудом литов[31].

Обычный деревянный ящик на колесах, который толкал сзади мул или бык. Спереди ящик был открыт и оснащен частыми зубьями, которые срезали колосья, оставляя солому в поле. Человек, который шел рядом, доской на палке сдвигал зерно в дальний конец ящика. Все!

— Господи, помилуй меня! — прошептал Григорий. — Так просто? Быть не может! Да это же и ребенку понятно. А почему вся Галлия костяными серпами хлеб убирает, словно мы не римляне, а германцы — язычники из глухого леса. Ведь еще триста лет назад вон чего делать умели. Совсем одичали мы, господи! Караешь ты нас слепотой и глупостью за грехи наши!

Владыка Григорий глубоко задумался. Пытливый практический ум заработал на полную мощь. Его церковь была очень слаба. Можно сказать, что она была тусклым огоньком света в языческой тьме местных лесов. И этот огонек горел только здесь, в Новгороде, почти не затронув остальное население княжества, счет которого шел на десятки тысяч. Владыка решительно встал, взял посох и пошел к князю, благо дом его стоял рядом. Свиток с рисунком он тоже взял с собой.

В княжеские палаты епископ Григорий ворвался, словно ураган, распугав служанок, испуганно прыснувших в стороны. Видно, они увидели в его лице нечто такое, возвышенное! А может, просто опасались посоха в его руках. Князь, который обедал с семьей, изумленно поднял на него глаза. Да и княгиня тоже удивилась несказанно. К ним нечасто врывались вот так вот запросто. Собственно, никто и никогда еще не врывался.

— Ты чего это буянишь, Григорий? — несказанно удивился Самослав. — Проголодался? Садись с нами, поешь.

— Не голоден я, — отмахнулся Григорий, позабыв даже положенные приветствия. — Дело у меня наиважнейшее к тебе, княже.

— Важнее, чем обед? — насмешливо прищурился тот.

— Намного важнее, — с серьезным видом ответил Григорий.

— Ну, тогда пошли ко мне в кабинет, — с сожалением сказал князь и встал из-за стола, положив на краюху хлеба немалый кусок мяса.

Они ушли, провожаемые возмущенным взглядом Людмилы, которая нечасто могла вот так спокойно пообедать с мужем, сыном и годовалой будущей герцогиней баварской, которая тоже с любопытством смотрела на происходящее, измазанная по уши в овсяную кашу. Княгиня крайне редко позволяла себе проявлять эмоции, а уж при посторонних — и вовсе никогда, поэтому епископ безнаказанно тащил князя по коридору. Ему не терпелось вывалить на государя свое новое знание.

— Ну, говори, почему ты мне нормально поесть не дал? — спокойно спросил князь, с аппетитом поедая бутерброд с олениной.

— Вот! — торжественно развернул свиток Григорий.

— Твою мать! — восхитился Само, который понял все в один момент. — Так просто?

— Бесплатно не отдам! — сразу расставил все точки над «i» Григорий. — Хочу, чтобы деньги от продажи на церковь шли.

— Законное требование, — в задумчивости ответил ему князь. — Договорились. Откроем мануфактуру, а часть прибыли на твой приход пойдет. Тебе еще все равно храм расписать надо, колокола отлить, облачение шить…

— Вся прибыль пусть на веки вечные в епархию идет! — поставил условие епископ.

— Ничего вечного не бывает, — поморщился князь. — Да эту штуковину повторить раз плюнуть. Она же чуть сложнее топора.

— Тогда долю выпиши моему приходу в новой мануфактуре, — упрямо сжал зубы епископ. — Я знаю, ты найдешь, как с этой жатки денег заработать. А мне еще церкви строить. А на какие, простите, шиши?

— Договорились, — немного неожиданно, но дальше князь торговаться не стал. — Найдем толкового мастера, дадим ему десятую часть, а остальное пополам. По рукам?

— По рукам! — торжественно сказал епископ.

— Так я пойду поем, твое преосвященство? — прозрачно намекнул князь. — А то жена расстроится.

— Да-да, конечно! — засобирался епископ. — Княгиня наша просто ангельской кротости женщина, но даже ангелов господних искушать не стоит. Ведь гнев их порой бывает страшен. Пойду я, княже. И помни, половина прибыли моя!

Обед в тот день так и не задался. Князь думал о своем, не обращая внимания на жену, которая пыталась поделиться с ним семейными новостями — княжич лоб расшиб, у княжны зуб режется. Но Самослав смотрел куда-то вдаль, механически пережевывая пищу, не чувствуя ее вкуса. Людмила, обиженно поджав губы, увела детей. Она поняла, что от мужа сегодня нет никакого проку. Его мысли были далеко отсюда.

— Боярина Люта позовите! — вышел из прострации князь. — И побыстрее!

Степенный боярин, который за годы сытой жизни обзавелся немалым брюхом, зашел в покои, коротко поклонился и сел напротив.

— Вызывал, княже? — спросил он Самослава.

— Смотри! — толкнул ему свиток тот. Боярин читал по слогам и только по-словенски. Тут же свиток был на латыни, да еще и на старой, которую только попы и знали. Лют морщился, разматывая его, пока не дошел до рисунка. Лицо его вытянулось в удивлении, он отбросил свиток и вытер проступивший на лбу пот.

— Да это же… Да мы же теперь…, - Лют не мог подобрать слов. — Это же насколько быстрее уборка будет теперь! Да теперь же запашку можно больше делать! А сколько рук освободится! Я Велесу жертвы богатые принесу!

— Епископу Григорию принеси, — посоветовал князь, который ругал себя последними словами. Как он сам до такого не додумался!

— Григорию? — задумался боярин. — Его свиток, значит! А, и принесу! Пусть его бог тоже радуется. Доброе дело сделал. Тут, князь, есть еще кое-что.

— Ну, говори, — сказал Само.

— Помнишь, ты как-то приказал рваные тряпки варить, а потом получившуюся дрянь на сетке сушить.

— Помню, конечно, — удивленно сказал князь. — Мы тогда еще крепко поругались с тобой. Ты ведь этого делать не хотел.

— Зря ругались, — отвел глаза Лют. — Я парнишку толкового на это дело поставил, а он не только тряпки, но и крапиву сушеную, и льняной очес варить начал. Короче, вот!

— Да что ж за день-то такой сегодня! — раскрыл рот Само, бережно, двумя пальцами держа в руках лист очень грубой серовато-желтой бумаги. — С ума сойти!

— Я так понял, княже, что на папирус мы больше тратиться не будем, — удовлетворенно сказал Лют, который был довольно прижимист. — Я уже и землю под новую мануфактуру подобрал.

— Это хорошо… это очень хорошо, — Само не мог насмотреться на такую понятную и привычную вещь. — Начинайте производство немедля. В первую очередь Збыслава и Любаву снабдить, а потом отца Григория.

— Это еще зачем? — широко раскрыл глаза боярин.

— Библию напечатаем, — мечтательно ответил ему князь. — Ты, вообще, представляешь, о каких деньгах идет речь?

— Библию? Напечатаем? — Лют снова вытер обильно выступивший пот. — Ты, княже, о чем говоришь-то? Не поспеваю я за тобой!

— Ничего, потом поймешь! — улыбнулся князь. — Тут недавно Григорий жаловался, что ему церкви не на что строить, и я епархии долю в производстве новых жаток дал. А теперь знаешь, что будет?

— Что? — непонимающе смотрел на него боярин, для которого происходящее было просто каким-то дурным сном. Он не понимал, какое отношение имели разваренные в кисель тряпки к тем безумным деньгам, которые нужны для строительства каменных церквей.

— Если все получится, Лют, то я сам пойду к Григорию долю просить, — мечтательно сказал Самослав. — И поверь, на соли мы будем куда меньше зарабатывать.

В то же время. Сирмий (совр. Сремска Митровица. Сербия).

Огромный город, что столетия держал варваров, не пуская их в благодатные земли Греции, представлял собой печальное зрелище. Когда-то давно Сирмий был столицей императора Галерия, а со временем превратился в простую пограничную крепость, что охраняла покой Балкан. Сорок лет назад великий Баян I отнял ее у ромеев после трехлетней осады, и теперь лишь руины старинных зданий напоминали о прежнем величии. Гепиды и словене, что жили в этих местах, заселили немногие дома, пощаженные огнем, и распахали убогие клочки земли, засеяв их ячменем. Стены и башни были еще целы, но смотрели на проходящее войско угрюмо, словно сожалея, что не могут больше сдержать конную орду, идущую в набег на земли Империи. Выбитые ворота зияли почерневшим зевом, смущенно показывая скрывающееся за ними убожество. Город грустил, это чувствовал каждый, кто проходил мимо. Он хотел выбросить из своей утробы никчемных дикарей, ковыряющих его окрестности деревянной сохой. Он хотел прогнать тощих коров, что паслись на его форумах и рынках. Он хотел, чтобы его стены и башни снова заняли защитники Империи, которые и тогда уже были варварами, точно такими же, что шли сейчас мимо, равнодушно глядя на руины старой столицы. Варварам города ни к чему. Они научились их грабить, но так и не научились в них жить. Они и из этого города сделали свою деревню, не понимая, зачем им нужно такое великолепие. Здесь не осталось ни одного железного гвоздя, ни кусочка бронзы или меди. Все это растащили новые хозяева, для которых кусок железа был важнее, чем изысканная мозаика на полу церкви. На мозаику им было плевать, они молились своим богам, таким же диким, как и они сами. Обгорелые руины затянуло травой, и сквозь каменную кладку пробрались своими корнями вездесущие кустарники, превратив город в густые заросли.

Добрята вертел головой, с любопытством осматривая окрестности. Его род шел одним из последних. Всадники, что пасли своих коней в этих местах, опережали их на месяц, и были уже в Македонии и Фракии, охватывая Константинополь гигантской дугой. У Империи не было сил защищаться, и она вся собралась в стенах городов, осаждая божьи храмы в фанатичном порыве. Людям было страшно. Гигантские владения императоров съежились до полосы земли вдоль моря, от Фессалоник до Константинополя, и от Афин до Коринфа. А остальные города стремительно нищали в окружении варварских княжеств, называемых «склавиниями». Десятки склавиний, образованных разными племенами, постепенно забрали себе лучшие земли, вытеснив бывших владельцев в пустоши и горы, а то и вовсе превратив их в рабов[32].

Добрята шел с племенем Уар, с тем его родом, что подчинялся хану Эрнаку. Обескровленные племена кочагир, консуяр и тарниах остались на севере, чтобы сдерживать орды хищных полукровок. Горячие головы, что рвались в этот поход, остудили ханы племен. Шаманам было знамение — новая война не станет удачной, а вместо добычи принесет только новое горе в и без того поредевшие племена. Гадания на костях предрекали беду. Как ни бросали их, выпадала смерть. И устрашенные всадники никуда не пошли. Они не боялись смерти, но страшились немилости богов.

Отряд Добряты шел к Константинополю, как и остальное войско. Их путь будет длиннее, ведь там, где прошли другие всадники, уже нет ни еды, ни травы для коней. Роду хана Эрнака предстояла непростая дорога — прямо до Фессалоник на юг, а потом вдоль берега моря, по тем местам, что еще не успели разграбить другие отряды. В дне пути от них шли огуры, еще в дне пути — воины народа хуни, а дальше на восток через низовья Дуная переливалась болгарская орда, одна из самых сильных в войске кагана. Всадники гнали с собой стада лошадей, не надеясь прокормить войско тем, что могут награбить в пути. Потому-то и шло гигантское войско ровно с той скоростью, что брел самый старый конь. Впрочем, отстающих животных резали в тот же день.

По дорогам шли многочисленные отряды словен, которые уже ничем не напоминали тех дикарей в холщовых штанах, что впервые пришли в эти земли. К удивлению Добряты, они были неплохо вооружены, а многие даже носили доспех и были опоясаны мечом. Местные племена на диво быстро научились воевать в правильном строю, регулярно поколачивая отряды ромеев, что пробовали согнать их с этих земель. Только высокие стены спасали подданных империи, да и то не везде. Отряды двигались не только по суше, но и по воде, и из гирла Дуная на морской простор выплеснуло многие сотни лодок — однодеревок, которые пошли вдоль берега к столице мира, останавливаясь только тогда, когда на берегу появлялась какая-нибудь нетронутая вилла.

Железная воля аварского кагана стронула с мест целые племена, и они шагали на войну семьями и родами, вместе с женами и детьми. Все они шли к столице мира, надеясь поживиться его богатствами. Город будет осаждать чудовищное по размерам войско, восемьдесят тысяч человек. Но и сам город был невероятным по размеру, а его население вместе с пригородами превышало четыреста тысяч. Только персидский Ктесифон и китайский Чанъань могли поспорить с Константинополем по многолюдности.

Ни ханы племен, ни воины, ни сам каган не знали, что столица была готова к обороне, как никогда. Патрикий Бон, старый, опытный воин, забил ее съестным под завязку. А с азиатского берега из победоносной армии приплыли отряды армян, которые заняли оборону на стенах. Цирковые партии вооружились и тоже готовились защищать родной город. Сегодня их буйство было только на пользу стране. Десятки кораблей стояли на рейде, укомплектованные гребцами и лучниками, а стены и ворота были приведены в такой порядок, какого не бывало со времен великого Константина.

Ничего этого не знал и Добрята, у которого были весьма общие установки. И наиглавнейшая из них — не лезть на рожон, и при этом постараться отличиться, попавшись на глаза кагану. Впрочем, второе было не столь важно, и скорее было желательным, чем необходимым. Он подрос, войдя в тот возраст, когда сыновья всадников уже шли в свой первый набег, его плечи раздались вширь, а руки стали жилистыми и узловатыми. Он сменил лук на новый, намного более тугой, чем тот, что был раньше. А стрелы его были теперь длиннее почти на пядь. Рыжевато-русые волосы Добряты спускались ниже лопаток. Они были собраны в косы с вплетенными в них по степной моде лентами.

Да, боярин Звонимир дал ему множество наставлений перед этим походом, и все они были весьма расплывчаты. Все, кроме одного. И именно ради него воин Тайного Приказа Добрята шел в этот поход. Он собственными руками должен положить самый важный камешек в ту мозаику, что собрал князь Самослав, находящийся в далеком Новгороде.

29 июля 626 года. Константинополь. Первый день осады.

Стефан стоял на городской стене, неподалеку от ворот святого Романа, и с ужасом смотрел на марширующее вдоль нее войско авар. Каган, ставка которого обустраивалась напротив, решил устрашить жителей столицы, и, по всей видимости, ему это удалось. Закованные в железо всадники из знатных родов текли нескончаемой рекой. Горожане со страхом разглядывали авар с тщательно расчесанными длинными волосами, болгар с клоками волос на выбритых до блеска головах, и на воинов из племен помельче, что тоже скакали при полном параде, гордо поглядывая на перепуганных ромеев. Всадники были одеты в нарядные плащи, а рукояти мечей у многих сверкали серебром и золотом. Кочевники носили свои богатства с собой, таская на шеях и запястьях целое состояние. За конницей шли бесчисленные толпы славян из Греции, Македонии, Фракии и Паннонии. Стены Феодосия, двойной каменной дугой защищавшие полуостров, на котором расположился город, имели в длину четыре мили, и войско варваров не вмещалось здесь, занимая место от Мраморного моря до залива Золотой Рог. Со стороны залива укрепления были гораздо слабее. Никто и никогда не смог бы напасть на столицу с этой стороны. У флота империи просто не было соперников.

— Господи прости, — шептал стоявший рядом со Стефаном горшечник, который сжимал в кулаки натруженные руки. — Да на них железа больше, чем во всем Константинополе! Откуда у варваров столько доспехов? Они же дикари!

Зрелище получилось и, впрямь, устрашающим. Войско кагана даже не думало заканчиваться, и горожане впали в уныние. Когда такая армия пойдет на штурм, то бой закипит на каждом участке стены, у каждой из ее девяноста двух башен. Войско кагана шло мимо стен, усыпанных любопытными, уже несколько часов, а Стефан пошел к себе домой. У него было много дел. Ведь, подмазав пару десятков пронырливых чиновников, он узнал о желающих продать свои имения. Некоторые из таких имений раскинулись всего в паре дней пути от столицы, а кое-какие — на том берегу Боспора, в окрестностях Халкидона, захваченного персами. Воины Шахрбараза смотрели с азиатского берега на великий город и ждали, когда корабли перевезут их. Они жгли сигнальные огни, которые видели авары, а всадники отвечали им тем же. Люди, которые сбежали с азиатского берега, сходили с ума от ужаса, они хотели теперь только одного — покоя. Некогда богатые провинциалы уходили в монастыри целыми семьями, отдавая свое имущество почти задарма. А вот цены на жилища внутри городских стен взлетели до совершенно неприличных значений, и иногда крепкое имение меняли на небольшой дом в столице. Мало кто из беглецов верил, что тем имуществом когда-либо еще удастся воспользоваться. В городе царила паника, на форумах бесновались кликуши, предвещавшие конец света, а хлеб тем временем дорожал каждый час. Доместик Стефан не обращал внимания на окружавшую его суету, он спешил на очередную сделку. Судебный чиновник испуганно пискнул, когда в который раз увидел императорского слугу и почтительно пригласил его в кабинет к самому квестору. Того очень заинтересовала такая активность на рынке недвижимости столицы.

— Доместик? — непритворно удивился квестор Косьма. — Приветствую тебя снова. Ты решил продать все дома в Константинополе?

— Нет, почтеннейший Косьма, — почтительно ответил Стефан. — На то вознаграждение, что я получил из рук нашего Августа, пусть господь всемогущий продлит его жизнь до годов Мафусаиловых, были куплены четыре полуразрушенных лачуги. И вот теперь я решил избавиться от них.

— Ты продаешь лачуги по цене дворца? — квестор погрузился в изучение купчей.

— Сам удивляюсь, — пожал плечами Стефан. — Людям свойственно преувеличивать опасности войны, ведь варвары будут посрамлены и уйдут с позором от стен Константинополя.

— С чего ты это взял? — изумился Косьма.

— А разве ТЫ в этом сомневаешься? — пристально посмотрел на него Стефан.

— Нет! — стушевался квестор. Он даже вспотел от страха. — Нет! Как ты мог подумать! Конечно же, армия божественного Августа победит.

— Так потому я и продаю эти дома, — безмятежно ответил Стефан. — Я приду завтра, почтенный.

— А что будет завтра? — с выражением еще большего удивления спросил квестор.

— Завтра я принесу заверить купчую на имение под Халкидоном, — спокойно ответил Стефан. — Захотелось, знаешь ли, иметь в старости тихий уголок, где можно закончить свои дни в покое.

— Но там же стоят персы! — раскрыл рот Косьма, и вовремя спохватился. Странный доместик смотрел на него со злорадной улыбкой. Квестор быстро проговорил трясущимися от ужаса губами: — Конечно же, армия императора изгонит их оттуда! Приходи, доместик, я заверю купчую.

Стефан спокойно удалился, а квестор все смотрел в дверь, куда вышел этот необычный евнух. Косьма был в растерянности. Все продают имущество, все мечутся в панике, в городе чуть не вспыхнул бунт, когда подорожал хлеб, а этот… Это странный доместик продал небольшие домики в городской черте за совершенно безумные деньги. И он же покупает имения там, где стоят сейчас войска варваров. Правда, покупает он их почти бесплатно. Он провидец? Он безумец? Он отчаянный игрок? А может быть, он что-то знает?

— Куропалату[33] донести надо бы, — бормотал квестор, разговаривая сам с собой. — Ишь, какой резвый парень, продает, покупает… А чего я, старый дурак, теряюсь? Может и, впрямь, пару имений прикупить. Глядишь, и выгорит дельце. Стоят-то они сейчас совсем дешево. Тогда зачем на него доносить? Не стану я на него доносить, а то еще скажет на допросе, что я в победе государя сомневался. Помру ведь на дыбе. Помилуй господи, страх-то какой! Как же я мог такую глупость сделать? Старею, видно, на покой мне пора.

А Стефан шел домой, в район Платея, который был расположен за старинной стеной Константина, что давно уже располагалась внутри бурно растущего города. Толпы людей текли в сторону ипподрома, и Стефан слышал то и дело:

— Три кератия за модий[34] зерна! Кровопийцы проклятые!

— Того и гляди, номисму будут просить! — поддержал его сосед.

— Идем на ипподром, пусть Август Константин ответит нам!

— Да он же мальчишка еще! — ответил кто-то в толпе. — Куропалат Феодор пусть свое слово скажет!

Стефан вошел в ворота дома, важно кивнул паре крепких охранников, которых нанял на это неспокойное время, и прошел в комнату. Он сел на кушетку, с блаженным стоном вытянув уставшие ноги. В комнату заглянула служанка Бана, на лице которой застыл испуг и обреченность.

— Обры возьмут город, хозяин, — по ее тону было непонятно, спрашивает она или утверждает.

— Никто ничего не возьмет, Бана, — улыбнулся ей Стефан, а потом добавил нечто непонятное. — Батистовые портянки носить будем…

Он так и не понял, что означала эта фраза, и считал ее заклинанием, которое помогает брату притягивать деньги. А деньги ожидались немалые, ведь франкский торговец Марк тоже не зевал. Даже третья часть того дохода, что будет получена после окончания этих спекуляций, принесут доместику куда больше, чем зарабатывал честный асикрит императорской канцелярии за всю свою жизнь.

— Бана, приготовь обед! — крикнул служанке Стефан. — Сегодня я хочу жареную рыбу под соусом из шафрана и базилика. Я это заслужил.

— Не я знаю никаких соусов, хозяин, — растерянно сказала рабыня.

— Принеси масло, специи, чеснок, сливки и муку, — грустно сказал доместик, который категорически не хотел вставать. — Я тебя научу.

31 июля 626 года. Константинополь. Третий день осады.

Лагерь аварского войска раскинулся от моря до моря. Тысячи палаток, шатров и шалашей усеяли окрестности столицы. Пригороды ее растаскивались на бревна. Из них сколачивали осадные башни, которые ромеи называли «гелиполы», тараны, называемые «черепахами» и камнеметные машины — «манганы», строить которые склавины были мастера. Никто в Константинополе не понимал, откуда у дикого народа появилось подобное мастерство. Мангана была проста до неприличия и представляла из себя огромную пращу с противовесом, которая бросала большие камни. То ли авары принесли это оружие из Китая, то ли сметливый ум дикаря сообразил, как упростить себе задачу, никто этого так и не смог понять. Но факт остается фактом. Пока римские мастера строили сложнейшие, безумно дорогие баллисты, на которые шло огромное количество жил, взятых с задних ног волов, неграмотные варвары из обломков домов и срубленных деревьев за три-четыре дня собирали камнеметные машины, которыми крушили стены имперских городов. Имперские стратиги, стесняясь собственного поступка, начали копировать орудия варваров-склавинов. У них просто не было другого выхода, слишком уж просты и дешевы те оказались.

Десятки тысяч человек деловито суетились у стен Константинополя, напоминая чудовищный по размерам муравейник. Башни росли на глазах, и не было ни малейших сомнений в том, что работа будет закончена в считанные дни. Тут же ладили огромные треугольные шалаши на колесах, под которыми на цепях и веревках висели огромные заостренные бревна, к которым прилаживали острые наконечники. Десятки таких черепах, подведенные к стенам, пробьют в них дыры, в которые ворвутся волны пехоты. Многие сотни орудий готовили воины кагана, а его ставку укрепили частоколом и земляным валом.

Добрята, как и другие благородные всадники, не работал. Невместно это было даже для простого пастуха, а он, как-никак сын хана, пусть и от наложницы. Команды нападать не было, и он лениво поглядывал на стены, с которых скалились ромеи, показывая неприличные жесты в сторону врага. Вдруг один голодранец ткнул пальцем прямо в Добряту и что-то сказал своим дружкам, стоявшим рядом. Те обидно загоготали, показывая на парня, а их веселье еще больше усилилось, когда кто-то из них снял штаны и закрутил своей тощей задницей. Добрята вскипел, и через два удара сердца ромей с воем ускакал со стены, унося стрелу, застрявшую в мягком месте. Стоявшие позади Добряты авары и словене начали орать и восторженно улюлюкать, а ромеи на стенах затрясли кулаками и начали показывать рогульку из пальцев. Это был очень обидный жест, и парень не выдержал.

За считанные секунды вниз упало трое горожан, а еще один застонал, раненый в ногу. Добрята поскакал вдоль стены, сбивая стрелами всех, кто имел глупость маячить на виду. На стенах началась суета, когда одинокий всадник, скакавший внизу, убил и ранил два десятка человек, которые глазели со стен на аварский лагерь. Очень скоро вместо горожан между зубцами крепости появились воины, и со стен в ответ полетели стрелы и камни. Аварский лагерь был для ромеев недосягаем, и их единственной целью стал мальчишка, стрелявший на скаку по защитникам города. Воины в лагере бросили работу и восторженно заорали, подбадривая Добряту. В него попадали тоже, но стрелы бессильно бились о добрую кольчугу новгородской работы или конскую попону. Добрята же угомонился только тогда, когда расстрелял весь свой колчан. Он вернулся в лагерь, подрагивая от возбуждения, а со всех сторон его приветствовали или хлопали по плечу. Нечасто увидишь, как один всадник бьется против десятков стрелков, да еще и убил стольких из них.

Кое-кто из молодых и горячих всадников тоже поскакал вдоль стен, засыпая стрелами ромеев. А потом в дело вступили словене, и в защитников города полетели тысячи стрел. Битва разгорелась не на шутку, а каган, который услышал шум в своем шатре, поднял в удивлении бровь. Слуга, раболепно склонившись, выбежал из шатра. Он понял указание без слов. Впрочем, один из ближних нукеров уже прибежал с докладом.

— Повелитель, началась перестрелка с ромеями. Словене бросили строить башни и тоже ввязались в нее.

— Кто дал команду стрелять? — побагровел каган. — Кто посмел?

— Никто не давал, государь, — пояснил нукер. — Мальчишка Ирхан, сын хана Онура, первым начал. Ромеи обозвали его рогоносцем, а потом показали задницу. Вот он и вскипел.

— А почему из-за этого бой начался? — изумился каган.

— Так он два десятка ромеев убил, государь! — пояснил нукер. — Я в жизни не видел, чтобы кто-то так стрелял. Бог войны Кызаган поцеловал его в колыбели, не иначе. Весь лагерь гудит, его чуть ли не на руках носят!

— Приведи его сюда, — поморщился каган. Наказание теперь может быть чисто символическим, он не пойдет против своих же воинов.

— Слушаюсь, повелитель! — склонился нукер.

Добрята, который еще не отошел от горячки боя, пришел в шатер государя и поклонился. Перед каганом стоял низкий столик, уставленный изысканными яствами, привезенными из Константинополя. Таков был приказ кагана, и ромеи не посмели ослушаться. Старик смотрел на Добряту, прищурившись, но злости в его взгляде уже не было. Не мог он сердиться на такого удальца. Только его светлорусые волосы с рыжеватым отливом, удивляли, хоть и были они стянуты по аварскому обычаю в косы с вплетенными в них лентами.

— Я же не давал команду начинать бой, мальчик, — начал каган. — Зачем ты своевольничаешь? Твой почтенный отец не научил тебя, как надо вести себя в походе? Он забыл объяснить тебе, что значит подчиняться своему командиру?

— Простите меня, государь, — почтительно склонил голову Добрята. — Но я не смог стерпеть оскорбления. Еще раз прошу простить меня, это больше не повторится. Молодость быстро проходит, и я научусь держать свой гнев в руках.

— Вот как? — каган посмотрел на него совершенно иным взглядом. — Ты стерпишь, если тебя назовут рогоносцем, или бабой, или, того хуже, трусом?

— Если вы прикажете, повелитель, — до боли сжал скулы Добрята.

— Плохой ответ, — не меняясь в лице, ответил каган. — Какой же ты после этого воин! За такое обидчика надо прирезать, кем бы он ни был. Ты рос за Дунаем?

— Да, повелитель, — кусая губы от злости на самого себя, ответил Добрята.

— Это дурная кровь твоей матери сказывается, — понимающе сказал каган. — Рабские привычки еще остались в тебе. Гони их прочь, парень!

— Так как же мне быть? — непонимающе посмотрел на него Добрята. — Убиваешь за нанесенную обиду — плохо, не убиваешь — тоже плохо! Повелитель, я не понимаю!

— Не давай повода обидеть тебя! — уперев руки в скрещенные колени, каган склонился в сторону мальчишки, и впился в него тяжелым взглядом. — Люди по одному твоему виду должны понимать, чем закончится для них такое оскорбление. Они должны видеть смерть в твоих глазах. Они должны ронять дерьмо из задницы при одном твоем виде. Вот тогда ты станешь настоящим воином. А пока ты просто мальчишка, чья глупость и тщеславие будут сегодня стоить жизни многим моим воинам.

— Я понял, Величайший, — снова склонился в поклоне Добрята. — Спасибо, что поделились со мной частичкой своей мудрости.

— Можешь идти, — махнул рукой каган, а когда тот вышел, пробурчал себе под нос. — Если вы прикажете, повелитель… Ну, надо же, какой забавный парнишка растет у старого дурака Онура. Вообще на своего отца не похож!

Добрята вскочил на коня, который ждал его у коновязи шатра, и поскакал к своим. А в это время у Золотых ворот, где стояли словене, кипел настоящий бой. Патрикий Бон вывел из города войско, и прямо сейчас латная пехота крушила словенские порядки. Тех было много, и они, словно волны, накатывали на ромеев. Хотя, впрочем, не на ромеев. Войско патрикия, по большей части, состояло из исавров и армян. Авары, стоявшие, по своему обыкновению, за спинами своих подданных, заливали врага стрелами, но тяжелая пехота для них была почти недосягаема. Лишь изредка воин из имперской тагмы падал, поймав стрелу в шею или глаз. Аварскую пехоту неумолимо теснили. Битва не была долгой, и ромеи в полном порядке ушли за ворота, оставив на поле боя сотни вражеских трупов, в основном, бездоспешных словен. Там, куда дошли воины императора, горели осадные башни и тараны, а камнеметные машины были изрублены топорами. Патрикий Бон, начинавший простым воином, знал свое дело туго.

Добрята, закусив губу, осторожным шагом повел коня по месту битвы. Он разглядывал лежавшие в беспорядке тела, исколотые, изрубленные, с головами, размозженными булавой. Он гасил подкатывающую к горлу тошноту, но не отрывал глаз от жуткого зрелища. Каган был абсолютно прав. Все эти люди погибли из-за него, Добряты, и его сердце сжималось от стыда. Хотя, подумал он, они же пришли на войну, а на войне иногда гибнут. Они сделали свой выбор, когда решили пойти вместе с каганом.

Добрята повернул коня и поскакал к лагерю своего рода. Там его ждали люди, которые стали своими. Люди, которые не разделяли его душевных терзаний. Простые парни, презиравшие трусость, для которых мир делился на черное и белое. Они не ценили жизнь, ни свою, ни чужую. И если был выбор между позором и смертью, они всегда выбирали смерть. Там, у костра, где булькала в котле конина с разваренным зерном и зеленью, Добрята и сел, зажав в задумчивости чашу, заполненную ароматным бульоном. Он с аппетитом выпил пахучее варево, а потом сгрыз куски разваренного мяса, вытерев руки о шкуру коня. Ему было хорошо. Он не жалел тех людей, что убил сегодня. Он не жалел и тех, кто погиб сегодня в бою с ромеями. Он был жив, он был сыт, а сам хан Эрнак удостоил его своей похвалы. Положительно, этот день был хорош. И Добрята, подложив под голову седло, заснул сном праведника.

2 августа 626 года. Константинополь. Пятый день осады.

Золотые ворота открылись со скрипом, а из них вышла блестящая процессия. Это были послы Августа Константина III и патрикия Бона к аварскому кагану. Императорские чиновники, сопровождаемые безоружной стражей, пугливо поглядывали по сторонам, окруженные морем варваров. Уар, хуни, огуры, кутригуры, утургуры, оногуры, сагаруры, гепиды, войничи, смоляне, северы, хорваты, сербы, мораване, тимочане, берзиты, драговиты, дукляне… Десятки народов и племен пришли сюда, с жадностью поглядывая на неприступные стены города, за которыми горами лежало золото, шелка и специи.

Доместик Стефан тоже был в этой процессии, подозревая, что без квестора Косьмы, который глупейшим образом подставился, тут дело не обошлось. Ведь всегда была надежда, что каган вспылит и посадит-таки на кол пару-тройку человек из посольства. Просто для того, чтобы остальные были сговорчивее.

Процессия шла по вражескому лагерю, скрывая страх за маской высокомерия. Целых четыре патрикия были в этом посольстве и синкелл[35] храма святой Софии Феодор. Огромный шатер кагана оказался в полумиле от стены, и был окружен частоколом и валами, которые копали пленные жители пригородов, смотревшие на делегацию с молящим видом. Их участь будет страшной, это знали все. Они пойдут впереди войска, заваливая крепостные рвы мешками с землей, или просто станут живым щитом перед словенской пехотой.

В шатер послы императора попали весьма нескоро. Каган, упивавшийся этим моментом, продержал разодетую в шелка константинопольскую знать на палящем солнце несколько часов, и только потом позволил войти. После знойной улицы, залитой слепящим светом, в шатре было довольно темно, и ромеи не сразу привыкли к сумраку, который едва разгоняли масляные лампы. Подняв глаза на одного из самых страшных людей в этой части света, Стефан вздрогнул. Острые, орехового цвета глаза немолодого уже воина смотрели на него с насмешкой и презрением. Точнее, испуганному Стефану только показалось, что вождь варваров смотрит на него. Тому не было дела до евнуха, стоявшего позади всех. Каган сидел на кресле, выложенном листами золота, и украшенном тончайшей чеканкой. Одежда из шелка ярчайших расцветок, драгоценные цепи и браслеты лишь подчеркивали его дикость. На фоне одетых роскошно, но со вкусом, ромеев, он выглядел нелепо и вульгарно. Эти мысли промелькнули на лицах послов, но тут же спрятались подальше, пока каган, который смотрел на них с понимающей усмешкой, не счел это оскорблением.

А вот люди, сидевшие по бокам от кагана, заставили ромеев сжать зубы от бессильной ненависти. Кто бы не узнал эти высокие шапки, сапоги с загнутыми носами и завитые бороды? Это были персы. Вперед вышел патрикий Георгий, назначенный старшим в этом посольстве.

— От имени божественных Августов Ираклия и Константина, приветствуем тебя, великий каган. Позволь спросить, почему ты нарушил мир, в крепости которого ты поклялся своими богами. Мир, за который тебе дали богатейшие дары.

— Дань! — хищно улыбнулся каган. — Вы платите мне дань, ромей. Не играй в слова и не пытайся придать себе важности. Твои императоры — всего лишь мои данники, точно такие же, как словене, которые сейчас копают рвы и строят осадные башни.

— Но мир был нарушен, — патрикий тактично обошел болезненный вопрос. — И нарушена дружба, в которой ты нам клялся.

— Дружат лишь равные, ромей, — усмехнулся каган. — Вы же не равны мне. Я могу позволить вам дышать, а могу передумать, когда мне это будет угодно. Не пытайся цветистыми словами исказить суть того, что происходит. Я уже здесь, и я возьму этот город.

— Город полон войск, — спокойно ответил посол. — Горожане тоже возьмутся за оружие. Тебе не взять Константинополь.

— Тогда почему ты здесь? — засмеялся каган. — Почему покорно стоишь у моего шатра и сносишь оскорбления от моих воинов?

— Господь милосерден и не хочет кровопролития, — ответил патрикий. — И потому мы здесь. Мы пришли говорить о мире.

— Говори, — милостиво разрешил каган.

— Мы предлагаем тебе пятьсот тысяч солидов сразу и по двести тысяч ежегодно, как мы и давали тебе до этого. Взамен ты уводишь войска, освобождаешь всех пленных и возвращаешь их имущество.

— Я предложу вам другое, — с усмешкой ответил каган. — Вы сдаете город, а я дарю вам жизнь и свободу. Все, что есть в городе, станет моим, а каждый из вас сможет забрать только то платье, что будет на нем. Как тебе, ромей? На мой взгляд, даже излишне щедро.

— Мы не пойдем на это, — покачал головой побледневший патрикий. — Можешь нас казнить, но другого предложения не будет.

— Вы не можете, — сказал каган, — обратиться ни в рыб, чтобы спастись в море, ни в птиц, чтобы улететь в небо. Вы не спасетесь от наших стрел. Шахрбараз, меч шахиншаха, стоит в Халкидоне, за проливом. Он приведет три тысячи отборных бойцов. А вы, ромеи, умрете или станете рабами. Твой император Константин будет служить скамейкой для моих ног, как ваш Август Валериан для шаха Шапура. А Ираклий, так и быть, потешит моего царственного брата Хосрова.

— Император бьет персов, — гордо ответил Георгий. — Скоро разобьет и эту армию.

— Так каков будет твой ответ, ромей? — нетерпеливо спросил каган.

— Мы должны донести твою волю Августу Константину, — уклончиво ответил посол. — У нас нет полномочий принимать такие решения.

— Ну, так иди, доноси, — милостиво ответил каган. — Чего стоишь? Сроку вам до заката. После этого переговоров больше не будет.

Послы попятились задом из шатра, склонившись в поклоне, а Стефан заметил злорадные улыбки на холеных лицах персов. Они были счастливы, видя унижение ненавистных ромеев. Процессия растянулась на два десятка шагов, а сбоку от нее крутились любопытные всадники, которые с детской непосредственностью разглядывали послов, а то и вовсе тянули жадные руки к их украшениям и одежде. Многие тыкали пальцами и отпускали грубые шутки. Совсем молодой парнишка — авар трусил рядом и тянул какую-то заунывную песню. Стефан вздрогнул, он пел по-словенски. Он дошел с ними почти до самой стены, когда остальные всадники уже отстали. Ведь со стен уже целились лучники.

— Кто из вас, сволочей, мою речь понимает, кивни незаметно, — протяжно пел он, а потом начинал крыть их по чем зря. Стефан кивнул, а остальные удивленно таращили глаза и испуганно отводили взгляд в сторону. Это был еще один степняк, который оскорблял их на своем, непонятном им языке.

— Персы поплывут из Хал[36], — пробубнил он негромко а потом заорал. — Чего глаза вылупил, толстожопый? Да у старой бабы и то зад меньше!

Стефан и, впрямь, несказанно удивился, а его глаза неприлично расширились. Он не ослышался? Тем не менее, доместик пристально посмотрел на паренька и медленно закрыл и открыл глаза, показывая, что все понял, а когда увидел его счастливую улыбку, обо всем догадался. Даже здесь были люди его брата.

— Когда зажгут огни на Влахернах[37], придут словене, — протяжно пропел паренек, а потом заорал. — Ну, точно, у тебя жопа, как у бабы. И борода не растет!

Мальчишка поскакал к своим, провел ладонью по горлу, показывая на ромеев, а потом что-то еще сказал на языке степняков. Те закатились от хохота, похлопывая его по плечу. Парень был тут в авторитете, он же не побоялся под прицелом лучников до самых городских ворот дойти.

А Стефан в полной задумчивости сел в носилки, что ждали знать империи у ворот и молчал до самого дворца. Он не попадет к Августу Константину, это было невозможно, а вот к патрикию Бону он мог зайти запросто. Достаточно попросить об этом одного из слуг императрицы, которыми был наводнен дворец. Среди них были такие, которым патрикий отказать просто не мог.

Так и получилось, и уже через час он стоял в покоях старого вояки, который командовал обороной города. Он поднялся с самого низа, и служил в дворцовой страже, понемногу поднимаясь по служебной лестнице. Он был умен, отважен и хитер, как и все, впрочем, люди, пробившиеся на высшие посты Империи с самого дна. На удивление, патрикий Бон не был лишен остатков порядочности, и именно поэтому Стефан не хитрил, и смотрел ему прямо в глаза.

— Говори, — коротко бросил патрикий. — Но не трать мое время понапрасну, доместик. Его у нас и так почти не осталось.

— Персидские послы поплывут из гавани Халы, патрикий, — выдохнул Стефан. — Так мне сказали. Только я не понимаю, как это возможно, там же стоят наши войска.

— Нас выбили оттуда позавчера, — поморщился Бон. — Кто сказал, где и когда?

— Какой-то парнишка — степняк, только что, у Золотых ворот, — четко отбарабанил Стефан. — Он сказал это на словенском языке, его в посольстве никто не понимает, кроме меня. А еще он сказал, что если на башнях во Влахернах загорятся огни, то туда придут склавины. Видимо, это какой-то сигнал.

— Это ловушка, — уверенно сказал патрикий. — Причем очень незатейливая. Там были другие склавины? Кто-то мог услышать, что он говорит?

— Нет, господин, — покачал головой Стефан. — В ставке кагана склавинов вообще нет. Там только всадники из рода Уар. Может быть, это вранье, но кто мешает проверить? Просто послать туда корабли. Если послы поплывут именно оттуда, мы их перехватим.

— Я подумаю, доместик, — с непроницаемым лицом ответил патрикий Бон. — Ты можешь идти. Я позову тебя, если понадобишься.

Стефан вышел, кланяясь, а патрикий заревел, вызывая секретаря. — Друнгария[38] ко мне! Сейчас же!

Семь десятков имперских кораблей патрулировали побережье. Коварные склавины посуху протащили свои долбленые лодки аж к северной оконечности бухты Золотой Рог, и теперь толкались на тамошнем мелководье. Флот надежно заблокировал их там. Несколько дромонов патрулировали побережье Боспора, не приближаясь к гавани Халы. Они боялись спугнуть тех, кто должен был отчалить оттуда. Приказ был простым и совершенно недвусмысленным — персов брать живыми.

На рассвете две долбленые лодчонки тронулись от Хал и резво поплыли в сторону азиатского берега. Кентархи[39] трех кораблей скомандовали, и резкий стук барабана задал ритм гребцам. Склавины в лодках ударили по веслам, а когда стало понятно, что уйти не удастся, рулевой одной из них заложил крутой вираж, жестами давая понять, что сдается. Он выпрыгнул в море и широкими гребками поплыл в сторону берега. Ромеи не стали преследовать беглеца, он им был не нужен. Еще через четверть часа трое персов стояли на палубе дромона, мокрые до нитки. Шелковая одежда висела на них, словно жалкие тряпки, а холеные бороды слиплись от морской воды. Они злобно зыркали исподлобья, не ожидая для себя ничего хорошего, и они оказались абсолютно правы. Уже через час они висели на дыбе в подвале Большого Дворца, где искуснейший мастер-палач готовил пыточный инструмент в ожидании высокого руководства. Допрос почтили своим присутствием куропалат Феодор и патрикий Бон, и палач вопросительно посмотрел на них.

— Щадящий допрос, сиятельные, — спросил он, — или работаем на скорость?

— Нет времени, а им все равно умирать, — обронил куропалат. — Приступай! Я хочу знать, о чем они договорились с аварами.

— Слушаюсь! — ответил палач и подсунул под ноги персам жаровни с раскаленными углями. Один из послов начал истошно орать, выражая готовность к общению, но палач лишь похлопал его по щеке.

— Подожди, мальчик! Ты все расскажешь, но потом. Ты должен поспеть, как яблочко на ветке. А когда поспеешь, ты у меня расскажешь даже то, что уже давно забыл! Это я тебе обещаю!

Через час персы рассказывали наперебой все, что им было известно, захлебываясь от усердия. И теперь, когда мучения прекратились, они впали в блаженное забытье, наслаждаясь отсутствием боли.

— Они рассказали все, что знают? — спросили у палача высокие гости, когда поток информации, наконец, иссяк.

— Не сомневайтесь, сиятельные, — коротко поклонился палач, одетый в заляпанный свежей кровью кожаный фартук. — Если прикажете, я повторю пытку под запись. Могут всплыть какие-нибудь незначительные детали.

— Не нужно, — поморщился патрикий. — Ничего нового они не сообщили.

— Так ты знал о сигнальных огнях во Влахернах? — удивленно посмотрел на него куропалат. — А мне тогда почему не рассказал?

— Я думал, что это ловушка, — признался патрикий. — Эти сведения передал аварский всадник одному их евнухов в том посольстве.

— Вот как? — удивился куропалат. — И кому же?

— Ты его не знаешь, — ответил Бон. — Это какой-то выскочка, пригретый нашей Благочестивой Августой. Стефан его зовут. Он один из всех этих бездельников речь варваров понимает.

— Я слышал о нем, — задумчиво сказал куропалат. — Это он тогда с полутысячей наемников — германцев в порт заявился, помнишь? Ох, и напугались мы тогда! Думали, варвары с моря напали. И вроде бы он смог с ханом оногуров Кубратом договориться…

— Кубрат со своей ордой стоит под нашими стенами, — мрачно ответил патрикий. — Хорошо же он договорился!

— Не спеши с выводами, патрикий, не спеши, — покровительственно сказал куропалат. — Еще не было штурма, а он все и покажет. Если Кубрат на нашей стороне, я сам озолочу этого парня.

— С этими что будем делать? — показал патрикий на персов, которые безжизненно висели в веревочных петлях.

— Вот этому голову отрубим и пошлем на азиатский берег, — ткнул пальцем куропалат. — Пусть Шахрбараз порадуется. Это же его родной племянник.

— А с другими как поступим?

— Мы поступим с ними так, — ответил после недолгого раздумья куропалат, — чтобы у этого вонючего степняка больше не осталось сомнений в нашем решении.

Рано утром створка ворот святого Романа скрипнула, выпустив из города странную обнаженную фигуру. Она неуверенными шагами двигалась к ставке кагана. Глаза шагающего были пусты, в них не было ни одной мысли, а ноги его заплетались. Холеная некогда борода была сожжена пламенем факела. Его руки были отрезаны по самые плечи, а раны тщательно обработаны, и даже не кровоточили. Палач был настоящим мастером. На его шее висела веревочная петля, в которой болталась голова третьего посла, прикрепленная за уши. Страшная ноша, обрубок шеи которой сочился кровью, мерно колыхалась в такт шагам, пока перс шел к аварскому лагерю. Воины, охранявшие его, заорали, тыча пальцами в необычайное зрелище.

Каган, к которому привели старого знакомого, смотрел на жуткую картину, не поменявшись в лице. У него и до этого не было никаких сомнений в решении ромеев, и строительство двенадцати огромных осадных башен не прекращалось ни на минуту. Да и тараны с камнеметами — манганами тоже строили день и ночь. Стук топоров и молотков прекращался лишь с приходом глубокой ночи. Горы камней, которым предстоит стать снарядами, тащили со всех сторон, а сотни животных готовили на убой. Свежие шкуры защитят от огня тараны и башни, а мясо пойдет в котел воинам. Им понадобится много сил для решающего штурма.

— Увести его подальше от лагеря и добить, — кивнул в сторону перса каган. — Хоронить не надо, пусть так валяется.

— Он же посол шахиншаха! — против воли вырвалось у нукера. Это была неслыханная дерзость, но он уже долго служил Величайшему, а потому мог себе это позволить. — Нельзя с ним так, повелитель!

— Он же перс, — терпеливо пояснил каган. — Огнепоклонник! По его вере, тело после смерти — это просто мешок с костями, который должны склевать хищные птицы. Я оказываю ему честь, соблюдая обычаи его страны.

— О, как! — раскрыл в удивлении рот всадник. Он-то сам рассчитывал после смерти удостоиться личного кургана, где будет лежать вместе со своим конем и оружием. И нукер подтолкнул в спину перса, который смотрел на происходящее все так же безучастно. — Ну, пошли, что ли, бедолага! Окажу тебе великую честь! Тебя вороны склюют. Смотри, сколько их летает! И как эти твари узнают, когда много покойников будет? Наверное, им злые духи нашептывают.

4 августа 626 года. Константинополь. Седьмой день осады.

Ромейский флот замер в тревожном ожидании. Семьдесят кораблей патрулировали залив Золотой Рог и Боспор Фракийский, вспарывая тысячей весел гладь теплого ласкового моря. Прошлой ночью из Хал вышли сотни долбленых лодок, которые со скоростью птиц перебрались в городок Хрисополь, что расположился на берегу, захваченном персами. Ромеи просто проспали тот момент, когда словене, обмотав весла тряпками, вышли из гавани. Это была катастрофа! Это был просто немыслимый позор! Но хитроумный друнгарий, который не хотел лишиться должности, заявил, что именно так все и было задумано, ведь лодки повезут назад отборный персидский отряд, искусный во взятии крепостей. Тут они их и встретят! И вот теперь имперский флотоводец вглядывался в темноту до боли в глазах, ведь у него был только один шанс стать героем. Во всех остальных случаях он будет разжалован и изгнан с позором со службы, и только заступничество знатной родни спасет его голову. Друнгарий даже поежился от таких мыслей. Он потом с наблюдателей шкуру спустит. Нельзя такое упущение прощать.

— Они выходят, господин, — к друнгарию подбежал бандофор[40] и склонил голову. — Наш человек подает сигнал из Хрисополя.

— Лучников — на палубу, баллисты — к бою! Передать сигнал — двадцать кораблей отрезает их от берега, остальным — построение «Дуга». Все, как мы вчера обговорили.

— Слушаюсь, господин, — склонил голову бандофор. — Я дам сигнал.

Десятки кораблей вспенили море веслами. Двадцать пять пар их было на каждом дромоне! Не было у этого корабля соперников на море, он мог догнать даже дельфина. А уж словенские моноксилы и вовсе были страшны для него лишь своим числом. Что стоит опрокинуть утлую лодчонку? Что стоит утопить ее выстрелом из баллисты, превратив борт в щепки ударом камня или копья?

— Паруса спустить! Идти на веслах! — прошла команда по кораблям. Ветер сегодня был противный, и парус будет лишь мешать.

Дромоны двумя стрелами ринулись к долбленкам, отрезая их от берегов. Склавины и персы заорали, тыча пальцами в хищные силуэты, появившиеся из предрассветных сумерек. Все понимали, что если задержаться сейчас — это конец. Огромные корабли потопят их, словно котят, играючи. Словенские однодеревки прыснули во все стороны, пытаясь уйти по темноте из гигантского мешка, в котором очутились, но было уже поздно. Первые, робкие лучи солнца предательски выглянули из-за горизонта, осветив морскую гладь, усеянную сотнями судов. Моноксилы были заполнены воинами, и теперь персы, не умевшие плавать, с тоской смотрели на огромные корабли, с которых в них целились лучники.

— Залп! — дал команду друнгарий, и огромная стрела баллисты его личного корабля с хрустом проломила борт ближайшей лодки.

Первый же выстрел лег точно в цель, и ромеи восторженно заорали, увидев, как словене и персы барахтаются в морской воде. Густо полетели стрелы, копья и камни, превратив Боспор Фракийский в кипящий котел, в вареве которого бурлили головы, руки и перевернутые лодки. Это было форменное избиение. Персы, отважные воины из лучших родов, не боялись смерти, но гибнуть так глупо! В этом не было чести. Они расчехлили луки и открыли ответный огонь, но их потуги оказались тщетны. Дромоны были защищены высокими бортами, а ромеи носили доспех и шлемы. Потерь среди них практически не было.

Имперские корабли опрокидывали лодки, расстреливали их из баллист и луков, а когда все было кончено, воины добивали уцелевших склавинов, которые пытались уйти вплавь или, по своей варварской привычке, притворились мертвецами, прячась под обломками лодок. Уйти удалось совсем немногим, по большей части тем, кто был впереди и сразу же бросился в сторону, ведомый инстинктом жизни. Дромоны не стали тратить время на одиночную цель, опасаясь разорвать строй. Ведь тогда бы прорвалось к заветному берегу куда больше врагов. Кое-кто из склавинов ушел вплавь, но отборный персидский отряд истребили полностью, к вящему горю Шахрбараза, который наблюдал за морским боем с берега. Лучшие его воины погибли!

Водная гладь была усеяна тысячами трупов, которые морским течением медленно понесло в сторону города, прямо под окна дворца Буколеон. Часть из них прибьет к берегу, а часть попадет в Мраморное море, где еще долго будет пугать рыбаков, раздувшись на жарком августовском солнце.

Торжествующие ромеи развернули свои корабли в сторону Золотого Рога, а разъезд авар, который смотрел на морскую битву с ближайшей возвышенности, повернул коней и пустился вскачь. Великий каган должен узнать плохие новости первым.

6 августа 626 года. Константинополь. Девятый день осады.

Аварское войско завершило все приготовления в немыслимо короткие сроки. Двенадцать осадных башен, два десятка таранов и сотня каменеметов=манган были готовы к бою. Весь прошлый день армия кагана прощупывала оборону стен, поливая защитников стрелами. Стреляли и всадники, которые в своей обычной манере трусили вдоль стен, выбивая из луков самых глупых и самых отважных. Стреляли и словене, которые подтащили поближе тяжеленные щиты в рост человека, сколоченные из жердей и досок, взятых из ближайших домов. Ответными выстрелами из баллист щиты разбивало в щепки, раня и убивая стрелков, но это никого не останавливало. Нападавших были многие тысячи, и место убитых тут же занимали новые бойцы. И вот теперь все приготовления закончились.

Манганы, огромной дугой обнявшие город, выдохнули в едином порыве, и каменные снаряды полетели в сторону города. Первый выстрел был неудачным. Пока что полуголые расчеты, суетившиеся у своих машин, лишь подбирали массу камней и то усилие, с которым должны тянуть веревки десятки воинов, которые и метали камни, применяя на практике знание рычага. Не так-то просто это было, и камни летели в стены, за стены, а то и вовсе бессильно шмякались на половине пути. У словен не было времени калибровать свои снаряды, обтесывая их под единый размер, а потому и выстрелы частенько удивляли своим результатом, заставляя стрелков чесать кудлатые затылки и прибавлять усилие, с которым они тянули свои веревки. Или убавлять, тут уж как получится. Эффективность таких обстрелов пока была невелика, но зато искупалась количеством орудий. В город летело просто несметное количество камней, вышибая кирпичи из многострадальных стен, а то и разбивая крыши городских домов.

Жители окрестных районов с воплями побежали, когда с неба посыпались булыжники, которые убивали и ранили своими осколками всех подряд. Впрочем, как и происходит обычно в таких случаях, куда больше людей было затоптано в панике, чем было убито неприятелем. Горожан предупреждали, что здесь будет опасно, но мало кто послушал глашатаев, опасаясь оставить свои дома на волю мародеров.

Доместик Стефан был на службе, удивляя безмятежностью вида сослуживцев, у которых от ужаса тряслись руки. А ведь сюда даже не доносился шум боя на феодосиевых стенах. До них было почти три мили. И многие, бросив в один миг ставшую ненужной работу, побежали на берег, мимо которого медленно плыли тысячи трупов, обдавая жадно глазеющих чиновников удушливой вонью разложения.

Стефан верил в успех этой войны, верил словам старшего брата, верил в свою звезду, что божественным провидением выдернула его из полутемного пыльного архива на самый верх имперской власти. Они с Марком обратили все деньги, которые смогли найти, в имения, скупив задарма плодороднейшие земли, и теперь Стефан всерьез подумывал, не оставить ли одно из них себе, чтобы иметь постоянный источник ренты. Золото можно украсть, а вот конфисковать законно нажитое имущество в Империи было крайне сложно. Тем более с его-то, как остроумно выразился брат Само, «крышей». Пожалуй, он все-таки заберет себе небольшую виллу в дне пути от столицы, которую продал за бесценок какой-то сенатор, ушедший в монастырь замаливать грехи. Там и управляющий есть, если не убили его, конечно. А арендаторы набегут, никуда они не денутся. Масса беглых крестьян из дальних областей набилась в город, спасаясь от авар. Они-то и сядут на эту землю, выплачивая оброк частью урожая. А вот купец Марк все продаст, обратив в золото. Но сделает он это только тогда, когда победа Августа Ираклия будет неоспорима, и цены вернутся к обычным уровням. Деньги от продажи имений будут вложены в ткани, специи и стекло, которые потом поедут в лангобардскую Аквилею, минуя хищные руки франкских мытарей в Марселе. Уже через две недели эти товары попадут в Солеград через альпийские перевалы, а потом по реке Инн — на Большой Торг, откуда разойдутся во все концы варварского мира. Уф-ф! — выдохнул Стефан, оценив конечный результат всей этой многоэтажной спекуляции.

— Кому война, а кому мать родна, — пробурчал он себе под нос еще одну затейливую фразу, услышанную когда-то от брата. Само был кладезем подобных мудростей. И откуда он набрался такого? Ведь в одной избе росли, а отец Берислав отнюдь не был титаном мысли. Удивительно!

И Стефан, вздохнув, пошел к себе домой. Служба на сегодня была закончена. Город был хмурым и словно придавленным опустившимся на него облаком ужаса. Сотни церквей Константинополя были забиты истово молящимися людьми. Тут и там слышались рыдания женщин, проклятия и жалобы их мужей. Торговля и ремесло остановились. Никто ничего не покупал, никому ничего больше не было нужно. Кроме еды, которая подорожала втрое. Гнев горожан не смог умерить жадность торговцев, он ее лишь слегка притушил. Подорожало все, а свежая рыба и вовсе исчезла, ведь рыбаки боялись выходить в море, кишевшее трупами. В доме Стефана были сделаны немалые запасы, и он не беспокоился за свою судьбу. Лишь только если озверевшая от голода чернь начнет погромы, его погребам грозит опасность. Но до этого было еще далеко. Боспор надежно охранялся, и в столичных гаванях по-прежнему разгружали амфоры с зерном, привезенным из далекого Херсонеса. Склавинов, которые пробовали промышлять пиратством в этих водах, безжалостно топили. Впрочем, их это не пугало, и они просто уходили южнее, три года назад разграбив Крит.

Стефан пришел домой, встреченный охраной, которая преданно смотрела на него. Не каждому повезет найти в такие дни работу за твердое серебро и сытную кормежку, и парни старались на совесть.

— Бана! — крикнул Стефан рабыне. — Сегодня я хочу сфунгато.

А увидев ее растерянное лицо, добавил:

— И не смотри на меня так, я тебе показывал, как это готовить!

Стефан прилег на кушетку в ожидании. Развязка этой войны была близка, да и обед тоже, что не могло не радовать. Бана загремела сковородками на кухне. Хозяин показывал, как готовить омлет с мясным фаршем и овощами. Рецепт она запомнила, но дурацкие ромейские слова пока давались ей с трудом.

Добрята скакал вместе с воинами племени Уар, методично выцеливая защитников на стене. Дураки и разини среди ромеев закончились еще вчера, и теперь парень даже стрелял редко, не желая опустошать понапрасну свой колчан. Стрелы у всадников были не бесконечны. Его конь осторожно перешагивал через трупы, которых становилось все больше и больше с каждым часом. То, что происходило у стен, иначе как бойней и назвать-то было нельзя. Со стен тучей летели стрелы, копья и камни, убивая полуголых словен сотнями. А вот ответный урон был невелик. Лишь изредка шальная стрела могла сразить неосторожного воина — ромея, или случайный камень, попавший между зубцов, сносил со стены изломанное тело. Размен был в пользу осажденных, причем с разгромным счетом. Это было понятно даже мальчишке, который пошел в свой первый поход, такому, как Добрята. Его спасал лишь первоклассный, по степным меркам, доспех, сделанный новгородскими мастерами. Он был ханским сыном, да еще и единственным, а потому ни у кого не вызывало вопросов, откуда взялась у мальчишки подобная красота. Лишь изредка незнакомый всадник с детской непосредственностью разглядывал кольчужную накидку коня, да плотное плетение панциря Добряты, и завистливо вздыхал. Добрая работа! Не раз и не два уже спасала его та бронь, позволяя парню показывать чудеса отваги. Он даже расслабился, чувствуя себя неуязвимым, и лишь улыбался, ловя хмурые взгляды Бури, с которым воевал бок о бок. Тот не находил в войне ничего веселого, и легкомыслия парня не одобрял.

— Ирхан! Придурок! Куда ты опять поскакал? — орал Бури, когда Добрята подъезжал шагов на двадцать к стене, ожидая, когда какой-нибудь ромей выглянет, чтобы сделать выстрел.

Добрята бил первым, и неосторожный лучник валился вниз, зажимая стрелу в животе или груди. Это было невероятно, и в жилах мальчишки огнем бурлила кровь. Он повторял это раз за разом, пока вражеские стрелы били в его кольчугу. Веселье закончилось, когда Добрята внезапно почувствовал, как летит куда-то, а его конь жалобно заплакал, сбитый с ног чудовищной силой. Наступила темнота.

Он очнулся лишь, когда солнце скрылось за горизонтом. Бури, который сидел рядом, снял с него шлем, и лил ему на голову воду. Что это? Кто это стонет? — отстраненно подумал Добрята, а потом догадался. Это же он сам и стонет!

— Что это со мной, дядька Бури? — просипел он пересохшим ртом, жадно ловя струи теплой, противной на вкус воды, отдающей кожей бурдюка. Степняк, на лице которого была написана нешуточная забота, еще пару лет назад напугал бы мальчишку до полусмерти. Вытянутый череп, плоское чумазое лицо, раскосые глаза… Ведь урод уродом, а почти родной человек теперь. — Подстрелили меня, что ли?

— Камень из ромейской баллисты в твоего коня попал, аккурат в круп, — охотно пояснил Бури. — На локоть левее, и конец бы тебе настал. Ну и дурак ты, парень! Кто же так на войне себя ведет! Жить надоело? Батыром из сказки себя считаешь?

— Что с Ветерком? — попытался приподняться Добрята, но его скрутил приступ тошноты, который мучительно вывернул из него все, что он ел еще рано утром. — Он ранен?

— Добить пришлось, — с сочувствием сказал Бури. — Задние ноги ему в крошево изломало. Жаль, хороший был конь, понятливый. Попону и упряжь с него я прибрал, вот она лежит. А то словене утащат. Это воровское племя хуже саранчи.

— Ветерок! — Добрята даже заплакал от горя. Красавец жеребец, которого подарил ему тудун Эрнак, понимал его без слов, и был преданней собаки. — Да как же так-то!

— Это война, парень, — спокойно сказал Бури. — Она такая! Только сначала кажется, что весело тут. Горы добычи, ромейские бабы под тобой визжат, кровь кипит в бою… А на самом деле, война — это грязь, увечья, понос от тухлой воды и смерть тех, кого знаешь, как самого себя. Тех, кто с тобой еще вчера из одного котла ел. Так-то, Ирхан! Глупый ты еще, молодой. Это пройдет, если доживешь. Встать-то можешь?

— Попробую, — ответил Добрята, у которого болело все тело, но болело как-то тупо. Видно, ушибся он крепко, когда на землю упал, придавленный конской тушей. — Тошнит и голова болит.

— Это ты башкой своей тупой приложился, — со знанием дела пояснил Бури. — Тебя шлем спас. Если бы не он, расплескало бы твои мозги по земле. Радуйся, пацан!

— Да вроде бы цел я, — несмело сел Добрята, осторожно двигая ногами и руками. Боль стихала, оставалась лишь тошнота и головная боль. — Ой, я сблюю сейчас!

— Ладно, полежи, воин, — хлопал его по плечу Бури, пока Добрята мучительно тужился, извергая из себя зеленоватую горечь. — К утру как новый будешь, батыр безголовый! И как жив-то остался, непонятно!

— Дуракам везет, — ответил Добрята, устало смежив глаза. Лежать так было намного легче, ведь резкие звуки и яркий свет лишь усиливали боль, пронзавшую его голову острыми вспышками. Он бормотал в забытьи. — К утру буду, как новый. Мне нельзя болеть. У меня тут еще дело важное есть. Дело… И, впрямь, дурак я! Дело же…

7 августа 626 года. Константинополь. Десятый, и последний, день осады.

Штурм города не прекращался даже ночью. Каган бросал на стены все новые и новые силы, держа всадников в резерве. Пока что на стены лезли только словене, которые уже и рады были бы дать деру, но аварские лучники нацеленными на них жалами стрел недвусмысленно намекали — пути назад нет. И гора трупов под стеной лишь росла. Их было столько, что даже времени передышек, которые враги иногда давали друг другу, не хватало для того, чтобы сжечь их по обычаю. Тысячи тел лежали вдоль стен города, который и не думал сдаваться.

Осадные башни двинулись вперед, их толкали десятки воинов. Тронулись и тараны, которые начнут методично колотить в стены и ворота, пока не проломят их. Кое-где отряды словен смогли перебраться через первый ряд укреплений, но тут же понимали, что оказались в каменном мешке, выхода из которого не было. Их расстреливали сверху, или просто рубили, когда они все-таки пытались залезть на стену по приставным лестницам. Баллисты крушили осадные башни и, то одна, то вторая останавливались, когда особенно меткий камень с хрустом ломал опору, и деревянная громада валилась набок, погребая под собой самых нерасторопных. Из баллист расстреливалась и пехота, которая толкала башни вперед. Потери были такие, что атаки раз за разом захлебывались. Даже отчаянные до безумия язычники, не слишком ценившие жизнь, приходили в ужас, а привычные к войне аварские кони начинали беситься от тяжелого запаха крови и внутренностей. Стрелы и камни не щадили и всадников тоже, немало их погибло, а ранено было еще больше.

Двенадцать тысяч воинов, которыми командовал опытный полководец — большая сила. А когда эта сила подкрепляется ополчением цирковых партий, флотом и десятками баллист — штурм города становится делом совершенно безнадежным. Это понимал и великий каган, который бросал на стены все новые и новые отряды, которые лишь отвлекали защитников от главного направления удара. Да у него и выбора особенного не было. Гигантская орда сожрала все вокруг на неделю пути, и совсем скоро в лагере начнется голод. Авары не умели снабжать армии подобно ромеям, каждый ел то, что принес с собой или раздобыл по дороге. Эту войну нужно было срочно заканчивать.

Воды залива Золотой Рог были покрыты многими сотнями долбленых лодок. Их было столько, что казалось, по ним можно было перейти на другой берег, не замочив ног. Но что они делали тут? Разве Влахернскую башню уже взяли? Зачем они пришли, когда должны были ударить по сигналу? Каган во главе трех сотен отборных всадников скакал к водам залива, чтобы убедиться, что гонец не соврал.

— Недоумки! — ревел он. — Великие боги! Какие глупцы! Какая сволочь зажгла этот сарай? Кто посмел? Я его на куски порежу!

— Это ромеи зажгли, — хмуро сказал гонец, который своими глазами видел пехотинцев, которые бросали факелы, поджигая деревянную ограду церкви святого Николая и стоявшие рядом с ней деревянные постройки. — Ромеи зажгли, а эти пустые головы подумали, что это и есть сигнал. Ну, и приплыли…

Каган зарычал, как раненый зверь. Его план, над которым он трудился долгие годы, рассыпался из-за глупости союзников и хитрости врагов. Ромейские корабли, набитые лучниками, топили и расстреливали войско словен, а воды залива понемногу превращались в огромное кладбище. Немолодой, но еще могучий степняк, который только час назад источал силу и власть, на глазах сгорбился и постарел, наблюдая избиение тысяч своих воинов. Корабли встали цепью, перекрыв оба берега, и поливали смертоносным дождем морскую гладь. Промахнуться было почти невозможно. Крики и стоны разносились водой далеко, и каждый из них убивал надежду на победу в этой войне.

— Глупцы! Какие же они глупцы! — бормотал каган, когда окончательно сорвал голос.

Он охрип от дикого крика. Крика, который говорил, что все кончено. Ведь в этом месте, которое было самым слабым в обороне города, и должен был случиться прорыв и с суши, и с моря. Как могли эти тупицы похоронить труды всей его жизни! Все помнят имя его отца и брата. О них поют песни в степи, их именем называют сыновей и пугают врагов. А кто теперь он сам? Неудачник, чье имя будет всеми забыто? Каган заплакал в бессильной злобе. Сколько воинов погибло! Сколько юрт будут оплакивать отцов и сыновей! И все зря!

Полсотни лодок все-таки прорвались к берегу у той самой церкви, но только радость их была преждевременна. Отряд армян, ощетинившийся копьями, сбросил их обратно в море, завалив мелководье трупами. В другом месте множество словен и германцев доплыли до берега вплавь, и теперь выбирались из воды прямо к копытам аварских коней. Сотня мокрых, измученных воинов затравленно смотрела в мертвые глаза повелителя, читая в них свой приговор.

— Убить их всех! — выдохнул каган, и стрелы с гулом полетели в воинов, которые чудом избежали смерти на воде. Раненых добили мечами и копьями, и те из словен, что еще плыли к берегу, повернули на север, где было мелко, и где не мог пройти ромейский флот. Им удалось уйти в свои земли, их никто не преследовал. Это избиение видели и те, кто штурмовал Влахерны, и злая весть покатилась по войску, заставив словен бросить свои позиции и начать бегство. Всадники не могли помешать этому, они уже и сами поняли, что все пропало. Никто из них не боялся смерти, но никто из них не хотел умирать понапрасну.

Ромеи на стенах восторженно заорали, и через две четверти часа из Золотых ворот вышла краса и гордость императорской армии — всадники-катафракты, закованные в чешуйчатую броню. Они просто смели остатки штурмующих, что еще задержались по незнанию у стен, и отступление величайшего войска, что видел этот город, превратилось в паническое бегство перепуганных людей, которые и не думали больше о каком-либо порядке. Армия мгновенно рассыпалась на мелкие отряды, каждый из которых спасал свою шкуру, видя полтысячи закованных в железо всадников. Впрочем, те быстро ушли назад, слишком мало их было, да и не смогли бы они дать сражение среди домишек столичных пригородов. Впрочем, дело свое они уже сделали. Армия великого Аварского каганата, армия, какой еще не видела Империя, просто перестала существовать.

А на следующее утро великий каган сидел в своем шатре, одинокий и молчаливый. Боги отвернулись от него, а значит, отвернулись и люди. Болгары, которые наотрез отказались погибать под стенами и стояли лагерем в стороне, ушли самыми первыми, когда словене начали бросать свои позиции. Не дело благородных воинов подыхать подобно данникам из лесной глуши. Они ушли, нагруженные награбленным добром, а хан Кубрат даже не попрощался напоследок, словно повелитель был уже мертв, и только притворялся живым. Словене и гепиды уже не боялись никого и, сбившись по родам, зашагали в свои земли. Они не могли простить избиения своих родичей.

Каган повелел разобрать оставшиеся башни и манганы, а потом сжечь тут все напоследок. Так оно и случилось. Аварские отряды потянулись на север, оставив за спиной пылающие предместья Константинополя. Народ Уар уходил отсюда последним, и каждого из всадников терзали нелегкие мысли. Что будет потом? Не начнется ли резня в степи, раз власть великого рода ослабела, и некому теперь держать порядок железной рукой. Как они доберутся в свои земли, ведь призрак голода уже витал над потрепанным войском? Земли, через которые они шли, были разорены дотла другими племенами. Вопросов было больше, чем ответов, и только прощальный привет от хана Кубрата расставил все по своим местам. Небольшой юркий всадник с перемотанным тряпкой лицом, ударил кагана стрелой в грудь и скрылся в наступившей темноте, нещадно нахлестывая коня. Впрочем, его выстрел хоть и был хорош, но он не достиг цели, ведь повелитель никогда не снимал доспеха за пределами своего кочевья.

— Догнать! — прохрипел каган, и десяток нукеров бросился в погоню. Впрочем, они тут попали в засаду в узком ущелье. В них полетели стрелы, а когда они все-таки прошли это место, на землю уже упало черное покрывало ночи, скрывшее незадачливого убийцу.

Великий каган не знал, что тот всадник отсиделся в балке, заросшей густым лесом, а потом, вернувшись назад, пристроился в хвост аварского войска, где ехали раненые. Тот воин был расстроен. Он должен быть убить кагана, но сделать этого не смог. Впрочем, такой результат тоже был предусмотрен. В случае неудачного покушения начиналась совершенно новая игра. Начиналось то, что князь называл непонятным словом «План Б». А что это значит? Это значит, что бойцу Тайного Приказа Добряте больше нечего делать в аварском войске. Он выполнил свою задачу. Теперь ему нужно как можно скорее попасть домой, к развалинам Виндобоны.

Две недели спустя. Владения рода Уар, главный хринг (совр. г. Тимишоара, Румыния).

Родные места встретили аварское войско непривычной тишиной и запустением. Всадники, что остались охранять свои пастбища, смущенно отводили глаза, а женщины рыдали в голос, никого не стесняясь. Хан ехал по знакомым пастбищам и ничего не мог понять? Где скот? Где рабы? Почему на месте деревень пепелища?

— Да что тут происходит? — каган вглядывался в глаза родичей, на лицах которых был написан упрек. Как же ты допустил такой позор? — читал он на немой вопрос.

— Набег был, великий хан, — ответил ему старик, отец одной из его жен. — Это случилось две недели назад.

— Кто? — каган схватился за толстую цепь, что висела на его шее. Ему показалось, что она душит его, ведь горло перехватило, а в глазах замелькали кровавые мухи. Каган начал наливаться кровью, его лицо побагровело, а в голове застучали тревожные молоточки так, что он едва не упал с коня. — Кто посмел? Болгары?

— И болгары тоже, великий каган, — невесело ухмыльнулся старейшина. — Но я тебя удивлю. Сначала на нас напали полукровки во главе со словенским князем.

— Полукровки? Эти псы? — прохрипел каган. — Да сколько их было? Тут осталось не меньше полутысячи воинов! Вас что, побила эта шайка голодранцев?

— Они были не одни, мой хан, — пояснил старик. — Племена кочагиров, тарниах и консуяр тоже были с ними. Точнее, их остатки. А еще там были какие-то словене, которые едва научились держаться в седле. Но у них было доброе оружие, и они дерутся пешими так, как не снилось даже ромеям. Никогда не видел ничего подобного. Пока наши всадники атаковали их строй, им во фланг ударила конница с длинными копьями. Они перебили половину наших воинов на месте, мой хан.

— Да что вообще происходит? — придушенно спросил каган. — Небо упало на землю? Боги отвернулись от своих сыновей? Кочагиры предали нас? И тарниах? И консуяр тоже? Что было дальше?

— Они ограбили нас подчистую, великий, — горько сказал старик. — Они увезли все сокровища, что хранились в твоей крепости. Они увезли ковры, светильники, еду, вино… Они увезли даже музыкантов и танцовщиц! Никогда бы не подумал, что им это нужно.

— Они взяли мою крепость? Но как? — удивлению каган не было предела.

— Они ее просто сожгли, — понурив голову, ответил старик. — Облили какой-то вонючей дрянью и она полыхнула, словно стог сухого сена. Потом они зашли в пролом стены, перебили всех воинов внутри и вывезли твои сокровища. Твои дети и жены тоже мертвы…

— Да как же…, — каган тронул пятками конские бока, и тот птицей полетел вперед. — Да как же это? — бормотал он вскоре, растерянно оглядывая руины крепости, амбаров, мастерских и даже своего собственного дома.

Он сломался. Немолодой, но статный и сильный воин превратился в согбенного старика, на которого даже собственные нукеры смотрели с презрительной жалостью. Боги отвернулись от вождя, а значит, его власти настал конец.

— Ничего, — бормотал он. — Ничего… Мы поднимемся… Один год, другой… Мы посадим в седло новых всадников…

— Они ограбили нас, великий хан, — напомнил все тот же старик. — Не только тебя, но и нас всех. Наши стада угнали, наших рабов угнали тоже. Тут не осталось ни одного словенского кузнеца, ни одного ткача или горшечника. А наших собственных кузнецов они перебили почти всех, а весь инструмент забрали с собой. Немногие из мастеров выжили, мой хан. Тут не осталось никого, кто умеет растить зерно. И самого зерна не осталось тоже. Золото, за которое мы проливали кровь, увезли. А то немногое, что осталось после словен, забрали болгары. Они ушли отсюда два дня назад. Ты еще можешь догнать их.

— Догнать! — промычал каган, голова которого просто раскалывалась от боли. — Да, мы их догоним! Эрнак! Где Эрнак?

— Я тут, дядя, — тудун севера подъехал к кагану и уставился ему в лицо дерзким взглядом. — Ты что-то хотел?

— Где мальчишка, сын предателя Онура? — сжав виски, спросил его внезапно постаревший повелитель. — Привести его сюда! Я пошлю его шкуру отцу.

— Его здесь нет, дядя, — угрюмо ответил Эрнак. — Он был ранен и ехал в хвосте войска. А потом, когда его хватились, мальчишки и след простыл.

— Как ты мог привести ко мне предателя? — грустно усмехнулся каган. — А ведь я поставил тебя тудуном. Ты оказался слеп, как крот, Эрнак. Тебя водили за нос, как ребенка. А этот сопляк был шпионом словенского князька. А знаешь, что… Не сын он Онуру! Он же на него совсем не похож. Ты пил мед с предателями, ты получал от них подарки, они заливали лестью твои уши. Какой же ты все-таки дурак, племянник!

Эрнак молчал, только свирепо сопел. Ему нечего было сказать, ведь все сказанное было чистой правдой. Он хотел зарубить брюзжащее ничтожество, в которое внезапно превратился повелитель мира, но нукеры хана смотрели на него хмуро и решительно. Эрнак сплюнул и пошел к воинам своего рода.

— Ты прогневал богов, дядя, — сказал он напоследок. — Они отняли твою удачу. Видно, твои жертвы были слишком малы, и за твою жадность они покарали наш народ. Помогло тебе золото, которое ты копил? Представляю, как тот князек радуется! Он же теперь самый богатый человек на свете.

— Болгары! — просипел каган. — Нужно догнать! У них наш скот.

Мысль была дельной, и простые пастухи, которые обрели цель, вновь превратились в грозное войско, которые пылало жаждой мщения. Сначала они догонят болгар, а потом стальной рекой пройдутся по землям предателей. Четыре тысячи всадников, из которых половина носит доспех — огромная сила. Каган не будет просить помощи хуни и огуров, это только насмешит их. Он должен разобраться со своими проблемами сам.

— Великий хан! — всадник, который подскакал к нему, склонил голову. — Словене вернулись! Они на бой строятся!

— А конница?

— А конницы нет! — развел руками гонец. — Только пехота.

— Да что же тут все-таки происходит? — почти простонал каган. Голова его болела просто невыносимо.

Великий каган с удивлением смотрел на ровные ряды пехоты, выстроившиеся перед ним. Войско было отменно выучено, это он заметил сразу. И вооружение оно имело прекрасное. Но их было вдвое меньше! Войско это стояло перед западными воротами первого кольца гигантского земляного вала. Каган глубоко задумался, он давно уже перестал считать своих врагов идиотами. Слишком долго он жил на этом свете, чтобы делать такие глупые ошибки.

— В чем подвох, Величайший? — почтительно спросил Эрнак, который на поле боя забыл о своих обидах. Он вновь был опытнейшим воином, слепо послушным своему командиру. — Они совсем спятили? Да мы же их раздавим!

— Тут что-то происходит, Эрнак, — горько ответил каган. — И пока я не понимаю, что. Нами играют, я чувствую это. Смотри, они закрыли собой западные ворота хринга, как будто не выпускают нас. Они! Не выпускают нас! Они что, боятся, что мы сбежим?

— Мы что, не будем с ними биться? — испытующе посмотрел на него племянник.

— Ты смеешься? — криво усмехнулся каган. — У меня нет выбора. Если мы сейчас струсим, то меня зарежут собственные нукеры. Пощупай их, Эрнак.

— Хорошо! — склонил голову тот.

С гиканьем легкая конница бросилась вперед, осыпая словен ливнем стрел. Раздалась резкая команда, и пехотный строй закрылся щитами, словно черепичная крыша. Только острия копий торчали вперед, не подпуская к себе всадников. Тысячи стрел барабанили по дереву щитов, и лишь немногие проникали сквозь щели между ними, нанося легкие раны. Убитых почти не было.

Легкая конница схлынула назад, видя бессмысленность своих попыток. Раздалась команда, и сотни закованных в железо всадников поскакали вперед, опуская копья. Они сметут пехоту, как делали уже не раз. Не выдержит пеший словен вида несущегося на него коня и тяжелого аварского кавалериста с длинным копьем. Зачастую одного такого зрелища хватало, чтобы вражеское войско начинало разбегаться. Слишком страшно было видеть, как на тебя скачет твоя собственная смерть.

Раздалась резкая команда, и ряды пехоты раздвинулись. Вперед вышли воины, которые держали в руках что-то, похожее на ромейскую баллисту. Чудные луки, подумали всадники, очень короткие. И зачем они их на деревянное ложе прикрепили? Странно! Да и плевать им на них. Не пробьет стрела железный пластинчатый доспех.

Конница мерно набирала ход, опуская вперед длинные копья. Первый удар — самый страшный. Если сломать плотный строй пехоты, то любая армия превращается в толпу одуревших от ужаса селян, которых потом с веселым гиканьем и свистом будут рубить и бить булавами по их глупым головам. Земля дрожала от ударов тысяч копыт, а до словенского строя оставались двадцать шагов. Три удара сердца, и первое копье напьется крови. Авары не таранили пехотный строй, они врывались в него, закованные в железо, и рвали в нескольких местах. Не было в мире армии, которая устроит перед атакой тяжелой конницы. Все будет так, как было уже сотни раз.

Обиженное ржание коня похоже на плач. Для всадника, который считал коня другом, его жалобный крик становится кровоточащей раной на обнаженном сердце. Первый конь споткнулся и потерял ход, за ним второй, третий… Сусличьи норы? — мелькнула мысль у растерянных всадников. Или неглубокие ямки, которые словене были мастера копать, втыкая в их дно короткие острые колышки? На редкость подлый народ эти словене! Но вот остановился еще один конь, а потом еще один, а потом еще. А некоторые из них упали на землю, визжа от невыносимой боли. Ряды нападавших смешались. Когда атака захлебнулась в считанных шагах от пехотного строя, во всадников полетели странные, короткие стрелы, которые при стрельбе в упор пробивали доспех аварского конника. Опытнейшие воины посыпались на землю один за другим, ведь эти стрелы ранили их, прорываясь через нахлест железных пластин. Несчастные лошади отказывались идти вперед, и жалобно смотрели на своего хозяина, задрав вверх раненую ногу. Всадники с затейливой руганью выдирали из копыт острые железные иглы ромейских трибол[41], неведомо как попавших в эти земли. Даже армия императора почти не использовала эту коварную дрянь, чтобы не изранить собственных коней, но здесь, перед словенским войском ее было столько, что едва можно было поставить ногу. А со стороны пешего строя все летели и летели злые шершни коротких толстых стрел, ранивших и убивавших всадников одного за другим. Кое-где знатнейшие воины авар каким-то немыслимым чудом добирались до вражеского строя, но только для того, чтобы встретить перед собой непреодолимую стену из щитов, из-за которой их били длинными пиками.

— Вот теперь все стало понятно, — горестно усмехнулся каган. — Глупый зверь кинулся на приманку, которую положил для него охотник. Скоро зверь лишится своей шкуры, племянник. Смотри, вот и конница пришла! А мы с тобой думали, где же она?

С двух сторон на воинов народа Уар неслась конная лава, охватывающая их кольцом. И если с одной стороны шли в конном строю полукровки и роды предателей, то с другой…

— Великие боги, помоги нам! Болгары! Кубрат привел сюда все свое войско! — выдохнул Эрнак, и невесело усмехнулся. — Что ж, прощай, дядя! Это будет хорошая битва. Может, о нас с тобой еще песню сложат.

— Не сложат, — коротко ответил каган, взяв копье у ближнего нукера. — Песню складывают о победителях. Да и некому будет ее теперь складывать.

Два часа спустя прямо на поле, усеянном телами воинов грозного когда-то народа, встретились правители земель, что раскинулись от предгорий Альп до реки Кубань. Два молодых человека разглядывали друг друга изучающим взглядом, пока с тел побежденных снимали доспех, оружие и украшения. Воины ловили разбежавшихся коней и добивали раненых.

— Выпить хочешь? — спросил Самослав, достав запечатанный кувшин.

— Наливай! — кивнул бритой головой Кубрат. Он выпил, удивленно крякнув. — Ты налил в кувшин жидкий огонь?

— Закуси, — протянул ему Само плошку квашеной капусты. — Жена солила.

— Хорошо, — зажмурился Кубрат. — Горячо внутри, никогда такого вина не пил.

— Еще хочешь? — спросил князь, протягивая ему кувшин.

— Потом, — выставил вперед ладонь хан, — в голове шумит. Сначала дела. Где моя доля добычи?

— Вон там стоит, — кивнул Самослав. — Ковры, мебель, светильники себе забирай. Там еще танцовщицы и музыканты, их я тоже тебе отдаю. Пусть все знают, что ты женщин кагана себе взял.

— Где золото и скот? — напрягся Кубрат. — У меня пять жен из знатных родов и десяток наложниц. К демонам это бабье!

— Золото тоже здесь. Три полные телеги тебе хватит? Каждую четверка волов едва тащит. Показать?

— Да!!! — вскочил на ноги Кубрат. — Покажи!

Они поскакали к лагерю, где под надзором княжеской охраны стояли телеги, набитые добром. Кубрат трясущимися руками открывал сундуки и запускал руки, не веря своим глазам. Они до самого дна были наполнены византийскими солидами.

— Тут лежат блюда, — подвел его к следующей телеге Самослав. — Каган переплавил часть золота и приказал сделать посуду, светильники, цепи и браслеты для воинов.

— Как я узнаю, что здесь половина? — спросил Кубрат.

— Можешь пересчитать, — с совершенно серьезным видом сказал Само. — Лет за двадцать справишься.

— Великие боги! — прошептал ошарашенный степняк. — Даже если ты меня надул, хитрый словен, я все равно никогда, никогда не видел столько золота сразу.

— Зачем мне обманывать собственного родственника, — с самым серьезным видом сказал Самослав.

— Родственника? — поднял брови Кубрат.

— У тебя же есть дочь?

— Конечно, — удивленно посмотрел на него Кубрат, — и не одна. Ты хочешь просватать одну из моих дочерей за своего сына?

— Хочу, — посмотрел прямо на него Само. — Мы же теперь соседи. Твои земли будут по ту сторону Карпат, а мои — по эту. Устье Дуная — общее. Мой — правый берег, твой — левый.

— Там обосновались «Семь племен», — испытующе посмотрел на князя хан. — Их как песка на морском берегу.

— Они — моя забота, — ответил Самослав.

— Что ж, я не скажу «нет», — ответил Кубрат после недолгого раздумья. — Мои жены рожают каждый год, так почему бы нам не породниться.

— Тогда пойдем, отметим это? — снова показал кувшин князь.

— Ты увел скот! — обвиняющее ткнул в него пальцем Кубрат. — И рабов! А они тоже стоят немало.

— Самому нужны, — с каменным лицом ответил Самослав. — У меня своих коней почти нет, а рядом кочевники. Как я с ними воевать буду?

— Давай еще телегу золота и по рукам, — азартно сказал Кубрат.

— Четверть!

— Половину!

— Договорились, — кивнул Само, который был доволен сделкой. Забрать десятки тысяч голов скота за половину годовой дани ромеев — весьма неплохо. Он спросил. — Может, все-таки танцовщиц увезешь к себе? Мне такие танцы не нравятся, и музыка непривычная. Я под нее засыпаю.

— Танцовщиц заберу, — кивнул болгарин. — Мне же теперь вся степь завидовать будет. Жен кагана тоже забрал бы. Там молоденькие есть.

— Они мертвы, — с каменным лицом ответил князь. — И весь его род тоже.

— Разумно, — хан показал в хищной улыбке крупные желтоватые зубы. — Нечего оставлять за спиной злое семя. Я тогда остатки народа Уар за Дунай уведу, пусть моих баранов пасут.

— Забирай, — сделал широкий жест князь, и обнял его за плечи. — Пошли, отметим победу. Воины ждут.

— А кагана нашли? — напрягся Кубрат.

— Нашли, нашли, — успокоил его Само. — Его голову в корчагу с медом положили. Я ее остальным племенам показывать буду, а потом императору Ираклию подарю. Пусть радуется.

— Нам с тобой многое обсудить надо, сосед, — пристально посмотрел на князя степняк. — В каганате тюрок смута, им китайцы больше дани не дают. Новые императоры из династии Тан оказались очень неглупыми ребятами и отменными вояками. Там сейчас власть поменялась, принц Ли Шиминь убил братьев и отстранил от власти отца. А знаешь, что это значит?

— Что? — с любопытством посмотрел на него князь. Ему и в голову не могло прийти, что полудикий кочевник может вникать в такие материи. Он еще не осознавал единства Великой Степи, которая была подобна пруду, где волны от брошенного камня кругами расходятся во все стороны.

— Это значит, что бесплатного шелка больше не будет, — с сожалением сказал Кубрат. — Весь каганат тюрок держался на нем. От Великой Стены до самого Херсонеса шел торговый путь, где никто даже чихнуть не смел в сторону купеческого каравана. А теперь все! Степь, как в старые времена, снова начнет драться за еду. За скот и лучшие пастбища. Так что это золото мне сильно пригодится.

— Обсудим, — серьезно кивнул князь. — У меня есть пара мыслей на эту тему. Мне тоже нужно проложить свой путь в земли империи, и твоя помощь будет весьма кстати. Некоторые племена всё еще очень сильны. Не желаешь прогуляться со мной по тутошним степям?

— Ах, ты хитрый лис! Это будет стоить тебе немало, Само! Телега золота!

— Четверть!

— Половина!

— Договорились! Но ты не уйдешь отсюда, пока мы не сокрушим огуров и хуни, — протянул руку Самослав. — Скот и рабы мои, а все, что найдем в их хрингах, поделим пополам. По рукам?

В то же время. Лазика (совр. Западная Грузия).

Виночерпий императрицы водил по сторонам затуманенным болью взором. Его мучили уже несколько недель. Сначала, чтобы получить информацию, а потом просто потому, что Благочестивой Августе того хотелось. Она жадно смотрела на его истерзанное тело и, казалось, всеми порами впитывала его боль, упиваясь ею. Господь милосердный сжалился над ней, подарив здорового сына. И теперь малыш, которого назвали Ираклоном, находился на попечении толпы нянек и кормилиц, охраняемый сотней данов. Сам Сигурд Ужас Авар спал в его шатре, охраняя своим громовым храпом покой венценосного младенца. Тут был еще один немалый плюс. Пока рядом храпел Сигурд, ни одна из нянек, сидящих рядом с колыбелью, не могла сомкнуть глаз. Это было просто невозможно.

Мартина узнала всё, все имена, каждое слово и каждую мысль заговорщиков. Но только ее муж не дал делу ход, не рискнув во время войны развязать бойню в высших кругах империи. Виновных всего лишь отправили в ссылку на острова. Не ко времени это было, ведь только-только все стало налаживаться. Императрица приказала щедро наградить доместика Стефана, но новой должности пока не дала, молод еще.

Персидское войско по-прежнему стояло в Анатолии, опустошив плодороднейшие земли, но оно уже не наступало, потеряв своих лучших воинов. Победоносная персидская армия истощила свои силы, а «меч шахиншаха» Шахрбараз безумно устал за два десятилетия войны. Он уже успел состариться, воюя с ромеями. Завистники в Ктесифоне уверили шаха Хосрова, что его лучший полководец — предатель, и теперь он перестал наступать, получив от ромеев перехваченное письмо. То самое письмо, где ему был вынесен смертный приговор.

Ну вот! Изменник виночерпий вновь потерял сознание от боли. Молодая симпатичная женщина с сожалением встала с резного кресла, которое здесь стояло специально для нее, и пошла в свой шатер. Это ничтожество скоро умрет, его уже не хватает надолго. А она… А она пока так и не смогла утолить свою ярость, представляя на его месте совсем других людей.

Две недели спустя. Сингидунум. Ничейные земли.

— Мда…, — Самослав разглядывал руины сильнейшей когда-то крепости с разочарованным видом. Она переходила из рук в руки десяток раз. Готы, гунны, гепиды, авары, славяне грабили и жгли этот многострадальный город, а потом он неизменно переходил в руки ромеев, которые упорно пытались отстроить его заново.

Сейчас Сингидунум представлял собой печальное зрелище. Огонь уничтожил большую часть его построек, а мощные когда-то стены и башни никакого военного значения больше не имели. Это были руины, в которых жили остатки римского населения, которое по какому-то нелепому недоразумению все еще считало себя подданными императора. Впрочем, налогов они не платили, да и платить их им было нечем. Ремесла в городе не осталось, а люди эти жили тут только потому, что никому не было до них никакого дела. Их даже грабили редко, они и так были практически нищими.

А вот для князя Самослава это место имело огромное значение. Именно тут закончится путь караванов по Дунаю. Дальше они пойдут посуху через Наисс, Сердику, Филиппополь и Адрианополь[42] прямо в столицу. Этот путь был важен для него. Ведь китайского шелка больше не будет, а в Империи он есть, и прекрасного качества. Сто лет назад кто-то украл его секрет вместе с коконами тутового шелкопряда, а великий Юстиниан объявил государственную монополию на его производство. Пока эта драгоценная ткань шла в Галлию через Марсель, но получать имперские товары, прошедшие через половину мира и руки мытарей короля Хлотаря! Увольте! Цена ромейских товаров, которые потекут в Новгород полноводной рекой, будет втрое ниже, чем за них же, но полученных кружным путем, со всеми причитающимися взятками, пошлинами и грабежами обнаглевших от безнаказанности королевских графов.

— И зачем тебе эти руины? — совершенно искренне удивился Кубрат, когда они отошли на юг от бывших земель племени Уар.

— Город поставлю, — пояснил Само, — только не на правом, а на левом берегу Дуная. Не хочу с императором ссориться. Тут порт будет, склады, постоялые дворы и харчевни. Тут купцы будут останавливаться. Кстати, не хочешь свое золото в дело вложить?

— Чего? — выпучил глаза Кубрат.

— Я тут много всего построю, и это будут хороший доход приносить. Ты можешь в долю войти, и каждый год деньги получать.

— Я воин, а не торговец, — гневно выпрямился болгарин. — Не к лицу хану заниматься таким презренным делом. Мое дело — война!

— Ну, как знаешь, — пожал плечами Самослав. — Я не такой гордый, как ты. Торгую понемногу.

— Не поймут меня, — пояснил Кубрат. — Нет чести в том, чтобы торговать. Презирать будут такого хана, а нукеры уйдут к более достойному.

— Да-а! — сочувственно протянул Самослав. — Тяжело тебе приходится. Но ты можешь деньги вложить, а я никому не скажу.

— Нет! — до боли сжал зубы Кубрат. — Духи предков все видят. Они не простят меня. Хан не может быть торговцем. Ни за что! Позор это великий!

— Ну, смотри, — пожал плечами Самослав. — Я предложил.

— Город-то как назовешь? — поинтересовался вдруг Кубрат.

— Белград, — ответил Самослав, который не стал придумывать ничего нового, и воспользовался привычным названием. — На левом берегу Дуная все равно ромеев почти не осталось. Так что, думаю, название приживется.

Князь был доволен. Он выгреб из аварских хрингов тонны золота, повторив то, что сделал в реальной истории Карл Великий, дав с его помощью толчок неслыханному процветанию, которое много позже назовут «каролингским возрождением». А Кубрат… Ну, что Кубрат? Зачем ему столько? Ему и так вся степь теперь завидовать будет. Одни танцовщицы чего стоят! Ни у кого таких нет!

Январь 627 года. Новгород.

Гигантское, наспех собранное государство, вело себя своенравно, словно не желая подчиняться странному изгибу судьбы, где рабы и господа если не поменялись местами, то уж точно стали равны. Оно бурлило, словно какое-то странное варево в гигантском котле, куда нерадивая хозяйка набросала всего без разбора. Чудовищный погром, который устроили осенью оставшимся в степи сильным племенам всадников, замирил степь. Но надолго ли? Часть побежденных племен откочевала за Дунай, присоединившись к Кубрату, некоторые ушли за Альпы, в Италию, а оставшиеся приняли свою новую судьбу, и своего нового повелителя. Отрезанная голова великого кагана лучше всяких слов говорила о том, кто теперь тут главный. Степные племена истощили свои силы в бесконечных войнах, лишивших их самых сильных и самых храбрых. Хринги, стоявшие по всей Паннонии каждые 15–20 миль, были взяты штурмом и сожжены, а их содержимое на множестве телег поехало в хранилища Солеграда, Новгорода и в причерноморские степи. Там тоже было немало золота, привезенного из десятков набегов и войн. Войско Самослава выросло в том походе. Мелкие кочевые народцы, которые почуяли ветер перемен, пронесшийся по степи, поспешили присягнуть новому кагану, и с превеликим удовольствием примкнули к его армии, чтобы поживиться добром тех племен, чьего имени еще совсем недавно страшились. Гордые аварские ханы надели на шеи серебряные цепи и вошли в состав высшей знати столь же огромного, сколь и рыхлого княжества. Никто не понимал, как теперь будет строиться жизнь, уж больно разные порядки были в степи и в лесах, но пока все замерло в мирном равновесии, какого не было в этих землях уже несколько столетий. Ханы покорно склонили головы, но в глубине души решили жить так, как жили их предки, с опаской поглядывая на нового повелителя. Глядишь, все еще повернется в другую сторону.

А пока суть, да дело, десяток степных вождей прискакал по льду Дуная на поклон к новому государю, который назначил заседание Боярской Думы, где присутствие жупанов было строго обязательным. Авары, многие из которых когда-то бывали в этих местах с набегами, не скрывали своего изумления. Непривычное многолюдство этих земель поразило их до глубины души. И Дунай, и его притоки были густо обсажены деревушками, которых за день пути можно было встретить не один десяток. А уж Новгород, построенный на стрелке рек, окруженный со всех сторон водой, и вовсе раздавил их. Как будто ханы не в словенских лесах оказались, а в землях Империи. Словенская и германская речь вперемешку с латынью римлян из Бургундии и греческим говором константинопольских мастеров начинали превращаться в какой-то совершенно новый, причудливый язык, который жадно хватал отовсюду незнакомые прежде понятия, приспосабливая их на местный лад.

Как? Когда это случилось? Почему на их глазах полудикое племя, до дрожи пугавшееся самого аварского имени, набрало такую силу? Как они могли не увидеть этого? Что теперь будет с их рабами-словенами, которых велено было весной отправить на юг, к развалинам Сингидунума? Те места запретили занимать всадникам, их распашут тяжелыми плугами, вывернув наружу девственные пласты столетиями нетронутой земли. Всех паннонских словен и германцев уже пересчитали по головам крепкие юноши с ухватками бывалых воинов, и стали собирать под началом старост, обещая снабдить инструментом и зерном для долгого пути. Совсем скоро степь, что была пастбищем для сотен тысяч коней и баранов, превратится в бескрайнее пшеничное поле, оттесняя всадников все дальше и дальше в неудобья.

Большая палата, в которой кругом расположились скамьи, была увешана гобеленами, привезенными купцами из самого Константинополя. Приятное тепло и потолки без малейших признаков копоти удивили непривычных к такой роскоши степняков, равно как и воздух, в коем не было осточертевшей за зиму сажи, от которой тяжелой горечью першит в горле. Степные владыки сели наособицу, завистливо поглядывая на разодетых в меха и парчу словенских жупанов. На головах у тех были надеты высоченные шапки из меха, невиданные степняками ранее. Князя еще не было, и ханы негромко переговаривались.

— Шапки! Шапки-то какие! — ткнул Онура хан племени тарниах Айдын. — Ты видел?

— Да! — протянул Онур. — Хороши шапки! Когда же это они у нас под боком так разжиреть успели, а?

— И не говори, почтенный Онур! — согласился Айдын, стеснительно оглядывая свою весьма скромную по местным меркам одежу. — Где были наши глаза?

— Говорят, все кто новому кагану служит, без войны богатеет, на торговле одной!

— Да как-то позорно это, — поморщился хан племени тарниах. — Каган и вдруг торговец. Может, он еще и деньги в рост дает?

— Ой, развеселил, — закатился мелким дробным смешком Онур. — Умеешь же ты пошутить, почтенный Айдын! Дома расскажу, там все со смеху лопнут. Каган деньги в рост дает… Я не могу!

— Глянь, баба среди мужей сидит! — продолжил Айдын, для которого местные порядки были еще внове. Он до этого и города видел либо снаружи, когда осаждал их, либо сожженными дотла. — Чего она тут делает? Бабе не место здесь!

— Говорят, ведьма это, — со знанием дела прошептал в ответ Онур. — Она самого кагана добро стережет. Сказывают, глаз у нее злой. Чуть замыслит кто покуситься на княжеское добро, так сразу мужской корень сам собой отсыхает.

— Да неужто отсыхает? — разинул в удивлении рот Айдын. — Страх-то какой!

— Люди так говорят! — важно кивнул Онур, который был в курсе всех местных сплетен. Любимая дочь постаралась. — Глянь, сколько золота и камней на себя нацепила! Точно тебе говорю, ведьма это!

— Богиня Умай, отведи от нас беду, — пробормотал про себя хан племени тарниах, теребя амулет на шее, одновременно жадно пересчитывая перстни на пальцах Любавы. Он шепнул своему соседу. — Хорош дворец у нового кагана, почтенный Онур. Куда лучше, чем у старого. Тот в избе деревянной жил, а этот словно ромей какой, каменные палаты себе построил. Холодно тут зимой, небось.

— Да ничего не холодно, — резонно возразил Онур. — Тут печи есть.

— Ну, если печи, тогда да! — согласился Айдын. — И копоти нет. А мне житье в юрте все равно больше по нраву, стены эти проклятые на голову давят. О, смотри! Князь пришел!

Бояре встали и поклонились, а ханы с небольшой задержкой последовали их примеру. Да и почему бы не поклониться новому государю?

— Доброго здравия всем желаю, почтенные бояре! — начал князь. — Начнем, пожалуй…

Заседание Думы закончилось, и бояре потянулись было на выход, когда князь попросил степных ханов остаться. Те переглянулись и расселись по своим местам, выжидательно глядя на нового государя. Они еще не понимали, как вести себя с ним, но резня, которую он учинил в землях хуни и огуров настраивала на серьезный лад. От тех народов едва половина осталась, а взрослых мужей и вовсе — не больше трети. Нечего воинам степи противопоставить новому хозяину, особенно когда у него за спиной маячит болгарская орда, раздувшаяся от захваченного золота и скота.

— Почтенные мужи! — начал князь. — Боги свели нас вместе, и теперь у нас одна дорога. Земли ваши я под свою руку беру навечно, а потому вы должны уяснить, что разбоя и войн между племенами я не потерплю.

— А если кто-то занял чужое пастбище? — хмуро засопел кто-то из ханов. — Как тогда быть? Терпеть?

— Если кто-то займет чужое пастбище, то отдаст свое, — парировал князь.

— А земли уар, огуров и хуни? С ними что будет? Там лучшие травы! — это был самый больной вопрос, и шеи старейшин по-гусиному вытянулись вперед. На их лицах было написано жадное любопытство.

— Эти земли я под себя возьму, — спокойно пояснил князь. — По праву войны. Вы свою долю добычей получили.

— А рабы? — не унимались ханы. — Рабы наши как? Ведь всех забираешь! Кто землю будет пахать? Кто будет собирать кизяк? Чесать шерсть? Пасти баранов?

— Эти люди не скот, — ответил князь. — У нас даже челядь из германских земель на правах литов живет. Люди эти на чужой земле трудятся, но свое имущество имеют. Что трудом нажил, то его.

— А твои служанки тоже не рабыни? — прищурились ханы. — Сколько палок о них обломали, чтобы они как покорны стали. Неужто отпустишь на волю?

— Батильду позовите, — не меняясь в лице сказал князь дьяку, сидевшему рядом с листом бумаги и чернильницей.

— Ваша светлость! — поклонилась запыхавшаяся служанка, обмирая от ужаса и плавясь под любопытными взглядами степных ханов. Аварами ее еще мать в детстве пугала, а тут вот они, прямо на нее смотрят. Непривычного вида темноволосые люди, кто с узкими глазами, кто нет, но все как один с длинными косами, куда были вплетены цветные ленты и какие-то веревки. Почти у всех черепа изуродованы любящими родителями еще в младенчестве, чтобы никто не посмел усомниться в знатности их отпрыска. На суровых обветренных лицах, обожженных степным солнцем и лютой стужей, было написано детское любопытство. Чего там князь такого удумал?

— Батильда, — ласково сказал князь. — Я доволен твоей службой, и отпускаю тебя на волю. Ты теперь свободна.

— Как? За что? Не гоните, ваша светлость! — по щекам женщины потекли слезы. — Да мне и идти-то некуда, сгинем мы вместе с сыном. Моего Хейно ромей Никифор на монетном дворе учит штемпели резать. Говорит, он лучшим мастером на всем свете станет. И княгиня наша добра, как святая Радегунда. Не гоните меня, Христом Богом молю! Некуда мне идти!

— Хорошо, — ответил князь. — Но ты теперь свободный человек, и живешь тут по своей воле. Уйти можешь, когда сама того пожелаешь.

— Спасибо! Спасибо! — бормотала служанка, выходя с поклонами из палаты.

— Эко диво, — презрительно ответил хан Айдын. — Да наши рабы тоже никуда не пойдут. Они в зимней степи и дня не протянут. Так что с нашими людьми, князь? Мы воины, нам без рабов никак нельзя.

— А ты их из похода привел? — спросил его Самослав.

— Нет, — растерялся тот. — Они всегда там жили.

— Тогда это не твои люди, а мои, — хлопнул Самослав по ручке кресла. — Но, раз вам без рабов никак нельзя, — развел руками князь, — то готовьте стрелы и арканы, батыры. По весне в поход за полоном пойдем.

— А куда? — раскрыли рот авары.

— За Дунай пойдем, — охотно пояснил Самослав. — У меня торговый путь до Константинополя проложен. От Сингидунума до самых Золотых ворот тот путь, шестьсот миль длиной, месяц дороги. Его от разбойных племен почистить надо. Забирайте челяди сколько нужно, а остальных я у вас за золото выкуплю, по честной цене. Если семья, да еще с малыми детишками, то плачу вполовину больше. Если крепкие сироты лет по восемь-десять, то по цене взрослой бабы заберу.

— Чудно, — затрясли в удивлении бородами ханы, в головах которых замаячили немалые барыши. Да и демоны со старыми рабами, они себе новых приведут. — Да раз такое дело, мы тебе их целые толпы пригоним. Нам это раз плюнуть.

— Тогда вот мои условия, — поднял руку князь. — Ромеев не обижать, поля не топтать, их дома не жечь, в полон брать только словен.

— Чего-о? — в полнейшем изумлении раззявили рты степные вожди.

— Того! — понятно объяснил новый владыка, который, по их мнению, был не в ладах с рассудком. — Если разорите там чего лишнего, из вашей доли добычи вычту. У меня с императором Ираклием мир, дружба и выгодная торговля.

— Великий Тенгри! — поднял голову вверх хан Айдын. — Что на свете твориться стало? Может, я всё-таки сплю?

— И рабов себе бесплатно забрал, и торговый путь от разбойников освободит. И наши ханы проглотили это. Всем хочется золота получить. Хитер! — задумчиво пробормотал Онур. — Может он и, впрямь, деньги в рост дает? Тогда какая-то совсем новая жизнь у нас в степи начнется. Спаси нас боги от такой напасти!

Ханы гурьбой выкатились из покоев, а к князю зашел хорошо одетый мужик с ухоженной бородой. Его плащ был из доброй ткани, но ни золота, ни парчи на нем не было.

— Староста Ступка, государь, — поклонился он. — Восьмая волость жупанства Моимира. Вызывали?

— Вызывал, садись, — махнул рукой князь, а староста неловко примостился на скамью, чувствуя себя крайне неуютно. Вроде бы не водилось за ним никаких прегрешений, а все равно боязно.

— Ты же у нас за усердие награжден был? — сразу перешел к делу князь. — Да и жупан тебя хвалит. Говорит, честно дела ведешь, родовичей не обижаешь и подати вовремя сдаешь без недоимок.

— Стараюсь, государь, — порозовел от похвалы Ступка.

— Дело есть для тебя, — продолжил князь. — Если справишься, быть тебе в новых землях жупаном, а сын твой старостой вместо тебя станет.

— Что сделать нужно? — Ступка жадно смотрел на князя из-под кустистых бровей. — Да я за такое дело в лепешку расшибусь.

— Я напротив римского Сингидунума новый город построить хочу, — начал князь. — Для этого я туда со всей Паннонии словен и германцев велел согнать.

— А где Сингидунум этот? — осторожно спросил Ступка. — Я и не слыхал про такие места никогда.

— Тысяча римских миль на восток, — пояснил князь. — Если по реке плыть, недели за три доберешься.

— Так это же земли обров, — побледнел староста.

— Ты же ханов видел сейчас, — спокойно сказал князь. — Они присягнули мне. А город тот я Белградом назову, и там тысяча воинов стоять будет.

— А, ну раз так…, — с облегчением ответил Ступка. — А то страшно стало, государь.

— Туда тысячи человек сгонят, — продолжил Самослав. — Надо дома построить, поля распахать, зерно распределить. А как все на землю сядут и посеются, то сначала деревянную крепость поставить нужно, а потом и каменную.

— Непросто будет, государь, — теребил в задумчивости бороду староста. — Столько людей по местам расселить, да кормить их первое время, да скотиной обеспечить, да сохами…

— Там степь, — перебил князь. — Земля добрая, непаханая. Тяжелые плуги дадим, жатки, коней…

— Кому дадим, государь? С кого спрос потом? — нахмурился староста.

— С тебя спрос, с тебя! И с тех людей, кто старостами там будет. Там не рабы на землю сядут, а свободные люди. Они подать зерном давать будут. То зерно войску пойдет, а излишки потом ромеям продадим. У них половина земель разорена.

— А для чего город там, государь? — почтительно спросил Ступка. — Дикие же места.

— Там корабли разгружаться будут, — пояснил князь. — А потом купцы посуху в Константинополь товар повезут, и обратно. А крепость будет охранять те земли. За Дунаем неспокойно. Много туда племен ушло, они привыкли разбоем жить.

— А по реке разве нельзя товар провезти? — уточнил на всякий случай староста. — Она же до самого моря идет.

— Железные ворота ниже по течению, — с сожалением сказал князь. — Даны там едва прошли. Хотя, можно и рекой, только сложно очень, легко днище о камни разбить. Нужно русло, как свои пять пальцев знать.

— Понял я, государь, — склонил голову Ступка. — Могу я младших сыновей с женами и родовичей с десяток семей с собой взять? Из тех, кто потолковей.

— Бери, конечно, — кивнул князь. — Там люди нужны такие, чтобы к нашим порядкам привычны были. К тебе еще словен из-за Дуная пригонят. Весной поход будет.

— По-о-нял, — протянул староста. — Догадывался, что непросто будет, но чтобы так!

— Зато награда какова, а? — улыбнулся князь. — Знатным человеком будешь, и дети твои тоже, и внуки. Год — другой, и в шелк оденешься.

— Я все понял, государь, — встал староста. — Пойду я? Мне с большим боярином Лютом много чего обсудить нужно.

— Иди, — махнул рукой князь. — По теплу в путь готовься. Готовь инструмент, зерно и людей. Корабли дадим. Если леса мало будет, из словацких земель плоты пригоним.

Староста вышел, а князь глубоко задумался. С ханами авар пока все получилось. Он сыграл на их жадности и страхе. Пока они не смеют перечить ему, а потом должны будут почувствовать свою выгоду. Паннонские словене переселятся поближе к новому городу, создав вокруг него широкий пояс из деревень. Они распашут плодороднейшие залежные земли, расселяясь по бывшим аварским пастбищам. Срочно нужно строить крепость, а ручеек мастеров из Бургундии понемногу пересыхает. Франки спохватились, и просто перестали выпускать их из своих земель. Как и других мастеров, впрочем. Епископы взвыли, новые монастыри и церкви стало некому строить. Бригады каменщиков уезжали из Бургундии вместе с семьями, а оставшиеся взвинтили цены на свою работу. А ведь еще нужно отстроить Братиславу и пару крепостей в Баварии. Друг и деловой партнер Гарибальд тоже жаждет защитить свои богатства от хищных франков.

Что ж, придется учить своих. ПТУ организовать, что ли? — тоскливо думал князь. — Точно! ПТУ!

— Боярина Николая ко мне! — крикнул он служанке, а когда римлянин, руководящий Ремесленным Приказом, вошел в покои, спросил:

— У тебя мастер из Бургундии покалечился, помнишь?

— Помню, конечно, — удивленно кивнул Николай. — Домой его отправили на той неделе. Жаль, добрый мастер был, и человек неплохой.

— Догнать, вернуть, жалование положить, как прежде, — приказал Самослав. — Будет для нас новых мастеров учить.

— Святой Мартин, помоги мне! — раскрыл рот Николай. — А так что, можно было?

Февраль 627 года. Константинополь.

Доместик Стефан тщательно раскладывал серебро по кучкам. Теперь у него был отдельный кабинет, где никто не мог помешать ему, даже патрикий Александр, который по-прежнему работал в ставке императора, посылая гонцов с указаниями. Стефан отчитывался лично перед протоасикритом, к величайшему облегчению декана Евгения, который теперь даже не скрывал своего ужаса, общаясь с бывшим подчиненным. Слухи по дворцу шли со скоростью молнии, и уже все знали о той роли, что сыграл в победе над аварами этот выскочка, еще недавно глотавший пыль в темном архиве. Доместик долго смотрел на столбики из серебра, размышляя. Потом он, либо добавлял монет в какой-нибудь из них, либо, наоборот, уменьшал их количество. Он получил немалую награду и от самой Августы, и от куропалата Феодора, а теперь пребывал в размышлениях. Его агентура, в которую он, после тщательного отбора, включил десяток человек, хотела получить деньжат за свои старания, и Стефан с тяжким вздохом определял долю каждого соразмерно его заслугам. Для нотария Василия он выпросил должность эпопта[43], и денег тому пока не полагалось. Он и так был на седьмом небе от счастья, взлетев сразу на две ступени верх.

Да, так будет справедливо, решил, наконец, Стефан, любуясь проделанной работой. Теперь нужно положить все это в отдельные кошели, которые он вручит каждому из своих людей. Это будут правильно, ведь если собаку долго не кормить, она укусит своего хозяина. Сеть верных людей, разбросанных по различным ведомствам и секретам, обеспечивала его потоком информации, которая лишь в одном случае из ста была полезной, а в остальных оказывалась бессмысленным мусором. Но и это было неплохо, ведь чтобы добыть золото, нужно промыть в ледяной воде многие таланты[44] пустой породы.

Ссылка нескольких влиятельнейших персон стала громом среди ясного неба, приведя в панику чиновный люд Константинополя. А поскольку лишь единицы знали правду, то догадки одна другой фантастичнее гуляли по коридорам Большого Дворца, умножаясь многократно этими ленивыми бездельниками, императорскими кубикуляриями и веститорами. Раздался несмелый стук в дверь, и Стефан одним движением сгреб кошели со стола.

— Войдите! — важно сказал он.

— Простите, Превосходнейший, — робко заглянул к нему один из нотариев. — К вам проситель. Некто Марк.

— Пусть войдет, — все так же важно ответил Стефан, отметив рвение паренька. Тот явно набивался к нему в свиту, ведь титул «Превосходнейший муж», хоть и давно вышедший из употребления, доместику Стефану пока мог привидеться только во сне. Надо бы ему подкинуть монету-другую, подумал он, вдруг от него польза будет.

— Доместик! — коротко поклонился Марк.

— Садись! — повел рукой Стефан. Какие могут быть церемонии со старым другом и партнером. — Как Фабия? Как дети?

— Слава Деве Марии, все здоровы, — благодарно кивнул Марк. — Есть новости, Стефан. И они крайне необычны, их нужно срочно обсудить.

— Пройдемся, — ответил Стефан, вставая. — В этом дворце любопытных ушей больше, чем мышей в Александрийском порту.

— Послушай, — негромко сказал Марк, когда они сели в харчевне, прикрытые перегородкой от чужих глаз, — Его светлость разгромил сильнейшие аварские роды, а их остатки согнал с пастбищ. Остальные племена присягнули ему на верность.

— Это я знаю, — кивнул Стефан. — Этой новости уже месяца два.

— Это не все, — улыбнулся Марк. — Мне пришла весть, что весной авары снова перейдут Дунай.

— Что-о? — Стефан даже выронил кувшинчик с соусом, которым начал было поливать жареную рыбу. — Да ты с ума сошел? Но почему? Их же разбили!

— Его светлость поведет их в поход против склавинов. Он хочет прогнать их шайки, что осели вдоль дороги от Сингидунума до столицы.

— Великий Боже! — побледнел Стефан. — Помилуй нас. Да они же разорят все. Там и войска почти нет. Сердика едва дышит, а в Филиппополе дела еще хуже.

— Все не так, как тебе кажется, Стефан, — снисходительно посмотрел на него Марк. — И на этом можно заработать много денег. Очень много!

— Есть шанс, что авары не тронут наши города? — изумился Стефан.

— В точку! — уставил на него палец Марк. — Это войско очистит окрестности городов от склавинов. Его светлость желает проложить торговый путь от Новгорода до самой столицы. Он на Дунае для этого новый город построит.

— Откуда у тебя эти сведения? — прямо спросил его Стефан.

— Гонец прибыл, — признался Марк. — Некоторые владыки склавинов любят подарки, и обеспечивают безопасность на дорогах. Но все равно, путь сюда пока еще весьма непрост.

— Да, на этом можно сыграть, — сказал после раздумья Стефан. — Нужен верный человек. У тебя есть кто-нибудь на примете?

— Я больше в Азию не поплыву, — поднял руки Марк. — У меня торговля встанет. Есть муж моей младшей сестры, очень толковый парень.

— Ну, что же, — Стефан бросил на стол горсть меди. — Пусть приходит завтра, получит письмо и перстень. Батистовые портянки носить будем!

— Чего? — раскрыл рот Марк.

— Забудь, — махнул рукой Стефан и пошел на службу. Рыбу он так и не попробовал.

Двумя неделями позже. Трапезунд. Империя.

Патрикий Александр стоял перед императорской четой. Письмо, которое прислал из Константинополя этот выскочка, Стефан, буквально жгло ему руки. Быстроходный корабль привез его вместе с другой почтой, и он попросил аудиенции императора в тот же день. Слишком уж необычные вести прислал доместик. Августа тоже была здесь. Это патрикий понял, когда увидел чудовищную фигуру Сигурда, который ждал госпожу у шатра и болтал с другими данами. Это означало, что разговор будет непрост. Александр тайком перекрестился, глядя на громогласно хохочущего дана, который азартно резался в какую-то варварскую игру с другими воинами, и вошел в шатер.

— Ты уверен? — задумчиво спросил его Ираклий, выслушав доклад. — Он готов вернуть мне Сирмий, но для этого притащит на наши земли аварских всадников? Как жаль, что его слово так крепко!

Император сидел в кресле, потирая в задумчивости могучую шею. Авары снова перейдут Дунай! И на этот раз их приведет архонт склавинов. Империя еще не видела ничего хорошего от союза этих племен. А то, что сменился вождь, не меняло дела. Варвары всегда остаются варварами.

— Информация получена из одного источника, величайший, — ответил патрикий. — Я не посмел бы донести ее до вас, но эти сведения слишком важны, чтобы тратить время на их проверку. У нас его попросту не остается. Если мы допустим ошибку, то потери будут просто чудовищными. Наши города во Фракии и Иллирии разорены, в них едва теплится жизнь.

— А откуда у вас эти сведения, патрикий? — с ласковой улыбкой спросила Августа, и от этой улыбки Александр почувствовал себя так, словно ему за шиворот кинули кусок льда. Она все знала! Эта тварь все знала еще до начала разговора! Ведь если на лице императора было написано изумление от необычных вестей, то его жена была спокойна, словно статуя, и это не укрылось от глаз многоопытного царедворца. Лгать нельзя! Это просто опасно.

— Доместик Стефан прислал донесение, кирия, — поклонился он ей. — Это тот самый нотарий, которого я возвысил за упорный труд и способности. Вы должны помнить его.

— Мы помним его, — вскинул глаза Ираклий. — Брат написал, что он передал бесценные сведения, когда авары осадили Константинополь. Где ты откопал этого парня, Александр? Он один работает лучше, чем вся твоя канцелярия.

— Мое усердие направлено на пользу Августа и Августы, ваша царственность, — торжественно ответил патрикий, который в данный момент представлял себе, как его не в меру прыткий подчиненный корчится на дыбе.

— Напиши брату, что мы не сможем дать войска, — задумчиво ответил Ираклий. — У меня просто нет лишних людей. Персы собирают новую армию. Пусть Феодор дает деньги, обещает все что угодно, но удержит варваров. Пусть пошлет этого Стефана с посольством! Они же знакомы и вроде бы неплохо поладили.

— А Сирмий, ваша царственность? — вопросительно посмотрел на повелителя патрикий. — С ним что будем делать?

— Ты не хуже меня знаешь, — поморщился Ираклий. — Нам его не удержать. И отстроить его мы не сможем, казна пуста. Пусть договариваются с этим склавином, чтобы не грабили наши земли.

— Слушаюсь, государь, — с непроницаемым лицом ответил Александр. — Ваша мудрость внушает трепет. Я не смог бы предложить лучшего решения.

— Надеюсь, ты выразишь свое удовольствие нашему слуге, Александр? — со змеиной улыбкой спросила Августа. — Если у него все получится, конечно.

— Безусловно, кирия, безусловно, — до боли сжал скулы патрикий. — Если его ждет успех, то я сам буду ходатайствовать о назначении его сакелларием[45] или протовестиарием[46] Благочестивой Августы. Он должен быть щедро вознагражден за свое усердие.

— Ты не избавишься от него, Александр, — император посмотрел на патрикия тяжелым взглядом. — Он хорош, и мы не станем делать из него еще одного счетовода или смотрителя нашего гардероба. Я и так кормлю целую ораву бездельников.

— Да, ваша царственность, конечно. Как вам будет угодно, — низко поклонился патрикий. Настолько низко, чтобы торжествующая императрица не увидела его перекошенного злобой лица.

В то же самое время. Новгород.

— Благословляю это жилище и всех живущих здесь! — владыка Григорий окропил святой водой двухэтажный дом, в котором поселился Лотар со своей семьей.

Кузнечный конец Белого города был одним из самых зажиточных, а дом мастера спорил по размеру даже с домом его соседа Максима, что жил рядом. Первый этаж был построен из камня, а второй — из толстых бревен, туго проконопаченных паклей. Под домом был выложен сводчатый подвал, куда слуги натащили напиленного кубами льда. Там летом будут припасы храниться. Дом был богатым, а кузнец, который еще помнил, как спал на топчане в мастерской хозяина и ел липкое варево из разваренного овса, не верил своему счастью. Новое жилище было набито добром под самую черепичную крышу. Резная мебель, ковры, посуда и сундуки с одеждой. Все это Эльфрида тащила в дом с ненасытной жадностью голодной сироты. Она не могла пропустить какой-нибудь новый гобелен, который потом неделями гладила пухлыми пальцами, что были похожи на неизвестные здесь сосиски. Да и сама Эльфрида от сытой жизни весьма прибавила в нужных местах, к вящей радости своего мужа. Он был по-прежнему без ума от нее.

— Ну, как тебе? — Лотар хлопнул жену по необъятной заднице, но та даже не отреагировала на это, чего раньше не случалось. Она была в полной прострации. Дочь мельника, не слишком избалованная прежней жизнью, с трудом привыкала к свалившемуся на нее богатству.

— Да глазам своим не верю, — честно ответила она, отправляя служанок с детьми в их собственные комнаты. — И это всё наше с тобой? Я как будто сплю. Вот проснусь сейчас, и снова отцовский дом, где мы с сестрами вповалку спим, а утром от холода едва руки и ноги гнутся.

— Зря ты тогда посоветовала деньги его светлости зажать, — напомнил ей про ее прегрешение Лотар. — Ведь от его щедрот все это богатство у нас.

— Трудом твоим заработано, а не его щедротами, — сварливо поджала губы Эльфрида. — Десятую долю тебе дал, словно собаке кость бросил. Скряга наш князь редкостный.

— Вот ведь дурная ты все-таки баба, — вздохнул кузнец. — И чего тебе не хватает? Об сундуки с добром скоро спотыкаться начнем. На золоте есть хочешь? Не стану я тебя больше слушать. Ведь такой позор претерпеть пришлось. Меня боярыня Любава чуть ли не вором выставила.

— Две сотни солидов, — вздохнула Эльфрида. — Две сотни! Это ж какие деньжищи отдали. Глаза бы ей выцарапала, стерве.

— Максим все три сотни отдал, — злорадно сказал Лотар. — Его жена чуть слюной не захлебнулась. Сказывают, она в голос рыдала, когда серебро отсчитывала. Почти ромейский талант новой монетой. Двое слуг тот ларец тащили. Представляешь?

— Правда? — расцвела в счастливой улыбке Эльфрида, которой уже не так жалко потерянных денег стало. — Так ей и надо, задаваке. Думает, шелковый платок купила, и настоящей боярыней стала. А я тот платок первая увидела, между прочим. Коза ободранная, терпеть ее не могу.

— Ты-то у меня куда красивее, — подмигнул ей Лотар, снова протянув к жене жадные руки. — И в теле, не как она. У той и подержаться не за что.

— Хозяин, хозяйка, — прибежала служанка, отвлекая Лотара от изучения телес собственной жены, — гости у нас.

— Кто?

— Господин Максим с женой, сосед наш который, — бойко ответила та.

— Сюда его веди, — кивнул Лотар, а когда горбоносый римлянин зашел в комнату, закрывая могучей спиной щуплую фигурку жены, раскинул широко руки:

— Дорогой сосед, здравствуй! Рад тебя видеть!

— Агриппина, душечка! — сладко улыбнулась Эльфрида соседке. — Ты такая красавица в этом платке! Боярыня прямо! Прошу вас к столу, сейчас обед подадут. Сам Владыка Григорий у нас в гостях, он в столовой ожидать изволит.

— А настойка будет? — жадно зашевелил ноздрями Максим. — Ну, та самая!

— Будет! — радостно ответил Лотар. — Владыка сказал, что в новоселье нужно радость в сердце иметь. Он кувшин с собой принес!

— Ну, сейчас порадуемся, — потерли мозолистые руки кузнецы. Выпить они были не дураки. Да и жены их, пропустив стаканчик, любили похвастаться друг другу новым колечком и перемыть кости соседкам. Они, уважаемые дамы с Кузнечного конца этих гордячек из концов Ткацкого, Кожевенного и Плотницкого, где жили всякие тележники, бондари и колесники, терпеть не могли, и были в этом совершенно единодушны.

Аудиенция у молодого Августа прошла на удивление пафосно и скучно. Молодой парнишка, который с трудом скрывал свое любопытство под маской напускного равнодушия, не вызвал особых эмоций у князя. Император Константин III ничем примечательным в истории не отметился, и умер молодым, сраженный туберкулезом. Он всегда жил в тени великого отца, и олицетворял его власть в столице, пока тот воевал с персами. Князя залили лестью с ног до головы, подарили кучу дорогих и ненужных подарков, а также торжественно вручили тогу и плащ римского патрикия, что подразумевало его неоплатный долг за эту немыслимую честь. Это была игра, в которую с удовольствием играли все варварские царьки. Даже великий Хлодвиг гордо щеголял в таком плаще, вызывая зависть у старой галльской аристократии. На этом аудиенция была окончена. У князя гораздо больший интерес вызвали колонны, высеченные из цельного порфира, огромные двери, выложенные слоновой костью, и две статуи богини Виктории, стоявшие по бокам от трона, чем невнятная личность, на этом самом троне сидящая. Впрочем, и сам трон был хорош. Камней и золота на нем было столько, что половину Константинополя можно было кормить целый год. Немыслимая роскошь дворца настолько резко контрастировала с убогой нищетой фракийских селений, что Самослав задумался, а стоит ли ему иметь дела с этими людьми. Их адекватность вызывала большие сомнения. Впрочем, она резко повысилась, когда в качестве ответного дара князь преподнес корчагу с медом, в которой лежала голова аварского кагана. Самослав не мог сдержать улыбки при виде перекошенных физиономий холеных царедворцев. Юный император с трудом удержал тошноту, когда евнухи с поклонами поднесли ему подарок недалекого варвара. Тем не менее, император благосклонно кивнул и состроил любезную физиономию, делая вид, что очень доволен увиденным. Он за всю церемонию не проронил ни слова, за него вещал специальный глашатай. Царедворцы жгли Самослава взглядами, не стесняясь. Они хотели понять, как эта новая фигура изменит расклад сил в Империи. А в том, что она его изменит, сомнений ни у кого не было. Подарок был с прозрачным намеком, а намеки в этом дворце понимали на раз. Люди тут были весьма опытные.

Впрочем, парнишка, сидевший на троне, ничего не решал, он был всего лишь парадной куклой, а Самослав хотел обговорить свои вопросы с теми, кто обладал реальной властью. В городе правил Феодор, брат Ираклия и куропалат Империи, и именно с ним Самослав обсуждал будущее. Стефан переводил этот разговор, ведь латынь из Бургундии, которой владел князь, весьма сильно отличалась от африканского диалекта ромейского вельможи.

— Мое войско пришло за добычей, куропалат, — сказал Само, — и мне стоит большого труда его удержать. Ты и сам понимаешь, что пока я держу его одними обещаниями.

— Казна пуста, — поморщился Феодор, который оказался на редкость дельным мужиком. — Мы воюем почти двадцать лет.

— Вы давали полмиллиона кагану, — тонко улыбнулся князь.

— Откуда ты знаешь? — вскинулся Феодор.

— У меня в войске есть парень, сын одного из степных ханов, он слышал этот разговор своими ушами. Хочешь, я приведу его сюда.

— Не нужно, — хмуро засопел Феодор. — Не было у нас этих денег. Мы бы собрали все золото Константинополя для того, чтобы расплатиться. И сейчас таких денег нет, война все съедает.

— Ладно, — хлопнул ладонью по столу Самослав. — Я хотел потребовать сто тысяч, но этот твой Стефан уболтал меня на пятьдесят. Приятный парень, я не смог ему отказать. Меньше взять не могу, мне войско кормить нужно.

— По рукам, — кивнул Феодор с явным облегчением. Сумма была существенно ниже, чем он ожидал. — Мы дадим эти деньги.

— Это не все, — сказал ему князь. — Ты же не думаешь, что я такой добрый? Я проложу торговый путь через Фракию. Мои купцы будут торговать без пошлин, и это навсегда. Я открою тут торговый дом, и он не будет платить налогов.

— Купцы? Торговый дом? — раскрыл в изумлении рот куропалат. — Я не ослышался? Ты же воин! Торговля — удел ничтожной черни!

— Ты не ослышался, — с каменным лицом сказал князь, подавая ему свиток. — Вот свиток привилегий, которые я намерен получить.

— Так ты получишь куда больше, чем брал каган в виде дани, — задумчиво сказал Феодор, бегло пробежав свиток. — Может, мы будем давать тебе каждый год двадцать тысяч номисм вместо этого? Просто в подарок!

— Ты забываешь, что вдоль дороги уже висят на кольях воины из племени северов, — прозрачно намекнул Самослав. — Мне придется очистить от склавинов половину Фракии, и за это я и возьму твои двадцать тысяч. В год… Мне придется охранять земли вдоль дороги и поставить там три десятка постоялых дворов. Кстати, все они тоже будут моими, и не будут платить вам налоги. А вы заселите эти земли и снова пустите своих живодеров собирать налоги.

— Что ты хочешь покупать у нас? — спросил сраженный этой убийственной логикой куропалат. Ему было плевать на торговые привилегии чужестранцев и убытки имперских ремесленников. Ему нужен был мир любой ценой.

— Специи, ткани, ковры, — начал перечислять Самослав, — стекло, украшения, породистых лошадей из Аравии, овец с тонким руном, изделия из эмали. Да много всего! А из своих земель я повезу мех, мед и янтарь. Еще у меня отличное оружие, железо в слитках и льняные ткани. Я позволю идти к вам на службу германским наемникам. Ну, и платить я буду серебром.

— Ты будешь платить за наши товары серебром? — выпучил глаза куропалат. Империя задыхалась от отсутствия денег. — Это многое меняет.

— Смотри! — князь выложил на стол рубль, на котором были выбиты латинская и словенская надпись: «Рубль, одна треть солида».

— Мы же мастера к тебе послали, резчика с монетного двора, — вспомнил вдруг Феодор, изумленно разглядывавший массивный серебряный кружок. — А мы тут гадали, зачем он тебе понадобился! Отличная работа!

— Я передам мастеру, — улыбнулся князь.

— Я согласен! — решительно ответил Феодор. — Пятьдесят тысяч сразу, по двадцать ежегодно, и мы дадим грамоту на беспошлинную торговлю по всей Империи. А за это ты освободишь Фракию и Грецию.

— Об этом мы не договаривались, — покачал головой Самослав. — Разбирайтесь со своими проблемами сами. Я очищу старую римскую дорогу от Сингидунума до Константинополя, и земли на день пути от нее. Там будут ходить мои патрули из всадников. Остальные земли освобождайте сами. Я не стану класть своих людей за вас. У меня франки под боком.

— По рукам! — кивнул Феодор.

— Если что-то нужно, присылайте этого парня, — кивнул Самослав в сторону брата. — Он мне нравится. А этот ваш Георгий просто напыщенный дурак. Я думал, засну, пока он мне час талдычил про величие Империи.

— Хорошо, — кивнул куропалат, который глубоко задумался. — Мы договорились.

Холодный, изучающий взгляд куропалата Феодора сверлил доместика Стефана так, словно хотел провертеть в нем дыру. Ничего хорошего не было в этом взгляде, и Стефан чувствовал, как холодная струйка пота стекает между лопаток, приклеивая к спине ткань нижней рубахи. Совершенно омерзительное ощущение! Они с братом заигрались, это было ясно, как божий день. Стефан — по недостатку опыта, а Самослав — из-за глупого высокомерия человека будущего. Он все еще не мог отказаться от мысли, что люди этого времени по определению глупее, чем он. Правда, эта часть биографии князя его брату была неизвестна.

И вот прямо сейчас Стефан чувствовал, что если он скажет хоть слово, которое вызовет подозрение опытного политика, каким был куропалат, то следующим разговаривать с ним будет опытный палач. Благо далеко ходить не нужно, допросные камеры располагались прямо в подвалах Большого Дворца. И брат ему не поможет. Войско, нагруженное подарками и золотом, покинуло городское предместье сегодня на рассвете.

— В чем подвох, доместик? — ледяным тоном спросил его куропалат. — Ты что, стал другом этот варвара? Почему он притащил тебя на аудиенцию к Августу? Или ты сам попросил его об этом? Тогда ты сошел с ума и еще пожалеешь о своей наглости.

— Мы много времени провели вместе, сиятельный, — осторожно подбирая каждое слово, ответил Стефан, — ведь я прожил в его землях больше месяца. Архонт весьма любопытен, и мы много беседовали о самых разных вещах. Наверное, поэтому он благоволит мне. Ну, а что в этом плохого? Ведь именно для этого я и был послан в те земли патрикием Александром.

— Что его интересовало? — спросил Феодор, не отводя недоверчивого взгляда.

— Буквально все, сиятельный, — пояснил Стефан. — Начиная с того, как устроен двор Августа, и заканчивая ценами на рынке.

— Зачем ему это? — изумился куропалат. — Он что, и правда, торговец?

— Да, сиятельный, — склонил голову Стефан. — У него огромные залежи соли, и самый большой рынок в тех землях. Архонт весьма сведущ в торговых делах.

— С ума сойти, — куропалат потрясенно замолчал. — Никогда не слышал, чтобы варварский царек занимался такими вещами. А серебро? Откуда у него серебро? Он же свою монету бьет!

— Его земли богаты, сиятельный. Там есть железо и серебро, не только соль.

— А та сумма, что он попросил? — Феодор обвинительно выставил вперед палец. — Где это видано, чтобы варвар потребовал меньше, чем хотел сначала. Они ведь ненасытны, как голодные шакалы! Ты в сговоре с ним? Он подкупил тебя?

— Тогда сумма была бы больше, а не меньше, сиятельный, — робко поправил его Стефан. — В чем моя вина?

— А… ну да, — совершенно растерялся Феодор. — Но я все равно чувствую себя так, словно меня обманули. Как ты уговорил его снизить цену?

— Все очень просто, сиятельный, — сердце Стефана совершило очередную попытку выпрыгнуть из груди. — Я сыграл с ним на эти деньги, и он проиграл.

— Ты поставил на кон пятьдесят тысяч солидов? — тихо, но очень отчетливо произнес Феодор. — Ты совсем дурак? А если бы ты проиграл?

— Тогда вам пришлось бы заплатить сто пятьдесят тысяч, сиятельный, — посмотрел ему прямо в глаза евнух.

— Признайся, доместик, ты сумасшедший? — все так же тихо спросил брат императора. — Признайся, и я отпущу тебя с богом. Грешно обижать тех, кого уже наказал господь.

— Но я же выиграл! Я хотел сохранить деньги императорской казны! — с обидой в голосе произнес Стефан. Его посетило вдохновение, то самое вдохновение, когда даже самое отчаянное вранье сходит за чистую монету. Секрет вдохновения был прост, доместик очень не хотел попасть на дыбу. А как метко сказал братец Само, чтобы в ложь поверили, она должна быть совершенно чудовищной.

— Просто в его землях очень любят играть в шахматы, — затараторил Стефан. — Я вас научу, сиятельный, если вы захотите. А госпожа Любава, которая сейчас занимает должность вроде нашего Комита Личного Имущества[48], очень неплохо играет. Она и меня научила. А князь, если строго между нами, играет очень и очень средне. Но он об этом не знает, потому что ему все поддаются. Так что риск был минимальным, да и, честно говоря, в случае проигрыша вы бы все равно ни о чем не узнали, и заплатили бы эти деньги. Так что лично я ничем не рисковал. Уф! — вытер он пот со лба. — Теперь вы знаете все, сиятельный, и я полностью в вашей власти.

— Человек, который отрезал башку аварскому кагану, занимается торговлей, — потрясенно сказал куропалат, который прослушал всю эту ахинею с открытым ртом. — Баба из племени склавинов — комит имуществ! Если она еще окажется грамотной, то меня хватит удар! Дворцовый евнух ставит на кон годовой доход целой провинции… Господи, помилуй! Как скучно я живу! Мы сохранили гору денег благодаря тебе, но я все равно чувствую, что нас ограбили, и пока не понимаю, как. А это меня пугает больше всего. Я сначала хотел отдать тебя палачу, а теперь должен щедро наградить. Я и сейчас хочу отдать тебя ему, но Августа меня сожрет живьем, ведь ты же опять отличился. Тебе есть, что сказать, доместик?

— Да, сиятельный, — робко ответил Стефан. — Госпожа Любава читает и пишет на нескольких языках. А уж как она считает в уме! Такого я вообще никогда не видел!

— Иди с глаз моих, доместик Стефан, — простонал куропалат Феодор, — и не попадайся хотя бы пару недель.

Стефан осторожно прикрыл за собой массивную резную дверь и пошел по коридору, не чувствуя под собой ног. Кажется, получилось! Он выкрутился! Но больше нельзя совершать подобных ошибок, иначе его просто разорвут в клочья.

— Кувшин ледяного хиосского будет в самый раз, — сказал Стефан сам себе. — И запеченная утка, фаршированная инжиром, с горчичным соусом. И полдюжины жареных воробьев в острой подливке. А потом сыр и финики. И медовый пирог. Я это заслужил! А потом еще кувшин хиосского! Или два! А на службу я завтра не пойду, болеть буду. И правда, ну что они все мне теперь сделают?

За полгода до этих событий. Зима 627 года. Ратисбона. Земли герцога Гарибальда II.

Столица Баварии неимоверно разрослась за последние годы. Подгнивший частокол сменили крепкие стены с башнями, а валы вокруг были насыпаны поверх деревянных клетей, туго забитых землей и камнями. Герцог переехал в новый дом, который был куда больше старого, и даже город стал более упорядоченным, с каким-то подобием улиц. Да и свиньи теперь по нему не бегали, герцог категорически запретил пасти их внутри стен. Ледяная корка сковала землю, а потому скакать было одно удовольствие. Кони взбивали копытами сухой снежок, дробным топотом предупреждая о себе окрестности. Впрочем, тут это никого не взволновало. Войны давно не было, а словенский князь был другом и торговым партнером герцога. Половина Ратисбоны в той или иной степени была завязана на Большой Торг. Отряд новгородского князя был пропущен в город беспрепятственно, а стражники приветствовали словен кивками и легкими поклонами в сторону правителя вендов. Многие из воинов были знакомы, и с охраной князя пьянствовали не раз.

Огромный сарай с чудовищно высокой крышей и был дворцом герцога. Тот был уже немолод, и новомодных изысков не признавал, сделав всё так, как делали предки. Его дом был под завязку забит добром, а стены сплошь увешаны коврами. И нарядно, и тепло, и люди завидуют! Беспорядочное нагромождение резной мебели, светильников и сундуков подчеркивало резко выросшее благосостояние местного монарха и его жены, которая стояла рядом с мужем, растянув в приветливой улыбке лошадиное лицо. Герцогиня Гайла была увешана золотом так, что рябило в глазах, но по местным меркам все это великолепие считалось признаком неописуемой красоты, а потому служило объектом самой черной зависти простолюдинов. Тринадцатилетний принц Теодон стоял рядом с отцом и выжидательно смотрел на своего будущего тестя. Обычно тот приезжал с подарками.

— Само, здравствуй! — Гарибальд раскрыл медвежьи объятия, чуть не сломав гостю ребра. — Пойдем к столу!

— Я привез настойку, — с намеком сказал князь. — Владыка Григорий лично благословил. По его секретному рецепту сделано.

— Да? — обрадовался герцог. — Хорошая штука. Я слышал, в церкви вином причащают. Ну и дураки! Надо этой настойкой причащать, у меня половина дружины сразу бы крестилась!

И герцог гулко захохотал, жутко довольный собственной шуткой. В этих землях владыку Григория сильно уважали, особенно настойки, сделанные по его рецептам. Его авторитет был просто недосягаем для прочих церковных иерархов. Видимо, он находил какой-то свой, особый путь к сердцам язычников, о чем свидетельствовало большое число новообращенных.

— Так ты, говорят, башку кагану отрезал? — поинтересовался герцог, когда первый кубок сгинул без следа в его бездонной глотке.

— Отрезал, — подтвердил Само. — В горшок с медом положил и в Константинополь пошлю. Пусть император порадуется.

— Отомстил, значит, за мою тещу, — благожелательно посмотрел на него Гарибальд. — Доброе дело сделал, мы жертвы богам за твое здоровье принесли.

— А что случилось с твоей тещей? — от удивления князь даже перестал есть. — Не мстил я за нее. Да и не слышал о ней никогда. Прости, Гайла!

— Ты не слышал о герцогине фриульской Ромильде? — выпучил глаза Гарибальд.

— Да имя вроде знакомое, — попытался вспомнить Самослав. — Мне Гразульф, герцог Фриульский, что-то такое начинал рассказывать, да не закончил, заснул мордой в еде. Ее убили, кажется.

— Ты не знаешь эту историю? — с восторгом заревел Гарибальд, а герцогиня вздохнула с видом мученика. Видно, она все это слышала раз сто. — Наливай, и я тебе сейчас ее расскажу!

— Рассказывай! — откинулся на спинку кресла князь, по жилам которого потекло приятное тепло. Григорий и, впрямь, был кудесником, настойка у него получалась необыкновенно мягкой.

— Пятнадцать лет назад Фриуль осадили авары. Баян второй пришел, брат того, кому ты голову отрезал. Герцог Гизульф, этот дурень, вышел в поле и сложил свою головушку, а Ромильда, значит, заперлась в крепости. Ну, и дети с ней — Тассо, Какко, Гримоальд, Радоальд, Аппа и Гайла моя. Сидит она значит в осаде, сидит… Хорутане на стены лезут, а она им на головы кипяток льет. В общем, всем весело. Сидит она в осаде еще месяц, сидит два и видит, что в городе жратва-то заканчивается, а авары никуда уходить не собираются. Ну, и решила она по старому обычаю поступить…

— Что за обычай? — спросил Самослав.

— Ну, когда у германцев вождь в бою погибает, — пояснил герцог, — то его вдова младшей женой победителя становится. Он те земли себе забирает, а люди из нового рода под его руку идут. И все остаются довольными, кроме вдовы. У нее, как раз, все самое веселое только начинается. Ну, да кого эти бабы волнуют!

— И каган согласился? — удивился князь.

— Согласился, конечно, — кивнул Гарибальд. — Только когда он ночь с ней провел, то передумал и воинам ее отдал. Говорят, с ней человек сто позабавилось.

— А почему он ее в жены не взял? — спросил Само.

— А ты сам-то как думаешь? — герцог опасливо скосил глаза на ненаглядную женушку, которая сидела рядом и крушила крепкими зубами кабанью кость. — Оказался недостоин ее неописуемой красоты, конечно. Чего глупые вопросы задаешь?

— Так она от этого умерла? — задумчиво сказал Самослав. — Несчастная женщина.

— Да вот и не угадал! — Гарибальд с шумом влил в себя еще один кубок. — Хрен бы ты ее такой ерундой убил. Умерла она от того, что он велел ее на кол посадить! Смешно, правда?!

И герцог снова захохотал, вспоминая эту веселую историю[49].

— А ты свою тещу нашел? — спросил он у князя, когда закончил смеяться над собственным рассказом. — Ты вроде хотел найти ее и в жертву богине принести.

— Нет, не нашел, — коротко ответил Само.

— Все ищут свою родню, чтобы убить, — помотал кудлатой головой Гарибальд. — Ты ищешь, Хлотарь ищет…

— Кого Хлотарь ищет? — напрягся вдруг Самослав.

— Так Хильдеберт, правнук старухи Брунгильды, сбежал! — непонимающе посмотрел на него герцог. — Король Теодорих Бургундский[50] от поноса помер, а его сыновей Сигиберта и Корба по приказу Хлотаря зарезали. Меровей крестником Хлотаря был, его в Нейстрию увезли, и он там сгинул. А младший, Хильдеберт, исчез без следа. Его верные люди из страны вывезли.

— А куда вывезли? — впился в Гарибальда Само. — Где он сейчас?

— Так никто о нем уже лет пятнадцать ничего не слышал, — ответил Гарибальд. — Может, помер, а может в Константинополе сидит, как самозванец Гундовальд[51]. Ему тогда еще мамаша Хлотаря, Фредегонда, деньжат засылала, чтобы он чудил посильнее. Ох, и навел он шороху тогда! Вся Галлия бурлила.

— Да-а, интересные истории ты рассказываешь, брат, — задумчиво ответил Самослав. В его голове начала выстраиваться еще одна интересная комбинация. — Я к тебе ненадолго, через пару дней уеду. Дела кое-какие появились.

Танаис — Дон

Дорос — совр. Мангуп, столица готского княжества в Крыму.

Руины расположены рядом с пос. Сенной Краснодарского края.

Трэлль — раб в Скандинавии

Мартовское поле — сбор свободных мужей у германцев. Был одновременно военным смотром и народным собранием.

Аквитания — юго-запад Франции южнее Луары. В это время уже начал культурно обособляться от остальных земель.

Австразия изначально называлась королевством Теодориха, старшего сына Хлодвига Великого. В нее входили также земли в Бургундии и в Провансе, включая Марсель (см. карту в допматериалах).

Такого рода суд восходил к древнегерманскому обычаю, когда королей судил съезд знати. В это время еще существовал, так как король у франков не был абсолютным монархом, а считался племенным вождем.

Тремисс — монета в 1\3 солида. Имела большее хождение в королевстве франков из-за меньшего номинала (см. допматериалы).

Дромон — византийский корабль с парусами и веслами. Имел множество вариаций, будучи и военным, и транспортным судном.

Будущее герцогство Карантания (происходит от искаженного названия племени хорутан).

Железные Ворота — участок русла Дуная, с множеством порогов.

Фраза из кинофильма «Гараж», реж. Э. Рязанов.

Ауреус — римская золотая монета, приравненная к 25 денариям. Постоянно теряла в весе, пока не превратилась в золотой солид, 1\72 римского фунта. (см. доп. материалы)

В Империи Ромеев было принято летоисчисление от воцарения Диоклетиана. Но, поскольку он был свирепым гонителем христиан, устраивало это не всех. Также счет лет велся по олимпиадам и индиктам, пятнадцатилетним налоговым периодам. То есть год мог быть пятым, или седьмым, но какой именно индикт по порядку, не указывалось. Это создавало большую путаницу в датировке. Начало отсчета от Р.Х. было принято на Западе в 9 веке Карлом Великим, но византийское летоисчисление кое-где уцелело до начала 19 века.

Турма — кавалерийская часть из 30–50 всадников.

Скрупул -1\288 римского фунта, 1,137 грамма. Гексаграмма- 6,82 гр. серебра

Сказанное Аратом — исторический факт, описанный в источниках.

Послух — свидетель, имеющий хорошую репутацию, лично свободный.

Самоназвание «словаки» появилось почти через тысячу лет после описываемых событий, а до этого жители восточной части Венгерского королевства называли себя просто словенами. Впрочем, женщин переименовать почему-то забыли, и они до сих пор называются словенками, в отличие от словаков-мужчин.

Восточным морем германцы называли Балтику

Великий Препозит, или комит Священных Покоев — лицо, которому подчинялись все дворцовые евнухи. Это была одна из высших должностей государства, хотя формально он заведовал опочивальней императора и дворцовым церемониалом.

Далматика — свободная туника с широкими рукавами.

Силиква (другое название — кератий) — серебряная монета достоинством 1/24 солида или ½ гексаграммы.

Логофет Геникона — начальник податного ведомства, аналог министра финансов. Также заведовал рудниками императора.

«Бородатые» и «безбородые» — так называли чиновников-мужчин и евнухов. Для этих групп были закреплены различные должности.

Квестор — судья, выполнявший также функции нотариуса.

Пинкерн — императорский виночерпий.

Номисма — синоним названия «солид», 4,55 гр. золота. Пять номисм в серебре — чуть больше 400 гр. Это немногим больше, чем полугодовой доход мелкого чиновника в столице. В провинции — годовой доход.

Гвардейцам-варангам запрещали учить язык во избежание сговора и в реальной истории тоже.

Литы — зависимые крестьяне-арендаторы, лично свободные, но прикрепленные к земле. Покинуть землю не могли, но владели собственностью. Прообраз крепостных крестьян.

Согласно византийским источникам, оккупация Греции славянами длилась 218 лет, и закончилась переселением десятков тысяч славянских семей в Анатолию и Сирию.

Куропалат — управляющий дворцовым хозяйством и командующий дворцовой стражей. В то время должность занимал Феодор, брат императора Ираклия.

Византийский модий — 7,5 кг.

Синкелл — буквально «проживающий в одной келье». Церковный чин, ближайший помощник патриарха. Феодор Синкелл, который был в посольстве, оставил важные сведения об этом.

Халы — гавань восточнее Золотого рога, за пределами городской черты. Современный район Бебек Стамбула.

Влахерны — пригород на северо-востоке Костантинополя, за стеной Феодосия. Там были свои укрепления.

Друнгарий — командующий части флота. Должность, стоящая ниже стратига.

Кентарх — капитан корабля. Происходит от «центурион», сотник. Стандартный экипаж составлял 108 человек.

Бандофор — старший помощник капитана корабля.

Трибола, в русской традиции — «чеснок». Разновидность заградительного вооружения. Пирамидка из острых шипов, которая ранила копыта коней.

Соответственно, Ниш (Сербия), София, Пловдив и Эдирне.

Эпопт — чиновник податного ведомства, в обязанности которого входил земельный кадастр и обложение земли налогами.

Талант — мера веса. Около 26 кг.

Сакелларий — финансовый чиновник, часто с функциями ревизора.

Протовестиарий — в 7 веке — заведующий гардеробом и личной казной монарха

«История франков» — основной источник по событиям 4–6 века в королевстве франков.

Комит Личного Имущества — управляющий императорскими виллами, мастерскими и прочими личными доходами.

Реальная история, описанная лангобардским монахом Павлом Диаконом. Герцогиня Гайла была дочерью Ромильды и племянницей действующего герцога Фриульского.

Теодорих II, король Бургундии, умер от дизентерии 613 году. После этого Хлотарь II перебил оставшихся родственников, а королевство франков объединилось в одних руках. Юный принц Хильдеберт исчез без следа, и после побега о нем никто не слышал.

Гундовальд — самозванец, который выдавал себя за сына Хлотаря I в конце 6 века (хотя, возможно, он им и был). Был эмиссаром Константинополя, и поднял мятеж на его деньги. Был признан аквитанской знатью и два года считался одним из королей франков. Его убили, но интрига Константинополя достигла своей цели. Королева Брунгильда усилилась, и стала враждовать с лангобардами, чего ромеи и добивались.