— Товарищ комиссар! Что с вами?!

— Серафим Петрович, вам плохо?!

Женские голоса продирались сквозь сознание, как голая рука через заросли жгучей крапивы — медленно, и еле слышно. Голова гудела растревоженным набатом, будто снова получил контузию, как в далеком двадцатом, когда его саперный взвод попал под обстрел бронепоезда врангелевцев, столкнувшись с ним посреди таврической степи.

— Помогите, товарищу дивизионному комиссару худо!

Теперь он вполне не только расслышал голос, но узнал его — то была Ольга Владимировна, жена начальника штаба артиллерийского полка из 67-й стрелковой дивизии. Сделав над собой усилие, Серафим Петрович раскрыл глаза — и через муть, что плясала волнами, разглядел встревоженное лицо молодой женщины. А еще ощутил, что сам лежит на чем-то твердом, и мучительно застонал от нахлынувшего воспоминания.

«Шел себе, посмотрел город. Сердце, словно тисками сдавило. И мозг расплющило — как невыносимо болит голова. Что со мною случилось?!»

— Возьмите товарища комиссара, — в голосе женщины прорезалась властность. — Отведите в автобус!

Чьи-то руки бережно, но сильно подхватили его под плечи и спину, и Николаев понял, что его подняли на ноги, и крепко придерживают. Вместе с этим мутная пелена перед глазами потихоньку стала рассеиваться, и он разглядел блестящий в солнечных лучах автобус, из которого высыпали детишки в белых рубашках и с повязанными красными пионерскими галстуками. А с ними трех женщин в разноцветных летних платьях, и двух краснофлотцев в белых форменках. Они и подняли его сейчас на ноги.

— Зачем в автобус… Вы куда-то едете…

Слова давались ему с трудом — Серафим Петрович плохо понимал что происходит, голова надрывно болела.

— Так детишек везем в Палангу, в летние лагеря на каникулы. И семьи комсостава с ними тоже отправляем — мы вот сопровождаем до места. Автобусы из горкома направили…

От последних слов женщины мужчина содрогнулся — будто ток прошелся по всему телу. Мельтешение мыслей прекратилось, и будто мозаика в детском калейдоскопе, в мозгу стали проявляться картины, словно прокручивая пленку кинохроники.

Он увидел другую площадь Роз, чем та, что была сейчас перед его глазами — разрушенные артиллерийским огнем здания, обгоревшие стены домов, и многочисленные тела погибших, что лежали на разбитом тротуаре и почерневшей траве небольшого, но сейчас ухоженного парка.

Словно наяву разглядел фигурки солдат в немецких касках, что осторожно шли по улице и стреляли из винтовок. А еще сгоревший германский броневик, застывший на гусеницах у гостиницы «Норд» — «но ведь это далеко отсюда» — пронеслась мысль.

«Кинопленка» продолжала идти в мозгу — добавлялись все новые и новые кадры, от которых замирало сердце в груди. А еще появился целый хоровод букв, что торопливо выстраивались в слова — как страшные по своему смыслу, так и удивительные. Он их торопливо читал мозгом, но никак не мог им поверить, такое просто в голове не укладывалось.

— Сейчас мы вернемся обратно, доставим вас в госпиталь. А потом поедем в Палангу. Вы совсем плохи, Серафим Петрович.

Участливый женский голос снова пробился через его сознание, что сейчас было переполнено непонятно откуда-то взявшимися чудовищными картинками будущего — теперь комиссар был в этом уверен. При упоминании литовского курортного городка мужчина вздрогнул — в эту секунду он осознал, что видит многих собравшихся возле него в последний раз. Всем им, и женщинам, и школьникам, и подошедшим в это солнечное утро горожанам, уже судьбой отведена горькая участь стать первыми жертвами войны, которая должна неизбежно разразиться.

— Какое сегодня число?!

Вопрос прозвучал невнятно, голос охрип. Но потому как охнули женщины, и дрогнули руки моряков, что его поддерживали, Николаев понял, что его слова услышали.

— Двенадцатое июня, товарищ дивизионный комиссар, — негромко ответил один из краснофлотцев. Только сейчас Николаев обратил внимание на мичманские нашивки на рукавах их форменок, и вспомнил, что в местное училище ПВО и на корабли базы в мае приехали на стажировку выпускники ВМУ из Ленинграда, Севастополя и Владивостока.

— У вас апоплексический удар, господин офицер, сомнений нет, — с легко узнаваемым латышским акцентом произнес склонившийся над ним пожилой горожанин в белой шляпе. — Инсульт, если вам знакомо это слово. От него память порой пациенты теряют. Так-так, позвольте вас осмотреть — я врач из клиники Брема. Вас в больницу нужно доставить. Покой и уединение — вот что потребуется, молодой человек.

— Отставить госпиталь — в штаб дивизии…

— У вас кровь носом пошла, в клинику нужно поторопиться.

— В штаб дивизии! Отвезите в военный городок, в Каросту!

Вокруг стали собираться прохожие, и это Николаеву сильно не понравилось. Его в городе не знают в лицо, но прекрасно видят ромбы в петлицах. Лишь немногие осведомлены, что четыре дня тому назад он получил назначение на должность коменданта нового 41-го укрепрайона, предназначенного для обороны Либавы — города и военно-морской базы.

— Не спорьте со стариком.

— Серафим Петрович, но нельзя же так…

— В штаб дивизии! Это приказ!

Слова приказа дались с трудом, но тон подействовал. Жены военных прекрасно знают подобные интонации в голосе своих мужей, и, уловив в голосе металл, понимают, что служба сейчас важнее. А тем более рядом два мичмана, без пяти минут флотские лейтенанты — для тех за годы учебы приказ стал священным словом.

— Присаживайтесь, товарищ дивизионный комиссар!

Моряки за секунды подняли его в автобус, усадили на мягкое сидение — кожа противно скрипнула. Перед глазами плыл туман, в голове проносились мысли и слова, тревожащие его разум, страшные. Донесся женский голос, как через вату пробился.

— Дети, остаемся в парке — автобус за нами скоро вернется…

— Слушайте старого Изю, молодой человек, и сержантом станете. Каждый человек в этой жизни стремится получить свой маленький гешефт. Но нужно всегда помнить — надо делиться с теми, от кого зависит твой гешефт. Если забыть про это, то лишитесь и места, и здоровья, и спокойствия — пусть вам жить столько, как мне пришлось, и никогда не хворать.

Старик вытащил фанерный ящик из-под шкафа, положил туда три пару почти новых галош, только зачем-то уже испачканных, придавил их рукою. Заметив взгляд ефрейтора, тихонько засмеялся — вот только смешок был нехороший, будто гвоздем по стеклу провели.

— Юноша, я все правильно сделал, измазав эти галоши. Ваша мама, век ей не знать болезней, и маленькие сестренки их теперь получат, и будут благодарить старика Изю. А вы бы отправили их новенькими — о, вы не знаете какой нюх бывает у людей, что желают получить гешефт, и не приложить к этому никаких усилий. Они вскрыли бы ящик на почте в том сибирском городке, и подменили новые галоши на старые — какое огорчение испытали бы ваши родные от столь подлого воровства. И это не гешефт, что приносит радость сердцу, а мерзость!

Алексей мгновенно понял, что старый еврей прав на все двести процентов, как любит выражаться учетчик из строительного управления, что закрывал наряды на опалубку возводимых бетонных укреплений. А ведь именно благодаря тому, что он вот уже два месяца следует советам этого старика, получил вместе со званием ефрейтора и существенную прибавку в денежном содержании. А за счет своевременно закрытых нарядов и представлений последовала и благодарность от начальника УНС-85 за стахановский труд его отделения, что уже числилось в батальоне «ударной бригадой».

В марте Алексея Зуева призвали на шестимесячные военные сборы, и отправили в Литву возводить бетонные коробки дотов укрепрайона. Дело насквозь знакомое — три года тому назад на действительной службе пришлось работать на строительстве Островского участка Псковского Ура. И то могли на военную службу и не взять — дети «раскулаченных» шли по «особому списку», дорога не то, что в институт или техникум, в девятилетнюю школу была закрыта. Да и в армию служить отправили не в артиллерию или связисты — в строители, которым даже трехлинейки не полагались, их лопаты да прочий инструмент с успехом заменяли. Хотя винтовку подержать в руках пришлось, обучали немного, да раз на стрельбище свозили, выдав на руки по обойме — пять патронов. Но и на присяге, конечно.

Повезло со службой, потому, вроде, как и «очистился», смог на строительство военного завода после службы попасть. И жизнь нормальной стала — койко-место в общежитие получил со своим шкафчиком, а от первой зарплаты в 348 рублей, и это после всех вычетов, налога, оплаты столовой и облигаций госзайма, почувствовал себя счастливым, как говорят — «попал на седьмое небо».

Теперь можно было, пусть жестко экономя, не только прожить вполне достойно, но и отправлять матери с сестренками по полторы сотни рублей каждый месяц. Ведь цены в магазинах стали приемлемыми — ржаной хлеб по 85 копеек, пшеничный вдвое больше, сахар по 4 рубля 10 копеек, как и дешевые конфеты — «подушечки». Колбасу брал либо «чайную» за 8 рублей, или ливерную, что была на рубль дороже. Да и махорку в пачках перестал покупать — за осьмушку (50 грамм) 40 копеек на службе платил — на содержании красноармейца лучшее позволить невозможно — на 42 рубля не пошикуешь. Но теперь дымил не «Боксом» или «Ракетой» за 35 копеек, а брал папиросы «Норд», что стоили почти вдвое дороже.

Но это было пределом его возможностей — в магазинах цены «кусались» весьма серьезно — несоленое масло в 19 рублей, копченая колбаса со шпиком 29, макароны по 4 рубля, булочка с маком и изюмом целковый, печенье червонец, а за бутылку водки нужно было выложить 11 рублей с полтиной. Хорошие папиросы «Беломорканал» два рубля за пачку с «картой», а «Казбек» так все 3 рубля 15 копеек стоил, будто на ней конь под джигитом настоящий, а не нарисованный. Но табак в папиросах замечательный — один раз купил, чтобы попробовать.

На такие дорогие товары только посмотреть можно, ну раз в год купить, не чаще. С трудом откладывал по тридцать рублей — нужно было купить ботинки, присмотрел за 182 рубля, и костюм — за 354 рубля. А вот про хорошее пальто нужно было забыть — из доброго сукна на все шесть сотен тянуло, два года откладывать бы пришлось.

Приличная одежда необходима для будущей учебы — собрался в техникум на вечернее отделение поступать, видел, что с образованием и продвижение по службе есть, и зарплата намного больше — инженера по семьсот рублей получали. Теперь после отбытия сборов возьмут, ведь ефрейтором стал, только бы экзамены сдать…

— Так, а вот платьица твоим сестренкам сам пошил — я весь гарнизон обшиваю, что при царях, что при Тарибе, что сейчас, при Советах. Вчера платье супруга генерала заказала — все советовала как шить, будто я этим делом всю жизнь не занимался. Сам посуди — даже в старое время генералу мундир пошить с золотым шитьем триста рублей серебром платили. Вроде дорого, так и сукно английское шло. А супругам их нарядов на тысячу рублей шить можно было — все дамы шли к старому Изе. А сейчас совсем худо — никому такие платья с кружевами не нужны, балы в четырнадцатом году закончились. Эх, горе наше…

Старый портной тяжело вздохнул, его глаза за толстыми стеклами очков были печальными. По щеке поползла слезинка.

— Платьица завернем в газетку, вот так, а сверху грамоту в рамке — она ведь с изображением самого Сталина, и с красными знаменами. А подпись настоящего подполковника, перед которым в прежние времена купцы тянулись, околоточные во фрунт становились. Да печатью заверена — родительница твоя на стену в рамке повесит, гордиться может. И снисхождение им будет — ты теперь сам человек заслуженный, при царе ефрейтор уважение имел, в городовые завсегда с охотой брали. А ты мастером станешь, как на завод воротишься и отучишься — с тростью ходить будешь, комнату свою получишь, а то и квартиру снимешь, как в старое время.

Еврей на русском языке говорил хорошо, в Литве таких было мало — по крайней мере, Алексею только один такой встретился. И непонятно почему принялся его опекать, да и его внучка Рамуне, чей отец был литовский коммунист, поглядывала на Зуева как-то странно, постоянно краснея — девушка работала на почте, была комсомолкой, и можно не сомневаться, что завтра посылка ею будет отправлена…

— Суситинкам дар карта? Ту ман патинки.

Алексей потряс головой — девушка заговорила с ним на литовском, которого он не знал, так с десяток слов. Они доехали до Курмачая на ее велосипеде — сердце в груди замирало, когда он крутил педали, и с упоением вдыхал запах ромашки, что шел от ее пышных волос. Рамуне сидела на раме, и когда он к ней прижимался грудью, обхватив руками, которыми держал руль, то сердце замирало от счастья.

К сожалению, пять километров дороги оказались на удивление короткими — он видел поставленные палатки стройбата, да два уже построенных, только невооруженных дота. Расставаться не хотелось — но единственный выходной за последний месяц закончился.

— Что ты сказала, Рамуне, я не понимаю? Ты такая… Удивительная, и ромашкой пахнешь…

— Патс дурнюс, — девушка покраснела, уселась на велосипед и закрутила педалями — только пыль потянулась следом. Алексей почесал затылок, вздохнул с огорчением:.

— Меня, вроде, назвали дураком. И за что, интересно?!

— Эти дети и женщины наше будущее, Иван Антонович, и, случись что — их нужно спасти даже ценой собственной жизни. Обязательно уберечь, иного быть не может. Какая обстановка сейчас в пионерских лагерях, только прошу честно ответить?!

— Нервозная, товарищ дивизионный комиссар!

— А вот с этого момента поподробнее, и давайте обойдемся без званий — как коммунисту с коммунистом надлежит говорить, — Николаев внимательно посмотрел на начальника пионерских лагерей в Паланге старшего батальонного комиссара Кушелева. Пожилой политработник с поседевшими висками и орденом Красного Знамени на груди, ему понравился своей обстоятельностью и серьезным отношением к делу. Орден получен за гражданскую войну, а сам комиссар недавно призван из запаса, иначе был бы награжден еще и медалью «XX лет РККА». Такую сам Николаев получил, одну единственную награду за долгую службу, еще пребывая на Дальнем Востоке.

— Серафим Петрович, вроде всем обеспеченны, питание достаточное, проживание младших классов в домах, и шестиместных палатках для старших групп, но… Тревожно как-то на душе, жители говорят, что война скоро начнется. Я все понимаю, но когда над морем и над головами постоянно летают самолеты с крестами на крыльях, как-то не спокойно. Войны может и не будет, ведь есть недавнее сообщение ТАСС, но случись провокация…

Комиссар остановился в некотором замешательстве, тщательно подбирая слова — ведь его за них можно было спокойно обвинить в паникерстве со всеми вытекающими отсюда последствиями. И, обреченно вздохнув, решительно произнес:

— Все наши лагеря может обстрелять вражеская артиллерия — мы в зоне досягаемости тяжелых пушек. И бомбардировка с воздуха неизбежна — все наши постройки как на ладони!

— Вы ведь думали, Иван Антонович, что будете делать, случись неизбежное. Не могли не размышлять над тем, как действовать станете, — Николаев усмехнулся, глядя на застывшее в каменной маске лицо начальника пионерских лагерей.

— Буду немедленно уводить детей по приморской дороге на Руцаву — там пограничники. Дадут знать в Либаву, а оттуда вышлют автомашины. Трудно, конечно будет — двадцать пять, а то и тридцать километров дороги, а у меня детей много, многим по восемь-десять лет.

— Понимаю, они просто физически не смогут идти. Как у вас обстоят дела с транспортом?!

— Всего несколько полуторок, две дюжины повозок — у местного населения взято — воду и продукты возят на кухни. Да десяток мотоциклеток — те от Осоавиахима прислали, для обучения старшеклассников и студентов, что пионервожатыми в отрядах — все комсомольцы, — в голосе комиссара прозвучала нотка гордости, и Кушелев пояснил:

— Они и в караульной команде, оружия, правда, нет, полдюжины учебных трехлинеек. Несколько наганов у политсостава, да два десятка милиционеров, половина с винтовками. Да, еще велосипеды есть, их тут по привычке самокатами называют — в каждом отряде несколько штук — дети катаются, им очень нравится, многие ведь педали крутить не умеют.

— Понятно, не все так плохо, как показалось поначалу, Иван Антонович, — Николаев улыбнулся, от души отлегло — теперь он не сомневался, что удастся спасти всех. А ведь большинство из них, не прими должных мер, просто погибнет, а это произведет на комначсостав самое гнетущее впечатление — ведь жены и дети были собраны в Палангу со всего ПрибОВО и Балтфлота, три тысячи человек.

— Слушай меня внимательно, Иван Антонович, то, что я сейчас тебе скажу — только между нами.

— Понимаю, Серафим Петрович.

— Как только ситуация станет опасной, Либавский горком направит сюда автотранспорт. На станцию Руцава прибудет для эвакуации детей поезд, но до нее дойти еще нужно, «ветки» до Швентойи нет.

— Дойдем как-нибудь, не так далеко, — новость Кушелева явно обрадовала. Комиссар немного повеселел.

— Идти не нужно, всех вывезем. Автотранспорт даст 67-я дивизия — в Палангу от нее в ночь на 22 июня будет переброшен стрелковый батальон из моего укрепрайона. Но вот об этом никто не должен знать!

— Понятно, — лицо комиссара затвердело — действительно, есть вещи, о которых лучше не знать — любой военный это хорошо понимает. А переброска целого батальона из Либавы в Палангу означала многое.

— Так что к часу ночи будь готов по тревоге покинуть лагерь, но саму тревогу не объявлять. Получишь распоряжение, нет, письменный приказ от коменданта 41-го укрепрайона — мой собственный. Всю ответственность возьму на себя, и не спорь — не твой уровень принимать такое решение!

Николаеву понравилось, что комиссар вскинулся — а ведь Кушелев прекрасно понимает, что за ложную тревогу с преждевременной эвакуацией пионерских лагерей по голове не погладят — скорее обвинят в паникерстве и должностном преступлении. Отдадут под суд, а там итог закономерен — под расстрел, конечно, не пойдет, но лагерный срок отвесят серьезный. Зато имея на руках письменный приказ дивизионного комиссара, он сможет легко оправдаться.

Вот только Николаеву собственная подпись под таким распоряжением ничем не грозила — он ведь точно знал, когда и во сколько начнется война. А потому можно было в ночь на 22 июня действовать решительно, но никак не раньше — иначе возможно отрешение от должности и арест за самоуправство, в лучшем для него случае.

На этом и строился расчет — Либавский горком побоится взять ответственность на себя, зато охотно выделит автотранспорт и вагоны до Руцавы, на которых будут переброшены два стрелковых батальона. Обратным рейсом будут забраны все эвакуированные — за полтора часа по расчетному времени до начала войны.

Генерал Дедаев начал выводить свои части из Либавы вместе с 23-й танковой дивизией полковника Орленко. «Учения» были согласованы заранее с командованием ПрибОВО с 18-го по 24-е июня — за их время должны были быть подготовлены оборонительные позиции по правому берегу Барты. И завтра к полудню Николай Алексеевич подъедет от Скуодаса в Кретенгу, где их двоих уже ожидает предупрежденный по телефону командир 10-й стрелковой дивизии генерал-майор Фадеев.

— Так что сохраняй все в тайне до установленного времени. Но все необходимые приготовительные мероприятия проведи. И ожидай приказа. Да, возможно я еще раз, незадолго, приеду в Палангу.

— Есть ожидать приказа, товарищ дивизионный комиссар!

— Вот и хорошо, а мне пора ехать, — Николаев с Кушелевым обменялись крепким рукопожатием, и Серафим Петрович уселся в «эмку». Следом за легковым автомобилем тронулась полуторка с десятком бойцов комендантского взвода УРа, да впереди запылил мотоцикл с пограничниками, что сопровождали его в поездке от комендатуры. А без конвоя никак не обойтись — «айзсарги» зашевелились в подполье, и предательский выстрел в спину мог прогреметь в любую секунду…

— А потом в народе песню сочинят и петь будут со слезами на глазах и со стаканом водки в руке — «22-го июня, ровно в четыре часа, немцы бомбили, нам объявили, что началася война».

Ни в какой другой момент Петр Петрович бы не поверил этим словам. Однако ставшее смертельно бледным лицо дивизионного комиссара, с пустыми, поддернутыми мертвой пленкой глазами, заставило командарма поверить. Ведь все произнесенное хриплым, как у старого ворона, голосом, походило на предсмертное предвиденье, с которым ему уже раз довелось встретиться в жизни ровно двадцать лет тому назад.

Это было в 1921 году, в песках Синцзяня, в которые он вошел, командуя двумя полками 13-й кавалерийской дивизии, преследуя белогвардейский корпус генерала Бакича. Слова ему про бой сказал молодой командир эскадрона, назвав день и описав место у Бурчума, где казачьи сотни были опрокинуты и изрублены красными. И это случилось ровно за три дня до того победного для него боя, после которого ему вручили первый, и пока единственный орден Красного Знамени.

Словам бывший корнет царской армии, ставший советским генералом, а с прошлого года и коммунистом, не поверил — но вот своим глазам доверял вполне, как и предчувствию, которое хорошо знакомо ветеранам, что выжили во многих ожесточенных схватках.

— Но я не могу поднять войска по тревоге, как и ты сам, Серафим Петрович — нас с тобой живо упрячут, — Собенников наклонился над столом и почти шептал — хорошо, что они были в кабинете одни, и окно во двор было плотно прикрыто, как и дверь.

— Но саперов в полки прикажу включить, как и отдать им пулеметы и минометы вместе с расчетами — это в моей власти. А вот строителей влить в полки не могу — кто будет отвечать головой за срыв планов Генштаба?! А ведь сообщат быстро!

Странно, но сейчас Петр Петрович говорил честно, совершенно не опасаясь, что его собеседник донесет. Не тот человек сидел перед ним, уже умерший, но продолжающий жить — видел он двух таких за свою жизнь. И даже сейчас радеющий исключительно за дело. А потому тут же добавил, не скрывая двусмысленности:

— Зато имею полное право включить по роте строителей, а то и по две в каждый батальон до полудня воскресенья, и пусть их вооружают для субботних «учений». А там где две роты, то может быть и третья, а потом и четвертая с управлением батальона. Но уже позже, если… Когда начнется!

— Это верное решение, не стоит злить…

Комиссар не договорил, усмехнулся, только поднял глаза вверх, намекая, что все прекрасно понял. Недаром в армии ходит печальная мудрость, что начальству не следует предлагать решения — вначале накажут, а потом прикажут сделать вдвое больше, потому что любая инициатива наказуема. Но не в этом случае — Собенников сейчас четко осознавал, что командование ПрибОВО прекрасно понимает, что немцы скоро ударят, и отчаянно надеется, что время еще есть.

Отсюда дикая спешка с формированием частей укрепрайонов, когда сроки в Риге сократили на пять дней, от предложенных Москвой десяти. Да еще идет лихорадочная переброска к границе последних стрелковых дивизий с корпусными артполками. Поднятые по тревоге, которую ухитрились не объявить, скрытно стягиваются мехкорпуса. Тем самым создается второй, подвижный эшелон, способный нанести сильный контрудар в случае прорыва фронта. Но в окружном штабе уже отчетливо понимали — не успевают, отсюда и все распоряжения, от которых веяло нервозностью.

— Почему Дедаев вывел дивизию к реке Барта на «учения»?

— Фронт твоя армия не удержит — на одну твою дивизию у немцев две, а то и три. Запертая в Либаве дивизия напрасно погибнет. Но гарнизон там останется, и я сделаю все, чтобы как можно дольше держать эту крепость на песке — даже если свяжу осадой одну дивизию, то дело будет сделано. Ведь ты получишь две дивизии — одна убудет у немцев, а 67-я прибудет к тебе резервом. А то что она пока в 27-й армии, то временно — ситуация на фронте неизбежно потребует этого решения.

Петр Петрович задумался, закурил папиросу. Предложенное Николаевым решение, выглядело не только здравым, для него самого нужным вариантом. И немного подумав, негромко произнес:

— Сегодня же от всех трех стройбатов в Картяне и Плунге отправятся по две роты для «строительства укреплений» на Барте — полторы тысячи бойцов. Пусть после полудня генерал Дедаев высылает полуторки своего автобата. За эти три дня их хоть немного обучить можно и распределить по ротам. Оставшиеся две тысячи красноармейцев, вместе с управлениями всех трех батальонов, пусть забирает…

Генерал Собенников остановился, все взвесил и решил, что сообщить просто не успеют, ведь выходной будет, а начавшаяся война все спишет. И решительно закончил:

— Вечером 21 июня, в 19.30. В инженерном управлении фронта времени не будет на обдумывание, даже если сообщение поступит туда, а в воскресенье тем более. Мины к полковым минометам получит в полном объеме. У нас на складах они есть. Передам и батальонные минометы, ведь у него в батареях по два взвода вместо трех, на треть некомплект, как помниться Фадеев говорил. Два десятка имеется, отдам, а больше нет. Сделал все что мог — этого, надеюсь, Николаю Алексеевичу хватит?

— Вполне — почти до полного штата доведет свои два стрелковых полка, плюс два артиллерийских имеется.

— Срок отправки 165-го уровского батальона из Либавы и артиллерийской батареи переношу своей властью на 23-е число, — Собенников усмехнулся — в Шауляйский УР они просто не прибудут теперь, так как потребуются для обороны Либавы. И продолжил говорить:

— Комдиву-10 приказал передать тебе саперов и строителей у Паланги в оперативное подчинение. Твой фронт пройдет севернее Кретенги, до Курамчая, где доты, южный сосед 62-й полк из дивизии Фадеева — согласуй с ним действия. Учти — батальон из Паланги с дивизионом 30-го артполка будут отведены на соединение с дивизией после первого дня действий.

Собенников усмехнулся, глядя на помрачневшее лицо Николаева. И решил немного смягчить для того ситуацию:

— Снаряды к 42-м линейным пушкам привезут послезавтра днем — в Шауляй прибывает сегодня 73-й корпусной артполк — четвертый дивизион вооружен такими же пушками. Есть несколько боекомплектов — поделятся. Вот и все что могу для тебя сделать, Серафим Петрович. Письменный приказ отдам после начала «событий» — пока не имею на то права, сам понимать ситуацию должен.

— Этого достаточно.

— Детей сможешь эвакуировать собственными силами? Их нужно вывезти заранее — не взирая ни на что!

— Уже сделано — будет полсотни автомашин и автобусов, к Руцаве придет эшелон по узкоколейки. А в субботу пионеры, те, кто постарше, с вожатыми в поход пойдут до станции — посетить пограничную комендатуру. С командованием погранотряда вопрос решил. Из своего управления полевой штаб развернул, взвод связи имеется — в роту развернем — мотоциклы и велосипеды в достатке. Два катера будут в Швентойи.

— Вижу, все предусмотрел. А где немцы крепче всего ударят по позициям моей армии?!

— По крайнему флангу, там 48-я дивизия в оборону не встала. Германцы любят бить по стыкам, в той войне успешно пользовались этим способом, да и в этой — с поляками и французами. И введут массированно танки — внезапно. Думаю, их уже нет в Мемеле, они за Неманом. А в ночь на 22-е июня перейдут Неман, потому наша авиация эти три-четыре танковых дивизии с мотопехотой не видит сейчас, и ударят кулаком по 11-му корпусу. Сильно ударят, Петр Петрович, проломят фронт и разорвут связь с 11-й армией. Я на это указывал, но меня сняли, как ты сам знаешь. Как и то, что нацкорпуса ненадежны, и их нужно или расформировать или пополнить русским составом. Да и батальоны укрепрайонов развернуть нужно было заранее, а не надергивать состав из дивизий, как морковку из грядок. Но кто ко мне тогда прислушался, наоборот поступили?!

Слова зависли в воздухе — ответа на них не требовалось. Собенников отвел взгляд и негромко спросил. Извечный русский вопрос, один из знаменитой триады:

— И что делать?!

— Можно успеть сделать многое, очень многое, три дня большой срок. Ты сможешь остановить блицкриг в самом начале, даже если нанесут поражение 11-й армии. Твои войска немцам могут рыло хорошо начистить, я ведь инженер, и знаю, что такое оборонительная позиция с выжженной землей перед ней, без мостов и дорог. Им каждую версту прогрызать придется. Вот, я тут набросал перечень неотложных мероприятий.

Николаев протянул командарму тонкую тетрадь, а затем достал запечатанное письмо. И попросил:

— Это письмо можно доставить к часу утра генералу Морозову, если посчитаете нужным. С Либавы я вырваться уже не смогу…

— Будет война? Когда?

Жена склонилась над ним, в глазах он увидел слезинки — видимо плакала, когда он спал — первый раз дома за эти суматошные дни, и то всего пять часов, судя по стрелке будильника. Можно было солгать, но он не стал этого делать. Погладил Веру по голове и сказал.

— Да, начнется завтра утром, в четыре часа. И примет для нас очень нехороший характер. Однако сильно надеюсь, что удастся что-либо исправить. Хотя скажу тебе честно — лучше чтобы многое из того что уже сделали, вообще бы не делали. Боевой подготовкой войск занимались — толку было бы намного больше. Не думай над этим и забудь, то моя головная боль. И будь готова завтра, или послезавтра, что крайний срок, уехать в Ригу на поезде — я отдам приказ об эвакуации семей военнослужащих. Не спорь…

Серафим Петрович обнял жену, поцеловал, отстранил от себя — та едва сдерживала слезы, но понимающе кивнула головой. И пошла на кухню, откуда доносился запах поджаренной колбасы. Николаев побрился у зеркала, провел ладонью по гладкой щеке, не чувствуя покалываний. Затем зажмурил глаза и обрызгал себя одеколоном из бутылочки, чуть поморщился от жжения кожи. Надел вычищенное обмундирование с белоснежным воротничком, натянул начищенные до блеска сапоги.

Ранний завтрак прошел в молчании — Вера вместе с ним не ела, ухаживала, придвигая то колбасу, то хлеб, налила чая. И лишь после того как он вытер салфеткой губы, негромко спросила:

— Чемоданчик собрала, как ты сказал. Вечером придешь?

— Нет, Веруся, меня не будет в Либаве. Вечером я в Паланге, — помедлил несколько секунд, но решил все же сказать. — Вывезу женщин и детей из пионерских лагерей, чтобы под удар не попали. Горком поздно вечером отправит туда машины и автобусы — колонну уже готовят. Вернусь послезавтра к полудню, так что встретимся!

Последнее слово он произнес твердо, зная, что жена его запомнит, поцеловал Веру на прощание — та уже полностью взяла себя в руки, такова участь «вторых половинок» военных, уже улыбнулась ему на прощание. И подхватив чемоданчик, вышел из квартиры…

— Так нельзя — даже за лошадью нужно ухаживать, скрести, чистить копыта, расчесывать гриву. А если работой загружать сверх всякой меры, то она падет от невыносимых тягот, изнуренная плохим хозяином. А это танк, он капризная машина, за ним глаз да глаз нужен. За них золотом весь наш народ заплатил, все машины ухоженные были, ведь новые почти, пяти лет не проходили. А теперь что я вижу своими глазами?! За полгода эксплуатации их просто покалечили нерадением и ленью — внутри грязь застывшая, на двигатель смотреть больно!

Старый мастер отчитывал воентехника в танковом комбинезоне на латышском языке, немножко экспрессивно, что говорило о многом. Видимо, сильно переживал за небольшие пулеметные машины на гусеницах, «Виккерс-Армстронги», купленные Латвией у Англии в числе 18 штук — две трети пулеметных и шесть машин вооруженных. Всех их включили в состав 23-й танковой дивизии, а там, как говорится, их «довели до ручки». По большому счету вооруженные пулеметом четырех тонные танки, с тонкой броней, по сути танкетки, Красной Армии были не нужны. К тому же капризная английская бронетехника требовала тщательного ухода при должной квалификации механиков-водителей, а высококлассных специалистов было мало, к тому их переводили на новые боевые машины.

Так что из дюжины пулеметных танков все оказались неисправными и их оставили в парках. А вот пушечные «Виккерсы» полковник Орленко вывел в поход, они все же могли вполне эффективно бороться с вражеской бронетехникой, да и на два года были моложе своих «собратьев». Вывел все пять имевшихся в строю, только один танк сломался по дороге. И вот «чертова дюжина» импортных танков из Туманного Альбиона вчера прибыла в Либаву, вместе с тремя башенными Т-26 и пушечным броневиком БА-10. Оставил комдив-23 и две маленькие польские танкетки, к удивлению, вполне пригодные — видимо решил избавиться от «довеска».

Заводские мастера должны были решить к утру — какие танки можно отремонтировать. За счет других собратьев, участь которых предрешена — быть вкопанными в землю на восточном секторе, превратившись в бронированные огневые точки.

Николаев удивился, что вроде вполне понимает речь латыша, но тот, увидев его, немедленно подошел, вытерев руки ветошью. Серафим Петрович крепко пожал ему руку и спросил:

— И что скажете по поводу танков, товарищ?

— К сожалению, товарищ комиссар, только семь наших танков мы отремонтируем — они вполне на ходу, нужно хорошо почистить и тщательно перебрать двигатель. Еще две машины имеют серьезные поломки, кроме двигателя и подвеска. Но их тоже можно починить. Четыре танка могут только дать запчасти — ездить они не будут.

— Какой срок работ?

— Нужно четыре дня на немного испорченные, и неделя на два других, серьезно пострадавших.

— Танки нужны послезавтра, к утру. Двум другим быть готовыми не позднее вечера 24-го июня. Очень нужно — справитесь?!

— Если надо — то сделаем в срок, будем работать ночами.

— Хорошо, а что с другими машинами?!

— Броневик отремонтируем за три дня — никак не раньше, но будет как новый. А вот с вашими танками плохо — один можно попробовать починить, однако не обещаю, а вот два других ходить уже не будут — там нужно менять двигатели, а их у нас нет.

— Буду надеяться на ваш труд, товарищи, — Николаев не скрывал удовлетворения — в слове старого мастера, хорошо говорившего на русском языке — видимо работал с русскими еще до революции — он не усомнился. Не тот народ, раз пообещали после долгих размышлений, то непременно сделают, в этом можно быть уверенным.

Подходя к «эмке» дивизионный комиссар посмотрел в лазурное июньское небо, мысленно отметив, что мирное оно последний день. В нем были видны истребители — три «чайки» из 148-го истребительного полка демонстрировали жителям, что небеса под надежной защитой. Авиация базировалась на Большом Либавском аэродроме, или Батском, как его называли жители по месту селения, недавно построенном. Всего в полку имелось 68 бипланов И-153, четырнадцать из которых были неисправны. А также несколько учебных УТИ и два У-2, являвшихся связными.

Посетив вчера аэродром, Николаев увидел ровную линейку из неисправных самолетов, выстроенных как на параде. И это при том, что истребители всех четырех эскадрилий полка были замаскированы на лесной опушке, для многих были подготовлены укрытия. Авиаторы два дня тому назад получили приказ от командования своей дивизии перейти на усиленный режим несения службы, а потому приняли меры к рассредоточению истребителей по аэродрому и их тщательной маскировке от возможной воздушной разведки или бомбардировки германскими ВВС.

Вот только такой нарочитой жертвой, лакомой целью в виде более чем десятка «чаек», которые могли быть отремонтированы, комендант 41-го укрепрайона возмутился, и с трудом подбирая слова, выразил свое недовольство побагровевшему майору с голубыми петлицами…

— Гарнизона в Кретинге практически нет — батальоны с ночи вывели, там одни тылы со штабами, да отступающие от границы строители. Хорошо, что поезд оказался — на Скуодас ушел вовремя.

Действительно, минут за десять до начала обстрела со станции ушел эшелон с товарными вагонами и платформами, Зуев его хорошо видел — от линии окопов до железной дороги было рукой подать, как говорят в народе. В Дарбенае его битком забьют — война, о которой втихомолку говорили, пришла в четыре часа утра.

Хотя, когда в Кретинге стали падать снаряды, и разрывами покрылся приграничный городок, бойцы дремали в окопах. Все проснулись в полном шоке, и Зуев лишь через какое-то время опомнился и взглянул на наручные часы — стрелки показывали семь минут пятого. Обстрел продолжался, казался, что он идет целую вечность — таким был шок от случившегося. Потому Алексей машинально подумал, что все началось ровно в четыре часа, хотя один из бойцов утверждал, что в пять минут пятого. Но от его слов отмахивались, никто не поверил — красноармейцы еще не отошли от долгого, как им показалось, обстрела.

— Никак саперы мостик с полотном подрывать будут, — командир взвода, младший лейтенант Иволгин пристально посмотрел в бинокль, и протянул его Зуеву — тот прижал резину окуляров к глазам. Действительно, возле железной дороги стояла полуторка, несколько бойцов суетились под опорами деревянного шоссейного мостика и у насыпи, закладывая что-то под рельсами. Не прошло и минуты как саперы залезли в грузовик, и тот рванул по дороге как пришпоренный рысак, только пыль завихрилась.

Взводный забрал у него бинокль, и принялся сам рассматривать местность, задумчиво пробормотал:

— Сейчас рванет.

Действительно — бикфордовы шнуры догорели и раздались громкие взрывы. Деревянный мостик разнесло, были видны летящие по воздуху доски. На насыпи рвануло дважды — вывернуло шпалы, изогнуло и отбросило лишенные крепежа рельсы.

— Бес толку все это, товарищ лейтенант, — негромко произнес Зуев. — Полотно дороги за пару часов ремонтники восстановят, да новый мостик через речку перебросят. А может, и не будут делать — в речушке воды по колено, жара стоит, обмелела вся. Любой автомобиль спокойно пройдет, как и телега, а пехота и подавно.

— Вот ее то мы из пулеметов и причешем, — зло произнес взводный, вот только Зуев промолчал — в вероятном исходе будущего боя ефрейтор не был так уверен. Неполный взвод пехоты с тремя ДП, восемь десятков вооруженных ночью винтовками строителей, да гарнизоны двух дотов со станковыми «максимами» в амбразурах — полторы сотни красноармейцев на один опорный узел, что протянулся на полкилометра — немощная вышла оборона, откровенно слабая, к тому же без поддержки артиллерии.

Будь здесь весь батальон, да еще вооруженный по штату стрелкового, то да — драться можно было долго. Но как только первый обстрел закончился, то капитан приказал немедленно покидать лагерь. Управление строительного участка на пяти полуторках уехало сразу, только загрузили в один из кузовов коробки с документами да тяжелый сейф. Да и было там всего ничего — три десятка военных, да столько же гражданских из вольнонаемных, и женщины с детьми — несколько командиров были семейными.

Через час, когда снова началась ожесточенная пальба на границе, ушел и батальон, построившись в длинную колонну — все же одна тысяча бойцов в составе четырех рот, да комначсостав. У местных жителей забрали подводы — на них спешно погрузили имущество, включая палатки — потерь не было, немцы не обстреливали деревню. Были еще полуторки из автобата, но немного — два десятка — в каждую нагрузили полторы тонны, водители только матерились, сетуя на судьбу. Фыркая моторами, уползли со скоростью пешехода три трактора, волоча за собой прицепы.

С того момента прошло уже два часа, которые прошли под постоянным обстрелом Кретинги — ответно грохотали и тяжелые пушки артдивизиона, только минут двадцать как замолкли. Причем глухо, и Алексей подумал, что пушки отвозят тракторами подальше в тыл, на восток. А это плохо — без поддержки артиллерии городок не удержат, займут его немцы. И в подтверждение худших предположений, стрельба начала приближаться, становясь все громче — отчетливо слышался перестук пулеметов, да орудийные и минометные выстрелы с постоянными взрывами.

— Самокатчик на педали нажимает, с винтовкой за плечами. Хм, куртка синяя, форменная наркомата связи, берет. Да это твоя девчонка, Зуев! Дуй на левый фланг молнией, наверное, тебя проведать приехала. Хоть узнаем, что в городе сейчас твориться!

Разглядев фигурку на велосипеде, Алексей выскочил из траншеи и побежал навстречу. За бетонным «пнем» дота они встретились, и он, обнимая Рамуне за плечи, слушал ее всхлипы.

— Я выскочила из дома, как обстрел начался, наган успела схватить. Прибежала на почту — а она горит вся, снарядами разбитая. Вот у стрелка убитого, там лежал, прямо у дверей, наган его забрала, возьми…

Девушка протянула ему потертую кобуру, и подняла красные глаза, с которых лились ручейками слезы, оставляя чистые дорожки на грязных щеках. Голос Рамуне задрожал:

— Вернулась, а дома нет… И дедушка убитый лежит — ему всю грудь разворотило осколками. Кровь везде…

— Я только у ротного отпрошусь, пойду…

Алексей было дернулся, но был схвачен крепкими руками. В голосе девушки пропали всхлипы, прорезалась решительность:

— Куда ты?! Я тебе пойду! Сама могилу вырыла у дома, там и погребла дедушку. Потому и задержалась, а то бы сразу к тебе поехала — потерять тебя боюсь, один ты у меня остался!

Рамуне остановилась, крепко обняла парня. А затем отстранилась, сняла винтовку и протянула ему. Негромко добавила:

— В Кретинге немцы, сама видела. Бой идет на улицах — вот винтовку у нашего бойца забрала — убили его…

— Товарищ капитан, — Серафим Петрович безразлично посмотрел на три «шпалы» в красных петлицах. В органах НКВД были введены специальные звания со знаками различия, совершенно не имевшие никакого соотношения с теми, что были приняты в армии. Так «сержант госбезопасности» носил в петлицах два «кубаря» армейского лейтенанта, а тот же лейтенант милиции на своих синих петлицах имел целую «шпалу», как обычный капитан пехоты или артиллерии. А вот два ромба, наподобие тех, что были у коменданта укрепрайона, дивизионного комиссара, равные прежнему комдиву или дивинтенданту, имел «старший майор» госбезопасности или милиции. Впрочем, в пограничных войсках или оперативных полках НКВД в ходу были звания, полностью аналогичные армейским, а также соответствующие им знаки различия.

— В стране на наступивший нынешний день 23-го июня объявлена мобилизация. В двух подчиненным вам батальонах аэродромного строительства имеется вольнонаемный состав, подлежащий призыву на военную службу. Я вынужден изъять его целиком и полностью для укомплектования частей гарнизона. Всех штатных сотрудников, имеющих специальные звания наркомата внутренних дел, мобилизация не касается. А потому вам надлежит немедленно собрать весь имеющийся у вас в подчинении вольнонаемный состав, подлежащий военной службе. Автомашины уже выехали из Либавы, а летние ночи короткие, к тому же сейчас они «белые» — нужно поторопиться. А потому ответьте — сколько у вас людей подлежащих призыву, чтобы позвонить в Либаву и вызвать дополнительный автотранспорт, если потребуется.

Возможно, в иное, мирное время он бы не стал так говорить с высокопоставленным сотрудником НКВД, но не сейчас. Он приготовился выслушать или отказ, или доводы против принятия его распоряжения, но капитан всем своим видом выражал полное согласие, что удивило.

— Товарищ дивизионный комиссар, во вверенных мне 472-м и 473-м строительных батальонах почти три тысячи человек. Из них две тысячи двести заключенного на разные сроки контингента, находящегося под охраной, шестьсот человек вольнонаемных, и до двухсот так называемых «расконвоированных» — тех, кто характеризуется положительно, и кому до снятия судимости осталось не больше трех месяцев. Последних я также могу передать в ваше распоряжение, хотя это несколько нарушает принятый порядок. Требуется только заполнить необходимые документы. А заключенный контингент с ротой охраны будет вывезен в Ригу. Мне уже передали приказ немедленно прекратить строительство и быть готовыми к отправке — колонну автомашин вышлют завтра.

— А почему не сегодня?

— Требуется время на их сбор, а также для прибытия в Ригу мотострелкового полка из состава оперативных войск НКВД. Нападения «айзсаргов» участились, они сейчас ведут себя крайне активно.

— Ничего, задавим, — уверенно произнес Николаев. — В Либаве прошлой ночью они попытались выступить, но их перебили. А те, кого в плен взяли, уже в трибунале — и судить их будем по законам военного времени.

— Так и надо поступать, товарищ дивизионный комиссар. К сожалению, не могу вам отправить подкрепление — у меня всего одна рота, а охраняемый контингент требует повышенного внимания. Половина осужденных по политическим статьям, они ненадежны, многие из местных националистов и могут поднять бунт. Они ждут прихода немцев…

— Не дождутся, увозите эту публику, пусть поработают на благо страны в тыловых районах. Да, кстати, у вас в передаваемом вольнонаемном контингенте есть отбывшие кадровую службу в рядах РККА?

— Почти половина, товарищ дивизионный комиссар. Комначсостава запаса среди них и двух десятков не наберется. Другая половина комсомольцы — эти будут драться, вчера почти все подали рапорта с просьбой отправить их в части Красной Армии. Среди них много тех, про уже прошел курсы «осоавиахима» — «ворошиловских стрелков», имеющих значок парашютиста, водителей и даже трое окончивших аэроклубы.

— Отлично, этого нам и не хватало, — Николаев обрадовался — три сотни комсомольцев послужат прекрасным пополнением, особенно для пограничников — личный состав там всегда тщательно отбирали. А тут в рамках одного ведомства перейдут из разряда вольнонаемных в постоянный состав. И после паузы спросил:

— А что собой представляют, так называемые «расконвоируемые»?

— Из двух сотен в армии отслужила пятая часть, не больше. Осуждены по легким статьям, много бывших партийных работников или совслужащих. «Бытовики» в основном. Но есть и кадровые военные. Один летчик, бывший капитан, лишен ордена Красного Знамени. Вернулся из Испании в тридцать седьмом году, а супруга с любовником спуталась. Он его пристрелил, а ее ранил в ногу сгоряча.

— А почему ранил?

— Беременная была, вот и пожалел. Дали четыре года с учетом заслуг и полученного ранения — горел в истребителе, одержал над фашистами две победы — вот и приняли во внимание. Есть бывший майор — избил интенданта, старшего по званию в прошлом году.

— Суворов вообще предлагал за воровство их вешать после пяти лет службы — считал, что многие к этому времени проворуются!

— Так потому и дали год, а интенданту потом, после следствия «отвесили» семь лет. Есть еще старший лейтенант, танкист — утопил бронемашину, пьяный решил покататься на польском трофее, да попался на глаза начальству — дело «не замяли», а зря. Еще есть бывший военврач 3-го ранга — выявили недостачу медикаментов, после проверки выяснили, что лечил местных колхозников. Два года получил, а врач хороший — многих здесь лечит, не озлобился, через неделю на свободу досрочно должен выйти, нужные документы уже подписаны.

Николаев с интересом посмотрел на капитана — вполне нормальный человек, да и эмоции выражает искренне. И «подопечный» контингент знает, и правильно его оценивает. А этих командиров, над которыми судьба поиздевалась, он сам заберет с радостью — не трусы, не воры, не лодыри — таких в любой армии всегда хватает…

Несмотря на раннее утро, на укреплениях восточного сектора работали люди, а над городом высоко в небе прошлась тройка бипланов. Вчера вечером он дозвонился до секретариата ГлавПУра — с Мехлисом его, понятное дело не связали. Только доложил по существу дела дежурному по управлению, оставил «сигнал», как положено.

Через час смог связаться с членом Военного Совета фронта — телефонная связь с Ригой была восстановлена. Разговор пошел в повышенном тоне — с Петром Акимовичем совсем недавно, в марте, они резко не сошлись во мнениях. И как водится, счеты тогда были сведены. Однако на «съедение» Мехлис не отдал, оставил в дивизионных комиссарах, а то могли в военинженеры 1-го ранга обратно перевести, в старший начсостав, такое порой бывало, как и наоборот.

— Оставят или уберут, куда подальше… вплоть до трибунала…

Серафим Петрович тяжело вздохнул, хорошо понимая, что последствия для него могут быть самые печальные. Корпусной комиссар, судя по голосу, едва сдерживал нервозность, что свидетельствовало о том, что дела на фронте идут чрезвычайно плохо — а ведь всего первый день войны. И сам по себе возникал вопрос — а что будет дальше?!

Однако Николаев не побоялся привести все свои доводы, охарактеризовав противоречивые приказы штаба ВВС, не стесняясь в эпитетах. Ради дела он и пошел на конфликт снова, но своего добился — через полчаса приказ о перебазировании 148-го ИАП был отменен…

— Пограничников нельзя использовать в качестве обычной пехоты, они совсем для иных действий предназначены — решительных, быстрых и эффективных, Василий Иванович. Давайте на карту посмотрим, и совместно решим, где вы наибольшую пользу принести сможете!

Дивизионный комиссар взял в руки карандаш и склонился над картой — и тут же несколько раз ткнул в контуры многочисленных лесов, что зелеными пятнами усыпали все побережье и расползлись во всю ширь Курляндии. А еще Якушев увидел толстые синие стрелки — две шли от Руцавы на север, одна на Ницу, другая вдоль линии узкоколейки на станцию Барта. И самая толстая была направлена от Дарбеная на Скуодис. А еще разглядел, как на правом, северном берегу реки Барта были рассыпаны овалы, нанесенные красным карандашом.

— Как тебе комсомольское пополнение, майор?

— Стоящее, товарищ дивизионный комиссар…

— Ты коммунист, я тоже — и имя с отчеством имею. Наедине товарищеское общение вести будем для пользы дела. Да, понимаю, что парней пограничным премудростям долго учить надобно, но времени на это у нас простонет. У тебя бойцы долго отслужили, даже последний набор уже семь месяцев в строю, знают, что делать, и как воевать.

Николаев отхлебнул чая из стакана, закурил папиросу — мельхиоровый подстаканник блеснул отраженным огоньком спички. На будильнике стрелки показывали первый час ночи — начались новые сутки войны.

— А раз так, то к каждому комсомольца приставь для обучения, наглядно, по принципу — «делай как я». Заставы до полного штата доведи, а если получится, то некоторые на усиленный штатный вариант переведи — с четырех на семь отделений. И в каждой чтобы несколько латышей было со знанием русского языка. В райкоме мобилизацию провели комсомольцев и активистов, по всему городу и уезду — двести сорок парней и немного девчат тебе будет, к тем трем сотням без малого, что со строительства Циравского аэродрома взяты. Да, и Виндаве комсомольцев также забрать нужно — у тебя там две комендатуры — их до штатов тоже довести надо.

— Обмундирования всего двести комплектов, а для женщин почти и нет. Второго срока носки еще наберем столько же — но это всего половина от требуемого количества, Серафим Петрович.

— Дам армейское, с пилотками — фуражек на складе нет, а зеленые петлицы уж как-нибудь сами сделаете. Сапоги тоже получите, белье, портянки с полотенцами и вещмешки. Касок не дам — у самих жуткая нехватка.

— Так они в лесах не очень то и нужны, Серафим Петрович. Вот только чем мне комсомольцев вооружать? Собственные запасы отсутствуют, «максимы» наперечет, трехлинеек и тех не хватает.

— Винтовки сдать в пульбат, как и «максимы». На все заставы выделю по одному ДС новому, а то и по два, если по усиленному штату. У нас их четыре десятка — все и передам. Капризны, правда, уход за ними нужен, но справитесь. Самозарядными винтовками СВТ пограничников вооружить надобно, чтобы мощь огня была пристойная. В ручных «дегтяревых» у нас нужда огромная, сам знаешь. А тут все же замена, какая-никакая, но имеется. Генерал Дедаев на свою дивизию полторы тысячи самозарядок взял, две тысячи оставил. Триста штук я морякам передал, еще столько же в батальонах, остальные тебе отдам для пользы дела — твои пограничники их куда эффективнее использовать будут, чем в стрелковых ротах.

Василий Иванович чуть ли не обомлел — СВТ на заставах имелись, по пять-семь штук, и пользы от них в руках умелого бойца было намного больше, чем у красноармейца с винтовкой образца 1891 дробь 1930 года. Да и пулеметы ДС не в пример удобнее — пусть не так надежны, как «максимы», но в лесу с ними воевать куда сподручнее. Ведь вес со станком-треногой вдвое меньше, чем у станка с колесами и здоровенного «тела» массивного старого пулемета с водяным кожухом.

— У вас ведь на вооружении ротные минометы имеются? А как с ППД, автоматов хватает?

— Минометы есть — две штуки на весь отряд, в 1-й и 3-й комендатурах, приданы резервным заставам для усиления. Автоматов нехватка от штата — по одному, иногда два на заставу.

— ППД и у нас нет — несколько штук получила дивизия, и все. А ротные минометы дадим — по одному на каждую заставу. Хоть какая-то поддержка будет. Повозки с лошадьми не проблема, мобилизация в уезде началась, две сотни уже собрали. Да, у вас вроде на заставе по два снайпера — винтовки с оптикой дадим, пусть будет четыре — по одному на каждое отделение. Немцам житья давать нельзя — отстреливайте при каждом удобном случае. Ибо действовать в тылу врага начнете повзводно, нужно чтобы фашисты каждый час, но лучше в каждую минуту, находились в нервозности, ожидая внезапного нападения. Вот и бейте их, где только сможете, в спину разите — чтобы земля под ногами буквально горела. Налеты, обстрелы, засады, минирование дорог, диверсии — все средства хороши. Листовки и плакаты распространяйте — агитацию тоже вести надо!

Дивизионный комиссар достал листок и положил его перед Якушевым. Тот взял его в руки — наверху листка был изображен немецкий солдат, одевающий ярмо на шею латышу, что стоял перед ним на коленях. Внизу был тоже рисунок — крестоносец в белом плаще и в рогатом шлеме на голове держал меч над шеями склонивших перед ним головы латышей. А посередине шла броская надпись на латышском языке — «Веками немецкие помещики владели лучшей землей. И теперь они вернулись, чтобы снова надеть ярмо на латышей. Ты этого хочешь?!»

Майор перевернул листок — вверху боец в узнаваемой латышской форме, только с петлицами РККА колол немца штыком. А внизу рисунка попал под «раздачу» крестоносец — уже без рогатого шлема, его били молотом и воткнули в брюхо вилы. И опять посередине шла надпись — «Не хочешь снова носить ярмо? Тогда бей потомков псов-рыцарей, как делали твои пращуры, защищая свою землю».

Дивизионный комиссар негромко произнес:

— Только из типографии, напечатали первую партию. Слово тоже воевать должно — многие латыши не желают возвращения немцев…

В дверь постучали, и вошел дежурный, негромко доложил:

— На Батском аэродроме приземлился Р-5, товарищ дивизионный комиссар. Распоряжение командующего генерал-полковника Кузнецова — вам надлежит немедленно вылететь в штаб фронта!

— Стреляют и стреляют, угомониться не хотят!

Клевенский в раздражении бросил фуражку на стол, устало вздохнул — было видно, что начальник Либавской ВМБ невыносимо устал, глаза воспаленные, с красными прожилками.

— А что ты хотел, Михаил Сергеевич, здесь гражданская война идет. За нас четверть населения, четверть против, остальные на стадии скрытого враждебного нейтралитета. Учти, за нас твердо стоит большинство населения Либавы и Двинска — рабочих много, но не только латышей, евреев и русских хватает, особенно на востоке. В Риге ситуация похуже, пожалуй так еще в Виндаве — портовый городок, но вот в остальных местах постреливают. А вот стрелять евреев и коммунистов начнут по-настоящему, когда немцы здесь утвердятся. Истреблять будут, так что миндальничать с айзсаргами нельзя — при малейшем подозрении давить, как бешеных собак, ибо они ни женщин, ни детей щадить не будут. Всех евреев, коммунистов и русских душить станут, да во рвы скидывать — руки у них по локоть в крови будут, даже гестапо до таких зверств не додумается.

— Страшные вещи ты говоришь, Серафим Петрович, даже представить трудно. Хотя, как знать, скорее ты прав — айзсаргам всех кровью обрызгать нужно с ног до головы, вот и начнут палачествовать. Да, действительно, гражданская война тут пошла…

— Она и не кончалась — вспомни красных латышских стрелков в революцию. Сейчас тоже самое — и мы за одно будущее боремся, они за другое — и победит тот, за кем правда. Хотя и мы массу ошибок понаделали, чего скрывать, что есть то есть. Ну да ладно, чего уж тут!

Николаев вздохнул, огорченно кивнул головой — в самолете спать не пришлось. Вертел головой по кругу, страшась увидеть хищный силуэт «мессера». Но долетели, хоть на часах уже шесть утра было, и сразу поехал в штаб, позвонил Дедаеву — на Барте начались ожесточенные бои, немцы отчаянно атаковали главными силами — в Скуодисе начались уличные бои. А вот у Ницы были только мотоциклисты, которые тут же отошли, явная демонстрация. От Руцавы самокатчики и пехотный полк пошли восточнее, по линии узкоколейки, и попытались сбить заслон из двух батальонов «южного отряда» — схватка пошла тоже страшная.

— Ладно, дело такое, Михаил Сергеевич, буду говорить прямо — два дня тебе хватит, чтобы из Либавы все нужное для флота морем вывезти? И что сейчас с кораблями и пароходами?

— В ночь эсминец «Ленин» уйдет — двенадцать узлов уверенно держать будет на переходе, до Ленинграда дойдет, а там на ремонт встанет. С ним пять транспортов уйдут, три возьмут на буксир подводные лодки, а вторая «эска» сама в конвое пойдет, она только погружаться не может. Сопровождать будет «Фугас» и с ним «морские охотники» и торпедные катера. Из Виндавы навстречу в полночь выйдет эсминец «Энгельс» со сторожевиками «Туча» и «Снег» — они обеспечат переход.

— Понятно, — мотнул головой Николаев, и спросил, потирая глаза. — А теперь насчет Виндавы. Там я как помню, береговые батареи имеются, да зенитные тоже. Ведь так?

— Так точно, три батареи по четыре 130 мм орудия, и две зенитных в самой Виндаве — по четыре 76 мм пушки.

— Сколько нужно времени для демонтажа всех береговых батарей силами личного состава? И для погрузки на транспорт, как орудий, так и приборов и всего прочего, включая боезапас.

— Я такого приказа отдать не имею права, как и контр-адмирал Трайнин в Риге. Только командующий флотом Трибуц вправе решать такие вопросы, и то по согласованию с наркомом адмиралом Кузнецовым.

— Понятное дело, что не можешь, а вот приказ командующего фронтом вы исполнять обязаны, — Николаев протянул листок Клевенскому — тот его внимательно прочитал, рука чуть дрожала.

— Так точно, товарищ член Военного Совета — такой приказ обязаны исполнить. Но мне нужен письменный приказ генерала Дедаева, с его и твоей подписью, и о нем я должен сообщить в Таллинн.

— Вот приказ — связной с Барты только прибыл. Николай Алексеевич подписал, и я тут тоже черканул, а тебе надлежит исполнять. Я все понимаю, Михаил Сергеевич — нас могут обвинить как в преждевременных мерах, так и в опоздании с принятием этих самых мер. Но скажи честно — эти три береговых батареи усилят Моонзунд? И за сколько времени их вывезти можно, счет уже на дни пошел, уже опаздываем?!

— Пять суток, никак не меньше, — после долгой паузы, взятой на размышление, отозвался моряк — лицо стало бледным.

— Значит, к 29-му числу управитесь, — теперь настала очередь задуматься дивизионному комиссару.

— Неужели так все плохо, Серафим Петрович?

— Гораздо хуже, чем я представлял в самом худшем варианте. Наши приграничные дивизии отступают — перевес в силах у врага двойной. И самое страшное — фронт прорван, и целая танковая группа вклинилась и разорвала фланги наших армий.

Николаев развел руки в сторону, так обычно делают, когда рвут тряпку. Затем мотнул головой, словно прогоняя кошмарное видение. Посмотрел на моряка угрюмо, с кривой улыбкой на губах.

— Либаву будем держать до конца, хотя военной целесообразности уже нет — в любом случае она будет потеряна, мы сможем только отстрочить ее потерю на несколько дней. Пойми — 67-я дивизия очень нужна у Риги, там нужно сконцентрировать как можно быстрее все наши боеспособные соединения. На старых двинских позициях есть шанс удержаться, небольшой, но все же имеется. Фронт от Риги до Двинска чуть больше двухсот верст протяженности, вдвое меньше чем был на границе. Да и река сама по себе преграда достаточно серьезная.

Серафим Петрович нахмурился, вспоминая разговор с командующим фронтов — Кузнецов сам все прекрасно понимал, и считал, что отступление до Двины неизбежно в сложившейся ситуации. А потому кроме собственных резервов в лице ненадежных эстонского и латышского корпусов и единственной 16-й дивизии, рассматривал 67-ю, что сейчас сражалась у Скуодиса. Посмотрев на Клевенского, пояснил:

— Дивизии Дедаева нужно отходить не позднее вечера 26-го числа, тогда успеет дойти форсированным маршем. А нам нужно драться здесь, чтобы приковать к Либаве как можно больше неприятельских сил. И держаться столько времени, сколько потребуется, чтобы увести как можно больше кораблей из гавани. И эвакуировать Виндаву — без потерь, забрав все подчистую, включая береговые батареи. Они пригодятся — война будет долгая, на полях сражаются миллионные армии. Да, нас застали неподготовленными — но на то война. Будем сражаться, а как иначе, тем более возможности для этого есть — сегодня ночью сами нанесем контрудар…

— Ты мне политдонесение только не порть, — усмехнулся Николаев. — Прекрасно все понимаю, но только победа все равно впечатляющая, потому что она первая. И в отличие от того блина в поговорке, вышла отнюдь не комом. Да, досталось тыловым частям, к тому же прикрепленным — но потрепана то сама дивизия, а все остальное неважно.

Бои за Скуодас окончились к полудню — полки германской 291-й дивизии отошли от города на 7-10 км южнее, и перешли к обороне. Отступили из города поспешно, но организованно, оставив на улицах городка всего с два десятка трупов своих солдат, да несколько забытых раненых, и еще троих пленными. Зато обходящий правый фланг советской 67-й дивизии 506-й германский полк отступил в беспорядке, немцы бросили примерно сорок убитых солдат, оставили с десяток раненых и контуженных — все они были взяты в плен. Однако потери на этом направлении были не столь большие, как показалось на первый взгляд — к полудню выяснили, что дивизия за сутки боевых действий лишилась убитыми почти полторы сотни красноармейцев, да более четырехсот раненных бойцов и командиров.

— Здесь, смею думать, немцы потеряли не меньше нашего, а то и больше — мы на один их выстрел давали два в ответ. Но дрались они упорно и умело, за реку отошли в полном порядке, на левом фланге отступили так, что Кожевников даже преследование организовать не смог толком. Хорошо воевали, нужно отдать им должное!

— Так и запишем, Николай Алексеевич, тем значимей наш успех. Думаю, нужно указать, что потери врага превышают семь сотен солдат убитыми и раненными, на поле боя оставлено шесть десятков трупов, да мы взяли в плен семнадцать солдат с офицером. А вот трофеи укажем в общем перечне, так будет намного внушительней. На Руцавском направлении ведь действительно нами одержана впечатляющая победа!

— Самокатчики разбиты, это верно, и отступили в беспорядке. Зато батальон 506-го полка смог все же отойти под напором бригады Горобца — хотя одну его роту мы начисто уничтожили, — Серафим Петрович был там ночью, видел все собственными глазами. Два немецких батальона попали под удар двух бригад и были буквально снесены, поспешно отступив к Скуодису, хотя это удалось не всем — больше двухсот трупов было оставлено на всем протяжении узкоколейной железной дороги и по обе стороны от нее. Да и взятых в плен раненных, контуженных, да просто очумевших в ночном бою солдат вермахта было столько же, многие легкораненые отступили вместе со своими камераден — умелые солдаты эти пруссаки, что и говорить.

Зато трофеи достались изрядные!

Один четырехколесный броневик, угловатый от скошенных броневых листов, который решили дотащить до Либавы, второй, как и бронетранспортер превратились в обгоревшее железо. Захватили также четыре исправных установки 20-ти мм зенитных автоматов, расчеты были перебиты минометным огнем — но остальные орудия немцы укатили на руках, а затем прицепили к небольшим автомашинам и вывезли. Вполне целыми досталось в руки торжествующих победителей одно орудие в 75 мм и два 37 мм ПТО, с десяток минометов — и что главное, с внушительным запасом боеприпасов на все это добро. Хватало и техники — собственным ходом угнали в Либаву два десятка грузовиков, дюжину мотоциклов, и разобрали более сотни оставленных велосипедов. Последние пошли связистам и в разведроты двух бригад, в которых решили сформировать по взводу самокатчиков.

Зато в Руцаве германским тыловым подразделениям досталось крепче всего — рота из 859-го охранного батальона была начисто истреблена пограничниками. Невооруженные подразделения из 127-го строительного батальона малой частью рассеяны по лесам и болотам, но большинство немцев сдались в плен, совершенно ошеломленные дерзкой ночной атакой. Достался в руки победителей полевой лазарет с медиками и раненными. Их всех вывезли в Либаву прибывшим на станцию по исправной узкоколейке поездом — так что замысел оставить ее в целости при отступлении полностью удался.

Захватили одну из транспортных колонн дивизии, что стало невероятным успехом и принесло грандиозные трофеи. Почти полсотни нагруженных боеприпасами и продовольствием грузовиков и несколько полугусеничных тягачей, на одном из которых была установлена 20-ти мм зенитная пушка, полдюжины легковушек — о такой награде не мыслилось до начала дерзкого контрнаступления. Часть немцев, что попробовала отстреливаться из карабинов, была перебита для острастки упорствующим, и этого хватило для вразумления. Остальные или разбежались по окрестностям, ловить их никто не стал, либо попали в плен.

— Что теперь будет — понятно. Противник сегодня придет в себя, а завтра попытается ударить по нашим бригадам, представляющим реальную угрозу не только левому флангу 291-й дивизии, но еще большую для перехвата его тыловых коммуникаций, особенно по линии Кретинга-Дарбенай-Скуодис. Так что перегруппируются и ударят полком, при поддержке артиллерии и приданных подвижных частей, — генерал Дедаев закурил папиросу, внимательно рассматривая карту. И показал кончиком карандаша предполагаемые направления вражеского контрудара.

— Вот этим и надо воспользоваться этой же ночью, иначе будет поздно, — СерафимПетрович посмотрел на генерала, тот был весь во внимании. И закончил решительно, понимая, что скажет сейчас крайне неприятные вещи для генерала, войска которого одержали пусть не победу, но сражались с успехом, перейдя в наступление.

— Этой ночью нужно начать отводить войска на линию железной дороги, сюда в Прекуле. У нас осталось всего три состава, они будут в ночь отправлены уйти на Ригу, пока эта железнодорожная ветка еще не перехвачена немцами. Но противник завтра днем на нее может выйти — 10-я дивизия отступает от Тельшая на север. Так что дивизию нужно отводить дальше, на станции Илмая и Дурбе — составы для нашей колеи еще есть, эшелоны могут добраться до Двины.

— Сколько их там — пять или шесть? А для дивизии и двух бригад потребуется еще не менее десятка, с учетом того, что часть бойцов можно посадить на автомашины. Да и как начать отвод войск в Ригу после победного боя, и без приказа комфронта?!

— Приказ будет не сегодня-завтра, никак не позднее. Наш левый фланг давно «висит» в воздухе, отрыв до 8-й армии почти сотня верст и он нарастает. Если мы останемся на месте, то немцы завтра к вечеру, в лучшем для нас случае, послезавтра перережут пути отхода. И это все, конец — навалятся со всех сторон, подведут резервы.

— Будем обороняться в Либаве…

— Ты веришь тому, что мы там сможем удержаться больше трех-пяти дней, Николай Алексеевич, — мрачно усмехнулся Николаев. — Глубина обороны не превышает трех километров, держать противника на отдалении можно только береговыми батареями, но запас снарядов к ним ограничен, хотя принимаются меры для его пополнения. А дальше будет безнаказанное избиение гарнизона осадной артиллерией и авиацией. Ничего хорошего нас там не ждет, только напрасно погибнут хорошие войска, что могут с успехом сражаться в поле. Крепость для них просто станет смертельной ловушкой, капканом — и без всякой пользы положим все наши части.

— Да понимаю это, Серафим Петрович, но отходить с позиций не хочется, если есть возможность еще раз потрепать германца!

— Еще повоюешь, Николай Алексеевич! Фронт пройдет по Двине, на старых позициях. Немцы в ту войну еле Ригу взяли, «корниловщину» помнишь? Народа на их восстановление согнали, только нужны резервы. А здесь неполная дивизия и две бригады, в Виндаве еще усиленный полк, что уже туда отправляется по железной дороге и транспортами. Там вся наша Приморская группа нужна — потому нельзя терять времени.

Николаев усмехнулся, закурил папиросу, бросил спичку на тарелку. И наклонился над столом — слова прозвучали тихо, но веско:

— Есть суровая военная целесообразность, она диктует нам решение. А приказ, поверь, как всегда запоздает…

— УНС от границы отведены на двинский рубеж. Стройучасткам поставлены задачи, нарезаны дивизионные полосы обороны. Все отступающие строители и части укрепрайонов в настоящий момент переформировывают в стрелковые и пулеметные батальоны, и направляют на восстановление старых позиций, что были в ту войну с германцами. Командный состав направлен из Рижского пехотного училища — курсанты старшего курса получили звания лейтенантов, младшего, что уже год отучились, сержантов. Будет приказ — станут младшими лейтенантами после боев.

Командующий потер лоб ладонью — он невыносимо устал за эти дни. КП фронта позавчера вечером, тридцать часов тому назад, было покинуто — немцы вышли на подступы к Паневежису, пришлось экстренно уезжать. Автотранспортным колоннам досталось от бомбежек и нападений местных повстанцев, но взятый в охрану батальон 10-й воздушно-десантной бригады рассеял отряд айзсаргов. Сама же бригада была отправлена на спешно собранных автомашинах в Двинск, и судя по всему, успела вовремя.

— На возведении позиций работает местное население — примерно тридцать тысяч человек трудятся от Риги до Двинска, собранные по мобилизации ЦК компартии Латвии. Часть из людей будет призвана, как только оборону займут отводимые стрелковые дивизии. Необходимо задержать противника на реке, желательно на несколько недель.

— Все зависит от состояния дивизий, товарищ командующий, — негромко произнес генерал Дедаев. — Но в любом случае попытаться нужно, благо наличие старых укреплений позволяет на это надеяться. Как я прикинул — от Бабитского озера до Двинска примерно 240 км. Нужно еще три дня, чтобы завершить работы, если они начаты вчера.

— Позавчера, Николай Алексеевич — первые приказы я отдал в ночь на 25-е число, после разговора с дивизионным комиссаром Николаевым еще в Паневежисе. К полудню 25-го в Риге были уже собраны три батальона Рабочей гвардии, еще один в Двинске, и начато формирование сразу двадцати добровольческих рот по всем уездам. К настоящему часу все они собраны, уже получили оружие бывшей латвийской армии, обмундирование также, с нашими знаками различия. Вот смотрите, что получается, — Кузнецов склонился над картой, взяв в руки карандаш.

— От Икскюля до Кокнесе около 70-ти километров, этот участок отведен вашему соседу слева — 8-й армии генерала Собенникова. У него четыре стрелковых дивизии 10-го и 11-го корпусов в первой линии, одна во второй — 48-я, сильно потрепанная на границе. В резерве 12-й мехкорпус — он уже за Двиной, приводит себя в порядок. Танковые дивизии всех наших мехкорпусов из-за больших потерь переформированы в бригады. Часть танковых полков сведена в батальоны. Корпусу генерала Шестопалова из двух бригад также оставлен 28-й мотострелковый полк для усиления. Он фактически не понес потерь, практически не участвовал в боях. 202- я моторизованная будет находиться в твоем резерве, переведена в обычную стрелковую дивизию — автотранспорт изъят для нужд фронта, дополнена потрепанным полком пехоты из 23-й танковой дивизии твоего знакомца по Либаве полковника Орленко. Будем искать для нее пополнение.

— В моем резерве?!

— Твоя Приморская группа войдет в полном составе в 65-й стрелковый корпус, который ты и возглавишь — вот приказ. Генерал-майор Комиссаров назначен твоим заместителем — растерялся, у меня нет на него надежды, не потянет он, — Федор Исидорович протянул генералу давно напечатанный приказ. Он сам не ожидал столь скорого прибытия войск защищавших Либаву, слишком далеко это направление от Риги. Однако авангард 67-й стрелковой дивизии прибыл на южные подступы к столице Латвии с похвальной поспешностью, на грузовиках и поездах, которые после разгрузки были немедленно отправлены обратно к Салдусу. Переброска частей шла «перекатами», что позволяло надеяться, что вечером она будет закончена.

Сидящий напротив него Дедаев взял листок, медленно прочел его, и внимательно посмотрел на командующего фронта.

— В корпусе только управление с приданными частями. Один полк 16-й дивизии прибыл вчера и отправлен на позиции. С утра на транспортах и кораблях Балтфлота перевезены стрелковый и дивизион гаубичного полка из Пярну, завтра будет еще один полк с артиллерией из Гапсаля и Таллинна. Дивизия из резерва, полнокровная — займет фронт от Икскюля до Олая, исключая последний. Твой 114-й полк уже в Олае — перевезен эшелонами от Виндавы — правда, перенес бомбежку.

— Я уже встретился по пути с полковником Муравьевым — потери от бомбардировки незначительные, терпимые, скажу так. Нам больше досталось — почти две сотни красноармейцев выбили.

— Ничего не поделаешь, противник захватил господство в воздухе, а наша авиация по вине руководства какое-то время была дезорганизована перебазированием с прифронтовых аэродромов. Но генерал Ионов уже навел порядок. К сожалению, поздновато — немецкий моторизованный корпус вышел к Двинску — хорошо, что мосты успели взорвать.

— Нужно как можно быстрее отводить армии за Двину, иначе может произойти худое…

— Второй день отходят. Мехкорпуса уже за рекой, как и 29-й корпус — там 179-я дивизия вполне боеспособна. В Двинске управление 11-й армией, к Краславе подошла 112-я стрелковая дивизия из армии Ершакова, которая занимает Полоцкий укрепрайон на старой границе. Теперь левый фланг фронта прикрыт, и быстрого прорыва врага там не случится. Армия свежая, перебрасывается с внутренних округов еще с десятых чисел.

— А в центре что, товарищ командующий?

— От Кокнесе по Ливаны позиции 27-й армии Берзарина — там уже 24-й корпус — обе «латышские» дивизии пополнены до штатов мобилизованными местными коммунистами и комсомольцами — так что будут драться. От Идрицы подошел 21-й мехкорпус Лелюшенко силой в моторизованную дивизию, дней через пять прибудут две «эстонские» дивизии 22-го корпуса — сейчас их тоже спешно пополняют надежными кадрами. Перебрасываем 185-я дивизию, выведенную из состава 21-го мехкорпуса. В ней совершенно отсутствует как автотранспорт, так и винтовки с пулеметами. Так что пополним с окружных складов мобзапаса, как сможем — в обороне обычная пехота нужна, а не моторизованная.

— А сам мехкорпус в каком состоянии?

— Полторы сотни танков — Лелюшенко свои дивизии в бригады свел по собственному решению с первого дня войны. Да для усиления один полк мотопехоты — всего десять тысяч личного состава — обычная моторизованная дивизия. Для трех других, оставшихся на месте, стрелковых полков повозки с лошадьми по всей округе собирают. К тому же они без оружия — таких на корпус 17 тысяч человек набралось.

Кузнецов мог только вздохнуть — целая дивизия в резерве стоит, но без винтовок, пулеметов и автотранспорта. Так что ее прибытия раньше первого дня июля не стоит.

— Завтра твои 16-я и 67-я дивизии рубеж должны занять — так что поспешай, Николай Алексеевич. В резерве у тебя 202-я дивизия, потрепанная сильно. Хотел в полки влить по батальону Рабочей гвардии, но они мосты охраняют — в Риге нездоровые настроения, возможно выступление айзсаргов. Так что и части НКВД тебе помочь не смогут, их свели в дивизию. И то она только по названию — два полка, оперативный и по охране железных дорог, да конвойный батальон. Не больше трех тысяч личного состава, с танковой ротой, есть броневики, батарея «полковушек».

— Со мною 12-й погранотряд, пополнен до двух тысяч за счет мобилизованных комсомольцев и активистов, и сводный батальон НКВД и милиции. От них пользы будет больше, чем от рабочих — тем в дивизии воевать сподручнее. Да и порядок в городе пограничники наведут быстро и охрана у мостов куда надежнее станет.

— Учти, твой корпус отдельный, подчинен штабу фронта напрямую. Три стрелковых дивизии, две полнокровных, возводятся укрепрайоны на флангах и центре — протяженность позиций всего сорок три версты. Корпусной артполк придам еще, части НКВД в тылу будут, да моряки Рижской ВМБ. Танковый полк для проведения контрударов отдам, хотя в нем машин меньше, чем в довоенном батальоне, — командующий внимательно посмотрел на Дедаева и резковато спросил:

— Удержишь Ригу?!

— Немцы в той войне в нее два года лбом долбились — с тремя дивизиями при нормальной плотности фронта и с резервами — обязательно удержу! Вторую линию обороны восстановить надобно срочно, с нее контрудары проводить возможность появится.

— Сам решай — эвакуация из Риги не объявлена, задействовать на строительстве можно массу народа, лишить айзсаргов подпитки. ЦК компартии Латвии в городе, никому не позволил уехать — так что деваться некуда. Тут окружные склады — боеприпасов до осени хватит, экономить не придется. Поддержка авиации будет обязательно, с залива корабли обстрел проводить смогут. Прибудут резервы — дам и тебе дивизию-другую!

— Только за Икскюлем смотреть надобно — немцы там ударить могут, как в прошлую войну, и обойдут Ригу!

— Могут, — Федор Исидорович помрачнел, — сосед слева у тебя прежний, генерал Фадеев, ему и держать Икскюль — а в его 10-й дивизии меньше пяти тысяч, хотя половину артиллерии вывели.

— У меня в «южном отряде» стрелковый и саперный батальоны, с легким артдивизионом из его дивизии. Да два стройбата, пехотой ставшие. Вот их и верну обратно — бойцы там побед вкусили, в боях побывали, да части потерь не понесли. Лучше самому отдать, но быть уверенным за фланг, чем потом прорыв там ликвидировать. Так что от девятитысячной дивизии будет куда больше пользы.

— Верное решение, — Кузнецов удивился — редко кто из командиров вот так, не по приказу, отдал бы свои части «соседу». Поделился бы боеприпасами или вооружением, передал бы несколько мелких подразделений и считал бы свою помощь оконченной.

— А вот добровольческие формирования нужно немедленно в состав дивизий вливать, чтобы они окончательно не обескровились и боеспособность потеряли. Пока идут постоянным потоком пополнения дивизии воевать будут — в ротах еще есть, кому учить новобранцев. Да, потери среди них неизбежны, и большие. Но пусть будет так, чем формировать совершенно «сырые» части — для их сколачивания потребуется время, которого у нас просто может и не быть…

— Его уже нет — немцы уже завтра выйдут к твоему оборонительному рубежу. Так что поспешай…

— Завтра начнем переправу — нужно захватить плацдарм, а в следующую ночь можно устроить понтонный мост и начать переброску танков.

Генерал Манштейн внимательно посмотрел на противоположную сторону реки. Русские там уже не суетились, а попрятались — пулеметный огонь кого угодно заставит улечься на землю добровольно, или неразумного или чересчур отважного солдата уже закопают в землю другие.

И так будет всегда! Война сама отбраковывает людей — на тех, кто достойный продолжать род человеческий, или от кого уже не стоит ожидать потомства!

Потеря двинских мостов, к которым так стремились танки его корпуса, не обескуражила Манштейна — не стоит надеяться на счастливые для себя случайности. Так что он моментально решил искать место для переправы, а так как генерал хорошо знал эти места еще по прошлой войне, в свою бытность лейтенантом армии кайзера, то выбор пал на Илукст. За этот городок четверть века тому назад долгое время шли яростные бои — русские нехотя отступили, но к Двинску немцы дошли на пределе своих сил и встали там как вкопанные. Одно время шла минная война в этом болотистом краю, но и та измотала враждующие стороны, и фронт, с молчаливого согласия враждующих сторон, тут замер до весны 1918 года.

Наступать восточнее Динабурга было бессмысленно — на Краславу выходило всего две дороги, что шли через топи, огибая озера и болотистые леса. Лезть в узкие дефиле, созданные самой природой, с танками и автомашинами, сродни безумию. Тем более, туда отступали потрепанные на границе стрелковые дивизии большевиков, которые сохранили часть своей артиллерии — бои могли надолго затянуться. К тому же взятие Краславы не сулило каких-либо внятных перспектив.

Тупик!

Зато западнее, на участке Динабург — Якобштадт, форсирование Двины выводило войска к Резекне — к перекрестку сразу же нескольких важных направлений, главным из которых было псковское. Переправа хотя бы одного из двух моторизованных корпусов, действовавших на этом направлении, делало оборону Риги для большевиков абсолютно бесперспективным занятием, так как в любой момент самая западная группировка их войск могла быть легко отсечена, окружена и пленена.

И таким пунктом был выбран знакомый городок Илукст, или Илуксте, как называли его латыши, переиначивая исконные германские названия. Тут было два удобных места для наведения переправы — прямо на северо-восток до станции Ваболе на важнейшей рокадной дороге Полоцк — Рига. И севернее по реке на десять километров — почти напротив станции Нацгале. Форсирование облегчалось наличием нескольких островов, ведь рукава реки более узкие, а ширина участка не позволит русским стянуть все силы, а заставит их распределять батальоны, вытягивать их тонкой линией.

Не будь реки, он бы давно нанес удар, прорвал фронт и вышел на дорогу к Резекне, а оттуда на Остров и Псков, отсекая вражескую группировку в Динабурге. Но наличие этой водной преграды резко сужало возможность для маневра. И при этом любое промедление было категорически недопустимо — если русские успеют создать непрерывный фронт, да еще быстро восстановят оборонительные позиции оставшиеся с прошлой войны, то для форсирования реки нужно будет привлечь внушительные силы инфантерии и артиллерии. Да и бои за плацдарм надолго могут затянуться, и не факт, что они закончится прорывом. А это уже будет не победный блицкриг, а позиционная «мясорубка», страшный кошмар прошлой мировой бойни, которого надо избежать во чтобы то не стало.

Инструмент для этого в вермахте имеется, и проверенный!

В 56-м моторизованном корпусе сейчас были 8-я танковая и 3-я моторизованная дивизии. Если последняя представляла собой ослабленную на один полк инфантерии пехотную дивизию (всего 14 тысяч личного состава), но полностью моторизованную и способную рывком преодолеть огромное расстояние, то панцер-дивизия служила главным инструментом блицкрига, которым нужно было уметь пользоваться. Сама ее структура была заточена на нанесение смертельных ударов по любому противнику в ходе стремительно менявшихся ситуаций, коллизии с которыми происходили в ходе наступления. Да и численность соединения была внушительной — более 16-ти тысяч солдат и офицеров.

Основной ударной силой был танковый полк трех батальонного состава, примерно по семь десятков танков, состоящий из роты средних и двух рот легких танков. В первой было десять средних Pz-IV, вооруженных короткоствольным 75 мм орудием, короткий ствол которого немецкие танкисты пренебрежительно называли «окурком», и пять Pz-II, вооруженных крайне несерьезной 20 мм пушкой. Роты легких танков были укомплектованы произведенным на чешских заводах Pz-38(t), три взвода по пять машин, вооруженных 37 мм пушкой, плюс два танка у командования роты. Четвертым взводом были те же пять «двоек». Имелись также командирские машины с пулеметным вооружением, но мощными радиостанциями, своего рода подвижные пункты управления, и некоторое количество легких танков в резерве для восполнения убыли — всего 212 бронированных машин на начало кампании, и сейчас на два десятка меньше.

В мотопехотную бригаду входило два полка по паре батальонов в каждом и ротой артиллерии из двух 150 мм пехотных мортир и четырех 75 мм пушек. Одна из рот батальона передвигалась не на грузовиках, а на полугусеничных бронетранспортерах, что позволяло пехотинцам сопровождать рвущиеся вперед танки через заградительный огонь вражеской артиллерии. Обычно дивизия Бранденбергена действовала двумя боевыми группами, по сути, бригадами — в каждой по мотопехотному полку с приданным танковым батальоном, а то и двумя — если наносился сильный удар.

Позиции вражеских войск, и особенно противотанковой артиллерии, сносились мощью артиллерийского полка. Первый дивизион имел 8-150 мм гаубиц и 4-105 мм пушки, последние с успехом боролись против новейших советских танков с противоснарядным бронированием, которые были замечены на фронте в боях под литовским городком Расейняем. И два дивизиона 105 мм гаубиц, по 12 орудий в каждом. Такая серьезная артиллерийская поддержка напрочь сносила занявшую позицию русскую пехоту вместе с противотанковыми пушками, и лишь затем атаковали боевые группы. Однако, если на поле боя появлялись многочисленные русские легкие танки, в бой с ними старались не вступать. Вперед выдвигался противотанковый батальон из трех рот, в каждой по 12–37 мм пушек, которые буксировали быстроходные колесные тягачи. Именно эти роты жгли десятками русские «виккерсы» и «кристи», тонкая броня которых пробивалась с километра. А вот более толстая лобовая броня немецких и чешских танков советскими «сорокапятками» зачастую не бралась. Русские средства ПТО могли поразить танк только с более близкой дистанции, а тут надо иметь крепкие нервы.

В резерве у командира дивизии был разведывательный и мотоциклетный батальоны, с броневиками и бронетранспортерами, усиленные собственной артиллерией — по взводу 75 мм и 37 мм пушек. Они всегда шли впереди, и могли усилить любую из боевых групп, а то и обе сразу, если того требовала сложившаяся боевая ситуация.

Для поддержки и защиты от воздушных бомбардировок служил дивизион 20 мм автоматических пушек на полугусеничных тягачах, а значит имевших скорость, проходимость и способность к быстрому маневру. Восемь одиночных установок и два «фирлинга», на которые водружалась счетверенная установка. В случае необходимости эти длинноствольные пушки прекрасно поражали русские БТ и Т-26, отправляя в них стальной ливень снарядов, прекрасно пробивающий тонкую броню.

Продвижение вперед обеспечивал саперный батальон, одна рот которого передвигалась на бронетранспортерах и обеспечивала быстрое продвижение «боевых групп». А также понтонеры, которые за считанные часы могли соорудить понтонный мост через водную преграду шириной до трехсот метров — для Двины более чем достаточно.

— Дожидаться отставших не будем! Силы противника немногочисленны — попытаемся устроить две переправы, и на одной из них точно создадим плацдарм. Нужно только два дня, а затем корпус соберется, и легко прорвет вражескую оборону.

Манштейн прекрасно знал, что отставшая 290-я пехотная дивизия не способна угнаться за танками и автомашинами, тем не менее, она уже была на подходе, и могла в случае необходимости отразить фланговый контрудар русских мотомеханизированных частей. А вот прибытия моторизованной дивизии СС «Тотен Копф» он ожидал с нетерпением — более чем 20-ти тысячная дивизия имела три полка пехоты вместо двух, и на один дивизион 105 мм гаубиц больше. С ее подходом послезавтра силы корпуса значительно усилятся, и можно совершить прорыв на Резекне, которое можно будет занять третьего или четвертого июля, разорвав надвое спешно восстанавливаемую большевиками линию фронта…

— Экселенц, первая рота прошла, мост выдержал наши танки — все же их вес намного меньше, чем у Pz-IV. Нужно начинать переправу — к утру увеличим плацдарм, а в следующую ночь можно начать переброску «боевой группы» Кризолли. А послезавтра уже начать наступление на Резекне, а там прорваться к Пскову.

Голос командира 8-й танковой дивизии генерал-майора Эриха Бранденбергера был полон нескрываемого оптимизма. Все же начатая вчера с утра попытка форсировать Двину принесла результат. И хорошо, что ее осуществляли сразу в двух пунктах. В направлении на станцию Ваболе не повезло — батальон пехоты, усиленный саперной ротой не смог не только закрепиться на противоположном берегу, но даже форсировать реку — настолько убийственным оказался вражеский огонь.

В ходе допроса пленного выяснилось, что рубежи севернее Динабурга держит свежая и отлично вооруженная дивизия, прибывшая откуда-то издалека, чуть ли не с Уральских гор, что являются уже Сибирью. Сталкиваться с сибирскими стрелками Манштейну приходилось еще в прошлой войне, и он моментально сделал правильный вывод — лезть на берег, где засели три вооруженных до зубов полка упертых таежных жителей, да еще усиленных двумя артиллерийскими полками, занятие крайне бесперспективное и чреватое большими потерями.

Зато севернее в десяти километрах, десантным ротам из «боевой группы» Кризолли удалось форсировать Двину и закрепиться на противоположном берегу. Русских оказалось там намного меньше — пара тысяч их парашютистов из 9-й бригады. Сопротивлялись они отчаянно, их поддержал бронепоезд — но все было тщетно. Под массированным артиллерийским огнем десантники отступили, станция была разрушена, а на железнодорожных путях застыли грудами обгорелого железа орудийные площадки с разбитым в хлам паровозом. Правда, к полудню русские начали бешеные контратаки — к парашютистам подошло подкрепление в виде еще одной бригады из 5-го десантного корпуса, усиленной шестидюймовыми мортирами. К вечеру был даже момент, когда самому Манштейну показалось, что еще немного и его отчаянно сражавшихся фузилеров просто скинут в реку. Но нет — немцы выстояли, и сами перешли в наступление, расширив плацдарм до трех километров по фронту и полутора в глубину.

Теперь сложилось шаткое равновесие — только что навели мост, и по нему прошли первые два десятка танков чешского производства. К утру на плацдарме будет вся боевая группа из саперного, танкового и двух фузилерных батальонов, усиленных двумя ротами противотанковой артиллерии. Можно не сомневаться, что утром большевики бросят в контратаку танки — ведь это аксиома военного дела — десант нужно сбрасывать в первые часы, не дав ему времени укрепиться на захваченном берегу.

Вот тут-то их будет ждать большая неприятность — 37 мм пушки с легкостью выбьют легкие танки русских без большого для себя ущерба, действенная поддержка собственной артиллерии у противника пока еще не замечалась. Так что не стоит ожидать неожиданностей — вот такой мысленный каламбур получился у Манштейна.

— Корпус Рейнгардта нас поддержит, экселенц?

— Не думаю, Эрих. 6-я панцер-дивизия Франца Ландграфа застряла у Ливаны — переправится на противоположный берег ей не удалось. А главные силы из 1-й танковой и 36-й мотопехотной дивизий сражаются за Якобштадт — против них воюет 24-й корпус, две дивизии которого состоят из латышей. И хорошо воюют, тем напоминают те латышские бригады, что воевали против нас в прошлую войну — упертые и воинственные, я их хорошо запомнил по боям у Бабитского озера.

— Я тоже, брат моей супруги был убит в бою латышами, — генерал Бранденбергер. — С ними нужно и сейчас посчитаться!

— Несомненно, эта земля исторически немецкая, остзейская, как ее называем. Еще недавно здесь жило много наших соотечественников, которых изгнали. Причем вероломно — они им помогли отбиться в девятнадцатом году от большевиков, за эту помощь латышское правительство обещало дать землю, а после победы не исполнило свое обещание.

— Это так и было, экселенц, они пресмыкались раньше перед нашими крестоносцами, что принесли этим диким язычникам нашу веру и культуру. Но так и остались в собственной душе неблагодарными туземцами. А потому эти земли должны войти в состав рейха, а не оставаться «независимой республикой», — последние два слова командир 8-й панцер-дивизии произнес с нескрываемым сарказмом.

— Думаю, наш фюрер об этом помнит, — произнес Манштейн, внимательно наблюдая, как на мост въехал очередной Pz-38(t). Понтоны под ним явственно заходили и начали чуть прогибаться от десятитонной тяжести. Все же этот танк был намного лучше ранней версии — Pz-35(t), полторы сотни тех машин находились в дивизии Ландграфа. Новая, совершенная подвеска, более мощный двигатель, и главное — 25 мм лобовая броня корпуса и башни была усилена плитами точно такой же толщины, не пробиваемой русскими «сорокапятками». Так что в отличие от старой модели этот танк можно было использовать при атаке вражеских позиций. Недаром тот же Лангсграф придает свои танковые батальоны собственным фузилерам, и не рискует формировать прорывные «боевые группы».

— Так, это что там происходит?

Генерал Бранденбергер неожиданно вступил на понтон и быстро пошел по нему вперед. Манштейн в первую секунду ничего не понял, хоть ночь была светлая. Но разглядел только застывший на середине реки танк, суетящихся возле него саперов и какую-то огромную корягу, что прибилась к мосту. И тут грохнули выстрелы — солдаты зачем-то начали стрелять в воду, причем в эту самую корягу.

— Алярм! Диверсанты!

До берега донесся заполошный крик и тут рванул чудовищный по огромной мощи взрыв. Манштейну в первую секунду показалось, что вся вода взметнулась в небо на недосягаемую высоту, а дно реки полностью обнажилось. Тело словно окаменело, а глаза видели, будто в замедленном просмотре кинофильма. Страшная картина — подброшенные в воздух вместе со многими тоннами кипящей воды обломки и скомканные фигурки людей, вставшая дыбом огромная волна. Последним, что увидел немецкий генерал, оказалось большое бревно, летящее прямо на него — он даже не успел закрыть глаза…

— В настоящий момент на Рижском направлении возводятся два укрепрайона, оба имеют расположение на флангах 65-го стрелкового корпуса. Приморский УР занимает позицию между заливом и озером Бабит на всем протяжении последнего. Ширина по фронту 7 км, глубина 12 км. Если противник прорвет 1-ю оборонительную позицию войск генерала Дедаева, то УР будет занимать выдвинутую фланговую позицию, а потому играет важную роль. Управление 45-го укрепрайона перевезено из Виндавы. Готовность оборонительных позиций практически полная, гарнизон состоит пока из одного пульбата, но будет усилен к 5-му июля еще пятью батальонами, из них два ополченческих, и двумя артдивизионами, один из которых гаубичный. К этому времени, сразу же после передачи позиций, перед которыми пока нет немецких войск, отмечены лишь разведывательные группы, 12-я стрелковая бригада будет отведена в резерв корпуса.

Николаев провел карандашам по настенной карте, показывая обводы 45-го УРа. На Рижском взморье хорошо сохранились укрепленные позиции русских войск, которые в 1917 году обороняла бригада из 6-го Сибирского армейского корпуса.

— У местечка Икскюле, по оба берега Двины на фронте шириной в 11 км и глубиной до 5–6 км расположен 41-й Либавский укрепрайон, комендантом которого я был до недавнего времени. Северный участок занимает 62-й полк из 10-й дивизии 8-й армии, южный — 156-й полк 16-й дивизии 65-го корпуса. Гарнизон УРа сформирован, состоит из четырех пулеметных, двух строительных, одного стрелкового и трех ополченческих батальонов. К вечеру 4-му июля, то есть завтра, подразделения займут оборонительный рубеж, а стрелковые полки можно будет отвести в резерв комдивов, или укрепить занятые дивизиями позиции.

Николаев посмотрел на командарма-8 Собенникова — новость о возвращении полка его явно обрадовала. Растянувшиеся на почти стоверстном фронте от Икскюля до Плявиниса, пять стрелковых дивизий, отошедших от самой границы, были основательно потрепаны. Несмотря на вливание прибывшего маршевого пополнения, численность в них составляла от шести до восьми тысяч бойцов, гаубичные полки выведены на переформирование, ввиду потери большей части орудий, и остались при корпусах. В резерве армии только 9-я противотанковая бригада, 12-й мехкорпус уже отправился к Риге. Впору завыть от такого расклада, и Собенников не выдержал:

— У меня все дивизии в живую нитку вытянуты. На 10-ю дивизию до Кегумса 30 километров фронта, на четыре других по 12–15 км на каждую. Резервы как таковые отсутствуют. Понимаю, что понтонные мосты немцам наводить нельзя, пока Кегумская плотина стоит, но так после взрыва, когда вода схлынет, переправу можно наводить.

— Пока к Двине вышли авангарды немецких пехотных дивизий, полное сосредоточение будет закончено дня через два, но не больше. К этому времени прибудут последние резервы фронта — они будут вам переданы. В Ригу уже пришли эшелоны 22-го «эстонского» корпуса, две дивизии сомнительной ценности, которые лучше использовать в оборонительных целях — все же они укомплектованы по мобилизации, пусть и развернуты по полному штату. Кроме того, пополнения людьми вы получите на днях, в том числе местных ополченцев, — негромко произнес начальник штаба фронта генерал-лейтенант Кленов. И внимательно посмотрел на Николаева, как бы намекая, чтобы тот продолжил свой доклад.

— Из Екабпилса 181-я дивизия выбила утром противника. Город должен быть превращен в крепость, ведь наши войска сохраняют за собой крайне важный плацдарм на южном берегу Двины и стратегически важные мосты. В северную часть города — Крустпилс — прибыли подразделения бывшего 48-го Тельшайского укрепрайона, общей численностью до восьмисот бойцов и командиров, включая несколько сотен невооруженных. В самое ближайшее время туда будут отправлены подкреплениями пулеметные и стрелковые роты, а также артиллерия. Укрепрайон встанет за спиной 181-й дивизии, и возьмет под охрану мосты. Если наши войска оставят южную часть города, то северная будет обороняться до конца.

— Что у нас с Управлениями начальников строительства, что были развернуты на строительстве укрепрайонов?

— Всего на границе, как вы знаете, было восемь УНС, что строили четыре укрепрайона. Организованно отведены все и почти тридцать строительных участков, в них входивших. Половина из них отправлена на приведение в боевую готовность Псковского, Островского и Себежского укрепрайонов, а также на строительство укреплений на юге Эстонии по рекам Навесте и Эмбах. Это последняя линия позиций, на которую может отступить наш фронт, за исключением Эстонии — там за рекой Нарова расположен Кингисепп, при нем укрепрайон, прикрывающий Ленинградское направление, — Николаев видел как мгновенно напряглись все собравшиеся генералы, будто электричеством наполненные, а потому поспешил разрядить ситуацию:

— Надеюсь, что до такого отступления не дойдет, но как военный был обязан предусмотреть и самую тяжелую ситуацию. Теперь об отступивших от границы частях укрепрайонов. По 48-му Крустпилскому я сказал, 42-й будет дислоцирован в Двинске, который обороняет 23-я стрелковая дивизия 11-й армии. Только этот УР находится в непосредственном соприкосновении с противником. Два других — 46-й в Резекне и 44-й в Дриссе предназначены для обороны данных городов. Последний примыкает к 61-му укрепрайону, уже занятому дивизиями подошедшей 22-й армии генерала Ершакова. Их задача задержать продвижение немцев, если они начнут наступление на Псковском, Себежском или Полоцком направлениях. Все эти города удобны для организации долговременной обороны, даже круговой, имеют добротные каменные сооружения, находятся на перекрестке дорог или железнодорожных линий. И, кроме того, сооружаемые по Двине УРы прикрывают стыки наших армий между собой.

Сделав паузу, Николаев снова сказал то, что обязан был донести до собравшихся на военном совете генералов:

— Мною отправлены группы командиров для осмотра на приморском направлении, к северу от Риги, старых венденских укреплений, а также создания на всех дорожных направлениях, по линии Венден — Резекне, временных оборонительных позиций в виде опорных пунктов. На них можно задержать немцев и организованно отвести наши войска на линию укрепрайонов на старой границе.

— Я думаю, до такого не дойдет, — несмотря на бодрое заверение, вряд ли начальник штаба фронта Кленов не предусматривал возможность подобного исхода, иначе бы не отдал еще позавчера ему указание.

— Мне будет трудно удержать фронт в 90 км силами «латышского» корпуса, 112-й и 185-й дивизий, плюс десантники и 21-й мехкорпус, — генерал Берзарин исподлобья посмотрел на начальника штаба фронта. — Против моей армии танковая группа немцев, восемь дивизий, из них шесть подвижных. И они явно готовятся повторить попытку и снова форсировать реку, создав плацдармы у Липаны и Ницгале.

— К вечеру полностью соберется 163-я моторизованная дивизия, но уже как стрелковая. Она прибыла эшелонами в Резекне, и доедет до позиций на собственном автотранспорте, который будет забран в интересах фронта, также как 25-й танковый полк. Завтра в Резекне подойдут первые эшелоны 111-й стрелковой дивизии, входящей в 41-й корпус генерал-майора Кособуцкого. Две других дивизии — 118-я и 235-я — подойдут следом в течении нескольких дней, но не позднее 7-го июля — вражеская авиация мешает переброскам наших войск, бомбят станции и пути. И пододвинем ближе 3-й мехкорпус — он закончил переформирование и пополнен до 12 тысяч личного состава, в ней почти две сотни исправных танков и броневиков.

Берзарин после таких слов повеселел прямо на глазах — четыре свежих дивизии позволяли надеяться на удержание позиций вдоль реки. Генерал-лейтенант Кленов негромко добавил:

— Нам еще передадут 1-й мехкорпус, в котором осталась лишь 3-я танковая дивизия, да штаб с корпусными частями. Эшелоны начали подавать, на погрузку отведено двое суток. Прибытие к десятому июля, по расчетам, а ведь противник будет этому всячески мешать, имея господство в воздухе.

— Товарищи генералы, — неожиданно сказал командующий фронтом, — все эти резервы Ставка отдает нашему фронту не просто так. Она рассчитывает, что мы не только отстоим двинский рубеж, но постараемся вырвать у врага инициативу. А для этого нам требуется провести наступательную операцию с целью сорвать возможное наступление немцев на Резекне. И постараться разбить врага на Митавском направлении…