– Ох, мне так стыдно! – щеки Анны на самом деле неожиданно залил яркий румянец. – Я на самом деле не такая...

Эх, в который раз я уже слышу этот рефрен? Я прикусил язык, чтобы не смутить мою прекрасную комендантшу еще больше. Очень уж не хотелось, чтобы она натянула одеяло по самые уши и скрыла от меня свое умопомрачительное тело. Сейчас, в расслабленной неге, запрокинув голову и разметавшись на своем диване-кровати, она выглядела божественно... и совершенно беззащитно. Мне захотелось ее обнять. И я обнял, собственно. Зачем отказываться от таких простых желаний, когда их легко можно исполнить.

Она чмокнула меня в ухо и отстранилась.

– А когда приедет твой отец? – спросила она. – Уже ведь скоро, да?

Я мысленно сосчитал дни. Сегодня было двадцать первое декабря. До Нового года всего ничего, а про отца я наврал Анне что-то около месяца назад. Значит скоро придется врать что-то новое. Что именно, я пока не придумал.

– О чем задумался? – Анна Аркадьевна встала с кровати и подошла к журнальному столику. К моему восторгу, ничем не прикрывшись. Разлила по хрустальным бокалам остатки шампанского. Получилось всего по глотку, конечно.

– Придумываю способ, как бы вас с отцом не знакомить, – ухмыльнулся я.

– Это еще почему? – нахмурилась Анна и протянула мне мой бокал.

– Потому что он тебя очарует, ты в него влюбишься и забудешь своего Ваню, – сокрушенно продекламировал я, дурашливо размахивая бокалом.

– Вот выйду я за него замуж и стану твоей строгой мачехой! – Анна гордо выпрямилась. Ее тяжелая грудь колыхнулась, заставив меня на секунду забыть о предмете разговора. Внизу живота потяжелело, мысли снова свернули в игривую сторону.

«Я видел много порно, которое начиналось точно так же», – подумал я, но вслух этого не сказал. Боюсь, что до порно моя прекрасная комендантша еще недостаточно «повзрослела». Сначала ей надо перестать краснеть за собственные оргазмы и секс при свете.

– Я очень за тебя рада, Иван, – сказала она и снова приподняла бокал. – Ты же еще помнишь, что именно мы празднуем?

Конечно же, я помнил. В сегодняшнем номере «Новокиневского шинника» вышла моя статья аж на полторы полосы. Почти весь разворот, кроме подвала. Для новичка, без году неделя в редакции – немыслимый успех. Но тут было и стечение обстоятельств, и немного удачи, и то, что на самом деле я никакой не новичок.

«Серый человек» был склонен откладывать свою работу до самого дедлайна, чем я и воспользовался. Он готовил техническую статью про авиационную резину, и что-то запропал по своей всегдашней манере. А когда Антонина Иосифовна уже начала нервничать, я подложил к ней на стол парочку готовых материалов, которые можно было как взять по отдельности, так и скомпоновать в один блок. Тоже про авиационные шины, но немного с другого подхода. Я писал про людей, которые работают в цехе. Про творчество рационализаторов и героизм обычного рабочего. Даже за станком постоял ради такого дела, чем изрядно повеселил рабочих цеха. Они прониклись ко мне симпатией, поделились как на духу своими проблемами и чаяниями, ну а я навел на их рассказы социалистический лоск, ввернул парочку узкоспециальных анекдотов и – вуаля! Когда «серый человек» заявился с готовым текстом, очарованная Антонина Иосифовна оторвала взгляд от моих опусов и покачала головой. Даже читать не стала, что он принес.

«Серый человек» и так меня не особенно жаловал, а теперь, можно сказать, за дело не любит. Потому что я весь в белом и на коне. За белым роялем. Ничего плохого не хотел, просто проявил инициативу, захотел показать редактору свою работу на оценку. И так случайно совпало, что тема была та же самая, что и у него. Случайно. Совпало.

Сегодня в редакцию приходил начальник цеха и лично жал мне руку. Расчувствовался. Мол, я глаза ему открыл на то, какие замечательные и самоотверженные ребята и девчонки у него работают. А Федор Олегович скрипел зубами в это время. И пытался потом Дашу против меня настроить тоже, но Даша была занята тем, что разнашивала новые джинсы. Почти не могла дышать, но была так счастлива, что, подозреваю, разозлиться на меня она бы не смогла, даже если бы ей рассказали, что я Чикатила, и до нее трех юных журналисток съел на завтрак. С медом и сгущенным молоком. Запивая кровью невинно убиенных коллег.

Потому что это я попросил Анечку по тихому стукнуть по голове свою Аллу, которая обманула Дашу, подсунув ей тряпки вместо вожделенных штанов. Не знаю уж, что именно она ей сказала, но буквально вчера Мишка принес на работу сверток, в котором лежали новенькие джинсы. Правда, не левис, а монтана, но это было даже лучше.

В общем, не то, чтобы мне хотелось серого Федю унизить, но газета не резиновая, и место под солнцем заслуживает тот, кто лучше пишет.

– Спасибо, милая, – я поднялся с дивана и притянул ее к себе за талию. – И у меня есть еще парочка идей, как мы можем сделать этот день еще лучше...

– Ты чего смурной такой, Иван? – Эдик навис над моим столом и заглянул мне через плечо. – Психиатрия? А что у нас планируется какой-то материал о психах?

– Хм, что это такое я обнаружил в своих делах, а? – ухмыльнулся я. – Ого, кажется, это длинный нос Эдика!

– Ну мне же и правда интересно! – Эдик тряхнул своей гривой и выпрямился. Сегодня он был в яркой рубахе в огурцах и вязаной жилетке. И парфюм вроде какой-то новый, то-то он норовит все время вскочить из-за стола и подойти то к одному, то к другому столу. – И вообще, если ты псих, то о таком лучше сразу предупреждать!

– И что тогда будет, Эдик? – я сложил дурацкое письмо и сунул его обратно в конверт. Жаль все-таки... Это был совсем не тот ответ, на который я рассчитывал. Феликс так рекомендовал это светило, мол, свойский мужик, растолкует все по полочкам... – Ты начнешь на работу носить охотничье ружье и будешь со мной разговаривать только через прицел?

– Выдумаешь тоже, – фыркнула Даша. – Кто его с ружьем через проходную пропустит?

– Замаскирует под удочку! – Семен сидел на подоконнике и что-то жевал.

– А, я понял, что это! – Эдик расплылся в улыбке. – Внештатником где-то трудишься? В «Вечерке» или в «Молодежной правде»?

– О! – круглое лицо Семена вдруг озарилось вдохновением. – Ваня, а ты на лыжах бегать умеешь?

– Не очень, а что? – я поднял голову от чистого листа блокнота на своем столе.

– А в выходные чем занят? – Семен спрыгнул с подоконника, подошел ко мне и положил руку мне на плечо.

– Нууу... – я закатил глаза.

– Партия сказала, надо, Ваня! – с почти трагичным пафосом проговорил Семен.

Я молча склонил голову на бок в немом вопросе. Вообще-то у меня были планы на выходные, но не особенно конкретные. Мы с Веником договорились прошвырнуться до барахолки и немного обновить мой гардероб. А в остальном...

– Эй, ты же комсомолец! – Семен обиженно шмыгнул носом. Как ребенок. – Тебе положено взять под козырек и сказать: «Есть!»

– А что надо-то? – спросил я.

– Да ничего особенного, гонка на лыжной базе, первенство завода, – Семен невинно потупился. – Поехали со мной, а? Ты поучаствуешь, я напишу?

– Сеня, ты же раньше меня всегда приглашал! – возмутился Эдик.

– Ну и ты тоже поехали, – сговорчиво согласился Семен. – Там все желающие могут участвовать, на доске уже неделю объявление висит!

– Вот ты жук... – Эдик обиженно насупился. – Вот ты, значит, как...

– А давайте все поедем, а? – предложила Даша. – Погоду обещают хорошую, минус десять всего. Даже если не выиграем, то на лыжах покатаемся и чаю попьем.

– Чаю, ага... – Эдик многозначительно пошевелил бровями.

– Это в субботу или в воскресенье? – спросил я.

– Двадцать седьмого, в субботу, – с готовностью отозвался Семен.

– Добро, – я кивнул. Не то, чтобы я был большим любителем покататься на лыжах, особенно на беговых. Из зимних видов спорта как-то все больше сноуборд предпочитал, но, с другой стороны, чего бы за компанию не скататься за город, свежим воздухом подышать? Кроме того, на нашей лыжной базе, если что, есть бильярдный стол на втором этаже. Будет лень кататься, можно будет шары погонять... На барахолку мы все равно собирались в воскресенье.

– Так, мы отвлеклись, Ваня! – строго сказал Эдик и снова навалился на мой стол. – Что ты там такое прячешь от своих товарищей по работе? Да не делай ты лицо кирпичом, я тоже в свободное время для «Вечорки» фельетончики кропаю!

– У тебя новый одеколон? – спросил я, потянув носом. – Импортный?

Эдик аж расцвел. И, разумеется, сразу же забыл про свой вопрос, раз уж внимание на него переключилось. Одним оленьим прыжком подскочил к своему столу, с грохотом выдвинул ящик и принялся всем демонстрировать отчаянно импортный флакон парфюма в соломенной, кажется, оплетке.

– Пра-ста-ра... – прочитал Семен. – Какая интересная бутылочка. Где взял?

– Это подарок! – Эдик сиял, как начищенный профиль Ильича с тяжелой рублевой монеты.

Мои коллеги взялись радостно обсуждать модную современную парфюмерию, а я опять развернул листик письма. Пробежал глазами.

Я рассказал Феликсу Борисовичу историю своей бабушки, просто как некий интересный факт, о котором мне хотелось поговорить. Ну и как любопытную историю, которой мы можем зацепить читателей в своей серии статей. Мол, жил человек спокойно, потом вдруг забыл свое прошлое, назвался чужим именем и сбежал. Примерил, так сказать, чужую судьбу. Феликс о таком, разумеется, слышал, но посоветовал мне обратиться за консультацией к своему старому преподавателю. Из Москвы. Только попросил не ссылаться на него, потому что расстались они не в лучших отношениях. Я написал письмо, обрисовал ситуацию. Мол, пишу статью про такие случаи, хотелось бы получить комментарий.

Откровений я не ждал, но отписка была прямо-таки унизительная. «Все эти, как вы называете, фуги чаще всего вообще не имеют отношения к психиатрии. Девяносто процентов случаев – очковтирательство, обман и мошенничество. А оставшиеся десять – банальная белая горячка. Не гонитесь за сенсациями, молодой человек».

Я посмотрел на настенный календарь. Как быстро, однако, время летит... Судя по моим воспоминаниям, с бабушкой вот-вот должно произойти... это. А я до сих пор ничего по этому поводу не предпринял. Письмо не в счет. Я главного не сделал – не встретился с ней и не наладил контакт. И сейчас рискую пропустить момент, когда с «пришельцем» в ее голове можно будет пообщаться. То есть, до того, как она попадет в закорскую психушку.

Да, надо уже позвонить и назначить встречу. Повод?

А, ерунда, сымпровизирую что-нибудь...

Я встал и подошел к телефону на столе Антонины Иосифовны. Самой ее на месте не было, собственно, поэтому мы и пинали балду, а не занимались делом. Впрочем, мне и заниматься-то ничем было не нужно – материал в следующий номер уже сдан, три других – утверждены в плане.

– Алло, Наталья Ивановна? – серьезным тоном настоящего дипломата сказал я. – Меня зовут Иван Мельников, я корреспондент газеты «Молодежная правда».

– Тааак! – раздался в трубке звонкий и очень молодой голос моей бабушки. – Это что, розыгрыш какой-то? Опять скажете шнур свернуть вчетверо и сунуть себе в ухо?!

«Можете вытаскивать!» – чуть не ляпнул я. Стало смешно и стыдно одновременно. Про шнур в ухо – это же мы с пацанами звонили. Был у нас такой Борька, парень с очень взрослым голосом. Вот он у нас и работал то проверяющим с телефонной станции, то серьезным тоном просил посчитать на кухн всех тараканов, то еще какую-нибудь чушь. У нас была «двушка» на леске, вот мы и развлекались безнаказанно, пока один вредный дед не шуганул нас из автомата, я дернул леску слишком сильно, и монетка с дыркой осталась оборвалась.

– Не понимаю, о чем вы говорите, Наталья Ивановна, – нейтрально сказал я. – В будущих выпусках у нас планируется серия материалов о разных людях, и я хотел бы, чтобы вы стали героиней моей статьи.

– О, с какой это стати? – удивилась бабушка. – Я что, актриса какая-то? Или передовик производства?

– Вы меня, наверное, не помните, – я улыбнулся и продолжил. Улыбку по телефону не видно, зато хорошо слышно. – Я лежал в больнице в отделении, где вы работаете. В шинниках. И вы меня совершенно очаровали своим неподражаемым образом. И я понял, что вы лучше любой актрисы. И предложил редактору идею написать про обычных людей. Так что вы моя муза, Наталья Ивановна.

– Да вы льстец, как я посмотрю, – усмехнулась бабушка.

– Давайте встретимся и поговорим, – предложил я. – Например, сегодня часиков в семь в кафе «Сказка» на Профинтерна. Кофе и мороженое с меня.

– Вы назначаете мне свидание, юноша? – голос бабушки зазвучал кокетливо.

– Именно! – я засмеялся. – Вы же не откажете вашему поклоннику в удовольствии провести с вами один вечер?

– Значит, кофе и мороженое... – бабушка задумчиво хмыкнула.

– Я бы предложил поход в ресторан, но увы, я всего лишь начинающий молодой специалист, и на ресторан у меня нет денег, – доверительно признался я.

– В семь часов? – уточнила бабушка.

– Ровно в семь я буду вас ждать, Наталья Ивановна! – отчеканил я.

Бабушка театрально засмеялась, потом в трубке запищали короткие гудки. Я повернулся к остальным своим коллегам, которые, ожидаемо молчали и слушали внимательно мой разговор.

– Ах, как удобно! – рассмеялась Даша. – Эдик, признавайся, ты тоже так девушкам мозги пудришь?

– Я?! – громогласно возмутился он. – Да ни в жизнь! Чтобы я врал девушке, что собираюсь писать про нее статью...

– Ой, не отпирайся, у тебя на лбу написано, что ты именно так и делаешь! – Даша дурашливо толкнула Эдика в плечо. – Вот такенными буквами. Как вывеска гостиницы «Новокиневск».

– Так, ребята, хорошо с вами, но у меня дела! – сказал я, наводя порядок на своем столе. Письмо на фирменном бланке московской психиатрической лечебницы спрятал в карман. А рабочую тетрадь с заметками и идеями оставил. Федор Олегович, кажется, имеет обыкновение в мои заметки подглядывать, вот я и оставил там для него послание. Даже парочку. Одно неприличное, другое проверочное. Вот и посмотрим, в пушку у него рыльце или нет.

В ленинской комнате образцовой комсомолки Гали не оказалось. Странно, уже почти два часа дня, должна была вернуться с обеда. И спросить не у кого... Я заглянул в профком, но там тоже никого не оказалось, кроме секретарши, которая на мой законный вопрос: «А где все?» только покачала своей высокой прической из стороны в сторону. Ясно, она занята, конец года, отчеты-подотчеты, и прочая бюрократическая мишура. Без блеска, зато всем достанется. Я вышел в коридор и пошел искать.

Заглянул в столовую для начала, мало ли, вдруг еще обедает.

Поднялся в курилку в галерее. Но там сидела только компашка мужиков из планового отдела и обсуждала вчерашний матч не то по футболу, не то по хоккею. Разбираться не стал.

Галю я нашел в актовом зале.

Как и председателя профокома. Там вовсю кипела бурная деятельность – в центре уже стояла высоченная елка, а рабочие на стремянке развешивали на ней миниатюрные копии шин на красных бантах.

«С Новым 1981 годом, дорогие заводчане!» – гласили белые буквы на красном полотнище, растянутом над сценой.

– ...поощрять безответственность и безалаберность, – гнусавил профорг, который сегодня был похож на снулый баклажан еще больше, чем обычно.

– По-вашему, ответственность – это сидеть на стуле с протокольным лицом, да? – щеки Гали полыхали, а глаза метали молнии. Будь они настоящими, от председателя профкома осталась бы кучка пепла.

– А что тогда такое алаберность? – спросил я. – Привет, Галя. Здравствуйте, Вячеслав Климович.

– Он собирается превратить новогодний праздник в скучное собрание, – в голосе Гали зазвучали слезы. – А это же праздник! Надо, чтобы люди расслабились, потанцевали, выпили шампанского в конце концов.

– Вот пусть они дома свое шампанское и пьют, – унылым тоном заявил председатель профкома. – А на заводе новый год – это прежде всего подведение итогов.

– А что прикажете делать с творческими коллективами, которые мы пригласили? – тонкие ноздри Гали раздувались. – Вячеслав Климович, в конце концов у нас мероприятие во Дворце Культуры! Куль-ту-ры, понимаете? А не собраний...

– Галя, я уже сказал, что... – Вячеслав Климович вздохнул.

– А совместить никак? – спросил я с видом наивного юноши, только что спустившегося с горного пастбища. – Ну, скажем, первая половина мероприятия – это подведение итогов, а вторая – танцы и творческие коллективы. А?

– Так, молодой человек... – он посмотрел на меня, силясь вспомнить, как меня зовут. Видимо, память в его баклажановых мозгах была короткая. Хотя вряд ли, прекрасно этот хрен меня помнит.

– Иван Алексеевич, – любезно подсказал я.

– Иван... Алексеевич... – он шумно выдохнул. – Я понимаю, новогодние елки для детей. Мы их проводим в нашем Дворце Культуры. Но что еще за елка для взрослых? Что придумали-то?

– Но мероприятие же в директор утвердил! – сказала Галя и помахала тоненькой пачкой листков в своей руке.

– Вот что, Галя, вы, пожалуйста, успокойтесь, – председатель профкома посмотрел на Галю с укоризной. «Чем-то на осьминога еще смахивает, вот что», – подумал я. – Водички попейте. И перестаньте тут устраивать мне сцены. Иначе я поставлю вопрос о том, годитесь ли вы вообще для общественной работы.

– Ах... – Галя от возмущения задохнулась.

– Донесите, пожалуйста до начальников цехов и отделов, что им нужно будет подготовить выступление по итогам. Минут по пятнадцать.

– Но это же... Мы же... – на глаза Гали навернулись слезы.

– Мы все сделаем, Вячеслав Климович! – бодро заверил я, ухватил комсорга за рукав и потащил к выходу из зала.

– Да куда ты меня тащишь, Ваня?! – возмутилась она. – Я же еще не...

– Все отлично, пойдем! – прошептал я и приобнял ее за талию.

– Но что я скажу ребятам? – губы Гали задрожали.

– Ты только не плачь, – я склонился к ее уху и зашептал. – Говорю же, у меня идея. Ты смотрела «Карнавальную ночь»?

– Ну да? – она нахмурилась. – И что?

– Что он сейчас сказал? – я мотнул головой в сторону председателя профкома, который как раз взялся помогать советами рабочим, наряжающим елку.

– Про отчеты на пятнадцать минут от цехов и отделов, – Галя всхлипнула.

– Так вот, я повторяю свой вопрос, – я склонился к ее уху. – Ты смотрела «Карнавальную ночь»?

Брови Гали зашевелились, между ними пролегла морщинка. Потом она посмотрела на меня и прищурилась.

– Ты предлагаешь сказать, что... – уголки губ девушки поползли вверх.

– Пусть готовят отчеты в танцах, стихах и прочей самодеятельности, – сказал я. – До тридцатого еще вагон времени, успеют отрепетировать. Хочешь, прямо сейчас настучим на машинке высочайшее указание подготовить отчеты в виде номеров художественной самодеятельности?

– А нам потом выговор не объявят? – с сомнением проговорила Галя. – За такое самоуправство?

– Да и пусть! – я схватил ее за руку и потащил в сторону ленинской комнаты. – Зато у нас будет нормальный новогодний праздник, а не унылое собрание.

На площадь Октября я приехал примерно за полчаса до назначенного часа икс. Вытолкался из троллейбуса, битком набитого спешащих по домам горожан, выкинул в урну билетик и направился в сторону кафе «Сказка». Треугольная деревянная избушка посреди заснеженного сквера выглядела и правда очень сказочно. В детстве я там был всего пару раз, и это на меня произвело прямо-таки неизгладимое впечатление. Это было единственное кафе-мороженое, которое стояло отдельно от жилого дома и при этом не было обычной «стекляшкой». У него был собственный дизайн и декор. Столы и стулья были деревянные, из полированных половинок толстенных бревен, а сложная геометрия внутреннего пространства произвела на меня-ребенка совершенно неизгладимое впечатление. Я много раз пытался упросить родителей сводить меня сюда еще раз. Но они отнекивались и отмазывались обычным мороженым в стаканчике. Или молочным коктейлем из соседней «стекляшки». Мол, далась тебе эта «Сказка», вот такое же точно мороженое, ешь и помалкивай.

И я тогда еще обещал себе, что когда вырасту, буду обязательно ходить в кафе «Сказка» каждую неделю.

Вот только когда я вырос, это милое сооружение из стекла и дерева попала в зону бандитской разборки, его дотла спалили, а на его месте построили другое кафе. Которое сначала было рестораном «Элегия», потом арт-галереей, а потом его выкупил макдак... В общем, не смог я тогда выполнить обещание. Хато могу сейчас.

Я взялся за деревянную ручку двери и вошел... Практически, с замиранием сердца. Все-таки, детская мечта моя исполнялась.

Я отвесил мысленного пинка внутреннему голосу, который попытался вякнуть что-то вроде «бедненько, но чистенько». И подошел к стеклянному прилавку стойки. Надо же, мороженого здесь было целых три вида – сливочное, шоколадное и пломбир. Можно было посыпать шоколадной крошкой, орехами или полить клубничным сиропом или сгущенным молоком. За стеклом стояли стройные рядочки корзиночек, лоснились бока эклеров, щетинились посыпкой пузатенькие шу. Милота...

– Кофе, пожалуйста, – сказал я и посмотрел на часы. До семи еще двадцать минут. Эх, гулять так гулять! – И пломбир с орехами. Сто пятьдесят граммов.

Тонкие бока креманки холодили пальцы. В чашечке плескался кофе с молоком. Слова «эспрессо», «капуччино» и «латте» здесь узнают еще через много лет.

Я устроился за столиком возле окна, смотрел вокруг и как дурак улыбался. Плафоны на поленьях, подвешенных к потолку. Резные деревянные панели на стенах. Понятно, что сейчас этот интерьер вовсе не выглядел для меня чем-то особенным. Но волна восторженных детских воспоминаний смыла циничный скепсис начисто. И еще я отчетливо осознал, что вовсе не скучаю по мобильному телефону.

Надо же, отвык, пары недель не прошло...

Я посмотрел на часы. Пять минут восьмого. Неужели не придет?

___________________________

Кстати, а вот и прототип кафе:

– Девушка, ну подумайте сами! – раздался вдруг от стойки знакомый звонкий голос. – Раз у вас есть камин, значит он должен гореть! А вы в него коробки какие-то сложили...

– Женщина, ну что вы тут устроили? – раздраженно ответила на претензию продавщица. – Камин мы разжигаем по выходным, а сегодня понедельник.

– И что, по-вашему, в понедельник людям радость не нужна? – моя бабушка оперлась на прилавок ладонями и подалась вперед. – А если вы дрова экономите, то хоть коробки эти уберите, не позорьтесь!

– Вы заказывать что-нибудь будете? – устало спросила продавщица.

«Привет, бабуль!» – чуть было не сказал я, но вовремя прикусил язык.

– Добрый вечер, Наталья Ивановна, – я остановился рядом с ней. – Это я вам назначил здесь рандеву.

– Рандеву! Надо же, какие слова вы знаете, молодой человек! – бабушка оглядела меня критическим взглядом с ног до головы. – А ведь я вас помню! Вы в четвертой палате лежали, с сотрясением мозга!

– Какое мороженое вам купить? – спросил я, подмигивая утомленной неожиданной разборкой продавщицы. Та кисло улыбнулась.

– Иван, вот вы скажите! – бабушка уперла руки в бока. – У них камин есть, а они его не разжигают! Раньше зимой здесь всегда горел камин, это очень красиво и уютно. А сейчас?

– Шоколадное с орехами? Я угадал? – спросил я.

– А что вы тему переводите? – бабушка ухватила меня за локоть. – Вам же тоже наверняка хочется, чтобы камин горел!

– Наталья Ивановна, зачем же девушку-то с этим тормошить? – я развел руками. – Ее работа – коктейли смешивать и мороженое орешками посыпать. Про камин – это до начальства нужно доносить. В жалобной книге, например, написать. Есть у вас жалобная книга?

– Ой, вот еще писать! – бабушка всплеснула руками. – Мороженое, говоришь? И кофе... А коньячка у вас нет?

– Спиртное не подаем, – хмуро ответила продавщица.

– Так что? Шоколадное с орехами? – снова спросил я.

– Я не ем сладкое, фигуру берегу! – кокетливо сказала бабушка и провела руками по своей талии. Изящной, надо признать, что уж. Она всегда была хрупкой и очень подвижной дамочкой. – Хотя черт с ней, с фигурой! Давайте шоколадное! С шоколадом. И эклер. И кофе.

Я подвел бабушку к своему столику и помог снять пальто. Зеленое, с зеленым же песцовым воротником. «Мексиканский тушкан», – подумал я и чуть не фыркнул. Бабушка этот воротник откуда-то притащила, соседка что ли старое пальто выбрасывала. А она его причесала, починила и покрасила зеленкой. Она это год назад примерно сделала, и периодически ей приходилось его подкрашивать – зеленка не особенно стойкий краситель, то выцветает, то в мокрый снег расплывается... Ее любимая белая блузка после мокрого снегопада покрылась зелеными разводами, и ее тоже пришлось красить. Пальто это тоже было переделано. Изначально оно было больше похоже на бесформенный мешок, но бабушке хотелось, чтобы оно было кокетливо-приталенным и подчеркивало ее тонкий стан. В общем-то, получалось у нее гораздо лучше, чем у той же Лизоньки.

Это было очень странно.

Ощущение нереальности зашкалило настолько, что хотелось себя ущипнуть. Я сидел в кафе мечты своего детства, а напротив меня сидела моя любимая бабушка. Та самая дамочка чьи закидоны не раз и не два заставляли судачить о ней всех соседей. Она кутала хрупкие плечи в цветастый цыганский платок, ее волосы были уложены в стиле «если бы кинозвезды ходили по красной дорожке в формовке». Шапку она снимать не стала, как и все остальные женщины в кафе, кстати. Так и сидели – кто в норковом «колпаке», кто в пушистой «папахе», как у Нади из «Иронии судьбы». Кто в вязаной с помпоном.

Моя бабушка была самой странной из всех бабушек, которых я видел. Бабушки моих друзей детства носили платочки, пекли пироги и заседали на скамейках, как им, бабушкам, и полагалось. Моя была не такая. Она трижды была замужем, а сейчас находилась в поиске четвертого мужа, но найти его не успела, потому что превратилась в другого человека, а вскоре после этого умерла. Она была взбалмошной, вздорной, любила выпить и не скрывала этого. Громко смеялась, вызывающе одевалась. При этом работала санитаркой в больнице. Она была как Веник. Только женщина. Детство ее пришлось на войну, а потом она закончила школу, вильнула хвостом и укатила из Новокиневска аж на Сахалин. Там она познакомилась с моим дедом, тоже, кстати, из этих мест. Родила двоих сыновей, потом они развелись. Она снова вышла замуж, на этот раз за актера театра. Но через год снова развелась. Потом сходила замуж третий раз, и этого «деда» я даже помню. Он был ее моложе лет на пятнадцать, чуть старше отца. И развелись, когда она неожиданно закрутила роман с музыкантом из ресторана «Новокиневск». После этого мы какое-то время жили все вместе, но потом она откуда-то взяла отдельную квартиру. Черт его знает, откуда. Она все делала как-то очень легко, с налетом небрежности и чертовщинкой.

Будто вокруг был вовсе не Советский Союз, страна строгих правил и догм, а... даже не знаю. Какой-то сказочный мир. «А что, так можно было что ли?» – тянуло меня спросить каждый раз, когда бабушка отчебучивала какой-нибудь очередной финт.

Я очень ее любил, когда был ребенком. Больше, чем родителей, точно. С ней никогда не было скучно.

И вот сейчас я сидел в кафе «Сказка», а она сидела напротив меня и кокетливо рассказывала, как играла в любительском театре на котельном заводе, куда ее каким-то ветром занесло поработать. Образования у нее никакого, кроме школьного не было. Но ей это совершенно не мешало. Она обожала читать и смотреть «трофейные» фильмы. Постоянно зарисовывала какие-то наряды, а потом пыталась из изобразить из подручных средств, до каких дотягивалась. Старые шторы и покрывала, уродливые платья из магазина, отрезы ткани, пылившиеся без дела на антресолях...

Любила она красивое, что уж. И покрасоваться любила. Стареть в сорок она категорически отказывалась, кажется, у нее жизнь только начиналась в любой день и в любом возрасте.

Нда...

Что же с тобой скоро случится, Наталья Ивановна?

Что за катаклизм встряхнет твои вздорные и удивительные мозги и превратит в другого человека?

Я любовался, как она ест мороженое и запивает его кофе маленькими глоточками. Держит отставленным мизинчик. Манерно смеется, запрокидывая голову.

Слушал рассказы о голодном детстве во время войны. Сказала, что помнит все, хотя ей и хотелось бы забыть.

Задал ей вопрос, который с детства меня мучил.

Сахалин? Почему, черт возьми, Сахалин? Как ее вообще туда занесло?

Ответ оказался в ее духе.

– Я прочитала книгу «Остров сокровищ» и поняла, что во что бы то ни стало хочу побывать на острове, – сказала она. – Потом посмотрела на карту Советского Союза и поняла, что ближайший доступный остров – это Сахалин. Тогда я разбила свою копилку, и денег мне хватило аккурат на дорогу.

Удивительная женщина...

Мы расстались отличными друзьями. Надеюсь, что в ее сумасбродной голове не возникло мысли примерить на меня роль ее очередного жениха... Как-то неудобно бы получилось.

И мы договорились встретится завтра. Потому что я наплел ей, что чтобы написать про нее отличный текст, мне нужно как можно дольше с ней пообщаться в самой разной обстановке. На работе, в кафе, на прогулке, в столовой, на лыжной базе... Интересно, если я привезу бабушку на лыжную базу, это нормально воспримут? Так-то она тоже, получается, работает на шинном заводе. Больница-то наша. Значит формально...

Промерзший автобус, дребезжа всеми своими запчастями, несся по пустому Закорскому тракту. Кроме меня пассажиров было всего трое – клюющий носом дедок с зажатым между коленями станковым рюкзаком и две женщины в одинаковых черных шубах и меховых шапках. Я устроился рядом с серо-синим ящиком кассы. На каждом ухабе эта коробка с ручкой для выкручивания билетиков подскакивала, монетки внутри немелодично брякали. А я заключал сам с собой пари, упадет мой пятачок, повисший на краю ленты, внутрь к остальным монетам, когда тряхнет следующий раз, или нет. Пока держался.

Масляно-желтый свет редких фонарей выхватывал из окружающей ночи то стенд с улыбчивым олимпийским мишкой, который поставили еще летом, и так до сих пор и не убрали. То кусок бетонного забора с темным нагромождением контейнеров за ним, то памятную стелу в честь какой-то годовщины Великого Октября. Автобус чуть сбавлял скорость рядом с пустыми остановками, но когда никто из имеющихся в наличии пассажиров не делал движения к выходу, снова жал газовал и мчался дальше.

Я выскочил на своей остановке. Водитель, зараза такая, тронулся, не успев даже остановиться. Меня обдало ледяной крошкой и облаком выхлопных газов. Я прошипел про водилу матерное и потащился по тропинке к тепло мерцающей окнами громадине дома.

Немного странно было. Я ехал в том же лифте, что и в прошлый раз. Только теперь к моим собственным воспоминаниям об этом добавились еще смутные образы, доставшиеся мне под гипнозом от предшественника. В какой-то момент даже как будто поджилки затряслись. Только не у меня, а у Ивана. Я тряхнул головой, прогоняя неприятное ощущение свободного падения и ледяного ветра в лицо.

В этот момент двери лифта разъехались и выпустили меня на сумеречную площадку. Напротив на стене – знакомая уже цифра 8. Двадцать ступенек. Пимпочка звонка.

Торопливые легкие шаги с той стороны, замок щелкнул, дверь открылась.

На пороге стояла Аня. Немного растрепанная, в коротеньком халатике, рыжеватые волосы схвачены красной ленточкой.

– Ваня, – она порывисто шагнула ко мне быстро обняла, отпрянула и затащила внутрь. – Спасибо, что приехал.

– Да нет проблем, Анюта, – я огляделся. – Что тут у вас произошло?

В квартире царил разгром. Верхняя одежда с сорвана с вешалки и валяется кучей на полу. Дверца шкафа оторвана и болтается на одной петле. Зеркало треснуло, будто в него стукнули чем-то, но не добили. Непонятно что ему мешает рассыпаться на тысячу осколков.

Через приоткрытую дверь спальни было видно, что там та же история – вещи в беспорядке валяются на полу, и выбрасывали их явно невежливо. Ящики комода вывернуты с корнем, дверцы всех шкафов и шкафчиков тоже безжалостно отоломаны. Дверь во вторую комнату была закрыта.

Аня за руку потащила меня на кухню.

Прямо на полу, привалившись к стене, сидела Алла. Та самая неприятная женщина, похожая на тумбочку. Она уткнулась лицом в колени, короткие волосы растрепаны. Разгром – тоже в наличии. Причем здесь все еще хуже – на полу валяются осколки тарелок и пустые жестяные банки с надписями «сахар», «мука», «рис». А содержимое этих банок возвышается грудой в раковине.

– Что тут произошло? – спросил я. Алла не пошевелилась, так и осталась сидеть, сжавшись в комок, на полу и слегка покачиваться.

– Я пришла час назад, а тут – вот это... – прошептала Аня.

– А Мишка? – я прикусил язык, не закончив вопрос.

– Я хотела позвонить, но не стала, – Аня вздохнула. – Он же не знает.

– Что-то искали? Деньги-драгоценности? – спросил я. Блин, какого черта? Я думал, вся эта фигня с рэкетом начнется еще нескоро, лет через десять, по крайней мере... – Милицию вызвали?

– Какая еще милиция, ты что, идиот? – раздался глухой голос снизу. Голову Алла так и не подняла, говорила себе в коленки. – Я в тюрьму не хочу!

– Так это же вас ограбили, – я пожал плечами.

– Чего ты вообще опять его притащила? – зло прошипела Алла. – Хахаля этого своего...

– Потому что кто-то другой может разболтать, чем ты тут занимаешься, – спокойно проговорила Аня.

– Так-то и я могу разболтать, – я скривился. – Напомнить вам, дамочка, как вы моей подруге подсунули всякое тряпье, забрав у нее всю зарплату?

– Еще учить он меня будет, молокосос! – Алла, наконец, подняла лицо. Красные глаза и опухший нос не сделали его привлекательнее.

– Можно подумать, вы не знали, что если обманывать людей, то в конце концов могут произойти всякие неприятности, – я сжал зубы. Ненавижу такие ситуации! Если бы не Аня, уже давно крутил бы 02... Хотя что Аня? Можно подумать, я точно знаю, что она – ангелочек с крылышками, только сестра у нее – барыга и мошенница. По большому счету, я все еще не знаю про нее ничего, кроме того, что мой предшественник в этом теле на нее подрачивал.

– Да много ты понимаешь в жизни вообще! – Алла вскочила на ноги и ринулась ко мне. Толкнула меня в грудь обеими ладонями. – Может быть, ты своим родителям дом в деревне ремонтировал? Или кооперативную квартиру сестре устроил? Осуждать он меня будет, щенок! Да на моей шее добрый десяток человек сидит, припеваючи!

– И это несомненно дает вам право грабить других людей, ага, – я осторожно поймал ее за запястья, чтобы она не затеяла лупить меня кулаками. Еще, блин, не хватало!

– Ваня! – прикрикнула Аня. – Я тебя не затем позвала, чтобы ты скандалил!

– Догадываюсь, – хмыкнул я. – Поссориться вы и без меня могли на отличненько.

– Он был здесь, – Аня сказала это одними губами. Но так, что я смог прочитать. А вот Алла стояла спиной. – Мне стало страшно, вдруг они вернутся. И бросать ее одну нельзя. Кого я еще могла позвать? Мишка не знает, а ты знаешь, но пока не разболтал. Надеюсь, и сейчас будешь помалкивать. Ты ведь будешь, да?

– Ты боишься, что они вернутся? – спросил я.

Продравшись через недомолвки, экивоки и периодически вспыхивающие пикировки между мной и Аллой, я сумел, наконец примерно понять, что произошло. Какой-то мужик заявился под видом покупателя, а когда Алла открыла дверь, в квартиру вломились двое. С шутками-прибаутками разнесли квартиру, выискивая тайники и захоронки. И саму Аллу немного побили, чтобы хотя бы намеками «тепло-холодно» подсказывала, где у нее спрятано все самое вкусное. Сначала Алла думала, что это просто ограбление, потому что всех троих впервые в жизни видела. Но потом, когда квартиру, наконец, выпотрошили, Аллу притащили на кухню и сели поговорить. И рассказали, что Алла-де слишком нечистоплотно работает. Берет товар на реализацию, а по ходу дела прихватывает всякие ценные вещи. И все бы ничего, но в последний раз она стырила уникальный антикварный перстень. Дорогой, конечно, но вещь памятная, надо бы вернуть. Алла клялась, что сроду ничего чужого не брала, тем более – этот перстень. И ничего такого у нее нет. Тогда троица сообщила, что не верит ни единому ее слову. Но готовы взять деньгами. А поскольку вещь была бесценная, то и платить она будет всю оставшуюся жизнь. По тысяче рублей каждый месяц. А прежде чем бежать в милицию, пусть подумает, на сколько лет ее саму упекут в тюрячку, как только любые опрошенные свидетели откроют рот.

Судя по многозначительным взглядам Ани, это было не все. Но сообщать мне подробности про загадочного «него» при Алле она явно не хотела.

Потом пришлось потратить некоторое время, чтобы навести хотя бы минимальный порядок. И в конце концов, Алла оставила нас, скрывшись за дверью в своей комнате.

– Рассказывай, – сказал я, усевшись на скрипучую раскладушку. – А то интрига начала затягиваться.

– Это был Прохор, – сказала девушка тихо.

– Это точно? – я посмотрел с недоверием. Понятия не имел, о чем она, но разговор надо было поддержать, чтобы вытянуть побольше информации. – Ты же говоришь, что не застала напавших.

– Это точно был он, я уверена, – Анна переплела пальцы. – Что вообще на тебя нашло? Зачем ты на нее так налетел? Ей и так плохо...

– Давай не будем сейчас спорить, ладно? – предложил я примирительно. – Прохор же в Москве, разве нет? Что у него за дела в Новокиневске?

– Ты заболел что ли? – Аня нахмурились.

Я смотрел на меняющиеся на ее подвижном лице эмоции. Недоверие, раздражение, гнев. Вот же, засада. И не скажешь ничего прямо. Придется врать изобретательно.

– Можно сказать и так, – хмыкнул я и скривил губы в горькой усмешке.

– Что ты имеешь в виду? – еще больше нахмурилась Аня.

– Понимаешь, тут такое дело... – я смущенно потупился. – Доктор сказал, что, видимо, от удара кое-какие вещи из моей памяти исчезли начисто. И память у меня сейчас похожа на рваное лоскутное одеяло. Тут помню, тут не помню, тут я рыбу заворачивал...

– И что в Москве было, не помнишь? – глаза Ани широко открылись.

– Частично и как-то... неконкретно так, – я неопределенно покрутил рукой. – Доктор сказал, что пробелы в памяти будут заполняться, и возможно, не всегда настоящими воспоминаниями. Так что будет лучше, если ты сейчас с самого начала мне все расскажешь, чтобы я ничего случайно не додумал.

– Но ты помнишь, что все это из-за тебя произошло? – спросила Аня осторожно.

– Догадываюсь, – я грустно усмехнулся. – Но лучше говори, а не спрашивай, ладно?

– А доктор – это что, психиатр? – она подозрительно прищурилась.

– Знакомый, ага, – кивнул я. – Я когда в морге проснулся, вообще был как чурбан. Сейчас полегче. Только ты не говори никому, ладно?

– Я никогда никому ничего лишнего не сказала, – неожиданно обиделась Аня. – Даже Алле сегодня...

– Ань, давай к делу, – я подался вперед. – Так что с Прохором? Почему ты думаешь, что это точно он?

– Да потому что... – Аня шумно выдохнула. – Я даже не знаю, с чего начать! Еще когда ты только закусился вывести его на чистую воду, помнишь, в прошлом году? Когда ты диплом писал, а он... – Аня многозначительно замолчала.

– Аня, перестань меня проверять, пожалуйста, – я посмотрел на нее исподлобья. – Ты же вроде знаешь, что я с балкона упал, думала это как-то без последствий что ли пройдет?!

– Ой... – она как-то резко побледнела. – Прости... Я так обрадовалась, что ты живой, что даже как-то не подумала... А как вообще так получилось? Ты же не... Ты же...

– Понятия не имею, Ань, – хмыкнул я. – Чудо какое-то, не иначе. Очнулся в морге, живой-здоровый. И ни черта почти не помню, но доктор сказал, что в моей ситуации это норма. Было бы странно, если бы вообще без последствий все прошло.

– А как это... Ну... – Аня замялась.

– Ань, давай не будем, ладно? – я отвернулся. – Не знаю, как, честно. Просто повезло. Поэтому я и хочу знать подробности, чтобы больше вот так не подставиться. Просто расскажи мне все по порядку, не надо без вот этих вот взглядов сложных, ладно?

– Ну, в общем, я пыталась тебя отговорить крутить шашни с его женой, но ты сказал, что все будет нормально. А, стоп, сначала был еще тот случай с твоей публикацией в комсомолке...

Рассказывать она не умела совершенно. Перескакивала с пятого на десятое, отвлекалась на какие-то дурацкие подробности и каких-то наших однокурсников и их отношения.

Но кое-какую картину из ее сбивчивого рассказа я уяснить все-таки смог.

Этот Прохор был какой-то шишкой среднего пошиба в минторге. Как и почему мы схлестнулись, я не совсем понял, но важно было то, что мужик был нечист на руку, что-то я про него такое узнал, но конкретного компромата у меня не было. Но я был настырный и идейный, и весь такой за справедливость. Попер как танк вперед, получил щелчка по носу, меня попросили поумерить прыть и сидеть на попе ровно. Ну и вот тогда я как раз закусился. Правдоискатель такой. Решил найти, что этот Прохор скрывает, и накатать разгромную статью. И заяву в прокуратуру заодно. Мол, непонядок, что у нас жулики в министерствах сидят, мы же Советский Союз.

Но у него все было везде схвачено, не подкопаешься. Я приуныл, а потом на каком-то мероприятии познакомился с его супругой. Случайно там закрутилось или нет, Аня сама не поняла, но я стал частым гостем в том доме на Котельнической набережной. Обычно в то время, когда самого хозяина дома не было. Чем я там занимался, я особенно не рассказывал, но зато именно Татьяна обеспечила нас проходками в Космос и внештатной работой за неплохую денежку.

Ну и в один прекрасный момент это открылось.

Прохор предложил замять дело без скандала, потому что никому не нравится выглядеть рогоносцем. А я...

Ну типа согласился.

Но в тот момент я уже что-то раскопал. И ниточки каких-то грязных историй, связанных с Прохором вели как раз в Новокиневск.

Снова был серьезный разговор, снова я уперся. И даже на меня вроде как повесили чуть ли не уголовное дело. Но вмешалась Татьяна, и так у меня появился новый паспорт. И распределение в Новокиневск, причем не куда-нибудь, а на шинный завод, который как раз как-то и связан с Прохором.

– То есть, получается, что меня попытались убить сразу же, как только я с поезда сошел? – спросил я.

– Не совсем, мы же с утра приехали, – сказала Аня. – Неужели не помнишь вообще ничего?

– Рассказывай ты, у меня какие-то отрывки только, – сказал я. – Особенно в этот самый день. Вообще, кажется, ничего кроме перрона не помню. Ну и подъезд еще.

– Мы поехали к твоему другу сначала, к Гарику, – Аня вздохнула. – Вы дружили еще с детства, ваши отцы в Новокиневск вместе переехали. Ты думал, что у него остановишься сначала. Но там у него жена и ребенку семь месяцев. Вы еще о чем-то долго говорили на кухне, ты сказал, что потом расскажешь. Потом мы поехали к Алле. И когда тебя позвали к телефону, ты вроде как обрадовался, потому что думал, что те двое от Гарика и пришли. Но потом вы вышли на балкон покурить, и...

– Так, примерно понял и даже кое-что вспомнил, – сказал я. – Так почему ты уверена, что квартиру Аллы разгромил именно Прохор?

– Ну может не он сам, но точно от него, – уверенно заявила она.

Прохор... Прохор... Совсем недавно кто-то мне говорил о Прохоре. Игорь! Хотел, чтобы я от него отцепился. Так что же это получается...

– Да блин, ну сам подумай! – Аня закатила глаза с видом «вот ты тупой!» – Ну а кто еще-то? Кому надо? Он в Москве со мной тоже ведь разговаривал. Тихо так, вкрадчиво, не кричал, не угрожал. Просто намекал на то, что если я тебя не остановлю, то неприятности будут у меня. Ну вот... А потом, получается, он узнал, что ты жив и работаешь. А потом... Да и перстень этот еще! Не может быть таких совпадений.

– А что перстень? – спросил я, и у меня почему-то похолодело в животе.

– Ты правда ничего не помнишь или издеваешься надо мной? – Аня уставилась на меня немигающим взглядом.

Я ушел от Ани совсем рано, как только увидел в окно, как по пустой дороге пролязгал всеми своими запчастями первый автобус. Не смог уснуть. И дело было даже не в неудобной и скрипучей раскладушке, на которой боишься пошевелиться. А во всем сразу. Какой-то Гарик. Какой-то Прохор. Какое-то кольцо.

И эта квартира еще, в которой у меня то в животе холодеет ни с того ни с сего, то колени подгибаются. В принципе, понятно, почему, так-то... Но не до сна. Так что когда Алла на нас прикрикнула из соседней комнаты, чтобы мы перестали шушукаться и мешать ей спать, я сначала просто смотрел в темный потолок, а потом встал и устроился на стуле у окна. Окна выходили на Закорский тракт, но дом стоял к нему не вплотную, а несколько в отдалении. Между домом и дорогой – обширный пустырь. По весне на нем образуется огромная глубокая лужа. Мы с пацанами как-то построили плот, чтобы быть как настоящие мореходы. Вот только он оказался непрочным, так что я явился домой по пояс мокрый...

Кольцо, да.

Кольцо появилось у меня одновременно с нашей с Аней работой в гостинице «Космос». Черненое серебро и изумруд с туманными пятнами внутри. Недорогое. Но очень заметное, потому что явно не советская фабричная штамповка, а чуть ли не семейная реликвия. Я таскал его на мизинце, практически не снимая. Но в подробности, как я его получил, Аню не посвящал. Судя по всему, мне его не то Татьяна дала. Не то она рассказала что-то важное про эту вещицу, а я ее незаметно стянул. Надеюсь, все-таки, не второе. Неприятно про себя узнавать, что ты мелкий воришка. Но, судя по тому, что таскал я его, практически не снимая, получил я его законным путем.

А вот когда это кольцо на моей руке заметил Прохор, то случился единственный эпизод, когда вальяжный чиновник вышел из себя и чуть ли не при всех готов был броситься в драку. После этого я кольцо снял и куда-то спрятал. И на все требования Прохора вернуть вещь, с ясными глазами утверждал, что не понимаю, о чем это он.

Почему-то мне было важно привезти это кольцо в Новокиневск. И в поезде оно у меня еще было. Но вот потом среди своих вещей я его не нашел.

На продуваемой всеми ветрами остановке кроме меня был только еще один дядька. То ли тоже возвращался домой после, загостившись за полночь. То ли врач, у которого смена начиналась раньше, чем у всех.

Анна толкнула меня так сильно, что я с грохотом навернулся с разложенного дивана. Она нависла надо мной, ее темные глаза метали молнии, а лицо стало как будто каменным. Как у древнегреческой статуи. Несмотря на неприятность ситуации, я ей залюбовался.

– Убирайся! – рыкнула она. – Собирай вещи, и чтобы завтра же духу твоего здесь не было!

– Анна... – нежно проворковал я.

– Я уже тридцать два года Анна! – она решительно встала с кровати и сдернула со спинки кресла шелковый халат. – Я думала, что ты особенный, а ты такой же врун, как и остальные!

– Если бы я не выдумал историю с отцом, ты бы выставила меня еще месяц назад, – я увернулся от увесистой пощечины и схватил свои штаны. – Милая, я же как раз и захотел сказать тебе правду, потому что врать больше не мог...

– Мне плевать, почему ты врал! – она стояла на фоне окна, уперев кулаки в крутые изгибы своих божественных бедер. – Ты слышал, что я сказала? Собирай вещи, и чтобы духу твоего не было в моем общежитии. Иначе я сдам тебя в милицию, как вора. Или...

– Тихо, тихо, милая, я уже собираюсь... – схватить свою футболку я не успел. Она стремительно сграбастала ее и рванулась к двери. Распахнула ее и выкинула в коридор. И если бы я не уклонился, то тоже полетел бы вслед за футболкой на пол. Дверь с грохотом захлопнулась. Мне на голову с потолка посыпалась сухая штукатурка. Скрипнула приоткрывшаяся дверь, в щель выглянул чей-то любопытный глаз. Ну да, частная жизнь такая частная...

Я натянул футболку и посмотрел на свои босые ноги. Минус одни финские трусы. И носки. Вряд ли Анна будет настолько любезна, что утром занесет мне мое белье. И тапочки.

Я шикнул ша любопытный глаз, и соседняя дверь захлопнулась. Ну что ж, значит общажным кумушкам будет о чем посудачить на общей кухне...

Я поплется в свою комнату. Босые ноги подмерзли на холодном бетоне лестницы. В темноте я юркнул под свое одеяло.

Нда, надо бы теперь придумывать, что делать с жильем. Похоже, придется сегодня идти на поклон к Феликсу. И активировать тему жилья на заводе тоже. Хотя последнее – дело явно небыстрое. Но если качнуть права, может быть...

– Ваня, ты спишь? – раздался громкий шепот Шурика.

– Прости, Шурик, не получилось достать, – прошептал я в ответ.

– Да я по другому поводу... – кровать под ним заскрипела. Он сел. На фоне окна появился его всклокоченный силуэт. – Слушай, а как точно понять, что можно... ну... это...

– Точно – никак, – я тихо засмеялся. – Только пробовать!

– А если она мне по роже вмажет? – шепот Шурика стал тревожно-свистящим.

– Ну тут ведь как, Шурик, – я тоже сел на кровати. – Можно и по роже получить, а можно и впендюрить, как говорил поручик Ржевский.

– Я думал, что женщина должна подать какой-то знак, – Шурик вздохнул. – Как это все сложно, вообще...

– Отлично было бы, если бы к каждой женщине прилагалась инструкция по применению, да? – фыркнул я. – Если будешь ждать знака, так девственником и помрешь.

– Когда у меня первый раз было, то она сама пришла и все сделала, – прошептал Шурик. – Она была медсестрой, а я в больнице лежал. А Света ничего такого не делает. Хихикает, глазками стреляет... Вроде бы можно, а вдруг нет?

– Шурик, ну что ты как маленький? – ухмыльнулся я. – Ну, откажет. Даже может по роже врезать. И что?

– Опозорит потом же! – Шурик встал и подошел к окну. – С подружками будет шушукаться, хихикать за спиной.

– Так и что? Ты от этого на кусочки что ли развалишься? Или у тебя пиписька отвалится? – сказал я, а про себя подумал, что мне бы его проблемы. – Она и так будет хихикать. Сам-то подумай, каково девчонкам? Прямо говорить нельзя, обзовут всякими нехорошими словами, а намеков ты не понимаешь. Так что сам решай, что лучше. Будет она шушукаться с подружками о том, что ты нахал и руки распускаешь, или о том, что ты чурбан бесчувственный.

Шурик молчал и смотрел в окно. Я растянулся на кровати обратно и уснул, так и не дождавшись его ответа.

– Гарика? Конечно, помню... – Ирина посмотрела на меня исподлобья. – Еще бы я не помнила...

Она явно погрустнела. Драматическая история какая-то?

– Как он поживает? – нейтрально спросил я. – Я вдруг обнаружил, что в суете со всеми этими переездами умудрился потерять его адрес...

– Нормально, – голос ее звучал натянуто. Она сглотнула и быстро встала с табуретки. – Сейчас найду, у меня записан.

Всхлипнула. Шмыгнула носом. Вернулась обратно за стол и положила передо мной вырванный из блокнота листочек в клеточку с написанным крупными печатными буквами адресом. Ага, на Комсомольском. Понял, где это. Там элеватор еще недалеко.

– У него недавно родился сын, ты знаешь? – сказала Ирина, уже вроде бы взяв себя в руки. И торопливо схватила еще один кусочек торта.

– Ммм, надо же, как давно я с ним не виделся, – хмыкнул я. Вот тут вроде не должно быть никаких противоречий. Ирина вроде бы писала мне письмо, я сказал, что его не получил. С братьями она не общается. А значит подробностей наших отношений с Гариком (как, интересно, его полностью зовут?) она знать не должна. – Я даже не знал, что он женился.

– Вот как? – Ирина приподняла брови. Нда, знаю это выражение лица. Ей отчаянно хочется вывалить на меня всю историю от начала и до конца, а прологом и эпилогом. Только знака ждет. Ну что ж...

– Я ужасный эгоист, да? – спросил я. – Совсем не интересовался жизнью друга?

– Я думала, что после того, как он начал за твоей спиной ухаживать за Оксаной, вы перестанете быть друзьями, – язвительно сказала Ирина и поджала губы. Совсем как тетечка в строгом платье, когда видит девчонку в отчаянно короткой юбке.

– Так это когда было-то... – я неопределенно пожал плечами.

Ну да, точно драма. Моя младшая сестренка по всем традициям и канонам была влюблена в моего лучшего друга. Два других брата были старше, а я – в самый раз для первых нежных чувств. Да еще и Гарик, судя по всему, личностью был неординарной, увлекался всякими интересными штуками, светомузыку сам соорудил еще в школе, приемники паял, починить мог все, что угодно, до чего руки дотягивались. Вот только ответных чувств толстенькая Ирочка у него ну никак не вызывала. И даже приятельских. Конечно же, он заметил ее приязнь. И даже несколько раз беззастенчиво использовал. Когда ему надо было зашить разодранные на заднице штаны, например. Но самая большую обиду он нанес Ирине уже в Новокиневске. Когда женился на ее подруге. И она была вынуждена, глотая слезы, быть свидетельницей на их свадьбе. И драить квартиру, перед тем, как молодая супруга вернется из роддома с младенцем. Бутылки пустые выбрасывать. И прочие следы бурной радости по поводу рождения наследника.

Даже стало ее жаль. Но что тут поделаешь? Насчет красивой души у дурнушек это брехня из-под коня. Как правило, некрасивая подруга – это злобная и завистливая сучка, готовая распространять сплетни с каждым встречным-поперечным. Зато искренне убеждена, что она героиня. Потому что про чужие женские трусы своей подруге не рассказала. Чтобы семью не рушить. Хранительница очага, благородная, фигли. Зато мне сейчас выложила. И друзьям-приятелям Веника, я уверена, тоже. И двум кумушкам в очереди за колбасой. И соседке по купе в поезде. И на работе, стопудово.

Так, расслабься. Это твоя сестра, ты на ее стороне. Наорешь на нее сейчас, ночевать пойдешь на вокзал. Но блин, как же меня выбешивают такие дурищи. Ладно, ничего. Зато в полтос она будет выглядеть идеальной стройняшкой с улыбкой в тридцать два фарфоровых зуба и гладкой, как у силиконовой куколки кожей. Надо же, даже не верится сейчас, что из этого вот материала может получится что-то пристойное. Однако же я видел своими глазами.

– Просто ужас, Ириш, – сказал я, встал и приобнял ее за плечи. – Даже не думал, что он такой гнилой человек... Не зря, значит, я с ним не общался столько времени.

– А еще, представляешь, – Ирина как будто преобразилась. Она рассказывала про гнусности, которые творил в личной жизни этот незнакомый Гарик с таким огнем в глазах, будто ей это доставляло невероятное удовольствие. Как про подвиги какие-нибудь, что ли. Она издевается. Может это тест такой? Типа, давай, брательник, я сейчас буду отвратительной стервой, а тебе, чтобы я пустила тебя переночевать на диван, придется все это выслушивать...

Не выгнала. Даже выдала комплект постельного белья и предоставила в мое распоряжение продавленный и покрытый загадочными пятнами диван. Впрочем, об их происхождении догадаться несложно, учитывая то, чем мы здесь занимались в прошлый визит...

Я поворочался, устраиваясь поудобнее среди впадин и бугров. Перед носом оказался подлокотник. Ткань, его затягивающая, протерлась, в прорехе светлело некрашенное дерево. Я ухватил пальцами торчащую нитку и потянул. Тихонько захихикал. В детстве я тоже так делал, когда у бабушки гостил. А бабушка на меня ругалась. Другая бабушка, мамина мама. В отличие от вздорной и удивительной мамы отца, та была каноничной старушкой, с платочком и пирожками по выходным.

В комнате Ирины все еще горел свет. В своем времени я бы предположил, что она там в чатиках с подружками переписывается, а сейчас она чем занята? Книжку читает? Или в черненькую книжечку все, произошедшее за день записывает?

Я вспомнил, как прочитал в какой-то подростковой книжке, как герой вел дневник. И мне тут же захотелось тоже вести тайные записи. Наверное, это в классе четвертом было. Я сходил в канцтовары, купил себе блокнот в клеенчатой обложке, выдрал оттуда страницы для адресов и телефонов. Распанковал книжечку угрожающими надписями, типа «совершенно секретно» и «кто заглянет, тот чувырла». И даже примерно полгода записывал все, что со мной происходило. А потом забросил. Интересно, куда потом эта книжечка делась? И кто-нибудь читал ее, кроме меня?

Я провалился в сон как-то очень резко. Казалось, только моргнул. И вот я уже погружен в ватную тишину, руки и ноги прихвачены кожаными ремнями к неудобному деревянному креслу.

От неожиданности я даже дернулся. Безуспешно, правда. Ремни не отпустили. Ну или точнее, дело было не в ремнях. Я просто не мог пошевелиться. За пультом теперь стоял другой доктор. Я уже точно не помнил, как выглядит прежний. Но зато точно знал, что этот – другой. Он был длинный и кривой, как кочерга. Из под белой шапочки выбивались темные пряди. И брови были такие... внушительные. Не как у Брежнева, конечно, но тоже ничего так. На кармане белого халата – темное чернильное пятно. Ручка потекла, похоже.

А за пультом в этот раз сидит женщина. Совсем молодая и чем-то смахивающая на Аллу Пугачеву. Не то лохматой прической, не то верхней частью лица... Почему, интересно, она без головного убора? Это же медицинское учреждение, сюда пускают вот таких вот лахудр?

– Эксперимент номер восемнадцать, – склонившись к микрофону, произнес доктор. – Испытуемый в сознании. Старт эксперимента после слова «карандаш».

– Простите, а кто должен сказать слово, вы или я? – я криво ухмыльнулся.

– Испытуемый, вы меня хорошо слышите? – раздался из динамика искаженный голос доктора. А почему, кстати, я решил, что это доктор? Только потому что он в белом халате? А может это какой-нибудь инженер, например. И проверяет он вовсе не меня, а работу электрического стула...

– ...нейронных связей.

Доктор замолчал и вопросительно посмотрел на меня. А я понял, что прослушал, что он только что говорил. Да и ладно. Почему-то я был уверен, что ни в коем случае нельзя делать то, чего от меня здесь требуют. Не знаю, почему. Из врожденного чувства противоречия? Или это все-таки какое-то чутье меня берегло.

– Испытуемый? – недовольно проскрежетал в микрофон доктор-кочерга. Как можно вообще жить с такой сутулостью? Или это уже горб?

Я принялся разглядывать потолок. Как и стены, он был зашит фанерными квадратами. Под которыми, похоже, был какой-то звукоизолирующий материал. И если бы не ремни и кресло, то я бы решил, что это какая-то студия звукозаписи. На стенах светящимся пунктиром горели лампы дневного света. И гудели, как будто в школе во время контрольной. Когда тишина, и слышно только как ручки поскрипывают по бумаге...

– Протокол шесть, – проскрипел динамик.

Ассистентка принялась нажимать на какие-то кнопки и рычаги, но ничего не происходило.

– Испытуемый? Вы меня слышите?

Я молча смотрел на деревянные узоры на фанере. Интересно, это просто сон? И мое подсознание так вот метафорически хочет мне что-то сказать? Или?

Думать о том, что я попал сюда все-таки не случайно, было странно. Никогда не любил все разновидности конспирологии. В тайные заговоры, эксперименты над людьми и карательную психиатрию верил только частично. В тех местах, где мог сам проверить. О себе я был, конечно, высокого мнения, но представить, что моя персона вдруг заинтересовала каких-то рептилоидов, решивших зашвырнуть меня в прошлое с какой-то высокой целью, я не мог. Сразу хотелось шутить дурацкие шутки и саркастически ухмыляться. Хотя сейчас такая стратегия явно была неуместна. Со мной ведь и правда случилось нечто, из ряда вон выходящее...

С другой стороны...

Цвет ламп медленно сменился с мертвенно-белого на красный. Стекло залило чернотой, голос доктора, утонул в шипении помех. Потом их заглушил мерзкий, врезающийся в мозги, писк.

Я не сразу понял, что это будильник.

А когда открыл глаза, не сразу сообразил, где я.

Из-под прикрытой кухонной двери пробивался свет, Ирина уже проснулась. Зашумела вода в кране, пыхнул газ на плите. А будильник все пищал, зараза. Я нашарил его рукой рядом с диваном и наконец-то заткнул. Спустил на пол ноги. Что-то я как и не спал совсем. Ощущения как с похмелья. Я потряс головой, встал и побрел в ванную.

Я встал и подошел к окну. Отогнул занавеску и посмотрел на площадь. В коридоре кто-то шумно снимал ботинки, голос незнакомый. А на улице суетились рабочие, растягивая между столбов красный транспарант с белыми буквами. Полного текста пока что было не видно, только вторую часть. «...годом, товарищи!». Еще двое рабочих раскручивали гирлянду из цветных лампочек. Доводили, так сказать, до ума новогоднее оформление площади.

– Иван, хочу представить тебе своего коллегу, Константина Семеновича, – торжественно провозгласил от двери Феликс. В комнату бочком просочился маленький щуплый человечек в сером костюме и черной водолазке. Он был прямо-таки антиподом Феликса. Говорил почти шепотом, никаких широких жестов руками. Да что там! Не то, что широких, вообще никаких жестов! Он вцепился одной рукой в другую, как будто даже случайно не хотел показать языком тела хоть что-нибудь.

– Здрассьте, – смущенно не глядя в мою сторону сказал он и бочком пробрался к стулу. Присел на краешек.

– День добрый, – сказал я и снова бросил взгляд за окно. У рабочих наконец-то получилось натянуть полосу ткани с белыми буквами целиком. Зато с гирляндой была явно какая-то проблема. Светиться она отказывалась категорически. И по этому поводу мужик в белой каске возмущался и размахивал руками.

– Иван, я нижайше прошу меня простить, но я рассказал Константину Семеновичу вашу историю, – Феликс откинул верхнюю часть глобуса и извлек из бархатного нутра географического бара бутылочку армянского коньяка. – Дело в том, что потеря памяти – это в каком-то смысле его профиль. И он чрезвычайно заинтересовался вашей ситуацией. Вы не могли бы...

– Вы решили, что мне нужен доктор? – прохладно спросил я. Ну да, ну да. Сейчас этот незаметный хрен начнет задавать вопросы, а под дверью уже дежурит бригада крепких парней со смирительной рубашкой. Будешь отвечать честно – точно псих. Будешь отпираться и все отрицать – что-то тут нечисто, отмазываешься, значит все неоднозначно, и надо бы проехать в стационар и полечиться галоперидолом. А потом, может быть...

– Доктор?! – возмущенно переспросил Феликс и вскочил. – Доктор вам?! Да вы один из самых здравомыслящих молодых людей, которых я знаю! Просто с Костиком мы дружны уже много лет, и это ему, в некотором роде, требуется ваша помощь!

Повисло неловкое молчание. Бледные щеки не в меру скромного доктора порозовели. Взглядом он продолжал сверлить собственные носки. Фу, блин, даже как-то неудобно стало.

– Раз так, то я всегда готов, – хмыкнул я. – Как настоящий пионер.

– Да вы садитесь, Иван, что вы вскочили? – с виноватыми нотками попросил Феликс. – Давайте по граммулечке, чтобы расслабиться, и продолжим разговор. Костик, ты не стесняйся, говори, как есть. Я уверен, Иван отлично все поймет.

Я мысленно вздохнул, отложил на время свой жилищный вопрос и приготовился с энтузиазмом принимать участие в скучной беседе.

Правда, уже буквально минуту спустя скука сменилась энтузиазмом и любопытством.

Костик, в смысле, Константин Семенович Ковач, был главврачом закорской психушки. Ввиду географического положения, занималось это заведение в основном разгоном чертей. Закорск в восьмидесятом по сути уже был городком, но по статусу все еще назывался рабочим поселком. Основное население – работники лесоповала, деревообрабатывающей фабрики и еще парочки производств. Отчаянно скучающее и много пьющее. Так что основной профиль психлечебницы сложился уже давно – побеждать последствия близкого общения с зеленым змием. И другие диагнозы в тех краях практически никогда не ставили.

А Константин Семенович, еще когда учился в мединституте, мечтал быть большим ученым, а не крутить чертям хвосты. Так что при любом удобном случае он закапывается в архив и шерстит там всякие разные медицинские карточки. Материал для диссертации собирает. Из всего потока однотипных пациентов закорской психушки он выделил несколько случаев, не похожих на стандартную алкогольную нечисть. Но все они произошли до того, как он начал там работать. И все были так или иначе связаны с амнезией. Первым был мужчина, в сорок седьмом году, возрастом сорок семь. Такое вот совпадение. Его привезли, прихватив из центра города. Он топтался в полной прострации у местной достопримечательности – памятника Ленину с топором. Привычно подмахнули диагноз «алкогольный делирий», положили на вязки и запустили стандартный протокол. Правда, никаких чертей, гигантских пауков или злокозненных бюрократов в его бреду не присутствовало. По большому счету, он просто не помнил, кто он такой и как сюда попал. Примерно через сутки его память прояснилась. Он сообщил свое имя, и выяснилось, что он аж из Мурманска. Работал в школе учителем труда, последнее воспоминание – за август сорок шестого года. Потом как будто медленно моргнул, и вот он уже лежит, привязанный к неудобной кровати, а сосед по палате вкручивает ему про злокозненных бюрократов в черных нарукавниках, следящих из-под стола. Расслабляться, мол, нельзя, тут же подсунут на подпись что-то нелицеприятное, вот и отмывайся потом...

Но нашлись те, кто здоровяка-бородача вспомнил. Все то время, которое он не мог вспомнить, он был бригадиром на лесоповале. Пел песни густым басом и был заядлым бильярдистом. Правда, в прошлой жизни у оного пациента не было слуха, а бильярдный кий он никогда даже в руках не держал. Его выписали, когда за ним из Мурманска приехала заливающаяся слезами счастья жена.

Был и другой случай. Тоже связанный с якобы потерей памяти. Женщина, тридцать два года, попала в больницу в шестьдесят третьем. Ее нашли без сознания на опушке леса. Привезли по скорой, потом она пришла в себя, без памяти и в растерянности, и ее перевели из обычной терапии в психушку. Тоже по привычке поставили алкогольный делирий, хотя она уверяла, что к алкоголю никогда в жизни не прикасалась. Буквально на следующий день за ней явился муж, но она его не узнавала и уходить из больницы отказывалась. На имя, которым он ее называл, не откликалась. Через денек память ее прояснилась, вот только заботливого мужа в ней не оказалось. Она вспомнила, была бухгалтером на одном из московских предприятий. Возвращалась с работы домой, ей стало нехорошо, она присела на скамейку, а очнулась в закорской психушке через три года. Женой местного цыганского барона. И с ребенком даже. Как в результате разрешилась эта история – неизвестно, в истории болезни не записано.

И третий случай, тоже очень близкий по смыслу двум предыдущим. Попал к ним мужик, на первый взгляд по стандартной «статье» – пил как не в себя, потом в один не особенно прекрасный момент из-под стола полезли фашисты почему-то с зенитками, он в неравной схватке проиграл, забился в угол кухни, где его и нашли сердобольные соседи по коммуналке и вызвали бригаду. Он пришел в себя, фашисты растворились в галоперидольных парах, вот только вспомнил он совсем не того себя, которого знали все в Закорске. Он приехал в шестьдесят восьмом и обосновался в местном кабаке. Пел песни, радовал публику. Но после встречи с фашистами выяснилось, что петь он вовсе даже не умеет, название Закорск впервые слышит, и вообще «как я сюда попал из Свердловска?».

– Как видите, у всех этих трех случаев вырисовывается довольно четкая картина, – сцепив пальцы на коленях и старательно избегая смотреть в глаза, говорил Константин Семенович. – Все эти люди в какой-то момент вдруг бросили свою привычную жизнь, назвались чужими именами и покинули привычную обстановку. Пожили чужой жизнью, забыв про свою. А потом память вернулась.

– Занимательно, согласен, – кивнул я, не моргнув глазом. – Но при чем здесь я?

– Иван, вы простите мою бестактность, но у вас никогда не появлялось мысли, что вас зовут как-то иначе? – щеки Константина Семеновича снова порозовели, будто ему ужасно стыдно задавать этот вопрос.

– Честно говоря, даже в мыслях не было... – я простодушно развел руками. Надеюсь, я не слишком поторопился с этим жестом. Я, конечно, врун опытный, но со мной все-таки два психиатра беседуют.

– Понимаете, какая штука... – Константин Семенович сжался, будто хотел стать еще меньше. – Я неофициально поговорил со своими коллегами, и выяснил, что подобные случаи бывали в практике едва ли не у каждого. Проследить их не сложно, каждый из пациентов попадал на учет. Но ни с одним не случалось рецидива. Понимаете? Все они попадали в больницу в момент прострации, когда «ложная личность» их покидала. И, в общем-то, это единственное отклонение от нормы. Получается, что пока человек жил и действовал под вымышленной маской, никому даже в голову не приходило, что он... гм... нездоров. Занимательный феномен, согласитесь?

– Пожалуй, – покивал я. – Знаете, я бы написал об этом статью. Правда, в таких случаях требуется хоть какое-нибудь разоблачение. Ну, в смысле – причины явления, как это лечится и все такое...

– Боюсь что... – Константин Семенович поерзал на краешке стула и чуть с него даже не соскользнул. Потом как-то очень торопливо и суетливо выхватил из внутреннего кармана пиджака блокнот на пружинке и ручку с погрызенным колпачком. – Вот смотрите, какая штука получается. Вот живет человек, скажем, Иван Иванов, – он провел длинную не очень прямую линию и подписал под ней инициалы И.И. – Вот тут он внезапно становится Петром Петровым: – линия резким изгибом скакнула вверх. – А вот в этой точке в память человека снова возвращается Иван Иванов. И для него как будто не было никакого Петра Петрова. Его память непрерывна. И вот эта самая петля... – доктор обвел кружочком инициалы П.П. – вообще не существует. Вроде бы и не было ее.

– Кажется, я краем уха читал что-то про подобное явление, – сказал я осторожно. – Когда учился в МГУ, мне попадалась переводная статья. Какое-то музыкальное явление, мне еще название понравилось. Диссоциативная фуга. Или что-то похожее.

Черт его знает, на каком этапе сейчас находится советская психиатрия. И в каких отношениях она находится с психиатрией зарубежной.

– Да, диссоциативные расстройства личности... – поморщился Константин Семенович. Досадливо так поморщился, будто у него внезапно зуб заболел. – Видите ли, какая штука... Никому из моих коллег ни разу не удалось столкнуться с... с личностью-паразитом.

И оба психиатра уставились на меня. Феликс с торжествующим вызовом, Константин – с испугом. Я внутренне заметался. Меня что, раскрыли? Как шпиона вычислили? Но почему, как?

Хотя что за тупой вопрос? Ирина меня по несколько часов держала под гипнозом, мало ли, что я там мог наболтать в числе всего прочего... Но сознаваться и раскрывать душу я не собирался. Как и сбегать по-быстрому, пока они меня не подловили на какой-нибудь ерунде.

Я мысленно собрался. Теперь надо тщательнее фильтровать базар, вот что.

– Прямо психиатрический детектив какой-то получается! – азартно воскликнул я и потер руки. – Мне даже захотелось самому почитать эти истории болезни. А как вы считаете, почему так вышло? Человек был настолько несчастным, что выдумывал себе другую личность и круто менял свою жизнь?

– К сожалению, у меня не случилось возможности самому вести подобный случай, – вздохнул Константин Семенович. – Гипотеза «сбежал от прежней жизни в новую» не лишена изящества, но обычно такие ситуации заканчиваются банальным неврозом. Здесь же мы имеем некую... гм... аномалию. Но увы, у меня недостаточно материала, чтобы делать какие-то выводы.

«Ничего, – подумал я, загадочно улыбнувшись. – Если я не успею отловить тот момент, когда бабушка сбежит прятаться за другим именем и личностью, то она как раз попадет в твои руки, тихоня-психиатр...» Ее же как раз в Закорске нашли.

Беседа свернула в безопасное для меня русло. Бутылка коньяка подошла к завершению, и два приятеля ударились в занимательные воспоминания из своей практики, и оставили меня, наконец, в покое.

Потом я насел на Константина Семеновича, убеждая его выступить консультантом одной из статей нашей с Феликсом серии. Профиль его клиники – алкогольные расстройства – был всегда актуален, не только в советское время, и занимательного материала у него в голове было предостаточно. Феликс сначала отнесся к этому предложению довольно ревниво, но потом тоже подключился к уговорам выйти из тени и помочь нам и дальше открывать людям глаза.

Когда дверь за гостем закрылась, Феликс вернулся в комнату с крайне задумчивым видом. Как будто пытался что-то вспомнить. Потом хлопнул себя по лбу и просиял.

– Мы же так и не решили вопрос вашего места жительства! – воскликнул он и снова выскочил в коридор. Оттуда раздались звуки вращающегося диска телефона. Я посмотрел на часы. Было уже без двадцати одиннадцать.

– Галочка? – нараспев произнес Феликс таким тоном, что мне сразу же захотелось добавить «ты сейчас умрешь!» – Милая, напомни мне, это ты говорила, что ищешь квартиранта или это была Людмила Павловна? Что? Я тебя разбудил?! Ах, какая жалость! Так что насчет моего вопроса? Вооот! Отлично, я же помню, что ты кого-то искала! А что за квартира? На Суворовской? А условия? Ну да, ну да... Ой, и не говори... Да, у меня как раз отличный юноша. Нет, не курит. Кошка? Не знаю, но думаю, что это не проблема... Когда можно заскочить посмотреть? Только в воскресенье? Ничего-ничего, милая, мы что-нибудь придумаем. Все прекрасно! Спокойной ночи!

Феликс снова вернулся в комнату. Вид у него был такой, словно он только что получил извещение о нобелевской премии.

– Ну вот ваша проблема и решена, Иван, – сказал он. – Мама моей ассистентки живет на Суворовской, и от нее не так давно съехал квартирант. Вот только она уехала до выходных к родственникам в Лебяжку, так что придется вам временно пожить у меня.

– Феликс Борисович, вы меня так невероятно выручили... – с облегчением проговорил я.

– Но это к лучшему, значит мы с вами можем плотно поработать, ведь так? – Феликс хитро посмотрел на меня. – Кстати, вы уверены, что непременно хотите посетить закорскую клинику? Это место... гм... гм... как бы это сказать... Не то, чтобы очень презентабельное. Здание старое, еще дореволюционной постройки, печное отопление, и пациенты... вы знаете...

– По вашим разговорам я понял, какого рода публика там собирается, – я усмехнулся. – Не переживайте, в наши с вами статьи ничего лишнего не попадет. Просто мне бы хотелось знать и темную сторону. Если вы понимаете, о чем я.

– Воля ваша, Иван, – Феликс картинно развел руками и принялся убирать остатки нашего нехитрого застолья. – Надеюсь, у вас крепкие нервы, потому что... Впрочем, сами увидите.

– Давайте я помогу, – я вскочил со своего места и бросился собирать стопки.

Мы переместились на кухню. Я включил воду и начал мыть посуду, а Феликс водрузил на плитку чайник и задумчиво посмотрел в холодильник. Выставил на кухонный стол, покрытый клетчатой клеенкой, блюдце с нарезанным лимоном и хрустальную вазочку с клубничным вареньем.

– Что-то захотелось чайку перед сном попить, – сказал он. – Вы же составите мне компанию?

– С удовольствием, – сказал я, закрутив кран. – Спасибо еще раз, вы мне так помогаете...

– Не за что, мой юный друг, не за что, – он бросил на меня длинный непонятный взгляд. Я поежился. Между лопаток пробежал холодок. Нет, все-таки хорошо, что он не предложил мне оставаться жить у него. С этими психиатрами не успеешь оглянуться, как превратишься в психа...

– А ловко вы все-таки нас обвели вокруг пальца, – как бы невзначай бросил он, вынимая из шкафа пачку печенья.

– Что вы имеете в виду? – с невинным видом спросил я, снова мысленно собравшись. Похоже, разговор наш еще не закончен...

Я поставил точку в конце предложения и задумался. Грохнул по клавише еще дважды. Третья точка пробила в тонком бумажном листе сквозную дырку.

Что-то мне не нравилось в этой статье. Вроде бы, все в порядке. Антонина Иосифовна попросила написать ироничное эссе насчет потребительского отношения к досугу и разнести в пух и прах нытье «мне скучно». И я разнес. А заодно предоставил список из пяти небанальных вариантов скоротать вечерок. И даже эпиграф подобрал хлеский.

Но.

Не нравилось. Гладкий такой получился текст, идеальный практически. Я быстро выкрутил лист из печатной машинки, колесико обиженно зажужжало. Перечитал еще раз. Нда. Все хорошо, но плохо. Смял бумажку, прицелился и кинул в корзину для мусора. Не попал.

Знакомое ощущение. Значит внутренний голос считает, что я нашел удобную колею и топаю по пути наименьшего сопротивления. А это верный путь к стагнации, унынию и скуке. Для работы – никуда не годится. Значит нужна встряска, прогулка по тонкому льду и подергать кого-то за усы. Ну или...

– Что это ты вдруг бумагами кидаешься? – раздался от шкафа с подшивками голос Даши.

– Собираюсь участвовать по бумагоболу, тренируюсь вот, – отшутился я и встал из-за печатной машинки. – Кстати, как-то она тускловато печатать стала.

– Значит надо ленту заменить, – Даша вытащила из шкафа тяжелую подшивку с крупными цифрами «1978». – Посмотри там в столе должна быть запасная.

– Ага, – я выдвинул верхний ящик стола Эдика. Ну и хаос же здесь... Какие-то многочисленные ключи, старые блокноты, коробочка с «пятнашками», огрызки карандашей, скрепки россыпью, линейка, обрывки непонятных бумажек с заметками. Да где же эта... А, вот она. Красно-оранжевая картонная коробка с надписью «Лента для пишущих машин черная». И знак качества. Я глянул на механизм машинки. Никогда этого не делал, но вроде ничего сложного.

– Да ничего еще не бледно печатает, рано менять, – проговорила Даша, развернув лист со статьей, которую я забраковал. Быстро пробежала по нему глазами. – А чего ты выкинул? Тут вроде все отлично... Я бы лучше не написала точно.

– Можешь забрать себе, если хочешь, – я пожал плечами и сунул ленту в ящик стола обратно. Но тут мое внимание привлекло кое-что другое. Я ухватил за край листочка и вытянул его из-под кучи мелочей.

Это было короткое письмо, адресованное Эдику. Почерк незнакомый, да и с чего бы?

«Эдик, здравствуй! Хочу попросить о небольшом одолжении. У вас недавно работает новый журналист, И.М. Пожалуйста, разузнай о нем побольше? О его семье, о прошлом, что он любит, что не любит и т. д. Это не для меня, это для подруги, ты ее не знаешь, а сама она обращаться стесняется. Ну и напиши еще, что ты о нем думаешь.

Жду ответа, как соловей лета.

«.

Конверта не было. Прямо-таки шпионские игры! Мне стало даже весело. Интересно, Эдичка написал ответ? И кто в принципе и по какому поводу мной интересовался?

– А где у нас, кстати, Эдик? – спросил я. – Вроде уже прийти должен...

– Его сегодня не будет, он сегодня в профилактории, пишет про новые процедуры, – задумчиво ответила Даша, все еще не спуская глаз с моего забракованного творения. – Нет, ну правда, Вань... Почему ты выбросил фельетон? Он же отличный!

– Можешь забрать себе, если хочешь, – махнул рукой я. – Отправишь в «Молодежную правду» или «Комсомолку», гонорар на булавки потратишь.

– Ты что?! Это же нечестно! Твоя статья, я не буду ее присваивать! – Даша смяла листочек и бросила его в корзину. – Просто понять хочу, зачем ты ее выбросил.

– Это все из-за колеи, – ответил я, перемещаясь за свой стол. Уже когда сел на стул понял, что письмо все еще держу в руке. – Понимаешь, иногда у меня возникает ощущение, что я иду по проторенной лыжне. Слишком легко и гладко. И тогда мне начинает не нравится моя работа.

– Это ты к завтрашней поездке на лыжную базу готовишься? – усмехнулась Даша.

– Ох ты ж... Я чуть не забыл! – я хлопнул себя по лбу. – Надо же какую-то одежду что ли подходящую... спортивный костюм или что-то такое...

– Слушай, я тебя давно спросить хотела, но у нас все время кто-то в редакции был, – Даша примостила свой изящный задик на краешке моего стола. – А что происходит между тобой и Игорем? Вы же братья. Но как будто друг друга сторонитесь что ли... Я его один раз про тебя спросила, но он так рыкнул, что больше не рискую.

– Так сложилось, Дашенька, – я натянуто улыбнулся. – Не сложились у меня отношения с семьей. Я поэтому в Москву и уехал, чтобы дистанцию поддерживать.

– А... А не можешь рассказать мне про Игоря? – осторожно спросила Даша, заглядывая мне в глаза.

– Тебя что-то беспокоит? – спросил я и снова посмотрел на записку, которую стащил у Эдика. Надо бы вернуть, нехорошо, все-таки я рылся в чужом столе... С другой стороны, у нас в редакции как-то неоднозначно сложилось понятие «свое пространство». Технически у каждого было рабочее место, на практике каждый мог его занять в любой момент и, если не взять оттуда что угодно, то по крайней мере, посмотреть, что у тебя где лежит, и какие заметки ты ведешь. С одной стороны – так себе уважение к личному пространству, с другой – не хочешь, чтобы про тебя узнали что-то компрометирующее, не храни это на работе. Значит Эдик не считал эту записку чем-то особенно секретным, раз бросил в ящик с мелочами. И вообще не факт, что удостоил его вниманием. У него и так сейчас проблем хватает.

– Даже не знаю, – вздохнула Даша. – Он такой хороший парень, подарки мне делает замечательные, билеты может куда угодно достать. Но иногда мне рядом с ним как будто страшно что ли... Вот например вчера мы ходили в «Лакомку» вечером... Ничего такого особенного, чай, пирожное. И я начала рассказывать, как проводила интервью с Малиниым из цеха вулканизации...

– Рационализатор? Рыжий такой, глаз еще косит? – уточнил я.

– Ага, – кивнула Даша. – Веселый парень, хохмач такой... Ну я шутку пересказала и засмеялась. А Игорь аж побледнел весь. Прошипел что-то очень злое и глазами зыркнул жутко. Будто Малинина этого уже заранее ненавидит.

– Он ревнивый очень, – хмыкнул я. – Всегда таким был.

– Нет, Вань, ревность – это другое, – вздохнула Даша. – Когда тебя ревнуют, это даже приятно. А тут – страшно. Причем не за себя, а как будто я хорошего человека подставила. И что если с ним вдруг случится что-то плохое, я буду думать, что это я виновата. Зачем вообще затеяла этот разговор? Могла бы и помолчать...

– Слушай, Даш... – начал я, но в этот момент в дверь уверенно постучали. И сразу же, не дожидаясь нашего ответа, дверь распахнулась.

– Игорь?! – Дашу как ветром сдуло с моего стола. Только что она расслабленно сидела так, что я мог с удовольствием любоваться изящным изгибом ее талии, затянутой в трикотажное платье, и вот она уже стоит в другом конце редакции.

– Привет, Дашутка, – никакой инфернальности в голосе Игоря не было и в помине. Он приобнял девушку, чмокнул ее в щеку и повернулся ко мне. – Иван, можно тебя на пару слов?

– Меня? – я удивленно приподнял бровь.

– А ты что, видишь здесь кого-то другого? – он широко улыбнулся. – Пойдем, выйдем, дело есть!

– Пойдем, – я поднялся, мысленно перебирая в голове, что именно ему могло от меня сейчас понадобиться. Узнал про мои ночной визит к Ане? И что? Вроде бы их пока что ничего не связывает...

Игорь прикрыл дверь и упер кулак в стену рядом с моей головой.

– Мама просила с тобой поговорить, – сказал он тихо. – Ты так и не зашел, она переживает. Понимает, что после того, что у вас с отцом случилось, ты не очень-то стремишься домой. Но это некрасиво как-то, не находишь? Приехал, и даже не позвонил ни разу.

– Закрутился как-то, есть такое, – пожал плечами я и мысленно выдохнул. Дела семейные, никаких темных тайн, угроз и шантажа. И то хлеб.

– Ты вот что, бросай эту ерунду всю, – Игорь посмотрел на меня, прищурившись. – И на Новый год чтобы домой пришел, понял? Мать порадуешь, с отцом помиришься.

– А если у меня планы? – я склонил голову на бок. Планов у меня пока что никаких не было, но и к семье идти иррационально не хотелось. Все-таки, это люди, которые знают Ивана Мельникова с самого рождения. Могут заподозрить неладное, и... Что именно «и», я придумать не мог. Но вчерашняя беседа с двумя психиатрами, которые меня, фактически, раскололи, заставляла как-то серьезнее относиться к возможным последствиям своих необдуманных действий и слов.

– Да плевать я хотел на твои планы! – по буквам произнес Игорь, глядя мне в глаза. – Ты придешь на Новый год, понял? И будешь вести себя как хороший сын, а не как всегда.

– А как я себя всегда веду? – криво ухмыльнулся я.

– Как чистоплюй в белом пальто, – фыркнул Игорь. – Ты не заговаривай мне зубы давай! Я все сказал. Ты услышал. Мать тебя ждет.

– А если не приду, то что? – спросил я.

– То будешь дураком, вот что, – Игорь почти дружески хлопнул меня по плечу. – Семья – это самое главное. Семьи надо держаться. А не за принципы свои дурацкие. Ладно, бывай, Ванята. Надеюсь, ты меня правильно понял.

Игорь быстрым шагом удалился по коридору. Я смотрел ему вслед, пока он не свернул на лестницу. Потом вернулся в редакцию.

– Что он тебе сказал? – побледневшая Даша бросилась ко мне.

– Дашенька, все хорошо, – я приобнял девушку за талию и легонько прижал к себе. – Он же мой брат. Позвал Новый год с семьей праздновать.

– И больше ничего? – девушка отстранилась и с прищуром посмотрела на меня.

– Ничего, – я честно смотрел в ответ. Красотка она все-таки. Интересно, что с ней случится? Жену Игоря Мельникова в будущем звали вовсе не Даша. Видимо, скоро они разбегутся...

– Честно? – продолжала наседать Даша.

– Мамой клянусь! – с кавказским акцентом заявил я в очередной попытке разрядить обстановку. – Ты мне лучше вот что скажи...

Я подошел к своему столу и взял с нее письмо от неизвестной «Н» Эдику. Протянул Даше.

– В столе у Эдика лежало, случайно увидел, – чуть виновато объяснил я. – Но пройти мимо не смог. Не знаешь, случайно, что это еще за «Н»?

– Хм... Знаю, – губы Даши растянулись в ироничной улыбке. Вызывающе уставилась на меня.

– Ну? – нетерпеливо спросил я. – И кто же?

– А ты, значит, по чужим столам шаришься? – голос Даши зазвучал игриво. – А может ты шпион, а?

– О ужас! – я в притворной панике схватился за лицо. – Ты меня раскрыла! Что же мне делать?! Наверное придется тебя убить!

Я угрожающе скрючил пальцы и медленно пошел к Даше. Там весело засмеялась. наконец-то.

– Так что там за «Н»? – снова спросил я.

– Да это Нонна Самохина из отдела кадров, – Даша подняла взгляд к потолку и скривила презрительную мину. – Сваха всего шинного завода.

– Сваха? – нахмурился я. – Так я вроде не просил меня ни с кем знакомить...

– Вот ты вроде умный парень, но сейчас-то что как валенок? – Даша уселась на стол Эдика и покачала ногами в изящных сапогах на каблуках. – Конечно, ты не просил. Даже если ты в ближайшие десять лет не женишься, то тебя никто старой девой не будет дразнить. И доставать с вопросами на каждом семейном обеде.

– Как-то да... – фыркнул я. – Замуж я точно не собирался. Погоди. Так она ненастоящая сваха? Ну, в смысле, не ходит по семьям с речами про товар и купца?

– Ох, не знаю, настоящая она или нет, но строгий учет всем неженатым мужчинам ведет такой, что участковый позавидует! – Даша засмеялась. – Я как-то видела ее тетрадку. Толстую, как большая советская энциклопедия. И на каждого там целое личное дело. С вклеенными записками и фотографиями, если есть.

– А дальше что? – с все возрастающим любопытством спросил я. Правда стало интересно. В кои-то веки история не про загадочный криминал и каких-то там небожителей с мрачными тайнами, а простая и житейская.

– Да очень просто, – Даша дернула плечиком. – Приходит к ней девушка и плачется, что вот ей уже много лет, а очереди желающих предложить руку и сердце под окнами не стоит. И тогда Нонна достает свою всемогущую тетрадочку, мысленно измеряет просительницу и подбирает ей подходящую пару. Причем, почти не ошибается ведь!

– Погоди-погоди! – я замахал руками, прерывая ее быструю речь. – Теперь мне стало как-то жутковато, что моя персона попадет к этой даме на карандаш! Но я все равно не понимаю, как это работает. Вот пришла какая-нибудь одинокая барышня. Вытерла платочком слезки и попросила подыскать ей кого-нибудь. Наша Нонна и говорит: «Работает такой Иван Мельников в газете „Новокиневский шинник“, он и есть твой суженый!» И дальше что? Допустим, девушка знает, что я ее суженый, а я-то ни сном, ни духом! И жениться у меня в планах не было. Так и смысл тогда той девушке в моих контактных данных?

– А вот это и удивительно, – сказала Даша. – Что Нонна наметанным глазом подбирает пару. И если она какой-то девушке из бухгалтерии тебя напророчит, то будь уверен, что когда эта фея со счетами появится на пороге редакции, у тебя в зобу дыханье сопрет... Взопрет... Или как там правильно?

– И никогда осечек не было? – усомнился я.

– Да были, наверное, – Даша пожала плечами. – Я не проверяла же. И сама к ней не ходила никогда, просто так рассказывают.

– Хм, а женского каталога соответствующего у нее нет? – хохотнул я. – А то как-то несправедливо получается. Женщины замуж хотят, а мужчины жениться – нет?

– Они тоже хотят, – Даша махнула рукой. – Только говорить об этом вслух не принято. Мужчина должен быть суров и независим. А свадьба – это девчачьи дела. Платье, там...

– Дашенька, а ты сама разве не хочешь замуж? – вкрадчиво спросил я.

– Нет! – отрезала девушка. – В наш век эмансипации, свадьба – это какой-то дремучий пережиток. Я хочу жить самостоятельной жизнью и строить карьеру, а не мужу носки и трусы стирать!

– Да ладно, ладно, я же просто спросил, – примирительно улыбнулся я. – Как, говоришь, фамилия этой Нонны?

К остановке подъехал темно-желтый лиаз и с хлюпаньем распахнул двери. Оттуда вывалилась толпа парней и девчонок, кто-то сразу с лыжами, все в разных версиях спортивной формы – вязаные шапочки, короткие куртки, высокие горловины вязаных свитеров, штаны с начесом... Сразу же стало шумно, глаза разбежались на знакомых и незнакомых лицах. Молодые парни и девчонки, дядьки с седыми усами, корпулентные дамочки с химическими кудряшками, торчащими из-под шапок и платков... Редкие недовольные лица тонули в массе румяных и радостных.

Вслед за каким-то энтузиастом мы все гурьбой потянулись к пригородным кассам – стекляшке с летним навесом, нелепо прилепившейся к авторитетному краснокирпичному зданию новокиневского вокзала. А несколько других энтузиастов с заговорщическим видом направились к другой «стекляшке» – маленькому магазинчику, который я еще с детства помню. Мы с отцом когда на дачу ездили, все время заглядывали туда перед электричкой, и отец покупал мне какую-нибудь вкусняшку – коржик, сочень или пирожок. И там постоянно толклись мутные личности с синеватой аурой. Потому что в этом благословенном привокзальном ларьке продавали алкоголь на разлив. И не только.

Я проводил компашку добытчиков задумчивым взглядом, потом решительно догнал тех, кто пошел покупать билеты.

В некотором смысле, кассовый зал был примерно такой же, как и в двадцать первом веке – в одной стене мерцали стеклянные окошечки с живыми кассирами, и к ним выстроились длинные очереди. А на другой стене висели автоматы по продаже билетов. И возле них особой толкучки не наблюдалось. Платить только монетами, сдачи автомат не выдает, билет в один конец – десять копеек, туда-обратно – двадцать копеек. А для тех непредусмотрительных граждан, у кого в кармане не оказалось подходящих монеток, в уголке притулился еще один металлических ящик, на котором крупными буквами было написано «РАЗМЕН МОНЕТ».

Автомат вжикнул и выплюнул мне в руку бумажку с бледно-зеленым узором и набором чернильных циферок. Я привычно поискал турникет или еще что-то подобное, где нужно будет предъявить билетик, но ничего похожего не оказалось. Дверь на перрон из касс была закрыта. А чтобы никто ее не дергал, заложена поперек доской. А для умеющих читать на доске была прикреплена надпись: «ДВЕРЬ НЕ РАБОТАЕТ!!!»

Впрочем, никого это особенно не смутило. Рыжий хохмач-рационализатор, невзирая на доску и предупреждение все равно дверь подергал. А потом ожил громкоговоритель, и искаженный женский голос сообщил, что до отправления электропоезда Новокиневск-Сосновый лог остается пять минут.

Электричка!

Меня накрыло волной ностальгии в тот же момент, как я уцепился за поручень и взобрался на неудобные ступеньки! Даже не знаю, с чем у меня ассоциировался этот запах. Он ощущался металлическим привкусом на языке и отдавался стуком колес в ушах. Нигде не пахло так, как в электричках. И двери еще эти... Когда я был пацаном, для меня было делом принципа заскочить первым, ухватиться за отполированную множеством прикосновений металлическую ручку, упереться ногами, и заставить тяжелые двери разъехаться в стороны. Но главное – не дать им потом сомкнуться, пока папа, мама и все остальные пассажиры, которые пристроились к нашей семье, не войдут в салон. И только потом я отпускал дверь и торопливо проскакивал между ее хищными створками, так и норовившими ухватить меня до того, как я окажусь внутри.

Держать дверь я не стал, разумеется. Кажется, весь последний вагон был забит сотрудниками шинного завода, которые ехали на состязание. Рядом с дверью стояли несколько пар лыж с притороченными к ним палками. О, кажется одна компашка все-таки была не из наших. Они заняли целый отсек, свалили в середину громоздкие рюкзаки и достали гитару. Туристы. Явно расположились надолго. А нам всем ехать всего-то три остановки. И потом топать по заснеженному лесу до самой лыжной базы. Минут примерно двадцать.

Даша ухватила меня за руку и потащила к сиденьям, которые оккупировали все наши. Я уселся с краю и усадил девушку к себе на колени. Меховая опушка ее шапки щекотала мне щеку и ухо. Электричка загудела, и перрон за окном медленно пополз назад.

По вагону было заметно, что совсем скоро Новый год. С полок для багажа и ламп свисали блестящие ниточки дождика, окна были разрисованы снежинками, цифрами «1981» и снеговиками.

Над грохающей за спиной у каждого входящего дверью красными буквами было написано: «СОВЕСТЬ ПАССАЖИРА – ЛУЧШИЙ КОНТРОЛЕР!»

Ну да, логично. Никаких турникетов на входе на перрон не было. Никто не проверял билеты и не следил, чтобы в электричку не попадали зайцы.

Где-то за спиной хлопнула бутылочная пробка. Щуплый парнишка в сдвинутой на затылок вязаной шапочке тренькнул по струнам гитары и задорно запел:

Серое кирпичное здание лыжной базы шинного завода напрыгнуло на нас из заснеженного леса внезапно. Вроде бы только что мы растянувшейся толпой шагали по неширокой лесной дороге, окруженной сугробами и заснеженными деревьями, и вдруг уже топчемся рядом с трехэтажкой скучного вида. Входная дверь то и дело грохает тугой пружиной, выпуская на площадку из утоптанного снега очередного осторожно ступающего спортсмена в скользких лыжных ботинках.

Кто-то уже гнался за уехавшей в сторону лыжей. Троица в серых ватниках соображали на троих под наряженной к новому году елочкой. Строгая мамочка отчитывала своего нерадивого отпрыска за расхристанный вид. Девушка в красном костюме изящно рассекала коньковым ходом. Пузатенький мужичок в расстегнутой куртке наоборот едва удерживал равновесие. Что особенно забавляло, на груди у него был номер участника соревнований.

И над всем этим был растянут красный транспарант «ПРИВЕТ УЧАСТНИКАМ ЛЫЖНОЙ ГОНКИ!!!»

– Иван?! – передо мной возник расркасневшийся Семен в синей олимпийке и без верхней одежды. – Ты чего тут топчешься? Быстро пойдем регистрироваться!

– В смысле – регистрироваться? – слегка опешил я. А, черт! Забыл, что согласился участвовать в гонке. По дороге предвкушал, как мы сейчас в охотку покатаемся по лесу, потом хлебнем чайку, сдобренного коньячком, поиграем в настольный теннис на втором этаже, пирожков поедим...

– А кто будет честь газеты по-твоему защищать?! – возмутился Семен и потащил меня к дверям.

Семен приконвоировал меня к недлинной очереди к девочкам из отдела кадров, которые записывали всех участников и выдавали нагрудные номера. Потом я получил в прокате свою пару деревянных лыж «Быстрица» с парой черных ботинок с вытянутыми носами крепления.

– Раздевалка на втором этаже, давай быстрее переодевайся! – Семен подтолкнул меня к лестнице. Сменной одежды у меня не было, но обувь где-то же надо было оставить, так что я поплелся искать раздевалку и молча завидовать бездельникам, которые уже махали ракетками над зеленым столом для пинг-понга. А вокруг разливался едва заметный запах плодово-ягодного вина, который как бы намекал, что в граненых стаканах из буфета налит совсем даже не чай.

Раздевалок было две – мужская и женская. За деревянной дверью, пряталась длинная комната с рядами крючков для одежды, и деревянной полкой над ними. Я не без труда нашел свободный крючок, протиснувшись между суетливо переодевающимися мужичками. Один явно подготовился лучше всех, он менял всю одежду, включая трусы. Я же посмотрел на свои бессменные джинсы «Рила» и красную курточку и присел на корточки, чтобы развязать шнутки на ботинках. И сменить их на неудобные лыжные, которые вроде бы были моего сорок третьего размера.

Шнурки были короткими и почему-то мокрыми. Кто-то уже сегодня на этих лыжах катался что ли? Приехал в несусветную рань, чтобы пробежаться по лесу, потом быстро вернул лыжи в прокат, и они достались мне?

– Ну чего ты там копаешься?! – Семен засунул голову в раздевалку.

– Да не кипишуй ты, – отмахнулся я, пытаясь завязать узел на коротких будто бы обгрызенных шнурках. – Никуда уже не денусь. Правда, победы на обещаю, я же не лыжник...

– Ничего-ничего! – ободрил меня Семен. И его тут же оттер от двери суровый лыжник, гордо пришпиливший на грудь номер 72. А у меня-то, кстати, какой? Я посмотрел на два тканевых квадрата, соединенные двумя тесемками. На грудь и спину. Цифры вещали, что я участник под номером 134.

Ну ладно. Соревнование так соревнование.

Вроде бы, надо еще лыжи натереть какой-то мазью, чтобы лучше скользили?

– Анна? – мои брови удивленно поползли вверх. – Какая неожиданная встреча!

– Почему неожиданная? – загадочно улыбнулась она. – Я каждые выходные на лыжах катаюсь. – Присядем?

– А я вот первый раз... – я развел руками и чуть не выронил пирожок. Настроена миролюбиво? Я изучающе посмотрел на нее. Улыбается, щеки порозовели. Впрочем, розовые щеки на лыжной базе, это такой себе признак волнения. Здесь они у всех розовые. Ну, кроме буфетчицы. Ее суровое лицо прямо-таки мраморной бледности.

– Сдачу забирайте, – сухо сказала она. – Не задерживайте очередь!

Я забрал трехкопеечную монету и свой стакан с чаем. И пошел вслед за Анной к одному из двух длинных деревянных столов буфета. К свободному месту в самом дальнем конце. Прямо под жизнерадостным лицом лыжника в дурацкой шапочке и надписью: «В нашем буфете порядок такой – покушал, посуду убрал за собой!»

Правда, плакат я заметил только мельком, взгляд мой был прикован к совсем другому зрелищу – величественно покачивающимся передо мной бедрам Анны Аркадьевны.

– Что-то ты меня совсем забыл, в гости не заходишь... – она опустилась на деревянную лавку и как бы невзначай коснулась моей руки. Заискрило у меня тут же, что скрывать. Как же она была хороша!

– Анна, я так рад тебя видеть... – прошептал я ей на ухо, коснувшись щекой ее горячей щеки. – Ужасно соскучился. Сегодня вечером ты занята?

– Какой ты быстрый! – она отстранилась и сурово посмотрела на меня.

– Быстрый? – я сел напротив нее так, чтобы коленом касаться ее колена. Она не отстранилась. – Мне нужно совершить какой-нибудь подвиг, чтобы ты простила мне мою маленькую ложь?

– Говори тише, пожалуйста, – сказала Анна и бросила взгляд на четверых парней, рядом с нами. Один из них поочередно забирал со стола наполовину заполненные чаем стаканы под стол, а возвращал полными, но чуть-чуть поменявшими цвет. Блин, чай, точно! Когда он остынет, он же станет совершенно непригодным для употребления! Я взял в руки стакан и сделал несколько глотков. Дааа... Тот самый «деревянный» вкус. Чай грузинский, второй сорт.

– Им не до нас, не переживай, – я подмигнул.

– Ты меня очень обидел, ты знаешь? – почти одними губами сказала Анна.

– Мне жутко стыдно, – сказал я, восхищенно глядя на ее ярко-красные губы. – Нет, вру, конечно. Если бы я тогда не навыдумывал с три короба, ты бы просто меня прогнала и не было бы ничего. Так что я ни о чем не жалею.

Я погладил ее пальцы. Она вздрогнула, но руку не убрала.

– Ну вот, опять ты меня с настроя сбиваешь! – Анна нахмурилась.

– Я много болтаю, да? – я широко улыбнулся, продолжая восторженно пожирать ее взглядом. Причем не играл нисколько, она и вправду была потрясающая. При одном только взгляде я вспоминал ее запрокинутую голову, прерывистое дыхание, и как она впивалась зубами в мое плечо, чтобы соседи не слышали ее стоны...

– Понимаешь, Иван... – она посмотрела мне в глаза, потом быстро отвела взгляд в сторону. И вот теперь она явно покраснела. Как будто прочитала мои мысли.

– Милая, я страшно соскучился, – я сжал ее ладонь. – Давай я загляну к тебе в гости сегодня, и ты выскажешь мне все, что захочешь. Купить эклеров? Или торт?

Ответить она не успела. У входа в буфет случилась какая-то возня, а потом громкий голос Семена перекрыл общий гомон.

– Ваня! Иван Мельников, ты здесь?

– Заррраза, – прошептал я и поднялся. – Да, я тут!

Помахал рукой. Семен начал пробираться через буфет к нам, таща за собой как на буксире прихрамывающую девушку.

– Вот! – Семен остановился рядом со столом и гордо ткнул в меня пальцем. – Это он?

– Да, – покивала девушка и протянула мне мою куртку. – Я забыла сказать спасибо, Иван. Вы меня от смерти спасли.

– Не за что... эээ... Настя, – ответил я, не сразу вспомнив ее имя. Сейчас, когда она привела себя в порядок и умылась, она оказалась очень хороша собой. Кукольное такое личико с синими наивными глазищами и остреньким носиком. Волосы светлые, почти платиновые. Похоже, даже свои, а не крашеные.

– Я так испугалась, что даже про вежливость забыла, – девушка смущенно улыбнулась.

– А что с ногой? – спросил я.

– Доктор сказал, ничего страшного, просто ушиб и небольшое растяжение, – сказала она.

– Настюш, ты чего стоишь тогда? – напустился на нее Семен. – Садись немедленно, твоей ноге покой нужен!

Он приобнял ее за талию и повел за стол. На место Анны, которая уже ушла.

Так быстро, что я даже не заметил.

Да уж, спасатель... Ладно, приглашение прозвучало, попробую уладить все наедине. А пока можно съесть, наконец, пирожки и допить уже подостывший чай.

Я сидел, как на иголках. Черт его знает, почему я вдруг так нервно отреагировал на записку Феликса, но прямо екнуло в груди предчувствие, что там что-то важное. Очень важное. Соседка это, похоже, тоже чувствовала, так что не торопилась. Мне показалось, что она уже целый час ходит до своей квартиры. Даже порывался в какой-то момент бежать за ней следом и проверять, не напали ли на затянутую в синий бархат даму вот такой окружности какие-нибудь грабители, и не украли ли ценную бумажку.

Удержался. Прямо-таки, собрал волю в кулак и остался сидеть за кухонным столом, прихлебывая чай из изящной фарфоровой чашки.

Эмилия величественно вплыла на кухню и положила передо мной запечатанный конверт. А потом села на табурет напротив и замерла в позе нетерпеливого ожидания.

Я проявил прямо-таки железную выдержку, распечатывая конверт. Даже поразглядывал на нам картинку немного. На нем была серьезная женщина-доктор с фонендоскопом, а перед ней голая спина грустного пациента. И надпись: «Советская медицина – лучшая в мире!»

Поля адрес-индекс-кому-от кого заполнены не были. Только лаконичное «Ивану» прямо рядом с картинкой. Марку Феликс тоже, разумеется, не наклеил. В принципе, было странно, что он прислал записку в конверте. Но я бросил еще один взгляд на Эмилию Робертовну, и кажется понял, в чем тут дело. Усмехнулся, извинился, вышел из-за стола и заперся в туалете. Успев заметить тоскливое разочарование на лице соседки.

Уселся на деревянную крышку унитаза и вскрыл, наконец, треклятый конверт.

«Иван, я вынужден срочно уехать!

Константин Семенович попросил меня помочь с одной чрезвычайно интересной пациенткой. На первый взгляд обычный алкогольный делирий, а вот на второй, кажется, это наш с вами случай. В смысле тот самый, который мы не так давно обсуждали. Могу не появиться все выходные, Эмилия Борисовна вас впустит, но на всякий случай я оставил ключ на кухне, в баре на верхней полке. За бутылкой из-под кубинского рома. Есть можете что угодно, кроме того что на верхней полке в холодильнике, это на Новый год. Ф.Б».

Наш с вами случай? Хм.

Константин Семенович – главврач закорской психушки. Если там «наш с вами случай», значит моя бабушка-таки сбежала и попала в больницу. И теперь у нее максимум неделя в живых, а значит...

Значит мне срочно нужно в Закорск!

Я выскочил из туалета и посмотрел на часы. Без двадцати десять. Нда. До Закорска можно добраться только автобусом, поезда в том направлении не ходят. Самый поздний автобус уходит с новокиневского автовокзала в девять с копейками. А следующий – в шесть утра.

Значит...

Я заметался. Может быть, попросить кого-то с машиной домчать? Позвонить моим родственникам? В смысле, настоящим родственникам, Колокольниковым. И сообщить, что бабушка в Закорске. Может, если они узнают об этом пораньше, то получится ее спасти?

Или...

– Иван, и что же написал наш Феликс? – спросила неожиданно возникшая на моем пути Эмилия.

Я подавил в себе желание грубо огрызнуться и осадить ее неумеренное любопытство. И как-то сразу пропало желание немедленно бежать и что-то делать.

Сам момент я уже пропустил.

А значит точно нет необходимости ставить весь город на уши или выскакивать в темную уже ночь на трассу, чтобы домчать до Закорска автостопом. Можно подумать, кто-то даст мне поговорить с бабушкой, или скорее, с личностью внутри ее головы, с глазу на глаз.

Есть два типа заведений, которые вызывают у меня гамму сложных чувств. Это психдиспансеры и наркодиспансеры. Такое впечатление, что их специально размещают в зданиях, вгоняющих в мрак и тоску. Когда я получал свои первые права, сначала я пришел в психдиспансер, поблуждал по его запутанным коридорам и лестницам, пока нашел нужный кабинет. Тот самый, где впервые встретил Феликса и слушал его спич про отраву от тараканов. А потом, в некотором смятении чувств, пошел в наркодиспансер. И тут понял, что дом для душевнобольных – это были еще цветочки. Потому что заведение для наркоманов было ну совсем уж из ряда вон. Наркологов сунули в каменное здание дореволюционной постройки с очень узкими коридорами, и при этом очень высокими потолками. Внутренняя геометрия этого... гм... заведения даже совершенно трезвого и здравомыслящего меня вгоняла в тоску – тусклые лампы под сводчатыми потолками высвечивали паутину в углах и темные пятна неизвестного происхождения. А в никуда ведущие коридоры и перепады высот вообще казались чем-то из унылого ночного кошмара.

По сравнению с этими столпами новокиневской психиатрии-наркологии, местная лечебница была еще ничего так себе. Плиточный пол, стеклянное окно с трафаретными буквами «РЕГИСТРАТУРА». Дверь в гардероб. Кажется, когда-то она была обычной дверью, но для удобства ее отпилили до середины и сделали как в американских салунах. На двух окнах по обеим сторонам от крыльца – веселенькие занавесочки. Рядом с подоконником – два ряда стульев, как в старых кинотеатрах. Деревянных, со складными сидушками. На одном из них сидит женщина с коричневом пальто и сером пуховом платке. На лице у нее вся скорбь мира. С периодичностью раз в несколько секунд она тяжко и горестно вздыхала.

Задерживаться здесь Феликс не стал, сразу направился в правый коридор.

– Куда?! – из окошка регистратуры высунулась женская голова с зачесанными в безыдейный пучок волосами. – А, это вы... Простите...

Женская голова спряталась обратно.

В коридоре плитка всех оттенков коричневого сменилась на потертый линолеум. Мы прошли мимо нескольких бледно-голубых дверей с номерами, потом свернули в какой-то незаметный отнорок. До поворота все смотрелось как уютная сельская поликлиника или что-то вроде того. Наверное, и дальше бы так же выглядело, если бы не преградившая нам путь решетка. За которой сидел здоровенный детина смурного вида и сосредоточенно ковырял в носу.

– Павлик! – нетерпеливо окликнул его Феликс, когда тот не обратил на нас никакого внимания.

– Я Петя, – обиженно сказал он. – Павлик ночью дежурил.

– Ох, прости, пожалуйста... – Феликс с притворной виноватостью покачал головой. Театрально, как всегда. Замолчал, ожидая, что санитар нам откроет. Но тот продолжал сидеть на стуле и ковыряться в носу. – Петя? Может быть, ты откроешь нам дверь?

– А? – спросил детинушка и вытащил, наконец, палец из носа. – А вы к кому?

– Петя! Ты же сам меня выпустил десять минут назад! – Феликс всплеснул руками и закатил глаза.

– Да много тут желающих... – пробурчал Петя, но зад от стула оторвал и полез в карман за ключами.

– Ну да, очередь целая выстроилась, – язвительно заметил Феликс.

– А почему вы в верхней одежде? – неширокий лоб санитара покрылся морщинами тугодума.

– Потому что мы раздеваемся в кабинете Константина Семеновича, дубинушка! – взвыл Феликс, нетерпеливо притопывая ногой.

– А чего вы обзываетесь? – обиженно пробурчал Петя, вставляя наконец ключ в замочную скважину. Замок скрежетнул, решетчатая дверь со скрипом открылась.

– Подйемте, Иван, – Феликс устремился в пахнущий печным отоплением и сложной смесью каких-то лекарственных ароматов коридор.

Решетка за нами с лязгом захлопнулась. Я поймал себя на абсурдной мысли, что сейчас меня привяжут к кровати, накачают какой-нибудь психотропной бурдой и буду я лежать, пуская слюни и вращать глазами, как...

Брр.

Я тряхнул головой. Впереди раздался тоскливый стон, перешедший в булькающее бормотание.

– Трасовка! – заорал кто-то. – Трасовка, Тарас, трусы!

Кто-то засмеялся. Потом затопал. Забарабанил не то в дверь, не то в деревянную переборку между палатами. Потом кто-то завыл как волк. И вой этот подхватили сразу несколько голосов. Потом эти же голоса хором засмеялись. Будто это игра у них такая. Пароль-отзыв.

Я поежился. Было как-то не по себе, хотя я уже не в первый раз был в психушке.

– Иван, ну что ты замер? – Феликс потормошил меня за плечо.

– А! Ой, простите, задумался, – я виновато улыбнулся.

– Не обращай внимания, они в основном придуриваются, – махнул рукой Феликс. – В этом крыле уже на выписку почти все.

– А Елизавета Андреевна где? – спросил я.

– Так я к ней тебя и веду, – Феликс ухватил меня за рукав, и мы свернули в очередной узкий коридорчик. Мимо приоткрытой двери в туалет. Попали в небольшой квадратный холл. На одной из дверей красными буквами по тому же трафарету было написано «ГЛАВВРАЧ». Ощущение было такое, что это какая-то... ненастоящая больница. Примерно такое же ощущение у меня вызывал архив нашей многотиражки. Как будто детская такая газета, ненастоящая. Такое же ощущение было и здесь. Даже для самого себя объяснить не могу, блин... Просто вот эти вот буквы от руки, линолеум с заплатками на прорехах, занавесочки... Наверняка где-то тут есть еще и кухня с печной плитой и дородной такой поварихой...

Никаких проблесков того, кто она такая. Или все-таки...

Сначала она мне показалась старше. Наверное, из-за серьезного и недовольного выражения лица, которое любую девушку превращает в тетку. Но когда она меня узнала, суровая складка между бровей разгладилась, и стало понятно, что девушке от силы лет двадцать. Или около того.

Вот только кто она? Она вообще рада меня видеть, или сейчас кинется глаза выцарапывать? Какая-нибудь дальняя родственница? Или просто знакомая? Или...

– Не стой на улице как дурак! – быстро проговорила она, схватила меня за руку и затащила во двор. Калитка захлопнулась, лязгнул засов.

Я снова открыл рот, чтобы хоть что-то сказать, но девушка поступила совершенно неожиданно. Она бросилась мне на шею и впилась в губы долгим поцелуем.

А, вот, значит, как мы знакомы... Ну это сильно упрощает дело... Я запустил руки под тяжелый тулуп и крепко сжал ее талию. Притянул к себе. С минуту мы страстно целовались, потом она отпрянула, толкнула меня обеими ладошками в грудь и снова схватила за руку.

– Пойдем в дом, а то он опять тебя увидит и взбесится! – сказала она.

Я потопал за ней, попутно оглядываясь. Дорожка из досок вдоль дома. Стеклянно-деревянная решетка сеней, в них даже неожиданный порядок, никакого сваленного инструмента или хлама, идеально чисто, по левую сторону от внутренней двери – здоровенный шкаф с грубоватой, но стильной резьбой на двери. Лосиная голова на деревянном щите. Ручка на внутренней двери тоже нестандартная. Громоздкая, резная и деревянная. Похоже, в этом доме живет кто-то с растущими откуда надо руками.

Гостиная, или как там называется главная комната в типичном деревенском доме? Беленая печь с изразцами голубой глазури, круглый громоздкий стол на толстых резных ногах, буфет. Длинные полосатые половики. И несколько круглых. Два дверных проема занавешены вручную вышитыми шторками. На окнах та же вышивка. Люстра с бахромой. Чучело коршуна, раскинувшее крылья в углу. На художественно изогнутой коряге – еще пара чучел, какие-то пестрые птички.

И идеальная, прямо-таки стерильная чистота. Печь сияет белизной, будто ее утром только побелили.

Пахнет свежим хлебом и клубничным вареньем.

Но стол, накрытый крахмальной скатертью с вышитым же краем, девственно чист. Сквозь занавески просвечивают какие-то цветы в горшках.

Эталонный дом. Уверен, что в спальнях стоят кровати с высоченными перинами и горой белоснежных подушек под кружевными накидками. Хотя вроде бы чего-то не хватает для полной картины...

Штора в одном из дверных проемов шевельнулась, и в гостиную вышел лохматый рыжий котяра. Уставился на меня зелеными глазами, потерся об ногу белокурой хозяйки и свернулся клубком на покрытой полосатым же ковриком низкой лавке возле печки.

Вот теперь идеально.

– Ты зачем здесь? – спросила девушка. – Мы же договорились...

– Милая, прости, не хватило терпения, – сказал я, снова обнимая ее за талию и притягивая к себе. Но она опять уперлась ладонями мне в грудь, и лицо ее стало суровым.

– Нет-нет, даже не начинай! – заявила она. – Я не такая, ты же знаешь! Я еще в Москве тебе сказала, что вот поженимся, тогда и... Это...

– Я соскучился, сил нет! – сказал я, глядя ей в лицо. Поженимся? Гм... Она тоже была в каком-то смысле эталонной. Красивой, положа руку на сердце, я бы ее не назвал, глаза слишком близко посажены, носик такой... простонародный, похожий на крохотную картошечку, россыпь едва заметных веснушек по щекам, брови и ресницы светлые. На висках выбившиеся из косы светлые волосы закручиваются кудряшками. Но такая она вся уютная и сдобная, прямо хоть картины пиши.

– Ты мне голову лучше не морочь, – строго сказала она и сняла со своей талии мои ладони. – Договорились же, приедешь весной, попросишь у отца меня взамуж отдать.

– Ладно, ладно... – я примирительно поднял ладони. – На самом деле я по делу.

– По какому еще делу? – между ее светлых бровей снова пролегла вертикальная складка.

– Помнишь, несколько дней назад к вам в дом ломилась дамочка? – я подошел к столу, выдвинул деревянный стул с гнутой спинкой и сел.

– Пьяная-то? – девушка шагнула к буфету и смахнула с него невидимую пылинку.

– Ага, – кивнул я. – Говорят, вы еще милицию вызывали...

– Я вызывала, – нахмурилась девушка. – Отец в ночную смену был. А она устроила трам-тарарам, через забор как-то перелезла, я думала, что стекла на веранде побьет.

– Ты ее точно не знаешь? – я прищурился.

– Первый раз в жизни видела, – насупилась она. – И хорошо, еще знаться с такой... Ужас!

– А имя Елизавета Андреевна Покровская тебе о чем-нибудь говорит? – спросил я.

– Первый раз слышу, – отмахнулась девушка, но потом встрепенулась. – Подожди, как ты сказал? Покровская?

– Ага, – покивал я.

– Ну... – девушка покусала губу. – Нас в этот дом бабка Вера поселила. Его ее сын построил, но он несколько лет назад... В общем, нет его больше, не живет он здесь. А дом пустой. Она нас сюда и пустила, взамен на помощь по хозяйству. А у нее девичья фамилия как раз Покровская. Может, какая-то ее родственница?

– А с этой бабкой Верой поговорить можно? – с надеждой спросил я. – Она как, в здравом рассудке?

– Еще и получше нас с тобой, – огрызнулась девушка. – Мой отец шутит, что она тут всех в Закорске еще переживет.

– А где она сама живет? – я подался вперед, чувствуя уже накатывающий на меня охотничий азарт.

– Дальше по улице и потом направо, – девушка махнула рукой куда-то в сторону. – На Куйбышева, пять. Дом такой у нее... Странный. И забор расписной, ты его сразу узнаешь.

– А отчество? Не бабка Вера же мне ее называть! – я хохотнул.

– Германовна, – ответила девушка и вдруг спохватилась. – Ох, а может ты голодный? А я еще и обед не варила, отец только вечером придет...

– Нет-нет, не беспокойся, милая! – я поднялся со стула. – Я же правда только на минутку, по делу. А дальше – как договаривались, Весной приеду предлагать тебе руку и сердце.

Щеки девушки покрылись ярким румянцем, она потупила глазки, а потом снова бросилась мне на шею и впилась губами в губы. Связные мысли мою голову покинули, я сжал девушку в объятиях и притянул к себе. Кровь забурлила, голова наполнилась сладким туманом.

Который моя будущая жена безжалостно развеяла, внезапно вырвавшись из моих объятий и отшагнув назад.

Я отдышался и постарался снова вернуться к реальности.

– Буду ужасно скучать, милая! – сказал я. – Ладно, давай уже меня выпроваживай, а то у меня уже сил никаких нет сдерживаться.

Разговора не получилось. Как только Мишка открыл рот, чтобы задать мне свой животрепещущий вопрос, внизу хлопнула дверь, и послышался бодрый голос Феликса, напевающий о том, что «нам песня строить и жить помогает». Мишка сразу смутился и чуть не сбежал. Но я его не отпустил. Феликс был явно в хорошем настроении, а значит можно было попить чайку, а поговорить о проблемах Мишки чуть позже. Хотя у меня были подозрения, в чем там было дело, конечно...

– О, так вы фотограф, молодой человек?! – Феликс взмахнул зажатым в руке эклером как дирижерской палочкой. – Так может нам следует объединить усилия? Иван, как вы смотрите на то, чтобы создать иллюстрированный репортаж? Один мой давний друг работает в очччень уважаемом журнале, я с ним говорил насчет публикаций, но его интересовал вопрос иллюстративного материала... Михаил, как вы смотрите на небольшую подработку?

– Гм... Феликс Борисович, мне кажется, что фотографии могут несколько... отпугнуть читателей, а вовсе не наоборот, – осторожно проговорил Мишка.

– А разве это не вызов вашему профессионализму? – Феликс гордо выпрямил спину, его козлиная бородка возмущенно встопорщилась. – Кроме того... Вы же знаете, в чем основной посыл наших с Иваном публикаций? Он с вами делился?

– Эээ... Только в общих чертах... – пробормотал Мишка и бросил на меня быстрый взгляд. Ну да, логично. Его сейчас гораздо больше волновали проблемы в личной жизни, а вовсе не повседневная жизнь психушки в средней полосе СССР.

Феликс принялся, горячо жестикулируя, пересказывать наши с ним публикации. Те, которые уже вышли, и те, которые только в проекте. А я отвлекся на свои мысли.

Вдруг понял, что не знаю, что именно мне делать. Ну, кроме как искать призрачный след семьи Покровских в Новокиневске и окрестностях.

Сложность была еще и в том, что я понятия не имел, чего же в точности я хочу добиться от этого своего расследования. Мне было бы много проще, если бы у меня на руках было четкое техническое задание с конкретными целями и хотя бы парой вариантов возможных исходов. Но кто, интересно, мне мог здесь эти цели поставить?

Кто, кроме меня самого?

Перед глазами помимо воли появилась моя бабушка. В том самом жалком виде, в котором я сегодня ее застал. Спутанные волосы, потухший взгляд, притянутые к железной раме кровати тонкие запястья. А потом сразу же другое воспоминание. О нашем свидании в кафе «Сказка». Где она была другой, совсем другой...

В ее свидетельстве о смерти напишут «белая горячка». Прямо вот этими словами, я сам видел эту бумажку.

Отвратительно.

Если я ничего не предприму, то она вот так и умрет там. И вместе с ней тайна, которую сейчас старательно заливают лекарствами.

– Иван? – Феликс потряс меня за плечо, и я понял, что меня о чем-то спросили. И ждут ответа.

– Я задумался, простите... – я рассеянно развел руками.

– Как вы смотрите на то, чтобы еще раз посетить Константина Семеновича в его учреждении? – повторил Феликс. – Только теперь вместе с Михаилом. Я отвезу вас на машине.

– Хотите показать читателям отвратительный оскал белой горячки? – усмехнулся я. Но мысленно возликовал. Все пути снова ведут меня в закорскую психушку. Это хорошо. – Я готов. Когда мы собираемся это устроить?

– Думаю, послезавтра, – Феликс подергал себя за бороду. – Вы сможете взять отгул на вторник, ребята?

– Я могу, – уверенно кивнул Мишка. И снова бросил на меня быстрый взгляд.

– Тридцатое декабря? Прямо перед новым годом? – пробормотал я. Интересное дело, на самом деле. Здесь Новый год как будто и не прерывал особенно течение будней, как там, в будущем, откуда я прибыл. К Новому году готовились, копили продукты. Даже у меня была коробочка с жестяными и стеклянными баночками, бутылкой шампанского и коробкой конфет, полученными в новогоднем заказе. Колбасу я честно уже сожрал. И одну из банок шпротов тоже. Прямо святотатственно и безыдейно вскрыл ножом и уложил лоснящиеся жирненькие тушки подкопченых рыбешек прибалтийского производства на щедрый ломоть батона. Но в остальном жизнь не замирала, как там, откуда я прибыл. Никаких каникул, выходной только первого. Второго уже на работу. – Спрошу завтра у Антонины Иосифовны. Материалы у меня все сданы, так что, думаю, меня отпустят.

– Тогда договорились! – Феликс хлопнул ладонью по столу и поднялся. «Сейчас пойдет потрошить глобус», – подумал я и не ошибся. Ну да, очень логично и в нашем духе. Распланировать репортаж про ужасы белой горячки в районной психлечебнице и немедленно за это выпить.

Я фыркнул, подавив смешок.

Я спустился на полэтажа вниз и остановился за трубой мусоропровода. Сквозь замерзшее стекло окна снаружи проникал свет лампы-солнца и падал на потолок замысловатыми узорами. На подоконнике стояла стеклянная поллитровая банка, наполовину заполненная окурками.

Прошла минута. Интересно, сумею десятилетний я улизнуть от родителей? И захочу ли? Какой-то дядя шепотом предложил посекретничать в темном подъезде. Да нет, точно захочу. Меня же любопытство тогда сожрет, если я дома останусь.

Вторая минута.

Хотя мама на взводе. Может встать над душой и начать проверять домашку или еще что-то такое.

Третья минута.

Замок у нас довольно шумный, тихо не откроешь. Значит, чтобы выйти в подъезд, мне нужно придумать для этого легитимный повод. Раз я в такое время не болтаюсь на улице, как обычно, значит или болею, или наказан. Больным десятилетний я вроде не выглядел, значит это «до Нового года никаких прогулок!» Ну да. После взрыва, который мы во дворе устроили. А значит, мне надо быть паинькой и всячески выслуживаться. Виноватым настолько, чтобы есть суп с тараканами, я себя, видимо не считал, а вот...

Наверху щелкнул замок.

– ...мусор только выкину, мам! Ну правда! Я же в тапочках, куда я убегу?!

Дверь захлопнулась. На лестнице раздались шлепающие шаги. Замерли.

– Эй! – раздался громкий шепот. – Вы тут, дядя?

– Ага, – я вышел из-за мусоропровода. – Наказали и на улицу не пускают?

– Ага, – вздохнул Жан. – Главное, сначала хотят, чтобы мы были смелыми и изучали новое, а когда... Эх, эти взрослые! Так что там за дело, дядя? А то у меня пара минут всего, если дольше задержусь, мама выскочит меня искать.

– С твоей бабушкой случилась беда, – сказал я.

– С бабой Наташей? – уточнил Жан, откидывая ковш мусоропровода.

– Да, с Натальей Ивановной, – кивнул я. – Она попала в больницу в Закорске. И ее надо оттуда вытащить. Перевести. Хотя бы навестить. В общем, сделать хоть что-нибудь, а то там тихий ужас.

– А моим родителям вы сказали? – Жан опрокинул мусорное ведро над черным зевом мусоропровода. В ковш посыпались смятые бумажки.

– Сказал, – хмыкнул я. – Они поругались, и, кажется, из-за этого могут до Нового года ничего не предпринять. А потом может быть уже поздно.

– Мама не любит бабу Наташу, – кисло усмехнулся Жан. – А меня она не послушает.

– Слушай, ты же уже взрослый парень, – я подмигнул. – И изобретательный. Придумал ведь, как в подъезд выйти, чтобы мама ничего не заподозрила. И родителей своих знаешь. Вот и напряги извилины, что нужно сделать, чтобы спасти любимую бабушку.

– Можно дядьке Егору позвонить, у него запорожец... – задумчиво проговорил Жан.

Наверху снова открылась дверь. Я торопливо отпрянул обратно за трубу.

– Жан, ты что там копаешься?! – раздался сверху голос мамы.

– Счас я, – недовольно буркнул Жан и с грохотом захлопнул мусоропровод. Смятые бумажки с тихим шуршанием и шелестом посыпались вниз по трубе. Он посмотрел на меня и прошептал. – Я что-нибудь придумаю.

Он поплелся наверх, волоча ведро за собой. Нда, некоторые дети могут передвигаться двумя способами – или нестись, круша все на своем пути, или плестись, волоча на спине всю скорбь этого мира.

Я подождал, когда Жан зайдет в квартиру под ворчание матери. Подождал, когда дверь захлопнется и замок щелкнет. Сосчитал зачем-то до тридцати. И тихонько спустился вниз. Постоял рядом с лифтом, потом спустился еще на один этаж и только оттуда вызвал лифт. Конспирация, так конспирация!

А я молодец... Убедил-таки своего дядьку завести свой ушастый драндулет и поехать в Закорск. Правда, я явно сделал это вместо уроков, за что вечером мне влетит от мамы.

Хм, интересное дело, а ведь я ничего такого не помню. Настоящая история была совсем другой. И историю про то, что бабушка умерла от белой горячки, назвавшись чужим именем, я узнал только на похоронах. Значит что? Я меняю историю?

– Так вы уже определитесь, мужчина, про кого вы спрашиваете? – сварливо отозвалась тетка из окошечка регистратуры.

– А вы посмотрите обеих! – громко сказал мой мужчина. Младший брат отца был личностью специфической, конечно. Работал он не пойми кем, но при этом был мастером на все руки, умел почнить что угодно, что сломано, резал по дереву как заправский скульптор, таксидермией в какой-то момент увлекся и дарил всем родственникам и знакомым чучела разной живности в меху и перьях. Ну и был склонен к авантюрам, конечно. Я бы тоже к нему пошел, если бы такая ситуация случилась. Не стал бы лезть в родительскую ссору. Хотя я же к нему и пошел...

– Заняться мне больше нечем, ага, – буркнула тетка.

– А вы разве здесь не для этого сидите? – дядька сунул голову в мохнатой шапке прямо в окошечко. – Между прочим, она моя мать!

– Да что вы себе позволяете?! Вы читать что ли не умеете?! – заверещала тетка. – Никаких посещений! У нас запрещено!

– Так вы даже не сказали, есть у вас такая пациентка или нет! – заявил дядька. Голос его звучал весело. Впрочем, он всегда так разговаривал.

– Таких справок без указания главврача не выдаем, – отрезала регистраторша. Во стерва... Блин, где их таких набирают вообще? Почему самые мерзкие тетки всегда сидят именно на тех местах, где требуется человеческое сочувствие и участие?

– Так зовите вашего главврача, будет вам указание! – наступал дядька. Жан подергал его за рукав и что-то прошептал. – Не переживай, Жанчы, прорвемся! И не такие крепости брали!

– У него планерка! – отбивалась регистраторша, которой явно не хотелось даже пальцем пошевелить.

Интересное дело... Я вдруг вспомнил, что забыл сказать десятилетнему себе, под каким именем здесь лежит бабушка. Значит он или подслушал разговор родителей, или все-таки пытался с ними поговорить и запомнил. Молодец. Внимание к деталям – десять баллов!

Скандал, тем временем, набирал обороты. Тетка в регистратуре уже принялась угрожать, что сейчас вызовет санитаров, и они покажут буйному посетителю, как тут хулиганить. А дядька кричал, что давай, мол своих санитаров. Он их одной левой, а потом с милицией придет. Пусть разбираются, почему вы сына к родной матери не пускаете.

На лице Жана появилось тоскливое выражение. Он взялся озираться по сторонам и заметил меня. Я незаметно ему подмигнул, показал большой палец и поднялся.

– Ты куда? – спросил Мишка.

– Ты где Феликса оставил? – шепотом спросил я. – В кабинете Констанина Семеновича?

– Ага, – кивнул тот. На лице его тоже было тоскливое выражение, но другое. Он был явно расстроен, что его серьезных разговор бесцеремонно прервали какими-то дурацкими проблемами. Никому, конечно же, неинтересными. Эх, Мишка...

Я двинул в сторону коридора, перегороженного решеткой. Дородный Павлик уже встал со стула и явно прислушивался к скандалу в регистратуре.

– Павлик, впусти меня к Константину Семеновичу, пожалуйста, – вполголоса сказал я.

– А что там за шум? – спросил он.

– Клара Ильинична скандалит, – я равнодушно пожал плечами. – Обычно дело же, не?

– А, ну да, она такая у нас... – Павлик горестно вздохнул и загремел ключами. Надо же, получилось преодолеть цербера вот так просто! А я уж заготовил штуки три аргумента, почему меня нужно впустить внутрь, не тупя и не докапываясь.

В кабинете главврача приятелей-психиатров не оказалось. Я остановился в коридоре и прислушался. Было довольно тихо. Наверное, после завтрака и утренней порции вкусных таблеточек, психи ненадолго успокоились и прикорнули. А вот дверь в комнату моей бабушки была приоткрыта. Я подошел ближе, стараясь не топать.

– ...и имя Наталья Ивановна вам ни о чем не говорит? – тихонько и вкрадчиво спросил голос Константина Семеновича.

– Впервые слышу, – грубовато отрезала моя бабушка. – Я уже вам говорила тысячу раз! Когда меня отвяжут? У меня все болит уже!

– Тише, тише, женщина, это для вашей же пользы, – сказал Константин Семенович. – Иначе вы можете повредить себе и... и другим.

Я тихонько стукнул в приоткрытую дверь. Главврач выглянул наружу.

– Там приехали ее сын и внук, – шепотом сказал я. – Но их не пускают.

– Клара Ильинична? – лицо сухонького главврача стало обиженным. – Сколько раз я уже с ней ругался, а она опять...

Он вышел из кабинета и с решительно зашагал в сторону выхода. Я сначала собирался последовать за ним, но замер. Дверь в комнату бабушки осталась открытой. И внутри никого кроме нее не было. Феликс, похоже, отвлекся на какие-то другие дела.

Похоже, вот он, мой шанс поболтать без свидетелей! Другого может не быть.

Константин Семенович скрылся за поворотом.

А я тихонько прошмыгнул в бабушкину «одиночку» и прикрыл дверь.

– Тсссс! – прошипел я и быстро приложил палец к губам. Моя бабушка явно собиралась как-то выразить свое возмущение моим бесцеремонным вторжением на ее территорию, но передумала. Ее внимательные глаза прищурились. – Другого шанса поговорить у нас может не оказаться, а мне очень надо!

– Ты кто еще такой? – спросила она. Нормальным вполне тоном.

– Сложно объяснить, – я махнул рукой. – Елизавета Андреевна, у меня странный вопрос. Но очень важный. Какой сейчас год?

– Это проверка какая-то, юноша? – насупилась она. – Или вы правда в датах запутались?

– Просто ответьте, пожалуйста, это очень важно! – я серьезно смотрел ей в лицо. Да, она однозначно была нормальной. Присутствовала некоторая расслабленность, уголки губ опущены, но это, похоже, действие успокаивающих. Я насмотрелся за сегодня на настоящих психов, было с чем сравнивать.

– Девяносто восьмой, – нехотя сказала она. – Скоро наступит новый девяносто девятый. С этими уколами не знаю, через два или три дня. Слушайте, юноша, а меня выпустят отсюда вообще? Или хотя бы сыну моему сообщите, что меня тут держат!

– Еще один вопрос можно? – спросил я и мысленно возликовал. Постарался пока не показывать вида только. Черт, как бы ей в двух словах объяснить, что произошло? У меня явно не так много времени, как хотелось бы...

– Вот прицепился... – пробурчала бабушка.

– Пожалуйста, это очень важно! – я умоляюще уставился на нее.

– Давай свой вопрос, – нехотя сказала Наталья Ивановна, в смысле, теперь уже явно Елизавета Андреевна из девяносто восьмого.

– Что вы помните, перед тем, как сюда попали? – спросил я. – Ну...Случилось что-то опасное или странное, а потом как будто провал в памяти... Подождите, не сердитесь! Я не врач, честно. Я вам потом расскажу свою историю в ответ, только не кричите и не ругайтесь! Елизавета Андреевна, вспомните, ну пожалуйста!

– Ну как... – лицо моей бабушки стало сосредоточенным. – Я навещала приятельницу в больнице. В Новокиневске, в шинниках она лежала. Потом вышла на крыльцо, покурить остановилась, а на скорой привезли кого-то. С фанфарами, народу высыпало. Я поближе подошла, посмотреть, а тут два джипа подкатили. И вокруг началось светопреставление – тра-та-та, бум, выстрелы. Бандиты разборку устроили. А потом... Потом я уже в автобусе в Закорск очнулась. Голова чугунная. Ну это понятно, я перед тем, как домой вернуться, заглянула в бар, нервишки успокоить. Прихожу домой, а там заперто, ключ не подходит, а внутри еще девка какая-то наглая. Верещит, что милицию вызовет. Ну я кричу, чтобы вызывала, они разберутся... Вот и разобрались. Наверное, девка им на лапу дала, сучка крашеная.

Сначала раздалось короткое «Ах!» Потом кровать жутко заскрипела, словно моя бабушка превратилась в своей палате в Халка и сразу же взялась крушить.

Что-то упало и со звоном разбилось. Зеркало, очевидно.

– Сестра! Сестра! – раздался голос главврача. – Кто-нибудь, позовите Машу сюда!

– Нет-нет, все нормально доктор, – раздался изменившийся хриплый голос моей бабушки. – Просто я так ужасно выгляжу... А это кто? Сына... Внучек... Ох, что же с головой-то моей, как в тумане все...

– Я же говорил! Я же говорил, что она меня узнает!

– Мальчик, отойдите от кровати, она еще не вполне нормально...

– Константин Семенович, мы хотим ее отсюда забрать.

– Это не так просто, надо оформить документы, сделать анализы...

– Так оформляйте! Понимаете же, что она попала сюда по ошибке? Вся ее родня в Новокиневске, если она и будет лежать в психушке, то только там...

– Вы помните, как вас зовут?

– Эээ... Ммм... Натальня Ивановна я. Колокольникова.

– Баба Наташа, это я уговорил дядю Егора к тебе приехать!

– Что последнее вы помните?

– Я, кажется, упала. И ударилась головой... Что происходит? Я где? Егор, ты же заберешь меня отсюда? Ужасное место, здесь не лечат, а калечат!

– Мама, какой разговор, конечно, заберем!

– Подождите, мне сначала нужно ее осмотреть. Может быть, ее нельзя сейчас перевозить, травмы головы – коварная штука!

– Это ваши лекарства коварная штука!

– Мальчик, не вмешивайся, когда взрослые разговаривают!

– Если бы я всегда слушался, вы бы тут мою бабушку уморили!

– Тише, пожалуйста. Давайте все успокоимся и не будем утомлять Наталью Ивановну. Сейчас придет сестра и вас отвяжет. И даст таблеточку, чтобы вы не волновались...

– Вот уж нет, никаких таблеток я больше пить не буду!

– Хорошо, никаких таблеточек. Хотите поесть? С завтрака, кажется, остались пирожки с повидлом.

– Бабушка, пусть они идут уже в кабинет, а я с тобой останусь и проверю, чтобы тебе не подсунули чего. Каждый пирожок попробую. И если со мной что-то случится...

– Мальчик...

Дверь туалета неожиданно распахнулась и стукнула меня в плечо.

– Ох, Иван! – с театральным раскаянием всплеснул руками Феликс. – А я вас везде ищу! Михаил сказал, что фотографии будут готовы после Нового года, так что мы с вами пока можем... Ох, простите еще раз!

Он протиснулся мимо меня с скрылся в кабинке туалета. Грохнула плохо подогнанная фанерная дверь.

– Тогда сейчас мы с вами забираем Михаила и возвращаемся в Новокиневск, – голос Феликса звучал гулко. Заглушая журчание. – И раз у вас все равно отгул, мы можем пока проработать детали нового материала. Надеюсь, фотографии не подкачают, и тогда публикация выйдет уже в январе! В журнале «Здоровье». А это, между прочим, оплачивается гораздо лучше, чем публикация в газете. Вам, как молодому специалисту, это должно быть важно!

– О, да, это точно! – согласился я, чувствуя, что колени у меня все еще ватные. Голоса в палате замолкли. Должно быть, Константин Семенович и дядя Егор уже вышли. И дверь за собой прикрыли плотно.

Из кабинки раздался шум мгновенного водопада, лязгнул шпингалет, и Феликс вышел, поправляя пиджак. Элегантный, собранный и с горящими энтузиазмом глазами.

Всю дорогу обратно Мишка молча сидел на заднем сидении и иногда вздыхал. Я честно пытался проникнуться его проблемами, но получалось пока плохо. Он реально вел себя как дурак. И накручивал себя тоже зря. Но это было в его духе, я привык еще по другим временам.

Ужасно хотелось ему как-то помочь, на самом деле. Поговорить с Анютой, вызвать ее на откровенный разговор, узнать, что там к чему. И... не знаю даже... помирить? Устроить новогоднее чудо, чтобы как в кино?

Я тряхнул головой и усмехнулся. Ну да, я сейчас чувствовал себя в каком-то смысле настоящим чудотворцем. Получилось же! Получилось! Не знаю, к чему это все приведет, и долго ли потом проживет моя бабушка. Она ведь действительно любила закладывать за воротник. И делала это с завидной регулярностью и размахом. И никакой гарантии, что оторва-Лизка в ее голове эту практику намерена прекращать. Они в чем-то отличались, конечно, но в ее рассказе тоже прозвучало это вот «надо было нервы успокоить»... А женский алкоголизм он такой. Так что не исключено, что на радостях Лизка откушает какого-нибудь плодово-ягодного шмурдяка на Новый год и замерзнет в сугробе. Вдруг это судьба? И никак иначе?

Так, выдохни, Жан Михалыч. Ты сейчас свое дело сделал, дядька Егор в Константина вцепился клещом и уже не отцепится, в этом смысле он даже лучшая кандидатура, чем мой отец. Отец хороший человек, но он совсем не скандалист, а тут, похоже, если не переть бульдозером, то ни черта не добьешься.

А вот Феликс не замечал терзаний Мишки. Он мурлыкал под нос песенку из «Карнавальной ночи» и уже явно примерял лавровый венок триумфатора. Может, рановато. Неизвестно еще, как на нашу публикацию отреагирует советская цензура. А то снимут весь номер, еще и по шапке дадут. И будет он до конца своих дней справки от психиатра подписывать, а не блистать на вручении какого-нибудь психиатрического аналога Нобелевской премии. Есть у него склонность к протесту, мне прямо чудеса дипломатии приходилось проявлять, чтобы убедить его смягчить формулировки и не клеймить коллег идиотами, неучами и закостенелыми в своих предрассудках ретроградами.

Спать я лег уже почти в два часа ночи. Неугомонному Феликсу приходили в голову все новые и новые идеи, некоторые, признаться, были даже весьма неплохи. Потом снова настало время открывать глобус, и психиатр, с рюмкой коньяка в руке, принялся рассуждать о том, что неплохо было бы устроить его выступление по телевизору, только вот жаль, что среди телевизионщиков у него нет знакомых, это придется долго рыться в записной книжке... Потом он чуть было не бросился звонить Ирине, вспомнил, что у той был какой-то пациент с местной телерадиокомпании. Но вовремя одумался, время было уже половина первого ночи.

Антонина Иосифовна шла по коридору как кукла. Обычно плавные и медленные ее движения стали вдруг дергаными и ломаными. Марионеточными такими. Похоже, она здорово нервничает... Но почему? Я быстро перебрал в голове события последних дней и мысленно же пошелестел страницами последнего номера. Вроде, ничего такого особенного не было. Новогодний выпуск. Сплошные поздравления с выполнением плана и торжественные обещания на год грядущий. В общем, «мы и в области балета впереди планеты всей». Что там могло вызвать неудовольствие верхушки нашего грозного партаппарата – ума не приложу...

– Анастасия Иосифовна, – тихо сказал я. – А что случилось?

– Просто потерпи минуту, – почти шепотом ответила она. – Нам сейчас все расскажут.

– А это точно должно быть что-то плохое? – я обогнал ее на шаг и заглянул ей в лицо. Черт, похоже, она напугана почти до панической атаки! Лицо белое, как потолок. Она в обычной жизни довольно бледненькая, но сейчас была похожа на призрака самой себя.

Мы спустились на второй этаж и свернули в то крыло административного корпуса, где сидели самые главные шишки нашего завода. Здесь даже коридор переставал иметь казенный вид – пол застилала красная дорожка, на стенах – стенды с фотографиями, историей завода, доски почета. В одной из ниш – бюст Ленина. «В засаде сидит», – подумал я. Он как раз был перед дверью кабинета, в который мы и направлялись.

И эта дверь открылась без скрипа. Ну да, я же сам видел несколько дней назад, как суровый дядька в костюме делал внушение Витьке Ковригину, черт его знает, кто он по должности, но исправность всяких там дверных петель, столов, стульев и шкафов – это его ответственность. Вот теперь дверь парткома и не скрипит.

Конечно же, первое, на что упал мой взгляд в кабинете, оказался огромный портрет Леонида Ильича. Суровый взгляд из-под знаменитых бровей как бы спрашивал меня: «А что я сделал для народа и партии в этом году?!» Из всей новогодней мишуры в кабинете была только крохотная елочка высотой с кошку на центральном столе.

Прямо под портретом Брежнева, на стуле с высокой спинкой восседал Вадим Сергеевич Криволапов, глыба и можно сказать, легенда нашего завода. Он был бессменным главой партячейки с самого основания, еще с шестидесятых, когда на пустырь левобережья Киневы приехал зилок с красно-белым транспаратном, и торжественно заложил в этом месте первый бетонный блок. Который впоследствии превратился в этот самый завод. На фотографии этого момента Вадим Сергеевич выглядел соколом, был строен аки тополь, в глазах – негасимое пламя строителя коммунизма, а в руке – лопата. Не знаю, зачем, но видимо фотографу показалось, что с пустыми руками коммунисту быть негоже, подходящего бревна на пустыре, заросшем бурьяном, не нашлось, а экспериментировать с бетонным блоком не стали, чтобы не подвергать драгоценную жизнь парторга ненужной опасности.

Сейчас узнать в сидящем за столом того героического коммуниста было довольно сложно. Он раздался во все стороны, как будто взял на себя обязательство заполнить своей фигурой весь свой кабинет к конце очередной пятилетки. Бровями, как у Брежнева, он не вышел, так что решил компенсировать недостаток суровости на лице пышными усами. Которые, может и смотрелись бы внушительно, если бы над ними не нависали круглые щеки. И вообще его лицо было похоже на перевернутую грушу, к которой кто-то зачем-то приклеил усы от восковой куклы Сталина.

– Не стоило этого делать, Иван, – сказала Антонина Иосифовна, когда мы свернули из коридора на лестницу. Потом медленно добавила. – Наверное...

– Зато какое лицо у него было, – я саркастически усмехнулся. – Ну главное получилось – он сразу же забыл о каких-то там родственных претензиях к вам.

На самом деле, я вмешался, как только до меня дошло, что за разговор светит Антоните. Наверняка этот человек или сидел в тюрьме, или уехал в Израиль. Судя по ее отчеству – второе. А может и то, и то. Понятно, что скандалом и стаканом выплеснутой в лицо воды эта проблема не решается, что раз уж в принципе прицепились, то наверняка будут и дальше продолжать свои выяснения, подтверждая неблагонадежность. Но теперь у нее будет время успокоиться, придумать правдоподобный ответ на провокационный вопрос «почему этого человека не было в анкете», посоветоваться с кем-то в конце концов. Все-таки, восьмидесятый год. С антисемитизмом на местах вполне можно справиться. Если не пороть горячку и делать все без нервов.

Главная редакторша остановилась, как будто резко ослабев, привалилась спиной к стене. Закрыла лицо руками, плечи ее подрагивали.

– Антона Иосифовна? – тревожно сказал я. – Что с вами? Может за врачом сбегать?

Она отняла руки от лица, и я понял, что она смеется. Немного нервно, но явно без истерики.

– Иван, спасибо тебе, – все еще смеясь сказала она. У него было такое лицо, когда ты его облил, как будто... как будто ты в динозавра превратился. Но теперь неприятности будут у нас обоих.

– Пф, – фыркнул я. – Ну вот и проверим, насколько мой статус молодого специалиста меня защитит.

– А если тебя уволят? – прозрачные глаза Антонины Иосифовны неотрывно смотрели на мое лицо.

– Тогда просто устроюсь в «Молодежную правду» на ставку, а не вне штата, как сейчас, – я пожал плечами. – Зарабатывать буду больше.

– Думаешь, тебя примут на ставку? – прищурилась она. – Принимать неблагонадежного сотрудника – опасное дело. Ты талантливый парень, но главный редактор может не рискнуть...

Я хотел ответить, что скоро этому дутому могуществу придет конец, но прикусил язык. Просто подмигнул и улыбнулся.

– Поступить иначе я просто не мог, Антонина Иосифовна, – сказал я. – А с неприятностями будем разбираться по мере их поступления. Пойдемте уже в редакцию, нас там пирог дожидается. Новый год сегодня.

Немая сцена. Мама беспомощно переводит взгляд с меня на взбешенного отца. А у меня в голову скрежещут шестеренки мыслей в попытках подсказать мне правильную линию поведения. Но неизвестных переменных в этом уравнении было как-то чересчур много, поэтому я не нашел ничего лучше, чем нарушить молчание самым банальным образом.

– С наступающим, отец!

– Это какая-то немыслимая наглость! – краска начала сползать с его лица неравномерными пятнами. – Это ты его пригласила?

Так, кажется стало понятнее. Основная волна отцовского гнева направлена вовсе не на меня. На меня он только мельком глянул, как на досадливое насекомое. Его бешенство адресовано матери. Я набрал в грудь побольше воздуха и решился взять инициативу в свои руки. Что бы там ни совершила эта женщина, незачем смотреть на нее с таким лицом, словно прямо сейчас готов порубить на кусочки и закатать под асфальт.

– Очень жаль, что мое решение прийти вызвало у тебя такую реакцию, отец, – сказал я. – В конце концов мы все взрослые люди и способны договориться. И я подумал, что Новый год – это отличный повод оставить конфликты в прошлом.

– Подумал он, надо же! – язвительно проговорил отец, скривив губы. – Кто тебе право дал думать, молокосос!

– При всем уважении, отец, но из возраста молокососа я уже вышел, – вежливо кивнул я. – Я мог бы и дальше заниматься своими делами и идти по выбранному пути, но считаю, что семья – это очень важно. И чтобы идти дальше, мне надо все уладить...

– С чего ты решил, что кто-то здесь вообще будет тебя слушать? – сказал отец. – Ольга, выпроводи своего выродка и возвращайся за стол!

– Я никуда не уйду, пока мы не поговорим нормально, – спокойно сказал я.

– Тогда сейчас я тебя с лестницы спущу, раз по-хорошему уходить не хочешь! – лицо отца снова побагровело и он двинулся вперед.

– Леша, не смей! – вскрикнула мама и преградила ему путь.

– Папа, нет! – за спиной отца появился Игорь и обхватил его руками. – Папа, это я его позвал. Ты должен...

– Ничего я никому не должен! – рычал отец, продолжая двигаться вперед как ледокол, несмотря на повисших на нем родственников. Вид у него, конечно, был такой, что с одного удара он явно отправит меня в нокаут, если я не уклонюсь, конечно.

– Отец... – начал я.

– Не смей меня так называть! – он заскрежетал зубами, на скулах его зашевелились желваки. – Никакой я тебе не отец, и ты и твоя мать-потаскуха прекрасно об этом знаете!

Щелк. Вот ответ и прозвучал, собственно. По крайней мере, часть ответа. Правда, появился другой вопрос. А нахрена Игорю было меня так настойчиво приглашать в таких вот обстоятельствах? В этом доме мне не рады. И на это есть весьма уважительная причина. Правда с тех пор прошло уже довольно много времени, но...

Неожиданно отец перестал вести себя как атакующий медведь и остановился. Уронил руки, и лицо его стало отрешенным.

– Раз такое дело, то уйду я, – сказал он. – А вы сидите своей уютной компанией и обсуждайте, что хотите.

Атмосфера разрядилась. Только что тучи отцовского гнева были чернее черного и готовились прорваться бурей с миллионом грохочущих молний, и вот уже полный штиль или даже... Черт, в голове как-то даже не подбиралось метафоры к тишине, которая еще меньше штиля. Эмоциональный маятник качнулся от кипящего гнева к тусклой депрессии.

Игорь отпустил отца и отступил назад в коридор. Мать беспомощно смотрела больными глазами то на меня, то на него. А он скинул с ног тапочки, сунул ноги в зимние боты, рванул с вешалки пальто, рывками натянул его на плечи. Шагнул в дверь, оттолкнув мать.

– Шапку! Шапку не надел, на улице минус двадцать, – беспомощно пробормотала мать.

Отец толкнул меня плечом, и ноги его загрохотали вниз по лестнице.

Мать беспомощно посмотрела на меня.

– Давай, заходи, Вань, – деловито сказал Игорь. – Он покипит, остынет и вернется. Тогда и поговорите.

– Нет, дорогие, – отрицательно покачал головой я. – Так нельзя.

Внизу хлопнула подъездная дверь, и я решительно бросился догонять отца.

Потянулись секунды молчания. Я стоял и не шевелился. Дурацкая же поза со стороны, наверное – рукой почти дотянулся до ручки двери в туалет и вот так замер.

– Алло? – сказал наконец Игорь. – Аня, все отменяется... Что «как»? Я что-то непонятное сказал? Просто сходи и скажи, чтобы расходились по домам.... Да мне вообще все равно, что ты скажешь своему этому... Блин, да ничего не надо! Просто сделай то, что я сказал! Ну и что, что Новый год! Все, отбой!

Я отскочил от двери и бросился обратно в гостиную. Эти дурацкие бусины еще долго будут качаться, значит Игорь сообразит, что кто-то был под дверью и слышал весь разговор. Да и черт с ним, на самом деле! Он что-то мутит непонятное, и это самое непонятное связано со мной. Так что узнает он, что я подслушивал, или нет – вообще пофиг.

– Ну что ты так долго? – опять засуетилась мама, когда я вошел. – Сейчас уже будет новогоднее поздравление!

– Но я же успел! – широко улыбнулся я. – Зато теперь вытерплю поздравление пре... Ну, в смысле генсека.

В комнату вошел Игорь. Нервный и хмурый. И дерганый. Огрызнулся на мать, когда она ему слово в слово повторила то же, что и мне. Сел с размаху на свой стул, так что он жалобно скрипнул.

– Илья, сделай погромче, ты ближе всех к телевизору! – сказала мама. Молчаливый Илья послушно встал и покрутил ручку громкости. На экране был московский кремль с красной звездой и звучали позывные. Те самые, которые по мелодии похожи на песню «Широка страна моя родная».

– Внимание, товарищи! – торжественно провозгласил с экрана благообразный дядька в сером костюме и в очках, перечислил высшие органы государственной власти, имеющие честь поздравлять советский народ с Новым годом. Он подглядывал в бумажку. А кремль за его спиной подергивался, будто его держали не очень твердо стоящие на ногах рабочие сцены. – ...Кремлевские куранты отсчитывают последние минуты 1980 года. Уходящий год вобрал в себя многое: были в нем трудности и огорчения, были и успехи, и радости. Но провожаем мы его с добрым чувством...

– Шампанское, шампанское подготовь, – зашептала мама Игорю. – Илья, где бенгальские огни?

– Я же их тебе отдал, – буркнул он. И это были чуть ли не первые слова, которые я услышал от этого брата за вечер.

– Ох... – мама вскочила. – А я их куда сунула? На кухне, наверное, сейчас принесу!

– Сердечное спасибо всем тем, кто трудится на заводах и фабриках, нефтяных промыслах, возводит дома, прокладывает магистрали, строит электростанции...

– Я нашла! – мама радостно помахала плоским длинным свертком. – Сейчас открою... Спички, спички есть? Леша, свечку зажги, я подготовила, вон там, на стенке!

Отец скривил недовольное лицо, но все равно поднялся, взял свечку в стеклянном подсвечнике и принялся чиркать спичкой. Первая сломалась. На второй у него получилось.

– С полным основанием мы заявляем – народ и партия едины. В этом нерушимом единстве залог новых успехов в борьбе за коммунизм!

– Игорь! Что с бутылкой то? – громко прошептала мама.

– Да уймись ты, Оля! – прикрикнул отец. – Все нормально с бутылкой, еще целых пять минут будет речь.

– А вдруг у нас часы отстают? – мама опустилась на свое место. Потом снова спохватилась, вскочила, надорвала сверток с бенгальскими огнями. Быстро сунул мне один в руку, перед всеми остальными положила на стол. – Будут куранты бить, зажигаем!

– Крепкого вам здоровья, хорошего настроения, успехов в труде, учебы и творчестве!

Мама, наконец, угомонилась и села. Семья Мельниковых дослушивала речь в молчании. Только как будто не потому что им действительно было интересно, чего именно желает Леонид Ильич и другие официальные лица, сколько это был просто повод ничего друг другу не говорить, чтобы избежать неловкости.

– С Новым Годом, товарищи! – сказал, наконец, диктор. Картинка сменилась, зазвенели кремлевские куранты. Игорь взялся за пробку и принялся аккуратно ее тянуть. А я сунул кончик бенгальского огня в пламя свечки. Загораться он не хотел, как и остальные.

– Неужели опять испорченные попались? – тревожно прошептала мама.

Но нет. С серебристой поверхности как бы нехотя начали выскакивать первые острые искорки. И буквально через секунду они посыпались настоящим фейерверком.

Бом! Бом! Бом! Куранты отсчитывали секунды.

Бабах! Ударила в потолок пробка.

– Ну вот, наконец-то наступил! – радостно сказала мама. – С Новым годом!

Мелодично звякнул хрусталь о хрусталь. Пенящееся шампанское плеснуло на скатерть. На лицах появились улыбки. Напряженные, но тем не менее.

Я пошевелился и осторожно снял растрепанную голову Анны со своего затекшего плеча. Она не проснулась, просто пробормотала что-то нежное и повернулась на другой бок. Я осторожно встал и подошел к окну. Просто так. Чтобы бездумно смотреть, как в свете уличного фонаря вспыхивают острыми радужными искорками мелкие снежинки.

Хорошо начался год. Символично, можно сказать. Сначала я с новыми подружками забрались в закрытый парк и накатались там до одури на горке. И стоя, и сидя, и в обнимку, и стоя по одиночке, балансируя на длинной полосе льда и размахивая руками.

Потом парк открылся и моментально наполнился детьми. Как совсем мелкими, в сопровождении родителей. Так и школьниками, которых никто не пас. Вот да... Дети... Здесь с ними никто не носится. Там, в своем времени, недалеко от моего дома стояла школа. И каждое чертово утро весь двор перегораживали вереницы машин, из которых выскакивали дети разных возрастов. А в конце уроков те же машины приезжали их забирать и опять устраивали столпотворение. Причем школа обычная, никакой не пафосный лицей или, там, гимназия с особенным уклоном, куда со всех концов города детей отправляют. Обычная районная школа. А это значит, что везут детей от силы по паре кварталов. Зачем, спрашивается? Эти бандерлоги что, самостоятельно дойти не могут?

Хотя я эти мысли предпочитал держать при себе. Неблагодарное дело – лезть в такие вот дела.

Но вот здесь, в восьмидесятом, ситуация была совсем другая. Никто детей не пас. Они совершенно самостоятельно шарохались, где хотели. Сбивались в разновозрастные стайки, ездили на транспорте, в общем, явно были самостоятельными участниками социума, а не приложением к своим родителям.

В общем, понабежали дети, и мы спешно ретировались из парка. Но телефончик мне Лера оставить успела. Я бы, пожалуй, предпочел, чтобы Таня, но они подруги, так что...

Потом я в распахнутом, несмотря на мороз, пальто и с разгоряченным лицом быстрым шагом домчал до Элис. Застал там своих просыпающихся бездельников, сбегал для них, как самый живой, в гастроном.

Поздравил с Новым годом сестру, посплетничал с ней про родных. Спросил, почему она не пошла. Она фыркнула невразумительное. Но, в целом, в ответе я теперь не нуждался. Сам все видел.

Потом я забрал из этого похмельного царства Лизавету, мы очень романтично прошвырнулись по аллейке проспекта Ленина и погрелись в «Бутербродной» на углу улицы Чкалова.

Потом я вернулся домой к Феликсу. Нужно было принять душ, сменить сначала пропотевшую, а потом еще и пропахшую сигаретным дымом одежду на что-нибудь другое. Поздравить Феликса, опять же. Попить с ним чайку с эклерами, закусить подсохшими бутербродами с балыком. Мы лениво неспешно обсудили наши рабочие планы, а потом, не сговариваясь, закрыли тему, отложив ее на будний день, например, на завтра. Потом Феликс Борисович отправился на новогоднее представление в драмтеатр. Судя по тому, что он загадочно улыбался и намекал, что будет не против, если сегодняшнюю ночь я проведу где-нибудь в другом месте, это был не просто светский выход, а свидание. И у моего приятеля-психиатра что-то там наклевывалось.

Так что я собрался и поехал к Анне. Выклянчив предварительно у Феликса коробочку с эклерами. Кстати, он раскололся, откуда у него в доме все время водится этакое роскошество. Ларчик, как говорится, просто открывался. Эклерами его снабжал один давний тайный клиент, кондитер в кулинарии при ресторане «Новокиневск». Он был тихий алкоголик, и периодически гонял зеленых чертей. Когда это случалось, Феликс спешил на помощь и нечисть изничтожал. Без всякой записи в историю болезни. А кондитер этот, в знак благодарности, исправно снабжал его свежайшими пирожными. Из тех, которые до покупателей в магазине практически никогда не доходят.

В фойе общежития чуть не попался на глаза Егору, но укрылся за широкой спиной в тяжелой собачьей шубе и прошмыгнул на второй этаж незамеченным.

И вот сейчас я умиротворенно смотрел на снежинки и думал, что вот и наступил новый год. Восемьдесят первый. Скоро уже зазвенит будильник, и нужно будет спешно бежать на троллейбус, второе – рабочий день. А после работы наконец-то состоится судьбоносная встреча насчет моего жилья.

Очень хотелось сесть и расписать цели на этот год, как я часто делал в прошлом, которое на самом деле будущее. Но я пока что гнал от себя эти идеи. Хотя бы потому, что сам праздник у меня оказался весьма символичным. Вместе с боем курантов мироздание как будто намекнуло, что пока я вот с этой всей темной историей, которая пока что в единую картинку не складывалась, не разберусь, этот удивительный мир моей советской мечты так и останется для меня как будто за стеклом.

Да что там! С самим собой-то можно было не миндальничать. И всякая эзотерика, вроде мироздания тут ни при чем. Если я не разберусь, меня прикончат. Те же самые люди, которые выкинули меня из окна. Возможно, это именно им Аня должна была передать, что все отменяется. В том, что Игорь звонил перед самым Новым годом именно Ане, я практически не сомневался. Раз однажды они меня уже убили, значит живой я представляю для них опасность, и они обязательно попробуют еще раз. Так что, Жан Михалыч, погоди пока строить грандиозные планы на светлое будущее.

У тебя его еще может и не быть.

– Ваня? – сонно пробормотала Анна из постели. – Сколько времени? Тебе уже пора на работу?

– Пять утра почти, – сказал я. – Так что еще час у нас точно есть...

Причудливое плетение судьбы. В совсем уже недалеком будущем вот эта самая женщина станет городской знаменитостью. Потому что это никакая не Дарья Ивановна. Это Дара Господня. Дамочка, которая сначала создаст свое эзотерическое учение, а потом довольно мрачненькую тоталитарную секту. А в девяносто шестом надолго сядет в тюрьму.

Еще в самом начале ее «карьеры» я брал у нее интервью. С серьезным видом задавал вопросы, слушал сказочный бред про тонкие энергии и могущественные силы. А потом расшифровывал диктофонную запись, пытаясь свести эту алогичную хрень в хоть какой-то связный текст. Ну модно было в те времена писать про городских сумасшедших. А второй раз мы встретились, когда она уже перестала быть одиночкой. И писал я уже не про ее эзотерические воззрения, а про «Путь вечности». Приглашал, правда, ее одну, но в редакцию они явились вчетвером, больше трех часов мурыжили мне мозги, устраивали ор на почти каждый мой вопрос. И в результате ничего не получилось. Потому что статью эту сняли перед самой публикацией. И главред даже не дал мне за нее втык, потому что он слышал нашу беседу сквозь дверь своего кабинета. Так что когда пришло распоряжение сверху полосу немедленно переверстать, а статью эту несчастную отправить на доработку до тех пор, пока оскорбленные сектанты не будут удовлетворены, он похлопал меня по плечу и взял обещание не связываться больше никогда с сумасшедшими. Ну а в третий раз я видел ее уже в зале суда. Когда она и ее сердечный друг и астральный спутник были приговорены к весьма даже не астральным, а реальным срокам. Потому что, как выяснилось, путь к их мудрости лежит через отписывание в пользу секты имущества. Ну и еще там боком проходило растление малолетних, инцест и множество прочих не очень аппетитных деталей внутреннего быта последователей.

– А вы Феликс Борисович, да? – немного суетливо сказала будущая Великая Матерь и Проводница Воли Его. Потом она перевела взгляд на меня. – А вы Иван, верно? Проходите, я уже давно вас жду! Вот тут тапочки, переобувайтесь. Все соседи у нас хорошие, мы поддерживаем чистоту, так что топтать не надо, пожалйста!

Чистоту? Хм... Странные, однако, в этом месте понятия о чистоте... Я огляделся. Узкий темный коридор, краска на стенах облезла от времени, а щели в деревянном полу такие, что кажется, что из них подглядывает бездна. Глазами мышей и тараканов. Впрочем, может я и зря. В воздухе витал запах хлорки и табачного дыма. И еще какой-то не очень аппетитной еды. Через весь коридор была протянута веревка, на которой сушилось белье. Под потолком на покосившемся шифоньере стояли коробки. В простенке между двумя дверями висел старенький велосипед «Урал».

– Вот сюда проходите! – Дарья Ивановна, шаркая тапочками, устремилась в дальний конец коридора. – Сама я живу вот в этой комнате, – взмах в сторону единственной полуоткрытой двери. – Там кухня, вот это туалет и душевая. Соседи у нас все хорошие, живум мы дружно. На кухне – график дежурств по общим помещениям.

Она достала из кармана фланелевого халата ключ и сунула его в замочную скважину на двери.

Замок был врезан в явно не подходящую ему по размеру дырку, вокруг механизма зияли сквозные щели. Как я понимаю, их можно было использовать вместо дверного глазка, которого на самой двери не имелось.

Открыть у нее получилось не с первого раза. И когда замок наконец-то сдался, ей пришлось толкнул дверь бедром, чтобы она распахнулась.

– Это, конечно, не царские хоромы, – извиняющимся тоном сказала она, обводя руками помещение, но все необходимое тут есть. Диван, шкаф... Вода даже заведена в комнату!

Не так плохо, как могло бы, на самом деле. Комната была довольно просторная, стены и потолок явно не так давно белили. Источник света – голая лампочка, свисающая на проводе. Диван в девичестве был явно зеленого цвета, но сейчас определить это можно было только по изнанке. Подушки от времени посерели, на углах ткань обремкалась. Шифоньер полированный, трехдверный, на ножках. И квадратная раковина с двумя отдельными кранами, на одном из которых болтался резиновый самодельный смеситель. С другого он соскочил. Причем делал это явно не в первый раз. И сам кран, и шланчик были густо замотаны синей изолентой.

Над окном – запыленная гардина с множеством пустых крючков. В общем-то, понимаю любовь советских людей к шторам. И дело даже не в иллюзии уединения, которую они дают, а в том, что без них окно выглядит так, будто дом этот или еще не достроили, или разрушили.

– Комната очень теплая, очень! – тараторила тем временем Дарья Ивановна. – Сейчас холодно, потому что я проветривала. Никто не живет тут с тех пор как сын с семьей переехали в деревню. Я думала квартирантов пустить, но одни мне сразу как-то не понравились, по лицам видно – алкашня. Потом еще дамочка какая-то приходила... Очень вульгарная, я не захотела ее пускать. А Иван, сразу видно, человек серьезный и положительный.

Я задумчиво смотрел на нее. Забавно. Ни черта ведь она не поменялась за эти годы. Что сейчас хрен поймешь, сколько ей лет, что потом будет точно так же. Вот сколько ей, реально? Сорок? Или больше? Хотя нет, больше быть не может, ей через пятнадцать лет на скамье подсудимых сидеть, вроде она там еще не пенсионеркой была...

Кажется, некоторые женщины с самого рождения вот такие вот безвозрастные тетки. Какого цвета у нее волосы, неизвестно, потому что на голове косынка. Морщин вроде нет, но лицо выглядит уставшим. Никакое лицо, не на чем взгляд остановить. Глаза тусклые, маленькие. Губы тонкие. Как, ну вот как она стала лидером секты? Или, может быть, дело в мужике, которого она нашла? И на самом деле это он всем заправлял?

– Мне все нравится, – сказал я. Вообще-то, мне хотелось сбежать. И даже мелькнула мысль попросить Феликса потерпеть меня в гостях подольше, только бы не оставаться в этом жутком месте. «Какой-то ты нежный, Жан Михалыч! – строго сказал я себе. – Это всего лишь коммуналка, а ты уже раскис!»

– Жан, привет! – бодро сказал я. – Это Иван, помнишь такого? Звоню узнать, как дела с Натальей Ивановной.

– А... – голос зазвучал растерянно. Потом он закашлялся, и я как вживую увидел, что он тревожно оглядывается в сторону кухни, где родители как будто случайно прервали разговор. – Здоров, Гриша! Домашку на каникулы не записал, лопух?

– Влетело от родителей? – я с пониманием усмехнулся. – Получилось перевести ее в Новокиневск?

– Ага! – отозвался Жан. – Сейчас только дневник возьму.

– Где она сейчас? В больнице? – спросил я.

– Неа, по русскому ничего не задали, – раздался в трубке напряженный голос Жана.

– У дяди Егора? – я посмотрел на улицу сквозь подмерзшее по краям стекло телефонной будки.

– Гришан, что ты мне голову морочишь?! – возмутился Жан. – Ничего у меня тут не записано!

– Дома? А с ней кто-нибудь остался? – спросил я.

– Ага... Да, – медленно проговорил Жан. Похоже, подбирает подходящие слова, которые не вызовут подозрений. – Слушай, у нас же Осипова болеет. Все договорились ее навестить послезавтра, но я не могу, у меня... В общем, у меня не получится. Ты пойдешь?

– Я навещу твою бабушку, Жан, – сказал я. – Ты отлично справился. Позвоню, когда будут подробности.

– Ну ладно, тогда все, пока! – в трубке запищали короткие гудки.

Я примерно себе представлял, что сейчас будет. Жан вернется на кухню с видом «ничего странного не произошло». Мама докопается, кто звонил, а я, в смысле, Жан, буду отнекиваться, что, ты же все слышала, Гришка-лопух, который с какой-то балды решил, что нам на каникулах надо домашнее задание делать. А на самом деле не надо, в дневнике ничего не записано. И тогда у мамы проснется подозрительность настоящего контрразведчика, она пойдет названивать маме Галки Телеповой, чтобы та узнала у дочери, точно ли нам ничего не задали, или это просто Жанчик лопух.

Я всегда так делал, когда надо было от чего-то важного внимание отвести. Работало железно, потому что у мамы был какой-то пунктик на домашке.

Странное это было ощущение – сидеть пить чай со своей бабушкой в день ее похорон. Все в ее квартире было до боли знакомым. Сухо стучащие шторы из бусин, вышивка на покрывале, чашечки из тонкого, почти прозрачного фарфора... Все нормальные люди такие сервизы ставили за стекло в сервант и доставали только по большим праздникам, а чай пили из кружек попроще, но только не моя бабушка. Она всегда хотела, чтобы ее окружали только красивые предметы.

Манеры Елизаветы Андреевны, конечно, несколько отличались от Натальи Ивановны, но чай из фарфора ее пить тоже не смущало. Она много болтала, но в основном ни о чем. Освоилась, пришла в себя. Как будто до нее дошло, что лучше быть живой в восемьдесят первом, чем коченеющим трупом в девяносто восьмом. Она пыталась сгонять меня в магазин за выпивкой, но я убедил ее, что идея так себе. Что, мол, если придет Егор и застанет ее пьяной, то вполне может пожалеть о своем решении и вернуть ее обратно, в крепкие объятия психиатрической лечебницы.

За время нашего общения я сделал парочку выводов. Во-первых, эта Елизавета – не особенно приятный человек, и во-вторых, что ее нежелательно оставлять одну. Дата похорон, усилиями меня и Жана была отложена, но не очень понятно, на какой срок. Вполне могло оказаться, что если я сейчас уйду, то вместо того, чтобы лечь спать, вздорная дамочка отправится искать на свою пятую точку приключений. И где-нибудь на зимней улице ей проломят череп. Так что я сидел и слушал ее болтовню и даже поддерживал разговор. Пытался понять, что за цель ее могла забросить сюда, в прошлое. Но не складывалось.

Спать она меня уложила на диване. Знакомом, опять же, от и до. Я помнил все его неровности и даже коварно торчащую пружину в одном месте. Она что-то еще там возилась на кухне, а я, как и в детстве, «смотрел ковер». Водил пальцем по его узорам и представлял... Даже не знаю, что. Чудовищ? Сказочный мультик?

Я провалился в сон как-то неожиданно. Только что сна не было ни в одном глазу, я прислушивался к шумящей на кухне воде и тихонько звякающей посуде. Свет пробивался через стеклянное окно на кухонной двери и падал на ковер над диваном.

И вот вдруг все звуки смолкли, убаюкивающе-знакомая смесь запахов ощущаться перестала, а сам я оказался притянутым к неудобному жесткому креслу. В той самой комнате за стеклом, которая сначала меня как будто преследовала, а потом исчезла.

Как и в прошлые разы за стеклом стоял мужчина в белом халате. В этот раз он был полноватый, благообразный и в толстых роговых очках. Только вот ассистента за пультом не было. Доктор склонился к микрофону и что-то в него сказал.

Но из динамика раздались только шипение и помехи.

– Ничего не понял, – сказал я вслух.

– ...отвечать на мои вопросы? – пробился искаженный голос сквозь помехи.

– А вы на мои? – спросил я.

– ...выбора... ависит ваша... удьба... – на холеном лице доктора отразилось раздражение.

– Раз судьба зависит, может быть неплохо бы настроить микрофон? – иронично усмехнулся я.

Доктор сел в кресло за пульт. Теперь мне было видно только половину его лица в очках. Из динамиков раздался визг, шуршание, неразборчивый шепот, как из радиоприемника, когда крутишь ручку настройки. Потом звуки сменились тихим гудением.

– Вы хорошо меня слышите? – снова раздася голос доктора. Теперь уже отчетливый и чистый. Чем-то похожий на голос нашего парторга. Дикторскими интонациями, видимо.

– Теперь да, – я попытался кивнуть, но почувствовал давление ремня на лоб. Пошевелиться я не мог.

– Что вы видите на этой карточке? – спросил доктор, поднимая над головой картонку с красным расплывчатым пятном. Как будто клякса... Красная на белом. Голову заломило. Я уже видел пятно такой формы. Боковым зрением. Будто я лежу на боку, а оно расплывается, заполняя вот эти самые границы. Кровь на бетоне... Или кровь на снегу? Два падения слились в одно. Ломающееся с лязгом металлические перекрытия и бешено проносящиеся мимо темные и светящиеся окна девятиэтажки.

Красное на белом.

Потом видение исчезло. Пятно на карточке сменило очертания. Оно стало все меньше походить на кляксу. И все больше – на красное платье.

– А теперь что вы видите? – раздался из динамиков голос доктора и он повернул карточку. Красное пятно начало исчезать. Будто краска вытекала куда-то. На карточке проступили контуры женской фигуры. Из красного остался только крохотный купальник.

Ручка. Импортная ручка, дешевая поделка из пластмассы. Переворачиваешь – девушка раздевается. Кто-то взял ее из моих сведенных пальцев. Да, совершенно точно. Я лежу на земле, вижу приоткрытым глазом растекающуюся из-под моей головы кровь, а в руке сжимаю эту ручку. Слышу чьи-то шаги. И этот кто-то разжимает мне пальцы и вырывает ее из рук. Потом шаги удаляются.

– Назовите ваше имя! – скомандовал голос.

– Иван, – не задумываясь, отозвался я. – Иван Алексеевич Мельников.

– Алексеевич? – как будто с издевкой спросил голос.

И в этот момент у меня появилось ощущение, будто что-то сжимает мизинец моей правой руки. Я скосил взгляд вниз. Ну да. Перстенек. Черненое серебро и мутноватый зеленый камень.

– Спасибо, это все, что я хотел знать, – сказал доктор в динамик, и свет за стеклом погас. И как будто в зеркале я увидел свое отражение. Кресла больше не было. Ремни не сжимали мои запястья, лодыжки и голову. Я стоял посреди темной пустоты, одетый в финские трусы и белую майку. Растрепанные волосы, на лице – трогательная растерянность. Юный красавец с широкими плечами и открытым взглядом.

С каменным лицом я перевернул мешок над столом, и письма шелестящей кучей высыпались на полированную поверхность. Сидящие с краю партийцы даже отпрянули. Я взял первое попавшееся из писем. Развернул.

– Спасибо за эту публикацию, я плакала от счастья когда читала, – выхватил я из текста несколько слов. Шепотки за столом стихли. Я взял следующее письмо. – ...душевнее стало работать, когда знаешь, что человек за соседним станком – такой же живой, как и ты. Со своими заботами, радостями и горестями, – отложил это. Взял другое. – Проняло до слез, захотелось тоже рассказать свою историю... Стало как будто легче дышать, когда знаешь, что ты не одна со своими проблемами...

Я зачитал еще десяток фраз из разных писем, потом обвел всех взглядом.

– Знаете, что это? – спросил я. – Это письма, которые пришли в редакцию после публикации в газету. Их здесь больше двух сотен, и они все еще продолжают приходить. И даже если вы сейчас решите поставить мне на вид, объявите строгий выговор или даже уволите, я все равно рад и горд, что моя статья была опубликована и вызвала столько добрых чувств. Здесь говорилось очень много красивых слов о том, что партия – это светоч и путеводная звезда. Это очень верно, очень правильно. Главное качество хорошего лидера – это не только освещать путь вперед. Но и знать, чем живет и дышит его коллектив. Не только передовиков производства, кто служит примером для всех остальных. Но и тех, кто просто и честно трудится. На чьих плечах держится...

Я говорил, изредка бросая взгляды на свое отражение в стеклянной дверце шкафа. Уж, как же я хорош! Просто идеал! Горячее сердце, холодная голова! Эх, Вадим Сергеич, вы просто плохо себе представляете, насколько далеко шагнуло за эти годы высокое искусство демагогии!

Лица сидящих за столом менялись. Вроде бы только что они выражали праведный гнев и желание наказать выскочку, но вот глаза уже затуманились сомнением, а взгляды некоторых явственно заблестели. Женщины, включая суровую Катерину Дмитриевну, были все за меня еще до того, как я закончил свою речь. Мужчины... Сидящий в углу стола дядька с черными усами настоящего джигита явно уже прикидывал, какую выгоду можно извлечь из создавшейся ситуации. Безымянный подпевала, которого я видел здесь в прошлый раз тоже, выглядел растерянным. На меня не смотрел, смотрел только на парторга. Который с каждым моим словом становился все краснее и краснее. Кажется, что он сейчас просто взорвется. Что такое, Вадим Сергеич? Первый раз в жизни получил идейный отпор?

Я замолчал и сделал шаг назад. Как бы показывая, что выступление мое закончилось, и я готов выслушать вердикт. Любой вердикт, как я уже всем и сообщил. Гордо вскинул подбородок. Повисло молчание. Которое нарушалось только шумным дыханием парторга и жужжанием ламп под потолком. Через секунду в этой оглушительной тишине раздался одинокий хлопок в ладоши. Седой до белизны Илья Степанович, заслуженный ветеран войны и труда, первый зам директора, человек, едва ли не более уважаемый на заводе, чем сам директор, медленно аплодировал. С минуту он хлопал в тишине, но потом к нему несмело начали присоединяться и другие заседатели. Не все, конечно же не все. Это не та публика, которую можно очаровать с полпинка.

Потом все разом заговорили. Кто-то начал вставать, кто-то пытался перекричать всех, обращаясь ко мне. Таня из отдела кадров, несмело протянула руку к куче писем, взяла одно из них и погрузилась в чтение. Вслед за ней другое письмо взял мужик, похожий на учителя физики. Кто-то из инженеров, явно.

– Хватит!!! – рявкнул Вадим Сергеевич и грохнул по столу двумя кулаками. – Что за балаган вы тут развели?! У нас заседание партийного комитета, а не встреча выпускников педагогического училища!

Все притихли и втянули головы в плечи. Кроме Ильи Степановича. Который так и остался стоять. Он медленно повернулся к парторгу.

– Вадим Сергеевич, вам бы успокоиться, – сказал он отеческим тоном и покачал головой. – Водички попейте, вон у вас целый графин. Оставьте уже юношу в покое, пусть работает и учится...

– Мы здесь собрались, чтобы разобрать его дело! – прорычал парторг в бешенстве сжимая и разжимая кулаки. Ну да. Он точно просто не знал, как себя вести в ситуации, когда кто-то возражает. Видно долго он сидел в своем мягком кресле уже. Настолько долго, что ему начало казаться, что его слово – закон. По умолчанию.

– Так давайте примем уже решение и пойдем работать, – сказал Илья Степанович. – Верно, товарищи? Кто за то, чтобы объявить нашему молодому журналисту благодарность за проявленную инициативу и творческий подход?

Он первым поднял руку. Буквально сразу же взметнулось вверх еще несколько рук. Раз, два, три... Одиннадцать. Поднялось еще три. Видимо тех, кто сначала ждал, пока проголосует большинство.

Лицо Вадима Сергеевича окаменело. Он сверлил меня злющим взглядом, если бы мог, то точно бы испепелил. Да уж, друзьями мы вряд ли будем. Впрочем, после такой плюхи есть все шансы, что под него начнут копать как минимум трое. Видно, как алчно загорелись глаза и зачесались пальцы. Те самые трое, которые ждали, когда рук будет одиннадцать. Так что можно не переживать о мести парторга, ему сейчас явно будет не до меня...

Все снова поднялись со своих мест и зашумели. Я отвечал на рукопожатия, широко улыбался и продолжал изо всех сил играть образ молодого, горячего и идейного парня. Настоящего строителя коммунизма. Но смотрел я уже не на лица заседателей и даже не на хмурого Вадима Сергеевича. Этот раунд уже выигран, можно расслабиться. Я смотрел на Игоря и Прохора, которые отошли в уголок и о чем-то тихо переговаривались. Прохор говорил, Игорь слушал и кивал. Показалось, или они говорили про Аню? На меня оба не смотрели. Подчеркнуто так делали вид, насколько им на меня наплевать.