Сказать, что Магомаев прибывал в Москву с помпой значит очень сильно приуменьшить. Когда-то на Москве-реке мы снимали ему клип, а теперь… Теперь у Муслима Магомедовича настоящий триумф.

Вдоль набережной сплошной многорядной цепью выстроился народ. Цветы кидали прямо в воду, и стоящий на уставленной вдоль бортов колонками палубе с микрофоном в руке, поющий Магомаев, одетый в белые брюки и синий пиджак с бронзовыми пуговицами (зарождающееся «солидное» брюшко прячет, он-то не мой любимый певец Хиль, которому подкачанный торс для перформанса нужен) не забывал благодарно кивать, источать улыбки и махать свободной рукой.

Велика народная любовь к «тарану» — и без того был певцом номер один, а теперь, получается, даже не покорил весь мир, а доказал, что лучший по праву и надолго. График гастролей уже на второй год расписывают, авторские отчисления текут полной рекой. Да он, блин, в одиночку четверть валютной выручки от моих проектов тащит! Но народ о последнем, понятное дело, не знает, как и он сам — этому активно содействует Настя: «Ты, Муслим, возвышенная, творческая личность! Ну зачем тебе эти бумажки? Скушай круассанчик лучше!». Да даже если бы и узнал — что такого? У него все есть, и он полностью счастлив на своем месте главной мировой звезды.

В «Орленке» — по телеку смотрели — было еще круче: это здесь к приезду готовились изо всех сил, а вот там — спустя рукава, понадеявшись неизвестно на что, в результате пришлось кусок Черноморского флота в тамошние воды перегонять — все местные жители, имеющие хоть какие-то плавсредства решили поплавать рядом со звездой, что привело к столкновениям и «лодкокрушениям» — наши морячки не подкачали, выловив бедолаг из морских пучин. Хорошо что лето, вода теплая, иначе бы без жертв не обошлось. Товарищ Медунов хорошо себя показал — оперативно поднял на уши войсковые части, правильно решив, что в «Орленок» попытается пролезть куча «нелегалов». Нашим служивым нравится «не пущать!», поэтому обошлось без неприятностей.

Яхта остановилась у причала, и Муслим Магомедович, поблагодарив народ за такую теплую встречу, выдал локоточек жене — в белоснежном костюме-комбинезоне из корейского шелка, в широкой шляпе, перчатках, широких золотых браслетах на запястьях и в туфлях-лодочках Настя выглядела шикарно, провоцируя у собравшихся мужиков обильное слюноотделение.

Они спустились по трапу и с охраной двинулись сквозь толпу, принимая цветы, которые передавали помощникам и раздавая автографы. Сегодня у Магомаева концерт в Кремлевском концертном зале, завтра — еще два, там же. Далее — свадьба доченьки Фурцевой, потом они уедут в Баку на неделю — к родственникам и землякам. Ну а дальше большой трехмесячный тур по крупнейшим концертным площадкам СССР — от Калининграда до Владивостока. Соскучился народ по кумиру. Заодно очередную пластинку ему запишем, с которой после отпуска отправится покорять мир за Занавесом дальше.

Проводив взглядом Магомаевых до кортежа, мы с Вилкой убрали бинокли и спустились с крыши высотки, с которой и наблюдали «приплыв» певца.

— Ростропович с женой во Францию эмигрировали, слышал? — спросила девушка по пути.

— Не слышал, — признался я. — На укол зонтиком напрашиваются?

— Не-а, — хихикнула она. — Даже гражданство оставили, а на политические вопросы не отвечают. По казино ходят, ресторанам, светским раутам…

— Неискоренима в отечественной интеллигенции тяга к славному городу Парижу, — вздохнул я. — Какая-то болезнь прямо, и мне ее не понять — там что, люди из золота отлиты и розами благоухают?

— Эх-х-х, — мечтательно протянула зажмурившаяся Виталина. — Вот бы на берегу Сены на одеялке красиво так круассаном похрустеть, любуясь Эйфелевой башней под веселую ругань харизматичных французских таксистов, пока таких необычных нас рисует уличный рисовальщик, подозрительно похожий на Эмиля Золя — это вам не с быдлом совковым на корточках «Жигулевское» из трехлитровки хлестать, поплевывая в Москву-реку!

— Шаришь! — заржал я. — Там вам не тут — даже лицо без определенного места жительства не пошлый совковый бомж, а благородный «клошагх-х-х».

— Ах, clochard! — восхищенно затрепетала глазками Виталина, положив под щеку ладошки.

— Уи, clochard! — подтвердил я.

— Bien-aimé, kloshar-c’estsi beau! [ Любимый, клошар — это так прекрасно] — прощебетала девушка. — Regarde, il fait pip! [ Смотри, он писает!]

— Во Франции все такое изящное! — вытер я выступившую слезинку восхищения.

Поржали, вышли из подъезда и уселись в Запорожец, отправившись к кинотеатру «Прогресс» — Вилочка в кино пригласила, у нас сегодня выходной в честь завершения съемок «Участка» (смонтировать осталось) и завершения на две трети «Четвероногого малыша» — последний еще ждет долгий «пост-продакшен» и аниматронно-кукольные досъемки в недрах павильонов «Мосфильма». Но это уже ерунда — цель «успеть снять все что надо до конца лета» будет выполнена с опережением на целую неделю.

Давали «Бабетта идет на войну» с Брижит Бардо — сюжет был о том, как милая и глупенькая (от такого шовинизма даже у меня зубы свело) блондиночка спасла всю Францию во время второй мировой войны, сама этого не поняв. Неплохая комедия «новой волны», и мы время от времени похохатывали вместе с полупустым (потому что кино старое) залом.

На выходе Виталина почему-то помрачнела.

— Что такое? Не соответствуешь заданным этим фильмом высоким стандартам женской глупости? — предположил я.

— Думаю о том, что им сме*уечки, — указала на афишу, — А у нас двадцать миллионов человек поубивали.

— Совсем я тебя испортил, — вздохнул я. — Есть такое. Заметь — немцы в этом кино какие-то потешные ряженные и хорошие люди. Из злодеев — только сумасшедший гестаповец и закадровый Гитлер. Вот так историческую память и подменяют, заставляя наивных пролетариев забыть об истинном положении дел. Мы для Европы — чужие, несмотря на все иллюзии условных карго-культистов Ростроповичей, а немцы — свои, хоть с евреями и погорячились.

— Суки! — подвела итог Виталина.

— Суки! — согласился я.

В машине девушка выкинула негатив из головы и вытащила из сумочки вскрытый конверт, протянув мне со словами:

— Хочу рейд в Саратов. Ты в Геленджике размялся, а я в Монте-Карло прозябала — поехали!

— Поехали конечно, — с улыбкой кивнул я, достал оказавшееся доносом письмо. Впитав, улыбнулся еще шире. — Ох уж это кумовство в закрытых маленьких городках.

Саратов в эти благословенные времена город закрытый, сиречь — недоступный для посещения иностранцами из-за обилия оборонных и околокосмических предприятий, львиную долю которых сюда эвакуировали из западной части СССР в преддверии войны, к которой, как известно каждому просвещенному человеку из моего родного таймлайна, тупой Сталин в слепоте своей не готовился, вместе с Берией предаваясь кровавому угару и разврату.

«Закрытость» накладывает свой отпечаток на многое — например, катающие Советских и иностранных туристов по Волге пароходы мимо Саратова проплывают строго ночью — чтобы шпионы не фотографировали гордость Советской промышленности. Можно стебаться над «шпиономанией» сколько угодно, но, если так сделали, значит это правильно — по «Времени» чуть ли не еженедельно какого-нибудь шпиона с дипломатическими или журналистскими корочками ловят. Лезут, сволочи, а мы из-за этого секретность соблюдай.

Для населения, впрочем, «закрытость» имеет весомый плюс — Родина компенсирует логистические неудобства и усиленный контроль со стороны спецслужб первой категорией снабжения.

Нам, само собой, никаких проблем сюда попасть не составило — один звонок по пути к аэропорту — и вот тебе, сказочный мальчик, спецборт с полным набором потребных для рейда сотрудников. Когда наш «Ил» набрал высоту, я вышел в проход и провел мини-брифинг:

— Стране всегда нужно больше одной силовой структуры — для конкуренции и приглядывания за смежниками. Если служба одна, она начинает деградировать и насыщаться погрязшими в кумовстве «оборотнями». Посему для нашего общего дела, товарищи, крайне вредна случившаяся в Саратове год назад свадьба сына майора КГБ Игоря Яковлевича Капульника и дочери генерала ГУВД Демьяна Гавриловича Дегтярева. Так-то ничего страшного — молодые люди сами в органах не служили, казалось бы — совет да любовь, однако молодой человек, доселе к органам никакого отношения не имевший, начал подозрительно быстро делать карьеру — уже в капитанах ходит, и едва ли в нем проснулись скрытые таланты. Еще интереснее для нас выглядит жена Игоря Яковлевича — она у нас по торговому направлению трудится. Так что дело нам предстоит откровенно грязное — не каждый день генерала ГУВД, так удачно выдавшего доченьку за отпрыска смежника разрабатывать приходится. Если оставить Саратовские дела на самотек, через несколько лет мы получим характерную для наших любимых мафий спайку — КГБ, МВД и торговики, что прямо отразится на благосостоянии граждан.

— Не убоимся! — к веселью личного состава подвел итог мой старый знакомый генерал Госбезопасности Федин.

Понравилось видимо законность мне помогать насаждать — для карьеры полезно, за Краснодарский край уже к награде представили.

Щелоков, как ни странно, уже во вкус вошел и активно перетасовывает аппарат. Высшие чины МВД его ненавидят — своих сдаёт, где это видано⁈ — а вот все кто рангом пониже чуть ли не на руках носят за обилие открывающихся после продолжающихся уже больше года чисток вакансий. Ну и каким бы наивным это не показалось, но «честь мундира» в эти времена не пустой звук, и начальника за образцово-показательную борьбу с «оборотнями» уважают и в народе, и львиная доля коллег. Все ведь просто — не бери взяток, честно работай на вверенном Родиной участке, и все у тебя будет хорошо. И таких, кто хочет «хорошо» — подавляющее большинство.

Саратов встретил нас неприветливо — противным мелким дождиком, поэтому быстренько погрузились в армейский транспорт — по «легенде» у нас внезапная проверка окружающих воинских частей. Товарищ генерал отправился парализовывать местное КГБ, а Андрей Викторович с пачкой полковников — органы МВД. Оба будут долго и вдумчиво копаться в документах и разговаривать с подозреваемыми, ну а мы — это пяток бригад — как обычно, будем идти по следу снизу доверху. Себе (я, Вилка и дяди Витя с Петей) я выпросил самую вкусную цель — центральный рынок.

По пути любовались характерной для Родины архитектурой — тут тебе и дома Имперской постройки, и деревянный частный сектор, и, конечно же, жилые районы из «хрущевочек» и «брежневок». «Андроповок» пока не существует — просто строим «улучшенки» первых двух типов. Ничего, деду и так чем гордиться будет.

— Кооперативность пищевого характера имеет место быть, — поделился с товарищами выводами. — Значит имеют место быть и хищения соцсобственности. А вон там магазин шмоток с дивным названием «Татьяна». Откуда одежка? Уже не из рядом ли расположенного государственного магазина одежды? На обратном пути заглянем, пощупаем.

Соратники были не против, и дядя Витя по установленной в нашей «Таблетке» рации доложил о побочной цели куда следует.

— У меня жена там ползунки покупала, — поведал крутящий баранку армейский младший лейтенант. — Дорого, зараза, но по госцене поди достань. Может и правда — из одного магазина в другой и перетаскивают с накруткой. Заколебали эти кооператоры, если честно — по госцене ни черта нет, а у них все всегда есть, только кошелек пошире открывай.

Очень проблемно элементы капитализма в СССР приживаются. Если по уму, то каждого второго сажать придется. Руки очень чешутся, но нельзя — переходный период это всегда сложно, но образцово-показательные порки по телевизору показывают ежедневно, чтобы совсем не наглели. Фигня, статистика собирается, кооперативно-производственный сектор набирает обороты, колхозники старательно выращивают скотину на убой и овечек на шерсть — их на это сверху поощряют, льготными кормами и почти бесплатными детенышами из питомников. Мы же не одни такие умные, вьетнамских свиней плодить — все всё подряд плодят. Химия тоже не дремлет — за год четыре завода по производству синтетического шмотья открыли, в эти времена народ «одежду из нефти» всей душой любит — не выцветает, прочная и яркая. Повезло нам с нефтью конечно, жалко что ею питаться нельзя — вообще бы больше нифига не надо было.

— А раньше лучше было? — спросил дядя Петя.

— Ну как сказать, — пожал плечами служивый. — Когда как: успел — достал все что надо по госцене. Не успел — извини-подвинься. Так-то оно может и правильно: теперь в очереди полдня стоять не надо. Кусаются цены, но нам и зарплату подняли. С женой вместе триста семьдесят рублей получаем — жить можно. Но как-то все равно противно торгашам переплачивать.

— У китайцев поговорка есть, которую можно примерно перевести как «Не дай вам бог жить в эпоху перемен», — поддержал я разговор. — Но и без перемен нельзя — мир-то на месте не стоит, каждый день что-то новое появляется, и государство вручную всю номенклатуру товаров контролировать просто не может — надорвется. А когда надорвется — из магазинов вообще все пропадет. Вот увидите, товарищ лейтенант — за пятилетку новый способ существования устаканится, станет еще лучше.

— Особист наш так же говорит, — подтвердил он. — И так-то прав — у нас все время лучше становится, мы в детстве один пряник на четверых делили, а теперь вон — ешь не хочу. Брат у меня бухгалтером работает, харя — во! — продемонстрировал размеры «хари». — Потому что диабет себе нажрал — дорвался, — подумав, на всякий случай добавил. — Но честный, на свои шоколад с булками трескает — нас батя правильно воспитал. Теперь-то уж понятно, на кашах сидит — поумнел.

— У нас научные товарищи сахарозаменители разрабатывают, достигли больших успехов, — поделился я инсайдом.

У летехи допуска на такое хватает, так что можно.

— Будем специальный шоколад производить, для диабетиков, в аптеках продавать.

— Расскажу Кольке, пусть пляшет! — заржал товарищ лейтенант и осторожно спросил. — А правда что у Юрия Владимировича глаз не стеклянный, а специальный, типа ПСО — приближает?

— И еще два на затылке, — хохотнул я.

— Вот и я думаю, что брешут! — правильно понял вояка.

Остановились около рынка, и я попросил:

— Дядь Петь, давайте найдем пяток граждан и выдадим им деньги на покупку трех килограммов филе говядины у разных рубщиков.

— Давайте, — согласился он и пошел искать «тайных покупателей».

Коротая время, еще немного потрепались с лейтенантом «за жизнь» — с людьми вообще общаться полезно. Дядя Петя вернулся через пятнадцать минут, с двумя дедушками в кепках, тельняшках и синих «трениках» и тремя бабушками — эти в платьях и платочках. Помимо зонтиков, каждый нес в руке по авоське с упакованным в бумагу филе. Увидев выбравшегося из машины меня, пожилые граждане расплылись в улыбках, дедушки пожали «правильному внуку» руку, а бабушке сунули по карамельке. И откуда они их берут? Загадочно!

— Спасибо огромное за помощь следствию, товарищи! — первым делом поблагодарил я их.

Тем временем товарищ лейтенант вытащил раскладной стол, дядя Витя надел одноразовые перчатки, мы помыли топорик, и КГБшник принялся за разделку.

— Кость! — образец номер два оказался «с бонусом».

— От паскуда! — расстроилась купившая его бабушка.

— Да тут все время так — как в лотерее! — поделилась инфой бабушка. — То кости, то еще какая ху*ня, прости господи, — перекрестилась за бранную ругань. — И обвешивают постоянно. Я-то вон, учёная! — вынула из сумочки весы-«безмен». — Проверяю сразу, а кто помоложе вечно торопится, вот их и обвешивают! Совсем совесть потеряли.

— Надо бы себе такие весы завести, — принял важное решение товарищ лейтенант.

— Кость! — образец номер четыре тоже оказался с подвохом.

— Я-то на рынке только овощи покупаю, — почесал в затылке дедок. — Не знал даже что так филе нарубить можно, что кость не видно.

— Ценный в среде рыночных рубщиков навык, — пояснила Виталина. — Честных там почти не найдешь. У вас еще нормально — в других городах вообще все с костями рубят, сразу из-за прилавка на нары вместе с бригадиром.

— И правильно! — одобрил такой подход дедок. — Оборзели, сволочи, тащат и тащат как не в себя, — подумав, ощерился в седую бороду. — Так вот оно че!

— Че? — среагировал я.

— Так Клавка! — исчерпывающе объяснил он. — К ней рыночные каждый вечер с сумками ходят, а она по утрам, тож с сумками, выходит. Тяжелые — еле прёт! А потом кольца на пальцах каждую неделю новые, а по зиме — шуба. А она ведь библиотекарем на полставки трудится.

— Думаете мясо? — спросил дядя Витя.

— Не нюхал, — признался бдительный товарищ. — Но подозрительно!

— Подозрительно, — согласился я. — Вы не торопитесь? Сейчас здесь закончим и поедем в гости к вашей соседке, посмотрим что там у нее.

— Та куда мне торопиться, хоккея сегодня нету, — махнул он рукой.

Остальные пенсионеры приуныли — у них подозрительных соседей не нашлось.

— Так, Александра Федоровна, Елисей Семенович, вы нам нужны в качестве свидетелей, — упаковав «честное» мясо обратно, дядя Витя погрузил свертки в авоськи троим ненужным далее тайным покупателям. — А вам, товарищи, от лица КГБ выражаем благодарность.

— И выделяем премию в размере двухсот рублей, — подсуетилась Вилочка.

Пенсионеры поотнекивались, сдались после демонстрации фальшивой бумажки с моей совхозной печатью (ну кто присматриваться будет, когда целый полковник КГБ показывает?), где было написано, что премия «положена», возрадовались и вместе с авоськами потопали обратно на рынок — реализовывать премии.

— Вас, товарищи, премируем особо, — пообещал я оставшимся, проигнорировав стандартное «мы ж не ради денег».

Сам знаю, что «не ради», а по совести, но это же не повод не сгружать избыточную монетарную массу хорошим людям?

Далее повторили «контрольную закупку» еще трижды, подтвердив тем самым нечистоплотность рубщиков и не забыли поговорить с пенсионерами — нету сигналов, ну и славно — когда сигналов много, это портит настроение и создает искаженную картину мира, где вокруг — одно ворье.

Пока я надевал маскировку в виде очков и кепки, Дядя Петя просигнализировал машинам сопровождения «одна группа с нами, вторая — доставить директора рынка, третья — бригадира». Обманутые пенсионеры пойдут тоже группами — для драматичности. Подхватив вещдоки и свидетелей, мы отправились к мясным рядам.

Хорошо, что прибыли посреди рабочего дня — народу не так много, поэтому до цели добрались неузнанными и без приключений. Рубщик номер один, получив в лицо КГБшную корочку, приветливо улыбнулся, а вот второй держался похуже — побледнел и занервничал, лихорадочно вытирая руки о фартук.

— Товарищам из Госбезопасности мы всегда рады! — заявил первый. — Вам как, с косточкой или без?

— Ни стыда ни совести! — приложил его Елисей Семенович и плюхнул на прилавок сверток. — Ты что мне продал, паскуда?

— Не ругайся, дед, — не смутился рубщик. — Что не устраивает-то? Хорошая говядина, с утра привезли.

— Я просил филе! — дед вынул из кармана штанов чек, показав, что и вправду «филе». — А тут — с костями!

— Разве? — включил дурака рубщик, залез в сверток, «убедился», удрученно поцокал языком. — Извини отец, я без выходных тут пашу — рука дрогнула. Давай я тебе новый кусок вырублю, правильный. И товарищам из КГБ по кусочку, за беспокойство — никакого преступного умысла у меня не было, уверяю вас, товарищи!

Дядя Петя махнул рукой, и к нам подошла вторая группа обманутых товарищей. Выдержка у рубщика — закачаешься:

— Да что за день такой? — вздохнул он и «покаялся». — Лишнего вчера позволил себе, руки трясутся. — Показал трясущиеся руки.

Второго рубщика тем временем начало трясти уже не притворно — новичок поди.

Подошла третья двойка «тайных покупателей».

— Я сдаюсь! — не выдержал «второй».

— А я не сдаюсь! — сложил руки на груди первый. — Ну ошибся, так чего теперь?

— Теперь на Калыму топором орудовать, — ответил дядя Витя. — Вон какой у тебя глаз-алмаз — три раза рубанул, трех человек обманул!

— Да я не специально! — продолжил он отпираться.

— Да ладно тебе, Ильич, — жалобно проблеял «второй». — На*уй оно нам надо — на нары за этого урода?

— За какого урода? — поощрил дядя Петя. — Ты молчи пока! — усадил первого рубщика на стул.

— Товарищи, да в чем дело-то⁈ — с возмущенным воплем появился из-за угла бригадир рубщиков в сопровождении двух «дядей».

— Да за вот этого! — радостно ткнул в него пальцем «второй» рубщик.

— Сука ты, Юра, — тоном обманутого в лучших чувствах человека приложил новое действующее лицо «первый». — «У меня все схвачено!», — передразнил.

— Фамилия! — потребовал дядя Витя.

— Анисимов, — ответил бригадир. — Да что, собственно, происходит?

— Происходит обман советских граждан, — просветил его дядя Витя.

— Какой обман? У нас все честно! — включил «дурака» Анисимов. — Вы что, бл*ди, народ обвешиваете⁈ — заорал на рубщиков.

— Цитирую! — проявил влияние самого лучшего в мире советского образования «первый». — «У нас схема верная — по расписанию меняемся. По двое „калымить“ будем, чтобы фраера не чухнули. У меня все схвачено — Капульнику, майору КГБшному, долю раз в месяц ношу, а он с мусорами сам решает. Я так второй год работаю, вон мужики подтвердят — ни разу проблем не было. Но если кто с „ксивой“ заявится, придется отрезать че попросит. Но кто попало не придет».

— Мы и есть «кто попало», получается! — хмыкнул дядя Витя. — Ну что, гражданин Анисимов, товарищи раскаявшиеся и вставшие на путь исправления рубщики, будем показания давать как положено или отпираться? Капульнику вашему все равно уже никто не поможет, а вам за компанию сидеть, я полагаю, не надо.

— Не надо, — буркнул Анисимов.

— Остальных рубщиков организуйте, пожалуйста, — попросил дядя Петя «дядей».

— Товарищи, я решительно не понимаю в чем дело! — вышел из-за угла — правильно! — сопровождаемый «дядями» директор рынка.

Пока с ним проводили разъяснительную работу, я слегка взгрустнул — передушил в зародыше или не дал зародиться почти всем известным по послезнанию «советским мафиям» — и тут же сам себя утешил: было бы желание, а бандиты найдутся!

Отправив бригаду рубщиков вместе с директором (ой, ну конечно он ничего не знает, охотно верим!) «куда следует», погрузились в «Таблетку» вместе с Елисеем Семеновичем, по рации распорядились доставить подозрительную соседку пенсионера из библиотеки домой и направились туда же сами.

— А вы, Елисей Семенович, почему только овощи на рынке покупаете? — задал я вопрос пенсионеру.

— А чего? — напрягся он. — Нельзя?

— Советский гражданин может свободно покупать на рынке все что захочет, — успокоил его я. — Я про мясо узнать хотел — почему не берете? Дорого?

— Дорого! — подтвердил он. — Но я бы и дорого покупал — у меня пенсия семьдесят пять рублей и столько ж в детском саду — я там сторожем работаю. Дети выросли, бабку схоронил два года тому назад. Мне одному — за глаза, мне уже ниче и не надо-то, вот, внучку игру электрическую на день рождения подарил, за пятьсот рублей почти — как бишь она там…

— «Одиссея», — подсказал я.

— Точно! — поддакнул он. — Как у Гомера поэма. Ух радости было! — на лице старика появилась светлая улыбка. — Дочка ярится — глаза, мол, попортит, но телевизор же смотрит и ничо — а эта «Одиссея» через телевизор и показывает. Так какая разница?

— Нет разницы, — одобрил я логику.

— Еще и картинками экран закрывается — значит вообще почти не вредно, — продолжил он. — «Папа, я учитель, мне виднее!», — передразнил доченьку.

— Хорошо живете, значит?

— Грех жаловаться, — кивнул он.

— А мясо? — вернул я его на путь истинный.

— А мясо я у однополчанина покупаю, он бычка забивает раз в полгода, половину — мне, как своему, — ответил пенсионер. — Нам хватает. Честно все, — на всякий случай подстраховался он. — Не колхозных забивает — своих!

— Честных людей вообще гораздо больше чем ворья, — с улыбкой кивнул ему я.

— Тож так считаю, — согласился Елисей Семенович.

Путь наш лежал вдоль Волги, дождик потихоньку прекращался, и пробившиеся сквозь потерявшие мощь тучки солнечные лучики породили здоровенную, яркую радугу — от берега до берега.

— Мы с соседом на рыбалку завтра пойдем, — поделился планами пенсионер. — Это тож к твоему «мясному вопросу» — вон какая красота под боком, — указал на реку. — С голоду помереть не даст.

— От голода помереть страна не даст, — поправил его дядя Петя. — У нас на подножном корме никто уже не живет.

— Как сказать, — приосанился Елисей Семенович. — Вот сосед как раз и «подножничает» — у него пенсия минимальная, сорок три рубля (потому что Андропов успел поднять). Вот ему или мяса купить, или все остальное, вот и сидит с удилищем, рыбку дергает.

— Если работу ему найдем нетяжелую — согласится? — спросил я.

— Не согласится, — покачал головой дед. — Я предлагал — брат невесткин в кооператоры подался, вот ему сторож нужен был за тридцать рублей склад сторожить, мне Иваныч тогда так и сказал — «да нах…», — Елисей Семенович покосился на Виталину и осекся. — Свое отработал, говорит.

— В любом случае надо пенсии поднимать, — поморщился я. — Прав ваш Иваныч — свое отработал, значит заслужил минимум среднюю зарплату по стране в виде пенсии — это ж справедливо.

— Это как сказать, — собеседник устроился поудобнее. — Я вот всю жизнь пахал — не потому что лучше других, а потому что не понимаю зачем на работу приходить и от нее же бегать: тебе же, дуралею, и денег нормальных не заплатят. Какой смысл? А вот Иваныч наоборот — ему работа что клуб была: сидеть, курить, да анекдоты травить. И вот насчитали бы ему мои же семдесят пять — мне было бы обидно, потому что Иваныч в моих глазах — тунеядец!

— И это тоже справедливо, — признал я. — Но я же не про уравниловку, а о подъеме минимума. Например Иванычу — сотня, а вам, как заслуженному труженику — все две.

— Это дело! — гоготнул Елисей Семенович. — Когда такую благодать сделают?

— За пятилетку, по телевизору же рассказывали, — ответил я. — Постепенно, добавляя по чуть-чуть каждые полгода, вслед за общим экономическим ростом всей страны.

— А коммунизм когда будет? Хрущев обещал, Брежнев обещал, а при деде твоем — как-то замолчали, — задал дедушка неудобный вопрос.

— Технический прогресс замедлился, — ответил я. — Не потому что наши ученые ленятся, а потому что вот так оно работает — все что по верхам от природы взять можно было, человек уже освоил и поставил себе на службу. Теперь нам предстоит долго и нудно выцарапывать крохи настолько сложных знаний, что без двадцати лет университета за плечами о них и представления не имеют. И это не только у нас так — общемировая проблема. А коммунизм — это в первую очередь механизация и роботизация. У нас, извините, даже батарейки на которой робот будет работать хотя бы часа три без розетки нету. У человечества нету, имею ввиду — какой тут нафиг коммунизм? Но жить хочется хорошо всем и прямо сейчас, поэтому Партия строит образцово-показательное социалистическое государство.

— Не поживу при коммунизме значит, — пригорюнился дедушка.

— И наши с вами внуки скорее всего не поживут, — разделил его грусть я. — Но может быть поживут правнуки или правнуки правнуков — разве оно того не стоит? А про сейчас — все в сравнении познается, и среднестатистический Советский человек живет лучше 90% населения планеты. И дальше будет жить еще лучше.

— У меня батя при царе на Урале работал, в шахте, — решил поделиться Елисей Семенович. — Как это в учебниках называется — «отхожий промысел». Дай боже кирками промышляли — по шестнадцать часов. Жили в бараке — шконки в три ряда, некоторые — прямо семьями. Когда меня в техникум взяли, батя плакал — и не мечтал, что сын учиться будет. Когда война началась, плакал, что на фронт не взяли — «за такую страну, сынок, и жизни не жалко» — вот что мне сказал.

— А вы?

— А я что — раз батя сказал, значит так оно и есть, — пожал плечами Елисей Семенович. — Из-за стола сразу в добровольцы, вместе с сыном — ему уже почитай два десятка было, — улыбнулся. — А ты — «мясо», «мясо»! Мясом СССР не измерить.

— Вам бы политинформацию проводить, — улыбнулся я.

— А я и провожу, — он с ухмылкой достал из кармана корочку члена КПСС.

— А меня пока не берут — мал, — позавидовал я.

— А бандитов ловить не мал? — ухмыльнулся дед.

— Сам удивляюсь что разрешили, — хохотнул я.

Живет Елисей Семенович в «хрущевке», в «трешке» на двух хозяев. Комната у него, а две соседние — семья из четверых человек. А вот подозрительная дама безраздельно владеет аж «двушечкой» — бездетная вдова «какого-то упыря из Горкома» потому что.

С ней мы встретились на лестничной площадке — одетая в импортный юбочный костюм, стоящая на каблучках чешских туфелек крашенная хной женщина лет сорока стеснительно пыталась прятать украшенные кольцами с драгоценными камнями пальцы рук, чем вызывала легкое веселье мешающих этому «дядей» из сопровождения.

— Здравствуйте, гражданка Воскресенская, — от имени нашей группы поприветствовал даму дядя Витя.

— Что происходит, товарищи? — она скользнула взглядом по группе, недоуменно почала бровями на меня и решила не обращать внимания.

Меня кто-то не знает! Какой жуткий удар по самооценке!

— Дуру-то не включай, Клавка! — продемонстрировал накопленный за время пребывания с нами опыт Елисей Семенович. — Оно тебе надо — за этого урода сидеть?

И подмигнул дяде Вите с видом «как я её, а?».

— Какой «сидеть»? Какой «урод»⁈ — на ходу наращивая громкость и праведный гнев, вступила в полемику дама. — Чей-то ты на меня клевету разводишь, козел старый? Да он же алкаш, товарищи, чего вы его слушаете⁈ — возмущенно всплеснула руками. — Я — честная женщина. Библиотекарь! Да у меня высшее образование и почетная грамота от Парткома!

— Покажете? — попросил дядя Петя.

— И покажу! — гордо вскинула она голову. — Только пусть молодой человек ключи отдаст, — ткнула пальцем в держащего ее сумочку «дядю».

— Отдай, — велел дядя Петя.

Клавка открыла дверь квартиры и повела нас внутрь:

— Только обувь снимете — я не алкашка, у меня вообще-то чисто!

Оказавшись в оклеенной советскими желтыми обоями «в цветочек» прихожей, мы выполнили ее требование, повесили зонтики на кривовато висящую вешалку, и по аккуратно покрашенным доскам лишенного ковров пола пошли по коридору.

— Вентиляции, — скомандовал дядя Витя подручным.

Мужики шмыгнули в санузел и кухню, а хозяйка жилища расстроилась:

— Вы что себе позволяете? Какие еще «вентиляции»? У вас может и ордер есть?

— Есть, — показал ей дядя Витя требуемое.

Я выписал — имею право как ревизор!

— Тут три морозилки, — раздался сопровождаемый хлопками дверей голос со стороны кухни. — Во всех трех мясо.

— На зиму запасаешься? — подколол Клавку Елисей Семенович.

— А может и на зиму! — уперев кулаки в не потерянную с возрастом талию, ответила она. — Тебя, козла, забыла спросить!

— Тряпичный сверток из вентиляции, — вышел из туалета «дядя» с тряпичным свертком. — Бачок пуст.

— А ты поглубже в унитаз-то залезь! — посоветовала ему Клавка.

Открыли сверток — полторы тысячи рублей купюрами.

— Забирайте, раз уж у нас тут тридцать седьмой год вернулся! — с отвращением выплюнула хозяйка дома.

— Взятку предлагаете? — заинтересовался дядя Петя.

— КГБ не купишь! — злорадно заявил Елисей Семенович.

— Х*ятку! — презрительно фыркнула Клавка. — Я юридически подкованная, меня не проведешь! Ворвались, обыски какие-то проводят без понятых. Грабить пришли? Грабьте!

— Чего юродствуешь, паскуда? — прошипел Елисей Семенович.

— Никто вас не грабит, гражданка, — с профессиональным спокойствием успокоил даму дядя Витя.

— В вентиляции пусто, — раздался голос из кухни. Плиту будем двигать?

Все вместе набились в кухню — тесно — и дяди обыскали стандартный тайник, обнаружив шкатулку с драгоценностями на три тысячи рублей примерно.

— Комнаты смотреть будем или можете объяснить законное происхождение таких накоплений, гражданка библиотекарь на полставки? — задал судьбоносный вопрос дядя Петя.

— А у меня три любовника, и они все очень любят дарить мне подарки! — с вызовом ответила та.

— Имена любовников? — демонстративно достал блокнот с карандашиком дядя Витя.

— Я вам про свою личную жизнь докладывать не обязана! — последовал ожидаемый ответ. — Доволен, козел старый? — переключилась на Елисея Семеновича. — Опозорил честную женщину и лыбится!

— Это ты-то «честная»? — офигел от наглости пенсионер. — Да ты ж проститутка! Развела в подъезде бордель, еще и сумки с мясом таскает туда-сюда!

— Только сюда таскаю, и не я, а мальчики мои — заботу проявляют так, галантность. Но тебе-то, козлище, откуда о таких вещах знать? По роже видно — в поле вырос!

— Тю-у-у, нашлась тут благородная! — фыркнул Елисей Семенович. — Видела бы тебя мамка твоя — все космы бы повыдирала!

— А ты мою мать не трожь!

— Хватит! — оборвал ругань дядя Петя и скомандовал. — Комнаты.

Под продолжающие поступать бурным потоком оскорбления хозяйки жилища обнаружили еще украшений рублей на семьсот, триста рублей купюрами, полторы тысячи облигациями и четыре шубы меха ценных пород.

— Теперь без имен твоих любовничков никак, — вздохнул дядя Витя. — Тут больше десяти тысяч рублей будет, и нам очень интересно, откуда они взялись — уж не на нетрудовые ли доходы?

— Ничего я вам не скажу — я свои права знаю! — отмахнулась Клавка. — Это ж насколько у нас страна нищая, если за десять жалких тысяч заслуженного библиотекаря трясут!

— «Нищий» — это когда жрать нечего, — осадил ее Елисей Семенович. — Ишь, потаскуха — легко досталось, вот и не ценишь!

— Мне «легко досталось»⁈ — возмутилась она. — Да я с тяжеленными сумками каждое утро… — осеклась. — В библиотеку хожу! — ловко сориентировалась. — Книги читаю, совершенствуюсь профессионально — килограммами осваиваю!

— Ты же все равно рано или поздно все расскажешь, — вздохнул дядя Петя. — Вопрос только в том, следователю или нам. Для тебя будет лучше рассказать нам — отделаешься конфискацией и условным сроком.

— Я хочу позвонить! — заявила она.

— Кому?

— Андрюше своему — он у меня майор в вашей конторе. Я позвоню, и он пойдет в прокуратуру — у него там все схвачено — и на Колыму поеду не я, а вы, включая этого сопляка! — указала на меня. — Что он вообще здесь делает?

— Звони, — пожал плечами дядя Витя, среагировав на «Андрюшу».

Клавка гордо прошествовала мимо нас к стоящему на столике в прихожей телефону и набрала номер, и я кивнул КГБшникам «да, звонит на рабочий номер майора Капульника». Не выйдет — он уже давно с генералом Фединым общается.

— Пи*дец твоему Андрюше пришел, — спустя пяток бесплодных попыток связаться с абонентом поделился новостью дядя Петя. — Он тут, видимо, на полную развернулся — на расстрел. А ты выбирай — десятка лагерей за пособничество или условный срок с конфискацией.

— А лагеря тоже с конфискацией? — грустно спросила растерявшая весь запал дама.

— Тоже, — подтвердил дядя Петя. — Да ты не переживай — мы тебя на полный рабочий день на производство устроим, не пропадешь.

От «производства» Клавку передернуло.

— Тьфу, тунеядка! — приложил ее Елисей Семенович.

— Я все расскажу, только этого отсюда уберите! — выкатила она условие.

— Елисей Семенович, пойдемте с вами где-нибудь пообедаем? — спросил я. — Видите с какими несознательными гражданами работать приходится, — развел руками с виноватой улыбкой.

— Да чего «где-нибудь», ко мне и пошли, — взяв меня за запястье, дед повел в прихожую. — Мясца с лучком сейчас сообразим, да с картошечкой!

Дядя Петя отправился с нами — положено по инструкции за процессом приготовления следить, но он пошел дальше, взяв всю работу на себя. Получилось, впрочем, шикарно, и Елисей Семенович даже предложил по такому поводу «по маленькой». Увы, нельзя.

Дядя Витя прервал идиллию под звучащего над столом «Черного ворона» — на трезвую голову не так прикольно, но все равно приятно — и мы душевно попрощались с Елисеем Семеновичем, оставив ему премию в тысячу рублей с советом отложить и через годика два купить внуку «Одиссею 2», которая потихоньку разрабатывается в Зеленогорске — с собой всю группу и оборудование заберу, на Дальний Восток, с прицелом освоить железо и игры от Atari 2600, сразу оторвавшись от конкурентов на несколько лет. Да, быстро появятся конкуренты, но это нам даже на руку — на фоне наводнившей рынок халтуры «Одиссея 3», которая аналог NES, будет смотреться еще выгоднее.

— Схема простая, еще со времен дела «Союзмяса», — поведал дядя Витя. — «Несуны» с рынка и предприятий общепита сносят мясо Клавке, а она по утрам обходит кооперативные столовые.

— А что с любовниками?

— Да врет — все сама купила, на «левые» доходы — до этого так же промышляли, но мясо таскала на рынок. Теперь, получается, повыгоднее стало.

— Поехали лицензии у кооператоров отбирать значит, — предложил я.

— Поехали, — согласился дядя Витя. — Капульник этот в каждой бочке затычка — по ее словам и барыг местных «крышует», и кооператоров, и парочку борделей даже. Передали, — кивнул на мой вопросительный взгляд.

— Чисто на всякий случай интересуюсь, — улыбнулся я. — Понятно, что куда следует передать не забудете.

— Контролируй на здоровье, — улыбнулся он в ответ.

С кооператорами даже не интересно — левые накладные примитивнейшие, по принципу «предъявлять с вложенной между листочков 'соточкой»«. Извините, граждане, вы попали под показательную порку и подлежите выселению из закрытого города Саратова как 'ненадежные» с запретом на торговую деятельность.

Когда мы закончили, уже почти стемнело, и дядя Петя запросил по рации дальнейшие ЦУ, коими стало приглашение отужинать и переночевать в гостях на даче у главы местного КГБ — генерала Ярослава Вячеславовича Щукина. Ладно, послушаем как будет оправдываться и рвать на себе волосы от того, что «не уследил».

Как для «генеральской», дача товарища Щукина оказалась слабовата — один деревянный этаж плюс мансарда, краска на заборе и резных ставенках потрескалась, а печная труба недосчитывалась пары кирпичей. Легкий дух запустения царил вокруг, выражаясь не только в отсутствии света в окошках соседних домиков — это как раз объяснимо, рабочая неделя в самом разгаре — но и в обилии сорняков на участке, в жалкой горке поленьев в поленнице, в покосившемся сарае с вросшей в землю навсегда полуоткрытой дверью и давно не крашенном заборе. Калитка скрипнула, и хозяин такой-то недвиги пригласил нас внутрь.

— Ярослав Вячеславович, у вас тут… — генерал Федин пережил внутреннюю борьбу вежливости и честности, закончившуюся ничьей. —…Колоритно!

— Да времени нет, Григорий Валентинович, — начал оправдываться начальник Саратовского КГБ. — Город оборонный, капиталисты спят и видят, как бы сюда лазутчика заслать. Еще и Капульник этот — сволочь самая настоящая, оборотень! Наворотил, а нам теперь лет пять отмываться!

— Не отмываться нужно, а работать, — заметил Федин.

— Только честной работой позор и смывается, — поддакнул Щукин. — Я вообще думаю от дачи отказаться — стоит вот, разлагается что наш ОБЭП, — ловко размазал ответственность и по смежникам. Совершенно заслуженно, впрочем — глава ОБЭП по итогам рейда привычно для меня отправился в СИЗО. — Пропадает, словом, а кому-то радость будет приносить.

— Если что-то не нужно, можно и отдать, — одобрил акт нестяжательства Григорий Валентинович.

Пока мы топали на зады участка, осматривать «удобства», я покосился на тихонько переговаривающихся о чем-то Виталину и местного КГБшного капитана по имени «дядя Семён». Не из ревности кошусь — мужику уже под полтинник, и несмотря на благородные седины, особой привлекательностью не блещет, а Вилка — она Вилка, с ней за такое переживать вообще не стоит. Просто они давно знакомы, и дядя Семен энное количество лет назад преподавал Виталине с подружками экстремальное выживание — это типа тебя в тундру в одном исподнем высаживают, а ты превозмогаешь. Дядю Семена я, если он захочет, заберу с собой — такой точно пригодится, если не для прямых «выживательных» обязанностей, то хотя бы для передачи типа как у Беара Грилза.

Еще с нами дяди Петя, Витя и трио «девяткинцев» — мою персону усиленно охраняют. Присутствует и пара Фединских адъютантов. А вот местные в меньшинстве — кроме Семена и генерала Щукина присутствует только «технический персонал» в виде парочки поваров-официантов мужского пола. Не доверяет Григорий Валентинович силовикам на местах, перестраховывается. Может оно и правильно, но я спокоен — после показательных порок чинов средних, чины высшие некоторое время активно демонстрируют образцово-показательную лояльность.

Уличный сортир нареканий не вызвал — он на всем участке самая крепкая постройка, провалиться и умереть позорной смертью никому нынче не грозит — и мы отправились в дом.

Миновав сени, переобулись в предложенные тапочки и пошли на экскурсию — настолько бедненько, что невольно закрадывается мысль о склонности генерала Щукина к юродству: кровати с тонкими матрасиками поверх сетки, скрипучие полы, кое-как прикрытые убитыми паласами, стол с потемневшими от времени ножками в столовой под замершими навсегда «ходиками» рядом с растрескавшимся, почти пустым древним гарнитуром и полное отсутствие техники, включая холодильник и даже радио.

— Скромно, зато своя скважина есть, — похвастался Ярослав Вячеславович. — Я бы вас в квартиру пригласил, товарищи, но тесно там будет — одна комната на двоих с женой.

— Сгодится, — проникся духом юродства и генерал Федин. — Все не в блиндаже ночевать. Клопов-то нет?

— Какие клопы, что вы! — возмутился генерал Щукин. — Даже тараканов не водится.

Пока товарищи накрывали на стол, мы с Вилкой сходили в выделенную комнату, где полюбовались инвентарными номерами на матрасах и постельном белье.

— Какой-то юродивый генерал у нас, — тихонько поделился я с девушкой соображениями.

— Очки втирает, — поморщилась она. — Знаем мы этих «однокомнатных» — чисто ради хвастовства прописался, а живет где-нибудь за городом, и не в такой, — она окинула рукой окружающее пространство. — Халупе. Мутный он какой-то.

— С другой стороны — и помутнее видали, — пожал плечами я.

— Видали! — согласилась девушка.

Воссоединились с товарищами в столовой, уселись за стол, и взрослые накатили за встречу. Мы с Вилкой (она взрослая, но особенная) ограничились яблочным соком. Немного поругав «оборотней», выпили за торжество социалистической законности, и генерал Щукин начал пространно оправдываться:

— Вы ведь даже лучше меня о положении дел в КГБ знаете, товарищи: народ нашу службу боится и не понимает. Кроме того — работа тяжелая, ответственная, с прямым риском для жизни, а престиж — никакой.

«Престиж» в СССР — это когда ништяки дают: квартиру, машину, спецснабжение.

— При Юрии Владимировиче и Семене Кузьмиче стало лучше, — на всякий случай выразил он лояльность. — Но все равно кадровые остатки за армией и милицией доедаем, буквально с улицы людей набирать приходится. Если с армией за плечами — вообще за счастье!

— Преувеличиваете, Ярослав Вячеславович, — хрустнув солёным груздочком, поморщился генерал Федин. — Чистки проводятся в ежедневном режиме, престижность профессии растет на глазах. Сережка вот больше всех старается, — с улыбкой похлопал меня по плечу. — Квартиры тысячами в жилищный фонд отгружает, кино Семену Кузьмичу помогает про нас снимать.

— Мне бы такого внука, — продемонстрировал образцово-показательный прогиб товарищ Щукин.

— Только при родных такого не говорите, — попросил я его. — А то будет у них психологическая травма. Вы же не только дед, но и целый генерал — такого разочаровывать особенно больно.

Генерал пожевал губами и неуверенно ответил:

— Им уже под тридцать.

— Так еще хуже, — заверил его я.

— За потомков! — предложил тост Григорий Валентинович.

Выпили, покушали.

— Третий год без отпуска, — со вздохом похвалился Ярослав Вячеславович преданностью служебному долгу.

— Все мы ради Родины отказываемся от личного комфорта, — не впечатлился Федин. — Сережка хитрый, полдня в пресечение хищений социалистической собственности поиграет, а мы потом месяц в авральном режиме пашем всей Лубянкой, — и снова по плечу похлопал — не обижайся мол.

— У меня правнучка твоего возраста, — решил попытать удачу Щукин. — Хорошенькая. А поет как! Давай познакомлю.

— Приходите вместе на концерт, — отказался я от такой чести. — Сфотографируемся на память, послушаю, если захочет — хорошие певицы стране нужны, но ничего не обе…

БАХ! — и я осекся, с нехорошими предчувствиями глядя на шумно рухнувшего лицом в тарелку генерала Федина.

Бах! Бах! — проявили солидарность с начальником дяди Витя и Петя.

Бах! — отключилась Виталина.

Бах! — дядя Семен.

— Ну вот и все, товарищ внучек! — глумливо ухмыльнулся мне генерал Щукин.

— Не дергайся! — рявкнули местные «дяди», профессионально меня скрутив.

Вот и доигрались.

— Тебя же теперь чисто на всякий случай ёб*ут, — грустно вздохнул я.

— А я причем? — гоготнул он. — Проводку закоротило — несчастный случай. Ой сгорел внучок Генерального, — схватился за голову. — Как же так вышло-то?

— На это даже полный идиот не поведется, — поморщился я от такой плохой актерской игры. — А вам норм под начальством гниды служится? — обернулся на беспристрастные рожи местных «дядей».

— Им норм, — заверил меня Щукин. — Так, значит сейчас… Ну-ка не дури!!! — заорал на поднявшего голову со стола и направившего на непосредственного начальника «Макаров» дядю Семена.

После «не дури» товарищ генерал сиганул за гарнитур, в полете получив пулю в голень. Следующий выстрел Семена пришелся аккурат в лоб одному из «дядей». Второй, сморгнув забрызгавшую лицо кровь сослуживца проявил здравомыслие и меня отпустил, добавив угрозу под тихие матюки раненого генерала:

— Вам все равно отсюда не уйти — кругом наши, а ваши еще долго не проснутся.

Раздался звук разбитого окна и выбиваемой двери.

— В подвал! — скомандовал дядя Семен, поддев тапочком очень удачно находящуюся рядом с ним крышку.

Подхватив самое ценное, что у меня есть — Виталину — на руки (не такая уж и тяжелая!), я не отказал себе в удовольствии хорошенько пробить по яйцам падшему КГБшнику и бросился к подвалу под угрозы генерала Щукина:

— Пиз*ец тебе, Сема!

Миновав кривые, скрипучие, подгнившие ступеньки, я спрыгнул на влажную землю и отошел с прохода. Ни зги не видать.

Пальнув пару раз для острастки, дядя Семен спрыгнул на лестницу и захлопнул над собой люк и чем-то лязгнул. Спрыгнув на землю, он прошлепал влево и щелкнув выключателем, активировав тусклую, висящую на проводе лампочку. Ага, люк снабжен здоровенным засовом.

Над головой тем временем царила суета — топали сапоги, матерился генерал Щукин, люк попытались подергать.

— Ломать, товарищ генерал?

— Отставить! — раздался в ответ раздраженный рев. — Какой несчастный случай, если ломать и стрелять⁈ Этого недотепу в багажник, спрячь где-нибудь, потом нарисуем как он в схватке с хулиганами геройски погиб. Московских — по кроватям, запекутся немного и вытащим, для достоверности. А эти… — пауза. — Поджигай, короче. И к «лепиле» меня — в больницу нельзя, пусть делает что хочет, но на ногах я должен стоять твердо!

Слушая это все, я осматривал подвал — у левой стены пара ящиков с проросшей картошкой, над ней — длинная, во всю стену полка с безвозвратно испорченными временем соленьями в поросших плесенью трехлитровках. У стены правой — ржавая, покрытая конденсатом труба. От скважины, надо полагать.

— В Москве в такой несчастный случай не поверят, — сообщил я потолку, когда большая часть гостей свалила. — Еще не поздно скрутить генерала Щукина и достойно прожить полную карьерного роста и житейских благ жизнь.

— Не пи*ди под руку, — буркнул потолок и начал чиркать спичками.

— Да ты сам подумай — Генеральный такую х*йню по-твоему простит?

— А у меня-то дедушка у-у-у! — передразнил меня потолок. — По жопе вам всем надает! Мерзкий ты пацан, вот что — нормальным людям дышать не даешь!

— Обидно, — вздохнул я. — Есть секретный проход? — спросил дядю Семена.

— Положи ты ее, — кивнул он на девушку. — Не простудится. Нет прохода.

Аккуратно постелив на землю пиджак, я положил Вилочку на него.

— Если генерал Федин не подает условный сигнал в течение двадцати минут, «наружка» начинает бить в набат, — поделился с дядей Семеном инсайдами. — С его отключки прошло минуты четыре, а до этого он приоткрывал форточку пошире — это как раз один из сигналов. Через четырнадцать минут поднимут тревогу, и через пару часов «Альфа» будет уже здесь.

— Пары часов у нас может и не быть, — указал он на заструившийся из щелей пола дым.

— Завалит?

— Завалит, — подтвердил он.

— Но для очистки совести нужно попытаться эти два часа протянуть, — поделился я планами, тщетно пытаясь отогнать страх.

Доигрался, Сережа? Поверил, что КГБ тебе «свои»? Свои-то они свои, но, как оказалось, не все и не везде. Но погибшим от «несчастного случая» от этого вывода никакого толку.

— Так и поступим, — согласился со мной дядя Семен и пошел проверять стены на прочность.

Занялся тем же самым и я — увы, безуспешно, кирпич на пожилом растворе сидит надёжно.

— У меня есть орудие труда, — достав из кармана мультитул, показал я его дяде Семену.

— Давай вот тут поковырять попробуем, — предложил он, указав на место рядом с трубой. — Там потом глина, но вдруг выкопаемся? Давай начну, — выщелкнув ножик, он начал ковырять бетон.

— Так-то поддается, — отметил я.

— Поддается, — подтвердил КГБшник.

Веселый треск над головой тем временем усиливался.

— Подмени-ка, — попросил он и пошел к полке с соленьями.

— В первую очередь съедим картошку и научимся охотиться на крыс, — начал я мечтать. — Вон как пищат, значит недостатка в белковой пище не будет.

— Без паники, — одернул меня дядя Семен.

— Паники нет, есть огромное море беспросветной грусти, — поделился я с ним чувствами, не отрываясь от чисто ради успокоения ковыряемого шва — все равно не успеем туннель выкопать, и дяде Семену это тоже понятно. — Целый генерал крысой оказался — такого никто из нас не ожидал. И за товарищей переживаю — мы-то может и пересидим, а они там запекаются.

— Щукин же говорил, что вытащат, — успокоил меня товарищ по несчастью, переставляя соленья с полки на землю.

Я начал ковырять следующий шов — вселяет надежду, зараза, дальше-то кирпичики полегче пойдут.

— На что надеется? — вздохнул я. — Кто на такой несчастный случай поведется? Пионеры?

— Загнанная в угол крыса опасна, — поддержал разговор дядя Семен и начал отрывать полку от стены.

— Помочь?

— Ковыряй.

— Пару дырок в Щукине и его подсосах бы проковырять, — мечтательно вздохнул я.

— «Подсосы»? — хрюкнул КГБшник и с доской подошел поближе, воткнув конец в землю, а другим подперев балку пола.

— Ага, «подсосы», — проводив его до лестницы взглядом, убрал ножик и пошел перетаскивать в условно-безопасное место Виталину. — Обидный эпитет для соучастников рангом поменьше.

— Ты же понимаешь, что это — полная херня? — когда я вернулся к пилению шва, а он оторвал от лестницы боковую доску, спросил дядя Семен.

— Конечно, — подтвердил я. — Но совсем ничего не делать как-то печально. Я время засек, кстати — уже десять минут прошло.

— Отслеживай, — похвалил он, укрепил потолок второй доской и направился за третьей. — Когда чувство времени теряется, два часа неделей кажутся.

Третья «колонна» добавила нам (ладно, мне — за дядю Семена не скажу) уверенности, а КГБшник со словами:

— Давай-ка лучше вот так… — взялся за трубу и уперся в стену ногой.

Ржавая железяка не выдержала и оторвалась на уровне дядиной груди, обрушив на землю мощный поток.

— Буди Чугунову, сейчас затопит, — предупредил дядя Семен.

Хватило пары минут легких пощечин и сбрызгивания водичкой.

— Мы в подвале и опасности, — предупредил я открывшую налитые кровью, мутные глаза девушку.

Она тут же подскочила и принялась озираться.

— Чугунова, промыть желудок! — скомандовал дядя Семен.

— Есть! — хрипло выдохнула она и приникла к воде.

Пока Виталина выполняла приказ, доски над головой начали капать смолой, краской и черт его знает чем еще, а в щелях показалось пламя. Зато под ногами — благодать! — ледяная вода уже по щиколотки.

— Все стихии в сборе, — оценив ветхость ящика с картошкой и его оккупированность крысами, я решил продолжить стоять в воде.

Вредно, конечно, но что поделать?

— Только зверушкам не стравливай, радость моя — потравятся, — попросил Виталину.

— Клоун! — сипло припечатала она меня, приложилась к трубе еще разок и виновато посмотрела на меня. — Прости, Сережа.

— Ты же не знала, что вот так все обернется, — развел я руками. — Тут, как всегда, целый комплекс проблем, но винить мы будем только падшего генерала Щукина. Какова мразь, а?

— Подонок! — согласилась Виталина, оценила диспозицию уже вдумчиво, потрогала частично выцарапанный из стены кирпич. — Время?

— Тревога пошла полторы минуты назад.

— Наши?

— Теоретически живы, — успокоил ее я.

— Ленин теоретически тоже жив, — фыркнула она.

— Ленин жив метафорически, — поправил я. — В наших пылающих пролетарским гневом сердцах. А наших Щукин грозился от несчастного случая спасти — вытащить для достоверности.

— Семен Степанович, вы знали? — спросила Вилка.

— С чего бы мы тогда в подвале сидели? — он наклонился и почесал коленку, до которой почти добралась вода. — Дай-ка, — взял ножик и принялся за шов. — Язва у меня, вот и не ел ничего.

— Спасибо вам от всей души, — поблагодарил я.

— Потом поблагодаришь, — он постучал по кирпичу рукоятью, пошатал и вытащил, впустив горстку глины. — Так… — буркнув себе под нос, оторвал от потолка остаток трубы — больше двух метров.

— Для дыхания! — поняла Виталина и кинулась помогать.

Вместе у них получилось ввинтить трубу, и после череды тестовых прогонов и выплюнутой землицы у нас появился источник воняющего гарью, но все-таки уличного воздуха.

Бабах! — что-то над головой мощно рухнуло, но прямо на глазах обугливающийся потолок пока держался.

— Меньше полутора часов осталось, — посмотрев на часы, поведал я «сокамерникам», стуча зубами.

Ощущения удивительные: снизу ледяная вода, а сверху — раскаленный воздух и начинающие подозрительно потрескивать волосы. Не выдержав, зачерпнул воды ладонями и смочил голову. Дальше мы принялись по очереди дышать через трубу.

— Когда затопит станет чуть более нервно, — прокомментировал я достигшую пояса воду.

— Пошли отсюда! — выломав дощечку из всплывшего ящика, Виталина принялась отгонять паникующих крыс.

Бедолаги выбирались на лестницу, понимали, что там жарко и прыгали обратно вводу — и так по кругу.

Когда вода поднялась до груди, дышать не через трубу стало невозможно, обожженная кожа на голове молила выныривать пореже, но не выныривать совсем оказалось нельзя — инстинкты упорно заставляли высовываться и хватать ртом наполненный гарью раскаленный воздух. К счастью, скоро эта возможность пропала, вода достигла пола, и последний начал давать слабину, проламываясь по всему подвалу, обрушивая в воду обугленные мебель и балки с кусками шифера — прямо пылает дача генерала Щукина. Наш укрепленный уголок, к счастью, выдержал, а конвейер «приник к трубе — вдохнул — пустил следующего — выдохнул носом — дождался очереди — повторил» длился, казалось, тысячелетиями. КГБшники понятно — у них профессиональная выдержка и холодная голова, а я держался исключительно на упрямстве и нежелании завершать попаданческую карьеру так рано — а как на плоды трудов своих любоваться? Но план-минимум давно перевыполнен, и даже без меня история пойдет совсем по-другому.

Блики над головой в какой-то момент прекратились, и я попытался посмотреть на часы — тщетно, лампочка давно нас покинула, дышим буквально на ощупь. Через сотню «дыхательных циклов» над головой замелькали фонарики. Дядя Семен оттолкнулся ногами, всплыл, нырнул обратно и потянул за шивороты нас с Виталиной. Все, получается!

Когда меня вытянули из воды и положили на носилки, я откашлялся и улыбнулся склонившемуся надо мной силуэту, просипев обожженным горлом:

— Теперь мы оба с тобой горелые, деда.

И провалился в уютную, лишенную необходимости дышать в трубу по очереди темноту.

«Включился» я внутри «Скорой помощи», ощутив на лице кислородную маску. Я проверил на управляемость руки и попытался сесть. Псы кровавого режима, конечно же, не дали, понадежнее закутав оказавшегося голым меня в шерстяное одеяло. Зачем? Мне же жарко!

— Все хорошо! — заглянул в открытые двери машины Андропов.

— Отпусти! — просипел я в маску и закашлялся.

Я же цел и невредим! Ну осип, ну и что?

— Товарищи, Сергею нужен отдых, — сильно обидел меня деда Юра, плечо укололо, и силы начали стремительно меня покидать.

Следующее пробуждение случилось в самолете — спецбортом дедовским летим, мне как-то дяди из «девятки» экскурсию по нему проводили. Медблок тут знатный: от белизны аж глаза слезятся, а импортная аппаратура уютно пиликает и похрустывает.

— Все в порядке, отдыхай, — раздался словно из бочки чей-то голос, сгиб локтя кольнуло.

Задолбали.

Здравствуй, любимая палата в любимой Кремлевке! Как же я, сука, по тебе скучал! На сколько в этот раз? Месяц? Три? Полгода? И которая по счету ночь идет? Пойду спрошу!

Любимые ручки не дали мне сесть.

— Сережа, — просипела сонная, одетая в ночнушку Виталина, подстриженная до короткого ёжика. — Все хорошо, мы в Москве, лечимся. Говори тихонько, хорошо? — сняла с моего лица маску.

— Тоже сорт трубы, — прошептал я и скривился — больно.

Вымученно хихикнув, девушка выдала мне стакан с водой.

— У тебя отравление угарным газом, крысиные укусы, ларингит и острый пиелонефрит, — пока я пил, перечислила болячки.

— Бывало и хуже, — просипел я. — Пусти.

И, аккуратно держась за стеночку, медленно и печально сходил в уборную, по пути оценив отсутствие привычных цветов, рояля, дивана для гостей, стола с печатной машинкой и телевизора. Недолго, значит, лечусь, раз завезти не успели. Посмотрелся в зеркало — голова побрита «под ноль», но кожа вроде цела — паричок как Магомаеву (лысеет бедолага) носить не придется. Но некоторые волдыри имеют место быть. Сколько там перечисленный Виталиной «букет» исцеляется? Недели три? Вот настолько я тут и застрял в очередной раз.

Вернувшись на сдвинутую с Виталининой кровать, отдышался, подышал через маску и спросил:

— Досталось тебе?

— Федину досталось, — мягко улыбнулась она. — Ты отдыхай лучше, Сережа.

Ей-то говорить тоже больно, чего я лезу? У нас тут вариант хэпи-энда, значит и вправду можно отдыхать со спокойной душой.

Следующее пробуждение получилось почти идеальным — утром, разглядев слезящимися глазами одетую в халат и медицинскую маску — чтобы микробом на больного не дышать — сидящую в ногах маму.

Виталина уже успела одеться в спортивный костюм и отодвинуть свою кровать.

— Поросенок! — привычно нарекла меня родительница и осторожно обняла, поцеловав в щеку. — Куда лезешь вечно? Без тебя что ли не справятся? Лысая башка, дай пирожка! Болит? Давай маску уберу, — обрушила на меня шквал упреков и заботы и нажала кнопку у изголовья, вызвав врача.

Освобожденный нос ощутил жуткий запах гари — я ей, похоже, надолго пропитался.

— Все ок! — бодро улыбнулся маме и пожалел — губы треснули.

— Какой тут «ок»? — заплакала она. — Да ты в этой больнице уже чаще чем дома бываешь!

— Ты тоже.

— Молчи уже! — шикнула она. — Здравствуйте, Лев Львович, — поприветствовала лысого гладковыбритого упитанного врача.

— Снова здравствуйте, Наталья, — поздоровался он в ответ. — Доброе утро, Сергей.

— Здравствуйте, — прошипел я.

— Не утруждайся, тебе голосовые связки беречь надо, — посоветовал доктор, осмотрел мне горло и нос, пощупал лимфоузлы, послушал спину и грудь, измерил температуру и давление. — Воздержись от разговоров и резких движений, побольше пей и поменьше снимай маску, — мама тут же вернула прибор мне на лицо. — Через час приду поставлю тебе укол, а пока отдыхай.

— А? — промычал я в маску.

— Три недели, — улыбнулся глазами Лев Львович и покинул палату.

Я показал руками, будто пишу.

— Вот неугомонный, — вздохнула мама и достала из сумочки планшет с карандашиком и стопку бумаги.

«Наши живы»? — увидев первый вопрос, мама задрожала губами.

Прости.

— Живы, — успокоила Вилка.

«Значит все совсем хорошо. Не плачь».

Какой уж тут «не плачь»! Мама успокоилась только минут через двадцать — сильно перепугалась в этот раз. Ну нельзя мне не лезть — вон какой эффект от моего непосредственного участия получается удивительный, вся грязь моментально вылезает. Но выводы сделаем — без пары армейских взводов за плечами больше на «вражеской территории» в гости не хожу.

В дверь постучали — вошел груженый телевизором папа Толя.

— Чего сам-то тягаешь! — приложила его мема и кинулась помогать.

Когда «Рубин 401» занял свое место на тумбочке, Судоплатов-младший пожал мне руку:

— Напугал ты нас.

«Извините» — покаялся я.

— Да не передо мной извиняться нужно, — отмахнулся он. — Но я тоже переживал.

— Поедем мы, — вытерев остатки слез платком, мама поднялась на ноги с вымученной улыбкой. — Ничего?

«Ничего» — с улыбкой кивнул я. — «Приходите еще».

— Обязательно придем! — мама осторожно чмокнула меня в лоб, взяла мужа за руку, и они покинули палату.

«А мы с тобой потреплемся», — обратился я к Виталине на языке глухонемых.

«Очень удобно», — прожестикулировала она.

«Помнишь что было когда нас достали?»

«Помню — я-то сознание не теряла», — высунула язык. — «Не перебивай. Генерал Щукин комедию во дворе ломал — горе-то какое, случайность и так далее. А тут нас вытаскивают — ему Цвигун сходу нос сломал. Наших во дворе видела — живые и виноватые. Дальше упыря в „воронок“ утащили, а нас — в „скорую“, до аэропорта и потом сюда».

«Будем ждать визита родного деда», — подвел я итог. — «Сама-то как?»

«Почти как ты».

Поднявшись с кровати, я медленно и печально включил телевизор, чтобы узреть показываемый по «Музыкальному киоску» клип с песней про «Орленок».

Вернувшись в кровать, написал письмо Владиславу Крапивину — искупать подрезанную сценку — с предложением снять кино про «Валькиных друзей».

«Отправлю с оказией», — дал почитать Виталине.

Оказией оказался вернувшийся доктор, который поставил обещанный укол, после которого я уже привычно вырубился.

Да хватит пичкать неокрепший детский организм снотворным!

Как и ожидалось, в себя я пришел ночью. Попив предложенного дедом Юрой клюквенного морса — все время в больнице им пичкают — с улыбкой кивнул ему.

— Я по-глухонемому не умею, — признался он.

Я обернулся — Виталины в палате нету.

— Да не волнуйся ты, — махнул рукой Андропов. — Посидит в коридоре и вернется — она гораздо здоровее тебя.

— Ладно, — просипел я. — Враги?

— Нету больше врагов в Саратове, — исчерпывающе ответил он.

— Наши?

— Федина я в Магадан сослал, — ответил деда Юра и усмехнулся. — Не в этом смысле — золотодобычу курировать. Он генерал-то хороший, честный и старательный, но на тебя квалификации не хватило.

Включив лампу на тумбочке у кровати, написал:

«Можно будет взаимодействие наладить когда на Восток уеду?»

— Налаживай, но сам старайся туда не соваться — зэк заточку кинет и всё. Мы его за это, конечно, расстреляем, но легче от этого никому не станет.

«Ты знал про Щукина?» — спросил я.

— Да у меня такое чувство, будто я в нашей стране меньше всех знаю, — сморщился он. — Дожили — детей с бабами действующий генерал сжигает!

— Пытается, — поправил я.

— Пытается, — подтвердил дед. — Твои рядом там, лечатся — указал он на правую стену. — Семену героя секретного выпишем, «переезжай» его в Москву сам — у тебя для этого все есть. А лучше — с собой на Восток забирай, пригодится.

Я покивал.

— Охране твоей полномочия пересмотрим. Твоя безопасность — в приоритете, вплоть до возможности стрелять на поражение во всех кто ниже членов Политбюро, — выкатил он «апгрейд». — Питаться — только там где заранее согласовано или сухпайком.

Я покивал грустнее.

— По-другому никак, — пожал он плечами и поднялся со стула. — Работать надо, а я тут у тебя второй час сижу — жду когда проснешься.

— Буди в следующий раз, — попросил я.

— Редкое зрелище было — ты и молчишь! — гоготнул дед. — Пока!

— Пока!

—…Поэтому я поеду во Владивосток с тобой! — безапелляционно подвела итог пространному монологу о том как ей надоела европейская часть СССР одетая в медицинскую маску, халат, перчатки, бахилы и колпак Оля, пришедшая в гости на третий день моего лечения.

За это время успел пообщаться с дядями — Витя и Петя уже выписались, а вот подкоптившегося Семена еще лечат. Не от пневмонии — он ею даже не заболел, а от язвы.

— Не во Владивосток, а в Хабаровск, — прошептал я.

Уже почти даже и не болит. Подружка покраснела и исправилась:

— Значит в Хабаровск! Студия у тебя там будет, учительница по вокалу и квартира для меня — тоже…

— А мама с папой? — спросила Виталина.

— Папа все равно с вами поедет — его Павел Анатольевич начальником какого-то отдела назначил, — поделилась Оля. — А мама его одного не отпустит, поэтому переезжаем всей семьей. И хочу отдельную квартиру — меня вся страна любит, значит заслужила!

— Соседями будем, — признал я справедливость аргумента. — Но совхозную кому-то отдадим, иначе нечестно.

— Свою тогда тоже отдавай, — выкатила условие подружка.

— Я и так — зачем она мне? — не был я против.

Не сумевшая взять меня на «слабо» Оля потешно надулась.

— Мы с тобой в ноябре в Японию поедем на чуть-чуть, — приоткрыл я перед ней завесу будущего.

— Мне баба Катя уже сказала, — снисходительно кивнула она.

— Никакой секретности в этом СССР! — вздохнул я.

— Она тоже считает, что мне лучше с тобой уехать, — продолжила подружка. — Потому что «в Москве одни сволочи и воинствующие интеллигенты — они меня испортят, а ты — не испортишь». И на Алтай еще по пути заглянем — я хочу посмотреть как мой пионерский лагерь строится.

— Мне тоже туда по делам надо, — согласился и на это.

Сегодня была плохая ночь — начали ныть ноги. Хоть так клади, хоть эдак — никакого спасения. Еще через какое-то время появилась сыпь и подскочила температура. Вызвали по такому поводу доктора, он собрал экспресс-консилиум, и ревматолог предложил посмотреть кровь, обнаружив Streptobacillus moniliformis — это крысиные укусы занесли. У Виталины и дяди Семена нашлась такая же фигня — немного покусали мою прелесть. Лечением стала увеличенная (потому что и так уже дают) доза старого-доброго пенициллина — будут нам его давать дней десять, ну а пока ходить тяжело и больно — воспалились колени и голеностоп.

Постучали в дверь, и заглянувший доктор напомнил, что пора делать очередное ЭКГ — его мне дважды в день делают, опасаясь менингита — этот ЭКГ не обнаруживается, но и вреда не будет — миокардита и гноя в суставах. Опасаюсь этого и я, поэтому все процедуры переношу стоически — для меня же, дурака, стараются.

Пока меня возили на ЭКГ, Оля успела уйти — два часа просидела, поэтому я не обиделся. Да я бы и в принципе не обиделся — чего тут у меня делать, когда за окном доживает последние деньки лето? Но очень приятно, что ко мне постоянно кто-то приходит.

Следующим за Олей гостьей стала Виктория Викторовна — вот кого видеть не больно-то и хотелось, но не выгонять же теперь? Пробивной все-таки характер у женщины — ко мне кого попало не пускают, а она, похоже, сумела убедить охрану, что она не кто попало. Вон впустивший ее дядя Дима как виновато смотрит.

Успокоил служивого подкрепленным улыбкой кивком, и он закрыл дверь, оставшись в коридоре.

— Как узнала, что вы теперь тоже здесь лечитесь, сразу и пришла! — заявила Виктория Викторовна, опустившись на стул у моей кровати. — Хотела цветов или фруктов принести, а доктор не разрешил.

— «Спасибо», — написал я ей на планшете, экономя голос для более приятных визитеров. — «Как у вас дела?»

— Лучше, чем у вас, — вздохнула она. — А почерк лучше так и не стал! — хихикнула.

— «Это от гениальности», — нескромно напомнил я.

— У-у-у, совсем ничего не разобрать! — подколола она меня.

— «Извините, что неделикатно получается, но это же рабочий вопрос, поэтому я должен его задать — спортивная манга отменяется?»

— Из-за козла-то этого? — фыркнула она. — Тоже мне Малевич нашелся! Я что, рисовальщика не найду? Все равно он толком ничего и не делал, он же литературно никчемен.

— «Вселенная обделила моего дядюшку многими талантами», — поругал вместе с ней «семейного урода».

Наворотил дел, придурок, теперь в мире на одного травмированного отсутствием отца ребенка будет больше. Но новому гражданину СССР я всегда рад!

— Черновиков уже две тетрадки, но художника в палату заселять не хочу. Зато машинку поставила, но как-то не идет, — пожаловалась Виктория Викторовна на творческий кризис. — У тебя такое бывало?

— «Не-а, но я же не творческий, а пролетарий от пера и микрофона», — поюродствовал я. — «У меня не творчество, а производство. Нет творчества — нет кризиса».

— Сердцем нужно творить, Сережа. Душой, — взялась она за мое исправление.

— «На производстве тоже от всей души народ трудится», — ответил я. — «На них и равняюсь. Давайте вам идею придумаем?».

— Идея — это хорошо, — одобрила она.

Дверь открылась, и вошел доктор:

— Товарищ, вы же беременны! У мальчика и его машинистки инфекционное заболевание, а на вас даже маски нет!

— Ой! — испуганно подскочила Виктория Викторовна. — А я-то и не знала! Можно меня, пожалуйста, на всякий случай проверить?

— Нужно! — ответил доктор.

— Я потом еще раз приду, когда инфекция кончится, — предупредила учительница и в компании врача покинула палату.

— «Она с тебя теперь не слезет», — прожестикулировала Виталина.

— «Да мне не жалко», — ответил я. — «Что идей, что материальных благ у меня как грязи — могу себе позволить над конкретной матерью-одиночкой шефство взять».

— «Обидно, что тебе не досталась?» — ехидно ощерилась девушка.

— «Прикинь сколько всего она бы потребовала, если бы вынашивала моего бастарда?»

Поржали и поплатились за это приступом кашля.

— «Настя такая счастливая», — прожестикулировала Виталина.

— «Хорошо, когда люди счастливы», — ответил я. — «Завидуешь»?

— «Боюсь, что с нами что-то случится», — призналась она.

— «И я».

— «Я хочу, чтобы после меня что-то осталось. Кто-то остался. Ты уже вошел в историю. А что останется после меня?».

Встав с кровати, доковылял до Виталины и сел у ее пояса.

— «Я тоже хочу ребенка, но давай подождем еще год. Это же, прости, юридическая педофилия. Народ поймет и простит, но такое пятно на репутации я позволить себе не могу — всю жизнь все только об этом судачить и будут. Представь — идем такие, мне сороковник, тебе — сорок шесть, а за спиной такие: „он ей в четырнадцать лет ребенка заделал, представляешь какие в СССР извращенцы живут?“».

— «Я буду ждать столько, сколько ты скажешь», — тепло улыбнулась Вилка. — «Только нужно постараться не умереть».

— «Когда чего-то делать НЕ нужно, это легко — просто не делаешь», — с улыбкой поддакнул я.

Размякла моя Вилочка — уже почти даже и не КГБшница, а самая обычная молодая женщина со специфическими навыками.

В вечернем «Времени» показали большой репортаж из Саратова, состоящий из ряда высказываний людей в кабинетах и нарезки не сочетающихся с временем года кадров города — явно второпях монтировали первое попавшееся из архивов, чтобы не тратить время на согласования — там-то уже все одобрено. Наших имен, конечно, не прозвучало — заменили на «ревизор» без конкретики.

Репортаж мы смотрели с неподдельным интересом — подробностей нам никто рассказать либо не захотел — как дед — либо не смог, как дяди, которые и сами не в курсе. Исключение — Семен, который поведал, что его в тот вечер собирались убрать с нами за компанию — вопросов он слишком много задавал и лез куда не просят.

«Спрут» оказался даже не своим собственным подобием из моего времени, а гораздо масштабнее и гаже — из-за кооперативов и возросших аппетитов коррупционеров, надо полагать.

Обо всех мутных делишках своего бравого капитана Капульника генерал Щукин знал изначально — ему долю заносили. Когда грянули элементы капитализма, они быстренько навели порядок в Саратовском КГБ, разделив сотрудников на две категории — жадные и пойманные на компромат, и честные, которые к «бизнесу» не допускались. После этого молниеносный сговор с тогда еще БХСС, сверху — личные высокоуровневые связи с «торговиками» — и вуаля, работа пошла полным ходом: рэкет, ростовщичество, воровство везде где можно и нельзя, целая сеть борделей и кооперативов, где кладут болт на запрет на торговлю алкоголем, без проблем наливая посетителям самогонки. В конце репортер зачитал длинный-предлинный список арестованных граждан, и я натурально схватился за голову — если в одном закрытом городе такая чудовищная ОПГ сформировалась, значит и в других так же? Да сколько же народу нужно пересажать, чтобы коммунизм построился⁈

Сегодня, с самого утра, мы с Вилочкой при помощи доставленного в палату проектора с экраном смотрели «Участок» — совхозный монтажер дособрал сериал без моего участия и прислал на «одобрямс». Двенадцать пятидесятиминутных серий пролетели незаметно — с перерывами на процедуры, конечно — теперь можно отправить пленочку товарищу Щелокову. Не для согласования, а чтобы Николаю Анисимовичу было приятно — по себе знаю как обидно становится, когда перестают спрашивать.

В дверь постучали, и вошел укутанный в маску, колпак и перчатки дядя Федя с опечатанным конвертом в руках.

— Вовремя вы! — приветливо прошептал я. — Нам надо передать пленку из проектора Министру внутренних дел.

— Передадим, — пообещал он. — Письмо от Екатерины Алексеевны принес, — протянул мне конверт.

— Спасибо, — поблагодарил я.

Пока я распечатывал почту, КГБшник вынул из проектора пленку, подобрал бобины с остальными сериями, сложил это все в авоську и ушел.

Просмотрев письмо, с улыбкой передал его Виталине. Быстро прочитав текст, она согрела меня полным гордости за любимый «объект» взглядом:

— «Поздравляю!».

— «Спасибо, но тут, мне кажется, дело не во мне, а в товарище Леонове», — поскромничал я.

Премию «Хьюго» Советские граждане до моего появления не получали, а теперь — победа сразу в двух номинациях: «Премия „Хьюго“ за лучший роман» — это мне, за «Марсианина» — и «Премия „Хьюго“ лучшему иллюстратору книги фантастического жанра» — Алексею Архиповичу Леонову, за иллюстрации.

— «Просто они не смогли проигнорировать почти двести миллионов проданных копий», — с улыбкой поспорила Вилка.

Такой вот скромный тиражик у моего главного (на данный момент) бестселлера, и это не считая время от времени допечатываемый «внутренний» вариант.

— «И это тоже», — кивнул я.

— «А еще это — сигнал», — добавила Виталина.

— «Поделись пониманием», — попросил я.

— «Фантастика в СССР перестала считаться „низким“ жанром — смотри, целый космонавт за нее награды получает, значит и другим фантастикой заниматься не стыдно — разве есть более достойный пример для подражания, чем космонавт?».

— «И ведь правда», — согласился я. — «Помнишь как товарищ Булычёв комплексовал?».

— «Больше не будет».

— «Никто не будет! А еще в жанр сейчас ломанутся все те, кто раньше от него воротил нос», — предположил я.

— «Я бы почитала производственный роман о, например, космическом заводе по производству космических крейсеров», — помечтала она.

— «В этом и суть фантастики — меняются только декорации, а люди в них — те же», — поумничал я.

— «Напиши про космический завод!»

— «Давай училке эту идею сгрузим», — отмазался я.

— «Я хочу чтобы ты написал», — закапризничала девушка.

— «Давай может лучше сценарий космической трилогии про борьбу храбрых повстанцев со злой, поработившей всю галактику, Империей?»

— «Сережа, как коммунист ты должен уделять произведениям о перевыполнении плана в сложных условиях больше времени», — важно заметила она.

— «Коммунист никому ничего не должен».

— «Дедушке пожалуюсь, он тебе уши надерет за такие слова».

Ладно, переработаю десятка три стандартных образчиков соцреализма, перенеся действие в космос — чудо-голова справится легко. Но «Звездные войны» нужно потихоньку начинать писать, чтобы хитрый Джордж Лукас не спёр. Название, впрочем, не сопрёт — уже зарегистрировали на СССР.

— «Что-нибудь придумаю. Но если будет не очень — я не виноват, у меня с соцреализмом плохо», — на всякий случай подстраховался я.

Оригинальный контент — это всегда риск нарваться на крики «Ткачёв уже не тот».

— «Я могу смотреть на твои руки и печатать», — кивнула на стол с печатной машинкой Виталина.

— «Если у меня болят суставы, значит у тебя тоже», — с улыбкой покачал я головой. — «Мы здесь надолго, успеем».

— «Тогда просто расскажи», — попросила она и легла на бок, положив щечку на подсунутые под голову ладони.

Ладно.

— «Федоров снял шлем скафандра и с наслаждением вдохнул пахнущий соснами тёплый летний воздух. Вот уже тридцать лет минуло с тех пор, как он покинул родной дом, от распределения до пенсии отработав на орбитальном судостроительном заводе в системе Сириуса…».

На ходу сочиняемый производственный роман я «жестикулировал» прямо до вечернего «Времени».

— «Ничего особенного, но интересно», — сделала вывод по итогам трети объема Виталина.

— «Метасюжет», — пожал я плечами. — «В Минкульте прямо методички есть по написанию всех сортов соцреализма: и производственный роман, и роман-эпопея о Революции, и малые жанровые формы — вот по ним и шпарю. Суть-то всегда одна и та же, просто меняешь персонажей и декорации».

Чудо-голова компилирует просто сказочно — с абсолютной-то памятью!

— «Это вот был типа „мир полудня“, а можно сделать капиталистическое видение будущего: например, команда корабля-рудоносца находит на необитаемой планете потерпевший крушение корабль пришельцев, а в нем — коконы с очень страшной космической тварью, которая начинает бегать по кораблю и резать команду своих „спасителей“».

— «Насколько страшной»?

Я нарисовал ксеноморфа.

— «Жуть!»

— «Вместо крови у него кислота, а во рту, вместо языка, еще один рот — вот насколько злобный. А на свет будет появляться вот так…».

— «Цензура такое никогда не пропустит!» — погорячилась Виталина.

— «Там весь фильм об ужасах капитализма, лживости корпораций и важности соблюдения техники безопасности», — усмехнулся я.

Если правильно обосновать, пропустят что угодно.

— «Короче планов — громадье», — подытожил я. — «Не обидишься, если я попрошу выделить нам временную машинистку, понимающую язык глухонемых?».

— «Было бы на что обижаться», — улыбнулась она.

Отбивка «Времени» закончилась, и диктор перенес нас в Краснодарский край, на сжатое поле, где обутый в кирзовые сапоги товарищ Медунов рассказал о том, какой рекордный в их крае в этом году урожай. Последний тучный год вообще задался, причем без моего участия — эксперимент-то не закончился. Но повлиял косвенно — через смену власти на более активную и постоянные пинки Министерству сельского хозяйства.

Сергей Федорович наградил коллектив ответственных за данное поле колхозников почетными грамотами, и монтажная склейка перенесла нас в УАЗик. Оператор с репортером сидели сзади, а динамично смотрящийся на фоне проносящихся за окном сельхозугодий председатель Краснодарского крайисполкома толкнул речь с переднего сиденья:

— В сельском хозяйстве нашей страны долгие годы существовали серьезнейшие проблемы: нехватка зернохранилищ и сложности с логистикой, из-за которых колоссальная часть урожая просто-напросто портилась. А ведь люди по двадцать часов в страду пахали, давали стране хлеб! Сердце кровью обливалось!

— А сейчас? — послушно задал вопрос репортер.

— А сейчас ситуация стала гораздо лучше. В один из построенных по указанию Министерства сельского хозяйства за этот год комплекс хранения и переработки зерновых мы с вами сейчас и направляемся — покажем уважаемым телезрителям закрома Родины.

— Хорошая дорога, — похвалил оператор. — Камеру не трясет совсем.

— Для того и сделали — в телевизоре красоваться! — гоготнул Медунов. — Это, конечно, шутка, товарищи — развитию дорожной сети в нашем крае, как и во всей стране, уделяется самое пристальное внимание. Говоря словами уважаемого Алексея Николаевича Косыгина: «дороги — это артерии экономики, а кровь по артериям должна бежать свободно»!

Ловок, собака — и сам пиарится, и с начальством делиться не забывает, демонстративно попинывая брежневские времена, но акцентируя внимание на высказывании Косыгина — Алексей Николаевич же и при Леониде Ильиче на том же посту сидел, да толку не было. Значит что? Значит Ильич палки в колеса вставлял!

Монтажная склейка, и мы оказались на холме, откуда оператор снимал панораму расположенного на берегу реки — как раз баржу разгружают — «комплекса хранения и переработки зерновых». Зрелище впечатляло — элеваторы, промышленные цеха и склады занимали площадь с половину жилого района. Ворота открылись, и на территорию въехал товарный поезд на три десятка вагонов. Работа кипит, получается!

Монтажная склейка, и мы оказываемся внутри элеватора — смотрим на пшеницу под слова одетого в очки и белый халат лысого и худого пожилого директора комплекса:

— В нашем комплексе трудятся полторы тысячи специалистов из всех уголков СССР. Наши элеваторы делятся на хлебоприёмные или заготовительные — мы сейчас как раз в таком — производственные, которые расположены при наших мельницах, комбикормовых и крупяных заводах, базисные — предназначены для длительного хранения зерна, они у нас полны доверху и надежно запечатаны — и перевалочные, они же — портовые.

Магия кино перенесла нас на склад с образцами готовой продукции.

— Здесь у нас мука, — продолжил проводить экскурсию директор. — Там — мешки с крупами: рис и гречиха. Еще на территории комплекса работает небольшой консервный завод — вот такой замечательный горошек мы выпускаем, — показал в кадр поллитровую банку горошка. — А вот здесь комбикорм — живность набирает вес прямо на глазах.

Под конец репортажа Медунов наградил комплекс благодарственным письмом, и на экран вернулся диктор:

— Сегодня утром под руководством секретаря ЦК КПСС Екатерины Алексеевны Фурцевой состоялось торжественное открытие первой в СССР торгово-выставочной картинной галереи для художников-авангардистов. Это событие посетила хорошо известная нашим уважаемым телезрителям художница и меценатка Надежда Ходасевич-Леже, подарившая галерее картины из семейной коллекции.

Диктор сменился видом двухэтажного причудливой формы здания в стиле «советский модерн» — новострой по проекту-победителю Всесоюзного архитектурного конкурса.

На крылечке, перед затянутым ленточкой входом в здание и за микрофонной стойкой — Екатерина Алексеевна рядом со своей подругой Надей Леже, которая, по собственному бабы Катиному признанию помогала тогда еще Министру культуры оттачивать манеры и умение одеваться. Но внимания Надежда заслуживает не только поэтому — из обедневших дворян, эмигрировала в 22 году в Польшу, поступила там в «художку», закончила и отправилась покорять Париж, для чего пришлось послужить в этом их Сопротивлении. После войны Леже вступила во французскую коммунистическую партию, активно пропагандировала русскую культуру, а в 60-х начала ездить на Родину, активно способствуя советско-французскому культурному обмену. Хорошая тетенька в общем.

Тем временем Фурцева начала толкать речь собравшимся у крылечка, судя по некоторым знакомым лицам и обилию принесенных с собой в тубусах и холщевых чехлах полотен, совсем недавно гонимым той самой тряпкой, художникам-авангардистам:

— Сегодня СССР шагает в ногу с мировой культурой, поворачиваясь лицом к новым веяниям. Да, Советское искусство — это в первую очередь учение социалистического реализма, но социалистический реализм не столько форма, сколько внутреннее содержание творческого произведения. Социалистический реализм — это в первую очередь мощный созидательный посыл, и неважно, какую форму он принимает. Если состоящая из цветных пятен картина вдохновляет человека на культурное развитие и трудовой подвиг, значит мы обязаны обеспечить ему возможность на такую картину посмотреть, и, при желании, приобрести!

Аплодисменты и ехидные на «цветные пятна» рожи были ей ответом. Да, товарищи, вы у нас очень творческие, а Екатерина Алексеевна — швея, но может не будем рожи кривить? На 400% уверен, что баба Катя по начитанности и культурному уровню легко переплюнет всех эти «кривунов» вместе взятых — она же у нас закомплексованная, вот и саморазвивается при любой удобной возможности.

Далее слово взяла мадам Леже, которая, несмотря на выработавшийся за годы жизни за границей прононс, русский не забыла:

— Для меня огромная честь принять участие в открытии такой замечательной галереи, и я от всей души желаю Советской живописи побольше стоящих картин.

Вот за последнее я бы не поручился — авангард штука специфическая, делается эстетами для эстетов, следовательно например мне — чужд. Впрочем, Советскому человеку всякое шибко культурное нравится, а значит какую-то аудиторию авангардисты получат.

— Так же на базе «Авангард-центра» будут развернуты масштабные конкурсы авангардного искусства. Министерством Культуры учреждается ежегодная премия для особо отличившихся авангардистов, а лучшая картина года будет приобретаться у художника Третьяковской галереей с выплатой трехсот тысяч рублей. Тишина, товарищи! — осадила начавших было восхищенно орать художников. — Определять результаты конкурсов будет комиссия из пятисот тружеников Советской промышленности и сельского хозяйства — искусство должно принадлежать народу, значит народ в праве решить сам, что из представленного его глазам авангарда считать искусством.

Оператор не отказал себе в удовольствии поснимать скривившиеся как от горькой редьки рожи собравшихся гениев — это что же получается, какие-то селюки лапотные теперь будут художественную ценность определять? Да что они вообще в искусстве понимают⁈ Ой какая жуткая грызня начнется среди наших авангардистов — любо-дорого посмотреть! А еще там, где деньги, там и конкуренция, значит можно со временем ожидать появления авангардистов мирового уровня, дающих бюджету Родины всегда нужную валюту. Будут и невозвращенцы-перебежчики, это же не мои музыкальные проекты, где сбежать мозгов хватает только идиоту или специально подготовленным людям (пока, впрочем, никто не сбежал — ждут отмашки), художники-то сами рисуют, без Ткачева, и в случае смены гражданства продолжат стричь купоны еще эффективнее, от кровавого режима же убежал, без пяти минут мученик — как у такого картину не купить?

И последний на сегодня репортаж был посвящен «Хьюго» — под нарезку кадров симпатичного ФРГшного городка Хейдельберга, который нынче принимает фестиваль, репортер кратко поведал об истории этого малознакомого Советским гражданам конкурса.

— И впервые в истории конкурса СССР получает сразу две награды — за лучший фантастический роман и иллюстрации к нему, — в кадре появилась стопка англоязычных изданий «Марсианина». — Это — полюбившийся всему миру вслед за Советскими читателями роман Сергея Владимировича Ткачева «Марсианин», иллюстрации к которому нарисовал сам Алексей Архипович Леонов. К сожалению, Сергей болен ветрянкой и проходит лечение в инфекционном отделении, поэтому на вручение награды прибыть не смог. От лица нашей редакции желаем тебе, Сережа, скорейшего выздоровления!

Далее показали фрагмент церемонии награждения под закадровые комментарии:

— Вот на сцену выходит Алексей Иванович Аджубей, главный редактор журнала «Юность» — именно на его страницах впервые увидел свет «Марсианин». Алексей Иванович на чистейшем английском от имени Сергея благодарит жюри за высокую оценку и призывает зарубежных товарищей подписываться на английский, французский и немецкий варианты прославленного журнала.

Монтажная склейка.

— А вот на сцену за заслуженной наградой идет человек, который первым побывал в открытом космосе — Алексей Архипович Леонов. Только послушайте, с каким восторгом аплодируют ему гости и участники фестиваля!

Аплодировали и вправду от всей души — космонавтов в эти времена любят не только в СССР, а Алексей Архипович, получается, еще и «в научно-фантастической тусовке», раз иллюстрации рисует — это же просто подарок!

— Алексей Архипович благодарит жюри за награду и клянется считать ее авансом, который обязательно отработает в будущем. Слова настоящего коммуниста!

— «Спасибо генералу Щукину за то, что мне не пришлось ехать в ФРГ», — выключив телевизор на начавшемся блоке новостей с производства, прожестикулировал я.

— «В переделки попадать лучше дома», — поддакнула Виталина и поспешила исправиться. — «Но лучше совсем в них не попадать».

— «Все равно нас никто не спрашивает», — вздохнул я.

Жмякнув точку на печатной машинке в последний раз за сегодня, я зевнул и потянулся, глядя на поздний вечер за окном.

— Закончил? — спросила Вилочка.

Уже нормальным голосом — одиннадцатый день лечения, «крысиная инфекция» вылечилась, отеки спали.

— Закончил, — ответил я непривычно низким голосом.

Если долго говорить, начинаю давать «петуха» — ломается, по возрасту как раз уже пора. Задача — не потерять верхний диапазон, освоив все прелести будущего нижнего. Как только выпишут, сразу к преподавателю по вокалу.

Весь день, после утреннего маминого визита, плагиатил книгу Каролины Джексон «Раскрась меня красиво» интегрируя туда мамины черновики. На выходе получилось двадцать процентов полезной для модников всего мира информации о двенадцати сезонных цветотипах (на которые у мамы оказалось природное чутье), щедро сдобренную шестьюдесятью процентами написанной в лучших традициях книжек о мотивации и бизнес-успехе «воды», а финальные двадцать процентов забил мамиными рассказами о том, как упорно она трудилась всю свою жизнь, заодно заложив полезный посыл о возможностях самореализации, которые предоставляет своим гражданкам СССР. Товарищи сильные и независимые дамы, милости просим к нам на ПМЖ!

Завтра придет будущий мамин соавтор Надя Рушева — добавим в книгу цветовой круг Йоханнеса Иттена, который научит наших красавиц подбирать наиболее удачные цветовые сочетания. Прикольно раскручивать все бренды и имена за счет друг друга — получается полноценная медийная экосистема. Ну а дальше будут нужны фотограф и модели, качественные печатные станки и импортная краска.

В дверь деликатно поскреблись.

— Да?

И к нам заглянула «поддатая» (потому что розовощекая и глаза характерно блестят) Екатерина Алексеевна. Судя по бежевому вечернему платью — прямо с доченькиной свадьбы сюда. Дел чтоли других не нашлось? Я думал с таким уровнем вовлеченности они с Эммой Карловной будут ночевать в коридоре у спальни молодых — на всякий случай, вдруг без них не справятся?

— Здравствуйте, Екатерина Алексеевна, извините, что пропустили такое большое событие, — покаялся я, поднимаясь из-за стола.

— Добрый вечер, — с улыбкой ответила она и смущенно потупилась. — Ничего, Сережа, я все понимаю, выздоравливайте. Мы вас не разбудили?

«Мы»? Намек понял.

— Немножко работали, — улыбнулся я. — Вы заходите, сейчас медсестру попрошу чайник поставить.

— Да я уже, — отчиталась о самоуправстве баба Катя, вошла в палату целиком и ввела одетую в скромное черное платье низенькую упитанную пожилую даму — собственно… — Сергей, это Надежда Петровна, — без нужды представила Фурцева. — Именно так, не «баба Надя»! — шикнула, весело блеснув глазами — знает как мы с Олей ее когда «никто не слышит» называем.

Но не обижается, а даже наоборот. Виталина тем временем поднялась с кровати и пошла к нам.

— Добрый вечер, Надежда Петровна, — чмокнул я художнице надушенную ручку. — Это Виталина Петровна, моя невеста.

— Вы очаровательны, юная леди, — отвесила та комплимент.

— Вы очень добры, мадам Леже, — ответила Виталина на французском. — Наше знакомство — огромная честь для меня.

Усадив гостий в кресла, сел на диван сам.

— А почему Сережа работает, товарищ машинистка, а вы — нет? — подколола Фурцева Виталину.

— С утра работали, поэтому в две смены, — пояснил я. — И вообще — все в рамках социалистической справедливости.

— Правильно заступаешься, — одобрила Екатерина Алексеевна. — Мы, женщины, любим когда за нас заступаются.

— Просто говорю как есть, — пожал я плечами.

— Сережа, я бы хотела изготовить твой мозаичный портрет, — огласила цель прихода мадам Леже.

— С радостью согласен! — отозвался я.

— Виталина Петровна тоже может… — начала было француженка.

— Не может, — одернула ее баба Катя.

— Не могу, — покачала головой Виталина.

— Жаль, — вздохнула мадам Леже на своем языке.

— А куда пойдет мозаика? — спросил я.

— Это будет целая выставка из видных культурных и политических деятелей СССР, — пояснила баба Катя.

— Может тогда попросим у Надежды Петровны копии и украсим ими станцию метро «имени Надежды Леже»? — предложил я.

— У нас нет такой станции, — не сразу врубилась Фурцева.

— Но новые ведь постоянно строятся, — намекнул я потолще.

— Ты думаешь? — посерьезнела Екатерина Алексеевна.

— Надежна Петровна сделала очень многое для популяризации образа СССР за рубежом в целом и содействуя культурному обмену нас и Франции в частности. А ещё у вас огромный талант, и станция получится красивая! — улыбнулся художнице. — «Фонд» возьмет на себя все расходы, — добавил для Фурцевой.

— Настолько хочешь в метро висеть? — погрозила мне пальцем. — Не зазнайся, Сережка!

— Меня лучше в метро не вешать, — согласился я. — Но культурных и политических деятелей сам Ленин велел. Почему при Сталине метро строили такое, что челюсть от красоты отвисает, а теперь — нет? Нужно это исправлять. Можно и масштабировать еще станций на пять, пригласив для их оформления талантливых дружественных к СССР художников из условно-нейтральных, извините, — грустно улыбнулся Надежде Петровне. — Стран.

— Французский народ не хочет войны, — заверила она.

— Французский народ не спрашивают, — развел я руками. — Но давайте думать о хорошем — о станциях. Могу я попросить вас о таком подарке столице СССР?

— Метро имени Владимира Ильича Ленина по праву считается лучшим в мире, — с улыбкой кивнула художница. — И, если СССР посчитает меня достойной, я не обману его доверия.

— Сергей у нас мыслит в масштабах государства, — как бы извинилась за меня Екатерина Алексеевна.

— Я понимаю, какие пойдут слухи о тебе, если открыть станцию моего имени, — повернулась к ней Надежда Петровна. — Все знают о том, что мы — старые подруги. Но если станция будет не у меня одной…

— Так можно, — согласилась Фурцева.

— Так я могу одолжить твой портрет? — вернулась к основной теме мадам Леже.

— Разумеется, — кивнул я. — У меня под рукой сейчас нет, но я вам обязательно пришлю.

— В Минкульте есть твои портреты на любой вкус, — велела не напрягаться Фурцева.

— Свадьба прошла хорошо?

— Будто во сне! — улыбнулась баба Катя. — Ты на нас с Эммой-то не дуйся — Андрей и Светлана счастливы, а с этой шебутной он бы все равно рано или поздно разбежался. Может не поедешь все-таки?

— Я не дуюсь, — честно признался я. — А ехать объективно пора. К тому же «первая очередь» города уже строится, контракты подписаны, деньги уплочены, документооборот крутится. Получится — людей взбаламутил зря.

— Что за город? — полюбопытствовала мадам Леже.

— У меня готовый архитектурный план есть, — обрадовался я возможности еще немного попользоваться художественными талантами Натальи Петровны. — Давайте покажу, он без стратегических объектов, — добавил для напрягшейся Фурцевой — оно, конечно, подруга, но допуска не имеет. — Мне полную в больницу взять не разрешили.

Вынув из-под кровати тубус, расстелил план поверх покрывала.

— Будет красиво, — оценила мадам Леже.

— Могу ли я позволить себе еще одну просьбу к вам?

— Разумеется можешь! — разрешила она.

— Могу ли я попросить у вас эскиз барельефов профилей Ленина, Сталина, Хрущева и Брежнева для торцов вот этих четырех зданий на улице «Имени пятидесятилетия СССР»? — указал на девятиэтажки одной из центральных улиц.

— Пятьдесят лет СССР будет только через два года, — заметила Фурцева.

— Звучит намного лучше «сорокавосьмилетия», — ответил я. — Будем считать — на вырост. Советской власти же за два года ничего не сделается?

— Ей и за тысячу лет ничего не сделается! — излишне уверенно фыркнула Фурцева.

Видели, знаем. Но ничего, починка идет.

— Я никогда раньше не пробовала рисовать Сталина и Никиту Сергеевича, — решила поскромничать Надежда Петровна. — Но могу попробовать. Барельефы — это очень вдохновляюще! Я пришлю тебе эскизы как только смогу.

— Спасибо вам огромное, — поблагодарил я мадам Леже, и бабушки покинули палату, не забыв пожелать нам спокойной ночи.

На следующий день Вилка эксплуатировалась полным ходом, потому что нам принесли здоровенную коробку методичек «для служебного пользования» работниками КГБ, МВД и ГУРа, которые мы перерабатывали, добавляли мое послезнание и ее жизненный и служебный опыт, на выходе получая монографию с рабочим названием «Язык тела». Этот микс физиогномики, психологии и НЛП издать никто не даст, но «для служебного пользования» материал получится сногсшибательный. А главное — Виталина помогает совсем не понарошку и очень этому рада — пользу приносит товарищ капитан!

Идиллия была прервана деликатным стуком в дверь.

— Да?

Вошла старая добрая Виктория Викторовна — благополучно избежала осложнений после первого пришествия и набралась смелости на второе.

Поздоровались, и я прожестикулировал Виталине:

«Завод отдавать»?

«Отдавай», — показала она в ответ. — «Тебе все равно нужно что-то получше».

Обидно! Но справедливо — от меня стандартного соцреализма никто не ждет.

— Как ваша инфекция? — спросила учительница, водрузив на тумбочку плитку шоколада.

Не буду ничего про диету говорить — шоколад в нее не входит, но обидится же.

— Хоть в космос отправляй, — бодро отрапортовал я, убирая гостинец в тумбочку. — Спасибо большое, мы по шоколаду очень соскучились. Потом съедим, чтобы доктор не увидел.

— Кушайте на здоровье, — обрадовалась Виктория Викторовна реакции. — Голос-то какой стал — совсем мужик уже! Скажи еще что-нибудь?

Даже как-то неловко стало от этого «мужика»!

— Например?

— Например, обещанную идею для романа! — подсекла учительница. — От всей души поздравляю с победой на «Хьюге», кстати. Может мне тоже чего-нибудь научно-фантастического написать?

— Вот тут вот синопсис набросал, — достал из тумбочки взамен шоколада пяток печатных листов. — Персонажей и особенности текстового мира, — протянул ей. — СССР отправил на конкурс фантастики целого товарища Леонова не просто так, а подав сигнал — фантастика у нас теперь жанр уважаемый, а значит скоро…

— В него ломанутся все, — закончила за меня Виктория Викторовна. — Космический завод, значит?

— Проблемы те же что и на земном — раздолбайство, лень, саботаж и не желающий перевыполняться сам собой план, — кивнул я. — Потом можно про сельскохозяйственную планету написать — типа огромный космический колхоз.

— Колхоз себе заберешь? — спросила она.

— Не, я, извините, в Нобелевскую премию целюсь, поэтому буду немного другие книжки писать.

— А сам говоришь «фантастика серьезный жанр», — заметила она.

— Так и есть, — кивнул я. — Я же не знаю, за какую из книг нормальную, литературную, а не как у Пастернака — политическую — премию дадут, поэтому работаю по площадям. Высокоуровневый постмодернистский детектив вот на днях издадут, дальше еще пару-тройку мощных книг разных жанров напишу. В следующем году снова. И снова — до победного. Таких сюжетов я вам не дам — не потому что жадный, а потому что сюжет в таких книгах глубоко вторичен.

— Завода мне хватит, — умиленно улыбнулась Виктория Викторовна. — Ты не переживай — ты и так для меня больше всех вместе взятых сделал. Я об этом помню, Сережа. Прости меня, ладно?

— Вы чего? — протянул намокающей глазами учительнице платочек.

Гормональные бури начались, видимо.

— Ты мне и публикацию, и Союз, а я тебя чуть с родственниками и Фурцевой не поссорила, — высморкалась она. — Уезжаешь теперь. Мама твоя приходила, рассказала, — ответила на мой вопросительный взгляд.

Давайте вешать всех собак на мать-одиночку!

— Я может и маленький еще, — улыбнулся я Виктории Викторовне. — Но импульсивных решений стараюсь не принимать. Мой отъезд вызван объективными причинами — в Москве и под ней мне делать нечего, а там — конь не валялся. Что-то вроде моего личного БАМа.

— Будь я моложе, я бы тоже на БАМ махнула, — мечтательно зажмурилась учительница.

— Видите, а меня ничего не держит, — неосторожно поддакнул я, получив в ответ обиженный взгляд.

Не такая ты старая, чтобы требовалось заверять тебя в обратном!

— Ладно, пойду я, — засобиралась она.

— Приходите еще, — последнюю фразу почти не пришлось выдавливать.

— На жалость давит, — заметила Виталина.

— Может и так, — пожал плечами я. — Пиши неожиданное поручение «Фонду».

Девушка заменила лист в машинке.

— Сим наместник Потемкинский и генерал-губернатор Дальневосточный Его Высочество Цесаревич Андропов Второй…

— Директору «Фонда Ткачева» Волкову Тимофею Васильевичу от С. Ткачева… — «перевела» Виталина.

— Повелевает…

— Заявление…

— Установить ежемесячную выплату в размере ста рублей тысяче случайно выбранных матерей-одиночек с двумя и более детьми, — продиктовал я. — Без права получения повторной выплаты данного типа. Исключить занимающих высокие административные, производственные и кооперативные посты дам.

У этих с деньгами все хорошо.

— Больше пока никак, — вздохнул я. — Но потом обязательно масштабирую.

— Все равно хорошее дело, — утешила меня девушка.

— Давай второе письмо — об учреждении «Премии Хрущева» для детей-победителей и призёров естественнонаучных и математических олимпиад, включает в себя тысячу рублей деньгами — это победителю, призерам поменьше — путевку в пионерлагерь и гарантию поступления в университет. И третья сразу — «Премия Сергея Прокофьева», то же самое, но для победителей и призёров творческих конкурсов и с поправкой на место обучения. Отдельно упомяни, пожалуйста, возможность для художественно одаренных ребят приоритетное зачисление на курсы мультипликаторов «Союзмультфильма». А прямо оттуда, начиная со следующего года, я буду отбирать для себя кадры.

— Про «кадры» я не записала, — предупредила Виталина. — Нельзя никому сообщать о таких коварных планах!

Постучали в дверь — это Надя-«маленькая», цвета и наряды рисовать пришла. Этим мы до вечера и занимались, с перерывом на безвкусный обед и процедуры. С собой подружка унесла учительскую шоколадку — не пропадать же добру — а мы с Вилкой вернулись к «методичке», закончив и перечитав которую на следующий день решили отослать куда следует.

— Но сначала, чтобы фельдъегеря два раза не гонять, состряпаем агитку для тех, кто решит переехать на работу в сказочный городок под Хабаровском, — предложил я.

— Давай, — безотказная Виталина заправила чистый лист.

— Основу берем «совхозную», устанавливая МРОТ в двести рублей. На них сверху накидываем Московский оклад. Раз в квартал, если без нареканий — премия в две сотни. При заключении пятилетнего трудового договора с расположенными в черте города государственными и «фондовскими» предприятиями выдается квартира из расчета комната на человека плюс рабочий кабинет. Гостям и работникам кооперативов — возможность строить кооперативные дома. При меньших сроках — общежитие для одиноких и «однушки» для семейных. Зачем нам гастарбайтеры? Приезжай да селись насовсем. Сюда же — в случае продления контракта на следующие пять лет предоставляется дача и автомобиль с гаражом. Но это если человек работал, а не саботировал производство.

— Саботировать Первый отдел не даст, — заверила Виталина.

Отправили бумаги прямо в Кремль.

— Еще мне нужен ручной Горком. Условия такие — тащит документооборот и делает все что из моих хотелок согласует Москва, и тогда после моего ухода на повышение остается в городе-гордости всего СССР Горкомом полноправным. Как вариант — со званием героя соцтруда. Еще нужны комсомольский вожак, торговик и прочий аппарат.

— Давно тебя дожидаются, — не удивила Виталина и позвонила прямо из палаты, позвав гостей на завтра. Покосившись на часы, добавила. — Час до экзаменов.

Школьные экзамены мне разрешили сдать прямо в больнице — сэкономлю драгоценное время. Да в больнице вообще неплохо — кроме печати всего подряд и делать-то нечего. Переодевшись в школьную форму, я прихватил наряженную «секретаршей» Виталину и пошел в выделенный для такого случая временно пустой (доктор в отпуске) кабинет. В тесноте да не в обиде. Учителя были привычно незнакомыми, вопросы — легкими, а аттестат о получении полного среднего образования — заранее заполненным. Медаль тоже принесли — с ней на шее в конце групповое фото с учителями и сделал. Трогательный момент — прощай, школа!

Отмечать день рождения в больнице — то еще удовольствие. Никакой тебе «поляны», никаких песнопений и жизнерадостного гомона многочисленных гостей — просто с самого утра потянулись близкие и знакомые с подарками, и непрерывно трещал поздравлениями от тех, кто прийти сам не смог, телефон. И это без всяких напоминалок Вконтакете и мессенджерах! Тяжелые нынче времена — приходиться спецблокнотик не только под «телефонную книгу» заводить, но и приложение к нему — в виде дат дней рождения. И я сам порой до пяти раз в день отзваниваюсь, поздравляю бесчисленных знакомых, включая рядовых граждан СССР, чьи даты рождения узнал во время гастролей. Народ прямо впечатляется — нифига себе, не забыл Ткачев, и даже находит время позвонить!

Подарки сугубо минималистичные, сувенирного свойства: в основном модельки гражданской и военной техники — как нашей, так и импортной. В какой-то момент отдам коллекцию целиком какому-нибудь музею — а зачем она мне дома? — и начну собирать что-то еще, тоже для передачи музею.

Отдельно порадовал визит товарища Леонова — вручив мне модельку ракеты, он поведал подробности о «Хьюго», намекнул звонить ему «если еще фантастику писать буду» и на прощание поделился новостью о собственном заочном поступлении в Суриковку — будет на настоящего художника учиться. Вот она, мощь мотивации!

Не забыли обо мне и зарубежные партнеры: сначала пришли немецкие «книжно-музыкальные» гости, затем — согласованный с кем положено французский газетчик — интервью взял — следом посол Северокорейский, который вручил мне поздравительную телеграмму от семейства Кимов, которую, само собой, я застеклю в рамочку и повешу дома, как товарищ посол и посоветовал.

Далее, отгородившись от северного корейца полутора часами гостей внеполитических, нагрянул посол Японский, вручивший мне пачку каталогов с описаниями экспонатов всех заслуживающих внимания японских музеев, тубус с поздравлениями от Императора, пару мешков писем от японских фанатов — наконец-то наладили для меня персональное почтовое сообщение — и великую ценность в виде ответа на мое письмо от Акиры Куросавы. Письмо было написано сразу по возвращении из Японии и содержало в себе в основном уважение и восхищение. И то и то вполне искреннее — хороший дед, много дал мировому кинематографу. «Тора! Тора! Тора!» про атаку на Перл-Харбор релизнется в сентябре и неминуемо провалится везде, кроме Японии. Сам Акира уже успел выплатить Голливуду большую неустойку за расторжение контракта, и тут-то мы его к себе и привезем — кино на деньги «Фонда» поснимать. Просто хочу и могу — как минимум внутри СССР оно окупится и покатается по фестивалям, а большего мне и не надо! Китайцы на «Дерсу Узалу» обидятся, так что будем склонять мэтра к съемке «Тараса Бульбы» — под грядущий польский бунт ляжет замечательно. Согласие на встречу в ноябре у меня от него есть, дальше уговорить — дело техники. Да он же как и все японское кино этих лет — нищий! А вот мое кино про поросенка принесет не меньше сотни миллионов, могу три-пять Куросаве выделить. Еще на встречу придет Тосиру Мифуне — актер, сыгравший главную роль в «Телохранителе». К последнему тоже предложение будет, но тут фиг знает — сценарий по этим временам специфический. Да куда он денется — он же тоже нищий, а честь от фильма «Убийца сёгуна» не пострадает. Сказки о самураях в Японии снимают пачками, с бюджетом в виде мешка риса, и, что самое интересное, это кино даже кто-то смотрит — иначе бы не снимали, у них там капитализм.

Последней приятностью в этот день стал визит кремлевского фельдъегеря, вручившего мне под подпись поздравительное письмо за подписями членов Политбюро во главе с Генеральным.

Выписали меня под конец августа, и я сразу же отправился на Мосфильм, в недрах которого, в отдельном павильоне, идут досьемки «Малыша». Отсмотрел десять минут анимированных «говорящих» животных, посулил сотрудникам премию, если оставшиеся кадры будут так же хороши — выглядит-то более чем неплохо, совсем не хуже оригинального фильма 92 года. Там же тоже не компьютерная графика, а куклы и хитрый монтаж. Все наработки мастеров спецэффектов кропотливо заносятся в журналы — нам еще несколько фильмов о животных снимать, пригодится. Ну и буржуям можно за упоминание «Мосфильма» в титрах помогать — тоже поди захотят кино о говорящих зверушках.

Выбравшись со студии уже под вечер, поехали на премьеру «Электроника» — первую серию покажут кому положено в таких случаях. Членов политбюро замечено не было, а вот от Минкульта пришла делегация во главе с товарищем Шолоховым, успешно занявшим пост Министра. Чистки себя ждать не заставили — полторы тысячи «писателей», в основном из республик, потеряли свои членские билеты. Зато добавилось пара сотен «новичков», которые могут и хотят ваять нетленку, а не выпускать сборники тостов и этнически окрашенных баек. Парочка романов-эпопей уже пишется, о послевоенном восстановлении страны и последовавшей «Оттепели» — увековечиваем хрущевские времена, так сказать.

Сюжет кино потерпел некоторые изменения: собака Рэсси и персонаж, в моем времени отошедший товарищу Караченцову, еще не придуманы. Пара актеров-близнецов («оригинальные» еще не родились) была подозрительно похожа на меня, зато добавился новогодний эпизод, под песню «Бьют часы на старой (переделал в 'на Спасской») башне. Эту сцену-клип по телеку в рекламных целях потихоньку крутят весь август — готовят народ к телепоказу. Увы, пока по Центральному телевидению, «мой» канал еще даже близко не готов — долгий процесс оказался. А еще и в Хабаровск все перевозить! Совхозное оборудование, например, уже почти полностью уехало — оставил на всякий случай пару камер, вдруг чего в голову придет.

Еще кусочек фильма съемочная группа не отказала себе в удовольствии поснимать в Монте-Карло — они же заодно интервью с Магомаевым и отсняли. Оптимизация, так сказать. Денег к кино вбухали чуть ли не в три раза больше чем в моей реальности, и на картинке это сказалось самым благоприятным образом, поэтому по окончании премьеры, после аплодисментов, товарищ Шолохов поднялся и заявил:

— Если у нас две серии по одному часу, я не вижу ни одной причины не отправить это замечательное кино в кинотеатры, двумя частями с антрактом. Кто «за», товарищи? — и поднял руку.

Все, естественно, поддержали — потенциал у картины сказочный, и денег Минкульту оно принесет уйму. Надо будет Евгению Серафимовичу и съемочной группе бонус в виде премии по итогам проката выбить, и масштабировать этот опыт на остальное Советское кино — пора приучать старших товарищей давать особо прибыльным деятелям ощущать свой успех более материально.

Ну а где-то там, в большом мире за Занавесом, не вылезают с фестивалей «Москва слезам не верит» и охреневающий от свалившегося на него неожиданного успеха молодой режиссер Владимир Меньшов, которому за кино побыстрее вручили кандидата кинематографических наук, или что там получают по окончании аспирантуры во ВГИКе. Ждем «Оскар» за лучший иностранный фильм в этом году — условия в виде проката по Европе и получения наград поменьше соблюдены.

Теперь можно и в почти уже и не родной совхоз: во-первых — отвык за время пребывания в больнице, во-вторых — скорый отъезд нашептывает в спину «скоро тебя здесь не будет». Так-то немного жаль — «Потемкинская деревня» у меня получилась почти волшебная, и жить здесь очень хорошо, до коммунизма буквально рукой подать. Многие колхозники коммунизмом свою жизнь и считают — Хрущев же говорил, что коммунизм это когда есть квартира, машина, телевизор и полный холодильник. А именно так этот и подшефные колхозы и живут!

Прямо по приезде, не заходя домой, заглянул к Леопольду Васильевичу. Поздоровались.

— Как там уборка урожая?

— Потихоньку начали, — отчитался он. — Но с зерновыми возникла проблема — я тебе завтра насчет нее звонить собирался. Хорошо, что ты сам приехал.

— Какая?

— Никаких интриг — совершенно обычный бардак, — заверил он. — Какой-то гений решил, что мы заявленного урожая не соберем, и велел всем соседям сгрузить в наши зернохранилища все, что не влезло в их собственные.

— И нам теперь складывать некуда?

— Некуда.

— А потом за рубежом зерно покупать приходится, — вздохнул я и выкатил решение. — У нас — элитные сорта повышенной урожайности, а у них — стандартное зерно. Давайте выкупим его у них по госцене и переработаем на комбикорм — его, в свою очередь, выкуплю у нашего совхоза я, для нужд разворачиваемого на Дальнем Востоке свинопитомника и ряда питомников подшефных.

— Заберешь, значит, Аркадия Викторовича? — грустно спросил он.

— Заберу, — подтвердил я. — Он здесь как я — всё сделал, поэтому потенциал простаивает. На Востоке с мясом беда, и местный опыт там масштабировать сам бог велел.

Со свиноводом уже оговорено — он с днем рождения поздравлять приходил. Жена его привычно не очень довольна — только в люди, считай, после премьеры кино выбьются, в богему, а тут раз — и в «ссылку», но успокоилась путевкой на неделю в Японию — в октябре поедет, с детьми и внуками.

А вечером, после приветственного ужина в кругу семьи, по «Времени», в компании крайне таинственного и молчаливого деда Паши посмотрели репортаж о крупных забастовках в Польше, где правительство решило немного покачать лодку, увеличив закупочные цены, что подняло цены для конечного покупателя. Поляки такого не оценили. Комментарий товарища Громыко:

— Это — внутреннее дело независимой Польши, и никаких юридических оснований в него вмешиваться у СССР нет.

Значит на днях покажут мою документалку с очевидным посылом: «никто так не вредил простому поляку, как его собственная власть». Это ни на что не повлияет, так, народу повод побухтеть на беспокойных соседей — польский вопрос быстро не решится, и у меня контроля над ним нет. Буду просто наблюдать.

— Скоро дойдет до массовых погромов, — высказал я догадку.

— Я к этой операции отношения не имею, — поюродствовал дед Паша. — Громыко же вон сказал — не вмешиваемся.

Далее показали нарезку кадров с эвакуированными на всякий случай Советскими туристами и гражданами — среди них затесались мои Сокольнические соученики с параллели. Просто повезло — из ГДР они прилетели штатно, учеба же скоро.

Закрытый просмотр законченного первого сезона «Наруто» прошел без сучка и задоринки. Присутствующие представители Shueisha сразу же согласились прямо так и пустить мультик в эфир в ближайшее время, а вот Советским ребятам пока не покажу — новому каналу нужны «эксклюзивы». В Корею аниме тоже заберут — в их версии имена героев стилизованы под корейские, а сеттинг пойдет — у азиатов много схожих моментов в мифологии: вся она была изначально китайской.

За пока отсутствующую японскую озвучку я спокоен — партнерам успех аниме нужен чуть ли не больше, чем мне — не сильно-то, справедливости ради, они на мне навариваются, вот и горят желанием увеличить продажи журнала и мерча. Вместе с пленками выдал японцам обещание на Дальнем Востоке слепить что-нибудь еще. И ведь слеплю!

Осень — это не только финальная фаза битвы за урожай, но и целая череда праздников. Первый из них, понятное дело, День Знаний, который совместили с формальным прощанием со мной — я же типа здешний ученик. На будущие праздники тоже загляну, но уже как «гражданское лицо». А еще готовятся пакеты документов для моего поступления сразу во ВГИК, Гнесино, Суриковское и МГУ — на кибернетику. Везде, понятное дело, заочно и не торопясь — до совершеннолетия как раз осилю их и пойду на юридический и исторический факультеты МГУ. По всем предметами не меньше кандидата наук должен в итоге иметь!

«Киноферму», кстати, демонтировать не стали, переоборудовав в почти полноценный парк развлечений — с парочкой каруселей, горками, качелями и «где полазить». Ребятам нравится!

Неменьше им понравилась и массовая раздача подарков — мелочь, но Первому сентября в эти времена неподдельно радуются — в школе интереснее чем дома сидеть — и немножко усилить эту радость не помешает. Всем по японскому «гем энд вотч»!

Далее был праздник самодельный, в виде фольклороориентированного (Фурцева была в восторге) Праздника Урожая, затеянный в честь окончания жатвы. Урожай — моё почтение, таких показателей в этих краях никто и близко не показывал — уродилось почти в пять раз больше чем в прошлые годы. Зернохранилища забиты, часть зерна уже продана государству, а в Хабаровск отправилось несколько составов с комбикормом — все нужное для изготовления своими силами в «Потемкине» есть. Отбыл и Аркадий Викторович, командовать постройкой свинарников. Заодно попрощались с растолстевшими и оттого красивыми корейцами: мультипликаторами и отработавшими «вахту» строителями — месяц побудут дома и приедут в новую студию в городе-сказке в обновленном составе. Отъелись и их дети, но они уехали домой в конце августа, вместе с пейнтболистами. Может и увидимся с ними еще когда — Джуён достаточно разумен, чтобы построить карьеру и однажды встать где-то у подножия Кимова трона.

За Первым сентября у нас следует третье — День победы СССР над милитаристской Японией. Его в эти времена особо не празднуют, поэтому обошлись самодеятельностью на патриотические темы — кружковцы из ДК начали готовить их еще летом.

Ну а в долгий «безпраздничный» период до седьмого октября — Дня конституции — мы с Олей решили прокатиться на Алтай.

— Вот мы с тобой летим, а там поляки начали склады и магазины громить, — поведал я певице в самолете.

— Покатались бы на танках как в Чехословакии и все! — ответила она то же, что и 99% населения СССР.

Кто поляков любит?

Второй визит в деревню староверов прошел гораздо бодрее прошлого: здесь появилась вертолетная площадка, а в лес и вдоль улочек, на которых прибавилось новостроек, от блестящей куполами — тремя! — белокаменной церкви уходила асфальтированная дорога. Появилось и сельпо — на вертолете прилетели с товарами для него: соль, спички, крупы, яблоки и конфеты с пряниками. Была и одежда — костюмы и три типа скромных, темных платьев. И настоящий (по словам постоянно перевозящего блага цивилизации вертолетчика) хит — женские платки.

Удаленный поселок, вертолетчик… Паззл сошелся — по возвращении с Алтая надиктую «Мимино» и отдам старшим товарищам, пусть занимаются.

— А вы бы хотели в большую авиацию? — спросил я в наушники.

— Да ну, — отмахнулся пилот. — Это же другое совсем — вертолет он маневренный, маленький, надежный. А там — здоровенная махина с десятками людей. У меня и жена здесь, в поселке — нам квартиру дали. Нет уж, мне здесь хорошо.

Староверы приняли нас приветливо — а чего им, все что я обещал — сделано. Даже электричество протянули! Вот и репатрианты из Бразилии, сбежавшие туда еще при царе. Да, по-португальски я умею! Свадьба? Конечно останемся — это ж какой праздник!

На свадьбе — просто офигеть! — никто не пил, зато охотно угощались омлетом из страусиных яиц и шашлыком. Последний не из птичек, а обычный — страус мясо дает специфическое, из него шашлык не очень, но другие блюда из страуса отведали. Яйца и тушки на праздник честно покупали через филиал «Потемкина» в поселке — здешние не воруют. Честно покупался и местный пасечный мёд — на него и налегали, прямо вкусный.

Переночевав в парочке «гостевых» домиков — специально срубили селить пришлых — отправились на короткую экскурсию по хозяйству, осмотрев огромные загоны и вдоволь пофотавшись со страусами.

— Можно врать, что мы были в Африке! — придумала идею Оля.

— А-а, в Африке реки вот такой ширины!

— А-а, в Африке горы вот такой вышины! — подхватила певица.

Фильма про Красную шапочку еще нет, но песенку успел подрезать — Оля ее на «детской» пластинке и пела.

Напоследок посетили санаторий имени Оли Кучер, пару часов (подружка увлеклась) побродив по выстроенным, но пока лишенным внутренней отделки, расположенным на сваях прямо над мелководьем, деревянным корпусам. Все палаты — только с видом на озеро и ущелье. Пофотались на память и здесь.

— Неплохо прокатились! — подвела итоги короткой командировки Оля.

Сегодня мы с Леопольдом Васильевичем и выписанным из Москвы представителем Министерства сельского хозяйства по итогам завершенной уборочной кампании награждаем наших передовиков. В механизированных звеньях таких почти сто процентов, а вот не потянувших новый способ ведения хозяйства товарищей с весны переведут на менее ответственные направления. Награды — благодарственное письмо от Министерства сельского хозяйства, премия в чеках «Березки» и автомобиль марки «Москвич». Призеров — великое множество, больше сотни мужиков и дам. Последние на тракторах не пашут, но заслужили на нивах животноводства, цветоводства и общепита.

Среди награждаемых присутствует и отец математически одаренного мальчика Кости, Семен Викентьевич. Впахивал в режиме «совесть+», приходил в поля первым и уходил последним — боится, что не оправдает доверие, и его с сыном отправят обратно в Краснодарский край. Не отправим, нам такие кадры нужны!

Теперь жених совсем солидный будет — и при машине, и при премиях. И все еще не пьет!

После церемонии награждения отправились в столовую административного кластера — в ней сегодня свадьбу дяди Вани и Антонины Петровны гуляем. В церкви комсомолке и КГБшнику венчаться невместно, поэтому обошлись одним только ЗАГСом. Молодые выглядят вполне довольными, не менее довольными выглядят и их старшие родственники — родители и дедушки с бабушками. В свидетелях жениха — дядя Федя. Вон его семья за столом сидит — жена и двое сыновей плюс-минус моего возраста.

Гуляли знатно — выписанный запасной состав «Ласкового мая» пел песни, коллеги жениха воровали невесту — полтора часа искали, настоящая блин, спецоперация, «кум» в виде дяди Ваниного отца пил шампанское из туфельки матери невесты, которая соорудила себе потешную фату из занавески. Словом, все как у людей.

В наличии и Степан — успешно переведен в заботящийся обо мне спецотдел Лубянки. Мужик оказался одиноким и грустным — детдомовский, после армии сразу в КГБ пошел. С личной жизнью не сложилось, с перспективами и того хуже — служебная комната в общаге и грядущая пенсия, вот и всё, чем за верную службу наградила Родина. И таких как он по стране десятки тысяч. И это — с пригоршней наград за беспорочную многолетнюю преданность долгу. Ладно, здесь тоже процесс идет — хватит родное КГБ в дерьме валять и бить по рукам за служебное рвение. Да, «не тридцать седьмой», но деградация одной спецслужбы неминуемо расслабляет остальные. И кадровый вопрос, при всей ненависти к крысе-Щукину (скоро расстреляют, как полезная инфа от него поступать перестанет), именно так как он рассказывал и обстоит — не хотят товарищи в КГБ работать, выбирая вместо него армию или милицию. Но процесс идет и здесь — мало того, что бывший председатель на трон уселся, так и соцпакет набухает, а по телеку — кино о бравых разведчиках. Словом — на курсы с каждым набором приходит все больше толковых юношей, и через пару-тройку лет КГБ можно будет по-настоящему гордиться.

Ну а с утра пришлось посетить совхозную поликлинику — прибывшие туда из Москвы доктора взяли у меня соскоб с внутренней стороны щеки и отбыли восвояси. Ну ясно — разговоры о генетике с дедом не прошли даром, и вот итог — сделают мою официальную проверку на «внучество». Но это, разумеется, полная фигня, настоящие дела еще впереди, и начнем мы их вершить там же — под Хабаровском.

После этого начались рабочие будни — мы с Олей на пару дней забились на студию, записывать и осваивать ее «японско-фестивальный» репертуар. На японском она не вытянет, а вот на инглише споет как надо — каждый день навыки совершенствует, в мировые звезды хочет.

Под исполнение ей выделил песню «Iris» группы Goo Goo Dolls [ https://www.youtube.com/watch?v=nYrEL9ecAWA], которая в моем таймлайне рвала японские чарты десять недель подряд. Неплохо прозвучит и в этой, полагаю. Английский язык удобный — ничего почти менять не надо, и так не понятно девочка это должна петь или мальчик. Синглом тоже выпустим.

— Ты слишком четко артикулируешь звуки, — когда Оля запорола очередной дубль, вздохнул я. — Когда ты поешь на русском, ты же «сглатываешь» часть звуков, и это звучит органично. Закон речевой экономии актуален для всех языков, поэтому давай ты будешь петь по одной строчке, а потом мы это смонтируем как следует. Ну а до отъезда удвоим тебе английский — под фонограмму на таком мероприятии петь не разрешат, это не «Голубой огонек».

— Баба Катя обещала, что мы с тобой за одним столом на «Огоньке» будем сидеть, с токарем и дояркой — героями соцтруда, — поделилась новостью подружка.

Сигнал ясен — не отвертеться тебе, Сережа, вот тебе стул, садись и улыбайся. Ладно, это даже не работа, а так — торговля лицом.

— Петь надо будет? — спросил я.

— Петь буду я, а ты расскажешь стихотворение и пожелаешь гражданам в новом году быть добрее друг к другу, — выдала она инструкции.

Но все-таки грустно, когда не спрашивают. Но хитро — через Олю приказ передали, чтобы я не обижался. Ох уж эти игры пожилых рептилий из Кремля. Может вы уже страной править нормально начнете вместо вот этого вот всего? Натурально проклятые земли — без попаданца как надо не работает, на хорошее десятилетие пяток никчемных. Или это у всех так?

— Посидим, значит, — пожал я плечами и скомандовал. — Давай с первой строчки, по одной строчке, короче. Произношение вот такое… — изобразил.

По одной строчке пошло лучше, и до момента, когда Оля устала, мы записали половину песни. Тут же, не откладывая в долгий ящик, склеили и послушали.

— Совсем другое дело, — одобрил я.

— Не хуже АББЫ? — попросила конкретики подружка.

— Хуже, но они-то взрослые, а у тебя — все впереди, — расстроил-утешил ее я.

— Завтра перезапишем еще лучше, — воспылала Оля духом соперничества.

— У нас четыре дня, иначе сингл напечатать к нужному времени не успеют, — поставил я ей сроки.

Не беда если не успеют — выкатим после фестиваля, но партнеры расстроятся, потому что в первую пару дней после фестивалей продажи лучше всего.

— А мы целый день на свадьбе гуляли? — надулась она.

— Весело же было, — развел я руками. — Не боись, успеем.

— Придется успеть, — вздохнула она. — Совсем ты приоритеты не умеешь расставлять, Сережа!

— Не шаришь, — не повелся я. — Никита Сергеевич помнишь, о чем нам рассказывал? Что главное — это люди вокруг тебя.

— Ты же сам с ним почти два часа об этом спорил, — напомнила Оля.

Стало неловко.

— Ничего, — она с улыбкой похлопала меня по плечу. — Я над тобой шефство возьму, научу как быть взрослым!

— Спасибо большое, — смирился я.

Пусть девочка поиграет.

— Какие у тебя еще дела остались?

— Четыре дня на запись, потом — в Москву надолго, Магомаеву и японской группе альбом записывать, — ответил я. — Посреди процесса — на записи концерта ко Дню конституции в зрительном зале посидеть. Ты там поешь?

— Под фонограмму, — кивнула подружка.

— Еще будет две личные встречи с ценными кадрами, и больше до Японии ничего не планирую, — развел я руками. — Расслабляемся, набираемся сил перед новыми свершениями.

Это в общем — параллельно идет работа «домашняя», в виде записок на Высочайшее имя, диктовки всего подряд и рисования «Покемонов» — продавцы игрушек за подряд от «Шуэйши» глотки друг дружке перегрызут. Потом и электронную игру сделаем, когда технология подрастет.

— Даже у меня дел больше! — не без восхищения в голосе приложила меня Оля.

— Когда лебедь чинно рассекает водную гладь, никто не думает о том, насколько быстро он в этот момент двигает лапками, — изрек я древний «боян».

— А ты, значит, двигаешь? — ухмыльнулась она.

— За меня ими двигают специально обученные люди, — похвастался я.

— А почему специально обученный человек не может ходить за меня в школу? — буркнула она.

— Сама сказала, что экстерн как у меня не потянешь, — развел я руками.

— Не потяну, — вздохнула певица. — На тройки разве что, но мне тогда мама уши оторвет.

Тяжело быть ребенком.

Владимир Васильевич Крылов, с которым мы сегодня встречаемся в вип-зале «Потемкина», личность, как это у нас принято, неординарная и потому недооцененная. Будучи по профессии социологом, Родине он в моей реальности не пригодился. Единственная книга была издана в восьмидесятых, малым тиражом «для служебного пользования». Воспользовались ли «служебные» плодами его трудов? Вопрос сугубо риторический. Но вот нам с дедом такой юнит точно пригодится, чтобы править богоданным податным населением эффективнее — к сугубой радости последнего, разумеется!

Владимир Васильевич, несмотря на относительно молодой возраст, вид имел сугубо академический: в «Большевичке», толстых очках, и лысеет. Поднявшись навстречу, пожал дорогому гостю руку, заказали покушать, и я не дробя перешел к делу:

— Ваши работы, Владимир Васильевич, не очень нравятся товарищу Громыко — он считает их в некотором роде антикоммунистическими.

— Мне говорили, — грустно вздохнул он. — Но, раз я здесь, значит все не так плохо?- проявил знание слухов.

Все, с кем лично встречался Ткачев, пошли в гору — неоспоримый факт.

— Как посмотреть, — развел я руками. — Я приглашаю вас переехать на другой конец страны — под Хабаровск. Там у нас будет парочка НИИ — в одном вам будет неинтересно, а вот другое станет Дальневосточным филиалом социологического института при Академии Наук СССР. Если согласны — во главе с вами и под вашим управлением. Потянете?

— Я всего лишь кандидат наук, — поскромничал он. — А целый институт…

— Филиал, — поправил я. — Причем специфический — мы вам выделим доступ ко всем потребным архивам, финансирование, а ваша задача — писать докладные записки мне. Я их буду передавать дальше, — указал пальцем в потолок. — Товарищ Громыко, если захочет, ознакомится потом. Ваши статьи Юрия Владимировича впечатлили, и он будет рад «впечатляться» ими дальше. Коллектив у вас будет небольшой — кого сами отберете и затребуете. Но и контроль будет усиленный — вы с коллегами в этом сценарии получаетесь очень секретные со всеми вытекающими. Издавать ваши работы мы будем сначала до служебного пользования, а потом, когда доступ к информации для среднего человека станет почти неограниченным — а мир неминуемо к этому придет — начнем издавать нормально, прививая обществу чистоту понимания.

— «Неограниченный доступ к информации» звучит как фантастика, — вежливо осадил он меня.

— Когда-то фантастикой был самолет, — пожал я плечами. — Массовая компьютеризация не за горами, а ЭВМ сама по себе штука хоть и полезная, но весь ее потенциал раскрывается только при объединении с другими ЭВМ. На последние можно загружать все накопленные человечеством знание, которые граждане будут получать посредством первых. По сути — все слухи из любой точки мира будут почти моментально известны всем, и каждый сможет поделиться насчет них своим мнением. Что-то вроде никому неподконтрольных средств массовой информации, где каждый сам себе журналист и может нести любую пургу. Как бы вы выстроили пропаганду в таком случае?

— Спасибо, — поблагодарил Владимир Васильевич принесшую вьетнамский суп Том Ям — наша новинка — официантку. — В предложенной тобой модели, насколько я понял, отличить правду от вымысла будет очень сложно?

— Почти невозможно — даже официальные власти будут подливать вранья, как бы дезинформируя противника.

— В этом случае приученный верить средствам массовой информации человек либо потеряет интерес информационному полю, сконцентрировавшись на личной жизни, либо будет придерживаться определенной парадигмы, подгоняя все получаемые новости под нее. В этом случае основное доверие будет, скажем так, «лидерам общественного мнения», которые будут обсуждать новости.

— Предлагаю термин «инфоповоды» — поводы обсудить какую-то информацию.

— Хороший термин, — одобрил Владимир Васильевич.

— Долго существовать в определенной парадигме человек не сможет — рано или поздно часть из них столкнется с реальным положением вещей, что приведет к получению ментального урона.

— Что выльется в утрату доверия вообще ко всем средствам массовой информации, а для психически нестойких — к личностным расстройствам, — кивнул товарищ Крылов. — Значит нужно создавать «очаги правды» и активнее развенчивать ложь — я пару раз по телевизору видел, как ты «Голоса» комментируешь. Это поэтому?

— Не ждем, а готовимся, — подтвердил я. — Враг хитер, и уже долгие годы воюет информационно. «Железный занавес» — не только ограничитель для нас, но и великое благо, которое позволяет контролировать поступающий извне инфопоток. Но «Занавес» уже трещит по швам — мы ведь его активно пробиваем — и эта тенденция будет только нарастать. Со временем, как бы нескромно это ни прозвучало, мы неизбежно придем к предложенному мной варианту существования — в рамках всепланетного, мало поддающегося контролю (тройное саркастичное «ха!») информационного пространства.

— Возможность чуть ли не напрямую изучать народное настроение стало бы замечательным подспорьем социологии, — кивнул товарищ Крылов.

— В таком случае тщательно следите за здоровьем, занимайтесь спортом — и годам к девяностым мы с вами увидим все это на практике, — улыбнулся я ему. — Согласны переехать на Дальний Восток для принесения пользы Родине?

— Согласен! — конечно же ответил он.

— Теперь облегчим вам набор сотрудников, — сочтя проверку успешной — Крылов очень даже шарит — перешел я к материальному. Каждому вашему подручному я гарантирую зарплату в триста рублей плюс их нынешняя заработная плата, четырехкомнатные квартиры со всем удобствами, через три года продуктивной честной работы к этому всему добавится дача и автомобиль на выбор. Ну и помощь с получением научных званий для особо достойных. Подробности, — посмотрел я на Виталину, и девушка передала Владимиру Васильевичу папку. — И конкретика в этой папке. Там же найдете документальные подтверждения всего мной обещанного с печатями от Академии Наук и «Фонда Ткачева».

— Щедро.

— Справедливо, — поправил я.

Дали по рукам, доели обед, скоротав время разговором на темы типа вышеперечисленных — падок народ на мракобесие и конспирологию, и это все нужно учитывать — и я покосился на часы.

— Что ж, это была интересная встреча, — поняв намек, протянул он мне на прощание руку.

— Надеюсь — не последняя, — с улыбкой пожал ее я. — Нас ждут великие дела, Владимир Васильевич, и я очень надеюсь, что ваш будущий институт примет в них непосредственное участие.

— Постараюсь не подвести, — пообещал он и поделился чувствами. — Приятно чувствовать себя нужным стране.

— Очень приятно, — с улыбкой согласился я.

Попросили официантку очистить стол для следующего гостя, который придет с минуты на минуту.

Владислав Петрович Крапивин Советскому читателю этих лет знаком по книгам «Рейс „Ориона“» и «Брат, которому семь». Является членом Союза писателей и членом редколлегий журналов «Пионер» и «Уральский следопыт». Самому писателю нынче тридцать два года, и будущее у него вполне безоблачное даже без моего участия. Но я все-таки поучаствую:

— Здравствуйте, Владислав Петрович.

— Здравствуйте, Сергей, — пожал бровастый, с намечающимися залысинами мужик протянутую руку.

— Это Виталина Петровна, мой секретарь.

— Здравствуйте, — поцеловал он даме ручку.

Заказали покушать — писатель как положено, а мы с Вилкой только пирожные, на десерт.

— В Хабаровском крае сейчас идет строительство целой теле-киностудии, — поведал я ему. — Она будет работать на отдельный телеканал, который будет запущен в 71 году.

— Слышал, — кивнул он. — Детско-юношеский, им Борис Николаевич Полевой руководить будет.

Ох уж эта «большая деревня».

— Вам я предлагаю возглавить редколлегию отдела, ответственного за производство экранизаций детско-юношеских книг, — выкатил я предложение. — Само собой, по вашим книгам кино тоже снимем — они у вас прекрасные. Но дело нужно ставить на поток, потому что наша задача на долгой дистанции — выстроить полноценную систему, в которой наш канал показывает нашу же продукцию. Потянете?

— А… — он посмотрел наверх.

— Согласовано и одобрено, — заверил я его. — Самостоятельность у нас относительная, в соответствии с генеральной линией Партии. Но иначе и не затевал бы это все — мы Советскую Родину любим, Владислав Петрович.

— Любим, — поддакнул он. — Я согласен.

Вот и еще один ценный кадр в моих руках!

Пока я готовился к отъезду, товарищи из Политбюро не только поедали метафорический поп-корн, наблюдая польский бунт, в который время от времени подкидывали дровишек в виде аккуратно слитых лидерам бунтовщиков доказательств причастности США к принятию действующим польским правительством (которое скоро сменится чуть ли не в полном составе) постановления о повышении закупочных цен, что очень сильно поднимало энтузиазм «уличных войск» и заставляло органы правопорядка старательно саботировать мероприятия по приведению к покорности (там же тоже люди служат, и платить за еду на 23% больше без пересмотра зарплаты не шибко-то хотят), но и инициировало проведение масштабных армейских учений «Граница-1970». «Граница» — это когда периферийные республики (все) без пяти минут оккупированы Красной Армией. Дело это для СССР привычное, поэтому никто ничего не заподозрил — Польша горит, вот и бряцает Кремль оружием, чтобы неповадно было.

«Голоса» и западные СМИ, само собой, экономическую составляющую бунта мастерски игнорировали:

— Польский народ в очередной раз пытается сбросить с себя оковы коммунизма! Граждане Польши мечтают лишь о свободе и демократии, о праве самим распоряжаться своей судьбой. Свободный мир не должен верить лжи диктатора Андропова — «независимая» Польша существует только в коммунистической пропаганде. Весь Варшавский блок — огромная коммунистическая колония, задыхающаяся в кровавых лапах Кремля…

И все в таком духе. Порицанием и душераздирающими визгами Запад не ограничился, явив симметричный ответ в виде учений НАТО вдоль границ Соцблока. Полемики в ООН по этому поводу прошли штатно — это когда посотрясали воздух и разошлись по домам, оставшись «при своих».

Никому на Западе и в голову не пришло, что Польша тут просто ширма, и шестого октября, аккурат ко Дню Конституции, ЦК по выдвинутому дедом Юрой предложению совершенно единогласно (партийная дисциплина укрепилась как надо) проголосовало за принятие Конституции СССР образца 1970 года, главными отличиями которой от прошлой стали: упразднение национальных республик с последующим делением СССР по чисто административному принципу — на края и округа. Второе — упразднение в паспорте графы «национальность», потому что «за прошедшие с установления Советской власти десятилетия в стране выросла единая, над-национальная общность в виде Советских людей». Изучение национальных языков в общешкольной программе упразднено, теперь это забота кружков. Хочешь? Записывайся и учи в свободное время. Еще одним важным шагом стало принятие возрастного «потолка» для Генерального секретаря — до шестидесяти пяти лет включительно можно сидеть, потом еще год на подготовку выборов и передачу дел следующему Генсеку. Как раз под конец 1980-го года деда и уйдет на пенсию, получается.

Ограничений для членов ЦК и Политбюро пока не предусмотрено — Андропов же диктатор с нюансами, и дразнить пожилую свиту не стал. Но лиха беда начало!

ЦК принимало Конституцию кворумом, в отсутствие глав республик. Но юридически не докопаешься, и последним пришлось смириться, переквалифицировавшись в крайкомов. И ни одной попытки вывести народ на улицы, отстаивать право на национальный анклав — а как ты рыпнешься, если повсюду родная Красная армия? Спасибо, дураков нема, а кумовством можно и в новых административных реалиях заниматься. Но сложнее — «края» нарезали так, что мононациональных анклавов не стало в принципе: придется южным товарищам как-то между собой договариваться и делиться. Разделяй и властвуй как оно есть!

Такие реформы одним днем, понятное дело, не провести, поэтому процесс растянется до Нового года, в который Родина переименуется в Советский Союз — уху гражданина такое название вполне привычно. Учения, на всякий случай, начнут сворачивать в конце января — чтобы все как можно дольше порадовались переменам.

Настроение в свете этих событий было прямо волшебным — исторический процесс движется куда надо, и временно (на всякий случай) усиленная охрана, колесившая со мной по маршруту «студия „Мелодии“» — «Сокольники», где мы с Вилкой ночевали в старой квартире, ничуть его не портило.

Мой стартовый район за прошедшее время изменился радикально — прибавилось новеньких домов, школ и детсадов с ДК. Открыли пару новых поликлиник, скверики радовали душу подросшими саженцами деревьев и красивыми скамейками, раз в пару новых кварталов — общественный бесплатный туалет (гадить перестали пару месяцев назад, когда количество натыканных рожей (буквально) в собственное дерьмо граждан перевалило за тысячу особей — хватило для прививания обучаемости массам). Чего уж говорить о кооперативах — их сейчас везде как грязи. «Эко-парки» «Пруд» и «Сокольники» нисколько не деградировали, и немалая в этом заслуга самих жителей района — не стесняются формировать дружинные отряды и собираться на субботники с целью поддержания красоты. Словом — район теперь если и не элитный, то точно образцово-показательный.

У памятника товарищу Хрущеву не переводятся свежие цветы — приходит народ память почтить, даже удивительно. Сам памятник пользуется огромной любовью — он же блин необычный, с обилием мелких деталей. Словом — посмотреть на него приятно и интересно. Скульпторы тем временем набрались смелости и задались классическим вопросом: «почему Ткачеву можно, а другим — нельзя?». На вопрос ответить никто не смог, поэтому Родине пришлось заказать целую серию концептуально схожих памятников на тему «Правители России от Рюрика до Брежнева». Поставят их на набережной Москвы-реки, неподалеку от Кремля — там как раз позорный для второй половины двадцатого века облезлый частный сектор закончили расселять и сносить. Памятник Николаю II получился ругательный — стоящий на коленях монарх молится, а за его спиной — расстреливаемый казаками голодный народ. Но к другим царям подошли диалектичнее, благо наскреблось достижений. Но у каждого со времен царя Алексея Михайловича к ногам пристегнута пара гирь с надписью «крепостное право» и «классовое неравенство», как бы символизирующая неспособность царей эти сковывающие развитие страны вопросы решить.

Но, как говорится, «и это еще не всё!» — требования к скульптурам пересмотрели в принципе, позволив скульпторам в определенной степени самовыражаться, с одобрения худсовета, само собой — знаем мы этих творческих, только волю дашь, сразу начнут композиции жертвам Сталинских репрессий лепить на радость врагам.

Ну а сегодня меня вызвала на ковер баба Катя, в свой Кремлевский кабинет на втором этаже — в противоположном дедову крыле. В коридоре поздоровались с ожидающими в очереди функционерами — мы по записи! — и прошли в приемную, откуда секретарша проводила нас в здоровенный, уставленный сувенирами (Фурцевой еще в бытность министра культуры всякое дарили, а теперь и подавно) и стандартно украшенный портретами Ленина и Андропова, кабинет. Поздоровались с отложившей бумаги Екатериной Алексеевной и сели пить чай с булками — сама вчера вечером напекла!

— Культурное взаимодействие с Францией было решено усилить, — поведала она о причине вызова. — Сейчас снимаем сериал о Наде Леже — у нее была интересная жизнь, даже Дали́ и Пикассо лично знает, поэтому сценарий написали замечательный.

— С удовольствием посмотрю, когда будет готов, — улыбнулся я. — Песня нужна?

— Не песня, а песни! — обрадовалась пониманию Фурцева. — Даже больше — нам нужна Советская певица с франкоязычным репертуаром. Я предлагаю Эдиту Станиславовну Пьеху — она в детстве жила во Франции, поэтому языком владеет.

— Нужны записи речи и ее пения на требуемом языке, — попросил я. — Но вообще, извините, Екатерина Алексеевна, французы у нас нация куртуазная, на красоту и молодость падкая, а Эдите Станиславовне, при всех ее достоинствах, тридцать три, и выдающимися внешними данными она не владеет. Давайте лучше по проверенной схеме, — кивнул на Виталину.

— Записи у меня есть, — пожевав губами, решила посопротивляться Фурцева. — Послушай.

Воткнув бобину в проигрыватель, она нажала кнопку, и мы прослушали как Эдита Станиславовна на французском говорит с кем-то о погоде.

— Не очень, — поморщился я. — Это, извините, не язык Парижской интеллигенции, а народно-крестьянский диалект.

— Сергей прав, Екатерина Алексеевна, так французская богема не разговаривает, — поддакнула Виталина.

— Давайте найдем очередного младшего лейтенанта Госбезопасности лет восемнадцати-девятнадцати, — снова предложил я. — Вы же видите — с ними нигде и никогда проблем не возникает, спокойно работают. А Эдита Станиславовна, получив всефранцузскую славу, вполне может повторить «маневр Растраповича» — в этом Париже будто мёдом для наших интеллигентов намазано, будто проклятие какое-то. Кроме того — в песнях-то язык будет другой, академический, а когда она будет общаться с богемой, над ней будут потешаться, называя выскочкой из деревни. Она же не глупая, поэтому в какой-то момент ситуацию осознает и может словить на этой почве нервный срыв. С творческими людьми я работать не хочу, извините, Екатерина Алексеевна — ненадежный материал.

— А еще Эдита Станиславовна урожденная полька, — вставила Виталина свои пять копеек.

— Что ж, КГБ так КГБ, — вздохнула Фурцева. — Постарайся управиться с песнями до отъезда, — выдала мне наказ.

— Успею, — пообещал я.

Потому что времени еще полно. Улыбнувшись, баба Катя выдала еще один наказ:

— И к дедушке зайди, прямо сейчас — дело у него к тебе.

— Спасибо, — поблагодарили мы, попрощались и двинулись по ковровой дорожке к кабинету Генерального.

Проблем поди подкинет.

Дед выглядел отлично, с поправкой на внешность, конечно — бодр, весел, розовощек.

— Чего это ты такой довольный? — спросил я.

Вилочка осталась ждать в приемной, так что мы в кабинете вдвоем.

— Стараниями Игоря — почку мне отдал, представляешь? Теперь всю жизнь на диете сидеть будет, — последняя фраза прозвучала виновато.

— Такому отцу отдать не жалко, — успокоил его я. — А деду — тем более. Если еще понадобится, после совершеннолетия поделюсь.

— Не понадобится, — хлопнул он меня по плечу. — Но ценю.

— Подтвердил «внучество» научно? — спросил я.

— Подтвердил, — хмыкнул он. — Теперь внедряем генетическую экспертизу в систему поддержания правопорядка — Николай Анисимович на радостях в запой ушел — это ж какие перспективы! Сейчас всем зэкам генетические карты заводим, потом на всех граждан аккуратно масштабируем. Мощностей не хватает, два новых института открываем.

— Хочу третий, у себя под боком, — попросил я. — Узкоспециализированный — будем технологии клонирования разрабатывать. Прикинь какие перспективы?

— Будет не один мальчик-гений у нас, а пять? — предположил Андропов.

— На людей пока лучше не применять — проблем так целая куча, — покачал я головой. — Первая из них — человека формирует социум. При полном физическом соответствии клон сознанием оригинала обладать не будет, вплоть до технологии копирования содержимого мозгов в компьютер. К этому с какого конца подступиться я даже не представляю, поэтому для начала клонируем, например, овечку. Секретно, не афишируя — мировое сообщество, в первую очередь — религиозное, этого не оценит и начнет визжать про запреты. Взрослую особь мы в пробирке пока выращивать не можем, поэтому клоны будут рождаться естественным способом. До полноценного копирования человека нам копать и копать, но, как по мне, оно того стоит. А не применяя к человеку можно будет, например, возродить мамонтов — их целиком время от времени находят, замерзших, значит генетический материал собрать можно.

— Если бы у меня был клон, почку сына забирать бы не пришлось.

— Возникает мощная этическая проблема — если клон будет полноценным человеком, получится, что мы его как скотину на набор органов выращиваем, — поморщился я. — А дядя Игорь почку тебе от сыновьей любви отдал, по своему личному выбору.

— Давай пока овечек и мамонтов, а там сам разберешься, когда мое место займешь, — улыбнулся дед.

— Класс! — обрадовался я новой игрушке.

Тут меня немного попараноило — оно, конечно, перчатки, но генетический материал с «инфобомбы» могли собрать. С другой стороны — сам Андропов ее стопудово полистать успел, так что спишут на него. Да и если бы так случилось, на меня бы сейчас любимые дедушки применяли спецсредства, выпотрошив как следует.

— График тебе придется немного перекроить, — расстроил он, усевшись на диван и кивком пригласив сесть рядом.

— В положительном смысле или потому что проблемы? — уточнил я, послушно сев.

— Тебе не понравится, — ухмыльнулся он. — В Китай поедешь, с официальной делегацией.

— Цитатник Мао куплю, — гоготнул я. — Вместе почитаем, наберемся мудрости.

— У меня есть, кстати, — Андропов оживился, порылся в шкафах и протянул мне книжечку с профилем Великого Кормчего.

— С автографом? — я заглянул внутрь. — Ага, «Дорогому другу Андропову Ю. В., с коммунистическим приветом!». Как-то простовато, не?

— Сложное официальным письмом пришло, с подарками, — хохотнул деда Юра. — Вот там половина китаистов над переводом билась. Сложный язык, — развел руками.

— В следующий раз мне присылай, я все тамошние диалекты выучил, — похвастался я. — Вот тоже проблема, кстати: Китай хочет объединяться и освобождаться от колониального прошлого, поэтому что-то придется делать с языком — когда на одном конце страны китаец не понимает приехавшего с другого конца, как-то государственное строительство усложняется.

— Реформы проводят, — кивнул дед. — В шестьдесят четвертом, кажется, «Сводную таблицу упрощенных иероглифов» ввели. Но все равно я учить даже пытаться не буду.

— Клинопись тупо, — поддакнул я. — Что у них, что у остальных — одним символом целую кучу смыслов передавать это странно. Сделали бы уже себе нормальную письменность, всем бы лучше было. Нам, ляо-ваням, не понять короче.

— Для них каллиграфия — это искусство.

— Все так. Зачем еду-то?

— Как всегда — с читателями встретиться, на приеме в посольстве щеки понадувать, интервью дать «Жэнминь жибао» — это их аналог «Правды».

— Честь велика, — вздохнул я.

— Там восстания хунвэйбинов недавно отгремели, поэтому обстановка неспокойная, — понагнетал дед Юра саспенса. — Поэтому без самодеятельности.

— Я ж всегда без самодеятельности, — обиделся я. — Неприятности сами на меня лезут. Китайскую стену посмотреть дадут?

— Не дадут, — обломал он меня. — Но в музей сводят, даже два: Музей Китайской революции и Национальный музей китайской истории — они в одном здании расположены, удобно.

— Музей это замечательно, — одобрил я. — Что у них купить можно?

— Тебе — ничего, — пожал плечами Андропов. — Строителей тоже нанимать нельзя — город у тебя будет закрытый, и им там делать нечего. Китай не Северная Корея, и в любой момент могут переметнуться к врагам. Мао — стар, и вместо него могут прийти либо левые радикалы — они нам условно-выгодны, либо так называемые «прагматики». Вот последние со всей прагматичностью под США и лягут, за инвестиции.

— Наши действия?

— Ничего не делать, — пожал плечами Андропов. — Там, Сережа, неосторожным словом наследника не поменять — не та страна. Мы сейчас осторожно наводим связи с обеими группировками, ищем чего предложить, куда аккуратно надавить. Ломать — не строить, и отношений с Китаем времен Сталина у нас до смерти Мао не будет точно. А потом — как карта ляжет.

— Звучит как-то не очень, — вздохнул я.

— Мы не всемогущи, привыкай, — хлопнул он меня по плечу. — Но лучше хоть какие-то дипотношения, чем их отсутствие. Некоторые ресурсы мы у них покупаем, но масштабировать не спешим — мало ли как обернется, будем потом локти кусать. Сам же знаешь — у нас на этом континенте два настоящих союзника: Вьетнам и Северная Корея. Остальные — временщики.

— Ох уж этот геополитический процесс, — вздохнул я. — Но главное, чтобы у самих все хорошо было, остальное хрен с ним — большой войны с НАТО все равно не будет.

— Будем на это надеяться, — поддакнул дед.

— А что с системой Советов будет? Вертикаль-то порушена — раньше через республиканские Советы в Верховный избирались.

— Будет два других Совета — Малый совет будет эрзац-вариантом республиканских, только на базе административных территорий. А Верховный совет останется.

— Ой грызня будет, — поморщился я.

— А нам-то чего? — ухмыльнулся Андропов. — Когда «грызня» работать даже легче — компроматы копятся, дела спорятся.

— А с кем поеду-то?

— С товарищем Громыко и Екатериной Алексеевной, — пояснил он. — Отсюда выйдешь и давай в МИД на инструктаж.

— Можно каких-нибудь наших школьников во Францию отправить на осенние каникулы? — спросил я. — Раз уж у нас тут курс на укрепление связей.

— Знаешь, Сережа, — вздохнул деда Юра. — В нашей стране есть огромная проблема.

— НАТО? — предположил я.

— Уж лучше бы НАТО, — издал он грустный смешок. — Проблема в том, что ко мне идут с вопросами, которые решать должен вообще не я!

— Намек понял! — гоготнул я. — Ну а ты как хотел? Эффективность царя определяется его способностью вручную управлять страной, вникая в каждую мелочь.

— И это совершенно ужасно, — вздохнул он. — Ну все, беги.

— До встречи!

По пути в МИД я грустил — не хочу задерживаться. Где Китай, там и еще что-нибудь. Потом еще — и вот уже из Москвы я сваливаю после Нового года. Нет уж, товарищи — максимум в конце ноября меня здесь не будет, пусть и ценой совершенно детской унизительной слезной истерики в кабинете Генерального.

Инструктаж мы проходили ни много не мало, а в компании самого Громыко. Я от его присутствия немного напрягаюсь — в ГДР неловко вышло. А он — ничего, привычно приветлив и много жует губами. Да плевать, помелькаю в составе делегации, дам интервью — за это уже спинной мозг отвечает, все ведь спрашивают одно и то же — да схожу в музей, отдав должное древней истории Китая. Так-то нифига себе страна — в Европе обмазанные медвежьим дерьмом племена по лесам бегали, а там уже была самая настоящая империя. Но, увы, соседи с противоположного конца континента слишком любили резать соседей, через что развились и превратили древнюю, по праву гордящуюся своей культурой и историей страну в жалкую колонию. Хвала предкам за то, что на болотах, лесотундре и тайге смогли выстроить сверхдержаву!

— Вопросы? — спросил пожилой академик-китаист после полуторачасовой лекции.

Громыко кое-что себе конспектировал, но я так утруждаться не стал.

— Вопросы? — повернулся ко мне Министр внутренних дел.

— Вопросов нет, Андрей Андреевич, — улыбнулся я ему. — Спасибо за ликбез, Бенедикт Иванович, — поблагодарил товарища академика.

— У меня тоже нет вопросов, Бенедикт Иванович. Спасибо за лекцию, — отпустил академика Громыко.

Пожали на прощание руки и договорились встретиться завтра — за полтора часа с Китаем не разберешься. Когда мы с Андреем Андреевичем шли по коридору к лифтам — ему наверх, а нам — домой — он поделился биографией:

— Я маленьким частенько в райцентре бывал, городок Ветка. Там население из старообрядцев по большей части состояло. Народ добрый, приветливый. Любили мы их.

«Г’экает» Андрей Андреевич — это у него врожденное, из Беларуси.

— Алтайские поначалу мне приветливыми не показались, — ответил я. — Но во второй приезд, когда поняли, что мы их не обманули, прием оказали крайне радушный. Хорошие люди, на таких, если мракобесие в расчет не брать, очень даже можно равняться. А Ветке и сейчас, я слышал, живут.

— Живут, но церкви у них нет, — аккуратно намекнул Громыко.

— Церковь-то «Фонд» поставит, но, с вашего позволения, позволю себе ответную просьбу: «в темную» меня, пожалуйста, больше «играть» не надо, Андрей Андреевич. Не обижаюсь — очень важный урок для себя извлек.

— На то и расчет был, — с улыбкой кивнул он. — Ты, Сергей, свой возраст сильно перегнал, вот и соответствуй, держи себя в руках. С плеча рубить легко, но так можно не всегда и не всем.

Страшный человек, блин, и мне с ним целую неделю по Пекину тусоваться.

Кивнув — понял/принял — я спросил:

— А правда вас товарищ Сталин «упрямым хохлом» обзывал?

— Правда! — хохотнул Громыко. — Но мне-то чего обижаться? Я же не хохол, а Советский человек родом из БССР.

Лифт приехал, Министр пожал нам с Вилкой на прощание руки и уехал наверх. Мы вошли в другой и отправились вниз.

— Все соки из меня выпьет за эту командировку, — вздохнул я.

— И многому научит, — подсластила пилюлю Виталина.

— Я ему на памятнике, когда помрет от старости, эпитафию из одного слова напишу — «катехон».

— Субъект, имеющий миссию препятствовать торжеству зла? — проявила свойственную ей эрудированность девушка.

— Да. Он — архитектор нынешнего, относительно безопасного мироустройства. Хреново нам придется в далеком будущем без Андрея Андреевича — он же не вечный, — понизив голос, подтянул к себе Виталинино ухо — вдруг тут «слушают»? — и продолжил. — Придется дядю Игорю пахать в три смены, чтобы хотя бы на одну десятую нашему Громыко соответствовать. Фигня, прорвемся — товарищ Сталин правильно заметил, что «незаменимых нет». Но когда человек попадает на своё, именно своё, место, он способен горы свернуть. Ну или пиндосов продавить на договор о принципах взаимоотношений между СССР и США — в следующем году подпишут. Но это потешная бумажка, главное — договор об ограничении стратегических вооружений, который тоже скоро подпишут — у Никсона по всем фронтам земля под ногами горит, из Японии вон часть контингента демонстративно вывели, теперь политические очки нужно набирать. А ведь впереди еще арабо-израильский конфликт. Может и еще чего продавить сможет.

Лифт остановился, и мы прошли через фойе, не забывая приветливо кивать попадающимся на глаза МИДовцам. Сели в машину и поехали на студию.

— Глазами наших врагов этот год прямо страшный получился — Северная Корея, Индия и Вьетнам и так условно наши, а теперь сюда добавились Китай и Япония. Последние — на соплях держатся, но деньги уже вкачиваются, и их терять тамошние бизнесмены не захотят. Обольщаться не надо — нет такой торговли, которую не смог бы пресечь заокеанский противник. Но выглядит такое положение дел для нас крайне обнадеживающе — это сейчас из «азиатских тигров» внимания заслуживает только Япония, но пройдет несколько десятилетий без колониального гнета, и миллиардные населения сделают свое дело, превратив Китай и Индию в крупнейшие экономики мира. «Белые люди» в своем самомнении и расизме этого не видят, но обязательно в нашу идиллию постараются влезть. Пока на троне Мао — этому не бывать, он за Тайвань на них сильно обижен. Но при смене власти мы рискуем получить готовую размещать у себя любые иностранные производства страну с удручающе нищим миллиардом человек. Прикинь насколько выгодно капиталисту производить всякое там, где народ готов вкалывать по двадцать часов за чашку риса?

— Япония после войны так и поднималась, — кивнула Виталина. — Сейчас Южная Корея по этому же пути идет.

— Неспокойно мне, — признался я. — Пиндос сейчас из-за свалившихся на него проблем относительно пассивен, и это развязывает нам руки, позволяя творить вот это вот всё, но такая благодать долго не продлится. Нужно ловить момент и наваливать на стратегического противника больше проблем, чтобы он тратил доллары не на накачку Китая назло нам, а куда-то еще.

От золота доллары пока не отвязали, значит — не бесконечные. Но уже скоро отвяжут, обеспечивая платежеспособность национальной валюты военными базами по всему миру и самым большим авианосным флотом. Но это даст еще годик-два гиперинфляции стратегическому противнику, а нам — определенный простор для маневра. Аналитическая записка с этим «предсказанием» куда надо (деду) уже отправлена с полгодика назад.

А еще «отвязывание» породит целый пласт фольклора на тему «окончательный крах доллара не за горами!». И он таки не за горами — как минимум в этой реальности.

Когда мы вошли в студию, Магомаев как раз заканчивал распеваться. Очень хорошо старшие товарищи мне график формируют, никуда не опаздываю. Поздоровались.

— Поступил сигнал усилить работы по французскому направлению, — огласил я. — Посему меняем местами песни в графике записи.

— «La maladie d’amour»? — предположил Муслим Магометович.

— Да, — подтвердил я. — Она в сериал пойдет, о жизни художницы и большой подруги СССР Надежды Ходасевич-Леже и синглом на французский рынок.

Потом и остальных музыкантов на тему «саундтрека» напрягу — в «АББЕ» и «Бони Эм» дамы, например, на французском шпрехают. Да и Хиль тоже — он у нас старой волны интеллигент, это когда всю жизнь идешь по пути самосовершенствования, в том числе изучая языки.

До вечера, старательно борясь с Магомаевским перфекционизмом, записали песенку [ https://www.youtube.com/watch?v=6YJ_V5V9Zek&ab_channel=MichelSardouVEVO]. Попрощались, понаблюдали уже классическую сцену «Магомаев раздает автографы страждущим до тех пор, пока его охрана не запихает певца в Роллс-Ройс», подождали десяток минут, пока народ рассосется (очень приметная у нашей суперзвезды машина, а Москва — большая деревня, вот и выявил кто-то паттерн передвижений, теперь толпами за автографами охотятся) и погрузились в конспиративный мамин «Москвич» — меня тоже по положению «Запорожца» выслеживать начали, пришлось на перекраску отдать — будет стандартный, красненький, с новыми номерами.

Добравшись до дома, сняли верхнюю одежду, и Виталина отправилась на кухню, готовить ужин и ставить чайник. Сегодня мы ждем гостей — жену Хиля Зою Александровну и их сына Дмитрия, который нынче ходит уже во второй класс спецшколы с углубленным изучением английского, в которую я немножко проинвестировал, обновив спортивные площадки и внутренние помещения, пристроив бассейн и закупив новую мебель. Хорошо получилось!

Поводов для встречи два: первый — давно не виделись, а живем, хоть и временно, рядом, значит надо наверстать. Второй — повесомее: телеконцерт «Бони Эм», записанный ни много, ни мало, а на лондонском стадионе Уэмбли, в рамках подведения итогов первому большому туру группы. Вместимость — восемьдесят две тысячи человек, и у группы там был полный аншлаг. Сами они прибудут в СССР послезавтра, для отдыха и записи второй пластинки.

Встретив гостей, поблагодарили Зою Александровну за гостинцы в виде самодельных печенек (они у нее хорошо получаются, а визит предварительно согласован, поэтому за процессом готовки следила пара дядей. Наши гости к такому привыкли и не обижаются), поужинали курочкой с пюре под салатики, попили чаю, дамы похвалили кулинарные умения друг друга, и мы переместились в гостиную. Время еще было, поэтому мы с маленьким Димой запустили «Одиссею» — у него дома такая давно есть, так что умеет — и начали стрелять по квадратам, пока на фоне Зоя Александровна делилась с Виталиной чувствами:

— Он теперь вон какой — мировая знаменитость. А мускулы какие, боже! Рассказывал — когда рубаху свою полупрозрачную на песне «Daddy cool» снимает, в зале женщины с ума сходят — вплоть до конфузов, когда в группу нижнее белье лететь начинает. Волнуюсь я — как бы с такой славой кого помоложе себе не нашел, — понизив голос, шепнула Виталине. — Мы второго ждем, третий месяц уже.

— Поздравляю, — с теплой улыбкой разделила радость Зои Александровны девушка.

Незримо для отстреливающего квадратики Димы я изобразил пантомиму «знает ли он?», и, получив подтверждающий кивок, спросил:

— А ты кого больше хочешь, братика или сестренку?

— Если есть мальчик, значит нужна девочка, — немного поразмышляв, ответил пацан. — Но брат — это тоже здорово!

— Эдуард Анатольевич тебя очень любит, Зоя, — успокоила Виталина гостью. — Он же тебе звонит?

— Почти каждый день, — подтвердила та. — И письма еще пишет — смешной такой! — мелодично хихикнула. — Зачем, если и так все время разговариваем?

Вопрос здесь риторический, поэтому никто отвечать не стал. Вместо этого Вилка добавила еще аргумент:

— Кроме того, Эдуард Анатольевич все время под присмотром. Насчет солисток не переживайте — они офицеры, и никогда ничего позорящего Родину не сделают. Как и Эдуард Анатольевич, впрочем.

— Какой же он молодец! — умилилась Зоя Александровна. — Я, говорит, Зоя звездной болезнью никогда не болел, и сейчас не буду — мне страна такое доверие оказала, а я — подведу? Нам же аж пятикомнатную квартиру в центре выделили.

— Эдуард Анатольевич заслужил, — не стала осуждать Виталина.

— Если стадионы собирает — значит и вправду заслужил, — согласилась гостья.

— А почему не переехали? — спросил я.

— Мне надоело, — отдал мне ружьё Димка.

— Дима, не влезай в разговоры старших, — повоспитывала его мама, и, пока я ставил выбранные пацаном «Лыжи», ответила. — Я думала ты знаешь — мы у Андрея, дяди твоего двухкомнатную квартиру выменяли и расширились. Нам в Сокольниках нравится — тишина, воздух чистый, школа замечательная. И красиво.

— Пять комнат в центре на две здесь? — удивился я. — Сокольники нынче престижные, но не настолько же.

— Он еще нам гараж уступил и домик в Туапсе, — улыбнулась она. — Ремонт сейчас доделываем, шесть комнат и две ванных получилось. Ну и голос у тебя стал, Сережка! — хихикнула. — Метишь в баритоны?

— Баритонов в нашей стране на сто лет вперед запасено, — отшутился я. — На вокал завтра иду, осваивать дарованные природой возможности. Но тенор удается вплоть до тенор-альтино, просто звучит теперь не так как раньше.

— Продемонстрируешь? — попросила она.

Я продемонстрировал.

— У тебя очень хороший, мощный и яркий голос, — похвалила Зоя Александровна. — А самое главное — в нем ощущается определенное сродство с твоим, скажем так, ранним периодом. Народ не перестанет узнавать тебя на концертах и записях.

— Спасибо, — с улыбкой поблагодарил я.

— А тебе спасибо, что вот такой репертуар Эдичке отдал — он у меня огромный талант, но о песни вроде «All by myself» голос бы все время срывал. Но я не завидую — Уэмбли не хуже Муслима Магометовича собирает.

— Эдуард Анатольевич — один из моих любимых певцов, — улыбнулся я. — Но стоять столбом — пустая трата его таланта, поэтому мне было за него обидно. Теперь он находится там, где заслуживает. Минкульт, кстати, готовит здоровенную серию памятников отечественным деятелям культуры — вдоль набережной установят, и Эдуард Анатольевич с остальной группой там будет.

— Можно, пожалуйста, с машинками поиграть? — вежливо попросил Дима, отложив контроллер.

— Можно, конечно. Пошли, — одобрил я и повел пацана в комнату, лишившись возможности участвовать в разговоре дальше.

— Скучаешь по папе-то? — спросил я, гостеприимно проведя рукой в сторону полок с модельками — не стесняйся, мол.

— Не скучаю, — продемонстрировал он октябрятскую стойкость, аккуратно сняв пожарную машину и поставив на паркет. — Когда папы нет, мужик в доме — я, значит должен быть маме опорой и защитником, а не нюни разводить. А когда вырасту, тоже певцом стану, буду как папа на гастроли ездить. Так сыну говорить и буду — я не скучал, и ты не скучай.

Какой молодец.

— Хорошо поешь? — спросил я.

— В кружке меня хвалят, но папа лучше, — вздохнул он.

— Пока лучше, — поправил я.

— Пока лучше! — согласился Дима.

Так, о чем там еще с детьми разговаривают?

— Играл в пейнтбол?

— Нас всем классом в сентябре два раза водили, — похвастался он. — Толька, дурак, шлем прямо в бою снять умудрился, так ему… — он начал давить зарождающийся смех. — Так ему шарик в затылок влетел — все волосы в краске, а она с них плохо смывается, теперь лысый ходит! — заржал.

Посмеялся из солидарности, в глубине души взгрустнув — обязательно же будут выбитые глаза и даже смерть детей прямо на полигоне. Да почти уверен, что уже есть — глаза как минимум. Но что теперь, никому из-за этого в пейнтбол не играть?

— «Смак» заканчивается! — раздался из гостиной голос Виталины.

— Можешь с собой взять, — ответил я на вопросительный взгляд Димы.

— Я тогда возьму эту, — он оставил пожарную. — Эту, — взял «скорую». — Эту, — «таблетку». — И еще…

— Держи, — оптимизировал я процесс, вытащив из шкафа пустую коробку. — Только потом на место сам уберешь, ладно?

— В таком же порядке? — озадаченно посмотрел на полки он.

— В любом, — разрешил я.

Помог маленькому другу набрать моделек, и мы пошли в гостиную, где за время нашего отсутствия появился чайный столик с оставшимся печеньем, пирожками, конфетами, фруктами и чаем.

Телевизор показывал окончание кулинарной передачи товарища Гуральника: вернулся из поездки по Швейцарии, Норвегии, Финляндии и Дании, с группой отсняв там материала на четыре передачи. Скоро в другие страны поедет, за новыми блюдами. Фишка программы — отбор только того, что можно приготовить из доступных в СССР продуктов. Некоторые образцы получаются дороговатыми — вплоть до десяти-пятнадцати рублей — но на праздник побаловать себя экзотикой нынче могут почти все.

Раз уж время еще есть, сходил на кухню и разогрел в микроволновке поп-корн — не выдержал и выписал из-за бугра. На хлопки прибежал любопытный Дима, который очень обрадовался, услышав объяснения — «воздушную кукурузу» он еще не пробовал, зато поделился кругозором:

— Я у Корнея Чуковского в «Серебряном гербе» про такое читал — называется «пуканцы»!

На Дальнем Востоке вроде растет кукуруза, может заморочиться на производство поп-корна в пакетиках? Его же не только в дефицитной микроволновке готовить можно. А ведь я в этом случае получаюсь монополист! Решено, берем, вместе с заводиком по производству какой-нибудь колы. На крайняк — «пиратской», что мне, аналог Кока-колы ученые товарищи не сделают? Завтра же, после уроков вокала, поеду пообщаюсь на эту тему.

Пока я размышлял, сквозь треск поп-корна было слышно, как Зоя Александровна делится с Вилкой планами на жизнь:

— К нам мама переехала, с Димкой мне помогает, в школу водит. А я в Московский государственный институт культуры поступила, в Химках, на факультет культурно-просветительной работы. Специализация — руководитель хореографических коллективов. Игорь Валентинович Смирнов — просто замечательный профессионал и педагог. Когда диплом получу, буду с Эдичкой на гастроли ездить, помощником хореографа — за Димой и малышом мама присмотрит.

Сгрузив исходящую паром идеологически неправильную вкуснятину в огромную тарелку, вручил ее Димке — Советский ребенок как правило любит быть полезным — и мы вернулись к дамам как раз вовремя.

— Настоящим триумфом заканчиваются первые зарубежные гастроли Советского ансамбля с хорошо знакомым нашим телезрителям причудливым названием «Бони Эм»…

Впервые со времен репетиций я смотрел на полноценную концертную программу в исполнении советского клона легендарной группы, с каждой минутой все больше проникаясь удовлетворением — буржуям и вправду нравится, и в каких масштабах! — и уважением к участникам коллектива. В первую очередь, конечно, к фронтмену — будучи по жизни перфекционистом, Эдуард Анатольевич за прошедшее время проделал невероятную работу — похудел на несколько килограммов, взамен приобретя неплохой рельеф. Но не только и не столько дело в атлетике, сколько в накопленном опыте на необычной для Советского баритона роли звезды диско — ни единого лишнего движения, ни малейшей одышки в голосе, зато энергетика такая, что доходит даже из телевизора. Да он даже научился садиться на шпагат, крутить «колесо» и разок даже отважился на заднее сальто — к испуганному «ой!» Зои Александровны и восторгу Димки. Мое мнение, конечно, сильно ангажировано, но «оригинальному» фронтмену уровень нашего Хиля и не снился.

Девушки блистали не меньше и во всех смыслах — от платьев и золотистых кокошников до идеально-синхронных движений и сияющих улыбок, которые не исчезали ни на секунду.

Подтанцовку коллективу, как и «Аббе», выбирали страшные люди, которые, основываясь на передранных мной у оригинала движениях Хиля и девушек, придумывали хореографию подтанцовке, словно «вписав» в них солистов и создав на выходе настоящий диско-балет зубодробительной сложности. В конце концов, балетная школу у Родины лучшая в мире.

Но без закадровых проблем, как и везде, не обходится, и Зоя Александровна время от времени обращала наше внимание на того или иного участника ансамбля:

— Вот эти, которые pas de trois справа от Эдички исполняют, брюнет, в гостинице в Вене виски упился, всю комнату испачкал — после концерта было, так что на испытательном сроке разрешили остаться: вон как старается!

— А этих двух ребят Игорь Моисеев отбирал.

— А тот блондин, который показывает вполне приличный Fouette на все командировочные накупил цветов и до трех часов ночи у кубинки под окнами серенады распевал, чуть скандала не случилось. Тоже на испытательном сроке, а она его прилюдно и бесповоротно отшила.

— А вон та девочка — из дублирующего состава, одна репетиция и сразу на стадион — ее предшественница связки потянула. Волнуется, бедняжка, но ни разу не ошиблась.

— Ра-ра-распутин… — затянула главный хит группа.

— И как у тебя такие песни-то получаются, Сережка? — выдала платиновый вопрос Зоя Александровна.

— Мои любимые песни воображаемых людей, — красиво отмазался я. — Мы — страна большая, мы в целом на слуху, но нас знают по стереотипам и штампам — как, впрочем, и все другие страны — и я эти штампы интегрировал: Эдуард Анатольевич в галифе, и какая разница, что серебряные и блестящие? На девушках — кокошники, платья — осовремененного и несколько «офриволенного» древнерусского покроя. Про Распутина знает весь мир. Словом — эксплуатирую их же неверные представления о нас, потому что так им понятно, привычно и интересно. Добавить сюда талант и трудолюбие исполнителей — и вот эффект, — указал я на телевизор, где камера как раз «облетала» битком набитые танцующими и размахивающими «серпомолотом» (у входа на стадион можно было купить мерч) людьми.

Потребовалось сходить за новой порцией чая, и я вызвался помочь Вилке — заодно посплетничали:

— Мудрая женщина, — отвесила она комплимент Зое Александровне. — Не хочет пятикомнатной квартирой в центре людей дразнить — живет себе в Сокольниках, никому не завидно, а гараж, число комнат и домик в Туапсе никто не видит. Сейчас еще землю в «Потёмкине» просить будет. Не как что-то плохое, — на всякий случай процитировала одну из моих любимых фраз.

— Не как что-то плохое, — согласился я. — Мы тоже не отсвечиваем, и за это мне иногда перед тобой совестно.

— Я вижу, — тепло улыбнулась Виталина. — И это совершенно зря! — чмокнула меня в губы. — Разве мне чего-то не хватает? Не комплексуй, пионер Ткачев, — последняя фраза прозвучала ностальгически.

Повезло мне с товарищем капитаном — у кого еще такая есть?

Вернувшись к телеку, продолжили просмотр — группа исполняла «чужой» хит, в оригинале принадлежащий группе Baccara, но называющийся так же — «Cara mia» [ https://www.youtube.com/watch?v=l5boHzgUIFI&ab_channel=BaccaraVEVO]. Плагиат в виде песни «Уходило лето» потом тоже сделаем. Эту песню поют только солистки, поэтому Хиль на ней ходит переодеться и передохнуть.

Под чай посплетничали уже втроем — Димка пока так не умеет.

— А Людмила-то Гурченко за банкира буржуйского замуж вышла! — выкатила новость Виталина.

— Да ты что? — изумилась Зоя Александровна.

— А Иосиф Давыдович как же? — обиделся я вроде как за ее мужа Кобзона.

Не знал, да, как-то не слежу за личной жизнью окружающих. А вот Вилочке по долгу службы все это отслеживать приходится — не самой, понятно, в папочке приносят.

— Развелись, — пояснила Виталина. — Три месяца назад еще.

— А что за банкир? Важный? — спросила гостья.

— Банкиры — это самые худшие капиталисты! — воспользовался возможностью проявить политическую подготовку Димка.

— Правильно! — одобрил я.

— Не влезай поперек разговора, дождись паузы! — повторила воспитательный момент Зоя Александровна.

— Прости, — буркнул пацан.

— Банкир жирнющий во всех смыслах: и пузо — во! — показала на себе Виталина. — И капиталов немеряно. Из Ганноверской династии, председателем совета директоров кредитной организации трудится. В Лихтенштейне живут, имеются за́мки в Италии и Германии и личный остров. Уже ждут наследника — почти как у тебя срок.

И я после таких пассажей «не комплексуй»? Ай, ладно — Вилке верить я уже давно научился, и, раз говорит, что все это ей не нужно, значит и впрямь не нужно. Да и тему-то эту подняла исключительно ради моего успокоения. Ценю.

— И чего ей тут не хватало? — вздохнула гостья.

И ведь искренне не понимает — такие вот люди нынче в СССР.

— Глупая, — пожала плечами Вилка. — Она же как сыр в масле каталась — ей Сережа и песни писал, и в кино у нее карьера получалась. Иосиф души не чаял — как мальчишка вокруг нее бегал, на руках носил, в том числе — буквально. А там у нее кабальный брачный договор, гроши «на карманные расходы» — жадный банкир у нее, только одевает для статуса, а так в ежовых рукавицах держит. И страшный плюс ко всему! И относится к ней как к экзотике — русские жены нынче в моде, вон Аня из «Аббы», которая брюнетка, по окончании тура из группы уходит, чтобы выйти замуж за наследника шведского престола.

— Ничего себе! — ахнула Зоя Александровна.

А вот об этом знал — это же мой проект. Брак для нас очень вкусный — это, конечно, не Швейцария с ее банками, но связей, «инсайдов» и схем для отмыва бабла, не говоря уже о возможном развитии туризма, дает целую кучу — древняя монаршая семья всегда пригодится.

— Три месяца как помолвлена, — кивнув, добавила Вилка. — Во дворец переселиться еще до свадьбы переселиться, для ассимиляции — этикет выучить, историю Швеции и так далее.

— Вместо нее девушка из дублирующего состава будет выступать, Ангелиной зовут, — поддержал разговор и я.

А вот про Свету, которая блондинка и лицо «Фонда мира», рассказывать пока никому нельзя — она наследника британской короны продолжает окучивать, там прямо сложно, поэтому столько времени операция и продолжается. Молодость «объекта» помогает — двадцать один год ему сейчас всего, наживку заглотил прочно. Монаршая семья, мягко говоря, не в восторге, но лицо держат и скандалов не поднимают. Рано или поздно и эта «ловушка» захлопнется.

Здесь концерт «поставили на паузу», чтобы показать программу «Время» — а что поделать, прайм-тайм не резиновый, а главная информационная передача страны поважнее песен. Показали Польшу — все еще бунтует. Показали остатки «битвы за урожай» — кое-где еще только заканчивают убирать. На производствах Родины как всегда все хорошо. Еще был длинный репортаж с БАМа — такие каждую неделю крутят, рассказывают о трудовых подвигах и романтике. Под конец — репортаж о пасечнике из Башкирии, который, объединившись с родственниками и друзьями в кооператив, развел шесть сотен пчелиных ульев и за сезон заработал на мёде один миллион восемьсот тысяч рублей.

— Нам такие деньжищи девать некуда, — застенчиво теребя кепку в руках и вазюкая носком хромового сапога по травке луга со стоящими на нем ульями, поведал усатый лысеющий низкорослый мужик башкирской национальности. — Остальные так же решили — не в матрас же зашивать? Пошли к Парткому, к Федору Савельевичу, он с пониманием отнесся, подумали и решили в деревне нашей детский сад новый построить, — на экране появился панельный двухэтажный типовой детский сад с блестящими краской горками, скамейками и песочницами на территории. — Пчелки трудиться не перестанут, поэтому в следующем году амбулаторию будем строит, — в кадр вернулся герой репортажа, который широко улыбнулся. — Товарищи кооператоры, попробуйте для людей что-то сделать — душа петь начинает!

Далее показали парткома, который рассказал насколько сильно Родина гордится такими пчеловодами и пообещал наградить пасечника Героем Социалистического труда, создав таким образом прецедент — до этого кооператорам такой награды не давали, хотя юридически ничего не мешает: лишь бы пользу обществу приносил.

Второе отделение началось с хита про «Ma Baker» [ https://www.youtube.com/watch?v=9c5yPIQ3LQI&ab_channel=BoneyMVEVO], а переодевшийся Хиль порадовал женскую аудиторию рубашкой в сеточку поверх приведенного в нужные кондиции торса.

— Ну вот! — грустно вздохнула Зоя Александровна. — Сережа, я вижу, насколько велика популярность твоих проектов, но неужели его голая грудь, — ткнула пальчиком в задорно исполняющего «Газмановские» фляки Хиля. — Настолько необходима?

— Извините, Зоя Александровна, но вы, как балерина, лучше многих должны понимать, что да, — развел я руками. — Эротическая компонента может хорошо продавать что угодно, в том числе — музыку, а «Бони Эм» с другими музыкальными проектами в первую очередь создавались для заработка стране валюты. Я вот, например, вместо прекрасной физической формы Эдуарда Анатольевича вижу новый завод или партию импортных товаров, которые делают жизнь наших сограждан лучше.

Права на показ телеконцерта, например, совокупно больше миллиона долларового эквивалента бюджету СССР принесли.

— Балет — не про эротику! — запротестовала она.

— Я человек черствый и приземленный, поэтому могу и ошибаться, — улыбнулся я ей.

— Это правда, — хихикнула Вилка. — Сережа — ужасно бескультурный! — переключив внимание на гостью, попросила. — Не ревнуй, Зой. Наоборот — гордись, что у тебя такой красивый и талантливый муж.

— Вы лучше песню слушайте — такая-то сатира на капиталистический бандитизм, — направил я Зою Александровну на путь истинный.

— Эдичка рассказывал, что ему перед концертом в Нью-Йорке охрана рассказала, что какой-то там Джакомо Катена приперся, мафиозный «дон». Волновались, что будут провокации, но ничего, даже цветы солисткам прислал после концерта.

— Куда там мафиозо до нашего КГБ! — гоготнул я. — После японских событий товарищ Цвигун на всякий случай регламент охране переделал. Вот тут, — воспользовавшись общим планом сцены, указал на «люстру». — Пара снайперов лежит. Еще на трибунах в каждом секторе по пятку вооруженных оперативников и снайперы же на вышках с прожекторами.

— А люди и не догадываются! — ахнула Зоя Александровна. — Что под прицелом танцуют!

— Это наши прицелы, — успокоила ее Вилка. — Свои, которые гарантируют, что с нашими там ничего не случится. Сколько бы советская интеллигенция на Запад не бегала, там — вражеская территория. Представляешь как у наших врагов всех мастей зубы скрипят при виде вот такого, — указала на очень удачно появившийся «пролет» камеры по битком набитым трибунам. — Успеха Советских артистов? В первую очередь тут даже не о валюте думать нужно — это Сережка упрощает — а о чудовищном пропагандистском воздействии: СССР первым отправил человеком в космос, построил мощнейшую экономику и армию, а теперь — рвет в клочья западную культуру. Тут поневоле задумаешься — а нужен ли вообще человеку капитализм?

— Счастливый билет мой Эдик вытянул, — тепло улыбнулась ритмично покачивающемуся в такт песни «Sunny» [ https://www.youtube.com/watch?v=ghGiv7YLC7Q&ab_channel=BoneyMVEVO] мужу на экране. — Он в детстве, в Войну, от голода и дистрофии даже ходить не мог, представляете? И потом не сильно легче стало, тяжелое время было. И не испортился ни капельке — все время мне улыбается. «Ерунда это все, Зоя, — процитировала она. — Хлеб есть — и то хорошо». А теперь — вон он какой! — она вытерла выступившую слезинку счастья.

— Каждый раз плачешь, когда папу по телевизору видишь! — укоризненно заметил ей Димка.

— Я же от радости! — с улыбкой оправдалась Зоя Александровна.

Трогательно.

— Начинается! — резко испортилось настроение гостьи, потому что заиграла «Daddy cool». — Сейчас эти ша… — покосившись на сына, одернула она себя. — Сейчас в папу нехорошие девушки будут кидать всякое. Никогда…

— Не дружи с теми, кто так делает! — перебил ее сын. — Я помню!

— Вот и помни, — удовлетворенно кивнула Зоя Александровна.

Сплясав «робота» с микрофонной стойкой, Хиль под визг, свист и аплодисменты снял сетчатую рубаху, выкинул ее за кулисы…

— В зал его попросили больше не кидать, — прокомментировала жена. — Чтобы не провоцировать массовые драки.

Жесть!

— Мне нравится, что ты написал песню про то, какой мой папа клёвый! — респектнул мне Димка.

Отпев положенные пару строчек куплета, Эдуард Анатольевич отправился в проходку по уходящему вглубь танцпола подиуму, продолжая показывать «робота».

— Цветы — есть, — удовлетворенно отметила полетевшее в певца Зоя Александровна. — Фотографии в неглиже с телефонными номерами — есть. А вот у нас это стразу статья, и слава богу! Хорошо, что на концерт не пускают с бутылками и банками — иначе Эдичке бы пришлось уворачиваться, а вот летящие прямо в лицо лифчики ему что слону дробина — так и говорит мне: «Я только твое белье замечаю, любимая».

Мы с Виталиной грохнули. Гостья хихикнула и продолжила:

— Хорошо, что охрана никого на подиум не пускает — порвали бы поклонницы моего благоверного на тысячу маленьких Хилей.

— Хорошо, что я еще маленький и у меня по большей части детско-юношеская аудитория, — порадовался я. — И на меня никто не лезет.

Поржали еще. Душевно сидим!

— А теперь — первая песня с нашего второго альбома! — объявила солистка-кубинка.

Эдуард Анатольевич вооружился игрушкой-лошадкой в виде головы на палочке.

— Чин! Чин! Чингиз-хан!!! — начал раскачивать стадион припев. [ https://www.youtube.com/watch?v=DAr7KaxzfpA&ab_channel=MELOMANDANCE].

Еще от этой группы в следующий альбом войдет песня «Москоу».

— В шести крупных буржуйских подростковых журналах месяц назад вышла реклама этих штук, — указал я на «лошадь». — Под названием: «Хоббихорсинг — новое популярное увлечение молодежи». Сверху — пара репортажей в молодежных передачах, и вот три наших завода по производству лошадок на палочке работают исключительно на экспорт — пять баксов за штуку при себестоимости в полтора рубля получаем.

— Так вот почему в магазинах не найдешь! — осознала Зоя Александровна. — Подарок племяннику хотела сделать. Ну-ка верни!

— Верну — на Дальнем Востоке «внутренний» завод построю, — пообещал усовестившийся я. — Никто не ожидал просто, что тамошние подростки поведутся.

Поздравить педагогов в День Учителя я не успел из-за нестыковок в графике — готовимся к Японии и Китаю, записываем музыку, а все это — в рабочий день, как и в школе. Кроме того — прийти непосредственно в праздник значит сорвать его к чертовой матери: ребята меня так просто не отпустят. Но поздравить нужно обязательно — образцовый Советский гражданин своих учителей должен помнить и чтить — вот и выделил половинку дня под это необременительное и в целом приятное дело.

Первым делом — школа «изначальная», в которой теперь Димка Хиль учится. По времени сейчас уроки, поэтому подхватили цветочки (по розе каждому педагогу), конверты с соточкой чеков «Березки» — тоже каждому — и тихонько проскользнули в кабинет директора. Герой Социалистического труда Вера Львовна, ойкнув от неожиданности, выбралась из-за стола и с улыбкой пошла меня расцеловывать:

— Ой какой ты большой стал! А голос-то какой — совсем как у мужика. Поздравить пришел? — отметила аккуратно сложенные на пустой стол цветы и конверты. — Вот молодец, не забываешь нас, значит!

— Учителей забывать нельзя, — с улыбкой ответил я, когда директриса разжала объятия. — Извините, что на День Учителя не пришел — очень много дел теперь, даже аттестат экстерном получить пришлось.

— Лучше поздно, чем никогда! — простила меня Вера Львовна. — Чаю попьете?

— Извините, нам нельзя, — сымитировал я расстройство. — Меня же «Девятка» охраняет, запретили питаться в несогласованных заранее местах. Вы-то точно не отравите, — успокоил поникшую директрису. — Но… — развел руками.

— Не отравим, — подтвердила она. — Но приказ есть приказ.

— Спасибо, — с улыбкой поблагодарил я за понимание. — Мы с подарками для товарищей педагогов приехали, сможете на себя распределение пожалуйста взять? Если ребята меня увидят, учебный процесс сорвется.

— В сентябре же приходил, — с улыбкой напомнила она.

Обещал же время от времени в родных школах показываться, вот слово и держу.

— Любят они меня, — застенчиво шаркнул я ножкой.

— Значит есть за что любить! — не стала осуждать Вера Ильинична. — Хорошо, раздадим подарки. Только у нас историк новый.

— Я бы всех учителей СССР поздравил, но надорвусь, — с улыбкой пожал я плечами. — Но на родные школы меня хватит. А что с Львом Ивановичем случилось?

— Мы его от школы на симпозиум в честь приема Министерством образования новых учебников по истории отправили, — поджав губы, поведала директриса. — А он нас всех подвел, школу опозорил — встал и на весь зал перебил докладчика, мол, Хрущев — идиот, и столько места в учебнике не заслуживает. Там же партбилет на стол и положил, а нам выговор объявили с требованием отбирать делегатов тщательнее.

Еще один на очередную переобувку государственного масштаба не успел. Но я-то причем?

— Уверен, его преемник подарка достоин не меньше.

— Не меньше! — подтвердила Вера Ильинична. — Заслуженный педагог Советского союза, еще пионером детдомовским по заданию Организации по деревням ездил безграмотность ликвидировать.

— У нас в Минкульте кино о таких пионерах снимать собираются, — слил я ей инсайд. — 29 год время действия, там трое пионеров в далекую деревню крестьян грамоту учить отправляются. «Огоньки» рабочее название.

— Обязательно посмотрим, — пообещала директриса.

— Пойдем мы, Вера Ильинична. Я к вам когда-нибудь еще с концертом загляну, — пообещал я в ответ.

— До свидания, — попрощалась она.

По пути к «спецшколе», в перекрашенном в однотонный красный цвет «Запорожце», я спросил Виталину:

— А где дядя Семен? Мне же вроде его в «ближний круг» определили, а со времен приезда из Саратова ни разу не виделись.

— Квалификацию подтягивает, — ответила Вилка. — На полигоне секретном, он же много лет в щадящем режиме работал, на полубумажной должности. Вот и натаскивают, чтобы не подкачал. В Японию он с нами не успеет, а вот в Китае уже увидитесь.

— После больницы сразу на тренировки, — вздохнул я.

— Не переживай, медицинский допуск у него есть, — успокоила она меня.

— Значит, пользуясь моментом, вон в том доме, — указал на почти законченную пятиэтажку на противоположной дому нашему стороне пруда. — Когда его через три дня сдадут, инициируем ремонт и обставим «трешечку» на втором этаже. Еще туда надо дверь железную — типа как у нас, маскировочную — и в «Березке» «Волгу» ему купить за чеки. Как раз к возвращению из Китая это все будет готово. Машину потом на Восток переправим, а квартира пусть в собственности остается, заслужил. Займешься, душа моя?

— Куда я денусь? — улыбнулась она, остановилась на светофоре и записала указания в блокнотик.

В «спецшколе» ситуация повторилась почти целиком, но обошлось без уволенных учителей — здесь они и так «вручную» отобраны, так что переобуваться в соответствии с дергающейся туда-сюда линией партии умеют. Отстрелявшись, погрузились в машину и отправились в Минкульт — кино про поросенка закончили, озвучили и собрали мастер-копию, которую нынче показываем представителям иностранных прокатчиков.

Презентация состоится в уже привычном для нас с девушкой служебном кинозале. Народу — ни о чем, из «неймов» вообще никого, одни функционеры среднего ранга, представители съемочной группы, пяток «девяткинцев» для безопасности и парочка сотрудников-торгашей, которые будут заключать контракты с желающими. «Желающих» аж три десятка, в их числе — американцы и японцы. Европейские партнеры с обеих сторон «занавеса» идут по умолчанию.

Поздоровавшись со своими и чужими, посмотрел на часы — пора! — и выбрался под экран, толкать англоязычную (для удобства, его тут все знают) речь:

— Прежде всего позвольте поприветствовать уважаемых гостей на территории СССР. Надеюсь, от командировки сюда у вас останутся самые приятные впечатления. Уверен, все здесь люди занятые, поэтому позволю себе перейти к делу. Католическое Рождество не за горами, господа. По уже сложившейся в киноиндустрии традиции, в праздничные дни зрители очень любят ходить всей семьей на фильмы «семейной» направленности, они же — фильмы «детские». Представленный нами фильм с адаптированным для зарубежного зрителя названием «Babe» как раз из таких. Синопсис и сценарий вам знаком, значит рассуждать о потенциале кино с обилием милых говорящих зверушек я не стану — лучше мы все вместе оценим получившийся у нас продукт и перейдем к моей любимой стадии переговоров — к торгу.

Под сдержанные аплодисменты уселся в первый ряд, свет выключили, и начался фильм. По итогам просмотра зарубежные деятели остались профессионально беспристрастны, но это ничего не значит — другого такого кино в этом мире на данный момент просто не существует.

Выбравшись под экран снова, поклонился вежливым аплодисментам.

— Вот такое кино! Как по мне — настоящий бриллиант, способный забить кинотеатры детьми и их родителями, при грамотной рекламной кампании, разумеется. Прежде чем мы перейдем к обсуждению условий, позвольте мне представить вашему вниманию подходящий для показа по телевидению минутный рекламный ролик.

Я отошел в сторону, и киномеханик показал «трейлер», слепленный по «методичкам» моих времен — это когда кадры мелькают, персонажи суетятся, закадровый голос объясняет, почему это должен посмотреть каждый, а подвергнутые атаке телезрители с дрожью в руках набирают номера кинотеатров, чтобы забронировать как можно больше билетов.

Вот здесь кинодеятелей проняло — кино-то ладно, там экспириенс на восемьдесят минут растягивается, и все необычное как бы сливается в одно целое, но трейлер — это совсем другое, в эти времена их такими никто делать не догадался.

— Господа, — выставил я руки перед собой, прервав шушуканье. — Министерством культуры СССР при моем участии разработано специальное пособие по производству рекламных материалов в киноиндустрии, которое вы можете приобрести по фиксированной цене в семьдесят тысяч в долларовом эквиваленте после того, как мы разберемся с «Бэйбом». Наши условия таковы — никаких разовых платежей, но половина всех связанных с фильмом доходов уходит в бюджет нашего Министерства культуры. Под «всех» я имею ввиду прокат, показы по телевидению и продажи игрушек. Последние совсем недорого можно приобрести у нашего Министерства легкой промышленности — стотысячная партия плюшевых поросят-«Бэйбов» уже готова, и конвейер мы не останавливали.

Деятели повысказывались на тему «дорого, давай может пару лямов сразу и разойдемся?».

— Разовый платеж — это слабость, — ответил я. — Соглашаешься на фиксированные деньги — значит не веришь в то, что фильм может принести больше. А я уверен, разовыми платежами мы получим жалкие крохи по сравнению с тем, что упустим по итогам проката. Я могу себе позволить убрать фильм на полку в ожидании партнеров, которые согласятся на наши условия. Но чем дольше вы сомневаетесь, тем выше станет цена — поговорите с коллегами из индустрии музыки и литературы, они вам расскажут о своих сомнениях в начале работы с нами и о сказочных прибылях впоследствии. На этом я вынужден вас покинуть, господа — дела не ждут.

Откланявшись, покинул Минкульт.

— Чтобы снятый в нашей стране среднестатистический фильм окупился, ему нужно собрать минимум шестнадцать миллионов рублей, — поведал Виталине по пути. — Заметь — затраты на производство здесь не самая большая статья расходов, большую часть отжирают изготовление прокатных копий, производство печатной и рисованной продукции и старая добрая бюрократия на всех уровнях. А потом собирающий почти ничего Тарковский обижается и визжит, что его не ценят и зажимают. Так ты же убыточный, и в каком-нибудь Голливуде тебя бы давно выгнали на мороз!

— Тарковский такой не один, убыточный, — заметила Вилка.

— Не один, — подтвердил я. — И то, что им дают снимать, как раз таки заслуга Советской власти — у нас кино как бизнес вообще не рассматривается. Но ничего, сейчас «поросеночек» за бугром отгремит, и старшие товарищи начнут что-то понимать. Знала, кстати, что «Электроника» за фиксированные деньги для показа по телеку куча стран закупила, даже США?

— Не знала, — призналась Вилка.

— Я вижу в этом прямую заслугу невозвращенца-Филиппа, который слово «Электроник» сделал известным чуть ли не всему человечеству, — гоготнул я. — Случайный идиот порой может принести пользы больше, чем специально подготовленный агент.

Под серым осенним небом, на площади у посольства США в Москве, было весело. «Почему бы и нет?» — подумал я как-то утром, и вот, спустя три дня, очередной посвященный войне во Вьетнаме митинг организован.

— Империализму — нет! — «зарядил» вооруженный мегафоном я.

— Империализму-нет! Империализму-нет! Империализму-нет!!! — подхватила вооруженная тематическим «мерчем» в виде плакатов, транспарантов, «пацификов» — для преемственности с американской молодежью — и стягов толпа комсомольцев.

Студенты совсем недавно вернулись с колхозных полей, немного поскучали на учебе и протокольных мероприятиях в честь Дня Конституции — в этом году с нюансом в виде массовых митингов в поддержку решений ЦК по изменению предмета праздника во всех городах СССР, включая, конечно, республиканские, которые и «пострадают» — поэтому на призыв помитинговать чуть динамичнее, да еще и под моим руководством, согласились охотно — даже никому угрожать, по слухам, не пришлось.

— Свободу коммунистическому Вьетнаму!

— Свободу коммунистическому Вьетнаму! Свободу коммунистическому Вьетнаму! Свободу коммунистическому Вьетнаму!!!

— Дядя Сэм, ты — урод!

— Дядя Сэм, ты — урод! Дядя Сэм, ты — урод! Дядя Сэм, ты — урод!!!

Последний слоган прозвучал условным сигналом, и отряд особо выдающихся комсомольских вожаков (потому что ответственность для комсомольца обычного слишком велика!) — под ликование толпы вытащила из припаркованной около площади «фуры» трехметровую деревянную статую Дяди Сэма.

— Товарищи! — призвал я народ к порядку. — Прошу вас сформировать вокруг статуи пустое пространство трехметрового радиуса!

Товарищи образцово-показательно сформировали — как раз по центру площади.

— Жги! — рявкнул специально подпущенный КГБшник.

— Жги! Жги! Жги! — подхватили еще пятеро на разных концах площади.

Через пару повторов скандировали уже все — толпа на удивление хорошо управляемый организм, если, конечно, не собрался чтобы ломать и крушить — вот здесь спасайся кто может!

— Жги! — поддержал я народный порыв.

Товарищи курильщики тут же достали спички с зажигалками и кинулись побеждать главный маскот стратегического противника.

— Кто поранился — тот пешка Нато! — позаботился я о технике безопасности.

Толпа ответила гоготом и пониманием — когда ноги Дяди Сэма занялись пламенем, все вернулись на исходные позиции целыми и невредимыми.

— Гори пламенем агрессивный американский империализм! — истолковал я получившуюся инсталляцию.

— Ура!!! — ответила толпа.

— Гори пламенем, оружейное лобби!

— Ура!!!

— Гори пламенем, буржуазия!

— Ура!!!

— Слава рабочему классу всему мира!

— Ура!!!

На нас ведь вон оттуда, оттуда и из-за спины — из открытого второго этажа посольства — смотрят камеры, а значит нужно подстраховаться — обвинят потом что мы тут всей Америке смерти желаем. Нет, мы только тем, кто плохой! Две первые группы журналистов — согласованные, а третьи в своём праве, потому что снимают с территории США. Одна из групп — японская, потому что во время обоснования важности мероприятия бабе Кате было:

— После моего прибытия в Японию начались митинги, однако сам я принимаю участие только в государственных парадах и шествиях — по праздникам. Пока японская молодежь с камнями в руках защищает свое право на мирное небо над головой, я не делаю ничего — это мне чисто по-детски обидно. Кроме того, после приезда Никсона у нас ничего у американского посольства не происходило. Это неправильно — наш здоровенный кукиш должен быть у них на виду всё время!

И вот мы здесь — деревянного Дядю Сэма жжем.

А теперь — классика!

— Мир — народам!

— Мир — народам! Мир — народам! Мир — народам!!! — отозвался слоган в каждом пылающем пламенем Революции сердце.

— Они врут, что СССР — агрессор! — начал я выдавать «базу».

— Ложь! Ложь! Ложь!!! — подхватил Комсомол.

— Они врут, что они — за мир!

— Ложь! Ложь! Ложь!!!

— Если они за мир, зачем им сотни военных баз?

— Ложь! Ложь! Ложь!!!

— Если они за мир, зачем окружать нас и союзников «Железным занавесом»?

— Ложь! Ложь! Ложь!!!

— Почему они говорят, что военная агрессия против маленькой азиатской страны на другом конце земного шара оправдана?

— Ложь! Ложь! Ложь!!!

А ведь попроси я сейчас народ «штурмануть» посольство, они бы и на секунду не задумались: разве детям героев-Красноармейцев какие-то автоматы — помеха?

— Оружейное лобби держит рабочий класс в заложниках, пичкая их ложью о нас!

— Ложь! Ложь! Ложь!!!

— Никсон говорит, что вывод войск из Вьетнама сделает народу хуже!

— Ложь! Ложь! Ложь!!!

— Сотни тысяч сохраненных жизней не стоит вашего рухнувшего политического рейтинга, не так ли, мистер Никсон? Ты — трус!

— Трус! Трус! Трус!!!

— Однажды великие идеи Макса и Ленина объединят рабочий класс всего мира! Ура, товарищи!

— Ура! Ура! Ура!!!

— А теперь товарищи милиционеры присмотрят за оставшейся от Дяди Сэма жалкой кучки пепла в ожидании очень загруженных работой коммунальных служб, которые это уберут, — обернувшись к посольству, с улыбкой помахал американской камере. — Товарищи работники посольства, приносим свои извинения за испорченный вид — надеюсь до зимы наши уважаемые коммунальщики найдут пару минут, чтобы навести чистоту.

Под издевательский гогот толпы — да, подгадили по-мелочи и рады. А что? — обернулся и скомандовал:

— А теперь, товарищи, строимся в колонну и идем к посольству Демократической Республики Вьетнам. Товарищи милиционеры знают маршрут, поэтому организованно идем за ними. У посольства нас встретят ребята-пионеры с цветами и свечами, которые мы организованно возложим к посольству в память о жертвах агрессии США.

И мы покинули площадь, оставив после себя дымящиеся останки американского империализма. Ну и кто тут лучший в СССР массовик-затейник?

Сидя в мамином, больше похожем на пошивочный цех, рабочем кабинете — всюду лежат и висят ткани, на специальной доске пришпилены листочки с эскизами и чертежами, на столах швейные машинки — мы с ней и приглашенными экспертами в виде Насти и Виталины рассматривали типографский макет маминой книги про цветотипы, для сравнения положив рядом кучу буржуйских изданий о высокой моде.

— Эти краски не подходят, — вздохнула Настя, указав на картинку платья. — Видите как бледно смотрится?

— Все полутона сгладились, — поддакнула мама и спросила. — А Регина Збарская еще работает? Давно не видела.

— Лучше ее не трогать, — поморщилась Виталина. — В козла влюбилась, в 67-м от него забеременела, он заставил аборт сделать, а год назад ему вторая жена ребенка родила. Регина не выдержала — в психиатрической больнице лежит теперь.

Вздохнув, Настя добавила:

— А могла бы на самой вершине быть. Сломалась.

— Из ваших была? — спросила мама.

— Слухи, — отмахнулась Виталина. — Характер не тот — вон, один козел, и сразу таблетки глотать кинулась.

— Короче так и напишу, что краски не очень, и нужно выписать импортные, — вернул я обсуждение в конструктивное русло. — Но к ноябрьским праздникам теперь не успеем — к декабрю бы успеть. Но мы не торопимся, — на всякий случай успокоил родительницу.

— Напиши, — одобрила мама.

— Теперь журнал, — Виталина убрала макет в сумочку, вынув оттуда журнал на три десятка страничек.

— Какой журнал? — удивилась мама, посмотрела на обложку. — «Наташа»⁈ — удивленно подняла брови.

— Наш ответ «Работнице»! — прокомментировал я. — Содержание: рецепты, выкройки, советы по ведению домашнего хозяйства и интервью с известными дамами с «фишкой» в виде их любимых рецептов. В этом номере — солистки «Бони Эм». Обрати внимание на фотографии.

Мама обратила:

— Мои платья сидят на них отлично, но почему на фоне белой стены?

— Потому что моделей в СССР фотографировать не умеют, пришлось Настю просить из Монако деятеля выписать, — благодарно кивнул жене Магомаева. — Этакий мастер-класс для наших. Вот, в этом и этом буржуйском похожие композиции есть, — показал маме примеры.

— А почему я ничего не знала? — покачала на меня «Наташей» родительница.

— У тебя вон забот — целая фабрика, — указал я рукой в нужном направлении, где неподалеку от промышленного кластера построили небольшую фабрику, которая из импортных тканей под маминым руководством шьет платья, сумочки, нижнее белье и прочее.

Пока что все это отправляется на склад, ждать открытия магазина.

— В самом деле, Наташ, у нас журналистов как грязи, пусть сами занимаются, — успокоила ее и Виталина. — Главным редактором тут Аджубей, он твое имя посрамить не даст.

— За это-то я и не переживаю, — отмахнулась мама. — Что ж, «Наташа» значит «Наташа».

— Пригоден для перевода и издания за рубежом в силу своей полной аполитичности, — добавил я. — Скоро займемся.

— Занимайся, — выдала родительница благословление.

— Далее у нас на повестке магазин, — перешел я к следующему пункту.

Виталина вытащила фотографии симпатичного двухэтажного особнячка с колоннами и барельефами.

— Куплен за странные деньги, — пока мама рассматривала фотки, поведал я. — Расположен на Allée François Blanc, чудовищно элитная улочка, и фиг бы нам там что так за дешево (пф!) продали, если бы не особое расположение князя Монако Муслиму Магомедовичу.

— Передай Муслиму мое огромное спасибо, — попросила родительница Настю.

— Одно дело делаем, — улыбнулась ей та. — Кроме того — Муслим о магазине ничего не знает. Он у меня творческий, зачем ему лишние заботы?

— Тоже верно! — захихикала мама.

Девочки-ловушки хихиканье поддержали. Подождав, пока все успокоятся, я продолжил:

— Сотрудники (которые сотрудники Лубянки, само собой) уже прибыли, приводят торговые площади в надлежащий вид. К началу декабря будет готово, тогда же начнем рекламную кампанию. К моменту, когда тебе придется ехать в Нью-Йорк, немалая часть Европы о твоем доме моды уже будет знать.

На выставке вторую, более совершенную коллекцию покажем — в моей голове недостатка в идеях не будет еще много десятилетий.

— Лицом кампании стану я и девочки из «Бони Эм», остальных пока прибережем для Нью-Йоркского показа, — добавила Настя.

— А тебе не трудно? — кивнула мама на намечающийся животик. — С другой стороны — беременная модель — это настоящая бомба!

— Вот и мы так решили, — с улыбкой кивнула Настя. — Тяжело не будет, не переживай — там работы-то на часа полтора.

— Отдыхай, общайся, — шепнул я Виталине и поднялся на ноги. — На этом, милые дамы, я вас оставлю.

— Беги! — махнула рукой мама.

Выбравшись в коридор, по паркету прошлепал до кабинета папы Толи — у него нынче тяжелый период, надо бы проверить. Постучал, получил разрешение войти.

— Еще и обед не наступил, а вы уже бухаете! — припечатал я распивающих самогон отчима и его собутыльников в виде председателя Леопольда Васильевича и получившего по итогам посевной заслуженную премию за эффективность и успешно достроившего дом Федора Артемьевича.

— Да мы по маленькой, — мощно отмазался Судоплатов-младший.

Выборы в депутаты закончились вчера, сегодня считают голоса, вот и нервничает, новостей ждет — прошёл ли?

— От «маленькой» нос не багровеет! — не повелся я, подошел к столу, взял малосольный огурчик и сел на диван. — Совсем ты в себя не веришь, — смачно захрустел вкуснятиной.

— Ты с отцом-то повежливее будь, — погрозил мне пальцем Федор Артемьевич.

— Да он вообще от рук отбился! — пожаловался Судоплатов. — Делает что хочет, а нас потом перед фактом ставит — так мол и так, приспосабливайтесь.

— Разве кому-то от этого «приспосабливания» хуже стало? — расстроился я.

— Нет, — признал папа Толя. — Но все равно обидно.

— Извиниться? — предложил я.

— Не за что извиняться, — отмахнулся он.

— Ладно, не буду нарушать гармонию застолья, — поднялся я.

Тут зазвонил телефон.

— Судоплатов! — подорвался папа Толя. — Да. Да. Точно? Не подведу!

Подчеркнуто-аккуратно вернув трубку на место, он вытер со лба пот рукавом и улыбнулся:

— Прошёл!

Пожали новоиспеченному депутату руку, и я пошел обратно к маме. Постучав — дамы же, вдруг чего примерять взялись? — получил разрешение войти и поделился новостью:

— Папа Толя теперь депутат.

— Надо бы пойти расцеловать, — деловито заметила мама, поднявшись со стула. — Подождите пару минут, ладно?

Подруги подождать согласились, и мама прошмыгнула мимо меня.

Тут раздался звонок, я подошел к окну и посмотрел как КГБшный охранник впустил в калитку Свету Фурцеву — в гости пришла, надо полагать. А вот и Эмма Карловна — шагает через двор с елейной улыбкой встречать дорогую невестку. Тоже уже забеременеть успела — судоплатовское семя все еще сильно.

Екатерина Алексеевна в свете последних событий пересмотрела свои планы на скромненькую дачу, решив превратить ее в семейное гнездышко для молодых: участок расширили, к дому пристроили второй этаж, разбили сад и игровую площадку для будущего малыша. Так-то оно даже гармоничнее теперь смотрится, потому что Цвигун, Щелоков и недавно подключившийся ко флешмобу по переезду в «Потемкин» Министр обороны Гречко стесняться не стали — теперь у нас целая улица элитных коттеджиков есть, совхозники время от времени подивиться на этакое загнивание приходят. Мы за социальную справедливость, поэтому пришлось разрешить пристраивать второй этаж вообще всем — со стройматериалами и деньгами для их приобретения в «Потëмкине» ни у кого проблем нет. Порой смотрится уродливо, но не бить же по рукам? Весь вид совхозу попортила, номенклатура долбанная.

Ребята из основного состава «Ласкового мая» со времен нашей встречи сильно изменились. Нет, внешне, конечно, тоже — все мы чуть-чуть подросли, но главное отличие заключалось в чувстве собственного достоинства, подчеркнутом профессионализме и полном отсутствии нервяков: они, конечно, популярности «большой тройки» — Магомаев, Абба, Бони Эм — пока не достигли, но погастролировали за Занавесом изрядно, собирая вполне приличные залы. Не обошли их вниманием и чарты с профильными изданиями. Но и это еще не все — на Лондонский концерт приходил целый Джон Леннон, крыша которого начинает ехать полным ходом. Но о последнем факте знают не все, несмотря на все старания желтой прессы, поэтому ребята прониклись. А вот на «Цветы» ходил Пол Маккартни, словно они где-то за кадром поделили зоны ответственности. Нам и тот и тот преподнесли огромный, пусть и неосознанный, подарок для внутреннего потребителя — короли благословили! Считай — признали равными себе, и даже самый закоренелый советский битломан перестал воротить нос. Смешные эти карго-культисты, натурально за «респект» со стороны белого человека душу продать готовы.

Оля под аккомпанемент музыкантов (оптимизация — им на фестивале тоже выступать, пускай подыграют) допела песню, ребята с высоты своего опыта дали пару дельных советов, и песню прогнали снова. По мне так нормально, поэтому я дал нервничающей Оле закрепить успех генеральным прогоном, следом своё спела группа — тут придраться не к чему — и свернул репетицию.

— Потому что идеал в доработке не нуждается! — пояснил в ответ на ее «почему нельзя еще разочек?», когда мы вышли в коридор ДК, оставив ребят убирать инструменты.

— Я уже проиграла один фестиваль, и больше не хочу! — обиженно посмотрела она на меня.

— Тот пацан в Дагестане на номенклатурных свадьбах поёт, а ты в Японию едешь, — фыркнул я. — Ну и кто тут проиграл?

— Все равно обидно, — буркнула она, схватила меня за плечи и с лихорадочным весельем начала трясти, по слогам в такт пожаловавшись. — Нер-вни-ча-ю я!

Смешная такая!

— Корейцам же пела, всем понравилось, — улыбнулся я. — Теперь просто другие азиаты.

— И трансляция по Первому каналу!

Мне даже делать ничего не пришлось — старшие товарищи сами права на показ купили, народ порадовать.

— Тут тем более проблемы нет, — отмахнулся я. — Тебя весь СССР обожает, и, даже если не победишь, будут на руках носить, потому что фестиваль там — вражеский, потому что Япония — криптоколония США.

Уже с нюансами, но все ещё.

— Не помогло! — буркнула Оля.

— А я что сделаю? — хрюкнул я. — Твои нервы — это твои нервы. Мировую славу я тебе гарантирую, а фестивали — нет. Выбирай что тебе важнее — грамота почетная или навеки вписанное в историю музыки имя?

— Хочу и то и то!

— Жадина! — припечатал я подружку.

Она не обиделась, покраснела щечками и прижалась ко мне. Подняв улыбающуюся мордашку на мое озадаченное лицо, призналась:

— На самом деле я очень-очень благодарна тебе за все!

— Я знаю, — с улыбкой кивнул я. — Ты молодец, и я очень рад, что оказался на том конкурсе — другую такую певицу я уже не найду. Поэтому давай выкинем все эти дурацкие переживания подальше и будем дальше карабкаться на самый верх. Договор?

— Договор! — подтвердила она, и мы пошли к нам в гости, смотреть последнюю серию «Участка», который в нашем совхозе любим особо — в нем ведь куча односельчан снялась, а декорациями тот самый совхоз и выступил.

Остальная страна сериал любит не меньше, он же хороший! По пути вспоминал возвращение «Бони Эм» на Родину — поездом, чтобы не мешать работе аэропорта (народ бы набился, кому такое надо?), на Белорусский вокзал, всю здоровенную площадь у которого перекрыли для транспорта, и не зря — казалось, встречать музыкантов пришла вся Москва. Как только глазам передних рядов предстал смущенно улыбающийся Хиль, дамы немножко потеряли самоконтроль, к огромному неудовольствию своих мужей с визгом пытаясь прорвать милицейское оцепления и скандируя «Daddy Cool!». Тут прямо видно разницу — Магомаев почти небожитель, живет в полусказочном Монте-Карло, яхта у него своя, статуи золотые дарят. Что-то не от мира сего, словом, почти иллюзорное, такое даже трогать боязно — вдруг магическая пелена развеется? А вот Хиль — простой и понятный секс-символ, и его трогать очень хочется.

Здесь можно еще один плюсик в копилочку житейской мудрости Зои Александровны добавить: в центре им бы прохода не давали, а Сокольники нынче просто образец безопасности и спокойствия — там и народу меньше живет, и добираться не всем удобно, и освещение ночное лучше всех районов города налажено, и патрулей много — как милицейских, так и дружинников, не говоря уже о «моих» дворах, где все «неймы» и проживают — там КГБшники за порядком следят, аккуратно выдавливая любопытных гулять где-то еще. Например, в дивно красивом эко-парке, тут-то чего смотреть, граждане, двор и двор!

На следующий день пришлось съездить в Москву, к торговикам. Вопрос первый — согласование фабрики «Лошадок на палочке». Отлично сочетается с деревообрабатывающим комбинатом, текстильной фабрикой и заводом по производству хлопчатобумажных изделий — ваты, тампонов, прокладок и подгузников.

Вопрос второй — подписание бумаг с заместителем Миносукэ Окамото, чья контора Okamoto Industries поможет нам оснастить завод по производству презервативов толщиной 0.03 мм. Для себя же стараюсь в первую очередь! Планируемая мощность — полтора миллиона штук в год. Налетай, товарищи комсомольцы, венерическим заболеваниям — бой! Рожи у торговиков прямо смущенные и краснеющие. Да ладно вам, дяденьки, вам же за полтинник, чего вы как селянки реагируете? Ознакомившись с предусмотрительно подогнанным япошкой каталогом на тему «чего еще может Okamoto Industries», предварительно договорился на развертывание в будущем году производства клейкой ленты — у нас изоленты в стране как грязи, а вот скотч — дефицит. Будем это дело исправлять.

Вопрос третий — расширение маминого магазина, который так и назовем — «Наташа». Товарищи не без причины решили, что помимо целевой, высокомодной продукции, там будут неплохо смотреться меха и ювелирные изделия. Почему бы и нет в сущности? Мехами наша страна издревле славилась, так что еще один канал их сбыта за валюту нам не повредит. Ну а бриллианты всегда уместны. Кроме того — и то, и другое будет продаваться не в образцово-показательном советском магазине, а в настоящем бутике. Значит — с двойной, а то и тройной наценкой! А вот матрешки ручной работы и прочее сувенирное нам не нужно — сами такое открывайте! А? Уже открываете? Название придумать? Ну, пусть будет «Клюква». Почему «клюква»? А потому что любимая ягода действующего Генерального секретаря! Приняли в работу? Вот и хорошо!

На прощание мне вручили вскрытое (кто бы сомневался!) письмо от представителей «Барби», которым кто-то донес о скорой премьере фильма про поросенка, и они ее с нетерпением ждут, чтобы по итогам проката прибыть в СССР на более конкретные переговоры на тему рекламы. Не верят в мои запасы плагиата, выжидают. И очень зря — предложение от мальчика, которому «нечаянно удалось написать пару толковых сценариев» и предложение от маленького гения, способного снимать приносящие десятки (это как минимум) миллионов долларов фильмы — это совсем разные предложения. Наглеть, впрочем, не стану, взяв сверху завода пару миллионов. В конце концов, рекламы у меня полно, и сотрудничество с «Барби» всего лишь первая ласточка. Когда-нибудь к «Тойоте» приду с интересными роликами, посмотрим сколько предложат.

Покинув здание Внешторга, улыбнулся выдавшей мне зонтик Виталине, раскрыл над нами купол, огородив от мерзкого, ледяного редкого ноябрьского дождика, свободной рукой взял девушку за руку и повел к машине:

— Как будто опять все успел.

— Как будто даже с запасом! — подыграла она.

— Но почему меня не пускают на Дальний Восток?

— Потому что кто знает, чего ты от скуки придумаешь, оставшись в Москве еще на годик-другой? — предположила Виталина.

— Нет, так не пойдет! — расстроился я. — Чисто из принципа буду до отъезда в Японию лежать на диване и плевать в потолок! И в промежутке между Японией и Китаем тоже! А потом и спрашивать никого не стану — соберусь и уйду в Хабаровск пешком, словно передумавший Ломоносов!

— Конечно! — хихикнула Виталина, нисколько мне не поверив.

Это мы еще посмотрим!

Слово я сдержал — до восемнадцатого ноября я ничего не делал за исключением съемок праздничных концертов. Но там я просто в зале сидел, поэтому не считается. Вот и сейчас я лежу на диване, но в потолок не плюю — на лицо же капать будет, неприятно.

— Праздник в деревне эвоков, полный радостных персонажей. Отдельным кадром — взирающие на все это с улыбками Оби-Ван, мастер Йода и молодой Энакин Скайуокер. Люк с улыбкой машет им рукой и идет в общий план: он, принцесса, Хан Соло, Чубакка и дроиды в окружении прыгающих эвоков. Конец.

Тарабанящая пальчиками по машинке Вилка вынула последний бумаго-копирочный «бутерброд» и стебанула:

— Сценарий трилогии — это вот так ты ничего не делаешь?

— Я же просто бубню в потолок от скуки, — потянувшись, я повернулся на бок, подложив ладонь под щеку. — А если мой бубнеж по привычки записывает «контора», я-то тут причем?

Девушка хихикнула, подошла к дивану и села на пол. Протянув руку, с улыбкой погладила меня по щеке:

— А мероприятие через полчаса — тоже ты не причем?

— Это же для души, — улыбнулся я. — С нулевой личной или государственной выгодой!

— Ну-ну, — фыркнула она.

В последний раз мы на совхозной площади с народом собираемся. Формат необычный, никаких танцев — вместо этого заставили все столами. Не пустыми, конечно. Все еще сухой закон, но вкуснятины — хоть отбавляй, все доступные совхозные кулинарные мощности с самого утра загрузили. Дни в ноябре короткие, поэтому площадь светится что твоя новогодняя ёлка, а на столах я не отказал себе в удовольствии для атмосферы поставить пожилые керосиновые лампы — их, к немалому моему удивлению, до сих пор производят. Я думал уже все, мертвая технология.

Дождавшись, пока народ рассядется куда захочет, я поднялся на сцену и взял микрофон:

— Здравствуйте, товарищи!

Товарищи ответили привычно — свистом и аплодисментами.

— Вот и прошел год с тех пор, как я впервые приехал сюда.

Народ замолчал, начав подозревать неладное.

— Целый год мы с вами плечом к плечу превращали три ничем непримечательных колхоза в совхоз, краше и богаче которого во всем мире не сыскать. Без вашего усердного труда и дисциплины у нас бы ничего не вышло, поэтому я от всей души благодаря вас. Спасибо, товарищи! — поклон.

Народ похлопал сам себе, я продолжил:

— Партия высоко оценила наши успехи, и сейчас сотни колхозов и совхозов по всему СССР готовятся пойти по нашим следам — именно ради этого все и затевалось, и совсем скоро страна будет получать столько сельхозпродукции, что нам не придется закупать ее у врагов. Продовольственному суверенитету — ура!

— Ура! Ура! Ура! — отозвались товарищи.

— Год назад, товарищи, когда я говорил вам, что ваша изменится, вы мне не поверили.

Народ отвел глаза — реально стыдно!

— Но я вас понимаю — если бы какой-то московский школьник наобещал мне с три короба, я бы тоже не поверил. Но теперь, оглядываясь назад и оценив проделанный путь, — в горле запершило, голос дрогнул. Сглотнув и сморгнув выступившие слезы, продолжил. — Я могу с гордостью подвести итог — все свои обещания выполнил! Так?

Товарищи поощрили свистом, одобрительными криками и аплодисментами. Приятно просто до жути — приехал в никчемные деревушки, а оставил после себя процветающий агрохолдинг с заоблачным для Советской деревни уровнем жизни — даже газификацию мне согласовали, по весне будут трубы тянуть, в первую очередь, конечно, к ТЭЦ, хватит угольком в атмосферу пыхтеть.

— Спасибо за то, что приняли меня здесь как родного, — шмыгнув носом, дрожащим голосом продолжил я. — Здесь, с вами, мне было по-настоящему хорошо, но теперь Партия определила мне новый фронт работ, и завтра я покину «Потемкинскую деревню».

Народ взроптал.

— Клянусь вам, товарищи — все, что вы своими руками выстроили за этот год продолжит работать и дальше с той же эффективностью.

Такое сломать можно только вмешательством сверху, а это никому не надо.

— Мы с вами прощаемся не насовсем — здесь остается жить моя семья. Отец, мама, братья, сестра, бабушка и дед — я буду их навещать, и ничего не мешает нам с вами в эти дни собираться здесь же и по старой памяти весело проводить время. Так?

Конечно же «Так!». Расчувствовался я чего-то.

Ноябрь в Японии — по крайней мере в ее Токийской части — время золотой осени. А еще это время приемлемого климата: около пятнадцати градусов тепла и почти нет дождей. Словом — идеал для не склонного к жаре туриста.

Первое, что бросилось в глаза по приземлении в Токийском аэропорту, это, конечно же, обилие охраны — как в полицейской форме, так и япошек в штатском. Не хотят партнеры очередного покушения на меня, уж больно дорого они им обходятся.

Сначала ТУ-144 привычно покинули сотрудники «Девятки», которые осмотрели окрестности и разрешили выйти под темное (потому что поздний вечер на дворе) осеннее японское небо нам. «Мы» — это мы с Виталиной, Оля с ее мамой и «Ласковый май». По трапу спускались с улыбками — как и в первый визит, нас фотографируют. Пожав руки старым знакомым в виде Олега Александровича Трояновского и Эйдзи Кимуры. В один лимузин мы все в этот раз не влезем, поэтому мы с МИДовцами, Вилкой и Кучерами забрались в один, а «Ласковый май» отправили в другой.

Кортеж получился знатным — спереди мотоциклисты, далее — четверка полицейских машин, и сзади то же самое. Как бы не вышло «у семи нянек дитя без глазу». Отвлечемся на сияющий огнями ночной Токио — Оля так и делает, вон, чуть носом к окошку не приникла. Красиво, зараза, в эти времена таких погрязших в неоне городов раз-два и обчелся. Ничего, Москва тоже потихоньку начинает огоньками увешиваться — будет и на наших улицах киберпанк! В плане дизайна, конечно, «хайтек — лоулайф» нам не нужен, с коммунизмом-то не сочетается.

Никаких следов протестов на улицах давно не осталось — сошли на нет еще в сентябре, сразу после запуска процедуры выдворения части американского контингента, который до сих пор продолжается — дело небыстрое, особенно если учесть, что пиндосы нифига этому не рады и не особо-то стараются. До конца стопроцентно не уйдут, оставят пару мелких баз на Окинаве — чисто из принципа и показать, что не прогнулись — но нам и так нормально.

— Завтра — последний день выставки хризантем в национальном парке Синдзюку Гё-эн, — поведал Эйдзи-доно. — Я понимаю, что у вас очень много дел, а визит короток, но все же не могу не предложить вам посетить это мероприятие.

— К моей огромной скорби мы не можем себе позволить отступить от графика, — сымитировал я расстройство.

— В таком случае я позабочусь о том, чтобы перед отъездом вы получили несколько особо красивых хризантем в подарок, — не обиделся япошка.

— Любование красивыми цветами наполняет душу покоем и радостью, поэтому я буду вам очень благодарен, — отвесил я легкий поклон. — Японский товарищ предлагал нам сходить на конкурс цветоводов, — кратко перевел для не знающей японского Оли. — Но нам нельзя.

— Жаль, — вздохнула она. — Но это правильно — мы сюда работать, а не прохлаждаться приехали.

А вот Эйдзи русский знает — иначе его бы к нам и не приставили — поэтому на его лице появилось некоторое уважение к певице: япошки трудоголизм и серьезный подход к делу ценят.

В посольстве соотечественники встретили нас тепло, особенно детско-юношеская часть, которая первым делом спросила, состоится ли вечером традиционный концерт. Ну конечно состоится — сразу после ужина подхватил гитару, Олю, и мы оккупировали столовую, пару часов попев песни и перефотографировавшись со всеми ребятами и львиной долей сотрудников. Вот теперь можно и спать идти — завтра предстоит долгий рабочий день, который завершится еще одними посиделками.

С утра, по пути к концертному залу, который «Ямаха» арендует для фестиваля, в компании пары «дядей», нашего посла, «Ласкового мая» и Дианы Викторовны я рассказывал Оле кто есть кто:

— В первую очередь нам нужно опасаться Израильского дуэта Hedva David. Песня у них нам не конкурент, но они будут ее петь на японском — это сразу плюс балл в глазах судейства.

— Я бы тоже могла спеть на японском, — надулась Оля.

— Могла бы, — кивнул я. — Но оно нам не надо — мы привезли шлягер мирового уровня, и пара проданных на территории Японии копий сингла нас не интересуют — мы метим выше. Кроме того, на нас играет тот факт, что «Ямаха» собирается построить у нас на Дальнем Востоке парочку заводов, в то время как от Израиля им ничего особо не надо.

— Звучит так, будто мне подарят победу из-за этих заводов, — поморщилась подружка.

— На самом деле все и вправду зависит от тебя, — улыбнулся я. — Японцы очень дорожат своей честью — как личной, так и корпоративной. В ангажированных судейских решениях нет чести — «Ямаха» в этом случае потеряет лицо, а многоуважаемым потомкам Торакусу Ямахи придется сделать себе харакири.

— Серьезно? — выпучили глаза ребята.

— Олег Александрович, это правда? — Оля поступила мудрее.

— Когда имеешь дело с японцами, никогда нельзя утверждать наверняка, — с улыбкой развел он руками. — Древние традиции этой страны хоть и смываются ветрами будущего, но все еще очень сильны.

— Делай что должно, и будь что будет, — подытожил я. — Победа мирового коммунизма один черт неизбежна, поэтому всем этим промежуточным победам вообще можно значения не придавать.

— Так еще хуже! — возмутилась Оля под хохот ребят-музыкантов, и, не удержавшись, рассмеялась сама.

— Каждая маленькая победа СССР приближает торжество коммунизма, — заметил Олег Александрович. — И лично у меня нет никаких сомнений в том, что Ольга победит.

— Моя дочь очень талантлива, — погладила Олю по волосам Диана Викторовна.

Певица вспыхнула щечками и смущенно пробубнила:

— Я же просила так на людях не делать!

А вот на лицах детдомовцев из «Ласкового мая» застарелая грусть — они бы все на свете променяли на то, чтобы рядом с ними сидели их прилюдно гладящие по волосам и гордящиеся родители.

— А почему никто из наших не выступал на «Вудстоке»? — перевел тему фронтмен-Коля.

— Потому что, ребята, мы с вами и остальные наши — комсомольцы, а кое-кто даже член партии, — важно ответил я. — А по итогам «Вудстока» родилось около двухсот тысяч внебрачных детей, не всегда сделанных в палатках.

Дамы залились краской, пацаны грохнули, а Олег Александрович нейтрально улыбнулся.

— Загнивает Запад, — оценил ситуацию КГБшник. — Один разврат кругом. Мы вон с Илюхой, — кивнул на напарника. — В Нью-Йорке бывал, как там эти магазины? Сек…

— Товарищ майор, могу я попросить вас поделиться более деликатной историей? — оборвала его Диана Викторовна.

— Про американских негров! — попросил рыжий клавишник Федя.

— Извините, — смущенно буркнул служивый. — Про американских негров — они их, кстати, «афроамериканцами» кличут — это можно! Американский негр нам, пролетариям, классовая родня, но совершенно этого не осознает, — хорошо поставленным лекторским тоном начал он политинформацию. — В массе своей необразован потому что: оболваненные стратегическим противником негры не пускают младшее поколение учиться хотя бы читать и писать — а большему в муниципальных школах и не научат. Через это американский негр склонен вести подобие первобытного образа жизни с поправкой на то, что джунгли вокруг — каменные. Самые настоящие городские охотники-собиратели — каково, а?

— Весьма занимательные этнографические наблюдения, товарищ майор, — саркастично похвалил Олег Александрович.

— По-моему в немалой степени верные, — одобрил я.

— Жалко негров, — вздохнула Оля.

— Жалко, — дружно вздохнули остальные.

Здоровенная парковка у концертного зала была плотно забита автобусами, микроавтобусами и легковушками местного и американского производства. Нам не сюда, а под землю — на вип-парковку с последующим проходом в служебные помещения без посторонних глаз. Так-то я бы и с трибуны не обломался шоу посмотреть, но охрана посоветовала так не делать. Обеими руками «за!» — можно мне хоть одну командировку без лишних царапин на многострадальной шкуре?

Оля и Диана Викторовна отправились в гримерку, в другую мы сгрузили «Ласковый май», а мы с послом, Виталиной и дядями расположились в какой-то комнате отдыха — здесь имелся большой телевизор, который будет показывать трансляцию, пара кожаных диванов, стол, кулер с водой, парочка торговых автоматов с закусками и газировкой — пользоваться мне ими нельзя, во избежание — и окошко с видом на парковку, которое закрыл жалюзи охранник. Максимальный уровень паранойи!

— Существует интересное совпадение, — убивая время, поведал Олег Александрович, вытащил из внутреннего кармана бумажник и достал оттуда пару монет — 100 йен и 20 наших копеек.

— Принимают? — оценив почти идентичный размер, указал я на автоматы.

— Принимают, — подтвердил он. — Однажды чуть до скандала не дошло, когда в автомате недалеко от нашего посольства стали находить чересчур много Советских монет.

Посмеялись, включили телевизор. Как-то не очень пока с наполняемостью — где-то на три четверти трибуны народом заняты. Так-то и понятно — первый день из трех, вот на финале уже народу будет полным-полно.

Через пару минут на сцену выбрались ведущие, впитали аплодисменты и объявили начало фестиваля, который мне по итогам просмотра не сильно-то и понравился. Ну древний — кто все эти Фриды Боккары, Жаки Мишели и Теды Малори? А ведь судя по реакции публики, они вполне себе звезды этих лет. Кто-то их, наверное, помнит и во времени моем. Глядя на очередной джазовый номер, в виде нидерландской певицы Риты Рейс с песней «Just be you» [ https://www.youtube.com/watch?v=6Ep5rtmDOr8&ab_channel=Disco82], я окончательно уверился в победе — у нас тут вообще конкурентов нету, а номер израильтян, которым я не так давно пугал Олю, заставил губы расплыться в ехидной ухмылке — победа в кармане, Оля этот пожилой, малодинамичный дуэт снесет и не заметит.

Время выхода певицы лучше не бывает — сразу после них, что позволит нам подхватить эмоциональный заряд неплохо разогретой шлягером Ani Holem Al Naomi [ https://www.youtube.com/watch?v=bO0CbWZ1egY&ab_channel=alphajpgr4] толпы и судей, перенаправив на Олю.

Подружка появилась на сцене одетой в пышное, багрово-черное платье в стиле «готик-лоли» со скромным подолом до колена, черно-белых в полосочку чулках, украшенном блестящими звездочками лицом и в сопровождении наряженных в лучших традициях J-pop музыкантов. Мне кажется, или я даже отсюда слышу восторженные девичьи вопли?

Посмотрев выступление, остался им полностью доволен — вполне совершенный аудиовизуальный продукт — и, не забыв по пути заглянуть в гримерки довольных проделанной работой ребят, отправился дальше согласно плотному расписанию поездки.

В штаб-квартире Shueisha я удостоился чести познакомится со всей верхушкой издательства — обменялись поклонами, пожали руки, и почти все они свалили, извинившись за мое драгоценное потраченное время. Ох уж эти япошки. В компании товарища заместителя главного редактора Jump’а по имени Нисимура (нет, Сойке не родственник) Шигео — он интервью брать и будет — по лестнице поднялись на третий этаж и засели в небольшом конференц-зале.

Моему интервьюеру тридцать три года — японские бизнес-старперы не гнушаются назначать талантливую молодежь на ответственные должности, в этом они молодцы — он привычно для японцев невелик ростом, черноволос, а карие глаза скрываются за очками в модной оправе. Одет, понятное дело, в пиджак, косится на Виталину с явным удовольствием, а вот дяди Илья и Вадим его нервируют.

Пара КГБшников осталась в коридоре у кабинета. Еще двое — мониторят лестницу на случай если нам придется эвакуироваться. Двое же ждут в машине, и аж пятеро — в фойе и на парковке, на случай если «Shueish’у» будут штурмовать. Само собой, присутствует охрана и с японской стороны, но в кабинет мы их не пустили.

— Могу ли я предложить вам чаю? — спросил Нисимура-сенсей.

— К сожалению, мне запретили питаться непроверенной едой, — с грустной улыбкой отказался я. — Уверен, что никто в «Shueishа» не желает мне зла, но правила нужно соблюдать.

— Верно! — излишне-нервно подтвердил он. — Вы не против записи, Ткачёв-сенсей? — указал на стоящий на столе бобинный рекордер.

— Совсем не против, — одобрил я.

— Извините, нужно проверить, — влез дядя Илья.

— Да, конечно, прошу вас, — подпрыгнув от неожиданности, поклонился Нисимура.

КГБшники повертели рекордер:

— Все в порядке.

Бедолага-Шигео воткнул вилку в розетку и спросил:

— Итак, Ткачев-сенсей, как вам пришла в голову идея необычного мира «Наруто»?

— Я уже довольно давно увлекаюсь японской культурой и учу ваш язык, — ответил я заготовкой. — Со временем я заметил, что реальные факты о вашей древней стране совершенно чудесным образом сливаются с мифами о ней же. Разумеется, будучи материалистом, в существование ками и ёкаев я не верю — приношу свои извинения тем, кого могут задеть эти слова. Уверяю вас, я ни в коем случае не хотел никого обидеть, а тем более — оскорбить.

— От лица наших читателей позволю себе заверить вас, что переживать не о чем, — утешил меня интервьюер.

— Спасибо, Нисимура-сенсей. К чему я это все — отделив мифическую составляющую вашей культуры от реальности, мы с замечательными художницами Надей Рушевой и Таней Богдановой попытались создать мир, скажем так, «легендарной древней Японии», в которой ёкаев, ками, ниндзя и прочего интересного хоть отбавляй. Прозвучит нескромно, но, судя по рейтингу популярности, который «Наруто» возглавляет уже почти полгода, у нас получилось неплохо.

— А как… — начал было задавать Нисимура следующий вопрос, но тут розетка с тихим печальным потрескиванием выпустила дымок.

— Эвакуация-3! — в полном соответствии с должностной инструкцией скомандовал дядя Илья, и дядя Вадим кинулся надевать мне на лицо респиратор.

Не менее полно инструкцию соблюдала и Виталина, одним прыжком оказавшаяся рядом со столом. Наклонившись, она коротким ударом в челюсть нокаутировала бедолагу-редактора, тем самым купировав потенциальную угрозу — к этому времени дядя Илья уже тащил меня подальше из кабинета.

— Помогите сенсею! — попросил я нашедшихся в кабинете японских копов, даже не пытаясь вмешиваться в происходящее — «дяди» себе не враги, поэтому всесокрушающий маховик эвакуации уже не остановить.

Парочка «коридорных» копов и наши (для наблюдения и мешать уничтожать улики) вошли в кабинет, а меня бравая Госбезопасность потащила к лестнице.

— Вы же понимаете, товарищи, что розетку просто закоротило? — спросил я охрану.

— А вот х*й его знает, — ответил дядя Илья и сообщил открывшему для нас дверь на лестницу коллеге. — Эвакуация-3!

— Принял! — отчитался тот и побежал вперед, нести благую весть остальным.

— Может там капсула с ядовитым газом, которая вот так вот активируется? — спросил дядя Илья.

— Тоже верно, — вздохнул я, сняв респиратор. — Вам тяжело может? Я мог бы бежать рядом.

— А нас за твой бег потом со службы попрут, — напомнил дядя Илья.

— Ё*аные загранки! — взгрустнул я.

Уронив бегущим в авангарде дядей Антоном неудачно подвернувшегося работника издательства, мы выбежали в фойе, где наши и местные уже сформировали живой коридор до машины. Дисциплина!

— Гоменасай, — успел я извиниться перед собирающим разлетевшиеся при столкновении листочки аборигеном.

Лимузин тронулся с пробуксовкой, и, следуя за очищающей нам путь ревущей сиреной полицейской машиной, мы полетели к посольству.

— Когда вернемся, придется кланяться и извиняться, — продолжил грустить я.

Раздался душераздирающий скрежет, нас тряхнуло.

— Иванов, мать твою! — рявкнул дядя Илья. — Не дрова везешь!

— Виноват, поцарапал чуть-чуть. Но не кошку же давить! — жалобно ответил водитель.

— Какой вы хороший человек, дядь Вась, — умилился я. — Если вас за царапину уволят, я вас на хорошую работу устрою на Дальнем Востоке.

— Хрен ему, пусть до пенсии работает! — злорадно ответил дядя Вадим.

Поржали, вымещая легкий стресс, и дядя Илья выдал должностные инструкции:

— Антон никого с ног не сбивал — тот япошка упал сам. Это если он нажалуется.

— Не нажалуется, — гоготнул я. — Японец же.

— Когда мы вернемся, он будет кланяться ниже всех за то, что помешал эвакуации, — поддакнула Виталина.

Поклоны начались еще у посольства — неведомо как Эйдзи-доно добрался сюда раньше нас. Увы, ответить тем же не удалось — меня протащили мимо его низко опущенной плешивой макушки.

— Простите за это чудовищное недоразумение! — с отчаянием в голосе выпалил он нам в спины.

— Простите за это недоразумение и нас! — не удержавшись, проорал я в ответ.

Посольство стояло на ушах — на территории занимали позиции товарищи с «Калашниковыми», окна первого этажа закрывали ставнями, чтобы было удобнее держать оборону. Меня благополучно занесли в глубины подвала и спрятали в оснащенную кроватью, сантехникой и ящиком советской тушенки комнату, оставили с Виталиной и попросили закрыться изнутри при помощи вентиля на бронедвери.

— Жесть! — оценил я степень паранойи.

— А консервного ножа нет! — оценила Вилка степень бардака.

— Минут на пятнадцать, наверно, — сев на кровать, предположил я.

— Где-то так, — опустилась рядом девушка.

И мы принялись убивать время привычным способом.

А вот и стук в дверь.

— Пароль?

— Клавдий Август-младший, — правильно ответил посол.

Я открыл и спросил:

— Можно возвращаться на интервью?

— Это было бы лучшим вариантом, — одобрил Олег Александрович. — Твоя охрана все сделала правильно, но опасности там не было — простое замыкание, и наши японские партнеры сильно о нем жалеют.

Как и ожидалось, весь путь до кабинета главного редактора — в этот раз, «для надежности», интервьюировать будет он — нас сопровождали низко опущенные, кающиеся головы аборигенов.

Потешная у них тут страна все-таки. Само собой, мы не забывали кланяться в ответ. Благополучно надиктовав пару часов материала, попрощался с главредом, и мы поехали обратно в посольство — переодеваться к следующей встрече.

Японский театр Кабуки не может похвастаться сложными декорациями, продвинутой работой осветителей или, боже упаси, новаторством. Его красота и культурная ценность заключаются в другом — именно это «другое» я и пытался уловить всеми фибрами своей неотесанной душонки, сидя задницей (не возбраняется — многие так сидят) на подушке рядом с сидящим на коленях относительно молодым (по крайней мере без палочки ходит и не сутулится) Акирой Куросавой перед сценой, задний план которой был украшен плохо нарисованными, покрытыми зеленью горами, на которыми висела (натурально) веселая желтенькая луна. Между горами, не заморачиваясь какими-то там отражениями лунного света, расположилось озерцо. На переднем плане только что произошла финальная самурайская дуэль (это когда персонажи пробегают мимо друг друга, нанося по единственному удару, а потом надо ждать кто из них упадет) между главными героями — стариком в исполнении Ямады-сенсея и загримированным под гейшу молодым японцем — в миру Окава-сенсей.

Потому что женщинам в кабуки играть нельзя.

— Ты просчитался! — драматично выкрикнула «гейша» с миной неземного спокойствия на покрытом белилами лице. — На самом деле Гиндзи, Мясник из Эдо — это я! — самодовольно озвучил сюжетный твист.

Поднявшись на ноги, он вытянул руку к луне и плачущим, жалобным, полным надежды голосом спросил:

— Видел ли ты это, отец?

И рухнул на сцену. Умер, получается.

— Браво! — начали аплодировать зрители-аборигены.

Гайдзины на такое редко ходят. А чего это актер-старик с такой улыбкой смотрит на отомстившую «главную героиню»? Ты же должен играть труп! Ладно, почти незаметно, а актеры уже поднимаются на ноги — немая сцена, в которой все умерли, продлилась буквально секунд пять.

Дядя Вадим вручил мне проволочный круг, на который солнечными лучами были приклеены купюры достоинством десять тысяч йен. Не могу же я ударить в грязь лицом, заслужив упреки в неуважении к древнему виду искусства? Куросаве, по словам Эйдзи-доно, билеты сюда достались очень нелегко.

— Примите мое искреннее восхищение вашим мастерством, Окава-сенсей, — повесил я местный аналог цветов (гораздо практичнее на мой взгляд) на шею молодому актеры.

От женщины не отличить!

— Спасибо большое за столь высокую похвалу, Тукачеву-сенсей, — поклонился он.

Я посторонился, пропуская других желающих наградить актеров денежными ожерельями и направился к своим.

— Как тебе спектакль, Сергей? — спросил Куросава, поднимаясь с подушки.

— Мастерство актеров достойно высочайшего восхищения, — ушел я от прямого ответа. — За видимой легкостью их движений скрываются тысячи часов упорного труда, — и от греха подальше перевел тему. — В самом финале Ямада-сенсей едва заметно улыбался, глядя на Окаву-сенсея.

— Не многие способны разглядеть эту улыбку! — вроде как проникся ко мне чуть большей симпатией Акира. — Ямада-сенсей подобрал трехлетнего Окаву на улицах Осаки и воспитал как своего собственного сына. Теперь он может по праву гордиться тем, что отыскал такой талант. У вас остались силы на ресторан?

— Я молод, поэтому полон сил, — улыбнулся я.

— Общаясь с вами, быстро забываешь о вашем возрасте, Сергей, — направившись к выходу, улыбнулся в ответ Куросава.

— Вы очень добры, Куросава-сенсей, — поблагодарил я.

Выбравшись из театра под темное, из-за смога лишенное звезд, но напитанное огнями Токийское небо и в коробочке из охраны прошествовали к лимузину.

— «Shueisha», похоже, очень ценит ваше сотрудничество, — прокомментировал транспорт Куросава.

— Я даже не чиновник, но мне оказали огромную честь, выделив настолько хороший паланкин, — отшутился я отсылкой к «Телохранителю».

Куросава радостно заржал и поделился инсайдом:

— Больше всего мы веселились именно во время съемок приключений Сандзюро.

— Я еще молод и неопытен, но однажды мне бы хотелось попробовать снять фильм в жанре Тямбара [ кино про самурайские бои на мечах], и мне очень важно знать, не возненавидят ли на меня за это ваши соотечественники.

— Ни в коем случае, Сергей, — по-отечески улыбнулся он. — Самурайские фильмы в нашей стране снимают каждый день, и большая часть из них никуда не годится. Еще от одного фильма хуже никому не станет, и не важно, снял его японец или русский. Я смотрел твой деревенский сериал — потенциал у тебя есть, и, если ты поклянешься и дальше усердно взращивать свой талант, я помогу тебе выбрать актеров. Но, боюсь, в этом году все мастера уже заняты, — тонко намекнул обращаться, когда стану поважнее.

— Клянусь, — пообещал я.

А чего мне!

— Написание сценария потребует времени, не говоря уже о том, что мне нужно набраться опыта, чтобы раскрыть потенциал подобранных вами мастеров, — подтвердил понимание намека.

Район Кабуки-Тё — сосредоточение японского загнивания — светился вывесками и рекламой как весь остальной Токио вместе взятый. Несмотря на полицейский кортеж, нам пришлось немного постоять в пробке прежде чем войти под светящуюся неоновыми иероглифами арку на пешеходную улицу. Коробочка телохранителей стала совсем тесной — народу просто чудовищное количество, в том числе прибывших на фестиваль и по делам гайдзинов и даже индусов.

Прошествовав пару десятков метров, мы добрались до открывающегося прямо на улицу лифта. Куросава и пара дядей составили мне компанию в путешествии на двенадцатый — последний — этаж высотки, и мы попали в украшенный ковровой дорожкой и освещенный позолоченными светильниками, обитый деревянными панелями коридор, на выходе из которого нас встретили еще пара дядей, японский коп и очень низко поклонившийся администратор. Следом за ним поклонились выстроившиеся шеренгой пятерка милых японских дам в передниках поверх белой рубашки и черной, до колен, юбки и белых чепчиках.

Отвесив ответный, средней уважительности поклон, я осмотрелся: ресторан был полупуст, но наполнен огнями стилизованных под свечи ламп в тяжеленных люстрах — вот под такую попасть прямо не хочется! — белыми скатертями и живой музыкой — на сцене в противоположном конце зала выводила рулады японская певица средних лет в красном платье.

А неплохо! Вид тоже нравится:

— В этом ресторане хорошая кухня и приличная музыка, — прокомментировал выбор места Куросава.

Само собой, на кухне тоже имеются КГБшники и сотрудники охраны дворца — Император оказал огромную честь, одолжив кадры. А заодно это попадает в газеты, немного поправив пошатнувшуюся после моего выступления в Будокане репутацию спецслужбы.

Наш стол очень разумно располагался вне зоны поражения люстр и близко к сцене, подальше от окна. Все равно вид не очень — пара рядов крыш высоток на противоположной стороне улицы — дальше все скрывает смог.

— Мне немного неловко, что человек вашего возраста оплачивает счет, — заявил Куросава, вполне решительно открывая меню.

Формальность.

— Мне известно, что в вашей стране считается неприличным для людей меньшего ранга приглашать куда-то старших. Позвольте мне оплатить счет в качестве извинений.

Подошедшая официантка записала наш заказ — дяди кушать не будут во избежание массовых отравлений. Куросава наклонился над столом и с заговорщицким видом поведал:

— В этом ресторане работал официантом писатель-неудачник по фамилии Нагаяма. Осенью шестьдесят восьмого года он похитил из жилого дома какого-то американца с военной базы пистолет и полсотни патронов. Из него он застрелил четверых. Девятнадцать лет — а уже столько ярости, — он удрученно покачал головой.

— Нарушать законы нельзя, — похвастался я твердыми моральными принципами.

Заказ принес почему-то официант-мужчина с крайне знакомой внешностью. Совсем молодой и еще не заимел нервный тик! Профессионально поставив на стол рамен, суши, тонкацу и тушеная картошка с мясом и овощами. Вот у япошек с «пожрать» все хорошо — еще бы, при режиме максимального экономического благоприятствования со стороны первой экономики мира. Не будь Лучшая Корея обложена санкциями похлеще нас, там бы тоже голода не было. А мы вот сами себе сельское хозяйство зачем-то поломали, теперь механизированным звеном тащить приходится.

— Как вам музыка, Китано-сан? — спросил я официанта, сверившись с бейджиком, когда он закончил сервировку — Куросава решил приголубить коньячка, которого Такеши ему принес целую бутылку.

Сосредоточенно наливая коньяк в бокал, он ответил:

— В месте с плохой музыкой я бы не работал.

— Знаешь себе цену, а? — поощрительно фыркнул Куросава.

— Это хороший ответ, — одобрил и я. — Будет ли уместно пригласить Китано-сана поужинать с нами?

— Уместно — мне нравятся люди с сильным характером, — не подкачал Акира.

Потому что такие встречи — судьба.

Утро второго дня в посольстве началось привычно — с чтения телефонированной с Родины выжимки из свежей «Правды», среди которых обнаружилось эхо старой доброй «инфобомбы», который Виталина за кофепитием под печеньки прямо в номере (душа покоя просит — напряженный вчера был день, а сегодня будет еще тяжелее) мне и зачитала:

— Прошел год с тех пор, как группа Советских археологов под руководством докторов исторических наук А. Ф. Клавдиевича, М. И. Федорова и Л. Н. Байкалова во время изысканий в долине расположенной в Эфиопии реки Аваш обнаружила скелет доселе ненайденного вида древнего человека-австралопитека. Академией Наук СССР было принято решение не сообщать о находке широким массам до получения результатов радиоуглеродного датирования — этот высоконаучный процесс, за открытие которого в 1960-м году американский физико-химик Уиллард Франк Либби получил Нобелевскую премию, занимает ровно год. Сегодня мы наконец-то с гордостью можем заявить: Советские археологи отыскали недостающее звено человеческой эволюции, возраст которого более трех миллионов лет. Новый вид получил название «австралопитек афарский», сам скелет, который совсем скоро можно будет увидеть в Государственном Историческом музее, тоже получил собственное имя — Валентина, в честь прославленной космонавтки Валентины Владимировны Терешковой, — Виталина прервала чтение и хихикнула. — Бедная Терешкова — то робот, то скелет.

— Иногда человек становится государственной торговой маркой, — развел я руками. — Будем надеяться, что она видит в этом свою великую миссию по служению человечеству, — откинувшись на стуле, я, привычно делая вид, что не причем, потянулся с довольным видом. — Как же наша археология последнее время гремит на весь мир! Надо бы усилить парой-тройкой десятков грантов на раскопки у нас и на чужбине.

— Записать? — спросила девушка.

— Не, в Москве заморочимся, промеж командировок.

Кивнув, Вилка продолжила чтение:

— С опережением плана почти в два раза ученым из закрытого НИИ удалось сконструировать и собрать опытный образец первой Советской компактной — весит всего одиннадцать килограммов — ЭВМ, способной производить до полумиллиона математических операций в секунду. После запуска ЭВМК-1 — «электронно-вычислительная машина компактная — 1» в серийное производство для применения в университетах, школах и — экспериментально — для оптимизации бухгалтерского расчета и обработки статистических данных. Помимо компактной, ученые разработали и старшую версию машины, занимающую площадь в четыре квадратных метра, способную производить до четырех миллионов операций в секунду. Последней в скором времени в порядке эксперимента будут оснащены предприятия с целью изучений методов автоматизированного управления производством.

— Вот это хвосты товарищам кибернетикам накрутили! — развеселился я от этакого прорыва. — Осталось дождаться, пока изобретут совместимый с ним принтер, и можно пересаживаться с печатной машинки на актуальные современному человеку технологии.

— Гудит поди, — поморщилась Виталина.

— И ведь скорее всего гудит, — поморщился и я. — У нас любят, чтобы грелось, жрало электричество и гудело — позволяет осознать мощь. Но мощь в самом деле нешуточная — это же половина производительности БЭСМ-4. Натурально техномагию изобрели.

— Может в лагеря за многолетнее распыление сил на несовместимые друг с другом проекты не хотят? — ухмыльнулась девушка.

— Правильная мотивация — залог эффективности, — гоготнул я и признался. — Собирая высоконаучных товарищей в кучку, я рассчитывал на что-то подобное лет через пять. Но раз они смогли раньше, значит нужно масштабировать. Это тоже в Москве, в институт к ним поедем.

— Может закажешь сразу своего любимого бога-машину? — подколола меня Вилка.

С улыбкой кивнув — понял — я вздохнул:

— Это как с космосом — совершив первые шаги, человек вошел во вкус и всерьез рассчитывал за пару десятилетий освоить как минимум Солнечную систему, но мы уперлись в комплекс неразрешимых пока проблем: обитаемых миров поблизости нет. Венера — кислотная раскаленная клоака, ядро Марса — мертво. Без технологий изменения климата планетарного масштаба — для Венеры — либо оживления марсианского ядра нам там делать нечего. Для дальних, межсистемных перелетов у нас тоже пока никаких перспектив. Луна — бесполезна, поэтому дед согласился свернуть лунную программу, позволив пиндосам рвать жилы. С ЭВМ будет так же — сколь маленькими и мощными бы ни были составляющие, бесконечно их добавлять нельзя. Придется ждать нового технологического рывка и долго совершенствовать то, что есть.

В дверь постучали.

Быстро сменив халат на рубашку и брюки — Виталина не менее быстро влезла в юбку и блузку — я открыл.

— Доброе утро, Олег Александрович, — поздоровался с послом. — Как думаете, сколько долларов может стоить разработка и запуск серии космических беспилотных аппаратов для путешествия к дальник уголкам Солнечной системы и за ее пределы?

С такими-то компами, мне кажется, будет толк.

— Доброе утро, — поприветствовал он нас в ответ и дипломатично (ха!) слился. — Извини, я слабо знаком с бюджетами космических программ.

А еще можно запустить грядущую портативку с функционалом китайского «тетриса» из 90-х в космос и попросить поиграть космонавта. Это ж какой вкусный «кейс»! Ждем, когда произведут хотя бы сотню миллионов и делаем.

Но со спутниками, мне кажется, придется обламываться еще какое-то время — «Вояджер» в будущем обойдется (или нет — мы же к тому времени точно запустим, бюджет страны поможет) в 865 миллионов долларов. Но у нас тут всё свое, следовательно — за рубли. Кроме того, это не нынешние, а более слабые доллары из семидесятых. Я бы поставил на что-то в районе 500–600 миллионов отечественных рублей. Решено — вот сюда доходы от города-сказки и направим.

— Ты собираешься обговорить этот вопрос с нашими японскими партнерами? — уточнил посол.

Первая половина дня у нас отведена под встречи с «Ямахой», «Сони» и «Сумитомо» с целью укрепления торговых отношений, а вот вечером меня повезут прямо в Императорский дворец, веселить Хирохито и маленького наследника. Встречи во многом по этой причине очень вежливо попросили добавить в график поездки до ужина с Императором — вдруг я теплым словом отзовусь о какой-нибудь корпорации при Его Величестве?

— Нет, это наши внутренние дела, — покачал я головой и вопросительным взглядом попросил огласить цель визита.

— Ты готов к тяжелому дню? — спросил он.

Нервничает товарищ Трояновский. Я бы на его месте вообще за голову хватался — ребенка к Императору в гости вести!

— Я бы хотел попробовать пригласить сына наследника отдохнуть в «Орленке» следующим летом, — поделился я сверхидеей.

— Нужно позвонить! — моментально сориентировался опытный Олег Александрович и ушел.

— В идеале хотелось бы получить идиллию, — поделился я с Вилкой мечтой. — Собрав Нарухито, младшего Кима и еще десятка полтора супер важных детей вместе с собой в одной смене. Я им тупо мозги промою за месяц, не говоря уже о невероятной мощи пропагандистском эффекте. Но такое провернуть мне будет сложно — придется промывать по одиночке. С Юрой вон как хорошо получилось — из склонного к порокам подростка перевоспитался в государственного масштаба и колесит с отцом по стране, учится.

Хохотнув, Виталина кивнула:

— Ни Ким-старший, ни император на такое не пойдут.

— Но на долгой дистанции всю эту азиатскую банку с пауками придется как-то мирить, — поник я.

Руки опускаются — настолько тут все погрязло в многовековых исторических обидах.

С Акирой Куросавой я вчера договорился — закончит свои дела здесь, и весной прибудет в СССР. «Список очень вежливо рекомендуемых для экранизации книг, исторических личностей и сценариев» Минкульт ему уже отправил, пусть выбирает. Договорился и с Такеши — когда у него будет толковый сценарий, я выделю ему маленький бюджет — сам пока нищий. Впрочем, съемки в Японии дешевые, поэтому прямо позорно не будет. Ждем письма и продумываем как впарить японцам концепцию передачи «Замок Такеши» с правом показывать у нас — во народ охренеет!

Именно об этом я думал после почти шести часов разной толщины намеков, осторожных обещаний и зашкаливающего количества вежливости. По итогам встреч я, как ни странно, был вполне доволен. Потому что навел всегда полезные личные связи, что прямо скажется на сложности переговоров в будущем! Заодно провентилировал тему свиты для летнего отдыха Наследника. Настолько всепоглощающая потенциальная ЧЕСТЬ никого не оставила равнодушным, и прошедшие конкурс (еще же с Императором согласовывать, а там, я уверен, будет чудовищного размера список маленьких вип-японцев) будут мне сильно обязаны. Не обольщаюсь — на метафорические пули они за меня не полезут, но на некоторые полезные мелочи рассчитывать можно.

После переговоров, само собой, заехали в посольство перекусить, переодеться, оставить Виталину — не приглашена, увы — и прихватить подарок.

— Что там? — спросил я по пути бережно везущего безукоризненно запакованную коробку на коленях Олега Александровича.

— Всего понемножку, — исчерпывающе ответил он.

Уже стемнело, и снова получилось полюбоваться огнями Токио. Проезжая мимо торгующего телевизорами магазинчика, увидел крутящийся на экранах анонс второй серии «Наруто» — завтра покажут. По итогам первой серии отзывы были отличными — такого аниме тупо никто в эти времена не делает. Перееду и возьмусь за это направление полным ходом — на Запад же тоже впаривать можно мультики впаривать.

По Императорский парк был тих, пуст и прекрасен — освещенные фонарями золотые осенние листья на деревьях создавали прекрасный контраст с вечнозелеными хвойными. В прудах и каналах плавали чинные, упитанные утки, а где-то в небе пролетел вертолет, не дав забыть, что мы не средневековой Японии. Неплохой садик у императора!

Сам дворец представляет собой целый комплекс. Наш путь, увы, лежит не в белокаменные остатки замка Эдо, а в относительно современный Кюдэн, использующийся для таких вот встреч и официальных приемов. Кусочек монаршей семьи в виде одетых в костюмы (уверен, с избранными подданными тусуются в кимоно) Хирохито, Акихито и Нарухито — сегодня у нас мальчишник — оказала нам честь, встретив на крылечке, оставшийся не открытым подарок унесли слуги, и по украшенным золотом, коврами и пожилой мебелью коридорам мы прошествовали в пиршественный зал — Хирохито очень мило по пути показал, где тут удобства.

Сидеть предлагается по-человечески, за длинным, снабженным обязательной белой скатертью, столом на нормальных, антикварного вида стульях стиля «Барокко». Потому что это «современный» дворец!

Ужин состоял из вездесущего мисо-супа, говядины с Хоккайдо разных видов, крабов, риса и вареной картошки. В качестве «хита сезона» — хурма, нам ее и партнеры дарили, чисто символически, по одному красиво упакованному плоду. Присутствует бутылка сакэ и пяток — каждому по своему — официантов. Большая честь прислуживать за столом Императору, и товарищи очень стараются. Предложи им должность управляющего трижды «мишленовского» ресторана, они только снисходительно улыбнутся.

Поедание пищи сопровождалось разговором о большой чести и как здорово, что все мы здесь сегодня собрались. Пользуясь моментами, я ввернул пару комплиментов нашим партнерам.

— Эти славные корпорации пользуются заслуженным уважением, — важно кивнул Хирохито.

Ага, «Сумитомо», например, помогало тебе осваивать колонии.

— Мы с тревогой наблюдали за недавними выступлениями антимилитаристической молодежи (Китано в них, как вчера выяснилось, тоже поучаствовал), и очень рады, что никто не пострадал.

Синяки, ссадины и прочие поверхностные раны не считаются.

Хирохито с застарелым сожалением тихо ответил:

— Прошло уже много лет. Мы хорошо усвоили урок и хотим спокойной, мирной, созидательной жизни. У Японии достаточно сил, чтобы обеспечить себе процветание без армии, а имеющиеся гарантии безопасности делают полнейшим самоубийством попытки на нас напасть.

А вот и сигнал!

— Советский союз выбрал такую же стратегию, — просигналил в ответ Олег Александрович. — Мы слишком многих потеряли в последней войне, чтобы допустить повторение, и хотим строить добросовестные и равноправные отношения к обоюдной выгоде.

— Выпьем же за вечную дружбу между Россией и Японией! — предложил тост дважды (если не считать интервенцию времен гражданской войны) воевавший с нами и сумевший на старости лет проявить обучаемость Хирохито.

Товарищ посол горячо поддержал, взрослые накатили теплого сакэ, а мы с младшим наследником — сок. Чувствую себя немножко угнетенным — ему-то десять.

— Сергей, знаком ли тебе настольный теннис? — спросил Акихито.

— Я немного играл, — кивнул я.

— Могу я попросить тебя оказать мне честь, проверив навыки моего сына?

Весь вечер старательно держащий солидную мину пацан оживился.

— Возможность поиграть с его высочеством — огромная честь для меня, — не остался в долгу. — Покажешь мне путь, Хирономия-сама? — обратился к Нарухито.

Потому что Нарухито он станет после коронации, а пока зовут вот так.

— Следуй за мной, Сергей-доно! — старательно борясь с радостью, он важно кивнул, и мы, прихватив дядю Илью и японского дворцового стражника, по очередным коридорам (покрасневший от смущения Нарухито посетил туалет) и лестнице на второй этаж добрались до почти пустой комнаты с теннисным столом. Здоровенное окно могло бы показывать парк, но включивший лампы дневного света не дали ему такой возможности.

Стараясь не приплясывать от нетерпения, Нарухито залез в деревянный шкаф и достал оттуда пару ракеток и мячик.

— Спасибо, — я взял ракетку и снял пиджак, положив его на лавку.

Младший наследник сделал так же и предложил выбрать сторону. Я достал из кармана брюк стойеновую монету и протянул ему:

— Разве не будет честнее кинуть монету? Эта сторона — орел, та — решка. Окажи мне честь, Хирономия-сама.

Пацан важно кивнул — очки симпатии набираются — и подбросил монетку в воздух, не сумев поймать.

— Так влияние Судьбы становится сильнее, — успокоил его я.

— Это так! — ловко воспользовался он возможностью не потерять лица.

Сверились с монеткой, и принц бросил еще раз — на право подавать. Повезло ему.

Мелкий играл неплохо, постоянно двигаясь и сжигая копящуюся из-за дворцового этикета энергию, но супермозгу мячик отбить — раз плюнуть, поэтому приходилось реалистично поддаваться, пропуская особо сложные мячи. В итоге мы на добрых полчаса застряли на 11−11, после чего я пропустил «крученый».

— Не переживай, Сергей, ты — очень сильный противник! — утешил меня Нарухито, опустив именной суффикс и высказав тем самым расположение.

— Я многому научился за эту партию, ваше высочество, и прошу дать мне реванш.

— Хочешь ли ты поменяться сторонами? — великодушно предложил он.

— Хочу, — подтвердил я.

Партия продлилась то же время, и я «с трудом» выиграл.

— Великолепная игра, Сергей! — скрепя сердце, поздравил меня воспитанный ребенок.

— Предлагаю поменять стороны и сыграть еще раз, — предложил я.

— Принимаю вызов! — ухватился он за возможность отыграться.

Посреди партии к нам начали заглядывать намекающие закругляться стражники, но мы не поддались и сражались те же пятьдесят минут — пацана старательно образовывают, и он может догадаться, что я поддаюсь.

— Как я и думал — эта сторона дает небольшое преимущество, — заявил Нарухито, «заклепав» последний мячик.

К этому моменту он запыхался и немножко вспотел. У меня с выносливостью оказалось получше — вот что свежий деревенский воздух делает!

— А по-моему ты победил честно, — улыбнулся я. — Прости, Хирономия-сама, но я редко играю, а ты — сильнейший соперник из всех, с кем мне довелось честь сразиться за теннисным столом, поэтому немного устал. Можем ли мы вернуться к остальным? Обещаю — однажды мы обязательно сыграем снова.

Можно это вообще редкой персональной традицией сделать — на долгой дистанции будет прикольный политический актив.

Вернувшись к взрослым, мы духовно обогатились чайной церемонией, во время которой маленький принц хвалил меня, а я — его, и я спросил:

— Ваше императорское величество, могу ли я позволить себе пригласить Хирономию и его ровесников — чтобы принц не скучал в окружении иностранных ребят — отдохнуть следующим летом в пионерском лагере «Орленок»? Там есть гонки на картах, парашютная вышка, наблюдательная башня стражи и сражения на стреляющих краской винтовках. Найдутся и сильные противники для занятий настольным теннисом.

Перечислял я специально для Нарухито, начавшего буровить деда щенячьим взглядом. Хирохито не удивился — как и ожидалось, сразу после встречи наши партнеры побежали стучать любимому монарху — и передал инициативу:

— Пусть это решает его отец.

«Папа, пожалуйста!» — прошептал одними губами пацан.

— Если вы гарантируете участие наших сотрудников в охране лагеря, я не вижу ни одной причины не отпустить сына отдохнуть, — не подвел Акихито.

Всё, дотерпеть оставшиеся десять минут, и можно ментально готовиться к шишкам китайским — завтра последний день фестиваля, и вечером мы уже улетим. И вроде пока без травм и покушений — тьфу-тьфу, как говорится.

В том, что Оля выиграет фестиваль, у меня не было никаких сомнений. Прониклась моей уверенностью и подружка, идеально отработав свой номер второй раз. Сидя в гримерке в ожидании окончания финала — вот на него набился полный зал — я расспрашивал ребят о впечатлениях — певицу с музыкантами на весь вчерашний, свободный для них день, возили в Киото:

— А потом мы кормили оленей специальным печеньем — его прямо в парке продают. Они такие миленькие! — Оля.

— В наши избы весь мир пальцем тычет, ржет, а у самих лачуги такие, что пальцем стену проткнуть можно! — Федор.

— Я бы постеснялся по улицам в халате ходить, — пропустивший лекцию о японских культурных особенностях мимо ушей Коля.

— Николай, после отъезда Сергея и Ольги приглашаю тебя на дополнительные лекции, чтобы ты во время гастролей ничего такого не ляпнул, — заподозрил неладное и Олег Александрович.

Ребята же по Японии колесить остаются, восемь больших концертов впереди с последующим месячным отдыхом в лагере на Окинаве — заслужили.

— Так точно, Олег Александрович, — буркнул Коля под ехидное хихиканье ребят.

— За кулисы! — скомандовал я музыкантам с певицей, увидев на трансляции, что судью совещаются.

— Да евреям приз отдадут, — отмахнулась Оля. — Им после Гитлера всё можно. Как будто нам легче пришлось! — презрительно фыркнула.

Предлагал деду переквалифицировать события Великой отечественной в геноцид славян, но он не хочет — с немцами, мол, партнерство и взаимопонимание, поэтому эскалация не нужна. Зря, как по мне — юридически и фактически там геноцид и есть, а вещи нужно называть своими именами, чтобы через два-три десятка лет не визжали о миллионах несчастных изнасилованных восточными варварами немок. Ладно, в этой реальности нам на визг будет плевать — внутренней волны ненависти к своим предкам не случится, а без этого набросы врага почти полностью бесполезны.

— Спорим? — предложил я подружке.

— С тобой спорить себе дороже! — отмахнулась она, поднялась с диванчика и важно скомандовала. — Идемте, мальчики!

«Мальчики», натянув на рожи снисходительные улыбки — тоже мне командирша! — пошли за ней — эти-то уже поняли, как всё работает, поэтому в победе изначально не сомневались.

Через десять минут эфирного времени Оля стояла на сцене с кубком в руках и при помощи переводчика рассказывала о том, насколько велика честь и благодарность, и о том, какая хорошая тут страна и фестиваль, не забыв пригласить народ на будущие концерты ребят и собственные, которые предварительно назначены на середину января — как раз раскрутить певицу как надо успеем. Молодец, всё выучила несмотря на сомнения.

Израильтяне довольствовались вторым местом, а на награждение третьего призера мы не смотрели — как только Оля с кубком и ребятами появились в комнате отдыха, я быстро попрощался с ребятами, пожелав им удачи, подхватил певицу с ее матерью и Вилкой, посла, и мы поехали сразу в аэропорт. По пути напряжение достигло пика — неужели вернусь из загранки живым, здоровым и в штатном порядке? Может другой самолет попросить на всякий случай? Не, это еще минимум сутки в Японии торчать. Фигня, у нас весь персонал проверенный и с собой привезенный, и им же с нами назад на том же ТУ-144 и лететь — ну не самоубийцы же?

К счастью, до летного поля мы добрались благополучно. Не менее благополучно поднялись по трапу. Благополучно же взлетели и пробили звуковой барьер. При посадке во Владивостоке на дозаправку нас тряхнуло чуть больше положенного, но это нормально. Всё, здравствуй, Родина, мы, как обычно, вернулись победителями!

Москва встретила нас неприветливо — холодным дождиком с затянутого тучами неба. Время — чуть после обеда, на сверхзвуке время экономится прямо великолепно. Попрощавшись с Олей и Дианой Викторовной, мы с Вилкой поехали в Академию наук СССР прямо из аэропорта. Не так уж она и велика — трехэтажный особняк стиля «советский ампир». Неудивительно — научных изысканий в ней не проводится, выполняет в основном административные функции, но, уверен, в подвале найдется бомбоубежище. Не исключено, что даже с выходом в секретное, правительственное метро — товарищей академиков при ядерной войне спасать нужно обязательно.

Начальство Академии дед после прихода к власти менять не стал, оставив президентом назначенного при Хрущеве и сохранившегося при Брежневе Келдыша Мстислава Всеволодовича, седоволосого и чернобрового мужика пятидесяти семи лет. Выправка у него знатная, лицо — приветливое, происхождение — дворянское. Оба деда имели в Империи генеральские чины, между прочим — и ничего, сидит, всей отечественной наукой рулит. Не сожрал кровавый большевизм, получается.

Сам Мстислав Всеволодович у нас специализируется на прикладной математике и механике, поэтому первым делом, сразу после представлений и рукопожатий, я спросил:

— Мстислав Всеволодович, может ли наш фонд дать нашим математикам денег так, чтобы был толк?

— Этим занимается бюджет СССР, — с улыбкой покачал он головой. — С математикой у нас все в порядке, но, если у тебя есть какие-то предложения… — он гостеприимно развел руками.

— Наша страна совершила небольшой технологический рывок, освоив почти сказочной производительности компьютеры. Если народу рассказали о младших версиях, значит есть и «старшие», секретные, гораздо мощнее, — ответил я.

— Ничего не могу сказать по этому поводу, — пожал он плечами.

Потому что секретность.

— Хочу выдать грант группе, которая при помощи новых машин будет пытаться доказать гипотезу Кеплера.

— Трактат «О шестиугольных снежинках»? — уточнил он.

— Да, где про упаковку шаров равного размера в трехмерном пространстве, — подтвердил я. — Фонд оплатит потраченное машинное время, будет платить зарплату, а в случае успеха — мощные премии.

— Премии у нас получать любят, — хмыкнул ученый. — В письменном виде есть?

— Разумеется! — подтвердил я.

Вчера после ужина с Императором не спалось, напечатал все что смог — Виталина уже спала к этому времени.

Папочка номер один сменила хозяина, и я достал следующую:

— Грант на доказательство бесконечно многих пар последовательностей простых чисел с разностью не более 70 миллионов.

— Кое-кто уже занимается, — ответил он. — Баловство для аспирантов, практической пользы не имеет.

— На престиж работает зато, — пожал я плечами. — Аспиранты так аспиранты — тоже же чем-то занимать надо. Новая мощная ЭВМ в помощь.

— Престиж в нашей стране уважают, — не без едва уловимой иронии ответил Президент АН.

— Далее, в письменном, но очень общем виде, запрос на формирование десяти археологических групп для раскопок в Африке, пяти — в Индии, куда пустят, и еще десяти — тоже в Южную Америку.

— Это в институт археологии наш лучше отвезти, — открестился Мстислав Всеволодович. — Инициатива замечательная, и я охотно ей посодействую, но в этом случае через нас получится дольше — достаточная для самостоятельного формирования групп автономия у них есть.

— Извините, — смутился я. — Опять к самому главному суюсь, а у вас же дел даже не представляю сколько.

— Правильное распределение рабочей нагрузки — важная черта для коммунистического руководителя, — немножко «поскромничал» он. — Более того, очень хорошо, что ты пришел, — с заговорщицким видом он залез в стол и достал оттуда «корочку» почетного члена Академии Наук СССР с моей фотографией.

— Не заслужил! — испуганно пискнул я.

— Правильно! — одобрил Мстислав Всеволодович. — Авансом! — пододвинул документ мне.

— Не подведу, — пообещал я, убирая документ во внутренний карман. — Прямо сейчас и продолжим. Вот тут, — вытащил папку. — Грант с премией в миллион рублей на каждого члена научной группы на разработку осуществимого разумной ценой и в разумные сроки — до десяти лет — способа спасти медленно исчезающее Аральское море.

— А оно исчезает? — Мстислав Васильевич начал пробежал глазами единственный листочек. — От двадцати до сорока сантиметров в год?

— Стабильно мельчает, — подтвердил я. — Причины такого явления уже известны, теперь нужно разобраться, что делать. Здесь без вас уже никак — придется собирать разнопрофильных товарищей.

— Займемся, проблема архиважная, — признал значимость Мстислав Всеволодович.

— Далее — геология, — достал следующую папку. — Грант на разработку и практическое внедрение более совершенных способов контроля сплошности пород. Метро по всей стране углубляется и ширится, некоторые наши рудники достигли чудовищных глубин. Рано или поздно где-нибудь в шахту хлынет вода. Если катастрофы можно избежать, значит нужно попытаться.

— Нужно, — согласился он, убрав и эту папочку.

— Я звонил из Владивостока, и старшие товарищи разрешили спросить — сколько может стоить разработка и запуск серии из пяти непилотируемых космических аппаратов для полета к дальним рубежам Солнечной системы и за ее пределы? С подлетом к планетам и спутникам с целью изготовления качественных фотографий.

— На космос у нас расходы, прости за каламбур, астрономические, — ответил он. — Но за Венерианскую программу накоплен очень хороший опыт, и часть уже готового оборудования можно применить для полетов подальше. Но пять аппаратов — это очень много, потому что до них предстоит сжечь массу опытных образцов, без этого никак.

— Это же не единовременным траншем оплачивается, а годами, — не испугался я.

— Ну, миллионов сто пятьдесят в год на это дело клади, — прикинул он.

— Значит уже сейчас начать можно! — обрадовался я. — Извините, Мстислав Васильевич, можно вас попросить человека выделить, который займется разработкой начальной документации?

— Человек уже едет, — ухмыльнулся он. — Ты, Сергей, не обижайся, но больше на научные темы с пребывающими большую часть жизни за рубежом работниками старайся не общаться.

Стуканул посол, получается.

— Не предательства опасаемся, а, к примеру, похищений, — добавил он.

— Понял, Мстислав Васильевич, — кивнул я.

— У тебя все?

— Пока всё.

— Чаю?

— Нам нельзя, — взгрустнул я.

Такая эти правила безопасности духота.

— Понимаю, — не обиделся он.

— Нам в приемной подождать? — догадался я.

— Все-таки очень много дел, — сымитировал он виноватую улыбку.

— До свидания, Мстислав Васильевич, — мы поднялись почти одновременно, пожали руки. — Спасибо за уделенное время.

— Заходи еще, — добродушно кивнул он, и мы вышли в приемную, сидеть на диванчике, слушая стук нажимаемых секретаршей средних лет клавиш машинки.

— Сюда бы ЭВМ, — помечтал я. — Вообще везде бы ЭВМ! — тут же масштабировал и важно заметил. — Если бы Владимир Ильич был жив не только символически, он бы непременно улучшил свою формулу «коммунизм — это есть Советская власть плюс электрификация всей страны» до «…плюс ЭВМ-изация всей страны».

Секретарша поёжилась. Кругом сплошные догматики!

В дверь приемной постучали, и к нам застенчиво заглянул милейший, с сусанинской седой бородой, одетый в костюм и круглые очки, лысый упитанный дедушка ростом мне по подбородок. Сразу видно гения!

— Здравствуйте, — совершенно неожиданным зычным басом поприветствовал он секретаршу и переключился на нас. — Это вы хотите увидеть фотографии Плутона, молодой человек?

— В том числе, — подтвердил я и пошел навстречу. — Сергей, Виталина, — представил себя и девушку.

— Очень приятно, — пожали руки. — Дерябин, Егор Львович.

— А вы, наверное, космический академик? — предположил я.

— Так и есть, — с отеческой улыбкой подтвердил он и предложил. — Пройдемте в мой кабинет?

— Конечно, — мы не были против, и пошли за ученым к лестнице и дальше — в подвал, аж на минус второй этаж, миновав парочку бронедверей.

— Тут очень секретно, правильно? — спросил я, когда пара вооруженных «Калашниковыми» товарищей в камуфляже проверяли у Егора Львовича и у нас документы.

— Очень! — весело подмигнул ученый. — Враг не дремлет, вот и приходится в катакомбы забираться.

— В пожилые времена врагом Руси была Великая Степь, — поведал я, когда мы возобновили движение по коридору. — Потом — Европа. Теперь враг сидит за океаном.

— Угроза, очевидно, отдаляется, — хохотнул Егор Львович. — Значит победа не за горами. Но расслабляться нельзя.

— Нельзя! — согласился я.

Академик сорвал печать кабинета, открыл замок и гостеприимно распахнул дверь.

— Спасибо, — поблагодарили мы и прошли внутрь — Виталина вперед, у нас тут этикет.

В немалых размеров кабинете было интересно — помимо очевидных стола с печатной машинкой, шкафов книжных и картотечных и портретов Циолковского с Лениным в «красном углу», наличествовала огромная — во всю стену — карта звездного неба, стена напротив — имитация вида на пруд в березовой роще, у которой нашлась неожиданная клетка с коричнево-белым толстым хомяком.

— Можно? — воспользовалась возможностью Вилка.

— Разумеется, Мстислав очень дружелюбен, — разрешил академик.

Девушка пошла тискать зверюшку, а мы уселись за стол.

— Итак, Сергей, тебя интересуют исследования дальних рубежей Солнечной системы? — достав из ящика стола новую толстую тетрадку, он заправил чернильную ручку.

— С ближним пространством все уже примерно понятно, — ответил я. — Извините, — прервал набравшего воздуха в грудь для отповеди академика. — Что никоим образом не говорит о том, что работы в этом направлении нужно сворачивать. Я — полнейший дилетант в плохом смысле слова, я просто мальчик с мечтой — у меня есть редкая возможность не сажать дерево, чтобы расти одновременно с ним, а запустить космические аппараты, которые к моменту, когда я подрасту, достигнут газовых гигантов и выйдут за пределы солнечной системы. И чем больше успешных запусков таких аппаратов получится помочь Родине осуществить, тем счастливее я буду.

— Хорошая у тебя мечта, Сережа, — умилился академик. — Давай примерный план действий набросаем. Но смело меть за половину миллиарда за пять-семь лет работы, раньше с такой задачей мы едва ли справимся.

— Курировать проект будете вы, верно? — уточнил я.

— Верно, — кивнул он. — Уверяю тебя — моей квалификации для этого вполне достаточно. Но работать будут десятки тысяч людей по всей стране.

— Существует ли способ, так сказать, интенсифицировать работы без урона их качеству, если подключить некоторый, извините, административный ресурс? Американцы на Луну летят раньше нас — это уже факт, с которым все смирились. Еще они «запустят» Пионеры 10 и 11 раньше нас.

— На то оно и космическая гонка! — важно заявил академик. — Давай так — пять лет я тебе осторожно могу пообещать. Это первый аппарат. Еще за два-три года запустим остальные. Дальше, если тебе не надоест тратить деньги, сможем выйти на стабильные два запуска в год — в Космосе столько «белых пятен», что задач у нас почти бесконечное количество.

— Могу я немножко залезу в приоритет этих задач? — осторожно попросил я. — Если мои «хотелки» будут технически неосуществимы в обход каких-то звеньев, вы меня поправите.

— Прошу! — ученый поднялся на ноги и гостеприимно указал на картотечный шкаф. — Второй, третий и четвертый столбец, — обозначил границы работы.

— Пугает, — признался я. — Может я просто скажу?

— Так будет рациональнее, — одобрил он и вернулся за стол.

— А почему хомяка зовут Мстиславом? — спросил я и ткнул пальцем в потолок. — Не ладите?

— Сугубо из уважения, — иронично заверил ученый.

— Прежде всего мне интересен спутник Юпитера Европа, — ответил я.

— Почему? — поставив единичку с точной, Егор Львович каллиграфическим почерком вывел «Европа».

— Льдом покрыта, — ответил я.

— Покрыта, — подтвердил он.

— А лёд покрывает что-то, возможно — жидкое и содержащее микроорганизмы.

— Инопланетян хочешь отыскать? — развеселился ученый.

— Сколько-нибудь биологически развитых живых существ рядом мы не найдем, — пожал я плечами. — Есть очень слабенькая надежда найти на Марсе ее останки — он ведь не всегда был мертв, и возможно сколько-то миллиардов лет был обитаем. Но археологические аппараты строить рано.

— А вот аппарат, способный приземлиться и провести анализ хотя бы поверхности льда, потянем, — понял ученый. — Не переживай, с результатами «Пионеров», не буду спрашивать откуда ты о них знаешь, нам, как бы жалко для пылающего патриотизмом молодого человека это не звучало, будет проще избежать внештатных ситуаций.

— Я все понимаю, Егор Львович, и торопить не стану — говорю же, «без урона качеству».

— И нельзя не учитывать аварийность, — добавил он. — Знаешь как много неудач мы терпим в Венерианской программе? Это не Венера-7 сейчас летит, а Венера-17! А тут — дальний космос. Я помню, какое уныние царило у наших, когда выяснилось, что жизни там нет и быть не может, и рад, что ты не питаешь ненужных иллюзий.

— Нас ждет долгий и упорный труд длиной в десятилетия, — кивнул я. — Сначала с вами, потом — с вашим преемником.

— Не дождетесь! — весело отозвался Егор Львович.

— Давайте прикинем смету и необходимый для начала работ взнос?

— Это нам к ЭВМ! — проявил он навыки автоматизации процессов. — Идемте. Простите, Виталина, но Мстиславу с нами нельзя.

Шел третий час напряженной работы — десяток докторов наук средних лет менял магнитные ленты, вбивал двоичный код и последовательности цифр, время от времени меняя платы постоянной памяти — бабушка «оперативки», ее программируют один раз, на производстве. Командующий парадом Егор Львович не напрягался, впрочем как и сидящий за одним столом с ним я, в сторонке от суеты, в свободном от сегментов здоровенной ЭВМ уголке просторной, хорошо вентилируемой лаборатории, мы пили чай с баранками — космический академик позвонил, и нам разрешили — и ждали обработки загруженных данных. Заодно я позвонил маме — сегодня домой если и вернусь, то глубокой ночью («Где? У космического академика? Хоть бы домой сначала заехал!»).

— А ты как хотел? — даже удивился ученый, когда я спросил его, сколько часов займут вычисления. — Космические программы начинать — это тебе не бюджет завода просчитывать!

Ужин нам и товарищам программистам (они в эти времена вот такие, динамичные) привезут из «Потёмкина» — Егор Львович согласился угоститься в ответ на его чай и баранки.

— Пух! — сказал третий от нас здоровенный, до потолка, модуль, и пустил печальную струйку дыма.

Гул в зале прекратился.

— Вот незадача, — расстроился ученый. — Это лампа перегорела, такое все время случается. Не переживай, процесс не остановить.

— Технологии несовершенны, — согласился я.

Лампу поменяли, работа продолжилась.

— А вы у Константина Эдуардовича учились?

— Доводилось, — отпив чайку, кивнул ученый. — Великий был человек — без него никакого космоса у нас бы не было. Он тоже иллюзий не питал — считал, что даже если человечество — единственная разумная форма жизни во Вселенной, мы должны постараться эту Вселенную заселить.

— Необходимым этапом он считал выведение лишенного страстей человечества с великим разумом, способного на «рациональное умиротворенное существование», — процитировал я Циолковского.

— Именно! — одобрил Егор Львович. — Пока, увы, особых подвижек ни к заселению, ни к выведению у нас не наблюдается.

— Но это не повод не пытаться, — улыбнулся я.

— Верно! — одобрил он и это.

— А вы Ленина видели?

— Врать не стану — только в Мавзолее, — пригорюнился он.

— Говорите — летит Венера-7? Я запуск-то как все, по телевизору смотрел, но с тех пор ничего не рассказывали.

— Через пять дней, за первым аппаратом запустили дублирующий, — кивнул он. — Его мы потеряли при попытке перевести на траекторию полета к Венере. Первый — благополучно летит и не промахнется — после двух неудачных попыток коррекции орбиты по Сириусу удалось скорректировать по Солнцу, — широко улыбнулся.

— А она — с парашютом?

— С парашютом, — подтвердил он.

— А из чего он сделан — там же жутко агрессивная среда?

— Из стеклонитрона, — поделился государственной тайной ученый.

— Я про такой материал и не слышал никогда, — приуныл я.

— Да нитрон же! — возмутился Егор Львович.

— А, который из швейных магазинов «Нитрон»! — понял я.

Акриловое волокно.

— Вся хитрость — в конструкции парашюта, — академик достал из кармана рубашки блокнот и карандашиком накарябал в нем схему. — Смотри, четыре слоя…

К полуночи мы закончили разбираться с Венерой-7, а я вполне мог защитить средней паршивости диссертацию. Жаль, что такой замечательный аппарат сможет передать только давление и температуру. Ничего, будут нам и фоточки.

— Вот как-то так и выглядит освоение космоса изнутри, — весело заметил Егор Львович, велев ассистенту сжечь исписанный блокнот.

Жутко секретный получился потому что.

— Вас получается, с венерианской программы забрали? — догадался я.

— Забрали! — подтвердил он. — Точнее сам забрался. Плох тот академик, который не мечтает возглавить собственную космическую программу. Твой знакомый Максим Павлович, которого ты ставишь на Дальневосточное НИИ, мой ученик.

— Тесен мир, — улыбнулся я.

— А еще я неплохо знаком с Сергеем Алексеевичем Лебедевым, — продолжил он.

— Им вроде от моего вмешательства лучше стало, — пожал плечами я.

— Я тоже так решил, — кивнул он.

— Обещаю не играть в игрушки и делать все, чтобы вы спокойно работали на благо человечества.

— На благо Родины работать нужно! — напомнил Егор Львович.

Расчеты закончили к четырем часам ночи. Как и предполагалось — шестьсот тридцать пять миллионов рублей на пять лет работы.

— Не испугался? Это с «вилкой» миллионов в сто, — уточнил ученый.

— Это, извините, совхоз «Потемкинская деревня» в одиночку потянет! — гоготнул я. — А мне вручают целый город — потяну, не сомневайтесь.

Стартовый транш в семьдесят миллионов согласовали, звонком разбудив дежурного работника Фонда, которому космический академик — усталости ни на грамм! — продиктовал инструкции.

Тепло попрощались с ученым, мы покинули Академию Наук и поехали ночевать в Сокольники — мама велела на ночь глядя в деревню не ехать.

В самолете через три дня я сидел довольный — невелики гранты, но не бывает лишних гвоздей в гроб капитализма, не говоря уже о том, что научно-технический прогресс подстегивать дело архиблагое. У археологов не выдержал и масштабировал, согласившись спонсировать студенческие группы, которые будут колесить по местам сражений, выкапывая пропавших без вести и собирая артефакты. Отдельно позвонил армейцам, попросил посодействовать новообразованному движению «Память», под эгидой которого будут проводить изыскания, саперными бригадами — снарядов и мин в родной земле все еще очень много, и с этим нужно что-то делать — народ же десятками каждый год подрывается.

Вторая причина быть довольным — отсутствие деда в СССР. В Японию поехал прямо на следующий день после нашего ужина у Императора, который, судя по вчерашнему большому репортажу «Времени», подводил черту под длительными переговорами. Итог — мирный договор наконец-то был подписан, к огромной радости как наших, так и япошек — к ним теперь, при аккуратном соблюдении условий договора, через столетие отойдут Курилы и Сахалин. С полным запретом на размещение там армии своей, запретом трогать наши подводные лодки и запретом размещать там следящие устройства за последними. А еще акватория будет вечно доступна для наших рыбаков, а наши граждане получают вечную возможность совершать туда туристические и рабочие поездки без виз. Облегчится и обмен туристами между СССР и Японией, у нас так-то тоже есть что показать, а в загадочную Азию наш народ с не меньшей охотой чем в Европу съездит. Не говоря уже об особо вкусном подарке с японской стороны — столетняя грошовая аренда с правом приоритетного продления кусочка земли на Окинаве, где мы построим санаторий для страдающих легочными заболеваниями детей соотечественников. Ну а пока, японские товарищи, добро пожаловать в свободную экономическую зону! Сам Андропов в Японии задержится еще на несколько дней, походит по интервью и приёмам.

Даже как-то пугающе-легко получилось — чуть-чуть надавил там и тут, поманил прибыльными проектами, параллельно подкинули стратегическому врагу проблем и всё, регион успешно «отжат»! Иллюзий все еще нет — если пиндосы надавят, японцы этим договором подотрутся, но здесь тоже все не так просто — подписанные с СССР бумажки соседи стараются уважать и не беспределить, справедливо опасаясь, что Родина тоже может кое-чего пересмотреть, выгодно этим отличаясь от знакомого мне мира, где пиндос никого не спрашивает.

Самолет — полнёхонек, помимо нас с Виталиной присутствуют Екатерина Алексеевна и Андрей Андреевич с положенной им по рангу свитой. Это где-то треть. Остальные две трети забиты охраной, а вперед и за нами вылетело еще по самолету с охраной же. И не зря — «культурная революция», хоть в целом и сошла на нет, но спокойствием в Китае и не пахнет — радикалов и безумцев там осталось великое множество. Министерство обороны, на всякий случай, переведено в то самое повышенное состояние, а на границах с Китаем армия готовится к марш-броску на Пекин с целью принуждения к миру в случае, если что-то пойдет не так.

Это вам не мои потешные поездки — я, как бы грустно не звучало, важный, но реальной должности лишен. А теперь со мной едут второй и третий человек в государстве, и меры безопасности соответствующие.

Полет был долгим — сверхзвуком пожилая номенклатура летает редко и неохотно — и скучным. Велика страна моя родная, вон как вольготно и широко под нами раскинулась, и пустот на ней значительно меньше, чем в моем времени. Но не будем о грустном, лучше представим себе рожи Ленинградской верхушки, когда отправленная на Охтинский мыс археологическая группа отыщет там крепость XVII века.

Моей охраной командует дядя Семён, за время спецподготовки улучшивший физическую форму, но более никак вроде не изменившись — был молчаливый и спокойный, таким и остался. Его замом поставили дядю Илью, который хорошо проявил себя в Японию, запустив маховик эвакуации. Ну и что, что на ровном месте, инструкция-то соблюдена!

А вот более пожилые дяди — Витя, Федя и Петя уже на Дальнем Востоке вместе с соточкой подручных, помогают официальным силовикам курировать многочисленные стройки, которые начались с обустройства порта и прокладывания железной дороги — стройматериалы завозить. Отчеты мне присылают раз в три дня, и на данный момент первая очередь — дома, дороги, социальная инфраструктура, простые производства — уже готовы, и после «китайской» недели даже в Москву возвращаться не стану. С кем надо, уже попрощался. Ух у мамы слёз было — загранки для нее понятны, а вот стремление свалить из благословенного «Потёмкина» в глушь — нет. Но тут уж ничего не поделаешь — все дети вырастают.

Сегодня, по прибытии, нас ждет официальная церемония встречи, ночевка в посольстве, и завтра начнется работа. Мое дело маленькое — толкнуть несколько лекций для китайской молодежи, поторговать лицом на официальных приемах и посетить музей. Всё — остальное время придется скучать в посольстве, и я этому на самом деле рад — Китай вам не Корея с Японией, где все относительно стабильно, а настоящая пороховая бочка — Мао же не из злобности «культурную революцию» начал, а с целью удержания власти, а с моей способностью «шатать» посещаемые страны лучше лишний раз не отсвечивать. Поворот к США тоже произойдет по инициативе Мао, с целью ослабления набравшего влияния за время культурной революции Линь Бяо, до этого «поворота», пока не случившегося, считающегося преемником Мао.

Завтра прибудут наши музыканты — Магомаев, «Бонни Эм», «Ласковый май», «Абба» и великая Советская певица Зыкина. «Цветы» у нас уже прямо полноценный рок, которого в Китае нет и быть не должно, поэтому их не пустили, а «Маю» придется на время прервать японские гастроли, но сроки позволяют. Остальные сейчас все равно простаивают. Прибудут они по личной просьбе и с высочайшего одобрения жены Мао — Цзян Цин, которая в Китае что-то типа нашей Фурцевой — рулит культурой, из-за чего китайская культура этих лет прямо специфическая: фольклор да «революционные» постановки, третьего не дано. Нет, это не как у нас — у нас и до меня было неплохо, и культура была гораздо живее, чем при капитализме, где ее, такое ощущение, вообще не осталось, а Минкульт раздает бюджетные деньги хрен пойми на что. СССР — это, что бы там либерально настроенные граждане не визжали, все-таки нормальная страна, а вот нынешний Китай — тоталитарная диктатура как она есть. Даже не знаю, с чего этой тетке взбрело в голову запустить на свою территорию наших — репертуарчик ничего со славой Мао общего не имеет — но оно нам прямо на руку: вакуум имеет свойство заполняться первым попавшимся веществом, а на китайской эстраде тот самый вакуум и есть, и мы, получается, здесь станем монополистами. А монополистом быть всегда приятно!

Еще из неожиданного — не знаю, в чем тут сигнал, но Мао в этой истории на восемь лет раньше взялся за восстановление разгромленного хунвэйбинами института Комсомола. Из-за расположения к деду, надо полагать, которого по слухам сильно уважает — на Китай старательное создание симулякра Сталинизма произвело прямо волшебное впечатление. «Вот он» — решил Мао — «Тот человек, с которым можно иметь дело». Второй причиной такого отношения я считаю политический путь Андропова — к власти пришел после насильственной смерти предыдущего правителя, передушил врагов, пережил покушение. Словом — руководитель почти китайского уровня политической хитрости.

Пионеров тоже успели починить, до этого они считались «юными хунвэйбинами» — к ним тоже зайду.

Приземлившись в Пекине уже по темноте, мы немного потупили, пока охрана разнюхает обстановку и втроем, с Фурцевой и Громыко, вышли на устланный ковровой дорожкой трап. Никаких легкомысленный маханий ручкой — мы тут важные, а вот улыбаться — можно и нужно. На улице было прохладно, шел ледяной дождик, но ни одного зонтика на усыпанным народом (на 9/10 одетым в военную форму) и освещенном прожекторами летном поле не найти — все терпят.

А вот и товарищ Мао — высоко подняв голову, в компании жены, нашего посла и Линь Бяо стоит на противоположной стороне ковровой дорожки. Миновав коридор, сформированный «девяткой», мы сблизились и обменялись поклонами с местным начальством. Далее — поручкались, не забыв сказать по реплике о том, как сильно мы счастливы быть здесь.

Послушали гимны наших стран, торжественные залпы артиллерии, и на этом пока все, можно садиться в завезенные в Китай ради нас Советские «членовозы» и ехать в Посольский квартал, откуда раньше Китай прямо управлялся, а теперь просто располагаются иностранные представительства.

Мао нас, конечно, провожать не стал — у него много дел, а время позднее, поэтому официальное присутствие китайцев обозначалось только сопровождающими наш кортеж военными грузовиками с автоматчиками и даже парочкой броневиков. Следует воспринимать как уважение — вон как много китайцев нашу безопасность обеспечивают, значит любят и ценят.

И немножко мук совести — на всем протяжении нашего маршрута вдоль улиц стояли китайские товарищи с плакатами, знаменами, портретами Ленина, Сталина, Мао и Андропова, которые всячески демонстрировали свое к нам расположение. Одеты колоритно — от полувоенных форм до гражданских, темно-синего цвета сюртуков. Кое-кто — в этнических широкополых соломенных шляпах.

— Защищает от дождя? — указав на такого китайца в шляпе, спросил я.

Юрий Иванович Раздухов, с шестьдесят шестого года живущий в Пекине и доросший от поверенного по делам во времена спада дипломатических отношений до главы дипмиссии во время их оживления, плешивый (стрижкой очень напоминает Мао) спокойный мужик пятидесяти с половиной лет с непроницаемым лицом, ответил:

— Защищает.

— Юрий Иванович, поделитесь, пожалуйста, с молодежью особенностями дипломатической работы на фоне «культурной революции», — попросил Громыко.

— Хунвейбины на нас сильно злы были, — пожал тот плечами. — Маоисты на каждом митинге нас клеймили на чем свет стоит. Со временем с площадей и стадионов китайцы начали приходить в Посольский квартал, нас в осаде держать, камни кидали в окна, охрану провоцировали, на принудительную диету нас посадили — как продукты завозить, если машины не пропускают? Мы уж думали всё, будут нас штурмовать, но на это, к счастью, храбрости у них не хватило. Нам социалистические соседи помогали — привозили наши продукты к посольству Монголии, они ночью на грузовиках через грушевый сад к нашему забору подъезжали и перекидывали нам мешки с крупой да консервы — хунвейбинам их трогать запретили, но все равно нервно было, вопили жутко. Как-то так осаду и пережили. Вообще к нам даже капиталисты сочувствием прониклись — весь квартал понимал, что можно стать следующим в любой момент.

— Это чтобы ты понимал, насколько хрупко наше положение здесь, — вывел мораль Громыко.

— Все понимаю, товарищи, — кивнул я.

Задрала эта внешняя политика.

Пекин этих времен выгодно отличается от Токио отсутствием промышленного смога. Пока не освоили, получается. Больше выгодных отличий я не нашел — просто большой, по большей части многоэтажный город. Архитектура вполне колоритная — за застройку частично отвечали колонисты, частично — подражающие им либо обученные нашими при Сталине китайцы, из-за чего, с поправкой на выстроенный в азиатском (это когда белый домик под специфической формы крышей) стиле частный сектор, некоторые районы с виду почти не отличались от Москвы и других наших городов. Даже копия главного здания МГУ есть, но поменьше. В мои времена китайцы вообще макеты всего подряд себе построят, и я не против эту идею спереть — прикольно же. А в саму копию МГУ было бы неплохо разместить филиал этого самого МГУ — в программе у Фурцевой этот пункт есть, но о здании там ни слова. Пойду скажу.

Потянувшись, чмокнул в щеку продолжающую спать Виталину и посмотрел в окно. Еще темно, но в свете фонарей у ворот посольства видны оставленные весь вчерашний вечер проходящими мимо нашего посольства китайцами цветы. Целая гора! Особенность менталитета, о которой нам рассказывали на инструктаже в МИДе: когда китаец «наисполнял», извиняться он не стремится, опасаясь, что это будет воспринято как напоминание о неприятном или даже насмешка. Вместо этого китайский товарищ подлизывается и окружает вниманием, как бы искупая делом. Что мы сейчас и наблюдаем — Мао понимает, что не прав, но кто старое помянет — глаз вон. Теперь-то у нас «вечная дружба», и ее плоды видны невооруженным глазом, иначе нас бы здесь и не было.

Побрызгав в лицо холодной водой и почистив зубы отечественной пастой — вообще уже не дефицит, три завода занимаются, один — целиком на экспорт, я оделся в рубаху с брюками и вышел в коридор, где поздоровался с дядей Вадимом — последние два часа двадцать минут тут сидел, сменится через сорок минут — и мы с ним пошли по покрытому старенькой ковровой дорожкой коридору. В жилом крыле здесь скромненько, но скоро такое положение дел изменится — после тяжелого периода «культурной революции» посольство вновь ожило, а значит сюда обратит внимание государственный бюджет.

Громыко и Фурцева живут по соседству, в конце коридора, в трехкомнатных апартаментах. Разных, конечно — двери друг напротив друга. Мне — в правую, но для этого дяде Вадиму нужно показать документы двум вооруженным автоматами и одетым в бронежилеты дядям ранга повыше. Мне достаточно показать себя — я же такой один!

— Не знаете — Екатерина Алексеевна уже проснулась? — спросил я.

— Вода шумела, — ответил дядя с автоматом и вернул «корочку» владельцу.

— В карты без меня не играть, — повеселил я «девятку» приказом и постучал в дверь.

Пожилые рано встают, поэтому баба Катя открыла дверь уже одетой в юбочный костюм — платьями Цзян Цин с ней мериться не будет, жене Мао такое невместно.

— Доброе утро, — поздоровался я.

— Доброе утро, Сереженька, ты в гости? — с приветливой улыбкой спросила она.

Вообще не волнуется, либо не показывает — привыкла представительские функции тащить.

— Немножко поговорить.

— Проходи, немножко поговорим, — посторонилась она.

В небольшой прихожей нашлись вешалка, тумбочка и антикварного вида лампа на стене. Новодел, но хороший. Сняв туфли, прошел за хозяйкой в типа-гостиную, где нашлись обитый кожей диван, телевизор — у нас тоже есть, показывает китайское телевидение, то еще удовольствие, конечно — и пара кожаных же кресел. «Стенки» нету — на постоянной основе здесь никто не живет, значит и вещей нет. Вторая комната, по идее, спальня, а третья — кабинет, но до них мы не дойдем.

— Даже угостить тебя нечем, — сев в кресло, Екатерина Алексеевна указала рукой на свободное.

— Все равно завтрак скоро, — пожав плечами, я уселся. Вполне удобно! — Чего аппетит перебивать?

— Чего ты там придумал с утра пораньше? — спросила она.

Я рассказал.

— Далековато Шэньчжэнь-то, — задумалась она.

— Ну нет так нет, — улыбнулся я. — Оно же вообще не критично. Извините, что по пустякам побеспокоил.

— Все равно делать нечего, — улыбнулась она в ответ. — Увидимся на завтраке, — проводила меня до выхода.

К Громыко зайти, что ли? Надо придумать повод.

— В карты все еще не играть! — заявил я дядям и постучал.

Андрей Андреевич тоже пожилой, поэтому открыл почти сразу, будучи одет как я — в рубаху и брюки.

— Доброе утро. Я пришел учиться, — нагло улыбнулся я.

— Проходи, ученичок, — невозмутимо посторонился он.

Обстановка в прихожей и гостиной — те же самые, но в этот раз мы пошли в кабинет, где Громыко уселся за стол и с легким оттенком укоризны на лице закопался в кучу бумаг.

Понимаю.

— Скрупулезность и педантичность в работе — это самое главное, — начал он процесс обучения, и я пристроился на стуле напротив. — Не смотри в бумаги, — зыркнул он на меня исподлобья, и я отвел глаза.

Обидно — то, что я увидел, мне и так знакомо.

— Всегда нужно готовиться так, чтобы быть сильнее и увереннее врага, — продолжил он. — Материалы по теме переговоров — это понятно. Так же обязательно изучить аналитику, биографию и личностные качества оппонентов.

— Так и стараюсь делать, — осторожно кивнул я.

— Торопиться — нельзя, потому что оппонент тоже человек и устает. А мы уставать не должны, и тогда, когда устанет он, можно начинать торговаться.

— Я обычно просто называю цену и ухожу, — похвастался я.

Громыко хохотнул:

— В коммерции такой подход может и работает, но у нас здесь «торговля» посложнее.

— Я понимаю, Андрей Андреевич, — простимулировал я его на продолжение.

— На переговорах нужно молчать и слушать. Когда человек слушает — это чувствуется, и хочется рассказывать ему больше. Люди — болтливы! — смерил меня взглядом и вернулся к бумагам. — Для этого же желательно задавать вопросы. Делая так, ты воссоздаешь ролевую модель хозяин-гость. Хозяин — спрашивает и слушает. Гость — отвечает и предлагает.

— И у хозяина в этом случае как бы право выбора, — кивнул я.

— Хозяин так же оценивает ценность самого гостя, — кивнул в ответ Громыко. — Который может оказаться очень лёгким и подсознательно принимать позицию слабого. А самое главное, — он поднял на меня взгляд. — Они слабые и есть, потому что за нами — самая сильная армия в мире и уверенность в своей правоте.

— Приятно быть добром с кулаками, — улыбнулся я.

— Но демонстрировать кулаки — это дурной тон или последнее средство.

— Первое — чаще?

— Чаще, — подтвердил Громыко. — Вопросы?

— Нет вопросов, — понятливо поднялся я на ноги. — Спасибо за урок, Андрей Андреевич.

— Увидимся на завтраке, — не стал он меня провожать.

Можно заглянуть в спальню, но это очень невежливо, поэтому я покинул апартаменты министра и пошел к себе. Неплохо скоротал утро!

Таких слушателей у меня еще не бывало. Японцы любят меня за другое — как производителя контента. Свои — по совокупности добрых дел и опять же из-за контента. Корейцы — для маленьких я друг их бога, а корейцы постарше умеют говорить то, за что не посадят, как бы грустно это не звучало. А вот китайский комсомол, собранный в актовом зале их штаб-квартиры, слушал меня предельно внимательно и с восхищением на лицах.

«Восхищение» — это вообще лейтмотив моего общения с китайскими товарищами уровня ниже Мао и его приближенных. Загибаем пальцы — красив, высок, подтянут, обладаю великолепно поставленным, натренированным голосом, жутко талантлив, пережил ряд покушений, прихожусь внуком русскому царю. Ну не достойный ли кумир?

За моей спиной — задрапированный плакатом еще Сталинских времен задник сцены, в верхней части которого, скрестив «палки», развеваются флаги СССР и КНР. Под ними — картинка с Кремлем и Пекинский дворец. Надписи, соответственно: «Москва-Пекин», на русском и на китайском.

Прибыл я сюда с охраной и парой кураторов — один из нашего МИДа, другой — из китайского — разумеется, Виталиной и охраной. Мне здесь легко и приятно, Фурцева окучивает жену Мао (у них почти вся поездка совместной программе посвящена), а вот Громыко приходится тяжко: с Китаем у нас тоже есть спорные территории — тот же Даман — и теперь, когда япошкам отломился такой гигантский кусок, Мао непременно захочет с этой темой разобраться. Потенциально-то мы и не против — толку нам с того Дамана — но «отдавать» сразу и покорно нельзя, за этот клочок земли можно выторговать много вкусного, в том числе — углубление реки Амур, сейчас сложное в исполнении по чисто юридическим причинам: один берег наш, другой — китайский. Острова не жалко — в этой версии реальности до кровопролития не дошло, значит и предательством по отношению к погибшим солдатам-пограничникам не будет. Да и какие тут «предательства», когда у нас большая геополитическая игра идет? От нее же всем станет лучше.

— Вот поэтому старшие товарищи и я считаем доклад Никиты Сергеевича Хрущева о культе личности Сталина несправедливым, — закончил я первую часть монолога. — Есть ли у вас вопросы, уважаемые товарищи?

Вопрос задал лично Ху Яобан — нынешний Первый секретарь ЦК КСМК, в первом ряду сидит, с другими шишками:

— Считаете ли вы режим презренного пса Чан Кайши преступным?

— Спасибо за вопрос, многоуважаемый товарищ Ху, — поблагодарил я. — Историческая параллель напрашивается сама собой — если бы во времена гражданской войны в нашей стране условный белогвардейский генерал оккупировал бы одну из областей и назвал себя истинным правителем, Советская власть считала бы его исключительно предателем народа и марионеткой Антанты. То же самое с Чан Кайши — каждый желающий родине процветания китайский товарищ всем сердцем поддерживает коммунистическую партию Китая и презирает оккупировавших остров нацистов.

В зале нацисты (не такие агрессивные, как европейцы: просто китайцы считают себя пупом земли, и на здоровье) были не хуже, поэтому от души похлопали. Я продолжил:

— Тайвань используется врагами Китая с целью давления на материковую часть страны. На дальней дистанции население Тайваня подвергнут всей мощи капиталистической пропаганды, прививая ложные идеи, превращающие любого человека в говорящую обезьяну, способную только потреблять и бредить на тему торжества демократии, которой почему-то считаются капиталистические режимы — нетрудно заметить, что многие семьи из тамошних так называемых «элит» стоят на вершине общества многие века. В то время как Советская власть воистину демократична, и в рамках наших политических надстроек взобраться на самый верх может даже сын простого крестьянина из Шаошаня, если будет обладать выдающимися личностными качествами и мудростью, — отвесил я комплимент Мао.

Народу это очень понравилось, и они с удовольствием похлопали.

— Как вы относитесь к инициативе Великого Кормчего вновь сделать Союз Коммунистической молодежи ведущей молодежной организацией Китая? — спросил один из замов Ху Яобана.

— Спасибо за вопрос, многоуважаемый товарищ Венкэнг. Здесь, с вашего позволения, я снова обращусь к истории. Революция высвобождает всю мощь народа, что позволяет этому самому народу очистить себя от паразитов, врагов и нахлебников. Но считать революцию нормальным, так сказать, «штатным» состоянием общества, значит назвать себя троцкистом. Революционно настроенные массы прекрасно подходят для борьбы с врагами, но малопригодны к государственному строительству. Рискну предположить, что великий товарищ Мао и его соратники знают об этом гораздо лучше нас с вами, поэтому, разобравшись с теми, кто мешал КНР идти в светлое будущее, они вернули ведущую роль вашему Союзу, как силе созидательной и способной приносить пользу Родине.

Вру как не в себя, а что поделать? Комсомольцы даже у нас по большей части массовики-затейники и потешная, старательная, трудолюбивая, но склонная к алкоголизму и разврату рабочая сила. Преувеличил, но не так уж и сильно — по крайней мере те, что у нас в совхозе трудились, такими и были.

— Мы с некоторым удивлением восприняли новый экономический курс СССР, — заявил другой заместитель. — Не является ли такой курс реакционным?

— Спасибо за вопрос, многоуважаемый товарищ Донгэй, — поблагодарил я. — Коммунизм — самое передовое учение на планете. Однако перед наступлением коммунизма необходимо преодолеть этап построения социалистического государства. При этом главной компонентой как коммунизма, так и социализма выступает Советская власть, как наиболее прогрессивная. В нашем случае «реакцией» следует считать восстановление более примитивной социально-экономической формации, то есть — капитализма. Ничего подобного у нас и близко нет — разрешив некоторое количество частных магазинов и производств, мы не отказались от генеральных планов развития экономики и государственной монополии на критически важные для выживания страны сферы. Мы — не откатились назад, уважаемые товарищи, мы пошли дальше, взяв из накопленного человечеством опыта то, что сделает жизнь нашего народа лучше. СССР — не Китай, и Китай — не СССР, но цель у нас общая — торжество коммунизма на всей планете. Но общая цель не означает, что мы обязаны идти к ней одним путем.

Товарищи похлопали, приняв отмазку.

— Могу ли я позволить себе еще один вопрос, многоуважаемый товарищ Сергей? — спросил Донгэй.

— Я охотно отвечу на любые вопросы, многоуважаемый товарищ Донгэй.

— Япония является марионеткой США, это очевидно всем, — выдал он. — Кроме того — японцы принесли Азии горя больше, чем древние монголы, для защиты от которых нашим предкам пришлось строить Великую стену. Почему вы отдали этим империалистам ценнейшие территории и готовы пустить в свою страну?

Вот и реально неудобный вопрос. Нужно быть осторожным — это все появится в газетах, транслируется на радио и потом, коротко, будет показано по телевизору. И япошки с американцами непременно с ответом ознакомятся.

— Спасибо за еще один хороший вопрос, многоуважаемый товарищ Донгэй. Я не являюсь государственным служащим и не принимаю политических решений, но могу предположить: СССР достаточно силён, чтобы позволить себе так поступать.

Всё, для умного сказано достаточно. Народ похлопал.

— А это правда, товарищ Сергей, что вы — самый богатый человек в СССР? — раздался в наступившей после аплодисментов тишине голос откуда-то из середины рядов.

Китайцы оживились — вы что, коллективный ютуб-интервьюер? Впрочем, на инструктаже предупреждали о возможности «избыточно личных» вопросов — китайцы на этот счет не заморачиваются, спрашивают что им интересно и всё. Не как что-то плохое, конечно — особенность менталитета.

— Спасибо за вопрос, многоуважаемый товарищ. Лично моя заработная плата — пятьсот рублей в месяц, — ответил я. — Но в нашей стране и немного за ее пределами уже больше года действует так называемый «Фонд Ткачева». Он не секретный, но о нем особо не распространяются — не за чем, потому что пожертвований он не принимает: в него поступает треть всех доходов от моих проектов. Остальные две трети, как и положено, отчисляются в бюджет моей любимой Родины. Фонд тратит средства на инфраструктурно-экономические проекты, направленные на улучшение качества жизни Советских граждан, организацию отдыха для талантливых детей, лечение больных, оплату научных групп, ведущих археологические изыскания с целью сохранения нашей не столь древней как ваша, но великой истории и многое другое. Если считать средства Фонда моими — да, в этом случае я получаюсь самый богатый человек в СССР. Но я их таковыми не считаю — все деньги страны принадлежат народу, в том числе те, которыми оперирует фонд.

На этом вопросы иссякли, и мы, слепив несколько коллективных фото — Ху Яобан и его замы были на каждой, менялся только рядовой состав — поехали домой, в посольство: на сегодня работа закончена.

Наигрывая с «Ласковым маем» (прорепетировали еще в Москве и вчера перед сном, в посольстве) качевую мелодию, мы с китайскими пионерами хором распевали «народную» китайскую песню про Великого Кормчего под названием «Красное Солнце в небе»:

— Мао Цзэдун — солнце в нашем сердце! Он ведет народ к свободе!

Если абстрагироваться от содержимого, песенка прямо прикольная, танцевальная. [ https://www.youtube.com/watch?v=ZQIUAoNEhIo&ab_channel=AdMiRaLDread]. Сейчас встреча с пионерами кончится, и наверно попрошу китайского куратора о помощи в организации съемок клипа, с целью показа по собственному каналу, для которого готово уже пятнадцать часов оригинального контента — пока на Московских мощностях снимается, но киностудия в «первую очередь» города входит. Накопим пару недель вещания и запустимся.

На основном вокале у нас хор милейших китайских девочек лет двенадцати, которые репетировали по «демкам» и теперь отлично справлялись, на подпевках — мы с залом. Играю на аккордеоне, потому что гитара здесь не нужна. Хорошо, что успел такую хорошую песню подрезать — оригинал в 75-м сами китайцы напишут. Очень много социального рейтинга, товарищ Сергей! Партия выделять вам два мешка рис и кошка-жена!

Оп, перебивочка и соло на этнической дудке в исполнении Советского китайца во втором поколении Ивана Гуанговича Луня! Специально ради такого дела привезли — потом и на большом концерте бахнем. Не знаю, есть ли в Китае чарты, но эта песня просто всех порвет, когда попадет в «большое инфополе»: рожи взрослых пионерских руководителей прямо на глазах начинают светиться. Телевидение вон, снимает с трех камер, а звук пишется с привезенного с собой «пульта», качества ради. И этой благодати у нас еще добрых пять минут!

— Красное солнце в наших сердцах освещает границы нашей страны… — красиво затянула девочка номер два.

Просто офигеть какие талантливые певицы, и ничего удивительного — участницы лучшего детского хора восьмисотмиллионной страны. А тут еще и текст такой, что немножко «някать» приходится. Даже не знаю почему, но азиатские дети в красных галстучках вызывают у меня острые приступы умиления. Может потому, что в мои времена они сумели сохранить то, что утратили мы?

— О, председатель Мао, мы любим тебя бесконечно… — подхватила третья девочка.

А мы ведь третий раз поем — настолько всем понравилось. Но на этом, пожалуй хватит, у нас вообще-то программа, которую мы при поддержке потешно коверкающих русский язык хористок и отработали. Состоит из 90% гражданской лирики и 10% остального «маевского» репертуара.

После этого, отпустив ребят, я отправился вручать подарки.

На инструктаже говорили, что китайцы в массе своей не любят очень сладкие конфеты, поэтому в раздаваемых мной маленьким китайским пионерам и пионеркам подарочных наборах типа новогодних конфеты среднего уровня сладости: «Грильяж в шоколаде», «Коровка», мармелад, курага, шоколадки «Алёнка» и козинаки. Всего — килограмм. Китай не настолько голодный как корейцы — риса здесь во все времена, несмотря на все удивительные идеи Мао, было тем самым жуй (кроме начала шестидесятых, когда была чудовищная засуха) — но тщетно подавляемая радость ребят все равно грела душу и вызывала желание масштабировать. Ничего не выйдет — азиатских детей много, и Советских мощностей на них не хватит — у нас, вообще-то, и свои дети есть. Но торговлю наладить можно — подсолнечник так и так сажать будем, часть уйдет на козинаки для китайских товарищей.

Коробочки получились замечательными, с ярким рисунком по краям в виде водящих хоровод на зелененькой полянке под ярким солнышком китайских и русских пионеров. Идеологической нагрузкой идет сборник «А зори здесь тихие»/«В списках не значился», на китайском — Мао издал ее и «Марсианина». Первую — потому что про войну, такое всем пострадавшим от действий империалистов надо. Вторая — потому что в числе прочих застрявшему на Марсе главному герою помогают и китайские ученые. Ну почётно!

Параллельно думал о Громыко — такой он вчера в посольство осунувшийся вернулся за полночь — специально ждал, посмотреть. Все соки из товарища министра китайцы выпили. А вот Фурцева довольна — ее Цзян Цин очень уважает за политическое долголетие и позицию второго человека в государстве. Почти коллеги. Прибывшая гораздо раньше Громыко она интересных фактов и поведала:

— Мао с возрастом стал перенимать классические привычки китайского императора — например, проводит заседания Политбюро прямо в спальне, лежа в кровати в одних трусах. Зубы отродясь не чистил — полощет рот зеленым чаем и заварку жует.

— Воняет поди, — припомнил я и вправду никудышные зубы Кормчего.

— Воняет, но не скажешь же, — вздохнула Екатерина Алексеевна. — Не моется — теплыми полотенцами специальные люди обтирают.

— Это тоже императорское?

— Нет, это уже его! — хихикнула Фурцева и вздохнула. — Какой же у них тут гадюшник, Сережа — куда там нашему ЦК. Цзян Цин ненавидит всех, все ненавидят ее. Выскочка-актриса — вот кто она в их глазах. «Унесенные ветром» любимый фильм — это не связано, но все равно странно для жены Мао.

Знаем мы таких ненавидимых — не удивлюсь, если у нее уже экстренный план по захвату власти после смерти Мао под метафорической подушкой лежит.

Следом провели среди собравшихся конкурс по скоростной сборке «Русского кубика», который в Китае очень даже прижился. Призы тройке победителей — классические путевки в «Артек». Мало, но это — номенклатурные дети, а в свой и Олин лагеря, когда тепло станет, повезу нищих ребят из деревень: оно, конечно, рис, но мяса многие из них в глаза не видели.

На этом дела окончены, а значит подкатываем к китайскому куратору:

— Уважаемый товарищ Дун, теперь, посмотрев на реакцию китайских граждан на плоды моих трудов, я бы хотел вас попросить обеспечить мне возможность снять приличествующий песне видеоряд.

— Я с огромной радостью обеспечу все необходимое, уважаемый товарищ Сергей, — поклонился он и достал блокнот.

— Мне потребуется доступ к архивам вашей кинохроники. Разумеется, только той, что не обладает секретностью и напрямую связана с торжественными мероприятиями прошлых времен. Особо ценной была бы запись речи многоуважаемого товарища Мао о провозглашении КНР. Еще нужно найти кадры радующихся людей и снять новые — если возможно, за последнее я бы хотел взяться сам.

— Многоуважаемая Цзян Цин велела во всем тебе помогать, уважаемый товарищ Сергей, — поклонился он. — Провести ли парад для создания впечатляющих кадров?

Жесть.

— Уверен, впечатляющих кадров в истории Китая более чем достаточно, — отказался я.

— Желаете начать сегодня?

— Нет, посещение вашего прославленного музея я откладывать не хочу, — отказался я. — Завтра у нас свободный день, вот в него и займусь.

— Каких именно «радующихся людей» вы бы хотели снять?

Я перечислил.

— К завтрашнему утру все будет готово, — пообещал он.

Приятно иметь дело с диктатурой — только попроси, и вот тебе все что хочешь.

Прием в честь завершения нашего визита давали непосредственно в резиденции Мао, императорском дворце Запретного Города. Присутствуем не только мы, но и делегации всех нашедшихся в Правительственном квартале посольств — в том числе вражеских.

Шестичасовой концерт наших музыкантов прошел на ура, был показан на телевидении, а пластинки Цзян Цин обещала пустить в производство в самое ближайшее время. Народу на стадионе в тот день собралось десятки тысяч, и они натурально сходили с ума от свалившегося на них культурного шока.

Зал для приемов — роскошен: сияет золотом, украшен красными стягами и портерами Мао и Ленина. Хозяева приема — Кормчий с Женой — выглядят скромно: в темно-зеленых, полувоенного образца камзолах, и это задает стиль остальным. Мужской костюм уместен почти всегда, а вот дамам пришлось отказаться от платьев, отдав предпочтение парадно-офисному стилю.

Кормят тоже отлично — на укрытых белыми скатертью столах, помимо любимой Мао свининки в остром соусе с перцем наличествуют и вполне съедобные для неподготовленного человека блюда.

Прямо сейчас мы с Вилкой, стоя у колонны в поле зрения «Девятки» и китайской стражи (буду все азиатские охранные службы так называть), общаемся с носатым, смуглым и лысеющим французским послом.

—…и ваш визит был бы очень уместен, — закончил он пространно приглашать меня в гости в рамках развернутой Фурцевой программы.

— А разве такого рода приглашения не должен делать месье Сейду? — спросил я, имея ввиду посла Франции в СССР.

Пусть как все на прием записывается.

— Просто позволил себе воспользоваться удобной возможностью, — с улыбкой покачал он головой.

Я не хочу, но и обижать нельзя — мало ли как сложится.

— Я бы охотно посетил вашу страну — там есть Лувр и другие интересные места, но за одним из покушений на меня стояли ЦРУ, а ваша страна — член блока НАТО.

— Южная Корея… — начал было он, но был бессовестно перебит.

— Все лишь удобные пешки, — покачал я головой. — Извините, месье Легран, на нас смотрит многоуважаемый товарищ Мао, и я не могу себе позволить проигнорировать его сигнал, — и мы с Виталиной пошли к окруженному свитой хозяину дома, о чем-то жизнерадостно болтающим с Громыко, Фурцевой и американским послом. Последние выглядят не менее жизнерадостно — профессионалы. В руках у всех, понятное дело, бокалы — сам Мао пьет окрашенную для вида воду.

У никогда не пьянеющего Сталина подсмотрел, видимо.

Клипешник, для которого пришлось вскрывать отечественный спецхран — наши киношники записали эпохальную речь Мао в 49-м на цветную пленку — вождю и его жене понравился, что прямо сказалось на отношении ко мне — теперь в любимчиках хожу. Саму пленку из архива (для себя сделали пару копий) Громыко подсуетился преподнести в качестве подарка. Меня Мао в ответ наградил настоящим артефактом — лично переписанным высоко каллиграфическим почерком древним китайским стихотворением на свитке пергамента. Повешу на стену кабинета — прикольно, у кого еще такое есть?

— Вот такую молодежь способны выращивать коммунистические государства, — заявил вождь американскому послу, положив руку на мое плечо.

Присвоил, получается. Точнее — обобществил, он же марксист!

— Могут ли похвастаться такими семенами капиталистические плоды, мистер Макконахи?

Черноволосый, с безукоризненной укладкой американец легко сохранил на лице приятную улыбку:

— Не могу ручаться за всех, но в нашей стране хватает талантливых людей. Мы — нация мечтателей…

Мао очень по-хамски не дослушал и перебил:

— Обидно, наверное, мечтать о присутствующих здесь прекрасных дамах, когда мужские силы иссякли.

И ехидненько так заржал вместе с женой, свитой и некоторыми представителями иностранных дипкорпусов. Кто любит американцев кроме идиотов и специально оплаченных людей?

Просто демонстративно опускает бедолагу на глазах у всех. Точнее, на глазах у нас, чтобы видели и ценили. Впрочем, это только перевод звучит грубо, а точную фразу Мао перевести нельзя, но там как бы и ничего такого — просто спросил о здоровье.

Переводчик шепнул на ухо Громыко и Фурцевой перевод, я сделал тоже самое для Виталины. Андрей Андреевич услышанному не обрадовался — по принципу «мы можем стать следующими» — а Екатерина Алексеевна закусила губы, чтобы не рассмеяться тоже.

— Нашими химиками недавно было запатентовано и запущено в производство новое лекарство под названием «Сиалис», — влез я. — Оно замечательно помогает при мужских недугах. В вашей стране оно успешно продается, мистер Макконахи.

Мао со свитой заржали еще ехиднее, Громыко смерил меня недовольным взглядом. Ну простите, не все тут профессиональный дипломаты.

Дипломат, даром что с Алабамщины, подачу перенес стоически, с улыбкой ответив:

— Здесь действительно собралось очень много прекрасных дам, но дома меня ждет любимая Маргарет, которой и достаются все мои мужские силы. Вот она, — он залез во внутренний карман и достал из бумажника фото, где он стоит на фоне домика формата «американская мечта» с миловидной блондинкой средних лет. Между ними — пацан лет трех.

Любят эти американцы фотографиями семьи в лицо тыкать.

— Жаль, что малыш слишком мал, чтобы отправиться во Вьетнам героически погибать на смазанных дерьмом бамбуковых шипах ловчей ямы за сохранность лица мистера Никсона, — вздохнул я.

Посол с непроницаемой рожей убрал фото на место. А чего ему? У высокоуровневых чинуш эмпатия атрофируется — не сам же он по джунглям бродит.

Мао гоготнул и поведал:

— Вьетнамские товарищи знают толк в партизанской войне — когда-то она принесла победу и мне, так что я знаю о чем говорю.

— К сожалению, соотношение производительных сил в этой несправедливой бойне несоизмеримо, поэтому вьетнамским товарищам приходится побеждать большой кровью, — приуныл я.

Жалко Вьетнам.

— Любые потери оправданы, если в конце — победа! — заявил Мао. — Здесь слишком шумно, чтобы говорить о такой сложной для понимания вещи как производительные силы. Идемте туда! — указал на нависающий над залом, сейчас пустой балкон.

Сменив бокалы и прихватив пяток официантов — Великого кормчего один человек никак не обслужит — мы по устланной коврами лестнице пошли наверх. Американский посол увязался следом — он же функция, самоуважение ему непозволительно, придется дальше клоуном работать ради возможности погреть уши.

— Не хватит и жизни постичь великое учение Маркса, — распинался по пути Мао. — И одновременно оно доступно для понимания любым, кто хочет его понять.

— «Капитал» — величайшее оружие пролетариата, — согласился я. — Перед отъездом из родной страны я имел честь ужинать с молодым ученым — Владимиром Васильевичем Крыловым, кандидатом наук и философом.

Пиндос навострил довольно-таки лопоухие уши, Громыко на всякий случай показал предупреждающий взгляд.

— Он много времени посвящает осмыслению теории производительных сил, — продолжил я. — Несмотря на молодость и малую научную степень, он смог заинтересовать меня некоторыми тезисами. Могу ли я узнать мнение политического деятеля вашего уровня на их счет, многоуважаемый товарищ Мао?

— Мы многое почерпнули из трудов Советских философов, — поощрил он.

На балконе он встал к перилам, меня поставил рядом, немножко подвинув не показавшую обиды таким отношением жену.

— Тезис первый: характер и структура производительных сил определяют характер и структуру производственных отношений.

Великий Кормчий взял долгую паузу на размышление. На лице Макконахи читалась скука — думал услышать ценную информацию о талантливом ученом, а получил порцию марксистской теории.

— Продолжай, — не став отвечать, величаво кивнул Мао. — Я не могу сделать выводы лишь по одному тезису.

— Извините, вы правы, — слегка поклонился я. — Распределение факторов производства определяет и объясняет распределение продуктов труда.

Громыко успокоился — какие тут нафиг секреты Родины? Екатерина Алексеевна смотрела на меня с гордостью — вон какой умненький мальчик тут у нас!

— Далее — в рамках собственности на факторы труда отношения по поводу средств труда определяют…

Тут стоящий совсем рядом американский посол, пустив пену ртом, прыгнул на меня, нацелившись руками на горло. КГБшные тренировки это вам не фунт изюма, поэтому я увернулся, и мистер Макконахи влетел прямо в опешившего и настроившегося на долгое и вкусное обсуждение марксистской теории Мао. Кормчий, даром что для китайца высок и толст, по инерции перевалился через ограждение и рухнул вниз.

Тут я вспомнил, что под балконом, вообще-то, стоят Советские и Китайский флаги, основой которым служат классические флагштоки.

Сделав над собой усилие, я посмотрел вниз — тело одного из крупнейших политических деятелей двадцатого века висело на китайском флаге, красуясь наполовину вылезшим из-под левой лопатки — повезло, мог бы умирать долго и мучительно — окровавленным наконечником флагштока. Жаль, он только-только начал мне нравиться.

— Бах! — китайский охранник оказался быстрее наших и прострелил начавшему разворачиваться на меня послу голову.

— Спокойствие, товарищи! — попытался Громыко взять ситуацию под контроль, пока тело мистера Макконахи оседало.

Не тут-то было!

— Это ты должен был сдохнуть! — кинулась на меня Цзян Цин.

Наша охрана — частично перетягиваясь с охватываемого мертвой тишиной (дипломаты к панике мало склонны) первого этажа — бросилась наперерез вдове Мао, кинувшейся на меня с исказившимся от ненависти и страха лицом.

Да почему я всегда крайний⁈

Тетку перехватили китайцы, и первым сориентировавшийся Линь Бяо скомандовал:

— Увести ее, задержать всех американцев и англичан!

Какое трогательное умение молниеносно находить корень всех бед! Повернувшись к нам, пока на фоне утаскивали в один из двух уходящих с балкона коридоров Цзян Цин, он отвесил низкий поклон:

— Мы глубоко сожалеем о халатности нашей охраны, допустившей такой досадный промах! Но кто мог ожидать, что этот презренный пёс, — плюнул на труп мистера Макконахи. — Начнет кусаться⁈

— Мы просим содействия в отбытии в наше посольство, — спокойно попросил Громыко. — И содействия в его охране. От лица Советского союза позвольте принести китайскому народу глубочайшие соболезнования — гибель великого Мао Цзэдуна — глубочайшая потеря для всего человечества, и я останусь здесь, чтобы разделить с вами скорбь.

— Мы глубоко ценим исторические дружеские отношения между нашими странами, — заверил товарищ Линь. — Окажите товарищам содействие! — скомандовал набежавшим на балкон китайцем.

Меня, Фурцеву и Вилку заключили в «коробочку» наши, их в «коробочку» взяли китайцы, и мы направились во второй коридор, а где-то там, в зале для приемов, раздавались крики «Отдавай плёнку, никто не должен увидеть Председателя таким!».

— Боятся капиталисты теории производительных сил, — когда мы забрались в «членовоз» и под вой сирен конвоя-охраны полетели к нашему посольству, нервно шутканул я. — С ума сходят.

Виталина не менее нервно гоготнула. Фурцева укоризненно заметила:

— Над смертью не шутят!

— Извините, Екатерина Алексеевна, но лично я считаю юмор уместным в любой ситуации, — откинувшись на сиденье поудобнее, я достал из мини-бара бутылку французского коньяка. — Он защищает мою неокрепшую психику от травмирующего воздействия сурового внешнего мира.

А вот и штопор.

— Что ты делаешь, Сережа? — ласково спросила Фурцева.

— Нужно помянуть наш хрупкий мир, — выдернув пробку, я положил штопор на место и приложился к бутылке.

Несчастный подростковый организм передернуло, но перегретый и панически визжащий мозг сказал «спасибо».

— Поддерживайте! — велел я, протянув бутылку Фурцевой. — Убийство послом главы государства — это же война. Как вариант — атомная, и нам теперь здоровье беречь не надо.

Екатерина Алексеевна сделала несколько мощных глотков и протянула бутылку Виталине, хрипло попытавшись меня утешить:

— Китайцы же не самоубийцы.

— Ржака! — оценил я такую наивность.

Небо на востоке от нас осветилось, и в атмосферу взлетела ракета. Вилочка от такого зрелища подавилась коньяком.

— Просто, бл*дь, квинтэссенция моих загранок! — схватился я за голову.

Доволен, попаданец малолетний? Тебе же реальность много раз намекала — не езди никуда, сиди, производи контент и потребительские товары. Куда ты в большую политику лезешь?

— Ты-то причем⁈ — рявкнула Фурцева.

— А я всегда как бы и не причем, — ответил я. — Прощайте, Екатерина Алексеевна. Вы — хорошая женщина, и я очень благодарен за все, что вы для меня сделали. Родная, пересядь сюда, — подвинулся и обнял послушно пересевшую Виталину. — Умереть в твоих объятиях — великое удовольствие! — окинул взглядом дядей. — Умереть рядом с вами — огромная честь, мужики. Какое там подлетное время до Пекина?

— По Правительственному кварталу постараются не бить, — ответила Виталина. — А под посольством есть бомбоубежище.

— Начинает маячить надежда, — улыбнулся ей я. — Товарищи, — обратился к охране. — Объявляю конкурс — кто выживет, тому «трешка» в Москве!

— Есть у них квартиры! — возмутилась баба Катя. — И хватит прощаться — одна ракета еще ничего не значит!

— Теперь пиндосы в своем праве, — отмахнулся я. — И все мировое сообщество их поддержит — ё*нутые китайцы со своим диктатором совсем с цепи сорвались, в труху их! А мы вписаться не сможем — это гарантированное взаимное уничтожение, и поднятый сейчас по тревоге дед на кнопку даже не смотрит — вот он точно не самоубийца.

— Он в Японии, — напомнила Вилочка.

— Значит на кнопку не смотрит товарищ Гречко, — отмахнулся я. — Или Косыгин. Или все члены… Кто нажимать должен, Екатерина Алексеевна?

— У Алексея Николаевича с Андреем Антоновичем полномочий хватит, — пригорюнилась она.

— Севернее Пекина бомбы кидать по идее постесняются, — прикинул я. — Там Монголия и мы рядом. Надо бы розу ветров прикинуть.

— Все будет в порядке, — заверила Фурцева.

— Не слышу уверенности в ваших словах, — фыркнул я. — Я не паникую, я пытаюсь абстрагироваться. Не знаю как вы, а я умереть готов давно — сделанного не воротишь, и деда Юра продолжит вести народ в светлое будущее. «Фонд» тоже не загнется — наоборот, еще и масштабируют. Жила бы страна родная, и нету других забот! Памятник мне поставят в Сокольниках — рядом с Хрущевым. Продажи всего подряд взлетят, а будущие школьники будут читать про меня в учебниках и вздыхать типа как на Пушкина: «такой молодой умер, столько еще мог всего сделать!».

Отобрав у Вилки бутылку, я приложился снова — эта порция «пошла» лучше.

— Ну-ка хватит! — нахмурилась баба Катя и попыталась отобрать бутылку.

— Я похож на алкаша? — старательно защищая ёмкость, спросил я.

— Поначалу никто на алкаша не похож, — отрезала Фурцева, совершенно неожиданно скуксилась и заплакала. — Я-то чего, я-то пожила, а Света только любовь встретила. Вот ты умереть готов, а сам ничего еще и не видел! — укоризненно ткнула в меня пальцем.

— Я видел некоторое дерьмо, — не удержавшись, гоготнул я и сделал еще глоток.

И хватит пока — не хочу пропустить Апокалипсис, валяясь в пьяной отключке на шконке бомбоубежища.

— Я люблю тебя, — шепнула на ухо Вилка.

— Спасибо, что была со мной все это время, — шепнул я в ответ.

— Француз тебя в гости зазывал? — взяв себя в руки, попыталась абстрагироваться и баба Катя.

— Зазывал, — кивнул я. — Ответил как велено — предложением таки выйти уже из НАТО не только явочным порядком, но и по документам.

— Молодец, — похвалила она.

— По крайней мере не придется месить грязь под метафорическим Верденом много лет, теряя миллионы дорогих сердцу сограждан, — нашел я «плюс». — Бах — и всё, за руки взялись и дружно в Рай!

— Ты же материалист, Сережа, — напомнила баба Катя.

— В первую очередь я — русский! — гордо заявил я. — Представитель богоизбранного народа-мученика и оплота традиционных ценностей. В мире сложилась интереснейшая ситуация — некогда основными традиционными европейскими ценностями были мессианство, вследствие которого они до сих пор страдают тягой нести свою сраную демократию тем, кто не просил, и взгляд на человека как на проект, подлежащий тщательному взращиванию добродетелей. Увы, после Второй Мировой всё это снес План Маршалла, из-за которого Европа попала в зависимость от США. Совсем скоро идеи по разные стороны океана станут общими — потребление, половые извращения, либеральная диктатура. А вот мы очень удачно такой фигней не страдаем — строим Красную империю, любим Ленина и тщательно воспитываем следующее поколение. С этой точки зрения, как бы парадоксально это не звучало, последними носителями традиционных, созидательных европейских ценностей остались именно мы.

Тут мы подкатили к посольству и пришлось прерваться на выход из машины и спуск в глубокие катакомбы, где мы с другими работниками посольства, оставив наверху парочку добровольцев-«смертников» держать связь, разместились в неплохо вентилируемом бомбоубежище с трехэтажными койками, работающими удобствами и запасом еды с водой. На три месяца, говорят — если за это время не откопают, придется бороться с желанием скатиться в каннибализм.

Огромный пласт контента, посвященный изоляции и всяческим катастрофам учит нас, что в группе выживающих непременно найдутся определенные типажи.

— Я не хочу умирать! — едва дверь за нами закрылась, взревел Илья Степанович, убеленный сединами дипломат с многодесятилетним стажем работы в Тайланде, где он, похоже, расслабился и оказался не готов к бурному политическому процессу Китая. — Зачем я согласился на перевод сюда⁈

Паникёр найден.

— Держи себя в руках! — одернула его жена, пожилая стройная дама с железной выправкой. По специальности, как ни странно, врач-педиатр.

— Да пошла ты! — рявкнул он на нее в ответ.

По убежищу пронесся звонкий звук пощечины.

— Ах ты, сука! — окончательно потерял он самоконтроль, замахнулся на жену и был скручен КГБшниками.

Наручники, кляп, пусть на шконке полежит.

— Товарищи, никто умирать не собирается! — на правах старшей по должности взяла на себя командование Екатерина Алексеевна. — Андрей Андреевич остался во дворце. Разве мы не верим в него?

— Правда Мао убили? — спросил Венедикт Иванович, относительно молодой тридцатипятилетний дипломат.

— Правда, — подтвердила Фурцева. — Но незаменимых нет — помните об этом. Я — не из вашего ведомства, но объявляю планерку. Идемте в то помещение, там есть стол, будем планировать наши действия в зависимости от группы китайских товарищей, которые смогут прийти к власти.

Молодец какая, отвлекла дипкорпус — мужики и часть дам прошли за бабой Катей в соседнее помещение, где располагается что-то типа конференц-зала. Пара дядей пошли за ней — ракеты ракетами, а устав первичен!

До детей — из здесь пятеро, трое — первоклашки, старшие едва в пионеры вступили — наконец-то дошло, что происходит что-то плохое, они прижались к мамам и заплакали.

— Надо бы инвентаризацию провести, — заметил главный повар посольства.

На меня смотрит, нашел, блин, командира в виде пьяного подростка.

— И не слишком затратную пирушку в честь новоселья закатить, — кивнул я. — Народ успокоить.

Товарищ в поварской униформе (прямо так с кухни и эвакуировали), прихватив пару коллег, пошел на склад, оценивать запасы жратвы.

Со временем мы разобьемся на группки поменьше, начнется грызня за власть в отдельно взятом бомбоубежище, и обязательно заведутся двуногие крысы, которые будут воровать и прятать жратву с целью протянуть подольше. Будем надеяться на лучшее и что до этого не дойдет — убивать никого не хочется, даже ради того, чтобы съесть.

— Мы ракеты-то услышим? — спросил я Виталину.

— Смотря какие, — ответила она.

— Пока вроде не трясет, а долететь уже должны, — вздохнул я. — Моментальная смерть не грозит, поэтому мы с тобой успеем к ней подготовиться. А сейчас можно я ребят немножко развлеку?

— Иди, — с улыбкой кивнула девушка.

В другой стране было бы сложнее — там детей больше, и часть из них почти взрослые, следовательно — проблемные. А эти — совсем ручные, и если не я, то кто? Скатил мир в атомную катастрофу, так хоть детей развеселю напоследок — с этого начал, этим и закончу. Символично!

— А чего это носы повесили? — подкатил я к занятым грустными-прегрустными, обнимающими своих чад, рассевшимся на шконках по правой стороне помещения матерям. — Это же просто тренировка!

— Тренировка? — шмыгнув носиком, спросила маленькая Катя.

— Конечно тренировка! — заверил я ее в ответ. — Очень простая — нам просто нельзя покидать убежище. Играть и петь песни можно. Будем?

— Будем! — последнее ребята выдали почти хором и с проявляющимися на лицах улыбками.

— Спасибо, — шепнула Анфиса Юрьевна, мама Кати.

— Да ладно вам, — поморщился я.

Я, вообще-то, кто бы там что не говорил, первопричина всего случившегося. Сколько ответственность на регулярно засылающих меня за бугор стариков не перекладывай, а заставлять бы меня никто не стал. Эх, чего уж теперь.

Сначала мы поиграли в прятки — к нашим услугам оказались санузел, второе жилое помещение и склад с ОЗК и противогазами. Все — здоровенное, поэтому пространство хватило с избытком, и пара часов пролетела незаметно. Все еще никаких ударов не слышно и не ощущается. Впрочем, по Посольскому кварталу целенаправленно бить не должны — это Вилка правильно заметила.

Далее меня настигло похмелье, из-за которого играть в прятки стало трудно, и мы с ребятами и их мамами, подкрепившись разогретой поварами гречневой кашей с тушенкой (консерва такая) и чайком, сгрудились в игру и принялись распевать песни под нашедшуюся на складе с ОЗК гитару.

— Пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я! — допели мы шлягер авторства Льва Ошанина.

Хорошо, что музыканты после концерта по делам разъехались — кто, как «Май», на гастроли, а кто-то, как «Бони Эм», домой, на отдых и запись второго альбома. И хорошо, что материал у них есть, и с избытком — у меня дома и в рабочем кабинете целые шкафы плагиатом песенного формата забиты, как раз на такой случай. Не загнутся проекты, даже известней станут. И хорошо, что Олю в Китай не позвали — ее бы я точно рядом с собой до конца поездки оставил, исключительно ради досуга.

Заметив, что малыши клюют носами, пожелал им спокойной ночи и вернулся в свой угол, сев на шконку рядом с Виталиной.

— Башка болит.

— Пить надо меньше! — с удовольствием приложила она меня и призналась. — Не хочу умирать.

— Плох тот человек, кто мечтает о смерти, — не стал я ее осуждать. — Тоже печалюсь — оно, конечно, сделанного не воротишь, но я же только-только на рабочие мощности вышел, вон как интересно стало, и вот такой грустный итог. Вы-то как, мужики? — обернулся к КГБшникам.

— А чего переживать? — спросил дядя Семен. — Помереть всегда успеется, но раньше времени нервы жечь — пустое дело.

— И ведь не поспоришь, — улыбнулся я и вернул внимание на Виталину. — Давай покрывало вот тут натянем, — указал на переднее пространство между нашей и верхней шконкой. — Типа личное пространство.

Натянули.

— Спокойной ночи, — пожелал я дядям и забрался в темноту.

Вилочка залезла следом и шепотом заявила:

— Я не настолько отчаялась, чтобы трахаться в таких условиях.

— Чудо моё! — умилился я. — Ради твоих высоких моральных норм я готов умереть девственником.

Она отвесила мне щелбан и легла рядом:

— Расскажи что-нибудь. О нас.

— Это можно, — вдохнув любимый запах ее волос я полчаса читал ей стихи о любви, пока язык не начал заплетаться и я, незаметно для самого себя, вырубился.

— Вставай! — растолкала меня Виталина.

Похмелья нету — хорошо быть молодым!

— Утро? — спросил я, подслеповато щурясь — девушка заглядывала под покрывало, впуская свет ламп дневного света.

— Все хорошо, — вместо ответа широко улыбнулась она. — Главный пришел, вылезай.

Я вылез, сунул ноги в туфли.

— Живой! — подлетел ко мне Андропов и крепко обнял.

— Не дождетесь! — ответил я, ощущая, как расслабляются нервы. — Война?

— Нет войны, — он меня отпустил, позволив зашнуровать ботинки. — Ракету сбили над океаном, других не нашли, а Андрей Андреевич и Линь Бяо к этому моменту уже позвонить успели, предупредить. Ну и я из Японии позвонил пару раз.

— Ты теперь, получается, миротворец, — улыбнулся я.

Предотвращение атомной войны — это очень много политических очков.

— По крайней мере для азиатов, — кивнул дед. — Но американское посольство за ночь по кирпичикам разнесли — китайцы озверели.

Тут нас окружили работники посольства, чуть ли не руки деду целующие — радуются спасению.

— Благодарю всех за преданность служебному долгу, товарищи! — отвесил им дед на всех.

— Служу Советскому Союзу! — откликнулись они.

— Идем, — взяв меня за руку, Андропов направился к открытой двери убежища.

Поднимаясь наверх, тихонько рассказывал:

— Мао этого посла на каждом приеме импотентом обзывал и вообще унижал как мог. Знал, что американцы от него никуда не денутся — их только помани, они все дадут, исключительно ради того, чтобы Китай от нас отвернулся. Цзян Цин об этом знала, и решила сыграть по-крупному. Состав есть один, очень мерзкий — срывает стопоры, придает агрессии. Им посла и накачали, думали на Мао кинется, а ты, по словам Громыко, его сильно выбесил — оскорбления Председателя он терпеть привык, а вот твои — нет.

— И когда Цзян Цин орала, что это «я должен умереть», она отводила от себя подозрения.

— Так, — подтвердил деда Юра. — Не получилось — за ночь группа Линь Бяо всех ее прихвостней передушил, теперь вся полнота власти у него — завтра официально Председателем назначат, на внеочередном пленуме. Боюсь я что-то тебя куда-то еще отправлять, — вздохнул он. — Не внук, а оружие массового поражения.

— Я-то причем, — поморщился я. — Я тебе сразу сказал, что больше всего на свете атомную войну разжечь боюсь. И сам «отправляться» не хочу — по самой грани прошлись. Нам-то ситуация в плюс?

— Мао был непредсказуем, — пожал плечами дед. — Вот говоришь у нас «переобуваются» со сменой правителя, а ты бы видел, что здесь творится! И пары часов не прошло, как китайцы на площадях собрались чучела Цзян Цин и американские флаги жечь. Потом сюда пошли, посольство вражеское громить. А Линь Бяо — наш добрый товарищ и надежный партнер. Если бы не его авторитет, в отравлении посла вдова Мао обвинила бы нас, к огромной радости врагов.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — вздохнул я, окончательно успокоившись.

Опять с прибытком накуролесил. Косвенно, понятное дело, как предлог травануть Мао в непростой ситуации. Не рассчитала бабушка Цин.

— А ты-то как здесь? — спросил я.

— Так Япония, если ты забыл, совсем рядом! — гоготнул он.

— А на этой редкой фотографии мы видим замаскированного с целью обмануть «охранку» Владимира Ильича Ленина, — прокомментировал я очередной слайд. — Некоторое сходство, разумеется, сохранилось, но мастерство гримёров очевидно. Еще одним подтверждением эффективности служит тот факт, что в нем Владимир Ильич смог благополучно выехать в Финляндию, обманув псов Временного правительства. Данная фотография использовалась в его поддельных документах на имя рабочего К. П. Иванова. К. П., полагаю, расшифровывается как «коммунистическая партия» — товарищ Ленин обладал свойственным всем эрудированным людям чувством юмора и иронии не чурался.

— Следующая фотография — российские политэмигранты и Ленин, снято в Германии, по пути в Стокгольм. Владимир Ильич — третий справа, с зонтиком.

— А на этой фотографии Владимир Ильич в панаме, прогуливается в горах в окрестностях Закопане, Польша. Лето 1914-го года, он недавно вышел из Австрийской тюрьмы.

Такая вот тема передачи — редкие фотографии и переписывание истории. Снимаем уже в новом доме, на студии города с замечательным названием Хрущевск, куда прибыли вчера в ночь, сразу попав в метель — зима пришла в эти края почти одновременно со мной.

Собственного аэропорта у нас нет, поэтому дед спецбортом подкинул в Хабаровск. Сам он там и остался, пару дней с вояками Дальневосточными пообщаться.

— А вот — настоящий неканонический раритет с зевающим дедушкой Лениным, — улыбнулся я. — Несмотря на все свои поразительные достижения, он все-таки был человеком, и такая штука, как зевки, были ему свойственны. Фото сделано на Капри, у Горького — его за столом мы тоже имеем удовольствие видеть. Третий участник композиции — Александр Богданов.

— Этого шахматного партнера Владимира Ильича мы так же можем наблюдать на следующем фото, сделанном так же у Горького. На нем товарищ Ленин предстает перед нами в совершенно буржуазного вида шляпе, что непривычно, потому что мы привыкли к его кепкам. Хороший повод подумать о том, что одежда и головной убор внутренний сущности человека не отражают. У нас и пословица тематическая есть.

— А это — фотография Владимира Ильича в период ареста по делу Санкт-Петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Как видим, его лицо полно решимости и уверенности в собственной правоте. Не человек — сталь! — с нажимом выговорил последнюю фразу.

На этом первая часть подошла к концу, и я перешел ко второй — переписыванию истории на примере фото со Сталиным, выдав приличествующую случаю подводку:

— Но Владимир Ильич, при всех своих великих достоинствах, все же являлся теоретиком и философом, надеявшимся на приход Мировой революции. Отсутствие последней стало для него тяжелым ударом, подкосившим здоровье. Как материалисты, мы не должны преувеличивать роль личности в истории, несмотря на ее несомненную значимость. Человек — это лишь вершина айсберга, основу которого составляют глубинные, социально-экономические процессы и воля народных масс. Гений Владимира Ильича помог выиграть гражданскую войну, сформировать новое государство, но по-настоящему сверхдержавой СССР сделал наш следующий герой — Иосиф Виссарионович Сталин, личностные качества которого для государственного строительства подходили лучше. Товарищ Сталин был реалистом и практиком, и, хорошо осознавая слабость иностранного пролетариата, который, говоря жаргонным словечком, «повёлся» на обещания и подачки правящих элит вовремя понял, что кольцо врагов вокруг Родины начинает смыкаться. В такой, чрезвычайно сложной геополитической обстановке было необходимо сплотить страну в единый кулак, избавиться от врагов и построить могущественную индустриальную экономику. Безусловно, не обошлось без избыточной жестокости — товарищ Хрущев нам о ней в свое время поведал, но знакомые с курсом лекций под общим названием «Рождение революции» хорошо знают, что страны не существуют в вакууме, и иногда приходится принимать тяжелые решения, продиктованные внешними обстоятельствами. Безусловно, с позиции послезнания осуждать и клеймить легко, но я сомневаюсь, что в той ситуации и обладая той информацией, можно было бы сделать по-другому.

Без попаданца наша многострадальная Родина почему-то работает гораздо хуже.

— Как бы там ни было, сейчас мы поговорим о другом. Поговорим мы о том, что нынешнее правительство СССР — скоро будем говорит ССР, потихоньку нужно привыкать, товарищи — пресекло на корню. Говорю я о переписывании истории и «вымарывании» из нее определенных неудобных для актуальной ситуации личностей. Особый интерес представляет данное фото, знакомое многим нашим гражданам в следующем виде:

— На нем мы видим товарищей Сталина, Молотова и Ворошилова у шлюза номер три на строительстве канала Волга-Москва, датировано 22 апреля 1937 года. Страшный год был, очень тяжелый, — вздохнул я. — И его призрак до сих пор витает над нашей страной, что вызывает у меня недоумение — невиновных в нашей стране не сажают, а институт ревизоров, который лично я считаю очень правильным, борется исключительно с экономическими преступлениями. К огромному расстройству капиталистов, ни одного дела за антисоветскую деятельность за 1970 год в нашей стране заведено не было — страна радуется новому экономическому курсу и мирному небу над головой, и ложь «Голосов» теряет силу, — широкая улыбка. — Спасибо вам огромное за веру в наше общее дело, товарищи! Но вернемся к основной теме. Оригинальная фотография, которую некоторые пожилые товарищи могут помнить, выглядела вот так:

— На ней мы видим тогдашнего главу НКВД Ежова, на котором и лежит львиная доля ответственности за упомянутою мной выше «избыточную жестокость». Лидер страны — всего лишь человек, и во многом зависит от людей рядом с ним. К счастью, на смену Ежову пришел настоящий профессионал — Лаврентий Павлович Берия, которому наша страна многим обязана — в числе прочего он курировал разработку ядерного оружия, благодаря которому мы живем в относительном покое. Но бдительность утрачивать нельзя, товарищи — враг слабеет, мы — крепчаем, а загнанная в угол крыса способна очень больно кусаться. На этом я с вами прощаюсь до следующего выпуска передачи «Чистота понимания». Сохраняйте ее изо всех сил. До новых встреч! Стоп.

Последнее — для съемочной группы. Поднявшись из-за стола, я отмахнулся от привычного «с первого дубля и одним куском — нифига себе!», подхватил Виталину, мы оделись и покинули павильон номер 3 — «информационные передачи». Усевшись в машину, отправились к зданию администрации, знакомиться с ручными начальниками города Хрущевска. По пути я вспоминал остатки китайской поездки.

На улицы Пекина, несмотря на зарядивший еще с ночи дождик, высыпали миллионы людей. Первичный стресс и ненависть к врагам нынешнего Председателя Линя китайцы за прошедшие пару дней с момента смерти Председателя прежнего выместить успели, поэтому атмосфера на похоронах Мао была аутентичная — спрятавшийся под зонтиками (частично — бамбуково-соломенными) народ горько плакал, грустил и по команде партийных кураторов распевал песни о Великом Кормчем. Не «мою» — она же прямо не подходит.

Хоронят Мао на территории Запретного Города — в мавзолее. Это временно, скоро построят специальный «Мемориальный комплекс председателя Мао», и мумия переедет туда. Гроб несут Линь Бяо с кучей очень важных китайцев и удостоившийся такой великой чести деда Юра. Мы с Екатериной Алексеевной и Андреем Андреевичем идем в почетном втором ряду, старательно держа на лицах грустную мину.

До того как попасть на похороны, мы навестили руины американского посольства — реально по кирпичикам разобрали, лежат грудой теперь, навевая на Посольский квартал задумчивость. Кто будет следующим? Полагаю, никто, потому что случившееся — не прецедент, а инцидент. Рядом с руинами погорячившиеся китайцы, получив команду сверху, успели организовать памятный мемориал, к которому Громыко возложил цветы. Вражда враждой, а протокол соблюдать нужно.

В международном информационном пространстве который день стоит вой — нам газеты привозили. США, при всей к ним ненависти, в этой ситуации, как ни крути, жертва: посол послужил инструментом в китайской внутриполитической борьбе, погиб весь дипкорпус и еще и ракетой по ним пульнули. Западные СМИ совершенно единодушны — быть теперь Китаю агрессором почище нас, а Белый Дом готовит здоровенный пакет санкций. Конец XX века для Поднебесной теперь пройдет совсем иначе — без превращения в мировую фабрику, потому что никому сюда производство переносить не разрешат. Но нам их потешные запреты побоку, и я прямо воодушевлен — геополитический блок продолжает формироваться как мне надо, и Китай с Лучшей Кореей — наши братья отсюда и до конца. Япония умудряется сидеть на двух стульях, что меня вполне устраивает — со временем их полупопия переползут на наш стул целиком. Остается только Южная Корея — незыблемый пиндосский форпост, за который они будут цепляться всем чем можно. Да и на здоровье — в эти времена у худшей Кореи нет ничего такого, что нам необходимо. Но жить там теперь, по моему мнению, станет лучше — у Америки не останется выбора кроме как накачивать эту свою азиатскую витрину всем чем можно.

А еще есть традиционно хорошо к нам относящаяся Индия, которые в эти времена тотально нищая. Вот насчет нее опасаюсь — за неимением другой многочисленной дешевой рабочей силы капиталисты вполне могут обратить свой взор туда. Хорошее отношение хорошим отношением, а долларов очень хочется. Да фигня, кризисов у США в этой реальности будет гораздо больше, чем раньше, а у нас — наоборот, и рубль в какой-то момент может стать не хуже доллара.

Участие товарища Громыко и деда в предотвращении апокалипсиса западные СМИ старательно замалчивают, зато Никсона носят на руках — вот он какой хладнокровный и разумный, в отличие от китайских коммуняк. Зато соцблок и примкнувшая к нему Япония освещают ситуацию под другим углом — не окажись под рукой русских, могли бы хлебнуть горя. Японцы, конечно, самоубийцы еще те, но радиоактивная пустошь и не менее радиоактивный океан им под боком не нужны. Ну и политических очков подхоботили — дед же из Японии в Пекин полетел.

Тело Великого Кормчего внесли в мавзолей, и ВИПы пошли на сооруженную неподалеку трибуну, толкать трогательные речи — дали поговорить и деду Юре.

Китай мы покинули еще через день, заключив с новым правительством ряд вкусных договоров разного свойства. Главный пункт — остров Даманский и экономическая помощь (потому что Китаю теперь со всеми подряд не поторгуешь, придется за нас цепляться изо всех сил) в обмен на присоединение давно просившейся Монголии (административная реформа по устранению национальных республик их не пугает) к СССР. Остров станет неплохим подспорьем новому правителю — землицы прирезал как-никак, у Мао-то не получалось. Пункты поменьше — совместное углубление Амура и строительство еще одного моста через него, торговый оборот наращивать. А торговать есть чем — рис, чай, каолин с прочими полезными ископаемыми, а персонально на мои потребности будет работать немало китайских овцеводов и кожевенников. Будем шмотки шить. Хлопка, увы, от китайцев я не дождусь — самим не хватает — но плантации в Индии никто не отменял, оттуда будем завозить.

Вынырнув из воспоминаний, я застегнул пальто, и мы с Виталиной, отворачивая лица от гонимого ледяным ветром снега, вышли у трехэтажного, с колоннами, приличествующим каменным серпо-молотом на фасаде и развевающимся над крышей Советским флагом здания с табличкой у входа «Администрация г. Хрущевска». Здесь же, у администрации, расположена здоровенная городская площадь с памятником Ленину, традиционно (потому что «Потемкин» начинался так же) ничем пока не замощенная, но асфальтированные дороги проложить до снега успели. В наличии и уличные фонари — пока, увы, не везде, а только в заселенных районах и у запущенных объектов.

Помимо администрации, вдоль улицы расположены большая, оснащенная всем необходимым трехэтажная, типовой планировки больница с поликлиникой (на другом конце Хрущевска, недалеко от порта, построим еще одну), школа, парочка университетов (филиалы) с общежитиями, школа и детский садик. Все это, само собой, перемежается жилыми домами — пока на половину пустыми. А какие дворики! Все лучшее, что страна может предложить в плане обустройства детских площадок, там есть.

Еще один жилой район — у промышленной зоны, деревообрабатывающий комбинат и производство стройматериалов уже запущены. На север и юг от центра, на соседних улицах, расположились КГБ, МВД, пожарные, таксопарк и автобусное депо — сейчас ходит четыре маршрута, три — «внутренние» и один до Хабаровска. Пока хватает!

Мой, «творческий» кластер расположен к Западу от администрации — киностудия, штаб-квартира мультипликаторов и художников, студия звукозаписи и — в будущем, строить пока даже не начали — здоровенный концертный зал. Дальше, но в том же направлении, расположен спрятавшийся за высоким забором с колючей проволокой и охраняемым вояками КПП, лишенный нормального названия — только номер — НИИ.

Еще один НИИ, на востоке, в виде уютной кирпичной двухэтажки за невысоким, чисто декоративным забором (по весне деревьями парк засадим), название имеет — «Научно-исследовательский институт социологии г. Хрущевска». Шпионов здесь не боимся — для маскировки институт будет издавать высокоуровневую марксистскую теорию, а настоящие, имеющие практическое применение наработки будут поступать только в служебное пользование.

Спортивный кластер и эко-парк в первую очередь не входят, поэтому под них пока только разметили площадки. Зато готова и приступила к службе кадрированная воинская часть — ее строили вояки, своими силами, я даже не лез. Да и не пустили бы!

Нечестно, но лучшие места в городе я захапал под собственные кооперативы. Есть буквально всё — от «жрален» до мебельных цехов. Не на мой карман пашут, а на бюджет города, который сейчас очень дотационный — к такому я, благодаря «Потёмкину», привык.

За городом работа тоже идет — совершенно никчемный колхоз вдруг поменял правление, туда проложили нормальную дорогу, и в кратчайшие сроки возвели «Продовольственный суверенитет стартер-пак»: здоровенный питомник для вислобрюхих поросят, коровники, овцеводческое хозяйство и чудовищное количество теплиц — никаких цветов, все пойдет под овощи и даже арбузы — а бомбоубежище привычно переделали в грибную ферму, рядом выкопав еще пяток.

Бесясь с жиру, закупил у японских партнеров два рыбацких катера — рыбка у городка теперь своя и почти бесконечная. Впрочем, это для Дальнего Востока норма, а вот остальное — не очень: обход Хабаровских государственных гастрономов произвел угнетающее впечатление — тут кроме морепродуктов, хлеба и картошки почти ничего нет! И вина здесь не на нечестных кооператорах — такое положение дел старожили наблюдают «сколько себя помнят», поэтому довольны тем, что кооператоры подтаскивают продукты из других регионов, хоть и дорого. Ерунда, починим!

«Местного» населения в Хрущевске пока не много — только работники обслуживающей население инфраструктуры, заводов и порта, рыбаки, силовики, врачи, ученые и преподаватели. Ну и мои «креаторы», конечно. Остальные по большей части строители, в основном — отечественные, часть которых осядет насовсем, а часть — свалит куда-то еще. Корейцев — как грязи, но эти вернутся домой в полном составе. По мере сдачи в эксплуатацию объектов будут подтягиваться остальные. Где-то к следующей осени, одновременно с уборочной кампанией, город и его сельскохозяйственный придаток будут закончены и заселены полностью.

Постучав ботинками по крыльцу, чтобы стряхнуть налипший снег, мы вошли в администрацию и отправились на второй этаж, в главный зал для собраний.

— В тех сферах, которые вы изучали всю жизнь, поднимаясь по карьерной лестнице и наращивая компетенции, я разбираюсь слабо, товарищи, — первым делом признался я, когда мы все перезнакомились и расселись за длинным столом.

Председатель горисполкома, Юрий Андреевич Викторов, тридцатипятилетний черноволосый коммунист в очках в роговой оправе, сидит во главе, а скромный я — по правую руку от него. Хорошая форма у нашего мэра — первый юношеский по боксу вроде немного, но с физкультурой дружит.

— Но город Хрущевск — моя инициатива, поэтому, извините, общую стратегию развития определять буду я, — а вот это уже нескромно, но иллюзии нам тут не нужны. — Не скажу, что понимаю всю полноту ваших чувств от такой специфической, более того — юридически ничем необоснованной вертикали подчинения, но у меня за спиной гигантское количество успешно осуществленных на благо Родины проектов, наиболее репрезентативным из которых является комплекс совхозов под общим названием «Потемкинская деревня», которые за год превратились в мультимиллионеров и сильно сгладили товарный дефицит в близлежащих областях. Весь вчерашний день я посветил хождению по магазинам Хабаровска и ужаснулся — на Дальнем Востоке все ОЧЕНЬ плохо. Наша глобальная задача — исправить такое положение дел. В этом нам помогут прежде колхозы, а теперь — Хрущевские подсобные хозяйства, — кивнул четверым директорам совхозов.

Одних героев соцтруда прислали, без моего участия превративших свои прежние хозяйства в миллионеры. Не совсем честно — они из Краснодарского края, где растет всё и по многу. Здесь земля и климат не настолько благодатны, но агрономы с нужной компетенцией, импортные семена, бесконечный Сережин кошелек и механизация нам помогут.

— Продовольственный суверенитет — наше всё, но не им единым будет прирастать Хрущевск. Завтра придет первый состав с китайской шерстью и шкурами — его мы освоим. Но через месяц такие составы будут проходить еженедельно. К этому времени наша швейная фабрика должна выйти на полную мощность. Иван Иванович, успеете? — обратился к директору фабрики, пятидесятилетнему, гладковыбритому, сохранившему густые каштановые кудри, директору.

— Успеем с запасом, — заверил он.

При найме сотрудников всех уровней мои рекрутеры всех специально предупреждали, что очковтирательство и замалчивание проблем — хуже самой проблемы, и за такое мы будем шить саботаж со всеми вытекающими, поэтому врать не должны.

— У меня есть предварительные договоренности на сбыт продукции за рубеж, за валюту, — добавил я. — Но половину продукции мы обязательно отправим на внутренний рынок, потому что своих забывать нельзя.

А еще возникла совершенно неожиданная и веселящая меня проблема: в «Фонде» валюты скопилось больше, чем родных рублей. А мне нужны рубли — космос осваивать!

— Особое внимание прошу уделить соблюдению экологических норм — в следующем году у нас появится завод по производству изделий из латекса, оно — грязное, и будет очень грустно, если мы отравим наш прекрасный Амур. Федор Николаевич, это ваша зона ответственности, и я очень прошу вас не стесняться замечать проблемы.

Выданный Министерством природных ресурсов сорокалетний кандидат наук солидно кивнул — не убоится!

— Далее — комсомольцы, — переключил я внимание на нашего комсомольского главу, двадцатидевятилетнего упитанного черноволосого гладковыбритого товарища. — Во время строительства «Потемкинской деревни» мы сталкивались с алкоголизмом — это плохо, но тут ничего не поделаешь, если в меру, то пускай — и с небольшой эпидемией сифилиса. Вот это нам не нужно совсем, поэтому послезавтра прибудет два вагона замечательных японских презервативов.

Половина присутствующих — а комсомолец здесь самый молодой! — отвела глаза. Что за неуместное пуританство?

— Ваша задача, Валерий Петрович, организовать бесплатную раздачу этих самых презервативов и небывалой для нашей страны вещи — лекции о важности их использования. Текст я вам выдам, а для солидности подключите Льва Вениаминовича, — уважительно кивнул доктору медицинских наук, прибывшему курировать нашу медицину.

На Айболита похож — специально чтоли такого подобрали, чтобы мне приятней было?

— Поможем, — кивнул он. — Я еще по деревням в тридцатые катался, с сифилисом бороться, проблема архиважная, и стесняться ее не надо.

— Теперь к дорогам, они же — вены экономики, — продолжил я. — Вчерне нужды Хрущевска в них удовлетворены, поэтому, в свете грядущего наращивания торгового оборота с Китаем, Партия решила направить высвободившиеся мощности нашего асфальтового завода и техники на помощь в строительстве автодороги Всесоюзного значения А375 — «Восток». Вы получили техническое задание, Рудольф Генрихович? — обратился я к выделенному министерством транспорта худющему блондину.

Из третьего поколения русских немцев.

— Получили, ничего невыполнимого там нет, — пообещал он. — Предлагаю к первичным работам привлечь заключенных.

— Несознательные элементы должны искупать вину перед Родиной трудом, — кивнул я. — Но человеческое отношение обеспечить необходимо — наша пенитенциарная система не карательная, а перевоспитательная.

— Если кто-то проигрывает пайку в карты и падает в голодные обмороки — это не наша вина, — подстраховался выданный Щелоковым МВДшный пятидесятилетний седой полковник по имени Игорь Алексеевич.

В личном деле одни благодарности за безупречную службу.

— За карты можно отправлять обратно на Колыму, — предложил я. — Капиталисты любят визжать о том, как кровавый СССР строил промышленность на костях несчастных зэков. Они, разумеется, врут, но нам большая смертность не нужна. Понимаю, что за всеми не уследишь, но это не повод не стараться — часть этих зэков после отсидки начнет новую, честную жизнь.

— Придется расширить штат конвоиров, — предупредил Игорь Алексеевич.

— Сергей Степанович, — повернулся я к ответственному за бухгалтерское направление лысому пожилому товарищу в круглых очках. — Поможете обновить сметы с учетом повышенного гуманизма?

— Это не «помощь», а мои прямые обязанности, — улыбнулся он и сделал пометку в блокноте.

— Теперь — к сюрпризам, которые нам способна преподнести матушка-природа, — перешел я к следующему пункту. — Тимофей Васильевич, у ваших сотрудников есть всё необходимое? — обратился к МЧСнику, сорокалетнему мужику, всю жизнь проработавшему пожарным и успешно построившему карьеру.

На левой щеке — здоровенный ожог, которым он расплатился за спасенного из горящего дома младенца.

— Изоляции и катаклизмов не допустим, — кивнул он. — Техника — отличная, личный состав — ей под стать. Планы действий на случай чрезвычайных ситуаций разработаны, но летом могут возникнуть лесные пожары — требуется хотя бы пара специальных вертолетов и создание засечной черты по весне.

— Пожаров нам не нужно, — кивнул я. — Составьте, пожалуйста, запрос.

— Уже, — порадовал он предусмотрительностью и достал из портфеля папочку.

Виталина забрала ее себе.

— Еще было бы замечательно укрепить береговую линию — Амур склонен к разливам, — добавил он.

— Портовая инфраструктура создавалась с учетом этого, — заверила директор порта Светлана Ивановна, приятной внешности сорокалетняя, крашенная хной, дама.

Муж у нее тоже в порту трудится, грузчиком, и зарплата у него выше, чем у нее — такая вот нынче страна.

— Третьей очередью у нас идет обустройство набережной, — напомнил я. — А кроме порта на берегу считай ничего пока и нет — один разлив мы переживем. Переживем? — на всякий случай запросил подтверждения у старших товарищей.

Я че, один за потенциальное наводнение должен отвечать?

— Предлагаю обратиться к Хабаровским специалистам, — Тимофей Васильевич тоже не хотел нести ответственность.

Не осуждаю.

— Выношу предложение Тимофея Васильевича на голосование, — подсуетился товарищ горком.

Приняли единогласно.

— Теперь — проблема шпионажа, — огласил я и обратился к Олиному отцу. — Юрий Алексеевич, извините за немного оскорбительный вопрос, но у вас все под контролем?

— Служба несется, — заверил он. — Как и рекомендовалось — активно работаем с корейскими товарищами, они умеют слушать и наблюдать.

Корейцы удобные — привыкли стучать на всё подряд.

— Далее — Красная армия, — повернулся к Виталию Андреевичу Сучкову, поставленному рулить нашей воинской частью полковнику. — Можем ли мы чем-то вам помочь?

— У нашей части есть все, но личный состав просил передать приглашение в гости, — с улыбкой ответил он.

— Обязательно приедем, с Олей, — одобрил я. — Скажем — в эту субботу. Подходит?

— Подходит, — кивнул он.

— Мне докладывали, что у нас появилось первое уголовное дело, — вновь переключился я на МВДшника. — Поделитесь подробностями, Игорь Алексеевич?

— Да обрез нашли, — пожал он плечами. — Три года общего, даже говорить не о чем — обыкновенная мелочь.

— На этом у меня всё, товарищи, — закруглился я. — Переходим к докладам, вопросам и предложениям.

Совещание-знакомство закончилось аж к полуночи — город с нуля в образцово-показательный превращать это вам не фунт изюма. Но такие проблемы нам нужны — от них за спиной вырастают крылья, а душа наполняется мотивацией делать больше и лучше. Во благо Родины!

— Белый снег, лети не думай обо мне-е-е… — тихонько напевал я под гитару, сидя у окошка и глядя на освещенную фонарями, заметаемую метелью площадь. [ https://www.youtube.com/watch?v=RZRYUmxWoPM&ab_channel=%D0%9F%D0%98%D0%9B%D0%9E%D0%A2]

Если повернуть взгляд левее, будет видно, как оснащенный отвалом ЗиЛ с оранжевой мигалкой чистит дорогу. Нам тут заторов не надо — чистят утром, как сейчас, и вечером.

Закончив, улыбнулся довольно зажмурившейся, лежащей под одеялом Виталине:

— Что там?

Она вынула градусник и ответила:

— 38.3.

— Заболела моя девочка, — умилился я. — Теперь я буду трогательно о тебе заботиться.

— Вот еще! — фыркнула она. — Я, в отличие от некоторых, взрослая…

Вилка оглушительно чихнула и продолжила:

— А тебе нужно работать.

— И ведь нужно, — вздохнул я, прислонил гитару к шкафу и поднялся с табуретки.

Наклонившись над Виталиной, поцеловал ее в лоб…

— Иди уже, заразишься!

… открыл шкаф и надел поверх трусов и майки подштанники, штаны с начесом, рубаху и свитер с вышитыми на нем оленями. Сходив в коридор, отзвонился охране, предупредив, что сейчас выйду.

— Я постараюсь вернуться как можно скорее, — пообещал я.

Врача вызвали сразу по пробуждении, так что скоро придет.

— Не переживай ты, обычная простуда, — успокоила она меня. — И даже не думай о том, чтобы прислать мне сиделку!

В нашем городе хватает дам в погонах, которых можно на такое важное дело подрядить. Но, если девушка так хочет, пусть будет. Да и в самом деле ничего страшного не произошло — у Вилочки крепкое здоровье, и простуда ей не страшна, просто посидит дома дня три, таблетки попьет.

В прихожей сунул ноги в калошные валенки — просто идеальная обувь для нашей погоды! — надел пальто и «лыжную» шапочку, крикнул:

— До вечера!

— До вечера! — отозвалась Вилочка, и, судя по звукам, включила телевизор.

Закрыв за собой дверь, позвонил в дверь напротив, тут дядя Семен живет. Он открыл почти сразу, уже почти одетый — только пальто с шапкой и ботинки (им галошные валенки по совершенно непонятным для меня причинам носить нельзя) надеть осталось.

— Моя секретарша заболела, а у меня прав нету, — поделился я с ним печалью. — Я бы пешком, но там метель и холодно, а вам все равно за нами ехать.

Наружка же.

— Принял, — кивнул он. — Зайдешь? Я быстро.

— Если быстро, не зайду, — с улыбкой покачал я головой. — Разуваться лень.

Дядя Семен, не закрывая двери, сходил вглубь квартиры и вернулся, пояснив:

— Утюг выключил.

— Утюг выключать это правильно, — одобрил я, пока он одевался.

— Тебе куда?

— Мне на студию, в номер 3, — ответил я. — Потом на станцию — китайскую шерсть проконтролировать. Потом — в порт, посмотреть на отечественный, выкроенный старшими товарищами через боль визжащей жабы, хлопок.

— Хлопок — продукт стратегический, — поддержал государство дядя Семен, замыкая дверь, и мы пошли вниз — на привычном четвертом живем.

На площадку второго этажа очень удачно вышла одетая в приталенное серое пальто и пушистую меховую шапку Александра Викторовна Колпакова, двадцативосьмилетняя учительница начальных классов — у многих наших работников есть дети, поэтому школа очень даже работает. А «удачно» — потому что не замужем, симпатичная, а дядя Семён холостой.

— Ой, здравствуйте! — удивилась она, увидев нас.

— Доброе утро, — ответил я.

— Здравствуйте, — поздоровался и КГБшник.

— Вы на работу? Давайте мы вас довезем, погода ужасная, — предложил я.

Ну а чо?

— Неудобно, — засмущалась она и стрельнула глазками в дядю Семена.

— Неудобно по метели и темноте ходить, — послушно ответил он.

И мы пошли дальше уже втроем.

— Как вам на новом месте, Александра Викторовна? — спросил я. — Как ребята?

— Класс у меня замечательный, — улыбнулась она.

— Второй «бэ»? — чисто для порядка уточнил ничего не забывающий я.

— «Бэшки» мои, — кивнула учительница. — С такими работать — одно удовольствие. Про квартиру и не говорю — такие хоромы, и одной мне! — и снова стрельнула глазками в дядю Семена.

Сигнализирует, так сказать. «Хоромы» это по грустным отечественным меркам, так-то обыкновенная «двушка» улучшенной планировки (это когда нормального размера кухня и раздельный санузел). Мы с Вилочкой в «трешке» живем, мне же кабинет по нормативам Союза писателей положен, а раз положено — надо брать!

— Сервант вот хороший в кооперативе купила, — похвасталась она. — Сами привезли, сами собрали, еще и скидка как учителю — аж четверть стоимости.

У нас же социально ориентированное государство, поэтому учителя, врачи и силовики во всех моих кооперативах имеют автоматическую двадцатипятипроцентную скидку. Все равно доходность мое почтение, так почему бы и нет?

Мы вышли из подъезда, и обрадовавшийся появлению новых жертв ветер радостно швырнул нам в лица колючий снег. Мы с учительницей поежились и подняли воротники. Дядя Семен ёжиться не стал, но тоже поднял.

Из-за угла выкатился «Москвич» — родной «Запорожец» еще в пути, железной дорогой доставляют — уже прогретый и готовый ехать. Очень удобно быть мной! Следом выкатился еще один — в ней по идее должен был ехать за нами с Вилкой дядя Семен с напарниками, но его оперативно заменили.

Я забрался на заднее сиденье, а КГБшник галантно открыл для дамы дверь переднюю. Поблагодарив, она уселась, и мы поехали — не по пути, но расстояния тут потешные.

— А за нами ваши коллеги едут? — спросила Александра Викторовна дядю Семена.

— Коллеги, — подтвердил он. — Сергея охраняем.

— Тяжело тебе? — обернувшись, сочувственно улыбнулась она мне.

— Привык, — улыбнулся я в ответ. — И так намного спокойнее — враг не дремлет.

— Какие же бессовестные, — посмурнела она. — Где это видано — в детей стрелять?

— Во Вьетнаме мои ровесники с автоматами по джунглям ходят, — пожал плечами я. — Родину защищают. Если можно убивать вьетнамских детей — почему меня нельзя? Все логично.

— Скоты, — приложила она стратегического врага.

— Скоты, — согласился я.

— А вы, если не секрет, куда собирались? — спросила она.

— На студию, записывать передачу, посвященную покойному генералу Де Голлю, — ответил я.

— Жалко его, — вздохнула учительница. — Я в Москве жила, когда он в Москву приезжал, в 66-м. Радости было! — мечтательно зажмурилась, радуясь воспоминаниям. — Казалось — всё, пробит Занавес, будем дружить.

Дружно вздохнули — не так все просто.

— А вы до скольки сегодня работаете? — спросил я. — Мы там часов до четырёх будем записываться, давайте короткое интервью с вами запишем, как с очевидицей тех событий?

— Да ну, куда мне в телевизор! — застеснялась она.

— Вы кинематографичная и учитель, — ответил я. — И это запись, не прямой эфир — не страшно, если ошибетесь, а ваши воспоминания украсят передачу.

У меня так-то в Москве снятые кусочки есть, и я их вклею, но почему бы не добавить еще одно? С корыстной целью:

— Вас после работы дядя Семен до студии и обратно довезет.

Она стрельнула глазками в КГБшника и конечно же согласилась.

— Сводишь? — ухмыльнулся дядя Семен, когда мы высадили учительницу у школы и поехали на студию.

— Вам обидно? — спросил я в ответ.

— Нам обижаться по должности не положено, — заметил он.

— Это же не ответ, — пожал я плечами.

— Так и ты не ответил.

Справедливо.

— Мне нравится, когда одинокие люди вокруг женятся, — признался я. — На свадьбах прикольно, а процент счастливых браков при моем опосредованном участии на удивление высок — одна осечка была всего, но исключения только подтверждают правило. Извините, я понимаю, что вам лет в три раза больше чем мне, и больше лезть не буду.

— Больше не лезь, — попросил он.

— Извините, — смутился я.

Стыдно.

— Потому что дальше я сам, — подмигнув в зеркало заднего вида, пояснил дядя Семен.

Студия у нас огромная, на десяток павильонов. В «информационном» третьем было многолюдно — для передачи столько персонала не нужно, просто здесь есть конференц-зал, в который мы с народом и отправились.

За столом, кроме меня и дяди Семена за моими плечами, три десятка разнополых (дамы в меньшинстве) выпускников журфаков, прибывшим сюда со всей страны, надеясь заслужить путевку в большую, может даже международную, журналистику. Уже разбиты на пары — репортер + оператор. «Конвас-автоматов» у нас полно, выдадим, с импортной пленкой картинку дают вполне пристойную.

— Доброе утро, товарищи, — начал я раздачу ЦУ. — Мы находимся в удивительном по красоте, но суровом краю. Жизнь здесь, благодаря Советской власти, несоизмеримо комфортнее, чем в царские времена, но превозмогать все равно приходится много и регулярно. На БАМе от вашего брата не протолкнуться, в Хабаровске и Владивостоке тоже с журналистикой все в порядке. Наш городок не то чтобы секретный, но трепаться о нем пока рано. Здесь вам работы нет, так что можете воспринимать Хрущевск, так сказать, базой. О необходимости постоянных командировок в далекие от большой цивилизации места при распределении сюда вас предупреждали, и вы, судя по всему, этого не боитесь. Так?

Народ покивал — не боятся!

— Замечательно, — одобрил я, поднялся со стула и пошел к доске школьного образца.

Вооружившись мелом, начал вещать:

— Наша текущая задача, товарищи — поставить на поток производство двадцати-тридцатиминутных документальных фильмов о жизни в глуши и суровых условиях. Не возбраняется указывать на проблемы — никого за это на пару тыщ километров севернее перемещать не станем, это я вам гарантирую.

Журналисты оживились.

— Цензором буду выступать я, — продолжил я. — А я очень уважаю объективность и диалектику. Репортажей из одних проблем и с посылом «как плохо жить в СССР быть не должно». Но и агиток нам не нужно — от вас я требую четкого следования главному принципу журналистики: объективности.

Крупно вывел «объективность».

— Теперь перейдем к конкретике. Я предлагаю вам разделиться на группы по следующим темам. Первая — «человек на карте». В этом цикле передач вам нужно выбрать главного героя или героиню, о жизни и работе которых будете рассказывать зрителю. О заводских рабочих, шахтерах, колхозниках, учителях и прочих товарищах, так сказать, «стандартного» уровня жизни Родина совершенно правильно репортажи регулярно снимает, это хорошо и правильно, но мы сделаем иначе, выбирая героев нестандартных. Например, в двухстах километрах на Запад от нас, — указал в окно. — Живет самый настоящий отшельник, который провел в тайге последние двадцать пять лет жизни.

— Тунеядец, стало быть, — прокомментировал журналюга под гогот коллег.

— Вовсе нет, — покачал я головой. — Он промышляет охотой, сдавая пушнину и мясо государство в обмен на соль, спички и керосин, значит вырабатывает полезную для Родины прибавочную стоимость. Более того — однажды он лично поймал в тайге и сдал милиции беглого зэка, за что получил наградные часы. Вот к этому замечательному человеку кому-то из вас придется съездить — катер под это дело мы выделим, пешком до него не добраться. Выделим и вооруженного проводника. Желающие?

Все дружно вытянули руки вверх и заржали.

— Огласите весь список, пожалуйста! — добавила веселья журналист женского пола.

Хохотнув, продолжил:

— В этот же цикл будет уместно добавить почтальонов, которые развозят почту по отдаленным поселкам. Они, как правило, оснащены автомобилями, поэтому покатаетесь с ними, поговорите с людьми — как им вообще живется, чего не хватает, какие планы на жизнь и так далее.

— Даже если у кого-то проблемы — испугаются сказать, — раздалось возражение из зала.

— А вы, извините, в самую глушь забираться пробовали? — спросил я.

— Только Подмосковье, — покачал он головой.

— Я бывал! — поднял руку другой журналист. — Чем дальше от городов, тем охотнее люди ругают власть на местах, из-за одного нашего репортажа даже обкома сняли.

— Вот! — обрадовался я и продолжил. — В эту же категорию идут репортажи об автолавках, которыми Советская власть помогает снабжать товарищей из отдаленных мест. Здесь так же — прокатиться с продавцом и шофером, поговорить с ними, поговорить с людьми. Если есть проблемы — поговорить о них с ответственными лицами с целью узнать о планах на их решения. Еще в этот цикл можно добавить сельских фельдшеров — некоторым из них приходится ездить к пациентам за десятки километров. В таких случаях обязательно упомянуть, что физически невозможно посадить по фельдшеру в каждой деревне на четыре дома — у государства столько врачей нет чисто физически, и я очень надеюсь, что все присутствующие это понимают.

Народ издал подтверждающий гул — понимают.

— За пошедшие в эфир фильмы этой категории авторы будут получать премию в пятьсот рублей на брата, — добавил я.

Народ оживился — нифига себе доходность, особенно если учесть, что зарплату никто не отменял.

— Это, так сказать, тариф «местный», на репортажи из мест радиусом полтысячи километров. До тысячи километров — шестьсот пятьдесят рублей. Репортажи с Колымы, Якутии, Камчатки и других наших северо́в — тысяча рублей. Отдельно оплачиваются ранения и травмы, и я очень надеюсь, что среди вас членовредительством промышлять никто не станет. Существует прямой риск для жизни, товарищи — здещние места полны волков, медведей и тигров. Если кого-то порвут, похороним с почестями, а родственникам будет выплачена компенсация. Этого я делать очень не хочу, поэтому, прошу вас, будьте осторожны.

Народ поежился.

— Зима почти наступила, поэтому оживилась логистика в местах, где в более теплые времена не проехать. Такие дороги называются «зимниками», и следующий цикл передач будет о товарищах водителях, которые по этим самым «зимникам» ездят. Цель — проехать весь маршрут с ними, акцентируя внимание на суровой красоте природы, опасности для жизни, стойкости характера и взаимовыручке. Сопроводительные документы и транспорт выдадим — по одиночке там никто не ездит. В эту же категорию уходят репортажи о свободных и необычных жителях Колымы — охотниках, легальных золотоискателях и тому подобное. Не возбраняется ездить в гости к коренным северным народам — репортажи о них наши граждане всегда охотно смотрят. Глумиться над шаманами не надо, но, если в первой части фильма мы показываем его и ритуалы, во второй части должен быть комментарий ученого, который расскажет о том, почему шаманская магия не работает. За фильмы этой категории, в связи с повышенной сложностью задачи, будет выплачиваться премия в размере тысячи рублей и пятисот инвалютных чеков.

Журналисты обрадовались еще сильнее.

— Еще не все, — одернул я их. — За десять пошедших в эфир документальных фильмов творческий коллектив получит по трехкомнатной квартире в московских «Сокольниках», либо такую же здесь, в Хрущевске — на ваш выбор. Силой никого не держим, но тарифная сетка за репортажи сохранится и после переселения в здешнее жилье. В Москве, извините, работу вам придется искать самим. На первое время, — подошел к сейфу, открыл замок и достал оттуда толстую стопку папок. — Сюжеты можно найти здесь. Стоп! — одернул бросившихся было разбирать вкуснятину товарищей. — По две на творческую группу, чтобы хватило всем. Дальше сюжеты нужно искать самим — журналист должен обладать профессиональным чутьем на интересное, иначе нам не по пути. В связи с этим вводим штрафные санкции — если за два месяца кто-то из вас не выдаст хотя бы двадцать минут пригодного к показу материала, получит более привычное назначение. Например — в газету районного значения, где будет сочинять статьи о битвах за урожай. Это почетно и важно, но, судя по тому что вы здесь, здоровыми амбициями и желанием проявить себя на качественно ином уровне никто не обделен. У меня всё, товарищи, желаю вам всем успехов и отсутствия травм.

Игнорируя шум за спиной — до рукоприкладства не дойдет, за такое из Хрущевска сразу депортация — я покинул конференц-зал.

Одному из моих монтажеров удалось совершить почти чудо — по собственной инициативе он отыскал на кадрах хроники, в толпе, машущую флажком, радостную Александру Викторовну. Я не просил — просто он глазастый и с хорошей памятью, и при виде привезенной дядей Семеном учительницы вспомнил, что где-то ее видел. Я хронику не отсматривал, поэтому сам и не увидел. Быть мужику за такое премированным.

— Вот она я! — сидя по другую сторону от экрана, на который проектором транслировалась хроника, радостно ткнула пальчиком учительница. — Молодая такая, — улыбка погрустнела.

— Я бы вам больше двадцати не дал, — отвесил я комплимент.

— Спасибо! — поблагодарила она и опомнилась. — Ой, чего это я, у нас же не обо мне передача. Так вот, стою я там и думаю…

Она рассказала о чувствах в тот день, я скомандовал «стоп», КГБшник повез учительницу домой, а я направился в монтажку, где мы чуть-чуть доработали план. Все, дальше сотрудники всё сделают сами. Дождался дядю Семена, и мы по свежему, сияющему на солнышке снегу — распогодилось к обеду — отправились на станцию.

Здесь у нас, помимо отапливаемого вокзальчика для пассажиров, наличествует все потребное для разгрузки и погрузки вагонов. Китайское сырье прибыло минута-в-минуту, и в процессе выгрузки я выборочно потрогал шерсть — сухая, азиатские партнеры не рискнули обмануть важного соседа-ляованя. В порядке были и шкуры — уже выделанные и готовые к переработке в шмотки. Все это сокровище перегрузили на узкоколейку — полноценную ветку к промышленной зоне пока сочли избыточной, но летом, когда производства масштабируются, проложим обязательно.

Далее отправились в порт, масштаб которого поражает даже меня — не Владивосток, конечно, но строили сразу финальный вариант, способный обслуживать до пяти сухогрузов в сутки. Здесь тоже имеется узкоколейка, которую придется доращивать до ветки полноценной. Пейзаж — просто закачаешься, вдоль заснеженных, поросших кустами и деревьями, несет темные воды древний и стратегически важный Амур.

Баржа с хлопком как раз причаливала, и в порту царила суета. Это ведь наш первый коммерческий груз — до этого возили только стройматериалы и специалистов — поэтому народ воодушевлен. Когда судно причалило, мы вместе с дядей Семеном, директором порта Светланой Ивановной и местными торговиками, которые будут подписывать документы, поднялись на борт, где нас поприветствовали капитан, его помощники и сопровождающие груз торговики «чужие». Хлопок, понятное дело, прибыл из Узбекистана.

— Предлагаю провести выборочную проверку контейнеров из середины, — указал я на составленные в два ряда на палубе контейнеры.

Партия невелика — соточка тонн, но до прибытия хлопка из Индии перекантоваться хватит. Логистика пока не совершенна — доставлять будут морем и реками, но после вступления Монголии в дружную семью Советских народов можно будет заморочиться железнодорожным сообщением — через Китай и Монголию.

— Да чего там проверять, — поморщился «чужой» торговик. — У вас здесь стратегическое производство, мы же себе не враги. Долго, а нам вон те контейнеры еще в Хабаровск везти, — указал на пирамидку на носу баржи.

— Жесть вы подозрительный, товарищ, — приложил я его.

Мужик побледнел.

— Проверки — обязательны, — продолжил я. — Дядь Семен?

КГБшник понял правильно и помахал над головой рукой, призвав десяток сотрудников — мы же готовились!

Далее мы принялись заставлять торговика открывать опечатанные контейнеры. Повезло на третьем — хлопок оказался даже не влажным, а мокрым.

— Отсырел! — пискнул торговик.

— А вокруг контейнеры не отсырели, — фыркнула Светлана Ивановна. — Вы что, совсем охренели?

— Давайте поищем еще отсыревшие контейнеры, — предложил я.

Нашли еще два таких же.

— На глазок у нас тонны три недостачи, — прикинул наш торговик.

— Это очень печально, — вздохнул я. — Товарищ, вы как груз проверяли? — обратился к торговику чужому.

— Я не причем! — быстро сориентировался он. — Видите же, опечатано неделю назад, не мной, я просто сопровождающий.

— Накладные-то подмахнул, — заметил капитан — вот тут он и вправду не причем, не его зона ответственности.

Мужик с возмущенным лицом потряс папкой с накладными:

— У меня так и написано — контейнеры с хлопком опечатанные, столько-то штук! У меня и полномочий-то таких нет — внутрь лезть! Товарищи, — голос потускнел, на глаза навернулись слезы. — Я пятнадцать лет на речных перевозках, верой и правдой… — голос дрогнул, и мужик замолчал, тихонько заплакав.

Отобрав накладные, наш торговик подтвердил:

— Не врет.

— Не вру! — шмыгнул носом «пришлый».

— Разгружайте, товарищи, — велел я. — Три тонны записываем в «усушку».

— Это же воровство! — опешила Светлана Ивановна.

— И я обязательно позабочусь о том, чтобы подобного больше не происходило, — пообещал я. — Совсем страх потеряли — стратегический город «кидать»! Пойдемте, дядь Семен.

Прихватив у капитана и торговика маршрутный лист, мы покинули баржу, добрались до портовой администрации, и я отзвонился в «службу безопасности», призвав экономического дядю Витю и силового дядю Петю, заодно отдав распоряжения подготовить самолет. Мои старые-добрые товарищи не будут против размяться. Далее позвонил домой:

— Алло? — ответила Вилочка.

На фоне бубнил телевизор — жива и здорова моя девочка, контент впитывает.

— Это я, — признался я. — Как твое здоровье, любовь моя?

— 37.5, фельдшер прописал таблетки и постельный режим, — отчиталась она.

— Хорошо, — одобрил я и пожаловался. — А меня тут на три тонны хлопка кинуть попытались.

— Непростительно! — отреагировала она.

— Верно! — подтвердил я. — Я в командировку, прививать честность на местах. Не знаю на сколько дней.

— Завидую, — вздохнула она. — Я буду скучать.

— И я буду, — согласился я. — Еще позвоню по возможности.

— Удачи!

— Выздоравливай!

Контейнеры до баржи добирались по железной дороге, и опечатаны были в Узбекистане. Придется туда лететь, причем обычным самолетом — погодные условия не дают задействовать мой любимый сверхзвук.

Дядюшки прибыли, я ввел их в курс дела, и мы поехали в воинскую часть. Миновав КПП, добрались до штаба и отправились прямо к товарищу полковнику.

— Здравствуйте, Виталий Андреевич, — войдя в кабинет, поздоровался я.

Помещение совершенно уставного вида, обезличенное — такой вот командир здесь, служака до мозга костей, специально такого отбирали. Единственное исключение — стена с благодарственными письмами и почетными грамотами за «образцовость», коих товарищ полковник за службу накопил немало.

— Здравствуй, Сергей, здравствуйте, товарищи, — поздоровался он с нами в ответ, выбрался из-за стола, пожали руки. — Ты концерт согласовать?

— Не, я по другому вопросу, — покачал я головой, усаживаясь на предложенный стул напротив полковника. — Мы тут хлопок получили, часть недобросовестные товарищи намочили для тяжести. Три тонны примерно недостачи. Мелочь, конечно, но…

— Но спускать нельзя, — кивком перебил он. — Чем я могу помочь?

— Взводом автоматчиков, для солидности и устрашения, — ответил я. — В Узбекистане, как и в других республиках, сейчас учения и через это спокойно, но я хочу чтобы спокойно было и мне.

— Когда? — уточнил он.

— Сейчас, — попросил я. — Чтобы нам до субботы вернуться успеть, к концерту.

Он снял трубку внутреннего телефона:

— Сидоров, собери взвод автоматчиков, — посмотрев на меня, пожевал губами и не без смущения ответил на неслышимый на меня вопрос собеседника. — Да, «Непоседа-2».

Мы с КГБшниками гоготнули — потешные инструкции на любой случай у всех городских силовиков давно готовы, но названия я не знал.

— «Два» — это самолетом лететь, — пояснил он, опустив трубку. — В место повышенной опасности. Учения учениями, но республики… — он поморщился.

— Придавим пару торговых хитрецов среднего ранга и поужинаем с товарищем Рашидовым, — пожал плечами я. — Он же не лично хлопок мочил, и будет рад поспособствовать искоренению преступности.

— Вертолет? — гостеприимно предложил полковник.

— Не, до Хабаровска-то двадцать минут, — покачал я головой. — На машинах поедем.

— Холодно, — заметил он. — В КУНГах поедете.

— В КУНГе уютно, — улыбнувшись, кивнул я. — Спасибо, Виталий Андреевич.

Прибыв в Самарканд, мы попали, конечно, не в лето, но в средней паршивости осень. Температура за бортом +8, дороги поблескивают от совсем недавно закончившегося дождика, и в прорехах потерявших силу туч появились солнечные лучи. По приземлении я не отказал себе в удовольствии подумать о том, что за последние два года в СССР не произошло ни единой авиакатастрофы. Потому что инфобомба работает! Не обольщаюсь — отсутствие аварийных ситуаций рано или поздно приведет к расслабону и халатному отношению к обязанностям, и где-то что-то неминуемо упадет, так сказать, «неучтенное», и я этому никак помешать не смогу. Ну а что поделать — человек все-таки не птица.

С техногенными авариями проще — их, как правило, можно предотвратить, наводки и способы это сделать у старших товарищей есть. Не только соблюдением техники безопасности, но и обновлением пожилой инфраструктуры — с 74 года плотно за это возьмутся, денег к тому времени у Родины будет тем самым жуй, поэтому я питаю осторожные надежды. Чернобыль, например, не случится уже точно — закон о запрете любых экспериментов на размещенных поблизости от обитаемых мест работающих реакторах уже давно принят. Надо — строй в тайге и делай что хочешь. И ведь строят — дед рассказывал. Без экспериментов же тоже никуда.

Год для столицы Узбекистана нынче знаковый — 2500 лет городу исполнилось, не хухры-мухры. Знаменательную дату здесь с масштабом отпраздновали летом, активно освещая по телевизору, а памятник основателю обсерватории 15 века, ученому Мирзо Улугбеку, в числе прочих открывал мой знакомый директор АН СССР.

Здесь, как и в других столицах республик, я бывал с концертом, с непременной последующей экскурсией по достопримечательностям, но было это до вступления в законную силу закона о кооперативах, поэтому город изменился разительно: не осталось дома, в котором чего-нибудь бы не открыли, а свободные площади вдоль улиц застроили павильонами, воздвигли рыночные лотки, а витрины государственных столовых и магазинов выглядели на общем колоритном фоне без пяти минут безжизненными, а внутри не получилось разглядеть ни одного посетителя. Ох не думаю я, что это из-за резко забогатевшего населения — скорее там просто нихрена нет, потому что если в центральной части Родины кооператоры обожают «присасываться» к государственным объектам, здесь можно смело умножать на десять.

Зато понятно, почему на административную реформу (помимо очевидной наполненности окраин войсками) всем плевать — местным тупо не до того, они наслаждаются эпохой первоначального накопления капитала.

Часовые пояса Родины меня радуют — вылетели днем, в день и прилетели, как будто время останавливается. Иллюзия, конечно — дома уже глубокая ночь. Надеюсь, Вилочка постельный режим не нарушает и исправно лечится. Да лечится, она же как и я — ценная госсобственность!

К хлопковой базе номер семь — именно отсюда нам сырье и отгружали — мы ехали на предоставленном местными военными ЗиЛах, и не просто так, а усилившись еще парой взводов автоматчиков под командованием местного капитана Ерохина. Самаркандское КГБ привлекать не стали — оно у нас хлопок и курирует, как стратегический продукт, и, судя по «Хлопковому делу» из моей версии реальности, не слишком-то старается, предпочитая брать бакшиш. Дед, конечно, подчистил, но какого тогда хрена меня кидают на три тонны⁈ Непростительно! Полномочий прибывших со мной дядь с лихвой хватит, чтобы пересажать всех силовиков республики — им документы Цвигун и Щелоков подписывали, что в наших реалиях перебивается только решением Политбюро. Лютовать, впрочем, не буду — не глава же местный с ехидным хихиканьем мой хлопок мочил, а уследить за всеми, как обычно, невозможно.

Со мной в кабине ехали дядя Витя — за рулем — и захваченный по пути (пришлось в Алма-Ате ради него приземляться, мы через Казахстан летели), специализирующийся на хлопке кандидат сельскохозяйственных наук Чайкин Валентин Петрович. По пути он проводил легкий ликбез:

— Сушку хлопка-сырца можно производить как под открытым небом, так и в крытых зданиях с соответствующими условиями. Если хлопок хранить во влажном состоянии, в тепле волокно ослабеет и будет рваться, цвет станет желтым, и он будет слипаться и стираться. Сушить хлопок положено до влажности в десять процентов. Обычно для этих целей его раскатывают слоем толщиной в десять сантиметров или превращая в ябу.

Этот год для хлопкоробов Узбекистана был необычным — до старших товарищей «дошло», что детям надо вообще-то в школу ходить, а не впахивать на полях, поэтому, впервые в истории, на уборочную кампанию сюда нагнали «гастарбайтеров» из других регионов, что позволило убрать все еще в начале октября — почти небывалый успех, за который товарищ Рашидов получил госнаграду. За образцово-показательное развертывание палаточных городков, в которых жили рабочие, надо полагать. Детский труд — он дешевый, а вот гастарбайтерам пришлось платить нормально, что, безусловно, по бюджету ударило, но страна это себе позволить может легко — казна все еще полна как никогда, и это при нулевой эмиссии, просто зашитые в матрас, совершенно чудовищные средства наконец-то пошли в дело. Кооператив мутится, лавеха крутится! Но захиревшие государственные столовки и магазины все-таки расстраивают: не тот уровень достатка у населения, чтобы без них обходиться. Впрочем, народ на улицах угнетенным не выглядит, а это ведь по большей части пенсионеры — кто еще посреди рабочего дня будет по улицам слоняться? Вон двое дедушек в чайхане чаи гоняют, значит деньги на такой досуг есть. Если, конечно, чайхану «на паях» не держат их сыновья или внуки, обслуживая пожилую родню бесплатно.

— Хлопок-сырец нельзя хранить в открытых складах или мешках, — продолжил товарищ Чайников. — В этом случае в хлопок попадает пыль и происходит загрязнение. Кроме того, хранящийся таким способом хлопок впитывает влагу, и его качество падает.

— Часто здесь правила хранения нарушают? — спросил я.

— Почти никогда, — покачал он головой. — Еще на этапе развертывания хлопковых полей государство озаботилось строительством инфраструктуры. Проверки проводятся регулярно, и, если местные будут бить себя кулаком в грудь, ссылаясь на нехватку складских помещений — значит они врут! — безапелляционно заявил он.

— Учтем, — кивнул я.

Миновав дивной красоты минарет, мы пересекли типовой Советский жилой район, полюбовавшись кооперативными вывесками, и подъехали к складу. Сидящий в будке у ворот охранник сильно удивился и начал куда-то звонить. Так даже удобнее — фигуранты сами приедут.

Выбрались из кабин, подождали пока из тентованных кузовов выпрыгнут солдатики, и мы с товарищем ученым (для солидности) и тройкой «дядей» подошли к положившему трубку стражу в виде смуглого мужика средних лет.

— Здравствуйте, товарищ! — поприветствовал я его.

Он выбрался из будки и широко улыбнулся, поприветствовав нас с едва уловимым акцентом:

— Здравствуй, Сергей! Здравствуйте, товарищи военные! Сейчас придет уважаемый директор. Открыть ворота?

— Спасибо, мы пешком пройдемся, — покачал я головой.

Тем временем товарищи военные рассасывались вдоль периметра склада с целью пресечь возможные побеги.

Он открыл для нас калитку, и мы прошли внутрь, полюбовавшись расположенными на территории здоровенными складами — из одного такого как раз выезжал состав на четыре вагона, по рельсам направившись к противоположному от нашего, «железнодорожному» выезду.

Из здания администрации вывалились двое — пожилой узбек и славянской внешности упитанный дяденька средних лет. Оба в пиджаках и кожаных куртках. Дружба народов во плоти!

— Старший лейтенант Васильев, — представился сначала славянин, не забыв предъявить красную корочку. — Первый отдел.

Спокойный какой. Дядя Федя в ответ предъявил корочку свою — оно, конечно, «служба безопасности», но числятся они все в КГБ. Директор немножко сбледнул, но нашел в себе силы улыбнуться и представиться:

— Халилов, Ёкуб Юсуфович, директор базы. Чем я могу вам помочь, товарищи? У меня внук очень твои песни любит, Сергей, — подстраховался, сделав мне приятно.

— Здравствуйте, Ёкуб Юсуфович, здравствуйте товарищ старший лейтенант, — вежливо поздоровался я в ответ. — Мы к вам по поводу недавней партии хлопка для города Хрущевска.

— Много куда отгружаем, — виновато развел руками директор. — Нужно накладные посмотреть. А что с ней?

— Отгружалось со склада номер четыре, — указал я в направлении нужного здания. — Ответственный — Орипов Умид Каримович.

— Умид Каримович со вчерашнего дня на больничном, — горько вздохнул Ёкуб Юсуфович. — Под дождем много работал. А чего это состав остановили? — спросил он, заметив, что вагоны так и не покинули территорию базы, наполовину застряв в воротах.

— Пойдемте разберемся! — бодро предложил я, и мы протопали добрых полкилометра по территории.

По пути, естественно, директор не постеснялся рассказать, какая тут у них образцово-показательная и ежегодно награждаемая база.

У поезда обнаружились капитан Ерохин и машинист с сопровождавшим поезд торговиком, оба этнически местные — они трясли бумагами и ссылались на спешку, требуя их пропустить. Дядя Федя заткнул их ксивой и спросил:

— Присутствуют ли в составе посторонние?

Машинист взвесил «за» и «против», покосился на директора и старшего лейтенанта, подвигал на меня кустистыми бровями и сделал правильный выбор:

— Есть. Второй вагон.

— Как есть⁈ — взревел директор. — Тебе на инструкции плевать? Там же написано…

— А оно мне надо — твоего племянника выгораживать? — спросил тот и обратился к дяде Феде. — Мне в Узбекистане этот, — кивнул на Ёкуба Юсуфовича. — Жить не даст.

— Перевезем вас и ваших родственников, — пообещал я. — Сознательным гражданам у нас почет и хвала.

Тем временем дяди Витя и Петя сорвали печать.

— А ты чего молчишь? — рявкнул директор на старшего лейтенанта.

— Товарищи, я к этому отношения не имею, — попытался тот сманеврировать. — У нас образцово-показательная база, двести человек работников, и я не могу за всеми уследить.

— Мы к вам на квартиру съездим, посмотрим на условия, — пообещал я. — Если живете по средствам, значит так оно и есть.

Мужик побледнел. Ясно.

Створку вагона сдвинули, увидев мешки с хлопком.

— Выходите, гражданин Орипов, — попросил я.

Нет ответа.

— Да нет никого — врет он! — указав на машиниста, предпринял последнюю попытку директор.

— Обидно, — признался я. — Вы же нас за полнейших долбо*бов держите, гражданин Халилов.

— Выходи, придурок! — рявкнул дядя Петя. — Найду — хуже будет!

Нет ответа.

— Степанов, Юрьев, отыскать, — скомандовал капитан Ерохин подручным.

— Есть! — синхронно ответили солдатики и полезли в вагон.

Через пару минут спрятавшийся под мешками узбек лет двадцати пяти, отдаленно похожий на директора, в запылившемся костюме, был найден.

— Ну вот, а говорите — нету никого, — улыбнулся я директору.

— Ах ты, шакал! — сориентировался тот, отвесил племянничку подзатыльник. — Ты же на больничном, чего тут делаешь⁈

— Ржака! — оценил я сверхманевренность. — Дядь Петь, можете, пожалуйста, сопроводить состав до места назначения и помочь товарищу машинисту с семьей переехать и трудоустроиться?

— Поехали, — велел тот машинисту и закрыл вагон.

— А пломба? — вякнул сопровождающий.

— А пломба вам, товарищ, уже не нужна, — вздохнул я. — Потому что вы, извините, молчали и не помогали следствию. Получается — соучастник. Не волнуйтесь, на посадку вам тут не хватит, но с условным сроком в торговой сфере работать не получится. Отдайте бумаге товарищу полковнику — хлопок-то довезти кто-то должен. Товарищи военные, погрузите, пожалуйста, товарища торговика к себе.

У растерянного мужика отобрали бумаги и увели в кузов ЗиЛа.

— Ну а мы с вами пойдем в администрацию, поговорим в камерных условиях, — заявил я оставшимся фигурантам.

Работники базы же смотрят, я от этого стесняюсь!

В кабинете директора я уселся в его кресло, а дяди Витя, Федя и капитан Ерохин (приказали же меня сопровождать) усадили проштрафившихся товарищей на стулья вдоль стеночки. Напротив присел Валентин Петрович, который будет выступать в качестве эксперта. Остальные автоматчики немножко охраняют здание администрации, получив любимый каждым служивым приказ «никого ниже товарища Рашидова не пускать». Его о нашем приезде не предупредили, но на базе народ не слепой, и кто-нибудь точно доложит. Я даже время засек, чисто из любопытства.

— Ну что, граждане, — начал я подготовку к внесудебной расправе. — Как же так вышло, что мой любимый город Хрущевск получил мокрый хлопок?

— Как мокрый⁈ — сымитировал удивление директор базы. — Быть того не может!

— Вы мне не верите, Ёкуб Юсуфович? — расстроился я.

— Почему же не верю⁈ — всплеснул он руками. — Дорога долгая, всякое может случиться, может отсырел. Но мы никогда мокрого хлопка не отгружали — у нас образцово-показательная база!

— Это — Валентин Петрович Чайников, кандидат наук, специалист по хлопку, — представил я ученого и спросил. — Валентин Петрович, какова вероятность, что три стоящих в разных местах баржи, опечатанных и совершенно не поврежденных контейнера хлопка отсыреют?

— Один — может быть, — пожал он плечами. — Два рядом — тоже вполне возможно. Но три из разных мест — такое полностью исключено.

— У нас тоже ученые есть, — насупился Ёкуб Юсуфович. — И не непойми откуда приехавшие, а прямо здесь, на хлопке и выращенные. Почти в полях! Они другое скажут, и вообще — я требую провести экспертизу!

— Вы ставите мою квалификацию под сомнение? — оскорбился ученый.

— Валентин Петрович, вы воевали? — спросил я.

— Воевал, — спокойно кивнул он. — Прямо из института добровольцем пошел, в сорок третьем. Сначала Европу помогал освобождать, затем — Манчжурию. После демобилизации институт закончил, диссертацию написал. Я, уважаемый, — гордо вскинув подбородок, смерил Ёкуба Юсуфовича неприязненным взглядом. — Как вы говорите, «в поле» много лет отработал — хлопок не только ваша республика выращивает, и прекрасно знаю, зачем некоторые несознательные элементы этот самый хлопок смачивают.

— Нашел чем гордиться! — не убоялся директор. — Да у меня медаль за победу над Германией есть — тоже в окопах посидел!

— Очень грустно, когда фронтовики законы нарушают, — признался я соратникам. — Но так уж вышло, что прежние заслуги человека после первого же преступления обнуляются полностью. Раз Валентин Петрович насилие видел, значит можно немного ускорить процесс. Я — не садист, но драгоценное время уходит в никуда, — виновато улыбнулся ученому. — Дядь Федь, сделаете внушение тому, что помоложе?

Начальник моего ЧОПа пробил в «солнышко» племяннику.

— Произвол! — прокомментировал директор.

— Именно он, — подтвердил я, пока племянник пытался вдохнуть.

— Я этого не одобряю, — заметил Валентин Петрович. — Но ты прав, Сергей, тратить время на бесполезные препирательства мы не можем. У тебя, я слышал, свое НИИ?

— Извините, это секретно, — покаялся я. — Ёкуб Юсуфович, вы же знаете кто я. Зачем отпираетесь?

— Оговаривать себя не буду! — сложил он руки на груди.

— Гражданин Орипов, сотрудничество со следствием в нашей стране облегчает вину, — напомнил я племяннику.

— Ничего я не мочил! — сквозь слезы простонал он.

— Неприятно применять насилие, — вздохнул я. — Вам какой палец не жалко?

— Мне все нужны! — заявил он и спрятал руки за спину.

— Гражданин Васильев, ладно эти родня, но вам оно надо? — обратился я к КГБшнику. — База большая, но, раз стратегически важному городу отгружают мокрый хлопок, значит другим его отгружают тем более — в рефлексы вошло, получается. И не знать об этом Первый отдел не может. Давайте вы нам все расскажете и переедете куда-нибудь в Сибирь на завод разнорабочим с «полным служебным». Но если нет — извините, «пятнашечка» спецзоны.

— Да не знал я! — рявкнул он.

Ясно.

— Граждане Васильев и Осипов мизинцами левой руки совсем не дорожат, — пожал я плечами.

Короткая возня, двойной хруст, крики. Неприятно. И хорошо, что неприятно, иначе я бы испугался.

— Надумали?

Товарищи, увы, не надумали — крепкие или надеются на подмогу.

В кабинет постучали, и к нам застенчиво заглянул солдатик:

— Рашидов!

— Оперативно! — одобрил я и посмотрел на часы.

Двадцать семь минут с нашего прибытия сюда прошло. В глазах задержанных (де-факто) мелькнула надежда. Еще через тридцать секунд слегка вспотевший, одетый в костюм в вертикальную полоску, Шараф Рашидович.

— Здравствуйте, Шараф Рашидович! — радостно поприветствовал я его, выбрался из-за стола и пожал руку. — Огромная честь лично познакомиться с человеком, при котором Узбекистан настолько похорошел!

Как не ругай Рашидова, при всей своей страсти к припискам (которых теперь не будет) и коррупции, для республики он сделал очень много. Ну и трогать не велено — грядущая реформа провоцирует глав республик на подковерную возню и интриги, выгоду из которых извлекает Москва. Рашидов сейчас очень полезен.

— Шараф Рашидович! — возопил директор. — Произвол творится — приехали, избивают, пальцы ломают, хотят признание выбить! Я же верой и правдой…

— Помолчите, Ёкуб Юсуфович, — одернул его глава республики, у которого земля под ногами горит. — Разберемся! Здравствуй, Сергей, здравствуйте, товарищи. Могу я попросить меня ввести в курс дела?

И уселся в директорское кресло, как бы показав, кто тут хозяин. Я спокойно сел напротив, на стул посетителей — а чего обижаться, если я «кто хозяин» знаю точно? — и пересказал суть.

— Пальцы-то ломать зачем? — укоризненно спросил Рашидов. — Ты, Сергей, при всем уважении к Юрию Владимировичу, — не обломался обернуться и посмотреть на портрет Андропова, висящий рядышком с портретом самого Шарафа Рашидовича и перешел на отческий тон. — Молодой, горячий. Так же нельзя.

— А зачем гражданин Осипов тогда в опломбированном вагоне пытался покинуть территорию базы? — спросил я.

Нашелся тут Ленин, блин.

— Зачем? — спросил его Рашидов.

— Болею я, — жалобно проблеял племянничек. — Грузить помогал, дай думаю присяду, передохну, и сам не заметил как уснул.

— Предлагаю съездить по месту прописки граждан Васильева и Халилова, — пожал плечами я.

— Зачем? — удивился Рашидов.

— Посмотреть, — развел я руками. — Всегда ведь видно, по средствам человек живет или нет. Если по средствам — я извинюсь, выплачу пострадавшим по сто тысяч рублей, а вы позвоните в Москву, рассказав о случившемся, — поежился. — У дедушки тяжелый характер и острое чувство справедливости.

— Зачем из-за трех тонн так переживать? — попробовал предложить ленивое решение Рашидов. — Давай мы тебе десять найдем!

— Не в хлопке дело-то, Шараф Рашидович, — грустно улыбнулся я. — И вообще — его Госплан распределяет, и, если товарищи посчитали, что мне нужно выделить ровно сто, значит больше Родина выделить не может. И если мы возьмем пять откуда-то еще — его кому-то не хватит. Это несправедливо и попахивает «блатом». Блат деда Юра терпеть не может, а мы должны на него равняться. Едем! — поднялся со стула.

— Ёкуб Юсуфович, зови в гости, — вздохнув, поднялся и Рашидов.

— Это же незаконный обыск! — вяло пискнул тот.

— Честному человеку любых обысков бояться незачем, — заметил я.

Покинули территорию базы, глава республики предложил прокатиться с ним в «членовозе», но я вежливо слился, сославшись на инструкции «девятки». Ну его нафиг, будет всю дорогу рассказывать как у них тут всё образцово-показательно. Я таких телег столько наслушался, что сам могу часов десять вещать.

Жил директор базы совсем рядом, в паре кварталов, в новенькой девятиэтажке, оснащенной консьержем в виде пожилого узбека, который при виде главы республики с любезнейшей улыбкой, чуть ли не целуя руки, вызвал для нас лифт. Товарищ ученый в машине остаться не захотел, пошел с нами — любопытный.

Дрожащими руками гражданин Халилов отпер замок, и мы вошли внутрь.

— Люстра «под антиквариат», цена в кооперативах — восемьсот рублей, — указал я на подвешенный на потолке прихожей прибор. — Ковры не считаем — у вас в республике они дешевые. Идем дальше. Квартира кооперативная?

— Кооперативная, — признал директор.

— Пятикомнатный кооператив — это дорого, — посчитав двери в коридоре, заявил я. — Обои — импорт, по тридцать рублей за рулон. Я недавно ремонт делал, такие мне не подошли, но цену запомнил, — пояснил в ответ на удивленный взгляд Рашидова. — По классике мы всегда начинаем с бачка унитаза. Дядь Вить, можно вас попросить?

Товарищ полковник кивнул, и мы вошли в просторный, обложенный импортным кафелем и оснащенный финской сантехникой — даже биде есть! — санузел.

— Мешочек черной кожи, — отряхнув мокрые руки, продемонстрировал нам находку дядя Витя и развязал шнурок, высыпав на ладонь десяток бриллиантов.

— Ну вот! — широко улыбнулся я товарищу Рашидову. — А говорил — произвол!

По итогам обыска — товарищ Рашидов старательно делал вид, что такие богатства он видит впервые в жизни, а я не менее старательно ему «верил» — мы сложили все находки на каменный индийский (из Индии то бишь) стол в столовой. Стулья в комплект не входят — они ГДРовские, ничем не примечательные, поэтому вызывают легкий диссонанс. На одном сижу я, на другом, по левую руку от меня — глава республики, напротив меня — жертва обыска.

— Итак, гражданин Халилов, у вас здесь обнаружено: четыреста двадцать две тысячи наличными и около восьмидесяти тысяч в драгоценностях и меховых изделиях. Полмиллиона! Будь вы кооператором, мы бы проверили бухгалтерию, и, убедившись в законности ваших накоплений, извинились и ушли, но директорам складов, баз и прочего кооперацией заниматься запрещено законодательно. Шараф Рашидович, сколько у вас нынче директора складов получают?

— Тарифной сетки не помню, — грустно признался глава республики. — Но не больше двухсот пятидесяти рублей.

— Судя по обручальному кольцу, вы женаты, гражданин Халилов. Кем работает супруга?

— Библиотекарем, — буркнул директор.

— Значит столько вот вы, несмотря на пожилой возраст, честно накопить не могли при всем желании, — сделал я вывод. — Как будем объяснять законность происхождения средств?

— Шараф Рашидович, — взмолился директор. — Вы же знаете, как обстоят дела! Несут и несут, а я что, отказываться буду?

— Ты молчи! — рявкнул немного потерявший самообладание Шараф Рашидович. — «Несут» ему, ишь ты! Да я тебя, ворье проклятое, вот этими самыми руками…

Директор внезапно схватил валявшийся еще до нашего прихода на столе нож и с неожиданным для такой туши проворством оказался около Рашидова, приставив лезвие к его горлу.

— Я требую… — попытался было он выдвинуть условия, но дядя Федя был против.

Метнувшись вперед, он одной рукой схватил держащую нож конечность, а другой мощно пробил директору базы в челюсть. Нокаут.

— Спасибо, товарищ полковник, — потер шею Шараф Рашидович, на лице которого четко отображался бурный мыслительный поток.

Он же здесь царь и бог — до сих пор. А значит — стоит на вершине всей пирамиды коррупции и чинопочитания. Такое положение дел сохранялось много лет, и он привык, что ему чуть ли не в пояс кланяются и лебезят. А здесь…

— Вот шакал! — прошипел он на узбекском, нехорошо глядя на валяющегося на полу директора, которого дядя Федя упаковал в наручники и теперь пытался привести в чувства пощечинами. — Меня — ножом⁈

— В Краснодаре, — влез я. — Во время рейда на нечестных на руку торговиков, нам активно помогал товарищ Медунов. Коррупционеры не постеснялись натравить на нас вооруженную огнестрельным оружием банду. Загнанная в угол крыса опасна, Шараф Рашидович. Уверен, он бы с огромным удовольствием кинулся на меня, но вы сидели ближе.

— Тьфу! — плюнул Рашидов в лицо очнувшемуся директоры базы и переключился на меня. — Слышал о том случае, но у нас здесь так дела не делаются, — подумав, добавил. — Не делались. А почему, уважаемые товарищи, вы не надели на него наручники раньше?

Потому что я учусь составлять хитрые планы по дедовым методичкам при помощи Олиного отца, у которого есть парочка очень хороших аналитиков — деда Юра и прислал. Придуман за день до прибытия хлопка, чисто как разминка для ума. Конкретно здесь все прошло по плану номер три. Пригодилось!

— Потому что пожилой директор базы, поднимающий руку на главу республики в нашей стране — редкость, — отмазался я. — Но нужные организационные выводы мы сделаем, Шараф Рашидович, я вам обещаю.

— Теперь тебе не жить, падла, — обратился Рашидов к гражданину Халилову.

— Захват заложника, сиречь — терроризм, это высшая мера, — подтвердил я. — Захват главы республики — уже дело политическое, «измена Родине» называется. Но, если Ёкуб Юсуфович сдаст всех своих подельников, цепочки сбыта и нечистых на руку коллег — уверен, он с ними плотно общается, можем ограничиться двадцатью пятью годами «строгача».

Пару лет может на рудниках и протянет.

Директор завыл, роняя слезы.

— Взял нож — бей! — рявкнул на него Шараф Рашидович. — Как мужик себя веди!

— Давайте следственную группу звать, — попросил я дядю Витю. — Как раз прилететь должны.

Оно мне надо лишнюю бумажную работу делать? Мне еще в Москву лететь, деду новости рассказывать — у него теперь очередной перерожденный обратно в борцы за победу коммунизма высокоуровневый опричник есть. А вот и подтверждение из первых уст, так сказать:

— Сергей, клянусь — я знать не знал! Сейчас этого выпотрошим, — пнул даже не отреагировавшего на это директора. — Я в Москву позвоню, чтобы пару ревизоров прислали, мы всю республику вычистим!

— Я передам ваши слова деду, — улыбнулся я. — Уверен, он такой благородный порыв оценит. А это, — указал на стол. — Конфискуется в пользу республиканских школ, на ремонт и закупку инвентаря. То же и с тем, что мы найдем у гражданина из Первого отдела. Вы с нами?

— Нет, его из Москвы поставили, пусть Москва и разбирается, — поленился Шариф Рашидович, пожевал губами и уточнил. — Нет, если нужно…

— Мы справимся, — заверил я его.

В Москву я прибыл во втором часу ночи, но дед — что очень радует! — сегодня заработался, поэтому ехать пришлось в привычный Кремль. Привычный, да не совсем — вторящие приглушаемым толстым ковром шагам, ставшие слышимыми скрипы и стуки здания заставляли бежать по телу легкие мурашки, которые только усиливались от осознания того, где и зачем я нахожусь. Именно отсюда тянутся нервные окончания ко всем уголкам сверхдержавы — квинтэссенции уходящей вглубь веков великой цепи. Не важно — Киев, Москва или Петербург. Побоку социально-экономическая формация. Плевать на правящую надстройку — здесь была, есть и будет могущественная, вгоняющая весь мир в страх и оторопь (Как оно могло появиться⁈ Почему оно до сих пор живо⁈ А главное — что нам с этим делать⁈), великая Империя!

Поздоровавшись с демократично помахавшим мне из-за своего стола дедовским секретарем, я открыл дверь Высочайшего кабинета и спросил:

— Разве мы не являемся воистину богоизбранным и богоспасаемым народом?

— Место здесь такое, — подняв очки от бумаг и улыбнувшись, ответил деда Юра. — Располагает к размышлениям о судьбах Родины.

— Сиди, устал же наверное, — нахально заявил я и прошел к столу, заняв стул напротив. — Совсем ты себя, деда, не жалеешь — вон какой глаз краснючий, осунулся, морщин прибавилось. Давай ты на воды на месяцок отдохнуть, а я за тебя поправлю?

— Было бы неплохо! — потянувшись, зевнул Андропов. — Давай через год к этому разговору вернемся.

— Серьезно? — охренел я.

— Нет конечно! — хрюкнул он и наклонился над столом, с ухмылкой поделившись наблюдениями. — Ух как глазки-то загорелись! В каком году государственный переворот ждать?

— Извини, что поздновато, — виновато развел я руками. — Но все-таки, — откашлялся. — «Ода на восшествие Андропова первого на престол»! Красное солнышко как беспилотник Снова зависло над жухлым ракитником…

— Беспилотники — это государственная тайна, — ехидно перебил деда Юра.

— Да помню я, ты слушай! — отмахнулся я и продекламировал до конца, [ https://genius.com/Horus-liberia-lyrics] время от времени ловя «фидбек» в виде Андроповских смешков.

— Второй куплет-то похуже будет, — заметил он.

— Похуже, — согласился я.

— Записывать не вздумай, а то худсовет подмахнет, а народ решит, что это без иронии, — предупредил деда.

— Обчество пока не готово, — согласился я. — Как у нас тут в целом?

— В целом — мир и стабильность, — ответил он цитатой. — Но с трупами врагов посложнее.

— Можно чуть-чуть подробностей? — наклонился над столом и я.

— «Выдай-ка мне отчет, младший соправитель», — перевел он.

— Младший тут, как ни крути, я, — самокритично поправил скромный мальчик Сережа.

— Хотя бы так, — по-стариковски крякнул дед.

— Покажешь квартиру Сталина? — попросил я. — Если не устал, конечно.

— Пройтись не помешает, — решил он и поднялся с кресла. — Какую из трёх?

— А было три? — удивился я.

— И этому человеку Партия доверяет вести «Политинформацию» по Центральному телевидению, — укоризненно вздохнул он. — Первая во Фрейлинском коридоре была, вторая — в Потешном дворце. Третья — напротив Арсенала. Но мы не в одну из них не пойдем — там от Сталина ничего не осталось.

— Жаль, — вздохнул я. — А куда мы тогда?

— Пониже, — ухмыльнулся он. — Федя, нам туда, — показал секретарю пальцем в пол.

— Так точно, — отрапортовал Федя и поднял трубку внутреннего телефона, а мы вернулись в кабинет, и дед потрогал три фрагмента стены.

Шкаф с книгами и папками на полках бесшумно и быстро отъехал влево, явив двери лифта.

— Очень секретно, да? — спросил я деда.

— Секретней некуда, — заверил он, и мы вошли в открывшиеся двери.

Кнопку этажа жать не пришлось — здесь их вообще нет — кабина сама ухнула вниз, по ощущениям — раза в три быстрее чем обычный лифт. Вот почему дед взялся за поручень!

— Наташа в Монте-Карло улетела два часа назад, — удивил он новостью.

— И даже не сказала ничего, — обиделся я.

— Три часа назад она и сама об этом не знала, — улыбнулся он.

Лифт остановился, двери открылись, и мы оказались в небольшом, метров на десять квадратных, ярко освещенном лампами дневного света квадратном помещении с оклеенными легкомысленными обоями в желтый цветочек стенами. Напротив нас, у стены расположился поблескивающий лампочками пульт — похожие стоят на АЭС. Сверху панель с лампами, сейчас — зелеными. Снизу — сам пульт, с кучей кнопок и пятком тумблеров. За ним сидел человек в форме армейского полковника. Правее пульта — бронедверь без вентиля, но с переговорным устройством на стене. Нам бы такое в китайском посольстве, не пришлось бы сходить с ума от информационного голода.

У правой стены — стол, окруженный четырьмя стульями. Напротив, у стены левой — удобного вида кожаный диван с подушкой, с которого испуганно подскочил лысый дородный мужик лет пятидесяти в форме с погонами аж генерала-лейтенанта.

— Харю морщим, товарищ генерал-майор? — задушевно спросил дед.

Разжалованный товарищ посмурнел и признал:

— Виноват!

— Здравствуйте, товарищи, — поздоровался я. — А если лампочка перегорит? — спросил я.

— Тогда хана стратегическому противнику! — не оборачиваясь, гоготнул полковник. — Вот, с 67-го тут сижу, жду — качественные, зараза.

Хохотнув, я спросил:

— Это типа кнопка?

— Синякин, перестать юморить, — велел генерал.

— Есть перестать юморить, — скучным тоном ответил полковник.

— А зачем диван и подушка, если лежать нельзя? — спросил я.

— Силу воли испытывать, — не удержался полковник.

— Так и есть, — кивнул мне дед.

— Юрий Владимирович, я должен проверить допуск Сергея, — проявил служебное рвение генерал.

— Само собой, — кивнул Андропов и достал из кармана пиджака сложенный в четыре раза листочек. — С этого дня — моего уровня, — посмотрел на меня и улыбнулся. — Один черт столько секретов знаешь, что уровень допуска уже без разницы, только смириться и превратить де-факто в де-юре и осталось.

— Спасибо! — от всей души поблагодарил я.

— Что уж там, — отмахнулся он, забирая листок. — Покажете хозяйство, Олег Игоревич?

— Чего ж не показать, когда допуск есть! — оживился генерал. — Это вот у нас, значит, пульт запуска достаточного для уничтожения стратегического противника количества баллистических ракет с ядерными боеголовками. Сейчас — выключен, — мощно расстроил он меня. — Активируется либо по приказу, либо в случае боевой тревоги. Нажать можем мы с Юрием Владимировичем, — он и дед одновременно достали из карманов вполне гражданского вида ключи. — Это в случае тревоги. А для отдачи приказа на превентивный удар по стратегическому противнику требуется кворум Политбюро с подписями Алексея Николаевича или Андрея Андреевича и обязательно — Андрея Антоновича. Так же после активации пульта все находящиеся на боевом дежурстве экипажи получают приказ открыть самый страшный конверт, — улыбнулся.

— Ух! — поежился я. — Так просто не нажмешь, получается!

— Посмотрел? Поехали обратно, — обломал малину дед.

— Поехали, — вздохнул я. — Спасибо, товарищи, хорошего вам дежурства.

— До свидания, — ответил генерал, и мы с дедом вернулись в кабинет.

— Как-то время реагирования не очень, — заметил я.

— Когда в нас сильно полетит — автоматика отработает сама, — отмахнулся он. — В случае такой тревоги мне и в бункер бежать смысла не будет — весь мир, как ты говоришь, в радиоактивный пепел.

— Хорошо что такого не будет, — порадовался я. — А почему товарищ секретарь звонил, а генерала застали врасплох?

— Потому что когда Федя звонит, у товарища полковника лампочка на пульте загорается, — ответил дед. — А он, получается, Олега Игоревича будить не захотел.

— Ржака! — оценил я.

— Бардак и распи*дяйство! — поправил дед. — Поедет завтра же на Камчатке у пульта дежурить.

— Давай Киму пару изделий на день рождения подарим, — предложил я.

— Такая корова нужна самому, — покачал он головой. — Нельзя — договор о нераспространении ядерного оружия. Да и какой смысл? Он же возьмет и применит, а нам потом разгребай. Хватит и того, что напасть на них мы не дадим — такой договор тоже есть.

— Еще лет пятьдесят, и Южная Корея превратится в мировую столицу косметологии и пластической хирургии, — поведал я. — Страшненькие они, комплексуют, — пояснил в ответ на недоуменный взгляд.

— Понял! — гоготнул дед. — А ты заняться хочешь?

— Можно выдать гранты на целебные для кожи крема и заняться, например, влажными салфетками, — пожал я плечами. — Тени-туши, вот это вот все. Неужели не найдется человека, который за миллион состав сбацает, а завод куплю за бугром — валюты много. Казне одолжить надо будет — обращайся!

— Это и есть казна! — развеселился он еще сильней. — Деньги рабочих и крестьян!

— Забугорных! — заржал я.

— А средства производства тебе кто дает? — спросил он и сам ответил. — Народ! Значит и доходы народные — ты же коммунист, Сергей!

— На народ и тратится, — ответил я. — Я же с пониманием — если надо куда мимо бюджета, так сказать, избыточную монетарную массу сгрузить, я с радостью. Но зачем меня вообще спрашивать?

— Ты же не любишь когда «не спрашивают», — ухмыльнулся он.

Я помолчал и признался:

— Приятно. Спасибо.

— Половину валюты я у тебя под операции по уничтожению сельского хозяйства Соединенных государств Америки реквизирую.

— Все равно без дела лежит, — пожал я плечами. — Допуск позволяет узнать подробности!

— Точно, держи, — дед отдал мне листочек. — У наших товарищей из Северной Кореи и Китая водится Азиатский шершень, — ответил дед. Мы его у них купим за валюту и распространим на пчеловодческих хозяйствах врага. Потом за эту валюту купят чего-нибудь у нас.

— Не гуманитарная помощь, а торговля, — понимающе кивнул я.

— Именно, — одобрил дед. — У нас везде так — например у Кубы мы покупаем тростниковый сахар. Много. Часть высыпаем прямо в океан так, чтобы не видели кубинцы — обидятся.

— Давай мне! — попросил я. — Буду перерабатывать в леденцы и отправлять азиатским детям! И вообще бардак — мы что, сахар не найдем куда деть?

— Распоряжусь, — вроде как смутился от собственной бесхозяйственности дед.

— Шершень настолько дорогой?

— Не настолько, — покачал он головой. — В администрации Никсона идиотов нет — гибридышей истребляют, дотации фермерам выдают. Нужно добавлять факторов внешнего воздействия, и делать это скрытно, долго и постоянно — твои деньги незаметно отправить куда нам нужно проще и быстрее.

— Ради бога! — одобрил я. — А ты тогда давай мне знаешь что? — на лицо невольно выползла счастливая улыбка.

— Что? — невольно улыбнулся в ответ Андропов.

— Космодром «Восточный»!

Сидя за столом перед почти выздоровевшей — сегодня еще денек на постельном режиме, и завтра снова займет своё законное место рядом со мной — Виталиной, я за какао с сырниками кратко пересказывал ей свой вояж:

— Космодром нам в эту пятилетку не светит — на Дальнем Востоке и так весь рот в инфраструктурных проектах. Считаем: БАМ, наша автодорога, второй мост в Лучшую Корею, второй мост с расширением первого — в Китай. Не забываем о циклопическом проекте по углублению Амура! Еще кто-то откопал в архивах проект тоннеля на Сахалин — в свете открытия экономических зон это было признано очень полезным, поэтому ведутся подготовительные работы. А еще никто не отменял, например, Дагестан — его же кто-то восстанавливать должен. Ну и само собой в штатном порядке и ежедневно строится всё, что Родина спланировала и утвердила. И чуть-чуть критики: если раньше на стройки народ «за длинным рублем» валом пёр, то теперь их приезжает сильно меньше, что напрямую связано с увеличением зарплат как в госсекторе, так и с кооперативами — если тебе за сидение в тепле полтыщи рублей в месяц насыпают, нафига тебе комаров кормить на БАМе? Хорошо, что в нашей стране невероятное количество романтически настроенных товарищей, которые на стройки едут не за зарплатой, а по велению жаждущей подвигов и испытаний души.

— Рабочих рук не хватает, короче, — подвела промежуточный итог Вилочка.

— Именно! — подтвердил я. — Вот прикинь — население под три сотни миллионов, а работать некому!

— Вроде плохо, но почему-то таким не кажется, — заметила она.

— Согласен, — с улыбкой кивнул я. — Это капиталистам без безработицы плохо — в этом случае приходится больше прибавочной стоимости работягам сгружать, холить их и лелеять, а нам — как бальзам на душу! Мы своих пролетариев и так холим и лелеем — затем коммунистическая партия рулить и поставлена — и недостаток этих самых пролетариев свидетельствует только о том, насколько неплохо у нас идут дела — все при деле и еще и не хватает!

— Значит, будешь ждать? — отпив чайку, спросила она.

— Как сказать? — пожал я плечами. — На днях из Москвы очень секретные научные товарищи прибудут, найдут под космодром площадку, составят список подготовительных и первичных работ, и вот к ним я получил добро привлекать азиатских гастарбайтеров. К реально «космической» инфраструктуре их никто не пустит, но первые годы ее все равно не предвидится — будем корчевать леса, дробить камень, ровнять землицу и строить жилой комплекс для будущих, более квалифицированных строителей. Китайцы с корейцами будут рады — у самих с космосом не очень, будет Киму и Бяо подарок. А там и до космонавтов иноземных дойдем — нам не жалко, им — приятно.

Закусив сырником, продолжил:

— Еще по просьбе бабы Кати открытие станций метро посетил — одна имени Нади Леже, вторая — в честь скульптора Коненкова. Прямо очень старый, на открытие своей станции с бригадой врачей приезжал, — вздохнул. — Не каркаю, но помрет скоро — видно невооруженным глазом. Хорошо, что успели — как-то так вышло, что мертвых в нашей стране ценят больше, чем живых.

— Намекаешь тебе с памятником не затягивать? — стебанула меня Вилка.

— А у меня бюст уже есть! — с улыбкой напомнил я. — Куда мне еще? У Коненкова жена очень пожилая — Маргарита Ивановна Воронцова, она в тяжелые для Родины времена «в полях» инфу о Манхэттенском проекте добывала. Ныне — живет одна и в жуткой нищете. Несправедливо, поэтому переселил ее в «Потемкин» на хорошую пенсию. А чтобы ей скучно не было, попросил еще десяток дам со схожими заслугами и грустным материальным положением туда же поселить.

— Это хорошее дело, — одобрила Виталина. — Домой-то заехать успел?

— Успел, — подтвердил я. — Всех, кого хотел, увидел и обнял, но время поджимало. Таня мне не сестра больше, кстати, у нее мама «откинулась» и теперь в кооперативе Потёмкинском работает, кондитером. Вместе и живут. Никого больше убивать вроде не планирует.

— Нечего статистику портить, — хихикнула она.

— Москвичи смешные — еще и декабрь не наступил, а они уже к Новому Году готовятся.

— А ты нет?

— Я-то только морально! — ответил я, зажевал последний сырник, запил чаем и поднялся со стула. — Спасибо, родная, — наклонившись над столом, чмокнул Виталину в щечку. — Пора дела делать.

— Иди, деловой! — благословила она меня на трудовые подвиги. — Да помою я! — отобрала подхваченную со стола чашку.

— Больная женщина моет за мной посуду! — вздохнул я. — Ну и где теперь ваша эмансипация?

— Здоровее многих, — фыркнула Вилка и грозно взялась за ручку сковородки. — Иди!

— Иду! — смирился я и пошел одеваться.

Выбравшись в подъезд, встретил уже одетого дядю Семена — пунктуальный! — и мы покатили к НИИ, где уже некоторое время кипит работа целых двух отделов: первый — игровой, мастерит «Одиссею-2», а второй занимается разработкой способа наклонно-строчной видеозаписи, который обзовем VHS и реально компактного и относительно дешевого видеомагнитофона под него. Сроки не то чтобы поджимают, но в 76-м его релизнут япошки из JVC, поэтому, если до 74-го внятного результата не будет, проект мы свернем, отправив пару-тройку ученых товарищей на лесоповал за растраты — чисто чтобы не так обидно было. «Большие» магнитофоны существуют уже давно — на нашей студии, например, используются как импортные «Ампексы», так и отечественные, серии «Кадр», но проблема в здоровенных размерах и дороговизне — я-то домой себе, при большом желании, поставлю, а вот пролетарий — нет. Но я-то себе не хочу, а вот осчастливить того самого пролетария — очень!

Ну а пока идет разработка, старшими товарищами в целом и мной в частности было решено потихонечку и без фанатизма перекатываться на «U-matic» — Sony предложила нам очень милую скидочку. Смысла переходить всерьез и надолго нет — быстро загнется же, но удобно и по хорошей цене грех не взять.

На «дальнем», отделяющем НИИ и воинскую часть с «военным» жилым районом от общегражданской, так сказать, части Хрущевска, у нас проверили документы. Это привычно и нужно, поэтому я был не против. Второй раз документы проверили на КПП у ворот НИИ. Третий — в фойе самого НИИ, где у нас за бронестойкой с бронестеклом сидит одетый в бронекостюм высочайшего класса пулеметчик с РПК. Чисто ради моего удовольствия — всерьез штурмовать нас никто не станет, но до чего солидно смотрится, словно один все НАТО перебить сможет в случае угрозы — если, конечно, стратегический враг будет атаковать только узкий вход, время от времени делая паузу на перезарядку и охлаждение пулемета. Солдатику не жарко — у него там импортный кондиционер и право регулировать температуру самому. Я же не изверг!

— Таким образом, для компланарной видеокассеты с расположением рулонов в одной плоскости лучше всего подойдет азимутальная запись, при которой две видеоголовки, каждая из которых записывает одно телевизионное поле, — потрясая вполне привычного для меня вида видеокассетой вещал глава НИИ Максим Петрович, стоя в похожем на школьный класс, но наполненный вместо мебели всяческим оборудованием кабинете второго этажа, перед столом, на котором расположился подключенный к телевизору монстр из пятнадцати килограммов смеси ламп, катушек, текстолита и прочих радиодеталей, включая механизм для воспроизведения вручную упакованной в пластик видеокассеты.

«Компактность» обещают добавить позже.

— Продемонстрирую! — заявил ученый и очень аккуратно поставил кассету в прототип.

Щелкнув тумблером, заставил механизм загудеть что твоя подстанция, далее щелкнул другим тумблером, и на экране телевизора появился кусок классического Советского фильма «Мусоргский», момент из «Бориса Годунова». Нет, никакого политического посыла тут нет — это кино ученым очень нравится, вот и не отказали себе в удовольствии использовать для опытов.

— На колени! — раздался из телека жутко искажаемый помехами рёв «боярина».

— Бах! — треснув, пожилой «видак» отрубился, выдав грустную струйку дыма.

— Опять транзистор перепаивать, — вздохнул Максим Петрович, выдернув вилку из розетки.

— Я правильно понимаю, что способ записи и воспроизведения у вас полностью готовы, и все упирается в «аппаратную» часть? — осознав, что я тут, вообще-то, наблюдал первый в истории VHS-кинопоказ и даже смог разобрать что-то на мутной, дергающейся, но цветной картинке.

А еще и звук есть!

— Верно, — одобрил Максим Петрович. — Если привлечь наших японских партнеров — управимся с техническим заданием вплоть до запуска в «серию» к середине 71 года. Сами — к середине 72-го.

— К японцам идти нельзя, — покачал я головой. — К «Сони», по крайней мере — они обожают, когда их продукция совместима только с их же наработками — так денег больше получается, поэтому будут доить свой «U-matic», а потом перейдут на что-нибудь еще, собственной разработки. А мы бьем по площадям — VHS — «Видео Хоус Систем» — именно такое у придуманного вами формата будет «экспортное» название — патентовать не будем, сделав доступным для использования и производства комплектующих всем желающим. Наша задача — «посадить» планету на Советскую разработку, задача поменьше — насытить рынок изделиями раньше всех, накосив кучу валюты для государства. Поэтому я поговорю с кем положено, и секретно привлечем к проекту Европу или даже Главного Врага. Но на переговоры нужно идти имея на руках полноценно работающее, желательно — уже штампуемое на конвейере, изделие.

— Продолжим работать, — кивнул Максим Петрович.

Нужно будет к деду с оказией зайти — поговорить на тему «отправь нелегала пообщаться за VHS с очень важными порнографами». Непросто разговор будет, но кредит доверия у меня огромный, а дед, будучи профессионалом, к избыточному пуританству не склонен.

Покинув кабинет, мы отправились в противоположное крыло — здесь у нас «Одиссея», но помещение, в которое мы прибыли, напоминало вычислительный зал — в двадцатипятиквадратнометровое помещение влезло три новеньких, жутко секретных, ЭВМа — ученые смогли припаять к ним начинку будущей приставки, и теперь пишут код для игр как положено, сидя перед дисплеями и клавиатурами. Не двоичным кодом, конечно, а на утвержденном свыше в качестве единого образца «ЯПС-2». «Язык Программирования Советский — 2», то есть. Я им доволен не полностью — оно, конечно, «аналоговнетное», а коллективы о нем говорят только хорошее, но на Западе-то своё, и наше они брать не захотят. Ой, да плевать — через десять лет у нас будет такое преимущество, что у них выбора не останется. А игры сами будем делать — до релиза приставки еще долго, так что успею пару-тройку контор специалистов подготовить.

Посмотрели прототип «Пакмана» — призраков и усилений пока нет, поэтому только бегающий по лабиринту спрайт. Цветной! Далее — «Тетрис», в упрощенной форме отправится в «портативку», став основой ее успеха. Третья игра — «Астероиды», и тут нам пригодился размещенный в деревянном корпусе прототип каноничного геймпада: «джойстик плюс кнопка».

— Просто охренеть, товарищи! — почти заплакав, похвалил я научный коллектив. — Либо здесь собрались одни гении, либо здесь собрались одни гении — другого объяснения у меня стабильному опережению графика на годы у меня нет. Через пару лет все дети страны будут благодарить вас за счастливое детство — это я вам гарантирую.

— А они уже! — гоготнул Максим Петрович и пошел провожать нас на выход.

Понизив голос, он, глядя перед собой, поведал:

— Жена просила передать, Сергей, что в городе пропало масло.

— Как пропало⁈ — опешил я. — Мы же рассчитывали, что народ в наши магазины из Хабаровска повалит так, что держись, и всё закупали в десятикратном объеме.

— Я в масле не разбираюсь, — открестился ученый. — Я вообще в материальном мире редко бываю! — блеснул очками. — Мое дело вот, — окинул рукой окружающие нас высоконаучные стены. — Но она очень просила.

— Это правильно! — одобрил я. — Любая проблема подрывает доверие населения к Советской власти, поэтому нужно стараться их решать в кратчайшие сроки. Передайте, пожалуйста, Маргарите Викторовне мою благодарность.

— Передам, — улыбнулся ученый, пожали руки, и мы с дядей Семеном отправились разбираться с проблемой.

Начали с визита в контору «службы безопасности», усилившись дядями Витей, Петей и Федей и перебравшись по причине расширения штата в «Таблетку».

Опять Вилка все интересное пропускает — обидится же. Ладно, заготовочка для необычного свидания у меня есть, но нужно недельку подождать, пока девушка укрепит иммунитет.

— В гастроном номер один, — направил я севшего за баранку дядю Петю и обратился к дяде Вите. — Наплывы посетителей были?

— Не больше обычного, — развел он руками. — Значит оптовики заезжие завелись.

— А почему я не запретил отоваривать оптом? — расстроился я.

— Этого я не знаю, — ответил дядя Витя и мужественно взял вину на себя. — Я хотел посоветовать, но потом решил, что тебе лучше знать.

— Вот она — проблема! — важно заметил я. — Я тут фильм смотрел, «Секретарь обкома» называется, там секретаря пожилой обвиняемый за незаконное хранение критиковал, и главный герой из-за этого весь фильм по вверенной области бегал, осознавая, что работы у него непочатый край. А меня никто не критикует — и это большая беда, потому что человек несовершенен.

— Будем критиковать, — пообещал за всех дядя Федя. — Когда найдем за что.

— А почему исчезло только масло? — спросил я. — Могли бы вообще все выкупать.

— Позавчера масло было, — припомнил дядя Петя.

— Значит первый шаг сделали, разведочный, — предположил я. — Сейчас отоварят, появятся оборотные средства и вернутся. Не допустим! Дядь Федь, можно вас попросить в администрацию сходить, издать указ о временном ограничении отпуска продукции по норме «легкий дефицит-1»?

— Есть, — ответил тот. — Петь, останови.

Как раз мимо администрации проезжаем — гастроном номер один рядом с ней.

Потеряв соратника, продолжили путь и добрались до стоящей напротив моей «родной» пятиэтажки с этажом-гастрономом. Совсем рядом отлаженная система дала сбой, а я — ни ухом, не рылом. Простительно — я же «на гастролях» был.

Посмотрев на свои окна — нету Вилочки, а зачем ей у окна торчать? — по приятно хрустящему снежку отправился ко входу. Народа сквозь витрины почти не наблюдается — разгар рабочего и учебного дня, а пенсионеров у нас тут пока не завелось. Мраморное крыльцо наполовину обито рифленой резинкой, чтобы не было скользко. Потянув обитую деревом ручку стеклянной двустворчатой двери, ощутил на себе дыхание тепловой завесы и прошел в дверь внутреннюю, почуяв аромат свежевыпеченного хлеба — в правом крыле у нас пекарня-кулинария, на обед многие ходят.

— Здравствуйте! — узнала нас одетая в сине-белую униформу с бейджиком («Зинаида») продавщица отдела консервов — он ближе всего ко входу.

Жена лейтенанта из военного городка, кстати, второй месяц беременности, еще через два подвергнется жутким репрессиям со стороны кровавого совка — уйдет в декретный отпуск.

Продавщицы, уборщицы и кассирши, не забыв отправить одну коллегу в «служебную» дверь — за директором — с улыбками пошли к нам.

— Здравствуйте, товарищи работницы Советской торговли! — поздоровался я с ними. — Есть ли в гастрономе масло?

— Нету! — честно ответила ответственная за молочный отдел. — Двести килограммов вчера отгрузили — все, что было, — пожевала губами и опасливо спросила. — Не надо было, да?

— Надо! — успокоил ее я. — Запрета же не было, правильно?

— Правильно! — радостно согласилась она.

— Но больше так делать никому нельзя — с этой минуты гастроном переходит в режим «Легкий дефицит — 1». Вера Павловна, здравствуйте, — поприветствовал подошедшую и услышавшую меня по пути директора.

— Здравствуйте, — поздоровалась она. — Переходим на «легкий дефицит-1», девочки. Кто забыл — спрашивайте, не стесняйтесь.

— Нам бы узнать, кто два центнера масла купил, — попросил я.

— Есть! — радостно кивнула «молочница». — Я записала! — и побежала к своему прилавку.

Дождавшись ФИО и номера машины, похвалил даму за полезность, и мы отправились в «штаб-квартиру» — заказать караван с маслом и «пробить» полученные данные.

Трубка зазвенела, ее снял дядя Витя — у нас тут экономическая проблема, вот его кабинет и заняли. Пробубнив в трубку позывной, он получил ответ, положил трубку и подошел к висящей на стене карты области.

— Тут! — указал на колхоз в восьмидесяти километров от нас.

Не дотянулись с целью поглощения пока — расположен неудобно.

— «ЗиЛ» прикреплен к их машино-тракторной станции, за маслом сам главный механизатор приезжал.

— Далеко, — поморщился я. — Но любопытство сильнее! Заправляйте «Таблетку» получше, заливайте горячее в термосы — нас ждет долгая дорога.

— Через час стемнеет, — заметил дядя Федя.

— Силы природы пока сильнее мой воли, — взгрустнул я. — Придется приспосабливаться.

Мужики заржали и рассосались готовиться к долгой дороге.

— Что с механизатором будем делать? — спросил дядя Витя, оставшийся со мной на правах хозяина кабинета.

— Поговорим, — пожал я плечами. — Он же законов не нарушал, просто узнаю зачем и какие дальнейшие планы. Если планы созидательные — может чего совместного предложу «замутить». Торговая жилка либо у этого товарища, либо у его советника, если не сам додумался, есть, определю в кооператоры, пусть на нас пашет к общей выгоде.

— Надо оно тебе — почти сто километров пилить, — вяло попытался он меня отговорить. — Давай мы его сюда привезем.

— Не, — отмахнулся я. — Это уже незаконное задержание будет.

Дядя Витя саркастично фыркнул — ишь кто о законах заговорил.

— Будет полезно посмотреть, как живет ничем непримечательный, среднестатистический по всем параметрам, здешний колхоз, — добавил я.

— Я тебе и так расскажу, — пожал плечами товарищ полковник. — Дороги нормальной нет, план выполняют еле-еле, через это получают около ста рублей в месяц, а в сельпо у них — шаром покати.

— Через один сельскохозяйственный сезон, как заматереем, прирежем их к нашему подсобному хозяйству, — стало мне жалко местных колхозников. — И все что вокруг найдется заодно, — тут же масштабировал.

А почему нет?

— Поехали? — заглянул к нам дядя Федя.

— Поехали! — подскочил я, мы с дядей Витей оделись и вышли на поблескивающий закатным солнцем снежок.

Перебрались в «Таблетку» и направились к выезду из Хрущевска в сопровождении пары армейский «УРАЛов» с КУНГами — чисто на всякий случай, вдруг сломаемся, и ценный мальчик замерзнет? Такого допустить никак нельзя!

На въезде в курящую дымом длиннющих труб (нам тут смога не надо) промзону, над дорогой, закрепленная под снабженным стрелочками указателем в какую сторону тут что, висел красный транспарант, призывавший: «Передовому городу — передовая производительность труда!». Не я выбирал — горкомовские.

На торце длинного, веселенького светло-коричневого кирпича, двухэтажного здания деревообрабатывающего комбината выложено соцреалистическое панно с вручающим толстую книгу девочке-пионерке с портфелем улыбающимся рабочим в униформе. Выполненная на «отлично» дипломная работа выпускника Дальневосточного художественного института, между прочим! Над главным входом — поражающий откровением транспарант: «Великий Ленин писал на бумаге».

Уже моё, глубоко ироничное, «творчество», и знак ударения поставить куда надо рука не поднялась, поэтому фраза ходит по городку в несколько опошленном виде.

Напротив древообработки у нас бумагоделание — между зданиями, под дорогой, расположен «секретный» транспортный коридор. Существует и надземный, в виде проложенных прямо поперек дороги рельс. Здание комбината тоже, разумеется, украшено — на свободных от окон кирпичах фасада расположилось циклопическое панно на тему революционных событий — штурм Зимнего, дымящиеся орудия «Авроры», Ленин на броневике и ряд батальных сцен с бело- и красноармейцами. Красота — неописуемая, и о потраченной на эту прелесть половине миллиона совсем не жалею. Дипломная работа целого «потока» выпускников сибирского художественного института.

Далее у нас питающаяся газом — выбил-таки экологически чистую энергию! — ТЭС, которая питает производства и на две трети — остальной Хрущевск. Остатки города запитаны от Хабаровска. Пока нормально, но со временем будем пересаживаться на собственную АЭС — у нас же тут космодром будет, газа поди не хватит. Барельефы на торцах здания являют собой ряд картинок на электрическую тематику — провода, подстанции, электромонтеры, дымящиеся трубы и так далее. Транспарант над входом необычный, а глубокомысленный: «Тепло не бывает техническим». От зловещих табличек типа «дней без аварийных ситуаций» решили воздержаться — с ними всё время беду ждешь, а когда ждешь — она неминуемо приходит.

После небольшого пустыря — территория строительных заводов. Здесь рельсы тоже потребовались, но я не комплексую — таких проблемных мест на дорогах везде полно. Корпус кирпичного завода помогали строить корейские товарищи, поэтому с торцов нам улыбается Великий вождь Ким Ир Сен, пожимающий руку товарищу Сталину. Цементный завод строили товарищи китайские, поэтому на его торцах Сталин пожимает руку покойному товарищу Мао. Разве это не трогательно? Транспаранты здесь тематические — с цитатами Мао и Ким Ир Сена о важности жилищного строительства.

Было бы смешно, если бы асфальтовый завод строили японцы, но нет — строили свои, а оборудование прибыло из ГДР, поэтому на торцах очень органично смотрятся барельефы Маркса и транспаранты с его же цитатами.

После длинной череды складов, откуда как раз отгружалась в грузовые вагоны готовая продукция, возникло производство высокотехнологичное, японское — фабрика средств профилактики комсомольского сифилиса пока в становлении, и на территории работает автокран, крутятся бетономешалки и суетятся русско-японские рабочие.

В районе, где в будущем развернутся жилые районы, выкорчёвывался лес — стволы с ветками техника тащила прямо к комбинату. Когда расчистится жизненное пространство для города, вырубки уйдут подальше, в тайгу, с последующим высаживанием саженцев — потомкам тоже лес нужен. Да мне самому нужен — как раз к моменту коронации новый и вырастет!

Чистая дорога кончилась сразу за нашей промзоной — дальше нашим велено не чистить, потому что в этом направлении интересных для меня объектов нет. Раньше не было, но гонять технику ради разового вояжа — такое, а сами тамошние колхозники пользуются сначала собственной грунтовкой, потом — нормальной трассой до Хабаровска, и из него уже едут к нам — тоже по хорошей дороге. Но так почти в два раза дольше, а выехавший в начало колонны «Урал» торил дорогу образцово-показательно. Не застрянем — этому так же способствуют натянутые на колеса на выезде из города цепи. Через десяток минут как мы въехали в лес, солнышко окончательно спряталось за горизонт, и и без того видимые уже давненько звезды обзавелись собратьями, выстроившись в цепочки созвездий. Видела бы это Вилочка!

Свет фар упирался в задок прущего впереди «Урала», по бокам — усыпанные снегом деревья, но я питал легкую надежду увидеть амурского тигра — по словам местных, с редким кошаком они регулярно сталкиваются. В Москве готовят постановлении об организации здоровенных заповедников, а пока, увы, особо назойливых тигров приходится отстреливать. Ну порвет детей, кому такое надо? Пока не так сильно вымирает, как в мое время, так что пускай.

Мягкое покачивание «Таблетки» и наступившая за окном тьма шикарно сочетались с накопившейся от пересечения целой кучи часовых поясов за последние дни, поэтому я довольно быстро начал клевать носом, и разбудил меня дядя Семен уже на подъезде к «вражескому» колхозу — как я и просил, нужно же инфраструктуру посмотреть.

Леса за окнами к этому моменту почти не осталось, и теперь мы ехали по дороге между засыпанных снегом полей. В снежной, освещенной крупными звездами, целине чужеродными элементами выглядели электрические столбы. Частично — покосившиеся. Их что, со времен ГОЭЛРО не меняли?

Через какое-то время на обочине возник указатель «Колхоз „Пряничный“». Какая прелесть — с таким названием ему бы образцово-показательным быть, сладости гнать в масштабах страны, а тут даже фонарей почти нет — вон, впереди, перемежаясь редкими деревьями, темнеют среди снежной пелены темные домики. Единственные источники света — светящиеся окошки, от вида которых становится уютно, и повешенные самими колхозниками ламы и лампочки, освещающие их дворы. Ну кому надо на бесполезную дорогу светить?

Проезжая по улицам, глазели на заборы и дома. Ну что тут сказать? В Подмосковье-то, в «допотёмкинскую» эпоху похуже было! Домики здесь поновее да попросторнее, покосившихся заборов не видать, а там, где колхозники не задвинули окна шторами («а то идут, и аж бошки сворачивают — смотрят что тут у нас!»), виднелись следы, как бы грустно это не звучало, достатка: здесь вот ковёр на стене видать, там вон — сидит семья на диванчике, телевизор смотрит. Кто похуже живет или просто пока «не достал» (дефицит же) телевизор, довольствуются радиопередачами — вон глава семьи из-за стола с самоваром встал да погромче сделал. Спорим это потому, что классический баритон передавать начали? Ух, интеллигенция!

Механизатор жил, как бы не хотелось профессионально деформированному Сереже отыскать следы избыточного и необъяснимого достатка, нормально. Это когда как все вокруг — с голоду не помрешь, голый и босый ходить не будешь, раз в пятилетку можно купить черно-белый, а если повезет, даже цветной, телек. Ну или мотоцикл или лошадь — товарищ механизатор, словно компенсируя профессиональные обязанности, предпочел второе — когда мы припарковались у забора и покинули транспорт, со двора донеслось характерное ржание.

Лошадку в собственности в СССР этих времен моего образца реальности иметь было нельзя — пункт 43 устава колхозов, принятый дорогим Леонидом Ильичом это прямо запрещал. Разумеется, кроме тех, кому положено по должности — участковым, пастухам, объездчикам полей, почтальонам и так далее. Но теперь у нас новая, классная и прогрессивная экономическая модель, в рамках которой колхозник может завести лошадку или даже двух, разнополых. Жеребенком можно распорядиться по своему усмотрению — хочешь соседу продай, хочешь — стране, она что угодно купит. Спрос на «волосатый мопед» сразу же стал просто чудовищным, и старшие товарищи озаботились увеличением поголовья как увеличением числа коннозаводческих хозяйств, так и импортом.

Кое-кто в ЦК — обсуждение и прием нового Устава показывали по телевизору — имел наглость вякнуть о «закулачивании», но был одернут товарищем Косыгиным:

— По-вашему в Советском союзе где-то до сих пор распахивают индивидуальные посевные площади тягловой силой? По-вашему, у наших колхозников есть необходимость арендовать лошадь у соседа, отдавая затем половину урожая? Кулачество вымерло как класс, и в нынешних экономически-социальных реалиях возродиться просто физически не может! Кроме того — за последний год насыщенность колхозных и совхозных домохозяйств одними только мотоциклами увеличилось впятеро. По-вашему, лошадь «окулачиванию» способствует, а мотоцикл — нет? Он-то помощнее будет!

— Полагаю, товарищи, — вмешалась Фурцева. — Что человеку с таким слабым пониманием социально-экономических процессов в Партии, а тем более ЦК — не место!

Ее тезис вынесли на голосование, и товарища догматика демонстративно «кикнули». Сельским гражданам такая передача понравилась, и Косыгин теперь у них очень популярный персонаж.

Тем временем дядя Петя постучал в калитку, и к ржанию добавились мычание, лай и звук открытой двери дома:

— Кто там? — спросил нас мужской голос.

— КГБ! — былинно ответил дядя Петя.

— Чего надо? — не менее былинно спросил тот.

— Поговорить.

Механизатор упражняться в остроумии не стал и потопал открывать, по пути приложив собаку:

— Место! Тихо сиди!

Животинка прозвенела цепью и затихла — выдрессированный какой.

Хозяин открыл калитку, обернувшись гладковыбритым мужиком лет тридцати, одетым в синие треники, тельняшку, фуфайку поверх всего этого и красующимся валенками на ногах.

— Здрасьте, — выдавил он для нас улыбку.

— Здравствуйте, товарищ Дерюгин Алексей Карпович, — поздоровался я в ответ. — Это вы все масло в Хрущевске купили?

— Не знаю, — отвел он глаза.

— Сколько купили? — конкретизировал я.

— Четыреста три килограмма, — ответил он.

У нас же не один гастроном.

— Тысяча четыреста десять с половиной рублей, — скалькулировал я. — Откуда, так сказать, оборотные средства?

— Я тебя знаю! — заявил он. — Ты и впрямь из КГБ?

— Мы же тут все Советские граждане, — пояснил я. — Значит все помогаем государству обеспечивать безопасность. Значит — все немножко из КГБ.

— Ясно, — кивнул он со всепонимающим выражением на лице и спросил. — Сяду теперь?

— Нет конечно! — даже обиделся я. — В законах же запрета покупать масло в любых количествах нету, и спекуляция теперь немножко другая. Мы просто поговорить.

— Знаем мы ваше «поговорить», — приуныл товарищ Дерюгин. — Проходите, чего уж, — посторонился. — Только к будке не подходите и не сильно шумите, если обыскивать будете — сын спит уже.

— Оборотные средства? — когда мы шли через двор — псина очень лохматая и здоровенная, породы «дворняга» — напомнил товарищу дядя Федя.

— Так общие, — развел он руками, обстучал валенки о крылечко. — Мне председатель наш, Рудольф Карлович, сунул полторы тыщи и говорит, мол, езжай, Лёша, в Хабаровск, и от него на восток — город, мол, там новый, в котором коммунизм построили. Масла там — завались, вот и бери сколько дадут.

Пока он вещал, мы миновали аккуратно побеленные, снабженные флягами с водой — водопровода здесь нет — сени и через обитую дермантином (в мои времена хитрые маркетологи будут говорить, что это — «эко-кожа») дверь с низкой — хозяину и дядям пришлось нагнуться — в тепло натопленный дом.

Прихожей нет, слева — «русская» печка, справа — стена с двумя дверными проемами. Пространство, свободное от печки оборудовано под столовую — стол, стулья, лавка под окошком, парочка пожилых с виду сундуков и пара застекленных сервантов под посуду. В углу — умывальник, а прямо напротив нас, стоя шерстяными носками на паласе, стоит одетая в халат, повязавшая на голову белый платочек — чисто от скромности, надо полагать — симпатичная худенькая черноволосая дама средних лет.

— Ой! — пискнула она, и ее лицо из взволнованного начало перекрашиваться в восторженное.

У нас здесь фанатка.

— Люба, меня не посадят! — радостно заявил ей механизатор.

— А за что тебя сажать⁈ — ахнула она, прикрыв рот ладошками.

Вот собака, все внимание с меня на себя переключил.

— Совершенно не за что, товарищ, — заверил ее дядя Петя. — Время, извините, позднее, поэтому, Алексей Карпович, не могли бы вы рассказать, зачем вам такое количество масла? Ответил товарищ Дерюгин, скрестив руки на груди. — Чумовой — по пьяному делу ввязался в соцсоревнование, по маслу. Вернуть не могу, — вздохнул. — Уже государству сдал, якобы наше.

— Так это же мошенничество! — дошло до меня.

— Мошенничество, — подтвердил дядя Витя. — Уголовная статья.

Хозяева резко побледнели.

— А по какому адресу гражданин председатель живет? — спросил я. — Мы лучше сразу его посадим, а вам, Алексей Карпович, должно быть стыдно — о таких инициативах начальства нужно сразу докладывать куда следует.

— Да я… — начал было он каяться, но был одернут дядей Витей.

— Поздно уже, товарищи — нам бы адрес и ехать.

Пока Алексей Карпович рассказывал как добраться до жилища падшего председателя, его опомнившаяся жена принесла из комнаты ручку (шариковая! В таких-то оторванных от цивилизации краях!) и три пластинки — Магомаева, Зыкину и Олю, где они «поют песни С. Ткачева». У этих — самые большие тиражи, вот, даже до сюда добрались. Я оставил автограф, и мы оставили хозяев пить валерьянку и радоваться тому, что «пронесло».

— И ведь даже документы предъявить не попросили, — заметил я, когда мы усаживались в «Таблетку». А если бы мы были жулики?

— У жуликов рожи интеллигентнее! — пошутил дядя Петя, погрузив служебный транспорт в гогот.

Веселимся тут мужской компанией, так сказать.

Утром следующего дня, неплохо отоспавшись, сидя на привычной кухне, под чай с оладушками и сгущенкой, я заканчивал рассказывать Вилочке, что она пропустила:

—…так что отделается увольнением и условным сроком любитель споров. Так-то вроде и ничего такого — сам влез, сам выкрутился, колхозу, руку на сердце положа, тоже неплохо — может и не захотят ощущение собственного «передовизма» терять, станут пахать как не в себя. Но это вряд ли — откровенных лодырей-диверсантов у нас в стране не так уж и много, поэтому проблема нехорошего экономического положения соседей — как всегда, комплексная. Решать ее начнем с весны, а пока туда один из наших молодых толковых агрономов поехал на должность И. О. председателя, в бумажках копаться, потенциал определять.

— Может сразу масштабировать? — полусерьезно подколола Вилка.

— В самом деле! — признал я и пошел в прихожую звонить.

Отдав распоряжение «приклеить» к нам все экономически слабые колхозы в радиусе двухсот километров, вернулся за стол, самокритично признав:

— Прибедняюсь и опасаюсь по старой памяти — как бы чего не вышло.

— Просто запиши еще паток шлягеров, — отмахнулась Вилка. — Тебе-то чего переживать — схемы отработаны, кадры — лучшие, деньги — есть.

— Придется асфальтовый заводик расширять, — прикинул я. — По тем убоищам, что от нас до соседей тянутся, нормальной логистики не построишь — мы вчера восемьдесят километров почти два с половиной часа ехали, ну куда это годится? И это — зима, что в распутицу начнется даже представлять не хочу.

— Тут прислали… — Вилочка сходила в комнату и вернулась оттуда с папочкой с трогательной печатью «вещественное доказательство». — Тут на трехлетний срок за антисоветскую пропаганду тянет, но…

— Но антисоветской пропаганды в свете множественных реформ и радующихся им граждан у нас быть не должно, — кивнул я и развязал тесемки. — «Просуществует ли Советский союз до 1984 года»? — прочитал вслух заголовок.

— Во многом повторяет твои тезисы двухгодичной давности, — пожала плечами Вилка. — За рубежом издали на русском и английском.

— Дебил, — оценил я личностные качества автора.

Впитав самиздатовское поделие, фыркнул:

— Но здравое зерно есть: обилие диссидентов при сильной центральной власти погоды не делает, а вот неудачная война сильно по народу бьет, особенно если на чужой территории — своё-то хер с ним, даже если потеряем все равно отобьем, опыт есть, а вот шняга типа Вьетнама нашу коммунистическую лодку очень сильно раскачает. Сидит деятель? — указал на бумажки.

— В СИЗО, но ты просил о таких сообщать, — кивнула Вилка.

— Тогда этого Андрея Алексеевича Альмарика, — сверившись с записями на обложке папки, решил я. — Нужно из СИЗО достать, привести в презентабельный вид и доставить сюда. Мы с ним в телевизор пойдем, дебаты устраивать. Ну и книжонку потом издадим, с послесловием, в котором предложим народу самому убедиться, что в 84 году Союз и не подумает развалиться. Ну а сам он, если захочет, может в мой псевдоНИИ устроиться, пусть че хочет пишет. Как вариант — эмиграция, за книжонку-то поди гонорар выплатят, будет у нас еще один потешный фрик.

— Филипп-то в посольство наше каждый день ходит, кается и просится обратно.

— Ржака! — оценил я. — Не будь у нас «ловушек», можно было бы демонстративно пустить и дать «висюльку» — типа задание Родины выполнял, притворяясь идиотом. Но нельзя — если один наш «бегун» окажется специально подосланным, значит и другие могут так же.

— А не будет «бегунов», — развела руками Вилка. — Более не актуально — легально выпустят куда угодно, особенно — с целью жениться.

— Все равно мутно получится, — поморщился я. — Хрен с ним, с Филиппом, короче — сам виноват, мог бы спокойно работать, а он решил вот так. А что у нас с академиком Сахаровым, кстати?

— Мерзкий, — поморщилась Виталина. — Критикует, кается, статейки иностранным журналистам передает, поддерживает Израиль и осуждает грядущую административную реформу, называя ее актом геноцида.

— Вот бы его удавить тихонько, — вздохнул я. — Ладно, с ним мне на дебаты нафиг — лучше документалку об истории ядерного оружия запишу, может совесть у дедушки успокоится — не мы гонку вооружений начали.

— Он в начале 60-х предлагал в ней не участвовать, ограничившись установкой стамегатонных зарядов у берегов США, — поделилась она интересным фактом.

— Великий гуманист, — одобрил я. — Вот такие они у нас, высоколобые интеллигенты — живут в своем вымышленном мире, вылезая из него только чтобы пообщаться со странными людьми, зарождающими в гениальных мозгах навязчивые идеи. В нашем случае — кровавость режима, жить в котором, как известно, попросту невыносимо.

— На данный момент состоит в отношениях с Еленой Георгиевной Боннэр, — добавила Вилка. — Диссиденткой и еврейкой.

— Просто бриллиант! — гоготнул я. — Ну как тут за Израиль не вписаться, когда представитель народа-мученика рядом с тобой, в кроватке лежит и тору цитирует. Наш академик, получается, гой, не более.

— Вместе с диссидентами Чалидзе, Твердохлебовым — этот Сахарову коллега, над водородной бомбой работал — и Подъяпольским организовал Комитет прав человека в СССР.

— Жесть! — удивился и не подозревавший о существовании такой организации я. — Имеют связи с забугорными партнерами?

— Ассоциированный член Международной лиги прав человека и международного института прав человека, — кивнула она. — Самиздатом издают журнал «Общественные проблемы».

— И в этом вот кровавом, тоталитарном «совке» такие удивительные люди даже не сидят, — удрученно вздохнул я. — Вред приносят. Ладно, пошли в кабинет, сочинять типа-компромисс, чтобы и сажать никого не пришлось, и вреда было поменьше.

— Идем, — встав со стула, Вилочка эротично потянулась.

— Попозже, — сглотнув, поменял я график. — Сначала в спальню!

Итогом двадцати минут стука по клавишам стала записка «куда следует» с предложением все эти дисседентские органы — нет, не запретить с последующим выдворением всех ответственных за границы Родины, а наоборот — легализовать и даже разрешить принимать пожертвования от иностранных кураторов. Прозрачно, на государственные счета. Средства можно тратить на публикацию печатной продукции и изготовление агитматериалов. Но есть условие — на каждом поделии должна быть приписка «изготовлено и распространено существующим на деньги капиталистов иностранным агентом».

— И всё? — удивилась девушка.

— Все, — развел я руками. — Свобода слова не попрана, но бюджет страны на антисоветскую деятельность денег давать не будет — это же идиотизм. А нашему населению все время рассказывают, что вся творящаяся в мире грязь направлена исключительно на добычу тех самых денег. Увидит среднестатистический рабочий надпись о том, что вот эта вот листовочка врагом оплачена, и сразу поймет — здесь ему врут. Информационное поле ширится, усложняется и ускоряется, в какой-то момент став настолько мощным, что доступ к нему появится у всех и почти из любого места — помнишь я тебе про телефон-компьютер рассказывал?

— Помню, — подтвердила Виталина.

— Ну и вот — представь, что будет твориться в мозгах человека, привыкшего к жесткой фильтрации информации? Для него тезис «СМИ — не врут!» является неоспоримым, а значит льющийся на него инфопоток будет воспринимать за истину — включая такие интересные вещи, как выдуманные инопланетяне, мракобесы-экстрасенсы, и, само собой, приятные склонной к покаянию православной души откровения типа Сахаровских. Посему инфополе необходимо насыщать специально отмеченными кретинами — этакая вакцинация. Само собой, придется чуть переделать правовую базу — трещать что угодно можно, но за призыв к массовым несогласованным акциям и попыткам государственного переворота сразу срок. Нам даже в ООН оправдываться за такой закон не придется — у пиндосов он давным-давно существует, и из-за него тысячи коммунистов под молотки пошли. Уверен, пассия гражданина Сахарова о таких сложных вещах даже не думает, со слезами на глазах смакуя рассказы Варлама Шаламова долгими зимними вечерами — в какой же страшной стране мы живем, ах-ах!

— У американцев даже термин специальный есть «вотэбаутизм», который применяется в ответ на наши попытки обвинить их в лицемерии. Мол, наши проблемы — это наши проблемы, и вы сюда не лезьте.

— Есть только две точки зрения — пиндосская и неправильная, — кивнул я. — А на каждый неудобный факт они изобретут уничижающий ярлык, который навесят на заметившего. Очень удобно, надо признать.

— Суки! — скрипнула зубами от пролетарской ненависти Вилочка.

— Суки! — привычно согласился я. — Помнишь статью про «Луноход-1» читали в «Таймсе»?

— «Ванна на колесах»! — кивнула Виталина. — Да это первое транспортное средство, приземленное на иноземное тело! Да в ней приборов… — взяв себя в руки, махнула рукой.

— Все достижения коммуняк — не достижения или заслуженны реками людской крови! — радостно возвестил я. — Все завоевания Советской власти — преступны, и мы теперь должны платить и каяться.

— Хрен им! — кивнула Вилка. — О, тут удивительное случилось, ты пропустил, — зарывшись в ящик стола, достала оттуда вырезку на японском.

— «Лидер радикальной организации „Татенокай“, писатель Юкио Мисима вместе с четырьмя последователями захватил штаб-квартиру Сил самообороны Японии в Итигае в результате попытки государственного переворота. Мисиме удалось произнести публичную речь, в которой он попытался склонить общественное мнение в сторону реставрации полноты власти Императора и разрыва дипломатических отношений с СССР, ссылаясь на усиление левых, социалистических идей а японском обществе, способными привести к краху Японии. Не получив общественной поддержки, Юкио Мисима совершил сепукку, сохранив таким образом честь». Ржака! — гоготнул я, дочитав заметку.

— Четыре наслушавшихся «голосов» студента захватили здание Министерства обороны! — округлив глаза, таинственным шепотом адаптировала случившееся на наши реалии девушка. — И выдвинули требование в виде реставрации самодержавия и капитализма с одновременным роспуском Соцблока. Не получив общественной поддержки, виновные принялись играть в «русскую рулетку» до победного конца, сохранив дворянскую честь.

Просмеявшись, я добавил новостей:

— Никсон снял министров внутренних дел, сельского хозяйства и аналог нашего министра рыбной ловли. Еще начальству Великих озер сильно прилетело.

— Стрелочников нашел, — понимающе кивнула Вилка. — Но с озерами уже ничего не сделаешь — погибли безвозвратно.

— Огромная потеря для всей планеты, — признал я. — Но Байкал один фиг круче. Давай там турбазу построим?

— Там вроде есть, — неуверенно предположила Виталина.

— Есть, но мало! — ответил я. — Заправляй листочек, будем прошение составлять.

—…вот как-то так и получилось, что светлые головы, ученые с мировым именем, в наивности своей вручили в руку мирового империализма самое мощное оружие в истории человечества. [ https://www.youtube.com/watch?v=4zaJLCd_QPQ&t=2117s&ab_channel=%D0%9A%D0%BB%D0%B8%D0%BC%D0%96%D1%83%D0%BA%D0%BE%D0%B2]. Заметьте — часть этих ученых на полном серьезе надеялась, что его никто и никогда не применит. Что из этого получилось — знаем мы все: СССР пришлось заиметь собственное ядерное оружие в качестве гарантий того, что по нам бомбы кидать не станут. Гонку вооружений начали не мы, мы просто не хотим и не допустим повторения событий 41-го-45-го годов. Однако США, которые последнее время так самозабвенно объявляют себя жертвой, были теми, кто создал прецедент ядерного оружия, применив его по Японии под предлогом скорейшего прекращения боевых действий. Лицемерие и ханжество — судя по продолжающейся Вьетнамской бойне, на потери американским элитам плевать. Ядерное оружие применили в первую очередь для того, чтобы похвастаться всему миру — «у нас теперь есть вот что, и вы все теперь будете выполнять наши приказы». Не получилось — наши ученые товарищи не сидели без дела, и моему поколению посчастливилось жить в относительно мирные, обеспеченные ядерным паритетом, времена.

Отпив водички из стакана, я сложил руки перед собой в замок.

— Историю знать хорошо и полезно, но сегодняшняя «политинформация» посвящена другому: в мире существует огромное число высокообразованных, крайне компетентных в своих областях людей. Вспомним Козьму Пруткова с его бессмертным «специалист подобен флюсу». Увы, немалая часть этих товарищей, обладая выдающимся умом, обладают и выдающейся наивностью — примерно как участники Манхэттенского проекта, вручившие самой агрессивной обезьяне планеты — американским элитам — ядерную дубинку. Само собой, в нашей стране таких товарищей тоже хватает, и ярким примером является фигура академика Сахарова, которому наша Родина, без дураков, очень многим обязана. Товарищ академик уже много лет зачем-то пытается убедить окружающих, что мы живем в очень плохой, попирающей права человека казенными сапогами, стране. Особенно товарищ академик любит напирать на Сталинские времена. Что ж, я и сам неоднократно признавал избыточность тогдашних «чисток». Увы, люди несовершенны, а тяжелые времена требуют тяжелых решений. Но предлагаю посмотреть глубже, прикинув причины и следствия старательного расчесывания исторических травм. Если коммунистическая власть во времена Сталина совершала преступления — значит является преступной. Если власть Сталина преступна, значит все народные достижения того периода так же являются преступными — логика здесь очевидна. В том числе — победа в Великой Отечественной войне и последовавшее за ней, по сей день сохраняющееся мироустройство.

Снова водичка.

— Но эта логика игнорирует критически важные моменты. СССР все время своего существования боролся за право на жизнь — да у нас до сих пор живо множество товарищей, помогавшим выбить из молодого государства иностранных интервентов! Хотят ли нам добра зарубежные партнеры? Проанализировав исторические процессы первой половины двадцатого века, нужно быть полнейшим кретином, чтобы считать, что хотят! Академик Сахаров и его, так сказать, соратники по совершенно потешному диссидентскому движению, может и хорошие, умные, высокообразованные и высокоморальные люди, но, увы, начисто оторваны от реальности. Это объяснимо — когда большую часть своей жизни товарищ занят высокой наукой, у него банально не остается времени тщательно разобраться в происходящих на планете событиях. И вот, году этак на пятидесятом жизни, товарищ вдруг приходит к замечательной идее — «если я настолько хорош в своей профессиональной сфере, значит настолько же легко и качественно я разберусь с чем угодно». Выбор, как правило, падает не на созидательные проекты, а на торговлю наработанным годами научным авторитетом под предлогом борьбы за все хорошее против всего плохого — это их стремление старательно подпитывается окружающими, гораздо менее интеллектуально одаренными, зато обладающими харизмой и умением преподносить факты так, как им нужно, людьми. Товарищ Сахаров в какой-то момент счел нашу так называемую диссидентуру достойной для себя компанией, проникнувшись тем, в какой ужасной по их мнению стране мы живем. Прозвучит цинично, но давайте вновь обратимся к цифрам, давно знакомым внимательному зрителю.

Проектор ожил, явив инфографику на расположенный рядом с моим столом экран.

— Менее двух процентов! — вооружившись указкой, показал на нужное место. — Менее двух процентов населения подверглось репрессиям. Большая их часть — за вполне уголовные преступления, связанные с расхищениями соцсобственности. Само собой, даже один невинно пострадавший из-за злоупотреблений и желания выслужиться несознательными товарищами — это уже непростительно, однако ответственные за «перегибы» граждане давным-давно понесли заслуженное наказание. Назовите мне хоть одну страну, где не бывает преступлений, и я охотно извинюсь перед нашими диссидентами. Увы, такого просто не бывает — природа человека несовершенно, и только долгий, подкрепленный научными изысканиями и кропотливой педагогической работой процесс позволит нашим потомком перестать быть безволосой обезьяной, превратившись в достойных Мира Полудня, настоящих коммунистов. Ну а пока… — откинувшись на стуле, ухмыльнулся. — Пока потуги гражданина Сахарова сотоварищи работают только на таких же оторванных от реальности, либо просто податливым к внушению людей. В основном — зарубежных, становясь козырями в антисоветской пропаганде. Мы же видим, как живем мы, и как живут они — у нас нет безработицы, голода, граждане сотнями тысяч ежегодно получают новое жилье, зарплаты стабильно растут, трудовой кодекс соблюдается свято, будучи основой нашего строя. Там — гетто, стрессы, бандитизм и прочие прелести капитализма. Так, как живет наш массовый труженик, при капитализме живет меньшинство — так называемый «золотой миллиард». И я искренне не понимаю, чего добиваются гражданин Сахаров сотоварищи. Может им просто нравится ощущать себя юродивыми мучениками, валяясь в смоле и перьях? Что ж, на Западе гражданина Сахарова очень любят, поэтому Политбюро ЦК КПСС было принято решение, так сказать, помечать подобных персонажей, которые, как бы парадоксально не прозвучало, желая своему народу только добра, пытаются сделать ему хуже. Отныне издающий в капиталистических странах публицистические материалы антисоветского окраса гражданин будет называться «иностранным агентом». Не путать со шпионами — в то время как первые следуют присяге и указаниям прямого начальства, «иностранный агент» занимается своей ерундой, пребывая в блаженной уверенности в своей правоте. Блаженных в тюрьму сажать грустно, товарищи, а на психическое лечение данные товарищи не наработали — они же не опасны для общества, а к юродивым у нас исторически отношение снисходительное. Более того, все материалы, которые «агенты» решат издать на нашей территории, в случае нахождения финансирования за рубежом, не будут считаться преступными в случае хорошо различимой отметки, цитирую, «Данный материал производится при финансовой помощи капиталистов, и их автор считается иностранным агентом». Конституция СССР гарантирует свободу слова, но Советский гражданин должен видеть, чьи интересы обслуживают наши диссиденты, — широкая улыбка. — Советские граждане по праву считаются самыми образованными в мире, и, безусловно, сумеют осознать тот факт, что на Западе нас мечтают увидеть в гробу в белых тапочках, и поэтому не жалеют денег на своих агентов здесь. Ну а телеканал «Юность», в свою очередь, обязуется регулярно обозревать такие материалы, объясняя на наглядном примере, насколько наша диссидентура заблуждается и банально врёт. Сохраняйте чистоту понимания, товарищи, и помните — если человек получает деньги из-за границы за антисоветчину, значит благо Советских граждан заботит его гораздо меньше одобрительных поглаживаний по голове из-за рубежа. До свидания.

Удобно иметь доступ к телу, блин — несколько часов прошло, а дед уже в курсе и пообещал закон «об иностранных агентах» протолкнуть уже завтра, вот и подготовил материальчик заранее.

— Не понял! — чистосердечно признался я Виталине по итогам вечернего просмотра телевизора.

— И я не поняла, — поддакнула она. — А где?

— А нету! — раздраженно всплеснул я руками и пошел к телефону, пылая праведным гневом.

Совсем о*уели там, чтоли?!!

Вот здесь мне и пригодился САМЫЙ СТРАШНЫЙ НОМЕР. Трубку дед взял почти сразу:

— Что случилось?

— А куда Хрюшу из «Спокойной ночи малыши» девали? — спросил я в ответ.

— А что с ним? — не понял дед.

— Телевизор плохо смотрите, товарищ Генеральный секретарь! — ехидно заявил я.

— Если я буду смотреть телевизор, кто будет страной рулить? — справедливо заметил он.

— Предполагаю мусульманское лобби, — заявил я. — Свинья у них, видите ли, харам, поэтому нужно оставить десятки миллионов нихера к их шариату не имеющих отношения воспитанных в условиях материализма детей без любимого персонажа!

Обожаю отечественную дружбу народов. Жаль, что работает она только в одну сторону.

— У американцев есть передача — «Улица Сезам». Там тоже куклы. Предлагаю провести телемост между куклами из «Спокойной ночи малыши» и ихними. Параллельно можно пробить телемост между гражданами, посерьезнее. Ну а вишенка на торте и многолетний проект, который Никсон может от комплекса свалившихся на его администрацию проблем подмахнуть — стыковка нашего и ихнего космических аппаратов с историческим рукопожатием Советского и американского космонавта через шлюз.

Дед залип.

— Прошу много, чтобы ты откупился от меня возвращением Хрюши, — пояснил я.

— С Хрюшей сам разберись, номер Екатерины Алексеевны у тебя есть, — «отмахнулся» (потому что по телефону не видно) он.

— Спасибо, — поблагодарил я старшего соправителя и набрал номер бабы Кати — тоже экстренный.

Трубку снял секретарь, посоветовавший набрать ее «потемкинский» номер — к доченьке отбыть изволили. Не став осуждать, набрал третий номер.

— Да? — раздался в трубке голос счастливой беременной Светланы.

— Здрасьте, — поздоровался я. — Это Сережка Ткачев звонит, можно с Екатериной Алексеевной поговорить?

— А, Сережик! — обрадовалась не подозревающая о моем презрительном отношении к ее муженьку дочь Фурцевой. — Сейчас маму позову, она баню затопить пошла.

Ох уж эти наши министры.

— У вас поди там ночь уже?

— Почти ночь, — терпеливо подтвердил я.

Он стукнула трубкой о дерево, я подождал пару минут.

— Да? Здравствуй, Сереженька, — Фурцева моим звонкам радуется по-умолчанию.

— Большая беда постигла Родину, Екатерина Алексеевна! — мощно начал я.

— Диссиденты? — попыталась она угадать. — Ох и намудрил ты, Сережка, — вздохнула. — Будь моя воля — я бы их всех на лесоповал, но нельзя — политически вредно. И за границу выгнать нельзя — у нас три четверти диссидентов с допуском ходит!

— Мечеными ходить будут, — успокоил ее я.

— Хитро, конечно, — признала она. — Но это же не панацея — кто-то всерьез будет считать приписку об иностранном агенте знаком качества — эти-то точно не соврут!

— Будут, — признал я. — Но нам-то чего? У нас на одного отбитого приходится полста базированных, все прекрасно понимающих, граждан. Я больше боюсь, что «агентов» линчевать начнут — придется хороших Советских людей показательно сажать. Но я к вам совсем по другому вопросу.

— По какому?

— Хрюшу кто-то из «Спокойной ночи малыши» убрал.

— Как убрал? — опешила она.

— Не знаю, — признался я. — Но есть мнение, что как-то тут мракобесие замешано. У мусульман, например, свинья грязное, харамное животные, вот кто-то и напряг связи, чтобы юных правоверных не смущать.

— Та-а-ак… — многообещающе протянула Фурцева. — У них, значит, мракобесие, а материалистически воспитанные дети страдать должны⁈

— Несправедливо! — поддакнул я.

— Разберусь, — пообещала она. — Как тебе на новом месте-то?

— Метели, мороз, люди замечательные, — выдал я краткий отчет.

— Как и здесь, значит! — хохотнула она. — Съемки «Голубого огонька» пропускать запрещаю!

— Так точно, товарищ секретарь ЦК КПСС!

— Молодец!

И баба Катя повесила трубку. Ох и полетят головы! Вернувшись к Вилочке, отчитался:

— Свиной вопрос в СССР успешно решен!

— А дети-то и не знают, какой тут защитник у них, — подколола она меня.

— И пускай! — не обиделся скромный я. — О, «Защитник свиней»! — гоготнув, подхватил гитару. — Зацени! «Где справедливость? Уж который год…» [ https://www.youtube.com/watch?v=4Em96qULXwQ&ab_channel=KoroliShut-Topic].

Когда Вилочка просмеялась и похвалила, поделился планами:

— На вторую пластинку «Менестрелям» уйдет. Скоро приедут сюда, записывать — студию уже развернули. Еще приедут японцы, тоже пластинку писать. Хорошо, что остальные в Москве без меня справляются — лень этим заниматься.

— Всё-то тебе лень, — тепло улыбнулась девушка.

— Поэтому завтра с утра едем в отпуск! — заявил я. — К восьми утра нужно быть во Владивостоке, поэтому пошли спать.

— Пошли! — правильно понимающая значение слова «сюрприз» Виталина не стала выпытывать подробности.

Хорошо с ней.

Над темно-серыми водами Японского моря стоял туман, очень гармонично сочетающийся с выдыхаемыми нами с Виталиной паром. Над головой — затянутое тощими, перистыми безобидными тучками небо. Температура за бортом и на палубе — минус пятнадцать, дует легкий ветерок. Словом — нормально! Единственная проблема — раздражающе кричащие чайки, которые следовали за нами от самого порта. Умные, зараза — понимают, где халява перепасть может.

— Неплохое начало декабря, — оценила свидание Вилочка. — Но как же там, — указала за спину, на вход в недра циклопического по размеру плавучего рыбозавода. — Воняет!

Официально — рыбоконсервная плавучая база.

— Воняет просто жесть, — согласился я. — Я предполагал, что так будет, но недооценил масштабы.

— 600 тонн рыбы в сутки! — хрюкнула она, припомнив проведенный для нас директором завода (есть еще капитан — тут типа двоевластие, но у капитана времени показать нам хозяйство не нашлось) ликбез. — Будет тут вонять!

— Будет! — признал я.

— Все равно мне здесь очень нравится, — сместившись, она прижалась ко мне.

Ее шубка и мой «дутый» пуховик немного мешают, но все равно приятно.

— А еще твоя шапка щекочется, — почесал щеку о ее плечо.

— Почему «а еще»? — спросила она.

— Потому что до этого я подумал, что «Ее шубка и мой „дутый“ пуховик немного мешают, но все равно приятно».

— Я твой внутренний монолог не слышу, — с видимым сожалением вздохнула она.

— Моя голова — моя крепость! — гордо заявил я. — Но открою тебе тайну — в моей голове мыслепоток течет вполне литературно.

— Ты и говорить-то «литературно» не умеешь, — отмахнулась она.

— Не шаришь! — авторитетно пояснил я. — Я — ребенок эпохи постмодерна, а значит — в десятки и десятки раз хуже нигилистов! Заметила, кстати, как Тургенев изо всех сил пытался сделать Базарова отрицательным персонажем, но у него не получилось? А ведь пожилой Иван Сергеевич, будучи дворянином с соответствующими классовымизаблуждениями, молодых-шутливых Добролюбова и Чернышевского люто ненавидел. Но в сирости своей смог предложить только свойственный своему же классовому мировоззрению выход, тупо убив Базарова. Его бы воля — пустил бы под нож и настоящих разночинцев.

— Так вот из-за кого Оля трояк за сочинение получила! — хихикнула Вилка.

— А?

— Приходила позавчера, чай пили, жаловалась, — настучала она. — Я позвонила немножко — теперь в сочинениях в нашей школе оценивается способность размышлять, пусть и не всегда в общепринятом ключе.

— Это справедливо, — одобрил я.

С гудком к нашему борту причалил рыболовецкий катер. Отсюда не видно, но сейчас с него по транспортным лентам перегрузят улов, который отправится в недра базы на переработку: либо консервацию, либо заморозку. Сама база рыбку не ловит, поэтому нуждается в сателлитах.

— Возможность, — указал я на катер. — Часть улова может «усохнуть» и «утрястись» еще на этом этапе — просто выгружаешь не все, и проверять никто не будет — зачем?

— Катер долго не возвращается в порт, — заметила Виталина. — Так что либо прятать на нем морозилку для особо ценной рыбы, либо «разгружать не все» уже перед возвращением на материк.

— Так, — одобрил я. — Но это в общем-то мелочь, а вот здесь, — указал на палубу под ногами. — Можно развернуться уже как надо.

— Но пока не разворачиваются, — добавила она.

На каждой плавучей рыбоконсервной базе СССР под прикрытием работает парочка «дядей». Очень хорошее прикрытие получается: здесь от пяти сотен зарплаты получают, и еще КГБ накидывает зарплату «родную». По слухам, в очередь записывались на возможность в рыбака поиграть.

— «Рыбное дело» пока дурно пахнуть не собирается, — поддакнул я. — Оно и понятно — дело новое, ответственное, контроль соответствующий. Словом — ответственные товарищи очень стараются наработать кредит доверия и усыпить бдительность контролирующих органов. Но время идет, социальные связи «рыболюдей» крепнут, почва для заноса бакшиша кому следует прощупывается, а текущая в казну река бабла так и просит запустить в нее руки поглубже. Я здесь и не рассчитывал ничего найти — просто мы с тобой на таких здоровенных кораблях еще не плавали.

— Здесь интересно, — признала аргумент Виталина. — Когда по телевизору какую-то базу показывали, даже не представляла, как тут все работает.

— Еще и консервы вкусные! — добавил я. — Из сырья максимальной свежести. Но надо будет убедить старших товарищей, что те базы, которые пакуют морскую капусту, можно переквалифицировать на рыбную ловлю. А капусту и на берегу можно консервировать — чего ей сделается?

Тут к нам подплыл пароход побольше, породы «рефрижератор»: этот разгружаться не станет, а совсем наоборот — примет на борт груз консервов и свежемороженой рыбы и доставит в порт, базы в него неделями не возвращаются. Работа, хоть и оплачиваемая, но все равно жутко тяжелая — и ментально, из-за стесненности бытовых условий, жизни в море и вонищи — и физически: у любого конвейера по восемь часов в день стоять непросто.

— Пойдем или дождемся следующего? — спросил я.

Нам-то неделю в море торчать не нужно — вернемся домой на рефрижераторе.

— Давай еще постоим, если не замерз, — улыбнулась девушка. — Надоело дома сидеть.

— Постоим, — согласился я.

Прикольно в море.

— Это был хороший год, — решила она подвести промежуточные итоги.

— Очень, — согласился я. — Наделано очень много добрых дел, а без задней мысли спровоцированные мной международные эксцессы невероятно удачно сыграли на нас. Надо будет моему другу маленькому Киму письмо-приглашение отправить, мы же соседи, не откажет поди.

— Хозяйством похвастаться? — улыбнулась она.

— Не без этого! — пожал плечами я. — Мы ведь планировали, строили, старались — немножко похвастаться заслужили. Но дело в другом — Ким-старший в своей божественности закапсулировался, и даже близняшек-скрипачек выделил исключительно из великой любви ко мне и деду. Ким-младший пока не безвозвратно испорчен придворными лизоблюдами, и на мир смотрит чуть более здраво. Вот, посмотрит, как у нас здесь все хорошо и обязательно захочет сделать у себя так же. А я возьму и помогу, — улыбнулся. — Методичку дам — пусть как я «точки кристаллизации» строит под папенькиным присмотром. Я под это дело десять тысяч вислобрюхих поросят могу выделить — благо с травой у Лучшей Кореи проблем никаких нет. Настолько же хорошо как у нас у них не получится — все-таки с климатом не поспоришь — но богатеть нужно не нам одним, а вместе с соседями, как бы показывая преимущества социалистического образа жизни. В Европейских социалистов у нас вкладывают от души, типа витрину строят, но че толку? Немного слабины, и они все нас кинут, радостно отреставрировав капитализм и любовно натирая ущемленное самосознание русофобией. А вот Китай с Кореей — вот там настоящее геополитическое партнерство, которое мы, слава богу, успешно отреставрировали и будем множить. Европа — фигня, меньше полумиллиарда населения. А вот здесь, — я улыбнулся в сторону Китая. — Поинтереснее будет. Человеческими массами потенциал стран нынче измерять не совсем корректно — прогресс на месте не стоит — но всех вместе нас почти миллиард, и, будь уверена, в Белом Доме это видят и напрягаются, а значит связи нужно крепить и преумножать до той стадии, когда переориентация Китая на Запад станет невозможной. За Корею я спокоен, равно и как за дорогого товарища Бяо, но политические процессы в Китае — штука малопредсказуемая. Придет прогрессивно настроенный табакерочник ему на смену и продастся США с потрохами — нам оно не надо.

— Махнул на Европу рукой? — спросила она.

— Зря баба Катя эту хрень французскую затеяла, — поморщился я. — Де Голля-то нет, и теперь Франция вернется к своему привычному состоянию — чуть-чуть дергается, но по указке англосаксов спляшет с кем укажут. Пустая трата ресурсов и мощностей, но попробовать можно — лягушатники уже немножко высунули нос из уютного домика с табличкой НАТО, теперь нужно додавить, создав прецедент. Если кто-то ушел, значит и другой может уйти. Но иллюзий нету — ФРГ нам хер отдадут, например, как и Испании-Италии. Что ж, нас это устраивает — лишь бы проблем не создавали и спокойно торговали ко всеобщей просьбе. За Африку бодание идет ежедневно, туда наши очень особенные войска отправляют, боевой опыт получать. Часть этих товарищей…

— Из южных республик, и при нападении Израиля будут притворяться арабами, — закончила за меня Виталина.

— Верно! — одобрил я. — Дед с немцами за трубу разговаривает, но кое-у-кого, и я сейчас не про себя, потихоньку зреет небезынтересное мнение с трубой не спешить — у нас валютная выручка без учета энергоносителей больше чем вдвое выросла относительно шестьдесят девятого года выросла, и тенденция будет нарастать. Скоро вообще экономические зоны откроются, они наш экспорт подстегнут кратно. И при этом снижаются объемы импорта — мы тупо начали производить многое из того, что раньше приходилось закупать. Краник помощи потешным коммунякам зарубежным тоже прикрутили — они же бестолковые и бесполезные, теперь только за эффективность платим. Ну и печатные органы на местах спонсируем — увы, без средств массовой информации никак. Толку мало и от них, но пепел Коминтерна слишком сильно стучит в наши сердца. Учитывая офигенно хорошо работающую внутреннюю экономику возникает вопрос — а так ли нам нужно строить трубы в ту сторону? После арабо-израильской войны и введения нефтяного эмбарго Европе придется очень туго. Наша труба в этом случае выступает для них источником стабильно недорогих энергоносителей, сгладив последствия кризиса и позволив усилить витрину, которая так манит нашу диссидентуру. А вот если трубы не будет — ситуация станет гораздо интереснее, и весело побулькивающий нефтью сосед-СССР станет оттуда смотреться привлекательнее, вплоть до вялой эмиграции оттуда — сюда. Но большая часть потерпевших кризис европейцев ломанется, само собой, в Америку. Здесь есть минусы — производств у стратегического врага прибавится. Есть и плюс — толпы голодных иммигрантов социальной стабильности не способствуют, а недовольные массы — наше коммунистическое все, потому что сытый человек барина на вилы поднимать не пойдет. Словом, — широко улыбнулся. — Есть мнение, что капиталистов от кризиса спасать не стоит, пусть и ценой потери нами ежегодного миллиарда-другого валюты. Тоже не все так просто — нам бы, по-хорошему, кинуть трубу в Китай, но технологий у нас таких, как бы постыдно это не звучало — нет. А просто так или даже за деньги «Сименс» трубу строить не станет — только за гарантию поставок жижи. Но процесс идет — гранты мной выделены, старшими товарищами разработан план. Справимся и сами, просто не сразу. Тоже мне бином Ньютона, блин, железная фигня с дыркой!

— Я в трубах не очень разбираюсь, — покаялась Вилка.

— Зато просто нереалистично-хорошо во многом другом! — прижав ее покрепче, успокоил я.

— Например?

— Например…