Рабочий день сегодня был сумбурный. Сначала на селекторе поругались плановый отдел со сборочным цехом, потом с Эдиком случился… гм… инцидент. Он пошел устраивать опрос, и его вид не понравился суровому дядьке предпенсионного возраста, и он полез в драку. Их довольно быстро растащили, но в редакцию Эдик вернулся в разбитым носом и губой. И злой, разумеется. Потом Семен попытался меня склонить к участию в заводском чемпионате по настольному теннису. С одной стороны, мне не хотелось расстраивать хорошего человека Семена, с другой — в пинг-понг я играть ну вообще не умею. Реально два раза в жизни ракетку держал. Хотя, может Иван умеет? Он ведь в СССР вырос, значит у него было не так много занятий для свободного времени. А настольный теннис тут любят. Столы стоят чуть ли не в каждой уважающей себя конторе…

Потом меня спасла Антонина Иосифовна.

— А когда у нас чемпионат? — спросила она, подняв свой прозрачный взгляд на нас с Семеном.

— Семнадцатого, в субботу! — с готовностью отозвался Семен. — А что, вы тоже хотите поучаствовать?

— Ах, как жаль! — она медленно покачала головой. — Иван не может в те выходные.

— Интересно! — оживился я. — И чем же я занят? Нет-нет, я и сам искал уважительную причину отказаться… Прости, Семен!

— Мы с тобой едем в санаторий «Киневские плесы», — Антонина Иосифовна перевернула несколько страниц настольного календаря.

— Что значит, вы с Иваном? — возмутился Эдик и даже перестал разглядывать степень повреждения своего лица в зеркале. — Это же моя всегда обязанность была!

— Распоряжение директора, — развела руками редакторша. — Если хочешь, можешь поспорить.

— Эх, — Эдик погрустнел еще больше.

— А что это за мероприятие такое? — спросил я.

— Ежегодное мероприятие, — Эдик снова вздохнул. — Приезжает делегация из Ярославля, обмен опытом, банкет и прочие официальные мероприятия.

— А почему тогда я? — я задумчиво почесал в затылке. — Может, пусть лучше Эдик поедет? Я же в шинном производстве пока не очень хорошо разбираюсь…

— Видимо, ты произвел вчера на директора впечатление, — криво усмехнулся Эдик. — Что ты там все-таки такое наговорил?

— Правду, — я пожал плечами. — Правду говорить легко и приятно…

— Что-то ты темнишь все-таки, — прищурился Эдик.

— Просто не люблю, когда мне мешают работать, — я склонился над листом бумаги и сделал вид, что пишу.

Санаторий, значит… Ну что ж, пусть будет санаторий. Работать в выходные, зато за городом, чистый воздух, и все такое.

Всем была хороша работа в заводской многотиражке, кроме одного — этого самого воздуха. Когда находишься на территории, вроде даже незаметно, насколько он здесь грязный. Видишь это потом. В ванной. У Феликса когда я первый раз забрался понежиться в горячей ванне, так потом ее еще полчаса от сажи пришлось отмывать. Жирные черные разводы еще и смываться не хотели. Тереть мочалкой с пемолюксом пришлось долго. А ведь я всем этим каждый день дышу. Пока что на своем здоровье я этого на не замечал, но будь я здесь в своем прошлом теле, то уже через неделю взялся бы кашлять, выплевывая куски легких. Иван Мельников в этом смысле был покрепче… В принципе, понятно, почему всех сотрудников чуть ли не в приказном порядке, периодически отправляли в профилакторий. Забавное, в целом, место. Живешь как будто в санатории, получаешь всяческие полезные процедуры — кислородные ванны, душ Шарко, парафиновые прогревания, что-то там еще. Тебя три раза в день кормят, но все это время ты ходишь на работу, как в обычные будни.

Распределяется это удовольствие в профкоме, надо будет встать в очередь тоже. Предпрофкома меня не очень-то любит, но это можно сделать и в обход. Заглянуть, когда его в кабинете нет и секретарше подать заявку. И шоколадку какую-нибудь что ли принести…

Не работалось. Представил себе проживание с трехразовым питанием и как-то сразу расслабился. Антонина Иосифовна ушла, Даша тут же сняла с телефона трубку и принялась болтать с подружкой про какие-то девичьи дела. А Семен начал уговаривать Эдика пойти на чемпионат. И даже почти уговорил, во всяком случае, тот обещал подумать.

Дверь распахнулась без стука, и в редакцию завалился Мишка. С пачкой свежих фотографий и в хорошем настроении. На макушке — новая клетчатая кепочка. Он разложил снимки на столе, и мы все склонились над глянцевыми карточками. Тоже в каком-то смысле традиция. Формально Мишка не снимал фотографии для газеты. Он работал фотолетописцем, делал портреты для досок почета, информационных и памятных стендов. Но и нам от его щедрот перепадало тоже. Хоть и по остаточному принципу. Но фотографом он был отличным, снимал всегда больше, чем требовалось. Так что мы не жаловались. Для иллюстрирования газеты фотографий все равно хватало. В этой пачке оказалось много женских портретов. Как раз то, что мне было нужно для рубрики с письмами про жизнь.

— Вот эту возьму, суровый взгляд такой у дамы, прямо в душу смотрит, — сказал я, откладывая в сторону кадр с женщиной в рабочей робе и выбившимся из-под косынки локоном. — И вот эти две. Это же из бухгалтерии? Это Настя, а вторую девушку… Ох ты ж черт! Настя! Я же должен был к ней в гости зайти! Семен! Почему ты мне морочишь голову каким-то там чемпионатом по настольному теннису? Что тебе сказала твоя соседка?

— Вот голова дырявая! — Семен хлопнул себя ладонью по лбу. — Сегодня же утром она мне напомнила! В эту субботу ты можешь?

— Так, ну ладно, вы тут решайте свои дела, а я пойду тогда! — сказал Мишка, собирая оставшиеся фотографии.

— Стой, подожди! — я ухватил его за рукав. — Пойдем до курилки, поболтаем, а?

— Вообще мне бежать уже надо, — нахмурился Мишка, потом посмотрел на меня и махнул рукой. — Хотя ладно, подождут.

Какой-то он не такой… Веселый такой, бодрый. Или он не знает, что Аня пропала? Или это как-то связано?

Мы вышли из редакции. Эдик, Семен и Даша проводили нас ревнивыми взглядами. Мол, что это еще за секретики в трудовом коллективе?

Но при них я не хотел обсуждать Аню.

— Ну? — Мишка посмотрел на меня исподлобья. И веселым больше не выглядел.

— Аня пропала, — сказал я. — Ее сестра вчера сказала по телефону.

— Ну и пусть катится, куда хочет, — буркнул Мишка и отвернулся. — Опять с каким-нибудь ухажером, не иначе.

— Мишка, ну зачем ты так? — с упреком проговорил я. — Вы поговорили? Ты спросил, с кем она была в том кафе и почему?

— Спросил, — он зло сжал зубы и отвернулся.

— И что? — я обошел его и заглянул в лицо. — Что она сказала?

— Как всегда, — губы его скривились. — Что это не то, что я думаю, но рассказывать она ничего не будет, раз я думаю про нее плохое. А сама с Генкой взялась что-то крутить. А Генка… Слушай, Ваня, ну вот зачем ты опять все испортил? Только я принял решение и успокоился даже…

«Ага, знаю я, как ты успокоился… — мысленно хмыкнул я. — Два дня продержишь суровое лицо, потом начнешь ее караулить у подъезда, цветы носить и прощения выпрашивать…Ты же без испанских страстей не можешь!»

— Я в морге сегодня был, — сказал я. — У меня там друг работает, сказал, что ночью привезли девушку с длинными рыжими волосами.

— И что? — хрипло спросил Мишка. Лицо его побледнело.

— Другая девчонка, не Аня, — бесцветным тоном сказал я, и перед глазами помимо воли снова возникла картина, как Веник поднимает простынку. — Упала с высотки на Боровой. В одной комбинашке.

— Уф… — Мишка облегченно вздохнул.

— Ага, — усмехнулся я. — Я тоже так подумал. Сразу после того, как меня вырвало. Сегодня позвоню Алле еще раз, можешь нашлась.

— Ты лучше у брата своего спроси, — Мишка снова сжал губы.

— У которого? У Игоря? — спросил я.

— А у тебя разве несколько братьев? — прищурился Мишка.

— Вообще-то двое, — ответил я. — Но про Илью ты, наверное, не знаешь. Так что там с Игорем и Аней?

— Не знаю, что там у них за шуры-муры, а она не говорит, — Мишка вдруг поднял на меня взгляд, и глаза его заблестели. — Слушай, а в самом деле! Поговори с ним, а? Вы же братья, может он тебе расскажет, что у них за дела? А потом мне расскажешь? Мне как-то не по чину лезть к главному инженеру с расспросами…

— А это мысль, Михась, — задумчиво проговорил я. — Ты сегодня чем после работы занят? Мы с ребятами в «Петушке» договорились встретиться, может тоже подскочишь?

— Ах, теперь ты ее еще и защищаешь! — губы Лизаветы задрожали. — Сейчас я ей тоже все выскажу!

Ухватить ее за руку я не успел. Взбешенная Лизавета помчалась к нашему столику, снеся по дороге два пустых стула.

— Вот ты дрянь, а! — Лиза нависла над Дашей. Модные тонкие брови моей коллеги удивленно взлетели вверх. — Это тебя на твоем факультете журналистики научили — уводить чужих парней, да?

— Иван, о чем она говорит? — Даша похлопала ресницами и посмотрела на меня.

— Лизавета, — я попытался приобнять ее за талию, он она зло оттолкнула мои руки.

— Да как у тебя вообще совести хватило сюда прийти вообще?! — закричала она. Вид у нее был такой, что сейчас она вцепится Даше в волосы. Ой-ой, все-таки кое-что в женской психологии я никогда не пойму.

— Иван, ты должен был меня предупредить, что у тебя в компании есть психическая, — сказала Даша и фыркнула.

— Да как ты смеешь вообще… — Лиза рванулась вперед, но я был начеку. Обхватил ее за талию и оттащил от столика подальше.

— Милая, что это еще ты тут устроила? — прошептал я ей на ухо. — Остынь, пожалуйста, тебе перед людьми не стыдно?

— Это тебе должно быть стыдно, козел! — заорала она, отчаянно вырываясь.

— Лиза, вы успокойтесь, пожалуйста, мне все равно уже пора, — безмятежно сказала Даша, поднимаясь. — Мальчики, было приятно познакомиться. Иван, ты меня до остановки не проводишь?

— А давай лучше я провожу?! — хором сказали оба ухажера «морковки».

Да уж, устроил я всем веселый вечер! Хорошо еще, что Мишка не пришел…

Я подал Даше пальто, и мы вышли на улицу. На Лизу я даже не посмотрел. Ее истеричность раньше меня не особенно напрягала, но сегодня она что-то все границы перешла. Пожалуй, надо бы передохнуть от ее неуемной энергии.

— У тебя очень милые друзья, — дипломатично сказала Даша. Шли мы вовсе не в сторону остановки.

— Прости, что так вышло, — я виновато развел руками.

— Ой, да ладно! — она засмеялась. — Так и скажи, что давно хотел отделаться от этой девицы, поэтому меня и позвал.

— Вообще-то… — начал я, думая сначала все отрицать, тем более, что у меня и правда и в мыслях не было, что Лиза устроит сцену. Точнее, я об этом просто не подумал. — Даша, какая ты все-таки умница! Надо было тебя сразу предупредить. Но ты же не осуждаешь, нет?

— Очень хорошо тебя понимаю! — она засмеялась. — Сама так делала…

И тут я понял, что мы идем по аллейке и держимся за руки. И ветер как-то перестал особенно ощущаться. Разговор про Лизу на этом и закончился, некоторое время мы шли молча, но не в напряженном молчании, когда каждый мучительно пытается придумать, о чем бы таком спросить, чтобы звучало естественно. А… просто. Мы просто прогуливаемся, нам вместе спокойно, мы оба знаем, что непринужденная беседа начнется в любой момент.

— Слушай, ты же переехал из общежития, да? — вдруг спросила Даша и посмотрела на меня. Свет фонаря мягко осветил ее лицо с мокрыми каплями растаявших снежинок.

— Снял комнату в коммуналке, — кивнул я. — Теперь мне до работы меньше десяти минут пешком идти.

— Еще совсем не поздно, — невинно проговорила Даша и остановилась. Сжала мою ладонь пальцами. — Может, пригласишь меня в гости? Мог бы, между прочим, и на новоселье позвать…

— Виноват! Исправлюсь! — хохотнул я и потянул ее за руку к «заходящему на посадку» троллейбусу. Если не успеем, хрен знает сколько придется ждать следующий. Вечером они очень уж непредсказуемо ходили…

Я вышел из автобуса и задрал голову, разглядывая серую махину элеватора. Этот маршрут был так непопулярен, что даже стандартного желтого лиаза оказался недостоин. В эти края пустили маленький бело-синий, фырчащий и постанывающий на каждой кочке пазик. Он зло хлопнул дверями, едва не зажевав подол моего пальто, и уехал, А я остался стоять посреди частного сектора, на фоне которого новокиневский элеватор смотрелся совсем уж циклопическим сооружением. Теперь мне нужно вернуться на один квартал обратно. Дом, где обитал Гарик, был единственной на весь район пятиэтажкой. С забора ближайшего дома на меня снисходительно взирал толстый рыжий кот. Стая голубей деловито подъедала раскрошенный какой-то сердобольной бабушкой на канализационном люке хлебный мякиш. Крысы летучие… Жирные такие, лоснящиеся… Вот уж где-где, а здесь, рядом с элеватором они вообще не нуждались в дополнительном подкармливании. Но попробуй объясни это бабушкам, твердо решившим причинить добро несчастным птичкам…

Телефона у Гарика не было, так что предупредить о своем визите заранее я его не мог. Как и узнать, будет ли он вообще дома в это время. Пришлось ехать на удачу. С расчетом на то, что молодой отец после работы спешит домой, а не шляется где-то до ночи.

Я потопал уже подмерзающими ногами и направился вдоль бревенчатых домов к панельной пятиэтажке. Вообще-то можно было выйти на предыдущей остановке, идти было бы ближе. Но у меня почему-то возникло спонтанное желание прогуляться именно здесь. Вдоль старых бревенчатых домов. Низкие окна которых местные жители украшали кто во что горазд. Между рамами лежали белые сугробы ваты, в которых тонули мерцающие елочные шары. А в горшках на подоконниках расцветали настоящие сады. Кое у кого — обычная пышно цветущая герань и вездесущий Ванька-мокрый, но у некоторых растения были совершенно фантастические. До сих пор не знаю, как называется вся эта красота с белыми и фиолетовыми звездочками, с ярко-розовыми колокольчиками и с огромными черно-синими чашами. Здесь ничего не изменилось. И ничего не поменяется за многие годы. Разве что старое здание бани из красного кирпича где-то в начале двухтысячных сгорит, его снесут до основания и возведут на его месте маленький, но гордый торговый центр. А эти домики с цветами на окнах такими же и останутся.

Я поднялся на третий этаж и в нерешительности замер перед дверью. Как я узнаю, что попал туда, куда мне нужно? Я же понятия не имею, как выглядит этот самый Гарик… Знаю, что жену его зовут Оксана, и что вроде как мы тоже давно и более, чем хорошо знакомы.

Ну что ж, буду импровизировать, как всегда.

Я уже поднял руку, чтобы надавить на кнопочку звонка, но тут взгляд мой наткнулся на бумажку, на которой красным карандашом было написано:

Ах да, точно. Я тихонько поскребся в дверь. Никто не отозвался. Постучал чуть громче. Снова молчание. Может все-таки позвонить? Ну, проснется киндер, извинюсь если что, скажу, задумался, не заметил записки… Или может просто дома никого нет?

В тот момент, когда я снова потянулся к звонку, дверь распахнулась.

Я смотрел на полную уставшую женщину в мятом фланелевом халате, а она смотрела на меня. «Кажется, я не туда попал…» — подумал я, и уже почти открыл рот, чтобы попросить прощения за беспокойство, как вдруг она всхлипнула и порывисто меня обняла.

— Ваня! — выдохнула она прямо мне в ухо. — Ты сумасшедший! Что ты здесь делаешь?

— Оксана… — осторожно проговорил я без интонаций. Чтобы в случае, если женщину зовут иначе, сослаться на другую женщину, которая дала мне адрес или что-то подобное… Но нет, не пришлось. Она шагнула назад и махнула, чтобы я заходил. Она точно моя ровестница? Выглядит так, будто как минимум вдвое старше. Захламленную прихожую освещала одна единственная тусклая лампочка. Посеревшие обои на стенах, облупленный шкаф. Его дверца надсадно скрипнула, когда хозяйка вешала внутрь мое пальто.

— Пойдем на кухню, — шепотом сказала она. — Попьем чаю, пока Митька спит.

В квартире всего одна комната и крошечная кухня. Даже нам двоим в ней было тесно. Я кое-как втиснулся между на табуретку между столом и громоздким холодильником «Зил». Ручка на его дверце уперлась мне в бок. Оксана торопливо схватила коробок спичек, чтобы зажечь газ под стареньким эмалированным чайником.

— Откуда ты узнал, что Гарик сегодня допоздна? — спросила она. — Ох, Ванька, ты такой же отчаянный…

«Вообще-то я именно с ним хотел поговорить», — подумал я, но не стал расстраивать Оксану.

— Что ты так на меня смотришь, Ваня? — спросила она.

— Давно не виделись, — осторожно сказал я.

— Разве я сильно изменилась? — с долей кокетства проговорила она, поправляя прядь растрепанных волос, собранных в пучок на затылке. Потом вздохнула и всхлипнула. Села на табуретку и уронила голову на сложенные на столе руки. Плечи ее начали вздрагивать, будто она заплакала. — Ваня, ты ведь все еще меня не простил, да?

— Не выдумывай, — хмыкнул я. — Как я могу на тебя злиться?

— Зато я на себя злюсь, ты просто не представляешь как… — она подняла лицо. Глаза красные, будто воспаленные. Да нет, конечно, не была она старше. Казалась только. Просто ребенку семь месяцев. Даже в наше время, когда руки молодых мам изрядно освободили при помощи стиральных и посудомоечных машин, на гламурный внешний вид у них ни времени, ни сил не остается. Что уж говорить о начале восьмидесятых? Здесь и горячая вода-то не все время из-под крана бежит. И стиралки эти ужасные… И повезло, если в принципе хоть какая-то есть, потому что иначе приходится все эти пеленки-простыни стирать вручную.

Оксана снова меня обняла. Я замер и понял, что мне хочется отстраниться. И дело было даже не в ее нынешней внешности. Тут явно что-то другое. Ее касание всколыхнуло какие-то эмоции Ивана?

Черт бы побрал его богатую на события личную жизнь… То у него в Закорске верная невеста, то тут вот… тоже. Хотя кто бы говорил, с другой стороны.

Меня спас закипевший чайник. Надеюсь, она не успела заметить, что на объятия я никак не ответил.

Хм. Странно. Аня сказала, что я заходил к Гарику в первый день, как приехал. А Оксана ведет себя так, будто вообще не знала, что я в Новокиневске.

В комнате басовито заорал ребенок.

— Ну вот, Митька проснулся! — она вскочила и торопливо убежала. Через минуту вернулась на кухню, держа на руках заспанного морщащегося от света увесистого младенца.

— Между прочим, Митька может быть и твоим ребенком, — деловито сказала она. — Я же к тебе в Москву приезжала прошлым летом, в августе, ты помнишь?

— Такое не забывается, — сказал я.

— Ванька, какая я все-таки дура была… — вздохнула Оксана. — Да и ты тоже хорош. Я хотела всего лишь, чтобы ты поревновал немного, а ты…

Я промолчал, чтобы не ляпнуть что-то нетактичное. Вот теперь мне все было понятно. Оксана, моя школьная любовь, решила, что как-то я недостаточно пылаю и закрутила с Гариком, моим другом. А я, чурбан такой, вместо того, чтобы немедленно отправиться под ее окна петь серенады и клясться в вечной любви, в Москву уехал. И она выскочила замуж за задорного технаря Гарика. Которому потом еще и со мной изменяла. Гм.

В замке входной двери неожиданно заскрежетал ключ.

— Ох… Он же сказал, что поздно сегодня будет… — прошептала Оксана и побледнела. Ребенок сморщил нос и снова заорал.

Я взял пузатую кружку с шапкой пены и пробрался к тому краю стола, где для меня пригрели местечко. К той самой троице, которая международную политику обсуждала.

— Что-то ты смурной какой-то, Иван Лексеич, — критически оглядев меня, изрек растрепанный мужичок в вельветовом коричневом пиджаке и черной водолазке. Убей, не помню, где он у нас работает. Пересекались точно, но не общались. Иначе бы запомнил. Двое его друзей были, похоже, не с нашего завода.

— Наверняка баба что-то нахимичила! — авторитетно заявил второй. Сутулый, длинный и в плоской кепочке на затылке. Как у него уши не отваливаются с таким головным убором зимой?

— Все бы тебе про баб, Гриша! — хохотнул третий, кругленький и лоснящийся, как свежая булочка.

— Ты давай, Иван Лексеич, изливай душу, сразу легче станет, — «вельветовый пиджак» похлопал меня по плечу и приподнял кружку. Остальные поддержали. Ну и я тоже, зря что ли пришел? Стекло звякнуло о стекло, на пальцы плеснула пена. Я сделал глоток. Ну… Не так плохо, как могло бы. Разбавлено, но не до состояния подкрашенной водички. Слегка горчит. Впрочем, пивным гурманом я не был, просто темное как-то всегда больше любил, чем светлое. Светлое всегда было на мой вкус слишком жидким.

— Да к другу бывшему я заходил тут неподалеку, — сказал я. — И бывшей моей девушке, которая теперь его жена.

— Воооот, я же говорил, что в бабе все дело! — «кепочка» поднял узловатый палец.

— Так и что? — перебил его «булочка». — Чем закончилась встреча на высшем уровне?

— Да ничем, — буркнул я. — Их сыну семь месяцев. Хотел помириться вот, но не задалось.

— Это ничего, Ваня, — «вельветовый пиджак» вздохнул и приобнял меня за плечи. — Ты вон какой красавец. И девушку новую найдешь, и друзья еще будут получше, а не как этот. Верно я говорю?

— Это точно, — «булочка» поднял кружку и пропел. — Если к другому уходит невеста, то неизвестно кому повезло. Верно, мужики?

Окружающие одобрительно залопотали. Кто-то даже напел смутно знакомый мотивчик. Эй, рула-те-рула-те-рула-те рула…

— Между прочим, у меня дочка недавно восемнадцать отпраздновала, — доверительно сообщил «булочка». — Девица — шик-блеск! Кровь с молоком, в сельхозе учится. А борщ такой варит, что весь квартал слюнки роняет. Хочешь, познакомлю? Махом забудешь про эту свою шаболду бесстыжую!

— Да погоди ты, Сеня, со своей Людкой! — засмеялся «вельветовый пиджак». — У них там в многотиражке знаешь какая фифа вертлявая работает? Ооо!

— И что твоя вертлявая фифа на кухне может?! — возмутился «булочка». — Попой крутить?! Нееет! Я тебе вот что скажу! Жениться надо не на вертлявых фифах, а на настоящих бабах! Чтобы и котлеты накрутить, и борща наварить, и сковородкой отоварить, если на бровях домой явился! Как Людка моя! Слушай, давай правда познакомлю, а? Будешь за ней, как за каменной стеной!

В голове слегка зашумело. То ли от нескольких глотков пива, то ли от дыма коромыслом, то ли потому что меня отпустило. Воспоминание о разговоре с Гариком и Оксаной как-то отодвинулись на второй план, подернулись дымкой. Ощущение тоскливой безысходности и нависшего над головой дамоклова меча неведомой опасности рассеялось. В конце концов, ну и что такого? Внезапно смертен любой человек, а не только отдельно взятый Иван Мельников, что-то не поделивший с коррупционированным столичным чиновником. Любому может на голову кирпич упасть. Или, там, Аннушка с пролитым подсолнечным маслом в самый неожиданный момент на дороге попадется. И что теперь? Забиться в угол и трепать себе нервы по этому поводу?

Прорвемся, Жан Михалыч! Ты уже справился с этими человеческими отбросами один раз, справишься и второй.

Я снова оглядел бар. «Булочка», размахивая руками, рассказывал историю из своей молодости, как он без памяти влюбился в актрису любительского театра, красивую, что даже глазам было больно. Ах, как она дышала духами и туманами! А он тогда был молодой совсем, глупый, только из деревни приехал. Поступил в политех, подрабатывал по ночам грузчиком на вокзале, и все деньги спускал на зазнобу свою. Женился даже. Счастлив был, как ребенок. И только потом прозрел, что его его дама сердца замуж за него выскочила, потому что ей двадцать семь стукнуло. Все обожатели стремительно стареющей звезды разбежались.

— И толку от нее оказался — один пшик! — откровенничал «булочка». — Это на сцене она блистала, а когда косметику с себя всю смыла, оказалась обычной бабой. Готовить она не умела, белоручка.

— Воспитывать пришлось, — вздохнул он. — Даже почти нормальная баба сейчас стала. Но столько крови у меня выпила, ужас!

Я посмотрел на дно своей кружки и задумался, не взять ли вторую. В этот момент интеллигент с бородкой с другого конца стола поднялся, сложил газету и принялся откапывать из-под кучи зимней одежды на вешалке свое пальто.

Пожалуй, и мне тоже пора.

— Спасибо, мужики! — совершенно искренне сказал я. — Поговорил с вами, и правда легче стало.

— Ну вот! — хохотнул «вельветовый пиджак». — А я что говорил?

Я пожал всем руки, натянул пальто, благо искать его долго не пришлось, потому что я зашел в бар одним из последних. И вышел на улицу. Запрыгнул в троллейбус, сунул в компостер билетик. Подумал, что надо бы проездной купить, дешевле выйдет. Да и билетики эти покупать постоянно надо, вот сейчас остался последний…

— Рула-те-рула-те-рула-те-рула… — мурлыкал я, открывая дверь в свою комнату. Щелкнул выключателем. Повесил пальто. Из-за ремня брюк выпала дермантиновая папка на молнии. Несколько секунд я смотрел на нее с изумлением, пытаясь вспомнить, что это такое и откуда у меня взялось.

У Феликса Борисовича дома была своя печатная машинка. Портативная ГДРовская «Эрика». Именно на ней я и и печатал финальную версию наших статей, когда мы уже вносили все правки и дополнения. Вот и сейчас я стучал по клавишам, а Феликс Борисович в стотысячный раз пересматривал фотокарточки Мишки из закорской психлечебницы. На самом деле, фотки получились совершеннейший отвал башки. Я не ожидал, что будет так круто. То есть, я знал, что Мишка — отличный фотограф. И что он непередаваемо крут, когда снимает обнаженную натуру. Из каждой своей натурщицы делает произведение искусства. Еще он был хорош в уличных зарисовках. С завода у него фотки тоже всегда получались отличные… Блин. Да он просто очень талантливый фотограф. И если я увидел в закорской психушке безнадегу и разруху, то он смотрел совсем на другое. На его фотографиях больница была совсем другой. Наполненной противоречивой красотой изломанных судеб, полных тоски и скрытого смысла взглядов, четкими линиями и резкой графичностью. Не знаю, как ему удалось. Смотреть на фотографии было жутко, но оторваться невозможно.

Теперь нужно было не ударить в грязь лицом, чтобы сопровождающий эти снимки текст был не хуже.

Рождение шедевра, да… Я с усилием клацнул клавишей «К». И точкой. Потом добавил еще две. Прожужжал валик, выпуская готовую страницу. Перечитал.

Ух… Пробирает.

Не слишком ли сильно для журнала «Здоровье»?

Я кашлянул, привлекая внимание Феликса, который все еще раслкдывал и перекладывал на столе глянцевые черно-белые прямоугольники фотокарточек.

— А? — встрепенулся он. — Ну что? Все готово?

— Вроде да, — я медленно кивнул, сложил четыре заполненных печатными буквами листа по порядке и протянул Феликсу. — Надо утром на свежую голову еще раз перечитать. Но сейчас мне все нравится. А вы что скажете?

Феликс протянул руку к листам в моей руке и замер.

— Иван… — прищурился он. — Я верно понимаю, что это тот самый перстень?

— Что вы имеете в виду? — спросил я. А, точно. Я же так и не снял кольцо со своей руки.

— Тот самый, про который вы хотели вспомнить, — Феликс взял листы, положил их к себе на колени, но читать не спешил, продолжал смотреть на меня. — Значит, вспомнить все получилось?

— По большей части да, — я вздохнул. Поморщился, потому что в голову опять влезли обрывки вчерашнего рандеву с бывшим другом и бывшей девушкой. — Во всяком случае, я его нашел. И теперь он снова у меня.

— Это хорошоу, — почти пропел Феликс, подвинул очки ближе к кончику носа и опустил глаза к статье. Водил взглядом по строчкам и продолжал бормотать. — Это очень хорошо, даже очень хорошо…

Я блаженно потянулся. Все-таки, просыпаться без будильника — это отдельное удовольствие, по-настоящему ценить которое начинаешь, только когда у тебя фиксированный рабочий день. А сегодня у меня выходной. Суббота. Можно еще немного понежиться под одеялом, потом неспешно сварить себе кофе. В алюминиевой турке, которую я как раз пару дней назад купил на блошином рынке. Вместе со старенькой ручной кофемолкой. Сейчас я насыплю туда ароматных зерен, минут десять покручу ручку. Потом вытряхну коричневый неоднородный порошок в турку. Щепотку соли, ложечку сахара, чтобы вкус раскрылся получше. Залить холодной водой, ммм…

Мысли об этом таинстве захватили меня так, что я уже почти вдохнул запах свежесваренного кофе. Пришлось выбираться из-под одеяла и претворять этот отличный план в жизнь. Я крутил ручку и слушал, как на кухне не то переругиваются, не то просто обмениваются утренними любезностями две моих соседки. Запахло подгоревшей манной кашей.

Я сидел на своей кровати в одних трусах и крутил ручку. Все-таки, хорошая была идея — создать себе некоторую автономность. И не готовить завтрак вместе со всеми на кухне. И повезло очень, когда я ухватил с прилавка невзрачный пакетик с надписью «кофе жареный в зернах» ленинградского пищевого комбината. Где там были собраны и зажарены эти зерна — неведомо. Да и неважно. В любом случае, это лучше, чем кофейный напиток «Золотой колос», «Ячменный», «Цикорий», не говоря уж про дефицитный индийский растворимый кофе в жестяной банке. Иногда в магазинах мерцал еще молотый кофе, если удастся отловить, надо будет попробовать, что за зверь. А этот кофе… Я выдвинул ящичек кофемолки и понюхал. Этот неплох, хоть и первого сорта. Хотя, возможно, мне сейчас любой натуральный кофе покажется божественным нектаром, после той бурды, которую здесь подают в кафе под этим названием.

Я воткнул вилку своей примитивной плитки в розетку. Узор из спирали тут же начал наливаться красным. Поставил турку и навис над ней. Плита у меня совершенно термоядерная, чуть ли не мощнее газовой. Значит отворачиваться ни в коем случае нельзя. Иначе мой вожделенный кофе выплеснется и превратится из божественного утреннего нектара в бурую жижу. Еще и закоротить тут может все нафиг.

Я дождался, когда шапка пены поднялась до края, снял турку с плиты и поставил на ее место сковородку. Отколол от желтоватого бруска сливочного масла кусочек, бросил в середину. Оно зашипело и растеклось желтоватой лужицей. Теперь яйца. Три штуки.

Белок моментально запузырился и побелел.

Посолить. Теперь щепотка черного перца.

От запаха свежей яичницы в животе заурчало. Я выключил плиту и накрыл сковороду эмалированной крышкой от какой-то левой кастрюли. По размеру она подходила не очень точно, но с задачей, в целом, справлялась. И пока яичница доходит, убрал замерзшее масло обратно, в остроумно устроенный сезонный холодильник — ящик за форточкой.

Придвинул к своему дивану обшарпанную табуретку, которая у меня играла роль выходного столика. Перелил кофе из турки в чашку в красный горошек… Точно такую же, как и в «Петушке». Отломал кусок белого батона. Может, рано я масло убрал? Бутер можно было бы соорудить… Я покрутил в голове еще немного эту мысль, потом представил, как я мучительно снимаю стружку с окаменевшего на морозе бруска масла, как оно крошится и падает вместе с крошками на стол, на пол и на кровать. И махнул рукой. И так нормально. Разве что можно плеснуть в кофе ложечку коньяка. Феликс мне как раз презентовал одну бутылочку. Еще на новоселье. Как он там сказал? «В каждом уважающем себя доме должен быть хороший коньяк!»

Доев остатки яичницы, я посмотрел на часы. Половина десятого. Отлично. До двух часов у меня еще куча времени. До летной школы, рядом с которой живет Настя, добираться минут двадцать, в худшем случае полчаса.

Так что теперь можно…

Все еще было немного странно от информационной пустоты. Почти ко всему привык здесь, в Советском Союзе, кроме дозы информационного наркотика субботним утром. В будни все было проще. Я вставал, и, почти не просыпаясь, добирался до работы и включал селектор. И какой-никакой информационный поток в мои уши вливался. А в выходные взять ее было неоткуда. Я уперся взглядом в пустующую радиорозетку.

Вот что, надо бы дойти до блошиного рынка и обзавестись радиоприемником. Чтобы что-то там бормотал. Рассказывал про победы и достижения советского народа и про ужасные будни загнивающего запада. Потому что бежать за газетой перед завтраком мне было откровенно лень.

Ни к Феликсу, ни в «Петушок» я не пошел. Пока дошел до Ленинского проспекта, продрог на ветру, как цуцик, не задумываясь заскочил в здоровенный магазин «Книги». Первым желанием было обнять батарею, но я героически его подавил и пошел бродить между прилавками и делать вид, что изучаю ассортимент. Надолго задержался только у отдела с канцтоварами. Купил пару школьных тетрадок в клеточку и блокнот на кольцах. И авторучку.

Перешел в раздел художественной литературы. Бездумно скользил по корешкам с незнакомыми фамилиями. Взял томик в синем переплете, полистал. Вернул на место. Взял другой.

Прелесть книжного была в том, что здесь можно было провести продолжительное время, и никто из продавцов не станет напрягаться и требовать, чтобы ты покинул помещение. Кроме меня здесь было еще с десяток таких же замерзших прохожих, которых явно не произведения классиков и писателей соцреализма интересовали. А купить здесь что-то другое было нереально.

Я медленно обошел весь магазин и вернулся к канцтоварам. Задержался у стенда с открытками. Задержал взгляд на глянцевом прямоугольнике с вставшим на задние лапы медведем. Хм, а ведь, помнится, я такие именно карточки коллекционировал. Каждая открытка стоила три копейки. И в соседнем книжном ассортимент их периодически обновлялся. К шестому классу у меня уже была толстенькая такая пачка художественных фотографий животных. Но медведя вот такого среди них не помню…

— Можно вот эту открытку, пожалуйста. — сказал я, положив на блюдце трехкопеечную монету. — С медведем.

Продавщица с непроницаемым лицом достала из витрины сурового мишку и положила передо мной.

— У меня их младший брат коллекционирует, — объяснил я, хотя меня никто не спрашивал. — А такого медведя у него точно нет.

— Повезло вашему брату, — покивала продавщица. — Такой мишка только один был.

И улыбнулась. Я уже так привык к суровости местных продавщиц, что меня это ужасно обрадовало. Как двойная радуга, практически.

Из магазина я выскочил окрыленный и со всей возможной скоростью помчал к автобусной остановке. К черту бездельников из «Петушка», не убегут. У меня в голове замерцала идея, и теперь надо было поработать над ее воплощением.

Я остановился рядом с дверью своей квартиры и прислушался. Изнутри хор нетрезвых женских голосов выводил кто в лес, кто по дрова застольный хит про спустившегося с горочки милого в гимнастерке. О как… Похоже, у кого-то гости.

Я сунул ключ в замочную скважину, открыл дверь и попытался проскользнуть в свою комнату незамеченным.

Но мне это не удалось. На скрип открывшейся двери из кухни вывалилось женское трио. В центре — хозяйка Дарья, а по бокам две незнакомые женщины. Типаж «тетки на корпоративе». Волосы завиты, глаза накрашены жуткими голубыми тенями, платья с блестками.

— Вот он, девочки! — заявила хозяйка квартиры взмахнув рукой жестом конферансье. — Лизка, что я тебе говорила? Настоящий красавец, ты глянь! И серьезный такой, не то что этот твой москвич!

— Добрый вечер, дамы, — я расплылся в приветливой улыбке.

— Иван! — Дарья высвободилась из объятий своих подруг и приобняла меня. — Ты должен с нами выпить! И закусить!

— Ммм, от таких предложений не отказываются! — я подмигнул и попытался освободиться. — Дааарья Ивановна, ну дайте я хоть пальто сниму.

— Пальто — это ерунда и пережиток капитализма! — заявила другая женщина. — Сначала по рюмочке, пальто потом!

— Лизка, ты как всегда зришь в корень! — хозяйка со значением подняла палец.

— В корень, да-да, — захихикала вторая подруга. — Я бы даже сказала, в корешок…

— Иван, мы празднуем Лизкин развод! — сказала Дарья прямо мне в ухо и похлопала меня по плечу. — Она бросила своего вертлявого москвича и теперь снова свободная женщина. Лизка! За тебя… А чего мы тут стоим? Пойдемте же немедленно к столу!

В этот момент Лиза тряхнула головой, похлопала ресницами и как-то странно на меня посмотрела.

— Какое-то знакомое у вас лицо… — сказала она. — Мы раньше нигде не встречались?

— Дима! — крикнула женщина в сторону длинного коридора с тремя прикрытыми дверями. — Дима, ну где ты там?

Одна из дверей открылась, и в коридор выкатился кругленький упитанный дядька с лоснящейся лысиной, обрамленной со всех сторон венчиками седых волос. Назвать его дедом как-то даже язык не поворачивался, такой он был подвижный и излучающий жизнерадостность. Ну да, теперь понятно, от кого Алле досталась ее тумбообразная фигура. А вот Аня явно была похожа на маму. Такая же подвижная мимика. Лицо, несмотря на множество мелких морщинок, старым вовсе не выглядит. А седина смотрится скорее частью продуманного образа, чем знаком безжалостного времени.

— Добрый день, молодой человек! — толстячок осмтрел меня с ног до головы. — Что там за посылочка?

— Вот, пожалуйста, — я протянул ему газетный сверток.

— На кухню отнеси, — скомандовала дама. Как ее зовут, я понятия не имел. Алла написала только адрес и ничего больше.

— Сначала посмотрю, что там! — сказал отец Ани и проворно разорвал газету. Содержимое свертка удержать в руках не удалось, на пол с грохотом посыпались банки с красной икрой, зеленым горошком и еще какой-то сверток в промасленном пергаменте и полиэтиленовом пакете.

— Вот ты растяпа! — дама всплеснула руками и, кажется, хотела дать непутевому супругу подзатыльник. — Ох, Алка, я ей уже тысячу раз говорила, чтобы она ничего такого нам не присылала! Мы и без нее отлично справляемся! Куда нагибаешься?! Опять радикулит разобьет, как ты в самолете полетишь?! Ох… вы простите, молодой человек, мы сейчас в Кисловодск улетаем… Да куда Пашка-то запропастился? Мы же договаривались, что он в двенадцать как штык!!! А уже…

— Надя, еще без пятнадцати двенадцать, — сказал кругленький Дима и опустился на мягкий пуфик рядом с зеркалом. — Можем даже успеть гостя чаем напоить…

— Вежливый человек должен приезжать заранее! — элегантная Надя торопливо собирала с пола рассыпавшиеся банки. — Ох… Иван, вы уж извините нас за эту суету…

— Да ничего, я все понимаю, — кивнул я. — Кстати, еще один вопрос. Мы с Аней вместе работаем, собирались на неделе встретиться, но я до нее дозвониться не могу. Она вроде говорила, что собирается к вам заехать…

Я замолчал и выжидательно уставился на родителей Аллы и Ани.

— У Людки она, — Надя пыталась достать из-под шкафа закатившуюся туда банку. — Рано утром еще ушла, к вечеру вернуться должна.

— У Людки? На Правобережной? — наугад ляпнул я, вспомнив свою «невесту».

— Ну да, вы ее знаете? — анина мама разогнулась, собрав, наконец, всю «передачку».

— В Москве встречались, — кивнул я.

— Подождите, так вы Иван? — вдруг нахмурилась Надя. — В Москве вместе с Аней работали?

— Ну да, — осторожно кивнул я.

— Так что же вы сразу не сказали! — она хотела снова всплеснуть руками, но вовремя вспомнила про с таким трудом собранные банки и торопливо убежала на кухню. — Она все обещала с вами познакомить… Слушайте, а она же сказала, что с вами вроде несчастный случай приключился… Или это про кого-то другого было?

В этот момент дверной звонок снова ожил, выдав протяжную переливчатую соловьиную трель.

— Ох, теперь это точно Пашка, — Надя схватила один сапог. — Дима, ну чего ты расселся, одевайся давай!

С Мишкой я столкнулся на проходной. Он выглядел хмурым, смотрел себе под ноги и что-то бормотал себе под нос, будто репетировал грядущий серьезный разговор.

— Михась, здорово! — обрадованно сказал я. — Может, по пивку? Или пойдем ко мне, я тебе новой квартирой похвастаюсь.

На самом деле, я не надеялся, что он согласится. Когда у него был такой вот смурной вид, это означало, что у него какие-то проблемы в личной жизни, и его лучше не трогать, потому что он думает и решает, а решать он все привык сам. Но неожиданно он обрадовался. Просветлел лицом, бормотать что-то перестал. И даже хлопнул меня по плечу.

— А и правда! — сказал он. — Пойдем по пивку вдарим. Вроде ребята сегодня тоже должны подтянуться.

По его «ребятам» я не особенно соскучился, я бы предпочел только с ним пообщаться. Но выбрать особенно не приходилось. В общем-то, я понимал, что пытаюсь в одну реку дважды запрыгнуть. Не получалось у нас почему-то той самой задушевной близости, как раньше, в будущем. Черт его знает, почему… Но мне все равно нравилось проводить с ним время. Хотя бы потому, что там, в будущем, он уже погиб. А здесь — вот он. Живой, настоящий, ершистый и с бесконечными проблемами с девушками.

— Слушай, Михась, — начал я, когда нам нацедили по кружке пива, и мы заняли свое место за стоячим столиком у окна. — У меня есть женщина знакомая прямо-таки невероятной красоты. Как звезда кино. Можешь ее пофотографировать?

— Очень красивая, говоришь? — Мишка заинтересованно приподнял бровь. — А она знает о том, что ты хочешь заполучить ее фотографии?

— Еще нет, — усмехнулся я. — Я поэтому к тебе и пришел. Как ты убеждаешь девушек тебе позировать?

— Вот ты спросил! — Мишка задумчиво почесал в затылке. — Это же каждый раз по-разному выходит… С одной так, с другой эдак…

— А часто не соглашаются? — спросил я.

— Обычное дело, — хмыкнул Мишка. — В принципе, подход к любой можно найти, как мне кажется… Твоя красавица в кино сниматься никогда не мечтала?

Очень неплохой получился вечерок. Наверное, это потому, что никто из мишкиных «ребят» до пивбара сегодня не дошел. Так что сначала мы обсуждали высокое искусство фотографии, потом Мишка по секрету показал мне несколько листов пробных отпечатков смелой девушки, едва прикрытой прозрачным шелковым шарфиком. Потом мы как-то втянулись в общий разговор.

Ну и потом как-то само собой получилось, что я направился не к себе домой, а к Анне. Очень уж мне хотелось рассказать ей свою идею с фотографиями.

— Ну не знаю… — с сомнением протянула Анна и сразу как-то смутилась и натянула на себя простыню. — Фотографии… Мне как-то неудобно. Незнакомый человек…

— Милая, Мишка настоящий мастер, правда! — горячо заверил я. — А ты — изумительная красавица!

— Иван, у меня есть фотографии, — Анна отвернулась. — Я в прошлом году была в фотоателье, и мне сделали три портрета.

Кажется, я подхожу к теме с какой-то не той стороны. Надо бы сменить пластинку.

— Знаешь… Когда я учился в МГУ, то нам случалось бывать на мосфильме, — сказал я, откинулся на подушку и посмотрел в потолок. — И там есть куча фотоальбомов. По ним режиссеры подбирают себе актеров на роли… Но я это немного по-другому воспринял. Как антологию всех оттенков красоты. Которая сохранится потом на долгие-долгие годы. Я листал альбомы и смотрел на лица. И это было, знаешь, очень правильно. Многие из актеров из этих альбомов уже изменились и постарели. Но на их страницах они прекрасные и полные сил.

Я прикрыл глаза и вздохнул. Как будто от восхищения. В общем-то, мне даже играть не приходилось, потому что я сейчас и правда излагал свои собственные мысли. Открыл глаза. Посмотрел на лицо Анны. В свете накрытого покрывалом торшера она выглядела загадочной и задумчивой.

— Тебе никогда не казалось несправедливым, что в людей после смерти запоминают немощными и некрасивыми? — спросил я. Не ожидая, впрочем, ответа. — Человек прожил интересную жизнь. Совершил кучу героических поступков, любил, ненавидел, работал… А запомнили его склеротичным старикашкой с трясущейся головой. Несправедливо. Неправильно.

— Это ты что ли намекаешь, что я скоро стану старухой? — глаза Анны потемнели.

— Мы все когда-нибудь станем стариками и старухами, — я пожал плечами. — Никаких сюрпризов. И если мы сами не задумаемся о том, чтобы остаться в памяти будущих поколений красивыми и полными сил, то от нас останется только беззубый портрет на памятнике…

— Дурак! — Анна с размаху треснула меня подушкой по голове, вскочила с разложенного дивана и отошла к окну. — Ужасы всякие рассказываешь!

— Милая, ну давай сделаем твои фотографии! — я скатился на пол, встал на колени и молитвенно сложил руки. — Пожалуйста, хотя бы попробуй!

— Ну… — Анна смотрела в окно, обняв себя руками. — Ладно. Только у меня одно условие.

— Все, что угодно! — пообещал я.

— Ты пойдешь со мной, — твердо сказала она. — Твои фотографии мы тоже сделаем.

Я несколько секунд помолчал, вспоминая, какая ерунда получалась с моими фотками у Мишки. Дефекты, странные тени…

— Согласен, — кивнул я. В конце концов, речь у нас пока идет о процессе, а не о результате.

Дверь резко закрылась, обдав меня потоком воздуха. Несколько секунд я сидел неподвижно, глядя на пачку фиолетовых бумажек. Вот ведь ситуация… Так и хочется спросить: «А подвох-то в чем?!» Первый раз за время пребывания в СССР у меня на руках окажется такая сумма. Огромные деньжищи, можно сказать! Можно джинсы купить и начать уже ходить с монтаной на жопе, как белый человек.

Я поморщился. Что-то я такое, похоже, имел против джинсов. Какую-то прямо жгучую обиду затаил. И возложил на ни в чем не повинные штаны с фирменной нашлепкой ответственность за разрушение моего рая. Сомнительного рая, с множеством противоречий и сложностей. Но блин! Почему-то именно здесь и сейчас я чувствовал себя по-настоящему живым.

Да и черт с ними, с джинсами! Можно подумать, я без штанов не найду, куда потратить! Я протянул руку и взял со стола купюры. Сложил пачку, убрал в карман.

Феликса не было. Интересно, почему он так странно вел разговор? Будто в ответ на его предложение я должен смертельно обидеться, хлопнуть дверью, а еще вернее — вызвать его на дуэль. В полночь, на кладбище, выбирайте оружие, Феликс Борисович!

Хе-хе.

Хотя ладно… На самом деле, можно понять его волнение. Иван Мельников, молодой амбициозный идеалист. Он вполне мог и обидеться на такое предложение. Опять же, у Феликса Борисовича вполне могут быть свои тараканы, связанные с деньгами. Я знал множество людей, которым за свою работу было реально совестно брать деньги. И предлагать тоже было неудобно.

Может быть…

— Иван? — Феликс осторожно заглянул в кабинет. — Можно?

— Конечно, Феликс Борисович, — я широко улыбнулся. Он почти прокрался к своему креслу, прикрывая глаза рукой, чтобы не смотреть на стол. Сел. Убрал ладонь от лица.

— Фух… — он облегченно вытер лоб. — Иван, вы не представляете, как я волновался…

— Феликс Борисович, да все нормально! — заверил я. — Я согласен с вами работать, даже если больше ни под одной статьей мое имя не появится. Во-первых, мне нравится наша тема, а во-вторых, это отличный опыт, который мне обязательно пригодится.

— Я чрезвычайно рад, — Феликс еще раз облегченно выдохнул. — Прямо горя с плеч!

— Ну что, и какую тему мы с вами выберем для следующей публикации? — сказал я, потянувшись за эклером.

— Как вы относитесь к острым социальным темам, Иван? — спросил Феликс. — Что если мы с вами возьмемся за белую горячку? У вас есть какие-нибудь мысли на этот счет?

— Хм… — я задумчиво прожевал откушенный кусок пирожного. — Не могу сказать, что я специалист в этом вопросе, но… А давайте! Аппетит приходит во время еды!

«И сейчас самое время открыть бар и извлечь из нее бутылочку коньяка!» — подумал я, подавив смешок. Ведь за ответственное решение писать на остросоциальную тему алкоголизма непременно нужно выпить!

Феликс действительно встал и откинул крышку глобуса-бара. Извлек оттуда бутылку с янтарным содержимым и задумчиво посмотрел на этикетку.

— Вам тоже видится в этом некоторая ирония, Иван? — сказал он и посмотрел на меня смеющимися глазами.

— Я рад, что мы друг друга понимаем, — засмеялся я.

— Кстати, Иван, какие у вас планы на… так подождите… — он вскочил и подошел к настенному календарю. Провел пальцем по числам и остановился на предпоследней субботе января. — На двадцать четвертое?

— Пока никаких, — я пожал плечами.

— Тогда приглашаю вас на наш небольшой прием, — Феликс повернулся ко мне. — Мы встречаемся небольшой и теплой компанией, играем в лото и ведем беседы. Думаю, вам будет небезынтересно.

— В лото? — удивился я. — Гуси-лебеди, барабанные палочки?

— Традиция, — развел руками Феликс. — Обычно мы встречаемся в первую субботу после Нового года, но в этот раз встречу отложили, чтобы дождаться Анатолия из зарубежной командировки. Это отец Вениамина.

— А друзья не будут против, если вы приведете на теплое сборище какого-то случайного человека? — с сомнением спросил я.

— Нет-нет, не будут! — Феликс замахал руками. — У нас есть договоренность. Чтобы наша компания не загнивала, кто-то один может привести с собой еще одного человека. В этот раз моя очередь, так что я подумал про вас. Ну что, вы согласны?

— Согласен? — хмыкнул я. — Да это я вас должен уговаривать! Знакомства в наше время стоят гораздо дороже денег!

— Вот и прекрасно! — мне показалось, или он снова облегченно вздохнул. Только в этот раз не с показательной театральностью, а по-настоящему. Словно ему зачем-то важно притащить меня на эту встречу…

— Ну что ж, посмотрим, чем мы можем сегодня себя порадовать, — протянул я, забираясь на высокий стул. На стойке, вложенное в прозрачный карман на деревянной дощечке, стояло напечатанное на машинке меню. Водка столичная, сто грамм, восемьдесят девять копеек, коньяк «Три звездочки», сто грамм — один рубль, двадцать копеек, портвейн «Айгешат» — сорок семь копеек, портвейн «Южнобережный» — шестьдесят восемь копеек, портвейн «777» — сорок шесть копеек.

Длинный список вин был перечеркнут, а между строчек ручкой дописано — рислинг «Абрау» — сорок девять копеек и мускат — шестьдесят восемь копеек.

Шампанское полусладкое — шестьдесят три копейки.

О, надо же, коктейли!

Сложных напитков было три.

«Янтарь», «Танго» и «Солнечный луч». «Янтарь» состоял из шампанского, лимонного ликера и мандаринового варенья. И стоил два рубля десять копеек. «Танго» — из пятизвездочного коньяка, белого портвейна, лимонного же ликера и черешневого компота. А «Солнечный луч»…

— «Солнечный луч» сегодня не наливаем, — сказал бармен, будто пристально следил за моим взглядом и точно знал, на какой строчке меню я остановился. — Импортного ликера нету.

«Фу ты, блин! — подумал я. — Какое впечатление испортил! Выглядит как настоящий английский лорд, не меньше, и это вот деревенское „нету“. Ну как же так!»

— Эх, ну как же так! — воскликнул я. — Мы сюда, можно сказать, именно из-за этого коктейля и приехали! Слышали, что у вас его готовят просто непревзойденно! И если не попробовал, то, можно сказать, жизнь прожита зря!

Даша фыркнула, подавив смех. Ну да, действительно. Мы же всю жизнь мечтали попробовать смесь яблочного сока, мороженого и импортного ликера. Даже неизвестно, какого именно вкуса.

Ну и закуски — бутерброды с колбасой, сыром и икрой, пирожки с яблоками, печенье «Ромашка» и конфетки поштучно. Только в отличие от стекляшек-закусочных, бутерброды были оформлены красиво и аппетитно. Сливочное масло выложено художественными розочками, колбаса и сыр тоненько нарезаны и уложены сложным узором, и хлеб не выглядит так, словно его перед тем, как нарезать, долго везли в грузовике по грунтовой дороге…

— Дайте нам тогда бутылочку шампанского и бутербродов… — я посмотрел на стеклянный колпак, под которым красовались эти чудеса кулинарного изящества. — Каждого вида по два.

— В баре шампанское бутылками не продаем, — высокомерно отозвался бармен. — Только бокалами.

— Да как скажете, милорд, — хохотнул я. — Тогда два бокала. И два бутерброда с икрой.

Бармен невозмутимо поставил перед нами на стойку дв обычных высоких стакана. Я сначала хотел возмутиться и спросить, почему это не бокалы на изящных ножках, но махнул рукой. Не граненые стаканы, и ладно. Слишком уж многого я хочу от ресторана на заводских задворках Новокиневска. Да и незачем бесить человека, который имеет доступ к твоей еде.

— А почему бутерброды без цветочков? — разочарованно протянула Даша. — На витрине другие…

— Девушка, на витрине бутерброды стоят уже четвертый день, для красоты, — доверительно сообщил бармен. — Если хотите, я, конечно, могу их достать, но я бы не советовал…

— Нет-нет, меня вполне устраивают свежие и некрасивые, — Даша помотала головой. Ну да, эпоха фотографирования еды еще далеко. Это в двадцать первом веке если бы он так ответит, то Даша бы тут же схватилась за мобильник и запостила во все соцсети фотографии «ожидание vs реальность», с геометкой и тэгом «никогда сюда не приходите». А сейчас она преспокойно схватила с фарфорового блюдца кусок белого батона, намазанный неровным слоем масла и негусто посыпанный сверху красными икринками.

— С вас три рубля восемьдесят две копейки, — сказал бармен.

— Хм… — я посмотрел на меню и мысленно попробовал сложить все эти копейки друг с другом.

— Четыре процента за обслуживание, — сказал бармен, как будто прочитав мои мысли.

— Как скажете, милорд, — хохотнул я, прекратив подсчеты, и положил на тарелку для денег синенькую пятирублевку. — И не давайте пока нам сдачи, мы все равно будем заказывать еще.

Царственный кивок головой, и купюра исчезла под стойкой.

— Ну что, Даша, отметим мою удачную подработку? — сказал я и приподнял стакан. Даша тоже приподняла и легонько звякнула краем своего стакана об мой. С бокалами это смотрелось бы эффектнее, конечно, но так тоже неплохо.

Чтобы незаметно улизнуть, потребовалась целая тайная операция. Потому что внезапно вернувшийся за стол Биндюгин решил, что нужно срочно играть в какую-то алкогольную игру, ему приехавший с Урала родственник рассказал. Взялся объяснять правила, я попытался вежливо сообщить, что мы уходим, но всем, включая Владимира и его новообретенной любви, обтянутой красным с блестками платьем, немедленно кинулись протестовать. Грудью, можно сказать, закрыли путь к выходу. Пришлось на время сделать вид, что никто никуда не уходит, и даже попробовать сыграть один кон в эту самую игру. По ходу дела я шепнул Даше, чтобы она извинилась и вышла попудрить носик. А потом я опрокинул на себя тарелку с салатом «Мимоза». И рыбные консервы, рис и прочее слоеное содержимое художественно рассыпались по моим штанам.

— О черт! — сказал я и вскочил. — Так, без меня не продолжайте, сейчас я вернусь!

До остановки я еще не дошел, но уже увидел, что там клубится толпа народу. Завод выпустил из своего чрева закончивших рабочий день сотрудников, и они всей толпой ринулись на штурм общественного транспорта. А ехать мне, считай что через весь город. С пересадкой. Я остановился и подошел к краю дороги. Да, деньги надо бы поэкономить, конечно… Но есть вещи, к которым я никак не могу привыкнуть. И раньше не мог, что уж… Толкучка в транспорте — одна из них. А здесь в Союзе это было и вовсе что-то немыслимое. Давка, ор, работа локтями, повисание на поручне в открытых дверях… В общем, черт с ними, с деньгами…

Я вгляделся в не особенно густой поток машин, выискивая зеленый огонек свободного такси. Махнул рукой. Бледно-желтая волга с шашечками на боку замигала поворотником и притерлась к обочине метрах в десяти от меня. Водитель, ясен пень, даже не подумал сдать назад, чтобы подъехать поближе. Впрочем, никаких претензий к уровню сервиса. Лучше уж через сугроб перелезть, чем пытаться впихать свое бренное тело в переполненный троллейбус.

Я забрался на переднее сидение. Хотел бы на заднее, но доступ к двери перегородила куча подмерзшего серого снега. Назвал адрес. Потянулся за ремнем безопасности.

— По счетчику поедем или как? — спросил водитель.

— А «или как» — это сколько? — спросил я, поворачиваясь к таксисту. «Хм, судя по всему, неплохо живут промышляющие частным извозом», — подумал я. За рулем сидел мужчина средних лет, весьма респектабельного вида, с густыми усами, в кожаной кепочке и кожаном же пиджаке весьма импортного вида. На стекле болталась мягкая игрушка в виде игрального кубика, на приборной панели — пачка «Мальборо».

— Пять, — с каменным лицом проговорил таксист.

Я задумался. Вообще по моим расчетам примерно такая сумма и должна получиться. Разница только в том, что сумму по счетчику водитель обязан будет отдать в кассу таксопарка, а если счетчик он не запустит, то просто положит деньги себе в карман. Я посмотрел на счетчик. Как-то по-детски хотелось, чтобы он его запустил. И чтобы циферки там менялись, отсчитывая каждый километр. Но с другой…

— Поехали так, шеф, — усмехнулся я. Таксист расплылся в довольной улыбке, ухватился за рычаг переключения передач. Щегольской такой, с розочкой внутри прозрачного шара, и машина тронулась.

Я проводил взглядом толпу на остановке. Пока я ловил такси, она стала еще больше, потому что троллейбуса пока еще ни одного не было.

Откинулся на спинку сидения и зевнул. В такси было тихо, до появления радио «Шансон» еще довольно долго, что не может не радовать. Можно спокойно помолчать и потратить время на обдумывание, например, будущего разговора с мамой.

Вот только не думалось. Я приоткрыл один глаз и посматривал на таксиста. Тот уверенно рулил одной рукой и насвистывал какую-то песенку. Интересно, почему я никогда не задумывался о том, чем живут таксисты? Это ведь целый отдельный мир, можно сказать. «Наши люди в булочную на такси не ездят!» А кто ездит? Кто такие, эти самые «не наши люди», которые могут себе позволить разъезжать на волгах с шашечками? Понятно, что такси вызывают, чтобы вовремя добраться в аэропорт или на вокзал. Тут уж как-то не до экономии, да и тащиться через весь город с тяжеленным чемоданом — это такое себе удовольствие.

— А что, интересная у вас работа? — спросил я уже вслух.

— С какой целью интересуешься, парень? — хохотнул водитель.

— Да так, природное любопытство, — ответил я.

— Умеешь водить? — водитель круто повернул руль вправо, вписываясь в поворот на практически полной скорости. Я чуть нахмурился, потому что по идее ему надо было бы здесь ехать прямо, а свернуть много позже, еще через три перекрестка. Но почему-то он предпочел уйти с главных улиц на узкую и извилистую Бородина, вдоль гаражей и железнодорожных путей.

— А кто не умеет? — я пожал плечами. — Но профессию менять не думаю, если вы об этом. Я журналист.

— А, так ты поэтому любопытничаешь? — сказал таксист. Все-таки здесь в Союзе есть какой-то противоестественный перекос… Почему-то наиболее вальяжно и вольготно ведут себя работники сферы услуг. Кассиры, продавцы, официанты… таксисты, вот. Нет, исключения случаются, конечно. Вежливые и приветливые, готовые поддержать разговор, не глядя на тебя при этом как на подданных где-то у подножия трона. Но в основной своей массе… Вот и сейчас у меня было несколько двоякое ощущение. Это я клиент. У меня есть деньги, которые я трачу на поездку с комфортом. Но при этом вид у таксиста такой, будто он мне делает огромное одолжение, что крутит баранку и доставляет меня из пункта А в пункт Б. И пачка «Мальборо» как бы невзначай напоказ выставлена. Может там уже давно какая-нибудь «Стюардесса» или «Космос»…

Фонарей на улице было совсем немного, а те, что были, далеко не всегда горели. И это были старые фонари, с металлическими «шляпками». На самом деле, мне такие нравились даже больше новых. Было в них что-то уютное.

Таксист вдруг притормозил, замигал левым поворотником и свернул к одинокой серой пятиэтажке, непонятно как вообще затесавшейся среди гаражей и складов.

— Хм, это совсем не тот адрес, — сказал я.

— Да ты не переживай, я на пару минут! — водила усмехнулся, остановился и посигналил. Потом еще раз посигналил, подался вперед и посмотрел на вверх, на дом. Судя по удовлетворенному выражению лица, тот, кому сигнал предназначался, его заметил.

Лезть с вопросами я не стал. А зачем, собственно? Вот как раз сейчас я и наблюдаю ту самую «интересность», о которой я спрашивал.

Ждать пришлось еще минут пять. Потом из-за угла дома показался человек, одетый в халат, зимние сапоги на босу ногу и наброшенную на плечи дубленку. Водитель вышел ему навстречу и оба они принялись тихо переговариваться рядом с багажником. Я наклонился вбок, чтобы видеть их в зеркале.

Ага. Вот мужик в дубленке передал что-то небольшое из рук в руки. Похоже, деньги. В темноте было непонятно, но таким жестом обычно именно деньги пересчитывают. Потом таксист кивнул, открыл багажник и извлек оттуда довольно большую картонную коробку. Тяжелую. Передал ее мужику в дубленке. Содержимое явственно звякнуло. Похоже, бутылки там.

Потом мужик с ящиком радостно направился обратно к дому. Реально радостно, разве что не приплясывал. Да и то не потому что не хотелось, а потому что ящик тяжелый и за содержимое его переживает.

А водитель сел обратно на место и включил задний ход.

— У друга дочь замуж выходит, — объяснил он, хотя я не спрашивал. — А у меня есть связи на ликеро-водочном, вот и подсобил с подготовкой.

— Хорошее дело, — кивнул я и снова откинулся на спинку кресла. Потолок такси был весь в мелких точках, которые, как и в детстве, немедленно пришли в движение, начали двоиться-троиться и создавать ощущение объема. Всегда завораживало, не знаю, почему…

— Приехали! — сказал таксист и остановился. У того самого дома на краю города, где я встречал Новый год.

— Спасибо, шеф, — я полез во внутренний карман пальто, достал несколько свернутых купюр, выбрал пятирублевую и, не без сожаления, отдал. Мысленно пообещал себе быть экономнее. А то знаю я себя — пока деньги есть, я буду жизнерадостно тратить их налево и направо, а потом буду питаться кашей «Артек» на воде с кусочками сублимированного мяса.

Я стоял перед дверью и держал палец над кнопкой звонка. Страшновато как-то, да, Жан Михалыч? Противоречиво. Почему-то в одних ситуациях для меня вообще не проблема — лезть с не очень этичными вопросами и совершенно не задумываться о том, что это может сделать кому-то больно или неудобно, но вот в других… Я вспомнил несчастные больные глаза матери во время новогоднего семейного застолья. Не могу сказать, чтобы мне очень хотелось тоже лезть со своим любопытством в историю многолетней давности. Но другого выхода не было. Так что…

Я почти успел нажать на звонок, но дверь распахнулась сама. И я нос к носу столкнулся с Игорем. Ну да, переживал об одном тяжелом разговоре, но внезапно попал на другой, о котором вообще не думал.

Игорь был явно в приподнятом настроении и куда-то спешил. Одна рука уже в рукаве дубленки, а второй он старательно пытается попасть в другой. Мохнатая шапка съехала на одно ухо.

Но когда он увидел меня, то радостное выражение с лица моментально стерлось.

— Тебе чего здесь надо? — сквозь зубы прошипел Игорь. Оттер меня от двери и прикрыл ее за собой.

— Потише, братец, это не только твой дом, — сказал я, отводя его руки, которыми он явно собирался меня толкнуть. — Ты непоследовательный какой-то. То требуешь, чтобы я мать навещал, то говоришь, чтобы убирался. Ты определись уже.

— Да что это ты такое о себе возомнил?! — Игорь угрожающе шагнул ко мне. Я приготовился уклоняться от удара, он все-таки боксер, пропущу хотя бы один, имею шанс бесславно отрубиться и скатиться вниз по лестнице.

Но не пришлось. Неожиданно клокочущий гнев в глазах Игоря угас, и вместо бледной ярости на лице снова появилось радостное выражение. Он протянул руки ко мне, аккуратно поправил воротник и стряхнул с плеча невидимые пылинки.

— А ведь и то правда, — сказал он, отвечая будто бы какому-то невидимому собеседнику. — Мы же братья, зачем нам ссориться из-за какой-то вертихвостки, верно, Иван? Кстати, ты же в эти выходные едешь в дом отдыха, да?

Я молча и задумчиво кивнул, пытаясь понять, чем это вызвана такая внезапная перемена. Вроде только что он был готов вцепиться мне в глотку, как вдруг…

— Это хорошо, — Игорь широко улыбнулся и вспомнил о том, что так и не надел до конца дубленку. — Вот что, мне пора бежать сейчас, давай потом поговорим!

Он махнул мне рукой и загрохотал ботинками по ступенькам вниз. Я проводил его взглядом, пожал плечами и снова повернулся к двери.

Теперь тянуть со звонком не стал.

Мама открыла мне дверь почти сразу же. Улыбнулась обрадованно. Порывисто обняла и отпрянула.

— Леша! — крикнула она в квартиру. — Тут Ваня пришел, хочешь поздороваться?

— Мама, а почему ты до сих пор не одета? — возмущенно спросил я. — Мы же в кафе-мороженое идем, ты забыла?

— Ой, Вань, ну что ты выдумываешь, какое еще кафе? — она махнула рукой. — В морозилке есть коробочка пломбира, и если хочешь…

— Никакой морозилки! — заявил я. — Я хочу вывести мою прекрасную маму в свет, а не посидеть на кухне! Папа, скажи ей!

— А почему это ты только маму приглашаешь? — отец облокотился о стену и скрестил руки на груди. — Я может быть тоже хочу в кафе-мороженое?

«Видел один советский пригородный санаторий — видел их все», — подумал я, выбираясь из автобуса перед металлическими решетчатыми воротами, над аркой которых толстенькими зелеными буквами было написано «Киневские плесы». Вообще-то мне случалось уже здесь бывать. Дважды. Один раз в двухтысячном, когда все эти кирпичные корпуса стояли заброшенными, с выбитыми стеклами. И вместо монументальной статуи девушки перед самыми воротами возвышалось уродливое непонятно что из щербатого бетона с торчащими из неожиданных мест ржавыми арматуринами.

А второй раз это было уже где-то в пятнадцатом. Когда разруху ликвидировали, дом отдыха отремонтировали и даже постарались ему придать какой-никакой европейский шик. На крышах зазеленилась современная гибкая черепица, а территорию украсили замысловатые беседки для гриля, фигуры русалок, рыб и почему-то садовых гномов. Но изжить полностью советское наследие все равно не удалось — мрачноватые утилитарные корпуса, как их ни маскируй, все равно выглядели как нечто среднее между школой, загородным НИИ и бараком для рабочих, которые плохо себя вели.

Вроде бы, где-то на черноморском побережье были прекрасные и удивительные дворцы-здравницы, вот только попасть в них простым смертным было не так-то просто. Так что приходилось довольствоваться тем, что есть.

Впрочем, общая унылость загородной архитектуры с лихвой искупалась по-настоящему чистым воздухом, высоченными мачтовыми соснами и роскошным пейзажем, открывающимся с высокого берега Киневы. Летом здесь гораздо красивее, конечно, но и сейчас было тоже ничего.

Особенно воздух порадовал. И на самом шинном заводе, и в прилегающих районах такая роскошь как, не видеть, чем дышишь, была совершенно недоступна. А здесь…

Я несколько раз вдохнул полной грудью. У меня даже голова закружилась от переизбытка кислорода.

— Иван, ты чего на месте топчешься? — Антонина Иосифовна ткнула меня в бок. — Тебе туда, вон видишь тот зеленый домик? Это администрация. Называешь свою фамилию, тебе дают ключ от комнаты.

— Воздух потрясающий, Антонина Иосифовна, — сказал я, блаженно улыбаясь. Вот ведь черт, мне даже в голову не приходило, как, оказывается, вкусно бывает просто дышать!

— Успеешь еще надышаться, — она улыбнулась одними уголками губ. — Иди заселяйся, а потом приходи в столовую. Посидим в буфете и обсудим наши с тобой дела здесь.

— Понял-принял! — я вытянулся по стойке смирно и шутейно отдал честь. Потом подхватил сумку и потопал по тропинке между белоснежными сугробами к зеленому домику администрации.

На самом деле база была довольно большая. Два больших четырехэтажных корпуса, три более мелких двухэтажных и россыпь закрытых по зиме летних домиков. Еще имелись в наличии просторные прямоугольные беседки, детская площадка с горкой, грибком песочницы с шапкой снега сверху, и всякими металлическими лазалками-качелями. А если спуститься по длинной лестнице вниз, то там еще есть пляж. Вот только был ли он в эти годы оборудован хоть чем-то, я не знал. Может и ничего там не было, только берег. А может были кабинки для переодевания и такие же грибочки, как в детской песочнице.

Я поднялся на деревянное крыльцо и открыл обитую дерматином дверь. И тут же оказался в хвосте короткой очереди в недлинном узком коридоре. Наши же, с завода. Передовики производства и примеры для подражания. Само мероприятие было рассчитано прежде всего на руководства братских заводов Новокиневска и Ярославля, но кроме «шишек» и партийной верхушки, в число приглашенных попали и простые работяги тоже. В программе мероприятий было вручение им почетных грамот и памятных подарков. Но сами они, судя по радостному предвкушению, царящему в очереди, приехали сюда в основном вкусно поесть, вкусно выпить и потанцевать.

— Следующий! — раздался из открытой двери кабинета женский голос. Моя очередь.

— Фамилия? — женщина в жилете из овчины поверх скучного трикотажного платья окинула меня с ног до головы оценивающим взглядом. — Новенький какой-то что ли?

— Мельников я, — я щелкнул каблуками. — Иван Алексеевич.

— Так, Мельников, Мельников… — она провела не очень аккуратно накрашенным ногтем указательного пальца по длинному списку фамилий в своем журнале. — Ага, вот он! Так, а ключ твой уже получил сосед. Корпус три, комната номер двести шесть.

— Как так? — удивился я. — А где я его буду искать? Запасного ключа что ли нет?

— Так в номере он наверное тебя дожидается, — отмахнулась дамочка и потеряла ко мне интерес. — Следующий!

Я пожал плечами и не стал спорить. Как-нибудь разберусь, что уж теперь. Третий корпус — это был один из двух больших. Как я понимаю, руководство заселили в маленькие корпуса, более комфортные, с удобствами в номерах. А для массовки-подтанцовки, типа меня, были предназначены как раз большие, с удобствами на этаже.

Я поднялся на второй этаж, нашел дверь с прикинченными к ней металлическими цифрами два, ноль и шесть и постучал.

— Не заперто, входите! — отозвался изнутри женский голос.

Неожиданно! Это я дверью ошибся, или мой сосед внезапно соседка?

Ладно, раз уж напрягать мозги, чтобы работать, мне в этот раз не требуется, значит можно послоняться по территории и посмотреть, кто тут есть кто.

К этому времени в клуб стянулось уже немало участников мероприятия, и большинство из них, как и я же, бесцельно слонялись по залам и комнатам. Давешняя компания, с которой я заходил в клуб, оккупировала столовский столик и азартно делала вид, что в чайных чашках у них налит чай, а вовсе даже не портвейн, нет-нет! В малом конференц-зале кучковались в основном представители руководства. Как знакомые, так и нет. Там тоже то и дело мелькали бутылки, кто-то играл в шашки, то и дело в ответ на рассказанные анекдоты раздавались взрывы хохота. Я некоторое время последил за игрой, послушал свежую сплетню о некоем Георгии Ивановиче, которого с должности сняли за аморальное поведение. Пофлиртовал немного со скучающей секретаршей директора — сочной барышней в красном платье и меховой шапке, снимать которую она отказывалась. Безжалостная женская мода! Почему-то по нынешним правилам хорошего тона считалось нормой носить на голове жаркий меховой колпак. То ли затем, чтобы качеством меха похвастаться, то ли чтобы прическу поправлять не приходилось…

Потом я пристроился к активной дамочке на вид немного старше меня, которая явно занималась подготовкой торжественной части — отдавала команды рабочим, постоянно сверялась с каким-то списком и вообще изображала бурную деятельность.

Она далеко не сразу обратила на меня внимание. Только после того, как отчитала одного из своих нерадивых помощников — тощего и дрищеватого парня. Я его смутно помнил, кажется, видел этого хмыря несколько раз в административном корпусе. В отличие от дамочки.

— Так, — сказала она и строго окинула меня взглядом. — Вы кто?

Ужин оказался, на самом деле, неплох. Да что там, даже хорош. К столовской еде на заводе я привык довольно быстро, и даже всякие блюда, вроде «полстакана сметаны» и «яйцо под майонезом» меня перестали смущать. А здесь в «Киневских плесах», похоже, были свои поставщики, октуда-то из деревень. И хлеб тоже возили не из Новокиневска. А может и вообще прямо на кухне пекли. В общем, вкусно было все. Начиная от сочных бефстроганов с фигурно уложенным картофельным пюре и заканчивая пышным ноздреватым хлебом, накромсанным грубыми большими ломтями.

Непростым же смертным было, наверняка, еще вкуснее. Им накрыли во втором зале столовой общий стол установленный буквой «П». Мясные и сырные нарезки, возвышающиеся над ними горки солений, загадочно поблескивающие горлышки бутылок и запотевшие бока графинов. Ну и за своими порциями горячего им тоже не приходилось стоять в очереди на раздачу, как всем остальным.

Ну да, логично. Все равны, но некоторые равнее других. На их плечах лежит большая ответственность, так что безответственно тратить их драгоценное время и силы на такую бесполезную фигню, как стояние в очереди.

Свободного места нам со Светой пришлось немного подождать. Зато теперь появилась возможность прикинуть, сколько людей всего собралось на это мероприятие. Около двух сотен. Причем, далеко не все работали на заводе. Некоторые приехали с женами и детьми, видимо за какие-то особые заслуги. Впрочем, та же Света тоже не работала не на заводе, а в горкоме комсомола. Казалось бы, ну какое дело горкому комсомола на всякие там внутренние заводские дела? Но нет, не все так просто. Заводская комсомольская организация была связана с городской. И когда у Гали возникли проблемы, ей на замену прислали Свету. И дали в помощь кого-то из бесполезных заводских активистов.

— Иван, еще раз вам спасибо! — сказала Света, когда наконец компания парней в одинаковых очках и свитерах допила свой компот и гуськом отправилась к окошечку с плакатом: «В нашей столовой порядок такой — поел, посуду убрал за собой!»

— Всегда рад помочь, — я галантно отодвинул стул, помогая Светлане сесть. Потом сел сам. — Основная моя работа начнется завтра, а слоняться без дела я не люблю.

— Вообще насчет этой вашей Гали у нас уже давно назрели… вопросы… — задумчиво проговорила Света. — Я, конечно, не следила, но мне кажется, что она очень пассивно себя ведет. На таком большом заводе как шинный, могла бы быть и более насыщенная общественная жизнь, как вы считаете?

— Я совсем недавно здесь работаю, — дипломатично уклонился от оценки деятельности Гали я. — В ноябре только из Москвы приехал.

— О, из Москвы? — Света сразу оживилась. — И где учился?

— В МГУ на журналистике, — я аккуратно сдвинул с салата кляксу майонеза в бок. Вот к чему я никак не могу привыкнуть, так это к дурацкому желанию всюду запихать эту вязкую жирную гадость. Причем не могу сказать, что в своем двадцать первом веке я был каким-то особым приверженцем здорового образа жизни, просто… — А потом меня распределили в «Новокиневский шинник».

— И как вам у нас, нравится? — спросила Света. Кажется, она положила на меня глаз. Но не в личном смысле, а очень даже в общественном. И теперь вежливо поддерживала беседу, опасаясь спугнуть. Впрочем, я примерно на это и рассчитывал. С одной стороны, понятно, что во всяких горкомах-профкомах заседает очень много «мажоров», которых усадили в теплые креслица по блату. Для безупречной биографии. Чтобы когда этот юный раздолбай станет толстым, важным и в каракулевой шапке, он мог рассказать журналистам, что с юных лет имел шило в известном месте, был активистом и энтузиастом, и документы соответствующие имеются. Вот только было одно важное «но» — кому-то в этой компании приходилось все-таки работать. Потому что даже грамотно создать видимость активности — это не то, чтобы совсем уж простая задача. Она требует и фантазии, и творческого подхода. А значит попасть в уютных кружок комсомольской элиты все-таки можно. Кто-то же должен работать за всех этих бездельников.

Так что я болтал со Светой за жизнь, легкомысленно, как будто не преследуя никаких целей, отвечал на ее вопросы. Которых она, как бы невзначай, задавала все больше и больше. И к концу ужина она уже знала, что я не женат, что у меня два брата, сестра и родители в Новокиневске, и что я очень даже не против заниматься на общественных началах общественно-полезными делами.

Снизу раздались звуки первых аккордов песни про синий-синий иней. Похоже, наши музыканты справились с настройкой своих гитар, синтезаторов и всего прочего. Столовая начала стремительно пустеть. К окошечку, куда надо было сдавать грязную посуду, выстроилась очередь еще длиннее и нетерпеливее, чем на раздачу. Света вскочила, было, чтобы тоже бежать вниз, но я ее удержал.

— Светлана, вы слышите какие-нибудь возмущенные возгласы? — спросил я. — Значит людей все устраивает, и торопиться нет смысла. А вы еще не допили компот и не доели… Кстати, что это?

— Пирожок с яблоком, — ответила Света, разломив пирожок пополам. — Я, кстати, всегда ломаю пирожки, прежде чем кусать. Ненавижу пирожки с печенью. А вы?

— А я всеядный, — я подмигнул. — И кусаю сразу, не задумываясь. Это как лотерея. Может оказаться сладенький с яблоком, а может… Хм. А у меня, кстати, не с яблоком, а с рисом и яйцом.

Я слушал, как она смеется, а по спине пополз липкий холодок. Я вспомнил. Первая жена Игоря, Мисс Очарование на первом новокиневском конкурсе красоты. Когда это? Восемьдесят седьмой? Восемьдесят восьмой? Там тоже была лыжная прогулка. В Союзе уже началась гласность, так что гибель девушки прогремела во всех газетах. Я листал эти архивы. Дело было скандальным и очень шумным. Карина Светина, юная студентка института культуры, вторая красавица города отправилась кататься на лыжах с лучшим другом Игоря Мельникова, потому что сам он не смог, у него были какие-то дела. И этот лучший друг, как оказалось, тоже был в нее тайно влюблен. Вызвал ее на серьезный разговор, признался в чувствах, попросил ее руки и сердца… И когда она гневно отказала, всадил ей в печень нож. И бросил ее тело в заснеженном лесу. Во всяком случае, именно так это дело преподнесли широкой публике журналисты.

Бывший лучший друг сел за жестокое убийство. Безутешный Игорь, потерявший сразу же и друга, и молодую жену, остался весь в белом.

— Сейчас я еще раз скачусь! — Даша поднялась на ноги и стала неуклюжей елочкой взбираться по склону обратно наверх. — Даю слово, у меня получится!

— Даша, не надо, — окликнул я. — Иди сюда.

— Что-то случилось? — Даша оглянулась, снова неловко взмахнула палками, но на ногах удержалась. Улыбка с ее лица медленно сползла. Она начала переставлять лыжи, чтобы развернуться, потом тихонько чертыхнулась, наклонилась и отстегнула крепление.

— Что с тобой? — спросила она, втыкая лыжи в сугроб. — Ты побледнел весь, как будто привидение увидел.

— Ну да, привидение, — покивал я. Вот и как сейчас ей объяснить? Что в будущем ее Игорь станет настоящим мясником, и что у него уже была супруга, чье мертвое тело нашли после лыжной прогулки в лесу? — Слушай, меня вдруг что-то накрыло ужасным предчувствием, будто случится что-то плохое…

— Ваня, ну что плохого тут может случится? — Даша неуверенно засмеялась.

— Да что угодно, — криво усмехнулся я. — Лес, зима, мороз.

— Ой, да какой там мороз, даже минус десяти нет! — отмахнулась Даша.

— Медведь, — сказал я. — Даш, давай просто вернемся обратно на базу. Лучше ты посмеешься над моей мнительностью, чем… Тихо!

Я закрыл ей рот ладошкой и прислушался. Где-то вдалеке, в ватной зимней тишине леса раздавался мерный стрекот снегохода. Я торопливо отстегнул лыжи, выдернул из сугроба дашины и швырнул сразу всю эту пачку «дров» в сугроб.

— Что ты делаешь? — прошептала Даша.

— Не спрашивай, ладно? — быстро ответил я. — Давай потом посмеемся.

Я схватил ее за руку и потащил в сторону от лыжни. Ноги тут же провалились в рыхлый снег по колено. Черт, вот ведь засада — прятаться в зимнем лесу в обычной одежде! Ясным солнечным утром. Да надо быть слепошарым идиотом, чтобы нас не заметить…

Я прислушался. Стрекот приближался. Насколько он еще был далеко, сложно сказать, мы все-таки были под горкой. Я сделал еще шаг. Нога провалилась в пустоту, и меня потащило вниз.

Как там? Смешанные чувства? Я больно стукнулся задницей об корень дерева, проехался по стылой земле, в другой корень больно царапнул горящую на холоде щеку. Но зато я обнаружил укрытие. Небольшой овражек, прикрытый сверху корнями косо стоящей сосны. Под снегом его не было видно, а сейчас сплетение корней прикроет нас так, что сверху будет незаметно.

— Даша, давай сюда!

— Ты сумасшедший! — прошептала она. Но послушно села на попу и съехала вниз тоже. «Следы бы еще замаскировать…» — подумал я, но в этот момент двигатель взревел практически у нас над головой — снегоход въехал на тот пригорок, с которого мы скатывались.

Даша открыла рот, чтобы что-то спросить, но я снова закрыл ей рот ладошкой и свое шумное дыхание тоже постарался унять. Только сердце стучало так, что казалось, что снег с веток от его звука скоро осыпаться начнет.

— Да стой ты, говорю! — раздался совсем рядом с нами мужской голос. — Глуши мотор!

Двигатель зафыркал и замолк. Раздался скрип снега под чьими-то ногами.

— Я же говорил тебе, не сюда они поехали! — снова тот же голос. — На прошлой развилке, наверное, свернули.

— Да не было там никого на развилке, я смотрел! — второй голос, хриплый, как у заядлого курильщика.

— Глазами на жопе ты смотрел что ли? — второй заржал. — Ну и куда они по-твоему поехали?

— Ехали по желтой трассе точно, — неуверенно проговорил «курильщик» и заперхал. — Что, будем возвращаться? Или покурим?

— Потом покуришь, — безжалостно сказал первый. — Надо было раньше выезжать, а ты что? «Да куда они с лыжни денутся? В два счета нагоним…»

— Так мы назад? Или вперед? — спросил курильщик.

— Да куда вперед-то, там точно никого не было, смотри, лыжня снегом завалена вся, — первый мужик сплюнул. — Назад давай. Там две развилки было, наверное на одной просмотрели.

Двигать взвыл, заглушив голоса. Захрустел снег под гусеницами снегохода. Потом звук стал удаляться.

Где-то еще с пару минут я лежал неподвижно, крепко сжимая Дашу в объятиях и не убирая ладонь от ее лица. Пока она тихонько сама не убрала мои пальцы.

— Думаешь, это они за нами? — прошептала она.

— Черт их знает… — пробормотал я. — Лучше быть живым параноиком, чем мертвым оптимистом.

— Ваня… — начала девушка.

— Ты этот лес хорошо знаешь? — перебил я.

— Вообще не знаю, — проговорила Даша. — Я в «Киневских плесах» только летом была.

Нда…

Так, как бы сориентироваться? Две развилки. Обе уходили с нашей «желтой» трассы вправо. Значит туда они и поедут нас искать. От «Бурана» мы точно не убежим, так что если увидят, то по любому догонят. Значит надо как-то не пересечься.

— Надо спуститься к Киневе, — решил я. — Берегом доберемся до санатория и поднимемся по лестнице.

— Там же обрыв высоченный… — сказала Даша. — А лыжи?

— Да и черт с ними, — я махнул рукой. — Скажем, что потеряли, заплатим штраф или что там еще… Палки возьмем.

— Ты сумасшедший… — повторила Даша, но уже с другим выражением. Похоже, больше ей этот лес безопасным тоже не казался.

Сказать, конечно же, оказалось сильно проще, чем сделать. Как мы на этом заснеженном обрыве ноги себе не переломали, хрен его знает. Я внизу еще и провалился по пояс в снег и промочил обе ноги в каком-то роднике или что-то подобное. Брести берегом было с одной стороны вроде и недалеко, меньше километра, но каждый шаг в снегу то по колено, то по пояс давался с диким трудом. Еще и лыжные ботинки были ну вообще никак не приспособлены к долгим пешим прогулкам. Они скользили, будто смазанные лыжной мазью. Хорошо, что я догадался палки лыжные захватить, иначе вообще был бы трындец.

Вечером воскресенья я вернулся домой. С гудящей головой и деревянными ногами. Мышцы даже не то, чтобы болели, скорее слегка поднывали. Так что я в очередной раз осознал, как хорошо все-таки быть молодым и сильным. Если бы я в своей прошлой версии попытался пережить такие же выходные, то сегодня представлял бы собой хнычущую развалину. В ночь с субботы на воскресенье я еще и плясать пошел до упора. Чтобы на меня косо не поглядывали из-за излишней правильности. Кто именно на меня должен был поглядывать косо и по какой причине — я как-то даже сам не понял. Но ведь мне двадцать два. А тут — музыка, выпивка, девушки, настроенные на флирт и заигрывание. И идти спать? Да ладно! Ты что, старый дед?

Но все-таки пару полезных контактов я на этом мероприятии заполучил. Менее полезной была соседка по комнате Саша, журналистка из ярославского «Резиногиганта», ну а второй, конечно же, Света. Которая практически насильно всучила мне все свои контакты — домашний и рабочий телефоны, адрес горкома комсомола, и как ее там отыскать. И взяла с меня клятвенное обещание выйти на связь на этой же неделе. Не позже среды.

На самом деле, она хотела, чтобы я в понедельник проявился, но я сказал, что понедельник у меня расписан по самые уши, надо статьи писать. А вот в среду обязательно!

— А вот и Иван! — раздался над моим ухом голос хозяйки моей комнаты как раз в тот момент, когда я ковырялся ключом в замке. — Что-то тебя не видно было, загулял что ли?

— Работать за город ездил, Дарья Ивановна, — я выпрямился и посмотрел на нее. Выглядела она бодрой и оживленной, даже немного чересчур. В пальцах она тормошила цветастый платок с бахромой. Если бы я ее раньше не видел, то решил бы, что она волнуется.

— А тут про тебя Лиза спрашивала… — загадочным голосом проговорила хозяйка и стрельнула глазами. — Запал ты ей в душу, видать. Понравился. А расскажи, кто он, а чем занимается, то да се.

Я сначала хотел спросить, какая Лиза, потом понял и вовремя прикусил язык. Еще раз посмотрел на Дарью Ивановну. А ведь я тоже что-то хотел у нее спросить… Крутилось что-то такое в голове, нозило, как комар над ухом… Ах да, точно!

— Дарья Ивановна, а помните, вы недавно рассказывали про какую-то особую гадалку? — спросил я.

— Гадалку?! — хозяйка сначала нахмурилась, будто не понимает, о чем я. Потом лицо ее просветлело. — Ах да, точно! Есть у меня гадалка. И что?

— Моя подруга просила узнать ее адрес, — сказал я. — Можно такое как-нибудь устроить?

— Эта вертлявая модница которая? — сварливо спросила Дарья Ивановна и сложила губы в «куриную гузку». — Вот же бесстыжая девка…

— Дарья Ивановна, — я укоризненно покачал головой. — Так можно адресочек? А я обещаю даже вашу Лизу в кафе мороженое сводить за это.

— Какой ты шустрый, однако! — Дарья Ивановна вздернула подбородок. — А кто тебе сказал, что она с тобой пойдет мороженое есть? Она дама свободная и требовательная…

— Да я же от всей души, Дарья Ивановна! — я широко улыбнулся. — Так дадите адресочек?

— Подожди, не уходи, — хозяйка толкнула свою дверь и скрылась в комнате. А я устало привалился к косяку. Хотелось уже дойти до кровати и уснуть до самого утра.

«Забавно, — подумал я. — Опять это раздвоение…»

Эта усталость, от которой мне хотелось скрыться под одеялом, кажется ощущалась только у меня в голове. Это я, Жан Михалыч, устал. А вот тело Ивана при этом было вполне бодрым. И я бы даже сказал, способным даже на еще парочку подвигов. Вчера ночью я довольно много обнимал разных барышень, с одной даже целовался в темном углу, но дальше этого дело не пошло, так что сейчас в крови молодого Ивана Мельникова бурлил весьма ядреный гормональный коктейль. Такой, что еще чуть-чуть, и я стану с любопытством даже на Дарью Ивановну поглядывать. Может быть, бросить вещи и двинуть к Анне? Рассказать, как я провел выходные, чайку попить, и все такое прочее…

Мы болтали до утра. Тему Прохора и сына Анны благополучно свернули, снова взялись обсуждать ее образы на будущей фотосессии. Потом зазвенел будильник, и я помчался запихиваться в битком набитый троллейбус, чтобы ехать на работу.

Я пришел в редакцию, стянул с себя пальто, включил селектор, включил чайник. Надо бы в редакцию что ли кофе достать. Сейчас бы очень пригодился, после бессонной-то ночи…

Селектор бормотал, я превращал тезисы, выданные мне Антониной Иосифовной в готовую статью, написанную моим слогом и прихлебывал чай. Потом замер и даже какое-то время послушал совещание внимательнее.

Что-то изменилось после мероприятия. Речь директора перестала быть уверенной, он больше не требовал отчетов, а как будто виновато просил. И кое-кто из начальников цехов отвечали ему довольно резко. Прямо непозволительно резко. И неделю назад за подобный тон любой из них пулей вылетел бы из своего теплого кресла и отправился бы в лучшем случае улицы подметать. А сейчас наш биг-босс сидел и терпел. И даже как будто извинялся, что терпит недостаточно самоотверженно. Игоря не было, вместо него говорил его новоназначенный зам. Даже не знаю, значило ли это что-нибудь…

— Антонина Иосифовна, у нас что, увольняют директора? — спросил я сразу же, как только редакторша вошла. Она пришла самой первой сегодня. Еще даже девяти не было.

— Статья уже готова? — спросила она, медленно снимая пальто.

— Почти, — я бросил взгляд на исписанные тетрадные листы. — Точнее, на две трети.

— Вот и займитесь, — прохладно проговорила она и, молча, прошествовала к своему столу. Который я к этому моменту уже освободил и пересел за свой. «Похоже, и правда увольняют», — подумал я, склонившись над тезисами. По лицу Антонины Иосифовны было понятно, что продолжать разговор она не намерена. И вообще как-то не в духе.

Ну и ладно. Я выбросил на время из головы мысли о кадровых перестановках в верхах и занялся своими прямыми обязанностями — писал о великих свершениях на ниве шинного производства, догоним и перегоним, и это вот все. Помнится, когда-то давно, в будущем, подобные задания я среди себя называл «писать для мусорной корзины». Обычно они касались заказанных рекламных текстов. Заказчики желали, чтобы в газете на полполосы были расписаны их многочисленные достоинства, причем без особой фантазии — лепи штампы друг на друга, получай одобрение. Я в начале карьеры пытался даже что-то доказать, объяснял заказчикам, что толку от такой статьи никакого, что ее никто читать не будет, потому что она неинтересная. Предлагал поработать с новостными поводами и форматам, но все было без толку. В конце концов воевать я перестал, перегорел. Ляпал, не задумываясь, бесконечные «креативный подход и неизменное качество», и забывал сразу же. Здесь была та же история, только штампы другие. Но и их я уже знал наизусть. Так что не прошло и сорока минут, как статья была готова.

Пока я дописывал, на работу явились все остальные сотрудники редакции. Задумчивая Даша, нервно-бодрый Эдик и странно молчаливый Семен.

Эдик попытался шепотом у меня спросить, как все прошло. Но пристальный взгляд прозрачных глаз редакторши вернул его на место. Определенно, она не в духе. Причем довольно сильно не в духе. И меня начало терзать любопытство пополам со стыдом. Любопытство было вполне оправданным — если на заводе грядут какие-то важные перестановки, то нас это в скором времени напрямую коснется. А стыд… А стыдно было, потому что я был в том месте, где произошло это самое нечто, последствия которого вот-вот грянут, а я этого даже близко не заметил. На лыжах катался, танцы танцевал… Да уж, что-то я теряю хватку. Во времена оны я бы запах надвигающейся неведомой фигни почуял бы обязательно…

Раздался телефонный звонок. Антонина Иосифовна схватила трубку. С той стороны говорили много, но что именно — расслышать не получалось. Сама же редакторша отвечала очень коротко. Да. Да. Нет. Нет. Да. Договорились.

Потом она встала, накинула пальто и торопливо покинула редакцию. Молча.

— Ну и что это все может значить? — нахмурился Эдик, когда шаги Антонины Иосифовны затихли. — Иван, ты можешь что-нибудь объяснить?

— Ах, если бы! — я развел руками. — Вчера, когда мы разъезжались по домам, все было нормально…

Соврал. Я понятия не имел, нормально там все было или нет. Мы вообще не сталкивались с с вечера субботы. Ее холеного Витю видел в обед, но тоже не обратил внимания, в какой тональности проходили его беседы. Ну, прогуливался он с кем-то по аллее между корпусами…

— Иван… — сказала Даша и замолчала. Показала глазами на дверь с видом «нам нужно срочно поговорить, придумай пристойный повод». — Блин, хотела что-то спросить, забыла что. Вот голова дырявая…

— Мы отлично поработали, Феликс Борисович, — сказал я и наконец-то сел. Губы сами собой расплылись в улыбке. — Даже если завтра меня убьют, то все уже было не зря.

— Иван, что за глупости ты говоришь?! — возмутился Феликс. — Что значит, убьют? С чего вдруг такие ужасные мысли?!

Он замер над открытым глобусом, ухватившись за горлышко бутылки и посмотрел на меня.

— Не обращайте внимания, — усмехнулся я и смахнул с уголка глаза выступившую слезинку. — Иногда я просто слишком сентиментален. Особенно вот в такие моменты.

— Иван, точно все в порядке? — Феликс прищурился. — Под этой статьей нет вашего имени, может быть, я был некорректен?

— О, нет-нет, Феликс Борисович, с этим как раз все в порядке! — я рассмеялся. — Главное, что сам материал увидел свет. И люди его прочитают. И задумаются. А есть там мое имя или нет, им ведь на самом деле неважно…

— Им может и неважно, — нахмурился он. — А вам?

— Вы удивительно чуткий человек, Феликс Борисович, — сказал я серьезным тоном. — Я и в самом деле хотел кое о чем поговорить. Но это не имеет отношения к нашей с вами работе. Просто мне нужен… умный собеседник. Умеющий хранить тайны.

— Так… — Феликс вытянул бутылку из глобуса и поставил ее на стол. Добавил хрустальные рюмки. Сел в кресло, сделав жест, отбрасывающий назад фалды несуществующего фрака. — Давайте мы с вами для начала отметим нашу публикацию. А потом я весь ваш.

Я рассказал ему все. Ну, почти все. Без уточнения, что на самом деле меня зовут Жан Михайлович Колокольников, и я прибыл из будущего. О своем пробуждении в морге, об авторучке с раздевающейся девушкой в красном, которая каким-то волшебным образом оказалась в кармане моего брата. О Прохоре, которого я пытался безуспешно вывести на чистую воду. О лыжной прогулке. Об Ане, которая убежала от меня в Закорске с криками и воплями. Об Анне и ее сыне, поступившем в Бауманку. О матери. О настоящем своем отце, с которым случайно столкнулся в ресторане.

Он внимательно слушал. Покачивал головой. Иногда отводил взгляд и поворачивался ухом, словно, чтобы лучше слышать. Не перебивал. Не возражал. И даже не пытался долить еще коньячка в наши рюмки, чего я, на самом деле, опасался больше всего. Хотелось сохранить трезвый рассудок, по крайней мере, пока я это все излагаю.

Было еще кое-что, чего я опасался. Я рассказывал ему эту историю с именами. И, называя каждое, нервно напрягался и вглядывался в лицо Феликса. Как будто ожидая блеска узнавания в его глазах. Опасался, что в каждый момент может оказаться, что он тоже каким-то боком имеет ко всему этому отношение. Например, что Прохор — это его какой-нибудь давний приятель, а с моим отцом, тем, который Михаил, а не Алексей, они играют в бильярд каждый четверг. Но нет, ничего такого не происходило.

Потом я замолчал и посмотрел в сторону окна.

Феликс тоже молчал, ухватив себя пальцами за подбородок.

— Мне нужен совет, — нарушил я молчание. — Совет взрослого человека, не имеющего ко всей этой истории никакого отношения.

— Хм… — многозначительно изрек Феликс Борисович, переплел пальцы и хрустнул суставами. — А вы не думали обратиться в милицию?…. Хотя нет-нет, беру свои слова обратно! Боюсь, что милиция в этой ситуации… не будет полезна… А может быть…

Глаза Феликса затуманились, он надолго задумался. В моей голове тоже крутились шестеренки мыслей, правда скорее вхолостую. Безвыходная какая-то ситуация. У меня нет ничего конкретного, одни подозрения и старая история с подаренным кольцом. Я подавил смешок. Отличная вообще ситуация. Я сижу перед психиатром и рассказываю ему, что меня хотят убить. Мой брат и еще один хрен из министерства внешней торговли. Сейчас он поправит очки и скажет: «Ну что ж, батенька, мы с вами имеем типичный случай мании преследование…»

— Иван, я думаю, вам стоит написать в прокуратуру, — вдруг сказал Феликс Борисович. — Или в КГБ. Анонимно. Поделиться своими подозрениями, приложить к письму все соображения, возможно, кое-где сгустить краски.

— Эээ… — я удивленно заморгал. — Но у меня же нет никаких доказательств…

— Поиск доказательств, молодой человек, это не ваша забота, — назидательно проговорил психиатр и поднял указательный палец. — У соответствующих контор для этого есть целые отделы, в обязанности которых входит реагировать на подобные сигналы. Если этот ваш Прохор Нестеров действительно нечист на руку, то подобное внимание к его персоне его по меньшей мере отвлечет.

— Но разве есть гарантия, что соответствующие органы просто не выбросят мое обращение в корзину, как что-то незначительное? — спросил я.

— Вероятность такая, разумеется, есть, — сказал Феликс, откручивая крышечку на бутылке. Янтарная жидкость полилась в рюмки. — Иван, у меня сейчас есть очень большой соблазн списать то, что вы мне рассказали, на вашу не в меру разыгравшуюся юную фантазию. Но за время нашей работы я успел достаточно вас узнать, чтобы понять, что вы, конечно, человек не без странностей, но к пустым подозрениями не склонный. Кроме того, ваше умение обращаться с русским языком — это… это… В общем, я бы на вашем месте приложил все усилия, чтобы ваше письмо не выбросили в корзину. Уверен, если вы постараетесь, то сможете это сделать.

«Детский сад, штаны на лямках!» — подумал я, наблюдая из-за угла, как Настя и Семен поднимаются по ступенькам ко входу в театр. Умилительная картина, просто сил нет! А молодец Семен, что меня сюда притащил, вот что. Если бы он один с билетами заявился, есть шанс, что Настя бы вспылила, они бы поругались, а потом я бы оказался козлом, что устроил вот это все. А тут встреча прошла, конечно, слегка напряженно, особенно в начале, когда девушка увидела нас двоих. Но потом я напрягся, сделал виноватое и растерянное лицо, сказал, что всей душой стремился, но случились неотложные дела, так что я думал, что придется просто встретиться с ней и предложить продать билет одному из мерзнущих на крыльце ценителей сценического искусства. Что поделаешь? Желающих много, а билетов мало! А тут Сеня…

Да и Семен не подкачал, молодцом! Сначала слегка растерялся, что-то там бекал и мекал, но когда речь зашла о театре, он принялся болтать с таким знанием дела, что с лица Насти даже недовольное и обиженное выражение пропало.

Я попрыгал на месте, чтобы привести в чувство одеревеневшие пальцы на ногах. Блин, хоть валенки покупай! Да и хрен с ним, что выглядят так себе, зато тепло! Я быстро пошагал к проспекту Ленина. В принципе, время еще детское, так что вполне успею потратить вечер именно так, как и собирался — запереться дома и набросать тезисы анонимки в КГБ.

С одной стороны, к анонимкам меньше доверия, с другой — боюсь, что к настоящему допросу я не готов. Все-таки, воспоминания Ивана Мельникова так и остались для меня за непроницаемой завесой. Ирина со своими сеансами гипноза вроде устроила пару проблесков, но дальше тусклых вспышек дело не пошло. Никакого инсайта или лавины образов. Словно не было в этой голове до меня никакой другой личности со своим прошлым, какими-то загадочными делишками, зашифрованными в блокноте и всем таким прочим…

Я засек приближающийся к остановке троллейбус и ускорился. Пустая светящаяся коробка с рогами остановилась на светофоре, так что если сейчас быстро перебежать дорогу, то я успею запрыгнуть. Чуть не навернувшись на обледенелом тротуаре, я перебежал на мигающий сигнал зеленого, поравнялся с тронувшимся троллебйсом и помчал за ним. Зима и нерегулярно ходящий транспорт как-то очень быстро отучают от снобского: «Вот еще, бегать! Раз не успеваю пешком, значит это был предыдущий!»

И я почти успел.

Точнее, я успел. Запрыгнул на подножку задней площадки как раз в тот момент, когда он тронулся. Сначала я подумал: «Вот сучок, он же видит, что я еще не зашел!» Собирался протиснуться в прижавшие меня двери, дойти до кабины и устроить этому водиле разнос. Ну бесит меня этот синдром вахтера у каждого второго, не считая каждого первого! Прямо в морду хочется дать!

Но тут я кое-что заметил. Отпустил поручень набирающего ход троллейбуса и спрыгнул на тротуар. Не удержался на скользкой подошве своих ботинок и растянулся на неровной наледи.

Повернулся на бок и снова посмотрел в сторону причины того, из-за чего я так внезапно передумал ехать.

Нет, мне не показалось. Рядом с белой волгой, припаркованной у кованого забора железнодорожной больницы действительно стояла Аня. Лисий воротник, вязаная шапочка с задорным помпоном, красиво струящиеся по меху локоны с рыжей искрой. И она так увлечена беседой с кем-то, сидящим внутри, что совершенно не обратила внимания на мой совсем даже не героический пируэт.

Первым порывом было немедленно вскочить, ухватить ее покрепче, чтобы не убежала, и потребовать объяснений. Не всего происходящего, вряд ли она вот так возьмет и все выложит. Но вот историю про бегство в Закорске очень бы хотелось послушать…

С третьей попытки я поднялся, ухватившись за фонарный столб. Чем больше торопишься, тем нелепее выглядишь, всегда так. Из окна волги Ане что-то передали. Что-то небольшое, что она немедленно спрятала в сумочку. Окно медленно поползло вверх, Аня выпрямилась и летящей походкой направилась в сторону площади Советов.

Подожду, пожалуй, ее догонять. Установлю, так сказать, наружнее наблюдение. Волга замигала повторотником. Блин, темно! Нифига не видно, кто там внутри! Шашечек нет, значит это не такси, а чья-то личная машина. Ну или ведомственная. Проводил ее взглядом, запомнил номер. Даже не поленился приостановиться, достать из кармана блокнот и накорябать буквы и цифры карандашом. Не выпуская из рук лисий воротник Ани. Она не торопилась. И как будто даже пританцовывала. Так может идти только человек в хорошем настроении. Под грузом проблем двигаются иначе — сгорбленно, тяжело…

Меня она так и не заметила, хотя я чуть ускорился, чтобы оказаться почти у нее за спиной. Не хотелось по-глупому ее упустить. Заметит — сделаю вид, что здесь случайно, встрече обрадуюсь, навру что-нибудь…

Она прошла мимо остановки, задержалась на минутку у союзпечати, купила свежий номер «комсомолки», на перекрестке повернула налево, вдоль главного корпуса политеха. Приостановилась и посмотрела на рабочих, которые натягивали поперек улицы транспарант, на которым белым по красному было написано:

Перед Комсомольским проспектом она замедлилась. У боковых ворот больницы даже остановилась и полезла в карман. Достала крохотную записную книжку, полистала страницы. Потом сунула ее обратно в карман, посмотрела на часы на запястье, и ускорилась. Настолько, что перебралась через сугроб, не доходя до перекрестка, и перебежала улицу.

Вот черт, неужели она меня заметила и пытается «стряхнуть хвост»?

Я замешкался. Повторить ее маневр, и тогда она точно меня увидит. А если побегу на светофор, то она может свернуть во дворы, и тогда я черта с два за ней успею.

Я наклонился и сделал вид, что завязываю шнурок. Стараясь не выпустить ее из вида.

Аня, тем временем перебралась через сугроб на другой стороне улицы, весело огрызнулась сделавшей ей замечание старушке с сумкой на колесиках и повернула в обратную сторону, к проспекту Ленина.

Зараза… Я выпрямился и пошел за ней по этой стороне.

Налетел на какого-то прохожего, чуть опять не навернулся.

— Под ноги надо себе смотреть! — возмутился дядька в мохнатой собачьей шапке. — Несутся, как оголтелые, совсем уже обнаглели!

— Прошу прощения, — пробормотал я, стараясь обойти решившего прочитать мне нотацию мужика. — Правда очень спешу!

— Ты глаза-то разуй! — мужик продолжал топтаться передо мной, закрывая обзор и мешая пройти.

Я вытянул шею, выглядывая из-за его плеча. На перекрестке загорелся зеленый, и со стороны площади на улицу свернула другая волга. Черная. Замигала поворотником и сразу же притерлась к обочине. Аня снова перебралась через сугроб, открыла дверцу еще до того, как машина остановилась, и нырнула внутрь.

— Я с тобой разговариваю вообще-то! — продолжал быковать прохожий, на которого я так и не обратил внимания.

Черная волга взревела и пронеслась мимо меня. Я проводил ее взглядом.

Ну да. Конечно. Неожиданно.

Номер этой машины я знал…

Я немного переживал за Анну. Вдруг на нее опять нападут сомнения и неуверенность, и придется ее уговаривать? Но нет, все было нормально. Она ждала нас в холле общежития, уже одетая и с сумкой своих вещей.

Новокиневское культвпросвет училище, которое потом превратится в колледж культуры, было местом в определенном смысле уникальным. Если смотреть на него со стороны, то вообще сложно подумать, что это в этом мрачном здании из серого кирпича обучаются музыканты, певцы, артисты и массовики-затейники. Его вообще инстинктивно хотелось стороной обойти. Даже здоровенный фанерный щит с лозунгом: «Культура и просвещение — оплот духовного обогащения СССР!» как-то не убеждал, что входить в подобное здание — это хорошая идея.

Может быть, разные последователи метафизических теорий не так уж и не правы, и у мест действительно существует какая-то особая аура?

Дело в том, что когда это здание строилось, то задумывалось оно вовсе не как учебное заведение. А вовсе даже как женская колония. Его возвели где-то в тридцатых годах, и до пятидесятых оно работало по своему прямому назначению. Сейчас ворота были открыты, и колючей проволоки над забором не было, но она все равно как-то… ощущалась.

Впрочем, внутри тревожный холодок быстро рассеялся. Прямо в холле кучковалась компания парней и девчонок, одетых под дикарей — в юбки из обрезков ткани разных оттенков зеленого, цветные бусы из папье-маше и цветочные гирлянды. Верховодил этой бандой высокий кучерявый парень с вплетенными в волосы куриными косточками.

— Так, Илья! — громко сказал он, опуская самодельный бубен из раскрашенной коробки от печенья. — Когда девчонки кружатся, ты должен уже подпрыгивать. А ты ворон ловишь! Давайте еще раз повторим! — тут он заметил нас. — Так, товарищи, проходите уже быстрее, не мешайте нам репетировать!

— Ох, Ваня, прости! — начала оправдываться мама чуть ли не от самой остановки. — Соседку встретила. А с ней не переговорить — не переслушать! Замерз ведь уже?

— Да нет, что ты, мам, отличная погода сегодня, — дипломатично сказал я. — Хочешь прогуляться или пойдем в «Лакомку»?

— Да ужинала я уже сегодня, — мама махнула рукой, взгляд ее вильнул. — Деньги тратить еще… Прогуляемся. Снежок такой сегодня, все пушистое, сказка!

— Тогда пойдем на аллейку, — я чуть не взвыл от разочарования. Ну ладно, сам дурак. Не развалюсь.

На самом деле, было действительно красиво. Пушистые деревья, снег в свете фонарей переливается радужными звездочками. Невесомые снежинки кружатся… Романтичное зимнее очарование, а не погода.

Мы неспешно шли по аллейке центрального проспекта. И город вокруг нас выглядел как на новогодних открытках. Но главное, что меня все еще продолжало радовать — это количество машин. Вообще-то проспект Ленина — одна из самых загруженных улиц. Но пока что даже в часы пик здесь не случалось пробок. Надо же, как все-таки быстро изменилась жизнь!

Мама радостно болтала о всяких разных вещах. Рассказывала про рецепт нового тортика, который она вызнала по секрету у двоюродной сестры своей подруги. Про парикмахера-волшебника. Про очередь на новый диван, которая вот-вот должна подойти.

Я слушал, иногда вставлял подходящие реплики, и не спешил переводить разговор в нужное мне русло. Неприятная, должно быть, тема. Зачем торопиться?

Когда мы дошли практически до стадиона «Динамо», я понял, что ждать подходящего момента бесполезно.

— Мама, расскажи мне о моем отце, — сказал я, дождавшись паузы в ее бесконечном монологе.

— Что? — она даже остановилась. — О Леше? А что о нем рассказывать, ты вроде и так все знаешь…

— Ты же понимаешь, о ком я спрашиваю… — мягко сказал я. — О настоящем отце. Его же Михаил зовут, правда?

— Я не… — взгляд матери стал испуганным. Больным. Затравленным. — Откуда ты…

— Мам, я не собираюсь тебя ни в чем упрекать, — сказал я и улыбнулся. — Просто хотел поговорить об этом. Я уже взрослый человек, понимаю, что жизнь по-всякому может обернуться…

Мама зашагала вперед, как механическая кукла. Она смотрела себе под ноги и молчала.

— Это уже так давно было, — тихо проговорила она. — Я даже не думала, что… И все-таки… Откуда ты знаешь это имя? Его ведь никто вообще не знает, даже твой отец. Он знал только, что я ему изменила, но не знал, с кем. И мы больше никогда потом не встречались.

И снова замолчала.

— Да неважно, просто знаю, и все, — отмахнулся я. — Можно сказать, случайно получилось. Совпадение. Стечение обстоятельств. Из-за кольца.

— Какого еще кольца? — мама снова остановилась и посмотрела на меня.

— Серебряного такого, с изумрудом, внутри которого туманные пятнышки, — ответил я.

— Но ты же совсем маленький был, ты не мог этого помнить! — воскликнула мама.

— Много думал, потом увидел во сне, — я усмехнулся, чтобы придать разговору какую-то менее серьезную окраску. — Расскажи про это кольцо, пожалуйста. Мне эта загадка теперь просто покоя не дает!

— Ну… — растерялась мама. — Мне тогда было ужасно одиноко. Лешу отправили на Урал, но квартиру пока что не подготовили, так что я осталась в Новокиневске с мальчишками. Ждать, как всегда. А Миша… Он был такой любознательный, такой непосредственный. Мы сдружились, много смеялись. Много гуляли по городу. Была весна, так красиво все цвело… А потом он мне подарил кольцо и предложил выйти замуж. И я как будто очнулась и испугалась. Что я делаю? Струсила. Потом Леша нас перевез к себе. Но получилось так, что… В общем… Кольцо я оставила. На память. И держала его в шкатулке у украшениями, в которую Леша никогда не заглядывал.

Я вышел из будки таксофона и потопал к остановке. Наталья Ивановна не сказать, чтобы особенно мне обрадовалась, но оказалась дома, никаких планов на вечер у нее не было, так что к идее, что я заскочу поговорить отнеслась благосклонно. Намекнула, что будет не против какого-нибудь булькающего подношения. Что, мол, беседа бодрее проходит, если в нее добавить мадеры, вермута или красного полусухого. Этот намек я, конечно же, проигнорировал. Бабушка выслушала мою просьбу, склонила голову, пристально глядя на меня, будто выискивая какой-то подвох, но в конце концов кивнула. Сказала, приходить завтра утром к одному из боковых входов в больницу, даже схему нарисовала.

— Если он не в реанимации, твой этот родственник, то спокойно сможешь пройти, никто слова не скажет, — сказала она.

Дело было за малым — придумать уважительную причину, по которой я завтра не явлюсь на работу. Это Антонине я мог просто позвонить и отпроситься, не особенно заостряя внимание на причинах моего отсутствия на рабочем месте. Но с ЭсЭсом этот номер явно не прокатит.

Но у меня на этот счет имелась одна заготовка, которую я пока что не использовал. Ну и все равно собирался когда-то этим заняться.