Аннотация на книгу «Обреченный на смерть», 1-й книги трилогии «Царевич».
Трагической судьбой царевича Алексея интересовались как современники, так и потомки. Каково себя чувствовать нелюбимым сыном царя Петра, что назвал тебя «уд гангренный», и сказал, что лучше «чужой добрый, чем свой непотребный». Конфликт всесильного отца со строптивым наследником зашел слишком далеко — бегство за границу и желание завладеть троном с помощью иностранных штыков однозначно является изменой. А за нее положена смерть, которой не избежать — поддавшись на уговоры и угрозы, царевич едет обратно в Россию. А там уже ожидает розыск с дыбой, скорый суд отца и казнь. Однако загадочное происшествие в дороге нарушило предопределенный ход истории.
ПРОЛОГ
Иркутск
6 ноября 1993 года
— Раздавить «красно-коричневых»?! Как же вы, поганые твари, быстро перекрасились всем скопом!
Алексей прижал изуродованной левой рукой длинное древко, уцелевшими пальцами правой начал крепить к нему кумачовое полотнище, ловко орудуя иголкой, зажатой между двумя оставшимися на кисти, самыми важными пальцами — большим и указательным.
По телевизору продолжали с нескрываемым упоением рассказывать о том, как независимая Россия успешно идет по пути рыночных реформ под мудрым управлением Гайдара и Чубайса. Только проклятое коммунистическое прошлое этому прогрессу сильно мешает, а потому должно быть отринуто. И если надо будет, то силой раздавлено, как в недавние октябрьские дни, ведь все это хорошо помнят.
Целое шоу вышло, круглосуточно показывали — стрельба из танков по Верховному Совету, по сути, парламенту, как не крути — в центре Москвы. Вот она настоящая демократия!
— Намек понятен — не ходите на митинг завтра, а то плохо будет! И ну на хрен — я ведь «изменник Родины», чего мне бояться!
Ему захотелось сплюнуть, но он едва сдержался — не поганить же собственное жилище. Уставился в мутное зеркало — в отражении увидел старика с изуродованным ожогами лицом и полностью седыми волосами. На багровом подбородке торчали несколько белых волосков, там, где не прошлось страшное пламя, лоб и уши защитил шлемофон — а глаза он успел прикрыть ладонью, которую обуглило.
Живой все же остался на той ненужной войне — ведь многие пришли домой в цинках. Надо радоваться, вот только девять лет его терзала обида, разрывая душу. Причина этой застарелой боли в коротком слове заключена. Хлесткое оно, как пощечина — плен!
Двенадцать лет прошло, когда окончив школу, поступил на общетехнический факультет педагогического института. Военной кафедры не имелось, а потому по окончании первого курса, «загремели» все не служившие парни в армию, чему, кстати, не особенно и печалились.
А с чего это горевать — в Афганистане революция, и наши там местным помогают советскую власть устанавливать, социализм строить — «интернациональный долг» в общем.
«Дорогой Леонид Ильич» упал в могилу, уронили ящик, так через месяц, аккурат перед Новым 1983 годом, пошел он в составе своего МСП за «речку» — в направлении на Герат. Тот еще азиатский городок, основанный самим Александром Македонским, а нравы будто застыли, неважно каких пришельцев резать. Мятеж Турана Исмаила в 1979 году наглядно продемонстрировал — много о нем говорили старослужащие, исключительно матерно. Да уж — не знал он тогда, что есть город намного пакостней, и имя его, пусть не такое короткое, но острое как клинок кинжала, что в спину втыкает убийца — Кандагар.
Там он и сгорел на своей «маталыге», а первого душмана увидел, когда очнулся в зиндане. Как выжил, непонятно — ожоги какой-то дрянью ему мазали, чуть ли не ослиной мочой. А вот кисть левой руки «духи» отсекли, как и три пальца на правой — может быть потому и не помер, гангрена дальше не пошла. А там вскоре Алексея освободили, причем родимая милиция, как ему потом тайком сказал оперативник, капитан из Челябинска, что в спецгруппе МВД «Кобальт» служил — он и договорился с местным курбаши.
Вот только припомнили ему этот короткий плен — на дворе был 1983 год, а в стране новый генсек пытался приструнить проворовавшуюся партийную номенклатуру.
Нет, не «кровавая гэбня» мучила, все вопросы особисты закрыли еще раньше — какие тайны Родины может знать и выдать супостату обычный мех-вод МТЛБ из «доставки», к тому же ставший инвалидом?!
В душу плюнул зажравшийся «товарищ», что сейчас совсем не товарищ, а чуть ли не совладелец городских энергосетей — «приватизацию» провел успешно. Тогда сказал с нескрываемым презрением, раздув жирные щеки — «побывавшим в плену не удостоверения о «праве на льготы» давать нужно, а срок отвешивать, как изменникам Родины».
— Не царские хоромы…
Алексей обвел взглядом доставшуюся от бабушки (успела его прописать — иначе бы совсем жилья не было), вроде как считавшуюся по документам однокомнатную квартиру. Но на самом деле комнатенку в двухэтажном старинном доме, вернее трех — если подвал считать, окна которого выходили ниже тротуара в специальном кармане, прикрытом сверху решеткой. Такого жилья в старом Иркутске много — сплошная застройка.
Стекла приходилось мыть каждую неделю — на них постоянно оседала грязь, да чистить «подоконник» — через решетку постоянно кидали всякий мусор, окурки, даже бутылки. Пару раз засоряли сток в канализацию — и во время ливня затапливало комнату. Зимой было совсем плохо — электрические лампочки горели постоянно, ибо через окошко свет совсем не проникал. Есть холодная вода, стоит раковина с краном, батареи на зиму включают, но плесень на каменных стенах извести не удалось. Плитка электрическая есть, мебель с посудой, полки с книгами. Правда, дощатая будка для «удобств» во дворе стоит — но сейчас похолодало, и вони там почти нет.
Алексей не огорчался — сестре родительская квартира нужнее — двое детей, да муж инженер в каком-то проектном бюро, полгода без зарплаты, «таксует» на своей «копейке».
— Так, что мы имеем?! Почти не хрена, если пенсию не выплатят в срок, то положу зубы на полку, даром они железные.
Смотреть в зеркало расхотелось — губ не было, сожжены в уродливые шрамы, зубы блестят, потому что их закрыть невозможно. Он сам вообще ни разу в своей проклятой жизни с девушкой не целовался — до войны не успел, даже под руку не ходил в кинотеатр, посмотреть на Бельмондо, Ален Делона или Пьера Ришара, а после Афганистана от него все шарахаются, как завидят, и на другую сторону тротуара переходят.
Из потертого кошелька были извлечены три большие купюры — одна пятитысячного номинала, и две тысячных. К ним добавились маленькие бумажки — зелененькая, розовая и две синеньких, в дополнение пошла сторублевая монетка, размером с прежний рубль с «единичкой». И все его деньги, ровно восемь тысяч, если не считать припрятанной на «черный день» купюры в десять тысяч рублей.
— Не густо, но завтра праздник. Наш день, не правящих ныне буржуев, пока недобитых — уже показали, кто они на самом деле. Этих приспособленцев и лицемеров стрелять надо было раньше, и не развалилась бы великая страна в угоду кучке мерзавцев!
Алексей уселся на колченогий стул, пододвинул пепельницу, извлек из пачки сигарету — приходилось сильно себя сдерживать в куреве. Пачка сигарет без фильтра «Астра», что раньше 25 копеек стоила, сейчас триста целковых, а «Космос», вместо 70 копеек 550 рублей. Ценники на иностранные сигареты убивали зрение наповал — на три тысячи потянет пачка «верблюда», тот что «Кемел», только для новых русских в малиновых пиджаках и с золотыми цепями. Хотя «кишиневское» «мальборо» до перестройки купить можно было за полтора рубля.
У него пенсия в 27 тысяч рублей «царская», многие старики вполовину меньше получают — а они всю жизнь проработали. Цены за год взлетели до небес, раз в десять точно, и останавливаться на достигнутых рубежах не собираются. Зарплаты люди получают тысяч 50–70, если конечно, не задерживают, как принято. Так что все выживают, как могут, он сам дворником подрабатывает за 20 тысяч, сестре постоянно помогает, иначе Ленке совсем тяжко было бы. С продолжением учебы не заладилось — безрукий учитель труда в школе по нормативам не предусмотрен, а география не «пошла».
— Ладно, потопали до магазина.
Одевшись, Алексей взял потертую холщовую сумку с ручками, и с трудом поднялся по каменным ступеням вверх. Вышел на улицу, постоял, вдыхая морозный воздух. По засыпанной снежком дороге проехал троллейбус — «тройка» сейчас ходила очень редко, за час один раз — проезд в 15 рубликов вместо 4 копеек «кусался». Зато киловатт за два рубля, хвала губернатору, хотя по стране втрое больше.
Прошелся дворами, припадая на искалеченную ногу, и вышел к хлебозаводу — в ноздри ударил запах свежеиспеченного хлеба, желудок моментально недовольно заурчал, требуя свою долю. Встал в небольшую очередь у заводского киоска на проходной — в нем всегда продавали горячую выпечку. Стоял минут десять и стал счастливым обладателем двух «кирпичей» поджаристого, с румяной корочкой, еще горячего белого хлеба, облегчив кошелек на зелененькую купюру в пятьсот рублей.
Отошел, в проходе между серым корпусом лаборатории и хлебозаводом народ постоянно ходил, и было не совсем удобно куснуть у всех на виду буханку с «угла». А так немного перекусил, посмотрел на главный корпус пединститута, на парящую широкую Ангару, никогда не замерзающую даже в лютые морозы. И зашел в магазин, что пристроился с левого угла на первом этаже высокого желтого дома, за которым высились маковки церквей…
— Однако, сходил за хлебушком раз, и без денег остался.
Алексей досадливо вздохнул — цены снова подскочили, хотя президент уже не клялся, что если они вырастут, то он ляжет на рельсы. Наверное, далековато живет от трамвайных путей, и на электричке не ездит.
Быстро записал расходы — картошка в 640 рублей пара килограмм, пачка макарон в триста, бутылка масла подсолнечного восемь сотен. Перловка, что в армии «резиной» или «шрапнелью» презрительно называли, всего 220 рублей. Лук репчатый по 570 — в магазине овощей никогда не продавали, а тут сподобились, видимо, решили не злить народ, и хоть чем-то наполнить пустующие полки. Продуктов почти и нет, даже по карточкам раньше выбор намного больше был — а тут такое при торжествующем капитализме, вопреки всем обещаниям, что «рынок все сам сделает».
Однако прихватил импорта, самого ходового — иного не наблюдалось. Несколько пачек сухого сока «зуко» (вечно голодные студенты о нем отзывались весьма одобрительно, порой именуя себя «зукины дети»), пошли в дополнение к литровой бутылке спирта «Ройял». Емкость с золотой полоской стоила жалкие полторы тысячи, тогда как обычная бутылка на поллитра водки «тянула» всю тысячу сто.
Студенты из общежития недаром «буржуя» всегда берут — «бодяжат» водой, в которой растворяют для вкуса «зуко», и получают пять бутылок водки. А еще Алексей прикупил чудо-чудное — французскую колбасу за восемь сотен, запаянную в красочный пластик, в то время как отечественная, самая плохенькая, вдвое больше выходила. Решил поджарить ее кружками до румяной корочки, и рюмочку ради праздничка тяпнуть…
— Да, везде царствует обман — нам бумажку красивую подсунули, а мы на нее и повелись! Продали державу за вот такое дерьмо!
Алексей ругался, поминая всех буржуев, которых пролетариат не дорезал. Он был зол как никогда — так его еще не «кидали»!
Французская колбаса не поджарилась в скворчавшем масле — она в нем растаяла, превратившись в дурно пахнувший клейстер. В отчаянии Алексей вынес сковороду из комнаты во двор, поставил на снег. Покурил, успокоился — вылил жижу в жестяную собачью миску. Однако эту сизую остывшую массу голодный пес не стал жрать, фыркнул и отошел, хотя брошенный ему кусок хлеба умял мгновенно.
— Ладно, отварим картошку в «мундире», и с жареным лучком. А пока рюмочку «ройял зуко» опрокинем для пробы!
Алексей уже развел спирт согласно нормам и студенческим рекомендациям — получилось ровно пять бутылок с небольшим недоливом, чуть желтоватой жидкости. Налил половину граненого стакана, который еще студентом украл у аппарата газированной воды — стояли раньше такие на улице, кинул три копейки и пей сладкую шипучку.
Осушил в три глотка — «пошла» хорошо, с «зуко» вышло не так омерзительно, как раньше. Потянулся за сигаретой, но тут перед глазами все поплыло, и он, теряя сознание, успел подумать:
«И тут обман — отравили!»
«Как мерзко, везде обман — денатурат разлили, народ травят, мерзавцы. И буржуи забугорные твари — отраву продают нам, чтобы быстрее передохли русские люди!»
Мысли пронеслись в голове, но одновременно с ними накатила тошнота. Клубок чего-то очень горячего рванулся из желудка — Алексей, еще толком не придя в себя, успел повернуться на бок, и, почувствовав рукой пустоту с края кровати, наклонился. Его мучительно вырвало, от сильного спазма содрогнулся всем телом.
«Повезло — желудок был почти пустой, оттого не помер, а блевал желчью, пусть долго и мучительно. Фу, как мне хреново — голова сильно болит, живот. Надо же — не помню, как до кровати добрался и лег».
Снова затошнило, но Алексей немалым трудом унял порыв. Мозг уже сбросил оцепенение — мысли потекли быстро, без всякого напряжения, даже в висках молоточки перестали колотить.
«Лежать нельзя — надо попытаться встать. Есть активированный уголь, нужно принять, но вначале напиться и промыть желудок — вывести токсины. Да убрать на полу, подставить тазик — самому же этой гадостью дышать. И бутылки в раковину слить — еще кто-нибудь на эту отраву позарится, так до смерти ведь дело дойдет!»
Алексей рывком сел на кровати и открыл глаза — где-то минуту ничего не мог разглядеть, все плыло в каком-то тумане. Пришлось тряхнуть головой — помогло, будто навели резкость.
— Охренеть…
«Где это я?!»
Это была не его комната, в которой он прожил пять долгих, мучительных лет. Натуральные бревенчатые стены, щели заткнуты чем-то похожим на мох, потолок из досок, порядочно грязных и почерневших. На самодельном столе, массивный подсвечник — в нем горит толстая свеча, судя по всему даже не парафиновая, а сальная. Копоть буквально летала в воздухе — он отметил маленькие черные лохмотья в ярком пламени.
«Не понял — это явно не больница!
Это куда меня привезли?!
Похоже на зимовье в тайге — окно из кусочков стекла собрано. Оп-па-па — попал, тут меня и порешат, как я все бумаги подпишу».
Внутри заледенело — о таких случаях ходили слухи. Бандиты выискивали одиноких пенсионеров, тех, кто не имел родственников, и на свою голову приватизировал жилье. Пытками заставляли переписать, даже оформляли дарственные, а потом убивали жертву.
«Со мной такой номер у них не прокатит — я не оформил документы, все отойдет государству.
Или они в сговоре с чиновниками?!
Тогда плохо мое дело — присвоят комнату. И сестра ничего не сделает — жилплощадь государственная, подвал в центре Иркутска в двадцать квадратов лакомая добыча. Убьют, как подпись свою поставлю!»
Алексей почувствовал, как у него вспотело тело, стало немилосердно жарко. Отбиться и удрать не сможет, куда там инвалиду, что полторы руки имеет и еле ходит, хромая.
«Мне нужен нож — при удаче хоть одному гаденышу брюхо вспорю, и потроха наружу выпущу. Не за зря пропаду хоть!»
Комната поплыла перед глазами, когда Алексей встал на ноги — он был бос, ступни сразу ощутили холод дощатого пола. По лицу неприятно поползли капли пота, машинально вскинул левую руку — иной раз ему снилось, что кисть цела, и сейчас возникло такое же ощущение. Однако прикосновение не обрубка, а вполне живых пальцев к лицу ошеломило, и он бессильно рухнул на топчан, оторопело разглядывая уже обе ладони.
— Офигеть! Это сон!
У него имелось две руки, с узкими ладошками, длинные тонкие пальцы — и все без малейших следов ожогов.
— Этого не может быть!
Алексей языком облизал пересохшие губы и тут же вскочил — он почувствовал гладкую кожу, а не рубцы, и зубы во рту были нормальные, какие природой положены, а не стальные «мосты» протеза.
— Я вижу сон, иначе бы меня давно инфаркт бы тряхнул…
Сомнамбулой Алексей поднялся с топчана и провел пальцем по пламени свечи. Зашипел котом, которому на хвост наступили, сунул палец в рот — боль была настолько явственной, что любой человек сразу бы проснулся. А потому сразу же уселся на топчан и посмотрел на красное пятнышко ожога, что хорошо было видно на белой коже.
— Это кто меня так приодел?
И только сейчас Алексей обратил внимание, что его привычный тренировочный костюм с отвисшими коленками на штанах превратился в кальсоны с рубашкой, но не с хлопка, а льняной ткани, жесткой, скорее серого, а не белого цвета.
Да и постель была застлана точно такой же простыней, причем вместо матраса была шкура, скорей всего медвежья. Роль одеяла играло покрывало из очень плотной ткани, теплой и мягкой — шерсть пальцы ощутили сразу. А вот подушка вполне себе обычная, только размером вдвое больше — птицы извели на нее немало.
— Нет, я не понял — что это за шутки?
Недоумение переросло в ошеломление — зловредные бандиты исчезли — криминальному элементу не под силу творить чудеса. Убить, да, это они могут, а вот заново вырастить ладонь — тут даже медицина бессильна. Да и не сон это — боль ведь вполне реальная.
— Может быть, я в сказку попал?!
Маг или чародей решил меня излечить и сотворил сразу две руки, чтобы контраста между ними не было?
Версия оказалась почти убедительной — любой взрослый человек читал в детстве сказки, и помнит, как в сопливой юности мечтал полетать на «Сером Волке», или Конек-Горбунок предложит послужить ему честно, как хозяину. Особенно хорошо волшебную щуку выловить как дураку Емеле, сказать «по щучьему велению, по моему хотению». Или как в кинофильме, где мальчишка коробок с волшебными спичками нашел — сломал одну и желание моментально исполнилось.
— Скорее всего, это добрая сказка, — Алексей усмехнулся, и покачал головою, ему никак не верилось, что такое возможно. И тронул ладонью грудь — там что-то касалось кожи. Потянул ворот и достал крестик, причем очень массивный и тяжелый.
И эта находка его сильно удивила — он не был верующим, потому православный крестик никогда не носил. А тут прямо ювелирное произведение из желтого металла с блестящими камушками. Судя по тяжести, скорее всего из золота, а ограненные стеклышки явно не от пивной бутылки.
— Бриллианты?! Но почему красные? Рубины вроде бы алого цвета, если мне память не изменяет. Дорогая вещица!
Алексей хмыкнул — он держал в ладони перед лицом драгоценный крестик, что висел на обычном гайтане — веревочке. А должна быть цепь золотая, толщиной в палец, чтобы соответствовать моменту.
— «Новые русские» бы удавились от такого великолепия — с меня бы его живо содрали. Или купили — миллиона за три, хотя стоит дороже. Таких денег мне бы надолго хватило!
Алексей немного помечтал, потом мотнул головой, отгоняя мысли. И встал с топчана, подошел к окну, за которым царствовала ночь. Ему захотелось посмотреть на свое отражение, благо видел, как на темном стекле играет пламя одинокой свечи.
— Это не я! Странно — почему я даже не удивился?!
На стекле отразилось лицо, пусть смутно, но этого хватило. На него смотрел совершенно иной человек — лицо узкое, без малейших следов ожогов, а потому приятное. А если учесть черные волосы до плеч, а не те седые что у него были, то новый образ ему понравился.
— Спасибо тебе, неизвестный колдун — ты настоящий маг, волшебник и чародей. А, судя по драгоценному крестику и моим холеным рукам, я царевич или королевич…
Алексей обвел взглядом бревенчатую комнату, стол и приставленную к нему такую же лавку, поправился:
— Нет, королевичи живут в замках, а не избах. Я царевич!
Обозначенная роль ему понравилась — царевичи в сказках герои, а не дураки, им полцарства положены и Василиса Прекрасная в жены. И это здорово — он теперь сможет целоваться…
«Стану как в сказке жить, мед-пиво пить, во дворце, слуги во всем угождать будут, в ноги кланяться! Стой! Ты о чем, мерзавец, теперь мечтаешь — над людьми измываться?! Забыл уже, как сам жил?!»
Алексей одернул себя мысленно — действительно, нехорошо как-то получается. Он ведь искренне разделял коммунистические идеи, а тут размечтался как «новый русский» — как бы народ заставить себе служить, и тиранить его, обдирать как липку.
— Стыдись, — буркнул он себе под нос, и встал с топчана. Огляделся — и удивился несказанно.
— Это не изба, — подозрения усилились — в углу у топчана выступала кирпичная стенка, обмазанная и в побелке. Прикоснувшись рукою, убедился, что теплый камень. Хмыкнул — печь, и топится она по белому, на то похоже. Дым ведь, зараза такая, во все щели пролезет, как их не заделывай, и потолок был бы не в пятнах копоти, а в саже.
— Странно, моей одежды нет, на полу домотканый коврик, такой у бабушки был в комнате, свеча, стол и лавка, топчан… И все?! А где моя одежда? И чем лужицу поганую подтереть?!
Алексей огляделся, ничего похожего на половую тряпку не имелось. Зато узрел под топчаном большой горшок с крышкой, похожий на «ночной». Не поленился и достал — так и есть — «параша». Пованивало от емкости, видимо, не мыли после «употребления» толком.
— И это все?!
Алексей прикусил губу — диспозиция ему перестала нравиться. Либо это опочивальня — но тогда зачем в ней стол с лавкой. Или просто комната — но тогда возникает закономерный вопрос — куда делась одежда и обувь. Ведь перед сном ее складывают на стул, то есть лавку, а те же тапки стоят рядом с кроватью. А тут ничего нет от слова совсем — даже на стене нет, а ведь гвоздь вбить в бревно проще простого.
Подошел к двери, сбитой из толстых плах, толкнул — не открылась, стояла как каменная стенка.
— А может я под замком? Взяли и посадили под арест?! Но тогда почему окно решеткой не забрано, и креста дорогого меня не лишили?! Может быть, просто дверь в пазы плотно входит, и нужно сильнее толкнуть?
Придя к такому выводу, Алексей тут же приложил достаточные усилия, навалившись плечом. Дверь стала отползать по миллиметру, и он, вдохновившись результатом, удвоил натиск.
— Ой, мать…
За дверью что-то бухнуло, послышались слова, напоминавшие ругань — еле слышно произносились слова, и весьма недовольным тоном, напоминавшим «бухтение», но, несомненно, на русском языке — ругань на котором всегда одна и та же. Объяснял ему один знающий человек, что русский мат аналогов не имеет. А дело в том, что все европейские языки в плане ругани построены на оскорблениях, проклятиях и богохульствах, и лишь русские всегда поминают процесс сотворения человека и все связанные с ним проблемы, включая разнообразные связи, в том числе и родственные.
— Сей час, царевич, прикорнул я малость!
«Надо же, не ошибся — я на самом деле царевич. Это я удачно перевоплотился — было бы хуже в тюрьме очутиться».
Алексей отступил на несколько шагов и уселся на топчан. Дверь открылась, и в комнату вошел мужчина лет тридцати, волоса длинные, рыжеватые, или шатен — все же в комнате стоял сумрак. Одет в старинное иностранное платье — кафтан темно-серого сукна, под ним камзол, белый галстук, коротенькие штанишки красного цвета, серые чулки или гетры. На ногах солидные полуботинки с большими пряжками — все как в фильмах, про петровскую эпоху, а посмотрел их Алексей немало. «Юность Петра» и «Россия молодая», да и другие тоже.
— Вот, испей кваса, царевич. Здесь в Режице его помнят, как делать, не забыли — а то чухна, да немчины здешние только глаза умеют пучить, дрянь всякую пьют, а квас не ставят. Вот, испей, Алексей Петрович!
«Надо же, он мое имя с отчеством знает. Значит, не Иван-царевич я, это только в сказках имя одно, как Бова-королевич. Точно, колдун постарался. А это слуга его, вон как мне угождает!»
Жидкость оказалась холодненькой, с пузырьками, щипала язык, вкус с небольшой горчинкой.
— Из репы квас ставят, этим летом хлебушко у них не уродился. Тут пашен добрых нет, а на болотах что вырастишь?! Ничего, как приедем, батюшка-царь тебя приветит, а я в баньке тебя отпарю, с веничком, а квас у нас не чета этому, хлебный дух от него страсть!
«Странно, а ведь голос у него дрогнул в конце, когда про царя заикнулся,
— А к батюшке мы в Москву едем, или в Киев?!
Брякнув про последний город, и увидев заметно округлившиеся глаза слуги, выругал себя, вспомнив уроки истории в шестом классе. Хотя учительница постоянно мямлила, но многое рассказывала верно, да и фильмы исторические смотрел, и книги читал — по программе требовали, два экзамена сдал на четверки — по истории и литературе.
«Дурак, в Киеве ведь только князья были, а в Москве вроде цари. Глупость сморил. Надо в сторону разговор увести».
И сразу спросил, видя, как слуга начал открывать рот, опередил:
— А ты чародею служишь, волшебнику, что меня сюда перенес и тело новое дал?! Как тебя зовут?
Слуга от таких слов прямо присел, будто ноги разом ослабли. Глаза уже не то что округлились, из орбит вылезли, а челюсть отвисла как у собаки. Деревянный ковш выпал из его рук, хорошо, что пустой был — только звук от падения по комнатенке прокатился.
— Это ж, что такое, царевич-батюшка, Алексей Петрович?! Какой чародей, какое тело?! Волшба злокозненная! То-то ты во сне бредил, приказывал красными знаменами махать! Горбатого поминал словами нехорошими, врагом отечества называл, иудой!
Слуга запричитал горестно, лицо за считанные секунды буквально залила смертельная белизна — как побелка на печи.
— Ой, дурень я, ты ведь вчера упал, когда штоф хлебной водочки изволил выкушать, и головой о печку ударился. Ой, горе какое! Ведь у тебя там шишка вскочила!
Слуга сунул свою ладонь в его волосы на затылке, что-то там нажал пальцами. Алексей, изрыгая вычурную ругань, оттолкнул мужика. Дотронулся сам до больного места — действительно, пальцы нащупали шишку, с небольшое яйцо, пусть не куриное, а перепелиное точно.
— Ой, лишенько, казнят меня, ей-богу казнят, не углядел. Прости, царевич, не знаю я про чародея, не ведаю про волшбу злонамеренную. Я сейчас Петру Андреевичу все скажу про колдуна богомерзкого, а князь-кесарь его живенько отыщет. Ох, разгневается государь Петр Алексеевич, никому голов не сносить. Прости, царевич!
Мужик рухнул на колени, подполз, принялся целовать Алексею босые ступни, коснувшись ладонью лужицы. Машинально посмотрел на пальцы — в свете свечи они отдавали багровым цветом.
— Опоили тебя, царевич, бесовским зельем! Сейчас я, за лекарем!
Мужик чуть ли не закричал заполошно, выскочил за дверь в мгновении ока. Послышался громкий крик, где-то бухнула дверь, по деревянному полу затоптали сапоги. В доме началась суматоха.
Алексей наклонился над лужицей — то действительно была желчь, но с кровью, ошибки быть не могло. Запах шел омерзительный — сразу снова затошнило. Перед глазами все поплыло, и он стал терять сознание. И не удержавшись на топчане, рухнул на пол…
— Ты все записал, что царевич в бреду говорил?!
Голос принадлежал пожилому человеку, властному, привыкшему приказывать, пожившему изрядно на веку. Видел очень многое на свете, ни чему не удивится, такой человек не только для врага опасный, своего, случись нужда какая — без жалости раздавит.
— Все сделал, кормилец, третью ночь без сна, — слугу Алексей узнал сразу по дрожащему голосу. — Как усну, а царевич метаться начнет, то Гришка его слова пишет, и меня будит тот час.
— Смотри, пес, что упустите, кожу сдерут. Государь Петр Алексеевич на царевича гневен сильно — он измену учинил, сам знаешь! Бегун окаянный — ишь удумал — у цезаря войско просить, и на отца ратью идти!
— Сам слышал, благодетель, те его речи воровские — все написал в точности, как ты велел. Ефросиньи слова тож — якобы и у Карла свейского помощи просил и посланца к нему отправил — офицера Дарю, на французской службе обретающегося. Изменник он, кормилец!
— Судить царевича токмо сам Петр Алексеевич будет, а мы холопы его верные, обязаны все в точности сообщить, в Петербурх нарочного с листами отправим. Ты ведь не зря слугой при нем два года обретался, доверие получил, как и девка… Кхе-кхе…
Слова оборвались покашливанием, словно говоривший вовремя сообразил, что сказал нечто лишнее, о чем даже доверенным слугам знать не позволительно.
«Все, мне конец!
Как вовремя я очнулся — узнал, наконец, в какой сказке я обретаюсь. Со страшным концом сказочка будет — под пытками умру, а то и удавят подушками в одночасье. Такой вот старикашка придет с обломами, и выполнят волю царскую, задушат.
Пропал я!»
Алексей очнулся совершенно случайно, лежа на топчане с закрытыми глазами, подслушал разговор двоих — его собственных тюремщиков и конвоиров. И понял все, осознал кто он, и какова участь — все же не зря учебник по истории в седьмом классе читал, и картину видел, где Петр Великий допрашивает своего блудного сына.
«Вляпался по полной норме, на расстрел с повешеньем через четвертование. Я оказался в теле царевича Алексея Петровича, сына императора Петра Первого, причем при самом плохом варианте — уже в роли изменника, что желал смерти своему отцу и просил помощи войском и деньгами у австрийского цезаря.
Однозначное предательство без всякого снисхождения!
Девка Ефросинья, на которой этот дурак, то есть сейчас сам я, жениться хотел, на очной ставке то подтвердила, полностью «слила» царевича, стерва — он ведь ее искренне любил. Как же — видел старый фильм, там этот момент хорошо обыгран!
Ой, как хреново!
Неужто со шведами тоже шашни закрутил?!
Похоже на то — потому отец его собственноручно пытал, суду предал и приказал казнить. Собственный слуга и любовница сдали — судя по всему, их к нему приставил кто-то из вельмож, а не сам царь.
Кто?!
Откуда мне знать — чужой памяти во мозгу нет, начнут пытать — а я и ответить не смогу царю. А потому не поверят — начнут терзать еще сильнее. Скажу правду — бес вселился — а такое костром попахивает.
Что делать?! Что?!!!»
Отчаяние заполнило теплотой прежде холодное тело, придало сил, и Алексей непроизвольно дернулся, застонал.
— Царевич!
— Алексей Петрович! К жизни возвернулся!
В голосах присутствующих прозвучала такая искренняя радость, что можно было бы умилиться, если бы он не слышал их разговора раньше. Их счастье, впрочем, объяснимо — не выполнить царское поручение и привезти в Петербург хладный труп вместо живого царевича, одно «спортлото» сплошное. Где отсутствие выигрыша означает неминуемую казнь для каждого игрока, причем мучительную.
— Помогло соборование со святыми тайнами с причастием! Отмолили царевича!
— Заткнись! Гришка — лекаря сюда живо! Алексей Петрович, царевич, открой очи, моргни — ты хоть мои слова слышишь?!
«Ах ты лиса хитрая — проверку решил устроить?! Ты меня за дурака не держи — я ведь книг много прочитал. Так что буду лежать бездыханно — не слышал я ваши беседы ни одним ухом».
— Батюшка, ты хоть пошевелись, — крепкие пальцы схватили ладонь, и к удивлению Алексея руку стали целовать, причем истово. — Очнись, ваше высочество! Заклинаю — приди в себя!
Перед глазами Алексея всплыло злорадно ухмыляющееся лицо генсека, на блестящей лысине отсвечивало большое родимое пятно. От кошмарного видения Алексей почувствовал, как сердце в груди стало останавливаться, и удары стали редкими, замедляясь.
— Лекарь! Удавлю, ты где?! Отходит царевич!
От этих слов Алексею стало страшно — он сам почувствовал, что умирает, но самый ненавистный человек продолжал его мучить, склонившись — «клякса» расползалась по черепу.
Не в силах пошевелиться, чувствую, как замирает сердце, он стал звать на помощь, еле шевеля губами, почти беззвучно. Но склонивший ухо к его рту мужчина обладал каким-то невероятным слухом, и успел не только разобрать бессвязный шепот, но и сделать определенные выводы:
— Горбатый колдун тебя мучит?! С пятном диавольским на голове?! Так ведь, царевич?! Он рядом?! Прогнать надо?!
Видя перед собой ухмыляющуюся морду, искаженную расползшимся по лицу пятном, Алексей попытался сказать, но не смог. Но его затравленный хриплый призыв был услышан:
— Ты пришел, Александр Иванович?! Это колдун, порчу он навел! Капитан, его изловить надобно, рядом чародей проклятый!
— От нас не уйдет! Поручик! Ловить всех горбатых — и под караул брать строгий! По всей округе на полсотни верст! Потом разберемся, кто таковы — сейчас всех хватать надобно! Драгунам в седла!
— Постой, капитан! У колдуна метка диавольская на черепе есть — по ней искать надобно, могут под париками скрывать! Это он царевича зельем своим опоил!
— Найдем, теперь знаем кто лиходей! По коням!
Голос военного хриплый и грубый — капитан был лет сорока, что удивило Алексея. Ведь в таком возрасте столь невысокое звание говорило о никчемности офицера, либо горький пьяница, или «залетчик» — встречал раньше таких «вечных» капитанов.
— А вот и ты явился, дохтур! Царевича колдун душит, порчу на него навел! Видимо, кто-то сильно не хочет, чтобы он до отца доехал. Да, а ну парик снимай — горбатый, не горбатый, а метка есть!
— Затцем мой парик? Тфой плох?
— Снимай, помнишь, что по артикулу воинскому с колдунами и ведьмами, да ворожеями всякими дела приказано?! Или напомнить?!
— Профосы толжны казнить с отсечением компфа! А там сжечь на костре то пепла! Вот мой парик.
— А вот мой — у нас пятен нет! А потому всех проверить, кто с накладными волосами! Соль царевичу давай!
«Придурки! Какие колдуны с ведьмами?!
С дуба рухнули?! Чушь собачья — в поповские бредни верят!
Не думал, что Петр Первый до таких глупостей опустится, во всякую чертовщину поверит. Да еще в устав воинский вписывать — кому рассказать в наше время — помрут от смеха!»
Все происходящее казалось Алексею дурным театром, в который, почему-то все верили и играли положенные роли согласно замыслу обезумевшего режиссера.
И тут под нос что-то сунули — то был не нашатырный спирт, но мерзость первостатейная, описать которую было невозможно. Алексею показалось, что его заставляют нюхать выпаренную мочу — запах был стойкий, острый и застарелый — именно такой царит в привокзальных уличных сортирах, особенно в провинциальной глубинке.
— Апчхи! Апчхи!!!
В первую секунду показалось, что фугасом взорвался мозг — настолько сильно он чихнул два раза в подряд. Глаза неожиданно раскрылись — в них хлынул яркий дневной свет. Моргнув несколько раз, Алексей увидел склонившегося перед ним старика небольшого роста с коротко остриженными седыми волосами. Красный мундир был расшит золотыми позументами, на боку шпага, в одной руке зажат пышный парик с длинными локонами. А вот взгляд не понравился — умный, цепкий, подозрительный.
И он брякнул, совершенно искренне, первое, что пришло в голову:
— А вы кто, дедушка?
Лицо старика приняло неописуемое выражение — жуткая смесь удивления, озадаченности, животного страха и в то же время непонятной радости. Он даже отшатнулся от топчана, впившись взглядом в Алексея.
— Как кто, царевич?! Дык я Петр Андреевич Толстой — ты меня уйму лет знаешь!
— Воспитатель мой, что ли? Да я тебя первый раз вижу, товарищ, что ты мне «гонишь»?! Старый ты уже, чтобы «пургу» гнать!
«Блин горелый, я что-то не то сказал или у него припадок начался — перекорежило личиком. Последняя стадия удивления — это полное охренение! А ведь терять мне нечего — о местных реалиях я ни сном, ни духом, ни нюхом. Интересно — и кто ты таков Петр Андреевич — не тот ли самый, что царевича и его девку отыскал в Австрии и Италии, как помнится, и уговорил к отцу вернуться, обещая прощение.
Старая сволочь — хитрая и расчетливая!
А я тебя правдой тогда брать буду — в нее ты никогда не поверишь. Такие люди как ты по жизни всегда лгут и поверить в то, что другим это занятие без надобности, никогда не смогут».
— Царевич, милостивец ты мой, я ведь дела многие, что государем Петром Алексеевичем поручены были, с тобой вершил.
Показалось или нет, но у старика на лице капли пота выступили, и глаза как-то странно забегали по сторонам.
— А куда мы едем?!
— В Петербург, ваше величество, как и велено было. Царь-батюшка тебе на Ефросинье жениться позволяет, что от тебя в тягости пребывает. А если захочешь в монастырь уйти от мирской жизни, то препон в том никаких нет — твой младший единокровный брат Петр Петрович скипетр и державу отцовскую примет!
Алексей непроизвольно дернулся всем телом, громко застонал, попытался подняться с топчана. Сил не хватало, а в голове неожиданно щелкнуло — он вспомнил роман одного писателя, типа рассказов о Петре Великом, что прочитал в последний год «перестройки» — тогда многое печатать начали, что раньше рукописями в издательствах держали.
«Я все вспомнил — и Пикуль вроде тоже намекал. Жаль, на морды я тут никого не знаю, а то можно стравить тут их всех. Они как пауки в банке, вроде ЦК нашего в последний год после партконференции.
Или стоит рискнуть?!
А что я теряю?!
Этот старикашка меня на смерть фактически везет. Судя по повадкам и глазам — сволочь он первостатейная!
А, была, не была — надо до конца бороться, выжил обугленный там, и здесь попытаться надо. Тело молодое и здоровое, не то, что было — зачем его под пытки подставлять!
Сейчас ты у меня зубами защелкаешь и блох начнешь пастью ловить!»
— Помоги мне подняться, Петр Андреевич, — Алексей попросил старика, отнюдь не играя, силенок действительно было маловато, да и голова кружилась немного, перед глазами плыло.
— Сейчас, царевич, — у старика неожиданно оказались очень крепкие руки, он обхватил и легко приподнял Алексея. А тот воспользовался тем, что ухо Толстого оказалось перед его губами, и зашептал:
— Мачеха ведь от Монса царевича Петра прижила, кхе-кхе. А ты, борода многогрешная, знаешь о том, и государю не говоришь. Может тебе напомнить о том, как ты Федьке Шакловитому обещал батюшку извести, стрельцов призывал бунтовать, а взамен боярскую шапку получить?! А я многое сейчас вспомнил, и отцу о том поведаю. Выслужиться хочешь перед ним, да не с той фигуры ход делаешь! Ты не меня на смерть везешь, ты свою голову на плахе со мной положишь — я о том позабочусь! Многое про тебя расскажу, а что не знаю или не вспомню, то от души добавлю и выдумаю!
Вовремя в память пришел роман «Петр Первый», и, судя по тому, что внезапно побледневший Петр Андреевич разжал руки за его спиной, многое в нем было верно написано. Так что, обратно упав на подушку, Алексей чуть не рассмеялся, глядя на ошарашенное лицо Толстого.
«Ты ведь стольником тогда служил и стрельцов по наущению боярина Милославского на бунт поднял. И предал Софью в момент нужный — потому что вовремя предать — предвидеть!
Вот только служба на нее в глазах Петра как клеймо — вот ты из кожи лезешь, чтобы выслужиться. Только не на моей смерти — ты со мной «прицепом» по уголовному делу пойдешь, про тебя такое скажу, что на дыбе рядом повиснешь, и канарейкой петь станешь!»
— Прости, царевич, старый стал, недоглядел и сил не хватило. Сейчас я тебя усажу, благодетель.
Надо отдать должное старику — в руки себя взял мгновенно. Только бегающие и нестерпимо горящие глаза на его лице выдавали, что удар достиг своей цели. Эта старая лиса мгновенно оценила опасность угрозы — и счел ее вполне реальной и неотвратимой по последствиям. Но Толстой собрался духом, и повел себя так, будто слов не слышал.
— Дохтур, помоги! Сейчас, царевич, мы тебя усадим — исхудал ты сильно в болезни своей долгой. То порчу на тебя сильную навели, от того ты людей верных не узнаешь и ничего не помнишь.
Старик бросил косой взгляд, и Алексей его понял — спасает свою шкуру Толстой, «прицепом» идти по делу не хочет категорически. И совет дает — на колдуна и порчу все валить, ведь свидетелей в комнате пятеро. Их он хорошо разглядел — лекарь, что соль давал нюхать, слуга, тот еще шельмец и предатель, и двое военных, лет тридцати — в зеленом и синем мундирах, в треуголках, со шпагами у бедра.
— Апчхи!
Алексей продышался — перед глазами все поплыло. Он только сейчас ощутил всю нестерпимую вонь, что царствовала в комнате. Стол был заставлен десятками баночек и скляночек, исписанные листы бумаги и гусиные перья с чернильницей, количество свечей возросло на порядок. Да и на постели подушек изрядно добавлено — ими его обложили со всех сторон, да и печь натоплена так, что тело взмокло в нательной рубашке.
А каково всем в их мундирах в такой комнате находиться?
— Ослаб я…
— Дохтур тебе порченую кровь отворял два раза, вот и силенок у тебя, благодетель, мало. Бледный ты весь, царевич, душа болит от вида твоего! Но соборование и причастие святыми дарами помогли излечению. Порчу колдун сильную наслал, и зелье тебе нутряную кровь отворило — юшка изо рта прямо текла. Мы возле тебя денно и нощно сидели, и я, и Людвиг — пеклись о твоем здоровье. Плох ты был, думали уже отходишь!
— О я-я! Чаротей страшный — я такого зелья не фстречал еще. Отрафа нагофоренная, кровь разжижает, смерть несет.
— Смыть ее нужно, она как кокон, — Алексей передернул плечами, ему показалось, что вонь липким покрывалом обволокла его тело. И тут перед глазами всплыло лицо ехидно ухмылявшегося генсека, что как птица сидел на ветке. И от неожиданности бредового зрелища он отпрянул за спины Толстого и лекаря, что поддерживали его руками за плечи, заорал:
— Лови «горбатого»! Тут он! На дерево влез!
Реакция военных его поразила — вместо того чтобы вязать сумасшедшего (сам бы так решил), они выбежали разом из комнаты. Старик вскочил с кровати и обнажил шпагу. Клинок сверкнул в свете.
И тут за стеной громко хлопнул выстрел, затем еще один — послышались крики и заполошное карканье. Не прошло и полминуты, как в комнату ввалился военный в синем мундире, в одной руке еще дымящийся пистоль, а в другой черное перо с белым отливом.
А вот голос задрожал от сказанных слов:
— Ворон был, седой весь. Человеческим голосом каркал — попали в крыло — улетел за деревья!
— Стрелять во все воронье, как увидите! Не опасайся царевич, беречь тебя будем, а колдуна найдем!
И вроде голос прозвучал заботливо, вот только взгляд старика на мгновение полыхнул такой ненавистью, что Алексей мгновенно осознал, что не будь в комнате посторонних, его бы закололи шпагой без раздумий.
«А ведь он меня убьет, опасен я своим оговором. Убьет или отравит, и оправдание себе придумает. Впрочем, зачем ему выдумывать — свалить все на колдуна, что моим бредом является, всего дел, и концы «зачищены». Ой, как плохо — не довезет меня до Петербурга, «порешат» вскорости!»
Свинцовые воды Балтики накатывали на берег, разбиваясь о камни белой пеной, которая тут же смывалась очередным темно-синим валом. Поздняя осень, когда облетели все листья с деревьев, нравилась королю Карлу, весьма далекому от сентиментальности суровому воину.
Этот, уже не молодой, но еще отнюдь не пожилого возраста, сухощавый 35-ти летний монарх был воителем по своей внутренней сути, посвятившим всю свою жизнь служению богу войны Марсу. Вернее свирепому и кровожадному скандинавскому Одину, которому поклонялись все викинги, отправляясь на своих драккарах в грабительские набеги.
Король вздохнул — ровно полжизни тому назад он направился в свой первый поход на Копенгаген, взяв датскую столицу на шпагу. Король Фредерик капитулировал, выплатив контрибуцию за сохранение своего главного города. И с этого дня Карл стал любимцем Фортуны, которым восторгались европейцы. Юный шведский король сразу после первой виктории направился в Эстляндию, где московиты осадили крепость Нарву. И ранним декабрьским утром, имея втрое меньше войск, стремительно атаковал русских — в плен попало восемь десятков генералов и офицеров вместе с главнокомандующим австрийским герцогом де Круа.
Откинув московитов в глубину их варварской Тартарии, король после годичной передышки, быстрыми маршами повел свою победоносную армию на Ригу, осажденную армией польского короля и саксонского курфюрста Августа Сильного. Свое прозвище сей сластолюбивый монарх, которого Карл презирал, получил за многочисленные «победы» над женщинами, понаделав от них сотню бастардов.
Саксонская инфантерия, что славилась на всю Европу своей выучкой, получила жестокую трепку и обратилась в отступление. Карл занял польскую столицу, провозгласив новым королем Станислава Лещинского. Казалось, он добился полного успеха, победив сильную коалицию, так называемый «северный альянс» из Дании, Саксонии, Речи Посполитой и Московии — Фортуна в который раз показала ему свое благоволение.
Затем началось непонятное — Август не прекратил сопротивления, потому что польское панство, вечно пьяное и кичливое, не признало навязанного им шведами короля Стаса. А литовские паны вообще передрались между собой, ополчившись на влиятельный род Сапег. Карлу казалось, что поймай он Августа, то все закончится — однако мот и транжира, сластолюбец саксонский, каждый раз ухитрялся сбежать от настигших его драгун в синих мундирах с желтыми обшлагами.
Шведы «увязли» в Польше на пять лет!
В это время русский царь уже реорганизовал свою армию по шведскому образу, введя рекрутский набор как аналог «индельты». И вот эта уже правильно набранная армия нанесла ряд чувствительных поражений шведскому корпусу генерала Шлиппенбаха, утвердившись в Ингрии, где овладели крепостями Нетеборг и Нюенсканс, которые русскими назывались Нотебургом и Ниеншанцем. Затем вторглись в Эстляндию и Лифляндию, взяв штурмом Нарву и Дерпт, а также множество старинных рыцарских замков, многие из которых сдались, устрашившись участи сопротивлявшихся.
Угроза захвата Риги и Выборга стала осязаемой как никогда — и теперь нужно было быстро решать, что предпринять, чтобы разгромить резко усилившиеся войска царя Петра. И тут Карлу попал на глаза ходивший по европейским странам памфлет, где все воюющие между собой монархи изображались на рисунке. Каждый думал, его мысли были написаны рядом. Французский король Людовик глядя в карты гадал, выиграет он или проиграет, а английский «брат» Георг был уверен, что имеет отличные карты при хорошей игре. Задело изображение, посвященное ему лично — он там размышлял, почему все время выигрывает, а прибыли никакой.
В тот момент Карл заскрипел зубами — действительно, погоня за неуловимым Августом приводила к победам, но шведы уже настолько разорили Польшу, что начались проблемы с фуражом и продовольствием. Их приходилось доставлять из Швеции, взвалив на королевство тяжкое бремя войны. И деньги растаяли — а германским наемникам требовалось платить регулярно, это шведы, воюющие за славу, могли потерпеть.
Но больше всего поразил рисунок с царем Петром, и запись его мыслей — «играй, брат Август, я за тебя еще поставлю!»
Действительно, русский царь отправлял в Польшу полки, которые подкрепляли силой поляков Августа и били союзников короля Станислава, а под Калишем победили даже шведов. И московское серебро текло полноводной рекой — саксонский гуляка его транжирил. И Карл решил нанести Августу смертельный удар, который раньше не делал — через пять лет «погони» выступил с войском на Саксонию и занял ее.
Под угрозой разорения родовых владений, польский король стал снова саксонским курфюрстом, вымолил пощаду, выплатил контрибуцию, отказался от короны Пястов в пользу Лещинского. И с нескрываемым позором отдал свою шпагу, которую ему подарил московский царь.
Теперь можно было разрешить московитскую проблему, и царь Петр о том стал догадываться. Через герцога Мальборо, которому обещал дать денег и рубин необыкновенной величины, которых просто нет в мире, предложил мир на следующих условиях. Петр отдает все захваченные земли, за исключением небольшого куска Ингрии с рекой Невой, в устье которой поставил город, названный своим именем. И выплачивает приличные деньги, замаскированные под выкуп той землицы.
Все советники и фельдмаршалы убеждали короля принять те условия — он тогда отказался, уверенный в своей победе, и сейчас впервые в жизни жалел о той роковой ошибке.
Вторжение в Московию не заладилось с самого начала — под Смоленском русские дали сражение, и хотя он победил их, но понял — с ним бились уже совсем иные московиты. А затем гетман Мазепа предложил сдать королю все украинские земли, обещая выставить против царя пятидесятитысячную армию, и встретить шведов в Батурине, гетманской столице, где им были собраны большие запасы продовольствия и фуража.
Обманул, отродье Локи — привел три тысячи своих сердюков, а Батурин успели взять штурмом русские и город сжечь вместе с припасами. Когда Карл подоспел с армией, пепелище еще дымилось. Потому зимовка на украинских землях вышла голодной, шведы стали осаждать Полтаву, где имелось продовольствие. И дождались нужного момента — в конце мая сюда пришла московская армия Петра.
Теперь можно было не сомневаться, что разгромив московитов в генеральном сражении, он навяжет плененному царю свои условия мира. И в этот решающий момент Фортуна отвернулась от Карла — за день до сражения, во время рекогносцировки, он получил пулю в пятку.
Пришлось командовать сражением с носилок — доблестные шведы атаковали рано утром, они рвались к победе. Однако порох закончился — в бой пошли всего лишь с четырьмя пушками, в патронных сумках солдаты имели по два десятка выстрелов. Уверенный в победе король оставил в лагере гетмана с его воинством, способным ловить курей, и подошедших запорожцев — несколько тысяч пестро одетых разбойников могли только грабить окрестные селения, но не воевать.
К полудню все было кончено, но совсем не так, как рассчитывал король — его победоносная армия оказалась наголову разбитой. Напрасно он взывал к бегущим солдатам остановиться, встав у них на пути. Его просто опрокинули вместе с носилками и продолжили паническое бегство на юг, к спасительным переправам. Ведь дороги потом шли в Крымское ханство, которое враждебно к Москве.
Только верные драбанты сохранили хладнокровие — Карла посадили на коня, и он устремился к Переволочне. Каково же было удивление короля, когда он увидел, что все лодки угнаны, и перевезти на правый берег Днепра тысячи шведов невозможно. Казаки и сердюки сразу бежали дальше, страшась расправы русских драгун. Частью они ухитрилась все же перебраться через реку вместе со своим лживым гетманом. Мазепа еще прихватил с собою несколько бочонков золота и молодую девицу, которую этот старый похотливый сатир растлил.
Оставленные им лодки дали шанс на спасение — несколько сотен шведов и верные драбанты силой усадили короля в лодку. И тогда, глядя на голубую днепровскую воду Карл надеялся, что не все еще потеряно, ему удастся вскоре переломить ситуацию в свою пользу…
— Что мне делать?!
Вопрос был задан самому себе — во всей извечной русской проблеме. Ситуация вырисовывалась не просто скверная, а чреватая смертью, причем неизбежной. Но вначале его будут пытать, при этом придется ознакомиться с этим ремеслом от «папеньки», который долгое время провел в пыточных подземельях. Собственноручно допытывался Петр Алексеевич (вот какой словесный оборот в прямом и переносном смысле) исключительно правды, и ничего кроме нее. Понятное дело, что с фатальными последствиями для его жертв, как для их здоровья, но частенько и самой жизни.
«Толстой меня «сдаст» с потрохами, уж больно взгляд у него стал соответствующий — ненависть там прямо пионерским костром полыхнула. Но скорее, попытается «убрать» — я ведь могу запросто оклеветать его, посыпать царю горстью соли на старые раны. Понимает Петр Андреевич, что такой вариант весьма возможен?!
Несомненно — я перед старым интриганом как щенок перед волкодавом. И что он предпримет?!
А вот здесь возможна, как видится, моя очень скорая смерть, причем, даже сегодня. Слабенький телом царевич, судя по крови из желудка, возможна язва. Ведь пить водку и вино при отце для всех обязательное занятие — не захочешь, так силой вольют. Так что удавить можно без проблем, вот только смерть от удушения весьма подозрительна.
Пускать в ход кинжал для подкупленного душегуба опасно тем более — тут всех охранников, слуг, офицеров и самого Толстого на дыбу вздернут и станут допытываться — это кто такой храбрый, что самому царевичу под ребра острую сталь воткнул?!
Тогда остается только яд, меня им траванут как таракана дихлофосом, только лапки в конвульсиях дрожать будут!
Нет иного варианта!
Смерть должна быть естественной, не вызвать подозрений у дознавателей. Колдун во всем виноват, это он порчу на царевича наслал — вот и занимайтесь его поимкой. Благо приметы у вас есть — плешивый горбатый уродец с родимым пятном на голове, что в ворона превращаться умеет. До посинения таких искать будете. На всю Россию с такими приметами едва десяток народа наберется. А поблизости вряд ли больше одного найдете. Прости меня, неизвестный страдалец, прости. То не я виноват, а наша жизнь с ее волчьими нравами, что здесь, что в будущем времени.
Хреново — сидеть и ждать смерти, со страхом ожидая, как в еду подмешают отраву. Так оно и будет — щедро добавить в мясную подливу или соус чеснока и специй, они вкус яда перебьют.
Слугу попытаться за глотку поймать?!
Заставить его есть поперед себя?!
А ведь это выход, правда, временный. Можно «слово и дело государево» выкликнуть, обвинить Толстого — но то временный выход — это не избавит от путешествия в Петербург и скорого знакомства с палаческим искусством. Так на меня самого в кандалы закуют.
Нет, такой вариант не нужен!»
Алексей перевернулся на бок, схватил ладонью угол одной из подушек. Ситуация действительно паршивая, и что самое худое в ней, что нет времени осмотреться. Пару дней протянуть можно, симулировать болезнь даже не придется — все видят, что царевич слаб и отвезти его в столицу нельзя, потому что в дороге помереть может.
Мысли были прерваны скрипом двери — в комнату вошел слуга и низко поклонился, коснувшись рукою пола.
— Ох, баньку протопили на славу — на этом постоялом дворе она есть, а вот до самой Риги по дороге и не встречались. Все немчины и чухонцы в кадушках моются, аки свиньи в корытах. Там сидят задами, а потом той водой лицо себе моют, а прежде туда грязь смывают и харкают, нечестивцы. Воистину непотребство вершат не людское, в грязи телеса свои держат, и тем гордыню свою тешат!
Речь слуги лилась легко, он производил впечатление совершенно искреннего и честного человека, что готов угодить своему хозяину. Вот только глаза рыскали из стороны в стороны, стараясь не посмотреть прямо в лицо царевича. И это Алексея сразу насторожило.
— Бабы и девка, дочь хозяйская, все отскребли как надобно, венички дубовые, березовые, из лапника — какие для хворости полезны. Будем болезнь из тебя выгонять, царевич — банного духа нечистая сила боится, бежит от него сразу во все стороны. А мы и осиновую кору запарили, дюже полезна она, любую порчу наведенную враз отведет и злую силу на себя примет. Недаром, кол осиновый упырям и вурдалакам в грудину втыкают — кора ведь дерева этого для людей целебна, и пользу немалую приносит.
— Попить бы, — попросил Алексей, усаживаясь на кровать. Обрезки из валяной шерсти принесли, в них он и сунул голые ступни.
— Это сейчас, царевич, — слуга тут же вышел, оставив дверь приоткрытой. Судя по падающей тени, возле стены стоял охранник. Через минуту послышались шаги — то предатель уже возвращался обратно. И тут Алексей услышал шепот военного, что стоял на карауле:
— А ну-ка испей на моих глазах, Ванька — то приказ капитана Румянцева! И мне дай отведать!
— На вот, видишь — не подлито зелье, с бочонка набирал, что в кордегардии стоит! Мы приказ Петра Андреевича блюдем!
— Блюди, раз приказано — но у меня свой капитан! И будешь при мне есть, и пить все, что царевичу несешь, и я, али драгун за тобой проверять будем! Мало ли что — а если колдун через еду сильную порчу на царевича наведет?! Прошлый раз непонятно чем его опоили!
«Круто они за охрану моей персоны взялись — теперь риск отравления стал минимальным. Ванька теперь не станет отраву в питье подсыпать — сам помрет от оной добавки. И блюда с едой проверять станут — так что можно есть и не бояться, что яда в них подмешают!
— А вот и квасок хлебный, вон как запахом шибает!
Алексей взял резной ковш, отпил пару глотков — холодный и вкусный квас, шипучий — намного лучший, чем продавали в бочках летом. Видимо, с течением времени о старинных рецептах просто забыли. Впрочем, в советское время многообразия не наблюдалось, но всяко-разно было лучше, чем то непотребство, которое сотворили за страной за три года.
Недопитый квас слуга опрокинул в несколько глотков, довольно осклабился, снова заговорил приветливо:
— Пойдем, кормилец, помогу дойти до баньки. А там всласть тебя попарю — болезнь и покинет твои телеса.
От нательной рубахи неприятно шибало застарелым потом, да так что Алексей поморщился. Ему сильно захотелось в баню — лечь на полку и дышать березовым духом. У сестренки банька на даче хоть и маленькая, но дышать там было в удовольствие, и глаз чужих нет. В общественные бани лучше было не ходить, зачем людям удовольствие портить лицезрением обгорелого, в рубцах тела.
Пошатываясь, Алексей вышел из большого дома во двор, его сильной рукой поддерживал под локоть слуга. Напротив стоял постоялый двор в два этажа, строения шли полукругом — амбары, конюшни, какие-то непонятные пристройки. А вот людей не наблюдалось, кроме десятка солдат в зеленых и синих мундирах. В руках фузеи, у каждого короткая шпага, на головах треуголки. Но все уважительно кланялись царевичу, но Алексей видел, что сопровождают его настороженными взглядами.
— Сейчас всласть попаримся, государь-царевич, — слуга его вел к большому дому, в котором сразу угадывалась баня — и труба дымила, и гора поленьев. А в открытую настежь дверь вываливались клубы горячего воздуха. В них виднелся здоровый, с обнаженным торсом мужик, поигрывающий зажатым в мощной ладони банным веником…
Турки встретили беглецов нарочито гостеприимно — шведскому королю отвели приличный дом в Бендерах, разместили и три сотни шведов, выделив достаточные деньги на их содержание. Даже гетмана Мазепу с его казаками приютили, хотя, по слухам, это обошлось старому пройдохе в приличный бакшиш на пару бочонков золота.
И потянулись тягостные дни — Карл не хотел возвращаться в Швецию в роли короля-изгнанника, хотя министры и младшая сестра принцесса Ульрика-Элеонора заклинали его вернуться как можно скорее. На что он тогда надеялся — только на войну между султаном и московским царем, потому что хорошо понимал, что резко усилившаяся Москва стала очень опасным противником для крымского хана, а, значит, и для Оттоманской Порты.
В это же время царь действовал крайне решительно — захватил и уничтожил Запорожскую Сечь, начисто истребив оказавшихся в гнезде казаков. Сбежавшие на юг запорожцы получили покровительство от крымского хана, который разрешил им в низовьях Днепра основать новую Сечь.
Владыка огромной Московии двинул свои полки на север, и в течение 1710 года были захвачены полностью все ливонские земли Швеции с главными городами Рига и Ревель. А затем наступила очередь Выборга и Кексгольма — русские полки вторглись в Финляндию.
Вот тут моментально воспрянули духом побежденные Карлом монархи — датский Фредерик и саксонский курфюрст Август, снова ставший польским королем. Власть шведов на Балтийском побережье ослабела, и этим моментом воспользовался курфюрст Бранденбурга Фридрих III, что выхлопотал признание себя прусским королем от императора, направив к тому на помощь в войне с французами войска и щедро субсидировав деньгами. И теперь этот властолюбец рассчитывал за счет шведской Померании компенсировать свои затраты и потери.
Число противников резко увеличилось, Швеция потеряла уже все прибалтийские земли, Ингрию, и речь шла об утрате завоеваний короля Густава-Адольфа. Надо было торопиться с возвращением, но тут пришла долгожданная новость, что вызвала приступ оптимизма — султан приказал заточить в семи-башенный замок русского посла Петра Толстого, что означало объявление Московскому царству войны.
Огромная османская армия, в которой насчитывалось сто двадцать тысяч человек (к ней позднее прибыла конница их Крыма), двинулась в Молдавию. Навстречу царь Петр вывел свои полки, начав Прутский поход. Однако война для московитов не заладилась с самого начала.
Русские войска численностью в сорок пять тысяч солдат и офицеров попали в окружение на Пруте, неделю отбивали яростные атаки янычар — у них закончился порох и продовольствие. В лагере начался голод — судьба царя, как казалось, была предрешена. Шпионы доносили, что Петр ходил между палаток в полном отчаянии.
Карл в эти дни от радости потирал руки, зная условия, на которых Порта соглашалась заключить мир. А там были пункты, касающиеся Швеции, ей предполагалось вернуть все завоеванное, кроме Ингрии со строившимся там Петербургом. Однако взамен царь должен был отдать Псков с округой и признать польским королем Станислава Лещинского.
Каково же было безмерное удивление Карла, когда он узнал, что великий визирь Мехмед-паша заключил с русскими перемирие, где Москва возвращала Оттоманской Порте все свои завоевания Азовских походов. А вот интересы союзной Швеции не учитывались вовсе — от царя Петра лишь потребовали предоставить свободный проезд Карлу через занятые территории Польши до шведских владений.
В ярости король прискакал в ставку визиря и потребовал продолжения войны и разрыва перемирия, на что Мехмед-паша ему заявил, что делать этого не будет и с дерзкой усмешкой произнес — «Ты уже их испытал, и мы их знаем. Коли хочешь, так нападай на них со своими людьми, а мы заключенного мира не нарушим!»
Мехмед-паша не скрывал издевки, прекрасно зная о том, что с королем только триста солдат и верных драбантов. Зато позднее стало известно, что визирь получил от русских взятку в 150 тысяч полновесных талеров. Однако деньги ему впрок не пошли — взяточника удавили по приказу султана, но к огорчению Карла итоги мира турки стали соблюдать.
Там был пункт, по которому султан обязывался отослать шведского короля — русские отказались передавать османам Азов, пока данное условие не будет выполнено. Султан отправил подарки с дюжиной великолепных арабских коней, и Карлу посулили дать еще восемь сотен кошельков с пятью сотнями золотых монет в каждом.
Такая взятка взбесила Карла, король категорически отказался покинуть Бендеры, не испугавшись, что против трех сотен шведов турки двинули двенадцать тысяч янычар с пушками. Начался знаменитый «калабалык», «шумом» османы назвали эту стычку. Шведы яростно сопротивлялись, убили две сотни янычар, потеряв в семь раз меньше.
Но сила, как известно, солому ломит!
Дом османы подожгли, король повел верных ему воинов на вылазку. В схватке ему отсекли кончик носа, но схватили, завернув в ковер. Повязали арканами и шведских солдат — жертвы среди противоборствующих сторон оказались минимальными. Карл целый год не вылезал из постели, симулируя болезнь, но потом понял всю бесплодность ожиданий — воевать с русскими султан не собирался.
И тогда он за две недели, в сопровождении всего одного адъютанта доехал до Штральзунда, который держали в осаде союзники. Но силы гарнизона уже были исчерпаны — и темной ночью король отплыл на лодке в Балтийское море, где его подобрала шнява и доставила в Карлскрону. Так он ступил через пятнадцать лет на родную землю.
Без армии, без денег, с потерей многих территорий! Фортуна жестоко поиграла им, поманив призраком победы!
Теперь война подходит к логическому концу — страна разорена долгой войной, в армии всего двадцать тысяч солдат. Да, есть еще флот, но он гораздо меньше объединенных датско-русских эскадр. Нужно мириться с царем Петром, чтобы не потерять то, что еще сохранилось, и вернуть хотя бы часть потерянных территорий.
Момент удобный — между союзниками начались раздоры, нельзя упускать такой случай…
— Ваше величество! Французский офицер Дарю привез вам письмо царевича Алексея. Он боится отца и просит у вас убежища и помощи, так как цезарь отказал ему в этом!
— Немедленно отправь самых доверенных офицеров, они должны найти царевича и доставить его сюда, — Карл говорил резко, привычно. В эту минуту король понял, что Фортуна снова повернулась к нему. И принялся приказывать барону Герцу так, как делал всегда в решительную минуту:
— Подбери поляков и русских — царевича нужно перехватить в дороге, если он выехал от цезаря. Пусть обещают от моего имени защиту и убежище, я дам войско, чтобы отвоевать ему престол. И денег дай им в дорогу нормальных, не «своих» далеров!
Карл поморщился — казна была пуста, а Герц тот еще прохвост, предложил чеканить медные эре и заменять ими серебряные монеты. Проще говоря — занялся порчей монеты от лица государства. Спустя три месяца началось обесценивание монет, цены на товары возросли до небес, иностранцы не желали принимать в уплату медь.
Если бы король знал русскую историю, то ему рассказали, как пятьдесят пять лет тому назад отец царя Петра тоже попытался проделать подобную штуку, заменив серебряные деньги медными. И доигрался со своим экспериментом — ответом ему стал знаменитый «Медный бунт»!
Но Швеция не Московия, народ тут терпеливый, чтобы он пошел на восстание, его надо хорошо расшевелить…
«Так, эти два охламона меня парить в бане будут в четыре руки, что подкову согнуть могут?!
Что-то мне расхотелось туда идти!
Чуть придавят — мяукнуть не успею, и ножками засучу. И закроют мое личико чем-нибудь плотным — и дышать через пару минут перестану. А, скажут, угорел, мол, царевич, зело слабый! Так, свидетели очень нужны, чтобы на мое мытье смотрели и чуть что не так, среагировали.
Служивых, что ли позвать?!
Тот солдат в синем мундире как-то странно на слугу смотрел — это ведь он квас проверял. И сейчас на солдат рычит, голос узнаваемый. Или несколько иначе сделать, вытурить их из бани под любым предлогом — тогда полностью возможность покушения на ноль изведу.
Думай быстрее, времени мало — уже подходим. А ведь глаза у банщика очень нехорошие, с прищуром. Так смотрят на жертву, которую прикончить собираются. И зачем сухим веником так крутить — а ведь он на публику играет, не местный он!»
Алексей остановился как вкопанный, не доходя пары шагов. И уставился на банщика — «гляделок» тот не выдержал, взгляд вильнул, хотя голос был до приторности приветливый.
— Ох, царевич, и попарим тебя, рука у меня легкая — всю хворь разом выгоним телесную! Здоровый выйдешь!
«Щас, через три буквы сплюнь! Этого упыря гнать надобно, и Ваньку — тот вообще «Каин». Ни на минуту с ними оставаться нельзя — убьют, а всем скажут, что сам помер, болезненный. Способов умертвить множество, знавал я одного умельца — не служил бы государству, то у «братков» заказы бы брал миллионные, настоящий киллер!»
— Легкая, говоришь? Да ты ими лом согнешь без натуги. А потому тебя к себе близко не подпущу, и тебя, Ванька. Делать вам в бане нечего! Тут рука нежная нужна и ласковая. Дочку хозяйскую позовите, а вы вон на улицу — ее слов слушаться будете, если что мне там потребно будет.
— Так она рябая и страшная как ведьма, царевич…
— А мне с нее не парсуну писать углем, — отрезал Алексей, и так уставился на слугу, что тот замолчал, воровато отведя глаза. И банщик был смущен, открыл было рот, но наткнувшись на взгляд Алексея, поперхнулся словами. И что характерно — веником играть перестал.
— Служивый? Тебя как зовут?!
Выгнув бровь, Алексей посмотрел на солдата — показалось, но тот немного растерялся, но тут собрался, что-то сообразив. И доложил громким голосом, привыкшим отдавать команды:
— Лейб-регимента светлейшего князя Меншикова капитан-поручик Огнев Никитка, ваше высочество!
— Прикажи девку позвать — пусть все нужное принесет, что ей потребно будет. А этих вон от бани — морды откормленные, надавят на косточки, я и помру в одночасье, ибо хворый. И епанчу с плеч моих снимите — тяжела она для меня. Пшел вон!
Последнюю фразу Алексей адресовал банщику, но тот буквально застыл в проеме с удивленным выражением на лице и с нехорошим блеском в глазах. Офицер тут же к нему подвинулся, и суровый голос драгуна не внушал ничего доброго.
— Ты что, ослушник, царевича не слышал?!
Может быть, банщик был силен для Алексея, но Огнев свалил его с ног ударом кулака, затянутого кожей краги — перчатки с раструбом. Этого хватило — банщик встал на колени в грязь и принялся кланяться. Слуга под яростным взглядом драгуна скукожился и живо снял епанчу с плеч царевича, боязливо смотря на кулак.
— Фома — за девкой иди спешно! А вам, гвардейцы-преображенцы баню охранять, и никого к ней не подпускать. Квас в бане есть? Еда или питье какое, сладости там?
— Токмо квас один, господин поручик, — банщик продолжал кланяться. — Я сам на поварне взял…
— Уже выдохся, — бросил офицер. — Силантий — живо за квасом — пусть при тебе все отопьют. С Фомой и девкой вместе возвращайтесь!
— Слушаюсь, господин поручик!
Драгун в синем мундире заспешил к постоялому двору. Алексей зашел вовнутрь, в лицо приятно пахнуло жарой и непередаваемым ароматом трав — весьма приятным.
— Куды лезешь?!
— Дак за квасом…
— Сам вынесу, — преображенец зашел вовнутрь бани, подцепил за край небольшую кадушку с квасом, вышел в открытую дверь. А затем взял и вылил ее на голову незадачливого банщика — тот присел в грязь от неожиданности. Но это было только начало экзекуции. Следом последовал от гвардейца пинок тяжелой туфлей в живот. Здоровяк застонал и скрючился, держась руками за брюхо. Преображенец негромко произнес:
— Квас крышкой закрывать надобно, бестолочь лукавая и ленивая. И зубы спрячь — выбью!
Гвардеец сунул под нос кулак, покачал им из стороны в сторону. И с угрозой произнес:
— Пошел со двора. Увижу тебя тут — прикладом фузеи изувечу, кости переломаю. Теперь ты! Раз слуга царевича, то епанчу прибери и жди когда его высочество из бани выйдет. Епанчу вычисти, на печь ее положи — и как скажут, то бежать сюда, не мешкая, и теплая одежда чтоб была!
В проем двери было хорошо видно, как слуга буквально скукожился, а гвардеец поправил блестящую бляху на груди. Затем продолжил воспитательную беседу:
— Ослушники зловредные — вам было велено Алексея Петровича беречь, скоты, а вы порчу проглядели. Еще раз такое будет, багинет в брюхо всажу. Давай беги, немочь бледная, и постель смени, все теплое настели — руки бы тебе с корнями вырвать!
«Сурово они тут с народными массами, прямо каратели. Вначале избивают, потом говорят что делать. Почему нельзя иначе? Объяснить ведь можно по-человечески, неужели не поймут?!»
Дверь закрылась, и в предбаннике стало сумрачно — свет лился через маленькое окошко, прикрытое грязным стеклом, скорее пластинками слюды. Алексей огляделся, когда глаза чуть привыкли — два на три метра, широкая лавка, засланная в несколько слоев чистыми половичками, поверх которых наброшена простыня. Стопка какого-то белья, полотенца и вышитые рушники. На полу кадушка стоит, в углу поленья березовые кучкой свалены, рядом с печной дверцей, в щели которой видно бушующее алое пламя. Прислушался — так и есть — звонко гудит огонь, тяга в печи хорошая. Да и натоплено жарко, даже тут пробирает.
Алексей скинул с себя грязное белье, нюхнул рубашку — от нее пованивало изрядно. Скривил губы — вот она истинная забота нерадивых слуг. За четыре дня, что он лежал в беспамятстве, никто не удосужился тело его обмыть и новое нижнее белье надеть.
— Ух ты…
Открыв дверь в парилку, Алексей присел на корточки — жар был немилосердный. Вернулся обратно, взял несколько простынь, на ощупь грубых, домотканых. И снова зашел в парилку, пригибаясь, воздух звенел от жара. А потому дверь оставил открытой — потихоньку станет чуть легче, разойдется жар под потолком.
На полог не полез — там и здоровый человек сейчас не высидит. А вот широкая лавка привлекла внимание. Обогнув кадушки, и стараясь не коснуться стенок печи, он набросил ткань на лавку и прилег. Тут было тепло, но жар не припекал. Алексей быстро согрелся, ему стало хорошо, и он не заметил, как тут же задремал…
— Что с тобой, царевич?
Алексей вскинулся на лавке, машинально утер пот ладонью, облегченно вздохнул — приснившийся Петр Алексеевич оказался настолько страшным, что ехать к нему в столицу расхотелось окончательно и бесповоротно. Это был прямой путь добровольно лечь на плаху, причем после зверских пыток. Нужно было стать полным и законченным кретином, чтобы поехать на встречу с «батюшкой», что, несмотря на достоинства, обладал весьма скверным характером и вспыльчивостью.
— Сон только, пусть и кошмарный…
Алексей дернулся с облегчением, но тут по его лицу провели полотенцем — ласково так утерли, как ребенка.
— Уснул ты, царевич, вот и сон плохой. Жар для доброго сна вреден, но в бане люди зачастую вещие сны видят, те самые, которые сбываются. Но ничего, сейчас я тебя травяным отваром обмою, и легче станет. Хворый ты после болезни, вот и помстилось. А я волосики тебе ромашкой сполосну и расчешу, смою пот весь — то болезнь из тела твоего вышла, и веничком пройдусь — дубовые листья крепости добавят.
Девичий голос журчал как чистый и прохладный ручеек на летнем лугу, изрядно успокаивая. Алексея стали тереть и обмывать нежные девичьи руки, принося немалое удовольствие, да такое, что понемногу млеть начал. И лежа на лавке, он сквозь прищуренные веки подсматривал за хозяйской дочкой, сообразив сразу, кто его разбудил и избавил от кошмара.
— Тремя водицами окатить тебя надобно, но после того как настои от трав в кожу впитаются и силу свою дадут. Со старой травницей сборы делали летом, когда полную силу травы набрали — дюже они полезные. И я других еще заварила, что порчу изгонят и силу телесную тебе вернут.
Голос ее журчал, и Алексей чувствовал, что пропадает в нем целиком и полностью. Никогда в жизни с ним так не говорили ласково девушки, шарахались от него, брезгливо поджав губы. А эта вела себя совсем иначе — девушка не хотела ему зла, он это чувствовал, наоборот — готова была сделать все, чтобы ему помочь.
Ладная такая девчонка, крепко сбитая, а не полненькая, как ему показалось вначале. Да и лицо ее оговорили — не такое уж страшное, только пятен от оспы много. Зато носик миленький, чуть вздернутый, и сочные полные губы, которые манили и притягивали, созданные для поцелуев. Взгляд спустился чуть ниже — полотняная рубашка на ней промокла от воды, обрисовав крепенькие полушария груди, довольно увесистые. Большие соски, размером с крупную вишню оттопыривали ткань, завораживая чудным зрелищем, которого ему не приходилось видеть раньше.
Это сильно взволновало, однако и смутило Алексея. Ему стало невыносимо стыдно, и он отвел взгляд в сторону, уставившись им в печную стенку. Спросил, скрывая смущение:
— А откуда ты знаешь, что порчу на меня навели?
— Так о том все говорят, ты ведь несколько дней беспамятный лежал. А позавчера драгуны изловили горбуна Мишку, у нас так и прозвали его «горбатый». Волхв он, взгляд недобрый — у нас в прошлом году две коровы доиться перестали, молоко пропало, как он на них посмотрел. Изловили его и травы нашли колдовские с вороньими перьями. Ох и лютовал драгунский офицер, что у бани стоит. Сознался горбун, что порчу на тебя навел по злому умыслу. Его сразу в кандалы забили, и уже в Москву повезли, в Преображенский приказ…
Девушка осеклась на последних словах — да и Алексей знал по прочитанным книгам, что данное заведение князя-кесаря имеет по нынешним временам страшную репутацию.
— Офицер этот тебе страсть как предан верным псом — весь ликом почернел, когда ты в беспамятство впал. А сейчас лютует страсть, на боярина старого волком смотрит. Сама слышала, как он драгунам своим говорил, что верить тому нельзя, ибо лжу на тебя, царевич, старик возводит.
Девица болтала, Алексей навострил уши, слушая бесхитростную речь. И хотя от ласковых прикосновений замирало сердце, в ее словах он услышал главное — есть те, кто о нем искренне печется. И если установить с ними связь и получить нужную помощь, то можно бежать за границу. Одна проблема — он ведь сам не знает — с кем настоящий Алексей Петрович интриги закручивал и переговоры.
На него в таком случае посмотрят как на самозванца — вряд ли поверят в басню о потере памяти. Однако ехать в Санкт-Петербург на расправу было страшнее — лучше сейчас бежать, куда глаза глядят.
— Горемычный ты царевич — супруга умерла, детки сиротами растут, матушка им новая нужна — о том у нас все говорят тайком, тебя жалея. Добрый ты, слухом ведь земля полнится, оттого тебя мачеха невзлюбила, говорят, что она через слуг своих и опоила. Ой! Прости дуру…
— Ничего, ты правду сказала, милая, так оно и есть, — Алексей погладил ее руку, которая сразу застыла. — Тебя как зовут, добрая душа?
— Аглой кличут — от оспы, сам видишь, уродиной стала. Перестарок уже, замуж не возьмут без богатого приданного. А батюшка сам в долгах, еле концы с концами сводим…
— Да какая ты уродина, ты очень красивая… ой…
Алексей смутился, понимая, что сейчас сам выглядит нелепо — он возбудился, а так как лежал на спине, то понимал, какое постыдное зрелище видит Аглая, что мыла сейчас ему живот.
— Хороший ты, царевич, и ласковый…
Девушка наклонилась над ним, ее глаза загадочно и призывно блестели, кончик языка облизал полные губы, и Алексей почувствовал, что сходит с ума от нахлынувшего вожделения. И не сдержался — привстал и припал поцелуем, от которого закружилась голова, когда ему яростно и нежно ответили. И это безумство продолжалось несколько минут, когда он без сил рухнул на лавку, оторвавшись от источника наслаждения.
— Кусаешься, милый царевич, будто в первый раз целуешься, — девушка, как ни в чем не бывало, продолжила мытье.
— Так я и есть в первый раз, — честно ответил Алексей, но сообразил, что ляпнул, и сразу поправился. — У меня ведь память та порча отшибла. Тщусь вспомнить хотя бы лица, и не могу. Хотя слова пришли сами на язык. А более ничего не помню, даже как целоваться. А ты где так научилась?
— Да подружки научили — они так мужей своих ублажают. А я в девках который год сижу и блюду себя. Царевич, возьми меня, холопкой твоей верной буду. А как набалуешься со мной досыта, то замуж отдай — после тебя любому за честь будет меня замуж взять.
Слова девушки буквально пришибли Алексея. Он лежал на лавке, и как рыба, вытащенная на берег, только беззвучно раскрывал рот…
— Прости, царевич, не знал я, что от порчи тебе память отшибло. Счел, что правильно делаешь, меня совсем не признавая. Петрушка Толстой старикан вредный, царя Петра на твою смерть подбивает, как мачеха и Алесашка Меншиков, «князь светлейший», из самой грязи вылезший конюх.
Никита Огнев говорил еле слышно, почти к самому уху склонив голову. Да и понятное дело — стоило бы кому подслушать постороннему, то впору сразу «слово и дело государево» кричать.
— Меня сам Александр Васильевич Кикин, глава Адмиралтейства Петербургского послал — это он тебе советовал к цезарю бежать. Он ведь и меня через других людей в полк Меншикова устроил — меня сейчас «вернейшим» человеком «светлейшего» считают.
О том, что ты поверил ласковым письмам отца и согласился приехать, узнал три недели тому назад. Меншиков сюда меня отправил, с приказом под караул тебя взять, если ты дальше из Курляндского герцогства не поедешь. Зайти в Митаву, и силой забрать оттуда, конвоировать в столицу в кандалах. Однако ты сам голову в ловушку засунул — зачем решил вернуться на собственную погибель?!
— Не знаю, памяти, говорю, нет совсем! Как отшибло напрочь, так и возвращается — даже буквицы писать не могу. Ты что, не заметил, что говорить тоже стал неправильно?!
— Будто иноземец, и говор у тебя, царевич, совсем иным стал. И смотрел на меня, как на чужого. Прости, то я от отчаяния. Розыск вести сам Толстой будет, а не князь-кесарь новый, сын старого Ромодановского — но тоже зверюга страшный. Много людей под пытки и казни пойдут.
«Ох, ни хрена себе — а я его шантажировать вздумал?!
Трижды дурак!
Но то от полного незнания здешних реалий и прошлых событий. Так вот почему драгун до сего дня в знакомстве не сознавался — думал, меня цезарь выдал царю с потрохами.
Или это подсыл от Толстого или Меншикова?
Нет, не похоже на провокацию — на мне и так грехов перед царем как на шелудивой собаке блох. Нет, он за себя беспокоится, да за Кикина и других заговорщиков, которых я не знаю. Ведь розыск пойдет, я под пыткой их сдам — понимает, что боль не вынесу».
— Бежать тебе нынче надо — завтра все будет готово. Пока, государь, притворяйся дальше болящим. Все про порчу знают. Верь — мы поможем тебе — со мной двое драгун верных до смерти. Мы ведь родичами Лопухиным приходимся — меня твой дядя Абрам Федорович крестил, родительница покойная, Царство ей небесное, в свойстве с матушкой твоей, царицей Евдокией Федоровной будет.
После этих слов Алексей поверил офицеру лейб-регимента полностью, окончательно и бесповоротно. Назвать царицей насильно принятую постриг постылую Петру жену, плахой попахивало даже для отпетого провокатора. Причем стало ясно — убивать царевича Алексея не станут, чтобы «замести» следы заговора. Не те они люди, будут стараться вытягивать его до последнего момента, как единственного законного наследника московского престола, и того, на кого сделали ставку.
— Хорошо, все исполню, как скажете.
— Девку себе вызови, постель греть. Она и будет тебе от меня известия передавать. На рябую никто не подумает — их дурами набитыми считают. От Ефросиньи откажись — крепостная девка тебе Никифором Вяземским отдана, а тот Меншикову клевретом верным стал. Подложили ее под тебя, она тебе в душу змеей подколодной вползла. Слуга твой тоже подсыл — предал он тебя давно, государь.
— Знаю — он записывал все мои слова, когда я бредил все три дня последних. Толстой ему приказал.
— Худо, — офицер вздохнул, и неожиданно попросил. — Ты его запугать попробуй, ваше высочество. Крепко так пугани, расправой царской. А то помешать может, собака. Донести, коли что увидит.
— Попробую, — Алексей пожал плечами, пребывая в некоторой растерянности. И тут на ум ему пришла мысль. — Есть такая возможность — портки замочит от страха!
— Это хорошо, царевич. Ты завтра прикажи Толстому, не проси его — волю свою покажи, чтоб тебе прогулку на коне организовали верхом. Чтоб с седлом свыкнутся, когда убегать будем. Мыслю — тяжко тебе станет с непривычки… Ну да, Бог поможет!
— Завтра с утра и огорошу Толстого, но своего слугу изобью, как только одни останемся в комнате. Мыслю, отравить меня хотят — Толстого опасаюсь, взгляд у него нехороший.
— Я тоже так думаю — опасен ты для мачехи и Меншикова, да и других врагов у тебя много. Даже твой отец прикажет тебя пытать, а потом и казнит. Ты ведь у цезаря войско против него просил, как сам сказал — и за меньшую вину прилюдно колесуют!
— Знаю, Никита Андреевич! Потому бежать подальше мне надобно. Пока не знаю куда, правда…
— Там решим, лишь бы отсюда на конях вырваться!
— Хорошо, надеюсь на успех.
— Тогда жди от меня известия. А теперь я уйду и на глаза твои попадаться не буду — старик зело подозрителен, и может меры заранее принять, и тебя под строгий караул взять. Прости, царевич, идти надобно, ты вида не подавай, что мы знакомы уже десять лет.
Капитан-поручик отошел к дверям и поклонился. Неожиданно произнес нарочито грубым,
— Девку отправлю, царевич. Пусть все приберет тута.
— И слугу отправь — куда он запропастился?! И вели на поварню — пусть мне поесть принесут!
— Все сделаю, ваше высочество, — офицер поклонился, явно работая на свидетелей в коридоре. Выпрямился и ушел, прикрыв за собой дверь. Алексей присел на постель, сильно сжал ладонями одеяло. И припомнив, как впервые в жизни целовался в бане, покраснел.
Странное ощущение осознавать, что сегодня произойдет то, о чем он мечтал много лет — познает самое сокровенное таинство, будет любить и сам станет желанным. Ведь раньше он о таком помыслить даже не мог, понимая, что стал отверженным уродом, «Квазимодо». Хотя в глубине души промелькнула мысль, что Аглая его использует — хотя, как ни крути, никакой выгоды ей это не приносило, одни проблемы.
Потому подозрение он отринул — то была действительно любовь, ведь все девушки ожидают в своей жизни принца, а царевич для них не менее ценен. Откуда ей знать, что его жизнь сейчас не стоит и выеденного яйца, она ведь видит только внешнюю сторону власти.
— Надо было в бане попробовать, но я постеснялся, — от такой мысли загорелась ладонь. Он помнил, как сознательно прикоснулся ею к тугой груди девушки, сжал пальцы на нежной коже, ожидая, что она не только вырвется, но еще даст пощечину. Но Аглая только обняла его, поцеловала и тихо прошептала — «дождись ночи, любимый, я твоей буду».
«Еще часа три до заката, а у меня все горит в душе!»
Алексей соскочил с кровати, возбудившись от картинок, что подсунула ему память. Впору лезть на стенку от вожделения, он даже забыл, что может пройти несколько дней и его начнут пытать. Но как думать о смерти, если все мысли занимает нечаянная любовь, от той которую другие считали страшной, а он самой прекрасной на свете.
— Царевич, я кваса принес, вот! Уже отведали, но я повторю!
Иван ввалился в комнате, звучно отпил из ковша напитка, хекнул.
— Поставь на стол!
Алексей подошел к нему, и как только слуга поставил ковш и стал выпрямляться, поймал удачный момент. До армии он занимался боксом, а потому неожиданно для себя, ведь забыл о спорте совсем, став инвалидом, умело провел «двойку». Левой рукой, «потерянной», неожиданно сильно заехал в ухо предателя, а правой, вложив в удар всю накопившуюся ярость, снизу вверх провел апперкот под челюсть.
— Ни хрена себе!
Иван странно хрюкнул, его отбросило к стене, по которой слуга «стек» на пол, закатив глаза — изо рта обильно потекла кровь.
— Неужто убил?!
— Нет, жив курилка. Нокаут!
Алексей присел на корточки, приподнял веко. Слуга пребывал в нокауте, правый кулак ощутимо болел. Да, организм у царевича был ослаблен болезнью, но назвать физически слабым его было нельзя — жилистый человек, да и от «папеньки» гены передались, а тот подковы с легкостью разгибает и карточную колоду разрывает.
Жертва экзекуции потихоньку стала приходить в себя, а царевич ускорил этот процесс, выплеснув ковшик кваса прямо в лицо.
— Зачем…
— Выдохся, говорили тебе — свежий квас только нужен! Или еще пояснить?! Так я завсегда готов!
Алексей покачал кулаком перед сфокусировавшими взгляд глазами, слуга испуганно вжал голову в плечи.
— Ты, сученыш, свою голову на плаху положил! Сейчас позову солдат и прикажу насмерть забить тебя батогами! Толстого ты боишься?! Так? Отвечай, душу выну!
— Прости, благодетель, запугал он меня, как есть. Страшный человек, боярин, пытками грозился. Не погуби, милостивец…
— Ты отодвинься, придурок, юшкой мне рубаху с подштанниками испачкаешь! Утрись!
Алексей уселся на кровать, посматривая на слугу — куда делся прежний гонор у того?! Теперь не горделиво, а испуганно тот взирал на Алексея, вжав голову в плечи. Не ожидал от доброго и милостивого хозяина побоев, обнаглел до последней степени, смотрел на царевича, как на мертвеца.
«А хрен вам с горчицей по морде размазать! Я за жизнь свою еще поборюсь, «папенька», и устрою там-тарарам!»
— Бумагу бери и перо! Мой бред ведь записывал?! Что затрясся, сукин сын — думал, не узнаю?!
— Прости, милостивец, не погуби…
— Не трясись, овца! А теперь записывай аккуратно за мной. И смотри — все в точности пиши, слово за словом! И помни — с этой секунды не я, а сама смерть за тобой взирать будет, топором палаческим играя. Ибо те слова, что ты запишешь, токмо для одного царя предназначены, и кто о них узнает, казнен будет немедленно. Пиши, иуда себе приговор…
Алексей с ухмылкой смотрел на бледного как смерть слугу — тот дописал последние строчки и сидел на лавке, тело заметно трясло дрожью. Действительно, такие тайны писцам знать смертельно опасно — любой монарх, а тем более, такой как Петр, сразу же прикажет голову отрубить, во избежание «утечки информации», так сказать.
— Не трясись, тварь! Я с твоего листа сейчас собственной рукой текст перебелю. А то я буквицы подзабыл, и как их правильно в слова складывать в письме. Теперь по твоему тексту сам напишу! А ты в углу посиди, гаденыш, мы с тобой разговор еще не окончили, тварь, паскуда.
— Милостивец, так это боярин приказ мне отдавал…
— А ты кому служил?! Мне али Толстому?! Так что сиди и сопли жуй! И помалкивай — если кто узнает, что ты письмо это знаешь — подыхать будешь жуткой смертью, сам понимаешь.
Текущий по смертельно бледному лицу пот, закатившиеся глаза, трясущиеся ручонки говорили о том, что слуга осознал, какая участь ждет его в самое ближайшее время.
— Вот и ладненько, — Алексей размашисто расписался — теперь можно было не бояться за подпись и за изменившийся почерк. На порчу ведь многое можно скинуть, как и на потерю памяти, которая может всплывать в голове «пластами». Типа — тут помню, а здесь не припоминается.
— Позови Толстого и офицера — капитана Румянцева. Он здесь?!
— Да, ваше высочество! Приехал токмо.
— И скажи им, что царевич плох, очень слаб, страдает. Падучая может начаться, как у его отца, царя. Не трясись — эпилепсия штука такая, никто знать не может, когда она начнется. Видел ее у государя?! Как от нее припадок у Петра Алексеевича начинается?!
— Ви… дел…
Зубы стучали как кастаньеты, по лицу заструились капли пота — до слуги дошло, что если царевич скажет хоть полслова, то его не просто убьют, умирать будет долго и погано.
— Вот и скажешь им, что в припадок я впал — ударил тебя, кровь пустил. А теперь в себя пришел и их к себе зову. И скажи, что царю письмо сел писать, руки трясутся — вон, сколько клякс я на бумаге оставил. А теперь иди, и смотри — все в точности передай.
— Все, сделаю милостивец, все, будь надежен!
Слуга кланялся как китайский болванчик, низко и до пола. На колени бы шлепнулся, но на кулак поглядывал боязливо. А глаза стали не наглые, а преданные, прямо собачьи.
— Пшел вон! И смотри, не напутай — тебе самому боком выйдет. Давай, топай, и приведи эту сладкую парочку, гуся да цесарочку!
Предателя как ветром сдуло, Алексей же, взяв исписанный слугой черновик, аккуратно сложил его и спрятал под подушки. Усмехнулся — не так и важно какие «терки» пойдут у него с отцом, но бумажка эта вызовет многие дела, как хорошие, так и совсем плохие, для некоторых персон опасные для их собственной жизни. С расчетом на психологию написано. Тут нужно книги, поблагодарить, которых им было много прочитано. Благо в библиотеки ходил постоянно, инвалиду ничего другого не остается кроме чтения, да размышлений над прочитанным.
Усевшись за стол, Алексей сделал вид, что пишет, а сам прислушивался к шагам в коридоре. Теперь отступать было некуда — борьба пойдет до последнего, и он свой ход сделал.
«Позиция, что избрал настоящий царевич, проигрышная априори. В таких ситуациях нельзя отдавать инициативу противнику, нужно ее перехватывать и нападать самому. А на что правитель обратит внимание, прежде всего — на непутевого сына, или на злато-серебро, что можно получить за его взбрыки?! Та еще задачка, из курса высшей политологии!»
Алексей усмехнулся, макнув гусиное перо в чернильницу. Писать им было очень неудобно, а искусство затачивания, как он посмотрел, требовало немало умения. Так что текс письма, собственноручно написанный, страшен как явление чекиста к недобитой буржуазии с маузером в руке.
Раздавшиеся торопливые шаги заставили напрячь все нервы, свив их жгутами — сейчас требовалось филигранно отыграть партию. И когда дверь за его спиной раскрылась, и, осознав, что ввалилось несколько человек, он, макнув перо в чернильницу, размашисто написал последние слова и поставил подпись. Отбросив перо в сторону, Алексей повернулся…
— Доброго вечера, господа. Дела государственные!
Алексей встал во весь свой не столь и маленький рост — он был выше на голову Толстого, а вошедший с ним капитан Румянцев доставал ему макушкой едва до переносицы.
«Так вот ты каков «отец» полководца Петра Румянцева, чей настоящий родитель будет мой «папенька». Ты царского ублюдка станешь воспитывать как собственного сына, ибо боготворишь будущего императора Всероссийского, и предан ему как пес».
— Господин капитан, я написал царскому величеству, моему отцу Петру Алексеевичу вот это письмо.
Алексей положил руку на свернутый листок бумаги. И внимательно посмотрел в глаза капитана — то ответил немигающим взором, было видно, что там нет ни ненависти, ни почтения — одна холодная решимость выполнить приказ. Такой удавит без всякой жалости, что и приписывалось именно ему некоторыми писателями — задушил царевича в каземате Петропавловской крепости вместе с Толстовым и другими двумя подельниками.
Крепкий офицер, духом и телесно — а капитанский чин не так и мал, наоборот слишком высок для него, ибо состоит он в лейб-гвардии Преображенском полку, и равен по чину армейскому подполковнику.
«Два моих будущих убийцы рядом стоят, и выслеживали меня вместе. Может быть между ними сговор?
Какой-то возможен, но и конкуренты они друг другу, сообщники и противники. Царскую милость ведь лучше не делить, целое всегда лучше половины. Так что утаить письмо не решаться из-за доноса, но лучше и других свидетелей к делу приобщить».
— Прикажите, господин капитан, гвардейцам, на карауле находящимся сейчас, в комнату войти.
В глазах Толстого полыхнуло недоумение, старик явно не ожидал такого поворота. А вот капитан был на диво спокоен и даже не удивился, видимо, был хорошо проинструктирован царем. Румянцев, не поворачивая головы, произнес резким голосом:
— Солдаты, ко мне!
И тотчас в комнату вошли два преображенца в таких же зеленых мундирах с красными отворотами — старые знакомые, это они у бани лютовали. Усатые, лица угрюмые, пальцы сцеплены на фузеях.
— Господа! Вы все давали царю Петру Алексеевичу присягу паролем жизни своей. Здесь, в этом письме мною величайшие тайны написаны, которые токмо ему знать положено. Я могу умереть в любой момент, порча разрушает мой ум и тело. Потерял память о многих делах прошлого, но мне открылось и знание, другим неподвластное и опасное. А потому слушайте меня внимательно, ведь родитель мой станет вас переспрашивать, как только я помру в дороге. И слушайте…
Алексей опустился на лавку, делая вид, что стоять на ногах ему тяжело. Все должны видеть, что он ослабел от затяжной болезни, и чувствует себя крайне скверно.
— Есть в стране нашей несколько мест, где злата-серебра много, на Урале и в Сибири они. Я написал точно эти места из сказок, что иезуиты сорок лет назад отписали цезарю, тайну сию надежно храня и в сговор тогда с воеводами войдя, дабы ущерб державе российской нанести. Отец проверит сказки эти легко — это истина, животом своим за тайны эти великие заплатил. Тогда царственный родитель не при жизни моей, а после смерти поверит…
Алексей остановился, делая вид, что сильно устал. На него внимательно смотрели четыре пары глаз, напряженно так взирали, не моргая и молча. И не мудрено — страна буквально задыхалась от нехватки драгоценного металла, который покупали за немудреные товары, в большей части сырье, которое задешево продавали тем же англичанам.
— Цезарь, сучий сын, потребовал от меня за помощь свою отдать ему златые россыпи по Витиму-реке, что в Лену впадает, в горах там самородного золота много. На Уральских горах не меньше — там есть «Золотая Долина» — россыпи золота под ногами, их промывать нужно, работников гнать. За Демидовым глядеть также надобно — найдет золотишко сам, и в тайне попробует сохранить находку. Только шиш ему, не дам!
Алексей замолчал, делая вид, что устал от вспышки и положив руки на подштанники. Сейчас он заметил, что его правая ладонь измазана не только чернилами, но и кровью слуги, что предателем оказался. Можно было отправить своих двух будущих убийц «пешим маршрутом», но то было неразумно — игра пошла на больших ставках.
— Там все верно описано, и где искать надобно. Губернатор князь Гагарин пусть повеление получит, хватит ему соболей ясака государева себе в карман красть, пусть попечение о государевом деле испытывает. Добр мой родитель к мздоимцам…
Алексей вытер лицо рушником, заметив, как в глазах старика промелькнуло искреннее удивление. И посмотрел на капитана, сузив глаза, произнес негромко, но требовательно:
— Ты почто капитан смерти моей жаждешь? Я в беспамятстве столько дней пролежал, смертным потом покрытый, а ты повелел меня не обмывать, постель и исподнее не менять. Под караулом меня строгим держишь, как татя воровского?! Забрал все вещи у меня — мне даже своему родителю письмо отправить нельзя — запечатать не могу! Почто надо мной измываешься?! Почто комнату не проветриваешь — здесь моим смертным духом пахнет зело! Если на то указ есть родителя моего, царя Петра Алексеевича — так покажи мне его немедленно!
«Наезд» Алексей сделал специально — Румянцев был не при делах. Капитан побагровел, ладонь легла на рукоять шпаги. Чуть наклонившись, он заговорил хриплым голосом:
— А тебя, ваше высочество, охраняю, и за жизнь твою отвечаю, а потому караул возле держу. Указа царского величества взять тебя под арест не имею, как и имущества твоего отбирать не велено. А потому с других спрос свой держи — им и отвечать! А вот за то, что тебя при смерти держали, и тело не обмывали, и в комнате дух злой — за то прислуга твоя ответит немедленно — мало ты ему морду набил, батогами нужно! Эй, капрал!
— Подожди, капитан!
Алексей поднялся и двинулся на Толстого — тот попятился, глаза забегали. А вот капитан демонстративно отодвинулся от него, и это движение о многом сказало.
— Ты мои вещи забрал по царскому указу, тать?! Или по собственной воле над царским сыном покуражиться, что тайны гнусные у цезарцев вызнал, живот свой в жертву принеся?! Есть у тебя указ меня ограбить, нуждой томить нагого, столько дней не кормить и голодом томить?! Есть царский указ на то, сучий сын?!
Алексей сграбастал Толстого за отвороты расшитого золотом мундира, и. решив, что кашу маслом не испортишь, вмазал десницей с короткого размаха, прямо между бегающих глазок.
Старика отнесло на гвардейца, тот его подхватил на лету, не дав упасть. Алексей набросился на жертву, хрипло рыча. Он не только вошел в роль, он на самом деле люто ненавидел своего тюремщика.
— Ты, ублюдок, не царский приказ токмо выполнял, но поручение Меншикова — живота меня лишить порчей али ядом. Потому и держал меня хуже скотины. Ведь умрет царевич в дороге и хлопот меньше, он ваши поганые тайны в могилу унесет! Нет, тать зловредный — я отцу своему все про вас расскажу, что цезарь мне поведал, думая, что я своего отца предаю! Не на того напал немецкая морда!
Все расскажу о подлостях ваших!
Алексашка Меншиков в Амстердам на полтора миллиона гульденов и талеров положил в банке, царя обокрав! Шафиров, этот жид крещеный иному господину давно служит, шельмец, интересами державы нашей, манкируя и царственного родителя моего предавая. А ты меня тут уморить решил, предварительно обокрав, мразь!
Отравил меня ядом неведомым, порчу навел — только выжил я вопреки твоим заклятиям, выжил!
Алексей несколько раз ударил Толстого по лицу, разбив нос и подбив глаз. Тот защититься не сумел, трепыхаясь в медвежьих объятиях гвардейца — потому и не мог предотвратить над собой экзекуцию.
«Это я с нужной карты зашел, не дав ему слова сказать, а то он бы отговорился. А так стоит весь в дерьме и обтекает. А ведь его Петр поставит во главе Тайной Канцелярии, которую создать должен по моему «делу» — а тут такой скандал первостатейный».
— Что ты, царевич, что ты, — Румянцев навалился на Алексея, сграбастал за руки — силушки у него оказалось немеряно. Но держал очень бережно, усадил на койку чуть ли не с любовью — и голос очень довольный, будто его в полковники произвели. Однако было видно, что сам капитан, его гвардейцы и Толстой сильно удивлены, вернее, ошарашены — не ожидали, что обычно тихий царевич окажется способен на мордобитие…
— Ваше высочество, за что ты так слугу верного?!
Петр Андреевич опомнился и возопил во весь голос. Алексей мысленно хмыкнул — обвинения, что он возвел на убийцу, тому требовалось отводить от себя немедленно, наотрез и сразу же. Слишком оны «тяжелы», могут раздавить — царь не потерпит такого своевольства, недаром Румянцев почти не скрывает ехидства.
— Какая порча, какой яд?! Я сам, и слуга питие все пробуем сами. А постель не меняли, потому что лекарь запретил. А вещи у меня на сохранении все лежат, сей час принесут! И комнату проветрят от духа смертного — то лекарь учудил, по его советам все исполняли! Напрасно вы меня смертным боем били, в кровь, слугу верного!
— Чего запричитал?! Скажи — с Алексашкой у тебя никаких шашень не было?! Разве с поклоном к нему не ходил? Да в жизнь не поверю, что про казнокрадство его тебе не ведомо! Не верю я тебе, Петр Андреевич…
— О том государю судить, и не тебе одному, царевич! Слугу батогами бить нещадно за нерадение, и дух с него вышибить…
— Розог достаточно, капитан, — отрезал Алексей, показывая, что здесь он в своем праве, и не гвардейцу тут решать.
— Слуга токмо один, а кому прибираться в горенке?!
— Девка рябая придет, а Ваньку розгами сечь, ибо нерадение его твоей смертью обернуться могло, царевич. Сечь и немедленно! Капрал, выполняй приказ — разложить во дворе сего лодыря и лукавца, и полсотни горячих всыпать, чтобы все зачесалось!
Алексей не возражал — на слугу у него имелись планы, а теперь он ему будет
«Спесь я ему немного сбил, и в мозгах неустройство определенное появилось. Теперь очень осторожным станет — да, возненавидит меня сильнее, так он врагом и был, под пытки подводил, сволочь старая. А так выводы сделает определенные. Одного хорошо — пять лет мечтал — кому-нибудь хлебало разбить в кровь и сопли — и вот оно подвернулось счастье!»
Принесли ларец — в нем оказались бумаги, вроде как письма «папеньки», печатка, какие-то три мешочка. Румянцев растопил воск, Алексей собственноручно запечатал письмо. Затем капитан достал кожаный футляр, в него вложили письмо, и также опечатали ремешки.
— Письмо твое, царевич, немедленно будет отправлено царскому величеству с нарочными, под охраной. Во вражеские руки не попадет, будет вручено лично государю!
— Хорошо. Мундир мне, капитан, лошадь заседлайте, только смирную — проеду немного. И конвой надежный!
— Будет исполнено, ваше высочество!
Румянцев поклонился и вышел из комнаты, из приоткрытого преображенцем окна стал доноситься характерный свит прутьев, сопровождавшийся истошными криками.
Алексей подошел к окну, обогнув стол, и посмотрел. Во дворе уже были установлены козлы с бревном, к последнему привязали полностью обнаженного слугу, что навалился на него грудью. Гвардеец стегал его связкой из нескольких прутьев, что оставляли на белой коже длинные красные следы, со временем уже ставшие кровавыми полосками. Через десяток резких и сильных ударов солдат отбросил прутья в сторону. Подбежавший мальчишка дал ему новый пучок розог — экзекуция методично продолжилась с беспощадностью бездушного механизма.
Обломав об спину очередную партию прутьев, гвардеец отошел в сторону — ему на смену вышел драгун в синем мундире. От его ударов слуга завыл истошнее, задергался, и вскоре встал на колени, мотая головой из стороны в сторону, надорвав горло в писк. А затем замолк, вися на связанных руках безвольной куклой.
Алексей испытывал странное сдвоенное чувство — с одной стороны ему не хотелось смотреть, зрелище вызывало отвращение. И он с трудом унял порыв открыть настежь окно и закричать, чтобы прекратили истязать человека. А с другой стороны…
Ему понравилось зрелище — как мучается и извивается тварь, что присягнула ему служить верно, и вероломно предала. Записывала его слова, сказанные в бреду, ведь слуга прекрасно понимал, что подводит под плаху, но вначале под жестокие пытки.
Алексей не понимал, откуда берутся эти мысли, что в яростной схватке схлестнулись в его мозгу. В нем словно жило два человека, которые вступили между собой в отчаянную борьбу. Один хотел закрыть глаза и убежать от творившихся вокруг жестокостей, а второй жаждал ответить суровостью за все те несправедливости, что обрушились на него.
Возникло даже ощущение, что внутри души в борьбе сошлись два царевича, и в эту схватку вмешался он сам — и добрым парнем, что мечтал стать учителем, и ставший совсем другим — с обожженным телом и душой, искалеченный телесно и морально инвалид.
Потому с закаменевшим лицом он смотрел, как Ивана отлили колодезной водой, привели в сознание, поставили на ноги — теперь два драгуна держали его за руки, не позволяя упасть, а сек гвардеец.
Безжалостно, вкладывая всю силу!
Спина несчастного предателя превратилась в кровавое огромное пятно, застывшее перед его глазами. Но Алексей продолжал смотреть до последнего момента, когда подсчет ударов закончился. Слугу отвязали от бревна, он свалился лицом в грязь. Драгуны подхватили его под руки, и заволокли в баню — дверь была открыта, из нее валили белые клубы пара.
Царевич сглотнул — вспомнил, как несколько часов тому назад он впервые в жизни ощутил там вкус хмельного девичьего поцелуя, а теперь там лежит эта окровавленная тушка, которую будут обмывать от крови.
Алексей стал задыхаться, у него возникло ощущение, что именно его сейчас душат подушками. Подкатила тошнота и его мучительно вырвало. Теряя сознание, он поймал последнюю судорожную мысль — «а ведь я на лошадке так и не покатался».
И навалилась темнота…
Поцелуи были жаркие и обжигающие, так что он уже несколько минут блаженствовал, придя в сознание. И голос, такой знакомый, и ставший за эти часы для него родным.
— Царевич, ты как себя чувствуешь, а то тут царские люди вдругорядь перепугались — подумали, что ты умираешь опять?!
— Не дождутся, я им всю жизнь испорчу, — Алексей открыл глаза и тут же сомлел — жаркий поцелуй наполнил тело таким яростным желанием, что он едва сдержался. И почувствовал такой жуткий голод, что издал стон, поддержанный яростным бурчанием желудка.
— Что с тобой, царевич мой?!
— Я даже не знаю, сколько дней тому назад не ел, Аглая. Квас пил, это помню, и часто. Какие-то горькие отвары давал лекарь — за ногу бы его да об столб — руки грязные у собаки! Нет, точно, давно не ел…
— Сейчас покормлю, мой царевич — знала, что ты голоден, на ногах ведь еле держался. Потерпи немного…
Девчонка бросилась к столу, на котором стояло нечто большое, укутанное, по меньшей мере, в одеяло. Быстро размотала толстую ткань, и перед глазами предстал обычный чугунок, который он видел не раз в детстве. Сняла крышку — умопомрачительный запах чего-то необычайно вкусного подкинул Алексея с кровати. И откуда только силы взялись — прошло мгновение, и он склонился над чугунком, освещенным пламенем одинокой свечи.
Там была покрытая золотистым «загаром» достаточно увесистая курица, издававшая восхитительное сочетание жареного лука, чеснока и сочащегося жиром, хорошо протушенного с овощами мяса.
— Оба-на…
Больше сказать он не смог — забыв помыть руки, оторвал у птицы лапу и в мгновение ока обгрыз ее до кости. И тут углядел блюдо, на котором был небольшой, но «пухлый» каравай хлеба, соленые огурцы и грибы, сыр, чашка тертой свеклы с чесноком и другие «вкусности». И он набросился на все это, сжимая в руке ложку.
Вернее, ему показалось, что попытался все съесть, но Аглая ему не позволила, обхватив руками за шею. И горячо зашептала на ухо, обдавая горячим дыханием.
— Нельзя тебе много есть — плохо будет, царевич. Миленький остановись, хватит. Не бойся — я сама все готовила и глаз не спускала. Ты только не ешь сейчас, через часок снова можно будет. Я все укутаю, горячее еще будет — вот и покушаешь. Только не сейчас, пока хватит…
Алексей хотел возмутиться таким самоуправством, но не успел — Аглая, минуту назад одетая в сарафан с рубашкой, оказалась неожиданно нагой — он так и не понял, когда девушка сбросила с себя одежду. И лицезрение ее прекрасного тела, словно «обжаренного» тусклым светом, вызвало всплеск мощного инстинкта — того самого, который давно пробудился в нем как в мужчине. Вот только не было возможности его реализации в будущем времени, которое для него оказалось, как это не покажется странным, в прошлом. Есть расхотелось сразу — он видел перед собой ту самую первую в его жизни девушку, что сама предложила свое красивое тело ему.
В мгновении ока Алексей сбросил с себя исподнее, словно заправский духобор. Но так и не понял, как оказался на кровати, не зная, что ему делать дальше. Не знала этого и Аглая — они сплелись, то ласкаясь, то страстно целуясь, то впав в исступление, начали кусать друг друга — причем это занятие понравилось обоим. Но никак не выходило то самое главное — Алексей суетился, весь взмокший, старался изо всех сил, но не мог попасть туда, где природой определено зачатие человека. Девушка, стараясь помочь, по собственной неопытности ему больше мешала.
— Ой, ты смог…
Аглая вскрикнула, а он хотел вскочить, понимая, что причинил ей боль. Вот только не удалось — его крепко прижали ее ручки. И тихий голос, с еле слышным внутри стоном, прошептал:
— Не бойся, это сладостная боль — мне так хорошо, ты во мне. Я так долго ждала этого. Еще делай!
Упрашивать Алексея было не нужно, он заторопился, трясясь словно в лихорадке. И через полминуты почувствовал сильнейшую разрядку, настолько умопомрачительную, что потерял ориентацию в пространстве. И пришел в себя от нежных ласок и сладостных поцелуев.
— Что это было, милая?
Вопрос был задан чисто риторический, ибо ответ на него и так был ясен. Но Аглая проворковала ему на ухо с придыханием:
— Ты сейчас из девки бабу сделал — никогда не думала, что это так сладостно, царевич. Больно немного поначалу, но хорошо. И семя твое почувствовала — оно такое горячее. И представила, что смогу понести от тебя… ой, прости дуру…
— Да что ты, — он ее крепко обнял, стал целовать, млея от нежности, как телок. И распустил бы нюни, мечтая заснуть в ее объятиях, между поцелуями, но ее шепот заставил отринуть все эти сладкие мечты.
— Никита, что капитан-поручик и слуга твой верный, этим вечером сказал мне слова для тебя — «завтра днем, на прогулке верховой».
— Так, — минорное настроение моментально исчезло. Алексей вскинулся, любовное наваждение схлынуло.
«Если на прогулке, то человека четыре конвоя будет — пополам драгуны и преображенцы. Так — выходит без драки никак. Надеюсь, сам Никита, и его драгун не оплошают и срубят гвардейцев. Жаль, что своих убивать придется, но раз пошли такие игры, то иного варианта просто не остается. Не отпустят без крови.
Выдержу ли я дорогу?!
Не знаю — ездил на лошади до армии, почитай с шестого класса каждое лето у деда с бабкой проводил. Навыки вряд ли утратил, а вот здоровье у царевича, то есть у меня, не очень. Если что — прикажу к лошади привязать — до границы сотня верст, но там Даугава, прах ее подери — как переправляться на тот берег прикажите, там герцогство Курляндское. Так что до польских владений скакать надобно — хотя с них защитники никакие, предадут, как золотом позвенят.
Ехать в Петербург мне никак нельзя — убьют на хрен, особенно после письмеца моего, котороепо дороге сейчас гонцы везут. «Папенька» дозреть до кондиции должен, сейчас опасно в его руки попадаться. Только за «бугор» бежать, и там спрятаться, «осесть на дно», так сказать. Вот только где найти это надежное место?!»
— Ты хочешь бежать, царевич?
— Да, — криво усмехнувшись, ответил Алексей на тихий вопрос. И пояснил. — Меня могут отравить в любой момент. Я опасен мачехе, Меншикову и целой толпе скороспелых вельмож, которые сделали ставку на наследника Петра Петровича. Ехать в Петербург — это путь на смерть. Меня оговорили перед царем — он поверил клеветникам. Завтра, вернее сегодня, ведь сейчас далеко за полночь, я должен бежать — любая задержка равносильна смерти. Но перед этим меня будут жутко пытать, причем сам «батюшка».
— Как так, ведь ты его сын?!
Аглая смотрела на него широко открытыми глазами, прижимая пальцы к губам. Девушка задрожала, он видел, что ей стало страшно. Обнял за плечи и зашептал на ушко, замирая сердцем от нахлынувшей любви, первой в его жизни, нескладной и обугленной в прошлом, и туманной в настоящем.
— Не бойся, на тебя подозрений не будет. Я тебя утром громко отругаю и ударю, оскорблениями буду сыпать. Поверь — так надо. Пусть тебя считают жертвой необузданного и жестокого царевича, чем его сообщником. Иначе пытать будут за сговор. Пойми, так надо — перетерпи и не обижайся. Пройдет время, и я найду тебя. Не бойся, а то вся дрожишь!
— Я не за себя боюсь, мой милый, а токмо за тебя переживаю. Жизнь бы свою отдала, счастье мое, лишь бы ты жил. Иди ко мне, любимый, у нас мало время, а я хочу тобой насытиться. И дитя понести этой ночью. Это такое счастье — от тебя, мой царевич…
«Какой заботливый Петр Андреевич — все вернул, и ничего не украл. Да и вряд ли бы рискнул это сделать — ситуация слишком накалилась. А вот в то, что у царевича из переписки всего два отцовских письма — то в такое не поверю, их должно быть намного больше».
Алексей прикусил губу, задумался. Отсутствие архива говорило об одном — все опасные для царевича бумаги могли быть или уничтожены им самим, ведь он вряд ли был законченным кретином. Либо уже изъяты Толстым — заполучить в руки переписку изменника было самым важным делом для любого следствия.
«Ладно, не будем горевать — снявши голову по волосам не плачут. В любом случае письма, даже самые опасные для меня не сыграют никакой роли — я и так по уши весь в дерьме, в статусе изменника. И милости падшим не будет, как бы не призывал Александр Сергеевич».
Взяв в руки тяжеленький мешочек, Алексей аккуратно распутал завязки и заглянул вовнутрь — тусклой желтизной в пламени одинокой свечи отсвечивали металлические кружки монет.
— Фу, от сердца отлегло — деньги на первое время есть. Так, а что у нас во втором мешочке?!
Тот оказался набит серебром под завязку. Вот только самой нужной и ходовой монеты оказалось до обиды мало — немного рублей, полтин и полуполтин, горстка серебряной мелочи — гривен, пятаков и несколько совсем маленьких, с советскую копейку, алтынов. Алексей решительно отодвинул их в сторону — в плане, который окончательно сформировался во время любовных безумств, они должны были сыграть свою роль.
Внимательно рассмотрел остальные тяжеловесные монеты. Чего только не было — талеры, гульдены, ливры, экю, шиллинги, кроны. Полный набор из всех европейских стран, хоть нумизматику изучай. Отобрав австрийские талеры — они считались самыми ценными из-за высокой пробы серебра и веса, другие кругляшки засыпал обратно. Добавил к ним золотых монет иностранной чеканки — и завязал мешочек. Машинально подкинул на ладони — увесистый вышел, убить можно, если правильно тюкнуть по голове.
Из остального золота отобрал несколько новеньких червонцев «родителя», блестящих, размером с ходовым в европейских странах дукате. Да они и чеканились в его подражание, соответствуя по весу и пробе.
Алексей завязал мешочек, тяжело вздыхая, закручинившись — расплачиваться такими монетами в России было смертельно опасно. Иметь на руках валюту разрешалось только именитым гостям-купцам для проведения торговых операций с иноземцами, и все!
Остальные жители, даже дворяне, были обязаны рассчитываться только русской монетой. Причина здесь проста, со времен царя Алексея Михайловича большими проблемами «обросшая» — серебро поступало только за продажу товаров, потому его хронически не хватало. Попытка заменить медью у «дедушки» с треском провалилась в 1662 году — она закончилась знаменитым «Медным бунтом», от которого содрогнулось все царство.
Повторять этот печальный опыт «папенька» не решился, хотя денег для ведения войны со шведами катастрофически не хватало. Петр Алексеевич пошел по другому «проторенному» многими монархами пути — уменьшил содержание серебра в рубле. По весу с австрийский иоахимсталер, который на Москве называли «ефимком», только проба драгоценного металла стала несколько меньше. В мелкой разменной монете диспропорция оказалась еще более «разжиженной».
Вот только такая своеобразная «порча» монет ведь палка о двух концах — доходы вроде увеличились, и рублей в обороте прибавилось, однако ценность таких монет уменьшилась. Инфляция рванула галопом, как в 1991 году, когда советский рубль разом обесценили.
Алексей сгреб все русские монеты, завязал в шелковый платок. Усмехнулся, посмотрев на спящую Аглую. Она за четверть часа рассказала ему о действующей торговле и ценах вместе с деньгами больше, чем он подчерпнул из книг в своей
Третий мешочек оказался наполовину «тощим» — однако самым дорогим. Но так ювелирные украшения всегда имеют высокую цену. Задумался — все эти побрякушки являлись наследством от покойной супруги, других вариантов просто не приходило в голову. Отобрал одно колечко, из самых незатейливых на первый взгляд, положил на платочек, добавил к нему горсть тяжеловесных «ефимков», завязал.
Посмотрел на лавку — там лежал зеленый мундир с красными обшлагами, с голубой шелковой лентой, со звездой и знаком ордена святого Андрея Первозванного. Оказывается, царевич был награжден этим орденом, причем, ни Толстой, ни Румянцев на данный знак отличия не только не посягнули, но считали правильным и совершенно законным, если пока еще наследник престола будет его носить.
Алексей наклонился и взял шпагу в ножнах, ухватился ладонью за эфес и потянул клинок. Наверное, у всех мужчин на генетическом уровне заложена любовь к оружию — так и он, видя серебристую сталь клинка, на которой бликами отражалось пламя свечи, испытывал восхищение.
Получив обратно свою шпагу, он понял, что приказа об аресте Петр пока не отдал, видимо, еще размышлял, как поступить с «непутевым» сыном. Или, пронеслась и такая циничная мысль, ему оставили острую сталь для свершения самоубийства — харакири шпагой не сделаешь, но заколоть себя все-таки сможешь. Хотя, будь оно так, то в ларце бы заряженный пистолет нашелся, более подходящее для такого случая оружие.
Последними остались два письма, и Алексей развернул листы. Писал царь ему собственноручно, почерк был вполне разборчивым. В скупом свете он прочитал негромко строчки:
— «То известен будь, что я тебя весьма наследства лишу яко уд гангренный, и ни мни себе, что я сие только в устрастку исполню — ибо за Мое Отечество и люд живота своего не жалел и не жалею, то како могу Тебя непотребного пожалеть».
— Суров «папенька», блин — почти смертный приговор!
Отложив письмо в сторону, Алексей взял другое, развернул, и склонившись над свечой, принялся негромко читать, понимая, что именно вот этими словами царственный родитель и вытащил сына наружу из-за крепостных стен итальянского замка.
— «Буде же побоишься меня, то я тебя обнадеживаю и обещаюсь Богом и судом Его, что никакого наказания тебе не будет, но лучшую любовь покажу тебе, ежели воли моей послушаешь и возвратишься. Буде же сего не учинишь, то яко государь твой, за изменника объявляю и не оставлю всех способов тебе, яко изменнику и ругателю отцову, учинить, в чем мне бог поможет в моей истине».
Сложив бумагу и положив ее на стол, Алексей усмехнулся и негромко произнес, не скрывая горечи:
— Ты ведь именем Божьим клялся, а клятвопреступление совершил. Не потому ли, как один писатель отметил, что не прошло и года, но в день казни Алексея шаровая молния убила малолетнего Петра Петровича. И ты это воспринял как кару божью.
Мистика?!
Может быть, однако умирал император долго и крайне скверно, и крики его были слышны на той стороне Невы. В этом и было наказание за все свершенные тобой злодейства, как не крути, за ту бесчеловечную жестокость, с которой ты относился к людям.
Алексей постучал пальцами по столешнице — приняв решение, уже не должно быть сомнений. Тем более, когда он сам только что прочитал вынесенный ему приговор, скрытый за лживыми словами…
— Деньги и перстень спрячь, и не в доме, Аглаюшка. Но если схватят, то скажи, что украла — тогда хоть живой останешься. А через год отцу отдай или сама в дело пусти. Тут герцогство Курляндское рядом, ефимки в обороте, так что наличию таких денег никто здесь не удивится. Так, мешочки тебе не мешают ходить?
— Ты их ловко к лодыжкам привязал, мой царевич. Их никто не заметит. А я скажу офицеру, где их забрать незаметно.
— Молодец ты у меня. И помни — найди надежное убежище, у того же Якуба, о котором говорила. На болотах вряд ли кто искать меня будет, если возвращаться придется.
— Я Артьку отправлять к ручью буду постоянно — увидишь его с веткой в руке, выходи смело. Дай Бог тебе счастья, любимый! Я так надеюсь, что ты сегодня убежишь. Дай я тебя приласкаю, а дальше делай то, о чем уговорились. И не жалей меня, прошу!
Девушка пылко его поцеловала, он ответил с не меньшим жаром. Но оторвались друг от друга, понимая, что время неумолимо отсчитывает часы. Аглая отошла, взяла в руки кипу белья, причем сверху была окровавленная в разводах простыня. Зажмурила глаза, подставляя лицо.
Алексей хлестко ударил по глазу левой, тут же добавил пощечиной по носу — брызнула кровь. Заорал:
— Вали отсюда, сука рябая! Да на тебя смотреть страшно, ворвань! На тебе, тварь, на!
Пощечины звучали громко, но вряд ли больно — он постарался соизмерить удары. Аглая зарыдала самым натуральным образом, в три ручья, громко запричитала.
— Прости, царевич, я не хотела! Пожалей! Помилуй, не убивай! Отпусти душеньку на покаяние, век буду Бога молить!
Дверь распахнулась — два гвардейца, причем без удивления на лицах, смотрели на мизансцену. Аглая, прижимая охапку к груди, с размазанной на лице кровью, бросилась между ними. Алексей орал ей вслед, всячески сквернословя и размахивая кулаком.
— Какой рубль — ты в зеркало на себя посмотри, морда корявая. Красная цена тебе гривенник, а такой мелочи у меня в карманах нет. Пошла вон, побирушка, обойдешься без денег, страхолюдина!
— Страшна, ваше высочество, — согласился один гвардеец и цыкнул Аглой вослед. А вот второй, отведяглаза в сторону, произнес, вроде не осуждая царевича, но с укоризной.
— Рубль, конечно, много, да и гривна тоже. Но ведь девкой была — алтын дать можно, али копеек пять. Все же она дочка хозяйская, старалась, как могла. И не виновата, что лицо болезнь обезобразила.
— Ладно, погорячился немного, — Алексей сделал вид, что сконфузился. Засунул ладонь в карман мундира, выгреб оттуда несколько серебряных монет. — Негоже царскому сыну за старание девки пощечинами платить! Отдай ей, скажи — пусть не обижается на меня. Ночью то не видно было, но сейчас при свете разглядел, так оторопь взяла!
— Ты прав, ваше высочество. Иной раз напьешься в кабаке, а поутру с бабой проснешься. И думаешь — это сколько надо было вчера выжрать, чтобы кривобокая уродина красавицей показалась.
Здоровенные мужики в солдатских мундирах заржали разом, как стоялые жеребцы — грубая шутка удалась, сами не раз попадали в подобные ситуации, так что опыт имелся.
Преображенец взял деньги и пошел следом за Аглой, Алексей же зашел в комнату, в которой провел пять дней в своей новой жизни, в удивительном для себя
Уселся за стол, пододвинул ночную курицу, и принялся уничтожать остатки пиршества — не пропадать же добру, тем более организм ослабел после болезни, и требовались силы на дорогу. Да и мысль проскочила, что теперь вряд ли удастся поесть так вкусно — когда любимая девушка тебе готовила, вкладывая всю душу.
Скользнул взглядом по стопке одежды — понятное дело, что ее придется тут оставить. Аглая спрятала в простыне только необходимое — смену белья, да один комплект одежды, самый скромный в гардеробе. Больше было не взять — переметные сумы не бездонные, да и подозрение у караульных вызовет непременно. Нашинкованную с чесноком свеклу доедал неохотно — через силу, памятуя, что для восстановления она полезна.
Лекарь ведь немчин, паскуда эдакая, его кровопусканиями тоже лечил. Типа выводил из тела «порченую» кровь — экзорцист и шарлатан, право слово. Но тут целое «светило» местной медицины, с огромным персональным кладбищем умученных жертв собственного лечения.
Доев курицу и запив ее квасом, Алексей вытер рот и руки полотенцем. Времени «загасил» около часа, Аглой хватит его с избытком, чтобы отдать деньги Никите, единственному человеку, которому он мог доверять здесь. Да и как иначе — если не доверится этому офицеру, так прямая дорога будет, прямиком в казематы Петропавловской крепости.
Поднялся, поправил шпагу, еще раз затянул офицерский шарф. И направился к двери, раскрыв ее.
— Лошадь заседлали?!
— Давно тебя ожидают, царевич!
Алексей повторил вчерашний путь и оказался во дворе. Пять оседланных коней, от вида которых затрепетало сердце — на одном из них он поскачет к свободе через час.
— По седлам!
Громкий голос капитана Огнева, спокойный и бесстрастный, ошарашил Алексея — ему поддержал стремя гвардеец, а мальчишка встал на четвереньки, предлагая встать ботфортом на спину. Но даже с такой помощью, царевич с трудом забрался в седло — саврасая лошадь оказалась вышколенной, даже ухом не повела и не фыркнула.
«Ее-мое, обломился я с побегом!»
Конвой оказался совсем не тем, на который рассчитывали изначально, разрабатывая план побега. Три гвардейца в преображенских мундирах, вооруженные шпагами и пистолетами, довольно ловко уселись в седла. Этого было слишком много на одного капитан-поручика. Убить трех умелых противников без шума вряд ли удастся даже для спецназовца из двадцатого века, которому выдадут здешнее оружие. Да и сами конвойные люди обстрелянные и хваткие — в петровской лейб-гвардии рохлей не держали.
«Блин, вот незадача. И что делать прикажите?!
Только рассчитывать на ночь — если не удастся удрать, то гибель неизбежна. Сегодня вечером гонцы будут в Петербурге, максимум к полуночи — за тридцать часов пятьсот верст они легко одолеют, тем более со сменными лошадьми на каждой ямской станции и постоялом дворе. На обратный путь сутки, не будем обольщаться — царь начнет сыпать такими проклятиями от моего письмеца, что похлеще любых ускорителей будет.
А потому ночью послезавтра, а то и раньше, сюда орава нагрянет. Ой как плохо получилось. Пропал я, шансы до минимума снизились. Это сейчас меня на прогулку как собачонку вывели, а ведь могут и запретить, мало ли что Толстому покажется.
Вдруг заподозрит, что я на побег собрался?!»
Алексей вздохнул, настроение стало паршивым. Дав шенкеля кобыле, направился вслед за гвардейцами в раскрытые настежь ворота…
«Может где-то в засаде два драгуна притаились, о которых мне Никита говорил. Как их там — вроде Фрол и Силантий. Да тут негде спрятаться — речушка небольшая, скорее широкий ручей, березовая роща на пригорке, болотина рядышком, за ней лес еловый. А до него далековато, да из драгун лейб-регимента «лесных братьев» не получится».
Алексей вздохнул — они прогулялись до самой дальней точки маршрута, на которой, как ему еще раньше объяснил капитан, предполагалось осуществить побег. Верст пять от постоялого двора — полчаса неспешной рыси, с переходом на шаг — царевич проделал путь уверенно, верховая езда не принесла проблем, однако и удовольствия не было, скорее горькое разочарование от несбывшейся мечты.
«Может задержаться здесь на полчаса? Тогда предлог нужен железобетонный, и абсолютно естественный».
Алексей подумал немного, и соскочил с седла. Чуть прошелся, разминая ноги. Повернулся к гвардейцам, спросил:
— Табак есть? Давно не курил, захотелось посидеть с трубочкой на бережку, подымить.
Он ничем не рисковал — Петр в своем окружении заставлял всех пить, а курить так вообще принуждал. Так что царевич был из курящих, пусть только демонстрировал эту пагубную привычку.
Просто сейчас захотелось ощутить привкус табака, да просто полюбоваться природой. Поздняя осень всегда завораживает, к тому же первый снег выпал, вчера был заметен, а сегодня превратился в грязь. Да и погода дождливая, обычная для этих болотистых мест, на которые идет постоянная балтийская слякоть.
— Сейчас, ваше высочество, есть и трубка, и табак.
Гвардеец, что постоянно ехал рядом с ним, совсем не удивился просьбе. Скинул с плеч епанчу, добротный и теплый офицерский плащ без рукавов, аккуратно расстелил ткань на пожухшей траве, выбрав более-менее сухой пригорок.
Алексей снял шпагу с ножнами, положил ее на плащ и уселся — с оружием было бы весьма неудобно. Два гвардейца спешились, взяли поводья их лошадей, и стояли рядом, негромко переговариваясь, внимательно оглядывая окрестности. Затем спутали коням передние ноги — получилось у них ловко. Спешился и капитан-поручик, подошел к ним, спросил о чем-то. Те ответили, вроде беседа началась.
Преображенец, тот, что в роли «адъютанта» выступал, достал внушительную трубку с длинным мундштуком, горловина чаши была прикрыта серебряной крышкой. Ловко высек кресалом об огниво искры на трут, раздул огонек, поднес полоску бересты. И раскурил трубку — все у него получилось настолько обыденно и привычно, что Алексей поразился. Как то ведь обходятся в эти суровые времена без спичек и зажигалок.
— Возьми, царевич, — гвардеец протянул Алексею раскуренную трубку, вытерев «прикус» об рукав мундира. Но стоило сделать первую пару затяжек душистого, но удивительно крепкого табака, как накатил кашель. Преображенец бережно постучал по его спине ладонью.
— Отвык ты, царевич, с непривычки это…
У Алексея глаза стали вылезать из орбит, но уже не от кашля. За эту пару секунд мирная картина сменилась самой настоящей бойней — движений капитана он не уловил, зато оба гвардейца, его собеседники, уже падали на землю. У одного было разрезано горло — оттуда толчками хлестала кровь, а у второго торчал из груди кинжал.
От внезапного хрипа умирающего, «адъютанта» подбросило на месте — с быстротой молнии он выхватил шпагу из ножен. На лицо Огнева смотреть было страшно — он тоже не менее быстро выхватил клинок из ножен, и уже сделал шаг навстречу, со свирепым оскалом на лице.
— Измена, царевич! Это убийца!
Преображенец закрыл его спиной, закричал:
— Беги, я его задержу!
Алексей тоже выхватил шпагу из ножен, хотя совершенно не умел фехтовать. Теперь, осознав, что свобода близка как никогда, он мгновенно понял, что его конфидент может быть убит в спонтанном поединке. А это означало для него самого неизбежную гибель в этом мире, с реалиями которого совершенно не ознакомлен. И зажмурив глаза, он кольнул острием клинка в спину того, кто не ожидал от него такого предательского удара.
— Ты… изме…
Шпага вошла в спину чуть ли не наполовину. Алексей, ошалев от того, что сейчас стал убийцей, рванул клинок на себя. Преображенец повернулся к нему, начал поднимать шпагу, но тут из его груди высунулся окровавленный клинок — капитан тоже ударил в спину.
Зрелище настолько заворожило Алексея, что он попятился, затем в желудке появился огромный горячий ком. Царевич встал на четвереньки — его мучительно вырвало на пожухшую траву…
— Ничего, государь, первый раз убить всегда тяжко. Я думал, что ты не решишься ударить клинком. Прости за такие мысли, но ты теперь настоящий воин, а до того не пойми кто и был, милостивец. А теперь в седла садимся — бежать надобно!
— Постой! А как же эти, — Алексей кивнул на трупы.
— Через час, два, самое позднее, кинуться на поиски. Найдут и похоронят! Нам бежать надобно, каждая минута на счету.
— Тела спрятать надо немедленно! Водой кровь замыть — они не должны понять, что гвардейцев именно здесь убили. Поедут по следам пяти коней и могут проехать мимо! Ты понимаешь?!
— Кажись да, — кивнул капитан и громко сказал. — Там яма, тела уложим. Ты сиди, я отволоку…
— След останется на траве. Берем за руки и ноги и несем! И карманы обыщи — нам все пригодится. Не будем привередливыми…
Алексей приказывал, и, странное дело, капитан ему охотно подчинился. Первого гвардейца отнесли шагов за полста за болотину, жижа противно чавкала под ботфортами. Действительно, там оказалась приличная яма — труп начал погружаться в торфяную жижу.
— Стой, вспори живот — от газов не раздует и не всплывет до весны. А там мхом все затянет, и никто до скончания века не поймет, что трое утопленников находятся тут.
Алексей вспомнил недавно прочитанный детектив с бездной советов для начинающего преступника. Никогда бы не подумал, что сам станет таким. Вот только сделать эту операцию не смог, зато с ней с видимым спокойствием справился капитан.
— Отходим чуть в стороне, шаг в шаг — так не протопчем путь и могут не заметить, — кивнул царевич, и они отправились за новым телом. Теперь мороки было меньше, приспособились.
Через четверть часа кое-как справились, Алексей окинул взглядом болотину — если сильно не приглядываться, то заметить их «маршрут» будет крайне затруднительно.
— Торбы есть, смой следы, пока я переоденусь в тот наряд, что тебе Аглая передала! Дай мне его!
Странно, у Алексея возникло стойкое ощущение, что матерый капитан воспринимает его команды с немым одобрением. Без слов потрошил убитых гвардейцев, собрал оружие и трофеи, кошели оказались тоже не пустые. Царевич быстро скинул мундир со знаками ордена — для поездки он совершенно не годился, самоубийственно привлекать внимание таким убранством.
— Где твои драгуны? Как их — Фрол и Силантий?
Алексей спешно переодевался, капитан таскал воду из речки и замывал лужицы крови. Заодно накладывал на эти места болотную длинную траву, уже пожухшую — великолепная маскировка оказалась.
— Их вчера Толстой отправил гонцами в Петербург, с третьим драгуном. У них было донесение к Алексашке Меншикову. Должны ждать нас в лесу, что у мызы в семи верстах отсюда.
— Понятно, — кивнул Алексей — судьба третьего гонца его не интересовала — всем ясно, какие пляски пошли. И осторожность отметил — в лесу ночевали драгуны, на мызу не сунулись — там могли заметить.
— Ну, пока все, я уже переоделся, — произнес царевич, сворачивая мундир, и пряча его в дорожный мешок. — Теперь поскачем туда — у нас пять лошадей, доведем ли их в поводу?
— Доведем, батюшка, не волнуйся. Зато у каждого будет заводной конь, с ним в дороге гораздо быстрее.
— Так не только быстрее — при нужде лошадка и прокормить сможет, ее ведь завсегда продать можно. Это такой товар, что в любые времена сбыть с рук можно, особенно если скидку сделать. Оптовым покупателям, что конокрадством промышляют!
— В том и правда, государь…
— Тогда в седло, капитан. Ты у меня фельдмаршалом станешь!
«Пора принимать решение, которое полностью изменит мою судьбу. А вариантов всего два — сваливать за границу и затравленной крысой метаться в поисках покровителя. Может быть, я так бы и сделал, если бы не видел во что превратилась моя страна в девяносто третьем году. Символично где-то, как в одноименном романе.
Настоящий царевич этот путь и выбрал — спасая свою шкуру. Вот только предав Отечество, желая привести на его землю интервентов, как Лжедмитрий. И ничего хорошего бы не произошло, а новая Смута вконец бы разорила несчастную страну.
Так что нужно выбирать второй вариант, как в песне, что услышал после подписания Беловежских соглашений — «остаюсь с обманутым народом». Я себя уважать перестану, если струшу, выбрав сытую жизнь по заграницам. Страшно?! Очень, особенно пугают пытки. Да и казнь ожидает жуткая — «папенька» с меня живьем шкуру соскоблит и на барабан прикажет натянуть. Но иначе нельзя!»
Алексей оторвался от мыслей, так ему еще не приходилось ездить, ведя одну лошадь в поводу. Оглянулся — капитан за спиной рысил в том же темпе, за ним скакали два коня.
«Война началась — я поднял оружие против царя, и пощады не будет. Так, а это что за два всадника в епанчах выехали из-за леска, и навстречу торопятся. Наши драгуны?!»
Встреча состоялась на лесной опушке — все спешились, привязали коней к деревьям — животные тут же начали обдирать сухую траву.
— Государь!
Алексей внимательно всмотрелся в лица — действительно, это были как раз те самые воины, которых он видел во дворе. Лица радостные, глаза блестят. И лошадей три, что характерно.
— У нас письмо к Меншикову. Вот оно!
— Молодцы, буду читать творение на досуге, — Алексей сунул футляр в седельную кобуру. И негромко произнес:
— Братцы, у меня будет к вам очень важное поручение!
— Вели, государь, умрем, но выполним.
Лица каменные, без тени сомнений. Действительно — сейчас им бояться уже нечего, столько наворотили дел, что уже давно государственные изменники. Пощады не будет, и они слишком хорошо это понимают.
— Вы поскачете в Брауншвейг, найдете там местного герцога и отдадите ему эти украшения моей покойной жены, его дочери, — Алексей передал драгуну, что походил на него статью, лет 25-ти парень, мешочек с драгоценностями. — Скажите на словах следующее — «царевич знает, кто на самом деле убил его жену и отомстит». Поняли?!
— Да, государь! Все сделаем в точности!
В ответе ни капли сомнения, в глазах горит огонь мрачной решимости — парень выбор сделал.
— За границей хоть бывал? Языки иноземные знаешь?
— Понимаю и говорю, воевал в Померании со шведами, как и Силантий. Найдем этот Брауншвейг, и герцога местного обязательно разыщем. Все ему отдадим и расскажем в подробностях.
— Вот и хорошо, — Алексей вздохнул с нескрываемым облегчением — дело в том, что он не знал не только имени тестя, но также имя собственной супруги. Просто в памяти отложилось, что та вроде из Брауншвейга. Хотелось не ошибиться, а то расспрашивать об этом у Толстого было бы опасно. А так вроде Фрол сообразительней, чем кряжистый и угрюмый Силантий, лет на десять постарше будет, и не из дворян, скорее из мужиков.
— Ты, Фрол, со мной статью схож — наденешь мой мундир, вот звезда ордена Святого Андрея Первозванного, и лента к ней, играть меня в пути станешь, поведению и этикету ты обучен, как и манерам. Только волосы покрась для схожести. Держи мою шпагу — она весьма заметная и дорогая, рукоять в золоте и с каменьями.
— Понял, государь, это чтобы погоня на наш след встала и меня за тебя приняла. Не сомневайся — так и сделаю.
И опять в глазах у парня нет сомнений — однозначно из дворян, речь правильная и руки не натруженные, пальцы не скрюченные от непосильной работы, как у другого драгуна.
— Возьмете двух заводных лошадей — продадите по надобности.
— Мы их лучше в Динабурге отдадим. Там жид один есть, что подорожные бумаги правит — у нас ведь их нет, а без нужной бумаги опасно ездить. У них там порядки такие, государь, в иноземных державах.
— Везде говори, что царевич, то есть я, в землях тех скрывается. Слухи распускай, можешь даже мной представиться. Главное, чтобы царские ищейки, как тот же Толстой, были в том уверены.
— Сделаю, государь, — губы сжались, глаза с улыбкой приняли бесшабашное выражение. — Они за нами будут гоняться, не зная, что я самозванец, а настоящий царевич в другом месте.
— Сообразителен ты, Фрол, молодец. Вот тебе на расходы, — Алексей кинул ему туго набитый мешочек. — Тут деньги серебром разные и немного золота. И постарайтесь, чтобы они за вами не меньше года гонялись — а за это время мы укроемся в надежном месте. Живо переодевайся в мой мундир, я на тебя надеюсь — предприятие опасное.
А ты, Силантий, представь, что Фрол есть я — вот и оберегай его. Ведь так или иначе, вы этим делом будете спасать и меня — уведите погоню, прошу вас двоих, мне нужно время, чтобы собрать союзников и получить поддержку, многие ведь за меня.
— Можешь на меня положиться, государь, — Силантий склонился в низком поклоне. — Они убьют Фрола лишь после того, как убьют меня!
— Негоже «царевичу» в столь низком чине обретаться. Выдать офицерские патенты вам не могу — нет их у меня. А посему…
Алексей запнулся, лихорадочно перебирая варианты, и тут вспомнил про описание дворцовых переворотов в одной из книг. Прокашлялся и громким голосом произнес:
— Учреждаю собственную Лейб-Кампанию, сиречь роту, в которую вы все войдете со своими прежними чинами, а я стану в ней капитаном. Но солдаты этой роты являются равными прапорщикам по армии. Жалую тебя сержантом, а тебя, Силантий, капралом оной роты. Патент на чин тут от меня не требуется, достаточно слова.
По «Табели о рангах» один из вас равен поручику, а другой подпоручику по чину воинскому!
Оба драгуна побагровели прямо на глазах, и рухнули бы на колени от оказанной им чести. Но Алексей это остановил, шагнул к ним и крепко обнял каждого, расцеловав трижды по обычаю. Внимательно посмотрел на сержанта и капрала, чьи чины стали на два выше гвардейского — их глаза блестели от слез — и восторга, и растрогались грубые военные души.
— Будьте все как братья, а я вам в отца место. Капитан-поручик Лейб-Кампании Никита Огнев! Разве не хочешь обнять своего капитана, или возгордился рангом бригадирским?!
— Государь, как есть отслужу верой-правдой, живот положу!
Объятия оказались настолько крепкими, что Алексей закряхтел, а Огнев, заметив это, моментально ослабил хватку. Расцеловались все четверо, поневоле пришла в голову мысль о бессмертном творении Дюма касательно знаменитой четверки мушкетеров…
— Я все сделал правильно, что предупредил их о возможных интригах цезарцев и шведов. Фрол сообразительный, начнет игру — вот смеха будет, если он за нос и этих водить начнет. А если убьют… Что ж — все мы под смертью ходим, а проигрыша для нас нет — ставки в этой игре простые — корона или смерть.
Алексей хмуро посмотрел за удалявшимися по тракту всадниками. Время уже поджимало — гвардейцы уже выехали на поиски, и скоро сообразят, что к чему, и бросятся в погоню.
— Государь, а мы куда поедем? В Вену, или другой город?
— Мы поедем туда, где нас либо не будут искать, или наоборот — сами бросимся в пасть тигру. Наш путь лежит в Москву…
«Все, это кранты! Еще одни сутки такого марша, и я подохну, так и не выбравшись с этих глухих лесов!»
— Государь, немного осталось, потерпи. Тут деревушка одна есть, доберемся и отдохнем, коней откормим.
— Хорошо, — Алексей устало мотнул головой — сил не оставалось, хотя всю дорогу проехал на лошадях. Хорошо, что заводные были, и пересаживались — но на пятый день перехода зашатались и кони, не в силах идти дальше. И не мудрено — овес в торбах, что привезли драгуны, окончился позавчера, и то там оставалась самая малость.
Шли седьмой день, осторожно, минуя селения, глухими тропами — оказывается, в здешних краях капитан бывал частенько, собирая провиант и фураж для своего полка. А потому прекрасно знал места в этом лесном и болотистом междуречье, между Великой и Ловатью, еще два века тому назад одной из новгородских пятин.
Алексей с удивлением узнал, что довольствие своей армии царь поставил весьма своеобразно. Каждому полку тут отводился определенный район, в который засылались команды фуражиров. А те вели себя соответственно, как баскаки из времен татаро-монгольского ига — где покупали по мизерным оплатам, но чаще вульгарно грабили окрестное население.
Местные власти и помещики не препятствовали этому увлекательному для служивых процессу. Во-первых; просто опасно что-либо запрещать царским воякам, они и прибить могут, и зубы кулаком пересчитать, что частенько и бывало. Да оно и понятно — много ветеранов с медалями, вооружены до зубов и что характерно, не стесняются ружья в ход пускать.
А во-вторых, всю местность буквально проходили частым гребнем — изничтожали подчистую разбойников и лихих людишек, дабы они не разоряли обывателей — такая конкуренция армии была не нужна. Отлавливали беглых — народец не хотел гибнуть на строительстве Санкт-Петербурга от непосильной работы на скудном корме. Так что норовил сбежать каждый третий, не говоря о вторых. Первые тоже унесли бы ноги, только их трупы укладывали в болота штабелями, а сверху ставили клети.
Какое чудо — град Петров, некрополь обширный, где вместе с русскими крестьянами погибли тысячи пленных шведов, которых вовсю использовали для строительства на болотах. Ни одному нормальному человеку и в голову заняться такой дуростью желание не пришло.
Кроме царя Петра Алексеевича, для которого все заключалось в одном слове — Парадиз!
И вот они шли по этим глухим местам, разоренным не войной — собственной армией. И причем так, что ни один неприятель бы не сделал — свои ведь все знают, и от них мало что скроешь.
— Стой…
Алексей остановился как вкопанный от негромкого голоса капитана. Тот указал рукой в сторону, и он, прищурив глаза, увидел нечто качающееся, похожее на тело человека.
— Тут деревенька в три двора есть поблизости, в трех верстах. Чую, солдаты сие совершили. Надобно проверить.
— Пошли, — Алексей пожал плечами, он устал настолько, что ему стало безразлично. Будь там засада, то пошел бы на нее с желанием словить пулю в грудь, и отмучиться. Они тронулись, ведя лошадей в поводу, заряженные пистолеты лежали в седельных кобурах.
На толстом суку качался труп человека, одетого в рванье. Косматый, с бородищей как лопата, с вывернутой шеей. Капитан совершенно спокойно подошел к висельнику и рубанул шпагой по веревке. Труп рухнул вниз и Алексей получил возможность хорошо его рассмотреть. Лет тридцати, не больше — сильно старила седина и морщинистое лицо. На лбу краснеет клеймо, левое ухо отрезано, пальцев на правой руке полная нехватка, кроме одного-единственного большого.
— Из сволочей, — равнодушно бросил капитан. Алексей удивился странному звучанию ругательства и удивленно посмотрел на офицера. Никита сразу принялся в очередной раз вводить его в курс местных реалий.
— На строительство Петербурга приказано сволочь народа, сколько потребно. Отсюда всех работников «сволочами» называют. Это хорошо, что он второй день висит, не сегодня-завтра местные мужики бы пришли и похоронили на погосте. Солдаты его вздернули — два раза уже сбегал, и оба ловили — клеймо поставили и ухо отчекрыжили.
Капитан говорил настолько спокойно, что Алексея неожиданно передернуло от нарочитого равнодушия. Огнев, словно не видя такой реакции, безжалостно закончил:
— Сбежал в третий раз, но не свезло — тут солдаты и поймали. Была бы рука целая, так обратно бы отправили и другое ухо отсекли. Но он уже не работник, потому и повесили другим в устрашение. Тут в деревнях много мужиков, что положенный год на строительстве провели. Но еще больше тех, кто домой не вернулись.
— Да уж, мужиков нельзя просто так изводить, — Алексей чуть ли не выругался матом. Безлюдье вокруг — за неделю они в одной брошенной деревеньке ночевали, да избушка раз встретилась. Дыхание зимы уже ощутимо чувствуется, она уже близко — по утрам примораживает, даже две епанчи от холода не спасают у костра. Они оба не походили на драгун — мундиры истрепались до полного безобразия, хорошо хоть взяли их про запас. Только треуголки, шпаги и пистолеты говорили о том, что они служивые люди.
— Ладно, пошли дальше, — Алексей пошел по тропинке вслед за капитаном. Лошади брели за ним совершенно равнодушные ко всему, они изрядно шатались, хотя и поклажи на них особой не было. Самое тяжелое — оружие убитых гвардейцев, да баклаги с водой.
Шли еще где-то полчаса, и лес расступился, начались небольшие поля, на которых стояли скирды соломы. Потом пошел луг с копнами сена, а за ними показались крыши домов, крытые почерневшей дранкой — их было всего три. Однако большие такие дома, окруженные разными строениями. Все крайне неприглядное, ощущение полной и беспросветной нужды.
— Все выгребли служивые, государь — гуси не гогочут, петухи не кукарекают. Ой, как скверно!
— Почему, Никита?!
— Народ зол, а мы вдвоем, без команды воинской. Убить могут. Нападут ночью на нас внезапно и сонных зарежут. Или сарайчик отведут на отшибе и запалят его. Либо еду дурманом приправят.
От таких «радужных перспектив» Алексея передернуло, однако он уже брел из последних сил, сильно хотелось есть, да и отдохнуть хотя бы дня три, в баню сходить и в тепле отоспаться.
— Государь, я тебя по отчеству называть буду, вроде ты из однодворцев, сын боярский — тебя могут и пожалеть. А вот если кто меня в лицо признает, то убивать будут обязательно. Хотя…
Капитан задумался и кхекнул от сдерживаемого смешка. Затем посмотрел на царевича уже весело.
— Солдаты могут вернуться за житом и сеном — когда санный путь будет. Так что не тронут нас, побоятся расправы. А мы просто заблудились, а мужикам скажем, что воинская команда на подходе. Им только страха нельзя показывать, да оружие под рукой держать.
Огнев пошел уверенно вперед, Алексей за ним, смотрел, как возле домов толпятся местные селяне в обносках, похожие на нищих. Нет, он прекрасно знал из учебников, что при царях в это время народ бедствовал — но не до такой же степени?!
По мере их приближения, народец стал буквально исчезать — было где-то с полсотни душ, но вот ушли женщины, затем мужики и старики, лишь детишки подсматривали из-за сараев. Да с обреченно поникшей головой, зыркая глазами из-под кустистых бровей, стоял мужик в изодранном армяке. Видимо, представитель местной власти, которому от исполнения обязанностей деваться было некуда.
— Устрой нам ночлег, да в тепле. И чтоб чисто было. Коням сена задать немедленно — видишь, как исхудали. Нам еды сготовить — заблудились мы от команды — она скоро придет.
— Да как же так, намеднись были служивые, всех кур с гусями свели. Сказали жито десять четвертей сготовить — мыслимое ли дело, да мы едва столько собрали. Уже в муку толченую кору добавляем — а ведь хлебушко недавно собрали, урожай плохой был. Детишки мрут, от голода пухнут, а что по весне начнется…
— Не причитай, — отрезал капитан. — Мы не у вас ревизию проводить будем, а дальше пойдем. Так что мясо неси — и не плети мне, что зверь в лесах пропал вместе с ягодой и грибами, а рыба в реке и озере исчезла. По-доброму отнесешься — команда у тебя дня не пробудет, ан нет, так на неделю постоем встанем. Ты меня понял, шпынь ненадобный?!
— Все понял, милостивец. Баньку вам затопим, в ней и спать можно будет — тепло всю ночь сохранит. Лошадок ваших обиходим, сенца им зададим. Эй, Митрий, Сенька! Хотя дожди такие были, сгнило травы много, покупать придется, а где нам бедным полушек взять?! Ни одной монетки в домах нет — все на подати ушло. Худое лето, урожая нет, одни горести!
— Тут нужно держать уши на макушке, государь. Глаза у всех злые, на душегубство бы пошли, но токмо боятся нас — оружные мы, враз укорот сделаем. А ты, ваше высочество совсем другой стал, не прежний — такой путь проделали, другой бы драгун давно упал, а ты прошел.
Грубоватая похвала пришлась Алексею по сердцу — да он и сам ощущал, что тело стало куда крепче, чем десять назад, когда он окончательно пришел в себя в этом новом мире, который для него являлся самым натуральным прошлым — расстояние в прорву лет, до социалистической революции два века должно пройти.
— Скажи, Никита, почему здесь такая нищета?! Почему всего на три дома, не столь и больших по размеру, полсотни душ, ведь внутри битком набито народа — представляю какая грязь с вонью внутри.
— Так подворную подать берет большую, вот и не расселяются людишки. И одной оградой все обносят, чтобы платить меньше. А дома не столь большие потому, что за каждую печь деньги тоже берут. И топят по-черному из-за этого — за печные трубы по целому алтыну платить надобно. И за колодцы подьячие мзду требуют — потому на все сельцо один выкопан, на речку бабы с коромыслами ходят. Теленок родиться — плати, умер кто — хоть полушку, но положи за домовину. Восемь десятков поборов и податей на черный люд положено — хоть деньгу с копейкой, но заплати.
В голосе капитана впервые прорезалось скрытое осуждение существующих порядков.
— Три шкуры с мужика содрать, конечно, можно, но токмо несколько раз. Вот потому деревеньки стоят пустые — бежит народ, куда глаза глядят. Эти селяне еще черносошные, то есть в казну платят, над ними только «крапивное семя» в начальстве. Владельческим крестьянам куда горше приходится — дворянство обнищало вконец, потому и мурыжит своих крепостных, как только может. Ну а те, кто по моложе бегут — кто в Сибирь, за Урал-камень, кто на окраины, или в Литву, либо к казакам на Дон, Терек или Яик.
«Безрадостная картина, и полная безнадежность. Война, конечно, много горя принесла, но тут и без нее страсти-мордасти идут вовсю. Налоговый пресс все соки выжимает, воинские команды ведут себя так, словно территория оккупирована ими как неприятелем, произвол страшный царит. Темнота и нищета, поголовная неграмотность, антисанитария вокруг — потому население редкое. А еще смертность чудовищная при такой жизни, особенно детская, тут гадать не приходится.
А ведь чем больше налогоплательщиков, тем полнее казна будет. Главное богатство любой страны в людях заключено, а тут даже к скоту отношение лучше. Эх-ма, почему в России всегда так через задницу делается, а не по уму, с бережным отношением?!»
Алексей тяжело вздохнул и уселся на грубо сделанный топчан. Их завели в утепленный сарай, разделенный на две половины перегородкой, посредине которой была встроена сложенная из камней печь. Щели в бревенчатых стенах были замазаны глиной, под потолком волоковое оконце для выхода дыма. Пол земляной, но чисто выметенный — судя по всему недавно тут приплод держали, а также птицу — перья по углам видны.
— Здесь солдат на постой всегда ставили, царевич — самая лучшая постройка. Ведь служивые, если в домах их поселить, баловать начинают, да баб потихоньку валять. А мужики злобствуют, но сказать ничего не могут — побьют их сразу, а то и покалечат.
— Понятно, — Алексей привалился к каменной стенке печи — она была даже не теплой, горячей. Через толстую ткань епанчи жар шел, по всему телу разлилась приятная истома. И не заметил, как задремал, положив ладонь на эфес шпаги, настолько он вымотался…
— Эй, царевич, убьешь ведь! Помилосердствуй!
Чья-то рука, что трепала его за плечо, отлетела, а голос оказался знакомым — и он разжал пальцы на эфесе шпаги. И только сейчас проснулся, и смог разлепить глаза.
— Сомлел ты, государь, но за шпагу сразу схватился. Еле успел отскочить, а то бы заколол меня. Ты настоящим воином стал, не успел проснуться, а оружие уже в руках. И то правильно в нашем положении.
Никита находился от него на порядочном расстоянии, а вот дым в сумраке сарая явственно ощущался.
— Мне приснилось, что нас тут подожгли. Дверь подперли и запалили. И жарко стало!
— Так у тебя епанча сопрела, аж пар от нее идет. А печь затопили, дым сюда пробрался — под потолком, в оконце выходит понемногу. Почти «белая» изба, наверное, тут самое лучшее для нас помещение.
Алексей отер лицо спросонья, осмотрелся, потрогал плащ. Действительно, ткань была горячая, нагрелась от камня. За маленьким окошком, затянутом отскобленной пленкой бычьего пузыря, все посерело. Но так уже вечер наступил, не успели и заметить.
Дверь заскрипела, просунулась бородатая голова местного старосты, затем он вошел уже целиком. Поклонился в ноги, произнес:
— Баньку там истопили, для вас, значит. Шли бы вы люди служивые туда, от дороги отмылись. Да одежду скиньте — бабы постирают потом. И зашьют, если игла с нитками у вас есть.
— Как не быть, конечно есть. Мундиры самим чинить приходится, в походе мы долгом…
От последнего слова Алексея передернуло, он скривился, словно ложку горчицы съел. Идти тайком было можно только здесь, а дальше начинались сплошные проблемы — капитан искренне признался, что дороги за Ловатью не знает, всего раз был в тех дремучих краях.
«Срочно нужен проводник, и желательно такой, чтобы местные жители везде нас встречали нормально, а не так, глазами зыркая. Спиной к ним поворачиваться страшно — нож в нее воткнут при первом удобном случае. И что делать в таком случае?!»
Задав сам себе сакраментальный вопрос, Алексей в тоже время скидывал с себя грязный мундир. Поднял руку — от исподней рубахи так пахнуло, что сморщился уже не от дурного запаха, самой настоящей клоаки, настолько он провонял в походе.
Встретившись с глазами капитана, легонько кивнул, тот рассудительно ответил, поклонившись:
— Иди в баньку первым, Алексей Петрович — мы поочередно обмываться будем, хозяин. Мне вначале оружие наше в порядок привести нужно — сам понимаешь, люди мы служивые.
— Как скажешь, барин. Я во дворе вас ждать буду, — староста неожиданно низко поклонился, хотел выйти, но Алексей остановил его вопросом, который задал требовательным тоном:
— Кто у тебя из мужиков в Петербурге на стройке страдником был и здесь сейчас обретается?
— Ванька Черный и Тимоха Кривой. Митька Лопата сбежал оттуда, да третьего дня его солдаты поймали, да повесили — приказали тело до снега не снимать. Да я мужиков сейчас и погнал туда — хлопья на дворе падают, зима пришла. И еще трое сгинули на работе царской…
Вроде бесстрастно говорил староста, но это и страшило больше всего — так годами копится ненависть, которая способна в одночасье разрушить тот страх, что вызывают солдатские фузеи, и прорваться наружу.
«А ведь бунтом попахивает — правление «папеньки» всех достало до печенок. Стоит рискнуть, еще как стоит, если других вариантов не останется. Из всех русских «царей» и «царевичей», что известны в истории самозванцами, я единственный буду самый настоящий!»
— Позови этих мужиков в баню, и сам приходи!
— Исполню, барин Алексей Петрович, как скажешь!
Староста низко поклонился, коснувшись своими корявыми натруженными пальцами земли, что было необычно — еще так раньше не кланялся, да и глазами не зыркнул, как обычно.
— Ты что удумал, царевич?
В голосе капитана не было страха, а одно лишь жгучее любопытство. Алексей только усмехнулся в ответ:
— Слышал, поди, что яйца в одну корзину не складывают?! Всегда нужно иметь несколько вариантов про запас. У меня было три — два мы использовали. Теперь стало пять — на такие шансы можно играть смело, главное воплотить в жизнь, чем мы с тобой и займемся. И вообще — книги читать нужно, тогда ответы найдешь там если не на все, то на многие вопросы. Ты серию «Пламенные революционеры» читал?!
— Нет, — растерянно отозвался Огнев. — Святцы читал постоянно, Псалтырь, Святое Евангелие, Домострой…
— Постой, перечисление внушительное, но не то, в нашем деле их не применишь — рекомендации там не те. Мы с тобой поступим согласно рецепту товарища Емельяна Пугачева…
— Благодать, право слово! Как хорошо от грязи избавиться, в дороге весь оброс — совсем иначе себя чувствуешь…
— А как же «барин» Алексей Петрович, — староста отложил веник в сторону — уже третий, порядком измочаленный. Мужик сам вызвался его парить, и что было странно, так то, что без удивления смотрел на золотой с рубинами нательный крестик. Даже чистую тряпицу достал, чтобы обмотать его, чтобы нагревшись, кожу не жег.
«А ведь он сообразил, что непростого путника парит, зря их темным людом именуют. Неграмотны и невежественны они, то верно, однако русский народ завсегда смекалкой своей славиться. Да и «барин» с таким почтением произносит, словно иное сказать хочет».
— Помоги подняться, а то сил совсем не осталось. Я ведь болел недавно, порчу на меня вороги злые наслали, еле выжил. Вот, бежать приходится, куда глаза глядят, а то убьют! Уже отравить пытались дважды, но чудом выжил, чуть Богу душу не отдал.
Алексей понимал, что сильно рискует, рассыпая такие, уже отнюдь не «тонкие» намеки. Но в тоже время нельзя было напрямую назвать себя царевичем, необходимо, чтобы сами крестьяне до такой мысли дошли своим разумением. Ведь большинство самозванцев именно на таком подходе смогли смуту вызвать, а то и власть захватить, правда, ненадолго. А те, кто нахрапом полез в цари-короли — на этом дели и «прогорели».
Сильные руки подняли его как ребенка, вынесли из жарко натопленной баньки под навес, усадили на подстеленную овчину. Алексей с удовольствием глотнул холодного воздуха, наблюдая за хлопьями снега, что оседали на землю, покрывая ее белым покрывалом. Исхлестанная вениками разгоряченная кожа охлаждалась, от тела шел пар.
— Хорошо как, — пробормотал царевич, и сделал вывод. — Но всего понемножку, пора и одеваться.
Встав на ноги, Алексей зашел в баню, дверь предупредительно открыли перед ним. Взял пару белья — лежала в седельной сумке как раз для такого случая, стиранная еще Аглой, до сих пор пахла ромашкой. Оделся сам, хотя староста сунулся помогать — огляделся.
Удивительная вещь «черная» банька — топят ее пока камни не раскаляться, затем проветривают от дыма и все готово. Примитивно, но весьма действенно и функционально, правда, если к стенкам прикоснуться, то можно сажей испачкаться. Так что следить надобно.
Сунув ступни в самые натуральные лапти, в накинутом на узкие плечи армяке, Алексей вышел во двор, и, оставляя на снегу цепочку следов, медленно поплелся, чуть пошатываясь, во временное пристанище. Открыл дверь, ввалился вовнутрь — воткнутая в стену лучина осветила капитана, что сразу отложил в сторону пистолет.
— Иди парься, Никита, тебя ждут. А тут я смотрю изменения, — Алексей обратил внимание, что появился стол, пусть в грубой поделке — так мужики все топором делают. На нем кувшин, ковш, две чаши стоят. Топчаны уже застелены, и он уселся на тот, что у печки, вытянув ноги.
— Бабы принесли квас в ковше и взвар ягодный. Сами отпили — я тоже, так что отравы можно не боятся. Да и смотрели без опаски и злобы — обижать нас тут не будут. Отношение резко поменялось — как к гостям дорогим, нас не званными уже не считают. Там сумы принесли, я твой кафтан достал, с одеждой чистой, да башмаки. Сейчас помогу одеться…
— Благодарствую, — лениво отозвался Алексей. — Ты в баню иди, а мы тут сами с усами. И не торопись, попарься всласть, да настоями голову промой — нам с тобой вшей получить не хватает.
— Сделаю, государь.
Капитан вышел, раздеваться ему не было нужды — одежду забрали, сидел в исподнем, обложившись оружием со всех сторон. Алексей подошел к столу — в большом резном ковше литра на полтора размером был квас, но пить его не стал — в бане этим пенным напитком залил желудок. Налил взвара — чуть теплый, приятный, отдает ягодами и медом.
— Надо же, нашелся медок, а то так жалостливо рассказывал о всеобщей бедности, — усмехнулся Алексей. — Крестьянская психология такова — ничего не отдавать даром, а потому рассказывать о бедности и обо всех казнях египетских, включая четырех всадниках Апокалипсиса.
Уселся на топчан, прикидывая варианты дальнейших действий. Их было несколько, но все сводились к одному — договориться с «папенькой» не удастся ни по одному вопросу. Если эту деревеньку считать зажиточной и даже богатой, как проговорился староста, то, что же тогда бедность в нынешнем понимании.
«Петр насаждает крепостное право повсеместно. Пройдет полсотни лет и крестьянами начнут повсеместно торговать как оптом, так и в розницу, такие как Салтычиха станут правилом, а не исключением из оных. Дворянству сейчас нужны деньги — знакомство с западной культурой дороговато для них выходит. Вот и выжимают из народа «бабки» как могут.
Однако процесс в самом начале, может быть мне стоит его остановить? Нет, не культуру — хотя воспринимать ее полностью опасно, а закрепощение. Вроде исторически обусловленный процесс, но который превратит страну в типичное рабовладельческое государство. А ведь это тормоз для развития страны, как в школьных учебниках писали — капиталистические отношения искусственно тормозятся.
Конечно, власть буржуинов не мед, но ведь можно какие-то социальные гарантии дать. Право на образование и лечение, рабочее законодательство тоже — с пенсионными кассами.
Не получится сразу — для таких реформ слой образованных людей должен появиться, а это долгий процесс, на пару десятилетий. Не стоит сейчас о таком думать, когда на кону собственная жизнь. Так что на повестке дня всего один вопрос — о власти!»
Алексей отпил взвара из чашки, и принялся размышлять над ситуацией, поглаживая эфес шпаги.
«По уму делать нужно такие вещи. Бунты царская власть наловчилась подавлять быстро и эффективно — Астрахань взять или выступление атамана Кондрата Булавина. Стихийные бунты, что сотворили Емельян Пугачев или Степан Разин, приняли форму классической крестьянской войны, что была хоть с трудом, но подавлена правящим классом.
Так-так! А если потенциальную крестьянскую войну, стихийную по своему характеру, перевести в организованное русло, и через заговор с вовлечением в него моих сторонников, начать гражданскую войну, выбрав сроки о разработав планы?!
Но тогда мне самому следует прощупать настроение московского боярства, постараться найти единомышленников, или, по меньшей мере,
Теплее-теплее!
Прощупать настроения церковников — они «папенькой» сильно недовольны, читал о том. К матери съездить нужно обязательно — может, что дельное подскажет, за годы она, заточенная неволей в монастырь, к бывшему мужу относиться стала как к кровному врагу.
На кого еще можно опереться?!»
Алексей принялся одеваться, продолжая размышлять над сложившейся ситуацией. Облачился за несколько минут в свое единственное чистое одеяние, покосился на разложенный арсенал — полдесятка шпаг, дюжина пистолетов и три коротких драгунских фузеи, что передали уехавшие за «бугор» его лейб-кампанцы.
«Интересно, как там у них — потянулась ли за ними погоня? А Петр Алексеевич, поди, сейчас беснуется?! Даже представить не могу, какими матами и проклятьями меня сейчас осыпает. Алексашке Меншикову туго будет — письмецо Толстого с предупреждением до него не дошло. Может «батюшке» его выслать с оказией — такой сговор вельмож за его спиной вряд ли царю понравится?! Так и сделаю!»
Дверь заскрипела — вошел староста, а вместе с ним еще два мужика, один чернявый как цыган, другой кривой на один глаз. Все низко поклонились — Алексей встал, но брать оружие в руки не стал, только гадал, для чего такой компанией к нему явились.
— Это он, — неожиданно произнес одноглазый и повалился на колени, ткнувшись лбом в землю. За ним рухнули двое других, распластались и начали хором причитать:
— Прости, государь-царевич, не признали поначалу!
— Данке шен, майн херр!
— Шнелль, — кинув служанке мелкую серебряную монету, Фрол поторопил ее с уборкой, повернулся и вышел за дверь, оставив крохотную щель. И припал к стене, тайком подсматривая за женщиной.
Служанка разложила рубашки и подштанники, тщательно их протрясла. Затем сложила все белье на каменную полку — в камине пылал огонь, и требовалось просушить одежду, что слежалась в седельных чемоданах, которые были прикуплены по случаю в Вильно.
Везде, где только могли, они оставляли для преследователей метки, чтобы облегчить тем погоню. Вот и сейчас, добравшись за семь дней до Кенигсберга, он решил снова немного помочь соотечественникам, своим злейшим врагам, что гнались за ними во весь опор.
Фрол Андреев был сыном бедного суздальского дворянина, в свойстве через мать кровно связанный с родом Лопухиных. Только тем тридцать лет тому назад подвернулась невероятная удача — на дочь окольничего Иллариона Абрамовича обратила внимание сама вдовствующая царица Наталья Кирилловна, сочтя пригожую, но «худородную» девицу пригодной женой для своего взбалмошного сына, чтобы тот потихоньку остепенился в размеренной семейной жизни.
Правительница Софья Алексеевна, старшая сестра царя Петра тому браку не препятствовала, и зря — по московским обычаям женатый царевич превращался в полноправного царя. К тому же Лопухины род многочисленный, бедный и захудалый, как псы встали на сторону своего зятя, служа ему поддержкой и опорой в период юности.
Прасковью Лопухину, что была старше будущего мужа на целых три года, и засидевшуюся в девках, стали именовать Евдокией. Дабы не путать с другой царицей из рода Салтыковых, что стала женой царя Ивана, старшего брата Петра — но глуповатого, вечно болезненного и удивительно доброго. А заодно заменили имя царского тестя с неблагозвучного Иллариона на Федора — в честь Федоровской иконы, почитаемой еще боярами Романовыми, что потом стали московскими царями и самодержцами.
С приходом на царствование Петра в 1689 году, Лопухины решили, что их час настал — известные ябедники и сутяжники вскоре обозлили все московское боярство и дворянство. Но их не трогали всерьез пять лет — дождались смерти властной царицы Натальи Кирилловны, которую не зря «Медведихой» именовали заглазно.
Лопухиных отодвинули в сторону петровские ставленники, а прошло еще пять лет, как их все расчеты на царицу Евдокию рухнули в одночасье. Вернувшийся в Москву из «Великого Посольства» Петр Алексеевич поехал не к законной супруге, а к своей любовнице Анне Монс в Немецкую слободу. И принял решение казнить надоевшую жену, правда, Лефорт отговорил его от такого опрометчивого шага. В разводе разгневанному монарху отказал даже патриарх Адриан, так потом и в постриге царицы в монашки. Да и сама Евдокия яростно противилась тирании мужа, ведь на ее руках был восьмилетний царевич Алексей.
Но царь Петр принял твердое решение — Евдокию насильно заставили принять постриг в Суздальском монастыре. Патриарх попал в опалу, после его смерти поставили местоблюстителя, а царевича Алексея отдали на воспитание тетки, царевны Натальи. Лопухиных задвинули подальше всем родом, чтобы под ногами не путались. Роптать они сразу прекратили, прикусив языки, но были сильно недовольны…
Сам Фрол по службе так и не поднялся — без покровителей сделать это чрезвычайно трудно, если только не попасться царю на глаза. Служил десять лет простым драгуном, выбравшись в сержанты — но чина был лишен за проступок, совершенно ничтожный, по воле всесильного Меншикова, что просто придрался в плохом настроении. А Силантия вообще приказал выдрать без всякой пощады батогами, наплевав на артикул. Попытка пожаловаться царю привела к тому, что под палки легли уже оба.
Преподанный урок был ими усвоен до «самых печенок», а все должные выводы сделаны!
Так что они оба возненавидели царя Петра, что не разобрался в деле, или, наоборот, показал всем, что жаловаться на его любимца нельзя. И вот тут, по дороге на Ригу их вовлек в заговор с целью спасения царевича Алексея Петровича командир роты Огнев, которому они оба доверяли.
Это был шанс, который не каждому выпадет в жизни!
Оба хорошо знали, что царь Петр ослабел здоровьем, несколько раз был при смерти, тяжко страдая от болезни. А если он умрет, то на престол взойдет именно царевич Алексей.
Его единокровный малолетний брат Петр Петрович, рожден солдатской шлюхой, что по прихоти судьбы стала супругой царя. Но отнюдь не самой царицей, ибо ее не венчали на царство — такие нюансы все очень хорошо понимали. А потому к царствованию мальчишку никто из вельмож не допустит, и Сенат будет против. Все прекрасно понимают, что за ним будет стоять вдовая царица, прежде бывшая к тому же женой шведского кирасира, а за ней сам «светлейший князь» Меншиков, из самой грязи вылезший в наперсники царя дворовой конюх, торговавший пирогами по Москве.
Так что если помочь Алексею, то рано или поздно он взойдет на престол и отблагодарит своих спасителей. Уже сейчас Фрол стал сержантом его Лейб-Кампании, не просто вернув прежний чин, но пребывая уже в ранге поручика. А если станет офицером роты, где будущий царь начальствует капитаном, то уже доберется до чина полковника. А такие головокружительные перспективы сделать карьеру дурманят голову почище хлебного вина, учитывая, что шеренга соискателей вожделенного генеральства состоит всего из трех человек…
Фрол с ухмылкой смотрел за служанкой, что в полной растерянности смотрела на зеленый мундир с пришитой к нему большой серебряной звездой. Что такое ордена, тут все прекрасно понимали — не всякий монарх носил столь высокий знак отличия. А еще шелковая голубая лента через плечо — такой наградой от русского царя был удостоен сам прусский король Фридрих, о чем оповестили всех его подданных.
Служанка все аккуратно сложила, чтобы постоялец не заметил ее любопытства, но по ее лицу Фрол понял, что женщине не терпится разболтать о столь чудесной находке своим подругам.
— К утру весь город будет знать о таинственном постояльце с царским орденом на мундире. А раз тут ходят слухи, что царевич удрал из лап своего родителя, то все жители сделают нужные для нас выводы. А молва все приукрасит, как водится!
Фрол усмехнулся и спустился вниз по широкой лестнице. В зале горел камин, за большими столами чинно беседовали бюргеры за глиняными кружками пенистого пива. В самом углу сидел Силантий, одетый как типичный искатель приключений, при шпаге. Нужные себе документы они сделали в Вильне, благо имелся знакомый умелец у дюнабургского жида, что выправил им подорожные. Лишившись второго заводного коня за бумаги, бывшие драгуны лейб-регимента не печалились. Лишние лошади в здешних краях привлекали внимание понапрасну.
— Что слышно?
— Уже мой слух, что пустил поутру, докатился. Царевич уже в Кенигсберге, и скрывается в замке.
— Через полчаса начнут судачить, что Алексей Петрович в здешней харчевне — служанка видела мундир со звездой.
— Тогда все сделано, Фрол Иванович. Нам нужно немедленно уезжать!
— Я и сам себя не узнаю, дети мои несчастные! На страну свою взираю с жалостью в сердце, чувствуя горе великое!
Алексей говорил глухо, в горле стоял ком — он на самом деле был ошеломлен и своим «попаданием» в это время, и теми порядками, что существовали в этом мире, той безысходностью существования, отнюдь не нормальной,
Замкнутый круг всеобщего несчастья и беспросветности!
— Встаньте, православные, говорите мне прямо и правдиво, что на сердце у вас накипело! Вы мне дети, я вам отец, так что поведайте мне все о горестях своих без утайки. Ибо хожу я странником по земле нашей, и плачу кровавыми слезами, видя горести земли русской!
— Царевич, невмоготу тягости и обиды терпеть, — староста поднял голову, в глазах крепкого мужика стояли слезы…
— Ах, «папенька», что же ты творишь в своей тяге к реформам, все через колено ломаешь — и страну, и судьбы людские! Народ тебе подчиняется, потому что миропомазанный царь, священная особа в глазах людских, а ты их даже за скотину не принимаешь. Потому, что лошадь либо корову кормить надобно, а не истязать постоянно, ибо подохнут они от такого скверного обращения, где вместо ласки получают по хребтине палкой.
Алексей прошелся по «казарме», так он стал мысленно называть свое временное пристанище. Крестьян он отправил прочь, сказав, что ему нужно побыть одному. А сам принялся размышлять над создавшимся положением, и чем он больше думал, тем четче вырисовывалась ситуация, со всеми ее возможными последствиями.
— Вариант первый мы отбрасываем за ненадобностью — отсиживаться здесь, и тем более скрываться за границей я не собираюсь. Также абсолютно неприемлемо участие интервентов — шведов али цезарцев, без разницы. Новой Смуты нам еще не хватало!
Посему остается только одно решение — не отсиживаться в закутке, а начать борьбу за власть. Противник у меня страшный — сам царь Петр, коего должны наречь Великим. У него под рукою гвардия и армия, поселенные и городовые полки, все служилое дворянство и флот. А также, в случае нужды, на своей стороне он прикажет выступить казакам с инородцами, татарами или башкирами. За ним весь государственный аппарат, уйма Приказов, среди которых зловещий Преображенский с князем-кесарем во главе. Правда, говорят, что старый Федор Юрьевич уже помер, и сейчас там всем заправляет его сын, что тоже удостоился титула князя-кесаря, по сути наместника московского. А еще за ним…
Алексей Петрович задумался, походил еще немного, взял в руки шпагу, внимательно, будто в первый раз глядя на острую сталь. Махнул клинком — сумрак разрезала блестящая молния.
— А ведь положение твое не так и надежно, «батюшка», — в голосе царевича прорезалась явственная угроза.
— От внешнего врага можно отбиться, любой бунт ты раздавишь, а вот супротив организованного внутреннего сопротивления вряд ли сможешь отбиться — зело много ты наплодил недовольных. И первый из них церковь! Да, у нее нет даже роты солдат, но влияние на умы она имеет огромное. И главное — я ей немедленно возверну патриарха, а она может сделать меня вполне легитимным правителем!
А вот тут в армейских полках могут серьезно призадуматься, да поглядеть на иностранных офицеров, католиков и лютеран, под иным углом зрения, очень недобрым.
Плюс поселенные войска, да всякие гарнизоны, тоже ненадежны будут — среди них стрельцы были раскассированы. А с казаками вообще может выйти полный швах — «батюшка» их десять лет тому назад репрессиям подвергнул, так что зло они хорошо запомнили. Недаром все предводители крестьянских войн из донских казаков, насколько я помню.
Алексей отхлебнул взвара, потер руки — теперь он осознал, что шансы перехватить власть у Петра вполне реальные, главное не потерять напрасно время и все тщательно продумать.
— Купечество?! Петр их привечает, но не может же не быть среди них и недовольных?!
Нужно будет разобраться в этом вопросе хорошенько, ибо у них на руках большие деньги, а это «кровь войны», как сказал классик. Посадские люди ко мне будут вполне лояльны, нужно только не упустить их из вида и удовлетворить чаяния. За ними ведь ремесло и вся мелкая торговля, также определенное влияние в городах — недаром восстания начинали именно они, да тот же знаменитый «Медный бунт».
С «отцовскими» реформами нужно будет хорошо разобраться, вредные отменить, а нужные оставить. Только иное наполнение им дать. И еще с этим преклонением перед иноземщиной — такое может боком выйти в будущем. Заграничным воротилам Россия нужна как колония и сырьевой придаток, а не как равнозначный партнер.
Алексей присел на топчан, провел рукой по одеялу — суровая домотканая материя, но чистая, что радовало. Новина, или пару раз стиранная, а, значит, «диверсантов» — клопов и тараканов — можно не опасаться. Впервые поспать придется в человеческих условиях. От каменной стенки печи шел ощутимый жар, что только радовало. Любой побывавший в походе, с ночевками у костра, когда утром лужи покрывает толстой корочкой льда, всегда будет ценить такое неприхотливое тепло.
— А вот и я, попарился всласть, отбили меня вениками!
В раскрытую дверь ввалились густые клубы морозного воздуха, но ее тут же закрыли. Капитан был в белом чистом исподнем, но с таким красным лицом, что стало ясно, что просто изжарился на полке.
— С легким паром, Никита.
— Благодарствую, государь, и вам не хворать. Ох и знатно «Стрельчиха» парит — спину не чувствовал.
— Кто-кто?!
— Настасья, дочь десятника стрелецкого. Батюшка ее в бунте участвовал, ему сам царь Петр собственной рукою голову отрубил во время казней. А семьи выслали из слобод — Меншиков потом землицу и дома продавал, как мне рассказывали, с большим прибытком для себя.
В голосе Огнева не было зависти, а одна лишь сухая констатация факта, причем с явным неодобрением.
— Стрельцы ведь поблизости восстание подняли, в Торопце, вот часть вдов с детками сюда и выслали. Настасью статью красивая, десять лет назад, как в возраст вошла, так замуж выдали. Только мужик ее в болоте чухонском два года тому назад схоронен, надорвался на строительстве Петербурга. Вот и вдовствует, нужду мыкает. Хотя деверь ее, тот, что кривой на глаз, помогает, но ему самому тяжко приходится. Мужиков мало осталось — работников не хватает, а землица ведь труда требует.
— Да уж, сплошные напасти — отца казнили, муж от непосильной работы помер, на руках дети мал-мала меньше. Есть над чем призадуматься, — Алексей потер пальцем переносицу, налил себе взвара, пока Огнев переоделся в свой офицерский мундир, что весь поход не доставал из мешка. А вот шпагу брать не стал — теперь не видел в деревенских врагов.
— Сейчас нам повечерять принесут, и на покой ляжем…
— Не скоро, Никита. Мыслю, староста придет с мужиками — буду с ними о делах говорить. Они ведь знают, что я царевич, опознал меня по лицу тот самый кривой — видел на верфи два года тому назад.
— Уже сказали мне о том, прямо в бане — да все бабы допытывались, каков ты. Слухами о тебе вся земля русская полнится — говорят, что отец твой подменный. Франц Лефорт якобы нашел немчина похожего на Петра Алексеевича и заменил на престоле, а настоящего царя умертвили. Брехня полнейшая, но ведь верят!
— Бабы? Ну ты и жук…
— Так две всего и парили, вдовые. Куда им деваться — а я человек государев, тебя в поездке тайной сопровождаю, вот интересно им стало. Думаю, что и староста местный через них выпытывать решил. Теперь их можно не опасаться, — капитан указал на оружие. — Наоборот, служить тебе будут верно. А еще говорят, что пророчество старцев слышали.
— Каких таких старцев?
— А бес их знает, — выругался офицер, но тут же перекрестился. — Много их тут по всем весям по дворам шастает…
— Ты почто про негоцию свою тайную в Амстердаме в банке Ансельма сказать мне не хочешь, князюшка светлейший?!
Вопрос царя Петра Алексеевича застал Меншикова врасплох. Он только прибыл с Олонецких заводов, а ему не дали и часа для отдыха, перехватили и доставили в небольшой домик на правом берегу Невы, построенный по голландскому образцу. «Сердечный друг» не любил помпезности, жил очень скромно, зато каждый день, с утра до вечера, смотрел на строившийся город. Петербург русский монарх ценил больше всех своих детей, потому что это была его самая заветная мечта, воплощенная в жизнь, ставшая вожделенным «окном в Европу».
— В банке? Какая негоция, мин херц?
Меншиков прибег к испытанному способу прикинуться удивленным, и в тоже время пораженный информированностью царя в деталях, о которых в Петербурге мог знать только он один. Но, видимо, нашелся кто-то еще знакомый с его делами, и донес царю о том.
Но, несмотря на недоуменно вскинутые брови и добродушную улыбку, мысли в голове ходили совсем иные, вроде — «найду и потроха выпущу наружу! Нет, это кто такой ловкий про мои дела пронюхал? Неужели Ансельм, взяв деньги, сам на себя донес, ибо о том могли знать только мы двое?!»
Видимо размышления «светлейшего» отразились в его глазах, потому что царь Петр надвинулся на него, сжимая в руках тяжелую трость с набалдашником. Алексашка, по воровству своему так и не ставший Александром Даниловичем, машинально и привычно втянул голову в плечи, проницательным чутьем догадываясь, что может сейчас произойти.
Отрицать бессмысленно, нужно сознаваться, тогда оставался шанс, что достанется за очередную «проказу» не так крепко — князь начал заботится о своем здоровье, расшатанном пьянками на царских пирах, боями со шведами и прочим непотребством. Все же переносить побои двадцатилетним парнем, имея богатырское здоровье, куда как проще, чем когда ты вдвое старше, да к тому же фельдмаршал.
— Ах, Ансельм, — Меншиков нахмурил лоб, делая вид, что старательно воспоминает, а затем воскликнул:
— Мин херц, да там сущая безделица…
— Безделица?! На полтора миллиона?!
— Врут, мин херц, ей Богу врут! Завистники мои, ябедники, кляузы пишут. Там всего пятьсот тысяч было, а они мои деньги раздули втрое. Врут, мин херц, вот тебе крест!
Петр побагровел, желваки заходили на щеках, он перехватил тяжелую даже с вида трость. Меншиков понял, что его сейчас будут жестоко избивать, но привычный к такому развитию событий, решил побороться за сворованные деньги, ибо резонно считал их давно своими. Бить ведь все равно будут, избежать побоев сегодня не удастся, слишком зол царь, а так есть шанс хоть малую толику отстоять.
— Полмиллиона рублей безделица?! Да я у крестьян последние полушки выжимаю на флот, они мрут от голода, а ты мне про полмиллиона так говоришь с легкостью необычайной! Тебя сейчас жизни научу, ишь ты, возомнил о себе — из грязи в князи вылез!
Петр надвинулся, а Меншиков стал отступать шаг за шагом в угол. То был испытанный маневр — стены примут на себя часть ударов, а другие ослабят. К тому же можно будет прикрыться руками — процедура была с годами отработана и давала хороший результат.
— Полмиллиона — безделица?! Вор! На, получи!
Царь бил со всей злости, норовя ударить по ребрам, но даже в ярости не бил по голове, хотя по зубам раз перепало.
— Мин херц, пожалей! Все верну, ей-Богу верну! Бес попутал! Пожалей, я больше не буду!
Последний выкрик, как и прежде, оказал на царя магическое воздействие. Петр наивно считал, что его наперсник Алексашка, преданный как пес и на кого он полностью полагался, поддастся суровым «воспитательным мерам» и в светлый час откажется от воровства, которым промышлял уже тридцать лет. Причем не только на махинациях с подрядами и взятками, но уже запуская свои руки прямиком в государственную казну. И ничего тут не поделаешь — несмотря на всю свою жестокость, Петр Алексеевич почему-то считал, что все его доверенные люди смогут после побоев преодолеть нехорошую тягу к казнокрадству.
— Деньги все вернешь, за полмиллиона десять кораблей построить можно, — царь хрипло дышал. Ухватив Меншикова за расшитый золотыми позументами кафтан, сильным рывком поставил того на ноги. Однако хитрец демонстрировал полную потерю сил и сознания, так что Петру Алексеевичу пришлось встряхнуть жертву экзекуции.
— Да полно тебе, бил я тебя вполсилы.
— Прости, мин херц, сам не знаю, как так вышло!
Князь шмыгал носом, и со слезами на глазах утирал кровь кружевными манжетами, привезенными за умопомрачительные деньги из Брабанта. Дело выгорело, а треть отдать можно легко, да еще потом пару сотен тысяч вытащить обратно — дело привычное.
— Правда ли, Алексаша, что моя Катерина к Виллиму Монсу неровно дышит и подарками балует своего полюбовничка?! И что «Шишечка» плод их греховной связи?!
Меншиков взмок разом до цыганского пота, фаворит почувствовал, что пол проваливается у него под ногами, настолько неожиданно был задан этот страшный вопрос.
Лучше бы «сердечный друг» истоптал его своими башмаками, избил тростью без всякой жалости еще хоть три раза. Но сейчас, смотря в безумно страшные глаза Петра, солгать он не смог, как и ответить правды, о которой давно догадывался, ибо мальчишка был со светлыми волосами, как брат Анны Монс, первой любовницы юного тогда Петра.
— Не знаю, мин херц, ей-Богу, не знаю…
Хрип Меншикова был едва слышен, но царь неожиданно успокоился, тряхнул своими черными, крыла ворона, волнистыми волосами. Петр Алексеевич выпустил ткань мундира, оборвав золотую мишуру с него. И отошел к поставцу с трубками, уже набитыми табаком. Неторопливо закурил от свечи, пыхнул клубом сизого дыма, и положил свою ладонь на письмо, что лежало на крышке небольшого ларца.
Меншиков, в груди которого сперло дыхание, стоял ни жив, ни мертв. Чухонская девка Марта Скавронская одурманила Петра, она единственная могла его успокоить, не дать случиться страшному припадку. Просто прижимала его голову к своей груди и сидела так часами, пока царь спал в ее объятиях. Зато вставал «мин херц» уже добрый и веселый, и можно было не опасаться, что разразится гроза, и полетят под топором палача виновные и невиновные головы.
Александр Данилович в свое время сам «отведал» ее прелестей, а потом в расчете подложил ее под Петра Алексеевича во время очередной попойки. Но кто мог знать, что царь «западет» на распутницу, и она будет его венчанной женой, став Екатериной Алексеевной.
Ее крестный отец царевич Алексей, которого женщина люто ненавидит, и желает погубить, чтобы очистить дорого к престолу для своего сына Петра, которого царь с любовью называл «шишечкой». А если выяснится, что ребенок не от царя, то последствия будут ужасные. Да и сам Меншиков лишится покровительницы — не раз и не два Като буквально спасала его от участи калеки. Особенно когда Петр Алексеевич зверел, жестоко избивая «светлейшего князя», царица вбегала в комнату и мольбами с ласкою заставляла разошедшегося царя прекращать экзекуцию.
— Иди, Сашка, деньги вернешь! И никому ни слова — сам разберусь!
— Наслали на царя порчу сильную, такую же, как на меня десять дней тому назад. Никита Васильевич подтвердит — лежал пластом трое суток, как оправился — и не знаю. Память отшибло напрочь, сейчас потихоньку возвращаться стала, и то благодаря кресту нательному, что от патриарха Андриана достался с благословлением.
Алексей говорил неторопливо, негромким и спокойным голосом, выдавая свою версию всего произошедшего с ним. Ее требовалось накрепко запомнить, а для этого нет ничего лучшего, чем апробирование с постоянным потом повторением. Первыми его слушателями оказались два десятка взрослых жителей маленького сельца, затерянного в глухих дебрях неподалеку от древнерусского града Торопца.
Именно на них он решил провести первичный опыт и приобрести уже себе верноподданных, которые будут служить преданно, и не побоятся репрессий со стороны властей. А для того нужно было подвести мощную политическую подоплеку, с такой идеологической составляющей, что позволит вербовать сторонников и адептов тысячами.
— Так и было, — поддакнул капитан. — Лежал надежа-государь бездыханный, члены все холодными были, только ладонь на кресте лежала. Опоил его холоп царский Петька Толстой, что царевну Софью предал, по наущению Меншикова и зловредной мачехи.
— Так и было. Но сказ мой об ином. Батюшка мой удалился с посольством в земли иноземные — а там его опоили зельем сатанинским, и вернулся он совсем иной, будто подмененный. И первым делом стал бороды брить всем подряд, а кто не хотел, так насильно власы состригал ножницами овечьими. Кто ныне хочет бороды носить, как вера православная завещает, то обязан знак особый купить и носить его на шее. Кто-нибудь из вас зрел такой знак на православных?
— Это так, государь, сам видел!
— И я в Торопце зрел — многие ходят купцы с таким.
— Верно — и в Петербурге есть.
Крестьяне из бывалых заметно оживились, Алексей им тут не только не препятствовал, подбадривал, ибо понимал, что для сплочения нужно не давать директивы в приказном порядке, а взращивать единомышленников.
Для этого ему нужно было учиться — так что царевич сейчас рассчитывал получить бесценный опыт публичных выступлений, оказавшись перед невзыскательными слушателями.
— Я был совсем маленьким, когда его гвардейцы вырвали меня из рук матушки и отдали сестре отца, царевне Натальи — тетка злая была, ругала меня постоянно, а люди ее шпыняли. Матушку мою законную царицу Евдокию Федоровну посадили в сани и увезли в монастырь, где заставили под угрозой казни принять постриг.
Заступился за нее патриарх Адриан — только владыку лаяли и срамили, бесчестили громогласно. От обид многих он вскоре скончался, а нового патриарха царь запретил выбирать — принялся окаянствовать дальше, веру нашу православную угнетая, и бесовские порядки из иноземных земель привезенные, силою насаждать.
— Оно так и есть, православные!
— Верно!
Прокатившийся гул свидетельствовал, что все с живым участием примерили на себе новые реалии — и они пришлись не по вкусу. Так что царевичу внимали с искренним участием, ведь то, что он говорил, являлось тем, что сами зрели собственными глазами.
— Мачеха моя, жена царя Петра, смерти моей жаждет, как и людишки, что богатств алчут, народ православный в тягостях держат, и всем заправляют. Ну сами подумайте своей головой, как можно без приворотного зелья обойтись в таком деле!
Вдовица шведского кирасира Иоганна Рабе, стала солдатской шлюхой, целый год под телегами драгунам ласки свои дарила. Потом в палатку к генерал-фельдмаршалу Шереметьеву перебралась, затем в постель к «светлейшему» князю Меншикову, и вот она уже в царских палатах спит на пуховых перинах.
Сами подумайте, разве может здоровый, колдовским зельем не отравленный, не то, что царь, а самый обычный мужик такую порченную бабу себе в законные супруги взять?!
И город на болоте для нее строить — видимое ли дело?! Разве кто в здравом уме такое гиблое дело затевать станет?!
— А ить верно, надежа-государь!
— Точно, опоенный царь!
— Столько мужиков погибло в этом проклятом граде!
— Ведьма она, ее сжечь нужно!
— И пепел по ветру развеять!
Народ разошелся не на шутку, всех нынешняя жизнь задела за живое, и смерть забрала близких. И с виновными стало ясно, раз сам царевич правду-матку в глаза режет всему честному народу.
«На троечку работал, без вдохновения должного. Слезу что ли пустить, для правдоподобия? Поплакаться на горести свои? Хм, пожалуй, нужно — они бесхитростные, то, что нужно — кашу маслом не испортишь!»
— Вот и сбежал я от смерти неминуемой, как оправился от яда страшного и порчи злой. Иду по земле русской, смотрю, как бедно, в тяготах страшных народ мой живет, и плачу над его горестями кровавыми слезами. А за мной смерть идет, и нет спасения. Обреченный на смерть царевич смотрит в глаза людям русским и спрашивает их — доколе вы терпеть нужду и лишения будете от власти царя-безбожника?!
Я призываю вас подняться всем миром и помочь мне избавить Россию от порченого царя, что над православным людом измывается, от его бояр злых, что кровь людскую пьют, от католиков, схизматиков поганых! Поднимайся на борьбу, народ русский!
Царевич встал в самую патетическую позу, которую мог только представить, гневно потрясая кулаком. В эту минуту он сам поверил в то, что говорил в то, о чем говорил. Ему самому казалось, что от последних произнесенных слов он стал намного выше ростом, раздвинулся в плечах и приобрел великую силу, способную сокрушить все препятствия.
— Веди нас, государь!
— Всем миром тебе послужим!
— Побьем врагов твоих!
— Веди!!!
Крестьяне подползли к нему на коленях, припадая к земле. Добрались. Ухватили за полы кафтана — он видел их всколоченные бороды, горящие яростью глаза, скрюченные от непосильной работы корявые пальцы. Все что-то кричали черными провалами ртов, с проплешинами среди век не чищенных зубов, лишь ладони горели от бесконечных лобзаний.
— Пойдете за мной?! Добудем народу православному лучшую долю! И да сгинут враги наши!
— Веди нас, государь!
— Все поляжем, но правду добудем!
— Веди!!!
Алексей сорвал крест с груди, опустил его вниз, к раззявленным в криках ртам. Рубины горели алым кровавым закатом от пламени лучин — зрелище пожара народного гнева.
— Крест патриарший мне на верность целуйте! Что не усомнитесь в цели нашей, не отринете веру православную, и меня на царство возведете! А я вас милостями своими за верность вознагражу!
— Видишь ли, Никита Васильевич, тут ты прав — пользы от них действительно будет мало, если всех мужиков поднимать. Побьют фузилеры с драгунами толпу мужиков в чистом поле, рассеют с легкостью многотысячное скопище, что не имеет никакого представления о регулярном бое. Ведь так ты помыслил, бригадир?
— Так оно и есть — за год из трех рекрутов только два выживает, но зато они команды понимают, и стрелять умеют. Драгун тех вообще два года обучать надобно, воевать конными трудно, хотя бой обычно принимаем пешими, отдавая своих лошадей коноводам.
— Вот потому нужно научить мужиков за месяц совсем иному бою, другим ухваткам воинским. Строю учить долго, маршировать тоже, но по большому счету это и не нужно. Ты заметил, что я из почти двух десятков мужиков только троих отобрал? Знаешь, какими критериями я руководствовался при данном отборе?!
— Чем, государь?
— Своего рода правилами. Он должен быть здоровым, бегать как лось, иметь хорошее зрение, быть мне преданным и не трусливым. Сообразительным в меру, и что-то видевшим рекрутом, побывавшим хоть в одном городе. Нам не нужно огромное войско — на него просто нет ресурсов и времени, да и не с нашими силенками хотя бы полк сформировать. Но два десятка егерей подготовить сможем за три недели — их будет вполне достаточно для тайного похода на Москву.
— Егерей? Так охотников в германских землях называют — слышал, когда в Померании рядом с пруссаками лагерем стояли.
— Именно их — способных быстро передвигаться по пересеченной местности, метко стрелять из-за кустов и деревьев, самих принимающих решения на поле боя, а не ждущих команды командира. Здешние мужики в лесу выросли, знают все повадки, ходить умеют — все трое охотники. Пищали, правда, хлам откровенный, фитили поджигать нужно — с них видимо еще стрельцы Ивана Грозного при взятии Казани палили. Такие дробовики нам и даром не нужны — только порох со свинцом переводить напрасно.
— А остальные мужики как же?!
— А они будут территорию под контролем держать, наблюдение за воинскими командами вести, а при необходимости партизанами становиться, и нападения совершать.
— Кем-кем, царевич?
— Партизанами, повстанцами лесными. Нападут на малую команду, истребят ее целиком, и в дебри уйдут. Как думаешь — легко ли воевать с такими, пошел бы сам против них?!
— Да ну их к ляду, — отмахнулся рукой капитан. — Гонялся я за разбойниками, трудное это занятие, если крестьяне им поддержку оказывают. За кустом мальчонка сидит и все примечает, потом бежит к ним в дебри и про все увиденное говорит. Тут нужно все деревни на правеж ставить, и чтоб профосы допытывались, и пороть всех поголовно.
— Все ты правильно понимаешь в партизанской тактике, да и я что-то повидал, грешный, сподобился. Тут слух пойдет по всем волостям, но не пожаром, зачем нам спешить? «Тайные дружины» создавать будут повсеместно — к лету старосты как раз управятся, случись что — воевать куда как привычнее, в тепле то, среди зарослей, где снежный покров маневр не сковывает. Так что партизаны страшны только летом, зимой они к своим домам прикованы поневоле, жить у костра в морозы не сладко.
Алексей передернул плечами, вспоминая недавние ночевки под открытым небом — а ведь морозы еще не настали, но под двумя епанчами зуб на зуб к утру не попадал, стучали от холода. Повезло, что не простыл и не заболел — подхватишь пневмонию, и хана полнейшая, смерть стопроцентная — ибо антибиотики через два века только придумают.
— Два десятка, пожалуй, и подготовим, государь. Староста местный мужик понимающий — иначе бы ему просто не доверяли. Думаю, в соседних деревнях, да и в самом Торопце, у него родичей и свойственников много будет, так что людишками обрастем. Беглых стрельцов и дезертиров тут много по здешним лесам хоронятся, народец лихой, забубенные головушки, царя Петра Алексеевича люто ненавидят.
— Вот из них и наберем плутонг Лейб-Кампании.
— Государь, но ведь им всем придется офицерские чины давать? А куда они годные для службы воинской?!
— Для воинской нет, ты прав, а вот для тайной службы они пригодятся зело. И лето нынешнее, чую, все решит — кому быть царем — мне али Петру. Нам бы только до Москвы добраться, а там все ясно станет, если в руки людишек из Преображенского Приказа не попадем.
— Ты что замыслил, государь? Поведай, а то ведь в темноту меня поведешь, когда о твоих мыслях токмо догадки строить могу?
Тогда слушай, — Алексей отхлебнул взвару, хотелось покурить, но табака даже на понюшку не осталось, все в походе искурили. А в деревне его вообще не было как такового — покупать заморское зелье никому бы в голову не пришло, да и без надобности оно, табак ведь только приверженцы петровских реформ курят, да малороссы с казаками дымят своими люльками, если «Тараса Бульбу» вспомнить.
— Идем до Москвы маршем, но мелкими группами. Ты сам столицу хорошо знаешь, так что выберешь место сбора. Пусть это будет постоялый двор поначалу. И начинаем разведку производить сами — подумай, кто из дворян мою сторону крепко держать будет, тогда на усадьбе расположиться можно. И настроение в полках гарнизонных знать надобно — людишек из них верных подбирать нужно обязательно.
— Чтобы когда потребуется на восстание против царя поднять в момент надобный?
— Правильно здесь мыслишь, бригадир. В нужном направлении, так сказать. Без уже подготовленной армии драться мы не сможем, а стрельцов, сам знаешь, извели в Москве, опасны — Петр хорошо помнит их бунты, что первый, что второй. Но они для него враги, а как говорят люди понимающие — враг моего враг если мне не друг, то союзник.
Главное — мне бы хотелось точно знать, кто из митрополитов мою руку твердо держать будет!
— Есть возможность такая, государь. Узнать легко.
— Как?
— Кто из владык матушку твою привечает в монастырском заключении, благословления ей дает, и тем паче царицей называет, тот и на твоей стороне, государь. Ибо на такое пойти страшно любому архиерею, ведь выпорот будет нещадно, и сана лишен. И если не казнят, то упрячут в монастырь дальний и в келье заточат навечно там.
— Логично, — мотнул головой Алексей. — Нужно к родичам моим наведаться — дядька мой по матери Абрам в Москве ведь живет, вот ты к нему тайком и сходишь. Ладно, пока составь нужные списки, укажи там, где и кто живет в точности, я хоть знать буду. И на каждого характеристики точные подготовь, и описание составь, как кто своим ликом выглядят — чтобы наши посланцы не ошиблись.
— Государь, нет бумаги, да и чернил тоже нет — откуда они здесь, народ тут грамоте не разумеет.
— Косяк, я просто забыл. Позови старосту!
Огнев легко поднялся, открыл дверь и громко крикнул, требуя позвать старосту. Во дворе всегда кто-то находился, так что минуты не прошло, как вошел мужик и низко, до земли поклонился, стянув с головы заячий треух. Выпрямился и спросил без всякого страха:
— Звал, государь?
— Да. Ты в Торопец человека еще не послал, Никодим?
— Завтра с утра двое уйдут, Косой и Стенька. Там родичи наши есть, как ты приказывал все сделаем.
— Прикупить кое-чего надобно. Бумаги стопку, чернил, перья для письма. Свинца хотя бы пуд, порох — сколько можно. А еще бритвы для бритья бород, табак с трубками. Одежды доброй, кафтаны — на два десятка людей. А то в сермягах идти, то беду привлекать с лишними подозрениями. И еще поспрашивать осторожно, чтоб воевода не узнал — найдется ли подьячий, что за мзду подорожные выправит для путников, в Москву идущих.
— Есть купчишко, знакомец давний. Табаком велено ему торговать, без этого никак. У него же можно бумаги и чернил купить, с перьями баловство, ты уж прости — своих гусей мы спрятали, сейчас бабы потрошат. Бритвы найти можно, сейчас многим приказано лица скоблить. Одежду тоже купить у него можно — ей торгует. Со свинцом и порохом трудно, сами из-под полы купили с трудом на большую гривну весом. А ее для пищали на две дюжины выстрелов всего хватает. И еще…
Староста смутился, спал с лица, огладил бороду. И негромко, стыдливо даже, произнес:
— Сам в Торопец съезжу — снега для санного пути намело, путь вершить надобно. Деньги только нужны, государь — у нас ведь и полтины медью не наберется. А тут рублей сто нужно, али по более, одежи ведь на два десятка душ. Но купчишко мне сам сетовал на царя, недолюбливает его. Может быть, ты бы с ним сам поговорил, можно позвать. А все привезут его офени, они по зимнику ездят по деревням.
— С купцом переговорю, ты его сюда тайно пригласи. Спроси — возьмет ли золотые монеты иноземные али драгоценные украшения. Негоже людей без платы оставлять. Вот, держи мешочек — тут десять рублей медью и серебром, если не хватит, еще дам один. А впрочем — возьми и этот, — Алексей добавил еще один, ничуть не жалея. Добрых три четверти этих монет трофейными оказались, при убитых гвардейцах нашли, остальное своим серебром добавили.
— Благодарствую, государь!
— Служи верно — и будешь писаться с отчеством, обещаю!
— С
Никодим рухнул на колени, и земно поклонился перед Алексеем…
— Как же все так произошло, Петр Андреевич?! Что мыслишь по сему случаю зловредному?!
— Порча это, государь! Врагами насланная на царевича порча, пагубная и страшная! Непонятная зело, и оттого странная!
Петр Алексеевич внимательно посмотрел на своего доверенного советника, что хитроумно интриговал в Константинополе и дважды оказывался в знаменитом замке, который именовали «Семи башенным» — в нем мог принять смерть, ибо неизвестно в какую сторону повернет желание Дивана или мнение султанского гарема.
Вот и сейчас — всего за полгода нашел сбежавшего к цезарцам царевича, вернул его в российские пределы хитростью и уговорами… и упустил добычу из своих рук!
Случайно? Или намеренно?!
Царь посмотрел на большие желтые пятна под глазами, уже сошедшие за десять дней синяки, на чуть свернутый в сторону нос — монарх обладал недюжинной силой, и знал, что такие удары может нанести только сильный человек. Но его бежавший первенец не имел в руках такой крепости мышц, но ведь как-то смог избить Толстого, тому есть свидетели. Гвардеец утверждал, что такой ярости, даже свирепости, словно раненного хищного зверя, никто не ожидал от царевича!
— Давай все по порядку — с того момента как царевич впал в беспамятство! Что случилось за эти проклятые пять дней?! Припоминай все, любую мелочь, чую, тут все важно знать!
Царь отошел от токарного станка — он всегда принимал по важным докладам в мастерской. Мастер Нартов уже вышел, притворив за собой дверь — на карауле стояли доверенные монарху преображенцы и можно не опасаться, что кто-то сможет подслушать их разговор.
— Ночевку сделали на постоялом дворе в Режице, где ямская станция. Царевич хмурый был, по своему обыкновению много молился. Не ел, токмо кусочек хлеба и квас. Лег спать, а поутру его добудиться не смогли — метаться стал в постели, кричать жалобно. Лекаря позвали кровь отворить — вроде затих твой сын, государь. Испугались мы все — а ну как не довезем Алексея Петровича до Петербурга?!
Царь тяжелым взглядом посмотрел на Толстого. Как все властные, жестокие правители он чувствовал ложь — его советник говорил правдиво, не врал, но что-то не договаривал.
— Ночью очнулся — посмотрел на своего слугу очумелым взором, совершенно его не узнавая. И меня также не признал, глядел так, будто первый раз увидел. И заговорил странно — не свойственна ему такая речь, будто иноземец, которого языку учили нерадиво. Выпил кваса немного и тут его затошнило, рвало долго, желчью — уже во второй раз. Но лекарь говорил, что яда в животе нет, он и урину пробовал и желчь.
Тогда-то мы с капитаном Румянцевым решили, что на царевича наслали порчу — он в бреду поминал зловредного горбуна Мишку, с родовой отметиной на плешивой голове, что державу нашу развалит в одночасье, христопродавец. Выслали драгун для объезда. А я еще приказал слуге его, коего на службу тебе, великий государь, привлек еще в цезарских землях, записывать все, что царевич в бреду вымолвит. Вот те слова записанные — слуга и мой писарь, меняясь для сна, записывали.
— Хитер ты, Петр Андреевич, — царь взял несколько сложенных листочков, но читать не стал, положил на стол. Кивнул, разрешая говорить дальше, и подошел к подставке с трубками.
— На четвертый день царевич очнулся — зело странен был, говорил косноязычно, глазами на всех смотрел так, будто первый раз людей этих увидел. И слугу своего избил — все тому немало подивились, не ожидали такой злобности от него. Потребовал в баню сводить, ибо пахло от него нехорошо — пот и урина шла из него постоянно, запах в комнате стоял плохой от плоти изможденной. Но так лекарь виноват, что запретил его трогать, а не я.
Толстой явно чего-то недоговаривал — Петр насторожился, вранье он внутренне чувствовал, и на дух не переносил.
— Помыли его в бане, причем он слугу своего и банщика выгнал. Сказал, что не верит им, а преображенцы девку рябую к нему отправили, дочку хозяйскую. Она и сказала, что мыла его лежачего на лавке, встать сил у царевича не осталось. А в комнате его снова затошнило, в бреду метался — колдуна горбатого снова поминал. Утром в окне ворона увидел, закричал, что колдун прилетел по его душу.
— Поймали?!
— Стреляли, перья на крыле выбили пулей. Каркал голосом человеческим. Драгуну к вечеру чухонца поймали, колдуна местного, горбатого. С пятном колдовским на плешивой голове — как царевич и сказывал. Рука у него была поранена, и перья вороньи в хижине нашли. В кандалы заковали, и в Петербург отправили, для следствия.
— Второй день пытаем, речи только странные лопочет. Толмача из чухонцев нашли — и тот слова многие не понимает. Ничего — допытаемся до правды, узнаем, как и на кого колдовал!
В голосе Петра Алексеевича дыхнуло смертью, да так тяжело, что Толстой поежился, что не осталось без внимания. Но царь промолчал — ему стало интересно послушать дальше рассказ, в котором Толстой, наконец, прибегнет к откровенному обману.
— Вот с утра царевич и взбесился, набросился на меня, слугу верного, и начал избивать. И силища в него вселилась невероятная — у меня все в голове поплыло от ударов страшных…
— И ничего ты не услышал, конечно…
Петр хмыкнул — в доносе Румянцева совсем иное говорилось. Царю стало интересно, как дальше старик «кружева плести» станет. Хитер и изворотлив бывший стольник, что царевне Софьи верно служил.
— Все слышал и помню, государь. Обвинил меня в нерадении, что хотел я смерти больного, а потому приказал не обмывать его члены, не перестилать кровать. А еще что я его отравил…
— Было такое, — кивнул Петр, — недаром Румянцев приказал еду и питье пробовать. Нет, не ты этого хотел, но тогда кто все же сумел зелья колдовского подсыпать моему сыну?! Ладно, разберемся — ты дальше продолжай, Андреич, а я послушаю.
И хмыкнул, глядя как по лбу Толстого катятся прямо из-под парика уже не капли, струйки пота. Закурил трубку от свечи, пыхнул дымком, и чуть кивнул — «говори дальше».
— В буйство впал царевич. Кричал слова лживые и поносные, будто слуги твои тебя в неведении о многих делах держат. Что крещеный жид Шафиров, вице-канцлер, на руку державам иноземным интерес держит. А светлейший князь Меншиков якобы полтора миллиона в амстердамский банк перевел. И будто бы твоя супруга Екатерина Алексеевна с камер-лакеем Виллимом Монсом спуталась, честь государеву запятнав. Как есть — помутнение рассудка началось у Алексея Петровича от порчи зловредной!
— Побольше бы таких помутнений, — Петр ожесточился лицом, отбросил дымящуюся трубку. — «Светлейшим» сам мне второго дня признался в том, что деньги спрятал на бирже, доходы хотел получить! А ты его предупредить решил о словах царевича! Али не ты с тремя драгунами решил письмецо ему в Петербург отправить?! Не ты, червь?!
Царь ухватил Толстого за отвороты мундира и так тряхнул, что у того зубы лязгнули, а лицо покрылось смертной бледностью. Петр Алексеевич отбросил его от себя и хрипло произнес:
— Трех драгун с письмецом отправил, считая, что в том лейб-регименте только верные люди Меншикова служат. Ан нет — двое царевича руку держали, и третьего убили, письмо забрали, и в столицу не поскакали. Что в письме том написано было?! Отвечай!
— Что делать будем, Фрол Иванович? Их четверо по нашу душу прибыло — все вооруженные, и видом мрачные. Говорят на русском, я сам слышал. Сейчас искать кинуться!
— Скачем по дороге на Познань, если догонять будут, то примем бой — нужно будет найти там место, подходящее для засады. Так что, Силантий, по коням, нельзя терять времени.
Два лейб-драгуна пошли в сарай, где стояли их лошади, уже оседланные. В Торуне они прожили на постоялом дворе уже сутки, но несколько часов тому назад, на глазах изумленной хозяйки «съехали», щедро расплатившись, и как бы ненароком показав ей через распахнутую епанчу голубую ленту со звездой. Вот только выехав из городка по западной дороге, они тут же вернулись по южному тракту. Нужно было убедиться, что погоня не отстала, не потеряла их. Нашли уютный домик с конюшней и стали наблюдать за всеми въезжающими в город.
— Лошади у них уставшие, так что часа два им нужно, никак не меньше. Сменных так легко не купить, мы сами с тобой попробовали. А ехать к панам в поместье для них опасно — офицеров царя Петра недолюбливают. Хотя двое из них по-немецки хорошо говорят.
— Так скачем, господин поручик?!
— И сейчас — но как выедем на дорогу, снимем плащи и наденем снова епанчи — они легко узнаваемы. Так что по коням — лишний час у нас будет, и то во благо пойдет!
Бывшие драгуны лейб-регимента вышли из-за угла дома, вывели лошадей из арендованной конюшни, бросили хозяину еще одну монетку и вскочили в седла. Рысью выехали со двора, под моросящую с неба влагу — в Польше царствовала сырость, хотя небо было свинцовое и обещало снегопад…
— Панове, окажите милость!
Старый поляк, довольно прилично одетый для обычного кучера, стоял посреди дороги с унылым видом. Посредине огромной грязной лужи, что захлестнула колею, накренившись, застыла карета с непонятным для него гербом в виде подковы. Фрол Андреев откровенно плохо разбирался в польской геральдике, хотя русскую знал прилично, как положено хорошо воспитанному дворянину, пусть из захудалого рода.
Причина остановки была понятна — отвалилось колесо, и кучер никак не мог поставить его в одиночку. Однако задерживаться было чревато — полчаса тому назад они увидели с пригорка торопившихся всадников, их разделяло едва три версты. Конечно, можно было принять их за торопящихся панов, которым срочно потребовалось выехать из маетка, но на это беглецам уповать не стоило. Скорее всего, гнавшимся за ними русским удалось купить свежих лошадей, гораздо лучших, чем их кони.
— Лучше встретить их здесь, место удобное, — еле слышно пробормотал Силантий, и чуть качнул головой.
— Тогда снимем епанчи и наденем плащи — пусть подумают, что мы из кареты, — сквозь зубы тихо ответил Фрол и качнул головою. — Отведем коней за кусты, там их не заметят.
Всадники стали объезжать карету по обочине, и тут занавеска в окошке отодвинулась, и молодая паненка горестно воскликнула:
— Панове, как вам не стыдно бросать меня одну на дороге?! Вы же дворяне, милостивые господа, а это претит чести.
— Как вы могли так плохо подумать про нас, пани? Мы поставим лошадей чуть дальше — там сухо. И наденем дорожные плащи, здесь грязно, мы замараем наши епанчи.
— Я вдова пана Микульского, живу неподалеку, ездила к подруге, думала вернуться и застряла. Это мои земли, за леском усадьба — приглашаю вас в гости, вы устали в дороге и вашим лошадям требуется отдых.
— С благодарностью принимаем ваше предложение, ясновельможная пани. Но просим подождать несколько минут. Мы скоро вернемся и поставим колесо на вашу карету.
Отъехав за кусты, так чтобы их было не видно, два авантюриста привязали коней, и принялись готовиться к предстоящей схватке. Первым делом сбросили хорошо узнаваемые епанчи, заменили их купленными немецкими плащами и дорожными шляпами. Затем принялись заряжать пистолеты, делали все старательно, понимая, что от этого зависит итог боя, в котором возможно все — и победа, и рана, и даже смерть.
За поясом разместили целый арсенал — по три пистоля, запахнули плащи, чтобы их не было видно. Сняли шпаги, взяв их в руки — поляки со странностями — многие из них предпочитали сабли, как еще совсем недавно, и пятнадцати лет не прошло, на Руси. И пошли к карете, напряженно взирая на дорогу, с бешено бьющимися в груди сердцами. И было отчего им затрепетать — вдали показались скачущие во весь опор, так что грязь летела в стороны, всадники, нахлестывающие коней.
— Успели, Силантий, — еле слышно прошептал Фрол, и, повернувшись к окошку, с улыбкой сказал женщине. — Благородная пани, задерните окошко, прошу вас — на вас могут попасть капли грязи, а это испортит вашу небесную красоту, мне бы не хотелось этого.
— Пан московит льстец, — полька оказалась на диво проницательной. — Но чтобы вас не волновать, я сделаю это.
Занавеска задернулась, а Фрол тихим голосом заговорил с кучером, показывая ему на подъезжавших всадников:
— Это могут быть разбойники, так что не удивляйся. А может, нет — так что толкай карету на ту сторону.
И пока старый поляк стоял с раскрытым ртом, не понимая, что о таком могут спокойно говорить, тем более там, где нападения являлись отнюдь не редкостью. Но этой минуты хватило, чтобы спрятать шпаги за полку. Силантий уперся в карету — та пошатнулась и стала выпрямляться. Фрол подхватил колесо, делая вид, что собирается насадить его на ось.
— Эй, холопы, тут двое не проезжали на гнедой и саврасой лошадях, в русских епанчах.
— Туда, панове, — Фрол выронил колесо, вроде как в испуге, но замазав лицо грязью, оглядывая первых подскакавших всадников. Его не узнали, зато он признал преображенца, что был в конвое царевича.
— Мы их почти настигли, — радостно осклабился гвардеец, повернувшись к подъехавшим товарищам. Эту драгоценную секунду драгун и выиграл, вытащив пистолет и взведя на нем курок, тоже самое проделал Силантий, пока скрывавшийся за стенкой кареты.
— Не совсем так!
Плащ свалился с плеч, когда Фрол вскинул пистолет и нажав на спусковой крючок. От удара кремнем по огниву высыпались искры, моментально воспламенившие порох на полке. Он не промахнулся — стрелял в упор. Гвардеец схватился за грудь, его глаза застыли на удивленном лице.
Тут же выстрелил и Силантий — с десяти шагов старый драгун никогда не промахивался. Вот только ставший его жертвой второй преображенец все же успел громко выкрикнуть:
— Это царевич…
Принять драгуна за сбежавшего наследника московского престола было немудрено. Мундир и лента со звездой поневоле притягивали взгляд, лицо замазано грязью, а статью и черными волосами он походил на Алексея Петровича. Но что удивило Фрола, так то, что третий преследователь выстрелил вместе с ним — и промахнулся, пуля сбила дорожную шляпу. Не успел клуб дыма развеяться, как Андреев выхватил третий пистолет, отшатнувшись в сторону. Тут же грянул новый выстрел — Силантий попал, потому что всадник застонал и рухнул с коня.
— Стреляй же, царевич, он уходит!
Услышав выкрик Силантия, Фрол сразу понял, что попадать в последнего из преследователей не стоит. Их задача не убивать, а навести на ложный след, заставить поверить, что преследуют именно русского кронпринца, как здешние монархи называли Алексея Петровича.
Он прицелился в коня и выстрелил — по вскрику понял, что попал во всадника, скорее в ногу — но тот пригнулся к гриве, и хлестнул коня, скрывшись за деревьями.
— Хрен с ним, царевич, но ты его ранил!
— Посмотри на гвардейцев, может, кто-то из них жив.
— Сейчас, ваше высочество.
Силантий внимательно осмотрел трех поверженных противников, двое были мертвы, а третий хрипел в предсмертных муках. Драгун избавил его от страшных мучений, вонзив клинок шпаги в сердце.
— О, ваше высочество, столь отважного и умелого война мне не приходилось встречать в своей жизни. О наследнике московского царства говорили, что он скрывается во владениях императора, но я не ожидала его встретить здесь, на моих землях. И готова преклониться перед вами, как положено по церемонии, но вы не находите, что это делать странно посреди грязной дороги. Вы ведь не желаете, кронпринц, чтобы я измазалась?!
— Пани, вы очаровательны, — Фрол только развел руками от такой милой непосредственности…
— Что в письме том написано было?! Отвечай!
От гневного выкрика монарха Петр Андреевич как-то съежился и царь понял, что сейчас перед ним перестанут вилять и хитрить, а начнут говорить правду. Таковы лукавые царедворцы — их только угроза смерти заставляет быть искренними, и они перестают искать выгоду.
— Предупредить хотел Александра Даниловича — считал, что царевичем огульная клевета сказана на него, на Шафирова и на государыню Екатерину Алексеевну. Ведь Алексей Петрович потребовал вернуть ему ларец, что я у себя держал, обвинив меня в воровстве его достояния. И письмо стал писать вашему царскому величеству о тех, как он считал, «подлых и злодейских обманах», в которые вас ближние вводят. И сказать, что именно они его извести очень желают!
— И вашим и нашим решил услужить, червь. Решил ежели ложь сказана, то выслужиться перед особами, а если правда, то дать им время подготовиться и в заблуждение меня ввести. Лукавством решил меня обмануть? Если бы не твоя хитроумная голова, то нынче бы под топор лег!
— Государь, как на духу!
— Дальше речь веди!
— Потом письмо вашему царскому величеству отписал собственноручно об обидах, ему чинимых, и о том, что его отравили и порчу наслали. Письмо опечатали и вместе с нарочным под охраной вам отправили.
— Получил его и руку сына своего не узнал — все буквы дерганные, будто в первый раз за перо взялся, и подпись не его. А еще гордыня так и прет в словах, не защиты просит, а меня обвиняет в душегубстве! И о злате-серебре написал много, о местах тайных, где его искать нужно. Видимо, правду тут говорит, что цезарь, сын собачий, перед ним похвалялся розысками иезуитов — места точно указаны.
Я гонцов князю Гагарину в Тобольск отправил — хотя Матвейка в том письме тоже знатным вором назван, что на ясак пушной лапу свою положил, и охулки на руку не кладет!
Ладно, о том говорить пока рано. Но если злато найдется, то царевич один для державы сделал больше, чем вы все вместе, что его всячески хулили, и меня на злое подбивали! Дальше говори!
— Утром он снова бесчинствам предался — служанку истязал всячески, изнасиловал, всю искусал и побил — смотрел ее, девка вся в отметинах. Хворая легла, лекарь говорит, что болеть долго будет. Царевич потом бил ее по лицу, за то, что пять рублей попросила, сказал, что алтына ее рябая морда не стоит, на нее днем и смотреть тошно.
— Правильно сделал — за каждую бабу по пять рублей платить, так никакой казны не хватит! Дырка чай не замылена — радоваться должна, что царевич ее удостоил своей милости! И зря потом мелочь серебряную сыпанул, батогов нужно было выдать, как тому слуге нерадивому!
Петр в этих делах проявлял скаредность. Во время «Великого Посольства», будучи в Лондоне, одна из дам полусвета, актриса, предложила ему «чудесную ночь» за подарок в пятьсот рублей. Царя это возмутило до глубины души — «мне генералы за сто рублей служат прилежно, сил и живота не жалея. А эта полтысячи рублей просит — и за что?!»
— Розгами секли, государь, но безжалостно — холоп нерадивый в беспамятстве лежал, когда я уехал.
— А что с моими гвардейцами, которые пропали?!
— Нашли их государь перед самым отъездом — думали, что пропали с царевичем, но нет — убили их и трупы в болоте утопили.
— Кто посмел?!
Лицо Петра Алексеевича побагровело, он сжал свои огромные кулаки. В своей лейб-гвардии царь души не чаял и потери среди своих отборных солдат, многих из которых знал с юных лет, переживал крайне болезненно.
— Царевич и капитан-поручик лейб-регимента Огнев, государь. Я сам на месте был, все тщательно рассмотрел и сразу в Петербург помчался, чтобы сейчас о том деле все сказать. Хотя трудно было все рассмотреть — четвертый день ведь прошел от злодейства этого.
— Как такое убийство произошло?
— Судя по всему подъехали к берегу ручья — гвардейцы не ожидали душегубства. Драгун ударил кинжалом одного за другим, а царевич шпагу в спину вонзил третьему. Потом, когда сержант упал, ударил в сердце клинком насквозь, добил. А тела дальше отволокли и утопили в болотине, распоров животы кинжалом и вывалив потроха.
— Зачем изуверствовать?! Что они в брюхе искали?!
— Не знаю, государь, но мыслю, что царевича рук дело — он сильно изменился, лютовать принялся…
— Не твоего ума дело, — обрезал царь, но потом голосом, полным едва сдерживаемой ярости и безмерным удивлением, произнес:
— Вот каким ты стал, сын!
— Капитан Румянцев бросился в погоню, собрав три десятка гвардейцев и драгун. В Динабурге ухватили след — жид там есть Мордехай, подорожные пишет и печати привязывает поддельные. На четверых всадников смастерил, все на имена польские. Это все что знаю, выехал в Петербург с известиями этими. Повелишь, государь, снова туда отправлюсь в дорогу, царевича искать среди иноземцев.
— Румянцев справится, — отмахнулся Петр. — Ты мне здесь нужен! Помысли — три драгуна лейб-регимента в заговоре, а ведь это полк Алексашки. Неужто он воду мутить решил?!
— Нет, государь, — твердо произнес Толстой. — Светлейший князь охулки на руку не кладет, чужое со своим путает — то бывает! Но он тебе верен как пес, и сам поражен, что такая измена случилась. Двоих драгун ты приказал разжаловать и батогами напотчевать.
— Припоминаю, — Петр зло сощурил глаза. — Так это кто-то из бояр за этим делом стоит, многие они с моим сыном шашни имели. В цари его пророчили. Измена это, ее напрочь выжечь надо!
— Что можно найти в бреднях царевича, — Петр взял в руки листок, стал читать вслух. — Ройял полторы тысячи, крепок, зараза. Французы дрянь, упаковка хороша. Духи, мать их духи, горим. Горбатого убить надо, он державу погубил. Царем захотел стать, президент без выборов.
— Набор слов, на первый взгляд, государь. Ройял по-аглицки королевский. Полторы тысячи солдат крепких — весьма возможно ему обещаны. А вот французы обманули, раз дрянь. Все остальное с порчей связано — духи, колдун горбатый. А вот твой сын государь, сам царем захотел стать, о том в бреду и сказывал.
— А лишнего не приписали по твоему наущению?!
— Так, государь, спросить их крепко всегда сможете…
— Постой, — Петр подошел к ларцу, вытащил три бумаги. Вернулся к Толстому, сунул тому под нос:
— Смотри — вот это письмо царевича гонцом отправлено. А вот тоже самое письмо в ларце лежало, точь в точь такое же — но писал другой человек. И сюда глянь — на бредни эти записанные — буквицы похожие?! Это кто у тебя такие письма пишет?! С грамоты царевича тайком список сделал?! Али наоборот — сын мой с чужого послания списывал?!
— Не может быть?
Толстой сорвал с головы парик и вытер им пот. Потрясенно сравнивал обе бумаги, затем прохрипел:
— То слуга Алексея Петровича писал! Того, которого он под розги отправил в Режице.
— А ты его там оставил?!
— Так не знал же, государь — ведь ларец тебе сразу отправили.
— Нарочного отправь — забить в кандалы и сюда доставить. Немедленно! Постой! Старый князь-кесарь помер, а потому учреждаю Тайную канцелярию, которую давно замыслил.
Вот ты ее возглавь и с этим делом разберись со всем тщанием! Людей бери, денег дам! Все по этим письмам проверь — все обвинения! Под стражу бери и спрашивай крепко, если подозрение будет! И смотри — не подведи царя. Я на тебя уповаю!
Толстой выбежал из мастерской, а Петр подошел к ларцу и вытащил из него булыжник, покачал в ладони. Прохрипел:
— Я понял, о чем мне ты хотел сказать, положив сюда этот камень. Ведь ты осознал, что я его на душе затаил — на тебя! Вот злость и взыграла, исчез рохля, царская кровь пробудилась — и ты, как я, лютовать стал!
— В бурмистры попасть и того страшнее — выбирают «излюбленного человека» с имуществом и деньгами, да лавками, да торговлишку кое-какую имеющему. Справные торговцы страшатся теперь стать выборными, открещиваются от такой «чести» руками и ногами. А почему у нас так, государь-наследник, происходит?!
Купец тяжело вздохнул и посмотрел печальными глазами на Алексея. Тот внимательно слушал — по учебнику он помнил, что Петр Первый всячески поддерживал и привечал торговцев, видя во всемерном расширении коммерции опору для развития государства.
В реальности все оказалось не совсем так, вернее, совсем не так. Самоуправление городов оказалось мифом — его вроде как декларировали, но получило оно только одно реальное право. Вместо воеводы и его приказных изб налоги и подати теперь вышибали бурмистры с земскими избами, причем куда жестче — «выборные» ведь прекрасно знали, в отличие от чиновников, по каким статьям доходов богатеют их коллеги.
— Сам посуди — если недоимки в «сохе» будут, то бургомистр собственным добром рассчитаться по долгам должен, иначе на правеж выставляют и бьют нещадно. А если имущества у него никакого нет, то вся недоимка раскладывается между «сохами». Причем дерут ее всегда с «лучших» и «средних», куда входит по сорок и восемь десятков дворов посадских людей, наиболее справных и зажиточных.
А что возьмешь с «меньших» «сох», где полтораста дворов с десятью, или совсем «захудалых», где больше трех сотен?! А ведь они вкупе столько же должны платить! Но не платят, денег у них просто нет — а все сборы должны быть трижды в год точно в срок уплачены — в марте, мае и ноябре. А если не успеют — штраф в размере десятины с бургомистра взыскивают без всякого снисхождения!
Купец остановился, посмотрел на Алексея печальными глазами, однако в которых был заметен и ум, и русская смекалка с хитринкой, без которой в таком бизнесе «прогоришь» моментально, или пролетишь как фанера над Парижем, задевая крыши домов.
«Это что же такое получается — государство весь сбор податей с посадских людей перевалило на их же выборных, блюдя собственный интерес. Гениальное решение — от своих ведь ничего не утаишь в доходах. Все прекрасно знают — кто и на чем деньги заколачивает. И все — более никаких реальных прав самоуправление не получило — царь ставит над ними своих инспекторов, наблюдателей и фискалов.
Так это же самое натуральное закрепощение!»
— А теперь как Ратуши отменили, то всеми делами занимаются губернаторы, они же главными над делами объявлены, и земские комиссары, которых они ставят. Вот так то — воеводы творили, что хотели со своими приказными избами, теперь порядок этот вернулся снова — начальные люди с нас в свою пользу выжимать начали, да так алчно, что даже прежде не было! А в бургомистры лезут неимущие, злые и голодные, обнищавшие вконец — обещают губернаторским людям лишними доходами с «сох» поделиться, те их и поддерживают всецело.
«С такой демократией я уже знаком — показали ее во всей красе, и так, что люди на помойках стали рыться для пропитания. Ничего в мире не изменилось за почти триста лет — жуткий беспредел власти при полном бесправии податного населения».
— Так еще города ведь разные бывают. Посады многие к Свирским верфям припасали, и все подати с них взыскиваются князем Меншиковым по его усмотрению, а тот все в двойном размере брать стал!
«Да, забрался козел в огород с капустой. Чую, что второй размер не на строительство линейных кораблей идет, прямиком «сердечному другу» Петра Алексеевича в карман — а как иначе миллионные состояние себе сделаешь, два годовых бюджета России украл, как в одной из книг писалось. Вор, он и есть вор, хоть с княжеским титулом, хоть без оного».
— Указов ведь много государь пишет, и каждый год новые прежние отменяют — то одно вводит, то другое убирает, то вот вам Ратуши, а вот магистраты, либо ландраты, а с ними алдермены, а потом снова бургомистры. И губернаторы свою власть проявляют — к податям постоянным временные добавляют, а их много, и в каждой десятую деньгу отдай!
Алексей Петрович только вздохнул, чувствуя, что в этом деле, столь же запутанном, как любая бухгалтерия вместе с системой правосудия, по русскому обычаю, без бутылки не разберешься.
— А еще рекрутов чуть ли не ежегодно требуют выставлять. Мы бы от нерадивых с радостью избавились, но нет! Нельзя, они подати должны платить, или другие за них согласно окладу — вот в чем дело! Заплатить за других, коих как ярмо на шею повесили!
Мы раньше холопов выкупали и выставляли на службу царскую, а теперь нельзя. Нужно отступные губернатору отдать — он ведь полки формирует. А берут по сотне рублей за рекрута, которого должны выставить. А ведь холоп со всеми припасами, хлебным и денежным, прежде в тридцать семь рублей обходился, а ныне чуть ли не втрое дороже!
«Огромный простор для злоупотреблений ты сотворил, царь-батюшка, а ведь благие намерения имел — порядок навести и «регулярное государство» создать, где все честно работают и каждые знает свое место. Да уж — свои шестки люди знают, расселись как сверчки — и гадят друг на друга, и каждый норовит повыше подняться, чтобы его дерьмо с верхней точки вниз летело, сшибая всех на пути.
Ты хоть реформы свои продумываешь, Петр Алексеевич, или пишешь указ исходя из сиюминутного момента? Как тебе показалось в ту или иную минуту, и с какой ноги ты утром встал?!
Ведь нельзя же так — продумай все, и сделай по уму. Понимаю, война идет, деньги для нее нужны большие — но так ведь они больше по карманам тех растекаются, кто «балом» этим правит!»
— А еще государь-наследник солдат на постой ставят, иной раз по сотне на двор забивают — и не откажешься от такой страшной тягости. И хоть настрого велено служивым разор не чинить, так ведь такое творят, что волосы дыбом встают. И воруют везде, тащат не только то, что плохо лежит, так замки на амбарах взламывают. Не только служанок обижают, порой до жен честных добираются и даже бесчестят.
Жаловаться на них станешь, так офицеры смеются, тростью побить могут крепко. И деньги губернаторские людишки вымогают — либо платишь им, а если нет, то солдаты разор страшный учинят — кормовые им не доплачивают, а жрать служивые норовят в три горла!
«Отличное укрощение для строптивых, вкупе с вымогательством. Это золотой колодец для губернаторов с полковниками — «Клондайк», право слово. Да, папенька, решил на казармах экономию сделать, так еще худшее разорение устроил горожанам. А ведь солдаты от постоя по обывательским домам откровенно разлагаются, не зря их в частях держат за высокими заборами — да потому что и дисциплину вбивают в головы накрепко, и делу военному можно и нужно всех вместе учить».
— С этим покончу, Фома! Жить в военных городках будут!
— Тебе все купечество и посадские люди в ноги поклонятся всем миром, государь. Трудно жить даже купцам стало — товары многие в казну взяли, откупщикам полную волю дали, они и богатеют — а где деньги другим на откуп взять, али подряд получить?!
— Неправильно все это — собрать нужно консилиум, да выяснить, что нужно сделать, чтобы все по уму и правильно сделать. Государь обязан советоваться с людьми знающими, и только по их одобрению указы писать. И я так сделаю обязательно! Править буду с вашим участием и слушать советы! И так будет всегда и на том крест целую!
— Да я… Да мы… Что хошь, всем поможем!
Купец схватился за бороду и неожиданно повалился царевичу в ноги, крепко обняв его сапоги, и самозабвенно их целуя…
«В Торопце он, конечно, купцом считается, но на фоне «гостиной сотни» нищий. Однако основную суть я уловил — торговцам и купцам с незначительными оборотами нынешние порядки сильно не по нраву. Воротилам так сказать нынешнего бизнеса власть может быть и по нраву, но тут как там, в будущем времени — реформы позволяют обогащаться крайне незначительному кругу людей, который мал, но несметно богат.
Опора любого государства огромный слой среднего класса — но тут практически все крестьянство, а это четыре пятых населения — нищее, забитое, невежественное и убогое.
Следовательно — мои реформы должны быть направлены именно на них, на улучшение жизни. А потому возникает вопрос — как это сделать, причем без больших расходов, наоборот — получить прибыль. И желательно все проделать за короткое время.
Та еще проблема — ум за разум зайдет!»
Алексей Петрович закурил трубку от горящей свечи, пыхнул табачным дымом. Вредная привычка, как не крути, но организм царевича к табаку был привычный. «Папаша» насаждал курение среди своих подданных со страшной силой, как и бритье — так что требовалось соблюдать новые порядки, чтобы в Москве не «засветиться».
«Хороший человек этот купец Фома Никифоров — бумагу, свечи, чернила привез, и денег не взял. Одежду всю доставят мелкими партиями — нужно знать размеры моих охранников. А, пожалуй, я их рындами назову — слово старинное и уважение еще вызывает. Все правильно, прагматизм чувствуется — одежда должна быть как влитая, так же и обувь — не в лаптях же им по Москве ходить, сразу вычислят. Что-то, а у Петра спецслужбы работают, раз столько покушений пережил — а ведь недовольных масса. Причем, тихо все делали, по уму, без громкого сотрясения воздуха».
— Государь-царевич, а что со свинцом мне делать — Фома два пуда привез, да пороха пять больших гривен по весу?
— Ты, Никодим, на пороге не стой, подойди ко мне.
Староста отряхнул обувку, прошелся по ней веничком, смахивая снег — зима вступила в свои права. Если бы не нашли с капитаном пристанища, то сгинули бы оба в пути. А так все произошло как нельзя лучше — в потаенном месте, в затерянной в глухомани деревушке, можно было подготовиться к походу на Москву гораздо лучше, и пойти туда не одним.
— Сколько деревенек мою руку держат?!
— Почитай вся округа, государь. И в самом Торопце встанут многие — Фома лишь один из них.
— Это хорошо, — Алексей докурил трубку и положил ее на поставец, что ему специально состругали, да еще резьбой покрыли. И курительных принадлежностей за глаза уже хватало — купец в избытке привез, как и табак нескольких сортов в мешочках.
— Из свинца пули отливать на кузнице надо, порох капитану отдай — он моей охраной командует.
Назвать десяток отборных воинов «войском» у Алексея язык не повернулся. Пока их мало — но все стрелки, охотники умелые. Двое сбежавшие из армии фузилеры, убившие офицера — тоже местные жители. А еще один ратник — сорокалетний бывший стрелец, ходивший юнцом в Азовские походы, и понюхавший пороха в сражениях под Нарвой и Полтавой. Вот его списали честь по чести — хромые в армии не нужны.
Все эти люди представлялись вполне надежными, за них головой ручались близкие родичи, что не предадут. А это немало — круговая порука потому так и называется. И очень не любили царя, которого именовали не иначе как «антихристом».
— Слушай, Никодим, вот вы в домах ютитесь по два десятка человек, а то и больше — ибо подворную подать платите и еще массу других поборов с вас взыскивают. Посему как ты сам отнесешься, — Алексей сделал паузу, решив проверить на практике, какова была реакция крестьянства на введение царем Петром «подушной подати».
— Если все подати и поборы вместе с недоимками со всех крестьян сложат раз и навсегда, упразднив полностью.
Бородатый староста остолбенел от услышанного, не в силах переварить слова царевича — они у него просто в голове не укладывались. Алексей продолжил столь же неторопливо:
— Крестьяне смогут заниматься делом как хотят — рыть колодцы, ставить в доме хоть несколько печей, баню, постройки, разводить скот и птицу. Все, что для хозяйства нужно — то смогут делать безвозбранно, то есть без всякого стеснения. Но сам понимаешь — государство жить без податей не сможет, нужно армию и флот содержать, да за многое платить надобно. Как жить без денег страднику? А государству втройне тяжело — на все потребно, когда война идет, и расходы огромные требуются.
— Оно и понятно, куда ж без денег то, — староста отвечал осторожно, и уже пришел в себя от потрясения, что-то высчитывая в голове. Мужик он был сметливый и умный тем практическим разумом, который так ценится крестьянами во все времена.
— Каждые пять лет будут проводить душевую перепись, в которую внесут всех твоих мужиков, кто работать может. От четырнадцати лет, когда усы появляться начали, и до пятидесяти, когда голова полностью седая. Калеки, юродивые и дети считаться не будут. И на всех, кто попал под эту ревизию, будет накладываться сумма в один рубль.
Понятно, что люди разные — один заболеть может, детьми обременен, зато другой, да те же кузнецы, деньгу постоянно имеют. Но тут пусть весь мир решает — тому облегчение дать, и пусть полтину выплачивает, а кому и два рубля в год положить. Зато все по-честному, и других поборов подьячие с вас взять не смогут. Положено вашей деревне, допустим, двадцать рублей выплатить, так столько и заплатите, но не рублем больше.
Понимаю, сумма большая — но так не ленитесь — земли много, лес корчуйте, дома стройте, бани, промыслами занимайтесь. Все в ваших руках, люди взрослые, так решайте сами как вам жить в дальнейшем, что растить. И не слушать приказных людей.
— А ежели кто умрет, а ревизия то раз в пять лет проходит — за покойных ведь платить придется, государь?
— Так молодые парни за пять лет подрастут, а их гораздо больше будет, чем померших. Ведь так?!
Староста задумался, машинально оглаживая бороду, причем размышлял очень серьезно — глаза стали отсутствующими. Потом тряхнул головою и стал загибать пальцы.
— Мы сейчас десять, и еще семь рублей платим, да сверх них три гривенника с алтыном. А так будем ровно два десятка рубликов платить, да три поверх их. Но зато поборов не будет — солдат по деревням посылать ведь не станешь? И прибыток подсчитывать по дворам подьячие не будут?!
— Не станут, незачем поборы лишние на народ возводить! Только людишек не укрывать, и всех в ревизию записывать нужно.
— Знамо дело — укроешь беглого, так правеж всей деревне устроят.
— А не будет беглых, Никодим. Те крестьяне что у владельцев находятся, так жить будут, как и вы. Только полтину казне выплачивать, а еще одну полтину владельцу. Или отрабатывать ему барщиной, но не более полной седьмицы в месяц. И все — никакой другой власти помещик иметь не будет над душами православными.
— Ах, вон оно как выходит, надежа-государь, — удивленно протянул староста и как-то странно посмотрел на царевича. Но неожиданно сменил тему, погладил бороду и спросил:
— А торговать нам как?
— Сбор торговый в городе или посаде заплатил — десятую деньгу, и торгуй безвозбранно. Но уговор будет — в больших деревнях церковь строить, и при ней обязательно школу — детей грамоте учить надобно. Пока батюшки будут, но со временем учителей в достатке будет. Вот тут сговариваться будете с ним о постое, о корме и дровах, да о плате — трех гривен в месяц будет вполне достаточно. И это не обсуждается — все ваши дети должны через тридцать лет быть грамотными.
И еще одно — рекрутов выставлять будете определенное число душ — воевать много придется с басурманами или схизматиками.
— То дело богоугодное, государь, мы не без понятия.
— Но служить они будут токмо семь лет, а потом вправе возвратиться домой — облегчение я им делаю. Или в городе поселится, или остаться служить за чины и деньги. Но все остальное только по найму — с уговором и выплатой денег, без всякого принуждения! Так что, согласен ты на «подушную подать», без лукавства и по чести?!
— Вводи ее, государь, когда царем станешь — всем миром тебе в ножки поклонимся!
И староста бухнулся перед Алексеем на земляной пол, в точности как до этого купец сделал…
— Панове, меньше криков. Вы должны были сопровождать меня — но этого не случилось. Так что защитил меня сам наследник русского престола царевич Алексей Петрович, надеюсь, правильно произнесла ваш титул. Панство, окажите почести моему спасителю, кронпринцу!
Пани Микульская наградила таким взглядом прискакавших шляхтичей, что те разом присмирели под ее тяжелым взором. Фрол никак не ожидал, что миловидная женщина окажется настолько властной, что парой предложений утихомирит десяток разбушевавшихся всадников, что гневно потрясали саблями, и сыпали громогласными проклятиями.
Словно по мановению волшебной палочки ярость исчезла с лиц поляков — все они мигом соскочили с седел и раскланялись самым непринужденным образом, с удивлением рассматривая русского царевича. Разодетый пан в нарядном кунтуше, с седыми усами времен короля Яна Собесского, учтиво поклонился, голос был хриплый, но скорее не от простуды, ибо от него чувствительно разило перегаром.
— Януш Микульский, я деверь этой милой особы, супруги моего брата, сложившего голову за короля Стася!
Фрол напрягся — десять лет тому назад в Польше было сразу два короля, и оба вполне себе легитимные. Один, Станислав Лещинский был ставленник шведов, и в 1709 году сбежал во Францию, стоило королю Карлу XII потерпеть поражение под Полтавой. На польский трон обратно вернулся саксонский курфюрст Август Сильный, до того низвергнутый с престола. Однако Речь Посполитая продолжала бурлить как забродивший чан с дерьмом — панство продолжало сводить счеты как во времена двоекрулья. Да и Литва не унималась — Сапеги продолжали сожалеть о своем потерянном господстве и всячески противились усилению оппонентов.
А если учитывать, что каждый из польских магнатов мог совершенно спокойно устроить против короля узаконенный мятеж, так называемый рокош, то оное «веселье» могло затянуться надолго.
— Рад нашей встрече, пан, хотя в не столь подходящем месте.
Фрол учтиво поклонился, но сейчас, ощутив себя самозванцем, сделал это не так видно, как пан — все же нужно было блюсти некоторое расстояние, которое их разделяло, учитывая происхождение.
— Про вас много разговоров ходит, царевич. Вы ведь сбежали от своего тирана отца, простите, я не хочу вас обидеть — вся шляхта одобрила поступок, достойный героя. И вот мы вас встретили на дороге со шпагой в руке — защитившим честь и жизнь нашей любимой пани от убийц, посланных вашим жестоким отцом!
Пан говорил громогласно, потрясая своей саблей. Шляхтичи кланялись Фролу почтительно, поглядывая с завистью на голубую ленту и серебряную звезду на мундире. Фрол оторопело слушал выспренную речь.
— Разбойники убили бы вас, храброго защитника, а потом мою невестку — чтобы не оставлять свидетелей этого чудовищного преступления. Потому они не офицеры, а подлые убийцы, посягнувшие на самое дорогое, что есть у нас — нашу драгоценную пани Анну!
Фрол благоразумно промолчал, слушаю эту яростную речь старого пана. С одной стороны он должен был возмутиться, но с другой, пребывая в образе царевича, надо промолчать. Все же лучшего случая вряд ли бы выпало — в болтливости поляков он убеждался не раз, и теперь не пройдет недели, как половина Польши будет знать, что по одной из дорог проезжал русский царевич, сбежавший от родителя.
— Все же следует достойно похоронить этих офицеров — они выполняли приказ. И вряд ли хотели убивать меня и благородную пани Анну…
— Как не хотели?! Матка Бозка! Кронпринц, да вам пулей в бок попали! Там кровь! И на лице! Ради Иезуса — вас нужно перевязать!
Прекрасная полячка с побледневшим лицом показывала пальчиком под ленту, и Фрол опустил взгляд. Негромко выругался, увидев прореху на самом краю мундира — и понял все — царевич нужен был не живым, а мертвым. А вот то, что пани приняла за кровь, оказалось грязью — он хорошо измазался в этой большой луже.
— Вы показали удивительную храбрость, кронпринц! Садитесь в карету, я вас перевяжу!
— Мне нужно ехать, пани Анна — погоня вскоре вернется с подкреплением, и может быть бой! Я не хочу навлекать на вас беду!
— Пустое, я под хорошей защитой сабель преданных мне шляхтичей, и вашей шпаги, кронпринц! А рану нужно обязательно перевязать! Что у вас с лицом — только глаза вижу! Его нужно обмыть!
— Благодарствую пани, это царапина. Езжайте спокойно, самое прелестное создание, что украшает эти края! Вы очаровательны…
Фрол вспомнил про куртуазность, и поклонился. И вот тут судьба сыграла с ним злую шутку — ботфорты заскользили по грязи, и он, потеряв равновесие, полетел на ободья колеса кареты лицом, успев заметить торчащую между ступицами шпагу — он сам ее поставил туда перед схваткой. И заорал от скверного предчувствия:
— У, бля!
Удар оказался сильным, а потом лицо пронзило острой болью, он почувствовал, как лезвие резануло от брови до скулы. Обидно стало до жути — ведь в Померании кончиком шпаги достал его шведский драгун, оставив отметину на щеке. А здесь получить никчемный порез от собственной оплошности — что может быть обиднее!
Все это проскочило в его мозгу за несколько биений сердца, и он упал лицом в лужу, покрывшись с ног до головы грязью, как свинья в загоне. И услышал заполошный крик полячки, в котором прорвался гнев:
— Панове, принц тяжко ранен — в карету его ко мне!
Несколько сильных рук вырвали Фрола из грязи как морковку из грядки, и тут же кто-то обернул его в плащ, укутал как младенца. А затем втолкнули в карету с той же скоростью, с какой вылетает ядро из пушки. И тут же пани начала властно распоряжаться:
— Марыся, лей вино на платок, нужно стереть грязь, давай, помогай мне, не видишь, принц кровью истекает — удар по лицу пришелся!
Мокрая ткань прошлась по лицу, и защипало так, что беглый драгун чуть ли не взвыл, настолько было больно, но мужественно сжал зубы, не издав стона. Зато смог разлепить левый глаз, увидев перед собой ослепительно белые тонкие ручки. И разглядел саму женщину — прикусив губу, она тщательно вытирала ему лицо, совершенно не обращая внимания, что пачкает себе ладони. Старая служанка в углу кареты только смачивала из фляги тряпочки, подавая их госпоже.
— Будет большой шрам, принц, но они к лицу доблестного воина, каким вы себя показали, отважно защищая слабую женщину. Теперь я буду ухаживать за вами, пока вы не окрепнете, и не оправитесь от ран!
— За мной гонятся, пани. И если сюда нагрянут русские драгуны, то я опасаюсь за вас, моя госпожа!
От этих его слов рука пани дрогнула, и она негромко произнесла:
— Вам не стоит опасаться, мой принц, вы в полной безопасности. Три десятка драгун, а их не будет больше, легко порубит моя шляхта, да и соседи помогут — тут вся округа за Лещинских. Да и те, кто стоит за саксонца, очень не любят московитов — так что царю Петру, вашему отцу, придется начать войну, но король Фридрих не допустит его войска через Пруссию.
— Но…
— Не говори больше, мой благородный рыцарь!
Тонкий пальчик лег ему на губы, от нежного голоса закололо в сердце. А полячка неожиданно крепко поцеловала его в губы, совершенно не обращая внимания, что сама испачкалась кровью.
— О твоем подвиге через несколько дней будет говорить вся округа, а через месяц Речь Посполитая. И дрогнут сердца шляхты! Учти — тогда тебя будет защищать все панство, храброго кронпринца, отказавшегося служить своему отцу, кровавому тирану!
Фрол оцепенел от неистового напора полячки. Но она стала дальше говорить такие вещи, от которых у него волосы встали бы дыбом, не будь они мокрые и грязные до омерзения.
— О, такого храброго короля ждет вся Польша, тебя поддержит Франция и Швеция, а также Англия, да и датчане с пруссаками не станут на сторону царя! Сам подумай — кто тебя здесь выдаст?!
Август?!
Саксонец только брюхатит своих любовниц, на большее он не способен! И это разве король, который проиграл все, что можно было?! Так что многие паны встанут на твою сторону, ведь я полюбила тебя с первого взгляда, как увидела!
— Авантюра, но рисковать стоило, — Алексей удобно расположился на санях — зимник уже был накатан. Хоть конец ноября, но по юлианскому календарю, а по григорианскому, по которому жили с 1918 года, так первая неделя декабря заканчивается.
Торопецкий купчишка Фома Никифоров отправил небольшой обоз из пяти саней в Старицкий Успенский монастырь — вот такая подвернулась для Алексея оказия. Вместе с ним ехал Никита Огнев, который был знаком с архимандритом Иоакимом, и был уверен, что тот держит сторону царевича Алексея, и списывается с главой Петербургского Адмиралтейства Кикиным. И тут в голове щелкнула память — в прочитанной когда-то книге описывалась чудовищная казнь Кикина на колесе, которой его подвергнул Петр Алексеевич. Столь же жестоко был казнен дядя царевича Абрам Лопухин, но самую жуткую смерть принял майор Глебов, который сожительствовал с монашкой. И дело в том, что той инокиней была мать царевича, отвергнутая царем его первая жена. Тогда под топор пошли множество церковников, уличенных розыском в «государевых преступлениях».
К сожалению, как Алексей не напрягал память, но вспомнить их имена так и не смог. Несомненно — заговор в пользу Алексея был, и очень серьезный, причем некоторые церковные иерархи играли в нем чуть ли не основные роли. Да оно и понятно — пост патриарха Петр Алексеевич упразднил, назначив местоблюстителя. Саму церковь всячески под себя подминал, превращая священников в чиновников, Синод потому учредил. Секуляризацию, правда, не стал проводить, понимая, что встретит ожесточенное сопротивление, но под свой контроль монастырские владения поставил, стараясь лишить православных иерархов финансовой независимости.
Возницы были не обычные, которых торопецкий купец брал с собою в дорогу. В них вошел весь первый десяток телохранителей, оружие везли с собой, благо хватало на каждого пистолей или фузей. Да и ножей было по нескольку — орудовали ими в этом мире как спецназовцы в
Сам царевич являлся «купецким приказчиком», как и капитан — в образ пришлось входить пару суток в Торопце, даже день помогать торговать в лавке настоящему продавцу. И только тут Алексей осознал, как ведутся продажи, когда целью является желание сбыть неликвидный товар покупателю по пристойной цене. И как уходят от налогов, а ведь здесь фискальная служба была намного более дотошной, чем в его мире, старательно добиваясь, чтобы у верноподданных в карманах было как можно меньше денег.
Сам город, расположенный в болотно-озерном краю понравился — пара тысяч жителей, было трудно представить, как двадцать лет тому назад в него буквально вбили на постой пять стрелецких полков. От жизни в таком захолустье озверели сами стрельцы, не поучавшие положенных им денег и кормовых. В каждый двор поселялось полторы сотни стрельцов, от житья с которыми взвыли хозяева. Кормовых денег в размере десяти алтынов и четыре деньги едва хватало на две недели — дороговизна была страшенная.
После долгой службы в Азове стрельцов отправили прямо сюда, им запретили приходить в Москву, хотя это было вопреки правилам и сложившимся традициям. Ведь находились на службе год, после которого служивые распускались по слободам для отдыха и «прокормления». А тут на целых три года растянулась их служба — гибли при осаде Азова, терпели лишения в походе, умирали от болезней, падали без сил, когда волокли струги по Донну против течения, и в конце их загнали в Торопец, как в тюрьму, лишив денег и пропитания, отказавшись заменить несчастным одежду.
Так что, если разобраться в этом деле спокойно, то царь и его сановники сделали все от себя возможное, чтобы мятеж обязательно произошел. Для чего всячески провоцировали и утесняли стрельцов — а ведь до окончания Великого Поста 1698 года они лишь униженно просили выдать им все положенное. Но чаша терпения понемногу переполнилась, и долго сдерживаемый гнев выплеснулся наружу.
И восстало не четыре полка — Федора Колзакова, Ивана Черного, Афанасия Чубарова и Тихона Гунтертмарка, как было описано в романе Алексея Толстого, а пять — на постое находились и две сотни из сводного полка Головина — всех вместе примерно две с половиной тысячи стрельцов. Мятежники дошли до Ново-Иерусалимского монастыря, где были встречены «потешными» гвардейцами, солдатами Бутырского и Лефортовского полков, дворянской конницей, которую смогли ополчить. И при тройном перевесе в силах, да еще имея 25 пушек — правительственные войска целый час не могли сломить сопротивление стрельцов, у которых было ничтожное количество пороха. Потеряв убитыми и раненными более шести десятков человек, оставшись без пороха, фактически обезоруженные и морально сломленные поражением, стрельцы стали разбегаться — их ловили и связывали.
И начался сыск — 56 «пущих заводчика» повешены, семь десятков отправлены в Преображенский Приказ под пытки, полторы сотни нещадно выдраны кнутом. А почти две тысячи сдавшихся стрельцов отправлены в тюрьмы по дальним гарнизонам, городам и монастырям, где умирали десятками от голода и жестокого обращения.
В августе Петр вернулся из-за границы и показал недовольство — царь считал, что со стрельцами обошлись «милосердно». В Преображенское начали свозить оставшихся в живых мятежников — несчастных набралось свыше тысячи семисот человек. Их распределяли по 14-ти «застенкам» Преображенского — палачи пытали свои жертвы круглосуточно, при свете факелов. Сам царь проводил дознание, зачастую применяя раскаленное железо и собственноручно умучивая бедолаг. Одновременно измывались и жестоко пытали стрелецких женок — крича от боли, они давали показания на мужей, но это их не спасало. Били и терзали стрельчих нещадно, и не один десяток женщин умерли от жестоких истязаний.
В конце сентября на Красной площади начались массовые казни, которые продолжались весь октябрь. Они обставлялись торжественно — сам царь готовил сей мрачный ритуал. Палачами на этом празднике «смерти» сделал бояр и собственных приближенных — те не столько казнили свои жертвы, сколько мучали — многим приходилось полдесятка раз бить лезвием секиры, и все не могли попасть по шее. Стрельцы криком умоляли таких мучителей добить их из милосердия.
Но больше всего досталось тем, кого оговорили под пытками — их колесовали, раздробив ноги и руки и оставив лежать. Эти стрельцы умирали больше суток, не в силах кричать от боли, они только жалобно стонали, и их хрипение слышало ночью многие горожане.
Всего казнили в центре Москвы свыше одной тысячи мятежников, причем многих самыми изуверскими способами. Еще шесть сотен выдрали кнутом без всякой жалости, клеймили, выдрали языки раскаленными клещами — то было «милосердие». Почти две сотни стрельцов повесили перед стенами Новодевичьего монастыря, перед окнами кельи, в которой заточили царевну Софьи, которая померла через пять лет.
Петр Алексеевич на все эти казни взирал каждый раз с удобного креслица — устал «надежа-государь», ведь пытал многих сам, а пятерым отсек головы, показав возросшее умение «царя-плотника»…
— Характерно, что кровавые труды моего «папеньки» и его патологическую жестокость всегда оправдывали — тяжелое детство у ребенка, всегда в трудах и заботах, пьянках и казнях. Зато какую державу на славу отгрохал, какую столицу, есть чем гордиться!
Алексей Петрович хмыкнул, размышляя вслух сам с собою, благо его никто не мог подслушать.
— И мало кто задавался вопросом — что цена этому разорение страны, введение крепостного рабства на долгих полтора века, и вырытая им пропасть глубочайшей вражды между дворянством и всем остальным народом, которая в конечном итоге и привела к революции и гражданской войне. И потомки рабовладельцев хлебнули чашку дерьма, что заслужили их предки — князья водители такси в Париже, графини дешевые проститутки. Это те, кто сбежать успел — остальных под нож пустили. Бумерангом вернулись народные беды, ими устроенные. А началось все со стрелецкой казни!
Царевич задумался, подняв воротник тулупа — стало намного теплее, сытые лошадки шли ходко, волоча тяжело нагруженные сани. Вдали показались стены Старицка — конечной цели путешествия.
— Пока время не упущено, нужно сделать все возможное и невозможное тоже, чтобы засыпать трещину. Если она разрастется и превратится в пропасть, тогда ее не перепрыгнешь, история просто повторится…
«Авантюра, но иного варианта просто нет. Риск чудовищный, провал может быть в любой момент, если клювом прощелкаю. Доносчики ведь не дремлют — если им четверть имущества за верный донос от фискалов полагается, на тех, кто уклоняется от уплаты податей, то в моем случае златом-серебром с ног до головы осыплют!
И во что я ввязался?!
Сидел бы тихо за границей, дали бы мне замок, кормил бы лебедей в пруду, а по утрам пил кофий из чашки. И коньячок бы прихлебывал — не думаю, что французского короля «жаба» задавила бы от подарка пары бочек. Съездил бы в Италию — никогда ведь не был за границей, посмотрел бы на мир собственными глазами».
Алексей прошелся по келье, запахнул епанчу — в каменном мешке было холодно, и даже подумать о том, как тяжко приходится тут монахам зимой, становилось жутко. Но ведь жили как-то, проводя день в молитвах и трудах. Но страха перед разговором не имелось, даже опасений — вместе с ним приехало двенадцать человек, хорошо вооруженных. Причем, умеющих владеть пистолетом и шпагой, ножом и фузеей. Не боящиеся врага — многие с ног до головы кровушкой закапаны. Даже ему самому пришлось в этом чужом, пока
— На войне как на войне, — негромко произнес Алексей, поглаживая рукояти двух пистолетов, и чувствую на боку тяжесть шпаги. Владеть последней он только начал учиться — Никита оказался отличным тренером, и первым делом научил делать выпады, и поставил всего два приема защиты. Убогий арсенал, честно говоря, но лучше именно их довести до полного автоматизма. Случись что, то действовать придется уже на рефлексах, не думая. Хотя больше приходилось рассчитывать на пистолеты, благо стрелять умел и здесь навыки восстановил.
— А ля герр ком а ля герр!
Полюбившуюся фразу Алексей повторил на французском языке, как она приведена в книге, которой он перед армией зачитывался до упоения, а фильм одноименный смотрел с десяток раз.
Личина приказчика уже была сброшена — он стал драгунским офицером, как пятеро его спутников, благо обмундирование имелось, много чего можно купить, имелись бы деньги.
Небольшая воинская команда никого не удивит — таких много на российских дорогах по смутным нынешним временам. Или разбойников ловят, неимоверно расплодившихся, либо недоимки с крестьян выколачивают, а могут и по именному повелению ехать. А такое имелось, подложное насквозь, но с приделанной на витом шнуре подлинной печатью. Хватило ума срезать обе с отцовских писем в ларце, и подпись «родительскую» запомнить, и даже с нее образец взять для пробы пера, так сказать.
— Ты хотел меня видеть, офицер? Я был на молитве, и готов тебя выслушать. Ты привез повеление, как мне сказали?
— Да, отец Иоаким! Благословите меня!
Алексей снял с головы расшитую галунами треуголку, и преклонил колено, чувствуя, как перекрестили его макушку, и прошептали слова. Встал, но голову держал обнаженной.
— Я где-то тебя видел, сын мой? О Боже…
Старик смертельно побледнел, взирая расширенными глазами на Алексей. Можно было не сомневаться, что память архимандрита не подвела. Еще бы — настоящий царевич в прежней жизни за десять лет объехал чуть ли не все монастыри в округе.
— Вижу, ты меня узнал, отче, — Алексей усмехнулся, глаза прищурились. В голове пронеслась мысль — «если старик закричит «караул», то заткну рот. Грех убивать в святом месте!»
— Ты сильно рискуешь, царевич — доносчики есть везде! Я получил от Александра Васильевича весточку, что ты нашел покровительство у цезаря, но не думал, что ты настолько обезумел, что вернулся обратно — тебя ждут пытки и плаха! Царь не простит тебя, Алексей!
— Плевать! Я не его милости приехал просить! Ее не будет — кто истерзал стрельцов, залив кровью Красную площадь, не ведает жалости! То упырь, и ему не место на царстве!
Старик окаменел от сказанного, зашептал молитву, а царевич спокойно ждал ответа — слова были не только произнесены, но и услышаны. Все предельно ясно, никаких оговорок или иносказаний.
— Ты стал совсем другим, государь, решительным — я не узнаю тебя! Ты убил человека?!
— Гвардейца, одного из тех, кто вез меня в Петербург на казнь. Мне помогли драгуны — я бежал. Не хочу скрываться за границей и просить милости у цезаря — жить побирушкой противно!
— Ты хочешь взвалить на свою душу тяжкий грех отцеубийства?! Трижды подумай, прежде чем взяться за оружие!
— Если я за него не возьмусь, то погибнут многие тысячи. Десятки тысяч! Я проехался по деревням и все видел собственными глазами. А потому скажи мне — как может тиранить христианские души тот, кого в народе именуют «антихристом»?! Ты тоже на его стороне, отче?!
— Нет, царевич, никогда не буду, как и большинство служителей нашей матери-церкви, и многие из ее паствы! Но подумай, сколько прольется крови, когда ты выступишь против отца?!
— Немного. Гораздо меньше, чем прольет он и его присные! Если на моей стороне выступит народ — а он поступит именно так, и благословит патриарх — второй пастырь русского народа — то в победе можно не сомневаться! И так будет, если церковь решится поддержать меня! А теперь сам дай мне ответ по истине — что напоминает тебе «всешутейший, всепьянейший и сумасброднейший собор» во главе с богопротивным «князь-папой» Никитой Зотовым, что объявлен «патриархом Пресбургским, Заяузским, от великих Мытищ и до самых муд…щ»?
Алексей качнул головой — все, что он узнал про это время с его нравами, которые прививал «папенька», вызывало омерзение. И сейчас он просто не сдержался, выплевывая слова:
— Ведь там все чины нашей православной церкви определены, а вместо молитв пьянки, да оргии с девками непотребными и боярынями, что инокинями именуется. А «игуменьей»… Тьфу, мерзость! И сам царь протодьяконом «служит», по прозвищу Пахом-Пихайх…й!
Богомерзкое имечко, вполне достойное для служителя сатаны! Или ты считаешь это чудачеством?!
А ведь это только начало, и если его не пресечь, то от такой власти духовной народ наш отплевываться будет. Покончить с этим нужно немедленно, пока время есть, ибо через полгода будет поздно! Так что определись сам, отче — либо ты со мной, или живи в этой мерзости, когда есть шанс все исправить и патриарха возвести, что мне опорой будет!
Алексей замолчал, смотря на архимандрита — старик опустился на колени и молился на икону в углу, подсвеченную огоньком лампадки. Потом медленно встал и негромко произнес:
— Чем я тебе могу помочь, государь?!
— Глупец, к тому же трусливый! А жаль — никто бы не осудил меня за помощь родственнику!
Император Священной Римской империи Карл, шестой этого имени, являвшийся эрцгерцогом Австрийским, королем Чехии и Венгрии, медленно прошелся по кабинету. К его глубокому огорчению, царевич Алексей оказался совершенно непригоден для уготованной ему роли.
Император подошел к столу и поднял из груды бумаг нужный — то был меморандум вице-канцлера графа фон Шенборна. И про себя прочитал выделенные строчки:
«Для нас не является невозможным добиться определенных успехов в землях самого царя, то есть поддерживать любые восстания, но нам в действительности известно, что этот царевич не имеет ни достаточной храбрости, ни достаточного ума, чтобы извлечь какую-либо реальную выгоду или пользу из этих мятежей».
Отбросив листок с сожалением, он уселся в кресле, припоминая минувшие события. С царевичем Алексеем они являлись близкими родственниками — были женаты на сестрах, причем император на старшей. Родившаяся в этом году дочь, Мария-Терезия, двоюродная сестра дочери царевича Наталье и сына Петра, что может стать царем в свое время.
Хорошая такая династическая связь — крепкая!
И с определенными перспективами, весьма благостными. Так что когда год тому назад Алекс сбежал от родительских жестокостей, Карл его приветил — и как родственника, к тому же овдовевшего, так из расчета, ибо политика не терпит сантиментов. К тому же русский посол в Вене крещеный еврей Авраам Веселовский явно был в заговоре — он совершенно не искал беглеца, хотя в Австрию, как и в другие страны, приходили грозные депеши от царя, требующие немедленно разыскать беглеца.
Кронпринца отправили в Тироль, поселили в замке Эренберг вместе с девкой, которую тот собирался взять в жены. На месте его отца Карл бы сам не одобрил такой брак — связь с простолюдинкой возможна, и монархам ничто человеческое не чуждо, но взять в законные супруги бывшую рабыню может только московит, которому совершенно чуждо подлинное воспитание. Ведь и его отец возжелал жениться мало того что на простолюдинке, грязной чухонской девке, так она оказалось вдовой, и к тому же полковой шлюхой. А какие могут быть цари, рожденные от такого отребья — все европейские монархи просто посмеивались над московитским варваром.
Император Карл тогда закрыл глаза на столь вопиющий мезальянс, который бросал тень и на него самого. Политические расклады были намного важнее, и он ожидал, что царевич разовьет бурную деятельность, отправляя в Московию письма для своих сторонников. Но тот ничего не делал, все время проводя со своей любовницей.
Но ведь так за власть не ведут борьбу, не прилагая усилий!
Зимой царские посланцы советник Толстой и капитан гвардии Румянцев вышли на след, так что пришлось в полной тайне отправлять кронпринца в Неаполь, в замок Сант-Эльмо. Но и там его нашли, причем уговорили ехать обратно к отцу, который дал гарантии, что не накажет сына.
И нужно быть полным болваном чтобы поверить тому, кто прославился жестокостями и льет кровь собственноручно — в свое время австрийский посланник составил красочное описание расправ над стрельцами, в которых царь принимал непосредственное участие в качестве палача.
Царевич уехал вместе с конвоирами, следом отправилась его любовница, пребывавшая в тягости — ее везли неторопливо. Об участи этих двух «голубков» можно было не сомневаться — их ждет плаха, но перед этим жуткие пытки. Но что же — у царя Петра не будет повода для упреков и войны с Австрией — император лишь помогал родственнику и ничего более. Никаких документов, что могли бы преподнести его действия в ином свете, просто нет в природе. Слишком глупым и трусливым оказался русский кронпринц, что не решился восстать против отца…
— Ваше величество, у меня новости!
— У вас очень взволнованный вид, граф. Надеюсь, они приятные, плохие мы успеем выслушать?!
— Все зависит, под каким углом на них посмотреть, ваше императорское величество, — вице-канцлер фон Шернборн, поклонился, витые длинные локоны парика качнулись.
— Царевич бежал по пути в Петербург, умертвив несколько гвардейцев царя. Причем собственноручно убил троих, вспоров им животы и вывалив кишки! К нему на помощь пришли драгуны лейб-регимента — все же заговор был, и, судя по всему, мятежники выступили.
— Так ли это?
— Это абсолютно достоверно, государь, в Митаву прискакал его слуга Иоганн, или Иван, который в прошлом году дал согласие служить интересам вашего императорского величества. Он отдал нашему посланнику копию вот этого письма, которую написал под диктовку царевича его отцу. Мы перевели его с русского языка.
Шенборн с поклоном передал листок бумаги, и Карл внимательно его прочитал. Не поверил собственным глазам и еще раз перечел — строчки остались в памяти. И потрясенно воскликнул:
— Надо же, какие жуткие тайны скрывает русский двор. Это же картель — неужели он решился объявить войну собственному отцу?! Признаюсь — раньше я так не думал.
— Похоже на то, государь, раз зазвенели шпаги, и пролилась кровь. Видимо, в последнюю минуту наш беглец заподозрил, что его заманили, он попал в ловушку и решил вырваться из западни, государь. И более того, кронпринц уже отличился в Польше — в него словно бес вселился. Может быть, это порча, которую на него наслали — царевич потерял память, его отравили страшным зельем, и Алексей от него еле оправился, он пребывал несколько дней в бреду и лихорадке.
— Какое несчастье, — лицемерно произнес император и тут же спросил с нескрываемым интересом:
— И что там случилось в Польше?
— Кронпринц бежал вместе с одним своим офицером и по дороге встретил карету с вдовой Микульской, она племянница княгини Радзивилл. И тут их настигла погоня — кронпринц убил двоих, рубился на шпагах с третьим, которого тоже сразил, и получил удар клинком по лицу. Говорят, что клинок его сильно обезобразил. А также в него попали пулей в бок — по слухам, тяжко ранен и лежит в поместье полячки.
— Вам не кажется, граф, что все эти события совершенно меняют как ход дела, так и наши планы в отношении родственника, что оказался весьма храбрым и предприимчивым?
— Вы как всегда правы, ваше императорское величество, — граф фон Шернборн поклонился. — Я отправил в Митаву надежных людей, они привезут этого Иоганна, и мы узнаем тайну письма в подробностях.
— Пусть наймут поляков для охраны, не стоит показывать наше участие. И нужно отправить людей к царевичу — допустить новое покушение нельзя. Я отпишу королю Августу — надеюсь, саксонец примет мои доводы и откажется возвращать Алекса царю.
— Если он попробует это сделать, то получит рокош, государь. Сейчас многие паны едут в Калиш, чтобы засвидетельствовать свое почтение кронпринцу за его храбрость.
— Отправьте наших людей, самых надежных и умелых, граф. Убийство кронпринца нужно предотвратить — его отец не остановится ни перед чем. И очень хорошо, что он потерял память — хорошее известие!
— Вы правы, мой император — теперь можно рассчитывать на реализацию наших планов.
— Да, вот еще — отправьте в Польшу конвой. Пусть берут под охрану эту самую, как ее…
— Ефросинью, девку кронпринца?!
— Да-да, ее. И возвращают сюда — мы найдем для нее замок, где она родит бастарда. А мы его воспитаем должным образом — ведь так, граф?
— О да, ваше величество, я преклоняюсь перед вашей мудростью, — с восхищением в голосе ответил вице-канцлер. — Нужно только позаботиться, чтобы роды прошли в присутствии свидетелей, в честности которых никто не будет сомневаться. События развиваются настолько интересно, что даже такая ситуация принесет свои плоды…
— Надо как-то выкручиваться — я попался как кур в ощип!
Фрол чувствовал себя очень неуютно. В поместье пани Анны Микульской к нему относились крайне почтительно. Лекарю удалось спасти глаз, но вот шрам через все лицо останется просто жуткий. Он только начал подживать, а потому все лицо было прикрыто белой холстиной, под которую врач накладывал мазь с весьма неприятным запахом.
С одной стороны, как не странно, ранение его даже обрадовало, тем более, что поляки приняли его за «чистую монету». Так что как не крути, но он выполнил данное царевичу слово и принял на себя предназначавшуюся ему пулю. И более того — слух о том, что раненный московитами царевич находится в Калише, уже разошелся во все стороны, как волны от брошенного в тихую заводь камня.
Прихрамывая на левую ногу (повредил ее во время падения), Фрол подошел к сводчатому окну, отодвинув в сторону занавеску. Двор уже освещался факелами — приближалась самая длинная ночь, которая должна была скоро наступить, ведь календарь католический. Здесь давно декабрь, хотя на Москве последний день ноября.
— Будто войско лагерем стало…
В отблесках пламени блеснули доспехи, были видны загнутые дуги с белыми перьями — «крылатые гусары» Радзивиллов готовились совершать ночной объезд. Охраняли его не на шутку, всерьез — вооруженные пахолики встали караулами на всех трактах и дорогах, а сама усадьба превратилась в хорошо укрепленный лагерь, выставили даже пушки. В общем, даже лейб-регименту, случись ему сюда прибыть, взятие поместья стоило бы большой крови, и в этом не было сомнений.
Речь Посполитая, с ее выборными монархами, превратилась в шляхетскую вольницу, когда право всегда подкрепляется силой. А потому магнаты здесь имели частные армии, в прошлые времена порой более сильные и лучше вооруженные, чем коронное войско. Так называемое кварцяное, которое содержалось на четвертую часть доходов от королевских имений. И хотя уже давно введено компутовое войско, но его численность была немногочисленной, а теперь и вообще уменьшилось до крайне незначительной величины. Над которой соседние страны просто смеялись, пребывая в великом удивлении, как обезумевшие поляки сами себя решили ослабить.
И все дело в февральском сейме, который прозвали «Немым» — на нем депутатам было запрещено говорить, за исключением немногих докладчиков. Совершенно уникальное явление для Польши, но тем самым было обойдено право любого шляхтича наложить «вето» на решения сейма.
Король Август, вернувшийся на трон после изгнания Станислава Лещинского, вздумал повернуть все вспять, насадить абсолютизм и нарвался на категорическое нежелание шляхты принимать новые веяния.
Король королем, они и так выборные, а вольности вольностями, недаром их назвали «золотыми»!
Привычно и живо сколотив конфедерацию, панство начало рокош, переросший вскоре в полномасштабную войну, охватившую большую часть воеводств. А так как магнаты имели достаточно сильные армии, то те 25 тысяч саксонцев, что пришли наводить порядок, потерпели потери. И курфюрст осознал, что если междоусобица продлится, то все панство выступит против него и он лишится польской короны.
Нужно было выходить из этой паршивой ситуации!
Посредником в примирении выступил царь Петр, натянув на себя тогу миротворца. Но русский царь изначально преследовал своей целью совсем иное, и был абсолютно прав. Ведь главная цель правителя заключается во всемерном ослаблении обоих враждующих сторон, чтобы Речь Посполитая уже не могла представлять реально серьезного противника для могущественного восточного соседа. Ведь столетие тому назад поляки, приведя Лжедмитрия, устроили Великую Смуту!
Петр Алексеевич решил путем переговоров добиться того, чего нельзя было сделать силой, и переломил ситуацию в пользу Москвы!
В результате на сейме решили оставить численность постоянной армии в 16 тысяч для Польши и 8 для Литвы. Причем комплектовалась она не только иностранными наемниками, в основном из германских земель, но выбранецкой пехотой из собственно поляков и литвинов — жолонеров.
Совершенно смешное количество, которое на самом деле было намного меньше — денег на жалование и содержание войска хронически не хватало, а магнаты не желали усиления коронной армии.
В то время как Пруссия, недавно ставшая королевством, могла выставить вдвое больше солдат под ружье, причем отлично вымуштрованных и вооруженных. Русская армия в составе 42-х пехотных и 33-х драгунских полках насчитывала больше сто тысяч солдат. И это не считая гвардии, флота, казаков, гарнизонных войск и иррегулярной конницы, которые вместе взятые составляли не меньшее, а то и большее число.
Так что восточный сосед установил фактический протекторат, и наиболее дальновидные представители шляхты почувствовали, что дело пахнет не просто «жаренным», а уже «подгорелым». Вот только сил на войну не имелось — страна была основательно разорена соседями, что превратили ее на девять лет ареной сражений. К тому же магнаты при этом ухитрялись ожесточенно воевать и друг с другом — самое любимое занятие для ясновельможного панства. Те же Сапеги целых четыре года сражались в Литве против сложившейся против них конфедерации…
— Как ты себя чувствуешь, мой царственный герой, — теплые руки пани Анны легли ему на плечи, и Фрол кивнул на двор:
— У тебя там целая армия, моя любовь…
— Пустяки, мои шляхтичи обленились, и пусть возьмутся за сабли, а то забыли, как их держать в руке. Соседи отправили мне помощь, а при необходимости сюда придут до семи тысяч шляхты с пахоликами и две хоругви «крылатых гусар». Так что никому мы тебя не отдадим, Алекс, можешь быть в этом полностью уверен.
— А если царь… мой отец потребует выдачи меня, и двинет сюда, в эти края, свою армию…
— Мы ждем именно этого — тогда мы заставим Августа драться. И учти — вмешательство твоего родителя в германские дела вызвало сильное неудовольствие Дании и Пруссии — помогать ему они не станут. А тебе окажет помощь цезарь Карл, и другой Карл, что король Швеции, не останется в стороне — ему нужно отвоевывать потерянное наследство Ливонского ордена и Финляндию. Так что царь вряд ли решится на войну с нами немедленно — ему к ней надо подготовиться.
— И что мне вот так просто сидеть и ждать?!
Фрол прилежно выполнял данные ему инструкции, а потому задал вопрос, хотя шаловливые пальчики пани Микульской действовали на него возбуждающе, да так что драгун едва сдерживался.
— Зачем ждать?! При поддержке цезаря ты станешь нашим королем, тем более если в тайне пообещаешь французам, что будешь держать их сторону — тогда казна будет наполнена звенящими луидорами, экю и ливрами. И вернешь себе московский трон, объединив две огромные страны под одним скипетром! О, наша мечта сбудется!
Пани смотрела на него блестящими глазами, потом неожиданно повернулась и вышла из комнаты. Фрол в полной задумчивости подошел к огромной кровати под балдахином и уселся на нее в полном изумлении. Негромко пробормотал себе под нос:
— Они хотят из меня сделать нового «царевича Дмитрия», вот только я как-то не хочу выступать в роли Гришки Отрепьева. Но вот с нее сама Марина Мнишек проглядывает — такая же властная и честолюбивая. Лишь бы мне «воренка» не родила через девять месяцев, вот будет казус. Однако надо выполнять инструкцию — я дал сло…
— Я вся твоя, мой будущий король! Эта наша ночь по праву, и для тебя она станет восхитительной!
Фрол замер в полном изумлении — нагая пани была прекрасна своим отточенным телом, на которое можно только любоваться каждый раз, когда он ее такой видел.
Анна подошла к ошеломленному самозванцу, дерзко повалила его на кровать, стала срывать с него одежду. Женщина постоянно облизывала розовым язычком губы, ее глаза отсвечивали таким горячечным блеском, что и сам Фрол обезумел от нахлынувшей страсти …
— Скоро прибудем, государь, стрелецкий столб стоит — их в трех верстах ставили — железная доска уже проржавела.
— Смотреть не будем, тут и так на нас со всех сторон смотрят, — буркнул Алексей, понимая, что такой поступок априори будет выглядеть в глазах обывателей подозрительным — с чего это драгуны братской могилой мятежных стрельцов интересуются.
Внутри все кипело от гнева — долгий путь в Москву вел через оккупированную, запуганную донельзя собственной армией, что преданно служила царю, страну. В глаза повсеместно бросаются следы казней, самых разнообразных — виселицы, колеса, воткнутые в землю колья, вкопанные бревна. И везде останки множества несчастных, что приняли жуткую смерть — истлевшие, прогнившие, но теперь окаменевшие от мороза. Их было приказано не убирать — царь старался усилить вящий испуг у своих верноподданных.
«Знакомая по книгам картина — управление социумом путем его превентивного устрашения, выражаясь ученым языком. Слишком много недовольных установленным режимом, и если бы они имели возможность организоваться, то давно бы свергли Петра, но царь им просто не дает такой возможности, бьет сразу и страшно.
Причем даже по символам возможного сопротивления!
Дернулась царевна Софья со стрельцами двадцать лет тому назад — всех замучил и истребил, разогнал, чтобы память забылась. Причем преследовали неутомимо — последних стрельцов, участников мятежа, которым повезло скрыться — нашли недавно и колесовали!
Астраханским повстанцам объявил о милосердии — и сразу последовали казни сдавшихся, царь ведь дал слово, сам может взять обратно. Булавинцев в крови утопили, только Игнат Некрасов несколько тысяч повстанцев и казаков за Кубань увел. Везде ловят беглых и разбойников, клеймят, на строительство Петербурга посылают. И никого и солдат не колышет, что добрая половина схваченных никакого отношения к криминалу не имеет.
Один приказ — сволочь на Неву побольше сволочи! Вот такой каламбур печальный получился!
И по церкви ударил с размаху — чтобы не дать ей возможности выступить против реформ. Потому пост патриарха упразднил, ввел, по сути, коллегию, пусть и назвал Синодом. Землевладение церковное сохранил, но доходами иереи не могут воспользоваться — они оседают в Монастырском приказе. А без денег заговором вызревать как-то затруднительно, особенно когда везде трупы казненных наблюдать можно.
Вот потому народная молва сделала символом сопротивления царевича Алексея — против его воли. Не готов был парень к выполнению подобной роли, не по Сеньке шапка. А для «папеньки» сильнейший раздражитель, терпел его до поры и времени.
Пока собственного сына супруга ему не родила, или Виллим помог самодержцу в этом деле. Женат будущий император на шлюхе, что бывшими никогда не бывают, сделался самым жалким рогоносцем, особенно на фоне своей патологической жестокости.
Так что Алексей был обречен, рано или поздно, но та свора петровских прихлебателей, что из грязи в князи пролезла, его бы погубила. И неважно как — оклеветав перед отцом или отравив. Способов для этого много, выбор средств самый широчайший!
И следует удивляться тому, что зашуганный отцом и такой жизнью царевич решился на «рывок», уйдя за границу. Но рабскую сущность не вытравишь — поверил уговорам и клятвам отца и вернулся обратно, на собственную погибель. А сам судебный процесс составлен в виде «круговой поруки» — раньше царь привлек для казней стрельцов бояр как палачей, а теперь господ сенаторов — и те без дискуссий вынесли смертный приговор.
Кровью снова всех повязал!
Жаль, не помню толком, сколько народа на казни пошло по делу царевича вместе с ним, мыслю что немало — от епископов до классных персон, от монахов до слуг. Они ведь к нему как мотыльки на огонек подтянулись и все — спалили себе не только крылья, но и жизнь!»
Алексей чуть покачивался в седле — он привык к верховой езде, или само тело помнило прежние навыки — даже шпагу держал в руках более уверенно, что ли. Он сейчас и думал, и с горечью рассматривал Москву — словно огромная деревня она была на окраинах, чем то старый Иркутск с его двухэтажными бревенчатыми особняками и обычными усадьбами походил на вот эту нынешнюю Первопрестольную.
Дальше виднелись каменные палаты весьма затрапезного вида — Петр везде запретил каменное строительство, кроме любезного его сердцу Петербурга. Совсем вдалеке виднелись маковки башен Кремля, куда, понятное дело, он и не думал соваться. Путь его лежал к своему ближайшему родственнику, вернее, самому влиятельному из них, кто сейчас находился в Москве — брату матери Абраму Федоровичу Лопухину.
Быть узнанным Алексей не опасался — старый стрелец Игнат оказался настоящим кудесником, понимал толк гримировки. И хотя щепка в носу мешала, а щеки несколько раздулись от инородных вложений, но вместе с посветлевшими волосами, все эти примитивные средства разительно изменили его облик, так что родная мать вряд ли бы узнала. Да и царская подорожная с подлинной печатью уже два раза выполняла свою роль — решившие потребовать ее караульные резко бледнели, спадали с лица и без слов пропускали полудюжину угрюмых драгун, что ехали выполнять повеление, любопытствовать о котором было нельзя под «страхом лишения живота».
— Да, папенька, устроил ты тут театральное зрелище, — пробормотал Алексей, разглядывая площадь, часть которой была занята торговыми лавками, а другая служила местом для последнего «выступления» казненных — их останки выставлялись здесь для всеобщего рассмотрения.
Внимание привлекли два трупа — старухи с седыми волосами, и молодой женщины с длинной косой. Уже тронутые тлением, видимо их казнили перед наступлением морозов, они запомнились ему выражением нестерпимых мук, как предсмертной печати — казнили их на колесе, раздробив руки и ноги железными палицами, да так и оставили умирать.
Ради чего, для чего эта звериная жестокость — в голове Алексея абсолютно не укладывалось такое. Казни, если суд приговор вынес но зачем так мучить нарочито?! Для всеобщего запугивания?!
— Зато в Москве самое жирное воронье, а ведь я где только не побывал. Для него здесь всегда много корма!
Капитан Огнев говорил с кривой ухмылкой на лице — со стороны могло показаться, что драгун смеется над жертвами «правосудия», но на самом деле внутри него клокотала ненависть.
«Как хорошо, что не я один такой — все мои люди люто ненавидят царя-«антихриста», и желают свести с ним счеты. Полдесятка маловато будет, но лиха беда начало — судя по лицам горожан, по тем боязливым, но в тоже время ненавидящим взглядам, что на нас бросают, народ может и примкнуть к восстанию против существующих порядков.
Только тут надо хорошо покумекать над подготовкой, которую затягивать никак нельзя — велик риск доноса. Блин горелый, я ведь не профессиональный заговорщик, а дилетант-любитель, но все когда то в первый раз происходит. Так что будем работать, ведь не ошибается тот, кто ничего не делает. Вот только нужно вначале опорными точками в сем граде обзавестись и начинать сеть развертывать, агитацию осторожно повести в воинских частях. Революция опасна, она в бунт обычный перерастет при нынешних нравах, а нужен чисто военный переворот. Петр бросит на захват Москвы, если нам удастся овладеть ею, всю свою армию — и победить ее мы можем только регулярными силами, отнюдь не ополчением».
— Царевич, мы подъезжаем — это палаты дядьки твоего, — осторожно шепнул Никита указав на каменный особняк приличных размеров, с дюжиной сводчатых узких окон по фасаду, с большим крыльцом и обширной подклетью внизу, со своими окнами — так что можно было считать это здание двухэтажным, как не крути.
К самому парадному крыльцу не стали подъезжать, свернули к открытым воротам — проехав мимо остолбеневших холопов, что даже не дернулись вставать у них на пути.
Дураков нынче не осталось — увидели служивых людей, да еще решительно настроенных и при оружии, понятно, что дело скверное. Тут пусть сам боярин с ними разговор ведет, а то можно разом зубов лишиться, а то и шпагой плашмя по неразумной голове получить…
— У меня к тебе грамота от царя Петра Алексеевича, Абрам Федорович! Ибо стало государю известно, что ты бегство его сына царевича Алексея к цезарю одобряешь, тайную крамолу с изменой супротив царя затеваешь! Какой ответ от тебя будет?!
— Помилуй Бог, поручик, какая крамола с изменою, что ты говоришь?! О бегстве наследника престола мне ничего не известно, он мне и писем не каких не отсылал, вот тебе крест!
Родной дядька, под полтинник годами, так истово перекрестился, что Алексей мысленно ему зааплодировал. Но решил проверять дальше — выхватил шпагу и упер ее кончик в грудь обычного кафтана, который Абрам Федорович просто не успел сменить на предписанную царем одежду согласно иноземной моде. И парик не напялил, как полагалось бы по всем предписаниям, что царь разослал во множестве.
Да что там — прибыл какой-то поручик лейб-регимента князя Меншикова, невелика птица, что бы перед ним политесы разводить. Да и бумаги царские не вручил еще.
— Не дело творишь, поручик, острой сталью тут махать, — Абрам Федорович говорил спокойно, но царевич видел, как на лбу выступила капля пота. — Али тебе убить меня приказали?
— Нет, клинок тебе показать. Говори, где царевич скрывается, в каких странах, а то заколю!
— Да откуда я это знаю, поручик?! Если о бегстве Алексея Петровича я от тебя токмо услышал!
— Он больше года в бегах, а ты только слышал? Не лги, не прикидывайся глупцом! Заколю!
— Щенок ты! Шпагу в ножны, а то разозлюсь! Перед царем держать ответ буду, не пред тобою, годами ты еще не вышел! Пойдем к князю-кесарю! Пусть сам твои бумаги посмотрит — тогда и говорить станем!
Лицо Абрама Федоровича стал покрывать багрянец, он явно злился, но себя сдерживал. Поручик чин небольшой, но так если доверием царя пользуется, то приказ генералу отдаст, как в свое время сержант Щепотьев фельдмаршалу Шереметьеву указывал.
— Хорошо! Тогда говорить будем!
Алексей бросил шпагу в ножны и уселся в кресло с высокой спинкой. Затем снял с головы треуголку и бросил ее на пол. Содрал толстые перчатки, швырнул у кресла. Развязав завязку, скинул с плеч офицерскую епанчу, спокойно посмотрел на стоящего дядьку.
— Что застыл?!
— На кого ты похож, поручик? И голос твой мне знаком?! Кто ты? Рода Михайловых не знаю, а царь значился как бомбардир Петр Михайлов. А ты поручик Михайлов по роду, или от царя указание получил именем этим перед людьми прикрываться?
— А ведь ты не признал меня, знает дело бывший стрелец, изменил таки мне внешность с помощью немудренных хитростей. Вглядись в меня лучше, или глазами ослабел?!
— Помилуй Бог… Алешка…
— Теперь признал, — засмеялся Алексей и тут же был сдавлен в объятиях, сразу почувствовав, что брат матери его действительно любит. Хотя вряд ли искренне — он ведь как не крути последняя надежда рода Лопухиных, уже окончательно отодвинутых от власти.
— Тебя же ловят, царевич! Ты здесь, уму непостижимо! Петьку Толстого на поиски отправили, как мне Кикин намеками отписал.
— Надеюсь, вы письма сжигаете, конспираторы?
— Как ты назвал нас?
— Пустое, вроде как заговорщики. Писать нельзя — письма, даже цифирные прочесть могут.
— Со своими людишками передаем и сразу сжигаем. Но ты то, как здесь оказался, в самом логове. Ты вроде как в дороге сбежал, и в Польше пребываешь. Там тебя ищут.
— Пусть ищут — но там конфидент мой, он меня играет, а в случае нужды имя мое возьмет. Неужели нас самозванцами удивить можно, сколько их у нас было — всех не пересчитаешь.
— Это так, одних только Лжедмитриев было штук пять, причем Гришка царствовал, а «тушинский вор» хоть и не надел венец Мономахов, но поправить ему довелось. А про других «царевичей» и сказать боязно — у одного Стеньки Разина таковых трое было.
— Этот лже-Алексей внимание к себе приковать должен, а мне не скрываться надо, а пора власть в руки брать. И начать нужно с Москвы — она самый главный наш град, как бы «папенька» со своим Петербургом не таскался, как дурак с писанной торбой!
— Не узнаю я тебя, царевич, другой ты стал…
— Я без памяти три дня пролежал, когда Петька Толстой меня обманом вывез из Вены. Все предателями стали — и слуги, и любовница Ефросинья. Опоили меня, дядька, зельем бесовским — всю память отшибло, только сейчас крохами малыми вспоминать начал. Пришел в себя на дороге между Ригой и Псковом, весь в дерьме и моче лежу, а Петька Толстой бред мой записывает, и радуется, что живодер-«родитель» меня сразу умучает, благо на трон наследничек уже есть, что «батюшке» камер-лакей Катьки Вилим Монс состряпал, ублюдок беленький получился, а «папенька» со своей солдатской шлюхой черненькие.
— Да, совсем другой ты стал, слава Господу! Мне как отписали, третьего дня письмецо то получил, что ты на пару с драгуном из лейб-регимента троих гвардейцев порешил, так я не поверил. А вот теперь понимаю, что смог ты — глаза иные стали, да и сам ты другой, решительный. Раньше ведь ты и подумать боялся о том, о чем мне сейчас говоришь. Хотел чтобы все чужими руками свершено было, а ты в стороне постоишь. А ведь так не бывает — людям ведь знать надобно и быть уверенными в тебе.
— Вот пусть и будут на меня надежду питать, после этой крови, — Алексей не удивился тому, что убитых преображенцев нашли. И решил добавить мрачности в это дело, не объясняя настоящие причины. — Для того им потроха и выпустил, показывая, что обратного хода нет. Я его ненавижу — за это время столько посмотрел, что уверился, что не отец это мой, а вселившийся в его тело бес, причем немаленького ранга.
Кровопийца и упырь — такого царя нам уже не нужно. Азм есть царь, даже если для этого нужно на него руку поднять! Подниму — и она у меня не дрогнет, потому что именно он хотел меня убить!
Алексей замолк, медленно оглядел роскошно поставленную комнату, в жуткой смеси старорусского и европейского стилей, освещенную двумя шандалами в полдюжины свечей каждый. Увидел обязательный поставец с трубками и графин с желтоватой жидкостью.
— Что это?
— Настойка ягодная, — ответил дядька, и тут же извлек из шкафчика два серебряных кубка, с хорошей чеканкой из эллинских сюжетов, вроде как подвига Геракла. Плеснул до краев, поднял чару:
— За встречу, царевич.
— И не только! За дело общее, к которому давно приступать нужно, и так время упущено, дядя.
Алкоголь пошел хорошо после мороза, слабенькая настойка, как крепленое вино, рябиной и ежевикой отдает. Алексей взял трубку, уже набитую табаком и подкурил ее от свечи. Хмыкнул, видя недоуменный взгляд Абрама Федоровича, и рассмеялся. Пояснил:
— Где ты видел драгунского офицера, чтобы не пил, не курил и девок на сеновал не волок?! Ведь ты меня не узнал с первого взгляда?!
— Не признал, каюсь. Но рад этому — если я не узнал, то другому опознать гораздо сложнее будет.
— Табак хороший, духовитый.
— Царь его любит, вот и держу для запаха. Понятно, что сам он свой курит, боится, что зелья отравного ему в траву никоцитиную подмешают. Нет, не бойся, там зелья нет и не плевали — ведь могут и хорошие люди закурить трубочку, зачем им гадости делать.
— Ты как живешь, дядька?
— Первая супруга померла, дочь князя-кесаря Федора Юрьевича, который этой осенью тоже помер. Двое сыновей от нее — Федор уже новик, шурин Иван Федорович звал служить в Преображенском приказе — он ведь новым князем-кесарем назначен, царь его «дяденькой» называет.
«Оп-па-на, нехилая подвязка — вот это родственник. Так-так — а ведь если подумать, то такие подвязки в дело пускать можно. Жаль, невнимательно я читал книги, но теперь понимаю, почему царь Тайную канцелярию создал. Видимо очень не хотел старый князь-кесарь, так же как его сын, в поиски царевича Алексея влезать, нейтралитета держался в отцовской сваре с упрямым сыном. Скорее всего, так оно и есть!»
— В греховную связь тебе известной особой ты не вступал, тать?! Говори, а то пожалеешь! Фрол, ожги!
Кнут свистнул в воздухе, полоснул по обнаженной спине узника. Виллим Монс задергался на вывернутых из плеч руках, тихонько завыл. Кнут просвистел еще раз, опоясал всю спину — кровь брызнула в разные стороны. Брат бывшей царской любовницы Анны Монс задергался и застонал, затем принялся горячечно говорить.
— Нет, утех тех не было, хотя мечтал о них — Екатерина Алексеевна меня благосклонностью дарила, порой веером ласково шлепала. Не было между нами греха плотского, нет… Уй-ю!
Виллим Монс задергался от нового удара кнутом, заверещал. Потом обмяк — в безумных глазах отчаянна светила жажда жизни и он, захлебываясь слезами, принялся горячечно говорить:
— Был грех, был! Вотчинами управлял, состояние себе собрал большое, хотя на ее службе полтора года. Как не брать — все ведь берут…
— Сколько взял?! Сколько, тать?! Жги!
Толстой наседал, не жалея свою жертву, но внутри ликовал. Монс с лета прошлого в свите Екатерины Алексеевны, а быть возле особы и не красть — да такого быть не может. Но Виллим упирался вот уже два дня, а потому Петр Андреевич прибег к пытке. Ему была нужна информация, крайне необходима — причем любая, тут не важно.
Дело все в самой пытке — нужно разговорить человека. Под кнутом и с вывернутыми из плеч руками не каждый способен выдержать боль. И вот тут важно уловить момент, когда истязаемый
Ведь жертве кажется, что стоит ему дать признание, как пытки прекратятся, и его больше не станут терзать, ведь он сказал правду. Как бы не так — и следователь, и палач уже увидели ту трещину, пока еще маленькую, в сопротивлении. И теперь они начинают сильнее и глубже вбивать в нее острые клинья вопросов ударами кнута, свитого из кожаных полосок и хорошо вымоченного в растворе. А из малого признания последует другое,
— Сорок тысяч, может и больше присвоил… И подарки разные давали, за дела, чтобы Екатерина Алексеевна перед государем похлопотала, когда тот в настроении будет… Уй-юй! Не бейте — мне вспомнить надобно. Я все расскажу, Петр Андреевич! Ведь все берут!
— Ты за себя ответ держи, тать — царицу обкрадывал! Выворачивайся наизнанку — не скажешь правду — сам царь тебя пытать начнет!
Монс завыл от ужаса и захлебываясь словами, принялся говорить. В углу писарь только успевал скрипеть пером, старательно все записывая, высунув кончик языка от усердия…
Толстой преданно смотрел на царя, тот вытачивал какую-то деталь на станке, беспрерывно нажимая ногой на дощечку привода. Но вскоре остановил работу — отошел к поставцу с трубками и медленно раскурил одну. Затем повернулся к главе Тайной канцелярии:
— Говори о делах. Что вызнал?
— Царевич в Польше, государь. В Калише — гонец оттуда прискакал не жалея коней. Группа поручика Олсуфьева настигла его на дороге и была перебита. Трое погибли, четвертому царевич попал пулей в ногу, но капрал сумел уйти. Алексей Петрович ранен пулей в бок, и получил удар шпагой поперек лица — думаю, оно сильно обезображено.
Толстой остановился, ожидая гневной вспышки. Но к его удивлению царь только усмехнулся и затянулся табаком. Выдохнув сизый клуб дыма, Петр Алексеевич произнес:
— Даже не удивлен, что он таким стал. Рубится, значит, на шпагах и моих гвардейцев убивает. Надо же, и не боится! Один, что ли дрался?
— Нет, с ним был еще человек — тот стрелял только. А царевич рубился, как говорят поляки. И очень яростно!
— Где он?!
— В имении вдовы Анны Микульской, государь — ее муж воевал на стороне Лещинского. Она урожденная Радзивилл — все они были в конфедерации против короля Августа.
— Подобраться можно?
Петр разогнул свои большие пальцы и снова согнул их в кулак. Толстой понял этот жест, и мотнул головой:
— Там шляхты с пахоликами на охране до семи сотен, да еще «крылатые гусары» объезды делают вокруг. Проверяют всех — если увидят наших, то непременно убьют, государь. Мне отписали, что подкупили шляхтича и двух слуг, и ждут хоть каких-то сведений. Если удастся подкупить кого-то с поварни, то передадут яд. Капитан Румянцев собирает все посланные группы — как только царевич отправит гонца в нашу сторону или в Вену — его обязательно переймут и письма отберут.
— Ишь, как засел, и полки на него не двинуть, предусмотрел все и конфидентов нашел, — усмехнулся Петр и задумался. Затем заговорил, но не быстро, по своему обыкновению, а медленно и рассудительно:
— Отписать нужно брату Августу — пусть вышлет царевича. Я объявлю Алексея мятежником и лишу его право наследования в пользу Петра Петровича. И пусть саксонец выгоняет его, а будет охрана малая, то Румянцев перехватит по дороге.
— Не думаю, государь, что Август решится — коронное войско небольшое, да и денег давно не плачено. Конфедерация снова может быть, и рокош затем — саксонские войска не помогут. Обманет тебя польский король, государь, ответит согласием, но ничего делать не станет. Отписки только писать — что царевич болен и от ран не отправился, и во имя человеколюбия он не сможет вот так просто отправить восвояси родственника цезаря.
— Да, император опять влезет в это дело — не верю я Карлу! Ладно — к лету полки соберем и сами придем!
— Убежит ведь…
— Все равно поймаю, не прощу! Наследования нынче лишу! Яко изменника, что российские пределы покинул и против державы, мне богом врученной, выступил с оружием в руках! Да, а что по другим делам скажешь, следствие провел уже?!
— Веду, государь, — Толстой протянул Петру несколько листков бумаги, и принялся обстоятельно докладывать:
— Виллим Монс пытан без жалости и установлено точно, что в те дни, за два месяца раньше, и месяцем позже, когда царственная ваша супруга понесла наследника Петра Петровича, сей преступник в окружении ее не находился. А был в Москве в имении своей сестры Матрены, статс-дамы супруги вашего величества, жены генерал-майора Балка. И проверял состояние драгунских полков расквартированных в тех местностях.
— Тогда не было, сейчас вполне могла быть, — недовольно буркнул Петр, но как показалось Толстому с немалым облегчением. Все же знание, что любимый ребенок именно твой сын, принесло царю немалое облегчение.
— Спрашивал жестоко, государь — только отмечено, что говорила с ним царица ласково, била веером, вот и все.
— Все заигрывают, Евины дочки, прошлое вспоминает. Так она веером привлекает, а я его кнутом отобью! А если надо, то кобелю топором отрублю то, что ему мешает! И что — иных грехов нет?! Не поверю — больно за него супруга и Меншиков просили!
— Много, государь, оттого и ласкова была ваша супруга, что не знала, что оный Виллим от вотчин ее наворовал более сорока тысяч рублей, а еще подношений взял на двенадцать тысяч. А еще дал ему светлейший князь семь тысяч за подряды в те вотчины, что ты государь, своей супруге великодушно отдал в управление, а она на Монса переложила.
— Так и знал — везде Алексашка отметился, то-то в глаза заглядывал, как пес — быть ему битым. Воровство как язва — но как без него жить, если все тащат, стоит чуть зазеваться. Монса бить кнутом, и перевести в драгунский полк с прежним чином — все сворованное отобрать, а если не хватит, то имение в казну отписать. И пусть служит, а не при дворе ошивается!
— А с девкой и колдуном как поступить?! Девка рябая на меня поносные слова сказала — царевич ее как злая собака искусал, а я как упырь кровь из нее кнутом выбиваю. Если бы она знала, что все такие жадные, то никогда бы эти рубли не попросила.
— Сними ее с дыбы, руки вставь и домой отправь, — засмеялся царь, было видно, что отсутствие супружеской измены его обрадовало. — Правду она сказала, жадные мы. Дай ей пять, нет десять рублей червонцами, отрез камки и отправь домой под охраной, а то знаю вас — деньги еще отберете. Да пусть драгуны ей обид не чинят — предупреди, что охальником все отрежут, и в скопцов превратят.
— Да кому она нужна такая страшная, государь?!
— Знамо кому, кто зверем стал! А что колдун?!
— Лопочет непонятное, какие то болотные кары насылать жаждет. Чтоб градам пустым быть, и в трясину погрузиться. Чухонец, одно слово…
— Ан нет, Петр Андреевич, с колдунами поступать жестко надо, согласно артикулам. Горбуна сего плешивого казнить — вырвать язык поганый, а потом отрубить голову. И сжечь на костре, а пепел развеять!
— Хороша у тебя банька, дядька, с дороги отмылся. Да и стол, я смотрю, шикарный накрыли — я такого давненько не видел, — Алексей ухмыльнулся, понимая, что сказать нужно было «никогда».
— Так пост ведь стоит, а он строгий, Рождественский. Но ты и твои драгуну вроде как служивые люди, да в дороге, так что приказал скоромное сготовить. Не пирогами же вас потчевать.
— А то и верно, — отозвался Алексей, окидывая взглядом великолепие — хватило бы на плутонг оголодавших драгун, а не на их двоих. Дядька правильно понял его взгляд и пожал плечами:
— Дворня все умнет, паразиты в моих палатах — жрут в три горла, а зимой забот нет, на полатях дрыхнут. Ладно, соловья баснями не кормят — отведай, что Бог послал, да переговорим неторопливо.
Алексей окинул взглядом теснившиеся со всех сторон блюда, взгрустнул — такие накрытые столы ему раньше приходилось видеть исключительно по телевизору. На постоялых дворах и в деревне его кормили сытно, но по-простому, мясного только вволю — царевич все же.
Как в поговорке — щи да каша — пища наша!
Окинул взглядом стол и нацелился на запеченную целиком стерлядь — узнал ее по рисунку в книжке. Отрезал добрый кусок, подцепил вилкой и положил на большое серебряное блюдо. В несколько приемов расправился, вздохнул грустно, отказавшись от второй порции — хорошего понемножку. Тут всего хотелось опробовать — за стерлядью последовала восхитительная буженина, ее он «придавил» окороком, затем настала очередь целиком фаршированной щуки, в зубах которой виднелись лимонные дольки. Тоже «пошла» хорошо — на поварне ее оставили без костей, а утробу наполнили кашей с шафраном, и мелко покрошенными овощами.
— Оголодал ты, смотрю, царевич, — дядька без видимой охоты ковырялся в рыбьем заливном, к мясу он не прикоснулся. Взялся за один из графинов, что стояли как шеренга гренадеров.
— Наливки?
— Не стоит, — Алексей мотнул головой. — Дела такие начинаются, что головы трезвыми держать надобно. И моим не давать — мы вроде как на войне!
— Хорошо, твоя воля, царевич.
К удивлению Алексея, дядька покладисто согласился, налил в два кубка только ягодного морса. Да и самому дальше кушать уже расхотелось — отведал всего понемногу, и все. Утроба набита, и наполнять ее дальше уже затруднительно.
— Пожалуй, хватит, потому что будет чревоугодие и обжорство, — Алексей вытер рот вышитой салфеткой, машинально отметив, что первый раз в этом мире такую вещицу видит.
— Все это твоим драгунам унесут, пусть себя побалуют. Как раз в бане домоются, а девки их вещи перестирают. Им форму уже подобрали — у меня швальня, поставки для полков гарнизонных делаем, не обеднею.
— Я им приказал язык за зубами держать, да они сами понимают — плаха любого ждет.
— Это хорошо. Но сегодня еще можно, а вот завтра тебе лучше съехать по «делам казенным» — думаю, доносчик найтись может, так что лучше осторожно поступить. Усадебка есть поблизости — человечек там верный, возьмет на постой драгун царских.
— Нет, купецких слуг верных, форму ведь скинуть недолго. Обоз наш вскорости подойдет, выедем вроде по делам служивым и вернемся уже торговыми людьми.
— Вижу, ты все предусмотрел, чему рад несказанно — теперь на твою решительность уповая. Делай все, что считаешь нужным — а я тебе в помощь во всем буду и опорой надежной.
— Тогда о делах говорить будем. Да, вот еще что — кофе прикажи в турке сварить черного, давно не пил. Мысли хорошо разгоняет. У тебя хоть есть человек, что его не испортит?
— Найдется. Бывший холоп, из азовской добычи — крещение у нас принял. Держу — гости ведь бывают, а по царскому повелению кофий подавать надобно. Народ вначале плевался, а теперь попривыкли, пьют.
— Бумага в доме есть — желательно всякая разная?
— Этого добра много, всяческую привозят. Сейчас распоряжусь, — дядька поднялся из-за стола и вышел в дверь. Через минуту зашла вереница слуг — быстро унесли все блюда и графины, и картины недавнего пиршества как не бывало. На столе остались только стопочки разной бумаги — Алексей их внимательно рассмотрел — выбрал похожую на папиросную и тонкий картон. Взял в руки перо, макнул в чернильницу и нарисовал нехитрое приспособление, знакомое многим в конце 1980-х годов, когда сигарет или папирос выдавали по пять пачек на месяц по карточкам.
— Что это?
Дядька смотрел с нескрываемым интересом — чертежи для него не были новостью, явно умел их «читать».
— Приспособление нехитрое, деньгу немалую принесет в самом скором времени. Это приспособление для скручивания бумажек, вот таких как эта, — Алексей поднял тонкую, почти прозрачную. Затем показал на более плотный лист, напоминающий картон.
— Вставляем и скручиваем, а в нее вот такой картон полоской, он будет вроде мундштука у трубки. Склеиваем и набиваем табаком — вот сюда запихиваем и уплотняем набивку. Затем вынимаем готовую папиросу — ее можно курить, не будет надобности набивать трубку, и каждый раз ее чистить. Покурил и выбросил окурок. Для служивых людей само то. А еще можно сделать портсигары — вот такие коробочки, — Алексей быстро нарисовал знакомые многим курильщикам ХХ века чертежи коробки элитных папирос типа «Герцеговина Флор» или «Казбек».
— Если из бумаги, очень плотной и жесткой, склеить, то потом можно раскрасить через трафареты. Штука простая, ее легко сделать. Или из металла, а можно из дерева — широкий выбор материала. Вот и продавай в коробках на любой вкус, а кто купил, то будет брать папиросы уже большим коробом, по несколько десятков или сотен штук. И уже дома набивать ими себе дома этот портсигар.
— Занятная вещица, царевич. Подожди немного, я распоряжусь, — Абрам Федорович забрал рисунки и листы подходящей бумаги и вышел из комнаты.
Алексей выбрал очередную трубку и раскурил ее. Уселся в кресло и задумался — было над чем поломать голову. Отсутствовал дядька долго, но когда вернулся, то за ним принесли кованую джезву, одну из лучших, с серебрением внутри, исходящую паром — дурманящий кофейный аромат заполнил комнату, заставил его сердце учащенно забиться в предвкушении наслаждения, давно им позабытого.
— Отличный кофе, — Алексей отпил небольшой глоточек — кофе оказался ароматным и крепким, о таком он давно мечтал. И внимательно посмотрев на Абрама Федоровича, произнес:
— Я решил взять царство наше на себя. Но раз двух самодержцев не бывает, то давай вместе помыслим, как нам сделать так, чтобы на троне остался только я один…
— Мне понятно, что церковь сильно недовольна новшествами царя Петра. Но ведь бурчать себе под нос, и открыто выступить на моей стороне — это две большие разницы, как говорят…
Алексей осекся — Одессы в этом мире нет, и до ее появления еще уйма лет. А потому поправился:
— Неважно где говорят, но так оно и есть. Кто из архиереев благословит меня на войну с царем, и мои войска, а потому однозначно выступит на моей стороне в противостоянии с «папенькой»?!
— Епископ Ростовский и Ярославский Досифей однозначно, — сразу ответил Абрам Федорович. — Он в миру Демид Глебов, один из наших дворовых людей, у Лукьяна Лопухина под рукою был. Ему пророчество было «по сонному видению» его приятеля Абрама, с которым они по святым местам до пострига ходили. Тот ему однажды и поведал, что станет тот епископом, но потом его казнят.
Сказав эти слова, дядька помрачнел, и Алексей мгновенно понял почему. И сразу же приободрил:
— Видения нам даются только с одной целью — знать про беду. И суметь ее избежать. Если Досифея в митрополиты проведу — сбудется ли тогда то давнее пророчество?!
Мы с тобой, дядька, если в руки Петра попадем — пытки страшные перенесем, и казнят нас мучительно. Этот исход мы хорошо знаем — потому должны сделать все, чтобы его избежать. А, значит, обязательно победим, только и всего.
— Согласен с тобой, царевич. Досифей пойдет, он с твоим духовником Яковым Игнатьевым дружен. К царевне Марфе заходит, видения рассказывает ей всякие…
— Пустое, — отмахнулся Алексей, — от бабок и старых бояр прока мало, им «шептунов» пускать куда милей. Нужны люди энергичные, решительные, имеющие определенный вес.
— Досифей имеет — он с Меншиковым лет пять уже хороводится, предсказал ему удачное разрешение дела — «светлейший» к нему порой прислушивается. Маменьку твою, сестрицу мою, не раз благословлял, всячески хулил Петра. А еще делу против «хлыстов» ходу не дал — но тут точно не знаю, но тех не казнили, попрятались вовремя.
— Нормальный кандидат — на пару колесований честно заслужил. Такие отморозки нам нужны. А что с Алексашкой связан, совсем хорошо — пустить дезинформацию не помешает, когда время придет.
— Что пустить?
— Лживый слух, нам нужный, чтобы этого прохвоста и царя в заблуждение ввести!
— А, понятно, царевич. Ты ведь языкам гораздо учен, вот и слова иноземные вспоминаешь.
— Пустое, — усмехнулся Алексей, — так — теперь вернемся к нашим баранам, я имею в виду не архиереев, а проблемы. Кого еще назовешь из них, кто на дело пойти с нами может?
— Митрополит Нижегородский Сильвестр, сам мне говорил, что письма тебе писал и благословлял, как и матушку твою. Мне выражал недовольство реформами царя, а Синод хулил всячески, да словами бранными.
— Наш человек, вписываем — а ведь он знает, что мой «папенька» злопамятен, но рискует всячески. Еще кто есть?
— Как не быть, царевич. Епископ Суздальский и Юрьевский Иона, в миру Игнатий Смола. Ему местоблюститель патриаршего престола митрополит Стефан Яворский покровительствует, над ним в епископы хиротонию провел самолично и назначил по Москве управляющим Патриаршей областью — сам службы все ведет, игуменов и священников ставит.
— А как он относится к царю?
— Хулит постоянно, и его, и реформы. К матушке твоей ездит постоянно, коней с возком подарил, петь разрешил, царицей всегда называет и руку ей целует. Тебя также благословлял не раз.
— А местоблюститель?
— Тут он, в лавре живет, когда из Петербурга приезжает. Иона говорил мне, что недоволен царем, просил отпустить его с поста не раз, но Петр не желает. Да оно и понятно — Стефан ведь из малороссов, многие им недовольны и сами хотят его место занять. А так он от царя полностью зависит, и хотя иной раз спорит, но волю царскую исполняет. Но к Ионе всегда прислушивается, ибо видит в нем поддержку.
— Три кандидатуры есть — мне нужно с ними встретиться и переговорить. Но в тайне сие дело содержать — сможешь устроить?!
— С Ионой договорюсь — под его благословения подхожу. Досифей и Сильвестр у местоблюстителя частенько бывают — в Рождество, после празднования, устроить можно.
— Это хорошо, а там и на местоблюстителя выходить можно.
— Но для чего? За ними ведь солдат нет…
— Зато люди православные, пусть и в солдатских мундирах, их слышать будут, а многие и слушать. Внимать их словам! Ведь царя многие считают «подменным», как он из голландских земель приехал, а многие Антихристом. А тогда на кого я меч свой подниму, фигурально выражаясь?
— Великое дело, — пробормотал Абрам Федорович, и Алексею показалось, что дядька начал взирать на него с нешуточным уважением, даже немного боязливо.
— Иона важен, он ключ ко всему будет. Тем паче я уже убедился, что командный состав церкви — игумены, архимандриты и архиереи — настроены против царя, правда, его боятся. От них многое зависеть будет в нужный момент. Так что пора начинать активную вербовку сторонников — мне и тебе высших, а те сами на низы директивы спустят.
— Да, это так, на прихожан и паству они влияют, а монахи переменами нынешними сильно тяготятся.
— Это я уже понял, имел беседы в дороге. Теперь спрошу о самом главном — какие полки в Москве есть, и как начальные люди к царю относятся? И что солдаты считают, их настроения, если знаешь?!
— Два фузилерных и драгунский полки, артиллерия имеется. Да гарнизонной пехоты два полка — они набраны взамен стрельцов из солдат и рейтар прежних полков, старых и негодных к полевой службе — караулами стоят, разбойников ловят, и опять же рекрутов обучают для армии. Да два эскадрона местных опять же драгун — на тех разъезды по трактам.
Алексей кивнул — из истории знал, книги ведь читал, что число гарнизонных войск при Петре было не меньше, чем полевых, только людской контингент был в них гораздо хуже качеством, да и офицеров меньше. Стрельцов царь на дух не переваривал, разогнал по России все полки. Однако обходиться без них было трудно, вот и ввел аналог, не регулярную же армию в полицейских делах использовать. И тех же стрельцов, но под другим «соусом» в полки эти зачислил, а к ним городовых казаков добавил — к казачеству царь тоже относился настороженно, причем к любому. Вольностью от них попахивало, а это одно раздражало Петра.
— Гарнизоном сейчас начальствует генерал-майор Федор Балк, из нашей немецкой слободы. Там и других иноземцев много — а они царю верны. Все подчиняются князю-кесарю Ивану Федоровичу Ромодановскому, что хоть и шурином приходится, но царскую руку крепко держит, хотя, как и отец его, ко мне благоволит.
— Хреново, — пожал плечами Алексей. На воинскую силу никак не опереться — старший офицерский состав за царя Петра, тот умеет людей сортировать и назначать. А потому с военным переворотом дело не выгорит — рассчитывать на бунт сродни «Медному» безумие. Регулярная армия его раздавит и не заметит. В отчаянной попытке наити хоть минимальную точку опоры он спросил, но чувствовал безнадежность:
— Офицеры хотя бы есть, на кого можно положиться в этом деле — капитаны, майоры или полковники?!
— Не ведаю, царевич, кто и чем дышит, — глухо отозвался Абрам Федорович. — Тяжело с ними разговаривать, о любом слове донести могут. Есть двое, на кого положиться можно — тебе на них опереться нужно, но они в отставке оба как четыре года.
— Кто такие?!
— Царевич Сибирский Василий Алексеевич, сын Иш Салтана — зело недоволен, что царь повелел детей его считать князьями и от Сибири вдалеке держит. Живет близ Рузы, жена его родная сестра царицы Агафьи, дяди твоего царя Федора Алексеевича. Твою сторону держит крепко.
— А второй?
На вопрос Алексея дядя неожиданно замялся, потом принялся нехотя говорить, тщательно подбирая слова:
— Подполковник в отставке Степан Глебов. Ты только не суди свою мать, ей в монастыре не сладко — денег ведь на содержание царь ей не отпускает, мы поддерживаем. Ее ведь замуж за него хотели выдать, но склонили голову перед решением царицы Натальи Кирилловны…
— Понял, не дурак, — угрюмо отозвался Алексей. Он вспомнил имя — но в книгах писали про майора. Видимо в этом чине он стал любовником царицы Евдокии, что томилась в Суздальском Покровском монастыре. И был жестоко казнен Петром — умирал 14 часов на колу на глазах царицы, а чтобы не замерз, «добрый» царь приказал накинуть на него тулуп. Одновременно казнили игуменью и еще несколько человек, остальных женщин и мужчин выдрали кнутом за «монастырский заговор», включая бывшую царицу. А Глебова после смерти предали «анафеме».
— Он рекрутов собирал, а служить начинал в «потешных», в Преображенском полку. Но отец в Сибирь воеводой уехал, и он с ним. Вот чина и не выслужил — майором все время. Но гарнизонные полки знает хорошо, он ведь солдат для них набирал.
— На безрыбье и устрица креветкой покажется, — усмехнулся Алексей. И посмотрев на дядю произнес:
— Переговорю с ними лично. Они ведь хорошо знают сослуживцев и укажут на тех, кто может быть царем недовольным. Причин ведь много бывает, и разных. Сломали продвижение по службе одному, второму чин не дали, у третьего родственников казнили. О том нам знать надобно, а потому всех проверить надобно, а нужных приветить…
— Каким же ты уродцем стал, твое царское высочество, наследник престола и кронпринц Московский, кавалер орденов святого Андрея Первозванного и Белого Орла!
Шрам шел поперек лица с правой стороны, от брови по щеке, зацепив нос, сильно пострадавший от соприкосновения с острой сталью. Смотрелось, конечно, очень мужественно, но приметно — а при его нынешним положении самозванца, такое чревато последствиями, причем нехорошими. А в дорогу собираться нужно — попасть в Брауншвейг и отдать бриллианты, затем выйти на контакт со шведами.
Фрол хорошо запомнил обстоятельный разговор с царевичем, и вызубрил данную им инструкцию. Причем буквально все — кому и что обещать, причем в таких выражениях, что потом настоящий кронпринц от всего с легкостью отречется. Но если будет выгодно, то признает.
— Надо подурить короля, недаром царевич сказал — «Карлуша, Карлуша, большая ты стерва!»
Вжившийся в роль самозванец хмыкнул, ему стало смешно — никогда бы не подумал, что можно так вот легко дурить людей. Их даже обманывать не нужно — они сами пребывать в обмане рады. Взять пани Анну — ее любовь не более чем политическая интрига.
Ведь появление претендента на польский престол в виде беглого русского царевича очень сильно возбудило значительную часть конфедератов, тех, кто выступал против короля-саксонца. И мысли их были понятны — сын пошел против отца, а такая свара неизбежно ослабит русских, победная поступь которых уже сильно напугала европейские страны. Ведь никто из них и представить не мог, что варварские московиты способны создать армию, что сокрушила ранее непобедимых шведов.
Появление на восточных границах мощного царства вызвало тревогу даже у французского короля, посланник которого недавно побывал в Калише. Пани взяла на себя роль переводчика — беседа протекала легко и непринужденно, хотя царевич сидел с обмотанной головой. И вот тут следует поблагодарить Анну — она его никому не показывала без холстин. Настаивала на этом, говоря, что никто не должен знать, где идет шрам — эта страшная примета, которая его может погубить.
Потому перевязки делал только лекарь, пани за этим следила строго и никого из слуг или служанок и близко не подпускала.
Француз был на диво учтив и обрадовался, когда Фрол, выполняя приказ царевича «брать все что дают», выразил согласие занять польский престол, если возвращение прежнего короля Станислава Лещинского станет невозможно в виду политической обстановки.
Однако был еще вариант стать польским королем после Станислава, но для этого нужно было стать его зятем, женившись на единственной дочери Марии, которой всего 14 лет, ибо старшая дочь изгнанного короля принцесса Анна недавно умерла, в июне.
Для воплощения сего проекта в жизнь требовался маленький пустячок. Либо свергнуть отца с трона с помощью массы заговорщиков, которые по рассказам беглого кронпринца только и делали, что точили ножи булатные, или, если царь Петр пройдет по тайным конфидентам принца топором, дождаться когда царственный тиран сам умрет, благо введет непотребный образ жизни с постоянными пьянками.
Фрол соглашался на оба варианта, причем видел, что Анна не выразила ни капли горечи — ее целиком устраивала роль фаворитки будущего короля. Так что он стал очередным русским претендентом на польский трон после Ивана Грозного, его сына Федора, Лжедмитрия — ведь Гришка отрепьев, возведенный поляками на царство, держал камень за пазухой, дав согласие мятежным панам занять польский трон. Но не вышло тогда — убили москвичи самозванца гораздо быстрее, чем шляхта подняла рокош.
Следующим кандидатом на трон легендарных Пястов стал царевич Федор Алексеевич. Однако панство, получив в свои загребущие ладони пролившийся из Парижа «золотой дождь» из блестящих полновесных луидоров, избрало королем Яна Собесского.
И вот теперь он — самый реальный претендент на корону, хоть сам, хоть как зять, на все согласный. Еще бы не соглашаться — получил от регента Филиппа Орлеанского пенсию в размере круглой суммы в пятьдесят тысяч ливров ежегодно. И это при том, что регент летом заключил тайный союз с царем Петром. От такой двуличной политики Версаля Фрол вначале онемел, но быстро нашелся и рассыпался в славословиях. Внушительная сумма была выделена и на сколачиваемую конфедерацию — теперь можно было не сомневаться, что паны смогут устроить знатную бучу. Рокоши шляхта очень любила, до самозабвения, и видела в них способ отстаивания своих привилегий, которые возбуждали все европейское дворянство, тяготившееся закрепляемой абсолютистской властью королей…
— Ты красив в этом мундире, любимый, — теплые ладошки пани легли на золотые позументы расшитого мундира, украшенного двумя лентами, орденскими звездами и знаками. Все это великолепие было сотворено мастерами пошива и ювелирами — и щедро оплачено французским золотом, привезенным из Варшавы.
— Дела вынуждают меня покинуть завтра твои сладостные объятия, — Фрол старался говорить искренне, хотя он настолько устал от ночных услад, что уже был готов сбежать куда-нибудь подальше.
— Ты только спрячь его, наденешь, когда посетишь тестя и отправишься на встречу с цезарем. А то царь отправил по твою душу убийц, которые рыскают в округе, хотя боятся приближаться. Возьми хотя бы два десятка шляхтичей — они порубят всех, кто к тебе осмелится приблизиться. И мое сердечко сразу успокоится!
— Зато я волноваться начну! Такая прорва народа сразу привлечет внимание, и на нас бросят эскадрон драгун. А оно надо?!
— Ты прав, мой милый, — пани погладила его по плечу, а он уверенно произнес, хотя испытывал сомнения:
— Лучше уеду тайно — требуется еще неделю говорить всем, что я страдаю от жестоких ран.
— Месяц, не меньше, мой милый! Завтра будет объявлено, что у тебя воспалились раны, и ты в бреду. Заменять тебя будет слуга — этот прохиндей стонет так убедительно.
— Надеюсь, что у нас все получится, моя Анна, — Фрол привлек ее в свои объятия и попытался нежно поцеловать. Куда там, полячка ответила ему с такой яростью, что он начал отступать. И к его сожалению выбрал неверное направление — в опочивальню…
— Надеюсь, что я понесу, наконец, от тебя ребенка, — проворковала Анна, когда страсти поутихли, а вымотавшийся Фрол, выжатый как лимон, не мог двинуть ни руками, ни ногами.
— Ведь ты признаешь своего бастарда, ваше высочество?
Самозванец вначале еле промычал, будучи не в силах. Потом, памятуя инструкцию царевича Алексея, довольно бодро отозвался, припомнив сказанные Алексеем Петровичем слова:
— Как только — так сразу!
«Блин горелый — такого хрен обманешь, сам обведет вокруг пальца любого. Да еще с подходцем — недаром патриарх его выделяет», — мысль пронеслась в голове Алексея мгновенно, как только он увидел епископа Иону. Тот имел настолько благообразный вид, какой себе умеют придавать политические деятели «демократии», бывшие партийные номенклатурщики, дипломаты и мошенники. В общем, карманы лучше держать от него подальше, обчистит и сразу скажет, что так и было.
— Тебе ведь грамоту мне нужно передать, сын мой, как Авраам Федорович, говорил? Ведь так?
— Да, вот она, — Алексей протянул свернутый листок бумаги, где собственноручно написал несколько строк. На этот раз одет был он посадским человеком, не богатым, но и не бедным, и приехал в открытом возке, причем честь по чести — заказанный обителью товар привезли.
— Тебя, наверное, обманули, мил человек, эта не рука царевича, — в голосе епископа звучал елей, размазанный на мед — мысли Ионы стали понятны, он не заскандалил, видимо решил, что имеет дело с провокацией. Подобные проверки царские людишки устраивали постоянно. Зато с главным вопрос был решен — эти слова говорили о том, что епископ лично знает царевича. А потому играть в молчанку не имело смысла — Алексей Петрович «перевоплотился», проделав необходимые манипуляции прямо на глазах пораженного ими владыки.
— Нет, это я писал собственноручно. Только после наведенной на меня порчи и отравления я напрочь забыл, как писал прежде. Да и буквицы запамятовал, даже как писать, только недавно с трудом вспомнил и то не все. Память напрочь отшибло, как не помер, не понимаю!
— Боже мой, — епископ машинально перекрестился, вглядываясь в лицо, негромко пробормотав:
— Ты же у цезаря был в полной безопасности, царевич! Зачем ты на свою смерть вернулся?!
— Ты меня раньше срока не отпевай, владыка! Я не милости приехал у отца просить, а ответ за все дела потребовать. И не прятаться в землях чужедальних, а родные земли обойти. Походил и поездил, не скрою, да и грамотку тебе привез от архимандрита Старицкого Иоакима. Вот она, прочитай на досуге, говорил я с ним недавно.
«Никогда нельзя даже родным людям показывать свою информированность — пусть каждый знает столько, сколько ему надлежит. В лишних знаниях излишняя скорбь, особенно когда заговор плахой грозит», — Алексей увидел, что епископ быстро посмотрел на письмо, пробежав по тому глазами, и отложил в сторону.
— А теперь я прежний вид приму, малость себя уродовать буду, мало ли кто войдет, а мне нужно быть неузнанным, — Алексей принялся старательно возвращать себе «грим», и уловил одобрительный блеск в глазах Ионы — старик явно понимал толк в лицедействе.
— Все правильно делаешь, царевич, люди они разные бывают, есть среди них те, кто донесет — тридцать иудиных сребреников многих сейчас прельщают. Ибо не ведают, что творят!
— Не ведают, включая клириков, что руку Антихриста держат!
От сказанных слов Иона вздрогнул, старческие глаза загорелись, но были тут же спрятаны веками. Епископ тихо произнес:
— Не суди, да не судим будешь. Царь ведь миропомазан и отец тебе — два тяжких греха на себя взвалить можешь…
— Придется взваливать, ибо кроме меня никто сего сделать не сможет, — Алексей уселся на лавку, сразу показывая, что его визит чисто деловой, и указал Ионе на место рядом с собою. Старик подчинился, расправил теплую рясу и присел, глаза настороженно блестели.
Мотнув головой, Алексей негромко сказал:
— Сейчас ты выслушаешь меня, и сам решать будешь. И начну я сразу с того момента как очнулся на постоялом дворе, отравленный…
Свою историю он поведал очень медленно, постарался передать свое состояние. Единственное, о чем никогда и никому не будет говорить, так это о том, что он человек из другого времени. Ведь на дворе 18-й век, примут за беса и начнут изгонять его из тела. Экзорцисты тут есть, особенно хорошие специалисты среди палачей.
А оно ему надо их умение на себе пробовать?!
Говорил честно, лучше не врать без большой нужды, просто правду надо недоговаривать. А вот старик слушал его крайне внимательно, временами задавая короткие вопросы, острые как клинок кинжала, засунутый под ребра сильным ударом. Знающий старик, зело недоверчивый — но и пост высокий занимает, был бы недальновиден и не умен, давно бы коллеги «сожрали» вместе с рясой и не поперхнулись.
— Это хорошо, что ты в монастырь не попросился, хотя клобук не гвоздем прибит, как верно подметил. Однако, царевич, в опасные дела ты втягиваешь, тут рисковать многим придется.
— Так без труда не выловишь рыбку из пруда, да и опасно на тонком льду стоять, тут осторожность не помешает, — Алексей усмехнулся — слова Ионы для него стали понятны.
«Старик не прочь поиграть по самым высоким ставкам, но требует показать весь список возможных пожалований. Что ж — он в своем праве, и тут мне не нужно скупиться на обещания. Но и не давать сразу и очень много, памятуя о том, что аппетит во время еды приходит!»
— А тот, кто трудился и с рыбой остался, не умрет с голода, как другие. И место займет достойное, яко спаситель!
«Намек дан, и ты его понял, вон как головой закрутил. А что ты хотел — на халяву все получить и ничего при том не делать?!
Нет, так свиней не режут, ваше преосвященство!
Весь в крови измажешься, с головы до пят — потому что нет у нас иного выхода — за власть бороться надо, тем более имея против себя такого врага, как царь Петр!»
— Какая тебе помощь потребна, государь?!
«Слово сказано — молодец, юлить не стал, все старик прекрасно понял», — Алексей внимательно посмотрел на Иону, тот спокойно выдержал взгляд, положив ладони на пастырский посох.
— Людишек нужно собирать верных под мою руку. Особенно тех военных, кто вес в Москве имеет. Ведь полки в Первопрестольной поднять за веру православную можно, не всем новые реформы пришлись по сердцу. Но ими командовать нужно. Кто лучше жен своих мужей знает, ведь ночная кукушка завсегда дневную перекукует.
А как будет ясно, кто и чем дышит, то и мне нужно будет с такими разговор вести уже на особицу. Время зря не тратить в напрасном поиске конфидентов. Торопиться
— Доносчики ведь рядом бродят. А потому не позднее начала марта на Москве должна быть моя власть вместе с патриархом, и крепко держаться против бесовского Петербурга. Весна наступит, ледоход и распутица — не сразу полки царя Петра подойдут.
Мы за это время укрепиться зело сможем и народ на помощь церкви, а с ней истинного православного царя, позвать купно, людно и оружно. Спасение всем вместе искать, и по кондициям, сиречь условиям прописным, жизнь в дальнейшем устраивать. По устоям древним и праведным — в том крест целовать буду перед патриархом и народом своим, и сего целования не нарушу, о чем в грамоте объявлю.
— Праведные у тебя мысли, государь. Земля наша устала от неустройства, что пришло в эти годы. Православной церкви нашей прежнее величие и благолепие вернуть надобно!
«Торг зело уместен, раз он пошел. Им палец в рот не клади, откусят. А потому нужно на всех пунктах кондиций держаться, памятуя, что богу богово, а кесарю кесарево!»
— Я весь во внимании, владыка…
— Барон, передайте своему сюзерену, князю Людвигу Рудольфу вот эти драгоценности, — Фрол протянул опешившему придворному в пышном парике небольшой мешочек, переданный ему Алексеем Петровичем. Теперь оставалось уповать только на то, что подслеповатый немец обознается. И он решительно бухнул, словно кидаясь в прорубь:
— Моя жизнь полна опасностей, за мной идут по пятам убийцы — я чудом оправился от ран.
Фрол опустил чуть ниже шарф, закрывавший лицо — чудовищно гипертрофированный шрам, благодаря мастерству и урокам лицедейства от пани Анны совершенно изменил его лицо.
— Прошу тестя отдать драгоценности моей дочери Наталье, как только она войдет в возраст — думаю, меня убьют и отберут эти украшения моей покойной супруги Шарлотты Кристины.
— Кронпринц?! Вы здесь?! Но вы недавно были в Польше!
Краузе непроизвольно сделал даже шаг вперед, вытаращенными глазами уставившись на Фрола. И неожиданно всхлипнул:
— Бог мой, что они с вами сделали?! До нас доходили слухи, что вы скрывались в Вене — император оказал вам приют. Но поддались на уговоры царя и решили вернуться…
— Меня обманули — дома ждали пытки и казнь!
— Вы сделали правильно, кронпринц. Я соберу своих людей, и мы немедленно отправимся в Бланкенбург — князь возьмет вас под свое покровительство — вы зять и отец его внучат!
— Поздно, — Фрол осторожно оглянулся — вроде никто из прохожих не пялился в сторону кареты, которая подъехала к дому, и барон вышел из нее. Вроде случайная встреча, которая должна быть короткой, благо падавший хлопьями снег мог помешать наблюдению.
— Меня настигли в Польше — и изуродовали мне лицо, как видите. Нас просто убьют в дороге — и я не хочу, чтобы вы пострадали. Передайте мой поклон тестю, и прощайте барон! Да, вот еще — передайте Людвигу Рудольфу, что я нашел виновных в смерти его дочери, и отомщу им!
Фрол произнес эти слова последними, как и приказывал ему царевич. Поднял шарф, кивнул поклонившемуся ему барону и быстро пошел по улице. Несколько раз оглянувшись, громко топая ботфортами, Фрол быстро прошел две улочки, миновал арку между двумя плотно сбитыми домами и оказался перед постоялым двором, над входом в который висела вывеска с тремя колбасами, более похожими на деревяшки. Здесь они остановились с Силантием, вот уже неделю удирая от навязчивого преследования, которое стало вестись за ними с момента появления в прусских землях — соваться в Саксонию было бы с его стороны форменным безумием.
Вот здесь, позавчера в случайном разговоре удалось узнать, что сюда из Берлина приехал барон, что являлся доверенным человеком Людвига Рудольфа, младшего брата и наследника правящего герцога Августа Вильгельма Брауншвейг-Вольфенбюттеля, столь удачно выдавшего своих дочерей замуж. Выгодные партии — старшая Елизавета Кристина за императора Священной Римской империи Карла, умершая при родах Шарлотта Кристина за кронпринца московского Алекса, а младшая Антуанетта Амалия стала супругой герцога Фердинанда Альбрехта Брауншвейг-Бевернского.
Другого момента могло и не выпасть — они потратили целые сутки на розыски и нашли барона Краузе, который более шести лет тому назад был устроителем брачной церемонии между Алексеем Петровичем и Шарлоттой Кристиной в. Торгау. И вот встреча состоялась, поручение выполнено с блеском — в нем признали царевича, слухи о котором облетели, как казалось, все европейские страны, как большие, так и маленькие.
В обеденном зале, возле пылающего жаром камина его ждал Силантий, коротко кивнул, и Фрол уселся за стол. Дородная служанка с оттопыренным задом поставила перед ним большую кружку с пивом, где пена стояла шапкой, и большое блюдо с поджаренными колбасками и кусками белого ноздреватого хлеба. Бывший драгун принялся уминать все это угощение, сняв и бросив на руки слуги плащ, но положив шпагу в ножнах на стул — с оружием он никогда не расставался. Оно ведь не только дворянский статус подчеркивает, но сможет выручить при нападении — с пистолетами за поясом в прусском Бранденбурге ходить не принято.
— За нами ведут слежку — вон те два белобрысых немчика.
Силантий говорил в сторону, но Фрол его прекрасно расслышал. Они отхлебнули пива, и лже-царевич ответил:
— Знаю, я их заметил вчера — оба из Мекленбурга, но мне кажется, они притворяются. Это шведы, слышал их говор.
— Умелые вояки, не хотел бы с ними сражаться.
— Я тоже…
Фрол искоса посмотрел на двух постояльцев, что чинно пили такое же пиво, усевшись за угловым столиком. Вот только расслабленными бюргерами они не были, как вроде бы полагалось за ужином. Движения неторопливые, но плавные — а так ведут себя исключительно ветераны, побывавшие в десятках схватках, привыкшие экономить в лишних движениях, когда ладонь не держит за эфес либо отточенную сталь клинка, или рукоять пистолета, когда нужно точно навести ствол на цель.
Не нравилось такое соседство!
— Нужно уезжать немедленно, а то будет поздно. Если к этим головорезам прибудет подкрепление, нас просто задавят.
— Я уже приказал оседлать лошадей, служанка протрясает ваши вещи, царевич, и уже, наверняка, рассматривает мундир с лентами и орденами. Так что через полчаса нас не будет, уйдем в ночь.
— Сейчас доем это чудо, — Силантий подцепил вилкой сочащуюся жиром колбаску и захрустел. Потом допил пиво, вытер ладонью усы и поднялся из-за стола. Поднялся по лестнице наверх — на втором этаже были комнаты для двух десятков постояльцев.
Фрол спокойно доел колбаски и допивал пиво, когда по лестнице спустился слуга с седельными чемоданами, за ним шел Силантий, запахнувший полы плаща — немудреный прием, но любой знающий человек так скрывает заткнутые за пояс пистолеты. А шведы оказались именно такими, оба заметно напряглись, хотя старались выглядеть безмятежными.
Через минуту Андреев поднялся, бросать монету не стал — заказ заранее был оплачен капралом. И накинув на плечи принесенный плащ, завязав витые тесемки, быстро вышел во двор, где слуга держал под уздцы двух отдохнувших коней. Силантий уже был в седле, наклонился:
— Мальчишка от ворот прибежал за своим талером. Только что шестеро всадников заявились — говорят на ломанном немецком, ругаются на русском, не по-польски. Тут такое отличают сразу, благо мы в поход на Померанию ходили и им запомнились. Спрашивали — не въезжал ли офицер с чудовищным шрамом на лице, очень воодушевились, когда парень отправил их в соседний «Свиной окорок». Там их направят сюда, и сам понимаешь…
— Отлично, успеем оторваться — есть время. Вперед!
Фрол вскочил в седло и тронул коня. И быстро стал тереть платком лицо, снимая немудренный грим, что изображал пресловутый шрам, который на самом деле был небольшим рубцом. Когда прежде белая ткань стала темной, он выбросил ее…
«Да, губа у них не дура — прижаты к стене, ограблены, но требуют невозможного. Таких надо обламывать всерьез и надолго», — Алексей Петрович посмотрел на Иону, глаза которого хитро блестели.
— Подушная подать будет мною введена — народ должен нести это тягло в пользу государства, ведь армию и флот, приказы содержать надобно. Кстати, царь решил приказную систему упразднить за следующий год, и на иноземный манер ввести коллегии.
— И клир православный тоже обложишь своей подушной податью, и крестьян монастырских?!
— Крестьяне попадут в ревизию, несомненно, и прочих служителей, что не относятся к «черному» и «белому» духовенству. Полтина церкви, полтина государству — все по-честному. Но в целом, я считаю весь православный клир служилым, как и дворянство. Только ваше поле битвы незримо, владыка, оно за умы и души людские, — Алексей остановился, посмотрел на призадумавшегося епископа и продолжил напористо:
— Духовенство единственное среди народа русского грамотное почти поголовно. Дети священников более многочисленны в семьях, чем у смердов — а ведь церквей на всех не хватит, чтобы продолжать служить отцу небесному. Давно пора послужить царю земному и всему народу русскому. Нужны школы, очень много школ, в каждом селе, где есть не только церковь, но хотя бы часовня. Ты представляешь, отче, сколько потребуется учителей в самое ближайшее время?!
Алексей посмотрел на Иону — епископ задумался не на шутку, что-то подсчитывая и мысленно прикидывая варианты. Видимо, они были неутешительны, потому что он тяжело вздохнул:
— Боюсь, царевич, у нас просто не будет столько священников, что смогут начать обучать отроков.
— Нужно изыскивать! Откроем семинарии, куда зачислим всех детей «белого» духовенства. Всех! И мальчиков, и отроковиц! Лишь небольшая часть отроков станет батюшками, но все будут учителями в первую очередь. Обучение, чтобы оно стало доступным, всемерно облегчим. Азбуку сделаем проще, упростим написание буквиц, а потому издадим в типографиях новые азбуки. Большим тиражом в несколько сотен тысяч штук, чтобы в каждом сельце или деревеньки имелись. Этим и будет в дальнейшем обеспечено процветание православного народа!
— Но это огромные расходы, государь, я боюсь представить какие! Ведь построить церкви и школы, подготовить тысячи учителей, обеспечить им прокормление — сотни тысяч рублей!
— Четверть миллиона монастырских крестьян по рублю заплатят подушной подати, это раз. Ведь каждый десятый смерд на нашу церковь трудится, ведь так?!
И это еще только ревизские души, их может быть и больше — толком ведь никто не считал еще!
Алексей посмотрел на епископа, тот погрустнел лицом — видимо церковь наловчилась скрывать доходы даже от въедливых царских фискалов, что изыскивали прибыток, где только возможно.
— Прокормление священников и учителей обеспечат сами крестьяне — иначе с них начнут взымать особую подать, большую по размеру, чем будет стоить строительство церкви и школы. На семинарии и на печатание книг деньги найдем, но и церковь должна рублем основательно вложиться — дело ведь для всех общее.
— Ох, государь, церковь уже не богата, война долго идет. Многих иноков уже забрали, монастыри в запустении — прибытков нет…
«Начался «плачь Ярославны», никто не желает деньгами вкладываться в общее дело. Ладно, зайдем с другого бока — если не хотят давать, а платить нечем, то пусть заработают и поделятся».
— А если церкви разрешу сахар делать и продавать по всей территории страны беспошлинно? Только вы этим секретом владеть будете? Представляешь, какие доходы пойдут у монастырей?!
— А разве сие можно? А как его сделать?
— Без проблем, но лет двадцать точно потратить придется на селекцию. То есть нужно каждый год тщательно отбирать клубни и семена белой свеклы, наиболее сладкой, и эту сладость из нее выпаривать, а потом известь добавлять, чтобы сахар извлечь.
Алексей смутно помнил этот процесс по учебнику, но решил, что путем проб и ошибок монахи освоят этот процесс. Ведь как не крути, но дело там пойдет централизовано, и если в монастырях его освоят, то уже проблем с распространением этого дела не будет.
— Но если так, государь, то мы будем трудиться. Но двадцать лет ждать, пока пойдут доходы…
— А есть такое растение как подсолнечник, в европейских странах его культивируют, сиречь высаживают — большие цветки на будыльях, как кукуруза, что в Малороссии произрастает. Из его семечек, а их очень много, можно масло выжимать — оно намного лучше, чем наше постное, льняное или конопляное. Выжитый жмых идет на изготовление лакомства известного — халвы. Сахар или мед добавлять в нее. Басурмане халву сильно любят, турки те же. А делать ее научились христиане, у них и переняли это лакомство. Ибо магометане такое чудо переняли у ромеев.
Епископ удивленно покачал головой — про халву он слышал, а вот про ее происхождение вряд ли, так как Алексей сейчас придумал эту версию. И добавил, нагоняя интерес:
— А из будыльев поташа много извлечь можно, если их пережечь. А его много потребно для всяких надобностей! Да много чего узнал во время своего иноземного путешествия — если все в нашей жизни приспособить, то благоденствие наступит. Всеми знаниями своими поделюсь, и голода никогда не будет на земле русской благодаря церкви нашей, если та все эти дела под свое управление возьмет. Причем уже этой весной можно попробовать с посадками на монастырских землях — осенью сами увидите результаты трудов своих и пользу немалую извлечете.
— А еще много подобных растений?
— Есть, отче, просто почти никто не знает, какие богатства они дать могут, да тот же картофель, его «земляным яблоком» называют.
— Слышал о таком, — епископ поморщился, но Алексей заговорил горячо, доказывая правоту:
— Отче, там, где внезапные заморозки побить пшеницу и жито могут, картофель всегда спасение даст, ибо произрастает хорошо, и его можно жарить на сале или масле. Вкусный он очень, поверь — я часто ел и нахваливал. Если крестьянство научится его правильно выращивать — а тут церковь для них авторитет несказанный, то голода уже никогда не будет. Да и хранится он хорошо, если сухим засыпан в погреба. Выращивать его легко, я сам этой весной огород собственный разобью и покажу всем наглядно, как его выращивать на русской землице.
Собственным примером!
Как видишь, отче, многое может церковь сделать, а кто много трудится — тому многое и дается. Но все это ничего не стоит, если меня схватят и на дыбу подвесят. А церковь рано или поздно до роли подьячего изведут, а то еще хуже — царь наш ведь к лютеранству склоняется явственно, католиками и протестантами себя окружает, школы на иноземный манер создавать будет. А потому я тебя хочу спросить — ты жаждешь из таких школ священников в свои церкви получить?! Нет?! А так оно и будет!
— Митьки Тверетинова хватит, — пробормотал с прорвавшейся злостью Иона. — Я ведь подписывал «Увещевание православным»…
— Это государь вас просто проверил. А захочет — всех вас схватят, а на ваши места своих людишек поставит, думаешь, Феофан Прокопович ему их не подберет в полной горсти?!
Потому как помрачнел епископ, Алексей понял, что удар достиг цели. И усилил нажим:
— А я поддержу церковь — она вторая рука державы, а первая армия с флотом. И освобожу благодатное «Дикое поле», очистив его от татар. И даже дальше — пока на Святой Софии не засияет православный крест. И везде наш патриарх свою власть духовную распространять станет.
— Я помогу тебе, государь, и с другими архиереями поговорю. О том кто из начальственных людей на твою сторону перейти хочет, поставлю в известность, как и о мыслях их.
«Вот так используют духовные пастыри своих овец, и тайну исповеди — но что не сделаешь ради благого дела!»
— Поговорю со священниками, коих много недовольных твоим отцом. Ты все знать будешь — поддержим твое вхождение на престол! Ибо править ты будешь, государь по совести и вере, ни в чем православную церковь нашу не утесняя на всех землях.
— Крест целую! Мне две руки нужны — зачем одноруким быть как царь, родитель мой.
— В Москве нужно поместный Собор собрать незамедлительно, как ты сам примешь царство под свою руку.
— Как только, так сразу! Мне нужен переход гарнизона на мою сторону. И, желательно, чтобы в других городах, архиереи склонили народ выбрать нашу,
— Мы поможем тебе всем, чем сможем. Но и ты помоги, государь! Раскольники двойную подать платят, что царь Петр на них возложил. И не дело, что они продолжают православных христиан смущать!
— Решим эту докуку, раз и навсегда, — Алексей пообещал твердо, стараясь, чтобы голос не дрогнул, не сорвался. Епископ удовлетворенно улыбнулся, услышав его столь грозный ответ.
«А ведь вы их боитесь, оттого и жестоки. Вопрос мы решим, но совсем не так, как вам бы хотелось. Монополии на души людские я не допущу — державе служат мусульмане, лютеране, буддисты — будут и староверы. И нечего мне гонения с гражданской войной устраивать».
— Тогда все, государь. Теперь нужно делом заниматься — времени остается мало, нельзя его упускать…
— Мы пропали, царевич, нам теперь не убежать!
— Панихиду раньше времени не устраивай капрал, — Фрол одернул своего «подельника» по самозванству. Даже сейчас, попав в безысходную ситуацию, тот не потерял спокойствия духа, смотря в окно со второго этажа очередного постоялого двора, каких было много за эти недели отчаянного бегства по германским землям.
Теперь ветер судьбы в виде нескольких групп облавщиков, занес их в Мекленбург, удивительную землю, где еще слышалась вполне понятная славянская речь. Ведь всего четыре века прошло, как крестоносцы захватили последний славянский город Аркону и остров Руяну, который переименовали в Рюген. Но так псы-рыцари все «перекрещивали», старательно избавляясь от славянского наследия. Так и Бранденбург, который они недавно миновали, возник отнюдь не на пустом месте — до того славяне именовали городок Бранибор — «рубежный лес».
— Худо дело, но не все для нас потеряно, их всего шестеро, — пробормотал Фрол, напряженно размышляя. И воскликнул:
— Мундир давай, помоги ленты вздеть, ордена. Быстрее!
— Ты что удумал?
— В зале за столами офицеры сидят, наемники. Если правильно и по уму все сделать, они нас от царских гвардейцев спасут. И пистолеты зарядить нужно — драка страшной будет.
Силантий заторопился — раз, и руки уже в рукавах, лихорадочно застегиваются пуговицы. Через пару минут лже-царевич был при полном наряде — золотые позументы блестели, свет свечей отражался на ограненных рубинах и сапфирах, вделанных в эфес шпаги (подарок возлюбленной, купленный на французские луидоры испанский клинок из Толедо). Две ленты через плечо — голубая и синяя — русского ордена святого Андрея Первозванного и польского Белого Орла. Пистолеты за генеральский шарф с золотыми кистями всунуты — один открыто, другой орденскими лентами прикрыт.
— Ну что — позвеним шпагами, вспомним былое!
Лейб-кампанцы посмотрели друг на друга и усмехнулись — они прекрасно понимали, что сегодняшний вечер может стать последним. И хотя в германских городах было не принято стрелять из пистолетов и рубиться, но недаром говорят, что цель оправдывает средства. Их настигли не для того, чтобы силком увести в Петербург — такого не позволит даже мелкий немецкий князек.
Убьют — и все дела, проблема решена в пользу царицы и Меншикова с компанией, да и сам царь одобрит смерть непутевого сына, которого называл «непотребным» и «удом гангренным».
— Славная будет драка!
Фрол сузил глаза, и, поддерживая шпагу, спустился по узкой лестнице в зал. Там горели факелы и свечи — зимой смеркается рано. Но было многолюдно, табачный дым вился к потолку, чад от неизменных жареных колбасок и сала бил прямо в ноздри. Вызывая у голодных людей волчий аппетит, а у сытых уже отвращение и желание немедленно перебить его «аромат» большой кружкой пива.
Стоял легкий гомон, который мгновенно стих, словно по взмаху волшебной палочки, когда посетители увидели спустившегося с лестницы Фрола. Уродливый шрам, «подновленный» умелой рукой капрала привлек внимание, пожалуй, не меньше, чем орденские ленты, которые и во дворцах не так часты, а тут на обычном постоялом дворе, в трактире, или говоря на русском, в кабаке затрапезном.
— Прошу вас, ваше царское высочество, не обессудьте за столь невзыскательный стол, — немецкий офицер лет тридцати пяти склонился перед Фролом в учтивом поклоне. — Не удивляйтесь — рассказы о русском кронпринце, что с оружием в руках отбивается от убийц, посланных его злой мачехой, уже знают везде. Как и о тех страшных ранах, следы от которых вы носите на своем благородном лице.
— О, все преувеличивают, — пожал плечами Фрол, окидывая взглядом зал. Погоня пока не вошла, но то, что счет идет на минуты он прекрасно понимал. — Такова молва!
Немцев сидело за столом трое, все вооруженные шпагами, без нее дворянину было выйти на улицу как без штанов. Но пистолетов не было — кушать с огнестрельным оружием как то не принято. А потому оружие за поясом царевича было сразу замечено.
— Ваше высочество, я генерал-майор Бурхард Кристоф фон Мюнних, из Ольденбурга, нахожусь на военной службе саксонского курфюрста и польского короля Августа. Со мной адъютанты, эти доблестные молодые офицеры. Мы вам можем послужить, если вы позволите!
— За мной увязались убийцы, они меня догнали и сейчас войдут — это гвардейцы царя Петра. А потому для вас будет не совсем удобно, если вы ввяжетесь в стычку, ведь русский монарх союзник польского короля, у которого вы находитесь на службе.
— Какое мне до этого дело — с кем дружат монархи?! Вы в опасности, и вы не преступник, а жертва. Мы дворяне, ваши высочество, а честь не пустой звук! Карл, сходите и зарядите наши пистолеты! Нет, постойте — у нас нет времени — убийцы пришли!
Действительно, двери распахнулись и клубах проникшего в теплый зал холодного воздуха вошли шестеро в плащах и треуголках, которые носили здесь все дворяне. Отблески пламени в камине отражались на пистолетах, которые было хорошо видно через распахнутые плащи.
Взгляды вошедших «гостей» остановились на стоящем царевиче — орденские ленты сразу бросились в глаза. Двое радостно ахнули, трое удовлетворенно вздохнули, а шестой несколькими словами послал мать кронпринца в известную всякому русскому даль, и при этом затронув его лошадь. Но эти глумливые фразы вызвали гневную отповедь от старшего среди гвардейцев. Он живо обернулся к сквернословцу:
— Заткни пасть!
И пошел прямиком к царевичу, остановившись напротив — их теперь разделял только широкий дубовый стол. За ним выстроились шеренгой его спутники — рослые, широкие в плечах и крепкие — иных в петровской гвардии не держали.
В зале стихли все звуки — немцы сразу сообразили, что происходит, и добропорядочные бюргеры постарались осесть в сторонке и там отсидеться, пока, наконец, разразится удивительное и редкое зрелище. В ожидании которого уже спал с лица трактирщик, славившийся своей упитанностью…
— Великий государь Петр Алексеевич повелевает тебе, царевич, не мешкая вместе с нами вернуться в Петербург. Ежели ты откажешься, то почитать тебя за ворога лютого и христопродавца!
Гвардеец говорил глухо, но его глаза горели неутолимым огнем ненависти. Фрол его хорошо понимал — погоня за лже-царевичем растянулась на долгие недели, с кровавой жатвой собранной на этом пути. И понятно, что петровских гвардейцев порядком взбесило такое преследование. И они сгоряча сейчас сделали весьма опрометчивый поступок — ворвались на постоялый двор, где уйма немцев, и отнюдь не только не подданных царя, но и порой враждебно к нему относящихся.
И тому были причины — из памяти местных жителей не изгладилось впечатление, которое на них произвели своими поборами союзные датские, саксонские, русские, польские и прусские войска, что вторглись в шведскую Померанию, пройдя по территории Мекленбурга.
Так что лучше было бы подождать и схватить его на выезде из городка, или убить в укромном уголке, благо лесов хватает. Однако, офицер, взбешенный долгой погоней, решил рискнуть и свести счеты немедленно, опасаясь, что добыча опять сможет ускользнуть.
— Нет! Нет!
Фрол в подтверждение своим словам дважды отрицательно качнул головой. Он не хотел говорить громко, опасаясь, что голос его выдаст — среди гвардейцев наверняка были те, кто знал настоящего царевича. А так опознать его будет крайне затруднительно — в трактире стоит сумрак, разглядеть лицо трудно, тем более обезображенное шрамом.
— Ты сам выбрал свою судьбу, изменник!
Фрол рванул пистолет из-за пояса, взводя левой рукой ударник — полка с огнивом откинулась. Но стрелял не в офицера — тот бы легко уклонился от выстрела, используя те доли секунды, который нужны для высечения искры и воспламенения пороха на полке. А навел ствол на стоявшего справа гвардейца, что выхватил шпагу из ножен. И сам рванулся в сторону, видя, как и его противник поднял пистолет и направил ему прямо в грудь.
Грохот выстрелов и клубы порохового дыма взорвали сгустившуюся тишину, и тут же лязгнули шпаги, которые скрестили противники. Фрол швырнул в офицера пистолет и выхватил шпагу, тут же отбив удар клинка, направленный ему в грудь.
— Давай!
Под крик Силантий с адъютантом Мюнниха опрокинули на гвардейцев тяжелый стол, освобождая место для схватки. И тут же раздался выстрел — молодого немца отбросило к стене. Брошенного мельком взгляда хватило понять — тот сражен наповал. Еще один из немцев лежал на полу, безвольно раскинув руки и не успев выхватить шпагу — был застрелен в упор.
Скверная ситуация, что не говори!
Мюнних отчаянно сражался один сразу против двух гвардейцев, причем можно было не сомневаться, что в бою на шпагах он их одолеет. Тем в юности не давал уроки опытный фехтмейстер — мастер фехтования — а потому учились в бою, а там нужны совсем иные навыки.
Фрол с Силантием с трудом отражали натиск троих гвардейцев, причем все пятеро отчаянно матерились, и ухитрялись бросать друг в друга разные предметы. Однако лже-царевич прекрасно осознавал, что их участь решена — гвардейцы были не только сильнее, но и опытнее. И что самое плохое — атаковали согласованно.
— Даст тойфель! Грюн шайзе!
Мюнних пришел на выручку — генерал орудовал шпагой просто великолепно. Отбил атаку двух своих противников и выпадом клинка проткнул руку офицеру, что попытался воткнуть острие своей шпаги в грудь Фрола. Спас от неминуемой смерти, немчин, да еще заорал:
— Кронпринц! За спину мне! Стреляй!
Андреев сообразил, отпрыгнул и выхватил из-за пояса пистолет, заметив, что тот же маневр предприняли два гвардейца. И в эту секунду, в баталию вступили новые силы, о присутствии которых он не подозревал, но успевшие вовремя.
— Гот мит унс!
Дверь кабака настежь раскрылась, а затем хлопнула — ввалилось трое белобрысых молодцов, размахивая шпагами. И двое знакомые — теперь сомнений не оставалось в том, что они шведы. Именно с таким зычным криком они бросались в атаку.
Раздались выстрелы — гвардейцы встретили заклятых врагов залпом, один из шведов рухнул, как подкошенный. Зазвенели шпаги — теперь силы полностью уравнялись — не трое против пятерых, а пятеро.
— Су…
Преображенский офицер не успел выхватить пистолет. Типичный бюргер, до того тихо сидевший, стремительно вскочил и ударил в спину петровского гвардейца непонятно откуда взявшимся кинжалом. Тут же выхватил из его руки шпагу и в мгновении ока сделал ею два стремительных выпада, пронзив обоих оставшихся на ногах. После чего отбросил клинок в сторону, спокойно уселся за стол и отхлебнул из кружки пива, как ни в чем не бывало — убил троих не моргнув глазом. Нет двоих — офицер заворочался на полу, пытаясь подняться, и Фрол подошел к нему, бросив мимолетный взгляд на шведов — те уже разделались с русскими и совершенно хладнокровно вытирали шпаги о платки.
— Ты кто таков?
Фрол расстегнул кафтан на умирающем гвардейце, и вытащил грамоту. Посмотрел на подпись и хмыкнул — первый раз увидел царский росчерк. Хлопнул ладонью по лицу и привел гвардейца в сознание — на него уставились вполне осмысленные глаза. И попытался пробормотать:
— Ты не ца…
Договорить не успел, Фрол машинально вонзил шпагу прямо в сердце, добив врага, с которым когда то вместе воевал плечо к плечу против шведов. Но тайна была не его, а настоящего царевича, а потому поступить иначе он никак не мог. И оглядевшись, убедился, что подслушать предсмертные слова гвардейца никто не смог.
— Ваше высочество, простите, что запоздали немного — во дворе были еще двое, пришлось их убить. Я барон Густав Левенштерн, мой король Карл получил ваше письмо и ждет вас. А нас послал на поиски вашего высочество. Нам нужно отплывать — шнява готова к отплытию.
— Хорошо, барон, — кивнул шведскому барону Фрол, и громко крикнул на немецком языке:
— Хозяин, похорони всех достойно и возьми добычу себе — там на все хватит. И выстави всем гостям от меня по две кружки пива — русский кронпринц выражает сожаление, что немного подпортили им этот чудесный вечер. Это тебе от меня — лови, и не бурчи, что тебя разорили!
Под хохот собравшихся Фрол кинул кошелек, набитый наполовину серебром — трактирщик его ловко поймал, и, взвесив на руке, тут же склонился в низком поклоне.
— Генерал, я счастлив, что вы сражались на моей стороне. Если взойду на трон, то буду всегда к вам благосклонен. Передайте эти кошельки семьям погибшим — все, что могу от себя лично, я беглец и скиталец. Там в каждом по двести луидоров. Силантий, принеси наши вещи!
Капрал живо поднялся по лестнице, а Фрол взял свою дорогую шпагу и протянул ее Мюнниху:
— Примите, от всей души подарок, генерал!
— Вам нельзя без шпаги, кронпринц — вот вам моя, и честь свыше!
Обменявшись оружием, жест был уже отнюдь не символический — генерал тем самым показал, что желает верно и преданно служить царевичу, если тот взойдет на трон.
— Ваше высочество, прошу вас на два слова.
Недавний бюргер, с необычайной легкостью убивший трех гвардейцев, склонился перед ним в поклоне. И очень тихо заговорил, стараясь, чтобы его шепот никто не расслышал:
— Вам низкий поклон от вице-канцлера графа Шенборна. Император желает встретиться с вами, как вы вернетесь из Швеции. Я и мои люди будут ожидать здесь, сколько понадобится, и сопроводим ваше высочество в Вену под надежной охраной, чтобы впредь не случилось подобных…казусов, как этот. Не удивляйтесь той ноше, что лежит в этой сумке — возьмите ее в дорогу. Счастливого плавания, кронпринц!
Бюргер ловко поклонился, передав небольшую, но довольно увесистую сумку, и как то незаметно исчез, словно его и не было. Слуга вынес вещи, а Силантий передал два туго набитых французским золотом мешочка Мюнниху. Фрол пожал генералу руку и вышел во двор, сунув Силантию сумку, прекрасно понимая, что та набита отнюдь не медной монетой, и даже не имперскими полновесными серебряными талерами…
— Мне сказывали, что ты хотел меня видеть?
Царевич Сибирский оказался преклонных лет по нынешним временам сухопарым мужчиной невысокого роста. Потомку последнего сибирского хана Кучума по не меньше шестидесяти лет, а то и больше, но двигался еще быстро, да и в раскосых глазах кипела энергия, воля и ум.
— Да, хотел видеть, и думаю, ты сам узнаешь меня, царевич!
От голоса Алексея старик вскинулся, сделал несколько шагов вперед, пристально всмотрелся в лицо, и низко поклонился, как старший младшему, хотя по ситуации все должно быть в точности наоборот.
— Ты рискуешь очень многим, государь царевич, очень многим — своей жизнью. Все считают, что ты сбежал в европейские земли, а ты здесь. Зачем ты вернулся, Алексей Петрович?
— От судьбы не убежишь, Василий Алексеевич, как не скрывайся. Мой родитель считает, что я сейчас в иноземных странах обитаю — но там мой верный человек за меня роль играет. Ведь беглых царевичей самозванцев всегда много было, одним больше, другим меньше — никого не удивишь. Они чуть не толпами бегали, а один даже на царство взошел.
— Дмитрий Московский, насколько я помню. А его жена Марина Мнишек потом замуж во второй раз за «воскресшего» супруга «Тушинского вора» вышла, да потом с атаманом Заруцким спуталась, как помню, и «воренка» от оного родила.
Русскую историю старик знал, потому и усмехнулся. Его и без того узкие глаза еще больше сощурились.
— И ты решил, что если сие предприятие удалось самозванцу, то почему не попробовать настоящему царевичу? Что ж — я рад, что ты прислушался к моему совету, хотя я его давал обиняком.
— В жизни ко многому нужно уметь прислушиваться, потому что иначе вместе с «глухотой» можно потерять и голову, — пожал плечами Алексей. А что отвечать прикажите, если бывшего «владельца тела» прежняя память не давала ему никаких подсказок. Вот и приходилось ему как-то выкручиваться из ситуации и находить нужные ответы.
— Ты мудр, царевич, и я встану под твою руку!
Столь прямого ответа Алексей не ожидал, ведь он еще предложений никаких не сделал. Потом царя Кучума усмехнулся, видимо поняв его мысли, и показав желтые зубы, которых с прошедшим временем изрядно поубавилось, негромко произнес:
— Я сильно не люблю родителя твоего, ибо имею возможность сравнить его со старшим братом, царем Федором Алексеевичем, твоим дядей, что умер девятью годами раньше, чем ты на свет появился. Мы с ним ведь на сестрах женаты, свояки по обычаю.
Алексей посмотрел на затуманившиеся глаза старика, который вспоминал давно минувшие дни. И грех было не послушать умного человека, которому пришлось увидеть многое.
— Бояре ведь тогда сами брить бороды стали — царице Агафье такое было близко к сердцу, венгерское и польское платье без всякого принуждения носить стали. Местничество упразднено было по всеобщему сговору — все чины Боярской Думы согласие дали. Заметь — никому не то что головы рубить не пришлось — в ссылку немногих токмо отправили, зловредных. И князь Василий Голицын реформу ратных людей провел — полки солдатские создавать стали. Люди в них с охотой шли, про рекрутов и разговора тогда не было — я сам в таком полку служил.
— А куда они делись, раз родитель мой потом их заново создавал?! Он же все время говорит, что сам армию выпестовал.
— Знамо, врет, царь то. Он ту армию в молодые годы свои и порушил, разогнал. Почитай немногие, кто Чигирин от турок отстоял, на службе остались — остальные выброшены были — Шепелев, Касогов, Змиев и полковников уйма, а ведь народ давно воевал, опытный.
Алексей удивился — такую версию в исторической литературе не писали — там, наоборот, только про одно и было — Петр Великий создатель регулярной армии и флота.
— Мать Наталья Кирилловна, твоя бабка, которую «Медведихой» прозвали, со своими братьями алчными и Лопухиными всего за пять лет всю казну подчистую разворовали, содержать войска тягостно стало. Токмо два солдатских полка осталось — Бутырский генерала Патрика Гордона, и Первомосковский Лефорта, пьяницы и содомита, дружка родителя твоего. Токмо два полка из тридцати, видишь, что сотворили?
Алексей покрутил головой — такие цифры ему были неизвестны. Да и вообще очень неохотно писали историки про короткое правление царя Федора и царевны Софьи.
— Так что для Азовских походов пришлось дворянское ополчение собирать, его повел знакомец мой, Петр Борисович Шереметьев. Да стрелецкие полки еще в поход направили — бились они честно и жестоко, а им за подвиги потом головы отсекали. И то тех сил едва хватило, чтобы Азовым овладеть, причем осадой взяли, дедовским способом вал насыпав.
— Вон оно что?
Алексей тут уже не удивился — читал знаменитый роман, где стрельцы были описаны абсолютно непригодным воинством, бесполезным и вредным. А так как историю пишут победители, то они и постарались всячески ошельмовать своих противников и беззастенчиво приписать себе все заслуги. Историки же, в угоду власти, подтвердят что угодно.
— Флот он построил — два десятка галер из сырого дерева, что сами потом развалились. А ведь за четверть века тот же стольник Григорий Косагов по Дону полсотни боевых стругов вывел, с пушками. Это что не флот разве?! И с казаками атамана Сирко Перекоп взяли на саблю! А дед твой на Волге «Орел» построил о восемнадцати пушках, а к нему еще семь боевых кораблей — это разве не флот?!
Глаза старика горели неистовым огнем — и Алексей подумал, что тот многое видел собственными глазами. Надо же — потомок сибирского царя Кучума стал патриотом России.
— Поморы триста лет на своих кочах в студеных морях везде плавали. В легендарную Мангазею запросто ходили, в устье великого Енисея плавали — это разве не моряки?!
Вопрос был чисто риторический, и старик не стал дожидаться на него ответа — заговорил дальше.
— Донские казаки с запорожцами на своих «чайках» в Черном море ходили, османские галеры много раз топили. А города в Крыму на саблю брали и полон из рабства освобождали. Мне приказные людишки говаривали, что казаки в студеных морях, далеко на востоке, что два года ехать нужно, землиц много новых открыли и ясаком племена обложили. А еще сказали, что сто пятьдесят лет тому назад царь Иван Васильевич по прозвищу Грозный, на Балтике свои корабли завел, и даже адмирала над ними поставил. Как его… Вроде Карстен Роден… Да так — мне ведь даже царские послания дали почитать. Разве он не наш первый адмирал?!
«Неладно как то выходит — до Петра многое сделано было, при нем порушено, да так что на пустом месте новое воссоздавать пришлось. И что характерно — после его смерти за пять лет его жена, а потом его «вернейшие сподвижники», члены Верховного тайного совета с флотом живенько покончили, все разворовав, история сорокалетней давности повторилась. И опять все пришлось уже Миниху воссоздавать».
— Много полезного твой родитель устроил, но еще больше вреда принес. Нравам повреждение страшное нанесено, иноземное все силой насаждается, зачем бороды силой брить и девок на ассамблеи таскать и там кривляться?! Законную жену в монастырь упрятать, а со шлюхой открыто жить, срама не стыдясь. Всю страну разорил и податями обложил, за все деньги требует — а их его новые бояре расхищают! Тьфу!
Старик остановился, перевел дыхание, потом внимательно посмотрел прямо в глаза Алексея и произнес:
— Давай так — поведаешь мне честно, как страну обустраивать будешь от непотребства, что сейчас твориться. Подумаем вместе над тем, как тебя на престол возвести. Хотя бы в Москве на царство возвести — церковь, мыслю, поддержит. Надо только переговорить…
— Уже беседы были — епископ Иона и другие на моей стороне будут.
— Это хорошо, государь. Если анафеме предадут бесовские гульбища, что вся Москва видела, народ за тебя станет горой. Многие царя Петра, родителя твоего, ненавидят, но Преображенский приказ не спит, каждый день кого-то там на дыбу поднимают, под кнутом дознание вершат. Так что в опаске нам нужно находиться.
— Не донесут твои ближние?
— Нет, они все проверены не на один ряд. Хотя побережемся на всякий случай — о твоем приезде многие не знают. Сын и сноха за тобой смотреть будут, слуг не допущу.
— Сноха?
— Ага, жена моего старшего сына Якова, что тебе прежде нашу помощь предложил. Он ведь батальоном во Владимирском полку командует, в майорском чине. Супруга его дочь знакомца моего давнего, его отец воеводой в Енисейске был — подполковника в отставке Степана Глебова.
Алексей моментально насторожился, услышав знакомое имя, и в который раз удивившись, насколько мир бывает тесен…
— Что ж — вижу что ты, государь над всем подумал, все размыслил. Но думаю, что дворянство, священники и народ встретит твои устроения благожелательно. Все уже устали от бесконечных указов царя Петра, что вечером отменяют те, что написаны им были утром.
«Сплошной зуд реформаторства — как указывал один историк. Все же свыше десяти тысяч указов написано за тридцать пять лет правления, это перебор изрядный — по одному в сутки, отбросив те дни, когда царь-батюшка был в доску пьян. Действительно реформатор ради реформ, лишь бы изменить. Оттого и переделывалась все, и жизнь провел в дороге.
А ведь любой его указ нес, как и благо, так и вред великий. Запретил на севере кочи строить и полотно домотканое рукодельницам ткать — чем поморов русского севера со всеми их промыслами разорил. А бездумное насаждение западничества ведь не только культуру принесло, польза от которой сомнительна, но и вред голимый. Да и крепостное право в его рабской форме именно Петр насаждать стал!
Одно это все его заслуги напрочь перечеркивает — полтора века откровенного рабства всему русскому народу такие невыносимые беды принесли, что в конце двадцатого века икалось. Вот тебе и цена реформ — одно лечим, а другое калечим.
Так что если на одну чашу весов заслуги положить, а на другое все беды, что на народ обрушились, то возникает закономерный вопрос — а на хрена такие реформы нужны, которые выгодны кучке богатеев, а всех остальных не только по карману бьют, в холопов превращают?!»
— Иначе нельзя, Василий Алексеевич, ибо, что сейчас не продумаем, то потом за наши глупости весь народ страдать будет. Потому важно Земской Собор собрать как можно быстрее, и мнение всего населения услышать. А не прислушиваться к всяким меншиковым и шафировым, курбатовым и прочим прихлебальщикам, что казну разворовывают. Одних бояр с купцами слушать тоже нельзя — они о своей мошне заботятся, а о нуждах государства думают в последнюю очередь.
Так что школы создавать надо повсеместно, и через грамоту нравы понемногу смягчать. Образование всегда таково, полезно оно, людей лучше делает, и умом, и нравственностью.
Надеюсь, что при жизни своей, плоды эти увижу!
Старик с нескрываемым удивлением посмотрел на Алексея, цокнул языком, негромко заговорил:
— Ты прав, государь. Я себя молодым помню, но как при дворе оказался, то учиться сам стал и читать, чтобы царю Федору и царевне Софье дураком не показаться. И самому интересно стало, и сыновей своих выучил цифири и чтению, книги разные читали.
Царевич Сибирский налил себе ягодного взвара — в Москве и окрестных селениях его пили постоянно, не меньше чем кваса или сбитня. А вот усадьба царевича ничего «современного» не имела — обычная вотчина в подмосковной деревеньке близь торгового села Руза, казалось, что сюда никакие петровские новшества не доберутся.
— На двух моих сыновей твердо можешь рассчитывать. Старший, как я тебе сказал, над батальоном пехоты свое начало держит. И он его к присяге тебе подведет, завтра к нему и выеду, разговор у нас будет. Младший Федька вообще в Москве у генерала Балка служит на побегушках поручиком — служба адъютантская, а он ведь твоих лет уже. А средний, Сергей, в Киеве эскадроном драгунским командует — капитан-поручиком. Понятно, что прибыть не сможет, но я ему отпишу.
«Батальон хорошо, в полку их всего два. Последних в столице четыре — одна восьмая часть из числа батальонов под моим началом уже.
Неплохо!
А вот что адъютант к командующему гарнизоном приставлен — очень здорово, вся диспозиция будет известна в нужный момент. Пока всего два офицера, вполне надежных и лояльных, при чинах. Но это ведь только начало, найдутся и другие».
— Абраму Лопухину веры не будет — его бояться, он ведь с князем-кесарем в свойстве. Потому разговоры вести не будут. А я вот по старым боярам проеду — многие из них на твоего родителя зубами скрипят. С ними и беседы вести буду, а они уже со своими сыновьями, племянниками и зятьями — так что офицеры в полках и гарнизоне найдутся, кто твою руку примет. В том сомневаться не приходится — так никто бы не рискнул, побоялся, но тебя поддержат многие — дело святое!
— Надеюсь на это, сам все понимаешь.
Алексей пожал плечами и закурил папиросу, на которую старый царевич смотрел снисходительно, не то, что на трубки. Видимо, принял во внимание изобретателя, к которому относился преданно, но с изрядной долей снисходительности.
— Ты учти — после твоих указов все служивые люди под твою руку сразу встанут — им от тебя облегчение всемерное выйдет. И мы нарочных повсеместно отправим с твоим повелением — к Москве идти людно и оружно. Да, одни полки могут и не прийти, зато другие прибудут. На татар можно положиться — многие мурзы мне верят, а потому конные сотни приведут. И казаки донские тебя поддержат, если ты «уложение» свое им даруешь. Да и гетман присягнет — его царь недолюбливает. А ведь это казаки и ланд-милиция — последних насчитывается шесть полков.
Алексей только хмыкнул, удивляясь информированности царевича. А потом сообразил — в Москву ведь письма приходят со всех окраин огромного государства, а чем на «посиделках» старикам делится, как не сведениями из текущей переписки. Старик очень умен, недаром его в Москве под рукой князя-кесаря держат, и от Сибири вдалеке.
— Хорошо, так и сделаем, ты здесь знающий, тебе и карты в руки! Сам решай и действуй — здоровая инициатива только приветствуется…
— Сильно ты изменился, государь, от порчи наведенной. Но то к добру, что память потерял — зато решительности приобрел. Теперь сам вижу, что время терять нельзя — в Рождество многие разговоры провести можно, праздник ведь, и доносчики внимания обратить не смогут. Когда ты мыслишь Москву занять и под присягу подвести?
— В феврале, царевич. Пока до Петербурга весть дойдет, пока царь свою гвардию двинет — март уже начнется, дороги грязь покроет, тепло потихоньку придет. Время на нас тут сработает, и мы полки сумеем собрать. А там как судьба положит!
— Да будет так, государь, я и мои дети с внуками служить тебе верно и честно будем…
Алексей правильно понял паузу — теперь и ему со своей стороны требовалось чем-то приободрить своих рьяных сторонников.
— Как на престол взойду, то ты поедешь в Тобольск наместником и в наследственном ранге царевича. И пределы державы на юг раздвигать будешь, по линии Иртыша и до озера Зайсан. Там руды серебряные есть — сам знаешь, какая в них нужда!
— Сын мой, Алешенька…
Маленькая женщина в темной монашеской одежде прижалась к Алексею, крепко обняла и стала целовать его сухими губами. Странно — но ему стало немного теплее на душе, хотя, по большому счету это была мать его тела, но никак не содержимого головы.
Странное состояние — чувствовать незатейливую мамину ласку, но совершенно не ощущать себя ее сыном. Но в то же время все пронзительно осознавать, и видеть то по-настоящему искреннее отношение, которого ему так не хватало в этом мире.
— Матушка…
Слово прозвучало еле слышно, и хотя Алексей попытался наполнить его чувством, но сам понимал, что звучит оно несколько натянуто, натужно, что ли, но отнюдь не фальшиво.
— Как ты сынок?
— Против царя заговор устроил, — Алексей почувствовал, как дрогнули под его ладонями хрупкие плечи, дрожь пробила женщину. И прижал ее к себе, как бы защищая.
— Не бойся, матушка — он нас не пожалеет, казнит — так что свою участь я прекрасно знаю. Обреченный на смерть! Но ты не бойся — хорошо зная, что тебя ждет, не испытываешь иллюзий на счет собственной участи. Я не отцеубийца — первый шаг к сыноубийству сделал сам царь, так что выбор у меня прост или он казнит меня, как до этого замучил десятки тысяч людей, или я избавлю нашу страну от правителя, что весь народ свой вовлек в грандиозный социальный эксперимент, принеся его в жертву своим бредовым иллюзиям. Так что выбор сделан, и отступать нельзя.
— Стал совсем иным, Алешенька. Но это ты, вот твои родинки, я их прекрасно знаю. Но сильно изменился, сын мой — и вижу, что решительным стал больше, чем твой родитель. Да благословит тебя Господь на правое дело, как я благословляю, государь. И преклоняю перед тобой колени — спаси нас всех от злой напасти!
Евдокия Федоровна обняла его колени, Алексей не знал, что и делать. Наконец, решился — подхватил и поднял женщину, снова обнял и негромко произнес, прекрасно понимая, что даже в келье, при закрытой двери, следует соблюдать осторожность.
— Все решится до весны — если у нас все получится, то Москва встанет за меня. Я не хочу его смерти, но если делать выбор между ним и народом нашим, то я встану на сторону православного люда, что изнемогает от бесовских реформ царя.
— Не произноси имя лукавого в святых стенах?
— Так я и не назвал имя родителя моего…
— Я нечистого имела в виду — ты его упомянул. Хотя и бывшего мужа моего за Антихриста многие принимают.
— Меня в их число тоже записывай, матушка. Тебе помощь от меня какая-нибудь нужна? Все дам, что смогу…
— Не нужно, все и так будет, коли ты на трон взойдешь и главу шапкой Мономаха покроешь. Тетка твоя, царевна Мария Алексеевна тайком помогает, письма постоянно шлет, подарки — сочувствует. Аспид ведь, супруг мой клятый, двух сестер ее, Марфу и Федосью, в монастыри заточил, где царевны уже померли, несчастные. Я молиться за тебя и твое дело буду! И чем я тебе помочь смогу, Алешенька?
— Отпиши подполковнику Степану Глебову — пусть с родом своим под мою руку встает. Знаю все, не кручинься…
Алексей остановился, смущенно поглядел на побагровевшую женщину — Евдокия Федоровна даже глаза в сторону отвела. И продолжил говорить также хладнокровно:
— Если царь победит — ему смерть лютая будет! А если я — то совсем иная жизнь начнется. Он вдовец, а монашеский клобук, матушка не гвоздем прибит. Кто ему письма твои носил?
— Духовник мой, Федор Пустынный.
— Вот ему и дай, а я человека своего к нему прикреплю нынче же — в монастыре твоем вроде как слугой будет для посылок. Он сам к духовнику подойдет, и слово тайное скажет — «здесь продается славянский шкаф». А отец Федор… Хм, вот совпадение. Ладно, пусть отвечает — «не корысти ради, а токмо волей пославшей меня матушки». Запомнила?!
— Да, все накрепко помнить буду.
— Вот и хорошо, — Алексей порывисто обнял Евдокию Федоровну, прошептал на ухо:
— Все будет хорошо. Мне идти надо — сейчас осторожность нужна, доносчики везде найтись могут. Я тебя люблю!
— И я тебя, сын мой… Иди, а то расплачусь…
Алексей поцеловал царицу и быстро вышел из кельи. В коридоре на лавочке сидела сухая, лет сорока монахиня, с исхудалым лицом, но горящими глазами. Сразу встала при его появлении, низко поклонилась:
— Я казначея Мариамна, провожу тебя, государь.
Пройдя по переходу, они спустились вниз по каменной лестнице, освещенной лучиной. Подошли к железной двери — взяв кольцо, женщина с трудом потянула его на себя. Масла монахини не жалели подливать в петли — скрипа не послышалось.
— Вот, царевич, на дело благое игуменья Марфа приказала выдать. Казну все опустошили, оставив только медь и немного серебра. Здесь шестьсот рублей разной монетой.
Казначея показала рукою на массивный на вид, увесистый мешок, примерно с пятилитровую банку. Алексей, ухватившись за крепкую ткань, чуть не охнул. По весу было больше пуда, вес чувствовался — гирей он занимался в свое время охотно, пока руки были целы.
«Ладно, донесу, своя ноша не тянет», — мысль пронеслась быстро, теперь поездкой Алексей был доволен. С деньгами было, если не совсем плохо, нет, но туговато. Абрам Лопухин помогал содержанием воинских команд, выделял средства на них, не такие уж маленькие, и стал на путь расхищения казенного обмундирования — за такие вещи царь Петр если и гладил по голове, то исключительно топором палача.
Царевич Сибирский смог собрать почти семьсот рублей, но этого было мало — ведь из-за недостатка денег порой проваливались самые продуманные предприятия. А с полновесной монетой удавались и рискованные дела, ведь коррупция в российском государстве, какое время не возьми, всегда отличалась особенной алчностью.
— Владыко Досифей тебя ждет, государь — за ночь доедешь. Здесь оставаться нельзя — пока ночь стоит никто не увидит, но скоро заутреня. Игуменья Марфа тебя благословляет, государь.
— Я не забуду, так и передай!
Монашка легко опустилась на колени, и поцеловала ему ладонь. Поначалу такое действо его немного напрягало, но этот ритуал был просто необходим — тем самым подчеркивалось как доверие, так и готовность послужить интересам мятежного царевича.
Выйдя во двор, Алексей пыхтя донес мешок серебра до раскрытой калитки — отметил, что в качестве сторожа уже стоит его человек, из первого десятка лейб-кампании.
«Быстро тут они на службу принимают, и все хранят в тайне — будь кто другой, то к воротам на пушечный выстрел не подпустили. Все же мощная структура, ее люди везде имеются. Так что шансы на успех предприятия, которое поначалу казалось безнадежным, определенно повышаются, причем с каждым прожитым днем.
Надеюсь, что и епископ Досифей тоже пожертвует немалую сумму на мой тайный союз, причем не «меча и орала». Иона ведь выделил тысячу рублей, и сказал при этом, что сия сумма первая — что собрать быстро успели. А слова позволяют надеяться, что вскоре последуют дальнейшие субсидии. Не подведут — ставку на меня сделали, оттого и сами ставят по-крупному, ибо проигрыш для них означает смерть на плахе!»
Дотащив мешок, он отдал серебро конвойным, и вскочил в седло подведенного коня — теперь ему предстояло встретиться с еще одним влиятельным архиереем…
— Я рад видеть вас, кронпринц, на землях моего королевства. Мои подданные обычно молчаливы, но про вашу храбрость даже среди них ходят слухи, которые, я думаю, ничуть не преувеличивают вашу доблесть. Что ж — тем больше будет чести для нового московского царя.
— Людской молве обычно желание показать о, чего нет, и она чаще всего приписывает свои желания, чем отражает истинное положение вещей. Но таковы нравы, ваше величество.
Фрол отвечал очень осторожно, тщательно подбирая немецкие слова — русского не знал шведский монарх, он сам, понятное дело, не разумел шведскую речь. Карл был сухощав, порывист, лицо вытянутое, огрубевшее в походах, движения резкие. Всю свою 35-ти летнюю жизнь король «свеев и готов» только и делал, что воевал. Причем первые девять лет достигал пика своего могущества, а второю половину тоже из точно такого же срока скатывался с вершины славы.
Могущество Швеции было окончательно подорвано — страна была основательно разорена войной, еще в Бранденбурге Фрол узнал, что от безнадежности шведы стали чеканить медные монеты во множестве, заменяя ими серебро. Так или иначе, но такая мера должна была привести к обнищанию королевства, к тому же чреватая чем-то похожим на знаменитый московский «Медный бунт», случившийся 56 лет тому назад в похожих условиях — шла долгая и затяжная война с Речью Посполитой.
— Не скрою от вас, кронпринц — я искал способы покончить с войной, которую вел с вашим отцом. Ничего, кроме потерь она мне не принесла. А потому при воцарении вас на троне московского царства, потребуется возмещение, ведь я окажу помощь вам всем, включая войском.
Фрол незамутненным взором посмотрел на короля — если бы тот умел читать мысли, то поразился бы богатству русского языка. А на лице у «кронпринца» не отразились его мысли.
«Гладко стелешь, Карл — какое войско?! Все твои солдаты, самые лучшие, остались под Полтавой или гниют в Петербурге, умершие там от непосильной работы!»
Может быть совсем иначе выражены слова, исключительно матерной речью, но их смысл был бы очень похожим. Фрол между тем не забывал про манеры и поклонился королю, которого сами шведы за его упрямство называли «железной головой».
— Благодарю ваше величество — но вашим доблестным воинам не нужно будет снова проливать на русских землях свою кровь. Мне пообещал оказать помощь цезарь Карл, мой свойственник — у которого я имел честь гостить совсем недавно.
Фрол изящно «соскочил с темы», как говорил ему настоящий царевич. Алексей Петрович специально указал, что если будет разговор наедине с королем Карлом, то указать ему сразу, что любая военная помощь со стороны шведов неприемлема и вызовет негативную реакцию у всех московитов.
— Ах да, — тень легла на лицо Карла, — ваша покойная жена могла стать и моей супругой раньше, кронпринц — но я тогда был в походах. И сам оказался бы в свойстве с императором. Однако…
Король задумался, уставившись неподвижным взглядом в пламя, что бушевало в каминном зеве — волны тепла шли в каменный зал, едва освещенный несколькими факелами.
— Каким вы видите заключение мира, кронпринц?!
— Исключительно добрососедским, ваше величество, нам нет нужды воевать — Фрол решил «вильнуть», как учил его царевич — и пусть короткая у них вышла беседа, но весьма поучительной, если брать европейский «политик» с хитросплетениями.
— Финляндия будет полностью возвращена вашему величеству — ведь это коронные земли Швеции. Однако ижорские земли, которые вы называете Ингрией, и Корела также наше наследие, новгородская вотчина — волей судьбы мы их вернули обратно и отдавать никто из моих подданных не намерен, и горе будет тому правителю, кто вернет их обратно Швеции. Ведь ваше королевство их захватило сто лет назад, воспользовавшись «смутными временами», которые тогда привели к ослаблению державы нашей.
— Я согласен с вами, кронпринц — «яблоко раздора» не должно омрачать отношения между нами. Но Эстляндия и Лифляндия…
— О, ваше величество, наследие сгинувшего Ливонского ордена было захвачено еще царем Иоанном Васильевичем. Остзейские бароны помнят редукцию, что проводил ваш батюшка, а потому предали вас.
Зачем вам эти предатели?!
Они только опасны для вас. А моему царству нужен выход для торговли на Балтике, я готов выкупить у вас Ревель и Ригу за достойное вознаграждение, или взять в аренду на тридцать лет. А взамен оказать вашему величеству помощь в возвращении шведской Померании, захваченной пруссаками и датчанами, а также герцогств ваших Бремена и Вердена, которые вероломно заняты Ганновером.
Сам Фрол хрен бы что отдал, но сейчас он был в «личине», а потому предлагал только то, о чем ему говорил царевич. А тогда Алексей Петрович сказал ему, что можно обещать многое, разные уступки — но исключительно за счет соседних стран, что были либо союзниками, или врагами русских. И только — расплачиваться за долги следует чужими интересами. И помнить, что «обещать — не значит жениться».
— Могущество Швеции ведь можно по разному восстановить вашему величеству — Норвегия станет достойной компенсацией за передачу Эстляндии, а Мекленбург или Шлезвиг-Гольштейн выгодная оплата Лифляндии. Но тут нужно оговорить ряд моментов — ведь может вмешаться австрийский император или французский король, но в конечном итоге разрешать ситуацию придется доблестным войскам вашего величества!
Шведский король задумался, а Фрол замер — он прекрасно понимал, что сказал и так чересчур много, рассыпая такие обещания направо и налево, причем историческому врагу. Однако нужно было продолжать играть роль «наследника», и помнить, что настоящему царевичу его обещания не повредят — он легко сможет отпереться от всех слов данных самозванцем, каковым Фрол Андреев, дезертир и враг царя Петра, и является.
— Вы выразили желание жениться на Марии Лещинской, дочери короля Станислава, которого я поддерживаю в противовес Августу.
— Я нахожу невесту достаточно привлекательной, особенно вместе с польской короной.
Фрол усмехнулся, с отчетливой пронзительностью понимая, что сам вляпался в развернутые на него силки. Тогда, в Польше, он это понимал, но теперь, после слов шведского монарха, окончательно в том уверился. Но такова «политик» — тут как ядовитые змеи все сплетены в огромный клубок, и укус можно ожидать в любой момент.
— Польская корона будет вашей, мой дорогой брат, пока вы не в состоянии вернуть русскую. Царь Петр слишком силен, чтобы с ним справиться. Но Август не та фигура, и конфедерация, что складывается в вашу пользу, может добиться успеха, если цезарь окажет действенную помощь вашему величеству. Вам стоит только его попросить об этом!
— Я немедленно отправлюсь к нему в Вену, о том есть договоренность с его посланцем…
— Знаю, и помогу вам оказаться снова в Мекленбурге.
— Надеюсь на помощь, дражайший брат мой, — Фрол говорил уверенно, с отчетливой пронзительностью понимая, что как только он окажется в Мекленбурге, нужно будет бежать, куда глаза глядят. В Вене его инкогнито будет враз раскрыто всеми, кто встречался с царевичем раньше, нарисованные шрамы не спасут. А что ждет самозванца и представить страшно — шкуру живьем сдерут и на барабан натянут. И он еще живой будет считать, что легко отделался за свои выкрутасы.
— Нужно вернуть Лещинского на трон, а дальше посредством брачных уз обеспечить переход короны от отца к вам, брат мой. Поляки передерутся между собой, а саксонское войско нейтрализуют австрийцы. У меня еще достаточно кораблей, чтобы высадиться летом в польской Померании, английский флот нейтрализует датчан и московитов.
По мере того как Карл говорил, он воодушевился, глаза горели неистовым огнем. И в тот момент Фрол понял, что саксонский курфюрст может потерять свою корону…
Обычный московский двор — крепкий тесаный забор, ворота с калиткой из толстых досок, верея над ними. Окна со ставнями, поверху пущена затейливая резьба, а вот крыша покрыта не дранкой, а тонким железными листами, покрашенными в синий цвет. Одно только это свидетельствовало об определенном достатке служилого человека, причем приказного, да не подьячего, а дьяка, занимавшего в своем Приказе солидное положение.
Человек в изодранном полушубке и заячьем треухе молотил кулаком в калитку почти беспрерывно, во дворе оглушительно залаяли собаки — без них не обходились не на одном подворье, ибо лихого народца развелось в Москве бессчетно, как не старались их отлавливать, клеймить и отправлять «сволоченный народец» на строительство Санкт-Петербурга.
— Эй, кто там забавляется?!
Из-за калитки раздался грубый голос мужика, говорящий сразу о недюжинной силе — знающими людьми такое сразу определяется. А потому мужичонка ударил еле слышно, но уже в определенном порядке — два чуть громко и быстро, один за другим, а третий чуть позже, через паузу и уже гораздо тише. Приник к доскам и негромко произнес:
— Проша, это я, Игнат. К Артемию Ивановичу нужно немедленно!
— Ходют, тут ходют, перед Всенощной самой. После Рождества приходи, а то хозяин уставший…
— Тебя кнутом давно не драли, Прошенька?! Так сегодня же отведаешь «березовой каши» вдосталь. «Покушаешь» ее своей задницей, раз думать головой не умеешь.
Голос мужичонки стал насколько «ласковым», что любого холопа на месте пот пробил. Проша не был исключением, засов заскользил в пазах, а грубый голос забубнил:
— А я че? Я ниче? Дьяк повелел его не беспокоить, Игнат Петрович. А то ходют всякие…
Договорить Пахом не успел, посетитель неожиданно резко ударил его под дых, затем добавил шуйцей по уху — холоп, совершенно не ожидавший от гостя нападения упал на колени, и, получив кулаком по темечку, рухнул ничком на грязный утоптанный снег. Посетитель осторожно закрыл калитку, задвинул засов, свистнул двум собакам — те уже перестали лаять, лишь хвостами виляли, радуясь приходу.
— Вот так то, — мужичок осклабился и пнул под бок холопа носком сапога — юфтевого, дорогого, какие лишь богатые посадские носят, и никак не сочетавшегося с потрепанной одеждой и «плешивой» шапкой.
— Прости, Игнат Петрович, не со зла я, — забубнил холоп — он, как и все наглые рабы, быстро переходил от хамства к унижению.
— Бог простит, но следующий раз я самому князю-кесарю Ивану Федоровичу о том скажу, как ты делам государевым препятствуешь. И тебя, поганца, Артемий Иванович не убережет — лохмотьями шкура свисать будет, выдерут так, что надолго запомнишь, червь.
— Бес попутал, пожалей, милостивец!
Прохор обнял сапоги, заскулил. Дерзил ведь не ярыге, подьячему Преображенского Приказа, сыну боярскому Акулинину, на которого пять дней тому назад дьяк матерно орал. Вот и решил последовать хозяйскому примеру — только ничего не вышло, разом «огребся».
Оно и верно — если тебя самого могут загрызть, то не хрен на такого противника лаять!
— Смотри у меня, Прошенька, добр я сегодня, — подьячий ухмыльнулся, и ударом сапога свалил было начавшегося подниматься холопа на снег. Посмотрел на лежащее тело, и, удовлетворившись результатами экзекуции, вошел в дом, чей внутренний вид оказался куда поплоше, чем снаружи — сундуки и лавки, все старозаветное.
Дьяк Емельянов давно вдовствовал, детишек ему бог не дал, а потому сбросил одежду и шапку на сундук, Акулинин миновал сени и вошел в горницу. Старая служанка при его виде сразу юркнула за печку, парнишка, до того дремавший в углу, живо бросился к двери комнаты, куда никому, кроме его, запрещалось входить.
— Хозяин, к тебе сын боярский Игнат Петрович.
— Пусть входит!
Мальчишка тут же распахнул дверь и склонился в поклоне — Акулинин мимоходом отвесил ему «леща» и прошел в комнату, запечную, очень жаркую, похожую на каморку. Дьяк сидел за столом на лавке, горели свечи в шандале, лежали бумаги, поверх которых было брошено перо.
— Болен я, Игнат, застудился. Почто у тебя на кулаке кровь — Прошка опять дерзил?!
— Снова тявкать принялся. Как есть пришибу!
— Не трогай его, ростом вышел и силушкой не обижен, умишком скорбен токмо. Свершилось что, раз в такую рань пришел?!
— Непонятное происходит, Артемий Иванович. Ярыга мой Сенька три недели тому назад, а то и больше, драгун с офицером видел, что к Абраму Лопухину заявились полудюжиной и провели у него день. Служивые и служивые — кто только в Москву не приезжает. Вот только третьего дня заметил он сих драгун уже за Неглинной, на подворье пустом, где кроме них только хозяин старый со слугой, причем Лопухиным давно служат. И служивые уже не в одежде, что воинским чинам положена, а как посадские выглядят. Вот я и встрепенулся — узнал у писцов князя-кесаря, что никакие драгуны с подорожной в канцелярию не являлись, а ведь должны были бумагу показать, и на отметку ее отдать.
— Должны, — эхом отозвался дьяк. И поправил наброшенную на плечи шубейку. — Зело непонятно. И что ты выяснил, Игнат?
— Незнамо откуда явились, и держаться сторожко. Люди бывалые, к оружию привыкшие — трое точно драгуны.
— Почему ты так решил?
— Ходят вразвалку, а шуйцы на боку постоянно держат, словно палаши или шпаги за эфес придерживают. И офицер у них примечательный — росту высокого, парик не носит — свои волосы до плеч черные и прямые. Сам сухощавый, голову держит прямо, надменно — можно даже спину не смотреть — не секли его ни разу и на дыбу не подвешивали.
— Может из иноземных людей на царской службе?!
— Может и так, но по виду наш он. И с княжеским титулом, не меньше. Вроде знаком лицом, видел где-то, но припомнить никак не смог, как не старался. Мы с ярыгой в соседнем домишке у целовальника третью ночь провели, за подворьем смотрели. Хозяин нам перечить не стал, но за двор мы его не выпускали одного — нашу грамоту показали. И допрос ему устроили, вот он нам про тех постояльцев и поведал следующее.
— Так, не томи, Игнат.
Однако Акулинин налил в кружку взвара и пил долго, наслаждаясь нетерпением дьяка — то была его маленькая месть. К тому же он не без оснований считал, что Емельянов постарел, нюх потерял и к службе уже не способен по старости лет своих.
Ведь его одного из первых покойный князь-кесарь Федор Юрьевич Ромодановский отметил и к себе в Преображенский Приказ, что велением царя Петра сыском над мятежными стрельцами занялся, взял на тайную службу. И ведь хватка была у Емельянова — следствие вел по царевне Софье, дьяка Шакловитого пытал, а потом и Сильвестра Медведева — оба в измене сознались, хотя только после третьей пытки.
Но время идет неумолимо и беспощадно — ушел князь-кесарь отец, на его месте уже сын, и дьяки, почитай все исчезли — кто умер уже, а кто на подворьях свой век доживает. Только Емельянов все при делах, а ведь место занимает, на которое Игнат сам нацелился.
— Въехали в начале декабря, причем в доме хранят и форму драгунскую, и оружие всякое. А еще есть царская грамота с печатью, и дело — разные люди к ним заходят и днем, и ночью. От бояр, да того же Абрама Лопухина и старика Троекурова, до монахов и бродяг. Подозрительно все это — надо их взять да в пыточной всех поспрашивать…
— А если они на самом деле сержанты с царским предписанием. Да таким, что всех приказных людишек имеют право приковать цепями к столам, пока все дела не выполнят полностью. Ты уже подзабыл, как преображенскому капралу поперек дороги встал весною, и как тебя потом без всякой милости кнутом выдрали?!
Акулинин чуть не заскрипел зубами от обиды — старый князь-кесарь даже защищать слугу верного не стал, наоборот, приказал для острастки еще добавить, чтоб «задним умом» все понимал.
Прав дьяк — торопиться не стоит, вдруг на самом деле какое-то тайное повеление выполняют, прицепишься и быть тебе битым, а то еще на плахе окажешься, где тебе голову враз оттяпают.
— Так что, Игнаша, торопиться не будем. Сам съезжу, посмотрю на людишек этих, может, кого из них и признаю. Всякого народца повидал — и разбойного, и служилого, так что вскоре все прознаем в точности…
Глава семнадцатая
«Сегодня наступит Новый 1718 год от Рождества Христова. А в том современном мире по-нашему «старый-новый год», так как разница в календаре в двенадцать дней. Кстати, всего восемнадцать лет назад царь повелел новый год с 1 дня января считать. Так что праздник свеженький, еще в моду не вошел толком, люди как-то не привыкли к нему, и резонно считают его продолжением рождественских дней.
Да и указы на этот счет отданы строгие — везде еловые ветки в качестве украшений, бочки со смолой для освещения улиц, да боярам приказано люд кормить на «халяву», а буде кто не похочет государеву волю исполнить, то пусть пеняют на себя сами.
В самый первый раз, как мне тут рассказывали, Петр с пьяной толпой прихлебателей в боярские дома вламывался — и начиналось такое, что хоть святых выноси. Я думал раньше, что Алексей Толстой в своем романе намного преувеличил масштабы пьяных выходок самодержца, однако ошибся — писатель сильно преуменьшил катастрофические последствия от визита «кумпанства» во главе с монархом.
Люди реально к смерти готовились заранее, ибо никто не знал, каков будет царь, и что у него с настроением. Да и не шутки шутили, а откровенно издевались над хозяевами, и насильно напоить жертву до беспамятства, это вроде как милосердие проявляли.
Хорошо, что «родитель» в Петербурге, а то бы в смятении все метались и я в том числе. А так все спокойно, приказали праздновать — так выполнят указ, бочки зажгут ночью, «шутихи» в небо запустят у Кремля, поорут, выпьют на радостях и разойдутся.
Это ведь не Рождество, когда Светлый праздник в каждом доме ждали с нетерпением, на что-то доброе надеясь. Все как-то тревожно, крайне неопределенно — москвичи словно притаились, ожидая невзгод».
Алексей дошел до усадьбы, его привычно сопровождали двое — один шел спереди, другой охранник следовал сзади, до каждого из охранников по десятку шагов. Вроде как все по отдельности идут по заснеженным городским улицам, но случись что — сразу же помогут, придут на выручку — у каждого пистолет под одеждой спрятан, да ножи.
Калитка предупредительно открылась, и он увидел Игната — стрелец был взволнован сильно, в руках оружие, которое он спрятал за спиной. На дворе нездоровая суета — запрягали коней в сани.
— Государь, беда! Видишь вон тот домишко убогий, что наискосок от нас. Там целовальник бывший живет, бобылем. Сам прибежал полчаса тому назад, поведал многое. Тебе лучше самому с ним переговорить, чтобы не с чужих слов я бы сказ тебе вел.
— Хорошо, веди, — Алексей сбросил с плеч шубу и вошел в комнату. Там сидел старик, морщины расползлись по лицу, под бородой на веревке висел знак об уплате подати за право ношения сего «растительного» украшения — драли весьма неплохие деньги.
— Прости, царевич, провинился пред тобою, — целовальник упал на пол и обнял его за ноги. Повторил:
— Прости, царевич, на мне вина.
Алексей даже не удивился — рано или поздно его могли опознать, или донес кто-то из тех, с кем пришлось ему разговаривать, или какой-нибудь любопытный слуга подслушал, и побежал за своими тридцатью серебряными монетами. И ничего тут не поделаешь — слаб человек, и алчен, а потому не видит зачастую греха в своем доносе.
— Рассказывай, что случилось, только коротко и по существу. Ты меня в лицо знаешь?
— Нет, государь царевич. Я токмо сегодня о том услышал. Три дня тому назад пришли ко мне подьячий и ярыга из Преображенского Приказа. Велели обо всем молчать, за ограду не выходить. И наблюдали долго за этой усадьбой, кто в нее заходит и выходит.
— Ты знаешь, как их зовут?
— Прости, государь, не ведаю. Но сегодня пришел старый дьяк — вот его узнал сразу. Он моего брата стрельца замучил, женку его истязал безмерно — Артемий Емельянов, сын Иванов — я его на всю жизнь запомнил в Преображенском — он там в одном из застенков стрельцов пытал собственноручно, при старом князе-кесаре в любимцах ходил.
— Ты знаешь, где он живет?
— Откуда, государь? К такому и приближаться опасно!
— Здесь они наверняка еще раз будут. Нужно наблюдение устроить — в каком-нибудь доме соседнем, а потом проследить. Игнат, займись этим делом, а… Да, как тебя кличут?
— Никиткой, государь.
— А по отчеству?
— Батюшку Андреем именовали, царевич.
— Так вот Никита Андреевич — в своем доме останешься. А как дьяк с подьячим придут, то их опознаешь и моим людям дашь знать. Прошу тебя помочь в этом деле, а милостями своими вознагражу тебя за верную службу, в том надежен будь.
— Живота своего не пожалею, государь…
— Кто из них меня в лицо узнал?
— Старый дьяк воскликнул — «это царевич». Я в сенях был, но услышал. Сам глянул, а ты идешь один, человек впереди, и сзади тоже поспешает. Они после этого ушли, приказав молчать, а я сразу сюда кинулся.
«Что же — Штирлица разоблачили, явка провалена, с минуты на минуту гестапо припожалует. Пора всем уносить ноги немедленно и рассредоточится по условленным точкам. Благо праздник на носу, народа будет много и в толпе без проблем затеряться можно. Никто проследить еще не успеет, а наружное наблюдение пока не поставили.
Так, и загородное имение послать нужно, чтобы там тоже наготове были, и чуть что — свалили бы сразу.
Да, умеет работать контрразведка, если бы не дед, нас бы тут всех тепленькими повязали этой ночью. Нагрянула группа захвата, и утречком меня бы на дыбу подвесили, под кнут!»
От такой перспективы Алексея основательно передернуло. И он повернулся к Игнату:
— Усадьбу мы оставляем и уходим на базу номер три. Ты помнишь, где она и пароль?
— Да, государь.
Бывший стрелец коротко поклонился.
— Возьми старика и еще троих, да и сани потребуются. Если большой командой придут, то забираешь Никиту Андреевича и уходишь. Если малой группой — взять ярыжек в ножи, а дьяка с подьячим токмо живыми — и за город их отвезешь. Шарахни по голове и вовнутрь хлебного вина налей, чтоб шибало сивухой от них. И отговорка у тебя будет — царский праздник отмечали, вот и напились.
— Сделаем, государь. От воинской команды уходим сразу, а вот приказных людишек, если они придут, режем, а дьяка и его прихвостня в усадьбу отвезем для спроса.
— Все правильно. Нам всем сейчас уходить нужно, место сие уже опасное. Да и контакты в городе оборвать — а то ведь они по ниточкам пойти могут. Ладно, слепой сказал — посмотрим!
Алексей прошелся по комнате — домишко был небольшой, с одной печью, но расположенной очень удобно. Удрать из него можно было сразу в трех направлениях, причем перекрыть одно — спуск в поросший кустарником овраг, было бы крайне затруднительно.
«Плохо, что явка провалена, но совсем худо, что меня в лицо узнали. Проклятый дьяк, вот что значит опыт. За несколько дней выследили, установили базу и провели опознание. Спасло только то, что нашелся сочувствующий товарищ и предупредил вовремя.
А если бы не он?!
Как пить дать — тогда бы повязали. Но теперь шансы есть. Дошли сюда втроем, даже Игнат не знает где этот домик. Только я и мои охранники, один из которых родственник хозяину. Не должен выдать — правда угрюмый, глаза зыркают, и что характерно — бобыль. Супруга померла при родах с дитем, а никогда больше не женился.
Проверить невозможно — придется доверять. Никогда бы не подумал, что даже в таком большом городе как Москва — а он по местным меркам огромен — по слухам, до пятидесяти тысяч строений и триста тысяч жителей, так трудно спрятаться.
У Преображенского приказа, а ведь он выполняет функции КГБ, большая агентура, тут к бабке не ходи, «стучат» как дятлы. Это вполне нормально — в любом государстве всегда есть развернутая сеть агентуры и любой незнакомый человек, попавший в поле зрения осведомителя, всегда вызовет интерес. А если есть приметы, которые передали всем агентам, то опасность увеличивается на порядок. Так что в ближайшие дни начнется розыск и будет он вестись повсеместно, заглянут в каждый уголок, проверят каждый дом, прошерстят притоны и «малины» с «хазами».
Сколько у меня дней?!
Не знаю, возможно, до недели. Возьмут Абрама Лопухина — под пытками он все расскажет. Начнут проверять нити — вот тут могут «запалиться» многие мои конфиденты. Проверят Покровский монастырь в Суздале, допросят с пристрастием монашек — и картина заговора начнет проясняться перед следователями во всей красе.
Неужели все погибло?!»
Теперь Алексею стало по-настоящему страшно. Встал с лавки, покрытой половичком, медленно прошелся по комнатенке. Взглянул на стол — пара заряженных пистолетов и шпага давали надежду отбиться от врагов, но то была иллюзия. Он ведь не Рэмбо или Илья Муромец, чтобы народ покрошить и вырваться, обычный человек, которого повяжут, причем с малыми потерями, а то вообще без них — насчет своей боевой подготовки Алексей нисколько не заблуждался. Будь у него автомат с парой рожков, то можно было побарахтаться, но чего нет, того нет.
Сел на корточки у печи — она топилась по «белому». Пламя плясало за чугунной дверцей, оранжевые языки освещали дощатый пол. На столе горела одинокая свеча — дюжину вместе с плошкой он взял специально, портить себе глаза под лучиной он не собирался.
— Надо бы каким-то оружием нормальным обзавестись. А то на нынешние образцы надежды нет, совсем ненадежные самопалы, с которых и в слона промахнешься, не то что в человека. Хорошо, что царь унификацией озаботился, только калибр выбрал крупный, как у авиационной пушки — палец свободно входит в дуло.
Местные фузеи выглядели устрашающе. Калибра в 20 мм, определить точно трудно, тут о метрических мерах никакого понятия не имеют. Да и он поначалу путался, но легко научился. Все измеряется на глазок и с помощью немудреных лекал, а то и веревочек с узелками.
— Об унитарном патроне можно забыть сразу и никогда не вспоминать — технологии здесь не те. Капсюля сделать невозможно, да и не знаю я точного химического состава. Соответственно и все магазинное оружие является чистой воды фантастикой.
Алексей задумался, достал из коробки папиросу — в усадьбе дядьки их уже изготовляли по несколько сотен в день, сделав несколько машинок для закрутки. Еще месяц, и можно бизнес организовывать, вот только вряд ли столько время отпущено.
«Потомок Кучума не подведет, однако если князь-кесарь развернет розыск, то останется только два варианта — или начинать восстание без подготовки, опираясь только на один батальон, либо бежать из столицы куда подальше и начинать мятеж на окраине.
Хреновая ситуация, что и говорить!
Выступить, конечно, можно. Зайду к солдатам с двумя епископами, к этому моменту Яков батальон построит. Речь произнесу, прикажу арестовать верных Петру офицеров. И пойдем по полкам, призывая народ к бунту против Антихриста и его реформ.
Одно плохо — солдаты стоят постоем по обывательским домам, чтобы все обойти времени уйма надобно. А его как раз и нет — генералы махом сообразят, что к чему и к носу, и князь-кесарь отреагирует.
Не вариант, слишком все зыбко и неопределенно, велик риск провала. Но и второе решение еще хуже — донские казаки пришиблены — Булавинское восстание вот уже как девять лет подавили. Мятежную Запорожскую Сечь драгуны Меньшикова сожгли, гетман царскую руку лижет.
На Яик бежать и поступать как Пугачев?!
Так крепостное право всех еще недостаточно пробрало до печенок — торговли рабами пока нет. Не пойдет, худшее решение — нужно оставаться в Москве и отсюда восстание начинать. И как только Москва станет моей, во всех остальных городах многие призадумаются. Пусть мне помощь не окажут — главное, чтобы Петру от них поддержки не было!»
Алексей задымил папиросой, прикидывая возможности — ничего в голову путного не приходило, кроме как с помощью убийц убрать Ромодановского, и на какое-то время внести во вражеские ряды сумятицу. И начать переворот, пользуясь моментом.
«Времени в обрез будет — гонцу, если лошадей не жалеть, а щадить их, понятное дело, не будут, дня три до Петербурга скакать. «Папаша» или сам рванет сюда, или Меншикова отправит. А тот по дороге драгунские полки собирать начнет по именному указу, инициативен, быстр и жесток «сердечный друг», меня прирежет и глазом не моргнет.
А мы эту неделю с толком вряд ли используем — власть так быстро в руки не возьмешь. И не с гарнизонными полками на бой против полевой армии выходить — сомнут походя, и не заметят.
Так-так, а если Крымскую войну вспомнить и перевооружить полки коническими пулями — пусть и для гладкоствольных фузей, но вдвое дальше обычных круглых «шариков» лететь будут.
А, пожалуй, это выход — нужно только за город выехать и устроить пальбу по мишеням, а до того несколько вариантов отлить. Выбрать самые лучшие пули и по их образцу наладить производство. Тогда появятся шанс остановить гвардию!»
Во дворе грохнул выстрел, послышались крики. Алексей выругался в ярости, осознавая, что все его планы полетели коту под хвост. Теперь нужно было бежать, не теряя секунды — он схватил оба пистолета и шпагу, и рванулся к двери, подгоняемый стрельбой, что раздавалась во дворе…
Иркутск 1994 — Олха 2022