Май 640 года. Рим. Равеннский экзархат. Империя.

— Валерий! Валерий!

— Ну что???

— Вставай! Господин номофилакт заругает! Ты же опять на службу опоздаешь!

— Сейчас, мама!

Валерий потянулся и резко вскочил с лежанки, где доски прикрывал соломенный тюфяк и ком старого тряпья, который он подкладывал себе под голову. Он схватил кусок хлеба, сумку с принадлежностями для письма и побежал в сторону Латеранского дворца. Там, неподалеку от резиденции епископа Рима, он и трудился нотарием в городском суде. А господин номофилакт, его начальник, являлся главой местного правосудия. Судья был строг, и спуску Валерию не давал, безжалостно наказывая за каждое опоздание.

Небольшой домик рядом с Аврелиановой стеной служил его семье уже три поколения, прямо с тех пор, как лангобарды разорили их родовые земли. Вилла! У его деда была собственная вилла, и не одна! Ведь он не какой-то там Валерий из вольноотпущенников или плебеев! Он потомок консулов, цензоров и эдилов. Самый что ни на есть патриций древнейшего рода. Только род этот в пожарах прошлого потерял почти все, что имел и обнищал до самого предела.

Сначала по Италии прокатилась волна гуннов, разоряя все на своем пути, потом пришли готы и потребовали земли для поселений. Они забрали себе треть лучших угодий Италии. Готов, при которых в великий город еще поступала по акведукам вода с Альбанских гор, разбил Велизарий. Империя восстановила свою власть над Италией, но акведуки после этого радостного события пересохли навсегда. За двадцать лет войны Рим переходил из рук в руки шесть раз, и теперь лишь развалины напоминали о том, что когда-то здесь числилось сорок три тысячи многоэтажных домов-инсул и две тысячи четыреста «домусов», городских усадеб знати. И почти миллион жителей…

Свой домус имелся и у Валериев, а точнее, они были у множества представителей этого славного рода. Это осталось в прошлом, как и виллы, которые, как назло, располагались либо на севере, недалеко от Павии, Милана и Аквилеи, захваченных ныне германцами, либо в Самнии, который отнял у империи римлян герцог Сполето. Так, богатейший имперский род, а точнее, его ветвь Флакков, скатился в унылую нищету, проев почти все, что успел унести дед из горящего дома. Нищета была настолько вопиющей, что мать Валерия разбила огородик прямо у их лачуги и держала корову, которую пасла тут же, внутри городской стены. Так делали почти все, ведь места в городе было предостаточно. Редкие люди тенями ходили рядом с величественными зданиями, которые еще не успели превратиться в руины. Здания эти ветшали постепенно, потому что и варвары, и ушлые горожане сняли бронзовые листы с крыш храмов и старинных дворцов, случайно не уничтоженных пожарами, и те умирали своей смертью, заливаемые нечастыми здесь дождями. От прежнего населения Рима осталась едва ли пятидесятая часть.

Валерий был одним из немногих, кто еще помнил, что за развалины раскинулись между Колизеем и Капитолийским холмом. Для него это был Форум, а для остальных мальчишек, пасших вместе с ним своих коров — Campo Vaccina, коровье пастбище. А что? Они тут коров пасут? Пасут! Значит, в данном умозаключении противоречие отсутствует. Валерий отличался от мальчишек еще в одном. Он был грамотен, а все остатки семейных накоплений мама тратила на учителей, обивая пороги дальних родственников, Анициев, и умоляя их о помощи. Впрочем, богатейшая семья Рима, которая сохранила имения в Апулии, на Сицилии и в Африке, бедными родственниками брезговала, хотя с учебой крепко помогла. И на службу его тоже взяли по их протекции. Так Валерий дожил до двадцати четырех лет, имея в активе груду прочитанных книг, цепкую память, хорошо подвешенный язык и неуемную тягу к справедливости. И эту справедливость прямо сейчас самым грубым образом попирали слуги императора.

— Чего тут творится? — он толкнул локтем Руфа, товарища по учебе. Тот стоял в толпе горожан, собравшихся перед папской резиденцией и смотревших на происходящее с хмурым неодобрением.

— Хартуларий[1] Маврикий экзарха призвал, — со знанием дела сказал Руф. — Грабят его святейшество Северина. Грабят за то, что ересь монофелитскую нипочем признавать не хочет. Старик — кремень. Чего они только не делали, а он ни в какую! Теперь вот папскую казну уносят.

— Да как посмели-то? — возмутился Валерий, который был парнем крепким, горячим и скорым на руку. — Господь пусть покарает их за такое святотатство! Да будь они прокляты, негодяи!

Надо сказать, возмущение Валерия имело под собой и чисто практические причины. С незапамятных времен папами и епископами становились, как правило, представители богатейших патрицианских семей. Они и при жизни жертвовали немало своих земель в патримоний святого Петра[2], а уж после смерти их имущество и вовсе безоговорочно отходило матери-церкви. И так уж получилось, что все несчастья последних десятилетий потомки гордых квиритов превозмогли лишь благодаря сицилийским имениям рода Анициев, из которого вышел святой папа Григорий Великий. Он буквально кормил население Рима за свой счет, когда к городу приближались враги, когда Тибр выходил из берегов, когда заморозки губили урожай или когда лютовала чума. То есть, он делал это почти постоянно. Патримоний стал той кубышкой, которую папы пополняли тщательно и последовательно, собирая земли, отданные им по завещаниям и дарственным. А стараниями покойной королевы Брунгильды владения церкви приросли и богатыми бургундскими имениями. Так что Валерий возмущался не зря, как и остальные горожане, толпившиеся сейчас на площади. Если опустошат папскую казну, в первый же неурожайный год на улице снова будут валяться тела умерших от голода людей. Ведь в Риме сорок лет даже городского префекта не было. Он оказался просто не нужен. Истинными владыками города стали папы и несколько патрицианских семей, сплотившихся вокруг них.

— С голоду передохнем, — Руф как будто услышал мысли Валерия.

— Будь прокляты эти пришельцы. Одни варвары экзархами становятся! Им плевать на Рим! — сгоряча сказал Валерий. — Все статуи с мавзолея Адриана в Константинополь вывезли! Плиты мраморные в базиликах выламывают! Скоро в городе ни одного гвоздя не останется!

— Молчи, Христа ради! — Руф оглянулся пугливо. — Власть — она от бога! За такие речи тебе палок дадут и язык отрежут. И мне тоже, за то, что рядом стоял.

— А теперь они его святейшество грабят, как последние разбойники! — Валерий как будто не слышал товарища, и тот бочком, бочком удалился на безопасное расстояние. Ну его, этого смутьяна.

Латеранский дом, подаренный когда-то папам императором Константином, оцепили солдаты экзарха. Трехэтажное строение из серого камня и плинфы не имело вычурных колонн и портиков. Лишь внутри его красивейшие мозаики, мрамор и статуи говорили о том, что это и есть жилище настоящего хозяина Рима. Только сейчас сюда без спроса входил широкоплечий чернявый воин в алом плаще. Исаак, экзарх Равенны, полновластный хозяин земель от устья Тибра до Адриатики, собственной персоной. Человек, олицетворявший власть императора.

— Долго они его святейшество склоняли, чтобы он добром Эктезис[3] принял, — горестно сказал еще один нотарий из суда, где служил Валерий. — А когда папа отказался наотрез, Маврикий этот безбожный казну опечатал и гонца к экзарху послал. Неужто посмеют нечестивцы святого старца ограбить?

— Грех это великий! — хмуро поддержал собеседника Валерий и ткнул пальцем. — Уже посмели! Вон, ларцы потащили и сундуки. Ох, пропали мы, братец!

— Пойдем, вина выпьем, — ткнул его в бок Руф, который тоже смотрел на весело гогочущих солдат с плохо скрываемой ненавистью. У солдат был повод для радости. С немалой долей вероятности из украденного им выплатят жалование. Может быть…

— Прав ты, дружище, готы короля Теодориха так себя не вели, прости меня, господи! Ведь при них даже вода в городе была. Не то что сейчас! Так что насчет вина?

— А на службу? — робко поинтересовался Валерий.

— Заперто там сегодня, — равнодушно махнул рукой Руф, который выбился в схоластики, судебные защитники, и потому Валерий завидовал ему самой белой завистью. — Судья замок на двери повесил и велел всем завтра приходить. Он у его преосвященства сейчас. Сказал, самому императору жаловаться будут.

— Плевали в Константинополе на наши жалобы, — горько ответил Валерий. — Поделятся, и на этом заглохнет все. Часть себе оставят, часть в столицу отошлют. Поверь, дружище, после этого даже мышь не чихнет. Папский нунций в Константинополе только напрасно пороги обобьет. С ним даже разговаривать никто не станет.

Валерий и не подозревал, что окажется полностью прав в своей догадке, но товарища послушал и побрел вместе с ним в убогую харчевню у Тибуртинских ворот, где иногда бывало шумно, но не сегодня. Солдаты уже давно сидели без денег, и местная торговля терпела убытки.

— Я это…, — замялся Валерий. — Не при деньгах я сегодня… Сам знаешь, тут не Словения, где по часам жалование выдают.

— Да врут всё про Словению эту! Не верю я, — легкомысленно махнул рукой Руф, предкам которого хватило удачи купить имение в Лацииуме. И оно, худо-бедно еще приносило доход. — Пошли, угощаю!

Кувшин кислого вина стоил полфоллиса, и медная монета перекочевала в руки радостно оскалившегося трактирщика, который имел счастье обслуживать всего лишь две компании — их и пару хмурых личностей в углу, которые глухо бубнили так, что ни слова было не понять. Валерий мазнул по ним равнодушным взглядом и тут же забыл. Купцы, наверное, хотя какая сейчас торговля?

Краюха хлеба, съеденная на бегу — ничто для крепкого молодого парня, а потому вино разгорячило его быстро. А поскольку Руф сегодня тоже был в дерьмовом настроении, то в руки трактирщика перекочевала еще одна корявая бронзовая монета с буквой К на обороте. А на стол перед друзьями поставили еще один кувшин.

— Варвары рушат наш город, — с горечью произнес Валерий. — Мы, словно голодные крысы, бегаем между груд битого камня. А они насмехаются над нами!

— Ненавижу этих сволочей с востока, — неохотно ответил Руф, который был куда осторожней своего товарища, но сегодняшнее зрелище и его выбило из колеи. — Речь человеческую и ту забыли! Римский император запретил латынь! Греки указывают нам, как жить! Греки, которых наши предки колотили во всех битвах, что только случались! Позор!

— Мы для них словно покоренная страна, — поддержал его Валерий. — Статуи вывозят, колонны вывозят. Даже плиты полов разбирают и тоже вывозят!

— В городе скоро ни куска бронзы не останется, — кивнул Руф. — И наши оборванцы стараются, и слуги императора от них не отстают. У меня сердце разрывается просто. А сколько статуй в Словению продают!

— Все лучше, чем когда крестьяне их на известь пережигают, — пожал плечами Валерий. — Архонт Словении, говорят, мудрый правитель. Вот бы он взял Рим под свою руку! Я в тот же день предложил бы ему свою службу!

— Прикуси язык, Валерий! — остановил его Руф. — Ведь до греха доведешь!

— А, плевать! — тот уже разошелся вовсю. — Вот бы мне имения дедовы вернуть. Я бы по праву в Сенате сел. Я бы показал им…

— Сенат и раньше был пустой говорильней, — отмахнулся от него Руф. — А сейчас его и вовсе нет. В Юлиевой курии церковь уже десять лет как. Забыл? Так что, как его святейшество скажет, так и будет. Хотя согласись, дружище, смешно, что лучшим правителем Рима за последние двести лет был гот Теодорих.

— У меня в голове это не укладывается, — согласно кивнул Валерий. — И он уважал Сенат. Мой предок был консулом…

— Если твой предок — консул, то мой — император Калигула, — захохотал крепкий бородач за столом в углу, говоривший с непонятным акцентом. — Ну ты и врун! А ведь выпил всего ничего.

— Я из древнего и славного рода Валериев, — парень встал во весь рост и гордо выпятил грудь. — И не моя вина, что земли предков захвачены варварами!

— У тебя, наверное, и грамоты есть на эти земли? — глумливо спросил его странный чужак. — Ха! Да нет у тебя ничего! Ты просто свистишь!

— Грамоты — это единственное, что у меня и осталось, — криво усмехнулся Валерий. — Храню их, как память. И надеюсь, что римский император выбьет лангобардов с моей земли.

— И где же твоя земля? — взгляд иноземца стал острым и подозрительно трезвым. — В герцогстве Сполето есть?

— Есть, — кивнул Валерий. — Недалеко от Атернума[4].

— Продай, — купец стал абсолютно трезв и серьезен.

— Ты дурак? — вежливо поинтересовался Валерий. — Там хозяйничают лангобарды.

— Не твое дело, — отрезал купец. — Так продаешь виллу?

— Сколько дашь? — деловито поинтересовался Валерий, которого происходящее стало забавлять.

— А много земли? — спросил купец.

— Триста модиев[5] доброго виноградника и дом, — ответил трезвеющий Валерий. — Хотя не знаю, цел ли он сейчас.

— Двадцать солидов, — протянул руку купец. — Прямо сейчас.

— Ни за что, — замотал головой Валерий. — Я не стану отдавать наследие предков задарма. Его цена не менее шести тысяч. Хотя… Чего стоят земли, захваченные лангобардами… Слушай, ты вроде не похож на дурака, иначе у тебя не было бы столько денег. Все это просто смешно!

— Смешно штопать свою тунику в сотый раз и пить за чужой счет, когда у тебя есть пятьдесят солидов, — взгляд купца стал насмешлив и серьезен одновременно.

— Пятьдесят солидов? — горло Валерия пересохло. — Ты серьезно?

— Завтра в полдень встречаемся у табулярия[6], — бросил купец, расплатился и вышел вон. А Валерий и Руф так и застыли, не в силах поверить в происходящее.

— Не продавай, — отчетливо произнес Руф. — Этот парень знает что-то, чего не знаем мы. И он не похож на глупца.

— Я всё равно пойду, — ответил Валерий, завороженный блеском золота в собственной голове. — Я хочу понять, что тут происходит.

Полдень следующего дня наступил, хотя Валерию казалось, что прошел год, не меньше. Он не стал ужинать, приведя маму в самое обеспокоенное состояние, и лег спать, как только солнце закатилось за горизонт. Он мечтал, чтобы следующий день наступил побыстрее. И вот…

Валерий нетерпеливо топтался у входа в присутствие, отпросившись ненадолго у почтенного господина номофилакта. Судье все равно было не до него. Он равнодушно махнул рукой и ушел в Латеранский дворец. У него намечалась встреча с епископом Рима.

Купец появился точно в тот момент, когда солнышко коснулось своей макушкой зенита. Он не похож на римлянина, — подумал Валерий, — и на грека он тоже не похож. Волос русый, крепкие плечи, более приличествующие воину, и длинный нож на поясе, мало уступающий по размеру мечу. И взгляд! Взгляд человека, который не задумываясь вытащит этот нож и вскроет обидчику горло. Странный это был купец.

— Ну что, пошли? — чужак показал подбородком в сторону конторы, где сидел господин табулярий. — Бумаги с собой?

— Бумаги с собой, — кивнул Валерий. — Только продавать я ничего не стану, пока не разберусь в том, что происходит.

— Ладно, — кивнул купец, не поменявшись в лице. — Пошли в харчевню, я угощаю.

Через две четверти часа, когда первый кувшин уже был выпит, странный купец с растерянным видом мотал вверх и вниз потрепанные свитки, исписанные старой, мало кому понятной латынью.

— Ничего не пойму я, — расстроенно сказал он. — А чего тут столько их?

— Мои предки иногда получали подтверждение у императоров на владение, — пояснил Валерий. — Разные бывали времена. Случалось и такое, что государи отменяли завещания и отнимали наследство. Или заставляли делать наследником себя, а потом приказывали какому-нибудь богачу принять яд. Нерон много денег так заработал.

— Вот ведь затейник какой, — усмехнулся бородач. — Значит, ты Валерий. Тот самый, настоящий. И имеешь право заседать в Сенате, только не заседаешь, потому что у тебя земли нет, и ты этого права лишился. А еще потому, что этих ваших сенаторов разогнали, как пьянчужек из дешевой харчевни. Всё так?

— Так, — опустил плечи Валерий.

— А чего ты хочешь больше всего на свете, парень? — неожиданно спросил его купец. — Ты много всего болтал по пьяному делу. Я удивился даже. Давно такого чудака не встречал. Ты и, правда, думаешь, что придет добрый дядя и вас всех спасёт?

— Я бы служил такому государю, — честно признался Валерий, в котором сидел уже второй кувшин, и его понесло. Его собеседник, напротив, пил мало и внимательно слушал, подперев заросшую густой бородой щеку увесистым кулаком.

— Лучшим правителем Италии был король Теодорих, — рубанул воздух ладонью Валерий. — Он правил разумно и умеренно. Так, как по слухам, правит великий дукс[7] словен Самослав. А какая нам разница? Чем словене хуже армян? Армянин Исаак грабит мой город не хуже варваров, хотя должен его защищать!

— Ты не любишь армян? — усмехнулся собеседник.

— Да вовсе нет! — поднял руки Валерий. — Я не люблю экзархов, которых сюда присылает император. Мне плевать, какого они рода! Диоклетиан был иллирийцем, Феодосий родом из Испании, а Септимий Север — пуниец из Африки! Это были лучшие правители Рима из всех! А наш государь далеко, и на Рим ему плевать. Он ведь даже никогда не бывал тут! Наш город гибнет! Мы держимся лишь искренней верой в господа нашего Иисуса Христа, а нас заставляют признать какие-то еретические каноны. Никогда народ Рима не пойдет на это! Никогда!

— И ты, став сенатором, — уточнил купец, — все свои силы отдал бы процветанию Рима.

— Без остатка! — мотнул Валерий курчавой башкой. Он был изрядно пьян.

— М-да…, — протянул купец. — Забавный ты парень. Мой господин говорит: бойся своих желаний, они могут сбыться. А твои, Валерий, могут сбыться прямо сейчас. Ну, что, ты к этому готов?

Август 640 года. Тергестум. Великое княжество Словенское.

Город уже понемногу приходил в себя после внезапной, но от этого не менее грандиозной свадьбы конунга Сигурда Ужаса Авар и придворной дамы Леутхайд. Гульба шла три дня и три ночи и закончилась только вместе с запасами крепкого, некрепкого и совсем уже негодного пойла, включая брагу, пивное сусло и скисшее до состояния уксуса вино. Вместе с похмельем в головы данов вернулась способность рассуждать здраво, а также смутные воспоминания о том, что они поклялись Тором и сиськами Фрейи взять на копье какое-то королевство Кент. Или только Тором? Хотя без каких-то сисек тут точно не обошлось, в этом даны были уверены железно. Вспомнить подробности им мешал квас, который подвезли какие-то шустрые молодые люди. После этого самого кваса состояние воинов немного улучшилось, но зато их развезло опять, как будто кислый пузырящийся напиток, падая на выпитое вчера, вновь пробуждал его к жизни. Так прошел еще день, когда хмель выветрился уже окончательно, и даны с грустью начали пересчитывать браслеты на руках и цепи на шеях. Всего это добра у них изрядно поубавилось. Самые стойкие вспоминали, как снимали с пальцев кольца и перстни, как рвали с себя ожерелья и кидали их на стол перед молодыми… Ах да! Вот оно что! Сигурд женился на какой-то неописуемо красивой бабе, они выбрали его конунгом, и теперь им предстоит поход на королевство Кент.

— Что еще на Кент? — чесали затылки те, кто шёл из родных земель посуху.

— Да, дыра на юге Британии, — поясняли им те, кто попал в Египет по морю. — Мы там воду брали и мясо в дорогу.

— Та земля богата? — интересовались те, кто там не был.

— Да не, полная задница, как у нас в Дании, только потеплее малость, — любезно объясняли им.

— Я чего тогда нас туда несёт?

— Так мы же Тором поклялись.

— А… Ну, тогда да…

А пани Леутхайд, в одночасье превратившаяся из безродной сироты и приживалки в без пяти минут королеву, смиренно стояла перед великим князем и получала последние напутствия.

Девушка всю ночь пересчитывала подарки, полученные на свадьбе, пока ее муж сотрясал богатырским храпом какой-то домишко, что им уступили за небольшую сумму местные. Леутхайд в ту ночь не спалось. Во-первых, ее муж выводил носом совершенно невообразимые рулады, а во-вторых, она в жизни своей не видела столько золота, в тысячный раз запуская пальцы в немаленький ларец, доверху забитый перстнями, цепями и браслетами. И это все принадлежало теперь ей!

Леутхайд с мученическим видом подняла глаза к закопченному потолку, вздохнула и вновь погрузилась в пересчет подарков. Это была не то седьмая, не то восьмая виса за эту ночь, а потому про сон можно было забыть. Ее муж просто обезумел от страсти и извлекал из себя стихи в товарных объемах. Даже когда спал.

Вот потому-то Леутхайд сегодня бодрствовала. Впрочем, кабы ее воля, так она бы вообще спать перестала, наслаждаясь созерцанием свалившегося на ее голову немыслимого богатства бесконечно. Когда все же эта волшебная ночь всё-таки прошла, ее позвали к государю, перед которым она и присела в поклоне, жеманно щипнув подол роскошного платья, на которое уже успела посадить парочку жирных пятен.

— Ваша светлость! Вызывали?

— Подойди! — князь махнул рукой в сторону стола, где была расстелена коровья шкура, испещренная линиями и значками. — Ты же обучена карты читать?

— Обучена, ваша светлость, — кивнула Леутхайд.

Эту карту она знала почти наизусть. Христианский Кент посещали купцы и проповедники, исколесив его вдоль и поперек. И теперь плоды их трудов были нанесены на эту самую шкуру, что лежала перед ней на столе.

— Помнишь, что сделать нужно? — спросил ее князь. А когда она кивнула, добавил. — Повторим. Повторение — мать учения.

— Высаживаемся вот здесь! — Леутхайд ткнула коротким ногтем в точку на побережье, прямо около пролива. — Это Рамсгит, рыбацкая деревня, лучшее место для высадки. Саксонские братья-короли Хенгист и Хорса тоже высадились здесь двести лет назад. До Кентербери двадцать миль на запад. Подходим туда ночью. Штурм на рассвете.

— Хорошо, — кивнул князь, довольный понятливостью девчонки. — Местную знать и горожан…?

— Не режем, — бойко ответила Леутхайд. — Баб не трогаем, детей на копья не бросаем, церкви не грабим. — На этом месте она расстроенно опустила плечи и сказала тихо. — Только как это сделать, государь, я не знаю. Это же даны…

— Через Сигурда надо действовать, — поморщился князь. — Объясни ему, что это ваше собственное королевство, а юты — близкая родня. Рядом Сассекс — земли южных саксов, как из названия и следует. Вот там воины пусть пар и выпустят, если им неймется. Кент должен остаться цел.

— А Эссекс, что на севере? — несмело спросила Леутхайд. — Мне кажется, он богаче и сильнее. И Лондон — город большой… Почему нельзя оттуда начать, ваша светлость? Не сочтите за дерзость, просто воины все равно спросят.

— Рядом Мерсия, — спокойно пояснил Самослав. — И государство восточных англов. Они этого не потерпят. Вас там, как клопов передавят. Удержитесь сначала в Кенте, привлеките на свою сторону местную знать и воинов, сходите вместе на Сассекс и Думнонию, что на крайнем западе. Пусть воины возьмут добычу там, а не в Кентербери.

— Они все равно захотят грабить, — несмело ответила Леутхайд. — Как их удержать?

— Выкупить у них это право, — пожал плечами князь. — Дай им добычу из собственных средств, но сохрани страну в целости. Она и так невелика, поверь. На хорошем коне можно за день проскакать от края до края.

— Но где я возьму столько денег? — удивилась Леутхайд.

— Зайдешь в банк, — усмехнулся князь. — Разменяешь свадебные подарки на браслеты. У нас делают такие, специально для германцев, из дутого золота. Выглядят очень красиво и богато. Ими и заплатишь. Детка, ты станешь королевой, а это нелегкий труд и большие расходы. Если вдруг денег не хватит, пошлешь гонца в Лондон. Там есть один человек. Он займет.

— Я все поняла, ваша светлость, — присела Леутхайд. — Вы же не оставите меня своими советами? Мой муж э-э-э… Он хороший воин, государь.

— Не оставлю, — кивнул Самослав и пристально посмотрел на девушку, слегка наклонив голову. — Постарайся сделать его счастливым, прошу! Я обязан ему за брата. И вот еще что. Корабль с твоим приданым уже стоит на причале. Как только придут остальные воины, вы сразу же плывете на Мальту, потом на Гибралтар, а потом в Бордо. Там вас снабдят припасами. И не вздумайте заниматься грабежом по дороге!

— Слушаюсь, ваша светлость! — Леутхайд снова присела.

— Ваша светлость, — в покои вошел секретарь. — Там проситель ожидает. Он из Рима приехал, что-то важное сказать хочет. Вы велели сегодня его привести. Это тот самый, из последнего доклада по ведомству боярина Звонимира. Валерий.

— Когда Леутхайд уйдет, позови.

Будущая королева поклонилась, а потом вышла в дверь, едва не задев субтильного евнуха-секретаря могучим бедром. В княжеские покои вошел крепкий, кудрявый мужчина лет двадцати пяти с орлиным носом и прямым открытым взглядом. Он скованно поклонился и проглотил слюну. Парень явно волновался.

— Кто ты и зачем хотел увидеть меня? — спросил Самослав, который внимательно изучал этот образчик исчезающей римской породы.

Купец Приск и его жена Евлалия, княгиня Мария, а теперь вот он. Выродившийся, растерявший свою силу народ еще жил в таких вот людях. Сильных, готовых превозмогать и вести за собой. Если он, конечно, не обычный трактирный болтун. Тогда это будет пустая потеря времени и денег. Впрочем, на пустышку он не похож, да и Тайный приказ дал на него положительное заключение. В нем как будто кипит жидкий огонь. Очень энергичный малый. Они давно искали подходящего человека, и вот вроде бы нашли.

— Меня зовут Луций Валерий Флакк, ваша светлость, — голос у парня был густой и зычный. — Но такие длинные имена сейчас не в ходу, поэтому — просто Валерий.

— Почему не просто Луций? — насмешливо уточнил князь. — Не даешь людям забыть, кто ты?

— Гордость — это единственное, что у меня осталось, — Валерий сверкнул открытой белозубой улыбкой. — Все остальное у меня отняли.

— Так чего ты хочешь? — в лоб спросил князь.

— Я хочу, чтобы вы спасли Рим! — торжественно заявил Валерий.

— Вот так вот сразу! — не на шутку удивился князь, который ожидал, что у него попросят денег. — А зачем мне это?

— Ну, как же! — огромные, похожие на влажную вишню глаза Валерия начали наливаться обидой. — Это же Рим! Вечный город! Он гибнет! С востока идет новая ересь, а слуги императора грабят его хуже, чем варвары! Даже бронзовые скобы вырывают из старинных стен и уносят! Рим скоро превратится в руины! Возьмите мой город под свое покровительство, ваша светлость! Квириты будут вечно благословлять вас!

— И для этого мне нужно объявить войну императору? — уточнил Самослав.

— Не знаю, — Валерий совершенно потух, и даже огонь в его глазах угас. — Я так надеялся, что вы найдете выход… О вас ведь легенды рассказывают.

— Чем ты зарабатываешь на жизнь? — поинтересовался князь.

— Нотарием в суде, — смущенно ответил Валерий. — Хотя сейчас, наверное, уже ничем не зарабатываю. Я же месяц там не был. Я хотел бы служить вам!

— Ты хотел бы служить мне или Риму? — уточнил князь. — Не спеши с ответом, это важно.

— Я хотел бы служить тому, кто защитит мой город, — честно признался Валерий. — Будете ли это вы или другой варвар, мне все равно. У настоящих римлян давно нет ни сил, ни духа на великие свершения.

— А у тебя они есть? — сощурился князь.

— Вы удивитесь! — упрямо сжал скулы Валерий. — Я умру за это, если понадобится!

— Ты принят, — кивнул Самослав.

— Да??? — приятно удивился Валерий. — А кем?

— Ты будешь управлять моими имениями в герцогстве Сполето, — улыбнулся князь. — Я как раз прикупил десяток. А ты заодно будешь управлять и своим. Это и будет твоей оплатой. Я верну тебе землю предков.

— Но меня же убьют лангобарды! — возопил Валерий и замер на миг. К нему пришло осознание. — Что? Вы вернете мне имение моего деда? Да пусть убивают! Плевать! Я его хочу! Я займу свое место среди патрициев и устрою этим пердунам веселую жизнь! Они у меня попляшут!

— Вот-вот! — фыркнул в усы князь и показал рукой в угол. — Это мне и нужно. Сядь вон туда и подожди. Я позову тебя, когда понадобишься.

— Купцы, ваша светлость, — секретарь снова просунул голову в дверь. — Я назначил им сразу после этого парня, как вы и велели.

В покои зашла делегация иудейских купцов, человек семь. Странно, — подумал Самослав, — вроде бы иудеи должны отличаться в одежде. Или это случится много позже? Ни пейсов, ни меховых шапок. Люди как люди, разве что одежда украшена какими-то кистями. В поздней Римской империи иудаизм исповедовал каждый десятый, а в портовых городах и того больше. Многие из торгового люда переходили в эту веру. Уж больно удобна она для тех, кто дает деньги в рост. Ведь нет запрета на это, если занимать деньги чужакам. Хотя… Если сам князь не чурается такого заработка, то простым людям тем более не грех.

— Государь! — прекрасно знакомый Самославу купец Ицхак вышел вперед и низко поклонился. Поклонились и остальные купцы. — Мы припадаем к вашим стопам и просим о милости.

— О чем ты, Ицхак? — Самослав сделал вид, что удивился, хотя тема визита была ему прекрасно известна. — Кто-то посмел обидеть вас? Кто-то потребовал взятку?

— Нет! Нет! Что вы! — поспешно сказал Ицхак. — Напротив! Мы благословляем тот миг, когда поселились здесь! Вы не запрещаете нам молиться так, как завещали отцы, и не просите за это денег, как в землях халифата. Нет места спокойнее, чем владения вашей светлости. Даже дикие даны, которые пришли сегодня в порт в несметном количестве, ведут себя вполне прилично.

— Тогда о какой милости ты меня просишь, Ицхак? — прищурился князь, который услышал хорошую весть. Даны все-таки ушли из Александрии и уже стоят в порту Тергестума.

— Наши дела плохи, как никогда, — Ицхак смотрел на князя с тоской во взоре. — Казначеи вашей светлости не дают нам дышать. Торговать рабами нельзя. Давать деньги в рост нельзя. А там, где можно, ваша светлость предлагает их гораздо дешевле, чем мы. Мы хотели снарядить корабли в Индию, но провозить специи через Александрию нам не позволяют. По великому каналу их могут везти только корабли вашей светлости! Нам приходится покупать специи у арабов, перегружать на верблюдов и везти до Газы посуху! Через земли, где только что прошла чума! Это долго! Это дорого! И это опасно!

— Вы можете закупать специи здесь, — с самым серьезным видом ответил князь. — Зачем куда-то плыть? Я не запрещаю покупать их на моих складах и везти в любую часть света. Так же, как и шелк.

— Мы так и поступаем, ваша светлость, — сказал Ицхак. — Но заработок с этого ничтожен. Мы молим вас о милости! Позвольте нам делать то, что мы умеем. И поверьте, мы сделаем то, что люди вашей светлости не сделают никогда. Ведь мы работаем на себя! Наши подати и пошлины прольют золотой дождь в казну княжества.

— Ответьте мне, почтенные, на один простой вопрос, — Самослав усмехнулся, глядя на купцов, которые даже вспотели от напряжения. Дела у них и правда, шли так себе. Оставляли им немного.

— Вопрос таков: зачем мне пускать вас туда, где работаю я сам? Зачем мне ваши пошлины, если я потеряю всю прибыль со сделок? Зачем мне отдавать вам свои деньги? Мне пришлось завоевать Египет, расчистить канал фараонов и отбить нападение арабов, чтобы проложить этот путь. Я чуть не потерял сына в той войне. А что сделали вы? Пришли ко мне, поплакали и попросили, чтобы я уступил вам свои доходы? Это специи, уважаемые! Это не зерно. Специй нужно ровно столько, сколько их могут купить, и ни унцией больше. Зачем мне позволять вам мешать мне?

— Но ведь так было всегда! — раздался неуверенный голос. — Не пристало благородному владыке заниматься презренным ремеслом.

— Мы можем выкупить у вас право на эту торговлю!

Это заявление оказалось последним, и ответить на него Самослав не соизволил. Он лишь насмешливо посмотрел на хмурых купцов. Убийственная логика сказанного князем была понятна здесь всем без исключения. Тут собрались деловые люди. И если у кого-то еще недавно теплилась надежда, что удастся договориться, то теперь она развеялась как дым.

— Как же нам зарабатывать на жизнь? — хмуро спросил Ицхак. — Мы прекрасно понимаем вас, ваша светлость. Скорее всего, мы бы и сами так поступили на вашем месте. Но от этого нам не легче. Мы купцы, и мы должны торговать. Деньги должны двигаться и приносить новые деньги. Иначе они каким-то непостижимым образом начинают исчезать. У нас не остается выбора, ваша светлость. Или мы находим источник заработка, или нам придется перебираться в земли ислама. Ваш сиятельный брат Надир вот-вот завоюет Синд, и халиф проложит путь от Индии до самой Антиохии. Там открываются огромные возможности, ведь Сирия и Персия не чета бедной Европе. Прошу простить мою дерзость, ваша светлость.

— Не мне решать за вас, где вам жить, и где вести дела, — ответил князь. — Ваша община дает три четверти всех сборов Тергестума, и для казны это важно. Как видишь, я этого даже не скрываю. Но если у меня будет выбор, лишиться морской торговли или лишиться части купцов, то я выберу торговлю. Вы и сами это понимаете, люди неглупые. Теперь о заработках. Какой доход на вложенные деньги вы считаете для себя приемлемым?

— Вторая часть в год на вложенные деньги, — честно ответил Ицхак. — Это чистыми. После всех расходов, пошлин, потерь в пути и взяток в порту… Ой! Простите, ваша светлость! В Тергестуме никто взяток не берет! Это у меня вырвалось по привычке. Так вот! Если бы мы покупали специи и шелк в Индии, а потом продавали их тут, то каждый год наш капитал удваивался бы. Но эта торговля принадлежит княжеской семье, а потому нет смысла мечтать о несбыточном. Половина от вложенных денег в год — вот тот доход, ради которого стоит вести дела.

— Тогда у меня есть для вас отличное предложение, — потер руки князь. — Насчет половины — это ты, конечно, малость преувеличил, но треть я обещать могу. Один римлянин из знатной семьи мечтает возвратить родовые земли и готов ради этого даже объявить войну герцогу Сполето Теуделапию, если понадобится. Он ищет тех, кто вложит деньги в это предприятие. Мне самому этим заниматься не с руки. У меня мир и с лангобардами, и с императором. Но разве я могу запретить благородному римскому патрицию восстановить справедливость и покарать зарвавшегося еретика-арианина? Прошу любить и жаловать! Луций Валерий Флакк из древнего и благородного рода Валериев! Я восхищен его отвагой и широтой замыслов. И уверен! Подчеркиваю, почтенные! Я просто уверен, что у него все получится. Итак, кто готов участвовать в этом предприятии? Все? Замечательно…

Август 640 года. Тергестум. Днем позже.

— Болли! И ты пришел? — Сигурд облапил младшего брата, который осваивался на новом корабле, забитом под завязку деревянными ящиками, огромными горшками, бочками, мешками, корзинами со снедью и даже клетками, где квохтали перепуганные куры. Как и обещала княгиня, приданое оказалось достойно королевы. Этот корабль был собственностью Леутхайд, как и все, что в нем находилось.

— Сигурд! — ревел Болли, известный как Горелая борода. Все порты Средиземноморья знали, как он заработал эту кличку, ведь Болли хвастался этим каждый раз, когда попадал в какую-нибудь таверну. То есть примерно каждый вечер, что проводил на суше. — Тебя отпустили ненадолго, а ты стал конунгом, женился и решил устроить новый поход! Во даешь!

— А чего сидеть в этом Египте? — горделиво выпятил грудь свежеиспеченный конунг. — Жара, песок, мутная вода и худосочные чернявые бабы. Пришло время нам на землю садиться, брат. Мы же не голодранцы какие! Пора остепениться. Разве не для этого мы в викинг пошли?

— Еще бы, — кивнул Болли. — Я бывал в Британии. Место — дерьмо, конечно, но всё лучше, чем Ангельн. А тут нам все равно ничего не светит. Тут большие парни в свои игры играют, брат. Сдохнем за жалование, получив копьем в брюхо, и не вспомнит никто. А я в Валхаллу пока не собираюсь. Хочу найти такую же бабу, как у тебя, и заделать ей полдюжины детишек. Ох и сиськи у…

— Она моя, — свирепо засопел Сигурд. — Только попробуй…

— Да прекрати! — гулко захохотал Болли. — Нешто я на жену брата глаза подниму! Остынь, Сигурд! У тебя совсем мозги набекрень съехали!

— Готовь корабль, — бросил Сигурд, который все еще был изрядно зол. Он и не подозревал раньше, что настолько ревнив. Не водилось за ним такого. — Вечером в харчевне соберемся, обсудим поход. Мне есть что сказать.

На встречу Сигурд пришел, когда ярлы в количестве десяти человек уже сидели там, уминая поданную служанками кашу и тушеные бобы. Праздник закончился, а потому о жареных курах и провесных окороках можно теперь надолго забыть. Наступили суровые будни, а до нового пира еще ой как далеко. Сигурд волновался не на шутку. Он долго решал, что сказать, ведь от своей жены он слышал одно, а здравый смысл и жизненный опыт говорили ему совсем другое. Она ведь была из тюрингов и многого не понимала, а потому некоторые ее мысли показались Сигурду весьма странными. Ну какие, скажите на милость, юты братья данам? Один язык у них? Да плевать на это! Да если он такое при всех ляпнет, его из конунгов попрут, да еще и глупцом ославят. Ведь в Ангельне даже малые дети знают, что юты — трусливые дерьмоеды, которых даны, жившие раньше на островах, выгнали с их собственной земли. Они аж за море уплыли, чтобы скрыться от победоносных хирдманов. Однако, великий князь тоже говорил о том, что ютов нужно привлечь на свою сторону, не разоряя Кент. Да… Задача…

— Почтенные ярлы! — так начал речь Сигурд, когда воины насытились и подняли на него глаза, горящие ожиданием.

Тут сидели отчаянные вояки, прошедшие огонь и воду. Олаф Кривой нос, Торвальд Рыло, Эйвинд Чужой плащ, Гуннар Тощий… Все они готовы рискнуть башкой за хороший куш. Все они умелые бойцы, не боявшиеся смерти. Напротив, смерть в бою была желанна для них, как никакая другая. Все они ушли из дома, потому что тесно на скудных землях Дании и Норвегии. Тесно и голодно. Лучше топором добыть себе славу и золото, чем горбатиться за миску каши на могучего бонда, владельца земли. Они, дети ярлов, не получат наследства от своих отцов. Они младшие сыновья, сколотившие шайки из таких же младших сыновей, голодных и злых. Им ничего не светит в этой жизни, потому что они лишние в ней. У каждого из них есть мечта: своя пашня и скот, главная ценность в этом мире. И они пойдут за своей мечтой хоть на край Земли, чтобы добыть себе это сокровище. Именно об этом Сигурд и будет говорить с ними.

— Почтенные ярлы! Мы идем в большой поход, но идем не грабить. Мы идем искать свою землю. Ту, где возьмем себе жен и родим детей. Хватит за гроши подставлять головы под топоры, как нищие мальчишки. Мы достойны лучшей доли. Мы возьмем королевство Кент и будем владеть им по праву. Но мы не будем вести себя так, как ведем обычно в набеге. Мы не станем резать тех ютов, которые покорятся нам.

— Почему это? — послышались удивленные голоса. — Зачем это нам жалеть их?

— Согнать их с земли!

— Под нож их!

— Юты — трусливые дерьмоеды, — Сигурд рубанул воздух ладонью. — Но нам нужны люди. Нас две тысячи, а сколько народу живет в Британии? Саксы, англы, бритты, скотты, пикты… Нам нужны друзья. Мы сядем на ту землю как хозяева и будем править ей. Если мы поведем себя разумно, то каждый из вас получит земли столько, сколько имеют герцоги франков. А каждый воин — по саксонской гайде[8]! Крепкий хутор у воина и целое поместье у ярла! Поместье с крестьянами-литами, которые станут платить оброк!

— Это нам подходит, — одобрительно заворчали даны.

Кто бы и что ни говорил, они не были тупоголовыми, кровожадными дикарями. Даны неплохо совмещали торговлю и грабеж в своих походах. И они вполне успешно договаривались с племенами, на землю которых приходили жить. Они не портили отношения с теми, от кого зависели их доходы. А вот со всеми остальными… Со всеми остальными они портили отношения охотно и без малейших угрызений совести. Даны были хищниками: сильными, хитрыми и безжалостными.

— А саксы как? — раздался недовольный голос с другого конца стола. — Их мы тоже не трогаем?

— С чего бы это? — удивился Сигурд. — Трогаем, и еще как! Иначе, где мы возьмем столько земли? Эделингов саксов вырежем под корень, а гезитов и керлов[9] заставим служить себе.

— Это дело, — согласно закивали ярлы. — А то мы подумали уже, что у нас конунг обабился. А это хитрость такая, значит. Знать режем, их землицу себе забираем, гезиты за нас воевать станут, а крестьяне нам будут подати платить. Молодец, Сигурд! Это ты толково придумал!

— Мы не тронем монастыри и церкви! — продолжил Сигурд.

— А это еще почему? — снова не поняли ярлы. — Там же золото и серебро без счета лежит!

— Попы тоже будут служить нам, как служат великому конунгу Само, — пояснил Сигурд. — Мы приходим туда жить, а не грабить. А раз так, то нам нужны те, кто будет держать керлов в узде сильнее, чем страх перед нашими топорами. Слуги распятого бога мастера на эти дела.

— Сигурд, брат, да ты ли это? — недоверчиво спросил Болли. — Или мне это снится? Ты где набрался такого? Ты стал хитрее Локи!

— А ты меньше по кабакам со шлюхами шатайся, может, тоже поумнеешь, — важно ответил Сигурд, сделав себе зарубку в памяти. То, что шепчет ему молодая жена — не всегда бабьи глупости. Полезные мысли у нее в голове тоже водятся.

— Парни захотят получить добычу, — сказал ярл Олаф Кривой нос после раздумья. — Не получится не грабить. Я не удержу их.

— Мы возьмем выкуп с городов и монастырей, — ответил Сигурд. — И часть я дам из своих денег. Кент должен остаться цел, братья. Ни к чему разорять свой собственный дом. Это поступок, достойный глупца. А разве мы с вами глупцы?

— Я согласен, — сказал Олаф подумав. — Сигурд говорит дельные вещи. Лучше стричь овцу, чем снимать с нее шкуру.

— И я, — кивнул Болли.

— Согласен!

— Согласен!

— Дерьмо какое-то, но я тоже согласен! — встал ярл Хальфдан Черный. Если мне заплатят как следует, я не трону в Кенте ни одной бабы. Даже если они все сами разденутся, лягут и раздвинут ноги. Я сделаю, как ты сказал, конунг, но я сам выберу себе землю! Мне не нужны болота или косогоры. Я возьму добрую пашню и сочные луга около реки. Я хочу, чтобы мой старший брат[10] подавился слюной от зависти!

— Выходим завтра! По последней! — Сигурд поднял кубок. В город как раз успели подвезти новую партию вина.

В то же самое время. Александрия. Префектура Египет.

Глупая смерть предателя Хонзы надолго погрузила в задумчивость господина майора государственной безопасности. Именно такое звание носил сейчас Коста, который с немалым интересом прочитал пергамент, украшенный затейливыми вензелями и оттисками печатей. Это был патент, выписанный на его имя. В Братиславе государь провел какую-то реформу, и теперь многочисленные дьяки и подьячие, стрелки старшие и младшие, дознаватели и палачи, сыскари и егеря, да и прочий служилый люд расселся по жердочкам, словно воробьи по веткам. Кто-то выше, кто-то ниже. Коста дивился мудрости содеянного. Ведь до чего умен государь и предусмотрителен. Это ромеи разбили всех на разряды, но там у них должностей столько, что черт ногу сломит, а тут коротко и ясно — майор! Одна средняя звезда на жетоне. Коста даже грудь тощую выпятил, ведь сам Вацлав Драгомирович чин подполковника носил, боярин Ворон — полковника, а генерал в Тайном приказе был и вовсе один — вельможный боярин Горан.

Теперь и с приезжими сыскарями куда легче общаться стало, ведь среди них оказался всего один капитан, а трое других — и вовсе лейтенанты. А то ведь поначалу носом крутили, пытаясь поставить в стойло наглого провинциала. Что, мол, с того, что ты тайной службой целой префектуры командуешь! Мы из столицы, а значит, как бы выше тебя, потому что… Потому что из самой Братиславы приехали, и точка! Как будто это еще кому-то ума добавило. Сколько кровушки они из него попили, и не передать! А теперь сидят гуси столичные и преданным взглядом на начальство пялятся. Коста ведь даже жетон сегодня как бы невзначай поверх туники надел. Пусть смотрят и завидуют. Молча завидуют, пёсьи дети.

— Начинайте, — важно кивнул Коста командиру группы сыскарей, носившему имя Лев. Грек — слуга богатого торговца, бежал когда-то из купеческого обоза и довольно быстро сделал карьеру в Тайном приказе. Ибо въедлив был и упорен просто неописуемо.

— Пан майор, — Лев докладывал четко и коротко, не пытаясь водить начальство за нос. — Мы отработали все нити, которые смогли отследить после мятежа. Против нас работают люди умные, поэтому концы зачищены. Всех, до которых мы дошли, убили. Все трое зарезаны в один день в разных концах города. Имена их установлены.

— Они работали вместе? Они были знакомы? — спросил Коста, для которого все это не было новостью. Пирамида из бунтовщиков растаяла. Девять десятых оказались просто горластыми уличными дурнями, которых можно легко подбить на любую глупость. Десятая часть получила деньги от полузнакомых личностей и призывала горожан к бунту. А вот те личности, кто эти самые деньги раздавал, оказались мертвы.

— Все трое работали в порту, пан майор, — в глазах сыскаря мелькнуло тщательно скрываемое одобрение. Впрочем, оно тут же исчезло, а поверх него выглянуло чувство вины. — И на этом все. Никто ничего не видел. Никто ничего не знает.

— И, наверное, все трое ходили в одну харчевню, — задумчиво произнес Коста.

— Ходили, — промямлил сыскарь, который понял, что облажался. Про харчевню он не подумал. Лев даже покраснел от стыда. — Мы работаем над этим.

— А семьи их трясли? Соседей? — ласково спросил Коста. — Или вы, почтенные, думали, что три могилы сыскали, и на этом все? Можно в столицу ехать и всякие там ваши театры смотреть?

— Семьи и соседи ничего не знают, — хмуро ответили сыскари. — Теперь разве что брать в оборот всех, кто рядом с этими парнями был, и на дыбу вешать. Больше нам ничего не остается.

— Ну, так чего сидим? — удивленно поднял бровь Коста. — Тащим всех в подвал и вешаем. Напугайте их как следует, а потом предложите по рублю на нос за важные сведения. А если кто вилять начнет, подпалите пятки. Не мне вас учить…

Сыскари встали и, коротко поклонившись, вышли. А Коста хмуро уставился на небольшое окошко, которое по столичной моде забрали в свинцовый переплет со стеклом. Стекло теперь делали здесь, и обходилось оно куда дешевле, чем в Братиславе. Сода ведь египетская, а до финикийского песка, чистейшего из всех, и вовсе рукой подать. В окошко били утренние лучи, уже жаркие и обжигающие люто. Толстые стены кирпичных домов хорошо держали прохладу, но сейчас, в конце лета они прокалились насквозь и больше напоминали печь.

Коста вздохнул и погрузился в кипу донесений, ждавших своего часа. Девять провинций слали свои доклады каждые две недели. Полсотни поднадзорных лиц… Подозрительные купцы из Газы, которые долго ходили около портовых укреплений. Не менее подозрительные купцы из Константинополя… А тут что у нас? Пьяная болтовня купцов из Греческого квартала, на которых донесли шлюхи… Доклад лицедеев, бывших на том же празднике со шлюхами… Донос одного из говоривших крамолу купцов на своих же собутыльников и шлюх, которые в этот момент одобрительно кивали… Донос агента, который одной из этих самых шлюх и оказался… Тьфу ты, пакость какая! Младший сын Архипа, старого знакомца по делу с ростовщиком в Константинополе, никак не унимается. Прикрывается службой, паршивец, и зарабатывает старым промыслом! Впрочем, по слухам, на него большой спрос, а по уложению государеву это дело ненаказуемо. Нет такой статьи. М-да… Кто-то скоро поедет за сто первую милю. И чего, спрашивается, людям не хватает?

Так, в трудах, прошел очередной день господина майора госбезопасности, а за его дверью вели по коридору одного человека за другим, провожая прямо в подвал, где на дыбе уже висел какой-то лазутчик-ливиец, пойманный третьего дня в окрестностях Александрии. Допрос кочевника странным образом совпал с приглашением на беседу многочисленных сослуживцев покойных, их соседей и служек из харчевни, где те сиживали по вечерам, потягивая дешевое винцо по двадцать нуммиев за кувшин. И вот теперь бедолаги слушали дикие вопли ливийца, примеряя на себя его нелегкую судьбу. А потом столичные сыскари привычно разобьются на пары, где один напугает свидетелей до икоты, пообещав отдать на пытку, а второй пожалеет и поманит новеньким рублем с гордым профилем его светлости князя Самослава. Тут уже не Косте учить людей их работе. Они ее знали туго. Им только фантазии не хватает. Что с них взять! Простые ведь псы, хоть и битые жизнью.

Коста ненавидел летний зной. Одна надежда, что скоро солнышко скроется за горизонт, а море подарит приятную прохладу. И тогда он пообедает… Обед! У него сегодня обед с сиятельным Стефаном. У него на террасе. Чуть не забыл!

Коста быстрым шагом перешел в соседнее крыло здания, которое за последний год изрядно перестроили. Появились какие-то коридоры на месте разрушенных комнат, двери заменили на новые, столичной работы. Коста не пробовал, но сердце подсказывало, что не один топор сменить придется, пока разрубишь такую, сделанную из мореного дуба. А еще он знал точно, что приезжие мастера из Словении прорыли один подземный ход во дворец префекта, а второй — в порт, где стоит патрульный драккар. Нужные выводы из последнего бунта были сделаны.

— Сиятельный! — поклонился Коста великому логофету, который весьма ценил свой обед, дипнон, и свои вечерние часы, а потому абы кого в это время не приглашал. Стефан весьма тщательно и вдумчиво относился к тому, с кем ему придется разделить трапезу. И, подобно дворцовым обитателям, логофет свой дипнон встречал, расположившись на мягкой кушетке, стоявшей рядом со столом. Древняя привычка вкушать яства лёжа, которая с каждым годом все больше и больше забывалась. Лишь императоры и вельможи пировали теперь подобно благородным предкам.

— У меня сегодня филе мурены и сирийские груши, вываренные в меду, — сиятельный логофет довольно щурился, ведь меню каждого своего обеда он обсуждал не менее тщательно, чем причину недоимок в провинции Фиваида.

— Прекрасно, — с каменным лицом ответил Коста, который к еде относился довольно равнодушно и ел что придется. Филе мурены и груши, значит, филе мурены и груши. Ему все равно.

— Попробуй дроздов, — любезно повел рукой над столом Стефан. — Их только что сняли с вертела, и сегодня они должны быть особенно хороши. Мой повар поколдовал с соусом. Тут два вида перца и смесь трав из Италии и Индии. Уверяю, тебе понравится!

— Ум-гум, — согласно кивнул Коста, в момент обгрызая крошечную тушку и бросив нежные косточки в горшок, поставленный рядом специально для этой цели. — Очень необычно, сиятельный! Никогда такого не пробовал! Кстати, по тому делу! У нас есть подвижки…

— Никаких разговоров о делах! — поднял ладонь Стефан. — Не терплю этого за столом. Насладись лучше рыбой. Ее молоки в Риме ценились почти на вес золота. Отдельные гурманы держали садки с муренами и откармливали их провинившимися рабами. Император Вителлий отправлял целые флотилии в места, где водилась эта рыба.

— Помнится мне, он плохо кончил, — усмехнулся Коста, который никак не мог забыть ту науку, что в него намертво вколотили в Словении.

— Да, редкостный дурень был, — поморщился Стефан. — Он скорее жрал, чем ел. Ему было все равно, что бросать в свою бездонную утробу. Хоть ячменный хлеб, недоеденный рабом, хоть языки фламинго. Прожрать сто миллионов сестерциев за три месяца! Никогда не понимал этого. Я вознаграждаю себя изысканной пищей за дневные труды, он же переходил с пира на пир, пока его не прикончили. Если знать, как и что человек ест, то о нем можно понять многое. Вот мой племянник Святослав, например, ест все, что ему дадут. И столько, сколько дадут. А если не дадут, то он будет молча терпеть, как подобает воину. Изысканный вкус говорит о тонких чувствах, Коста, о способности наслаждаться жизнью и ее радостями. Кстати, о радостях… Почему ты не женат? Ты давно не мальчик. И ты вроде бы не из тех, кто покупает себе красивых евнухов для забав.

— Да как вы могли подумать такое, сиятельный! — Коста чуть было не поперхнулся вином. — Я точно не по этой части! Грех ведь великий!

— Ты довольно состоятелен, — продолжил Стефан, — ты на хорошем счету. Сам государь знает твое имя и ценит твой труд. Ты можешь взять за себя девушку из хорошего дома. Почему ты этого не делаешь? Ведь к тебе не раз приходили с такими предложениями, я точно знаю.

— О да! — рассмеялся Коста. — Почтенный Роман уже дважды предлагал мне свою дочь. Приданое такое, что хоть я ее и не видел, но уже люблю всем сердцем.

— Это который Роман? — лениво поинтересовался Стефан. — Бывший откупщик, что ли, который вам предателя сдал?

— Он самый, сиятельный, — кивнул Коста.

— Почему не согласился? — продолжил Стефан. — Он очень богат.

— Я пока не хочу связывать себя, сиятельный, — честно ответил Коста. — Вы знаете, что скоро я уеду в Константинополь. Приказ пришел вместе с патентом на звание. Зачем рисковать? Моя жена может остаться вдовой.

— Да, там скоро начнутся очень серьезные дела, — внезапно поскучнел Стефан. — Ну вот, пропал мой обед! Невинный вроде бы вопрос, а снова все уперлось в службу. Ну, да ладно… Попробуй паштет из черной тиляпии, Константин. Она водится только в Ниле. И готовить как следует ее умеют только здесь.

— Непременно, сиятельный, непременно! — Коста уже объелся и откинулся на ложе с кубком в руке. Вино почему-то пахло розами. Еще один изыск от повара великого логофета.

А может, зря я так набил брюхо? — промелькнула в его голове запоздалая мысль. — Ведь прямо отсюда в пыточную идти. Там ведь сейчас самая работа…

Часом позже. Александрия. Префектура Египет.

Допросный подвал приезжие мастера из Братиславы оборудовали по последней столичной моде. Обширный сводчатый покой украшала новенькая дыба, еще пахнувшая свежим деревом, кокетливая жаровня с приваренными завитушками из железного прута, пышущая нетерпеливыми углями, испанский осел и всяческие иные приспособления для нелегкого и безумно увлекательного палаческого труда. Клещи, сверла, зажимы, иглы… Коста даже терялся иногда: сколько всего, оказывается, нужно для работы мастерам допросных дел. Ливийца давно унесли бездыханным, потому как он свою роль уже сыграл, рассказывая одно и то же по кругу в сотый раз. Опять неугомонные кочевники готовились прийти на разбой. Его дикие вопли произвели нужное впечатление на свидетелей, которых рассадили в коридоре дожидаться своей очереди. И судя по синюшно-бледным физиономиям, все получилось. Народ до нужной кондиции дошел.

— Трое достойны вашего внимания, пан майор! — Лев и палач встали при появлении Косты и стукнули кулаком в грудь.

Вот что делает с людьми правильное понимание их места в жизни, — восхитился про себя Коста. По слухам, в Словении началось повальное местничество. Хорутане считали себя выше чехов, а чехи — выше ляхов. И все словене ставили себя выше приблудных франков, ромеев и всяческих гепидов. Мораванские всадники презирали землепашцев, а урожденные паннонские авары считали мораван кем-то вроде взбесившихся домашних животных. Сын боярина, служивший в одной должности с сиротой, смотрел на него, как на пустое место. И еще не каждый начальник мог поставить в рамки такого молодца, тот еще и огрызался, пытаясь показать, что ему невместно от безродного служаки указания получать. Начались совершенно невообразимые вещи, когда старшинство буквально высчитывали, принимая во внимание не только должность индивида, но и знатность его рода, и близость этого самого рода к князю, и заслуги отцов. И все это безобразие оправдывалось невесть откуда появившимися обычаями, уходящими во тьму веков. А откуда взялись такие обычаи у людей, родившихся в курных землянках и еще недавно почитавших тухлую рыбу за немыслимое счастье, никто так и не понял. По слухам, великий князь, узнав о происходящем, пришел в дикую ярость, и кое-кого из поборников новых древних обычаев со службы погнал в шею. А потом и вовсе какую-то табель о рангах придумал, в соответствии с которой Коста и носил теперь свой жетон, горделиво поглядывая на вытянувшегося перед ним столичного капитана и его людей. То-то!

— Доложите по существу, — важно обронил он. — Недосуг мне с каждым оборванцем разговаривать.

— Если по существу, то все трое видели рядом с покойными одного и того же человека. И один раз видели всех четверых вместе в портовой таверне. Приметы совпадают.

— А что за приметы? — заинтересовался Коста. — Как выглядит?

— Роста среднего, телом худ, возрастом лет двадцать пять-тридцать, волосом черен, борода черная, нос мясистый, одет в стираный хитон, увечий, родинок и шрамов на видных местах не имеет, — бодро пробарабанил Лев.

— Это сейчас точно особые приметы были? — удивленно раскрыл глаза Коста.

— Точно, — стушевался сыскарь. — Других нет. Ни кнут, ни деньги не помогают.

— Ну что же, — деловито сказал Коста. — У вас есть все, что нужно. Завтра к полудню представьте мне его. А я пока пойду, его светлости префекту доложу, что столичные мастера сыска скоро его радостной вестью осчастливят.

— Пан майор! — Лев проглотил слюну и вытаращился на Косту с выражением ужаса на лице. — Да за что вы так с нами? Признаю, был не прав. Погорячился малость… Гордыня обуяла! Прощения прошу за дерзость!

— Принимается, — с серьезным лицом кивнул Коста. — Только виновного к сроку все равно представить придется. У меня уже времени нет, отплываю скоро.

— Да как же! — на глаза сыскаря даже слезы навернулись. — По этим приметам половину Александрии вязать можно! Хоть бы вот и вас!

— Да его найти — раз плюнуть! — удивился Коста. — Ты чего это, капитан, растекся, как бабья квашня? Или ты не согласен со мной?

— Не согласен, — твердо ответил Лев, а лейтенанты за его спиной дружно заворчали. — Нельзя по таким приметам в Александрии человека найти! Никак нельзя!

— А если я его сам найду к сроку? — прищурился Коста. — Что тогда сделаете?

— Докладную на имя боярина Горана подадим, — хмуро ответил Лев. — Высшей справедливостью клянусь! И там все как есть, укажем. Кто что делал и кто кого нашел. Дело-то серьезное, пан майор. Тут или лишней звездой пахнет, или ссылкой в дальнее жупанство, до конца жизни за благочинием местных лесовиков надзирать. Так что предложение это серьезней некуда. Ну, и стол с нас богатый причитается!

— Ладно, так и быть. Целуйте папу в жетон, детки, — величественно бросил Коста ошеломленным столичным сыскарям, удаляясь из подвала с плохо скрываемым нетерпением. Он не слишком любил запах горелой плоти. А сыскари услышали его последние слова, таявшие вдалеке.

— Слушайте папу, папа жизни научит!

— Рупь ставлю, что он свистит, — хмуро сказал лейтенант, крепкий мужик лет сорока, на вид — словен. — Щенок ведь еще!

— Отвечаю, — так же хмуро ответил Лев. — Не свистит он. Я слышал о нем. Мальчишка с улицы, теплых помоев похлебать за великую удачу почитал, а вон вознесся как! Хитер, сказывают, как последняя сволочь. Из раскаленной печи целым выскочит, и мешок чужого добра унесет. Сам боярин Вацлав Драгомирович благоволит ему. И кто меня, дурака, за язык тянул? Умоет он нас, братья. Как детей малых умоет! Вон у него рожа довольная какая была.

Тишину раннего утра, когда порядочные горожане спешат в свои лавки и мастерские, нарушили крики десятков глашатаев, что орали во весь голос:

— Добрые граждане Александрии! Божьим промыслом известно стало людям начальствующим, кто богомерзкий бунт в нашем граде богоспасаемом учинил! Тот, кто едва жемчужину мира в ярость пожаров и в кровь братоубийственную не погрузил! Известен нам человек, который смутьянов подкупал! Приметы его таковы: годов не то двадцать, не то тридцать! Телом худ! Волос черен! Нос мясистый! Особых примет не имеет! Кораблям сегодня из порта выходить запрещается! Западные ворота закрыты до завтра, через них не выпустят никого, а в полдень закроются и ворота восточные. Кто по торговым делам в Александрии, сможет уехать невозбранно, а остальные горожане после заката должны у себя дома сидеть. Господа стражники обход сделают! Потому как прячется этот супостат от правосудия! Каждый пусть свой дом для осмотра представит и того злодея скрывать нипочем не смеет. Иначе наказание великое ему уготовано от самого игемона, славного префекта Египта Святослава Самославича!

Горожане слушали всю эту невыносимую ахинею с раскрытыми ртами и реагировали на нее по-разному. Кто-то пожимал плечами и брел себе дальше, так ничего и поняв. Кто-то начинал взахлеб пересказывать новость соседям, а кто-то хмурился и внезапно вспоминал, что у него есть срочные дела, и шел домой, где спешно собирал котомку и шагал в сторону восточных ворот.

А у тех ворот стало весьма оживленно. Из города выпускали по одному, через открытую створку, а уже там, за ней, некоторых из выходящих вежливо крутили крепкие парни из городской стражи и хорутанской гвардии. Кое-кто в хвосте очереди чуял неладное и пытался уйти прочь, чтобы поискать другого выхода из города, но и их вязали тоже, не слушая возмущенных воплей. Троих поймали в порту, при попытке выйти в море. Еще трое все-таки вышли, но их нагнал огненосный дромон, с борта которого пригрозили спалить эту сраную лохань к чертям собачим. Один хитрец поймал стрелу в ляжку, когда попытался перелезть по веревке через стену, а еще двоих волосяной петлей поймали нубийские всадники, когда они через нее таки перелезли. Выяснилось внезапно, что в сети Тайного приказа попали двое фальшивомонетчиков, три насильника и несметное количество воров и дезертиров, пытавшихся затеряться в гигантском городе. И многих из этих людей искали долгие годы. Но Косту интересовало совсем не это. Он стоял в стороне, с любопытством глядя, как трясущийся от страха и жадности трактирный служка ходит вдоль выстроенных в ровную линию понурых личностей и ищет его, того самого.

— Да вот же он! — завизжал в восторге паренек и требовательно протянул руку. — Давайте сюда мой рубль! Вы обещали!

Следующим утром запах горелой плоти уже не казался Косте таким уж гадостным. Напротив, в этот момент пан майор был уверен, что именно так пахло в Эдемском саду до грехопадения. А по-щенячьи восторженные лица сыскарей, глядевших на него теперь с немым обожанием, лишь придавали этому дню дополнительное очарование. Поистине, никогда еще Коста не был так счастлив. Ведь в процессе ускоренного допроса, проведенного прямо у ворот, выяснилось, что его, Косты, нежелание брать за себя жену с огромным приданым оказалось очередным благоволением небес. Потому как прямо в этот момент на освободившуюся дыбу пристраивали почтенного Романа, богатейшего торговца Александрии, бывшего главу гильдии откупщиков и несостоявшегося тестя самого Косты. А его родного племянника, напротив, с дыбы сняли и унесли прочь. Он уже был не нужен никому, кроме священника, который исповедует его напоследок. Ведь он уже рассказал все, что знал.

— Куда же это вы, почтенный Роман, поехать вдруг решили? — ласково спросил Коста, когда палач натянул веревки, и плечи купца ощутимо хрустнули, грозя вот-вот выйти из суставов. — Вас ведь почти у Пентаполиса ливийского взяли! А мы вас пропустили даже, думали вы снова по торговым делам в Карфаген собрались.

— Ды… ды я и собрался, — простучал зубами почтенный Роман. — Вы зачем это, превосходнейший Коста, беззаконие творите. Я до самого государя дойду! У меня знаете, какие связи!

— А чего тогда по торговым делам, и без товара? — все так же ласково спросил Коста. — У вас ведь конь едва дышал! Хотели из ливийской префектуры в Константинополь сбежать? Или сразу в Газу? Ну ничего, сейчас мы все узнаем…

— Ошибка это! — ростовщик побелел, как полотно, потому что крепкий детина с туповатым, равнодушным лицом любовно обмахнул угли, раздув их посильнее, и сказал:

— Готово, пан майор! Можем начинать!

— Приступайте! — кивнул Коста и кивнул сыскарям. — Вы его в оборот берите, а я к великому логофету пойду. Доложиться нужно. Сколько вам времени потребуется?

— Часа полтора-два, не больше, — хищно шевельнул усами Лев. — Это если до трех раз пытать будем, как положено.

— Непременно до трех. Чтобы ни единого словечка не пропустить, — кивнул Коста. И он пробурчал себе под нос. — Ведь как чуял, что неспроста эта гнида мне свою дочь подсовывает. Отвел меня милосердный господь! В какой ведь раз уже отвел! Надо церковь одарить. Все беды от этих баб!

Вечером этого дня великий логофет Стефан пропустил свой дипнон! Он впервые за много лет не испытывал аппетита, разглядывая пироги с инжиром, барашка на углях и устрицы. Он не испытывал ничего! Ну вот совершенно ничего! А ведь он потратил много времени, обсуждая сегодняшнее меню со своим поваром. Он пошел сегодня на смелый шаг! Отчаянно смелый! Повар уверил его, что барашек настолько нежен, что не нуждается ни в чем, кроме соли! И, судя по виду мяса и его запаху, это было именно так. Племянник Святослав, напротив, ел с аппетитом, кроша кости крепкими молодыми зубами.

— Передай перец, дядюшка! — сказал, протянув руку. — У тебя сегодня повар заболел, видно. Служанка мясо приготовила?

— Ты не понимаешь, Святослав! — поморщился Стефан. — Это верх изысканности, когда вкус пищи настолько тонок и возвышен, что специи только испортят его. Жаль, что сегодня я так и не попробую этого барашка. Я просто не смогу оценить его по достоинству.

— А почему? — удивился Святослав. — Мясо отличное! Перца только не хватает. Ты из-за этого ростовщика расстроился? Да не переживай ты так! Отрубим ему башку, и делу конец.

— В этом заговоре участвовало еще десять купцов, — напомнил Стефан.

— И им отрубим, — прошамкал Святослав. — Дело нехитрое.

— Ты снова не понимаешь, — расстроился дядя. — Дело не в них, и не в их глупых головах, отрубить которые проще простого. Тут есть кое-что посерьезней, племянник, и именно это новое знание лишает меня аппетита.

— Ты это о чем? — с любопытством повернулся к нему Святослав. — Я тебя сегодня что-то плохо понимаю, дядюшка.

— Деньги, Святослав, — с горечью сказал Стефан. — Тебя хотели убить из-за денег, и передать Египет арабам тоже хотели из-за денег. То, что делает мой старший брат и твой отец, лишает ростовщиков и откупщиков огромных доходов. А они ничего больше делать не умеют и не хотят. Они столетиями зарабатывали так и не собираются останавливаться. Твой отец как-то сказал, что деньги — это самая страшная сила в этом мире. И эта сила куда опасней меча. Теперь эта сила направлена против нас, Святослав. Против меня, против тебя, против твоих детей и жены. Большим деньгам тесно с нами рядом, а с арабами — наоборот, вполне вольготно. А это значит, что еще ничего не закончилось!

— Мы вырвем зубы у змеи, — самодовольно заявил Святослав, с шумом вливая в себя кубок вина. — Мои люди уже вывозят золото из их домов и пытают тех, кто не хочет их выдавать. Без денег они нам не страшны.

— Ты помнишь миф о Лернейской гидре, мой мальчик?

— Помню, конечно, — кивнул Святослав, наливая себе из другого кувшина. — А чем это вино воняет?

— Алоэ и ароматные смолы, варвар несчастный! — отмахнулся Стефан. — Не отвлекайся. Так что ты помнишь?

— Ну… какая-то страхолюдная животина, которая жрала коров и коз. У нее было ядовитое дыхание… кажется.

— А головы? — нетерпеливо спросил Стефан. — Ты помнишь про головы?

— А! Ну да! — воскликнул Святослав. — Срубишь одну голову, а вырастает три! Хреново, конечно, воевать с такой! Геракл их раскаленной головней прижигал, чтобы не отрастали.

— На! — Стефан протянул Святославу золотую монету. — Что ты видишь на ней?

— Ауреус императора Максимиана Геркулия, — прочитал Святослав надпись. — Это соправитель Диоклетиана. Он еще страшно гнобил христиан. Зверь какой-то лютый, а не человек был. А на монете Геракл и гидра.

— Это так Максимиан показывал, что он борется с гидрой христианства, племянник, — невесело пояснил Стефан. — У нас ведь даже календарь от тех событий ведут. Эра мучеников его называют, или Диоклетианова эра. Великий был государь, а ведь так и не справился с той гидрой. Как ни старался, как ни рубил и ни жег! Ничего-то у него не вышло. Потому что есть силы, что куда сильнее воли государей. Одна из этих сил — истинная вера. А сила другая — деньги. Мы поставили плотину на их пути, и они едва не снесли нас.

— Почему в Словении такого нет? — заинтересовался Святослав.

— Там нет старых денег, — пояснил Стефан. — А как только они появятся, то и там начнется то же самое, поверь. Твоего отца почитают вторым после господа бога, а потому не смеют противиться его воле. Пусть это станет хорошим уроком нам, племянник!

— Ты хочешь договориться с купцами, дядя? — испытующе посмотрел на него княжич. — Я не стану этого делать. Это воспримут как нашу слабость.

— Нам придется договариваться с купцами, — невесело усмехнулся Стефан. — Иначе нам конец. Тут, в Египте, без своего железа и хорошего дерева, без лошадей и смелых воинов, мы уязвимы. Нам нужна сила метрополии, нужна армия севера, чтобы удержаться. Ведь если вдруг эта связь ослабеет по любой! Я подчеркиваю, по любой причине, нас тут же сметут, продав либо арабам, либо константинопольским императорам. Ты не можешь казнить всех купцов Египта, а если и казнишь, то на их место придут другие, злые и голодные. Торговля и деньги — кровь государства. Выпусти кровь из живого существа, и оно мертво. Так же и государство, племянник. Оно не может существовать без тех, кто платит подати. А государи не могут подмять под себя все, не оставив ничего другим.

— В такой картине, что ты нарисовал, дядя, — Святослав сыто откинулся на ложе, — моя смерть выглядит вполне разумной. Меня убивают, армия проигрывает арабам, а ростовщики договариваются с халифом и платят ему. Ведь мусульманам нельзя давать деньги в рост, зато получать подати, полученные от лихоимства, очень даже можно. Это их законом не запрещено.

— Все верно, племянник, — кивнул Стефан. — Я немедленно доложу обо всем твоему отцу. Он должен понимать, с чем мы имеем дело. Ненависть и вражда таких людей не будут явными, Святослав. Напротив, они будут рядиться в различные одежды. Например, начнутся разногласия по вопросам веры. Ты знаешь сам, каково тут было при патриархе Кире. Мы загасили недовольство, но оно может вспыхнуть вновь.

— Что ты предлагаешь? — нетерпеливо спросил Святослав, который не терпел длинных пустопорожних разговоров.

— Нужно сделать так, чтобы купцы могли зарабатывать деньги, — развел руками Стефан. — В противном случае мы увидим еще один бунт, или тебе в грудь прилетит нечаянная стрела, или поднесут кубок с отравленным вином, или ядовитая змея заползет в твою спальню. Ты точно желаешь себе такой жизни, дорогой племянник? Я — нет, поэтому нам придется договариваться. Я подумаю, как сделать так, чтобы это не выглядело нашей слабостью. Напротив, нам нужно извлечь из всего дела этого максимальную пользу.

В то же самое время. Татта. Синд.

Прибытие новых контингентов арабов резко изменило расстановку сил. Теперь эмир Синда Надир уже был не удачливым воробушком, краешком клюва зацепившимся за хвост орла. Нет! Теперь он сам стал этим орлом и вовсю играл на противоречиях местных групп, каст и конфессий. Презираемые всеми кочевники-джаты приняли ислам сразу и безоговорочно. Ведь только новая вера могла сделать из париев уважаемых людей, облеченных властью. Понемногу стали принимать ислам и сыновья знатных родов, обделенные в наследстве. Начали принимать новую веру и наиболее дальновидные из чиновников, сделавшие ставку на молодую силу, которая катила сюда с запада подобно урагану. Арабские всадники уже взяли Хузистан, а это значит, что Персидский залив вот-вот станет внутренним озером халифата. Оттуда до владений Надира — всего пара месяцев неспешного пути. Ничто по сравнению с бескрайней Персией, бывшей повелительницей мира. На сторону Надира встали и буддисты, угнетаемые Чачем и брахманами. В мусульманах они видели меньшее зло из всех возможных.

Эмир Синда обосновался в Татте, с немалым облегчением оставив скучать жену Лади во дворце Банбхора. Алия с сыном жили теперь с ним, и девчонка из бедуинского кочевья пребывала в немалой растерянности от того, до чего непривычно, сложно и многообразно оказалось устроено здешнее общество. В аравийских песках жизнь делилась на черное и белое, хорошее и плохое, праведное и неправедное. Непросто оказалось жить там, где вежливая улыбка не значит ничего, а пожелание здоровья лишь маскирует звериную ненависть. Тут истина и правда порой отличались настолько сильно, что иногда становились полной противоположностью друг другу в зависимости от того, чья именно это была правда. Как оказалось, она тут у каждого своя. И лишь ислам мог дать однозначные ответы на все вопросы. Неприхотливые парни из пустыни оказались далеки от мудрёной философии, но за свои убеждения были готовы умирать. И именно поэтому они побеждали.

— Казна показывает дно, дорогой зять, — сказал как-то почтенный Азиз ибн Райхан, когда закончился очередной пир, на котором присутствовала арабская и синдская знать. Индуисты и мусульмане смотрели друг на друга волком, но ссор не устраивали и за ножи не хватались, тем более что многие из них бились вместе на одном поле.

— Надо идти дальше, мой дорогой тесть, — кивнул Надир, который в жизни своей не думал, что такие деньги могут уходить, как песок сквозь пальцы. Даже торговля не помогала. Спасибо старшему брату, вошел в положение и не душит, заставляя платить по долгам в срок.

Надир поселился во дворце местного князя, который тот любезно уступил ему ввиду безвременной и довольно болезненной кончины. Каменная громада, нависавшая над городом, располагалась на холме, к которому вела широкая дорога. Толстые, пузатые колонны окружали дворец портиком, укрывая его внутренности от палящего солнца и проливных дождей, так обычных здесь. Огромные залы, из которых уже вытащили нечестивые статуи, пугали непривычных к такому бедуинов гулким эхом. Каменные своды нависали над теми, кто вырос в шатрах, приводя их в священный трепет. Сам Надир украдкой бродил по своему собственному дому, гладя рукой резные узоры, сделанные здешним терпеливым и работящим народом. Он и представить себе не мог, сколько времени и труда понадобилось, чтобы сотворить такую красоту. Тысячи смуглых, почти черных людей работали, словно муравьи на стройках, полях и каналах, изумляя его своим упорством. Пастухи-арабы так не умели.

Рядом с дворцом, как водится, раскинулся индуистский храм, устремившийся в небо четырьмя высокими башнями, изрезанными затейливым кружевом. Тысячи скульптур, застывших в безумной каменной пляске, тянули руки к небу и солнцу. Надир не мог пройти спокойно мимо этого безобразия, но сдерживал себя из последних сил. Лишь сплевывал презрительно, когда думал, что слуги-индусы этого не видят. Он пока опасался открыто враждовать с брахманами, ведь его власть была еще так слаба здесь. Один толчок, и десятки тысяч фанатичных поклонников Вишну сметут мусульман, словно песчинку. Нет! Он, Надир, эмир Синда, не будет поступать, как горячий юнец. Он умеет ждать. Только вот денег опять нет. И он прекрасно знает почему. Опять надо воевать, и они с тестем прямо сейчас выбирают новую цель. Тесть только что вернулся из поездки по княжеству, склоняя к покорности мелких князей и вождей племен.

— Севистан? — многозначительно посмотрел на него Азиз ибн Райхан, упомянув самый старый и богатый город Синда, что стоял в ста пятидесяти милях севернее.

— Да никак не меньше, — почесал затылок Надир. — Если мы остановимся, то скоро я стану таким же нищим, как в то время, когда ловил жемчуг в Бахрейне.

— Почему это? — удивился Азиз. — Не настолько же плохи у нас дела. Да, воинам скоро платить нечем будет, но ты точно не нищий. А кстати, куда ты дел деньги, дорогой зять? У нас еще недавно лежало больше миллиона драхм. Я это точно помню. Поведай мне тайну, в какую бездонную дыру ты спустил такую прорву денег? Ты купил тысячу красивых девственниц? Или решил вымостить серебром площадь перед дворцом? В любом случае неразумно так тратить деньги, ведь расточительность — большой грех перед лицом Аллаха!

— Ты воспитал замечательную дочь, почтенный Азиз, — проникновенно сказал Надир. — Свет не видывал лучшей жены, матери и хозяйки! Она просто золото, а не женщина…

— Ты к чему это ведешь? — подозрительно посмотрел на зятя Азиз. — При чем тут моя дочь?

— Ты привил ей необыкновенное чувство справедливости, дорогой тесть! — закатил глаза Надир и поднял вверх палец. — Наши священные обычаи для нее — всё! Во всей Аравии не найти такой поборницы старинных обычаев, как амира Алия!

— Да при чем тут она? — взорвался Азиз. — Только не говори, что это из-за моей дочери у нас нет денег.

— А из-за кого же еще? — заорал в ответ Надир. — Ты забыл наши обычаи, тесть? Не может у одной жены быть меньше добра, чем у другой! Если муж дарит кольцо одной жене, то должен подарить и другой! Если одной подарит дом, то и другой тоже! А что, если подарить кому-то из них дворец со слугами?

— Нет! — побледнел Азиз. — Быть того не может! Ты хочешь сказать…

— Хочу! — заорал Надир. — Моя дорогая женушка Алия послала людей в Банбхор. А они там пересчитали каждую служанку, каждого повара и каждого держателя опахала! Они открыли каждый сундук в том дворце и переписали его содержимое. Теперь моей жене тоже прислуживает сто двенадцать дармоедов, с которыми она не знает, что делать, потому что выросла в кочевье, где жило в три раза меньше народу! И сундуков с добром у нее теперь ровно столько же, сколько у Лади! И эти сундуки вовсе не пустые. И охраняет их целая армия твоих сыновей и племянников. Теперь понял?

— Понял, конечно. Что тут неясно? Не понимаю, чего ты так кипятишься? — рассудительно сказал тесть, который, по какой-то непонятной причине, совершенно успокоился. — Вот все и стало на свои места! Видишь, оказывается, наши деньги потрачены не зря. Старинные обычаи следует чтить! Ну чем, скажи, моя девочка хуже этой размалеванной коровы?

— Ничем она не хуже, — опустил могучие плечи Надир. — Хорошая она баба, и сына крепкого мне родила. Только если мне придется еще раз жениться, то я, пожалуй, пойду и удавлюсь. Я не знаю, что еще нам придется завоевать, чтобы это бабье перестало завидовать друг другу. Я только сейчас догадался, почему у брата Само всего две жены. Он понял, что за дерьмо его ждет впереди, и вовремя остановился.

— Давай начнем наш разговор сначала, Надир, — примирительно сказал Азиз. — Денег у нас больше нет, и с этим уже ничего поделать нельзя. Не отнимать же их у твоей старшей жены и матери твоего наследника! Зато у нас есть войско и сам Амр ибн аль-Ас со своей родней. Какого Иблиса мы сидим, как последние бездельники, когда у нас столько людей и нужда в деньгах? Собирай новый поход, мой дорогой зять! Поклонники многоруких демонов должны увидеть свет истинной веры.

— Иншалла! — согласно кивнул Надир, который уже примирился с судьбой. — Севистан, значит Севистан. Милосердный Аллах, помоги мне! Сделай так, чтобы у тамошнего князя не оказалось незамужних дочерей!

Пару недель спустя. Гибралтар. Владение великого князя Самослава.

Огромный по местным меркам флот входил в бухту на юге Испании, окруженную горами с трех сторон. Сюда не попадали штормовые волны, а никчемная еще недавно скала царила теперь над выходом из Средиземного моря. Это место было совершенно неприступно. Сюда редко заходили купцы, разве что те, кого настигала буря. Или те, кто огибал Испанию и не хотел лишний раз платить портовые сборы. Здесь почти не было людей, если не считать крошечной рыбацкой деревушки, намертво вцепившейся в эти камни, словенского гарнизона, который охранял строящийся замок, и мастеров, что клали на известь колотые булыжники. Замок так аккуратно вписали в здешние скалы, что он казался намного выше, чем был на самом деле. Теперь только безумец полезет на его стены. Когда-нибудь этот небольшой городок обрастет домишками, тут поселятся люди, которые всегда липнут к воинам, словно мухи, но пока здесь почти безлюдно и очень, очень тихо.

Конец лета был весьма жарким, ведь тут, в Испании, солнце часто балует людей своей милостью. Это же не сумрачная Норвегия. Впрочем, для данов, которые много месяцев провели в прокаленном, словно печь, Гелиополисе, та прохлада, что дарило море, казалась неслыханным счастьем. Они и сами не подозревали, до чего им опостылел Египет, с его песчаными бурями, дерьмовой водой и шумным, словно обезьяны, народом. Огромный, тяжело груженный дромон, на носу которого стояло две рослых фигуры, мужская и женская, вошел в бухту первым.

Сигурд декламировал очередной стих, подставив ветру разгоряченное лицо. Молодая жена стояла рядом, не говоря ни слова. Она понемногу привыкала к семейной жизни и уже реагировала на поэзию мужа вполне спокойно. А тот, впервые за долгое время найдя благодарного слушателя, превратился в неудержимый фонтан, выдавая одно восьмистишие за другим. К радости Леутхайд, в этот момент корабль подошел к причалу, который длинным языком выдавался в море. Полсотни драккаров ткнулись прямо в песчаное дно бухты, и воины стали прыгать в воду. Они вытащат корабли на берег.

— Из каких будете, парни? — Сигурд окинул удивленным взглядом строящуюся на отвесных скалах крепостцу и словенских ратников, которые вышли на причал встречать армию данов.

— Первый германский, — коротко бросил полусотник с выбритым до синевы подбородком и двумя медалями за храбрость на шелковой рубахе. — Мы тут по полгода служим, а потом назад. Мы люди воинские, куда прикажут, туда и идем. Про вас давно знаем. Припасы и воду берите и отчаливайте.

— А отдохнуть? — удивился Сигурд. — И кстати! Мои парни с самого Карфагена без баб! Тут бабы есть?

— Тут обезьяны есть! — показал сотник на забавных зверьков, противно перекрикивавшихся на каменистых склонах. — А баб нет. И кабака нет. И до ближайшего города десять миль.

— Вот ведь бедолаги вы, — сочувственно вздохнул Сигурд. — Баб нет, вина нет. И так полгода! Я бы спятил от тоски.

— Ничего, — понимающе посмотрел на него полусотник. — Мы не жалуемся. Когда приспичит, десять миль — это не так уж и далеко.

— Где жратва для нас? — покрутил головой Сигурд.

— Туда иди! — ткнул полусотник рукой куда-то в сторону. — Там, под навесом, мешки с зерном лежат и дрова для костра. Готовить сами себе будете. У меня стряпух нет.

— Угу, — буркнул Сигурд, ничуть не расстроенный здешним гостеприимством. Он и не надеялся, что его тут будут на руках носить.

Надо сказать, даже бывалые вояки были немало удивлены тем, как проходил этот поход, и авторитет нового конунга взлетел до небес. Они шли по заранее согласованному маршруту, где их ждали княжеские люди, припасы и чистая вода. Даже свежая рыба была, чего неприхотливые воины точно увидеть не ожидали. Князь выставил данам одно условие: чтобы по пути они пальцем никого не тронули, и чтобы из чужого добра не взяли даже пуговицы. И заставил в том клятву принести. Из Тергестума флот норманнов пошел на юг, вдоль побережья Италии, посетив по очереди Равенну, Атернум, где их встретил ушлый римлянин по имени Валерий, Сиракузы и Мальту, называемую местными жителями Мелит. Там даны тоже увидели строящуюся крепость, гарнизон из полусотни словен и гору припасов, которой им хватило до самого Карфагена.

О! А вот там-то парни отдохнули от души! Сигурд даже вздохнул завистливо, вспоминая, потому что сам он на том празднике жизни пробыл совсем недолго, и даже ни одной местной бабы не попробовал. Леутхайд так крепко обняла его на прощание и такое прошептала на ухо, что он на этих трактирных шлюх и смотреть не захотел. Выпил с парнями немного и на корабль пошел. Там у него своя каюта была. Чего бы не воспользоваться случаем, пока нет никого. Когда еще доведется с молодой женой уединиться. В Карфагене даны пробыли четыре дня и отчалили оттуда с изрядно отощавшими кошелями. Платить за выпитое не хотелось до слез, но экзарх, предупрежденный заранее, стянул к порту почти все силы, что были у него в наличии. Так что городу, считай, повезло. Всего-то пару местных забулдыг прибили по пьяному делу, да одну неугомонную бабенку прихватили с собой, чтобы выбросить ее на мелководье через двести миль, когда она вконец измучила всех парней на драккаре. Так, двигаясь вдоль берега до самой ночи, они и дошли почти до Геркулесовых столпов, за которыми начинался великий Океан.

— Жертвы надо принести ётуну Эгиру и жене его Ран, — задумчиво сказал Сигурд. — Чтобы милостивы были к нам. Ран ловит своей сетью корабли и не пускает их дальше.

— Валить вам надо отсюда побыстрее, — со знанием дела заявил полусотник. — Иначе через четыре недели у побережья Аквитании шторма начнутся. Мы тут про это наслышаны от купцов. Если время потеряете, вам никакие жертвы не помогут. Потонете к чертям свинячьим или на скалы выбросит.

— Завтра и выйдем, — согласился Сигурд. — Гонца в Тулузу отправишь?

— Уже отправил, — кивнул полусотник. — Как только твой корабль увидел. Майордом Эйгина встретит вас в Бурдигале[11]. Скажи, а кто это кораблю такое название дал?

— Я сам и дал! — гордо выпятил грудь Сигурд. — Когда в Карфагене стояли, брат Болли мне и говорит: Хочу нашему главному кораблю название красивое дать! А я спрашиваю: Какое? А он: «Улыбка Хель»! А я ему: Давай назовем «Улыбка Локи»! Красивое ведь название! Ну, он и согласился.

— А потом что? — не на шутку заинтересовался полусотник.

— А потом я нашел мастера, который бронзу лить умеет, — продолжил безумно довольный собой Сигурд, — и говорю ему, значит: Хочу, чтобы корабль назывался «Улыбка Локи». А он на меня смотрит, как баран, и не понимает ничего. Ну я ему еще раз говорю: Корабль мой называться будет Улыбка Локи. Понял ты, отрыжка Локи? Гы-гы-гы! Смешная шутка получилась. Когда я парням ее рассказал, они от смеха чуть бока не порвали. Дал ему три солида, он и сделал все, как надо. За два дня управился. Смотри, как буквы ярко сверкают! Мы их на каждой стоянке тряпкой натираем!

— А вы по латыни читать умеете? — задумчиво спросил полусотник, разглядывая сияющие нестерпимым блеском бронзовые буквы.

— Не, — покачал головой Сигурд. — Мы и говорим-то на ней едва, мы же на Востоке служили. А читать на латыни среди нас, и вовсе никто не может. Даже жена моя. Мы, даны, только свои руны знаем, а эти ромейские крючки нам без надобности.

— Понял тебя, конунг. Пойду я, — заторопился вдруг сотник. — Надо твоим парням показать, где зерно лежит.

И уже уходя, вояка пробормотал себе под нос, чтобы никто не слышал.

— Назвать свой дромон «Отрыжка Локи»! Сдуреть можно! Пусть кто-то другой скажет об этом самому Сигурду Ужасу авар. Это точно буду не я! Мне до пенсии всего три года осталось. Жить ведь еще и жить …

Сентябрь 640 года. Братислава.

Деревянный сарай городского театра был забит под завязку. Еще бы! Ведь давали новую пьесу про любовь! Да не про каких-то непонятных греков с жуткими именами, а про детей двух купцов, которые поссорились, не поделив что-то по торговой части. Дети друг друга любят, родители — ненавидят, а потому свадьбе не бывать. В общем, жизненная пьеса оказалась. Каменное здание театра еще строилось, но и здесь уже появился какой-никакой уют, ведь к визиту князя с женами из дворца привезли целую уйму ковров, плотно завесив ими дощатые стены.

Грянула музыка, которую издавал оркестр приблудных индусов, спрятавшихся за ширмой, и это было что-то новенькое. Ведь до сих пор все представления проходили в полной тишине, нарушаемой лишь пафосными выкриками и завываниями, что должны были донести до зрителя весь трагизм ситуации. Публика зашепталась, ей тоже понравилось вступление. Оркестр выдавал что-то протяжно индийское, но другой музыки здесь почти не знали, а потому и эта пошла на ура.

И тут князь в очередной раз поблагодарил Збыха, по которому плакал провинциальный театр, в который Николай Семенович забрел как-то, поддавшись на уговоры жены. Ей в профкоме всучили бесплатные билеты. Тягучее, бессмысленное и насквозь фальшивое зрелище до сих пор вспоминалось с содроганием. Там-то он и заработал стойкое отвращение к этому виду искусства.

— Да! — буркнул Самослав себе под нос, глядя, как стараются на сцене актеры. Для них успех постановки стал в прямом смысле вопросом жизни и смерти. — А ведь можно было бы и наших тогда на полную самоокупаемость перевести! Глядишь, и ставили бы то, что людям нравится, а не только им самим.

Самослав смотрел на сцену с искренним интересом. Ведь и автор, прикрывшийся броским псевдонимом Ромуальд из Бургундии, был ему хорошо знаком, и новый состав актеров, которых он раньше не видел, пробудил в нем любопытство. Театр менялся на глазах. Публика, пресыщенная Орфеями, Эдипами и прочими Агамемнонами, начала уставать от античного наследия, и глава труппы, ощутив на своем кармане кризис жанра, подошел к постановке со всей ответственностью. Поскольку просто так их кормить никто не собирался, то приходилось быть интересными.

Прежде всего, на роль Воислава и Греты он взял двух молодых и весьма симпатичных ребят. Причем Воислав был словен, а вот Грета, судя по германскому акценту, происходила из рипуарских франков. И было во всем этом что-то необыкновенно трогательное, зацепившее Самослава за душу. Чувства на сцене оказались самыми настоящими, без малейшей примеси фальши. Да они же любят друг друга, — догадался он вдруг. — По-настоящему любят! И правда, как еще можно сыграть неподдельную любовь, когда театр в этом мире — это либо пафосное воздевание рук и смена масок, либо похабная ярмарочная пантомима? Глава труппы нашел гениальный выход. Эти двое имели толику таланта, и им не пришлось вживаться в роль.

История несчастной любви затянула даже толстокожих бояр, а уж женские вздохи и вовсе раздавались то тут, то там, сменяясь тихими всхлипами. Даже Людмила, которая терпеть не могла выпускать наружу эмоции, то и дело кривила в гримасе прекрасное лицо, украдкой смахивая слезу. Мария же, чувства которой на людях почти никогда не бывали искренни, здесь оказалась совсем другой. Она как будто сама стала юной Гретой, а не прожженной, насквозь продуманной интриганкой, умевшей выстраивать свои ходы на долгие годы вперед. Самослав видел перед собой наивную, добрую девчонку, которую безумно хотелось обнять и пожалеть. Мария сидела, подперев щеки кулаками. Она, став похожа на деревенскую бабу, то и дело шептала что-то, видимо, повторяя за героиней или придумывая за нее правильный ответ. Самослав просто не узнавал собственную жену.

А вот финальная сцена проняла даже его. Разъяренные родители, которые настигли сбежавшую и обвенчавшуюся тайком пару, грозили разлучить их. И тогда влюбленные приняли яд под завывания оркестра, который каким-то неведомым образом издал зловещую и тянущую душу мелодию. Тела влюбленных застыли в предсмертных объятиях, а чаша упала наземь, разлившись по земле последними каплями отравленного вина. Женская половина зала разразилась рыданиями, и даже умудренные сединами мужи пускали слезу, не стесняясь окружающих. Это был успех!

— А ведь очень забавно получилось! — удивился про себя Самослав, когда на сцену опустился занавес, недавнее изобретение, которое он сам и предложил. — И не скучно совсем. Силен владыка!

А публика в зале хлопала, не жалея ладоней. Бояре уже не топали ногами, как раньше, не свистели и не колотили по креслам. Они вели себя пристойно, почитая теперь шумное поведение достойным лишь диких франков и саксов. Удивила Людмила, которая из небольшой, расшитой камнями сумочки, висевшей на руке, достала кошель и бросила на сцену, прямо под ноги актерам, которые вышли раскланяться с публикой. Мария, которая сумочки не имела, и отчаянно этому завидовала, достала кошель из кармашка в поясе и тоже кинула его туда. Она нипочем не уступит сопернице. Град кошелей, перстней и колец, который последовал за этим, привел князя к единственно правильной мысли: театру быть! Ведь, как говорил великий Ленин, «Из всех искусств для нас важнейшим является кино». То есть, в данном случае, театр.

— Я тебе за сумочку по гроб жизни должна, — шепнула ему на ухо Людмила. — Все бы отдала, чтобы такую рожу у нее еще раз увидеть. Удовольствие получила даже больше, чем от спектакля.

— Обращайся, — фыркнул князь, разглядывая ошеломленных своим успехом артистов. Они трясущимися руками собирали кошели и кольца, раскатившиеся по всей сцене.

— Я тут, княже, вон чего подумал, — повернулся к нему Збыслав, который, по обыкновению, сидел на ряд ниже и скучал, обнимая ревущих в голос жен. — А пусть лицедеи сами театр достраивают. И налоги они у нас не платят. Непорядок!

— Оставь ты это, — поморщился князь и повернулся к Людмиле. — От Берислава есть вести? Он на учебу вышел?

— У него все хорошо, — кивнула та, снова нацепив на лицо маску ледяного спокойствия. — Он уже в своем взводе.

Сентябрь был все еще погожим. Берислав лежал под дубом за казармой, разглядывая листья, которые лениво колыхал ветерок. Ужин уже прошел, а значит, час до отбоя принадлежит только ему. Ему и Арни, который развалился рядом. Двенадцатилетние мальчишки были счастливы. Берислав так и не сблизился больше ни с кем, хоть и перешел во взвод лекарей, а Арни балансировал на грани двоек по всем предметам и вспоминал княжича со слезой.

— А моя сеструха за конунга вышла! — похвалился вдруг Арни. — Когда мать мне об этом сказала, я чуть в обморок не упал. Жили-жили, и тут на тебе! Из рабынь прямо в королевы! Бывает же такое!

— Все бывает, — философски ответил Берислав. — И не такое в жизни случается. У франков так совсем часто. Там герцоги могут не позволить королю знатную жену взять, чтобы отдельную семью не усиливать.

— Давай побратаемся! — предложил вдруг Арни, которому на франков было плевать. — У нас многие так делают. Нам с тобой все равно не светит ни хрена, так давай друг друга держаться. Выслужим пятнадцать лет и махнем в этот Кент. Знать бы еще, где это… Шурин какую-никакую должность даст при дворе, а то и надел земли доброй. Не пропадешь со мной, Иржи. Я и за тебя попрошу, сестра мне не откажет. Представляешь, у тебя, сироты безродной, свой собственный хутор будет! И корова!

— Ты сейчас серьезно? — Берислав приподнялся на локте и пристально посмотрел на напрягшееся в раздумье лицо товарища, который только что породил первый в своей жизни осмысленный план.

— А чем плохо? — простодушно ответил Арни. — Чего тут, в Словении торчать? У жупанов свои сынки есть, нам с тобой здесь не обломится ничего.

— Я согласен, — решительно сказал Берислав и потянул нож из ножен. — Да не вздумай ладонь резать, дурень! Вот ведь горе! Сухожилие пересечешь, калекой останешься! Палец уколи, и все!

Они сжали руки, перемазавшись в крови друг друга и снова улеглись на спину, пытаясь осознать произошедшее. Побратимская клятва — это такая штука, что серьезней ее и не бывает. За побратимов жизнь отдают, и наследует побратим своему товарищу, если у него родни нет. И биться у его тела будет до последнего, если что. И сам ляжет рядом, почитая это высшей честью. А теперь вот и у них свой побратим есть.

— Как там парни наши? — спросил Берислав, который с ребятами из взвода пересекался теперь нечасто.

— Да нормально все, — махнул рукой Арни. — Иву помнишь? Ну, того чудака, которого как дерево зовут, а он не дерево вовсе, а сириец.

— Помню, конечно, — ответил Берислав. — А что с ним?

— Боярина Симеона сын оказался, из Ремесленного, — сказал Арни. — Вот ведь жук какой скрытный. А я еще думал, что это он себе на уме.

— Да вроде хороший он парень, — возразил Берислав. — Лямку тянет, как все.

— Ну да… — ответил Арни. — Давай просто полежим. Глянь, облака какие!

— Давай, — согласился Берислав.

— Мост достроили. Слышал? — спросил его товарищ.

— Ага! — ответил Берислав. Ему было очень хорошо. Как никогда в жизни.

Первой по мосту проехала княгиня Мария на своей карете. Людмила ехать побоялась и наблюдала за этим действом со стены замка, непритворно вздохнув, когда карета все-таки добралась до места целой и невредимой.

Люди, собравшиеся на обоих берегах, радостно заорали и начали бросать вверх шапки. А стражники, перегородившие мост живой цепью, разошлись в стороны и махнули рукой: проходите, мол. Горожане повалили валом, и каждый старался успеть первым. Мост! Через Дунай! Восторг был полный. Тот, кто не мог поверить в чудо, возвращался назад и шел снова, наслаждаясь видом текущей под ногами реки. Тут ведь не Италия, и не Испания, где римских мостов сохранилось множество. Здесь ведь даже не Австразия, где их уцелело аж два. Это же Лимес, дикое пограничье, где лагерь легиона — единственный очаг цивилизации на десятки миль вокруг.

— Слава богу! — перекрестился владыка Григорий, который только что мост освятил. — До чего же на душе радостно мне, государь! Не верится даже.

— Самому не верится, — ответил князь. — Будем теперь как люди на левый берег добираться. И строиться там теперь можно, опять же.

— Кстати, — повернулся к нему Григорий. — А скажи мне, княже, почему не дозволяешь монастырь в столице открыть? Хоть бы и на правом берегу. Там ведь пустоши, а многие прихожане хотят грехи свои замолить перед смертью.

— Дармоедов не потерплю, — отрезал князь.

— Да как у тебя язык-то повернулся! — Григорий даже задохнулся от возмущения. — Как молния тебя не убила за слова такие!

— Может быть, потому, что я прав? — лукаво усмехнулся Самослав. — А если серьезно, Григорий, то монастырям быть. Если я не разрешу, то люди в Галлию уедут, и огромные деньги туда увезут. Так что дозволю я тебе монастыри открывать, но при одном условии.

— Это при каком же? — напрягся владыка. До этого все его попытки разбивались о стену непонимания.

— Письменный устав мне представь, — твердо сказал князь.

— Э-э-э, — промычал епископ. — Какой еще устав? Как в армии, что ли? Да в себе ли ты, княже?

— Именно! — князь поднял палец вверх. — Устав! Мне тут дуреющие от скуки богатые бездельники не нужны. Вспомни, что королевские дочери в монастыре святого Креста устроили.

Это был удар ниже пояса, и Григорий поморщился. Очередная гадостная история, как и почти все, что связано с королями Меровингами. Две королевские дочери, Базина и Клотильда, которым надоели строгие правила обители, введенные их святой родственницей Радегундой, устроили настоящий бунт, захватив монастырь и взяв в заложники целый город Пуатье. Поскольку денег у них куры не клевали, они наняли для собственной защиты какой-то сброд, который немедленно начал терроризировать население, грабить, насиловать и убивать. Епископа и его свиту, что приехали увещевать разгулявшихся монахинь, избили в кровь и прогнали из города. Весь этот кошмар длился несколько месяцев. Двух распоясавшихся принцесс смогла утихомирить только армия, приведенная графом, который наемников казнил, а город освободил. После этого Базина так и осталась в монастыре, выбив себе поблажки, а Клотильде король Бургундии подарил богатую виллу, где она и доживала свои дни в роскоши и неге. Как водится, на десятки убитых и сотни обездоленных горожан все власти предержащие наплевали с поистине философским равнодушием.

— Я понял, о чем ты, княже, — уныло кивнул Григорий. — Ты хочешь, чтобы наши монастыри не стали тем рассадником порока, откуда меня самого выгнали когда-то.

— Хочу, — согласился князь. — Если открываешь монастырь, то в Уставе пишешь, а для чего именно он открывается. Например, при нем больницу откроют. Или школу, где детишек будут учить бесплатно.

— А служение господу? — на Григория было жалко смотреть.

— А для служения Господу сбиваться в кучки не нужно, — отрезал князь. — Бог, он вездесущ и всеведущ. Ему можно и дома молиться. И золото господу не требуется. И земли с крестьянами ему тоже не нужны. Они нужны лишь епископам, которым мало власти небесной, они хотят еще и власти земной. Если хочешь, чтобы в княжестве были монастыри, то пусть это будут монастыри нищенствующие, отказавшиеся от любой собственности. Служение господу должно быть искренним и идти от души.

— Немногие тогда в монахи пойдут, — невесело усмехнулся Григорий.

— А ты как думал? — развел руками князь. — Если вам волю дать, через лет двести вся земля под вами будет, и мануфактуры, и промыслы. Вы же налоги не платите. Забыл?

— Не забыл, — задумчиво протянул владыка. — Наверное, ты прав, государь. Пусть в монахи люди по зову сердца идут, отказавшись от мирских радостей. Пусть служат делу господа нашего, помогая людям, а не проводя время в праздности. Быть по твоему слову. Сделаю я тебе устав.

— Кстати, владыка! — князь наклонился к самому уху Григория. — Этот Ромуальд из Бургундии — просто нечто. Народ в полном восторге. Мои жены плакали от чувств. А эта мелодия в конце — просто находка!

— Правда? — Григорий порозовел и засмущался. — Я и не думал, что получится так удачно. Тебе спасибо за идею. Я бы сам до такого нипочем не додумался бы.

— Тогда вот тебе еще пара мыслей, — усмехнулся Самослав. — Командир легиона женился на юной красавице из хорошего рода. У нее есть воздыхатель, и есть еще один тип, которого этот воздыхатель обошел в чине. Допустим, его зовут Яго. Этот Яго интригует, всех ссорит и порождает в легате ревность к молодой супруге. Он подкидывает платок, украденный у женщины, и обвиняет ее в супружеской измене. Легат верит и душит ее подушкой, а потом добивает кинжалом. Как тебе сюжет?

— Да господь с тобой, государь! — Григорий даже перекрестился в испуге. — Да у нас легатов всего четыре, и каждого в княжестве по имени знают. Не приведи бог, кто-нибудь на себя эту историю примерит. Меня тогда ни псевдоним, ни высокий сан не спасут! Обида ведь смертная!

— Ну пусть он будет не легат, а командир тагмы, — равнодушно пожал плечами князь. — У нас их сорок человек, из них десять в Египте служат. Авось пронесет.

— Ну, не знаю даже, — задумался Григорий. — Ты считаешь, понравится людям? По мне, так ерунда какая-то. Да кто поверит, что начальник полутысячи воинов гулящую бабу за себя возьмет? Я же этих жен исповедую иногда, княже. Нет среди них блудниц. Лгуньи имеются, тайные идолопоклонницы, сплетницы, чревоугодницы и стяжательницы ненасытные. Собственно, они все до одной именно такие и есть. Но блудниц нет точно.

— Ты пиши и ни о чем не думай! — пристально посмотрел на него князь. — Ты же талант, владыка! Пиши! Поверят! Я же в тебя верю!

— А Яго этот! — снова начал сопротивляться Григорий. — Уж больно на Аго похоже. Не приведи господь, владетельный гастальд Аго из Лангобардии на свой счет примет. Он же еретик-арианин, он на высокий сан и не посмотрит. Убийцы по мою душу косяком попрут! Ты что, княже, смерти моей хочешь?

— Ну, какое-нибудь другое имя придумай, — равнодушно отмахнулся Самослав, который оказался мыслями далеко отсюда. Ему уже было плевать на ревнивого мавра и его убиенную жену. В его голове забрезжила новая идея.

Аго! Ну, конечно! Бывший стражник, который работал на разведку княжества и которому позволили спасти лангобардского короля после разгрома под Солеградом. После той истории он и стал вельможей при дворе. В мозаику, которую князь любовно собирал несколько недель, лег последний камушек, и та картина, что получилась, Самославу очень понравилась. Правда, план операции отдавал легким пижонством, но тут уж как повелось… Должен же он от своей работы удовольствие получать! План этот, скорее всего, не понравится патрицию Валерию, но это уже его личные трудности. Кто вообще говорил, что возвращение родовых земель станет делом простым и приятным?

Месяц спустя. Начало октября 640 года. Сполетий (в настоящее время — Сполето). Королевство лангобардов.

— Я еще вернусь! Я тебе покажу, варвар!

Патриций Валерий выглядел жалко до чрезвычайности. Его роскошные смоляные волосы, еще недавно причесанные по римской моде скобкой, стали похожи на воронье гнездо. Губы расплылись в две багровые лепешки, а под глазом наливался героических размеров синяк, отчего непонятно было, а есть ли у Валерия теперь второй глаз, или он все-таки окривел. Это волновало и его самого тоже, потому что видел он теперь вполовину от того, что раньше, да и то все вокруг него плыло словно в тумане. Теперь, когда горячка отпустила его, он ощутил дикую боль в ребрах. До того сильную, что даже дышать стало трудно, а при глубоком вдохе в груди что-то ощутимо хрустело.

— Ну вот, — уныло сказал он, ощупывая собственные бока. — Ребро сломали, сволочи.

Он ненавидящим взглядом посмотрел на ворота крепости, рядом с которыми хохотали до упаду два стражника-лангобарда, и снова погрозил грязным кулаком.

— Я еще вернусь!

Он сплюнул на пыльную землю тягучую кровяную слюну и пошел вниз, спускаясь с холма, на котором притулился древний городок Сполетий, который из заштатной дыры в Умбрии внезапно стал центром сильнейшего герцогства. К унынию римских пап и экзархов, городишко этот стоял прямо на древней дороге Виа Фламиниа, и рассекал путь между Римом и Равенной пополам. А еще, к довершению всех неприятностей, Сполетий взобрался на крутой холм и был практически неприступен. Именно поэтому все героические попытки экзархов взять его заканчивались одинаково. Тяжелая кавалерия лангобардов втаптывала в пыль римское войско, а владения герцогов приятно округлялись за счет имперских земель. И длилось это уже не первое десятилетие. Седьмое, если быть точным.

— Вот ведь дернул меня нечистый, — тоскливо пробормотал Валерий, взбираясь на телегу, в которой возницей служил крепкий, и совсем не похожий на крестьянина муж. А еще пятеро устроились на телеге сзади, делая вид, что едут в соседнюю деревню прикупить соли. На их пути все деревни были соседними.

Так уж получилось, что пару дней назад телега, запряженная мулами, приглянулась семейству хуторян-германцев, и те, по усвоенной в здешних землях привычке, вышли на дорогу и приказали остановиться. После недолгих расспросов лангобардов и их неуверенной попытки телегу отнять, а чужаков связать и отправить на свой хутор, чтобы приставить к труду, Валерий обнаружил себя таскающим трупы к ближайшей расщелине и заваливающим их камнями. Во рту его отчетливо отдавало мерзким вкусом рвоты. Он ведь никогда не видел убийство так близко, и оказалось, что это безумно страшно. Особенно потому, что шесть человек зарезали спрятанными в соломе ножами целый десяток, и сделали это спокойно и без лишней суеты, словно какую-то скучную работу. Германцы просто не ждали нападения и расслабились. Ведь в этой земле римляне давно уже не могли носить оружие и считались бесправным скотом. А чужаки и вовсе являлись законной добычей, как сегодня вот… Убегавших добили странными ножами без рукояти, которые сопровождавшие Валерия парни метали исключительно ловко. А потом они подъехали к воротам Сполетия…

— Ну, господи, благослови, — перекрестился Валерий. Возница сочувственно похлопал его по плечу и пожелал удачи. Патриций решительно вошел в ворота и направил стопы к герцогскому дворцу, то бишь к бывшим городским баням. Новый герцогский дворец строили неподалеку, и он еще был не готов.

— Кто таков и чего приперся? — стражник-лангобард изумленно уставился на явно не местного римлянина, который не побоялся прийти сюда.

Здесь, в Сполетии, римлян было много, и они кое-как отношения с захватчиками наладили. Да у них и выбора не оставалось. А вот чужие захаживали сюда редко. Так редко, что стражник и не помнил, когда это случалось в последний раз. Вооруженные купеческие караваны не в счет.

— К его светлости Теуделапию! — важно выпятил грудь Валерий. — Скажи, что римский патриций Луций Валерий Флакк пришел, справедливости ищет.

— Патриций? — стражник удивленно уставился на штопаную тунику и сплюнул на дорогу. — Надо же! А ну, пошел вон отсюда, оборванец!

— Возьми два денария, добрый человек, — жалобно посмотрел на него Валерий. — Мне очень нужно к его светлости попасть. Придумай что-нибудь.

— Скажу, что ты от епископа гонец, — почесал подмышкой германец, пряча монеты в пояс. — Вот стерва! Опять блохи! Ведь неделя всего, как рубаху прожарил! Стой тут!

Его светлость Теуделапий изволили кушать. Крепкий мужчина лет около шестидесяти, с седыми волосами до плеч и пегой, цвета перца с солью, бородой, смотрел на Валерия глазами, которые по своим эмоциям могли поспорить с глазами снулого карпа. Не было в них эмоций. Лишь где-то в глубине их затаилось тупое недоумение и недовольство.

Герцог крепко держал эту землю почти сорок лет, с того самого времени, как сцепился с собственным братом и разбил его в битве. С тех пор он правил осторожно, мудро и не допускал глупых ошибок, оставаясь в стороне от разборок северных княжеств. Тут, в Сполетии, он был настоящим королем, как и его южный сосед, герцог Беневенто. Они оба, отделенные от загребущих рук его величества Ротари поясом имперских земель, стали совершенно независимы от далекой Павии, и почти не скрывали этого.

— Говори! — герцог объедал говяжий мосол, утробно чавкая и урча. Длинная густая борода, расчесанная самым тщательным образом, лоснилась от жира и капель вина, которое лилось в глотку его светлости, чтобы пропихнуть туда мясо. Сальные пальцы герцог культурно вытер о столешницу, и тяжелым взглядом уставился на патриция.

— Я Луций Валерий Флакк, — гордо выпятил грудь римлянин и осекся, потому что его перебили.

— Да мне плевать, кто ты, — презрительно посмотрел на него герцог. — Ты же от епископа приехал. Ну, так говори, чего надо старому хрычу. Денег не дам! Я по заветам епископа Ария молюсь. Мне и так ваша ромейская вера поперек горла стоит. Схизматики чертовы! Ненавижу вас, бесовское отродье!

— Я приехал просить о справедливости, — пафосно ответил ему Валерий. — Мои родовые земли незаконно удерживаются подданными вашей светлости, и я прошу их вернуть мне!

— Чего? — герцог встал из-за стола, медленно наливаясь дурной кровью. — Ты что, пес, моего стражника обманул? Так ты не от епископа гонец?

— Не совсем, — пискнул Валерий, втянув голову в плечи. — Так что насчет моих земель?

— Выбросить эту сволочь отсюда! — заревел герцог. — Если я его еще раз увижу, повешу на воротах.

— Я королю Ротари жаловаться буду! — выкрикнул Валерий ту фразу, из-за которой, собственно, он сюда и приехал.

— Да срать я хотел на твоего Ротари! — ревел герцог, охаживая патриция пудовыми кулаками. — Эй, парни! Добавьте ему еще и выбросьте за ворота!

Так гордый римский патриций Луций Валерий Флакк, избитый в кровь, и оказался в телеге с шестью непонятными, но страшными до одури людьми, которые повезли его на север, прямо к королю. Его величество обязательно должен узнать о том, что некий герцог не слишком высоко ставит его власть и его самого.

В то же самое время. Устье реки Стаут. г. Кантваребург. Королевство Кантваре. (В настоящее время — Кентербери, графство Кент, Великобритания).

Ётун Эгир и жена его Ран оказались милостивы к конунгу Сигурду. Да и полусотника в Гибралтаре он послушал не зря. Они до боли в глазах вглядывались в горизонт, и лишь только увидели там зловещую черноту, отложили поход. Воды Галльского моря были коварны и злы, не чета Средиземноморью и морю Восточному[12]. Первый осенний шторм они пересидели в гавани Бурдигалы, попивая вино, которым так славится Аквитания. Там они проторчали почти неделю, чтобы выбрать удачный момент и отчалить на север, прямо к проливу между Британией и Нейстрией. Им дали проводника, который знал те воды, как содержимое собственных портков.

Их ждали и севернее. Люди королевы Нантильды, испуганно крестившиеся то и дело, встречали их на берегу, любезно предоставляя припасы, вино и кров. К их удивлению, даны, которых святые отцы поминали в проповедях не иначе как народ Гог и Магог, наказание господне, никого и пальцем не тронули. Лишь ощупали на предмет спрятанных денег и, не находя, отпускали. Откуда возьмется монета у простого слуги? Огромные шалаши из лапника с множеством очагов построили к их приходу, лишь бы проклятые северяне убрались отсюда побыстрее. Впрочем, как докладывали разведчики, место высадки плотно оцепило ополчение франков, собранное со всей Нейстрии, а узкие изгибы реки перекрыли баржи, до отказа набитые лучниками. Еще раз ограбить Руан, как предлагали горячие головы, позабывшие данную клятву, не получилось бы никак. А потому, покинув последнюю стоянку в дельте Сены, армия викингов вышла на запад, благо и плыть осталось полдня, не больше. Самое главное — войти на рассвете в пролив, отделяющий остров Танет от Британии, а потом по узкому, как кишка, устью реки доплыть до столицы ютов. Так и получилось. Они обогнули остров, который ил и грязь через тысячу лет присоединят к материку, и осторожно двинулись на запад, нырнув в устье реки Стаут, что несколько миль сужалось воронкой, в которой морская вода перемешивалась с пресной. Там, в конце залива, и стоял город, цель их странствий. Все вроде бы было просто, если бы не одно но. Их здесь тоже ждали, но уже с совсем другими намерениями. Ни вина, ни еды им никто не приготовил.

Юты, заселившие эти земли, жили вперемешку с остатками римлян и кантиев, кельтов из народа белгов. Христианство то наступало на эти земли, то отступало вновь, сдавшись под напором язычества. Доходило до того, что даже епископы бросали здешние кафедры и плыли назад в Галлию, опасаясь за свою жизнь. Впрочем, покойный король Эдбальд язычество отринул и снова пригласил прелатов в пустующие епархии, а чтобы закрепить успех, женился на Эмме Австразийской, принцессе из дома Меровингов. Впрочем, он и сам был сыном меровингской принцессы Берты, принесшей христианство на эту землю, да и связи с соседней Нейстрией были здесь всегда очень прочны. Новый король Эрконберт, паренек лет шестнадцати, и его старший брат Эрменред, сели на престол отца всего полгода назад, а потому еще лавировали между язычниками и христианами, пытаясь удержать власть. В реальной истории Эрконберт станет тем, кто сокрушит идолов, и тем, чьими стараниями архиепископы Кентерберийские возглавят церковь Англии, но теперь все это виделось весьма сомнительным. Ведь флот данов покрыл своими полосатыми парусами бухту у города.

— Руанцы, сучьи дети, продали нас, — сплюнул Болли Горелая Борода, разглядывая с борта корабля неплохую крепость, сложенную, как водится, из обломков зданий Дуровернума, как его называли пару столетий назад. Цел был и римский порт, представлявший собой несколько каменных причалов, выдававшихся вперед короткими языками. Впрочем, он был пуст.

— Почему думаешь, что продали? — хмуро спросил его Сигурд, трезво прикидывая перспективы осады. Они казались ему весьма скверными.

Холодало прямо на глазах, а морской ветер и вовсе продувал воинов до костей. Они заворачивались в теплые плащи и смотрели хмуро. Взять Кантваребург с наскока не выйдет. Придется идти на штурм, иначе они передохнут от голода, пытаясь осаждать город, доверху набитый воинами и жратвой. Юты скалили зубы на стенах, веселясь так, как веселились все воины последние три тысячи лет. То есть, показывали полруки, водили ладонью по горлу и вертели голыми задницами. И, надо сказать, причин для веселья у них было куда больше, чем у данов.

— Почему продали? — переспросил Болли после того, как в полной мере насладился видом городских укреплений. — А чего бы и не продать? Наш папаша Руан спалил и ограбил нитки. И как ты, братец, понимаешь, нас теперь в Нейстрии почему-то не слишком любят. Хотя… Может, и парижане продали. Мы их тоже в осаде полгода продержали. Они свои башмаки сварили, пока мы ушли.

— Дерьмо, — глубокомысленно изрек Сигурд, когда драккары начали врезаться носами в песчаный берег. Места в порту оказалось слишком мало для такой прорвы кораблей. — Укрыться негде. Пригород сожгли, сучьи дети. Придется землянки копать.

— Чего ноем, парни? — Леутхайд, одетая в чудной словенский плащ с рукавами, холода как будто не замечала. Воротник из соболя, серебряные пуговицы и плотное сукно плаща приковали к себе всеобщее внимание и исторгли из глоток воинов завистливый стон. Вот ведь богатство какое!

— Я так устала от этих кораблей, — продолжила Леутхайд. — Я их уже просто ненавижу! Наконец-то я посплю на нормальной постели!

— Не уверен, — хмуро посмотрел на жену Сигурд. — Город готов к обороне. Кровью умоемся, пока возьмем. И если возьмем…

— Никаких если! — отрезала Леутхайд. — Я уже настроилась ночевать под крышей, и я там заночую. Мне нужно десять парней, чтобы вынести кое-что из трюма.

— Ты спятила, женщина? — рыкнул на нее Сигурд. — Ты хочешь вытащить на берег ящики со своим барахлом, а мои воины должны их носить? Мы тут, вообще-то, воевать будем!

— Ты знаешь, что такое план Б, муженек? — воткнула руки в бока Леутхайд. — Не знаешь? Тогда пусть десять крепких парней вытащат мои ящики. И я клянусь Фрейей и девой Марией, что эту ночь буду ночевать под крышей. А ты копай себе землянку, если хочешь! Кстати, Сигурд, ты же, кажется, крещен?

— Два раза! — конунг гордо поднял рогульку из пальцев, как бы пытаясь показать, что это радостное событие действительно произошло в его жизни дважды, а не как у всех остальных, кому повезло меньше.

— Это хорошо, — глубокомысленно сказала Леутхайд и вдруг напомнила. — Я же просила десять крепких парней, муж мой. Я одна такую тяжесть не подниму.

— Бьёрн! — заревел Сигурд. — Возьми людей и вытащите из трюма все, на что покажет дроттнинг[13] Леутхайд. И не расшибите по дороге, а то знаю я вас!

Воины, переглядываясь удивленно, полезли вниз и вытащили на свет божий несколько ящиков, сколоченных из струганной и пропитанной каким-то маслом доски. Викинги восхищенно цокали языками и колупали грязными ногтями щель под крышкой, удивляясь доброй работе. Впрочем, крышки не поддались, и даны, разочарованно вздохнув, потащили ящики на берег. Они, шагая по опасно прогибающимся сходням, отчаянно матерились и поминали обитателей Хелльхейма[14]. Ящики оказались на диво тяжелыми.

— Ты чего это удумала, жена? — вид у Сигурда был озадаченный и заинтересованный.

— Много будешь знать, скоро состаришься, — Леутхайт лучезарно улыбнулась, показав крупные белые зубы.

— А если серьезно? — нахмурился Сигурд.

— А если серьезно, — улыбка покинула лицо девушки, — то его светлость Самослав знает, что Галлия и Кент очень давно и очень тесно связаны. Тамошние святые отцы так и снуют друг к другу в гости. Тут всех дел — пролив переплыть, и ты уже в Руане. Тьфу! Да на ярмарку в соседнее графство и то дольше ехать. А это значит, что скорее всего, франки предупредили ютов. А на этот случай у нас есть план Б.

— Да что еще за план Б такой? — начал злиться Сигурд.

— А вот сейчас и узнаешь, муж мой, — снова улыбнулась Леутхайд. — Только скажи своим олухам, пусть ящики не ломают. Ключи-то все равно у меня. И вот еще что! Нужно надеть доспех. Еще до полудня они пойдут на вылазку.

— Зачем это им вдруг понадобится? — подозрительно посмотрел на жену Сигурд. — Не нужно им никуда не выходить. Знай, поливай кипятком наши головы да отбивай приступы. Не полные же они дурни. Я бы на их месте ни за что за ворота не вышел.

— У них просто не останется другого выхода, муженек, — улыбка Леутхайд стала и вовсе ослепительной. — Ведь я ужасно соскучилась по горячей воде и мягкой постели.

Через несколько часов местность у ворот Кантваребурга было не узнать. В двух сотнях шагов от них даны построили какую-то загородку из бревен, которые нашли в округе, а внутри этой самой загородки под командой Леутхайд, кряхтя и поминая пса Гарма, змея Ёрмунганда и прочую нечисть, воины взгромоздили на треногу катапульту. Они собрали ее из деталей, лежавших в ящиках. Ко всеобщему изумлению, молодая жена конунга знала в этой штуковине каждый болт и явно умела с ней обращаться. Леутхайд возилась около катапульты, переодевшись ради такого случая из роскошного плаща с соболиным воротником в простую армейскую шинель легионного образца, со вшитыми в ткань стальными пластинами. На голове ее красовался шлем, украшенный золотой чеканкой, и был он ничуть не скромнее, чем у ее мужа, конунга.

— Так! — говорила она себе под нос. — Этот цилиндр надеваем сюда, а этот — сюда. Ворот — вот сюда! Жилы натянуть! Готово!

— Откуда это у тебя? — задал невероятно глупый вопрос Сигурд. — И почему мне ничего не сказала об этом?

— Это мое приданое, — терпеливо пояснила Леутхайд. — Кто мне его дал, ты и сам знаешь. А тебе я ничего не сказала потому, что это добро должно было лежать до крайней нужды, чтобы никто и не знал о нем. А ты, муженек, по пьяному делу враз бы всем разболтал.

— Ясно, — с непроницаемым лицом ответил Сигурд, который правоту своей жены признал. Скрытность не относилась к числу его достоинств. — Пойду парней строить. Думаю, ты права. Долго они так не высидят.

Последний ящик был вскрыт, а в нем, как Сигурд и предположил, лежали глиняные шары со слезами Хель, про которые брат рассказывал ему без остановки. Он пробил ему всю голову этими шарами. Ведь именно так он получил почетную кличку Горелая борода: когда сжег ромейские корабли у Равенны. Сигурд даже сплюнул от нахлынувших воспоминаний. Слушать эту историю было интересно только первые раз четыреста.

Юты на стенах смотрели на происходящее с нескрываемым любопытством и гоготали в голос. Им, сидящим в тепле и сытости, было ужасно весело. Они уже пересчитали корабли и пришли к обнадеживающему выводу: их самих почти столько же, а это значит, что взять Кантваребург приступом у данов не получится, как ни старайся. Они все полягут под ударами топоров и мечей. Впрочем, веселье ютов изрядно поуменьшилось, когда они услышали грудной женский голос, не лишенный, впрочем, некоторой приятности.

— А ну, в стороны все, бездельники! И молитесь богине Хель, чтобы дала нам милость свою. Сигурд, поджигай!

Раздался глухой деревянный стук, после которого в сторону города полетела странная точка, которая, не достав самую малость до края стены, превратилась в глиняный шар и ударилась о камни, расплескавшись огненными брызгами.

— Двигай на два шага вперед! — раздался все тот же голос. — Чуть назад! Еще немного! Поджигай, муженек! Мы сейчас этим дерьмоедам покажем!

Следующий выстрел стену преодолел и ударил прямо перед каким-то домом, образовав огненную лужу. Раздались крики ужаса, ведь странные шары полетели один за другим, а крыши в городах северной Европы делали тогда из камыша и соломы. Да и сами города строили из дерева, за исключением местной базилики и парочки зданий, случайно уцелевших в пламени варварского нашествия. Даже дома знати были деревянными, ибо дерева и глины было много, а каменотесов — мало. Да и холодно в таком доме на юге Британии. Холодно и сыро до безумия. Море ведь рядом. Дожди идут без конца, а влажные, липкие туманы несут с собой черную плесень. Так что после десятка выстрелов в Кантваребурге уже горело несколько домов, огонь с которых весело перескакивал на соседние крыши, благо стояли они тут почти что стена к стене. Сигурд, услышавший многообещающие вопли и увидев панику среди осажденных, многие из которых побежали тушить город, проревел:

— Лучники! Вперед!

Сотня норвежцев из северных фюльков[15], каждый из которых с детства охотился на оленей, выдвинулась вперед, спешно натягивая тетиву на луки. Даны, в отличие от них, луки не признавали, считая их оружием труса, но прикрывали товарищей своими щитами, на время позабыв про мелкие разногласия. Они потом разберутся, кого примет Один, как храбреца, а кого нет. Сейчас у них нашлось дело поважнее. Норвежцы засыпали стрелами стену, а воины на воротной башне попрятались, отвечая лишь изредка. Стрелы снизу летели густо и метко, да и странная баба со словенским арбалетом в руках уже сразила двоих из них. Стрелы же, летевшие в нее, вязли в странном плаще с рукавами, какого в этих землях еще не видели.

— Руби ворота! — проорал Сигурд и бросился туда впереди всех, первым же ударом проломив толстую доску. Его топор вошел в дерево почти до обуха. Трое самых могучих воинов с уханьем рубили ворота, меняясь каждые пару минут. Казалось бы, еще немного, и конец…

— Прижмись! — завизжала Леутхайд, увидевшая, как на башне двое воинов, укрытых щитами, устроили неприятную глазу суету. — Кипяток! Сигурд, да прижмись же ты к воротам, дубина!

Они успели. Первый поток кипящей воды упал совсем рядом, лишь слегка обрызгав данов, прижавшимся к тем самым воротам, которые только что так старались сломать.

— Рубите! — закричала Леутхайд, застрелив из своего арбалета еще одного воина-юта. — Их там нет!

— Да ни хрена! — заорал Сигурд. — Сейчас вылазка будет! Брус снимают!

Северяне построились быстро, встав по родам и кораблям, во главе со своими ярлами. В центре встал Сигурд с братом, окруженные отборными воинами в тяжелом доспехе и с длинными словенскими мечами. Они, украшенные золотом, воевали лет по десять, а то и больше. Даже стрелы устали облетать их за столько лет.

— Наваляем дерьмоедам! — заорал Сигурд, а войско поддержало его согласным ревом. Тут никого учить не нужно. Здесь собрались ветераны, прошедшие бои с персами и арабами. Что им эти юты!

— Они вышли катапульту разрушить, — со знанием дела сказал Сигурд брату, опуская на лицо клыкастую маску. Болли пробурчал что-то неразборчивое, но это было весьма похоже на согласие.

Для дерьмоедов юты выстроили вполне приличный строй, ничуть не хуже, чем у самих данов. Ведь они и были точно таким же германским племенем, что и их враги, и жили там же, где они, еще совсем недавно. Да и полуостров Ютландия, на котором расположится вскоре объединенная Дания, тоже назвали в их честь. Нет! Юты воинами были достойными, иначе соседи саксы и англы уже давно сбросили бы их в море. А еще у них была конница. Немного. Всего сотня. Но у их врага не было и такой.

Сотня всадников из знати, триста мечей королевской дружины и полторы тысячи свободных мужей, притащивших свои семьи под защиту стен. Все они вышли на поле, потому что должны добраться до адской машины, известной в Британии лишь ученым монахам. А про глиняные шары, разбивающиеся о землю с огненными брызгами, не слыхали даже они. А теперь вот из-за этих проклятых шаров выгорело два десятка домов, а остальные кое-как удалось отстоять. Войско вышло сразиться в поле, потому что никто не хотел сгореть заживо. Вышли все до единого, а молодые короли Эрконберт и Эрменред скакали впереди, блистая золотом шлемов и конской упряжи.

— Ого! — снова толкнул Сигурд брата локтем. — Хороший конь! Вон тот, черный! Может, даже меня вынесет.

— Не вынесет, — уверенно ответил Болли. — А вот мне в самый раз будет. А ведь короли толком не воевали раньше, брат. Сопляки совсем. Кто же впереди всех несется!

— Да, мальчуганы еще, — кивнул Сигурд. — В самую гущу полезут.

Наверное, у молодых королей все-таки нашлись толковые советники, потому что конница развернулась и заняла место на фланге, возглавляемая одним из братьев, а второй со свитой встал в центре, за спинами дружины.

— Гляди-ка, Сигурд! — удивился Болли. — Переговорщик скачет. Сейчас чего-нибудь предложит.

— Эй! — всадник, помахивая пучком веток без листьев, осадил коня перед строем данов. — Кто тут главный?

— Я! — Сигурд вышел вперед и приблизился к всаднику. Он, пеший, смотрел в ему в лицо, почти не задирая голову. Глаза в глаза.

— Я Сигурд Ужас Авар, конунг этого войска. Со мной ярлы Болли Горелая Борода, Олаф Кривой нос, Торвальд Рыло, Эйвинд Чужой плащ, Гуннар Тощий и Хальфдан Черный. А ты кто такой будешь?

— Я Осред, сын Оффы, альдерман[16] южного Кента, — гордо ответил всадник. — И я послан Эрконбертом и Эрменредом, божьей милостью королями страны Кантваре. Они предлагают по солиду на каждого воина, по десять солидов ярлу и пятьдесят тебе, как их вождю. Взамен вы уходите отсюда и не появляетесь здесь никогда.

— Я буду говорить с Эммой, — отрезал Сигурд, а окружающие воины посмотрели на него с изумлением. Говорить с бабой, когда на поле два короля? Впрочем, Осред никакого изумления не выказал, лишь посмотрел на Сигурда долгим, задумчивым взглядом.

— Это невозможно, конунг, — сказал ют с ноткой сожаления. — Но ты смог меня удивить.

— Тогда передай ей, что я все равно буду говорить с ней, но ее сыновья к тому времени уже будут мертвы. И еще передай, что ее жизни, и жизни ее дочери ничего не угрожает. Клянусь Тором.

— Ты услышан, конунг, — серьезно ответил Осред. — Так что передать моим королям? Они сделали тебе предложение, и я должен принести твой ответ.

— Третья часть земли отходит мне и моим людям, — сплюнул Сигурд. — Я возьму выкуп с горожан и попов, и их никто не тронет. Мы разделим власть с твоими королями, как было издавна. Западный Кент всегда был отдельным королевством, тебе ли не знать. Даны возьмут за себя дочерей ютов, а весной мы вместе пойдем на саксов. Альдерманы Кента получат новую землю с крестьянами-литами, а воины возьмут хорошую добычу. Твои короли останутся владыками своей страны, а я стану бретвальдой[17] этого сраного острова.

— Я думаю, они не согласятся, — ответил Осред, но лицо его приняло крайне задумчивый вид.

— Тогда мы убьем всех, кто поднимет оружие, — пожал плечами Сигурд. — Мы разорим эту страну дотла, а вместо ютов здесь будут жить даны и норвежцы. Мы возьмем ваших женщин, и они родят нам много крепких сыновей. Ваши дети станут рабами у наших детей. А потом я кину клич, и сюда сбегутся все безземельные босяки Ангельна, Зеландии и Фюна. Вся голытьба из норвежских фьордов приплывет сюда. Все, кто может держать топор. Многие пойдут под руку самого Сигурда Ужаса Авар, сына конунга Эйнара Который сжег Руан.

— Ты еще не победил, — посланник испытующе посмотрел на Сигурда и усмехнулся. — Мы можем выставить еще три раза по столько воинов. Скоро сюда подойдет ополчение свободных мужей, и мы утопим вас в море.

— Я это понимаю, — усмехнулся Сигурд, — и не хочу остаться конугом без войска. Скажи своим королям, что мы можем закончить это дело быстро. Мы можем решить всё по древнему обычаю. Так, как в диких местах еще делают удалые молодцы. Они приходят и вызывают ярла на бой до смерти. И если ярл проиграет, новым ярлом становится тот, кого любят боги. Вы, юты, еще помните свои обычаи? Или вы превратились в баб, поклоняясь распятому богу?

— Хм…, — задумался Осред. — Поединок — священный обычай, но ты же Сигурд Ужас авар. Нам тут недавно книгу про тебя прислали. Королева Эмма читала ее, она у нас читать умеет. Думаю, никто не согласится биться с тобой, конунг. Твоя слава опережает тебя.

— Передай, что я вызываю на бой их обоих, — Сигурд посмотрел ему прямо в глаза. — Я буду биться пешим, а они могут остаться на конях. И, клянусь Тором и Одином, победитель получит все. Давай покончим с этим быстро, Осред.

— Если мои короли победят, то твое войско просто уйдет и ничего не возьмет здесь? — прищурился гонец.

— Клянусь! — поднял руку Сигурд. — Мой брат Болли станет конунгом вместо меня, и парни уйдут искать себе другой земли. Они заберут Сут-Саксе вместо Кента. Или Дейру… Или Берницию… Или Думнонию… Невелика разница. Там мало хорошей земли, не как здесь, поэтому местных они просто пустят под нож, а их баб и скотину заберут себе.

— Жди ответа, конунг, — Осред развернул коня и поскакал к ставке своих королей.

— Ты совсем дурак? — заплаканная Леутхайд, которая слышала каждое слово, подбежала к мужу, заколотила кулаками по железным пластинам на его груди и закричала. — Ты что творишь? Ты сразу после свадьбы меня вдовой решил оставить? Да я тебя прямо здесь прикончу, дурень ты безголовый! Ты забыл, что надо было сделать? Мы же сто раз с тобой обсуждали! Зачем ты ставишь все на кон, как игрок в кости?

— Замолчи, женщина, — сурово посмотрел на нее Сигурд. — Еще одно слово, и я побью тебя. Боги дарят удачу, и они же могут отнять ее, если идти путем хитрости вместо силы. Я чту богов, а потому поступаю, как воин. Если мне суждено править здесь, я должен доказать это в бою. Уходи на корабль и жди там. Я уже дал свою клятву!

— Зато я никаких клятв не давала! — заорала на него Леутхайд. — Если тебя убьют, я выпущу оставшиеся заряды и сожгу этот город к чертям! Он станет твоим погребальным костром. Понял, бездушная ты скотина?

— Еще одно слово, и ты у меня получишь, — Сигурд сделал шаг вперед и занес руку. — Ты позоришь меня перед воинами, женщина. Если меня убьют, ты выйдешь за моего брата и уйдешь с ним.

— Если тебя убьют, муженек, — Леутхайд посмотрела на него злыми, совершенно сухими глазами, — то ни за какого брата я не выйду! Я клянусь Фрейей, что возьму свой арбалет и пристрелю десяток ютов перед смертью. А потом я найду тебя в Валхалле и испорчу тебе всю загробную жизнь. Ты у меня попируешь с валькириями!

— Тебя туда не пустят, — с немалой опаской посмотрел на жену Сигурд. — Ты не дева и не дочь конунга. Валькириями могут стать только они.

— Если я спалю этот город и умру с оружием в руках, Один примет меня, — убежденно ответила Леутхайд. — Я ничем не хуже остальных воинов.

— Вот это да! — захохотали даны. — Конунг, ты лучше убей их! Иначе мы тебе не завидуем! Твоя дроттнинг поклялась достать тебя даже в Валхалле! А как она с арбалетом управляется! Один точно посадит ее рядом с собой! Вот это баба! Нам бы такую!

А братья-короли уже выехали на поле, красуясь золотом доспехов. Здесь, в Британии, еще цвели пышным цветом старинные порядки. Тут каждый шлем знатного воина был красивее, чем кубок у ромейского императора, а попасть в дружину, не имея отделанной золотом рукояти меча, нечего было и думать. Здесь война все еще считалась священнодействием, как и в Дании еще совсем недавно. Здесь ветры с востока еще не порушили древние устои. Всего этого не понимала Леутхайд, взятая из народа тюрингов, и не хотел понимать великий князь Самослав, который в безмерной гордыне своей старые обычаи презирал, считая их глупостью и чушью. А вот Сигурд так не считал, как не считали молодые короли, которые просто не могли не принять вызов, сделанный в такой форме. Это навсегда уничтожило бы их, превратив в презренных трусов. Отказаться биться вдвоем на конях против одного, пусть знаменитого, бойца! Такого им не простят. Не станут воины, многие из которых до сих пор тайком приносят жертвы Водену и Тунору, служить таким королям. Поэтому Сигурд оказался абсолютно прав. Все закончится прямо здесь и сейчас, без этих хитроумных уловок, которыми его жену накачали в Братиславе по самую макушку. Он все сделает правильно, как и подобает настоящему конунгу, пришедшему властвовать над целым народом.

— Убей их и вернись ко мне! — Леутхайд взяла голову мужа двумя руками, повернула ее к себе и поднялась на цыпочки. — Наклонись ниже!

Сигурд опустил голову, а она шепнула ему что-то на ухо, приведя его в полнейшую растерянность. Он ошалело помотал головой, словно пытаясь поверить услышанному, а потом ответил.

— Верь мне, жена, я вернусь. Мне есть теперь, к кому возвращаться. Я уже не тот нищий берсерк, что пришел когда-то к конунгу Само, одетый в вонючую медвежью шкуру. С тех пор я уже прожил целую жизнь. А еще одна жизнь у меня впереди. С тобой.

Странный это был бой. Два всадника на высоких, сильных конях, одетые в кольчуги и золоченые шлемы, сплошь украшенные затейливой чеканкой, и одинокий воин, закованный в металл до глаз, с любимым топором, сделанным специально для него. Для любого другого восемь фунтов воплощенной смерти на толстом дубовом древке, окованном железными полосами, стали бы неподъемной ношей. Но только не для конунга Сигурда. Топор с одной стороны, крюк с другой, и острый шип на конце. С ним он прошел десятки битв, разя и всадников, и пехотинцев. Он и сегодня убил бы любого, но противников было двое, и они уже мчали на него, подняв копья над головой.

Стремена — дерьмо, — механически отметил Сигурд. — Седла — дерьмо. Сидя на таком, не ударишь с разгона, вылетишь сразу же. Зато лошади отличные, и всадники словно прикипели к их спинам. Удила не рвут, правят коленями, а хорошо выученные кони чувствуют каждое их движение. Королей явно готовили к войне с самого детства, как и подобает сыновьям знатного отца. На поясе каждого — длинный меч с дивной красоты навершием рукояти. Тут, в Британии, есть искусные мастера-оружейники. К рукояти приварено позолоченное кольцо с темляком из бычьей кожи, чтобы не выпустить в бою драгоценное оружие. Оба — парни крепкие, с уверенными движениями хороших бойцов. Опыта у них куда меньше, чем у него, зато выносливость и скорость намного выше. Хотя… Они же мальчишки! Они захотят сбить его конями за землю, поэтому и несутся прямо на него.

А ведь это не самая плохая мысль, — подумал Сигурд. — Я бы и сам так сделал, если бы нашелся конь, который выдержит мою тушу. Уйду вбок и подсеку ногу лошади, — решил он. — А потом зарублю их по одному. Да, так и сделаю!

Тут Сигурд прервал свои размышления, потому что ему пришлось резко отскочить в сторону, чтобы не быть сбитым конской грудью.

— Старею, — подумал Сигурд, с удивлением обнаружив себя лежащим на земле. — Нога левая, сука такая, подвела. Дважды ранили ведь в эту ногу. Топор! Где мой топор?

Любимая алебарда отлетела в сторону, сам он растянулся на земле, а братья-короли начали бить его копьями, пытаясь достать отчаянно уворачивающееся тело. У них не получалось ничего. Германской фрамее с листовидным наконечником не пробить доспеха, сделанного самим мастером Лотаром. Она для простой пехоты хороша, когда, попадая между ребер, оставляет широкие кровоточащие раны. Сигурд шипел от боли, но удары ощущались тупо, словно по многострадальным ребрам били кузнечным молотом. Оба войска ревели. Юты — от восторга, а даны — от ярости и разочарования. Непобедимый Сигурд Ужас авар, живая легенда, валялся на земле, словно туша дохлого тюленя!

Братья недооценили доспех конунга. В горячке боя до них стало доходить, что им никак не пробить юшман, отделанный квадратными стальными пластинами.

— В шею бей! И в ноги! — услышал Сигурд первые слова своего врага. Он не знал, кто это произнес, но он явно не дурак. Конунг получил уже десяток ударов копьем, но кроме отбитых ребер, повреждений у него пока не было.

— У этой сволочи и воротник кольчужный! Да где он взял этот доспех? — услышал Сигурд злой голос второго. Он в какой раз едва увернулся от конских копыт.

Дан кое-как поднялся и вытащил поясной нож. Широким взмахом он подсек ногу королевского скакуна, и тот истошно завизжал, остановившись как вкопанный. Конь жалобно ржал, задрав копыто, с которого капала на землю кровь, и смотрел на людей с немой укоризной. Сигурд встал, выставив нож перед собой.

— Ах ты, пёс! Коня покалечил! — услышал он возмущенный голос, и тут же брошенное копье ударило его в шлем, отчего Сигурд даже присел, а перед глазами его помутилось.

— В мечи его! — услышал он ломающийся юношеский голос. — Кости ему переломать!

А вот это стало ошибкой. Короли дали ему времени в два удара сердца, и он успел схватить свой топор, встав против всадника и пешего бойца.

— Ну что, мальчуганы, — сплюнул он тягучий кровяной сгусток. В груди его что-то надсадно хрипело, а горло саднило от сухости и пыли. — Вы же хотите убить самого Сигурда Ужас авар. Ваша мамаша читала вам сагу обо мне? Ее Стефан написал. Стефан — друг. Он приврал кое-где, конечно, но только самую малость. А остальное там — чистая правда.

— Он же нам зубы заговаривает! — воскликнул пеший король, ведь Сигурд, подошел к нему на расстояние удара.

Он не ошибся. Сигурд отпрыгнул в сторону, сделав так, что между конником и им самим остался пеший воин, и нанес резкий, размашистый удар. Король легко парировал его своим мечом, да только одного он не учел. Он не учел чудовищную силу врага и упал, сбитый с ног.

— Да сдохни же ты, наконец! — заревел конный боец и ударил копьем, целя в лицо.

Сигурд играючи отвел острие, и коротким тычком вогнал шип алебарды прямо в бок короля, пробив его кольчугу, словно бумажный лист.

— О-ох! — в едином порыве выдохнуло оба войска.

Всадник завалился на бок и упал на землю рядом с братом, который попробовал было подняться, но огромный сапог дана снова сбил его с ног.

— Сдаюсь! — прохрипел король Эрконберт, молоденький еще парнишка с редким пухом на щеках. — Пощади! Выкуп богатый дам за себя!

— Никак нельзя, малыш, — с легким сожалением сказал Сигурд, вгоняя в его глазницу четырехгранное острие. Он наклонил голову набок, оценив дело рук своих, и продолжил так, словно его враг всё еще был жив.

— Власть, паренек, она на двоих не делится. А на троих — тем более. Пока ты жив, ты — король. Поэтому тебе так и так умереть было суждено, не сейчас, так немного погодя. Это мне жена рассказала. Она у меня умная, только держись! Даже читать умеет, на словенском и на германском. Представляешь? Люблю ее, просто сил нет.

— С кем это ты тут болтаешь, муженек? — услышал он удивленный голос. — Он вроде помер давно. И кого это ты любишь? Не меня ли? А если меня, то почему я об этом вот так узнаю? Можешь мне самой эту радостную новость сообщить, а не этому мертвецу. Я не обижусь.

Леутхайл стояла неподалеку со взведенным арбалетом в руках. Видимо, она не собиралась отказываться от данного обещания. А со стороны войска ютов уже скакала кавалькада всадников во главе с Осредом. Они снова хотели договариваться, но теперь условия будут другими. Старые боги высказали свою волю.

— О чем ты хотел говорить со мной, конунг?

Женщина в черном, лет сорока с небольшим, со строгим лицом, изрезанным морщинами, смотрела на него спокойно, пряча свою боль в глубине выцветших глаз. Она дочь короля, жена короля и мать королей. Она не опустится до плача, словно деревенская баба.

— Я хотел говорить с тобой до этого боя, королева, — ответил ей Сигурд, устраиваясь в кресле поудобней. Отбитые ребра болели просто невыносимо. — Сейчас уже обсуждать почти нечего. Мы могли решить все с тобой, и твои сыновья остались бы живы.

— Мои сыновья никогда не пошли бы на раздел власти, — с каменным лицом ответила Эмма. — И они выполнили свой долг, как подобает королям и воинам. Что будет теперь? Ты убьешь нас? У меня осталась дочь. Убей меня, а ее пощади.

— Я не стану вас убивать, — Сигурд отхлебнул из кубка. — Ты что, не знаешь, что убивать невинных детей — плохая примета? Год удачи не видать! Один год за одну смерть! Мне сам конунг Само это сказал. А он великий колдун, ему многое ведомо, чего простые люди не знают. Я уже давно баб и детей не убиваю, и вот, тоже конунгом стал. А это что значит? Значит, что кругом прав он.

— Страсть какая! — побледнела королева и истово перекрестилась. — Колдун? Спаси и сохрани нас от наваждения дьявольского!

— Давай вернемся к нашим делам, королева, — Сигурд совершил еще один богатырский глоток и вытер багряные капли с усов. — Ты уедешь с этого острова. У тебя же осталась родня в Галлии, они примут тебя.

— Это отродье Хильперика и ведьмы Фредегонды? — лицо королевы исказила гримаса отвращения. — Два демона из глубин адских породили Хлотаря и его потомство!

— Ты сама отродье Брунгильды, а она та еще сука была, — напомнил ей Сигурд. — Твоего отца убил родной брат, а вовсе не Хлотарь. Твой дядя Теодорих приказал зарубить его, это любой ребенок знает. А твоего двухлетнего брата он взял за ноги и ударил головой о камень. Он, кстати, после этого дела всего год и прожил. Видно, удача все-таки оставила его. А вот внук Теодориха правит сейчас Бургундией. Ему сейчас лет десять, но туда тебе и впрямь не стоит соваться. Любой монастырь Аквитании, Австразии и Нейстрии примет тебя. Там хватает беглых принцев с вашего острова.

— Ты говоришь только обо мне! — непонимающе посмотрела на Сигурда Эмма. — А как же моя дочь Энсвита?

— Я женюсь на ней, — пожал тот могучими плечами. — Все по обычаю. Вражда племен скрепляется браком. Я женился бы на тебе, Эмма, но ты слишком влиятельна в этих землях. Знать прислушивается к тебе.

— Ей же всего одиннадцать! — с ужасом посмотрела на него королева, закрыв рот руками. — Она чуть выше твоего пояса!

— Я с ней вообще спать не собираюсь, — хладнокровно ответил Сигурд. — Поживет тут пару лет, пока все не успокоится, и тоже в монастырь уйдет[18]. Я же не зверь какой!

— Моя дочь — добрая христианка! — упрямо посмотрела на него королева. — Она не пойдет за язычника!

— Чего это она не пойдет? — Сигурд даже немного обиделся. — Я, между прочим, тоже крещен! Дважды!

Он в очередной раз поднял рогульку из пальцев, демонстрируя королеве грязные обкусанные ногти.

— У меня и крест где-то был! — добавил он для пущей убедительности.

— Если так, то я согласна, — после недолгих раздумий кивнула Эмма. — Ты позволишь похоронить моих мальчиков как подобает?

— Они славно бились, — ответил ей Сигурд, — и заслуживают того, чтобы достойно уйти на встречу к своему богу. Ты иди к себе, королева. Моя жена Леутхайд примет казну. Не пытайся ее обмануть, не то она свернет тебе шею, как цыпленку. Поспеши, пока она не узнала, что у меня скоро свадьба. Тогда она будет очень зла! Я и сам подумываю на недельку на охоту уехать, пока она не перебесится.

Сигурд встал, кряхтя, и пошел в пиршественный зал, куда перепуганные слуги несли из погребов кувшины с вином. Один за одним. За длинным грубым столом сидели ярлы викингов, а напротив них — альдерманы, родовая знать ютов, которая еще не стала тэнами и эрлами. Они сдвинули кубки и выпили, настороженно поглядывая друг на друга.

— Доброе вино, — одобрительно крякнул Сигурд. — Из Аквитании везете?

— Оттуда, — кивнул Осред. — У нас виноградников совсем мало осталось, мы больше эль пьем. С ним тут полегче, да и привычные мы. А бритты яблоки с медом заквашивают и пьют.

— Болли! — кивнул Сигурд. — Угости почтенных ярлов.

— Что это? — юты недоверчиво смотрели на бутыли из мутно-коричневатого стекла.

— Сейчас узнаете! — покровительственно сказал Сигурд, откупоривая первую бутылку и разливая по кубкам. — Из самой Братиславы вино! Владыка Григорий лично благословил. Пить осторожно, крепкое очень. Ну, за встречу!

— Кстати, — спросил вдруг Осред. — А почему у Болли кличка Горелая борода?

Ют растерянно посмотрел на ярлов, которые с мучительным стоном подняли глаза к потолку. В отличие от них, Болли даже взвыл от восторга. Ведь тут еще не знали эту историю. Ну, так он им сейчас ее расскажет…

День был тяжелым, но, как Леутхайд и хотела, она встретила эту ночь под крышей. Во всем дворце не нашлось кровати, где мог бы поместиться Сигурд, а потому новая королева приказала притащить в покои соломы, на которой и устроился новый повелитель Кента. Она сама, впрочем, улеглась на койке, взбив попышнее тощий тюфяк. Большой деревянный дом под почерневшей соломенной крышей, разделенный на клетушки, оказался жилищем королей страны Кантваре. После Братиславы с ее ночными рубашками, ваннами, печами и застекленными окнами Леутхайд даже стало немного грустно. Она подкинула дров в очаг и зябко повела плечами. Да… Как, однако, быстро привыкаешь к хорошему. Ведь в Британии даже знать жила в сараях, построенных из вбитых в землю бревен, замазанных глиной, смешанной с резаной соломой или сухим навозом. Зачастую это было общее помещение с очагом в центре, дым от которого уходил под крышу. Из камня тут строить умели, но строили только церкви, маленькие и довольно, на взгляд девушки, уродливые. Прямоугольник под двускатной крышей, вот и все. Даже римские руины, из которых тащили кирпич на эти постройки, казались ей куда красивее. А ведь это Кент, самый развитый когда-то регион Британии. Не сравнить с Уэльсом и землями пиктов на севере. Там и вовсе дикий народ живет.

— Ты знаешь, Сигурд, — сказала она, — а я ведь придушить тебя ночью хотела, а потом увидела твою будущую жену и передумала. Она же птенчик совсем.

— Я ее и пальцем не трону, — пробурчал Сигурд, по телу которого разлилась приятная истома, вызванная неумеренным употреблением вина, словенской настойки и местного эля. — Мне бабы в теле нравятся.

— А вот сейчас я тебя снова придушить хочу, кобелина, — лениво сказала Леутхайд, укрывшись длинным плащом и сунув под голову ком какого-то тряпья. Одеял и подушек здесь тоже не знали. Она словно снова в родительский дом попала.

— Да… Бедненько тут короли живут. Не ожидала…

— Британия же, — пожал плечами Сигурд. — Дыра дырой. Зато теперь это наше с тобой. Собственное! Не, мне тут уже нравится. А оружие здесь какое богатое! Щиты как чаша сделаны и сточены к краям! Защищают куда лучше, чем наши, плоские. И легче намного. И мужи местные вполне ничего себе. Не дерьмоеды совсем. Не могут дерьмоеды такое хорошее оружие делать. Оказывается, дерьмоеды — это саксы. Пощупаем их весной. В Сут-Саксе есть добрые пашни. Сгоним саксов с земли, а своих воинов там посадим. Дочерей у ютов в жены возьмем. Они согласны породниться.

— Еще бы они не были согласны, — фыркнула Леутхайд. — Ты же им их землю оставил! И на кой, спрашивается, ты драться пошел? Ну, как пацан, богом клянусь! Ведь уже договорились обо всем! Его светлость целый год эту деревенщину обхаживал. Осред сам этих мальчишек на наши копья вывел бы, а потом бы и войско без королей сдалось.

— Это недостойно воина! — отрезал Сигурд. — Один не примет меня, если я буду воевать подло. Я, как лучше сделал. Я свое королевство оружием взял. Оно теперь мое по праву. А то, что землю мужам оставили — так это и хорошо. Нам с тобой меньше тратиться. Кстати, тут казна богатая?

— Не-а, — сожалеюще ответила Леутхайд. — У нас с тобой и то больше привезено. Откуда будем деньги брать — ума не приложу. Его светлость сказал, что в Думнонии много олова и свинца, а в Поуисе[19] есть серебро. Только там еще при римлянах стало невыгодно его добывать. Они и бросили.

— А железо есть у нас? — задал Сигурд резонный вопрос. — Будет железо, будет и серебро.

— А вот железа тут полно, и почти все оно у нас, в Кенте, и в Сут-Саксе.

— Ну, надо же, — восхитился Сигурл. — Опять саксы! Да они прямо сами нарываются. Железа у них много, ишь ты! Вот дерьмоеды!

Сигурд смежил веки и захрапел, наполняя и без того невеликую комнату запахом прелых портянок и выхлопа, состоящего из смеси напитков, что его будущее величество изволило сегодня употребить со своими ярлами. Величеством настоящим он станет после коронации и свадьбы с крохой Энсвитой. Ни один поборник старых обычаев не будет протестовать, ведь именно так всегда и мирились германские племена, заставляя своих вождей брать по пять-семь жен.

Сигурд вовсю храпел, выводя носом затейливые мелодии, а вот Леутхайд, по понятным причинам, не спалось. В королевском дворце не осталось посторонних. Она не позволила ночевать здесь королевам и слугам. У дверей сидели два воина с мечами и играли в шашки. Если придут убивать, то они своим криком разбудят их. А вот придут ли? Не должны. Знать Кента получила заверения, что их владения никто не тронет. Немного подвинут рядовых керлов, но им взамен дадут земли в Сут-Саксе. Пришлый народ должен перемешаться со старым. Римляне, юты, остатки кельтов и саксонские деревни на западе. Всех их нужно будет привести к единому закону, всех обязать службой в ополчении и налогами. Как это сделать, она пока не понимала. Знала лишь, что великий князь не бросит ее и Сигурда. Он поможет ей и словом и делом. Ведь крошечный Сут-Саксе — это лишь одно из здешних королевств, и при этом самое маленькое и слабое. Уэссекс и Мерсия гораздо опасней.

А еще ей самой очень скоро будет совсем не до этого. Ведь у нее под сердцем бьется новая жизнь. Леутхайд улыбнулась и закрыла глаза. Она уже не слышала храпа Сигурда, она слишком устала.

Ноябрь 640 года. Константинополь.

Купеческий хеландий бросил якорь в гавани Феодосия, что на западном краю города. Слава Богу, власти Константинополя не стали рушить торговлю с Египтом и Словенией, разоряя собственную казну. Напротив, все делали вид, что далекие провинции все еще находятся под властью императоров, и купцы плавали без каких-либо препятствий туда и обратно. Даже из портов захваченного арабами Востока корабли выходили спокойно, и спокойно же возвращались домой. Империя, рожденная для торговли, оказалась не в силах от этой самой торговли отказаться. Ведь она служила смыслом ее существования. А порты Константинополя были настоящим сердцем империи. Таким же, как императорский дворец, святая София и ипподром.

Портовый чиновник-коммеркиарий с улыбкой голодной акулы бросился на борт, чтобы тщательно пересчитать амфоры с маслом и горшки с медом. Этот корабль шел из Карфагена, а не из Александрии. Пан майор госбезопасности предпочитал не рисковать понапрасну.

Коста, покинувший борт корабля, шагал по родному городу, жадно вдыхая его давно забытые ароматы. Он мог пройти по нему с закрытыми глазами и точно сказать, где находится. Запах соленого ветра, ругань моряков и испуганное мычание — он в западных гаванях, откуда гонят привезенный скот на рынок. А вот тяжелый запах внутренностей и кож, а потом — умопомрачительный аромат жареного мяса. Это значит, что он попал на Бычий форум. Запах благовоний, чинная публика, не позволяющая себе грубую брань — он на форуме Константина, самого близкого к императорскому дворцу и кварталам, заселенным знатью. Куда бы ни пошел Коста, он вспоминал каждую улицу, каждый дом и забор. Он когда-то жил здесь, воруя, убегая и скрываясь. Как будто не с ним это происходило.

Его должны ждать в одной из харчевен в полдень. Таков был приказ. Человек, работавший здесь, будет приходить на Бычий форум каждый день, чтобы поесть жареного мяса или суп из воловьих хвостов с индийскими травами. Здесь его делают просто замечательно. Вот и харчевня. Коста по привычке постоял в сторонке, приглядываясь к людям, которые текли мимо него, обдавая своим равнодушием. И впрямь, никому до него не было дела. Лишь пара мальчишек мазнула коротким заинтересованным взглядом по его тощей фигуре, но тут же разочарованно отвернулась. Не по ним рыба. Хоть и выглядит чужак, как приказчик из богатого дома, но порежет и имени не спросит. Любой уличный мальчишка чуял такое на раз. Ведь те, кто не чуял, уже давно лежали в земле или крошили киркой камень на трапезундских рудниках.

Вроде все спокойно, и даже городской стражник-равдух не задержал на нем своего начальственного взгляда. Коста вошел в знакомую харчевню, а хозяин, увидев его, оскалился довольно. Он помнил этого клиента. У него на редкость хороший аппетит для столь неказистой внешности. И куда только влезает?

Коста кивнул в ответ и завертел головой, разыскивая того, кто руководил теперь агентурной сетью в Константинополе. Вот же он! Круглые щеки, благообразный вид и аккуратная прическа. Не узнать бывшего уличного босяка.

— Хозяин, — Миха склонил голову, признав его старшинство. Да и как не признать, если приказ пришел из самой Братиславы.

— Меня зовут Константин, — усмехнулся в ответ Коста, а Миха усмехнулся в ответ. Он знал, как зовут начальство, но продолжил старую игру.

— Что слышно из дворца? — спросил Коста, заказав обед и кувшин вина. — Как чувствует себя наш благословенный василевс?

— Плох, — поморщился Миха. — Дышит хрипло, ноги отекают, а лекари не выходят из его опочивальни. Евнухи и сенаторы чуют скорые перемены, и все больше лижут зад молодому августу Константину. Того и гляди пролижут насквозь.

— А августу Ираклону лижут? — уточнил Коста.

— Слегка, — пояснил Миха без тени улыбки. — И всё больше по привычке. Его мать все ненавидят, а сам он слишком слаб и никчемен. Он ничего не решает, его никто не принимает всерьез, и он никому не интересен. Он же мальчишка совсем. Ему же всего четырнадцать!

— А что делает наша благочестивая августа? — продолжил расспрос Коста.

— Она готовится к неизбежному, — усмехнулся Миха. — Дарит подарки, льстит, крестит чужих детей и внуков. Но…

— Но от этого ее меньше ненавидеть не стали, — задумчиво протянул Коста. — Знать и евнухи ставят на Константина. У тебя есть кто-нибудь во дворце?

— Есть у меня пара стражников из схолариев, — ответил Миха, — и один евнух-веститор. Все они трутся рядом с императорскими покоями. Я подкидываю им иногда монетку-другую. Сам понимаешь, тут словечко услышат, там словечко. Кто обращает внимание на слуг? Они же мебель. Но у этой мебели есть уши и карманы. Они готовы менять чужие слова на чужие деньги. А когда собираешь слова из разных источников в одну кучу, то получается, как в той новой словенской забаве, что недавно стали продавать на рынках. Как ее… Пазлы, вот! Они складываются в интересную картину. В общем, дело было так…

Василевс Ираклий славился как ученейший муж. Под ученостью подразумевалось увлечение астрологией, наукой, которой в последнее время император отдавал почти все свое свободное время. Он раз за разом вопрошал у звезд, что ждет его самого, его детей и державу в будущем, но звезды давали туманные ответы. Он сравнивал то, что они говорили ему раньше, с теми событиями, что уже произошли за эти годы, и недовольно морщился. Видимо, он все-таки недостаточно искусен, раз предрешенная победа над арабами обернулась чередой позорных поражений.

Астрологи из Александрии, которых префект Святослав выгнал как жуликов и шарлатанов, нашли кров и стол при его дворе. Но и они убеждали его в блестящем будущем римской империи, которое непременно настанет лет через пятьдесят. А вот то, что случится в скором времени, оставалось неясным, нечетким и толковалось двояко. В глазах ученых читался неприкрытый страх, и Ираклий начал понимать, что ему попросту лгут. Они знают будущее, но не хотят делиться с ним своим знанием. Эти глупцы страшатся его гнева, но не понимают, что именно это и злит его больше всего. Старый воин не боялся за свою жизнь. Он уже давно прочел приговор в глазах жены, детей и патрикиев. Он слышит, как клокочет его грудь. Он чувствует, как сжимается ледяными тисками сердце, и как огненные обручи сдавливают его многострадальную голову. Он понимает: осталось совсем недолго. А потому — завещание! Нужно завещание! Иначе империя рассыплется на глазах, а варвары разорвут ее на части. Так уже случилось на западе. И если он, Ираклий, сделает ошибку, то Константинополь ждет та же судьба, что и Рим. Столица мира теперь — это город-призрак, населенный тенями.

— Филагрий! — сказал он, и из толпы царедворцев, сопровождавших каждый его шаг, вышел вперед великий сакелларий[20]. — Ты останься, а всем остальным надлежит покинуть нашу царственность! И пусть сюда пригласят августу Мартину.

Евнух-силенциарий согнулся в раболепном поклоне и выкатился из зала, обратив умильную улыбку в сторону повелителя. Разряженная в шелка толпа с легким гулом выкатилась за ним, не забывая кланяться через каждый шаг. Как только створки дверей, выложенные слоновой костью, закрылись за ними, император произнес.

— Ты самый верный мне человек, Филагрий, — сказал Ираклий, когда в зале остались лишь они одни да пара гвардейцев-схолариев, стоявших у порфировых колонн разряженными куклами.

— Я счастлив служить вашей царственности, — почтительно склонился сакелларий.

— Романию ждут тяжелые времена, — продолжил император. — За грехи карает господь детей своих. Орды варваров терзают нас со всех сторон. А я скоро умру…

— Господь не допустит этого! — в глазах царедворца читалось искреннее неверие в подобный исход. Оно было искренним настолько, что Ираклий даже поморщился. Он ненавидел лицемеров, хотя и жил среди них.

— Оставь это, — махнул рукой Ираклий. — Ты умен, Филагрий, и не можешь не замечать очевидного. Мои ноги распухли так, что стали похожи на два бочонка. Я едва хожу, а сплю почти что сидя. Я задыхаюсь, лишь стоит мне лечь на спину. Мне осталось недолго, а ты станешь одним из тех людей, кто поможет сохранить страну.

— Я выполню любое ваше приказание, государь! — торжественно заявил сакелларий. — Клянусь жизнью и господом нашим Иисусом Христом.

— Хорошо, — Ираклий откинулся в кресле. Он обратился к жене, перед которой только что отворили двери. — А вот и наша августа. Садись, Мартина. Есть разговор.

Изрядно располневшая императрица торжественно воссела на свое кресло, подозрительно глядя сверху вниз на распорядителя казначейства. Постная морда этого евнуха вызывала у нее серьезные подозрения, да и человек этот служил скорее пасынку Константину, чем ей самой. Она не доверяла ему. Уж слишком он был хитер, и слишком давно находился на вершине власти, что говорило о многом. Сакелларий сам по себе — немалая величина, а раз он стоит там, где есть лишь две персоны, обличенные высшей властью, значит, он будет опасен двойне.

— Мой старший сын слаб и неумен. И он тяжело болен, — начал Ираклий, и на лице сакеллария не дрогнул ни один мускул. Пока что он не узнал ничего нового. Кашель с кровью молодого августа был делом, известным в Константинополе любому водоносу.

— Мой сын Ираклий-младший совсем юн, — продолжил император. — Ему нужна надежная опора в жизни, пока он не достигнет зрелых лет. А кто лучше, чем родная мать, сможет уберечь его от злых людей и неразумных поступков. Поэтому в моем завещании именно благочестивая августа Мартина станет регентом при сыне. А чтобы ее власть опиралась на прочную основу, мы передадим в ее личную казну два миллиона солидов. Это позволит ей удержать войско в повиновении, а нашу знать — в узде.

— Но… ваша царственность… — проблеял сакелларий. — Это же почти все, что у нас осталось… Казна пуста, а новых поступлений пока не предвидится.

— Такова моя воля, — изрек Ираклий, а Мартина, которая не проронила ни слова за все это время, лишь качнула расшитой диадемой, как бы эту волю признавая. Она потратила несколько месяцев на то, чтобы этот разговор состоялся. Но она не признается в этом даже на Страшном Суде. Теперь это воля императора, и ничья больше.

— Как скажете, ваша царственность, — с непроницаемым лицом ответил Филагрий. — Я поклялся господом нашим, что исполню вашу волю в точности.

— Тогда приготовь все поскорее, — отпустил его Ираклий коротким взмахом руки. — Это дело не терпит отлагательства.

Сакелларий ушел, а Мартина повернулась к мужу. Сорокалетняя женщина с горькими морщинами, что залегли в углах рта и глаз, она уже была не так хороша, как когда-то. Но Ираклий все еще любил ее, а она любила его, отца десяти ее детей. Она взяла его руку в свои ладони и прижала к щеке.

— Ты справишься, — сказала она наконец, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Она будет плакать потом, в своих покоях, прогнав служанок и надоедливых евнухов. Она никогда и никому не покажет слабости, даже собственным детям.

— Нет, душа моя, — император покачал головой с грустной улыбкой. — Мне не выкарабкаться. Дальше ты сама, без меня. Ты сильная, ты сможешь. Я верю в тебя. Мне и верить-то больше не в кого. Смотри, как быстро пробежала жизнь. Вроде бы только вчера была наша свадьба.

— А помнишь, как мы с тобой месяцами шли через горы? — сказала вдруг Мартина, а ее лицо приняло такое мечтательное выражение, какого еще не видели в этом дворце. — Я ведь эти горы ненавидела! Молилась деве Марии, чтобы все закончилось поскорее, и мы бы снова вернулись в Константинополь. А вместо этого войско снималось с места и начинало новый бесконечный поход. Скалы, горные реки, дрянная еда… Как же мне надоело все это! А сейчас…, а сейчас я все бы отдала, чтобы снова оказаться в тех горах. Я и ты… Ты — могучий победитель персов, и я — твоя женщина.

— Ты принесла нам ту победу, — убежденно сказал Ираклий. — Я помню предсказание колдуна с севера. Он ведь оказался прав во всем, до последнего слова. И про арабов тоже оказался прав. Гордыня обуяла ромеев, и за это мы несем положенное наказание.

— Плевать на колдуна, — решительно ответила Мартина. — Гореть ему в аду за его дела. А мы с тобой встретимся в райском саду, любимый.

— Я буду ждать тебя там, — ответил Ираклий, нежно целуя ее в щеку. — Не слушай никого. Пусть толпа говорит что хочет. Грех, кровосмешение… Цари Птолемеи женились на сестрах и правили сотни лет. Мне плевать на глупую чернь. Мы царственные особы, и на нас не распространяются правила, по которым живут обычные люди. Я спрашивал звезды, и они указали мне на тебя. Ты — истинный свет всей моей жизни.

— Я пойду, любовь моя? — глаза Мартины сияли неподдельной нежностью и заботой. Она встала и поцеловала его в лоб. — Ты что-то бледен, я позову врача.

Она вышла из покоев императора и вдохнула свежий воздух полной грудью. Там, за ее спиной, уже пахло смертью и тленом. Свита привычно выстроилась, а евнухи-силенциарии побежали перед ней, чтобы водворить тишину и внушить надлежащее почтение всем встречным. Благочестивая августа должна видеть только согбенные спины на своем пути.

Мартина важно шествовала по коридорам Буколеона в собственные покои. Она была счастлива, что дворцовые церемонии заставляют встреченных ей людей смотреть в пол. Ведь то и дело короткие гримасы пробегали по ее лицу, а она гасила их чудовищным усилием воли. Никто из этих людей не понимал, что она не могла больше находиться рядом с мужем. Она просто сбежала, чтобы не сорваться прямо там. Наконец-то показалась заветные двери, и евнухи-веститоры, угодливо кланяясь, распахнули их перед ней.

— Все вон! — резко сказала Мартина, а когда огромные створки закрылись за ней, властительница мира упала на постель и забилась в рыданиях. Она бессильно колотила кулаками по мягким подушкам, но это не помогало. У нее больше не осталось сил притворяться. Она сейчас обычная женщина, у которой умирает муж. Женщина, которая вот-вот начнет сражаться в одиночку против всего мира. У нее не будет больше защитника. У нее останутся только враги.

— Два миллиона солидов, — задумчиво произнес Коста, смакуя чудовищно огромную цифру. — А я-то считал, что казна пуста. Какое, однако, у нас с этими людьми разное понятие о бедности. Десять телег золота…

— Это если их повезут быки, — понимающе усмехнулся Миха. — А еще я знаю точно, что эти деньги не станут хранить во дворце. Императрица просто не рискнет держать их там, где на них может наложить лапу ее любимый пасынок Константин, да продлит милосердный господь его годы до годов Мафусаиловых. По слухам, она отдаст их на хранение патриарху Пирру. Он верный ей человек.

— Только не говори мне, что ты решил подрезать два миллиона золотом из патриаршего дворца, — вскинул голову Коста, с каждой секундой глядя на товарища со всё возрастающим уважением. — Мы с такой прорвой денег даже на дне морском спрятаться не сможем.

— Не выйдет, — с сожалением произнес Миха. — Если идти на дело вдвоем, то мы утащим тысяч по десять, не больше[21]. А я туда ни с кем, кроме тебя, не пойду. Я в этом городе ни одной живой душе не верю. За медный нуммий зарежут, сволочи.

— А ведь может получиться, — рассеянно ответил Коста, в голове которого люди и факты складывались в мозаику и переплетались самым причудливым образом. — Если все пойдет так, как я думаю, то пропажу двадцати тысяч солидов никто даже не заметит. А если и заметят, то уже ничего сделать не смогут. Тут такое начнется…

— Что? Что начнется? — жадным взглядом впился в него Миха.

— Содом, Гоморра и казни египетские, — махнул рукой Коста. — И мы с тобой будем плавать во всем этом дерьме с головой. И если повезет, то вынырнем с целой кучей золота. Батистовые портянки носить будем, Михаил.

— И ты уже знаешь, как мы до них доберемся? — то ли спросил, то ли заявил утвердительно Миха.

— Ну… пока так… не совсем… — протянул Коста, и взгляд его не выражал ничего.

Мыслями он уже был очень далеко отсюда. Он продумывал детали. У него хорошо это получалось, детали продумывать. Он иногда даже сам себе удивлялся.

Ноябрь 640 года. Тицинум (в настоящее время — Павия, Италия).

Отбитые ребра уже давно перестали болеть, а синяки на лице поначалу стали желто-зелеными, потом побледнели, а потом и исчезли вовсе. Ведь Валерий был молод и силен. Тицинум, в который он прибыл, оставался намного более римским, чем другие города севера Италии. Тут не было резни, которую обычно устраивали германцы. Три года он держал осаду, а потом сдался. У его граждан больше не осталось сил сопротивляться. Король Альбоин, который дал клятву, что истребит мечом упрямый город, не смог въехать в его ворота. Конь его упирался и не слушал всадника. И только когда король принес клятву, что не тронет жителей, хитрая скотина пошла вперед как ни в чем не бывало. Вот такая вот красивая легенда бытовала в то время. Впрочем, скорее всего, действительность была куда прозаичнее. Горожане хотели жить и заплатили за это, а королю требовался хотя бы один нетронутый город, в котором еще сохранились ремесла. Никакой лирики, только голый прагматизм. По крайней мере, когда германцы вырезали владельцев больших вилл и латифундий, забирая себе их землю, конь даже не подумал спотыкаться и шел мимо, равнодушно глядя на плавающих в собственной крови римских богачей.

Вместе с лангобардами в Италию пришли двадцать тысяч саксов и целые роды баварцев, свевов, гепидов, славян и даже болгар. И все это разноязыкое великолепие разодрало Италию на десятки герцогств, каждое из которых считало себя независимым государством. И лишь такие сильные правители, как король Ротари, были способны держать этот буйный сброд в кулаке. Впрочем, герцогства Беневенто и Сполето подчинялись ему лишь на словах, отделяясь от метрополии полосой имперских земель.

Несмотря на все свои зверства, захватчики составляли едва ли двадцатую часть от обитателей собственных земель, расселившись на лучших угодьях привычными родовыми общинами. Римлян же или превратили в крепостных, или обложили данью, забирая треть урожая. Контролировали жизнь большой и сложной страны гастальды, королевские чиновники, один из которых прямо сейчас пристально смотрел на Валерия, сжав тяжелые кулаки.

Гастальд Аго, который стал таковым, когда по воле князя Самослава[22] спас от смерти покойного государя, смог сохранить пост и при новом короле. Гибкий позвоночник, относительная честность и роскошные подарки сделали свое дело. Бывший рядовой газинд, королевский дружинник, стал весьма богатым человеком, контролируя контрабанду соли из Словении и отжимая понемногу земли свободных римлян.

Валерий с любопытством смотрел на человека, о котором столько слышал. Длинная, ухоженная борода и светло-русые волосы, расчесанные с пробором на две стороны, были обычны у германцев. Чернявые римляне почти не смешивались с захватчиками в это время. Против этого были и обычаи, и законы. Гастальд Аго слыл человеком весьма могущественным, и тем забавнее было наблюдать, с каким почтением он принял спутника патриция, который изображал возницу.

— Боярин Звонимир! — расплылся Аго в улыбке, оскалив крепкие желтоватые зубы. — Почему в таком виде? Я тебя чуть было за крестьянина не принял.

— Так надо, — хмыкнул боярин. — Пора начинать то, что задумано. Это Валерий… Из тех самых, ну ты понял…

Праздник, что закатил гастальд Аго для своего короля, затмил все, что видела Павия за много десятилетий. Огромный П-образный стол, уставленный яствами и винами, ломился от множества блюд и кувшинов. Старый дворец Теодориха Великого стал резиденцией королей лангобардов. Он не пострадал в войнах, а потому германская знать разместилась здесь вольготно, поглощая еду и вино в немыслимых количествах.

Гвоздем праздника стали индийские танцовщицы, выписанные ради такого случая из самой Братиславы. Невысокие гибкие женщины бешено крутили задницами под заунывную музыку и колотили голыми пятками по плитам каменного пола. Тяжеленные бусы, которые в значительной степени и составляли их одежду, звенели и колыхались в такт движениям, приоткрывая жадным взглядам пирующих спрятанное под ними пышное великолепие.

Аго очень удачно выбрал момент для их выхода. Герцоги и их приближенные были пьяны в дрова, король Ротари был пьян не меньше остальных, а потому танцы приняли с полным восторгом все, кроме двух епископов Павии — арианского и православного, которые сидели тут же. Они брезгливо поджали губы и отвернулись от бесовского зрелища. А вот германцы ревели от восторга и колотили по столам кулаками и рукоятями ножей.

— Где таких взял? — хищно шевельнул усами Ротари, который плотоядно разглядывал девушек.

— Специально для тебя привез, мой король, — с угодливой улыбкой ответил Аго. — Денег заплатил немерено. Выбирай! Любая из них твоя на всю ночь. Если подаришь ей чего-нибудь из золота, всю жизнь эту бабу вспоминать будешь. Это не наши коровы. Они такое вытворяют… Хотя… Бери сразу двух, не пожалеешь!

— Ну, угодил так угодил, — хлопнул его по плечу король, которого предстоящая перспектива привела в полнейший восторг. — Проси чего хочешь!

— Ничего мне не нужно, — замотал башкой пьяный Аго. — Я и так тебе всем обязан. О! Смотри! Мимы из Александрии!

Похабное представление, столь обычное на рынках римского мира, здесь оказалась в диковинку. История, рассказанная одними лишь движениями, без единого слова, привела неискушенных германцев в еще больший восторг, а епископы, плюнув в гневе, гордо удалились из зала. Незатейливая сценка про мужа-рогоносца, блудливую жену и ее молодого любовника понравилась всем без исключения.

Мимы ушли, и тосты полились один за другим. Многие из герцогов уже и лыка не вязали, требуя вернуть танцовщиц. Впрочем, вместо танцовщиц в центр зала вышел молодой человек в штопаной тунике и драном плаще. Римлянин, судя по гордому профилю и курчавым волосам.

— Это еще кто? — сощурился пьяный Аго. — Тоже мим? Я его не звал.

— Великий и милосердный король! — торжественно заявил римлянин. — Я Луций Валерий Флакк, из славного рода Валериев. Я прошу твоего правосудия!

— Чего? — Аго начал трезветь и наливаться кровью. — Ты спятил? А ну, выбросить его отсюда! Ишь, чего удумал, голодранец!

— Да ладно тебе, — успокоил его король. — Свободный муж имеет право королевского суда потребовать. А этот — целый патриций. И я сегодня добрый. Ты из каких Валериев будешь? — заинтересованно посмотрел на римлянина Ротари. — Из тех?

— Из тех самых! — гордо выпятил грудь тот.

— Так та дурища Мелания — родственница твоя? — усмехнулся Ротари. — Тогда неудивительно, что ты одет, как оборванец.

Герцоги и дружинники загоготали в голос. Они были арианами, а вот несколько человек, исповедовавших православие, нахмурились. Святая Мелания Римская в четырнадцать лет стала сиротой и владелицей гигантского состояния. Ей принадлежала чуть ли не пятая часть земель Италии. И вдобавок к этому — огромные латифундии на Сицилии, в Африке и Галлии. Она решила унаследованные земли продать, деньги пожертвовать церкви и закончить свои дни в монастыре. Так она и поступила, почти обрушив экономику Западной империи из-за этой распродажи. В результате ее из оборота было изъято такое количество монеты, что стало нечем платить армии и воцарился хаос в финансах. И все это, в конце концов, привело к тому, что Рим взяли готы короля Алариха. Мелания умерла больше двухсот лет назад, но тут все знали эту нелепую историю. Ведь православные весьма почитали святую деву из рода Валериев, признавая ее за образец бескорыстия.

— Святая Мелания — моя дальняя родственница, — признался Валерий. — Но я из боковой ветви. Мы не были так богаты.

— Ладно, — махнул рукой Ротари. — Чего тебе надо?

— Я хочу вернуть свои земли, которые отнял герцог Сполето!

— Так пойди и забери! — выкрикнул Аго, а высокое собрание загоготало, по достоинству оценив его тонкий юмор.

— Я ходил к нему, — ответил Валерий. — Но он лишь обругал меня, избил и выбросил на улицу. Я сказал, что буду жаловаться королю. Но он ответил, что на короля ему плевать. Что он в своих землях сам король. Summus dox gentis Langobardorum, самый знатный человек ломбардской нации! Так он себя называет!

— Ему плевать, говоришь? — на скулах Ротари заходили желваки. Хмель начал оставлять его. Герцог Сполето силен, а его город неприступен. Королевскому войску не победить его в одиночку, а остальные герцоги на эту войну не пойдут. Да и правдой было сказанное наивным римлянином. Король у лангобардов считался лишь первым среди равных. Герцоги выбирали его из своей среды и могли убить, когда он им надоедал. Так отравили великого Аутари, победителя франков. — Ты хочешь суда по римскому закону?

— Я хочу суда по древнему обычаю лангобардов[23], ваше величество, — почтительно ответил Валерий. — Он убил моего двоюродного брата и его семью, а их землю забрал себе. Я прошу права на кровную месть.

— Мы давно не поступаем так, — прищурился Ротари. — Разве ты не хочешь потребовать вергельд? Ты настаиваешь на том, чтобы взять кровь за кровь?

— Настаиваю, — твердо сказал Валерий. — Римлянину не получить виру с лангобарда, такого еще не бывало. Но я не жадный, мне хватит и его головы.

— Давай выбросим его отсюда, мой король, и продолжим пить, — недовольно заявил Аго. — Суд на пиру — небывалое дело. Должны собраться свободные мужи…

— А это кто, по-твоему? — нетерпеливо повел рукой король, показывая на столы, где пьяные герцоги уже затянули песни или уютно храпели, упав мордами в объедки. — Король должен явить правосудие, Аго. Я дам ему право на кровную месть. Я давно не слышал о ней в наших землях, но этот обычай свят. И его никто не отменял[24]. Тем более что этот римлянин сам попросил судить его по нашему закону. Если он зарежет эту сволочь, я буду рад без памяти. А если зарежут его самого, то просто одним дураком на свете станет меньше.

— Тогда озвучь свой приговор, а я позову тех баб, мой король, — равнодушно махнул рукой Аго. — Пусть еще станцуют.

Король встал и прокашлялся.

— Я, Ротари из рода Ародус, — громко сказал он, и эхо вторило ему под высоченными каменными сводами, — божьей милостью король лангобардов, даю римлянину Луцию Валерию Флакку право на кровную месть по обычаю моего народа. Возмездие не постигнет его за это! Ибо такова моя воля!

Король икнул, слегка потеряв величественный и гордый вид, и сел на место с чувством исполненного долга. Он прищурился, стараясь вместо двух Валериев снова увидеть одного, и махнул рукой.

— Убей этого старого козла, парень! — он посмотрел на стражу. — А теперь выбросьте его отсюда! И намните ему бока как следует! За неслыханную дерзость! Ишь, чего удумал, на пир тайком пробираться! Выпить спокойно не дает, наглая римская скотина!

— Музыканты! — заревел Аго. — Играйте, сучьи дети! И позовите сюда баб! Пусть пляшут!

В то же самое время. Белград.

Поздняя осень и ранняя весна — вот то время, когда он сидел дома безвылазно. Лед еще не стал, а вода уже слишком холодная, чтобы переправлять коней через брод. Мостов в княжестве не так чтобы много. Как только наступит зима и закует реки в прочный ледяной панцирь, тронется в путь санный поезд, который повезет по бескрайним землям Словении княжью волю. Так бывало обычно, но не в этот раз. Эту осень он встретил в Белграде, куда приехал верный друг и подданный Виттерих, герцог Далмации. Герцог, который очень хотел стать королем. В эту поездку с князем поехал и Збыслав, потому как в таком деле, как война, без главного финансиста княжества обойтись нельзя никак. Ведь война, как говорил Наполеон, это три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги.

— Виттерих! — Самослав раскрыл объятия. — Как добрался?

— Даже заскучал немного, — герцог показал в улыбке ровную ниточку зубов. — Раньше, чтобы через эти земли пройти, надо было драться каждые три мили. Я там неплохо дороги почистил. Немирные роды и вовсе на юг откочевали. Остальные вроде бы успокоились.

— Как Баддо? Как Виттерих младший? — продолжил расспросы Самослав. — Я приготовил для них подарки.

— Баддо ребенка ждет, — снова улыбнулся Виттерих. — А мой сын здоров, слава Деве Марии.

— Ты уже обжился в старом дворце? — князь выставил на стол бутыль, открыл ее и понюхал содержимое. Видимо, он остался доволен, а потому медово-прозрачный напиток с плеском полился в кубки. — Нравится тебе там?

— Счастью своему не верю, — признался Виттерих, поболтав кубком и вдыхая чудесный аромат. — Какой дурак мог этот дворец бросить? Да лучше его на всем свете нет. С одной стороны — крепость, каких поискать, а с другой — красота неописуемая. И теплые полы там работают! Мой сын на них валяться любит.

Они сдвинули кубки, и ароматное пойло хлынуло в луженые глотки воинов.

— Хорошо! — крякнул Виттерих, набросав на тарелку закуски. В этой части света уже считалось непристойным есть на куске хлеба. Так делали лишь лангобарды и готы. Ну, так им простительно. — А чего звал-то?

— Чего звал? — переспросил Самослав и крепко задумался. Он очень долго решал, как поступить, отбрасывая один вариант за другим. И так уж получалось, что альтернативы Виттериху не было. Во всех остальных случаях его план зиял прорехами, в которые могла проехать упряжка волов.

— Надо одному хорошему человечку помочь, — пояснил князь. — Не бесплатно, конечно. Нужно кое-кому навалять как следует. А если получится, то и убить. Да! Лучше убить.

— Что платишь? — деловито спросил Виттерих, с аппетитом хрустя соленым груздем. Впрочем, сочетание груздя и бренди из дубовой бочки ему понравилось не слишком, о чем он немедленно и высказался. — Нет! Грибами это закусывать нельзя!

— Попробуй свинину со специями, — показал князь на исходящее ароматным запахом блюдо. — А потом кофе попробуешь. С этим напитком в самый раз будет.

— Так что платишь и кому навалять надо? — переспросил Виттерих, который ел жадно и быстро, а потому уже насытился и откинулся на бревенчатую стену рубленого терема.

— Получишь тридцать тысяч рублей, — ответил Самослав. — Серебром и солью по половинной цене. И ты, наконец, становишься королем, как я и обещал. Папа римский уже дал свое согласие. Ты, конечно, можешь обойтись и без этого. Но, согласись, булла его святейшества — штука полезная.

— Серьезно! — напрягся герцог. — Кого убить надо? Надеюсь, экзарха Исаака? Так это я со всем своим удовольствием.

— Герцога Сполето, — просто ответил князь. — Его людей — тоже убить или согнать с земли. Герцогом станет мой человек, но все будут сначала считать, что Сполетий твой. Я у тебя его куплю по всем правилам. Потом… когда всё успокоится.

— Всадников дашь? — Виттерих задумчиво барабанил пальцами по столу.

— Не дам, — коротко ответил князь.

— А третий легион? — поднял глаза Виттерих.

— Не дам, — повторил князь. — Все сам.

— Дерьмо! — расстроился герцог. — А оружие-то дашь?

— В счет оплаты, — заверил его Самослав.

— Ну, хоть так, — задумался Виттерих. — Затея — дрянь, конечно, но я возьмусь. Очень деньги нужны. Мне своих парней кормить надо. А если герцог Беневенто в эту войну ввяжется?

— Тогда тебе придется и его убить, — развел руками Самослав. — За тридцать тысяч рублей. Серебром и солью по цене… ну, ты понял.

— Хм, — Виттерих ушел в себя надолго. — Еще тридцать тысяч? Он точно ввяжется! Я почему-то в этом уверен, государь. А почему сам не хочешь повоевать?

— Слишком много осложнений с империей и лангобардами, — поморщился Самослав. — А в следующем году я не могу позволить себе увязнуть в войне. У меня будут дела поважнее. Особенно если в эту войну включится этот шакал, экзарх Исаак. Или, того хуже, король Ротари. Возможно, мне придется убрать войско от южных границ, а я не хочу вводить этих двоих в искушение. Ты отвлечешь их внимание на себя.

— Двадцать тысяч солидов за два герцогства? — прикинул Виттерих. — Да это же просто бесплатно. Тебе палец в рот не клади, государь. Я найму словен с Пелопоннеса. Этих дикарей даже кормить не надо. Они все возьмут сами.

— А разве я не сказал, что эти герцогства должны остаться целыми? — удивленно посмотрел на герцога Самослав. — Мне не нужна выжженная земля без людей. Я знаю, как воюют словене из Греции. Они же всё население перебьют, а потом нам придется выгонять оттуда их самих.

— Тогда с тебя еда, — пожал плечами Виттерих. — И денег еще столько же. Лучше солью, железом и тканями. Я должен дать воинам хорошую добычу, иначе их не удержать. И я не обещаю, что не тронут баб, или не сожгут десяток-другой деревень. Я же не колдун, как некоторые.

Самослав задумался, осознав сумму, которую нужно будет привлечь, и бросил косой взгляд на Збыслава. Тот поморщился, но медленно закрыл и открыл глаза. Соглашайся, мол.

— Договорились, — протянул руку Самослав.

— Ну и хорошо, — Виттерих, который ел по старинке, омыл грязные пальцы в чаше и протянул руку в ответ. — По весне выйду. Надо войско набрать. И что эта за человек такой, которому ты так сильно хочешь помочь?

— Хороший человек, — хмыкнул князь. — Готов за свои убеждения пострадать. И это он тебе платить будет, не я. У него денег куры не клюют. Он их у иудеев из Тергестума занял.

— Он ненормальный? — осторожно поинтересовался Виттерих, а потом махнул рукой. — Впрочем, какая мне разница. Мое дело — воевать.

Виттерих уже уехал к себе в Салону, а князь стоял на деревянной стене городского острога и в который раз смотрел на гладь реки, подернутую облаками печного дыма. Берег Дуная и его притоков густо заселил словенский народ. Добрая тут земля, столетиями не тронутая плугом. Каждый год по весне разбрасывало в стороны новые веси, потому как входят в возраст парни и девки, и ищут себе нового места, чтобы родить новых парней и девок, которые лет через шестнадцать родят своих. Так, глядишь, за сто лет и вовсе ни клочка свободной земли не останется.

— Как думаешь, Збых, сколько нам эти герцогства в Италии обойдутся? — спросил он боярина, стоявшего рядом. — Иудеи в обморок упадут от счастья, когда узнают, какие деньги заработают.

— Нам те земли, государь, нисколько не обойдутся, — усмехнулся Збыслав. — Мы все, что вложим, вернем до последнего гроша. Я уже все посчитал.

— Это как? — резко повернулся к нему князь.

— Все просто, — довольный Збых погладил жидкую бороденку. — Деньги иудеи дадут Валерию на три года. Значит, речь пойдет о сумме в сорок тысяч солидов займа и еще сорок тысяч процентов. Так?

— Так, — непонимающе посмотрел на него князь.

— Воевать пойдет дружина Виттериха и словене. А тем золото без надобности. Мы на золото, что иудеи дадут, поставим соль и зерно, плащи и рубахи, топоры и косы с государственных мануфактур. А это триста процентов прибыли. А те деньги, что нам все-таки придется монетой выплатить, мы увезем назад прямо с ярмарки в Салоне. Мы туда целый караван с товаром отправим. Я вообще думаю проценты иудеям египетским зерном отдать. Нам его пока все равно девать некуда. Уж слишком много его.

— М-да… — с уважением посмотрел на своего финансиста Самослав. — Страшный ты человек, Збыслав.

— А тем землям, что в Италии возьмем, — порозовел от похвалы Збых, — я уже и применение нашел. Они лет за пять-семь наши затраты полностью вернут.

— Какое же применение? — несказанно удивился Самослав.

— Вино! — торжественно заявил Збыслав. — Засадить там все виноградниками! А то из Бургундии втридорога везем.

— Да! — загорелся князь. — Ты знаешь, что такое шпалера? Нет? И эти дурни тоже не знают! Как последние варвары на палки лозу подвязывают! Своими руками удавил бы!

— Я, государь, новую мануфактуру хочу открыть, — скромно потупился Збыслав. — Дозволишь?

— Это какую же? — подозрительно посмотрел на него Самослав.

— Бочарную, — ответил Збыслав. — Нам теперь много бочек понадобится.

— Десять процентов вложишь, — отрезал князь. — Остальное вложит казна. Ты и так уже не знаешь, куда деньги девать.

В то же самое время. Ноябрь 640 года. Окрестности города Севистан (в настоящее время — Сехван). Средний Синд.

Древний и богатый город Севистан был истинным сердцем Синда. Еще величайший завоеватель Искандер Двурогий бился с его правителем и победил. Но вот сейчас все оказалось куда сложнее. Надир, которого погнала из дома лютая нужда и ненасытные жены, оценивал свои возможности трезво. У него не было сорока тысяч закаленной в боях пехоты и отрядов фессалийской конницы. А это значит, что огромную и многолюдную страну одной только военной силой ему не покорить. Он шел от Татты быстрым маршем около двух недель и поражался, сколько людей живет по берегам Инда и его притоков. Мелкие городки сдавались сразу же. Им нечего противопоставить армии юга. С большими приходилось возиться.

Нерун[25], богатый город с трех днях пути от Татты, они взяли с налету. Они забросали его горшками с раскаленными углями и камнями. Уж слишком мало оставалось глиняных шаров с зажигательной смесью. Надир берег их, как зеницу ока. Пока жители тушили город, на стены в отчаянной атаке забрались полуголые джаты и открыли ворота. Нерун ограбили, княжескую семью перебили, как перебили всех, кто сопротивлялся, и войско покатилось на север, собирая по пути дань с перепуганных крестьян. Гонцы эмира скакали во все стороны, а старосты деревень, которые назывались раи, спешно грузили телеги зерном и гнали их навстречу армии, выражая всяческую покорность. Изъявили покорность и землевладельцы. Они стали дзимми, данниками-немусульманами, а значит, теперь они находятся под защитой закона, и это было внове в этих землях. Всадникам-индуистам, вчерашним дикарям мидам и джатам, и ополчению из местных буддистов все это не слишком нравилось. И лишь обещания богатой добычи вперемешку с зуботычинами на редкость свирепого эмира держали это разномастное воинство в повиновении. Впрочем, Нерун выплатил огромную контрибуцию, которую Надир скрепя сердце раздал до последней драхмы, не взяв себе ничего. Пусть только успокоятся и перестанут разорять страну, которая приняла власть ислама.

Надир вел себя на редкость мирно, если можно сказать такое про вождя могучего войска. Но он знал, что делает. Ему не нужен бунт за спиной. У него впереди настоящая цель. Севистан! Богатейший город страны Синдху. Город, населенный по большей части буддистами, как и все нижнее течение Инда. А ведь они с тестем проявили истинную мудрость и не стали считать язычниками тех, кто поклоняется этому улыбающемуся человеку. Скорее всего, это еще один древний пророк, вроде христианского Исы. Тогда в чем виноваты эти люди, если свет ислама только-только пришел в эти земли? Ведь ислам — это мир, справедливость и закон. Ты еще не готов открыть свое сердце истинной вере, но уже признаешь власть халифа — тебя никто не тронет. Ты получаешь защиту взамен на дань, джизью. А еще получаешь свободный доступ к торговому пути от Синда до Антиохии и Дамаска! И именно это убедило местных богачей встать на его сторону.

Надир и не подозревал, что в ТОЙ реальности завоеватель Пакистана Мухаммед ибн аль-Касым поступит точно так же, как он сам. Он договорился с главами купеческих гильдий, и половина городов просто сдались ему без боя. Да и как Надир мог подозревать такое, когда этот человек еще не родился, и непонятно, родится ли теперь вообще? И точно так же, как тот неродившийся человек, Надир пообещал тридцатую часть доходов жрецам-брахманам. Эмир совершил чудовищный для правоверного мусульманина поступок, но это еще больше укрепило его власть. Весь Синд от морского побережья и на три недели пути к северу покорился ему, и вот теперь Севистан встал перед ним необоримой твердыней, закрыв ворота.

— Ну, значит, садимся в осаду, — пожал могучими плечами эмир и дал команду разбивать долговременный лагерь.

Без крыши над головой в этих землях нельзя никак. Проливные дожди — обычное дело здесь. Тут не Аравия и не Сирия, где с неба за полгода может не упасть ни капли дождя. Тут льет так, что раскаленная земля шипит, жадно впитывая в себя потоки воды, падающей сверху. Воины нагнали тысячи крестьян, которые мигом собрали множество огромных хижин, накрытых широкими листьями, соломой и камышом. Они же выстроили укрепления перед городскими воротами, освободив от этого труда воинов. Воины же небольшими отрядами рассыпались по окрестностям, объясняя старостам и дехганам, местным землевладельцам, что власть переменилась. В лагерь Надира потянулась синдская знать. Они очень не хотели, чтобы их поместья разорили. Они были готовы договариваться. Ведь именно об этом на ломаном языке им сказали прокаленные солнцем всадники непривычного здесь вида. Арабы принесли им обычное предложение: ислам, дань или меч.

Месяц осады пролетел в трудах и заботах. Надир и его тесть принимали гонцов из других городов, устрашенных судьбой Неруна. Они пока что просто приезжали на разведку. Они лили пустые слова, не обещая ничего конкретного, но все понимали, что если Севистан падет, то им придется признать власть этого страшного человека с невиданными здесь голубыми глазами. Они еще не знали, что Надир уже договорился с вождями речных джатов, и подвоз продовольствия в Севистан полностью остановлен. До того момента, когда из города пришлют парламентера, оставались считаные дни. Впрочем, местный раджа так никого и не прислал. Зато гонцов прислали гильдии богатейших купцов и ремесленников. Они были готовы сдать город, только не знали как.

— Наш раджа Севистан нипочем не сдаст, — с тоской во взоре развели руками уважаемые люди, которые вырвались из города, чтобы якобы привезти туда зерна. Они оделись без обычной пышности, в одни лишь длинные рубахи и тюрбаны, закрученные причудливым узлом. Они шли к врагам, ни к чему смущать их своим богатством.

— Радже плевать на голодающих людей, — продолжили они. — Он забрал себе всю еду, добрый господин. А сам послал гонца к царю Чачу. Он ждет помощи.

— Если раджа не сдаст город, — равнодушно пожал плечами Надир, — сдайте вы.

— Но как мы это сделаем? — возопили купцы. — Ведь ворота охраняют воины!

— Когда-то Искандер Двурогий шел через ваши земли, — поучительно сказал Надир. — И он славно надрал задницу тогдашнему радже Севистана. Так вот! У него был отец. Филипп его звали. Большого ума мужчина! Так он, подходя к какому-нибудь городу, говорил: самые высокие стены перешагнет осел, нагруженный золотом.

— О! — просияли уважаемые люди.

— Дайте золота воинам на воротах, — продолжил Надир. — Дайте столько, чтобы они согласились. Или вы не хотите жить?

— Мы сделаем это, величайший, — купцы гнули спины, словно заведенные. — Вы получите Севистан и не тронете его. Да?

— Не трону, — важно кивнул Надир. — Но это будет стоить вам денег!

— Да-да! — скривились уважаемые люди. — Мы слышали, как вы покорили Татту… По золотому динару с мужчины, полдинара с женщины и драхма с ребенка.

— Кхе-кхе! — многозначительно покашлял Азиз ибн Райхан, и Надир понял тестя без слов.

— Видите ли, почтенные, — со сладкой улыбкой ответил он. — Я шел сюда почти месяц. У меня десять тысяч человек войска. И они должны остаться довольны своей добычей, иначе не станут слушать меня и разорят ваш город. Полтора…

Надир внезапно вспомнил, что у него две жены, одна из которых скоро родит. Он вспомнил, что пятую часть добычи нужно отослать в Медину. Он вспомнил про долг перед братом… Надир вздохнул.

— Два динара с мужчины, динар за женщину и две драхмы за ребенка. И казна раджи переходит мне. Она не входит в эту сумму.

— Но это же чудовищные деньги! — позеленели купцы. — Мы даже не знаем, соберем ли столько. Вам придется увести в рабство несколько сотен жителей. Из тех, кто победнее и не сможет дать за себя выкуп.

— Да на кой-мне ваши голодранцы, — отмахнулся Надир. — Своих девать некуда. Пусть богатые заплатят за бедных, это добродетельный поступок. Возьму перцем, железом, солью и тканями. А кстати, когда подойдет с войском царь Чач? Я думаю, уже нет смысла возвращаться в Татту. До его столицы, Арора, идти ровно столько же.

— Мы думаем, величайший, — почтительно ответили купцы, — вам нужно более опасаться царицы Рани Суханади, чем царя Чача. Чач получил власть из ее рук. Ведь это она полгода скрывала смерть царя. Это она вызывала сановников по одному на встречу с ним, а сама от его имени бросала их в темницу. Это она сказала, что царь перед смертью даровал власть Чачу… Она очень опасна, господин.

— Ах ты ж… — несказанно удивился Надир, поражаясь коварству местных женщин. — Утоплю суку, когда мне в руки попадется!

— Вот видишь, мой дорогой зять, — Азиз довольно поглаживал свою бороду. — Твое решение не брать больше жен оказалось мудрым. Воистину, я благословляю тот день, когда отдал за тебя свою дочь. Слушай! Какие тут, однако, скверные бабы! А может, твою вторую жену тоже утопим? Просто на всякий случай.

В то же самое время. Братислава.

Черный город. Самое жуткое место для любого жителя Братиславы, кроме Преисподней и Нави, языческого ада, обиталища демонов. Именно сюда пришел крепкий мужчина лет тридцати с небольшим, в толстом плаще, сколотом фибулой грубой северной работы. От плаща отчетливо тянуло запахом псины, ведь подбит он был волчьей шкурой. По всему видать, что чужак этот воин. Здесь, в столице, таких плащей давно уже не носили. И фибулами не пользовались. Пуговицы же куда удобней. И именно на серебряные пуговицы псов государевых с завистью посматривал пришелец, крикнувший «Слово и дело».

Дознаватель, который принял этого парня, не добился от него ни звука. Пришелец хотел говорить с самим боярином Гораном, и тот, немало удивленный такой настойчивостью, принял его. Человек, именем которого пугали детей от Балтики до Александрии, испытующе смотрел на того, кто не боялся ни его самого, ни его жуткой славы. Судя по суровому, словно вырубленному из камня лицу, этот муж вообще ничего не боялся.

— Ты, парень, знаешь, что бывает, если Слово твое облыжным будет? — задал Горан обычный в таких случаях вопрос. Потому-то и редко заходили сюда праздные людишки, ведь за ложный донос можно клейма на лице удостоиться. И тогда кончена твоя жизнь. До скончания века в миску плевать будут.

— Я не доносить пришел, — усмехнулся мужик. — Я вообще не болтлив, боярин. Десять лет ни одной живой душе не рассказывал, как владыка Прибыслав в сортире утоп. И как владыка лютичей Вартислав подо льдом поплавать решил. Умею язык за зубами держать.

— Вот даже как?

Горан посмотрел на воина долгим задумчивым взглядом. То ли дурак, головой скорбный, то ли отчаянно смел, раз не боится такие вещи вслух говорить. А Вацлав-то, оказывается, налажал тогда…

— Ну, раз не болтлив, сказывай, зачем пожаловал… как тебя, парень?

— Крок, — представился северянин. — Крок меня зовут. Из руян я. На острове мы живем. Святовид наш бог.

— Знаю ваш остров. И град Аркона знаю тоже. Хочешь чего? — нетерпеливо спросил его Горан.

— Князем хочу стать, — сказал Крок. — Я хорошего рода, и удачей воинской не обделен. На эстов ходил не раз, на пруссов, свеев и готландцев. Хочу к господарю Самославу в подручники пойти. Я не хуже сербского Дервана службу сослужу ему.

— Просишь ты немало, парень, — задумался Горан, который сегодня решил уже ничему не удивляться. — А раз просишь много, то и дать, наверное, тоже многое готов. Что же ты предложить князю хочешь?

— Янтарь, — улыбка Крока напоминала трещину в старом дубе. Обветренное лицо морехода, какими были все руяне, стало хищным, как у дикого зверя. — Я весь янтарь под себя заберу. Есть залив большой, он больше на озеро похож. Туда проход узкий ведет. В тот залив река Прейгиле[26] впадает. На той реке сильный град поставить можно. Тогда вся земля пруссов в кулаке будет.

— А ты те места знаешь? — пытливо спросил его Горан.

— Хорошо знаю, — кивнул Крок. — Три раза там был.

— За янтарем ходил? — вскинулся Горан. — И кому сдавал?

— Я у них имен не спрашивал, — усмехнулся Крок. — Купцы да купцы. В Гамбург ваш не повезу нипочем. Его там вполцены забирают. Да ты о том и сам знаешь не хуже меня.

— Смелый, да? — задумчиво посмотрел на него Горан. — Или просто глупый…

— Скажи обо мне князю, боярин, — попросил вдруг Крок. — Я дочь тамошнего владыки за себя сговорил. Если вено богатое за нее отдам, то сяду в тех местах по праву. У владыки своих сыновей нет, одни дочери. А сильного чужака с дружиной они князем признают легко. Такое там в обычае. Я дело верное предлагаю.

— В харчевню у ворот иди, — Горан взмахом руки отпустил воина. — Спросишь Сома. Скажешь, что от меня. Он примет на постой и кормить будет. Жди, пока позову.

Северянин ушел, а боярин встал, с трудом разогнув поясницу. Он не молодеет, и спина все чаще напоминает о себе. Солнце клонилось к закату, и ему все равно идти к князю на доклад. Вот заодно и о парне этом расскажет. Есть в нем что-то такое, что вызывает доверие. А вот страха, наоборот, нет вовсе. Отчаянный парень. Только такой и полезет в земли свирепых пруссов, терзавших своими набегами окрестные племена. Дорог солнечный камень. Ватаги охочих людей идут за ним, да только половина их них назад не возвращается. Не любят пруссы чужаков. А идти туда с войском государь не хочет. В тех болотах надолго застрять можно.

Боярину подали коня, и он поскакал в княжий замок, что хмурой громадой нависал над столицей. Горожане, видевшие его фигуру на персидском иноходце, издалека ломали шапку, а когда он скрывался из глаз, то крестились в испуге и плевали через левое плечо. Похорошела Братислава. Главные улицы были застроены сплошь, и заселены не абы кем. Сам государь здесь место под жилье жалует. Ни за какие деньги купить его нельзя, а вот лишиться можно запросто. Сделай шаг за пределы дозволенного, и твой дом уже не твой. И жизнь твоя уже не твоя. Твоя жизнь теперь — в соляной шахте с киркой в руках. Не один дом здесь трудами Горана хозяина сменил. Уж очень зыбка та грань, когда дозволенное недозволенным становится. Иной чиновник по лезвию ножа не хуже ромейского канатоходца ходит.

Цокают копыта по брусчатке мостовой. Заплатили горожане за эту роскошь немыслимые деньги, но никто и не подумал хоть копейку зажать или пожаловаться. Мигом в посаде за стеной окажешься вместе с мастеровыми и лавочниками средней руки. А это позор немыслимый для любого гордеца-нобиля. Таким вот хитроумным способом государь из ворюг неправедно нажитое обратно вытаскивает. Собственный город за их деньги благоустраивает. А другой способ — посуда эта проклятая, что китайцы делают. Стоит она чуть ли не на вес золота, а не позвать приличных людей в дом, если полного сервиза на сотню персон нет. И ведь покупают! Горан даже зубами скрипнул от возмущения. Те сервизы все до одного разные. Их бабы китайские вручную расписывают дивными картинками. Очередь на них на год вперед. Вне очереди только два человека свою посуду получили: ромейский император, которому она в подарок поехала, да сам Горан. Старый боярин даже покраснел от постыдных воспоминаний. Никогда он еще служебным положением не пользовался, а тут пришлось. Невместно персоне его уровня на серебряной тарелке есть, словно он купец какой.

— Тьфу ты, пропасть! — расстроился Горан, который к роскоши был равнодушен совершенно, но вынужден был соответствовать.

Ну… так он сам себе говорил, когда надевал сапоги из тончайшего сафьяна и шелковую рубаху. Он бы ни за что не признался, что вспоминает прошлую жизнь с каким-то недоумением. Словно и не он рыбу острогой бил, а потом дожидался, когда она дойдет под стрехой до зрелости, отравляя крошечную избушку невыносимым смрадом тухлятины. М-да… С этими мыслями и зашел боярин в кабинет князя, кивнув в ответ на приветствие гвардейца у дверей покоев. Ему сюда ход был открыт в любое время.

— Да ты где эту штуковину взял, владыка? — услышал Горан удивленный голос князя. — Неужели у нас умеют линзы делать?

— Так с незапамятных времен умеют, государь! — не менее удивленно ответил Григорий. — Еще у Сенеки в письмах про это есть. И у Аристофана в комедиях. А он и вовсе тысячу лет, как помер. Горный хрусталь давно полировать умеют, а стеклом выпуклым римляне огонь разжигали.

— Так чего ты мучаешься? — спросил Самослав.

Григорий читал длинный свиток, донесение из Александрии, с помощью линзы, то приближая, то удаляя стекло. Горану это было без надобности. Он читать не умел, но, чтобы мелкие детали рассмотреть, порой отодвигал вещь от себя, насколько хватало рук.

— Не мучаюсь я, государь, — вновь удивился Григорий. — Видишь, велел мастеру линзу мне сделать. Ослаб глазами. Слишком много читать приходится.

— Так сделай две линзы! — заговорщицки подмигнул ему Самослав. — И надень их на нос. Это называется очки. Надо только постараться, чтобы они тебе по диоптриям подходили. Ну, да это вопрос времени, я думаю. Нужную кривизну линзы сами подберете. Но непременно надо, чтобы оправа была из чистого золота! Это самое главное! Без нее не получится.

— Я не знаю, что такое диоптрии! — ответил Григорий, на которого снизошло озарение. — Но я тебя прошу, государь, святой церкви на такое полезное дело монополию выдать. У нас многие отцы мучаются, утомив глаза в ночных бдениях. Так, пусть они свои очки бесплатно получат, а остальные полную цену платят. Мне деньги очень нужны! Мне еще собор расписать надо. И цветные витражи вставить. А все вдовы боярские и купеческие, как на грех, здоровы, аки дикие туры во время весеннего гона. И ведут себя порой точно так же. Хоть плачь просто! Прелюбодействуют так, что я уже устал им грехи отпускать. Совсем совести у людей нет. Епархия в такой нужде, а хоть бы кто из них помер! Так что, княже, отдашь монополию?

— Забирай, — махнул рукой князь. — Садись, Горан. Докладывай! Что у тебя?

— Янтарь, — коротко ответил Горан. — И готовая база в земле пруссов. Прямо в том месте, про которое ты сказывал. Оно еще в честь лесной ягоды называется. Как его… Калининград, во!

В то же самое время. Ноябрь 640 года. Королевство Кантваре. (В настоящее время — графство Кент, Великобритания).

— Шапку надень, горе мое! Простудишься, ведь! — негромко сказала Леутхайд, стараясь, чтобы не услышали королевские дружинники.

Сигурд вздохнул и надвинул на голову нарядную шапку из собольего меха с усыпанной камнями брошью надо лбом. По местным меркам этому головному убору цены не было. Как не было цены шубе из ромейской парчи и богатому поясу, украшенному золотыми бляхами. Его величество Сигурд ехал в первое в своей жизни полюдье, ну или как там это действие в Кенте называли. Он еще не разобрался.

Здешние обычаи оказались весьма забавны. Короли Кента большую часть времени проводили в разъездах, согласовав с владельцами имений и хуторов график своего посещения. Нигде они не могли задержаться дольше трех дней. А если оговоренное число спутников короля превышалось, то и длительность приема гостей уменьшалась в той же пропорции. На лишние рты еду тут никто не запасал. Точно так же жили короли Берниции, Дейры, Мерсии, Думнонии, Уэссекса, Гвинеда, Поуиса, Девона, Эссекса, Стратклайда, Лотиана, острова Векта (будущий Уайт) и прочих великих и славных королевств, которых в Британии было примерно столько же, сколько лягушек в ближайшем пруду. Были и совсем крошечные государства, вроде Гвента и Брихейниога, по сравнению с которыми даже небольшой Кент казался чем-то значительным.

— Да… — промычал Сигурд, когда его познакомили с местными обычаями. — Ну и дыра… И выпивку аж из Бордо сюда везут. И дорогая она. А с эля здешнего меня воротит уже! Вот ведь попал я.

Он вздыхал и садился в сани, чтобы ехать в гости к следующему аристократу своего государства, проживавшему в примерно таком же сарае, как и его величество, только малость поменьше. Почему он садился в сани? Да потому что коня под его стать на всем острове не нашлось, а ходить пешком королю невместно. Он будет кормиться так до поздней весны, когда придется идти в поход. Две тысячи ртов, которых он обязан содержать всю зиму, тянули его, словно камень на шее. Слава богам, пришло несколько кораблей с зерном из Аквитании, а то все стало бы совсем плохо. Пришлось бы убавлять едоков старым добрым способом. А Сигурд ужасно этого не хотел. Не видать тогда воинской удачи.

Усадьба Осреда показалась совсем скоро. Тут не Словения с ее бескрайними просторами. Здесь от пролива до западной границы королевства пятьдесят миль. У иного ярла в Норвегии земли больше. Частокол, окружавший длинный дом, крытый потемневшей соломой, приветливо распахнул свои ворота. Его величество и свита въехали в богатую усадьбу, где помимо хозяйского дома стояли жилища ближних людей, родственников и загоны для скота. И даже кузница тут своя была. Прямо сейчас оттуда доносился веселый перезвон молотов. В Кенте добрые руды и умелые кузнецы. А еще Британия славилась своими тканями. При старых императорах сукно из этих земель расходилось по всему Западу. После того как римские легионы покинули остров, многое погибло, но кое-какие остатки ремесла сохранились в городах и монастырях. Королева Леутхайд уже все узнала про это и наложила руку на пастбища и стада овец, что принадлежали еще недавно королевской семье. Она весной ткацкую мануфактуру решила ставить. Сигурд в эти материи вникать не собирался. Это женские дела. Королю-воину не к лицу заниматься таким.

— Ваше величество! — Осред коротко поклонился и сделал приглашающий жест. — Прошу вас! У меня все готово.

Ярлы пошли вместе с ним в дом, а сотню человек королевской свиты разместили на постой в хижинах крестьян-керлов, которым посчастливится кормить их положенные дни. Ну, да ничего! Пусть радуются, что не мечом даны взяли ту еду.

— Что говорят люди? — Сигурд испытующе посмотрел на своего гезита, служилого человека.

— Пока побаиваются, — поморщился Осред. — Да и немудрено. Незнакомое всегда пугает. Ничего хорошего люди не ждут. В наших местах данов хорошо знают. И как Нейстрию они грабили, знают тоже. Тут ведь до Руана рукой подать. Конунга Эйнара, батюшку твоего, боятся, как демона из преисподней.

— Да, он у меня такой, — расплылся в довольной улыбке Сигурд. — Ему уже за шестьдесят, а говорят, все еще девок портит. Орёл!

— Но есть и хорошие новости, государь, — продолжил Осред. — На саксов идти готовы все, кого я знаю. И даже сами саксы, которые в наших западных землях живут.

— Много их там? — нахмурился Сигурд, которого сложность здешнего политического устройства изрядно утомляла.

— Да больше, чем ютов, — развел руками Осред.

— Вот ведь… Ах ты ж… — задумался Сигурд, для которого всё это оказалось слишком сложно. Да и остальные ярлы пребывали в недоумении, пережевывая жареную оленину с самым озабоченным видом.

— Слушай, брат! — не выдержал Болли. — А если все саксы — трусливые дерьмоеды, то как быть с теми саксами, что в наших землях живут? Они, получается, тоже дерьмоеды? А если так, то нам сам Один велел их грабить!

— Нет, — решительно отмел его поползновения Сигурд. — Если они воевать вместе с нами пойдут, то они никакие не дерьмоеды! И грабить их мы не станем. Мы в те земли скоро пойдем, и с ними эль будем пить.

— Ну, если воевать пойдут, тогда да, — согласно затрясли бородами ярлы. — Тогда грабить никак нельзя. И как вы этот эль пьете, Осред? Дрянь ведь! Вина охота!

— Виноград в Сут-Саксе хорошо растет, — пояснил Осред. — Его монахи выращивают. Они говорят, что вино весьма способствует усердному служению господу. Ведь оно превращается в кровь Христову во время причастия!

— Ну, точно, — вздохнули ярлы. — Опять Сут-Саксе! Да когда же весна, наконец? Выпить охота, просто мочи нет!

Впрочем, несколько бочонков вина тут все-таки нашлась. Торговцы из Кента и Восточной Англии сновали туда-сюда, вывозя с острова шерсть и ткани и привозя назад аквитанское вино. Но объемы этой торговли были сейчас просто ничтожны.

Сигурд молчал. Огонь от коптящего очага разгонял промозглую ледяную сырость. Тут, на юге острова, было влажно, дождливо и ветрено, хотя и довольно тепло. И лишь наступающая зима становилась здесь временем, когда слякоть сменялась трескучими морозами, превращавшими комки грязи в подобие камня. Тогда замерзали реки, которые застывали под ледяным панцирем до самой весны. Неслыханное дело для римской Британии, когда было гораздо теплее, чем сейчас. В те благословенные времена виноград вызревал не только на юге. Он рос даже у вала Адриана, в стране пиктов, и вся эта земля пила собственное вино. Все это рассказала ему жена, которая была такая умная, что только держись! И откуда, спрашивается, девчонка из глухой тюрингской деревни столько всего знала! Удивительно даже!

Сигурд вздохнул и сделал богатырский глоток из своего кубка, наполненного элем. Зима еще даже не началась. Еще много месяцев ему придется пить эту мутную дрянь и смотреть на огонь. Ну, да ничего! Он согласен терпеть. Оно того стоит.

— Проклятая дыра! — чуть слышно прорычал Сигурд, делая еще один глоток отвратного пойла. — Ненавижу эль! Ну ничего, я наведу тут порядок! Заживем всем на зависть! Клянусь Тором и святым… кто в этих землях в чести… забыл… а! Святым Августином клянусь!

На удивление, тут оказалось совсем неплохо. Леутхайд каждый день принимала делегации купцов, ювелиров, кузнецов, ткачей и сукновалов. Кент не был совсем уж пропащим захолустьем, как это виделось ее муженьку. Здесь осталось ремесло и торговля, пусть не такая, как была еще триста лет назад. Тогда местные ткани доходили до Италии, славясь своим качеством по всему римскому миру. И именно кусок такой материи королева придирчиво мяла в пальцах, удивляясь доброй работе. Положа руку на сердце, ткани здесь делали получше, чем в Драгомирове. И намного лучше, чем делали их в Ирландии. Оттуда шла грубая дерюга для простонародья. Десяток именитых ткачей стоял полукругом рядом с королевой. Кто-то из них уже показал свою работу, а кто-то еще ждал очереди. Это были известные, уважаемые и довольно состоятельные люди. И они с любопытством смотрели на румяную девушку богатырского роста и сложения. Они не понимали, что ей могло понадобиться.

— Вот, ваше величество! — ткач Одда, из кельтского народа кантиев, гордо показал ей свою работу. — У нас на острове хорошие травы, и не слишком жарко. Поэтому овцы дают тонкое руно. Мои предки ткали со времен императора Диоклетиана, когда детям мастеров повелели наследовать ремесло отцов.

— Сейчас эти указы никому не интересны, Одда, — отмахнулась Леутхайд. — Каждый волен зарабатывать тем, чем может.

И она перешла прямо к делу.

— Мне нравится твоя работа. Я хочу открыть ткацкую мануфактуру. Пойдешь в королевские компаньоны?

— Э-э-э… — удивленно посмотрел на неё мастер. — А что это значит, ваше величество? Я и слов таких никогда не слышал.

— Это значит, — терпеливо пояснила ему Леутхайд, — что я соберу в одно место ткачей, обеспечу их шерстью, разделю работу на отрезки и назначу нам ними старшего. Он получит хорошие деньги. Для простых работ я приведу пленников. Их будет много весной. Эти люди станут трудиться за еду. Шерсть на эту мануфактуру я поставлю с собственных пастбищ. Те из вас, кто согласится, получит долю и начнёт зарабатывать вдвое больше, чем сейчас. Мои ткани поедут на Большой Торг в Новгороде. Они снова поедут в Италию и Испанию. И они, конечно же, поедут в Данию. Конунг Эйнар не откажет собственному сыну в такой малости. Только эта мануфактура сможет вывозить ткани за пределы Кента. Остальные будут продавать их здесь.

— Но ведь так выйдет куда дешевле! — опытные люди побледнели, поняв всю глубину бездны, в которую могла провалиться их жизнь. — И нам придется учить ремеслу посторонних людей! Мы же все разоримся! Мы ведь живем за счет продажи в Нейстрию и Аквитанию!

— Да-а! — сочувственно покачала головой королева. — Случается! Пойдете в батраки, почтенные, землю пахать. Или моих овец пасти.

— Да не бывало такого от века! — побагровели уважаемые люди и ушли, потрясая кулаками. — Не пойдем мы в кабалу!

Как выяснилось, они ушли только для того, чтобы вернуться на следующий день. Они приходили по одному, пряча глаза от стыда, и начинали торговаться. Пришли все до единого, не доверяя своим родственникам, друзьям и коллегам. Никто из них не хотел идти в батраки.

А еще в Кенте работали великолепные ювелиры и оружейники, уступавшие, пожалуй, только мастерам из империи. Тут не в чести были цепи толщиной в три пальца и массивные перстни. Мастера страны Кантваре делали великолепные украшения, тонкостью своей работы поражавшие непривычных людей. Многие считали Британию обиталищем полудиких варваров, и они ошибались. Здесь воин, не имевшей оружия, украшенного золотом, не мог претендовать на уважение и место в королевской дружине. Шлемы, пояса и рукояти мечей становились шедеврами ювелирного искусства. Как раз то что надо для разжиревших нобилей Словении, участников городских ополчений. Здешнее оружие там будут с руками отрывать.

— Пора приучать безвкусную знать Братиславы к прекрасному, — мурлыкала Леутхайд, любовно разглядывая шлем, покрытый золотой чеканкой почти сплошь.

Она не раз и не два забегала в княжеский музей при Университете, где бродила между римских статуй, завороженная их необыкновенной красотой. Наверное, это боги делали, — шептала она, разглядывая мраморные складки плаща Аполлона. — Не могут люди подобную красоту сотворить!

Как оказалось, могут, и мастер даже надулся от гордости, читая восхищение и детский восторг на лице своей королевы.

— Я выкуплю у тебя все, что есть, — решительно сказала она.

— Но у меня и нет больше ничего, — промямлил растерянный мастер. — Я делал этот шлем несколько месяцев и теперь ищу на него покупателя.

— Мы исправим это, — решительно сказала королева. — Я куплю его у тебя. И я куплю все, что ты сделаешь до конца апреля. После этого торговый караван тронется в путь.

— В Новгород, ваше величество? — почтительно спросил мастер.

— В саму Братиславу, — отмахнулась Леутхайд. — Там это купят быстрее и дороже. И не забудь выбить свое имя на шлеме. Пусть все знают его, как имя кузнеца Лотара.

— Я много не успею сделать, ваше величество, — почесал затылок мастер. — Работа тонкая… Пока сам шлем склепаешь… пока чеканка…

— Ты знаешь, что такое мануфактура? — вздохнула Леутхайд. — Нет? Тогда я сейчас тебе расскажу.

Так проходил день за днем, пока к ней не пожаловал сам архиепископ Гонорий, настоятель храма святого Мартина. Худощавый, с горящими глазами старик жил в Британии уже сорок лет. Его, римлянина из знатной семьи, прислал сюда еще Григорий Великий, и с тех пор здесь трудились миссионеры, воспитанные в Италии. Святой папа, что происходил из семьи Анициев, не только спас Вечный город от голода и разграбления лангобардами. Он смотрел на века вперед. Именно он приказал покупать юношей из Британии, чтобы подготовить из них первых священников для этого острова. Ведь после завоевания его англами и саксами та далекая земля вновь впала в язычество. А епископы кельтов, что там еще оставались, немногим от дикарей-германцев и отличались, настолько их богослужебные практики разнились с принятыми в Риме. Четыре десятка проповедников отправились в этот путь, и лишь Гонорий дожил до сего дня из всей миссии. Кто-то умер от старости, кто-то от болезней, а кто-то принял мученическую кончину от рук язычников. И лишь архиепископ Кантваребурга оставался силен, бодр и неутомим в своем служении Господу.

— Дочь моя! — Гонорий укоризненно протянул руку для поцелуя. — Почему я не вижу тебя на своих службах. Это ужасно, ведь ты добрая христианка. Ну… так я слышал.

— Присаживайся, отче, — радушно взмахнула рукой Леутхайд. — Я хожу на службы в храм святого Августина. А к тебе я и сама собиралась заглянуть, да все недосуг. Я жду своего духовника, он скоро прибудет. А так… Дела и заботы королевские, сам понимаешь.

— Неужели встречи с купцами и ремесленниками для тебя важнее дел божьих? — брезгливо спросил Гонорий. — Я наслышан об этих разговорах. Они весьма странные для дамы твоего положения. Впрочем, я пришел не поэтому. В нашем королевстве принят закон, запрещающий язычество. Ты знаешь об этом?

— Тот, кто его принял, убит моим мужем, — холодно ответила Леутхайд. — Нет такой силы, чтобы провести его в жизнь. Это невозможно, святой отец. Этот закон умер не родившись.

— Ты говоришь как язычница, — нахмурился епископ. — Королева Эмма и законная! — Гонорий со значением посмотрел на Леутхайд, — законная жена короля Сигурда Энсвита будут против его отмены.

— Королева Эмма поедет в Пуатье, в монастырь Святого креста, — парировала Леутхайд. — И случится это ровно в тот день, когда закончатся зимние шторма. А что касается королевы Энсвиты, то если она еще раз откроет свой маленький ротик, то ее накажут хворостиной, как напроказившего ребенка. Вы должны понимать, святой отец, что в армии моего мужа все без исключения почитают Тора и Одина. Если мы попытаемся настаивать на выполнении этого указа, то нас попросту убьют.

— Кантваре — христианская страна! — почтенный старец почти закричал. Его лицо побагровело, и во все стороны полетела слюна. — Я сорок лет трудился, чтобы настал этот великий день! Мы первые, кто запретил почитать идолов из всех королевств Британии! Ты не сможешь разрушить дело всей моей жизни! Сам папа римский Григорий послал меня сюда.

— Скажи мне, отче! — Леутхайд слегка наклонила голову набок и смотрела на беснующегося старца с легким любопытством. — Ты хочешь стать святым?

— Не мне решать такое! — с удивлением посмотрел на нее Гонорий. — Но это стало бы для меня величайшим счастьем! Пока я не считаю, что мои скромные труды достойны такой награды.

— Это легко исправить, — с милой улыбкой сказала ему Леутхайд. — Выйди из этой комнаты и подойди к стражнику. Его зовут Олаф Рыбоед. Сорви с его шеи амулет с молотом Тора и плюнь на него. А потом скажи, что Тор — языческий демон и только Иисус — истинный бог.

— За… зачем? — с ужасом посмотрел на нее Гонорий.

— Как зачем? — изумилась Леутхайд. — Затем, что это истинная правда. Разве не ее ты должен нести людям? Олаф тебя зарежет, а я на свои деньги построю церковь в твою честь! Я обещаю, тебя канонизируют очень быстро. Мы договоримся с епископами франков. Даже церковный собор для этой цели соберем. Святой великомученик Гонорий. Как тебе? Ведь ты же мечтаешь об этом!

— Я не стану этого делать, — епископ с трудом проглотил тягучую слюну. — Ты обезумела?

— Тогда прекрати врать самому себе, епископ, — жестко сказала Леутхайд. — Ты не святой подвижник, тебя ведет по жизни гордыня и жажда власти. Поэтому перестань орать, как полоумный, садись и слушай, что я тебе скажу. Первое: ты получишь новые богослужебные книги из Братиславы и будешь пользоваться только ими. Второе: в Кенте церковь не будет взимать десятину. Монахи станут трудиться и получать добровольные подношения…

— Это противоречит решениям Маконского собора! — епископ побагровел и рванул ворот рясы, ставший внезапно очень тесным. — Десятина священна! Тебя отлучат!

— Не отлучат, — отмахнулась от него Леутхайд. — Потому что решения всех этих соборов для нас с тобой уже не будут иметь никакого значения. Твоя епархия переходит под управление архиепископа Григория Братиславского.

— Я не пойду на это! — Гонорий с ужасом смотрел на Леутхайд. — Ты не заставишь меня!

— Тогда ты станешь мучеником, — мило улыбнулась королева. — Прямо сейчас. Весь мир узнает, как ты посрамил языческого демона и погиб за это. Олаф!

— Не надо! — белыми от ужаса губами прошептал Гонорий. — Не надо! Мы же разумные люди! Мы можем договориться.

Епископ вышел из королевских покоев на подгибающихся ногах, а Леутхайд смотрела ему вслед тяжелым взглядом. Ее губы шевелились.

— Морана, высшая справедливость! Взываю к тебе! Я совершила плохой поступок, но он пойдет во благо моей стране! — шептала она, вспоминая вспышку пламени в подземелье Черного города. — Мы не станем подчиняться королям-франкам и папам в далеком Риме. Этот старик затянул бы нас в свое болото. Он лжец и лицемер. Он не может служить милосердному господу. Не станет сын божий, что пошел за наши грехи на смерть, требовать десятую часть доходов у тех, чьи дети умирают от голода! Как хорошо, что владыка Григорий уже отпустил мне этот грех.

— Королева! — могучий дан с тщательно расчесанной бородой ввалился в комнату, волоча за собой верещавшего от ужаса Гонория. — Так что, жреца резать или нет? Он обгадился уже, а я все твоей команды жду. Воняет ведь! Уже мочи никакой нет терпеть!

— Не нужно его резать, — махнула рукой Леутхайд, которая дала страже довольно расплывчатые распоряжения. Она не знала, чем закончится этот разговор. — Проводи почтенного епископа до дома. Видишь, ему стало нехорошо.

Леутхайд поморщилась. То, что она сделала, было ужасно, но выхода у нее не оставалось. Церковь Востока получала десятину с доходов правителей, а тут, на Западе, прелаты начинали забирать ее и у крестьян тоже. И это на многие столетия ляжет тяжким бременем на экономику Европы, а закончится кровью Реформации и религиозных войн. Лейтхайд встала и пошла на кухню. Она даже не догадывалась, что только что спасла миллионы жизней.

Декабрь 640 года. Ратисбона. Королевство Бавария.

Княжеский поезд в этот раз оказался необыкновенно многолюдным. Помимо государя с охраной, как бывало обычно, сегодня приехали княгини Людмила и Милица, а также взвод Сиротской сотни для услуг в дороге, и Иржи, лекарь-недоучка оттуда же. Вот таким вот незатейливым способом великий князь вновь собрал своих детей. Он хотел, чтобы они познакомились, наконец, с юным племянником.

Старые стены римского лагеря, что приняли в себя жителей Ратисбоны, становились уже очень тесны для растущего города. Все больше и больше людей селилось теперь в посаде, не опасаясь нападений. Венды вели себя тихо, а тюринги — еще тише. Тут не лангобардская граница, люди спокойно живут.

Изменились и улицы города. Еще покойный Гарибальд запретил водить свиней в пределах стен, а Теодон после очередного пожара велел новые дома в ровные линии построить, разбив прямые, словно копье, улицы. Получилось довольно симпатично. Да и воняло теперь не в пример меньше. Не то, что при покойном герцоге.

Королевский дворец был все тем же «длинным домом», в котором живут германцы, только из крыши его торчали теперь печные трубы. Королева Умила в копоти категорически жить не желала и, пока растут стены нового дворца, изо всех сил пыталась благоустроить старый. Впрочем, у нее это получалось плохо. Огромный пиршественный зал с очагом и несколько небольших комнат, увешанных коврами. Вот и все обиталище королевской семьи.

— Умила, деточка! — обе княгини обнимали баварскую королеву, которая за эти годы из скромной и довольно тихой девчонки с мечтательным взглядом превратилась во властную молодую женщину. Княжна Видна тоже с восторженным визгом полезла обниматься с сестрой.

— А Кий где? — Умила растерянно повела взглядом по комнате.

— На посту стоит, — заговорщицки подмигнула ей мать. — Прямо за твоей дверью. Вот сменится и увидитесь.

— Сестрица! — Берислав поцеловал Умилу в щеку. — Где мой племянник Гарибальд! Ух, какой богатырь!

Как же ему не хватало ее все это время! У него всего один друг — Арни, но разве можно сравнить неотесанного тюринга с умной и начитанной сестрой. А ведь она похорошела, — подумал он, глядя на нее как-то по-новому. Не как мама, конечно, стала, но очень мила. Прибавила кое-где обабившись, и навсегда потеряла свой дурацкий, наивный взгляд. Ей пришлось здесь очень быстро повзрослеть.

Самослав тоже разглядывал дочь с удивлением. Умила и впрямь превратилась из примерной тихони в настоящую женщину, хозяйку в своем доме. Затейливо уложенные косы стоили служанкам не одного часа забот. Умила, которая обычно ходила с распущенными волосами, явно готовилась к приезду родителей. Она не любила одеваться ярко. Ее длинное шелковое платье с глухим воротом в Братиславе показалось бы слишком скромным. Там законодательницей мод считалась княгиня Мария, а ее наряды всегда были весьма смелы. Настолько, что даже владыка Григорий их осуждает, ибо искушение диавольское те наряды.

— Как у тебя с ней? Слухи всякие до меня доходят… — едва слышно спросил Самослав у зятя, который стоял рядом и восторженно разглядывал усыпанный камнями кинжал. Князь не изменял себе, и еще ни разу не приезжал к Теодону без подарка, каждый раз находя возможность удивить его. Король с трудом оторвал взгляд от богатой отделки ножен, которые только что не обнюхал, и махнул рукой.

— Да ничего все. Я уже и привык. Она же не девка какая, а самого великого князя дочь! А так… Хорошо живем. Королева как пчела работает, тесть. Я и не знаю, что делал бы без нее. Графы и казначеи как шелковые ходят. Курицу украсть, и то боятся. Не хотят на виселицу, как прошлый камерарий…

— Умила приказала человека казнить? — несказанно удивился Самослав. — Ты сейчас о моей дочери говоришь или уже успел вторую жену взять?

— Я вторую жену нипочем не возьму, — покачал кудлатой головой Теодон. — Не стану обижать ее. Золото ведь, а не баба. А что не слишком люб я ей, так что ж теперь… Какой есть. Есть и поважнее постельных утех заботы. Для постели у меня служанки имеются.

— Я поговорю с ней, — поморщился Самослав, которому такой поворот дел решительно не понравился. Король Теодон открыл было рот, чтобы ответить, но тут за дверью раздался шум. Князь прислушался.

— Гля, Керт, какой воин стоит! Гладкий, как девка! Гы-гы-гы!

— Хорош! Был бы он девкой, я бы такой присунул! — добавил невидимый товарищ.

— Был бы ты мужиком, я бы тебе печень вырезал, — раздался юный голос за дверью, — Валите отсюда, пока я добрый. Я княжий муж при исполнении. Мне деревенщину отпинать — милое дело. Да только на посту я, нельзя мне.

— Это ты мне печень вырежешь? — раздался насмешливый голос. — Керт, а по-моему, это девка! Давай-ка проверим!

— Давай! Ух ты, мой сладкий…

— А-а-а!!! Ты чего творишь, щенок!

— Твою мать! — заревел князь и бросился в коридор, пинком распахнув дверь.

Он опоздал. Один воин уже валялся на полу, зажимая широкую рану на животе, а второй лежал на пузе, а к его горлу княжич Кий прижал нож и уже собирался сделать последнее движение. На лице мальчишки было написано истинное наслаждение происходящим.

— Замри! — крикнул князь. — Не смей!

— Да чтоб я сдох, — изумленно почесал затылок Теодон. — Да как же вы так обделаться могли, парни? Он же пацан совсем!

— Да я и не понял ничего, государь, — прохрипел воин, лежавший на земле. — Керту брюхо распорол, гаденыш, а мне сухожилие подсек у пятки. Я и упал. Он юркий, как хорек.

— Я в своем праве, — упрямо ответил Кий. — Параграф пятый устава. Нападение на часового при исполнении. За то смерть полагается. Дозволь, княже, я свой долг исполню.

— Отпусти его и иди к сестре, — сурово зыркнул на сына Самослав. — Да что ж ты за человек такой! Даже здесь драку устроил!

— Они первые начали, — упрямо посмотрел на отца Кий.

— Эти воины не ждали нападения, — укоризненно покачал головой князь. — Они бы тебя в землю втоптали.

— Я что, совсем дурак, по-твоему? — обоснованно обиделся Кий. — А как еще мне на них надо было нападать? Они же больше меня в два раза. Конечно, я ударил, когда они не ждали. Я же не берсерк нурманский, с головой дружу еще.

— Комнату мне приготовьте, — Берислав подошел к одному воину, а потом к другому. — Мне нужна кипяченая вода и сундук с принадлежностями. Он в обозе. Там шовный материал в банке со спиртом, иглы и гипс. Сухожилие сошью точно, а рану в живот надо смотреть. Запаха кала вроде нет. Может, и выживет.

— Вот ведь повезло мне с родней. Один режет, второй шьет, — бурчал Теодон, глядя, как красивый, словно ангел, мальчишка целует в щеку его жену. В глазах Кия еще пробегали сполохи адского пламени, и даже отсюда король чувствовал беспощадную, злую энергию юного воина.

— Ведь зарезал бы и не поморщился, — сказал он так, чтобы никто не слышал, кроме князя. — И ему ведь нравится это. Как ты, тесть, такого зверя в узде удержишь? Он же не всегда мальцом будет. Этот начнет кровь лить, словно водицу.

— Да всю голову уже сломал, — поморщился Самослав. — Уж на что Святослав отчаянный рос, но у этого и вовсе одна война на уме.

— Мальчик мой! — закудахтала Людмила. — Ну зачем ты опять в драку полез?

— Я, мать, обиды никому не прощу, — упрямо посмотрел на нее Кий. — Пусть за языком следят, козьи выкидыши.

— Кий! — всплеснула руками княгиня. — Что за слова такие?

— Нас так взводный называет, — пожал плечами Кий. — Ему можно, а мне нельзя, что ли? И вообще, мать, не лезла бы ты в мужские дела, а?

— Подойди ко мне! — резко сказал князь, а когда Кий подошел к нему, раздельно произнес. — Матери дерзить не смей! Если еще раз сцепишься тут с кем-нибудь, не обижайся. Закончишь сотню и положенные пятнадцать лет будешь в Альпах сигнальную башню охранять. Обещаю.

— А если они сами? — глянул исподлобья Кий.

— Особенно если они сами, — многообещающе сказал князь. — Как сегодня. Имей в виду, я все слышал. Это только для всех остальных те воины виновны. Я-то знаю, кто это устроил. Ты меня хорошо понял?

— Понял, — хмуро ответил мальчишка и ударил кулаком в грудь. — Разреши идти, княже!

— Свободен, — кивнул Самослав, а когда сын отошел, вздохнул. — Вот ведь отморозок растет. И куда же применить твою силушку, сынок? Ведь сожжешь всю страну, если на тебя узду не надеть!

Впрочем, они приехали не только ради встречи с дочерью. Одна из комнат, где коптящий очаг по приказу королевы заменили на печь, закрыла свои двери за великим князем и его зятем.

— Не надоело в этом сарае жить? — Самослав оглядел почерневшие деревянные стены, увешанные для тепла гобеленами и коврами. Пол, впрочем, остался земляной, убитый ногами до состояния камня. Королевская чета решила не заморачиваться с ремонтом дома, который видел еще Агилульфа, прадеда текущего правителя.

— Да я как-то и не задумывался над этим, — пожал могучими плечами Теодон. — Я же родился здесь. Каждый сучок на стене знаком. А теперь вот тоже захотел жить, как ты. Король я, или не король, в конце концов. Через пару лет достроимся, тогда и позову на новоселье.

— Правильно, — кивнул Самослав, открывая зеленоватую бутыль. — Десять лет выдержки! Никто еще не пробовал, даже владыка Григорий. Из самой первой партии. Сам не понимаю, как не выпили еще.

— Ух-х! — вдохнул аромат Теодон.

— Подержи в руке, пусть согреется, — посоветовал тесть. — А потом пей небольшими глотками и на языке покатай. Интересный букет должен был получиться.

— Сложно все как, — хмыкнул Теодон, но совету внял и сжал кубок своей лапищей. — Хорошо! — зажмурился он, сделав крохотный глоток. — Будто жидкого солнца хлебнул! Если это владыка Григорий сотворил, я хоть завтра крещусь! Меня жена давно подбивает.

— Не спеши, — поднял ладонь перед собой Самослав. — Ты же в карты играешь?

— В дурака все больше, — покраснел Теодон. — И то по пьяному делу. На преферанс мне терпежу не хватает.

— Не спеши креститься, — продолжил князь. — Это самый большой козырь в твоей колоде. Не трать его из какой-то выпивки.

— Ты думаешь, получится за это дело что-то серьезное сторговать? — сразу ухватил его мысль зять.

— Даже не сомневайся, — кивнул Самослав и тоже сделал глоток. — Очень, очень неплохо! Не ожидал даже! Вот ведь владыка! Тут еще одно дело есть, Теодон…

— Какое? — внимательно посмотрел на тестя король.

— Мне весной войско понадобится… — Самослав в задумчивости катал кубок в руках. — Я легионы уведу на юг. Там большие дела начинаются. Я прошу тебя южную границу прикрыть. Боюсь нападения лангобардов. Король Ротари только и ждет, когда мы какую-нибудь глупость сделаем. А армия у него не слабее моей будет. Если всю силу разом двинет, кровью умоемся. Разорит все, кроме крупных городов.

— А тебе зачем на юг надо? — подозрительно спросил Теодон. — Не то императора пощупать решил?

— Не совсем, — с каменным лицом ответил Самослав. — Так что, поможешь? Ты и твои кузены-герцоги, которые сейчас королю Ротари служат.

— Помогу, — кивнул Теодон. — И с братьями поговорю. Но и ты мне помоги. Совет твой нужен.

— Спрашивай, — милостиво кивнул Самослав.

— Как мне с женой наладить все? — смущенно произнес король. — У меня ведь такой бабы никогда не было. Она же как богиня, понимаешь? А я словно глупый хуторянин рядом с ней. Она такие вещи знает, о каких я и не слышал никогда. Да я и читать не обучен. Откуда мне это знать?

В глазах здоровяка была написана такая мольба и надежда, что князь даже вздохнул. Он налил еще и внимательно посмотрел на зятя.

— Давай начнем с простого, Теодон. Когда ты в последний раз был в бане?

— Да пару недель назад точно был, — Теодон наморщил лоб в умственном усилии. — Думаешь, в этом все дело? Есть у меня такая штуковина. Умила велела построить. Римские термы мы ведь давно уже на кирпичи разобрали. А я еще думаю: и чего это моя жена туда каждый день таскается? Может, поэтому от нее так пахнет приятно? Хм-м…

— Мы, батюшка, Правду приняли на съезде знати!

Умила была похожа на примерную ученицу, отвечающую свой урок. Она выглядела уверенной в себе, но в глубине ее глаз Самослав видел тяжелую усталость и непроходящую тоску. Его дочери было плохо.

— Монету начали бить, — продолжила Умила. — Меры веса привели к тому стандарту, что в Братиславе хранится. За воровские гири штраф такой, что вовек не расплатиться. Дороги от разбойников почистили. Пару острогов сложили на альпийских перевалах…

— Как ты живешь? — перебил ее Самослав. — Я знаю, что ты у меня умница. Но что у тебя в доме творится, дочь? Почему муж в твою спальню раз в восемь недель попасть может. Ты жена его, и он любит тебя.

— Это так называется? — исподлобья взглянула на него Умила и разрыдалась.

— Ну что ты, маленькая! — Самослав обнял дочь и начал гладить ее по вздрагивающим плечам. — Любит. Как может, так и любит.

— Он мужлан, отец, — княжна заговорила сумбурно, всхлипывая через слово. — Он дикарь! За что мне это? Я знаю, что женская доля пойти за того, за кого родители скажут. Но он… Он ко мне приходит пьяный! От него брагой разит и потом. Не могу я так! Мне противно. Я свой долг выполнила! Я сына крепкого родила. Я работаю, как все твои приказы вместе взятые! Неужели я простого покоя не заслужила? Почему маме ты достался, а мне — он? Почему так?

— Маме тоже несладко приходится, — ответил Самослав, прижимая себе плачущую дочь. Все, что накопила его девочка за это время, было выплеснуто в один миг.

— Да как его с тобой сравнить можно? — Умила подняла на него залитые слезами глаза. — Он же… Он же…

— Да отличный он муж, — перебил ее Самослав. — Просто сын своего времени.

Он сказал это и осекся. Надо же было такое ляпнуть! Да еще и при дочери, обладавшей наблюдательностью и острым умом.

— Что? — Умила даже плакать перестала. — Что ты сказал? Своего времени? А человек какого времени ты, отец? Я ни в одной книге про такого, как ты, не читала. Разве что Ромул… Так царство его было с эту комнату размером, а сам он власть с Титом Тацием разделил. У всех владык, создавших империи, знатные отцы имелись. И у Хлодвига, и у Александра, и у Кира Великого… Никто и никогда еще подобную державу на пустом месте не собирал. И ведь не у меня одной такие вопросы возникают.

— У кого же еще? — по спине Самослава пробежал холодок.

— У Берислава тоже, — ответила дочь. — И у владыки Григория. Он считает, что ты господом богом послан на грешную землю, чтобы спасти род людской от погибели. Он говорит, что не надо тех дурней слушать, которые тебя колдуном считают. От самого господа нашего тебе великое разумение дано. Владыка сказал мне, что ты истинный свет несешь, хоть и язычник еще.

— Глупо, правда? — широко улыбнулся Самослав. — Язычник, и свет несет! Смешно!

— Прости, отец, — снова прижалась к нему Умила. — Правда, глупость какую-то говорю. Не обращай внимания. Я просто устала. Гарибальд беспокойный такой! И у нянек на руках совсем спать не хочет. Ты привез то, что я просила?

— Да! — Самослав полез в карман, откуда достал небольшую коробочку.

— Я же просто рубль имела в виду! — воскликнула Умила, вынимая оттуда медальон на цепочке. Король Теодон, портрет которого в прошлый визит в Братиславу тайком нарисовал мастер Хейно, смотрел на нее, как живой. Гордый, упрямый взгляд воина и окладистая борода удались особенно хорошо. Хейно умел схватить главное в человеке и перенести это в мертвый металл, вдохнув в него душу.

— Надень и носи, — усмехнулся Самослав. — Это работает. Я по себе знаю. А что касается Теодона… Ну почему бы тебе самой не заняться его воспитанием. Чего в баню одна ходишь? Он тебе спинку с удовольствием потрет. И пахнуть от него после этого будут куда лучше.

— Батюшка! — вспыхнула Умила румянцем. — Да как не стыдно говорить такое! Хотя… И матушка сказала мне то же самое.

— А еще что сказала? — развеселился князь. — У мамы на этот случай хорошая присказка есть. Она ее всем бабам говорит, у кого с мужьями нелады.

— Хвали почаще, давай получше и корми посытнее, — прошептала пунцовая от стыда Умила, но плакать перестала. — Она ведь мне и раньше это говорила, а я не слушала.

Самослав снова прижал дочь к себе, чувствуя ее ровное дыхание. Она почти уже успокоилась.

— Мне так вас не хватает! — едва слышно сказала Умила. — Тебя, мамы, бабули, Берислава, и даже Кия. Какой он все-таки шалун растет. Ну, никакого сладу с ним нет. Все бы ему драться. Видна такая большая стала… Я так вас всех люблю! Я только здесь это поняла.

— Все будет хорошо, доченька, — Самослав гладил по спине королеву баварскую, а из глубин памяти вынырнула дурацкая фраза: еще никогда Штирлиц не был так близок к провалу.

А ведь у него, оказывается, есть одна большая проблема. В свете надвигающихся событий, репутация колдуна — это последнее, что ему сейчас нужно. Есть люди, которые расшатывают христиан, смущая умы. Надо умерить пыл и отложить кое-какие перспективные проекты, слишком сильно обгоняющие время. Отложить до поры. У него сейчас есть дела поважнее. Например, Италия…

Декабрь 640 года. Салона. Далмация. (В настоящее время — Сплит, Хорватия)

Валерий с любопытством крутил головой по сторонам. Он читал про Диоклетиана и его дворец, но и подумать не мог, что тот все еще стоит во всей своей красе. Правда, эта краса не была первозданной. Дворец сильно пострадал при набеге гуннов, и его восстановили при Юстиниане. Гигантская вилла, которую благоразумный император превратил в настоящую крепость, уцелела чудом и попечениями здешнего герцога, который казнил на месте любую сволочь, которая пробовала сломать что-нибудь здесь для того, чтобы построить очередной свинарник. Обычное дело в это время. Рядом с развалинами римского города строилось новое поселение, которое использовало величественные руины как каменоломни. Так исчезала Италия прямо на глазах ее жителей. Так исчезал Рим… А тут все осталось почти что в целости, потому что за это вешали.

Дворец правителя Далмации стал небольшим городком, в котором жили сотни людей. Тут поселились слуги герцогской четы и воины из ближней дружины. Германцы, которых Виттерих привел еще из Бургундии, взяли за себя местных женщин, римлянок по большей части, и понемногу сами перешли на далматинский диалект латыни. А как иначе общаться с окружающими и между собой? Ведь даже говоры готов и саксов отличаются настолько, что едва понятны собеседнику.

Валерий с жадным любопытством впитывал в себя новые впечатления. На удивление, жизнь в королевствах варваров оказалась организована проще, понятнее и справедливей, чем в землях василевса, да продлятся его годы. Ведь не случайно римляне толпами бежали под крыло к Аттиле, который покровительствовал торговле и ремеслу. А когда послы императора задавали своим бывшим согражданам обоснованные вопросы, те крутили фигу перед их носом и припоминали непомерные налоги, взятки чиновников и беспредел откупщиков, снимавших с людей последние портки.

Местной знати нужно было куда меньше, чем избалованным римским патрициям, сохранившим свои богатства на Востоке империи. Герцогиня ходила по улице одна, никого не опасаясь, а наследник Виттерих младший бегал в толпе чумазых мальчишек, с упоением бросавших камни в глиняный горшок. По нему и понять нельзя, что он сын повелителя земель на месяц пути. Да и к самому герцогу можно было зайти запросто. Стражник у входа только поинтересуется лениво, кто ты и зачем пришел.

Валерий прибыл в Салону потому, что именно отсюда начнется его путь. Отсюда весной двинутся корабли, которые выплеснут на многострадальную землю Италии новые орды варваров. А еще с Валерием прибыл купец Ицхак, который все больше молчал и думал о чем-то своем, одобрительно поглядывая со стены на все новые и новые отряды словен, подходивших к Салоне и разбивавших лагеря в ее окрестностях. Он поначалу с большим сомнением оценивал предстоящую авантюру, но теперь его сомнения рассеивались на глазах. Деньги иудейской диаспоры Тергестума вернутся с прибылью, ведь силы тут собирались очень внушительные. Посланники герцога дошли до окрестностей Коринфа, Спарты и Афин, густо заселенных словенским народом. Это были совсем не те люди, что пришли в Грецию два поколения назад. Те были дикарями, вооруженными дротиками с костяными наконечниками. А эти бились копьями в правильном строю, укрытые щитами. И они так лихо колотили войска ромеев, что опустошили Элладу дотла. По крайней мере, многострадальные Афины ограбили уже раза три. И манганы, камнеметные машины, тоже первыми стали делать именно славяне, научившись этому неведомо у кого. А может, и сами придумали, применив смекалку, присущую всем дикарям.

— Какое, однако, большое войско собирается для того, чтобы отвоевать твои имения, — хмыкнул Ицхак, поглядывая на Валерия со все большим интересом. — И для того, чтобы ты осуществил свою месть. Зачем ты ввязался в это?

— Я хочу спасти Рим, — пожал плечами парень. — Он гибнет, а его жители сами становятся варварами, пока варвары строят новый Рим в своих землях. Мне больно от этого.

— Cursus honorum. Родовое стремление, свойственное каждому патрицию, — понимающе кивнул Ицхак. — Такие как ты, творят страшные преступления и не испытывают раскаяния из-за этого. Ведь высокая цель искупает всё.

— Я не вижу ничего плохого в высокой цели, Ицхак, — удивленно посмотрел на него Валерий. — Скажи, а что ведет по жизни тебя?

— Осторожность, — хмыкнул Ицхак. — Меня ведет по жизни осторожность. Я деловой человек, и никогда не полезу туда, где могу сложить свою голову. Ни одна идея не стоит того, чтобы умереть за нее.

— А вера в господа? — с любопытством посмотрел на него Валерий.

— Кроме веры в господа, — серьезно кивнул Ицхак. — Я верю так, как завещали мне отец и дед. И никакие постановления императоров и патриархов не могут этого изменить.

— А еще ты веришь в деньги, — поддел его Валерий. — Веришь в них так же, как твой отец и дед.

— Я верю в силу денег, — снова согласился Ицхак, — но я не обожествляю их. Корыстолюбие — грех, поэтому деньги для меня всего лишь инструмент, ведущий к цели.

— А какова твоя цель? — не на шутку заинтересовался Валерий.

— Моя цель — безопасность, — пояснил купец. — Я хочу, чтобы моя семья жила достойно и не опасалась того, что набег варваров или прихоть вельможи лишит ее всего. И деньги для этого необходимы как воздух. Я могу уехать в Газу или Кесарию. Могу уехать в Испанию или Галлию. С деньгами я всегда смогу договориться с теми, кто имеет власть, и жить в безопасности.

— Ты можешь договориться со всеми? — прищурился Валерий.

— Нет, — покачал головой Ицхак. — Есть владыки, которые не являются хозяевами своего слова. Например, император Ираклий. Он лжец и мздоимец. Причем худший из всех. Он берет деньги и не исполняет обещанное. Так он обошелся с моим народом. Он разорил нас поборами, затем взял богатые дары за то, что мы будем свободно исповедовать свою веру, а потом обманул, как нечистый на руку лавочник. Он изгнал нас из Иерусалима, нашего священного города. Император плюнул в наши души! Он гнусный лжец, поэтому господь покарал его. Он потерял две трети своих земель, и совсем скоро отдаст вашему дьяволу свою черную душу.

— Это же император! — Валерий даже задохнулся от возмущения. — Повелитель мира! Ты не смеешь так говорить о нем!

— Еще как смею, — с кривой ухмылкой ответил Ицхак. — Как деловой партнер, он — полное дерьмо. Не сравнить с его светлостями Виттерихом и Само. Эти мужи — истинные хозяева своему слову. Хотя… Кто знает, что случится завтра, и каковы будут их сыновья. Так скажи мне честно, парень, зачем ты лезешь в это дело? Я не слишком доверяю тем, чьи мотивы мне непонятны. Ты рассказываешь мне про величие Рима, и у тебя горят глаза. Но ведь и для себя ты хочешь получить что-то. И получить немало. Ведь так?

— Конечно, хочу, — решительно кивнул Валерий. — Жизнь любого патриция держится на четырех столпах: знатное происхождение, роскошный образ жизни, наличие собственной земли, patrimonio, и достоинство знатного человека, dignitas. И что из этого есть у меня? Только происхождение! А мое достоинство втаптывают в грязь все кому не лень. Мое лицо не успевает заживать, как по нему снова ходят кулаки варваров.

— Что же, — с удовлетворением ответил Ицхак. — Как видишь, и тут все упирается в деньги. А то заладил… Величие Рима, величие Рима… А я, между прочим, большие средства вкладываю в это дело. Я не люблю вести дела с малахольными юношами, даже если один очень уважаемый мной властитель открыто намекнул, что этот юноша работает на него. Но не будем об этом. Полагаю, это страшная тайна, о которой догадается любой ребенок, как только нога первого же воина ступит на землю Италии.

— Я должен вернуть величие своему роду, — с горячностью продолжил Валерий. — Разве это плохо? Аниции и Кейонии правят Римом как своим поместьем…

— Ну чем ты хуже? — с усмешкой продолжил за него Ицхак. — Ты же это хотел сказать? Еще и гордыня… Да, юноша, такие как ты начинают войны из высоких побуждений, а заканчивается все так же, как и всегда. Грабеж, насилие и обездоленные люди. И все ради того, чтобы твое достоинство патриция не потерпело ущерба. А ведь никаких римлян уже давно нет. Настоящие римляне живут в Константинополе![27]

— Да как ты смеешь! Зачем ты все это говоришь мне? — Валерий от досады даже прикусил губу. — Ты, у которого нет ни чести, ни родины. Ты, который живет там, где задница в тепле.

— Я говорю это затем, чтобы расставить все по своим местам, — пожал плечами Ицхак. — Ты смотришь на меня, как на дерьмо, потому что в своих мечтах уже завернулся в римскую тогу, которую давно никто не носит. Ты — небожитель-патриций, а я — презренный иудей-ростовщик. Я — пыль под твоими ногами, жалкое ничтожество. Только между нами нет разницы, парень. И ты, и я виновны в будущих бедах тысяч людей. Только я честен и говорю прямо, что так зарабатываю на жизнь. Я не прикрываюсь, подобно тебе, лицемерными словечками. Ты жаждешь золота и власти. Ты хочешь видеть страх в глазах мужей и желание в глазах женщин. Ты хочешь купаться в этих чувствах и готов ради этого бросить в огонь тысячи жизней. Посмотри вниз! — купец ткнул в сторону словенского лагеря. — Многие из них умрут ради твоих виноградников. Так что перестань корчить из себя святошу и сотри со своей римской рожи это высокомерное выражение. Ты ничем не лучше меня.

— Да… Да… Да пошел ты!

Валерий пошел багровыми пятнами, резко повернулся и сбежал вниз. Ему было стыдно, его душила злоба и гнев. А еще он отдавал себе отчет в том, что этот купец с крючковатым носом, проживший непростую жизнь, прав в каждом своем слове. Он, благородный Валерий, чья родословная уходит во тьму веков, именно таков, как его только что описали. Он бросит в топку войны тысячи незнакомых ему людей, чтобы увидеть уважение в глазах своих проклятых родственников, все достоинство которых заключалось в том, что они сохранили латифундии в Африке и на Сицилии. Они, распухшие от золота, не будут больше смотреть на него с презрением. Он еще увидит страх в их глазах. И если кому-то суждено ради этого погибнуть, значит, так тому и быть. Ему плевать на это.

Валерий решительно пошел в сторону герцогского дворца. Орды склавинов, которые пришли на три месяца раньше срока, привели к огромному перерасходу средств. Ведь, согласно договору, их должны кормить до самого конца войны. И, как водится в таких случаях, склавины сделали вид, что не понимают латыни и не отличают декабрь от марта. Они пришли сюда, чтобы снять бремя со своих семей. А это значит, что как минимум еще один огромный зерновоз нужно пригонять из Египта каждый месяц, чтобы прокормить эту ненасытную орду.

— Ваша светлость! — Валерий коротко поклонился Виттериху, который восседал в зале, окруженный римскими статуями. Кое-где в нишах зияли прорехи, делая величие бывшей императорской трапезной несколько неполным. Впрочем, купол над головой герцога, расписанный фресками весьма фривольного содержания, остался в целости и сохранности. Туда не добрались ни гунны, ни местные крестьяне, которые пережгли половину статуй на известь. Герцогиня все порывалась замазать эту срамоту, но Виттерих, который обычно уступал своей жене, в этот раз молча поднес к ее носу кулак, и той пришлось смириться с желанием мужа сохранить античное наследие.

— А, заходи! — приветливо махнул рукой Виттерих. — Вино будешь?

— Я насчет денег, ваша светлость, — решительно сказал Валерий. — Ко мне подошел ваш слуга и требует триста солидов за зерно! И это только на этот месяц!

— Воины хотят есть, — непонимающе посмотрел на него Виттерих. — А я не хочу, чтобы они грабили моих крестьян. Поэтому их надо кормить. Ты что, не знал, что люди хотят есть каждый день? Странно! На вид ты вроде бы неглуп.

— Но они же должны были прийти в начале весны, — сделал робкую попытку Валерий. — Зачем они пришли сейчас?

— Чтобы не тратить свою еду, конечно, — пожал плечами герцог. — Так все наемники делают. Или ты хочешь, чтобы они ушли?

— Пожалуй, нет, — сдался Валерий. — Не хочу.

— Тогда подписывай вексель, и пусть твой иудей занесет моему казначею три сотни, — герцог одним махом влил в себя полкубка вина.

— А кто ваш казначей? — поинтересовался Валерий.

— Моя жена, конечно, — непонимающе посмотрел на него герцог и налил себе снова. — Кому я еще свои деньги доверю? У меня был как-то камерарий из римлян, да только его пришлось повесить. Ты ведь тоже в герцоги метишь, так мотай на ус. Ставишь камерария, а через год отдаешь его палачу. Тот выясняет, что твой казначей — вор. Ты конфискуешь его добро, а самого суешь в петлю. Так очень неплохо заработать можно, только потом в казначеи почему-то никто идти не хочет.

— Я понял, ваша светлость, — промямлил Валерий, которого слегка покоробил такой откровенный цинизм.

— Ничего, — с жалостью посмотрел на него Виттерих, который сделал еще один богатырский глоток. — Это пройдет. Вот когда у тебя на шее повиснет сотен пять парней, которые работать не умеют, зато умеют делать людям больно, ты сразу по-другому запоешь. Как увидишь в глазах голодных воинов, что они тебя сейчас на копья поднимут, так все дерьмо из головы само собой улетучивается. Я бы даже сказал, просветление в голове наступает.

— Я пойду, ваша светлость? — поинтересовался Валерий, который понял, что ему еще предстоит узнать очень много нового об этой жизни. В его книгах об этом не было сказано ни слова. Там все было описано как-то… слишком возвышенно, что ли…

— Иди, — милостиво кивнул герцог. — И про золото не забудь.

Валерий вышел, а Виттерих довольно сощурился, глядя на роскошную мозаику, что местами сохранилась на стенах. Мозаика потеряла часть своих камушков в огне предыдущих веков, но все еще оставалась необыкновенно хороша. И бабы голые на ней присутствуют, что немаловажно… Затейник был император, любитель выращивать капусту. Виттерих гаркнул.

— Баддо! Иди сюда!

Виттерих прислушался к крикам, плачу и звукам пощечин, гулким эхом несущимся по дворцу, и понял, что придется подождать. Он не имел привычки лезть в женские дела. Гостей в доме не было уже с неделю, а соль и перец убавились вполовину. Герцогиня, которая отчитывала кухарку в паре покоев от него, пришла небыстро. Разговор получился весьма неприятным, и Баддо все еще была зла. Густые соломенные волосы, собранные в подобие прически драгоценным гребнем, падали на спину непослушной волной. Она двигалась тяжело, ведь ей предстояло рожать через месяц с небольшим. Но, тем не менее, связка ключей висела на своем месте, на поясе, и она не доверяла их никому, даже собственному мужу.

— Ицхак три сотни золотых принесет, — сообщил ей Виттерих. — Прими.

— С какой бы это радости он их принес? — подозрительно посмотрела на него Баддо и дунула, убрав челку со лба. — Знаю я этого Ицхака. Из него медного гроша не выбить.

— Я зерно от податей пристроил по хорошей цене, — похвалился Виттерих, который вознаградил себя за этот подвиг еще одним кубком вина.

— Ну, надо же!

Баддо с уважением посмотрела на него. Муж явно вырос в ее глазах. Жизнерадостный гуляка, у которого золото уходило сквозь пальцы, словно вода, постепенно превращался в рачительного хозяина. Впрочем, она очень много трудилась, чтобы это чудо, наконец-то, произошло.

— Значит, война еще не началась, а денежки в нашу казну уже потекли? — уточнила герцогиня. — Ты заказал в Словении рубахи и плащи для наемников-вендов?

— Ага! — счастливо улыбнулся Виттерих. — И хорошую цену сторговал.

— Неужто, и мы заживем, как люди! — Баддо присела рядом и подперла кулаком щеку. — Как вспомню братиславских княгинь, так прямо зависть меня съедает. Они-то уж точно ключниц и кухарок по щекам не бьют и на девятом месяце припасы по подвалам не пересчитывают. Э-эх!

— Ну, ты сравнила! — фыркнул Виттерих. — Там соляные копи, железо и серебро. Там если и украдут чего, князь даже и не заметит. А у нас с тобой что? Далмация разоренная? Поэтому, душа моя, я буду воевать, а ты — лазать по подвалам, пересчитывать мешки с зерном и колотить кухарок. Мы на этой войне очень неплохо заработаем, Баддо. Я прямо печенкой чую! Батистовые портянки носить будем!

— Да тьфу на тебя, охальник! — в притворном ужасе замахала руками герцогиня. — Словеса колдовские в нашем доме произносишь! Святой отец епитимью суровую на тебя наложит!

Впрочем, в глазах Баддо горела жаркая надежда. Ей очень хотелось пожить по-человечески и выглядеть хотя бы на мизинец так, как эти задаваки из Братиславы. Баддо вздохнула и тяжело поднялась из-за стола. Ее разговор с кухаркой еще не закончен…

В то же самое время. Декабрь 640 года. Окрестности Арора (современный г. Рохри, провинция Синд, Пакистан).

Армия эмира Синда пришла к Арору как раз в тот момент, когда царь Чач вышел с войском, что собрал в северных землях. Знающие люди углядели в его рядах пенджабцев из Мултана и отряды тяжелой кавалерии раджпутов, живших за великой пустыней Тар. Лучшие воины этой земли, которые с раннего детства не знают ничего, кроме войны. Они сменили пышные тюрбаны на роскошные шлемы, а своих коней укрыли попоной, расшитой железными пластинами. А еще раджпуты никогда не сдавались, предпочитая славную смерть позору поражения. Да-а… Немало золота отдал Чач, чтобы вновь собрать войско после того разгрома. Надир даже поморщился. То золото он уже считал своим, а потому напрасные траты оного приводили его в бешенство.

Командиры его войска стояли полукругом: и мусульмане, и буддисты, и почитатели Вишну. Они уже привыкли друг к другу. Все, кроме Амра ибн аль-Аса, который смотрел на идолопоклонников брезгливо, не скрывая своего отвращения. Для него здешние порядки были неприемлемы, но, как человек умный, он признавал их необходимость. Эти люди — данники, дзимми, а значит, они под защитой закона.

— С нами отважнейший Амр, братья, — сказал Надир своим командирам. — Он сподвижник Пророка, да благословит его Аллах и приветствует. Что ты думаешь по поводу будущей битвы, уважаемый?

— Думаю, нужно обойти конницей войско идолопоклонников и ударить прямо в ставку их царя, — сказал старый воин, поглаживая седую бороду.

— Да будет так! Я дам тебе проводников из местных, — не меняясь в лице, ответил Надир, который был наслышан о его тактике. Амр всегда воевал, используя внезапные наскоки конницы и коварные удары с тыла. — Они поклоняются улыбающемуся человеку и ненавидят Чача всей душой. Он принуждает их молиться многоруким богам. Они проведут твой отряд прямо в тыл его войска. Ты убьешь Чача, и о подвиге Амра ибн аль-Аса узнает вся Аравия и все те шакалы, что завидуют твоей славе. Они сами ни разу в своей жизни не подняли меча, но посмели осуждать такого великого воина, как ты. Они захлебнутся своей слюной, узнав о твоих деяниях во имя Аллаха.

Вместо ответа Амр молча склонил голову. Он уже давно перестал удивляться тем переменам, что произошли с этим человеком за последние годы. Раб, потом отпущенник-мавали, потом эмир крошечного острова где-то в море, а теперь повелитель огромной страны, где людей живет в несколько раз больше, чем во всей Аравии. Воистину, на его глазах творилось чудо.

— Помолимся, — сказал Надир, и каждый, кто стоял в его шатре, опустил голову, обращаясь к своему богу.

Два войска построились друг напротив друга. Центр заняли арабы, проверенные в многочисленных войнах. На левом фланге встала конница индийской знати, а на правом — жидкие ряды пехоты из местных племен. Эти шеренги даже издалека смотрелись легкой добычей. Настолько легкой, что Азиз недовольно сказал зятю.

— Они либо не поверят, либо навалятся туда всей силой. Тогда индусов просто растопчут.

— Пусть, — коротко ответил Надир. — Эти обезьяны пришли за богатой добычей, так пусть они ее заслужат, пролив кровь. Когда их сомнут, ты перестроишь центр в квадрат. Чач должен поверить, что смял наш фланг.

— Зачем тебе это, Надир? — удивился тесть. — Это опасно, воины могут дрогнуть.

— Так пусть молят Аллаха, чтобы даровал им яйца, — сплюнул эмир. — У моего брата яиц нет, но он воюет так, как подобает мужчине.

— Я знал Стефана, и не раз ел с ним у одного костра, — хмыкнул Азиз. — Он славно бился с персами. А про твоего брата Само и вовсе какие-то небылицы рассказывают. Интересная у тебя семья. Клянусь Аллахом, никогда не слышал ни о чем подобном. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, дорогой зять. Иначе нам конец.

Азиз тронул пятками своего коня и поскакал к центру, где воины его рода молились перед боем. Он понял, что затеял Надир. Ведь, как и в прошлый раз, Чач привел вдвое больше людей, чем они сами. Победить они смогут только хитростью. Чач не дурак, и сделал нужные выводы…

Два войска столкнулись с грохотом и треском. Щит стучало щит, а копья то и дело ломались, подрубленные ударами мечей. Тогда в дело шли короткие дубинки и ножи, ждавшие своего часа на поясе. Центр, где бились ветераны, стоял, как скала, левый фланг рубился в конном бою, а вот справа все пошло скверно. Полуголая пехота пятилась назад, устилая трупами высохшую землю. Надир, который против своего обыкновения, в битву не полез, поскакал туда с отрядом охраны и сказал командирам несколько коротких, рубленых фраз. Как только он снова занял свое место на холме, пехота начала отходить назад, напоминая собой полумесяц. Фланг становился короче, ведь ряды воинов смыкались там, где падали убитые и раненые. А убитых было очень, очень много… Фланг сжимался, словно живой. Он становился короче, чтобы не лопнуть, как струна, которую натянули слишком сильно. А полуголая пехота с копьями дралась отчаянно, даря остальному войску надежду на победу. Воины пятились назад, оставляя перед собой убитых товарищей. Их вот-вот их опрокинут одним мощным ударом, который прорвет строй человеческих тел. Слоны или тяжелая конница? Конница! Слонов на поле боя не было видно. Чач не стал приводить сюда этих животных, которые в прошлый раз погубили его войско. Но где же она? Правый фланг, где с воем бились миды, джаты и прочие племена с юга, таял на глазах.

— Да где же конница раджпутов? — кусал губы Надир. — Ты должен ударить сюда! Ты не можешь не ударить! Ведь не законченный же ты дурак! Ведь я дарю тебе победу! Ну же! Аллах, помоги мне! Вразуми этого неверного!

Видимо, до Чача все-таки дошло, что фланг противника смят, и он бросил туда тяжелую кавалерию, которую держал в резерве. Закованные в железо рыцари из мелких княжеств с востока, прорвали строй полуголой пехоты в нескольких местах. Воины побежали сломя голову, и большая часть их пробилась в сторону арабов, которые развернули свой строй и выставили вперед длинные копья.

— Построились, проклятые обезьяны! — ревел Надир, раздавая удары пудовых кулаков налево и направо. — Встали в строй, трусы поганые! Копья опустить!

Он знал, что несправедлив к этим людям, но сейчас это было уже неважно. Важно было то, что основная масса войск индийского царя навалилась на правый фланг Надира, и раздавила его. Но при этом она сильно ушла вперед, оголив ставку самого царя.

— Зажигай! — заревел Надир, и на вершине холма вспыхнул сигнальный костер. Он сказал себе под нос. — Аллах, помоги мне! Пусть Амр сделает все так, как мы договорились с ним. Иначе делу мусульман в Синде приедет конец.

Он спешился и вытащил меч, встав по своему обыкновению в пехотный строй. Он будет биться так, как привык. Он не мальчик, чтобы учиться воевать на коне. Ему же… А он и не знает, сколько ему лет. Да это и неважно. Ведь когда тебе в лицо смотрят копья врага, это не имеет ни малейшего значения.

— Теперь уже все равно! — шептал Надир пересохшими губами, доставая меч и надевая щит на руку. — Теперь все зависит от воли господа. А я… Я сделал все, что мог! Аллах, помоги мне!

Он врубился в ряды врага, закованный в тяжелые латы. Копья скользили по пластинам доспеха, оставляя на них лишь царапины. Отборный отряд воинов его охраны шел позади него, образовав огромный клин. Надир рубил и колол. Он толкал воинов своим щитом, и они, поддаваясь его слоновьей силе, падали на землю, где получали удар копья от кого-то из двоюродных братьев Алии. Легкая пехота встала за ним, не смея отступить. Так уж вышло, что они боялись своего эмира куда больше, чем любого врага.

Надир и не знал, что прямо в этот момент конный отряд во главе с Амром ибн аль-Асом врубился в ряды охраны царя Чача. В его лагере осталось слишком мало войск, чтобы оказать достойное сопротивление. Все они ушли туда, где только что сокрушили фланг мусульман, а потому конница арабов прорвалась к ставке правителя Синда, отрезая ему путь к отступлению. И совсем скоро голову царя надели на копье, чтобы показать ее всему индийскому войску.

— Царь убит! — пронеслось по рядам, когда Амр, залитый чужой кровью, проскакал вдоль войска с головой Чача на копье.

Отряды всадников с севера повернули коней и начали уходить, а вслед за ними начала отступать и пехота. Этим воинам незачем было больше воевать. Боги выразили свою волю. Битва была окончена, но не все хотели это признать…

Январь 641 года. Братислава.

Маленькая, словно птенчик, светловолосая девчушка смотрела на Берислава с любопытством и плохо скрываемым опасением. Девчушке на вид было лет десять, и именно ей суждено стать его женой. Их свадебный договор озвучен прилюдно, выкуп уплачен до последнего рубля, а саму будущую княжну с превеликим облегчением отправили в Братиславу, чтобы привыкала к новой семье. С рук сбыли за хорошего человека, и слава богу. Как начнет ронять женскую кровь, то бишь через пару лет, то муж в постель ее возьмет. Лишних церемоний для этого не требовалось. Такие вот были у германцев обычаи, весьма святыми отцами порицаемые. Церковное венчание в это время было делом незнакомым. Даже благословение не всегда удосуживались получать, без него пока обходились.

— Это Ирмалинда, твоя будущая жена, — сказал Самослав сыну, который ни малейшей радости от этой встречи не испытывал. — Она дочь короля Тюрингии Радульфа. Да ты это и сам знаешь.

— Привет, Ирма, — с кислым лицом буркнул Берислав и повернулся к отцу. — Я пойду? Меня ненадолго из Сотни отпустили. Я сказал, что к мастеру Немилу в пыточную иду. Ему как раз новый материал подвезли.

Самослав взмахнул рукой, и няньки увели девочку, которая неумело присела в поклоне. Ей еще многому предстояло научиться.

— Материал? — поднял брови князь. — Ты теперь живых людей материалом называешь? Однако!

— Им все равно либо в шахту идти, либо на плаху, — глянул на отца исподлобья Берислав. — Непонятно еще, что хуже. А многие и вовсе допроса не выносят. Где я еще анатомию изучу?

— Понятно, — с непроницаемым лицом ответил Самослав. — А с девочкой будь поласковей. Это приказ. Король Радульф наши границы от франков защищает. Не забывай об этом.

— Я исполню свой долг, отец, — с непроницаемым лицом ответил Берислав. — Моя сестра исполнила, и я исполню.

— Вот и хорошо, что ты осознаешь, что значит бремя власти, — на лице князя заходили злые желваки. — Или ты считаешь, что можно править людьми и жить так, как тебе хочется?

— А разве ты живешь не так? — огрызнулся Берислав. — Бремя власти совсем не давит на тебя, отец. И жен ты выбрал себе сам.

— Ты хочешь начать жизнь с рабского ошейника? — хмуро посмотрел на сына Самослав. — Как я? Я заслужил право жить так, как хочу. А ты еще нет. Заруби себе это на носу.

— Я заслужу, — зло сказал Берислав.

— Вот тогда мы с тобой это и обсудим, — отпустил его князь. — А пока повинуйся, сын. Это твой долг потомка Золотого рода.

— Золотого рода? — усмехнулся княжич. — Твой отец был простым лесовиком, даже не владыкой. Зачем эта ложь, отец?

— Это ложь во благо, — пожал плечами Самослав. — Я много раз говорил тебе об этом. Так нужно для государства.

— Так нужно для тебя!

Сегодня Берислава несло. Ему уже тринадцать, и вспышки непослушания случались с ним все чаще и чаще. Отец называл это странно: переходный возраст. И Берислав не до конца понимал смысл этих слов.

— Так нужно для нас! — резко сказал князь. — Для всех нас! Ты же неглуп, Берислав! Да прекрати же упрямиться! Неужели ты до сих пор не понял, что именно тебе предстоит стать моей настоящей опорой!

— Мне? — растерялся княжич. — Но почему мне? А Святослав как же?

— Сядь! — резко сказал князь. — Этот разговор не должен был состояться так! И он не должен был состояться сейчас! Но ты не оставил мне выбора. Когда ты видел своего старшего брата?

— Э-э-э… — попытался припомнить Святослав. — После победы над арабами. Один раз. Он же не может приехать… У него там дел много… Провинция большая, мусульмане под боком, ливийцы, ромеи…

— Он так и будет сидеть там, — с горечью сказал Самослав. — Я не смогу убрать его оттуда, иначе мы потеряем Египет. И его заберут арабы, а это куда хуже, чем если бы он принадлежал императору.

— Ну и пусть сидит, — осторожно ответил Берислав. — У него это хорошо получается.

— Правда? А насколько хорошо он знает дела Словении? — спросил сына князь. — Кого из жупанов он знает лично? Сколько раз он присутствовал на отчетах Приказов? А на заседаниях Малого Совета? А ведь он наследник!

— Вот оно что! — задумался Берислав. — Ты прав, отец. Святослав скорее похож на ромейского экзарха, чем на наследника престола. У ромеев обычно второго августа возводят на трон еще при жизни отца. Как Константина…

— А твой брат Кий подходит для государственных дел? — снова спросил князь.

— Точно нет, — замотал головой Берислав. — Ему бы только воевать. Вовка разве что, но он мал еще.

— Да, Владимир внушает определенные надежды, — кивнул Самослав, — но ему всего девять. Многое может случиться. И кстати, чтобы тебе не было так обидно. Жена Кия прибудет в следующем году из Алеманнии, а потом привезут жену Владимира. Она внучка фриульского герцога Гразульфа.

— Я слышал, он плох, — обронил Берислав. Герцог был уже немолод и иногда болел, приводя в нездоровое оживление потенциальных наследников.

— Пустое говорят, — отмахнулся Самослав. — Его просто так не возьмешь. Он крепче дуба. Мы с ним еще немало выпьем.

— Так что ты хочешь от меня? — прямо спросил Берислав. — Я уже понял, что не смогу просто заниматься наукой и постигать новое. Мне просто не позволено это. Я же ведь сын князя.

— Для начала, я хочу, чтобы ты подружился со своей женой, — жестко сказал Самослав. — Она неплохая девочка, и не заслуживает такого отношения. Если хочешь превратить свою будущую жизнь в ад, продолжай себя вести так, как ведешь сейчас.

— Ты язычник, отец, — снова набычился Берислав. — Ты же не веришь в ад.

— Я женат на богине и королеве, — снисходительно посмотрел на сына Самослав. — Поверь, я знаю, о чем говорю. А пока, чтобы занять себя, подумай, почему я разрешил заработать немыслимые деньги иудеям из Тергестума? И почему твой дядя Стефан просит дозволения организовать в Александрии новую купеческую гильдию с огромным капиталом?

— Что еще за гильдия, отец? — оживился Берислав. Он безумно любил загадки.

— Это не совсем гильдия, — пояснил Самослав. — Скорее ее можно назвать акционерным обществом. Ну… товариществом, которое работает на деньги, собранные долями со всех участников. Они организуют поход в Индию, привезут оттуда ростки сахарного тростника и людей, которые умеют с ним обращаться. Его будут выращивать в Египте…

— Я уже догадался, — просиял Берислав. — Дядя хочет, чтобы купцам была выгодна наша власть. И наверное, дядя хочет даровать этим купцам монополию лет на сто!

— На пятьдесят, сын! — благосклонно посмотрел на него князь. — Всего на пятьдесят. И налоги с портовыми сборами никто не отменял. Так что твой дядя дал, с одной стороны, очень много, а с другой — ровно столько, чтобы и казна зарабатывала тоже.

— Тогда пусть предложит им только сорок девять процентов, — азартно воскликнул Берислав. — Ведь мы даем землю под посадку, людей и проход по каналу. Да и дядя Никша тоже не просто так подарит нам тот тростник и знающих людей!

— Сорок девять? — с легкой усмешкой посмотрел на сына князь и потрепал его по вихрастой голове. — Как скажешь! Сорок девять, так сорок девять. Иди погуляй с женой. Сегодня твоя задача — слушать все то, что она будет тебе рассказывать, и не перебивать. Без привычки это очень тяжело, но ты потерпи. Так надо. Считай, что господь послал тебе тяжкое испытание. Я прохожу его с твоей мамой уже двадцать лет.

— Я пойду? — спросил Берислав.

— Иди, — кивнул князь. — У меня еще одна встреча, с княгинями. Даже не знаю, что им понадобилось так срочно…

В то же самое время. Январь 641 года. Александрия. Префектура Египет.

Большой зал дворца Великого логофета едва вместил сотню без малого купцов. К богатейшим торговцам Александрии вчера прискакали гонцы, которые передали почтенным горожанам красочно оформленное приглашение. Тут такое было внове, и удивленные купцы задумчиво крутили в руках лист бумаги, украшенный витиеватой скорописью и личной печатью сиятельного. Что же, их вежливо попросили прибыть на беседу, и они на нее прибыли. Если бы приглашение пришло от самого игемона Святослава, многие, пожалуй, просто сбежали бы из города. До того жутко стало всем, когда десятку ростовщиков и откупщиков прилюдно отрубили головы на форуме. Уважаемых людей казнили, их капиталы конфисковали, а семьи отправили работать на поля, не позволив поселиться у родственников. Богатые горожане дрожали от ужаса, ведь казни и конфискации — это очень легкий способ пополнить похудевшую казну цезарей. И применялся этот способ старыми императорами весьма часто и охотно. А еще уважаемые люди почему-то считали, что договориться можно всегда. Оказалось, что они ошибались…

Большой зал освещался светом из маленьких окошек под потолком. Сейчас зима, а потому на севере Египта зябко до того, что приходится надевать вторую тунику и плащ. И по ночам все спят, прижавшись друг к другу, потому как холодно становится к утру до стука зубов. Но в этом зале было тепло, ведь по краям комнаты стояли жаровни с углем, привезенным для его светлости из самого Тергестума. Великий логофет любил уют и изысканную пищу и мог позволить себе не экономить на маленьких прихотях.

Молчаливые слуги разнесли по рядам кубки, в которых исходило густым ароматом вино, сваренное со специями и медом. Cоnditum Pаrаdоxum, старинный римский рецепт, весьма сложный в изготовлении. В подогретое вино добавляли перец, лавр, шафран, финики и прочие снадобья, которые повара держали в строжайшем секрете. Но до чего же здорово оказалось отхлебнуть такого после промозглой улицы. Ведь погода там — редкостная дрянь, и даже противный косой дождь принес сегодня с моря порывистый ветер. Продрогшие купцы сделали первый глоток и уверились, что предстоящий разговор не принесет им неприятностей. К чему бы тогда на них стали тратить такую прорву драгоценной корицы?

Великий логофет сидел на возвышении, которое когда-то занимал патриарх Кир. Только страха логофет не вызывал, скорее наоборот. Величие своей власти он умудрялся сочетать с простотой и доступностью. Пока что словенские владыки не докатились до того, чтобы, подобно римским императорам и шахиншахам общаться с подданными через глашатая, сидя за парчовым занавесом. И в голове купцов промелькнула крамольная мысль: а может, потому-то и карает господь за великую гордыню старых государей? Люди знающие сказывают, что и халиф мусульман запросто расхаживает по улице и может заговорить с последним водоносом.

— Почтенные! — высокий и мелодичный, как у всех евнухов, голос разнесся под сводами дворца. — Я позвал вас, чтобы уведомить о том, что случится вскорости. Наш великий государь Самослав, да продлятся его годы, и префект Святослав дозволили организовать товарищество, которое займется производством сахара в Египте. Вы знаете, что это великая редкость, которую делают в Индии. Но на самом деле ничего хитрого тут нет. Нужно посадить тростник, собрать его, отжать сок и выпарить лишнюю воду. Товарищество получит монополию на этот продукт сроком на пятьдесят лет с возможностью продления. Никому более не позволят ни производить этот продукт, ни тем более продавать его.

— Это дело хорошее, сиятельный, — встал один из купцов. — Сейчас сахар везут из Индии, и он стоит очень дорого. Но его когда-то производили на Сицилии и в Испании. Кто помешает тамошним купцам сделать то же самое?

— Флот его светлости великого князя помешает, — недобро усмехнулся Стефан. — Корабли с саженцами не пропустят через великий канал, а караваном их не дотащить. И в любом случае, если такой тростник и вырастить, то он как-то должен попасть до места продажи. Гибралтар в Испании и Мальта — это будущие базы флота его светлости. Мы не допустим других торговцев до этого заработка.

— Что вы предлагаете, светлейший? — почтительно спросили купцы, перед которыми на миг, всего на миг сверкнула золотая радуга. — И сколько мы сможем заработать? Вы знаете и сами, что торговля пала. Арабы отрезали Восток, в Индию нас не пускают, а многие товары из Словении лучше и дешевле. Мы на грани разорения!

— Казна оставит за собой пятьдесят одну долю из ста, — сказал Стефан. — Она предоставит землю и крестьян. Государь Самослав даст монополию на продажу и свою защиту. Все корабли товарищества будут застрахованы от штормов и пиратов. По нашим расчетам, сотая доля будет стоить четыреста двадцать солидов. Они войдут в капитал общества. Деньги вернутся к вам через четыре-пять лет, после чего вы станете получать чистый заработок. То, что сделает казна, я уже озвучил. Вы же будете должны организовать правление и наладить работу.

— Участвую, — решительно сказал купец, который встал первым. — Готов внести деньги за пять долей.

— И мы…

— И я…

— Почтенные! — поднял руку Стефан. — Вас здесь почти сто человек, а долей всего сорок девять! По одной доле в руки! И они будут разыграны по жребию!

Встреча окончилась, и к ее концу голова Великого логофета чуть не взорвалась от криков, ругани и божбы. Дело почти до драки дошло, и некоторые особенно ушлые счастливчики начали перепродавать выигранные доли прямо на его глазах. Торговый люд есть торговый люд. Стефан не стал мешать этому. Пусть взобьют пену погуще, это полезно для дела. Он прошел по новым коридорам дворца, удивляясь, насколько продумана теперь оборона этого места. Ведь даже если дворец подожгут, они успеют уйти по подземному ходу в порт. Воины из хорутанской гвардии не даром ели свой хлеб. Сегодня у Стефана еще одна встреча. И он считал ее не менее важной, чем разговоры со сливками александрийского общества. Потому что для него, бесполого существа, которого злые люди чуть не лишили любви близких людей, не было ничего дороже, чем семья. Плевать ему на все остальное. Даже на вкусную еду! Да-да! Именно так!

— Дядюшка, я похожа на корову, да?

Узкие глаза Юлдуз были залиты слезами. Ей нездоровилось. Отекали ноги, тянуло живот, и на коня теперь еще долго не сесть. Она большую часть дня проводила в постели, потому как две повитухи, присланные свекровью, не оставляли ее ни на секунду. Они боялись, что беспокойная княжна не доходит до положенного срока, и не позволяли ей вставать.

— Он уехал, потому что я противна ему сейчас? — плакала княжна, а он гладил ее по голове, как маленькую девочку. — Я некрасивая? Да, дядя?

С ней было тяжело сейчас. Настроение Юлдуз скакало как бешеный конь, и она измучила окружающих своими капризами. Откровенно говоря, Святослав, который не слишком хорошо разбирался в психике беременных женщин, из дому попросту сбежал. Точнее, сначала он хотел слегка поколотить жену, доведенный до белого каления, но после долгой и вдумчивой беседы с повитухами плюнул и ускакал на восток, где у места впадения великого канала в Красное море заложил новый порт и крепость. Точнее, там когда-то стоял город, который носил красивое и гордое название Clysmа, но он захирел вместе с каналом, и в нем едва теплилась жизнь. Никто так и не понял, почему так хохотал великий князь. И почему он, утирая слезы, выступившие от смеха, приказал город отстроить заново, но переименовать. Странно, хорошее ведь название.

— Я уродина! — зарыдала Юлдуз, которая по-своему истолковала его молчание.

— Ну, что ты, солнышко, — прижал к себе Юлдуз Стефан. — Ты у нас просто красавица. И Святослав очень любит тебя. Вон ты ему какого богатыря родила.

— Правда? — Юлдуз посмотрела на него с такой светлой и наивной надеждой, что у Стефана даже сердце защемило от нежности к этой взбалмошной девчонке.

— Конечно, правда, — прижал он ее к себе.

— А чем ты занимался сегодня, дядюшка? — с любопытством спросила Юлдуз, совершенно успокоившись.

— Мы создаем на паях с купцами общество, которое будет зарабатывать для нас большие деньги. И казна заработает, и купцы. Сейчас плохая торговля, это поддержит их.

— А зачем это нужно? — наморщила носик Юлдуз. — Они же чуть не убили нас всех. Скажи Святославу, пусть он перебьет их. Тогда и бунтовать никто не будет.

— А кто будет платить подати? — несказанно удивился Стефан. — Кто будет привозить товары и продавать их?

— Новые набегут, — легкомысленно махнула рукой Юлдуз. — Только они уже будут преданы тебе и не станут смотреть на сторону. А мы решим все свои проблемы с деньгами.

— Ты ищешь легкие пути, моя девочка? — строго посмотрел на нее Стефан. — Но это так не работает. Ты перебьешь этих купцов и заберешь их деньги. В городе воцарится хаос на несколько лет. Закроются лавки и мастерские, а люди, устрашенные такой жестокостью, побегут отсюда сломя голову. Самые умелые и полезные люди уйдут первыми. Понимаешь? Они побегут в имперские земли или к мусульманам. Они побегут куда угодно, лишь бы их семьи и деньги оставались в безопасности. Ты говоришь, придут другие? Может быть, и придут, если найдутся смельчаки, которые поверят такому жестокому тирану. Ведь если мы один раз позволим себе беззаконие, то что удержит нас от этого во второй раз? Или в третий? Нет, Юлдуз, такое решение будет гибельно для нас. Кстати, ты говорила со Святославом на эту тему?

— Не помню, — наморщила та лоб в умственном усилии. — Кажется… Может быть…

— Эх, молодежь, молодежь, — покачал головой Стефан. — Все бы вам воевать! А надо делать наоборот. Ведь когда влиятельные люди Египта будут привязаны к нам деловыми интересами, они сами задушат любой бунт. Нам не нужно будет для этого лить кровь и нести потери.

Он сделал себе зарубку в памяти. Обсудить это со Святославом. Не привели господь, ему понравится такой простой и необременительный способ пополнения казны. Он даст почитать им обоим Светония. Там очень хорошо написано, чем заканчиваются подобные фокусы. В той главе, что посвящена Нерону. Это заканчивается восстанием легионов, перерезанным горлом и безымянной могилой в какой-то итальянской дыре… Бр-р! Стефан даже передернул плечами от такой перспективы. Пока он жив, он не допустит подобных глупостей. А там, глядишь, и княжич, наконец-то, наберется ума.

— Вино из Газы и моллюски с острым соусом! — сказал он сам себе. — Определенно! Это то, что мне сейчас нужно! Странно, Юлдуз ведь не глупа. Откуда в ее голове поселились такие дурацкие мысли?

В то же самое время. Константинополь.

Холодно! Очень холодно! Давно не приходила такая стужа в богоспасаемый град Константинов. Даже Золотой Рог подернулся льдом, что случалось нечасто. Великий город застыл, прибитый к земле этим несчастьем, и люди боялись выходить на улицу, страшась божьего наказания. Каждый грелся как мог. Те, кто побогаче, жгли подорожавшие до небес дрова. Те, кто победнее, затыкали тряпками все щели и согревали себя, дыша под убогим тряпьем, которым укрывались с головой. А еще городская стража каждый день находила на улицах замерзших людей. Бездомные босяки, которых нужда и голод гнали на мороз, не всегда успевали добраться до своей норы и умирали прямо на форумах и около церквей.

Коста ненавидел холод, хотя здесь он был совсем не так лют, как в Словении. Там, случалось, птицы с неба падали, промерзая насквозь. Впрочем, в Константинополе всегда влажно и ветрено, а потому мороз ощущается не в пример сильнее, чем на севере. Коста в эти дни даже носу на улицу не показывал, предусмотрительно сняв комнату в харчевне, где печь горела день и ночь. Все заведения, где готовили еду, были забиты сейчас под завязку, ведь люди приходили поесть грошовой снеди и заодно согреться. Тут-то Коста и встретился с высоким начальством, которое носило жетон, украшенный двумя звездами.

— Вацлав Драгомирович! — Коста изобразил было удар кулака в грудь, но не стал, увидев недовольную гримасу на лице боярина. И впрямь, глупость ведь. Люди рядом. Поэтому Коста просто почесал шею и пододвинул к собеседнику корчагу с каким-то пахучим варевом.

— Острый суп, — сказал он. — То, что надо по такой погоде. До печенок продирает.

— Ум-м! Неплохо! Очень неплохо! — Вацлав заработал ложкой, отдавая должное мастерству повара. — У нас не умеют так! Попроще живем.

Через десять минут он откинулся к дощатой стене, ощущая, как по жилам потекло блаженное тепло. Густой суп с куском говядины и овощами, обжаренными в муке, был густ до того, что скорее напоминал кашу. И перца хозяин не пожалел, хоть и содрал за порцию восемьдесят нуммиев. Да и хрен с ним! Не жалко! Плащ без рукавов Вацлав носил, подражая местной моде. Холодно, неудобно, но деваться некуда! Очень уж словенские кафтаны с пуговицами приметны. Не прижились они тут еще, хотя намного удобнее. Ледяные сосульки, которые повисли на плаще, заплакали первыми каплями, растекаясь лужей на плитах пола. Вацлав наступил в нее, развезя подошвой грязь. А вот местную обувь он ни в жизнь не наденет. Это ж совсем надо без головы быть, чтобы справный теплый сапог на меху на эту дрянь поменять. Многие тут и вовсе обычные сандалии носили, всунув туда ноги, обмотанные тряпьем.

— Задачи на следующий год понял? — спросил он Косту, который ел степенно и теперь обмакивал в соус запеченное тесто, которым был обмазан горшок вместо крышки. Вацлав не стал чиниться и повторил за ним. Вкусно!

— Понял, Вацлав Драгомирович, — кивнул Коста. — Все до последнего слова понял. Да только тут дельце одно наклевывается…

— Ты спятил? — начал наливаться кровью подполковник. Хоть и гвалт в харчевне был неописуемый, но он зашипел едва слышно. — Да ты хоть понимаешь, что на кону стоит? Ты прямо сейчас решил очередного шулера обнести? Другого времени не нашел?

— Патриарха, — с ангельской кротостью во взоре ответил Коста.

— Что патриарха? — тупо уставился на него Вацлав.

— Патриарха нашего Пирра решил обнести, а не шулера, — пояснил Коста. — И не совсем его. Он чужие деньги взял на хранение. Это василиссы Мартины деньги. Так что это и не грех вовсе, а весьма и весьма похвальный поступок. За такое воровство даже епитимию не наложат.

— Сколько там? — посерьезнел Вацлав. Он понял все и сразу. Золото — главный ресурс императрицы. Именно на эти деньги она будет интриговать и лавировать, подкупая сторонников. Отними у нее это золото, и опытнейший боец превратится в беззубую змею. Страшно для непривычного человека, но не слишком опасно.

— Два миллиона, — ответил Коста, и боярин присвистнул. — Но все взять не получится. Государыня наша, благочестивая августа, туда ныряет частенько. Никто не знает, сколько там останется.

— Сложно будет, — глубоко задумался Вацлав. — Это же патриаршие подворье. Дворец рядом, а там полк экскубиторов размещен.

— Я уже все продумал, — уверил его Коста и протянул исписанный сверху донизу лист папируса. — Мне нужно вот это.

— Поддельная купчая на дом в Севилье… Бочонок настойки, которую благословил владыка Григорий… Коровий колокольчик… Двести фунтов тухлого мяса… Глухонемой кузнец…

Разъяренный Вацлав поднял на Косту глаза и прошипел.

— Ты это пьяный писал, майор? Ты с этим дерьмом собрался украсть у патриарха тридцать тысяч фунтов золота?

— С этим! — радостно кивнул Коста. Высокое начальство начало читать с конца, и еще не дошло до главного. Нужно было просто перевернуть лист.

— А настойка тебе зачем? — на лице Вацлава было написано неописуемое удивление.

— Вторую звезду обмывать буду, — пояснил Коста. — Я уже скоро год, как в майорах хожу. Подполковника за это дело надеюсь получить.

— Я понял, ты все-таки спятил! — убежденно сказал Вацлав, но лист перевернул. По мере чтения с его лица выражение недоумения ушло, словно и не бывало его. Оно уступило место деловитой заинтересованности. Контуры будущей операции становились все более отчетливы. Нужно спешить, пока лед еще крепок. Аварские всадники из его свиты донесут весть в Белград за несколько дней. А там работает телеграф. Они должны успеть…

Начало февраля 641 года. Новгород.

Новгород притих, превратившись в обычный купеческий город. Большая власть и большие деньги ушли отсюда, и теперь зимой он спал в ожидании тепла, когда потянутся на торг купеческие караваны со всех концов мира.

Старый дворец теперь казался Самославу крошечным подобием его настоящего дома. Но ему нравилось тут. Нравилось смотреть с башни цитадели на стрелку рек, где тремя потоками нес свои разноцветные воды Дунай. Нравились здешние люди, лишенные столичного пафоса. В Братиславе, распухшей от денег нобилей, ему даже порой не хотелось находиться. Жлобы! Так называли в его прошлой жизни таких людей. Жадные до одури, неумеренные во всем, невежественные и суеверные люди окружали его, и он ничего не мог с этим поделать. Такова эта эпоха. Они, рожденные в нищете, оказались ненасытны, и очень быстро забыли, в каком ничтожестве пребывали когда-то. Они изо всех сил подчеркивали свою значимость, закатывая богатые пиры, надевая высоченные шапки из соболя и увешиваясь золотом. Даже лучшие из них были такими. Даже такие умные люди, как Лют, Любава и Збыслав. Лишь единицы выбивались из этого ряда — Григорий, Мария, да еще пара умников из Университета. Они оказались выше низменной суеты, и именно за это Самослав их ценил.

Новгородцы смогли удивить его. Три десятка богатых семей, кормившихся с Большого торга, вымостили главную улицу. Правда, они на ней сами и жили, но тем не менее… Что-то начало меняться в головах у людей, работавших на стыке разных культур. И изменения эти случились здесь быстрее, чем в Братиславе, жившей под неусыпным княжеским оком. И вот теперь эти тридцать человек собрались в большом зале, где раньше заседала боярская Дума, и с упрямой настороженностью смотрели на него. Князь давно не был в Новгороде, больше года. Все недосуг было, и эти люди выглядели обиженными.

— Государь!

Купец Бодо, зять покойного Приска, прокашлялся, чтобы начать свою речь. Он давно перебрался сюда, поближе к большим потокам товаров. Да и деньги его семьи лежали в Солеграде, так что выбор не был сложным.

— Государь! — сказал он. — Мы просим вас вместо головы, назначенного из Братиславы, дать нам право избирать его из числа горожан. Так, как было при старых императорах, когда состоятельные граждане сами решали, как им чинить стены, и какой построить акведук. Мы лучше знаем, что нужно нашему городу, чем какой-то чужак. Позвольте нам организовать курию, как было раньше в Галлии. Мы сами соберем налоги, и сами украсим наш город. Вы построили его, и мы его любим. Тут наши дома, тут будут жить наши дети и внуки. Никто лучше нас самих не справится с этой работой. И у нас не будет умысла красть деньги на подрядах, ведь это наши собственные деньги, ваша светлость. Нас тут тридцать человек, мы просто не сможем договориться. А люди мы торговые. Нас не обманешь, показав расходы, которых не было.

— Ты на что-то намекаешь, Бодо? — внимательно посмотрел на него князь. — Или, может быть, на кого-то?

— Нет-нет, что вы, ваша светлость, — стушевался купец. — Ни в коем случае! Просто мы хотим сделать как лучше…

— Как лучше… — Самослав глубоко задумался.

Коммунальное движение, то есть появление городского самоуправления, в реальной истории началось гораздо позже, в Италии. Там торговая аристократия стала превращаться в противовес аристократии феодальной, заняв сторону императоров. Нужно ли ему это прямо сейчас, вопрос спорный… Нужно ли ему останавливать этот процесс? Еще более спорно. Он сам не вечен, а земельный вопрос стоит остро, как никогда. Есть ли гарантия, что одного из его потомков не принудят закрепить право владения на вотчины, как уже пытаются называть свои земли бояре. Они жадно смотрят на запад, в Баварию и Франкию, где земельный аллод давно является священной собственностью. Не отнять его даже королю.

С другой стороны, не породит ли он сам монстра, с которым его потомкам придется бороться? Не случится ли так, что богатые торговые города превратятся в олигархические республики вроде той же Венеции или Генуи? Не станет ли лекарство хуже болезни?

— Я могу даровать вам такое право, — сказал Самослав после раздумий. — Но вы должны понимать, что этот город строил я, а не вы. И защищал его от врагов тоже я. Вы не станете здесь хозяевами, вы будете жителями, которые ухаживают за своим домом.

Зал молчал. Тридцать пар глаз настороженно смотрели на него, а тридцать пар ушей ловили каждое слово. Хозяевами! Именно хозяевами видели себя купцы, а никак не квартирантами. Он читал это в их взглядах, вздохах и невольных гримасах.

— А потому такое право будет дароваться на определенный срок, — продолжил князь, как и право пользования землей. Положим, пять лет для начала, потом продлим на десять, а потом на двадцать пять. Если город будут содержать ненадлежащим образом, или налоги станут поступать не в полном объеме, или с задержкой, то в город снова приедет голова, поставленный князем.

Самослав оглядел присутствующих и невольно усмехнулся. Налоги! Ну, конечно же! Вот мы и добрались до сути! Лица всех без исключения сидящих здесь скривились. Они хотели благоустраивать город за его счет, но считать его своим. Как мило!

— Город никогда не сможет чеканить монету, — продолжил Самослав. — Это будет считаться тяжким преступлением.

Зал зашумел. Купцы переглядывались с разочарованным видом и всячески высказывали свое недовольство.

— Простите, ваша светлость, — выкрикнул кто-то из зала. — Но почему монету нельзя выбить? В Галлии это обычное дело. Епископы и графы бьют ее. Кому от этого плохо, если монета имеет честный вес и пробу?

— Мне плохо, — резко ответил Самослав. — Вы пытаетесь покушаться на мою власть. Король Дагоберт выпустил несколько капитуляриев, запрещающих городскую чеканку, но все на это наплевали. Власть королей в Галлии слишком слаба. Вы забыли об этом, почтенные? Завтра вы захотите немного снизить пробу, и мне придется запекать вас в медном быке, как это предписывает Эклога Юстиниана. Поэтому, нет! Вы обратились ко мне с просьбой дозволить вам благоустраивать город, и я вам дозволю это. Но лишь на время, и подписав очень обширный договор, где будут перечислены ваши обязанности. И, конечно же, вы будете подчиняться тем же законам, что и остальные. Новгород не станет княжеством в княжестве. Ну что, согласны?

— Нам нужно подумать, ваша светлость, — почтительно ответил Бодо. — Не стану скрывать, мы рассчитывали на э-э-э… нечто другое. На некоторые привилегии, что ли… Поэтому мы не сможем дать ответ прямо сейчас.

— Подумайте, Бодо, подумайте, — милостиво кивнул Самослав. — Не нужно спешить в таком серьезном деле.

Купцы откланялись и вышли, а Самослав погрузился в глубокую задумчивость. Здешняя жизнь несется вскачь. Она несется так быстро, что люди с лесных заимок, выходя на ярмарку, не узнают привычные места. А он сам уже видит то, что произойдет через несколько десятилетий. Княжеская семья, при самом лучшем раскладе, сохранит свои капиталы, но взрастит целую плеяду богатейших магнатов, потомков тех самых людей, которых он поднял с самого низа. А ведь если наследник окажется неразумен, то может и не сохранить… И тогда вот такие вот Бодо предложат простой выход: мы тебе даем много денег, государь, а ты нам — широкую автономию, привилегии, право чеканки монеты, городские законы… И пошло-поехало… И хорошо, если такие города не превратятся в торговые республики. Вот Тергестум — готовая Венеция, Пиза или даже Флоренция. Капиталы там собраны огромные. Моральных и религиозных ограничений на ростовщичество у тамошних купцов нет и в помине. Отрежь его от словенских земель, и он проживет сам по себе. Ведь Венеция здесь так и не появилась, оставшись лишь в планах. Ни к чему оказалось обустраивать нищие острова, где рыбаки прячутся от власти фриульских герцогов. Просто бессмысленно. Так и остался город с красивейшими каналами лишь в его мечтах.

Кризис неизбежен. А вот когда он случится? Ответ лежит на поверхности. Он случится тогда, когда закончатся деньги в Солеградской кубышке. Те самые деньги, что римские императоры платили аварским каганам. Это то золото, что обеспечило Карлу Великому возможность создать империю и запустить феномен, который позже назвали каролингским возрождением. Его хватило на полсотни лет, а потом наследники сцепились после идиотского раздела земель, породив коллизию, из-за которой Лотарингия и Эльзас стали яблоком раздора на последующую тысячу лет. М-да… А ведь в ТОЙ реальности золота у Карла было куда больше, чем у него. Авары и копили его намного дольше. Граф Эрик Фриульский вывозил его на телегах три дня. А он сам? А он управился куда быстрее.

Карл создал империю, ограбив авар, и византийские императоры это проглотили. В том обществе был запрос на римское наследие, а есть ли он сейчас? Есть ли он здесь? Самослав этого совсем не чувствует. У него нет городов с римским населением. Братислава и вовсе стоит за бывшим Лимесом, а Вена, Новгород и Будапешт были лагерями пограничных легионов. Что-то римское осталось лишь в Далмации, которую сейчас обустраивает Виттерих, и в той же Истрии, где еще сохранилось латиноязычное население. Дакия не в счет. Потомки римских колонистов стали пастухами и землепашцами, почти утратив городскую культуру.

Что такое император? С одной стороны, ты становишься богом, а с другой — теряется традиция передачи короны по наследству, погружая страну в кровавый хаос при каждой смене власти. Любой удачливый полководец мог объявить себя императором, и чернь на ипподроме поддержит его своими воплями. Она, чернь, привыкла к тому, что правит сильный.

Франки обошли эту проблему очень изящно. Их короли отрастили волосы до задницы, сделав род Меровингов священным. Он тоже пошел по этому пути, беззастенчиво украв идею у Чингизидов. Золотой род! Эта мысль вколачивается в головы граждан Словении день и ночь. Целый род становится коллективным богом, как потомки Чингисхана, Меровея или Рюрика. Ведь никто и никогда не оспаривал право на корону у этих семей, пока они не выродились окончательно. Даже у Рюриковичей, расплодившихся, как мыши, и измельчавших до самого предела. Многих истребил Иоанн Васильевич Грозный, расчищавший дорогу собственному никчемному сыну. Не вышло. Он лишь породил кризис власти и катастрофу, которую позже назовут Смутным временем.

Нужно новое решение! Такое, которое создаст настолько мощную систему сдержек и противовесов, которая позволит удержать страну в вихре последующих катаклизмов. Ведь еще возможна экспансия викингов, которую он пытается купировать, стравливая население из Дании и Норвегии. Множество молодых парней уходит воевать и оседает в других землях. Еще несколько десятилетий, и настойчивые христианские проповедники погасят искру норманнского безумия, превратив Скандинавию в чинное и спокойное европейское захолустье. Они с владыкой Григорием вовсю работают над этим. И если получится у Сигурда, то множество парней мигрирует на остров вслед за ним, навсегда изменив будущее Северной Европы. Ведь именно набеги викингов расшатали империю Каролингов, породив раздробленность и феодальные войны. А кому это нужно? Ему — точно нет. Проще изымать понемногу излишек населения из Скандинавии и интегрировать его с пользой для себя. Границы Дакии охраняют даны-колонисты, выслужившие свой заветный хутор. Они даже бороды сбрили, тем причислив себя к здешнему воинскому сословию. Словения почти бескрайняя, а с учетом земель за Карпатами, слово «почти» становится лишним. Любое демографическое напряжение снимется на раз.

Так что же сделать? Ведь он не вечен. Святослав окопался в своей Александрии и слышать не хочет о переезде в Европу. Он отказывается под любым предлогом, угрожая бунтом далекой провинции в случае смены префекта. А ведь у него в руках пятимиллионная страна и лично ему преданное войско. Пока приличия соблюдаются, и он ведет себя как почтительный сын. Но что будет потом?

Берислав не имеет к власти ни малейшей склонности. Он учится с неистовым упоением, впитывая науку, словно губка. Он не годится в князья, как не годится и Кий, которого уже сейчас не интересует ничего, кроме войны. Преподаватели хвалят его, отмечая безумную отвагу и жестокость. Так себе качества для правителя такой большой и сложной страны. Владимир? Хитер, себе на уме, как и его мать. При всем этом храбр и неглуп. Но он еще мал, и контуры его будущей личности пока не ясны. И он младший сын, да еще и от жены-христианки, что для армии, состоявшей из язычников, может стать неприемлемым. Можно, конечно, выделить ему экзархат из земель, населенных христианами, но это лишь ускорит последующую дезинтеграцию страны.

Да… Многие говорят о восстановлении империи на западе, не учитывая того, что земли Галлии и Испании уже прочно забыли про власть императоров и совсем не ждут ее. Смирить силой многомиллионные страны — нечего и думать. Это гарантированное истощение Словении и ее ресурсов. Он сожжет за несколько лет все, что собирал долгие годы. Но, с другой стороны, идея империи хороша как идея единого торгового пространства и единых законов. Pаx Rоmаnа, Римский мир, держался именно на этом. А еще на огромном притоке рабов. Так была построена его экономика.

Так каково же будет решение? Где найти эти противовесы? Положить ли города на чашу весов? Это может стать хорошим выходом, ведь города по большей части выступают за сильную центральную власть. Если так, то скорее имеет смысл дать им определенные права. Ровно столько, чтобы они не вступали в противоречия с князьями, и полностью зависели от них. Например, запретить иметь собственное войско. Навечно! Рассматривать это как вооруженный мятеж и карать по всей строгости. Но при этом можно позволить держать городскую стражу с легким вооружением. Можно позволить вводить городские сборы, которые будут направлены на благоустройство. Можно дать право на некоторые монопольные промыслы. И боязнь потерять эту монополию станет держать купеческую верхушку у трона крепче любого клея. Много таких действий можно предпринять, работая скальпелем, а не топором. А если точнее, то резцом скульптора, из-под которого должна выйти статуя новой жизни.

Итак, он сформирует один из центров силы — самоуправляемые города. Не все, лишь некоторые. Братислава, Тергестум и Солеград никогда не станут такими. Они останутся в собственности княжеской семьи. А вот Вена, которая уже сейчас рискует превратиться в вотчину Арата и его сыновей, самоуправление получит точно. Это станет только благом для власти будущих князей. Получит самоуправление и Драгомиров с его ткацкими промыслами. Он все больше и больше становится зависим от аварских ханов, разжиревших на торговле бараньей шерстью. Нужно немного остудить их пыл. Что делать с Белградом, воротами княжества на Балканах? Надо обдумать. Город стоит на древней римской дороге, идущей в Константинополь, и это определяет его будущее. Там пока лишь формируется прослойка богатых купцов. Там некому взять в свои руки частичку власти. Не стоит спешить.

Второй центр силы — боярство. Родовая аристократия и аристократия служилая, которую он вознес из грязи как противовес словенским владыкам. Пока их силы равны, но пройдет всего лишь одно поколение, и боярская Дума станет оплотом оппозиции князьям. Это неизбежно.

Армия — третий центр силы. Воины уже обособились от родовичей, отличаясь от них и внешним видом, и своими обычаями. Отставники несут службу на границе, как казаки в царской России. Они не смешивают с себя с остальным народом, образовав новый. Они же изгои, потерявшие свою семью. Армия теперь их род, и их настоящая семья.

Нобили — четвертая сила. Все эти княжеские компаньоны, ставшие своим талантом и упорным трудом немыслимо богатыми людьми. Лотар, Максим, Вуйк, еще три десятка ювелиров, ткачей, сукновалов, стекольщиков… И даже семья Бань, освоившая фарфоровый промысел в Мейсене, стремительно богатеет, попутно пополняя казну. Тут князь довольно усмехнулся. Он все-таки переименовал городишко Мишны, стоявший в земле далеминцев.

Церковь — пятая сила, с каждым годом набирающая вес. Тут и обсуждать нечего. Он никогда не позволит ей обрасти имуществом, дав на жизнь долю в производстве жаток, в книгопечатании и банковском бизнесе. Ну и наследство богатых вдовушек, завещавших все нажитое мужьями святой церкви, тоже пойдет в ее казну.

Чиновничество — сила шестая. Копит ресурсы, становясь все влиятельнее с каждым годом. Приказный люд туго переплелся с нобилями и боярством родственными связями. Не стоит сбрасывать их со счетов. Слишком сложны становятся государственные механизмы. Не уследит за ними один князь, который мотается по стране, как бешеный пес.

Княжеская семья — сила седьмая. Она безумно богата и влиятельна уже сейчас. Она будет разрастаться, ведь тут в чести многоженство. Не он задал такую моду. И Меровинги, и датские конунги, и владыки славян, и даже богатые иудеи имеют большие семьи. Это считается нормальным, и до сих пор является лучшим способом заключить мир между племенами. С одной стороны, многоженство усложняет наследование, а с другой — делает устойчивым правящую семью, не давая ей выродиться и зачахнуть подобно испанским Габсбургам, превратившимся в скопище цирковых уродов, отягощенных множеством заболеваний. Великая Испания, бывшая владычицей мира, скатилась на дно всего за одно столетие. Главное — не допустить резни внутри Золотого рода, установив четкие правила наследования.

Как? Как уравновесить эти силы, каждая из которых становится все более могущественной и требует своего места под солнцем? Ответа на этот вопрос у него пока не было. Были лишь контуры будущего плана действий. Того самого плана, который он осуществит в следующем году. Когда под гнетом лет упадет могучий дуб, растущий в далеком Константинополе. Дуб, который держит на своих ветвях весь мир. Мир, большая часть которого погрузилась в кровавый туман войны. Как Британия, например…

Конец марта 641 года. Окрестности города Солес. Королевство Суссекс. (в настоящее время г. Селси, графство Сассекс, Великобритания).

Мартовское поле, которое устроил король Сигурд по образцу франков, плавно перетекло в военный поход. Он не стал мудрствовать и сделал так, как делалось множество раз до него. Мартовское поле — это смотр свободных мужей, когда держатели земли приходят к своему королю, имея при себе оружие и запас еды. И на войну они шли прямо оттуда, чтобы успеть попасть домой к посевной. Вот такие вот простые были времена, и походы были простые и короткие. Собрались, напали на соседей, живущих за соседним холмом, и вернулись домой, отягощенные добычей. То бишь, чужим зерном, скотом и ношеными тряпками. А если позволяли урожаи, то и рабов-трэллей гнали перед собой. По большей части, молодых девок, которых брали для утех и черной работы. А вот если земля родила плохо, то никаких трэллей не гнали, ибо самим весной жрать нечего.

Впрочем, у королей и знати можно было изрядно поживиться, потому как они поколениями собирали казну из добычи и дани. У вождей микроскопических королевств могло быть скоплено на удивление много денег. По крайней мере, откупиться от набега викингов тремя-четырьмя тоннами серебра для какой-нибудь Мерсии или Нортумбрии было делом вполне обычным. Но, поскольку в ЭТОЙ реальности всего этого еще не произошло, то Сигурд знать об этом не мог. Он просто назначил сбор ополчения на крайнем юге своего королевства, до которого от его столицы всего-то два дня пути.

Шесть тысяч воинов — страшная сила для небольшого острова. Две тысячи данов и четыре тысячи воинов из местных. Фирд, так называлось ополчение кельтов-кантиев, ютов и саксов. Почти все, кто мог держать оружие, вышел в этот поход. Щит, копье и нож на поясе — вот обычное снаряжение пешего воина. Целый солид, треть коровы стоит собраться на войну. Тот, кто побогаче, имел шлем ценой в три солида. Вот и все, что мог позволить себе простой землепашец-керл.

А вот знать блистала серебром, золотом и яркими красками своих плащей. Даже пояса и упряжь коней стоили больших денег. Германцы, хоть и стали христианами, по-прежнему шли в бой как на праздник, одевшись нарядно, и с роскошным оружием. Ибо неприлично являться на встречу Одину… В смысле, на встречу к апостолу Петру, если ты одет как последний босяк.

Королевство Сут-Саксе, оно же Суссекс, земля южных саксов, никогда не видело такой рати, ведь Элла, его первый владыка, прибыл сюда всего на пяти кораблях. Да оно и сейчас не было особенно сильным, будучи раздробленным на уделы еще более мелких племен, таких как хастинги. Город Гастингс, где случится роковая для англо-саксов битва с Вильгельмом-завоевателем, вырастет именно в их владениях. И жили германцы-хастинги наособицу, укрытые от пришельцев болотами и густым лесом.

Кудвульф, король южных саксов, не успел собрать войско. Голодная и злая орда пронеслась по его землям, грабя и убивая все живое на своем пути. Только жесткий приказ Сигурда сохранил дома и постройки, и вовсе не потому, что конунг северян испытывал жалость к кому-либо. Напротив, старых хозяев беспощадно истребляли, чтобы освободить добрую землю для хозяев новых. Стон пронесся по несчастной стране. Плач женщин, чья участь была горше смерти. Плач детей, потерявших родителей. Скрежет зубовный мужей, потерявших свои дома и семьи. Большие отряды рассыпались по стране Сут-Саксе, и не было пощады никому, ни старому, ни малому. Немногие щадили слабых, страшась потерять удачу. Кровь застит глаза, вгоняя в безумие даже простых крестьян. Крошечную страну разорили вмиг, а ее короля заперли в стенах бывшего бриттского городка, стоявшего здесь с незапамятных времен. Именно в этих местах высадился когда-то король Элла со своими сыновьями. Солес расположился на каменистом полуострове и был окружен морем с трех сторон. Высокая стена защищала его с севера, а со стороны моря саксы построили причал. Там стояли рыбацкие лодки, лениво покачивающиеся на волне. Голодная смерть саксам им не грозила, хоть и было их тут изрядно. Ведь в городе собралось множество воинов, бежавших сюда от нападения врага.

— Заперся в крепости, сучий сын! — с сожалением сказали ярлы и альдерманы Кента, разглядывая стены города. Лезть на них не хотелось никому. Крепостца оказалась хоть и не слишком большой, но зубы об неё обломаешь. Четыре башни по углам смотрели хмуро и неприветливо. Правильный квадрат, так строили свои форты римляне, а захватчики перенимали их привычки, воскрешая порой из руин старинные стены. Крепкие ворота из сушеного дуба и ров, заполненный водой, делали перспективу штурма еще более грустной. Взять Солес в лоб будет совсем непросто, так можно половину армии положить. Это ярлы, как опытные вояки, понимали лучше всех.

— А может, твоя дроттнинг к нам приедет? — с надеждой посмотрели ярлы на Сигурда. — Вон как у нее в прошлый раз все ловко получилось!

— На сносях она! Нечего бабе с пузом на войне делать! — важно ответил конунг и отвернулся. Кое-какой запас «слез Хель» у него имелся, но было их так мало, что хоть плачь. И тратить его без острой необходимости очень не хотелось.

— Переговоры? — задумчиво посмотрел на Сигурда Осред. — Предложить Кудвульфу под твою руку пойти в обмен на пощаду.

— Не пойдет, — помотали головой другие альдерманы. — Мы его знаем, он упрямая сволочь. Надо осадой брать город. Корабли сюда гнать и отрезать выход в море.

— А на поединок он согласится? — с надеждой спросил Сигурд у кентской знати.

— Не согласится, — снова замотали головой те. — После того как ты двух конных королей сразил, никто с тобой больше биться не станет. И не надейся.

— Значит, разобьем лагерь и будем ждать, пока они там начнут с голоду пухнуть, — вздохнул Сигурд. — Жаль, подкоп не сделать. Вода близко. Хм… Зато леса много. Значит, будем рубить башни. Научим воевать эту деревенщину, парни! Зря, что ли мы с самим императором Ираклием полмира прошли!

Две недели спустя.

Тысячи людей копали и таскали землю корзинами, сплетенными из ивняка. Лагерь напоминал муравейник, который просыпался с первыми лучами солнца, а замирал лишь ночью, забываясь коротким тревожным сном. Выход из города заблокировали деревянными рогатками и телегами. Не ускользнуть из Солеса, и не сделать внезапную вылазку. Путь перекрывает сильная застава.

Щитоносцы прячут за своими щитами тех, кто засыпал ров, а в отдалении росли ввысь три высокие башни на огромных колесах. Стучали молотки и топоры, и то одно, то другое дерево падало, срубленное нетерпеливыми людьми, жаждущими добычи. А вот саксы, стоявшие на стене города, не понимали, что же это происходит прямо у них на глазах. Лютая ненависть к чужакам понемногу уступала место ужасу и тоскливой безнадежности. Эти люди были совсем не похожи на тех, кто бросит начатое и уйдет отсюда восвояси. Самое время было бы помолиться и исповедоваться, но южные саксы пока еще оставались язычниками. Они поклонялись Водену и Тунору, а потому готовились к последней битве, подгоняя снаряжение и в сотый раз проверяя заточку мечей. Они уйдут к богам как воины, не опозорив себя трусостью.

Башни были готовы на четырнадцатый день. Сотни людей работали, как проклятые, связывая жерди веревками и гибкой лозой. Огромные колеса отпилили от цельного ствола и насадили на неподвижную ось, смазанную салом. Они не выдержат долгой дороги, но проехать три сотни шагов смогут вполне. Больше ведь и не нужно.

— Тор! — заорал Сигурд, и даны вторили ему. Христиане же поминали святого Мартина и святого Августина. Впрочем, множество их было крещено совсем недавно, и они еще не забыли богов своего народа.

— Кати! — заорали ярлы, и вперед выдвинулись щитоносцы и лучники. Они прикроют тех воинов, что с натугой стронули с места огромные башни.

— Кто бросит факел на крышу, я тому этот факел в задницу затолкаю! — заревел Сигурд. — Молодых баб щадить! Город не жечь! Он наш теперь!

— Саксов на ножи! — орали воины, которые шли позади башен. Саксы Кента, что удивительно, орали тоже. Им на судьбу южных собратьев было глубоко наплевать. Они хотели получить свою часть добычи.

Мрачное шествие пешего войска бросало в дрожь. Шесть сотен лет Британия не видела правильного строя и осадной техники. С тех самых времен, как легионы императора Клавдия покорили эту землю. Саксы на стене молились своим богам. Молился им и король Кудвульф, немолодой уже воин в богатом шлеме, кольчуге и с мечом, украшенным золотой рукоятью, исписанной рунами. Тут не признавали латыни и писали так, как это делали предки. Кудвульф смотрел на приближающиеся деревянные башни спокойно и уверенно, но в глубине души он понимал, что это конец. Ему донесли, что даны планируют нападение, да только случилось это слишком поздно, когда войско уже двинулось на его страну. Он до боли в глазах вглядывался в горизонт, но не видел столбов пожарищ. И это поразило его в самое сердце. Он понял, что его народ сегодня умрет. Точнее, люди останутся, но будут служить захватчикам, которые бережно сохранили для себя каждый дом и каждый сарай. Южные саксы потеряют свою страну. Они станут рабами или мертвецами. Именно эту несложную мысль он читал в глазах женщин, которые сидели у стены, прижав к себе детей.

— Лучники! — заорал король, когда вражеский строй приблизился к крепости на полсотни шагов. — Бей!

Стрелы полетели густо, но почти все они вязли в лозе здоровенных щитов, укрывших передние ряды наступающего войска. Лишь кое-где слышались стоны, и раненые уходили в тыл. Даны и юты приостановились на время, ведь стрелы не бесконечны. Колчан, много два у воина на стене. Они не ошиблись. Первые стрелы собрали свою жатву, убив самых смелых и самых невезучих, и выстрелы стали нечасты и ленивы. Лучники на стене били теперь с толком, целясь тщательно и аккуратно. Они старались поразить тех, кто приводил в движение осадные башни. Множество убитых упало под колеса, но их место тут же занимали новые воины, которые, матерясь на десятке наречий, толкали огромную конструкцию, что качалась и опасно трещала под собственным весом. Ведь, в конце концов, это же не шедевр братиславских мастеров, а корявая поделка, собранная кое-как.

Первую башню постигла неудача. Грунт в том месте, где был засыпан ров, просел под ее весом, и она упала, накренившись набок. Саксы на стене обидно захохотали, выбивая стрелами мечущихся данов, которые пытались увернуться от падающей громады. Но на этом их везение закончилось. Две другие башни поскрипели, но подошли к стене на положенные восемь шагов, и остановились. А наверх белкой побежали лучники-норвежцы, которые заняли третий ярус башни, предназначенный для стрелков. Копейщики же заняли ярус ниже. Они, укрытые щелястой стеной, ждали своего часа.

— Огня! — заревел Кудвульф, который такую штуковину видел первый раз в жизни. Он не был трусом, но всегда бился лицом к лицу с живыми людьми, а не с шагающими башнями.

Сигурд кусал губу от нетерпения. Он знал, что башни — дерьмо. Он знал, что их нужно укрывать мокрыми кожами, но резать коров ради этого был не готов. И его воины тоже оказались не готовы. Для них, ценивших домашний скот больше жизни, такое стало бы чудовищным кощунством. Они просто полили башни водой, и этого оказалось вполне достаточно. Огонь факелов лениво лизал сырое бревно, но взять его не мог. Тут не безводная Сирия, где любое дерево вспыхивает мигом, как трут. Так что факел быстро затаптывали, а смельчак-сакс получал свой дротик в грудь.

Совсем скоро ливень стрел очистил кусок стены на полсотни шагов. Воин-сакс и головы высунуть не мог, как в нее тут же летела меткая стрела. А на каменный пояс крепости упали передние стены башен, образовавшие перекидные мосты. Лавина копейщиков ринулась вперед, сбрасывая вниз защитников ударами длинных, в семь локтей, копий. Сигурд хорошо запомнил осаду Новгорода аварами. Он не оставил саксам ни единого шанса.

Через три четверти часа запорный брус сбросили с ворот, и те открылись, пропуская самого короля Сигурда и его отборную дружину, закованную в железный доспех. Тут, в городской тесноте, будет самая жаркая сеча. Ведь саксы знали, что умрут, и бились отчаянно, поливая кровью каждый свой шаг.

— Он мой! — заревел Сигурд, увидев пожилого воина в богатом доспехе. — Никому не трогать его!

— Это король! — раздавалось то тут, то там. — Дорогу!

Кудвульф стоял, прижавшись к стене, а у его ног лежал сын Киневальд. Парень, которому суждено было править после него и стать предком восемнадцати королей Суссекса. Он погиб на глазах собственного отца.

— Сразись со мной! — Сигурд вышел вперед, сжимая в руке топор. — Сразись, и если победишь, останешься жить. Я клянусь Одином и Тором.

— Жить? — Кудвульф сплюнул тягучую кровяную слюну. — Зачем мне жить? Чтобы видеть, как ты уничтожил мой народ? Я ненавижу тебя, дан! Я проклинаю тебя! Пусть не пойдет тебе впрок эта земля и эта добыча! Чтоб ты подавился ей!

Кудвульф с каждым словом делал крохотный шажок вперед, а потом прыгнул, взмахнув мечом в отчаянной попытке обмануть судьбу. Впрочем, Сигурд был слишком опытен, чтобы попасться в такую простую ловушку. Он плавно ушел в сторону, толкнул провалившегося в ударе сакса плечом, а когда тот упал, отбросил меч ногой и пригвоздил его к земле шипом алебарды.

— Какой, однако, хитрый человек! — покачал он головой, смачно харкнув на тело врага. — Был хитрый… Зубы мне заговаривал. Проклинает он меня! Ишь ты! Мне отец всегда говорил, что если колдуна убить, то его проклятие не сбудется! Так что, сакс, плевать я хотел на твои угрозы! Пошел ты!

Остатки саксов добивали по всему городу. Мужей и парней, что вот-вот войдут в силу, рубили на месте, а баб и малых детей сгоняли на площадь к дому короля. Их поделят потом вместе со скотиной. Ведь саксы тоже пришли когда-то на эту землю войском. Своих жен они взяли себе здесь, отняв их у бриттов и римлян. А теперь их дочери сами стали добычей, попав в коварную спираль истории, что так любит ходить по кругу, забираясь с каждым своим витком все выше и выше.

— Конунг! — воины из ближней дружины подошли к Сигурду. Они волокли какого-то безоружного человека, который и не думал сопротивляться. — Говорит, его альдерманы хастингов к тебе послали.

— Так отпустите же его, — махнул рукой Сигурд, с любопытством глядя на воина, который спокойно стоял перед ним, не показывая страха. Хастинг осматривался по сторонам, по достоинству оценивая происходящее. Он все увидел, и он все понял. Воин был весьма неглуп.

— Старшие люди народа хастингов сказали, что пойдут под твою руку, король, — заявил он. — Мы живем на востоке этой страны, у нас своя власть. Мы не кланяемся королям, сидящим в Солесе.

— Дань будете мне давать? — задумчиво посмотрел на него Сигурд.

— Мы дадим мужей в твое войско, — усмехнулся посланник. — Две тысячи добрых бойцов. Ты можешь разорить наш край, но мой народ уже ушел в лес Уилд. И скот мы угнали с собой. Ты не достанешь нас там. Мы знаем там каждую тропу. А дома… Да плевать на них. Новые построим.

Сигурд глубоко задумался. Про лес Уилд он знал. Непроходимый бор длиной в сто пятьдесят миль и шириной в тридцать надежно защищал этот небольшой народ. Лезть туда? Ради чего? Чтобы сгинуть от подлой стрелы?

— Ты сидел в кустах и смотрел, кто из нас победит? — догадался Сигурд.

— Ну, сидел, — не стал врать хастинг. — Мне старейшины так и сказали. Если увидишь, что конец пришел Кудвульфу, иди и договаривайся. А если бы ты не победил, на кой бы мне с тобой договариваться?

— Значит, дань не станете платить? — все так же задумчиво посмотрел на него Сигурд. — Но дадите мужей в войско. А зачем мне ваши мужи, а?

— Так тебе сейчас каждое копье пригодится, — усмехнулся гонец. — На тебя же сам король Кинегильс Уэссекский войной пойдет. Ты думаешь, он не знает, что ты тут? Он все знает! Это хитрая сволочь. И воин добрый. Он Пенду Мерсийского разбил. Ставлю корову против твоего плевка, что он уже войско в Винтанкестере собирает[28]. Соглашайся скорее, король, пока мы не договорились с ним. Туда всего-то три дня пути. Ты можешь успеть первым.

— Да что за страна такая! — не на шутку расстроился Сигурд. — Меньше, чем передник у моей матери. Громко пёрднуть нельзя, весь остров слышит! — он повернулся к гонцу. — А где твое войско?

— Наше войско стоит в дне пути отсюда, — спокойно пояснил хастинг. — Между болотами и лесом. Так что передать старейшинам?

— Я беру вас под свою руку, — кивнул Сигурд. — И дани не попрошу. Веди своих людей сюда. А ты получишь награду, воин. За то, что не побоялся прийти ко мне. Видишь, вон лежит меч короля Кундульфа. Он теперь твой.

— Благодарю, король, — поклонился хастинг. — Меня зовут Инне, и я принимаю оружие из твоих рук. Теперь я обязан тебе службой.

— Парни! — заревел Сигурд. — Еще ничего не закончилось! Мы идем на западных саксов! Эти дерьмоеды войско собирают! А ты, Инне, возьми коня и скачи к своим. Пусть идут сюда со всех ног!

— А доля в добыче? — деловито спросил хастинг.

— Как у всех! — махнул рукой Сигурд. — Но только если успеете до начала боя.

Четыре дня спустя. Г. Винтанкестер. Уэссекс. (в настоящее время — Уинчестер, графство Гэмпшир).

Инне из племени хастингов шагал рядом с Сигурдом, посвящая того в нехитрые хитросплетения местной политики. Кое-что король знал и так, но некоторые подробности оказались для него в новинку. Как вот эти, например.

— А еще король Квихельм, сын Кинегильса, к королю Нортумбрии Эдвину убийцу послал. Того верный гезинд своим телом закрыл! А тот король потом Кинегильса разбил, и под свою руку взял. Кинегильс потом с Нортумбрией породнился, и за их нового короля Освальда дочь отдал Кинебургу. Освальд теперь бретвальда, самый сильный король на острове…

Инне говорил без остановки, отчего у Сигурда закипал мозг. Он и представить себе не мог, как на одном острове могло поместиться столько королевств, названий которых он и слыхом не слыхал. Дал Риада… Регед… Лотиан… Линдесеге… Королевства возникали из ниоткуда и пропадали без следа, поглощенные соседями. И случалось это порой только потому, что находился очередной лихой вождь, который умудрялся покорить соседние племена и править ими до самой смерти, которая при таком образе жизни наступала довольно быстро. Дейра и Берниция периодически сливались в Нортумбрию, делая это для только того, чтобы после смерти очередного короля развалиться вновь. С ума можно сойти! Но и это еще не все. Оказывается, Уэссекс единым королевством был только на словах, а каждый угол в нем управлялся своими вождями, которые тоже носили гордое звание кёнигов. И эта мешанина из имен местных королей, их детей, которые тоже считались королями, и их подданных, многие из которых опять же считали себя королями, привела его в полнейшее замешательство.

— Ну что за дыра! — выдохнул Сигурд, который понял, что воевать придется много и часто.

Поросший лесом, изрезанный реками и невысокими горами остров бурлил, как котел на огне. Нет, чтобы собрать две огромных армии и выяснить раз и навсегда, кто тут главный. Тут война будет совсем другой. Тут придется гоняться за мелкими отрядами, которые знают местные леса лучше, чем тамошние олени.

— Винтанкестер, король! — Инне ткнул рукой в город, который показался в предрассветной дымке. — Ставлю корову против твоего плевка, что тут нас не ждут, а на воротах всего пара часовых.

— Так тут нет войск? — подозрительно посмотрел на него Сигурд.

— Если и нет, то скоро будут, — пожал тот плечами. — Я покажу место, где стена пониже.

Отряды данов и германцев скрылись в тумане, таща на себе лестницы, которые сделали в двух милях отсюда, а Болли, сморщивший лоб в умственном усилии, повернулся к Сигурду.

— Тебе не кажется, брат, что мы шагаем быстрее, чем успевают наши ноги? Может, остановиться пора? Добычу взяли хорошую.

— А мы никуда отсюда не пойдем, — покачал головой Сигурд. — Они сами придут. Пусть все в одном месте соберутся. Мы с тобой не дети уже, по всему острову бегать. Тут все решится.

Сигурд оказался прав. Пока его воины с упоением грабили окрестности, угоняя скот и вывозя зерно, король Кинегильс собирал ополчение и вел его к Винтанкестеру, одной из жемчужин его королевства. Римский город Venta Belgarum был центром выделки шерсти и останется им еще на тысячу с лишним лет. Именно поэтому Сигурд согласился пойти сюда. Он стал понимать, что не только добыча — основа богатства королей. Плодородные земли, ремесло и торговля значат куда больше. А для этого совершенно точно не нужно превращать в пепелище земли, населенные трудолюбивым народом. Именно поэтому он и остановил свое войско.

Первые отряды западных саксов показались через неделю. Весь великий и славный Уэссекс, одно из крупнейших королевств Британии, раскинулся на сотню миль с запада на восток, а с севера — на юг — и того меньше. После тех пространств, что прошли даны в войну с персами, все это выглядело просто смехотворно. Но зато и плюсы от этого были немалые. Война быстро началась и быстро закончится, еще до посевной.

Оба войска построились друг напротив друга, и Кинегильс Уэссекский, к досаде своей, выяснил, что у врага сил примерно столько же, сколько и у него. Тысяч восемь, если считать отряды хастингов, что пришли пограбить вместе с победителем. Огромная это была сила, просто неслыханная для этих мест. Новый король Кента не только привел своих людей, но и словно морская волна, погнал перед собой все народы, что ему покорились. А вот почему они покорились, когда должны были резать его воинов из засад, Кинегильс не понимал. Кент был силен, и его короли частенько становились бретвальдами Британии, лишь недавно передав этот негласный титул нортумбрийцам.

— Переговоры! — альдерман Осред выехал вперед, размахивая пучком веток. — Король Сигурд хочет поговорить, прежде чем начнет лить вашу кровь. Он зовет кёнигов саксов на переговоры. Никто не поднимет оружие, пока они не закончатся! Он клянется Тором и святым Августином Кентским!

— Надо идти, — Сигульф, кёниг Глестингабурга, который станет когда-нибудь Гластобери, пристально посмотрел на своего короля. — Мы тут половину людей оставим, и еще непонятно, победим ли.

— Ты струсил, Сигульф? — скривился король.

— Надо идти, — трое самых сильных вождей обступили Кинегильса. — Если вон тот воин с головой медведя на шлеме и есть Сигурд, то он один нас затопчет. Ему же остальные едва до плеча достают. Он двух конных королей сразил.

— Хосса… Сигульф… Ательстан… — король растерянно смотрел на своих подданных. — Надо биться! А, черт с вами! Пойдем, послушаем этого дана.

А в центр поля уже выносили грубо сколоченный стол и ставили лавки. У нового короля Кента и мысли не возникло, что кто-то откажется поговорить с ним. Альдерманы, кёниги и ярлы молча сдвинули кубки и выжидательно уставились на Сигурда, севшего во главе стола.

— Храбрые короли Уэссекса, — начал Сигурд, который Кинегильса намеренно не замечал. — Я предлагаю вам пойти под мою руку. Вам сегодня не победить, а даже если волей богов я погибну, то в следующем году сюда придет с войском мой брат Болли Горелая борода и довершит начатое. Он приведет новых бойцов из норвежских фьордов и болот Фризии. Корабли Эйнара Который сжег Руан будут гостями в ваших землях до тех пор, пока здесь не останется ни одной овцы, и никого из тех, кто может держать оружие в руках. Ваши земли захватят англы с севера и бритты с юга. Юты, которые уже покорились мне, нападут с востока. Вы можете выйти сегодня на бой и проявить чудеса храбрости, но это ничего не изменит. Даже если вы и выиграете эту битву, вы уже проиграли войну. Вы ослабеете настолько, что любая баба пришибет вас мокрым полотенцем.

— Что ты предлагаешь? — нетерпеливо спросил Сигульф, чьи владения были дальше всех от Кента, но ближе всех к бриттам Думнонии и Уэльса.

— Десятую часть земли отдаете мне и моим людям, — ответил Сигурд. — Десятая часть дани тоже идет мне. Вы признаете меня своим королем. Альдерманы саксов и ютов станут ярлами, а все земли южнее Темзы объединятся в одну страну с едиными законами. Взамен вы получаете богатую торговлю со Словенией, империей, Данией и франками. Отсюда пойдет сукно и железо, а сюда — вино, шелк, стекло и золото. Мы пойдем воевать с англами и возьмем богатую добычу. Вы получите новые земли там, а англы и бритты станут платить вам оброк, как римские колоны.

— А я? — прорычал Кинегильс, брызгая слюной. — А про меня ты забыл? В Уэссексе уже есть король! Что вы слушаете его! Мы будем биться!

— А тебе, — повернул голову Сигурд, словно только что заметив его, — я тоже предлагаю стать ярлом. Если согласен, становись на колени и целуй мой сапог. А если не согласен, то вызови меня на бой, как мужчина. Что ты уставился на меня, дерьмоед? Или ты и ко мне тоже хочешь прислать убийцу? Ты трус и слабак, Кинегильс. Тебе не бывать королем.

— Что? — побагровел тот и вытащил нож. — Ты назвал меня трусом? Я тебя убью, датский нищеброд!

Видимо, этот внезапный порыв не стал для Сигурда неожиданностью, потому что он резко встал, да так, что его скамья отлетела в сторону. Дан перехватил руку с ножом, который уже летел в его горло, взял Кинегильса за глотку и поднял его над землей. Что-то хрустнуло, король бессильно подергал ногами, захрипел и затих.

— А ведь мы поклялись, что не станем нападать друг на друга! — укоризненно покачал головой Сигурд, брезгливо отбрасывая в сторону обмякшее тело. — Нарушить священный обычай! Да как он мог!

— В Уэссексе больше нет короля, — сказал Болли в наступившей тишине. — А раз его нет, то пришло время выбрать нового.

— Винтанкестер и земли покойного Кинегильса сойдут за десятую часть? — деловито поинтересовался Хосса, один из вождей западных саксов. — Если да, то мы предлагаем в короли Сигурда.

— Да? — раскрыли рты кёниги помельче. — Мы предлагаем?

— Да! — со значением посмотрели на них Хосса, Сигульф и Ательстан. — Мы предлагаем! Вы можете начать битву, но мы своих людей уведем.

— Да, мы предлагаем Сигурда, — мотнули головами кёниги. Без этих троих шансы на победу и вовсе равнялись нулю.

— Вот видишь, брат, — задумчиво сказал Сигурд, когда саксы ушли. — Это должно было случиться в следующем году, но случилось сейчас. Мне вот ни капельки не жалко того золота.

— Один и Тор не одобрят такого! — скривился Болли.

— Разве плохо я чтил этих богов? — укоризненно посмотрел на брата Сигурд. — Теперь надо принести жертвы и Локи. Он ведь тоже бог, и не из последних.

Два месяца спустя. г. Кантваребург. Королевство Британия.

Витенагемот, собрание мудрых, проходил в зале королевского дворца. Три десятка депутатов со всего юга острова прибыли сюда. Их называли витенами. Девять человек приехало из Уэссекса, трое данов из разгромленного дотла Суссекса и пятеро из Кента. Епископы и аббаты тоже прибыли, ведь это было их правом. Здесь же сидели ярлы викингов, которые получили земли в разных углах нового королевства. Болли Горелая борода стал герцогом Суссекским, взяв себе земли на западе этой страны. Хастинги прислали своего вождя, который тоже принял титул ярла и прилагающуюся к нему золотую цепь. Вообще, эти цепи были идеей Леутхайд, и Сигурд просто за сердце схватился, когда узнал, во что ему обойдутся эти символы власти. Ведь казна покойных королей была отнюдь не бездонна. Сигурду пришлось выдать в виде добычи огромные суммы, множество скота и сотни гайд доброй земли. Он раздал так много, что себе не оставил почти ничего. А теперь еще цепи эти… Ювелиры Кента благословляли господа за привалившее внезапно счастье.

— Не жадничай, муж мой, — Леутхайд серьезно посмотрела на него и добавила. — Ну сам подумай, кто в здравом уме откажется от такой красоты? Чем толще будет цепь, тем охотней эти люди присягнут тебе на верность.

— И то верно, — ответил Сигурд после недолгого раздумья. — Было бы железо, а золото добудем.

Он пошел в зал, откуда до королевы вскоре донеслись восторженные вопли и обрывки фраз вроде такой:

— Отважный Осред! Дарую тебе титул ярла и эту цепь как знак твоей власти. Принимаешь ли ты ее?

— Принимаю, мой король и клянусь тебе в верности!

— Отважный Сигульф! Дарую тебе титул ярла и эту цепь как знак твоей власти. Принимаешь ли ты ее?

— Принимаю, мой король и клянусь тебе в верности!

И так два десятка раз. Леутхайд знала, что последует за этим, и слуги уже поставили на подносы хлеб, жареное мясо и сало. Они открывали бочонки с вином и готовили кубки. Саксы пили ничуть не меньше данов, а ведь даны пили очень и очень много. Оставался еще один очень важный вопрос до того, как начнется пир. Она прислушалась. А… вот же он!

— Я предлагаю породниться, отважные мужи! — сказал Сигурд. — Пусть ярлы из саксов отдадут своих дочерей за ярлов данов. А ваши гезиты, служилые люди, пусть отдадут своих дочерей за моих хирдманов. Так мы станем одним народом, повязанные узами крови, и никогда больше не поднимем друг на друга свои мечи.

— Да, это будет нелишним, бретвальда Сигурд, — раздался голос Хоссы, ярла из Уэссекса. — Ведь король Освальд Нортумбрийский уже собирает свою армию. Кинегильс был его зятем.

— Освальд не пойдет на нас в этом году, — прогудел в ответ Сигурд. — Он ждет набега самого Эйнара Который сжег Руан. Он от страха гадит под себя и смотрит со скалы на море. Скоро полосатые паруса данов покроют воды около Бамбурга! Ему еще долго будет не до нас!

— А Пенда Мерсийский? — раздался тот же голос. — Он соберет свою армию и договорится с Эссексом и Восточными англами!

— Оставим их на следующий год, — ответил Сигурд. — Слона надо есть по частям. Ты когда-нибудь видел слона, отважный Хосса? Я тебе сейчас покажу книжку, которую про меня написал великий логофет Египта. Там есть картинка. Я убил такого в битве при…

Леутхайд вздохнула и пошла к себе. Она устала, у нее тянул живот, а гулять почтенные мужи будут долго и, скорее всего, не один день.

Титанических размеров кровать, каких еще не видела Британия, вместила королевскую чету без малейшего для их обширных телес утеснения. Сигурд испуганно погрузился в пышную перину, взбитую служанками на два локтя в высоту, и теперь лежал, прислушиваясь к незнакомым ранее ощущениям. Ему нравилось…

— Так вот, она какая, роскошная жизнь! — пробурчал Сигурд, который даже пошевелиться боялся. — Неужели все короли так живут? В Дании точно нет. Клянусь сиськами Фрейи, приятно-то как!

— Ага! — на лице Леутхайд застыла блаженная улыбка. — Птицы ощипали столько, что и не выговорить! На этой неделе баню заканчивают. Будем теперь как приличные люди в Братиславе жить.

— Не, — глубокомысленно ответил Сигурд, разглядывая затейливую бахрому сажи на балках потолка. — Мне как в Братиславе не надо. У меня денег столько нет. Мне и так хорошо. Да чтоб я сдох! Мягко-то как!

— Надо служанкам сказать, чтобы выскоблили тут все, — сказала Леутхвйд со вздохом. Ее сажа на потолке жутко раздражала. — А потом печника из Словении выпишем. Так надоело дым глотать.

— Выпиши, если хочешь, — Сигурду было совершенно все равно. Он пребывал на вершине блаженства.

— Купцы из Аквитании приплыли, — продолжила Леутхайд, которая, закряхтев, перевернулась на другой бок. — Говорят, император умер.

— Старый или молодой? — заинтересовался Сигурд.

— Вроде старый, — ответила ему жена. — Зимой еще.

— Не повезло, — глубокомысленно сказал Сигурд. — Воин добрый, а в постели, как баба, помер. Боги не примут его.

— Кстати, о богах… — Леутхайд взяла многозначительную паузу. — Ты же помнишь, что я на сносях, муж мой?

— Ну! — удивленно посмотрел на нее Сигурд. — Как тут забыть! Жду не дождусь. Мои орехи уже скоро лопнут от воздержания, а все служанки от меня шарахаются. Даже старые и страшные. Это ты их запугала? Признавайся, жена! Если ты, то это было очень некрасиво с твоей стороны!

— Терпи! Я же терплю! — отмахнулась от него Леутхайд, которая поспешила перевести разговор на другую тему. — Все бы тебе вон чего… И вообще, я не об этом! Я на сносях, и ты меня бить не будешь. Обещаешь?

— Да за что тебя бить-то? — подозрительно посмотрел на нее Сигурд. — А если и натворила чего, то ладно, прощаю. Клянусь! Я даже пальцем тебя не трону.

— Тот ромей в Карфагене тебя не понял, — со вздохом ответил Леутхайд. — Он когда буквы делал, ошибся. Тут святые отцы прочитали название корабля и негодуют весьма. Говорят, мерзость это великая. Негоже христианскому королю на такой нечестивой лохани плавать.

— Да? И что он там написал? — Сигурд заинтересованно повернулся к жене.

— Отрыжка Локи, — ответила Леутхайд и зажмурила глаза от страха, ожидая крепкой затрещины.

Но вместо этого она услышала гомерический хохот мужа, который очень скоро перешел во всхлипы и почти неприличное для такой туши повизгивание. Сигурд даже плакал от смеха, а когда успокоился, пояснил.

— Да за что мне тебя бить, глупая? Это же лучшая новость из всех, что я слышал.

— Почему это? — изумилась Леутхайд, которая долго не могла решиться на столь отчаянный шаг. — Чего в ней хорошего-то? Название похабное, а ты за эти буквы целых три солида отдал.

— Ты не понимаешь, женщина! — покровительственно сказал Сигурд. — Это же лучшая из шуток великого шутника. Сам бог Локи подарил нам свое благословение. А как еще, по-твоему, с нами общаются боги? Он тебе гонца, что ли, с письмом прислать должен? Так я все равно читать не умею. Надо парням рассказать, пусть тоже порадуются!

— Ну тогда, наверное, и дворец новый построим! — с робким воодушевлением сказала Леутхайд. — Тут зимой так по ногам дует, что просто сил нет! Сигурд! — она ткнула мужа локтем в бок. — Сигурд!

Но его величество не слышал. Он крепко спал. Вчера по пьяному делу ярлы с запада, измученные набегами бриттов, уговорили его сходить на Думнонию. Он совсем забыл, что южнее Темзы осталось еще одно независимое королевство. Ну ничего, еще все лето впереди! Он непременно исправит это упущение сразу после посевной. Тут же рукой подать…

Хартуларий — чиновник, ответственный за указы. Маврикий возглавил разграбление казны папы Северина. Позже попытался поднять восстание, чтобы самому стать экзархом и был казнен.

Патримоний святого Петра — колоссальный земельный фонд, принадлежавший папам римским. Управлялся отдельными чиновниками, диспенсаторами.

Эктезис — письмо, опубликованное в 638 году н. э. византийским императором Ираклием, в котором монофелитство определено как официальная имперская форма христианства.

Атернум — совр. город Пескара, порт на Адриатическом море в провинции Абруцци. В то время был захвачен лангобардским герцогством Сполето.

Модий — около 3000 кв. метров. Не путать с модием, мерой объема. Все меры площади сильно отличались от качества земли и местности.

Табулярий — нотариус в позднем Риме и Византии.

Дукс — римский титул, равный герцогу.

Гайда — древняя единица измерения площади у англосаксов. Равнялась 24–72 гектара, в зависимости от плодородия земли.

Эделинги, гезиты и керлы — сословия в раннем англосаксонском обществе. Эделинги — родовая знать у саксов. Гезиты — знать служилая. Керлы — свободные крестьяне. В 8 веке появилось наименование «тен» для обозначения знати. В описываемое время его еще не было.

Особенностью скандинавского общества было наличие одаля — полной, неотчуждаемой и неделимой семейной собственности на землю. После смерти хозяина одаль наследовал старший сын, а остальные получали компенсацию.

Бурдигала — современный Бордо.

Галльское море — Бискайский залив. Восточное море — Балтика.

Дроттнинг — жена конунга в скандинавской традиции.

Хелльхейм — Земля Хель, один из Девяти миров, мир мертвых. От этого корня ведет начало английское слово hell — ад.

Фюльк — племенная и территориальная единица Норвегии. Северные норвежцы кормились охотой, поэтому хорошо владели луком. Это было нетипично для германцев, которые луками пользоваться не любили.

Альдерманы (более позднее произношение — олдермены). Буквальный перевод — старейшина. В англосаксонской Британии — аналог графа.

Бретвальда — верховный король Британии. Это условный титул, которым именовали самого сильного из королей на острове.

Святая Энсвита Фолкстонская основала первый в Англии женский монастырь. Ее останки были найдены в 19 веке. Монахи спрятали их от протестантов в правление Генриха VIII.

Думнония — королевство бриттов на крайнем юго-западе Британии, современные графства Корнуолл и Сомерсет. Поуис — одно из королевств в Уэльсе. На тот момент их там было шесть, некоторые из них — совсем крошечные.

Сакелларий — финансовый чиновник, отвечающий за казну в ее денежной части. Была еще и часть товарная, не подчинявшаяся сакеллариям. Также эти чиновники выполняли функции аудиторов и контролеров.

Упряжка быков везла 900 кг. Пара лошадей того времени — вдвое меньше. Десять тысяч солидов весят сорок пять килограммов. Переданная императрице Мартине казна весила около девяти тонн в золотой монете. Эта сумма и впрямь была относительно небольшой. Один лишь Египет давал императорской казне более двадцати миллионов солидов в год, что составляло 40 процентов доходной части бюджета империи.

Спасение короля Ариоальда описано в книге «Последний натиск на восток».

Деление людей на живущих по римскому праву или по закону лангобардов, сохранялось чуть ли не до 12 века. И этот вопрос специально уточнялся при отправлении правосудия.

Эдикт Ротари, который кодифицирует отношения в лангобардском обществе, будет принят только через три года.

Нерун — современный Хайдарабад, провинция Синд, Пакистан.

Прусское название реки Прейгиле на русском звучит как Преголя. Впадает в Калининградский залив.

В глазах современников первый Рим пал и потерял свое сакральное значение. Поэтому римлянами считались грекоязычные ромеи Востока. А вот жителей Рима уже тогда стали называть италиками и близкими по значению понятиями.

Винтанкестер — современный Уинчестер, графство Гэмпшир.