Музыканты бодро запилили последний аккорд и опустили инструменты. Толпа разгоряченных зрителей разразилась аплодисментами и радостно взвыла. Потом в зале воцарилась относительная тишина. Фронтмен группы, название которой я не запомнил, с придыханием сказал в микрофон «Спасибо!» и объявил перерыв. Народ неспешно потянулся к бару.

— Еще мне водки налей! — увесистый кулак грохнул по стойке. — Учить она меня еще будет! Я свою норму знаю. Наливай, овца тупорылая!

Феечка за стойкой захлопала ресницами и беспомощно посмотрела на меня.

— Проблемы? — я присел на высокий табурет рядом с источником беспокойства. Престарелый хрен в кожаной куртке, на которой кожи от заклепок было почти не видно, на пальцах перстни с черепами, драконами и еще какой-то мифической фауной, седеющие и редеющие патлы свешиваются на плечи. Отчетливое пузико. Типаж понятен, в общем. Стареющий рокер.

— А ты еще кто такой? — взгляд помутневших глаз сфокусировался сначала на моем лице, а потом на бейдже «Служба безпасности». — А… Из этих… Тоже будешь жизни учить?

— Ни в коем случае, — дипломатично заверил я. — Просто выкину на мороз, если будешь буянить.

— Да? А ты знаешь, вообще, кто я такой? — патлатый хрен попытался привстать, но табуретка опасно качнулась, и он схватился за стойку. Феечка взвизгнула.

«Какой-то говнарь на пенсии», — подумал я.

— Это же я… Я стоял у самых истоков! — вдруг хрипло заорал он, рванув ворот кожанки. — Мы же на этой сцене… ууу… Как мы отжигали, мама не горюй!

Он упер голову в кулаки и тихонько взвыл.

— Может ему такси вызвать? — тихонько сказала феечка мне на ухо.

— Не заморачивайся, киса, — ободряюще сказал я. — Займись делом, там клиенты уже заждались своего мохито.

Феечка с готовностью упорхнула, оставив меня наедине с этим «монстром рока». Эй, он там не заснул, часом?

А, нет. Зашевелился и снова повернулся ко мне. Да уж, жизнь его потрепала. Сколько ему? От силы полтос ведь, как и мне. А выглядит на все семьдесят. Хотя что за чушь? А как он еще должен выглядеть? Явно ведь всю жизнь бухает, как не в себя. Проливая крокодиловы слезы над былыми «отжиганиями».

— Братишка, вот ты скажи мне… — мужик подался ко мне, обдав ядреным табачно-водочным перегаром. — Разве это рок? Да какой это, нахрен, рок… Они же кастрированные все! Панки? Ха! Да они настоящих панков даже не видели никогда! Вот ты прикинь, братишка, я к одному подошел, ну, чтобы выпить с подрастающим поколением. А он — веган! ВЕГАН! Я, говорит, алкоголь не употребляю, извините. Да какой он, в жопу, панк⁈

— Владимир Львович, давайте я выкину этого обсоса, — это Степа. Шея шире головы, ширина лба — два пальца, свернутый набок нос. Хороший человек Степа. В недавнем прошлом мастер спорта по боксу в супертяжелом весе, поэтому клиентов старается не бить.

— Да брось, — я махнул рукой. — Видишь у нас тут ветеран «Рок-провинции». К нему со всем уважением надо.

— Так я его нежно выкину, — Степа оскалился. Ну, то есть, он, наверняка считал, что улыбается. — Со всем уважением. Я слышал, что раньше их менты на пинках гоняли, вот и вспомнит молодость.

— Нет в тебе чуткости, Степа, — я похлопал его по могучему плечу.

— Где та молодая шпана, что сотрет нас с лица земли? — пожилой рокер снова рванул ворот куртки. На пол со звоном посыпались металлические запчасти. — Это что ли они? Эти… Эти… Да это же попса голимая!

Слово «попса» он выплюнул как самое грязное ругательство. Причем выплюнул в прямом смысле слова — забрызгав слюной глянцевую поверхность барной стойки.

— Рок-провинция! — продолжал разоряться он. — Где тот обрыган, который это убожество так назвал⁈ Приведите его сюда, я в глаза его посмотреть хочу!

— Если вам не нравится концерт, я могу вам такси вызвать, — мирно сказал я.

Вообще-то, организатора этого фестиваля я хорошо знал. Это же мой однокашник Генка придумал вспомнить лихую историю местного рока и возродить мероприятие девяностых. И меня с ребятам по дружбе попросил поработать охраной на молодежном мероприятии. Захотелось ему вспомнить молодость, понимаешь. Ностальгия по эпохе тотальной свободы и веселого хаоса. Я согласился, хотя эти пресловутые девяностые, считай что, не застал.

Когда страну лихорадило в политическом угаре, а по белому дому палили танки, я одной рукой опрокидывал стопку за свой дембель, а другой — подмахивал контракт на дальнейшую службу.

Когда страна встречала девяносто пятый, и у всех в бокалах плескалось шампанское разной степени приторности, моя синева расплескалась на железнодорожном вокзале города Грозный.

Когда бывшие однокашники заколачивали свои первые бабки, я месил стылую грязь Гудермеса и спал в урывками в обнимку с автоматом.

В новый год двухтысячного я валялся один в своей честно заработанной однешке, слушал, как седовласый Борис мямлит свое знаменитое «Я устал, я ухожу» и пил из горла шампанское, еще не представляя, как буду жить дальше. Так что девяностые для меня закончились, так и не начавшись.

— Так нальют мне водки, или я разнесу этот гадюшник вдребезги и пополам? — белугой взревел патлатый. И выхватил что-то из-под куртки.

И время сразу замедлилось. Пожелтевшие от курева пальцы сжимали обтекаемый бок чертовски знакомого, но совершенно неуместного здесь предмета. РГД-5, ручная граната дистанционного действия. И с неожиданной для пьяного тела скоростью патлатый вырвал из нее кольцо и швырнул себе за спину.

Четыре секунды.

Степа раскрыл рот, но заорать еще не успел. Глаза феечки за стойкой стали огромными и круглыми.

Три секунды.

Блям-блям-блям. Граната покатилась по полу прямо под ноги стайке пестро одетой молодежи.

Две секунды.

Из зала раздался гитарный запил, возвещающий о том, что перерыв закончен, но его заглушили истошные вопли бросившейся врассыпную недорослей.

Одна секунда.

«Наверняка учебная, — пронеслось в голове в тот момент, когда я рванулся вперед и накрыл своим телом нелепый маленький смертоносный предмет. — Как дурак буду выглядеть… Да и хрен с ним, потом поржем».

Взрыва я не услышал. Просто мир раскололся на множество осколков, которые закружились в диком калейдоскопе, затягивая меня в черную воронку небытия.

— Велиал, просыпайся! — кто-то безжалостно тряс меня за плечи. При очередном встряхивании башка упала мимо подушки, гулко стукнулась об пол и загудела. — Да просыпайся ты, сейчас мама с ночной придет!

— Грмбхдфф, — очень содержательно ответил я, мучительно пытаясь сообразить, кто я такой, на каком свете и почему владелец явно подросткового голоса зовет меня Велиалом. Наконец мне удалось кое-как разлепить глаза.

Первая мысль. Граната была учебной, и по этому поводу я нажрался до изумления?

Вторая мысль. О, такая люстра у моей бабушки была!

Третья мысль. Я что, спал на голом полу⁈

Кое-как я приподнялся, опершись на дрожащие руки. Башка трещала так, будто мозги провернули через советскую мясорубку с тупыми ножами. Твою мать… При чем здесь мясорубка вообще?

Я смог более или менее нормально оглядеться. Так, комната с «бабушкиным ремонтом», сервант со сдвигающимся стеклом, за стеклом… Нет, не хрусталь, как у моей бабушки, а дешевенькие стеклянные фужерчики. Посеревшие обои в цветочек, в углах уже отвалились практически, держатся на соплях. Диван. Облезлый продавленный, накрытый самодельным покрывалом из кусочков ткани. А сверху на покрывале распласталось тщедушное тело неопределенного пола — из-под спутанной гривы рыжих волос торчал острый локоть.

— Бельфегор, просыпайся! — снова раздался тот же самый голос, который меня и разбудил. Только теперь он тряс тело с дивана. А я смог, наконец, рассмотреть, кто это у нас такой настойчивый. Лицо наполовину закрыто растрепанными волосами. Черными, хотя… Какой-то пегий цвет, будто хозяин волос пытался покрасить свою гриву в радикально черный, но руки у него растут из тощей костлявой жопки. С которой почти сваливаются серые джинсы, разрисованные сверху донизу пентаграммами, перевернутыми крестами и еще какими-то очень оккультными символами.

— Отстань, Астарот, дай поспать, — острый локоть с размаху врезался под ребра настойчивому. Тот ойкнул, но принялся трясти чувака с дивана с удвоенной силой. — Бельфегор, ну что за дела? Я же говорил, что у меня мама с девять с ночной возвращается!

— А сейчас только восемь… — проныл голос откуда-то снизу. Я повернул раскалывающуюся башню в ту сторону. Стол. Квадратный, полированный, родом откуда-то из недр дремучего Советского Союза. На столе — ручная швейная машинка, черная с золотистым узором. Хозяева этой квартиры обнесли ретромузей?

А под столом, завернув в клетчатое байковое одеяло верхнюю часть тела лежал еще один волосатик. Для разнообразия, толстенький, а не тощий.

Дайте угадаю, этого зовут Бегемот? Я что, попал в ад? Велиал, Бельфегор, Астарот… Это же какие-то демоны? Тогда я, получается, тоже демон? И этот волосатый дрищ пытается меня поднять, чтобы я занялся своими прямыми обязанностями? Ну, там, грешников истязать, дровишек под котлы подбрасывать…

— Мне еще надо порядок навести! — в голосе названного Астаротом зазвучали истерические нотки. — А то будет как прошлый раз! Выметайтесь уже! Велиал, даже не думай обратно засыпать!

— Я не засыпаю… — пробормотал я и почувствовал непреодолимое желание вернуть голову обратно на подушку, в смысле, на скомканную как попало джинсовую куртку и накрыться сверху… эээ… вот этим. Кстати, что это? Какое-то пальто что ли? Мех облезлый, пуговицы. Ну точно, пальто.

— Велиал, ты совсем обнаглел⁈ — Астарот подскочил ко мне и вырвал из рук это поношенное недоразумение темно-бордового цвета. — Я же говорил, что нельзя трогать мамины вещи!

— Ну и подумаешь… — сказал я. Стоп. Это я сказал? Что с моим голосом⁈ Да и вообще… Я уставился на свои руки. То есть, какие-то чужие руки, которыми я почему-то мог двигать. Свои руки я отлично знал. На запястье уже изрядно расплывшаяся татуха еще с армейки — 0(I). Можно было давно свести, но рука не поднималась, все-таки память. И шрам от ожога в форме Африки. Неудачно приложился к раскаленной броне. А эти руки были девственно чисты и… Такие тощие. Локти как у буратины.

— Да блин! — взвыл Астарот. — Да если моя мама опять нас тут застанет, она мне голову открутит!

— Ой, да зачем тебе голова, Астарот, ты все равно ей не пользуешься… — пробурчал с дивана рыжий Бельфегор. Хм, смотрите-ка, я уже начал запоминать клички этих волосатиков. Или… Или я их и раньше помнил? Кто я вообще такой?

Воспаленное сознание подсунуло мне видение катящейся по полу ночного клуба гранаты и сморщенную рожу престарелого рокера. Или это мне приснилось? Кто я вообще такой?

Так, стоп. Я Владимир Львович Корнеев, позывной Камыш. Год рождения — одна тысяча девятьсот семьдесят третий, возглавляю охранное агентство «Лев». Но тогда почему…

Я тряхнул головой. Внутри черепа взорвалась боль, перед глазами заплясали цветные пятна, по щекам хлестнули длинные патлы.

— Где туалет? — промычал я, поднимаясь на нетвердо стоящие ноги. Так, на мне тоже серые джинсы. На которых черной ручкой нарисованы всякие сатанинские символы. У нас в аду униформа такая?

— Ты дурак что ли, Велиал? — Астарот, оставивший меня и еще двух своих гостей на время в покое, собирал валяющиеся по всей квартире бутылки.

Да уж, в хрущевской смежной двушке выбор невелик. Направо — в крошечную кухню, налево — в крошечный же коридор. А там дверь. А за дверью — совмещенный санузел, кошмар любого социопата.

Я сел на низкий неудобный унитаз. Острые колени оказались где-то в районе подбородка. Если бы башка так не трещала, я бы, наверное… Я бы что? Охренел? Офонарел? Заорал от ужаса?

Мысли ворочались в голове, медленные, тупенькие и толстые. Больше одной за раз у меня в черепе не помещались. Надо бы посмотреть в зеркало, но как-то очково. Понятно уже, что я ничего хорошего там не увижу, судя по рукам и ногам.

А может это сон просто? Или может я в коме? Ну мало ли, выжил после взрыва гранаты, сейчас валяюсь на аппарате, вот мне и мерещится… Всякое. Я в тот раз когда с трубкой в легких проснулся, мне тоже всякая дичь мерещилась.

Ага, выжил. Подо мной РГД взорвалась, как бы я выжил? Терминатор я что ли?

Ладно, фигли тут? Три-два-один, пошел!

Я поднялся, покачнулся от такого резкого движения, схватился за раскаленную трубу полотенцесушителя. Ощутил под пальцами шероховатую поверхность облупившейся краски.

Глянул в овальное зеркало над раковиной. Память услужливо подсказала, что у бабушки было такое же. Из-за стекла на меня смотрел субтильный сутулый подросток с длинными спутанными волосами. На черной футболке кривая надпись «Ангелы Сатаны». Нарисовано белой краской. Лицо… Ну, обычное, хорошо хоть не в прыщах. Глаза — серые, нос длинноват, но… Да хрен знает. Лет наверное… шестнадцать-семнадцать?

— Ты кто? — шепотом спросил я у своего отражения. Оно, ожидаемо, промолчало.

«Может это правда ад? — снова подумал я. — Я умер, и это мое персональное посмертное наказание за грехи». А всякие там 'свет в конце тоннеля или котлы со сковородками — это все вымысел и беллетристика. Был суровый дядька, стал — длинноволосый говнарь в одной квартире с тремя такими же говнарями-приятелями. И теперь у тебя целую вечность будет похмелье, а нытик-Астарот будет пытаться выставить вас в темное осеннее утро. Холодное, наверняка.

— Велиал, ты долго еще? — заколотился в двери Бельфегор.

— Потерпишь, — буркнул я, продолжая изучать себя в зеркале. В принципе, если отвлечься от того, что я волосатый дрищ, все было не так уж и хреново. Пойти в качалку, приналечь на мясо-творог-яйца, и через полгодика на меня вполне можно будет смотреть без слез. Подбородок вполне мужественный, кисти норм такие, в кулак внушительный складываются. С подушечками пальцев левой руки что-то… Жестковаты, как будто мозоли плотные на самых кончиках. Я что, еще и гитарист?

А что, логично. Я говнарь, а это — моя Говнарния. Такое вот заслуженное посмертие, кушай с булочкой, не обляпайся.

— Ну Вова, блин! — в дверь снова заколотились. Разбуженный Бельфегор жаждал общения с крошечным унитазиком. Стоп, как он меня назвал? Вова?

— Бельфегор!!! — истерически заорал из комнаты Астарот. — Мы же договаривались использовать только наши истинные имена!

— Я в туалет хочу, а Вовка там опять засел! — огрызнулся Бельфегор. — Какой он, блин, Велиал сейчас?

— Да выхожу я… — пробормотал я, хватаясь за ширинку. Природа намекала, что если я выйду, не сделав все положенные дела, то ссать придется в окно. Вжикнула молния. Ну хоть тут природа меня не обидела. Хотя не уверен, что прежний хозяин тела, хоть и носит кличку демона-искусителя и вместилища порока, хоть раз пользовался им по назначению, а не только для того, чтобы в туалет сходить.

— А пожрать у нас ничего нет? — раздался из комнаты жалобный голос четвертого говнаря, толстенького.

— Дома пожрешь! — заорал Астарот и снова заколотился в дверь ванной. Теперь они вдвоем с Бельфегором стучали. И кажется, чахлая дверь под их напором скоро проломится.

Я открыл шпингалет и впустил в сортир приплясывающего от нетерпения Бельфегора. Стоя он выглядел еще более тощим, чем лежа. Длинные рыжие патлы он собрал в спутанный пучок на затылке, мордашка совсем еще детская, гладкие щеки покрыты коричневой россыпью веснушек. Если бы на улице встретил, вообще подумал бы, что это девчонка. Хотя какие в Говнарнии могут быть девчонки? Это явно пристанище суровых дрочеров, которые живых женщин только в порнухе видели.

С Астаротом мы были примерно одного роста, Бельфегор на полголовы пониже, а четвертого я стоя пока что не видел. Астарот с ведром наперевес выскочил на лестничную клетку и помчался вниз по лестнице, звеня бутылками.

А толстячок-Бегемот, воспользовавшись случаем, сунул нос в холодос. Нет, у бабушки был другой. У нее была массивная «Бирюса» с хромированным рычагом, а это — крохотный «Саратов».

— Тебе же сказали, дома пожрешь, — сказал я, оттащив толстяка за ремень.

— Да я до дома не дотерплю! — взвыл толстяк, отмахиваясь от меня. — Я только картоху одну и колбаса вот тут… Фу, ливерная!

— Продукты положи, — я отвесил пенделя под жирненький зад. — Не ты покупал, фигли грабки тянешь?

— Ну ты че? — распетушился Бегемот. — Если я не поем, у меня голова начинает болеть, ты же знаешь!

— А у меня голова начинает болеть, когда ты себя как крыса ведешь, — скривился я. — Тебе сказали — нельзя, чего лезешь?

Толстяк разжал пальцы, почти сомкнувшиеся на куске ливерной колбасы и повернулся ко мне. На лице — праведный гнев, пухлые щечки порозовели. Надеюсь, от стыда. По обстановке же понятно, что мама Астарота — дама явно небогатая. И что кормить великовозрастных приятелей бестолкового сынули для ее кошелька, мягко говоря, накладно. У нее, вон, даже холодос откуда-то со свалки истории. И микроволновки нет. И посуда на сушилке такая, будто она ее на барахолке у бомжиков прикупила. А эмалированный чайник ей в нагрузку дали.

— А чего ты раскомандовался-то? — ноздри толстяка раздувались, руки он упер в упитанные бока. Но страшно мне все равно не стало. «Красная панда поднимает лапки вверх, чтобы казаться больше и напугать противника». Эта картинка у меня на телефоне долгое время стояла, а раскрасневшийся толстячок мне как раз ее напомнил сейчас.

— А ты что-то в этот холодос положил, чтобы к нему грабки тянуть? — я приподнял одну бровь. Интересно, кинется в драку за кусок ливерной колбасы?

Не кинулся. На детском личике появилось нервное беспокойство, типа: «А не дофига ли я тут навыстебывался?» Он потоптался на месте и закрыл холодильник.

— Вы еще не ушли что ли? — Астарот ворвался в квартиру, размахивая пустым ведром. Быстро сунул его под мойку и принялся выталкивать меня и Бегемота к двери. — Шевели булками, Абадонн!

Абадонн? Ах, ну да. Наверняка эти ребятишки сами себе клички выбирали. А где вы видели толстяка, который всерьез назовет себя Бегемотом?

— Бельфегор, вылезай давай! — Астарот стукнул несколько раз кулаком в дверь ванной.

— Не могу! У меня… это… В общем, не могу я! — захныкал из-за двери Бельфегор.

— Ладно, скажем, что ты только пришел, — а вы двое топайте уже! — Астарот метался по коридору и комнате, хватая вещи. Сунул мне в руки ту самую джинсовую куртку, на которой я спал. И кроссовки, изрядно стоптанные. — Давайте-давайте, она уже, наверное, в подъезд зашла, подниметесь на третий, там обуетесь!

Он так отчаянно спешил, что я уже даже начал за него переживать. Успеет или не успеет?

Не успел. Ключ скрипнул в замке, когда Астарот дотолкал нас почти до двери. Которая, по закону подлости, открылась именно в этот момент.

«Сейчас будет скандал», — отстраненно подумал я. Женщина остановилась на пороге и какое-то время в упор смотрела прямо на меня. Ну да, в очереди на выход я стоял самым первым. И смотрел на нее, собственно. Дамочка под сорок, лицо уставшее, с черными разводами поплывшей туши под глазами. На голове какое-то подобие прически с начесом из светлых волос с темными корнями. Темно-синий плащ явно знавал и лучшие времена. В целом, симпатичная дамочка, если вам нравятся бабы-ягодки из старых советских фильмов.

— Это что ещё такое? Опять? — мама резко скукожившегося до размеров нашкодившего подростка Астарота решительно оттерла меня плечом и со всего маху огрела своего непутевого сынулю мокрым зонтом.

— Кто мне клятвенно обещал, что больше никогда, а⁈ — зонт взлетел снова. На меня посыпались холодные брызги.

— Мама, да ребята только зашли, честно! — ныл Астарот, прикрывая руками голову. На которую продолжали сыпаться удары зонтиком.

— Только зашли и сразу накурили, да? — в голосе мамы появились визгливые истерические нотки. — Господи, да за что же это мне?

Женщина бросила на пол тряпичную сумку, зонт, кокетливую сумочку из кожи молодого дерматина. И сама устало опустилась на полочку для обуви.

— Мы уже уходим, — быстро заговорил опомнившийся Астарот. — У нас репетиция, а потом ещё надо… Обувайтесь быстро! Борька, вылезай уже из тубзика!

Бегемот принялся неловко натягивать стоптанные кроссовки, споткнулся о картофелину, выкатившуюся из сумки. И обязательно упал бы, будь коридор хоть немного попросторнее. А так он просто навалился на стену и ухватился за мою футболку.

Щелкнул шпингалет сортира, наружу высунулась конопатая рожица Бельфегора.

— Здрасьте, Татьяна Анатольевна! — с лицом типичного шакала Табаки сказал он и тоже протиснулся к нам в коридор.

Началась толчея, когда каждый пытается втиснуться в свою одежду. Мама Астарота сидела, закрыв лицо руками. Плечи ее вздрагивали.

— Вован, ну чего ты встал? — зашипел Астарот, толкая меня к открытой двери. — У нас концерт сегодня, забыл что ли⁈

— Так не пойдет, — сказал я и помотал головой.

Все замерли и уставились на меня.

— Вован, нам идти надо! — Астарот снова попытался вытолкать меня за дверь, но я уклонился, и он чуть не упал на свою маму.

— Татьяна Анатольевна, сейчас мы все приберем и приготовим завтрак, — сказал я, опустился на корточки и принялся собирать рассыпавшиеся по полу продукты. Потом окинул недобрым взглядом исподлобья «своих» говнарей. — Что, плохо слышали? Раздеваемся!

— Ты офигел что ли? — зашипел мне на ухо Астарот, ухватившись за мое плечо. — Сваливаем быстрее, пока не началось!

— Неправильный ответ, — сказал я. — Твоя мама всю ночь работала и устала. А мы тут срач развели, как говнари какие-то.

Женщина убрала руки от лица и удивленно воззрилась на меня.

— Это что ты такое удумал, Вова? — сварливо сказала она. — Какой ещё завтрак?

— Вкусный и питательный, Татьяна Анатольевна, — я встал и посмотрел на Астарота. — Что с лицом? Шагай на кухню давай! И продукты унеси. Давайте ваш плащ, Татьяна Анатольевна.

— Мне надо домой… — проблеял Бегемот и попытался протиснуться в дверь.

— Никто никуда не идёт, ясно вам? — сказал я, уперев руки в бока. Точнее, тощие ручки в костлявые бока. Чуть не заржал, представив, как авторитетно я со стороны выгляжу. Но ничего, сдержался. Тем более, что Астарот взял из моих рук тяжелую сумку и поплелся на кухню.

— Вам отдельное приглашение нужно, Борис батькович? — криво ухмыльнулся я, толкнув в плечо Бельфегора. — Тряпку в зубы и пид*расить тут все! Пардон за мой французский, Татьяна Анатольевна!

Говнари скинули с таким трудом надетую обувь и потянулись обратно в квартиру. Из комнаты послышались их недовольные шепотки. Понимаю, шароежиться по улице и терзать ни в чем не повинные музыкальные инструменты всяко лучше, чем разгребать последствия ночной пьянки.

— Ой, да много вы там наубираете, после вас все равно переделывать придется! — мама Астарота все еще артачилась, но уже без прежнего огня и задора. Встала и позволила мне помочь снять с себя плащ. Я аккуратно повесил старенькое изделие образца конца прошлого века на деревянные плечики и водрузил на вешалку. Поднял с пола зонт.

— Давай я его сушиться поставлю! — засуетилась женщина.

— Я справлюсь, Татьяна Анатольевна! — улыбнулся я. — Вы пока примите ванну, а я проконтролирую, чтобы все блестело и сияло.

Я двинул вслед за своими. Ясен пень, никто из них не спешил браться за уборку. Все трое топтались посреди комнаты и глухим бухтежом осуждали меня за такой «вот это поворот».

— Это что сейчас такое было вообще⁈ — возмущенно зашептал Астарот. — Да она же нам сейчас такое устроит… Уборку придумал какую-то… Мы же и так все убрали!

— А давайте свалим по-быстрому, пока она в ванной, а? — Бегемот, в смысле Абаддон, жалобно посмотрел на Астарота. Потом на меня.

— Валите, — презрительно скривил губы я. — Лично мне западло, что твоя мама должна за нами убирать после ночной работы. А тебе? А, Астарот? У нас что, в аду принято бычки в чайных чашках под столом оставлять? Короче, так… Бельфегор отвечает за мусор, Бегемот — протирает поверхности, а Астарот пид*расит пол.

— Ты как меня назвал? — надулся Бегемот, от чего стал выглядеть ещё более толстоморденьким.

— А чего ты вообще раскомандовался? — воинственно, но уже неуверенно возмутился Бельфегор. И посмотрел на Астарота. Тот сверлил взглядом пол. Грязный. На него явно что-то пролили, потом затерли как попало. И присыпали сверху пеплом от сигарет, песком, хлебными крошками и ещё каким-то мусором.

— А я на кухню, — сказал я. — Наведу там блеск и завтрак сооружу. Чтобы когда приду, тут все сияло, ясненько?

Меня проводили угрюмым молчанием. Я осмотрел крошечную кухню. Газовая плита, облупленные стол с выдвижным ящиком, сверху клеенка. С несколькими длинными надрезами. Появляются такие известно как — когда режешь что-то, забыв подложить дощечку.

Раковина. Хм, надо же… Кранов два, как в лучших домах Лондона. И резиновый допотопный смеситель между ними. Прямоугольное окно, ведущее в ванну. Закрашенное той же краской, что и стены, серовато-коричневой. Какой-нибудь модный дизайнер наверняка обозвал бы его «цветом капучино».. Из сравнительно яркого — шторки. Синтетические, с розовыми оборками и крупными клубничками на белом фоне. От вида которых у того же самого дизайнера случился бы сердечный приступ. Над раковиной — сушилка. В раковине — грязная посуда свалена кучей. Вот с нее и начну.

— Он что, совсем того? — забормотал в комнате один из говнарей, кто именно, я не разобрал. — Мы что, правда будем уборку делать?

— Да достал ты уже! — рыкнул Астарот. А потом я включил воду.

Мытье посуды всегда было моей разновидностью медитации. Кто-то с бубном в транс уходит, кому-то нужна особенная музыка или тишина. А мне — шум воды и грязные тарелки.

На самом деле, странно, что я не удивляюсь вот этому всему. По идее ведь мой бездыханный труп должны были собрать из фрагментов в черный мешок, застегнуть его и увезти в дежурный морг на труповозке. А вместо этого я мою тарелки на убогой кухне в хрущобе в обществе трёх говнарей и стареющей, но еще не потерявшей надежду на счастливую семейную жизнь. Ещё и говнарей своих застроил, слышно, что они там начали шуршать чего-то. И мне… нормально. Будто так и надо. Солнце встаёт на востоке, вода закипает при ста градусах по Цельсию, а когда взрываешься, накрыв тело гранатой, то просыпаешься тощим волосатым подростком. С похмельем.

Башка, кстати, все еще трещит. Нда, в прошлой жизни голова с похмелья у меня впервые заболела в тридцать три. Этому парню повезло меньше.

— Надо ведро и тряпку, — на кухню влетел Бельфегор. — Тут под раковиной должны быть!

Я посторонился, удовлетворенно хмыкнув. Ну вот, не совсем бесполезные хмыри эти мои «Ангелы Сатаны». Перестали бухтеть и занялись делом.

Следующий час ушел на то, чтобы привести кухню в божеский вид, изредка раздавая мотивационных дюлей своим товарищам по кругу ада. Больше всего пользы среди них оказалось от Бельфегора. Конопатый недомерок довольно шустро управлялся с тряпкой, чувствовалось, что он не в первый раз это делает. А вот Астарот с Бегемотом в основном бестолково топтались, всем своим видом показывая растерянность царственных особ, которых совершенно внезапно заставили батрачить на черной работе. Аристократы, ха-ха.

Набор продуктов оказался довольно скудным. В стенном шкафчике стояла батарея прозрачных контейнеров. В одном была мелкая лапша, в другом — сероватый круглый рис, в третьем — гречка, а в четвертом — лавровый лист. В сумке мама принесла картоху, лук и морковку. Так… Буханка хлеба… Нарезной батон. Пачка с надписью «кулинарный жир». И треугольный пакет молока. Ух ты, такие ещё где-то продают? Это же прямо какое-то дремучее воспоминание из детства… Когда тебя отправляют в магазин с бумажным рублем, и тебе надо купить батон и пакет молока. А на сдачу…

Я хмыкнул.

Никогда не страдал ностальгией. По мне так — неудобные пакеты, не понимаю, нафига их заново кто-то в производство пустил.

Такс, теперь займёмся обещанным завтраком. Я провел быструю ревизию холодоса. Обнаружилась вареная картоха, половина кольца ливерной колбасы и решетка яиц, в которой из тридцати осталось восемь. И ещё была кастрюля с сероватой массой, в которую застыли хрен знает когда сваренные макароны.

Что ж, выбор не велик. Я покромсал варёную картоху и ливерную колбасу на пластики. Доска нашлась на сушилке для посуды, нож — в выдвижном ящике стола. Теперь сковородка… Ага, обычно их хранили в нижнем поддоне плиты. В яблочко!

Похоже, это как научиться плавать — единожды полученный навык уже не забудешь. Руки-то помнят! Встал у плиты, протянул левую руку на подоконник, а там — хоба! — коробок спичек. Чиркнул, включил конфорку… А, стоп, надо сначала кран на трубе открыть!

Фррр! Вспыхнуло синее пламя. Сковородка была заслуженной. Стенки покрывал нагар в палец толщиной. Тяжёлая такая, чугунная.

Масло? Так вот же оно! Темно-желтая жижа в мутной бутылке. Плеснул на сковороду, сразу запахло жареными семечками. В натуре, как в детство попал. Тогда такое масло покупали здоровенными банками на разлив. А потом из банки отливали в удобную бутылку. Я заглянул за плиту. Ну да, а вот и банка с маслом, собственно. Тогда ещё где-то должен стоять мешок сахара и мешок гречки.

Да уж, кто-то, похоже, так прочно застрял в прошлом, что даже раритетные пакеты с молоком рано утром нашел…

Картоха с колбасой зашкворчали, поджариваясь. Запах еды разбудил дремавший до этого момента желудок, и он отозвался прямо-таки богатырским урчанием.

Я сглотнул слюну и мужественно помешал содержимое сковороды. Пусть пока жарится, а я займусь яйцами. В миску четыре штуки, взбить вилкой, долить молока. Соль? Ага, вот солонка…

Годится.

Я полюбовался на пока еще жидкий омлет, сполоснул миску и накрыл сковородку крышкой от большой кастрюли. Убавил газ, потянул еще раз носом воздух. Надо же, с голодухи кажутся аппетитными совершенно неожиданные вещи! Надо ещё чайник поставить. Кофе я среди продуктов не нашел, а вот чай имелся. В старой, потертой, покрытой трещинками и пятнышками ржавчины жестяной банке со слоном.

Ну да, у бабушки такая была. Чай покупали в бумажных пачках, какой повезет, и ссыпали сюда.

Заварник я отмывал среди прочей грязной посуды. А пожелтевший от времени эмалированный чайник стоял на плите.

Когда щелкнул шпингалет двери ванной, и появилась мама Астарота, закутанная в полысевший махровый халат и в полотенечной чалме на голове, был уже полный порядок. Ну, почти. Окна мы не мыли. И в дальнюю комнату я тоже не заходил. Судя по всему, там обиталище Астарота, мама явно занимала большую проходную комнату. И спала на раскладном диване. А вещи хранила в закрытых ящик серванта и старом комоде. Такое себе, конечно, жить в проходной комнате. Особенно когда у тебя сын остолопище.

— Садитесь, Татьяна Анатольевна! — я отодвинул стул, изображая галантного кавалера. — Завтрак готов, сейчас все принесу.

Выпендриваться было особо нечем. Омлет с кусочками колбасы и картошки смотрелся совсем не как в ресторане. И чуть-чуть подгорел.

— Даже пол помыли? — брови Татьяны Анатольевны поползли вверх. — Да что с вами такое сегодня? Покусал что ли кто-то?

— Совесть проснулась, — фыркнул я, толкнув локтем в бок открывшего, было, рот Астарота.

— Поздновато что-то она у вас проснулась, — язвительно проговорила женщина и взялась за вилку. «Ясно, — подумал я. — Никакого спасибо мы не дождемся». В сущности, мне было все равно, поблагодарит она меня вслух или нет. Было и так видно, что ей вкусно, и что она сбита с толку. Но относится она к тому классу людей, у которых при попытке сказать спасибо, наступает лицевой паралич.

— Ты газеты из ящика достал? — требовательно спросила она у Астарота, гоняя по тарелке последний кусочек картохи.

— Нет, сейчас принесу, — буркнул Астарот и торопливо выскочил в коридор. Хлопнула входная дверь.

— А там не осталось ещё чего-нибудь поесть? — спросил Бегемот. — А то у меня же малокровие, мне нельзя голодным сидеть…

— Ну что ты выдумываешь, какое ещё малокровие? — скривилась Татьяна Анатольевна.

— Давайте тарелку, я помою, — я забрал грязную посуду и ушел на кухню. Бегемот увязался за мной.

— Ну мне правда надо… — занял он и потянул руку к сковородке.

— Цыц! — я отбросил его пухлую грабку в сторону. — Дома пожрешь, сказал.

Снова хлопнула дверь. Это Астарот вернулся и газеты приволок. Газеты. Я прямо как в параллельной реальности какой-то. Кто вообще в наше время читает газеты? Хотя… Для кого-то же стоят ларьки роспечати.

Я вытолкал Бегемота из кухни и прикрыл дверь. Нельзя толстяка наедине с едой оставлять. Иначе у хозяйки этого убогого жилища будет нечем позавтракать. Ну, в смысле потом, когда она проснется.

Астарот молча, многозначительно потряхивая нечесаными пегими патлами, положил перед матерью на стол стопку газет. И один журнал.

Сначала я посмотрел мельком. Потом уставился более внимательно, ещё не веря своим глазам.

Потом схватил верхнюю газету. «Известия». Но главное было не это.

Дата, черт бы ее побрал!

15 октября 1991 года.

Вот тут меня, что называется, проняло. Даже руки затряслись так, что пришлось газету по-быстрому вернуть на стол. Октябрь девяносто первого. И не просто октябрь, а именно пятнадцатое. Знаковая дата. Именно в этот день я вместе с еще парой десятков восемнадцатилетних обалдуев стоял на плацу, переминаясь с ноги на ногу и уже мысленно примеряя на бритый череп голубой берет.

Почему-то не возникло ни единого сомнения в реальности происходящего. Я вдруг точно понял, что никакой это не сон. И не видения в коме. Вот это все вокруг — доподлинная стопроцентная реальность. Только отброшенная на тридцать два года назад. В самое начало тех самых пресловутых девяностых, которые я пропустил.

Смешно…

Я задумчиво отошел к окну и отодвинул занавеску. Там было хмурое октябрьское утро. Мокрый асфальт и серое небо. Но дождя нет, был, да весь вышел еще ночью. Пятиэтажка Астарота стояла к проспекту под острым углом, на стене дома на противоположной стороне красовался баннер с черно-зелеными буквами «МММ». А выше него, на бортике крыши — здоровенные грязно-красные буквы «Новокиневск — город высокой культуры».

Магазин «Овощи-фрукты». Бетонная автобусная остановка. Вывеска «Кооперативный магазин».

Девяностые, надо же… Я жадно вглядывался в хмурый окружающий мир разрушенной эпохи, еще не успевший обернуться в блестящий фантик капитализма.

Возможно, кто-то другой на моем месте отчаянно бы тер глаза и трагично восклицал, что этого всего не может быть! Потому что… Потому что что? Потому что кто-то когда-то наплел, что на том свете обязательно должен быть туннель, в конце которого свет и седой дядька с добрыми глазами в кресле? Ну и всякие там нимбы, арфы и порхание в облаках?

Кто я такой, чтобы точно знать, как должно быть на самом деле? Может быть, в тот момент, когда на вопрос военкома «В каких войсках я хотел бы служить?» я решительно выпалил: «В ВДВ!», я на самом деле незаметно нажал на кнопку «Save game». А когда взорвалась эта злополучная граната, сохраненка сработала, и вот я здесь. Не во сне, не в коме. Глазами вижу. Ноздри все еще тревожит запах омлета с картохой и ливерной колбасой. В животе урчит от голода. Боль под черепом уже вроде успокоилась, но нет-нет, да напоминает о том, что вчерашний портвейн, или что там за шмурдяк был в тех бутылках, вливать в себя совершенно не стоило. Спина вот еще чешется, кажется, мне давно пора в душ. Куда уж реальнее-то? Ну, разве что теперь я тощий длинноволосый говнарь с незнакомым лицом. И, кажется, должен уметь играть на гитаре.

— Вова, с тобой все в порядке? — тревожным вопросом вклинилась в мои размышления Татьяна Анатольевна.

— Просто задумался, — ответил я и отлип от окна. Хрен с ней, с гитарой, вот что. Проблемы нужно решать по мере поступления.

Где-то через час наша патлатая компания оказалась на улице. Астарот порывался уйти раньше, но в Татьяне Анатольевне вдруг взыграли материнские инстинкты пополам с благодарностью, так что она буквально заставила нас выхлебать по чашке чая с печеньем под застольные разговоры на актуальные темы. Волновали маму Астарота вещи самые разнообразные — начиная от рецепта салата из зеленых помидор от главбухши Зинаиды Степановны, заканчивая убийством Талькова. Которое как раз случилось чуть больше недели назад. Что было особенно трогательно, что волновала смерть звезды ее в том контексте, что сынуля тоже думает, что он музыкант. А это, оказывается, может быть делом таким вот опасным. И что «может за ум возьмешься, Саша, и в институте восстановишься? Я с Григорием Ивановичем поговорю»…

Астарот промычал невнятное, и все мы принялись спешно собираться, чтобы замять неловкость этого завтрака.

Печеньки с чаем слегка притупили голод. Когда мы одевались, методом исключения я понял, что мои вещи — это почти новенькие армейские берцы и куртка, сшитая из кусочков черной кожи. В правом кармане — связка ключей с брелоком из красной стекляшки, обмотанной медной проволокой. А в левом звенела металлическая мелочь и шуршала пара бумажек. Надо же, говнарь, отзывающийся на кличку «Велиал» вчера умудрился пропить не все до копейки!

— Слушай, Саша, то есть, тьфу, Астарот, в смысле, — торопливо трещал Бельфегор, размахивая руками. — А давай сегодня сыграем «Бей, Сатана, бей!» вместо «Тяжелой поступи ада», а?

— Мы вчера об этом говорили, — недовольно буркнул Астарот.

— Ну, пожалуйста! — заныл Бельфегор. — Хорошая же песня получилась…

— Мы договорились, что музыку и тексты пишу я, — набычился наш фронтмен. — А ты все равно…

— Ну давай, если хочешь, скажем, что это ты написал, — рыжий посмотрел на Астарота глазами котика из Шрека. — Только давай сыграем, а? А я попрошу у мамы, чтобы она с работы еще одну коробку грима принесла.

— Слушайте… про грим, — насупился Бегемот. — Может давайте без грима? У меня на него того… вся рожа коростой покрывается.

— Да нет же! — Бельфегор толкнул толстого в плечо. — Без грима совсем не круто! Мы же демонов изображаем!

— Вообще-то насчет грима… — задумчиво проговорил Астарот. — Мы ведь самовыражаемся через музыку. И зрители могут и без всякого грима понять те идеи, которые мы хотим им донести. А грим — это получается какая-то клоунада… Смешно выглядим.

— Это значит, группе «Кисс» в гриме выступать не западло, а нам западло, да? — завелся Бельфегор.

— «Коррозия металла» не красится на концертах, и ничего… — пробурчал Абаддон, которого я все еще про себя продолжал называть Бегемотом.

Дальше они принялись сыпать названиями незнакомых групп и спорить. А я отвлекся. Во-первых, был ни хрена не в теме, а во-вторых, пытался сориентироваться. По буквам на доме я уже понял, что город я не поменял, вокруг все еще Новокиневск. С районом, как только мы вышли на улицу, тоже стало все ясно. Выше по улице над домами торчал скучный параллелепипед гостиницы «Новокиневск», напротив — красная пафосная сталинка с концептуальными кубическими часами на крыше. Значит, там привокзальная площадь. Но направлялись мы в противоположную сторону, к зажатой между двух улиц промзоне. Новокиневский завод механических агрегатов. К двухтысячному году в этом месте были сплошные развалины, а к двадцать третьему на месте бывшего завода уже давно построили квартал элитного жилья. А сейчас там даже вроде какая-то жизнь теплится. На крыше главного здания — пыльные буквы НЗМА. И стекла целые.

Мои спорящие коллеги по демонической рок-группе перешли дорогу и двинули вдоль бетонного забора по раздолбанному асфальтовому тротуару. Мимо периодически проносились машины. Мало машин. И в основном образцы отечественного автопрома. И номера… Хех, помнится, когда родители классе в пятом перевели меня в физматшколу, то я поначалу чувствовал себя деревянным болваном. В начале каждого урока там было такое упражнение — быстрый счет. Очень просто — нужно было складывать двузначные числа. Новые однокашники делали это влет, а я тупил. В прошлой школе нас к такому не готовили. И чтобы потренироваться в этом деле, я использовал вот эти самые номера машин, в которых было как раз четыре цифры. В школу мне нужно было ездить на автобусе. Не очень далеко, остановок пять. Я вставал на заднюю площадку и складывал цифры из номеров тех машин, которые видел. Буквально за неделю я подтянул быстрый счет. И приобрел привычку. И даже расстроился, когда номера перевели в другой формат, из трех цифр. По инерции даже пытался с ними проводить хоть какие-нибудь математические действия, но это уже было не так прикольно. И вот сейчас старая школьная привычка ожила. Мимо ехали машины, а я одним ухом слушал, как приятели, потряхивая хайрами и размахивая руками, все еще спорят про грим, а в голове работал арифмометр. Сорок три плюс восемнадцать равно шестьдесят один. Двадцать плюс восемьдесят четыре — сто четыре.

— Велиал, а ты что молчишь? — Бельфегор потряс меня за рукав. — Или ты тоже думаешь, что грим нам не нужен?

— С гримом мы будем на фотографиях отличаться, — после секундной паузы ответил я. — А без него мы просто патлатые подростки, ничем из толпы не выделяемся.

— Вот! Я же говорил! — Бельфегор радостно взвизгнул, почти по-девчоночьи. Астарот и Бегемот возмущенно заговорили хором, и спор помчался по-новой.

А мы, тем временем, подошли к тяжелым ржавым воротам, и Астарот принялся требовательно нажимать на кнопку звонка у будки КПП.

Заброшенным завод пока что и правда не выглядел. Но и работающим тоже. Трубы не дымили, людей внутри не было. Я этот завод смутно помнил. Одно время, где-то в классе пятом или шестом, нас на этот завод возили отбывать трудовую повинность. И мы честно работали в цехе. Скручивали какие-то штуки. А однажды там была какая-то стройка, и наш класс тоже принял в ней участие. Там была груда кирпичей и куча поддонов. И мы должны были эти самые кирпичи разложить на поддоны.

— Он там уснул что ли? — Астарот приплясывал от нетерпения. Или от холода. Ветерок был такой себе, весьма промозглый. Вопросов на тему «нафига нам на завод» я не задавал. Тупо бы прозвучало. Говнарь по кличке Велиал явно должен был знать все и так. Да и незачем. Сейчас меня так и так приведут на место. Так что я принял вид задумчивый и отрешенный. И сунул руки в карманы. Забренчала мелочь, и глаз немедленно зацепился на приземистый ларек грязно-серого цвета на другой стороне улицы. В желудке немедленно заурчало, и я даже сделал шаг к дороге. Невооруженным глазом видно, что в ларьке продаются какие-то консервы, шоколадки и прочая условно съедобная фигня. Но в этот момент дверь распахнулась.

— Чего надо? — неприветливо вопросил низенький вахтер. На вид — сухонький дедок, соплей перешибешь. Но хрен там… Мой наметанный глаз моментально срисовал выглядывающую из-под робы тельняшку, и двигался дед вовсе даже не по-стариковски. Не удивлюсь, если на плече обнаружится вдв-шный «одуванчик».

— Дядя Коля, ты чего? Это же мы, у нас репетиция… — надулся Бельфегор. — Вовка, ты куда собрался вообще?

Я бросил еще один голодный взгляд на ларек и подошел к будке. Вахтер пошевелил густыми бровями, и сплюнул.

— Тьфу на вас, как девки волосьев отрастили себе… — он шагнул обратно в будку, а мы гуськом втянулись за ним следом.

На территории Астарот решительно устремился вперед, момо цеха, к серому кирпичному административному зданию. Было пусто. Не сновали деловитые погрузчики, из цеха не доносилось ни звука. Какая-то жизнь обнаружилась только в дальней части завода, но до нее мы не дошли, Астарот уверенно топал к боковому входу, потом по лестнице вниз. Зашагал по коридору, весь потолок которого состоял из труб и кабелей.

— Велиал, ну ты где там? — он остановился у одной из запертых дверей.

— А? — как будто сонно отозвался я.

— Что «а»? — возмутился наш фронтмен. — Ключи же у тебя, открывай!

Ага, вот, значит, как… Я вытянул из кармана связку ключей и наклонился к замочной скважине. Хм, судя по прорези, подойдет какой-то из этих двух, на связке было два ключа с двумя бородками.

— Я уже давно тебе говорил, чтобы ты сделал мне копию, — зудел над ухом Астарот, пока я ковырялся в замке. На первый ключ тот никак не отреагировал.

— Обойдешься, — буркнул я в ответ, и сунул в замок второй ключ. Ага, похоже, он самый. Правда дверь пришлось с силой толкнуть бедром, чтобы он провернулся.

Я открыл дверь и отошел в сторону, пропуская вперед нашего фронтмена. Пусть, там, включит свет и это вот все. А сам прикинулся, что вожусь с замком.

Щелкнул выключатель.

За дверью обнаружилась довольно просторная квадратная комната, стены до середины покрашены в болотно-зеленый, у дальней стены — пара обшарпанных письменных столов, на которых лежали две гитары — басуха и обычная. Ударная установка, надо же…

Похоже, хозяева помещения были против, чтобы мы творчески преобразили стены, так что никаких пентаграмм и перевернутых крестов на них нарисовано не было. Зато имелись в некотором количестве несколько постеров с волосатыми рокерами. А для творческого приложения рук к дальней стене обрывками синей изоленты был прикреплен здоровенный лист бумаги. Кажется, когда-то это были обои. Просто обратная сторона. И вот на ней всякие сатанинские знаки имелись во множестве.

На самом деле, неплохая «берлога». Да и оборудование это все… Колонки, аппарат, синтезатор, гитары. Барабаны. Получается, что у «мамкиных сатанистов» откуда-то оказались на все это деньги. А ключ от этого роскошества у меня. Причем пока «я» был настоящим, он тоже не хотел давать дубликат своему фронтмену. Черт, как бы стало проще жить, если бы я мог хоть как-то добраться до воспоминаний в этой волосатой черепушке! Мне ведь потом нужно будет домой идти, а как узнать, где я живу? Не попросишь же, чтобы меня до двери проводили…

— Астарот, насчет грима… — снова начал Бельфегор. — Мы ведь в прошлый раз в гриме выступали, значит нас с ним запомнили. Если без грима выйдем, то получится…

— Нам надо репетировать, — отрезал Астарот, разматывая провод микрофона.

— А может маски сделаем? — предложил я. Волей-неволей я за время дороги даже проникся этой проблемой, очень уж горячо мои коллеги ее обсуждали. Я мог понять Бегемота, у которого на театральный грим аллергия, и ему, по понятным причинам, совершенно не хотелось мазать им лицо. И позиция Бельфегора мне тоже была понятна — грим крутая штука. Музыканты в гриме сразу к себе больше внимания привлекают. С третьей же стороны, гримом ведь каждый раз надо перед концертами мазаться. А это время. И место. Это же не просто рожу сажей как попало измазать, искусство, считай, целое.

— Маски? — переспросил Астарот.

— Ну да, маски, — сказал я. — Вроде как у Зорро. Ну или у ниндзя-черепашек.

— У кого? — заржал Бегемот. — Черепашек-ниндзя? Это еще кто?

— Забей, — отмахнулся я. Ну да, промашка, по ходу, вышла. Эти конкретные тинейджеры явно ничего пока не слышали про похождения бравой команды рептилий с именами великих художников и их тренера-крысы. — Как у гангстеров. Как у енотов. Или вообще черные чулки на головы натянуть. И выглядит необычно, и делать быстро.

— Хм… — Астарот почесал патлатый затылок. — А что…

— Но грим все равно тащи, — я толкнул Бельфегора в плечо. — Для фотосессий пригодится. Надо же нам фото на обложку альбома делать.

— Я могу у мамы попросить несколько пар черных колготок, — оживился Бегемот.

— В масках никто не выступает! — угрюмо сказал Астарот, продолжая возиться с проводами.

— Значит мы будем единственными! — радостно воскликнул Бельфегор. — И нас точно запомнят!

— Астарот, ты чего? — насупился Бегемот. — Хорошая же идея с масками…

— Выделяться надо творчеством, а не вот этим вот… — наш фронтмен гордо вздернул подбородок. — У нас есть миссия — создавать музыку и доносить ее до людей. А вы только и обсуждаете, что какие-то ужимки.

— Если внешний вид неважен, зачем ты тогда волосы красишь? — усмехнулся я. — И отрастил их еще. Ходил бы в костюме, делал стрижку, как все нормальные люди. И выделялся бы только музыкой.

Астарот бросил на меня испепеляющий взгляд. Было видно, что он гнет свою линию из чистого упрямства. Ему было обидно, что это не он придумал идею с масками, так что вот так просто согласиться он не мог. Интересно, почему он вообще считается главным? На чем-то же должен его авторитет держаться. Не на ночных же сменах своей мамы. Пока из всей нашей команды он выглядел наиболее конфликтным и бесполезным.

— Да ладно тебе, Астарот, — я шагнул к нему и дружески хлопнул по плечу. Эти трое понятно что петушатся и спорят. Они подростки. В голове сплошной «играй-гормон», да еще и сквозняк свободы изо всех щелей в бывшем железном занавесе дует. Хочется самоутверждаться, и все такое. А мне-то что? Я уже самоутвердился, где хотел. — Группа — это же наше общее дело. И будет неплохо, если каждый будет вкладывать свою часть творчества. Ты пишешь песни, а за внешний вид Бельфегор отвечает…

Астарот посмотрел на меня… странно.

— Ладно, — пробурчал он, уже без особого надрыва. — Подумаем про маски. А сейчас давайте репетировать.

Бегемот подхватил со стола басуху, Бельфегор встал к синтезатору. И все трое посмотрели на меня. А потом на одиноко лежащую гитару.

— Пойду отолью, — сказал я и вышел за дверь. — Через минуту вернусь.

На гитаре я играть не умел, это точно. Есть, конечно, призрачный шанс, что когда я возьму ее в руки, пальцы сами вспомнят и что-то там протренькают, но я что-то не готов на это рассчитывать. Но не сбегать же от своих говнарей, право слово.

Я поднялся из подвала на первый этаж и двинул по коридору. В таких зданиях туалеты есть на каждом этаже, так что если долго идти по коридору, то в какой-то момент обязательно увидишь вожделенные буквы «М/Ж».

Я остановился у зеркала и прислонился лбом к холодному стеклу. В голове крутились обрывки разных мыслей. «Ни черта я не знаю про девяностые…» «…и как мне узнать, где я живу?» «Интересно, если спасти, кого убили, как я узнаю, поменялась ли история?»

Что делать с гитарой, я придумал еще до того, как вышел из нашей берлоги. Сейчас я пытался скорее собрать в кучу остальные мысли, но получалось так себе. Волновали меня какие-то совсем уж незначительные вещи. И в кучу они собираться отказывались.

Ладно, будет день — будет пища. Я покрутил барашек с красной пимпочкой. Кран издал обиженное шипение, но вода из него не полилась. Окей, проверим холодную. Фу, ржавая. Значит не получится у меня почувствовать себя как Киану Ривз во всех фильмах. Стоять с мокрым лицом и многозначительно смотреть в зеркало.

Я хохотнул, закрыл оба крана и потопал обратно к своим «сатанистам».

— Я вернулся! — объявил я, хлопнул дверью и тут же громко показательно взвыл. Согнулся пополам, удерживая левую руку. Больно, черт… Но вроде не сломал ничего. — Твою мать… Рука…

— Велиал, ты что? — тут же подскочил Бельфегор. — Что случилось?

— Да руку прищемил… — я, шипя, разогнулся и показал всем дрожащую руку. На тыльной стороне ладони начала вспухать багрово-синяя полоса. — Ох ты ж… Больно-то как… Кажется, перелом…

— У нас же концерт сегодня! — взвился Астарот.

— Надо лед приложить… — пробубнил Бегемот.

— В травмпункт надо! — Бельфегор сделал круглые глаза.

— Осторожнее же надо быть, ты же знал, что нам играть… — продолжал возмущаться Астарот. — И концерт очень важный!

— Ты думаешь, я специально себе руку дверью прищемил? — огрызнулся я, мысленно прыснув. Так-то да, идея была именно в этом. Гитариста очень легко привести в негодность, нужна всего лишь травма пальцев. Причем именно левой руки, что удобно. В школе перед контрольной приходилось правую ломать… Но все-таки, надеюсь, что там только ушиб.

— Пойдем до медпункта, — Бельфегор потащил меня к двери. — Врачи же вроде работают на заводе, да?

— Вот и проверим, — кивнул я, не забывая изображать страдальческое лицо и держать руку перед собой.

Бельфегор явно знал, куда идти, очень уж уверенно он перемещался. Мы поднялись по пустой гулкой лестнице на третий этаж. От первого и второго он отличался тем, что широкий коридор был перегорожен стеной с двойными дверями, над которыми красным по белому было написано «ПОЛИКЛИНИКА».

А сбоку была табличка с часами работы и пожелтевшая бумажка, на которой от руки было написано «На флюорографию записываться в кабинете номер 3».

— Открыто, — Бельфегор засунул голову в дверь. — Эй, есть кто живой?

Отозвалось только эхо. Мы вошли внутрь. Справа от двери — стеклянная стена с окошечками. Регистратура. За ней — стеллажи с личными делами, но суровые тетеньки отсутствовали. Где-то звонко капала вода. И еще было слышно тихое бормотание телевизора.

— Кто-то здесь есть, — я оттер мелкого Бельфегора плечом и зашагал вперед. Двери, двери. А между ними — обитые дермантином кушетки. И дермантин этот на своем веку явно повидал… эээ… всякого. Окулист, невропатолог, процедурный кабинет, заведующий… Это как играть в горячо-холодно. Звук телевизора становится громче — значит правильно идешь, а если вдруг начал удаляться, то пора поворачивать назад. Ага, вот за этой дверью.

«Ай эм маззи! Ай лов клокс» — раздалось из-за двери. Я постучал. А потом открыл дверь, не дожидаясь ответа.

— Здравствуйте! — сказал я. — А врачи в этой поликлинике еще существуют?

— Ох, батюшки! — нервно дернулась женщина средних лет в белом халате. Она сидела на диванчике, а на столике перед ней бормотал тот самый телевизор, который нас на это место и навел. Красненький такой, маленький, с рожками антенны. На черно-белом экране можно было различить странные мультяшные фигуры, которые болтали всякое на английском. — Нельзя же так пугать-то! Вам чего, девушка?

— На самом деле я парень, — ответил я, усмехнувшись. — Это просто прическа такая.

— Фу ты, вот ведь мода дурацкая, ни черта не разберешь, — фыркнула дамочка.

— Боря, подождешь меня, ладно? — сказал я, вошел в кабинет и плотно прикрыл дверь. Теперь дамочка полностью отвлеклась от просмотра уроков английского и стала разглядывать меня. А я, соответственно, ее. Лет сорок, невысокого роста, волосы цвета ржавчины, скорее всего, крашеные. Уложены в уродскую какую-то прическу с пышным начесом. Перламутровая розовая помада.

— Вы врач? — спросил я.

— А тебе чего надо-то? — вместо ответа сказала она.

— Мне нужна первая медицинская помощь, — я продемонстрировал ей опухшую руку. — Дверью прищемил.

— Так это рентген надо делать, — взгляд женщины стал заботливым. — Вдруг перелом…

— А вы не могли бы наложить повязку с шиной или что-то подобное? — сказал я вполголоса.

— Бинт где-то был, — сказала женщина и двинулась к белому шкафу.

Вообще эта комната мало была похожа на медицинский кабинет. Скорее на комнату отдыха. Как и женщина на врача. Фельдшер в лучшем случае. Или вообще сантитарка. Какой смысл держать на работе врачей, когда завод стоит?

— Но в травмпункт лучше все-таки сходить, — сказала она, шурша чем-то в ящике.

— У меня нет перелома, — сказал я доверительно. — Я сам себя стукнул, чтобы вечером на гитаре не играть. Но ушиб есть, так что повязка не помешает.

— Ишь ты, что придумал! — возмутилась фельдшерица. — И я, получается, должна обман твой покрывать? Может тебе еще справку выписать⁈

— Справку не нужно, — я помотал головой. — Только повязку.

— А с чего ты взял, что я вообще буду тебе помогать? — фельдшерица, или кто она там, уперла кулак в крутое бедро и смерила меня взглядом с ног до головы. Оценивающим таким. Так незамужние дамочки, двинутые на гнездовании смотрят на всех лиц противоположного пола. В рейтинге в ее голове я занял явно какое-то из последних мест.

— Вам скучно, — я пожал плечами и кивнул на белый рулончик у нее в руках. — У вас есть бесплатный бинт. И руку я и в самом деле ударил.

— Ха, вот ведь фрукт, посмотрите на него! — она всплеснула руками, как будто обращаясь к некоей почтеннейшей публике.

— Между прочим, мне даже больно, — сказал я и подмигнул. — Так что никаких правил вам нарушать не придется. Просто оказать первую медицинскую помощь.

— Погоди-ка… — она прищурилась и внимательно посмотрела на меня. — А ты что ли Вальки Корнеевой сын?

— Ну… — неопределенно буркнул я.

— Ну точно! — она хлопнула себя по бедрам. — Патлы отрастил, так и не признать. Как дела у матери-то?

— А как сейчас могут быть дела? — криво усмехнулся я.

— Вот уж точно… — фельдшерица горько вздохнула. Недоуменно посмотрела на бинт в своей руке. Потом снова на меня. — Давай руку сюда, посмотрю, что там у тебя за ушиб. Сюда вот иди, на диван.

«Валентина Корнеева», — мысленно повторил я и снова попытался как-нибудь так напрячь мозги, чтобы из них всплыла хоть какая-то информация. Хрен там. Но вряд ли она обозналась. Во-первых, мы на этом заводе явно свои. Особенно я, у которого ключ. Сам я вряд ли заработал себе такой авторитет, что меня с друзьями-говнарями пустили сюда репетировать, значит есть поддержка с воздуха. Самый простой вариант — кто-то из родни. Например, мама. Хороший знак, кстати. Раз она мне помогает, значит у нас неплохие отношения.

Тем временем фельдшерица умело и уверенно ощупала ушибленную руку.

— Перелома, похоже, и правда нет, — сказала она и принялась накручивать повязку, приспособив вместо шины деревянную школьную линейку. — Но в травмпукт ты лучше все равно зайди, он же у тебя в соседнем доме. Лучше снимок сделать, вдруг трещинка есть все-таки.

— Спасибо за помощь, — совершенно искренне сказал я, когда фельдшерица резким движением надорвала бинт и завязала на узелок. — Разбогатею, обязательно занесу шоколадку. Или еще чего-нибудь вкусного.

— Ой, да ладно! — смущенно улыбнулась дамочка. — Разбогатеет он… Ты лучше вот что… Спроси у матери своей, может к ней как-то можно устроиться, а? Шить я умею, а тут зарплата копеечная, и тут уже три месяца не платят…

— Хорошо, спрошу, — серьезно кивнул я. — Но ничего не обещаю, вы же понимаете?

— Понимаю, — вздохнула она.

— Ладно, я пойду, — я поднялся с дивана и шагнул к двери. — Меня ребята ждут.

— До свиданья, Володя, — фельдшерица потрепала меня по плечу. Имя назвала верное, значит и правда не ошиблась. Это хорошо. Надо будет, что ли, тетрадку завести, чтобы записывать информацию о своих знакомых. А то у меня голова так лопнет.

Кстати, вот интересно… Допустим, я облажаюсь и продемонстрирую незнание того, что должен был бы знать. Что обо мне люди подумают? Что я шпион, которым заменили настоящего Вовку Корнеева по прозвищу Велиал? Что я потек кукушечкой, и по мне плачет дурка? Или что я наркоман?

Я открыл дверь, и Бельфегор вскочил с кушетки. Посмотрел на мою забинтованную руку и печально вздохнул.

— Сломана? — спросил он.

— Не знаю, рентген же здесь не работает, — ответил я.

— В травмпункт обязательно зайдите, молодой человек! — громко прокричала вслед мне фельдшерица. — И не тяните, с переломами не шутят!

Ну хрен знает… Лично я бы творчество «Ангелов Сатаны» музыкой не назвал. Я, конечно, уже давно зарекся оценивать такие вещи. С возрастом как-то все более наплевательски относишься к таким вещам. Раз такое поют, значит кто-то это слушает. Ведь иначе не пели бы, разве нет?

Голос Астарота был сильно выше, чем я думал сначала. Ломающимся тенорком он горланил в микрофон малоразборчивые строки, в которых можно было угадать многократное упоминание дьявола, зла, крови и прочих малоприятных вещей. Все это в комплексе смотрелось… Нелепо. Впрочем, ничего другого я и не ожидал.

По началу даже напряг слух, чтобы понять, что именно наш фронтмен поет.

Адское пламя

Ревет над нами

А под его шагами

Дрожит весь мир

Черное знамя

Реет над нами

Рухнет кусками

Дутый кумир…

— Какое еще прослушивание? — повторил Астарот. Когда он психует, у него голос становится такой мерзко-визгливый, как у тетки-истерички.

— Вы член рок-клуба? — сквасив высокомерное лицо, спросила девица, оглядев всю нашу компанию.

— Мы с Евгением договаривались! — продолжал гнуть свою линию наш фронтмен.

— У меня ваш разговор не записан, — девица тряхнула спутанной гривой. — В программу концерта без прослушивания попадают только члены рок-клуба.

— Но мне про него никто не сказал! — лицо Астарота стало обиженным, губы затряслись.

— Значит в этот раз вы не участвуете, — величественно пожала плечами девица. — Только как зрители. Идите к центральному входу и покупайте билеты в кассе. Они там еще есть.

— Но я же договаривался… — повторил Астарот. Шея и щеки его покрылись красными пятнами. Нда, что-то не ладится у нашей адской суперзвезды, надо попробовать спасти положение.

Я ухватил почти плачущего Астарота за рукав и вытащил обратно в коридор. Откуда-то из глубины ДК доносились немелодичные звуки настройки инструментов. И голоса, довольно много голосов. Хохот, вопли, выкрики. Кто-то хором горланил не то речевку, не то кричалку. Впечатление было такое, что все здесь уже бухие.

— Астарот, только давай без истерик, — сказал я, глядя в его нервно дергающееся лицо. — По морде дать, чтобы в себя пришел?

— Но я же договаривался! — взвизгнул он. — Мы в «Коржах» вместе тусовались, он сказал, чтобы нашей группе обязательно надо выступить на Рок-провинции. Свежая кровь… Свобода… — он начал отчетливо всхлипывать.

Я без замаха выдал ему звонкого леща. Голова его дернулась, от неожиданности он выпучился на меня круглыми глазами и захлопал ртом, как рыба.

— Без истерик, — сказал я. — Сейчас попробую договориться, ладно? Только стойте тут, и никого внутрь не пускайте, лады?

— Ты меня ударил! — возмутился Астарот.

Я ухватил его за грудки, подтащил поближе и прошептал на ухо.

— Иначе бы ты разрыдался, как девчонка.

Астарот сглотнул. Приосанился, бросил взгляд на молчащих Кирилла, Бельфегора и Бегемота.

— Все, ждите тут, — бросил я, открывая дверь. — Никого не пускайте.

Девица сидела на своем месте. Всемогущая тетрадка лежала перед ней, а сама она разглядывала свое плоское лицо в крохотное круглое зеркальце. Пару секунд я понаблюдал за тем, как она слюнит палец и приглаживает им брови, потом откашлялся.

— Есть минутка? — спросил я, натянув на лицо приветливую улыбку.

— Чего тебе? — буркнула она она и торопливо спрятала зеркальце в карман.

— Аминь, сестра, — изрек я многозначительно. Как там вообще у говнарей разговаривать-то принято? Я сел на стул напротив нее и доверительно подался вперед, раскрыв ладони. Даже хорошо, что одна рука забинтована, вызывает сочувствие. — Тот еще денек, правда? Представляю, как ты задолбалась…

— Да уж… — она дернула плечом и с недоверием посмотрела на меня.

— Я в прошлом году на «Рок-генераторе» в Усть-Илимске работал, так что очень хорошо тебя понимаю, — я двинул рукой так, чтобы едва коснуться ее пальцев. Она вздрогнула, но руку не убрала. Хороший знак.

— Не слышала про такой, — протянула она. Нотки «вахтера» в голосе еще полностью не исчезли, настороженность тоже.

— Да он маленький совсем, у нас всего-то было десяток групп Забайкалья, — усмехнулся я. Еще бы она про него слышала, я его только что выдумал. И в этом самом Усть-Илимске никогда в жизни не был, только знал, что он в Иркутской области где-то.

— Тот еще цирк с конями, — хохотнул я. — Нам концерт начинать, зрители уже собрались, а у нас солист «Четверговых выползней» напился и блюет в углу. Вообще ни петь, ни свистеть. Всю программу пришлось перекраивать на коленке. А в середине еще и аппарат накрылся. Я весь в мыле бегал, пока разруливал.

— А ты врубаешься! — на ее плоском некрасивом лице наконец-то появилась улыбка. — Я за неделю на десять кило похудела, на ремне новую дырку пришлось пробивать.

— Аминь, сестра! — повторил я. — Я после «Рок-генератора» себе зарок дал — обязательно заскочить к админу и морально поддержать. Были бы бабки, подарочек бы занес. А то несправедливо выходит — эти на сцене кривляются, им все хлопают. А настоящие герои, вроде нас с тобой — в тени.

— Это правда… — она вздохнула. — Сейчас еще пять минуточек посижу, чтобы не истерить. И пойду разруливать… «Ян и цеппелины» пьяные, но вроде вменяемые. А Гусь в туалете уснул. Я с его «Бесприданниками» поговорила, они сказали, что в чувство его приведут, а сами еле языками ворочают. Панки, е-мое. И с «Пиночетом» та же история, хорошо, если на сцену выйти смогут…

Я слушал, качал головой, сочувственно поддакивал, держал за руку.

— Может, подменить кого надо, чтобы сетку не перекраивать? — участливо спросил я. — У меня ребята ответственные, до концерта — ни капли в рот.

— Ох… — она вздохнула. — Сейчас посмотрю, ага. А играют нормально хоть?

— По струнам попадают, — я подмигнул.

— Ясно… — она поджала губы. — Тогда давай вот так… Новички у нас во втором отделении. Там была какая-то группа «Крыжополис», они не явились. А Артуру из «Промискуитета» лицо разбили. За сценой сможете подождать и не отсвечивать?

— Не вопрос, — кивнул я.

— Тогда вот… — она выдвинула ящик стола, порылась там, достала картонку с нарисованным маркером номером «12». Что это символизировало, хрен знает. Спрашивать не стал, она не объясняла. — В общем, бери своих, и топайте в гримерку. Второе отделение начнется, я позову, хорошо?

— Аминь, сестра! — в третий раз повторил я и с благодарностью сжал ее пальцы. Добавил во взгляд обожания. Получилось, судя по вспыхнувшему на ее щеках румянцу. — Я Вова, если что. Для друзей и тех, кто в теме — Велиал.

— Света, — представилась девица. — Но обычно меня зовут Клэр.

— Все, больше не отвлекаю, — я поднялся, еще раз пожав ее пальцы. — Сил тебе, держись. Если что, я не выступаю, у меня рука. Но понадобится помощь, семафорь, буду на подхвате.

— Ох… — она посмотрела на меня глазами уставшего котика. В таком виде даже ее не очень-то красивое лицо стало вполне миловидным. Из задерганной тетки-вахтера она превратилась в симпатичную булочку.

Я вышел наружу, притворив за собой дверь, и помахал перед своими говнарями-приятелями полученной картонкой номер двенадцать.

— Но как ты… — выпучил глаза Астарот.

— Секрет фирмы, — оборвал я его. — Потопали искать гримерку. Мы во втором отделении выступаем.

Света-Эклер мне, конечно, ничего не обещала. Мы, типа, на подхвате, может на сцену она нас и не пропустит. И не то, чтобы я профи во всех этих сценических делах, но, сдается мне, хаос там стоит еще тот. И если ушами не хлопать, то на сцену мои «Ангелы Сатаны» пробиться смогут. Будет какая-нибудь заминка с истерикой, еще кто-то набухается или что похуже. Атмосфера соответствующая, что уж. Теперь главное, чтобы мои говнари не набухались. Но для смелости по глотку я бы им выдал… А то рожи у всех как у первоклашек, впервые услышавших слово «коллоквиум». Ничего не поняли, но уже страшно.

— Что стоишь столбом, держи номер свой, — я ткнул Астарота в бок локтем и сунул ему картонку.

— Какой-то ты… — пробормотал Астарот, глянув на меня почти с испугом.

— Раз играть не могу, хоть какую-то пользу причиняю! — хохотнул я, помахав всем забинтованной рукой.

— Да, правда, ребята, пошли! — ожил Бельфегор, ухватил Астарота за рукав и поволок вглубь ДК. — Я знаю, где тут гримерка, в детстве меня мама сюда на танцевальный кружок водила.

Каблуки Светы торопливо стучали по коридору, я еле успевал. Она все время оборачивалась и тараторила.

— Понимаешь, там группа «Папоротник» приехала! — она сделала большие глаза, будто я непременно должен знать, кто это такие. — Из Москвы, понимаешь? Они выступают первые, а у нас в туалете заблеванный Гусь лежит, и унитаз кто-то расколотил, там такое… В общем, я его закрыла и повесила табличку, что туалет не работает. Но ребятам надо… Врубаешься?

— Живые люди, конечно! — покивал я.

— Да блин! — она остановилась и ткнула меня кулачком в грудь. — Они же журнал выпускают! И обязательно в «Прожекторе» напишут, как они съездили на Рок-провинцию. Ты врубаешься, что они там напишут, если увидят, что… Ты поможешь или нет?

— Да я с удовольствием, Света, — улыбнулся я. — Только не врубаюсь пока, как спасти ситуацию.

— Отведешь «Папоротник» в «Киневские зори»? — жалобно попросила она. — Я бы сама отвела, но мне вообще некогда!

— Ах это! — я с облегчением вздохнул. — О чем разговор, конечно отведу.

— Я вас через служебный выпущу, и закрою его, — она помчалась дальше, впечатывая каблуки в пол. — Ключ тебе дам. К центральному входу не ходите, там сейчас не протолкнуться.

Группа «Папоротник» была настолько крута, что их не отправили в общую гримерку, а выделили отдельную комнату. В которой в лучшие времена, похоже, был кружок чеканки и всякого прочего бесполезного настенного творчества. Продуктами которого там до сих пор были… гм… задекорированы все стены.

— Ребята, это Вова! — объявила Света, ткнув в меня пальцем. — Он вам покажет дорогу.

— Благодетель! — с пафосом проговорил один из «ребят» и воздел руки.

Ага, кажется, я их даже знаю! Группа «Папоротник» выглядела типичными такими хиппанами. Дети-цветы, а ля натюрель. Экстремально клешеные штаны, длинные волосы, перехваченные хайратниками, цветастые рубахи, обшитые тесемочками и кисточками. И запястья в бисерных браслетах до локтей. Назвавший меня благодетелем — в очках. Или под Джона Леннона косит, или правда близорукий.

Когда-то давно мой приятель, большой ценитель русского рока, эту группу упоминал, и даже музыку давал послушать. Неплохо, в общем-то. Мелодичное такое этно, вокал только невыразительный. Они были популярны в узких кругах еще с конца восьмидесятых, но я в эти круги не входил. А в начале двухтысячных они распались, часть из них переехала в какую-то неочевидную страну, не то в Индонезию, не то на Шри-Ланку, и с тех пор про них ничего не было слышно. Но на нашей «Рок-провинции» они были прямо-таки суперзвездами. Из самой Москвы, оооо!

Света сунула мне ключ и торопливо убежала. А я махнул рукой группе «Папоротник», резонно рассудив, что раз «ребятам» надо в туалет, то долгие расшаркивания и реверансы будут лишними.

— Вова… — напевно произнес очкастый. Он смешно растягивал слова, будто работал чтецом детских сказок для медленно думающих детишек. — Это значит, что при рождении тебя нарекли Владимиром… Но это значит, что имя себе выбирал не ты… Дозволено ли мне будет узнать, существует ли другое наречение? Которое больше отражает твою внутреннюю суть и смысл твоей жизни?

Я сначала даже затупил от такой речи, но быстро сообразил, что это он так велеречиво спрашивает мое прозвище.

— Велиал, — коротко ответил я. Запер дверь служебного входа и спустился по лестнице. Ребята из «Папоротника» были какие-то заторможенные, как будто двигались под водой.

— Ве-ли-ал… — нараспев повторил очкарик. — Грозный демон-соблазнитель, отец лжи и лицемерия, сеющий рознь между братьями и сестрами, женами и мужьями…

— А что с рукой? — вклинился в разговор второй волосатик. Он тоже говорил медленно и неспешно. Может, у них просто манера такая, и они так на выступление настраиваются. А может это объясняется употреблением каких-нибудь запрещенных веществ из разряда «я тут гербарий насушил, хочешь попробовать?» Так-то я не осуждал, хотя сам к наркотикам не притрагивался никогда в жизни. Даже в самые трэшовые моменты как-то не тянуло.

— Бандитская пуля, — усмехнулся я. — Дверью прищемил, так что играть сегодня не могу, пришлось замену искать.

— Печально это, когда бренность бытия встает на пути у свободного творчества, — продекламировать очкарик.

Ресторан «Киневские зори» я знал. Это во все времена был редкостный гадюшник. Когда я был еще гордым советским пионером, и увлекался аквариумистикой, на «Колхозный рынок» я ездил примерно еженедельно. Купить своим гуппешкам и меченосцам корма, присмотреть еще каких-нибудь рыб, улиток, растений или приспособ для аквариума, собранных умельцами. По субботам на рынке целый ряд отводили для аквариумистов. Ну и, разумеется, «Киневские зори» я тоже видел. Только вот слово «ресторан» у меня никак не вязалось с окрестными мрачными хрущобами, складами и унылой промзоной. Ресторан «Новокиневск» — это понятно. Лицо города, занимает весь первый этаж одноименной гостиницы, люди выходят с вокзала и — оп! — а вот вам хлеб-соль. Ресторан «Центральный» — тоже понятно. Он на площади Советов, рядом ЦУМ, областная управа, Ленин путь указывает, опять же. А здесь-то какой может быть ресторан? В лучшем случае столовка… Я задал этот резонный вопрос родителям. Мама, как всегда, отмахнулась. А отец сказал довольно странную фразу, которую я в тот раз не понял. «Так и грязные деньги надо где-то тратить…»

От «химиков» до «Киневских зорь» было два шага. Пересечь сквер, в котором стоял ДК, и вот, собственно, и ресторан. Единственный во всем районе источник света. Он занимал первый этаж серой пятиэтажки, и «витриной» выходил как раз на улицу. Вычурные буквы вывески, по идее, тоже должны были светиться, но идея эта давно забылась, так что их было не видно. Просто я и так знал, как они выглядят. Огромные окна были частично занавешены портьерами, а сквозь открытые места просвечивала нынешняя «красивая жизнь». И звучала тоже.

— Ты морячка, я моряк,

Ты рыбачка, я рыбак!

Ты на суше, я на море,

Мы не встретимся никак! — гремело на всю улицу.

— Мы словно тайные лазутчики во вражеском стане, — с мечтательным видом проговорил очкарик.

— Главное, чтобы не случилась разведка боем, — хохотнул я и взялся за ручку двери. Надеюсь, в таких местах туалет находится до зала. А то наша патлатая компания в этом «дворянском гнезде» новокиневских задворок будет смотреться примерно так же уместно, как смокинг на статуе Ленина.

Тяжелая дверь со скрипом подалась и пропустила нас в «предбанник» ресторана, оформленный вычурным резным деревом. Декор был еще советский, уже изрядно потрепанный. Кое-где на панелях я наметанным глазом увидел даже следы от пуль.

Обшарив взглядом помещение, я с радостью обнаружил нужный значок из двух схематичных человечков — один с прямоугольным тельцем, а второй — с трапециевидным.

— Давайте шустрее, братва, — скомандовал я, указав рукой направление. — Пока они не опомнились.

И группа «Папоротник», потряхивая хайром, замедленной рысцой пересекла фойе. Под обалделым взглядом сонной гардеробщицы.

— А вы кудааа? — сиреной взвыла она. К счастью, в этот момент дверь за последним музыкантом захлопнулась.

— Сударыня, все в порядке, — улыбнулся я. И вполголоса добавил. — Мы по договоренности с Иваном Степановичем…

— С каким еще Иваном Степановичем? — квакнула она.

— Как, вы не знаете Ивана Степановича? — я округлил глаза.

— Дак это… Меня не предупредили… — она захлопала глазами. А потом высунулась из своего окошечка и заголосила. — Миша! Миииша!

Эх, вот только Миши нам здесь не хватало… Что еще, блин, за Миша? Вышибала?

Вообще, Света, конечно, молодец. Своди их, говорит, в «Киневские зори», а то у нас Гусь обблевался и унитаз разбили. А ничего, что «Киневские зори» были рассадником всякого криминала, еще когда вся страна хором пела про нерушимый Советский Союз и шутила шутки про брови Брежнева? Лучше бы уж в кустах поссали, там хотя бы пулю не словишь. Наверное.

— Что за дела? — из звенящего бокалами и грохочущего очередным попсовым хитом в исполнении лабухов местного разлива зала вынырнул куцый дядечка в черном костюме и косо сидящей бабочке. Залысинки почти до затылка, пузико, стыдливо прикрытое едва сходящимся пиджаком. Явно не вышибала, а какой-нибудь администратор. — Лариса Геннадьевна, из-за чего шум?

— Совершенно без причины, — я шагнул ему навстречу, пока она не успела начать жаловаться. — С видными деятелями культуры случился небольшой конфуз, вот и пришлось воспользоваться уборной вашего прекрасного заведения. Можно сказать, вы спасли светило мировой величины.

— Да что еще за… — гардеробщица советской закалки от возмущения даже задохнулась.

— Вот скажите, Михаил… как вас по отчеству? — я доверительно приобнял лысеющего администратора.

— Георгиевич, — машинально ответил он, разглядывая меня с непередаваемым выражением лица. Вообще его можно понять. Если бы ко мне какой-то юный говнарь полез обниматься, я бы тоже обалдел. И даже не сразу бы его стукнул.

— Михаил Георгиевич, вы мечтали в жизни совершить что-то великое? — подражая напевной речи очкарика спросил я. — Прикоснуться, так сказать, к прекрасному? Спасти культурное наследие или оставить свой след в искусстве?

— Я не понимаю, — он часто-часто захлопал глазами и попытался снять мою руку со своего плеча. — Что вы мне голову морочите?

— Там в туалете… — начала махать руками гардеробщица.

— Однажды великий учитель дон Хуан подошел к реке, — заговорщическим тоном заговорил я в самое ухо не успевшего опомниться Миши. — А на берегу сидело три рыбака. Один кидал в воду камни, второй разглядывал в воде свое отражение, и только у третьего была в руках удочка. Увидели они дона Хуана, пали ниц и вопросили, заламывая руки. «Это плохая река, великий учитель! Здесь нет рыбы! Мы останемся голодными и умрем в нищете!» Развел дон Хуан руками, расступились речные воды, а на дне рыбы лежат. Хвостами шлепают и ртами делают вот так: «Уоп!Уоп!» Закричали тогда рыбаки: «Рыба! Рыба!» и бросились вперед, чтобы собрать улов голыми руками. Хлопнул дон Хуан в ладоши, воды сомкнулись.

Я сделал короткую паузу, чтобы перевести дух. Главное, не заржать сейчас. Какую чушь я несу, просто жесть! Кажется, я надышался парами тех веществ, которые принимает «Папоротник» в свободное от выступлений время. Но мне нужно было что-то говорить, чтобы склочные церберы ресторана не кинулись выгонять наших московских звезд из сортира ссаными тряпками. А для этого надо было завладеть их вниманием. То есть, что-то болтать.

— Вы думаете, дон Хуан хотел убить этих несчастных? — я со значением поднял палец. — Конечно же, нет! Эта река была совсем мелкой. И сомкнувшиеся воды едва доходили им до пояса. «Идиоты! — сказал дон Хуан мокрым рыбакам. — Я вовсе не собирался делать за вас всю работу, я просто показал вам цель!» Развернулся и ушел. А три рыбака еще долго бежали за ним, оставляя на дороге мокрые следы…

— Это шедеврально… — завороженно произнес очкарик, стоя в дверях туалета.

— Да кто вы вообще такие? — завопил администратор, отталкивая меня. Тут я не выдержал и заржал.

— Быстро убирайтесь отсюда, я сейчас охрану позову! — рвал и метал Миша. Из дверей сортира выскочили волосатики из «Папоротника». Может они и выглядели слегка не от мира сего, но они все-таки были рок-музыкантами еще со времен Советского Союза. Так что команду «быстро линяем!» понимали на отлично. Погогатывая и подскакивая, они обошли бушующего и истерящего Мишу, каждый скорчил рожу гардеробщице, и все толпой вывалились на темную улицу. Я покинул помещение последним. Мельком отметив, что из туалета выползают струйки дыма с подозрительно не табачным запахом.

— Прошу прощения за беспокойство, — отвесив шутовской поклон изрек я, и быстро захлопнул дверь.

— Вы там накуривались что ли? — спросил я.

— Понимаешь, Велиал… — очкарик положил руку мне на плечо. — Когда мы зашли в это вражеское место, я понял, что должен… нет, просто обязан оставить здесь какой-то след. Опускаться до пошлости и писать на стенах — моветон.

— Кроме того, у нас не было с собой краски, — добавил второй.

— Ах да, понял, — я покивал. — Это была не накурка. Это был своего рода ритуал очищения сортира «Киневских зорь» от скверны попсы!

— А ты прикольный, — с уважением сказал очкарик, когда мы отсмеялись. — Как называется твоя группа?

— Ангелы Сатаны, — ответил я. — Мы выступаем во втором отделении.

— Знаешь, Велиал, если бы я был просто вежливым лицемером, я бы сказал, что обязательно послушаю вашу музыку, — заглянув прямо мне в глаза, вкрадчиво произнес очкарик. — Но я честный человек, и не смогу врать даже повелителю лицемерия. Ко второму отделению я собираюсь быть уже в полностью измененном состоянии сознания. Так что…

Он многозначительно переглянулся с остальным «Папоротником». Потом опять заглянул мне в лицо.

— Мы продолбались с билетами на поезд, так что останемся в Новокиневске еще три дня, — сказал он почти нормальным голосом. Без завываний и сказочности. — И один местный художник устраивает нам квартирник послезавтра вечером. Только для своих и проверенных. И я официально приглашаю тебя, Велиал, к нам присоединиться.

— Одного? Или с моей группой? — спросил я.

— Это уж ты сам решай, — очкарик покровительственно похлопал меня по плечу. — Тебя я буду рад видеть, мы с тобой явно на одной волне. А брать или не брать с собой кого-то… Подумай сам. Если думаешь, что им кто-то будет рад, то бери.

— Ясно, — усмехнулся я. И подумал, почему-то про Бельфегора. Вечно голодный Бегемот и Астарот, истеричка, с больным самомнением, вряд ли подходят под определение «им кто-то будет рад». А наш рыжий — чувак обаятельный и безобидный.

Мы поднялись на крыльцо служебного входа, я нашарил в кармане ключ и отпер дверь. Проводил «Папоротник» до их каморки, их очкастый лидер затащил меня внутрь, долго листал свою записную книжку, пока нашел нужный контакт. Вырвал страницу и сунул мне в карман куртки.

— Высшие силы мне подсказывают, что наш поход в уборную оставил неизгладимый след на скрижалях истории, — с пафосом сказал он. — До встречи послезавтра, если в суете фестиваля сегодня больше не пересечемся.

Я вышел из комнаты «Папоротника» и достал бумажку из кармана. Улица Монтажников, дом тридцать, квартира двадцать девять. И шестизначный телефон. Шутихин Геннадий Львович.

Ага, это, должно быть, тот самый художник, который к себе на квартирник собирает. И адрес… Ну да, это высотка на кольце, там наверху высоченные окна художественной студии. Я аккуратно сложил бумажку и для верности сунул ее в свой паспорт. В любом времени и любом месте самое ценное в этом мире — это связи. А этот очкарик… Тут я понял, что понятия не имею, как его зовут. Он не представлялся, потому что, ну, кто же не знает солиста «Папоротника»? И того парня в лоскутной жилетке, который ему на флейте подыгрывает… Надо будет буклет «Рок-провинции» почитать, в гримерке видел, валялся этот образец кустарной печатной промышленности. Наверняка там есть все имена-фамилии-прозвища.

«Сдается мне, единственная проблема нашей говнарской группы, это ты Астарот», — думал я, слушая невнятные претензии нашего фронтмена. Сначала думал, что реально что-то случилось, и надо будет срочно искать какие-нибудь порванные струны или, там, восторженный ботан накидался с тусящими везде волосатиками, и теперь составляет компанию панку Гусю в местном сортире. Но оказалось, что Астарот просто хочет орать. Мол, я ушел, никого не предупредив, так дела не делаются, сегодня важный день, а с выступлением нашим все еще ничего не ясно.

— Братан, ты выдыхай уже, — сказал я, дослушав его нервную и многословную тираду ни о чем. — Ты же наш светоч, можно сказать, твои нервы нам нужны здоровенькими.

— Я вообще не понимаю, как ты можешь… — снова завел свою шарманку Астарот.

— Тссс! — я прижал палец к губам. — Я ведь уже вернулся, так? Сейчас все решим, не переживай только. А то грим потечет.

— А я Кирюху накрасил, прикольно получилось, смотри! — вклинился Бельфегор, подтаскивая к нам смущенного ботаника. Грим в духе группы «Kiss» на лице отличника смотрелся диковато, конечно. Особенно было бы круто, если бы его оставили в его прежнем костюмчике и прилизанной прическе на пробор. Но над волосами Бельфегор тоже уже поработал — взлохматил и поставил в какое-то куцее подобие ирокеза. Все-таки первые впечатления пока подтверждались. Рыжий был самым полезным и неунывающим участником группы.

— А может мы футболками поменяемся? — предложил я. — Я же не выступаю, пусть Кирюха в фирменной будет.

— Давай! — с энтузиазмом хором воскликнули Бельфегор и Кирилл.

Астарот угрюмо молчал. По его лицу было видно, что ему как бы и очень хочется навести суету и призвать всех строиться в три шеренги, но ассортимент претензий уже иссяк, новых он не придумал, а повторяться не хотелось. Но жуть как хотелось внимания.

— Вы офигенно подготовились, — сказал я, стягивая фирменную футболку. — Астарот так вообще князь ада.

Я похлопал нашего нервного фронтмена по плечу. Вообще мне хотелось зарядить ему в челюсть разок. И лещей надавать. Ведет себя как кусок говна. Я реально так и не понял, как ему удалось стать лидером даже такой далеко не самой звездной рок-группы, как наша. Пока что все, что я от него видел, это нытье, какие-то проваленные договоренности, и третьесортный вокал. Ну и автор песен он был тоже так себе. Рассказывать про поход в сортир с группой «Папоротник» я пока передумал.

— Значит так, братва, есть идея, — я махнул всем, чтобы сгрудились кучкой. — Сейчас начнется первое отделение, мы в нем точно не выступаем, так что сидеть тут считаю дурацкой идеей. Пойдемте в зал, поколбасимся?

— Так грим же… — нахмурился Астарот.

— Успеем подправить в перерыве, если что, — легкомысленно махнул рукой я.

Я ухватил по инерции упирающегося Астарота за локоть и поволок к выходу. Остальные потянулись за нами следом сами. Я прямо-таки как воспитатель детского сада сейчас. Опекаю, утираю сопли и решаю проблемы. Так-то они ведь мне никто. Я их первый раз в жизни увидел сегодня утром, когда с похмелья проснулся. Мог вообще забить на репетицию и это мероприятие. И пойти домой. Налаживать контакт с настоящей семьей этого парня, голову которого я населяю. И обдумывать свое положение и дальнейшие планы. Вместо этого я вожу за ручку истеричку-Астарота, потому что ему выступать часа через полтора-два, и нужно, чтобы он поймал какой-нибудь кураж и хоть как-то спел. А не сбежал, позорно струсив.

Потому что, судя по его оговоркам, о чем-то таком он и думал.

Почему я с ними нянькаюсь, вместо того, чтобы заняться своими делами, а?

У меня вообще-то новая жизнь сегодня утром началась. Я снова молодой, на дворе — девяносто первый год. И страна вроде как еще даже Советский Союз называется. А дальше наступит то самое время, про которое многие толпы моих ровесников потом вспоминать с тоской об упущенных возможностях. Это же время свободы, эпоха перемен! Дикий рынок, период первоначального накопления капитала и вот это все. И в моих силах сейчас устроить так, чтобы встретить год двухтысячный совсем по-другому, чем у меня получилось в версии жизни один точка ноль.

Можно свалить с этого убогого сборища, найти свой домашний адрес, записаться в ближайшую качалку, состричь этот дурацкий хайр с башки и заняться серьезным делом.

Каким-нибудь.

— Пойдемте быстрее, там «Папоротник» начинает! — заорал Бельфегор, обогнал нас с Астаротом и ломанулся вперед.

Но я знал, что не уйду, что бы там мне не подсказывал сейчас здравый смысл. Трудно объяснить, почему. Я в ответе за тех, кого приручил? Нет, это чушь ванильная какая-то. Из уважения к пацану, личность которого я необъяснимым образом заменил? Ведь раз он здесь, для него это и правда было важно. Это его друзья, его команда. Можно сказать, семья. Ну да, семья, именно так. Я же, получается, сегодня родился. А они оказались рядом. Вряд ли это случайно, семью ведь не выбирают. А любят, заботятся и оберегают. И это ведь они подростки вздорные. А я все-таки тертый жизнью мужик, прошел огонь и воду. Медные трубы вот только осталось…

— Вов, поехали домой, а? — Бельфегор подергал меня за рукав. — Уже троллейбусы начали ходить. Поехали, а?

Надо же, уже утро. Администрация дворца культуры была настолько любезна, что не оговорила время, когда тусовка рокеров должна его покинуть, так что концерт плавно перерос в афте-пати. После третьего отделения зрителей, вроде как, отправили по домам. Но по моим прикидкам, ушли далеко не все. Даже, я бы сказал, большая часть осталась. Как хорошие друзья и подруги музыкантов.

Фестиваль распался на маленькие компашки, можно сказать, что концерты продолжились, только теперь это была одна сплошная акустика.

Ну и разговоры, конечно.

Болтали про политику, с жаром и огнем, топили за Ельцина, демократию и свободу. Гнобили коммунистов, уравниловку и совков. В других компаниях велеречиво философствовали. В третьих — пели «Все идет по плану» и «Группа крови на рукаве». Ну и пили, конечно. Бутылки с дешевым пойлом перекочевывали из рук в руки. Такой прозой жизни как закуска рок-тусовка не заморачивалась.

Честно говоря, даже не заметил, как наступило утро. Мне было интересно. Пожалуй, я даже «поймал волну», прониклся и «врубился». Хотя сначала я испытывал скорее этнографический интерес. Исследование чужого социума, все дела. Подмечал статусные признаки, кто рулит, кто кому в рот заглядывает, даже типологию какую-то пытался для себя придумать. Но — забил. Если отвлечься от диковатого внешнего вида этой публики, то в остальном все было душевно. Спорили, но не ругались. Пьяных было дофига, но никто не лез друг на друга с кулаками. И девушки, да…

Девиц тут хватало, они с охотой сидели на коленях и позволяли патлатым рокерам всех мастей себя лапать. А некоторые и не только лапать. Парочки периодически удалялись в поисках темных закутков, а потом возвращались с глуповатыми улыбками на лицах. В общем, «мейк лав, нот вар» во все поля.

Кажется, Света-Клэр тоже была бы не против отправиться со мной на поиски темного уголка. Но я был как-то пока не готов к сближению. Не только с ней. Не то настроение. Не привык еще, что девицы настолько юные. Среди моих приятелей-однокашников многие после сорока начали «отношаться» с малолетками, но я как-то не проникся этой модой. Я всегда был из той породы людей, которым интересны ровесницы. Правда, в нынешних обстоятельствах это какой-то странный парадокс. Вова, ака Велиал — молодой говнарь восемнадцати лет. А внутри его головы — другой Вова, которому полтос. Не получится ли теперь так, что Вова-Велиал начнет западать на милф?

Впрочем, мысли эти я выкинул пока из головы. Подумаю об этом когда-нибудь потом.

Тормошащий меня Бельфегор выглядел бледным, под глазами — темные тени, на щеках — разводы плохо стертого грима. Подозреваю, что после бессонной ночи я тоже выглядел далеко не звездой Голливуда.

— Поехали, а? — повторил рыжий.

«Значит, мне не показалось, что мы с Бельфегором приятельствуем больше, чем с остальными», — подумал я. Отстранил положившую мне на плечо голову Свету.

— Позвоню сегодня, — сказал я, чмокнул ее в щеку и встал. Кивнул Бельфегору. — А что Астарот с Бегемотом? В смысле — Абаддоном, конечно.

— А они вон там, — Бельфегор ткнул пальцем в сторону лестницы. Там о чем-то шумно, но невнятно спорили. Размахивали руками, приводили аргументы. И в центре всего стоял гордый Астарот. — А Кирилл сразу после концерта ушел, ему мама не разрешила задержаться.

«Люди вообще не очень наблюдательны…» — философски думал я, провожая отца в коридоре. Хотя может я просто веду себя чертовски похоже на прежнего обитателя этого тела. Я же его не знаю…

С другой стороны… А как они все должны были воспринимать? Вот есть такой парень, Вова Корнеев. Играет в какой-то дурацкой группе на гитаре и… Чем я еще славен, хрен знает, пока что. Как раз сейчас планирую восполнить всякие информационные пробелы, когда отец уйдет. Ну так вот. Живет он рядом, как-то общается, что-то делает. И в какой-то момент начинает вести себя не как всегда. Например, резко перестает уметь играть на гитаре. Или жесты у него появляются непривычные. Словечки нетипичные. Ну, с гитарой и правда пришлось выкручиваться, конечно. А в остальном… Вряд ли люди склонны подмечать эти все детали. Ну или, даже, допустим, кто-то заметил. И что? Скорчит подозрительную рожу и скажет: «Как-то странно ты себя ведешь…» или «Ты что, дурак? Голова дырявая, все забывать?»

Не будет среднестатистический человек с пристрастием допрашивать другого среднестатистического человека, чтобы вывести на чистую воду нелегального жильца внутри его головы.

Я фыркнул и закашлялся. Смешно почему-то стало от такой мысли.

— Над чем веселимся? — тут же отреагировал отец.

— Да так, — хмыкнул я. — Подумал, что если бы инопланетяне умели вселяться в человеческие мозги, то их никогда бы не вычислили.

— Это почему еще? — отец даже отвлекся от зашнуровывания ботинок. — Все близкие тут же бы заметили, что он ведет себя странно.

— И что? — я пожал плечами. — Ну то есть, да. Если бы он начал размахивать руками как мельница и лопотать что-то на альфацентраврском вместо русского, то его, скорее всего, сдали бы в дурку. А если нет? Ходит прямо, говорит внятно. Мыло есть не пытается, голую жопу вместо «здрасьте» не показывает. Кто заподозрит-то?

— Ну и фантазии у вас, молодой человек, — отец захохотал и снова наклонился к ботинкам. — Ерундой всякой маешься, лучше бы подумал, как поступать будешь в следующем году. А то опять провалишься, позорище. Перед родней даже неудобно.

«Что и требовалось доказать», — подумал я. Усмехнулся.

— Ну сорян, не получилось из меня сына маминой подруги, — сказал я. Судя по тону отца, разговор был привычным таким ритуалом. У обоих родителей — вышка, а сынуля экзамены провалил. Пришлось сунуть взятку на медкомиссии, чтобы признали негодным. И беззлобно шпынять, что мозги у кого-то в длинные волосы ушли. Обратная зависимость между длиной волос и умом — это не всегда только про женщин. Ну и все такое прочее. За время, пока мы завтракали, я услышал несколько подколов в этом примерно ключе.

— Сорян? А это еще что значит? Очередной молодёжный жаргон? — спросил отец. — Или как правильнее — слэнг?

— А это, батя, от английского «сорри», — ответил я. — Ну, простите, типа. Виноват, исправлюсь. И все такое.

— Эх, оболтус ты, оболтус! — засмеялся отец, взял ящик с инструментами и шагнул к двери. — Ладно, я в гараж. Надо для Галины Ильиничны изголовье кровати закончить, давно уже обещал. Дома чтобы не курил!

— Ага, — кивнул я и закрыл за отцом дверь.

Теперь огромная родительская квартира была в моем полном распоряжении. Мама на работе, не знаю пока, на какой. Ох… Забыл же ей передать от медички просьбу! Ладно, потом. Успеется. Отец в гараже. Сестра в школе. Как минимум, несколько часов на исследование у меня есть. Пока моя семья мне очень нравится. Деньги у нас водятся, с продуктами явно перебоев нет. Квартира неплохая. Родители вменяемые. Сестра… Ну, еще познакомимся. Пока я даже не понял, сколько ей лет.

Я прошелся по квартире, открывая двери во все комнаты. Ага, это спальня родителей. Ого, какая кровать! Прямо царское ложе с изголовьем в форме раскрытого лотоса, обитого бледно-розовым гобеленом. Ну вот пазл и сложился. Мои отец и мать работали на одном заводе — НЗМА. Завод благополучно встал. Мама оказалась дамочкой с коммерческой жилкой, и по-быстрому что-то там такое организовала кооперативное. А отец, чтобы не лезть на стену от безделья в бессрочном отпуске, вспомнил, что у него руки растут из плеч, и обставил квартиру новой мебелью. Неплохой, надо заметить. Сделано явно со вкусом и любовью. Шкаф в прихожей, диваны в гостиной, кровать эта вот… Да и всякие декоративные элементы с резьбой — похоже, тоже его рук дело. Друзья семьи это дело прочекали и принялись клянчить себе такие же штуки. Даже, возможно, за деньги.

На ручке двери следующей комнаты висел самодельный дорхенгер, старательно вырезанный из картона и раскрашенный фломастерами. Буквами было написано NO ENTER! И нарисованы череп с костями.

А на уровне глаз пришпилен альбомный листок с жизнерадостным пророчеством: «Вошел без стука — вылетел без звука!»

Ну что, делаю ставки? Моя комната или это сестра такая гостеприимная?

Толкнул дверь.

Нда. И проиграл сам себе. Думал, это я так свое неформальское личное пространство защищаю. Явно сеструхина комната. Низкая тахта, пушистое розовое покрывало, десяток подушек с вышивкой. Интересно, ее рукоделие? На стене над тахтой пришпилена тюлевая драпировка, как некая фантазия на тему прицессиного балдахина. А стена напротив уклеена постерами позднесоветских «сладких мальчиков». Пресняков, Маликов, группа «Ласковый май». На однойго из «майцев» иголочкой пришпилено розовое сердечко. Ага, ну значит не в первом классе учится, а как минимум в седьмом-восьмом. И по музыкальным вкусам мы явно не совпадаем.

Детально исследовать не стал. Из уважения к частной жизни. Да и незачем, и так все понятно. Что там с моей комнатой?

Как я и подозревал, она оказалась за следующей дверью. Тахта, черные шторы, шкаф, письменный стол. На стенах — постеры. Тоже предсказуемые — «Коррозия металла», «Кисс», «Секс Пистолс». Неплохой такой музыкальный центр. Подставка для кассет, забитая разномастным роком, русским и зарубежным. Пачка виниловых пластинок на виду. Балуют меня родители, как я погляжу.

Брр… В нос опять ударил запах курева от одежды. Душ, точно.

Я открыл шкаф. Присвистнул. Это я такой идеальный порядок поддерживаю, или у меня до сих пор мама в комнате убирается? Белье и одежда сложены идеальными стопочками, трусы-носки-футболки. Черные джинсы, тоже несколько пар.

Ладно, остальное пока подождет. В душ. Немедленно. И патлы свои жуткие промыть-прочесать, а то ощущение такое, что у меня воронье гнездо на голове.

— Твоей подружке пора домой, — сказал я. — Давай, задницу подняла и почапала отсюда.

— Ты обнаглел вообще⁈ — взвизгнула сестра, вскакивая с тахты. — Из комнаты вышел быстро!

— Детка, ты плохо слышала? — я смотрел на подругу. Блондинка. Высокая, на полголовы выше Лариски, прическа «я у мамы лахудра» и сбоку косичка. Тоже с вплетенным шнурком кислотного цвета. Пожалуй, симпатичная. Была бы, если бы не попугайский макияж. И не жвачка еще. Она явно «красивая подруга». Та самая, которая таскает рядом с собой мою пухленькую сеструху, чтобы на ее фоне выглядеть эффектнее.

— А что это ты мне указываешь? — нагло спросила она.

— Не дома, не выеживайся, — сказал я. — Встала и пошла. Мне надо с сестрой поговорить. Дорогу показать?

— Надюха, не слушай его! — сестра попыталась вытолкнуть меня из своей комнаты. Но я не обратил внимания. С ней я позже поговорю.

— Лаааадно, — подруга вдруг улыбнулась перламутровыми губами и манерно встала. — Лара, я пойду, не буду мешать… разговору.

Виляя изящной задницей она медленно подошла ко мне, остановилась, задержав томный взгляд на моем лице. Задела бедром.

— Ой, извини… — фальшиво-жеманно протянула она. Облизнула губы. Повернулась в сторону сестры. Пальцами играла бегунком молнии на идиотской спортивной кофте фиолетово-красно-зеленого цвета. То расстегивала так, что светила белым кружевным лифчиком, то поднимала до самой шеи.

— Пока, Ларочка, — сказала она. — Позвоню. Расскажешь потом, как прошел… разговор.

Выходя, она еще раз меня задела бедром. Уровень соблазнения — чикса на раене.

Вот теперь я посмотрел на сестру. Она была, мягко говоря, не в духе. Раскраснелась, ноздри раздуваются, из глаз молнии. Летели бы, если бы она могла их метать взглядом.

— Ты обнаглел вообще? — зло прошипела она. — Что за фокусы еще? Ты как посмел выгонять мою лучшую подругу?

— Эта дрянь никакая тебе не подруга, — сказал я. — И ты дура, если думаешь, что трахаться с женатым мужиком — это стильно и модно.

— Ты еще и подслушивал⁈ — взвизгнула Лариса и стукнула меня кулачком в грудь.

— Сложно не подслушивать, когда вы орали на всю квартиру, — хмыкнул я. — Ларис, я серьезно. Я не мораль тебе пришел читать. Но то, к чему тебя эта лахудра склоняет — это говно с ушами. Трахаться надо по любви. Ну или на крайняк — по приколу. Но никак не потому что западло быть единственной целкой.

— Да много ты в этом понимаешь! — дернулась Лариса. Отвернулась от меня. Ссутулила плечи.

— Может и немного, — я пожал плечами. — Но достаточно, чтобы распознать, что подруга твоя ведет себя стремно. Друзья так себя не ведут.

— Чего ты вообще лезешь не в свое дело? — буркнула Лариса, не поворачиваясь.

— Сфига ли это не мое дело? — сказал я. — Ты же моя сестра. Конечно же, мне есть дело, когда тебя пытаются подложить под какого-то урода.

— Он не урод! — сестра снова повернулась и сверкнула глазами. — Ты его не знаешь, чего говоришь тогда?

— Сколько ему лет? — спросил я.

— Всего тридцать семь, — сказала она.

— Всего? — хохотнул я. — То есть, он на пару лет младше отца? Ну да, конечно. Прямо юный принц на белом мерседесе.

— Ну и что? — с вызовом сказала она. — Все девчонки так делают!

— Нафига? — спросил я.

— Ну… — смутилась Лариса, села на тахту и уперла лоб в ладони.

— Вот видишь, даже ответить не можешь, — я вздохнул и сел напротив нее. Попытался заглянуть в лицо. Блин, уже даже пожалел, что разговор этот затеял! Какой, нахрен, из меня психолог для девочки-подростка? Но не вмешаться я тоже не мог. Слушать хрень, которую эта оторва-Надя вкручивала в мозги моей сестры и не вмешаться было выше моих сил. Вот только как бы теперь до нее донести мысль, что я ей добра хочу?

Тьфу, зарраза. Главное, вслух этого не ляпнуть, а то будет звучать как нотация от мамы.

— Ларис, извини, что я без стука зашел, кстати, — сказал я. — Но я не мог не вмешаться, когда услышал, что эта твоя Надя пытается заставить тебя трахаться с каким-то женатым козлом. Как-то стремно мне, что из моей сестры пытаются дешевую подстилку сделать!

— Да твое-то какое дело? — Лариса подняла голову и посмотрела на меня. В глазах ее появились слезы. — Ты вообще понимаешь, что наделал? Мне же завтра… Блиииин… Она же…

— Лучшая подруга в школе устроит тебя в школе травлю? — прищурился я. — Так вспомни, с чего я начал. Никакая она тебе не подруга. И хрен знает, зачем ей надо, чтобы ты с тем козлом переспала. Может он ей деньги платит за поставку целок.

— Да что ты… — сестра аж задохнулась от возмущения.

— Тссс, тихо, сеструха, — я примиряюще похлопал ее по руке. — Я за тебя, честно-честно. Я же вижу, что тебе не очень-то и хотелось. Хотелось бы, давно бы переспала, правда?

Она насупилась и отвела взгляд в сторону.

— Не знаю я, чего мне хочется, — тихо сказала она. — Все, не хочу больше разговаривать, уходи. Мне теперь еще с проблемами разбираться из-за тебя…

— Лариса, я твой брат, — сказал я. — Хочу, чтобы ты всегда помнила, что я кого угодно за тебя порву.

— Ты? — воскликнула она и окинула меня таким презрительным взглядом, что захотелось сквозь землю провалиться. Твою мать… Все время забываю, что я говнарь. — Хорошо, если на меня первоклашки наедут, я к тебе обращусь.

— Зря ты так, — я подмигнул. — Все меняются.

— Уходи, — фыркнула сестра. — И дверь закрой поплотнее.

Я может и разозлился бы, но она была права. Пока в душе плескался, я себя еще разок внимательно в зеркало пораздглядывал. Я дрищ, что уж. Исправить это можно, только в один день такие вещи точно не делаются. Но с другой стороны, что откладывать-то?

Разговор какой-то дурацкий получился. Хотел как лучше, получилось… что получилось. Надеюсь, я хотя бы не испортил все. И Лариска не кинется из чувства противоречия звонить тому козлу на иномарке, или на чем она там сказала, он ездит. И спешно раздвигать перед ним ноги.

Захотелось со всего маху двинуть кулаком в стену. Грушу поколотить. Спарринга жесткого. Фух.

Короче, нефиг дома сидеть. Пройдусь. Район изучу, может тренажерку какую себе присмотрю. Я кое-как причесал свои патлы и собрал их в хвост на затылке. Посмотрел в зеркало. Херня. Не годится так. В идеале бы вообще до парикмахерской дотопать, и пусть снесут всю эту «красоту» под полубокс. Но нет. Я пока что говнарь, а среди говнарей принято носить длинные волосы. Так что надо просто научиться обращаться с этой прической, чтобы меня при взгляде на нее блевать не тянуло.

Я снова распустил хвост, взял расческу, которую для меня купила заботливая мама, и принялся терпеливо прочесывать каждую прядь. Шипя и матерясь сквозь зубы.

Потратил минут пятнадцать, наверное, на это бесполезное дело. Но голова стала смотреться хотя бы нормально. Гладко зачесанные назад волосы — это уже не так хреново, как вся башка в колтунах и петухах. Натянул ботинки, накинул куртку и вышел на улицу.

Отчасти это был знакомый район, я же здесь был раньше. В смысле, позже. Только в будущем тут все здорово изменится. На месте старого кинотеатра с пафосными колоннами будет здоровенный торговый центр из зеркального стекла. А там, где через тридцать лет будут разноцветные высотки-человейники, сейчас вообще частный сектор. Так что из знакомого здесь были, можно сказать, только названия улиц. Ну и жилые дома с общагами остались на тех же местах, где и стояли. Я заглянул в продуктовый магазин, обозрел пустой прилавок, за которым скучала продавщица. Даже не обратила внимания, что я зашел. Зрелище, конечно, непривычное. На полке за спиной угрюмой женщины в белом халате стояла пирамидка из банок морской капусты. А стеклянный прилавок-холодильник был пустым полностью.

— Молоко и хлеб привезут в пять, — не глядя на меня, сказала женщина. — Сахара нет.

Я спешно ретировался. Интересно, где мои родители умудряются закупаться? У нас в холодосе все есть. И колбаса, и тушеное мясо с картошкой, и овощи-фрукты всякие. Надо будет поучаствовать в семейном закупе продуктов, чтобы знать на будущее, где они берутся в таких условиях.

«А вот и босс этой качалки», — подумал я, разглядывая неспешно приближающегося человека. Выглядел он неожиданно для этого места. Как интеллигент. Я бы даже сказал, как профессор. Хотя нет, довольно молод для такого высокого звания. Но это явно образованный человек, такое никаким спортивным костюмом не скроешь.

Прежде всего, здоровенным качком он не был. Невысокий мужчина лет, наверное, тридцати пяти, с испанской бородкой и в костюме «адидас». Судя по всему, настоящем, а не подделке.

— Француз, да к нам тут какое-то чувырло наглое заползло, — цыкнул зубом «золотой зуб».

— Я слышал, Боба, не глухой, — усмехнулся главный. — А вы идите, тренируйтесь, оставьте пацана в покое.

Качки, тихо бухтя что-то себе под нос, вернулись каждый к своим снарядам. А их босс остановился напротив меня и осмотрел с ног до головы довольно бесцеремонным взглядом.

— Добрый день, — сказал я и вежливо кивнул.

— Значит, заниматься хочешь? — снисходительно хмыкнул Француз.

— Хочу, — кивнул я. — Зашел узнать, сколько стоит абонемент.

— Хм… Абонемент… — с усмешкой протянул Француз. — Слыхали, братва, какое умное слово! Оказывается, надо с вас деньги брать…

Качки заржали каждый со своего места. Вежливо так, подобстрастно. Да, этот невысокий тип точно у них главный. Получится договориться — будет мне тренажерный зал.

— Рад, что подал вам хорошую идею, — я улыбнулся.

— Смелый ты, вот что, — изрек Француз. — Мне такие нравятся. Ты студент? А деньги-то у тебя есть?

— Пролетел с поступлением в этом году, — я развел руками. — Сейчас денег нет. Я потому и зашел узнать условия, чтобы знать, сколько вагонов надо разгрузить, чтобы тяжести в зале поднимать.

— Заработать на занятия, значит, хочешь, — кивнул Француз. — Хорошее желание. У меня только один к тебе вопрос. А денег на парикмахера ты заработать сначала не хочешь?

— Ваше высокопреосвященство, так вышло, что все мои друзья находятся на стороне мушкетеров, а враги, по какой-то невероятной случайности на стороне гвардейцев кардинала, — я снял с головы воображаемую шляпу и отвесил типа придворный поклон. — Я, видите ли, рок-музыкант. А у нас свой фейс-контроль. Так что пока парикмахерская в мои планы не входит, по крайней мере, в настоящий момент.

Брови Француза сначала удивленно взлетели, потом он хлопнул себя по бедрам и расхохотался.

— А ты мне нравишься, пацан, — сказал он. — Смелый, сам пришел, не ноешь, не быкуешь. Предложение у меня к тебе есть.

— Внимательно слушаю, — я склонил голову на бок.

— Абонементов в этот зал мы не продаем, — сказал он. — Заведение, только для членов профсоюза, если ты понимаешь, о чем я. Но ты мне понравился. В профсоюз наш мы сейчас тебя, конечно же, не примем. Но если для музыканта не западло заниматься уборкой, то я милости просим.

— Годится, — я кивнул. — Когда можно приходить? И что входит в обязательную и желательную уборку?

— К восьми вечера у нас все тренировки заканчиваются, — Француз присел на спортивного коня рядом с шведской стенкой. — К этому часу подходи, чтобы навести порядок. Обязательно — разложить по местам блины и гантели и вынести мусор. Раз в неделю помыть пол. Окна на твое усмотрение. Сортиры — по мере загрязнения. А душевых у нас пока что нет.

— А тренироваться когда можно? — спросил я.

— В это же время можешь и тренироваться, — он пожал плечами. — Или в другое, можешь, если братва не против. Эй, братва, вы как? Поможете музыканту бицуху накачать? Обижать не будете?

— Да ты чо, Француз? — подал голос любовавшийся своей бицухой качок. — Зачем нам его обижать? Неспортивно это даже.

— Точно, пусть сначала накачается! — заржал «золотой зуб».

— Да в любое время пусть приходит, что уж! — смилостивился «двадцатка на поясе». — Будет у нас свой домашний волосатик.

Надо же, какое трогательное единодушие… Босс качалки приказал, все тут же забыли, что минуту назад на меня наезжали. И прониклись ко мне нежной симпатией.

— Получается, мы договорились? — я смотрел Фрунцузу прямо в глаза. По идее, подать мне руку он и не должен. Все-таки, уборщика нанимает, взаимозачетом, а не финансового консультанта.

Не подал. Просто кивнул, но вполне доброжелательно.

— Договорились, — сказал он. — Так что приходи с формой, можешь начинать с сегодняшнего дня.

Лена. Записка в моем кармане. Наверное, это она и есть?

— Ох, прости, узнал, конечно, — ответил я. — Просто не ожидал твоего звонка, так что ушам своим не поверил.

— Вова… Слушай, у меня тут ужасная проблема, я даже не знаю, как тебе о ней сказать, — смущенно замялась в трубке незнакомка Лена. В общем-то, это запросто могла оказаться и какая-нибудь другая Лена. Имя популярное, в моем школьном классе, например, Лен было четыре. Приходилось как-то выкручиваться. Одна паспортная Елена заявила, что хочет, чтобы ее называли Алена и никак иначе. Самая мелкая по росту стала Леночкой. Еще одна Лена выиграла чемпионат области по самбо в десятом классе, и к ней обращались исключительно по имени-отчеству — Елена Валерьевна. Ну и, собственно, Леной осталась только четвертая. Про которую я вообще никаких подробностей вспомнить не могу. Лена и Лена. Просто Лена. Даже фамилию забыл. Так что хрен знает, что там за Лена у аппарата. Может быть, та самая Лена, в которую был влюблен мой предшественник в этом теле. А может и нет. Впрочем, какая разница? Кто бы она ни была, но девушка позвонила попросить помощи. Значит надо помочь.

— Внимательно слушаю, Леночка, — сказал я. — Чем смогу — помогу.

— Мне жутко неудобно, правда, — в конце голос зазвучал глухо, будто девушка прикрыла трубку ладошкой. И я бы сказал, что она захихикала. Ну или заплакала. Одно из двух. — Но ты не мог бы сейчас приехать? Совершенно нетелефонный разговор, правда.

— Могу, называй адрес, — не раздумывая, ответил я.

— А ты разве не знаешь? — удивленно воскликнула девушка.

— Всегда лучше уточнить, — ответил я. — Мало ли, где именно у тебя неприятности.

— Я дома, — обиженно заявила девушка. — Комсомольская, два.

— А квартира? — спросил я, когда пауза затянулась.

— Двадцать! — отрывисто бросила девушка. Обиделась? — Так ты придешь?

Я прикинул, где у нас Комсомольская. Кажется, это ее переименовали в улицу Высоцкого в две тысячи седьмом, когда поставили памятник в маленьком скверике напротив одного из корпусов педа. Она была совсем рядом. Выйти из дома, пройти через школьный стадион, и вот, собственно, ты на месте. Улица короткая, просто ряд пятиэтажных хрущовок по обе стороны. И поликлиника.

— Буду через десять минут, — сказал я.

— Давай быстрее, я очень жду! — сказала девушка. И в конце опять прикрыла трубку. Показалось, или там еще чей-то голос? И вроде бы, эта Лена опять хихикала. — Все, жду тебя очень-очень!

В трубке запищали короткие гудки. Я пожал плечами, тоже положил трубку и двинул в свою комнату, одеваться. Скорее всего, никаких неприятностей у этой девицы нет. Ну, или есть, но что-нибудь вроде «я срочно хочу мороженого, единорога и на ручки!» Но значит ли это, что я сейчас забью на просьбу и никуда не пойду? Тем более, что на улице дождь. Слышно, как капли барабанят по подоконнику.

Конечно же, пойду. Это только в притче про волков ребенка бросили на произвол судьбы, когда пришли настоящие волки. В реальности все равно бы прибежали, сколько бы он ни разводил всех до этого. Хотя бы затем, чтобы выдать подзатыльников и вместе поржать.

Я снял домашние треники, натянул джинсы и футболку. Критически осмотрел свой гардероб и накинул сверху клетчатую рубашку. Вернулся обратно в кухню.

— Мне надо отскочить ненадолго по делам, — сказал я. — Когда вернусь, не знаю.

— О как! — брови мамы удивленно взлетели. — И опять с концами? А насчет завтра что?

— Про завтра все в силе, мам, — сказал я. — Я ненадолго. Девушке помочь надо.

— Деееевушке? — с ехидной кривой улыбкой протянул отец, но вступать в дальнейшие пререкания я уже не стал.

— Зонт возьми! — крикнула мне вслед мама.

— Ага, ему, значит, можно выходить из дома на ночь глядя, мне в десять домой… — обиженно сказала сеструха.

— Помолчи, — отмахнулась мама. — Он совершеннолетний и парень. А ты девочка.

Зонт я взял. Запомнил уже, сколько теперь сохнут мои волосы. Я бы еще и шапку надел, если бы нашел. Проверил, в кармане ли ключи. Вышел на площадку, захлопнул дверь.

Подъезд неплохо бы отремонтировать, конечно. Но, как я понимаю, на ближайшие годы мне лучше сразу смириться с тем, что разруха будет обычным делом. И что облупившаяся краска, потрескавшаяся штукатурка и парочка надписей насчет низкой социальной ответственности дамочки по имени Верка — это еще не худшее, что можно было ожидать.

Я вышел из подъезда в мокрый осенний мрак. Ледяной дождь выбивал из луж пузыри. Одинокий уличный фонарь заглядывал во двор от поворота. Я раскрыл зонтик и вышел из-под козырька.

Я шагал по будто вымершим улицам, большую часть освещения которых давал свет из окон домов. Свернул через дворы к школе, миновал разоренную хоккейную коробку — заборчик с одной стороны поломан, ламп давно никаких не осталось. Чтобы не обходить ограду, перемахнул через школьный забор. Чертыхнулся, угодив ногой в лужу.

Ага, а вот, собственно, и Комсомольская. Если смотреть сверху, то похожа на елочку — дома стоят под углом к проезжей части. Нашел дом номер два. Квартира двадцать — это пятый этаж, первый подъезд. Никаких кодовых замков и домофонов еще нет, красота…

Я поднялся на пятый этаж и надавил на кнопку звонка рядом с квартирой номер двадцать.

За дверью раздались шаги, потом какая-то возня, шепотки и хихиканье. Глазок потемнел, снова возня. Тишина. Я позвонил еще раз.

Дверь приоткрылась. Из-под цепочки на меня смотрела миловидная девичья мордашка.

— Ты один? — спросила девушка чуть испуганно.

— А ты ждала еще кого-нибудь? — я пожал плечами.

— Да нет… — она снова прикрыла дверь, цепочка звякнула, и теперь дверь распахнулась на всю ширину. И я получил возможность рассмотреть, что это за Лена. Ну… довольно миленькая. Вот только одета весьма провокационно. Короткое не то платье, не то сорочка едва прикрывает круглую попу. Стройные ноги обтянуты сетчатыми чулками. На лице — тонна косметики. Ну хоть начеса этого дурацкого нет, который тут все девушки носят. Рыжеватые волосы просто завиты в кудри, растрепаны и сбрызнуты все тем же модным серебристым лаком. Та самая Лена? Или мелковата? Я бы сказал, что ей всего лет пятнадцать максимум. Шлюховатый внешний вид, конечно, докидывает возраста, но не до совершеннолетия.

— Заходи, — сказала она. Двигалась она странно. Пыталась вилять задницей, и принимать томные позы, но получалось это у нее как стриптиз у Буратино.

— Рассказывай, что там у тебя за проблемы, — сказал я, стягивая куртку.

— Ой… — она снова замялась. — Давай сначала выпьем, ладно?

«А не маловата ли ты для алкоголя?» — чуть не ляпнул я. Но только усмехнулся.

Квартира — обычная двушка-хрущоба. Крохотный коридор, из коридора налево — кухня и дверь в совмещенный санузел. Прямо — прикрытая дверь в маленькую комнату. Направо — вход в гостиную. Для вещей между туалетом и входной дверью — встроенный шкаф еще советского образца. На полу — ковровая дорожка, бордовая с зелеными полосами по краям. Обои — в мягкий квадратик, как в палате для буйных в дурке.

Неровно виляя бедрами, и одергивая крохотное платьишко, Лена повела меня в гостиную. Там обнаружился диван, полированная мебель-стенка, в стеклянной части которой таинственно поблескивал хрусталь. Тяжелый куб телевизора на тумбочке. На нем — двухкассетник «Вега». Над диваном — ковер. Два кресла напротив телека, между ними — журнальный столик. На котором стоял стеклянный графинчик с мутно-розовым содержимым, два фужера, явно из комплекта этого же графина, и тарелка с чуть уже заветрившимися треугольными бутерами с сыром.

— Я музыку включу, ты не против? — бросив на меня косой взгляд, сказала Лена и, не дожидаясь ответа, клацнула кнопкой. Из колонок полилась музыка. Почему-то с припева, а не с начала. Lady in red is dancing with me… Даже имя исполнителя, кажется, могу вспомнить. Крис де Бург, точно. Хит всех сборников медляков.

Лена, чуть деревянно пританцовывая, направилась к столику и взяла в руки графинчик. Надо же, только сейчас заметил, что это ее платье-сорочка — красное. И на ногтях красный лак.

— Вина? — томным голосом спросила девушка. И, опять же, не дожидаясь ответа, налила по полбокала в оба фужера. Быстро схватила свой и сделала большой глоток. Села в кресло, скрестила ноги. Туфли, ну конечно. Как я мог не заметить… Обувь ей была явно тесновата, и она с видимым облегчением села. Нда, больше всего это похоже на попытку соблазнения. Очень детскую попытку соблазнения. — Почему ты не пьешь? это домашнее вино, моя бабушка делает! Очень вкусное, правда!

— Извини, засмотрелся на твои красивые ноги, — сказал я и взял фужер. Чисто из вежливости. Пить мне совершенно не хотелось. А вот Лена быстрым глотком опустошила свою тару и подлила себе еще. Щеки ее раскраснелись, глаза заблестели.

— А помнишь, как мы с тобой в парке заблудились? — вдруг выпалила она. — Ты еще тогда… ну… это… — она захихикала. Отхлебнула еще вина, поморщилась, будто пила лекарство. — Мы вчера с подругой ходили гулять на аллейку, а тут рядом с нами машина останавливается. Иномарка, представляешь? И водитель, такой, девушки, не хотите покататься?

— Погоди-погоди, — сказал я. — А к нашей прогулке в парке это какое имеет отношение?

— В парке? — испуганно повторила она. Сделала еще глоток. — Ах да… В парке… Карусель «Ромашка»… Ой, моя любимая песня, давай потанцуем!

Она допила содержимое своего бокала, вскочила с кресла. Покачнулась. Выставила вперед бедро, изогнувшись в типа соблазнительной позе и протянула мне руку.

— Белый танец! — уже совсем пьяным голосом объявила она. — Дамы приглашают кавалеров!

Я аккуратно поставил свой фужер, взял ее за потную ладошку, приобнял за талию. Лена прижалась ко мне и принялась елозить всем телом.

И подпевать магнитофону.

— Лест сом тугезер, райт нау, оу еее, ин свит хармони… — прикрыв глаза напевала Лена. Каблуки подламывались, пару раз она наступила мне на ногу, но, кажется, даже не заметила. Я крепко сжимал ее талию, чтобы она не рухнула на пол.

Не то, чтобы я в первый раз видел, как пьянеют с такой скоростью. Просто ситуация идиотская. Девушка хочет меня соблазнить? А нафига?

Никакого возбуждения от объятий с пьяной малолеткой я не испытывал. Девочку было скорее жалко. Кроме того, она явно тоже не пылала страстью, а будто по какой-то дебильной методичке действовала. К концу песни я уже был близок к тому, чтобы утащить ее в ванную и сунуть головой под холодную воду.

Когда последние аккорды смолкли, она плюхнулась обратно в кресло и почему-то громко расхохоталась, закинув голову.

— Ты такой красивый, Во-ва! — задыхаясь, сказала она. — Во-ва… А тебя родители называли Вова или Володя? Во-ло-дя… Это так смешно звучит!

Она снова схватила графин и налила себе еще вина. И до того, как я успел перехватить ее руку, влила в себя его буквально залпом. — Это вино такое пьяное… Ой… Закончилось… Но ты не бойся, на кухне еще есть… Надо только проце… ик… процедить…

Она попыталась встать, но каблук подломился, и она упала обратно в кресло. Снова засмеялась.

Потом наклонилась вперед, уткнув лицо в ладони.

— Что-то мне нехорошо… — пробормотала она.

— Так, барышня, давай-ка я тебя провожу в сторону белого друга, — я поднял ее вертикально, сбросил ногой с нее дурацкие туфли на каблуках и повел в сторону двери в туалет. Лена то что-то протестующе бормотала, то пыталась одернуть задравшееся платье, то всхлипывала. Но до унитаза дотерпела, и то хлеб.

— Вот уж не думал, Лена, что проблема твоя в том, что волосы некому подержать, — сказал я, заботливо собирая растрепанные кудри склонившейся над унитазом Лены в пучок на затылке.

— Как же мне плохо… — простонала она.

— Всегда рад помочь, — пробурчал я.

В этот момент скрипнула дверь маленькой комнаты.

— И что это вы тут такое устроили, а? — раздался очень знакомый девичий голос. Интонации такие, вальяжно-ехидные, я их уже слышал буквально сегодня.

— И тебе добрый вечер, Надежда, — сказал я, оглядываясь на подругу своей сестры. Ту самую, которую я сегодня сам же из дома выставил.

— Блин, вот ты дура, Ленка! — расстроенно протянула Надя, накручивая на палец прядь волос. — Ты зачем сама-то так напилась?

— Дай угадаю, — хмыкнул я. — Напиться должен был я, начать приставать, а ты бы подняла шум и вызвала ментов?

— Надька, отвали, мне плохо… — проныла Лена, не разгибаясь от унитаза.

— А ты что ли импотент, да? — зло прошипела Надя. — Она, между прочим, давно в тебя влюбленная ходит как кошка!

— Заткнись! — взвизгнула Лена.

— Сама заткнись! — огрызнулась Надя. — Я тебе помогаю, как подруге, а ты вместо этого нажралась, как свинья. Даже этого… не смогла соблазнить! Да кому ты вообще такая нужна?

— Надежда, ну как вам не стыдно так с подругой разговаривать? — сказал я. И мне опять захотелось этой дряни малолетней выдать леща. А еще пропнуть и выкинуть за дверь.

— А ты вообще молчи, урод, — бросила она. — Тебе девушка считай что даром отдается, а он как чурбан!

— Что-то пошло не так, да? — прищурился я. — Подстава не удалась?

Надя фыркнула и отвернулась.

— А что, отличный был план, да? — хмыкнул я. — Надежный, как швейцарские часы. Ты вообще нормальная? Мужика вот так вызывать и игры всякие устраивать? Ты же не меня, а подругу свою подставила. У тебя мозг в голове вообще есть, дурища малолетняя?

Надя вздернула подбородок и всем своим видом показала, что ей совершенно наплевать на то, что случилось бы с ее подругой в том случае, если бы на моем месте оказался какой-нибудь сексуально-озабоченный мордоворот, который трахнул бы пьяную малолетнюю Лену во все места, которые нашел.

— Вот что, подруга, вали-ка ты домой, — сказал я, отпуская волосы Лены, фонтан которой вроде бы уже иссяк. — Давай-давай, натягивай сапоги и ножками-ножками!

— Ты вообще что ли обнаглел? — взвилась Надя. — Ты чего вообще здесь распоряжаешься, ты не у себя дома!

— Я может и не Шварценеггер, но выкинуть тебя за дверь у меня сил хватит, — я встал в дверях туалета и упер руки в бока. Пока еще костлявые и совершенно не внушительные. Но ростом я в любом случае был выше этой соплюхи, возомнившей себя великой интриганкой. — Так что давай сама. Пока я добрый!

— Автобусы уже не ходят, мне до площади Советов пешком что ли идти? — возмущенно сказала Надя, глаза ее сверкнули.

— Ноги есть, значит дойдешь, — я равнодушно пожал плечами и повернулся к сидящей на полу Лене. — Лен, ты как себя чувствуешь?

— Ленка, скажи ему! — взвизгнула Надя. — Я вообще-то твоя гостья, он не имеет права меня выгонять!

— Лена из дискуссии выбывает по состоянию здоровья, — сказал я. — Кстати, почему ты все еще не обуваешься?

— Ты вообще нормальный — девушку ночью на улицу выгонять? — Надя сжала губы в ниточку. — На меня же могут напасть и изнасиловать!

— Там дождь, все гопники по падикам разбежались, — ответил я. — Кроме того, это их проблемы — по вендиспансерам потом бегать.

— Да что ты… Офигеть, ты нахал! — Надя бросилась к шкафу и выхватила оттуда куртку. — Ленка, ну ты… тоже мне, подруга!

Лена сидела на полу рядом с унитазом и раскачивалась вперед-назад, прикрыв глаза.

Надя пулей вылетела за дверь и грохнула ей так, что с потолка посыпалась побелка.

Я закрыл замок на два оборота и вернулся к сидящей в туалете Лене.

— Ты как себя чувствуешь? — повторил я свой вопрос. — Сама до кровати дойдешь?

Девушка повернула ко мне мутноватый взгляд, но сразу же его опустила.

— Мне так стыдно, — пробормотала она.

— Ничего, так бывает, — сказал я. Блин, что за день такой? Опять надо оказывать моральную поддержку или изображать из себя психолога? — Ладно, вижу, что уже вроде ясно соображаешь. Мне пора домой.

— Нет, подожди! — взвизгнула Лена и ухватила меня за руку.

— Пожалуйста, не уходи, ладно? — всхлипывая, сказала Лена. — Я… Я боюсь одна. У меня мама в ночь работает, я каждый раз, когда ее нет, кого-то из подруг ночевать зову…

— Ну что ж с тобой делать, — я вздохнул. — Давай так. Я посижу с тобой, пока ты не заснешь, а потом уйду домой. Договорились?

— А может… — Лена посмотрела на меня умоляющим взглядом. Что в сочетании с поплывшей косметикой выглядело прямо-таки драматично. — Ладно, согласна…

Она оперлась на унитаз и встала на нетвердых ногах.

— Мне надо умыться… — пробормотала она.

Я вернулся в гостиную и сел в кресло. Что ж, вряд ли это та Лена, к которой неровно дышал Вова-Велиал. Это явно кто-то из одноклассниц Лариски. Впрочем, кто его знает, чужая душа — потемки. Вроде как, обычное дело, что кто-то из подруг сестры влюбляется в ее старшего брата. Может и брат мог запасть на кого-то из сеструхиных подружек. Это мне настоящему полтос, и смотрю я на нее, как на малолетку. Но объективно-то она хорошенькая. И Вова-Велиал вполне мог и проявить симпатию. Разница в возрасте не так уж и велика.

Ждать Лену пришлось минут десять. От нечего делать, я унес на кухню посуду, сполоснул графин и бокалы. Сунул тарелку с бутерами в низенький «Саратов», обклеенный переводными картинками. Вернулся в кресло.

Она появилась, закутанная с ног до головы в махровый розовый халат, волосы собраны в пучок, с миловидной детской мордашки смыт «боевой раскрас». Глаза, конечно, красные и опухшие, но это ее портило куда меньше, чем стрелки до ушей и болезненные пятна розовых румян во все скулы.

Ее комнатой оказалась та, которая была закрыта. Она была, практически, близнецом комнаты моей сестры, с той лишь разницей, что у Лены было очень много цветов в горшках. Практически оранжерея. Растения свисали с полок, цвели на подоконнике и оплетали решетку из штапика на стене. А в остальном — тахта, шифоньер, письменный стол, книжная полка. И цветные плакаты с Пресняковым, Маликовым и еще какими-то «звездными мальчиками».

На расстеленной постели рядом с подушкой — потрепанный плюшевый заяц. Милота какая!

Больше Лена не пыталась вести себя как роковая соблазнительница. Кажется, ей даже вспоминать об этом не хотелось. Под халатом обнаружилась фланелевая пижамка весьма пуританского вида. На меня она старалась не смотреть. Забралась под одеяло и прижала к себе игрушку.

— Ну что, сказку тебе на ночь рассказать? — усмехнулся я, усаживаясь рядом на стул.

— Ты смеешься надо мной, да? — жалобно проговорила Лена.

— Ничуть, — я подмигнул. — Сказки на ночь я сейчас бы послушал. Только вряд ли мне кто-то будет их рассказывать.

— По-дурацки все вышло, да? — Лена коротко вздохнула и уткнулась носом в пузо своего зайца.

— Забей, случается, — усмехнулся я. — Объясни мне только, зачем вы с ней дружите?

— С кем? С Надюхой? — удивленно вскинула брови Лена. — Она прикольная на самом деле. Всегда что-то придумывает. С ней весело.

— Да уж, очень весело, — фыркнул я. — Ладно, давай уже засыпай. Свет выключить?

— Я не выключаю, боюсь спать в темноте, — Лена высунула руку из-под одеяла. — Там лежит такая штука… Рядом с настольной лампой. Набрось ее сверху, пожалуйста.

Я накрыл квадратную настольную лампу темно-синим куском вельветовой ткани, и комната погрузилась с таинственный сумрак.

— Спокойной ночи, Лена, — сказал я.

— Ты уже уходишь⁈ — испуганно прошептала она.

— Обещал же подождать, когда ты уснешь, — вздохнул я и сел на стул.

— Мне кажется, я сегодня вообще не смогу ус… — она отрубилась, не закончив фразу. Дыхание стало ровным и глубоким, лицо — безмятежным и совсем детским.

Я тихонько встал, вышел из ее квартиры и потопал домой. Правда, пришлось сначала немного повозиться, чтобы замок защелкнулся. Не оставлять же ее спать в открытой квартире.

«Все правильно, трамвай должен ехать так, будто везет своих пассажиров в ад», — думал я, глядя на город в окно. В двадцать первом веке все трамваи Новокиневска поменяют на новенькие, которые едва гудят, когда трогаются с места. И стучат, только потому что вместе с трамваями не везде додумались поменять рельсы. А сейчас, в девяносто первом, по городу все еще курсировали почтенные одры, несущие своих пассажиров с грохотом и под оглушительный треск реле. Бельфегор сидел рядом и ерзал от нетерпения. «Винни, винни, а куда мы идем⁈» — какие-то такие у меня были с ним ассоциации. Непоседливый рыжик клавишник, прямо-таки искрил от любопытства.

Но я держал драматическую паузу.

И выдержал. Практически до самого места событий.

Нужный нам дом стоял в районе местного топонимического казуса — перекрестка проспекта Монтажников и улицы Монтажников. Для полноты картины рядом не хватало еще проезда Монтажников и переулка Монтажников. Но путаницы и так хватало. Тридцатый дом выделялся на фоне окружающих пятиэтажек своей монументальностью. Такое впечатление, что градостроители Новокиневска вдохновились сталинской высоткой на Котельнической набережной, и решили во что бы то ни стало построить у себя такую же. Выбрали пустырь поавторитетнее и начали строительство. Но в процессе что-то пошло не так, стройматериалов оказалось меньше, архитектор запил, и проект дорисовал по принципу «дальше не придумал, импровизируйте». Ну и получилось в результате здание громоздкое, в самом высоком месте двенадцатиэтажное, а по бокам — по семь. Планировалось, что здание заселят чиновники и партийные лидеры, но поскольку возвели его в районе, который как был, так и остался пустырем, «слуги народа» предпочли поискать крышу над головой в других местах, а уродливый дом, который в народе прозвали почему-то Бункером, отдали на растерзание людям творческих профессий — писателям и художникам.

Я надавил на кнопку звонка и подмигнул Бельфегору, нетерпеливо подскакивающему рядом.

— Да блин, Вова! — он подергал меня за рукав. — Куда ты меня ведешь?

— Терпение, Борис, — хохотнул я. — Ты узнаешь это через три… две… одну…

— Хм, добрый вечер молодые люди, — дверь распахнулась без предупреждения. На пороге стоял высокий и тощий дядька с профессорской козлиной бородкой. Он был в клетчатых брюках, красной рубахе и жилетке, сшитой, кажется, из обивки для кресел. В руках он держал хрустальный фужер, размером со среднюю вазу. При взгляде на него, сразу стало понятно, что пришли мы по адресу.

— Шутихин Геннадий Львович? — с серьезным видом агента ЦРУ спросил я.

— Все верно, молодые люди, — ответил «профессор». — С кем имею честь?

— Мы прибыли по личному приглашению Семена Вазохина, более известного как Сэнсей, — все с тем же видом сообщил я. — Владимир Корнеев, позывной Велиал и Борис Бельский, позывной Бельфегор.

— Шифровку принял, — проговорил «профессор» и отступил в полумрак прихожей, давая нам дорогу. — ПрАшу подняться на борт!

Мы вошли. Не знаю уж, что там напроектировали строители, и как они себе представляли жизнь в подобных местах, но прихожая была крошечной, как у хрущобы. Размером с шкаф. Пол и стойка для обуви была завалена ботинками и кроссовками всех размеров и мастей. «Как потом выбирать из этой кучи свои, хрен знает», — подумал я и добавил свою обувь к имеющейся. Хрен с ними, потом разберемся.

— Это квартирник «Папоротника»⁈ — ошалело зашептал мне в ухо Бельфегор, стягивая куртку. — Но как у тебя получилось⁈

— Если честно, случайно, — усмехнулся я. — Из-за одного похода в туалет.

— Но почему ты не сказал, куда мы идем? — Бельфегор похлопал рыжими ресницами.

— Пока не дошли, не был уверен, что мы по адресу, — ответил я.

— А ребята…? — он сделал большие глаза.

— Спокуха, — я похлопал его по плечу. — Считай, что мы с тобой разведчики и пришли сюда налаживать связь.

— Но ты же не… Саня может и обидеться… — пролепетал Бельфегор.

— Мне сказали брать с собой только того, в ком я уверен, — я подмигнул рыжему. — Вот я и выбрал. А Саня в последнее время стал человеком для общения сложноватым. Я с ним потом поговорю, надо бы ему немного прицел поправить. А сейчас — просто энджой. Ну и давай знакомиться и дружить со всеми. Нам же надо как-то про будущие концерты договариваться, верно?

Бельфегор несколько секунд обдумывал мои слова, потом энергично кивнул, и мы двинули внутрь.

Внутреннее помещение студии отчаянно контрастировало по размерам с прихожей. Громадное кубическое помещение, высотой в три этажа и здоровенными окнами где-то с середины стены до потолка. На белых стенах — картины. В рамах и без. Судя по единому стилю, автор у них один. По всей видимости, этот самый Шутихин. А стиль… Ну да, я тот еще ценитель художественного творчества. Но раз при первом же взгляде, можно понять, что на картине лошадь или, скажем, бревенчатый домик, значит что-то близкое к реализму. Дальняя часть зала превращена в импровизированную сцену — стоят стулья, громоздкие коробки колонок, инструменты разложены. Ну а остальное пространство студии — это типа зрительный зал. В самой дальней части — стулья, выставленные полукругом, а зрителям с «передних рядов» предлагалось сидеть прямо на полу, что их ни капельки не смущало.

Беглый осмотр показал, что люди тут делятся на две категории. Зрители и «свои». Причем четко обосновать свой вывод я, пожалуй, не смог бы. Казалось бы, все здесь были примерно на одном уровне, но… Какие-то едва уловимые детали все-таки присутствовали.

К своему удивлению, народ здесь оказался не только из патлатых маргиналов. Некоторые имели вид вполне респектабельный, один дядька был даже в деловом костюме и галстуке. Ну и бутылки, конечно. Люди передавали из рук в руки разномастную тару, с безмятежностью «летних детей», не слыхавших ни разу про пандемии, карантины и прочие скучные вещи.

Щелк. Я выхватил из собравшихся первый «центр притяжения» — Евгения Банкина, местного босса и главу рок-клуба. Он что-то вещал, а штук восемь юных «волосатиков» благоговейно ему внимали. Светы-Эклер я рядом с ним не заметил, видимо девочка оказалась не настолько приближенной, чтобы попасть на это элитное сборище. Или просто еще не пришла.

Щелк. Второй «тяжеловес» местного разлива. Ян Уваров, создатель и бессменный фронтмен местной почти культовой группы «Ян и цеппелины». Колоритный персонаж. Здоровенный такой, с квадратной рожей убийцы, длинные патлы вокруг которой смотрелись чем-то чуждым. Вот только, в отличие от других-прочих рок-звезд местного разлива, Янчик был сыном очень богатых и влиятельных родителей, заканчивал уже второе по счету высшее образование, и группу свою сколотил из таких же благополучных деток. Так что внешность обманчива.

Виновников торжества было пока не видно, но ясно, где именно они были. На кухне. Дверь в которую пряталась в темной нише напротив прихожей. И была плотно прикрыта. А входили туда только те, которых я мысленно пометил как «свои».

Никакого цербера на входе, который бы проверял «допуск к телу», я не заметил, так что с невозмутимым видом направился туда же.

Просочился в дверь и оказался на типичной такой советской кухне — стол с нехитрыми закусками, батарея бутылок, мягкий уголок, занятый понаехавшими музыкантами «Папоротника». Дым, как водится, коромыслом. Очкастый солист, имя которого я выяснил еще на рок-фестивале из программки, держал в руках граненый стакан и вдохновенно вещал:

—…говорят во многих местах, где я побывал, — говорил он, дирижируя себе стаканом. — Внутри у каждого человека есть термометр, по которому он может определить, где ему хорошо, а где плохо. Ну так вот, что я хочу сказать, удивительные мои друзья… Всей душой я бы хотел родиться среди вас, в нежном маленьком городе, пропитанном ароматами добра и свободы. А вовсе не в суетной Москве.

Все захлопали и подняли стаканы. В этот момент «очкарик»-Сэнсей заметил меня. Лицо его просияло, и он принялся выбираться из-за стола, расталкивая своих товарищей по группе.

— О, друзья мои, я непременно должен вам рассказать эту замечательную историю, благодаря которой я имел счастье познакомиться с этим незаурядным и, не побоюсь этого слова, гениальным человеком! — у него получилось выбраться, правда в процессе этого часть жижи из его стакана пролилась на штаны его клавишника, но, кажется, это никого не смутило. Сэнсей обнял меня за плечи, снова поднял стакан, призывая всех к тишине. И принялся вещать своим велеречивым медленным слогом нашу про наш героический поход в сортир в «Киневских зорях».

Его слушали и ржали, особенно на истории про дона Хуана и рыбаков.

— Теперь вы понимаете, что я никак не мог не пригласить сюда это сокровище, выросшее на берегах благословенной Киневы! — закончил байку Сэнсей. — И я не понимаю, почему в руке моего дорогого друга до сих пор нет стакана⁈

Стакан волшебным образом нашелся. И волшебным же образом наполнился. К счастью, это была не неведомая бормотуха, а вполне удобоваримое белое сухое. Типа алиготе, бутылку я разглядеть не успел. Пить я сегодня особо не собирался, но сейчас был тот случай, когда лучше не отказываться.

Все выпили, загомонили. Некоторые из «своих», торопливо со мной знакомились. Я пожимал руки и старательно запоминал имена и лица. Совсем уж зеленой молодежи тут было совсем мало. Странно, что Банкина здесь не было. Впрочем, иерархию этой компании я пока знал плоховато. Но ведь для этого я и здесь, в частности?

— Пипл ждет нашей музыки! — сверкнув улыбкой, сказал наконец Сэнсей, и музыканты начали подниматься с насиженных мест. А очкарик повернулся ко мне и сказал на ухо то, что я надеялся от него услышать. — После концерта, когда зрители будут уходить, не иди вслед за ними. Здесь еще кое-что намечается. Для совсем своих, ты же понимаешь, о чем я?

Конечно же, я понимал. Так что кивнул со значением, и вернулся из кухни обратно в «зрительный зал».

Бельфегора я обнаружил в компании какого-то бородача и трех девиц хипповского вида. Девицы были совершенно без косметики, с длинными распущенными волосами и хайратниках из цветной тесьмы. Руки по локоть в бисерных и кожаных браслетиках. Тоже вроде бы какая-то группа, но может и нет. Может просто поклонницы творчества «Папоротника», косплеящие его стиль на женский манер.

Музыканты заняли свои позиции, Сэнсей взял микрофон.

— Знаете, когда много выступаешь в одном городе, даже таком многолюдном, как Москва, — заговорил он в своей неспешной, будто заторможенной манере. — То вокруг складывается такая… привычная аудитория. Которая уже знает наизусть все твои песни и байки. Они привычно рассаживаются по своим местам, привычно наливают. И, знаете, можно вообще не петь. Давай уже, Сэнсей, как бы говорят мои зрители. Пой по-быстрому «По ночной траве во седой глуши» и иди к нам. Налито. И закуска стынет. И я счастлив. Я счастлив тому, что моя музыка помогла их сердцам открыться друг другу и стать настолько большими, что они готовы вместить туда меня. Как человека, а не как музыканта. Но грош мне была бы цена, если бы я бросил петь и воспользовался этим щедрым предложением. Хорошего вечера вам, друзья. Откройте ваши души, вы среди своих…

Зазвенел нежный гитарный перебор, запиликала флейта, звякнул треугольник. Сэнсей набрал в грудь воздуха и запел:

— Сединой тумана окутан овраг

Искрами звезд наполнено небо

Спи безмятежно, ничей бывший враг,

Нам понедельник дал три корки хлеба

Три корочки хлеба

Вино-домино-любовь

К прощенью и смерти

Мир приготовь

К земной круговерти

Плясок и снов

Под твоей половиной неба…

Публика внимала с благоговением. Покачивалась в такт. Подпевала шепотом. Я смотрел то на музыкантов, то на зрителей. Случайных людей здесь нет, это понятно. Каждый из присутствующих — чей-то друг или родственник. Посчитал примерное количество зрителей. Получилось чуть больше пятидесяти человек. Денег за билеты ни с кого не взяли, значит работают за донат в финале. И что еще вероятнее, оплатил весь банкет кто-то из тех благообразных дядек, которые сидят на стульях. Сам художник Шутихин — тоже явно не из бедных. И связи у него есть.

Я сканировал глазами всех мало-мальски заметных присутствующих и заносил их в мысленную записную книжку. На предмет пообщаться и познакомиться. Полезные знакомства сейчас стоят куда больше, чем деньги… Как, впрочем, и всегда.

А что до музыки «Папоротника»… Ну… Мне она нравилась больше, чем творчество Астарота. Сэнсей пел неплохо, тексты — с претензией на высокохудожественность и глубокую философию. Голос у него неплохой. В целом, для обычного человека должно быть не стыдно признаться в том, что слушаешь «Папоротник».

Значит, потенциальной публики у такого типа музыки значительно больше, чем у наших «Ангелов Сатаны».

Надо подумать об этом. Шоу-бизнес для меня штука новая, но не думаю, что есть существенная разница. Чем больше потребителей твоих услуг или товаров, тем больше у тебя денег. С узкой нишей велик шанс выстрелить в молоко. Впрочем, может я недооцениваю популярность Сатаны и его свиты. Может быть тысячи новокиневских обывателей на самом деле спят и видят, как бы им попасть на концерт говнарей, думающих, что они демоны и архидемоны…

Одна песня сменялась другой. Очкастый Сэнсей каждый новый номер открывал кратенькой байкой или историей.

Я даже с некоторым удивлением понял, что мне… нравится. Очень расслабленная атмосфера, практически нега. Люди друг другу улыбались, не было видно каких-то кучкующихся в сторонке злословящих сплетников. Хотя очевидно, что знакомы здесь были друг с другом далеко не все. Душевно было. И нежный этно-рок «Папоротника» этой атмосфере очень способствовал.

— Если бы меня до рождения спросили, какую способность я бы хотел получить, чтобы быть полностью счастливым, — сказал Сэнсей, завершив очередную песню. — То я бы пожелал, чтобы когда я пою, мое бренное тело не отвлекало бы меня приземленными и низменными желаниями. Но меня никто не спросил, так что вынужден признаться перед всеми вами, что я ужасно хочу посетить самую маленькую комнату этого благословенного места. Кстати, Гена, спасибо! У тебя здесь просто божественно, давненько я не чувствовал себя так хорошо. В общем, если я как-то слишком сложно изъясняюсь, то это перерыв. На сортир, попить и покурить. Минут пятнадцать, не больше. Потом мы концерт продолжим.

Народ загомонил, все начали вставать со своих мест. Кто-то попытался, ясен пень, пристать к целеустремленно спешащему к вожделенной двери туалета Сэнсею с каким-то вопросами. Часть народу двинула к разложенным на маленьком столике аудиокассетам, которыми заведовал клавишник «Папоротника». Кучка активистов сговаривалась на предмет сбегать в соседний ларек еще за несколькими бутылками. В центре этого движа был уже весьма седеющий мужичок в косухе и джинсах. Его я знал уже по более поздним временам. Лидер группы «Парк культуры и отдыха». Мужик весьма небедный, к двухтысячным занимался раскруткой звездюлек местного масштаба. Но и сам тоже пел. Настоящий я из будущего был с ним шапочно знаком. Мои ребята работали на его концерте как-то. Начинал он как кабачный музыкант в ресторане «Новокиневск». А рок играл для души, на досуге.

Я просочился через бродящий с мечтательными глазами народ и пристроился к компашке активистов.

— Так что, народ, — вопросил фронтмен «Парка культуры и отдыха». — Кто-нибудь хочет составить мне компанию в походе за топливом?

— Я готов! — вклинился я до того, как кто-то успел сказать хоть слово.

После моего предложения остальные заметно расслабились. Никому явно не хотелось покидать теплую студию и тащиться в магаз под холодным осенним дождичком. А тут доброволец, отлично же. И можно со спокойной совестью остаться тусить в обществе музыкантов и лиц, допущенных к телу.

— Может мне тоже сходить? — засуетился хозяин студии, потрепав бороденку.

— Нормально все, дядя Гена! — заверил Костя ака Конрад из «Парка культуры» и посмотрел на меня. — Мы сгоняем с… Тебя как зовут?

— Вова, — подсказал я.

— С Вовчиком, — кинвул Конрад.

— В стекляшке сегодня тетя Таня работает, — Шутихин принялся шарить по карманам. — Скажешь ей, что…

— Скажу, скажу, — заржал Конрад. — Не в первый день замужем. Пойдем, Вовчик.

Мы спустились на первый этаж и вышли из подъезда.

— Раньше тебя не видел, — сказал Конрад, когда мы двинули в сторону трамвайного кольца, рядом с которым в те далекие годы еще стояла уродливая конструкция из торговых павильонов с очень советскими буквами «Подсолнух» над арочным входом. К двухтысячным этот гибрид рынка и общественного туалета уже демонтировали, на его месте сначала построили молодежный ресторанчик с ночной дискотекой, а потом, когда он сгорел в две тысячи седьмом, и вовсе разбили сквер с памятной стелой в честь очередных героев за что-то там погибших. Но сейчас это было местное злачное место, где в одном из отсеков был продуктовый магазин, в другом — кафетерий, засиженный синюганами, потому что все разновидности шмурдяка здесь наливали в стопки и стаканы, в третьем мини-версия колхозного рынка, который ввиду позднего времени уже был закрыт. Ну и перед входом на тротуаре устроились торговцы всякой всячиной. Бабушки с шерстяными носками, мужички с радиодеталями, обветшалые интеллигенты с книгами. Но этих тоже сейчас не было. О том, что завтра они тоже будут, напоминали только конструкции из ящиков и коробок, бережно накрытые кусками грязного полиэтилена.

— Играю в группе «Ангелы Сатаны», — ответил я.

— А, понятно, — Конрад бросил на меня чуть насмешливый взгляд, по которому стало понятно, что особой популярности наше творчество среди него не снискало. Но он в курсе о нашем существовании. — Солиста вашего знаю. Встречались разок.

Он фыркнул, подавляя смех.

— Саня что-то учудил опять? — с пониманием покивал я. Конрад мужик дельный, фигни не скажет. А знать свою стартовую репутацию — это неплохо. Особенно если она так себе.

— Саня? — недоуменно встрепенулся Конрад. — А, точно. Астарота же Саша зовут. Ну да, можно и так сказать.

Но в подробности вдаваться не стал. А я не стал настаивать, чтобы не уронить свои акции еще ниже. В «Подсолнухе» Конрад двинулся, как ни странно, к пустующему продуктовому, а не к наливайке. Пожилая продавщица с усталым и недовольным лицом, похожая на чучело совы, ожила.

— Куда претесь, мы уже закрываемся!

— Да мы ненадолго, теть Тань! — расплылся в улыбке Конрад. — Мы от Шутихина!

— От Геннадия Львовича? — тут же преобразилась продавщица. — Он же сам собирался зайти…

— Гости у него, невежиливо уходить было, — подмигнул Конрад.

— Сюда проходите, вот тут, под прилавком пролезайте, — тетя Таня сдвинула клеенку, маскирующую вход. — Я в подсобке уже все сложила.

Подсобка не пустовала, в отличие от прилавков. На полках стояли картонные коробки, и сверху на некоторых — бумажки с именем-фамилией. Нам она выдала две.

— А портвешка еще бутылок пять не завалялось случайно? — спросил Конрад, сгружая на меня одну из коробок.

— Четыре только есть, — покачала головой тетя Таня.

— Давайте четыре, — покивал Конрад. — Лучше, чем ничего.

Он вынул из кармана ком налички.

— Я могу тоже вкинуться, — сказал я.

— Забей, — отмахнулся Конрад. — Девушке конфет купи лучше.

Хозяин-барин. Я пожал плечами. Насильно совать не буду. Фронтмен «Парка культуры и отдыха» и в те голодные годы не бедствовал, а мое время еще наступит.

Мы вернулись в студию, когда второе отделение концерта уже началось. Судя по лицу Конрада, на то и был расчет. Вместе с коробками мы незаметно просочились с коробками, в которых явно были не только бутылки, на крохотную кухню. Где тихо сидели двое вполне взрослых мужичков явно не совсем из музыкальной среди, а скорее из художников. И ждали как раз нашего каравана.

— Ты давай, молодежь, иди музыку слушай! — выпроводили меня, снабдив парой бутылок «трех топоров».

Я протиснулся поближе к Бельфегору и устроился на полу.

— Ты где пропадал? — прошептал он, не сводя глаз с поющего Сэнсея.

— За догоном бегал, — я продемонстрировал бутылки. Сорвал с них крышечки и передал дальше по рядам. Публика оживилась и как-то даже заволновалась. Сэнсей встретился со мной глазами и подмигнул.

— Знаете, однажды мы выступали в странном городе Сыкрывкаре, — начал Сэнсей свою очередную байку. — И у принимающей стороны возникли проблемы с помещением. Концерт должен был быть во дворце культуры, но вмешалась партия, надавила на директрису, и нас выперли. Вот представьте, зима. Метель. Темень ночная. И мы все такие красивые на крыльце дворца культуры с колоннами. Я почти был готов объявить, что концерт отменяется, простите, мол, ребята. Но тут один товарищ сказал, что у него есть вариант. «Я, говорит, работаю ночным сторожем в детском саду. А сейчас смена моего товарища. Ночью детский сад точно никому не нужен, и если все пообещают вести себя прилично, то…» Угадайте, что все пообещали?

Публика понимающе засмеялась.

— К пяти утра об этом своем обещании все, разумеется, забыли, — продолжил Сэнсей. — И мне до сих пор за это стыдно. Но особенно мне было стыдно, когда я проснулся. Лежал я, свернутый в какашечку на крохотной детской кроватке, а меня из эмалированного чайника поливала удивительно прекрасная, но очень сердитая девушка. Так вот… На самом деле, я хотел посвятить следующую песню девушкам, но увидел сейчас, как Велиал принес портвейн, и почему-то вспомнилось. Наверное, потому что в тот раз мы тоже пили «Три топора». Ваше здоровье, друзья!

Пальцы гитариста снова забегали по струнам в замысловатом переборе, а Сэнсей запел.

— Такая родная, с босыми ногами

По белому снегу

По мокрой траве

Ты знаешь про Гегеля и оригами

К родному ночлегу

В твоей голове

Шаг вперед, беги и взлетай

С края крыши над спящими домами

И никогда меня не отпускай

Лучше сложи из души оригами…

Я приземлился рядом с девушкой и блаженно вытянул ноги. Потому что реально устали. Да и ноющие от тренировки мышцы напоминали о себе, а обезбол в виде алкоголя, который тут принимали много и охотно, я только делал вид, что пил. И намотал я по этой самой студии за последние несколько часов хрен знает сколько километров.

Брови Евы едва заметно приподнялись вверх. Удивление. Ну да, логчино. Я же на вид типичный такой пикапер восьмидесятого левела. С мемасиков, время которых придет еще нескоро.

— Ты красивая, — сказал я и подмигнул. Без всякой задней мысли, кстати, сказал. Просто это и правда была первая девушка, при взгляде на которую мне не хотелось немедленно ее отмыть и выдать расческу. И переодеть еще желательно. Ну и малолеткой она не выглядела. Третий курс? Сколько ей, получается? Двадцать или двадцать один?

И мысли мои свернули совсем в другую сторону. В сторону денег. По всему выходит, что Вова-Велиал существует исключительно на карманных деньгах, которые выделяет мама. Не осуждаю. Он же типичное летнее дитя, чье детство пришлось на безмятежный советский застой, а сейчас, когда все понеслось вскачь, далеко не все сумели сориентироваться и набить карманы хрусткими открывающими все двери бумажками. Я и сам был таким, поэтому и помчал вприпрыжку в военкомат. Но сейчас другое дело. Все мои однокашники, благополучно пережившие лихие девяностые на гражданке, наперебой пели, как легко и просто в них было зарабатывать. Одни на своем примере. Мол, не будь лохом, не сиди на жопе ровно, и дождь из денег тебе гарантирован. Никакого контроля, никаких налогов, знай себе греби лопатой, даже бандитом при этом быть не нужно. Другие с досадой. Мол, прохлопали ушами и прощелкали клювом. Сейчас бы нас туда, мы бы — ух! К двухтысячным все бы у нас было — квартиры, машины, яхты. И жена-супермодель.

И вот я здесь. И у меня все шансы проверить все это на практике. Одну цель я для себя уже определил — раскрутить денежный барабан при помощи музыки. С какого примерно боку к этому подступиться, я пока плохо себе представлял, но это дело поправимое. Однако начать все же следует с самого базового — денег на оперативные расходы. Потому как — звукозапись, кассеты, постеры, афиши, фотографы, статьи в журналах… И на все это нужны бабки. Бабосики. Лаве. Капуста-баксы-убитые еноты.

— А почему ты не пьешь? — отвлек меня от размышлений голос Евы.

— Что значит, не пью? — возмутился я. — Вот у меня даже стакан есть.

Я приподнял стакан, который в руке действительно был. И я даже в течении всего этого долгого ночера неоднократно им чокался с самыми разными людьми и по самым разным поводам.

— Мне можешь не заливать, — усмехнулась девушка. — Я же видела, что ты ни разу в него ничего не подливал.

— Ты меня раскусила, — я посмотрел на нее. И отводить взгляд куда-то еще не захотелось. Гудение голосов вокруг приглушилось. Романтично звучал нежный перебор гитары. Длинноволосый парень во фраке вдохновенно тренькал на варгане. Я с ним сегодня знакомился, но не счел дальнейшее общение особенно полезным, поэтому не запомнил, как он представился. Теплый свет уже оплавившихся свечей бросал на гладкую кожу евы загадочные блики…

— Знаешь, однажды мы с друзьями сидели в парке на скамейке и решили провести эксперимент, — сказал я, придвинувшись чуть ближе к девушке. — Точнее, началось все с того, что мой кореш рассказал, что читал статью какого-то британского ученого, который доказывал, что для нашего мозга нет разницы между реальным переживанием и воображаемым. Ну, то есть, если пить не реальный алкоголь, а воображаемый, то опьянение все равно наступит, и оно будет вполне настоящим, потому что мозг отдаст телу нужные команды, биохимия набиохмичит, и — опа! — и ты уже в тряпки. Чтобы далеко не ходить, мы решили это дело проверить. Поставили перед собой воображаемые стаканы и принялись наливать в них воображаемое бухло. Пили, разумеется, все только самое качественное и дорогое. Наливать все должны были по очереди, так что каждый выпендривался как мог. В ход пошли односолодовый виски, хенесси, шато лафит какого-то конкретного года. С букетом и послевкусием. Мы чокались то роксами, то коньячными бокалами, то хрусталем. В общем, весело проводили время. Наверное, литра по три на брата выпили. Ржали, разумеется. Но главный сюрприз ждал нас, когда мы попытались встать. Представляешь, Ева, мы натурально были ни петь, ни свистеть! В драбаданище, будто и правда все это выпили!

— Да ну, не может быть! — Ева склонила голову на бок. А взгляд ее стал из нейтрально-дружелюбного заинтересованным.

— Вот примерно это же, только в гораздо более нецензурных выражениях, и менты сказали, когда паковали нас в луноход, чтобы в трезвяк доставить, — заржал я. История, кстати, была совершенно реальной, только произошла она где-то в две тысячи первом.

— И похмелье потом было настоящим? — засмеялась Ева.

— Как раз нет, в этом и прикол, — я подмигнул. — Похмелья не было. Да и само опьянение прошло еще по дороге в трезвяк. Видела бы ты их глаза, когда нас заставили дунуть в алкотестер, а он показывает, что мы все трое чисты, аки горный родник.

— А ты забавный, — сказала Ева. — Теперь понимаю, почему ты Сэнсею понравился.

Тут рядом с нами притормозило покачивающееся тело одного из художников. Взгляд его был устремлен в сторону двери в туалет, а в пальцах дымилась сигарета. Он медленно повернул голову к Еве.

— Евушка, дорогая, придержи мою сигаретку, — сказало «тело», облокотившись а спинку дивана. — Никому такое ответственное поручение доверить не могу, пока я не…

— Нет проблем, пирожочек, — мило улыбнулась девушка. Дядька попытался выпрямиться, но наткнулся осоловелым взглядом на меня. В глазах его зажглась ценная мысль, которой он немедленно захотел со мной поделиться.

— А ты радиации не боишься, а, парень? — громким шепотом проговорил он, выставив для пущей авторитетности указательный палец вверх и обдав меня густым алкогольным духом. — Все таки сидишь рядом с самой мощной динамо-машиной!

Ответа ему не требовалось, он бодро заржал собственной шутке и, качнувшись, двинулся в сторону туалета.

— Вот так всегда, — не то, чтобы очень как-то грустно или расстроенно сказала девушка, посмотрев на сигарету в своих пальцах. — Я даже подумываю, не начать ли курить, а то столько добра пропадает…

— Обычное дело, да? — я кивнул головой в сторону скрывшегося в туалете художника.

— Он уже седьмой за сегодня, — фыркнула Ева. — Оставляют мне сигарету подержать, а потом напрочь о ней забывают.

— Но курить ты, конечно же, не начнешь, — усмехнулся я.

— Нет, — она покачала головой и посмотрела на меня сквозь дым. Глаза ее как будто бы потемнели. Окружающий мир снова стал размытым, как будто все, кроме ее лица, растворилось в этом самом табачном дыму.

— Пойдем ко мне? — вдруг тихо сказала она. — Я живу в соседнем подъезде.

Я накрыл ее руку своей и кивнул. Мы встали, и практически не отрывая друг от друга глаз, направились к выходу. В этот момент меня совершенно не парило, чем там занимается и как и когда собирается домой Бельфегор и обратил ли на наш маневр кто-то внимание. И дело было даже не в том, что тело Вовы-Велиала было практически подростковым, и гормоны в нем фонтанировали так, что мама не горюй. Не в нем было дело. От Евы и у меня самого снесло крышу. Не настолько, чтобы кидаться на нее как кусок мяса, конечно. Просто она была красивая. Она была уверенная в себе. И она не смущалась быть ни на кого не похожей.

Мы начали целоваться, еще не дойдя до ее двери. Не отрываясь от моих губ, она нашарила ключ в кармане пальто, с третьей попытки вставила его в замочную скважину, дверь впустила нас в темное помещение и захлопнулась, звонко щелкнув замком.

Кажется, я обо что-то ударился, пока она увлекала меня куда-то по темному коридору. Я шептал ей на ухо всякие глупости, расстегивая пуговицы на блузке. Она тихо рассмеялась, когда я запутался в собственных джинсах. И с полувздохом-полустоном прильнула ко мне всем телом. На какое-то мгновение я подумал, что хорошо бы включить свет, чтобы я мог ее видеть. Но магия момента была так сильна, что мысль эта напрочь вылетела у меня из головы уже через секунду.

Спустя вечность и еще сколько-то минут мой мозг снова вернулся в эту реальность и опять смог воспринимать окружающий мир. В кромешном мраке темной комнаты на противоположной стене от нас светились зеленые цифры ноль-пять-ноль-три.

— Ужасно хочу пить, — сказала Ева, размыкая объятия. — Тебе принести?

— Было бы неплохо, — сказал я, успев провести рукой по ее коже, пока она поднималась с кровати. С кровати? Босые ноги девушки прошлепали по голому полу, где-то далеко скрипнула дверь. А квартира-то явно немаленькая… Зашумела вода.

Я сел и спустил ноги на пол. Ощупал окружающее пространство руками как мог. Уличные фонари уже не горели, так что единственным источником света были эти самые зеленые цифры. А их было явно недостаточно, чтобы что-то рассмотреть.

Пожалуй, это не кровать, а диван. Что-то вроде моей тахты. Шершавая ткань покрывала. Ну да, на такую прозу, как разложить постельное белье, мы не отвлекались. Кажется, подушки еще были. Да, точно, по крайней мере, одна принимала в нахлынувшей на нас любовной лихорадке весьма даже активное участие. Но найти ее я не успел, в комнату вернулась Ева.

— Сейчас включу свет, прикрой глаза, — сказала она.

Включилась люстра, и я смог, наконец, осмотреться. Длинная узкая комната, которая смотрится еще длиннее и уже, потому что одну стену от пола до потолка занимает книжный шкаф. Люстра в тканевом желтом абажуре в бахромой. Напротив окна — письменный стол. Диван-тахта, а на полу перед ней — маленький пушистый коврик, на который я не попал ногами.

— Вода, — сказала Ева, протягивая мне стакан. К моему сожалению, она уже накинула халатик. Я жадно выпил его до донышка и посмотрел на девушку. На лице — все такое же мечтательно-безмятежное выражение. Без следов смущения или сожаления. Впрочем, кажется, это ее фирменное. Так что не стал бы ставить зуб на сало, что знаю, что происходит сейчас в ее симпатичной, а судя по обширной библиотеке, еще и умной голове.

— Ты живешь не одна? — спросил я.

— Да, — кивнула она, едва улыбнувшись. — И это мое «не одна» придет домой примерно в восемь. Так что я могу накормить тебя завтраком, но буду очень тебе благодарна, если ты не будешь задавать мне никаких вопросов.

— Не буду, — заверил я. — Если хочешь, могу вообще молчать. А могу рассказать какую-нибудь поучительную и подходящую к случаю историю про дона Хуана и его учеников.

— Что-то мне подсказывает, что ты на самом деле не читал Кастанеду, — усмехнулась Ева.

— И что же меня выдало? — я с притворным испугом покрутил головой.

— Ты же сам и выдал, — она пожала плечиком. — Так-то я просто наугад брякнула.

Мама захлопнула книжку и посмотрела на меня внимательно.

— Вова, ты правда серьезно настроен? — спросила она. — Работа у меня, конечно, есть, но я должна знать, что могу на тебя рассчитывать, ты же понимаешь?

— Конечно, — кивнул я. — Иначе бы не затевал этого разговора. Ну и, да, отказываться от творчества я тоже не хочу, хочу совмещать. Поэтому есть есть что-то с рабочим днем, скажем, до обеда…

— Так, дай-ка подумать… — мама уперла кулак в подбородок. — На производство я тебя поставить не могу, у тебя нужной квалификации нет… Хотя можно на уборку, конечно…

— Как насчет торговли? — спросил я. — Я могу быть продавцом.

— Я же тебе летом предлагала, — мама приподняла бровь. — И ты устроил мне безобразную сцену…

— Забудь, — отмахнулся я. — У меня было время подумать, и я подумал.

— Джамиля вчера говорила, что у нее продавщица беременная, просится уже в декрет, — задумчиво сказала мама. — Но это на рынке!

— Отлично, — я снова кивнул. На рынке я никогда не торговал, но это было то, что надо. Нигде нельзя лучше почувствовать биение денежного сердца города. Там можно увидеть и почувствовать все — какие новости народ правда волнуют, а на какие он болт положил, что слушают, о чем мечтают. Рынок — это упорядоченный хаос. Когда только затевал этот разговор, еще не знал, что именно мне нужно, но когда мама сказала, сразу понял, что лучше варианта просто и быть не может.

— Ничего себе… — протянула мама. — Сюрприз за сюрпризом… Скоро ведь будет холодно, а там на улице работать!

— Оденусь потеплее, — усмехнулся я. — Когда можно приступать?

— Так, притормози чуть-чуть, не так быстро, — сказала мама и задумалась. — Вот как мы поступим. Сегодня я поговорю с Джамилей, скажу ей про тебя. Говоришь, хочешь с утра работать? Но это рано вставать надо будет! К семи утра нужно уже быть на месте!

— Мам, я понимаю, почему ты сомневаешься, но я честно очень хочу работать и зарабатывать, — сказал я. — Круче тебя в нашей семье и среди всех, кого я знаю, этого никто не делает. Значит я поступаю в твое полное распоряжение. Ну, с условием, что после двух-трех часов я буду свободен.

— Ну что сказать… — вид у мамы был радостный и растерянный одновременно. — Я очень рада, правда. Поговорю сегодня с Джамилей, все равно мне с ней встречаться. Первую недельку поработаешь с Лейлой, а потом, когда освоишься, отпустим девочку в декрет. В понедельник рынок не работает, так что начнешь, думаю, со вторника.

— Годится, — кивнул я.

— А ты чего не ешь? Не голодный? — спросила мама, кивнув на мою одинокую чашку кофе.

— Ага, я завтракал, — сказал я. — Хотя пару сырников, пожалуй, все равно схомячу…

— Схомячу, слово-то какое смешное, — мама хихикнула и надула щеки. Потом глянула на часы, вскочила, торопливо чмокнула меня в щеку. — Со стола уберешь тогда, я побежала!

Я оставил своих ребят в половине восьмого вечера. Меня ждала еще тренировка в тренажерке, уборка в ней же и недолгое общение с Французом и его братвой, которые как раз собирались на свой вечерний «променад». Уже с какими-то другими телками, которых подцепил на Декабристов златозубый Боба. Но экстерьер телок не сильно поменялся — короткие юбки, чулки в сетку и возвышающиеся над юными размалеванными личиками арки челок, залитых серебряным или фиолетовым лаком. Почему-то других цветов в прическах юных модниц не было.

Я в одиночестве закончил свою тренировку, собрал пустые бутылки, банки, пустые пачки от сигарет, бумажки… Подмел пол, привел в порядок сортир и раздевалку. Проветрил. Думал еще пол помыть, но махнул рукой. Устал. Надо дать себе недельки две, чтобы привыкнуть к нагрузкам. Пока мое тельце было еще дохленьким, и сразу после тренировки мне больше всего хотелось лечь и лежать, а вовсе не ползать с тряпкой по подвальной тренажерке. Благо, Француз ничего такого и не требовал. Похоже, его гораздо больше забавлял сам факт наличия в его клубе домашнего говнаря, чем то, что этот самый говнарь должен тут наводить порядок до блеска.

Дойдут руки еще. Надо просто дать себе привыкнуть к нагрузкам, вот тогда и окна отмою, и рамы покрашу, а то позорище какое-то. И доску можно будет соорудить для списка упражнений и каких-нибудь дневных челленджей.

В целом, случившейся сессией стратегического планирования я остался доволен. Ботан Кирюха воспринял приглашение на постоянку играть с предсказуемым восторгом. Идею пополнить свой репертуар за счет каверов, ребята вроде тоже восприняли неплохо. Пришлось, конечно, чуть-чуть поспорить, чтобы убедить Астарота в том, что такие вещи — вовсе не зашквар, а наоборот. С нашими семью песнями мы пока только начинаем путь, нам надо учиться и расти над собой. Творчески, разумеется. А у кого еще учиться, как не у лучших из лучших?

Про себя же я подумал, что продать концерт рок-баллад будет куда проще, чем сборник хреновых сатанинских песенок.

Озвучивать эту мысль вслух я не стал, разумеется.

Пятничный вечер ознаменовался семейным просмотром ТВ «Кинева», которое в этот раз порадовало народным рейтингом зарубежных хитов. Вел хит-парад сутулый юноша с дефектом речи и легкой гнусавостью. Он пытался развязно махать руками и искрометно шутить, явно кося под кого-то из МТВ. Фон для его передачи соорудили явно при помощи ватмана, плакатных перьев и цветной гуаши. И смотреть на эту изумительную самодеятельность было даже забавно.

«Пресса… — снова подумал я. — Надо наладить контакт с местной прессой».

По случаю пятницы, фильмов было целых два. Первые «Доспехи бога» с Джеки Чаном я с удовольствием посмотрел, а вот с середины «Зубастиков» ушел спать, глаза уже слипались, кроме того, к ужастикам я был совершенно равнодушен. Тем более, что завтра мои друзья-говнари твердо условились отправиться в «мордор». В цитадели толкиенистов затевался какой-то тусич, и пропустить это мероприятие было ну никак нельзя. Перед сном я успел подумать о том, что всякие социальные мероприятия надо бы тоже внести в свое расписание. Понятно, что я бы предпочел выстроить четкий режим дня, но, как говориться, ноблесс оближ, положение обязывает. И в моем случае оно обязывало проводить как можно больше свободного времени в обществе других таких же говнарей, как и я. Вести философские беседы и спорить о метафизике, культуре и, прости-господи, политике. Хотя последняя пока что не особенно вторгалась в мое личное пространство. Чему я был даже несколько удивлен. Почему-то мне казалось, что в девяностые вообще у всех была активная политическая позиция, митинги, забастовки, вот это вот все. Но окружающие меня люди как-то не спешили показывать свой интерес к этой теме. Маму интересовали дела коммерческие, сестру — частная жизнь поп-звезд и сплетни с подружайками, отца — электроинструмент и новости науки. Новокиневские рокеры тоже никак пока не проявили своей политической позиции. Эти все больше топили за философию, абсурдные идеи и бухлишко. Вроде совсем недавно случился августовский путч, но никто этого уже не обсуждает. Впрочем, может быть все дело в том, что Новокиневск — ни разу не столица?

— Да клип Майкла Джексона вспомнил, — отшутился безупречный Иван и немного нервно поправил волосы. — Там еще кошка с колокольчиками по дворцу египетского фараона ходила. Помнишь такой?

— По МТВ показывали? — с пониманием спросил я.

— А доспехов никаких не полагается? — Иван от меня отвернулся и сделал вид, что чрезвычайно заинтересовался мечом. Для разнообразия, «тельняшка» принес ему вовсе не угробище из лыжи или лыжной палки, а вполне такую пристойную на вид саблю из черного… пластика? Хрен знает. Но было заметно, что к этому элементу антуража применили умелые руки, а не только синюю изоленту и «дальше додумывай, как этот предмет может выглядеть в идеальном мире». Что ж, логично. Иван все-таки журналист. На него надо произвести хорошее впечатление.

И вслед за «тельняшкой» вся орава высыпала во двор.

— Значит, смотри! — потрясая вторым мечом, парным к тому, что был у Ивана. — Поражаемая зона — руки до локтей, ноги до колен и корпус. В голову, предплечья, кисти и голени не бьем. Понятно?

— Вполне, — кивнул Иван, взвешивая в руке свое оружие.

— Показываю стойку и удары… — «тельняшка» слегка присел и вывел свой меч вперед.

Хм, интересно даже, из чего сделана гарда. Что-то будто бы знакомое… А, понял! Это такая фигурная металлическая розетка, которой на люстрах закрывают дырку на потолке! Изобретательно. Выглядит и впрямь, как настоящая. Не сразу и догадаешься. У кого-то из этой компании явно прямые руки и достойная смекалочка.

— Так, пауза, — на улицу вышел «кольчужник», держа в руках что-то кожаное и в заклепках. — Фиксация удара — это хорошо, конечно, но лучше все-таки защиту надеть. Покалечим журналиста, он такое про нас напишет!

Парень повозился с пряжками и отошел. Поверх желтого шторного костюма на Иване красовались кожаные доспехи в ромбик с заклепками. Опять же, сделанные весьма пристойно. Во всяком случае, точно на уровне фэнтези-фильма средней руки.

«Тельняшка» продолжил свой урок, показывая, в какие точки приходят удары, и как нужно их отбивать, а я уставился на этого «кольчужника». Стоп. Кажется, я его вспомнил! Если мысленно отрезать ему хвост и представить, что он те такой худой… И чуть седины в волосы… Точняк! Я знаю, кто это! В двухтысячных он будет нашей местной новокиневской знаменитостью. Да и не только местной, по всему интернету ходили фотки с его рюкзаками-драконами, сумками-осьминогами и скалящимися байкерскими ботинками. Мы с корешами у него для Генки заказывали портфель с жутким монстром каким-то. Кожевенник-золотые руки. Так вот, значит, как ты начал…

— Ты доспехи делаешь, да? — спросил я, подходя ближе.

— Типа того, — кивнул он. — А что?

— Да ничего, круто выглядит, — совершенно честно сказал я. И посмотрел на Астарота, который пыжился произвести впечатление на блондинку в обтягивающем платье. Даже накинул на ее плечи свою куртку, хотя она никак не показала, что замерзла. Даже наоборот, сдается мне, вполне намеренно вышла на улицу без верхней одежды, чтобы все пялились на ее вставшие торчком соски, а не как тут мечами машут. На Астароте была та же самая футболка, с самодельно нарисованным названием нашей группы.

Я перевел взгляд на Ивана в кожаном доспехе. Ну как, кожаном… Если присмотреться, то было понятно, что сооружен он вовсе не из натуральной кожи, а из чего-то вроде дерматина. Но швы были ровные, имелись крылышки, делавшие плечи воина шире, да и заклепки… Я снова повернулся к «кольчужнику».

— Слушай, я тут знаешь что подумал, — сказал я. — А ты ведь можешь сделать что-то похожее, но с чешуей и когтями? И на голову такую рогатую штуку, вроде как у демонов?

— Наверное, могу, — он пожал плечами, но в глазах зажегся огонек азарта. — Надо будет придумать, из чего каркас сделать для рогов… Нужна толстая проволока, если скрутить вот так, то получится… А тебе зачем надо?

— Сценические костюмы, — просто объяснил я. — Увидел доспех и озарило, что такие штуки будут очень круто смотреться на сцене.

— Хм, а давай попробуем, — кивнул «кольчужник». — Повозиться придется,на свалку сгонять, пока снег не выпал.

— На свалку? — удивленно спросил я. Как раз хотел уточнить насчет материалов на изготовление этого всего антуража и прикинуть примерную смету на расходы. В будущем его работы будут стоить прямо-таки головокружительных денег, но сейчас он еще явно не осознал свой коммерческий потенциал.

— Знаешь главную цыганскую мудрость? — подмигнул он. — Краденая кобыла всегда дешевле купленной. А городская свалка, друг мой — это кроме всего прочего, еще и кладезь всяких ценных идей. Откуда, думаешь, все эти пряжки на доспехе. И гарды на мечах?

— Хм, как-то даже в голову не приходило, — задумчиво отозвался я. Но в чем-то он прав, конечно. Когда нет денег, нужно искать бесплатные варианты. — Заметано, давай тогда назначим день, чтобы туда сгонять. Я могу в любой будний после обеда.

— Слушай, насчет этих демонов… — медленно проговорил «кольчужник». Как же, блин, его зовут? Я же помнил, у меня даже визитка его была. Стильная такая, на ощупь как будто кожа с тиснением…

— Про деньги договоримся, — быстро сказал я. Их еще не было, но с этим я уж как-нибудь справлюсь.

— Да ну, какие деньги? — отмахнулся он. — У нас показуха должна быть в конце ноября в одном клубе. Я подумал, что если с демонами бой сделать, будет еще круче смотреться. Поучаствуете?

— Заметано! — я протянул руку «кольчужнику». Мы обменялись рукопожатиями.

Отлично. Кажется, я нашел стартовое решение проблемы внешнего вида наших «Ангелов Сатаны». А то говнарский вид нашей «сатанинской» группы вызывал у меня смесь испанского стыда и неподконтрольное желание снова сбежать в армию. А вот если ребята будут в кожаной чешуе и с демоническими рогами… В общем, шоу получится более зрелищным, даже если петь они будут то же самое. За внешний вид могут многое простить.

— Ха, шесть пять! — азартно выкрикнул Иван и отдал своим мечом победный салют. — Я победил!

— Ну, типа, поздравляю, — усмехнулся «тельняшка». — Если будешь на тренировки ходить, то можешь в турнире на Новый год участвовать.

— Хм… Заманчивая перспектива, — Иван потер ушибленную кисть руки. — Блин, пальцы ты мне здорово отшиб.

— Извини, случайно вышло, — смутился «тельняшка». Может он и правда поддавался, что он изображал всем своим видом. А может и нет. Иван был явно в неплохой спортивной форме, так что мог и реально уделать его на этих макетах мечей из неизвестного материала.

Все гурьбой вернулись в дом обратно. Беседа продолжилась, Иван взялся задавать вопросы про свою дальнейшую толкиенутую судьбу, а ему разъясняли тонкости общения с мастерами игр, кастингом на роли и прочими местечковыми хитростями. Астарот продолжил попытки охмурить блондинку, которая, в свою очередь, все время занимала такую позицию, чтобы всегда быть на виду у Ивана. На колени «кольчужнику» приземлилась миловидная «булочка». Очкастая Галадриэль принесла с кухни вторую порцию «зелья». В общем, все начало превращаться в нормальную такую вечеринку, просто с узкоспециальной темой для разговора.

«Питер Джексон, говоришь? — думал я, наблюдая, как Иван Мельников продолжает охмурять толкиенистов. — Правда оговорился, или?»

Ну а что? Если я здесь, то значит и кто-то другой может быть в такой же ситуации. Умер в будущем, очнулся в прошлом, ничего необычного…

Я фыркнул, чтобы не заржать. Ну да, действительно. Любой второклассник же знает, что как только помрет, так тут же проснется в теле незнакомого говнаря тридцать лет назад. Ну ладно, тридцать два. Откуда я знаю, может «тридцать два» — это какой-то сакральный цикл. Глобальный ответ на самый главный вопрос вселенной, ага?

Какая же чушь мне в голову лезет, трындец.

Я снова посмотрел на Ивана. Тот опять ловко вывернулся из душных откровений Горлума, выскользнул в коридор, но только затем, чтобы быстро вернуться обратно. С фотоаппаратом «Смена» в руках.

— Ребят, вы общайтесь, а я вас пофотаю, хорошо? — сказал он, продемонстрировав всем камеру. — У вас очень фактурные и выразительные лица, кадры будут офигенные.

А может, напрямую у него спросить? Ну, мол, смотрел «Властелина колец»? И как тебе сцена штурма Хельмовой Пади? Ты бы кому вдул, Арвен или Эовин?

Хотя, с другой стороны, что я прицепился? В сущности, не все ли мне равно, пришелец он из будущего или нет. Вот поставь себя на его место сейчас. Живешь ты себе, как шпион в чужом теле… Кстати, хм… Мельников? Бандюки такие были в девяностые, целая семейка. Про их подвиги до сих пор то и дело шепотом рассказывают. Даже какие-то ушлые товарищи сериал думали про них снять, типа «Бандитского Петербурга», только «Бандитский Новокиневск».

Гитару взял длинноволосый парень с длинным лошадиным лицом и в плаще из подкладочной ткани. Сделал одухотворенное лицо и принялся играть какую-то довольно унылую балладу про эльфов, а две девчонки и Галадриэль начали изображать какое-то подобие средневековых танцев. Иван щелкал фотоаппаратом.

А я вернулся к своим размышлениям. Значит, ага. Живу я себе, такой. Неплохо устроился, судя по одеждке. Эти вот его шмотки явно не в соседнем универмаге куплены. И тут подходит какой-то говнарь и с важным видом намекает, что знает твой секрет. Как я отреагирую?

Да хрен знает.

На самом деле, реально ведь, пофиг. Мне ведь этот Иван нужен не как пришелец из будущего, чтобы было с кем киношки обсудить. А как представитель прессы. Потому что дружба с масс-медиа — это залог того, что ты будешь бесплатным инфоповодом. Про этих же обалдуев с самодельными мечами он собирается статью писать, почему бы ему не устроить интервью с говнарской группой?

Иван навел на меня камеру, но я покачал головой.

— Не надо, я здесь такой же гость, как и вы, — усмехнулся я.

— Не хочешь светиться в прессе? — прищурился журналист.

— Не хочу вводить читателей в заблуждение, — хмыкнул я. — Но на самом деле, я бы пообщался. Жду, когда вы закончите, чтобы поболтать.

Иван несколько секунд смотрел на меня со смесью равнодушия и любопытства. Специальный такой оценивающий взгляд акулы пера — на тебя ему, в общем-то, плевать, но он мысленно прикладывает к твоей персоне рулетку, чтобы оценить, какое количество интересных для публики знаков из тебя можно извлечь.

— Можно сказать, я закончил, — Иван убрал фотоаппарат в чехол, висящий на шее и поправил дурацкий желтый колет из шторки. А его модный пиджак валялся в это время на полу, сбоку, чтобы по нему танцовщицы не топтались. — Так что у тебя за разговор?

— Я бы хотел, чтобы про нашу рок-группу написали в газете, — сказал я. Пару секунд думал, может как-то обтекаемее сформулировать, издалека зайти. Но решил, что нафиг эти долгие танцы. Прямая — кратчайшее расстояние между двумя точками.

— И как же называется ваша… рок-группа? — с ноткой иронии спросил Иван. Насмешку даже идиот бы не уловил. Но обвинить его в этом трудно. Я же говнарь.

— «Ангелы Сатаны», — ответил я.

— Никогда не слышал… — как бы извиняясь, развел руками Иван. — Но я не могу сказать, что я особый ценитель. Обзором музыкальной жизни Новокиневска занимается другой человек, давай я тебе напишу телефончик, ты с ней свяжешься…

— А вы не переживайте, нас мало кто-знает, — усмехнулся я. — Что-то мне подсказывает, что интервью с нами популярности газете не добавит. Но у меня есть одна идея. Я это вижу в формате реалити-шоу…

— Что? — Иван дернулся, будто его током стукнуло, и сунул обратно в карман штанов свою записную книжку.

— Или сериала, — задумчиво, не обратив внимания на нервную реакцию Ивана на непривычное еще для этих лет словосочетание, продолжил я. — Наверное, на телевидении такая программа была бы интереснее, но в газете или журнале, думаю, тоже можно соорудить… Вот представьте, есть мы, несколько героев. Ну, то есть, не мы, а ребята без меня. Я руку поранил, и в ближайшие полгода играть не смогу. Так вот, есть четверо ребят, дружат со школы, решили создать рок-группу и стать популярными. Серия статей о том, как мы добьемся успеха. Или облажаемся. Такие, знаете, герои из народа, простые ребята, и все такое. Вроде читателям такое должно понравиться, как считаете?

— Мысль… интересная, — Иван смотрел на меня пристально и внимательно. Такое впечатление, что ему жуть как хотелось задать какой-то вопрос, и внутри его головы происходила битва. Ну, типа той, которая у меня была полчаса назад.

— Можно в одних статьях писать про наше творчество, в других мы будем просто трепаться за жизнь, высказываться про всякие там… вопросики, — продолжил я развивать свою мысль. — Про личную жизнь еще можно. Про трудности, про страхи.

— «Ангелы Сатаны», хм… — Иван почесал подбородок. — А вы не сатанисты, случайно? Ну, там, на кладбище ритуалы не проводите, черные свечи, вот это все, а?

— Можно изобразить, — я подмигнул. — Мы открыты для всего нового и интересного. Особенно если читателям зайдет. Ну, или зрителям, если вдруг получится…

— Моя жена работает на ГТРК «Новокиневск», — сказал Иван. — Но там могут не оценить, на государственном ТВ такие глыбы и ортодоксы сидят, на хромой козе не подъедешь. Но идея твоя мне нравится…

В этот момент бард с лошадиным лицом затянул песню, которую подхватили все толкиенисты хором, и стало очень шумно.

— Знаешь, давай-ка мы с тобой созвонимся, скажем, завтра, а? — сказал Иван, склонившись к моему уху. — Вот моя визитка, сейчас я только домашний свой допишу. Позвони мне завтра, только обязательно, договорились?

Бинго! Подцепил я этого Ивана, теперь даже если я сам ему завтра не позвоню, он меня из-под земли достает.

Когда журналист покинул тусовку толкиенистов, я отследить не успел. Испарился он профессионально, технично и по-английски. Вроде бы вот только что флиртовал с девчонками, сразу с двумя. У тех в глазах уже явно заблестели фары его гипотетической иномарки и походы в рестораны… Впрочем, может я и несправедлив. Возможно, в этой конкретной компании девушки совершенно немеркантильные, и мечтают только о высоких чувствах и романтике. Ну да, в разговоре со мной этот Иван жену свою упомянул, а вот кольца на пальце я что-то не заметил. Так что может у него и были планы возможного искрометного романа на несколько часов с одной из «эльфиек». Но или не соблазнился, или… Или одной из девушек тоже должно не хватать.

Я оглядел публику, пытаясь свести количество в начале и сейчас. Но дал себе мысленного леща. Даже если этот умный и красивый Иван увез отсюда одну из девушек, мне-то что с того?

Мне надо бы не сидеть в уголке, решая мысленные ребусы на тему «трахнул Иван эльфийку или нет». А заняться делом. В смысле — включиться в веселье, узнать, наконец, имя «кольчужника», поход с которым на свалку мы уже запланировали. Поспорить про Толкиена. И рассказать своим говнарям, что я их уже подписал под смену имиджа и участие в реалити-шоу.

Хотя нет, это лучше чуть отложим.

Я поднялся со своего уединенного места с краю и переместился поближе к народу.

После того, как стемнело, время я отслеживать перестал. В какой-то момент раздался звонок в дверь, очкастенький Саурон сбегал открыть, и компания толкиенистов пополнилась еще на несколько человек. Пришли еще два парня и две девушки. Полноватый розовощекий здоровяк, тощенький парень с крысиными усишками, и две девушки — блондинка и рыжая. Их было четверо, но парами они не были. Это было ясно сразу, прямо как только они вошли. Блондинка тут же бросилась целоваться к «кольчужнику», чем вызвала явное неудовольствие другой блондинки и «булочки», которые как-то до появления третьей девушки спокойно друг с другом уживались.

Новым гостям налили штрафную, бард снова взялся за гитару. Я прошептал на ухо Бельфегору, что думаю о вокальных качествах барда «лошадиное лицо».

И тут кто-то потрогал меня за плечо.

Я оглянулся. Рыженькая девушка. Та самая, новенькая, которая только что пришла.

— Ну и что это значит, Велиал? — спросила она, прищурившись.

Девушка была симпатичная. Лицо в форме сердечка, лисьи глазки, невысокая и хрупкая. Маленьким кулачком уперлась в бедро, и всей своей позой выражает не то требовательность, не то обиду.

— Однажды к дону Хуану пришли ученики и спросили, — начав вещать, я поднялся и приобнял девушку за плечи. — «Скажи нам, о великий учитель, в чем твоя главная сила?» Дон Хуан надолго задумался, потом открыл свою сумку. Расстелил на каменной плите пестрое пончо. И выставил последовательно бутылку сиропа от кашля, резинового утенка, статуэтку голой женщины и плод дерева фага-фага. И молча погрузился в размышления. «Наверное, он имел в виду, что главная сила человека проявляется, когда он легко дышит, держится на воде, способен удовлетворить женщину и вкусно поесть?» — сказал один ученик. «Нет же! Это слишком буквально! Ответ наверняка кроется в символизме всех этих предметов!» А третий спросил: «Мы можем что-то из этого забрать себе?» Ученики начали спорить. И даже почти перешли к драке, но они все-таки не просто так уже много лет учились у дона Хуана. Перед тем, как перейти к мордобою, они посмотрели на своего учителя и спросили хором: «Ну и что все это значит?»

— Дурак! — рыженькая вывернулась из моих объятий и оттолкнула. И рванула из общей комнаты.

— Ну ты вообще… — одна из «толкиенутых» девушек, ничем не примечательная, бросилась следом за рыженькой. — Лена, подожди!

Ах, это еще и Лена… Может ли это быть та самая Лена, которой Вова-Велиал пытался назначить свидание? Мда, риторический вопрос. Но разрулить надо, похоже, я чем-то рыжую милашку обидел.

Я вышел сквозь тканевую занавеску и прислушался. Рыжая Лена рванула не к двери, значит убегать не собирается. Ее всхлипывания раздавались откуда-то справа. Теперь нужно было найти до этого места дорогу через кучу слоев скользкой подкладочной ткани.

Не с первого раза, но мне это удалось. В закутке стоял старенький диванчик, на котором, уткнувшись в подушку, сидела обиженная девушка. Плечи ее вздрагивали. А рядом с ней сидела подруга.

— Да забей ты, Лен, ну чего? — она гладила Лену по плечу. — Я же тебе говорила, что так будет…

Понятия не имею, о чем они говорят, но это легко решаемо.

Я похлопал безымянную подругу рыжей Лены по плечику.

— Я буду вам премного благодарен, сударыня, если вы оставите нас одних, — сказал я.

— А ты вообще отвали! — фыркнула девушка, стряхивая мою руку. — Устроил тут… клоунаду…

— Но клоунада ведь касается только меня и Лены, нес па? — я ухватил ее за плечи и поставил вертикально. — Так что давайте, барышня, возвращайтесь к другим гостям, нам надо поговорить.

— Лен? — девушка вопросительно посмотрела на рыженькую. — С тобой остаться?

— Уверяю, барышня, ваша подруга будет со мной в полной безопасности, — я подтолкнул девушку к выходу.

— Лен? — еще раз спросила она, прежде чем оказаться за пределами ограниченного тканью алькова с диванчиком. Я присел рядом с рыженькой, в этот раз без всяких фамильярных объятий.

— Ну извини, — с нотками раскаяния сказал я. — Пьян, дурак, больше не буду.

— Да что ты говоришь? — Лена убрала подушку от лица. Лисьи глаза были сухими, даже косметика не размазалась. Уже лучше, значит не драма и не истерика, а обычный выпендреж с расчетом на то, что я прибегу ее догонять. — Я как дура сидела и ждала твоего звонка, а ты?

— По всей видимости, я не позвонил, — я развел руками. — Прости, я растяпа.

— И время хорошо провел, да-да! — Лена сжала губы в ниточку и покивала. — Тебя Шерли на квартирнике «Папоротника» видела. Ты же обещал, что проведешь меня на «Рок-провинцию», а сам?

— Лен, мы готовились выступать, я закрутился, — я пожал плечами. Наверное, мне следовало ощущать раскаяние или что-то вроде. Может быть, это именно этой Лене Вова-Велиал писал записку, но потом случился я и все испортил. — Могла бы и сама позвонить.

— Да что ты говоришь? — Лена капризно дернула плечом и отвернулась.

— Обещаю загладить свою вину, — вот теперь я обнял девушку и попытался поцеловать.

Но реакция была быстрой — она опять меня оттолкнула.

— Ты вообще обалдел? — вспыхнула она. — Мы вообще не в тех отношениях, чтобы ты распускал руки, понял⁈

— Понял-отстал, — усмехнулся и, отодвигаясь на «пионерское расстояние». Вот теперь мне действительно стало понятно, в каких отношениях состояли эта Лена и Вова-Велиал. Это френдзона. Благополучный мальчик Вова, вполне обеспеченный, но не вполне успешный рок-музыкант запал на рыженькую стервочку.

— Офигеть, ты герой! — сверкнула глазами Лена. — Наобещал с три короба и пропал. Я уже всем подругам рассказала, что иду на «Рок-провинцию», а ты, такой, исчез. И ни ответа, ни привета. Если не смог достать билетов, так бы и сказал, вообще! Я бы нашла другой способ туда попасть… А ты потом еще, оказывается, и на квартирник «Папоротника» пошел. И вообще ни слова! Ну офигеть…

— Так случается, да, — покивал я.

— Что? — вспыхнула Лена.

— Милая, я честно думал, что ты сама не очень хочешь, — сказал я и пожал плечами. — Я предложил, ты сказала, что подумаешь, вот я и решил, что…

— В смысле⁈ — Лена вскочила. Судя по тому, как она разозлилась, я угадал примерную нить ее разговора с Вовой-Велиалом. — А что я должна была на шею к тебе кинуться и в десны целоваться?

— Могла бы сама позвонить, раз тебе так хотелось пойти, — улыбнулся я. Прости, Вова-Велиал, но манипуляторш я по жизни как-то не очень люблю. Лена не настолько хорошенькая. Да даже если бы и была настолько, один хрен.

— А ничего, что мужчина должен звонить? — она гордо вздернула подбородок.

— Детка, давай-ка кое-что проясним, хорошо? — я взял ее за плечико и посадил обратно на диван. Посмотрел в глаза. — Мне нравится появляться в разных местах в твоем обществе. И я даже готов тебя в эти места водить, ты в курсе. Но запросто могу про это забыть, забить или заняться другими делами. Так что если тебе непременно куда-то нужно попасть, будь добра, звони мне сама, ладно?

— Ты хочешь, чтобы я унижалась что ли? — Лена сжала челюсти.

— Ничуть, — ответил я. — Мы не в тех отношениях, чтобы это тебя унизило.

— Ты… ты… — Лена замолчала. Мне даже на секунду показалось, что сейчас она меня ударит. — Да пошел ты знаешь куда⁈

Она вскочила и рванула к выходу. Теперь уже точно к входной двери, а не в какой-то другой закуток, я слышал, как она грохочет ботинками, обуваясь.

Ну, я хотя бы попытался. Теперь уж точно не помчусь догонять.

— В общем-то, процедура приема довольно простая, — Света положила надкусанный эклер на тарелочку. Чувствовалось, что она говорит уверенно, со своим вопросом я обратился по адресу. — Сначала нужно подать письменную заявку и приложить звукозапись своей песни на кассете.

— Профессиональную студийную запись? — уточнил я, открывая записную книжку.

— Необязательно, можно обычную домашнюю, — Света отхлебнула чай. — Если запись пройдет первичный отбор, то группу включат в программу ближайшего концерта-прослушивания. Обычно они проходят пятнадцатого числа каждого месяца, — выражение лица Светы стало типичным учительским. Интонации голоса — тоже. — Первое прослушивание проходит только перед членами худсовета рок-клуба. Если группа набирает проходной балл при голосовании, то получает статус кандидата в члены рок-клуба. После этого всем музыкантам нужно будет ознакомиться с уставом рок-клуба и вступить в профсоюз самодеятельных исполнителей. Это формальность, просто Женя помещение под такие условия получил. Когда вы сдадите устав и получите удостоверение членов профсоюза, то вас включат в программу отчетного концерта кандидатов. Это уже нормальный концерт, там в зале собираются все члены рок-клуба и даже немного билетов зрителям достается. И вот тогда общим голосованием решается, принять группу в рок-клуб или нет.

— Хм, это сложнее, чем в комсомол вступить, — хохотнул я.

— Ну а как ты хотел? — пожала плечами Света и снова взялась за эклер. — Если дать свободный доступ всем желающим, то в клуб понабегут всякие школьники, которые даже гитару в руках держать не умеют. Но, наверное, кое в чем я смогу помочь…

— Мы справимся, — быстро ответил я. — Но перед каждым этапом я буду с тобой консультироваться, ты не против?

— Буду только рада помочь, — улыбнулась Света.

— А расскажи про прослушивание и ваш худсовет? — спросил я. — Что это за люди? Ну так, в целом? Кого они зарубают со стопроцентной вероятностью, а к кому снисходительны? Последнее прослушивание же, получается, недавно совсем было?

— В этом месяце не было, потому что все готовились к «Рок-провинции», — сказала Света. — А в прошлом… Блин, я уже всех на память не помню. У меня в клубе все протоколы…

— Ну тогда давай чуть позже расскажешь, а пока допьем чай и еще что-нибудь съедим, — я подмигнул. — Взять тебе еще один эклер?

Спустя яичницу с колбасой, эклер для Светы и две чашки дрянного кофе, мы покинули кафе «Лира» и направились к ДК профсоюзов. Подтверждения или опровержения тому, что «Лира» — это новокиневская проститутошная еще с тех времен, когда существование первой древнейшей профессии категорически отрицалось, я так и не нашел. Зато узнал, что Света в этом году закончила пед по специальности «учитель младших классов», и у нее есть официальная работа — она ведет кружок стихосложения в тридцатой школе. Ей было нужно официальное место работы, потому что так положено, а горбатиться с полной ставкой ей не хотелось, а тут она всего-то пару раз в неделю должна провести занятие. Правда, еще всякая бюрократия, но там просто, ей не привыкать. Еще узнал, что живет она с бабушкой, в малюсенькой квартире, зато совсем рядом с площадью Октября. У родителей места больше, но они получили квартиру где-то в дальней части Новых Черемушек, а ездить оттуда — это ужас.

Света привела меня в небольшую каморку, стены которой были сверху донизу заклеены постерами западных рок-групп. Вместо обоев. В стареньком советском книжном шкафу вместо книг стояли батареи аудиокассет. На нижней полке — серо-серебристый двухкассетник «Вега». Письменный стол, заполненный творческим беспорядком — бумаги, картонные папки, фотографии. Парочка кассет с вытянутой пленкой, жестяная банка-пепельница. Пустая. И несколько школьных стульев.

— Это наш на двоих с Женей кабинет, — сказала она, протискиваясь за стол. — Три раза в неделю мы можем пользоваться большой сценой и репетиционным залом. И еще — студией звукозаписи, но она так себе, там все оборудование устаревшее. Но все равно лучше, чем ничего.

Рассказывая о всяческих преимуществах членства в рок-клубе, Света копалась сначала в папках и бумагах на столе, потом открыла ящик, принялась шуршать там.

— Ага, вот, нашла! — девушка радостно сдвинула в сторону всякое другое прочее, положила перед собой папку, на которой толстенькими трафаретными буквами было написано «Прослушивание от 15 сентября 1991 года».

— И он нам всем сделает такие штуки? — Бельфегор еще раз выхватил у меня из рук листочек, на котором я набросал, как примерно с моей точки зрения должны выглядеть наши сценические костюмы. — Круто! Я думал, Илюха делает только доспехи для своих. Как ты его уговорил?

— Я просто не знал, что надо уговаривать, — усмехнулся я. — Ну и любому мастеру нужно портфолио.

Илье по прозвищу Бес, тому самому, который плел кольчугу на сборище толкиенистов, и вокруг которого крутились самые симпатичные девицы той вечеринки, я позвонил и убедился, что он все помнит и готов к работе над нашим антуражем. Тему цены я тоже осторожно прозондировал. На это он только отмахнулся. Мол, что еще за глупости, все свои. Так что кроме совместного с толкиенистами выступления перед скучающей публикой, от нас взамен ничего не требовалось. Разумеется, это не значит, что мы ничего и не отдадим. Свои долги всегда лучше платить, чтобы они потом не всплыли в каком-нибудь уродливом и неузнаваемом виде.

— Это лучше, чем грим, — даже без споров согласился Астарот.

Бегемот и Кирилл свое отдельное мнение не высказали. Но по довольному лицу Бегемота было и так все понятно. А Кирилл сейчас просто готов был одобрить все на свете, лишь бы остаться в группе.

Пора была переходить к следующему вопросу. Гораздо более нервному.

— Теперь вот еще что, — сказал я. — Вчера я разговаривал со Светой, и она меня посвятила в процедуру приема в рок-клуб.

— Нас прошлый раз отшили, даже не дав сыграть, — угрюмо буркнул Бельфегор.

«Потому что прошлый раз туда явно ходил Астарот», — подумал я. Но сказал другое.

— Если мы сделаем гордый вид и обидимся, то хрен нам, а не концерты, — я пожал плечами.

— В рок-клубе давно засели старперы, у них там теплые местечки, и они не пускают туда никого, кто хочет свободного самовыражения, — угрюмо проговорил Бегемот.

— Слушайте, вот какое дело, — я пододвинул к Бегемоту чашку с печенюшками. А то он их так гипнотизировал, что кажется сейчас начнет виртуально поглощать. — Кушай, маленький, а то похудеешь еще, такого мы допустить ну никак не можем.

Бельфегор хихикнул. Но как-то скорее обреченно.

Нда, вот же компашка неудачников-то подобралась. С выученной беспомощностью.

— Ну, слушай, ты же помнишь, как в прошлый раз было, да? — сказал Астарот, внезапно даже без ноющих и истеричных интонаций. — Я отдал кассету, они сказали, что перезвонят, и с тех пор молчание.

— Так, братва, всем отставить упадничество, — прервал я этот поток чертовски убедительных аргументов того, почему мы будем сидеть на попе ровно. — Объясняю на пальцах. Мы с вами хотим донести свое творчество до зрителей. Мы можем попытаться сделать это в одну каску, но что ответит любая тетенька, которая заведует любым домом культуры, где мы можем выступить?

— Что? — с печенькой во рту спросил Бегемот.

— «Мальчики, а вы чьи?» — писклявым псевдоженским голосом сказал я. — И если это будет не чья-то тетя или чья-то мама, то она, скорее всего, пошлет нас на хрен. И зрители нашей музыки не услышат.

«На их же счастье!» — мысленно закончил я, но прописал себе за такое воображаемого леща. Спокуха! Мой жизненный опыт подсказывает, что даже говнари могут неплохо зарабатывать и быть в тренде, так что работаю с тем материалом, который есть. И не выстбываюсь тут. Даже мысленно.

— Ну да, как всегда, — уныло вздохнул Бельфегор.

— А если у нас будут корочки рок-клуба, то разговор вести будет в разы легче, — сказал я. Судя по лицам, нифига не убедил. Что, надо было бухло что ли с собой брать на этот разговор, чтобы мои говнари переоделись из костюмов никому не нужных какашек?

— Только нам их опять не дадут, — упрямо повторил Астарот.

— Братва, вы меня уже бесите, если честно, — чуть повысил голос я. — Вам концерты что ли не нужны? Вы хотите до пенсии быть гараж-бэндом и играть только сами для себя? Демонические клички себе взяли, свободное самовыражение у них, сейчас описаюсь от умиления! Нам нужны эти сраные корочки, ясно? А рок-клубу мы с вами нахрен не сдались, у них из таких, как мы, каждый месяц очереди выстраиваются. А это значит, что нам с вами надо шевелить жопой, ясно вам? Действовать, а не только обиженок из себя корчить. И тогда будут у нас и сольники, и сборники, и концерт в «Лужниках» на закуску!

Надо же, какой я молодец! Чудеса дипломатии проявил такие, что мои говнари уже готовы под стол всей толпой забраться. Включая Кирилла, который нервно крутит головой, и бросает тревожные и влюбленные взгляды на своего кумира Астарота.

— Бюрократию и всякое такое я беру на себя, — уже вполне спокойным тоном сказал я. — От вас потребуется только зажечь на прослушивании и отчетнике.

— Ну… — протянул Бельфегор. — Может и надо попытаться… Кассета с нашими песнями у нас осталась…

— Астарот? — я посмотрел на нашего молчаливого фронтмена. Тот сверлил взглядом пол. — Ты согласен, что нам нужно получить это дурацкое членство?

— Ну… — неуверенно сказал он. — По сути да, согласен.

— Беге… Абаддон? — я посмотрел на толстяка. Его свитер был в крошках. А печенье в миске стремительно убывало. — Выскажись тоже.

— А что я? — он пожал плечами. — Я согласен. Давайте попробуем. На «Рок-провинции» мы выступали же…

— Кирилл? — я уперся взглядом в нашего единственного «хорошего мальчика». — Ты что думаешь?

— Я думаю, у нас получится, — прошептал он и испуганно посмотрел на Астарота.

— Вот и славненько, — облегченно выдохнул я.

— Астарот, а та кассета же у тебя осталась? — Бельфегор вскочил. В его мальчишеских глазах снова загорелся энтузиазм.

— У меня есть! — подал голос Кирилл. — Я же еще в тот раз попросил себе копию…

— Кстати об этом, — я снова собрался с силами. Третий акт марлезонского балета. Самый тонкий лед, вопросы творческого самоопределения, самовыражения и вот этого всего. — Нужна новая запись.

— Я могу поговорить с мамой, — встрепенулся Бельфегор. — Можно будет ночью в театре студией воспользоваться. Только нужно будет выбрать день, когда дежурить баба Люба будет…

— Кирюха, спой свою песню про монаха, — сказал я и протянул «хорошему мальчику» гитару.

— Прямо сейчас? — тот испуганно посмотрел на Астарота.

— А чего тянуть-то? — я подмигнул. — Давай-давай, пусть будет музыкальная пауза в нашем серьезном разговоре. Всем не помешает расслабить булки.

Открывший было рот Астарот захлопнул варежку.

Кирилл неуверенно тренькнул струнами. Потом-таки собрался с духом и запел.

К середине песни голос его зазвучал увереннее, а я смотрел на реакцию парней. Бельфегору и Бегемоту явно нравилось. Наш ударник даже начал подстукивать ритм по колену, забыв про жалкие остатки печенья.

Кирилл закончил играть и положил гитару.

— Круто! — заявил Бельфегор. — Это ты сам сочинил?

— Вот ты тихушник, Кирюха! — Бегемот хлопнул приятеля по плечу. — Мог бы мне и раньше спеть!

— Нам нужно записать эту песню, — сказал я. — Кирилл, ты же согласен, чтобы «Ангелы Сатаны» исполнили твое творение.

— Эй, мы же, кажется, уже договаривались… — начал предсказуемо возгудать Астарот. Я ткнул его в бок и кивнул на дверь.

— На два слова, Астарот, — сказал я тихо.

Астарот уже натянул на лицо свое фирменное выражение «под носом говном намазано». В коридор он, конечно же, вышел, но с видом гордым и независимым, совсем как государь-император в плену у бомжей под мостом.

— Кирюха даже не в нашей группе! — громким шепотом начал возмущаться он, как только дверь за нами закрылась. — А ты ему уже пообещал, что мы эту попсу будем записывать?

— Заткнись и послушай меня, ладно? — с максимальной вежливостью сказал я. Мысленно я уже прокручивал в голове разные аргументы, которым можно будет убедить Астарота. Так-то руки чесались отвестить ему пару затрещин и загнать истеричку под лавку. Но это всегда успеется. Для начала попробуем пряником и логикой.

— Ну? — недовольно буркнул он.

— Понимаешь, какое дело, братан, — проникновенно начал я, положив руку ему на плечо. — В нашем рок-клубе как-то нервно относятся к музыке, вроде нашей. Я вчера весь день думал, как бы нам извернуться, чтобы мимо их худсовета пролезть. А сегодня услышал, как Кирюха играет, и понял, что вот он, наш пропуск!

— Велиал, это хреново как-то звучит, — Астарот хмуро смотрел на пол. — Типа, мы должны прогнуться под правила рок-клуба, наступив на горло своему творчеству. Может, нам еще и «Белые розы» спеть?

— Не бзди, Астарот, я видел, что песня тебе понравилась, — усмехнулся я.

— Я тебе совсем про другое говорю! — вспыхнул наш фронтмен.

Отлично я понимал, о чем он говорит. У него чешется то, что кто-то может отобрать у него эксклюзивное право писать песни для группы. А без него он боится, что станет всем нахрен не нужным. Вот он и устраивает тут цыганочку с выходом каждый раз, когда речь заходит о репертуаре.

— А я думаю, что твои песни звучали бы еще лучше, если бы у нас был басист, бэк-вокал и саксофон, — сказал я.

— Саксофон? — захлопал глазами Астарот. — Зачем нам саксофон?

— Ага, значит насчет бас-гитары и бэк-вокала возражений нет.

— Велиал, ты издеваешься? — набычился Астарот.

— Ничуть, — я покачал головой. — Мы уже даже поднимали эту тему, но другим боком. Для настоящей свободы самовыражения нам нужна новая аппаратура. И больше времени на репетиции и концерты. И свободу эту дают деньги. Денежки. Бабосики, понимаешь? Причем довольно много, я тут пробил, сколько стоит одна только драм-машина. Понимаешь ты это?

— Понимаю, — Астарот печально вздохнул.

— Ты пойми, я не предлагаю ради денег удариться в попсу или пойти разгружать вагоны, — втолковывал я. — Но стать немного более гибкими нам придется. Хотя бы для того, чтобы получить это клятое членство в рок-клубе.

Вообще, конечно, дело было вовсе не в мифическом всемогуществе этих корочек, которые, скорее всего, для большинства заведующих ДК — такая же филькина грамота, как и диплом выпускника училища накручивания хвостов коровам. Дело было в другом. Этой команде нужна была общая победа. С видимым и ощутимым результатом. Чтобы появилось ощущение, что вместе мы можем горы свернуть, потому что только что прогнули систему. Хм, а вот про систему Астароту можно как раз и сказать…

— Чтобы достучаться до людских сердец, нам нужны сцены, — продолжил я. — Но путь к ним преграждают закостенелые чуваки из худсовета рок-клуба. Упремся, как бараны, получим отлуп, и люди нас так и не услышат. Поступим умнее — прогнем систему.

Ну наконец-то! Угрюмое выражение лица Астарота начало меняться. Сначала появилась задумчивость, потом интерес, потом даже что-то вроде боевого задора.

— Песня Кирюхи простая, она будет нормально звучать даже в акустике, — сказал я. — Ну что, ты согласен?

— Ладно, — медленно и величественно кивнул он. — Ты правда собираешься возиться с тамошней бюрократией?

— Буду как лев с ними драться, обещаю! — я помахал перед ним рукой, все еще замотанной эластичным бинтом. Блин, грязный он какой уже, надо бы постирать вечерком сегодня. — С живых не слезу, но заставлю их принять нас на прослушивание!

Фух. Прокатило. Пять баллов мне за дипломатию.

— Ладно, пойдем к ребятам, — я похлопал Астарота по плечу. — Репетировать, и все такое…

Кирюха и Бельфегор стояли за клавишами и спорили насчет проигрыша. Бегемот мотал головой и подстукивал себе рукой на столе.

— Давайте попробуем про монаха, — сказал Астарот, все зашевелились, принялись втыкать штекеры и настраивать инструменты, а я забрался на стол и привалился спиной к стене. Блин, трындец конечно. Устал, как будто вагоны разгружал, а не с приятелями-говнарями общался. Все-таки, дипломатия — это вообще не мое нифига. Я привык говорить, как есть, без экивоков. А тут надо слова подбирать, еще и следить за лицами, как бы у кого из моих творческих друзей не подорвало с чего-нибудь.

Но… что-то уже получилось.

Так что пять баллов за дипломатию. И стакан чая с молоком перед сном за первый успех.

Последний вопрос повестки дня был самым простым и никаких возражений не вызвал. Даже наоборот, когда я рассказал, что договорился с Иваном про публикации в газете, мои говнари так собой загордились, что даже сыграли песню про монаха от начала и до конца с воодушевлением и огнем. Как я и подозревал, в исполнении Астарота и с имеющейся в наличии аранжировкой, зазвучала она весьма бодро. Ну и да, определенно получилось нечто среднее между «Сплином» и «Королем и шутом» на минималках.

Вчерашний снег растаял, и Новокиневск из празднично-новогоднего снова превратился в хмурый и серый. Вычурная арка ворот в парк на этом фоне издалека смотрелась сооружением из пломбира или белкового крема, но вплотную эта иллюзия рассеивалась. Побелка давно облупилась, художественная лепнина частично обвалилась, а в трещинах было видны все цвета, в которые эти самые ворота когда-то красили. Я привалился к одной из колонн и разглядывал прохожих. Редких прохожих. Трамвайное кольцо рядом с рынком после обеда вообще не очень-то многолюдное место, все выходят на пару остановок раньше, там традиционная новокиневская пересадка с трамвая на всякие почти пригородные автобусы. А до конечной доезжают единицы. Во всяком случае, в это время года. Рыночные палатки уже свернулись, интересных магазинов здесь нет, а Центральный парк, возле ворот которого я и стоял, законсервирован на зиму с конца сентября.

Еву я увидел сразу же, как только она вышла из почти пустого вагона. Она была в сером пальто и вязаной шапочке. Шея замотана длинным шарфом. Вышла на остановке, огляделась и пошла в мою сторону.

— Привет, — я отлип от колонны и двинулся ей навстречу. — Я хотел принести цветы, но в магазине были одни гвоздики. А их только на похороны дарить. Или памятникам. Но ты живая и не из камня. Рад тебя видеть.

Лицо Евы, пока она шла, было очень серьезным и сосредоточенным. Как будто она прокручивала в голове разные варианты того, как сейчас мне объяснит, почему наш ночной «огневой контакт» был разовым, и что у нее другие планы на жизнь. Но пока я болтал про цветы, хмурое выражение на секунду сменилось удивленным, а потом она даже рассмеялась.

— Очень странное место для свидания, — сказала она, оглядываясь.

— Наверное, это не свидание, — я пожал плечами. — Просто хотел тебе показать кое-что.

— А зачем коробка? — она кивнула на плоский картонный прямоугольник у меня в руке.

— Сейчас увидишь, — сказал я. — Пойдем в парк.

Ева выразительно посмотрела на тронутую ржавчиной цепь и амбарный замок, надежно запирающий решетчатые створки парковых ворот.

— Да не здесь, — отмахнулся я и повел девушку вдоль ограды в сторону реки. — Вот сюда, только надо будет пригнуться.

Прут металлической ограды был отогнут еще в какие-то стародавние времена, как я с детства и помнил. И к настоящему моменту его так и не удосужились починить.

Я проскользнул внутрь, подал руку Еве, помогая ей протиснуться, чтобы не испачкать пальто.

— А охраны тут разве нет? — спросила она, оглядываясь.

— Даже если и есть, что такого? — я подмигнул. — Мы же не собираемся делать ничего плохого.

За оградой как по волшебству стало тише. Звон трамваев, шум машин и прочие звуки города почти смолкли. Как будто не очень художественная металлическая решетка работала шумозащитным экраном. Никогда не понимал, как это работает.

Земля усыпана пожухшей, уже не совсем даже не золотой, а скорее коричневой листвой. Ветки деревьев расчерчивали хмурое серое небо абстрактным графическим рисунком. Остроносые лодки качелей упакованы в брезентовые чехлы и застопорены толстенной цепью, поле автодрома пустое, машинки вытащили и унесли в какое-то надежное место. Карусели выглядят заброшенными, особенно сюрприз, с которого какие-то неизвестные уже открутили несколько продолговатых щитов. Окна касс закрыты фанерными щитами, в пустой чаше фонтана валяется мусор и битые бутылки.

Запустение-умиротворение.

Мы шли и молчали, медленно оглядывая впавший в спячку на зиму Центральный парк. В будущем зимой тут тоже будет весело — елка, горка, гирлянды. Каток с прокатом коньков. Ларьки с горячими напитками и карамельными яблоками. Всякие аниматоры в ростовых куклах. Но это потом. В девяносто первом и раньше Центральный парк просто закрывали и оставляли в таком виде до весны. Новогоднее веселье сюда не добиралось. Кажется, этот парк назывался центральным по инерции, еще с дореволюционных времен, когда он находился как раз в центре. Но потом город начал расти в какие-то другие стороны, и парк оказался где-то на краю цивилизации. Между рынком и заброшенным еще в дореволюционные же времена заводом.

Иногда я поглядывал на Еву, но разговор затевать пока не спешил. Молчание не было напряженным. Мы просто шли, не держась за руки, каждый погружен в свои мысли.

— Туда, — сказал я, сворачивая на узкую тропинку вдоль танцплощадки с ракушкой когда-то ярко раскрашенной эстрады.

Мы прошли сквозь строй толстенных старых тополей и оказались на берегу реки. Возле здоровенного, как будто от спиленной гигантской секвойи, пня. Вот на него-то я и положил ту самую коробку, которую держал в руках.

— Присаживайтесь, сударыня! — изобразил я шутовской поклон. И тоже сел рядом. — Я сюда приходил очень давно. Еще в школе.

«Да, оооочень давно, — мысленно усмехнулся я. — Вова-Велиал ее закончил совсем недавно».

— Теперь кажется, что целую вечность назад, — продолжил я, как ни в чем не бывало. — Мы в десятом классе учились во вторую смену. И каждый раз, когда выходил из дома, приходилось делать невыносимый выбор — топать в школу или ну ее нафиг? И когда «ну ее нафиг» побеждало, я садился на трамвай и приезжал сюда. Сидел на этом самом пне, смотрел на реку, на лестницу ВДНХ… Стихи писал.

— Стихи? — улыбнулась Ева. — Серьезно? Может, почитаешь?

— Да нет, я вру, — хмыкнул я. — Никаких стихов. Ну, то есть, я хотел. Место подходящее, парк такой… вдохновляющий. Черные воды Волчьей. Прямо поэтический настрой, твори — не хочу. Но увы, рифмовать строчки у меня так и не получилось. Так что обычно я просто читал книжку или делал ничего.

И говорил я абсолютную правду. Я действительно иногда в десятом классе прогуливал уроки и сбегал в этот парк. Закрытое на зиму место совершенно без людей. Вспомнил вчера случайно об этом месте, когда после рабочего дня на рынке пошел искать запасной туалет и дошел почти до трамвайного кольца. Увидел ворота, вспомнил. А когда позвонил Еве, то понял, что это будет идеальное место для свидания.

— А я в этом парке всего один раз была, — сказала Ева. — Когда совсем маленькой была, с родителями. Они мне с таким восторгом про него рассказывали, я так ждала, что тут чудо из чудес.

— А оказалось? — спросил я.

— На автодром меня не пустили, там с семи лет только можно, — Ева усмехнулась. — Как и на «Березку» и «Сюрприз». Было жарко, очень много народу, а на той площадке выступали клоуны. Меня посадили на лошадку на карусели для малышни. Колени пришлось поджимать, чтобы ноги не волочились. Карусель крутилась медленно, мне было очень скучно, и родителей я в этот момент ненавидела. И больше с тех пор здесь не была.

— Получается, я разбередил твои ужасные воспоминания? — усмехнулся я.

— Совсем нет, — Ева пожала плечами. — Сейчас я думаю, что зря сама сюда не пришла. Наверное потому что про дырку в заборе не знала. Без людей здесь все по-другому. Легко представить, что когда-то тут по аллеям ходили дамы в корсетах и с кружевными зонтиками.

Она посмотрела на меня медленным потемневшим взглядом.

— Ты странный, — Ева провела пальцами по моей щеке. — Я совсем по-другому представляла нашу встречу.

— Ну, если хочешь, можем пойти в ресторан на речном вокзале, — я сунул руку в карман и достал несколько смятых купюр. — Правда, боюсь, на полноценный обед моих фондов не хватит, но на пару коктейлей и закуски — вполне. Посидим за столиком, среди златозубых мужиков и их толстых бабищ. Поговорим, перекрикивая блатняк, который поют тамошние музыканты.

— Нет-нет-нет, — Ева рассмеялась. — Ни за что! Коктейль — это, конечно, здорово, но я бы сейчас лучше горячего чая выпила.

Я достал из рюкзака термос, открутил от него крышку. Из горлышка повалил пар. Я наполнил крышку-кружку и протянул Еве.

— Ммм, вкусно! — сказала она, сделав глоток. — А с чем это? С вареньем?

— Ага, с малиновым, — кивнул я. — И капелькой рижского бальзама.

— Чудеса, — Ева обхватила чашку обеими руками, согревая замерзшие пальцы. Замолчала. Мечтательный взгляд устремился к черной воде реки Волчья. А я смотрел на нее. Красивая. Да, она определенно то, что надо.

— Ты странный, — снова повторила Ева, протягивая мне опустевшую чашку. — Так зачем мы сюда пришли?

— Почему-то захотелось показать тебе это место, — улыбнулся я. — Я вспомнил про него и про тебя, и как-то вы так удачно… совместились.

— Опять врешь, как про стихи? — хитро прищурилась она.

— Вру, — кивнул я. — На самом деле, мне нужна муза. И когда я понял это, то сразу подумал о тебе.

— Муза? — брови девушки взлетели вверх. — Клио, Терпсихора, Каллиопа?

— Вроде того, — усмехнулся я. — Кто-то, кому я буду посвящать свои подвиги. И которая будет меня подталкивать в нужную сторону, если я вдруг начну топтаться на месте.

— А ты же знаешь, что у меня есть парень? — спросила она.

— Как-то пафосно это все звучит, в голове по-другому было, — задумчиво проговорил я, не обратив на ее высказывание парне никакого внимания. — Подвиги, музы… Похоже, это место так влияет. Наверное, под этим деревом сидел какой-нибудь знаменитый новокиневский поэт и сочинял свои пафосные стихи. А потом дерево спилили, и теперь пень распространяет… гм… эманации.

Пальцы Евы снова коснулись моей щеки. Она повернула мое лицо к своему, губы ее приоткрылись.

Поцелуй был недолгим, но понятным. Ян-Цеппелин проиграл.

— Так, раздеваемся на площадке до трусов, вещи в мешок, а то всю квартиру провоняем! — скомандовал Бес, когда мы поднялись по лестнице на его этаж. Мы с гоготом и шуточками стащили с себя благоухающие помойкой тряпки. Соседка, высунувшаяся, было, из-за двери, чтобы устроить нам втык за шум, только ахнула: «Господи!» и, мелко крестясь, скрылась обратно в своей квартире.

Квартира Беса — это было то еще отдельное приключение, потому что это была коммуналка с длинным коридором, в конце которого маячили двери в душ и в туалет. Бес вместе с родными занимал две здоровенных комнаты. Мама и бабушка жили в одной, а Бес с братом, клеткой с попугайчиками и двумя меланхоличными котами — в другой. Которая, на наше счастье, была как раз впритык к душу.

Первыми отмываться отправились обе девчонки. А мы с Бельфегором, длиннолицым бардом и, собственно, самим Бесом забурились в его комнату, которая при помощи занавесок, шкафов и фанеры была поделена еще на несколько комнат поменьше — закуток его брательника, школьника лет десяти-двенадцати, мастерская Беса, где стояла швейная машинка «Зингер» какого-то допотопного производства, в вычурным колесом и педалью, а на стеллаже высились пачки обрезков кожи, рулоны дермантина, картон, какие-то коробки и прочие ремесленные мелочи. За шторкой от мастерской была спальня Беса. А в передней части, впритык к двери, нечто среднее между прихожей и гостиной. С обеденным столом, тумбой с черно-белым телевизором, кадкой с фикусом. На широченном подоконнике стояла клетка с горланящими волнистыми попугайчиками. А с книжной полки на почти голых нас меланхолично взирал рыжий котяра.

Из-за шторки высунулась кучерявая голова брательника Беса. И тут же спряталась обратно.

Одеваться мы пока не торопились — не хотелось натягивать чистые шмотки до помывки. Волосы так вообще хотелось снять вместе с остальными вещами. Потому что пропахли они так, что, казалось, отмыть их вообще нереально.

Блин, эти волосы… Я то вроде бы привыкал к своей длинной шевелюре, даже находя в этом особый шик. Но вот мытье и расчесывание было настоящей пыткой. До моего появления внутри своей головы Вова-Велиал, кажется, сильно не заморачивался, либо просто оставляя патлы висеть нерасчесанными, либо собирая спутанные пряди в хвост на затылке. Но мне было как-то западло носить такую прическу. Так что каждое утро я, шипя и матерясь, продирал спатлы расческой до тех пор, пока гладкость и аккуратность результата меня не устраивала. Жесть, никогда не задумывался раньше, сколько, оказывается, возни с длинными волосами.

Бес бросил сумку с добычей на пол и расстегнул молнию. Сверху лежал тот самый деревянный хрен.

— Я думал, мы его выкинули! — засмеялся Бельфегор. — Зачем он нам?

— Эй, такое произведение искусства нельзя было бросать, — заявил Бес. — На полку поставить что ли? Не, у меня нельзя, мама с бабулей напрягутся. Надо кому? Только чур не выбрасывать чтобы!

— Давай мне, — сказал я. — Будет у нас в группе приз главному говнарю года.

— Главному кому? — удивленно захлопал глазами Бельфегор.

— Переходящий хрен за особые достижения, — заржал я и запихал добычу в свой рюкзак. — Теперь на вопрос о моей доле добычи с похода на свалку я смогу честно и откровенно отвечать, что хрен я получил!

Чтобы не терять времени даром, Бес взялся снимать с нас мерки. Мы с Астаротом примерно одного сложения, так что я был сегодня за него.

Длиннолиций бард покинул нас как-то незаметно, я даже не успел отследить, в какой момент он ушел. Пока я ходил в душ, девчонки тоже ушли, а Бес успел нарисовать парочку эскизов наших будущих сценических костюмов. Судя по довольному лицу Бельфегора, он тоже принял в креативе участие.

— Короче, смотри, в чем идея, — начал мне показывать Бес. — Костюм будет сборный, чтобы его можно было частями тоже надевать. Вот это жилеты, на них мы пустим голенища и уделам клепками, будет круто, как чешуя будет смотреться. Поверх вот такой плащ. Тут ремни с пряжками… Можно сделать капюшоны с рогами, а можно что-то вроде шлема. Кстати, если заморочиться и придумать конструкцию крепления, можно еще сделать крылья типа как у летучей мыши…

Я слушал и кивал. Лезть со своим ценным мнением в работу профи, который пока еще просто не успел осознать по-настоящему свой талант, я не собирался.

— В общем, порешали, — резюмировал Бес. — Думаю, до Нового года управлюсь. Или надо раньше? У вас есть какой-то концерт?

— В середине ноября, — ответил я. — Там, конечно, почти без зрителей, это прослушивание. Но произвести впечатление, как говорится, бесценно. Так что если хотя бы жилетки будут готовы, круто будет.

— Сделаем, — Бес хлопнул ладонью по столу. — Чай?

Тут в дверь позвонили. Бес, как был в трусах, выскочил в коридор и помчался открывать. Вернулся в обществе второй блондинки, которую мы видели с ним в мордоре.

— Так, братва, с вами хорошо, но у меня тут кое-что наклевывается, — сказал он, приобнимая гостью с весьма недвусмысленным видом.

Да уж, Илюха-Бес любвеобильный парень, ничего не скажешь. И кроме этих трех девиц у него еще где-то имеется официальная жена. Правда, живут они отдельно, девушка не выдержала бытия в его странной квартире.

— Аллоу, — манерно загворила трубка. — Это Владимир?

— С утра был, ага, — отозвался я. — С кем имею честь?

Пока еще я не настолько продвинулся, чтобы опознать голос, искаженный городским телефоном. Кроме того, девушка явно кривляется. Или подражает кому-то, или просто пытается изобразить голосом что-то другое.

— Ты меня не знаешь, — заявила собеседница. — Но я о тебе знаю все. Я следую за тобой, как тень.

— Оу, так пугающе звучит, — изобразил удивление я и полез в карман за записной книжкой. Разговор с пафосной неадекватной девицей — это совсем не то, с чего мне хотелось начать сегодняшнее утро.

— Я так долго не решалась тебе позвонить, — доверительно сообщила девушка, продолжая кривляться. Растягивала гласные и изображала французский прононс. Ну или у нее просто насморк, что в конце октября в наших широтах вот вообще неудивительно.

— И почему же? — механически ответил я. — Я настолько страшный?

— Ты такой популярный, — сладким голосом протянула собеседница. — Я боялась, что ты даже разговаривать со мной не захочешь.

— И что же тебя все-таки сподвигло на этот подвиг? — хмыкнул я. Я нашел в записнухе страничку со своими заметками насчет заявления на вступление в рок-клуб. Пожалуй, перед встречей со Светой имеет смысл написать три варианта этого текста и дать ей посмотреть. Ну, чтобы соответствовать настрою клуба, который я пока что не знаю.

— Ты еще не понял? — удивилась трубка. — Я же в тебя влюблена! Больше жизни, правда! Я мечтаю о нашем свидании.

— Да? Хм… — сказал я.

— Давай встретимся сегодня в восемь в баре «Старый город»? — предложила девушка. — Я буду в красном платье, у меня длинные светлые волосы, а в руках я буду держать газету «Молодежная правда»…

— А твои родители не против, что ты по барам разгуливаешь? — спросил я. Кажется, я узнал эти интонации. Слышал уже не так давно.

— Я уже совершеннолетняя! — возмутилась девушка. — Мне восемнадцать!

— Да ну? — усмехнулся я. — А звучит так, будто ты уроки прогуливаешь. И сейчас должна вовсю писать контрольную, а не старшим братьям подруг названивать с идиотскими предложениями.

— Ты меня с кем-то перепутал! — еще более фальшиво огрызнулась девушка. — Приходи на свидание, и ты сам увидишь, кто я!

— Прости, в восемь я занят, — сказал я. — У тебя все, Наденька? Я же правильно вспомнил твое имя?

— Вот козел… — прошипела девушка из трубки. Значит я действительно не обознался. — Ты думаешь, что тебе вот так просто все сойдет с рук, да?

— Детка, я человек воспитанный и швырять трубку первым как-то не привык, — сказал я. — Если по существу у тебя все, то давай закончим этот разговор.

— Нет, у меня еще не все! — заявила Надя. — А ты, между прочим, очень серьезно влип. Ты еще пожалеешь, понял?

— Угу… — рассеянно буркнул я, отдалив трубку от уха. Очень уж громко девица кричала.

— Ты пожалеешь, что со мной связался! — Надя сказала это таким голосом, что трубка разве что инеем не покрылась. — Еще приползешь умолять меня о прощении, понял?

Я вздохнул. Перевернул страничку и быстро набросал чек-лист на сегодня. Ночь бессонная, запросто могу что-то забыть, а не хотелось бы.

В трубке наконец-то запищали короткие гудки.

Может, прямо сейчас позвонить Свете? Начало девятого… Рановато, разбужу еще. Блин, как же не хватает возможности отправить текстовое сообщение, трындец.

Ладно, все-таки лучше попозже. Надо позавтракать, пару часов вздремнуть, принять душ. Важные разговоры лучше вести со светлой головой, а не в состоянии бессонной эйфории.