Май 639 года. г. Александрия. Диоцез Египет первый.

С тех пор, как Коста вернулся с Сокотры, он ушел в дела с головой. Для поставок кофе он нанял разорившегося купца, выкупив у ростовщика его долг. Купец тот был толков, порядочен и репутацию имел неплохую. Ему просто не повезло, и он потерял груз, купленный на заемные деньги. Обычно после такого жизнь резко шла под откос, и она почти уже было отправилась туда, если бы не Коста. Купец тот был совсем на мели, а потому, выпросив себе долю малую, беспрекословно сел на корабль и пошел по великому каналу на юг, до самого Африканского рога. Он должен будет собрать, высушить и привезти в Александрию красную ягоду, ту самую, которую проклинают все пастухи-эфиопы. А на обратном пути он зайдет на Сокотру, где и высадит часть семян в землю, заложив там первую плантацию.

Коста же получил приказ из самой Братиславы, да не абы какой, а с печатью большого боярина Горана. И к приказу тому серебряная пайцза прилагалась. За все годы службы Коста еще ничего подобного не получал. Письмо гонец привез, который еще на словах много чего интересного передал. Так много, что Коста с приказом тем пошел во дворец к самому префекту Святославу, небрежно так перед мордой гвардейца серебряной пластиной махнув.

Посопел недоуменно могучий парень, но не сказал ничего. К службе хорошо приучен, знает, что это за пластина такая. И откуда таких берут? Ну, чисто быки. Коста, который так и остался худым, словно черенок от лопаты, завидовал гвардейцам от всей своей прохиндейской души. Слухи ходили, что эти парни после службы не в кабаках просиживали, а гири таскали из чистого железа. А потом нормативы какие-то сдавали. Не сдаешь — вылетаешь со службы с треском. Что за нормативы и зачем их сдавать, Коста так и не понял, но факт остается фактом, в кабаках гвардейцев видели нечасто. Их из лучших хорутанских родов набирали и с малых лет к этой службе готовили, вдалбливая в головы устав караульной службы и собачью преданность княжеской семье. Ну, и пенсия после выслуги у них такая была, что они на службе все жилы рвали. Особенно после того, как одного из отставных воинов в прошлом году помощником к одному из жупанов в Дакии назначили. Пост немалый — всего пара шагов до боярской шапки.

— Тут жди, — коротко сказал воин, охранявший личные покои княжича. — Люди у государя. Они выйдут, ты зайдешь.

Коста прекословить не стал и молча уселся на скамью, стоявшую здесь именно для таких случаев. Тут было пусто, не то, что в соседнем здании, где жил и работал великий логофет Стефан. Там, казалось, вообще никогда люди не заканчивались. Они шли день и ночь, толпясь, ругаясь и поминая всех святых. В одной очереди стояли греки, египтяне и иудеи. Они косились недобро друг на друга, но ссориться опасались. За недостойное поведение просто из очереди прогонят, а если будешь слова поносные говорить, или, не приведи господи, угрожать кому, то вместо рассмотрения жалобы попадешь на быстрый и справедливый суд. Причем вне очереди, и к тому же самому человеку, которому нес свою жалобу. Оттуда буяна после недолгого разбирательства выводили на двор, где и секли при всем честном народе. А потом еще награждали штрафом солидов в десять или отработкой на расчистке великого канала. Вот такими вот несложными мерами город, отличавшийся своим бунташным характером, религиозным фанатизмом и ослиным упрямством, постепенно превращался в оазис тишины и терпимости. Но это всё было показное. Взаимная ненависть просто пряталась, прорываясь наружу лишь изредка, у самых глупых и отчаянных. Остальные же просто затихли, привыкая жить заново, когда можно крикнуть Слово и Дело, и того, кто обозвал тебя иудейской собакой… или христианской собакой… или египетской собакой, схватят и отведут на суд. А уж после этого суда виновный, почесывая поротую спину, будет ходить мимо оскорбленного им человека и старательно натягивать на морду улыбку, изо всех сил изображая любезность. Потому как за повторное нарушение плетями не отделаешься. Второе нарушение — штраф большой, а за третье — навсегда из столичного города вышлют, за сто первую милю. Почему именно за сто первую, никто не знал, но усматривали в этом какой-то скрытый магический смысл. Многим новые порядки понравились. Всё лучше, чем тогда, когда добропорядочные жители развязали целую войну в иудейском квартале, спалив во имя господа милосердного всю восточную часть города.

При чем тут, казалось бы, Коста? А при всем! И именно для этого он явился на прием к префекту, гордо помахивая перед носом стражи высшим из всех возможных пропусков. Золотая пайцза, по слухам, существовала, но Коста никогда ее не видел, и не знал никого, кто бы ее видеть мог. Впрочем, о таких вещах распространяться было не принято.

— Вот, значит, как? — Святослав взял в руки письмо из столицы, и углубился в чтение. Закончив с письмом, он помолчал немного и спросил. — У тебя пайцза с вороном. Ты из разведки в Тайную полицию переведен?

— Да, государь, — кивнул Коста. — Таков приказ. Боярин Горан меня начальником тайной полиции префектуры Египет назначил. Александрия — город неспокойный, здесь много недовольных новыми порядками. Да что я говорю! Тут много таких, кто будет любыми порядками недоволен. В городе пятьдесят тысяч человек живет, и народ здесь на редкость горячий. За столетия много зла между людьми накопилось. От малейшей искры бунт может вспыхнуть. Моя задача — это пресечь. Подстрекателей выявить и из города убрать. Явных — в кандалы и камень рубить, а скрытых, особенно из знати, — под благовидными предлогами из столицы удалить и под надзор взять. Тут менялы и ростовщики — главные заводилы. Они же ничего делать не умеют, кроме как лихву в голодный год с простых людей драть. И денег у них очень много, государь, они могут толпу на бунт поднять. Вот это и есть моя наипервейшая задача. Людишек таких выявить и клыки им вырвать.

— Мне Звонимир рассказывал, как ты в Новгороде подстрекателей ловил, — усмехнулся Святослав. — Все еще удивлялись, до чего прыткий малец. И до денег жадный не по годам!

— Не жадный я, ваша светлость, — не на шутку обиделся Коста, — а бережливый! Я великому князю верой и правдой служу. А боярину Звонимиру я по гроб жизни обязан. Если бы не он, так и был бы сейчас рабом или землю пахал бы под Белградом. А к работе руками у меня, государь, ни малейшей склонности не имеется. Я головой силен.

— У меня еще одно дело для тебя будет, — постучал наследник по столу пальцами, — раз ты головой силен. Армия. Мне там хорошей головы как раз сейчас и не хватает. В войске много людей новых. Опасаюсь я, как бы в частях, которые из ромеев собраны, тоже бунт не вспыхнул. Они сейчас служат так, как в нашем войске заведено, и далеко не всем наши порядки нравятся. Скучают они по прежней вольнице. Уже повесили несколько человек, но обстановка в четвертом легионе непростая. Александрией чуть позже займешься, нужно сначала работу в войске наладить.

— Но, у меня приказ…, — попробовал возразить Коста.

— Я его отменяю своей властью, — отмахнулся княжич. — Собирайся и отправляйся в Вавилон. Там легион стоит. Есть там кое-какие верные люди, и одного из них ты знаешь точно…

Месяцем позже. Июнь 639 года. г. Вавилон. Диоцез Августамника вторая. Египет.

Десятник Никита вновь служил в войске, только господин теперь у него был новый. Из тех, кто мог бы знать о его роли во взятии Пелузия, в живых не осталось никого. Да и из его десятка не выжило ни одного человека, они попали под первый удар наступающей княжеской пехоты. Служба в словенском войске была не чета прежней. Кормили от пуза, и жалование платили без задержек, но службу требовали так, что и у бывалых воинов глаза на лоб лезли. Половина десятников была из словен, а вторую половину прогнали через командирские курсы, взяв туда самых понятливых. Сотники и командиры тагм словенами были все до единого, и даже заместитель у легата Артемия был из них же.

А еще воинам запретили утеснять крестьян, брать их добро и тискать без спросу их баб. Это совсем тяжело пошло поначалу. Человек десять повесить пришлось, пока этот пункт устава в тупые головы прочно не зашел. Идешь ты утром на построение, а на виселице твой товарищ висит, который третьего дня по пьяному делу чужим добром поживился. Обычное же дело. Ан нет! Военно-полевой суд, приговор, зачитанный под бой барабанов и пеньковый узел за ухо. И все это в присутствии местного старосты и обиженной семьи. И их родственников. И их родственников тоже… И еще их соседей… Народ просто валом валил на этакое диво полюбоваться. В общем, устав давался не всем, некоторые его положения опытными воинами считались к исполнению необязательными, а потому пока что виселица не пустовала. Легион бурлил, как котел с ухой, и только легат Артемий, обладавший невероятной харизмой и пудовыми кулаками, кое-как держал это разношерстное и разноязыкое воинство в руках. Он был совершенно незаменим, и это понимали все, особенно чужаки-словене, которых ромеи не слишком-то и жаловали.

Никита не роптал, напротив, он лучше других понимал, что именно такой и должна быть служба, изматывающей до предела, до полного отключения головы, до потери страха перед врагом. Иначе не выстоять даже в учебном бою, когда на тебя несутся, уставив копья, истошно завывающие нубийские всадники. А ведь поначалу парни, что из молодых, даже в штаны делали, увидев перед собой конную лаву. Да и сам Никита тоже попервой терялся, не думал, что это так жутко выглядит. Он до этого только с шайками синайских бедуинов резался, а они в правильном строю не воюют. И вот стоишь ты, понимаешь, что вся эта лошадиная масса прямо сейчас тебя в землю втопчет, а сделать ничего не можешь. Только копье вперед можешь вперед выставить, и своим богам молиться. Бросишь строй, тут тебе и конец сразу настанет. И товарищам твоим тоже конец. А потому любой декарх скорее труса своей рукой зарубит, чем позволит всему десятку разбежаться. И справедливость такого решения понимал любой сопляк, решивший сдуру наняться в княжеское войско.

Никита посмотрел на ровные ряды палаток из толстого местного полотна и даже гордость ощутил. В центре — шатер легата, вокруг него — службы легионные, а за ними — воины по сотням собраны. На краю лагеря — конюшни и амбары. Тысячи людей в лагере служат, сюда каждый день корабль с зерном из Фиваиды приходит. Все-таки легион — это сила. И быть частью его — почетно. Не смотри, что гоняют, как мулов, такова наука воинская. Когда словене свои перестроения показали, поначалу и не поверил никто, что это повторить можно. Тут многие и не слыхали про римский фулкон, который от конницы из щитов строят. Чего с них взять! Половина здешних вояк — бывшие лимитанты — пограничники, голь перекатная, сущие отбросы среди имперских воинов. Сроду у них ни оружия доброго не было, ни выучки настоящей. Да и откуда им взяться-то? Они же не клибанарии, что из знатных готских родов происходят. Те с детства на коне и с оружием обучены биться. Пойди, потаскай на себе такую гору железа.

Никита покрутил натруженную за день спину. Солнце шло на закат, но вечернее построение еще не скоро. Почему бы в корчму не сходить, не выпить самую малость? На сон грядущий не возбраняется. Благо деньги у него водятся. Жалование десятника-первогодка — два словенских рубля в месяц, да еще три рубля Никита от государя получал, а точнее, их получала его мать, которая снимала с сестрами домик в предместье Александрии. Девки уже в возраст вошли, заневестились, приданое нужно. Иначе кому тут надобна сирота безродная, да еще из варварских земель родом? Греки от таких нос воротят, а у своих пока денег нет. Вот и подались ссыльные словене в войско, начав служить тем, кто их родовичей за измену казнил. Вот такой вот крутой поворот судьбы.

Никита сидел за столом в полном одиночестве. Он тянул теплое пиво и в который раз прокручивал в голове все, что с ним произошло за это время. Не было у него ни малейших сомнений, что сытую жизнь своей семьи отслужить придется. И он не ошибся.

— И снова здравствуй, Никита, пес государев, — услышал он за спиной негромкий, до боли знакомый голос. — Пройдемся!

Никита бросил на стол медный нуммий, допил свое пиво и вышел на улицу, где дневной жар уже уступал место вечерней прохладе. А гость продолжил говорить.

— Я слышал, что ты искупил грех своего отца. И теперь никто не зовет тебя Хонза, потому что предатель Хонза умер. Теперь уже навсегда. Ведь так?

— Так, — кивнул Никита. — У меня новая жизнь, господин, и я не хочу терять ее.

— Тогда владей этим с честью! — Коста протянул ему медную пластину с цепочкой, на которой был искусно выбит щит и меч. А на щите том — ворон, знак тайной полиции княжества.

— Это еще что за штука? — просил Никита, удивленно разглядывая тонкую работу.

— Ты теперь начальник особого отдела четвертого легиона, — пояснил Коста. — А это знак твоей власти. Только показывать его никому нельзя, если только совсем туго не станет. Ты должен втайне работать. Хотя бы полгода-год, пока воины не знают тебя.

— Хороша власть, — криво ухмыльнулся Никита, — когда ее показать нельзя. Я вот десятник. Я могу простого воина в бараний рог согнуть. А эта медяшка что мне даст?

— С этой медяшкой ты можешь самого легата Артемия при всем честном народе зарубить, — спокойно ответил Коста, — а потом княжьего суда потребовать. Но, как ты понимаешь, у тебя для этого очень веские причины должны быть. Иначе и ты сам, и вся твоя семья за это решение в ответе будете.

— Однако! — крякнул Никита и надел медальон на шею, вороном к телу. У них, вчерашних язычников, чего только на шеях не висело. — А из меди она, чтобы за нее не прирезали по незнанию? — осенило его. — Так?

— Так, — кивнул Коста. — Жетон спрячь подальше, на шею только в походе и в бою надевай. Жалование твое с трех до пяти рублей увеличено, а дальше все от тебя зависеть будет. Трое воинов Тайного приказа, что здесь службу несут, будут тебе подчиняться. У тебя два месяца, Никита. За это время все, кто по старым временам мечтает, должны быть поимённо известны. Отдельно за командирами из ромеев следи. Кто устав хает, или начальство.

— Так все воины начальство хают, — усмехнулся Никита. — Даже я порой…

— Есть те, кто говорят, а есть те, кто действовать готов, — пояснил Коста. — Кто людей готов на бунт повести, и за кем они пойдут. Выявляй заводил и буянов, тех, кто нам в спину ударить может. Если не исполнишь эту службу как следует, арабы вас в землю втопчут.

— Когда? — задал Никита больше всего волновавший его вопрос.

— Скоро, — ответил Коста. — Делай свою работу, Никита. У нас с тобой два месяца. Легион должен быть вычищен от дурной крови.

— Убьете их? — прямо спросил Никита.

— Зачем же? — удивился Коста. — На южную границу отправим, в дальние гарнизоны. Там от них вреда никакого не будет, одна только польза. Особенно, когда они от лихорадки подохнут, или от стрелы нубийской.

— Все сделаю, господин, — склонил голову Никита. — Жалование мое матери отдавайте, как прежде. Пусть приданое сестрам собирает. Скажите, сын Никита кланяться велел.

В тот же день Коста, который остался в Вавилоне, представляясь торговцем, сидел в корчме, ужиная и слушая попутно немудреные солдатские разговоры. Он размышлял. Коста никак не мог понять, как князю все время удается извлечь жемчуг из гор грязи. Ведь для любого воина нести такую службу — позор великий. Следить за тем, с кем стоишь в одном строю, и ешь из одного котла. Что может быть гаже? Но эти люди изрядно настрадались здесь. Настрадались настолько, что были готовы на все, дабы спастись от беспросветной нищеты. А уж когда перед ними замаячил мираж обеспеченной жизни, они зубами ухватились за эту возможность. Надо же, как великому князю повезло, что здесь шесть лет назад целая колония ссыльных словен поселилась. Людей, чьи близкие были казнены за измену. Людей, которые будут своими и чужими здесь. Людей, ненавидящих ромеев и презираемых ими. Людей, доведенных до полнейшего отчаяния. Людей, готовых на все, ради своих близких. Или это совсем не случайность? Да нет! Уж слишком сложно. Не может этого быть! И Коста выбросил глупые мысли из головы, с любопытством разглядывая крокодила, лениво плывущего по реке. Он никак не мог привыкнуть к этим тварям.

Июнь 639 года. г. Братислава.

Второе лето подряд князь проводил в столице, и это было чем-то из ряда вон выходящим. Легаты, командующие легионов, обходились без него, совершая короткие походы в земли поморян, куявов и мазовшан. Мелкие банды перли на Словению косяком, а потому войско стало работать на упреждение, разоряя непокорные земли. Обустроить границу в тех местах было совершенно невозможно. Дремучая чаща и затейливые изгибы мелких речушек, притоков могучей Вислы, вот что представляли из себя земли ляхов. Дальше было еще хуже. Самый лакомый кусок, Янтарный берег, был населен воинственными и диковатыми прусами, знавшими прибалтийские леса и болота, как свои пять пальцев. Отзыв Денежного Приказа на полноценную войну в тех землях был резко отрицательным, а потому карательные походы против разбойных прусских племен сменялись миром с племенами чуть более вменяемыми. С ними же велась торговля, когда янтарь менялся на соль, ткани и забористое братиславское пойло, до которого лесовики оказались весьма охочи. Заодно пытались жестко пресекать поставки туда хорошего оружия, но без особенных успехов. Все это уже стало превращаться в рутину, а потому князь позволил себе второй год подряд не бить задницу в седле, а провести это время с пользой. Причем польза оказалась налицо, потому что княгиня Мария гордо ходила по дворцу, выпятив вперед едва заметный животик. Она была непраздна.

Вырвавшись из колеса бесконечной кочевой жизни, Самослав стал внезапно замечать то, до чего раньше руки не доходили. Уж больно большая, разнообразная и сложная стала Словения. И кто только не жил в ней. Два десятка кочевых аварских племен, разных и по виду, и по языку, два десятка племен словенских, римляне в Дакии, германцы в предгорьях Альп, и даже иудеи, доставшиеся ему вместе с портом Тергестума. Все это великолепие говорило на своих наречиях, верило в разных богов, имело свою культуру (или не имело таковой) и зачастую числило кровниками собственных соседей. Вся эта дикая мешанина из сотен тысяч людей не объединялась вообще ничем, кроме персоны самого князя, армии, общей торговли, серебряного рубля и Тайного Приказа. И такая ситуация грозила огромными проблемами в будущем, если какая-нибудь деталь выпадет вдруг из этой затейливой головоломки. Посыплется все и сразу, а страну зальют реки крови. И люди умные это прекрасно понимали.

Церковь была пока еще очень слаба, а ее приходы кое-как обживались в городах и крупных весях, где сидели жупаны и старосты. Там язычество держалось крепко, и лишь очередная эпидемия оспы, не затрагивавшая крещеных, давала приток новых неофитов. Практичные княжеские подданные справедливо полагали, что еще один бог не помешает, и принимали новую веру охотно, поскольку видели от нее явную пользу. А это для язычников, живших в парадигме взаимовыгодного обмена со сверхъестественными силами, было совершенной обыденностью. Прихожане захаживали в церковь, но и почитания старых богов не бросали. Жалобы архиепископа Григория, который призывал порушить поганые капища, пока оставались без внимания. Слишком опасно это было. Не стоило приведение селян к истинной вере такой крови. Пусть добром и лаской батюшки паству нарабатывают. Детей грамоте учат, об убогих заботятся, путников привечают, утешают вдовиц и сирот. А прислать тагму, оцепить деревню и повесить на суку местного волхва ума много не надо. Только жульничество это, а не проповедь вселенской любви и всепрощения. Именно это князь владыке Григорию популярно объяснил, отчего тот смутился изрядно и перешел к тому, ради чего, собственно, и пришел.

— Я, княже, пьесу написал, — отчаянно краснея и пряча глаза, сказал Григорий. — Подражание Софоклу. Дозволь поставить под чужим именем. Лицу духовному невместно такими вещами заниматься, да только нет в том греха, я точно знаю. Пусть лучше люди хорошие пьесы смотрят, чем похабные пантомимы на ярмарках. Может, чему хорошему научатся из них. Вот!

И епископ протянул кипу бумаг, глядя на князя молящим взглядом. Самослав крякнул от неожиданности, и погрузился в чтение. Он читал, бегло пролистывая страницу за страницей, а владыка сидел, чуть дыша. Он ведь осуществил мечту своей юности, когда читал великих трагиков в монастырской библиотеке.

— А ты знаешь, — удивленно поднял на него глаза князь. — На удивление, неплохо. Поставим. Только хочешь совет?

— Хочу, — зарделся Григорий, который, как и все сочинители, оказался существом обидчивым и весьма чувствительным к критике.

— Это все уже было, понимаешь? — пристально посмотрел на него князь. — Это будет интересно полгода, ну год. А потом это забудут. Тебе не переплюнуть титанов прошлого. Да и надо ли?

— Что ты предлагаешь? — расстроился Григорий, который правоту князя признавал полностью. Да, он написал плохое подражание великим пьесам прошлого. А что еще он может сделать?

— Что-нибудь свое напиши, — ответил князь. — Не подражай никому. Не думай, что все лучшее уже написали до тебя. Наплюй на всех этих Софоклов с Аристофанами. Они померли давно, а то, про что они пишут, интересно только потому, что больше ничего и нет. Перед тобой пустое поле, владыка! Что ты в нем посеешь, то и вырастет! Понял?

— Понял! — прошептал архиепископ. На него снова упало небо, как это часто и бывало, когда он говорил с князем. — Это ведь можно какую-нибудь пьесу нравоучительную написать!

— Не надо, — поморщился Самослав. — Никто это смотреть не станет. Лучше про любовь напиши.

— Про любовь? — растерялся епископ.

— Про несчастную любовь, — кивнул головой князь. — Он любил ее, она любила его. Их семьи враждовали, а суровый отец нашел ей старого и некрасивого жениха. Они хотели обвенчаться, но родители оказались против. В конце пьесы все умерли, а растроганная публика рыдает в голос. Я для тебя даже последние строки придумал:

— Думаешь, это будет кому-нибудь интересно? — скептически посмотрел на него Григорий. — Сюжет, знаешь ли, княже, тоже весьма несвежий. Еще у Овидия нечто подобное было.

— Да кто тут про твоего Овидия знает, — попытался убедить его князь. — Твори, владыка! Я в тебя верю! Люди будут плакать от переживаний.

— А кто их семьям враждовать разрешит? — осторожно поинтересовался владыка. — У нас таких боярин Горан на беседу вызывает, а они после того, как штаны поменяют, начинают друг друга при встрече лобызать троекратно. Как-то не очень жизненно, государь…

— Он живет в Новгороде, она из Гамбурга, — отмахнулся от возражений князь. — Родители купцы, познакомились на Большом торге. Не поделили чего-то по торговой части. Один другому партию тухлой селедки подсунул, а тот ему за это пол бороды выдрал. Так жизненно будет? Поинтересуйся у моего секретаря. У него три жалобы на тухлую селедку лежит и ровно столько же жалоб на урон, нанесенный купеческой бороде. Суммы иска примерно одинаковые. Да что я тебя учу? Ты тут автор или я? Сам придумай что-нибудь.

— Ну, ладно, — нерешительно ответил епископ и повторил, перекатывая на языке слова:

— Какой, однако, интересный размер стиха! — пробурчал он себе под нос. — Надо попробовать. В этом, определенно, что-то есть.

Он совсем уже собрался уходить, но повернулся к князю, который погрузился в чтение бумаг, и спросил.

— Кстати, государь! А как там княжич Берислав поживает? Неужто ты грех на душу возьмешь, и сделаешь очередного недалекого воина из того, кто может украсить своими трудами наш бренный мир?

— Да вроде неплохо у него все, — ответил Самослав, оторвавшись на миг от чтения донесений. — Даже друга себе какого-то нашел. Он ко мне недавно с просьбой одной обратился, так я весь Тайный приказ на уши поставил. Просьба необычная, и исполнить ее весьма непросто оказалось, но не могу же я своему сыну в такой малости отказать. Пусть порадуется мальчишка, ему и так нелегко пришлось.

— Двенадцать! Тринадцать! Четырнадцать! Пятнадцать! Ноги держи ровнее, воин Иржи, иначе в следующий раз не зачту! Снова в наряд пойдешь! Следующий!

Сдал! Он сдал подтягивание! Да быть того не может! Берислав упал на траву, глядя на голубое небо, с которого ему весело подмигивало белоснежное пушистое облачко. Облачко было перистым, слепяще-ярким и видом своим напоминало подушку, набитую нежным гусиным пухом. У него когда-то такая подушка была. Пышная, мягкая, в белоснежной наволочке. Как будто и не с ним это происходило. Словно это сон все. Эх! Облачко улыбалось, радуясь вместе с ним. Радовался вместе с ним и жаворонок, который стрекотал и посвистывал где-то в поле. Радовался дуб, который приветливо махал ему своими ветвями. Радовалась река, свежесть которой принес порыв ветра.

Однако, до чего сегодня день чудесный! Первый раз Берислав за последние два года ощутил прилив невероятного счастья. Такого, когда любишь весь мир! Любишь весь без исключения, даже этого обалдуя Арни, который только что спокойно спрыгнул с перекладины, подняв на ней не по годам массивное тело раз тридцать. Худосочный Берислав раньше из кожи вон лез, чтобы это проклятое подтягивание сдать, да только напрасно все было. Не получалось у него, и все тут! Он уже и бег подтянул, и стрельбу, а вот турник не давался ему никак. Только-только он нагонял норматив, как его тут же ужесточали. Как будто нарочно! Он чуть не плакал от обиды.

— Шестая рота! Встать! Свободное время до второго удара колокола, потом построение и обед! Разойтись!

— А ты молодец! — Арни хлопнул Берислава по плечу. — Нет, ты все равно слабак, конечно, но хоть зачет сдал.

— Ты тоже сдал, — усмехнулся Берислав. — По математике. Забыл? Я вот до сих пор помню, как таблицу умножения учил с тобой.

— Да на кой мне сдалась эта математика! — махнул рукой Арни. — Небось, казначей в легионе не ошибется, когда жалование мне отсчитывать будет.

— А ты разве сотником не хочешь стать? — удивился Берислав. — Ты грамотен, да и многие из наших большие чины получили. Князь по заслугам людей жалует.

У Берислава с Арни сложились на удивление взаимовыгодные отношения. Он его натаскивал по математике, а Арни тащил его на кроссе, причем тащил в прямом смысле. На себе. Берислав, хоть и стал бегать куда лучше, чем раньше, но сравниться с двужильными мальчишками из лесных весей не мог даже близко. Они могли дикого коня загнать.

— Сотником? — задумался Арни. — Да мне сотником ни в жизнь не стать. Я же сирота безродная, как и ты. А тут половина парней из сыновей этих самых сотников, старост и жупанов. Нешто они за своих детей не порадеют? Нет, Иржи, нам с тобой ни хрена в этой жизни не светит, потому как нет на свете справедливости.

— А ты чего хотел бы, если вдруг какой-нибудь волхв мог любое твое желание исполнить? — спросил вдруг Берислав, немного стесняясь греховности своего вопроса. У него было хорошее настроение, и захотелось подурачиться по-детски, помечтать о несбыточном. Только вот разговор сразу же пошел не туда.

— Мамку с батей с того света вернул бы, — глухо ответил вдруг Арни, лицо которого исказила гримаса боли. — И обеих сестер!

Свирепого, злого до драки парня было не узнать. Берислав никогда не видел его таким. Если такое вообще было возможно, то он бы поклялся, что на миг увидел слезу на щеке Арни. Только тот сразу отвернулся, и слезы не стало. Арни сидел, опустив плечи, и молчал, разглядывая кожаные поршни на собственных ногах. Берислав молчал рядом, понимая, что его товарища вот-вот прорвет. Слишком уж долго носил он в себе свое горе.

— Я их не помню почти, — глухо сказал, наконец, Арни. — Ни мать не помню, ни отца, ни сестер. Только мамкины руки помню и запах. Она дымом пахла, полбяной кашей и молоком. А когда ее лицо хочу вспомнить, то просто пятно какое-то вижу. Она снится мне все время. Как будто на коленях меня качает. Я хохочу, когда она колени раздвигает, а я в подол ее платья проваливаюсь. Поднимаю голову, чтобы лицо увидеть, и тут же просыпаюсь. Я ее лицо забыл, понимаешь?

Арни почти кричал. Он весь стал, словно натянутая чрезмерно тетива у лука. Только тронь, и порвется, ударив незадачливого стрелка костяными рогами.

— А ты спрашиваешь, чего я больше всего на свете хочу! — горько сказал он. — Лицо собственной матери я вспомнить хочу! Понял?

Теперь слезы по его лицу текли уже по-настоящему, а плечи крепкого мальчишки одиннадцати лет содрогались от плача. Берислав и помыслить раньше не мог, что увидит подобное. Воин Арнеберт, любимец наставников, гроза всей шестой роты, да и пятой тоже, плачет, как девчонка. Впрочем, это быстро прошло, и Арни слезы вытер, украдкой глянув по сторонам. Не увидел ли кто, иначе позору не оберешься. Никто не увидел, ведь они сели за казармой, у старого дуба.

— А что с ними случилось? — тихо спросил Берислав. — Ты как попал сюда?

— Из Тюрингии я, — с тоской ответил Арни. — На нас сербы князя Дервана тогда налетели. Наши с ними часто резались. То коров уведут, то девок молодых, то просто пограбят. То мы у них, то они у нас. На границе это дело обычное. Но до большой крови никогда не доходило, такой сильный набег в первый раз был. И оружия такого у вендов тоже никогда раньше не было. Они до этого все больше с дубинами и копьями воевали. Мы на самой границе жили, а герцог наш Радульф далеко был. Он бы нипочем не успел. Мужиков в тот день положили всех. Батя мой двоих своим топором зарубил, он у меня воин знаменитый был. Мы бы отбились, да только взяли нас под утро, никто и собраться толком не успел. Батя насмерть стоял, пока мать с сестрами в лес бежали. Старшей сестре дротик между лопаток попал. Она на месте погибла, прямо на моих глазах. Я на того, кто сестру убил, с колом бросился, да меня по голове крепко приложили. Я в себя пришел, когда уже закончилось все. Меня серб какой-то копьем ткнул, я и очнулся от боли. Вижу, отец лежит рядом, и не дышит. На груди рана кровавая, от копья. Сестра тоже лежит неподалеку. Ей мертвой ноги в стороны раскинули и рубаху задрали до пояса. Для смеха задрали! Суки! Ненавижу их! Что смешного в чужой смерти? Берта добрая была, ласковая. Жалела меня всегда, когда батя хворостиной по заднице лупил. Ее уже замуж сговорили в соседнюю деревню, за хорошего парня. Батя пир свадебный готовил, колоды с медом выкопал, да только другие тот мед пили потом. Пили и похвалялись, сколько они соли и серебра получат, когда челядь великому князю Самославу продадут.

— А мама твоя куда делась? — тихо спросил Берислав.

— Не знаю, — лицо Арни вновь искривила гримаса боли. — Думаю, сгинула она. Нашу деревню дотла ведь сожгли. Скотину всю забрали, зерно тоже. Людей, кто жив остался, в словенские земли выселили и разбросали по разным весям. Девок замуж выдали сразу же. Кто на лицо смазлив, к старостам второй или третьей женой попал. Этим, считай, повезло, потому что остальных нищим бобылям и вдовцам с детьми раздали. А вот мальцов, таких как я, приемышами рассовали в семьи. Нас охотно разбирали, и руки лишние, и копейку какую-то из казны за нас платили.

— А как же ты тогда сюда попал? — удивился Берислав.

— Да дрался все время, как бешеный, — усмехнулся Арни. — А отцу своему приемному, когда он руку на меня поднял, пообещал ночью глотку перерезать. Ну, он мне в глаза посмотрел, и поверил тут же.

— Что, правда, перерезал бы? — ахнул Берислав.

— Да легко, — кивнул Арни. — Голодранец из седличей, а строит из себя архиепископа Кельнского. Этот дерьма кусок мизинца моего отца не стоил. Я как нечего делать глотку ему перехватил бы во сне. Ну, он побежал к старосте и заверещал, что ему варнака подсунули вместо покорной челяди. И, мол, отдай-ка ты его, почтенный староста, в другую семью. Да только дурней не нашлось, про меня в той волости уже все слышали. Так вот я сюда и попал…

— А мать? — спросил Берислав.

— А мать свою и сестру я так и потерял. Не было их среди полона, я бы увидел. Даже если и выжила мать с сестрой, то дальше-то как быть? Кору с деревьев жрать? Сербы ни дома, ни курицы, ни даже горшка битого не оставили. Выгребли все подчистую! Сети рыбацкие и то забрали! А что с собой не унесли, то поломали и сожгли. Мамка у меня боевая была, конечно, да только хворостиной от волка не отобьешься. Знаешь, как голодные волки зимой за тыном свою песню поют? Мороз по коже! У нас даже скотина беситься начинала. Спишь, бывало, а они как завоют за стеной! Ну и коровы сразу давай мычать от страха! И мы просыпались все тут же. Жили-то под одной крышей. И коровы, и овцы, и мы… У нас там места дикие были, не чета Братиславе. Я таких городов, как здесь, раньше и не видал никогда.

— Может, они в соседнюю деревню ушли? — спросил Берислав. — К дальней родне.

— Если боги дали, то ушли, — горько ответил Арни. — Да только не к родне. Я потом слышал, что наш род вчистую разорили. Даже если и спаслась она, то что за жизнь у нее теперь? Приживалка, рабыня бесправная, которая за кусок хлеба до смерти на чужих людей спину гнуть будет. Она ради сестры на все пойдет, я ее знаю. Но такая жизнь для нее, что нож острый, она у меня гордая. Она могла жертву богине Фрее принести и в петле жизнь закончить. Все лучше, чем так… Ведь у моего отца крепкое хозяйство было, зажиточное. Мы никому не кланялись. Род наш из самых сильных был во всей Тюрингии. Четыре сотни воинов с добрым оружием мог выставить. Его сам герцог опасался. Мой отец так говорил.

— Вон оно что! — протянул Берислав, который тут же понял, о чем шла речь. Он никогда не скажет мальчишке, горюющем по своей матери, что есть такая штука, как высокая политика. И что герцог Радульф не герцог теперь, а целый король. И что на разоренные сербами земли вывел он своих людей из-за Мааса. И что делалось всё это по прямому приказу его собственного отца, великого князя Самослава.

— Как твоих родных звали? — спросил вдруг Берислав.

— Отец мой Брунрих, — удивленно посмотрел на него Арни, — мать Улрике, а сестры Этельберта и Леутхайд. А тебе это зачем?

— Я буду молиться за твоих близких, — серьезно ответил Берислав. — Вдруг господь милосердный услышит мои молитвы, и ты снова увидишь их. Кто знает!

Июль 639 года. Южный Синд (современная провинция Синд, Пакистан).

Поклонники многоруких демонов оказались не слишком покладисты, и уж точно не просты. По крайней мере, дальше Банбхора воинство Надира пройти не смогло. Уж слишком сильны были соседние княжества. Присутствие арабов не было больше неожиданностью, города здесь строили на совесть, а войска князей были многочисленны и умелы. И только их постоянные противоречия спасали мусульман от ответного удара. А еще на руку арабам играла вражда буддистов и почитателей индийских богов. Воины, поклоняющиеся Шиве, довольно сурово обходились с торговцами и крестьянами, которые молились кроткому Будде. Дальше, на север и восток, за пустыней Тар частой россыпью раскинулись княжества раджпутов, потомственной касты воинов. И Надир нутром чувствовал, что идти так далеко ему не нужно. Почему не нужно? Да потому что опасно. Арабы — отважные воины, но раджпуты — это люди, чья жизнь — война. В этой части света не было бойцов лучше, чем они. Их готовили к битвам с самого рождения.

И единственно возможным выводом, к которому пришел Надир, стал тот, что двум тысячам арабов не стоит пытаться покорить эту страну. Удержать бы то, что уже взяли.

Дворец покойного князя перешел к новому эмиру нетронутым. Уцелела и прислуга, необычайно многочисленная с точки зрения такого просто парня, как Надир. В живых остался и управляющий дворцовым хозяйством, который предпочел сделать вид, что ничего не случилось, и что никакого изнеженного индуса здесь никогда не было. А этот свирепый громила наоборот, был здесь всегда. Потому-то выходы из дворца эмира Надира ибн-Берислава теперь сопровождались толпами чернокожих слуг, расчищающих дорогу ударами палок, носителей опахал и даже музыкантов. Рев труб и стук барабанов бесил Надира, но на население, напротив, эта музыка действовала успокаивающе. Огромная толпа бездельников, одетых в яркие одежды, как бы говорила: смотрите, люди, в вашей жизни ничего не поменялось. Князь могущественен, как никогда, а его власть освящена богами.

— Скромность, вот украшение настоящего мусульманина, почтенный Азиз ибн Райхан, — сказал Надир как-то своему тестю, омывая руки в чаше с теплой водой. Он уже избавился от привычки облизывать жирные пальцы, подсмотрев, как ест местная знать.

— Несомненно, мой дорогой зять, — важно кивнул тот головой. — Несомненно. Не принесет пользы нашему великому делу, если мы с тобой погибнем, как мученики за истинную веру. Скромность и терпение, вот истинные добродетели. Нам не стоит идти дальше.

— По крайней мере, пока не придет подкрепление из Бахрейна и Омана, — продолжил его мысль Надир. Они с тестем понимали друг друга с полуслова.

— Слышно ли что-нибудь о мерзком демонопоклоннике по имени Чач? — спросил Азиз, в свою очередь макая пальцы в чашу, которую поднес ему склонившийся в униженном поклоне смуглолицый слуга.

— Он воюет на севере, — ответил Надир. — И он пока побеждает. А не кажется ли тебе, почтенный Азиз, что местные верования весьма похожи на верования людей Книги?

— Это вопрос, достойный настоящего мудреца, дорогой зять, — глубоко задумался Азиз. — Безусловно, в твоих словах есть зерно истины. Да, эти люди поклоняются раскрашенным статуям, и это делает их похожими на язычников. Но мне почему-то кажется, что они не язычники. Они весьма достойные люди. Не могут язычники построить такие красивые города, и так искусно выплавлять железо.

— Тогда, может быть, мы не станем истреблять тех, кто еще не принял свет истинной веры? — испытующе посмотрел на него Надир. — Мы проявим мудрость и терпение, достойные истинных мусульман. Мы приведем их к великой цели постепенно, шаг за шагом.

— Разумеется, — качнул головой Азиз. — Разорить такую богатую землю было бы беспримерной глупостью. Несомненно, люди, которые здесь живут, не язычники. Они просто неверные, дхимми, которые признают власть мусульман. Они ничуть не хуже персов, которым разрешают почитать их священный огонь. Пусть платят джизью и молятся своим богам, как раньше. И вообще, их храмы напоминают мне церкви и синагоги людей Книги, дорогой зять. Только построены они с куда большим искусством. А раз так, то зачем нам убивать этих людей? Это противно нашему закону и установлениям Пророка, да благословит его Аллах и приветствует!

Мусульмане покорили земли на два дня пути, от океана и до окрестностей города Татта, самого большого и богатого в этих землях. Город этот стоял всего в тридцати милях от Банбхора, на правом берегу великого Инда. Надир решил не идти дальше, начав договариваться с местной верхушкой. Он угрожал, врал и льстил направо и налево. Он изо всех сил пытался удержать вожжи несущейся под гору повозки, которая рисковала вот-вот разбиться о камни. Он попал между двух огней. Его пока не принимала местная знать, и он едва держал в узде арабов, которые чуть было не устроили здесь кровавую резню. Арабы рассуждали просто — прими ислам или умри. Но сейчас это было бы крайне неосмотрительным поступком. Надиру пришлось засыпать своих воинов серебром и специями, чтобы хоть как-то утихомирить их жажду крови.

Он пытался склонить на свою сторону уцелевших аристократов княжества, но пока получалась плохо. Они ненавидели его и боялись. Про наступление мусульман в Персии здесь знали, но пока еще до войска халифа было так далеко, что никто в этих землях не воспринимал эту опасность всерьез. Напротив, самого Надира считали здесь просто удачливым разбойником, которого вот-вот настигнет справедливое возмездие. А еще ему не простили разорения индуистских храмов. Люди тут верили в этих богов тысячи лет. Они не готовы были отказаться от них вот так вот сразу. Для этого просто не было никаких оснований.

Как поступил Надир, попав в такую непростую ситуацию? Он поступил так, как арабы еще не поступали. Он объявил, что не станет преследовать язычников за их веру. Он заявил, что эти язычники и не язычники вовсе, а их вера подобна вере христиан и иудеев. А еще он взял за себя дочь предыдущего князя, единственную из всей семьи, которую оставили в живых. Такими действиями он пытался показаться похожим на законного правителя этой земли, пусть и чужим по языку и вере. А вот как раз это для Индии было делом совершенно обыденным. Члены высших каст в низовьях великой реки сами были пришельцами. Они отличались от истинных владельцев этой страны настолько, что надо было быть слепым, чтобы перепутать светлокожего брахмана или воина-кшатрия со смуглым, почти черным, земледельцем-дравидом. И именно это знание Надир держал про запас, словно нож в рукаве убийцы. Система каст была уродлива и несправедлива, и именно на этом можно будет сыграть в будущей долгой игре. Ислам каст не признает, он делает людей равными перед Аллахом всемогущим и его законом. А раз так, то те, кто недоволен существующим порядком вещей, могут стать его союзниками. Нужно их просто найти и перетянуть на свою сторону. Впрочем, поклонников Будды искать было не нужно, они уже сами пришли к нему. Они тоже не признают деления на касты, они не любят воевать, и это именно их угнетали поклонники многоруких богов. Как военная сила, местные буддисты были абсолютным нулем, но вот во всем остальном… Во всем остальном этот союз сулил массу интересных возможностей.

— Ты знаешь, дорогой зять, — Азиз ибн Райхан искоса посмотрел на Надира. — Помнишь, мы с тобой продали в рабство несколько сотен разбойников, когда взяли Дебал?

— Помню, — удивлено посмотрел на него Надир. — У них еще были рожи, не внушавшие доверия. Они из народностей мид и джат. Их тут все не любят. Они поклоняются таким богам, которые даже местным язычникам кажутся языческими.

— Мне вот пришла в голову одна интересная мысль, — продолжил Азиз. — Пусть эти люди чернолицые уроды, негодяи и разбойники. Аллах милосердный не всех делает такими красивыми людьми, как мы с тобой. Но если мы принесем им свет истинной веры, то они станут самую малость лучше. А ведь это весьма благочестивый поступок, мой дорогой зять.

— Сколько ты говоришь, они могут дать воинов? — впился в него острым взглядом Надир[1].

— Четыре тысячи, мой дорогой зять, полные четыре тысячи, — ответил ему тесть. — А когда следующим летом сюда подойдет подкрепление из Бахрейна, мы возьмем Татту, и ты станешь полновластным эмиром этой страны. А я стану ее визирем.

— Хм…, — задумался Надир. — И не такие уродливые у них рожи, мой уважаемый тесть. Самые обычные у них лица, если разобраться…

Июль 639 года. Александрия.

— Все сюда слушать! — ревел в бронзовый раструб Сигурд. — Вы все меня знать! Я Сигурд Эйнарсон, именуемый Ужас Авар. Я и мои парни отвечать за порядок на этот ипподром. Я вас предупреждать постоянно! Никаких драк, если ваш лошадь в конце прийти! Тот глупый мул, кто из-за медный нуммий начать буянить, я поймать и глаз высосать. Понимать? Весь город этот дурак без глаза видеть и смеяться! Я Тором клясться и святым Марком, что это истина есть!

По каменной чаше стадиона пронесся разочарованный гул и споры. Командир норманнской стражи перешел на новый уровень наказаний, а потому сегодня не угадал никто. Большая часть ставила на выдавливание глаз, вынимание их ложкой или аккуратное извлечение с помощью ножа. Но высасывание! Это было что-то новое. Те, кто не угадал, пытались доказать, что выдавливание и высасывание — это почти одно и то же, но денег не получили, из-за чего немедленно разгорелось несколько драк.

— Нет, ну какой же здесь, однако, беспокойный народ, — негромко удивился Стефан.

Впрочем, Коста, который обмахивал его опахалом, все прекрасно услышал. И даже шум ему не помешал. Они решили пообщаться здесь, на ипподроме, ведь куда бы ни пошел или ни поехал великий логофет, его осаждали толпы народа, жаждущего справедливости. То же самое касалось его дома, где прямо у входа ночевали просители, которые тянулись со всего Египта. Не было ни малейших сомнений, что за домом Стефана наблюдали, и это было проблемой. Постоянное мелькание одного и того же лица, не входящего в чиновничий круг, вызвало бы много вопросов. А открывать себя Коста пока не хотел. Так было намного легче работать. Как спрятать то, что никто не должен найти? Нужно положить его на самое видное место. А потому на слугу с опахалом никто не обратил ни малейшего внимания, и они смогли спокойно поговорить, не привлекая внимания.

— Рассказывай, — сказал Стефан, с любопытством разглядывая необыкновенное зрелище.

А на поле творилось нечто странное и небывалое. Туда сначала вышел йог, который принимал самые невообразимые позы, чуть ли не завязываясь в узел. За ним выбежал факир, который выпускал изо рта струи огня. После факира — флейтисты и барабанщики, а за ними смуглые танцовщицы крайне непривычного вида. Все это великолепие прислал в Александрию его светлость Надир ибн Берислав, наловив этих людей в своих владениях и набив ими целый корабль.

Александрийский плебс был в полном восторге. Гвалт и восторженный рев были настолько оглушительны, что логофет смог, наконец, спокойно обсудить дела государства. Голые ноги танцовщиц, в ритм барабанов ударявших пятками в песок арены приковали к себе всеобщее внимание настолько, что всем было плевать, кто там машет опахалом над головой главного вельможи Египта. Народ, набившийся в чашу ипподрома, был заворожен отточенными движениями гибких, в меру пышных женских тел.

— Четвертый легион, сиятельный, — негромко сказал Коста, который на всякий случай прилепил на лицо густую окладистую бородищу. — Два десятка ненадежных воинов держат под наблюдением. Еще одиннадцать человек удалены из его рядов.

— Их перевели в дальние гарнизоны? — поинтересовался логофет.

— Не стали рисковать, — коротко ответил Коста, и Стефан кивнул головой. Он не возражал, он принимал жизнь такой, какая она есть.

— Крокодилы? — на всякий случай уточнил он.

— Они самые, господин, — качнул опахалом Коста. — Просто спасу от них нет.

— По Александрии что?

— Времени было мало, великий, — поморщился Коста. — Тут сеть еще очень молода. Надежных людей всего несколько человек, и они лицедеи. Они вхожи далеко не везде. Но кое-кто на примете есть, мы работаем, чтобы подкупить прислугу.

— Ты уверен, что у нас все под контролем? — спросил Стефан, который внимательно разглядывал что-то внизу, на поле.

— Нет, господин, — честно признался Коста. — Я совершенно точно уверен в обратном. Для полной уверенности нам еще нужно несколько лет. Я точно знаю, что здесь есть те, кто работал на службу господина протоасикрита. Они никуда не уехали, и их донесения исправно уходят в Константинополь с купеческими кораблями. Хотя…

— Да, сейчас все идет гораздо медленнее, — кивнул Стефан. — У нас ведь карантин. Но идет, в этом нет сомнений. Кто этот всадник на вороном коне? Ты не знаешь? У меня такое ощущение, что я его где-то видел.

— Господи! — Коста чуть не выронил опахало. Юноша, который пришел к финишу первым, снял шапку в восторге, и на его спину упали роскошные смоляные косы, предмет лютой зависти всех александрийских дам.

— Сиятельный! — простонал Коста. — Да как же стража могла это допустить! Ведь это сама госпожа Елена, и она только что выиграла забег! Вы же сказали, что она нездорова и осталась дома. Сколько у нас людей на стадионе?

— Ты думаешь…? — удивился Стефан, который никак не мог привыкнуть к имени Юлдуз, полученному при крещении. — Вот ведь чертовка! Вокруг пальца обвела меня!

— Уводите ее оттуда немедленно! — выкрикнул Коста. — Ведь все эти люди только что проиграли и думают, что их обманули. Кто будет ставить на никому неизвестного всадника? Они сейчас всё тут разнесут, а потом пойдут жечь иудейский квартал! Это же Александрия!

— Что же делать? — побледнел Стефан. — Сигурд! Вытащи госпожу и отведи ее во дворец! Головой за нее отвечаешь!

Дан побежал, расталкивая толпу локтями. Те, кто не успел убраться с его пути, падали на землю, снесенные напором его туши. Коста же подбежал к бронзовому раструбу и заорал:

— Внимание! Результаты предыдущего забега не считаются! Госпожа Елена сейчас займет положенное ей место в ложе. Она всего лишь продемонстрировала почтенным горожанам стать коня своего мужа, префекта Святослава! Всадникам — приготовиться к новому забегу! Люди! Ваши ставки действительны! Всем занять свои места!

Ипподром, на котором собрались десятки тысяч людей выл, бесновался и сыпал проклятиями. Единый гигантский организм, в который превратились простые горожане, вмиг показал свое истинное лицо. И Стефан, один из немногих жителей Константинополя, кто был равнодушен к скачкам, увидел глубинную сущность разъяренного плебса. Тот, кто еще полчаса назад спокойно лопал принесенные с собой пирожки и весело хохотал над немудреной шуткой соседа, сейчас потрясал кулаками и орал в ярости:

— Ведьма!

— Грешница!

— Ведьма!

— Дикарка проклятая! Язычница!

— Еретичка!

Впрочем, вид данов, сомкнувших щиты, и нубийцев, наложивших стрелы на луки, немного остудил горячие головы. А тут еще и голос глашатая уверил их, что этот заезд не засчитан. Многотысячная толпа, которая напоминала сейчас успокаивающегося дикого зверя, вместо злобного рёва теперь издавала лишь недовольное урчание, невероятно жуткое для того, кто только что узрел оскал будущего бунта. Стефан, облившийся потом, видел в глазах моряков, лавочников, ткачей и горшечников отблески пожарищ и кровь. Этих людей было очень просто зажечь и очень сложно погасить. Это же Александрия…

— А сейчас перед вами выступит йог из самой Индии, — заорал Коста в бронзовый раструб. — Он пройдет босиком по острым гвоздям! А потом он ляжет на эти гвозди спиной! Голой спиной!

Злобный зверь вновь издал урчание, но теперь оно было примирительным и даже заинтересованным. А Коста, подойдя к Стефану, сказал подрагивающим голосом:

— Прошу простить мою дерзость, господин! Но как она попала на заезд? Как она вышла из дома? Куда смотрела стража?

Эти его вопросы остались без ответа. Пока без ответа…

— Сиятельный, она ведь жена правителя! — Коста едва сдерживал гнев. — Она высшее существо! Это кощунство для горожан. Не может мать наследника участвовать в скачках. Тем более, в таком постыдном, варварском виде! В штанах! Люди будут в ярости!

— Да, я всё это понимаю! — поморщился Стефан, полностью признавая правоту Косты. — Еще одна такая ошибка, и нас ждет большая беда. Господи боже, дай же мне сил! Ну, до чего же беспокойная девчонка!

— Главное даже не это, сиятельный, — с горечью произнес Коста. — Все и так знают, что она степнячка, бывшая язычница. Никого не удивить тем, что она умеет скакать на коне. Плохо то, что она победила. Те, кто ненавидит нас, только что получили сильный козырь, и они не преминут разыграть его. Все завистники скажут свое слово, и каждая уродливая баба в этом городе его повторит. И это слово «ведьма», сиятельный. Вспомните Константинополь и нашу благочестивую августу, которую тоже так называют. Еще недавно гора дерьма у нашего порога была размером с дом, а теперь она уже выше великой пирамиды.

Август 639 года. Земли племени хазар (современная Астраханская область).

Многие месяцы патрикий Александр провел в дороге. Сначала он доплыл до Трапезунда, а потом с караваном прошел через Армению, Атропатену, Табаристан и Мидию[2]. Он недолго погостил в городе Рей, куда перебрался со своим двором шахиншах Йездигерд III, а потом повернул на север. Там, после долгих мытарств, он прошел Кавказскую Албанию и Железные ворота, оказавшись, наконец, в стране западных тюрок, именуемых хазарами[3]. Дулу, хазары, утругуры, кутургуры, савиры, аланы, нушиби, оногуры и даже роды авар кочевали здесь или приходили сюда с войной. Не счесть племен в этих землях, но все они делятся на две половины. Одна из них признает власть хана болгар Кубрата, а вторая — тюркских каганов из рода Ашина. Рода, который еще совсем недавно правил степями от севера Китая до Херсонеса. Но теперь именно здесь была западная граница их владений. А на востоке шла жесткая междоусобная война, за которой с глубоким удовлетворением наблюдали евнухи из канцелярии императора Тай-цзуна. Точно такие же евнухи, как и сам патрикий. Они не мешали варварам истреблять друга. Они всего лишь помогали то одним, то другим. Евнухи всегда действуют одинаково, каким бы императорам они не служили.

Восточный каганат уже пал, разбитый китайскими армиями, а в сердце каганата Западного вовсю шла резня между народами дулу и нушиби, которая похоронит и этот осколок великого государства. Фергану, Самарканд и Бухару совсем скоро займут войска династии Тан, и Великий Шелковый Путь проложат именно через эти города, которые на время станут очагами спокойствия. Торговые дороги пойдут севернее, чем раньше, обогнув полыхающие войной места. Персия, которая на глазах превращалась в территорию хаоса, где каждый вельможа становился самовластным правителем, больше не могла гарантировать спокойствие караванных путей. А деньги, как известно, любят тишину, порядок и охраняемые постоялые дворы каждые двадцать миль.

Нежное, не знавшее труда тело дворцового вельможи страдало и вопило о пощаде, но тщетно. Хозяин пощады ему не давал. Воля патрикия оказалась куда сильнее, чем его спина, руки и ноги. Он, не показывая усталости, ехал на смирной кобыле, сопровождаемый сотней слуг и охраны. В его караване даже повозок не было, слишком сложно было бы передвигаться с ними на горных дорогах. Именно поэтому весь скарб везли на верблюдах.

Хедыр, так звали самого сильного из хазарских ханов, пас своих коней на берегах могучей реки Итиль, которая множеством рукавов впадала в Каспийское море. Эта река отделяла земли хазар от других племен тюрок, а также от венгров и башкир, которые кочевали к северу от этих мест. Здесь была лучшая трава, лучшая рыба и несметное количество птицы и дичи. И здесь род Хедыра пас свой скот уже не первый десяток лет.

За спиной остались хазарские города Беленджер, Варачан и Семендер. Обычные варварские поселения с круглыми башнями и невысокими стенами. Дома, сложенные из тесаного камня, были окружены садами, невероятно изобильными в этой земле. Ведь в отличие от той же Анатолии, здесь необычайно много влаги. Реки несли свои потоки со снеговых гор, и была та вода чистой, вкусной и до того холодной, что ломило зубы. Александр пил ее и не мог напиться. Он и не замечал, что пил все эти годы в столице. Не сравнить здешнюю воду с той, что хранилась в огромных цистернах Константинополя. Не сравнить ее и с нильской, и с библейскими водами Иордана и Авана, что в Дамаске. Потому-то и стада у тюрок не имели числа, и лишь чрезмерно суровая зима могла уменьшить количество скота на здешних пастбищах.

— Что ты хочешь предложить мне, слуга ромейского императора? — сощурился Хедыр, когда подарки были вручены, правильные слова сказаны, а патрикий, едва сдерживая тошноту, съел часть вареной бараньей головы. Отказаться нельзя, иначе обида смертная. Голову лишь самый почетный гость получает.

Патрикий набрал воздуха в грудь. Он представлял себе этот разговор сотни раз, возвращаясь к нему день за днем, пока лошадка везла его к цели путешествия неспешным плавным шагом. Ошибиться нельзя. Варвар почувствуют слабину, и тут же воспользуется этим. А тогда пиши пропало. Патрикий из подателя благ немедленно превратится в униженного просителя, каким он и является на самом деле.

— Мир и дружба между нашими народами стара, словно степь, великий хан, — начал патрикий. — Мой император любил ваших вождей, как своих детей. Любил настолько, что один из них чуть было не стал его сыном…

— Но ведь не стал, — требовательно посмотрел на него хан.

— Не наша вина, что Тон Ябгу был убит врагами, — парировал Александр. — Не наша вина, что его сын Бури Шад[4] сгинул где-то на востоке. Мой государь всегда остается верен своему слову.

— Каган Ираклий — великий воин, — согласно кивнул хан. — Я воевал вместе с ним в Ираке. Да и Тбтладу[5] мы осаждали вместе. Я хорошо помню его.

— В Ираке добрые земли, — как бы невзначай обронил патрикий. — Жаль только, что настоящего хозяина там больше нет.

— Расскажи, — впился в него взглядом хан. — До нас доносятся разные слухи, но они похожи на бред безумца. Вроде бы арабы захватили те места, и даже разорили Ктесифон.

— Это правда, — кивнул патрикий. — Они захватили священный трон Сасанидов, они захватили их корону, и священное знамя Ахурамазды они захватили тоже. Они тушат священные огни везде, где ступает их нога. У персов не осталось ничего из того, чему они поклонялись.

— И это сделали арабы, — хан смотрел недоверчиво. Его вопрос прозвучал не как вопрос, а как констатация невероятного факта. — Послушай, ромей! Я воевал с арабами, я воевал против арабов. Я убивал арабов и получал раны от их копий. Они служили как наемники твоему императору, да и у персов было много арабской конницы. Я хорошо помню этот народ. Скажи мне честно, мы говорим об одних и тех же людях? Или появились еще какие-то арабы, о которых я не знаю?

— Это те самые, — кивнул патрикий, который с благодарной улыбкой отхлебнул кумыс и мужественно проглотил его. В голове его билась настойчивая мысль. Допить эту дрянь! Не выливать остатки в огонь! Не выливать! От этого кобылы перестают приносить жеребят! Варвары свято верят в эту примету.

— Чудеса, да и только, — протянул Хедыр. — Мой народ куда сильнее арабов, но мы не раз обламывали зубы об армии персидских шахиншахов. Как могут ничтожные погонщики верблюдов победить великих воинов? У меня в голове это не укладывается!

— Персы уже не те, великий хан, — Александр мужественно отхлебнул из чаши еще раз. — Женщины стали сильнее их. Хочешь, я расскажу тебе о том, как я попытался встретиться с царем царей Йездигердом?

Два месяца назад. Рей. Провинция Мидия. Персидская империя.

Тысячи верблюдов, коней и ослов, запряженных в повозки, везли гигантскую поклажу. Чудовищно огромный караван растянулся на полдня пути. Он поднимал в небо тучи пыли, которые было видно за многие мили. Погонщики вели даже несколько слонов, непривычных тут, на севере. Со стороны казалось, что это идет огромная армия, которая уж точно отбросит зарвавшихся дикарей из пустыни и возвратит богатейшие провинции Запада. Но нет! Воинов здесь было едва ли сотен пять, остальные же многие тысячи оказались флейтистами, барабанщиками, фокусниками, музыкантами, играющими на кане, мастерами по изготовлению благовоний, парикмахерами, дворцовыми евнухами, коих было больше, чем воинов, поварами и хранителями царского гардероба. Здесь шли слуги, которые отвечали за умывание священной особы и те, кто носил его опахало. Сотни придворных, смысл жизни которых заключался лишь в придании блеска двору, тоже следовали за своим повелителем. Десятки жен и наложниц царя царей сопровождали сотни евнухов и рабынь — прислужниц. Все это более походило на немаленький город, который вдруг решил куда-то переехать, чем на кочующий двор шахиншаха Йездигерда, самого злосчастного из всех потомков легендарного Сасана.

После потери Даздагерда и Ктесифона, где вся эта прорва народу размещалась с полным комфортом, царь царей переезжал по стране, уходя все дальше вглубь после каждого поражения своих войск. Битвы при Кадисии и Джалуле, где погиб цвет его войска, сделала потерю плодороднейшего Ирака окончательной, и Йездигерд уехал на восток, осчастливив жителей дальних сатрапий необходимостью кормить тысячи людей своей свиты.

Чудовищная инерция, которой обладала Персия, изолированность горных областей, да и просто слепая вера в величие священной персоны царя, все еще держали страну в повиновении. Лишь сатрапы запада, чьи земли граничили с теми, что были уже захвачены арабами, скалили зубы, не высказывая былого почтения. Владыки севера — Мерва, Бактрии и Табаристана, напротив, припадали к стопам повелителя и предлагали свои отряды. Они, свято верующие в мощь персидских царей многими поколениями, даже не думали о поражении. Все происходящее казалось им дурным сном.

Рей, древнейший город в Мидянских горах, покорно принял двор шахиншаха. И именно здесь застал его патрикий Александр, тщетно пытаясь попасть на прием к Йездигерду. Он почему-то был уверен, что его примут быстро. Уж слишком плачевны были дела у персов, чтобы пренебрегать таким союзом. Он думал так, и он ошибался. Сознание всех этих людей осталось прежним. Шахиншах жил так, словно ничего не случилось. Так, словно солнце до сих пор испрашивает его соизволения, чтобы разбудить рассветом этот мир. Так, словно он до сих пор повелитель этого самого мира.

— Сколько мне еще ждать? — едва сдерживая гнев, спросил он у распорядителя дворцовых церемоний. — Или вы уже победили арабов, и вам не о чем беспокоиться?

— Царь царей сокрушит ничтожных пожирателей ящериц, — раздувшийся от важности вельможа снисходительно смотрел на посланника римского императора. — Это вопрос времени. А пока он не велел беспокоить его по пустякам. Он занят важными делами. Думаю, месяца через четыре царь царей примет вас, патрикий. Хотя, не обещаю… Нарушение священного церемониала недопустимо!

— Он готовит новую армию? — поинтересовался патрикий.

— Он охотится, — непонимающе посмотрел на него вельможа. — Сатрап Мидии устроил большую охоту в горах. Тут водятся прекрасные олени, львы и тигры. Она продлится не меньше месяца. Скорее, два…

— Я могу поговорить с хранителем печати? — вздохнул патрикий. — Он-то хотя бы не охотится?

Хранитель печати не охотился. Напротив, он работал в поте лица, пытаясь удержать в кулаке на глазах разваливающуюся страну. И он принял патрикия без проволочек.

— Сиятельный Артавазд! — коротко поклонился Александр, признавая равного в этом измученном человеке с подрагивающими руками. — Много слышал о вас, и все в превосходной степени. Весть о вашей мудрости и преданности царю царей перешагнула через границы стран и народов. Рад видеть вас в добром здравии. Рад видеть, что ваши дела хороши.

— Оставьте, патрикий, — махнул рукой хранитель печати и продолжил с горечью. — Мы с вами давно состоим в переписке, хоть и не виделись лично. Мы враждовали, но всегда уважали друг друга. Зачем мне осквернять свои уста ложью, ведь это недостойно потомка знатного рода. В наших делах нет ничего хорошего. У нас осталось сил на одну большую битву, а после этого все пропало. Мы потеряли Ктесифон, мы потеряли корону великих царей. Да что там, мы потеряли нашу главную святыню, священное знамя Каве! Эти дикари разрезали его на куски и продавали камни, нашитые на ткань, по одному, словно насмехаясь над нашей древней славой. Знаменитый ковер «Весна Хосрова» разрезали на части! Величайший труд сотен людей! Истинное чудо лежит теперь в шатрах, под ногами этих грязных дикарей![6]

— Вы соберете войско и отбросите арабов, — испытующе посмотрел на него Александр. — У вас же еще много людей и золота.

— Отборный отряд конницы перешел на сторону мусульман, — горько ответил хранитель печати. — Благородные воины из старых родов отринули веру предков и приняли ислам. Так мы потеряли Хузистан и устье великих рек Тигр и Евфрат.

— Вот как? — удивился Александр. Это было неслыханно. Персы из знатных воинских семей свято блюли старинную честь.

— Сатрап Хузистана тоже принял ислам и теперь служит советником у халифа Умара, — с прежней горечью продолжил вельможа. — Дорога на Парс открыта. Если арабы возьмут Парс и соседний Керман, то мы лишимся торговли с Индией. Да и дорога на саму Индию будет открыта. Впрочем, арабы уже высадились там. Брат князя Самослава Надир в большой чести у халифа Умара. Он уже взял несколько городов в дельте Инда. Наши купцы стонут! Они теперь идут огромными караванами, чтобы прорваться мимо арабских пиратов.

— Эмир Сокотры пошел в Синд? — удивился патрикий, в голове которого множество фактов выстроилось в стройный ряд.

Так вот о чем говорил посланник князя! Несколько фронтов против арабов! Родной брат Самослава захватывает земли для мусульман, но уводит их далеко на восток, оттягивая туда силы халифата. Ну, и попутно набивая золотом собственные сундуки. Теперь стал понятен смысл столь рискованного захвата Египта и восстановления великого канала. Проклятье! Эта дьявольская семейка решила подмять под себя всю торговлю пряностями! Да они же разорят купцов Константинополя! Да что там! Они разорят купцов Йемена, Мекки и Медины! Да кто позволит им действовать настолько нагло? Ведь это война против всех! Может, стоит сыграть на этом?

Раздумья патрикия прервала раскрывшаяся с треском дверь. В покои вельможи ввалился плечистый воин с обветренным лицом и требовательно протянул руку. Это был правитель Рея и области вокруг него.

— Печать давай!

— Да что ты себе позволяешь? — налился кровью хранитель царской воли.

— Не отдашь, я тебе прямо сейчас глотку перережу, — со спокойной насмешкой посмотрел на него воин. — Давай! Я сейчас верну.

— Зачем она тебе? — проглотил слюну хранитель печати, понимая, что воин не шутит. Он и, вправду, готов убить его.

— Указ один подписать надо, — усмехнулся воин. Он развернул свиток и показал пальцем. — Вот тут ставь! Тебе все равно, а мне потом пригодится.

— Правитель Рея волен забрать себе из имущества царя все, что ему понравится? — прочитал вельможа и осел в резном кресле, тупо глядя в спину уходящему хозяину этих земель. — Нам конец!

Патрикий Александр смотрел в том же направлении, а в голове его раненой птицей билась та же самая мысль. Персии конец! А вторая мысль была логичным продолжением первой. Он не станет ждать, когда царь царей Йездигерд соизволит принять его. Он уедет отсюда завтра же.

— Ну, вот примерно такие дела сейчас происходят в Персии, — закончил свой рассказ патрикий, глядя на бесхитростное лицо степняка, который не мог поверить услышанному. — Эта страна сейчас — легкая добыча.

— Когда я воевал вместе с ханом Бури, мы разорили персидскую Албанию дотла, — задумчиво ответил Хедыр. — И в Ираке я тоже был. На той стороне Кавказа добрые пастбища, особенно высоко в горах. Там растят лучших коней.

— И эти земли могут стать твоими, хан, — улыбнулся патрикий.

— Вам тоже досталось от арабов, как я слышал, — пристально посмотрел на него Хедыр. Хан не улыбался. Он не был простаком. — Вам нужны наши всадники, как и пятнадцать лет назад, когда мы воевали с вами против персов. Император слаб, и вам нужны наши копья и стрелы. Ведь так, ромей?

— Империя сильна и богата, — отмел его возражения Александр. — Но, когда рядом друг и родственник — это куда лучше, чем, когда рядом враг. Разве не так, хан?

— Родственник? — засопел Хедыр. — Ты это о чем?

— Если ты уведешь своих людей за горы Кавказа, то станешь зятем самого императора и каганом своего народа.

— Каган может быть только из царственного рода Ашина, — удивленно посмотрел на него хан. — Всадники не примут другого. Только… Каганы Ашина стали служить проклятым табгачам[7], как слуги. Тьфу!

— А если в жилах твоего сына или внука будет течь кровь римского императора? — наклонился вперед патрикий. — Если империя даст по пять золотых каждому всаднику, который пойдет в поход за горы? Если ты сам станешь, как князь Ашина для своего народа? Ты никогда не думал об этом?

— Я не уведу своих коней с тех пастбищ, где кочевали наши деды, — ответил после раздумья хан. — Они останутся моими. Но я схожу в поход за горы. Мы пощупаем те земли. Вдруг там и, правда, будет так просто, как ты сказал. Я возьму твое золото, ромей, и соберу пять тысяч всадников. Я не могу увести больше, иначе болгары ударят мне в спину.

— Они не ударят, — твердо сказал патрикий. — Прямо отсюда я отправлюсь к хану Кубрату. Он торгует с нами и не откажет в такой малости.

— Хан тюрок торгует, словно какой-то согд из Ферганы, — презрительно выплюнул Хедыр. — Воин должен брать золото мечом, а не торговлей! Куда катится это мир! Духи предков стыдятся такого внука!

— Ты поведешь своих воинов по свежей траве? — патрикий сделал вид, что не обратил внимания на его слова.

— Я выйду по свежей траве, — кивнул хан. — Тащи сюда свое золото, ромей. Мне нужно объехать всех владык степи. Я должен проявить щедрость, как будущий каган и зять римского императора.

Получилось! — думал патрикий. — Неужели получилось? Сначала он поведет пять тысяч всадников, потом соберет десять и укрепится в долинах северного Ирака, где текут могучие реки и растет сочная трава. А вот что будет потом? Многоопытный евнух прекрасно понимал, что будет дальше. Ненавистный кукловод, который двигает им из Братиславы, словно пешкой по шахматной доске, сделает следующий ход. Он ударит по хазарам, собрав все свои силы, и выдавит их на юг, за горы Кавказа. Он получит свободный проход в Персию и Китай, а римский император получит сорок тысяч всадников, которые закроют восточную границу. Им будет куда уходить, а потому они уйдут. Им незачем будет умирать за эти степи. У них будут куда более богатые земли.

— Проклятый варвар, — думал патрикий, который вновь трясся на невысокой смирной кобыле. — Ну почему ты не похож на других королей словен и германцев? Они не интересуются ничем, кроме золота, вина и драки. Да, ты сейчас помогаешь нам, но почему мы должны исполнять твою волю, словно покорные слуги? Откуда же ты взялся на наши грешные головы, ненавистное исчадие ада? За что господь милосердный послал своим детям такое наказание?

Сентябрь 639 года. Префектура Норик, Словения (современная Штирия, окрестности горы Эрцберг, Австрия).

Смуглый до черноты индус суетился вокруг огромной, в десять локтей высоты, печи с дверцами и отверстиями для поступления воздуха. Рядом, у ручья, уже смонтировали водяное колесо, движение которого качает мехи. Гора! Еще одна Рудная гора, как в землях чехов, только намного, намного богаче. Почитай, вся эта гора состояла из превосходной железной руды, до того качественной, что Лотар, который переминался с ноги на ногу рядом с князем, смотрел на него глазами голодной собаки. А вот князь его потуг старательно не замечал и с интересом разглядывал индуса, которого прислал ему братец Никша из Индии.

Долг висел над владетельным эмиром Сокотры и Банбхора, огромный долг. Долг брату за корабли и оружие, долг воинам, которые поклялись не разорять захваченные земли, долг перед уммой, куда он должен доставить положенный закят. Суммы были гигантские, и Надир крутился как белка в колесе, прислав братьям в счет оплаты толпы всяческого народа. От сердца отрывал, плакал горючими слезами, но отправил на запад семью мастера-металлурга, двух кузнецов и целую деревню крестьян, которые умели растить хлопок. Он бы и рад оставить их всех себе, ведь ой как не хотелось ему торговлю хлопком из своих рук выпускать, но требование главы Денежного приказа было жестким — люди или погашение долга. Причем долг на нем все еще будет висеть, спишут лишь часть, не самую большую. Его светлость князь Самослав тактично уклонялся от перехода с братом на денежные отношения, у него для этого Збыслав имелся. Тому не привыкать к тому, что его сволочью последней считают.

— Да как же эта хрень называется? — бурчал себе под нос князь, до слез жалея о пробелах в образовании. — Ведь наверняка знаю! Штукофен? Домница? Доменная печь? Блау… Блау… фен? Или не блау? Или не фен? Не помню… Да кого я обманываю! Я же сроду одно от другого не отличу. И как оно работает, я тоже не понимаю. Вижу только, что эта штуковина куда сложнее, чем одноразовые горны из глины, в которых мы железо плавим.

Из открытых дверец вытащили огромную, просто невиданную по размерам крицу, и Лотар даже застонал от зависти. Его горны давали выход размером в два кулака, редко больше. И огромное количество железа уходило в шлак и чугун, совершенно бесполезный в это время. Плавить его не могли, потому как примитивные печи не давали нужного жара.

— Железо, государь! — низко склонился индус, пугливо поглядывая на князя. Он кое-как начал понимать словенскую речь, с пятого на десятое, больше объясняясь жестами и длинными тирадами на незнакомом тут языке. Впрочем, к нему приставили переводчика из местных купцов-персов, и дело пошло.

— Шлак! — индус показал на пальцах что-то маленькое и незначительное, а потом затрещал что-то по-своему.

— Мастер говорит, что плавка хорошо прошла, государь, — перевел перс. — Шлака немного, а из чугуна он может гробы делать.

— Гробы? — растерялся Самослав. — Зачем нам чугунные гробы? У нас тут в основном покойников на костре сжигают. Ну, кроме германцев, степняков и хорутан…

— Да девать особенно этот металл некуда, — пояснил переводчик, когда индус завершил свою тираду. — В Индии из него гробы делают. Еще из этого шлака построить что-нибудь можно, материал крепкий.

— Снаряды для баллист пусть делают, если получится, — сказал, подумав, князь. — Металл хорош? — спросил он у Лотара, а тот обреченно кивнул головой, понимая, что врать бесполезно.

— Отличный металл, государь, — ответил он. — Я уже понял, как это работает. Тут ведь и сталь можно науглероживать куда лучше, чем сейчас, и отход меньше. В этой печи нагрев намного равномерней идет. Эх! Как же я сам до такого не додумался!

— Гору эту и землю вокруг нее на приказ Большого дворца записать, — негромко сказал князь секретарю. — В вечное владение княжеской семьи.

— Слушаюсь, государь, — кивнул секретарь и заскрипел грифелем. — С индусом что делать? Долю прикажете оформить?

— Нет, — подумал князь. — Я уже и так от компаньонов продыхнуть не могу. Они скоро богаче меня станут. Дом подарить здесь и в столице. Жалование положить триста рублей в год. И хватит с него пока. Боюсь, его и так кондрашка от радости хватит.

Князь не ошибся. Когда индусу перевели сказанное князем, он схватился за сердце и осел на землю. А потом, когда пришел в себя, бросился в ноги, пытаясь облобызать сафьян хозяйского сапога. Он всегда был состоятельным человеком, но здесь, на чужбине, он впервые в жизни станет богат. Сто римских солидов в год — неслыханная сумма для простого мастера. И это пока никак не укладывалось в его чернявой голове.

Неделей позже князь, прибыв в столицу, вызвал к себе боярина Люта. Глава Земского приказа считался неформальным главой правительства, и авторитет его в княжестве был непререкаем. Уж очень неглуп оказался бывший родович из глухой веси. Неглуп, предан и вынослив, как вол. За то его князь и ценил, смотря сквозь пальцы на мелкие шалости при поставках инвентаря в префектуры, при распределении коней с заводов и при закупке харчей для строителей государственных объектов. Князь вздыхал и делал вид, что не замечает, а тот не наглел, предпочитая клевать, а не откусывать всей пастью. Он знал, что иначе поедет в дальнюю усадьбу доживать свой век в забвении, ощипанный догола. Боярин Лют меру знал.

— Новый приказ нужно организовать, — сказал ему Самослав. — Рудный. Есть кто на примете?

— Есть, как не быть, — степенно погладил бороду Лют. — Вот, например…

— Сразу нет! — резко оборвал его князь. — По твоей хитрой морде вижу, что родню свою пропихнуть наверх хочешь. Не выйдет! Я твою родню наизусть знаю. Знаю даже тех, с кем ты детей крестил. Другого предлагай. И знай, что за него я с тебя спрошу.

— Ага, — тут Лют задумался всерьез. — Тогда вот так вот сразу и не скажу, государь. Есть пара человек, но зелены еще. Из мастеров. Их бы по приказам погонять год-другой, дела разные доверить. Да оценить потом. Отработать по линии Горана, опять же. Вдруг до денег жадны окажутся… Без меры…, — аккуратно добавил он.

— Полгода дам, — сказал князь. — Отбери трех, и по каждому отчет предоставишь в конце срока. Люди нужны знающие, а не очередной зять какого-нибудь жупана, с которым ты наливку хлещешь. Такие люди должны быть, кто сам у горна стоял.

— Слушаюсь, государь, — кивнул Лют.

Он скрепя сердце задачу к исполнению принял. Незнакомое тут ранее слово блат прижилось мгновенно, как родное. Что-то очень близкое было в этом слове для каждой словенской души, и оно задевало в этих душах самые потаенные струны. Князь даже удивлялся порой, до чего все становится похоже на тот мир, который он покинул так давно. Все то же самое, только газет и телевизора нет. Князь когда-то любил читать газету и пить кофе.

А, кстати, почему здесь до сих пор нет газеты? Непорядок! Самослав вздохнул и потянулся за колокольчиком, чтобы позвать секретаря. Он снова хочет читать газету и пить кофе! Иначе, зачем это всё!

В то же самое время. Александрия.

Княжна Юлдуз, она же в крещении Елена, передвигалась теперь строго под охраной. Даже по дворцу. На улицу ей разрешалось выходить только со свитой, и только в церковь, где, отстояв службу на виду всего города, она удалялась во дворец, под надзор. Фокус, когда она ускользнула на скачки, выйдя в толпе родственников-болгар, больше не прошел бы. Болгар во дворец не пускали, и все они теперь несли службу не ближе Гелиополя. В городской страже остались лишь даны и нубийцы, а их перепутать с родней княжны было решительно невозможно. Хорутанская гвардия не допускала к княжне никого. Воины совершенно озверели после того немыслимого позора.

Святослав, который дома не был несколько месяцев, вошел в покои жены с перекошенным от гнева лицом. Ему обо всем доложили сразу же, но он уехать не мог. В войсках шли последние приготовления. Нил вот-вот войдет в свое русло, а это значит, что война начнется очень и очень скоро.

— Святослав! — бросилась к нему сияющая Юлдуз, но остановилась, увидев выражение лица мужа. Он не обнял ее, просто стоял и смотрел на нее с брезгливостью, как на жалкую, грязную собачонку. Это было так обидно, что она разрыдалась. Она ведь так ждала его!

— Ты говорила, что любишь меня, — начал Святослав, глядя на нее с презрением. — Ничего не стоит твоя любовь. Это все пустая бабская болтовня.

— Неправда, — Юлдуз подняла на него заплаканные глаза. — Ты сам знаешь, что это неправда!

— Любовь — это дела, а не слова, — дрожащим от гнева голосом ответил Святослав. — Любовь — это преданность, а ты опозорила меня перед всем городом. Да как ты могла?

— Я не хотела… Я не думала…, — лепетала Юлдуз всхлипывая. — Я всего лишь скакала… Тут же скука смертная… А тебя нет все время!

— Тебе скучно? — ледяным тоном спросил Святослав. — Тебе нечем заняться? Ты не способна сама найти себе дело, достойное твоего положения? Тогда я зря выбрал тебя. Ты оказалась ничем не лучше тех пустоголовых дур, твоих сестер.

— Не говори так! — побледнела Юлдуз. — Я не заслужила этого.

— Ты забыла про свой долг, — отчеканил Святослав. — Поэтому ты по-прежнему будешь выходить из дома только в церковь, и только с подобающей свитой. Еще одна такая выходка, и я запру тебя в монастыре где-нибудь в пустыне на границе с Нубией. И ты увидишь своего сына только на его свадьбе. Ты поняла меня, жена?

— Я поняла, — склонила голову Юлдуз, глотая слезы. — Ты останешься с нами хотя бы на день?

Он не остался. Святослав повернулся на пятках, и несчастная, убитая горем, девчонка смотрела в спину мужу, который вышел из ее покоев, хлопнув изо всех сил дверью. Он так и не прикоснулся к ней. Он пошел в соседнее здание, где его уже ждал дядя. И у него для дяди была масса новостей. Не так, чтобы очень приятных. Слаживание египтян и ромеев шло на редкость туго. Они друг друга по-прежнему на дух не переносили.

Дворец великого логофета казался куда более обжитым, чем жилище префекта. Ведь Стефан обладал тонким вкусом, тягой к уюту и безразмерными финансовыми возможностями. Впрочем, он не злоупотреблял ими. По меркам имперских чиновников он был почти аскетом и жил довольно скромно. Его дворец делился на рабочую половину, и на ту, где жил он сам.

Дядя с племянником ужинали на террасе, которая выходила на порт. Умиротворяющую картину заката, который уносил с собой лютую дневную жару, нарушал лишь вид очередного корабля, пылавшего яркой, жуткой свечой. Этот корабль приплыл из Кесарии. Столица Палестины недавно сдалась арабам, выторговав себе защиту в обмен на уплату джизьи, и туда почти сразу же добралась чума. Десятки кораблей, стоявших на рейде Александрии, покорно ждали своей судьбы, ведь такой костер воины префекта зажигали каждые дней пять-семь.

— На прошлой неделе корабль из Газы выбросился на берег в пятидесяти милях отсюда, — сказал Стефан. — Команда просто обезумела, когда один из них заболел.

— Перебили? — поинтересовался Святослав, который тянул вино из кубка. — Если бы не успели, то я бы уже об этом наверняка знал.

— Чудом успели, — ответил Стефан. — Рыбаки заметили и кликнули стражу. Их из луков перестреляли. Та деревня в карантине теперь сидит. Я велел всем награду выдать и запас вина на месяц. Пусть лучше пьют, чем пытаются бежать.

— Что в Александрии, дядя? Все спокойно?

— Вроде бы. Помнишь бывшего ростовщика Романа? — спросил вдруг Стефан. — Он к тебе раз десять на прием приходил. Предлагал выкупить подати?

— Помню, конечно, — кивнул Святослав. — На редкость липкий тип. А почему ты вспомнил о нем?

— Он теперь ко мне ходит, — усмехнулся Стефан. — Если бы я был императором Нероном, я знал бы, как поправить дела казны. Очень богатая сволочь.

— Вышли его, и делу конец, — пожал плечами Святослав.

— Нельзя, — развел руками Стефан. — Очень он здесь человек влиятельный. Да и деньги он больше в рост не дает. Покупает долю в сделке, а это ненаказуемо. Кстати, аккуратно работает, не подкопаешься. Наблюдаем за ним. И за такими, как он, ростовщиками тоже наблюдаем. Их только крупных два десятка.

— Хорошо, — рассеянно кивнул княжич, которому было плевать на всех бывших ростовщиков на свете. Он сказал вдруг. — Вот что мне с ней делать, дядя? Скажи!

— Пока ничего, — поморщился Стефан, который прекрасно понял, о ком именно идет речь. — Пусть все успокоится. Народ бурлит, много крикунов на базаре появилось, которые народ смущают. Коста уже парочку самых горластых на пытку взял, но пока следов заговора нет. Просто болтливые дураки оказались. Им плетей дали и за сто первую милю выслали без права проживания в столицах префектур.

— Она будет на все службы ходить и милостыню раздавать, — сказал Святослав. — Может быть, какую-нибудь школу для бедных детей открыть? Чем обычно знатные ромейские бабы занимаются, чтобы от скуки с ума не сойти?

— Молятся, в основном, и с такими же знатными бабами языками чешут. Ну а про школы для бедных детей я точно не слышал, — задумался Стефан. — Мне эта мысль нравится. Мы займемся этим. Кстати, есть новости от твоего дяди.

Окрестности г. Банбхор, Синд.

— Нет никакого божества, кроме Аллаха, а Мухаммед — Посланник Аллаха! — толпы смуглых до черноты людей повторяли слова священной клятвы, что шла от всего сердца.

Джаты — презираемое здесь племя скотоводов, приняло новую жизнь сразу и навсегда. У них не было другого шанса занять свое место под солнцем. Что значит для язычника смена одного бога на другого? Да обычная сделка, такая же, как у купца. Другой бог дает больше, значит, я буду поклоняться ему. Именно поэтому сторонники единого бога побеждали. Они предлагали больше. Они давали ответы на все вопросы. Они делали из презираемых париев настоящих людей, точно таких же, как и те, кто стоит сейчас рядом с ними и одобрительно хлопает по плечу. Вот буквально только что араб смотрел на джата, как на кусок дерьма, а тут, словно по мановению руки, ненависть из взглядов ушла и ты становишься своим, частью победоносного войска, покорившего эту землю. И ты готов идти в бой, чтобы стать своим до конца, отделив себя от тех, чья судьба склонять — спину перед победителем.

— Ты мудр, уважаемый тесть, — улыбнулся Надир, оглядывая сотни человек, которые смотрели на своего нового повелителя с благоговением.

Эмир только что раздал им по мешку зерна и по рубахе, пробив очередную дыру в своей казне. Сундуки показывали дно. Несметная добыча, взятая здесь, казалась несметной лишь поначалу. Надир вознаградил воинов, отправил часть золота в Александрию, выбрав для этого небольшой кораблик, который имел множество парусов и шел против ветра. Он тратил деньги на подарки местной знати и даже тайком оплатил изготовление новых статуй в храм Шивы. А еще он закатил роскошный свадебный пир, на котором был почти весь город. А еще его новая жена Лади оказалась женщиной не слишком дешевой в содержании. Нет, не так! Новая жена и ее двор оказались чудовищно дорогими. Новый статус обходился Надиру в совершенно безумные деньги. И их срочно нужно было где-то брать.

— Надо на Татту идти, почтенный Азиз, — сказал он после того, как последнее племя местных джатов перешло под его руку. — Посмотри на этих людей. Да, теперь они мои братья, но от этого они не перестали быть негодяями и разбойниками. Мне нужно направить их куда-то, словно копье. Если я не сделаю этого, то копье пронзит меня самого.

— Это, конечно, так, — огладил бороду тесть. — Но подкрепление из Бахрейна придет не раньше весны, и пока мы слишком слабы, чтобы идти на север.

— Тогда что ты предлагаешь? — посмотрел на него Надир.

— Надо идти навстречу воинам халифа, на запад, — сказал Азиз. — Там тоже живут джаты. И они не слишком отличаются от этих. Такие же голодные и злые босяки, живущие в бесплодной пустыне.

— Ты предлагаешь дойти до персидской провинции Макран[8]? — задумался Надир. — Да там дождь выпадает раз в год. Там жизнь есть лишь в долинах рек. Там люди поклоняются статуям странного улыбающегося человека. Ты считаешь, что это хорошая мысль?

— Те, кто там живет, либо такие же джаты, как эти, — Азиз повел рукой по сторонам, — либо те, кто молятся Будде. А они охотно примут нашу власть. Чач, царь этой земли, брахман. Он ненавидит Будду и тех, кто его почитает.

— Да, на этом можно сыграть, — задумался Надир. — Но мы не пойдем туда с походом, мой дорогой тесть. Если это случится, Чач ударит по нам, отрежет от Банбхора и перебьет в этих горах. Ты возьмешь вождей джатов, возьмешь подарки и поедешь на запад. Мне нужно еще пять-шесть тысяч воинов, даже таких дерьмовых, как эти голодранцы.

— Хорошо, — склонил голову Азиз. — Пожалуй, ты прав. Чач придет скоро. Купцы доносят до меня, что он собирает армию. Он приведет сюда двадцать тысяч воинов и полсотни слонов.

— Слоны? — удивился Надир. — Я еще не бился со слонами, но парни, которые сражались с персами при Кадисии, знают, как воевать с ними. До Арора, столицы царя Чача, месяц пути. У меня там живет человечек, и он привезет весть о выступлении войска тут же. Ему обещана большая награда.

— Я выеду через пару дней, — кивнул Азиз. — Думаю, мне удастся привести тамошних джатов под твою руку. А потом мы пойдем на Татту. Воинам нужна добыча, а казне нужны деньги!

Надир повернул коня и, сопровождаемый стражей, поехал в свой дворец. Там, в окружении десятков слуг, его встретила жена Лади. Раболепные поклоны огромной толпы людей привели Надира в самое скверное расположение духа.

— Аллах милосердный! — сказал он сквозь зубы. — Да какую же прорву бездельников приходится кормить? Ну почему я не привез сюда Алию? Вот добрая хозяйка! Она даже готовит сама. А эта толстая корова вообще ничего не умеет, кроме как раздвигать ноги. Я в долгах по уши, а вся эта ненасытная орда одета в шелка и золото. Аллах мне свидетель, от этой дуры никакого толку! Убить ее было бы куда дешевле!

Он свирепо засопел, разглядывая ненавистные рожи, разодетые в разноцветные тряпки, в серьги и браслеты, словно женщины. Он их ненавидел, а они его боялись до икоты. И даже собственная жена его боялась. Он знал, что она иногда плачет по ночам, вспоминая свою семью. Да плевать ему на ее слезы. Где бы взять денег! Он и сам не понял, что последнюю фразу сказал вслух.

— Я помогу, муж, — сказала Лади на ломаном арабском языке. — Если я не помогу, Чач убьет меня и тебя. Я не хочу умирать, как отец и мать. Нужно много золото для воинов.

— Ты поможешь? — жадно посмотрел на нее Надир. — Но как?

— Все вон! — Лади величественно махнула рукой, и Надир невольно восхитился.

Здесь считалось, что женщиной боги делают в наказание, а потому ее судьба — служить и угождать своему господину. Судьба вдов была ужасна. По обычаю они должны или взойти на погребальный костер своего мужа, или жить, презираемые всеми. Тем не менее, что-то такое он почувствовал в наследнице стольких поколений князей. Что-то такое, чего не было у него самого, бывшего раба. И еще долго не будет.

— Есть мудрость в моей стране. Царь — не истинный царь, — начала она, — если у него нет шести вещей: визиря, которому он может доверить свои тайные замыслы и который даст ему продуманный совет; повара, который, если у царя нет вкуса к еде, найдет, чем пробудить его аппетит; жены, при взгляде на лицо которой исчезают все его тревоги; крепости, где он может укрыться; меча, который не подведет его в бою с врагом, и сокровища, на которое он может прожить в любой части света.

— Ты это к чему, глупая женщина? — презрительно посмотрел на нее Надир, на которого ее напыщенные речи наводили скуку. — У меня есть визирь, лучший из всех! У меня есть хорошая жена, и это точно не ты. У меня есть мой меч, а мои корабли — это крепость, где меня никто не достанет. Повар мне даром не нужен. Я могу съесть дохлого осла, если понадобится. Я воин, а не изнеженная баба, как ваши князья. У меня есть всё, что мне нужно, кроме сокровищ. И в этом вся загвоздка. Я даже персидских купцов ограбить не могу. Они теперь идут огромными караванами. Ты знаешь, где взять много золота?

— Знаю, — кивнула Лади. — И ты его получишь, мой царственный супруг.

— Да? Я получу много золота? — почесал затылок Надир и перешел на словенский, который Лади точно не понимала. Он смотрел на жену по-новому, словно не узнавая.

— А зря я ее толстой коровой назвал. Нормальная баба, местами симпатичная даже. Просто в теле. Так это даже и неплохо, есть за что подержаться. Хм…

Ноябрь 639 года. Братислава.

Каникулы закончились, а это значит, что в паре Берислав — Арнеберт роли поменялись местами на сто восемьдесят градусов. Теперь главным до самой весны будет тощий и слабосильный княжич, который изо всех сил потащит своего товарища через трясину наук, что преподавали здесь. По мнению Берислава, учеба здесь слова доброго не стоила, ведь в Сотне готовили воинов, а не премудрых богословов. Он считал дни, когда уйдет в тот взвод, где готовили лекарей, но это счастье ему было обещано только через два года, и не днем раньше. А пока… а пока он делал математику, объясняя своему недалекому другу, на кой ему сдалась таблица умножения и сложение в столбик.

— Ну, посуди сам, — терпеливо объяснял он. — Вот стоит взвод. Три десятка воинов в три шеренги. Как ты посчитаешь, сколько их?

— Да любой дурак знает, что во взводе тридцать воинов, — покровительственно похлопал его по плечу Арни. — Дерьмо твоя математика.

— М-да, — почесал затылок Берислав. Очень часто его красивые и логичные доводы разбивались о практическую сметку этого сироты. — О! Колокол звонит! Построение. На обед сейчас пойдем.

— Не слышал, что сегодня дают? — плотоядно облизнулся Арни. — Жрать охота, просто сил нет.

— Там стряпуха новая, — с сожалением ответил Берислав. — Я не знаю ее.

— Это что же, пропала моя добавка? — лицо Арни обижено вытянулось. Он вечно не мог наесться.

— И не говори, — горестно вздохнул Берислав, который тоже отличался зверским аппетитом, несмотря на субтильное телосложение. — Куда-то нашу тетку Росяну перевели. Жалко, до слез просто. Только-только наладили с ней все… Всех ее внуков наизусть выучили… Э-эх!

— Ну, пошли! — Арни без сожаления захлопнул книгу по математике и сунул ее под подушку. — Авось пронесет. Авось не спросят завтра.

— Нет, ты выучишь сегодня домашку! — с нажимом сказал Берислав.

— Не то…? — опасливо скосил на него глаза товарищ.

— Не то я драться с тобой буду! — решительно сказал княжич.

— Да ни за что! — взвился Арни. — Да что б ты провалился, гад! Надо мной же до сих пор смеются!

Через четверть часа гомонящая толпа мальчишек из шестой роты ввалилась в здание столовой, где они, похватав тарелки и ложки, выстроились за едой. Большой зал под соломенной крышей был плотно уставлен грубыми столами и лавками. Одно отделение — один стол. Поел — уходи, не задерживай товарищей. Тут просто прорва народу, и все жрать хотят. Очередь двигалась быстро. В грубые глиняные тарелки стряпухи накладывали харчи, двигаясь мерно, словно неживые. Подошел к первой — на тарелку шлепается черпак каши. Подходишь к другой — получаешь кус селедки. Подходишь к третьей — в тарелку падает немного квашеной капусты. Четвертая дает хлеба… В столовке стоял глухой стук деревянных ложек и шумное чавканье юных воинов, у которых с самого утра маковой росинки во рту не было.

— Селедка сегодня! — Берислав ткнул товарища локтем, когда подошла их очередь. — Вот поедим сейчас! Скажи, Арнеберт?

— А то, — довольно зажмурился Арни, стоя напротив здоровенной румяной тетки лет тридцати с небольшим, что положила ему на тарелку ковш каши.

Стряпуха, услышав его имя, вздрогнула и подняла глаза на мальчишку. Она не произнесла ни слова, только смотрела на него выпученными глазами, из которых вдруг брызнули потоки слез. Ее губы и руки затряслись, а румянец ушел с лица совсем, словно и не было его.

— Почтенная! — начал было Арни. Он всегда так делал, когда клянчил добавку, но сейчас замолчал. Мальчишка выронил из рук тарелку, которая разлетелась на куски, упав на пол. Арни едва выдохнул. — Мама?

— Арни? — стряпуха схватилась за сердце и закричала в голос. — Арни! Сынок! Я молилась Богине, чтобы она вернула тебя!

Женщина забилась в рыданиях, устроив в столовой нешуточный переполох. Мальчишки бросили есть, и с открытыми ртами смотрели на ревущего белугой воина Арнеберта, на воющую дурным голосом стряпуху, вцепившуюся в ревущего воина Арнеберта, и на других теток с кухни, которые хлопотали вокруг них, как ополоумевшие наседки. И только Берислав смотрел на все это с легкой понимающей улыбкой, не забывая подносить ложку ко рту. Он все-таки изрядно проголодался.

Через полчаса мать и сын стояли в кабинете главы школы боярина Хотислава. Он уже слышал о случившемся в его школе происшествия, и ломал голову, что бы все это могло значить. Он верил в богов, но явленных ими чудес не видел никогда. И вся эта история выглядела крайне подозрительно, учитывая, что этот не по годам крепкий малец был товарищем самого княжича Берислава. Предчувствие боярина било в набат. Определенно, от этого дела тянуло Тайным приказом, а боярин старался от такого держаться подальше. Да и любой нормальный человек в княжестве избегал общих дел с псами государевыми, если для этого была хоть малейшая возможность. А вот заплаканная пара, которая вцепилась друг в друга мертвой хваткой, стояла теперь перед Хотиславом, выражая мимикой своих лиц примерно ничего. У них в этой жизни уже случилось все, что только возможно.

— Так как, говоришь, ты попала сюда? — спросил боярин, а когда прослушал сбивчивый стряпухин рассказ, окончательно уверился в своей правоте.

К демонам все! Не полезет он в это дело. Он видел эту бабу, когда ее привели сюда, но даже разговаривать с ней не стал, отослав сразу на кухню. Мало, что ли у него стряпух из разоренных походами земель? Да через одну!

— И сама княгиня Людмила тебя благословила, говоришь? — уточнил Хотислав. — А ты Богине молилась, чтобы она тебе сына вернула. А на капище тебе боярин Горан посоветовал сходить. Что ж, все понятно…

Баба, стоявшая перед ним, дрожала мелкой дрожью, а ее пальцы свела судорога. Она так вцепилась в руку своего сына, что у него уже кисть синеть начала. Только он не чувствовал ничего.

— Тебе нельзя тут быть, — сказал Хотислав. — У нас тут без мамок живут. Уйти тебе придется, женщина.

— Не губи, боярин, — стряпуха повалилась ему в ноги. — Только ведь сына нашла! Не разлучай нас! Я столько ночей проплакала, когда его вспоминала!

— Да я и не разлучаю, — удивился Хотислав. — На побывку отпускать будем, как всех, у кого родители живы. Я скажу, где у тебя новая служба будет. А пока иди, баба. И пацана своего не задуши. Он задохнется, того и гляди.

Мать с сыном вышли, а Хотислав открыл резной шкафчик с петлями, откуда достал початую бутыль и серебряную чарку. Это дело на сухую не шло никак. Он налил себе почти до краев, выпил одним глотком и довольно крякнул.

— Воина Иржи из шестой роты мне позовите! — крикнул он страже, придя в нужное для серьезного разговора состояние.

— Чудо, значит, сотворить решил, — бурчал он себе под нос. — С живыми людьми наш мальчик решил поиграться! Коготки точит. Что же из тебя вырастет, когда ты в положенные лета войдешь! Подумать страшно! Да как же непросто с детьми государя нашего! А еще княжича Владимира вот-вот пришлют! Нет, я своей смертью точно не помру.

А за дверью его дома на бревне сидела любящая мать, которая обнимала вновь обретенного сына и негромко всхлипывала. Она до сих пор не верила, что это происходит с ней наяву.

— Стой! — Арни с трудом отцепил от себя руки Улрике и поднял за грудки Берислава, который шел к главе школы. Точнее, не шел, а бежал, как и положено воину из молодых.

— Ты сказал, что помолишься за моих близких! — требовательно сказал Арни, тряхнув княжича так, что ноги его оторвались от земли. — Ты святой? Признавайся! Ты как епископ Арнульф? Ты помолился, и моя мать нашлась! Говори!

— Я тут ни при чем! — задушено пискнул Берислав. — Спроси у матери, она тебе все сама расскажет! Она же кричала что-то про Богиню! Не я это, понял?

Две недели назад.

Улрике сидела перед самым страшным человеком на свете. Она слышала о нем только жуткие сказки, но сейчас видела перед собой просто кряжистого пожилого мужчину с белоснежной, тщательно расчесанной бородой и спокойным, даже ласковым взглядом. Этот взгляд не мог обмануть ее, она не первый день жила на свете. Это был сам боярин Горан, верный слуга великого князя, который лил кровушку людскую, словно водицу, если в том приключалась нужда. Его именем и именами его детей пугали непослушных ребятишек, заменив ими в этом почетном деле кикимор и леших. Трехголовый змей Гораныч был куда страшнее, чем какая-то кикимора. Кикимора где-то на болотах живет, а братья Горанычи вот они! Крикни «Слово и дело государево», вмиг познакомишься на свою голову. Ведь во все времена, и в любой земле известно, что если по доброй воле идешь к тем, кто охраняет порядок в государстве, то твои неприятности только начинаются.

На воловьей шее хозяина покоев тускло поблескивала серебряная гривна — награда, которую давали тем, кто проявил отвагу в бою. Никаких украшений здесь больше не было. Пустой дубовый стол, массивный и крепкий, как сам хозяин, пустые стены и небольшие окошки, закрытые свинцовым переплетом, куда вставлены кусочки стекла.

Вот ведь роскошь какая, — думала Улрике. И пыль не летит сюда, и холод тоже остается снаружи. Неужто можно зимой в окно выглянуть? Эта несложная мысль так захватила ее, что она даже ткнула локтем стоявшую рядом дочь. Смотри, мол.

Рядом с боярином Гораном, к которому привели Улрике, сидел его сын. Никем другим этот человек быть не мог. Такой же крепкий, с суровым взглядом, с густой бородой, лежащей на могучей груди. Только он попроще был, чем отец. Так же силен, но недалек, прост и понятен. Это Улрике нутром чувствовала. Просто пес. Нет, Пёс государев! Так он себя называл.

— Ты понимаешь словенскую речь, женщина? — спросил у нее боярин.

— Понимаю, господин, — ответила Улрике. — Мы с сербами бок о бок жили. Приходилось понимать.

Месяц назад.

Десяток всадников на вороных конях скакал по лесным дорогам, не встречая препятствий. Да и кому бы пришло в голову преградить дорогу княжеским слугам в черных кафтанах с серебряным шитьем и в каракулевых шапках с серебряной же волчьей головой. Впрочем, у того, кто скакал впереди, кокарда блестела золотом, как и шитье на одежде. Серебром же была украшена упряжь его коня, сплошь покрытая чеканными пластинами с выбитыми на них волками. Что все это значило? А это значило, что по дорогам Тюрингии мчали каратели, егеря великого князя Самослава во главе со своим начальником, который прозывался Волком. Лесные охотники, которые научены были бесшумно скрадывать часовых, скакали сегодня при полном параде, а следовательно, дело их было явное, и не тайное. Так оно и вышло.

— Хозяина сюда! И быстро!

Улрике замерла в испуге, разглядывая жутких всадников. Кони черные, одежда черная, взгляды острые, недобрые. Десяток воинов выстроился дугой, окружив вход в «длинный дом», что стоял в богатой деревне на берегу Рейна. Эта земля принадлежала сильному роду, близкому к самому королю. Пять огромных строений, больше похожих на сараи, вмещали в себя под сотню человек. Тут жили семьями, каждая у своего очага, коих в таком доме имелось штук пять. Стены из столбов, вкопанных в землю, были заложены камнями и глиной. Высокая крыша поднималась ввысь на полтора десятка локтей. Там, под самой стрехой, проделана дыра, куда и выходил дым из очагов, покрывая по дороге потолочные балки густыми хлопьями сажи. Так германцы жили везде, за исключением южной Галлии, где франки уже вовсю перенимали римские обычаи.

— Ты хозяин? — спросил Волк у человека, вышедшего из дому.

— А тебе зачем? — глубоко пряча свой страх, ответил старший здесь, крепкий муж лет пятидесяти. Он знал, кто к нему пожаловал.

— Улрике и Леутхайд тут живут? — спросил тот, у кого была золотая волчья голова на шапке. — По ним Слово и дело государево сказано.

— Ну, живут, — гордо подбоченился хозяин, увидев, что на улицу вышло два десятка его вооруженных родственников. Это придало ему смелости. — Служанки мои. Я за них отвечу, по обычаю. Они род свой потеряли, от моего стола кормятся, а раз так, то почитай, почти что рабыни. Если надо чего, вызывай на королевский суд. Тут тебе не Словения, у нас своя власть имеется.

— Да что ж такое-то! — возвел очи к небу всадник с золотым волком на шапке. — Везде одно и то же. Любое говно в своей норе себя королем мнит! Как же утомила меня скудоумная деревенщина! Да когда же я эту бабу проклятую сыщу! Стуга!

Воин, стоявший с краю, резким движением выбросил руку, и из нее вылетели шары на веревке, которые оплели щиколотки мужика.

— Бу! — Стуга одним конским прыжком подскочил вплотную, и хуторянин упал, запутавшись в собственных ногах. Он катался по земле, лапая нож на поясе и чуть не плача от неслыханного унижения. Всадники хохотнули коротким обидным смешком и замолкли. А вот упавшему стало обидно вдвойне, потому что на двор уже высыпали все его домочадцы, которые со страхом поглядывали на жутковатых гостей, от которых веяло безнаказанностью власти, презрением к хозяевам этого места и спокойной уверенностью в своих силах.

— Не балуй! — сказал Стуга, направив на лежавшего на земле человека узкий длинный меч с игольным острием. — Нож в ножны, селянин! Мы Тайного приказа воины при исполнении. Ты с кем связаться решил? Пожалей семью, дурень!

Мужи, которые тянулись на двор отовсюду, выставили вперед саксы, что были длиной почти в локоть. Биться ими тюринги были мастера. Только биться здесь никто не хотел, потому как егеря тоже достали оружие, опустив его острием вниз в знак мира.

— На королевский суд иди, — хрипел человек со спутанными ногами. — По обычаю чтобы…

— Поясняю для скудоумных, — спокойно сказал всадник с золотой кокардой, окинув суровым взглядом притихшую, испуганную толпу. — Я Волк, командир роты княжеских егерей, и срать я хотел на ваши обычаи. Мне нужна Улрике, жена Брунриха, и ее дочь Леутхайд. Они свидетели по важному делу. Я клянусь Мораной, воплощением высшей справедливости, что ей не причинят вреда и наградят, если ее сведения окажутся важными. Коли она сама захочет, то ее привезут назад с почетом. Я все равно ее найду, даже если мне придется построить вас всех в затылок и начать резать пальцы, пока кто-нибудь не заговорит. Ну, вы покажете мне ее добром, или мне уже нужно сжечь этот свинарник?

— Я Улрике, господин, — рослая женщина вышла вперед, раздвинув толпу. — Не нужно никого мучить, и не нужно ничего жечь. В этой жизни и так слишком много крови и слез. Я слышала вашу клятву, и я верю вам. Я поеду, куда скажете, и моя дочь тоже.

— Прошу тебя, почтенная Улрике! — Волк радостно ощерился, показав дыру на месте выбитого зуба, и махнул рукой. Вперед вывели двух оседланных коней. — Мы доберемся до Братиславы за три недели. Вас с дочерью там уже ждут с нетерпением.

Разговор был долгим, до того долгим, что Улрике безумно устала. Ей казалось, что этот крепкий старик вывернул ее наизнанку. Он задавал ей вопросы то об одном, то о другом, спрашивая похожие вещи в разное время и разными словами. Она рассказала ему про тот день, вспомнив его по минутам. Она рассказала ему всю свою жизнь до этого дня и после. Хотя… Разве это жизнь? Наконец, разговор был закончен, и боярин сказал ей.

— Ты очень помогла мне, Улрике. Тебя отведут на подворье церкви. Там о тебе позаботятся.

— Спасибо, господин, — смущенно сказала Улрике. — Если можно, не отправляйте меня назад… Лучше здесь дайте службу какую. Я на все согласна, только не туда…

Не к нему…, — последнее она только подумала, не произнеся вслух свою постыдную тайну. Нелегко ей давался хлеб и кров для дочери.

— Как скажешь, почтенная, — серьезно кивнул Горан, и Улрике бросило в краску. Он все понял, но обратился к ней как к свободной германской женщине, защищенной обычаем! Он все понял, но не показал виду. — Я подыщу тебе хорошее место. Сначала поработаешь за еду и кров, а потом мы подберем тебе что-нибудь поприличнее.

Улрике поклонилась и пошла к выходу.

— Да! — услышала она голос боярина. — Ты говорила, что не видела тела своего сына. Так может быть, он жив и просто попал в рабство? Не теряй надежды, женщина! В жизни иногда случается чудо!

— О чем вы говорите, добрый господин? — побледнела Улрике, которая до боли сжала ладонь дочери. Та поморщилась и вырвала руку.

— Ты христианка или веруешь в старых богов? — спросил Горан.

— Крещена, — покраснела Улрике. — Но и богине Фрее тоже приношу жертвы.

— Тогда сходи завтра на капище, помолись Богине, — сказал Горан. — И попроси благословения у княгини Людмилы. Она завтра там будет.

— У княгини? — широко раскрыла глаза Улрике. — Думаете, это поможет?

— Я слышал, что многим помогает, — пожал могучими плечами Горан. — Завтра там от баб беременных не протолкнуться будет. Кого она коснется, рожают легко. Люди так говорят.

— Я пойду! — с безумной надеждой в глазах посмотрела на него женщина. — Я буду всю ночь молиться! Вдруг Богиня вернет мне моего мальчика!

— Что это сейчас было, отец? — требовательно посмотрел на боярина Волк, когда женщина и ее дочь ушли. — Чего мы с этой бабой возимся? Мы тысячи людей опросили, пока ее нашли. Я задницу седлом до костей стер, и люди мои тоже. Я послушал сейчас, о чем ты говорил с ней. Это же чушь собачья, а не дело!

— У тебя допуска нет, — гордо отвернулся Горан. — Не положено тебе об этом деле знать. Слишком уж важное оно, не по чину тебе! Тебе сказали найти, ну так найди и лишних вопросов не задавай.

— А на капище ты ее на кой отправил? — Волк совсем запутался.

— Да потому что я знаю, где ее сын, — не выдержал Горан. — И сама она баба пригожая, лицом чистая, и с понятиями. Я не зря ее тут допрашивал. Подходит она. Теперь понял?

— И теперь не понял, — честно признался Волк.

— Вот потому-то ты до сих пор сын боярский, — с сожалением ответил Горан. — Тебе бы только глотки резать да деревни жечь. А тут дело наиважнейшее! Это тебе не хорватского князя и его семейку поганую извести. Тут ошибиться никак нельзя!

Горан уставил вверх указательный палец и торжественно продолжил.

— Заказ у меня! Из дворца! Служанка самой княгине Людмиле требуется. И не абы какая, а чтобы верная была, как собака. Чтобы как Ада была у княгини Марии. А где я ей такую найду? Людишки-то вокруг все больше дрянь! За медный грош мать родную продадут! Ну, вот я два этих дела и совместил. И поручение князя выполнил, и хорошую служанку княгине нашел. Туго ты все-таки соображаешь, сын. Учишь вас, учишь, ну хоть бы что из той науки в голову зашло!

А потом Горан со вкусом повторил фразу, которую не раз слышал от самого князя. Она ему ужасно нравилась, потому как вводила слушателей в священный трепет своей глубочайшей мудростью.

— Учитесь, олухи, работать в режиме многозадачности!

12 декабря 639 года. Окрестности городка Ринокурра (современный эль-Ариш, Египет).

— Ну, теперь-то ты готов взять в руки письмо халифа, Амр ибн-аль Ас?

Гонец смотрел недобро, понимая всю глупость своего положения, но сделать ничего не мог. Хитрый старик всеми возможными способами уклонялся от получения письма. Он заявил, что откроет его позже, когда остановится на ночлег. Ведь читать послание повелителя правоверных на ходу — это ужасное неуважение. И вот прямо сейчас Амр ибн аль-Ас протянул руку и прижал с благоговением свиток ко лбу и к сердцу, а потом поцеловал печать. Ни один, даже самый большой злопыхатель не обвинит его в недостаточном почтении к халифу Умару ибн аль-Хаттабу и его воле. Все приличия были свято соблюдены.

— Если ты еще не перешел границу Египта, то немедля вернись назад. Такова воля повелителя правоверных, — закончил читать письмо Амр и торжествующе посмотрел на гонца. — Вот видишь, я уже в Египте, а значит, халиф не запрещал мне эту войну. Ты можешь ехать назад.

— Я говорил с ним, — настойчиво произнес гонец. — Он считает, что эта война губительна для нашего дела. Наследник Святослав готов к ней. А то, что мы стоим у руин египетского городка, еще ничего не значит. Они сами сожгли его, чтобы укрепить свою оборону.

— У меня восемь тысяч воинов, — хищно оскалился Амр. — Сначала я хотел привести только четыре, но отправил дары шейхам Йемена, в племя акк. Они дали больше людей, чем я хотел привести сначала. Воистину, с четырьмя тысячами на такую большую страну пойдет только безумец[9].

— Ты и есть безумец, — ответил гонец и показал рукой куда-то вдаль. — Видишь вон того всадника? Он скачет на закат. А это значит, что твое появление уже не тайна для них.

— Мы возьмем эту страну, — упрямо сказал Амр. — Копты ненавидят румов, а румы презирают коптов[10]. Я знаю эти земли, посланник халифа, и я принесу победу.

— Я передам это повелителю, — спокойно ответил гонец. — Но в случае неудачи лучше бы тебе погибнуть, как мученику, потому что рай на земле тебя точно не ждет.

Через четыре дня войско арабов подошло к Пелузию, городу, что был тем самым замком к Египту, который открывали все, кто шел завоевывать эту страну. Но сейчас все было не так. И многоопытный Амр мрачнел на глазах, разглядывая пограничную крепость.

— Они сожгли все дома за стеной, — бурчал он. — Они засыпали все колодцы. Здешняя вода — полное дерьмо! Аллах милосердный, помоги нам.

Тем не менее, он дал команду, и его войско начало разбивать лагерь в двух перестрелах от стены. Крепость отсекли и от порта, и от реки, грамотно и методично обкладывая ее постами и отрядами, разбитыми на племена. Каждое племя ставило свое знамя, как делалось всегда.

— Или я совсем стар, или раньше стены были ниже, — удивлялся Амр, который разглядывал город, где явно шла деловитая суета. Особенно живо было в районе башен, но командующий так и не понял, что же там происходит. Надо послать парламентера.

— Эй! — перед стеной гарцевал всадник, который махал пучком веток. Он орал на ломаном греческом языке. — Переговоры! Главного зови!

— Чего тебе? — на стену вышел словен лет сорока с вислыми усами, бритым подбородком и серебряной гривной на шее.

— Во имя Аллаха милостивого предлагаем сдать город, — заорал всадник. — Мы клянемся, что дадим вам уйти с оружием, а жители сохранят свое имущество и честь своих женщин. Те из них, кто захочет уйти, уйдет, и их не тронут. Остальные будут платить джизью, и мы дадим им свою защиту.

— Подставь задницу своему верблюду, мужеложец, пожиратель ящериц, убивающий собственных дочерей! — крикнул словен и ушел со стены. Он исчерпал свои познания в арабском языке, потому как не понимал его вообще. Эту фразу он выучил специально, долго и тщательно полируя все оттенки произношения.

На этом переговоры закончились, и парламентер провел ребром ладони по горлу, показывая часовым на стене всю серьезность будущих намерений. Он поскакал в сторону лагеря. Сказанное было очень обидным, и он оскорбился не на шутку. Началась осада…

Две недели спустя.

Мирный пейзаж, где лагерь был похож на сонное царство, ничуть не напоминал о войне. Шатры бедуинов чередовались с хижинами из веток. Земледельцы из Йемена были более привычны к таким жилищам. Воины скучали. Они собирались в кучки, рассказывая сказки, похваляясь военными подвигами и передавая сплетни, которые успели услышать в Газе и Рафахе.

Молодежь собирала верблюжий кизяк, лучшее топливо, какое только можно придумать для людей пустыни. Воистину, верблюд — бесценный дар Аллаха! Он дает мясо, молоко и шерсть. Он невероятно вынослив и пьет впрок. Ко всему прочему, верблюжий кизяк сух, как песок пустыни. Он почти лишен воды и горит ровным жарким пламенем, согревая хозяина холодными пустынными ночами. А еще, верблюд питается жалкой пустынной растительностью, даже колючками, которыми брезгуют другие животные. И только люди Аравии во всем превосходят верблюдов. Они выносливы, бесстрашны и храбры. А новая вера, что зажглась в их сердцах, потушила страх смерти, сделав ее желанной. Ведь тот, кто погибнет, воюя за ислам, попадает прямо в рай. И там уж точно будет лучше, чем здесь, на заросшем тростником топком берегу нильского рукава.

Дни тянулись за днями. Испытанные воины, привыкшие месяцами ждать, когда из ворот крепостей выйдут на бой оголодавшие неверные, учили уму разуму молодежь, пришедшую в свой первый поход. Тем не терпелось пойти в бой.

— Да ты на стены посмотри, дурья твоя башка, — снисходительно говорил прокаленный солнцем воин, щуря окруженные сеткой морщин глаза. — Дерева нормального тут нет, лестницы делать не из чего. Неверные даже дома вокруг пожгли. Сразу видно, что они толк в войне знают.

Он подкинул еще кизяка в костер, отчего тот снова разгорелся, жадно накинувшись на новое топливо. Яркие языки пламени осветили лица воинов, пристально вглядывающихся в огонь. Что еще делать поздним вечером, когда вот-вот уже спать? Смотреть на огонь и болтать. Больше и нечего, ведь ночи в это время темные и совсем нежаркие, пробирающие порой до костей. Да и ветер, дующий с моря, изрядно холодит по утрам.

— В Газе говорили, что префект Святослав мальчишка еще, — вопросительно смотрел на него воин. — У него вроде бы даже борода еще не растет.

— Тут воины бороды бреют, — пояснил старший. — Неверные, что с них взять. Муж и без бороды — это ведь позор немыслимый. Аллах накажет их за это. Давай спать!

— А долго нам еще так сидеть? — спросил молодой, подсовывая под голову свой хурджун с немудреным добром.

— Да пока неверные все припасы не съедят, и на бой не выйдут, — сонно ответил старший. — Мы под Иерусалимом так четыре месяца сидели, пока сам халиф не приехал. Вот это скука была!

— Да тут тоже невесело, — разочарованно сказал юноша. — Я думал, здесь будут сражения, добыча и бабы! А тут пустыня, мутная река и море.

— Успеешь еще навоеваться, — рассудительно сказал воин, перевернувшись на другой бок. У него под головой было седло. Воин услышал какой-то хрип и переспросил. — Чего сказал?

Он так и не дождался ответа, а перевернувшись обратно, грязно выругался. Стрела, пущенная навесом, ударила заснувшего мальчишку прямо в висок. Он так и умер во сне, с мечтательной улыбкой на губах, представляя себе сражения, горы добычи и визжащих под ним баб…

— А, демоны! — выругался воин, который рывком сбросил мертвое тело с хурджуна и поднял суму, набитую тряпьем, над своей головой. И вовремя, потому что в нее незамедлительно воткнулась еще одна стрела.

Лагерь вмиг стал похож на разъяренный улей. Воины вскочили, схватив оружие и встали по родам. Щиты на руке подняты вверх, чтобы закрыться от смерти, летящей с неба. Всадники седлали коней, чтобы погнаться за тенями, которые ушли в сторону реки.

— Стой! — орали вожди. — Куда? Там засада! Вас перебьют из тростника!

Всадники, которые понемногу приходили в себя, уводили своих четвероногих друзей подальше от пустыни, ведь несколько коней были ранены и теперь жалобно, с укоризной смотрели на своих хозяев. Вожди были опытными воинами, а потому лучники-нубийцы, притаившиеся в зарослях на берегу реки, разочарованно сплюнули и поплыли на другой берег, толкая веслом узкие травяные лодчонки. Они придут сюда завтра…

Теперь лагерь пришлось отодвинуть и от реки тоже. Стрелы летели каждую ночь, лишая сна, изматывая и превращая осаду из ожидания сражения в ожидание бесславной смерти. Нет чести в том, чтобы поймать подлое жало или камень из пращи, когда ты спишь. Конники теперь патрулировали окрестности непрерывно, и лишь изредка самые отчаянные нубийцы подъезжали прямо к лагерю, насмехались над арабами и уходили в ночь, колотя пятками бока своих лошадей. Стремян они не знали.

— Амир, — командующей кавалерией почтительно склонил голову. — Воины злятся. Черные всадники подъезжают, осыпают нас стрелами и безнаказанно уходят. Долго мы будем это терпеть? Мы гибнем понапрасну и боимся ответить, словно слабые женщины.

— Что ты предлагаешь, Али? — спокойно посмотрел на него Амр. — Погоню?

— Погоню, амир, — хищно усмехнулся тот. — Наши кони лучше. Мы проучим этих голодранцев. Я клянусь!

— Хорошо, — кивнул после раздумья Амр. — Но ты изучишь каждый холм впереди и каждый куст. Это засада, я чувствую это.

— Не беспокойся, амир, — кивнул тот. — Я знаю, что нужно сделать. И где они устраивают засады, я уже тоже знаю. Я нашел все удобные места, их немного. Они истоптаны так, что туда уже ведут настоящие дороги. Эти люди хорошие воины, но они чужие в пустыне. Они пытаются воевать с нами там, где мы сильнее. Они не слишком умны, амир.

В то же самое время. Братислава.

Владимир зашел в полутемную казарму, что освещалась лишь тусклой лампой и отблесками из зева печи, прикрытого дверцей. Он вошел в положенный возраст и, несмотря на мольбы матери, был отправлен в Сотню, как и его старшие братья. Мама почему-то в последний момент пустила слезу, пытаясь доказать отцу, что раз он не наследник, то и незачем его с чернью безродной ровнять. Пусть во дворце растет и уму-разуму набирается. Отец тогда долго колебался, ведь мать всегда его уболтать умела. И в самый последний момент он вызвал его и спросил в лоб:

— Это твоя судьба. Выбирай, сын!

— Отец, я поеду в сотню, — ответил он тогда. — Я не хуже своих братьев.

Мама заревела тогда в голос, и даже впервые в жизни подзатыльник ему дала. Ведь они обо всем уже договорились, и даже речь заготовили. Он не стал с ней спорить тогда, чтобы не слушать бабские бредни. Он согласился для вида, но сделал так, как сам посчитал нужным. А она… А она смотрела на него с непонятным опасением, словно видела впервые.

— Молодец, сын, — усмехнулся князь. — Дай я тебя обниму!

Он облапил его и шепнул в ухо тихонько, чтобы мать не слышала.

— Ты бы все равно поехал, но я хотел, чтобы ты сам это решение принял. Мать трясется над тобой, потому что ты один у нее.

Он и, правда, был у нее один сын, ведь сестры Радегунда и Власта защитить ее не смогут. Радегунде десять, а Власту мама родила две недели назад. Так он и оказался здесь, за высоким тыном, всего в миле от того места, где жил еще недавно. В смысле, жил зимой. Летом его в кочевье отправляли, коней пасти.

— О! Новенький!

С лежанки поднялся переросток, неведомо как попавший в восьмую роту. Лет десять, а то и все одиннадцать. Он своих годов не знал, да и откуда это может знать безродный сирота, которого сплавили из лесной веси за дурной нрав. Такие имени отца и матери не знают, зато волосяным силком возьмут зайца и набьют себе на обед рыбы острогой, сделанной из кривой палки. Обычный лесовик-словен, каких много. Не слишком умный, зато сильный и выносливый, словно тур.

— Чего уставился? — радостно оскалился переросток, обнажив редкие кривоватые зубы. Красотой лесные боги его обделили. — Вон метла. Бери и мети. Ты новенький, значит твоя очередь.

— А ты кто такой? — осторожно поинтересовался Владимир, быстрым взглядом окинув казарму. — И почему приказы раздаешь?

Три десятка мальчишек разглядывали его с любопытством, как диковинную зверушку. Разглядывал их и Владимир. Этот слабак, этот тоже… И этот… Он их легко уделает. Этот крепыш, но смотрит с благожелательной насмешкой. Не опасен… Этот смотрит зло, на заметку его. Два близнеца со скошенными черепами. Знакомые морды… Хотя, все они, косоглазые, на одно лицо… А противник старше, и на голову выше. Высокий, худой, нескладный на вид. Последнее впечатление было обманчиво. Парень явно не дурак подраться, и очень силен. Да! Серьезную опасность представляет только один, и он стоит прямо напротив него.

— Я Шишка, — навис над ним парень. — И в этом взводе я шишку держу. Гы-гы! Так что я сказал, щегол, бери метлу и мети. Не то я тебе сейчас бока намну.

Вместо ответа Владимир ударил его ногой в пах, а когда Шишка согнулся, воя от невыносимой боли, ударил его ладонями по ушам, отчего тот закатил глаза и затих. Шишка лежал, скрючившись, и негромко скулил, а казарма взорвалась негодующими криками.

— Ты чего творишь!

— Так нельзя!

— Не по обычаю!

— Ты чего, сволочь, по яйцам бьешь???

Владимир окинул глазами орущих и наливающихся гневом мальчишек, которые столпились вокруг него, потрясая кулаками.

— Нельзя? — примирительно поднял он руки перед собой. — Не по обычаю? Ну, что же вы, парни, сразу не сказали? Я же не знал!

— Мы тут по правилам деремся, новенький! — вперед вышел крепыш, которого Владимир до этого счел не опасным. — И лучше бы тебе их усвоить, иначе мы тебя всеми поколотим. В пах бить нельзя. Кто такой? Как зовут?

Шишка внизу зашевелился и попытался подняться, а Владимир ударил его пяткой по башке, наступил на горло и ласково так сказал.

— Я не разрешал вставать, сучье отродье!

— И лежачих у нас бить тоже нельзя, — спокойно сказал крепыш. — Убери ногу с его горла.

— Я Влад! — спокойно сказал Владимир, но ногу с горла противника не убрал. Напротив, нажал сильнее. — Как «владеть», только Влад. Вы думаете, я не умею честно драться? Еще как умею. Любого из вас на бой вызываю! Прямо здесь и сейчас. Рассказывайте, какие у вас тут правила.

Владимир обвел мальчишек взглядом, но его вызова никто не принял. Наоборот, многие отводили глаза. Два степняка, стоявшие позади, переглянулись, и один из них шепнул другому.

— Помнишь его, брат?

— А то! Мы тогда у кочагиров гостили. Это какая-то дальняя родня хана Шебы.

— Получается, он младший брат Юрука из седьмой? В смысле того, кто именем Юрука назвался. Он еще собаку зарезал…

— Да получается так…

— Не будем с ним драться. Ну, его. Вдруг он тоже на голову больной.

— Остальным скажем?

— Только сыновьям всадников. Земляные черви пусть сами узнают, кто на наши головы свалился.

— Ага, точно!

Одинаковые, словно два карася, мальчишки развернулись и пошли на свое место. Лежанка одна, а вместе спать теплее. Ведь отбой уже совсем скоро.

— Пойдем, родной, я на койку тебя положу! — Владимир бережно поднял согнувшегося от боли Шишку и осторожно повел его на лежанку.

— Слушай сюда, деревня, — прошипел он ему в ухо, когда Шишка, у которого перед глазами еще плыли разноцветные круги, уставился на него осмысленным взглядом. — Еще раз в мою сторону косо посмотришь, просто не проснешься утром. Я тебе ночью глотку перехвачу. Ты что думаешь, быдло черноногое, я тут по вашим правилам жить буду? У меня свои правила. Понял?

— Да кто ты такой? — едва слышно прохрипел парнишка, на лице которого появился немалый испуг. Горло еще плохо слушалось его. — Ты из богатеньких, что ли?

— Ты даже не представляешь, насколько, — криво усмехнулся Владимир. — Но это будет наша с тобой тайна. Если хочешь жить хорошо и сытно, будешь служить мне. Моргни, если понял.

Шишка испуганно моргнул, а Владимир покровительственно потрепал его по щеке.

— Вот и молодец! Умный мальчик. Я так и знал, что мы с тобой поладим.

Январь 640 года. Окрестности Пелузия.

Айсын вглядывался в предрассветную тьму. Вглядывался и вслушивался. Арабы должны погнаться за обнаглевшими до крайности нубийцами. Иначе просто не могло быть. Игра затянулась. Пелузий в осаде уже месяц, и арабы не собираются снимать ее. Летучие отряды легкой конницы устраивали обстрелы, находя бреши в графике патрулей. Этих брешей с каждым днем становится все меньше. И все чаще конницу египтян прогоняют от лагеря прочь, не давая приблизиться на расстояние выстрела. Впрочем, арабы, конечно, двужильные, но они не могут не спать целыми ночами. Они не могут безостановочно патрулировать огромный лагерь. И они должны что-то есть. Тут, в округе еды нет, а значит, запасы проса, фиников и сушеного мяса скоро должны закончиться. Старик Амр не станет посылать за едой в Палестину, он не захочет унижаться перед Муавией. Он должен взять ее здесь, как положено воину. Но он пока медлит. Опытный воин понимает, что отряды, которые пойдут за зерном, просто перебьют поодиночке.

Каменистая желтоватая земля была сейчас покрыта сочной травой, ведь Нил только-только вошел в свои берега, напитав влагой прокаленную солнцем пустыню. Заросли акации, которая только и выживала в этих суровых местах, укрыли своими ветвями немалый отряд. Это дерево всегда росло вдоль вади, сухого речного русла, что наполнялось только во время редких здесь дождей. Это лишь для пришельца пустыня ровная, как стол. Она изрезана балками, каменистыми оврагами и следами ручьев, что текли здесь когда-то. Тут и там разбросаны урочища неприхотливой местной растительности, которая жадно тянет воду, пытаясь напиться впрок, чтобы пережить палящее лето. И таких урочищ здесь была уйма, и все они пестрели яркой густой зеленью, такой чужой и редкой в этих неприветливых местах. Тут-то, в трех милях от Пелузия, и ждал конный отряд под командованием турматарха Айсына. Он пошел в этот рейд сам, пытаясь понять нового врага, незнакомого, умелого и бесстрашного.

Легкая дрожь земли передалась Айсыну через гладкий шелк конских боков. Скачут! Он поднял руку. Две сотни всадников-болгар вскочили на коней, натягивая луки. Они ударят в тыл арабам, которых свяжут боем полсотни нубийцев. Таков был план, и этот план осуществился прямо сейчас. Нубийцы, которые подошли к самому урочищу, повернули вдруг коней и с истошным визгом бросились на арабов, потрясая копьями.

— Рано! — сказал Айсын, удерживая своих всадников. — Рано… Рано… Вперед!

Две сотни болгар вырвались из зарослей, натягивая луки. Их стрелы полетели в арабов, и те начали валиться под копыта собственных коней. Полусотня мусульман, вооруженных копьями и мечами, не соперник двум сотням болгар и нубийцев. Луков у них было мало, да и били арабы из них куда хуже, чем люди степи.

Айсын, в короткой кольчужной безрукавке, едва уклонился от удара копья, которое лязгнуло железом по железу, и рубанул с оттяжкой замотанного в бурнус всадника с горящими нездешним блеском глазами. Всадник, баюкая разрубленную руку, упал на гриву коня, а лицо его стало серым, с землистым оттенком. Арабам не продержаться! Уж слишком их мало! Веселый, пьяный кураж затянул Айсына вглубь схватки, где он, потомок многих поколений степных аристократов, рубил, топтал и колол… И лишь конские бока, которые вновь передали его коленям дрожь земли, заставили его повернуть голову.

— Отходим! — хрипло заорал он. — Быстро! Быстро!

Лава арабских конников полумесяцем охватывала поле боя, и Айсын с горечью осознал, что это не он готовил засаду. Засаду готовили на него. И он видел абсолютно ясно, что его две сотни сейчас просто втопчут в землю, потому что… Потому что он просто молокосос и самоуверенный дурак, который посчитал себя умнее, чем он есть на самом деле. Именно эта мысль мучила его, когда полумесяц врезался своим центром в толпу болгар, многие из которых в горячке и не заметили, что попали в западню. Крылья же полумесяца начали разворачиваться вперед так, словно хотели задушить воинов Египта в своих объятиях.

— Уходим! — орал Айсын, снова дернув из колчана лук. У них всего один шанс. Всего один. Только в этом люди степи превосходят людей пустыни.

Его слышали единицы, только те, кто был рядом. Огромная масса людей и коней разворачивалась медленно, слишком медленно, скованная боем с полусотней смертников-арабов, многие из которых уже попали сегодня в рай. Многие из них стали сегодня мучениками, чтобы не дать уйти врагу. Кое-кто из воинов Айсына ввязался в сражение, уже понимая, что это бессмысленно. Они гибли на глазах, потому что арабы бились умело и зло. Легкая конница редко вступает в ближний бой. Ее оружие лук и стрелы. У самых богатых всадников есть меч с клеймом мастера Лотара, у состоятельных — клинок местной выделки, а остальные обходились обычной булавой. Булава зачастую была просто выточенной из крепкого дерева дубинкой. А потому, когда ударили арабы, то лишь резвость коня могла спасти такого воина.

Айсын повел остатки своего отряда на прорыв, засыпав стрелами фланг арабского войска. То самое острие полумесяца, которое вот-вот готово было замкнуть кольцо окружения. Там, сзади, еще отчаянно резались нубийцы, которые надели на руку легкие круглые щиты. Они не смогли уйти, волны врагов уже захлестнули их. Свирепые жилистые парни в бою на копьях не уступали арабам, но их кони были куда хуже. Коренастые кобылки мусульман, немыслимо резвые и выносливые, с задорно поднятыми хвостами, наскакивали на них, слепо повинуясь хозяину, а потом отпрыгивали в сторону, не давая ответить. Чудно! Арабы не любили воевать на жеребцах. Но и этому было свое объяснение. Кобыла, как и любая женщина, куда выносливей мужчины. А потому арабы, искушенные в искусстве такой войны, измотали отважных нубийцев, перебив их всех до единого. Перебили они и болгар, которые не успели ускользнуть вовремя, и не меньше сотни их было изрублено, пока Айсын собирал остатки своих людей. Огромная масса всадников уже разворачивалась в его сторону, выстраиваясь для погони. Арабские лошади куда резвее и выносливее степных коней, непривычных к сухому воздуху и песку, забивающему нос. Они не дадут уйти остаткам его отряда.

— Держать двадцать шагов! — крикнул Айсын. — Уходим на юг!

— Почему не по руслу старой реки? — удивились воины. — Мы же шли там!

— Там нас уже ждут! — крикнул Айсын, спуская тетиву лука в самого первого всадника, который приблизился на расстояние выстрела. Рубаха из домотканой верблюжьей шерсти — плохая защита от стрелы, и всадник упал на круп лошади, всплеснув руками, словно в удивлении. С такого расстояния сын степи не промахнется, даже если ему придется развернуться назад, стреляя на полном скаку. Арабы так не умели, и это была последняя возможность уцелеть.

Болгарские всадники уходили в сторону от той дороги, по которой пришли. Они пойдут по широкой дуге, подпуская арабов на расстояние выстрела. Те уже выстроились для погони, поставив вперед всадников на самых резвых конях. Они измотают болгар, навязав им свой темп. А потом из арьергарда подтянутся те, кто берег своих коней, и гонка начнется снова. Те же, кто до этого скакал первым, уйдет в тыл, давая лошади отдых. Три-четыре таких волны, и кони болгар просто падут от усталости. Это понимали все. И все знали, что нельзя допустить две вещи! Нельзя позволить прижать себя к зарослям у реки и нельзя позволить загнать себя в русло вади, по которому они пришли. Айсын оказался прав. Там, уложив своих верблюдов, уже стояла на одном колене пехота, подняв копья. Так с незапамятных времен делали римские легионеры, когда ждали своей очереди пойти в бой. Так делают и арабы, которые стояли с римлянами в одном строю сотни лет кряду. Десять шеренг ветеранов для легкой конницы совершенно непроходимы. Ведь от стрел защищают большие плетеные щиты, а грудь обезумевшего от скачки коня примет острие копья, которое воин упрет в землю. Но даже это случается исключительно редко. Лошади болгар, увидев лес копий, просто начнут замедлять ход, не слушая всадников, а в это время сзади подойдет конница арабов и раздавит их своей массой. Воинам Египта не уйти из сухого русла, потому что стены его почти отвесны.

Именно эта картина ярко вспыхнула в изуродованной голове потомка многих ханов, и он повел своих всадников кружным путем, сберегая дыхание коней. Двадцать шагов! Держать на расстоянии выстрела! Не ближе! И бить наверняка! И пусть Великое небо спасет сегодня своих сыновей! Они принесут ему богатые жертвы. Если останутся живы…

В то же самое время. Братислава.

Рождество и Новый год с каждым разом отмечали все веселей и затейливей. Если раньше все сводилось к банальной пьянке и набиванию брюха, то теперь в городе появились скоморохи, мимы и даже бродячая труппа индусов, которая приехала с гастролями из Александрии. Бедолаги, которым надо было как-то жить, собрались в вместе и поехали на гастроли, собирая по пути все ярмарки, боярские усадьбы и даже купеческие свадьбы. А как они могли пропустить Новый Год в столице, когда мающиеся от зимнего безделья горожане так охочи до зрелищ? Здание театра, который все еще был деревянным, не пустовало ни вечера. Сегодня давали трагедию, завтра народ валил на выступления йога или факира, а послезавтра полуголые танцовщицы соберут полный зал и зажгут под жадными взглядами вожделеющих экзотики бояр и купцов. Так они рассчитывали дотянуть до лета, чтобы потом, поднявшись вверх по Дунаю, посетить Вену, Драгомиров и Новгород, где как раз целый месяц будет бушевать Большой торг.

Этот год станет особенным. Впервые специи пойдут из Индии, минуя старинные пути. Не получит своих обычных доходов Персия, недосчитаются своих денег купцы из Йемена и Мекки. Изрядно потеряет казна Константинополя, ведь именно там раньше оседали главные потоки пряностей, а вовсе не в Тергестуме, как теперь. Именно Тергестум на глазах становится главным перевалочным складом заморских товаров, а вовсе не столица ромеев, как раньше. И такие тектонические перемены в потоках специй и золота не останутся незамеченными. Ну год, ну два, ну три… А потом даже до самого недалекого дойдет, что с этим нужно что-то делать.

— Думается мне, государь, что мы пытаемся проглотить кусок больше рта, — хмуро сказал Звонимир, а Горан согласно кивнул. Он тоже умел анализировать поступающую информацию.

— И за меньшее войны начинали, — кивнул он снова. — Еще года два, и Ираклий на нас пойдет. У него просто выбора не останется.

— А потом арабы ударят всей силой, — поддержал Звонимир. — Им этот канал как кость в горле будет. Там же все купцы разорятся. От Йеменской Аданы до Антиохии. Халиф не потерпит этого. Он не для этого весь Восток в один кулак собрал.

Серьезный разговор в очередной раз прервал грохот двери, которую распахнула торжествующая княжна Видна, что стрелой подбежала к отцу, оставив няньку бледнеть у входа.

— Опять? — укоризненно посмотрел на служанку Самослав, обнимая пятилетнюю дочь, вцепившуюся в него мертвой хваткой.

— Прости, княже, — белыми от ужаса губами прошептала баба. Князя она опасалась не слишком, а вот боярина Горана, сидевшего тут, перепугалась до колик. — Да рази ж удержишь ее светлость? Ну, чисто пардус охотничий бегает. Не угнаться за ней никак.

— Ладно, — махнул князь рукой. Он уже привык к чудачествам дочери. — Свободна. Я ее сам к матери отведу. Вот ведь непоседа!

— На горку хочу! — громко сказала княжна, не обращая внимания на бояр, хмыкающих в усы. — Ты обещал, что на санках меня покатаешь!

— Давай тебя мама покатает? — совершенно серьезно спросил Самослав. — Я занят немного. А, дочь?

— Ты обещал! — возмущенно посмотрела на него Видна. Огромные голубые глазищи, непонятно как поместившиеся на ее кукольном личике, выражали недоумение и обиду. — Тебя молния убьет, если не пойдешь! Мама говорит, что тех, кто обещает и не делает, молния убивает! Я не хочу, чтобы тебя молния убила! Я хочу живого тебя, медовое пирожное и покататься на санках!

— Тогда сиди тихо, как мышка, — серьезно сказал ей Самослав. — Если до конца разговора не произнесешь ни звука, мы пойдем с тобой на горку.

— Угу, — промычала княжна и крепко прижалась к его груди. Это была их игра, и ее правила она знала. Она не скажет теперь ни слова, и не пошевелится даже, чтобы не помешать серьезному разговору.

— Ираклий никуда не пойдет, — покачал головой Самослав, вернувшись к беседе. — А вот арабам да, этот канал не понравится. Им придется либо всей силой обрушиться на Египет, либо проложить сухопутный коридор в Индию через Парс и Макран. Наша задача — направить их именно по второму пути.

— Морем путь дешевле и быстрее, государь, — испытующе посмотрел на князя Звонимир. — Да и Персия еще сильна.

— У нас выхода нет, — покачал головой Самослав. — Если отдадим Египет, наши внуки будут арабов под Братиславой встречать. Они усилятся неимоверно. Через пятьдесят лет все море под ними будет, а мы снова нищими лесовиками без торговли станем.

— Да быть того не может! — Звонимир откинулся на спинку стула, не скрывая изумления. — Халиф Умар говорит, что человек в море — все равно что червь на доске, несущейся по бурной реке.

— Ему на смену придут другие, — пожал плечами Самослав. — Не такие, как он. Продуманные, жадные и радеющие больше о заработке, чем о вере. Умар, что ни говори, свято верит в то, что делает. Вы понимаете, почему арабы побеждают?

— Не слишком, государь, — поморщился Звонимир. — Ничего в них такого особенного нет. Халид ибн аль-Валид как полководец необыкновенно хорош был, но его больше нет, а натиск арабов все равно продолжается. Они колотят ромеев с персами в хвост и в гриву.

— Любая идея, — пояснил князь, — даже самая странная и непривычная, оживает, как только люди становятся готовы за нее умирать. Понимаешь, Зван? Мусульмане готовы умирать за то, во что верят, и потому побеждают.

— Может, боярина Деметрия в Египет послать? — испытующе посмотрел на князя Горан. — Там не все гладко, княже.

— Если пошлем туда Деметрия, то это будет победа Деметрия, — отрезал Самослав. — Мой сын — наследник. Ему править. А значит, и побеждать должен он сам.

— Тебе видней, — согласились бояре. — Но своих людишек мы в Александрию все равно пошлем. Человека три-четыре. Мы их там чиновниками поставим. Там много еще нестроений, государь. Особенно в войске. Египтяне с ромеями грызутся, даны простых людишек обижают… Много жалоб поступает на их самоуправство. Наглеют северяне. Чувствуют, что нужны нам. Так что пошлем туда людей!

— Посылайте, — кивнул князь. — У меня на сегодня все! Пойдем, дочь!

— Я тоже к княгине иду, государь, — сказал Горан. — Служанку она заказывала. Так я ей целых двух нашел. Чистое золото, а не бабы.

— Ну, нашел и нашел, — равнодушно ответил князь. — Мне-то зачем про это рассказываешь?

— Так это именно этих баб мы по твоему поручению искали, — ответил старый боярин, когда они шли по коридорам дворца. — Всю Тюрингию перетрясли, Баварию и Норик. Мои люди задницы до мослов сбили, пока нашли их.

— Эти, что ли? — князь удивленно посмотрел на двух здоровенных женщин, ростом чуть повыше его самого, что переминались с ноги на ногу у входа в покои княгини Людмилы. — Однако!

Мать и дочь надолго притянули его взгляд. Высокие, крепкие, кровь с молоком, довольно приятные на вид. Матери чуть больше тридцати, дочери — лет пятнадцать-шестнадцать. Простоволосые, с крупными, натруженными ладонями. У обеих румянец во всю щеку и арбузная грудь, рвущая тугую ткань рубахи.

— Ну, пойдем, что ли, — хмыкнул Самослав, когда обе женщины склонились перед ним. У него родилась интересная мысль.

Он прошел в покои жены, занимавшие целое крыло дворца. Служанки и няньки, встречавшиеся по дороге, застывали на месте, присев в поклоне и щипком приподняв подол платья. Улрике и Леутхайд с изумлением оглядывали женщин в белых чепцах, замерших в одинаковых позах, словно неживые, и изрядно заробели. А когда вошли в покои княгини, то заробели еще больше. Не каждый день увидишь, как стены комнаты затянуты обоями из переливчатого, расшитого цветами шелка. Они и платьев-то таких красивых сроду не видели, а тут стены…

— Государь муж мой, — Людмила склонила голову, не поменявшись в лице. Ледяную правильность ее черт нечасто искажали чувства. Она не пускала их наружу, делая это лишь изредка, и не при посторонних.

— Я дочь привел, — сказал Самослав. — А Горан привел новых служанок.

— Я просила одну, — удивленно посмотрела на женщин княгиня. На ее лице появилась задумчивость. — Я помню тебя! Ты просила Богиню, чтобы она вернула тебе сына.

— Богиня вернула мне его! — преданно посмотрела на нее Улрике. — Ты коснулась меня, и она вернула мне моего мальчика. Позволь служить тебе, госпожа.

— Что в тебе такого, чтобы я приблизила тебя? — Людмила чуть наклонила голову, изучающе разглядывая женщину, которой едва доставала до подбородка.

Вместо ответа Улрике подошла к столу, на котором стоял серебряный кубок. Она сдавила его в кулаке и чуть погодя разжала ладонь, демонстрируя уродливый комок металла.

— Да что ж ты творишь, глупая баба! — Горан даже крякнул от огорчения, зато князь расхохотался в голос, разглядывая изумленное лицо жены и расстроенное — старого боярина. Он так долго искал служанку, а она, дура такая, княжью посуду портит.

— Она мне подходит, — к Людмиле вернулось самообладание, а лицо вновь стало неподвижным, словно прекрасная маска. Именно такой ее и видели горожане, отождествляя с Богиней.

— А ты так сможешь? — князь, утирающий слезы, посмотрел на смущенную Леутхайд. Та зарделась и мелко кивнула в знак согласия.

— Кубок мне притащите! — крикнул князь и, когда его принесли, протянул девчонке. — Давай!

Леутхайд смяла кубок в неряшливый комок, но князь больше не смеялся. Его лицо стало задумчивым, словно он вспоминал что-то…

— Грамотна? — спросил он у девчонки. Та отрицательно покачала головой.

— К себе ее возьмешь, — сказал он Людмиле. — Полдня у тебя служит, полдня учится.

— Чему учим, княже? — уточнил Горан.

— А помнишь, как Добряту учили? — спросил Самослав. — Вот прямо так и учите. В школу ее поздно отдавать, да и не нужно это. Грамматика, история, география, медицина. Немного риторики. Вот прямо завтра и приступайте. Не будем время терять, у нас его и так немного. Ах да! Научите ее из лука стрелять и ножевому бою. Хотя бы основам.

— Да когда же она мне служить-то будет? — безмерно удивилась Людмила.

— Да, действительно, когда? — задумался князь. — Не успеет… Значит, жена моя, сегодня ты возьмешь только одну служанку. У тебя их и так табун. Легче пехотную тагму прокормить, чем всё это бабье.

Он развернулся и пошел на третий этаж, отпустив ладошку дочери. Княжну Видну оставлять одну было нельзя. В прошлый раз это закончилось пожаром. В голове князя вновь крутилась одна интересная комбинация, которая поможет решить сразу несколько проблем. И в настоящем, и в будущем. В очень далеком будущем…

Февраль 640 года. Ратисбона. Королевство Бавария.

Королева Умила сидела за письменным столом, украшенном затейливой резьбой. Это чудо столярного искусства было первым в Баварии, ибо никому и никогда не было здесь нужно. Массивные тумбы по бокам имели выдвижные ящики, запирающиеся на ключ, и еще парочку ящичков потайных, запиравшихся на совсем крошечные ключики.

Умила сводила баланс доходов и расходов своего королевства, и он был неутешителен. Казна показывала дно, и чтобы свести концы с концами, ей придется пустить в ход свое приданое. А делать этого Умила, как и любая умная женщина, категорически не хотела. Истина «мои деньги — это мои деньги, а твои деньги — это наши деньги» родилась отнюдь не вчера.

— Казначея сюда! — крикнула она стражнику из хорутан, что приехал с ней вместе из Братиславы.

С ней вообще приехала такая прорва людей, что это и стало одной из причин скудости королевской казны. Второй причиной была абсолютная безалаберность в денежных вопросах ее ненаглядного муженька, который, как и любой из германских вождей, был просто обязан кормить и поить дружину, а также дарить воинам золотые и серебряные браслеты, цепи и кубки в знак своего расположения. Столь затратный обычай приводил к тому, что любые ценности, попадавшие в казну, покидали ее после первой же пирушки короля Теодона, и ни конца, ни края этому не было. Деньги уходили из казны куда охотней, чем попадали в нее. На все это не хватало ни податей, ни торговых пошлин, ни доходов от перепродажи соли, которые были основой бюджета королевства. Нужно было либо вести войну, чтобы дать воинам добычу, либо тратить на это собственные деньги. Большой войны не было уже пару лет. Тогда Теодон сходил за Альпы, чтобы помочь своим кузенам, герцогам лангобардов, малость пограбить соседей. Сейчас же была тишина. На востоке — земли тестя, на юге — лангобарды, которых крепко взял в кулак король Ротари, на западе — Алеманния, Бургундия и Австразия, а на севере союзная Тюрингия, где объявил себя королем Радульф, который послал мальчишку Сигиберта III куда подальше. Воевать с этими землями было не велено. Тесть категорически посоветовал ему не лезть ни к кому из упомянутых соседей. Были, правда, еще вольные племена вендов, которых великий князь завоевывать не спешил, и только туда и мог направить свои усилия король Теодон. Он ходил в те земли каждое лето, чтобы наловить полона и опять же продать его тестю, но добыча была зубастой. Она не хотела идти в рабство и отчаянно сопротивлялась, забиваясь в непроходимые леса и осыпая его отряды тучей стрел и дротиков из засад, на которые венды были мастера. И это было просто свинством со стороны глинян, моричан, жиримунтов и смолинцев, живших по соседству с Баварией, потому что страдал бюджет страны, а королевские «верные» оставались без положенных им серебряных браслетов и позолоченных рукоятей мечей.

— Вызывали, королева? — казначей поклонился с достоинством, но без подобострастия.

— Поясни-ка мне кое-что, Куно, — сказала Умила. — Я проверила все доходы и расходы за последнее полгода. Ты все записывал, как я велела?

— Конечно, — оскорбленно посмотрел на нее казначей.

— Тогда ты должен внести в казну двести восемьдесят солидов, две связки соболя, три чаши и серебряное блюдо малое с изображением бегущего оленя. Всего этого в хранилище нет. Я проверила лично.

— Что??? Ничего я не стану вносить! — казначей побагровел и словно выплюнул вместо ответа. — Я не брал ничего!

— Ты отвечаешь за казну, а в казне не хватает денег, — жестко сказала Умила. — Значит, либо ты их украл, либо ты не умеешь вести дела.

— Да ты кто такая? — взвился казначей. — Не ты меня ставила на это место. Не тебе мне и вопросы задавать! Я перед королем сам отвечу. Я ему десять лет служу! Я самого епископа племянник!

Умила позвонила в колокольчик, и в ее покои вошел гвардеец, который ударил кулаком в грудь и застыл железной статуей.

— Вывести на двор, научить почтительности и вернуть назад, — отрывисто скомандовала Умила. — Не калечить.

— Да ты…, — задохнулся казначей, но последних слов Умила уже не слышала, потому что его вытащили на двор, откуда вскоре раздались глухие звуки ударов и придушенные вопли.

— Ты чего это, жена, распоряжаешься? — в покои с недобрым видом зашел король Теодон. — Зачем казначея приказала избить? Он мне давно служит.

— Он дурак и вор, муж мой, — Умила подошла к мужу и прижалась к могучей груди. — Он много лет крал твои деньги и никак не хочет остановиться. А ведь я его предупреждала.

— Да быть того не может, — отмел ее возражения король, но не оттолкнул. Напротив, приобнял. Жена нечасто баловала его ласками. — Да я его с детских лет знаю! Он если и украдет, то немного совсем.

— Уверен? — серьезно посмотрела на него Умила. — Тут так ведутся дела, что красть очень легко.

— Ты знаешь, кто станет казначеем лучше, чем он? — скептически посмотрел на нее муж. — У меня тут не Братислава, женушка, я бездельников кормить не могу. У меня денег столько нет. На это место кого хочешь поставь, он воровать станет. Вот повешу я его, и кто будет считать мои деньги?

— Я буду, — кротко сказала Умила. — Я хорошо обучена, мой король.

— Хм, — удивился Теодон и замолчал, наматывая на палец длиннейшую рыжеватую бороду. — Действительно, тебе воровать незачем. Так что, мне его повесить?

Эту беседу слушал казначей, который как будто даже ростом меньше стал. Под его глазом наливался синевой огромный кровоподтек, а лицо побледнело, словно у мертвеца. Гвардеец стоял рядом, ожидая дальнейших указаний.

— Пусть отдаст то, что украл и убирается со двора, — вздохнула Умила и посмотрела на казначея. — Так что, Куно, добром вернешь то, что взял из казны или тебя на пытку отдать?

— Все верну, ваше величество, — просипел казначей. — Не губите, Христом богом молю.

— Вот ведь сволочь! Увести его! — не на шутку расстроился король и удивленно посмотрел на гвардейца. — Ну, чего встал?

— Я служу ее величеству, — с каменным лицом ответил стражник. — Она приказа не давала.

— Да ты…! — побагровел король, но Умила положила руку на его плечо и кивнула гвардейцу.

— Не сердись на него, — сказала она, когда стражник ушел. — Их учат так. Он будет служить мне и моему сыну. Он умрет за того, кто является потомком Золотого рода.

— Золотой род? — удивился Теодон. — Это еще что такое?

— Это потомки Берислава и Милицы, — пояснила королева. — Гвардейцев так учат с самого детства. Они будут преданы нам и нашим детям до последнего вздоха. Это великая честь для них.

— Нашим детям? — удивился Теодон. — Откуда у нас с тобой дети возьмутся? Да ты в свою спальню меня не пускаешь!

— Уже! — посмотрела в глаза мужу Умила и приложила его руку к животу. — Я боюсь навредить ему. Срок еще малый. Потерпи, мой дорогой муж. И назначь на весну новый сбор знати. Мои люди подготовили свод законов. У франков есть Правда, и у лангобардского короля Ротари тоже. Ну чем мы с тобой хуже?

— Секиру бога Циу мне в задницу! — бурчал Теодон, когда вышел из покоев собственной жены. — Да как же у нее сложно все! Надо было жениться на служанке, как Дагоберт. Попробовала бы она мне тогда не дать! Да служанки и слова такого не знают!

Он и сам не мог признаться себе в том, что эта девчушка, едва достававшая ему до подбородка, вызывала в нем немалую робость. Она была гораздо умнее его, и куда лучше вела дела государства, которые понемногу прибирала к своим маленьким холеным ручкам. Сановники королевства все чаще и чаще шли за решением вопросов именно к ней, и она уже сидела по правую руку от него, когда дважды год, по обычаю, на общий сбор приезжала баварская знать. Именно она совершенно непостижимым образом превратила сборище громкоголосых мужланов в собрание знатных мужей, каждый из которых начинал думать прежде чем говорить. А всего-то… То один посмешищем себя выставил, то другой. И вроде бы юная королева ни при чем. Она несколько простых вопросов задаст тебе, и ты кругом дурак получаешься.

— Нет! — вздохнул Теодон. — Хорошая все-таки она баба, правильная. И для страны полезная. Но до чего же непросто с ней! И ведь вроде жена мне, а даже по роже не съездишь по пьяному делу, как отец матери бывало… Как подумаю об этом, так сразу весь хмель выходит. Не то стража хорутанская изрубит, не то тесть, не то братья ее. Один Кий чего стоит, ведь на всю голову ушибленный растет. Этот вовек не забудет обиду. И Святослав — вояка из первых. И Владимир, говорят, тоже отчаянный… Хотя нет, этот от Марии сын, ему на мою жену плевать. А вот мальчишка Берислав хуже всех, святоша проклятый. И улыбается так, как будто знает, что я вчера на обед ел! Говорил отец покойный: бойся тех, кто себе на уме. Они всех опасней! Шкурой чую, он еще даст нам всем просраться! Нет, ну как же тяжело королем быть! Да еще с такой родней!

Февраль 640 года. г. Бильбаис (в настоящее время — г. Бильбейс, Египет).

— Скольких, говоришь, ты потерял? — Святослав пристально смотрел на Айсына, который склонил голову, пряча глаза.

Четвертый легион, собранный из словен и ромеев, стоял в Бильбаисе уже несколько недель. Тренировки продолжались до темноты, пока изнуренные воины не падали с ног. Все понимали, что война уже пришла в их дом, и она на самом пороге. А значит, жизнь дальнейшая зависит от того, кто стоит рядом с тобой. И это сгладило вечную нелюбовь ромеев и словен. Египтян в легион не брали. Попробовали было, но пока градус ненависти был таков, что сводить в один десяток ромея и копта не рисковал никто. Египтяне собрали свои отряды и стали неподалеку. Отдельным войском стали и даны с норвежцами. Командование над ними отдали Сигурду Ужасу Авар, причем, к немалому удивлению Святослава, это был приказ самого князя. Княжич удивился, но ослушаться не посмел. Не посмели ослушаться и ярлы, ведь право на военную власть можно было оспорить только в поединке. Впрочем, самоубийц не нашлось, и так Сигурд стал походным конунгом, вождем двух тысяч бойцов.

— Так сколько? — повторил Святослав.

— Больше сотни всадников, государь, — глухо ответил тот.

— Скверно, — обронил княжич. Он только что вернулся из поездки по восточным городам Дельты, проверяя их готовность к обороне. — Значит, в засаду попал тот, кто сам устраивал засаду. Вот тебе и верблюжатники. Дали нам по носу, чтобы не зазнавались. Ушли-то хоть как?

— Из луков отбились, — поднял глаза Айсын. — Подпускали и расстреливали в упор. Иначе загнали бы нас, как раненых оленей. Потом оторвались и переплыли реку там, где берег чистый был. Мы то место давно приметили. Арабы не пошли за нами, побоялись.

— Что думаешь, Войцех? — княжич повернулся к советнику, который следовал за ним, как тень.

— Думаю, нам не надо спешить и делать глупости, — пожал плечами тот. — На два дня пути от них нет ни зернышка. Они не смогут сидеть в осаде бесконечно. Они попробуют либо взять город, либо уйдут оттуда и оставят его в тылу.

— Рискованно, — ответил после раздумья Святослав.

— Рискованно, — согласился старый воин. — Но возможно. Они ребята отчаянные, и воевать умеют.

— Ты бы сам что сделал? — спросил Святослав.

— Взял бы в заложники семьи синайских шейхов, — пожал плечами воин. — И послал бедуинов в рейд по нашим тылам.

— Уже, — обронил Вячко. — Бедуины уже нападают. Они не идут пока южнее канала, но в окрестностях Бильбаиса мы недавно перебили несколько мелких шаек. Кстати, семьи у них никто в заложники не брал. Они сами на разбой пошли.

— Они же клятву давали! — вскинулся в удивлении Айсын.

— Мы неверные, — пожал плечами Святослав. — Клятва, данная нам, не стоит ничего.

— Под нож пущу тварей, — хищно оскалился Айсын.

— У нас сейчас другие заботы, — остудил его Святослав. — Амр пойдет сюда, прямо к этому месту. Арабы всегда идут по этому пути, вдоль восточного рукава Нила. Здесь шли их караваны, здесь же пойдет их войско. У них две задачи: сокрушить Пелузий и Бильбаис. После этого открыт путь на Гелиополь и Вавилон. Да зачем я вам это рассказываю? Мы же сами только что это проделали!

— Предлагаю ждать, княже, — сказал Войцех. — Время работает на нас. Припасов в Пелузии пока хватает. Нам спешить некуда. Если только арабы не рискнут и не бросят осаждать город. Но на них это совсем не похоже. Думаю, они пойдут на штурм. По крайней мере, наш план таков.

В то же самое время. Пелузий.

Ожидание мучительно. И даже небольшая победа, в которой воины Аллаха перерезали немалый отряд всадников египетского префекта, дала прилив энтузиазма совсем ненадолго. Вновь началась осада, что означало бесконечное безделье рядом с неприступной крепостью. Пелузий сдаваться не собирался. Напротив, воины его выходили на стены, жрали на виду у арабов свежие лепешки и издевательски предлагали им попробовать.

— Эй, верблюжатники! Переговоры! — заорал вдруг воин со стены. Он говорил по-арабски с акцентом, но вполне понятно. — Зовите своего главного! Всеми богами, какие только есть, клянемся, что не тронем его!

О необычном происшествии тут же доложили Амру ибн аль-Асу и он, немало удивленный, подскакал к стене, выискивая подвох. Ну, или притаившегося лучника, на худой конец. Свита командующего готовилась прикрыть его щитами или собственными телами, если что-то пойдет не так. Но нет, подвоха не было. Видно, этому неверному известно, что такое честь воина.

— Ты хочешь сдать крепость? — крикнул Амр. — Сдавай, и я клянусь Аллахом, что отпущу и тебя, и тех горожан, кто захочет уйти! Их жизни, их добро и честь их женщин будут под нашей защитой!

— Какие еще горожане? — изумился воин на стене. Он оказался удивительно молод, и его подбородок был тщательно выскоблен, давая место для роста жидким еще усишкам. — Тут нет ни души. Его светлость Святослав Самославович приказал всех выселить отсюда. Здесь остались только воины и припасы. Мы тут еще пару лет просидеть можем.

— Так зачем ты меня позвал, мальчишка? — растерялся Амр. — Ромеи, когда зовут на переговоры, либо сдают город, либо обещают по солиду на воина и одежду. Ах да, еще сто солидов вождю! Глупые дураки. Они хотят нас купить тем, что и так наше. Или ты тоже хочешь предложить нам золота, чтобы мы сняли осаду?

— С ума сошел? — еще больше изумился воин. — Чтобы бандофор флагманского корабля за деньги город сдал? Да ты пьяный, что ли, старик? Я предлагаю тебе уйти, пока еще не поздно. Но не просто так, а с условием!

— Это с каким же? — изумился Амр, а в его свите начали перешептываться. Воины, прошедшие множество битв, гадали, что это такое происходит прямо на их глазах.

— Ты заплатишь по солиду за каждого своего воина, и тогда я тебя отпущу! — крикнул воин со стены. — Ты спокойно унесешь отсюда свою тощую старую задницу, и тебя никто не тронет. Ты будешь под нашей защитой до самой Газы! Я клянусь тебе в этом святым Георгием-змееборцем! А если не уедешь, то из твоей шкуры сделают бубен, по которому я буду колотить каждый праздник! Хотя нет! Твоя шкура так обвисла, что из нее можно сделать сразу несколько бубнов! Один я пошлю твоей жене, а другой халифу Умару! Он будет бить по нему и вспоминать одного старого дурака, который понапрасну потерял целое войско.

— Ты умрешь страшной смертью, щенок, — спокойно ответил ему Амр. — Постарайся погибнуть в бою, иначе я казню тебя по обычаю своего народа. Тебя зашьют в сырую верблюжью шкуру и оставят на солнце. Шкура сожмется на жаре, а я буду наслаждаться твоими воплями и хрустом ломающихся костей.

— Я устал ждать, когда ты уже начнешь воевать, любитель молодых осликов! — совершенно спокойно ответил юный воин. — Приласкай напоследок своего ишака и приходи биться! Покажи, дедуля, чего ты стоишь!

— Готовьтесь, скоро мы пойдем на приступ, — сквозь зубы сказал своим людям Амр, который спиной чувствовал ухмылки воинов. Он, представитель знатнейшего из родов курайшитов, не потерпит подобного оскорбления, иначе навсегда превратится в посмешище.

Амр не стал спешить, словно неопытный юнец. Он понимал, что его вынуждают делать то, что нужно врагу, но ничего поделать не мог. Он был не властен над событиями, теперь они вели его. Но, тем не менее, к ним нужно будет подготовиться как следует.

Последняя ночь в лагере прошла так, как всегда проходила ночь перед большим сражением. Воины молились, а имамы наставляли тех, кто еще плохо знал заветы новой веры. Жизнь была проста. Имамом становился тот, кто знал больше и понимал лучше. Тот, кто знает Коран и свято следует его заветам. Таких, помнивших наизусть священный текст, называли хафизами, и сюда их пришло немало. Рассвет войско встретило в строю, а Амр ибн аль-Ас руководил молитвой. Не было смысла нападать внезапно, ведь уже ни для кого это не было тайной.

Что собирались сделать эти воины? Ведь лестницы на такой высоте не выдержат вес человека, а строить метательные машины арабы еще не умели. Не умели они делать и осадные башни. Они брали города измором или, как Халид, в свое время, могли бросить на стену крюк, влезть туда с ловкостью обезьяны, перебить охрану и открыть ворота. Здесь уже было две таких попытки, но оба раза изрубленные тела были сброшены на землю. Тут несли стражу на совесть.

А вот самый простой таран, укрытый свежими кожами, арабам сделать было под силу. И именно он двинулся вперед, влекомый тремя десятками воинов. Стрелы, которые полетели со стены, не причинили никому особенного вреда. Лишь двое были ранены, и один убит, пока таран доехал до ворот. Воинов, подкативших таран к воротам, прикрывали десятки лучников, укрывшихся за большими щитами. Они выбивали смельчаков, которые лили на крышу тарана смолу и кипяток, или бросали большие камни. Мерный стук остро отесанного бревна извлек из груди мусульман торжествующий крик. Древнее, как сама земля Востока, орудие не меняло своей конструкции тысячи лет. Да и зачем менять то, что само по себе является совершенством. Камни, стрелы и кипяток не причиняли арабам особенного вреда. Крыша тарана была сколочена на совесть, ведь на нее пошло все дерево, что сумели найти в соседних деревнях, брошенных жителями. Не прошло и нескольких часов, как створки ворот жалобно хрустнули, обнажив запорный брус. Застучали топоры, расширяя проем.

Мусульмане радостно заорали, потрясая оружием, и ринулись к воротам. Прорубить их теперь и сбросить запор — просто пара пустяков. А копья и стрелы, которые летели в пролом створки, уже никого не пугали. Они до полудня вырежут всех в этом городе, кроме того воина с языком змеи. Амр ибн аль-Ас пообещал огромную награду тому, кто приведет к нему живым наглого юнца. Ему будет уготована особенная судьба.

Февраль 640 года. г. Пелузий.

Огромная масса воинов двинулась вперед, прикрываясь большими прямоугольными щитами. За их спиной остался лагерь, где лежали пожитки и паслись верблюды, равнодушно объедавшие здешнюю растительность. Множество скота превратило зеленую долину в вытоптанную до каменного состояния пустыню. Потому-то в поисках пропитания верблюдов уводили с каждым днем все дальше и дальше. А вот их хозяева накануне не ели вовсе. Это вредно перед сражением. Тысячи воинов, читавших всю ночь молитвы, шли в бой налегке. Тут было много ветеранов, и их сердце билось ровно и спокойно. Им все уже было ясно. Луки осажденных возьмут свое в начавшейся кровавой жатве, но потери не будут слишком велики. Как только падут ворота, воины халифа ворвутся в город. В этом не было ни малейших сомнений. Плотные ряды пехоты подошли на полсотни шагов, выстраиваясь по родам и племенам. Так, как они привыкли. Лучники, которых прикрывали щитоносцы, начали стрелять по бойницам крепости, где мелькали люди египетского префекта. Тут и там упали первые убитые. Их пока было немного, ведь бойцы на стене носили доспехи и шлемы, а это немыслимая роскошь для воинов пустыни. Тысячи мусульман терпеливо ждали, когда можно будет ворваться в разбитый проем ворот. Совсем скоро они утолят свою жажду крови, накопившуюся за месяцы ожидания.

Вдруг среди криков воинов послышался какой-то глухой стук, а потом еще один, а потом еще. Раздался свист разрезаемого воздуха, а за ним испуганные вопли. Сразу несколько воинов упали на землю, сметенные страшным ударом. Это заработали баллисты, что стало крайне неприятной неожиданностью для войска мусульман. Ведь иногда одним выстрелом сшибало с ног сразу двоих или троих, бросая труп убитого прямо на его товарища, который шел позади. Целиться из баллисты было непросто, да и точность оставляла желать лучшего. Но ведь арабы стояли плотными рядами. Настолько плотными, что не промахнется даже слепой. Каждый выстрел находил свою цель, а иногда и не одну.

— Камни! — крикнули десятники и сотники. — Вперед, к стене! Не останавливаться! Бегом!

Арабы нечасто сталкивались с баллистами. Империя давно уже не та, и даже в Антиохии и Иерусалиме этих орудий не было. Здесь же залп шел за залпом со всех шести башен, что были обращены к вражескому войску. Камень в два фунта весом совсем невелик, он размером с кулак, но его вполне достаточно, чтобы прикончить на месте или, в самом худшем случае, перебить в костяное крошево руку, держащую щит. А уж про попадание в голову и говорить не приходится. Даже шлем не спасал от такого удара, просто мозги не разлетались в стороны мерзкими брызгами, а оставались в том самом месте, куда вложил их предусмотрительный создатель всего сущего. То есть в шлеме.

— Проклятье! — выругался Амр ибн аль-Ас, когда племянник, стоявший рядом с ним, отлетел на пять шагов назад, бессильно разбросав в стороны руки. Его грудь вмяло внутрь так, что наружу торчали белоснежные осколки ребер, прорвавших легкие и ткань рубахи. Храбрец, рубака, прошедший множество сражений, был убит обычным камнем, а не честным железом рукой врага. Во всем этом ощущалась какая-то чудовищная несправедливость, которая превращала славную смерть в бою во что-то такое, что не зависело от самого воина и его отваги. И это было неправильно.

— Вперед! Все под стены! — заревел Амр, и следующий залп баллист оказался последним. Арабы попали в мертвую зону. Туда камни уже не попадали, но там их поджидала новая напасть. И это были не только стрелы, которые полетели густо, словно какой-то злой дождь. Стрелы собирали кровавую дань, но то, что случилось потом, оказалось гораздо хуже. Это было нечто такое, чего арабы еще не видели…

— Аллах, помоги мне! — завизжал какой-то пожилой бедуин, а десяток воинов подержал его. Истошные крики раздались, когда со стены высунулась какая-то труба. Она изрыгнула огненное облако, которое липкими каплями вцепилось в одежду воинов. Длинный бурнус араба — незаменимая вещь в пустыне. Он защищает от холода ночью, а его капюшон закрывает голову от дневного зноя. У бурнуса есть только один недостаток. Он отлично горит. И прямо сейчас десяток фигур метался, пытаясь разорвать завязки пылающего ярким факелом одеяния.

Лучники ударили туда, где только что видели суету на стене, но было поздно. Бойницу плотно укрыли щитом, а потом и воины, и странная труба куда-то исчезли. Впрочем, все повторилось через четверть часа, в полусотне шагов от того места. А потом еще раз, а потом еще…

— Аллах мне свидетель! — сквозь зубы произнес Амр. — Да они просто глумились над нами все это время! Они прятали от нас оружие, достойное шайтана. Мы пошли на этот штурм не по своей воле, а по воле своего врага. И пошли тогда, когда он сам этого захотел. Великий Аллах! Мы, как бараны, бьемся лбами об этот город, но отойти назад уже не можем!

Его невеселые размышления прервали. Раздался последний удар топора и тарана, а толстый брус, запиравший ворота, сбросили на пыльную землю. Он стал совершенно бесполезен, ведь проход в город был открыт. Амр вырвал из ножен меч и заорал:

— Вперед, во имя Аллаха! Смерть неверным! В городе богатая добыча! Я отдам свою долю тому, кто приведет мне мальчишку с языком змеи!

А вот мальчишка с языком змеи и не знал, что оценен так дорого. Лаврик все последнее время скучал по своему кораблю. Флот пока что в боях не участвовал, патрулируя побережье и тот рукав Нила, на котором стоял Бильбаис. Сюда его послал княжич, и Лаврик, приставленный помощником к трибуну Виго, командовал в Пелузии артиллерией. А еще он постигал нелегкую науку сидения в осаде. А это, надо сказать, наука не из последних. Ей целый раздел в Уставе посвящен. И самое главное в той науке — не сойти от безделья с ума, найти, чем занять личный состав, и не дать последнему развинтиться, превратившись в дряблую квашню.

Понимали это и воины, когда материли про себя не спускавших и самой малой провинности десятников и сотников. Арабы — воины серьезные. Все уже знали, как Халид и аль-Каака по веревке на неприступную стену Антиохии влезли и караул у ворот порубили. Таких ушлых сюда много пришло, а потому стража неслась неусыпно. Да и как могло быть иначе, когда свирепость бандофора Лавра пугала даже опытных воинов. Они знавали таких, как он, отчаянных до безумия парней, злых до драки. Если живы оставались после десятка битв, из них добрые воины выходили. Но этот помимо умения воинского еще и службу туго знал. Им в Сиротской сотне порядки прочно в башку вдалбливали. А потому караульные, которые в предрассветной мгле могли самую малость задуматься о своем, пару раз чувствовали на шее холод клинка и шепот около уха.

— На первый раз в наряд пойдешь, на второй — месяц без жалования, а на третий — повешу, как собаку. Понял?

— Так тихо все было, пан бандофор, — пытался оправдаться воин. — И зашли вы с нашей стороны. Оттуда арабам нипочем не зайти. Да и двое нас в карауле.

— Я тебе все сказал, — ответил тогда Лаврик. — А ты меня услышал. Таких олухов справный воин положит и не вспотеет.

После этого караулы утроили, а когда на стене зарубили двух арабов, бросивших железный крюк на веревке, то и вовсе все на свои места стало. Воины, подгоняемые озверевшими от бессонницы десятниками и сотниками, рыскали по стене, как голодные волки. Долго ли им тут скучать, не знал никто, кроме трибуна. И вот однажды он позвал Лаврика и заявил:

— Время пришло, бандофор, — сказал Виго, крепкий сорокалетний мужик с серебряной гривной на шее. — Ты вроде бы речь арабов знаешь.

— Немного знаю, — кивнул Лаврик. — За своего не сойду, но по матери послать умею.

— Вот и займись! — не на шутку обрадовался трибун. — Сделай так, чтобы этого старого черта до самых печенок проняло. Только не надо по матери, это воина недостойно. И вообще, вдруг он с самого детства сирота. Задачу понял?

Лаврик задачу понял и теперь видел результаты своего красноречия, катая вместе с воинами передвижной сифонофор, который работал то с одной точки стены, то с другой. Работа с огненной снастью многими за колдовство великое почиталось, а потому Лаврик, владевший им, был у подчиненных в немалом авторитете.

— У третьей башни целая толпа собралась, пан бандофор! — подбежал к нему воин. — Ждут, когда ворота сломают.

— Кати! — крякнул Лаврик и первым ухватился за борт тележки.

Через пару минут расчет стоял там, где в досягаемости выстрела неосмотрительно собрались десятка три арабов, которые целились между бойниц. Они пока не понимали, что за вопли неслись с другого конца поля, только видели какой-то огонь и слышали крики. Впрочем, треск ломающихся досок они слышали тоже и теперь готовились ворваться в город в первых рядах.

— Последний выстрел, и уходим к воротам, — Лаврик утер пот со лба и остановил орудие. — Качай насос!

Через пару минут он рывком развернул сифонофор, высунул его между зубцов и открыл кран. Зловещий гул, с которым вонючая смесь загоралась, пролетая через тлеющий фитиль, заставил его сердце сжаться от восторга. Он до того любил стрелять, что хоть хлебом не корми. Огненная струя упала на воинов ленивой дугой, зацепив почти всех, кто стоял в той толпе.

— Что, суки, не нравится? — азартно заорал он, глядя, как под стеной забегали фигурки в полыхающей длинной одежде. Он повернулся к воинам, которые поглядывали вниз с испугом, словно примеряя на себя злую судьбу тех, кто сейчас кричал внизу от невыносимой боли. Железа воины не боялись, а вот колдовства — очень даже. А что это такое, как не колдовство?

— Всё! — крикнул им Лаврик, утирая кровь на лице. Шальная стрела рванула кожу щеки, и теперь рана обильно сочилась. — Меняй кувшин и кати к воротам. Сейчас всё самое интересное начнется!

И он оказался прав. Началось!

Волна арабов вкатилась в пролом ворот и остановилась в недоумении. Воинам захотелось осмотреться, ведь вместо домов и улиц они увидели стену, которая превратила вход в город в длинный, словно кишка, коридор. В конце его виднелись еще одни ворота, которые были меньше, чем первые, но оказались обиты бронзовыми листами. Разрубить их топорами, нечего было и думать. Особенно под тучами стрел и струями кипятка, который щедро полился им на головы.

Ловушка! — поняли воины. Словенский обычай делать в крепости захаб на Востоке был неизвестен, да и не так уж много крепостей взяли арабы штурмом. Скорее, это было довольно редким исключением. Большая часть городов просто присылала парламентеров и оговаривала условия сдачи. А вот такую затею, достойную Иблиса, они встретили впервые, и теперь пожинали плоды своего незнания. Огромное войско вдавило передние отряды внутрь, еще не понимая, что происходит за воротами, и это стало смертельной ошибкой. Захаб, который был длиной в сотню шагов, набился воинами туго, словно бочка с неизвестной тут селедкой. А вот в тех, кто вошел последним, полетели тучи стрел, копий и камней. Туда же выдохнул свой заряд сифонофор, и это стало приговором для сотен людей. Ворота оказались завалены телами так, что сбежать никто не смог. Да им бы и не позволили. Тот урок, что получили франки при штурме Новгорода, усвоил каждый десятник и сотник словенского войска. Ему учили, разбирая тот день по часам и минутам. А вот здесь печальный поход короля Дагоберта был никому не известен.

Сотни воинов, набившихся в каменный мешок, истреблялись методично и деловито. Редко какая стрела не находила свою цель, и очень скоро узкий коридор превратился в место, где множество людей, погибших и еще живых, сплелись в жутких объятиях. Тела еще шевелились, но это приводило лишь к тому, что туда летела еще одна стрела, или еще один дротик. Очень скоро коридор между стен, что был шириной в двадцать шагов, оказался завален множеством тел, лежавших друг на друге. В воздухе стоял удушливый запах крови и горелого мяса, отчего пробивало в пот даже видавших виды воинов. Жуткое это было зрелище. Жуткое в своей безжалостной правде. Искалеченные тела, раззявленные в бессильном крике рты и воздетые вверх руки. Ведь именно это и есть настоящая война. Именно это, а вовсе не героические битвы, где солдаты красиво умирают, прославив свое имя в веках. Кое-кого из молодых затошнило, и на стене раздались ругательства и матерные пожелания блевать в сторону от сапог старшего товарища. Молодые узрели правду: голод, лишения, гибель друзей, грязь и увечья — вот истинный удел воина.

Войско арабов уже отхлынуло от стен, получая в спину выстрелы из луков и баллист, а озадаченный Виго смотрел со стены на дело рук своих и размышлял вслух.

— Нет, ну мы все, конечно, этот прием на командирских курсах проходили, — пробурчал он, разглядывая обожженные и изувеченные в чудовищной давке тела, — но я и не думал, что это именно так будет выглядеть… Усраться можно!

И он заорал во весь голос, надсаженный до хрипоты командами.

— Бандофора Лавра ко мне! — а когда Лаврик встал перед ним, стукнув кулаком в грудь, скомандовал. — Лезь на стену и ори во весь голос. Обещай этим верблюжатникам, что хочешь, но чтобы до заката они всё это счастье закопали. Если не справишься, мы тут без всякой войны от болезней передохнем.

Лаврик справился, и мусульмане, с опаской поглядывая на стены, вытаскивали тела товарищей, пока остальные воины в лагере копали могилы. Правоверный должен быть похоронен до заката. Ведь так повелел Пророк, да благословит его Аллах и приветствует. Гул из лагеря арабов, где молились по погибшим, напоминал шум моря. Он был какой-то умиротворяющий и спокойный. В нем не было зла. Просто пожелание доброго пути тем, кто погиб за истинную веру. А еще в нем не было страха, была лишь спокойная уверенность в своих силах и сожаление о неудаче. Это чувствовал каждый, кто слышал этот гул. Он пробирал до самых костей.

Утром трибуна разбудил гонец от дежурного сотника. Виго так и заснул прямо за столом, не сняв доспеха, и с краюхой хлеба в руке. Немыслимое напряжение последних недель выплеснулось на него как-то вдруг, придавив его несколькими часами сна. Сна тяжелого, словно камень, без единого сновидения. Он словно провалился в какую-то беспросветную мглу. От той краюхи он даже откусить не успел.

— Уходят! — радостно ощерился воин, толкая в плечо заснувшее за столом начальство. — Арабы уходят, пан трибун! Совсем уходят!

Виго встал и потянулся до хруста, разгоняя кровь по одеревеневшему телу. Снять бы надоевший доспех, да некогда. Он потом его снимет, когда время будет, а пока у него дел невпроворот. Виго поднялся на стену, торопливо жуя, и всмотрелся в горизонт, где виднелись отряды мусульман на конях и верблюдах. Арабы сворачивали шатры и поили своих животных. Они грузили немудреные пожитки и уезжали прочь: род за родом, племя за племенем. В их действиях не было паники и крикливой суеты, приличествующей побежденным. Напротив, воины были деловиты и собраны. А что это значит? Это значит, что посыльный радовался рано. Арабы даже не думали возвращаться домой. Они уходили на запад, в сторону городов Дельты, оставив у себя в тылу мощную крепость. И это было против всех правил, по которым ведется война.

— Всё! Закончилась твоя служба здесь, бандофор Лавр, — сказал Виго, когда ему наскучило смотреть на шлейф пыли, что поднимался вдали чуть ли не до неба. — Иди-ка ты в порт. Там дежурный драккар на рейде ждет. Мчите к префекту Святославу, в Бильбаис. И постарайтесь успеть быстрее, чем эти парни. Чую я, что их такой малостью не проймешь. Подумаешь, полтысячи бойцов за один штурм потеряли. Они ж не боятся ни хрена. Арабы даже завидуют тем, кто уже в раю. Вот увидишь, Лавр, они еще доставят нам немало хлопот. Кровью умоемся, пока выгоним их отсюда.

Март 640 года. г. Братислава.

Ранняя весна! Дурацкое время, когда жизнь в огромной стране замирала на целые недели. Лед рек, что еще совсем недавно служил лучшей из всех возможных дорог, теперь стал сизым и напитывался дурной тяжелой влагой, грозя проломиться под конским копытом или шагом неосторожного путника. В это время князь возвращался домой, чтобы насладиться теплом очага и любовью большой семьи. За множество лет вражды притерлись друг к другу его жены, считая соперницу уже и не соперницей вовсе, а невольной союзницей. Ведь женский век не бесконечен, а многочисленные роды еще никому не добавили ни здоровья, ни красоты. И именно осознание этого обстоятельства бросило обеих княгинь в объятья друг к другу. У них просто выхода другого не оставалось. Они объединились, чтобы совместными усилиями оградить себя от интриг соперниц молодых и дерзких, которые, как на грех, каждый год расцветали в неимоверных количествах. Высокие и низкие, стройные и пухленькие, раскосые кареглазки или, наоборот, словенки и немки с огромными васильковыми глазищами. Всех этих девушек объединяло желание их родни добраться до высшей власти. Ведь что такое две жены для повелителя стольких земель? Да тьфу! Князь, по обычаю, должен был из каждого племени по жене взять, но так и не сделал этого. А вот опасность этого висела над княгинями, словно Дамоклов меч. Доходило до того, что Мария использовала всё свое немалое влияние в Тайном приказе, а Людмила — власть верховной жрицы Богини, чтобы не допустить еще одного брака. Они воевали за спиной у собственного мужа так умело и ловко, что он и не подозревал о тех баталиях, в которых только что кровь не лилась, а всего остального было в достатке. Даже Людмила, которую по праву считали бабой незлобивой и простой, как горшок, начала стервенеть, чуя нешуточную опасность для своего собственного положения и положения своих детей. Что уж тут говорить о Марии, которую простой не считал в Братиславе вообще никто.

Княгине Милице нездоровилось, и преферанс сегодня проходил без нее. Не пришла и Любава, которая родила недавно долгожданного сына. А потому компанию княгиням составили служанки — Ада и Улрике, которая стала пользоваться полным доверием Людмилы, так как ни одного человека в Братиславе не знала, никакой родни, кроме детей, не имела, а потому служила ей верно, как цепная собака. Служанки были молчаливы и сосредоточены. Игра шла по полушке вист, и платили за них хозяйки, что как бы обязывало.

— У боярина Жиряты, который из хорватской земли, дочь в возраст вошла, — негромко сказала Людмила, аккуратно положив карту на стол. — Девка выросла красоты неописуемой, так ее отец по пьяному делу хвалится, что она княгиней станет. Пусть, говорит, старухи подвинутся, не убудет от них. Мне это люди верные донесли, без обмана весть.

— Это мы-то с тобой старухи? — Мария даже губу от обиды прикусила и сделала ответный ход. — Ну да, не пятнадцать лет, конечно. И даже не двадцать… Но старухой величать! Не прощу ему того. Я знаю, что он портянки на армию поставляет, у него ведь мануфактурка своя. И кому он деньги за то заносит, я тоже знаю. Я ему устрою новые подряды. Не получит больше ничего!

Марии шел тридцатый год, и ослепительной красавицей она и в молодости не считалась. Да и просто красавицей не считалась тоже. Она была мила, обаятельна и чертовски умна, именно за это и любил ее муж. Но ведь время-то идет. Вот-вот и у ее глаз лягут первые гусиные лапки, как у княгинюшки, партнерши по преферансу, что была лет на пять старше.

— С девкой что сделаем? — негромко спросила Людмила. — Жирята большие силы собирает, чтобы дочь свою во дворец пропихнуть. Они такое представление готовят, куда там тому театру. Она должна начать тонуть, а муж наш ее спасет… Уже и рубаху подобрали из тончайшего полотна, чтобы облипло получше. Она прижмется к нему своим выменем, похлопает глазками, ну а дальше ты и сама понимаешь, не дура… Боюсь, если такое дело случится, наш муженек может не устоять. Все они одинаковые, не тем местом думают.

— Да врут, — несмело сказала Мария, которая подобной прыти от деревенщины не ожидала. Растут люди! Просто на глазах растут.

— Богиней клянусь! — Людмила поцеловала оберег, висевший на шее. — У меня там ведунья надежная есть. Во лжи не замечена. Нашего мужа под венец, как зверя на копье охотника ведут. Я про его шалости в полюдье знаю, ему каждый староста норовит свою дочь под бок сунуть. Но это для нас с тобой не опасно. Тех девок он единожды в жизни видит. Но еще одна жена… Нам что, четвертый этаж во дворце надстраивать? Мне, подруженька, и тебя за глаза.

— Только скажите, госпожа, — прогудела Улрике, не отрываясь от карт. — Утоплю сучку по-настоящему, и делу конец.

— Нельзя, — с сожалением в голосе ответила Мария, тщательно обдумав поступившее предложение. — Дочь боярская все-таки. Может весьма неловко получиться. Давай-ка, мы ее замуж выдадим.

— За нее вено немалое попросят, — поморщилась Людмила. — Жирята считает, что у его девки это самое место из чистого золота сделано. Тут таких богатых женихов раз-два и обчелся.

— Добавим, — бросила карту Мария. — Или, давай, чтобы золото не тратить, его самого через Приказы прижмем, чтобы небо с овчинку показалось. Любаве скажем, так она его жупанство своими ревизиями наизнанку вывернет. Замажем Жиряту так, что князь побрезгует его дочь за себя брать.

— Я ее за воина одного замуж выдам, — Людмила морщила лоб в раздумье. Карта не шла. — Хороший парень, верный. Годун его зовут.

— Чьих будет? — заинтересовалась Мария.

— Безродный, из хорутан.

Людмила положила карту на стол.

— Из сирот выслужился в полусотники гвардии. Ему такая жена за счастье великое. Я сама сватать поеду. Пусть попробует Жирята мне отказать. Я его в порошок сотру.

— Ишь ты! Толково удумала! — Мария посмотрела на соперницу с немалым уважением и опаской. И куда подевалась клуша деревенская? Вон уже клыки волчьи проглядывают сквозь ангельское обличие.

— С кем поведешься, — пожала плечами Людмила. — Что думаешь?

— Думаю, сгодится, — кивнула Мария. — Все лучше, чем в крови мараться или еще одну жену терпеть. Нам с тобой о своих детях позаботиться нужно.

— Это ты про городок Владимир сейчас говоришь? — с ядовитой усмешкой воткнула шпильку Людмила. — Зря ты, подружка, городок славный. Уже чуть ли не полсотни дворов в нем. Скоро Братиславу обгонит.

— Да все лучше, чем Киев, — в тон ей ответила Мария. — Дыра беспросветная на границе с болгарской степью. Ты, помнится, туда уехать собиралась?

— Нашла дуру, — фыркнула Людмила. — Мне и тут неплохо. А насчет того, чтобы уехать… Молодая была, глупая. Не поеду я никуда, и не надейся.

— Думаешь, твой сын такой доли достоин? — пристально посмотрела на нее Мария.

— К чему ты клонишь? — нахмурилась Людмила, перейдя на степное наречие. Этот язык служанки не знали.

— Уделов подобающих для наших сыновей хочу, — в лоб ей ответила Мария на том же языке. — Как у франков. Вон, Сигиберту Австразию отдали, а Хлодвигу Нейстрию. Кому от этого плохо?

— Само не пойдет на это, — отрезала Людмила. — И не думай. Я все глаза выплакала! Сколько раз просила его и за Берислава, и Кия, да только ему на старые обычаи плевать.

— Может, вместе постараемся, подружка? — испытующе посмотрела Мария на соперницу. — Пусть Святослав на престол сядет, а братья его в своих землях станут королями. Они же из Золотого рода, а не какие-то захудалые герцоги из-за Мааса. Ну? Ты со мной?

— А ты знаешь, что делать нужно? — нерешительно спросила ее Людмила.

— День и ночь об этом думаю, — жарко зашептала Мария. — Только долго это и сложно очень. И на каждом шагу можно шею себе свернуть. Ну? Твое слово?

— Я с тобой, — решительно кивнула Людмила. — Я за старые обычаи, ты же знаешь. Грех великий — собственных детей в наследстве обделять.

— Тогда я тебе расскажу все, как время придет… Может, и не один, и не два года ждать придется, когда случай удачный представится.

— Я подожду, тут спешки особенной нет, — ответила Людмила, нахмурившись над картами. Ей сегодня категорически не везло. — Наш муж крепок, а мальчики еще очень молоды, много воды утечет.

— Если сболтнешь хоть слово, — остро посмотрела на нее Мария, — нам с тобой конец. Мы в ссылку поедем, а наши покои молодые вертлявые девки займут. Они тут же своих сыновей нарожают, а наших со свету сживут. Вот увидишь!

— Я могила, — кивнула соперница и подруга в одном лице. Людмила сбросила карты. — Без двух. Ты ведь уже присмотрела для Владимира лакомый кусок. Я тебя знаю. Ну-ка, рассказывай давай!

Мария наклонилась к ее уху и что-то шепнула, слышное только им двоим. Людмила округлила в удивлении глаза и едва выдавила из себя.

— А ты, Машка, не мелочишься! Я в деле!

Они посидели еще немного, пока скрупулезная Ада подбивала пулю, как вдруг Улрике подняла голову и прислушалась.

— Кричат, госпожа.

— И впрямь! — повернулась Людмила, звякнув массивными серьгами. — Пойди Улрике, узнай, что там.

А там творилось что-то необычайное, страшное и бедным семьям совершенно незнакомое. Душан, княжеский кравчий, наконец-то обожрался так, что его скрутило всерьез. Колики, которые раздирали жуткой болью его многострадальный живот, вырывали из него стоны и крики, когда прихватывало особенно сильно. В памяти еще была свежа история отравления Батильды, а потому охрана, перекрыв все входы и выходы из дворца, известила о происшествии князя и главного лекаря Илью.

— Не похоже это на отравление, — задумчиво посмотрел на кравчего лекарь. — Тут что-то другое. Рубаху снимите с него! Что ел сегодня?

— Ветчину, соленые грибы, кашу овсяную, — торопливо ответил кравчий, которого ненадолго отпустило. — Еще сало, уху, селедку и яблоки с квашеной капустой. И квас… Ой-ой-ой! Кончаюсь!

— Заворот кишок, — уверенно сказал князь, который когда-то, бесконечно давно наблюдал подобное в приемном покое больницы скорой помощи. У него тогда панкреатит приключился, и он провалялся в хирургии целую неделю. Живот кравчего перекосило, он раздулся с одной стороны, как и у того бедолаги, который лежал тогда на соседней кушетке и орал от боли, ожидая осмотра врача. Увидишь такое один раз, и сроду ни с чем не перепутаешь.

— Как это? — поднял на него глаза лекарь. — Разве кишки могут завернуться?

— У этого могут, — кивнул Самослав. — Ведь жрет целый день, что ни попадя. Очень ответственно к своей работе относится. Яблоко с ветки сорвать не даст, сам сначала испробует.

— Надо припарки на живот положить, — задумчиво сказал лекарь. — Я сейчас распоряжусь…

— Резать надо и кишки распутать, — оборвал его князь. — И поскорее, иначе кишки омертвеют, и он погибнет.

— Как турникетный синдром, про который вы рассказывали, ваша светлость? — глубоко задумался Илья. — Да, такое может быть. Но откуда вы это знаете? Всегда хотел поинтересоваться, откуда у вас такие необычные познания в медицине. Впрочем, я это уже спрашивал… Не раз…

— После операции не забудьте живот потуже стянуть, иначе все ваши нитки разорвет к демонам, — сказал князь и потрепал на прощание Душана по плечу. — Держись, дружище! Ты крещен?

— Старым богам молюсь, ваша светлость! — простонал тот.

— Я за тебя в жертву трех быков принесу, — серьезно посмотрел на него Самослав. — Все будет хорошо. Верь мне!

— Неужто трех? — лицо кравчего просветлело. — Тогда да, поправлюсь непременно. Боги обрадуются такой жертве. Небывалая она!

— Чего смотрите? — удивленно взглянул князь на Илью. — В клинику тащите его. И не затягивайте.

— Сейчас, сейчас, — засуетился Илья. — За мастером Немилом сию минуту пошлем, ваша светлость. Он на службе сегодня, в Тайном приказе. Там, говорят, боярин Тур какую-то банду воров изловил. Допрашивают. Ну, для такого дела отпустят его.

Князь пошел к себе, а лекарь мечтательно улыбался в потолок и повторял.

— Гиппократ, Гален, Цельс… Вы просто жалкие неудачники! Я вас сегодня посрамлю. О вас все забудут, а меня будет помнить и через тысячу лет. Только бы этот боров выжил! Господи боже, помоги мне! Не забыть после операции замотать живот бинтами! Да откуда, в конце концов, его светлость это всё знает? Ведь воин, варвар из леса! Просто удивительно! Наверное, он и, правда, колдун, как говорят.

А Самослав вернулся в свой кабинет, чтобы продолжить прерванный разговор. Там его почтительно дожидался пожилой, изрезанный морщинами китаец с длинной полуседой косой. Он был главой большой работящей семьи, которую купцы каким-то неведомым образом вывезли из танского Китая. Все-таки коррупция — величайшее изобретение человечества, кто бы и что ни говорил. Китаец нашел великолепную глину рядом с городишком Мишны, что стоял в землях крошечного племени далеминцев, и теперь разложил на княжеском столе целый набор посуды, расписанной яркими цветами и странными человеческими фигурками в длинных одеяниях. Тут лежали тарелки, чашки, блюда и вазы разных размеров. Невестки старого Ли Баня расписывали их с поразительным мастерством. Эта семья обошлась казне просто немыслимые деньги. Самослав отдал Кубрату триста мечей за полтора десятка человек, и не пожалел об этом ни секунды. Самослав бурчал про себя, крутя в пальцах то одно изделие, то другое.

— Вот, Мейсенский фарфор — звучит красиво. А этот какой — Мишновский? Тьфу! И название какое-то гадостное! Хоть город переименовывай. Кстати! А кто, собственно, мне может запретить…

Китаец стоял недвижим, словно статуя, а его лицо не выражало вообще ничего, похожее на какую-то экзотическую маску.

— Предлагаю тебе те же условия, что и остальным княжеским компаньонам, — сказал князь, легонько щелкая ногтем по краю чашки. Раздался чистый протяжный звук. — Десятая доля от чистой прибыли. Ты станешь очень богат, почтенный Ли Бань. И ты передашь свое богатство детям.

— Мне говорить купец, но я не верить, господин, — с непроницаемым лицом ответил китаец. — Я хорошо жить дома. Мне незачем быть уезжать. Они украсть моих внуков, чтобы я поехать сюда. Меня привезти, как раб.

— Ты свободный человек, Ли Бань. Я могу вернуть тебя назад, — усмехнулся Самослав. — Я дам тебе сто золотых и оплачу места в караване до самого порога твоего дома. Ты научишь за год своему мастерству трех человек, и я сделаю богатыми их вместо тебя. Выбирай!

— Назад? — задумался китаец. — Мы ехать сюда почти год. Не хотеть. Степь война. Тюрки резать друг друга. Тоба резать тюрки. Согдов резать и тот и другой. Опасно. Я оставаться тут.

— Тогда иди, Ли Бань, — кивнул ему Самослав. — Ты будешь благословлять тот день, когда принял это решение.

Китаец склонился почти до земли и задом выкатился из княжеских покоев, пугливо поглядывая на повелителя этих земель. Он так и не поверил в то, что произошло. Разве великие разговаривают вот так вот запросто с простым ремесленником? Разве великие делают их своими компаньонами? Великие либо воюют с врагами на поле боя, либо воюют с такими же великими тайно, пытаясь превозмочь их хитростью и изощренными интригами. Простые люди — пыль у них под ногами. Или этот человек не так велик, как о нем говорят люди? Нет, это не так, ван Само почти что бог в своих землях. Наверное, он, Ли Бань, что-то еще не понимает в этой жизни. Или она, эта самая жизнь, здесь устроена совсем иначе, чем в Поднебесной. Что ж, он попробует. В конце концов, он не раб, и у него всегда есть выбор.

Китаец ушел, а Самослав позвонил в колокольчик. Сегодня был напряженный день. Впрочем, дни были такими всегда, когда он жил в Братиславе. За месяцы его отсутствия накапливались горы вопросов, которые никто, кроме него, решить не мог. Точнее, никому не позволялось их решать. И тот вопрос, который будет обсуждаться сейчас, тоже решить никто не мог. Ведь он касался судьбы миллионов людей.

— Боярина Звонимира позовите! — сказал он, и гладкая, блестящая в последних лучах закатного солнца лысина секретаря склонилась в понимании.

Самослав уставился в окно, где под первыми лучами весеннего солнышка обнажилась после зимы мостовая. Мрачная серая масса тесаного камня успокаивала его, даря ощущение надежности. Он хотел было весь замок в камень заковать, да княгиня Милица попросила садик сделать. Ей тяжко в каменном мешке жилось, душно и страшно. Потому-то выезжала матушка в усадьбу за городом, где дышала привычным лесным воздухом. Но в последнее время старая княгиня сдавать начала. Сказывались годы и тяжелая жизнь, а потому выезжала она все реже, большую часть дня проводя в садике, где любовалась цветами и распустившейся сиренью. Эти кусты привезли с гор Фракии, и они неплохо прижились здесь. Сирень цвела в начале мая, распространяя вокруг одуряющий аромат, а Милица с нетерпением ждала этого дня. Она скучала зимой во дворце.

— Вызывал, государь? — Звонимир вопросительно посмотрел на князя и сел, повинуясь взмаху руки.

— Вызывал, — кивнул тот. — Весна наступает. Что слышно из степи?

— Хазары пятитысячным отрядом в набег за горы пойдут, — начал Зван. — Кубрат уговор помнит, нападать не станет. Ждет… Наш гонец вернулся, которого к венграм посылали. Они на союз согласны. Их левый берег Итиля, у болгар — правый. Дельта тоже за болгарами останется. Двести мечей за то просят.

— Дадим, — кивнул князь. — Точнее, продадим Кубрату. Нечего баловать. Сколько всадников у них?

— Тысяч тридцать могут выставить легко, — ответил Звонимир. — Каждый десятый в доспехе и шлеме. Серьезная сила. Кубрат сговорил дочь одного из ханов за старшего сына. Следующей весной, как хазары снова за горы пойдут, готовы ударить.

— Это хорошо, — рассеянно кивнул Самослав. — Это очень хорошо.

— Государь, — осторожно поинтересовался Звонимир. — Хан Кубрат спрашивает, пойдем ли мы с ним в поход.

— Куда? К Волге? В смысле, к Итилю? — поправился он. — Ни в коем случае!

— Почему? — жадно уставился Звонимир.

— Шестьсот сорок первый год от рождества Христова грядет…, — все так же рассеянно произнес он. — Никуда мы, Зван, не пойдем. Ни один эскадрон, и ни одна тагма не покинет границ Словении.

— Что-то произойдет, государь? — сощурился боярин, который такого рода загадкам уже давно перестал удивляться. Они частенько раскрывались с самой неожиданной стороны.

— Произойдет, Зван… непременно произойдет…, — барабанил князь по столу. — Такое произойдет, что небу жарко будет. Не сгореть бы самим в этом пламени. Сколько у тебя людей в Константинополе? Если мало, к следующей зиме отправь туда Косту. Знаю, что в Александрии сейчас сложно, но все решится именно там…

Март 640 года. Египет.

Привычные караванные пути обманули вождей мусульманского войска. Их просто не оказалось на прежнем месте. Там, где арабы раньше водили свои караваны, теперь плескалась нильская вода, что шла от пересохшего в древности Танисского рукава к Горьким озерам. В том месте, откуда теперь начинался расчищенный канал, стоял Бильбаис, могучая крепость, служившая ключом к Дельте. Именно здесь ждал префект Святослав арабское войско, и именно сюда оно пришло. Оно просто не могло миновать Бильбаис, ведь все пути вели к этому городу. Да и затягивать Амр ибн аль-Ас вроде бы не хотел. Если он разобьет зарвавшегося мальчишку в одном сражении, то потом война превратится в методичное истребление разбежавшихся по гигантской стране отрядов. Тут были склады зерна, и отсюда открывался путь на Гелиополис и Вавилон, после взятия которых падение Египта станет лишь вопросом времени.

Самый полноводный из рукавов Нила, Букольский, патрулировали огненосные корабли, что прикрывали все более-менее удобные места для переправы. План сражения был выверен до мелочей, а выбранное поле измерено шагами не раз и не два. Казалось бы, ну что может пойти не так? Но арабы почему-то не нападали, маневрируя вдоль берегов Нила. Они, не отягощенные обозом, были совершенно неуловимы для пешей армии префекта Святослава. И они сами хотели выбрать время и место битвы.

— Ведьма!

— Язычница! Дикарка!

— Ведьма проклятая!

— Грешница! Ты виновна!

— Святотатство!

— Камнями побить ее!

Крики раздавались под окнами дворца префекта Египта. Площадь Месопедион была запружена народом. Сюда пришли тысячи. Разъяренные горожане безумствовали, возбуждаясь от воплей друг друга и передавая друг другу свой гнев. Кузнецы и ткачи, горшечники и лавочники, стеклодувы и ювелиры. Все они трясли кулаками, брызгали слюной и сыпали угрозами. Над городом нависла черная туча мятежа, тем более страшная, потому что враг стоял в неделе пути от великого города.

Коста ужом ввинтился в массу людей, порами кожи впитывая гнев просыпающегося зверя. Привычным глазом он шарил по толпе, выискивая самых горластых, и иногда присоединялся к негодующим воплям. Над площадью стоял тяжелый запах пота разгоряченных мужиков. Повсюду он видел перекошенные злобой лица и раззявленные в крике рты. В одной толпе стояли ромеи, иудеи и египтяне, чего не бывало вообще никогда. Только общая ненависть могла сплотить этих людей, резавших друг друга столько лет.

Не успел! Не успел! — билась в голове Косты тревожная мысль. — Слишком мало времени! Кто нас переиграл? Когда? И, главное, как?

— Грешница! — крикнул он и ткнул в бок соседа, гневно трясущего кулаком. Тот, судя по натруженным рукам, перепачканным в глине, еще сегодня утром лепил горшки. — А что случилось-то, почтенный?

— Ты не знаешь? — округлил глаза сосед. — Дитя невинное в жертву принесли мерзкие колдуны-язычники!

— Где? Когда? — неподдельно изумился Коста.

— Не знаю, — тряхнул плечами сосед, выражая этим жестом полнейшее отсутствие интереса к столь мелким деталям. — Люди так говорят.

— А жена префекта тут при чем? — осторожно спросил Коста. — Она, что ли, дитя в жертву приносила?

— Так больше некому! — удивленно воззрился на него горшечник. — Она же дикарка, язычница. И родня ее сущие варвары. Разве может почтенная матрона так на коне скакать? Ты что, на ипподроме не был, когда она забег выиграла?

— Нет, — замотал головой Коста. — Я на юге был, с караваном. Я и не знаю ничего.

— Она это! — убежденно сказал горшечник, снова заходясь в истошном крике.

Коста бродил по толпе, там же бродили его люди, слушая, запоминая и делая выводы. И эти выводы оказались неутешительными.

— Беда, сиятельный! — Коста стоял перед бледным, словно полотно, великим логофетом, который выложил на стол поцарапанный, явно не раз бывавший в деле арбалет.

— Я уже все знаю, — ответил Стефан, показав подбородком на пузатого купца в расшитом шелковом таларе поверх длинного хитона. — Почтенный Роман мне все рассказал.

Торговец стоял, согнувшись в униженном поклоне, а на лице его отпечаталось выражение нескрываемого ужаса. Он то и дело утирал пот со лба. Коста знал этого человека. Глава гильдии откупщиков. Он не первый месяц обивал пороги нового руководства, пытаясь вновь оседлать здешние финансовые потоки. Пока что его усилия не увенчались успехом, потому как княжеская казна конкурентов не терпела. Тем не менее, богатые купцы бунта не хотели, потому что в этом случае они могли потерять вообще все. Слишком много желающих будет восстановить справедливость, поделив чужое добро, спасенное из пламени пожара. От купца разило страхом, потом и благовониями, а его пухлые ручки сновали туда-сюда. Они то прятались в рукава рубахи, то сцеплялись в замок, то снова прятались в рукава. Бывший ростовщик был изрядно напуган.

Великий же логофет Стефан проверял стрелы, разглядывая каждую внимательнейшим образом. Он делал это скорее для того, чтобы хоть чем-то занять свои руки, которые тоже слегка подрагивали. Толпа у входа стояла в одном шаге от штурма дворца.

— Говори, — обронил Стефан. — Что знаешь ты?

— Троих детей убили, — мрачно сказал Коста. — Их тела нашли в городской синагоге, в соборе святого Марка и в церкви святого Петра. Все выглядит, как языческое жертвоприношение.

— Вот даже как? — удивился Стефан. — Всех разом решили поднять на мятеж! И христиан, и иудеев. И кто же у нас такой изобретательный? Не смогли выяснить?

— Нет, господин, — отрицательно покачал головой Коста. — Люди увидели такое святотатство и возмутились. Следов еще не нашли. Я же говорил, мы пока еще очень слабы здесь. Госпожа Елена каждый день ходит в церковь, раздает милостыню, открыла школу, но это все уже забыто. Все считают виновной именно ее. Ее и наследника нужно увезти отсюда.

— Как бы это еще сделать…, — задумчиво сказал великий логофет, взмахом руки отпуская ростовщика. — Ты-то сам как зашел сюда?

— Притворился нотарием и растолкал всех, — сказал Коста, когда Роман вышел и плотно закрыл за собой дверь. — Орал, что мне на службу нужно. Времени у нас очень мало. Стражники едва сдерживают толпу, да и немного их. Все в войске. Если ничего не сделать, их скоро сомнут. Тогда нам всем конец.

— Кто бы это мог быть? — задумчиво бормотал Стефан себе под нос. — Арабы? Нет… Они воины, а не интриганы. По крайней мере, пока не замечены. Константинополь? Для них ссора с князем Самославом смерти подобна… Но отрицать не будем… Потеря Египта — что нож острый. Могут и напакостить, особенно если удастся свалить вину на другого. Франки? Точно нет. Далеко и сложно. Готы? Нет, им это незачем. Экзарх Африки Григорий? Мне доносят, что он хочет отделиться от Империи и править в своем Карфагене. Он не приемлет догматы монофелитов, и он очень опытный человек. Его тоже исключать нельзя. Префекты Ливии Верхней и Нижней? Не исключено. Им тоже хочется стать императорами, но быть властителем кусочка побережья Ливии — это одно, а захватить в придачу Египет — это совсем другое. Но ведь идет война с арабами… Да им плевать! Если Святослав погибнет, они возьмут власть и согласятся на дань[11]. Они примут покровительство халифа Умара и его защиту. Да, и это возможно… Кто-то из Братиславы? Хм… Я не все знаю, до меня доносятся лишь обрывки слухов. Это могла бы провернуть княгиня Мария, но для нее это смертельно опасно. Да и зачем? Хотя нет… Устранить в мятеже Святослава и Александра — это шаг к трону для ее сына. М-да! Сколько вариантов! И в конце каждого из них погибает один несчастный евнух, любитель хорошенько покушать… Вот бедный я, бедный. И всем-то нужна моя многострадальная голова. А ведь всё только-только наладилось.

Стефан вздохнул глубоко и сказал.

— Коста! Мы подозреваем всех без исключения. Так уж получается, что этот мятеж выгоден слишком многим. Я выйду к людям.

— Это опасно! — раздался незнакомый голос.

— Ты еще кто такой? — вскинулся Стефан, с неприязнью оглядывая крепкого молодого мужчину, явного словена, судя по внешности. — И что ты тут делаешь? Кто тебя пропустил?

— Это Никита, начальник особого отдела четвертого легиона, — пояснил Коста. — Я говорил вам о нем. У него жетон с вороном, поэтому стража не стала задерживать его. — Он повернулся к гостю. — Но у меня тот же вопрос. Что ты тут делаешь?

— В Бильбаис прискакал гонец из Александрии, — невозмутимо ответил Никита. — Он рассказал о том, что готовится мятеж. Я получил приказ префекта Святослава и поскакал сюда. Но вижу, что опоздал…

— Ты опоздал, — хмуро подтвердил Стефан. — Можешь ехать назад.

— Сиятельный, — почтительно напомнил Никита. — Я не могу уехать, у меня приказ. Госпожа Елена и наследник должны быть препровождены в ставку префекта. Они не должны оставаться в мятежном городе. Мне поручено привезти их под защиту войска.

— Да, мы и сами собирались это сделать, — кивнул Стефан и позвонил в колокольчик. — Берсеня пригласите! — сказал он вошедшему слуге.

Огромный, почти квадратный полусотник вошел в покои и ударил кулаком в грудь. Он выглядел на редкость хмурым и, судя по тому, что расхаживал по дому в шлеме и панцире, ничего хорошего в ближайшем будущем не ожидал. Напротив, он ожидал только самое плохое, превращая дом в неприступную крепость. Полусотня с луками, одетая в доспех, может обороняться здесь до второго пришествия. Если, конечно, дворец не подожгут. А это было весьма вероятно.

— Нужно отвезти госпожу и наследника Александра в Бильбаис, — сказал Стефан. — Никита покажет дорогу. Он прислан самим префектом.

— Слушаюсь, — склонил голову Берсень. — Два десятка могу выделить. И сам поеду.

— Не затягивай, — скомандовал Стефан. — Толпа может вот-вот на штурм пойти. Найди-ка их вожаков. Скажи, что я выйду к ним через час. И пусть госпожа собирается в путь.

— Я уже готова, — бледная как полотно Юлдуз вошла в комнату. — Вещи собраны, Александр тоже. Карету не выпустят из города. Я поеду на коне, закутавшись в плащ. Сына, по обычаю своего народа, я привяжу за спину.

— Да, это может получиться, — сказал после раздумья Берсень. — Мы уходим немедленно, сиятельный. Госпожу выведем скрытно, в толпе прислуги. Но карета выедет первой и уведет за собой самых буйных. Она будет пуста.

Бушующий город жаждал крови, балансируя от нее в одном шаге. Если бы у кого-то из стражи сдали нервы… Если бы убили хоть одного крикуна… Или если бы великий логофет, который пользовался у горожан необыкновенным уважением, сам не вышел к толпе… Много если, каждое из которых закончилось бы резней и пожарами, столь привычными в этом городе.

Немногим позже Стефан, вышедший на площадь перед дворцом, вдохновенно вещал. Что за чушь великий логофет нёс в тот момент, он не вспомнил бы и под пыткой. Он клялся и обещал, напоминал и хвалил, грозил и пугал. А потом вновь клялся и обещал, делая красивые жесты и сплетая необыкновенно выразительные кружева из слов. Он говорил чуть ли не час, раскрыв в себе такие таланты оратора, о которых и сам до этого не подозревал. Ведь когда очень хочется жить, ты узнаёшь о себе так много нового.

— Это всё ведьма проклятая виновата! — раздался из толпы одинокий голос, в котором уже не ощущалось прежней уверенности. Его поддержали еще несколько человек, но общий накал страстей понемногу стихал. Стефану удалось слегка утихомирить толпу. По крайней мере, она уже была готова слышать хоть какие-то доводы.

— Если ты сейчас сказал про госпожу Елену, — Стефан укоризненно показал пальцем на говорившего, — то как же может ведьма принимать причастие из рук самого епископа? Да еще и под сводами церкви! Ее же в клочья разорвет от святых даров. Ты что, не знаешь этого? Да это же любой ребенок знает!

— И правда! — зачесали затылки горожане. — Как пить дать, разорвет! Госпожа в храм ежедень ходит. Мы сами видели. И милостыню подает щедро.

— И как она это могла сделать, — с нажимом продолжил Стефан, — если ее и в городе нет? Как, скажите? Она же в Бильбаис поехала, вместе с сыном. Нет ее здесь, Христом богом клянусь!

— Как нет? — удивилась толпа.

— Вот ты! — наугад ткнул в толпу Стефан. — Ты! Ты и ты! Пойдем со мной! Я покажу тебе ее покои. Они пусты! Я клянусь девой Марией и святым Марком, что ее нет в Александрии! И я клянусь, что она этого не делала! Она добрая христианка!

— А кто же тогда это сделал? — выкрикнули из толпы.

— Язычники! — почти взвизгнул Стефан. — Вот кто! Это же языческое жертвоприношение. Значит, это язычники и сделали!

— Я двух персов видел на постоялом дворе! — выкрикнул из толпы Коста. — На том, что у ипподрома! Я и индуса там видел! Бей проклятых нехристей!

— Бей!

— Бей! — подхватили служившие в Тайном приказе.

— Половину подати за этот год прощаю! — заорал Стефан, которого посетило внезапное озарение, спасительное в столь непростой жизненной ситуации. И это стало той соломинкой, что переломила хребет верблюду.

Толпа восторженно заревела, по достоинству оценив щедрый подарок, и покатилась в сторону какого-то постоялого двора за стеной, чтобы убить никому не известных бедолаг, назначенных виновными в этом жутком злодеянии. А Коста, который шнырял в толпе вместе со своими людьми, примечал то одного, то другого крикуна, незаметно показывая на них. Их проводят до дома, а потом вытащат из постели, или что там у них вместо постели будет. Это случится прямо перед самым рассветом. Крикунов начнут колоть, словно спелый орех так, как учили в Тайном приказе. Несколько высококлассных специалистов прибыли из Братиславы не так давно. Они были мастера в этом нелегком деле. Прямо перед рассветом те, кого разбудили ударом в зубы, особенно беззащитны. Они расскажут все, что знают, все, чего не знают и то, о чем еще недавно даже не догадывались.

Тех, кто верил в виновность княжны Юлдуз, в Александрии оставалось предостаточно, а какие-то неравнодушные люди продолжали раздувать пламя слегка утихшего возмущения. Всех этих людей найдут и обезвредят. А потом найдут тех, кто вложил им в головы зловредные мысли. А потом найдут исполнителей, которые оплатили работу тех, кто вкладывал зловредные мысли в головы бедолаг, кто потом орал на площади, приводя в неистовство толпу. Это займет не один день, ведь Тайный приказ в этом городе только-только начал свою работу. Но Коста чувствовал уже сейчас, что до заказчика так просто ему не добраться. Слишком уж хорошо продумано все было, и слишком цинично исполнено. Вместо тех, кто дергал за ниточки, он найдет лишь мертвые тела ничего не подозревавших дураков.

Раз толпа потекла к восточным воротам, то кавалькада, окружившая княжну, укутанную в плащ, поскакала к западным. Арабский бурнус скрывал ее лицо и сына, привязанного так, как это делают все дикари. Полуторагодовалый Александр доверчиво прильнул к спине матери, обняв ее ручками и ножками. Мерный ход Ветерка убаюкивал его. Мальчишка не чувствовал чудовищного напряжения мамы и охраны. Он просто спал под широкими складками плаща, как делал тогда, когда мама брала его с собой на прогулку. Это было так давно…

Карету, отвлекавшую внимание горожан, уже отправили домой, а вещи и немного припасов отряд вез на заводных конях. В карете ехали два пса, любимцы княжны и юного княжича. Их выпустили за городом, и теперь они трусили рядом с конем хозяйки, лениво поглядывая по сторонам. Оставить их во дворце оказалось решительно невозможно. Эти свирепые твари слушались только Юлдуз. Княжна скакала так, как это делал ее народ десятками поколений. Позади седла был приторочен короткий лук, покрытый лаком, с позолоченной рукоятью. На другом боку ее коня висел колчан с тридцатью стрелами, выкрашенными в алый цвет, с острыми, трехгранными наконечниками. Эти стрелы были достойны дочери кагана, ведь каждая стоила как двухдневный заработок портового грузчика.

Ее стража скакала в полном доспехе, с длинными копьями, которые держали у седла специальные петли, и с массивными фальшионами, кованными под руку этих могучих парней. Эти мечи оставляли тяжелые раны, но почти никогда не оставляли раненых. На поле боя немного шансов прожить с ногой или рукой, висящей на лоскуте из кожи, с перерубленной ключицей или костью плеча. И даже доспех спасал не всегда. Дьявольское оружие, ненавидимое честными воинами, дробило все, что было под ним.

Время Перет, время всходов. Так называли раннюю весну египтяне, для которых седая древность их традиций стояла куда выше новомодных веяний, принесенными римскими императорами. Местным крестьянам не было нужды отличать осень от весны, потому что еще древние боги разделили год на время высокой воды, время всходов и время жары. Так что не было тут никакой осени, и быть не могло, ведь это понятие в Египте не имело ни малейшего смысла. Впрочем, сочная зелень, которая напиталась влагой по самую макушку, покрывала Дельту на неделю пути, а многочисленные каналы, прорезавшие эту землю во всех направлениях, были густо обсижены домиками, вокруг которых наливались поля и цвели сады. Скоро, совсем скоро крестьяне будут петь, срезая серпом густые колосья пшеницы. Они продолжат петь, когда свяжут их в снопы. Они будут петь, когда начнут их молотить. Потому что зерно — это жизнь. А когда они уберут урожай, откуда-то из неведомой дали Нил снова принесет огромные массы воды и ила, и все начнется сначала.

Юлдуз рассеянно смотрела по сторонам. Она никогда не бывала здесь. Впрочем, Египет был одинаков от порогов до самого моря. Везде, куда ни брось взгляд, колосились поля, на которых солнце палило смуглые, почти черные спины крестьян. Скрипели шадуфы, поднимавшие воду выше, туда, где росли сады и огороды. Мычали волы, которых здесь было немного, лишь у самых богатых земледельцев. Эта жизнь не менялась тысячи лет. Ну, разве что крокодилам перестали поклоняться. Все те же египтяне, все те же разбойники ливийцы на своих конях… Ливийцы???

— Тревога! — заревел Берсень. — Защищать госпожу и наследника! И откуда они здесь взялись?

— Это я их привел, — успокаивающе сказал Никита и всадил Берсеню нож в шею.

В то же самое время. Март 640 года. Окрестности г. Татта, южный Синд (в настоящее время г. Татта, провинция Синд, Пакистан).

Чач из Алора, царь Синда и, впрямь, оказался толковым правителем и полководцем не из плохих. И ведь не скажешь, что он бывший слуга, который заведовал гардеробом последнего царя из династии Рай. Тот умер, не оставив наследника, зато оставил младшего брата, который проиграл борьбу за власть хитрецу Чачу, обольстившему царицу Суханади.

Бывший слуга привел двадцать тысяч воинов сюда, в окрестности Татты. Левый фланг его войска занимали полуголые лучники и копьеносцы со щитами, на правом стояла конница, где богатыми доспехами выделялись отряды индийских князей с севера. А вот в центре…

— Вот дерьмо, — мрачно сказал Надир, оглядывая центр вражеского войска, где стояло пятьдесят слонов, ожидавших команды погонщиков, сидевших у них на спине в каком-то домике. Там же сидели два лучника, защищавших этот танк древности.

— Ничего особенного, мой дорогой зять, — покровительственно сказал тесть. — Мы уже били этих зверей в Персии. Они страшны только тогда, когда идут гурьбой. И непривычные лошади боятся их запаха. Если знать, как с ними обращаться, они не опаснее взбесившейся коровы.

— Тогда бери на себя центр, — прищурился Надир. — А я займусь левым флангом. Там стоит полуголый сброд с копьями. Такой же, как наши джаты. Я поведу те две тысячи, что прибыли из Ямамы в прошлом месяце. Там отборные бойцы. Я с некоторыми из них бился в Сирии и Палестине.

На этот бой Надир привел полные пятнадцать тысяч воинов. Из них четыре — чистокровные арабы, прошедшие множество битв. А вот остальных он нанял за звонкую монету, зерно и обещание богатой добычи. И где же разжился золотом эмир, перед которым еще совсем недавно нависал призрак полнейшей нищеты? А это все вторая жена! Лади начала, наконец, отрабатывать те безумные суммы, в которые обходилось содержание ее самой, ее служанок, прачек, поваров, музыкантов, танцовщиц и держателей опахал.

Надир вспоминал тот разговор с ней…

— Так где взять золото, жена? — он уставил на Лади тяжелый, недоверчивый взгляд. — Мы забрали казну твоего отца. Мы забрали золото из ваших храмов. Резать здешнюю знать я не хочу, мне не нужно восстание за спиной.

— А как быть с теми, кто кланяется тебе, а сам ведет переговоры с Чачем, обещая передать тебя ему? — сказала Лади, глядя на своего жутковатого мужа со спокойной уверенностью. — Как быть с теми, кто перед взятием города утаил большую часть сокровищ из храма Вишну? Ты забрал едва ли четверть того, что там хранилось.

Лади сидела, поджав ноги и положив выкрашенные хной ладони на колени. Ее голубое сари было просто куском тончайшего шелка, расшитого золотой нитью. И оно обвивало пышное тело, заставляя Надира по-охотничьи шевелить ноздрями. Тут, в Синде, женщин учили искусству любви, в отличие от добродетельной Аравии, где такое и в голову никому бы не пришло. На шее его второй жены висело тяжелое ожерелье, украшенное множеством изумрудов, а в ушах звенели массивные серьги, что почти касались ее плеч. Пальцы Лади унизывали перстни, где один камень соревновался с другим по размеру и красоте. В общем, обобрав собственную жену, Надир мог бы на время решить свои материальные затруднения, но что-то ему подсказывало, что делать этого не стоит. И это что-то было скорее здравым смыслом, чем совестью.

— Ты же ненавидишь меня, — заявил Надир ей прямо в лицо. — Тогда зачем помогаешь? И ты уже знаешь ответ на свой вопрос. Я возьму этих людей на пытку, потом казню их и отниму имущество. Так зачем тебе это?

— Такова карма, — Лади отвернулась в сторону, блеснув слезой. — Мы должны достойно пройти свой земной путь, чтобы переродиться в движении колеса сансары. Я дочь князя, а теперь еще и жена князя. Это значит, что множество перерождений моя сущность жила праведной жизнью, угодной богам. А потому они возвысили меня. Когда прервется колесо перерождений, то атман, моя душа, получит спасение. И хоть между нами нет особенного согласия, мой долг дать новую жизнь, оставив ее после себя. Мой священный долг перед лицом богов сохранить эту новую жизнь. Понимаешь, о князь?

— Я ни хрена не понимаю, — наморщил лоб Надир. — Ты попроще объяснить не можешь? Ты беременная, что ли?

— Да, мой господин, — склонила голову Лади. — И я не дам погибнуть нашему нерожденному ребенку под мечами солдат царя Чача. И мой путь тоже не должен закончиться так.

— А-а-а… Не хочешь помирать, значит, — радостно оскалился Надир, которого рассмешили путаные объяснения жены. Он знал про местные верования, но считал их просто нелепой чушью. Он продолжил, глядя на нее с понимающей усмешкой:

— И ты поняла, что со мной твоя жизнь будет прежней, сытой и роскошной. А то, что приходится раздвигать ноги перед тем, кого ненавидишь, не слишком большая цена за это. Да, женушка? Ты не хочешь, чтобы копье какого-нибудь нищего солдата снова отправило тебя в это твое колесо сансары. Вдруг ты в своей новой жизни станешь не царицей, а ослицей! Смешно сейчас сказал, да? Ладно, говори, кто этот предатель? Я повешу его на собственных кишках, а потом скормлю крокодилам!

— Тебе нужен Джаянта. Он глава знатнейшей семьи брахманов, мой господин, — сказала Лади, прикусив губу от досады. Ее супруг, которого она не без оснований считала грубым дикарем и мужланом, оказался довольно проницателен. — Для тебя это выглядит странно, но брахманы стоят выше, чем цари-кшатрии. Боги могут покарать того, кто поднимет руку на их служителей.

— Да плевать я хотел на ваших демонов, — убежденно ответил ей Надир. — И скоро эти брахманы будут у меня стоять так, как я им разрешу. Я помню этого старикашку со сладкой улыбкой. Ведь он подарил тебе на свадьбу это ожерелье.

— Это ожерелье моей матери, — Лади снова повернула лицо в сторону, чтобы спрятать слезу. — Она пожертвовала его храму, а он распорядился им, как своей собственностью. Он показал этим подарком, что по-прежнему стоит выше меня. Он показал, что снова вернет себе власть, и что твоя власть временна тут. Этот подарок — скрытое оскорбление. Не забудь, мой царственный супруг. Когда Джаянта признается в измене, ты вырежешь его род до последнего человека.

— Ты уверена в том, что он сносится с царем Чачем? — спросил ее Надир.

— Уверена! Ведь Чач тоже брахман из знатного рода, — махнула пухлой рукой Лади. — Они оба ненавидит вас, мусульман. Вы подрываете их власть. Но на самом деле неважно, что он делал и делал ли вообще. Важно лишь то, что будет сказано на суде. Казни Джаянту вместе с сыновьями и награди прочих из знати. Тогда они не ударят тебе в спину и дадут свои отряды, когда придется воевать. А вот если ты победишь Чача, они станут твоими навсегда. А пока… А пока они выжидают.

— А ты не такая дура, какой кажешься, — с немалым уважением посмотрел на жену Надир. — И вдобавок злая, как волчица. Не волнуйся, дорогая женушка, я так и сделаю. Я не оставлю за спиной кровных врагов.

Вот так вот эмир Сокотры и южного Синда стал богаче на восемь миллионов драхм. Семья брахманов просто купалась в золоте, ведь цари — кшатрии до этих пор не смели поднять руку на тех, кого защищают боги. А вот Надир посмел, и ни секунды не пожалел об этом. Плевать он хотел на гнев многоруких демонов, он боялся только людей.

Воспоминания покинули его, потому что заревели трубы, и армия Чача сделала первый шаг вперед. Двинулись вперед и слоны, которых погонщики укололи в шею короткой пикой с крюком.

— Сомкнуть строй, во имя Аллаха! — заревел Азиз, подняв над головой меч. — Поджигай!

Длинные шесты, обмотанные пучками соломы и тряпками, политыми маслом, вспыхнули по всему центру. Сотни воинов выставили вперед это немудреное оружие, поджидая, когда огромные животные сделают последние шаги, стремясь растоптать строй смуглолицых людей, скалящих белые зубы в злой усмешке. Но слоны весьма умны, и они не любят, когда им тычут в морду длинную палку с факелом на конце. Они начинают реветь от страха, беситься, и даже уколы погонщиков больше не пугают их.

Десятки слонов, взявших разгон, почти что врезались в строй пехоты. Но воины, прошедшие множество битв, не растерялись. Они разошлись в стороны, позволив этим гигантам прорваться вглубь войска. Погибли немногие, лишь те, кто замешкался, или на кого слон обратил свое особое внимание. Ну, или тот, кто в это день потерял милость Аллаха…

Раздались вопли и хруст костей, когда тяжелые ноги, больше похожие на столбы, начали топтать тела сбитых на землю воинов. Бивни, на которые надели острые железные зубья, протыкали полуголые тела насквозь. Слоны увязли в плотной массе тел, но на этом их успех закончился. Их натиск был остановлен. К мордам несчастных животных устремились горящие факелы, копья безжалостно били в их глаза, а тяжелые мечи подрубали их ноги. Трубный вой пронесся по полю. Слоны привыкли к тому, что ничтожные людишки разбегаются перед ними в страхе. Они ведь так огромны, они не привыкли биться на равных.

А Надир, бросив коня слуге, повел отборных бойцов из Аравии прямо на строй полуголой пехоты. Он, закованный в железо с головы до ног, с тяжелой саблей и в шлеме, закрывающем лицо, был похож на статую бога войны, которая сошла со своего пьедестала. Он так и не научился биться на коне, как пристало знатному воину, и это его неумение многими почиталось как величайшая доблесть. Ведь сам эмир идет в ряду своих воинов, будучи первым из них.

— Вперед, во имя Аллаха! — заорал он, ударив щитом в строй врага.

Копья скользили по его доспеху, не причиняя вреда, и уже через два удара сердца Надир развалил стоявшего перед ним воина почти пополам. Он отдернул саблю и заревел. Голые по пояс копьеносцы, глядя на него, отшатнулись было, но пять шеренг товарищей, подпиравших их сзади, удержали воинов на месте. Они не побежали даже тогда, когда Надир рубанул ближайшего к нему наискосок, отчего голова, левое плечо и рука отлетели в сторону, обдав его товарищей фонтаном крови.

Арабы завыли восторженно и врубились в строй пехоты, который понемногу поддавался натиску, изгибаясь назад, словно сломанное птичье крыло. Голые по пояс индусы не соперники тем, кто сокрушил ромеев и персов.

А на левом фланге войска мусульман стояли джаты, точно такие же полуголые копьеносцы, на которых накатилась конница царя Чача. У джатов не было ни малейшего шанса, но Надир слишком долго общался с величайшими воинами, чтобы сделать глупость, подставив свою пехоту под удар кавалерии. К тому же милостивый Аллах наградил его толикой ума, и то, что казалось слабостью, внезапно стало силой. Джаты отступили за острые деревянные рогатки, из-за которых стали разить копьями коней и их всадников. Конница Чача, собранная из самых знатных воинов, увязла в бою с полуголой пехотой, которую, казалось бы, давно уже должна была растоптать.

— Аллах, помоги мне! — прохрипел уставший, словно молотобоец Надир, увидев, как обезумевший, ревущий от ярости слон несется прямо на него. Левое ухо несчастного животного было опалено огнем, а на месте глаза виднелась кровоточащая яма. Слон уже не разбирал дороги и несся прямо через строй собственной пехоты, топча ее без разбору. Домик на его спине был пуст и сполз в сторону. Точнее, он был почти пуст… Тело погонщика, пронзенное дротиком, свисало вниз и не падало лишь потому, что зацепилось чем-то из амуниции.

Пехота Чача начала разбегаться, ведь обезумевшее животное неслось прямо по телам воинов, не обращая внимания на копья и стрелы. Слон поднял хобот и затрубил, в ярости оглядывая толпы мечущихся перед ним людишек.

— Пошел ты! — прошептал Надир и взял саблю двумя руками, отбросив в сторону ставший бесполезным щит. — Ты всего лишь взбесившаяся корова. Великий Аллах! Я построю мечеть в Банбхоре! Даруй мне сегодня победу!

То, что произошло дальше, он видел словно со стороны. Слон врезался в ряды его людей, а он сам, с абсолютно холодной головой сделал шаг в сторону и нанес чудовищный по силе удар, отрубив слону хобот. Яркая кровь ударила фонтаном, облив его самого, и ярость слона сменилась жалобным стоном. Несчастное животное опустилось на колени. Оно больше не имело сил бороться. Оно умирало, истекая кровью.

— Ты всего лишь огромная корова! — презрительно сказал Надир, вгоняя в оставшийся целым глаз копье, поднятое с земли. — А я эмир мусульман!

Воины, стоявшие вокруг, заревели, приветствуя его, и сомкнули строй. Осталось совсем немного, надо лишь поднажать. Расстроенные ряды индусов опрокинули и погнали в сторону центра. Туда, где стоял царь. Туда, куда побежали обезумевшие слоны, которые испугались факелов, сжегших их уши и морды. Слоны растоптали собственное войско, это была их главная слабость как боевой силы. Стоит лишь напугать их, и они бегут назад, не разбирая дороги. Воины Азиза ибн Райхана с ревом ворвались в лагерь, где закипела форменная резня. Впрочем, ждать осталось совсем немного, ведь прямо в этот момент в спину конницы Чача ударили отряды индийской знати, которую Надир засыпал серебром и золотом, взятым у казненного брахмана. И это все решило.

Днем позже Надир стоял у ворот самого большого и богатого города в южном Синде и колотил по ним булавой.

— Эй! — орал он на ломаном языке синдхов. — Выходи на переговоры! Даю час подумать! Ваш царь разбит и бежал на север, поджав хвост. Я клянусь Аллахом, что возьму выкуп, и тогда тут не тронут ни один дом, и ни одну бабу. А вот если вы, помесь осла и обезьяны, решите сопротивляться, я возьму ваш город, и тогда живые будут завидовать мертвым!

Он развернулся и пошел назад, в лагерь, который его победоносное войско разбило прямо напротив городских ворот. Шатер Чача, взятый в бою, мебель из шатра Чача и даже танцовщицы, ублажавшие царя Чача в этом злосчастном походе, принадлежали теперь ему. Как и музыканты царя Чача, которые трясущимися пальцами и губами терзали свои инструменты, радуя извлеченными из них звуками нового господина.

— Хочешь, я подарю их тебе, уважаемый тесть, — сказал Надир, показывая на музыкантов.

— Не откажусь, — довольно щурился Азиз, с вожделением поглядывая на полуголые тела девушек, извивающиеся в танце. Он ткнул пальцем. — Подари мне этих! У тебя уже целое стадо танцовщиц!

— Забирай! — махнул рукой Надир. — Куда мне их столько! Их же всех кормить надо.

— Идут! — в шатер сунул голову воин, стоявший на страже. — Из города послы идут. Без оружия и с подарками.

— Это хорошо, — удовлетворенно кивнул Надир. — Я люблю подарки. Особенно когда они не входят в сумму выкупа.

Яркие, кричащие одежды знатных горожан резали глаз непритязательным арабам. Цветные шелка, огромные тюрбаны, на которые ушла целая бездна ткани, ожерелья на шеях и браслеты на руках вызывали лишь брезгливые усмешки у воинов. Женщинам прилично так одеваться! Хотя все признали, что бились индусы неплохо, особенно закованная в железо конница. И если бы не другие индусы, ударившие в спину воинам Чача, один Аллах знает, чем бы закончилась эта битва.

— О, величайший из князей! — раболепно склонились горожане. — Твоя храбрость, отвага и мудрость так велики, что весть о них уже достигла гор Бактрии и берегов Ганга. Все дети Синдху благословляют твое имя. Твоя щедрость…

— Заткнитесь! — брезгливо бросил Надир. — Один золотой динар за каждого мужчину, полдинара за женщину и серебряная драхма за ребенка. До заката.

— Но, великий! — с лиц делегатов вмиг слетела умильная улыбка, а сами лица вытянулись, став похожи на огурец и формой, и цветом. — В Татте живет больше двадцати тысяч человек. Это огромные деньги…

— Так у меня и армия огромная, — развел руками Надир. — И ей надо платить! Выбирайте, почтенные. Вы даете столько, сколько я сказал, или я возьму эти деньги сам. Я не обещаю, что те, кто стоит сейчас передо мной, уцелеют, когда воины войдут в Татту. Наоборот, я обещаю, что крови будут очень много. Джаты ненавидят вас, поклонников многоруких богов. Стены домов Татты пропитаются кровью убитых, а женщины проклянут вас за вашу жадность. Напротив, если вы заплатите мне эти деньги, то уже завтра большая часть войска отправится по домам. Джаты и отряды из Банбхора уж точно.

— А остальное войско? — осторожно спросили горожане.

— А остальное войско останется здесь, — успокоил их Надир. — Они получат наделы земли с крестьянами и будут защищать вас от нечестивого царя Чача. Я думаю, он попробует вернуться. Вы же хотите, чтобы вас защищали?

— Э-э-э…, — уважаемые люди издали какой-то невнятный звук. — Хотим! А разве, взяв деньги, вы не уйдете из нашего города?

— Да ни за что! — широко улыбнулся Надир. — Я буду жить здесь, с вами, мои дорогие подданные! Мне требуется дворец побольше, а в Банбхоре становится тесновато. У моей жены просто несметное количество слуг. Так каков будет ваш ответ?

— Мы согласны, — обреченно вздохнули горожане. — Если вы не станете рушить наши храмы.

— Не стану, — кивнул Надир. — Но такая милость тоже стоит денег, почтенные. Впрочем, мы обсудим это позже. А пока я жду свое золото, и горе вам, если в городе окажется больше народа, чем вы мне заплатите. Вы будете жалеть о своей глупости бесконечно долго. Уж я об этом позабочусь.

— Я услышала, что у меня целая толпа слуг? — услышал Надир до боли знакомый голос. — Что-то я не припомню, чтобы на Сокотре у нас была такая роскошь. Или ты называешь толпой ту старуху, что убирается у нас в доме? Ты ничего не хочешь рассказать мне, мой дорогой супруг?

Март 640 года. Египет.

— Убить всех! — крикнул Никита, сорвав коня в галоп и спрятавшись за спинами кочевников.

Все пошло не так! Хозяин прислал ему большой отряд ливийцев из племени Аджер, и они прямо сейчас попытались своими копьями сбить с коней княжеских гвардейцев. Получалось у них так себе. Гвардейцы выкосили из луков два десятка почти сразу же, но потом и сами ударили в копья, потому что нападавшие докатились до них своей смертельной волной. Щуплый всадник, одетый в бурнус, оказался мальчишкой лет тринадцати, и он тоже бил из лука, метко пуская стрелу за стрелой. В течение нескольких минут в пыль упало еще полтора десятка налетчиков. Остальные оценили выучку гвардейцев и начали уходить от прямого столкновения. На этом воинская удача оставила хорутан, ведь их было впятеро меньше. Вокруг них заклубилась туча врагов, которые сначала ранили коней, а потом забросали гвардейцев копьями, целя все больше в лицо и в ноги. Последний из словен, оскалившийся в жуткой усмешке, стоял с мечом в руке, не обращая внимания на то, что его правый глаз вытек, а щека была рассечена насквозь, обнажив зубы. Он поливал ливийцев отборной бранью на греческом языке, поминая блудливый нрав их матерей. Его с утробным хеканьем рубили минут пять, пока гвардеец, так и не переставший ухмыляться, не превратился в кусок мяса.

Уцелел лишь мальчишка, который ускакал прочь, нещадно нахлестывая своего коня. Пятерка всадников погналась за ним, и очень скоро все они скрылись в туче пыли.

— Да будьте вы прокляты, — сплюнул Никита, который в бой не вступал. Бабы с ее щенком здесь не было. Это было скверно! Он чуть не завыл от разочарования.

Никита ненавидел эту страну от всей души. Он ненавидел это немилосердное солнце и этот песок, от которого нет спасения. Он ненавидел египтян, которые гнули спину круглый год, словно рабы, но пели при этом свои нескончаемые, тягучие песни.

— Уроды малахольные! — сплюнул Никита, увидев глаза какого-то мужичка, который испуганно смотрел на него из зарослей тростника. — Как они тут живут? Ведь с рождения в этой грязи копошатся, бараны ссыкливые!

Они безнадежно отстали. Проклятую бабу или повезли другим путем, или, что еще хуже, отправили в Бильбаис на корабле. Если бы он только знал… Они взяли бы их и на реке, ведь гребцам тоже нужно спать. Проклятый Берсень обманул его, подсунув пустышку. Это понимали и ливийцы, которые поклялись своими богами, что исполнят договор. Да и золота за это дело им было обещано столько, сколько они за всю свою жизнь не видели. Они должны были доставить отрезанные головы прямо в лагерь словенского войска, передать пламенный привет от граждан Александрии, а потом скрыться в пустыне. Но не вышло.

— Я ухожу в Бильбаис, — сказал Никита вождю берберов. — Убейте мальчишку и возвращайтесь в свои земли. Вам заплатят.

Ливийцы повернули коней и помчали на север, находя путь по телам своих товарищей. Проклятый щенок бил из лука не хуже иного степняка. Бил, повернувшись назад на всем скаку. Ливийцы так не умели…

Никита же поскакал на юг. У него был запасной план и на случай неудачи тоже. До Бильбаиса отсюда неделя пути. Неделя — это и немного вроде, но только не тогда, когда у тебя два заводных коня и роскошный выбор между будущей богатой жизнью и тупым колом в заднице.

Лагерь показался на четвертый день, и Никита со стоном сполз с седла у шатра княжича. Он не мог свести ноги вместе, они как будто окаменели в одном положении. Не лучше выглядели и лошади. Хрипящие, покрытые хлопьями пены, с острыми ребрами, проступившими под истончившейся шкурой. Один конь пал в пяти милях от лагеря, а два других едва дышали, со свистом выпуская воздух из разрывающейся от бесконечной скачки груди.

— Накормить, напоить через солому, — бросил Никита поводья подбежавшему воину. — Смотри не запали мне их! Госпожа Елена с княжичем Александром еще не прибыли?

— Нет ее тут! — замотал головой воин. — Я бы знал.

Никита был в немалом чине, а свободой действий обладал такой, что и не снилась ни одному из офицеров легиона. Бляха с вороном оказалась пропуском в новую, волшебную жизнь. Да только жизнь эта Никите не нужна, он свой выбор сделал уже давно. В тот самый день, когда самозваный князек, вылезший из грязи, приказал посадить на кол его отца, владыку из старого уважаемого рода. Только чувство ненависти позволило ему выжить в соляной шахте. С этим чувством он резал головы лангобардам. С этим чувством он цеплялся за жизнь, когда чуть не подох от голода в ссылке. И с ним же он предложил свои услуги ромеям ровно в тот день, когда согласился работать на князя Самослава. Он понял, что только так сможет отомстить. Ромеи ушли из Египта, и у Никиты теперь новый хозяин. Посланник, который пришел к нему, сказав заветное слово, признался, кому теперь служит. И этот человек совсем не император. Слишком много центров силы теперь образовалось в разваливающейся на глазах стране, управляемой стареющим неудачником Ираклием. Да и вокруг нее тоже.

Да! Как быстро повелитель мира превратился в того, кто потерял божью милость. Он все еще сидел на троне, потому что считался священным символом, но его дни были сочтены. Это понимали все, кто имел хоть каплю ума. И многие уже приценивались к богатому наследству, не принимая во внимание ораву никчемных императорских сыновей. Он, Никита, знал, что его хозяин договорился с арабами и хочет преподнести им Египет на блюдечке. Арабы всегда предлагали три вещи на выбор: ислам, дань или меч. Хозяин выбрал дань, и это стало мудрым решением. Он будет советником нового хозяина этой земли, а Никиту пообещал поставить префектом одной из провинций. Никита возьмет себе Фиваиду, самый юг Египта, на границе с землей Аксум. Там, вдали от столицы, его власть будет мало чем отличаться от царской. И тогда он, может быть, перестанет ненавидеть эту страну. Пожалуй, он даже полюбит ее. А арабы? Арабы не станут резать курицу, несущую золотые яйца. Они деловые люди, знающие толк в хорошей торговле. Они оставят на своих должностях верных людей из местных, как сделали это в Сирии и Персии. Новый господин засыплет их деньгами и будет ждать, когда константинопольский император, царь царей Йездигерд и халиф измочалят друг друга в бесконечной борьбе. В этом случае Египет станет островком спокойствия, пожиная плоды от торговли с Индией. Арабы — это вам не фанатичные халкидониты из Константинополя и не менее фанатичные персы. Они веротерпимы, и с ними можно иметь дело. А хозяину все равно, кому служить, лишь бы это был не владыка севера. У него имелись на это очень веские причины. После поражения князек Самослав уйдет отсюда навсегда, поджав хвост. Он не посмеет связываться сразу с двумя могущественными врагами, иначе потеряет доходы от продажи специй. Ведь и император, и халиф будут считать Египет своим по праву. Хитер новый хозяин!

— Ваша светлость! — Никита вошел в шатер, где шло совещание высших чинов армии. Княжич изрядно возмужал и раздался в плечах. Усталый взгляд человека, повзрослевшего слишком рано, впился в начальника особого отдела.

— Что-то срочное? — спросил Святослав.

— Да, — склонил голову Никита. — Очень срочное и очень важное. И только для ваших ушей.

— Мы продолжим через четверть часа. Страже отойти на десять шагов! — сказал Святослав командирам, и те вышли, стукнув кулаком в грудь. Он повернулся к Никите. — Говори! Нас никто не услышит.

— В Александрии начался бунт, государь, — сказал тот. — Кто-то осквернил церкви, и горожане решили, что в этом виновна ее светлость Елена. Ее называли колдуньей. Толпа взяла штурмом дворец…

— Моя семья? — лицо Святослава окаменело.

— Убиты… Ваш дядя, ваша жена и сын… Все они мертвы, — сказал Никита, глядя ему прямо в глаза. Он наслаждался каждым мгновением этого разговора. — Толпа растерзала их. Их тела бросили в канаву, а головы носили по городу на копьях…

— Понятно, — ответил Святослав, враз постарев на десять лет. — Я вернусь туда и покараю бунтовщиков. Они пожалеют о том, что родились на свет.

— Государь! — негромко обратился к нему Никита. — Передать легату, чтобы сворачивал лагерь? Мы выходим на Александрию?

— Нет! — отрезал Святослав. — Сначала мы разобьем арабов. — Они крутятся вокруг, но не нападают. Мы не можем уйти отсюда, иначе потеряем Бильбаис и Вавилон.

— Но ваша семья… А как же столица? — удивился не на шутку Никита. — Люди молят вас о помощи! Кровь вашего сына ждет отмщения!

— Я отомщу, — спокойно ответил Святослав. — Я принесу такие жертвы старым богам, что сам бог Триглав возрадуется в Нави. А пока я должен исполнять свой долг. Зови командиров и не вздумай сказать об этом еще кому-нибудь.

— Да вот они, уже и сами пришли! — показал рукой Никита в сторону входа, а когда Святослав на миг повернул голову влево, ударил его ножом под правое ребро. Он прятал оружие в рукаве, ожидая удачного момента, чтобы пустить его в ход.

— Тихо! Тихо, малыш! — ласково сказал Никита, быстро зажимая княжичу рот и нежно опуская его на землю. — Не надо шуметь!

Святослав только хрипел негромко, глядя на своего убийцу с изумлением и обидой. Силы покидали его с каждой секундой, и он смежил глаза, в которых потухала искра жизни.

— А ведь ты должен был все бросить и побежать мстить за свою сучку и ее щенка! Ты же совсем еще мальчишка! — задумчиво сказал Никита, вытирая руки о плащ княжича, висевший рядом. — Надо же, удивил! Ты знаешь, стоило гнить в соляной шахте, чтобы увидеть сейчас твою рожу. Я ведь мечтал об этом столько лет. Мне даже снилось, как я пускаю кровь кому-то из твоей проклятой семейки.

Никита с удовлетворением посмотрел на дело рук своих, а потом ногой перевернул тело на спину, по достоинству оценив мертвенно-бледный вид Святослава. Жизнь покидала того вмести с темной, почти черной кровью, которой уже натекло немало. Никита плюнул на тело княжича и буркнул себе под нос:

— Готов! Надо предупредить Амра ибн аль-Аса, что дело сделано. Он же совсем в другом месте его ждет. М-да, а ведь пора уходить! Эта сука вот-вот сюда заявится. Ну, да ладно! Как вышло, так вышло. Армия без князя — это и не армия вовсе, а просто сброд. Получилось всё не очень гладко, но нам и этого пока хватит.

Никита вышел из шатра и неспешным шагом пошел к коновязи. Его никто не посмеет задержать. Все знали, кто он. Никита казался совершенно спокойным.

— Префект велел не беспокоить! — небрежно бросил он страже и взял свежего коня.

В это нелегкое время князь, король или император служили священным знаменем, которое объединяло воинов. Любой новобранец знает, что смерть вождя — это немилость высших сил и верный предвестник поражения. Будет чудом, если разномастное войско просто не разбежится.

Она опоздала на несколько часов…

— Госпожа, вы поедете к мужу на корабле, — твердо сказал Берсень, когда Никита ушел. — Так безопасней.

— Но ты же сказал, что мы поедем с ним! — удивилась она тогда.

— Ну, сказал, — подал плечами Берсень. — Я еще и не то сказать могу. Если кто-то знает, каким путем вы поедете, значит, вас там быть не должно. Это азбука, госпожа. Мы пустим ложный след. Вместо вас поедет мой сын, он еще мал и такого же роста, как вы. Если закутать его поплотнее, никто ничего не поймет. И он не подведет. Он хорошо выучен, госпожа.

— Хорошо, — согласилась она, не видя смысла спорить. — Как скажешь. Когда мы пойдем в порт?

— Сразу же, как только логофет Стефан уведет толпу прочь от дворца. Десятник Шум будет сопровождать вас.

Она опоздала на несколько часов…

— Что теперь делать? — спросила Юлдуз у легионного лекаря, сидевшего у постели ее мужа.

Святослав был бледен, как молоко, а на его животе виднелись две раны, укрытые повязками. Одна, небольшая, в правом боку, а вторая, длинная, — от пупка до грудины. Новомодная марля, смоченная спиртом, закрывала швы из крученой шелковой нити. Княжич едва дышал, напоминая скорее труп, чем пышущего здоровьем парня, каким он был еще вчера.

— Что теперь делать? — повторила она.

— Молиться, госпожа, — хмуро ответил тот. — Может, тогда Бог услышит нас. Мы ведь до этого всего два раза проникающие раны оперировали. Раньше такого и вовсе никто не делал, даже сам Гиппократ. Нам руководитель Лекарского Приказа Илья новую книгу прислал, иглы и кетгут. Вот, пригодилось… Мы и не знали раньше, что это за кетгут такой. Говорят, из высушенных кишок барана его делают. И вроде как рассасывается та нить. Мы кусок брюшного жира в рану печени вложили и края стянули. А потом кипяченой водой кровь из живота вымыли. Молитесь, госпожа! Много крови наш государь потерял, да еще и боль немыслимую претерпел. Мне, кроме молитвы, предложить вам больше нечего.

— Что же, — сказала Юлдуз, бросив взгляд в угол, где без задних ног спал Александр, уставший за несколько дней пути. — Пусть сюда позовут легата, командиров тагм и египетских отрядов.

— Слушаюсь, госпожа, — склонил голову лекарь и вышел из шатра, передав приказ страже.

— Туга! Вуга! Охранять хозяина!

Две суки, названные в честь хорватских княжон, сестер покойного Клука, рубившихся до последнего у тел своих мужей, подбежали и легли у кровати. Юлдуз взяла их с собой, ведь никто во всем дворце не смог бы управиться с этими тварями. За пологом шатра раздался гомон и крепкая брань. Командирам было что обсудить, ведь ситуация в войске ухудшалась с каждой минутой.

Два десятка вояк набились в шатер, глядя на княжну недоверчиво, с немалым опасением. Дела пошли скверно. Еще недавно монолитное войско, бесконечными тренировками превращенное в единый организм, бурлило и бродило, словно бабья квашня. Даже словене ходили потерянные, что уж говорить о сборной солянке из ромеев и египтян, которые встали на грань междоусобицы. Они тут же вспомнили всё, что разделяло их народы целыми столетиями. Ведь даже господу Богу они молились по-разному, считая его то божественной сущностью, то сущностью двойственной, и божественной, и человеческой одновременно. Этой малости было вполне достаточно, чтобы перерезать горло оппоненту в религиозном диспуте, если таковой случался. И только фигура авторитетного вождя держала всех этих людей в кулаке.

— Воины на грани бунта, госпожа, — сказал легат Артемий, бросая хмурые взгляды на тело княжича. — Ромеи на словен волком смотрят. Говорят, из этого племени убийца. Египтяне ненавидят ромеев. Боюсь, уходить надо за Нил. Без князя воины в бой не пойдут. Они считают, что бог подал свой знак. Никто не хочет умирать понапрасну.

— У вас есть князь, — Юлдуз показала на койку, где сопел малыш Александр. — А обязанности префекта приму я.

— Это несколько необычно. Почему мы должны слушаться вас, госпожа? — прищурился Артемий, а словене, командиры тагм, поддержали его согласным гулом. Подчиняться женщине? Да отродясь такого не бывало!

— Такова воля великого князя Самослава! — Юлдуз вытащила из-за пазухи золотую пластину, на которой была отчеканена звезда и выбита надпись: «Владеющего этим слушать так, как если бы я сам отдавал приказ».

— Золотая пайцза! — выдохнули все и ударили кулаком в грудь, склонив головы. — Мы только сказки о ней слышали!

Впрочем, и это успокоило воинов не слишком, и они смотрели на Юлдуз исподлобья, словно ожидая от нее какой-нибудь бабьей глупости. Они ошиблись.

— Его светлость понимал, что нечто подобное может произойти, — голос Юлдуз едва дрогнул. — Война есть война. И на случай смерти мужа я должна взять на себя бремя власти. От имени сына… На время… Пока из Братиславы не пришлют замену.

Она посмотрела на командиров, чувствуя на себе их недоверчивые взгляды. Они словно выворачивали ее изнанку и прорезали насквозь. Княжна пыталась выглядеть спокойной и уверенной, хотя никакой уверенности на самом деле не ощущала. Напротив, ее сердце колотилось, словно попавшая в сеть птица. Тем не менее, Юлдуз уняла дрожь и произнесла:

— Волей великого князя Самослава командовать войском будет легат Артемий! А тех, кто его ослушается, казнят за измену!

Что же, с таким приказом все были согласны, и на лицах командиров растерянность уступила место деловитой задумчивости. Им теперь нужно собрать сотников и в предельно доступных выражениях объяснить, что князь в войске есть. И хоть зовут его не Святослав, а Александр, так то не их ума дело. Их дело воинское — солдат в чувство привести, и дисциплину во вверенной части восстановить. Если нужно, с помощью кулаков и виселицы.

— Арабы скоро пойдут сюда! — пропыленный всадник из разведывательного патруля зашел в шатер. — Они собирают свои отряды по всему правобережью!

— Действуй, легат! — сказала Юлдуз. — Князь будет вместе со своим войском. Это будет либо мой муж, либо мой сын.

Все вышли, а она села у постели Святослава, который дышал тихо и редко. Он был похож на мертвеца, и она приложила ухо к его груди, боясь услышать там тишину. Но нет, сердце Святослава билось часто-часто, но при этом как-то глухо. Так не должно быть, Юлдуз это знала точно. Ведь она много раз засыпала на его груди, слыша размеренные удары сердца могучего воина.

— Прости меня, — шептала она, глотая бессильные слезы. — Я сделала много ошибок, но я все исправлю! Я точно знаю, как должна поступить. Тебе больше никогда не будет за меня стыдно. Клянусь тебе! Ты слышишь меня, Святослав? Ведь ты не можешь умереть! Ты же Владыка морей! Подай хоть какой-нибудь знак, что слышишь меня! Прошу!

На бледном, как мел лице едва заметно шевельнулись ресницы, и плачущая от счастья Юлдуз покрыла поцелуями его ледяную руку. Он ее слышал!

Неделю спустя. Окрестности Бильбаиса (в настоящее время — Бильбейс). Египет.

Они все-таки пришли. Пришли прямо сюда, перестав уклоняться от сражения. Они пришли, как будто точно знали, что армия Египта обезглавлена. Они двигались медленно, вбирая в себя отряды, рассыпавшиеся перед восточным рукавом Нила. Те земли по приказу префекта стали безлюдной пустыней. Людей оттуда увели за реку, а припасы вывезли до последнего зернышка. Флотилия огненосных дромонов патрулировала Нил, пугая огнем арабов, которые искали хорошего места для переправы. Впрочем, их было слишком мало, и отдельные отряды переправлялись через реку, сжигая и грабя деревни. Ведь верблюды, хоть и живут в пустыне, плавают на зависть всем.

Юлдуз смотрела на лагерь мусульман с пригорка, окруженная военачальниками своей армии. Гвардеец Шум, пришедший с ней сюда, стоял сзади, бдительно рыская взглядами по сторонам. Огромное поле было покрыто шатрами, большими и маленькими, а тысячи верблюдов и коней паслись в отдалении. Именно эти животные обеспечивали стремительные переходы арабов, когда из пустыни появлялся сильный отряд, разорял какой-нибудь городок, и потом снова скрывался в песках. Никто и никогда не мог настигнуть их там. Точно так же, как и болгарского всадника никто не догнал бы в родной степи. Там ведь каждая балка, каждый куст и каждый ручей защищают тебя от чужака. Солнце уже садилось, а из лагеря мусульман раздавался равномерный гул, пугающий Юлдуз своим уверенным спокойствием и даже каким-то умиротворением. Не так, совсем не так должен звучать военный лагерь перед битвой. В нем слышится суета последних приготовлений, ругань людей, чьи нервы, словно натянутая струна, и бахвальство ветеранов, которые тоже скрывают страх за громкими словами.

— Молятся, — со знанием дела сказал легат Артемий. — На рассвете ударят.

— А мы? — негромко спросила Юлдуз. — Почему мы не нападаем на них?

— Нам это не нужно, госпожа, — усмехнулся Артемий. — Это нужно им, а значит, мы не будем этого делать. Они быстрее нас. Мы не станем нарушать план битвы, который утвердил ваш супруг. Там учтено все. Ну… кроме того, что его зарежет предатель. Простите, госпожа…

— Ничего, — сказал Юлдуз, прикусив губу от боли, внезапно сжавшей ее сердце.

Святославу становилось немного лучше, и он уже дышал ровнее и реже. Она поила его чистой водой, как и велел лекарь, меняясь с тем у постели мужа. Святослав в сознание не приходил, а потому она смачивала чистую тряпицу и вкладывала ему в рот. Княжич кое-как глотал воду, а она повторяла это незатейливое действо раз за разом, пока кувшин не становился пуст. Под вечер Святослав полыхал огнем и трясся от озноба, а она, стоя на коленях у его постели, молилась и новому Богу, и старым. А потом снова новому, прося у него прощения за невольный грех отступничества. Она протирала руки Святослава, ноги и грудь теплой водой, смывая пот, и лихорадка чуть отступала, вновь превратив язык парня в подобие тёрки. Тогда она брала новый кувшин с кипячёной водой и по капле вливала ему в рот. А потом он открыл глаза…

— Ты жива? — прошептал он пересохшими губами, улыбнулся и снова впал в забытье. А она… А она зарыдала, выплеснув в плаче все напряжение последних дней. Робкая надежда, которая едва тлела в ней всё это время, превратилась в жаркое пламя, жаркое до того, что ей даже захотелось есть. Юлдуз и не помнила, когда ела в последний раз.

— Александр! — она поцеловала сына, который, почуяв настроение матери, немедленно забрался к ней на колени. — Твой отец поправится! Я это знаю точно! Владыка морей не может умереть так глупо!

В тот день, когда арабы выстроились на битву, Святослав в первый раз выпил половину чашки теплого бульона. И, словно по мановению руки, весть об этом облетела все войско.

— Нож в печень? — крутили головой умудренные жизнью воины-язычники, прошедшие множество битв. — И он еще жив? Колдун, значит, как его отец! Тогда боги с нами! Не уступим мы верблюжатникам.

А вот христиане, которые точно знали, что молодая княжна молится у постели мужа день и ночь, снисходительно указывали язычникам на это обстоятельство. Святой Георгий и Дева Мария спасли молодого господина, не иначе! У египтян было свое мнение, а у иудеев свое, но все без исключения соглашались, что раз княжич получил кинжалом в печень и умудрился при этом выжить, то теперь его можно в раскаленную печь вместо каравая хлеба засунуть. Не сгорит! Тут от дурной воды и от плохой обуви люди погибают, что уж про нож в боку говорить. С таким не живут.

Эти разговоры продолжались и сейчас, на рассвете, когда две армии стояли друг напротив друга, а княжича Святослава пронесли вдоль войска на специальных носилках, где он, бледный как смерть, расположился полулежа, приветствуя солдат слабым взмахом руки. Но людям хватало и этого. Воины ревели от восторга и колотили в щиты. Ведь сам княжич, сын великого Самослава, будет командовать битвой, а если так, то все будет хорошо. Боги, и старые, и новые вновь подали свой знак. Они благосклонны к своим детям.

Мусульмане выстроились в три корпуса — центр и два крыла. Они делали так всегда. Малочисленная конница встала на правом фланге, вызвав у офицеров словенского войска понимающую усмешку. Она была пересчитана, и ее количество им известно до сотни. Разведка не зря ела свой хлеб. Тут не было и половины. Многоопытный Амр конницу бережет для удара в тыл или во фланг.

— Кто это? — с любопытством воскликнула Юлдуз, когда из строя врага вышло и выехало на конях несколько десятков арабов. — И чего они хотят?

— Это воины-мубаризуны, госпожа, — пояснил Артемий. — Они вызывают на поединок лучших бойцов. Их задача — выбить всех командиров. Так они сделали при Ярмуке, при Кадисии и во множестве других битв.

— Я слышала об этом, — кивнула Юлдуз. — Но ведь у нас запрещены поединки для всех, кто служит в легионе. Это разрешено только для наемников.

— Да, госпожа, это так, — подтвердил Артемий. — Поединок — священный обычай, но великий князь запретил его. Это странно, но очень полезно. Множество жизней опытных командиров будут сохранены. Мубаризуны — великолепные бойцы. Мы потеряли бы лучших, а это не разумно.

— Передай им, что с нашей стороны будет только один боец, — сказала Юлдуз. — Пошли кого-нибудь, кто знает их язык.

— Вы хотите выставить Сигурда? — понимающе усмехнулся Артемий. — Да, это хорошая мысль.

— Юлдуз! — услышала княжна слабый голос. — Подойди!

Она повернула коня и подъехала к носилкам Святослава, которые стояли на возвышении. Оттуда княжич планировал командовать будущей битвой. Она склонила голову. Юлдуз взяла коня своего мужа. Позади седла был приторочен короткий лук, отделанный золотыми накладками и перламутром. На другом боку ее коня висел колчан с тридцатью стрелами, выкрашенными в алый цвет, с острыми трехгранными наконечниками. Эти стрелы были достойны дочери кагана, ведь каждая стоила как двухдневный заработок портового грузчика.

— Чтобы ты не задумала, — сказал княжич, — не делай этого. Я запрещаю!

— Я уже все решила, — твердо ответила Юлдуз и тронула пятками конские бока. — Я искуплю свою вину.

— Стой, дура ненормальная! — услышала она сзади. — Остановите ее!

— Никак невозможно, ваша светлость, — ответил Артемий. — У нее золотая пайцза. И пока она пользуется своей властью так, что мы не вправе оспаривать ее решения.

— Ты ее не знаешь, — прошептал Святослав. — Под ней Буян! Она взяла моего коня! Она сейчас учудит что-нибудь такое, что небу жарко будет. Ты ее просто не знаешь!

— Да она же хочет Сигурда на бой выставить, — удивленно ответил Артемий. — Это весьма разумное решение.

— Какого еще Сигурда? Смотри! — протянул вперед руку Святослав. — Я же тебе говорил!

Щуплый всадник в кольчуге и железной шапке проскакал вдоль строя арабов, подняв руку. Он принял бой. Длинные развевающиеся волосы не оставляли сомнений. Это была госпожа Елена, притча во языцех для всего Египта. И сегодня она делает нечто такое, что было чересчур даже для нее. Воины и с той, и с другой стороны оторопели и заорали возмущенно, а больше всех воин-мусульманин, который вышел сражаться один от всего войска. Он считался лучшим, а тут такое… Мубаризун развернул коня и тронулся назад, в строй арабов. Он не опозорит себя поединком с женщиной.

— Стой! — закричала Юлдуз на языке арамеев, который понимали все на Востоке. — Если не станешь драться, я изобью тебя плетью, как раба! Стой, немытый пастух, и сражайся со мной! Тебе приказывает дочь кагана и жена правителя Египта!

Она подскакала поближе и перетянула араба плетью поперек спины, вызвав гомерический хохот словенского войска. Конь, повинуясь легкому движению ее колена, в мгновение ока оказался в двадцати шагах, обежав униженного воина по дуге.

— Что? — араб побагровел и потащил лук из колчана. — Я тебя высеку, сучка, остригу волосы и отрежу нос! Ты будешь до конца своих дней собирать кизяк в моем кочевье!

Поединки перед сражением шли и на мечах, и на копьях, и с помощью лука тоже. Луки у арабов были скверные, а сами арабы слыли неважными стрелками, уступая в этом деле даже ромеям. А уж про болгар с персами и говорить не приходилось. Стреляли из луков почти в упор, стараясь пробить плотную ткань плаща или поразить врага острым наконечником между кольчужных колец. Ну, или стараясь попасть в лицо… Кольчуга Юлдуз, что приехала с ней в седельной суме, была лучшей из всех, что делал когда-либо Лотар. Кольца в ней мастер изготовил не больше ногтя мизинца самой княжны, и пробить ее стрелой просто невозможно. Именно на это Юлдуз и рассчитывала.

— Что она творит? — простонал Артемий. — Да что же это делается, государь?

— Я тебе говорил, — хмуро ответил Святослав. — Она всегда поступает так, как считает нужным. Если она победит, то арабы потеряют боевой дух. А если ее убьют, то они будут опозорены. Нет чести в такой победе. А мои воины будут мстить за нее и не отступят. Ты же видишь, она приносит себя в жертву.

— Какая женщина! — восхитился Артемий. — Да если ее убьют, наши парни арабов до самой Медины гнать будут.

— На это она и рассчитывает, — горько сказал Святослав, побледнев еще больше. А потом добавил непонятно к чему. — А я вот с ней живу.

А на поле началась тончайшая игра двух бойцов. Солдаты обеих армий прекратили орать и вглядывались в происходящее, молясь своим богам, или богу, или святым… Никто уже не считал это шуткой взбалмошной девчонки, ведь на кону стояла ее собственная жизнь. Араб был опытнейшим воином, но конь молодой княжны был куда резвее, чем кобылка мубаризуна. И била из лука она лучше. И только в одном случае дочь, внучка и правнучка степных ханов проиграет. Как только она подпустит араба на расстояние удара меча, ей тут же придет конец. Это понимал здесь каждый, а в особенности Святослав, который смотрел на бой, вцепившись в дерево носилок окаменевшими пальцами. Мать его сына поставила на кон жизнь, чтобы искупить свой проступок. Но не будет ли то, что она делает ошибкой еще большей, чем раньше? Ответа на свой вопрос он не знал, зато знал точно, что после этого боя воины будут носить его жену на руках. Если, конечно, она останется в живых…

Две армии стояли друг напротив друга всего в сотне шагов. Из них треть — это запретное расстояние, на которое поединщики не приближались к вражескому строю, чтобы не ввести в искушение противника и не получить дротик в спину. Но сегодня это правило то и дело нарушалось. Юлдуз не была обучена искусству благородного поединка, а воин-араб совершенно потерял разум от ярости, гоняясь за девчонкой. У нее тряслись руки, и стрелы одна за другой летели мимо. А вот мубаризун уже дважды попадал в спину Юлдуз, но наконечники бессильно отскакивали от железа ее доспеха. Наконец, княжна, по-кошачьи изогнувшись назад, всадила стрелу в его левую руку, вызвав восторженный рев словенского войска. Мубаризун сломал древко, оскалив в ярости зубы, и следующим выстрелом ранил в круп Буяна, который жалобно заржал и резко сбавил ход. Это было подло. Бить в коня считалось недостойным, но Юлдуз легкой птицей слетела на землю и резко, по-разбойничьи свистнула.

Мубаризун медленно, рисуясь перед воинами, развернул коня и вытащил меч. Он сделает красивый разбег и одним ударом снесет голову наглой девчонки. А потом схватит ее за длинные смоляные волосы и проскачет вдоль войска словен. Он уже даже представил себе, как сделает это. Резвая арабская кобылка, которая получила толчок пятками, взяла разгон с места и понеслась прямо на щуплую фигурку княжны, которая крутила над головой тонкую цепочку с шариком на конце. Легкий кистень — это и было то оружие, что покорилось ей. Меч и сабля слишком тяжелы для ее руки. Казалось, ее вот-вот стопчут конем, но тут на поле выскочили две серые тени.

— Туга! Вуга! Взять!

Первая собака вцепилась в горло лошади, остановив ее бег, а вторая сбила всадника на землю. Так алаунты брали на охоте тарпана и лося, кабана и медведя. Именно за эту безумную храбрость и крепкую хватку их и ценили. Сто пятьдесят фунтов ярости — страшный соперник один на один. Этих собак натаскивали так же, как это делали в древности, ведь боевые аланские псы — настоящая легенда. Они шли в бой вместе с хозяином. Они рвали коней, а в прыжке могли выбить из седла имперского катафрактария. Кобыла с жалобным плачем опустилась на колени, но пес так и не разомкнул свои челюсти, пока она не затихла. Мубаризун в это время копошился на земле, пытаясь вытащить нож, но пока у него ничего не вышло. Левая рука была ранена, а правую с утробным рычанием трепала огромная собака. Оставался единственный шанс, и Юлдуз им воспользовалась. Она в два прыжка подскочила к арабу и спустя удар сердца опустила на его голову небольшой, с мелкое яблоко, шипастый шар. Мерзкий хруст кости раздался в оглушительной тишине, а воин захрипел, засучил ногами, взрыв песок каблуками сапог, и затих.

— Да чтоб я сдох! Глазам своим не верю! — изумленно выдохнул Артемий и заорал во весь голос. — Она победила! Она победила!

Словенское войско бесновалось от восторга, а мусульмане насупились. Победа не была честной, с одной стороны, но с другой — дралась женщина… И ведь под ней ранили коня, а это никуда не годится! Хоть результат и не выглядел бесспорным, но труп мубаризуна лежал на поле, в то время как княжна ушла с него на своих ногах. Это и была божья воля, высказанная в самой доступной для этих людей форме. Умер — значит, проиграл. Остался жив — значит, победил.

— Не по правилам прошло, — позанудствовал Святослав, но лицо его сияло счастьем. Ему плевать на убитого араба. Ему нужна любимая женщина, даже такая сумасшедшая, как Юлдуз. Или, может быть, именно такая? Он уже и сам не мог этого понять.

— Посадите ее в шатер, под стражу! — крикнул он.

— Да я и сама туда иду, — ответила Юлдуз, которая вела за повод Буяна, который хромал и смотрел на людей грустно, с затаенной болью. — У меня же сын голодный. Шум! Ты со мной пойдешь, молодого княжича покормишь. Я не смогу, у меня руки ходуном ходят. Боюсь, ложкой в рот не попаду.

Над полем раздался рев труб, и словенское войско встало огромным прямоугольником, спрятав внутри отряды конницы и пикинеров. Построение, которое величайшие умы, полководцы Македонской династии разработают только через триста лет специально для борьбы с этим невероятно стойким и мобильным противником, будет использовано намного раньше. В нашей истории в 10 веке арабов отбросят до самой Палестины, а «весь Восток будет вытоптан копытами ромейских коней». Так потом напишут хронисты.

Тучи арабских стрел взвились в небо и забарабанили по щитам и шлемам. В ответ полетели плюмбаты и дротики. Отстрелялись и лучники, сделав всего пару залпов. Натиск мусульман был стремителен, как морская волна. Худые, в длинных, до колен, рубахах и простых сандалиях на ногах, с фанатично горящими глазами, арабы шли на словен, ромеев и египтян, выставивших вперед острые железные жала. Огромный квадрат пехоты ощетинился копьями и принял первый, самый страшный удар вражеского войска.

Сухой стук древка о древко, хруст ломающего дерева, стоны раненых, вопли тех, кто лишился руки или глаза. Все это слилось в страшный гул, из которого едва можно было вычленить отдельные звуки и команды. Сотники свистом серебряных дудок меняли уставших бойцов в первом ряду, не давай сбавить темп боя. И вот уже кое-где в ход пошли мечи и длинные саксы, а строй легионеров превратился в стену прямоугольных щитов, над которыми блестели глаза. Древний, как мир, обычай, выработанный десятками поколений воинов. Щит висит на вытянутой вниз руке. Он плотно упирается в левое плечо и голень. Чуть ослабь стойку, позволь щиту болтаться, и все! Первый же удар выбьет передние зубы. Низко опущенный шлем дает врагу поле для атаки шириной в три пальца над краем щита. Пойди еще попади в эту щель. Зато воины, измотанные месяцами тренировок, разили врага, словно какой-то огромный механизм. Парируешь удар одного воина, а бьешь в открытый бок или подмышку врага, стоявшего справа. Не отбить этот подлый удар, и длинный сакс оказался куда как хорош для такой битвы. Ну а в тесной давке и вовсе копье ни к чему. Не поднять его.

Первый натиск схлынул, оставив в пыли десятки тел. Сотни ушли в лагерь, или их понесли туда. Они были ранены и больше не могли сражаться. Остальное войско выстроилось вновь, сомкнув ряды. Арабы встали по племенам и родам. Отец рядом с сыном, а брат с братом. Потому-то они и не показывали страха. Как можно опозорить себя перед людьми, с которыми тебе потом жить?

Гигантский квадрат стоял недвижим, и даже удар арабской конницы в тыл, который обычно действовал неотвратимо, словно молния, не достиг цели. Фронт позади ничем не отличался от того, что был спереди. Воины выстроили фулкон, подняв щиты в два этажа, а к месту прорыва устремились пикинеры, ждавшие своего часа в центре каре.

— Порядок бьет класс, — негромко произнес Святослав. — Так говорил отец. Видят боги, он прав. Он был прав во всем! А я-то думал, что война — это кураж и удаль! Какой же я был дурак!

— Государь! — к нему подскакал Айсын. — Конница готова. На левом фланге арабов изрядно размяли. Дозволь выпустить всадников!

— Подожди! — сказал Святослав, к которому подбежал вестовой и доложил остановку из той части, где ударила арабская конница. — Пусть увязнут покрепче.

Неожиданного удара не получилось. Обходной маневр, атака с тыла, рвущая тонкую нить строя и вселяющая панику… То, что всегда приносило арабам победу, в этот раз не сработало, разбившись о щетинистого ежа пехотного каре. Туда, где строй словенского войска опасно прогибался, немедленно посылалось подкрепление, а лучники начинали бить через головы собственных солдат. Каре стояло, как каменное. Его попробовали на зуб со всех сторон, атакуя то пехотой, то конницей, то попросту заливая тучей стрел. Да только странные железные шляпы и доспех из проклеенной ткани, кожи и стальной проволоки делал выстрелы почти бесполезными. И напротив, залпы плюмбат и стрел выкашивали бездоспешных арабов, которых было подавляющее большинство. Лишь самые знатные воины пустыни носили кольчугу.

— Пора, государь! — Артемий подскакал к нему с левого фланга, где даже на глаз было видно, что цепь арабов изрядно поредела.

— Иди! — кивнул Святослав Айсыну и тот, ударив кулаком в грудь, повернул коня.

Ряды воинов расступятся, а две сотни тяжелой кавалерии разорвут хлипкую нить отчаянно сражающейся арабской пехоты. А потом в прорыв хлынут болгары и закрутят свою смертельную карусель, безнаказанно поливая окруженных воинов ливнем стрел. Арабы попадут в капкан между пехотным каре и конницей, и это сломит их боевой дух, словно сухую ветку.

Таков был план, и этот план сработал. Сначала один отряд, потом другой ручейками потекли в сторону лагеря, седлая своих верблюдов и уходя в пустыню. Их никто не преследовал. Это стало бы полнейшим безумием.

А вот Амр ибн аль-Ас, которому было далеко за семьдесят, прямо на глазах из крепкого пожилого воина превратился в дряхлого старика. Поражение согнуло его плечи и потушило взгляд, еще недавно пылавший огнем. Вестник халифа, который стоял рядом с ним, приказывал ему прибыть в Медину. Амр долго отказывался, понимая, что лишь победа может искупить его дерзость. А вот победы как раз и не было. Он напрасно погубил тысячи, и ему придется за это ответить. И даже того проклятого предателя, который якобы зарезал мальчишку Святослава, нигде не смогли найти. Амр хотел напоследок содрать с него кожу, но не успел. Этот сын скорпиона и гиены исчез, словно сквозь землю провалился

Два месяца спустя. Май 640 года. Медина.

— Аллах пусть благословит моего брата Само! — пробурчал Надир, когда увидел впереди зеленую долину, которую когда-то называли оазисом Ясриб. — Эти новые паруса просто чудо какое-то. Когда хочешь, тогда и плывешь, не то, что раньше! Глупый мальчишка Святослав считает себя владыкой морей! Смешно! Вот бы и придумал такой парус, вместо того чтобы хвастать попусту.

Семейное счастье с Алией и сыном длилось недолго и он, пожив в Татте всего несколько дней, внезапно вспомнил, что сам халиф повелел ему прибыть в Медину вместе с законной долей добычи, полагающейся казне. Надир и сам себе ни за что бы не признался, что попросту хочет сбежать из дома. Пусть Алия без него привыкает, что у ее мужа появилась вторая жена, и эта самая жена к тому же дочь индийского князя. Да что за баба! И вроде глаз не поднимает, и голос тихий и почтительный, а вывернет тебя наизнанку так, что лучше снова выйти на бой с взбесившимся слоном. И как у нее это получалось? Разгадать эту загадку Надир не мог никак. Кстати, бивни того слона Надир везет в подарок самому халифу. И стоят они немало, и послужат неплохим напоминанием о воинской доблести эмира Сокотры и Синда.

Завоеванные земли Надир оставил на тестя, а сам, собрав закят и подарки для мекканской знати, незамедлительно тронулся в путь. Тесть и Алия сверлили его подозрительными взглядами, но возражать никто не посмел. Причина была более чем уважительна, приказ самого халифа! Да и время спокойное наступило. Чач уполз на север, зализывать раны. Ему надо укреплять свою власть, ведь выскочек терпят только тогда, когда они одерживают победы. А когда они теряют войско в бесславной битве, то очень часто просыпаются с ножом в сердце или получают яд в кубке, поднесенном любимой наложницей. Тут, в Индии, с этим было быстро.

Они шли по морю месяц, а потом еще неделю с караваном до оазиса Медины. И так уже получилось, что Надир попал с самую гущу событий. Да и халиф Умар нашелся довольно быстро. Он нес на плече бурдюк с водой, при виде чего Надир от изумления чуть не свалился с верблюда.

— Великий халиф! — сказал он, склоняясь почтительно. — Приличествует ли это повелителю мусульман? Разве у тебя нет слуг?

— Ты не понимаешь, Надир, — ответил Умар, ставя бурдюк на землю. — Когда пришли ко мне толпы слушающихся и повинующихся, в душу мою вошла гордость и мне захотелось сломить ее. Ну, теперь понял?

— Ага! — кивнул Надир, который ничего не понял, но решил не признаваться в этом. И он промямлил. — А я вот Южный Синд покорил… Закят привез… Слона убил, а тебе бивни привез в подарок… Племя джатов ислам приняло…

Надир ужасно смутился. Так было всегда, когда его глаза встречались с прямым взглядом Умара ибн аль-Хаттаба, который словно проникал в его душу. Надир смущался, будто он мальчишка какой. Перед этим человеком он всегда робел, чувствуя себя рядом с ним мелким и незначительным. У халифа Умара всё было просто, и на любой вопрос находилось понятное объяснение. Он сверял свое мнение с верой в Бога, а потому выдавал единственно правильное решение. Надир так не умел.

— Синд покорил? Это хорошо, — милостиво кивнул халиф и снова взвалил бурдюк на плечо. — Ты заходи ко мне в дом. У нас там суд идет. Решаем, что делать с тем, кто ослушался приказа и потерял тысячи воинов. Такая ругань стоит, что я решил оставить их ненадолго. Иначе впаду в грех гнева и выбью им всем зубы. А вот это точно не приличествует главе правоверных.

Несмотря на возраст, а халифу Умару было без малого шестьдесят, он оставался по-прежнему могучим и крепким. В любой толпе возвышалась его голова, и был слышен зычный густой голос. Именно его кулаки защищали Пророка, когда язычники смеялись над ним и грозили расправой. Немало людей увидели истинный свет благодаря силе Умара аль-Хаттаба и его непреклонному характеру. Так что насчет выбитых зубов халиф не шутил. Он поступал так не раз, вразумляя упорствующих в своих заблуждениях. Но вот сегодня вместо этого пошел таскать воду, чтобы смирить собственную гордыню.

— Воистину, святой человек! — бурчал под нос Надир, следуя за ним. — Не понять мне его никогда. Хорошо хоть, я в дорожной одежде. А то, не приведи Аллах…

Его появление вызвало немалое удивление, и даже крики стихли. Глаза вождей мусульманской уммы уставились на него, и они были не слишком доброжелательны. Амбициозный и удачливый выскочка спутал множество раскладов в здешних играх. Да и кто любит выскочек? Никто, нигде и никогда!

— А вот и он, — желчно проскрипел один из старейшин курайшитов. — Эмир Сокотры! Повелитель моря! Скажи, что ты еще что-то где-то завоевал!

— Южный Синд завоевал милостью Аллаха, — скромно ответил Надир и присел. Его право находиться здесь не оспаривалось никем, и это стало огромным шагом вперед. — Я разбил царя Синда Чача и взял город Татта. И я привез бивни слона, которого зарубил в бою собственной рукой. А сколько слонов зарубил ты, почтенный Гафур?

— Мы здесь собрались не для того, чтобы слушать твою похвальбу, — старейшина скривился, словно съел еще неизвестный здесь лимон. — У нас есть дела поважнее. И это касается твоих неверных родственников, Надир.

— Кто-то ослушался приказа халифа, полез в Египет и крепко получил по носу? — невозмутимо спросил Надир и пожал плечами. — Я же предупреждал, что этого делать не нужно. Мой племянник Святослав — воин, а не изнеженный ромей в шелковых одеждах до пят. Мое мнение таково, почтенные: тот, кто презрел волю повелителя правоверных, впал в грех безумной гордыни. Аллах да покарает его за это. А кстати, кого вы тут судите?

— Меня, — хмуро ответил Амр, который сидел в дальнем углу.

Неудача сломила его. После того поражения войско рассыпалось на отдельные отряды и больше не представляло из себя серьезной силы. Часть просто ушла в Аравию. Бедуины вернулись в свои кочевья на Синае. А две тысячи лучших бойцов, среди которых было немало мухаджиров и ансаров, так и остались лежать в песках Египта.

— Тебя? — Надир в изумлении почесал затылок. — Это многое меняет.

— Твой племянник велел достойно похоронить павших, — глухо сказал Амр. — Все мученики, умершие за веру, были преданы земле до заката, как повелел Пророк, да благословит его Аллах и приветствует. Они уже в раю. А всех раненых и пленных он отпустил без выкупа. И еще еды им дал в дорогу. Славный парень оказался. Вот уж не думал.

— Ты потерял лучших людей, Амр. Ты выставил на поединок бойца, которого победила баба! Ты опозорил нас всех! Этому нет прощения!

Это подал голос Усман ибн Аффан, богатейший купец из бану Омейя, в прошлом ростовщик, а теперь один из самых влиятельных людей мусульманской умы и обладатель «двух светочей». Две из его жен были дочерями Пророка.

Ах, вон оно чего! — догадался Надир, закрыв рот на замок. Подумаешь, проиграл человек битву, эка невидаль. Да тут у них передел власти начался. Усман — один из тех людей, с которым брат Само велел ему дружить. Он сказал, что его ждет великое будущее. Но какое именно, не сказал. Хотя тут и не надо семи пядей во лбу быть! Вес Усмана таков, что он может следующим халифом стать. Он и Али, двоюродный брат Пророка и его зять, вот два претендента на этот пост. Нет никого сильнее этих двоих. Амра теперь задвинут в дальний угол, где он и сгинет в безвестности. Как великий Халид ибн аль-Валид, про которого уже стали забывать… А ведь Муавия[12], наместник Палестины, близкий родственник Усмана, и он не остановил Амра… В общем, позволили старику сломать себе шею, а теперь лишат его власти и уважения. А ведь он один из ближайших сподвижников Пророка, да благословит его Аллах и приветствует. Буду сидеть с умным видом и молчать! — решил Надир. — Это не моя драка.

Вскоре вернулся в свой дом и Умар. Видимо, гордыня была усмирена и заняла подобающее ей место. Он сел на возвышение и замолчал, поглаживая длинную бороду, выкрашенную в рыжий цвет. Ругань уже стихла, и уважаемые люди, утомленные разногласиями, выжидательно посмотрели на него.

— Что посоветуете, почтенные? — спросил Умар, который смотрел на вождей уммы спокойным взглядом. — Стоит ли позволить безумию гордыни, которое обуяло Амра ибн аль-Аса, нашего брата, и дальше губить воинов в войне с людьми книги? С людьми, которые предали земле мучеников по тому обычаю, что предписан Кораном! С людьми, которые оказали помощь нашим раненым братьям и дали им еды, чтобы они смогли дойти до земель ислама? Или, может быть, нам стоит обратить взор на огнепоклонников Персии, которые еще отравляют воздух своей мерзостью? А может быть, мы пробьем путь на восток, через Парс, Керман и пустыни Макрана в Синд, где наш брат Надир несет свет истинной веры язычникам?

Халиф повернулся к эмиру Сокотры и спросил:

— Что ты сделал во имя Аллаха в тех землях, Надир?

— Волей Всевышнего я покорил земли на три дня пути от самого моря, — ответил Надир. Отмолчаться у него не получится.

Вот оно! Вот то, что было нужно его брату Само! Увести армию халифа на восток, прочь от Египта! Да и ему самому тоже без этого настанет конец. Крошечное княжество, окруженное врагами со всех сторон, падет без помощи метрополии. Надир продолжил.

— Там богатейшие земли, заселенные трудолюбивым народом. Там в изобилии вызревает пшеница и рис. В тех местах растят перец и душистые травы. Там водятся слоны, которые дают свою кость. Там растет хлопок. Мое подношение умме вот здесь, в этих хурджунах. Смотрите! Сколько мечетей можно построить на это золото? Сколько вдов и сирот можно накормить? Да в Индии зерна больше, чем в Египте. Мои корабли привезут его прямо в Джидду и Янбу, чтобы священные города Мекка и Медина не знали голода вовек. Помогите мне, братья! Во имя Аллаха отриньте свою гордыню и прекратите ссоры! Поверните своих коней и верблюдов на восток, иначе нам не выстоять одним. Поклоняющиеся многоруким демонам раздавят нас, потому что нас мало, а их много. Волей Аллаха истинный свет приняло племя джатов, и они воевали за наше дело. Но все равно это как капля в безводной пустыне. А что касается отважнейшего Амра ибн аль-Аса, то если в ваших сердцах есть злоба и ненависть к нему, то пусть Аллах накажет вас за это. Вспомните, сколько он свершил за эти годы. Я прошу вас отпустить его со мной, в Синд. Мне понадобятся советы такого мудреца. Мне понадобятся мечи его рода. Окажи мне честь, Амр ибн аль-Ас, иди со мной. И я обещаю тебе столько побед во имя ислама, что все забудут одно случайное поражение. Твое имя прославится в веках, я обещаю!

Собрание замолчало, а на лицах старейшин стала видна напряженная работа мысли. Они-то собирались сослать старика в пыльный городок где-нибудь в Сирии, чтобы он доживал свой век там, позабытый всеми. Но тут выскочка Надир предлагает загнать Амра еще дальше, и забрать с собой всю его беспокойную родню. В этом предложении нет двойного дна, одно благо для всех! Пусть Амр несет свет ислама вдали от Аравии. Пусть освободит здешние земли, которых стало так мало. Да, это хороший выход. Именно эти мысли прочел Надир на лицах вождей. Халиф покашлял, и все взгляды обратились к нему. Обычно он давал всем высказаться, но сегодня делать этого не стал.

— Нет оправдания в заблуждении тому, кто совершил его и посчитал его правильным путем, и нет оправдания в правильном пути тому, кто оставил его и посчитал его заблуждением. Воистину, все дела разъяснены, довод установлен и больше нет оправдания.

Все молчали. Молчал и Амр ибн аль-Ас, который обдумывал поступившее предложение. Не в его характере сидеть дома и ждать смерти, как сделал Халид ибн аль-Валид. Лучше он умрет в бою и станет мучеником, попав в рай.

— Предложение Надира ибн Берислава разумно, почтенные, — продолжил халиф. — Мы не дадим пропасть нашим братьям, пока они одерживают такие славные победы. А что решил ты, Амр? Ты останешься здесь… — тут халиф сделал многозначительную паузу, — или отправишься туда, где подвигами во имя Аллаха смоешь позор поражения?

— Я иду в Синд, — решительно кивнул Амр. — И мой род идет тоже. Я искуплю свою вину и укреплю истинную веру. Иншалла!

— Помолимся, братья, — сказал халиф, подняв руки. — Это нелегкое дело разрешилось к всеобщему согласию. А согласие среди правоверных всегда угодно Аллаху.

Еще месяц спустя. Июнь 640 года. Братислава.

Неужели получилось? Самослав опустил руку вниз, и свиток с донесением упал на пол. Египет устоял, а брат Никша укрепился в Синде. А теперь, судя по донесениям купцов, вся Мекка гудит, подсчитывая барыши от будущей торговли специями. Ничего-то они не поняли! Вся торговля пойдет в обход Аравии, по морю! А караваны, которые соединят Мекку, Дамаск, Басру и Татту, будут безнадежно проигрывать кораблям в скорости и дешевизне пути. А что это значит? Это значит, что война с арабами лишь вопрос времени. Лет десять-пятнадцать, и все. Хрупкий мир, которого удалось достичь, не сможет устоять.

Самослав вспоминал… Ведь в свое время халиф Умар повелел расчистить канал фараонов, чтобы начать поставки зерна в Аравию, но потом, при Омейядах, он был засыпан. Слишком большую конкуренцию чувствовали купцы Мекки. Впрочем, в 1863 году часть старого русла восстановили под названием канал Исмаилия. В реальном мире и в двадцать первом веке этот канал все еще существовал. Никак без него, оказывается.

— Что же, — сказал он Звонимиру, который молча смотрел на него. — Вроде бы пока все идет, как надо. Ту сволочь, что моего сына убить пыталась, нашли?

— Ищем, государь, — Звонимир виновато отвел глаза в сторону. Взять на службу сыновей предателей было его идеей, и вот такой провал.

— Найти и покарать, — веско ответил князь. — Чтобы никому неповадно было. Никаких денег не жалеть. Объявите награду всем купцам. Тысяча солидов за живого, двести за сведения о том, где он прячется.

В дверь негромко постучали, и князь нахмурился. Никто не смел тревожить его без веской причины. Но дверь тихонько открылась, а на пороге стояла надутая, словно мышь на крупу, княжна Видна, которую держала за руку служанка Улрике. Женщина отпустила малышку и присела в почтительном поклоне.

— Скажи ей, чтобы она меня за руку не водила! — обвинительно уставила пальчик девчонка.

Княжне уже шел шестой год, и с каждым днем сходство с матерью лишь усиливалось. Только характером она пошла не в Людмилу. Видна росла редкостной оторвой.

— Ты говорил, что кисть надо через большой палец выкручивать! — сказала она. — Я так и делала. Со всеми получается, а с тетками Улрике и Леутхайд не получается. Хожу теперь мелкими шажками как эта дура Радегунда! И ножик мой отняли! Пусть отдадут!

— Не к лицу пани бегать, — усмехнулся князь. — Учись ходить, как мама или тетя Мария. Радегунда вот хорошо ходит, как настоящая королева. И ты тоже королевой будешь, дочь. А королевы не бегают. Спроси у Умилы, она тебе расскажет.

— Скука так ходить! Они все на гусынь похожи! Пусть Юлдуз обратно вернется! Или пусть Кия на побывку отпустят! Я на охоту хочу! На лошадке хочу скакать! — в сердцах ответила дочь и с грохотом закрыла дверь, за которой раздался ее стихающий голос.

— Пойдем к бабуле, Улрике! Она сказку расскажет про батыра Ари-бугу и лису-оборотня. Я ее сто раз слышала, но делать-то все равно нечего! Тоска зеленая! Вот бы снова сарай поджечь, как с братцем Кием тогда… Вот весело было! Да отпусти ты руку, корова! Больно же!

Совещание вернулось в обычное русло, и князь взял в руки следующее письмо. Это было от брата Ратко. Великий логофет Египта жаловался на данов и норвежцев, что распоясались вконец. Пьют, безобразничают и обижают женщин. Война закончилась, и толку от них не было. Нужна конница, чтобы ловить шайки ливийцев и бедуинов, а даны сидели по городам в качестве гарнизона и дурели от скуки. А когда солдат бездельничает, он начинает морально разлагаться. Древняя, как мир, истина, действительная во все времена. В легион они не пойдут, уж слишком своевольны. А это значит… А это значит, нужно избавиться от них без последствий для себя. А еще лучше с пользой. Впрочем, все это было ожидаемо, и план был давно готов.

— Как там учеба Леутхайд идет, Зван? — спросил князь.

— По плану, государь, — ответил тот. — Не глупа оказалась и до учебы зла. Очень хочет в люди выбиться. Видит, что у нас боярыня Любава приказом командует, и уже в Денежном приказе баба дьяком стала, и тоже хочет. Ее, как ты распорядился, теперь еще и в Земском приказе учат, и в Денежном. Бедная девка спит вполглаза уже. Одна учеба.

— С луком у нее как? — задал князь еще один вопрос.

— На удивление, неплохо, княже, — ответил Зван. — Она сильна, как вол. Штатный легионный лук для нее как игрушка. Стреляет неплохо. Не как болгарин, конечно, но в человека с двадцати шагов попадет.

Князь позвонил в колокольчик, и в его покои вошел секретарь, склонившийся в глубоком поклоне. Самослав полюбовался бликами света на лысой макушке и произнес.

— Напиши великому логофету Стефану, чтобы через два месяца Святослав был в Тергестуме. С ним пусть прибудут самые знатные даны числом в сотню человек. Мы дадим пир в их честь. И вручим медали за храбрость. И подарки! Думаю, они примчатся сюда на всех парусах. А я сделаю им предложение, от которого невозможно отказаться.

Июль 640 года. Александрия.

Жизнь понемногу входила в обычную колею. Десятки тысяч крестьян, угнанных за Нил, вернулись назад, в свои дома. Их даже от податей освободили на этот год, потому как рыскающие в поисках добычи шайки бедуинов потравили поля, и множество домов сожгли в пепел. Небывалый случай в римском Египте, где с незапамятных времен налоги взыскивались со свирепостью, достойной голодной гиены. Активность, которую развернул великий логофет Стефан, смущала людей. Непривычно все это было. Ведь столетиями жизнь в Египте протекала сама по себе, а римские наместники не интересовались ничем, кроме взяток и сбора податей. Они не вмешивались в такие низменные материи. А вот теперь на Ниле стали ставить огромные колеса, которые вращала сила течения. А там, где ее не хватало, построили из камня клиновидные протоки, ускоряющие ход воды. Так гораздо проще стало ее наверх поднимать. Не натаскаешь столько кожаным ведром. Начали расчищать заброшенные каналы и восстанавливать шлюзы, которые запрут живительную влагу, что потом пойдет на полив садов и огородов. Затопили множество небольших котловин и запустили туда рыбу, которая станет немалым подспорьем в голодный год. Засеяли первые поля хлопком, который доставили из Индии. Да много чего нового произошло. А главное, перестали бездумно вывозить зерно. А то, что все-таки вывозили, теперь оплачивалось твердой монетой, а не как раньше. После победы над арабами авторитет власти взлетел до небес. И даже жена префекта Елена, которая в Александрии не пользовалась особенной любовью, теперь плевать хотела на мнение злопыхателей. Потому как любой воин, услышав нелестные отзывы про княжну, теперь поступал примерно так…

— Ведьма она! — пьяненький мужичок в потертом хитоне стучал кружкой по столу. — Ведьма, жена префекта нашего, дай ему Бог здоровья!

— Заткнись, Ефимий, ради всего святого! — молили его собутыльники, которые были не так пьяны. Они еще сохранили толику разума и имели желание уберечь свои конечности от переломов.

— А чего мне бояться! Я истинную правду говорю! — разошелся Ефимий. — Не может обычная баба…

Это были его последние слова, так как крепкая рука воина, сидевшего через два стола, швырнула его на пол. Мужичок медленно трезвел, но было уже поздно. На него посыпался град ударов, да такой силы, что брызги крови и осколки зубов полетели во все стороны. Бедолага лишь визжал от боли и ужаса. Он молил о пощаде, но избиение продолжалось, и никто даже не попытался прийти к нему на помощь. Потому как еще трое воинов стояли тут же и подбадривали товарища, который методично превращал бедолагу в кусок мяса.

— Ты смотри, как он его отделал! — прокомментировал зрелище Вацлав, профессиональным взглядом оценив качественную работу. — Любо-дорого! Хоть в палачи этого парня бери. Часто тут такое?

— Случается, — пожал плечами Коста, который эту харчевню посещал регулярно. Тут неплохо кормили и подавали хорошее вино. — Этот дурень, видно, за стеной живет и редко в городе бывает. Здесь уже все знают, что госпожу Елену можно хулить только у себя дома и не вслух. Иначе любой воин тебе зубы в глотку забьет. Как этот вот.

— Ну и леший с этим придурком, — Вацлав равнодушно отвернулся и продолжил прерванный разговор. — Так откуда информация?

— От сына Берсеня, — пояснил Коста, — который в живых остался. Он в зарослях акации ливийца подранил и дождался, пока его друзья уйдут подальше. Ну а там полевой допрос устроил, как отец учил.

— Понятно, — кивнул Вацлав. — Кто их нанял?

— Этого ливиец не знал, — пояснил Коста. — Да и откуда? Простой ведь пастух. Но зацепка есть. Он из племени Аджер. Надо их старейшин за вымя брать. Они не могут не знать, куда их родня пошла.

— Непросто будет, — задумался Вацлав. — Где их там ловить? Кочевники же.

— Других кочевников нужно нанять, — развел руками Коста. — По-другому никак. Надо туда с караваном купцов ехать и договариваться.

— Договаривайся, — кивнул Вацлав. — По семье Хонзы новости есть? Или он Никита? Я уже запутался с ним.

— В Карфагене похожая семья поселилась, — ответил Коста. — Баба и две девки подходящего возраста. Но его самого там нет.

— Значит, все-таки экзарх Африки Григорий… — протянул Вацлав. — Дерьмово. Тронешь его, получишь войну с императором. Это же родственник его. А ведь мы сами ромеям передышку дали. Арабы сейчас с персами воюют вовсю. Ромеев только покусывают слегка.

— Может, это Григорий, а может, и не Григорий, — возразил Коста. — Пока не найдем предателя, не узнаем. Может, это и не его семья вовсе.

— Надо поймать эту сволочь до зимы, — задумчиво посмотрел на Косту Вацлав. — Потому как зимой ты уже в Константинополе должен оказаться. Там, брат, такие дела начнутся, что небу жарко будет.

Следующее утро Коста встретил в отделении княжеского Сберегательного банка, открывшегося в Александрии. Почему он был сберегательным, никто так и не понял, потому как ничего он не сберегал, а напротив, брал деньги за любой чих. Ростовщики выли волком и в отчаянии только что не бросались на людей. По Уложению государеву все займы с лихвой объявлялись недействительными, а само лихоимство каралось каторжными работами и конфискацией имущества. Злились ростовщики, но ничего сделать не могли. Они усматривали во всем этом недобросовестную конкуренцию и, положа руку на сердце, это она самая и была. Княжеские финансисты давили противника, как каток, забирая себе лучшие куски. Они давали низкие ставки, но и обеспечение требовали двойное, либо двойное же поручительство. А вот поручительство было делом не бесплатным, и это кое-как примирило с действительностью бывших финансовых воротил из Александрии. На ячменную лепешку им оставалось.

— Какой монетой возьмете, господин? — банковский клерк из беглых имперских евнухов скроил умильную рожу, которая должна была выражать восторг от посещения такого важного клиента. Косту здесь знали, и служебный вексель обналичат без положенных процентов.

— Имперским золотом и серебром, — ответил Коста. — И нуммиев еще дайте на четверть солида.

— Сию минуту, господин!

Весь разговор шел из-за решетки, закрывавшей полутемную утробу кабинета. Тут с безопасностью было строго. Банк охраняла хорутанская гвардия, а не какая-нибудь городская стража. Коста пересчитал полученные деньги, приложил к расходной книге измазанный в краске палец и вышел на улицу. Он терпеть не мог банк, его тяжелый, спертый воздух и его служащих, забиравших каждый раз свою толику из тех средств, что приходили ему из Братиславы от продажи кофе. Денег от этой торговли пока было немного, но Коста не унывал. Он постепенно приучал знакомых к этому напитку, рассчитывая когда-нибудь развернуться широко. Государь не запрещал своим слугам зарабатывать, если это не мешало делу. Мудр князь. Он понимает, что людскую натуру не исправить. А раз так, то пусть люди не прячутся, словно воры. Коста с каждым караваном из Индии на две сотни солидов товара привозит, и на том три конца делает. Так его кубышка в Солеграде пухнет понемногу, обеспечивая его дополнительную верность короне. Дураком надо быть, чтобы предать государя и такие деньги бросить. Крепче якоря то золото чиновников держат. Ибо сказано в Писании: где сокровище ваше, там будет и сердце ваше. Ведь вроде бы твои те деньги, а попробуй забрать все и сразу. Сходишь для начала в Тайный приказ и там пояснишь, куда это ты их потратить собрался. Впрочем, если причина уважительная окажется, то препятствий чинить не будут.

На следующей неделе Коста поедет в Аммоний, имперский городок прямо на границе с пустыней. Провинция Ливия Нижняя осталась за Константинополем, и в тех местах было спокойно. Но если выяснится, что покушение подстроено кем-то из чиновников императора, то это тут же станет большой проблемой. Торговля с ромеями, что только-только начала налаживаться снова рухнет безвозвратно. А это никому не нужно. И какая же сволочь подослала предателя к княжичу? Это мог быть кто угодно. Ведь стольким сильным мира сего нужна была эта смерть!

— Здравствуйте, почтенный Константин! — бывший ростовщик Роман поклонился. Они уже виделись, и он знал, с кем говорит, хотя Коста не стремился к широкой известности. Хотя… Разве можно долго утаивать такое? Люди, имеющие большие деньги, редко бывают набитыми дураками.

— Здравствуйте, почтенный Роман, — вернул любезность Коста. — С караваном собрались куда-то?

— Ну что вы! — рассмеялся откупщик. — Я слишком толст и ленив для этого. Я не хожу с караванами, я теперь вкладываю деньги в чужую торговлю.

И он проникновенно добавил, глядя прямо в глаза Косте:

— Я не нарушаю законов нашего повелителя, благослови его святой Марк! Вам ли этого не знать, почтенный Константин! Ведь от вас не укроется ничего! Кстати, не хотите ли поучаствовать в торговле? Обещаю два солида на каждый ваш собственный, что вложите в дело. Я лично гарантирую, что вы получите эту сумму! Даже если караван сгинет в песках!

— Вы что, меня купить хотите? — презрительно усмехнулся Коста, не оценив дешевый заход. — Не нужно, почтенный, денег у меня достаточно.

— Что вы! Что вы! — замахал руками Роман, который не смутился ни капли. Он особенно не рассчитывал на успех, но ведь попробовать-то стоило. — Как вы могли подумать такое, господин? Я не хотел дать вам денег! Напротив, я хочу получить деньги с вас!

— Как это? — растерялся Коста.

— А разве не вы ищете предателя? — удивился ростовщик. — Ведь об этом объявили недавно, я сам слышал. Тысяча солидов за живого, двести за сведения о нем. И мне кажется, я знаю, где он может быть.

— И где же? — сжал зубы Коста. Принимать услугу от этого человека он не хотел. Уж больно скользок бывший ростовщик.

— В Африке[13], — ответил Роман. — Но я скажу, где он, только когда получу свои две сотни маленьких, кругленьких золотых. Неукоснительно исполняя законы нашего благословенного господом повелителя, я уже начал забывать, как они выглядят.

— Ты получишь свои двести маленьких кругленьких золотых, уважаемый, — в тон ему ответил Коста, — но только тогда, когда твои сведения окажутся правдой. И ни днем раньше. Говори, я тебя внимательно слушаю!

— Это далеко. Я пошлю с вами человека, он покажет, — умильно улыбнулся Роман. — Видите ли, я не глупец. Я догадывался, что за этого парня объявят награду, и давно ищу его. Мой караван выходит завтра на рассвете. Не опаздывайте, господин.

В то же самое время. Константинополь.

Император дряхлел. Недавно ему исполнилось шестьдесят пять, а жизнь воина еще никому не прибавила здоровья. Болели старые раны, ныли суставы, застуженные в ледяных горах, болела голова, разрываемая изнутри красным туманом. Кровопускания помогали ненадолго, а потом головные боли возвращались снова. Слишком уж мало поступало хороших новостей. Хотя сегодня поступили именно такие.

— Ваш царственность, — торжественно докладывал патрикий Александр. — Хазары два месяца назад прошли Железные ворота и сейчас грабят Атропатену и Табаристан. Болгары не стали нападать, как и обещали.

— Если все пойдет так, как ты сказал, мы получим передышку, а хазары неизбежно сцепятся с арабами, — задумчиво произнес император.

Точнее, один из трех императоров. Его старший сын Константин сидел здесь же, напугав патрикия бледностью своего лица. Каждое утро из его спальни уносили золотой таз для умывания, в котором плавали сгустки крови. Молодой еще муж, которому и тридцати лет не исполнилось, медленно умирал, и его смерти ждали многие. Константина уже списали со счетов, начав делить власть за его спиной, и за спиной его отца, которому тоже оставалось недолго. Он знал это и ненавидел всех вокруг, читая в их глазах свой приговор.

Старший сын Мартины Ираклий тоже носил титул Августа. Совершенно безумная ситуация, удивляющая своей бессмысленностью. В Империи не раз правило несколько человек одновременно, но все они жили в разных концах мира, защищая часть страны от нашествия варваров. Так было после смерти Константина I, так было при Диоклетиане. Сейчас же все никчемные отпрыски великого воина жили в столице, предаваясь удовольствиям, а не служа своей стране. Многие решения за императоров принимала Мартина, которая с каждым днем забирала все больше и больше власти. Она ненавидела пасынка Константина, а он ненавидел ее. А еще у Константина был десятилетний сын и он, в отличие от харкающего кровью отца, рос здоровым и крепким мальчишкой. Еще один Ираклий, которого почему-то называли Константом[14]. Это безумный клубок должен быть распутан, и Мартина ломала над этим голову день и ночь, выстраивая все свои шаги наперед. Ведь те самые сны, после которых она просыпалась с криками ужаса, так никуда и не делись. Напротив, они становились все ярче и отчетливее, как будто подавали знак, что совсем скоро им предстоит сбыться наяву.

— Мы будем молиться, чтобы получилось так, как задумано, государь, — склонился Александр. Он понемногу возвращал свое влияние. Хотя оно пока несравнимо с тем, что было раньше. Император пустил его на глаза впервые за очень долгое время.

— Что с Египтом? — поморщившись, спросил Ираклий. Еще одна язва, которая болела день и ночь. Потеря житницы подкосила страну. Столичный плебс голодал, проклиная беспомощную власть.

— Архонт Святослав разбил арабов, ваша царственность, — быстро ответил новый протоасикрит, который стоял тут же.

Назарий, так его звали. И десять лет назад он целовал туфли патрикия Александра. В тот самый день, когда впервые пришел к нему на службу. А вот теперь он стоял, надменно глядя на своего бывшего господина, упавшего в самый низ чиновничьей лестницы. Видит бог, Александр даже во сне представлял, как ему отрезают нос и ссылают на Кикладские острова. Мечты! Мечты!

— Он разбил арабов и выгнал все шайки бедуинов, что там еще оставались, — ответил Назарий. — И вот еще что, государь! Их меры по предотвращению чумы оказались выше всяких похвал. Нам не зазорно перенять их. Они топили корабли прямо на рейде Александрии, но не пропустили заразу вглубь страны.

— Что там с архонтом Святославом? — перебил его Ираклий. — Он оправился после ранения?

— Вполне, ваша царственность, — ответил Назарий. — Он не так могуч, как раньше, и довольно бледен. Но это объяснимо: молодой архонт потерял много крови. Думается мне, его слабость ненадолго, ведь он молод и силен.

— Мы знаем, кто хотел его убить?

— Конечно, ваша царственность, — кивнул протоасикрит. — Этот человек служил нам.

— Разве я велел убивать архонта? — вскинулся император. — Кто посмел отдать такой приказ?

— Я не отдавал такого приказа, государь, — покачал головой евнух. — Для меня это тоже стало неожиданностью. К сожалению, мы не можем спросить у него самого. Этот человек бесследно пропал.

— Так найдите его, — проскрипел Ираклий. — Найдите и отошлите в Братиславу. Не хватало еще, чтобы в этом злодеянии обвинили нас. Господь милосердный свидетель! Вся наша торговля еще держится благодаря тому, что у нас мир на северной границе. Мы двадцать лет воевали с Персией за торговый путь из Индии и Китая, а теперь арабы подминают его под себя. И за что мы, спрашивается, воевали? За что?

Все молчали, не смея перебить императора. Действительно, ссориться с архонтом Само Империи было не с руки. Ведь тогда ремесло и торговля, лишенные сбыта, умрут окончательно. Жалкий огрызок, оставшийся от великой державы, просто зачахнет, вытянув все соки из немногочисленных провинций, что еще не забрали враги.

— Найдите его! — повторил Ираклий.

— Слушаюсь, государь, — склонился вельможа.

Императрица Мартина выразительно посмотрела на патрикия Александра, и тот едва заметно качнул головой. Он уже понимал свою госпожу без слов.

Август 640 года. Тергестум (в настоящее время Триест). Префектура Истрия. Великое княжество Словенское.

Город, еще десяток лет назад бывший захолустной дырой, стало не узнать. Совсем недавно он едва выживал на границе с варварским миром, а теперь руины стен, щербатыми зубьями смешившие врагов, подняли ввысь свежей кладкой. Квадратные башни смотрели по сторонам неприветливо и хмуро, как и ворота, что обили по толстому дубу створок длинными железными полосами. Серьезная это была теперь крепость, весьма серьезная. Торговые ворота Словении, как-никак.

Тергестум сильно отличался от других городов. Словен тут пока еще очень мало, но число их понемногу растет. Девять из десяти жителей были римлянами, а остальные — иудеями, сбежавшими сюда от ужасов войны, притеснений и поборов со всего Средиземноморья. Впрочем, сейчас поток переселенцев иссяк. Кто хотел приехать, уже приехал, а остальные договорились с мусульманами, готами и герцогами франков. На эдикты императора Ираклия, который с тупым упрямством приказывал крестить их насильно, всем было наплевать. Деньги есть деньги, а иудеи, не платившие церковную десятину, стали настоящим спасением для вечно нуждающейся варварской знати. Впрочем, жить в Словении оказалось безопасно, но не так уж и выгодно. Местный государь сам давал деньги в рост и в этом деле конкурентов не терпел. Да и крупная торговля тоже была под ним, оставляя другим лишь крохи с богатого стола. Впрочем, и этих крох хватало на жизнь, и из Тергестума корабли шли в Марсель, Карфаген, Барселону и Константинополь. Сделать центр торговли из Александрии было бы проще, дешевле и удобней, но великий князь этого не позволял, благоразумно полагая, что не стоит давать слишком много столь далекой земле. И из-за меньшего сыновья восставали. Так всегда и бывает, когда провинция становится самодостаточной и начинает считать, что кормит метрополию.

Сегодня в порту было еще более людно, чем обычно. Пять драккаров, полных горластых данов и норвежцев, пришли из Александрии и встали у каменного пирса. В тот день портовые кабаки вздрогнули от пьяного разгула, а шлюхи, засыпанные серебром, сделали недельную выручку. Две недели в море! Тут и епископ соблазнится, не то, что простой воин. Правда, нечто подобное даны проделали на Крите, Керкире, в Салоне и в парочке портов поменьше. Но разве можно эти города сравнить в Тергестумом и его знаменитыми кабаками? Особенно с этим, самым лучшим из всех, который, по слухам, принадлежал великому князю Самославу, не чуравшегося и такого промысла. Кабак был хорош! Тут и сотня человек погулять могла без стеснения, и именно этим они и занимались в ожидании князя, обещавшего щедрые награды за верную службу. Князь прибыл через две недели, застав воинов в том грустном состоянии, когда денег уже не осталось, а выпить все еще хочется. Он прибыл вовремя, а с ним прибыл целый обоз, груженный завлекательно булькающими на кочках бочонками. Самослав прекрасно понимал, что сотня данов и запасы спиртного — вещи несовместимые, и подготовился на славу. Да и дело у него ожидалось здесь архиважное, а провернуть такое на трезвую голову совершенно невозможно…

Впрочем, до дела еще было далеко, потому что сначала великий князь пожелал увидеть своего сына и единственного внука, которому вот-вот стукнет два года.

— Отец! Мама!

— Святослав! — князь раскинул руки и обнял того, кого отправлял за море мальчишкой.

Совсем не мальчишку он видел сейчас перед собой, а сильного молодого мужчину, все еще бледного после ранения, в котором тот потерял много крови. Позади стояла Юлдуз, которая держала на руках Александра. Малыш с любопытством смотрел на толпу родственников, переводя узкие карие глазки с одного на другого. Берислав, Кий и Видна жадно разглядывали брата и племянника, ожидая своей очереди обниматься. Чуть наособицу стоял Владимир. Его мать не поехала, оставшись в Братиславе с маленькой дочерью Властой. Крохе еще и года не исполнилось, потому-то и решили не мучить ее долгой дорогой. Не приехала и королева баварская Умила, которой совсем скоро предстояло рожать. Стоять просто так было скучно, и Видна, поднявшись на цыпочки, что-то жарко шептала на ухо Кию, шкодливо стреляя глазками по сторонам. А на лице того расплывалась довольная, понимающая улыбка. Он любил сестру, по достоинству ценя ее бесшабашный, отчаянный характер. Они были невероятно похожи, обещая вырасти, унаследовав всю красоту своей матери.

— Иди ко мне, воин! — Самослав взял на руки Александра и протянул ему небольшой кинжал в богатых ножнах. — Носи с честью!

Людмила, всхлипывая, обнимала сына, потом обнимала невестку, а потом прижала к себе внука. Ей и не верилось, что все это происходит наяву. Ведь еще недавно ее мальчик бегал за деревянным теремом, где гонял палкой гусей и поросят. А теперь он наместник огромной провинции и воин-победитель. И когда все это успело произойти…

— Зачем ты вызвал сюда нурманских хёвдингов, отец? — спросил Святослав, когда двери закрылись, а гомонящая толпа родственников осталась в десятке шагов, не мешая общаться двум правителям. — Житья от них не стало. Они недавно так отличились, что я чуть было не отдал приказ, чтобы их всех перерезали во сне. Спасибо, дядя вмешался. Если ты хочешь увести их из Египта, то сейчас самое время.

— Так и будет, сын, — кивнул Самослав. — Но перебить верных союзников, даже потерявших берега — плохой выход. Нужно сделать так, чтобы они остались твоими друзьями и продолжали служить твоим интересам.

— Что ты хочешь сделать? — наморщил лоб Святослав. — Я много общаюсь с дядей Ратко, отец, но пока мне тяжело даются ваши мысли. Уж больно они извилисты. Я воин, а не ромейский евнух.

— Ты, прежде всего, правитель, — жестко ответил Самослав. — Ты не можешь позволить себе детские обиды или необдуманные решения. Миллионы людей зависят от тебя. Ты можешь залить реками крови страну, которую тебе доверили. Ты можешь расправиться с буянами и разрушить мою дружбу с людьми севера. Если бы ты перебил их… Я даже не хочу думать о последствиях. Потеря Гамбурга — это самое малое, что может случиться. И тогда мы лишаемся поступлений дешевой рыбы. Мы теряем верфи Праги, потому что нам больше не выйти в Северное море. Мы потеряем деньги, которые нам должны ярлы Дании и Норвегии. Вот цена такого решения. Оно не достойно правителя. Нужно действовать тоньше. Воин не должен бездельничать, сын. Он должен воевать. Иначе он теряет разум и превращается в опасного зверя. Он становится клинком, который режет руки хозяина. Ты оставил их без настоящего дела, а это серьезная ошибка.

— Ты нашел им новую цель? — лицо Святослава озарила улыбка понимания. — Это хорошо, отец. В Египте пока для них дела нет. Как ты это сделаешь?

— Красиво! — довольный Самослав откинулся на спинку кресла. — Я сделаю это красиво, сын. И этим я решу множество проблем и для себя, и для тебя, и для наших потомков.

Пир начался на следующий день в полдень. Даны, которые изрядно поиздержались, пропив взятые с собой деньги, требовательно стучали кубками. Карманы их были пусты, но на руках и шеях висело немало золота. Пропивать и его тоже даны пока не стали, ожидая угощения. И они его дождались.

Под восторженный рев воинов в огромный зал государева кабака внесли десятки тарелок с жареными курами, одуряющее пахнувшими травами из Индии. На огромных блюдах внесли жареное мясо, только что снятое с горячих углей. Небольшие куски, нанизанные на острые железные прутья, местный повар вымачивал в чем-то, а потом обильно сдабривал перцем. Копченая речная рыба, икра, бочонки с сельдью, караваи свежего хлеба, каша… Всего этого было много, и все это одуряющее пахло, щекоча носы непривычных к изыскам данов волнующими запахами специй. Правда, на вкус князя, специй было многовато, но зато на вкус воинов — в самый раз. Это же ведь роскошь неописуемая, о которой они своим внукам рассказывать будут.

Сосредоточенное чавканье дало Самославу время осмотреться. Кроме Сигурда, он не знал тут никого. Кто-то погиб, кто-то уже получил свои три манса доброй пашни, а кто-то все еще служит в столице мира. Сколько же лет прошло с тех пор, как покойный Приск притащил в Новгород этого громилу? Пятнадцать? Нет! Больше! Сигурд не стал возвращаться за обещанным наделом земли. Он могучий воин, а не могучий бонд[15]. Ни к чему ему земля. Он уже давно забыл, что с ней делать нужно.

А пир тем временем набирал обороты. Секретарь, стоявший за спинкой кресла, шептал князю имена воинов и упоминал парочку их подвигов. И князь раз за разом вставал, произнося тост, в который умудрялся впихнуть по пять-шесть человек за раз. Иначе этот пир стал бы последним в его жизни. Воины, слыша свое имя, орали от восторга, залезали на столы, давя тарелки, и по-детски восхищались подарками. Они медленно, но верно приближались к той тому состоянию, когда любое, самое дурацкое предложение будет принято без особенных размышлений. А предложение разумное — тем более, потому что воины были пьяными в дым.

— Я хочу поднять последнюю чашу за величайшего воина, слава о котором дошла пределов земли! — князь Самослав встал и поднял кубок. — За Сигурда Ужас Авар!

— А-а-а! — заорали даны и застучали по столам кулаками и рукоятями ножей. — Сигурд! Сигурд! Сигурд!

Княгиня Людмила, по обыкновению, сидевшая с видом отрешенным, словно у ледяной статуи, едва заметно поморщилась. Такие манеры в Братиславе уже давно изжили себя. То, что она видела сейчас, напоминало ей молодость, когда жизнь била ключом, а те, кто сейчас ходит степенно, красуясь собольей шапкой, сам орал в голос, пил без меры и колотил по столу пудовыми кулаками, бурно выражая свой восторг. С легкой улыбкой смотрел на все и Святослав, который сидел тут же. Он уже и не чаял, как избавиться от этого буйного сброда, и его сердце пело от радости.

Сигурд встал, смущенный, едва не опрокинув скамью, на которой сидел десяток воинов. До чего же здоров, — удивился князь. — Ведь не человек! Слон! И он произнес:

— Мы с братом Стефаном сделали тебе небывалый подарок, Сигурд. Это не золото, не серебро и не камни.

В зале наступила озадаченная тишина. Не золото? Не серебро? А что тогда?

— Мой брат написал книгу о твоих приключениях, — торжественно поднял над головой увесистый том Самослав. — Ваши скальды сочиняют саги, которые кто-то должен заучить наизусть. Теперь ничего учить не надо. Этих книг напечатаны сотни! Про твои подвиги уже читают в Братиславе, в Константинополе, в Александрии, в Карфагене, в Толедо и в Париже. Твое имя не умрет никогда! О Сигурде Ужасе Авар будут помнить столько, сколько на свете живут люди!

— Вот это да! — завистливо выдохнул зал, а Сигурд мялся смущенно и не знал, куда подевать руки. Награда и, впрямь, оказалась небывалой.

— Стефан про меня сагу написал? — растерянно оглядывался он по сторонам. — А что же он не сказал мне ничего? Вот я отблагодарю его, когда вернемся! Такую пирушку закатим, что небу жарко будет. Всю Александрию на уши поставим!

А вот это уже было лишним, и Самослав поморщился. Возвращение данов не входило в его планы. Более того, остальные наемники уже грузились на корабли и готовились отправиться в путь. Никакой Александрии!

— А сейчас прекрасная дева Леутхайд споет песню о тебе, Сигурд! — сделал князь беспроигрышный ход, и по его знаку в зал ввалился целый оркестр индусов, затянувший какую-то протяжную мелодию.

Леутхайд — девушка, конечно, симпатичная, но назвать ее прекрасной было со стороны князя довольно смелым поступком. До той же Людмилы ей как до неба. Впрочем, неумеренная доза алкоголя легко решала эту маленькую проблему. Ведь княгиню за женщину уже давно никто не считал. Все знали, что она воплощение Фрейи, а не живой человек, а потому появление Леутхайд в зале вызвало настоящий фурор. У нее тут соперников не нашлось.

Над образом Леутхайд поработали искусные мастера, и теперь девчонку из глухой германской деревни было не узнать. Шелковое платье в пол, перетянутое широким воинским поясом, переливалось яркими бликами. А глубокий вырез, который привнесла в эту жизнь княгиня Мария, грозил вот-вот выпустить наружу налитую арбузную грудь. Непослушные соломенные волосы убрали в затейливую прическу, в которой тускло поблескивали заколки и гребни, украшенные камнями. На шее девушки висело массивное янтарное ожерелье, а на ее руках звенели золотые браслеты. Всего этого было много, все это было крупным и ярким до того, что рябило в глазах. Но именно этот образ попал в цель. Из девчонки сделали воплощенную мечту любого викинга, и она сама это осознавала, горделиво красуясь перед двумя сотнями жадных глаз.

Голос у нее оказался не слишком сильным, но довольно приятным, а песня изобиловала громкими эпитетами вроде «могучий», «непобедимый» и «отважный». Сюжет был предельно прост и незатейлив, и в основном состоял из славословий в адрес Сигурда, которые тот слушал, совершенно потеряв остатки разума. На лице громилы бродила дурацкая мечтательная улыбка, а сам он не отрывал глаз от выреза платья, который то поднимался волнующе, то опускался с каждым новым вздохом Леутхайд. Даже юному Бериславу, который скептически наблюдал за всем этим представлением, слегка склонив набок голову, стало ясно: Сигурд пропал!

— Выпей со мной, отважный Сигурд! Вот напиток, достойный героя! — мягким грудным голосом сказала Леутхайд, и слуга незамедлительно подбежал, держа на подносе два простых серебряных кубка. Он поднес лучину, и над кубками поднялись синеватые языки пламени, появление которых выдавило из данов потрясенный вздох. Они еще никогда не пили жидкий огонь.

Сигурд загасил пламя ладонью и опрокинул кубок, не отрывая глаз от той, кого все это время пожирал взглядом. Напиток оказался непривычно крепким, и он закашлялся. Леутхайд же выпила огненное пойло в три глотка, после чего смяла кубок в корявый комок и запустила им в слугу, который с обиженным воем убежал за дверь. Он сделал это вовремя, потому что в крепкое дерево с глухим стуком один за другим впились три метательных ножа. Зал взорвался восторженными воплями, а топот ног и стук кулаков были таковы, что даже кровля опасно закачалась. Княгиня, которая смотрела на все происходящее с каменным выражением лица, вновь сморщилась в гримасе неудовольствия. Впрочем, никто этого не заметил, и гримаса улетучилась, словно легкое облачко под порывом ветра. Людмила что-то шепнула на ухо мужу, а тот одобрительно кивнул ей. Она проделала большую работу.

— Выходи за меня! — раненым туром заорал вдруг Сигурд, который внезапно осознал, что нашел любовь всей своей жизни. — Выходи прямо сейчас! Я зарублю любого, кто посмеет поднять на тебя глаза!

— Меньше, чем за конунга не пойду! — гордо подбоченилась Леутхайд.

— Сигурда в конунги! — крикнул вдруг Святослав, который разгадал всю эту нехитрую игру и теперь с трудом сдерживал смех.

— Сигурда в конунги! Сигурда в конунги! Сигурда в конунги! — застучали по столам совершенно пьяные ярлы и хёвдинги.

— Теперь идешь за меня? — спросил Сигурд.

— А где твоя земля, конунг? — улыбнулась Леутхайд. — Где твой дом? Куда ты приведешь свою жену? Что ты оставишь своим сыновьям?

— Где мой дом? — растерялся Сигурд. — Да где хочешь! Выбирай!

— Хочу страну ютов в Британии! — задорно крикнула Леутхайд. — Парни, возьмете на копье королевство Кент[16]? Или вам слабо?

— Кому слабо? Нам слабо? — возмутились пьяные даны, которым в данный момент было не слабо вообще всё. Со всего зала неслись хвастливые крики:

— Да лучше нас и воинов на всём свете нет!

— Считай, что мы этот Кент уже взяли! Были мы там! Юты слабаки!

— Деревенщина вшивая! Да мы их пинками разгоним!

— Вот завтра и пойдем туда! Тором клянемся, мы завоюем ту землю!

— Все клянетесь? — выкрикнула Леутхайд.

— Клянемся! — ревели воины.

— А ведь с первого раза получилось, — буркнул себе под нос князь. — И даже план Б не понадобился. Какие они, однако, несложные парни. Не то что ромеи.

Людмила встала и подняла руку. Шум в зале понемногу затих.

— Я, княгиня Людмила, верховная жрица богини Фрейи в своих землях, вопрошаю: Берешь ли ты, Сигурд, в жены деву Леутхайд?

— Беру! — восторженно заорал Сигурд.

— Леутхайд! Идешь ли ты замуж за Сигурда?

— Иду! — твердо ответила девушка, которая пока еще слабо верила в происходящее.

— Волей богов объявляю вас мужем и женой! — торжественно сказала Людмила. — Свадебный пир завтра в полдень. Обещаю, ее приданое будет достойно королевы!

После этих слов по кругу понесли новые чаши, а княжеская чета удалилась, чтобы не попасть в эпицентр начавшегося пьяного разгула.

— Это было весьма поучительно, отец, — подошедший Берислав склонил голову. — Я получил сегодня большое удовольствие. Но для чего тебе понадобилась Британия и этот пролив? Ведь Британия — это нищее, холодное и совершенно бесполезное захолустье!

— Видишь ли, сын, — абсолютно серьезно ответил ему Самослав. — Таким способом я решаю сразу несколько проблем. Минимум четыре. Догадаешься, какие именно?

— Та-а-ак! — поднял взгляд вверх Берислав, который обожал загадки, заставлявшие работать его недюжинный ум. — Ты избавился от лишних воинов, которым надо платить, и которые безобразничают в Египте.

— Угадал, — одобрительно кивнул князь. — Но это лежит на поверхности.

— Ты хочешь держать под ударом западное побережье Нейстрии. От Кента до Руана — рукой подать, — просиял Берислав.

— Опять угадал.

— Ты хочешь контролировать пролив, по которому когда-нибудь пойдут корабли с севера в ту же Испанию и Африку.

— Верно!

— Других причин я не вижу, — растерянно развел руками княжич. — Сдаюсь!

— Сигурд — лучший друг твоего дяди, — пояснил князь. — Он не раз спасал ему жизнь. Он заслужил нашу благодарность, сынок! Я хочу сделать этого обалдуя немного счастливее. А поскольку сам он этого не сделает никогда, я и решил ему помочь. Думаешь, только ты один можешь совершать чудеса?

— Есть и пятая причина, отец, — пристально, по-взрослому посмотрел на него Берислав. — Ты считаешь себя хитрее других и любишь играть людьми. Вот для этого ты и устроил все это представление. В нем не было никакого проку, все можно было решить гораздо проще. Тебе просто нравится чувствовать себя тем, кто дергает за незримые нити, превращая людей в послушные куклы. Это пьянит тебя сильнее, чем вино. И в этом твоя слабость, отец. Когда-нибудь ты обязательно встретишь того, кто хитрее, чем ты, и он непременно накажет тебя за твою гордыню.

Сентябрь 640 года.

— Ну, те-с! — важно произнес князь, который развернул первую в этом мире газету. — Что тут у нас?

Он, наконец, получил то, что хотел. Китаец Ли Бань специально для него сделал кофейный сервиз, качество обжарки кофе росло не по дням, а по часам, а горьковатый вкус дикой ягоды неплохо скрывало свежее молоко. Сегодня Самослав чувствовал себя абсолютно счастливым. Он и забыл уже, каково это — быть цивилизованным человеком. Стоило к этому дню идти два десятка лет. Да ему весь мир пришлось на уши поставить, чтобы сегодня получить то, что он имел раньше без каких-либо усилий. Впрочем, оно того стоило.

— «Известия», — усмехнулся он в усы. — Ну, надо же!

Название было броским, незатейливым и прижилось сразу, как родное, еще на этапе сбора материала для первого номера. Пара монахов-расстриг, изгнанных за вольнодумство из бургундских обителей, взялась за дело с яростью настоящих берсерков.

— Государь муж мой, — Мария присела в поклоне. — Я составлю тебе компанию, ты не возражаешь?

— Сама себе наливай, — приглашающе махнул рукой Самослав.

Вообще-то, он возражал, ведь это время принадлежало только ему, но у Марии как-то получалось не мешать ему в такие минуты. Она просто сидела в углу и с задумчивым видом прихлебывала кофе, пытаясь понять, что именно привлекло ее супруга в этом странном напитке. Пока она ответа на свой вопрос не получила. Мода на кофе уже пошла в народ, и почему-то больше всего его оценили священники, служившие всенощную, и гвардейцы, которым предстояло идти в караул.

— Что у нас в передовице? — бурчал себе под нос Самослав. — Премьера сезона — «Воислав и Грета». Автор — Ромуальд из Бургундии?!! Да что за пошлый псевдоним!

— А что в нем пошлого? — удивилась Мария. — Имя как имя. Земли моего отца соседствовали с виллой Ромуальда. Он служил графом в Отёне при короле Теодорихе. Наверное, умер уже.

— Надо будет посмотреть, — буркнул князь. — Должно неплохо получиться.

— Ты в театр хочешь сходить? — несказанно удивилась Мария, которая с облегчением поставила чашку на блюдце. Она еще ни разу не допила свой кофе до конца.

— Молока долей, — кивнул князь на стоявший рядом кувшинчик.

— Да что же ты сразу не сказал, — расстроилась Мария, отхлебывая уже без видимого отвращения. — А я столько мучилась, глотая эту гадость. Так пойдем в театр? Я Людмиле скажу, она от радости в обморок упадет. Кстати, а почему ты решил сходить? Только не говори, что за этим псевдонимом Горан прячется. Тогда и я тоже в обморок упаду.

— Не Горан, — рассеянно сказал князь и перевернул газетный лист. — Расписание скачек? У нас что, скачки начались?

— А ты не знал? — удивилась Мария. — Парни из племени каракул угнали отару овец у племени сабир. Сам знаешь, большого похода давно не было, вот молодежь и бесится со скуки. Удаль ведь надо куда-то деть. Их поймали, крепко побили, а овец отняли. Они за сабли схватились было, но старики остановили. Вовремя вспомнили, что за междоусобицу ты им такую виру пообещал, что придется последние штаны снять. Вот они и вызвали друг друга на состязание. Кто победит, тот получит в награду такую же отару, аргамака и хвалебную песню. По всей степи весть пошла, и остальные ханы сказали, что они ничем не хуже. И тоже всадников выставили. У них в кочевьях своих дураков хватает, которым силушку девать некуда.

— Так это что же, мы до спорта доросли? — задумчиво сказал себе под нос князь и позвонил в колокольчик. — Владыку Григория позовите ко мне!

Владыка прибыл быстро, ведь его дом стоял прямо за воротами княжеского замка. Княгиня из кабинета мужа уходить не стала и налила себе еще одну чашку кофе, щедро плеснув туда молока. Теперь она пила его вдумчиво, и даже с некоторым удовольствием. Впрочем, осталась она не из-за кофе. Она чувствовала немалый шанс прикоснуться к чему-то новому и необычному, что обещало радикальный пересмотр гардероба и приятную панику среди дуреющих от безделья жен нобилей. Нюх у княгини на подобные вещи был просто собачий, и она уже представила себе модель новой шляпки, которой посрамит этих лишенных всяческого вкуса куриц. Жены братиславских богатеев по варварской привычке всё еще продолжали увешиваться золотом, считая это признаком красоты и стиля.

— Звал, княже? — спросил Григорий, плюхаясь в резное кресло. Его статус уже давно был таков, что лишь немногим уступал княжескому, поэтому он мог позволить себе некоторые вольности. Христианство в Словении крепло год от года.

— А скажи мне, владыка, когда последняя Олимпиада была? — оторвался князь от газеты, где на последней странице, в самом низу, ушлые монахи умудрились тиснуть объявление о продаже «ладьи доброй, из единого дерева рубленой, с бортами, насаженными дубовой доской в три пальца толщиной. Недорого!».

— В сто десятом году Эры мучеников, — не задумываясь, ответил Григорий. Это было несложно, ведь многие имперские документы до сих пор датировались несуществующими олимпиадами. — В триста девяносто четвертом, если считать от рождества Господа нашего Иисуса Христа.

Тут Григорий перекрестился, а княгиня последовала его примеру.

— Император Феодосий запретил бесовские игрища, — продолжил он. — Ревностный к вере государь был. Пусть благословенно имя его будет!

— Это не тот Феодосий, при котором христиане Мусейон Александрийский разорили, а женщину-философа Гипатию устричными ножами на куски порезали? — поддел его князь.

— Тот самый, — хмуро отвел глаза Григорий. Эти несообразности его, как человека широчайших взглядов, угнетали чрезвычайно.

— А как ты относишься к тому, чтобы Олимпиады снова проводить? — спросил князь, но увидев побагровевшее от негодования лицо архиепископа, добавил: — Под патронажем твоей епархии, конечно…

— Ф-ф-фу! — Григорий вытер пот, выступивший на лбу.

Это было очень неожиданно, но и сулило немалые перспективы. Олимпиады запретили не из-за того, что там кто-то соревновался. Вовсе нет! Просто в то время поклонение старым богам еще цвело буйным цветом, а Олимпиада, переполненная языческими ритуалами, являлась одним из символов прежней жизни. Собственно, из-за этих самых ритуалов ее и запретили. А соревноваться в силе никто запрещать и не думал. Скачки до сих пор — любимое развлечение столичных горожан. И плебса, и знати, и даже святых отцов. Многие так и живут, от забега до забега.

— Так что думаешь? — пытливо посмотрел на него князь.

— Думаю, если демонов языческих славить не будут, то нет в той затее греха! — решительно сказал Григорий, но потом смутился. — Точнее, есть, но он простителен. В Писании про безнравственность таких соревнований ничего не сказано. А мне, княже, приходится иногда грехи убийства и прелюбодеяния отпускать. Что там те скачки! Мелочь! Благословляю!

— Скачки, бег, метание копья, стрельба из лука, штанга, кулачный бой…, — поднял глаза к потолку князь. — Тут ведь как развернуться можно! О-го-го! И это только летние виды!

— Ты ведь, государь, затеял это, чтобы людей сплотить? — спросил его Григорий, и Самослав молча кивнул.

— Хорошее это дело, — улыбнулся Григорий. — Вся Греция на время Олимпиад перемирие устанавливала. Каждый себя эллином чувствовал, а не афинянином или жителем Коринфа. Благое это дело! Давай следующим летом и проведем!

— Следующим летом я не смогу, — поскучнел князь. — У меня большой поход намечается. И пока в том деле слишком много неизвестных, владыка. Я могу сразу вернуться, а могу и на пару лет застрять. Это во многом зависит от того, что за весть нам Вацлав принесет.

В то же самое время. Карфаген. Африканский экзархат. Империя ромеев.

Что делает нормальный грек, когда его город берет в осаду орда варваров? Коста не угадал. Правильный ответ таков: он устраивает праздник с музыкой, танцами и веселыми девками. Он надирается до невменяемого состояния и узнает, что в городе хозяйничают дикари только утром, когда его кто-то нежно пощекочет копьем и поведет на площадь, где уже сидят его соседи и родственники, приготовленные для продажи. Сиракузы, Антиохия, Карфаген и множество других городов потеряли свою свободу из-за легкомыслия жителей, недооценивающих врага. Нет ошибки страшнее, чем эта! Это Косте в бытность его в Новгороде вдолбили намертво. Потому-то они никуда не спешили, перекрыв все трое ворот, что вели из великого когда-то города.

К удивлению Косты, здесь лишь немногие слышали про Ганнибала. Опускающаяся на мир тьма невежества не обошла стороной и Карфаген, который за последнее тысячелетие был разорен дотла трижды: римлянами, вандалами и снова римлянами, а потому выглядел теперь, как самый обычный городок ромейского Востока, пыльный и скучный. Каменные здания со сводчатыми окнами и черепичной крышей были отстроены лишь в центре, а по окраинам лепились невысокие глинобитные лачуги с плоской крышей, в одной из которых и прятался предатель Никита. Театры и цирк пришли в запустение, базилики стали церквями, а акведук пересох навсегда. Так было повсеместно. Города пустели, а жители их перебирались на землю, бросая ремесло, которое уже не могло их прокормить. И все-таки несмотря на голод и чуму, в римской провинции Африка проживало не меньше людей, чем в Египте. Пшеница, мед и оливковое масло производились здесь в невероятном изобилии. Африка была богата, и с каждым годом все меньше нуждалась во власти константинопольских императоров, впавших к тому же в монофелитскую ересь.

Командовал операцией лично Вацлав Драгомирович, а потому все окрестные кривые улочки были разведаны заранее, дыры в заборах пересчитаны, а пути возможного отступления перекрыты. На все это ушло несколько часов, после чего парочка крепких парней, изображавших подгулявших матросов, вломилась в неприметный домик, стоявший у западных ворот. Впрочем, они тут же вышли оттуда.

— Он мертвый там, — хмуро сказал Косте воин, взмахом руки приглашая в дом. — Зарезали!

Никита лежал на полу, разбросав руки, а на его лице было написано удивление, которое не смогла стереть даже смерть. Он покинул этот мир небыстро. Его ударили несколько раз в живот, а потом в грудь. И убили его не один день назад. В доме изрядно воняло.

— Эк его раздуло! — поморщился Коста. — Едва узнать можно.

— Он знал того, кто его убил, — задумчиво повел взглядом по сторонам Вацлав. — Следов борьбы нет. Он не ожидал этого.

Они осмотрели домишко. Самая обычная лачуга, слепленная из обожженного на солнце кирпича. Крошечное окошко, куда едва влезет кулак. Излишество в этом климате, где пустынные суховеи несут порой огромные тучи песка. Грубый стол и широкая скамья, она же постель. Посуда на столе, пара кувшинов с тухлой водой. Сундук… Что в сундуке? Да ничего необычного. Смена одежды, кинжал, бляха с вороном и пара сандалий. Денег нет. А это еще что?

В сжатой ладони Вацлав увидел обрывок папируса, как будто Никите сначала дали что-то прочесть, а потом, убив, отняли. Небольшой кусок, совсем небольшой.

— Прими его… Благосл… горий… Да что же это? — озадачился Вацлав и передал обрывок Косте.

Рекомендательное письмо, наверное. Написано на латыни, которая в ходу и здесь, в Африке, и в Испании, и в Италии, и в Бургундии. Никиту поманили наградой, обещали укрыть, но вместо этого зарезали. А ведь похоже… Roma traditoribus non premia. Рим предателям не платит, как сказал Сервилий Цепион неким испанцам перед тем, как отрубить им головы. Эти испанцы имели глупость предать своего вождя, чем Сервилия Цепиона немало выручили. Старый принцип имперской политики. …горий? Это подпись? Григорий? Тогда все сходится.

— Дерьмо! — выругался Вацлав. — Все-таки местный экзарх виновен! Это очень плохо!

Дом перевернули вверх дном и не нашли больше ничего. Даже земляной пол пролили водой, чтобы найти место, где недавно что-то зарыли. Но нет. Земля здесь была подобна камню. Ее не тревожили очень давно.

— Что же, — задумчиво сказал Вацлав, когда они с Костой вышли на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха. — Уходить надо отсюда, и быстро, пока не прихватили нас здесь. Встретимся вечером, в порту. В харчевне меня жди.

Ночь в этих землях падает быстро, словно ловчий сокол из-за тучи. Вот вроде бы только что день был, а глазом моргнул, и нет его! И дневного пекла нет. Опустившаяся на город чернильная темнота вмиг прогнала лютый испепеляющий зной. С моря задул прохладный ветерок, делая жизнь тут скорее терпимой, чем приятной. Месяц август, как никак! Пик летней жары, когда яичницу можно жарить просто на плоском камне безо всякого огня.

Добрые люди ночью спят, но кто сказал, что матросы — это добрые люди? Никогда римляне не считали их за людей. Они их презирали, ставя чуть выше проституток и гладиаторов. Старые императоры даже обувь запрещали им носить, чтобы от уважаемых граждан отличались. Потому-то не писан матросам закон, и гуляют они так, словно последний день на свете живут. А может и, впрямь, последний? Море, оно ведь коварно! Это понимали все, а потому городская стража не особенно лезла в портовые кабаки. К людям не пристают? Ножами не размахивают? Город по пьяному делу не жгут? Ну и ладно! Пусть гуляет морская душа. Он, может, утопнет завтра. Или подохнет прямо на весле от того, что сердце откажет из-за непомерной нагрузки. Век моряка короткий, так пусть проживет его ярко. Так рассуждали стражники, которые благоразумно не совались в портовые заведения без острой необходимости. Там было людно и шумно, а значит, именно там и следовало вести тот разговор, который сейчас шел.

— Ты уезжай, а я здесь останусь, — негромко сказал Вацлав. — Надо вызнать тут все. Ведь придется войной пойти на Африку. Спелся Григорий с арабами, сволочь такая. Не получилось нашего княжича убить, так он велел предателя зарезать, чтобы концы спрятать. Дело ясное!

Коста сидел молча, катая в ладонях пустой кубок. Ситуация — хуже некуда. Нападение на имперскую провинцию и последующая показательная казнь родственника самого василевса — прямой повод к большой войне. Империя, хоть и истрепана непрерывными поражениями, все еще богата и сильна. И людей в ней гораздо больше, чем в Словении. Только в Анатолии десять миллионов человек живет. Хорошо, пусть сейчас семь… Африка — не меньше пяти миллионов. А еще есть Италия, Сицилия, Корсика, Сардиния, Кипр, Крит… Да во всей Словении людей чуть больше, чем в оставшейся европейской части Империи, в этом жалком огрызке. Только и спасает, что войско императора состоит из наемников, на которых вечно не хватает денег. А замордованное мытарями население биться не хочет и не умеет, в отличие от варварских народов, где каждый свободный муж — воин.

— Это не Григорий, — задумчиво сказал Коста, а Вацлав воззрился на него недоуменно и даже презрительно. Кто это, мол, поперек начальства свое мнение высказывает?

— Обоснуй, — наклонил голову Вацлав, который все-таки решил не спешить с выводами. Косту он ценил за быстрый и цепкий ум. А потому и взгляд его из презрительно-удивленного стал скорее заинтересованным.

— Тут что-то не так, — Коста так и катал в ладонях кубок, в котором давным-давно не было вина. — Не могу понять, что. Воняет от этого дела.

— Еще бы, — хохотнул Вацлав. — Дня три на жаре лежал, а то и все четыре. Поневоле завоняешь!

— Не пойму! Не пойму! — Коста обхватил голову. — Что-то во всем этом неправильно! Но что? Не могу поймать! Вот-вот схвачу, а мысль ускользает! Ловушка это!

— Да что не так? — насупился Вацлав.

— Эй ты! — просветлел лицом Коста, который схватил за хитон пробегавшего мимо служку. — Лист папируса принеси!

— Перепил, паря? — участливо сморщил служка рябую морду. — Тут тебе что, канцелярия сиятельного экзарха?

— Неси! — Коста показал ему серебряный кератий. — Бегом!

— Сию минуту, господин! — жадно протянул руку служка, но Коста благоразумно монету зажал в кулак.

Тем не менее, через четверть часа перед Костой лежал лист папируса, исписанный с двух сторон. На нем хозяин вел приход и расход. Физиономия служки выражала полнейшее равнодушие к судьбе местной бухгалтерии. Заказчик не просил, чтобы лист был чистым, а значит, он свой кератий заработал честно.

— На! — кинул монетку Коста, и служка ловко поймал ее, сунув за щеку ввиду отсутствия карманов. Косные жители Африки еще не переняли эту варварскую моду.

— Порви! — Коста сунул лист Вацлаву, и тот недоуменно уставился на него.

Впрочем, сын боярский не сказал ничего и молча рванул лист, приложив к тому немалое усилие.

— Ну? — спросил он, показывая на разорванный неровно лист. — Дальше что?

— А теперь у меня из пальцев попробуй его вырвать.

— Твою мать! — выдохнул Вацлав, когда и с третьей попытки проклятый папирус остался цел. Он же сделан из нескольких слоев травы, перекрещенных между собой. А свежий лист папируса довольно крепок. Никак не порвать его, случайно дернув из пальцев. Никак!

— Подстава! — мрачно констатировал он. — Кто-то решил нашими руками экзарха Григория убрать. Но кто и зачем?

— Не знаю, — так же мрачно ответил Коста, который, наконец, налил себе вина. — Да кто угодно! У него в столице врагов хватает. Он же брат императрицы Григории, жены младшего августа Константина. А кто у нас не любит Константина? Кто хочет его подставить? Кто мечтает расчистить дорогу своим детям? Правильно! Наша всемилостивейшая госпожа, императрица Мартина. Вот тебе и мотив. Надо ливийцев трясти. Нужен заказчик.

— Племя Аджер, — кивнул Вацлав. — Я займусь этим.

Пару недель спустя. Сентябрь 640 года. Братислава.

Владимир бежал в колонне вместе со всеми. Сегодня полоса препятствий и кросс, а вечером стрельба из лука. В голове мальчишки билась мысль: спасибо тебе, отец, что не позволил жить так, как хотела мама. Была бы ее воля, он до полудня валялся бы под собольим одеялом и обжирался медовыми пирожными. Дядьки из увечных воинов гоняли их с братцем Кием нещадно. Сразу с тех пор, как все поняли, насколько они промахнулись с Бериславом. Так что на кроссе Владимир не умирает, как братец, хоть и далеко ему до безродных мальчишек, а особенно до верного слуги Шишки, который и вовсе бегал наравне с лошадью. А по выносливости и коня позади мог оставить. Насколько был паренек внешне нескладен, напоминая длинными конечностями паука, настолько же оказался ловок и силен. А вот в стрельбе Владимир один из лучших, уступая лишь двум близнецам-обрам. Ну, так то не зазорно. Обрин рождается с луком в руках.

Грудь поднималась мерно, без всхлипа, как раньше. Трешка каждое утро и кросс в воскресенье, поневоле забегаешь. А на кроссе решается, кто всю следующую неделю будет репу на кухне чистить. Так что все выкладывались по полной.

— Воин Влад! — донеслось до него, когда кросс закончился, и выяснилось, что чисткой репы займется четвертый взвод.

Он лежал на траве, впившись взглядом в ярко-белое облачко, которое кокетливо распушило перистые бока. Облачко казалось ему очень красивым, да и небо было еще голубым не по-осеннему. Задержалось тепло в этом году, и бабье лето радовало мальчишек погожими деньками и усиленными тренировками. Скоро зарядят дожди, и до самой весны вместо кроссов будет у них грамматика и история с географией.

— Воин Влад! — в голосе взводного послышались угрожающие нотки. — Оглох?

— Я! — вскочил Владимир, очнувшись от созерцания небесной синевы.

— В штаб вызывают!

— Есть! — ответил Владимир и устремился к терему боярина Хотислава бегом, как и положено воину из молодых.

Он понял, зачем его позвали. Мама пришла. Она два раза в месяц приходила к нему и приводила сестер Радегунду и Власту. Наверное, приведет и сегодня. Раде скоро двенадцать исполнится, и тогда, по настоянию мамы, она поедет к мужу, в Аквитанию. Потому-то матушка и приводила сестру к нему, чтобы не забывал родную кровь. Впрочем, Владимир ошибся. Сегодня мама была одна, и он нетерпеливо подставил щеку для поцелуя. Нетерпеливо потому, что так быстрее все закончится. Владимир не любил телячьих нежностей. Он воин, а не мамкин лизунчик.

— Как твои дела, сыночек? — глаза Марии лучились любовью и нежностью.

Её сын рос непохожим на других братьев. Чернявой мастью он удался в ее породу, да и глаза у него карие, как и пристало потомку знатных римлян. Только лицо Владимира было круглым, словенским, да плечи уже сейчас обещали раздаться вширь, как у настоящего варвара. Его дед, епископ Шалона, телосложение имел субтильное, что неудивительно, ведь он не поднял за свою жизнь ничего тяжелее чернильницы.

— Хорошо, — прошамкал Владимир, который жадно ел пирожные на меду, которые принесла мама. — Все у меня хорошо, мама, не беспокойся! С кем нужно, дружу, кого надо, поколотил. Всё ровно.

— А как поживает твой слуга? — спросила вдруг Мария.

Владимир так удивился, что даже есть перестал. Они об этом говорили всего один раз, в самом начале. Чего это ей вздумалось про Шишку спросить?

— Ну, я ведь тебе рассказывал, — удивленно посмотрел на нее Владимир. — Я все сделал, как ты велела. Мы же с дядькой Бранко эти приемы подлые проходили. Вот ими я и вырубил самого сильного из парней во взводе, а потом запугал, как ты меня учила. А когда он моим с потрохами стал, я его подкармливать начал. То пару ему грошей суну, то еды дам, то сладостей, которые ты приносишь.

— Хорошо, — удовлетворенно кивнула Мария. — Слуг надо награждать, если они поступают, как должно, и наказывать, если это не так. Награди его, если посчитаешь нужным.

Мария положила перед собой тощий кошель, звякнувший медью. Она не баловала сына, скорее наоборот, приучала решать задачи малыми средствами и собственной головой. Она протянула ему небольшой бумажный сверток.

— Тут сладости, — сказала она. — Дай немного своему слуге. Пусть ценит твое расположение. Этот голодранец никогда не пробовал ничего подобного. Но не показывай их никому, иначе пойдут разговоры. Я знаю, что это запрещено.

— Хорошо, мама, — Владимир сыто откинулся на бревенчатые стены терема. Пирожные уже не лезли в него.

— У меня для тебя будет поручение, сын, — мама смотрела на него без тени улыбки. Он знал этот взгляд. В такие моменты мама превращалась в княгиню Марию, члена Малого Совета, и в одного из самых влиятельных людей в этой части света. Владимир подобрался и вопросительно посмотрел в ответ. Это уже не слюнявые поцелуйчики. Все серьезно.

— Скоро пришлют первогодков, — начала Мария. — В восьмую роту придет служить сын боярина Ворона. Сделай так, чтобы он стал твоим…

— Слугой? — попробовал угадать Владимир.

— Другом, — покачала головой княгиня. — Твоим слугой он еще успеет стать, но сделать его настоящим другом будет для нас гораздо полезнее. Я долго думала над этим, изучала его отца и деда. Только другом, сынок, и никак иначе! Он должен стать преданным без корысти.

— Ты сказала, это будет полезнее для нас? — испытующе посмотрел на мать Владимир.

— Для нас всех, — кивнула та. — Для тебя, для меня, для твоих сестер.

— Я подумаю, матушка, как это сделать, — Владимир почесал голову. — Друг так друг. Хотя мне и слуги было бы достаточно. С ними проще как-то.

— А это тебе! Прелесть, правда? — Мария протянула Владимиру небольшую фигурку, изображающую какую-то зубастую ящерицу. Фигурка оказалась чудо как хороша. Ящерицу изобразили с необычайным искусством, так, что каждую чешуйку было видно. На лапах Владимир разглядел коготки, а зубы в ее пасти оказались острыми, словно иглы.

— Что это за зверь такой, матушка? — Владимир жадно схватил игрушку, которая притянула его своей нездешней, экзотической красотой. Он любовался ей, будучи не в силах оторвать от нее глаз.

— Это дракон, — пояснила Мария. — Эти звери водились когда-то в Китае. У нас целая семья китайцев поселилась, они красивую посуду делают. Драконы очень сильны и мудры. Они летают по небу и повелевают стихиями. Когда ты вырастешь, то станешь настоящим драконом, сын мой. Тебя ждет великое будущее. Я верю в это всей душой.

— А почему ты сегодня спросила про моего слугу, мама? — поинтересовался Владимир.

— Понимаешь, — задумалась Мария. — Это серьезное умение для тебя, как для будущего правителя. Ты должен научиться подчинять себе людей. А верный слуга… Он что-то вроде собаки, сынок. Он не должен рассуждать, получая твой приказ. Воспитывай своего слугу, а когда воспитаешь, береги. Найди ключ к его сердцу и дай ему то, что он хочет. И тогда он никогда не предаст тебя.

— Мой мечтает выбиться в люди. Только он и сам не понимает точно, что это значит, — усмехнулся Владимир. — А еще он любит мучить тех, кто слабее его.

— Вот и используй это с умом, — с каменным лицом ответила княгиня. — Ты дашь ему денег и немного власти. И тогда он твой до гроба. Тебе повезло, с ним будет очень просто. С людьми порочными всегда проще иметь дело, чем с людьми порядочными. Ими гораздо проще управлять. Запомни это, сынок! Кстати, как твои братья поживают?

— Хорошо всё, — мотнул головой Владимир. — Кий на кулаках в своей роте первый, а Берислава в лекари перевели.

— Так, рано же еще, — несказанно удивилась Мария.

— Он уже всех наставников в Сотне допёк, — усмехнулся Владимир. — Они к боярину Хотиславу толпой ходили и просили ему все экзамены автоматом поставить. Я, когда в карауле был, пьяного историка с математиком видел. Они надрались на радостях, когда его от них забрали.

— Он же вроде умный мальчик, — не поняла княгиня, которая об экзамене автоматом имела крайне смутное представление. Она, собственно говоря, вообще никакого представления об этом не имела. С ней, дочерью сенатора, занимался домашний наставник.

— Разве он плохо учился?

— Наоборот, мама, — засмеялся Владимир. — Совсем наоборот! Он учится даже слишком хорошо, они за ним угнаться не могут.

— Смотри сюда, мальцы!

Наставник Немил, преподаватель анатомии, легчайшим движением короткого ножа сделал дугообразный разрез и через несколько минут оголил широчайшую мышцу спины. Вид темно-багровых волокон человеческого мяса заставил Берислава проглотить тугой ком в горле. Он не имел привычки к таким зрелищам. Впрочем, остальным мальчишкам на это было плевать, они видели подобное уже не раз. Двое учеников из художественной школы мастера Хейно быстро заводили карандашами по листам бумаги. Они готовили эскизы для анатомического атласа.

— Эта мышца отвечает за тягу, — продолжил Немил. — Когда руками на себя груз тащите, она и работает. Любая мышца сокращает волокна, укорачивается, и тем усилие создает. Под кожей увидеть этого нельзя, просто поверьте на слово.

— Простите, господин наставник, — обмирая от любопытства, спросил Берислав. — А как это стало известно? Ну, если под кожей не видно…

Вопрос был невероятно наивным, поэтому по залу понеслись смешки. Новичок не знал… Впрочем, когда наставник поднял на Берислава мертвый взгляд оловянных глаз, дошло и княжича. Его даже пот пробил.

— А я посмотрел, — криво усмехнулся Немил. — Я на это часто смотрю. Хочешь, и тебе покажу, малец? Только чур, в пыточной не плакать и не блевать. Иначе сам убираться там будешь. Ну что, воин, пойдешь смотреть, как мышцы сокращаются?

Берислав побледнел и отчаянно замотал головой, чем вызвал еще один шквал смешков. А наставник Немил посмотрел на него внимательно и произнес:

— А ведь пойдешь со временем. Они не пойдут, а ты пойдешь. Уж очень ты, малец, любопытный. А кровушка… Привыкаешь к ней со временем. И ты привыкнешь. В лекарском деле без нее никак.

Наставник потерял интерес к Бериславу и продолжил:

— Мышцы крепятся к кости, вот к таким выступам. И чем сильнее мышца, тем этот выступ должен быть больше. Чтобы мышцу от усилия не оторвало, боги придумали сухожилия. Они-то к этим костным выступам и прирастают. Тяга идет по кратчайшему расстоянию, по направлению волокон. Не знаю, как боги это придумали, парни, но придумано толково. И захочешь лучше сотворить, а не сможешь. Все про широчайшую мышцу уяснили? Добро! Идем глубже. Сейчас я вам покажу, как становой хребет крутится и вперед-назад сгибается…

Этот день прошел, а Берислав все никак не мог уснуть. Он ворочался до полуночи, пока дрёма, наконец, не сморила его. Он был абсолютно, безоговорочно счастлив. И даже обязательная трешка по утрам и воскресный кросс не портили ему настроение. Он будет познавать новое, а не превратится в очередного воина. Ведь только ради познания и стоит жить. Не приведи господь, что-то случится с братом Святославом! Ведь тогда править ему. А это было последним, к чему стремилась душа княжича Берислава.

В то же самое время. Александрия.

Куда бы ни поехал Святослав, куда бы он ни посмотрел, то встречал обожающие взгляды и слышал приветственные крики. Тут, в столице, даже не успели почувствовать тягот войны, она прошлась по восточным провинциям Дельты. А вот преимущества новой жизни уже были налицо. Во-первых, налоги стали ниже, а ненавистный сбор в два кератия с номисмы, который забирал себе мытарь, отменили навсегда. Одно только это делало невозможным возвращение Египта в лоно Константинополя. Необходимость платить за то, что с тебя взяли налог, бесила даже самых больших имперских патриотов. Во-вторых, египтяне выползли из своего Ракотиса, туземного пригорода столицы, и стали полноправными гражданами Александрии. Со времен великого Александра настоящие хозяева этой земли считались вторым сортом, их ставили ниже греков. Впрочем, при старых императорах вторым сортом числили самих греков, а египтян и вовсе ценили наравне с нильской грязью. Ну а в-третьих, все любят победителя, особенно когда он так молод и хорош собой. У Святослава даже голова стала кружиться, и если бы не любимый дядюшка, который регулярно спускал его на землю, княжич давно потерял бы землю под ногами.

Оба порта Александрии были забиты кораблями. Полными были и речные порты тоже, от Фив до Вавилона, и дальше, до самого моря. И, словно нарочно, разлив Нила в этом году оказался не мал и не велик. Он оказался ровно таким, каким нужно. Каменные ниломеры, построенные еще в незапамятные времена, уверенно свидетельствовали, что урожай будет добрым, а наводнения не случится. И это еще сильнее укрепило египтян в том, что новая власть дана им от Бога. А раз так, то любой, кто противится ей — нечестивый грешник и святотатец. Именно эту мысль активно продвигали в массы и священники-монофизиты, и священники-халкидониты, оставшиеся без патриарха. Кир уехал в Константинополь, а епископскую кафедру Александрии возглавил отец Сергий, новообращенный словен, отличавшийся необыкновенной скромностью и аскетичной жизнью. Его недавно прислали из Братиславы. Некоторые личности попробовали было возмутить народ, но неожиданно для себя оказались за сто первой милей от столицы без права возвращения. И так уж получилось, что в провинции живут люди простые, новой власти преданные, и все больше из паствы монофизитского патриарха Вениамина. Для ромея поднять на бунт египтян было не только невозможно, но и смертельно опасно. Они, лишь недавно получившие свободу вероисповедания, разорвали бы бунтаря на куски.

Дрянной климат, вездесущий песок, проникающий в каждую щель, и горластый жуликоватый народ стали Святославу родными. Он уже начал понемногу забывать словенские леса и луга, считая свою прошлую жизнь каким-то странным сном. Он, увлеченный круговертью местной жизни, привык и к иссушающей летней жаре, и к приятной прохладе зимы. Он почти позабыл, как выглядит снег. Эта земля стала родной и для Юлдуз, и для тысяч болгар, которые поселились в провинции Египет второй, на востоке дельты. Префектом той провинции стал ее брат Альцек, а болгары превратились в пограничную стражу, взяв под контроль синайские тропы. Юлдуз истово, всей душой полюбила новую жизнь, и даже свой неспокойный нрав смирила на время. У нее и выбора не было. Она снова ждала ребенка.

— Давай останемся здесь навсегда, — шепнула она мужу, прижавшись к его плечу.

— Ты это о чем? — не понял ее Святослав. — Мы и так здесь, и никуда уезжать не собираемся.

— Ты наследник, — вздохнула Юлдуз. — Когда твой отец умрет, нам придется уехать отсюда в Братиславу. А я не хочу. Я знаю, что люди говорят.

— Что именно? — привстал на локте Святослав.

— На рынках болтают, что если ты уедешь, то Александрия восстанет, — горько сказала Юлдуз. — Горожане не примут другого государя. Они говорят, что ты, как настоящий император, в бою доказал свое право на власть. Не забывай, что чужаки Египтом правят бессчетное число лет, и тут свои понятия. Ты завоеватель, такой же, как римляне и греки, но ты правишь разумно и справедливо. Сам Бог любит тебя, ведь он дал достаточно воды в этом году. Люди видят это, муж мой.

— Но я же наследник престола, — растерялся Святослав. — Если отец умрет, править мне. Таков закон!

— Давай останемся здесь! — жарко зашептала Юлдуз. — Правь из Александрии. Я не хочу ехать в Словению. Мне нравится Египет. Тут наш дом. Тут родятся наши дети. Александра здесь уже называют цезарем, как сына императора. Представляешь?

— То, что ты говоришь — измена, — лицо Святослава окаменело. — Что у тебя в голове, женщина? Демоны обуяли тебя?

— Меня обуяла любовь к тебе и к нашим детям! — рассмеялась Юлдуз. — Я вижу, ты уже отдохнул, муж мой! Иди-ка сюда!

— Да ты с ума меня сведешь, несносная баба, — заворчал Святослав, жадно тиская ее набухшую грудь. — Хорошо, что никто не слышит твои речи! Беды ведь не оберешься.

Княжич ошибался. Эти речи были услышаны, ведь дворец только кажется пустым и тихим. В нем множество людей, и они не глухи. Бывают такие люди, которые как бы есть, и которых как бы нет. Никто не замечает обычную служанку, даже если смотрит на нее в упор. Ведь служанка стоит чуть выше рабыни, а значит, она для небожителей из княжеской семьи и не человек вовсе. Она для них стоит чуть ниже собаки, которая прямо сейчас расположилась у входа в покои и чует запах человека за дверью. Собака втянула воздух и снова положила голову на лапы. Этот запах ей знаком. Человек за дверью для ее хозяйки не опасен.

Октябрь 640 года. Окрестности Константинополя.

— Это не мы.

— Вот так вот сразу! Вместо здрасте?

Именно так, без лишних церемоний, начался разговор патрикия Александра и сына боярского Вацлава Драгомировича, который и сегодня благочинно постучал в ворота дома, а не вломился туда с оравой головорезов.

— Докажи! — сказал Вацлав, делая глоток вина, изготовленного тут же, на этой самой вилле. И было то вино превосходным, в меру терпким и почти без кислинки. Все, как он любил.

— Я еще жив, — пожал плечами Александр. — Если бы ты сам считал меня виновным, то либо моя голова была бы уже послана императору, либо я трясся сейчас в вонючем мешке на пути в Братиславу.

— Все так, — неохотно согласился Вацлав и отставил пустой кубок в сторону. — И хоть тот ливиец сказал, что его родичей наняли ромеи, но у меня остались сомнения. Вам не настолько нужно устранить экзарха Григория, чтобы для этого ввязаться в новую войну на севере.

— Ты прав, — поморщился Александр. — Григорий — большая проблема, но он не стоит войны с архонтом Словении. Мы едва удержали Анатолию. Нам не до новых врагов. Может, тот ливиец соврал?

— Исключено, — покачал головой Вацлав. — Я лично допрашивал его. Он рассказал даже то, что давно забыл. Так кто бы это мог быть?

— Не знаю, — опять поморщился Александр. — Мы нашли этого парня, но нашли уже мертвым. Мы хотели отдать его вам, но не успели. Его кто-то зарезал. Мои люди заметили ваши приготовления и не стали заходить в тот дом.

— Надо же, совпадение какое, — раздвинул губы в мертвенной улыбке Вацлав. — А я не люблю совпадения. Я в них просто не верю.

— Ничего удивительного, на него донесли, — пожал плечами Александр. — Кто-то готовил ловушку, и лишь по случайности наши люди не встретились там. Тогда я бы уже не смог оправдаться. Зато у меня его семья. Госпожа приказала вывезти их из Карфагена. Мы надеялись, что он начнет их искать и проявит себя. Семью заберешь? Это наш подарок архонту Само.

— Себе оставьте, — равнодушно махнул рукой Вацлав. — На кой мне этот выводок баб? Наша вера не позволяет лить невинную кровь без нужды. Тут же никакой нужды нет. Я порезал бы их на куски, если бы от этого была хоть малая польза. А так… Я ведь не душегуб!

— Да??? — несказанно удивился патрикий. — Никогда бы не подумал! А кто же ты тогда?

— Я верный слуга государя, — спокойно ответил Вацлав. — Ты не понимаешь, патрикий! Наши догматы куда суровее, чем у вас, ромеев. Вы творите зло, но откупаетесь от него покаянием и жертвами на церковь. У нас так нельзя. Я сам себе судья и палач. Если я пролью невинную кровь без пользы для великого дела, то совершу большой грех, и тот грех будет висеть на мне до конца жизни. И никакими молитвами этого уже не исправить.

— Тебя накажут? — заинтересовался патрикий, который никогда не задумывался о таких материях. С христианина ведь грех смывается искренним раскаянием и исповедью, ибо господь милостив.

— Нет, — покачал головой Вацлав. — У нас есть право на ошибку. Но высшая сущность видит все, и когда весы перетянут на сторону зла, такой, как я становится грешником, изгоем. Он опасен для людей, раз жизнь для него потеряла цену. Его последующая судьба — оставить службу и творить добро, чтобы вернуть весы в прежнее положение. Ты слышал про доктора Немила? Он весьма известен среди лекарей.

— Слышал, — кивнул Александр. — Он и Илья выпускают книги, которые вмиг раскупаются врачами империи. Он великий целитель.

— Он палач, — усмехнулся Вацлав. — Знал бы ты, как он проводит допросы! Я ребенок по сравнению в ним. Но он творит добро, чтобы спасти свою душу, которая иначе будет вечно мучиться в Нави.

— Я встречал его, — прошептал Александр, который вспомнил свой единственный визит в Словению и палача, притворившимся портным. — Воистину, он страшный человек.

— Он погубил сотни, но спас тысячи, — спокойно пояснил Вацлав, который налил себе снова. — Потому-то он спит, как младенец, а не мучается кошмарами, как твоя госпожа.

— Ты знаешь? — в ужасе прошептал патрикий.

— Она ведь по-прежнему просыпается с криками. Да? — на лице Вацлава снова появилась неживая улыбка. — Это высшая сущность посылает ей знаки, но она не хочет их слышать. Гордыня и злоба ведут ее по жизни. Она плохо кончит, патрикий.

— Это какое-то колдовство? — побледнел Александр, который начал мелко и часто креститься. — Ты знаешь судьбу людей?

— Это просто здравый смысл, — пожал плечами Вацлав. — Ну сам подумай, что будет с ней, когда ее муж умрет? Кто подаст ей руку? Мой государь сделал это, но она отвергла его помощь. Следующее предложение будет хуже предыдущего.

— Какое же? — обмирая от страха и любопытства, спросил патрикий.

— Жизнь, просто жизнь, безо всяких условий, — пояснил Вацлав. — Для нее и этого много. У нее еще есть возможность спасти свою душу. Вы, христиане, для этого уходите в монастырь. Хотя, как по мне, это довольно бессмысленное времяпрепровождение. Думаю, ей монастырь не поможет.

— А что же ей тогда поможет? — Александр не мог прийти в себя от невероятного удивления. Варвар рассуждает о спасении души повелительницы мира! Что может быть нелепее!

— Княгиня Людмила на свои деньги построила больницу для женщин и детей, — сказал Вацлав. — Думаю, если ваша императрица лет десять послужит там, помогая людям, то ее душа обретет покой после смерти. Она мыла бы больных людей, выносила бы за ними дерьмо, меняла повязки на ранах. Но она не станет этого делать, ей чуждо смирение и милосердие. Ведь вы, христиане, только говорите об этих понятиях, но поступаете строго наоборот. Вы нарушаете свои заповеди направо и налево и при этом считаете, что спасение души можно купить за деньги. А это не так. Разве этому учил Христос?

— Ты знаешь, чему учил Иисус? — еще больше изумился патрикий. — Но ты же язычник! Зачем тебе это?

— Я христианин, даже больший, чем ты, патрикий, — усмехнулся Вацлав. — Потому что, в отличие от тебя, я верю всей душой. Иисус — это одно из проявлений высшей сущности, как и богиня Морана. Он и есть воплощение вселенской справедливости, которая пришла в этот мир в виде человека. Да только вы этого не понимаете и пытаетесь торговаться с ним, как с мясником на рынке. А Иисус не таков! Он не торгует благодатью, он дарит ее! И это он держит весы в своих руках.

— То есть ты — богобоязненный, добропорядочный человек? — патрикий смотрел на Вацлава так, словно видел его впервые.

— Вполне, — уверенно кивнул Вацлав. — Именно таким я себя и ощущаю. И я живу, зная, что приношу пользу своей стране. Я порой творю зло во имя добра, но это не делает меня недостойным человеком. Напротив, моя служба уважаема и внушает почтение. Это очень приятное чувство, патрикий.

— И наверное, ты беден, потому что раздаешь все свои деньги нищим, — продолжил догадки Александр.

— Вот еще! — презрительно фыркнул сын боярский. — Наоборот, я очень богат и с каждым годом становлюсь все богаче. Моя вера не считает это грехом, ведь эти деньги заработаны честно, а не отняты у кого-то. А что касается нищих… Я охотно накормлю того, кто попал в беду, или пришел в мой дом, как гость, но я не стану содержать бездельника. Это противно моему чувству справедливости.

— А что будет с тобой, если твои грехи перевесят добрые дела? — обмирая от любопытства, спросил Александр. — Например, ты сейчас выйдешь отсюда и убьешь ребенка. Просто так, без всякой вины его или его родителей.

— Думаю, — поморщился Вацлав, — что тогда кто-то убьет моего ребенка, или жену, или внука. Это будет человек, или зверь, или просто болезнь. Справедливость не позволит злодеянию остаться безнаказанным. И я заплачу за него самую высокую цену. Поэтому мой ответ: «Нет!». Я никогда не сделаю того, о чем ты сейчас сказал. Даже если буду зол, или пьян, или зайду во вражеский город с мечом в руке. Невинное дитя я ни за что не трону, скорее сам умру. И этих баб я тоже не трону, потому как на них нет вины. И даже их смерть никому не принесет пользы. Пусть живут, мне плевать на них.

— Владыка Григорий учит вас этому? — в ужасе закрыл руками рот патрикий. — Тогда он либо святой, подобный отцам церкви, либо сумасшедший еретик. Он же не от мира сего!

— Да нет, это вполне жизненно, — пожал плечами Вацлав. — У нас даже воины со всем пониманием к этому относятся. Ведь у многих свои дети есть. Хотя… У нас большая часть в восемь лет служить идет. Для них это и вовсе закон. Это даны — звери лютые. Они любят малых детишек подбрасывать и копьями ловить. У нас за такое свои же товарищи зарубят на месте, как зачумленного. Вот этому владыка Григорий и учит. Мы раньше словно во тьме жили, звериным обычаем. Я сам много зла сотворил и не понимал этого. А он глаза нам открыл. Так зачем мне убивать невинного? Разве Иисус не проповедовал милосердие, патрикий?

— Проповедовал, — кивнул совершенно ошарашенный патрикий и на всякий случай уточнил. — Но если будет необходимо для дела, ты меня на ленты порежешь? Ведь так?

— Порежу, — кивнул Вацлав. — И буду спать, как невинный младенец. Ибо служба Родине — не грех, а почетная обязанность. Раз моя служба будет заключаться в том, что тебя нужно порезать на ленты, то будь уверен, что я сделаю это со всем тщанием и без малейшего удовольствия.

— Сумасшествие какое-то! — патрикий обхватил виски руками. — Я никогда не пойму, что у вас, варваров, в голове.

— Старшой! — в комнату осторожно вошел Яромир. — Вести из Александрии. Кос… Ну… Тот человек из Египта прибыл и тебе велел передать.

Яромир протянул запечатанный свиток, который Вацлав нетерпеливо раскрыл и погрузился в чтение. Чем дальше, тем больше на его лице проявлялось изумление, а потом он и вовсе свесил руку со свитком вниз и только и смог произнести:

— Дела-а…

— Что-то произошло? — сгорая от любопытства, спросил патрикий Александр.

— Да, нашли того, кто нападение на княжича организовал, — ответил Вацлав. — И это точно не вы. Так что выдохни, слуга императора. Сегодня ты не умрешь.

В то же самое время. Братислава.

— Это сейчас что-то новенькое было! — Самослав поцеловал разгоряченную Людмилу, которая прижалась к нему жарким телом. — Ты что, жена, с индийскими танцовщицами пообщалась?

— Ну и пообщалась. Нельзя, что ли? — в ленивой полудреме ответила Людмила, подставляя распухшие губы для поцелуя. — Богиня не запрещает своего мужчину радовать. Даже, наоборот, велит это делать. Мы же не христиане какие-то. Это они, мракобесы, любовь грехом объявили.

Впрочем, она тут же резко вскочила, мигом потеряв ту негу, которая только что обволакивала ее с головой. Она уселась сверху, крепко обхватив мужа бедрами, а облако ее пушистых волос накрыло князя, словно легчайшее одеяло.

— Что-то я не поняла сейчас! А ты это к чему танцовщиц вспомнил? Или ты тоже с ними общался???

— Мне рассказывали! — поднял перед собой ладони князь в притворном испуге. — Говорят, они в постели очень хороши. Но я сам ни-ни! Зачем мне какие-то индуски, когда у меня живая богиня есть!

— То-то же, — примирительно заявила Людмила, вновь забиваясь подмышку к своему мужу. — Если что-то узнаю, велю этих девок в проруби утопить.

А ведь до чего же она хороша! — удивлялся Самослав, разглядывая ее тело, каждый сантиметр которого был ему знаком. Еще бы! Ведь столько лет женаты! Хорошая генетика, хорошее питание, отсутствие непосильного труда и коптящей печи рядом. Людмила напоминала женщин двадцать первого века, многие из которых в тридцать пять находились на пике красоты и даже своего первого ребенка еще не рожали.

— Бабуля! — насмешливо протянул он, шлепая супругу по гладкому, словно шелк, бедру.

— Я, если что, не против еще побаловаться, — приоткрыла Людмила глаза. — Ты только мигни, дедуля.

— Нет-нет! Давай просто полежим, — быстро ответил Самослав, который поспешно перевел разговор на другую тему. — А чем это от тебя так пахнет приятно?

— Не скажу, — ответила Людмила, снова закрыв глаза. — Это бабье дело, и тебя оно не касается. Тебе что за разница, какое у меня масло для тела, и какой травой я волосы полоскаю?

— В общем-то, да, — ответил, поразмыслив, князь, который знал, что у его жены чуть ли не химическая лаборатория в дальних покоях была. Там непрерывно крутилось какое-то бабье, и делались вытяжки из всяческих трав и цветов. По слухам, его жена равных себе в этом ремесле не имела, а потому ее прическа служила предметом всеобщей зависти. Волосок лежал к волоску.

— Опять приворотные зелья готовите? — спросил он.

— Самую малость, — зевнула Людмила. — Это же для полных дур.

— Как это? — заинтересовался князь, к которому сон так и не шел.

— Да зачем зелье, если муж загулял? — непонимающе посмотрела на него жена. — Голова у бабы должна быть на плечах. Бывает, придет ко мне такая, поплачется, помощи Богини попросит, а я ей мозги вправлю и флакон с зельем дам.

— А там что? — спросил князь, который давился от смеха, уже зная ответ.

— Да ничего, — махнула Людмила рукой. — Вода простая. Если баба правильно ведет себя, то мужик вернется. А если головы на плечах нет, то никакое зелье ей не поможет. Мужик — скотина простая, и желания у него тоже простые. Хвали почаще, давай получше и корми повкуснее, он и не денется никуда.

— Ишь ты! — восхитился Самослав этой простой жизненной мудрости. — Что-то я не и припомню, когда ты меня хвалила.

— А тебя и так все вокруг хвалят, — резонно возразила ему жена. — Перебор будет. Хотя сегодня ты был хорош, муженек, ничего не скажу. Я прямо как в молодость вернулась! Помнишь, когда мы в землянке жили? Эх, было же времечко! Все бы отдала, чтобы назад возвратиться!

— Ну уж нет, — Самослав даже вздрогнул. — Не хочу я больше ни в какое время возвращаться. Мне и тут неплохо живется. Кстати… Ты что-то рассказать хотела, да мне все недосуг было.

— Да ничего срочного, — лениво промурлыкала Людмила. — Машка, дура, не угомонится никак. Всё мечтает Володьке своему удел пожирнее выкроить. Уже и землицу подыскала.

— Какую же? — удивился Самослав.

— Италию южную хочет захапать, с Неаполем вместе, — снова зевнула Людмила. — И Сицилию с Африкой. Думает, что как Ираклий помрет, то в Романии нестроение великое начнется. Тут-то мы с ней тебя на войну и подобьем. Чего, мол, богатым землям пропадать без хозяйской руки? Не лангобардам же отдавать. У короля Ротари морда треснет. Самим сгодится.

— Губа не дура! — удивленно протянул князь.

— Я ей то же самое сказала, — легонько куснула его жена.

— Ты сразу скажи, если она еще чего удумает, — чмокнул ее Самослав.

— Конечно, — промурлыкала Людмила. — Точно больше не будешь? А то я прямо разошлась сегодня! Нет? Жаль! Ну, тогда я спать!

Дура? — напряженно думал Самослав, обнимая доверчиво прильнувшую жену. — Да ни в одном месте Мария не дура! И ее анализ ситуации был абсолютно точен. Ираклий скоро умрет, а после его смерти в империи начнется длинная смута. Лет на двадцать. И очень многое изменится. В Италии продолжат наступление лангобарды, которые сейчас находятся на пике своего могущества. Король Ротари держит власть железной рукой и вот-вот захватит Геную. А сама империя совершенно другой станет. Сброд из горцев-наемников заменят фемным ополчением, которое спасет страну от катастрофы. Воинов посадят на землю, организовав что-то вроде военных округов. Этот процесс уже понемногу идет, но не принял еще всеобщего характера.

Стоит ли сделать то, о чем грезит Мария? Он пока не знает. Ведь это война с империей. А нужна ли она сейчас, когда только что с немалым трудом отстояли Египет? Совсем не факт! Выбирать себе бутерброд нужно в соответствии с размером рта. Но, с другой стороны, империя слабеет, и арабы вот-вот выйдут в море. Удержит ли их Словения в одиночку? Не удержит! Слишком большие пространства и слишком мало людей. Еще меньше людей, знающих море, а у халифа их, напротив, великое множество. Кесария и порты Финикии полны греческими моряками, которые совсем скоро станут мусульманскими пиратами. Нужно ли ему ослаблять империю ради сиюминутной выгоды? Все это требует осмысления, ведь в реальной истории Византия на многие столетия потеряет Сицилию, Крит и Кипр. Отдать их арабам? Выбор куда худший. Ведь тогда на этих землях организуют форпост, откуда пойдет военная экспансия. Все торговые пути будут перекрыты, а титул Владыки морей, которым люди называют то брата Никшу, то Святослава, то его самого, навсегда перейдет к халифам вместе с прилагающимися к ним доходами.

Нет! Мария совсем не дура, скорее даже наоборот. Она видит дальше многих и делает верные выводы. Не уживется в одной руке Словения и Романия. И языки разные, и культура, и обычаи, и даже вера. Ведь чем дальше, тем больше учение владыки Григория, который вложил новые смыслы в христианские догматы, захватывает умы. Простое и знакомое каждому человеку понятие справедливости и любви к своей земле легло в его основу. Как удержать вместе настолько разнородные страны? Ответа на этот вопрос он не знал. Зато знал точно, что если придется воевать за то, чтобы сохранить власть над морскими путями, он это сделает, не задумываясь. Иначе это сделают за него другие.

Покоритель территории современного Пакистана Мухаммед ибн Касым в 8 веке опирался на буддистов и племена южного Белуджистана и Синда — мидов и джатов. Также этот завоеватель разрешил почитание индуистских богов, будучи не в силах завоевать огромную страну только военной силой. Даже чиновники его администрации были индуистами и буддистами.

Армянские провинции империи ромеев в то время занимали территорию современной восточной Турции. Атропатена — северо-запад современного Ирана. Табаристан — область вдоль южного побережья Каспия. Мидия — центральный Иран, южнее Табаристана.

Кавказская Албания — Азербайджан. Железные ворота — узкий проход между горами Кавказа и Каспием, перекрытый стеной. Там стоит город Дербент. Хазары же в это время кочевали на территории от предгорий Кавказа до дельты Волги.

Ябгу и шад — титулы знати из правящего рода Ашина. Шад(принц крови) по имени Бури или Бери в это время был формальным главой хазар, но фактически воевал где-то на востоке Туркестана. Там он в дальнейшем и погиб.

Тблада — старое название Тбилиси.

Ковер Весна Хосрова имел площадь 900 квадратных метров и не помещался ни в одно из помещений у арабов. Его разрезали на куски и раздали как добычу. Случай с печатью, которой воспользовался правитель Рея, описан в источниках.

Императоры династии Тан происходили из кочевого народа табгачей (или тоба), одного из монгольских племен, занявших земли южнее Хуанхэ. Основу их армии составляли всадники, не уступавшие тюркам. Вообще, среди китайских императоров было довольно мало китайцев, и описываемый период не исключение.

Макран — полоса земли вдоль побережья Аравийского моря, от Синда до Оманского залива. Современный Белуджистан на территории Ирана и Пакистана. Характеризуется чрезвычайно засушливым климатом. Был населен кочевниками-язычниками и земледельцами-буддистами. В горах этой области было огромное количество буддийских монастырей.

В реальной истории Амр ибн аль-Ас вышел из Палестины с отрядом в 3,5–4 тысячи человек. После взятия Пелузия к нему примкнули племена синайских бедуинов, а потом подошла подмога под командованием аз-Зубайра, двоюродного брата Пророка Мухаммеда. Позже к нему присоединились отряды египтян-монофизитов. Так что мнение о том, что Амр ибн аль-Ас завоевал пятимиллионный Египет с такой крошечной армией, является глубоко ошибочным.

Копт (или кубт) — так арабы называли коренных египтян. Румами называли всех других ромеев, особенно греков.

Изначально договор арабов и ромеев в Египте подразумевал даннические отношения. Таковы были условия, на которые согласился патриарх Кир. Амр ибн аль-Ас боялся не удержать огромную страну и был готов идти на компромиссы. Но император Ираклий с негодованием отверг эти договоренности, подверг Кира опале и отказался платить. Вскоре пала Александрия, а за ней и весь остальной Египет.

Усман, Али и Муавия стали в последствии халифами мусульман. Усман и Али погибли, а Муавия из бану Омейя основал династию Омейядов, которая привела халифат в высшему пику своего развития. Гражданская война между Муавией и Али привела к смерти последнего, что впоследствии раскололо ислам на шиитов и суннитов.

Африка — экзархат Римской империи со столицей в Карфагене. Занимал территорию вдоль побережья Туниса, частично Ливии и Алжира.

Император Констант II в крещении носил имя Ираклий, как и его дед, отец, и дядя.

Могучими бондами в Скандинавии называли богатых землевладельцев, из которых позже выделилась родовая знать, хёвдинги.

Кент — одно из англо-саксонских королевств в Британии. В настоящее время — одноименное графство. Был населен племенем ютов, родственных данам. Располагался на юго-востоке острова. Столица — Кентербери. Его берега омывает пролив Ла-Манш.