Я стоял на Лобном месте и рассматривал людей, которые собрались, дабы лицезреть своего государя. Разные люди. Кто-то одет в добротный шерстяной кафтан, были и те, кто щеголял в парче. Соболиные шапки на некоторых собравшихся еще больше контрастировали с жаркой погодой, что устоялась после утреннего ливня. Градусов, по ощущениям, двадцать семь. И соболиные шапки. Вот, несколько человек пришли и в шубах. Самоубийцы. Но, были и те, кто пришел в чистых, но явно потертых рубахах. Разные люди будут слушать меня.

Казалось, что шубы и шапки — это проявление сумасшествия. Ну, не считать же собравшихся спортсменами, которые в ущерб своему здоровью гоняют вес, чтобы попасть в меньшую весовую категорию на соревнованиях. Нет, этими людьми двигало иное — они одевали самое-самое дорогое и нарядное, что было, ибо нельзя же пред государевы очи предстать в непотребном виде. И при этом не столь важно, что через пять минут, как только мужчина оденет шубу в жару, он превращается в вонючего козла. Это только небольшое неудобство. Но, не стану же я требовать, чтобы люди поснимали свои одеяния! Тем более, что среди собравшихся было крайне мало женщин. Вот тех раздел бы.

Женщины… когда был цейтнот, и, то выживал после отравления, то сочинял воззвания, то участвовал в воинских учениях, и так, и так ощущал потребность в женской ласке. Сейчас же… Нужно с этим что-то делать: или загрузить себя такой физической работой, чтобы мечтать о поспать в гордом одиночестве, либо найти уже кого-то, да подтвердить собственное реноме сластолюбца.

Но, пока что я хотел обратиться к людям, показать себя. Никак не мог взять в толк, отчего получались все эти Лжеправители. Неужели, Лжедмитрии все между собой были столь похожи, что не было понятно — это разные люди? Безусловно, часть политических фигур шла за самозванцами для собственных выгод, в угоду конъектуре. Но ведь и простые люди поддерживали лжецов, да, были и те, кто верил, что Лжедмитрий Второй — это спасшийся Лжедмитрий Первый. А еще был и Третий «спасшийся царевич Димитрий». Может то, что я покажусь перед людьми, хоть как-то, но уменьшит возможности к обману.

Да! Я сам дважды «лже»: первоначально Лжедмитрий, а после, так и вовсе оказался иным человеком, из будущего. Пусть так, но решение мною принято, и я не самоубился, или самоустранился, а решил, что смогу принести больше пользы для России.

Будучи ранее человеком системы, я не был своеобразным патриотом. Часто ругал правительство, старался представлять непогрешимость Первого, но и он мной критиковался. Бранился, обсуждал, клял, порой на чем свет стоит. Но ни-ко-му не позволял делать тоже самое, если только человек сам не являлся частью системы. Ты ругай, бранись, но это, как в семье. Можно сколь угодно ссорится с детьми, родителями, но не отнять одного, что они родные, любимые, за которых нужно грызть любого, кто обидит.

И для меня Россия родная, такая неидеальная, проблемная, порой раздражающая своими негативными особенностями, но своя. Потому я не слишком задумывался, после того, как осознал, что попал в тело Лжедмитрия, когда встал вопрос о том, что делать дальше. Я накидывал себе варианты: сбежать в Новый Свет, или в Европу, может, и в казаки податься и похулиганить. Но все доводы в пользу того или иного своего будущего разбивались о факты и аргументы единственно правильного решения — остаться в России и стать тем, кто сможет добиться обмеления полноводной реки русской крови, хотя бы до небольшого ручейка.

Я приверженец идеи: пролить мало крови, чтобы не пролилось больше. Хотя во всех случаях стоит подходить индивидуально и сообразно выгодам, пусть во главу угла и следует ставить вопрос безопасности.

Вот, к примеру, стал я вновь царем. Подходил к Москве, как завоеватель, входил в город, как освободитель, а, въезжал в Кремль уже государем, единственно природным царем. И считаю, что все случившееся правильно. Я уже делаю многое, чтобы прекратить Смуту, чтобы Россия смогла встряхнуть головой и выветрить морок, помутнение, а после начать работать. И на пути возвращения своего престола, я пролил кровь. Уверен, что многим меньше, чем это могло быть, или было в иной истории, но уже не отмыть и не отмолить собственные грехи. Но, да, я к религии отношусь с уважением, но, никак ни с фанатизмом или фатализмом. Некогда, перед штурмовыми действиями в своем прошлом, молился, но, себе же нельзя врать, так, на всякий случай. При этом имел еще и какие-то фетиши и амулеты. Что именно спасало тогда, не знаю, вероятнее всего, внимание и обучение, но и фенички с амулетиками не выбрасывал.

И что же я хочу от тех людей, которых сейчас наблюдаю с высокого помоста на Лобном месте, если я, человек будущего, в эпоху информативной вседоступности и почти что вседозволенности, оставался адептом дремучего суеверия? И тут религия — это наше все. И я не могу это использовать.

— Читай молитву, Владыко! — повелел я, и стоящий рядом патриарх Игнатий.

— Царю Небесный, утешителю душе истины… — голос патриарха громом раздавался в установившейся тишине.

Я встал не колени перед иконой Казанской Божьей Матери. Эта икона символизировала возрождение, с изображение защитников Руси: Божьей Матери и Исуса. Так и будет написан в государевой грамоте, что Русь-Россия возрождается после лет неурядиц и голода, пожарищ. Икона не сгорела в пожаре, но и Русь не сгорит и окрепнет [по преданию иконы Казанской Божьей Матери нашли на пепелище].

— Люди русские, православные… — начал я свою речь-общение с народом после того, как были прочитаны молитвы «Царю Небесный» и «Отче наш».

Выбор молитв был не случайным, принято, что именно «Царю Небесный» следует читать перед началом великих-новых дел. А мы, я, что ни ни есть, начинаю эти дела.

— Вот он, я! Как можно спутать с иными, ворами и татями из литовского Могилева? Или с тем невинноубиенным Григорием Отрепьевым, или кто был тот несчастный? Господь отметил меня знаками на лике и рукой, что более второй. Власами я рудый, более темный. Смотрите на меня и запоминайте, кабы тати разные, что ведут к Москве ляхов, да заживо погребают жонок православных, опосля насилья над ним. Что дитяток на сабли берут для потехи своей, да славят Лукавого… — нагнетал я страсти.

Я не то, что бы хотел воспитать абсолютную ненависть у русских людей к литвинам или ляхам. Нет, я хотел найти тех, на кого-то можно скидывать собственные неудачи и обосновывать лишения. Люди верят в то, что вот так, вдруг, все станет сытно и богато. Отсюда и сказки про скатерть-самобранку, что мечет на стол столько еды, что за всю жизнь не съесть. Но, не бывает все и сразу, почти никогда. А, если такое и происходит, то раз на миллион, и то индивидуально.

И, насколько мне хотелось, чтобы через полгода-год, когда люди не увидят у себя под ногами кисельные берега и пряники на всех деревьях, вновь не прозвучали голоса о том, что царь, дескать, не настоящий. Так что, пусть некоторые из соседей поработают молниеотводами.

— Прости царь-надежа! За тебя животы положим! — раздавались выкрики из разных мест большого скопления людей.

Конечно же, в толпе были люди, роль которых и заключалась в том, чтобы выкрикивать нужные слова, направляя мысли и эмоции людей. Кто сказал, что без интернета или телевидения сложно управлять мнением масс? Может и никто так не говорит, потому что грамотный человек слету накидает с десяток мероприятий, способных влиять на умы людей.

Вот и сейчас я создавал нужную информационную повестку. Я уже понял то, что в этом времени, пусть и без системных демократических процедур, но народ, все его формируемые сословия, много решают. Некогда они решили скинуть Годуновых. Да, то убийство Федора Борисовича и его матери имело одной из причин социальное положение и отголосок закрепощения крестьянства. Будут предпосылки и даже причины, чтобы не любить и меня, но я постараюсь держать накачку людей на должном уровне. Пропаганда — наше все!

— Казна пуста! Васька Шуйка увез все злато и серебро немцам. Ляхи и литва грабят наши земли. И я обращаюсь к вам, люди русские, — помогите оборонить Россию, — продолжал я свою пламенную речь, замолкая во время одобрительных выкриков.

Здесь и сейчас собраны люди, которых делегировали общества, не официальные земства, а народные, уличные, дворовые, большей частью, из Москвы. Площадь не смогла бы уместить всех людей, поэтому объявлялось, что каждые сто человек могут направить своего одного делегата. Насколько это правилось соблюдалось, не понятно, ощущение было, что пришли все, кто умеет ходить.

— Вера наша православная, держава наша великая, люди наши мудрые, мужные, сильные… — я видел, как в толпе некоторые мужики горделиво выпучили грудь. — А бабы наши… самые пригожие.

Разве есть мужчина для которого самой лучшей похвалой не будет похвала его женщины? Если только не извращенцы, у которых главнее машина или гаджет. И то же самое можно сказать и про женщин. Похвала мужа для жены, если в семье есть согласие, лучшее. Жена думает, а скорее, чувствует, что не столько хвалят супруга, сколько ее выбор. Так что бил я по самолюбию людей, вызывая довольные улыбки.

Ну, и для чего я сказал про женщин, кроме, как потешить самолюбие мужиков? Чтобы оттереть от себя темноту и налет грязи от венчания с католичкой Мариной.

— Ну, Козьма Минич, — обратился я к Минину. — Тебе людей завлекать. Расскажи всем, почему и зачем Отечество любить!

Мне понравился Козьма Минич Минин. Это был, казалось, человек «из ниоткуда». Но как же умело разговаривает! Умеет найти легкие, доступные, простые, но очень глубокие слова. При этом бегло читает, пишет, считает. Последние характеристики в будущем можно было приписывать какому-нибудь двоечнику из колледжа. В этом же мире, это характеристика сравнима с выпускником-краснодипломником лучшего ВУЗа страны. Минина планирую сделать своим пресс-секретарем, придумать бы еще, как эту должность назвать.

— Выстрел! — в центре толпы, краем зрения, я увидел пороховое облачко.

— Государь! — закричал Ерема, и одновременно с другим моим телохранителем, что также стоял рядом, поспешил закрыть мое тело своим.

Поздно…

— Что скажешь, Михаил Васильевич? — спросил я Скопина-Шуйского.

— Государь, ты просил говорить по чести, — Михаил посмотрел на меня и дождался кивка в знак согласия. — Не по душе мне такое плутовство.

— Ты что, меня, государя, плутом кличешь? — театрально выкрикнул я, и привставая со своего трона.

Я раскачивал Скопина, который здесь и сейчас проходил свое крайнее собеседование на роль человека, что будет рядом со мной вершить судьбу России.

И, да, нужно же сказать, о чем мы со Скопиным разговаривали.

Речь шла об операции по формированию общественного мнения у москвичей и гостей столицы. В меня стреляли, выстрел произвел холоп Мосальского, к тому времени уже арестованного, пойманного на выезде из Москвы, при том с весьма внушительными деньгами и драгоценностями. Холоп тот, Пятрок Дранка, часто сопровождал Василия Михайловича Мосальского, по прозвищу Рубец.

Главным исполнителем хитрой комбинации стал Захарий Петрович Ляпунов. Я еще раньше приметил у этого человека, одного из четырех братьев Ляпуновых, некоторый авантюризм, беспринципность, при этом быстрое реагирование и молниеносное принятие решений в сложных ситуациях. Над Захарием довлело подчинение старшему брату Прокопию. Поэтому Захарий Петрович уцепился за возможность получить свое место рядом со мной, государем.

Пятрока, приняли жестко, вместе с хозяином и сразу стали, как это говорили в будущем, прессовать. При этом у этого холопа была семья, он был весьма приближенным к Мосальскому и имел некоторую личную свободу, потому не только имел семью, но и некоторым имуществом оброс. Оказалось, что Дранка любит свою жену и дочь, что имело роковое значение для мужика. Он согласился стрелять в меня, хоть и догадался о собственной скорой смерти, несмотря на лживые заверения Захария, что Пятроку дадут сбежать. Условия же холопа, как бы это не звучало несуразно, выполнили. Жена с дочерью отъехали, получив деньги, в Сибирь, куда отправились мои посыльные, прихватив семью обреченного. Ну, а Пятрок пошел на заклание.

О том, что в меня будут стрелять знали только пять человек: я, Захарий, сам Дранка, ну и еще два действующих лица-дюжих мужика. Более никто. Не стал я предупреждать и свою охрану. Для телохранителей мнимое покушение должно было стать своего рода экзаменом.

Выстрел должен был прозвучать на пике возбуждения толпы и явить собой жирную точку в главном мероприятии по формированию общественного мнения. Жертв всегда жалеют. Как показывало послезнание, электорат проголосует за того, кто подвергается нападению, на кого давят. Тут ситуация немного иная, но прозвучали слова про неподсудность царской власти, а тут, вот он, убивца.

Относительно моей персоны, люди, что допущены на Лобное место, увидят, как Господь оградит государя от смерти. Не должен никто понять, что пистоль, с которого и производился выстрел, не был заряжен пулей.

Я ранее удивлялся и где-то и посмеивался над людьми, которые пришли на общение с царем в шубах? Сам был одет в царское платье, с брамами и Шапкой Мономаховой. А под одеждой был еще и доспех, три шелковые рубахи. Так что, захоти кто меня убить, то нужно стрелять только в голову. Учитывая тот факт, что место, откуда шло общение с народом, находилось в метрах тридцати-тридцати пяти от толпы, даже у опытного стрелка не было шансов, если только не случайно, попасть в голову. В этом времени понимание прицельной стрельбы сильно условным.

Пятрок выстрелил… два дюжих мужчины, которые, скобы случайно, оказались рядом с ним, сразу же начали избивать покусившегося на жизнь царя-императора. Потом толпа разорвала жертву на куски, при том были и другие пострадавшие в давке.

Даже в самые трагические моменты могут случаться комические случаи. Два моих телохранителя, что оказались ближе всего к «телу», одновременно рванули с места, чтобы закрыть собой царя, и… стукнулись лбами. Теперь Еремей и Али ходят с характерными шишками на лбу, прямо-таки гибрид человека с единорогом.

И я решил рассказать об этой операции без некоторых подробностей Скопину-Шуйскому.

— Так, что молчишь? — продолжал я кричать на Михаила Васильевича.

Скопин-Шуйский стал на одно колено, склонил голову и молчал. Выдержка у молодого дарования была на удивление железная.

— Прости, государь, я высказал мысли свои, в твоей власти лишить живота меня, — не подымая голову, сказал Михаил.

— Садись! — спокойным тоном сказал я, что прозвучало, на контрасте, слишком необычно и неожиданно.

Я улыбнулся. Все же удалось смутить Скопина-Шуйского, который поднял голову и дал мне возможность рассмотреть свои выпученные глаза.

— Государь, не могу я уразуметь норов твой, — сказал Михаил, чуть задумался и, уже вставая с колена, продолжил. — Не возьму я в толк, отчего заслужил столь много твоего внимания. Отчего ты мне тайну поведал?

Я вновь посерьезнел.

— А вот слушай, отчего… — запустил я последний этап вербовки.

Ни разу не вербовал агентов, не моя это стихия и специфика, но относительно Скопина-Шуйского, я действовал, как мне казалось, основательно. Много с ним разговаривал, обсуждал тактики и возможности разного оружия, перспективы развития воинского искусства. Говорили мы, часто исподволь, о коварстве и неправоте Василия Шуйского, рассуждали о патриотизме.

Теперь вот это испытание, когда весь такой правильный, не переносящий ложь и коварство, Михаил Васильевич сталкивается с грязной политикой. На той должности, что может занять Скопин-Шуйский, я ему должен доверять, а он быть верен, даже понимая, что не все мои дела чисты, словно слезинка младенца. Не нужно плодить у подданных разочарований. В принципе, и эмоции не нужны.

— Расстроил ты меня, Михаил Васильевич, неужто не замечал коварства у сродственника своего Васьки Шуйки? — спросил я, намеренно называя Шуйского уничижительно.

Скопину уже изложили, мало в чем солгавши, какими методами действовал его родственник, условно, дядя. Оказывается, Михаил Васильевич не знал о роли Василия Шуйского в деле Марии Ливонской, когда дядя принимал участие в операции по ее привозу, а после заключении в монастырь [после уничтожения Старицких и смерти Федора Иоанновича именно Мария, прозванная Ливонской, была следующей в престолонаследии, учитывая факт незаконного рождения вне одобренного брака Дмитрия Иоанновича].

— Государь, ты мне поведал о том, что выстрел подстроен для того, кабы я смирился и принял тебя, не токмо сердцем, но и разумом? — спросил Михаил.

— Ты, Михаил, или близким мне станешь, или в Сибирь воеводой отправишься. Но, кабы быть рядом, должен мириться с малым злом, что будет во благо для многих, — сказал я.

Скопин-Шуйский страдал обостренным чувством справедливости и слишком верил людям, что его окружали. Как при таком идеалистическом отношении к жизни, можно было стать профессиональным, претендующим на величие военачальником, загадка. Но пусть парень спускается с небес, видит, что мир, тем более политическая его часть, строится на лжи, собственных интересах, компромиссах, но никак не на гуманизме, следованию обещаний и тому подобном честном и богоугодном.

Михаил Васильевич Скопин-Шуйский — мой будущий министр обороны. Никаких министерств я вводить не стану, по крайней мере, не буду использовать это словно, но специализированные ведомства для улучшения системы управления, вводить стану. Так что «Изба обороны», или еще как назову, но руководить там будет Скопин-Шуйский.

И здесь так отлично с этим назначением получается: молодой мужчина обладает талантом и ему судьбой предписано, стать великим полководцем, с другой же стороны — он самый знатный из всех бояр, что рядом со мной. На самом деле, в местничестве Скопин-Шуйский стоит даже выше, чем Василий Шуйский. Так что с таким назначением я не только не сломаю традицию, но на фоне иных возвышающихся людей Михаил Васильевич будет примером комплексного подхода в кадровых вопросах.

— Я буду с тобой, государь! Коли направишь выбить Василия Ивановича с Новгорода, я сделаю это, не сумлевайся. На том крест поцелую, — сказал Михаил Васильевич, но, а я не стал напоминать о том, что он уже целовал крест мне на верность.

Тогда, как только прибыл в Москву, Гермоген, что нынче спрятался в Троице-Сергиевой лавре, снял со всех клятву крестоцелования. Но Гермоген не мог этого сделать, так как стал патриархом неправедно. И вообще, пока еще жив патриарх Иов, не может быть на Руси иного Владыки, только исполняющий обязанности.

Василий Иванович негодовал. Сколько еще нужно хитрить, интриговать, воевать, чтобы основательно сесть на трон в Москве? Он сыграл, не мог не решиться, и, получается, проиграл.

«Кто я сейчас?» — думал Шуйский, негодуя от того, как вальяжно рядом с ним ведет себя шведский генерал Якоб Делагарди.

— О чьем думаетье, герцог? — спросил шведский генерал, наслаждаясь реакцией Шуйского.

Герцог — титул до конца даже не понятый в России. Шуйский же рассчитывал на то, что он царь, государь, что шведы подчиняться ему и вновь посадят на Москве. Именно об этом были договоренности. Он платит шведам за войско, это войско садит Шуйского на трон, Василий Иванович начинает войну с Речью Посполитой. Все просто и особых обходных путей и хитрых формулировок в договоренностей не может быть.

Конечно же таких договоров не было. В документе, что так и не подписал Шуйский, было прописано «царь», но не имя монарха. Этот «царь» должен был стать союзником Швеции, ну и отдать часть территорий шведскому королю. И первоначально то, что написано «царь», но не указано, что это Василий Иоаннович, не покоробило и не насторожило Шуйского. Теперь же он понял, что шведам, по сути, он не нужен. Им нужны территории и вступление Московского царства в войну с Польшей и все… не важно кто будет в Москве. И все говорило о том, что Василий Иванович для шведов лишь некоторый, даже не обязательный фактор легитимности захвата Северной Руси. Вот и придумали странное Герцогство Новгородское.

— Я мыслю, что ты, генерал Делагарди, пользуешь меня до поры, опосля и скинешь, — сказал Шуйский обреченным тоном.

Василий Иванович уже успел понять, какую ошибку он совершил, побежав в Новгород. Еще в одном он ошибся, когда преспокойно впустил в город корпус Делагарди. Теперь Новгород сплошь немецкий. На улицах старинного русского города можно услышать шведскую речь, картавый говор французов-кавалеристов, даже чухонцы-финны кажутся хозяевами в Новгороде в большей степени, чем сами новгородцы.

— Не совсьем так, герцог. Вы нужны мой король, а мой королевство нужно вам, — Делагарди наслаждался унижением бывшего русского царя.

Якоб Пунтоссон Делагарди прекрасно знал, как вели себя московские цари, когда отказывались принимать шведское посольство, не воспринимая Швецию, как независимое государство [Московское царство настаивало, чтобы сношения со Швецией проходили только через Новгород, открыто утверждая, что шведы не доросли до того, чтобы иметь представительство в Москве].

Сперва русские считали, что Швеция незаконно отложилась от Дании и не имеет статуса, равного царству. После, признавая за Сигизмундом право на шведский престол, русские цари юлили и открещивались от общения со Швецией. Сейчас же время расставляет по местам правых и виноватых, и Москва, погрязшая в междоусобице, уже сама может оказаться в роли недогосударства.

— Ты, немец, меня ограбил, словно тать… — в очередной раз Шуйский стал обвинять Делагарди в том, что шведский генерал отлучил Василия Ивановича от привезенной им же царской казны.

— Ты, не в том положение, кабы лаять на я, — взъярился Якоб.

Делагарди уважал силу, честность на поле боя, он презирал интриги и слабых людей, ненавидел отчаявшихся. И Шуйский ему казался именно таким, отчаявшимся, сдавшимся человеком.

Василий Иванович не стал отвечать. Его три сотни человек, с которыми он пришел в Новгород, из которых еще и часть была раненых, никак не могли претендовать на силу, с которой следует считаться. Местные же элиты с большим подозрением отнеслись к тому, что Новгороду следует отделиться от Московского царства и стать непонятным государственным образованием, скорее полностью зависящим от Швеции. Стоит вспомнить тот аспект, что Новгород был практически полностью заселен людьми из Москвы, чтобы уменьшить региональный сепаратизм. Многие бывшие москвичи освоились и стали вести себя, как и прежние новгородцы, но чувство неотъемлемой связи с Москвой сохранялось.

Вместе с тем, боярские дети, дворянство, не спешило ополчаться и реагировать на шведскую угрозу. Во-первых, далеко не все видели ту самую угрозу, во-вторых, часть тех, кто мог бы с оружием в руках противостоять шведам, ушла в Карелу и еще ранее положила головы свои за Шуйского в битве при Лопасной.

Корела же город, наотрез отказалась подчиняться захватчикам. Именно так, без каких-либо допущений, шведы для горожан Корелы были захватчиками [в РИ именно Карела оказала наиболее ожесточенное сопротивление шведской интервенции]. Потому в Новгороде оставались лоялисты, которых волновало лишь одно — как шведы решат вопрос с продовольствием.

Как только стало известно, что шведы подошли к Новгороду, даже еще туда не вошли, из Торжка сразу же прекратились поставки зерна, меда, воска и всего того, чем снабжался Новгород. Торжок закрылся и стал готовиться к обороне. Ходили слухи, что местный воевода отправил письмо в Москву, с просьбой о помощи. И эта помощь, мало кто в этом сомневался, должна прийти. Не только через Торжок шли поставки продовольствия и товаров, но, как только станет в Москве понятно, что именно происходит, все пути-дорожки в Новгород перекроют.

Нельзя сказать, что новгородцев ожидает голод. Зиму перезимовать удастся, в хранилищах есть зерно, даже с учетом шведского двенадцатитысячного корпуса. Но, сытно никому не будет, а по весне нужно что-то делать и искать зерно, иначе летом будет голод. И есть деньги, но не у кого покупать продовольствие. С Речью Посполитой война, с Данией враждебный нейтралитет, Россия теперь так же закрывается.

— Генерал, мы перехватили группу лиц, которые имели при себе письмо к герцогу, — сообщил вошедший без стука или спроса ротмистр.

Шуйский не понял, что было сказано, он только немного знал шведский язык, но слово «письмо» и «герцог» разобрать было несложно.

— Если ты, генерал, еще и мою переписку забирать станешь, я отказываюсь что-либо делать и при случае, призову людей к сопротивлению, — еще минуту назад перед Делагарди был опустошенный человек, сейчас же швед французского происхождения видел особу, которая может подчинять.

— Письмо! — потребовал Делагарди и ротмистр протянул генералу бумажный сверток.

— Читайте! — сказал шведский военачальник, протягивая нераспечатанное письмо Шуйскому.

Василий Иоаннович отошел к печной трубе и переломил печать свертка. Письмо было адресовано не только Шуйскому, но и Делагарди.

— Вы мне сообщить, что пишьет Димитрий? — спросил Якоб, его голос сочился желчью и угрозой.

— Тут и тебя в письме написано, — сказал Василий Иванович и пересказал сущность предложений.

Самозванец писал из Москвы, что уже готов объявить войну Швеции и скоро начнет переговоры с Речью Посполитой, чтобы Сигизмунд оказал помощь. Но этого можно избежать очень простым решением: шведы оставляют Новгород. Так как уплачены деньги и большие, за наем корпуса, Делагарди приписывается прибыть в Москву для согласования действий против Могилевского вора и поддерживающих его поляков. В случае же отрицательного ответа, Российская империя считает нахождение шведов в Новгороде актом агрессии, объявляет шведскому королю войну и, естественно, прекращает любые торговые операции, как со Шведским королевством, так и со всеми оккупированными территориями. Так же может рассматриваться мирный договор, в случае желания Швеции вести себя, как добропорядочный сосед.

— Это все? — спросил Делагарди.

Шуйский молчал. Это было не все. Самозванец в конце письма приписывал, что готов заплатить за голову Василия Ивановича две тысячи рублей. Это были большие деньги, более чем достаточные, чтобы подвигнуть кого-либо на убийство. В стане генерала Делагарди было много различного рода наемников, отряды которых получали за год найма многим меньше серебра. А еще были и новгородцы, да Шуйский уже не был уверен и в своих людях. Кроме того, если голову смещенного царя подаст кто-нибудь из виновников-участников незаконного воцарения Шуйского, то этого человека ожидает всепрощение и та же награда.

— Это все? — повторил письмо шведский генерал с нажимом.

— Все! — солгал Шуйский и подошел к свечи.

— Ротмистр! Письмо! — поспешил сказать Делагарди и бравый офицер лихо подскочил к бывшему русскому царю, беспардонно оттолкнул того от огня и, заломив руку, вырвал письмо.

Через три минуты Делагарди смеялся. Ему прочитали письмо а генерала сильно позабавила реакция Шуйского, который пыхтел, трясся от злости, но несвязанный и ничем не обременённый, не сдвигался с места, словно его приковали к полу.

— Ротмистр, поставьте охрану герцогу и не выпускайте его никуда, естественно, ради его собственной безопасности, — отсмеявшись сказал Делагарди.

Вместе с тем, генерал сегодня же даст распоряжение усилить бдительность и ограничить новгородцев в свободе перемещения. На улицах города станут действовать посты, на площадях будут дежурить конные французы. Не то, чтобы шведский военачальник опасался восстания или еще каких неприятностей, но, по сути, арест Шуйского — это не до конца продуманный ход, поэтому нужно готовиться к неожиданностям. Поведение Шуйского, который в последние дни только и делает, что идет на конфликт с Делагарди и демонстрирует психологическую неустойчивость, не предполагало сотрудничества. Более того, генерал предположил, что эмоции спровоцируют Василия Ивановича на неадекватные действия и поэтому, пусть отдохнет.

— Сильно роптал царь? — спросил Делагарди у ротмистра, когда тот вернулся с отчетом, что выполнил поручение.

— Кричать стал, проклинать! — спокойно отвечал офицер.

— Приведите мне посла Головина, — задумчиво сказал Делагарди.

Генерал размышлял над тем, что ему делать далее. Сотрудничество с Шуйским не удается. Много спеси у боярина, неприятие реального положения. Да, Делагарди забрал казну, что привез с собой Шуйский, но пока ее не растратил, напротив, эти немалые деньги шведский военачальник планировал вложить в войну.

Делагарди получил большие полномочия от короля, вместе с тем имея слишком много недоброжелателей в Швеции, где его, почти француза, да еще из Ревеля, не так давно ставшим шведским городом, считали выскочкой. Если получится проявить себя, многие остерегутся открывать рот. Вместе с тем, Сигизмунд вошел в стадию обостренного конфликта с Сеймом и не сможет адекватно реагировать на новое обострение продолжающейся войны.

Но был иной нюанс — это земли, которые должны отойти Швеции. Новгород уже взят, но Корела, которая, может еще больше интересна королевству, сопротивляется. Если новый царь пойдет на соглашение, то Шуйский уже не нужен. За две тысячи рублей, Делагарди прикажет отрубить голову бывшему русскому царю.

— Господин Головин, — Делагарди говорил с Семеном Васильевичем на шведском языке, так как посол не лучшим образом, но умел понимать и изъясняться на шведском. — Что вы знаете о судьбе Скопин-Шуйского? Он женат на вашей сестре?

Головин удивился осведомленности шведского генерала. Делагарди основательно подходил к своей деятельности, будь то военные мероприятия или работа на дипломатическом поприще. Кто есть такой Головин, шведский генерал узнал из разных источников, в том числе и от Шуйского. Насчет же интереса к личности Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, то Делагарди изучал потенциальных своих противников, или, напротив, союзников. Знать о противнике все, что возможно! Это кредо Делагарди.

— Прежде чем отвечать на вопросы, господин генерал, я бы хотел понять, что происходит, — Головин с вызовом посмотрел на Делагарди.

— Хорошо! — нехотя согласился швед, протягивая письмо, которое сам час назад читал.

— Вы нарушаете договоренности. Но я понимаю, что нравоучения и призывы к верности слову, тут не уместны, царствует реальная политика. И скажу, что ваша ставка на Димитрия Иоанновича не оправдается. Я знаю наверняка, что более последовательного польского союзника, чем новый хозяин Кремля, нет. Я имел не раз разговор с Димитрием, — с чувством достоинства говорил Головин. — Что же касается Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, то у вас неправильные данные, он еще не приходится мне зятем, с моей сестрой Анастасией они сговорены, но еще не венчаны [в РИ обвенчались в 1607 году].

— Ваш сюзерен, Шуйский, проявляет… неустойчивость и непоследовательность в словах и действиях, — сказал Делагарди и поймал себя на мысли, что по непонятной причине, он оправдывается.

Головин казался невозмутим. Он уже понял, что с Шуйским идти рука об руку — это приближаться к пропасти. Вместе с тем, чувство достоинства и верность слову, не позволяли Семену Васильевичу отказаться от некогда своего царя. И тут послу очень хотелось, чтобы образовался такой повод к, по сути, предательству, чтобы внешне сохранить честность, но убраться по дальше от Шуйского и постараться спасти свою семью.

— Вместе с тем, я прошу вас отправится в Москву и провести предварительные переговоры с царем… — видя замешательство посла, Делагарди неправильно расценил растерянность Головина. — Ну не считаете же вы, что Василий Шуйский вновь сможет занять Москву?

— Вы не поняли мое возмущение, — жестко сказал Головин. — Какое право вы, генерал, имеете, чтобы распоряжаться русским послом в угоду интересов иного государства? Нарушая обязательства, по которым именно вы должны были сопроводить Василия Четвертого Иоанновича, уничтожаете остатки чести свои, да и мои [автор исходит из того, что Делагарди в РИ действовал постоянно только соответственно национальным интересам Швеции, нарушая договоренности, пусть его и несколько предали Шуйские].

Делагарди теперь ощутил те эмоции, от проявления которых в Шуйском еще не недавно смеялся. Вот он, человек, который ему нужен. Головин идеально вписывался в план Делагарди. Именно он мог первоначально донести посыл Димитрию Иоанновичу о возможности договориться. При этом он, шведский генерал, мог всегда откреститься от переговоров, сказать, что никого из шведов не посылал к русскому царю, что придерживается взятых договоренностей, а миссия Головина — это не более, чем частная инициатива бывшего посла в Швеции.

— Какие гарантии моей безопасности? — неожиданно для Делагарди спросил Семен Васильевич.

— Так вы согласны? — недоуменно сказал генерал.

— Гарантии, генерал? Меня могут просто казнить! Или не просто… мы, русские не сильно уступаем вам в искусстве жестоких казней. Так что гарантии! — настаивал Головин.

На самом деле, Семен Васильевич увидел в предложении шведа шанс для того, чтобы спасти свою семью. Его отец Василий Петрович Головин деятельно поддержал Шуйского, являлся его казначеем, правда только получил должность и не успел ничего сделать, слишком быстро поменялась власть. Сестра Семена Васильевича так же могла попасть под опалу, в том числе из-за его, русского посла, который не оставил Василия Шуйского, даже после падения царя с Олимпа. Под гарантиями от шведов Головин может осмотреться в Москве, выполнить какое-нибудь поручение Димитрия Иоанновича, может и сложится еще жизнь и Анастасия, сестра, выйдет замуж за Михаила, который, вроде бы пленник, но какой-то странный, приближенный к царю.

— Боюсь, что гарантии Вам не понравятся, — после паузы, сказал Делагарди.

Да, Головину не понравились гарантии, основу которой составляла жизнь Василия Ивановича Шуйского. Шведский генерал при условии начала переговоров с Дмитрием Ивановичем, отдавал на растерзание бывшего русского царя.

— Я отправлюсь в Москву, — холодно сказал Головин и не прощаясь, ушел с комнаты, которую еще недавно занимал беглый царь Василий Иванович Шуйский.

— Скажите, Петр, вот отчего так складывается, что при моем дворе умеют работать только иезуиты и шведы с имперцами? Меня шляхта обвиняет в том, что я приблизил иностранцев и вас, иезуитов, но никак не великовельможное панство, — сокрушался Сигизмунд III Ваза.

— Это лень, Ваше Величество и шляхетский гонор. Быть рядом с Вами хотят многие, может и все, но нет тех, кто готов служить, лишь все считают, что могут советовать, — отвечал иезуит Петр Скарга, один из представителей Ордена Иезуитов при дворе короля.

— Вы вновь подменяете понятия и играете словами? Больше советов, чем я слышу от иезуитов, мне никто не дает. Но вы, конечно, скажете, что иезуиты слуги, как и все остальные, лишь следует единственно правильным путем для достижения всеобщего блага, — король злился.

— Ваше Величество, вы сказали многим лучше, чем это сделал я, — Скарга улыбнулся.

Сигизмунд действовал по наущению иезуитов и сейчас он оказался в сложнейшей ситуации: с одной стороны, все еще незаконченная война со Швецией, где у Сигизмунда вероломно отобрали корону, с другой, рокош Зебжидовского. Казалось, что для короля более чем достаточно испытаний. Но нет же, приходит письмо с угрозами от лжеца, который уселся на русский трон.

Королю Речи Посполитой докладывали, Димитрий Иванович, тот, которого сместили, чуть не убили, но он вновь взял Москву, никак не может быть сыном Ивана Мучителя. Кто он такой, на самом деле, так же не знали, а выпытывать правду от фигуры, столь удобной для Речи Посполитой и лично Сигизмунда, было не с руки. По манере держаться и по образованию, вполне царственный, но и достаточно, главное, чтобы ему, Сигизмунду, было выгодно существование этого человека.

В конце концов, кто бы он ни был, у короля замаячила реальная возможность заполучить собственный домен на пока еще московитских землях. Своя, коронная земля — это независимость и приведение к покорности депутаций Сейма.

— Читайте сей опус безумца! — потребовал Сигизмунд, передавая письмо от русского царя Петру Скарге.

Лицо иезуита внешне было спокойным, без лишней мимики, но внутренне Скарга, писатель, книгопечатник, но, прежде всего, иезуит, негодовал.

— Ну? — нетерпеливо спросил король, начиная свои традиционные нервозные хождения, выписывая затейливые виражи между мебелью в королевском кабинете.

Петр Скарга молчал, думал. Иезуит некогда достаточно плотно работал с тем, кто объявил себя сыном русского царя. То, как именно написано письмо, формулировка, уверенность и решительность в поступках, лишь намек на возможные переговоры, но требования уступок прежде, чем начать вообще общение. Что это? Блеф? Так с польским королем не спел общаться даже Иван Мучитель, может и лаял в своем кругу, но в письмах оставался более вежливым. А этот… католик, что возомнил себя православным государем!..

— Нужно, Ваше Величество, узнать, кто диктует Димитру такие тексты. Это не он писал, — иезуит озвучил один из своих выводов.

— Посоветуйте, что делать! — потребовал король.

— Вы уже консультировались с гетманом Жолкевским или с Яном Сапегой о вероятности нанесения ответного удара со стороны Москвы? — спросил Скарга.

— Ответного? Я еще не начинал действовать чтобы всякого рода отрепье грозилось отвечать! — взъярился король.

— Тот, кто стал править в Москве от лица Димитра отказывается принимать условия игры. Это такой типичный подход московитов — они не понимают, что Речь Посполитая, король, шляхта — все это суть единое, но разные понятия, — говорил Скарга.

— Я не удивлен, что московиты не понимают этого, если объяснять так заумно, как это делаете вы, то никто не поймет, — бурчал король.

— И все же, важно понимать, чем располагает Димитр. В то время, как не решен вопрос с Димитром, прозванным Могилевским, что под Брянском, есть еще один самозванец, вокруг которого концентрируются казаки, якобы Петр Федорович, внук Ивана Мучителя, — Петр Скарга уже начал подводить к нужным выводам короля, нужным ордену.

— Он способен собрать до тридцати тысяч войска. Это без учета иных, кроме, как донских казаков. Кто его знает, сколь много казаков и стрельцов в Сибири? — говорил король, находя доводы для прикрытия своей нерешительности.

— Не ищите, Ваше Величество, причин не принимать решения, ищите сами решения! — философски заметил иезуит.

— Перестаньте, пан Скарга, сыпать витиеватые фразы, они мне нравятся, но сейчас не уместны, — король зло посмотрел на Петр Скаргу.

Иезуит понял, что перегнул палку и что вот прямо сейчас может отправится вон, без возможности видеться с королем, как минимум на неделю. Такое уже было, за что Скарга получил отлуп от своего начальства.

— Давайте вместе разберем, что требуют московиты и на что именно они могут претендовать, — начал конструктивный разговор Скарга. — Первое и самое важное во всей этой истории, это как именно себя поведут шведы. Сами московиты, да еще в период междоусобных войн, мало эффективны. У них нет знамя, идеи, за которые будут сражаться. Приход Димитра в Кремль не должен изменить этой ситуации, напротив, брожения в умах продолжится. И тут, если шведы станут рядом с Димитром, то смогут использовать денежные и людские ресурсы Москвы. Это для нас ужасный исход и поражение.

— Но в Новгороде сбежавший Шуйский. Мои соотечественники, этот узурпатор престола, Карл, уже действуют, — уловил логические построения одного из своих советников, Сигизмунд.

— Именно, потому, что Шуйский, а это явно ненадолго, нам не стоит опасаться русских. Заканчивайте победоносно бунт Зебжидовского и уже тогда и ответим на угрозы разгромом московитов, — сказал иезуит и сам себе кивнул головой.

Это был такой жест-паразит, избавиться от которого Скарга не смог. Он всегда, когда говорил то, что думал, как бы соглашался с собой, кивая в завершении рассуждений. Ну а при тех эпизодах, когда иезуит лгал, он, соответственно, не кивал. Наблюдательные люди могли выявить такую особенность Петра Скарги, но еще никто даже не намекнул иезуиту, что его выдает язык жестов.

Вместе с тем, Скарга обязательно еще осмыслит все то, что написано в письме, может быть… нет же, обязательно, проведет консультации с военными и с людьми, которые что-то понимают в сельском хозяйстве и особенностях его ведения в Московии. Без элементарной пищи не может быть войско, да и власть становится слишком шаткой, когда народ голодает.

«Мой венценосный брат Сигизмунд» — Скарга мысленно озвучивал для себя письмо. — «Пишет тебе твой брат Димитрий Иоаннович, император Всероссийский».

— Всероссийский! — вслух повторил Петр Скарга.

— Что? — не расслышал король.

— Я о том, что пес беглый называет себя всероссийским. Это же показывает, что он не признает титул Великого князя литовского русского, жамойцкого и иншая. Русского! А он пишет всероссийский, — объяснял Скарга.

«Ты король и повинен своих подданных в узде держать, но они грабят мои земли. Оттого и твоя вина есть», — продолжал мысленно повторять текст письма иезуит.

Вот эту часть послания Сигизмунду, иезуит решил лишний раз не озвучивать. Прямое обвинение, на грани оскорбление польского короля, с намеком на его беспомощность. Нужна была бы война, повод к ней уже есть.

— Я могу отозвать Меховецкого, призвать не воевать на землях Московии. Но тогда многие, кто сейчас в Московии своевольничает, вернуться на рокош, против меня. Тот же Лисовский. Он увел более тысячи человек от Зебжидовского, — оправдывался король.

«Коли до осени я не услышу решений и действенных призывов от монарха, что уразумит своих подданных, почну делать то с твоей державой, что ты с моей. Разорять и жечь. Токмо, брат мой, есть у нас общий враг — татары, что кожнае лето уводят тысячи людей с наших земель. Подумай, что лепей… слышать, как твои земли грабят, али то, как ты со мной вместе бьешь татарву».

— Спросите у гетмана, куда именно может последовать удар из Московии. У Димитра есть казаки, он может наслать их. Вряд ли ударит с юга, там сечевое казачество, с которым мы замирились, Сагайдачный не даст хозяйничать на Украинах. Он ничего не сделает, это пустые угрозы. Так что собака брешет, а на цепи сидит, — сказал Петр Скарга и стал ожидать, когда ему невыносимо сильно захочется кивнуть, соглашаясь с самим собой.

Но кивок не приходил, что-то мешало кивнуть, согласиться. Иезуит верил, что не врал, он говорил о том, о чем и сам думал, но кивка не случилось.

14 августа 1606 года.

На площади, некоторыми казаками именуемой «майданом», у деревянной, но добротной, большой церкви, были расставлены скамьи. Сидели многие, но на земле, скамьи предназначались лишь для пожилых казаков, которых не было много, так как жизнь казака опасна и мало кого Господь так бережет, что дает дожить до преклонных седин. Да и время буйное, опасное, так что старость пуще прежнего уважали, старость охраняли, старости кланялись.

За старшими казаками сидели, уже на земле, или принесенной соломе, иные казаки, но обязательно женатые. Как ни странно, но и таких было не так, чтобы много, ибо найти жонку казаку не так легко. Русскую бабу брали нечасто, да на Дон бабы редко бежали, а вот какую турчанку, али из крымских, ногайку — то было правильным. И детишки, которые, впрочем на Вальный Казачий круг не допускались, получались смугленькими, носатенькими, но неизменно, православными и чтящими уже сложившиеся казацкие традиции.

А нынче на Дону стало еще сложнее найти жонку, казаки в последние годы редко ходят за «ясырьками», так звали баб, что приводили от басурман. Многие казаки ушли на промысел на Русь, лишь немногие отряды гуляли на Тереке.

Старики, уже сидящие на лавках, лишь посмотрели в сторону казаков, что крутились у образовавшегося круга и молодежь замерла, медленно, осторожно усаживаясь на уже частью пожухлую траву. Им так же будет видно, что происходит, место для Казачьего круга выбрано так, чтобы казаки садились на склоне холма и многие могли узреть, как принимаются судьбоносные решения. Вот услышать будет сложно, но найдутся те, кто по цепочке передаст суть сказанного.

До тысячи казаков собрались на круг. Такого Вального Круга не припомнят и старики. Даже были представители от Яицких казаков, запарожцы выставили своих наблюдателей. И для многих это действо было сакральным, столь важным и масштабным, что уже сейчас находились казаки, что были готовы составлять эпические рассказы про то, яко казаки радили [совет держали].

— Вот он! Вышел? Ентот казак всполох такой сладил, что Вальный круг старшие скликнули? — прошептал казачек Василько, который только в этом году и был допущен к участию в Казачьем круге и вот так, сразу попал на Вальный.

— Это и есть Болотников, — шепнул Иванко Кряж своему товарищу.

— Спаси Христос говорит старшым, что дали сказать ему… — началась «аудиотрансляция», которая запаздывала и никак не синхронизировалась с картинкой.

Второй воевода Брянска Мезенский Даниил Иванович и первый — Михаил Федорович Кашин-Оболенский стояли на стене Брянской крепости в полной растерянности. Что делать далее и кому сдаваться? Именно, что сдаваться, ибо и пришедшее войско из Москвы — не то, чтобы и свои, ну, а говорить о воре Могилевском, как о союзнике — абсурд, слишком много уже пролилось крови, слов сказано, оскорблений выкрикнуто, чтобы идти на поклон к этому татю.

Давеча приходила делегация под стены Брянска, Думой Боярской при царе Дмитрии называлась. Просил Мстиславский со товарищи, чтобы открыли ворота для, как он говорил, но сам не верил в свои слова¸ истинного царя. Обещали, что грабить не станут. Кашин-Оболенский и Мезенский были уверены — грабить будут точно. Государеву казну разграбят даже, если на кресте клятву дадут этого не делать [в РИ после взятия Брянска Лжедмитрию Второму хватило взятой казны с лихвой, чтобы расплатиться и с поляками, и с литвинами, и погулять знатно, да пороха закупить].

— Что мыслишь, Даниил Иванович? — спросил Мезенского первый воевода Кашин-Оболенский.

— Ты ведаешь думы мои, Михаил Федорович, но дружбу с тобой не предам, — высказался второй брянский воевода, Мезенский.

Почему Кашин-Оболенский колебался и не принимал, по мнению Мезенского, единственно правильное решение? Не думал первый воевода о том, как пойти на вылазку и вместе с войсками уже не Тульского вора, а Московского царя, отбросить могилевского разбойника? Банально, страх. Это ведь Кашин-Оболенский, как думали все, не зная, что инициатива исходила от Куракина, приказал жестко казнить людей Дмитрия Ивановича, когда тот, будучи еще в Туле, интересовался, чем именно может помочь Брянску. И никто же не знает, что на самом деле царских, если говорить современными реалиями, людей приказал казнить именно он, первый воевода. Приказ отдавал Куракин, который после был разбит Меховецким, гетманом самозванца Могилевского, но с согласия Кашина.

Так что, по всему пониманию, Кашин-Оболенский — преступник.

Мезенский понимал ситуацию и давал шанс своему приятелю на искупление, или хотя бы, на правильный поступок. Нельзя же подставлять тысячи людей, делать соучастниками десятки верных отечеству старшин и голов!

— Гляди, починают! — всполошился Кашин-Оболенский. — Пушки ляхи поволокли.

Действительно, осаждающие стали суетиться и срочно запрягать коней, чтобы увозить почти бесполезные для осады Брянска, пушки.

— Так, что ты надумал? — нетерпеливо спросил второй воевода Мезенский.

— А, подождем. Ты, Даниил Иванович, смотри, гусары брони натягивать стали, в бой пойдут. Вот, кто одолевать станет, там и поразмыслим, за сколько продать свое воинство сможем, — Оболенский, как ему показалось, принял единственно правильное решение, потому одарил улыбкой Мезенского.

— Хряк, — арбалетный болт вошел в грудную клетку Кашину-Оболенскому, застряв в костях.

— Ты? Предатель! — хрипел первый брянский воевода.

Мезенцев силой, но без замаха толкнул своего командира. Кашин ударился арбалетным болтом о кирпичную кладку, вгоняя его глубже.

— Вон там, смотрите! — закричал Мезенский и выстрелил из своего пистоля.

Потом он вытащил второй пистоль.

— Стреляйте! Вон он, под стеной сховался! — кричал Мезенцев, понимая, что первый воевода еще жив, пусть и испускает дух.

Раздался еще один выстрел, после еще, потом прогремела пушка.

У страха глаза велики, а тут сам воевода кричит, что видит того татя, что пустил арбалетный болт. Во время осады чего только не было, так что и этот эпизод посчитают, как роковую случайность, происки врага. Обещал же Меховецкий, что он, если и не возьмет Брянск, то сделает все, чтобы воевода Кашин умер.

— Ты, Михаил Федорович, не серчай там на меня. Тебя от позора спас, да свои сыны вотчины лишиться не должны. А еще я за землю русскую. Не гоже, кабы конные петухи с перьями по нашей земле рыскали, — оправдывался Мезенский, не перед уже умершим Кашиным, а перед собой.

И никто не подумает, что это Мезенский убил первого воеводу, уж больно всем казалось, что между ними согласие да дружба. Никто, но сотник вяземских городовых казаков, Лазарь Щека, посмотрит на воеводу Мезенского чуть дольше и пристальнее обычного. Он, многоопытный ветеран знал, насколько тяжело вогнать стрелу или арбалетный болт в сердце, неудобно и требует сноровки. И Лазарь видел, как воевода Даниил Иванович Мезенский тренировался. Это видел, а вот убегающего убийцу-арбалетчика, нет.

— Готовьтесь к вылазке! — прокричал ставший первым воеводой Мезенский.

— Вот то и добре, то и славно, давно бы так, — бурчал Лазарь Щека, направляясь к своим войнам, чтобы лично повести их в бой.

В крепости уже ощущалась нехватка продовольствия, грозящая перерасти в голод, выдачу еды сократили вдвое. Поэтому сражение воспринималось, как должное.

Я был вне себя от ярости. Не кричал, не топал ногами, но был готов карать, подписывая указы о самых изощренных казнях, в которых современники толк знали. Может быть, я так бы и поступил, казнил и Ермолая, и Шаховского, да еще несколько человек, включая полусотенного Третьего стрелецкого приказа некоего Никифора, что должен был смотреть за порядком в районе Москвы, где напали на семью моего человека. МОЕГО!

О том, что произошла попытка то ли убийства, то ли похищения пасынка Егора, я узнал от него же, когда парень, плюхнувшись на колени, долго не решался озвучить свою просьбу. Решившись, Егор только лишь и попросил, что быстрее переселиться хоть на конюшню, но в Кремль, что он опасается за свою семью. Но мое слово уже было сказано, и я и не думал, что по прошествии нескольких дней, жена и пасынок парня все еще живут в ремесленном посаде.

Егор уже стал частью команды, парень был одарен и показывал отличные результаты в освоении науки убивать. Он и ранее умел лишать людей жизни, но теперь превращался в государственный инструмент, становился частью охраны, и не столько меня, но русской державы. В лишний раз убеждаюсь, что новшества воспринимать наиболее способны молодые умы. Более опытные, матерые воины, которые вошли в состав моей охраны, первоначально бывшие на голову выше иных, более молодых телохранителей, развивались медленно, в отличие от молодежи.

И я собирался показательно покарать виновных, чтобы все телохранители видели, как я, государь-император, ценю их. Но виновных и не было. Конечно, придумать тех, из-за которых вообще произошло нападение на дом того человека, которого я прилюдно пообещал охранить, можно. С восприятием действительности человека из будущего, так и вовсе — виноваты в своей халатности многие. Но… это иное время. И в тот же миг, сразу же по велению царя исполняют даже государеву волю только в том случае, если государь угрозой или крепким словцом, может, и посохом по горбу добавит мотивации. Так что не казнить нужно, а приучать к исполнительности, чтобы одно слово мотивировало более, чем звонкая монета или показательная порка.

— Григорий Петрович, я велел тебе прознать, кто угрожает людям, что подле меня. Ты разумеешь, что это крамола, что, может быть и заговор? — отчитывал я Шаховского. — Я ценю то, как ты мне помог, еще там, в Туле. Токмо при мне работать нужно, так, и никак иначе.

Глаза Шаховского бегали. Я не мог понять, откуда такая реакция. Еще вчера, когда я не знал о случившемся, Шаховской стал стольным воеводой Москвы. Он явно обрадовался этой новости. Так, что же? Почему такое смущение? Это проявление чувства вины? Наверное. Ну, тогда не все потеряно, и Григорий Петрович обязательно найдет тех, кто так рьяно возжелал подобраться ко мне по ближе.

— Ты подобрал людей, кабы установить догляд за митрополитом Филаретом? — спросил я.

Вновь Шаховский дернулся, и стрельнул глазами в сторону. Нет, не подобрал, если судить по реакции.

— Государь, найду людей, буду работать, не подведу, живота не пожалею своего, — говорил Шаховский, и я не ощущал фальши. Он, скорее всего, верил в то, что говорил.

Что ж, один промах может совершить каждый. Но тот, кто после промаха не будет бить прямо в цель, не способен к работе. Шаховской свой промах сделал, посмотрим, насколько он умеет поражать цель.

— Занимайся. Москва — то твое, но обо всем мне сообщать. И… — я максимально жестко посмотрел на Шаховского, поймав его до этого блуждающий взгляд. — За измену, али какое плутовского за моей спиной… весь род…

— Зразумел, государь-император! — сказал Шаховской и взял мою правую руку, чтобы ее облобызать. — Я поспешил его выпроводить, чтобы не изменить решение и все-таки не начать рубить с плеча, что очень распирало сделать.

А еще я практически прогнал стольного воеводу потому, что было неприятно ощущать его слюни на своих руках. Не люблю я эти передачи бактерий со слюной. Да, и вызывает некоторое отвращение, когда один мужик другому целует… руку. Но это так заведено, да и Шаховской впервые облизал мою кисть…

Тьфу, нужно руки помыть, благо мыло есть. Ну, как мыло, — щелок. А мыло будет. Вот что я налажу, чуть ли не в первую очередь, так производство мыла. Нечего ждать петровских указов, мыться с комфортом нужно уже сейчас.

Я уточнял, была мыловарня в Москве еще четыре года назад, но мастер разорился. Кому во время голода и начала смущения в умах дело до мыла? Не дешевого, так как мыло было весьма дорогим товаром.

Я приказал Луке все разузнать о мастере, но пока результата нет. Это же не двадцать первый век, когда документооборот достиг немыслимых масштабов, тут о людях можно знать часто по принципу «я казала, ты казал», то есть по средствам слухов [производство мыла на Руси было, но столь незначительным, что приходится говорить, что мыло стали массово производить при Петре Великом].

А нужно что? Сода! Поташ, который используется в этом времени для изготовления мыла, очень дорогой. Соду можно получать из поваренной соли… Как? Хрензнат. Что-то еще там из жиров производить можно… глицерин. Как? Хрензнат. Но в памяти всплывает свинец. Что-то этот элемент часто всплывает… ну, да, хрусталь.

Как решить это самое «хрензнат»? Нужны специалисты, которые занимаются исследованиями, а, лучше, практикуют, в нужных областях. Химия — это про соду, стекольщики и снова химия — это хрусталь. Я не знал ни одного практикующего химика, как и стекольщика, в Москве таких не было. Кто и был, большинство при Годунове, разбежались. Так что новые нужны. И сегодня была запланирована аудиенция с весьма деятельной личностью, оставившей немалый след в истории англо-русских отношений — Джоном Мериком.

Англичанин был, может, и больше русский, так как вырос в Москве и свободно не то, что говорил на русском языке, но и вполне осознавал реалии русского государства. Он, скорее всего, пытался сбежать от Смуты. Время, конечно, было не то, чтобы нормально работать и сотрудничать с Англией. Тут разобраться бы с престолонаследием, да всякого рода восстания подавить. Но эта реальность, как я надеялся, уже стала на путь преодоления Смуты, которая не успела полностью захватить умы людей и принести катастрофические разрушения стране. Разрушений хватало и сейчас, но все познается в сравнении. Я рассчитывал, что отыграть назад еще можно, как и встать на путь системного развития.

Но Россия не выдюжит, к огромному моему сожалению, без иностранцев. Нет рудознатцев, а они, как воздух нужны. Необходимы и химики, корабелы, оружейники, — много кто нужен, кого не вырастить самим, да чтобы быстро и без потери качества.

— Государь-император! — Джон Мерик приветствовал меня на русский манер.

— Мистер Мерик, рад видеть Вас, — сказал я на английском языке, чем вызвал неподдельное удивление у английского посла.

Уж не знаю, отчего так удивился англичанин, может, я неправильно использовал обращение «мистер», или от того, что я вполне спокойно разговариваю на английском языке, который, наверняка, не менее отличается от того, что используется в этом времени, чем старорусский от языка двадцать первого века.

— Но, мы будем говорить на русском языке, — я наградил, изображавшего поклон, оттопыривая задницу, Мерика, улыбкой. — И мне есть немало, что тебе сказать.

Инициатива в разговоре была перехвачена мною сразу, с одной стороны неожиданным обращением на английском языке, с другой, не менее неожиданной для англичанина, улыбкой.

— Садись! Разговор будет долгий. И это не прием, а пока что разговор о намерениях, — сказал я и показал на стул.

Между нами стоял столик, на котором стоял чай, насыщенный, с сахаром и лимоном. Стоимость разговора с англичанином уже составляла половину от цены за хороший мушкет.

— Сие чай? — спросил Мерик, стараясь скрыть удивление. — Московия… простите, Российская империя… нашла путь в Китай стала напрямую торговать?

— Джон, вы хотите услышать совершенно бесплатно то, что может стоить денег? — я улыбнулся.

— Прости, государь-император! — повинился английский посол.

— Прощу тебя, особливо, если мы уразумеем друг друга, — я стал серьезным. — России нужна Англия, Англии нужна Россия. Знаю, что на союз с нами, твой король, мой брат, Яков, не пойдет. Но это не так, чтобы и нам нужно. Торговля и производства — вот что нужно и твоей державе и мне.

— Но Англия производства развивает на своей земле, на что ей Россия? — сказал англичанин и состроил на лице гримасу вселенской скорби.

— Ты, посол, не хитри, да ликом своим не криви. Нынче я желаю честного, открытого разговора. Оттого прямо говори, что да как, — сказал я, вновь повергая собеседника в предшоковое состояние.

Нечего тут ему, пришел в себя и начинает игры.

— Скажу тебе, посол, что может Россия дать, дабы после говорить, что я хочу взять. Например, русская веревка будет лучшей, что сможет найти твоя держава. Служить будет более за французскую и голландскую. Тем паче, что с Францией будут токмо войны, а голландцы с фризами скоро станут угрозой для Англии. Скажу тебе, посол, что коли не договоримся, то разговор я буду строить с иными. С гишпанцами, али с франками, фризами. Со шведами к миру придем, да и нынче пока нет войны, — я сделал паузу, изучая реакцию на мои слова у Мерика. Он не перебивал, и, казалось, не впечатлялся моим угрозам. — Шведы строят флот, мы можем им помочь. Ну, то токмо, коли разойдемся с Англией. А так у нас есть лес, добрый для кораблей. Уже завтра я повелю заготавливать лес и почать его сушить.

— Государь-император, ты знаешь, что коли ты почнешь торговлю с иными по тому наряду, что и с Англией, то английская компания уйдет, — привел свой аргумент Мерик.

Слабый аргумент. Это будет не то, чтобы уход великой и технологически развитой державы. Настолько развитой, что иные страны и рядом не стояли. Англия пока, да и ближайшие лет сто пятьдесят вперед, представляется не столь великой, да она еще толком и не колониальная страна, только через, если не ошибаюсь, два года появился первая английская колония Виргиния. И сахар тот, который растворился в чае, что на столе и на который с вожделением смотрит посол и не пьет, испанский, каким-то чудом купленный в испанской Голландии. За огромные деньги купленный. С Америки ли он, или с Индии, не важно, для нас это лакомство нынче дороже золота. И для Англии так же. Там нет никакого «файф о клока с чаем».

— Я разумею, чего ты опасаешься, посол. Порядку не было в моей державе. Ляхи козни строят, шведы почуяли слабость русской державы и чужое забрать желают. Деньги любят тишину, — Мерик, чуть осмыслив последнюю фразу, украденную мной из будущего, кивнул в знак согласия. — Нынче не так. Более я не оставлю свой народ. Порядок буде. Ты в Англию собрался ехать, знаю о том, потому и послал к тебе людей. И нынче Россия нужна твоей державе более, чем Англия мне.

Было видно, что Джон соглашается с моими словами. Он англичанин, может чуть более, чем русский, но и Россия для него не чужая страна.

Некогда, из-за специфики своей работы в будущем, да и по причине собственного интереса и желания разобраться в причинно-следственных связях противостояния моей России с англо-саксонским миром, я стал читать об истории отношений между странами.

Для меня многое было в диковинку, в том числе и отношения Англии и Московского царства во времена Ивана Грозного. Мой отец, если придерживаться до конца легенде происхождения, даже хотел уехать в Англию, вел весьма интересную переписку с Елизаветой Тюдор. Той самой королевой-девственницей, у которой случались некоторые «вздутия живота» через несколько месяцев после общения с мужчинами. Англия торговала с Россией, и эти отношения могли бы в значительной степени нивелировать в то технологическое отставание русского государства, которое еще не было критичным, но начинало проявляться.

Знал я о том, как бредили англичане северным проходом в Америку, считая, что этот путь будет некой имбой, свехвозможностью, и поможет сильно подвинуть испанцев с их колониями. Северный путь, эта сказка, или почти сказка, будет существовать долгое время, может до появления ледоколов. И вот она, кость, которую я могу кинуть английской собаке. Это ведь «собаками» французы называли англичан?

— Пенька — сие нужное нам, Англии. Знаю, что и парусину, коли наладить доброе производство, Российская империя может дать. Леса и в Англии есть… на лет сто хватит. А что иное? Чем я могу настолько увлечь короля Якова, кабы он воспылал желанием крепить отношения с Россией? — спросил Джон Мерик.

Увлечь короля? Может, подобрать ему кого из высоких, да мужественных русских дворян, чтобы посимпатичнее, да послать в объятья английского короля, придерживающегося нетрадиционной ориентации. Пусть русский герой пробьет лояльность Англии… что-то меня не туда повело. Нужна женщина мне, уже очень нужна. Ох, уж эти современные нравы. Осудят же, скорее всего, связи беспорядочные. Тем более, скоро свадьба. Правда невеста беременна на последних месяцах. Но, ведь родит через месяца два и потом можно будет…

— Джон, ты же понимаешь, что лес восполняться должен. Где Англия станет брать дуб, когда он закончится? Да и токмо в том дело… — я пригубил чаю. — Вот чай. Мы и его можем продавать.

Тут я солгал. Отношения с Китаем не позволяли распивать чаи. Но и это направление можно и нужно открывать. Потому, в недалеком будущем, Россия и чаем торговать может.

— Северный путь в Америку… — собирался я перечислить и другие «козыри», но был беспардонно перебит.

— Он есть? — не скрывая интереса, спросил посол.

— А вот вы и проверите. Дам на то дозволение. Тако же, разбирая либерею отца своего, увидал бумаги, где итальянцами описывалась тайна зеркал, что на острове муранском венецианты ладят. Кабы были стекольщики у меня, можно на долях мануфактуру сладить. И ты, Джон, в накладе не будешь. И такого много есть, что дать Россия может. Знаю я и о том, что есть континент еще не открытый, но о котором ведали китайцы. России сие ни к чему, а Англии продать те веды могу, — я все бросал и бросал кости англичанину.

Я подумал, что Австралию могу англичанам скормить. По современным реалиям, этот континент особо бонусов Англии не принесет, но интерес возбудить должен нешуточный. А какие там ресурсы? Золото? Вроде бы нет, или его мало. Не уран же они будут добывать для ядерной бомбы? Для этого Австралия хороша. А так… чемодан без ручки. Пусть пользуются.

— Вот, — я передал десять листов бумаги, полностью мной исписанные. — Цифирь арабская, там посчитаны выгоды Англии от нашего торгового союза.

Джон взял бумаги, испросил дозволения их посмотреть, как будто он не сделал бы этого позже и без разрешения. Пусть смотрит, да считает. Я знал, что русская пенька лучшая, парусина может быть не хуже любой иностранной. Включил я в бизнес-план и торговлю соболями и иной рухлядью. Там же и мед с воском.

Чертеж с ульем, того типа, что я видел и знал из будущего, по примеру, какие были на пасеке у дядьки, готов. Не знаю, как туда приглашать пчел, с меня не очень то пчеловод, может, и добрым словом и уговорами, но знал об ином, что сейчас на русских землях добывается много меда, но чаще прадедовскими способами, в лесу, забирая весь мед и тем самым обрекая пчелиные семьи на смерть. Лука говорил, что кое-где используются дупла с пчелами, которые вырезали из дерева, так и переносили в иное место, чтобы не нарезать километры в лесу от одного дупла к другому. Но улей… это может быть очень круто. Воск нужен всем, он не дешевый, а мед пока что для многих — единственное сладкое лакомство.

Мерик быстро пролистал бумаги, остановившись на итоговых цифрах.

— Государь-император, но это миллион рублей? — с большим сомнением спросил Мерик.

— Будет и более того. Тако же я готов, при постройке англичанами трех кораблей на моих верфях, один отдавать Англии в учет работы. Но тот корабль, на который покажет мой человек. За то, что обучите русских людей морскому делу, еще доплачу, — спокойно сказал я и решил выложить то, что нужно России.

Пусть многие позиции и были прописаны в бизнес-плане, но Мерик не мог в полной степени оценить то, что я предлагал и что за это требовал. Может позже, когда он хорошо все вычитает, что-то и поймет, но вряд ли посол специалист в экономике. И я не так, чтобы профессионал, но логика и примитивное понимание имею. А примитивное знание рыночной экономики — это научный прорыв в этом времени.

Мне нужны были: специалисты, плуги, лошади, овцы, но еще главнее…

— Потат у меня есть и здесь, — ответил Мерик, когда я отдельно остановился на требовании доставить в Россию картофель. — Привозил ранее, так царю Годунову не пришлось по укусу.

— Мне придется. Токмо кабы были большие плоды, — отвечал я.

Подсолнух был нужнее, чем картофель. Насколько я знал, сейчас он в Европе используется, как декоративный цветок, но подсолнечное масло — это золотое дно. Для изготовления того же мыла растительные масла подойдут больше, чем животные.

Фасоль… с нашими урожаями фасоль, да и кукуруза — это большой шаг вперед. Одно зернышко кукурузы даст минимум початок, да еще и ботву на силос. С фасолью схожая ситуация. Насколько я знал ацтеки выращивали фасоль и она, как и кукуруза уже давала хорошие урожаи. Учитывая урожайность в современной России сам 3, фасоль способна где-то наряду с картофелем не допустить голода.

— Мне обдумать все нужно… и в Англию ехать, — ответил после продолжительной паузы Мерик.

— И не только ты, я отправлю с тобой людей, дам соболей, чаю, будет что принести в дар моему венценосному брату Якову, — отвечал я.

Посол ушел. Я потратил три часа своего драгоценного времени на то, чтобы опутать Мерика, и словесными кружевами и заинтриговать цифрами, которые рисовали будущее Англии, если она будет торговать с Россией, как рай на Земле.

Конечно, не все так очевидно, и я шел на условия, которые, во-многом, невыгодны России. Но тут нужно было понимать, что для того, чтобы побудить европейскую страну основательно влезть в торговые дела с Россией, нужны такие условия, которые вызовут обильное слюновыделение у элит европейской державы и непроизвольное потирание ладоней в предвкушении куша.

Россия, для пока не слишком-то и образованной Европы, далека и стала действительно известна только после того, как Иван Грозный замахнулся на Ливонию, которая, впрочем, так же очень далека от развивающихся европейских государств. Сейчас начинается эпоха, когда государство лишь тогда влияет на международную повестку, если есть флот или непосредственная граница с иными государствами Европы. У моего же государства еще есть очень сложные отношения с Югом, отсюда Россия и ассоциируется, как некая полустепная держава. Да, ничего, прорвемся. Деньги нужны, — это конечно. Но переплата англичанам или еще кому — меньшее зло, чем пытаться только своими силами начать рывок в развитии. Петру пришлось опираться на европейцев, ломать через колено мировоззрение русского народа. Попробую обойтись без излишеств и поэтому… не хочется, но нужно — сегодня я отправляюсь на богомолье в Троице-Сергиеву лавру. Буду поддерживать реноме православного монарха. Ксения уже дня два молится в Новодевичьем монастыре с будущей свекровью Марфой-Марией Нагой.

— Степан Иванович, окстись и доверься. Все буде добре, — обращался Захарий Петрович Ляпунов к воеводе Болхова Степану Ивановичу Волынскому.

— Захарий Петрович, да, кабы не бумага от Государя, уж, прости, но откровенно, и говаривать с тобой не стал бы. Так что, ты прими яко неизбежное то, что я не останусь в стороне, а буду участвовать в том подлом бою, что ты измыслил.

Волынскому было крайне непривычно подчиняться человеку, чьего имени нет в местнической книге. Однако, данный факт не становился непреодолимом препятствием. Находясь чуть ли ни с рождения в разных местах службы отца, а после и в городах собственных назначений, Волынский был лишен спесивости, гонорливости и являлся более практичным человеком. Пребывая постоянно во фронтире, на границе со Степью, весь род Волынских привык не выпячиваться, а исполнять свою работу.

— Пойми, Степан Иванович, ты можешь помешать моему замыслу. Окромя того, ехать ты должен: государь вызывает тебя, братов твоих и батюшку в Москву. Думаю я, что возвысить вас хочет государь-император, — Ляпунов продолжал уговаривать болховского воеводу.

— Понимаю я. Лисовский уже хаживал со своим отрядом бод Болховым. — Кабы было у меня пять сотен казаков да стрельцов, вышел бы в поле биться. Токмо не с тремя сотнями выходить супротив более тысячи конных, — не унимался Волынский.

— Добре. Отбери лучших пять десятков, токмо сам в бой не иди, государь будет недоволен, коли помрешь, — Захарий Петрович махнул рукой.

Захарий Ляпунов и воевода Волынский стояли на деревянной стене небольшой крепости в Болхове. Они вышли туда, чтобы убедиться, что все казаки попрятались в лесах и не отсвечивают. Никак нельзя было спугнуть Лисовского.

Полковник Александр Лисовский был неуловимым. Казалось, тысяча двести человек — это уже немалое, по современным реалиям, войско, должно было медленно передвигаться. Те же казаки могли настигнуть и разбить. Любого… но не Лисовского.

Он никогда не оставался на одном месте более, чем на два дня. Маршруты отхода и набегов, очень тщательно продумывались, никаких обозов и два-три заводных коня у каждого бойца. И многие кони, по крайней мере, у польско-литовской части отряда, были благородных пород, можно сказать, гусарскими.

— Пять десятков — то мало, — продолжал давить на Ляпунова, воевода Степан Волынский.

— Воевода, я могу взять тебя под стражу. С повагой до тебя и до твоего рода отношусь, оттого и слушаю, — взбеленился Ляпунов.

Захарий Петрович сильно нервничал, и его запас сдержанности в разговоре с Волынским практически исчерпался. По расчётам Ляпунова, Лисовский уже должен был находиться рядом, но ни один секрет или разъезд не обнаруживал свидетельств, что рядом прошел или находился крупный конный отряд.

— Прости, Степан Иванович, боюсь я, кабы все сладилось, — повинился Захарий.

— Кабы что иное, то в поле бы тебя вызвал. Можа, и не до смерти биться, но честь свою отстоять, — сказал Волынский, тяжело вздыхая, силясь не сорваться.

Он все еще внутренне кривился от общения с Ляпуновым, хотя тот не был худородным, да и нынче старший его брат вторым воеводой у Скопина-Шуйского пребывал. Так что род Ляпуновых будет возвышаться, а Димитрий Иванович сохранит власть, в этом Волынский уже почти не сомневался. Когда у государя появляются ресурсы для разгрома интервентов и разных банд, то правитель чувствует опору под ногами, он не концентрирует вокруг себя охранный кокон в виде множества воинов.

— Но должен же был Лисовский узнать… — озвучил причину своего беспокойства Ляпунов.

Волынский уже был в курсе сути операции, пусть и не в подробностях. Нельзя было Степана Ивановича просто отстранить от участия. Поэтому Захарий Петрович не рассказал много, но главное с воеводой согласовал. Волынский не знал, того, что было сделано и сколько уже принесено жертв. Но, если потребуется, еще больше можно принести жертв, чтобы уничтожить бешенного ляха.

Все, кто хоть что-то знал о шляхтиче Александре Лисовском, отмечали, что он, словно зверь, чует опасность. Как завлечь в засаду? Да не в простую, а так, чтобы никто не сбежал, и все двенадцать сотен убийц и грабителей попались в ловушку, из которой не выбраться? Подкараулить отряд разбойников на дороге? Во-первых, у Лисовского хорошо работает разведка. Во-вторых, за ним практически не угнаться. Нужно две заводных лошади, чтобы иметь равные возможности с лисовскими головорезами. И кони должны быть выносливыми, отдохнувшими и откормленными овсом.

Вопреки всему, такой вариант засады всерьез рассматривался. У атамана Ивана Мартыновича Заруцкого были и кони, и лихие конные наездники. Шансы оставались. Но как узнать, где именно пройдет отряд? Лисовский постоянно менял направления своих разорительных набегов, порой в последний момент самостоятельно решая, какие районы России в ближайшее время подвергнуться разорению [в РИ этот отряд не могли поймать более десяти лет, а после Лисовский пошел «шалить» в Чехию, где начиналась Тридцатилетняя война].

Нужно было что-то неординарное, чего вор не сможет до конца просчитать, и на что не мог не позариться. Дисциплина в отряде была не железная, стальная, но хитрый и расчетливый Лисовский понимал, что без учета устремлений своих людей, он не сможет держать порядок. А люди, терпя жесткость, хотели обогащения и славы.

Что может быть более лакомым куском, чем царский обоз, направленный в Крым? Ранее было вполне нормальным откупаться от крымцев, даруя тем соболей, серебро, золото, порой, и доспехи с оружием. Логичным было, чтобы Димитрий Иоаннович решил задобрить крымского хана Гази II Герая. Поэтому, когда из Москвы выходил большой обоз, ни для кого не было секретом, что именно в нем и куда он направляется. Тем более, что в Москве прямо с Лобного места было объявлено, что вот он в обозе — мир с крымцами.

Потом Серпухов, после Тула, Орел — везде распространяли слухи о том, сколь много добра везется в обозе. И там, действительно, было немало и соболей, и куниц, и серебра, и тканей.

Вместе с тем, надеяться на то, что Лисовский узнает об обозе и решит на него напасть в том месте, где нужно Ляпунову и Заруцкому, не приходилось. И охрана, первоначально, была более, чем внушительная — две тысячи воинов — казаков и стрельцов. После эти две тысячи должны были пойти в качестве подкреплений войску Пожарского в Брянске, оставляя обоз практически без охраны.

У Заруцкого были свои люди в отряде Лисовского и первоначально планировалось привлекать этих казаков, чтобы они попробовали убедить польского разбойника совершить набег и разграбить царский обоз. После отошли от подобной идеи. Иван Мартынович Закуцкий не дал гарантий, что те люди остались верны ему. Да, и большая сложность была в том, чтобы наладить связь.

Тогда Захарий Петрович решил сыграть людей, как говорил ему некогда государь «в темную». Тут и начинались жертвы, которые ложились на алтарь победы над Лисовским. Но Димитрий Иоаннович много внимания уделял именно этому польскому шляхтичу, приговаривая, что Лисовский еще десять лет так бегать может. И Ляпунов понимал, что сейчас у него экзамен. Сработает? Станет рядом с государем и будет его верным псом, готовым кусать любого. Не справится? Вновь уйдет в тень своего старшего брата и более шанса не получит.

Рассчитав примерное место, где именно будет находиться Лисовский, стали посылать через те места десятки казаков. Кто-то из них нес с собой письма, иные направлялись к Орлу без бумаг, но с устным повелением. И всем казакам говорилось, что охранение царского обоза крайне слабо, некому проводить разведки и встречать крымцев, поэтому они, именно их десяток, направляется на усиление охраны.

Два, из восьми отправленных десятка, были перехвачены людьми Лисовского. Следовательно, он должен был знать о том, что даже не в самом Болхове, а рядом с ним, в Оптинском монастыре, обоз будет ждать результата переговоров с крымцами. Казаки, которых, по сути, подставили, должны быть уверены в том, что ехали в Болхов. Якобы охрана царского обоза состоит из стрельцов и почти нет конных, чтобы вести разведку. Еще была надежда на то, что казаки не станут сильно упрямиться и все, что знали сами, расскажут.

Мало того, была даже инсценировка, когда переодетые на манер крымцев казаки, прибыли якобы посмотреть содержимое обоза. Ходили слухи, что в южных городах Лисовский некоторых людишек прикармливал, точнее, не он, а гетман Меховецкий, чтобы иметь информацию о составе вооруженных сил в городах России. Может быть, тот предатель, который побежит связываться с Лисовским или еще кем. Но, кроме Александра Лисовского, послать в такой рейд было некого. Не гусарам же грабить царский обоз.

— Захарий Петрович! Захарий Петрович! — помощник Ляпунова Кондратий по прозвищу Шматок кричал на разрыв голосовых связок.

Захарий мысленно выругался. Он себя уже считал чуть ли ни профессионалом тайных дел. Наслушался от государя, да что-то додумал сам, уже столько всяких спектаклей организовал, чего стоит только маскарад с крымской делегацией. И, по крайней мере, Ляпунов понимал, что все, чем он начал заниматься, не может быть громким, крикливым. И сейчас Кондратий должен был быстро, но не суетясь, подойти к Ляпунову, шепнуть ему о важности разговора и уже после того, как Захарий Петрович разрешит говорить, начать доклад.

— Есть, Захарий Петрович! Лисовский рядом! — продолжал кричать Кондратий.

— Выпорю! — сказал Ляпунов, закрывая ладонью лицо, как будто ему было стыдно.

Может и было стыдно не за себя, но за своего подчиненного, который выложил важнейшую информацию походя, да и громко, так, что скоро весь Болхов будет знать о приближении отряда разбойников, слава о зверствах которого уже распространилась по всем территориям Юго-Запада Московского царства… Российской империи.

— Степан Иванович, сделай так, кабы в Болхове никто не знал о Лисовском. Кто и услышал, пусть молчит, — сказал Ляпунов, дожидаясь, пока его помощник, или уже бывший помощник, взберется на стену, чтобы спокойно доложить о Лисовском.

Установилась пауза, Волынский пристально смотрел на Захария Петровича. Он понял, чем может грозить то, что население не будет знать о приближении отряда разбойных бойцов. Небольшой, но значимый посад Болхова, реши Лисовский пограбить город, не успеет укрыться за стенами крепости. И это риск. А защитить людей без крепостных стен, воевода не сможет. Лисовский располагал войском вчетверо более тех сил, которые были у воеводы, да и подготовка у разбойников была на высоте, неумех и трусов в отряд Лисовского не брали.

— Говори! — потребовал Ляпунов, когда, наконец, Кондратий оказался на крепостной стене.

— Пятерых приметили, те на брюхе, почитай, до рва монастырского проползли. Все высматривали, да лазили, — самодовольно говорил Кондратий.

Могло сложиться впечатление, что Шматок посчитал наличие лазутчиков собственной заслугой. Или же столь открытое проявление эмоций радости был сродни человека, увлекающегося игрой, когда ставка сыграла.

— Не спугнули? И монаси были видны? Рухлядь была, увидели лазутчики соболей? — спрашивал Ляпунов, не имея сил спрятать улыбку со своего лица. Он был доволен.

— Яко ты говорил, рассыпали соболей, да лучших, — говорил Кондратий, зарабатывая себе отсрочку увольнения.

— Ушли? — спросил Захарий.

— На брюхе уползли до леса, а там на коней и в сторону Рыльска поскакали, — отвечал Шматок.

— Следили? — строго спросил Ляпунов опасаясь того, что разведчики от Лисовского могли заподозрить неладное.

Да, Лисовского, в этих местах, кроме него, особо никого не должно быть.

— Как можно? Спугнуть бы могли. То я приказал, кабы опосля проследили, по земле примятой, да по запаху коней, — сказал Кондратий.

— Ты отчего, пес, ранее мне не сказал? Сколь время прошло, а я токмо нынче и узнаю, — отчитывал Ляпунов своего подчиненного.

Шматок не сильно впечатлялся тем, что его отчитывают. Привык к тому, что Захарий может покричать. Тем более, что он-то сделал все так, как приказывал Захарий Петрович. Вот и сейчас покричал и резко перешел на деловой тон.

— Скачи к атаману Заруцкому и говори, что начинаем! — приказал Ляпунов, дождался, когда Кондратий поспешит к своему коню, обратился к Волынскому. — Людей, что ты, воевода, хотел мне дать, обряжи в монахов. И ты разумеешь, что их убьют?

Ляпунов сделал последнюю попытку отговорить Волынского вообще участвовать в операции.

— Так то не обязательно, — спокойно сказал воевода.

Пришел сеунч, вернее, сразу два. Победы в двух операциях. Казалось, радоваться нужно, но что-то веселье не приходило.

Даже из показаний людей, которые привезли благие вести, несмотря на то, что мне лили в уши о героизме и исключительном профессионализме, было понятно, что не все гладко. Победы — они могут быть разными. Можно выигрывать сражения с надрывом и быстро сточить армию, чего я и опасался. И так ощущается нехватка обученных бойцов, даже столь скверно обученных, как стрельцы.

Я не то, чтобы придираюсь, стрельцы — хорошие воины, они пока главный мой ресурс для войны. Однако, я знал, как может действовать пехота, как уже должны уметь работать польские гайдуки, которые воевали десятью линиями и столь слаженно, что использовали все десять построений. Мы тренировались на шесть линий, по примеру армии Вильгельма Оранского. Однако, у Пожарского не получилось.

И я не виню Дмитрия Михайловича, напротив, облагодетельствую за победу. Мне нужен лояльный князь, в котором течет кровь Рюрика. Да и как можно научить стрельцов воевать по новому, если всего-то пару месяцев прошло с начала обучения? Да и учеба эта выходила ни шатко ни валко, потому как нужно еще четкое понимание у командиров, что должно получиться в итоге.

Стрелецкое войско должно существовать, и оно будет опорой, но лишь до того момента, как получится взрастить профессиональную армию, в которой не будет места ни дополнительному ремеслу, ни торговых операций, осуществляемых воинами. Стрелец же, по большей части, занят своим бытом. У него мастерская, или еще какой заработок, нет времени на обучение. И так, учитывая интенсивность боевых действий, ряд мастерских в Москве и иных городах закрылись в виду того, что владельцы на фронтах проливают кровь.

Ну, ничего, работа идет. И тут я пошел по пути Петра Великого, начал создавать гвардию, которая должна только воевать, или служить охраной для государя-императора, то есть, преданна только мне, с чьей руки будет кормиться. Будут и преображенцы и семеновцы и даже тушинцы, в виду хорошего расположения этих сел относительно Москвы.

Буквально вчера Лука отправил по пять строительных артелей в каждое из сел, чтобы предварительно построить там по три десятка домов. Строительство, как я рассчитывал, начнется с момента моего посещения этих сел, чтобы на месте решить, что и где ставить, как должен выглядеть военный городок. Пока же начнется процесс заготовки строительного материала. Строить следует только с черепицей и с печами в жилых помещениях. Для чего еще ранее сразу шести московским гончарам поступил заказ на изготовление черепицы. Их вывезли за пределы Москвы, там строятся печи для обжига, в том числе и кирпича. Что мог логически измыслить по этому направлению, я гончарам передал. С ремесленниками, вопреки логике времени, я встретился. Думаю, что прошедшая аудиенция изрядно добавила мотивации и энтузиазма гончарам. Они заверяли, что костьми лягут, но все сделают и даже больше требуемого.

А вообще то, что я делаю в области производства — это даже не полумеры, это только оперативные решения при реализации отнюдь не масштабных проектов. Строительство всего трех военных городков, да еще обустройство Немецкой слободы на Яузе — это в масштабах государства слабо, очень слабо. И как бы хотелось, по примеру Петра Великого, помахать кузнечным молотом, да на свежем воздухе, выбить пару зубов нерадивому ремесленнику, сломать трость на горбу чиновника. Но… я в осаде.

Нет, войск вокруг, которые бы шли на штурм Кремля, нет, но аресты продолжаются, бурление в столице так же имеется. Стоило только взять одного из Долгоруких, как ниточки потянулись с другим, после еще дальше. Пришлось, конечно, уже и дыбу применять, но люди без таких методов допроса не хотели идти на всеобъемлющее сотрудничество.

Должно было многое измениться. С одной стороны, я убираю недовольных, с другой же, начал интенсивно подбирать свой круг.

Прибыл Ефим Варфоломеевич Бутурлин. Я приблизил братьев Хворостиных. Иван Дмитриевич Хворостинин не успел добраться до Астрахани, как отправился обратно, узнав, что я вновь взошел на трон. Были некоторые сомнения в том, насколько может быть верен мне Юрий Дмитриевич Хворостинин, все-таки он получил назначение от Шуйского, успел обозначится в рындах моего недавнего соперника. Но эта фамилия знатная, пусть и немного в тени своего родителя и ставшая знатной благодаря ему. Я что-то вспоминал о сыновьях прославленного полководца, узнавал о них уже в этом времени и пришел к выводу, что они должны стать неплохими администраторами и организаторами военной реформы. С Романовых получилось, от чего не получится работать со мной?

Пообщавшись с Юрием Дмитриевичем Хворостининым, я понял — что-то, но от великого отца в этом человеке осталось. Может быть не хватало организаторских способностей своего родителя, Юрий не обладал столь уникальным характером, как отец. Некогда Дмитрий Иванович Хворостинин смог пробиться через местничество и стать великим русским полководцем. Но Юрий Дмитриевич имел все шансы не вести в бой полки, но создавать теорию тактик и стратегий. Хворостинин-сын прекрасно понимал роль артиллерии в полевом сражении, наверно, более, чем иные. Терять этого человека я не хотел, был готов даже закрыть глаза на некоторые огрехи в поведении. И искренне расстроюсь, если придется его казнить.

Так что пока я приближал Пожарских, Бутурлиных, Волынских, Скопина-Шуйского, Ляпуновых, Нагих, Годуновых, Телятевских. Последние оказались вне любых разговоров и измен. Стало известно, что Василий Шуйский предлагал Андрею Андреевичу Телятевскому Хрипуну возглавить против меня поход, но тот, то ли цену себе набивал, то ли выжидал время. Не присоединился ко мне, ранее, чем я вошел в Москву, но и не стал против. И этот человек имел действительный политический вес.

Так что Боярская Дума, можно сказать, сформировалась. Вот сейчас зачищу Долгоруких и, так сказать, особ с ними аффилированных, и решу, что внутренние дрязги поутихли.

Но были еще семьи, вполне влиятельные, с большими возможностями. Речь идет о Строгоновых, Татищевых и Головиных.

— Димитрий Иоаннович, — мои размышления и рисование стрелок между фамилиями, прервала Ксения.

Моя будущая жена вернулась из Новодевичьего монастыря где, как это заведено, молилась вместе с будущей свекровью. Марфа-Мария Нагая выполняла свою часть уговора и приветила Ксению Борисовну, на людях, поцеловала и самолично повела в храм, где две женщины и молились. Ксения уже не была инокиней, и было важно, чтобы ритуалы произошли.

Еще ранее Ксения попыталась уговорить меня не просто простить Михаила Игнатьевича Татищева, но допустить его в Боярскую Думу. Я понимал, что женщина ищет собственную поддержку, своих людей, чтобы как-то, но иметь политический вес. Да я и не особо против был бы этого. Но не Татищева, который и в покушении на меня участвовал и за Ксенией был отправлен Василием Шуйским, может и для убийства ее, а, скорее всего, использовать против меня. Но рубить с плеча в этот раз я не собирался. Никто из очередной партии заговорщиков не показывал на Татищева, а мне нужен был человек для очень важного дела и Михаил Игнатьевич подойдет. Хотя, как на духу, ему голова явно жмет, вот только с таким кадровым голодом, что у меня присутствует, и врага подрядить можно на решение проблем государства.

— Ксения Борисовна! — приветствовал я невесту стоя, проявляя уважительное отношение.

— Прости, государь-император, но что ты решил по просьбе моей? — спросила почти что жена.

— Поцелуешь? Скажу! — решил я покуражится.

Ну не могу я общаться с женщиной, которая скоро станет моей женой официальным тоном, словно совершенно чужие люди. Семья — это рекреация, та зона, где должно быть максимально комфортно, а не напряженно, как между нами. Любви не предвидится, но я в том психологическом возрасте, когда нет всепоглощающей страсти, есть расчет. Но это же не значит, что для общения с женой я буду посылать людей уточнить ее график и свободное окно. И так мне приходится во всем и со всеми быть предельно сконцентрированным и в напряжении. День, два, неделя — усталость от такого положения дел не ощущалась, но накапливалась и скоро можно было ожидать даже и у меня психоз, несмотря на выдержку и терпение.

— Ты… не любы мне, — виновато сказала Ксения.

— Так и ты мне не люба. Но, коли смириться не сможем, да не станем друзьями, не нужна мне такая жена, — жестко отвечал я, и не думая подбирать слова.

Не люб я ей! Обидно даже! Что-то внутри взыграло. Не простила, что мое тело некогда насильничала ее организм? Хотя с чего должна была прощать? Пока еще ничего не сделал для нее такого, чтобы можно было забыть и открыться. Но все равно, так дело не пойдет.

— Через седмицу мы станем венчаны, от того, пора и забыть об обидах, — я улыбнулся. — Где Татищев?

Ксения просияла. Добилась своего, как минимум разговор будет. Что же, мне даже приятно ее радовать.

Через два часа, когда я провел утреннюю тренировку со своими телохранителями, передо мной предстал мужчина, на вид, среднего возраста, с очень ухоженной и постриженной бородой, подтянутый, широкоплечий. Было видно, что Татищеву не чужды упражнения с саблей.

— Государь-император! — приветствовал меня Михаил Игнатьевич, склонившись в глубоком поклоне.

Мог бы и на коленях вымаливать прощение.

— Ты умышлял супротив меня, однако, после, от чего-то не вошел в сговор с Мстиславским, не воевал против. Но измыслил через Ксению Борисовну прощения просить. Чего ждешь от меня? — вальяжно рассевшись на своем стуле, я спрашивал с Татищева.

— За то отслужить желаю, государь, — отвечал Татищев.

Я задумался. Куда пристроить и что делать Татищеву продумал заранее. Мне нужен был посол в Персии к Абассу I. Каспийский регион для России — это почти бездонный рынок, по крайней мере с тем количеством товаров, что моя империя может предложить. Но, ведь есть возможность наладить и транзитную торговлю с Европой. Она не может быть масштабной, европейцам пока так же не особо что есть продавать персам, но и это копеечка. Аббас должен иметь торговые отношения с Индией — это уже очень привлекательно.

Сейчас же я задумался о другом — не сделать ли Михаила Игнатьевича шпионом. Ведь он преспокойно мог бы отправиться к Сигизмунду, как и некоторые иные бояре ранее. Будет мне сообщать о планах польского короля. В этом времени понимание необходимости сохранения государственной тайны размыто. Перебежчик может знать чуть ли не дату объявления войны и состав армии вторжения.

Но… что выбрать: войну и предложить Татищеву шпионить, или мир и организовать посольство в Персию? Из послезнания знал, что персы помогали Михаилу Федоровичу в период становления династии Романовых. Сколь большая была эта помощь, не особо понятно, но Астрахань долго оставалась важным центром торговли. Мир и развитие — вот мой выбор, но это для того, чтобы удачно воевать.

— Михаил Игнатьевич поедешь на Юг. Мне нужен уговор с калмыками, что нынче переселяются на земли малых ногаев. Ты поверстаешь их в подданство империи. Такоже поедешь к башкирам и поспрашаешь их: от чего мои подданные ни даров ни шлют, тем паче, воинов своих не присылают, кабы тех же татей воевать [башкиры были в подданстве Московского царства с середины XVI века, однако в Смуте, как и в дальнейших войнах особого участия не принимали], — я сделал паузу, чтобы понять, насколько мои слова находят отклик у Татищева.

— Сделаю, государь, — озадаченно сказал Татищев.

— Сделаешь! Выбора у тебя нет. Токмо это не все. Опосля ты отправишься в Персию, по дороге разузнаешь, что и как происходит на Кавказе. Слышал я, что черкесы отложиться собрались, али уже то сделали. Грузия також. Мне нужен торг с Аббасом. От него шерсть, бамажный пух [хлопок], сабли, нужны люди. Пусть продаст армян, что недавно много взял с войны с туркой. Токмо ремесленных, — накидывал я задач Татищеву. — последнее… на дары падишаху возьмешь со своих денег. Я собирался уже повелеть забрать все твое… Так что знаю, сколь немало добра у тебя есть. Все сладишь, забуду сговор и иные обиды.

Более я не говорил, а показал всем своим видом, дескать, увлекся чтением, что разговор закончен и никаких обсуждений не будет. Бумага с четкими инструкциями готова. Но сам же и окликнул Татищева.

— Кто из сбежавших к Сигизмунду и могилевскому татю более радел за Россию и ляхов не любил? — спросил я.

— Воротынский то, государь-император, — не задумываясь, ответил Татищев.

Будущий посол в Персии ушел, но мой рабочий день только начался. Далее я встречался с Гумбертом.

Русский барон, но все еще наемник, нужен был для еще одного щекотливого дела. Я хотел нанять большое количество немецких наемников и Иохим Гумберт говорил, что он может это сделать, как и многое другое, если только он будет благородного сословия и располагать деньгами.

Попахивало, как сказали бы в определенный период времени в будущем, «кидаловым». Но было, как минимум два «но» в пользу того, чтобы довериться наемнику: первое — Иохим женился на вполне себе уважаемой протестантке, правда, ее отец умер, но оставил богатенькое наследие — трактир и гостиный двор. Но не это важно — там была любовь. И женщина останется в России. Второй нюанс, который будет способствовать выполнению моего поручения в Европе — это статус. Он русский барон, но кто он для европейцев? Пока за ним государство и Иохим делает нечто, отыгрывая роль посла, да — статус. А реши он остаться в Европе и кинуть меня… он становится лишь богатым, но не знатным человеком.

Ну и честное слово, клятва на Евангелие, да и трое дворян из моих телохранителей отправятся с Гумбертом.

И все равно я рисковал, деньгами, прежде всего, но мы об Европе мало чего знаем, нужны хоть какие-то сведения и люди, которые не дадут России отстать в научной мысли, или даже станут способствовать выдвижению моей родины в развитии.

Посольства были ранее с Англией, но куда делись те самые послы, не понятно. Мерик говорил, что вполне себе живут в Англии, проедая последние деньги, что давал еще Борис Годунов.

Люди — главный ресурс, который мне нужен был из Европы. Я давал фамилии ученых, которых был готов нанять для блага России. К примеру, у Кеплера должны быть немалые проблемы. Не знаю, кто копает под знаменитого ученого, но там и обвинения в колдовстве матери, и он сам подвергся опале. Может мое послезнание и ошибочно, и ученый с золота внушает деликатесы. Не проверишь, не узнаешь.

Мне Кеплер не нужен, как астроном. Я и сам неплохо знаю солнечную систему, как и некоторые системы соседствующие с родной, планеты Лейтон или Рус и всяко разное. Так что еще напишу что-нибудь этакое, отчебучу, чтобы все эти европейские астрономы утерлись. Мне нужен Кеплер, как оптик. Линзы, зрительные трубы — вот чего хочу. В Европе еще нет этих самых труб, но вот-вот появятся, лет через десять-пятнадцать. К этому времени в России уже могли бы наладить производство и за дорого продавать тем же англичанам, да и персы купят и шведы.

Многое завязано на стекле. И те же зеркала, стекла в дома и, может быть для теплиц, микроскопы и зрительные трубы. Но… в России все стекольное производство нужно начинать с нуля.

А еще культуры у нас нет. Есть религия и это и правильно. Но отчего же ни одного художника не имеем, да и иконопись даже не столь распространена? Плохо подражать, догонять, доказывать свою состоятельность, как это было в петровские времена и позже в эпоху Просвещённого Абсолютизма. Пусть это будет инновационно, но я хотел создать русский театр, без подражаний, патриотический, чтобы ставить пьесы про славных предков, или героев, спасающих девственниц-монашек. Не важно, главное воспитывать гордость за свою державу. Нужно переходить из стадии «русская народность» в «русскую нацию», объединяя национальной идеей, но не только религиозной.

А вообще нужно в Европе продумать вербовочные пункты. Скоро Тридцатилетняя война. Мирное население будет искать место, куда сбежать. Если к этому моменту будут договоренности между Россией и Речью Посполитой по торговому транзиту, то потянутся беженцы. Если получится к этому времени прижать Крымское ханство, то освоим Дикое поле и уже к концу века Российская империя будет совсем иным государством.

Ну а при некотором желании и не сильно сложных действиях, можно и ускорить начало европейской войны всех против всех. В Богемии еще тлеют угольки со времен гуситских войн, а бензинчику туда подлить можно будет. Но только после решения проблемы на юге, можно начинать думать о европейских делах.

Последним посетителем на сегодня был Семен Васильевич Головин. Зря, конечно оставлял встречу с этим человеком на после, я уже изрядно утомлен но и откладывать решение шведского вопроса нельзя. Скопин-Шуйский прислал мне вестового с прошением прибыть на выручку осажденной Карелы. И я дал свое согласие на действия. Шведскому королю нужно дать по носу. Но… действовать нелинейно. Шведы осадили Карелу? Мы ударим в иное место.

— Государь! — Головин чуть склонил голову в поклоне.

— Государь-император — так звучит мой титул. Впрочем… ты, Семка можешь назвать меня хоть и вором. Я выслушаю тебя перед тем, как выгнать за пределы державы русской, — сказал я, внутренне закипая, но внешне излучая спокойствие.

— Прости, государь-император, — теперь поклон был чуть глубже, но что-то вновь не убедительно.

— Добре. Поговорим. Ты прибыл по указанию шведского генерала… до того не уважает себя род Головиных, что подчинился шведу? Но то ладно. За кого ты, Семен Васильевич? За Российскую империю, где волею Господа, я царствую, али за Швецию, что воюет земли русские? — спросил я и с большим трудом скрыл разочарование.

Головиных я пока вообще не трогал, несмотря на то, что некоторые ниточки не заговора, но недовольства, со стороны этого влиятельного рода имеются. Я не спешил велеть распутывать и этот клубок. А все потому, что отец Семена, Василий Петрович, действительно считается очень грамотным и честным человеком, которого и Лжедмитрий сделал казначеем, еще до моего проникновения в это тело. Шуйский так же предложил Головину-старшему возглавить финансы. Кроме этого, есть у Семена Васильевича и деятельный брат. В целом же, привлечение этой семьи на свою сторону уже точно перевесит чашу весов в мою пользу.

— Я русский, православный… Прости государь, сложно сие для меня… крест тебе целовал, опосля Василию Ивановичу, снова тебе целовать крест и клясться. Как слово сдержать свое? Был патриархом Иов, все целовали крест Годунову. Пришел патриарх Игнатий… он простил те клятвы, тебе целовали на верность… пришел патриарх Гермоген, после снова Игнатий. Чего стоит клятва, если ее не исполнять? — Головин стоял и тяжело дышал.

Было видно, что он нервничал, ожидал моего гнева. Впрочем, гнев должен был последовать. Но тогда, к примеру, мне нужно было искать, кого именно назначить воеводой в Астрахань, где благодаря дяде Семена Васильевича, Петру Петровичу, мир и относительное спокойствие.

А ведь мало кто задумывался о ценности крестоцелования. Почти все чиновники, как минимум, уже дважды, а кто и трижды, нарушил свою клятву верности. Ладно, посмотрим, что и как будет дальше. Не стану Головиных пока дергать, но и Василия Петровича не назначу казначеем. Сработают во благо мне и России, может и прощу. Нет, так казнить смогу и чуть позже.

— Шведскому Делагарди сообщи, что я жду того, кабы он отработал все то серебро русское, что взял. Не менее двадцать тысяч войска жду в союзниках. Пока же считаю шведов разбойниками и могу так же совершать набеги. Коли границы меж нашими державами не видит шведский король, то и я не замечу их. Ступай! — отпустил я Головина.

Завтра же начну мастерить самогонный аппарат и экспериментировать. Я не особо пьющий, но вот после такого трудного дня хотелось бы навернуть стакан чего покрепче. Вино, пиво — это не мое, не люблю.

Москва звенела, шумела и кипела. Народ гулял. Событие было неординарное — венчался государь. Год назад нечто похожее уже было. Но слишком много условностей, допущений, нарушений, что имели место тогда, смущали умы думающих людей. Ну, а те, кто не особо стремился использовать собственный мозг, захламляли этот орган фантазиями рассказчиков.

Та невеста была католичкой, так и не сменила веру. Эта же — православная с рождения. Марина была незнатная, непонятного роду-племени, по крайней мере, для восприятия русского человека. Эта же… вроде бы и царевна, уже отмучившаяся за прегрешения своего батюшки — Бориса. Хотя и Годунова уже не так полощут и порицают, вроде бы и царем был неплохим, несмотря и на голод. Да и вообще, справедливость восторжествовала — снасильничал Димитрий Ксению, так и грех тот исправляет.

— Говорю вам, то Марина ведьмой была — она окрутила царя нашего, — говорила Марья, жена стрелецкого полусотенного Никифора.

Но ее мало кто слушал. Только сейчас многие ощутили, сколь важна была для всех соседей героически погибшая Колотуша. Вот та новости передавала интересно, подробно, умела увлечь народ.

— Тогда и Димитрий Иоаннович, словно опутанный чарами, окружал себя ляхами, а нынче побили тех еретиков под Брянском, словно кур, — поддержал разговор Митька.

— А ты что ж, Митька, не пошел в царевы опричнинные, а лясы с нами точишь? — спросил Матвей, Авсеев сын.

— Так и не опричнинные-то, а царские особливые войска. Кто ж меня, худородного, в опричники возьмет? И морд волчьих мы носить не будем! — чуть обиженно говорил Митька.

Парень, действительно, прошел отбор в императорскую гвардию, в государевы сторожевые полки. У многих не выходила из головы ассоциация с опричниной, что учинил некогда Иоанн Васильевич, оттого и называли новые войска на известный уже лад.

К опричнине, впрочем, по разному относились, потому Митька не был категорично порицаем обществом. Были и те, кто осуждал тех опричников, иные говаривали, что в битве при Молодях опричники мужно сражались и не щадили своего живота, защищая русскую землю от порабощения крымским ханом.

Но большинство побаивались таких воинов, тем более на фоне жесткости нового царя. Только что вся Москва осознала и еще больше уверовала, что государь истинный сын Грозного отца. Более ста казней за четыре дня! И при Иоанне Васильевиче такое бывало редко. И теперь вот это воинство непонятное, которое, наверняка, станет кровью скреплять царскую власть.

— А что, Матвей, коли взяли тебя в опричненное войско, так, чего же ты тута? — не унимался Матвей.

Ремесленник, которому пришлось взять отцовское дело, да и присматривать за мастерской своего погибшего крестного отца, завидовал сироте-Митьке. Матвей так же грезил героически сражаться за православную веру, царя и Отчество, как об этом красиво рассказывал на Лобном месте Козьма Минин. Тогда, после речей царского бирюча, многие мужики были готовы хоть сейчас все бросить, да податься в ополчение, кабы оборонить… оказалось, что любимое Отечество. Никогда ранее так не любил Матвей Родину, как после речей Козьмы Минича.

Но, не может он оставить свои мастерские. Сейчас оживает торг и обувка все более востребована. Более того, Матвей собирался вступить в сговор с иными сапожниками и скорняками, кабы открыть мануфактуру.

Что это за зверь такой, та «мануфактура», никто толком не знал. Однако, тот, кто ее открывает, получал от государя дозволение год не платить в казну налогов. Так что ушлые мастера и решили открыть мануфактуру, вложиться в нее, якобы сладить, но, а там, по старинке, ладить свои товары в мастерских. Правда, была одна сложность — царский приемщик должен бумагу дать на открытие, и обмануть может и не получиться. Но, как говорили многие, можно дать два рубля тому приемщику и он подпишет все, что нужно, еще и совет даст, как правильно скрывать от государевых людей, что мануфактура та не работает.

— Нам говаривали, что мы должны стать тем порядком, нарядом, кабы царя и Отечество охронить и от внешнего ворога, и от внутреннего, — горделиво говорил Митька.

— Так чего ты здесь, а не в полку? — с нотками раздражения спросил Матвей.

— Через месяц токмо в полк. Нынче ентих… командиров расселили в селах, а после так и мы, — спокойно отвечал Митька, не замечая, как Матвей все более злится.

В сторонке молчала Милка, что в сопровождении пяти стрельцов прибыла в дом, который уже покидала, если не навсегда, то надолго. Она переезжала, как порядочная офицерская жена, вслед за мужем. Егора определили в наставники подлого боя, в Тушино, где будет формироваться Государев Тушинский Сторожевой полк. Молодая женщина удивлялась, что буквально за месяц, она смогла обрасти таким количеством вещей, что нужно было две подводы, кабы все вывезти.

— Милка! Ты чего стоишь там? И где Демьях? — спросила Марья, жестом показывая жене воинского наставника подойти.

Милка тушевалась. Она не любила хвастаться, а тут придется рассказать и о том, что с Демьяхом специальная мамка, которую по слову государя, представили к брату. Могла она возгордиться и тем, что царь-император приказал выделить Милке отдельную горницу в женской половине дворца, недалеко от покоев царевны Ксении. Пусть это все было временно, и уже через две седмицы Милка с Егором отправится обживать новый дом в Тушино, но сейчас-то, чуть ли не боярыня.

Но она ничего такого не расскажет, скромность не позволит.

Я отец! Получается, что дважды папа, ведь свою дочь, что осталась в иной реальности, забыть не могу, да и не хочу. Для меня она словно вышла замуж и уехала по месту жительства мужа, далеко уехала. А сейчас еще один ребенок. Мой ли? Ведь Ксения была беременна до того, как я появился в этом мире? А есть существенная разница в этом? Для меня нет, дочь моя, и точка, без всяких сомнений.

Именно, что дочь. Наверное, я и хотел рождения девочки, несмотря на то, что из истории знал о слухах, которые утверждали, что Ксения тайно родила мальчика. Но это досужие допущения историков и молва людей из иной ветви истории, которая уже изменилась.

У дочери не было шанса получить какое-либо имя, кроме как Мария. Очень удобно получалось: можно думать, что девочку нарекли в честь матери Ксении Борисовны, Марии Малютовны. Если такое объяснение выбора имени кому-то не по вкусу, то Марией в миру звали и Нагую, якобы, мою мать. Удобство имени было и в том, что при замужестве и при этом обязательной смене конфессии, дочери не придется выбирать иные имена, так как сложно придумать более интернациональное имя, чем Мария.

А замуж отдавать нужно исключительно и только за иностранца. Мне-то безразлично, за кого дочь выйдет замуж, лишь бы за хорошего и любящего ее человека, но по местным реалиям — это урон чести. Нельзя выдавать замуж царских дочерей за тех, кто стоит в знатности ниже государя. А по определению все бояре — ниже. Оттого царские дочери были обречены на монастырь по совершеннолетию. Ибо за иностранца выдать нельзя — вопрос смены религии, а за своих подданных также нельзя, ибо не по чину.

Рано еще об этом думать, девочка родилась только два дня назад, но не выходит из головы, и все тут. Вот мысли и дошли уже до вопросов замужества. Найдем какого принца. А, нет, так из своих найдем, и плевать мне на эти статусы. Если к моменту женитьбы Машки я не буду иметь такой непререкаемый авторитет, пошатнуть который не сможет замужество дочери, так чем вообще я буду заниматься, сидя на троне шестнадцать-восемнадцать лет?

Рождение Машки было не то, чтобы легким и для нее, и для мамы-Ксении. В своей жизни мне не приходилось принимать роды, но разницу между схватками и потугами знаю, как и иные особенности. Так что, можно сказать: я и принимал роды у своей жены. И это несмотря на присутствие, и лекаря, и трех повитух, которые уже неоднократно были в гостях у знатных матрон, которые в это же время как раз рожали. Говорят, что мужчину, если он присутствует на родах, может отвернуть от женщины… Во-первых, было бы неплохо мне вообще побыть с женщиной, а в этом мире я еще ни одну даму «не осчастливил». Во-вторых, видал я многое, и не такое. Уверен, что все более растущее желание близости уже ничем не перебить.

А вообще, жизнь входила в русло реки с быстрым течением. А времени катастрофически не хватало. И сегодня, несмотря на то, что мне бы загулять по поводу рождения дочери, на охоту какую съездить, или по царственной традиции по святым местам проехать, я работал.

— Три суконных мануфактуры, две сапожных мануфактуры, четыре кузнечных, одна гончарная… — докладывал Лука Мартынович Костылевский по прозвищу Латрыга.

Лука сообщал статистику через два месяца после того, как был обнародован указ о создании мануфактур. Пока сведения были только по Москве. Я хотел посмотреть, что именно получится из затеи с мануфактурами в стольном городе, а уже после распространять опыт на регионы.

И доклад пестрел великолепием. Только за два месяца в Москве зафиксировано открытие восемнадцати мануфактур. Это очень хорошо, больше, чем я предполагал, намного больше. Мало того, вот так просто, оказывалось, можно создавать эффективное производство. Да, нет, не бывает, не верю.

— Сколь больше появилось товаров на торгах? — спросил я.

— Для того, государь-император, нужно, кабы было понятно, сколь было ранее. Но я не увидел большего числа товаров за последний месяц, — отвечал Лука.

И почему люди считают, что они умнее власти? Понятно же, что большинство мануфактур — фикция. Налогов платить не хотят, потому и регистрируют подобные производства, а работают, как привыкли, в своих душных мастерских. Но… были же назначены три писаря-целовальника, которые призваны следить как раз за тем, чтобы мануфактуры работали.

— А что целовальники? Проверяли мануфактуры? — спросил я [целовальник в понимании госслужащий, сборщик налогов].

— Так целовальники мне и подали ту цифирь, что я тебе, государь, сказывал, — чуть растерянно отвечал Лука.

Ну, не может быть, чтобы за два месяца вся Москва, вдруг перешла от ремесленного производства к мануфактуре. Что-то не так.

— А поедем-ка проверим две-три мануфактуры! — нашел я способ развеять свои сомнения, на и прогуляться стоит.

— Да, государь-император, — четко ответил Лука и после уже неуверенно добавил. — Ты просил, кабы я узнал, что сталось с теми выученниками, что еще Борис Федорович Годунов посылал к немцам на учение.

— И? — нетерпеливо спросил я.

Насколько же не хватает людей, способных преподавать, заниматься наукой, желательно прикладной! А тут мой предшественник еще в прошлом веке отправлял молодых людей учиться в Римскую империю и в Англию, оплачивал расходы. А где эти товарищи? Вот и попросил я узнать хоть что-то об этом. Английский посол говорил, что в Англии окопались члены русской делегации, но ничего не упоминал про студеозусов.

— Так это, государь… троих я нашел, тут, в Москве, одного в Архангельске, — продолжал мямлить Лука Мартынович. — Тот, что в Архангельске, так и вовсе, словно англичанин, он там за приказчика в торговой компании, протестант. Двое, что в Москве, протестанты тако же, а прибыли не так, чтобы и давно. Один еще, что в городе… и вовсе не приглядный. До хмельного вельми охоч.

— Молодец, я доволен. Нынче нужно всех их ко мне. Тот, что до хмельного охоч, заприте, кормите добре, но пить меда не давать, — отвечал я.

Понятно было, почему замялся Лука — вера. Православный государь должен был рассвирепеть, приказать казнить, за то, что отправленные заграницу учиться молодые люди сменили веру. А мне почти все равно. Как перешли в англиканство, лютеранство, да хоть в кальвинизм, так и повинятся и вновь единственно правильную веру примут. А то, что с этими дельцами уже можно открывать школу, факт. Чему-то их, но научили. А я тоже сиднем не сижу, и в этом направлении думы думаю. Потихоньку пытаюсь привести в систему то, что знаю из математики, физики, даже что-то из химии вспомнил. Из математики — до класса восьмого что-то вспомнил, остальное очень фрагментарно, видимо, к старшим классам я стал хуже учиться, или в голову уже не формулы лезли, а спорт и девчонки, но спорт больше.

Но, и то, что я знаю — это не шаг в науке, а прыжок с шестом. Те же три закона Ньютона помню, сформулировать смогу, и про ускорение, и про скорость. И про яблоко припоминаю, про закон всемирного тяготения, ломоносовский закон сохранения энергии. Закон Ома, формулу Теории относительности… правда, это пока вряд ли пригодится.

Подготовил курс по географии и естествознанию, пытаясь только следить, где чьим именем названо то или иное. А то получится море Лаптевых за сто лет до рождения самих Лаптевых. Ну, не все я раскрывал. Не думаю, что всем нужно знать о Беринговом проливе. Австралию так же, если что, то «продам», потому не рисовал на карте. Но Европа, Африка, Индия, Америка — все это описано.

Можно подготовить курс по истории России и мировой истории, обязательные языки, в чем поможет какой-нибудь немец, философия, теология. Все эти предметы можно преподавать, подготавливая в том числе и тех, кого позже направлять в европейские страны на постоянной основе в качестве, например, торговых представителей, дипломатов, шпионов. Даже раздумываю, чтобы таким представителям платить деньги в зависимости от деятельности. К примеру, от торгового оборота между странами.

— А нашел-то как их? — меня интересовали методы поиска.

Это казалось очень сложным. Нет картотеки, сохранилось только три фамилии, остальные «счастливчики» неизвестны. И ума не приложу, сколько нужно оббегать человек, чтобы найти ниточки и выйти на искомых людей.

— Так по бумагам, государь, да по слухам. Ты повелел переписать всех немцев, да на каждого бумагу составить. В чем мастер, что делать может, имя. А кого отправлял Борис Федорович к немцам на учебу, я помнил, те бумаги я видел. Вот и нашел по именам, опосля сам поспрашал людей. А тот лихоимец, что пьет завсегда хмельное, так по Москве его люди знали, он многим грамоты пишет, да купцам помогает считать и составлять бумаги, — ответил Лука.

А я-то уже поверил в некие сверхспопобности своего секретаря. А он просто умеет читать бумаги и сопоставлять информацию.

— Скажи Али, чтобы готовил выезд, — сказал я.

Хотелось бы побывать на тех самых, якобы, мануфактурах инкогнито, но охрана — это система, которой никогда нельзя пренебрегать. Поэтому мои телохранители, заполонившие улицы по всем сторонам от меня, были главным демаскирующим явлением. Москвичи быстро поняли, что это государь едет, и уже нельзя было тайком заехать по указанному в бумагах адресу. Однако, далеко не все могли определить, где именно царь, так как я не выделялся одеждой, если только конем, вот коняка была лучшая, гольштейнская.

Как там про проблемы России? Дураки и дороги? По мне, так ни то, ни другое. А вот коррупция, да еще когда коррупционерами являются дураки… вот что страшно.

Целовальник Никитка Митин брал деньги за свою подпись и даже не напрягал ремесленников, чтобы они показали хотя бы строение, где, якобы, находится мануфактура. Мздоимец даже не предполагал, что над ним может быть хоть кто-то, кому есть дело до тех мануфактур. Ну, не царь же проверять будет?

А дьяк, его непосредственный начальник, слишком занят, чтобы вообще заниматься работой, за которую ему платят. Я чуть не выпал в осадок, когда мне с более, чем серьезным видом рассказывали, что дьяк Гаврила Попов не контролирует целовальников, которые ему должны подчиняться. Он, дескать, занят, у него хозяйство, землями управляет. И никаких, почти никаких, бумаг отчетности.

Психанул. Приказал проверить всех целовальников и каждую мануфактуру. Если где нет никаких признаков работы, то ремесленникам назначить в пользу казны штрафы, а тех, кто должен был контролировать работу мануфактур, хотя бы знать, что они запущены, выпороть на Лобном месте, как раз оттуда убрали последних «любителей кольев».

Я не проследил, но последние казненные, которые были посажены на колы, просидели так две недели, пока Ксения не попросила усмирить свой гнев и похоронить казненных. Я-то был уверен, что казнили-сняли-похоронили. А тут трупаки вокруг, а люди собираются послушать, что там в «Русской правде» говорят, нашей пока что устной газете. И никого, чтобы особенно сильно, не беспокоят уже воняющие мертвецы. Так что я, действительно, Грозный. Теперь дал указание, чтобы хоронили сразу, не держали на виду, даже, если в назидание.

Так что похоронили и Петра Ивановича Буйносова-Ростовского, и Василия Григорьевича Долгорукова по прозвищу Чертенок, и много иных. Особенно мне было обидно за Григория Борисовича Долгорукого Рощу. Этот человек в иной истории был героем обороны Троице-Сергиевой лавры, а сейчас пошел по кривой дорожке и был одним из главных, кто готовил мое свержение.

— А это кто такой? — удивился я увиденному.

На Соборную площадь, когда я уже возвращался в Кремль, выехала процессия.

Видел я некогда, в иной жизни, кортежи и президента России и белорусского Батьки, однажды, при выполнении некоторого задания, лицезрел и чуть ли не сотню автомобилей сопровождения американского президента.

Вот такая ассоциация и родилась, когда я наблюдал, как едет некто. Золоченая, а, может, и золотая карета, еще две кареты, не менее двух сотен вооруженных всадников, по богатому вооруженных. Все с пистолями за поясами, а это уже немалый показатель, дорогие, в бархате тигиляи, или, сверкающие даже при высокой облачности, бахтерцы. Кони… отдельная песня. У всех были просто отличные ездовые животные, насколько я стал разбираться в этом. Каждый всадник демонстрировал на себе стоимость вооружения и коня, не менее, чем в триста рублей. Умножаем на две сотни, столько насчитали воинов — шесть тысяч рублей без учета коней и карет. Это очень много!

— А, ну, прочь! — кричал мужик на коне, который скакал впереди процессии и расчищал путь.

Это он так МОЕМУ телохранителю!

— Охренеть! Вроде я царь, или чего-то не понимаю! — пробурчал я, всматриваясь в происходящее.

— А, ну, охолони! — кричал Али-кассимовец, который командовал охраной на выезде.

— Прочь! — не унимался незнакомый наглец.

Признаться, я даже чуть растерялся. Вот, думаешь, что ты самый крутой в песочнице, у тебя лучшие формочки и красивая лопатка для песка, а приходит мальчик с пультом от квадракоптера — и все, ты уже не крут, и дети из песочницы тебя не замечают.

Так что? Это по Москве гуляет мальчик с пультом от квадракоптера?

— Государь, мы уходим иным путем! — строго сказал подъехавший ко мне Али.

Я подчинился. Охрана, особенно на выезде, главнее охраняемого объекта. Пусть учатся быть профессионалами. И я согласен, что идти на конфликт с этим некто, нельзя. Мы в меньшинстве, и дело даже не в этом. Если присутствует лишь гипотетическая угроза для охраняемого объекта, при этом существует простой способ избежать опасности, это нужно сделать.

— Едем! Али, оставь кого, кабы прознали все о том, кто это вообще такой, — велел я.

И без моего указания, быстро, на рысях, один из телохранителей отправился в Кремль, чтобы предупредить охрану. Все-таки двести прекрасно вооруженных воинов, да с пистолями и с луками — это сила. И, если я не знаю, кто так может разъезжать, то потенциальная опасность. Не страх это, а выстраивание системы охраны и поведения в различных ситуациях. Будем считать, что сейчас происходят учения и проверка моих телохранителей.

На подъезде в Кремль меня встречала рота мушкетеров. Так все всполошились, что взяли под охрану ворота в московскую крепость.

— Кто голова сегодня? — спросил я, спешиваясь у крыльца грановитой палаты.

— Григорий Петрович Ляпунов, — отвечал, встречающий меня, Лука.

Через пару минут прибежал и Григорий Петрович.

— Дождись Али, он скажет, что, да как. Токмо отправь кого к Ефиму Бутурлину, кабы свой стрелецкий приказ по-тихому поднял. Також своих конных дворян подведи в Кремль, — приказывал я младшему из братьев Ляпуновых.

Кроме как арестовать всех этих воинов сопровождения, да привести ко мне того дельца, что разъезжает по Москве, словно хозяин, иных решений я не видел. Еще нужно расследование, чтобы выяснить, кто пропустил в город этот отряд. На всех дорогах в Москву стоят посты, они проверяют телеги, смотрят на людей. К примеру, нельзя въезжать в Москву более, чем с одним пистолем, и то, коли дворянского сословия, пищали и мушкеты запрещены. И таких ограничений еще немало.

Чтобы не было серьезных городских бунтов, в столице регламентируется оружие. Боярам ограничивается количество боевых холопов и их вооружение. Потому и имеет место ужесточение провоза вооружения. Я придерживаюсь того понятия, что только государство имеет право на насилие. И чтобы не было иначе, нужно ограничить оружие у обывателей.

Через час я уже знал, кто это так пафосно разъезжает по Москве. Наконец-таки, прибыли Строгоновы, дядя Максим Яковлевич и племянник Андрей Семенович.

— Лука! — прокричал я из своего кабинета.

— Государь-император! — материализовался царев дьяк, но привычнее, — секретарь.

— У нас все ладно по Строгоновым? — спросил я.

— Так проговаривали уже, государь, ты говорил, что того хватит для разговору, — Лука пожал плечами.

— Свиту Строгоновых арестуют, а их самих я жду послезавтра, пусть им передадут, — повелел я, и вновь склонился над нарисованной мной же карте, в очередной раз напрягая память, силясь вспомнить, где именно располагались на Урале медные и железные руды.

Очень нужны железо и медь, а Строгоновы, насколько я был осведомлен, сели на земли, все больше собирая у себя крепостных крестьян. Занимаются солью, да сельским хозяйством. А недалеко от их владений, даже в центре вотчин, есть медь, но заводов, хоть какой добычи, не ведется. Почему? Недостаточно прозорливы или слишком традиционные и неповоротливые? В любом случае, мне нужны там или другие люди, или более активные Строгоновы. При этом не важна фамилия, важнее потоки меди, железа, чугуна. Ну, и серебро… Ходят слухи, что Строгоновы добывают серебро. Исходя из того, что я увидел на улицах Москвы, этот пафосный выезд, денег у них очень, ну очень, много.

Но не сразу встречусь с теневыми русскими олигархами, а помурыжу. Мало того, лебезить перед этими дельцами хитрозадыми не стану. Есть кое-что на них, а главное — мое недовольство.

Иван Исаевич Болотников выехал из-за леса, ближе к берегу реки. Это была водная артерия, благодаря которой некогда возникла Древняя Русь, по ней ходил князь Олег, присоединяя и объединяя города, расположенные по берегам реки. Не написана еще книга про казака Бульбу, чтобы в ней воспеть эту реку, что редко какая птица перелетит до середины… Днепра.

Именно Днепр был природной границей между Российской империей, с городом Черниговом и Речью Посполитой. Перейти Днепр для Болотникова, как для Юлия Цезаря пересечь Рубикон. Но перед Иваном Исаевичем выбора не стояло, он был полон решимости, в конце концов, до сих пор Болотникову не представлялось возможности продемонстрировать свои полководческие таланты.

Быстрые переходы полторы тысячи конных, что вел за собой Болотников, позволили в кротчайшие сроки добраться от Москвы до Чернигова. Не останавливаясь в городах и местечках, войско, собранное из охочих конных послужников и казаков, старалось скрыть ото всех, куда именно направляются суровые, решительные мужчины. За время перехода, командир оценил тактику, уже обитающего в аду, Александра Лисовского. Только кони, только верхом, сменяя лошадей по несколько раз за день. Сложно это было, но все выдержали, а, главное, лошади.

И теперь перед взором Ивана Исаевича предстал Татарский брод — место в излучине Днепра, в пяти верстах от места впадения реки Сож, ниже по течению. Через этот брод, бывало, хаживали те самые татары, по крайней мере до тех пор, пока рядом, полвека назад, не построили Лоевскую крепость. Но Лоев оказывался чуть в стороне, в четырех верстах, и он Болотникову не нужен, да и не взять крепостицу только лишь конницей.

— Что скажешь? — спросил Болотников своего товарища еще по венецианским приключением, чеха Вацлава Вражека.

— Пройдем. В ночи быстро пройдем, да южнее взять нужно, кабы от крепости подале, — отвечал Вражек.

Болотников взял с собой тех соратников, с кем бежал вначале в Речь Посполитую, а после в Россию. Пусть они и не стали ни сотниками, ни десятниками в отряде, но составляли ближний круг и были теми, на кого Иван всегда мог рассчитывать.

Ночью, без проблем, отряд Болотникова перешел Днепр, оказавшись уже на территории Речи Посполитой. Тут, возле Лоева, земли никому не принадлежали, скорее, это были коронные территории, так как крепость принадлежала государству. Однако, если взять южнее, вниз по течению Днепра, то через пятнадцать верст начинались земли князей Вишневецких. Вот там и нужно будет погулять.

Опять же, Брагин брать Болотников не станет, там гнездо одного из крупнейших магнатов Литвы, укрепленное гнездышко, но ремесленные слободы располагались и далеко за пределами города. Уже давно тут не хаживали татары, а московиты, если и совершали набеги так сильно севернее, на земли Сапег да Ходкевичей.

Уже рано утром две деревни: Крупеньки и Мохов, которые снабжали продовольствием небольшой гарнизон Лоева, подверглись разграблению. Не было ни у кого жалости, сострадания, воины Болотникова выполняли свою работу без сантиментов. Нестарых мужчин, как и молодых женщин, быстро грузили в телеги и направляли к татарскому броду, где был оставлен заслон от возможной атаки гарнизона крепости. И две сотни дробов, что были наняты для дежурства в Лоеве, могли, если не сорвать планы набега, то сильно подвинуть его по срокам. Но они проморгали и дали возможность перейти реку. Между тем, все нужно делать быстро, очень быстро.

Люди тут жили неплохо, были и обработанные поля, урожай с которых уже собран, и пастбища, большое рыбное озеро. Поэтому даже в деревнях можно было найти, что грабить: цепы, косы, топоры и пилы. Через два часа после набега на деревню Козероги к татарскому броду погнали немалый табун лошадей. Гарнизон Лоева, наверняка, сильно разгневался, наблюдая, как их кони, что были на выпасе в Козерогах, деревне, буквально, в трех верстах от крепости, сменив хозяев, покорно идут к броду.

Но для Болотникова все это было мелочно, и он все больше подгонял своих людей, чтобы отправится уже за более весомой добычей. Впереди ждали ремесленные слободы Брагинщины, а также была недалеко и Речица, и там так же есть чуть побогаче поселения.

Набег на земли Вишневецких не был случайным. Земля слухами полнится. И стало известно, что приближенные к Вишневецким, как и сами представители рода, отправились на сходку в Сандомир, чтобы там решить, как мстить московитам. Пусть Константин Вишневецкий и был отпущен царем московитов, но князю пришлось извиняться и наблюдать, как его тестя сажают на кол. Он не мог простить ни свою слабость, ни унижение княжеского достоинства. Потому и начал, сразу же по возвращению домой, собирать всех зависимых шляхтичей, да собственные вооруженные силы концентрировать в единый кулак.

Отправлялись магнаты, как это принято, в представительном сопровождении, по крайней мере, даже торговцы-жиды, что прибыли в Чернигов, утверждали, что сотни магнатской гусарии ушли из Брагина. Константин Вишневецкий отправился за собрание с союзниками помпезно, чтобы никто не мог и помыслить, какую оплеуху получили Вишневецкие.

Гарнизон Лоева проявил себя к вечеру. Были произведены бесполезные пушечные выстрелы, призванные либо попугать голубей и куропаток, которых в округе много, либо продемонстрировать решимость наемных дробов защищать крепость. Однако, Болотников не впечатлялся пушечным громом, и тогда из ворот крепости вышла рота мушкетеров с поддержкой из двух десятков конных воинов.

Их ждали. Иван Исаевич оставлял в лесу между татарским бродом и Лоевом две сотни казаков. Боя не произошло. Мушкетеры выстрелили «в ту степь», а казаки не стали с риском для жизни атаковать наемников. Так и разошлись, а дробы теперь имели хоть какие-то оправдания своему бездействию. По факту: из крепости вышли, стреляли, отогнали отряд. Так что деньги отработали.

На следующий день после начала набега, когда через брод переправили более тысячи пленных людей и более сотни повозок, с награбленным барахлом, начался второй этап операции. Сто подвод — это все, что нашли в ближайших деревнях, поэтому часть имущества просто спалили, как и дома. Людей, которые не подходили под параметры по возрасту и физиологическим качествам, оставляли на пепелищах, обрекая, в преддверии зимы, на голодную смерть. Только рациональный подход, слезы и мольбы людей в этом времени не имели значения. А было ли когда-нибудь в истории, когда страдания обывателей действительно волновали военных? И сейчас Иван Исаевич Болотников даже не сомневался в том, что делал, у него не пропал аппетит, кошмары, во время краткого сна, не приснились.

К обеду, 5 октября 1606 года, отряд Болотникова, почти не останавливаясь в деревнях и селах, устремился к Брагину. Еще ранее на единственной дороге, которая вела от Лоева к одной из резиденций магнатов Вишневецких, брагинской, были выставлены засады, чтобы пресечь возможность донести вести в Брагин. В принципе, некому было сообщить о набеге. В лоевской крепости поздно поняли, что происходит, и не успели послать вестового. Крестьяне также этого делать не станут. Но всегда лучше перестраховаться.

В это же время, точнее за два дня до начала набега, десять ладей вышли из Чернигова и направились через Десну в Днепр, чтобы подняться чуть выше и принимать людей, которых должен нагнать Болотников.

Брагин не ждал подвоха, поэтому Болотников чуть сходу не взял крепость. Только самоотверженная атака двух сотен конных воинов, не гусар, а, скорее, отряда реестровых казаков, не позволила захватить крепость, задержав казаков Ивана Исаевича. Однако, неожиданность нападения, не позволили людям избежать разорения.

Быстро, профессионально, разоряя и грабя ремесленную округу, отряд Болотникова столкнулся с проблемой — нехваткой повозок для всего награбленного. Тех телег, что были изъяты, оказалось мало, потому приходилось часть добра оставлять. Но вот людей, особенно ремесленников, никто оставлять не собирался. Поэтому защитникам брагинской цитадели приходилось стучать от злости и бессилия зубами, наблюдая, как вереницы людей погнали в сторону Днепра.

Ладьи немного задерживались, поэтому пришлось прождать еще полдня, чтобы загрузить людей, частью награбленное добро, а самим начать выдвижение к татарскому броду.

Из Брагина попробовали произвести еще одну вылазку и подловить болотниковцев. Был бой, в котором воины Вишневецкого с остервенением сражались и даже имели в первые минуты некоторый успех, но закончилось данное проявление безрассудного бесстрашия полным истреблением защитников. А русские мстители-грабители, разгрузив три телеги, уже груженные награбленным, стали складывать трофейное вооружение и доспехи.

Да, именно мстители, а уже после, грабители. Это был ответ на то, что на протяжении уже более, чем полтора года, магнатское войско Вишневецких непосредственно участвовало в грабежах русских городов. Это они дали деньги Мнишеку для найма отрядов Дмитрию Ивановичу, с этого начиналась Смута на Руси. Пусть приходящие в воинство лжеца из Могилева избавлялись от любых свидетельств, кому именно они служат, но среди тех гусар, которые были разбиты в битве при Брянске, было немало тех, что составляли личную гвардию Вишневецких.

Болотников уже уходил в сторону Лоева, а в воротах крепости города Брагина торчали стрелы, на которые были намотаны листы бумаги.

«Ваше серебро и ваши воины разоряли русские земли, примите же первый ответ. Око за око, зуб за зуб. Помните!» — такой текст был написан рукой русского государя-императора.

Трое мужчин стояли и смотрели вслед быстро удаляющимся ладьям. Более тридцати кораблей были собраны для того, чтобы совершить масштабный набег на литовские земли. Стояли мужчины, которые уже много положили усилий во славу Отечества, а кому-то еще предстояло совершить подвиги, чтобы увековечить свое имя. Это были Михаил Борисович Шейн, Дмитрий Михайлович Пожарский и Федор Савельевич Конь.

— По весне буде война! — спокойно, в своей манере уставшего от жизни человека, сказал первый воевода Смоленска, Шейн. — Такого карл Жигимонт не простит.

— А мы должны были прощать все козни, что Сигизмунд супротив державы нашей делал? — спросил князь Пожарский.

Воевода и князь часто спорили. Хотя, учитывая характер Шейна и редкое проявление в этом человеке эмоций, Пожарский спорил с пустотой, а воевода делал все равно по-своему. Впрочем, Дмитрий Михайлович соглашался с воеводой в большем, не сходясь лишь в мелочах.

А вот кто натерпелся от споров двух начальников, так это Федор Конь. Пожилой великий русский зодчий не успевал вычерчивать на бумаге систему оборонительных сооружений на подходе к Смоленску. То вал не тут, а через пятьдесят шагов, то частокол на земляной насыпи, то без частокола, но места для артиллерии. Но, так или иначе, буквально вчера, проект был согласован. Теперь Сигизмунда будет ожидать не просто крепость, а большой укрепрайон. Король будет обязан пойти войной именно на Смоленск, исходя из стратегического значения города и, как бы, нависания крепости над литовскими землями. Поэтому этот город будет готовиться более остальных, хотя и Брянск с Черниговым подготовятся.

— Ляхи зело обозлятся, — констатировал Шейн.

Воевода не особо был согласен с тем, чтобы провоцировать Речь Посполитую начать полноценные военные действия. И не потому, что боялся, скорее, польско-литовское государство сейчас лишь казалось сильным. Казацкие волнения, то же восстания Северина Наливайко, магнатские войны, рокош — хватало проблем в Речи Посмолитой. Но Московское царство… Российская империя, ослабла, а поляки пока, вопреки всему, прирастали мощью.

Это позже, когда Шейн начтет разворачивать свою агентурную сеть и более погрузится в изучение польских дел, поймет, что государь Дмитрий Иоаннович выбрал вполне удачное время, чтобы продемонстрировать силу России и показать, что никакая интервенция более не может быть осуществлена. Нужен был прочный мир с Польшей, как это не странно звучит, но крепкого мира не может быть без того, чтобы пролилась кровь, и Россия не показала бы свою силу.

— Ляхи обозлятся, то будет. Токмо мы готовы, — говорил Пожарский. — У тебя, в Смоленске, уже шесть тысяч гарнизона, пушек много, пороху много. Коли со шведами договоримся, а я думаю, что сговоримся, то двадцать тысяч свеев придут. Пять тысяч казаков еще. Государь пришлет войско не меньше двадцати тысяч, в том я уверен. И что получится? Более пятидесяти тысяч!

— То так… — отвечал Шейн. — Вот только Баторий приходил под Псков имея более семидесяти тысяч.

— Так Баторий тогда много наемников приводил. Не дадут Сигизмунду столько серебра, кабы набрать наемников, — привел свой контраргумент Пожарский.

Могло показаться, что Шейн малодушничает, но это было не так. При всем своем видимом пессимизме, Михаил Борисович Шейн был упорным и никак не собирался сдаваться. Мало того, на территорию Литвы уже отправлены люди, которые станут селиться в местечках и городах рядом с границей, чтобы точно знать о прибытии королевских войск. Были отправлены люди и пожить в Вильно, Минск, даже в Пинск. Эти должны были заметить приготовление к войне за месяцы до начала военных действий. Так что разведка работает, продовольствием заполнены все смоленские склады, пушек стало больше, гарнизон увеличен, а по весне еще два полка обещали прислать. От чего так не воевать за стенами только что выстроенной крепости? Кроме того, сейчас уже начались подготовительные работы по сооружению укреплений и на подходе к Смоленску с опорой на крепость.

— Коли все сладить, как задумано, то Смоленск выдержит осаду и ста тысяч, — неожиданно сказал молчаливый старичок, лучший русский зодчий, Федор Конь.

— Ну! И отчего ты плачешь? — спросил я Ксению.

Никогда такого не было и вот опять. Не припомню, чтобы после ночи со мной, смею надеяться не самой неумелой ночи, женщина рыдала. Уверен, что с моими физиологическими особенностями все не плохо, в конкретно мужской их составляющей. Со знаниями и умениями близкого общения с женщинами так же не могло быть столь ужасно, чтобы жена горькими слезами залила подушку.

Не любим? Может в этом причина? Так, вроде бы в этом времени любовь в отношении супругов дело второстепенное. Тут по любви замуж не выходят и почти всегда не женятся. Тогда что же?

— Срамота та какая! — всхлипывая, сказала Ксюша, закрывая лицо ладонями.

Вот те ж на! Стыдно ей! А я уже чуть ли не рожать комплексы начал. Ну, да, как бы… Накипело… Дал волю безудержной страсти. Для прошлой жизни, творили не то, чтобы разврат, так «развратик». Для этого времени, наверняка, лишку хватил.

А что видела ранее Ксения Борисовна? Мое пыхтящее тело на себе? Прошлый владелец организма вряд ли думал о том, чтобы и женщина «проснулась», что-то почувствовала, кроме запаха мужского пота. А больше у нее никого и не было. То, что Ксюша была с Мосальским, неправда. Под теми пытками, которыми подвергся этот человек прежде, чем умереть, не врут, даже сильный мужчина в таком состоянии просто не умеет врать и юлить.

— Помиж любимыми срамоты нет! — заявил я, поглаживая бархатистую кожу женщины. — А ноги… побрей, прошу тебя!

Ксения Борисовна так же не отличалась гладкостью ног, но… почему-то в этот раз меня это так не раздражало и не бесило, как в случае с Мариной Мнишек. Вместе с тем, всегда любил в женщинах ухоженность, в меру, основанную на природной красоте, а не на профессионализме хирурга и косметологов.

— Сдались тебе ноги! Да мне соромно так, что и на исповеди постесняюсь рассказывать! — рыдание прекратилось, а стали появляться нотки властности.

— О таком только меж супругами и может быть разговор, — улыбнулся я, наконец, поняв причину горьких слез.

— Вот еще! Говорить об этом! Да мне страшно вспоминать! — начала разъяряться Ксения.

— Ну, тогда освежим память! — сказал я, и стал целовать спину Ксении, разворачивая ее лицом к себе.

Обнаженная молодая женщина, красивая с очень правильными, в моей системе координат, формами, не поддавалась, сопротивлялась не хотела разворачиваться. Как же я люблю такие игры, особенно, если они наполнены наивностью, искренностью.

— Димитрий, ну не надо! — начала протестовать Ксения.

Так себе протест. Знаю я, что могло бы последовать, если я остановлюсь и скажу, мол, не надо, так не надо. Это же обида. Так что… поцелуй в шею и…

То ли воздержание так меня подвигло на подвиги, может и организм, что мне достался и который я неусыпно развиваю, был больше приспособлен для похоти, чем для чего иного, но всю ночь и вот сейчас еще и утро я был неустанным и похотливым.

Не влюбиться бы, а то когда кровь у мужчины с низа живота возвращается домой, в голову, часто по дороге набирается таких глупостей, что не замечаешь, как становишься другим, и у тебя множатся слабости.

— Веди себя хорошо! Через дня две-три седмицы буду! — сказал я, поцеловал в губы жену и поспешил удалиться.

Не хотелось новой порции про то, что нельзя вот так предаваться похоти. Можно! Еще как можно! И, уж, тем более, с женой!

— Лука, что срочное имеешь? — спросил я на ходу, по дороге к своему кабинету.

— Есть, государь. Обоз из Сибири пришел, соболей и иной рухляди полный, прибыл и крымский посол, что ранее, еще Борисом Федоровичем засылался… — перечислял Лука.

— Ничего срочного нет! — прервал я его. — А коли, что и будет, так в Преображенском я.

Кому скажи, что я в Преображенском, так и не поняли бы, не было такого села, но теперь есть и получило название то, что было бы при Петре Великом. Но Лука был в курсе таких дел и карту московского воеводства, постоянно мной дополняемую, он изучил. Не даром же Лука послал людей посмотреть на чудо-песок, который я обозначил на карте в районе реки Гусь.

Стекольного производства нужно столь много, что и в Можайске и на берегу реки Гусь, везде нужно создавать мануфактуры.

А вообще, как мне казалось, в этом времени заниматься бизнесом просто, и почти без рисков. Это в будущем столько много предложений и изобретений, что чем-то заниматься опасно из-за конкуренции. А кто в этом времени будет конкурировать со стекольным производством? Никто. Будет ли спрос? Еще какой! Если делать оконное стекло, то боярские усадьбы быстро остеклятся, не говоря уже про зеркала.

Сложности? Есть и не мало, но все типичное: нет мастеров, нет традиций данного ремесла, нет технологий. По мастерам — найдем, обязательно. Не верю я в то, что в той же Богемии у всех стекольщиков дела идут в гору. Традиции наработаем или украдем. Технологии создадим. Есть я с малым, но понятием что должно получиться в итоге, будут мастера, уверен, что и научники появятся. Тот же Маслов — загадочная личность, по-моему, так и гений ломоносовского пошиба. Пьяница только. Так что дерзаем и двигаем прогресс.

Еще ранее я задумался о том, где мне брать розмыслов — инженеров. Нужны люди, которые хоть немного, но способны воспринимать технологические новшества, а еще лучше, учитывая то, что я не специалист в чем-либо, совершенствовать предложенные технологии, составлять пазл, когда в итоге получается нечто удобоваримое.

И где таких брать? Казалось, что и негде. Но это на первый взгляд человека, который еще не проникся эпохой. Это в будущем инженер-электрик не будет понимать ничего из работы инженера-механика, или почти ничего. В этом же времени нет специализации, или почти нет. Столь мало мастеров и технологий, что любой розмысл-мастер будет хоть немного, но разбираться во всем.

К этому мнению я пришел, когда познакомился с личными делами мастеров Пушкарского приказа. Андрей Чохов развел столь бурную деятельность, что его подопечные-подчиненные занимаются чуть ли не всем. Да, основное занятие — отливка колоколов. Но это дело Андрей Чохов, отчество которого никто не знает, поручил Игнатию Шпилину. Игнатий Максимов сын, между прочим парень лет семнадцати, льет колокола для монастырей и уже выстроилась очередность. Чохов ему помогает, но не более того. Из тех, кто еще занимается пушками, основным является Проня Федоров. Есть еще и Анисим Михайлов, которого считают чудаком и изрядным выдумщиком. Он работал в Пушечном приказе только два года и за это время изобрел переносный лафет, маскировочную сеть и много чего. Но… не сработался с Чоховым. Такого «Кулибина» я вызвал из Углича. Уж не знаю, что он там делал.

И мало того, что эти люди занимались чем-то смежным с литьем пушек, они еще и измысливали разные конструкции. Мне стало известно, что три из пяти водяных мельниц Строгоновых были построены при участии мастера из Пушечного приказа Алексея Никифорова. А это уже совсем иная сфера деятельности. Но умный человек, обладающий техническим складом ума, может многое и не только в своей области знаний.

Чохова на месте не было, он отправился в Белозерский монастырь и там смотрел за выполнением заказа по отливу колоколов. Можно было с ним встретиться и ранее, но не срослось. Ничего, посмотрим еще на бизнесмена, а пока я решил не выдергивать мастера, чтобы не ссориться лишний раз с церковниками. Это же может и хай подняться, если колокола не будут отлиты, а я для иных нужд отзову исполнителя.

Но вот других учеников уже зарекомендовавшего себя мастера Андрея Чохова я прибрал с собой.

Вот и отправились большой компанией, десять человек, посмотреть на отстраивающееся село Преображенское. Если ученые мужи в числе трех, включая «страдальца» Маслова, ехали во второй карете, то четверо пушкарских розмысла в крытой телеге.

Ученым людям почет уже за то, что они носители знаний. Ну, а розмыслы-инженеры пусть докажут свою полезность. Пока пушкарские мастера для государства, в последние годы, ничего толком и не сделали. Лишь одна мортира увидела свет, названная в мою честь «мортира Димитрия Иоанновича» [в РИ «мортира самозванца»]. И все. Одно орудие за шесть лет! И все получают жалование. Так отчего мне уважать и любить пушкарей? За то, что они, пользуясь державными ресурсами, отливают колокола монастырям и храмам? Нужное дело, но церковь точно не бедствует, могла бы и проплатить материалы.

— О, майн гот! — восхитился Никита Ермолов, рассматривая масштабы строительства.

— Ты это брось, кабы я более не слыхал «готов» никаких. И вовсе, православным на двадцать долей больше остальных жалование положу! — сказал я, краем зрения заметив, как ухмыляется и злорадствует Маслов.

Этот пьянчуга, успел вновь стать православным, а ранее не подцепил на себе заразу европейскости, а вот его коллеги — те еще более европейцы, чем иные немцы по рождению.

— Прошу простить меня, государь-император! — Ермолов поклонился.

Вот загнул бы матюга с русским изгибом, так я и не обратил бы внимания, а так… Нет, от какого англичанина, голландца — пожалуйста, а когда русский человек… Да, я ретроград!

А матюгнуться было чего, от масштабов. Сотни три человек, а то и все четыре, словно мураши работали. Груды стройматериалов, доски, бревна, веревки, камни, кирпичи — это создавало панораму сродни строительству Вавилонской башни. Но строили всего-то казармы. Почти что казармы — строения для компактного размещения двенадцати человек, более вольготного проживания двух человек и почти что шикарного, с двумя комнатами, для одного.

Десять таких строений и еще дом для командного состава роты-сотни располагались кругом, соединялись частоколом. Внутри круга была небольшая тренировочная площадка с перекладинами, брусьями, лестницами, канатами, скамьями для пресса, был плац и чуть в стороне песок для отработки приемов рукопашного боя.

В каждом из строений, как не трудно догадаться, располагался десяток воинов, с двумя старшинами и десятником — прапорщиком.

Да, я подготовил черновой вариант Устава. И в нем стал прописывать звания. Пока через черточку и подбирая названия славянского происхождения без майоров, да лейтенантов, хотя и без заимствований не обошлось.

Звания начинались с воина-рядового, потом был старший воин-старшина, десятник-прапорщик, так как каждый десятник будет иметь свой, пусть и небольшой, но флаг, с тем взглядом в будущее, когда десятки перерастут в сотни-роты, или более того, в полки. Полусотенные головы становились порутчиками, именно так, через «т». После шел сотенный-капитан, и тут я не придумал, как заменить, ну, и далее: подполковник, полковник, младший воевода, старший воевода, наказной воевода и головной воевода.

Я посчитал, что введение перечисленных званий придаст армии более четкую систему подчинения, нанесет удар по местничеству и молодые таланты смогут прорваться через стену традиций и запретов. Та система, когда присутствует необходимость назначения командовать войсками человека только потому, что он знатный — она явно ущербна. Да, есть Скопин-Шуйский, который, пусть пока и в незначительном деле, но проявил себя, при этом самый знатный из бояр, но много обратных примеров. Теперь даже Рюриковичу, или Гедыминовичу, да хоть и Чингизиду, нужно сперва выслужиться, прежде, чем получать в подчинение тысячи воинов.

Пусть пока эта система апробируется только на гвардии, но будет сила, которая всегда станет рядом со мной, и можно вводить и более глубокие законы, в том числе и в других войсках.

— Что скажете? — спросил я свою свиту из розмыслов и учителей.

— Не видал столь много людей на строительстве, — сообщил мне розмысл Григорий Наумов.

— Что ответишь, Прокопий Петрович? — спросил я полковника Преображенско-Семеновского полка, одного из братьев Ляпуновых.

Я перебирал много имен, решая, кого именно поставить во главе будущей гвардии. Этот человек должен отвечать рядом качеств. Прежде всего, полковник гвардии не может быть тем самым «ретрогадом», которым я себя в шутку назвал ранее. Инновационные методы обучения личного состава, тактики и уставные взаимоотношения, психологическое, патриотическое воспитание — это все то, что будет новым, ранее не используемым. Кроме того, командующий гвардией обязан иметь опыт военных действий и быть хорошим организатором, обладать авторитетом.

В таком ключе я рассматривал Ефима Бутурлина, но этот человек с закостенелым устаревшим взглядом на военное дело. Пожарский показался мне неплохим организатором, но негибким. Тем более, что для него, как для князя, подобное назначение могло показаться уроном знатности, если не чести. Князь станет воеводой в Москве. Были и другие кандидаты, но остановился на Прокопии Ляпунове. И то, пришлось не один час рассказывать ему, какой я вижу гвардию и какую роль она может сыграть в будущих раскладах. Более того, я сам себя назначил младшим воеводой сторожевых войск — так называлась гвардия.

— Скажу я, государь-император, что, коли серебро есть, так и Вавилонскую башню отстроить можно. Прости Господи за гордыню мою, — Ляпунов перекрестился.

— А печи успевают ладить? — спросил я.

— Так не везде, государь, кирпича мало, да и умельцев всего-то с десяток. Каменки ладят на зиму, да трубы свинцовые выводят во двор, — отвечал Ляпунов.

Это, конечно, было плохо. И свинцовые трубы не есть хорошо, в их теплоотдаче я сильно сомневался. Сомнения были и насчет печей-каменок. Сложить из камней очаг казалось не менее сложным, чем добротную печь и только из-за дефицита кирпича приходится строить, чтобы по весне ломать и отстраивать новое. Но не отходить же от русской древней забавы строить так, чтобы после ежегодно перестраивать. Тут такие древние традиции, что в веках жили и до двадцать первого века доживут.

— Не можно нам еще год ждать. Учить недорослей нужно, кабы через год, может, два, были воины, что смогут стоять в ратном поле и не попахивать портками, — сказал я, и присутствующие рассмеялись.

Упоминание грязных от страха штанов вызвало всеобщее веселье.

— Пошли! — сказал я и первым, лишь пропуская вперед охрану, направился в сторону реки Яузы.

— Вот тут, — я указал на реку. — Нужно сладить водяное колесо, кабы поставить оружейную мастерскую. Там, далее, ставить кирпичную мануфактуру, она уже есть, привлек я сюда гончаров. Токмо что-то не ладится у них.

— Прости, государь, а сколь много мануфактур ты измыслил повелеть поставить? — спросил Маслов.

— Кирпичную, оружейную, мельницу, мануфактуру, кабы черепицу ладить, бумажную, суконную, — стал перечислять я.

— Три года и мануфактуры смещать придется на пять-шесть верст, — после небольшой паузы, сказал Маслов.

— Отчего же? — с неподдельным интересом спросил я.

По моим расчетам, место удобное: рядом и с Немецкой слободой, где могут жить некоторые мастера, что будут в будущем работать на мануфактурах, да под защитой сторожевого полка. Лучшее место сложно придумать. Лес, опять же есть в изобилии.

— Я сосчитал, на глаз токмо, сколь много леса уйдет на то, кабы построить все строения. А еще и церковь нужна, позже и конюшни, амбары и склады и для воинства и для мануфактур. Лес тут добрый, но через три года станут валить деревья за три версты. Там, — Маслов указал рукой в сторону от реки. — Овраг и топь. Можно ее засыпать, но вельми большая, много сил уйдет. Так что лес валить и тягать сюда сложно будет, отчего строительство и работа мануфактур станет. Да и так, как лес тут вырубают… никаких деревьев не напасёшься. А еще паводком снесет тут водяное колесо.

Все, в том числе и я, пристально посмотрели на Ивана.

— Так и измысливайте разом, а тебе, Иван Макарович, велю сосчитать все, — я улыбнулся.

Вот для такого и брал я с собой эту ораву нахлебников, чтобы макнули меня в невежество и глупость. Пусть. Царю не престало все знать и уметь. Для того есть и вот эти люди.

— Вот, Прокопий Петрович, — я обратился к Ляпунову. — До зимы, пока строить еще можно будет, Иван Макарович Маслов у тебя останется. Ты ему токмо хмельного не давай. На то моя воля и осерчаю, коли ослушаешься. А так разумен он и подскажет много нужного.

После мы всей компанией пошли в почти что дворец, пусть и деревянный. Я не стал отчитывать Ляпунова, что он не только отгрохал себе терем, но и много ресурсов отвлек на создание разного рода великолепия дома. Резные ворота, украшенные ставни, даже цветные стекла были в этом тереме. Я не говорил о том, что полковник гвардии должен оставаться аскетом и жить в землянке, пусть у Ляпунова будет большой дом, который, я у него временно, но забираю.

Именно тут будет трудиться эта компания, которую я привез с собой. Два месяца им на хоть какие-то изыскания. Я предоставлю то, что знаю из технологий, а они, вроде бы как умные и разумные, должны методом проб и ошибок практически проработать технологию и предоставить мне предложения по ее внедрению.

Получалась своего рода «шарашкина контора» или исследовательский центр. Пусть условия и для проживания и для работы не очень, всем этим людями и научникам и розмыслам придется ютиться в тереме полковника, как еще и их охране, но и награды будут. Не поскуплюсь, если хоть что-то додумают и доведут до ума.

— Вот тут, — я показал на одну из папок. — То, как делать силикатный кирпич. Это песок девяносто долей, может чуть более, или менее того, и известь. Нужно смешать, добре смешать, пока известь не погасится, не растворится, после выложить все в формы… там парсуна есть, какие формы могут быть, я рисовал. После протрясти два-три часа и придавить все грузом большим и ровным. Обжигать при небольшом жаре. Кирпич не должен рассыпаться в руках и от малых ударов. Делать его в локоть величиной, не меньше.

Все с удивлением смотрели на меня. Наверняка то, что я говорил не вязалось с образом государя. Не царское это дело — кирпичами заниматься. Вот только, такие кирпичи многим быстрее в производстве, они позволят возводить нужные строения и меньше использовать лес. Кроме того, как только наладится производство огнестойкого строительного материала, последует указ, по которому все сгоревшие строения в Москве следует отстраивать только с использованием кирпича, или, по крайней мере обкладывать им снаружи деревянный сруб.

Пожары — это бич этого времени, впрочем, далеко не единственный. Москва уже сгорала полностью, потом исчезал вокруг столицы лес, пусть и восполняемый ресурс, но уже приходится идти за деревом за пять-десять верст от города, а ведь газового центрального отопления нет. И куда смотрит ГАЗПРОМ, если в Москве газа нет?

— Вот в этих бумагах то, что еще нужнее для нашей державы, — я похлопал ладонью по папке. — Нужно дробить в муку камень и известь. Те кирпичи, что не удались, такоже пойдут туда. Известняк и глину нужно обжигать в очень жарких печах, чуть менее, чем плавится железо. После должны появиться маленькие комки, которые размельчать. И это будет скрепляющий кирпичи раствор, куда добавить воды, песка. На три ведра песка ведро того состава, что из печи, да ведро воды. Все смешать и класть кирпич.

Фух! Прямо утомился объяснять. Вот как пояснить про цельсии, или кто поймет слово «гранула»? А цемент, если получится производить хоть и малыми количествами — это сильное подспорье для строительного бума. Думаю, что такое производство может стать и дешевле современного раствора, когда мешают навоз с глиной, да бьют невообразимое количество яиц. Или как тут это делается?

По крайней мере, даже с учетом чуть большей стоимости строительства из силикатного кирпича и при том, что у него чуть меньший коэффициент удержания тепла, все окупается уже тем, что уменьшается вероятность пожаров. Хотя пожарную службу нужно создавать, да проверять, где и в каком состоянии находятся места борьбы с пожарами с топорами, баграми, ведрами, да песком.

— И вот, — последняя папка легла на стол. — Тут домна, нужен булат и свиное железо [сталь и чугун].

Как выглядит мартеновская печь знаю. При подготовке бумаг и мозговом штурме при спорах с самим собой, я уже понял, не такой уж и профан: кроме военной службы, еще и какую-то жизнь прошел. Был я некогда в Жлобине у своего боевого товарища, но по некоторым служебным делам. Там… представьте себе, был целый состав с металлоломом, где попадались, и довольно часто, артиллерийские снаряды [чуть приукрашенный реальный эпизод про снаряды]. Вот меня, как, так сказать, специалиста подвязали помочь коллеге в деле очищения металлолома от взрывчатых предметов. Тогда я и увидел печи, проникнулся тем, какая бы трагедия могла случиться, если моя работа была сделана плохо.

Попили потом с работягами, весьма начитанными людьми. Историю я любил всегда, а мне накидали столько… и про индийские доменные печи и пудлингование и про эволюцию металлообработки. После я зацепился за то, почему железную дорогу в Беларуси называют «чугунка», получил лекцию о чугуне. Что характерно — если человек хороший рассказчик, то и скучная лекция о металлообработке и химическом составе металлов становится интересной. Или так подействовала замечательная белорусская настойка «Старка»?

Записывать бы мне тогда, а я так, по верхам. Но что помнил, то и описал.

— Сия парсуна — доменная печь, — я перевернул лист и показал всем рисунок вертикальной доменной печи.

— Государь, видел я такое в Вестфалии, но там, меха внизу, а на парсуне посередке, — высказался научник Василий Кнырин.

— Ты же лютеранин, что мог делать у католиков? — спросил я, чем полностью перебил внимание с доменной печи на Кнырина.

В этом мире, изучая международную обстановку, я уже прекрасно разбирался, где католики, протестанты и чем пуритане отличаются от кальвинистов. Потому и удивился, что делал протестант в католическом регионе.

Но это я уже многое знал про научников, а вот пушкарские розмыслы, наверное, и не догадывались, что перед ними двое протестантов, от того, пошатнулись, словно от прокаженных. Ох, уж эти религиозные перегибы!..

— Сюда смотреть! — прикрикнул я и уже все встрепенулись, а не только розмыслы. — Вы мыслите, что мне, государю, дел более нет? То, что я вам даю, нужно построить. Два месяца! Не построите… кольев в лесу нарубить можно быстро, да посадить на них вас!

Все плюхнулись на колени. Вот так и играй в демократию. Чуть дал слабину, начинают наглеть. Рядом государь, дрожать должны!

— Встать! — строго, но уже менее истерично, сказал я, дождался, пока испуганные подданные поднимутся, и продолжился. — Мехами нужно добавлять воздух в железо. Много воздуха, тогда и должно получиться свиное железо. Еще запомните слова «горячий надув» и думайте, что это и как применить. Как свободными станут каменщики, что печь сладят, и ты, Кнырин вместе с иными до весны чугун и булат мне покажете. Сделаете все, тогда по пятьдесят рублей и работу далее пристрою. Это я розмыслам, ученым мужам уже работа есть. За лучшее, сделать.

Я оставил компанию, напомнив лишь о том, что разглашать ничего нельзя. С ними будут жить два человека, из тех, кого ранее предоставил Захарий Ляпунов. И это должен быть режим, при котором бумаги выносить нельзя, выходить только в сопровождении сотрудника. Семьи, кто оставил родных в Москве, ни в чем нуждаться не будут, а у специалистов будет дополнительная мотивация для того, чтобы начать разбираться в предложенных технологиях быстрее.

Я, если бы мог, сам, своими руками, все сделал и передал готовое. Но не могу. И дело не в том, что руки не из нужных мест произрастают, а потому, что каждый должен заниматься своим делом. В этом я не поддерживаю подход Петра Великого, который самолично стоял у кузнечных мехов или плотничал. Как развлечение, может и неплохо, но по мне, так лучше развлечься дополнительной тренировкой, или, как надеюсь будет уже на постоянной основе, единением с любимой женщиной.

— Что скажешь, Прокопий Петрович? — спросил я у Ляпунова, который стоял на крыльце своего же терема, не смея туда войти.

— Государь, любую волю твою исполнить готов! — слишком уж неоткровенно сказал Прокопий.

— Не темни со мной, я многое вижу! Разумею, что недоволен ты. Токмо и ты пойми, что с тобой зело великое дело делаем. Сторожевые войска, что под твоей рукой будут, станут головной силой в моей империи. А те розмыслы, с кем я говорил, могут принести не меньше доброго, — разъяснял я, но видел, что все понимает Прокопий и без лишних слов, но что-то тут неладно.

— Ажениться я надумал, государь, все оставить сынам своим, они уже мужние и пусть бы и жили. А я тут, с молодой женой, — раскрыл секрет своего недовольства, Ляпунов [в РИ его единственная жена умерла в 1603 году, после Ляпунов начинают активно участвовать в Смуте, возможно это было причиной того, что вторично Прокопий Петрович не женился, в АИ же он завидный вдовец].

— А, плут ты, Прокопий Петрович! — я рассмеялся. — Седины нажил, но жениться возжелал. Добре. Возьми себе пока усадьбу Воротынского, что пустует, пусть там невеста и живет. Кто хоть она?

— Дочь московского дворянина Петра Ивановича Всеволожского, Апраксия Петровна. Она вдова, вот и сговорились мы, а коли не ажанюсь, так добрая баба в монастырь пойдет, — открылся мне Ляпунов.

Шустренький, получается, этот Петр Иванович Всеволожский, уловил момент и вырвал себе в зятья одного и людей, который уже возвысились и в перспективе должны расти далее.

— В приданное хоть что дают? — усмехнулся я, будучи уверенным, что Всеволожским не будет что давать за дочкой, да еще вдовой.

— Село Жерехово под Владимиром в пять десятков домов, — ответил Ляпунов.

И это было немало. Пятьдесят домов, в местах, где должны быть хорошие почвы, а владимирско-суздальская земля — это черноземы, неплохое приданное и хорошая плата за поддержку от Ляпуновых. Видимо, Всеволожские отдали свой или лучший, или вовсе, единственный, актив.

После посмотрел на набранных в гвардию ребят. Относительно иных людей этого времени, они рослые, на вид сильные. Посмотрим. Пока же меня заверили, что будут тренироваться и учиться. Пусть, время покажет.

Следующим пунктом моего пребывания должен был стать Можайск. Там есть чудотворная икона святого Николая, вот ей и еду поклониться. Это хороший ход от православного государя, так как паломничество к этой святыни весьма популярно на Руси. Но не только поэтому я ехал в столь славный город, ранее бывшим очень развитым, но сейчас переживающий не лучшие свои годы. Эпидемии, а после пребывание ставки государя во время Ливонской войны, сильно подкосили экономику города.

Посмотрю, что там можно сделать, может какую мануфактуру организовать, или чуть позже, когда наметится прогресс с новыми технологиями, открыть еще один кирпичный заводик по производству силикатного кирпича. Песка тут полно. Ну и рядом с городом весьма будет уместной и лесопилка.

Столица Сефивидского государства Аббаса Великого не просто впечатляла, она завораживала и вырабатывала комплексы неполноценности практически у всех гостей, которые посещали новую персидскую столицу. Добиться такого величия и великолепия было не под силу русским правителям, да и европейцы оставались пока очень далеки от того, чтобы сравнивать свои города в красоте, чистоте и убранстве с персидской столицей. Мосты, сады, парки, пестрящая великолепием архитектура десятков медресе и мечетей. И многое из всего этого построено за чуть более пятнадцать лет.

Михаил Игнатьевич Татищев задавался вопросом: что же такое Севивидское государство. Это держава, которая претендует на первенство среди стран Востока? А не захочет ли великий шах распространить свое влияние на русские земли? Астрахань выглядит очень привлекательным трофеем в полномасштабной войне.

Русский посол изучил, насколько это было возможно, личность великого шаха. Главное, что он понял, так то, что России нужно было соглашаться на союз с персами несколько лет ранее, но тогда был голод, а Аббас в упорной войне победил осман, воевать с которыми считало сродни того, как таранить кораблем скалу. Но, оказывается некоторые корабли столь прочны и удачны, что могут и скалы превращать в труху.

Восхваленный своими слугами и даже врагами, Аббас, создав личную гвардию и наведя порядок в стране, наверняка, считал, что теперь-то уже ему союзники не нужны, сам со всеми проблемами справится. И ведь недалек от истины.

Слабого всегда бьют, это то, что не требует доказательств, впрочем, как раз таки их в истории полно. И тогда ослабленную Российскую империю, пусть и заявившую, сменой названия державы, о величии, персы могут раздавить. Им это не особенно нужно, но и союзы не к чему теперь.

Безусловно, перед тем, как отправится в посольство к персидскому шаху Аббасу, Татищев изучил историю, все, что только можно о дипломатических отношениях двух государств. Мало того, он нашел некоторых людей из тех, кто был в посольстве Григория Васильчикова, в последнем и самом удачным посольстве. И Михаил Игнатьевич недоумевал, почему не был заключен союз между двумя, на тот момент мощными государствами, ибо и Московское царство казалось несокрушимым. Но, не сложилось, и теперь именно Татищеву придется прокладывать дорогу к союзу Москвы и Исфахана, но ранее протоптанная тропинка, заросла быльем и высокой травой.

Еще до приезда в персидскую столицу, Татищев, оставив большинство своего обоза и, тем более, дары персидскому шаху, посетил кочевья калмыков и башкир.

Это были сложные переговоры. Опять же, Россию посчитали ослабевшей и Михаилу Игнатьевичу прямо и несколько с вызовом заявили и калмыки и башкиры, что допускают случаи, когда наиболее буйные молодые воины решат пограбить некоторые русские земли. Они, старейшины, видите ли, не могут сдержать напор молодости и образумить бунтарский дух молодежи.

Ясно было и без уточнений, что Россию будут пробовать на прочность. Башкиры, которые официально уже подданные русского царства, и калмыки, которые все пребывают на земли, пограничные русским, или же и вовсе объявленные Россией своими, не решаться на открытое противостояние, оттого и солому стелют, дабы, в случае чего, было не больно падать. Обвинят молодежь, выставят какого старейшину злодеем, и все, остальные не причем.

— Уважаемый, Сарданбек, — обращался тогда Татищев к одному из старейшин башкир. — Мой государь-император будет рассчитывать любой набег, любого вашего рода, как войну со всем племенем. Если такие мудрые и сильные старейшины, как ты, уважаемый Сарданбек, не могут своим опытом и мудростью обуздать порывы молодости, то русские войска придут к вам на помощь, а казаки в деле воспитания и уразумения молодых воинов подсобят.

— Но ты, уважаемый Михаил Игнатьевич, пришел просить наших воинов. Как может государь присылать войско, чтобы обуздать бунтарскую молодость нашего народа, если ему не хватает воинов для иных своих нужд? — усмехнулся Сарданбек.

— Твои воины могут на быстрых конях догонять врагов нашего государя. Но ты и уразумей, что у моего государя много врагов и он со многими уже расправился. Только перед моим отъездом снимали с кольев последних казненных. Колья освободись, хотя в России много леса, а врагов все меньше, хватит всех посадить на заостренные бревна, чтобы перед мучительной смертью осознать ошибки, — Татищев сверкнул злыми глазами.

Михаил Игнатьевич стал настолько злым и безразличным к смерти, что без сомнений шел на обострение, пусть оно и закончится полным разгромом русского посольства… хотя какое посольство может быть у своих же подданных. Но успешные переговоры, будь то башкиры или калмыки — вот залог того, чтобы Татищев вновь оказался нужным государю и своему Отечеству. Быть в забвении — вот худшее, что может быть. Или нет? Уйти в забвение после предательства еще хуже? Мстиславские, Воротынские и другие, кто бежал к ляхам — они предатели и о них уже забывают. Татищев так не хотел, оттого, либо он умрет героически здесь, и царь не посмеет трогать его семью, либо договорится.

— Ты смелый человек, Михаил Игнатьевич, я уважаю смелость, но не безрассудство, не говори того, что перестанет быть смелым, но станет безрассудным, — усмехнулся старейшина.

— Безрассудством было бы не подчиниться воле государя. Ваши кочевья находятся в том числе и на богатых землях, которые могут обрабатывать крестьяне, или на которых возникнут остроги и государевы и казацкие, с пушками и пищалями. А еще на ваши земли придут касимовские татары. Им мало просторов в Касимове, могут выгулять своих коней в ваших кочевьях, — пошел на откровенные угрозы Татищев.

— Если такое было возможно, разве уже не случилось бы? Мы даем не так много ясака, чтобы быть ценными для царя. Потому, я думаю, что у Московии нет столько сил, — не слишком уверенно отвечал Сарданбек.

Старейшина хотел сохранить лицо, но уже понимал, что это не к нему прибыли, или еще к кому из старейшин-башкир, а посольство отправлялось в Персию, и Татищев не делал из этого секрета. Об успехах великого шаха Аббаса знали и на нижнем Поволжье и на Южном Урале. И Россия, если отправляет послов, должна быть так же сильна. Слабого никто не слушает. Кроме того, даже здесь, в степи, уже знали, что государь Димитрий Иванович не только стремительно вернул себе престол, но и покарал многих, слишком многих, своих же бояр. Так будет ли он церемониться с башкирскими старейшинами? Это, если роды объединятся, тогда был шанс противостоять русским войскам, но в племенах нет единства.

— Я пошлю своих людей, сотню, не более, иные старейшины должны будут так же поступить, меня послушают. Тогда у государя будет не меньше полторы тысячи наших воинов. Если у нас появится доброе оружие, да серебро, то будет и вдвое больше войско, — принял решение Сарданбек.

— И тысячу лошадей! — строго сказал Татищев.

— Хорошо. И пять сотен лошадей! — согласился Сарданбек, снижая количество коней, которых запросил государь.

— Так государю и передам, что от верных своему слову башкирских родов будет полторы тысячи лучших воинов в достойной броне и восемь сотен лошадей в дар, — продолжил торг Татищев.

Сарданбек улыбнулся и развел руками, показывая, что сдается и более спорить не желает. На самом же деле среди воинов, что отправятся в Россию, будет немало тех, кто станет смотреть и привечать, что да как в государстве, которому башкиры присягали. Если обнаружится, что московиты слишком слабы, чтобы без урона чести им кланяться, то вернуться воины и племена отложатся. Ну, а в случае, когда окажется, что башкиры верно сделали, что признали себя подданными московского царя, тогда решение изначально было правильным.

Уже на следующий день Татищев, сопровождаемый не только тремя сотнями дворян и боярских детей, но еще и двумя сотнями воинов-башкир, направился в места, куда все еще продолжают переселяться калмыки, бегущие то ли от маньчжуров, то ли от родственных им ойратов-джунгаров. Чтобы не ожидать долго прибытия калмыцкой делегации заранее были отправлены люди из состава посольства Татищева, поэтому посол знал куда ехать.

Разговор с калмыцкими старейшинами был недолог. Уставшие убегать, вместе с тем неслабые воины, решили за лучшее принять подданство России. Тайши [старейшины] Далай-Батыр и Хо-Урлюк принесли богатые дары: соболей, несколько ковров, луки, две сотни отличных коней. После чего согласились войти в подданство Российской империи, но вот с воинами вышла заминка. Дело в том, что многие лучшие воины калмыцких племен находятся в южной Сибири в западной Монголии и прикрывают переселенцев на русские, ну или почти русские, земли. Но они обещали через пять лет обязательно дадут и воинов и будут продавать по невысоким ценам хороших коней [в РИ калмыки приняли русское подданство в 1608 году, когда названные в книге персоналии калмыки-тайши отправились в Москву с посольством].

Такое завершение разговора воодушевило Михаила Игнатьевича Татищева. Ему предписывалось сделать так, чтобы Российская империя не получила в лице калмыков еще одного врага, а он привел их в подданство. Мало того, дары, особенно кони, были столь хороши, не похожи на большинство тех, низкорослых, которыми пользуются рядовые калмыки, а высокие, красивые, быстрые, в меру строптивые. Латного воина такие если и потянут, то в одной, максимум двух атаках, но вот для казаков, легкой конницы, не заменимы. Поэтому Татищев быстро организовал караван в Москву, может и удастся дарам добраться до государя-императора до сильных морозов, или хотя бы часть пути совершить и стать на зимовку в Нижнем Новгороде. Ну, а, нет, не дойдут до Новгорода так в Казани или Астрахани перезимуют, пусть это и будет сложно для местных воевод — прокормить такой табун, да еще не только сеном, а частью и зерном и овсом.

Сложности посольство ощутило при переходе через Дагестан. Пусть терские казаки изрядно помогли, четыре сотни воинов дали в сопровождение, но стычки с разрозненными отрядами черкесов, дагестанцев, аланов, были. Был встречен и отряд крымцев, на границе с Кабардой. Посмотрели друг на друга и разошлись, но то, что тут уже крымский хан свои лапы загребущие распустил, знали все. Потому и еще более опасным стал переход.

Было предложение отправится на кочах или иных кораблях через Каспийское море, но, как оказалось, пришлось бы ждать и месяц и больше, чтобы нужное количество кораблей нашлось. Многие торговцы, да и речные разбойники ушли на зимовку выше по течению Волги. Да и гребцов набрать в достаточном количестве было не так просто. Государь поспешил отправить посольство, а такие дела нужно бы совершать во весне, как только Волга разрушит тишину пронзительным грохотом трескающегося льда.

Кавказ многострадальный! Сколько за него бились, сколько в горах и низинах впитали в камни и земля крови славных воинов. Вот и сейчас есть персы, османы, они воюют между собой, есть множество народов, которые режут друг друга. Одни воюют, другие страдают от войн.

При переходе видел Татищев толпы обездоленных армян, грузин, которых вначале Аббас выгнал со своих земель, когда вел войну с турками по принципу «выжженной земли». Персы отступали, а османы приходили в разоренные, безлюдные поселения. После, когда персы пошли в контрнаступление и захватили уже турецкие земли с армянским населением, стали армян принудительно переправлять на свои земли, попутно грабя и разрушая все поселения и города. Вот и получалось, что армянские поселения на территории Персии и на землях, принадлежащих османам, все разорены, а поля сожжены. Более трех сотен тысяч человек сейчас просто умирают с голода, а то и замерзают. И тут зимой может быть минусовая температура, особенно ночью.

Уже в столице, в Исфахане, Татищев узнал, что Аббас таким вот образом, голодом и лишениями, воспитывает своих подданных. Так, если кто переходит в ислам, то ему предоставляются сносные условия жизни, может быть возвращено любое имущество, если новоиспеченный мусульманин докажет, что это имущество у него было. И уже немало христиан исполнили нужные обряды и совершают, как минимум, пятничный намаз в многочисленных мечетях столицы персидского государства [в РИ Аббас Великий всячески подчеркивал, как он уважает и даже симпатизирует христианству, на деле же принуждал грузин и армян принимать ислам, от чего при приближении именно персов, армяне стремились убежать в Османскую империю, где им жилось в то время спокойнее].

Пышной встречи не было. Никакой встречи, если не считать городской стражи и чиновника, которые взяли деньги за пребывание в городе, не было. За простой пришлось платить из казны посольства. И это было… ну очень неприветливо и вопреки правилам, если только не принимать посла, как всего-то за посланника.

— От чего, уважаемый Абдурахман, иные послы от русских государей были лишены такого… обряда, — возмущался Михаил Игнатьевич Татищев, но стараясь не разругаться с посланником от «хранителя дворца» падишаха.

Дело в том, что некий посыльный из дворца шаха, Аббурахман, пришел сообщить русскому послу об обязательном этикете на встрече с великим шахом. И главным камнем преткновения стало то, что для русского посольства не было сделано исключение в церемониале и сохранилось обязательство целовать ноги шаха и распластываться перед ним ниц. Татищев четко знал, как происходила встреча этого же Аббаса с русским послом Григорием Васильчиковым, готовился именно к такому приему. Но… что-то было не так и русским показывали, что они не столь и важные гости.

— Иначе, уважаемый русский посланник, Великий тебя не примет и не выслушает. И поторопись с ответом, так как Великий собирается в ближайшее время отправиться в Кандагар, — спокойным, с нотками пренебрежительности, голосом, повторял раз за разом одно и то же Абдурахман.

Татищев крепко задумался. Его коробила сама мысль, что придется ползать в ногах шаха и еще лобызать его ноги. Так поступать могут только вассалы, или те, кто ну очень нуждается в поддержке персов. Россия не нуждалась. Скорее не так. Ей нужны были союзные отношения с Аббасом, но на равноправных началах. Денег государь-император сказал не просить, пусть они и очень нужны России.

— Унижений будет много, а деньги, если и дадут, то унизительно мало, — давал напутствие государь Татищеву перед самой отправкой посольства, тогда Димитрий Иоаннович пришел с инспекцией.

Но Абдурахман был непреклонен, и ничего не оставалось, как согласится с таким уроном чести своей и даже державы. Если не получится встретится с шахом из-за того, что Татищев отказался совершить традиционные для принимающей страны обрядов, государь может просто счесть Михаила Игнатьевича спесивым. А гонорливые люди не могут быть дипломатами, они не гибкие и критичны, часто слишком эмоциональны.

Дворец пестрел красками и был переполнен напыщенностью богатств. Везде, даже где и не должно, сверкало. Отблески от золота и серебра порой ослепляли, от того можно с меньшей долей образности сказать, что дворец был ослепительным. Сложно было Татищеву не крутить головой, чтобы не посмотреть либо на диковинные цветы, но чаще на птиц. Михаил Игнатьевич видел когда-то павлина, но одного, и по сравнению со здешними, тот был ощипанной курицей. Сады, фонтаны, пение птиц, казалось на территории дворца продолжалось лето, тогда, как за его пределами деревья выглядели пожухлыми.

— Умеет шах пылью глаза присыпать, — послышалось за спиной у Татищева, и тот резко обернулся.

— Если кто-нибудь… рожи сделали приветливые и чтобы не было, не происходило, улыбайтесь и проявляйте почтение! — прошипел русский посол.

Впрочем, эти слова звучали уже, может быть, в сотый раз.

Михаил Игнатьевич Татищев лежал на мозаичном полу в приемном зале Аббаса Великого и ждал. Вот сейчас шах должен «снизойти» и подать свою ногу, чтобы русский посол ее поцеловал. В эти секунды Татищев думал, что более злостного врага, чем персы для него не будет. И он изменит самому себе и своей боярской чести, если не убьет за свою жизнь с десяток подданных этого Аббаса.

«Господи! Спасибо тебе, что я служу русскому царю, а не этому» — думал посол.

Вот из-под богатого, даже с мехом горностая, и шитым золотом, халата, показалась нога, обутая в украшенную драгоценными камнями обувь. Татищев подобрался и поцеловал ногу персидского повелителя.

— Встань! — сказал великий шах, а переводчик споро перевел слова персидского повелителя. — Ты задаешься вопросом почему я повелел соблюсти все церемонии? Можешь не отвечать, вас, христиан, я знаю хорошо. Это все потому, что руси лишились хороших правителей. Великие государи — великие державы. Иван, брат мой, был великим, а после его сын уже больной…

— Все мы смертные, великий, одни рождаются, другие умирают — отвечал Татищев.

— Не все, посланник, не все, — усмехнулся Аббас. — Вот я бессмертный. Мое имя будут помнить потомки и восхвалять, да и продолжу я свою жизнь в райских кущах, ибо веду жизнь праведную, во славу Аллаха. И есть у меня наследники, коих я достойно воспитываю, чтобы держава моя только крепла. Иван был велик, но не смог воспитать достойных приемников. Хотя…Федор его, коли не болезнь, мог быть добрым правителем.

— Как и мой государь-император Димитрий Второй Иоаннович, — произнес Михаил Игнатьевич без подобострастия, чуть приподняв подбородок.

Если еще имя государя-императора произносить склонив голову, то можно заканчивать посольство и возвращаться с неминуемым позором от невыполненной работы от урона чести царя.

— Мне докладывали, что тот, кого вы же сами назвали самозванцем, вновь на троне. Вероятно, не такой он и самозванец, если Аллах вновь даровал ему престол Московского царства. А вот в то, что твой правитель стал называть себя императором, я не верил. Слабая страна, которая воюет со всеми и теряет свои территории, где подданные осмеливаются бунтовать против повелителя, не может быть империей. Или это слово утратило былое значение?

— Мой государь-император владеет многими землями и многие народы ему покорны и склоняют головы пред ним. Земли наши столь обширны, что я не знаю иного государства, сравнимого по величине с Российской империей, — отвечал посол.

Татищев и сам не особо разбирался в том, почему титул «император» столь важен для Димитрия Иоанновича. Царь — это производная от «Цезарь», того первого императора Рима Гая Юлия Цезаря. Так зачем же множить сущности? Но государю, особенно с теми изменениями, что произошли в Димитрии Иоанновиче, виднее.

— Это правильно, посланник, стремящийся стать послом, что ты восхваляешь свою державу и своего правителя. Я не стал бы разговаривать с тем, кто поносит на своего хозяина. Но я свое слово сказал: Москва потеряла в силе, но я силу и величие кратно приобрёл. С тех пор, как я предлагал русскому царю свою дружбу и города Дербент и Баку, много воды утекло — сказал Аббас и погладил свой подбородок, словно там вместо бритой кожи, была борода [в РИ при Федоре Иоанновиче был такой момент, когда Персия и Московское царство почти заключили союз, а шах предлагал русскому царю занять Дербент и Баку].

— Время течет, былого не вернуть, нужно смотреть вперед и по сторонам. Впереди у наших стран может быть светлое будущее и взаимовыгодная торговля, по сторонам у нас враги, которых совместно можно сокрушить, — выдал заранее подготовленную речь Татищев.

— Руси-философ! Это интересно! — шах улыбнулся. — Что до торговли, так наведите порядок на Волге… или не мешайте, когда мы будем его наводить для лучшей торговли между нашими странами, — шах с прищуром смотрел на русского посланника и ждал ответа.

Угроза прозвучала, теперь от того, как именно ответит посланник будет зависеть и дальнейший разговор, если он вообще продолжится. Со слабаками не говорят!

— Твои люди, великий, могут, конечно, отправится с инспекцией волжского торгового пути. В Астрахани они смогут укрыться, мы защитим их, после на ночевки они получат возможность останавливаться в многочисленных крепостях вдоль Волги и мы будем столь гостеприимны, что и накормим и охраним их. Под множеством крепостных пушек, да под защитой десятка тысяч стрельцов, да десятков тысяч казаков, калмыков, башкир. А нужно будет, так государь пошлет встретить гостей, только ради их безопасности, разумеется, одно из своих десяти войск. Там всяко больше воинов, чем всего то десятки тысяч в Поволжье, — решился на дерзкий ответ Татищев.

А как иначе? Твоему государю, твоей отчизне, угрожают, и ничего не ответить?

— Я знал, что в Московском царстве есть проблемы с добрыми математиками. Вы плохо считаете. И там, где нужно сказать «сто», отчего-то говорите «тысяча», — усмехнулся шах. — Неужели мои люди так ошиблись в расчётах, что не заметили в десять раз большее войско руси? Нет, это посланник руси решил назвать сказочные цифры.

Улыбка была в большей степени наигранной, ему, конечно, не понравилось то, что посланник посмел, пусть и завуалированно, но угрожать. Вместе с тем, и угроза Аббаса была необоснованной, а более проверкой на прочность характера посланника. Чтобы добраться до Астрахани нужно либо большое войско, либо огромный флот. Перовое в наличии, но и османы не дремлют, только ждут, чтобы персы завязли в войне, чтобы ударить. Кроме того, народам, живущим на Северном Кавказе явно будет не по душе то, что по их землям шастают большие войска. Ну и крымские татары, которые начали экспансию в Кабарду, в стороне не останутся. Получается, что будет большая война и не только, а, может, и не столько с Россией. Что касается флота, то его еще нужно будет отстраивать. Мало у шаха кораблей для осуществления десанта большого количества войск.

Астрахань же крепость и там немало пушек, чего в армии Аббаса в не так, чтобы и много, тем более способных разбивать крепостные стены. Некогда, еще Иван Васильевич, послал в Персию аж сто пушек, они в основном и предопределили успехи в войнах с османами. У турок было много артиллерии и персам пришлось бы туго, если бы не свои пушки, в меньшем количестве, но не уступающие качеством.

— Скажи, посланник, так зачем мне дружба с твоим правителем, пусть он и сможет удержать свой престол в ближайший год? Османов я победил, восстание кудров подавил, пуштунов и другие афганские племена покорны мне, с Индией торгую [после 1604 года, когда Аббасу удалось разгромить османов и начинается, собственно, период величия и рассвета Сефевидской державы]. Тут еще и португальцы торговлей соблазняют. Знаешь такого — Антонио ди Гувейя? Вот он предлагает мне отличные полевые пушки, помогает приструнить армян. А что сможешь ты? — спросил шах [Антонио ди Гуйвейя был назначен Аббасом викарием у армян и занимался частью их обустройством на новых землях].

— А что, кроме двух-трех пушек могут дать португальцы? Иезуитов? Еще больше католиков в твоем государстве? Серебра у тебя много, еще не оскудели рудники, что тысячу лет разрабатываются. Торговля с Индией? Да, но персидским торговцам сложно пересекать пустыню на пути в Индию, или же горы, если торговать со стороны афганских племен, а и португальцы на своих кораблях много не навозят. Слишком величественна твоя держава и слишком жалкое количество грузов могут перевозить португальские корабли. И стоит ли переплачивать? Пусть португальцы продадут свой корабль, или три и научат твоих, Великий, подданных управлять ими. Уверен, что тебе откажут, ибо ты переплачиваешь за то, что можешь взять еще дешевле. А пушки… государь Иоанн Васильевич даровал тебе сто пушек. Плохи ли они? А мы уже умеем делать еще лучшие, — Татищев замолчал.

Михаилу Игнатьевичу сложно дались сказанные слова. Некоторые вещи он подчерпнул из разговора с государем, но только сейчас, на встрече с шахом, у Татищева выстроилась вся картина. По сути, могущество Персии держится на военной победе над османами и еще незавершенным внутренними реформами. Но не столь сильна армия Аббаса, в последней войне с Блистательной Портой, османский султан был сильно занят восстанием курдов, противоречиями и чуть ли не войной с Крымским ханством, которое решило проявить свой норов перед сюзереном. Были проблемы и целые сражения между османами и венграми, непрекращающаяся противостояние со Священной Римской империей, Испанией и Венецией.

Османы были сильно заняты и в полную силу ударить по персам не смогли, тем более, что их крепости и основные силы, как правило, на европейской части. Так что не стоит опасаться персов настолько, чтобы идти на все их условия.

— Меня сложно удивить, но у тебя получилось. Ты хорошо знаешь мое государство. В чем-то ты прав, но не тебе, указывать мне! Я готов принять твои дары, а после объявлю свою волю, — сказал шах и помощники Татищева стали приносить сундуки.

Главным, среди даров, были меха: много соболей, меньше горностаев. Однако, все шкурки были идеального качества. Целое состояние, больше половины от всего имущества Татищева предлагались шаху, а тот лишь, с пренебрежительным видом рассматривал, брезгливо отбрасывая одну шкурку и беря другую. Было и красивое оружие, пистоли, мушкеты, лук, комплект доспеха, не русского производства, североитальянского, но очень дорогого, с позолотой. Татищев отдавал шаху лучшее, что у него было, надеясь, что делает инвестицию и скоро получит со сторицей от вложенных в свое будущее материальных ценностей.

— А теперь моя воля! — провозгласил великий шах Аббас, и Татищев понял, что ничего хорошего ждать не приходится. — Ты, посланник, не можешь стать послом. Но я дам тебе возможность побыть еще и купцом. Ты хотел людей забрать? Забери столько армян-христиан, сколько сможешь. Они мне мало интересны. Кто хотел жить достойно, уже приняли ислам. Ты просил тутовых шелкопрядов? Бери и их и саженцы шелковицы, но плати соболями, и только ими! Не пойму зачем ты просил тюльпанные луковицы разных расцветок… Бери! Я даже дарю тебе их! Ткани покупай за серебро и столько, сколько увезешь! Дам двоих своих оружейников, которые мастерят отличные аркебузы, как ты и просил. На два года, дам пять мастеров, которые пройдут обучение на московском пушечном дворе, без того разговора никогда не будет более. Но, что главное и без чего не может быть союза… В Астрахани должен быть отряд кызылбашей, а торговля со стороны моей державы под управлением моего наместника. При этом я милостиво не претендую земли. Только лишь Астрахань интересна, так как торговля между нашими державами не может контролироваться только твоим государем, — сказал шах, поспешно встал и посмеиваясь, вышел [в РИ после Смуты отношения между Сефевидской державой и Россией так и не достигли уровня, что был при Иване Грозном, при этом, как только разговор заходил о помощи, шахи выставляли условие — отдать Астрахань, вначале правления Алексея Михайловича Россия готовилась к полноценной войне с персами].

Это было поражением. Глаза Татищева увлажнились и он чуть не заплакал. Столько сил было потрачено на пути в Исфахан, столько унижений пришлось испытать. Ради чего? Чтобы шах поведал о своих планах взять под контроль Астрахань? И ведь этот может и взять и не только Астрахань. Выдержит ли Россия удар с юга?

Но Татищев не совсем правильно понял то, о чем говорил шах, а тот, специально иносказательно и довел свою волю, чтобы в лишний раз насладится растерянностью посла.

— Господин посланник, вот — это официальный ответ, — Абдарахман передал пергамент Татищеву и Михаил Игнатьевич жадно стал вчитываться в текст, написанный на русском языке.

Не все настолько плохо, как показалось русскому послу. Великий шах издевался над Татищевым, это так, но проявил сдержанную мудрость в итоговом ответе.

Шах разрешает торговлю русским купцам, устанавливая не слишком обременительную пошлину. Позволяется переселять на русские земли и армян с грузинами, но с рядом ограничений: переселенные должны быть только христианской веры, но ни в коем случае не мусульманами, даже, если те и изъявят желание. Кроме того, те, кто получал возможность переселиться, должны были, либо заплатить по одному аббаси за каждого члена семьи, либо расплатиться своим имуществом, или даже членами семьи в счет других родственников. Что же касается Астрахани, то шах требовал присутствия своего поверенного в этом городе для контроля происходящего и ведения системной торговли. Ну и отряда в пять десятков личных гвардейцев-кызылбашей.

Так же шах упирал на то, что Россия слаба и должна быть благодарной шаху Аббасу за то, что торговля вообще возможна. Поэтому персидские купцы должны были торговать с еще меньшей пошлиной, чем платили русские торговцы.

Было и то, что можно назвать успехом и что не обсуждалось при встрече с шахом. Аббас признавал Димитрия Иоанновича государем и даже императором. Аббас, уже прозванный Великим, становился первым правителем, который признавал Россию империей [в РИ Аббас был первым, кто признал Михаила Федоровича Романова и подарил ему богатый трон].

А потом было еще две недели работы. Татищев делал все, чтобы только от его посольства была польза. Да, не получилось заручиться полной поддержкой великого шаха. Но и Аббас в чем-то прав. Нельзя строить равноправный союз, когда одна держава на подъеме, а другая только пытается заявить о своем праве существовать, как сильное и независимое государство. России нужно побеждать всегда и везде. И тогда Аббас сам пришлет посла и уже он станет целовать императорские сапоги русского государя.

22 ноября 1606 года Татищев стал готовиться к отправлению обратно в Россию. Путь предстоял сложный, с зимовкой в Астрахани и его окрестностях. Единственно, кого Михаил Игнатьевич отправил вперед, так это ремесленных мастеров, которых среди армян удалось найти пока только полсотни. Многие ремесленники и торговцы сменили веру в угоду выживанию.

Ермолай Иванович Державин держал за руку свою супругу Ефросинью Митрофановну Лютову.

Услышав такие имена, русский человек в начале XVII века поклонился бы, так на всякий случай, ибо незнатных людей не станут звать по отчеству. Далеко не все дворяне или боярские дети именовались «на вич», а тут даже баба получила дозволение зваться по отчеству. Впрочем, кто рядом с царем, пусть слуга, или кухарка — это уже уважаемый человек в своей среде. Если же государь разговаривает с этими слугами, то и в более статусном обществе даже кухарка может быть принята.

Два с половиной месяца назад родилась не только новая семья, но и перспектива создать дворянский род. С черт не шутит — может и боярский. Государь ценил Ермолая Ивановича, поставил его головным над телохранителями, ну а его жена заправляла на кухне, гоняя и в хвост и в гриву кухарок и иных слуг. И откуда все берется? Вроде бы еще не так давно Ефросинья Митрофановна была Фроськой, а тут, гляди — цельная боярышня, судя по повелительному тону и требовательности к порядку.

И не только молодые были приближены к государю, но и тесть Еремы — Митрофан Лютов. Оружейник смог выполнить государев заказ на сельскохозяйственный инвентарь и расширить производство, беря под свое начало мастеров не только Тулы, но и Каширы. Гражданская война и дважды стояние войск Димитрия Иоанновича в этих городах, не способствовало развитию ремесла. Некоторые мастера уже готовились уходить в другие регионы, но Лютов дал работу, дал серебра, предоставил гарантии защиты и поддержки от самого государя. Порой нужно просто создать условия для того, чтобы мастера работали, а не отвлекались на дрязги, бытовые вопросы, проблемы безопасности. И тогда результат может превзойти любые ожидания.

— Ну! Ну ты что?.. — Фрося одергивала шаловливые руки Еремы, который прижал свою любимую жену к стенке на кухарском продуктовом складе.

— Никого же нет, — целовал Ермолай супругу в плечи, прекрасно зная, что от этого действия, женщина становился более податливее. — И не грех то, я муж твой и требую.

— Требует он!! — улыбалась Фрося, задирая подол своего сарафана. — Кот мартовский. Все не насытишься.

Улыбка Ермолая была способна разорвать рот, столь широка она была, когда мужчина спешно расшнуровывал свои шаровары.

— И не отвлекай меня более! — строго потребовала Ефросинья, одергивая сарафан через некоторое время после того, как его задирала. — Сколько ж можно? В ночи, по утру…

— Бабки говорят, что скоро нельзя будет, когда пузо расти станет, — привел оправдание своей повышенной сексуальной активности Ермолай.

— Ага! И ты на год вперед решил это… пресытится, — отвечала женщина.

Тон Ефросиньи вроде бы и был строгий и требовательный, но глаза сияли счастьем. Что для женщины может быть важнее, чем являться желанной для своего любимого мужчины. Да пусть хоть каждый час вот так забегает и тут, хоть и на мешках с мукой…

— Ой! Ну вот! Вся в муке! И не отряхнуть! Отчего хотя бы на гречу не положил? — сокрушалась Фрося, пытаясь почистить свой сарафан.

Это здесь она жена и такая… какая есть. А там, на кухне, молодая женщина в ежовых рукавицах держит всех работников. Должна и выглядеть соответствующе. Многие искренне жалеют Ермолая, думая, что молодой мужчина живет со стервой.

Авторитет Ермолая среди кухонных рабочих, конечно, шаткий. Не может мужчина позволять своей бабе вольности, если быть главой семьи. А в то, что есть тот, кто может обуздать Ефросинью Митрофановну, никто не верил. Однако среди телохранителей Ермолай Иванович уже заработал авторитет и признание.

Ерема и раньше был быстрым и ловким, не последним человеком в подлом бою, но ему не хватало ухваток, чтобы биться наравне с более сильными и большими противниками. Теперь же в арсенале Ермолая более чем хватало боевых уловок, а порой и собственно придуманных связок, чтобы победить почти любого противника.

Почти? Так был один талан — Егор. Тот, да! Не просто схватывал науку, что давал государь, налету, он угадывал последующие действия, если только показать начало приема. В поединке с Егором, Ерема проигрывал, чаще всего, хотя два поединка и свел в ничью. Но талантливый парень отправлен наставником в Тушино, где формируется Тушенский строжевой государев полк. И, зная Егора, Ермолай был уверен, что эти янычары станут настоящими волками и мастерами подлого боя — Егорка умел не только учиться, но и учить, что отмечалось и государем.

— Ты чего все в трудах, аки пчела? Есть же Светла, поручай ей! — продолжил Ермолай разговор, который начался сразу после того, как стало понятно: Фрося беременна.

Забота мужа Ефросинье нравилась, но работать и быть значимой — нравилось не менее. Женщина уже не представляла себе иную жизнь: в женской половине, чтобы не показываться мужчинам, не спорить и не проявлять характер. Она была готова подчиняться Ермолаю, но хотела и быть полезной, работать.

— Я не ношу тяжестей, хаживаю по кухарской, словно барыня. Какая то работа? — сказала Фрося и применила прием, подлый, сразу же убивающий любое сопротивление мужа. — Люблю тебя, мой витязь!

Сказав волшебные слова, женщина ласково, нежно, с придыханием, поцеловала Ермолая в ухо, от чего разряд тока пронзил мужчину. Он вздрогнул и потерял дар речи.

— Я пошла! — сказала, улыбаясь, Фрося, открыла массивную дверь склада и вышла.

— Да и мне пора! — растеряно пробормотал глава телохранителей и так же направился следом.

Сегодня предстояла большая тренировка. Три новых кандидата подвергнутся проверке. Нужно будет показать неофитам-новичкам, что такое государев телохранитель. Ну и кроме того, скоро, буквально на днях, ожидается приезд государя. Димитрий Иоаннович должен увидеть прогресс и то, что и без его участия, работа идет. Иначе зачем и вовсе Ермолай, как голова телохранителей?

— Кто таков? — спросил Ермолай у одного из новичков.

— Иван Рыков! — отвечал претендент на место в команде личных телохранителей государя.

— Откель будешь? — с прищуром спросил Ермолай.

Ереме не понравилось то, как именно отвечал претендент на место в самом элитном воинском подразделении в России, по сути, чуть ли не тайном орденом воинов. По крайней мере, Ермолаю, который старается еще уделять внимание своему образованию и прибегает для этого к помощи Луки, было приятно и лестно относить себя к неким таинственным воинам, задачей которых была охрана государя и державы. А тут еще никто и звать никак, а отвечает горделиво с поднятым подбородком.

— Из детей боярских холмогорских, — соврал Иван Лыков.

Долго думал агент Романовых к кому приписать себя и как назваться. Скажи, что Ростовский… так приведут кого из Ростова и спросят, есть ли кто там по фамилии «Рыков». Внешность Лыкова мало кому известна, да и после того, как он получил шрам на щеке, Иван побрился. Теперича мало кто узнает, даже, если до того и видел. Но вот по фамилии всех дворян, детей боярских кто-то, да знал. А Холмогоры далеко, проверить сложно, так как уже сам факт, что с севера прибыл боярский сын, нонсенс, но ничего особо криминального в этом нет.

— Кто привел его? — спросил Ермолай, обращаясь ко всем оставшимся в Кремле телохранителям, как и к тем, кого условно Ерема взял на обучение.

Условно — это значит, что без одобрения самим государем, все равно любой талант и с чистой биографией, остается претендентом.

— Я привел! — выкрикнул Али — заместитель Ермолая.

Сказать, что Ерема удивился, ничего не сказать. Во-первых, Али был скрытным и вообще мало с кем толком общался. И дело было не только в том, что существовала разница в вероисповедании, пока еще Али был мусульманином, хотя обещал государю после рождественского поста креститься в православие, проблема была в самой скрытности касимовского татарина, его характере.

Али все выполнял, часто лучше иных, умел четко и быстро реагировать на ситуации и их изменения, был решительным командиром и его слушались. Но только заканчивалась служба и все… Али уходил в себя. Никогда не шутил и даже не смеялся над шутками, не делился своими успехами в личной жизни, что часто происходило в раздевалке и помывочной телохранителей. Уже не говоря о том, что Али никто не приглашал стать крестным своих детей. А распределение кто чьим кумом будет, пусть и в шутку, но уже произошло, при том, что распределяли еще нарождённых детей. Но кто шутит с таким? Так что многие в подразделении готовились породниться. Тесное общение мужчин, объединенных одним делом и с похожими характерами и судьбами, обязывают дружить. Но не с Али.

Ермолай, еще до отъезда государя указывал Димитрию Иоанновичу на сложность ситуации в вверенном ему подразделении, так как сам царь требовал обращать внимание на подобные нюансы. Но государь-император посчитал, что оставшийся, из четырех касимовцев, единственным мусульманином, еще вольется в компанию. Профессионализма у Али не занимать, а его качества великолепного всадника, лучника и представителя татарской школы фехтования, нужны группе.

— Ну, коли ты привел его, Али, то поглядим, что да как, — растеряно отвечал Ермолай.

Не хотел командир телохранителей показывать всем конфликт между ним и Али. Соперничество есть, причем все больше со стороны касимовца и Ермолай не понимал почему.

Тренировка была жесткой. Мало того, что Ерема захотел лично показать никчемность претендента Рыкова, валяя того на обильно выпавшем пару дней назад снегу, так после встал в пару с Али. Вот тут Ермолай был удивлен. Он давно не тренировался с касимовцем, а уровень татарина вырос, причем столь сильно, что он смог мокнуть в снег и самого Ермолая.

Пошла коса на камень и начался танец. Все, кроме командиров, прекратили тренировку и только и наблюдали за ухватками и ударами наставников. Это не было боем, пусть соперники и не переходили «красную линию», которая маркировала учебный поединок и схватку на жизнь и смерть. Но то, что и Али и Ермолай ходили по самой этой «красной линии», было понятно.

— Стоять! — прокричал Ермолай, глядя на своего соперника.

Командир использовал легитимный повод прекратить поединок, основываясь на правилах тренировки, когда любое учебное противостояние должно закончится или прерваться при первой крови. По крайней мере для того, чтобы обработать рану и не схватить на пустом месте заражение и Антонов жар. И Ермолай, как бы случайно, но на самом деле, нет, подбил бровь Али и у касимовца сейчас левый глаз был полностью залит кровью. Али не остался в долгу еще раньше, только пока Ермолай еще не ощутил полноту проблемы.

— Вечером продолжим, — сообщил Ермолай и пошел не в раздевалку, а в свою комнату во дворце.

Он не хотел показывать то, то, по сути, Али его победил. У Еремы сильно болели ребра, а при вдохе болезненный импульс отдавал болью и в голову. Но показывать этого Ермолай не мог, думал, что уронит авторитет.

Прага — город контрастов. Бедность и вычурное, показное богатство; великолепие строений из камня, между тем, большая половина города — это деревянные дома из сруба, который принесли из леса, но даже не удосужились обтесать от коры; чистота императорского летнего дворца, зала для игры в мяч, зверинца Рудольфа, вместе с тем — грязь, навоз и человеческие испражнения на улицах. Это все она, Прага!

Тут можно было прийти в любую таверну и заказать все, что угодно. Хочешь английские устрицы? Пожалуйста, но блесни не серебром, а золотом, и три-четыре моллюска, которые привезли во льду, следили за свежестью, охраняли в дороге, и они окажутся на твоей тарелке. Или купи целого жареного гуся с крупой в брюхе всего-то за тридцать пять пенсов, может, и чуть дороже, но явно дешевле, чем в Лондоне, или в любой из сотен таверн Парижа. А карпа можно купить и вовсе за восемь пенсов, причем, жирного, в локоть величиной.

Пиво… вот его наливали почти во всех домах, не говоря уже о тавернах и специализированных заведениях, кои, не мудрствуя лукаво, называли «пивными». Особенно славилась количеством пивных, да и качеством напитка, улица На Поржичи. Опасная улица, особенно ночью, но неизменно манящая любителей пива и некоторых пикантных развлечений.

Император Рудольф, оставаясь королем Богемии, но при этом уже передающий империю Матвею, проигрывая ему борьбу за трон, хотел сделать Прагу идеальным городом. И это удавалось, если сравнивать с иными городами империи. Но Рим… Венеция… даже Флоренция еще не утратила красоты. Было к чему стремиться Праге.

У многих представителей знати могло сложиться впечатление, что Рудольф подражает великим монархам, или самому Карлу Великому. Короли, добившиеся могущества, собирали вокруг себя представителей культуры и науки… и они оказались бы правыми — Рудольф подражал. Богемский король все делал для того, чтобы собрать имперскую научную элиту и деятелей культуры.

Не все получалось у императора, но скромные успехи были. Именно, что были, так как уже умер астроном и алхимик Тихо Браге, покинул Прагу знаменитый предсказатель Джон Ди. Кто умер, а кто и покинул богемскую столицу, Рудольф же не стал собирать новую компанию, заморозив свои алхимические эксперименты. Император охладел к идеи культурно-научного центра Европы под его протекцией.

А все потому, что «доэкспериментировался» — у него забрали империю. Венценосное семейство на клановом сборище решило отдать корону Матвею. И теперь Рудольф только и думал, как ему удержать хоть что-то в своих руках, хотя бы Богемию с Силезией, не говоря уже о Моравии. Куда там до культурно-просветительских развлечений.

А все почему? Да потому, что при всем показном демократизме и стремлении окультурить всех и вся, Рудольф последовательно проводил политику контрреформации, привечая иезуитов и ущемляя протестантов. Еще четыре года назад существовали «чешские братья» — неформальная организация, объединяющая протестантов Богемии, нынче же она разгромлена и запрещена. Теперь протестанту не устроиться на хорошую работу, не выжить в конкуренции с ремесленником-католиком. Понятно, что Рудольф-алхимик своими действиями зарабатывал индульгенцию у римской католической церкви, чтобы не быть обвиненным в колдовстве, но он разрушал, пусть и стремился созидать.

Исключения в религиозной политике были. О некоторых протестантах просто «забыли», так как они нужны. Нужен же Рудольфу главный математик? Вот и не трогают Иоганна Кеплера. Совсем не трогают, настолько, что и оклад уже два года не платят. И ведь не потому не платят, что казна пуста, а потому, что не хотят беспокоить ученого.

Постоянное безденежье не позволяло Иоганну шиковать, он и его семья не всегда полноценно питались. Если бы не составление гороскопов, так и по миру пошли бы. И вот идя на очередную встречу, Кеплер был готов составлять гороскоп и взять за это лишь несколько монет, но ученый был не готов к тому, что его ждало.

— Я не дракон из сказок, чтобы терять разум от роскошества, — с обидой в голосе сказал Кеплер, после того, как ученого с порога попытались купить.

— Ну, что вы, господин Кеплер, я ни в коем случае не хотел Вас обидеть, — растеряно сказал русский барон, при этом протестант, Иохим Гумберт.

— После того, как Вы, барон, бесхитростно предложили мне уехать в Тартарию Московскую, сейчас на ужине, словно пытаетесь купить мое согласие жареной свининой, лебедями и вином, уверен недешевым. Это… по-мещански, уж простите, — сказал Кеплер, но за стол присел.

Гумберт, а, вернее, немалая русская миссия, якобы им возглавляемая, сняла большой дом на Ювелирной улице, рядом с замком. Хозяин сдал дом, а сам съехал к родственникам, уж больно цена за аренду была для ювелира привлекательной. В этом доме было удобно не только разместиться на постой, но и использовать строение в качестве штаба, рекрутингового центра. Вот и главного человека, за котором уже начали охоту, но все безуспешно, встречали здесь, после двукратного приглашения. Государь сильно хотел видеть Кеплера в России, но Кеплер, от слова «совсем» не хотел видеть государя российского.

— Поверьте, господин Кеплер, я не стараюсь Вас купить столь дешевым способом, как едой, это оскорбительно и для меня. Но тут, в Праге, продукты столь дешевы, что можно себе позволить многое, — говорил Гумберт, явно теряясь в разговоре.

Иохим все же переоценил свои возможности, он не казался Кеплеру убедительным, и Гумберт это понимал. Сложно, не прибегая к новым, сокрушительным, аргументам, добиться чего-нибудь иного, как отказа ученого.

— Прежде, чем мы прочитаем молитву, благо, вы отринули заблуждения в вере и так же, как и я, лютеранин, хочу сразу сказать, что я не собираюсь ехать в… Россию — так вы называете страну, в которой получили титул, впрочем, насколько хватает моих скудных познаний о… России, баронов там нет, все принцы или боире… бояре, — сказал Кеплер.

Гумберт решил не говорить о серьезных вещах и не выкладывать козыри, пока они не преломят хлеб и иные закуски, а также не выпьют вина. На сытый желудок разговор более сподручнее вести. Этот разговор будет последним, если Кеплер вновь откажется от предложения. И сегодня в ход пойдут бумаги от государя.

— Возьмите, господин Кеплер, — улыбнувшись, Гумберт протянул ученому запечатанный лист бумаги, когда два мужчины уже изрядно наполнили желудки качественной едой.

Кеплер, нехотя, с ленцой — он так сытно уже давно не ел — взял лист, распечатал и развернул.

«Господин Кеплер, приветствую Вас! Буду краток. Планеты двигаются вокруг солнца по эллипсу, а солнце находится в фокусе [первый закон Кеплера]. Был бы рад встретиться с Вами» — прочитал Кеплер, лишь чуть шевеля губами.

Бумага выпала из рук ученого, Кеплер встрепенулся, быстро поднял лист и бережно прижал его к сердцу.

— Как? Кто он? Или такая шутка? Это бумага от Галилея? — Иоганн засыпал вопросами Гумберта.

— А Вы не догадываетесь, кто это? Мой государь! — с гордостью отвечал Иохим.

— Ортодоксы также наблюдают за небом? Я был уверен, что за Польшей начинаются дикие места… — Кеплер стал стучать по столу, не скрывая свою нервозность. — Я… я только посмел предположить то, что написано в письме. Это уже сформулированный закон, к осознанию которого я подошел. Зачем я тому, кто раньше меня дошел до понимания системы вращения планет?

— Хотите признание? — Гумберт приблизился к Кеплеру. — Благодаря Вам, ну, еще кое-чему и кое-кому, я и барон. Значит, нужны Вы, Иоганн, очень нужны. Не сказать, что Россия сейчас не испытывает стеснения в денежных средствах, а правитель государь-император Димитрий Иоаннович сорит деньгами. Но на мою миссию царь не поскупился.

— Царь, император, государь… запутано, как все в России… — задумчиво пробормотал Кеплер, а потом заговорщицки, чуть ли не шепотом спросил. — Письма еще есть?

— Есть! — с улыбкой ответил Гумберт.

Реакция ученого была такой же, как прогнозировал государь. На самом деле у Гумберта было еще три письма, но рекомендовано было показать только два, причем, второе после выполнения Кеплером некоторого поручения.

— Так дайте же мне письма! — вскричал Кеплер.

— Мне велено сказать еще, что государь гарантирует безопасность и то, что вопрос веры не подымет. Дом, обеспечение, двести рублей оклад, к нему прибавляются премии за любое научное изыскание, русское дворянство, баронский титул, при видимых заслугах — наследственный. Можно перевезти всю Вашу семью, матери так же найдется работа, так как государь собирается составлять каталог растений. И никто ее в колдовстве не обвинит, — Гумберт расписал условия переезда Кеплера.

— Я душу должен продать? — усмехнулся Иоганн. — Вместе с тем, переехать не могу, пусть и вселили вы в меня сомнения. Еще час назад я был уверен, что никуда не хочу и не поеду. Сейчас я уверен, что уже хочу поехать в Россию, но все еще убежден, что не поеду. Тем более, что есть работа и тут, важная работа.

— Почему Вы не можете просто переписать наблюдения Тихо Браге и передать его записи родственникам, скажем, за некую оплату? — улыбнулся Гумберт, он понял, что Кеплер на крючке.

— Пятнадцать тысяч листов? С цифрами и чертежами? Чтобы кто-то раньше меня разгадал тайну планет? — возмутился Кеплер. — И откуда вы знаете о моих проблемах? Вновь загадочный русский царь?

— Бросьте! Об этом в Праге не говорит только ленивый, — улыбнулся Гумберт. — Подумайте над предложением. Можете съездить в Москву и встретиться с государем, после примете решение… Кстати, а что Вы знаете про Каспара Лемана? Мне говорили, что он лучший мастер-стекольщик.

— Ювелир, огранщик, на которого император Рудольф тратит последние деньги, чтобы выманить из Дрездена, — Кеплер развел руками. — Боюсь, тут вы прогадаете точно. Зачем ему ехать в Россию, если Леман признан и богат в Саксонии, а в Богемии сможет работать с горным хрусталем?

— Да, да. Вы правы! — спешно ответил Гумберт.

На самом деле, никто особо Каспара Лемана спрашивать не станет. Его выкрадут. Уже разрабатывалась операция, по которой Леман выезжает по, якобы, приглашению от Рудольфа во дворец, ну, а по дороге некие разбойники Вацлав Младек и Вавра Ступка со товарищи, похищает мастера. Дальше они передают Лемана на зафрактованный корабль… лодку… и по Лабе до Гамбурга, где чехи умирают, чтобы меньше было источников информации. Там вторая русская миссия, которая отправит Каспара Лемана на корабле в Архангельск. Это все очень, очень дорого, опасно, но то, как отзываются о мастере все вокруг, говорит, что дело того стоит. И государь давал распоряжения, что хоть силком, но стекольщиков привезти. Если же что-то пойдет не так… Лемана просто убьют, чтобы не было известно, кто именно похититель мастера.

Когда Кеплер уже уходил, Гумберт небрежно кинул ему вслед:

— И, да, господин Кеплер, государь просил передать, что планет не пять, а восемь, или даже девять, там с одной планетой странности. И он знает, почему они все крутятся вокруг солнца. А еще у Юпитера есть спутники.

— Не понятно, к чему быть спутникам, если на этой планете нет никого, кто бы мог любоваться этим зрелищем, — ответил Кеплер [ответ Кеплера в РИ на сообщения, что Галилей открыл спутники Юпитера].

После множества испытаний, которые обрушились на его голову, Иоганн не верил в чудо и в то, что где-то будет хорошо. Жена болела, эпилепсия и иные хвори одолевали Барбару. Выдержит ли переезд, если все-таки он решиться? Кеплер же очень захотел посетить Московию, не перебраться туда, а приехать к царю, словно древние греки приезжали к Дельфийскому оракулу и получить ответы, на многие вопросы. Иначе можно жизнь потратить на то, чтобы открывать законы мироздания и обидно, когда они уже кому-то, кроме Бога, известны.

— Чуть света, чтобы только рассмотреть силуэты? Тебе не кажется, что Мария-Магдалена выглядит несколько вульгарно? Грудь, чуть ли не обнажена. Слушай, Микеланджело, тебе мало проблем? Но, почему ты не прислушался к словам папы? Тебя же предупреждали! — сокрушался кардинал Асканио Колонна, рассматривая картину, названную автором «Экстаз Магдалены».

— Предать себя не могу, монсеньор Асканио, — отвечал Микеланджело Меризи да Караваджо.

— И поэтому дерешься со всеми и самому Папе перечишь? — кардинал покачал головой. — Ты знаешь, как я к тебе отношусь, но…

— Я понимаю! — сокрушенно, опустив голову говорил художник. — Мне нужно съехать от Вас.

— Да, мой друг, обстоятельства выше меня. Тем более, что папа Павел Пятый рукоположит меня в епископы… я не могу более тебя скрывать, — сказал Колонна и отвернул голову.

Образованный и честный человек, Асканио Колонна понимал, что сейчас предает своего друга. Кардинал видел и несправедливость, с которой отнеслись к Караваджо. Но жизнь такова, что нужно и предать, как бы на сердце не было погано. Как еще клану Колонна стать рядом с папским престолом? Поддерживая Караваджо можно было лишиться очень многого.

— И что тебя дернуло ответить этому выродку Тамассони? Мог же промолчать! — кардинал ударил по мольберту, на котором стояла картина, и Микеланджело чуть успел перехватить полотно, чтобы его «Экстаз Магдалены» не упал [в РИ мае 1606 года Караваджо убил Рануччо Тамассони, представителя, как сейчас бы сказали «мафиозного семейства», которое было повязано делами с Ватиканом].

— Вы же все знаете, сеньор Асканио. И я мог мириться с таким высокомерием. Кто он? Сын солдата? Как мог судить о моих картинах, если толк знает только в проститутках? — Караваджо поставил картину вновь на мольберт. — Понимал ли я тогда, насколько проблем принесет мне смерть Рануччо Тамассони? Да и не хотел его убивать. Но это был поединок. Мы оба были со шпагами.

— Его отец слишком влиятельный и еще поддержка семьи Альдобрандини… — кардинал замялся, осознав, что зря начал этот разговор и упомянул не только очень влиятельные римские семьи, но и кланы, которые не прощают никому и ничего, и на этом строят свой авторитет и бизнес.

— Проституток Тамассони… — начал было «рубить правду-матку» Караваджо, но кардинал резко поднял руку.

— Помни, что я помог тебе и не смей говорить в моем доме того, что тут звучать не может! — потребовал кардинал.

На самом деле не в доме происходил разговор, а в резиденции кардинала-протектора Неаполитанского королевства. Впрочем, Асканио Колонна недавно стал тем самым кардиналом-протектором и гордился таким назначением, потому… и не только… он не хотел никаких конфликтов и чтобы с ним связывали имя Караваджо, за которым открылась настоящая охота. Дело в том, что сам папа Павел V объявил художника «вне закона», что означало, что опального художника может убить каждый без негативных последствий для себя. Кроме того, имеют место быть положительные моменты для потенциального убийцы великого творца — денежное вознаграждение от папы и не только.

Семейство Тамассони также объявило награду за голову Микеланджело Меризи да Караваджо. Только за одну голову — награда большая, а за предоставление всего тела, да и говорящего — очень большая. Тамассони поставляли проституток в лучшие дома Рима и не только. Не раз и не два было такое, когда элитные, специально отобранные и обученные проститутки, появлялись и в Ватикане. Мало было кардиналов, которые не имели внебрачных детей, даже у Асканио Колонна был сын, но еще больше священников не брезговали прибегать с услугам Тамассони. Поэтому на просьбу поставщиков греха найти и покарать Караваджо, откликнулись многие, и Микеланджело пришлось спешно бежать в Неаполитанское королевство. Но и здесь гарантий безопасности нет [в РИ Караваджо сбежит чуть позже из Неаполя на Мальту, его примут хорошо, но скоро заключат в тюрьму, он сбежит на Сицилию, где переживет покушение, в 1610 году вроде бы пойдет пешком в Рим, но не дойдет].

— Оставь мне эту картину, Микеланджело, и беги! И, кстати, есть куда! — сказал кардинал, как будто что-то вспомнил.

— Куда? На Мальту? Может, в Новую Испанию? К протестантам? Так там меня не примут, а я не собираюсь менять веру. Любой католический правитель выдаст меня, так как папа объявил вне закона, — размышлял Караваджо.

И вроде бы делал это сокрушенно, понурив голову, но где-то далеко, в подсознании, тлела надежда, что выход есть.

— Отправляйся к ортодоксам! — кардинал похлопал по плечу своего приятеля.

— Куда? — растеряно спросил художник.

— Тебя ищут не только Тамассони или иезуиты, московиты прислали папе Павлу Пятому письмо, где просят поспособствовать твоему переезду в Московию, чтобы, если ты согласишься, папский престол не чинил препятствий. Письмо пришло еще три недели назад, но я узнал только вчера. Впрочем, для того я и пришел к себе же домой, чтобы увидеть тебя, — Асканио Колонна уже не излучал уныние.

— Монсеньор! Но, там же… темнота, ересь и… где я буду покупать ингредиенты для красок? Кто станет заказчиком? Я же не могу писать одни портреты? Вы знаете, что я это не люблю, и что пойти против себя же не смогу. Так я закончусь, как художник, — возмущался Караваджо.

— За тебя московиты дают сто флоринов! Не лир, а золотых флоринов! И ты думаешь, что будешь жить там плохо? Итальянцы уживались с московитами. Фьораванти! Знаешь такого? Он строил храмы московитам, кстати, бежал от папы тоже и удачно. Были и иные мастера в Московии из числа наших соплеменников. Там не должны еще забыть итальянского языка. А нет… так на латыни поговоришь. Не такие они уже и темные. Да и не навсегда же. Я упрошу папу сменить гнев на милость. Да и не вечный он… — говорил кардинал, а Караваджо уже думал, где ему купить краски и столь много, чтобы хватило надолго.

Творец и не заметил, как принял решение и стал только обдумывать организационные моменты. Он часто, слишком часто, чтобы быть счастливыми, принимал решение эмоциями и по наитию. От того Микеланджело страдал, но от этого же и оставался творцом.

— Монсеньор, а кому дадут сто флоринов? — спросил Караваджо.

— Тому, кто привезет тебя в Прагу, кроме того, обещают покрыть расходы на дорогу, — улыбался кардинал.

— А у Вас можно одолжить девяносто флоринов, чтобы отдать позже сто? — спросил Караваджо, окончательно принимая решение.