Февраль 641 года. Константинополь.

Благочестивая августа Мартина стояла в императорской ложе ипподрома с каменным лицом. У нее в последнее время не было иной маски, только эта. Она не могла позволить себе другую. Императрица, прожив всю сознательную жизнь в окружении змей и скорпионов, меняла свои маски с легкостью, словно актриса несуществующего греческого театра. А вот сейчас в ее арсенале маска осталась всего одна. Невозмутимость и величие, так ее можно было бы назвать. И эту маску она не снимала и во сне. Даже собственные дети и ближайшие из слуг не видели ее иной. Она не могла показать слабость, ведь дети проболтаются по глупости, а евнухи — продадут. Она не питала насчет них ни малейших иллюзий. Все раболепие, что было написано на их обрюзгших одутловатых лицах, не стоило даже медного нуммия. Они с удовольствием продадут ее, был бы только серьезный покупатель.

Могучий дуб рухнул под гнетом лет. Так говорил посланник князя севера, угрожая ей падением и позорной смертью. Умер великий Ираклий, сокрушивший персов, но надорвавший в этой борьбе силы империи. Она стала так слаба, что покорилась дикарям из пустыни. Ее муж сделал перед смертью все, что мог. Но он не мог главного — ей никогда не стать мужчиной. А это значит, что высшая власть для нее недостижима, как луна на небе. Она умнее и опытнее обоих августов во много раз, но это ничего не значит. Она будет стоять перед теми, кого презирает от всей души, и слушать вот это:

— Греховодница!

— Ведьма!

— Не хотим тебя!

— Убирайся!

Большой цирк стонал, визжал и бесновался, словно полоумный. Вся чернь великого города числом более двухсот тысяч человек набилась в его чашу, да так плотно, что и местечка свободного не осталось. Сюда пришли все цирковые партии: и зеленые, и синие, и красные, и белые. И если обычно они задирались друг с другом, доходя порой до драки, то сегодня граждане Константинополя в своем порыве оказались единодушны. Императрицу в качестве регента обоих василевсов они принять отказались. Мартине не помогло даже завещание покойного мужа, где ее назвали матерью обоих императоров. Она сумела настоять на этом в самый последний момент, когда Ираклий уже отходил. Она попыталась взять всю власть в свои руки, и у нее ничего не вышло. Охлос презрел последнюю волю василевса. А она, которая только что зачитала его завещание, еще недавно не могла даже представить себе, что такое вообще возможно.

И вот теперь она стояла в кафизме, роскошно украшенной императорской ложе, не склоняя голову перед тем потоком ненависти, что изрыгала на нее презренная чернь.

А ведь плохо совсем не это, — думала она, отстраненно глядя на беснующуюся толпу. Охлос есть охлос, плевать на него. Мнением плебеев интересуются редко, но каждый такой случай может стать поводом для восстания. Ни один император не осмеливался пренебречь этой толпой. И до тех пор, пока тысячи потных, воняющих луком и жареными бобами ткачей, горшечников и рыбаков не изъявят криками своего согласия, император и не император вовсе. А вот сразу после этого самого согласия простой человек, который еще вчера мог быть сотником в армии, облекается в священный пурпур. Он становится представителем господа бога на этой грешной земле, защитником веры христианской и живым средоточием власти. И после этого мнение толпы уже почти ничего не значит до утверждения нового императора или до бунта, когда цирковые партии выводят свои отряды, вооруженные копьями, дубинками и длинными ножами.

Она сделала ошибку, очень большую ошибку. Мнением этой толпы можно пренебречь после того, как она поддержит тебя, но никак не до этого. Мартина слишком долго считала себя повелительницей мира. Ей и в голову не могло прийти, что кто-то посмеет противиться ее воле.

А ведь плохо совсем не это, — снова подумала она. Плохо то, что сенаторы и придворные евнухи, что стояли сейчас позади нее, больше не станут ее поддерживать. Они все до одного переметнутся к Константину, ее ненавистному пасынку. Огромные деньги, что она раздала, только что превратились в догорающие угольки. Теперь их преданность станет еще дороже, а доверять этим людям она теперь не сможет. Почему? Потому что они больше не боятся ее. Лишь страх порождает настоящую верность. А она только что потерпела сокрушительное поражение. Сенат! Проклятый Сенат, который давно превратился в пустую говорильню, где зажравшиеся снобы обсуждали свои обеды, покупку красивой рабыни и результаты скачек, снова наберет силу. Мартина даже зубами скрипнула, представляя себе эти самодовольные рожи, которые прямо сейчас, за ее спиной, упиваются поражением ненавистной императрицы. Ведь толпа вопит…

— Константин и Ираклий! Константин и Ираклий! — вот что вопит толпа. Они выкрикивают имена ее сына и пасынка, и это значит, что Ираклон, ее гордость и надежда, все-таки не зря носит пурпур. Она сумела три года назад сделать императором двенадцатилетнего мальчишку. Она еще поборется, а пока ей достаточно и этой крошечной победы. Она так и даст понять своим врагам. Она не проиграла. Нет! Сын, полностью покорный ее воле, останется августом наравне со сводным братом. А это значит, что ее еще рано сбрасывать со счетов. Она еще всем покажет!

Мартина гордо развернулась и встала спиной к ненавидящей ее толпе. Евнухи привычно заняли свои места, а головы придворных склонились к земле. Церемониал был вбит в этих людей намертво. Кафизма соединялась крытой галерей с переходами Большого дворца. Именно в ее черный зев она и отправится, защищенная каменным сводом от жадных взглядов черни.

А вот Коста и Миха, жующие горячие пирожки с печенкой, были тут, как рыба в воде. Шумные люди вокруг них, разгоряченные гневом и вином, вели себя как полоумные. Но Коста был выше толпы. Для него их крики — всего лишь мелодия, которую искусный музыкант извлекает из своего инструмента. Ведь толпа — это и есть инструмент. И на нем только что умело сыграли. Венеты, синие, подкупили множество парней с лужеными глотками. Синие — это знать и их прихлебатели. Они могли поддержать императрицу в противовес зеленым, ремесленникам и купцам, но не стали этого делать. Слабые императоры всегда выгодны богачам. Выгодны даже тогда, когда потеряна Александрия, Антиохия и Иерусалим. Они будут цепляться за крохи своей власти до последнего. Ведь до Сицилии и Африки, житниц империи, варвары пока не добрались. А это значит, что доходы знати все еще в безопасности. И она, эта знать, считает, что может позволить себе продолжить играть в свои игры, укрывшись от невзгод этого мира за неприступными стенами Константинополя. Коста понимающе улыбнулся и встал со своей скамьи, облизав жирные пальцы. Нужно уходить. Ему здесь уже все ясно. Все прошло так, как он и предполагал. А это значит, что во всем этом появится одна неприятная деталь. Денежки из кубышки императора теперь начнут исчезать с пугающей скоростью. У Мартины просто не останется другого выхода. Щелкающие зубами волки после сегодняшнего провала окружат ее со всех сторон. Коста вздохнул и направился в харчевню. Увиденное зрелище и холодный ветер пробудили в нем зверский аппетит. Надо спешить, пока людские волны не ринулись в город из каменной чаши ипподрома. Ведь тогда свободное место за столом харчевни найдется лишь где-нибудь в Афинах, не ближе.

— Острый суп и подогретое вино со специями, — Миха сказал вслух то, о чем только что напряженно думал Коста.

— И жареного мяса, — кивнул пан майор. — Я таки изрядно проголодался.

— Я подобрал десяток понятливых босяков, хозяин, — сказал Миха. — Взглянешь на них? Сейчас холодно, поэтому они за еду работать готовы.

— Взгляну, — милостиво кивнул Коста. — Но сначала и ты, и я уходим на новую квартиру. Я неплохую комнату снял на пятом этаже. Тебе понравится. Такая рвань вокруг живет, что я аж детство вспомнил.

— На пятом? — скривился Миха. — Мы же там от вони задохнемся! А пониже никак нельзя было?

— Никак, — отрезал Коста. — Потому что я снял комнату и в доме через дорогу. В этом гадюшнике один этаж нависает над другим. Если нас накроют, сможем просто перелезть в дом напротив, и уйти по соседней улице.

— Угу, — понятливо кивнул Миха. — Ну, пятый так пятый.

Ему еще недавно и такое жилье роскошью казалось. Хотя за последние годы узнать в откормленном, ухоженном молодом человеке прежнего бродягу стало решительно невозможно. У него сейчас не было особенно острой нужды в деньгах. Оклад сержанта Тайного Приказа вполне неплох даже по столичным меркам. А вот лейтенанта ему не получить. Ведь для этого нужно какие-то курсы в Братиславе пройти и экзамены сдать. Пан майор обещал замолвить словечко. Миха даже зажмурился, представляя, как тогда заживет. Э-эх! Он поинтересовался:

— А когда все самое веселое начнется, хозяин? Когда мы с тобой приступаем?

— Когда, когда… — ворчливо ответил Коста. — Начальство сказало, что когда будет пора, мы сразу поймем. Даже если ослепнем и оглохнем…

Суп был хорош! Миха, как и всегда, трясущимися от вожделения руками выбил на кусок жареного хлеба дрожащий столбик костного мозга, посолил его, поперчил, и с блаженным стоном втянул в себя одним вдохом.

— Душу продам за говяжий мосол! — промычал он, смакуя любимое лакомство с самой счастливой рожей, что Косте приходилось видеть.

— Недорого ты себя ценишь, — усмехнулся Коста, но тщательно проверил свой горшок. Не повезло. Ему достались ребра и кусок вырезки, разваренной до необыкновенной мягкости. Впрочем, и это было неплохо.

— Вина? — спросил он.

— А то! — ответил Миха. — Когда еще второе подадут. Сегодня ждать долго придется. Посмотри, сколько народу набилось!

Таверна шумела, кричала и спорила, обсуждая сегодняшнее действо на ипподроме. Когда еще черноногий плебс умоет эту ненавистную гордячку Мартину! Эту ведьму, которая вовлекла в свои сети богобоязненного государя. Мыслимо ли дело, за собственного дядю замуж выйти! Не иначе, за это господь карает ромеев! Из-за нее потерян Гроб господень и священный град Иерусалим! А из-за кого же еще! В этом посетители таверны были единодушны.

Миха и Коста слушали праздную болтовню, привычно отсеивая мусор. Иногда в потоке всяческой бессмысленной ерунды попадалось что-то действительно стоящее. Но не сегодня. Сегодня была всего одна тема для разговоров. Тут каждый гордился собой. Ведь он не дал отнять власть у августов Константина и Ираклия молодого. Только на них уповала столичная голытьба. Так всегда бывает, когда меняется власть. Всем свойственно надеяться на лучшее. Ничего интересного!

Часом позже, наевшись жареных голубей, любимого лакомства столичного простонародья, парни разошлись в разные стороны. Миха пошел в порт, а Коста занялся тем, чем занимался последние несколько дней, толкаясь на всех форумах столицы. Он пытался найти нужного ему человека. Коста даже денег приплатил уличным мальчишкам, чтобы те искали тоже, но вот удача улыбнулась ему только сегодня. Фока, старый шулер, которого он когда-то обчистил до нитки, играя в кости, работал в убогой таверне за стеной Феодосия. Он постарел, осунулся, а в его глазах навсегда поселилось уныние и тяжелая тоска. Ведь он теперь раб, собственность хозяина ночного города. Он должен ему немыслимые деньги, которые придется отрабатывать до конца жизни. А осознание такого факта, как ни крути, согнет даже самого гордого и сильного. Вот и Фоку оно согнуло, превратив из настоящего человека, пусть дрянного и презренного, в оплывший огарок свечи.

— Сыграешь со мной? — спросил его Коста и уселся напротив. Очередной бедолага, проигравший горсть медяков, убрался восвояси.

— А! Да что б…! — шулер поперхнулся и уставился на Косту с такой ненавистью, что его взгляд мог бы расплавить камень. Он удивился настолько, что слов не находил от возмущения и злобы. И даже тоска на минуту ушла из его выцветших глаз, уступив место молодому огню. Он прохрипел:

— Да я брюхо тебе вспорю, сволочь! Я тебя рыбам скормлю! Я тебя на куски порежу!

— Не порежешь, — лениво ответил Коста. — Кишка тонка. Ты не убийца, Фока. Ты слишком труслив для этого. Ты лихо обыгрываешь пьяниц и наивных дурней, но ты не потянешь мокрое дело.

— Что тебе надо? — зло засопел Фока. — Ты не боишься, что я сдам тебя Глыбе, и он будет пытать тебя месяц-другой? Ты ведь обманул его, а он такого не прощает.

— Думаю, ты и этого не сделаешь, — спокойно ответил Коста. — Ведь я дам тебе больше, чем он. Я предлагаю тебе работу. Оплата — твоя свобода.

— Ты хочешь отдать мне пять мои сотен? — подозрительно посмотрел на него Фока

— Нет, не хочу, — покачал головой Коста. — Но ты получишь назад свою жизнь. Все твои обязательства перед Глыбой будут закрыты. Я клянусь в этом господом нашим Иисусом Христом и Девой Марией!

— Ты же лжец! — обвинительно ткнул пальцем Фока. — Что стоят твои слова?

— Ты ничего не теряешь, — пожал Коста плечами. — Я закрою твой долг перед Глыбой сам. И я только что поклялся тебе в этом. А то, что я уже один раз обманул тебя, так это твое наказание. Ты разорил моего отца и получил за это по заслугам.

— Что я должен сделать? — Фока облизнул пересохшие губы.

— Сколько ты еще должен? — Коста ответил вопросом на вопрос.

— Четыреста с лишним, — неохотно процедил шулер. — Проценты съедают все…

— Тебе не выскочить, — Коста скорбно покачал головой. — И если ты сейчас думаешь, как бы половчее продать меня Глыбе, то выбрось это из головы. Ты надеешься, что он скостит тебе пару сотен, но это все равно не поможет. Я знаю, как это работает. Да и ты сам тоже это знаешь.

— Знаю, — согнул плечи шулер. — Сколько раз сам так делал. Он теперь не отпустит меня. Господин все, что было скоплено, отобрал. Я нищий теперь. Из-за тебя нищий! Ты знаешь, сколько раз я проклинал тебя? Сколько раз мечтал, что вырежу тебе сердце… — он хмыкнул. — А ведь и сейчас еще не поздно.

— Так ты работаешь со мной? — резко перебил его Коста, которому надоело выслушивать его откровения. — Или я прямо сейчас встаю и ухожу?

— Работаю, — равнодушно махнул рукой шулер. — Мне все одно терять нечего. И сдавать мне тебя незачем. Прав ты, паренек. Не поможет мне это, конченый я человек. Только если мукам твои порадоваться… Ну так они свободы не стоят. Что делать-то нужно?

— То, что у тебя получается лучше всего, — широко улыбнулся Коста. — Проигрывать в кости! Но только тогда, когда я скажу, и тому, кому я скажу!

— Хорошо, — обреченно кивнул Фока. — Проигрывать так проигрывать. Мне теперь без разницы. Главное, чтобы не свои деньги на кону стояли.

— Хозяин! — пристально посмотрел на него Коста. — Меня теперь называть будешь Хозяин. И никак иначе. А это тебе аванс за будущую работу!

Коста бросил на стол горсть медяков и подозвал трактирщика.

— Накорми его досыта! Не видишь, что ли, что человек голодный?

Коста вышел на улицу и пошел в сторону городских ворот. Через полчаса их закроют, и придется искать приют здесь, в предместье. А это так себе перспектива. Можно ничего не найти и заночевать в дешевой харчевне, опасаясь, что ночью какая-нибудь крыса захочет полакомиться твоими ушами. Одна мысль об этом приводила его в ужас. Коста не терпел этих тварей. Он брезговал ими до того, что даже умирая от голода, отказывался их есть. А тут, неподалеку от скотобоен и свинарников, крыс была тьма-тьмущая. Стоп! Что это сейчас было?

Он привычно прошел несколько улочек почти бегом, проскочил через лавку, не обращая внимания на вопли торговца, пролез в дыру в заборе и прислушался. Нет! Чисто. За ним никто не идет. Значит, тот взгляд, который скользнул по нему мельком, словно солнечный луч, был обычной случайностью. Мало ли что могло показаться. Ему просто почудилось!

В то же самое время. Февраль 641 года. Александрия.

Девочку назвали Екатериной, в честь великомученицы, почитаемой в Египте. Так посоветовал многомудрый логофет Стефан, и Святослав не стал упрямиться. Ведь имя царственного лица — это всегда политика. Это он уже понял на примере Франкии, где неверно выбранное имя для младенца могло привести к войне, ибо означало притязание на тот или иной трон. А вот имя Радегунды, дочери Марии, ознаменовало завуалированное предложение мира, ведь святая королева слыла образцом кротости. Знающие люди легко прочитали скрытый смысл происходящего, а потому на улицах Александрии царило всеобщее ликование. Раз игемон Святослав называет сына в честь основателя города, а дочь — в честь почитаемой святой, местной уроженки, значит, он не временщик, как ромейские префекты. Значит, он пришел сюда всерьез и надолго, а власть его облегчит страдания народа Египта. Да так оно и вышло, к радости крестьян и мелких ремесленников.

Святослав въехал в ворота Луны, что на западе города, и двинулся по улице Канопик прямо к своему дворцу. Встречные горожане, завидев его, начинали орать, восторженно свистеть и махать руками. Они вели себя, как обезьяны, но, как ни странно, княжича это нисколько не раздражало. Напротив, он купался в волнах любви, он ловил горячие взгляды женщин, он милостиво кивал всем и махал в ответ. Он уже привык к таким встречам, и он сам себе ни за что бы не признался, что жаждет их так, как не жаждал ничего и никогда. Он наслаждался этими криками до того, что иногда его даже задевало, если они казались ему не такими громкими и восторженными, как еще совсем недавно. В умах этих людей он прочно занял место царя, какими считались тут македонские Птолемеи или римские кесари. Они тоже были чужаками, как и он. И тоже взяли власть оружием. В глазах этих людей именно Святослав стал царем, а не его отец, которого и видели-то здесь всего один раз, да и то не все. В основном горожане, узнав о дружеском визите архонта склавинов, штурмовали ворота изнутри, пытаясь покинуть город.

Княжич вертел головой по сторонам, отмечая, что дядюшка все время его отсутствия трудился не покладая рук. Вся Александрия знала, что великий логофет мог после своего дипнона, позднего обеда, возлечь на носилки и посетить тот или другой район. И горе местному старосте, если он найдет там какое-нибудь упущение. В этом случае добряк Стефан становился суров и непреклонен, а староста и нерадивый домовладелец платили в казну несколько рублей штрафа. Видимо, мера эта оказалась действенной, потому что мусора и грязи на улицах более не наблюдалось, разрушенные и сгоревшие дома разобрали, а выщербленный камень мостовой тщательно вымели. Горожанам этот порядок нравился. А вот Денежный Приказ в далекой Братиславе был весьма недоволен и прислал очередное гневное письмо…

— Тут, дядюшка, боярин Збыслав пишет… — Святослав в который раз прочитал свиток, который пришел еще месяц назад с последней яхтой, примчавшейся с Мальты. — Обсудить бы…

Сам префект только-только вернулся из поездки по необъятной стране, где заложил город на выходе из канала, проинспектировал пограничные гарнизоны и разобрал дрязги провинциальных наместников. Это письмо лежало сверху, среди десятков других, которые он должен был прочитать. И оно оказалось самым важным из всех.

— Я знаю, что там написано, — поморщился логофет. — Ты прав, в нем нет ничего хорошего. Казна вложила огромные деньги в эту провинцию и должна получать доходы от нее. А сколько мы послали в Братиславу?

— Э-э-э… — задумался Святослав. Он пытался вспомнить. — Нисколько, дядя! Так ведь мы не можем пока! У нас крепости на западной границе не готовы. Я еще один легион разворачиваю. И он не последний! Мне на всю страну их четыре нужно. Мне коней надо купить… А ты сам куда деньги потратил?

— Гавань начал расчищать, — виновато развел руками Стефан. — Стены Александрии в порядок привел. Новые каналы прокладываю…

— И подати мы собираем зерном, — Святослав даже губу закусил. — Твердой монетой только города платят.

— Мы за поставленное в Далмацию зерно денег не увидим, — прозрачно намекнул Стефан. — Оно в счет долга пойдет.

— Да я уже это понял, — расстроился Святослав. — Может, зря мы налоги снизили? А, дядя? Ромейские императоры в старые времена отсюда по двадцать миллионов в год выкачивали.

— Это очень давно было, — отмахнулся Стефан. — Сейчас и половины тех денег не собрать. А мы еще и снизили подати пополам. Мы не можем брать больше, чем арабы, иначе получим бунт. И да, налоги тут всегда взыскивали зерном. Сначала Рим кормили, потом Константинополь. А сейчас столько зерна не нужно. Точнее, нужно, но не каждый год. Только если неурожай. Уж больно трудно его в Словению везти через горы и степи. Золотое оно выйдет. И великий князь никогда не позволит, чтобы метрополия зависела от поставок египетского зерна. Это же ловушка.

— Отец будет очень недоволен, — поморщился Святослав. — Мы график платежей сорвали. А как мне его не сорвать, если крепости на западной границе лежат в руинах. Там последний ремонт был лет двести назад. Если я не починю их и гарнизоны там не посажу, у нас в хороший набег ливийцы полстраны разорят.

— С первым же кораблем надо будет послать письмо, — наморщил лоб Стефан. — Мы должны разводить хлопок и сахар, но мы пока еще только в начале пути. Нужны долгие годы, чтобы это стало давать устойчивый доход. А пока мы можем только грузить зерно из нового урожая в счет погашения долга.

— Так они такую прорву и не примут! — удивился Святослав. — Может, арабам его поставим? В Мекку! Там серебра много, и золота. А, дядя!

— Ишь ты! — задумался Стефан. — И как мне это в голову не пришло? Ведь твоя мысль, племянник, хотя и безумна, но не лишена здравого смысла. У арабов мало зерна, а добычи как раз много. А то, что у нас с ними были небольшие разногласия… Ну, случается!

Стефан задумался на пару минут, а потом решительно кивнул.

— Да! Это может получиться. Я напишу халифу Умару. Он показался мне весьма разумным человеком. Вдруг он незлопамятен…

— Давай лучше дяде Никше напишем, — осенило Святослава. — Он все равно весной на хадж приедет. Пусть заодно с халифом поговорит.

— А ты молодец, племянник! — с немалым уважением посмотрел на него Стефан. — Толково придумал. Тогда я и отцу твоему напишу. Пусть приезжает сюда. Нам нужно очень много вопросов обсудить. Семья мы, или не семья!

— Уф-ф! — выдохнул Святослав с довольной улыбкой.

У него словно гора с плеч свалилась. Египет оказался очень непростой страной. Золота нет, серебра нет, железа нет, дерева нет, умелых воинов нет, лишь наемники. А чтобы своих выучить, долгие годы нужны. Сказка, да и только. Зато здесь есть много воды, зерна и соды, из которой делают стекло. И великий канал, по которому идут специи из Индии. Хотя…

— Золото! — посмотрел он на Стефана. — Может, весной мне на Аксум в поход сходить, пощупать их. За шестым порогом золотые копи есть. Старые фараоны его добывали там.

— Не время, — покачал головой Стефан. — У нас арабы под боком. Ливийцы неспокойны тоже. Мне докладывают купцы и разведка, что там вовсю проповедуют ислам. И если он укрепится в тех землях, нам придется туго. В Константинополе вот-вот наступит хаос. Нет, Святослав, тебе никак нельзя уходить так далеко. Нубия, хоть и богата, но изобилует горами и пустынями. Война там не станет прогулкой. Лучше обратим свой взор на запад. Твой отец запретил трогать провинции Ливия Верхняя и Нижняя, и они остались за императорами. Как ты думаешь, почему?

— Понятия не имею, — обиженно посмотрел на него Святослав. — Мы забрали бы их на пару лет. Тысяча миль побережья!

— Наверное, твой отец знает, что делает, — мягко ответил Стефан. — Я вот тоже не понимаю, что он задумал. Но, наверное, он не хочет ссориться с императорами окончательно. Это дружеский жест с его стороны. И поверь, умные люди в Большом Дворце неплохо понимают намеки. Так что пока мы будем жить на свои и думать, как гасить долг перед казной. Нам дали отсрочку, и она почти закончилась.

— Дядя! — вскинулся Святослав. — А почему отец не позволяет нам здесь перцем торговать? Почему не разрешает нашим купцам в Индию через канал плыть? Мы бы разбогатели на одних пошлинах! Ведь канал — это ключ к морю, и он у нас в руках!

— Так поэтому и не позволяет, — грустно усмехнулся Стефан. — Неужели ты не понимаешь? Ведь тогда Египет станет настолько богат, что ему не нужна будет далекая Братислава.

— Но я никогда не предам отца! — побледнел Святослав. — Я не пойду на измену!

— Ты не предашь своего отца, но твой сын может предать тебя, — все так же грустно улыбнулся Стефан. — Мой брат совершенно прав, он смотрит на десятилетия вперед. Золото диктует людям, как им себя вести, а вовсе не любовь к близким. Таков закон жизни, племянник. И порой деньги бывают куда сильнее, чем какие-то там родственные связи. Разве не убивал брат брата в междоусобной войне? Ведь та заварушка у франков закончилась всего четверть века назад! А они сорок лет резались! А разве никогда не восставал сын против отца, чтобы занять его трон? Да вспомни хотя бы, как погиб шахиншах Хосров? Принц Кавад Шируйе убил его. А ведь это случилось совсем недавно.

— Я ни за что так не поступлю! — в запальчивости воскликнул Святослав. — И на своих братьев я не подниму руку! Этого не случится никогда!

— Я буду молиться, чтобы это было именно так, — серьезно кивнул Стефан. — Иди к жене, Святослав. Она очень скучала по тебе. Я жду вас на ужин. И тебя, и Юлдуз, и Александра. Мой повар сегодня превзошел самого себя!

— И все-таки, что плохого, если мы тут начнем торговать перцем? — пробурчал Святослав, уже покидая покои дяди. Речь про достижения дядюшкиного повара он пропустил мимо ушей. В еде он оставался весьма неприхотлив, как и подобает воину. — Ну не убудет же с них! А мне крепости на западе восстановить надо! И легионы развернуть!

— Я буду молиться, чтобы этого никогда не произошло, — шептал Стефан, глядя в спину удаляющемуся племяннику. — Святослав даже не вспомнил за весь разговор, что он наследник! Ведь это же именно ему когда-нибудь придется ехать в Братиславу, чтобы занять трон отца! Старый волк не молодеет, его волчата матереют на глазах, а их клыки становятся все больше и острее! Что ждет нас впереди? Великий боже! Помоги верному рабу твоему!

А Святослав уже шел по подземным коридорам, соединяющим дворец дядюшки с его собственным. Вот он и дома. Несуразный особняк египетских префектов, украшенный княжной как бог на душу положит, грел его сердце каким-то сладостным теплом. Юлдуз не видела в этой жизни ничего, кроме довольно скромного дворца в Братиславе и отцовской юрты, а потому здесь в беспорядке лежали ковры, закрывающие старинные мозаики, а римская статуя могла соседствовать с вазой, привезенной из далекого Китая. Вся эта несуразица заставляла почтенного логофета Стефана морщить свой нос, но он благоразумно молчал и с непрошенными советами не лез. Нравится людям так жить, ну и пусть живут. Святослав и вовсе был более привычен к походному шатру, чем к дому. А в своих поездках он частенько ночевал под открытым небом, подложив под голову седло, чем приводил в шок и трепет податное население. Оно, население, почитало высшую власть божественной. Это в него было вбито еще со времен фараонов.

Святослав зашел в покои жены, и две повитухи присели в поклоне. Он сделал короткий жест, и они вышли из комнаты, прикрыв за собой тяжелую дверь. Княжна кормила дочь, которая крошечным комочком лежала рядом и лениво теребила грудь. Малышка уже была сыта, но отрываться от матери не хотела. Ей и так было хорошо. Святослав сел на кровать рядом и чмокнул жену.

— Любимый мой, ты вернулся! — глаза Юлдуз вспыхнули, словно две звездочки. — Я так ждала! Мы ждали! Александр! Отец приехал!

Мальчишка был очень похож на родителя, но глазки имел темные и слегка раскосые, а волосы темно-каштановые, куда темнее, чем у самого Святослава. Он играл неподалеку, таская за уши Тугу и Вугу, которые переносили его издевательства с воистину стоическим терпением. Пара собак, способных остановить бегущего тура, позволяла двухлетнему мальчишке абсолютно все. Малыш бросился к Святославу, взобрался к нему на колени и прижался к груди. Он тоже скучал. Ведь отец бывал дома нечасто, уходя иногда чуть ли не до первого порога. Провинция Фиваида, самая южная из всех, граничила с Нубией, откуда везли слоновую кость, золото и дерево, которого так не хватало на севере. Поездка туда занимала месяцы…

— Подрос-то как! — улыбнулся Святослав, взлохматив непослушные волосы сына. — Того и гляди пора будет в Сотню отсылать на учебу.

— В Сотню? — неприятно удивилась Юлдуз. — Это еще зачем?

— Ну а где он еще воином станет? — непонимающе посмотрел на нее Святослав. — Во дворце этом, что ли? Он будущий воин, а воину не место рядом с женщинами.

— В кочевье к брату моему отправь, — не выдержала Юлдуз. — Зачем сына за море увозить? Он и тут воином станет.

— Ладно, — отмахнулся Святослав. — Чего ты начала? Мальчишке трех лет еще нет. Еще много воды утечет. Как тут у вас?

— Скука! — с тоской ответила Юлдуз. — Я почти месяц в постели пролежала. Повитухи эти проклятые вставать не позволяли. И дядя с ними заодно! Я думала, с ума сойду! Давай на охоту поедем, а?

— Давай, если хочешь! — пожал плечами Святослав. — Я прикажу, чтобы выследили стадо антилоп. С делами только надо разобраться. Много их накопилось. А насчет повитух, это ты зря. Их матушка прислала, а она нам только добра желает.

— Да я знаю, — вздохнула княжна. — Но мне тут даже поговорить не с кем было. Они мне все новости братиславские рассказали. Там такой театр! Такие страсти! Вот бы и у нас театр был!

— Да мы вроде были с тобой в театре! — наморщил лоб Святослав. — Там еще какой-то Эдип глаза себе выколол и орал, что недостоин жить.

— Там совсем новые спектакли появились, — умоляюще посмотрела на мужа Юлдуз. — Напиши батюшке, пусть они сюда приедут! Ну, пожалуйста!

— Хорошо, — равнодушно пожал плечами Святослав. — Напишу. Мне ему очень много всего написать нужно. Напишу и это.

— Я отдам Екатерину кормилице на ночь? — призывно посмотрела на мужа Юлдуз. — Или ты снова уедешь куда-нибудь в Пелузий сразу после ужина?

— Даже не надейся! — Святослав ссадил с коленей сына и пошел к двери. — Поужинаем все вместе. Дядя приглашает. У него сегодня опять что-то особенное. А я бы просто кусок мяса съел.

Святослав вышел, а вернувшиеся повитухи бережно забрали у матери юную княжну и положили ее в люльку. Знатные дамы Словении кормили своих детей сами, пользуясь услугами кормилиц, только если молока не хватало. Так учила княгиня Людмила, советов которой слушали все женщины княжества, даже христианки. В этом вопросе ее авторитет был непререкаем.

— Как вам повезло, госпожа, — вздохнула одна из них. — До чего молодой князь собой хорош. Просто глаз не оторвать!

— А вы глаза свои в другое место уставьте, — поджала губы Юлдуз, которая ревнива была невероятно. — Не то вырву их! У вас свои мужья есть.

— Вот поедете в Братиславу, — медовым голосом сказала младшая из повитух, которая годилась княжне в бабушки, — его там непременно еще раз женят!

— Все дочки боярские передерутся, — подхватила и вторая. — Непорядок! Не может у владыки всего одна жена быть. Не по обычаю это!

— Пошли вон! — Юлдуз вскочила, напоминая разъяренную тигрицу. Она кричала, задыхаясь от злости и бессильных слез. — Вон отсюда! Я родила уже! Вы тут больше не надобны! Чтобы на первый же корабль сели и убрались отсюда! И если я ваши морды постылые еще раз увижу, прикажу собакам скормить! Вон!

Повитух, как ветром сдуло, а Юлзуз упала на ненавистную кровать. Княжна горько рыдала. Они, эти старые жабы, абсолютно правы: не случалось еще такого, чтобы у хана всего одна жена была. Засмеют ведь!

— Мы же христиане теперь! — с неистовой надеждой зашептала она, когда первый припадок ярости прошел. — У нас никак нельзя других жен брать. Грех это великий! Надо мужа в церковь почаще водить. И дары богатые святым отцам принести. Не бывать другим женам в этом дворце! Мой Святослав, и только мой! А в Братиславу эту проклятую мы больше ни ногой! Здесь наш дом теперь!

Начало марта 641 года. Братислава.

Главная улица словенской столицы, что прямым лучом пронзила город от ворот до Замковой горы, носила незатейливое имя Большая. Поначалу ее назвали Большой Новгородской, а потом слово «Новгородская» отвалилось, и прижилось именно это имя. И теперь вот Малая Новгородская в Братиславе есть, а Большой нет. Впрочем, это почему-то никого не удивляло, и даже князь, видя такую несуразицу, махнул на нее рукой. Пусть, мол. Именно по этой улице шли все выезды государя с семейством. Именно на ней поселились бояре и нобили княжества, измеряя честь собственной семьи близостью своего жилища к цитадели. Ведь участки под стройку великий князь лично жаловал. И кто вперед их получил, тому и чести больше. Первыми стояли дома Горана и Люта, а за ними — Збыслава, Деметрия с Любавой и родовитейших бояр из верных, вроде Святоплука. В конце первого перекрестка построили дома нобили Вуйк и Лотар, и бояре помоложе. Из тех, кого, как Вацлава Драгомировича за заслуги в это звание поверстали. Дальше, у ворот, жили богатейшие купцы и известные мастера. Сам резчик Хейно и лекарь Илья тоже жили там в знак особой милости. А иных свободных участков на улице Большая и не было. Не было совсем. И купить их тоже нельзя, как нельзя купить родовую честь. Дом Ворона стоял пятый по четной стороне, что понимающим людям говорило о многом. Ведь его братья Тур и Волк жили от ворот княжеской цитадели куда дальше.

Дом этот отличался от других тем, что дверь его, сделанная из мореного дуба и украшенная затейливой резьбой, вмазана в каменные пазы так, что выбить ее будет трудно даже штатным легионным тараном. В случае опасности сзади поставят аж два толстенных бруса, которые держатся на железных скобах и каменной кладке. Десяток топоров сломаешь, пока попадешь в дом Головы Тайной полиции государства Словенского. Слишком много у него врагов скрытых, что притворяются друзьями, и слишком много врагов явных, которые спят и видят, как бы половчее его на корм рыбам пустить. Спит боярин Ворон вполуха, как сторожевая собака, а тяжелый сакс всегда лежит не дальше вытянутой руки. И вроде нет сейчас особой нужды беречься, ведь под присмотром и враги, и друзья. Особенно друзья! Но… Привык он так. Дом был основателен и крепок, как и его хозяин, к имени которого теперь частенько прибавляли отчество. Ворон Горанович впервые за несколько месяцев увидел старшего сына, которого отпустили из Сотни.

Крепкий мальчишка лет десяти стоял перед отцом, имени которого страшились люди от Пиренеев до болгарских степей. Ворон-младший, которого дома называли Вороненком, а в Сотне — Дроздом, прибыл в первую свою увольнительную.

— Как ты, сын? — внимательно посмотрел на него боярин.

— Хорошо, батюшка, — кивнул мальчишка. — Сначала тяжко было, а сейчас ничего, привык. Товарищей нашел. Они помогли справиться с теми, кто меня обидеть хотел.

— Тебя обидеть хотели? — напрягся Ворон. — Кто такие и почему?

— Да я и сам не знаю, — развел руками мальчишка. — Там же не поймешь, кто есть кто. У нас знатным отцом хвалиться — позор великий. До выпуска не отмоешься. Ведь сам княжич Святослав лямку тянул как все, чего уж об остальных говорить. А вот почему обижали, никак не пойму. Вроде я ничего тем парням не делал. Только колотили они меня, почитай, каждый день. Аж мочи не было.

— И что потом случилось? — напрягся Ворон, которому такой поворот дел решительно не понравился. Пора надзор в Сотне учреждать, иначе не оберешься беды. Ведь княжичи там учатся. Не приведи боги…

— А потом меня два парня постарше отбили, — охотно пояснил сын. — Я теперь с ними. Меня сейчас никто не трогает.

— Что за парни? — Ворон сидел мрачнее тучи. Кто-то явно вел игру с его сыном. Но кто и зачем? И с сыном ли? А может, это играют с ним самим? Что-то обозначить пытаются? Знак ему подать, что и с той стороны достанут?

— Влад и Шишка, — пояснил Вороненок. — Шишка навроде слуги у Влада. Тот — серьезный парень. К нему и старшие не лезут. Он как-то договаривается с ними. И уважают его. Он сильный и не трус. Дерется с любым, пока на землю не упадет.

— Влад, значит, — боярин мрачнел еще больше. — Понятно… Вот тебе мое слово, сын. Ты с теми парнями водись, но, если они тебе побратимство предложат, без моего ведома не соглашайся. Многое может случиться. Как бы тебя новые друзья под корягу не затянули.

— Да они хорошие ребята, — во взгляде мальчишки появилось непонимание и обида. — И помогли мне.

— Я сказал, а ты услышал, — грозно зыркнул на сына Ворон. — К матери и сестрам иди. Заждались они, пирогов с визигой тебе напекли.

— Владом назвался, — пробурчал боярин, глядя в спину удаляющему сыну. — Получается, не в отца, в мать пошел, волчонок. Уже начал коготки оттачивать. Ну, хоть не с Кием мой сын повелся. Этот берсерк совсем на голову скорбный растет. Пропадешь рядом с ним, сгоришь, как лучина. Ох, и княжич Владимир! Пацан пацаном, а какие коленца выкидывает. Надо бы государю доложить… Я давно хотел в Сотне первый отдел создать, как в Университете, да все руки не доходили. Пожалуй, пора.

— Забава! — рявкнул боярин, выйдя из своих покоев. А когда дородная баба, увешанная золотом, выплыла к нему, уставился на нее, наливаясь черной злобой.

— Княгиня Людмила больничку для баб построила. Мы на открытие приглашены. Забыла небось?

— Готово все, — спокойно ответила супруга, которая приходилась дочерью боярину Люту. — И выезд готов, и одежда твоя, и шапка новая. Старую я распороть велела и перешить. Там соболя кое-где моль поела. Стыд, да и только.

— Ясно, — рыкнул Ворон, у которого сорвать злость не вышло никак.

— Ты чего сегодня суровый такой, боярин? — кротко спросила жена, которая за годы супружества вспышки гнева у своего мужа научилась обходить, как умелый егерь ляшскую засаду.

— Да так! — шумно выдохнул Ворон. — Накопилось что-то…

— Испей вот, — Забава открыла резные дверцы поставца и достала оттуда бутыль. — Гляжу я, надо тебе сейчас. От самого владыки. По великому блату урвала.

— По великому чему ты урвала? — недоуменно уставился на нее боярин, который уже устал от новых понятий, что появлялись в языке чуть не каждый день. То ромейское слово приживется, то персидское, то от степняков по конской части чего придет, а то и сам князь такое иногда скажет, что все только диву даются.

— Блат, — терпеливо ответил жена. — Это вроде как знакомство, по которому ты что-то такое взять можешь, чего другие нипочем не могут. Потому как у них блата нет. Ну вот как коньяк этот. Чтобы его получить, надо к самому владыке Григорию вхожим быть. А так — шиш с маслом! Глотай слюни и завидуй молча, голодранец!

— Ишь ты! — только и смог вымолвить Ворон, осторожно обнюхивая золотистую жидкость. — Ну здравы будем, боярыня! — и он забросил в глотку половину кубка, словно водицу.

— У-ух! — только и смог сказать Ворон. — Какая хорошая штука этот твой блат! Сама-то пробовала?

— Не посмела без тебя, — еще более кротко ответила жена, которая настроение собственного мужа чуяла очень тонко. На сегодня гроза миновала.

— Неси еще кубок, — подмигнул ей боярин, на которого вдруг нашел игривый настрой. Он шлепнул жену по крепкой заднице, что в его исполнении означало знак величайшего расположения и даже некоторой нежности. — Остальное на вечер оставь, в опочивальне выпьем. И поехали уже, негоже опаздывать.

Университетский квартал, который по большей части пребывал еще в состоянии огромного пустыря внутри города, понемногу застраивался. Почтенный ректор Леонтий, который от счастья слова вымолвить не мог, только издавал нечто восторженно-невразумительное и бросал жадные взгляды в сторону таверны, что притулилась прямо около храма науки. По какой-то непонятной причине, кабак, стоявший в стороне от мест, где кучковались военные, купцы и мастеровые, процветал и даже собирался расширяться.

А повод для радости у почтенного ректора был, и немалый. Очередная заморочь, связанная со стройкой, закончена. Ушли проклятые каменщики, кровельщики и печники. Не нужно больше считать лес и известку. Не нужно ругаться до хрипоты с артельными головами, которые арифметику не постигли, но ни разу по объему работ в сторону заказчика не ошиблись. А еще в Университете появился проректор по хозчасти, и это вознесло ученого мужа на вершину блаженства. Корпус для рожениц и малых детишек был закончен, а ее светлость Людмила лично прибыла на открытие, сопровождаемая полусотней хорутанской гвардии.

Толпа у входа почтительно ждала. Не все понимали смысла происходящего, почитая роды делом обыденным, а смерть новорожденного — делом еще более обыденным. Но спорить никто не осмеливался. Матери в родах умирали сейчас куда реже, чем раньше, а горячка родильная стала делом исключительно редким. Может быть потому, что после тщательного разбирательства таких повитух в ближайшем пруду топили. Все по справедливости — смерть за смерть. Ибо руки спиртом обрабатывать нужно.

— Князь! Князь! — понеслось по толпе, и головы бояр и нобилей склонились к земле.

Самослав приехал со стороны городских ворот, не заезжая домой, и Людмила даже зажмурилась от удовольствия. Впрочем, по усвоенной давным-давно привычке, чувств своих она не показывала, оставаясь невозмутимой и отстраненной. Княгиня, взяв на себя бремя забот по медицинской части, помощь мужу оказала огромную. А потому он сам приехал на открытие, чтобы еще более придать веса этому мероприятию. По словам знающих людей, такого заведения не то, что в Константинополе не было, такого не было вообще нигде.

— Ты молодец! — шепнул он порозовевшей от счастья жене. — Нашла себе дело по душе. И государству хорошо, и тебе в радость.

— Богине угодно, когда женщин и детей спасают, — едва слышно ответила Людмила. — Я же не христианка, чтобы смерть своего дитя, как наказание принять. Чем чистая душа провинилась? За нее биться надо, чтобы она предначертанное исполнила!

— Вот это ты лихо завернула, — усмехнулся князь. — Тебе бы с владыкой Григорием на эту тему поговорить.

— Говорила уже, — ответила Людмила, осматривая одну палату за другой. — Он сначала спорил со мной, а потом заругался и убежал, поджав хвост. Не смог мне объяснить, почему это его милосердный господь так с матерями безутешными поступает. Что же сделать должна жена, которая в пятнадцать лет своего первенца хоронит? Неужели столько грехов на ней висит?

— М-да, — только и смог сказать князь, отмечая, насколько его жена выросла за последние годы. Из твердолобой фанатички она постепенно превратилась в человека, который…

— Ах ты ж…! — князь догадался. Ему же докладывали, а он и не понял ничего! Любава у Ницетия уроки риторики берет. Неужели и Людмила с ней? Вот ведь скрытная баба какая!

— С Ницетием позанималась? — участливо спросил он, а княгиня, лицо которой залила краска, вместо ответа повела его в родовую палату.

— Понятно! — ошарашенно сказал сам себе князь, понимая, что противостояние язычников и христиан может теперь выйти на новый, невиданный доселе уровень. — Нам это в свете грядущих событий совсем ни к чему! Надо бы с Григорием это обсудить. Расслабился наш владыка! Вознесся до небес!

Самослав кивнул кланяющимся ему боярам и их женам, которые приседали с грацией стельной коровы, и отправился во дворец, где дел накопилась уйма. Собственно, лишь неотложные вести и вызвали его с полюдья, где он выслушивал жалобы и правил княжий суд.

— Государь! — Звонимир поклонился ему и сел за стол. — Император Ираклий умер. В первой половине месяца лютого, как ты и говорил.

— Ожидаемо, — кивнул князь. — Наши люди готовы?

— Готовы, княже, — ответил Звонимир. — Вацлав пишет, что есть возможность казну Мартины изъять. Тогда она куда сговорчивей будет. Там около двух миллионов золотом.

— Ого! — присвистнул Самослав. — Кто же это у нас резвый такой! Коста, что ли? На Вацлава что-то не очень похоже.

— Он, — усмехнулся в бороду Звонимир. — Это же проныра, каких поискать.

— Делайте, — кивнул князь. — Всех причастных наградим. Еще что?

— В Далмации все готово, — протянул донесение боярин. — Думаю, корабли скоро выйдут. Армию Виттерих нанял немалую. В Атернум пойдут баржи с египетским зерном, чтобы эту ораву кормить. Там база будет. Пока все идет по плану.

— Хорошо, — кивнул князь. — Из Египта есть вести?

— Великий логофет Стефан просит приехать в Александрию. Много вопросов обсудить хочет. Эмир Синда Надир тоже вроде бы приедет.

— Второй съезд князей Бериславичей предлагаю считать открытым, — пробурчал про себя Самослав и чему-то улыбнулся.

Впрочем, Звонимир причин его веселья не понял, только посмотрел как-то странно и продолжил.

— Римлянин Валерий слабоват оказался, государь, — сказал он. — В деле на него с оглядкой опираться можно. Неопытен еще, и в голове какое-то возвышенное дерьмо бродит. Надо бы к нему человечка толкового приставить.

— Волк с ним поработает, — махнул рукой князь. — Тем более, он уже там.

— Я же имел в виду толкового, государь! — с удивлением посмотрел на него шокированный таким приказом Звонимир.

— Нет, именно Волк, — ответил Самослав. — Это будет то, что нужно. Поверь!

— Ну Волк, так Волк, — смирился Звонимир. Выбор князя он оспорить не посмел. Раз решил государь карателя послать, значит, так надо.

— На роль экзарха Валерий не годится, княже, — сказал Звонимир. — От него на начальном этапе пользы много будет, конечно. Мы из него все до капли выжмем. Но на будущее, когда ту землю обустраивать станем, туда совсем другой человек понадобится. Посильнее.

— Человек нужен из старой сенаторской семьи, — заявил Самослав после раздумья. — Чтобы был потомком кого-то из последних императоров Запада. Их в Галлии много должно быть. Только нужен тот, кто нас не кинет в тяжелый момент.

— Знаю такого, государь, — с каменным лицом кивнул Звонимир. — И этот человек тебе будет предан безоговорочно. Да и ты его хорошо знаешь.

— Да? — изумился Самослав. — И кто же это?

— Княжич Владимир, — непонимающе посмотрел на него Звонимир. — Он по матери прямой потомок императора Авита. В Галлии три самых знатных рода — Аполлинарии, Олибрии и Авиты. Они все потомки какого-нибудь императора и целой своры консулов, и все друг другу родня. Август Авит сам из сенаторов Оверни, и похоронен там же. То ли задушили его, то ли голодом уморили, то ли сам помер. Сейчас уже не понять. А княгиня наша как раз из Авитов. Она, собственно, потому королевой Бургундской и стала. Ведь знатнее ее отца там и нет никого.

— Я же это знал, — смутился князь, — да как-то упустил. Тьфу ты, пропасть!

Он глубоко задумался, плеснув себе на палец коньяка. Так кто спланировал будущую операцию в Италии? Он или его собственная жена? Неужели Мария все это задумала много лет назад? Ведь она проболталась Людмиле, что хочет сыну в удел Италию отдать. Или она совсем не проболталась? Может быть, Мария очень технично слила информацию так, чтобы та дошла до него? А их брачный договор подразумевает, что ее сын станет королем где-нибудь за пределами Словении. А ведь Италия как раз за пределами. Альпы тот предел. Неужели это она выстроила в цепочку множество событий, которые и привели к этому решению? Вот ведь баба!

— А если так… — произнес Самослав уже вслух. — А если так, то она уже точно знает, что я сделаю потом. И может этим воспользоваться, усиливая позиции Владимира в ущерб остальным сыновьям. Скверно… Это очень скверно… Она должна была сыграть свою роль. Она и Мартина… Женщина всегда поймет женщину, и все такое… Теперь ни за что! Пусть сидит в Братиславе и играет в преферанс.

— Государь? — непонимающе посмотрел на него Звонимир. Он никак не мог привыкнуть к тому, что князь разговаривает сам с собой, а потом выдает нечто такое, что ему придется исполнять, надрывая все жилы. Вот и сейчас…

— План Б, Зван, — вздохнул князь, который осмыслил открывающиеся перспективы. — Работаем по плану Б. Он намного дороже, но если у Косты все получится, то вся эта затея обойдется нам в приемлемые деньги. И даже есть вероятность, что мы выйдем в небольшой плюс.

Март 641 года. г. Атернум, герцогство Сполето (в настоящее время — г. Пескара, провинция Абруццо, Италия).

Приморский городок на востоке Самния давным-давно превратился в сонную рыбацкую деревушку. Торговли нет, ремесла нет, порт зачах — обычная история для Италии. Дикая резня, устроенная поначалу германцами, осталась в далеком прошлом, и потомки гордых римлян кое-как приспособились к власти новых, диковатых хозяев. Лангобарды забрали себе лучшие поля и виноградники, а тех, кто там работал, превратили в литов, своих крепостных. Те же римляне, что умудрились свою землю сохранить, отдавали теперь треть урожая. Германцы на этой земле превратились в аристократию. Воины победнее воевали пешими и несли щит и копье. Воины знатные бились в конном строю, и в этом деле не уступали ни готам, ни аварам из старинных родов. Отличная конница была у лангобардов. И лошади у них были превосходные, раз могли нести всадника в доспехе и попону из железной чешуи. И даже седла с высокой лукой, что подсмотрели у словен, в Италии давно уже оценили. Лангобарды были парнями не шибко грамотными, но уж точно не законченными дурнями. Одного поражения от мораванской конницы им хватило за глаза.

Тут, в герцогстве Сполето, общины могли выставить тысяч пять, а то и все шесть войска, из них полутысяча тяжелых всадников и четыреста мечей газиндов, личной дружины герцогов. Огромная сила, которая теснила понемногу ромеев, отгрызая деревню за деревней, городок за городком уже семьдесят лет.

Крошечный домик у ворот Атернума был куплен Валерием за какие-то смехотворные деньги, и теперь он сидел там вместе с человеком, одного взгляда которого боялся больше, чем адских мук. Незнакомец в маленьком городке всегда режет глаз, и по округе уже пошли слухи. Того и гляди кто-то из куриалов заглянет и поинтересуется, а чем, собственно, дышит пришлый горожанин. Чем занимается, и не станет ли прятаться от податей. Пока что отсутствие интереса к ним вызвано было тем, что Валерий вовремя занес мзду местному гастальду, объясняя, что прячется от суда, который ждет его в землях ромеев.

Он рассказал ему возвышенную историю несчастной любви, наполненную патетическими чувствами, стремлением к обладанию прекрасной девой, и еще более, ее приданым. План поначалу казался безупречным, но почему-то не сработал. И несмотря на то, что деву ту он успешно и не без приятности для обеих сторон невинности лишил, суровый отец своего благословения не дал, блудную дочь отправил в монастырь, а самого незадачливого жениха захотел судить по всей строгости римского закона. Потому-то он, несчастный влюбленный, в этой дыре и прячется. Ибо жениться на богатой невесте он согласный, а судиться с самим патрицием нет. Нет у него в суде ни малейшего шанса. Оберут его до нитки и кнутом шкуру спустят. А ежели та девица по наущению отца покажет, что он ее силой взял, то можно головушки буйной лишиться. А это и вовсе полнейшая грусть. Могучий германец понимающе оскалился, сочувственно похлопал его по плечу и позволил беглому ромею со слугой жить в городе.

Жила странная пара незаметно. Валерий из дому выходил редко, а его сосед не выходил оттуда вовсе. Уж больно он был приметен. Коренастый здоровяк с тяжелым взглядом отпетого душегуба пугал Валерия до дрожи. И даже когда тот улыбался, демонстрируя неполный комплект зубов, это ситуацию не улучшало. Скорее наоборот. Потому как улыбка его напоминала волчий оскал. Собственно, человека этого так и звали, Волк. А поскольку он сидел в хижине безвылазно и ждал условленного времени, то волей-неволей им приходилось о чем-то говорить.

— А давно ты князю служишь? — спросил как-то Валерий после ужина, подкидывая валежник в очаг.

— Да как борода расти стала, — пожал плечами Волк. — Сначала в войске служил, а потом в егерях. Я мальцом еще на охоту часто ходил. Лучше меня никто не мог зверя выследить. Я по лесу тише иной рыси крадусь. К оленю на десять шагов могу подобраться, из лука его приложить, а потом загнать подранка. Для потайных дел самое нужное умение оказалось.

— Скажи, Волк, а чем княжеские егеря занимаются? — с замиранием сердца спросил Валерий.

— А завтра у нас какой день? — возвел глаза к соломенной кровле Волк.

— Памяти святого Кирилла Иерусалимского, — непонимающе посмотрел на него Валерий. — Восемнадцатое марта.

— О! — непритворно обрадовался Волк. — Вот завтра и узнаешь. Недолго осталось.

Наступивший день казался Валерию бесконечным. Обычное ничегонеделание тяготило его невероятно. Все же он был человеком молодым и горячим. И даже карты, до которых Волк оказался большим охотником, увлечь его не могли. Валерий раз за разом получал какие-то погоны, отчего Волк веселился, как ребенок, и громко хохотал, хлопая себя по ляжкам. Очевидно, эти самые погоны несли какой-то скрытый смысл, который остался Валерию непонятен. И даже в шахматы патриций проигрывал княжескому егерю вчистую. Несмотря на звероподобную внешность, варвар неплохо просчитывал ходы и даже мог подсунуть фигуру под удар, что неизменно приводило порывистого римлянина к поражению. Давно уж наступила ночь, а они все играли…

— Слышишь? — Волк упругим движением вскочил на ноги и застыл.

— Нет! — помотал головой Валерий.

— Тихо! — шикнул на него Волк. — Ни звука!

Он молчал с напряженным лицом, а потом заулыбался довольный. Что-то хорошее случилось, видимо, и Валерий сгорал от любопытства.

— А что услышать надо было? — спросил он наконец.

— Соловья! — улыбнулся во весь щербатый рот Волк.

— И что? — несказанно удивился Валерий.

— А то! — назидательно поднял палец егерь. — Не поют сейчас соловьи. Понял?

— Нет! — помотал головой Валерий.

— Ничего, поймешь еще, — сочувственно посмотрел на него воин.

Волк отбросил в сторону топчан и в несколько движений откопал кожаный мешок, перетянутый витым шнуром. Он достал оттуда какие-то деревяшки, которые через пару минут превратились в маленький, меньше локтя в длину, словенский самострел. Валерий читал про ручные баллисты, но вблизи их никогда не видел. Оружие, хоть и выглядело как игрушка, было, вне всякого сомнения, смертоносным. И оно казалось совершенным в своей опасной красоте. Особенно когда Волк достал из мешка дюжину коротких, толстых стрел, перевязанных в пучок. Егерь положил арбалет на стол, повесил на пояс нож, а еще два странных ножа без рукояти вложил в чехлы на предплечьях. Волк попрыгал, подтянул ремни и присел на трехногий табурет.

— Помоги мне, Морана, — он сложил руки и прошептал едва слышно. — Прими мою жертву. Она не корысти ради, а во имя высшей справедливости. То зло, что я сотворю сегодня, послужит благому делу.

Он встал и придавил Валерия тяжелым, как наковальня, взглядом.

— Тут сиди и не вздумай из дому выйти, пока я не приду. А приду я скоро, стражу тут несут из рук вон плохо.

— Хорошо, — патриций проглотил тягучую слюну. Теперь-то он понял все.

Валерий просидел так почти до рассвета, когда дверь отворилась, и в дом ввалился Волк и с ним еще десяток человек, которые заняли собой всю лачугу без остатка. Мужики были крепкие, бородатые, ухватками похожие на диких зверей. Кровью от них разило и смертью. Этот запах был до того явным, что Валерия даже дрожь пробрала. Один из воинов шлепнул на стол заплечный мешок, из которого вытащили хлеб, копченое мясо, мешочек с солью и луковицы. Домик наполнился сосредоточенным чавканьем, сочным и громким. А запах мяса, изрядно сдобренного специями, выбил из Валерия невольную слюну.

— Солнце занимается, пан майор, — сказал один из воинов.

— Скоро пойдем, — ответил Волк, отрезая себе кусок мяса странного вида ножом с хищным носом. Нож был хорош, и Валерий буквально прикипел к нему взглядом.

— Нравится? — щербато улыбнулся Волк. — Это Искатель душ. Хочешь себе такой?

Вопрос был с подвохом, и Валерий напрягся. Да и мужики за столом посмотрели на него так, словно ждали чего-то.

— Н-нет, — выдавил из себя Валерий. — Обойдусь своим.

— Ну, как знаешь, — коротко хохотнул Волк и любовно протер лезвие, прежде чем спрятать его в ножны на поясе. — Пошли, что ли. Пора!

Население городка выгнали на улицу, а звероватого вида мужики с копьями расположились кругом, лениво переступая с ноги на ногу. Горожане были без оружия, а господин гастальд стоял на коленях перед собственным домом, избитый в кровь, и со связанными руками. Он злобно смотрел по сторонам, но не понимал ничего. Ничего не понимали и горожане, кроме того, пожалуй, что происходит что-то настолько скверное, что хуже и быть не может. И они не ошиблись.

— Добрые люди! — прокричал Волк на латыни. — Волей нашего светлого короля Ротари римскому патрицию Луцию Валерию Флакку даровано право на кровную месть. Его кровник — герцог Сполетия Теуделапий. Герцог этот — негодяй, убийца и расхититель чужого добра. А стоящий перед вами гастальд Гундоперт — его сообщник. Волей патриция Луция Валерия Флакка виновные будут наказаны. Прямо сейчас!

Волк призывно посмотрел на Валерия и вытащил из ножен Искатель душ.

— Давай, патриций, верши свою месть! Ты же мечтал о том, чтобы тебя боялись! Так твое время пришло!

— Не хочу… — еле слышно прошептал Валерий.

— Поздно, — сурово взглянул на него Волк. — Шутки закончились. Или он, или ты. Выбирай.

Валерий словно сомнамбула взял нож и неумело секанул по горлу гастальда. Тот упал на землю, заливая ее темной кровью, засучил ногами и затих. А в толпе страшно завыли бабы. Тут все понимали, что войско герцога от города камня на камне теперь не оставит.

— Ну вот! — удовлетворенно сказал Волк, и тщательно вытер нож об одежду убитого. — Вот теперь ты по-настоящему наш, со всеми потрохами. Ты пойдешь до конца, парень. У тебя и выхода другого нет. Ведь теперь все германцы Сполето и Беневенто передерутся, чтобы перерезать тебе глотку. Но ты не бойся, корабли герцога Виттериха уже на подходе. Ты потом бойся, когда они отсюда уйдут…

Пару недель спустя. Окрестности г. Теате (в настоящее время — г. Кьети, провинция Абруццо).

Виа Валерия, старинная римская дорога, на которой стоял городок Теате, сохранилась вполне неплохо. А кое-где и вовсе отлично. А вот про город сказать такое было никак нельзя. Средняя Италия лежала в руинах и не собиралась это свое состояние как-то менять. Императорские полководцы Велизарий и Нарсес прошли по этим землям с армией наемников, и те, что совершенно закономерно, не оставили тут камня на камне. А последующее вторжение лангобардов и вовсе добило городскую жизнь. Полутысяче душ, прозябавших в руинах античного полиса, противопоставить армии Виттериха было просто нечего.

Тимочане, наречане, травуняне, струменцы, смоляне, берзиты… Множество парней из словенских племен, окопавшихся в Греции и Македонии, пришли подзаработать и потешить силушку. С последним было плохо. Их наняли за соль, железо и одежду, поставив жесткие условия: с нанимателя — кормежка и оплата, а с них — беспрекословное исполнение приказов. Эти парни правильный строй знали, но на этом их представления о порядке заканчивались. И удержать их от грабежа и убийств оказалось невероятно сложно, хоть и поклялись они Велесом, скотьим богом. И на мече поклялись, у кого он был. Поначалу страшно было Валерию до икоты, а потом ничего, привык. Он же свой для них был. И именно он считался в этом разношерстном войске подателем благ, а вовсе не герцог Далмации, который даже немного в тени был. Впрочем, он и из тени неплохо походом командовал, приводя Валерия в состояние самой лютой зависти. Именно такими он и представлял своих славных предков, ведущих консульский легион на покорение каких-нибудь марсов, осков или эквов.

— А скажите, ваша светлость, — спросил он как-то вечером, когда Теате был уже взят, местный гастальд прирезан, а окрестные германские хутора истреблены до последнего человека. — А как вы этот сброд в кулаке держите? Ведь дикари же!

— Где дикари? — Виттерих так удивился, что даже головой завертел по сторонам, чтобы увидеть дикарей.

Вокруг ходили словене, одетые в холщовые штаны, перетянутые поясом с тяжелым ножом. Те, кто побогаче, щеголяли в рубахах, но такая вызывающая роскошь не находила отклика в сердцах воинов. Зачем, спрашивается, хорошую одёжу марать. Доброй обувки не было ни на ком, а большая часть и вовсе ходила босиком, споря твердостью своих ступней с конскими копытами.

— Эти, что ли, дикари? — изумился Виттерих. — Да ты, Валерий, дикарей не видел. А эти — нормальные парни. С ними даже договариваться можно. И доверять с оглядкой.

— А с оглядкой — это как? — обмирая от любопытства, спросил Валерий, который вырос за Аврелиановой стеной, и видел до того мало, что даже сам порой удивлялся. Ведь за стену ту даже выходить опасно было. Того и гляди людоловы схватят, и пойдешь ты на виллу какого-нибудь магната рабом. И не найдет тебя никто, и даже искать не станет. Это же Италия!

— С оглядкой… Ну как тебе объяснить… — Виттерих развалился у костра на кошме и жадно смотрел на котел, где булькала каша из египетского зерна. — С оглядкой, это когда ты отряд словен нанял, а жены и дети их владык у тебя со всем уважением в заложниках сидят, и в карты с твоей собственной прислугой дуются. Вот когда вождь знает, что его семья на кольях сгниет, если он клятву нарушит, тогда и ты ему доверять можешь. Правда, с оглядкой…

— И вы целую семью на кол посадите? — выпучил глаза Валерий, который о Виттерихе был лучшего мнения.

— Посажу, конечно, если понадобится, — пожал тот могучими плечами. — А если не посажу, то меня уважать перестанут. И тогда я вообще ни с кем договориться не смогу. Меня же ни во что ставить будут. С этими людьми, парень, по-другому никак нельзя.

— И уже случалось такое? — обмирая от ужаса и отвращения, спросил Валерий.

— Не-а, — лениво помотал головой Виттерих. — Все знают, что если я сказал, что на кол посажу, то, значит, посажу. Я, бывало, немирные роды под корень изводил, а потом вдоль дороги в живописных позах развешивал. Ты удивишься, но после такого преступность в герцогстве очень сильно падает. Исчезает практически. Знают меня эти сучьи дети, не хотят связываться.

— А почему мы именно здесь пошли? — спросил Валерий. Он не стал за сегодняшний день в сотый раз как бы невзначай произносить «Виа Валерия», это был бы перебор. Виттерих и так уже запомнил, кто построил эту дорогу, на которой даже каменные плиты сохранились почти везде. — Тут же дальше. Эта дорога идет через Теате и Корфиний прямо в Рим. А нам надо в Сполетий. А он севернее…

— Рано еще, — с сожалением ответил Виттерих. — Его светлость сказал, что мы тут должны все лето прокуролесить. А что этой Италии? Полтораста миль поперек! Отсюда до Сполетия пять дней пути. Обложим город, возьмем в осаду, и сами с голоду пухнуть будем. Туда зерно нужно по горам везти. И как ты понимаешь, хрен тебе позволят его туда доставить. А сидеть придется долго, город тот неприступный. Я там бывал уже, когда в клибанариях у равеннского экзарха служил. Славно нам тогда лангобарды навешали, мы едва ноги в Равенну унесли.

— Вы хотите, чтобы герцог сам сюда пришел? — Валерия посетило озарение.

— Ну да, — непонимающе посмотрел на него Виттерих. — Я осады терпеть не могу. У нас половина армии от поноса сдохнет, а вторую половину из засад перебьют. Мы по дороге города помельче возьмем, а значит, кучу народа придется в гарнизонах оставить. Они там начнут безобразничать, а его светлость все убытки с меня вычтет. В гробу я все это видел. Тут же до порта десять миль всего. Харчи прямо сюда привезут, река чистая рядом. Можно даже рыбки в море наловить, если свежатинки захотелось. Не война, а сказка.

— Но ведь так потери будут выше! — никак не мог уняться Валерий.

— Да и насрать, — равнодушно пожал плечами Виттерих. — Моих парней тут едва сотня, а словен, сколько понадобится, столько и привезем. Их по Греции такие толпы бегают, что того и гляди, скоро ноги друг другу отдавят. Ведь третье поколение уже подрастает, которое ту землю считает своей. Тесно им там. А отсюда до Салоны всего день плыть. Я тебе по секрету скажу, через месяц к нам еще пять сотен подкрепления придет. Вместо погибших.

— А они точно погибнут? — по-гусиному вытянул шею Валерий. Пока к этому никаких предпосылок не имелось. Потери в войске были просто смехотворны.

— Даже не сомневайся, — лениво махнул рукой Виттерих. — Сейчас эти придурки начнут из лужи пить, и сам увидишь. Это у его светлости Само Устав есть. Там, если некипяченую воду попил, месячного жалования лишишься. Так вот. Сначала пять сотен, а потом еще пять. А потом посмотрим. Сильно много тоже не нужно. Нам ведь с ними еще расплатиться придется. Если они все выживут, то никаких денег не хватит.

Валерий лежал на кошме, слушая, как булькает котелок на огне. Он смотрел на закат, на смену которому придет усыпанная иголками звезд итальянская ночь. Пронзительная и безлунная. Суровая правда жизни понемногу вытесняла из него то, что он читал в старых, пыльных свитках. Да и смерть второго гастальда далась ему куда легче, чем первого. Валерий поежился. К этим людям он теперь прикован крепче, чем кандальник к своему веслу. А! Плевать! Он свой выбор сделал.

В то же самое время. Март 641 года. Дакия.

В поход они вышли непривычно рано, в конце января. Выпускная рота кирасир и второй взвод пятой роты, который взяли с собой для услуг, миновали равнинную Дакию спешно, пока крепок лед. Хоть и холодно еще в марте, но даже толстая масса замерзшей воды истончилась и посинела, а поверхность ее стала рыхлой, словно каша. К назначенному времени отряд прибыл в Измаил, деревянный острог на берегу Дуная. Отроки прошли тысячу миль за два месяца, и теперь перед ними раскинулась бесконечная Великая Степь, которая тянется отсюда до самого Китая. Ну, так им преподавали на географии.

Узкий проход в Засечной черте располагался именно здесь, а сама засека торчала в разные стороны тонкими, сиротливыми хлыстами. И лишь там, где деревья посадили первыми, уже стояла непролазная чаща, до того плотно сросшаяся ветвями, что и зимой выглядело это нелепо и страшно. Словно воля колдуна искорежила добрый лес так, что даже зверь не мог там жить. И все до единого знали имя того колдуна и поминали своих богов, когда видели поднятые к небу бессильные руки голых стволов. Руки эти сплелись в каком-то уродливом танце, страшным даже для воинов, что сами сажали этот лес. Они и подумать не могли, что плодом их труда станет непролазный бор шириной в два дня пути. От Дуная и до отрогов Карпат, что были для прохода всадников и вовсе непригодны. Тут, именно тут самое удобное место для вторжения конной орды, а потому деревянный острог уже окружили каменным кольцом высотой по пояс. Для начала здесь крепкий замок поставят с укрытым стеной причалом. А потом построят второй ряд укреплений, чтобы защитить растущий посад, который рано или поздно станет немалым городком. Но это еще когда будет…

Кий был абсолютно счастлив. Заниматься он не слишком любил, и то, что его роту сорвали посреди учебного года, княжич посчитал подарком судьбы. И даже труды по готовке и обихаживанию коней он выполнял с удовольствием, почитая это частью настоящего дела. Они кем-то вроде оруженосцев стали, прислуживая настоящим воинам. Ночевали они не в чистом поле. Тут, в Дакии, берег усыпан весями однодворцев, которые каждые двадцать миль поставили огромные сараи из самана и не менее впечатляющие поленницы дров. Государь позаботился о том, чтобы через цепь походных лагерей можно было и зимой войско на восточную границу перебросить. К удивлению мальчишек, в домах этих оказалось тепло, и даже немного душно. Множество очагов и сотни тел, прижавшихся друг к другу, грели так, что даже пот пробивал. Спертая духота и запах прелых портянок вышибали слезу у непривычного человека. Но поход есть поход. Воин, если нужно, и в снегу заночует, прокалив сначала кострищем промерзшую землю. Здесь, в Измаиле, они отдохнут немного, пока ждут отряд болгар, который должен их встретить и отвести до места.

— Подъем! — заревел ротный на третий день. — Завтракаем и выходим! Бегом! Бегом! Бегом!

Ротный у кирасир был знатным обрином из племени сабир, и его благородный череп поначалу вызывал у Кия лютую зависть. Вот бы и ему стать таким, страшным и одновременно прекрасным в своем уродстве. Но не судьба! Ему сказали, что голову нужно еще в младенчестве дощечками сжать. По совету боярина Хотислава командиров в выпускные роты назначали прямо из армии. Так бывшие воины, прошедшие множество сражений, и не раз награжденные, получали свой собственный эскадрон, спаянный детской дружбой. Они росли на его глазах, а он знал каждого, как собственного сына. Стойкость таких рот была необыкновенной. Ведь тут все друг друга с малых лет знали и считали своей настоящей семьей.

Причина спешки стала Кию ясна сразу по выходе из казармы. Десяток болгар скалил зубы и болтал с командиром кирасирского взвода на степном наречии. Проводники пришли, которые покажут дорогу княжеским всадникам. Они поведут там, где лед еще крепок. Там, где даже весеннее солнышко еще не растопило замерзшую толщу воды. Зима в этом году пришла суровая на редкость.

— Ротный сказал, через пару недель в ханское кочевье придем, — услышал Кий разговор парней из первой роты. Им этот поход за летнюю практику и за выпускной зачтут. Он даже придвинулся к ним, чтобы услышать побольше, и тут же поплатился за это.

— Чего уши развесил, щегол? — рявкнул на него будущий кирасар и влепил крепкую затрещину. — А ну, пошел кашу варить. И чего эту мелочь с нами отправили? Одна морока с ними.

— Да ладно тебе, Аспар, — уже спиной услышал Кий успокаивающий голос. — Не кипятись. Идут и не ноют. А кто воду будет носить? Ну не мы же с тобой. Вспомни, как сами такими были…

В ханское кочевье они прибыли через пару недель, успев буквально в последний момент. Лед на реках уже начал опасно трещать и стал серым, грязным и рыхлым. Тут они пробудут месяц с небольшим, когда степь покроется сочной молодой травой, а воля хана Кубрата покатит степные племена на восток и юг, чтобы выдавить хазар за кавказский хребет. И пойдут болгары не одни. Тут, в ставке, Кий углядел непривычного вида всадников, в речи которых он не смог понять ни слова, как ни напрягал слух.

Мадьяры! — догадался он. Отличить одного степняка от другого сложно. Лишь узоры на одежде и чеканные украшения конской упряжи разнятся. Мадьяры, как и болгары, головы бреют, оставляя один лишь пучок волос на макушке, айдар. Иногда заплетают айдар в косицу, иногда нет. Так многие в степи делали. И хазары, и куманы, и мадьяры с башкирами. Говорят, это сильный оберег, через который бог Тенгри свою защиту дарит.

Вот бы и мне так! — завистливо подумал Кий, разглядывая бритые головы воинов. — Меня бы никто больше девкой не назвал. Так ведь нельзя! Ротный с дерьмом съест. Не по уставу.

Одиннадцатилетний княжич вздохнул, посчитав, сколько еще осталось до выпуска, и перекинул на другую руку холщовый мешок. Надо идти работать, кизяк сам себя не соберет.

В то же самое время. Братислава.

Берислав с сожалением закрыл книгу дяди Стефана о его путешествии в Индию. Вот ведь повезло братцу Святославу! И Кию повезло. Его в поход отправили! А он сидит здесь, как привязанный, меняя лишь учебную аудиторию на пыточный подвал и госпиталь. Мастер Немил оказался прав. Глупые детские страхи ушли, а душа его стала покрываться толстой корой, как и положено всем врачам. Ведь так можно и с ума сойти, если осознаешь, что ты живому человеку ногу отрезаешь. А если думать, что не человек это, а пациент, а нога — и не нога вовсе, а гангрена проклятая, то намного легче становится. И вроде бы нужды не было больше Бериславу в пыточную ходить, а он все равно ходил. Только сам себе признаться не мог зачем. Не в изучении анатомии дело было, и не в том, чтобы понять, как сокращается живая мышца. Нет! Вовсе нет! Его давно уже увлекало другое. Тут, на допросе, люди становились настоящими. Вся ложь, все напускное и неискреннее уходило прочь, словно смытое бурной рекой. Тот, кто притворялся храбрецом, оказывался вдруг трусом, а верный друг — ничтожным предателем и доносчиком. Тут постигал Берислав человеческую суть, прикрываясь тем, что изучает анатомию. Мальчишка, которому шел четырнадцатый год, смотрел в глаза людей, которые терпели немыслимую боль, и пытался проникнуть в их сущность. Иногда у него получалось. Иногда нет. Мало кто терпел до конца и не ломался. Такие люди были редки, как кусок янтаря величиной в кулак и с мухой внутри. И вот именно такой тип сегодня висел перед княжичем и весело крыл по матери мастера Немила прямо с дыбы. И даже лоскуты кожи, что свисали с его спины, совершенно не мешали ему нескончаемым потоком изрыгать затейливые ругательства. Парень оказался железный. Это продолжалось уже второй час, и мастер изрядно разозлился, увидев такой вызов своему искусству.

— Не покалечь, прошу, — шепнул ему Берислав, сунув в карман палача увесистый кошель.

— Себе забрать хочешь? — с интересом глянул на него Немил, который по множеству мелких деталей давно уже догадался, кто перед ним. Догадался, но виду не подавал. Многие знали, что княжичи в Сотне службу несут, только не болтали об этом. А потому он кошель из кармана вытащил и вернул с превеликим сожалением назад.

Вместо ответа Берислав молча кивнул. Себе, мол.

— А удержишь в узде такого зверя? — с любопытством спросил Немил, размышляя, как бы показания получить, но материал не попортить. — Он ведь из бойников. Я думал, это зверьё давно уже егеря перерезали. А вот, еще одна банда в сербские земли прорвалась.

— Просто не покалечь, дядька Немил, — серьезно посмотрел на него Берислав. — Я тебя очень прошу.

— Добро! — коротко кивнул палач и пристально глянул на жилистого, словно перевитого веревками парня лет восемнадцати. — Да что бы с тобой сделать? — бурчал он себе под нос. — Кнута хватит тебе, ноги жечь тоже не след, пальцы в тиски… Тоже нет… Яйца разве что подавить…

— Капли на голову, — стеснительно сказал княжич. — Мне оте… Я в книжке одной читал. Так китайцы людей пытают.

— Чушь какая-то! — недоуменно глянул на него Немил. — Да что от капли будет? Это же просто вода!

— А ты попробуй, — ответил Берислав. — Это пару дней должно продолжаться, тогда такую муку никому не вынести.

— Не ту работу ты себе выбрал, парень, — уважительно посмотрел на него палач, которому гигантский опыт буквально кричал, что прав этот мальчишка. — В нашем ремесле тебе бы цены не было.

— Я хочу врачом стать, — вздохнул Берислав, — и науки разные постигать.

— Людей постичь куда труднее бывает, — пронзительно глянул на него мастер. — Ты ведь за этим сюда ходишь? Странно, и зачем это простому армейскому лекарю?

— Загадки люблю, — честно ответил Берислав. — А он для меня загадка. Почему он молчит?

— Честь свою блюдет, не иначе, — со знанием дела ответил Немил. — Есть такие, кто на чести повернут. Встречались мне пару раз.

— Если еще раз встретишь, мне скажи, — Берислав посмотрел на палача так, что у того под ложечкой засосало. — Я найду, как тебя отблагодарить.

— Скажу, ваша светлость, — совершенно серьезно ответил мастер.

— Не говори этого, — поморщился Берислав. — Я Иржи из Сиротской сотни.

— Конечно, ваша светлость, — без тени улыбки склонил голову Немил. — Если кто подходящий попадется, без гнильцы, сразу дам знать. И калечить не стану.

— Возьми, — Берислав протянул ему кошель. — Об этом не узнает никто. Не взятка это, награда за твой труд. От меня ее незазорно принять.

В этот раз мастер чиниться не стал, и взял кошель двумя руками, с глубоким поклоном. Бойник, который висел на дыбе, даже материться от удивления перестал. Чего это палач мальчишке кланяется?

Все вышло так, как они договорились. Паренек не сказал ни слова, лишь выл от невыносимой боли, а потом впал в забытье и начал бредить. От него смогли добиться лишь имя. Бойника звали Варта.

И именно на него угробил свое следующее увольнение Берислав, заявившись во дворец.

— Отец один? — спросил княжич у согнувшегося в поклоне евнуха-секретаря. Две женщины в белоснежных чепцах, молча стоявшие у двери, разом присели, щипнув подолы платьев.

— Нет, ваша светлость, — ответил секретарь. — Ее светлость Видна изволят гостить. Но я думаю, вы можете пройти. Я сейчас доложу.

Берислав дождался одобрительного ответа и зашел в кабинет, где увидел сестру, которая сидела на коленях у отца и водила пальчиком по страницам книги с животными. Причем большая часть животных в этих землях никто и никогда не видел, и даже видеть не мог. Их каким-то непостижимым образом нарисовали по рассказам князя.

— Бегемот! — восторженно завизжала княжна, углядев знакомую картинку.

Самослав подмигнул сыну и махнул рукой в сторону кресла. Садись, мол.

— Загадку хочу! — заявила княжна. — Папка, расскажи загадку.

Надо же, — удивился Берислав. Папа — греческое слово, а тут прижилось. Как же далеко ушел столичный диалект от того говора, на котором в лесных весях болтают. Удивительно даже!

— Загадку? — протянул князь. — Ладно, будет тебе загадка! Слушай!

— Загадка! Загадка! — захлопала в ладоши княжна, как две капли воды похожая на мать и братца Кия. — Говори!

— Как засунуть слона в шкаф в три движения? — спросил Самослав с самым серьезным лицом, на какое был способен.

— Слон не влезет в шкаф! — решительно заявила Видна. Да и Берислав задумался. Он любил загадки и знал их много. Но ничего подобного он раньше не слышал.

— Сдаешься? — спросил князь.

— Нет! — на кукольном лице малышки отразилась напряженная работа мысли. Берислав задумался тоже, но на ум ничего не шло. Ерунда какая-то! Не влезет слон в шкаф. Невозможно это.

— Не знаю! — надула губки Видна. — Скажи отгадку!

— Надо открыть шкаф, — ответил князь, — засунуть туда слона, закрыть шкаф.

— Папка! — звонким колокольчиком захохотала княжна. — Нечестно! Слон в шкаф не влезет!

— Это был очень большой шкаф. Как раз такой, чтобы слон влез. Еще загадку хочешь? — спросил князь, который фыркал в усы, едва удерживаясь от смеха.

— Хочу! — девчонка обняла его за шею и посмотрела в глаза. — Только теперь легкую давай!

— Как засунуть в шкаф жирафа за четыре движения?

— Да папка! — княжна стукнула его кулачком в грудь. — Как не стыдно! Не влезет жираф в шкаф. Ты же сам говорил, что у него шея длиной в десять локтей! Не бывает таких шкафов.

— Ничего не знаю, — пожал плечами князь. — Раз спрашиваю, значит, бывает.

— Я догадался, — заулыбался Берислав.

— Тогда молчи, — уставил на него палец отец. — Дай ребенку отгадать.

— Не знаю! — торжественно сказала Видна. — Говори отгадку!

— Надо открыть шкаф, — пояснил князь, — вытащить оттуда слона, засунуть жирафа в шкаф, закрыть шкаф.

— Опять нечестно! — надулась княжна. — Давай еще одну. Но только совсем легкую! А то я обижусь и уйду!

— Это будут совсем простая! — предупредил Самослав. — Лев, царь зверей, пригласил на пир всех животных на свете. Пришли все, кроме одного. Он не смог. Кто не пришел?

— Жираф! — восторженно завизжала Видна. — Он же в шкафу сидит! Пойду маме расскажу, бабуле и тетке Марии! Они опять в свой преферанс режутся! Они нипочем не угадают!

Девчонка слезла с колен отца, жеманно присела и выскочила за дверь, хлопнув так, что стена задрожала. В коридоре раздался топот крохотных ножек и обреченные крики нянек.

— Да куда ж вы побежали, ваша светлость! Богиня, помоги нам! Дай своей смертью помереть! Да что ж за егоза! Не приведи боги, убьется!

— Интересные загадки, — Берислав с любопытством посмотрел на отца. — Никогда ничего подобного не слышал. Они заставляют думать совсем не так, как обычно. Спасибо, отец! Это было очень поучительно.

— Так это я для тебя их и загадывал, — князь стал совершенно серьезен. — Чтобы ты подумал. Для твоей сестры у меня загадка имеется про собаку, которая не лает, не кусает, а в дом не пускает. Ты что-то хотел, сын?

— В Тайном Приказе узник один есть, — набрал воздуха в грудь Берислав. — Его Варта зовут. Подари мне его жизнь.

— Вот даже как? — изумился Самослав. — А подробности будут?

— Это бойник, — Берислав упрямо посмотрел в глаза отцу. — Его взяли при набеге. Убивать не стали. Хотели узнать, где его шайка прячется. Он все пытки вытерпел, но не сказал ничего. Я прошу, отдай его мне.

— А удержишь? — отец задал тот же вопрос, что и Немил.

— Я хочу попробовать, — честно ответил Берислав.

— Дозволяю, — кивнул князь. — Если бы ты сказал, что удержишь, то бойник этот пошел бы на виселицу до конца этого дня. Пробуй, сын. Дорого стоит, если приручишь такого зверя. А если и не получится, то и невелика потеря. Ему все равно помирать. Не сегодня, так завтра. Я это зло так и так изведу.

— Спасибо, — заулыбался Берислав. — А можно, если он мне клятву верности принесет, пока его отпустить? Мне еще доучиться нужно.

— Я скажу боярину Горану, — кивнул князь, глядя на сына с каким-то странным интересом, как будто видел его впервые. — Но имей в виду. Если он придет сюда с набегом еще раз, ему конец. Страшной смертью умрет. Зачем тебе это? Легче волка заставить с руки есть. Не боишься заиграться, сынок?

— Думаю, у меня получится, — сказал Берислав с уверенностью, которой в данный момент не чувствовал. — Он нам пригодится, отец. Мало таких людей.

— Хорошо, иди, — кивнул Самослав, а когда сын вышел, пробурчал себе под нос.

— На виселицу бы эту тварь отправить, да только тогда я ни за что не узнаю, чего это мой многоумный сыночек задумал. Зубки хочет недостающие отрастить? Посмотрим. Вреда один варнак много не принесет, а вот если предан окажется… Пусть потренируется мальчишка. Не убудет с нас.

Самослав проводил детей и задумчиво потянулся в кресле. Время короткого безделья, когда разлив и весенняя распутица парализует страну на несколько недель, вот-вот закончится. А это значит, что ему скоро придется покинуть свой дом и отправиться в долгий путь, объезжая необъятные земли. Его дорога закончится в порту Тергестума, откуда он отплывет в Александрию, на встречу с сыном и братьями. И внука в первый раз увидит, и внучку.

Удивительное это было чувство. И вроде бы ты еще молод и силен, а век твой, по местным меркам, уже подходит к концу. Ему примерно тридцать восемь, а у него подрастают внуки. Тут рано рожали и рано дряхлели. Женщины в четырнадцать становились матерями, а к сорока годам — старухами с испещренными морщинами лицами. И хорошо, если зубы оставались на месте, иначе люди, лишенные привычной пищи, сгорали как свечи прямо на глазах. Только Людмила сильно выбивалась из ряда местных баб. Ей уже тридцать шесть, но она, не знающая повседневных забот и тяжкого труда, была все так же хороша, наливаясь с годами совершенно непривычной здесь зрелой красотой. Она, слушая советы мужа, не обжиралась и не опивалась, подобно другим знатным дамам. Людмила, которая проводила со знахарками долгие часы, обостренным чутьем ведуньи понимала его правоту, и вела жизнь, совсем не похожую на ту, что вели остальные. Она питалась умеренно, вино разбавляла водой, а пива не пила вовсе. Результат не заставил себя ждать. Она, старуха по местным меркам, пленяла красотой, как и двадцать лет назад. Даже наметившиеся в углах глаз морщинки не портили ее. Людмила с лихвой заменяла свежесть молодости шармом, мудростью прожитых лет и непростыми решениями, которые ей приходилось принимать.

Самослав догадывался о возне за своей спиной, но не делал ничего, чтобы это прекратить. Пусть все идет как идет. Пока бабские интрижки не выходят за грань разумного, они не представляют для него опасности. Но вот один-единственный вопрос остается в подвешенном состоянии. И это именно тот вопрос, из-за которого он едет в Александрию. Даже поставки пряностей, риса и хлопка интересуют его меньше. Наследование — вот корень всех его проблем. И упрямство Святослава может полностью изменить весь расклад в мировой политике. Ведь в этом году он должен оставить Египет и прибыть в Братиславу. Ему нужно учиться. Учиться много и тяжело. Власть не переходит вместе с короной. Она требует кропотливого труда и личного знакомства с сотнями людей. Иначе она солнечным зайчиком ускользнет из рук. И тогда зашатается трон под таким правителем, а его дети превратятся в подобие Меровингов, которые в пятнадцать пили как лошади, а в двадцать пять уже умирали от непонятных болезней. Он не должен допустить подобного исхода для своих потомков.

Робкий стук в дверь означал, что наступило время ужина. Евнух-секретарь вежливо напомнил, что семья собралась, все ждут только его. Сегодня не будет чужих, лишь самые близкие люди. Самослав встал и упругим шагом воина пошел в столовую. Он понемногу терял былую форму, да и поясница все чаще напоминала о себе. Но показать этого нельзя никому. Ведь если ты теряешь силу, ты теряешь власть. У людей степи ты остаешься ханом только до тех пор, пока можешь сесть на коня. В этой эпохе и в этих местах живут простые люди, и понятия у них тоже простые…

Людмила, Мария и Видна присели, опустив головы, а малютка Власта, сидящая на высоком стульчике, беспокойно вертелась и хлопала карими глазками. Ей уже стукнуло два, и ее короткие темно-русые хвостики на макушке задорно торчали в разные стороны. Владимир и Берислав встали и ударили кулаком в грудь, приветствуя отца по уставу, как воины. Самослав поцеловал в щеку мать и махнул рукой, приглашая садиться. Все вместе они теперь собирались нечасто.

Трапезная во дворце со временем оказалась не так уж велика. Да и сам дворец, хоть и виделся непривычным словенам строением исполинским, ничего особенного из себя не представлял. В нем и тысячи квадратов не было, а народу и служб тут трудилось множество. Вот и трапезная зала тоже становилась тесна, когда нужно было собрать бояр и закатить пир. Полсотни дородных, обильно потеющих в своих шубах мужиков делали эту затею весьма и весьма непростым испытанием.

— Государь муж мой, — спросила Мария, которая ловко управлялась набором ножей и вилок, что лежали около нее. Самослав как-то имел глупость обронить, что для каждой перемены блюд нужно использовать свои приборы, и это породило очередной виток потребления и целую отрасль ювелирного искусства. Мастера только и делали, что выдумывали новые модели ложек, вилок, ножей и прочей кухонной снасти, превращая процесс еды иного нобиля в нескончаемую муку. Но все мужественно терпели. Иначе — позор великий. Не приведи бог, холодную закуску и горячее одной вилкой взять, в посмешище ведь превратишься!

— Государь муж мой, — спросила Мария, — Мы с Людмилой решили форму для приказных одинаковыми пуговицами дополнить. У подьячих и дьяков — серебряными, а у глав и их помощников — золотыми. Что думаешь?

— Думаю, что вы все с ума посходили! — поморщился Самослав, который своим привычкам не изменял, и варварской роскоши не терпел. — И что приказные по этому поводу говорят? Не жаль им такие деньги на барахло тратить?

— Не жаль, — отрицательно качнула головой Людмила. — Потому как на почет свой тратят. Они от людей уважение хотят иметь. Только вот у нас проблемка одна есть. Не знаем мы, что на тех пуговицах изобразить нужно. Это ведь тоже важно. Разнобоя быть не должно.

— Ах ты ж… Самослав даже есть перестал и отложил вилку для салата, которой он только что кощунственно ковырял мясо. Герб! Не было тут гербов. Знамена были, вроде лабарума у ромеев или Деравш Кавиани у персов. Впрочем, священное знамя Сасанидов халиф Умар приказал сжечь. А гербов не было. А ведь это огромная возможность!

Герб страны, гербы знатных семейств. Все это еще будет. Так почему бы и нет? Ведь бояре передерутся за такую честь. Дать герб, лишить герба за проступок… В стране, которая стремительно превращалась в одну большую армию, это могло сыграть огромную роль. Но какой герб выбрать для Словении? Ну, очевидно же! Двуглавый орел, символизирующий власть над двумя континентами — Европой и Африкой. Да, он украден у древних хеттов, но кто об этом помнит? Римляне от своего орла уже отказались, заменив его Христом. Нужен знак, наполненный глубоким смыслом. И тогда простой и незатейливый герб станет для его потомков цепью куда более толстой, чем родственные узы. Здешние люди, помешанные на символизме и ритуалах, ни за что не захотят его лишиться. Для них это станет разрушением основ.

А ведь раскол страны — и есть попрание священного герба. Все равно что одну голову орлу отрезать. Хоть и смешно это выглядело для человека будущего с его цинизмом и неверием, здесь это стало бы шагом колоссальной важности. За легионную аквилу люди на верную смерть шли. Ромейский лабарум полусотня лучших воинов охраняет. А когда Ираклий старинные штандарты, захваченные у Марка Красса еще в прошлом тысячелетии, из Ктесифона вернул, в Константинополе случился коллективный припадок патриотизма. Нет, такую возможность упускать никак нельзя! Но и спешить нельзя тоже. Потому как он сделал далеко не все из того, что наметил на этот год. И, ко всеобщему изумлению, князь ответил так:

— Вопрос с пуговицами я прошу отложить на осень. Он слишком важен, чтобы решать его за обедом.

— Да? — обе его жены выглядели крайне удивленными. И даже тени осознания не появилось на их лицах. Владимир и Мария переглянулись, и только что у виска не покрутили, поражаясь стариковскому заскоку отца. А вот на лице Берислава мелькнула дымка понимания.

— Символ! — с удовольствием глядя на удивленные лица, пояснил Самослав. — На пуговицах выбьем символ нашей страны. А вот появится он только осенью, когда я… В общем, осенью!

— Вот оно что! — задумчиво сказала Людмила. — Хотели пяток мастеров посадить, а теперь такой малостью никак не обойтись.

— Мануфактура, не меньше, — поддержала ее Мария. — Нам же и на войско нужно пуговицы сделать. Батистовые портянки носить будем, подружка!

— А еще знамена, — не меняясь в лице, ответил Самослав. — Для каждой тагмы, и для каждого легиона. Но тут, женушки дорогие, вы много не заработаете. Это же все равно что из одного кармана в другой переложить.

Судя по просветлевшим лицам княгинь, они его идею уловили с ходу и теперь размышляли, как бы им переложить те деньги из одного кармана в другой, потому как этот самый другой был их собственным карманом. А на наполнение кармана первого им было глубоко наплевать. Это уже не их забота.

— Ты хочешь создать символ для всей страны, отец? — почтительно спросил Берислав, который ел немного и быстро, потому как к еде был довольно равнодушен. Его брат, по привычке, усвоенной в Сотне, управился еще быстрее и теперь ждал десерт.

— Хочу, — кивнул Самослав. — Он должен будет показывать нашу мощь.

— Дракон! — азартно крикнул Владимир, который чуть ли не каждый вечер любовался на ту игрушку, что подарила ему мать. — Он самый умный и мудрый.

— Мы не китайцы, — покачал головой Самослав. — Тут никаких драконов никто не знает. Кто за знамя с какой-то непонятной китайской ящерицей умирать станет?

Владимир насупился и отвернулся. Он на драконах был помешан.

— А что случится осенью, отец? — продолжил Берислав, который уловил главное.

— Осенью решится многое, — ответил князь. — Решится будущее нашей страны, и ваше будущее тоже. Будет большой поход, и вы все в нем участвуете.

— Ух ты! — восторженно выдохнули мальчишки. Им ужасно хотелось в поход. И они до смерти завидовали братцу Кию, который в такой поход уже ушел.

Семья ушла, а князь налил себе кофе и погрузился в чтение газеты «Известия». Выпуск стал еженедельным, и чувствовался явный профессиональный рост. Беглые бургундские монахи взялись за дело с размахом. Стоимость газеты кусалась — гривенник за выпуск. А потому люди победнее покупали ее в складчину и читали по очереди, смакуя каждую букву из того, что написано.

— Та-ак! — великий князь отхлебнул кофе и начал бурчать себе под нос, комментируя новости. — Что тут у нас? Томислав, сын Тура Горановича, объявляет о помолвке с девицей Клавдией, дочерью почтенного Максима. Ишь ты! Как время-то летит! Уже лет по восемь обоим.

Он отхлебнул еще кофе и причмокнул от удовольствия. Это зерно выращено на Сокотре и обжарено на славу. Молока надо добавить в следующий раз.

— Распродажа ковров из Персии… Новый закон о земле! Отлично! … Требуется бригада каменщиков на строительство крепости Измаил. Конкурс! Ишь ты! Заработала-таки тендерная система… Император Константин третий помер. Ну тоже мне новость… Ставки на скачки… Племя сабир против племени тарниах. Два к полутора…

Самослав пробегал взглядом строку за строкой и медленно наливался кровью. Он, наконец, добрался до передовицы. Князь, как и любой нормальный мужик, газету начинал читать сзади.

«Почтенная Одила Лотаровна уведомляет публику, что достигла брачного возраста и переезжает в дом мужа Владислава, внука сиятельного боярина Люта. Девичник ожидается сразу после окончания Великого поста… На Одиле Лотаровне будет надето… На праздник приглашены… На них будет надето… На стол подадут…».

— Стража! — заорал побагровевший князь. — Газетчиков сюда. Быстро!

Не прошло и получаса, как два римлянина, которых судя по виду, вытащили прямо из таверны, стояли перед ним, трясясь как осиновый лист. Они никогда еще не видели государя в такой ярости.

— Это что? — прошипел Самослав, тыча пальцем в передовицу.

— Это газета «Известия», великий государь, — ответили, переглянувшись, беглые монахи. — А в ней новости.

— Вы зачем эту чушь печатаете? — заревел князь и бросил в них лист, смятый в комок.

— Которую из них, ваша светлость? — робко поинтересовался монах. — Если про кровавый дождь в Аквитании, так то не чушь. Это нам один уважаемый купец рассказал. А его приказчик в Лиможе о том на ярмарке слышал. Тот купец святым Мартином поклялся, что это чистая правда. Так что мы непроверенную информацию не печатаем. Все, как ваша светлость велела!

— Там еще и про кровавый дождь есть? — зарычал князь, который до этого места еще не дошел. Но тут придраться было не к чему. Достоверность новости, подкрепленной клятвой уважаемого купца, по этим временам считалась абсолютной. И он ничего с этим не мог поделать. Менталитет!

— А про Одилу? — спросил он, сжимая зубы, чтобы не выругаться по матери. — Зачем про эту дуру на первой полосе пишете?

— Так ваше распоряжение выполняем, великий государь, — развели руками монахи. — Повышаем охват масс. Вы велели тираж до двух тысяч довести, а без новостей про дочь почтенного Лотара это сделать никак невозможно. Уж больно всем интересно, в каком платье она на свой девичник пойдет. А про один только новый закон о земельных артелях никому читать неинтересно. Вот и приходится для этого людишек новостями про почтенную Одилу завлекать. И получилось же, ваша светлость! Успех невероятный! Допечатывали даже! С руками рвут! У нас часть тиража в Прагу пойдет, в Новгород и Гамбург! Сидели вот, отмечали… Хотим договориваться с купцами, чтобы в Бургундию везли, и в Нейстрию. В Париже, в захолустье этом, и годовалую новость за счастье услышать.

— На латыни напечатаете? — деловито поинтересовался князь, который почуял новую возможность.

— Конечно, на латыни, ваша светлость, — приободрились купцы. — Это пока убыточное направление, но мы не теряем надежды…

— Идите, — князь обреченно махнул рукой.

Утро, когда он хотел насладиться кофе и газетой, было безнадежно испорчено.

— Уедешь скоро? — Людмила забросила на него бедро, до сих пор поражающее гладкостью кожи. — Опять до зимы?

Волосы с тела она удаляла, став похожей на ту самую статую, с которой ее путал народ. Да она уже и сама считала себя ей, лишь немногим отличаясь на людях от холодного мрамора, что украшал капище. Живая Богиня, каждый выезд которой из ворот княжеской цитадели собирал целые толпы людей. А ее редкие поездки в Новгород или Прагу приводили к тому, что родовичи бросали свои поля в ожидании княжеской кавалькады. Они протягивали к ней руки и малых детей, мечтая получить ее благословение. Она стала живой Богиней, чье слово для неграмотного народа обретало силу закона. И только здесь, за закрытыми дверями супружеской спальни она становилась покорной женой и любящей женщиной.

— Да, — обнял Самослав ее разгоряченное тело. — В Александрию собираюсь. Никша тоже приедет, много вопросов надо обсудить. Да и со Святославом нужно увидеться.

— Хочешь, чтобы он сюда приехал? — лениво спросила Людмила, которая наматывала на палец короткий жесткий волос на его груди. Они едва дышали. В дни перед расставанием она бывала просто ненасытна.

— Пора, — коротко ответил Самослав. — Он наследник. Ему лет десять-пятнадцать около меня побыть нужно, чтобы потом без потерь перехватить власть. С Египтом братец Ратко и сам справится. Ему опыта не занимать. А войском найдется кому командовать. Мы можем себе это позволить, арабам скоро будет не до нас. Кубрат этой весной погонит хазар из степей в северный Ирак.

— А Берислав чем плох? — неожиданно спросила Людмила. — Да, он не воин. Но ведь у ромеев Константин вообще мертвец ходячий. Купцы говорят, он ежедень кровью харкает. И ничего, правит как-то.

— Мы не ромеи, — покачал головой Самослав. — Берислава не примут. Ни войско не примет, ни бояре. Князь — это воин, и никто другой. К сожалению… Хотя ты права. Князем он стал бы замечательным. Он очень умен. И с людьми… хм-м… пытается работать…

— А Кий? — промурлыкала Людмила. — Вот уж воин так воин растет.

— К чему вообще весь этот разговор? — Самослав резко приподнялся на локте и впился взглядом в жену. — Ты что-то хочешь мне сказать?

— Я думаю, Святослав не поедет в Братиславу, муж мой, — ответила Людмила, уютно устраиваясь у него подмышкой. — Он в своем Египте целый василевс, даже не князь. Ну сам посуди, и зачем бы ему сюда ехать?

— А если я ему прикажу? — Самослав начал наливаться злостью, но Людмила ничего не ответила.

Она замолчала и стала дышать спокойно и ровно, погружаясь в сон. А вот у него сон ушел совсем. Она ведь права. Она кругом права. Практичным бабьим умом Людмила вычленила главное. Она озвучила его самый большой страх. Ведь именно такой исход встречи стал бы самым скверным из всех. И он пока не находит ответа на этот вызов.

— Ну что же, — притворно вздохнул он, — значит, придется Владимиру князем встать.

— Наследник от жены-римлянки, — пробурчала сквозь сон Людмила. — Младший сын! Да еще и крещеный с рождения! Я даже не смеюсь. Его ни одно племя не примет. Машка только в городах вес имеет, у христиан, да у пришлого народца. А его в наших землях словно капля на Дунай-реку. У нас народ старых богов почитает, муж мой. И род свой почитает. Государь — плоть от плоти словенской должен быть. А разве Владимир такой? Он же наполовину чужак. Никто такому князю подчиняться не станет.

— Может быть, ты уже знаешь, как лучше сделать? — зарычал Самослав и рывком, схватив жену за волосы, развернул ее к себе. В его глазах заполыхали молнии, и он сжал руку в кулак. — Говори, не ходи вокруг да около!

— Ты что творишь, Само? — огромные глаза Людмилы начали наливаться слезами. — Мне же больно! Ты и сам знаешь, что делать надо! Уговорить Святослава нужно. Лучше него ведь и нет никого. Он и воин знаменитый, и страной огромной правит. Перед ним все владыки головы склонят. Они уважают его. Я же просто рассказала тебе, о чем сама думаю. А ты… ты…

И она заплакала. Заплакала от страха и боли. Он ведь и сам не заметил, как сжал ее плечо так, что на нежной коже остались синяки. А его кулак все еще был занесен над ней.

— Прости, я не хотел, — отрывисто сказал он и прижал к себе плачущую жену. — Ты права. Он, скорее всего, не захочет сюда ехать. И я не знаю, как мне поступить, если это будет так.

— А если не согласится Святослав, то у тебя еще сыновья есть, — всхлипнула Людмила. Ее плечи еще тряслись в рыданиях, но испуг уже почти прошел. — Никто тебе и слова поперек не скажет, если ты по старому обычаю поступишь, муж мой. Все сыновья на наследство право имеют. А Берислава владыки племен поддержат, если я их о том попрошу.

— Этому не бывать! — прорычал Самослав и отбросил жену от себя. — Занимайся своими тряпками и пуговицами, дура! И не лезь туда, куда тебя не просят. Ты думаешь, я не понял, что ты затеяла? Хочешь страну на уделы разделить, как у франков? Каждому сыночку по княжеству выделить? Ты хоть понимаешь, чем твои старые обычаи нам всем грозят? Уже твои внуки друг другу глотки резать начнут!

— Выше бессмертных богов себя считаешь, Само? — волком посмотрела на него Людмила. — Обычаи старые рушишь? Люди сотни лет так жили, и после нас с тобой жить будут! Не тебе, человеку, менять это! Не примет народ волю твою, и сыновья ее тоже не примут! Ты хоть спросил, чего они сами хотят? Или думаешь вечно жить? Не боишься, что не внуки твои, а уже сыновья резать друг друга станут? Те сыновья, которых ты наследством обделил! Я мать! Я не хочу своих детей хоронить!

Самослав намотал на руку ее волосы и снова притянул к себе. В его глазах заполыхали такие молнии, что Людмила сжалась от ужаса. Она стояла в шаге от смерти.

— Закрой рот! — прорычал он. — И не приведи боги, если я узнаю, что ты хоть где-то за дверями спальни такое ляпнула. Если когда-нибудь твои уши вылезут в этом деле, поедешь в Галич. Там свою Богиню будешь ублажать. Только в Закарпатье с дворцами туго. Придется пожить в тереме на два окна. До самой смерти! Поняла?

Он спешно оделся и вышел, оставив рыдающую Людмилу за дверью. Он не станет тянуть. Он уйдет завтра же. Мост через Дунай стоит крепко. А он погостит в аварских кочевьях на пару недель дольше, чем хотел бы. Лучше кормить блох в ханской юрте, чем слушать пустые бабьи бредни.

Людмила, которая вскоре вытерла злые слезы, оделась и разбудила Улрике. Ее гонец должен попасть в Александрию раньше, чем князь. Она заменит некоторых служанок во дворце своей невестки. Ведь ей доложили, что там нет должного порядка. Нерадивых служанок она заберет к себе. Тут, под строгим присмотром, они не смогут пренебрегать своими обязанностями. Да и не сболтнут лишнего…

Она не знала, что ее муж в припадке ярости только что ударом ноги выбил дверь в свои покои. Она не знала, что он не может отправить ее в Галич. Он даже неудовольствие ей свое на людях высказать не может. Она была нужна ему, нужна как воздух. Ведь после того, что случится осенью, именно она потащит на своих слабых плечах тот воз проблем, что сейчас несет он сам. Ведь его больше некому тащить, кроме живой Богини.

Они пошли кружным путем. Братиславу построили за пределами римского мира, а потому старинная дорога тут была, но пролегала она вдоль южного берега Дуная, соединяя Вену и Будапешт. А уже оттуда, пересекая паннонскую степь, шла на юг до самой Аквилеи, величественной и прекрасной. В прошлом, конечно. На этой дороге стояло еще два крупных города — Эмона и Поэтовио, которые местные хорутане по простоте душевной переименовали в Любляну и Птуй. Если в Любляне еще хоть какая-то жизнь теплилась, то Птуй на текущий момент представлял собой горы битого кирпича и мрамора, на которых выросли деревья толщиной в ногу взрослого человека. Этот город не пережил вторжения варваров, которым приглянулись окрестные степи. Несколько деревушек, разбросанных там и сям среди руин — вот и все, что осталось от сорокатысячного когда-то города.

— Тут раньше хорошие виноградники были, государь, — почтительно сказал Григорий, который тоже поехал в эту поездку, оставив епархию на викария.

— А теперь здесь ягода будет вызревать? — полюбопытствовал князь.

— Не могу сказать, — поморщился владыка. — Холодно сейчас очень, да и не осталось его тут. Но надо пробовать. Может, и получится устойчивые сорта вывести. Только на это много лет нужно, и упорство невероятное.

— Как у монахов? — догадался князь и пристально посмотрел на епископа. — Ты же это хотел мне сейчас сказать?

— Да хоть бы и так! — с вызовом посмотрел на него Григорий. — Дозволь на той горе монастырь поставить, княже. В этих диких местах свет воссияет. И виноградники вырастут, опять же…

— Два монастыря ставь, — ответил, подумав, Самослав. — Тут и в Любляне. Страннопримный дом должен быть, школа для ребятишек и поля. А в будущем — обитель для увечных воинов, которым свой надел не обработать. Земли дам столько, сколько сможете сами обиходить.

— Добро! — обрадовался Григорий. — Десяток братьев сюда пришлю. Я, княже, устав святого Бенедикта изучил. Он весьма строгую монастырскую жизнь велит вести. В Монте-Кассино братья старинные книги переписывают и трудятся. Бездельников и пьяниц там нет. У них для этого и времени не остается.

— И появиться оно не должно! — со значением посмотрел на него Самослав. — Иначе я эту лавочку прихлопну сразу же. Пусть твои монахи трудятся, учат людей грамоте, ухаживают за увечными и дают кров путникам. Можешь книгопечатные мастерские открывать и производство очков. Ну и настойки… Без них вообще никуда.

— А скажи мне, государь, — задал Григорий давно мучивший его вопрос. — Почему ты раньше насмерть стоял, но не дозволял монастыри строить. А сегодня вот — сразу два. Не пойму я. Изменилось что-то?

— Время разбрасывать камни, и время собирать камни, владыка, — загадочно ответил князь. — Тебе ли этого не знать. Лет десять назад в этих землях монастырь и года не простоял бы. Его любая залетная шайка могла разорить. Сейчас с этим проще. Да и на шее у народа я вам сидеть не позволю. Как только епархия твоя в плане денег самостоятельна стала, так я и возражения свои снял. Строй хоть каждые двадцать миль. Мне постоялые дворы как воздух нужны.

— Ах ты…! — владыка даже задохнулся от возмущения и ударил пятками коня, который, изумленный таким неуважительным к себе отношением, полетел вперед, едва не выбросив всадника из седла. — Да как тебя молния за такие слова не убила! — услышал князь удаляющийся голос архиепископа Братиславского.

— Да как же она меня убьет, — грустно хмыкнул князь, разглядывая его преосвященство, который постепенно превращался в темную точку на горизонте, — если я верховный жрец Перуна. У меня с ним свои отношения. Эй! — крикнул он страже. — Догнать! Не видите, у владыки конь понес!

А ведь место и впрямь неплохое, — подумал он, оглядывая невероятной красоты пологие горы, поросшие густым лесом. — И виноград на этих склонах замечательно расти должен.

Они шли по южным предгорьям Альп. Пик холода наступит лет через десять, а потом понемногу начнет теплеть. Лет через двести станет как в старые добрые времена, и даже Гренландия покроется зеленью, потеряв большую часть своего ледяного щита. Тогда-то здесь и виноград начнет вызревать, как при первых императорах, и зерно даст огромные урожаи. Но ни ему самому, ни его детям в это прекрасное время жить не придется.

— Да-а! — сказал князь сам себе. — И погода — дерьмо, и народу мало. Промахнулся я лет на двести-триста. Тут бы сейчас ногу поставить было некуда…

— Два монастыря, говоришь? — владыка Григорий, коня которого поймали и привели назад, сделал вид, что фразы про постоялые дворы он не слышал.

Его выводил из себя и цинизм князя, и его практичность. Владыке, который свое служение мирскими благами не измерял, все это казалось чудовищным кощунством и святотатством. Он порой забывал, что князь Самослав — язычник. В их общении эта милая деталь уже давно оставалась за скобками. Григорий считал своего государя христианином, только уж очень нерадивым в вере, да еще и с собственным толкованием священных основ. Впрочем, он принимал эту ношу со смирением, как и положено истинно верующему. Он наставлял заблудшую душу. Разве не в этом состоит долг пастыря?

— Так что, и в Любляне монастырь можно основать? — с горящими глазами спросил он. Тряска, которую устроил ему взбесившийся конь, расставила мысли владыки по своим местам.

— Можно, — кивнул князь. — И даже нужно. Там римское население еще осталось. Живут вперемешку с хорутанскими родами. У них и епископ свой когда-то был. Можешь из достойных кого-нибудь рукоположить. Надо восстанавливать утраченное. Иначе там очень скоро появятся попы из Константинополя или Рима. Мы их потом не выкурим оттуда.

— Нехорошо мне что-то, — Григорий протер вспотевший лоб рукавом своего плаща. — Удивляешь ты сегодня, государь. Один подарок за другим. Не от того ли это, что с княгиней перед отъездом поругался?

— А ты-то откуда знаешь? — поднял бровь князь.

— Донесли добрые люди, — скромно ответил Григорий. — Княгиня наша Людмила, хоть и ангельской кротости женщина, и о немощных заботится неустанно, но демонице ведь поганой служит. Не могу я такие вещи не знать, княже. Ты уж прости меня за дерзость.

— Тьфу ты, пропасть! — князь сплюнул на расквашенную распутицей землю и пришпорил коня, оторвавшись от своего епископа. — Ну что за жизнь! Даже в спальне от вас спасения нет!

Две недели спустя перед княжеским поездом показался Тергестум. Удивительное место, где даже зимой не замерзала вода на улице. Впрочем, так бывало не всегда. Бора, ветер, приходящий с гор, превращался тут порой в ураган и приносил настоящие морозы вместе с огромными волнами. Тяжко тогда приходилось горожанам. Потому и строились тут тесно, прижимая жилища друг к другу. И даже крыши порой срывала проклятая буря, и сбивала с ног заплутавших прохожих, вышедших в ненастье из дома. Впрочем, ветер уходил, и лишь веревки, натянутые на улицах, напоминали о том, что прилетающий сюда злой ветер может свалить на землю груженого осла. Не добраться в такой день без веревки до собственного дома. Никак не добраться. Такой вот здесь оказался райский уголок.

Впрочем, сейчас зимние ветра уже миновали, а гавань была полна кораблей. Добровольцы из словенских родов, решившие повоевать в Италии, толкались около огромных барж, весело перекрикиваясь с земляками. Они уйдут завтра. Там, за морем, их ждет щедрая плата за чужую кровь. Зерновоз из Александрии разгружался у пирса. Дюжие парни таскали на горбу мешки с пшеницей и сваливали его на телеги. Оно пойдет в княжество Крн, где ранние морозы повыбили полбу, оставив лишь неприхотливую рожь. Не дотянут там без привозного зерна. Едва на пару недель запасов. Если не доставить его, то вновь начнут матери хоронить своих детишек, превратившихся за зиму в прозрачные тени.

Пойдет зерно и в паннонскую степь. Им заплатят за скот и шерсть. Несколько тысяч голов молодых лошадок отдаст бескрайняя Пуста в крестьянские артели, многие из которых до сих пор секут лес и бросают зерно в теплый пепел. Хорошее это дело, и урожай дает отменный. Да только заканчивается свободная земля. А сводить лес подчистую не велит великий государь. Улучшайте, говорит, агротехнику, лентяи. Чешут в затылках старосты и идут улучшать. А куда деваться? Приказ есть приказ. Знать бы еще, что это за агротехника такая…

Князь не задержится здесь надолго. Они отдохнут пару дней и отправятся на юг, в Атернум. Там окопалась армия вторжения, которая пока и не думала никуда вторгаться.

Апрель 641 года. г. Атернум (в настоящее время — г. Пескара, провинция Умбрия, Италия).

Их не должно быть здесь, и их здесь не было. Неприметный корабль без флага бросил якорь в сотне шагов от берега, и добираться к нему Валерию и Виттериху пришлось на шлюпке. Великий князь даже на палубу не вышел, опасаясь, что какой-нибудь глазастый рыбак увидит бритую бороду и вислые усы, и разнесет эту весть по всем своим соседям. И вроде бы мелочь, но ни к чему это. Слишком уж высоки ставки в игре за Италию, слишком много времени и сил было уже потрачено.

Крошечная каюта, в которой едва устроились четверо мужей, стала тем местом, где решалась судьба истерзанной непрерывными войнами Италии. Валерий, который принял свою новую жизнь, чувствовал себя немного неуютно, но виду старался не показывать. Все же кое-чему он за это время научился. Например, тому, что если тебе в голову пришла какая-нибудь возвышенная глупость, то закрой рот и досчитай до миллиона. А лучше сразу до двух. И как выяснилось, это работает. По крайней мере, косых взглядов княжеских егерей и звероподобных далматинских графов с каждым днем становилось все меньше и меньше. Валерий втягивался в эту новую жизнь.

— Рассказывайте! — великий князь поощрительно посмотрел на него и Виттериха.

— Да нечего особо рассказывать, — подал плечами герцог. — Стоим на месте и ждем. Мы на востоке Сполето, почитай, все германские хутора разорили до самой границы с ромеями и Беневенто. За горы не лезем пока. Здесь, в Атернуме, укрепляемся. Если лангобарды большой силой двинут, мелкие городки бросим. Дьявол с ними. Здесь порт какой-никакой есть, еду удобно подвозить, да и подкрепление тоже.

— Хорошо, — серьезно кивнул Самослав. — Отсюда до Сполетия неделя пути. Думаю, как только герцог свои войска соберет, сразу сюда двинет. Подумаешь, какой-то сопляк ненормальный кровную месть ему объявил и дикарей за еду нанял. Он не станет никого на помощь звать. Позор это.

— Думаю, — прочистил горло Валерий, — он сначала придет с малыми силами. И придет очень скоро.

— Почему так считаешь? — заинтересованно посмотрел на него князь.

— Потому что времени у него нет войско собирать, — задумчиво ответил за Валерия Виттерих. — Мы тут меньше месяца, сидим на месте, грабим понемногу. Он считает, что сюда какой-то сброд приплыл. Несколько шаек, которые он легко может в море сбросить. Тысячи три приведет, не больше. От Беневенто мы его отрезали. На севере — Равенна. Неоткуда ему большие силы взять. Только из тех, что на западе герцогства живет.

— Не ошибитесь, — серьезно посмотрел на них Самослав. — Не нужно героизма. Бейте малые отряды по частям, разоряйте хутора лангобардов. Если надо, садитесь в осаду. Из Тергестума пять сотен парней выйдет. Это из тех родов, что в Истрии живут. Не хотят такое веселье пропустить.

— Пару тысяч в осаде оставить, а остальных частой сетью по герцогству отправить? — почесал бороду Виттерих. — Можно. Местные небольшие умельцы города брать. Мы их набегами задергаем.

— Коней уводите, — продолжил князь. — Коров, овец… Ломайте плуги, режьте упряжь, жгите дома. Пускайте отряды по полсотни воинов, не больше. Пусть разоряют германцев вчистую. Пусть они уходят на запад, за горы. Пусть там нагоняют панику. Напоминаю! Римлян не трогать. Во владения герцога Беневенто не лезть. Пока не лезть. Думаю, он там сейчас наслаждается новостями и пьет за ваше здоровье. Ну и поход готовит. Он непременно захочет разоренное герцогство под себя подгрести.

— Сделаем, государь, — кивнул Виттерих.

— С римским населением ты работаешь, — князь пристально посмотрел на Валерия. — Рассказывай им, как они заживут, когда ты сбросишь с них иго проклятых германцев. Как сразу воссияет солнце, понизятся налоги, а куры начнут нестись трижды в день. В общем, говори то, что они хотят услышать.

— А можно сказать, что истинная вера Христова больше не будет утесняться проклятыми арианами? — спросил Валерий.

Патриций пока что особой приязни со стороны местных римлян не заметил. От него шарахались, как от зачумленного, а когда бежать было некуда, слушали его речи с такой тоской во взоре, что у пламенного оратора, коим считал себя Валерий, даже зубы сводило. Его ненавидели и боялись. Ненавидели за то, что он принес сюда войну. А боялись потому, что не понимали. Наемники-словене и германцы грабили, конечно, но без привычного лихого разгула. Делали они это как-то вяло, словно для порядка. Домов не жгли, олив не рубили, виноградники не разоряли. И все это приводило местных в состоянии перманентного ужаса. Потому как люди всегда боятся того, чего не понимают. Грабеж был привычен, а отсутствие грабежа — нет. А тут… Ну пару баб помяли, ну овцу на еду зарезали. Вот и весь грабеж. Даже соседям похвалиться нечем. То ли дело франки под Миланом прошлись. Там потом лет десять трава не росла. А людей, почитай, и вовсе не осталось. Кого убили, кого в рабство угнали, а кто с голоду помер, потому как посеяться вовремя не смог. Такая вот тут шла война.

Князь смотрел на Валерия с легкой, понимающей усмешкой. Ведь все мысли парня были написаны у него на лице.

— Про истинную веру и проклятых ариан первым делом нужно сказать, — кивнул он. — Сразу после налогов и кур, несущихся трижды в день. Говори, что десятую часть брать будешь. И святых отцов привлекай. Люди пока боятся, что лангобарды придут и всех покарают.

— Непременно покарают, ваша светлость, — кивнул Валерий. — Там, где пройдет армия герцога Теуделапия, разграбят все подчистую. Поля потравят, а скот угонят. Тут голод начнется.

— Так это даже и неплохо, — Самослав пробарабанил по столу какую-то незатейливую мелодию. — Пусть люди бегут под защиту стен. Прокормим.

— Вы хотите спасти здешних римлян от их же герцога? — изумлению Валерия не было предела. — И будете тратить на это свое собственное зерно?

— Мне лишняя слава не нужна, — покачал головой князь и показал на Валерия. — Ты! Ты будешь тратить это зерно! Римский патриций Луций Валерий Флакк. Потомок консулов и цензоров. Или кто там у тебя предки были.

— И цензоры, и консулы, — подтвердил Валерий. — И даже один корректор Сената был. А уж про квесторов и эдилов я и вовсе не говорю. Их всех даже пересчитать не получится.

— Кто-кто? — заинтересовался Самослав. — Корректор? Но это же правитель мелкой провинции. Корректоры стоят ниже президов, префектов и проконсулов.

— Это сейчас так, — пояснил Валерий. — А раньше было совсем по-другому. Во времена императора Траяна корректоры обладали гигантскими полномочиями. Они проводили расследования в провинциях и даже могли сместить тамошнего проконсула или прокуратора. Они обладали правом на imperium maius, большой империум. Они могли делать все, что, с их точки зрения, было полезно для государства. А это высшая, ничем не ограниченная власть, практически равная власти Цезарей.

— Ой, как интересно… — задумчиво протянул Самослав. — Корректор, говоришь… Большой империум… Запомню, пригодится. Жаль, в Риме Сената больше нет. Ну, так это дело поправимое. Там еще остались целые здания? Если нет, то построим. Или починим. Или заберем у кого-нибудь. Если все получится, как планировали, это станет наименьшей из проблем. Кстати, Волк уже убыл в Константинополь? За ним вроде бы корабль вышел. Убыл? Это хорошо…

Апрель 641 года. Окрестности Белграда.

В этом месте великий князь мост строить не велел, как ни просили его об этом ромейские купцы. Видимо, у него какие-то свои соображения имелись. Тут, в окрестностях Белграда, уже стояло войско, ожидавшее переправки на тот берег. И вроде бы дело нехитрое, каждому воину знакомое, да только рано еще. И река еще холодная, и ночи зябкие до того, что вода в забытом на улице ведре схватывалась ледяной коркой. Не след в поход выступать, пока подтягиваются к городу турмы мораванской конницы и эскадроны кирасир. Неспешно идут аварские ханы, кочуя вместе с табунами коней, что на войне служили и боевой силой, и едой. Тут стоят тагмы из первого Германского, второго Дакийского и третьего Иллирийского. По семь штук из каждого легиона. Четвертый Арабский службу нес в Египте, и тащить его сюда стало бы полнейшим безумием. А маршал Деметрий, разодетый в немыслимо роскошный форменный плащ, совершенно точно дураком не был. Он был человеком, который слепо выполнял волю своего государя, в правоту которого верил больше, чем в … На этом месте он всегда смущенно замолкал. Не может христианин таких слов произносить. Великий грех это.

Тут, на южном берегу Дуная, начиналась Via Militariа, старая римская дорога, соединяющая разрушенный дотла Сингидунум и Константинополь. Сингидунум — вот он, на том берегу. До него рукой подать. Его с любой башни Белградского детинца видать во всех подробностях. Все еще крепкие стены давно уже заросли деревьями, которые пустили корни прямо в кирпичной кладке, разрывая ее в куски. Черный зев ворот был раскрыт в бессильном крике мертвеца, коим и стал этот город, брошенный своими хозяевами. Словен, которые пасли стада коз на его развалинах и вытаскивали последние бронзовые скобы из стен его театров и терм, настоящими хозяевами город не считал. Римский Сингидунум давно умер, а они, словно падальщики, терзали его труп.

А вот Белград был живым, как был живым левый берег великой реки, густо заселенный словенским народом. Весь строилась и росла, а лет через пять-десять выбрасывала из себя еще одну весь, отселяя подросших парней и девок. Сотни таких весей появилось попечением здешнего жупана Ступки. Тут давно уже никто не спрашивал, какого ты племени и рода. Слишком уж много село на эту землю разных словен. И пришедших с севера, и приведенных на аркане из Греции. Встречались тут и невольные переселенцы из ляшских земель, так и не нашедшие в себе сил сбежать. Да и незачем отсюда бежать. Жизнь тут оказалась не то чтобы очень легкой, но вполне понятной и безопасной. И даже обры, что кочевали неподалеку или шли в охране с караванами купцов, уже не вызывали того дикого, лишающего разума желания зарыться в землю и замереть. Обры понемногу тоже становились своими, особенно когда старосты из тех, что поумнее, стали брать в аренду жирную степную землю, отдавая ханам треть урожая. Раньше о таком и подумать было нельзя.

Роту Владимира направили в помощь саперам. Хоть и немного было проку от мальчишек по 10–12 лет, но таскать инструмент, варить кашу и резать на нужные куски бухты веревок они вполне могли. Как могли вбивать в бревна, а потом вкручивать рычагом анкера с кольцами. Именно этим они и занимались, когда заканчивались занятия по стрельбе, метанию дротика и работе со щитом. К назначенному дню Дунай перережет понтонный мост, по которому двинется на юг словенская армия. Тут, у Белграда, река шириной в тысячу шагов, и несет она свои воды спокойно и величаво. Течение здесь небыстрое, оно не должно порвать тонкую нить, составленную из плотов.

— Ненавижу работать, — пробурчал себе под нос Владимир, убедившись сначала в том, что его никто не слышит. — Я самого великого князя сын, а не какой-нибудь селянин черноногий. Знатного воина с быдлом сравняли, сучьи дети!

Он собирал дрова, которые потом тащил на кухню. Надо спешить. Кашевары из увечных воинов, дослуживающих положенный срок, за недостаток усердия могли и черпаком по сиятельному лбу стукнуть. Владимир набрал щепок, сучьев и веток, оставшихся после изготовления плотов, и пошел в сторону лагеря. Ему таких ходок сегодня нужно сделать еще не один десяток. А чего? У них же свободное время. Вот пусть сироты и отдохнут после занятий. Так решили отцы-командиры при единодушном одобрении кашеваров, которые до этого таскали дрова сами.

Это здесь кухня — теплое местечко, а вот в походе кашевары идут в передовом отряде, обгоняя войско часа на четыре. Ведь когда на ночевку встанут голодные, как демоны, драгуны и кирасиры, в котлах уже должна доспевать полбяная каша с солью, а то и густое, пахучее варево из овощей с обязательным пеммиканом. Лучше нет по холодной промозглой погоде, чем густой, жирный суп и горячая каша.

Владимир вздохнул горестно: он сегодня пахал, как вол. По этой причине жрать ему хотелось просто невыносимо, а до ужина было еще далеко. Сначала воины пройдут, а потом только к котлу пустят отроков. Таков издавна заведенный порядок. Он подобрался, как волк в засаде, выглядывая, когда кашевар с говорящим именем Злоба отлучится отлить, оставив кухню на попечение своего помощника. Тогда Владимир со скоростью бешеного тарпана успеет добежать до котла и выпросить у того помощника еды. С ним-то Владимир договорится легко, и тот плеснет ему лишний черпак похлебки. Мальчишка подошел ближе, медленно раскладывая в кучу принесенные дрова. Из котла тянуло таким запахом, что Владимир чуть не застонал. Уха! Уха сегодня! Мальчишки выловили вершами двух здоровых судаков и несколько стерлядок. Навар будет такой, что котел час скоблить придется. Да и просо кашевар уже в уху забросил. Владимир издалека видел, как он целый туес туда опорожнил. А в таком пшено хранят, это Владимир знал точно.

— Да ты железный, что ли? — размышлял мальчишка, втягивая носом умопомрачительный запах. Дошла ущица. Он это печенкой чуял. — Уйдешь ты когда-нибудь от котла, злыдень окаянный? Жадина проклятая! Брюхо уже к хребту прилипло!

Кашевар всё не уходил, и Владимир решился на отчаянно смелый поступок.

— Дядька Злоба, — сказал он, состроив самую невинную рожу, на какую только был способен. — А, дядька Злоба!

— Чего тебе, пострел? — недовольно глянул на него кашевар. — Еды не дам, жди всех.

— Да я не о том! — махнул рукой Владимир. — А правду говорят, что кашеварам теперь на рубль больше платить будут?

— Ты где это слышал? — принял охотничью стойку Злоба.

— Да воины у палатки маршала трепались, — махнул рукой Владимир туда, где в полумиле от этого места стоял шатер Деметрия. — Я вот им не поверил. Брешут, зуб даю!

— Да брешут, — убежденно ответил кашевар, но лицо его приняло на редкость задумчивое выражение. Да и черпаком в котле увечный воин двигал теперь с какой-то остервенелостью, как будто пока он торчал тут, где-то неподалеку всем остальным кашеварам раздавали по серебряному рублю.

— Вот и я не верю. Они там на посту от безделья дуреют уже. Плетут невесть чего, лишь бы время скоротать, — заявил как бы невзначай Владимир, и это стало последней каплей.

— Я на склад, — кашевар снял нечистый передник и бросил его помощнику. — Надо соль к походу пересчитать. Не приведи боги, не хватит. Ротный с дерьмом съест!

Воин, который слегка подволакивал ногу, с немыслимой для себя скоростью удалялся в направлении, строго противоположном тому, где стоял склад, а его помощник одобрительно покачал головой.

— А ты молодец, пацан! Заслужил. Тащи миску побыстрее, пока этот леший не вернулся. Тогда я, боюсь, ты и положенного не получишь.

— А вот она! — Владимир миску припрятал загодя и теперь стоял перед кашеваром, держа ее на вытянутых руках. — Стерлядки зацепи, дядька, будь человеком. Ведь на цельный час тебя от этого аспида избавил.

— Далеко пойдешь! — хмыкнул воин, но кусок рыбы в его чашку положил отменный.

— Далеко пойду? — прошамкал Владимир, обжигаясь огненной вкуснятиной. — Да ты еще удивишься насколько! Сказал бы, да боюсь, тебя удар хватит.

— Чего ты там бубнишь, малец? — повернулся к нему кашевар.

— Благодарствую, говорю, дядька! — умильно улыбнулся ему Владимир. — Давай я и завтра буду дрова таскать!

В то же самое время. Константинополь.

Солнышко уже грело почти по-летнему, а в столице мира все шло как всегда. И нового ничего не происходило, что не могло не радовать. Купцы торговали, мастера работали, а сенаторы прожигали жизнь в погоне за все новыми и новыми удовольствиями. Война шла где-то очень далеко отсюда, и тут о ней знали только от немногочисленных беженцев и купцов. Императрица Мартина металась от одной группировки аристократов к другой в надежде укрепить свою шатающуюся власть. Император Константин задыхался от кашля и харкал кровью, как и все последние лет семь. А молодой август Ираклий как был пустым местом, которым крутила как хотела многоопытная мать, так им и оставался. Все шло без особенных треволнений, а Коста с годами начинал ценить стабильность. И ему даже грустно порой становилось от того, что эта самая стабильность очень скоро полетит ко всем чертям. И не только он станет тому виной. Такова суровая судьба, которая карает народ ромеев за его неверие и грехи. Так говорили святые отцы, и у пана майора не находилось аргументов против. Он смотрел вокруг и соглашался с тем, что слышал с амвона. Грешников в Константинополе было, пожалуй, больше, чем людей. Такая уж в столице жизнь, она полна соблазнов.

Он остался один. Миха на быстроходном дромоне, на котором имелось две мачты с кучей парусов, поставленных по словенскому обычаю, умчал в Италию. Он привезет оттуда главное действующее лицо предстоящего мероприятия. Они вот-вот должны вернуться, потому как остальные актеры уже находились здесь, работая грузчиками в порту, притворяясь матросами из Александрии и Далмации, или просто купцами из земель франков. В Константинополе сейчас сложно отличить человека приличного от подозрительного жулика. Уж больно много всего изменилось. Арабы стали великими воинами, а лесовики-склавины — моряками. Каких только чудес не случается. Потому-то и не обращают внимания на пришлых в великом городе. Ведь их тут всегда было без счета. Просто плати вовремя подати и веди себя тихо. Тогда к тебе и вопросов не будет. А уж если местному стражнику-равдуху к воскресному дню в потную ладонь пару кератиев сунешь, или гривенник словенский с дыркой, так и вовсе отлично.

Коста уже переговорил с парой жилистых мужиков, которые притворялись словенами из Коринфа, пришедшими на заработки… Тьфу ты! Такую дичь язык Косты даже выговаривать отказывался. Но факт оставался фактом. Окрестности всех крупных городов Греции плотно обняли мелкие княжества-склавинии, а константинопольские императоры смотрели на всё это безобразие с полнейшим равнодушием. Раз уж великий Ираклий, разбивший персов, не сумел выгнать дикарей со своих земель, то его никчемным потомкам это и вовсе было не по плечу. Да они и не пытались, ведь у них полыхала огнем войны вся южная граница. Склавины пахали землю, растили виноград и оливу, поставляли наемников и даже пытались торговать. Они начинали вести себя как почти приличные люди, деды которых пришли на эту землю с оружием в руках, а отцы уже родились здесь. Они бойко лопотали по-гречески, иногда и вовсе без малейшего акцента. А жаркое местное солнышко делало их порой неотличимыми от ромеев откуда-нибудь с севера. Две сотни человек на четыреста тысяч горожан — это же капля в море, а потому Коста оставался спокоен. Его знали в лицо лишь те двое.

— Хозяин! — счастливый Миха, который за время путешествия малость потерял свой сытый лоск, бросился к столику в их любимой таверне и потянул на себя блюдо с жареными дроздами, фаршированными грушами и инжиром. Кувшин с охлажденным хиосским он тоже не оставил без внимания, а поскольку кубок на столе был всего лишь один, то он воспользовался именно им.

Коста поморщился и приглашающе махнул рукой своему другу и человеку, которого ждал весь последний месяц. Легендарный Волк, гроза мелких склавинских архонтов. Каратель, пустивший под нож не один десяток разбойных родов. Пес государев, спаливший столько деревень, что аварский каган на том свете только завистливо вздыхал, восхищаясь его свирепым нравом. В общем, на Косту через стол смотрела сама воплощенная смерть, которая в этот раз почему-то решила проявить несвойственное ей дружелюбие и приветливо скалила свой щербатый рот. Пан майор слегка поежился, чуя на себе пытливый взор одного из самых опасных людей в этой части мира. Даже Вацлав Драгомирович выглядел малость поприветливей.

— Эй! — крикнул Коста. — Еще два кубка и кувшин вина. И пирог с рыбой! И свежие лепешки! Короче, неси все, что есть! Люди с дороги.

Хозяин, который знал аппетит своего клиента, расцвел от несказанного счастья, вмиг забросав стол зеленью, рыбой и жареной птицей. Он наготовил впрок, ведь рядом рынок, а время наступает обеденное. Вот-вот пойдут оголодавшие торговцы, а у него как раз все готово. Коста, который уже поел, с интересом наблюдал, как его гость с утробным урчанием бросал в себя один кусок за другим. Он и впрямь изголодался за время пути. Две недели в море с ночевками на немирном берегу. Тут поневоле оголодаешь. Только черствый хлеб, каша по вечерам да рыба, если удастся купить ее у пугливых крестьян.

— Чего делать-то надо? — спросил, наконец, Волк, когда вытер усы и бороду. К изумлению Косты, на этом ритуал не закончился, и сын боярский достал из наплечной сумы богатый гребень и тщательно расчесал свою мужскую красоту. Егеря — не воины. Им бороду брить Устав не велит. Что же это за мастер потайных дел, когда за милю видать, кто он и кому служит?

— Для начала нужно не дать местным варнакам распустить меня на ленты, — горестно вздохнул Коста.

— Покажи мне, где они пасутся, и делу конец, — равнодушно пожал плечами Волк. — И еще место покажи, куда удобней трупы снести. Не хочу здешнюю стражу раньше времени всполошить.

— Их резать никак нельзя, — снова вздохнул Коста. — Точнее, можно, но не всех. И только если они меня убивать начнут.

— А есть за что? — остро глянул на него Волк.

— Есть, — кивнул Коста. — Я уже обозначился им. Если я еще раз покажусь в том районе, то они за мной хвост пустят. А потом непременно схватят.

— Так ты туда не ходи, — непонимающе глянул на него Волк.

— Так мне и надо, чтобы они меня схватили, — в очередной раз вздохнул Коста. — Без этого вообще ничего не выйдет. Я уже и так и этак думал. И дело наше без них никак провернуть не получится. Только парней своих напрасно положишь. Знал бы ты, до чего мне умереть боязно…

— Ты мне это всё зачем рассказываешь? — непонимающе взглянул на него Волк. — Я воин. Я умер тут же, как только судьбу свою выбрал. И мать уже оплакала меня по обычаю, как покойника.

— Но я-то не воин, — резонно возразил Коста. — Мне славная смерть в бою совершенно без надобности. И если я ошибусь, то умирать мне придется не одну неделю.

— Так чего ради ты так рискуешь? — непонимающе глянул на него Волк.

— Денег хочу, — честно признался Коста. — А ты, сын боярский, хочешь денег? Много, очень много денег.

— Хочу, — поморщился егерь. — Только я присягу не рушу. Род мой великий есть, а сам я знаменитого отца сын. Я честь семьи на деньги не разменяю.

— Я ведь тоже присягу давал, — твердо посмотрел на него Коста. — И тебе ее нарушать не придется. Мы сделаем то, что должны, а попутно заработаем много денег.

— Сколько заработаю я? — в лоб спросил Волк.

— Точно не знаю, — развел руками Коста, — но думаю, что столько, сколько сможешь унести. В золоте! И мы не нарушим клятву своему государю ни словом, ни делом. В этом я тебе памятью покойного отца клянусь. Ну что, ты готов?

— Коли так… — почесал густую бороду Волк, — то я в деле. Но если ты, ромей, меня в какой-нибудь блуд втравишь, то на ленты я тебя сам распущу. Тебе те варнаки покажутся сестрами милосердия из больницы княгини Людмилы. И в этом я тебе богиней Мораной клянусь и высшей справедливостью.

— Только давай на берегу договоримся!

Коста по достоинству оценил могучую стать нового партнера, сравнил ее со своей и пришел к одному очевидному, но совершенно неутешительному для себя выводу.

— О чем это? — непонимающе глянул на него Волк. — Сам же сказал, что каждый заработает столько, сколько сможет унести.

— Все, что добудем, делим поровну, — Коста протянул руку, а Волк поморщился и в ответ протянул свою. Ему не слишком нравился такой расклад. Ведь он был не только чертовски силен и свиреп, но и совсем неглуп.

Апрель 641 года. Александрия.

Последний раз коронованная особа посещала Александрию лет этак двести пятьдесят назад, и крови тогда было столько, что хоть стены крась. Много было крови… Так много, что после каждого августейшего визита половину города приходилось заново отстраивать. Императоры Аврелиан и Диоклетиан были ребятами на редкость простыми. Что взять с бывших далматинских пастухов?

Тем не менее, горожане, которые позабыли об этом за давностью лет, высыпали из домов и лавок, как только прошел слух, что княжеский дромон встал на якорь в Большом порту. Толпы шумных и крикливых, как обезьяны, греков и египтян запрудили все улицы, что шли до дворца префекта. Ведь именно туда поедет великий князь Самослав, новый повелитель этой древней земли.

Горожане оказались разочарованы. Вместо тысяч схолариев в алых плащах и с золотыми цепями на шее, вместо толп разряженных сенаторов и евнухов государя сопровождала только полусотня гвардии и несколько неброско, по ромейским меркам, одетых бояр. Даже архиепископ Григорий Братиславский, которому подали крытую повозку, вовсе не напоминал патриарха Кира, и благословлял народ налево и направо. Воины свиты на схолориев были непохожи вовсе, они скорее походили на диких туров, притворяющихся людьми. А выражение их лиц напоминало горожанам Тугу и Вугу, любимых псов госпожи Елены, которых тут все боялись до колик. Любила госпожа, приехав с охоты, промчать по городу галопом в сопровождении своих псов. После определенных событий тут ее не то, что ведьмой не рисковали называть, а и подумать о ней нелестно опасались. Любили в Александрии и ее мужа, и ее дядюшку. Вот и на нее теперь падали отблески народной любви.

Скромный до неприличия кортеж проследовал от порта по улице Канопик прямо в Царский квартал, где и стояли дворцы префекта Святослава и его дяди, великого логофета Стефана. Самослав украдкой поглядывал по сторонам. Да-а! Александрия похорошела. Множество сожженных домов разобрали, а на их месте возводили новые. Фасады на главных улицах оттерли от копоти и грязи, разбитые плиты мостовой заменили на новые и вымели начисто. Обычный восточный город стал теперь непривычно опрятным, потому как за брошенный на землю сор прилетало палкой по спине от стражников-нубийцев, которые несли свою службу с гордостью и усердием. Или, как не без оснований подозревали местные, они просто любили лупить своей палкой надменных александрийских горожан.

Сам князь привел население в трепет и восторг, потому как выглядел суровым воином, а ведь именно так и должен выглядеть император в представлении каждого римлянина. Странное это было государство, где власть редко передавалась по наследству, а чаще захватывалась силой. Это общество только силу и признавало как источник закона и права. А раз так, то великий князь Самослав александрийскую толпу покорил. Он не заискивал, не улыбался и не махал ей рукой. На его лице была написано: плевать я на всех вас хотел, а если захочу, то сотру ваш город с лица земли, а на его месте построю новый.

Это выражение уверенной в себе мощи исторгло из глоток горожан восторженные крики. Им и нужен был такой государь: сильный и справедливый. Ставящий превыше всего свой закон, и карающий по нему одинаково и слабых, и сильных. По крайней мере, казнь десятка богатых ростовщиков александрийским плебсом именно так и расценивалась. Чернь любит, когда на ее глазах казнят богача. Так собственная убогая жизнь кажется горшечнику, грузчику или рыбаку не столь уж беспросветно-тоскливой.

— Ты не рад нам, брат? — Стефан раскинул руки в приветствии. — Ты так суров сегодня! Толпа успела тебя разозлить? Не обижайся на них. Они такие, какие есть.

— Да какая там толпа! — отмахнулся князь. — Думал, от порта не доеду. На одних сухарях несколько дней. Брюхо сводит так, что чуть концы не отдал. Где тут сортир?

— Грубая пища моряка! — понимающе покачал головой Стефан. — Это просто зло, которое придумали демоны ада в наказание за наши грехи. Я велю приготовить легкий суп из молодой курочки. Пальчики оближешь!

— Отец! — Святослав с семейством стоял перед князем, склонив голову.

— Иди ко мне! — князь обнял сына, расцеловал невестку и внука. И крошечную внучку он тоже подержал на руках, осторожно взяв ее у няньки.

— Никша приехал? — спросил он.

— Пока нет, — покачал головой Святослав. — Мы ждем его со дня на день.

— Пойдем, брат, — Стефан мягко освободил его из родственных объятий. — Пойдем, я покажу тебе твои покои. Тебе надо отдохнуть. Я так тебя понимаю. Когда мы плыли с Никшей в Йемен, я только и делал, что свешивался с борта. А сухой хлеб меня и вовсе чуть не прикончил. До сих пор вспоминаю его с содроганием.

Отдых, легкий суп из нежной, молодой курочки и полное воздержание от сухарей сотворили чудо. Самослав пришел в себя, и уже на следующий день погрузился в местные дела. Несуразный, заставленный всякой всячиной дворец сына сильно удивил его, но он не подал виду. Лезть в чужую семью он не станет. Нравится им спотыкаться о вазы, статуи и лежащих в самых неожиданных местах собак, ну и на здоровье. Он ведь сам ему жену степнячку сговорил, никто его не заставлял. А где научится утонченным манерам девчонка, прожившая большую часть жизни в юрте? Годы в Братиславе — не в счет. Они всего лишь обтесали юную дикарку, превратив в подобие настоящей госпожи. Разве она Мария, которая впитала вкус и манеры от множества поколений знатных предков? Княгиня стояла на голову выше всех женщин Словении. В этом факте не сомневался никто.

— Иди сюда, малыш! — Самослав притянул к себе внука, который внешностью и повадками походил скорее на степняка, чем на словена. По крайней мере, волосы у него были темно-русые, а глазки слегка раскосые, в мать-болгарыню. Впрочем, мальчишка был живой, как ртуть, и хорош собой необыкновенно, взяв всё самое лучшее и от матери, и от отца.

— Деда! Дай! — протянул руки Александр и жадно вцепился в крошечный кинжал, изготовленный специально для него. Он вытащил из ножен тупой клинок, взмахнул им и пролепетал. — Я воин, как папка.

Надо сказать, в речи Святослава и Юлдуз все больше проскакивало греческих слов. А все общение за пределами дворца и вовсе шло только на нем. Греки учить словенскую речь считали ниже своего достоинства, а египтяне — тем более. Им и греков хватало, которых они с высоты своей древности считали наглыми выскочками. Что уж тут говорить о каких-то словенах. Даже в армии общались на греческом, иначе воины просто не понимали друг друга. А легионы все больше и больше комплектовались сыновьями этой земли. Словене в основном служили десятниками и сотниками. Вот и маленький княжич рос в окружении разноязыкой родни, и его судьба — переключаться в разговоре с коптского на тюркский, а с тюркского — на греческий и словенский. Пройдет всего одно поколение, и словене растворятся среди местных жителей и перейдут на их язык. Это Самославу было ясно, как день.

— Я тебе самого лучшего коня подарю, — заговорщицки прошептал князь. — Лучше, чем у мамы. Любишь коней?

— Люблю, — закивал мальчишка. — Меня мама на охоту брала. И Тугу и Вугу брала. Мы с ней на антилоп охотились. Папка опять уехал, а нам скучно было.

— Тогда жди, — обнял его князь. — Я тебе лук в подарок пришлю. Ты тоже охотиться будешь, как мама. Я не знал, что ты у меня уже такой большой вырос.

— Деда! — мальчишка обнял его в ответ. — Ты хороший! Люблю!

Надо же, — думал Самослав, осторожно прижав к себе его тельце и слушая стук крошечного сердечка. — Любит. Значит, не говорят здесь о нем плохого, и мать не настраивает против семьи. Иначе гнилой вкус интриг уже пропитал бы даже этого малыша. Дети очень тонко чувствуют это. Владимир и Кий тому пример. Самослав с сожалением отдал мальчишку Юлдуз и пошел в покои великого логофета Стефана. У них накопилось множество вопросов. И главный из них звучал так: где деньги?

— Провинция Августамника сильно от арабского набега пострадала, брат, — виновато понурил голову Стефан. — Мы все подати, что там собрали, пустили на восстановление каналов и домов. Из Пелузия больше трех тысяч человек выселили. Тоже деньги. На западной границе Святослав крепости восстанавливает. Если этого не сделать, то ливийцы набегами замучают…

— Я так понимаю, что денег мне от вас не видать, — задумчиво пробарабанил по столу князь. — Я вам давал льготы, брат, и срок их истекает через два года. К этому времени я желаю вернуть то, что сюда вложено. А вложено, как ты понимаешь, немало.

— Отец, — упрямо посмотрел на него Святослав. — Если эту землю только грабить, то мы не удержим ее. Сюда нет сухопутного пути. У нас под боком арабы. У нас на юге Нубия и Аксум, который рушится на глазах. У нас под боком ливийцы, которые обнищали за последние десятилетия до самого предела.

— Почему? — удивленно спросил князь. — Что у них изменилось? Они же обычные кочевники, туареги.

— Не совсем, — покачал головой Стефан. — Их царство, Гарамантида, было сильнейшим в этих землях. Римляне совершили несколько походов против них, и даже Ливийский Лимес построили специально, чтобы защищаться от их набегов. Сейчас их страна в полном упадке. Их поля засыхают, и на них наступает пустыня. Когда-то они получали воду из Меридова озера, что в Файюмском оазисе. Но это было тысячу лет назад. Сейчас их земля постепенно превращается в пустоши.

— И они становятся очень голодными и злыми, — задумчиво произнес Самослав.

— Мне нужно четыре легиона, отец, — произнес Святослав. — Иначе эту землю не удержать. Если мы потеряем Египет, мы потеряем торговлю с Индией. А если это случится, то эту торговлю захватят арабы. Богатеть будут они, а не мы. Пока дядя Никша держит Синд, нам ничего не угрожает. Но когда арабы дойдут до Синда посуху… Все станет гораздо сложнее.

— Это дело десятка лет, — поморщился Самослав. — Персия падет, и падет очень скоро. Йездигерд — полное ничтожество. Он занят только церемониями и склоками в гареме. Он не ровня мусульманам. Нам нельзя потерять эту страну. Если арабы возьмут Египет, то останавливать их будут уже франки.

— Невозможно! — Стефан даже рот прикрыл в ужасе. — Они что, выйдут в море?

— Даже не сомневайся, — уверил его Самослав. — Мы же вышли. Ну чем они хуже? И у них тысячи голодных греческих моряков в Газе, Триполи, Латакии, Кесарии и Бейруте. Я, правда, перекупаю их на корню сотнями, пока арабы не очухались, но их все равно слишком много. Мы еще столкнемся с ними на море.

— А раз так, то как я могу уехать отсюда с тобой, отец? — Святослав все прекрасно понимал и выложил, наконец, ту козырную карту, которую берег до самого конца. — Египет и канал — ключ к нашему могуществу. Если я уеду отсюда, его не удержать. Нового наместника воины не примут, и он не будет понимать здешних дел. Ты готов подавлять бунты в далекой провинции? Ты пошлешь войско куда-нибудь в Фиваиду? Оно даже из Александрии будет добираться туда полгода. Я, и только я держу эту землю. Убери меня отсюда, и она тут же попадет в руки арабов.

— Ты угрожаешь мне? — Самослав сжал подлокотники кресла так, что его пальцы побелели. Он произнес, чеканя слова. — Ты! Угрожаешь! Мне!

— Нет, отец, — спокойно ответил Святослав. — Я всего лишь говорю правду. И ты знаешь сам, что никто лучше меня не справится с этой страной. Сюда нельзя просто прислать человека из Братиславы. Здесь скоро будет новая война. Арабы придут, как только поймут, что великий канал рушит их торговлю. Наш путь быстрее и дешевле. Из-за него «Путь пряностей», который идет через Мекку, Иерусалим и Антиохию, почти пересох. Вся торговля с ромеями в наших руках, а Восток разорен войной. Арабы придут сюда, отец. И придут еще не раз.

— Что думаешь ты? — взбешенный князь повернулся к брату.

Ему нечего было ответить. Сын оказался прав в каждом слове. Он не сможет прислать сюда обычного вояку. Ведь тут живет почти пять миллионов человек, египтян и греков. В несколько раз больше, чем во всей Словении.

— Я согласен с племянником, — Стефан смотрел на брата с вызовом. — Святослав для этих людей подобен древнему царю-победителю. Он сплотил их, и они почитают его. Если прислать сюда простого солдафона вместо сына государя, немедленно поднимется ропот. А за ропотом придет очередной заговор. И воины будут очень недовольны. Войне быть, брат, в этом нет ни малейших сомнений. И бану Омейя, и другие мекканские купцы несут серьезные убытки. Пока арабам хватает добычи с покоренных земель, но это не продлится долго. Они уже подбивают халифа Умара на войну с нами, но он никогда не рассматривал Египет как цель. Он мечтает добить Персию и Константинополь. А Умар уже немолод, брат, ему пошел седьмой десяток.

— Какой вы видите выход? — сжал зубы Самослав.

Он знал! Он знал, что разговор пойдет именно так! Ведь даже самый могущественный из царей не правит единолично. Вокруг него всегда множество кланов и групп, которые бьются за свои интересы. А цари вынуждены лавировать между ними, чтобы не разрушить хрупкий мир внутри страны. Тот, кто игнорирует интересы собственной аристократии, неизбежно погибает. Андрей Боголюбский, первый самовластец Руси, соврать не даст. Люди, которых он поднял из грязи, предали его и убили. Здесь уже переплелись интересы богатых купцов, воинской верхушки, болгарской знати и словенской элиты. Они крепко вцепились когтями в свои новые возможности, и игнорировать их просто не получится. Это политика, черт бы ее побрал. И даже он, почти полубог, сейчас будет вынужден пойти на компромисс.

— Пятнадцать лет, государь, — Святослав смиренно посмотрел на отца. — Я прошу у тебя пятнадцать лет. Тогда подрастет мой сын, и я передам власть ему. Это не вызовет недовольства. И тогда я приеду в Братиславу, чтобы сесть рядом с тобой.

— За пятнадцать лет могу умереть я, — возразил князь, — можешь умереть ты, может умереть даже твой сын. Тут дрянная вода, а погода еще хуже.

— Но ведь у меня есть братья, — несмело сказал Святослав. — Даже императоры разделяют власть с сыновьями, чтобы страна жила в спокойствии. В Константинополе правят два августа и целая свора цезарей.

— То, что ты предлагаешь, приведет к развалу страны, — отчеканил Самослав. — Не сейчас, так через два поколения. Ты не понимаешь этого, сын? Или ты наслушался бредней своей матери? Этому не бывать!

— Но почему? — удивился Стефан. — Брат, ты не прав. Римские императоры часто правили и вдвоем, и вчетвером, и даже впятером, как дети Константина Великого.

— И все они передрались после его смерти, — саркастически ответил Самослав. — Поубивали друг друга, а выиграл в той междоусобной войне Констанций второй, самый гнусный и никчемный из всех. И правил за него евнух-постельничий.

— Это так, — тихо ответил Стефан, — но страна считалась единой. И при недалеком Констанции жилось на удивление неплохо. Куда лучше, чем после него. Он не был великим, как его отец, но он умел выбирать себе помощников. И он, по крайней мере, не кормил живыми людьми своего медведя, как Валентиниан I. Ты забываешь, что Рим основали братья, вскормленные волчицей. И один из них убил другого. Это судьба всех цезарей, брат. Власть всегда достается в борьбе. Когда она падает в руки сама собой, то империей начинают править полные ничтожества вроде Гонория, который сидел в неприступной Равенне и кормил любимую курицу, когда готы Алариха взяли Рим.

— Но у нас Словения, а не Рим! — воскликнул Самослав и стукнул кулаком по столу. Его переигрывали в этом споре. И кто? Кто? Младший брат и мальчишка?

— Уже нет, отец, — покачал головой Святослав. — Ты построил третий Рим на руинах старых провинций. Не думай, что люди этого не понимают. Норик, Дакия, Истрия, Паннония, Далмация — всё это земли империи. Это удел, которым во времена Диоклетиана управлял цезарь Галерий. Нам осталось сделать всего лишь один шаг…

— Все-таки Третий Рим! — задумчиво произнес Самослав. — Ну, будь по-твоему. Я ведь не раз размышлял об этом, сын. И до этого момента у меня оставались сомнения. Много минусов у этого решения, очень много. Но в одном ты прав. Так мы сохраним Египет, а законы империи встанут выше родовых обычаев. Они не позволят вам разодрать страну в клочья. По крайней мере сразу, как только я умру…

Прибытие в Александрию эмира Синда Надира ибн-Берислава вызвало форменный фурор. С одной стороны, он был проклятым агарянином, сущим злом по плоти, а с другой стороны, он оказался родным братом обожаемого всеми логофета Стефана. А что касается дел духовных, то тут у горожан и вовсе голова кругом пошла. Почтенный логофет слыл усердным прихожанином православной церкви, а префект Святослав все больше и больше склонялся к монофизитству, проникаясь идеями патриарха Вениамина, одного из истинных владык Египта. При всем этом, сам государь по-прежнему пребывал во тьме язычества, и это не укладывалось в голове людей, которые привыкли к тому, что даже различное толкование священных текстов обычно приводит к рекам крови. Впрочем, и сюда понемногу проникали веяния времени. Арабы были крайне веротерпимы, и новые хозяева Египта — тоже. Войны между греческими и иудейскими кварталами Александрии ушли в далекое прошлое, и это самым положительным образом сказалось на облике города. Черные пепелища на месте сожженных домов расчищались и застраивались. А игемон Святослав и вовсе категорически запретил селиться вместе людям одной веры, что вызвало поначалу шок. А потом ничего, привыкли. На месте сожженных домов в Ракотисе могли поселить греков, а в греческом квартале строились иудеи. Люди зыркали друг на друга недобро, но улыбались через силу. Распри на почве веры карались изгнанием за сто первую милю.

Корабли владыки Синда прибыли в Большой порт две недели спустя. И вот тут-то горожане насладились зрелищем сполна. Трубачи, знаменосцы, разряженная в цветные шелка свита, составленная из индусов. И стража эмира, состоящая из них же. Арабов Надир предусмотрительно оставил в Джидде, справедливо посчитав, что их присутствие в Александрии будет несколько неуместно.

Десятки людей, разодетых в цветастые платья, с ожерельями на шеях и в браслетах на запястьях привели толпу в дикий восторг. Трое коричневых, почти черных барабанщика неистово колотили в литавры, обтянутые кожей буйвола. Они колотили в них так, что даже несчастная бычья шкура трещала под ударами и просила пощады. Грохот и хриплый рев труб заглушали крики толпы. Трубачи раздували щеки до того, что они грозили порваться. Все это великолепие било по глазам и ушам горожан, бросивших ради него свое ремесло и торговлю. Столица Египта никогда не видела такого зрелища, и еще долго весть о нем будет передаваться от счастливчиков, кому довелось увидеть его своими глазами своим менее удачливым собратьям.

Сам эмир вызвал трепет не меньший, чем его старший брат. Суровый богатырь с довольно-таки зверским выражением лица вызвал у горожан дрожь в коленях. Причем причины для этого у мужской и женской половины города оказались прямо противоположными. Его носилки тащили восемь мускулистых рабов, а огромная, скрученная из десятков локтей шелка чалма была украшена брошью такого размера, что на одни лишь камни в ней можно восстановить пару крепостей. Невиданная это была брошь, в ладонь размером, густо усыпанная рубинами и изумрудами. А количество перстней на пальцах Надира оказалось таким, что остались видны только ногти. В общем и целом, эмир Синда воплощал собой восточную роскошь в самом дурном и безвкусном ее виде. Хотя… В Братиславе он, однозначно, задал бы новое направление в моде. Там такое любили.

— Здравствуй, брат! — Самослав обнял Надира, обошел его по кругу, наслаждаясь невиданным зрелищем, а потом спросил:

— Ты тоже будешь мне рассказывать, что беден, как последний водонос?

— Да любой водонос — богач по сравнению со мной! — Надир горестно возвел к потолку унизанные перстнями пальцы. — Я просто нищий голодранец, брат. А то, что ты видишь на мне — это всего лишь часть тяжелого труда владыки. У нас по-другому никак нельзя. Уважать перестанут. А еще у меня три жены, и это бабье просто ненасытно!

— Откуда взялась третья? — удивился Самослав. — Я знаю только про Алию и Лади, дочь князя Банбхора.

— Когда мой любимый и глубоко почитаемый тесть Азиз ибн Райхан, да прибавит Аллах его годы, — начал Надир свой рассказ, — под корень вырезал семью царя Чача, то он упустил одну девчонку. Ко мне ее слуги потом за волосы притащили. Она на кухне от убийц спряталась, а они захотели выслужиться. Сам знаешь, у тамошних князей баб столько, что и немудрено упустить. Одних наложниц может быть пара сотен. Кстати, Само, ты не знаешь случайно, а что они со всеми ними делают? У братца Ратко все равно спрашивать без толку. Гы-гы… О чем это я? Ах да, вспомнил! Так вот, та девчонка оказалась дочерью последнего царя из династии Рай от какой-то там восьмой жены. Представляешь!

— И ты, конечно же, не растерялся! — едва сдерживая улыбку, произнес Самослав.

— Обижаешь! — усмехнулся в густые усы Надир. — Я теперь зять законного царя. И не какого-то Чача, мелкого проходимца и вора, а настоящего повелителя той земли, Рая Сахаси II! И если у меня родится сын, то он будет потомком десятка царей Синда. В общем, индусы ждут, когда моя новая жена родит, и молят всех своих демонов за мое здоровье. Арабская знать, конечно, не слишком обрадовалась, но все делают вид, что так и надо. Особенно когда я им на свадьбе кучу золота раздал. Кстати, ты, наверное, и сам уже догадался, что я беднее последнего водоноса?

— И теперь у тебя индусы присматривают за мусульманами, — уважительно посмотрел на брата Самослав, — а арабы — за индусами. Молодец!

— Почти так, но не совсем, — горделиво подбоченился Надир. — Там все немного сложнее. Есть мусульмане-арабы и мусульмане из местных племен. Как ты понимаешь, арабы смотрят на каких-нибудь новообращенных джатов как на говно. В свою очередь, джаты люто завидуют арабам, и сами смотрят как на говно на местных почитателей демонов. И на тех, кто почитает Шиву, и на тех, кто молится Будде. А так уж вышло, что и эти тоже друг друга ненавидят. Буддисты показывают потайные тропы, чтобы обойти с тыла войско какого-нибудь князька, который почитает многорукую статую. А потом индуисты делают то же самое, когда я воюю с почитателями Будды. В общем, все ненавидят всех, а над ними стою я. А я наследственный эмир, волей халифа Абу-Бакра, да будет доволен им Аллах, зять самого сильного шейха Йемена, и зять последнего законного царя Синда. И жаловаться друг на друга они все тоже прибегают ко мне. Уф-ф! Теперь я все рассказал.

— Брат! Брат! — поднял перед собой руки Самослав. — Я тебя не узнаю! Ты стал истинным владыкой!

— Однако! — приятно удивился Стефан. — Не ожидал от тебя такой прыти!

— А вы думали, что я только глотки резать могу? — Надир даже зарделся от неожиданного комплимента и постучал пальцем по своему лбу. — Тут тоже имеется кое-что.

— Слушай, Никша, а слуг, которые к тебе жену притащили, ты успел наградить? — захохотал Стефан, который очень тонко чувствовал дворцовую конъюнктуру.

— Успел, — сожалеюще ответил Надир. — Да только, как оказалось, зря деньги потратил. Жена их после свадьбы все равно казнить велела. И за что, спрашивается? Ну, потаскали они ее за волосы. Подумаешь! Ведь без них она так бы и пряталась на кухне и ждала, когда братья Алии ее найдут и прирежут.

— Веселая у тебя жизнь, дядя, как я посмотрю! — удивленно взглянул на него Святослав.

— И не говори, — задорно махнул тот рукой, на которой нестерпимым блеском сияло два фунта ювелирных изделий.

— Охрану к девчонке поставил? — Самослав быстро просчитал ситуацию.

— Небольшую армию, — совершенно серьезно кивнул Надир, в один миг погасив улыбку. — Младшие сыновья князей передрались за то, чтобы ее охранять. И трое слуг по очереди еду пробуют.

— А что тесть? — прыснул Стефан, который с интересом слушал всю эту историю.

— Да все локти себе искусал! — расхохотался Надир. — Но возражать не посмел. Я же не сделал ничего, что противоречит исламу. Да и новая жена моя совсем не глупа оказалась, и тут же приняла истинную веру.

— Как у нее характер? — сочувственно спросил Самослав.

— Да я пока не разобрался, — развел руками Надир. — Я же с ней толком и не разговаривал еще. Я северный говор почти не понимаю. Но она тут же понесла, так мне лекарь сказал. Если исходить из этого, то она точно не полная дура.

— Пойдем, я покажу твои покои, брат, — потащил его за руку Стефан. — Ты с дороги, тебе нужно отдохнуть.

— Бедненько живете, — буркнул Надир, когда оглядел свою спальню. — Просто кирпич и мрамор? Вы что, серьезно? Тут что, резчики по камню перевелись? Владыка такой страны живет в доме, достойном какого-нибудь тысячника! Помилуй, всемогущий Аллах! Как хорошо, что я уехал подальше от этих нищих земель!

— Второй съезд князей Бериславичей объявляю открытым! — торжественно заявил Самослав и приложился к кубку с молодым вином.

Великий князь, великий логофет и префект Египта выглядели довольно скверно. Их вечер затянулся далеко за полночь, и количество настоек, наливок и бренди, привезенных из Братиславы, изрядно поубавилось. Владыка Григорий тоже составил им было компанию, но оказался слабоват, и в данный момент отдыхал. Эмир Синда, который спиртного в рот не брал, смотрел на родственников с оттенком осуждения. Он снял с себя пестрые наряды и драгоценности, оставшись в одном легком халате. Да и на голове его вместо массивной чалмы красовалась лишь небольшая шапочка. Он оделся по-домашнему.

— Надо каждые пять лет так собираться, — поморщился Стефан, который тоже страдал от жесточайшего похмелья. — Дети подрастут, им надо в дела вникать.

— Каждые пять лет! — кивнул Надир. — Я согласен. Нам предписано хадж каждый год совершать, но я даже не представляю как. Я не могу страну оставлять на полгода.

— Договорись с халифом, — подсказал Самослав. — Пусть предпишет, что тем мусульманам, что живут за пределами Аравии, можно приходить на хадж раз в жизни. Думаю, он согласится. Умар ибн Хаттаб весьма разумный человек.

— Поговорю обязательно, — кивнул Надир. — А то меня уже среди воинов всякие нехорошие разговоры пошли. Не хотят добрые мусульмане вероотступниками считаться.

— Итак, — произнес Самослав, когда легкое хиосское сделало свое дело, и шум в его голове почти исчез. — Перейдем к важным вопросам, сиятельные князья! Подведем итоги нашей работы после последней встречи. Брат Никша взял под свою руку Синд, как и планировалось. У тебя осталось лет пять-семь, брат. Максимум — десять. Потом арабы пробьют коридор по суше. За это время ты должен построить цепь крепостей на западной границе.

— Ты хотел сказать, на восточной? — недоуменно посмотрел на него Надир.

— Я хотел сказать, на западной! — с нажимом заявил Самослав, не обращая внимания на изумленные лица братьев и сына.

— Но зачем? — Надир пришел в полное замешательство. — Там же свои!

— Сколько лет халифу Умару? — спросил Самослав.

— Шестьдесят с чем-то, — недоуменно посмотрел на него Надир. — Я молю Аллаха, чтобы он продлил годы этого святого человека.

— А как ты думаешь, кто придет ему на смену, когда Аллах все же призовет его к себе? — этот вопрос повис в звенящей тишине. Он был архиважным.

— Либо Али, — уверенно ответил Надир, — либо Усман, избавь нас Аллах от такой беды. Человек, который умудрился богатеть, даже когда был в изгнании… Ну, сами понимаете…

— Ставлю на Усмана, — уверенно сказал Стефан. — Он опирается на самых богатых мекканских купцов. Наместник Сирии Муавия — его близкий родственник. А Али… Да, он двоюродный брат Пророка. Да, он великий воин-мубаризун, который сразил множество врагов. Но деньги перевесят, в этом я уверен.

— И я тоже так думаю, — кивнул Самослав. — Усман очень умен и хитер, но он совсем не похож на бессребреника Умара. Все изменится, брат, и изменится очень сильно.

— Спаси нас Аллах! — расстроился Надир. — У меня неплохие отношения с Усманом, но он жаден, как ростовщик. Хотя… Он и был ростовщиком до того, как принял ислам.

— Дело закончится междоусобной войной, брат, — подытожил Самослав. — И ты должен быть готов к ней. И ты уже понимаешь, кто в ней победит. Победят, как всегда, деньги. Поэтому укрепляй границу и дружи со всеми. С Муавией и Усманом — особенно.

— Понял, — понурился Надир. — Деньги! Деньги! Проклятые деньги!

— Кстати, о деньгах! — многозначительно посмотрел на него Самослав.

— Да! Я тут привез кое-что, — Надир встал из-за стола и подошел к двум огромным сундукам, что принесли сюда накануне. Он откинул крышки и начал доставать оттуда и ставить на стол ларцы поменьше. Он открывал их один за другим, залив покои нестерпимым блеском драгоценных камней. — Смотри! Хватит?

— Твою мать! — не удержался Самослав и выдал длинную тираду, из которой присутствующие поняли далеко не все. Это было какое-то незнакомое наречие, хотя и весьма похожее на словенский говор. И названия человеческих органов звучали в нем точно так же.

— Святая Дева, помоги нам! — поддержал его Стефан, который даже рот закрыл руками в испуге. Святослав потрясенно молчал. У него и вовсе никаких слов не нашлось, даже матерных.

— На сколько здесь, если перевести в золото? — пискнул великий логофет.

— Понятия не имею, — равнодушно пожал плечами Надир. — Я даже цифр таких не знаю. Это драгоценности царицы Рани Суханади, упокой Иблис ее черную душу. Двести последних лет царицы Синда собирали эти сундуки. А до этого, скорее всего, их собирал еще кто-то. В Синде город, которому меньше тысячи лет, считается молодым.

— Я даже представить себе не могу, сколько все это стоит, — задумчиво произнес Самослав, поднимая на всеобщее обозрение ожерелье из крупных камней, которое скорее походило на небольшую полукирасу, чем на дамское украшение. Женщине среднего роста оно совершенно точно достало бы до пояса. Оба сундука были забиты такими ожерельями, браслетами, кольцами, серьгами и диадемами. Все это лежало в ларцах поменьше, которые заботливо поставили друг на друга аккуратной стопкой.

— Мы в расчете, брат? — глянул из бровей Надир.

— Мы в расчете, — кивнул Самослав. — Теперь ты мне не должен ничего, даже процентов.

— Уф-ф! — эмир Синда с облегчением опустился в кресло и добавил: — Камень с плеч упал. Мне даже захотелось выпить то, что пьете вы, и тоже на денек-другой уподобиться нечистому животному. Но я не буду, ибо это грех. И вот теперь я точно беден, как последний водонос. Хотя нет! Я стану таким, когда отвезу закят в Мекку и раздам подарки тамошним старейшинам. Судя по всему, Усману придется прибавить.

— Перейдем к следующим вопросам, — великий князь уже пришел в себя и вернул способность рассуждать здраво. Он повернулся к Стефану и спросил в лоб:

— Скажи мне, брат, почему ливийские племена еще не режут друг друга? Почему вы ждете их нападений? Разве не этому тебя учили в канцелярии господина протоасикрита?

— Я займусь этим, — смутился Стефан. — Прости, брат. Заботы о стране занимают все время. К следующей нашей встрече ливийцев останется половина. Я обещаю!

— Теперь Нубия! — продолжил Самослав. — Скажи мне, сын, есть ли возможность подмять под себя тамошние золотые рудники?

— Пока нет, — покачал головой Святослав. — Месторождения Восточной пустыни заброшены давно. Для охраны там нужно держать целое войско, которого у меня нет. Золото есть в Аксуме, который ты почему-то называешь Суданом. Это полторы тысячи миль отсюда, за нильскими порогами. Аксум все еще силен, хоть и не тот, что был прежде. Как государство он понемногу слабеет, а его торговцы несут убытки. Наш канал и арабы добивают их торговлю. Мы можем завоевать ту землю, отец, но для этого нужно несколько легионов и десяток походов. Один только путь туда займет около трех месяцев, а потом мы должны будем воевать с горцами на их земле. Окупит ли то золото эти потери?

— Если не можешь покорить страну, то покори их царя, — парировал Самослав. — Не обязательно завоевывать страну, чтобы она стала твоей. Пошлите туда послов, лучше из священников-коптов. Пусть разузнают там все, как следует. Это твоя задача, сын, на ближайшие несколько лет. Развивайте торговлю с ними. Покупайте ценное дерево и слоновую кость… Дайте ему зерно из Фиваиды, когда там наступит голод. Поддержи его в борьбе с князьями. Стань его другом, если понадобится. Пусть их негус станет нашим с потрохами.

— А если он не захочет? — задумчиво посмотрел на отца Святослав, уже заранее зная ответ.

— Тогда подружись с его врагами, — жестко сказал князь. — Усиль кого-нибудь из князей. Разделите Аксум на две части, пусть он тоже станет царем. Но только в той области, где находятся золотые шахты. Он будет твоим, потому что иначе потеряет и корону, и жизнь. И мы не должны допустить усиления в той земле ислама…

Самослав повернулся в сторону младшего брата, который скривился, словно съел что-то кислое.

— Прости, Никша! — покаянно произнес князь.

— Да я все понимаю, — махнул тот рукой. — Мы же деньги обсуждаем, а не дела божьи. А это совсем другое. Если в тех землях воцарится ислам, то наши корабли в Красном море будут под ударом. На промысел снова выйдут аксумские пираты, как в старые времена.

— А теперь о главном! — Самослав взял паузу. — Скоро в Италии кое-кто умрет. И я вам скажу: это изменит очень многое…

В то же самое время. Апрель 641 года. Герцогство Сполето.

Оказывается, сидеть в осаде — это очень скучно. Валерий и не знал этого раньше. Он в свое время читал, что римский консул Марцелл взял Сиракузы, когда местные греки отмечали какой-то праздник, и что вандалы захватили Карфаген, когда весь город собрался в цирке. Надо ли говорить, что и там, и там горожане были пьяны в дрова. Тут же подобного безобразия не наблюдалось и в помине. За сон на посту казнили, а службу на стенах несли так, что и римским легионерам завидно стало бы. Виттерих оказался военачальником дельным, строгим и грамотным. Лангобарды попробовали было пощупать оборону городка, но, умывшись кровью при штурме, окопались неподалеку и больше подобными глупостями не занимались. Брать города они так толком и не научились. Только ослиное упрямство, железное брюхо, переваривающее дурную воду, и ненасытная жадность были источником их побед в Италии. Обычно они брали города измором. Один за другим. Впрочем, в начале пути они крушили стены римских городов таранами, но, по слухам, занимались этим контингенты славян, присланные в помощь их тогдашним союзником — каганом авар Баяном. А вот Атернум оказался им не по зубам. Во-первых, его довольно сильно укрепили, залатав стены, заменив ворота и расчистив ров, а во-вторых, он стоял на берегу моря, и к нему беспрепятственно подходил один зерновоз за другим, разгружая мешки с александрийской пшеницей. По словам опытных товарищей, это была лучшая осада в их жизни. А с учетом неплохой оплаты, они бы так еще лет десять просидели.

Римляне, жившие в окрестных селениях, тоже набились в город, как селедка в бочку. Они слишком хорошо знали цену своему государю и его войску. Проходили уже, и не раз. А вот римский патриций Валерий, которого они, говоря откровенно, считали человеком слегка не от мира сего, их как раз не обманул. В город пустили всех, кто успел зайти, да еще и пайку зерна выдавали, что и вовсе было удивительно. Римляне смотрели на новую власть пугливо и с надеждой. И впрямь, если не грабят и кормят, так может, и правду тот Валерий говорил. Освободит он их от проклятых варваров. Вот только осаду с города снимут, и сразу освободит. И тогда солнце сразу засияет ярче, и куры по три яйца в день нести начнут…

— А что, ваша светлость, — почтительно поинтересовался Валерий у нанятого им для этой войны командира, — долго герцог Теуделапий так в осаде просидит?

— Думаю, пару месяцев, — сплюнул на утоптанную землю Виттерих, — не больше.

Он лежал в тени могучего дуба, который рос тут с незапамятных времен. Герцог только что съел котелок каши и сковороду жареной рыбы, а потому в настроении пребывал чудесном. Он ковырял в зубах длинной щепкой и теперь тщательно разглядывал извлеченную оттуда добычу. Делать ему все равно было нечего. Карты, шашки и шахматы надоели еще в первую неделю осады.

— А почему так? — спросил Валерий.

— Так ведь ему скоро жрать будет нечего, — удивился Виттерих его непонятливости. — Я отряды милингов и берзитов пустил по их тылам. Они обозы на пути бьют. Ты же не будешь с каждым обозом по тысяче воинов слать. Раз обоз еду привез, два привез, и каждый раз десятка два-три воинов долой. Словене мастера исподтишка гадить. Лучше них засады никто не устраивает. На словена наступить можно, и не заметить даже. Ты не представляешь, как я с ними у себя в Далмации намучился. Один, я помню, два дня копной сена притворялся. Не жрал, не пил и даже ходил под себя. Так, обгаженный, в соломе и сидел.

— Для чего? — удивился Валерий.

— Зарезать меня хотел, сволочь такая, — равнодушно ответил Виттерих и повернулся на другой бок, устроившись поудобней.

— А если герцог нас на переговоры вызовет? — спросил Валерий.

— А он обязательно вызовет, — зевнул Виттерих так, что патриций не на шутку испугался, не случится ли вывих сиятельных челюстей. — И мы на них пойдем. В смысле, ты на них пойдешь…

— Я? — недоуменно посмотрел на него Валерий.

— Ну не я же, — резонно возразил Виттерих. — Ты же ему кровную месть объявил. А я тут просто за деньги воюю. Он тебе чего-нибудь предлагать будет, а ты замотаешься в свою тогу и гордо так скажешь: «сдавайся, проклятый варвар, и тогда я пощажу тебя!» Ну, или еще какую-нибудь глупость. Он должен на тебя очень сильно разозлиться и нипочем осаду не снимать, чтобы посмешищем не выглядеть.

— А в это время тимочане и струменцы за Аппенины пойдут и запад герцогства разорять будут, — задумчиво произнес Валерий.

— А еще герцог Беневенто Арехис помер, — подсказал ему Виттерих. — Эх, жаль! Сам бы прирезал старого козла! Ему сынок Айо наследует.

— Так он же слабоумный! — несказанно удивился Валерий.

Прожженного хитреца Арехиса Беневентского, который держал власть в своих руках пятьдесят лет и помер в собственной постели, господь наградил наследником, который оказался не умнее пятилетнего ребенка. Валерий уточнил на всякий случай.

— Он же дверь с окном путает! Как он править будет?

— Соображаешь! — одобрительно подмигнул ему Виттерих и прикрыл глаза. Послеобеденный сон понемногу сморил его.

Валерий сидел рядом и размышлял. Странная получилась эта война, очень странная. Так никто не воевал, Валерий знал это точно. Обычно армии строились для сражения и бились от рассвета до заката, выясняя, кто из них сильней. Или наоборот, чьи-нибудь воины разбегались после двух залпов дротиков и первого же натиска. В бою погибал много, если каждый пятый, и на этом война часто заканчивалась. И нападавшим, и обороняющимся нужно было успеть засеять поля. Впрочем, иногда те же франки устраивали чудовищных масштабов походы, доходя до северной Италии и готской Септимании, но такое случалось редко. Раз в поколение примерно. А лангобарды и вовсе из Италии почти не выбирались. Один раз в словенские земли сходили, да у императоров отгрызали кусок за куском. Король Ротари дотла разорил Лигурию, что омывается Тирренским морем. Этот край каким-то непостижимым образом все еще принадлежал василевсам, а Генуя оставалась имперским городком. Ненадолго, впрочем.

Герцог Теуделапий запер их в Атернуме, а по всей стране рассыпались небольшие отряды словен, которые кроме как истреблением германцев ничем и не занимались. Местность тут гористая, а ловить варваров в ущельях и лесах — дело заведомо бессмысленное. А если и поймают их, то Виттерих четко дал понять: на их гибель ему плевать. Если понадобится, еще привезет. Что это значит? Это значит, что лангобарды не станут сидеть в осаде, пока разоряют их дома. Как только сюда дойдут вести с родных хуторов, войско взбунтуется.

Валерий критически посмотрел на мирно похрапывающего Виттериха и вспомнил, что неподалеку отсюда лежит целая копна сена. Там-то он и устроится, ведь осада — это время немыслимых лишений. Он будет репетировать свою торжественную речь. Он уязвит герцога в самое сердце. Он припомнит ему неласковый прием в Сполетии… Впрочем, это были всего лишь мечты. Через пару минут Валерий крепко спал.

В то же самое время. Южная Бавария. Безымянный замок где-то в районе современного Инсбрука.

— Кузены! — Теодон раскинул свои медвежьи объятия и облапил Ариперта и Гундоперта, герцогов Асти.

— Рады видеть тебя брат! — ответили те. — Чего позвал?

Лангобардские герцоги из баварского королевского рода были рослыми воинами с длинными светло-русыми локонами и густыми бородами, расчесанными волосок к волоску. Их алые рубахи, зеленые плащи и чеканные пояса, украшенные золотыми бляхами, меркли на фоне кричащей роскоши короля Баварии, витое ожерелье на шее которого поражало не столько изяществом, сколько своим непомерным весом. А кинжал, усыпанный самоцветами, который Теодон носил на поясе, и вовсе вызвал у его кузенов лишь завистливый стон. Доходы захолустного герцогства не позволяли так шиковать.

Братья уселись за грубый деревянный стол, куда Теодон выставил несколько бутылей из мутно-зеленого стекла и серебряные кубки.

— Все дела — потом! — многозначительно сказал он и открыл первую.

— Чем это так пахнет? — герцоги, которые, как и все германцы, были не дураки выпить, жадно зашевелили густыми усами.

— Надо в руке подержать и потом покатать на языке, — с заговорщицким видом подмигнул им Теодон. — Иначе не поймете ничего. Это вам не брага. Эту выпивку владыка Григорий Братиславский лично благословил! Ну, за встречу!

— За встречу! — сдвинули кубки герцоги.

— Воистину, святой человек! — восхитились братья, когда первый кубок был осушен со всеми возможными церемониями. — Неужто он воду в вино превращает?

— Не знаю, — сожалеюще развел руками Теодон. — Но тут явно без высших сил не обошлось. Точно говорю вам, братья, он могучий колдун!

— Тьфу на тебя, язычник, — дружно перекрестились герцоги. — Святого епископа колдуном назвал! Еще наливай.

Когда две бутылки волшебного пойла сиятельные потомки баварских вождей осушили до дна, то пришли в необычайно благостное расположение духа. Они, привычные к более легким напиткам, с удивлением прислушивались к своим новым ощущениям. И ощущения эти им весьма понравились. Нечасто по твоим жилам течет жидкий огонь и солнце.

— Я так понимаю, наши дядюшки Родоальд и Гримоальд не приедут? — испытующе посмотрел на них Теодон.

Дядюшки были сыновьями фриульского герцога и достославной Ромильды. Той самой, которую каган авар Баян II взял за себя замуж, а наутро отдал на потеху нукерам и велел посадить на кол. Они были родными братьями Гайлы, матери баварского короля. И их отсутствие не на шутку того обеспокоило.

— Не приедут они, — объяснили кузены. — Арехис Беневенский помер, а сынок его Айо — дурак дураком. Так Арехис, хитрый черт, их обоих усыновил и регентами при этом недоумке поставил. Они сейчас в Беневенто власть делят.

— Но герцогом там все-таки Айо? — на всякий случай уточнил Теодон, который слегка ошалел от столь необычной новости. Мало того что самый сильный из герцогов сыну власть передал, не спросив разрешения у короля Ротари, так еще и сын этот на голову тронутый. Впрочем, в Лангобардии и не такое случалось. Вон, еще лет пятнадцать назад целый король, скорбный на голову, правил. И ничего, даже удобно было. Не лез никуда.

— Герцогом там Айо, — согласно мотнули головами кузены и перевернули бутыли в тщетной надежде извлечь из него еще хоть самую малость волшебного эликсира.

— Потом выпьете! — поднял палец вверх Теодон. — У меня еще есть. Перейдем к делу, братья! Скажи мне, Гундоперт, ты хочешь стать самостоятельным герцогом Асти?

— Хочу! — честно признался младший из братьев, который на трезвую голову такого сроду бы не сказал. Он своего старшего брата искренне уважал.

— А я как же? — возмутился Ариперт. — Я же герцог!

— А ты, брат, — ухмыльнулся Теодон, — можешь стать королем. Но там не все так просто. Будет ряд условий. И если ты согласен, то сейчас мы их с тобой обсудим.

— Плевать на условия, — решительно ответил Ариперт. — Я хочу получить Железную корону. Я ничем не хуже этого ублюдка Ротари.

Пару недель спустя. Окрестности Павии.

Королевская охота! Когда-то ее вели ради еды, а теперь знать Европы берет в руки короткое и толстое копье только для того, чтобы погонять кровушку по жилам. Не дошли еще короли и герцоги до такой низости, чтобы бить оленя или лося. Они не деревенщина какая-нибудь, которой это мясо для пропитания нужно. Они — белая кость, плоть от плоти древних германских вождей, потомственные воины, долг которых встречать опасность лицом к лицу. Иное станет для них немыслимым позором.

Владетельный гастальд Аго балует своего короля далеко не в первый раз. И его охоты славились по всему королевству. Потому как кабана добыть любой дурак добыть может, а вот сделать из этого целый праздник, длиной в неделю способен далеко не каждый. Аго был очень способным, потому и любил его король Ротари безмерно. Ведь столы гастальда всегда ломились от изысканных яств и выпивки, а развлекали гостей мимы, шуты и актеры, выписанные из самой Братиславы. Ничего гастальд Аго для своего короля не жалел. Лучшие ловчие и лучшие псы-алаунты, купленные в Солеграде за баснословные деньги, развлекали его величество в этот день.

Кабанья охота — дело и сложное, и опасное. Сначала ловчие ищут лежку, а потом гонят с собаками обезумевшее от ярости животное на охотника. И тонкость тут в том, чтобы измотать свирепого зверя до того, как он добежит до охотника. Иначе и копье не всегда остановит его. Опрокинет зверь, что может весить восемь сотен фунтов, такого охотника, и ударом клыков вскроет жилы на бедре и распорет брюхо. А если самка с выводком, то и вовсе рвать будет, пока кровавые клочья не останутся от врага. И ни собаки, ни копья не помешают озверевшей свинье, защищающей свое потомство.

— Собаки залаяли, ваше величество! — граф Аго угодливо наклонился к уху повелителя. — Зверя гонят прямо сюда.

— Копье мне! — рыкнул на слуг Ротари, который был в слегка приподнятом настроении. Аго угостил его таким пойлом, что он от него просто оторваться не мог. Король слез с коня, которого слуги отогнали с тропы. Благородный жеребец нюхал воздух и прядал ушами. Он рвал удила, он хотел уйти подальше отсюда. Конь боялся. Он чуял ярость загнанного зверя, и он хотел убраться поскорее с его дороги.

Король был немолод, но крепок и силен, как и все герцоги лангобардов. Они не знали роскошной жизни и росли просто, мало чем отличаясь от своих собственных дружинников. Война, охота и тренировки с оружием — вот и весь досуг германской знати. Этот досуг изредка украшали пиры, заключавшиеся в поедании большого количества снеди и поглощении неимоверного количества вина. Гастальд Аго разнообразил королевскую жизнь, за что и пользовался милостью его величества, который знал о мутных делишках своего графа, но закрывал на них глаза.

Звонкий лай слышался все ближе и ближе. Искусные ловчие, которые не зря ели свой хлеб, управляли яростью кабана с мастерством музыканта. Рассерженного зверя гнали прямо на короля, который ждал на широкой лесной тропе, крепко перехватив толстое древко копья с широким, похожим на лист наконечником. Только таким брали кабана, и он делал это десятки раз. Возьмет и сегодня.

Вот совсем близко затрещали кусты, и на тропу вывалился огромный секач, полный сил. Семь или восемь сотен римских фунтов, никак не меньше. Ловчие расстарались на славу! Маленькие глазки, налитые яростью, уставились на человечка, который посмел заступить ему дорогу. Ротари не любил добивать зверя, облепленного собаками. Это для слабаков. Он бился с кабаном, как подобает воину. Кабан сильнее человека, а человек — умней, и это делает их равными. Кабан надеется на свою силу и несется напролом, не забирая дороги. Он и не понимает, что человек выставляет перед собой копье, упирая его в землю. Короткое ясеневое древко и наконечник с широкой перекладиной встречают зверя, который насаживается на него всем своим весом. Тут уж охотник не должен оплошать. Малейшая ошибка, и ты — покойник. Нужно вовремя уйти в сторону и добить кабана, если он будет только ранен. Это дело требует стальных нервов и таких же яиц, а германская знать тех времен имела и то и другое.

Король привычно выставил копье вперед и наклонил его в сторону взявшего разгон дикого зверя. Он воткнул железный подток копья в землю, придавил его ногой и приготовился к удару огромной туши. А потом он должен резко уйти в сторону. Все как всегда…

— Рано! — шептал себе под нос король. — Рано! Рано! Рано! Сейчас!

Резкую боль Ротари ощутил, как яркую вспышку. Что-то ударило его в голову чуть повыше уха, и его рука дрогнула, отведя наконечник копья в сторону. Кабану хватило и доли секунды. Он сбил короля с ног, а потом начал рвать, выбирая места, не закрытые кольчугой. Из бедра, которое кабан распорол клыками, ударил фонтан крови, а вместе с кровью из могучего воина уходила жизнь. Сильный, нетронутый собаками зверь порвал тело короля в клочья так быстро, что никто и понять ничего не успел. Королевская свита застыла в ужасе.

— Бейте его! — страшным голосом заорал Аго, и первым всадил копье в кабана. Но было уже поздно.

— Лекаря сюда! — кричали слуги.

— В охотничий домик короля тащите! — перекрикивал их Аго.

Ротари, истекающего на глазах кровью, понесли от места его последней битвы, а в ветвях соседнего дерева хмурый мужик с арбалетом прикрыл глаза и успокоил мысли. Мешочек со свинцовыми пулями он положил рядом с собой. Никто не должен почуять его взгляд. Он уйдет ночью, когда все успокоится. В двадцати шагах от него два его товарища аккуратно сняли тетиву с мощных степных луков. Их вмешательство не понадобилось. Все было исполнено чисто.

В то же самое время. Апрель 641 года. Константинополь.

Коста бродил бездумно по району Влахерны, что раскинулся на севере города. Здесь в последний раз он чуял на себе острый недобрый взгляд. Ему нужен Глыба, но это не тот человек, которого можно отыскать, просто поспрашивая зевак на рынке. Он таился не хуже ночного хищника, общаясь с подчиненными только через цепочку близких людей.

— Я сошел с ума! Я сошел с ума! — повторял Коста, день за днем обходя районы за стеной. Как-то раз он снова почувствовал на себе тот самый взгляд, но тогда взгляд скользнул в сторону. Косту несколько раз вели, но он всегда уходил, не желая сдавать врагу место своего обитания.

— Шевельнешься, убью! — услышал он негромкий голос. Куда-то в район почки уткнулся нож, делая требование чрезвычайно настойчивым. — Пойдешь с нами.

— Я не побегу, — ответил Коста. — Веди меня к нему.

— Вот даже как? — человек сзади удивленно выдохнул, обдав пана майора запахом лука и чеснока. — В сумке что?

— Это для него, — коротко ответил Коста. — Откроешь — умрешь.

Он увидел краем глаза Миху, который шел в сотне шагов, прячась за телами горожан. Бывший босяк оделся в простую тунику и растрепал прическу, став похожим на одного из сотен трудяг, которые жили за стеной. Коста знал, что у Михи с собой пара коротких ножей и бритва из словенского булата. С недавних пор она вошла в моду у ночного народа, потому как бриться ромеи перестали. Они все как один отрастили бороды, подражая своим императорам. Бритвы прижились как родные, и управлялся Миха с этим немудреным оружием мастерски. У уличного мальчишки оказался отличный глазомер и реакция дикой кошки. Впрочем, на улице много таких. Слабые дохнут в первую зиму.

Где-то здесь же, совсем рядом, за ним идут егеря Волка, притворяясь рыбаками и поденщиками. Там были и такие, не удивлявшие могучей статью, но жилистые и быстрые, незаметные в толпе. Они шли за ним и вокруг него, прикрывая пана майора, который поставил на кон свою собственную жизнь. Ведь если он ошибся, то смерть его будет очень небыстрая, и до невозможности неприятная.

Они пришли довольно скоро. Глыба обитал здесь же, во Влахернах. Это единственное, что Коста смог узнать о нем. Потому-то он и крутился там все последнее время. Они лезли через дыры в заборах, резко меняли направление, и даже один раз прошли насквозь какую-то харчевню. Проклятье! — думал Коста. Егеря уже потеряли его. Они чужаки в этом городе. Вся надежда теперь только на Миху. Он знает тут каждую подворотню.

Неприметный дом, один из сотен, что стояли здесь, располагался недалеко от Золотого Рога, и Коста мог бы поставить голову на кон, что соседние дома принадлежали тому же хозяину. Скорее всего, они соединялись подземным ходом, откуда можно было выскочить к причалу, и ускользнуть на рыбацкой лодке.

Косту втолкнули в подвал, толщина сводов которого не оставляла ни малейших сомнений в серьезности происходящего. А крюки на стене и вовсе лишали последних иллюзий. Крюки выглядели потертыми, и явно не раз использовались по назначению.

— Ты искал встречи. Зачем? — услышал Коста негромкий голос.

Глыба оказался совсем не таким, как его представляли. Тот громила, которого пару раз провели по улицам под его именем, служил всего лишь ширмой. Плохо! Совсем плохо! Ночной хозяин показался во плоти, а это значит, что у него всего одна возможность остаться в живых.

— Говори! — нажал Глыба. — Ты крутился по району, зная, что я тебя убью. Ты наплел чуши Фоке, этому мелкому шакалу. Кстати, это он тебя сдал. Удивлен?

— Нет, — покачал головой Коста, — не удивлен. Я очень на это рассчитывал. Но он хотя бы сторговал свою свободу за мою голову? Если нет, значит, я совсем не разбираюсь в людях.

Глыба расхохотался, а его смех ударился о каменные своды, породив глухое, зловещее эхо.

— Он даже сверху немного попросил. Представляешь, каков наглец? Но мы сошлись, что если он мне тебя отдает, то я прощу его долг. Тебя видел один мальчишка из моих, но только мельком. А прошлой зимой он помер от простуды. Так что показал на тебя именно Фока.

— Какой, однако, хороший человек, — задумчиво произнес Коста. — Так приятно, когда люди оправдывают ожидания. Он получил бы свободу в любом случае. Или от меня, или от тебя.

— Переходи к делу! — нетерпеливо произнес Глыба.

— Открой суму, — Коста кивнул на собственную поклажу, которую небрежно бросил на угол стола.

— Матерь божья! — выдохнул Глыба, с тупым недоумением разглядывая кошель с золотом и какой-то свиток. — Что это значит, парень? И что помешает мне прирезать тебя прямо сейчас?

— Отвечу по порядку, — сказал Коста, унимая биение сердца. Он ждал!

— Итак, первое, — продолжил он. — Это кошель с тысячей солидов. Второе. Рядом лежит купчая на дом в Севилье.

— Почему в Севилье? — несказанно удивился Глыба, пропустивший гораздо более существенные вопросы.

— Тебе придется уехать отсюда, — терпеливо ответил Коста. — И как можно дальше. Прикормленная стража больше не даст тебе тут работать.

— Это значит, что это всего лишь задаток, — утвердительно произнес Глыба из полутьмы. Коста так и не мог разглядеть его толком. Он видел только широкие покатые плечи и бычью шею.

— Общая цена контракта — пятьдесят тысяч, — согласно кивнул Коста. — Ты их получишь, а потом уедешь отсюда навсегда.

— Я давно не верю в сказки, парень, — подался вперед Глыба. — Что помешает мне прирезать тебя, забрать эту тысячу и жить как раньше?

— Времена меняются, — пояснил Коста, когда услышал спасительный шум за дверью. — А прирезать ты меня не посмеешь. Мои люди уже здесь. Если отсюда не выйду я, не выйдешь и ты.

— Это был верный человек, — скучающим голосом произнес Глыба. — А вы его убили.

— Итак, — Коста сцепил пальцы в замок, — Пятьдесят тысяч солидов и дом в Севилье. Такова цена. Ты согласен?

— Только если услышу все подробности, — ответил Глыба так спокойно, как будто не его человек сейчас лежал за дверью с перерезанным бритвой горлом. — И не раньше.

Три недели спустя. Май 641 года.

Огромная процессия афонских монахов растянулась на несколько сотен шагов. Нестарые мужи, чьи лица были укрыты капюшоном до подбородка, брели от порта Юлиана в Константинов город, рассекая толпу, словно нос нурманского драккара. Они несли заплечные мешки со своими немудреными пожитками. Впереди них шел молодой, заросший густой бородищей монах с колокольчиком. Толпа оборачивалась на звон, пялилась удивленно и расступалась в сторону. Не в последнюю очередь из-за жуткого смрада, что шел от процессии.

— Разойдитесь, люди добрые! — вещал зычным голосом монах. — Неизвестная хвороба поразила нас, грешных. Идем мы на патриаршее подворье, чтобы испросить благословения! Только оно исцелит нас!

Толпа прыснула в стороны, зажимая носы, и очень скоро полторы сотни монахов подошли к патриаршему двору, что располагался в монастыре святого Георгия, неподалеку от Августеона и Большого цирка. Стук в ворота удивил местных насельников и стражу, что стояла здесь, но бородатый монах не растерялся и ужом пролез во двор.

— Спаси нас, господи! Добрались, наконец! Где святейший?

— Службу проводит, — растерянно ответил старичок в сутане, который все шире раскрывал глаза по мере того, как двор заполнялся крепкими мужами, от которых несло какой-то падалью. — А чем это воняет так гадостно? — спросил он, растерянно переводя взгляд с одного монаха на другого.

— Непонятная хвороба поразила нас, — любезно пояснил брат с колокольчиком. — Вот, звоню, чтобы люди не заразились. У двоих братьев желвак в паху набух. Опасаемся, как бы не чума это была. Жаждем благословения патриарха нашего Пирра получить. Только оно исцелит нас.

— Да чего вы приперлись сюда, окаянные! — взвизгнул старичок и отпрыгнул в сторону со скоростью испуганной лани. — Вон отсюда убирайтесь! Вон!

— Да неужто ты в помощи страждущим откажешь? — несказанно удивился его собрат. — Не по-христиански это! Впрочем, ты можешь за нас в своей келье помолиться.

— Аспиды проклятые! — верещал старик, показавший неимоверную для его лет скорость. — Да чтоб вам пусто было! Братья! По кельям прячьтесь! Чума-а-а! — услышал Миха (а это был он) из коридоров монастыря. Стража тоже куда-то сбежала, хоть и был ее тут неполный десяток. Не нужно больше. Дворцовый квартал охраняло пять тысяч мечников, чьи посты стояли каждую сотню шагов.

— Василевса убили! — раздался вдруг на улице протяжный крик, полный тоски, а за ним еще один, и еще.

— Убили! Пропали мы, несчастные! — голосили за воротами, и эти слова, словно пожар, побежали по всему городу, проникая в каждый дом и в каждую лавку.

За воротами заметались какие-то люди, зазвенели амуницией исавры-экскубиторы, а красавцы-схоларии, не понимая, что за шум, перекрыли входы и выходы во дворцы. Где-то вдалеке ударил набат, знаменуя собой самое страшное, что могло случиться в Константинополе — бунт черни. Бунт, который всегда начинался на ипподроме, а заканчивался резней и грабежом купеческих складов. Странные паломники перекрыли ворота монастыря толстым брусом, а потом с видимым облегчением выбросили из-за пазухи куски гниющего мяса. В один миг они превратились в воинов, занявших все входы и выходы. Откуда-то у них в руках появились длинные ножи, спрятанные до этого под рясами.

— Первый, второй и третий десяток за мной! — скомандовал Миха и вошел в крыло монастыря, что служило покоями патриарха.

Воины, которые следовали за ним, хватали всех встречных монахов, вязали их, затыкая рты и сажали в трапезной. Впрочем, большая часть уже спряталась в кельях, где воины их и запирали, расставляя собственных часовых. Стражников, охранявших подворье, скрутили тоже. Они и понять ничего не успели. Бедолаги не ожидали такой подлости.

— Сакелларий кто? — Миха прохаживался вдоль ряда монахов, глядевших на него волком.

— Гореть тебе в аду! — выкрикнул один из них, брызгая во все стороны слюной. — Святую обитель ограбить решил!

— С чего бы это мне гореть? — Миха даже немного обиделся. — Из имущества обители никто и ржавого гвоздя не тронет. А что касается грабежа, то здесь не церковные деньги сложены, святой отец. И ты это лучше меня знаешь. Ключи давай сюда!

— Не дам! — завизжал сакелларий. — Хоть режь меня! Проклинаю тебя, безбожник! Анафему тебе пропоют! Так и знай!

— Да плевал я на твою анафему, — хмуро посмотрел на него Миха. — Ты и патриарх твой — проклятые еретики-монофелиты. Я подотрусь анафемой твоей! Я истинно православный, и верую так, как мне отец покойный завещал и старцы афонские. Они вашу ересь не приемлют тоже. Так что пасть закрой, сволочь, пока я зубы тебе не вышиб.

— Ключи не отдам, — насупился монах. — Лучше убей меня!

— Кузнеца сюда! — вздохнул Миха, добрым словом помянув про себя Косту, который нечто подобное предполагал с самого начала. И в том списке, который он отдал Вацлаву Драгомировичу, кузнец фигурировал. И не абы какой, а немой. Для Тайного Приказа это проблемой не стало. Отыскали и такого.

— Ищем запертые двери и вскрываем их по очереди, — скомандовал Миха и пошел по коридору, показывая жестами кузнецу, что нужно сделать.

Большую часть запоров вынесли ударом плеча, а вот последняя дверца не поддалась. Низкая, в три локтя с половиной, окованная медным листом, она располагалась в опочивальне патриарха. Ей-то и занялся кузнец, который достал из поясной сумы свою снасть. Кузнецы делали замки, и они же могли их открыть, подобрав нужную бородку.

А за стеной монастыря творилось форменное безумие. Горожане, потрясая кулаками, шли в цирк, где и бесновались, требуя показать им императора Константина. Пока бунта не было, а значит, еще не лилась кровь. Но это только пока. Мечники-исавры занимали все подходы к дворцам, приготовившись отражать атаку разъяренных болельщиков, забывших на этот раз свои распри. И синие, и зеленые сегодня оказались заодно. Недовольство черни часто заканчивалось ничем, и командиры дворцовой стражи прекрасно знали нрав горожан. Да и император был еще живой, и прямо сейчас спешно одевался, чтобы по длинной галерее, соединявшей Большой дворец с ипподромом, пройти в кафизму, роскошно убранную императорскую ложу. Он выглядел очень слабым, но свой священный долг осознавал, а потому шел к народу, похожий на бледную тень. Его поддерживали под локти два евнуха. Император Константин III, муж двадцати девяти лет от роду, был совсем плох.

А в монастыре великомученика Георгия замок в патриаршей келье поддался, наконец, злоумышленникам и впустил их в святая святых империи. В место, где стояли сундуки, полные золотой монеты. Сколько тут было, никто не знал, а потому Миха сказал взводному:

— Стах! Заплечные мешки сюда! И первый десяток в помощь!

Немой кузнец, который даже за сердце схватился, увидев такое богатство, понял команду правильно. Он взял в руки ломик и начал срывать замки с сундуков один за другим. А их тут оказалось множество, больших и маленьких. У воинов в руках появились деревянные черпаки, которые они наполняли доверху, снимая излишек ладонью. Примерно пять сотен за раз. Двадцать черпаков в каждый. Когда мешок, оказавшийся внутри кожаным, наполнялся доверху, Миха завязывал его намертво хитрым узлом, да так, что узел тот можно было только разрезать.

Воины подходили по одному и, крякая от натуги, надевали мешки на плечи. Десять тысяч солидов — это вам не лягушонок в луже пукнул. Взрослая баба, если окажется тоща, может весить столько же. Миха же в это время делал пометки острой палочкой на восковой табличке. Он считал.

— Один миллион шестьсот семнадцать тысяч пятьсот… пятьсот с чем-то! — бурчал он. — С чем-то! С чем-то??? Золото ковшами считаем! Да чтоб я сдох! Уходим! Время!

Они долго возились тут, пока народ бесновался в цирке. Могучий кузнец даже взопрел, вскрывая один сундук за другим. А в городе уже вовсю бил набат, ведь пока добрые горожане ликовали, увидев живого и почти здорового василевса, бродяги и босяки, вылезшие изо всех щелей, начали грабить дома самых богатых купцов и склады в восточных портах. Дворцовая стража бросилась туда, где уже полилась кровь и загорелись первые дома. Ночной хозяин города начал отрабатывать контракт, пустив в расход всю свою армию.

Монахов и стражу связали, монастырь заперли, а толпа ряженых егерей двинула на запад, в Юлианову гавань, где их ждал огромный пузатый зерновоз. К нему-то и пошли воины Тайного Приказа, увидев, как с него сбросили сходни.

— Ничего не забыл, паренек? — услышал Миха негромкий голос позади.

— Товар покажи, — повернулся он к солидному, и даже благообразному человеку в неплохом таларе поверх шелковой туники. Глыба выглядел как торговец средней руки. Не богач, но и уж точно не бедняк. Купец, каких много в каждом порту.

— Смотри, — усмехнулся тот.

Двое крепких, бандитской наружности, мужиков вывели вперед Косту, прижав к его бокам внушительных размеров ножи.

— Товар устраивает, — без тени улыбки кивнул Миха и махнул рукой. Пятеро воинов молча сбросили свои мешки с плеч к его ногам и поднялись по сходням на корабль.

— Сорок девять тысяч. Пересчитывать будешь? — все так же серьезно спросил Миха, а мнимый торговец вскрыл каждый мешок, сунул туда руку и кивнул своим людям. Косту толкнули в сторону Михи.

— Поверю на слово, — ответил Глыба. — Пока, парни! С вами было приятно иметь дело. Хотел было прирезать вас на прощание, но не стану. Боюсь, не уйти мне, слишком уж вас много. Если эти люди — монахи, то я Сигурд Ужас Авар. От них же кровью за милю разит.

— И тебе не хворать, — помахал рукой Коста удаляющимся головорезам, груженым императорским золотом. — Уф-ф!

Коста сел на прямо на землю, ноги его не держали. Он махнул рукой, и зерновоз ударил веслами, чтобы уйти в море и уже там поставить парус.

— Думал, помру от страха, — честно сказал он. — Нет, ну до чего острожная сволочь. Заложника ему подавай. Неужели такому достойному человеку, как я, нельзя поверить на слово, а? Корабль его отследили?

— А то! — усмехнулся Миха. — Легко! Он в западных портах такой один был.

— Который в Севилью плывет? — уточнил Коста.

— Да вот еще, — фыркнул Миха. — Он же не дурак. Корабль его поплывет в Газу. И во всех портах на этом берегу нашелся всего один хеландий, который наняли две недели назад. Он стоит пустой, без товара, и отплывает как раз сегодня. В восточных портах мы искать не стали. Он не пойдет с такой кучей золота через весь город, где начался бунт.

Час спустя.

— Вина! Еще вина неси! — орали в трюме шестеро мужиков, пьяных от невиданной удачи, что свалилась на их головы. Они ведь не верили. До самого последнего момента не верили. И лишь когда Константинополь оказался в миле от кормы корабля, на них накатило бесшабашное веселье. А еще они увидели пару бочонков вина, которое команда приберегла для себя, и не утерпели.

— Сорок нуммиев за кувшин, господа, — сказал матрос, щеголявший довольно заметным акцентом. Впрочем, на это никто ни малейшего внимания не обратил. В портах какой только сволочи не встречалось. В разных концах империи говорили по-своему.

— Неси, — Глыба бросил на стол горсть мелкого серебра, которое матрос собрал с униженными поклонами.

Кувшин появился через минуту, а еще через минуту оказался пуст. Матрос, который вскоре любовался на шесть трупов с синеватыми лицами, усмехнулся, обнажив неполный набор зубов. Он сказал сам себе.

— Ну надо же! Думал, придется ночью прирезать. А тут вон оно как удачно получилось.

Он поднялся на палубу и приказал бледному, как мел, кентарху корабля.

— Тела в море! А потом к берегу правь! К Галате пойдем!

Перепуганный командир хеландия торопливо закивал и погнал в трюм матросов. Этот человек пришел к нему за час до отплытия и произвел на него такое сильное впечатление, что несчастный моряк тут же согласился взять его на борт. Тем более что жутковатый гость бросил ему полный кошель серебра, который перекрывал его потери примерно втрое.

Совсем скоро корабль вошел в залив Золотой Рог, медленно взбивая веслами спокойную, словно в пруду воду. Хеландий жался к восточному берегу, где не было портов, а значит, не было и чиновников-коммеркиариев. Ближе к северной оконечности залива от берега сорвалась небольшая лодчонка и направилась к кораблю.

— Мне пора, — любезно ощерился Волк и бережно передал мешки с золотом Косте и Михе. — Бывайте, парни! — это он сказал матросам.

— Ну, с богом! — выдохнули Коста и Миха и поплыли к берегу, заросшему густым лесом. Места там были пустынные, ведь именно здесь прятались славяне на своих лодках-однодеревках во время последней осады Константинополя.

— Ну и что мы со всей этой кучей делать будем? — спросил Волк, озадаченно глядя на гору золота, что причиталась ему лично. На каждого вышло по шестнадцать с половиной тысяч солидов. Огромное состояние, иному сенатору впору.

— Закопать надо, — ответил Коста. — Деньги это честные. Мы их у вора и душегуба взяли, но что-то мне подсказывает, что болтать об этом не стоит.

— Да и я тоже так думаю, — почесал башку Волк. — И вроде клятву не нарушил, и вроде как лучше скромность проявить. Расходимся и прячем, потом разбегаемся. Если понадоблюсь, найдете. Я в Константинополе до осени остаюсь с десятком парней.

— Это еще зачем? — удивились Миха и Коста.

— Много будете знать, скоро состаритесь, — ласково ощерился Волк. — Хотя нет… Даже состариться не успеете.

— Значит, расходимся и закапываем, — кивнул Коста. — Как же мне это донести только? Перебежками потащу!

— Слушай, — спросил его Миха. — А все-таки, что мы с такой кучей золота делать будем, а? Ведь не может такое богатство из ниоткуда взяться! Вопросы пойдут. Скажи, хозяин! Ты же точно знаешь, что делать нужно!

— Знаю, конечно, — ответил Коста. — Я скоро женюсь. И моя невеста будет очень, очень, очень богата. Даже богаче, чем я.

В то же самое время. Май 641 года. Герцогство Сполето. Италия.

Виттерих оказался прав. Герцог Сполето не мог больше держать этот город в осаде. Гвалт и ругань в лагере германцев стояли такие, что даже отсюда слышно было. Видимо, до них дошло, что пока они сидят тут, их собственные дома горят синим пламенем, а семьи изводят под корень. А еще пришла весть, что короля Ротари растерзал на охоте кабан, а это и вовсе переворачивает с ног на голову всю местную политику.

— Ну вот, — удовлетворенно произнес Виттерих, глядя на всю эту суету с высоты башни Атернума. — Либо они сейчас на стены полезут, либо переговоры запросят. Если переговоры, то у них все плохо. У Теуделапия — точно. Войско его вот-вот разбежится.

— В Сполетии что, совсем никого нет? — спросил его Валерий.

— Почему нет? — удивился Виттерих. — Младший сынок Вахилап с конницей словен гоняет. У него сотен пять точно есть, и бойцы там отменные. Мы как-то сцепились с ними, когда я в Равенне в клибанариях служил. Так еле ноги унес. А! Я уже тебе это рассказывал.

— А Тразимунд, старший сын, не придет? — заинтересовался Валерий. — Он же в Беневенто, граф Капуи.

— Не знаю пока, — Виттерих задумчиво гонял соломинку из одного угла рта до другого. — Иди доспех надевай. Все-таки будут переговоры. Вон, смотри, ветками машут.

Едва уняв сердце, которое бешеным зайцем норовило выпрыгнуть из его груди, Валерий натянул нарядную бригантину, которую дал ему поносить Витерих, подпоясался мечом, который бил с непривычки по ногам, и надел на плечи алый плащ. Теперь он сам себе казался консулом и триумфатором, который идет принимать капитуляцию варварского князька. А такого роскошного доспеха, обтянутого разноцветной парчой, не было и у его предков-полководцев. Эта мода только недавно пошла в Братиславе и еще не добралась до захолустной Италии.

С той стороны шли пятеро во главе с герцогом Теудалепием. Ворота Атернума со скрипом отворились, и оттуда вышла такая же делегация, из пяти человек. Это были дружинники Виттериха, отборные бойцы, у которых, в отличие от других, к тому же присутствовала некоторая толика разума. Воины свиты встали шагах в двадцати друг от друга, опираясь на копья, а Теуделапий пошел вперед, навстречу Валерию. Немолодой, но крепкий герцог удивленно смотрел на патриция, оглядывая его роскошное одеяние со смесью зависти и презрения. Сам он был одет весьма просто: в пластинчатом доспехе и грубом зеленом плаще.

— Чего ты хочешь, парень? — хмуро спросил он, когда они остались наедине. — Я помню тебя, я ведь сам бил тебе морду за наглость. Я готов выплатить виру. Только не говори мне про кровную месть, я даже смеяться не стану. Ты пришел за деньгами, и я готов тебе их дать. Как только мы договоримся, ты уведешь этих дикарей с моей земли.

— Во-первых! — громко заявил Валерий и гордо выпятил грудь. — За нанесенное мне оскорбление ты выплатишь мне виру — три тысячи солидов.

Сумма была совершенно чудовищная, но Теуделапий молчал, только сопел, как кабан перед прыжком, а его лицо медленно наливалось кровью.

— Во-вторых, — продолжил Валерий, — ты вернешь мои земли и земли моих родственников. Тут у моего рода была огромная латифундия.

— В-третьих, — заявил патриций, — ты принесешь мне извинения при всём своем войске.

Он хотел было добавить и четвертое требование, которое заключалось в публичном целовании его, Луция Валерия Флакка, сиятельной задницы, но не успел. Герцогу хватило и первых трех. И он с непостижимой для его возраста и сложения резвостью прыгнул вперед и ударил патриция ножом в живот. Огромный сакс лязгнул о пластины бригантины, и герцог застыл с выражением недоумения и обиды на лице. Впрочем, оно длилось совсем недолго, потому что в грудь его ударило копье, которое бросил Бруно, дружинник, стоявший позади патриция.

— Священный обычай рушишь, сволочь! На переговорах напал! — заревели воины Виттериха и бросились на свиту герцога Сполето. Тот сам, сбитый на землю, уже кряхтя поднимался на ноги, и выражение его лица не сулило Валерию ничего хорошего. Крепкий ромейский доспех выдержал могучий удар копья, лишь одна пластина улетела в сторону. Но такой бросок запросто мог сломать пару ребер, и тут уже никакой доспех не поможет. Юшман разве что.

— Руби его, олух! Чего смотришь? Живо! — рявкнул Бруно Валерию, и тот выхватил меч и неумело ударил поднимающегося герцога, ранив его в шею.

— Ногу ему подсеки! — подсказал тот же воин. — А потом добей.

Так Валерий и сделал. Он секанул герцога по голени, а когда тот взвыл и рухнул наземь, неумело ткнул его в шею. Он смотрел во все глаза и не верил сам себе. Герцог Теуделапий был мертв.

— Голову ему отруби, — скомандовал тот же воин. — Мы ее со стены показывать будем.

Делегация переговорщиков забежала в ворота крепости, на крюки которых упал толстенный брус. Ошалевший патриций так и стоял с вытянутой вперед рукой. В ней Валерий держал отрубленную голову, и он никак не мог прийти в себя. Обрубок шеи сочился кровью, которая капала в сухую пыль городской улицы. Бруно подошел к Валерию и схватил страшный трофей за бороду.

— Дай сюда! На башне уже шест установили, надо лангобардам твою добычу показать.

— Так его светлость всё знал? — промямлил Валерий, у которого подогнулись ноги.

— Мое дело маленькое, — пожал плечами Бруно. — Мне сказали копье бросить, когда тебя убивать начнут, я и бросил. А кто там и что знал, мне неведомо. А ты, парень, чего ждал-то вообще? Что герцог лангобардов, у которого войско бунтует, будет какие-то там обычаи соблюдать? Вот ты чудак, право слово!

— Ну что, герой! — Виттерих, который подошел к ним, улыбнулся Валерию, блеснув белоснежной ниточкой зубов. — Скоро отряды словен подойдут сюда, да еще и подкрепление ждем. Вот тогда-то и повеселимся по-настоящему!

Виттерих протянул ему кубок, который Валерий опрокинул в себя махом, не заметив вкуса.

— Что? — сочувственно посмотрел на него герцог. — Никогда так близко собственную смерть не видел? Привыкай, парень. И ты это… бригантину мою верни. Я ее в штопку отдам. Так и знал, что эта деревенщина купится.

В то же самое время. Префектура Египет.

Время жары, самое дрянное время года в Египте. Тут не знали привычного лета, осени, зимы и весны. Эти слова не имели ни малейшего смысла в этой земле. Тут все подчинялось ритму, который задавала великая река. Время высокой воды, время всходов и время жары. Оно же — время низкой воды. Вот те времена года, которые были понятны египтянам. И прямо сейчас лютовало безжалостное солнце, ярость которого стоически терпел повелитель этой земли, великий князь Самослав.

— Тебе и правда нравится тут, сын? — спросил он, когда кавалькада всадников миновала очередной город Дельты. Вавилон Египетский станет самой южной точкой его путешествия. Оттуда они повернут на север, к Пелузию.

— Правда, — серьезно кивнул Святослав. — Я не хочу уезжать отсюда, отец. Мне хорошо здесь, я привык к этой земле. Я полюбил ее. Я даже великого Сфинкса приказал расчистить.

— А что с ним не так? — удивился князь, который видел эту статую когда-то бесконечно давно.

— Так он же песком засыпан был, — недоумевающе посмотрел на него Святослав. — Одна голова торчала. Тут никто и не знал, что там тело и лапы есть. Местные уже и забыли историю своей страны.

— Молодец, — одобрительно кивнул князь. — Объяви награду. Пусть тебе несут папирусы и старинные изделия. Плати за золото вдвое по весу. Тогда никто его плавить не будет. И запрети грабить старинные могилы.

— Хорошо, — кивнул Святослав. — Я тут такой же музей открою, как у тебя в Братиславе. И я уже приказал собирать старинные рукописи.

— Что с посадкой сахарного тростника и хлопка? — спросил князь.

— Мы создали два общества на паях с купцами, — ответил Святослав. — Как ты и велел, отец. Пока рано говорить о результатах. Мы пробуем, подбираем места для посева. Подбираем способы посадки и полива. Нужно несколько лет, чтобы наладить эту работу.

— Сахар и хлопок заменит тебе торговлю пряностями, — сказал Самослав. — Я помню твои слова. Ты хочешь оставлять здесь часть пошлин, но я не могу тебе этого позволить. На Египет и так потрачены огромные средства, и пока я не получил назад ни копейки. Учитесь жить на свои, сын.

— Неужели какие-то сладости и обычное волокно даст такие деньги? — не поверил Святослав.

— Ты еще удивишься, — уверил его князь. — Если мы не позволим никому больше их выращивать, то все порты Средиземного моря ваши. Торгуйте свободно. Европа переварит любые объемы. А хлопок… Хлопок — это не только ткань. Это нечто гораздо большее. Но не сейчас…

— А если мы заберем золотые копи в Нубии и Аксуме, то и вовсе крепко станем на ноги, — задумчиво сказал Святослав.

— Главный источник золота не здесь, сын, — покачал головой князь. — Он в Мали. Если твоим внукам удастся добраться до него, то могущество нашей семьи станет безграничным. Римские императоры покажутся пылью у наших ног.

— Мали? — наморщил лоб Святослав. — Что это за земля?

— Это на западе Африки. Я покажу тебе на карте, — ответил ему князь. — Но пока прямого пути у нас туда нет. Для этого должны произойти кое-какие события. И они уже происходят. Мы работаем над этим. Точнее, работает императрица Мартина. Эта дура с ослиным упрямством насаждает догматы монофелитства. Для нее это плохо закончится, а для нас, наоборот, закончится хорошо. Так мы получим выход к золоту Мали.

— Я не понимаю, отец, — растерялся Святослав. — Какое отношение имеет вера к золотым копям в заднице мира.

— Да самое прямое! — расхохотался Самослав. — Думай, префект! Считай, что это твое домашнее задание.

Они въехали в ворота города, который служил ключом к Нижнему Египту. Не случайно его развалины стоят на территории Каира. Он защищает путь вверх по Нилу. Он защищает вход в Дельту. И он защищает вход в Великий канал, расчищенный трудами Святослава.

Кавалькада всадников в пропыленной одежде проследовала до дворца наместника провинции, где князь с сыном и расположились. Типичный одноэтажный дом из обожженного кирпича с крошечными окошками и крытым черепицей внутренним двором распахнул им свои ворота, в которых и исчезла полусотня всадников в броне. Люди, стоявшие вдоль улицы от самых крепостных стен, начали расходиться по домам и лавкам. Они увидели истинного повелителя этой земли, страшного колдуна Севера. Они сорвали глотки, приветствуя и его, и молодого князя, которого здесь, по усвоенной столетиями привычке называли цезарем и игемоном.

Самослав вошел во дворец и поморщился. Что нашел его сын в этой земле? Тонкий слой пыли покрывал все вокруг. От здешнего песка, который нес ветер со стороны пустыни, спасения не было. А ведь пустыня — вот она! Полчаса пути отсюда. Весь огромный и густонаселенный Египет — всего лишь ничтожная полоска земли вдоль берега великой реки.

Бесшумные слуги, движущиеся словно тени, зажгли масляные светильники, в мгновение ока накрыли стол и поставили кувшины с вином. Управляющий хозяйством бестрепетной рукой налил себе первый кубок и выпил его на глазах князя и его сына. И только после этого налил им самим. Князь шевельнул рукой, и слуга, склонившись, попятился назад, пока резные двери не закрылись за ним. А Самослав продолжил разговор, который вел с сыном уже не первый день.

— Ты мой наследник, — жестко сказал Самослав. — Ни слова, ни полслова никому о своей любви к Египту. Ты префект самой большой провинции и второй человек государства. Если хоть кто-то заподозрит, что ты можешь остаться здесь навсегда, на меня начнется охота. Бериславу князем не быть, Кий слишком кровожаден, а Владимир младший из всех, сын римлянки. Бояре и ханы не примут его, пока есть старшие сыновья. Я полностью осознаю, что твой отъезд отсюда сейчас невозможен. Но это решение ослабляет мою власть в словенских землях.

— Но ты уже знаешь, что делать? — вопрос Святослава звучал вовсе не как вопрос. Скорее, как утверждение.

— Скажем так, — поморщился Самослав. — У меня есть кое-какие мысли, как организовать власть в будущем. Она не может замыкаться на одном человеке, иначе слишком многое будет завязано на конкретные личности. А это очень опасно. Если к власти придет не тот человек, случится настоящая катастрофа.

— Как Фока у ромеев? — задумчиво произнес Святослав. — Если бы не этот пьяница, арабы так и сидели бы в своих песках и пасли верблюдов. А между персами и римлянами царил бы мир. Мария, дочь императора Маврикия и жена шахиншаха Хосрова Парвиза, ни за что не допустила бы той бойни.

— Именно так, — кивнул Самослав. — Я открою тебе секрет, сын. Я сомневаюсь, что хоть кто-то удержит в одном кулаке настолько разные земли. Слишком далеко все зашло.

— Но почему? — удивился Святослав. — У арабов же получится. Ты сам сказал.

— А разве я пророк Мухаммед? — грустно усмехнулся князь. — Такие люди, как он или Иисус рождаются раз в тысячу лет. А всего лишь обычный человек. Мне не дано зажечь в людях подобный огонь. И я полностью отдаю себе в этом отчет. Я не хочу, чтобы мои сыновья и внуки резались почем зря, отбирая друг у друга ничтожные клочки земли. Тогда мусульмане, ромеи и франки сметут вас по одному. Этого никак не может понять твоя мать, которая интригует напропалую, пытаясь выкроить царство каждому из своих сыновей.

— Мою мать считают языческой богиней, — осторожно ответил Святослав. — Ее влияние на людей огромно.

— И пока я ничего не могу с этим сделать, — кивнул князь. — Да и не хочу, если честно. Она довольно сильно мне помогает. Никто не может в одночасье переделать миллионы людей. Это никому не под силу, даже таким титанам, как Умар ибн Хаттаб… Великий человек! Те, кто придут ему на смену, не станут даже слабым его подобием. Их вера сильна, но мусульмане потратят не одно столетие, пока станут главной силой в своих же собственных землях. Они делают ставку на низкие налоги, понятные законы и свободу торговли, и у них все неплохо получается.

— Римскую империю в старых границах восстановить невозможно, — нахмурившись, посмотрел на него Святослав. — Слишком далеко разошлись народы и веры. Но если мы потеряем Египет, то потеряем торговлю с Индией. Мы потеряем, а другие приобретут. Мы станем слабее и вскоре проиграем. Так как нужно поступить, отец?

— Ты узнаешь это в свое время, — ответил Самослав. — Также, как и я. Пока еще будущее слишком туманно. Карты главным игрокам еще не розданы, но скоро очень многое изменится. Ты, как мой наследник, должен знать одно: Египет мы потерять не можем. Он — основа наших доходов. И он страховка на случай голода.

— Голода? — наморщил лоб Святослав. — Но благодаря тебе Словения не голодает, отец. Рыба есть, зверя много. Земли и соли полно.

— Пока, — ответил Самослав. — Ты забыл сказать «пока». Да, пока всего этого много, но через сто лет людей станет столько, что голод будет нашим постоянным спутником. Потому-то мне нужен Тергестум. Потому-то я и восстанавливаю дорогу оттуда до Белграда и Солеграда. В случае неурожая отсюда пойдут корабли в метрополию.

— А если голод придет сюда? — испытующе посмотрел на отца Святослав. — Низкая вода случается здесь каждые семь лет. Если вывезти отсюда зерно, люди умрут от голода.

— У вас должны быть сделаны запасы, — ответил князь. — И вы получите зерно из Ольвии и Херсонеса. Там отличные черноземы. Я уже договорился с болгарами.

— Это не Римская империя, отец! — воскликнул Святослав, в голове которого не укладывалось то, что он слышал. — Это что-то совсем иное! Что же ты хочешь построить?

— Я? — невесело усмехнулся Самослав. — Я один не сделаю ничего. Мне одному это не под силу. Это работа лет на сто. Я только положу первые камни в фундамент этой стройки. А строить будете вы, мои дети. Вы, ваши дети и ваши внуки. И я молю всех богов, какие только есть, чтобы у вас хватило мудрости и терпения для этой работы.

В то же самое время. Май 641 года. Королевство Британия.

Полосатые паруса датчан покрыли гавань города Кантваребурга. Только сейчас это ни у кого не вызывало прежнего ужаса. Пришли свои: союзники и даже родственники. Сам Эйнар Который Сжег Руан прибыл в гости к сыну и прихватил с собой целую армию.

— Отец? — раскинул свои медвежьи объятия Сигурд. — Ты здесь? А я думал, ты бьешься в Нортумбрии!

— Нашел дурака! — усмехнулся Эйнар. — Меня же там ждут! Все ценное уже вывезли вглубь острова, а берег патрулируют отряды воинов. Я пришел за добычей для своих парней, а не для того, чтобы разбить лоб о стены Беббанбурга. Кстати, сын, что это за дурацкое имя для города?

— Прошлый король Дейры город в честь жены назвал, — развел руками Сигурд. — Бебба ее звали. Любил он ее.

— Вот дерьмоеды! — Эйнар даже сплюнул от возмущения. — Никогда не понимал этих англов. И что у них в головах?

Королевский дворец, то есть огромный сарай, крытый потемневшей деревянной дранкой, едва вмещал всех гостей. Ярлы данов и альдерманы британцев расположились рядом и пили вино, запасы которого уменьшались прямо-таки устрашающими темпами. Во главе стола сидел Сигурд и его отец, который уже перешагнул на седьмой десяток. Эйнар был очень стар. Стар до того, что лицо его прорезали глубокие морщины, а крепкие плечи опустились вниз. И борода, и тщательно расчесанные волосы с годами поседели, приняв ярко-серебряный цвет. Только глаза его оставались молодыми и горели пьяным задором.

— Сигурд! — встал конунг. — Сын! Мое сердце разрывается от гордости! Ты прославил себя. Ты прославил своего отца! Ты прославил нашу землю! А теперь ты стал королем. Я горжусь тобой!

Ярлы заревели, опрокинув в себя кубки, а Леутхайд напряженно вглядывалась в лица пирующих. Это был уже далеко не первый тост в честь ее мужа. Что-то не давало ей покоя, и она сама пока не понимала, что именно. Хотя… Да вот же оно! Болли! Младший брат короля мрачнел с каждым тостом и пил молча, сверля ее мужа ненавидящим взглядом. Вот оно!

— Княгиня Мария, спасибо тебе! — прошептала Леутхайд. — Ты же предупреждала меня, что именно так все и будет. Яд зависти разъедает братскую любовь. Ты говорила, что нет врагов хуже, чем родные братья, которые не могут поделить славу и власть.

И она толкнула локтем мужа, который расплылся в улыбке, словно кот, слушая славословия, льющиеся на него со всех сторон. Сигурд повернулся и посмотрел на нее непонимающим взглядом.

— Когда я встану сказать тост, — шепнула она ему, — не вздумай меня перебить. Молчи и кивай, что бы я там ни говорила.

— Что-то случилось? — непонимающе глянул на нее Сигурд.

— Пока нет, — покачала головой королева. — Но скоро может случиться.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, жена моя, — пристально посмотрел на нее Сигурд и отвернулся к гостям. Там как раз встал пьяный в дым альдерман Хосса, который излил такой поток славословий, что и сам запутался в собственных словах.

— Давайте выпьем за короля Сигурда… — снова встал Эйнар, и это стало последней каплей. Болли Горелая борода вскочил со своего места, чуть не лопаясь от злости.

— Сигурд! Сигурд! Сигурд! — заорал он. — Разве у тебя один сын? А я? Это же я привел сюда корабли! Я сжег флот ромеев в Равенне и у Константинополя! Я бил арабов в Египте! Про меня ты скажешь сегодня хотя бы слово?

В зале установилась гробовая тишина, а Эйнар хватал воздух ртом, словно рыба, выброшенная на берег. Он начал медленно багроветь и хотел было ответить, но Леутхайд встала и подняла кубок.

— Болли Горелая борода! Любимый брат моего любимого мужа! Почему же ты не рассказал своему отцу, что скоро возьмешь на копье Зеленый остров? Почему не сказал, что просто помогаешь старшему брату завоевать свое королевство? Не твой отец виноват сейчас, а ты сам! Ты и твоя скромность! — Леутхайд повернулась к свекру. — Конунг Эйнар, твой сын Болли завоюет Зеленый остров, который тамошние скотты называют Эйре, а саксы — Ирландия. Но Сигурд попросил его пока остаться с нами и помочь в будущей войне. Потому что нет моряка более умелого, чем знаменитый ярл Болли Горелая борода. И в Словении, и в Романии знают его имя. Воины страшатся его, а женщины хотят от него детей! Так поднимем же кубки за Болли, грозу морей и повелителя огня!

— Это что, правда? — растерялся Эйнар, переводя взгляды с одного сына на другого.

— Да! — рявкнул Болли и ударил кулаком по столу. — Да! Все так и есть! Я помогу старшему брату, а потом пойду и заберу свое королевство!

— Тогда поднимем же этот кубок за моего младшего сына! — заревел в восторге конунг. — Мой старший сын Харальд наследует Данию. Сигурд мечом взял Британию. А Болли станет конунгом Зеленого острова! Я самый счастливый отец на свете! Обещайте, сыновья, что мой курган будет высочайшим в этой земле. И что отправите со мной в Валхаллу две сотни трэллей, не меньше! Я не хочу остаться без слуг после смерти!

— После смерти? — наморщил лоб Сигурд. — Я что-то не пойму…

— Я пришел сюда, чтобы погибнуть в бою, — торжествующе сказал Эйнар. — Я стал так стар, что того и гляди помру в собственной постели, если слишком сильно пёрну. А я хочу попасть в Валхаллу, и пировать там с храбрецами. Не для того я прожил такую длинную жизнь, чтобы подохнуть позорной смертью. Что же тут непонятного?

— Какой достойный поступок! — восхитился Сигурд. — Я тоже так сделаю, когда стану стар, как ты. Сниму свой доспех и брошусь в бой с одним топором. Пойдем на север вместе, отец! Эссекс, Мерсия, Восточная Англия и Нортумбрия ждут нас. Мы порвем их в клочья!

— А я потом наберу парней и поплыву на Зеленый остров, — торжествующе заорал Болли. — Только помогу сначала старшему брату! А то он без меня ни хрена не может! Иди ко мне, дубина, дай я обниму тебя!

Пьяный Сигурд обнимался с не менее пьяным Болли, а Эйнар подошел сзади к Леутхайд и наклонился к ее уху.

— Спасибо, дочка! Это было красиво. Последнее дело, когда родные братья рвут другу глотки из-за зависти.

Леутхайд молча кивнула. Она была полностью довольна собой. Она давно готовила что-то подобное, да только повода не было. Болли с каждым днем все больше и больше превращался в занозу в заднице, и она давно уже мечтала избавиться от него. И прибрать к рукам его владения тоже, чего уж греха таить. Ведь земель у новоявленного герцога Суссекса совсем немало, и это были самые лучшие земли. Они точно ей пригодятся. Она высадит там виноградники.

Пару недель спустя. Лунденвик. Королевство Эссекс. (в настоящее время — Олдрич, район Лондона).

Крошечному королевству восточных саксов армии вторжения противопоставить было нечего. Король Сигиберт Малый, почитавший старых германских богов, вывел свое войско на битву и героически в ней погиб. Старые боги не помогли ему. Совокупная мощь юга, усиленная данами конунга Эйнара, смела ополчение Эссекса. Король сложил голову в бою, войско разбежалось, а альдерманы саксов, распечатав родовые кубышки, поехали договариваться со своим новым королем. Армии Мерсии, Нортумбрии и Восточной Англии, которых они призвали на помощь, еще не явились. Май же! Сеяться нужно. Сигурд и Эйнар, не мудрствуя лукаво, решили подождать их здесь. Все лучше, чем гоняться за ними по всему острову.

— А чего они в Лондиниуме не живут? — недоумевал Эйнар, оглядывая руины убогого Лунденвика. Даны спалили его дотла. — Хороший же город. Был когда-то…

— Да я и сам не пойму никак, — пожал плечами Сигурд. — Дикие люди, отец! Такая красота пропадает!

Римский город стоял на милю восточнее[1] саксонского Лунденвика, и людей там почти не было. Пара сотен человек — не в счет. Рыбаки, потомки римских горожан и несколько купцов, которые показали деревянную пластину со звездой. Даны плюнули и отстали от них. Связываться с компаньонами конунга Само дураков не было. Великий князь скор на расправу.

Город забросили, но стены его стояли во всей своей красе. Лишь кое-где на его башнях, что были высотой в пятнадцать локтей, зацепились семена вездесущего вяза, которые проросли и начали рвать камень своими корнями. Шесть ворот старого города сгнили, оголив кладку римских арок, а дороги заросли травой так, что их почти и видно не было. Тем не менее, этот город все еще хорош, и Сигурд бродил по его развалинам, прикидывая, что если его расчистить и срубить кустарники, затянувшие своими ветвями горы битого кирпича, то здесь будет совсем неплохо. По крайней мере, крепость-то прекрасная! Лучшая из всех, что остались на острове. И построена она до того добротно, что простоит еще больше тысячи лет, пока ее не снесут за ненадобностью.

— Король! Король! — гонец бежал из лагеря со всех ног и едва смог перевести дыхание. — Разведка пришла! Войско англов стоит в дне пути, а король Мерсии — в паре дней!

— Разобьем их по одному, сын? — Эйрик внимательно посмотрел на Сигурда.

— Пусть соединят войска, — усмехнулся король. — Вдруг разбегутся. Лови их потом по лесам и болотам!

— Я и не ждал другого ответа! — восхитился Эйрик и ткнул рукой вдаль. — Видишь во-о-он тот холм? Вот там меня похорони. И не меньше двухсот трэллей! Запомни! Иначе, когда попадешь в Валхаллу, я тебя отделаю по первое число!

— Клянусь, отец! — с любовью посмотрел на него Сигурд. — Я похороню тебя как подобает! И ни одна сволочь не посмеет достать из твоей могилы меч. Я об этом позабочусь.

Войска англов и саксов собирались неделю. Они прощупывали оборону захватчиков, но Сигурд выбрал отличное место для битвы, на возвышенности, и уходить отсюда не хотел. Он выгреб все зерно из Эссекса и перебил почти всю ее знать. Он не стал договариваться с ними. Ему нужны их земли с крестьянами-керлами, а не они сами. Сигурд заберет земли себе и раздаст верным людям. А еще он очень надеялся, что короли, которые придут биться с ним, окажутся храбрецами. Ему ужасно не хотелось договариваться со знатью еще и этих королевств. Слишком уж много было вождей для такого маленького острова.

На всякий случай большую часть своей армии Сигурд спрятал в трех милях, в соседнем лесу, а сам окопался на вершине холма с двумя тысячами человек. По левую руку от него текла Темза, позади — река Ли. Узкий, словно язык, полуостров, окруженный водой и болотом. Это место располагалось всего в паре миль от стен Лондиниума, а армия спряталась в соседнем лесу, прямо за рекой. Сигурд хотел, чтобы англы и мерсийцы поверили, что они застали его врасплох, празднующего победу. И у него это получилось.

Пологий холм, заросший непролазным лесом, оказался для данов ловушкой. Пенда Мерсийский, самый сильный из королей центральной Британии, смотрел на них с легкой усмешкой. Вот они! Залезли на пригорок и нарубили каких-то загородок из бревен, как последние трусы. Им некуда бежать. Их всего пара тысяч. И их окружила целая свора королей саксов и англов. Эгрик, владыка восточных англов, привел почти три тысячи воинов. И ради такого случая его подданные вытащили из монастыря второго короля — Сигебрихта, который пришел на битву без оружия, с одним лишь крестом на груди[2].

Мерсия тоже собрала все свои силы. Пенда, старший из всех королей западных саксов, его младший брат Эова, правитель юго-запада, и вожди хусмеров, стоппингов и вергоран, живших в покоренном Мерсией крошечном королевстве Хвиче. На это поле пришло тысяч семь, а то и все восемь свободных мужей! Неслыханная армия для этой земли. И если англы уже стали христианами, то саксы все еще оставались во тьме язычества.

— Мы загнали их в болото, король! — гезит, посланный на разведку, сиял словно новый кентский золотой. — Они засели на холме! И их меньше!

— Так пойдем и надерем им задницу! — заревели короли и альдерманы.

Место для наступления было всего лишь одно, и его намертво перегородили рогатками. Вершина холма густо заросла лесом, а с трех сторон его окружала вода. Река Ли впадала в Темзу, а изгибы ее низовья превратили все окрестности в топкое болото. Тут-то и сел Сигурд, забрав себе всех лучников-норвежцев, и всех ютов, искусных в метании дротиков. Он очень надеялся, что Пенда пойдет напролом, когда увидит, что его силы в четыре раза больше.

Саксы и англы пошли на рассвете. Фронт наступления, что был всего лишь в пару сотен шагов шириной, не давал развернуть им свои силы. Первые ряды уже вступили в бой с тяжелой пехотой данов, которая сражалась из-за деревянных укреплений, а задние ряды продолжали напирать, превратив войско в плотно сбитую толпу. Именно туда-то полетели стрелы, находя свои жертвы острым жадным жалом. Норвежцы били не прицельно, навесом, и десятки воинов, не имевших щитов, погибли. Давка была такая, что порой мертвец не мог упасть, и стоял, сдавленный телами товарищей. Те же германцы, что оказались побогаче, укрылись от падающей с неба смерти, но то и дело какая-нибудь стрела находила щель, прибивая к земле стопу в кожаной туфле.

Это место готовили не один день, и прорвать оборону у Пенды не выходило никак. Его люди гибли на копьях. Его люди гибли, получив дротик. Его люди гибли, получив удар топором из-за деревянных заграждений.

— Король! Нас обходят! — крикнул воин, который прискакал из арьергарда войска, втянувшегося на узкую косу, окруженную болотистыми берегами.

— Проклятье! — сплюнул Пенда, который был опытным воином.

Он понял все и сразу. Его провели как мальчишку. Бросили кусок мяса, как голодной собаке, подождали, пока собака вцепится в приманку зубами, а потом захлопнули ловушку. Впереди него стоял отборный отряд, который крошил его арьергард, а сзади его уже охватывала армия пришлых данов и саксов с южного берега Темзы.

— Дерьмо! — опять сплюнул Пенда и натянул на голову немыслимо роскошный шлем, украшенный золотой чеканкой. Он сделал это вовремя, потому что стрела, прилетевшая с неба, чиркнула по железу и улетела в сторону.

Там, в хвосте его войска, уже вовсю рубились. И он повернул конный отряд знати именно туда. Пенда видел какого-то странного, все еще могучего старика, который бесновался в первом ряду, размахивая огромной секирой.

— Уходить надо! — крикнули остальные короли. — Пробиваемся!

— Пошли! — кивнул Пенда, но не тронулся с места.

Он не мог оторвать глаз от этого человека, одетого в алый плащ, со слипшейся от пота серебряно-седой бородой, который хохотал, как безумный, не обращая внимания на раны. Старик нес на себе столько золота, что невольно стал целью для всех, кто бился напротив него. Один браслет с его запястья — пара лет сытой жизни для целой семьи. Странно, старик богат, а доспеха на нем нет. Удивительно! Хотя нет! Ничего удивительного. Это же конунг, который пришел закончить свою жизнь так, чтобы о нем сложили сагу. Эйнар Который Сжег Руан! — ожгла его догадка. А это значит, что он пришел сюда с целой армией.

— Уходим! — прорычал Пенда и повел свой отряд туда, где строй показался ему пожиже. Они прорубятся там и уйдут. Он ошибся. Крепкий дан с кривой ухмылкой на свирепой роже ударил его длинным топором по шлему. И почему-то ударил обухом. Зачем бы ему это? — подумал король, и его сознание погасло.

— Славная была битва! — Эйнар лежал на пригорке, окруженный сыновьями и ярлами.

В его груди что-то клокотало, а на животе запеклась рана от копья. Старому конунгу оставалось недолго.

— Харальд! — позвал он, и старший сын молча встал рядом. — Ты наследуешь земли в Дании. Перебей всех этих дерьмоедов, вольных ярлов Зеландии и Фюна. Доведи до конца то, что не успел сделать я. Объедини наш народ. Не дроби мое наследие. Если кто-то из твоих братьев потребует долю в наследстве, то ему дай топор, шлем, корабль и пинка под зад. Пусть ищет свою землю сам вместе с другими нищими бродягами.

— Сигурд! — конунг повернул голову к следующему сыну. — Двести трэллей пусть зарежут на моей могиле! Ты обещал.

— Отец! — вперед вылез Болли. — Сам король Мерсии будет служить тебе на том свете. Я дал ему по башке обухом и взял в плен. Вот он сидит! Я сам перережу ему горло.

— Молодец, сын! — слабо улыбнулся Эйнар. — Уважил старика.

— Всех пленных королей и альдерманов перебьем на твоей могиле, отец! — решительно сказал Сигурд. — В задницу выкуп! Ты войдешь в Валхаллу так, что сам Один умрет от зависти. Ты будешь сидеть рядом с ним, по правую руку!

— И красивых рабынь… — угасающим голосом произнес Эйнар и смежил глаза. — Десяток… Не меньше…

Знать данов, ютов и саксов смотрела на могучего старика, который жил, как настоящий воин, и умер, как настоящий воин. Эйнар перебил своих врагов. Он объединил почти все земли Ютландии. Он воспитал достойных сыновей. Он сам выбрал время и место своей смерти, и он удостоится немыслимых почестей после нее. Эйнар Который Сжег Руан был настоящим титаном, и они люто, до дрожи зубовной завидовали ему.

25 мая 641 года. Константинополь.

Бунт в городе и пропажа казны, на которую Константин почти уже наложил руку, привели дела империи в состояние первозданного хаоса. С одной стороны, Мартина потеряла свою казну, и это ослабило ее в борьбе с ненавистным пасынком Константином, а с другой стороны — сам Константин сильно рассчитывал на эти деньги, и почти уж было конфисковал их, издав соответствующий указ. Но тут деньги кто-то украл самым наглым образом, а сотни оборванцев с окраин устроили беспорядки по всему городу. Когда же экскубиторы-исавры перебили всю эту шваль, выяснилось, что ситуация напоминает положение фигур в шахматах, модной словенской забаве. Это состояние называется пат. У императрицы нет денег, и у императора тоже нет денег. Они, а точнее, верные им патрикии и евнухи, стояли друг напротив друга, словно псы, оскалившие зубы, с поднятой на загривке шерстью. И только сам господь бог сумел доиграть эту партию, небрежным взмахом руки убрав с доски лишнюю фигуру. Император Константин III умер во цвете лет. Его доконала чахотка.

И вроде бы не случилось ничего неожиданного, ведь василевс болел не первый год. Но вот именно сейчас это было весьма некстати. Конфигурация власти поменялась самым радикальным образом, и перепуганные евнухи носились по дворцу со скорбными лицами, стараясь оказаться поближе к покоям госпожи и ее сына, Ираклия молодого.

— Да! Да! Да! — кричала Мартина, подняв руки к расписанному фресками потолку. Впервые за много лет она ощутила себя абсолютно счастливой.

Ираклий второй, оставшийся единственным василевсом Римской империи, смотрел на мать с легкой опаской и недоумением. Он разделял ее радость, но только частично. Императору ведь и пятнадцати нет, а тащить такой груз в одиночку ему совсем не по силам. А его мать ненавидят почти все в Константинополе. Даже он, мальчишка, знал это. Его отец был отважным воином, которые не раз сражал в поединке врага, а ни он сам, ни его братья не брали в руки оружия. Они и на лошади ездить не умели, служа лишь куклами, участвующими в дворцовых церемониях.

— Мы победили! Мы победили, сын! — кричала Мартина, смотря на Ираклона полубезумным взглядом. — Столько лет! Столько лет я тряслась в страхе за свою жизнь! И за жизнь твоих братьев! А теперь нам нечего бояться! Пусть боятся ОНИ!

— Кто они, матушка? — смиренно спросил Ираклон.

— Те, кто сейчас ждут за нашей дверью, — показала она на резные створки. — Там стоит толпа, которая спешит припасть к нашим ногам. Хочешь, я прикажу им драться за право сделать это первым? Хочешь это увидеть?

И она крикнула своим евнухам.

— Открыть двери!

Те склонились и исполнили приказание, и Ираклон получил очередное подтверждение той науке, что преподавала ему многоопытная мать. Она всегда уверяла его, что подлость людская совершенно безгранична, и оказалась в этом права. Коридор за дверями покоев императрицы был забит патрикиями и сенаторами, которые униженно ждали, когда им позволят облобызать пурпурную туфлю.

— Сейчас ты увидишь, чего они все стоят! — хищно улыбнулась императрица.

— Нет! — испуганно крикнул Ираклон. — Не надо!

— Как хочешь! — презрительно произнесла Мартина и велела снова. — Закрыть двери! Всех вон из моего дворца! Пусть ждут, когда я их позову!

— Стоило ли так поступать с ними, матушка? — осторожно спросил Ираклон. — У нас и так хватает врагов. Зачем нам новые?

— Они все наши враги, — холодно посмотрела на него Мартина. — Все до единого. Даже те, кто поддерживал нас последние месяцы. Их преданность проистекает из тех милостей, что наша царственность даровала им. Но теперь казна пуста, мой василевс. И нам придется очень нелегко. Не верь этим людям. Они стерпят любое унижение с умильной улыбкой на лице, но сами будут думать, как захватить еще больше власти и золота.

— Но ведь мы победили, мама, — непонимающе посмотрел на нее сын. — Кого нам теперь опасаться? Теперь именно я единственный василевс, римский император, представитель бога на земле. Нам нужно просто вести себя разумно, и не злить людей без особой нужды. И тогда мы удержим власть.

— Твой племянник Констант, — Мартина посмотрела на наивного юношу, слегка наклонив голову. — Ты забыл про него, мой лев. Сейчас всё будет крутиться вокруг этого мальчишки. Ему одиннадцать, и он все уже понимает. А сколько людей склоняется к его уху! Ты бы знал! И это именно те люди, которых ты видел сейчас за дверью. Прогнав их, я подала им сигнал: я сильна и готова к драке. Пусть выбирают, с кем им по пути.

— Я вас понял, матушка, — покорно ответил Ираклон, который слепо верил той, кто оберегал его столько лет. — Самым разумным выходом было бы отсечь ему нос и сослать на острова. Но пока мы ничего не можем сделать нашему племяннику? Ведь так?

— Конечно, — одобрительно посмотрела на него любящая мама. — Сейчас не можем, но мы обязательно так и поступим, когда станем сильны. А пока это не ко времени. Только что умер его отец, и охлос[3] бурлит. Мы не можем себе позволить еще один бунт. Наша власть пока еще качается, сын. Нам нужна верная армия, а денег у нас больше нет.

— Значит, нам придется договариваться с сенаторами и церковью, — задумчиво произнес Ираклон. — Или с архонтом Само. Кстати, матушка, а почему бы нам не договориться с вождем варваров? Он весьма богат и силен. Он сможет помочь нам.

— Я пыталась, — с горькой усмешкой ответила Мартина. — Ты даже не представляешь, сколько золота я предлагала ему за эту услугу. Но он не согласился.

— Что же он хочет? — удивленно посмотрел на нее Ираклон.

— Он хочет все! — жестко ответила Мартина. — Ему не нужен римский император на троне. Ему нужна послушная кукла, какими были последние императоры Запада при германских вождях. Я никогда не пойду на это. Мы государи волей господа нашего, и не этому поганому язычнику приказывать нам.

— На кого же тогда мы будем опираться, мама? — спросил Ираклон.

— Только святые отцы могут помочь нам, — ответила Мартина. — Мы заберем все золото и серебро, что у них есть. Мы уже делали так не раз, мой василевс, когда воевали с персами. И мы всегда возвращали свои долги.

Пару недель спустя. Окрестности Константинополя.

Мартина и все ее сторонники ликовали, закатывая богатые пиры. Они были счастливы без меры. Счастливы все, кроме одного. Он был куда умнее этих недалеких людишек. Да и куда умнее своей госпожи, которую ослепил самый важный в ее жизни успех. Патрикий Александр очень тщательно прятал свою обеспокоенность. Настолько тщательно, что даже гость, который постучал в ворота его усадьбы, не смог заметить ее. А этот гость был весьма изощрен в чтении человеческих душ. Сам государь учил его не один год.

— Вина? — патрикий приглашающе взмахнул рукой.

Он даже не сделал вида, что удивлен. Всегда, когда в Константинополе начинается какая-то заваруха, появляется этот человек с оловянными глазами матерого убийцы. Пес государев, так он себя называет. Только, в отличие от пса, у него есть свой, какой-то очень странный кодекс поведения. А еще он весьма умен, и патрикию нравится общаться с ним. Его суждения неожиданны и остроумны, и совсем не похожи на суждения варвара. Александр уже не в первый раз пытается понять этого человека. Мотивы его оставались для многоопытного царедворца туманны, но игра ума так порой увлекает!

— Это вы украли казну госпожи? — небрежно спросил Александр, когда гость осушил первый кубок и довольно крякнул. Вино достали из подвала, и оно было в меру прохладным. То, что нужно для начала лета, радовавшего ласковым теплом.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — Вацлав посмотрел на патрикия и поднял руку. — Я клянусь высшей справедливостью, что не крал никаких денег. Этого тебе достаточно?

— Ты сам, может быть, и не крал, — тонко усмехнулся Александр, которого было не провести такой наивной уловкой. — Но ты знаешь того, кто крал. Все равно нет никого больше, кто смог бы это сделать с такой изощренной хитростью и цинизмом. Переодеться в монахов! Только безбожники, подобные вам, могли так поступить.

— Я пришел сюда не за тем, чтобы обсуждать веру в твоего распятого бога, патрикий, — поморщился Вацлав, но оспаривать сказанное не стал. — У вас большие проблемы, и ты это знаешь.

— Знаю, — горестно вздохнул Александр. — А вот откуда это знаешь ты? Ведь наши беды проистекают из того, что анатолийской армии нечем платить. Украденные деньги должны были пойти именно туда. Василевс уже дал свое распоряжение, но мы не успели…

— Я знаю, потому что только что приехал из Анатолии, — не меняясь в лице, ответил Вацлав. — Валентин, магистр милитум Востока и комит фемы Опсикий[4] верен Константину и его наследнику Константу. Он ненавидит Мартину и ее выводок. Вы изгнали великого сакеллария Филагрия, а он уже на пути в Анатолию. Валентин — его ставленник. Нужно продолжать дальше, или ты уже и сам понимаешь, чем все это закончится?

— Валентин Аршакуни поднимет бунт? — побледнел Александр, который именно этого и боялся. — Он же клялся в верности! Он из древнего армянского рода. Его предки — парфянские цари! Его засыпали милостями с головы до ног!

— И он еще не забыл, как резали руки и ноги его родне, — усмехнулся Вацлав. — А еще он руководит самым боеспособным войском, которое у вас осталось. И он недавно раздавал деньги воинам от имени Константина. Двести шестнадцать тысяч солидов. Это было три месяца назад. Помнишь? А сейчас этому войску никто не заплатит. Скажи, патрикий, что может помешать ему двинуть свои войска на север?

— Ему не взять Константинополь! — в горячности воскликнул Александр. — Его стены неприступны. Мы будем сражаться!

— Спустись на землю, — с жалостью посмотрел на него Вацлав. — Кто будет сражаться? Походи по рынкам и харчевням, послушай людей, которых ты так презираешь. Весь Константинополь знал, что молодой василевс харкал кровью, но спроси любого горшечника, и он тебе скажет, что это ведьма Мартина отравила государя. Я не могу понять, что в головах у этих людей. Где логика, скажи, патрикий?

— Ты знаешь слово «логика»? — Александр так удивился, что даже не обратил внимания на неприятные для него новости. Впрочем… Он ведь и так всё это прекрасно знал. Для этого не нужно толкаться по форумам и нюхать тамошнюю вонь.

— Я не только знаю это слово, я ее даже изучал, — непонимающе посмотрел на него Вацлав. — Для высшего командного состава это совершенно обязательно. Без экзаменов звания не получить. А я так и вовсе учился с ранних лет. Со мной лучшие наставники занимались. Сам государь их труд оплатил. Я даже представить боюсь, сколько это ему обошлось.

— Святая Дева! — побледнел патрикий и начал говорить, постепенно повышая голос до крика. — Худшая новость за год. Все идет именно так, как я и боялся. Варвары становятся большими римлянами, чем сами римляне. А еще твой государь поставил легионы по южной границе. Он пойдет войной? Он хочет захватить Константинополь? Говори! Говори!!!

— Успокойся! Он не хочет брать Константинополь, если его к этому не принудят, — покачал головой Вацлав. — Ваш город — это… Он как заплечный мешок без лямки… Вот! Или как ремень без пряжки. Понимаешь? Взять можно. И даже ограбить можно. Но что с ним делать дальше? Ведь его придется защищать, потому что все ваши азиатские диоцезы вплоть до Трапезунда и Халкидона завоюют арабы. А у нас таких сил нет. Мы получим разоренную Фракию, Македонию и Грецию, заселенную немирными словенскими родами, и в придачу — огромный город без торговли и ремесла, где живут сотни тысяч голодных людей. Ну и зачем нам это, скажи на милость?

— Но твой государь может ограбить Константинополь и обессмертить свое имя в веках, — непонимающе посмотрел на гостя патрикий. — Как Аларих или Аттила. Все варвары так делают!

— И сколько после этого прожил Аларих? — усмехнулся Вацлав. — Он даже потратить не успел свою добычу. И что стало с государством Аттилы, когда он упился и залез после свадьбы на свою двухсотую жену? Не смотри на меня так, патрикий! Да, ты угадал, историю нам тоже приходится учить.

— Проклятье, — простонал патрикий, потирая где-то в области сердца. — Историю! Варвар и душегуб изучает историю! Зачем она тебе? Ты же и так умеешь резать глотки!

— Чтобы знать то, что будет, надо знать то, что уже было, — пожал Вацлав плечами. — Так сказал государь! Я тоже сначала не понимал, за что мне такая напасть, а потом даже понравилось. Так вот! Уничтожив вас, мы столкнемся с врагом, куда худшим, чем вы. Ты и сам знаешь об этом, патрикий. Мы ведь с тобой это обсуждали уже не раз. Если арабы заберут Анатолию и Армению, то падение Египта — лишь вопрос времени. Мы потеряем торговлю пряностями, а значит, и свои доходы. Напротив, эти доходы перейдут к арабам, и они резко усилятся. Знаешь, что случится потом? Наши внуки будут останавливать мусульман на Дунае и Луаре. И поверь, им придется очень нелегко.

— Ты сейчас серьезно? — выпучил глаза Александр. — У тебя помутился разум?

— Ничуть, — покачал головой Вацлав. — Так говорит государь, а значит, это так и есть. Ему ведомо то, что сокрыто от других.

— Я ничего не понимаю, — прошептал совершенно уничтоженный патрикий. — Я готов признать многое из того, что ты рассказал. Это весьма логично. Я и сам думаю о чем-то подобном. Но прошу, объясни про Луару. Как арабы могут дойти туда? Ведь их совсем немного, а Галлия немыслимо далеко.

— Догадайся сам, — жестко ответил Вацлав. — Ведь ты весьма умен. И я не говорил, что до Галлии дойдут именно арабы.

— Я понял, — патрикий даже почернел от свалившегося на него осознания. — Их вера дает много преимуществ тем, кто ее принимает. А это значит, что на запад пойдут новые мусульмане. Те же ливийцы и мавретанцы. Они немногим отличаются от бедуинов. Они так же отважны и неприхотливы. Помоги нам, господи!

— Все так, — Вацлав отхлебнул из кубка. — Развей свою мысль, патрикий. Ты же проходил риторику, я уверен. Ливийцы — дикари. А вот что будет, если ислам примут жители Сидона, Бейрута или Кесарии?

— Нет! Нет! Не-е-ет!!! — патрикий бросил кубок, и на каменной стене расплылось кроваво-красное пятно. Он заорал, захлебываясь от ярости. — Ты лжешь! Ты лжешь, проклятый варвар! Этого быть не может! Ведь тогда они выйдут в море, а мы потеряем морскую торговлю и все острова!!!

— Я не лгу, — укоризненно посмотрел на патрикия Вацлав. — Это недостойно воина. Я сейчас вообще ни слова не сказал. Ты сам пришел к этому выводу!

— Да, похоже, ты прав. Нас ждут тяжелые времена, — патрикий снова успокоился и отхлебнул из кубка, который ему принесла перепуганная служанка. — Вы не хотите нас уничтожить. Вы даже грабить нас не станете! Вы хотите сделать из нас щит от арабов, а без денег мы на это не способны. Что же конкретно хочет твой государь?

— Договориться, — просто сказал Вацлав. — Мой государь хочет договориться. С твоей императрицей он договариваться больше не станет. Ты и сам знаешь почему. Мартина высокомерная дура, и она неизбежно приведет вас к катастрофе. Она с ослиным упрямством насаждает монофелитство, а иерархи Запада считают это тягчайшей ересью. Ни Италия, ни Африка не приняли Эктезис Ираклия с его догматами. Достаточно толчка пальцем, и эти провинции взбунтуются. Епископы Рима и Карфагена в ярости от ваших действий. Патриарх Пирр предписывает им принять новые правила, но они никогда на это не пойдут. Если вы продолжите настаивать, то потеряете Запад точно так же, как потеряли Египет. Там осталось весьма немного из тех, кто исповедует православие. Почти весь он под властью монофизитов и их папы Вениамина.

— Тогда выбор у нас невелик, — грустно усмехнулся патрикий. — И в нем нет ничего хорошего. Нам придется выбирать между плохим, очень плохим и ужасным.

— Все именно так, — кивнул Вацлав. — Я рад, что мы понимаем друг друга. Сейчас я изложу тебе суть нашего предложения. И ты должен знать, что-то, о чем мы договаривались ранее, уже началось. Болгары, башкиры и мадьяры уже ударили по хазарам. Скоро мы увидим этот народ за Кавказским хребтом. Готовьте свою невесту, патрикий. Ведь вы обещали их хану дочь императора. Если вы обманете их еще раз, вам точно конец. Удара с двух сторон вам не выдержать.

Первый удар был страшен. Орды болгар и кочевников, пришедших из-за Итиля, набросились на полупустые хазарские кочевья как голодные волки. Слишком много воинов ушло на юг, чтобы рвать ослабевшую Персию. Слишком хорошую добычу они взяли в прошлый раз. Слишком многие батыры с затуманенным жадностью взором снова собрались в этот набег.

Шахматные фигуры, которых в этой игре было куда больше чем шесть, пришли в движение на доске, клетки на которой разрисованы в десятки разных цветов. Это не те шахматы, в которые уже играют по всему миру. Эта игра называется «высокая политика», а в качестве гамбита тут разыгрывают порой целые страны. В этой игре можно пожертвовать не только свою фигуру, но и чужую. И именно так поступил колдун с далекого запада, о котором здесь слышали лишь краем уха. Хазарские ханы, которым не хватило прозорливости раскусить эту комбинацию, теперь пожинали плоды собственной алчности. Им бросили наживку, и они ее проглотили, давясь от нетерпения. Они и не знали, что жадность — причина бедности. Ведь им никогда не приходилось общаться с одним из тех, кто двигал фигуры по игровой доске, в которую превратился этот мир.

Хазар громили раз за разом, ведь каган болгар Кубрат привел в набег отряды мадьярских и башкирских ханов. А это значит, что воинов у него было раза в два больше, чем могли выставить хазары. Тюркские батыры, забыв о былых распрях, резались отчаянно, пытаясь прикрыть отход своих семей и скота. Получалось так себе, и если коней, по большей части, удалось увести, то баранов пришлось бросить. Не до них, когда на кону жизнь детей.

Июнь 641 года. Хазарская степь. Где-то на территории современного Дагестана.

Эскадрон кирасир с приданной к ним ротой сирот разбил свой лагерь посреди болгарской орды. Ряд палаток из кожи зубра и лося стоял ровно, как по ниточке, что для кочевников было непривычно. Ровные линии — не для людей степи. Они думают иначе. В их жизни прямых линий не бывает. Все балки и ручьи изгибаются прихотливо, а конная лава дышит, то выпуская вперед острые рога флангов, то наоборот, отводя их назад, словно плечи туго натянутого лука. Потому-то и смотрели всадники на невиданный для степи порядок и дивились капризу далекого хана-колдуна. Дивились, но лишнего не говорили, потому как эскадрон княжеских кирасир, вооруженных тяжелыми саблями и пиками, сразил столько тюрок, сколько любому из них сразить за счастье будет. А все потому, что у каждого из них конь добрый, шлем и нагрудник из железного листа, который не взять копьем. Выпускали их тогда, когда хазары плотно вязли в сече и не могли, по степному обычаю, отхлынуть назад. Тогда кирасиры оказывались незаменимы. Они врубались в плотный строй врага и взламывали оборону, кроша бездоспешную конницу. А вот сирот в бой не допускали. Они ставили палатки, таскали воду и варили кашу. Ну и лагерь охраняли, потому как обучены были караул нести и с коня из лука бить. Не как люди степи, конечно, но вполне достойно.

Войско хазар стояло в получасе отсюда, и битва может начаться в любой момент. Это знали и те и другие. Два войска разделяла лишь река Сулак. И тот, кто первым попытается перейти реку, проиграет. Это тоже понимали все, а потому никто не спешил. Кубрат послал отряды на запад, чтобы поискать пути обхода, а хан Хедыр, напротив, высылал свои отряды им навстречу, чтобы этого не позволить. Река Сулак широка и своенравна, и пересекать ее под градом стрел — дело заведомо гиблое. Именно поэтому так никто и не поступал. Одни, чтобы не растерять результатов предыдущих побед, а вторые — чтобы не проиграть окончательно. Ситуация зашла в тупик, и оба войска просто стояли друг напротив друга. Хазарские кочевья ушли далеко на юг, к самым Железным воротам. Они будут ждать. Если их мужья и братья одержат победу, они вернутся назад. Если нет — они пройдут насквозь Кавказскую Албанию[5] и откочуют туда, где воевали совсем недавно — на север Персидских земель.

Воин четвертой роты, которого здесь знали под именем Юрук, решительно шагал к ханскому шатру. В роте прошел ужин, и он отлучился из палатки с целью отлить, да так туда и не вернулся. В голове княжича созрел дерзкий план, выполнение которого решало сразу множество проблем: начиная от немыслимой скуки, охватившей войско, и заканчивая тем, что после этого его никто и никогда не назовет девкой. Дело было рискованное, но того стоило, потому как про подвиг Святослава Кий знал, и уступать старшему брату был не намерен.

— Куда? — стражник у ханской юрты встал у него на пути. — Пошел прочь, пацан!

— Передайте хану, что сын его побратима и деверь его дочери Юлдуз просит принять, — настойчиво произнес Кий. — Это важно.

— У него наложница, — покачал головой воин. — Слышишь, как стонет? Утром приходи.

— Утром я не могу, — упрямо ответил Кий. — Мне сейчас надо. Я сын хана, он примет меня.

— Проваливай! — повысил голос стражник.

— Пусть заходит, — послышалось из шатра. — У меня всего один побратим, за сына которого я выдал дочь. Если это тот, о ком я думаю, он все равно не уйдет. У них порода такая, упрямая.

— Прости, великий хан, — Кий склонился перед повелителем степи, из-за могучего плеча которого выглядывала хорошенькая девичья мордашка. Раскосые глазки впились в пригожего мальчугана с жадным любопытством.

Кубрат спал на простой кошме, и лишь засаленная подушка, обтянутая пестрым шелком, говорила о том, что здесь живет самый могущественный человек от Каспия до Карпат. Ну и, конечно же, об этом говорили бунчуки из красных конских хвостов у входа.

— Ты очень похож на свою мать, — внимательно посмотрел на гостя Кубрат.

— Я пришел сюда не поэтому, — с каменным лицом ответил Кий. — Я прошу, чтобы ты разрешил мне сделать кое-что.

— Что же? — усмехнулся Кубрат. Ему понравился этот мальчишка. Худощавый, лет одиннадцати от роду, но дерзкий не по годам и отчаянно смелый. Кубрат хорошо понимал людей, и редко в них ошибался.

— Я убью хана хазар и принесу тебе доказательство его смерти.

— Убей, если сможешь, — пожал плечами Кубрат. — Я не стану мешать батыру, который хочет отличиться. И я достойно награжу тебя, если ты это сделаешь.

— Мне не нужно золото. Ты ведь знаешь, кто я, — испытующе посмотрел на него Кий. — Ты выполнишь мое желание?

— Если это будет в моих силах, — усмехнулся Кубрат. — Я же не колдун, как хан Само.

— У меня их три, — набрал воздух в грудь Кий. — Я хочу такую же прическу, как у тебя, ты договоришься с ротным, чтобы он меня не порол за самовольную отлучку, и ты дашь мне прямо сейчас свою наложницу. Я быстро ее верну.

— Зачем тебе моя наложница? — хан даже рот раскрыл от такой беспримерной наглости. — Ты же мальчишка еще! Что ты с ней делать будешь?

— Она мне поможет кое в чем, — неохотно ответил Кий. — Хотя нет… Есть и четвертое желание: ни ты, ни она никому не расскажете, как я это сделаю.

Часом позже на правом берегу Сулака хазарский патруль встретил девчонку, от красоты которой просто дух захватывало. Молоденькая совсем, даже сисек не видать под цветастым платьем. Но горда, цену себе знает! Глазки подведены краской из Персии, на голове платок, расшитый бисером, которым укрыты от пыли волосы, а на шее — связка разноцветных бус и монисто из персидских драхм. Целое состояние во плоти скачет по степи в полном одиночестве. У всадников даже челюсть отпала, когда они в закатных лучах солнца этакое чудо узрели.

— Да возвращаюсь я уже, возвращаюсь! — капризным голосом произнесла девчонка. — Быстрее в лагерь поскакали! Мне же и так сейчас влетит.

— Ты еще кто такая? — растерялись всадники. Выговор девчонки резал ухо. Но ведь это степь. Тут каждое племя как-то по-своему болтает. Мадьяр так и вовсе никто, кроме них самих не понимает.

— Ханская жена я, — непонимающе посмотрела на них девчонка. — Меня из-за Итиля в том году привезли. Мне сама хатун разрешила коня размять, а он понес. А вы чего это слюни распустили? На своих жен пялиться будете. А ну, проводили меня до ханского шатра. Повелитель разгневается того и гляди! Сегодня ведь моя очередь с ним спать, а меня нет нигде.

Распоряжение, отданное в подобной форме, обсуждению не подлежало. Помять такую девку всем воинам за счастье было бы. Но прикоснуться к ханской жене… Да еще и к самой младшей! И, по всей видимости, любимой! Нет, тут самоубийц не нашлось. Воины патруля развернули коней и поскакали в лагерь, занимаясь ровно тем, от чего предостерегала их юная красавица. Они пускали слюни. Пускали все до одного, даже те, кто годился ей в дедушки.

— Все, дальше я сама! — юная ханша величественно повела рукой, веля им убираться. На запястье глухо звякнули серебряные браслеты. — Свободны!

Всадники полюбовались еще минуту, разглядывая, как эта красота неземная небрежно бросает поводья стражнику у входа и начинает о чем-то ему говорить.

— Поехали, батыры, — сплюнул пожилой десятник. — Не про нас такие бабы. Эта, наверное, и кобылу в жизни своей не доила. Ты смотри, пигалица совсем, а важная какая!

А у шатра происходил разговор, который весьма напоминал тот, что случился совсем недавно. Но с небольшими отличиями.

— Хан меня ждет, — девчонка бросила поводья стражнику, который смотрел на нее в тупом недоумении.

— Ты кто? — удивленно спросил он, но в шатер не пустил. Только пялился жадно, загораживая проход могучим телом.

— Юлдуз я, — непонимающе, с оттенком презрения взглянула на него девчонка. — Меня хатун прислала.

— Но хан не один, — озадаченно посмотрел на нее стражник. — Он с наложницей. Буудай у него. И ни про какую Юлдуз я не знаю ничего.

— Вот стерва! — возмутилась красотка. — Да я ей сейчас все волосы вырву! Сегодня же моя очередь!

— Куда? — беспомощно схватил воздух стражник, но было поздно. Юная красотка проскочила в юрту, куда он ни за что не войдет. Там же хан с наложницей кувыркается. Пусть на пустую голову этой дурной девки падет его гнев.

Тусклый свет масляных ламп открывал немногое. Темновато здесь было, и для этого у хана Хедыра имелись все основания. Дела сердечные не любят яркого света. А еще они не любят незваных гостей, а потому хан смотрел на незнакомую девчонку с едва сдерживаемой яростью.

— Ты кто такая? И что здесь забыла? Тебе кнута дать?

— Меня хатун прислала, — дрожащим голоском произнесла девчонка. — Я наложница из последней добычи! Не бей меня, великий хан!

— Моя жена прислала тебя? — хан удивился безмерно.

Он ничего не понимал и смотрел на красотку во все глаза. Та приближалась к нему мелкими шажками, а на ее личике появилась странная, слегка шальная улыбка.

— Ну что же ты, великий хан! — пропела наложница. — Посмотри на нее и посмотри на меня! Ведь Буудай просто корова по сравнению со мной. Разве я не красива?

Бездонные голубые глаза притянули взор старого хана, но голос внутри кричал: «Опасность! Опасность!». Слишком уж страшный огонь загорелся в них. Он попробовал было вскочить с пискнувшей от боли наложницы, но незнакомая девчонка взмахнула коротким ножом с бритвенно-острым лезвием, перерезав ему горло. Хедыр захрипел и упал, заливая Буудай потоком черной крови. Наложница истошно завизжала, а непонятная девчонка одним ударом пригвоздила соперницу к кошме. Ударом, который оказался не по-женски сильным и точным.

Девчонка сорвала с шеи хана золотую гривну и надела ее на себя. Она вытащила нож из тела Буудай, жадно слизнула с него кровь, а потом побежала из шатра с истошным криком. Впрочем, в юрту уже входил нукер, привлеченный странным шумом. Он вглядывался в тусклую полутьму огромного шатра и не мог ничего понять.

— Там! Там! — кричала девчонка, вцепившись в его рукав. — Буудай повелителя ножом ударила! Она и меня чуть не убила! Быстрее! Чего стоишь? Он же ранен!

— Демоны! — заревел стражник и бросился в темноту юрты, туда, где спал обычно хан. Он и сам не понял, почему остановился. Почувствовал лишь удар куда-то в область печени и теперь стоял, сверля непонимающим взглядом красавицу Юлдуз, которая скалила в усмешке зубы. Он хватал воздух, но не мог крикнуть. Только хрипел.

— Ты…! Ты…! — стражник все понял, но было поздно.

Девчонка ударила его ножом снизу вверх. А потом еще и еще… Стражник медленно опустился на колени, не в силах оторвать взгляда от прозрачно-голубых, таких непривычных тут глаз. И в глазах этих он видел наслаждение. Эта демоница упивалась каждым мигом его страданий, и ее взгляд продрал бывалого воина до костей. Впрочем, ненадолго. Девчонка молниеносным движением перехватила горло ханского нукера, оборвав нить его жизни.

— Ну все, мне пора! — девчонка критическим взглядом осмотрела юрту и решительно пошла на выход. Там, на улице уже начиналась суета. Несколько воинов шли к ханскому шатру, привлеченные шумом.

— Быстрее! — завизжала девчонка. — Быстрее! Там нукер на повелителя напал! Они там дерутся вовсю! Вы еще успеете спасти хана!

Воины выругались и бросились в шатер. А девчонка подбежала к своему коню и прыжком взлетела в седло. От этого места до реки, если скакать напрямую, меньше мили. Она успеет уйти. Там ее уже ждут нукеры хана Кубрата. Они прикроют, если за ней пустят погоню. Только бы успеть это платье проклятое снять.

В то же самое время. Июнь 641 года. Италия. Окрестности Сполетия. (в настоящее время — Сполето, провинция Перуджа, Италия).

— Кровью умоемся! — сотники из дружины Виттериха хмуро смотрели на неприступную твердыню, оседлавшую высоченный холм с отвесными склонами.

— Не пойдем мы туда, — замотали головами и вожди словен. — Ни башню осадную подвести, ни тараном стену пробить. Про лестницы мы и вовсе молчим. Нет дурней туда лезть. Это ж совсем скорбным на голову надо быть.

— Камни-то хоть бросать можно? — хмуро спросил Валерий.

— Не добросим, — покачали головами словене. — Уж больно холм высокий. Осадой только такой город взять можно.

— Ну, осада так осада, — почесал затылок Виттерих. — Время пока есть, еда есть, люди есть. Окрестности от германцев почистили. Посидим. Не впервой.

— Посидим, — равнодушно кивнули командиры наемных отрядов. Им было все равно. Оплата оговорена, срок службы тоже. Так чего бы и не посидеть?

— Не желаешь пока в Рим сходить? — спросил Виттерих у Валерия. — У меня там дела кое-какие есть. Да и тебе невредно с тамошней знатью парой слов переброситься.

— А осада как же? — на всякий случай уточнил Валерий.

— Я Бруно оставлю за старшего, — пояснил Виттерих. — Он вояка опытный. Лет двадцать воюет. Да и в городе пара тысяч сидит от силы. Он их оттуда живыми нипочем не выпустит.

— Тогда поехали, — кивнул Валерий. — Туда пять дней пути, если не сильно спешить. Виа Фламиниа — вот она. Мы по ней прямо в Рим и придем.

Июнь 641 года. Константинополь.

— Александр! — императрица Мартина пристально вглядывалась в человека, которого ее воля подняла из полного забвения. Он был одним из немногих людей, кто верно служил ей и при этом не был полным идиотом. — Мы отправили в ссылку комита священных щедрот Филагрия, и теперь наша казна нуждается в том, кто ее наполнит. Мы решили передать тебе пост Логофета Геникона[7].

— Я исполню любое приказание вашей царственности, — ответил Александр. — Но казна пуста, а до конца года поступлений не предвидится.

— Вот ты и решишь эту проблему, — холодно посмотрела на него императрица. — Юстиниан Великий собрал деньги, введя налог на воздух[8]. Придумай и ты что-нибудь. Нам нужно платить армии.

— Мы уже забираем у земледельцев до двух третей урожая, кирия, — упрямо сжал зубы Александр. — Мы получим бунты во всех провинциях. Наши бывшие подданные благословляют власть арабов, ведь они сейчас платят вдвое, а кое-где и вчетверо меньше, чем у нас.

— Нашу царственность не интересует нытье охлоса, — ледяным тоном произнесла Мартина. — Казна пуста! Нас нагло ограбили, и мы точно знаем, кто это сделал. Это люди архонта Само. Его армия стоит на Дунае. Как ты думаешь, зачем она там стоит?

— Мне это неизвестно, ваша царственность, — ответил Александр, сохраняя каменное выражение лица. — Возможно, если бы я снова возглавил секретариат нашего государя, для меня это перестало бы быть тайной.

— Проклятый варвар! — лицо Мартины исказила судорога. — Он пытается запугать нас. Но зачем? У него не так много войска. Он знает, что ему не взять Константинополь. Город неприступен! Но Само чего-то ждет! Чего? Я хочу это знать!

— С позволения благочестивой августы я лично отправлюсь в фему Опсикий к комиту Валентину, — просительно посмотрел Александр на свою госпожу. Он не хотел втягиваться в разговор про Словению и ее князя. — Мне нужно на первое время двести тысяч солидов. Я успокою воинов, а заодно выясню на месте, что происходит в Анатолии. У нас идет четырнадцатый год индикта[9], и мы пока даже примерно не представляем, сколько земель у нас сейчас обрабатывается.

— Это разумно, — нехотя ответила Мартина. — Поезжай. Двести тысяч я дам тебе из собственной казны. Мы перечеканим в монету нашу золотую и серебряную посуду. Святейший патриарх обещал отдать нам сокровища церкви, но пока он медлит. Поезжай в Анатолию, Александр. Ты должен успокоить воинов. Ты должен купить Валентина! Обещай ему все, что хочешь, кроме возведения в сан августа нашего пасынка Константа! Деньги, должности, земли! Нам все равно! А когда вернешься, займись новыми налогами.

— Может быть, госпожа, стоит несколько снизить расходы дворца? — осторожно спросил Александр. — Хотя бы на самую малость.

— Об этом и речи быть не может! — отрезала императрица. — Мы не умалим достоинство василевса из-за временных затруднений.

— Конечно, кирия, — ответил патрикий и выкатился из ее покоев, непрерывно кланяясь. — Я все сделаю. Не извольте беспокоиться.

— Когда будешь раздавать деньги воинам, не забудь сказать, что их прислал василевс Ираклий и василисса Мартина! — услышал он, когда двери за ним уже почти закрылись.

Патрикий шел по коридорам дворца Буколеон, не обращая внимания на его кричащую роскошь. Мозаики, разноцветный мрамор и старинные статуи скорее вызывали в нем гнев, чем обычное восхищение. Люди, которых он видел здесь, словно не замечали бедствий, свалившихся на империю. Они суетились, напропалую врали друг другу и строили мелкие интрижки, не замечая главного. Их сытая жизнь очень скоро может закончиться, ведь никогда еще империя не подходила к краю пропасти так близко. Эти ничтожества не видели всей картины, как видел ее он.

— Боже милосердный! — простонал патрикий, когда пришел в собственные покои, что занимал в Большом дворце. — Кому мне приходится служить! Ну что за тупоумные ничтожества правят империей! Господи, да за что же ты караешь нас? Никто не видит дальше своего носа. Никто не хочет сопоставить между собой простейшие факты. Мы же теряем одну провинцию за другой! Крестьяне толпами бегут в горы, бросая свои дома! Города сами открывают ворота арабам и склавинам! А эти люди пируют и радуются, как будто империя вновь раскинулась от Британии до Евфрата! Зачем они пересматривают церковные догматы? Зачем это нужно делать именно сейчас, когда империю раздирают распри? Да что же должно случиться, чтобы в их головах поселилась хоть капля здравого смысла! Почему простой варвар, родившийся в лесу, проявляет больше мудрости, чем благородные римские сенаторы? Я ничего уже не понимаю!

— Господин! — в его покои вошел секретарь, который согнулся в униженном поклоне. — Гонец из вашего имения прискакал. Он просил передать, что у тех людей все получилось. Простите, но я ничего не понял, господин…

— Зато я все понял, — глубоко задумался Александр. — Получилось? Что же, это многое меняет.

Он повеселел и даже начал напевать какую-то песенку.

— Мы еще поборемся! — сказал он самому себе. — Господи всеблагой! Дай мне мудрости и сил! Мне придется пройти по очень тонкому льду!

Следующая неделя прошла в хлопотах, ведь патрикий готовился к отъезду. Слуги императрицы перетащили на монетный двор горы золотой и серебряной посуды, благо и тащить-то было недалеко. Монету били на территории Большого дворца. Деньги сложили в сундуки, и целая кавалькада, состоящая из дворцовой стражи и нескольких евнухов казначейства, села на корабли и отплыла в Никомедию, до которой из столицы полдня пути. Оттуда они направятся в Анкиру[10], главный город фемы Опсикий.

Две недели спустя.

Цветущая некогда Анатолия производила впечатление полнейшего уныния. Патрикий, ночуя каждый раз на новом месте, разговаривал с некогда состоятельными горожанами и сельскими старостами. Тоска! Это единственное, что ощутил он после этих разговоров. Десятилетия войны разорили благословенную землю дотла. Сначала отряды персов, потом арабы, а потом и собственные солдаты, которым месяцами не платили жалования, беспощадно грабили эту провинцию. Проклятый индикт подходит к концу, а те земли, что в него были занесены, порой стояли пусты. Мудрая налоговая политика императоров предписывала платить даже за те поля, которые никто не обрабатывал. И никого не волновало, откуда возьмет деньги и зерно крестьянская община, по которой только недавно прошел набег. Деньги и зерно выбивались в прямом смысле, палками, а если не получалось, забирали скот и семена. Взять с этих людей еще что-то, сверх того, что брали уже, станет полнейшим безумием.

Патрикию, говоря откровенно, на этих крестьян было плевать, тем более что многие из них были арендаторами, колонами и рабами, которые управляли пекулиями — участками, выделенными им на прокорм хозяином земли. Он рассуждал рационально: у барана всего одна шкура, и снять вторую не получится никак. А императрица Мартина, оставшись совершенно без средств, готова была пойти и на это. Еще нигде и никогда такое не заканчивалось добром, и патрикий, подъезжая к цели своего путешествия, мрачнел с каждым днем. Он хорошо запомнил последний разговор с посланником великого князя. Его выбор невелик — плохо, очень плохо и ужасно. Он выбрал первое.

Древняя Анкира показалась как-то вдруг. Александр и не заметил, когда закончился его путь. Долина, утопающая в садах, в центре которой высилась скала, окруженная крепкой стеной с округлыми башнями. Эта неприступная твердыня, тем не менее, была взята персами и разрушена, но теперь старый камень уложили на свои места, вернув древней цитадели ее величие. В остальном этот город не отличался от остальных ничем, разве что богатых семей тут жило больше, чем где бы то ни было в азиатских провинциях. Ведь Анкира — это перекресток важнейших дорог между Европой и Персией. Благословенная земля, если в ней есть вода и нет войны.

Валентин Аршакуни, соратник покойного Ираклия, встретил патрикия настороженно. Он был воином из знатнейшей армянской семьи, князем, магистром Востока и командующим важнейшей фемы. У него самое боеспособное войско и сильные крепости. А еще он ставленник опального казначея Филагрия и сторонник Константина III, который перед смертью прилюдно попросил Валентина сберечь его детей. Покойный император был весьма неглуп. Он понимал, что с ними сделают, если они попадут в руки Мартины и ее сыновей.

— Деньги привез? — недоверчиво зыркнул Валентин из-под кустистых бровей. — Это хорошо.

Магистр немолод. Ему под пятьдесят, и он воевал последние три десятка лет, как и почти все армянские нобили. Он выслужил звание патриция и магистра армии, и он рассылал послания по все концы империи, призывая знать свергнуть Мартину и ее сыновей. Ей было известно об этом, но пока она ничего ему сделать не могла. Уж слишком он силен. Валентин считал законным только первый брак с Евдокией, а кровосмесительную связь императора Ираклия с племянницей так и не принял, как ни уважал своего повелителя.

— Деньги мне позарез нужны, — все также недоверчиво сказал он. — Мне воинам платить нечем. Оборванцы у меня, а не воины. Голодные, босые и злые. Ты как думаешь, патрикий, на что голодный воин способен?

— Мне плевать на воинов, — хладнокровно ответил Александр. — Управляться с ними — твоя забота. Я привез деньги, и я хочу договориться.

— Я не стану договариваться с этой змеей, — Валентин даже имени императрицы произносить не стал. — Ираклий Констант — истинный император.

— Ну, допустим, что это так, — пристально посмотрел на него Александр. — И что ты будешь делать после того, как сказал мне это? Сидеть здесь и слать письма трусливой константинопольской знати? Сенаторы прямо сейчас вылизывают порог опочивальни императрицы.

— А ты зачем, собственно, сюда приехал? — глаза военачальника сузились, и в них зажегся неприятный огонек. — Деньги могли и попроще люди привезти.

— Как зачем? — не теряя хладнокровия, ответил Александр. — Чтобы купить тебя, конечно. Я предложу тебе титулы, золото и земли. А взамен ты отречешься от своего обещания беречь детей покойного государя Константина. Ты примешь дары императрицы, а взамен юный Констант без носа и языка поедет в ссылку.

— Я не сделаю этого! — прорычал магистр, наливаясь дурной кровью. — Никогда!

— Тогда самое время выступать, — ответил Александр. — Мартине не на кого опереться, кроме как на тебя. За Дунаем стоит войско архонта Само. Она боится этого, а потому согласится на все твои условия.

— Ты же служишь ей! — Валентин в изумлении откинулся на спинку кресла.

— Я служу империи, — сухо поправил его Александр. — А это совсем не одно и то же, как ты сам понимаешь.

— Вот даже как? — Валентин погрузился в задумчивость. — Во дворце все так плохо?

— Ты даже не представляешь насколько, — невесело усмехнулся Александр. — Сам разве не видишь? Тебя же самого скоро на копья поднимут голодные воины.

— Хорошо, — подумав, ответил Валентин. — Даже если это какая-то хитрая ловушка, мне плевать. Я объявлю себя защитником малолетнего Константа по завещанию его отца. Я потребую, чтобы его провозгласили вторым августом. Только у меня не хватит сил, чтобы блокировать город. И столько кораблей я не найду. Я не смогу быстро переправить войско на европейский берег.

— Не волнуйся, — успокоил его Александр. — Тебя поддержат такие силы, что твое появление в столице даже не понадобится. Ты и так получишь все, что пожелаешь.

— А что я хочу? — задумался Валентин. — Я хочу титул комита экскубиторов для начала. А потом, когда…

— Тс-с! — прижал пальцы к губам патрикий. — Не произноси того, что будет потом, сиятельный. Такое не говорят вслух. А потом цена вырастет. Твоя дочь Фауста станет императрицей. Такая цена тебя устроит? Ну? Мы договорились?

— Мы договорились! — протянул руку Валентин. — Даже не представляю, как ты будешь выкручиваться перед этой ведьмой!

— Ей очень скоро будет не до меня, — сухо ответил Александр. — Когда твое войско встанет у Халкидона?

— Через месяц жди, — кивнул Валентин. — Хотя нет… Начало августа. Так вернее будет. Только скажи мне, патрикий, каково это — предать того, кому ты клялся в верности?

Александр пристально посмотрел на него и ответил.

— Один умный человек мне как-то сказал: вовремя предать — это не предать, это предвидеть. Все меняется, сиятельный, и наша империя летит в пропасть. Что в такой ситуации стоят какие-то клятвы? У нас ведь земля горит под ногами. У тебя есть хотя бы призрачный шанс спасти нашу страну. У нашей госпожи нет и такого. Я расскажу, что тебе нужно будет сделать, сиятельный. И не приведи господь тебе отступить от этих договоренностей хотя бы на волос. Судьба Иоанна Аталариха, внебрачного сына нашего повелителя, покажется нам несбыточной мечтой. Я слышал, что он еще жив, представляешь? И это без носа, языка, правой ноги и обеих рук! Ему даже голодом себя уморить не позволяют. Кормят насильно!

— Спаси нас господь от такой беды! — Валентин побледнел и перекрестился. — Говори, патрикий, что нужно делать!

Еще три недели спустя. Константинополь.

— Я клянусь, что не злоумышляю против горячо любимого племянника своего Ираклия Константа!

Ираклий второй стоял в императорской ложе ипподрома, в чаше которого бесновалась толпа. По городу пошли слухи, что императрица Мартина, отравившая василевса Константина, хочет отравить и его сына Константа. И народ вновь вышел на улицы, призвав власть к ответу. И снова на форумы встали наряды мечников-исавров, и снова потекли толпы в стороны ипподрома. Они хотели увидеть собственными глазами, что юный Констант жив и здоров.

— Пусть древо животворящего Креста будет мне свидетелем! — Ираклий держал за руку одиннадцатилетнего племянника, а второй рукой поднял главную святыню христианского мира, которую привезли сюда со всеми возможными предосторожностями. — Пусть покарает меня господь, если я лгу!

— Вот видишь, патрикий, — снисходительно произнесла императрица, которая сидела в глубине галереи, идущей от ипподрома во дворец. — Чернь проглотит все, что мы ей дадим.

— Да, ваша царственность, — почтительно ответил Александр. — Но я не смог договориться с магистром Валентином. Он отверг все наши предложения.

— Ну что же, — нахмурилась Мартина. — Тем хуже для него. Мы подготовим указ, который лишит его военного командования! Теперь, когда охлос успокоился, мы можем себе это позволить.

Народ, который получил свое зрелище, длинными ручейками потек в сторону харчевен и рынков, на ходу обсуждая увиденное. Народ был доволен. Ему пообещали то, что он хотел услышать, а потому гнев горожан понемногу пошел на спад. Кое-где за василевса Ираклия даже кубки подняли расчувствовавшись.

— А мы-то думали! — утирал скупую слезу пузатый лавочник. — А тут вон оно чего! Вот дурни мы, право слово!

— А почему это ты дурень, дядя? — спросил лавочника молодой, худой как палка, мужчина с короткой бородкой. — Чего там такого особенного тебе сказали?

— Ну как же? — раззявил рот лавочник, а за ним и все, кто сидел за его столом. — Я же сам слышал! Василевс честным Крестом поклялся, что не злоумышляет против племянника своего!

Товарищи по столу поддержали говорившего довольным гулом. По всему видать, эти из зеленых — мастеровые, лавочники и мелкие купцы. И все они только что вышли с ипподрома, где клятва заглушила их гнев.

— А разве василевса Ираклия кто-то в чем-то обвинял? — с самой невинной мордой спросил Коста. — Разве это его в отравлении подозревают? Конечно, он поклялся. Он же не виновен ни в чем.

— Ах ты ж…! — зеленые даже рты раскрыли, пораженные свалившейся на них догадкой. И впрямь, ведь императрицу подозревали, а не ее юного сына.

— Это что же, почтенные…, — на круглом лице лавочника появилось выражение наивной, почти детской обиды. — Это получается, обманули нас?

— Вот ведьма! — выдохнул кто-то, едва сдерживая ярость.

Коста бросил на стол горсть меди и пошел восвояси. У них с Михой сегодня будет еще много таких харчевен. Да и завтра, пожалуй, тоже.

А еще сегодня из Константинополя вылетел голубь. Он полетел куда-то на север. Там его ждала уютная клетка и вкусное зерно. Всего-то нужно отнести записку, привязанную к лапке. Голубь взмахивал крыльями, разрезая ими упругий воздух. Он снова радовался свободе.

Июль 641 года. Словения.

Берислав покидал столицу со смешанными чувствами. Он расстался с матерью и сестрами, которых видел теперь довольно часто. У лекарей старших курсов не было казарменной муштры, только зарядка по утрам и кросс. Они проводили большую часть времени в войсковых госпиталях и городской лечебнице, которую построила княгиня Людмила. Но грусть из-за разлуки с родными с лихвой искупалась радостью от расставания с женой. Берислав вздохнул. Ему крупно не повезло. Ирмалинда оказалась глупа, как курица, но при этом очень быстро поняла, кто она теперь, и какое место занимает в этой жизни. Берислав тяготился ее обществом, а короткие свидания с ней его совершенно доконали. Она вот-вот начнет ронять женскую кровь, а потому вступление в полные супружеские права ожидало молодых людей очень и очень скоро. Все иное стало бы крайне порицаемым обычаями и людьми.

Берислав стоически терпел то невероятное количество вздора, которое извлекала из себя его жена, но было еще кое-что, с чем он смириться так и не смог. Она была некрасива, неотесанна, и с каждым месяцем раздавалась вширь, работая за столом словно неизвестный здесь экскаватор. Княжич прекрасно понимал, что ничего ненормального в его жизни не происходит. Его жена была самой обычной девушкой, и ничем не выделялась из ряда сотен боярских дочек. Они росли точно такими же: кичливыми, горластыми и весьма пышными, ибо именно обильность телес и почиталось за красоту в этом вечно голодном мире. Но ведь перед глазами Берислава был и другой пример. Его мать и тетка Мария. Если Людмила до сих пор поражала невероятной красотой, которую поддерживала все большими ухищрениями, то бывшая бургундская королева, обладавшая внешностью вполне заурядной, была настолько обаятельна и умна, что покоряла любого с первых минут. Берислав получал истинное наслаждение, общаясь с ней, настолько точны и остроумны казались ему ее суждения. И Мария тоже не разъедалась, тонким бабским чутьем уловив необычный вкус мужа. Она нипочем не желала уступать более красивой сопернице, а потому оставалась привлекательной и желанной, даже перешагнув на четвертый десяток. Подвиг для этого времени, где к тридцати годам женщина вполне могла стать бабушкой трех-четырех внуков и лишиться половины зубов.

В общем, положа руку на сердце, Берислав из столицы сбежал, чтобы увильнуть от неизбежного. Он, использовав все свои возможности, получил нужный приказ и теперь плыл на ладье, которая направлялась в Белград. Там он присоединится к обозу, который пойдет к Константинополю. Туда двигалось войско, и там точно будет много работы для лекаря. Она всегда есть в армии, даже если нет войны. А еще где-то там брат Вовка, которому он вез гостинцы от матери и сестер. Говоря честно, он нарушил все мыслимые и немыслимые правила, потому как должен был отплыть вместе с другими лекарями. Но неотвратимость супружеского долга висела над ним как дамоклов меч, и он поплыл на свой страх и риск, оставив молодую жену в душевном смятении, а надзирающих за ним отцовских шпионов в состоянии обморока. Хотя, положа руку на сердце, он просто бунтовал, как бунтуют порой парни, которым скоро исполнится пятнадцать. Тиски долга душили его.

— Будапешт! — крикнул Мешко, владелец лодки, крепкий мужик с окладистой бородой. Он торговал понемногу и брал пассажиров, если по пути. — Тут заночуем, почтенные! Завтра на рассвете дальше поплывем. Советую от пуза нажраться. По дороге с харчевнями плохо. На одной каше пойдем, рыбе и пеммикане. Чтоб меня молнией убило! Да кто же эти слова понавыдумывал на наши головы!

— Долго плыть-то еще? — спросил Берислав, спускаясь по сходням, брошенным на деревянный причал.

— Дней за пять дойдем, — махнул рукой купец. — По течению же плывем. Сиди себе, да в воду плюй.

Будапешт оказался деревянным острогом, который только-только начали обводить каменным поясом укреплений. Подняли пару башен на высоту в два локтя да стены кое-где. Здесь работы лет на пять точно. Важная это крепость. Она с востока столицу прикрывает. С севера сюда подходят предгорья ляшских Карпат, а за Дунаем раскинулась степная Дакия, ровная как стол. В двух неделях пути отсюда — удобнейшие перевалы, Торуньский и Тухольский. Если прорвут враги крепости, что запирают горные проходы, то дальше сдержать их будет негде. Только здесь. А что такое двести пятьдесят миль для конной орды? Да тьфу! И с севера немирные ляхи тоже прийти могут. И снова Будапешт прикроет от них Паннонскую равнину. Не дураки римляне были, и не зря они построили именно тут город Аквинкум.

— Ну надо же! — удивлялся Берислав, который излазил древние руины, которые затянула трава и кусты. — Владыка Григорий говорил, что тут сорок тысяч человек жило. Сорок тысяч! С ума сойти! В Братиславе и пяти нет. А еще два театра! Неужели им одного не хватало? Ух ты! Здоровый какой!

Амфитеатр, самый большой за пределами Италии, угадывался лишь по своей форме в виде чаши, да по каменным плитам, служившим скамьями. И местные жители очень лихо растаскивали их для своих надобностей. Пойди-ка, вытеши такую плиту! Намаешься! А тут вон их, сколько без присмотра лежит.

— Надо прекращать это! — бурчал Берислав. — Скажу отцу обязательно. Ведь все растащат на свинарники свои. Так! Надо на постоялый двор идти. Завтра уходим же.

Берислав ошибался. Утро уже наступило, а они так никуда и не ушли. Купец Мешко, который оказался местным, будапештским, поранил на дворе ногу и теперь лежал в огне. Голень его покрылась нехорошей алой опухолью, а сам он пылал, словно раскаленная печь. Плохо дело! — механически отметил Берислав. — Флегмона начинается. Так и помереть мужик может.

Эта простая истина оказалась понятна не только ему, но и семье купца. По крайней мере жена, нестарая еще, статная баба подвывала вполголоса, сидя у постели мужа, а рядом с ней притулилась плачущая девчонка лет четырнадцати, при взгляде на которую в груди Берислава словно струна тугая лопнула.

— Как же она на маму похожа! — прошептал он, не в силах оторвать от нее взгляда.

И впрямь, девчонка точеной правильностью черт напоминала княгиню Людмилу, а огромные глазищи ее были залиты слезами. Она тоже понимала, что дела отца плохи, и ревела в голос. Это же не столица, здесь с таким долго не живут.

Деревянный, рубленный в лапу терем пропитался горем и страданиями. И уже через пару минут Берислав узнал, что коли кормилец помрет, то идти бабе третьей женой к мужниному брату, а дочь ее хороший человек в жизни теперь за себя не возьмет, потому как и добро, и лодку, и торговлю брат заберет. Ни к чему брату приживалке-племяннице жизнь устраивать. Купец поранился еще пару дней назад, в лодке своей, нога его понемногу опухала, а к утру пошел такой жар, что он даже бредить начал. Вот и вся немудреная история, случавшаяся сплошь и рядом.

— Я постараюсь помочь, — коротко сказал Берислав, поймав умоляющий взгляд девчонки, имени которой он даже не узнал. Только безмолвная надежда, что написана была на кукольно-правильном личике, тронула что-то в его сердце.

— Мы Богине козу в жертву принесли, — обреченно промолвила баба, — да только не помогает ничего. Хуже ему.

— Пить давайте, — сказал Берислав, когда мягко прошелся пальцами по ноге. Опухоль была тугая и плотная, как камень. — Тут резать придется, но не сейчас. Надо воды вскипятить пока и жар сбить. Чего сидишь?

— А что делать надо? — вскинулась тетка.

— Воды неси холодной! — начал командовать Берислав. — Настойка крепкая есть дома?

— Нет, — покачала баба головой. — Мед только.

— Ладно, — кивнул Берислав и ткнул в девчонку. — Ты ему без конца пить даешь. Пусть мелкими глотками пьет. Если не сможет, тряпицу чистую намочи и в рот сунь. Поняла?

Та часто-часто закивала головой и побежала за водой. А Берислав чуть шею себе не свернул, на нее глядя. Ладная девчонка, стройная как березка молодая… И ноги красивые. Он их хорошо рассмотрел, ведь платьице домашнее недлинное совсем, чуть ниже колен.

— Теперь ты! — сказал он жене купца. — Раздеваешь его и руки-ноги растираешь. Надо жар сбить. Тут кабак есть?

— Есть, — закивала баба, и Берислав пошел в ту сторону, куда она махнула рукой. Ему нужна настойка.

Через час с небольшим купец пришел в себя. Настойка и вода, которой растерли его, сбили жар. И теперь он жадно пил воду из ковша, утирая обильно выступивший пот.

— Пей, пока из ушей не польется, — скомандовал Берислав.

— Мне что, ведро выпить надо? — невесело усмехнулся купец, который с тоской смотрел на опухоль, которая побагровела, а в центре стала даже немного синюшной.

— Если ведро выпьешь, хорошо будет, — серьезно сказал Берислав. — Ты по маленькому когда ходил, почтенный Мешко?

— Не помню, — наморщил тот лоб.

— Вот и пей, пока не сходишь, — сказал Берислав и повернулся к его жене. — Неси кипяченую воду и соль. Быстро!

— Чего ты затеял, парень? — осторожно спросил Мешко.

— Резать надо, — сказал Берислав, доставая из своих пожитков бинты, скальпель и спирт. — Я лекарь армейский, из Сиротской сотни. На службу в Белград еду.

— Не зря, значит, моя козу зарезала, — купец откинулся на подушку, набитую соломой. — А я еще хотел ей за это бока намять. Помогла, значит, Богиня. Тебя прислала. Ну режь, коли надо. Мне все одно эту муку долго не вынести. У меня свояк от огневицы сгорел. Вот прямо как я сейчас. Молод ты очень, парень, но слышал я, что в Сотне вашей на славу учат. А других лекарей тут все равно нет. Делай что нужно.

Берислав протер ногу спиртом и сунул в рот мужика палку, которую тот прикусил и покорно закрыл глаза. Р-раз! Быстрый и точный разрез длиной в ладонь выплеснул на земляной пол фонтан зеленоватого гноя, а Мешко зарычал и задергался.

— Ногой не сучи! — строго сказал Берислав, раздвигая края раны. — Мне еще почистить надо.

Он намочил бинты в соляном растворе, промыл рану и туго забил ее тряпицей, чем вызвал еще больший фонтан красноречия своего пациента, который палку все-таки выплюнул. Еще через четверть часа, под аккомпанемент стонов, ругани и проклятий Берислав свою работу закончил и сел на чурбак, утирая пот со лба. Купец был все еще бледен, но даже повеселел немного. Пульсирующая боль в ноге исчезла, а жар спал вовсе.

— Дочь как зовут? — спросил Берислав.

— Ванда, — ответил купец и позвал. — Ванда! Дочь! Тебя пан лекарь зовет!

— Вы откуда здесь? — поинтересовался Берислав.

— Нас из ляшских земель обры пригнали, — поморщился от невеселых воспоминаний Мешко. — Давно уже. Лет пятнадцать тому. Ванда здесь уже родилась. Старшие дети померли. Одна она у нас. Свет в оконце.

— Я тут, батюшка! — забежала девчонка и отчаянно покраснела, почувствовав на себе обжигающий взгляд парня.

— Пить давать без конца, — скомандовал Берислав. — Я пока тут останусь, перевязки поделаю. Если ваши боги помогут, то через пару недель на ноги поднимется.

— Я за тебя Богиню молить буду! — Ванда повернулась к нему и взглянула так, что Берислав понял, что это все. Он пропал. А еще он понял, что никогда и никому не отдаст эту девушку. Он раньше и не думал, что это вот так бывает.

— Чем платить будешь? — повернулся к Мешко Берислав.

— Чем скажешь, пан лекарь, — напрягся тот. — Уважу по справедливости, только вот на ноги встану.

— Дочь отдашь за меня? — выпалил вдруг Берислав, сам не ожидая от себя ничего подобного. Он стоял и слушал свое сердце, и только сладостная истома, что разливалась где-то в груди, говорила, что правильно он делает. А те неприятности, которые у него будут потом… они будут потом…

— Что за вено даешь? — прищурился купец, который, судя по меркантильному вопросу, уже почти что пришел в себя. — Девка справная, без хорошего выкупа не отдам. Женихи табуном ходят.

— Говори цену, — сказал Берислав и повернулся к Ванде, которая стояла ни жива ни мертва. — Твой отец сейчас цену назовет, Ванда. Но прежде я тебя услышать хочу. Ты за меня пойдешь? Я лекарь, княжий муж, получать буду жалование серебром. Я не обижу тебя ни словом, ни делом.

— Если батюшку на ноги поставишь, пойду, — кивнула та.

В глазах Ванды непонимание сменилось жадным интересом. Теперь и девчонка, которая уже пришла в себя, рассматривала его самого. Видимо, она что-то такое увидела, потому что продолжила уже совсем уверенно.

— Пойду! Я хорошей женой тебе стану, и детей крепких рожу.

— Корову даешь за мою дочь? — азартно выкрикнул купец, а через минуту глаза его округлились и стали напоминать два блюдца. Берислав, который полез в свои пожитки, вытащил оттуда кошель и поставил столбик из серебряных рублей, что дала мать ему в дорогу.

— Две коровы дам, — спокойно ответил он. — Ждешь год. Если я не приду, значит, убили меня на войне. Тогда ты от своего обещания свободен. Но скорее всего, я приду раньше…

Что же я делаю? — думал Берислав, совершенно растворяясь в глазах той, в кого влюбился с первого взгляда. — Меня же отец убьет! У меня жена есть. И я христианин. Грех это великий! Надо с мамой и владыкой Григорием посоветоваться. Они чем-нибудь да помогут. А не помогут, сбегу! Гори оно все огнем! Все одно мне князем не бывать, а эту корову Ирмалинду я на дух не выношу. Лучше на нож броситься, чем с такой жить.

Он вышел на улицу и начал мерить двор шагами, не в силах успокоиться.

— У короля Дагоберта сколько жен было? — бурчал он себе под нос. — Да не сосчитать! И ничего, никто его от церкви не отлучил! У моего отца сколько? Черт, плохой пример! Он же язычник… У праотца Авраама тоже две жены было — Сарра и Агарь. И Хеттуру еще за себя взял, когда Сарра померла. А мы почитаем его. А про царя Соломона я и вовсе молчу! Там на сотни счет шел. Думай, Берислав, думай! Иначе отец тебя на куски порвет, и проживешь ты свою жизнь в страданиях, аки христианский мученик во времена гонений Диоклетиановых. Я точно что-нибудь придумаю! Время пока есть, отец все равно в Египте.

В то же самое время. Александрия.

Длинный путь князя закончился там же, где и начался. Во дворце великого логофета Стефана. Всего пара дней, и корабли отправятся на север. Отправятся все. И те, что стоят в Египте, и те, что курсируют сейчас в Адриатике. На короткий срок Самослав оголит свои морские границы и рискнет всем ради главного.

Прощальный ужин в резиденции великого логофета Стефана был роскошен. Его повар переплюнул сам себя. Да и сам великий логофет не одну неделю готовился, подбирая меню и закупая свежайшую рыбу и моллюсков, которые ждали этого торжественного события в морских садках. Сели по-семейному. Только Стефан, его старший брат, владыка Григорий и Святослав с сыном. Александр, внимательно разглядывая деда узкими глазенками, становился все больше похож на мать, удивляя темной копной волос и смугловатой кожей. Вылитый степняк-болгарин.

Зал для приемов резиденции логофета по своему убранству казался чем-то средним между дворцами Братиславы и Константинополя. Здесь не видно кричащей роскоши имперской столицы, но и близко не пахло аскетизмом столицы северной. Здесь все сделано в меру. Старинные мозаики на полах были великолепны, как и статуи в нишах, но сами стены оставались каменными. Выкладывать их травертином, мрамором и порфиром Стефан не стал. Не то было состояние казны, чтобы разбрасывать деньги в таких количествах.

Дипнон, поздний обед, Стефан всегда проводил на террасе. Именно в это время отступал лютый летний зной, а свежий ветерок приносил с моря долгожданную прохладу. Только в это время Самослав чувствовал здесь себя комфортно. Дневная жара, от которой плавился мозг в черепной коробке, выбивала его из колеи. Он дни считал, когда, наконец, покинет самую важную из всех провинций своего княжества.

— Неужели все скоро закончится, брат? — спросил Стефан, когда первую перемену блюд унесли, а кувшин вина был выпит до дна.

— Что-то закончится, а что-то только начнется, — пожал плечами Самослав. — Сейчас удобный момент, чтобы поставить жирную точку, брат. Мы возьмем столько, сколько сможем взять.

— Ты не станешь разрушать империю, подобно варварам запада, — Стефан задумчиво вертел в руках пустой кубок. — И за это воздастся тебе и на этом свете, и на том.

— Добром ли воздастся, сиятельный? — владыка Григорий даже глаза закрыл от наслаждения, положив в рот кусочек рыбы в остром соусе из сливок и индийских трав. Вина владыка сегодня не пил и мяса не ел. Ибо пост.

— Не знаю, — все так же задумчиво ответил Стефан. — Полагаю, не только добром, но и злом тоже. И неблагодарностью черной. Ты не хочешь смерти Мартины и ее детей, а это грозит нам множеством осложнений будущем. Она не простит тебе такого унижения.

— У меня есть на то серьезные причины, — сухо ответил Самослав. — Я уже говорил об этом. Я не стану убивать ни императрицу, ни ее сына, законного римского императора. И ее детей — цезарей я тоже убивать не стану. И это не блажь, Стефан. Это голый расчет.

— Что мы будем делать с ересью монофелитов, государь? — задал Григорий вопрос, который интересовал его больше всего. — Иерархи Запада не приемлют ее. Это грозит церковным расколом.

— Я не стану вмешиваться в дела веры, — ответил Самослав. — Там и без меня черт ногу сломит. Патриарх и епископы Константинополя не пойдут на отмену Эктезиса. Это будет означать их поражение, и наоборот, резкое усиление епископов Рима. Старинная пентархия патриархов разрушена. Иерусалим и Антиохия под властью арабов. На них можно не обращать больше никакого внимания. Патриарх Антиохии Македоний живет в Константинополе. Он в Сирию, под власть халифа, даже не собирается ехать. В Иерусалиме и вовсе никакого патриарха нет. Софроний, который город арабам сдал, умер, а нового пока не дозволяют выбирать. Патриарх Александрийский Кир сидит в столичном монастыре и не показывает носа оттуда. Он стар и разбит теми потрясениями, что выпали на его долю. Он же проиграл Египет. Остается Константинополь и Рим. Рим старый и Рим новый. Там-то и пойдет основная борьба за умы людей. И если мы упустим момент, то Рим старый победит.

— Но как? — изумились все. — Рим в полном ничтожестве. Он лежит в руинах!

— Отец! — пристально посмотрел на князя Святослав. — Не потому ли владыка Григорий плывет в Константинополь с нами? Ты хочешь…?

— Именно, — кивнул Самослав. — Я хочу, чтобы он занял пост патриарха Александрийского. И Братиславского заодно. Если Рима будет два, то они будут бороться между собой, погружая мир в бесконечные войны. Если возникнет третий Рим, то он уравновесит их и станет арбитром. Но это дело далекого будущего, сын.

Владыка Григорий скромнейше ковырял вилкой дорадо, которую попробовал и нашел слегка недоперчённой. Он делал вид, что его тут и вовсе нет. Гигантская власть и невероятный статус в мировом масштабе — вот что значит титул патриарха Александрийского, одного из пяти владык истинной церкви. Или трех, как это сложилось на сегодняшний день.

— Значит, эта операция в Италии тоже не ради виноградников, — задумчиво произнес Святослав. — Тебе нужен контроль над папами.

— Конечно, — кивнул князь. — Я не позволю усилиться римским епископам, иначе это станет опасно для нас самих. Я намерен сохранить самостоятельность церквей Галлии и Испании. Иначе мы получим кулак, который позже сокрушит нас самих.

— Но Италия состоит из десятков герцогств, — удивленно произнес Стефан. — Плюс Равеннский экзархат и Рим, который живет сам по себе. И юг Италии — Апулия, Калабрия и Базиликата, которые подчиняются Константинополю. Что ты будешь делать со всем этим? Эта ноша неподъемна для одного человека! Даже для тебя, брат! Прости меня за дерзость.

— Ты прав. Я не смогу этого сделать сам, — покачал головой Самослав. — Но у меня есть сыновья и внуки. Они сделают это, когда ни меня, ни тебя уже не будет на свете.

Неделю спустя. Будапешт.

Те несколько дней, что провел Берислав в небольшом дунайском городке, стали самыми счастливыми в его жизни. Он делал перевязки, промывая рану сначала два раза в день, а потом один. Понемногу гной оттуда течь перестал, а в глубине ее появились красные зернышки, которые назывались мудреным словом грануляция. Это значило, что рана стала заживать, и теперь лишь вопрос времени, когда именно она затянется. И вроде бы хорошо, но Берислав с горечью смотрел на дело рук своих, и на веселеющего на глазах купца. Он резко шел на поправку, а значит, ему пора ехать. Да! Он поплывет завтра, потому что нужды в нем больше нет. Перевязки доделает Ванда, которая оказалась девчонкой не редкость разумной и хваткой.

Заботы лекаря отнимали у него от силы полчаса в день, а остальное время Берислав проводил с Вандой, слушая все, что она говорит, словно волшебную музыку. Умом он понимал, что порой она несет вздор не хуже Ирмалинды, но почему-то этот вздор он готов был слушать вечно, ведь влюбленные не видят недостатков в объекте своих чувств. Они видят только хорошее, а если его нет, то придумывают недостающее сами.

Впрочем, Ванда оказалась куда умнее его жены и, в отличие от нее, обладала неуемным любопытством. Ирмалинде все это было категорически неинтересно. Юная княгиня влилась в великосветский кружок таких же непроходимых дур, как она сама. В высшем девичьем обществе верховодила Одила, любимая дочь кузнечного короля Лотара. Писаная красавица, обладательница арбузных титек и кобыльей задницы, Одила пошла в мать и выросла первостатейнай сплетницей. Круг интересов девушек из этого кружка ограничивался тряпками, новыми моделями столовых приборов и заметками из газеты «Известия», где они сами и фигурировали. А еще там регулярно печатали новости про рождение двухголовых телят в Милане, говорящих рыб в Калиновграде, кровавые дожди в Аквитании и прочий вздор. И сам великий государь ничего с этим сделать не смог. Ибо аудитория требовала.

Берислав с немалым удивлением обнаружил, что впервые после сестры Умилы встретил такого хорошего собеседника. Наверное, потому, что говорил в основном он, а Ванда лишь всплескивала в удивлении руками и смотрела на него с нескрываемым восторгом. И это чувство для переполненного книжной мудростью парня оказалось внове. Ведь ей действительно было интересно то, что он рассказывал, и вопросы сыпались на него градом, только успевай отвечать. Ирмалинда в таких случаях зевала и переводила разговор на городские сплетни и тряпки.

А потом он ее поцеловал. Сначала несмело и робко, а затем так, что по жилам пробежал жидкий огонь. Ванда ответила, но отстранилась от него, посмотрела затуманенным взором и прошептала:

— Не надо, Иржи! Нельзя так! Приезжай скорее, объявим перед людьми, пир батюшка задаст. Чтобы как положено все было.

— Я люблю тебя! — сказал Берислав, который совершенно потерял голову.

— И я люблю! — ответила Ванда, которая не сводила с него сияющих глаз. — Я Богиню молила, чтобы достойного мужа послала мне. И она услышала!

— Я приеду скоро, — сказал Берислав и впился в ее губы жадным поцелуем. Она не стала его отталкивать и ответила. А потом…

Август 641 года. Константинополь.

Благочестивая августа снова стояла в императорской ложе ипподрома и встречала лицом к лицу всю ненависть, что изливал на нее перепуганный константинопольский охлос. Хотя нет, сенаторы и придворные евнухи тоже смотрели волком, не без оснований подозревая, что короткое самостоятельное правление Ираклия второго заканчивается так бесславно именно из-за нее. И у них на то имелись весьма веские причины.

Она стояла из последних сил. Ведь вот-вот, если она не уступит толпе, то та ее просто растерзает. Сначала ее саму, а потом ее детей. Она чувствовала это обостренным чутьем того, кто прожил во дворце десятилетия, и не понаслышке знает, что такое власть. Да, она все еще одета в разноцветные шелка, на ногах — пурпурные туфли, а на голове — расшитая камнями диадема. Но надолго ли?

— Константа хотим!

— Ведьма!

— Грешница проклятая! Из-за тебя все!

— За твои грехи страдаем!

— Константа!

— Константа!

— Константа!

Проклятая чернь бесновалась, а в голове Мартины одна отчаянная мысль сменяла другую. Ведь на чернь ей плевать. Тут было все куда хуже. Ее лютый враг, патрикий Валентин встал с войском в Халкидоне, и теперь его отделяет от столицы всего лишь пролив — Боспор Фракийский. А с суши город блокировала армия склавинского архонта Само, который деловито обустраивал военный лагерь и перекрывал все ворота. Город оказался в кольце, а она сама осталась без поддержки. Только Александр, верный пес, почтительно стоял рядом, разделяя ее позор.

— Мы получили послание Валентина, кирия, — сказал патрикий. — Его требования однозначны, и торговаться с нами он не намерен. Констант должен стать вторым августом, ваши младшие дети должны сложить пурпур и…

— Ну же! — подстегнула его императрица. — Он требует мою голову?

— Да, госпожа, — понурился Александр. — Он требует вашу голову. Хотя, он готов удовлетвориться ссылкой, если вас искалечат так же, как Иоанна Аталариха и Феодора-младшего.

— Не бывать этому! — Мартина покачнулась, и Александр подхватил ее под локоть. — С моими детьми расправятся тут же, как только я перестану защищать их.

— Валентин отступать не намерен, госпожа, — уныло ответил Александр. — Думаю, нам нужно бежать. Мы соберем сторонников…

Евнух из канцелярии пугливо потянул патрикия Александра за рукав, а когда тот в немалом удивлении повернулся к нему, склонился в униженном поклоне и что-то жарко зашептал. Крик Великого цирка относил его слова в сторону, и Мартина слышала лишь обрывки. Евнух совершил чудовищное нарушение дворцового церемониала, но сейчас и это не имело значения. Ее собственная жизнь стояла на кону.

— Простите за дерзость, госпожа, — негромко сказал Александр. — Мой секретарь получал указание нести важные вести немедленно.

— Что еще случилось? — горько спросила Мартина. — Есть вести еще хуже?

— Посланник архонта Само просит принять. Он сказал, что уже имел честь лицезреть вас…

— Зови! — резко произнесла Мартина и ушла в спасительную тень кафизмы.

Она не могла больше видеть эти перекошенные лица и раззявленные рты. Она не могла больше нюхать чесночную вонь, которую доносил сюда ветер. Она не готова терпеть растопыренные пятерни, направленные в ее сторону. Мундза, этот оскорбительный жест, переживет тысячелетия, и до сих пор в Греции за него можно получить по морде.

Она повернулась к гостю, узнавая его. Тот день! День самого большого ее унижения. Она так и не отдала его палачу. Так может быть, стоит это сделать сейчас? Но посланник был явно неглуп и что-то такое прочел в глазах повелительницы мира. Он указал на массивную золотую пластину, висевшую на его груди. На ней с необыкновенным искусством был изображен двуглавый орел, а по кругу выбита надпись: «Владеющего этим слушать так, как если бы я сам приказывал».

— Госпожа! — склонился Коста. — Прежде чем передать послание повелителя, я должен предупредить! Вот эта пластина означает, что на короткий срок моя власть равна власти его светлости Самослава Бериславича. Если ко мне прикоснутся хоть пальцем, это будет равняться оскорблению богов. Личность посла священна у варваров. Если меня убьют, Константинополь будет жестоко наказан.

— Вам не взять Константинополь! — презрительно ответила Мартина. — Его стены неприступны!

— Никто и не станет лезть на эти стены, госпожа, — улыбнулся Коста. — Из азиатских провинций сюда не поступит ни зернышка. Это пообещал сиятельный Валентин. А весь подвоз с моря перекроет наследник Святослав. Его корабли уже вошли в Боспор. Вы просто умрете с голоду. Как только эти люди, — Коста махнул рукой в сторону ипподрома, — увидят его корабли у гаваней столицы, как тут же зерно подорожает вдвое, а потом еще вдвое, а потом еще. А потом на улицах начнут драться за еду.

— Говори! — прервал его речь Александр. — Довольно угроз, посланник.

— Итак, — торжественно начал Коста. — Великий князь словенский Самослав берет под свою защиту василевса Ираклия, его мать, его братьев и сестер. Но у него будет ряд требований. Первое! Титул покойного патриарха Александрийского Кира передается архиепископу Братиславскому Григорию…

— Патриарх умер? — ахнула императрица, а по спине Александра потекла струйка холодного пота. — Когда? Как это вышло?

— Я не знаю, кирия, — развел руками Коста. — Лично я услышал эту весть сегодня утром. Но в городе говорят, что господь призвал его к себе.

— Второе? — с каменным лицом произнес Александр.

— Его светлость и его войско принимают священный завет и становятся христианами. Князь Самослав желает креститься в храме Святой Софии.

— Ну надо же, — усмехнулся Александр. — С таким требованием мы не можем не согласиться. Нам порой приходится платить за это.

— Третье, — продолжил Коста. — Вы признаете переход Египта под скипетр Словении и не пытаетесь отвоевать его. И четвертое! Его светлость Самослав облекается в пурпур и становится императором римлян, а его сын Святослав — цезарем[11].

— Невозможно! — выдохнула Мартина. — Только тот, кто служит империи, может стать императором.

— Мой государь уже служит ей, госпожа, — ответил Коста. — Провинции Паннония Нижняя и Верхняя, Дакия и Норик, Мезия и Истрия процветают под его властью. Никто не может упрекнуть его в дурном правлении или трусости. Он отважный воин и мудрый властитель. А его венчанная жена Мария происходит из знатнейшего рода Авитов. Она потомок римского императора.

Это был удар ниже пояса, потому что сама Мартина была потомком армянских козопасов. Впрочем, в Константинополе какая только шушера не пробиралась на священный трон. Ну просто проходной двор, удивительно даже.

— Это против всех обычаев! — отрезала Мартина. — Мы не пойдем на это!

— Тогда новым августом станет патрикий Валентин, кирия, — ответил Коста. — В полном соответствии со всеми обычаями. Войско провозгласит его. Ведь именно так в Риме становятся императорами.

— Но… — беспомощно повернулся к своей госпоже Александр. — Нам нужно подумать… Вынести встречные требования…

— Мой государь не примет никаких требований, — отрезал Коста. — Именно поэтому здесь я, а не посольство. Я просто гонец, и не более того. Я знаю только, что у вас времени до заката. После этого все гавани будут блокированы, а на столицу полетят огненные шары. Я прошу вас, благочестивая августа! Избавьте мой родной город от разорения и напасти! И воздастся вам сторицей!

— А Констант? — почти выплюнула Мартина. — Он тоже становится августом?

— Это требование патрикия Валентина, — ответил Коста. — И его придется выполнить, иначе вы потеряете Азию, Африку и острова. Мой повелитель не станет воевать за вас.

— Он даст войско для войны с арабами? — подалась вперед Мартина.

— Он позволит пойти на эту войну всем желающим, — ответил Коста. — Но воевать сам не пойдет. И со стороны Египта удара не будет тоже. Итак! До заката мой государь ждет ответа. После этого требования изменятся. Он уже не станет настаивать на сохранении вашей жизни, госпожа.

Коста откланялся и ушел, а Мартина рассеянным взором смотрела на беснующийся на ипподроме плебс. Там становилось все громче и громче. И все напряженнее становилось молчание сенаторов и высших дворцовых чинов, стоявших рядом. Они слышали каждое слово и теперь прикидывали, как бы половчей подмазаться к новым фигурам на доске. И многие из них ненавидящим взором сверлили Александра. Его в последнее время часто замечали выходящим из покоев младшей императрицы Григории, матери Константа и маленького Феодосия. Инстинкты опытнейших царедворцев вопили, что здесь происходит совсем не то, что им показывают, но охватить всю картину разом они так и не смогли.

— Ведите сюда мальчишку! — негромко сказала Мартина. — И позовите василевса Ираклия. Мы облечем в пурпур нашего внука Константа.

Это прозвучало слегка непривычно, но завещание мужа делало ее матерью цезарей. А значит, малолетний Констант с точки зрения закона считался сыном ее приемного сына Константина. В этом не было ничего необычного. Римляне вообще усыновляли взрослых уже людей налево и направо. Иногда даже тех, кто был существенно старше них самих.

Часом позже, когда горожане в восторге разошлись по домам, узрев возведение в сан августа одиннадцатилетнего Константа II, до них стала доходить жестокая правда жизни. Город взят в осаду варварами с одной стороны, и собственной армией — с другой. О наступлении словенских войск знали давно, и продовольствия в городе было достаточно. Но во всем этом есть одно НО. Тут живет четыреста тысяч человек. Плюс из соседних селений прибежало немало. Сколько нужно зерна каждый день, чтобы кормить полмиллиона человек? Двадцать тысяч мешков по меньшей мере! А если блокируют гавани?

Двумя часами позже патрикий Александр любовался в окно дворца Буколеон на словенские дромоны, которые, словно дурачась, пускали глиняные шары в пришвартованные у берега рыбацкие лодки. Каждое удачное попадание вызывало бурю восторга у парней на борту. А самое плохое во всем этом было то, что ни один ромейский корабль так и не покинул гавани столицы. Моряки наотрез отказались выходить из порта. Они, с одной стороны, прекрасно понимали, чем это для них закончится, а с другой — никто из них умирать за Мартину и ее сыновей не желал. Матросы так и заявили друнгарию и пришедшим с ним в порт дворцовым чиновникам в максимально доступной форме. Город блокировали, и на форумах началась паника. Как и предупреждал посланник князя, зерно и хлеб подорожали тут же. Только не вдвое, а втрое. Торговцы решили не мелочиться.

Повелительница мира сидела на собственной постели, обняв колени. Тронутые сединой волосы растрепались и пришли в полный беспорядок, но ее это уже не волновало. Она тупо смотрела на покрытую драгоценным розовым мрамором стену, что была перед ней, и просто грызла ногти. Она не делала так с детства, но сейчас ей плевать, что думают об этом почтительно стоявшие рядом патрикии и евнухи. Короткие пальцы, напоминавшие сосиски, стали теперь похожи на пальцы какой-нибудь торговки.

— Солнце скоро сядет, кирия, — негромко сказал Александр. — Архонт Само — варвар, конечно, но пока никто не упрекнул его в нарушении однажды данного слова. Ваша жизнь в опасности. Еще немного, и даже не Валентин, а столичная чернь потребует вашего отречения.

Мартина молчала. Молчала до тех пор, пока за окном не раздался сухой деревянный стук, а в ее покои не влетел глиняный шар, который ударился об пол, плеснув в стороны огненными брызгами. Патрикии и евнухи разбежались с воплями, а Александр, который предусмотрительно встал в темный угол, схватил какой-то плащ и бросил его на занимающееся пламя. Ему удалось затоптать его, да и евнухи-веститоры проявили отвагу, помогая ему. Через пару минут Александр стоял перед госпожой, которая едва слышно выла на одной низкой ноте. Она так и не нашла выхода из этой ситуации.

— Так мы согласны на предложение князя Самослава, кирия?

Она молчала, впившись в него полубезумным взглядом.

— Я прочитал ответ в ваших глазах, ваша царственность, — спокойно сказал Александр. — Эй! Кто-нибудь! Пошлите гонца за стену! Ее царственность согласна!

Коста шел по улице, привычным взором босяка незаметно осматривая все вокруг. Он доверял себе. И вот сейчас волосы на затылке встали дыбом, чуя чей-то недобрый взгляд. Все понятно! Кто бы его из императорской ложи без хвоста выпустил. Патрикий Александр, проклятый союзничек? Ну конечно! Коста даже не сомневался, что лукавый ромей, разыгравший перед своей госпожой целое представление, послал за ним опытного человека. Шпион шел за ним, умело прячась за спинами гончаров и кожевенников, которые валом валили с ипподрома, горячо обсуждая новости.

Коста заложил немалую петлю по городу, прошел мимо Михи, демонстративно отворачиваясь в сторону, а когда убедился, что тот все понял верно, пошел к своему логову. Миха побежал бегом. Он должен успеть. Волк ждет его неподалеку от дома.

Коста для верности еще раз обошел квартал и зашел в темный, заплеванный подъезд своей инсулы. Он постоял, привыкая к полутьме, но ничего постороннего не почуял. И впрямь, не врал егерь. Хрен его почуешь, а ведь он где-то тут. Наверное, под лестницей сидит. Коста поднялся на пару этажей, а потом услышал негромкий хрип. Пора идти назад.

— Он? — Волк показал на придушенного им шпиона.

— Он! — удовлетворенно сказал Коста. — Вот смеху было бы, если бы не он…

— Мне же Миха описал его, — Волк посмотрел на Косту с немалой укоризной. Он не любил, когда сомневались в его мастерстве.

— О! Готов уже? — Миха сунул сытую морду в подъезд и бросил на тело плащ. — Надеваем и сажаем у стены. Вот деревянная чашка. Все подумают, что нищий. До ночи точно никто ничего не поймет. Главное, капюшон поглубже надвинуть нужно. Уходим! Чтоб он провалился! Три кератия отдал за это барахло!

Еще через час у Золотых ворот в таверне трое мужей попивали вино и заедали его жареной рыбой. Цены выросли, но им было плевать. Эти трое стали так богаты, что чихать хотели на стоимость еды в осажденном городе. Они следили за теми, кто войдет или выйдет через эти ворота, ведь лагерь великого князя расположился прямо напротив них.

— Слушай, Волк, — помялся Коста. — А патриарха Кира ты убил?

— Не-а, — беспечно махнул рукой тот. — Он сам.

— Как это? — удивились парни.

— Да я монахом переоделся, — развел руками Волк, — зашел к нему спящему в келью, и на койку сел рядом. А потом рот ему заткнул, в глаза посмотрел и ласково так сказал: «Иисус Христос, проклятый ты еретик, познается нераздельно в двух природах и действует натурально по двум своим естествам». И улыбнулся ему. А он багровый стал, за сердце взялся и помер.

— Да ты откуда послание патриарха Софрония Иерусалимского знаешь? — выпучили глаза Коста и Миха. — Ты же язычник! Великий старец нипочем не позволял Эктезис с монофелитскими догматами издать, пока жив был.

— Да не знаю я никакого вашего Софрония, — отмахнулся Волк. — Я вообще ни хрена из сказанного не понимаю. Меня Вацлав Драгомирович заставил это наизусть выучить. Сказал, что старый живодер нипочем таких слов не вынесет, и от злости лопнет. Ну и прав старшой оказался. Даже душить его не пришлось.

— Царствие небесное! — перекрестились Коста и Миха. — Упокой, господи, его нечистую душу!

— А ты думаешь, — горделиво подбоченился Волк, — что мы только глотки резать можем, а? Хотя ты прав, чушь какая-то! Какая разница, сколько там этих природ у Христа и сколько этих… э-э-э… естествов? И чего старик из-за такой малости распереживался? Не понять мне вас, ромеев, никогда.

— Если государыня Мартина на предложение князя не согласится, что делать будешь? — спросил у Волка Коста, попивая легкое вино.

— Ворота ночью открою изнутри и войско впущу, — пожал тот могучими плечами. — Дело нехитрое. У меня же тут десяток егерей. А стража здешняя такое дерьмо, что плакать хочется.

— Да что не так-то? — Миха и Коста даже обиделись за родной город.

— Понимаете, парни, — проникновенно ответил Волк. — Вы, ромеи, ни разу не старые римляне. Нам на командирских курсах один чудак из Университета про них рассказывал. Там такой порядок был, что когда из лагеря уходили, можно было яблоки на деревьях пересчитывать. Они все до одного на месте висели.

— Да врут! — неуверенно сказал Миха.

— Может, и врут, — снова пожал плечами Волк. — Да только насчет вас чистая правда. Вы греки, а не римляне. А значит народ ленивый, лживый и вороватый. Не могут добрые воины из такого народа получиться. Вот кто вашего императора охраняет?

— Экскубиторы! — с горячностью воскликнули парни и потухли. Мечники были исаврами, которые по-гречески и говорить толком не умели.

— Ага! — радостно ощерился Волк. — И готы-клибанарии еще. А до этого даны. А на том берегу армяне с грузинами стоят. Тоже не греки ни разу. Так вот, стража ваша городская — дерьмо из дерьма, а потому я из этого города выйти могу хоть сейчас и целое войско впустить. У вас же тут не только эти ворота есть. У вас еще и в каждом порту свои ворота, а во Влахернах так и вовсе калитка какая-то. Около нее два стражника носом клюют. А это, скажу вам, такие вояки, что я их щелбаном прибить могу.

Парни понурились. Они и не знали, что через восемь сотен лет в совершенно иной реальности турки именно так и зашли в Константинополь, через кем-то незакрытые ворота Калигария, что во Влахернах. Конечно, даже если бы они остались закрыты, то и это ничего бы не изменило. Константинополь был обречен. Но факт остается фактом: ворота какой-то разгильдяй оставил незапертыми, и через них прорвались враги.

— Это что же, — Миха побледнел, — если государыня Мартина предложение великого князя не примет, в мой город враг войдет? Кровь на улицах польется?

— Вот ты недалекий все-таки! — с сожалением посмотрел на него Волк. — Нет, конечно! Вы же греки! А значит, народ бесчестный и подлый. Согласится ваша Мартина, потому что сама знает, что с ней будет, если не согласится. Ее свои же убьют, а новый мальчишка-император все сделает как надо. На золотой спорим, что она все условия примет?

— Не буду я с тобой спорить, — воспрянул духом Миха. — Вон гонец к воротам подскакал. И их уже открывают. Ставлю золотой, что его светлость Самослав крестится уже завтра до заката.

Ответом ему было молчание. Никто спорить с Михой не захотел. Тут все думали точно так же.

Град богоспасаемый Константинополь был весьма охоч до зрелищ. А потому даже вражеская армия, что под бой барабанов зашла в Золотые ворота, вызвала у горожан не страх, а скорее неуемное любопытство. Его светлость Самослав ехал впереди, удивляя ромеев тщательно выбритым подбородком. Да и воины его, что старательно печатали шаг, тоже были бриты, подражая в том своему государю.

Здесь такого не видели никогда. Каждая тагма несла развернутые знамена с вышитым на нем Георгием Победоносцем, а впереди нее шли два барабанщика, отбивающие ритм. Гром этот сливался в непрерывный гул, в который вмешивался рев труб, которые сопровождали движение конницы. Легионы печатали шаг, вбивая ногу в столичную пыль. С точки зрения князя, строевая подготовка была крайне слаба, но тут и такого не видели. Воины-ромеи все равно ничего подобного делать не умели. И каждый житель столицы мира спинным мозгом чувствовал: раз эти люди, чьи лица застыли в торжественном презрении, шагают как один человек, то каковы они на поле боя? Ответ становился очевиден очень и очень быстро.

— Ну ты смотри! — орал то один, то другой горожанин, без стеснения тыча пальцами в марширующее мимо него войско. — Как шагают, а? А как это у них получается одновременно ногу ставить?

— Бедненькая свита у архонта, — презрительно ответил ему другой. — И сам он одет просто. И такой римским императором хочет стать?

— Дурень ты! Именно такие римскими императорами и становятся, — послышалось в толпе. — Я нашего благословенного василевса Ираклия старшего еще по Карфагену помню. Не видел я золота на нем. А воин великий был!

— Это что же получается, братья! — заверещал какой-то лавочник. — Это империя снова землями прирастает? И Норик, и Дакия, и Паннония! Это ж какая торговля теперь пойдет, а!

— Может, снова из Египта зерно дешевое повезут? — воспрянули горожане, которые вчера вечером чуть было не разгромили пекарни, безбожно задравшие цены.

— Дай-то бог! — вздохнули все. — Мочи не стало от такой жизни!

— Слава государыне Мартине! — несмело выкрикнул кто-то, но получив хлесткий удар по лицу, замолчал. Полюбить императрицу в толпе константинопольской черни еще не успели. Она, чернь, только вчера требовала ее крови.

А войско все шло и шло. И непонятно было, кто дивился больше: горожане, впервые увидевшие вблизи страхолюдных авар, или сами авары, многие из которых осаждали этот город пятнадцать лет назад. Воины князя вертели головами по сторонам, не скрывая изумления. Ведь Константинополь — чудо из чудес, столица мира, который и был построен специально для того, чтобы вселять трепет.

Улица Меса, Средняя, застроенная помпезными зданиями с глубокими портиками, все три мили шла от Золотых ворот до площади Августеон. Там-то, между Консисторием и термами Зевксиппа и построится армия, ожидая того самого действа, ради которого она сюда и пришла. Дворцовая стража уже гнала оттуда любопытных, иначе всем у Большого дворца не разместиться. Приглашение провести церемонию на ипподроме его светлость Самослав вежливо, но настойчиво отклонил, и на то у него имелось целых две веские причины. Во-первых, Большой цирк мог оказаться ловушкой, а во-вторых, он не хотел быть обязан ипподромным партиям своим новым титулом. Плевать он на них всех хотел, о чем князь прямо и заявил делегации сенаторов. Он свое царство по праву силы берет, а не по воле крикунов-болельщиков.

— Матерь божья! — только и смог произнести Самослав, который увидел собор святой Софии во всем ее первозданном великолепии. — Да как же могли просрать такую красоту?

Здесь были целы все фрески и мозаики. Все до одной! И со сводов храма на самого князя и его свиту сурово взирали святые и мученики, еще не замазанные арабской вязью. Воины и бояре и вовсе были подавлены величием этого невероятного сооружения. И если и оставались у кого-то еще сомнения, то они уже исчезли без следа. Старые боги, вытесанные из ствола дерева, казались теперь словенам и аварским ханам смешными и слабыми. Ведь если у бога такой дом, значит, он воистину велик.

Чин крещения проводил архиепископ Братиславский Григорий, который пока что не стал патриархом. Слишком уж много формальностей нужно было утрясти. Впрочем, письменное согласие папы Иоанна у него уже имелось, а патриархов Константинопольского и Антиохийского уговорят императоры. Поломаются для вида упрямые старцы и согласятся. Куда они денутся, когда судьба империи на волоске висит.

Самослав окунулся в огромную купель и вылез оттуда, оставляя на полу лужи. Следом за ним окунулись знатнейшие бояре и военачальники. Один за другим. А воины… С ними поступят проще. В собор, который мог вместить тысячи верующих, воины будут заходить тагмами, и уже там примут завет Христов одновременно. Иерархи решили слегка отступить от правил, ввиду, так сказать, сложности текущего момента. А уже позже, когда войско построили на площади Августеон, два василевса, Ираклий и Констант, надели на великого князя Словении пурпурный плащ, признав его равным себе. Войско, топтавшее мрамор главной площади мира, заорало в восторге…

Парадный обед в Большом дворце меньше всего на свете напоминал прием пищи. Сотни евнухов, мельтешивших в нелепых плясках, которые и были священным церемониалом, у нового августа и цезаря ничего, кроме раздражения не вызывали. Гигантская зала, окруженная мраморными колоннами, уносилась ввысь, где заканчивалась огромным куполом, расписанным легкомысленными фресками. В те времена, когда их рисовали, нравы еще не были так строги, как сейчас. Кубикулярии и схоларии, раздувшиеся от важности, стояли вдоль стен, изображая статуи, пока их коллеги подавали одно блюдо за другим. Впрочем, и Самослав, и его сын отщипнули по куску хлеба, и к еде больше не притронулись. Они не слишком верили в клятвы ромеев. Впрочем, вина они выпили, когда василевс Ираклий демонстративно поднес кубок к губам, а потом перевернул его, вылив на стол, покрытый парчовой скатертью, последние капли.

На этот обед не позвали ни Мартину, ни ее младших детей, которых она не успела сделать августами. Маленькие цезари Давид и Мартин сидели в своих покоях с няньками и наставниками. А сама Мартина так и не покинула постель. Она судорожно размышляла, как ей сохранить влияние в новой жизни, свалившейся на ее голову.

Комит экскубиторов и магистр милитум Валентин, ставший первым человеком Восточной империи, стоял в десяти шагах от пиршественного стола. Как бы ни было велико его могущество, он даже подумать не мог о том, чтобы сесть за этот стол. Ведь в глазах десятков римских сенаторов, почтительно стоявших тут же, и архонт варваров, и его старший сын стали небожителями, облеченными в пурпур. И даже то, что именно Валентину теперь подчиняются все дворцовые войска, никак не могло изменить обычный порядок вещей.

Обедавшие, если так можно было сказать, повелители мира плавились под взглядами придворных и перебрасывались каким-то дурацкими, ничего не значащими фразами. Эти фразы не несли ни малейшего смысла, кроме одной.

— Мы знаем вашу тайну, — с надменным лицом заявил одиннадцатилетний Констант. — Через год у нас будут такие же корабли и огненные драконы. Вы, варвары, никогда больше не сможете угрожать нам.

— Да что же он несет! — прошептал побледневший как мел Александр. — Глупый мальчишка! Что же он наделал!

Ведь это именно патрикий исполнил, наконец, приказание покойного Ираклия. Это он собрал в своем имении всех алхимиков и заставил их перегонять нефть, пока не получилась требуемая горючая жидкость. Это были сведения высочайшей важности и высочайшей же секретности! Именно этими сведениями он купил расположение императрицы Григории, которая до сих оставалась в тени и в управление не вмешивалась. Она позволит Константу жениться на Фаусте, дочери Валентина, и тем принесет покой в истерзанную страну. И вот теперь важнейший козырь выбит из рук… На его удивление, август Самослав отреагировал на эту новость довольно скупо.

— Ожидаемо, — ответил он, прихлебывая из золотого кубка тончайшей работы. — Слишком легкая задача для ромеев. Я думал, вы это сделаете раньше. Не удивил, твоя царственность. И не напугал. Если вдруг ты хотел это сделать.

Констант, который привык ко всеобщему раболепию, совершенно растерялся и теперь водил по сторонам взглядом, словно ища поддержки. Сенаторы и евнухи прятали в смущении глаза. Все, кроме Валентина, который оскалился в усмешке, по достоинству оценив комизм ситуации. Он наслаждался произошедшим. Мальчику стало страшно. Мальчик понял, что один на один с этими парнями он не вытянет. Цезарь Святослав так и вовсе посмотрел на него пристально после этой глупой фразы, и повелитель мира судорожно проглотил слюну. Август Констант теперь сделает все, что он, Валентин, ему прикажет. Ведь только он стоит между ним и этими людьми.

— Так, я уже наелся! — заявил Самослав к неописуемому ужасу кубикуляриев. Ираклий, напротив, едва сдерживал смех, сохраняя торжественность с огромным трудом. А василевс Самослав добил их. — Давайте лучше займемся делами! Поесть я и дома могу. Я сюда не для этого тащился.

— Итак, — начал Самослав, когда в покоях остались только он сам, Святослав, Ираклий, Валентин и Александр.

— Я от всей души советую вам не лезть сейчас на арабов, — сказал новоявленный август. — Они слишком сильны, а вы все еще слабы. Новое оружие не поможет вам на суше. Оно лишь поможет нам с вами удержать море.

— Почему это не идти на арабов, ваша царственность? — упрямо спросил Валентин. — За Тавр выбивать их надо. Они уже до Армении дошли! А Антиохия? Ее тоже оставить?

— Оставить! — жестко ответил Самослав. — Потом заберете, если сможете. У арабов новая проблема — хазары. Они будут резаться с ними за земли Персии. Отдайте свою принцессу за их хана, как обещали, и вы получите передышку. Не отдадите — получите войну на два фронта. И ее вам уже точно не выдержать. Хазары — очень серьезные ребята. Не хуже авар.

— Ну не знаю даже, — засопел Валентин, которому как раз повоевать очень хотелось.

— Организуйте новые фемы, — продолжил Самослав. — Сносите старые провинции и проконсульства. От них нет больше никакого проку. Вы сделали отличную вещь: вы посадили воинов на землю. Это единственное, что может вас спасти. Если сунетесь сейчас на юг, то потеряете Армению.

— Это что, колдовство какое-то? — побледнел Валентин и перекрестился.

— Ты сейчас римского императора колдуном назвал, или мне послышалось? — Святослав впервые подал голос, и Валентин облился холодным потом.

— Нет-нет, ваша царственность! Прошу простить меня! — спешно ответил он, понимая, что прошел по лезвию ножа. Тут, без своих воинов, он беззащитен. Закон об оскорблении величия римского народа, принятый лет восемьсот назад, никто и не думал отменять.

— Я сказал все, что хотел, — ответил Само, взмахом руки отпуская царедворцев. — Мои гонцы будут приходить каждые две недели. Ты, Александр, отвечаешь за те сведения, что будут попадать ко мне. Головой!

— Да, ваша царственность! — патрикий склонился и вышел из покоев, не спуская с повелителей преданных глаз.

— Теперь ты, парень! — сказал Самослав, и Ираклий вскинул на него удивленный взгляд. Никто и никогда с ним так не разговаривал, даже мама. — У меня нет для тебя нужной подсказки. Не верь ни единой живой душе. В этом дворце тебя может предать любой. Все, что я хочу тебе посоветовать — постарайся уцелеть. Просто выживи! В ближайший год для тебя это станет серьезной задачей.

— Вы думаете, меня захотят убить? — негромко спросил четырнадцатилетний император, который смотрел на мир ясным и наивным взором.

— Не сомневаюсь, — кивнул Самослав. — Слишком многие ненавидят твою мать. А Валентин, этот дурак, все равно пойдет воевать. И его разобьют.

— Но почему? — изумился Ираклий.

— Да потому что он дурак! — фыркнул Святослав. — А таких всегда бьют. Он захочет поскорее закрепить свою власть громкой победой. Но если у него это вдруг получится, он убьет тебя и сядет на твое место. Он же зять Константа. Зачем ему нужен ты?

— Но я же нахожусь под вашей защитой! — пошептал несчастный мальчишка. — Он не посмеет!

— Валентин — неплохой воин, но невеликого ума, — сожалеюще сказал Самослав. — А такие непредсказуемы. Он может сделать глупость, не думая о последствиях. А может привлечь евнухов, и те сплетут такую интригу, что он не будет виноват ни в чем. Он будет рыдать над твоей могилой и даже казнит какого-нибудь бедолагу. Но дело будет сделано. Если почуешь измену, беги немедля! Я укрою и тебя, и твоих братьев. Имей это в виду.

— Я римский император! — выпрямил вдруг спину мальчишка. — Я сын великого Ираклия! Они не посмеют!

— Я думаю, он скорее побоится отрезать тебе нос и сослать на острова, раз уж ты под моей защитой, — пожал плечами Самослав. — Впрочем, мое дело предложить, а ты уже решай сам.

Лагерь гудел как гигантский пчелиный улей. Воины получат по десять солидов награды, а это куда больше, чем мог принести обычному солдату или всаднику любой поход. Им пока выдали по пять рублей серебром, чтобы не лишать промышленность Словении будущих прибылей. Но даже это взорвало торговлю Константинополя, которая страдала без платежеспособного спроса. Плохо было с разменной монетой в Константинополе, а она и есть пища для мелких лавочников и купцов. Все торговцы столицы, которых разом обуяла жадность, ринулись к лагерю варваров. Их вывели из города во избежание недоразумений.

— Серьги! Серьги! — орал купец, размахивая своим товаром у лагерных ворот.

— Ткани! Лучшие ткани! — надрывался другой!

— А вот ковры!

— Платки, доблестные воины! — тряс купец цветастыми тряпками. — Купите своим женам и дочерям!

Горы серебра перекочевали из карманов воинов в пояса и кошели ромеев. И многие из них вертели в руках новенькие рубли с гордым профилем августа Самослава и его сына. Одно лицо чуть наползало на другое, напоминая барельеф неизвестных здесь Маркса и Энгельса. А вот на обратной стороне…

— Орел двуглавый? — удивлялись ромеи. — Диадема императорская над головами? Ишь ты! Затейливо! Ну до чего же работа добрая! И не скажешь, что варвары били!

— Да какие варвары, дурень! — непонимающе смотрели на него. — Это же благородного римского императора монета. Разве варвары могут красоту такую сотворить?

Воины еще тратили остатки денег, а обозные уже сворачивали лагерь и собирали телеги с воинской снастью, которая не понадобилась в этом походе. Сворачивался и походный госпиталь, где трудился лекарь Иржи, который прибыл совсем недавно. Он сидел на бревне и в сотый раз перечитывал письмо из Братиславы, что прислала ему мать. На его лице застыло дурацкое выражение, которое не сходило с него уже второй день. Он мечтал попасть в Братиславу, чтобы увидеть ту, кто поразил его сердце с первого взгляда. Ему плевать, что теперь его сгноят в нарядах за самовольную отлучку. Он всё равно увидит Ванду, а остальное уже неважно.

А в шатре императора стояли люди, без которых этот триумф если и случился бы, то уж точно опустошил бы казну. Скромные герои — Волк, Миха и Коста склонили головы перед двумя людьми в пурпурных плащах, перед отцом и сыном. Перед римским императором и цезарем, его наследником.

— Ну что же, герои, — сказал Самослав. — Премия вам и так полагается. Ну, скажем, по тысяче солидов. Сумма огромная, сам знаю, так что не благодарите. Заслужили. Получите и по ордену за заслуги. Но я, помимо этого, выполню по желанию каждого из вас.

— Мне не надо ничего, великий государь, — помотал головой Волк. — Я службу свою исполнил.

— Сын подрастает, Волк, — прозрачно намекнул князь. — Может, ему дом на Малой Новгородской пригодится? В самом начале один участок есть…

— Ох! — обрадовался Волк и растянул в улыбке щербатый рот. — Благодарствую, государь!

— Теперь ты, сержант Тайного Приказа Михаил, — император повернул голову в сторону Михи. — Говори чего хочешь.

— Учиться хочу, ваша царственность, — сказал тот и показал подбородком в сторону Косты. — Чтобы таким, как он стать.

— Поедешь с нами в Братиславу, — благосклонно кивнул князь. — Лучшее образование получишь. А потом очередное звание присвоим. Теперь ты! — князь с любопытством рассматривал невинную рожу Косты. Впрочем, он ничуть не обманывался на его счет. Самослав уже отметил отсутствие коллективного обморока после оглашения чудовищной суммы премии, и правильные выводы сделал. Скроили-таки, сволочи, только как — непонятно. Там же двести человек было. Но делать он ничего не станет. Не пойман — не вор. Ведь казна еще и в огромной прибыли после этого похода останется.

— А я жениться хочу, ваша царственность, — поклонился Коста. — И непременно на дочери боярыни Любавы. Прошу вас моим сватом быть.

— А у него губа не дура! — захохотал Самослав и повернулся к стоявшему рядом Деметрию, который совершенно растерялся и теперь не знал, что сказать. — Видел? Он дочку самого маршала в жены захотел!

— Нет! — замотал головой Коста. — Мне дочку маршала не надо. Я хочу на дочери боярыни Любавы жениться. Слышал я, что это предостойнейшая девица. Я и выкуп богатый готов за нее заплатить. Целую тысячу солидов!

Вечером, когда в шатре императора остались только старшие сыновья, Берислав спросил.

— Отец, а почему ты выбрал имя Николай? Ведь можно было выбрать имя, куда более подходящее моменту. Имя — знак. Имя-символ!

— Этого святого почитают в обеих империях, — усмехнулся Самослав. Не говорить же, что он выбрал то имя, с которым родился когда-то.

— Понятно, — с каменным лицом бросил Берислав. Было видно, что ответом он не удовлетворен. — Я прошу, в честь праздника выполни одно мое желание. И тогда я стану самым преданным сыном из всех. Я исполню твою волю, даже если ты мне прикажешь войти в горящую печь.

— Чего ты хочешь? — удивленно посмотрел на него Самослав. — Если это в моих силах, я исполню, конечно.

— Я хочу жениться, — Берислав покраснел, а его старший брат захохотал так, что у него слезы на глазах выступили.

— Вот это наш святоша дает! — всхлипывал Святослав. — Силен!

— Ты ведь уже женат, — удивленно посмотрел на сына император. — И ты христианин!

— А ты? — твердо взглянул на него Берислав. — Разве ты не христианин?

— Проклятье! — поскучнел Самослав. — Твоя мать! Я пока не нашел решения этой проблемы. Попы меня заживо съедят теперь.

— Я решу твой вопрос с мамой, а ты позволишь мне взять вторую жену, — предложил Берислав.

— Но как? — подался вперед Самослав. — Как ты это сделаешь?

— Это мое дело. Мы договорились? — жестко спросил Берислав.

— Мы договорились, — кивнул государь. — И с тобой, Святослав, мы тоже договорились. У тебя пятнадцать лет. А после этого ты уезжаешь из Египта в Братиславу. Но если я заболею, то ты приедешь раньше.

— Обещаю! — кивнул Святослав.

— А теперь вы оба поклянетесь мне, что не позволите после моей смерти расколоть страну на куски! — пристально посмотрел на сыновей император.

— Клянемся! — дружно ответили сыновья, а Берислав нахмурился. Ведь их тут всего двое из четырех братьев. Здесь не было Кия и Владимира. А они клятву не давали. Действительно, и что в такой ситуации может пойти не так?

Лондиниум и его крепость располагались на территории современного лондонского Сити. Улицы этого района соответствуют расположению шести римских дорог, идущих от ворот к форуму. В описываемое время город был практически заброшен.

Исторический факт, отнесенный автором к этому событию. Король Восточной Англии Сигеберт (или Сигебрихт в саксонском варианте) в реальной истории был монахом, вышел на битву с Мерсией безоружным и погиб.

Охлос — чернь, простолюдины.

Фемы — территориальные единицы, а по своей сути — военные округа в Византийской империи. Воины в них несли службу на земельный надел. Фемная система оказалась чрезвычайно удачным решением. Она предотвратила крах империи в 7 веке. Фема Опсикий была организована первой из всех и занимала центральную часть современной Турции.

Кавказская Албания — территория, примерно соответствующая современному Азербайджану с прилегающими территориями. В это время Албания стала практически независимой, как и многие земли ослабевшей Персии.

Схоластик — адвокат в поздней Римской Империи и Византии.

Логофет Геникона — должность, примерно соответствующая министру финансов. Сакелларии служили в Гениконе в качестве казначеев. Сакеллум — от латинского «казна». Также в Гениконе имелись департаменты, ответственные за натуральные сборы, например, зерном или маслом.

Налог на воздух — аэрикон, или «воздушная подать», был введен как экстраординарный сбор Юстинианом во время войны в Италии. Точный смысл этого понятия неизвестен.

Летоисчисление в поздней Римской империи шло по индиктам — пятнадцатилетним налоговым периодам. Раз в пятнадцать лет проводилась кадастровая оценка земли, по которой исчислялись подати. К концу индикта накапливались существенные расхождения в данных, особенно во время войн.

Анкира — современная Анкара, Турция.

Император — военный вождь, почетное звание в Римской республике. Август — титул, означающий «священный». Василевс — царь по-гречески. Все три понятия в это время слились в одно. Цезарь тоже был титулом императоров, но в поздней империи означал заместителя августа. Например, тетрархия Диоклетиана- старший август, август и два цезаря. После отставки Диоклетиана августом стал цезарь Галерий, его зять. В описываемое время Ираклий 2 был августом, а его маленькие братья — цезарями. Фактически, цезарь — это наследный принц.