Расстроился ли я, из-за того, что Лиза не приехала вчера, как обещала, за день до матча со «Спартаком» из Нальчика? Не то чтобы прям расстроился, просто стало как-то пусто.

За полтора месяца она умудрилась просочиться в мою жизнь через виртуал, пообещала встречу в реале, и вот… Не получилось так не получилось. Она, наверное, тоже расстроилась. Но ничего, скоро лето и каникулы у студентов, вот и увидимся. А так амурные дела только мешают, Микроб вон, как ополоумел: на глазах поволока, мозги растеклись в розовые сопли. «Двое не спят. Двое сидят у любви на игле».

В Москву я не поеду — некогда, а игру с командой Кирюхина, дублем «Динамо», судьба будто бы оставила на закуску, и состоится она в ноябре. Стоило подумать о Кирюхине, и злость вытесняла грусть. Хорошо было бы, если бы его и правда изгнали с позором, он занимает не свое место и мешает футболистам развиваться.

Порвем их, как ветошь.

— Эй, ты че заснул? — крикнул Клык из прихожей, он всегда собирался на тренировку первым. — Ладно Микроб, но ты-то?

Рядом стоял Погосян, тоже готовый выбегать на улицу. И все-таки я собрался раньше Микроба.

— Микроб, харэ прихорашиваться, — крикнул Погосян и добавил писклявым голосом: — Красная помада — в ящичке трюмо!

— Отвалите! — огрызнулся Микроб.

Расчесываясь на ходу, Микроб схватил куртку, сумку, и мы высыпали на улицу.

Погода всю неделю стояла почти летняя, только к ночи прихватывал морозец, мы куртки брали с собой на всякий случай и носили в руках, а сегодня, как назло, затянутое тучами небо грозило разразиться дождем. Грязюку на поле месить не очень-то хотелось.

Микроб думал о том же, о чем и я.

— Пойдет? Не пойдет? — гадал он, запрокинув голову.

— Ставки, господа! — объявил Клык. — Мне кажется, ничья. То есть пятьдесят на пятьдесят.

— Ты полегче со ставками, — проявил несвойственное ему благоразумие Погосян.

Клыков на ставках приумножил первую премию как минимум вдвое, и у него появилось искушение, но он держался, а азартные игры не играл, а зарплату по-прежнему слал матери.

— Риска нет. Просто ставь на наших. — Он улыбнулся. — Сегодня выручка будет не очень, потому что мы в фаворе.

Три месяца мы бились, и вот наконец долгожданное «мы в фаворе»!

Путь до стадиона занимал семь минут: дворами — до трассы, потом — по мосту через железную дорогу, и мы на месте.

— Погодите, — крикнул Погосян, — я в магаз — воды куплю. А то сушит чего-то.

— И мне, — попросил Клык.

— Всем возьми, — сказал я.

Гонец скакнул на порог и исчез в магазине, а мы остались стоять под березой, оккупированной щебечущими воробьями и горластым скворцом.

Людей на улице было мало, все уже разошлись по рабочим местам, дети засели за школьные парты, потому пристальный взгляд проходящего мимо мужчины в кожаной коричневой куртке заставил насторожиться. Встретившись со мной взглядом, он поспешно отвел глаза и ускорил шаг.

О нас стали писать в местных газетах. Может, он просто узнал меня? Нет, что-то не то. Я сосредоточился на его желаниях, пока он не ушел далеко, и считал странное: больше всего на свете он хотел, чтобы эти двое наконец ушли.

«Эти двое» — Микроб и Клыков. Ему нужен я. Но зачем? Отойдя метров на пятьдесят, он обернулся. Что ему нужно? Кто это может быть?

— Пацаны, мужика в куртке видите? — проговорил я, провожая взглядом топтуна.

— Ну? — сказал Микроб. — И че?

— Он нас пасет.

Это услышал подоспевший Погосян, раздал стеклянные бутылки с водой.

— Кто пасет? Кого пасет?

— Вон тот мужик. — Микроб кивнул вперед.

Мужик явно не был профессионалом, потому что обернулся снова и окончательно себя выдал. Сообразив это, он ускорил шаг и свернул во дворы. Погосян аж пить передумал, затанцевал на месте и предложил:

— Давайте догоним и нахлобучим?

— Ну ты дурак! — сказал Микроб. — Может, это просто болела, а подойти стесняется. Да и мало ли чего он хочет. Вот что мы ему предъявим?

— Да, — изрек Клык, — Федор прав.

Я не стал говорить, что этот мужик зачем-то хочет остаться со мной наедине — не признаваться же в своих способностях. Это все успех. Завистники, ненавистники, фанаты и фанатки плодятся в чужом успехе со скоростью мух-дрозофил.

В конференц-зал наша четверка прибыла последней, за две минуты до начала пятиминутки. Здесь многое изменилось: исчез весь хлам, появились мотивирующие плакаты, стол, удобные стулья, причем их было больше, чем нас, и это намекало, что в команде будут появляться новые люди. Еще добавились огромная магнитно-маркерная доска и портрет Павла Горского, взгляд которого будто бы говорил: «Только попробуйте проиграть!»

Лев Витаутович все время присутствовал на пятиминутках, вникал, причем интерес у него был какой-то свой, технический.

Ровно в десять Сан Саныч окинул нас взглядом — как цыплят пересчитал.

— Все собрались? Начинаем. Итак, семнадцатое апреля, «Спартак» из Нальчика… Что-то вы какие-то подозрительно спокойные и довольные. Уверенности набрались, да? — Взгляд его стал тяжелым. — Расслабились? Не расслабляться! Нельзя недооценивать противника, многие за это поплатились. Переходим к повестке дня. Наша задача — раскатать спартачей, забить по максимуму, а это у вас получится, не сомневаюсь.

Из наших тоже никто не сомневался. Тем более мы — дома.

Играть на своем поле легче, будто сама земля помогает. Появляется уверенность. Еще и болелы с самого утра роятся у стадиона, смотрят на нас из-за ограждения, машут серебристыми флагами с изображением титана. Но теперь этот титан не подпирал небосвод, а тянул вперед руку, на которой желтел огонь. Кто их надоумил изменить рисунок? Или так было изначально?

Перед обедом ко мне подбежал уже знакомый болела с оспинами (кто его сюда пустил, интересно?) и проговорил, улыбаясь от уха до уха:

— Александр Нерушимый… Брат, можно тебя щелкнуть? Чисто для истории.

— Можно, — улыбнулся я.

— Мяч возьми, вот. Ага. — Он принялся бегать вокруг с телефоном.

Похоже, у нашей команды появился фотограф. К нам подошел Витаутович, подождал, пока парень закончит, положил ему руку на плечо и представил:

— Это Олег, наш преданный болельщик. Олег, завтра у тебя будет профессиональный фотоаппарат и постоянный пропуск. Добро пожаловать в команду!

В столовую мы шли вместе с Витаутовичем. Я вспомнил об утренней слежке и сказал:

— Утром за нами был хвост.

Тирликас остановился, посмотрел в упор.

— Уверен?

— Да. Его намерения неясны, понятно только, что они недобрые. Но смерти или чего-то подобного он мне не желал.

Ему можно такое говорить. Он поймет и не станет задавать лишних вопросов.

— Надо разобраться. Как ты почуял?

— Он подошел слишком близко.

— Это хорошо. — Задумавшись ненадолго, Витаутович продолжил: — Как тебе фотограф?

— Хм… мне кажется, он криворукий и… не очень умный. Не лучше ли нанять профи?

Витаутович растянул губы в вараньей улыбке.

— Научится. Он преданный, это главное. Ты понял, о чем я говорю?

Я кивнул.

К началу матча трибуны были заполнены. Наверное, наш стадион отродясь не видел столько народу, а мы — не купались в лучах обожания. Вспомнился бой с Васютиным, когда я был уверен, что укатаю его, но он чуть горло мне не перегрыз. Да и нашу команду до недавних пор никто всерьез не воспринимал. Вдруг у гостей козырь в рукаве?

В общем, Димидко нас накрутил, и мы готовились отбиваться, но команда соперника не удивила. С первых же минут наши пошли в атаку и могли бы забить, но вратарь отбил мяч, а потом они безо всякой цели катали кожаного по своей половине поля, чтобы загонять наших напов и усыпить нашу бдительность.

Что ж, тактика ясна, мы примерно так же тянули время с динамовцами Лиловска. Спартачей вполне устроит ничья, а нас — нет.

— Работаем! Цент, включаемся! — орал Димидко.

И вдруг — длинный пас их напу. Рывок к нашим воротам. Подключаются наши зашитники, отбирают мяч и, когда игроки всей толпой ломанулись на нашу половину поля — длинный пас Погосяну, рвущему вперед, обходящему защитника… Ай, красавец, Мика, жми!

Навстречу ему мчит еще один. На Рябове висят двое, и тут наш краек, Бурак, делает рывок, обходит полузащитника… Но Мика его не видит… Или видит… Видит! У него, мать его, на спине глаза! Пас назад, открытому Бураку, тот бьет с дистанции — слабо бьет, вкось и вкривь, явно мимо ворот.

И тут чертом из табакерки выскакивает Микроб, бьет по мячу — он летит в ворота по немыслимой траектории. Вратарь прыгает, но не дотягивается.

Ай да Микроб, красавчик! Гол!

А в первом ряду, отсюда видно, скачет от счастья Лера, машет флажком. Микроб, растопырив руки, как самолет, летит по полю. Потом останавливается и посылает ей воздушный поцелуй. Вот она, сила любви.

Грохочет комментатор. Грохочут трибуны.

Второй гол забили в первом же тайме, и опять отличился Погосян. Третий мяч, от Рябова, вратарь отбил.

Во втором тайме наши играли расслабленно, атаки деморализованных спартачей разбивались о наших защитников. Лишь под конец матча мне пришлось поработать и отбить один вялый мяч, причем он летел мне прямо в грудь.

О, как ревели болельщики, как они рукоплескали! И ровно после финального свистка хлынул дождь. Он словно берег нас, а теперь понял — можно! На трибунах начали расцветать зонты.

Все остались довольными, даже Витаутович хлопал каждого по спине и хвалил. Только Димидко злился, а потом устроил нам десятиминутную выволочку за то, что мы расслабились. Могли же ведь еще забить! Слепни, трутни, поползни, мать нашу растак!

Приглушенная его претензиями радость разгорелась, когда мы вышли из стадиона, и нас окружили болелы. Давно не видел такого премноголикования. И теперь стало ясно, почему титан на флаге больше не держит небосвод: это Прометей, и он протягивает болельщикам пламя надежды.

Звонкий женский выкрик заставил меня обернуться.

— Саша!

Я завертел головой и увидел пробирающуюся сквозь толпу болел Лизу. Зонт в такой толчее не помогал, ее волосы промокли и прилипли. Я протянул ей руку, рывком вытащил к себе, обнял, закрывая от тянущихся рук, по которым хлопали титановцы.

Даже ветераны расцвели и приободрились. Я считывал их желание отличиться и встать на поле хотя бы запасными.

Мы наконец вырвались из толпы, я раскрыл зонт, привлек девушку к себе и поцеловал. Кровь затарабанила в висках. Молодой, мать его, тестостероновый организм! Как себя в руках-то держать? Не тащить же Лизу сразу в гостиницу.

Лиза ответила на поцелуй, не стесняясь взглядов моих друзей. Я скосил взгляд и увидел, как Погосян показывает «класс».

— Ты вся промокла, давай в кафе? — спросил я, прижимая ее к себе. — Хотя нет. Такси!

Мы ввалились на заднее сиденье желтой «волги».

— В центр, — сказал я, отрываясь от Лизиных губ. — В «Избушку охотника».

Это был известный очень крутой ресторан при гостинице, и там всегда имелись свободные места. Ну а что, третий выигранный матч! Я богат, могу себе позволить!

Всю дорогу мы целовались, и ощущение было, что мы знакомы сто лет. Расплатившись, побежали по лужам под козырек ресторана.

В ресторане я помог Лизе снять плащ, сдал его в гардероб — автоматический, как в лиловском спорткомплексе, — и мы выбрали зону-приват, где столики, окруженные мягкими диванами и креслами, отгораживались от других деревянными коробами, имитирующими древесные стволы. Получалось, что мы будто бы внутри огромного дерева.

Заказав полный стол деликатесов и шампанское, мы устроились на диванчике. Огромного труда стоило сдерживаться, но я решил соблюсти приличия. Не тащить же девушку сразу в номер?

Когда принесли заказ, вместо того, чтобы наброситься на еду, Лиза приблизилась, погладила меня по щеке, и мы опять поцеловались.

Кровь гулко пульсировала в висках, потому я не сразу заметил, когда в проеме ствола вырос силуэт.

— Кхм, извините, что помешал, — проговорил незнакомец.

Я вскинул голову, Лиза отпрянула. Передо мной стоял тот самый мужик-топтун, теперь он был в драповом пальто в пол, и больше всего ему подходило определение — джентльмен. Я одновременно протянул руку к ножу и сосредоточился на его желаниях. Он безумно хотел, чтобы я согласился. Тогда он нехило на мне заработает.

Опасности не было.

— Еще раз извините, Александр. И вы, сударыня. — Он сделал легкий поклон. — Позвольте я ненадолго украду вашего молодого человека для приватной беседы.

Красная, как рак, Лиза глянула на меня вопросительно. Мне не хотелось оставлять ее, но нужно было узнать, чего он хочет.

— Мы знакомы? — спросил я.

— О-о, скоро вас будет знать вся страна. Такой талант!

Я встал и вышел в зал. Незнакомец протянул руку:

— Меня зовут Игорь Сеченов. К вам не подступиться, три дня пытался с вами связаться, но все время кто-то был рядом.

— Я заметил. Очень странно пытались.

Он кивнул в сторону, и мы переместились в зал для курящих, где под потолком шелестела огромная вытяжка.

Повесив пальто на спинку стула, Сеченов остался в серых брюках, жилете в цвет и белоснежной рубахе с запонками, поблескивающими бриллиантами. Заказав бутылку минералки и самое дорогое шампанское, он закурил.

— Что вам от меня нужно? — спросил я.

Мне хотелось побыстрее закончить разговор и вернуться к Лизе. Сеченов выпустил в потолок дым и начал издали:

— Мне известна ваша история, и как с вами поступил тренер «Динамо» Кирюхин. Уверен, он локти будет кусать. Но скорее всего, его уволят с волчьим билетом — это кем надо быть, чтобы не разглядеть такой талант!

Он смотрел на меня — как голодающий на кусок мяса. Как ювелир-фанатик — на розовый бриллиант.

— Ближе к делу, пожалуйста, — попросил я.

Официант принес бутылку, разлил по бокалам. Сеченов решил выпендриться и спросил:

— Вы знаете, что это за шампанское?

Он сделал пас, перекинув мяч на мою половину поля. «Смотри, мальчик, как можно красиво жить!»

Криво усмехнувшись, я взял бутылку, когда официант ее поставил.

— Знаю. Шампанерия «Новый Свет» была поставщиком царского двора. Это легендарное игристое «Коронационное», которое взяло гран-при, кажется, во Франции в 1900 году.

Приятно было видеть, как вытянулось его лицо.

Наши защитники перехватывают мяч, длинный пас через все поле в пустые ворота. Гол!

— Хм…

Я достал телефон, на экране которого мигало непрочитанное сообщение, демонстративно на него посмотрел.

— У меня есть три минуты, я вас слушаю. И, пожалуйста, быстрее.

Лицо собеседника сделалось хищным, и он перешел к делу.

— Я представляю московское «Торпедо» и предлагаю тебе место вратаря в команде Первой лиги. В основном составе. Команда тренируется под началом Юрия Тишкова и имеет большое будущее.

Я читал, что Тишков в этой реальности жив, а его «Торпедо» вылетело из Премьер-лиги в Первую из-за бестолкового вратаря. Что ж, у Тишкова всегда было отличное чутье на игроков, потому в той реальности он в погоне за длинным рублем подался в агенты, что его и сгубило.

— Сколько? — спросил я скорее из спортивного интереса.

В глазах Сеченова, казалось, полыхнуло пламя.

— Шесть зарплата. Шесть за каждую победу. Полмиллиона за выход в Премьер-лигу. А мы выйдем! Зачем тебе хоронить талант в захудалой команде? Ты не представляешь, какой беспредел во Второй лиге и с чем тебе придется столкнуться!

Я встал, он тоже вскочил.

— Не руби с плеча. Подумай. Полмиллиона. Представь себе такую сумму! Правда, играть ты пойдешь только летом, но тренировки будут уже сейчас!

Сеченов приблизился ко мне, приобнял — я шарахнулся. Это еще что за номер?

— Подумай, Нерушимый, — повторил он и сделал шаг назад. — До лета время есть. Если ты с нами, мы гарантированно вернемся в Премьер-лигу!

Так выглядит Лиза, если кто вдруг забыл.

Слова Сеченова прочно засели в подкорке. Полмиллиона! Это ж квартиру можно купить. И на машину останется, наверное, если брать простенькую.

Но когда я вернулся и увидел, как Лиза сидит, закинув ногу за ногу, и короткое серебристое платье задралось, обнажив бедро… Какие у нее ноги! Какая она… совершенная! В той реальности такие девушки поглядывали на Звягинцева свысока, да и Лиза поначалу так на меня поглядывала, а потом что-то изменилось, и она решила: равный.

— Что он хотел? — спросила она, недовольно покачивая ногой.

Я опустился в мягкий диван, обнял ее.

— Пытался переманить меня в другую команду. Полмиллиона обещал за выход в Премьер-лигу.

Лиза аж подпрыгнула от удивления. Подобралась, повернулась ко мне и уставилась жадно.

— Согласился?!

Я помотал головой, чем вызвал недоумение.

— Но почему?

Действительно — почему? Это ведь экономит год, я прыгаю через ступеньку, а то и через две, но… ощущение было, что я предаю своих.

— Понимаешь, я сирота. У меня никого в этом мире нет, а ребята и Сан Саныч, да и Лев Витаутович мне как родные. Мы сыгрались, сдружились. Мы — семья. И с ними точно так же сможем пробиться наверх.

Лиза опять погладила меня по щеке и проговорила то ли с сожалением, то ли с жалостью.

— Господи, какой ты наивный! И такой… хороший.

Я вспомнил о непрочитанном сообщении. Извинился, полез за телефоном в карман джинсов и вместе с ним достал визитную карточку Сеченова с номером телефона. Ах ты ж щипач латентный! Вот зачем обниматься полез!

Мне писал Витаутович, и вместо текста был единственный вопросительный знак. Я шепотом выругался. Осел! Олень во время гона! Накрутил его, что за мной следят, а потом пропал.

— Директор команды меня потерял, — сказал я Лизе и написал Витаутовичу:

Тирликас ответил сразу же — прислал смайл «класс».

Все, вот теперь точно можно выдохнуть. Лиза придвинулась ко мне, прижалась боком. Я считал ее намерения: она хотела целоваться и шампанского. И чтобы никто нам не мешал, а в голове крутилось: «Самая красивая девушка в мире»…

Ни на дискотеку ей не хотелось, ни в кино, ни на лодке кататься. Теперь я точно был уверен, что нравлюсь ей. Не веря своим глазам, я отстранился. Не только ошеломительно-красивая, но и умная, и не пустышка. Моя.

Дальше все было так, как она хочет: мы пили шампанское, целовались, снова пили шампанское — за победу, за любовь и удачу.

Потом мы переместились в номер, и полночи было не до сна.

Утром Лиза проснулась первой — раскрасневшаяся и довольная. Поцеловала меня жадно и прошептала:

— Это была лучшая ночь в моей жизни. Жутко не хочется, но мне пора.

Знаю, знаю, что надо ехать в Москву, но — молчи. И насчет лучшей ночи она ведь не врет и не преувеличивает, а я понял, что «эмпатия» в близких отношениях с женщинами бесценна, ведь они, оказывается, стесняются говорить о своих желаниях.

Следующий наш матч дома, 20 апреля, с ульяновским «Стартом», а потом — 26 с фаворитом сезона, «Целтниексом» в Риге. Никогда там не был, очень интересно побродить по городу.

Лиза выскользнула из постели, прошлепала в душ. Зашумела вода.

Было пусто, звонко, хорошо. Как всегда по утрам, хотелось продолжения банкета, но, во-первых, девушка торопилась, во-вторых… да нет никаких «во-вторых»! Есть здесь и сейчас.

«Самая красивая девушка в мире ходит голая по моей квартире». Потому я сделал то, что хочется — пошел к ней в душ, и все повторилось.

А потом я проводил ее на вокзал и, ожидая экспресс, мы стояли, обнявшись, и она дышала мне в ухо, а я понимал, что мало, было очень мало времени. Но ведь у нас вся жизнь впереди!

Было полвосьмого — полтора часа до тренировки, и я отправился домой, предполагая, что меня там ожидает допрос с пристрастием.

К тому моменту все проснулись, и я ощутил себя Микробом, возвращающимся после любовных похождений.

— О-о-о! — воскликнул Погосян. — Брат, ты вообще красавчик! Поздравляю! Было ведь? Точно вижу — было! Ну и как?

— Я такие вопросы не обсуждаю, — ответил я, раздеваясь.

Мика выскочил в прихожую.

— Где ты с ней познакомился? Там еще такие есть?

— Ты что, Рине изменить хочешь? — пошутил я и, когда он потух и загрустил, понял, что — неудачно.

Мика махнул рукой и брякнулся на диван.

— А-а, без толку. Я уже и так, и эдак. И это тебе на, и вот это, а она не видит. Или не хочет.

— Ты напор поубавь, — посоветовал Клык. — Пропади на неделю, она сама тебя искать начнет.

— Ой, да что бы ты понимал, — скривился Погосян.

— Я читал, как действовали гусары. Каждый вечер приходили и дарили даме розу, и так недели две. А потом исчезали.

— И? — спросил Микроб, рассматривающий газету, где, очевидно, были наши фотографии.

Обсуждать достоинства Лизы не хотелось, это только нас двоих касается. Потому я перевел тему на Сеченова:

— Помните того топтуна?

— Ну? — Микроб отложил газету и насторожился.

— Он, оказывается, конкретно меня искал. Мы с ним поговорили.

— Перекупить хотел? — проявил смекалку Клыков.

— Именно.

— И сколько предлагали? — спросил Погосян. — Что за команда?

— «Торпедо». Пол-ляма за выход в Премьер-лигу. А так условия — в два раза больше денег. Шесть тысяч за победу, шесть — зарплата.

Клыков присвистнул. Микроб подался вперед. Погосян отвесил челюсть и спросил:

— А ты?

— Не согласился, — пожал плечами я и объяснил свою позицию: — Потому что тут Димидко, Лев Витаутыч, вы, я к вам привык, вы мне нравитесь. Я ж сирота, а вы — моя семья. А там вдруг крысиная команда? Вдруг тренер — говно? Насчет полуляма и Премьер-лиги… не все ж от меня зависит. Где гарантия, что они пробьются? Вот в вас я уверен, вместе у нас все получится.

— Блин, я чуть не прослезился, — проворчал Микроб.

— И я, брат. Мы ж без тебя из Второй лиги не выберемся, — сказал Погосян и полез брататься.

А я подумал, что с Витаутовичем может обойтись и без договорняков, и без судейского беспредела.

— А вы бы пошли? — спросил Микроб, обращаясь к Погосяну и Клыку.

— Да ну нах, — сказал Мика. — Тут я в основе, и уверен, что в ней и останусь, а там не понравится что-то — и пошел на скамейку!

Подумав немного, Клык сказал:

— А я бы, наверное, пошел. Вам-то от этого ничего страшного, поставите на мое место другого, может, даже лучше будет.

— Клык, хватит прибедняться, — осадил его Микроб.

На Клыка напало красноречие, будто он последние дни копил-копил, и вот выплескивает:

— Я не прибедняюсь, а констатирую факт. Выше головы не прыгнешь, а так хоть, может, заработаю. Но ведь не позовут, потому что не звезда. Микробыч, вот тебя могут позвать. Что сам-то думаешь?

Микроб закрыл глаза и пропел:

— А мне нравится здесь, и мне хотелось бы остаться зде-есь… — Ненадолго смолкнув, он продолжил: — Я три команды сменил, везде какая-то говнина: то старики щемят, то свои же ломают, как Быков — Рябова, то тренеру на все пох и все пьют. Возня какая-то подковерная внутри команды, как у баб, и от одной мысли об этих рылах блевать охота, а не то что с ними в поле идти. А за такую команду, как наша, я бы и бесплатно играл.

Клыков, который все изучал статьи футбольных аналитиков и одновременно слушал нас, сменил тему:

— Двадцатого, когда со «Стартом» играем, мы опять в фаворе. Черт, не заработаешь.

— А в пятом туре? — поинтересовался Микроб. — Когда с «Целтниексом»?

Клык заулыбался.

— Если поставлю на нас, моя ставка вырастет в семь раз. Поставлю все.

— Ты полегче-то с играми, — проворчал Микроб.

— Никакого риска — просто ставь на своих, — Клык наконец оторвался от телефона. — Прикиньте, какой у меня будет стимул выиграть?

Парни скупили все газеты со статьями о нас, и стена над диваном превратилась в уголок славы «Титана». Гусак обещал принести флаг команды с Прометеем, а Микроб — сочинить гимн вместе с музыкой и кричалки, которые Левашов распространит среди футбольных фанатов.

Микроб уже начал сочинять, но результат пока никому не показывал.

На тренировку мы так и ходили вчетвером, перешучиваясь и подтрунивая друг над другом, только Микроб был какой-то хмурый. Погосян толкнул его в бок и спросил:

— Эй, ты чего? Все ж хорошо.

— В том-то и дело. Как затишье перед бурей. Как в оке циклона.

Я улыбнулся и сказал:

— У тебя что, депрессивный эпизод? Отмучились мы. Теперь только хорошо будет.

Микроб посмотрел пристально.

— Я не против, но… — он махнул рукой и замолчал.

Погосян покрутил пальцем у виска, Клык незаметно для Микроба кивнул, что согласен: Микроб псих.

А мои мысли то и дело перескакивали на Лизу, и рьяный боец каждый раз начинал реагировать. Он больше меня верил, что все по-настоящему. Я все искал в наших отношениях подвох.

В этот раз мы пришли раньше всех, на месте был только Димидко — он всегда приходил в полдесятого. Все так же весело переодевшись, мы влетели в конференц-зал, который с каждым днем все больше напоминал тренерскую. Димидко махнул нам, и мы уселись на галерке, в четвертом ряду.

А он остался стоять у стены, будто манекен. И я понял: что-то случилось, его глаза ввалились, плечи опущены, он старается не встречаться с нами взглядом.

Я подошел к магнитно-маркерной доске, расставил магниты, а сам прислушался к его желаниям. Больше всего на свете ему хотелось: бежать… убить… застрелиться… в глаза не смотреть. Вот это мешанина! Ничего не разобрать. Одно ясно: новости хреновые, и говорить он их нам не хочет, Витаутовича ждет.

Парни ничего не замечали, толкались и дурачились, фантазировали на тему «Погосян и армянская свадьба, гуляет весь Ереван». Даже Микроб перестал грустить и заливисто хохотал.

Зал начал наполняться. Пришли белорусы, как всегда толпой. Они особо и не стремились вливаться в коллектив. Ну и ладно, лишь бы работали. Затем явился Гусак, за ним — Левашов, титановцы-старожилы по одному и, наконец, динамовцы-ветераны.

Витаутович, которому выпало стать горевестником, пожаловал без одной минуты девять, встал у доски, напряженный и подтянутый, внимательно осмотрел каждого — будто просканировал. По мне лишь скользнул взглядом.

— Всем доброе утро, — проговорил он, перевел взгляд на Димидко.

Тот сжался, уменьшился в размерах, будто кролик под взглядом удава. Я напрягся. Что же случилось такое страшное? Неужели кто-то попал в больницу или того хуже? Оглядел еще раз зал — все на месте, даже Дрозд не опоздал. Все вроде целы и умирающими не выглядят.

— Друзья, так бывает, — начал Димидко каким-то шелестящим слабым голосом, хлебнул воды, но не помогло, — приходится делать то, что не хочется. Но так надо.

Если бы Герасим, топящий Му-му, умел говорить, голос у него наверняка был бы таким же виноватым.

Да что ж стряслось? Точно что-то важное, но зачем тянуть кота за хвост?

— Иначе будут плохие последствия. — Он зыркнул на Витаутовича, сжал кулаки и неожиданно сел на свободный стул в первом ряду.

— На хрен! Вы в это влезли, вам и слово.

Витаутович приподнял уголки губ.

— Что ж. Начну с того, что мир несправедлив. С этим надо смириться. Иначе жить тяжело. И если ты ничего не можешь сделать, надо поиметь максимальную выгоду.

Что он несет? В него что, бес жадности вселился? Надо звать экзорциста?

— Иногда бывает, что все решено, и на обстоятельства не повлиять, остается только подстроиться. Как вы знаете, деньги — это планктон, его едят киты и мелкая рыба, а где мелкая рыба, там хищники покрупнее. У нас скоро матч с ульяновским «Стартом». Команда, как вы знаете, слабая…

Сидящий рядом Клыков заерзал на стуле, подобрался — похоже, он понял, куда клонит Витаутович.

— Все думают, что «Старт» проиграет, и поставят на нас. Нам нужно, — он пригвоздил меня взглядом к стулу, — пропустить один мяч, а лучше два. Но если два, это может навредить команде, а от одного никому плохо не будет. Заинтересованным людям так и вовсе будет хорошо. Клыков!

Рома вздрогнул, вытянулся, как обозревающий окрестности сурикат.

— Ты не слишком заигрался со ставками? — Клыков замер и начал покрываться красными пятнами. — Это будет твоя последняя ставка, понял? Если узнаю — вылетишь из команды. Все это Александр Александрович должен был сказать, но он со мной не согласен и расстроен. Ничего, пройдет.

Витаутыч еще что-то говорил, а я не слушал, оглушенный. Мир перевернулся с ног на голову. Все еще не верилось в услышанное. Но, если проанализировать, все становилось на свои места. Тирликас — кто-то типа смотрящего за футболом. К тому же он однажды в договорняке замазался. Вспомнилось, как Лев Витаутович упорно настаивал, чтобы я снялся с соревнований на турнире в честь дня рождения Горского, но тогда казалось, что это для моего же блага, я был устал, потрепан боями, к тому же сам сказал, что не собираюсь посвящать жизнь дракам, теперь же…

— Если не согласимся, нам все равно играть не дадут, — повторил Тирликас. — А если серьезные люди на нас ополчатся, тогда точно не пробиться в Первую лигу, поймите вы! Хитрить нужно, изворачиваться.

Понимания Витаутович явно не находил, причем даже среди ветеранов-титановцев, но он будто бы излучал ауру, которая подавляла волю — никто не смел и слова против сказать.

— Предлагают деньги, по три тысячи основному составу, — добавил Витаутович.

Прищурившись, он внимательно всех осмотрел. Я ощутил легкое касание и сразу же вытолкнул его из своих мыслей. Поднялся и сказал:

— Вчера мне предлагали Первую лигу, шесть тысяч зарплаты, плюс шесть за каждую победу — я отказался. Я не предатель. Теперь вы предлагаете три за то, чтобы подставить очко. Типа один раз не три-два-раз? Не будет этого.

— Да пойми ж ты… — прошелестел Тирликас.

— Что это для моего же блага? — криво усмехнулся я. — Знакомая песня, не находите?

Пожалуй, впервые за две жизни мне по-настоящему хотелось убивать, и я понял, откуда это желание у Димидко. Схватить Тирликаса за горло и сжать пальцы, пока не услышу хруст костей — за то, что он разрушает мечту. Ломает красивое, что строилось с таким трудом. Интересно, одолею ли его?

— Иногда надо и задницу подлизать, так? — спросил я елейным голосом. — Вот сами и лижите! Не будет этого.

Витаутович вскинул руку — и меня будто невидимым коконом спеленало, обездвижило.

— Стой! У вас есть время до пяти вечера. Подумайте. Все хорошенько взвесьте и не порите горячку. — Последнее он говорил уже примирительно. — Соберемся здесь и все решим.

Я опустился в кресло, враз обессилев — то ли сказалась бессонная ночь, то ли — это невидимое противостояние. А Тирликасу хоть бы хны — варан он и есть варан. Вот только теперь он сожрал всю нашу команду.

Микроб вскочил и выкрикнул, задыхаясь то ли от гнева, то ли от наворачивающихся слез:

— Ну знаете, ну… идите вы все!

Он пулей вылетел из зала, как обиженный школьник. Ранимый творческий мальчик Федя Хотеев с обостренным чувством справедливости. Я встал, выдержал дуэль взглядов с Витаутовичем и направился прочь из зала.

— Стойте! Подождите! — Погосян, громыхая стульями, кинулся за нашей саботажной группой.

Нам дали время до пяти, чтобы определиться. И, честно сказать, я понятия не имел, что делать. Такая красивая ясная картинка разбилась вдребезги, и куда теперь идти, как действовать?

Я не знал, куда подевались Погосян и Микроб, покинувшие тренерскую в знак протеста, мне было плевать. Ярость захлестывала меня, накатывала багряными волнами, будто штормовая волна — тащила по камням и песку, сбивая кожу с коленей. Мир гудел и колыхался, слившись в смазанную мешанину, и я понимал, что если не выплесну злость, то или кого-нибудь убью, или меня разорвет.

Ноги сами принесли в центральный спорткомплекс, в зал для бокса. Я подергал хлипкую дверь: закрыта. Психанул и ударил ее ногой, с мясом вырывая замок. Влетел внутрь и рванул к крайней черной груше. Ударил без замаха, впечатывая кулак в воображаемое рыло Тирликаса. В это олицетворение всей человеческой мерзости.

Это ж надо так — удар — благородство изображать! Это ж надо так в доверие втереться, урод! На тебе. Вот, вот. И еще получи! Старший брат, мать его!

Выходит. Удар. Нет выхода. Еще удар.

Ни в этом мире, нигде.

Лоукик.

Где-то я читал, что миром правит дьявол, а добро — в глухой оппозиции.

Удар с локтем и — «двойка».

Размечтался, Нерушимый. Удар, удар, удар! Губу раскатал на честный футбол. Как, б…ь, воробей в марте — солнышко пригрело, расчирикался, а тут тебе — на-на! — минус двадцать!

Везде одно и то же: наверху плавает — удар — только дерьмо. Чтобы попасть туда, надо стать им? Лоукик. Убей дерьмо, чтобы стать дерьмом, так?

Кто-то пытался мне помешать и был сметен. Я в исступлении месил грушу, пока были силы. А потом вдруг словно злость внутри меня выключили, и я смог мыслить здраво.

…ты творишь! Тормози! — орал сзади Погосян.

Вокруг валялись ошметки распотрошенной груши. Кожу с костяшек я содрал, локти стесал, и по рукам бежала кровь. Во время избиения груши я вытирал пот и размазал кровь по лицу — это я увидел в зеркале во всю стену, когда обернулся, что меня окончательно отрезвило.

Пожилой тренер матерно сказал, что я сошел с ума и теперь должен ему новую грушу и замок в дверь. Микроб и Погосян успокаивали его и говорили, что купим две, но не надо разбирательства, потому что это знаете кто? Это Саня Нерушимый, восходящая звезда «Титана».

Стоящий возле самого входа Клыков испуганно перебирал ногами, словно собирался спасаться бегством от этого окровавленного монстра.

Я оглянулся на растерзанную грушу. Эк меня накрыло!

Тренер не верил своим глазам, поглаживал пробитую кожу груши.

— Как ты это сделал? Ножом? Но зачем? Хм-м, да нет, на нож не похоже.

— Извините, психанул, — просипел я. — Мы купим новую.

— Две, — поддакнул Микроб, с опаской подошел. — Руки покажи.

Я показал. Он скривился, отвернулся и зашипел, словно это ему было больно, тогда как я под адреналином боли не чувствовал.

— Срочно в санчасть! — скомандовал Погосян, еще раз извинился перед тренером.

Врача в команду так и не нашли, в спорткомплекс тоже никто не хотел идти на мизерную зарплату, три раза в неделю являлся заводской врач, но толку от него было мало, и эти обязанности взвалила на себя Рина.

Увидев мои стесанные руки, она не охнула, не запричитала, а нахмурилась.

— Надеюсь, это ты не об кого-то. — Она осмотрела повреждения и шагнула к шкафу, принялась собирать все необходимое в лоток. — Потому что этому кому-то… короче, хана. А мне бы очень не хотелось, чтобы ты сел.

Со мной вместе зашел Погосян — по понятной причине, очень ему хотелось Рину увидеть. Микроб и Клык ждали в коридоре.

— Об грушу, — честно ответил я.

Нужно отдать ей должное, расспрашивать она не стала, кивнула на стул, постелила на стол клеенку. Я сел, она принялась обрабатывать раны, качая головой.

— Вот ты псих. Мог же суставы повредить. — Вспенился раствор, слегка защипало, но это была не перекись, что-то другое. — Как ты теперь мяч ловить будешь?

— Как-нибудь, на мне все быстро зарастает… Или никак.

Она принялась бинтовать мои руки, и Погосян брякнул:

— Знаешь, чего он психанул? Нам предложили…

Я глянул на него так, что он все понял и замолчал. Вот же Мика, не речевой аппарат у него, а молотильная машина.

Забинтованная правая рука у меня стала, как у мумии, пальцы почти не гнулись. Я смотрел, как Рина бинтует левую и все больше возвращался в реальность из мира гнева. Пусто, гулко, грязно. Я — та самая выпотрошенная боксерская груша.

— Мяч ладно, — продолжил молотить языком Погосян. — Но девушку свою ты как ласкать будешь?

По лицу Рины пробежала тень, и она произнесла тоном злого школьного учителя:

— Микаэль, выйди, а? Посторонние в процедурном кабинете запрещены.

Она заработала быстрее, о чем-то задумавшись, и больше не проронила не слова. Лишь когда закончила, сказала:

— Завтра и каждый день — с утра на перевязку. В воротах стоять запрещаю как минимум три дня.

То есть вместо меня пойдет Васенцов. Ну и ладно.

Визитная карточка Сеченова, которую я переложил в карман куртки, казалось, звала меня. Но она осталась в раздевалке. Или ну его нахрен, этот футбол? Стоит ли дальше из штанов выпрыгивать, когда на чемпионат поедут не лучшие, лучшие просто сгинут в безвестности, не в силах пробиться, а свои? И, как всегда, продуют с разгромным счетом.

Клыков принес мне куртку, и мы засели в том самом спортбаре, где слушали обращение новоизбранного президента футбольного клуба, Олега Романцева. С утра тут было безлюдно. На экране плазмы китаяночки в черных купальниках показывали чудеса синхронного плавания.

— Димидко пишет, чтобы возвращались, — сказал Микроб, вертя в руках телефон.

— Угу, — прогудел Погосян, — он всем одно и то же пишет, что мы устроили детский сад, и «Титан» вполне может отказаться лечь под «Старт».

Я вертел в руке визитку Сеченова и сосредоточенно думал. Допустим, мы откажемся прогибаться — что дальше? Нечестное судейство, всякие подставы — и никому ничего не докажешь.

— Какая сука оказался этот твой Витаутович, — изрек Микроб. — А так дышал, так дышал.

— Да блин, сам в шоке, — ответил я.

— Позвонишь этому? — спросил Клыков и взглядом указал на визитку.

Я пожал плечами.

— Не хочу. Я ж не ради бабла играю — за идею, так сказать. И мне наша команда нравится. Не представляю, как бегают из команды в команду.

У меня, то есть у Звягинцева, всегда была прожорливая совесть. А после перерождения я окончательно укрепился в вере, что деньги с собой в могилу не унесешь, и на некоторые вещи взгляд поменялся. Меня вернули для того, чтобы я делал, что хотел. А хочу я, получается, правильных и нужных вещей. Когда на своей шкуре испытываешь конечность жизни, на многие вещи начинаешь смотреть по-другому, учишься ценить настоящее.

Эта команда — моя. Каждый вложил в нее немного себя, я — тоже. Уйду-то я в чужое, где нужно принимать чужие правила, растворяться и подстраиваться. Да, глупость, да, блажь. Все меняют команды, но я перестану быть собой, если сделаю это.

Погосян задумался и выдал:

— Это как с бабами. Главное — не привязываться. Привязался — пропал. Но ведь если чисто за бабло, кхм, без любви, то от души играть не получится и оргазм не тот.

— Ого, — вскинул брови Микроб. — Мика никак влюбился!

Погосян шумно и протяжно вздохнул и ничего не ответил.

— Так что делать будем? — спросил Клык, достал телефон, повертел в руках и спрятал.

— А ты зачем пришел? — спросил я. — Тебе ж пофиг, лишь бы платили.

Он поерзал и ответил:

— Я с вами.

— Будешь звонить? — спросил Микроб и вздохнул. — Это твой шанс, мы-то там нафиг не уперлись.

— Ну, позвоню, ну свалю — и что это изменит? Везде ведь одно и то же. Но добавится еще коллектив, новые люди, к которым надо притираться, бороться за свое место под солнцем.

— И это… Тирликас. Может, он уйдет, а? — продолжал искать выход Микроб. — Давайте заявление напишем, что отказываемся играть, пока он наш директор. Забастовку объявим!

Я собрался сказать, что он бээровец и не просто так к нам приставлен, но ощутил, что нельзя, словно невидимая рука горло сжала.

— Он кагэбэшник бывший, от него так просто не избавиться.

— Бывших не бывает, — буркнул Клыков.

— Но они тоже смертны, — мечтательно протянул Микроб.

— Так что — назад? — спросил Клык. — Послушаем, что там Саныч решил.

У всех у нас на четыре голоса пикнули телефоны. Это пришло сообщение от Димидко.

Мы переглянулись, и я поднялся, уронив:

— От себя не сбежишь.

Микроб пропел:

— На ржавых латах проступает кровь, дурак высокомерно вздернул бровь. — И встал.

Погосян тоже высказал свое мнение:

— Взяточники не заинтересованы, чтобы мы шумели. Может, не так все и плохо, Саныч ведь тоже не хотел прогибаться, видели, какой он расстроенный? Может, его просто надо поддержать?

— Пошлем всех на хрен! — Микроб припечатал кулак к ладони.

Подумалось, что визитку выкидывать не стоит. Уйду, если станет невыносимо, а пока ведь ничего такого страшного, мы действительно в праве отказаться.

Чего ж меня так раскатало? Поверил в честного бээровца? Увидел в конце тоннеля светлое будущее? Так не смертельное заблуждение. Обидно, да, но — не смертельно. В конце концов, Тирликас мне не отец. Разошлись дорожки — до свидания.

— А что, если Горскому написать? — осенило Микроба, едва он вышел на улицу. — Помните то выступление? Он говорил, что взял футбол под контроль.

— Так и вы говорите, — вспомнил я бородатый анекдот. — Ну, сказал, ну, воздух сотряс, потешил публику. Ты еще не понял — они говорят то, что народ хочет услышать. И ничего не делают.

Микроб надулся, похоже, его вера в Деда Мороза пошатнулась, как и моя. Если бээровцы, цвет нации, — гнилье, значит, и сам Горский не лучше.

На поле мы шли молча.

Из-за забора было видно, как наши отрабатывали пасы, а Димидко натаскивал Васенцова. Петр Казимирович, помощник тренера по прозвищу Древний, дремал на скамейке.

Сан Саныч с таким чувством лупил по мячу, направляя его в ворота, что нас заметил, только когда его окликнул Погосян. Обернулся и как-то сник. Окриком разбудил Древнего и поставил на свое место — на радость Васенцову, который тряс отсушенными руками.

Только подойдя ближе, Димидко увидел мои забинтованные руки, свел брови у переносицы, покачал головой.

— Где это ты так? Хоть без вывихов-переломов?

— Психанул. Фигня, просто кожу стесал.

Мы уселись на зрительские места: Саныч и Клык в нижнем ряду, Я, Микроб, Погосян — в следующем. Помолчали с полминуты, и Саныч сказал:

— Я тут подумал и решил… А не пошло бы оно все на хрен! Деньги он, видите ли, уже получил. Вот пусть себе в жопу их засунет!

Все, кроме меня, пожали друг другу руки, и Димидко ожил, порозовел и отчитался:

— Наши все меня поддерживают. Никто не сомневается. У нас только получаться стало, ребята раскрылись, крылья расправили, даже Синяк запорхал, как будто ему двадцать, а не сорок, можно вполне его на замену ставить… — От волнения дыхание его сбилось, он набрал полную грудь воздуха и выпалил: — У нас ведь в стране народ талантливый, ему только волю дай! Только позволь раскрыться! А с договорняками этими, — он выдал длинное ругательство, — кому ж играть захочется? Это ж не игра, симуляция. Вот так симулировать и привыкают.

— Я ж говорил: как с бабами! — улыбнулся Погосян и вприпрыжку побежал на поле.

Подхватил свободный мяч и повел его, огибая невидимых противников.

— Хорошо идет! — сказал Клыков.

— Талантлив, стервец! — сверкнул глазами Димидко. — Если с левой бить научится, вообще цены ему не будет. — Он посмотрел на меня. — А тебя, значит, уже пытались перекупить?

— Послал, — развел руками я.

— И сколько предлагали?

— В два раза больше, чем здесь. Звали к Тишкову в «Торпедо».

— Ни фига себе, — он посмотрел на меня, словно пришествие увидел. — Крутая команда, шанс выйти в Премьер-лигу у них есть. И почему не пошел?

— Потому что «Титан» — моя команда, где можно построить что-то толковое, а не встраиваться в готовое и не факт что достойное, — усмехнулся я и вслед за всеми побежал на поле.

Разогревшись, мы снова занялись двусторонкой и ненадолго забыли о разговоре с Тирликасом. Непростой ведь разговор предстоит, потому что Лев витаутович, во-первых, наш директор, а во-вторых — одаренный. И хрен знает, какой он финт выкинет. Слишком серьезный противник.

Я вспомнил слова Шуйского об одаренных и самородках, свои мысли о назревающем конфликте поколений. Познакомиться бы с такими же, как я, узнать, что они за люди, и правду ли Шуйский говорил, что они мыслят по-особенному.

А когда пришло время идти в тренерскую, Димидко собрал всех и объявил:

— Тирликас собирает нас в конференц-зале главного корпуса. Что хочет, не сказал.

Мы переглянулись и пошли за Сан Санычем. По пути я перебирал варианты развития событий. Что там, в том зале, есть такого, чего нет здесь? Что Тирликас задумал? Как отбиваться, если он начнет угрожать? Может, записать все на телефон? Я шепнул об этом Клыкову, он показал «класс».

Зал располагался на втором этаже и рассчитывался человек на сто. Мы ввалились всей толпой, и гулкая тишина наполнилась шепотом и шелестом. Тирликас стоял у трибуны с гербом СССР и колдовал с проектором, направленным на огромный экран.

Футболисты расселись в середине зала, на первые сиденья не сел никто, будто бы обозначая, что между нами и Тирликасом — стена, и договориться не получится. Тирликас словно не замечал направленную на него ненависть и выглядел довольным. Он делал вид, что очень занят и не видит, что мы вошли и ждем.

Позади меня и Погосяна уселся Клыков, прошептал:

— Давайте поближе друг к другу, чтобы не было видно, как я снимаю.

Наконец закончив, Тирликас повернул голову в зал и прогремел:

— Здравствуйте еще раз, товарищи.

Мне подумалось, что как-то все тупо. К чему этот кич и официоз, если Тирликас собрался проворачивать темные делишки? Мозги забуксовали от когнитивного диссонанса. Не вязалась эта тупость с образом Льва Витаутовича. Мне казалось, все эти договорняки обстряпываются по-другому. Как же… фальшиво, черт побери!

Вспомнилось, как друг в универе встречался с милой девушкой, а потом она превратилась в мегеру и стала его сжирать. А оказалось, она так изменилась просто потому, что нашла другого, и прежний кавалер потерял для нее ценность.

Тирликас пожевал губами, будто пробуя что-то на вкус, и проговорил мурлыкающим голосом:

— Итак, Александр Александрович, ваше решение?

Димидко встал — высокий, бледный, со сжатыми кулаками.

— Наш ответ — нет, — уверенно произнес он.

Тирликас вскинул бровь. Расстроенным он не выглядел. Впрочем, он мастерски умел скрывать чувства.

— Хорошо. — Тирликас скользнул взглядом по залу, мысленно коснулся каждого, а потом сказал: — А теперь я хочу кое-что вам показать. Только увы, без звука, запись голоса велась отдельно.

Да что ж ты издеваешься? В душе снова начал разгораться гнев.

На экране появилась картинка. Изображение велось камерой, установленной вверху, но даже так узнавалась кудрявая макушка Витаутовича, а вот блестящая лысина в обрамлении русых волос — нет. Лысый что-то протянул Тирликасу, тот отошел к столу, что под камерой, и пересчитал деньги, кивнул чему-то или кому-то и запрокинул голову, глядя в объектив.

Дверь кабинета распахнулась, и туда вломились двое в форме. Лысый упер руки в боки, типа это не мое, меня подставили, но Лев Витаутович указал на камеру, и лысый сник, ссутулился и позволил милиционерам себя вывести.

— Это директор «Старта», который пытался меня купить, — прокомментировал Лев Витаутович и замолчал, позволяя нам самостоятельно осмыслить произошедшее.

Кровь в моих венах будто бы начала вскипать, изнутри поднялся жар.

— Я солгал. — Лев Витаутович развернул конфету, отправил в рот, прожевав, добавил: — Команда прошла испытание успешно. Будем работать.

Димидко вытаращил глаза. Больше всего на свете ему хотелось врезать Витаутовичу и долго возить его мордой по столу. Я вспомнил, как он касался разума, когда только предложил продаться, и все понял — ему нужно было знать, что думает каждый, кто потенциальный перебежчик, и стоит ли вливать в команду ресурс. Мои губы невольно растянулись в улыбке. Но врезать Тирликасу все равно не помешало бы.

Сидящий рядом со мной Микроб запрокинул голову и заржал. Димидко встал, громыхнув стулом, и вызверился на Тирликаса:

— Мы что вам, крысы подопытные — эксперименты свои проводить. — Он кивнул на меня. — Нерушимый, вон, руки себе до мяса стесал. Как ему теперь на воротах стоять?

— Приношу свои извинения, — спокойно произнес Витаутович.

Ничего. Раны заживут, причем быстро. Да, методы Тирликаса мне не нравятся, но еще час назад мы всем коллективом готовились ему противостоять, и вот мы снова в одной лодке. Главное — будем работать.

А раны я смогу зарастить за несколько дней, правда, руки придется бинтовать, чтобы парни чего не заподозрили.

Рига была такой же, как я ее себе представлял: шпили католических соборов, необычные праздничные здания — красные, бежевые и даже черные. Контрастно очерченные окна, узкие булыжные мостовые.

Мы прилетели на день раньше, чтобы хоть немного познакомиться с городом. В прежней реальности я в Латвию, которая не пускала россиян, не ездил. Больно надо просачиваться туда, где тебе не рады, будто воришка, а потом терпеть презрение местных. Вот уж великое упущение! Лучше поехать, например, в Италию или Грецию, где тебе рады. К тому же холода мне хватало в родном Саратове, если уж куда податься, то на юг.

Здесь же все было не так. Люди казались слишком степенными и будто примороженными. Развязно на улицах никто себя не вел, просто так никто не улыбался и не смеялся — только когда этого требовала вежливость. Но если Погосян или Гусак начинали паясничать, никто на них с осуждением не косился.

Ощущение было, словно для нас и для них время текло по-разному.

С утра было пасмурно. Или не пасмурно, или это туман медленно оседал на волосы, на одежду, на дорожки и дороги. Казалось, небо такое низкое, что вот-вот ляжет на крыши.

На посещение музеев времени не было, и мы просто слонялись по улицам. Сфотографировались на фоне памятника красным стрельцам. Потерли отполированные носы бронзовых бременских музыкантов, стоящих друг на друге. Что загадали, понятно.

Ну и конечно зашли в собор святого Перта, главное здание города, и даже взяли экскурсию.

Экскурсовод, рыженькая девушка, говорившая с мягким акцентом, знакомя нас с историей собора, строила глазки Гусаку. В конце экскурсии мы взобрались на самый верх башни, именуемой еще башней Петра, который восстанавливал ее после пожара. Несмотря на туманную погоду, видно было далеко. С одной стороны внизу толпились дома с серыми и черепичными крышами, причем располагались они хаотично, а не выстраивались в линию вдоль улиц, пересекающихся под прямым углом. В таких улочках и заблудиться недолго. С другой открывался вид на реку, Западную Двину, на перекинувшиеся через нее мосты и телебашню, едва проступающую в тумане.

Я сделал несколько фотографий и отправил Лизе — она любила путешествовать и очень хотела поехать со мной, но учеба не отпускала. Предыдущую, с бременскими музыкантами, девушка уже откомментировала: «Поцелуй котика в нос! (сердце)».

А еще тут было самое вкусное эскимо в мире. Правда, кафешки удивляли ценой, еда была даже дороже, чем в Москве.

Если одной фразой сказать, какая она, Рига — это мошка, застывшая в янтаре. Я не удержался и купил в лавке такой сувенир: стрекоза, расправившая пестрые крылья, навсегда оставшаяся в смоле, превратившейся в камень. Лизе должно понравиться. И еще взял уменьшенную копию бронзового флюгера-петушка, что венчает шпиль церкви святого Петра.

Лиза обещала приехать в «Шереметьево», куда прибывает самолет из Риги, и у нас было около получаса. Не бог весть что, но безумно хотелось ее увидеть, обнять, утолить хотя бы тактильный голод. Я бы в Москве и заночевал, может, Димидко и даст добро, если матч пройдет нормально, как со «Стартом».

В третьем туре мы обыграли «Старт» со счетом 1:0. Димидко остался не очень доволен результатом, он рассчитывал на большее количество мячей, орал на наших, что хрены пинают на поле, а не мяч. А я что? Я свою работу делал хорошо.

Единственное, что было плохо: в отношениях со Львом Витаутовичем появилось напряжение, все-таки я доверял ему, а теперь не знал, чего ожидать. Как будто что-то сломалось, клей, не клей — ничего не получается, и я сторонился его, хотя понимал: он был по-своему прав, когда устроил нам проверку. Шуйский поставил на нашу команду и результат, очевидно, спросит с него. Смысл вкладывать в команду, из которой летом игроки побегут тараканами? «Титан» все же не ЦСКА, из которого так просто не сбежишь. Можно, конечно, выдать квартиры-машины, и пока игрок клуба, — владей! Но и в этом плане «Титан» — явно не ЦСКА, и даже не «Спартак».

Когда стемнело, улицы Риги обезлюдели, даже машины прекратили ездить. Как и в моей реальности, она оставалась самой скучной столицей, но теперь не Европы, а — республик СССР.

Мы вернулись в гостиницу и завалились спать пораньше, ведь завтра, двадцать шестого апреля, — ответственный матч с «Целтниексом».

Не знаю, какой этот стадион в моей реальности, здесь он запомнился огромными перегородками, напоминающими опоры высоковольтных линий, которые держали прозрачные навесы над зрителями. В просторной светлой раздевалке еще пахло ремонтом, блестели хромированные краны, раковины сияли белизной. Как в элитной операционной.

— Так что я вам скажу, ребятки. — Собрав нас, вещал Димидко. — «Целтниекс» — команда гордая, команда старая. Основана в шестидесятых. И они играют дома. То есть можно не говорить лишнего, так? Ну, капитан, что скажешь по схеме? А я послушаю, как вы научились.

— Так что говорить, Сан Саныч? — отозвался Матвеич. — Как с «динамиками». Играем строго и аккуратно. Края не носятся вперед — держат своих. Центр — бетон. В центре у нас ромб, стандартно. Ну и если будет случай выбежать — тогда уж бежим.

— И зачем вам тренер? — закачал головой Димидко в притворном ужасе. — Я вам — зачем? Вы такие умные, такие умелые, такие мастеровитые… Марш на поле! Вот как сказано — так чтобы и работали! Пахать! Тут вам не игрушки, «Целтниекс» и в вышке играл, и к вышке подбирался… В общем, смотрите мне тут!

А все-таки культурные люди — латыши. Вон, полный стадион, а ни речевок веселых, ни скандирования. Даже свистят на объявление нашего состава — так, слегка, как бы вежливо даже.

Ну, понеслись…

Как наши сразу красиво выстроились! Прямо как схему на доске начертили. Трое прямо передо мной. Края чуть-чуть выше, опорник-стоппер по центру, два бегунка от линии до линии, под нападающим, и нападающий. Красота!

«Целтниекс» тоже красиво встал. Мяч у них. Обычно в таком случае на линию ставят чуть не пять человек, чтобы сразу срываться в атаку. А тут в центральном круге — один.

Свисток…

Это нападающий? А чего он не нападает? Повернулся — и мяч своим назад. И перепасовывают сзади. Выманивают. А мы не выманиваемся. У нас установка и вера в тренера. Мы знаем — поддашься азарту, начнешь выбрасываться на владеющего мячом, попробуешь высокий прессинг — и тут же контратака. Знаем, плавали. Сами так любим.

Время идет. На трибунах недовольный гул. «Целтниекс» — на своей половине. Мы — на своей.

Судья стоит — ему так даже лучше. Можно не бегать. Нарушений нет. Ну, не играют — такова их тактика. Имеют право.

А уже и свистят на трибунах. О, кажется, началось. Из центра диагональный пас, рывок из крайнего — вот технарь! Два технаря. И тот, кто пасовал прямо в ногу, и тот, кто принял. Ну, принял, да. И тут же пас назад, пока на него не наскочил никто их наших. И опять перепасы. Тикитака какая-та. Латышского разлива.

Я посматриваю на скамейку запасных. Сан Саныч сидит, хмурится, но ничего — не кричит, руками не машет. Ну так чего кричать — мы же не ошибаемся!

А вот что-то…

Это Рябов скакнул вперед, ткнул ногой, перехватил пас, откатил Погосяну, тот направо-вперед… Есть атака, есть!

А рижане всей толпой — вдоль линии штрафной. И как такой бетон взломать? Это у нас должен быть бетон.

Вот, дальний удар — только так. Вратарь легко берет мяч и лениво катает его с защитником. Еще минута…

Наши откатились, дали простор. Теперь не покатаешь — могут и свистнуть за задержку. Ну, они снова вперед-назад. Вправо-влево. Но вперед — только до центра. И сразу назад. Мол, нападайте!

Хорошо, смотрю, все наши уже впереди. Центральные защитники у центрального круга.

Есть! Снова есть перехват! Красавец Мика! Ну! Ну… Опять впустую. Как со стенкой на тренировке мячом стучать. Уж как ты ни исхитряешься, а все равно в нее попадаешь. Мяч до ворот не доходит. Мяч до удара не доходит. А атаковать не с ходу мы пока не умеем. Никто так пока не запирался. Что за дела?

На перерыв шли задумчивые и даже не вспотевшие.

И Сан Саныч в раздевалке встретил с задумчивым видом. То в окно посмотрит, то на нас.

— Ну, вы поняли, орлы?

— Они зассали! — оскалился Погосян.

— Вот. И что мы можем сделать? Как это взломать? Как-то мы не готовы к такой игре, да? Хотя ничья в гостях — это все-таки ничья в гостях. Ладно. Помните на тренировках наигрывали стандартную «голландку»?

— Четыре-три-три? — уточнил Микроб.

— Осталось решить, кто там впереди. Двое есть. Рябов-Погосян. Поднимем к ним выше Бурака. Три в линию — нападение. За ними три в линию — полузащита. Страхуете друг друга. И четыре защитника. По идее, если впереди народу больше, через пас, через мелкий пас, можно попытаться продраться. Длинные передачи не актуальны. У них быки вон какие здоровые — весь верх снимают. Ну и смотрите: зассали, не зассали, а убежать могут. И тогда кто у нас там крайним за всё будет? А? На тебя одного будет надежда. Ходи вперед на подборы. Разрешаю уходить из штрафной. Но аккуратно. Лучше выбивай в аут, чем провалиться.

Второй тайм начался нашими атаками. Действительно, новая схема сразу ставила впереди больше техничных и быстрых игроков. Погосян все пытался пролезть за спину защитникам. Рябов становился между линиями, как бы подсказывая: в меня играй, в меня! Ну а Бурак суетился и носился, как всегда. Только на той половине поля.

Удар! Ноги защитников. Удар! Опять.

Да у нас навал какой-то, а эти прижались к воротам и отбиваются. Да как отбиваются! Вон, отбились. То ли просто ногу подставил кто-то, то ли это такой гениальный пас. Через наших центральных летит мяч. А они — на круге. И мимо них летит к этому мячу длинный и легкий рижанин.

А я на что? Три длинных шага — и удар со всей мочи. Не в аут. В аут это зря говорил Сан Саныч. Из аута можно быстро вбросить. Туда, за их ворота. Пусть вводят из штрафной ногами. А наши попрессингуют.

Злости не хватает. Уже наши мокрые, пар чуть не из ушей. А те красиво так и спокойно отбиваются. Сколько нам засчитают ударов по воротам? А если не доходит? А если доходит только когда — мимо?

Попинал мяч — мне подкинули. Передал вперед защитникам. Стою на линии штрафной. С той половины не закинут за шиворот, зато я готов стать полевым и снова выбить…

И вот так — вся игра. В итоге ничья, 0:0. И не помогло даже то, что в добавленное время я рванул на угловой в их вратарскую площадку, несмотря на перекосившееся лицо Саныча и его же вздернутый кулак. Врешь, Саныч, победа будет за нами!

Ни фига. Впрочем, уже в автобусе ничуть не расстроенный Димидко сказал:

— Да-а-а, не умеем взламывать — будем учиться. И смотрите, нас уже боятся! Мы уже — угроза! С одной стороны хорошо. Приятно. С другой — как теперь играть? А?

И сел у окна, задумался.

А у нас как-то без шума в этот раз. И подъема внутреннего никакого. Как после рабочей смены на заводе. Ну, отработали, да. План не перевыполнили, рекорд не дали… Как-то скучно, что ли. И — да, а вдруг так и другие команды с нами начнут?

Испытывая приятное волнение, я полез в телефон. Со мной сидел Погосян, не отличавшийся тактом, глянул на экран и ехидно улыбнулся:

— Что она пишет? — Он мечтательно закатил глаза и с завистью воскликнул: — Слушай, какая девушка, да?

— Да, — кивнул я.

— Везет тебе, — вздохнул он.

— Что пишет… — задумчиво проговорил я.

Я сперва прочитал сообщение от Лизы:

— Пишет, что видит длинный нос, который тянется с соседнего сиденья. Просит его оторвать любопытному варвару.

— Ну и скучный ты! — отмахнулся Погосян.

— Отписался я.

«Увидимся. (поцелуй). Хочу к тебе!» И даже не спросила про «автобус», уже разбирается!

В самолете Клыков, как всегда, позеленел, вцепился в подлокотники и зажмурился, а я приник к окошку. Мне нравилось смотреть, как отдаляется город и дороги превращаются в светящиеся змейки, а многослойные белые облака напоминают кораллы. Но в этот раз самолет просто нырнул в беспроглядную серость, а когда вынырнул из нее, ничего нельзя было разглядеть, потому что ночь.

Вспомнился прикол из прошлой жизнь, что американский истребитель не может набрать максимальную скорость над Латвией ввиду ее малых размеров.

Только задремал — пилот объявляет, что начинается снижение. Я снова прилип к иллюминатору, глядя на гигантскую светящуюся кляксу Москвы.

Потом выгрузка, багажа ни у кого не было, и наша команда устремилась на выход через зал ожидания.

Было полдвенадцатого ночи, но Лизу не испугал поздний час, и она сидела в зале, закинув ногу за ногу. Не замечая остальных титановцев, вскочила, налетела на меня, обняла, я закружил ее. Погосян глазел, распахнув рот и умиляясь, Микроб пытался его увести — дескать это бестактно.

Даже Димидко, которого наши женихания раздражали, кивнул благосклонно, указал на часы и погнал, погнал дальше свою паству, чтобы не мешали.

У нас было полчаса. Я повел девушку в кафе, купил кофе себе и ей, а потом мы, как подростки, целовались и не могли расцепить рук. Хотя почему «как»? Физически я — растущий организм. И, хотя память Звягинцева осталась, восприятие изменилось полностью. Теперь я более вспыльчивый и гневливый, более общительный и легкий на подъем, у меня другой темперамент, и мир мне видится более ярким. И вообще, первая моя жизнь все отдаляется и отдаляется, скоро она перестанет влиять на меня нового.

В автобус я сел последним, приник к стеклу и смотрел, как Лиза, стоящая под фонарем, мне машет. Неудобно получается. Полночь, а она там одна… И еще ей домой ехать через полгорода. Я успокоил себя, что этот вариант реальности более безопасен, ей ничего не угрожает, а экспрессы в аэропорт ходят круглосуточно.

Когда Лиза исчезла из поля зрения, я достал телефон, уверенный, что она написала. Так и есть: на экране мигал конвертик. Вот только было письмо не от Лизы, а от Жеки. Надо же, проснулся!

Вот так всегда, когда у тебя не ладятся дела, никому ты не нужен, а как только все налаживается, сразу появляются знакомые какие-то непонятные, неизвестные родственники, которым что-то от тебя хотят.

Угу. Привет, как дела, что делаешь — дежурные вопросы, на которые отвечают честно только самым близким. Жека не из таких, но мне было интересно, закончится ли беседа так, как я предполагаю.

Похоже, пора закидывать удочку.

Ну надо же, «Торпедо»! Видимо, после вылета в Первую лигу оттуда начался отток игроков. Как тесен мир! Вот так, вроде бы зарплата выше, и Премьер-лига ближе, но перспективы никакой. Что меня туда пытались заманить вратарем, я промолчал, ответил:

Что ж ты так поздно, дурачок? Заявочное окно уже закрыто.

— Предложил я.

Не нужно было видеть его лица, чтобы понять, как он там оживился.

Что и требовалось доказать. Будут проситься в команду. Все хотят на готовенькое.

Я улыбнулся, поймал вопросительный взгляд сидящего на другом ряду Клыка и громко сказал:

— В нашей команде начались центростремительные процессы.

— Это как? — спросил повернувшийся Димидко.

— Это когда стремятся к центру. Завтра приедут Жека и Игнат.

Сан Саныч помрачнел.

— Вот сучки! Где, спрашивается, они были, когда команда в них нуждалась!

Брать их в команду он точно не хотел, все-таки обиделся. Надеюсь, удастся уговорить взять их хотя бы на испытательный срок, для отработки двусторонки, игроки-то они крутые. Вот только сомневаюсь, что эта парочка прошла бы испытание Льва Витаутовича.

Следующий матч, со смоленской «Искрой», был перенесен на конец июня, и до игры с «Соколом», которая запланирована на 6 мая в Саратове, у нашей команды появилось целых десять дней. Хватит ли их, чтобы научиться взламывать оборону противника?

Но даже не это волновало меня больше всего. Меня волновал Саратов. Мой родной город. Я старался не думать, что будет там, где живет и, надеюсь, здравствует мой двойник, но мысли лезли и лезли. Мама, бабушка… Как познакомить Алену со Звягинцевым? Что будет, когда я увижу бывшую любимую жену? Не раскатает ли меня? Мысли так одолевали, что я даже о Лизе стал меньше думать, будто бы во мне проснулся Звягинцев и рвался на волю, силясь выгнать захватчика из разума. То есть меня выгнать.

Снова возникли сомнения, что, может, не стоит ни с кем встречаться? Если бы я был роботом, то посчитал бы, что так логичнее. Я же живой человек и понимаю, что если не встречусь с ними всеми, это будет глодать меня всю жизнь.

Об этом я думал очередным апрельским утром, когда мы с Клыком, Погосяном и Микробом шли на стадион. Что Игнат Тишкин и Жека Воропай уже приехали к Димидко на просмотр, я понял по шикарному белому внедорожнику, припаркованному на обочине недалеко от главных ворот «Северного». Эту машину я запомнил в нашу первую встречу, когда пришлось немножко придушить ее оборзевшего хозяина, Игната.

В принципе, центральных полузащитников нам и не хватало, чтобы взламывать оборону, Погосяна и Рябова явно недостаточно, а Микроб, конечно, сильный игрок, но очень уж легкий. Вот только проблема, что играть в основном составе Жека и Игнат смогут только летом.

Погосян увидел знакомую машину и выдохнул:

— Мотать мой лысый череп, кого я вижу!

Не удержавшись, он постучал в тонированное стекло. Понятное дело, никто ему не ответил, потому что парни приехали раньше и сейчас разговаривали с Димидко.

— Так и думал, что они приползут, когда у нас пойдет игра, — проворчал Микроб. — Я бы их не брал.

Погосян покосился на него и сказал:

— У нас не клан, кровными узами связанный, а команда. То, что одни игроки уходят, а другие приходят — нормально. Место пожирнее искать — тоже нормально. Это мы такие… динозавры.

— На Западе игроков так вовсе продают, — поделился информацией я.

— В натуре, что ли? — вскинул брови Микроб. — Как рабов?

— Скорее как гладиаторов, — уточнил я.

— Хорошо, что у нас не так.

О том, какие деньги зарабатывают футболисты на Западе, я умолчал. Возможно, это закрытая информация.

— Ну ты как вчера родился! — усмехнулся Погосян. — Конечно. Не устроил кто-то — пинка под зад. Но зато они десятки миллионов в год зарабатывают.

Ага, информация, оказывается, все-таки немного открытая, что-то да просачивается сквозь железный занавес.

— А ты откуда знаешь? — спросил Клык.

— Отец говорил. Он у меня в обкоме.

— Все равно не по-человечески, — не согласился Микроб.

Мы переоделись, столпились под дверью тренерской. Клыков шепотом предлагал сделать ставки: примет Димидко Жеку и Игната или даст им пинка под зад. Мнения разделились. Мы с Погосяном поставили на то, что примет, Микроб и Клыков — что нет. Вслед за нами пришли Кошкин и Синяк, а когда на горизонте появился Гусак, дверь вдруг распахнулась, вышел красный блондин Жека и бледный Игнат.

— Ну че? — спросил Клык, отводя их в сторону.

— Хэзэ, — вздохнул Игнат, пожимая наши руки. — Сказал, мяч можем с вами попинать, а он до вечера подумает, с директором посоветуется, это ж финансирование нужно выбить. Бюджет типа не резиновый.

— Полдела сделано, — улыбнулся я. — Вливайтесь.

Мы рванули на поле, побегали, размялись, и началась заруба. Вдохновленные резвыми новенькими, наши запасные играли, как в последний раз.

Витаутович с трибун наблюдал, как самозабвенно рубятся Жека и Игнат, чтобы себя показать: «Смотрите на нашу слаженную игру! Мы красавчики, а защита ваша — дырявая». И мне подумалось, что с ними вопрос решен, хоть Димидко и орал, чтобы помогали защитникам создавать максимальный прессинг, а не лезли на нашу половину поля. Наши тыкались в стену, как слепые котята. Саныч останавливал игру, бегал по полю, водил игроков с места на место, показывая, как надо. В конце концов объявил, что работа над ошибками — после обеда.

Вот так потихоньку и собираются талантливые игроки. Нас уже начинают бояться, а таким составом — и подавно. На вечернем разборе полетов Жека и Игнат сидели напряженные. Так же напряглись Гусак и Кошкин, которых могли попросить из команды. Да и Клыков с Левашовым, полузащитники основного состава, тоже потухли, потому что могли потерять позиции и пересесть к запасным: в атаке Жека с Игнатом смотрелись куда более выигрышно.

Сан Саныч выстроил магниты на магнитной доске, синие — мы, красные — команда соперника. Посмотрел на доску, на нас и начал, тыча в поле противника:

— Суть, значит, в следующем: принять мяч и тут же отдать. Не отбить, не перехватить — отдать! В одно касание — так и вовсе хорошо! — Он на миг задумался. — Но мало отдать — надо отдать в ногу. Вот толпа перед вами. Вот идешь ты на трех защей. И? Что сделаешь? Начнешь финтить, потеряешь мяч, потом красиво упадешь, чтобы или судья, или уж я — штрафной, так? Еще и еще раз: команда проигрывает или в лучшем случае играет вничью когда?

Без особой уверенности ответил Василий Ан, он же Колесо:

— Если никто не проходит к воротам.

— Вот! — Димидко воздел перст. — Еще раз: самый короткий путь к чужим воротам какой? Прямо по центру. Не навесы, не прострелы, не пушка издали — проход и удар. Но как? Да — как?

Все долго молчали. Возбудившийся от собственных речей Димидко вращал глазами. Наконец Матвеич сказал:

— Квадраты…

— Вот! Именно! И вот тут мы с вами разыгрываем квадраты. Но не простые, а по-новому. Значит, суть не в том, чтобы себя показать, чтобы перехватить, отбить, кого-то наказать. — Он уставился на Жеку с Игнатом. — Нет! Суть в том, чтобы, получив мяч, сразу — я подчеркиваю это слово — СРАЗУ отдать этому же игроку на ход.

Он направил на стену трескучий проектор — побежали по полю футболисты.

— Смотрите! Учитесь! Вот защитник выложил тебе мяч на ногу… И? Ты вперед, ты финтишь всяко? Нет! Там стена! Там нас ждут! Ты получил от крайка мяч — тут же отправляй ему же вперед. Двое, трое отрезаны. Он не забьет — он защитник, и не его это дело. Но и ты не стой. Получил, отдал — и вперед. И вот тот защитник обязан отдать тебе обратно еще раз. У них — стена. У нас — стенка. Она двигается. Как в теннисе…

— Че это? — спросил ангелоподобный гопник Левашов.

— Игра такая была в моем детстве, — объяснил Димидко. — Приставка подключалась к телевизору.

Помнится, и у меня была эта советская приставка, правда, недолго — соседи дали поиграть на пару недель.

Ветераны закивали, я улыбнулся — ну откуда молодняку знать? Вон, белорусы как таращатся.

— Ладно, проехали, — махнул рукой Димидко. — Надо просто отдать мяч вовремя. Итак: раз-два-три. Только так! Я буду смотреть, а вы — раз-два-три! Вот вам два претендента. Хорошие ребята, молодые и острые. С ними вместе: раз-два-три. Вратарь или центральный защитник выдает пас по центру. — Он ткнул пальцев в нашего напа Рябова. — Ты бежишь вперед, а там — стена! Понял, да? И ты перед стеной просто отдаешь вправо или влево, где несется наш скоростной Хотеев или наш скоростной Бурак. Вот они, орлы наши, соколы! А вы, крайки, — что?

— Не ведем мяч дальше! — ответил Микроб.

— Да. Потому что при плотной защите бесполезно занимать все свободные зоны. Из свободных, из которые они вам оставили — не забьешь! Это закон! Надо так, чтобы мяч оказался за их спинами! То есть вот ты, Рябов, отдал Хотееву… А дальше — не прекращать движение! Не останавливаться! Это трудно, тут привычка — ясное дело. Но мы же хотим побеждать? — Он говорил и распалялся, заряжался уверенностью и заряжал нас.

— Получил мяч со своей половины, уперся в стену, передал налево или направо — там обязательно наши. Они там обязаны быть! И не стоять, двигаться дальше! Вперед, сквозь рассыпавшуюся стену. Они же за мячом следят. Они же реагируют на краёв. А ты — дальше. И вот теперь вам, ребята. — Он посмотрел сперва на Микроба, потом на Бурака, сидящего в другом конце зала. — Нападающий или под нападающим скинул вам мяч. Так что вы делаете? Ну?

Парни уставились в пол, и Димидко продолжил:

— Не несетесь к угловому флажку — нет! С угла мяч не забивается! Ну-у-у… Сразу! Ясно? Пусть не в касание — это будем отрабатывать. Но — обратно и чуть вперед! То есть играете в квадрате, но рисуете треугольник… Непонятно? — Он изобразил фигуру на доске: — Вершина треугольника — тот, кто не идет дальше. Это крайний защитник, это полузащитник, вышедший вперед. Он — вершина! И он рисует треугольник — тут же кидает мяч обратно со смещением. Вот так, к примеру.

Сан Саныч лихорадочно передвинул фишки по доске.

— Да, пусть ты Погосян, ладно! Просто получил — отдал. Вот ты — нападающий, ты «забивала», тебе сзади отдали мяч, и ты видишь, как несется вперед тот, кто это сделал. Твои действия? Не говори! Не позорься! Видишь защитника впереди — дай ему пас обратно! Он бежал долго — поощри его! Ты-то тут и стоял, в центре. А он бежал от своих ворот. Дай ему! А он… Кто у нас тут… допустим, Ан. Что сделаешь? Хотя, молчи, не говори. Не порти момент. А он — тут же тебе! Не поняли? — Димидко завертел головой. — Ты пасуешь. На него отвлекаются. А он не прёт буром, не пытается показать технику. Он просто кидает мяч в пустое пространство между чужими ногами. Он там никого не видит, потому что там никого нет. Но пока мяч катится, туда врываешься… Вот. Да. Ты, Рябов, забойщик наш. Еще раз скажу: если будем пасовать своему раз за разом — будет как с «Целтниексом». То есть никак. Давать надо на свободное место, куда обязан — я подчеркну ОБЯЗАН — ворваться наш же игрок. И пофиг мне будет, если гол вдруг забьет опорник. Гол — это гол! Я вот вам еще покажу. — Он снова отвернулся к доске и принялся тыкать в магниты.

— Вот расстановка. Вот мяч. Вратарь выносит от ворот. Центральные кидают на край — стандарт, правда? Крайний несется, несется, несется… Поле кончается. А вот не надо нестись. Надо сделать движение и тут же передать мяч. И сам — вперед. Без мяча, но еще быстрее! Никакой тикитаки! Скорость, напор! И вот ты передал… Не успокаиваться — беги вперед! Там сейчас будет мяч! И вот если мяч там будет, а ты не побежишь — это ай-яй-яй. Это большой ай-яй-яй. Сразу предупреждаю. Но вот ты — мастер. Ты несешься, ты получаешь обратно мяч, ты режешь дугу… Не играть с мячом! Тут же — обратно и чуть вперед! Треугольником таки, со смещением! А там обязан быть нападающий. Меня не касается, видит он, слепой он — он там должен быть! И — гол!

Димидко оторвался от доски, вгляделся в каждого:

— Парни, мяч летит быстрее, чем вы бежите. Пас, пас, снова пас. Ясно? Тут даже забеганий сложных не будет. Тут простые стеночки. Гарантирую: любой защитник лоханется. И мы даже это сейчас проверим на квадратах. Сейчас квадраты. Но не простые, а два на два. Двое против двоих. Пас-пас-пас. Три паса, ясно? Не сумели, перехватили у вас — в квадрат! Теперь они вас будут пытаться пробить. В общем, только так победим. И нет иных маневров против автобуса. Раз-два-три!

И снова мы играли. Точнее они играли, а я аж замерз, к тому же с позиции вратаря было мало что видно. Лишь два раза под конец игры им удалось прорваться, но суть стратегии парни уловили.

Вопреки устоявшимся правилам, сегодня у нас был заседательный день, и в пять вечера Димидко снова нас собрал в тренерской, где повторил то, что мы уже слышали, но теперь разобрал, где кто накосячил. Гусака отругал, что столько времени — и никакого прогресса. Кошкина похвалил.

— Все все поняли? — закончил он.

Все закивали, засуетились.

— А мы? — поднялся Игнат.

Димидко растерялся, посмотрел на Льва Витаутовича, который сидел возле двери, вытянув ноги и изучая свои пальцы. Будто ощутив его взгляд, Тирликас вскинул голову.

— Что с новенькими? — спросил Сан Саныч. — Получится…

Тирликас приподнял уголок рта.

— Учитывая прогресс команды, еще как получится. Выбью бюджет, но пока — никаких премий, согласны?

Жека и Игнат закивали, с трудом сдерживая улыбки.

Димидко взмахнул рукой:

— Товарищи, представляю вам наших новых игроков. Игнат Тишкин, — парень встал и, неуверенно улыбаясь, повернулся к собравшимся и помахал рукой.

— Евгений Воропай. — Жека тоже встал и склонил голову. — Ребята серьезные, в Премьер-лиге играли. Покатают мяч до лета, помогут нам, но на матчи ездить пока не будут.

Кто-то за спиной присвистнул. Погосян зааплодировал:

— Добро пожаловать домой, братья!

А мне подумалось: странно, что их так легко отпустили.

Обычно веселый Гусак повесил нос — понял, что его дни в команде сочтены. Кошкин с Левашовым тоже пригорюнились. Какой все-таки жестокий вид спорта — футбол. В боях без правил или боксе все честнее: ты сам за себя, противник сам за себя. Если ты сильнее, ты выиграл. Здесь же ты — команда. Врастаешь в нее, привыкаешь к людям, и вдруг оказывается, что ты — самое слабое звено, и от тебя, отличного товарища и просто хорошего парня, нужно избавиться.

— Если все все поняли — расходимся, — объявил Димидко.

Зал наполнился грохотом двигаемых стульев, гулом голосов. Я не спешил, поглядывал на Тирликаса, который все так же сидел, только ноги поджал, чтобы не мешали выходящим. Мне нужно было поговорить с ним с глазу на глаз, но я не решался подойти. С того дня, когда он объявил, что мы должны лечь под «Старт», мы и словом не обмолвились, мне было неприятно его видеть. Но дальше так продолжаться не могло. Я показал Микробу и компании, чтобы уходили, встретился взглядом с Витаутовичем.

Когда мы остались одни, он поднялся, подошел к окну и сказал, не оборачиваясь:

— Я не думал, что ты так отреагируешь. Извини. Но это надо было сделать.

— Наверное, — сказал я.

Хотелось поделиться, как после его слов рухнул мир, как я хоронил надежду, избивая грушу, но я не стал.

— Мне нужны два билета в самых лучших местах на матч «Титан-Сокол». В таких местах, чтобы приглашенные не могли отказаться. И обязательно рядом.

Он обернулся, приоткрыл рот для вопроса, но тоже не стал его задавать. Кивнул.

— Хорошо. В Саратове ты их получишь.

— А… я могу получить их здесь?

Потерев лоб и полминуты подумав, он кивнул:

— Сделаю. Через три-четыре дня они будут у тебя.

Топая домой, я так и этак вертел в голове, как пригласить Звягинцева и Алену на футбол, чтобы они точно пришли. «Здравствуйте, вы выиграли билет?» Так не проводятся подобные розыгрыши. Просто сказать, что это подарок от друга, а от какого, он узнает на матче? Они придут, сядут рядом, начнут разбираться и познакомятся. Наверное, так и сделаю. Только бы времени хватило, чтобы вручить билеты. Желательно, чтобы это кто-то сделал заранее. Но кто? Я по-любому не успею сгонять туда-обратно. Или отпроситься у Димидко? Все равно сейчас на поле моя роль минимальна.

Я сразу же полез в Комсеть смотреть, как добраться до Саратова, и сколько это займет времени. 850 километров на машине. 13 часов. Это выезжать надо вечером, ночь ехать, днем там, и опять вечером назад… А, нет, вот есть поезд «Михайловск — Саратов», в три ночи отправляется, в восемь там. Оттуда отправляется в пять, в час с небольшим здесь. Как раз то, что надо.

И я понял, что только когда разберусь со старой жизнью, смогу по-настоящему начать новую.

Три ночи подряд меня мучили бытовые кошмары: то я снова маленький и потерялся. То начал превращаться в Звягинцева. То ищу маму в горящем доме и понимаю, что опоздал, все мертвы.

Пару раз меня будил Клыков, потому что я говорил во сне и мешал ему спать.

В воскресенье у нас была запланирована тренировка, а в понедельник, первого мая, в выходной, я рассчитывал смотаться в Саратов. Но вечером воскресенья приехала Лиза, я увидел ее и понял, что никуда не хочу. Перенесу поездку на вторник или среду и у Димидко отпрошусь. И наконец посплю спокойно. Точнее, нет — по-хорошему неспокойно.

А у меня будет впервые за долгое время полноценный выходной — Первомай!

В той жизни я совсем немного пожил в Союзе и застал время, когда ходить на демонстрацию было обязательно. Пару раз и я там был — еще октябренком. Помню — жара немыслимая, и куртку, которая мешала, приходилось носить в руках. Я долго куда-то шел под грохот аплодисментов и неразборчивую речь, льющуюся из рупоров на столбах. Вода быстро закончилась, хотелось пить, а еще хотелось мороженого. Вокруг было красно и громко. В общем, я не мог дождаться, когда пытка закончится, и после этого испытания успешно уклонялся от подобных мероприятий, они казались бессмысленными.

Но спустя много лет посмотрел празднование Первомая и обнаружил, что улыбки людей были вполне искренними, и аплодировали они не через силу. Подумалось мне тогда — а вдруг от меня ускользнуло что-то важное?

И вот появился шанс прочувствовать, что это такое — День солидарности трудящихся.

Димидко строго-настрого велел всем нашим присутствовать на демонстрации, потому что будет выступать Шуйский и, возможно, замолвит о нас слово, потому просыпаться пришлось в девять.

С Лизой мы договорились, что она приедет на Соборную площадь позже, девушка парней то ли стеснялась, то ли побаивалась их навязчивости. Лиза так сладко спала, что будить ее я не стал, быстренько нырнул в душ и, поедая творог прямо из упаковки, спросил у парней в сообщении, где мы встречаемся.

Оставив на тумбочке записку для Лизы, я выбежал на улицу. Благо до Соборной площади, где смонтировали сцену, было десять минут небыстрым шагом.

Разнаряженные люди двигались в одном направлении — к центру, где сияли в лучах солнца купола храмов. Дети и подростки были в форме «белый верх, черный низ», при пионерских галстуках, некоторые — так и в пилотках. Группа старшеклассников волокла огромные свернутые транспаранты, царила праздничная суета, и, что удивительно — не наблюдалось ни одного милицейского наряда. В самом деле, кого тут беречься? Страна мирная, все — товарищи, дружба народов и все такое.

С площади лилась музыка, толчея была такая, что к месту, где собиралась наша команда, я добрался с трудом и слегка помятым. Все, кроме Льва Витаутовича, уже были на месте, со скучающим видом стояли в скудной тени лип, которые только-только начали распускать листья, и смотрели на сцену, возвышающуюся над головами. Огромный красный плакат с портретами Маркса, Энгельса, Ленина и Горского должен был ее закрыть, но купола все равно выглядывали.

Под воодушевляющий марш я пожал руки парням.

— А где твоя? — полюбопытствовал Погосян.

— Спит, — отмахнулся я.

Он щелкнул языком и с завистью сказал:

— Ай, красавчик! — Мика улыбнулся сально и объяснил Жеке, не понимающему, о чем речь: — Ты бы видел, какая у него девушка! Актриса! Модель!

— Круто, — уронил Жека без энтузиазма, ему точно находиться здесь было в напряг.

И вот грянул гимн СССР. Стайка старушек, стоявшая в тесной близости, начала подпевать, закрыв глаза, а на сцену вышли мужчины в пиджаках. Отсюда не понять, кто есть кто. Наверное, и генерал Вавилов там был. Может, Лиза не захотела идти, чтобы не пересечься с дедом.

Гимн закончился, и речь взял Шуйский, у него одного костюм был не синим, а темно-серым.

От Пятилеток в этом мире отказались. Шуйский говорил о том, каких успехов область добилась за год: о новой лесопилке, наращивании вала легкой промышленности в Михайловской области, о том, какие мы все вместе сильные, и сможем успешно противостоять натиску буржуазии, которая спит и видит, как бы рассорить братские народы и стереть нас с лица земли по отдельности.

А ведь знает Шуйский, о чем говорит! Взять хотя бы привычную реальность: кто кому мешал? Откуда полезла межнациональная рознь? Впрочем, тактика стравливания соседей стара, как мир, ее использовали еще со времен Пунических войн: купили племенного вождя, он получил свои бонусы и повел свой народ воевать против римлян. Народ полег, вождь в лучшем случае сбежал.

Хорошо Шуйский говорил, с задором, заразительно! Аж некий подъем ощутился, и дело было не во внушении. Внушать, как Горский, Шуйский, скорее всего, не умел.

Просто народ и правда ощутил единение, радостно хлопал и выкрикивал «ура».

Минут через пятнадцать Шуйский от общего перешел к частному, перед тем напомнив, какие михайловцы талантливые и вообще молодцы.

Первым он пригласил на сцену хирурга, на счету которого множество спасенных жизней, чтобы вручить ключи от «волги-кросс». Хирурга не оказалось около сцены, Шуйский попросил его найти.

— Он что, не предупрежден? — поинтересовался я, стараясь перекричать аплодисменты.

Все пожали плечами.

— Нет, — громко ответил Лев Витаутович, подошедший со спины. — Валентин Григорьевич всегда так делает. До последнего неизвестно, кого поощрят.

— Меня бы так поощрили, — вздохнул Левашов и мечтательно протянул, закатив глаза: — «волга-кросс»!

Тирликас сунул руку в нагрудный карман и отдал мне два пригласительных билета на матч «Сокол-Титан». Билеты включали не только лучшие места, но и ужин в ресторане «Спорт».

— Спасибо, — улыбнулся я, аккуратно сложил билеты вдвое и спрятал во внутренний карман ветровки.

Теперь осталось Саныча уболтать, чтобы отпустил меня с тренировки. Только я подобрался к нему, чтобы поговорить, как слева поперла толпа студентов, стиснула нас, прижала друг к другу, и я понял: не место и не время бля беседы.

Я еще раз осмотрел наших и не нашел ветеранов-динамовцев, Гребко и Дрозда, они были в Москве с семьями.

Шуйский снова заговорил и пригласил на сцену пожарного, который, рискуя жизнью, вынес из горящего дома мать и ребенка. Пожарный тоже не вышел, и был объявлен милиционер, обезвредивший преступную группировку, которая вымогала деньги у фарцовщиков.

Шуйский говорил и говорил. Я знал троих Шуйских: этого, Валентина, а также Аристарха и их родственника Владимира Наумовича, который крутился среди сомнительных личностей, в частности был на беспредельных боях в Лиловске. И кто из них одаренный? Двое братьев, или кто-то один из них?

Дальше речь зашла о спорте, Валентин Григорьевич пригласил михайловского легкоатлета, получившего бронзу на общесоюзных соревнованиях, затем — Барановского, которому я сдался на боях без правил.

Затем объявил благодарности коллективам заводов, колхозов, ферм и муниципальных предприятий.

Когда он называл коллектив, определенные группы людей начинали хлопать особенно громко, и по ярым крикам и аплодисментам было ясно, кто где расположился.

У некоторых коллективов были платформы, на которых сидели в основном дети и некоторые взрослые, возвышаясь над толпой, махали флагами.

— Мы че, в пролете? — возмутился Левашов. — Зря приперлись?

— Угу, обидно, — поддержал его Гусак. — Выигрываем, забиваем, и — ни слова…

— А теперь на сцену приглашается коллектив, который успешно выступает за Михайловск на футбольных турнирах и имеет все шансы не только выйти в Первую лигу, но и подняться в Высшую! Приветствуем, товарищи, нашу футбольную команду «Титан»! Две победы, две ничьи и ни одного поражения!

Димидко подтянулся, заулыбался и подался вперед.

— В свою очередь мы сделаем все возможное, чтобы помочь… — продолжил Шуйский, но народ на площади взревел так, что заглушил его голос, среди красных флагов взвились белые, с Прометеем.

Кто-то хрипло проорал:

…чемпион! Ура!

— Пропустите! — громогласно объявил Димидко.

Выстроившись «свиньей», наш коллектив начал победоносное шествие к сцене, пробиваясь сквозь толпу. Люди расступались, улыбаясь, жали нам руки, желали побед. Приятно, черт побери!

К моменту, когда Шуйский закончил, на сцену начали подниматься те, кого он объявлял ранее. Он жал им руки, представлял еще раз, благодарил. Толпа вяло аплодировала, всем хотелось поскорее начать шествие, а потом отправиться на шашлыки — или самостоятельно, или в зоны отдыха, коих оборудовано было великое множество.

Мы высыпали на сцену последними, я сосредоточился на Шуйском — ну а вдруг я почую одаренного, как Дарт Вейдер чуял Люка Скайокера, ну, или наоборот. Но нет. На первый взгляд человек как человек. Обычный костюм, обычная внешность, никаких тебе золотых часов, цепей и бриллиантовых запонок.

Толпа заорала, заметались флаги нашей команды — и не поленились же болелы их принести! У меня дыхание перехватило от ощущения причастности к чему-то великому, мощному. Когда смотришь на обожающую тебя толпу сверху, невольно ощущаешь себя на вершине мира, и сердце колотится от восторга.

— Нерушимый! — заорал тот же хрипатый болела, в толпе его было не отыскать.

Я помахал рукой. Шуйский тем временем обещал, что у нас будет финансирование, и лучшее оборудование, и все, что пожелаем — по запросу мгновенно. Я не слушал. Да и, судя по восторженным лицам титановцев, не слушал никто.

Потом Шуйский объявил:

— Представляю вам талантливого тренера, который ведет нашу команду к успеху. Александр Димидко, вам слово! — Председатель обкома протянул ему микрофон, и Сан Саныч, гроза всех кривоногих, стушевался, как школьник.

— Товарищи! — произнес он и покосился на Шуйского в ожидании подсказки. — Мы сделаем все возможное, чтобы… победить. И… оправдать ваше доверие. А теперь я представлю нашу команду. Номер один, наш вратарь, который не пропустил ни одного мяча. Александр Нерушимый!

Я вышел вперед, еще раз помахал рукой, и болелы сразу себя обозначили радостными воплями.

— Титан — вперед! Ура!!!

— Номер два, Игорь Думченко. Номер три — Василий Ан. Номер четыре — Андрей Матвеев. Эти талантливые парни — наши защитники.

Димидко осмелел, расправил плечи и представил всех нас, кроме запасных, а потом под аплодисменты и крики «Ура!» мы спустились со сцены.

Жаль, что Лиза этого не видела. Впрочем, Микроб тоже пришел без Леры. Может, она ждет его неподалеку, а может, и нет.

Наконец началось торжественное шествие. Трудовые коллективы покатили движущиеся платформы под стандартные речевки, которые я помнил еще с детства: «Вся власть советам!», «Мир! Труд! Май!», «Слава человеку труда!», «Правда и справедливость — политика коммунистов!», «Наша Родина — СССР», «Заветам Горского верны!»

Надо же, Ленина поменяли на Горского, как все-таки любит его народ. Ну еще бы, Ленин был давно, а Горский — вот он, все понимают, что Союз жив только благодаря этому человеку. Он как лидер неплох, а на контрасте с Горбачевым так вообще истинный вождь.

Мы встали в хвост колонны, прошли по площади, по улицам — всего шествие заняло минут пятнадцать, а потом толпа рассыпалась и заполонила парк, где оборудовали множество мобильных точек, где пекарни, хладокомбинаты, хлебозаводы и мясные цеха предоставили свою продукцию, и можно было перекусить за копейки.

Часть компаний покочевала к реке, где под каждым им кустом будет стол и будет дом. Димидко начал сдавать поближе к переулку, чтобы юркнуть туда и отправиться домой, и я понял: вот он, тот самый момент. Саныч добрый и благостный, дай бог, не откажет. Я пошел за ним, догнал его у перекрестка и окликнул:

— Сан Саныч! — Он обернулся. — У меня к вам огромная просьба. Единственная. Больше таких не будет.

— Выходной нужен? — лукаво прищурился он.

— Все равно сейчас моя роль на поле минимальна. Один день. Завтра или в среду.

Он покачал головой.

— Ох уж мне эти ваши шуры-муры! — Он посмотрел осуждающе. — А на ворота кто вместо тебя пойдет, а? Вот так одного отпусти, потом все клянчить начнут.

— Один день, — проговорил я с нажимом. — Только один. Это важно и связано с… возможно, с моими родственниками. Мне надо выяснить.

Помолчав немного, Димидко махнул рукой.

— Ладно. Послезавтра, то есть в среду. И если начудишь чего — выгоню к чертям, и не посмотрю, что звезда.

— Спасибо, Сан Саныч! — улыбнулся я. — Родина вам этого не забудет!

Если проанализировать мои слова про родственников, получается, это и не ложь вовсе.

Дальше я отбился от стаи, попрощался с парнями, получил парочку похабных советов и направился к месту, где мы с Лизой точно не потеряемся — к фонтану в парк.

Детей под ногами крутилось видимо-невидимо. Им на праздник привезли огромный бесплатный батут, аниматоров и осликов, к которым сразу же выстроилась очередь, а еще приехали три автобуса-кинотеатра.

— Написал я Лизе.

Она ответила сразу же:

Я оперся о бортик фонтана, который включили будто бы вместе с весной, сощурился на солнце. По небу носились стрижи, рядом, никого не боясь, плескался голубь. Дети с визгом играли в «деда». Здесь же, у фонтана, один пенсионер играл на баяне, а два раскрасневшихся его приятеля пели «Подмосковные вечера». Хорошо и беззаботно! И все у меня наладилось…

Почти. Одно дело осталось. Я ощутил, как билеты будто бы жгут сквозь одежду.

Долго ждать Лизу не пришлось, она прибежала легкая, воздушная, свежая, обняла меня и воровато огляделась.

— Где твои орлы?

— Орлята учатся летать. — Я взял ее под руку и повел по парку.

Под каждым деревом расположились гуляющие. Кто песни горланил, кто музыку слушал, кто пел, и в голове начинало звенеть от этой какофонии. Ноздри щекотал аромат шашлыков.

— Давай пойдем в кафе, — предложила Лиза, глянула в синее небо с росчерками стрижей. — Жалко, конечно, такая погодка!

— Может, немного погуляем?

Она поморщилась. Больше всего ей хотелось в тишину и туда, где нет никого, кроме нас.

— Да ужас же! Все пьют, орут, музыка грохочет. Терпеть это все не могу. Сплошная фальшь.

Хотелось ей возразить, но я не стал, чтобы не спорить и не портить замечательный день. Раньше я тоже не любил такие мероприятия — ровно до той поры, пока не понял, что все это можно потерять.

И снова — кафе, кино, вино и мороженое, и легкая эйфория от осознания, что это все происходит со мной, здесь и сейчас. Как будто я — герой фильма. А потом — еще одна незабываемая ночь. Причем на первый взгляд холодная Лиза оказалась очень даже темпераментной.

Уснули мы мертвецким сном, обнявшись. И вроде бы этой ночью обошлось без кошмаров, хотя послезавтрашний день, встреча с родственниками и двойником Звягинцева нависали гильотиной. Будильники мы с Лизой поставили в одно время: на семь утра.

Но, когда я с трудом разлепил веки под верещание будильника, Лизу рядом не обнаружил. Решил, что она в душе, но время шло, вода не журчала, а Лиза не возвращалась. Прошлепав в ванную, я постучал, не дождался ответа, распахнул дверь… Лизы там не было. Она что же, ушла?

Я пробежался по номеру. Точно ушла. Ни вещей ее нет, ни обуви. Но почему она не оставила записку? Не могла она так поступить, все ведь хорошо было! Я обыскал тумбочки, столик, перетряхнул белье — записки не нашел.

«На подушке осталась пара длинных волос», — пропел в моей голове Микроб.

Вообще ничего не понятно. Может, хоть сообщение отправила? Я проверил телефон: нет. Тогда написал ей сам:

Сообщение она прочла сразу же, но ничего не ответила.

Меня охватило ощущение нереальности происходящего.

И опять тишина в ответ. Ну что за народ девчонки? Почему бы просто не сказать, не выяснить? Хоть бы знать, это я в чем-то накосячил, или она вдруг проснулась, посмотрела на меня и подумала: «Господи, кто этот человек? Что я здесь делаю?» — и сбежала.

Так себе версия, ведь все прекрасно было! Почему же ее так переклинило?

Скрипнув зубами, я собрался ударить стену, но передумал. Почему именно сегодня, накануне поездки Саратов? И вместо того, чтобы поехать туда и перерезать пуповину, соединяющую настоящее и прошлое, мне хочется рвануть за ней, догнать, остановить. Уверен, что она еще на вокзале.

Чертыхнувшись и умывшись наскоро, я накинул ветровку с билетами, схватил рюкзак и рванул на вокзал, на бегу проверяя расписание экспресса. Один отправляется в Москву в 7.10, на него Лиза вряд ли успела, второй— в 8.10. Черт, десять минут осталось! А отсюда — ехать надо, так просто не добежишь.

Возле гостиницы скучало такси — желтая старинная «волга», я сел на заднее сиденье, протянул сотенную водителю.

— Командир, — на вокзал, и побыстрее!

Таксист, пожилой армянин, отложил в сторону телефон, глянул на меня в зеркало заднего вида.

— Опаздываешь, да? Мигом, за пять минут домчу!

Он завел мотор и рванул с места. По пути я набрал Лизу — ну а вдруг ответит? Но нет, она все время сбрасывала, а я звонил и звонил, надеясь, что она устанет и скажет, что случилось. Пусть наорет, но будет хоть какая-то ясность. В итоге она просто отключила телефон.

Таксист гнал по полупустому проспекту, а я глядел на экран телефона, считая минуты. Шесть осталось. Уже пять. Четыре…

Таксист остановился возле входа на вокзал, и я, не забрав сдачу, рванул на перрон, уворачиваясь от встречных. Экспресс стоял на первом пути, распахнув двери, причем до головы и хвоста было одинаковое количество вагонов. Я бросился к хвосту, заглядывая в окна, и вскоре понял, что дохлый номер — слишком много народа, если Лиза сидит на той стороне вагона, я ее не увижу. Если войти, то я не успею выскочить из экспресса, поеду в Москву вместо тренировки, и Димидко меня сожрет.

А мне хотелось перевернуть Москву, найти девушку и объясниться. Но я не вошел в экспресс. Я просто шагал по перрону и заглядывал в окна, пока поезд не тронулся.

Черт побери! Что я сделал не так?! Чем ее обидел?

Я сел на скамейку, задумался, перебирая версии, и не нашел ни одной подходящей.

Плюнул, пошел в автоматическую кассу, купил билет на три ночи в Саратов.

В течение дня Лиза так и не написала. Я пытался ей позвонить, но она сбрасывала и в конце концов занесла меня в черный список. Парням я ничего об этом не говорил, но, видимо, все читалось у меня на лице: они поглядывали понимающе, особенно — Погосян, но с расспросами не лезли.

Наверное, если бы «Титан» сегодня серьезно с кем-то играл, я пропускал бы. Да и на тренировке, к счастью, наши продолжали учиться вскрывать «автобус», и к моим воротам лишь пару раз, рисуясь, прорвались Жека и Игнат, за что получили нагоняй от Димидко.

В квартире, где базировался молодняк, то есть я, Мика, Клык и Микроб, прибавилось народу: к нам поселились Игнат и Жека, которые промотали все свои сбережения и не могли себе позволить отдельную квартиру, и Погосяну пришлось перебраться к Микробу.

Чтобы успеть на поезд в Саратов, вставать мне нужно было в два ночи, потому я улегся в восемь. Все, наверное, подумали, что я еду мириться с Лизой.

— Сердце красавицы, склонно в измене, — напевал Микроб.

Когда я закрыл дверь и улегся, он прервал песню и переместился на балкон, где что-то тихонько бренчал — видимо, сочинял гимн «Титана».

И вот я гружусь в ночной поезд. Сонная проводница в темно-синем костюме и пилотке проверила билет, пробила меня по базе, впустила в вагон. Я взобрался на свою верхнюю полку, поворочался немного и вырубился. Проснулся рано утром, на подъезде к родному городу.

Отодвинул штору и замер, разглядывая до боли знакомые места. Вот в Михайловске вроде все то же, да не то. И трава не так зеленеет, и нет Кумысной поляны и Лысой горы, отгораживающей ее от города. И вокзала такого нет.

Выйдя из поезда, я растворился в ощущениях. Вроде бы и то же место, но не то. В моей реальности здание вокзала покрашено в светло-зеленый, здесь оно полностью белое. Да и дело не только в этом, а в мелочах, которые я отлично запоминаю благодаря фотографической памяти: другие цветы в клумбах, не та плитка, не те деревья. Сколько раз я возвращался сюда домой, и вот впервые приехал в гости!

Алена жила в маленькой квартире с мамой. Звягинцев — в новенькой трешке на Кирова и совмещал должность заместителя декана и вел лекции в институте истории и международных отношений, который в этой реальности остался самостоятельным, а не влился в СГУ. Где жила мама, я не знал, но бабушка — точно в нашей старой малосемейке.

С кого начать? Как говорится, начни с себя. И я отправился в институт. Хотелось бы, конечно, пройтись по знакомым улочкам, где все хожено-перехожено, но времени у меня было до пяти вечера. Вот если все дела сделаю, время останется, тогда и предамся ностальгии.

Я вышел на привокзальную площадь, заполненную машинами. Козырнул Дзержинскому на постаменте и направился к стоянке одинаковых желтых «волг», сел в ближайшую и назвал адрес.

Таксист, говорливый пенсионер, принял меня за студента и долго расспрашивал, на кого учусь и какие преподы нравятся — оказалось, у него в этом институте внук на втором курсе. Я назвал себя. То есть Звягинцева. Таксист покивал, сказал, что препод он сильный, но очень уж требовательный. Ну вот зачем историку экономика?

Что-то доказывать таксисту не было ни смысла, ни настроения.

Я смотрел на знакомые дома, улицы и переулки, и возникало странное ощущение раздвоенности: вроде бы тот же город, те же здания, но совсем другая атмосфера. Больше деревьев, красные флаги вдоль столбов… совсем других столбов с другими фонарями. Все оконные рамы, выходящие на улицу — белые, асфальт ровнее, бордюры ниже, везде тюльпаны — красные, желтые, белые, пестрые.

Старинное здание института я узнал издали. А вот треугольную клумбу вокруг памятника Чернышевскому расширили и скруглили, в тени молоденьких лип поставили скамейки с резными спинками, где вокруг кофейного аппарата роились студеозусы, как пчелы над медом.

Грань, разделяющая миры, была почти осязаемой. Я потянулся к двери, коснулся ее. Она поддалась тяжело, будто не хотела меня впускать.

И внутри здания все почти так же, да не так. Здесь больше чувствуется атмосфера старины, меньше пластика, больше мрамора и дерева. Запах совсем другой. Пальмы в горшках. А еще — заходи кто хочешь, бери что хочешь. Никакого контроля над посетителями.

По знакомым ступеням я поднялся на второй этаж, где находилась администрация. Прошел до кабинета замдекана с табличкой: «Звягинцев А. М.» Поднял руку, чтобы постучать, опустил. Как стремно посмотреть на себя со стороны!

И все-таки я пересилил себя, потарабанил, и из-за двери донеслось:

— Да! Входите.

И я вошел. Звягинцев стоял возле шкафа, с черной папкой в руке. Тучный, оплывший, с потухшим взглядом. Под серым пиджаком угадывалось брюхо. Н-да, сытая спокойная жизнь не пошла ему на пользу. Я сосредоточился на его желаниях и ужаснулся: их не было, будто бы передо мной стоял живой труп.

А у меня не было родственных чувств к этому человеку, ведь он ни ко мне, ни к тому Звягинцеву, каким я был, не имеет никакого отношения.

— Здравствуйте, — хрипнул я, не совладав с голосом, — Александр Михайлович. Меня зовут Александр, я представляю Добровольное спортивное сообщество.

Звягинцев смотрел будто бы сквозь меня, но слушал, не перебивал.

— В рамках популяризации физкультуры и спорта, — продолжил я, — наша организация приняла решение поощрить выдающихся сотрудников сферы образования и здравоохранения. В благодарность за ваш труд мы дарим вам билет на футбольный матч «Сокол-Титан», который пройдет 6 мая на стадионе «Локомотив». Будем рады вас видеть.

— Дарите? Мне? — удивился Звягинцев, и в его глазах вспыхнул интерес.

У нас общее прошлое, он точно так же гонял в футбол и мечтал играть серьезно. И я знал, что под слоем жира, под защитной броней, наросшей из-за постоянных претензий жены, — живой пытливый ум. Он обязательно пойдет на матч. Давай же, дружище, просыпайся, пора жить, а не мотать срок!

Я протянул ему конверт. Он взял его осторожно, открыл, достал билет. Зачем-то посмотрел сквозь него на свет.

— Вы ведь любите футбол? — уточнил я.

— Да, — кивнул он и улыбнулся. — Кому выразить благодарность?

— Можно мне, можно — на странице сообщества.

Я протянул руку, Звягинцев пожал ее. Нет, не это лицо я видел в зеркале сорок два года подряд.

— Спасибо за ваш труд, — повторил я и откланялся.

Первый пункт моего плана выполнен.

Получается, живи я благополучно, это не пошло бы мне-Звягинцеву на пользу? Вон в какого тюленя снулого превратился мой двойник. Выходит, так. Я никогда не был жирным и таким нелюбопытным.

Страшно представить, что же стало с моей Аленой. Нет, не с моей.

В этой реальности у нее самая скучная в мире работа, совершенно не подходящая ее характеру — бухгалтер. Моя Алена с иронией говорила, что повесилась бы, если бы связала жизнь с цифрами и отчетами. Наверное, сейчас Алена на работе, а где это, выяснить так и не удалось.

Потому прежде, чем садиться в такси, я написал на конверте:

— На случай (скорее всего так и будет), если никто мне не откроет.

Уже устроившись в такси и назвав адрес, я думал, как же здорово, что здесь нет замков в подъездах, зато есть камеры. Можно спокойно войти на вокзал, не толкаться на досмотре, не выворачивать полные мелочи карманы. И, наверное, здесь люди не так боятся открывать незнакомцам, на что я очень рассчитывал. А если нет, придется положить билет в почтовый ящик и надеяться, что Алена заглянет туда, найдет билет и таки пойдет на матч.

А дальше они сядут рядом со Звягинцевым и, дай бог, между ними пробежит искра.

К невзрачной пятиэтажке на окраине я приехал в полдесятого. Поднялся на четвертый этаж и сразу же позвонил. За дверью раздались шаги. Кто-то выглянул в глазок, и слегка подзабытый, но такой родной голос сказал:

— Вы к кому?

— Мне нужна Алена Игоревна Кириченко, — ответил я: — Меня зовут Александр, я представляю Добровольное спортивное сообщество, за примерный труд… — и дальше — по заученному.

Мамы учат девочек не открывать незнакомцам. Это с ее стороны было бы правильно — не открыть мне.

— Но я уволилась, — ответила Алена из-за двери.

— Да? Значит, вам просто повезло. Бюрократическая система неповоротлива. — Я поднес к глазку билет. — Я понимаю ваши опасения, вы меня в первый раз видите, мало ли что у меня на уме. Сейчас я положу билет под дверь и уйду. Сходите, пожалуйста, на этот матч, он обещает быть интересным.

Вопреки ожиданиям — щелчок замка, как выстрел, и мое сердце сорвалось в галоп. Дверь открылась. Эта Алена была вроде как ниже и тоньше той. А может, просто я выше Звягинцева, и мне кажется, ну какая же она маленькая! Как ее хочется обнять. Я протянул билет и улыбнулся, вопреки желанию делая шаг назад и говоря:

— Спасибо за доверие.

Она при мне развернула конверт, достала билет и удивленно на него уставилась, а я не выдержал, сказал:

— Вы правильно сделали, что уволились. Числа — это очень сложно.

Алена перевела взгляд на меня.

— Еще раз спасибо.

— Приходите. Может… может, это судьба? Видите, как все сложилось.

Моя Алена была немного фаталисткой, надеюсь, эта тоже верит в судьбу.

Черт побери, я знаю ее сто лет, знаю все родинки на ее теле, но вынужден отвернуться и уйти. Хлопнула дверь — как опустившееся лезвие гильотины, отсекая меня от Алены и от прошлого. Пуповина перерезана.

А кто говорил, что будет легко и безболезненно?

На улице я открыл на телефоне фотографию Лизы. Как не вовремя мы поссорились… или не поссорились, хрен знает, что произошло между нами. В общем, она бы удерживала меня в этой реальности. Ладно, буду надеяться, все между нами наладится.

Теперь я люблю Лизу, к Алене у меня остались теплые чувства, как к младшей сестре, я не могу ее бросить, нужно помочь ей встретить свое счастье.

Постояв немного, подставляя лицо солнечным лучам, я вызвал такси, чтобы поехать в свою старую квартиру, и всю дорогу таращился по сторонам, мне казалось, что это совсем не тот город, он много, очень много потерял.

А вот и родной двор, расположившийся между тремя пятиэтажками. В центре — окруженная зарослями сирени спортивная площадка, отделенная от детской невысоким забором. В моей реальности там была только детская площадка.

Вот абрикосовое дерево, по которому мы с пацанами лазали за плодами, и вредная бабка со второго этажа обливала нас водой. В той реальности бабка умерла, и новые жильцы спилили дерево, а тут — вот оно. Как в детство окунулся. И семейство деревянных гномов на детской площадке живо, да и сама площадка более добротная, с тарзанками и веревочными лестницами, оплетающими дощатый парусник. Вокруг нее — беговые дорожки, а чуть дальше — турники.

Реальности накладывались одна на другую, и картинка сбоила. Старушки возле подъезда были незнакомые. Друг за другом носились мелкие рыжие дворняги, а в той реальности вместо них был всеми любимый лохматый здоровяк Пылесос, который за кусок колбасы танцевал на задних лапах. Незнакомый бело-рыжий кот пригрелся на скамейке напротив старушек.

Осталось придумать предлог, чтобы прийти в гости к бабушке. Накупить вкусного и сказать, что меня прислал Звягинцев? Как-то слишком навязчиво. Кажется, придумал: я — новый участковый медбрат, который сверяет данные. Это больше будет похоже на правду. Осталось купить журнал, куда я типа записываю жильцов.

Не успел я додумать, как на ловца побежал зверь: распахнулась дверь моего подъезда, и сперва вышла мама — кое-как, подволакивая ногу и опираясь на ходунки, но своим ходом, а следом — моя бабуля с палками для скандинавской ходьбы, бодрая и подтянутая. Кивнула товаркам на лавке — и прочь бодрым шагом.

Хотелось подойти к родным и заговорить, но что это даст? Я для них чужой человек, держаться со мной они будут настороженно. Главное — живы обе, и все у них относительно хорошо, в отличие от моего двойника.

Бабушка направилась к турникам и принялась наворачивать круги по беговой дорожке, опираясь на палки, а потом встала на эллипсоид. Видимо, за матерью в этой реальности ухаживает она, чувствует ответственность и востребованность, это дает ей силы, чтобы бороться за жизнь.

Надеюсь, встреча с Аленой повлияет на Звягинцева, и он изменится в лучшую сторону, ведь потенциал у него тот же, что и у меня прежнего. Если верить новомодным теориям, люди выбирают друг друга по запаху. И если они понравились друг другу в той реальности, с большой вероятностью то же случится и в этой.

Вот я и закончил. Только полдень, а гештальт уже закрыт. Все, что было в моих силах, я сделал. Постояв немного в стороне и понаблюдав за мамой, которая тоже добралась до спортплощадки, я в очередной раз вызвал такси и поехал бродить по центру.

Больше всего меня волновала судьба арт-пространства «Двор» — культурного центра Саратова, приютившегося под открытым небом между домами. Туда меня постоянно водила Алена — послушать поэтов и музыкантов, посмотреть на творческую интеллигенцию, слетающуюся в буфет «Чехов». Расписной рояль, деревянные столики, кованая лестница, под которой — навес, если вдруг хлынет дождь. Настоящий андеграунд.

Таксист остановился как раз напротив арки, сквозь которую можно попасть в этот волшебный мир. Я вышел, сделал несколько шагов и разглядел черные железные ворота. Естественно, запертые. Нет никакого кафе. И «Театра в кубе» нет. Просто старинные дома, стоящие близко друг к другу, обычный двор, где хранятся велосипеды, гнилые ведра и всякое барахло.

Пискнул телефон, заставив меня вздрогнуть. Неужели Лиза?.. Нет. Микроб интересуется, все ли у меня в порядке, отвечаю, что да, иду вдоль знакомых домов.

Дом Эрта неизменен, только возле него не три молодые елки, а высокие липы. Дальше я двинулся в сторону Волжской улицы, все такой же просторной, праздничной благодаря церкви «Утоли мои печали», которая в детстве ассоциировалась с зефирным тортом — наверное, из-за воздушности конструкции и многочисленных разноцветных маковок. Церковь была такой же.

Занималась зелень на деревьях, окружавших стадион «Динамо». Еще немного, и сирень зацветет.

Красно-оранжевый одноглазый трамвай Семен тоже был на своем месте. Я не удержался, сфотографировался с ним и зашагал дальше, мимо особняка Бореля к набережной. В отличие от нашей реальности, здесь было очень много зелени и высоких деревьев, зато отсутствовали на улицах столики, из-за чего город казался более строгим, и советские дома, не вписывающиеся в архитектуру, смотрелись более гармонично.

Конечно же, никакого кафе «Loft 108», любимого молодежью, здесь не было, а жаль. Казалось, утратив эти важные для меня места, а также многочисленные бронзовые статуэтки, появившиеся в двухтысячных, город обеднел.

Зато ничего не изменилось на набережной. А вот высоток возле моста нет. Конечно же, я не отказал себе в удовольствии прогуляться по мосту Саратов-Энгельс, куда мы с пацанами срывались ночью на великах на рыбалку, и однажды я поймал здоровенного судака, а мужиков, которые джиговали неподалеку, чуть от зависти не разорвало. Тогда еле вытащил эту рыбину. Два дня того судака ели, без малого четыре килограмма весил.

Да, говорят, Саратов — глухомань, и ловить тут нечего. Но как же он в меня пророс! Вот сейчас кажется — я дома, на своем месте. Где каждая улочка отзывается в душе теплом.

Первая драка. Первый поцелуй. Первая пьянка. Именно в таком порядке, да. И рыба моей мечты.

Оставшиеся два часа я бродил по закоулкам, вспоминал и… прощался. Теперь у меня новая жизнь, и нужно обживаться на новом месте. Я чувствовал себя как никогда свободным и немного потерянным.

Лишь когда я сел в поезд и он тронулся, я задумался о том, что будет дальше. Объяснится ли со мной Лиза? Научимся ли мы вскрывать «автобус», и понадобится ли это умение в игре с «Соколом», командой довольно сильной и опасной?

В родной город Звягинцева мы прибыли на поезде день в день. Ехали тем же рейсом, что и я — несколько дней назад, и, поскольку немного не выспались, отправились в спортивную гостиницу отдыхать.

Только мне не спалось, я ворочался, думая о том, придет ли Алена на матч. Что Звягинцев не удержится и явится — не сомневался. Эти мысли окончательно вытеснили из головы Лизу и вопрос, что между нами произошло.

Скорее бы вечер, посмотреть, сработал ли мой план.

Четырех часов сна хватило, чтобы восстановить силы, и мы собрались в холле гостиницы в сотый раз слушать наставления Димидко, что «Сокол» нацелен на вышку, и так может играть, и эдак, и будет рваться в атаку, так что попрактиковать вскрытие «автобуса» вряд ли получится, как бы самим не пришлось играть от обороны.

— Хотеев! — рявкнул он на Микроба.

Микроб, который, спрятавшись за высокого и плечистого Думченко, что-то читал в телефоне, вздрогнул, посмотрел на него.

— Опять шуры-муры крутишь? Совсем…

Микроб мотнул головой и не дал Санычу договорить:

— Не, я тут читаю про главного тренера сборной. Его скоро выберут.

Лицо Димидко вытянулось. Погосян аж затанцевал от любопытства.

— И че там, и кто там?

— Хрена се! — воскликнул Левашов.

Наш ангелоподобный гопник шагнул к Микробу и протянул граблю, чтобы забрать телефон, но Федор, оттолкнул ее и повернулся к Левашову спиной.

Все оживились, и Димидко махнул рукой — все равно его наставление пропало, вон, какая новость интересная. Да и он сам больше всего на свете хотел знать, кого же выберут.

Микроб пересказал статью своими словами:

— Короче, из-за того, что сборную и клубы вернули в международные турниры, теперь федерация футбола и политбюро, которое взяло футбол под контроль, — он сощурился, вспоминая, что там дальше было, и зачитал: — …ввиду особой важности победы нашей сборной, совместно выбирают главного тренера. Список кандидатов: Садырин Павел Федорович, Бышовец Анатолий Федорович, Семак Сергей Богданович, Стоичков Христо Стоичкович, Непомнящий Валерий Кузьмич, Бердыев Курбан Бекиевич, Карпин Валерий Георгиевич, Шевченко Андрей Николаевич, Газзаев Валерий Георгиевич.

— Так и пойдет к нам Стоичков! — воскликнул Саныч. — Не вернется он, для форса его имя поставили.

— А вот и пойдет! — хитро посмотрев на него, ответил Микроб.

— А ты с ним на связи, да? — хмыкнул Мика. — Заливай! Да и вообще, видно же, полсписка — чисто для количества. По факту стоящих заслуженных имен три: Бышовец, Садырин да Непомнящий.

— А Газзаев?! — возмутился Левашов. — Его киевляне после смерти Лобановского чуть в первую лигу не вылетели, а Валерий Георгич пришел и чемпионами их сделал!

— А мне Бердыев по душе, — подал голос Колесо. — Что с «Кайратом» сделал, а? Вы только вспомните позапрошлый сезон, когда…

Что Бердыев сделал с «Кайратом», я не услышал, отвлекся, но, думаю, примерно то же самое, что с казанским «Рубином». Мои мысли были заняты другим, я уже искал среди зрителей Алену и Звягинцева, за которых почему-то чувствовал ответственность. Интересно, узнают ли они во мне парня, который приносил билеты?

Даже если узнают — и хрен с ним! Главное, чтобы Звягинцев заговорил с Аленой.

— Все, отставить треп! — прервал спор Димидко. — Все равно ваше особо ценное мнение никто учитывать не будет. Поехали на стадион, автобус уже ждет.

Все-таки областной центр — это областной центр. Саратов ждал игру с нами. Основательно ждал, подготовился. Болелы не поленились нарисовать плакаты, где сокол атакует Титаник, и корабль, разломившись надвое, тонет.

— Со-кол, Со-кол! — скандировали болельщики, показывали нашему автобусу неприличные жесты.

— Что, ребятки, серьезно выглядит, да? — Саныч ткнул пальцем в стадион, к которому подъезжал автобус. — То ли еще будет в «вышке»!

Стадион «Локомотив» снаружи выглядел почти так же, как в той реальности: величественные колонны с тремя воротами, двухэтажные здания в стиле соцфутуризма, только более ухоженные. Казалось, и стекла сияют, и металлические элементы.

— В вышку еще выйти надо… — возразил Синяк.

— Это кто там такой неверящий? Ты у меня где начинаешь? На скамейке? Ну, там и останешься. Играть будут только те, кто готов. А кто не готов…

— Ну, Сан Саныч, тренер, ну! Я готов! — возмутился Синяк.

— Готов будешь, когда цель перед собой поставишь. Не ничейку в гостях сгонять, не выжить в своей лиге… Вперед и вверх, пацаны! Вперед и вверх! Наш «Титан» непотопляем!

В этот раз он не прошмыгнул в раздевалку впереди всех, а отсчитал каждого шлепком по спине, провожая взглядом, контролируя, кто и как идет. И только потом — к народу, к доске, к накачке.

— Так что я вам скажу: вы сегодня выиграете. Это точно. Вопрос стоит только в одном: сколько мячей вы забьете. Пять? Шесть? А может, рекорд поставите и все девять напихаете? Ведь сможете же, да? Итак, они слабее. Это ясно? Высокий прессинг. Не давать пасовать! Два-три паса, сделанные ими — ваша ошибка. Так и буду относиться, как к ошибке. Задавите, затопчите. Выстройтесь. У вас есть столб, на кого кидать. У вас есть «мелкаши», кто проведет, пронырнет, прошмыгнет. А им останется только отбиваться. Если кто не в курсе, тренерский штаб ночью прокрался на стадион и зарыл ваши премии во вражеской вратарской площадке. Отройте их!

Никто, понятно, не поверил, но Гусак, человек в футболе новый, засомневался:

— Это вы зря, Саныч. А вдруг сторожа украли?

Саныч бросил на него сожалеющий взгляд, хмыкнул.

— Кстати, напомню: если одна команда все время в атаке, а вторая все время отбивается — чего опасаться? А?

Ответил Микроб, вид имеющий боевой и решительный:

— Ждать надо длинного паса и рывка двух-трех на оставшихся сзади.

Саныч улыбнулся и воскликнул:

— Во-о-от! Не зря учил. И даже бывает преимущество. Два в одного, три в два… Еще раз скажу: если вратарь спасёт — ему награда. А вам посчитаем ошибку. Вам, кто должен караулить, принимать, перехватывать. Ну и все, что ли? Остальное — сами, сами. На поле!

Наконец мы вышли, и я первым делом отыскал взглядом сиденья во втором ряду, осмотрел каждый силуэт. Далеко, блин! И где там Алена со Звягинцевым? Вдруг у них уже произошел коннект? Кажется, вон они.

Когда встал на ворота, окончательно убедился: да, они. Пока сидят будто чужие.

Свисток ознаменовал начало игры, и я приказал себе не думать о них. В перерыве посмотрю, как у них дела.

И началась игра. Мы и правда были сильнее. Наши зажали их, не выпускают на нашу половину поля, перепасовываются, кидают то справа, то слева. А вот уже и по центру вдруг проход. Да ладно! Не бывает! Клык просто идет, просто перешагивает, просто поправляет носком бутсы мяч… И… Гол, что ли? Это как? У нас же центры — не финтят. У них мощь и скорость. Как вышло-то? Вон, обнимаются, прыгают — гол. И судья показывает — гол. Так мы уже ведем! Эх, хорошо!

Это что же, правда Клыков отличился? Да, вон его Колесо ему руку жмет, а Клык красный, жмется — не привык, когда все внимание ему.

Поплевав на руки, я похлопал перчатками, прищурился, вдаль всматриваясь. Не удержался, бросил взгляд на Звягинцева: он замер, вытянув шею. Злится. На Алену ноль внимания.

Так, а теперь — смотреть вперед и только вперед.

Редко-редко, не добившись позиции, не получив преимущества на каком-то участке, «соколы» сильно и нагло бьют в мою сторону. Принимаю спокойно, катаю вдоль линии штрафной, выбираю, кому отдать из тех, кто не накрыт. Колесо? Нет, вон опорник наш открыт. Лабич, готовься…

А, нет, вон Бурак рванул по флангу. Ему и пасанул.

И снова вся игра на половине «Сокола». Они зажались. Они выстроили «автобус». Они ложатся под удары. Кстати, ни одного дальнего удара так пока и нет — а ведь есть, есть кому вмазать! У каждой команды есть своя пушка. Но просто вижу: как только пас под удар, так сразу — один, два, три валятся под удар. Мяч даже линию штрафной не пересекает.

Оп-па! Первый серьезный выход на нашу половину. Втроем бегут на одного. Что, блин, Саныч рассказывал? Упустили? Ух, лоси… Бегут — земля дрожит. Центрального сопровождает наш опорник, Лабич. Буду думать, что тут все в порядке. Кому их нап отдаст? Налево или направо? Ну-у-у… Жадный какой… Единал. Слыша дыхание нашего защитника позади, просто и тупо бьет перед собой. Трое их было, трое! И так бездарно профукали…

Легко беру мяч и тут же рукой — далеко направо, Левашову. А они же выбежали! Выбежали! А-а-а! Погосян. Пас Рябову… Вперед, братва!

Замельтешили наши и их защи, закрыли обзор. Возмущенно взвыли трибуны — аж Звягинцев вскочил, руками разводит.

Гол! В этот раз отличился Рябов. А вон кучка наших болел скачет, флагом машет.

Нечего тут устраивать мне ужасы всякие. За своими воротами следите. Хе-хе…

На трибунах резко обрезало шум. Вот он был — и нет. Болельщики обдумывают случившееся и понять не могут, как же так? Такое же состояние у игроков. В боксе это называется «грогги». Типа — что это было? Типа — а как теперь?

Наши же снова выстроились, четко, как на тренировке, перепасовываются, ожидая любой ошибки, любой щели среди защитников. «Соколята» уже не в три линии — они просто все вместе выстроились перед своей штрафной, изредка выбрасываясь на ближний мяч. Ну-ну, повыбрасывайтесь еще… Порискуйте, ага. Вы еще финтов не видали. Стеночек и прочего не чувствовали. Сейчас, сейчас…

А, нет. Снова мне пас. Поддавили слегка — ясное дело. Аккуратно пасую ближнему, Думченко — пусть разводит, ему там ближе и виднее.

С одной стороны, так играть приятно. Смотрю, как тренер, только сзади. Слежу за мельканием мяча. Слышу тупые удары и покрикивание друг на друга. А вот и Сан Саныч включился. Он-то что? Ведь выигрываем же! Нет, не сидит. Кричит, чтобы накрывали, чтобы перехватывали, грозит кулаком центральным защитникам. А они уже вперед пошли, оставив свое место юрким и быстрым крайкам.

Ну, правильно. Если плотная оборона, всегда есть возможность навеса и удара головой. А центральные защитники традиционно — те еще жирафы. Тут маленьких нет. И будет у них в штрафной: наши нападающие плюс наши защитники.

Вон чего они вперед двинулись — угловой! Так-то нас учили, что угловой — преимущество атакующих. Тут же нет положения вне игры. Мяч же вводится с угла поля, и можно хоть в воротах стоять… И оп-па. Я даже не кричу — чего тут кричать? Вот эта толпа высокорослых, мешая друг другу и загораживая вратаря, как-то выпрыгнула, как-то рассыпалась, и Бурак в упор головой в угол. Ты-дыщ! Их вратарь даже не шевельнулся. А чего шевелиться? Тут или твой мяч, если чуть ближе к воротам пролетает, или уж — как повезет. Не повезло.

И свисток.

А я и не устал чего-то.

— Саныч, а я и не устал ведь!

— Не устал, так вернись на поле. Пусть запасные постучат тебе. Иди-иди, разговор не для тебя в перерыве. Нечего торчать в помещении в такую прекрасную погоду!

Погода и правда прекрасная. Не давит жарой, не сквозит в спину холодом. Играть и играть. Я глянул на Звягинцева с Аленой: нет коннекта, черт побери!

Ну, постоял, поотбивал, половил. Ребятам тоже полезно побить по воротам. И мне полезно — подвигаться. А то…

И снова свисток. И снова игра.

А мне — что? Я в домике. Наши сразу прижали, а счет-то 0:3, если по правилам объявлять. То есть хозяева — ноль, наши — три. По такой игре и правда можно навтыкать. Мне нравится.

Интересно, какую накачку давал тренер в перерыве? Как мотивировать, когда уже три мяча преимущество?

Оставалось сыграть какие-то полчаса. Преимущество выдающееся. Наши давят и не запыхались — силы есть. И вдруг — прорыв на нашу половину поля.

Ну, кто же так…

Ведь сказано было, сказано! И не раз!

Снова перехват, резкий пас вперед, снова вывалились… Только теперь хотя бы три в два. Ну, полегче. С другой стороны, они сейчас тупо лупить и не будут.

Пас направо — наш защитник, Думченко, смещается в сторону. Пас налево — резкий пас, как удар почти. А этот-то принял и шаг сделал вперед, и к нему катится наш Колесо. И тут же пас обратно, а их центровой не стоит, несется, топает… Вот как они это сделали? Пас — прямо в ногу.

— Я! — кричу своим, прыгая рыбкой вперед.

Вот мяч, вот мои руки, вот его ноги — тут не ошибиться, не схватить бутсу — будет пеналь… Есть! Вышиб! И сразу — удар в плечевой сустав, да такой, что искры со слезами из глаз. И рука отнялась.

Нападающий, продолжая движение, проталкивая мяч, тупо пнул мимо. А мимо мяча — это по мне, значит. И рука не слушается, болит, сука!

Превозмогая боль, я вскочил, показал парням на угловой, махнул всем, чтобы бегом возвращались. И сел в штрафной. Рука — не поднимается. И сразу гул в голове, жара… Невозможная жара! Попытался помахать руками, чтобы размять, «расхрустеть» плечо, приготовиться к угловому.

И упал. Ой… Крикнуть бы надо, а не могу. Шепчу:

— Тренер, замену!

Больно!

Откинулся на спину, смотрю в небо. Обидно, блин! Седьмой тур, только играть начали! Если бы кто-то умел считывать мои желания, то понял бы: больше всего я хочу, чтобы это был просто ушиб. Отрицание — первая стадия принятия неизбежного.

Судья повертел головой и разрешил выйти медикам. Набежали, попрыскали, лед приложили. Пощупали осторожно, не нажимая. Машут руками: замену давай! Наш запасной вратарь, Васенцов, засуетился — а кто бы был готов, когда столько матчей в запасе?

— Ушиб? — с надеждой спросил я у врача, попытался поднять руку, и в глазах потемнело от боли.

Димидко, который старался следить и за игрой и быть в курсе, что со мной, замер и вытянул шею, прислушиваясь.

— Не двигаться, — рявкнул медик. — Ишь, шустрый какой! Ушиб, ага. Как бы не оскольчатый перелом. — Он замах своим. — Носилки, носилки сюда!

Сан Саныча перекосило, он покачал головой и рванул на поле, крича:

— Что окоченели! Работаем, работаем!

Пока ко мне бежали медбратья с носилками, я отыскал места, где сидели Алена и Звягинцев, сфокусировался на них…

Есть контакт! Они что-то оживленно обсуждали, и Звягинцев тыкал пальцем вроде бы в меня. Неужели узнали? Впрочем, неважно. Важно, что мне удалось их познакомить. И если я хоть немного знаю себя прежнего, Звягинцев найдет в себе силы бросить Катю, жену-пилу, и будет наконец счастлив. А там, глядишь, и за себя возьмется, брюхо сгонит.

Когда меня переложили на носилки и понесли, я наконец понял, насколько все серьезно. Если не получится зарастить трещину, это как минимум на месяц я выведен из строя! Продержится ли команда без меня? А если еще и Васенцов травмируется?

— А-а-а! — на сотню глоток заорал стадион.

— Это что было? — Еле прошептал я.

— Это ваши пропустили! — радостно объяснили местные медики.

Меня несли бережно, но все равно каждое движение отдавалось болью. В машине «скорой» мне что-то вкололи, и боль поутихла. Захлопнули дверцы — и по газам.

Сколько прошло времени с начала второго тайма? До конца оставалось десять минут, мы вели со счетом 1:3, вряд ли «соколы» успеют три гола забить. Или успеют? И ведь не узнать, как там дела, телефон остался в раздевалке.

Пока в травматологии ожидал свою очередь на рентген, все так же, будто тяжелораненый, лежа на каталке, отрицание и гнев сменились стадией торга: ладно, перелом так перелом, но, пожалуйста, пусть просто трещина или хотя бы перелом без смещения!

Тогда я вернусь на ворота раньше, чем через месяц, учитывая, что восстанавливаться я могу очень быстро. Месяц… Команде нужно будет костьми лечь, чтобы не пускать противника к нашим воротам. Или Васенцов справится? Зря, что ли, я его натаскивал?

И вот настал момент истины — меня закатили в кабинет, и не рентген там делали, а МРТ. Мне помогли перебраться на кушетку, сверху опустилась гудящая штука, и я ощутил себя листом бумаги внутри сканера.

Спиной ко мне сидел специалист и смотрел на экран, где отображалось мое многослойное разноцветное тело.

— Доктор, — прохрипел я, — скажите, пожалуйста, как плохи мои дела?

— Перелом есть, — резюмировал он, не оборачиваясь. — Закрытый, без смещения. Плечевой сустав не поврежден.

Облегчения я не почувствовал. Все-таки перелом. Все-таки команда какое-то время будет играть без меня. Только бы до матча с «Динамо-2» очухаться, который 27 июня. Дело чести им нахлобучить, и я хочу в этом участвовать! Да все наши хотят. Примерно так же — как выросший и раскачавшийся за лето одноклассник хочет дать в морду своему давнему обидчику.

Мне помогли сесть и стянуть футболку, ведь руку я поднять не мог. Затем надели фиксирующий бандаж. Врач вручил мне огромный снимок с описанием, где ничего нельзя было разобрать. Ну почему у медиков такой адский почерк?

— Как скоро я смогу продолжить тренировки? — спросил я. — Через месяц?

— Через месяц тебе только бандаж снимут. — Врач обернулся, это был оплывший краснощекий дядечка со щеткой светлых усов и круглыми очками. — Три как минимум. Потом два — на реабилитацию.

— Спасибо. — Я поковылял в коридор, стараясь ступать как можно мягче.

Стену подпирал мужик с расквашенным лицом и подбитым глазом. Ткнув в меня пальцем, он отлип от стены и двинулся ко мне.

— О, а я тебя знаю! Я тебя…

На него ястребом спикировал приехавший ко мне в «травму» Димидко, вклинился между нами, думая, что это агрессивный болела.

— …по телеку видел. Ты — тот самый крутой вратарь! — оскалился алкаш. — Жаль, что не за наших играешь!

Он протянул руку, и я пожал ее левой, кивнул Димидко — мол, все в порядке.

Уже на улице он покачал головой и сказал:

— Эх ты! Вот нахрена было геройствовать?!

В интонациях слышалось: «Что ж ты так подвел? На тебе команда держится!»

— Кто ж знал? — Я хотел пожать плечами и скривился от боли. — Как доиграли?

— Как… Не готовый морально Васенцов пропустил с первого удара, с того самого углового. Потом «соколы» рванули вперед, добивать. Но тут уже наши легли, выстроились стеной, не дали задавить Васенцова, отодвинули. И Рябов забил… В общем, кроме этого гола, на смене вратарей ничего больше у хозяев не получилось, счет 1:4.

Радости в его голосе не было.

— Васенцов собрался под конец? — спросил я.

Димидко махнул рукой.

— Да какой там! Аж трясло его. Как играть будет, хрен знает. По воротам больше не били, вот и секрет успеха. Как я понял, у тебя перелом ключицы. Хоть не осложненный?

Я помахал снимком.

— Трещина. Пару недель — и буду как новенький.

— Ты мне погеройствуй тут. Пара недель! Три, сука, месяца!

Говорить о том, что я могу себя лечить не стоит. Не за день восстановлюсь, конечно, но точно быстрее, чем за месяц.

Домой я ехал вместе со всеми в поезде — медики посчитали, что это мне не повредит. Ближе к полуночи закончилось действие обездоливающего, а таблетки ни фига не помогали, и я на стену лез. Естественно, поспать не получилось, какой тут сон, когда полка узкая, долбанный бандаж мешает и давит на отекшую кожу.

Но еще больше мешали мысли, что скоро следующий матч, а я не в строю. Как парни справятся? Не станет ли мое отсутствие фатальным для команды? Понятно, что даже если сольют все матчи, шансы на чемпионство никуда не денутся, но как бы не посыпалась команда, не пал моральный дух. Хорошо хоть после седьмого тура мы застолбили первое место.

Микроб читал новости, и его лицо, подсвеченное экраном, казалось мертвенным. На верхней полке дрыгался и храпел Погосян. Клык его пинал, чтобы не мешал.

— Прикинь, что пишут! — прошептал Микроб.

С верхней полки свесился Клык, навостривший уши.

— Ну?

— Что у Нерушимого нашего оскольчатый перелом, и он в больничке на вытяжке.

— Вот суки, — сказал Клык и спрятался.

— Подавать жалобу? — спросил Микроб у меня. — Сведения-то недостоверные.

— Подавай, — согласился я, и поинтересовался: — Что там в турнире? Наступают нам на пятки?

— В одном очке всего от нас «Днепр-2», в двух — одесский СКА, но у них матч в запасе.

— Как там «Динамо-2»? — крикнул из соседнего купе Матвеич. — Порадуй, Федя, скажи, что пролетели!

— Не-а, — покачал головой Микроб. — Дома 1:0 обыграли гродненский «Химик». Идут ни шатко ни валко. Сейчас на одиннадцатом месте, три победы, три поражения. Разница мячей тоже ровная — 7–7.

— В этом весь Кирюхин, — проворчал Колесо. — Ни рыба, ни мясо, осторожничает и гасит инициативу в корне. Помяните мое слово, они еще в подвал залетят, когда все поймут, что там от «Динамо» только имя, а все остальное — от Кири.

— Кстати! — воскликнул Матвеич. — А как там наше родное «Динамо» в вышке?

— Киевское? — встрепенулся кто-то в вагоне.

— Московское! — рявкнул Матвеич.

— Так себе московское, говно а не команда, — с характерным фрикативным «г» ответил мужик. — В подвале сидят. То ли дело киевляне! Сегодня бышовецкий ЦСКА дернули 3:0!

— И слили спартачам, — откликнулся Микроб. — Но Киев силен в этом сезоне, да, все шансы на чемпионство.

А я подумал, что мне надо побыстрее вернуться в строй, к игре с командой Кирюхина так точно, а если пойдут слухи, что я серьезно поломался, потом долго объяснять, как мне удалось так быстро выздороветь.

Вот только не насобирают ли наши полную корзину за это время? Не должны, им теперь главное — к воротам никого не пускать, а когда вернусь, наверстаем.

— Подал жалобу, — отчитался Микроб.

Я закрыл глаза, пытаясь разжечь внутреннее солнце. Интересно, как быстро получится зарастить кость? За неделю? За две? Вряд ли за день.

Боль отвлекала, и получалось не очень. Солнце только начинало разгораться и тут же гасло. И вот наконец удалось его удержать. Сперва маленький светящийся шар, заполняющий тело теплом. Вот он больше, еще больше. Тянутся золотые лучики в стороны, направляю их по венам и артериям — к ноющей ключице, которую внутренний взор видит темной, почти черной. Коснуться черноты лучом …

Круги перед глазами. Больно, блин! Как кипятком плеснули.

Ладно, буду знать, что больно, и теперь точно удержу.

В этот раз разжечь солнце получилось быстрее, но только пошли лучи, как Микроб выругался и отвлек.

— Прикинь, деза пошла гулять по сети.

— Какая? — насторожился я.

— Что ты в больнице на вытяжке, а значит хана нашей команде. Ну не сволочи?

— Подай еще жалобу, — посоветовал я. — Спроси у Саныча, куда написать опровержение.

— Так он уже дрыхнет.

— Значит, утром, — сказал я. — Спи давай, мне-то пофиг, а вот ты завтра будешь вареный на тренировке.

Мне нужно было, чтобы никто не отвлекал, не мешал концентрироваться. К счастью, Микроб послушался, выключил телефон, перевернулся набок, поворочался немного и затих. Все, тишина, лишь равномерный перестук колес, теперь можно пробовать лечиться.

Это оказалось сложнее, чем думалось поначалу. Было больно, очень больно, я три раза начинал заживлять трещину и каждый раз прерывался. Лишь с четвертого раза получилось скользнуть лучом по кости, но иссякли силы, и меня так вырубило, что, когда поезд прибыл в Михайловск, еле встал.

Потом — поездка домой на такси, хотя идти было близко. Не принимая душа и не раздеваясь, я упал на кровать, заснул и не слышал, как все ушли на тренировку.

Проснулся в одиннадцать, проверил сообщения: Димидко велел прийти в санчасть к Дарине на массаж. Нет, сперва попытаюсь поработать с внутренней энергией.

В этот раз почти получилось подлечиться, чернота сменила цвет на темно-коричневый, тогда как здоровые ткани были золотистыми или зелеными, и пропала боль.

Черт! Думал, проще будет. А так и правда могу выпасть на целый месяц.

Упрямство подначивало попытаться еще раз, но усердствовать я не стал, чтобы снова не истощиться. Вышел на улицу, сделал несколько шагов, выругался и вызвал такси — каждый шаг по-прежнему отзывался болью. Но больше мешало не это, а осознание, что я по своей тупости подвел команду.

Когда прибыл на стадион, команда отрабатывала пасы, а Димидко бил по воротам, на которых стоял Васенцов. Выглядел парень по-прежнему потерянным. Отвык он от ответственности. Впрочем, нет, не отвык. Васенцов был запасным и в прежние времена.

Димидко приветственно помахал мне и кивнул на основное здание спорткомплекса. Топая туда, я поглядывал на экран телефона. Почему-то очень хотелось, чтобы написала Лиза, но — «кто придет на память, тот на помощь не придет».

Дарина ждала в медицинском кабинете, поднялась из-за стола, поправляя бело-зеленый медицинский костюм.

— Привет, Саша. Ты как?

Произнесла она это таким голосом, что меня будто бы теплом обдало. И как в одном человеке уживается тяга к кровавым единоборствам и такое всеобъемлющее сострадание?

— Живой, — улыбнулся я, усаживаясь на стул.

Она захлопотала, расстелила на массажном столе полотенце, расставила баночки с каким-то мазями и притирками.

— Готово, пациент, — сказала она, немного смутившись. — Раздевайтесь!

— Я бы с ра… в общем, разделся, но не могу поднять руку.

Дарина озадаченно посмотрела, прикидывая, как освободить меня от одежды.

— Рубашка у тебя есть? Ну, чтобы с пуговицами спереди или на молнии? Потому что с футболкой будет тяжело. Сейчас-то я помогу, а сам…

Она подошла, постояла немного и принялась снимать с меня бандаж.

До чего же отвратительно ощущение беспомощности! Это что же, меня Клыков теперь раздевать будет? И снова на ум пришла Лиза, заполнила образовавшуюся пустоту, но я отмахнулся от назойливой мысли.

Дверь распахнулась, когда Дарина стягивала с меня футболку. Увидев гостя, она отступила на шаг. Я повернул голову.

К нам пожаловал Лев Витаутович. С нами в Саратов он не поехал — видимо, у него были какие-то свои бээровские дела. Зардевшись, девушка отступила от меня на шаг.

— Ну ты дал стране огня, — сказал Витаутович с порога и спросил у Дарины: — Сколько ему нужно времени на восстановление?

— Надо смотреть по динамике, — ответила она. — Месяца два. Может, меньше.

— Меньше, — сказал я с уверенностью.

Витаутович внимательно на меня посмотрел и кивнул. Интересно, в силах ли он ускорить регенерацию? И вообще, какой у него дар? Нужно будет поговорить об этом серьезно: что могут одаренные и самородки, у человека пробуждается определенный дар, или из зародыша можно развить то, что хочется. Вопросы, конечно, нужно задавать, когда не будет лишних ушей.

— Я надеюсь, — уронил Витаутович.

Тирликас окинул взглядом кабинет и обратился к Дарине:

— Если нужны какие-то медикаменты, пиши запрос. И рекомендации по питанию дай нашему орлу. Бывайте.

Он приложил два пальца к виску и вышел. Я улегся на кушетку. Прижал подбородок к груди, силясь рассмотреть ключицу. Отек немного спал, вчера было намного хуже, как будто воздуха под кожу накачали.

— А можно массаж-то? — спросил я с сомнением.

— Мять, конечно, нельзя, — сказала Дарина, становясь у изголовья. — Так, погладить, ускорить обменные процессы.

Прохладные пальцы коснулись кожи, скользнули ниже, огладили плечи.

— Нужно разогнать кровь, помочь уйти продуктам распада, — объясняла она, поглаживая меня.

Молодой растущий организм начал реагировать на женские прикосновения, и я стал думать о гадостях. О Кирюхине, замшелом пне, который выгнал нас из «Динамо-2». О договорняках. И вместо рьяного бойца заворочался гнев, разгорелось солнышко. Удивительное дело, руки Дарины будто бы притягивали лучи, разливали по ключице золотистый свет. И тяжесть вместе с ноющей болью уходили.

От удивления я распахнул глаза. Она что же, тоже самородок? Или просто моей силе так проще найти точку приложения? Спрашивать об этом я не стал. Вдруг ошибаюсь? Правильнее у Витаутовича уточнить.

Когда мы уже закончили и Дарина меня одевала, в кабинет заглянул Погосян, и его перекосило. Но он нашел в себе силы подавить необоснованную ревность.

— Рина, ты это, на обед идешь? — Он посмотрел на меня. — А на твоем месте я бы поторопился, тебя там ждут.

— Лев Витаутович? — спросил я.

— Увидишь. — Мика лукаво прищурился. — Так что, Рина, долго тебе еще?

— Да все, — улыбнулась она ему, как мне показалось, теплее, чем обычно, и отошла. — Поухаживай за другом.

Погосян не смог от такого отказаться — лучше он поможет мне оденься, чем это сделает его возлюбленная. Дарина отошла от меня и потешалась с его неловкости.

— Н-да, Мика, — резюмировала она. — Одевать ты точно не умеешь.

— Зато раздеваю отлично! — белозубо парировал он.

— Ага, значит, завтра вместе приходите.

Она протянула мне мелко исписанный листок с рекомендациями по питанию и выпроводила нас обоих за дверь.

— Так кто меня ждет? — поинтересовался я уже в коридоре.

— Толпа поклонниц и журналисток. Увидишь — закачаешься! Отвечаю. — Горячо зашептал Мика, и я понял: врет, переигрывает.

Почему-то представилась журналистка-пожилая вобла, которая была на конференции, куда я был приглашен после помощи ментам.

Может, он и прав — местные журналисты вполне могли возбудиться на новость о том, что меня травмировали. Или нет? Уж больно морда у Погосяна хитрая. Больше всего на свете он хотел посмотреть, как я отреагирую. Да что же там такое?

Паясничая и шагая, как на параде, он сопроводил меня в тренерскую, распахнул дверь…

Я переступил порог и увидел Лизу, сидящую в первом ряду, закинув ногу за ногу. Девушка напряглась, подобралась, злобно глянула на Погосяна, на меня. Она злится на нас, что ли? Но почему?

Прежде, чем оставить нас наедине, Мика сказал:

— Воркуйте… Только не деритесь. Не знаю, что эта скотина, — он указал на меня пальцем, — сделала, но надежда отечественного футбола у нас с травмой, бить его нельзя.

Дверь хлопнула, и мы встали друг напротив друга. Глаза Лизы блестели — то ли слезы наворачивались, то ли от злости.

— Опять вранье?! — возмутилась она.

Видимо, на моем лице отразилась крайняя степень удивления, и девушка объяснила:

— Пишут, что ты в больнице, что у тебя перелом, ты на вытяжке. — Лиза всплеснула руками. — Я думала… примчалась, чтобы узнать… А ты…

Гнев и обида не давали ей дышать. Вместо слов я шагнул навстречу и прижал ее к себе здоровой левой рукой.

— Спасибо, что приехала. Это для меня очень важно.

— Да? Важно? — Лиза отстранилась. — А как же она… Любимая твоя?! Только не говори, что не знаешь никакой Алены!

Алены? Так, стоп. Откуда она узнала про Алену…

— У меня нет отношений ни с кем, кроме тебя, — спокойно сказал я. — И в мыслях даже никого нет. С чего ты взяла, что у меня какая-то Алена?

Теперь Лиза смотрела на меня с сомнением, думала, говорить или нет. Все-таки решилась и прошептала:

— Я проснулась первой, захотела разбудить тебя поцелуем. Обняла. Ты тоже меня обнял. Назвал… Аленой! Сказал, что любишь и скучал!

— Господи, какая глупость.

Я снова попытался ее обнять, но она вывернулась.

— Глупость, когда тебя называют чужим именем и признаются этой женщине в любви?!

— Я же спал! — попытался оправдаться я. — И не помню этого. Зато помню тот сон. Мне снилось, что мне сорок два года, я работаю преподом экономики и развожусь с женой, которую люблю.

Она смотрела все еще недоверчиво. Но больше всего на свете ей хотелось, чтобы это было правдой.

— Ну как мне доказать тебе? Спроси у Клыка, разговариваю ли я во сне. Он знает, что да. Лиза, нет никакой Алены! Я тебя люблю.

Ее глаза распахнулись, а я продолжил, пока она готова слушать.

— Я теперь представь: просыпаюсь я, а тебя нет! Ни записки, ничего. Все так хорошо было, и вдруг ты исчезаешь и не отвечаешь на звонки! Я голову себе сломал, думая, что случилось.

— Правда? — спросила она растерянно. — А то, что пишут про больницу…

— Один кто-то соврал, остальные растащили. Но знала бы ты, как я им благодарен! Иначе ты ведь не приехала бы.

Я привлек девушку к себе, и на этот раз она не стала меня отталкивать.

— Ты сказал… Это правда?

— Конечно правда!

— Мне… Кажется, я… Я тоже.

Ах вот она о чем! Но действительно ли я люблю ее? При мысли об этом душа наполнилась теплом, и мы поцеловались. Правда, конечно правда, и, похоже, это взаимно. Иначе зачем она примчалась за тридевять земель?

Потом мы немного посидели в кафе, и девушка уехала на день рождения бабушки — той самой тощей генеральши, жены Вавилова. Пообещав заглянуть ко мне завтра, в воскресенье — просто чтобы побыть рядом.

— Но почему ты не написала, что приедешь?

— Номер удалила, а профиль твой в Комсети закрытый.

Вот оно как. Выходит, если бы журналисты не преувеличили, все бы между нами закончилось из-за какого-то недоразумения? Я отстранился, заглянул ей в глаза и сказал:

— Лиза, я понимаю, это может быть неприятно, но, если появились подозрения, если вдруг я сделаю что-то не так, давай договоримся, что не будем психовать и принимать поспешных решений, пока все не выясним. Это правильно — говорить друг с другом.

Она кивнула. И улыбнулась.

Потом мы сходили в кафе, все выяснили, и Лиза, убедившись, что мне ничего не грозит, уехала в Лиловск на день рождения бабушки, то есть жены Вавилова, той самой тощей строгой генеральши, которую я видел на званом ужине после турнира. А мне написал Лев Витаутович, пригласил в тренерскую на разговор.

Когда я пришел, он не стал тянуть резину:

— Сколько тебе нужно времени, чтобы прийти в норму?

— Понятия не имею. Я пытаюсь себя подлечить, но пока получается не очень.

Он просканировал меня взглядом и сказал:

— Не усердствуй. Самородков и одаренных можно вычислить с помощью энцефалограммы. Эти проверки обязательны, если поедете за границу. На твоей пока еще ничего не видно, вот пусть так и будет. А если начнешь учиться использовать дар, тебя отстранят от соревнований.

Я сел на откидной стул рядом с ним.

— Да особо и не получается лечиться. А скажите, дар, — последнее слово я прошептал, — у всех одинаков? Или кто-то мысли читает, кто-то вещи взглядом двигает?

Он повернулся вполоборота, посмотрел так, словно решал, говорить или нет.

— Зарождается одинаково. Специализация появляется позже, обычно несколько сходных направлений, обычно мы сами выбираем, что развивать. Сходные направления, — попытался объяснить он, — например, телепатия и суггестия. Знаешь, что это такое?

— Типа дар убеждения.

Хотелось добавить «как у Горского» — но я смолчал.

— Да. Я сенсорик. Это тот, кто умеет хорошо управляться со своим телом. Прирожденный сенсорик не станет хорошим псиоником.

— Но посредственным — может.

— Может, — не стал отрицать он. — Есть комбо, но их мало, и как правило они посредственны во всем. Если решишь развивать способности, тебе нужно будет выбрать что-то одно, но пока рано об этом думать. И даже если у тебя получится прийти в норму через неделю, раньше чем через месяц я тебя на поле не выпущу — во избежание подозрений.

— Нужно удалить статьи, где пишут, что я серьезно поломался…

— Уже работаем. Скоро их не будет. Но за тобой уже наблюдают. А когда взлетишь, нужно будет за каждым шагом следить. Понял, о чем я?

— Да. Нельзя, чтобы во мне заподозрили одаренного.

Лев Витаутович удовлетворенно кивнул.

— Молодец. Догадливый. Что у нас там дальше по плану?

— В смысле с кем и когда играет «Титан»? — уточнил я.

— Да. И будут ли опасные команды в течение месяца.

Стоило мне пожелать, и перед глазами появилась турнирная таблица.

— Девятое мая: «Нива» из Тернополя, играем дома. Команда средняя. Потом 16 мая девятый тур, игра с «Тереком», у них. В принципе, должны выстоять. Наверное, будем играть от обороны. Ну, я бы так сделал. 26 мая мы в гостях у «Ворсклы». 29 мая — игра в Кременчуге с «Кремнем», это одиннадцатый тур. 4 июня «Балтика» у нас. Ну и 7 июня тринадцатый тур, у нас «Закарпатье». К тому моменту я уже буду в норме.

— Ты козырь, Саня, — проговорил Витаутович, на меня не глядя. — Они без тебя не смогут так хорошо играть. Ты же для них, как бронежилет под курткой, с тобой они увереннее и раскованнее играют. А когда на воротах дырка, то и вперед будут бегать с опаской, и игру потеряют.

А мне почему-то верилось в обратное. Парни прогрессировали буквально на глазах, и я возразил:

— Уверен, что смогут. Как и уверен, что 9 мая победа будет за нами.

Конечно же, День победы в СССР — нерабочий день, и в Михайловске традиционно планировался парад, а в 18.00 народ, подогретый спиртным и мыслями о величие державы, должен был отправиться смотреть игру «Титана» с «Нивой» из Тернополя. Лев Витаутович сказал, что билеты раскуплены все, и сегодня ожидается настоящая феерия.

А мне было тревожно за команду. Даже несмотря на то, что приехала Лиза. Даже несмотря на то, что играли мы дома, где сама земля помогает. Вдруг тернопольцы почувствуют неуверенность Васенцова и как навалятся толпой? Если случится ничья, уже хорошо.

Ключица заживала медленно. Я прислушался к словам Тирликаса и не злоупотреблял способностями — а ну и правда прокачаюсь раньше времени, и меня не пустят на чемпионат? Но все равно перед сном пытался лечиться, и если еще позавчера пораженное место виделось мне темно-коричневым, почти черным, то сейчас цвет изменился на темно-рыжий. А ведь еще недели не прошло! Так глядишь дней через двадцать буду в норме.

Но что, если наши начнут проигрывать? Если противник, почуяв слабину, станет давить? Об этом я старался не думать, но мысли лезли и лезли.

Парад я пропустил из-за Лизы, не любящей шумных сборищ, а вот на матч она изъявила желание идти вместе со мной, и Сан Саныч раздобыл нам билеты в первом ряду.

— Все будет хорошо, — говорила Лиза, натягивая джинсы. — А если не будет… То сделаю тебе приятно другим способом.

Она сверкнула глазами, застегнула пуговицы блузки и помогла одеться мне. Каждый раз, когда приезжала Лиза, я снимал гостиницу, и питались мы в лучшем ресторане — ну а как иначе? Надоело в прошлой жизни ужиматься. И это только начало: футболисты — наиболее обеспеченная прослойка населения в СССР.

Моя жизнь налаживалась так стремительно, что опыт, привыкший к тому, что «хорошо» — это очень ненадолго, по-прежнему ждал подвох, и порой мне начинало казаться, что я живу в каком-то фильме про себя. Ну не бывает так, чтобы четыре месяца назад грузчиком перебивался, и вот взобрался если не наверх, то в середину пищевой цепочки. Самая красивая девушка — моя, увлечению моему — зеленый свет. Там Звягинцев похоронил всех, кого любил, а здесь… Как там богиня говорила? Нужно пожить для себя?

Это Звягинцев все выкраивал, выгадывал из заработанных крох, чтобы скопить на путешествие или подарок Алене: там купить вместо форели хека, тут вместо индейки — дешевую курицу. Если так пару месяцев ужиматься, можно куда и сгонять. Не на Бали, конечно, — на машине в Крым в какой-нибудь гостевой дом. Как любила говаривать бабушка, брюхо — не зеркало.

Хватит! Буду тратить столько, сколько захочу. И делать то, что захочу, благо что мои желания не причиняют кому бы то ни было вред.

На улице было красным-красно. Каждый третий в знак солидарности вывесил на балконах либо флажки, либо красные гирлянды из флагов. Все это очень напоминало мое детство, только тогда на улицах частенько встречались старики, увешанные орденами, их было много, и в десять-двенадцать лет казалось, что так будет всегда. Сейчас ветеранов остались единицы. Зато у народа искренности прибавилось.

Идущие навстречу люди выглядели счастливыми, и их настроение невольно передавалось и мне. И Лизе, которой подарили по флажку девчонки-близняшки лет пяти, девочек вел отец, переодетый в форму советского солдата, даже каска у него была тех времен.

Чем ближе мы подходили к стадиону, тем чаще попадались стайки болел с атрибутикой «Титана»: бело-серебристыми шарфами, флажками и флагами, у одной девушки я заметил бандану с нарисованным, видимо, вручную, Прометеем. Меня то ли не узнавали, потому что лицо еще не примелькалось, то ли не дергали, потому что рядом была Лиза.

Лишь единожды, проходя мимо троицы — двух парней и девушки — я услышал женский голос:

— Карась, глянь, это же он!

Парень что-то пробурчал в ответ, девушка возразила:

— Я отвечаю, он это. Саша! Саша Нерушимый!

Я остановился и обернулся вместе с Лизой, которая держала меня за левую, здоровую, руку. За мной широким шагом шла невысокая румяная девушка, кудрявая, как негритянка. Накидкой Супермена за спиной висел белый флаг «Титана».

— Это ведь ты, да? — Я кивнул, девчонка пискнула от восторга. — Круто! А можно… — Она будто извиняясь посмотрела на подобравшуюся Лизу и спросила у нее: — Можно с ним сфотографироваться?

Лиза успокоилась, снисходительно улыбнулась и отошла в сторонку, а меня облепили болелы. Кудрявая девчонка вытянула руку с телефоном, но в кадр мы все не влезали, и на помощь пришла возгордившаяся Лиза. И так нас сфотографировала, и эдак. А потом девчонка повернулась спиной, протянула фломастер и попросила оставить автограф прямо на флаге. Чего ж отказываться? Я расписался — и на флаге, и прямо на куртках парней.

Лиза снова взяла меня под руку и, гордая, повела к стадиону, вокруг которого роилась толпа болел — те, кто не влез. Чтобы болелы не одолели, я накинул капюшон худи, мы протолкнулись ко входу, дважды отказав страждущим, которые предлагали выкупить наши билеты.

Прошли на свои места, уселись. Пальцы Лизы переплелись с моими.

Как непривычно-то! Город мой, стадион наш, вон команды бредут в раздевалку — а я в толпе, а не с ними. Даже в заявке меня нет. Ну какая может быть заявка, когда рука «на привязи» и даже легкие тренировки, даже просто гладкий бег под запретом?

Поэтому команды — под трибуны, а я с девушкой — на трибуну. Вот туда, по абонементу. Кстати, абонемент есть у каждого игрока, но хоть раз кто-то воспользовался? Именно, что нет. Я и тут выделяюсь, выходит, хоть и не по собственной воле. Кстати, лось тот здоровый, который мне ключицу сломал, звонил, извинялся. Но что мне извинения? Мне играть теперь нельзя, а вот так сидеть и смотреть еще больнее, чем ходить с треснувшей костью!

Ветераны говорили, что с первой серьезной травмой приходит осторожность, как у Гребко, который от мяча шарахался. И хорошо бы, чтобы — лишь осторожность, а не страх мяча. Точнее — страх чужой бутсы.

Ну, ничего. Посмотрим, как там будет.

А с трибуны, между прочим, всё гораздо интереснее и веселее, чем с поля или даже со скамейки запасных. И поле со стороны совсем зеленое, и форма у футболистов аккуратная, наша бело-серебристая, тернопольцев — желто-зеленая, и расстановка четко проявляется. Саныч снова в трех центральных. Не хочет даже дома в атакующую модель. Небось напомнил всем трем строго-настрого, что за спиной их — ворота. Там вратарь, конечно, но вратарь молод, и за голы отвечают они — все трое. Так и слышу его голос.

Свисток — и побежали, побежали…

— Ти-тан! Ти-тан! — ударил по ушам многоголосый вопль, донесшийся сзади — аж в ушах зазвенело.

Народу просто море. Праздник же, выходной. Все сходили на парад посмотреть, на местный гарнизон и их технику. В парке погуляли. Цветы к памятникам возложили. Прошли по центральной магистрали, очищенной от автолюбителей. А потом — на футбол. Нас уже залюбили. Нами гордятся, надеясь, что мы устроим им еще один День Победы. Правда, в лицо еще не слишком узнают даже меня, так это и хорошо, потому что как тогда сидеть на трибуне? Со всеми разговаривать, что ли?

Я сосредоточился на игре. Что за непонятки на поле? Почему на своей половине заперлись и в оборону играют? Вон уже и свист поднимается. Мужики, праздник у народа, дайте огня!

А не выходит как-то. Что-то и как-то. Трое четко сзади по линии штрафной. Берегутся, всеми силами не пускают противника к воротам, далеко вперед не ходят. Васенцов наш за их спинами, как в бастионе. Крайние, Микроб с Бураком, тоже не слишком разгоняются — все с опаской, с оглядкой. Но футбол вещь такая… Поле-то прямоугольное, а вот мяч — круглый. Не хочешь атаковать? Не можешь атаковать? Получи!

Мощно выбегают тернопольцы. Наши в линию стоят — и они бегут чуть ли не как в атаку — в линию, ловко перекидывая мяч с фланга на фланг. Это сколько у них вперед ходит? В восьмером несутся? Непорядок. Так и продавить могут. Наказать.

Лиза до боли стиснула мои пальцы, побледнела, закусила губу. Ей, как и всем, хотелось, чтобы мы нагибали и доминировали. У наших же всё время не получается. Как дальний пас — так перехват. Как верхом — так их длинный в центре всё снимает. Нападающие наши, Погосян с Рябовым, стоят без мяча. Туда дернутся… Сюда дернутся… Опять мяч не к ним! Уже отходить стали за круглым назад, чуть не до линии защиты.

Чтобы хоть оттуда попытаться разогнать атаку. И упираются. Уже на центральной линии упираются, теряют мяч — и снова пять-шесть-семь несутся на наши ворота.

Трибуны стихли. Так, посвистывают для порядка, но народ в целом разморило на майском солнышке, движухи на поле как бы нет — вот уже и беседы, рассказы, воспоминания о выездах…

Только краем глаза глянут на поле, свистнут для порядка — и опять о своем. И такое ощущение, что и наши как-то вот так — на мягких ногах. Вроде еще и уставать некогда, а уже уставшие. И равнодушные, что ли. Хотя нет, матерятся вполне себе неравнодушно. Уже и Колесо замечание от судьи получил, благо пока устное.

А вот это как?

Ну, блин… Привоз же — нет? Опять тернопольцы налетели, опять обсели штрафную. Снова Лиза губу кусает, отворачивается от поля — стыдно ей за наших. А мне — не то чтобы стыдно. Я знаю, как играет Васенцов: никак, и понимаю, что и зачем делается, но настроение болел передалось мне, и душа требовала побед и свершений.

Прострел опасный… И вспомнил, что ли, защитник Думченко, что сзади Москва… то есть Васенцов, кинулся под мяч рыбкой. Рыбкой, так его! Как в воду! Руками вперед! Тьфу! Матвеич за голову хватается. Колесо руками машет и материт Думченко, тот понурился, хвост поджал.

Пеналь. Бесспорный.

И Васенцов вряд ли вытянет. Лиза это понимает, хмурится, смотрит на наши сцепленные пальцы, побледневшие от напряжения. В эту минуту она больше всего хочет уйти, убежать, потому что невозможно вот так просто сидеть и смотреть!

На своем поле… В праздник…

И народ вокруг возмущенно взвыл:

— У-у-у!

Но на судью никто не ругается — момент все видели.

Вот сейчас гол в раздевалку, а во втором тайме упрутся гости — и всё. Не взломаем, не сможем.

Судья подошел к Васенцову, повторил известное, но как положено: хоть одной ногой, но стоять на линии. И не дергаться до удара! Не до свистка — вон, специально свисток показывает — а до удара!

Нападающий примеряется к мячу.

Враз зрители замерли, пространство вокруг будто загустело от напряжения. Лиза зажмурилась, побледнела, а я смотрю, прищуриваюсь. Фигура нашего Васенцова еле-еле видна.

Разбег…

И вдруг в пронзительной тишине спущенной стрелой — голос болельщика:

— Тернополь «Нива» — все вкось и криво!

Удар! Невольно зажмуриваюсь, готовый к худшему. Гол? Черт, не видно! Я вскочил, уверенный, что Васенцов пропустил, заранее расстроенный и злой.

— А-а-а! — орет весь стадион, вскочив на ноги. — А-а-а!

Лиза тоже поднялась, руками машет.

Васенцов наш мяч отбил. Да как правильно, в сторону. Ай красавец, не зря его столько натаскивал… Но почему ж мне не радостно? Словно внутри что-то — гвоздем по стеклу. Прыгай, радуйся — наши удержали стратегическую высоту! А нет радости. Потому что жаба ледяными лапками горло сжала и скрипит: «Незаменимым себя возомнил? Хе-хе. Вот поболей еще немного, и вовсе тебя забудут. Незаменимых людей не бывает, видишь, и без тебя отлично справляются».

Теперь еще сквернее стало от осознания, что живет в душе такое. Хорошо же ведь! Наши отбились! Вон, как все радуются. Это же моя команда, и это я Васенцова натаскивал, тренера-то для вратарей у нас нет. Потому я обнял Лизу здоровой рукой и позволил себе быть просто зрителем.

И — всё. Заиграли момент, вбежали в штрафную, выстроили редуты… Молодцы, теперь — давить и еще раз давить!

Но — свисток.

Уф. Аж вспотел, и сердце заходится. Ноги у меня тяжелые, как будто сам бегал и сам мяч пинал. Лиза раскраснелась, улыбается. Вот уж не ожидал, что она так проникнется футболом!

В перерыве выдохнем, успокоимся. Но как он сумел? Четко так… И опять жаба восстала, но я ее придавил. Молодец Васенцов! Его победа — моя победа.

Перерыв пролетел на одном дыхании. Разговоры, перекрикивания через ряды, объяснения, ликование фанатов, которые боялись, что без Нерушимого «Титан» превратится в Титаник. Слава богу, никто меня не узнал, а то задолбали бы, не дали игру посмотреть.

Второй тайм. И все еще по нолям. Интересно, что сделает Димидко?

А Саныч, увидев игру Васенцева, убрал третьего центрального и выпустил еще нападающего, Синяка. И на поле классика: четыре-три-три.

И как придавили наши! Как будто это первый тайм, и они только начали играть. Откуда что появилось. И пас прошел, и второй прошел. И прессинг высокий, чуть ли не у их штрафной. И уже наши выбегают по пятеро, по шестеро веером, откликаясь на пас. И перехваты, и игра вверху, и стеночки появились. А вот уже Левашов накручивает на одном месте двоих. А вот Клык убегает со своей позиции и уводит за собой противника, а вот в дыру врывается Микроб. Красота какая! Кра-со-та!

Под рев трибун, под скандирование, залетает первый гол. Трудовой, красивый, четкий. Рябов падает на колени, бьет себя кулаками в грудь, как Кинг-Конг, вокруг него скачут остальные.

Болелы свистят, орут, рукоплещут, аж в ушах звенит. Лиза скачет и хлопает в ладоши, повторяя:

— Ты видел, видел, да? Красиво. Этот парень — Антон Рябов, да?

— Ага, — говорю с гордостью. — Наш «столб».

Судья без всяких сомнений указывает на центр поля.

Так это уже совсем другая игра пошла! И защитники, уверившись в целостности ворот, стали подключаться, создавая локальное преимущество то справа, то слева, а то и в наглую — по центру.

Все же схема с тремя центральными — оборонительная, что бы мне ни говорили. А вот это вот, что сейчас — чистая атака. Вон, налево свалились. Там наш крайний, юркий Микроб, туда же прибежал один из центральных защитников, Колесо, а потом четко пришли сразу двое полузащитников, Клык и Левашов, — и это на одном фланге! Задавили, раздергали пасами, двинулись вперед тесной кучкой. На них тут же выкидываются тернопольские защитники.

И зря. Вон, сверху видно, что зря. Наш правый защитник, Матвеич, который, к слову, был «столбом», медленно-медленно, по полшага, но уже за центральной линией… А вот на углу штрафной Бурак — и никто его не держит! И мяч — ему!

Эх, кто это так красиво с той кромки на эту сторону — прямо в ногу. Замах! Бей, Матвеич, ты можешь!

Он замахнулся, уложил кинувшегося под удар длинного мужика из их центральных, и красиво, аккуратно катнул налево вдоль линии штрафной. А набегающий лесным оленем наш Погосян — как впендюрил со всей своей силы, не растраченной в первом тайме! Их вратарь только присел, провожая мяч взором. Девятка! Неберучка! А-а-а!

— А-а-а! — снова орет стадион. — Ти-тан! Ти-тан!

Я аж хриплю — голос сорвал. Но как же красиво! Как здорово!

И доиграли. И перемогли в День Победы! Есть порох в пороховницах и ягоды в ягодицах! И сила — в икроножных мышцах!

Наши могли бы забить еще, но у тернопольцев в воротах тоже вратарь оказался. Брал. Кидался в ноги. Пахал за всю команду. Команда же «разобралась». Развалилась. И последние минуты матча наши тупо перепинывали мяч в центре, играя тренировочные квадраты под скандирование трибун.

Блин… Вот так бы — всегда!

Домой мы возвращались, пьяные без спиртного, под эндогенной дурью. Горланили песни, а я думал, что надо бы попинать Микроба, чтобы скорее дописывал гимн победоносного «Титана».

Следующую игру буду смотреть по телеку. «Титан» такой шум поднял, что местное телевидение аж в Грозный поедет, зная, что весь Михайловск ждет этот матч. Я бы сам с удовольствием туда съездил — ни в той, ни в этой жизни там не бывал, но Тирликас, скорее всего, откажет. Что ж, почувствую себя обычным михайловцем.

Я привлек к себе Лизу. Нет — не обычным. Очень счастливым михайловцем. А наши выстоят. Должны!

В Грозном я ни разу не был, а потому попытался напроситься в поездку. Но меня, естественно, не взяли. Что ж, предсказуемо: это дело не футбольное, а финансово-хозяйственное. Зачем на меня тратиться, если все равно на поле не выйду?

Лев Витаутович сказал, пожевав губу:

— Бюллетень у тебя? Вот и болей. Точнее лечись. А нарушать режим мы тебе позволить не можем. Понял?

— Да понял, понял, я без обид…

Оно, конечно, ожидаемо, но неприятно. Когда теперь представится возможность посмотреть Грозный? Ну нет так нет. Лев Витаутович посмотрел строго, вздохнул:

— Еще бы ты обижался! Ну ты что?

А и точно — что это я? Привык. Прирос. Команду без себя не представляю. Тирликас продолжил:

— Выздоравливай, Саня.

Так я и сделал: принялся усиленно выздоравливать. Когда все ушли на тренировку, внутренним зрением проверил, как моя ключица: она уже была не ржаво-коричневой, а оранжевой. Если так и дальше пойдет, еще неделя, и я в строю.

К десяти я пешком прибыл на стадион, посидел на пятиминутке, послушал Саныча, довольного как никогда, он объявил, что наконец нашли в команду врача, и мы познакомимся в обед, это отличный специалист с огромным опытом. Почему-то представился динозавр типа нашего Петра Казимировича по прозвищу Древний. Когда наши отправились на поле, я традиционно потопал к Дарине. Сегодня был пятый сеанс массажа.

Как она и советовала, я купил несколько рубах — чтобы удобно было снимать. Улегся на кушетку, застеленную одноразовой простыней. Дарина встала у изголовья, коснулась прохладными пальчиками плеча. Я закрыл глаза, готовый погрузиться в полудрему, и тут дверь распахнулась.

Я сперва ощутил какой-то бешеный напор, бурлящую энергию — как самолет, вдруг угодивший в турбулентность, и лишь потом открыл глаза. В кабинет ворвалась грудь, обтянутая белым халатом. Мой взгляд скользнул выше. Это была женщина за тридцать с крупными и грубоватыми чертами слегка оплывшего лица, а густо накрашенные глаза напоминали черных мохнатых молей. Из-под чепца выбивались кукольно-белые кудри, словно это были не ее родные волосы, а парик.

Подумалось, что есть дамы, которых и после сорока хочется называть девушками, а есть такие, которым подходит разве что определение «бабца».

— Здравствуйте. Вы кто? — спросил я, приподнимаясь на локтях.

Женщина снисходительно улыбнулась.

— Врач футбольной команды «Титан». Меня зовут Анжелика.

Голос у нее был резкий, грубоватый, чаячий. Вот тебе и динозавр!

Поздоровавшись с ней, Дарина продолжила поглаживать ткани вокруг места перелома, огладила плечевой сустав, размяла мои дельтовидные мышцы. Анжелика пристально следила за ней, а потом подошла ко мне, потеснила девушку.

— Руки покажи.

Дарина, оторопев от ее напора, развернула их ладонями вверх.

— Хм. Показалось, что у тебя ногти длинные, — сделала вывод Анжелика. — Продолжай.

Дарине захотелось, чтобы эта неприятная дама ушла, но врачиха принялась обследовать кабинет, хлопать дверцами шкафов, поглядывая на нас. Ну точно самка тираннозавра прочесывает территорию. Минут через десять не выдержала, снова подошла, оттесняя Дарину.

— При переломах нужно разминать здоровую конечность, это рефлекторно усиливает кровоток в поврежденной. Вам что, не говорили? — тон у Анжелики был, как у помещицы, которая отчитывает нерадивую прислугу. — Чему вас только учат! Смотри, как это делается.

Дарина прищурилась, скрестила руки на груди и отступила на шаг. Больше всего ей хотелось ка-ак двинуть по наглой морде! Между тем Анжелика мяла мою руку — как-то без души мяла, словно отбивную разделывала. Даже скорее не так, мне сейчас казалось, что я угодил к пауку, который жрать меня не собирается, но ворочает лапками туда-сюда, оборачивая паутиной и консервируя до лучших времен.

— Учись, реабилитолог.

— Бестактности? — вскинула бровь Дарина и ядовито улыбнулась.

— Не поняла…

Анжелика перестала меня массировать, распрямилась и попыталась сжечь Дарину взглядом.

— Мне у вас учиться — бестактности? — повторила Дарина, встретилась со мной взглядом, ощутила поддержку и осмелела. — Я только начала обучение и, да, возможно, чего-то не знаю. Но это не дает вам права прилюдно меня унижать.

Полученный отпор Анжелика восприняла как должное, не распсиховалась, не начала орать. Может, она и обидеть Дарину не хотела, просто манера общения у нее такая.

— Вместо того, чтобы признать свою ошибку…

Дослушивать ее Дарина не стала, вылетела из кабинета, боясь не совладать с искушением врезать новоявленной начальнице. Я сосредоточился на Анжелике. Больше всего ей хотелось, чтобы в команде не стало этой тупой вздорной выскочки. То есть Дарины.

Нет, это не манера общения, это натура у врачихи такая: в коллективе должна быть одна звезда — она!

Я встал с кушетки, накинул рубашку и тоже поспешил прочь, думая о том, что лучше бы тот приходящий дед-врач остался, от него хотя бы вреда не было.

— Александр! — донеслось в спину.

Дарину я догнал в конце длинного коридора. Она рвала и метала, ее аж трясло от злости. Мы вышли на улицу, и девушка воскликнула:

— Если она еще раз сунется, я за себя не отвечаю.

— Я скажу ей, что ты крутой боксер и можешь подправить ей нос, — улыбнулся я.

Девушка фыркнула, оттолкнула меня.

— Стебешься?

— Не, представил, как ты ее… на место ставишь с помощью грубой силы. Улыбнуло.

— Смешно ему… Она ж мне работать не даст! А я уже привыкла к вам, я…

— Если она будет к тебе лезть, то скорее мы не дадим работать ей. Мы ж команда! Мы друг за друга горой! И ты — часть команды, а она кто?

— Хабалка.

— Именно!

Вроде Дарина немного успокоилась, кивнула и просияла.

— Спасибо!

Перед обедом была заявленная пятиминутка, где Сан Саныч обещал познакомить нас с врачом, я не мог такое пропустить и тоже пришел. Уселся между Микробом и Погосяном, решив придержать информацию, что уже познакомился с врачихой, при себе.

Подождав, пока футболисты займут места, Сан Саныч объявил:

— Как я уже говорил, в нашей команде появился врач-травматолог с десятилетним стажем, — он набрал воздуха и продолжил с восхищением: — Опыт работы спортивным врачом — восемь лет. Это не только отличный специалист, но и человек, от одного взгляда на которого поднимается настроение! Анжелика Рубцова!

Димидко, сияя, уставился на дверь, откуда вышла… она. Анжелика. Грудь пятого размера, обтянутая леопардовым платьем, кукольные белые волосы, красная помада, ресницы такие обильные, что глаза напоминают черных молей.

Погосян толкнул меня в бок.

— Сань, у тебя не поднялось… настроение?

— У меня — нет, — ответил я. — Но у Димидко, похоже, таки да.

Погосян продолжил хохмить:

— Микроб, не хочешь у такой полечиться?

— На одну грудь ляжешь, другой прихлопнет. Я еще пожить хочу.

Мне подумалось, что нельзя ему в Бельдяжки, у него Лера есть. Да и смотреться это будет, как вязка слонихи и кролика.

Левашов, сидевший сзади, наклонился к нам и сказал:

— У них, похоже, э-э-э…

Анжелика не просто встала рядом с Димидко, она прильнула к нему необъятной грудью, ободряюще будто бы похлопав ею по спине, а Димидко аж раздулся весь, как индюк. И мне подумалось, что план отказаться от ее услуг не сработает, зря я Дарине пообещал устранить неприятную особу. Это будет очень и очень непросто, раз Димидко так ей симпатизирует.

— А прикольно, — лыбился Погосян, — то-то я думаю, чего это Саныч такой добрый!

— Ага, — закивал Левашов, — он сегодня даже не выматерился ни разу.

— Все это хорошо, — сказал я, — вот только эта лошадь уже пытается выжить нашу Даринку.

Погосян побледнел, лицо его вытянулось, он впился взглядом во врачиху, которая, все так же улыбаясь, продефилировала в третий ряд, где сидели наши ветераны. Устроилась рядом с Матвеичем, закинув ногу за ногу, тряхнула гривой и поинтересовалась, как кого зовут. Мужики с готовностью ей ответили.

— Это как? — прошептал Мика, уже готовый в бой.

— Придирается. То не так, это не так. Ты сам у Рины спроси.

— Рину мы в обиду не дадим! — поддержал меня Микроб. — Рина уже наша. А таких баб, как эта врачиха, я знаю: пролезет, всех рассорит и попытается рулить Сан Санычем.

Мы пошли на обед. Димидко пересел от ветеранов за отдельный столик — к Анжелике, которая истекала комплиментами и лестью, а этот дурень старый перья распушил. Погосян устроился с Риной, которая была мрачнее тучи. Вот только не хватало, чтобы из-за стервы у нас развалился коллектив!

Но хуже всего было не это. Хуже всего было то, что Димидко тренировку проводил спустя рукава, будто бы поскорее хотел отстреляться и припасть к источнику вдохновения. И где он ее нашел на нашу голову?

Пятнадцатого мая команда укатила в Грозный.

А шестнадцатого в восемнадцать ноль-ноль по местному телеканалу должны были транслировать матч. Одному смотреть не хотелось, и приглашение Дарины скоротать вечер в спортбаре оказалось как нельзя кстати.

Мне как местной звезде зарезервировали столик, и мы с Дариной пришли за десять минут до начала. Зал был полон болел, кому не хватило мест, те подпирали стену, толпились на пороге.

Это, наверное, самый трудный выезд был: Кавказ, все дела. Горячие чеченские парни. И тут наши, упорно целящиеся в «вышку». А «Терек» — он с большой историей, между прочим. Они и сами хотят туда, наверх.

Поэтому матч был вязкий, с кучей нарушений и желтых карточек. Хорошо никого не удалили. Не хватало под занавес сезона лишиться кого-то из основных. Хватит уже, что я вместо того, чтобы стоять на воротах, по телевизору смотрю… Нет, Васенцов намного лучше стал играть, что говорить.

Дарина тоже переживала за наших. Когда назначили угловой, убежала, но хозяева тупо промазали по нашим воротам.

Саныч снова выстроил пять защитников. Снова закрылся, как мы делали с «динамиками». Закрылись на своей половине поля, поделили все зоны, не отвлекаясь на личности. А потому что суперигроков нет ни у них, ни у нас. Поэтому играем по зоне. И сразу все атаки — как в подушку. Некуда им было разбежаться, некому отдать пас. Везде — наши. Так еще и преимущество же! Они, атакующие, хочешь-не хочешь, а должны держать сзади одного-двух, чтобы никто не убежал, чтобы не получить вратарю за шиворот. А наши — все у себя. Вот и выходит, что наших больше.

Да, «автобус». Хоть вагоном назовите — но забить «Тереку» не дали. И очко получили. В гостях в Грозном сыграли вничью — думаю, Саныч после игры всех хвалил. Потому что все строго выполняли тренерские указания.

Вот строго-строго. Все по заветам Лобановского — ничья в гостях равносильна победе.

Дарине игра не понравилась, она весь матч шипела на Анжелику, которая то и дело появлялась в кадре. И хотя конфликтов между ними больше не было, того раза Рине хватило, чтобы обозлиться. Иначе как сисяндрой она Анжелику не называла и снова и снова твердила, что от таких одни неприятности.

У «Титана» вообще трудный вышел календарь. Вот только вернулись парни из Грозного, только восстановительную провели, а уже — в Полтаву. Как говорится, широка страна моя родная!

Грозный — сложное место. Теперь, вот, Полтава…

Через десять дней после предыдущего нашего матча «Ворскла» рвала и метала, билась, как в последний раз. И даже забила мяч. Честный, трудовой, натоптанный и набеганный. Да только это был ответный! Наши раньше успели!

Понятно же, они тоже смотрели предыдущую нашу игру. И думали, что парни ноги забили, что дыхалки не хватит — после «Терека»-то! Вот и скомандовали своим с первых минут давить, давить и давить.

На этом наши и сыграли, как было не раз в текущем сезоне. Быстрый вынос мяча, сохранение, тут же перевод длинной диагональю на другой фланг — и вот мчатся Погосян с Рябовым и Клыком чуть сзади против оставшегося одного защитника. Если все сделать правильно — что этот бедолага может им противопоставить? Он и не смог. Кинулся под удар, а удара не было. Был пас Клыка Рябову. И — выход один на один. Нападающий обязан такие моменты использовать. Иначе нафиг такой нападающий?

Так вот и забил Рябов. А потом наши опустились на свою половину и полтора тайма отбивались. И могли же выиграть! Вот только нельзя всем садиться в оборону и играть на удержание шаткого гнилого счета. Что такое один мяч в такой игре?

Ну и вот додавили полтавчане. Били, били и забили.

Я даже расстроился. Ведь могли наши выиграть! И пусть там Сан Саныч твердит, что трудный выезд, что молодцы, увезли очко. А могли — два! Эх…

С другой стороны, через три дня опять выезд. То есть тут не опять, а все еще. Логистика такая, что возвращаться домой, а потом выезжать в Кременчуг, который рядом, смысла нет, это потеря времени и ресурса. Поэтому «титаники» переночевали в гостинице, побегали, восстанавливаясь, покрутились, попинали в квадраты — и в гости к «Кремню».

Я списался с Микробом — настроение у команды было боевое, все рассчитывали на победу. А еще парням очень понравилась Полтава, Федор так воспылал любовью к городу, что изъявил желание поселиться там, когда уйдет на пенсию.

А еще я заметил, что все украинские команды похожи. Народ в них крепкий, высокий, сильный и цепкий. И играть нашим там было тяжело. А тут еще конец мая, почти конец сезона. Да еще плюсом пошел трудный полтавский выезд…

В общем, я опасался, в спортбар в этот раз не пошел, решил смотреть в одиночестве. Даже пива купил с чипсами — почувствовать себя истинным болелой. Ну и отметить снятие бандажа, ведь я наконец двурукий!

Но в Кременчуге началось весело и лихо. Наши забили чуть ли не первым ударом в сторону ворот. Такой кавалерийский наскок, дальний удар — гол! Бывают такие удары, которые сто раз повтори на тренировке — и ничего не получится. А в игре сдуру — плюх! И как по ниточке — мимо замершего вратаря, мимо всех… Гол! Ой, красава все-таки Погосян!

А потом как будто у наших завод кончился или пружина ослабла. Даже Димидко как-то вяло перемещается, как через силу руками взмахивает. Неужели заездила его Анжелика так, что на игру не осталось сил?

Вот видно, что стараются, а без толку: раз за разом пожар у наших ворот. И если защитники еще справлялись, то Васенцов начудачил.

Угловой удар. Понятно, что если мяч идет во вратарскую — он в руки, и никто не может вратарю помешать. Прыгнет, свалит всех, но кожаный — в руках. Если мяч идет от ворот в центр штрафной — там защитники, а вратарь должен стоять на линии ворот. Ну, детская же школа!

И вот угловой, мяч летит чуть ли не на одиннадцатиметровую отметку, а Васенцов с чего-то вдруг кидается к нему, продираясь через всех, расставляет руки, увеличивая площадь, пугает… А они не бьют, нападающий ловко принимает и скидывает к углу ворот.

И вроде ничего опасного, если не считать, что вратарь-то в центре штрафной! Защитники совершенно спокойно мяч глазами сопровождают — ну, нет же никого! А тут из-за их спин вдруг вылетает тоже защитник. Но кременчугский. Высокий такой, светловолосый, на Пашу Погребняка чем-то похожий. И красиво, в падении, головой отправляет мяч в пустые ворота.

Вот это был звоночек.

То есть я смотрю сверху на картинку на телеэкране, и мне начинает казаться, что «кремня» на поле больше! Они быстро-быстро перебегают, меняются, пасуются, и все время получается, что наш — один, а их — двое. Да и вообще, вязкая игра.

Но это ладно… Защитники устали, полузащитники не двигаются — но встали стеной у штрафной, выстроили автобус, держатся. А Васенцов четко понял, что гол — это его гол, он его сотворил. И теперь дергается, теперь боится, когда надо успокоиться и замедлять игру — он дергается и дергает наших. А еще он попытался послать мяч вперед на нападающего, чтобы вне игры не было и остаться на своей половине — а там, может, убежит Рябов…

В общем, дорогой мой друг Васенцов, шляпа ты деревенская! Ну что ты творишь, дебил?! Я укусил себя за руку и выругался.

Васенцов выскакивает чуть ли не к линии штрафной и с руки зафигачивает мяч вперед, к центру. Мол, нападающему нашему. А мяч у него срезается! И летит неуверенно не по линейке, не в центральный круг, а правее. И не нашему, а прямо на ногу набегающему «кремню».

Я закрыл лицо рукой. Шикарный подгончик, черт тебя дери!

А «кремень» не думая, как на тренировке, просто его пинает. Вот просто пинает в сторону ворот. Мяч по дуге красиво перелетает нашего вратаря, пятящегося к воротам, ударяется во вратарской — и закатывается.

Всё.

Последние полчаса были кошмаром. Наши ложились костьми и больше не пропустили… Но счет — не табло: 2:1 в пользу хозяев.

Не сдержав негодования, я выругался. Потом еще и еще раз. Первый наш проигрыш! У болел «Титана», как и у меня, сегодня черный день. Казалось, над Михайловском даже небо потемнело и солнце светило не так ярко, с трудом пробиваясь сквозь тучу фанатского недовольства.

Все, надо на ворота, а то насобирает Васенцов мячей, и плакали наши планы! Я улегся на диван, закрыл глаза, сосредоточившись на ключице. Она была зеленоватой, а место трещины обозначилось желтой полоской. Вот приедут наши — встану на ворота, проверю функциональность, так сказать, верхних конечностей.

Что там в турнирной таблице, интересно? Открывать ее я опасался, ну а вдруг нас уже оттеснили?

В таблице воцарилось троевластие: одесский СКА, мы и тернопольская «Нива» — у всех по 15 очков. Дышали в спину «Ротор» и «Днепр-2», отставая на очко и два соответственно, но у них было на матч больше.

Вроде бы неплохо, но смущала излишне осторожная тактика Саныча, для которого время под началом Кирюхина, видимо, не прошло даром. Из пятерки лидеров «Титан» забил меньше всех голов, всего тринадцать. Правда и пропустили всего три, но наладить дела в атаке не помешало бы.

Ладно, время покажет. Следующий матч — с «Балтикой», у нас.

Сегодня у меня особенный день: я официально освободился от бандажа — раз, два — у Лизы началась сессия, а значит, лекций у нее нет, и она может чаще приезжать ко мне.

Дарина, которая наблюдала за динамикой моего выздоровления в Михайловске, говорила, чтобы я ориентировался на свое самочувствие, ведь трещина заживает быстро, а мышцы и связки не повреждены. Но, как показала практика, девушка слишком неопытна, к тому же реабилитолог — не врач.

Анжелика же, уехавшая вместе с командой в УССР, запретила мне что-либо делать без ее дозволения. Потому утром, полечившись своим способом и убедившись, что ключица сменила желтый цвет на зеленоватый, я отправился на рентген, попросил сразу же расшифровать результат. Врач, похожий на гибрид Айболита и Эйнштейна, сперва сказал, что у них очередь на расшифровку, и результат — только завтра, но узнал во мне Нерушимого, и как-то все сразу стало можно.

Протягивая распечатку и снимок, он сказал:

— Александр, все в полном порядке. Зажило, как на…

Неужели скажет — «собаке»?

— …ребенке. Будто и не было перелома. Как врач я должен вас предостеречь от чрезмерного усердия, — он сверкнул ясными глазами из-под очков, — но как болельщик говорю: побыстрее возвращайтесь в команду! Без вас игра — просто безобразие какое-то.

— К тому и стремлюсь. Побыстрее встать в строй.

С результатом я рванул к Дарине. Наши приезжают сегодня в обед усталые и злые, соответственно, в спорткомплексе их ждать не стоит. Все это время я рассчитываю заниматься в щадящем режиме, делать упражнения на мышцы груди, спины, рук — пусть вспоминают нагрузку и становятся крепче. Так несколько дней — и можно в ворота.

Распахнув дверь в массажный кабинет, я застал Дарину за делом — она разрабатывала плечо полуголой девочке-подростку — извинился и остался в коридоре. Чтобы не терять времени, принялся опускать-поднимать руку, работать пальцами и не мог нарадоваться ощущению свободы. Ничего нигде не ныло, не давило. Не удержавшись, я встал в планку и не испытал неприятных ощущений.

В этот момент из кабинета выглянула Дарина, и я скорее инстинктивно вскочил. На ее лице удивление сменилось радостью, а затем она напустила на себя строгости.

— Ты бы поосторожнее в первый день. Все-таки молодая костная ткань может быть более хрупкой.

Ну не объяснять же ей, что — точно не в моем случае. Настроение было на двести из ста. Еще вчера беспомощность камнем тянула ко дну — наших же бьют, а я не у дел и ничем не могу помочь! И вот теперь наконец могу! Теперь совсем другая игра пойдет, камня на камне, точнее кремня на кремне не оставим, когда «Кремень» к нам в гости приедет!

Больше всего на свете Дарина сейчас хотела, чтобы я побыстрее восстановился. Серьезно? Даже как-то стыдно стало за свои мысли, когда Васенцов отбил пенальти, и меня жаба задушила.

— Я, вот, результат рентгена принес, чтобы Анжела мозг не выедала.

Дарина взяла у меня из рук распечатку, пробежалась по ней взглядом, улыбнулась.

— Здорово ты регенерируешь, всем бы так!

Из кабинета вышла девочка-подросток, глянула на меня и залилась краской. Дарина кивнула на дверь.

— Пойдем, своими глазами хочу убедиться, что все в порядке.

Я сразу же стянул футболку, подавил желание посмотреться в зеркало, прижал подбородок к шее, осматривая пострадавшую ключицу. Дарина, которая видела ее каждый день, зачем-то снова провела пальцами, надавила.

— Вот так не больно? — Я помотал головой. — А вот так? Руку теперь подними. — Я поднял, она чуть потянула ее назад, и в этот момент в дверь постучали и, не дождавшись приглашения, вошла Лиза, округлила глаза. Теперь я ощутил себя той полуголой девочкой. Дарина, нужно отдать ей должное, не шарахнулась от меня, поздоровалась с Лизой, но без особой радости:

— Привет, сестрица. Присядь пока.

Блин, Дарина же внучка сестры или брата генерала Вавилова, то есть Лизина троюродная сестра. Лиза, похоже, все-таки приревновала и все внимание сосредоточила на Дарине, словно меня тут нет.

— Можно, да, посмотреть, как ты моего парня совращаешь?

Часто слышал от женщин «увела из семьи». Типа пасется бычок на лужайке, а тут пришла воровка и увела болезного. Вот сейчас почувствовал себя тем бычком и хотел сказать: «А меня спросить» — но подумал, что Дарина может обидеться, и потому промолчал.

Дарина вздохнула и ответила, на нее не глядя:

— Опоздала ты, а то бы и раздеть его попросила помочь — а теперь, видишь, сам может.

Лиза прищурилась, но ничего не сказала. Я ей писал, что сегодня собираюсь снять бандаж, и про массаж Рины писал — вроде бы она нормально реагировала. Да и вообще думал, что с нею будут проблемы, все-таки девушка из обеспеченной семьи, должны быть капризы, то-се, ан нет! Нормальная девчонка оказалась, с ней нескучно, если интеллект оценивать, то как будто и не восемнадцать ей. Ну, загоны детские, это у всех, многим сложно обуздать эмоции, когда гормоны бурлят.

— Пациент полностью здоров, — объявила Дарина голосом строгой учительницы, искренне желая, чтобы эта мажорка поскорее ушла.

Завидует, что дед троюродной сестры обеспечил своим детям и внукам будущее? Или что-то личное? Сейчас этого все равно не узнать, я надел футболку, накинул ветровку.

— Спасибо, Рина, за помощь.

Лиза ушла не прощаясь. Мы с полминуты молча топали по коридору, и наконец она не выдержала, пожаловалась:

— Она меня с детства не любит, потому что я красивее, и у меня всегда было все лучшее. Сперва игрушки и вещи. Теперь, вот, — она взяла меня под руку, — парни. Поедем в номер?

Она соблазнительно облизнула губы, и у меня случилось раздвоение желаний: тело, предвкушающее удовольствие, воскликнуло «да-а-а!», а разум напомнил про самолеты. То есть о том, что надо укреплять мышцы и связки. Тело предложило компромисс: сделать это… в общем, в процессе. Ум возразил, что теперь Лиза будет приезжать чаще, и у меня скоро закончатся деньги — раз, два — эти встречи в ущерб главной цели, а цель у меня — Высшая лига, а потом еврокубки и чемпионат мира в США и Канаде.

Как бы так сказать, чтобы ее не обидеть? А то начнется женская любимая песнь: «Я так хочу, чтобы ты много зарабатывал, но все время проводил со мной, неужели это так сложно?»

— Солнце, ты не обидишься, если я часок позанимаюсь? Нужно приходить в норму, а то наши проигрывают.

— Ну что ты такое говоришь? Надо значит надо. Я поучу пока английский. Ты на поле пойдешь?

И снова Лиза меня удивила: вместо нытья проявила взаимопонимание. Определенно в каждым днем все больше ее люблю.

Переодевшись, я оставил Лизе медицинское заключение и отправился в спортзал разминаться. Результат меня не порадовал: я меньше месяца проносил чертов бандаж, но теперь не мог сделать элементарного: мышцы дрожали, связки ныли. Хотелось дать нагрузку побольше, а когда начнется крепатура, подлечиться, но я поостерегся.

Все это сделаю завтра, сегодня просто подготовлю тело к нагрузке.

Как и планировал, занимался я час, а потом вернулся к Лизе, мы условились, что она будет ждать на трибунах. Она и ждала, увлеченная конспектом так, что заметила меня, только когда на ее тетрадь упала моя тень. Встрепенулась, улыбнулась и предложила странное:

— Слушай, а можно я мяч попинаю, хоть прочувствую, как это.

Мой взгляд остановился на ее белых кроссовках, и в голову пришла замечательная идея:

— Нужно. Я встану на ворота, а ты будешь забивать.

— Ух, круто!

Развлекались мы так часа два. Поначалу Лиза вообще мазала по мячу или била по скользящей — так, что мяч катился мне в ноги, но под конец он стал лететь выше, и я немного поработал руками. Ничего не болело, хотя, конечно, ее неумелый удар по силе несравним с ударами профи.

Димидко, провожающего Анжелику на рабочее место, я заметил раньше, чем он — меня, что неудивительно: Саныч обнимал врачиху за талию, а она хохотала, то прильнув к нему, то погладив по спине. Увидев меня, Анжелика остановилась, кивнула вперед, и Димидко тоже посмотрел на меня, погрозил мне кулаком и ринулся в атаку.

Лиза, глядя, как он стремительно приближается, спросила:

— Это же ваш тренер? К нему что, жена приехала?

— Врачиха наша новая, — вздохнул я, оставляя свое занятие.

— Рехнулся? — возопил Димидко издали. — Хочешь усугубить? Кто тебе позволил?

В его голосе прямо-таки проскользнули интонации Анжелики. На поле Сан Саныч не пошел, поманил меня. Лиза поняла без слов, что нужно сделать:

— Иди, я выписку принесу. — Она побежала к сумке, поставленной прямо на траву.

Больше всего сейчас Димидко хотел меня обматерить, но сдерживался из-за Анжелики, а потому его интеллигентные ругательства звучали фальшиво.

— Чокнулся? — продолжил разоряться он. — У тебя кость еще хрупкая, пока теперь окрепнет…

— Поверьте, вы неправы, — ответил я, обращаясь к нему на «вы», чтобы не ронять его авторитет в присутствии дамы сердца. — Я полностью здоров, врач разрешил тренироваться, но без фанатизма, конечно.

К тому моменту подошла Лиза, протянула выписку, Димидко вырвал ее из моих рук и отдал Анжелике, которая впилась взглядом в бумажку, вскинула бровь, не веря своим глазам. Чего она хочет, было не разобрать.

— Если верить этой бумаге, он прав, — резюмировала она, обращаясь к Сан Санычу.

— Как ты достал эту выписку? — не унимался Димидко. — Кто врач? Это подсудное дело.

Вот так номер! Раньше Димидко себя так вел единственный раз, в первый день, когда его назначили нашим тренеров в «Динамо-2», и он нагонял на нас страху. Выходит, и сейчас выпендривается перед Анжеликой.

— Хотите — проверьте, снимок-то в поликлинике остался.

Чуя назревающий конфликт, Лиза, которая ощущала себя не в своей тарелке, скользнула ладонью по моей руке.

— Я пойду. Встретимся за воротами. — Она нашла силы улыбнуться Димидко и Анжеле: — До свидания.

Грубить внучке Вавилова Димидко не стал, просто сжал челюсти, стараясь сделать зверское лицо.

— Подожди, Лиза! — Я поспешил за ней.

— Ты куда это? — донеслось в спину.

— Я ж на больничном, мне нельзя напрягаться, — не удержался я от колкости.

Хотелось и игру с «Кремнем» припомнить, и то, как он себя вяло вел, но я не стал.

Черт те что. Был нормальный адекватный мужик, а превратился в оленя во время гона. Вот чего он кидается? Права была Дарина: ничего хорошего от врачихи ждать не стоит. Правильнее сейчас наведаться к парням, да и к ветеранам — не помешало бы. Провести, так сказать, разъяснительную работу.

Лиза снова меня удивила:

— Получается, ваши уже вернулись? И этот главный… Латыш, литовец, кто он?

— Неважно. Директор команды, да. Лев Витаутович.

— Тогда давай я тут в кафешке тебя подожду, поучу пока, а ты реши свои вопросы.

Девушка поцеловала меня в щеку и побежала к спортбар, а я рванул в другую сторону, думая, что Анжелика точно не о моем здоровье заботится. Ей нужно, чтобы было так, как ей хочется, причем — даже ценой здравого смысла, и это не помощь, а скорее вредительство.

В отличие от Димидко, парни после проигрыша были злыми и подавленными. Как и я, они заметили в его поведении некие странности, но лишь проницательный Микроб увязал их с появлением Анжелики. Из ветеранов поведение тренера обеспокоило только Матвеича. Поскольку Димидко к нему прислушивался, а от нас, желторотиков, мог отмахнуться, он обещал чуть прочистить Сан Санычу мозги. Впрочем, надежд на положительный эффект мало: если начался у человека гон (во всех смыслах), то воззвание к разуму неэффективно. Нам надо запастись терпением, пока он не выздоровеет. А мне — убедить Дарину стиснуть зубы, ведь именно она принимает на себя основной удар.

Уж точно не стоит впутывать Витаутовича в наши разборки.

Как это ни удивительно, Анжелика самолично сходила в поликлинику, проверила, не подкупил ли я врача, который написал мне левую выписку. Убедилась, что нет, и дала добро на тренировки.

Начал я со спортзала. Два дня укреплял мышцы, ночью их наращивал своим способом, а на третий наконец встал на ворота. Падать, конечно, пока не рисковал, отрабатывал ловлю и отбивание мяча и никаких неприятных ощущений не почувствовал.

Четвертого июня к нам приезжала «Балтика». Если бы «Балтика» пожаловала в свои лучшие времена, был бы матч, как концерт со звездами. И совсем неважно, какой счет, главное — к нам приехали звезды! Но это — раньше, а сейчас лидеры — это мы. И игра не про то, как провинциалы вяло сопротивляются, восхищаясь величием гостей, а все с точностью до наоборот.

«Титан» — это вам не пацанва какая-то! Хотя нет, вон, в воротах — вполне себе пацан, запоровший матч с «Кремнем». Туда меня ставить надо, еще немного, и я буду готов, только вот тест-драйв пройду.

Все-таки сложно смотреть, как наши без меня играют. Да, были ошибки у Васенцова. Но сегодня такое ощущение, что мне нашлась достойная замена, и снова жаба пробудилась, заныла, заквакала. Еле придавил ее, убедил себя, что это хорошо и правильно, мы ведь общее дело делаем.

С самого начала наши заперли «Балтику» на их половине, обступили, обложили, и стреляют издали. Бац! Мимо… Бац! Штанга. Бац! Перекладина. Бац! Вратарь калининградцев как-то скручивается, работает на пределе возможностей, выдавая чудеса эквилибристики и достает, отбивает. А наши размеренно так — бац, бац!

Сверху, с трибун, это смотрелось, как шахматная партия чемпиона со школьником. Ну, или говоря по-современному — нубокилл. Школьник может вырваться, конём прыгнуть через преграду, поскакать по тылам, но итог все равно один.

«Балтика» была обречена и знала об этом. Они пытались просто не проиграть с разгромным счетом. Наши были быстрее, точнее, сильнее… Сколько передач между защитниками и полузащитниками? Раз-два-три-четыре… Где соперник? Пять-шесть-семь… Бац! Удар! Мимо… Опять повезло «Балтике». А наши снова начинают распасовку.

Снова примериваются к чужим воротам. Будь я их вратарем, тоже вряд ли спас бы ситуацию. Ну отобьешь раз, два… Но не всю игру! Идет же в одну калитку! Разве что если «Лучшего в мире» включить, но я с этим делом пока завязал — слишком неоправдан риск. Вот когда начнется игра по-крупному в вышке, тогда да, можно и рискнуть.

На тренировках частенько помощник тренера Петр Казимирович, он же Древний, выставлял на поле макеты. Задача — оббегать препятствия, ни в коем случае их не касаясь, разрезать защиту красивыми и точными пасами…

Вон, Рябов как красиво пяткой пасанул!

Трибуны в восторге. Все так, как хочется болелам: чтобы свои показали класс, чтобы выигрывали и красиво завершали атаки.

А вот и гол от Погосяна. Чистенько так, красиво. Пас, пас, пас и еще три паса вдоль линии обороны, а потом вдруг вперед, а там еще… Удар! Удар! Не надо ложиться под мячи — не поможет. Сегодня играет «Титан»! Звенит стальными яйцами.

Трибуны скандируют:

— Нужен гол!

Понятное дело, нужен. Я и сам кричу со всеми вместе:

— Нужен гол! «Титан» — вперед!

Так куда дальше-то вперед? И так давят и давят. Я смотрю сверху и удивляюсь: наши выглядят на фоне «Балтики» просто монстрами какими-то. Вон и Васенцов отметился, принял мяч на грудь, опустил его, сделал движение влево, убрал нападающего калининградцев, как заправский дриблер, движение вправо — и вот вратарь один и решает, кому отдать мяч. А такое ощущение, такая уверенность прёт, что дай волю Васенцову — сам рванет вперед…

Нет, место вратаря — в воротах! И Димидко машет рукой с бровки. И пас отдан Клыкову. Но как красиво!

Трибуны ревут:

— Ти-тан! Ти-тан!

Молодцы! Просто красавцы. Я подметил, что у Сан Саныча часто бывало так, что второй тайм круче первого. То ли присматривался к противнику, то ли решал, кто и как должен сыграть. Замены опять же.

Некоторые не понимают, а три замены — это много. При правильной расстановке замены ускоряют, усиливают команду…

Хоба! Гол! Уже — два! Мы ведем, два — ноль! Просто балет какой-то, если с трибуны смотреть. Как изящно и вместе с тем атлетично! Плечо-в-плечо. Продавить массой. Крутнуть мельницу-вертушку. Отдать пас пяткой.

Красиво.

Да, хотелось бы оказаться внизу, но и так — хорошо. Нашим воротам ничего не грозит. Реабилитировались мужики после проигрыша «Кремню», задавили балтийских морячков.

Три!

Это уже крупно, и не случайно, а закономерно. Три — ноль! И ощущение при этом такое, что наши толком и не устали. Готовы еще и еще прессинговать, отбирать мяч — и вперед, к новому голу! И могли же по моментам и шесть голов забить.

Трибуны кричат, я кричу вместе со всеми:

— Мо-лод-цы!

Три дня между играми — это для нашей команды очень мало, силы толком не восстановить, только размяться, разобрать ошибки, вникнуть в стратегию противника и выработать свою. Не привыкли пока, как в Европе, где у топ-клубов два матча в неделю — норма.

Лично у меня пока были другие цели. Мне нужно четырнадцатого поехать на первую после перерыва игру в Луганск, и я восстанавливался всеми доступными способами: спортзал, массаж, растяжки, игра на воротах, но по-прежнему без падений, что-то пока мне стремно падать.

Оглянуться не успел, как наступило седьмое июня, к нам из Ужгорода едет «Закарпатье», и традиционно в шесть вечера нам предстоит выйти в поле… Не нам — «Титану», но удивительным образом я чувствовал себя частью команды.

«Закарпатье» — команда не самая сильная, но с сюрпризами, а потому подготовиться нужно основательно, и не только практически, но и теоретически.

Лиза уехала в Москву, и снова я на трибуне, но не один, с Жекой и Игнатом, которые в тренировках участвовали, но пока не заявлены. Оба были тише воды и ниже травы, не быковали ни на кого, пальцы не гнули и даже пива не покупали, пообломала им крылышки. Они понимали, что если и тут сядут на лавку, то это огромный шаг назад в их карьере.

И вот мы смотрим, как рассыпаются по полю наши бело-серебристые, и синие ужгородцы. И снова волнуюсь, как на экзамене — как оно будет в этот раз? Не отдохнули ведь толком, и ясно, что давить физикой два матча подряд за три дня — просто никак, не хватит выносливости.

Остается сделать упор на мастерство, у нас-то игроки ничего себе. Когда выйдут Жека с Игнатом, будем всех рвать в клочья. Вон, тоже нервничают, хочется им в Первую лигу — тоже, конечно, не бог весть что, но оттуда до Вышки один шаг, да и тренеры сборной обещали отсматривать игроков и оттуда.

Игра началась. И вот наши, как академики, вежливо и культурно раз за разом обыгрывают ужгородцев буквально на носовом платке. Обыгрывают и обыгрываются, используя тренировочные квадраты. Пас, пас, пас… Противник мечется, пытаясь перехватить, но мяч всегда движется быстрее — это аксиома.

Зрители довольны, ликуют, орут, свистят. Жека и Игнат скачут вместе со всеми.

Да, иногда случаются прорывы к нашим воротам и даже удачные атаки — у «Закарпатья» совершенно отбитые непредсказуемые полузащитники. Но Васенцов даже не «хорошо» — отлично держит ворота. Было пару опасных моментов: он и в ноги кидался, и дальний резкий был практически из девятки… Но справился наш вратарь, в итоге два — ноль в нашу пользу, и уехало от нас «Закарпатье» в сухом виде. Академики с тросточками… По-моему, Газзаев так ругался, как будто это что-то плохое. Вот наши академически, без лишних физических затрат — раскатали противника.

Все-таки Димидко молодец, умеет чувствовать игру и вовремя перестраиваться, что тогда, в Кременчуге на них на всех нашло?

Болелы на трибунах ликовали. Наши выиграли, причем сделали это красиво и четко. Но как же хотелось самому быть частью этой победы!

Сегодня на пятиминутке в честь очередной победы я об этом и поговорю. Врачиха будет рвать и метать, костьми, то есть грудью ляжет, чтобы попытаться запретить. И в принципе ее позиция понятна: не может человек так быстро восстановиться после перелома!

Конференц-зал, превращенный в полноценную тренерскую, был полон. Команда собралась полностью, включая Жеку с Игнатом. Витаутович сидел на стуле с краю, вытянув скрещенные ноги и разглядывая свои руки. Анжелика устроилась рядом с Димидко возле доски. Дарина числилась не в команде, а в штате спорткомплекса, потому на собраниях не присутствовала. Я тоже занял крайнее сиденье рядом с Клыком, сосредоточенно читающим новости, и обратил внимание, что Микроб зачем-то принес гитару.

Обычно после матча парни усиленно искали статьи о «Титане».

— Ну что, все пришли? — спросил Димидко без особой радости. — Поздравляю, второй день подряд вы настоящие орлы. — Он с осуждением уставился на Клыка. — Клыков! Ты опять за старое?

Парень встрепенулся, помотал головой.

— Не, тут такое пишут! Не про нас, — улыбка его стала шире, он прямо аж расцвел. — Сегодня «Целтниекс» э… Я даже не знаю, как это сказать. Не просто обыграл «Динамо-2», а разорвал… рассеял на атомы. Семь — ноль!

Микроб не удержался, вскочил и зааплодировал. Он сегодня был особенно радостный и возбужденный.

— Ай, хорошо! — просиял Жека, погладил себя по груди. — Просто бальзам на душу!

— Фиг ли, тринадцатый тур, — подал голос наш краек Бурак. — А «Терек» добил обиженную нами «Балтику» со счетом шесть — ноль.

— Застрелиться, — задумчиво проговорил Думченко. — Вот тебе и тринадцатый тур!

— Главное, что в нашу пользу! — возликовал Матвеич.

Бывшие динамовцы оживились, остальным известие не принесло ничего особенного. А мне больше всего на свете захотелось посмотреть, как Кирюхин будет обтекать, когда мы раскатаем его подопечных.

Поерзав на стуле, Димидко откашлялся и сказал:

— Теперь давайте — к не очень приятным новостям. По семейным обстоятельствам команду покинул Анатолий Дрозд.

Я оглядел присутствующих: Дрозда среди них не было. Нас стало так много, что отряд не заметил потери бойца. Это что же получается, он вот свалил не прощаясь? Или Димидко дал ему пинка под зад после очередного опоздания? Как-то неуютно стало. С одной стороны, привык и к нему, Дрозд стал своим, с другой — вот так уйдешь, а никто и не заметит, потому что не бывает незаменимых людей.

Все ненадолго замолчали. Тишину нарушил я.

— Сан Саныч, я полностью восстановился и готов играть…

Анжелика глянула на меня волком и перебила:

— Я запрещаю. Потому что невозможно после перелома прийти в норму за месяц. И если ты травмируешься, кто будет отвечать? Это будет на моей совести! Мой ответ — нет!

Димидко встретился с ней взглядом, потупился и пробормотал:

— Саша, мы не можем так рисковать.

Да что ж ты будешь делать! Это ведь не его решение, врачиха его, выходит, окончательно под каблук загнала. Отступать я точно не намерен.

— Анжелика, вы же видели мой рентген, у меня все в норме, просто регенерация бешеная, такое бывает.

Она скрестила руки на груди и ответила:

— Тебе рассказать о регенерации и восстановительных процессах? Это будет долго.

— Есть факты. Факты — рентген и его расшифровка. Или мне сделать еще один?

— Я не понимаю, почему ты так настойчиво не считаешься с логикой…

Анжелику перебил Витаутович:

— Логика против фактов — это что-то новенькое. Как там говорилось? Если на клетке слона прочтешь надпись: буйвол — не верь глазам своим?

— Вот именно, — кивнула она, недобро глядя на Тирликаса, — я вижу слона, а мне твердят…

— Простите, вы новый тренер команды? — Витаутович встал и посмотрел на Анжелику так, что она проглотила язык, только моли ее глаз хлопали черными крылышками. — Факты говорят, что парень здоров. Может, и трещины не было никакой, врачи изначально ошиблись. Как вам такая мысль?

Он перевел взгляд на Димидко, который окаменел и вытянулся.

— Так что Нерушимый едет в Луганск.

Перечить ему Димидко не осмелился. Да и никто не осмеливался, кроме, пожалуй, меня. У Сан Саныча испортилось настроение, он косился волком. Ну вот, не хватает конфликта на ровном месте! И снова в центре конфликта Анжелика. Казалось бы, ерунда, а вот заползет такая змея, и вот все уже собачатся и не отслеживают момент, откуда это началось.

— Что у нас еще на повестке дня? — продолжил Лев Витаутович, всем своим видом показывая, как ему не нравится эта буря в стакане. — Есть ведь и положительные новости. Федор Хотеев сочинил гимн «Титана» и положил слова на музыку.

Поднялся Микроб, который отлично считывал настроение коллектива и потому утратил воодушевление, ему испортили торжественность момента. Взяв гитару, он проследовал к доске. Димидко уступил ему место, Микроб ударил по струнам и запел:

«Титан!» Мы держим свод стадиона как небо. «Титан!» Мы верим в победу. Идем за победой. Свисток — и титаны все по местам. Мы — михайловский «Титан»! Мы — михайловский «Титан»!

«Титан!» Мы держим свод стадиона как небо. «Титан!» Мы верим в победу. Идем за победой. Свисток — и титаны все по местам. Мы — михайловский «Титан»! Мы — михайловский «Титан»!

Он пел сперва робко, но каждое слово придавало ему уверенности, а уверенность через слова проникала в наши взбудораженные мозги и перенастраивала их на рабочий лад.

А ведь неплохо! В поэтике наш гимн точно на порядок выше, чем у других футбольных клубов. Я зааплодировал первым, меня все поддержали. Даже Лев Витаутович смотрел на Федора с одобрением и тоже хлопал, но — мысленно. Не выдержал, оценил:

— Вот только пусть мне кто-нибудь после этого скажет о, кхм, альтернативных умственных способностях футболистов!

Все хлопали, даже Анжелика, словно мы одержали очередную победу.

Луганск встретил противной моросью, которая не прекратилась и к вечеру. Димидко шутил, что всегда в преддверии чего-нибудь хорошего идет дождь, обмывает. Но все понимали, что месить грязь — то еще удовольствие, но тут никуда не деться.

Сегодня — моя первая игра после длительного перерыва. Самолетом мы прибыли в луганский аэропорт, который в той реальности, насколько я знаю, был полностью разрушен. Да и как он выглядел при жизни, я не знал. Этот был продолговатым, бело-зеркальным и маленьким.

В этот раз все было быстро: автобус уже ждал, мы погрузились и, горланя новый гимн «Титана», покатили на стадион. Ощущение было странным. Это как если зимой пройти через город, замерзнуть, устать, а потом открыть дверь, зайти, вдохнуть — я дома! Здесь мое место! И сразу тепло, уютно, и появляется уверенность и в себе, и в команде.

Потом мы приехали на стадион, и Сан Саныч собрал нас в тренерской, расставил фишки по доске.

— Ну, вот так, значит, — сказал Димидко, а сам на меня смотрит неодобрительно.

Накрученный Анжеликой, он не верил, что я в норме, боялся за меня и больше всего хотел заменить Васенцовым, который неплохо справлялся. Мне же казалось, что череда неудач в прошлом. Дайте мне ворота! Дайте мне игру! Порву всех!

— Сан Саныч, я в абсолютном порядке, — попытался его утешить я — без толку.

— Поломаешься — убью нафиг, — серьезно проговорил он и занялся прокачкой команды.

Его недоверие настроение не испортило — откуда ему знать, что я и не такое могу? Побесится — перебесится. Как он ни старался, игру я начал на взводе, и даже отсыревшая одежда и хлюпающая под бутсами вода не испортили настроение.

Наши уже не выстраиваются в пять защитников — Саныч, как игра пошла, как пошли победы, решил закрепить успех и четко перешел на 4-3-3. Передо мной — два центральных защитника, Колесо и Думченко. Я же в роли последнего заща, страхую, и все пасы — через меня.

Туп! Пинают мне. Буц — принимаю, а сам уже вижу, кому отдать. Туп — пинаю налево или направо.

Воздух! Зелень! Трибуны! Наши вокруг — и плевать на дождь, на капли, стекающие за шиворот, и липнущие шорты. Настоящая игра и чувство единения — это не адреналин, это круче наркотика!

А еще наши как побежали, как придавили луганчан! Я толком и не напрягаюсь, мне только отстреливаются издали, когда нет возможности паснуть вперед. Понятное дело — пас должен быть вперед и по возможности любая передача должна быть обостряющей. Но если игрока зажали у бровки, нет никого впереди и есть возможность потерять мяч, остается только лупить вратарю.

Ему виднее, он распасует с фланга на фланг, кинет в прорыв центрального, придержит мяч при необходимости.

Правильный вратарь должен не только ловить и отбивать круглого, это по сути одиннадцатый игрок в поле.

И вот парни меня вроде как разминают, чтобы не мерз. Как чуть что, тут же пасуют мне. И я не зеваю, стою на линии штрафной, выбрасываюсь к мячу, прихватываю, качу, веду, а потом — удар — и нашему на другой фланг.

Хороший матч: мы давим, давим! Я чувствую, что мы в себе уверены. Вот на Гребко выходит пара полузащитников, а он спокойно поворачивается спиной, отдает Микробу, потом принимает, кидает мяч через половину поля мне — и снова получает уже от меня. Луганчане теряются, а нашим только того и надо: вперед! Давить! Бить!

Я даже не слишком прыгал и радовался, когда мы забили первый гол. Был уверен, что скоро накидаем полную корзину, потому что игра шла, полевые действовали уверено и напористо.

Так и на перерыв ушли, выигрывая со счетом ноль — один, — солидно ушли, не толкаясь в коридоре. Академики. Саныч тоже не ругался. Потому что в гостях заканчивать первый тайм с преимуществом — это дорогого стоит, да и «Заря» — команда крепкая, всегда в верхней трети таблицы.

Мы отдышались, кому надо было отдышаться, и четко, цепочкой выбежали на поле. Я подумал, что опять начнется тотальное доминирование, но ошибся.

У луганчан тоже есть тренер, который их, видимо, накрутил. Известно, что если в раздевалке матом поорать или бутсами покидаться, игра потом иначе. В общем, наверное, их тренер знал слова волшебные, мотивирующие, потому что после свистка начался прессинг уже в другую сторону.

В общем, наши опять были академиками, в то время как луганчане — спущенными с цепи псами.

Тут уж пришлось спасать ситуацию мне. Я превратился в зрение и слух.

Верхом били. Низом били. Головой с углового. Но этот нап просто голову подставил, боднул наугад, и мяч полетел прямо мне в руки. А вот если бы он нацеленно пробил, может, и не получилось бы спасти ворота. Уж очень близко он стоял.

И опять угловой!

Это такая четкая примета: угловых всегда больше в ту сторону, которая обороняется. И с углового нет положения вне игры, даже если противник на одну линию со мной встанет. Тут надо зоны распределить и посмотреть, чтобы «лишний» никто не остался. Потому что в упор ведь расстреливают…

Опасно!

Уф… Опять прямо в руки. Аж волосы зашевелились.

— Думченко, — заорал я. — Чей? Убью, нафиг! Не спать!

Парень развел руками — типа да, виноват. Но мне на него не дал обрушиться Матвеич, налетел коршуном:

— Думченко, твою мать! Кто смотрел? Чей он? Как он смог попасть по мячу, а наших — никого? Ан, он-то ладно, но ты-то!

А еще через пять минут нам поставили пенальти. Нет, я спорить не буду — пенальти был: Колесо в штрафной зацепил их нападающего. Сперва толкались туда-сюда, рука за руку, плечо в плечо… Но когда Колесо ногу сунул — это чистая подножка. А луганчанин и рад стараться, сам свалился, почувствовав касание!

Я сглотнул, сосредоточился на противнике, чтобы прочувствовать его желание. Есть! Правый верхний угол.

Я вытянул руку и прыгнул, хоть он и попытался меня обмануть. Есть! Отбил! Удар был сильным, я отсушил ладонь, но с ключицей все в порядке.

С этого момента пошла совсем другая игра. Теперь волны накатывались на ворота луганчан — и обратно. Потом волна — на наши ворота, и пришлось попрыгать и поорать на защей, но какое-то время равновесие держалось. А потом так стало видно, что на нашу волну — две от них. И теперь выходило, что они сильнее, и уже они академики.

И вдруг — от луганчан пас вразрез, и несется их нападающий, здоровенный, как слон, и прямо по центру, а наши кеглями от него разлетелись, упустили, и нет никого, кроме меня.

Опасно! Нужно спасать ситуацию, и я кинулся в ноги, коснулся мяча… и получил коленом в плечо. Потемнело в глазах. Что — опять? Снова перелом? Неужели врачиха была права? Я скорчился на газоне, ожидая врачей.

Гул трибун слился в фоновый шум, как когда самолет взлетает. Мяча в воротах я не видел, не до того было. Неужели опять поломался? Это как же так? Остеопророз, что ли? Боль растекалась волнами от ключицы и вниз по руке.

Врач подбежал ко мне, когда разрешил арбитр. Оттянул веки, зачем-то посветил в глаза, ощупал ключицу, плечевой сустав.

— Перелом? — спросил я, стиснув зубы.

Врач покачал головой.

— Не похоже. Вроде бы ничего страшного, просто ушиб. Но снимок я бы на вашем месте сделал.

Боль сразу утихла, как капризный ребенок, которого погладили по голове. Мир обрел очертания: радостно ревели трибуны, из-за плеча медика выглядывал Димидко, раздосадованный и злой, и Анжелика, на лице которой читалось торжество. Так и казалось, что вот-вот скажет: «Я же говорила!»

Но Анжелика смолчала. Когда я сел на скамейку запасных, уже не местный врач, а она осмотрела место травмы, вскинула бровь.

— Да, на перелом не похоже.

Я поднял руку. Все было нормально, чуть ныло плечо — и все. Злость на лице Саныча сменилась недоумением, он махнул рукой и убежал следить за игрой, когда Васенцов чудом отбил мяч.

Нет, это не перелом, не разрыв связок и даже не серьезный ушиб. То, что со мной случилось, называют страхом мяча, и в ближайшее время мне придется работать больше не над техникой, а над тем, чтобы перестать беречься.

Осознав это, я уставился на футбольное поле, и в этот момент луганчане забили второй гол. Я выругался — больше на себя. Но играть меня сегодня Димидко так и не выпустил, мы продули со счетом 2:1, а после игры ко мне подошел Гребко, который, помнится, тоже шарахался от мяча, и принялся делиться опытом, как боролся с этим страхом.

Тогда-то я и убедился, что не ошибся. Вспомнил статьи про травмированных спортсменов. Там ведь было об этом, но я считал такие психологические выверты блажью! Думал ли, что сам начну шарахаться от мяча? Футбол, типа, игра простая, гоняй себе мяч — ага! А столько нюансов появляется, что хоть книгу пиши. Своя жизнь со своими законами, и мне придется учитывать новые реалии.

А со страхом мяча справиться, думаю, не составит труда.

Возвращаться из Луганска в Михайловск, чтобы семнадцатого ехать в Днепропетровск, не было никакого смысла, и мы остались на два дня. Пятнадцатое июня посвятили тренировкам, шестнадцатого полдня — тоже, чтобы в пять вечера стартовать в Днепр на автобусе. В Луганске мы тренировались на том же стадионе, где играли.

Матч с «Лори» перенесли, и 27 июня наступит час Иск — к нам в гости приезжает «Динамо-2», где тренером по-прежнему Кирюхин, всеми нами горячо любимый. И если мы ждали игру, как стая гончих — кабана, то Кирюхин, наблюдая стремительный взлет «Титана», наверняка ощущал себя тем самым кабаном, которого будут загонять и в конце концов пристрелят. Ну, мне хотелось верить, что он трепещет перед этой встречей и возводит оборонительные рубежи. Но ничего, «автобусы» нам теперь на один зуб.

От моей травмы остался небольшой синяк на плече, который никак не мешал стоять на воротах. Анжелика сперва встала в позу, загоняла меня по врачам, потом все-таки сдалась и дала добро, но ей очень хотелось, чтобы на ворота я не встал, и это ее желание очень настораживало.

Есть, конечно, бабы Яги, которые всегда против, возможно, она одна из таких и просто меня невзлюбила за то, что я не позволил гнобить Дарину, но интуиция подсказывала, что не все так просто. Возможно, она увидела во мне угрозу своей власти над Димидко и… Мстит? Если совсем дура, то да, а если нет, в ее интересах со мной дружить, ведь уж от меня точно никто избавляться не планирует, это скорее я могу поспособствовать ее увольнению и поставить вопрос ребром. Да и Матвеич больше меня похож на человека, способного влиять на Димидко.

Или ей просто не хочется, чтобы я играл, а наша команда выигрывала? Спортивный врач с большим опытом вдруг прибывает в захолустную команду… Зачем? Я попросил Витаутовича раздобыть сведения, за что ее уволили с предыдущего места работы.

Впрочем, не обнаружив повреждений, она в этот раз упрямилась несильно и дала допуск. Димидко поставил мне в пару Васенцова, а сам наблюдал за мной, хотя мы оба понимали, что сейчас меня вряд ли заглючит, как во время матча. Злой на организм, который дал сбой так непредсказуемо, я отбил все мячи, чем вызвал сдержанное одобрение Сан Саныча и легкую зависть Васенцова, который душу продал бы, чтобы так уметь. В другой день Саныч бы порадовался моим успехам, а сегодня у него была веская причина для грусти.

Потом мы поменялись с Васенцовым, и теперь уже он здорово отработал, и я понял: с ним команда, может, и не взлетит, но достойно проведет турнир и точно окажется в пятерке лидеров.

А вечером мне повезло: змеюка Анжелика, которая все время на меня недобро поглядывала, уползла в Иваново, досадливо шипя, — заболел ребенок. Что там у нее с семьей, никто не знал, и наличие чада явно стало сюрпризом для Сан Саныча. Вон, какой надутый сегодня весь день. Ведь где ребенок, там может быть и его отец. Хотя муж, если бы он был, вряд ли отпустил бы Анжелику в другой город да в коллектив, где одни мужики.

День мы отработали ударно, вечер прослонялись по городу, который не удивил ни архитектурой, ни каким-то особенным колоритом. Обычный город-воин и город-труженик, где каменные старинные постройки соседствовали с хрущовками и современными домами в стиле сталинских высоток.

Шестнадцатого — полдня тренировок без душного контроля товарища Анжелики, быстрые сборы, и в шесть вечера Микроб пропел: «Снова поезд. И близнецы-рельсы куда-то ведут».

В одиннадцать вечера мы были в Днепропетровске в гостинице. Казалось, только глаза сомкнули — и пора просыпаться. А дальше — прийти, увидеть, победить, и домой. Надоела жизнь разъездная. В том, что победим, не было сомнений. Я в норме, в форме, и больше не позволю страхам завладеть собой.

Перед началом матча Димидко настраивал нас, что легко не будет, противник в вышке играл, пока не наступили трудные времена, да и те, скорее всего, временные — «Днепр» еще себя проявит! Не весь состав еще разбежался по другим командам. Да и город Днепропетровск — богатый и большой, значит, есть возможность нанять лучших тренеров и выделить средства команде. Днепропетровцы умеют играть по-разному, подстраиваться под ситуацию. Наиболее сильны нападающие, защитники — тоже те еще зверюги. И играют жестко. Так что нужно готовиться к серьезному противостоянию, особенно — мне.

Под вой и свист трибун игроки высыпали на поле: наши в бело-серебристом, «Днепр» — в синем. Я встал в воротах, сосредоточился на внутренних ощущениях. В этот раз разжечь внутреннее солнце получилось быстрее, да и с каждым разом это выходило все проще, все легче было удерживать внутренний огонь и ускорять реакцию до фантастических скоростей.

Прозвучал свисток. Замельтешили спины наших защитников, инициативу сразу же перехватил Погосян. Пас вбок и назад — Лабичу. Тот рванул вперед, но его встретили двое. Один втупую выставил ногу, но, прежде чем покатиться по газону, он передал мяч рвущему вперед Микробу.

Его закрыли спинами наши защи, и я увидел, как Клыков указывает на явное нарушение, Лабич валяется и стонет, а судья — ноль внимания! Как будто и не случилось ничего.

Но как только мяч оказался у Рябова, подбежавшего к вражеским воротам, прозвучал свисток, и Лабич поковылял бить боковой, но, видя, как он подволакивает ногу, Сан Саныч выпустил вместо него Гребко.

Сука! Судья куплен, что ли? Явное ведь нарушение было! Я скрипнул зубами. Судья всегда прав, мать его разэтак! Начнешь спорить, будет хуже. Специально ведь затянул время и свистнул в подходящий для его команды момент.

Уверенный в своих силах, я крикнул нашим защам:

— Валите вперед, на половину противника. Я справлюсь. На каждого нашего там их по двое, вас не ждут.

Это был риск, но я оказался прав, буром попер вперед Колесо, кивнув Матвеичу, получил пас от Клыка, к которому сразу же бросился их центральный. А вот Матвеича никто не ждал — никто, кроме Колеса. Попав в окружение, кореец пасанул старому приятелю, и Матвеич, великолепно обведя соперника, пнул мяч, явно не попадая в ворота, но Погосян вырвался из цепких лапок днепровского заща, чуть футболку в его руках не оставив, изменил траекторию мяча. Вышла шикарная крученка.

Вратарь противника растопырился в воротах, не соображая, куда летит мяч, и не дотянулся. Чистая «девятка»! Гол! 0:1 в нашу пользу.

Оставшийся в защите Думченко подпрыгнул, воздев руки, подбежал ко мне, дал «пять» с криком:

— Сечешь, Нерушимый!

Тренер «Днепра», красный, как рак, мордатый мужик с лицом, побитым оспинами, стал багровым и принялся отчитывать своих, глазами направляя разряды ненависти в сторону судьи.

Первый тайм прошел мерзопакостно. Ощущение было, как в дерьмо вступил, да обеими ногами, и отчистить нечем. Судья свистел в одну сторону. Не давал разогнать атаку. Свистел на любое касание. Я скрипел зубами, перебирал самые забористые фразы из великого и могучего и призывал Тирликаса. Он должен был смотреть матч с трибун, но затерялся среди болел — уж очень огромен стадион. Понятно, что с его связями можно оспорить результаты матча, а судью изгнать из футбола с волчьим билетом, но это потом. Сейчас нам что делать?

Сдаваться? А хрена вам!

Уже двоих наших, крайка Бурака и защитника Колесо, судья подсадил на желтые карточки. А «своим» позволял бороться, как на татами. Разве что пока без сломанных костей и крови на лице обходились. Толчки в спину — нет свистка! И отмашки были. И локоть при борьбе вверху. И зацепы. И дергания за футболки. Но хозяевам поля не свистели. Судья конкретно и явно «играл» за «Днепр».

Нам оставалось глотать ярость и работать, работать, работать. С каждой минутой ярость «титанов» все больше угасала, на ее место приходила осторожность. Вот уже пять раз наши ворота под атакой, два удара. Два отбитых мной мяча. Страха нет, опасений, что получу травму, нет, есть лишь желание действовать и полыхающий в груди огонь.

К концу первого тайма наши навалились толпой, «Днепр» полным составом рванул защищать ворота. Наш опорник Гребко каким-то чудом просочился к воротам, ударил… Гол! Второй гол при таком раскладе!

Судья же просвистел и объявил вне игры. На этом моменте первый тайм закончился. У Гребко от гнева покраснели даже глаза, его ноздри раздувались, он попер на судью — но Матвеич с Думченко схватили его за руки и потащили в раздевалку передохнуть.

Димидко уже был там, расстроенный и злой. Когда последним вошел Витаутович, Сан Саныч вздохнул и пробурчал:

— Я говорил, что легко не будет.

— Неужели нельзя ничего сделать? — спросил Колесо, жалобно глядя на Тирликаса, подпирающего стену.

Тот развел руками.

— Можно, но не сегодня, это дело небыстрое, потому сейчас вмешательство невозможно.

Гребко обрушил на тварь продажную многоэтажную словесную конструкцию, замахал руками, доказывая, что он чисто забил, и все это видели. А судья — сука продажная, чтоб его черти в аду беспрерывно содомировали.

Димидко кивнул, подождал, пока он успокоится, и сказал:

— А давайте я вам лучше анекдот старый расскажу. А вы посидите, подумаете, подышите, в себя придете. Итак, футбольный матч — такой, как сейчас, и представлять ничего не надо. Судья внаглую свистит на нарушения, по закону вроде, но — только в одну сторону. Душит. И все равно гости выигрывают. Тогда судья ставит в конце выдуманный пенальти. И вратарь берет! Гости выигрывают! После игры в судейскую заходит директор команды. Судья сидит в углу на полу, рыдает, лицо закрыл ладонями… «Так тебе сверху позвонили, а ты не смог?» — догадывается директор местной команды. «Нет!» — крутит головой судья. «А-а-а, тогда, наверное, денег принесли, ты взял — и не смог?» «Нет!» «Может, семье угрожали?» «Нет!» «Так что же тогда?» «Да болею я за вас, болею!»

— А-ха-ха-ха! — взорвалась раздевалка.

— Жжёшь, тренер! — оценил Левашов.

— Я вас накручивать не буду, — продолжил Димидко. — Сказал же перед началом: команда крепкая. Но бог не тимошка, видит немножко. Зритель тоже видит, и ему противно до блевоты, когда своя команда так себя ведет. И сейчас все за нас болеют, по себе знаю.

Все закивали. Он продолжил:

— Так что ваше дело — продолжать начатое. Один же наш гол засчитали?

— Ну так это издали, — мрачно возразил Колесо. — Это никак не отменить.

— Так забейте еще издали! Он тебе по ногам, а ты гол забей. Судья тебя несправедливо судит, а ты гол забей! Противник тебе в лицо плюет и локтем норовит нос разбить — а ты гол забей! Все, кто нас смотрит, ждут чудо. Дайте людям чудо! А теперь — марш на поле!

Все с шумом, цокая шипами бутс, встали с мест и направились к выходу.

— Саш, а ты задержись на минутку, — окликнул меня Димидко, и я подошел к нему.

Он проводил взглядом последнего уходящего, Бурака, и сказал:

— Ты понимаешь, что матч от тебя зависит? Это ты должен волну гасить, успокаивать, защиту выстраивать и снова всех гнать вперед.

— Я так и делал! Но я ж не капитан…

— И что, лучше проиграть тогда? Делал — вот и делай! Команда должна быть уверена: сзади — стена. Стань той стеной, Саша. Упрись. И не давай драться в штрафной. Тут-то ты хозяин.

— Да понял я, понял.

— Вот и иди.

А ведь слушались меня, восемнадцатилетнего сопляка, матерые мужики!

Так вот со смешком я выскочил на поле и побежал в ворота, а то еще докопаются до опоздания с выходом.

И все-таки вопреки стараниям судьи, мы выигрывали. Сумасшедший удар Погосяна из-за штрафной, без прицела, без остановки мяча — по летящему. И снова самая «девяточка»!

Я невольно улыбнулся. Красиво, черт побери! Такой удар на тренировках хоть сто раз пробуй — не получится. Это наша злость и желание показать людям чудо, доказать, что мы сильнее несмотря ни на что!

И опять противники уперлись. Регби какое-то выходит, стенка на стенку. А судья тут же что-то высмотрел и — штрафной в нашу сторону.

Душит, сволочь! Не дает выбежать за середину поля к их штрафной. При этом по моментам ничего ему не предъявишь, во Второй лиге матчи не фиксируются на видео. Но ведь как тут без толчков, когда футбол — контактный вид спорта?

И вот судья свистит — наш Микроб в дальнем от мяча углу забрался во вне игры, хотя ему паса нет! Федор, конечно, не согласен, бычится, но молчит. Под ноги себе сплюнул, выругался беззвучно.

Следуя советам Димидко, я принялся подбадривать тех, кто ближе, отшучиваться, анекдот вспоминая — видите, как он за своих болеет?

Ну и плюс ко всему днепропетровцы реально сильные. Да, нас судья не пускает на их половину поля, но удары-то по нашим воротам организует не судья, и всегда комбинация завершается ударом, пусть и мимо ворот. Школа у них такая, потому что потерял мяч — получил атаку, а выбил вперед — когда еще соперник установит и снова введет…

И вот на нас накатила очередная волна. Перед нашими воротами образовалась толчея, я сосредоточился, превратившись в зрение и слух, и вдруг — свисток!

В штрафной нарушение? Да ладно! Я же стою, смотрю. Никто не упал, никого не держат более явно, чем обычно. Ну обнимаются вон два быка, один наш Матвеич, второй их — так они же взаимно…

И вдруг — пенальти, мать его! Все, как в анекдоте, все по канону, но не смешно, кулаки так и сжимаются! Хочется подойти к судье и ка-ак показать ему, что я не просто так второе место занял на боях без правил. Болельщик, растуды его в качель!

Или как там говорил Василий Уткин? «В чемпионате России, кажется, не надо нарушать правила, чтобы получить пенальти в свои ворота. Пенальти назначаются за шевеление травы, за пение птиц, за дуновения ветра, от которого тоже способны падать могучие форварды».

В автобусе Димидко достал две бутылки шампанского, раздал раскладные стаканчики и произнес тост бодрым голосом, в котором все равно сквозила грусть:

— Парни, вы понимаете, что вы… мы сегодня сделали? Сегодня люди видели самое настоящее чудо! Уверен, что теперь все болелы, разочарованные в своих командах — наши! Выпьем же за то, что невозможное возможно! Ура!

К нам присоединился Витаутович, но от шампанского отказался, плеснул себе коньяку из фляги. Его радость, в отличие от радости Димидко, который сильно запал на укатившую домой Анжелику, ничем не была омрачена, он скалился во все тридцать два и сиял, как новый червонец.

Когда автобус тронулся, мы как раз закончили разливать шампанское и дружно грянули: «Ура!» Микроб затянул жизнеутверждающий гимн «Титана», его подхватили все.

Я сидел рядом с Микробом, который пел громче всех, а вот Клык позади нас отлынивал, смотрел новости. Когда гимн закончился, он прокричал:

— Прикиньте, мы на первой полосе! Глянь! — Он передал мне телефон и зачитал: — «Подвиг Нерушимого».

Микроб сунул свой любопытный нос и воскликнул:

— Саня, опять про тебя! А еще пишут, что будет расследование, и судью отстранят, а возможно, и будут судить. — Он пролистал статью до конца и присвистнул: — И глянь, какой сёр в комментариях, все за нас! Тысячи людей смотрели и будут пересматривать эту игру.

Я достал свой телефон и улыбнулся, читая сообщение Лизы:

Да, сегодня я был героем для всех болел, Робином Гудом от футбола, борющимся с несправедливостью и дающим надежду на честную игру.

— Саня, давай на твоей страничке сделаем публичный раздел? — предложил Клык, забрав свой телефон и водя пальцем по экрану. — А то сколько благодарностей…

Мысль об этом привела меня в ужас. Это ж нужно общаться с болельщиками, делать объявления, следить, что они там написали, а времени мало. Так я и ответил, но Клыка поддержал Димидко:

— Необязательно им всем отвечать. Просто делай объявления, благодари за доверие и все в том же духе. Это несложно и много времени не займет.

— Да, — закивал Микроб, — представь, сколько людей ты сделаешь счастливыми.

Осознавать, что от меня зависит счастье тысяч незнакомых людей, было странно.

Тем временем Димидко откупорил вторую бутылку шампанского, и она извергла фонтан ему на колени. Матвеич густо пробасил:

— Сан Саныч, а что это вы нам дисциплину разлагаете? — И протянул стакан.

— Все правильно, — защитил тренера Колесо. — Шампунь делает настроение праздничным! Отмечать-то надо. От крепкого плохо поутру, да и много не выпьешь его. А расслабиться-то надо! Наконец у нас пошла игра, как в начале, а то расклеились что-то все без Сани.

Бутылка пошла по рукам. В самом деле, что такое полтора литра шампанского на двадцать три здоровых взрослых мужика?

— А че там «Динамо-2»? — спросил Гребко. — Клык, глянь не служба в дружбу, а то лень искать.

Микроб и Клыков уткнулись в телефоны, и первым результат выдал наш краёк, проговорил строгим голосом футбольного комментатора:

— Семнадцатого июля московское «Динамо-2» принимало тернопольскую «Ниву» и проявило абсолютную игровую импотенцию, завершив матч со счетом 0:0.

Сказало это было таким официальным тоном, что Погосян, в последнее время сдружившийся с Левашовым, заржал.

— Домо-о-ой! — запел слегка захмелевший Микроб. — Там так сладко бьется сердце северных гор!

Воодушевленный успехом, я подхватил песню, а в аэропорту команда продолжила пьянствовать в ресторане, не пили только я — организм плохо воспринимал много алкоголя — и Димидко, должен же кто-то следить за порядком и пресекать попытки безобразий?

Витаутович, хотя опустошил флягу с коньяком, выглядел трезвым и, сидя с нами за столиком, потягивал сок. Глянул что-то в телефоне и качнул головой в сторону двери — давай, мол, выйдем. Я кивнул, на ходу перебирая версии, чего ему от меня нужно.

Привалившись к стене, он проговорил, глядя в экран телефона.

— Обработали твой запрос по Анжелике. Сбросил тебе файл. Читай.

Разгоряченный и опьяненный победой, я уж и забыл, что просил об этом. Так, что ты за птица, Анжелика?

Анжелика Валерьевна Ларцова, 1983 г. р., место рождения — Симферополь, прописана в г. Иваново. Муж — Ларцов Виктор Олегович…

— Вот сучка! — усмехнулся я. — Как же он ее отпустил в нашу команду?

— Он капитан дальнего плавания, — объяснил Витаутович. — Когда он уходит в рейс, она идет на работу. Потом увольняется по собственному желанию. Ничего криминального в ее биографии нет.

Я процитировал бородатый анекдот:

— Перед свадьбой муж разрешил жене изменить ему трижды. И вот они состарились, и муж выпытывает: «Я знаю, что ты использовала возможность. Признайся, с кем изменила?» Бабка, краснея: «Один раз со взводом солдат, два — с футбольной командой».

Витаутович приподнял уголок рта.

— С Димидко пусть сами разбираются. Не надо туда лезть. Оба взрослые уже.

— Это да. Главное, чтобы она работать не мешала.

— Я проведу с ней беседу. Не будет мешать, — уверил меня Тирликас.

Обещание свое он выполнил. Анжелика вернулась девятнадцатого июня, стала тихой, шелковой, даже к Дарине больше не лезла и на Димидко не висела. Зато Сан Саныч засиял, воспарил и обкатывал на нас самые смелые идеи. Начать с того, что, увидев, как полезно сбегали в матче с «Днепром» наши центрозащи, он легализовал это и разрешил им оголять тылы. В случае обреза, конечно, меня бросали под танки, но Матвеич с Колесом обещали быть осторожными и не допустить такого.

Развивая тему, Саныч увлекся тотальным футболом и придумал свою версию испанской тики-таки, но с подковыркой. Он внедрил долгий перепас, который должен убаюкать противника, а в это время шустрые Микроб с Клыком должны были одновременно врываться в штрафную. Проверить эту тактику пока было не на ком, но на тренировках смотрелось солидно.

Кульминационная битва приближалась, напряжение росло, но это не было волнение перед серьезным испытанием. Мы изучили все проведенные матчи «Динамо-2» и уверились в победе, нами двигал азарт загонщиков: растоптать, раскатать по полю тонким слоем и с торжеством смотреть на опущенного Кирюхина, потому что таким не место в профессии. Они тормозят развитие и ломают крылья толковым ребятам. Конечной целью была даже не победа, а увольнение некомпетентного тренера.

И вот наступил час Икс. Просыпаться в восемь было тяжелее обычного, потому что к вечеру синоптики обещали ливень с грозой, а на дождь так сладко спится!

С полчаса все ползали сонными мухами, но, позавтракав и испив заварного кофе, пришли в норму. Самыми живыми были Жека и Игнат, которые рвались в бой, чтобы покарать обидчика, Кирюхина, который чуть карьеру им не сломал. Их наконец-то заявили, и парни рвались в бой, но на поле они пойдут только после 21 тура. А жаль, они хороши!

Обедать мы отправились в столовую, и вскоре нас больше всего стала волновать погода, потому что с востока наползала тяжелая чернильная туча, а если хлынет ливень, начнется гроза и разбушуется стихия, матч могли и перенести, чего бы нам совсем не хотелось.

Второй раз мы будем играть с командой Кирюхина в Москве, но это будет скорее закрепление эффекта, а не главная битва. Главная сейчас, нам нужно показать Кирюхину, где его место. По идее, за его крахом должен следить Марокко, который мужик суровый и церемониться с ним не станет.

Мы подготовились не только физически, но и информационно: Димидко рассказал журналистам нескольких изданий, в том числе московских, о важности этого матча и поделился, как нас вместо того, чтобы отправить в вышку, несправедливо выгнали из «Динамо-2». Статьи и передачи должны были выйти после игры.

И только сейчас до меня дошло, как стыдно будет продуть. Получится, что столько работы проделано зря. А еще тучи враждебные все ходят и ходят, дождя все нет и нет, и башка тяжелая, как с бодуна, в сон клонит. Вон, наши тоже зевают.

Одно утешало, что противнику тоже придется тяжело.

Время все шло, дождь не начинался, и было принято решение играть. Димидко метался туда-сюда, высматривал автобус с динамовцами — уж очень ему хотелось пожать руку Кирюхину и в глаза его снулые глянуть, да и всем нам, несправедливо изгнанным, хотелось того же. Не обругать его, а вежливо так пожать и пожелать оставить надежду на победу. Второй половине команды, старому составу «Титана» и белорусам, было наше рвение понятно, но проникнуться ситуацией они не могли. Зато Левашов и Гусак постарались на славу и подготовили болел.

Так что ждали команду Кирюхина примерно так же, как ждали нас в Лиловске во время товарищеского матча. Отлично помню это ощущение.

Вокруг поля суетились телевизионщики, хотя раньше такого не наблюдалось — наша команда вызывала повышенный интерес, и скоро начнется массовое переманивание игроков в Первую и Высшую лиги, надо придумать, как не дать им разбежаться.

Среди телевизионщиков наблюдались и фотографы. То и дело на глаза попадался наш Олег с профессиональным фотоаппаратом. Парень украдкой снимал Тирликаса, который покачивался с пятки на носок возле скамейки запасных.

Перед матчем Димидко нас собрал в тренерской и проговорил торжественно и серьезно:

— Думаете, они расслабятся и будут получать удовольствие, когда мы станем их нагибать? Не надейтесь. Они будут сопротивляться и выгрызать хотя бы ничью! Но нас ничья не устроит. Нужен разгром противника.

— Это понятно, — проговорил Микроб и сочно так зевнул.

Зевота — штука заразная, передалась мне — чуть челюсть не свернул. Потом — Клыку и Рябову. Антону аж слезы на глаза навернулись. Погосян тоже захотел зевнуть, но стерпел.

Димидко внимательно нас осмотрел и покачал головой.

— Не нравится мне ваше состояние. Вы ж и по полю так ползать будете.

— Если нас прибивает, то и их прибьет, — попытался успокоить его Матвеич.

На него, Колесо и Думченко погода не действовала, как и на Бурака, и центрального, Лабича. Димидко, похоже, тоже не брало. Погосян — непонятно, то ли крепился, то ли ему нормально. Я попытался пробудить внутреннее солнце и… не смог! Внутри будто бы была пустота, и оно не откликалось. Да что ж такое!

— Мне не надо, чтобы игра была равна, играли два говна, — сказал Димидко. — Мне надо… нам надо, чтобы говно было одно, Кирюхинское. Поняли?

Мы закивали, я опять зевнул и вызвал цепную реакцию из зевков. Димидко глянул на часы: оставалось полчаса до начала матча. По реву и свисту болел на улице, который аж сюда проник, мы поняли, что прибыла команда противника.

— Не, парни, так дело не пойдет, — покачал головой Димидко. — Кофе… будет недостаточно, да и последствия…

— Энергетик! — воскликнул Погосян. — Витамин С! Что-нибудь. Да, знаю, что перед тренировкой не пьем, но ведь реально нужно. Добро, да?

Димидко задумался на пару секунд и кивнул.

— Но где его взять? — спросил Левашов.

Я сразу сориентировался и набрал Дарину, поднеся палец к губам — чтобы другие не мешали. Только бы девушка была свободна! Тогда она успеет сгонять в магазин и принести нам бодрящий напиток.

Гудки, гудки… Щелк!

— Привет, Саша, — сказала она радостно, и я изложил суть проблемы.

Дарина ответила:

— Я эту дрянь не употребляю, но в магазине тут видела газировку «Черный кофе Мокко». Десять минут туда и обратно, если не будет очереди… Уже бегу.

Сгрудившиеся вокруг меня парни все слышали, Погосян показал «класс» и опять зевнул.

— Только бы успела, — пролепетал Микроб.

Вошел Витаутович посмотреть, как мы, спросил:

— Ну что, дадим стране огня?

Микроб просиял и пропел:

— Ду-у-ух огня! Начни игру, нам не начать без тебя!

Витаутович кивнул и ретировался. Димидко принялся мерить шагами комнату, поглядывая на часы, успокоился, когда в тренерскую ворвалась запыхавшаяся Анжелика, подошла к доске.

— Так, мальчики, сейчас поработаем по точкам, чтобы избавиться от сонливости. — Она ткнула указательным пальцем под нос. — Вот тут десять надавливаний, до боли. Что смотрите? Делаем, делаем!

Все принялись разминать носогубку, я тоже — еще раньше читал, что такой массаж помогает.

Потом мы щипали мочки, крутили уши, стучали по голове костяшками пальцев, дергали себя за волосы, чтобы, как Мюнхгаузен, вытащиться из апатии. Надо отдать должное — помогло, мы оживились. Потом Анжелика направилась к выходу, и в дверях столкнулась с Дариной, сделала шаг назад, замерла, будто бы раздумывая, как себя вести. Естественно, ей хотелось, чтобы девушки тут не было и смутно хотелось еще чего-то, что мне не удавалось уловить.

— Что там у тебя? — поинтересовалась Анжелика, с подозрением глядя на пакет.

— Пришла пожелать Мике удачи, — улыбнулась Дарина, оттеснив врачиху, шагнула к Погосяну и поцеловала его в щеку — тот аж расцвет и крылья отрастил.

— Спасительница ты наша! — воскликнул он. — Наша фея! — Обнял ее и прижал голову к ее виску, девушка остолбенела, удивленно распахнув глаза.

Анжелика ушла, и Дарина не сдержалась, прошипела:

— Змеюка уже тут, уже вредит.

Дарина раскрыла пакет, и мы разобрали энергетик в красных банках с надписью «СССР». Зашипели открываемые банки, а пили мы уже на ходу, потому что вот-вот начнется матч.

— Только на поле штаны не намочите, — пробурчал Димидко. — А то напьетесь тут!

— Ща мы как напьемся — Кирюхин намочит, — отшутился Матвеич, скомкал банку и швырнул в урну.

— Ага, лучше брюхами булькать, чем еде ноги волочить, — поддержал Матвеича Микроб.

Наслаждаться вкусом и оценивать эффект времени не было. В той жизни на меня такие штуки не действовали, в этой вроде полегчало, посветлело перед глазами.

Команды высыпали на поле. Мы в бело-серебристом, динамовцы в синем. Кирюхин стоял на той стороне поля, выпятив пузо и заведя руки за спину. Весь его вид выказывал презрение, ну точно Цезарь Гай Юлий и его верные легионеры. То и дело он указывал пальцем на поле и выдавал короткие реплики. Шпала вился вокруг него и заглядывал в рот, как шакал Табаки. А нашего Древнего нет, он вторую неделю на больничном— сердце лечит. Ну и ладно, что он есть, что его нет. Одно слово — Древний.

Ребята тоже были знакомыми. В воротах танцевал лысый лоб Кониченко по прозвищу Конь, грустил на скамейке запасных Рашидов. Черт, трудно фокусироваться, картинка будто бы плывет…

Вдалеке громыхнуло, потянуло влажным теплом, свежескошенной травой. Перекрывая гром, грянул гимн Титана, сочиненный Микробом, и наши болелы встали все как один и принялись петь:

Не знаю, как это у них получилось, но болелы передали мне свои гордость и веру, и удалось пробудить внутренний огонь, но ему будто бы что-то мешало проявиться. Жидкий огонь, медленно продвигаясь по венам, словно выжигал, выталкивал усталость, наполнял мышцы силой.

Когда команды поприветствовали друг друга и прозвучал свисток, солнце угасло, огонь не успел дойти до головы, и зрение по-прежнему туманилось, не помог даже всплеск адреналина.

И что делать? Справлюсь, нет? Если включу «лучшего» — точно победим, но какой откат меня настигнет завтра? Или рискнуть?

Пока колебался, началась игра.

Нет, как бы ни рубило, не стану включать «Лучшего в мире». Попытаюсь своими силами обойтись, я уже вроде в порядке. Небольшая тяжесть в голове, как с легкого похмелья. Но не смертельно, справлюсь. Надо попрыгать в воротах, покрутить шеей, руки вверх, потом в стороны. Пробьемся!

Началось все совсем не так, как мы планировали, и не так, как хотелось. «Динамо» было быстрее. Они живенько, как ртутные капли, просочились сквозь две линии наших, центральные бросились вдогонку, защи встали стеной.

В это трудно поверить, но динамовцы использовали тактику, которую мы обкатывали в последние дни: они все были на нашем поле. Димидко рванул к их воротам, где будто заснули наши напы, и заорал так, что я услышал:

— Рябов! Мика! Не спать — в защиту!

Мельтешение перед воротами не дало рассмотреть, что там дальше в поле, но и не до того стало. Мяч летал туда-сюда, наши не успевали за ним. Картинка перед глазами плыла, я не успевал следить за ним взглядом. Твою мать, выходит, слабое звено — сегодня я?

Защам пока удавалось сдерживать натиски противника. Матвеич так вообще перехватил мяч и ринулся на половину поля динамовцев. Пас Погосяну, оставшемуся открытым. Два их заща бросились к нему. Пас назад Матвеичу, который не спит и рвет в атаку. Пас Рябову, бегущему к воротам, где растопырился Конь.

Давай, Антоха, бей!

Удар… Не удар. Позорный толчок. Да что ж ты делаешь, дети и то бьют сильнее! Мяч плавно полетел прямо в грудь Кониченко.

Димидко закрыл руками лицо и принялся костерить Рябова, повесившего голову. Кирюхин победно улыбнулся. От злости я аж проснулся, выматерился.

Динамовцы рассредоточились по полю. Их вратарь перекинул мяч из руки в руку, пасанул на середину поля своим. Наперерез рванул Клыков, схватился с их центральным, на них зачем-то набежал Рябов и в буквальном смысле затоптал противника.

Свисток. Желтая карточка. Штрафной. Хорошо не пеналь.

И опять Димидко за голову схватился, кричит:

— Замена! Замена!

Не веря в свою удачу, со скамейки запасных не вскочил — взлетел ветеран «Титана», сорокалетний Синяк. Рябов сел на его место, сжав голову руками. Похоже, его колбасило похлеще, чем меня.

Синяк не «столбом» играл, он — нападающий другого плана, и всем теперь надо подстраиваться под него. То есть не кинуть мяч вперед и самим нестись на подбор, а разыгрывать, отдавать на пустое место, в свободную зону. И это еще вопрос, хватит ли сил у Синяка на рывки в его возрасте.

И снова игра на нашей половине поля. Защитники чувствовали себя нормально и справлялись, но противника у наших ворот было много больше.

Длинный пас. К воротам рванули одновременно трое, наши защитники попытались их не пустить, и тут непонятно откуда возник динамовский краек, взял мяч.

Опасный момент.

Удар…

Мне показалось, что мяч летит в правый верхний угол. Я прыгнул, вытянув руки и понимая, что не дотянусь. Но нет. Ошибся с направлением мяча: была крученка в левый нижний. Я наугад дернул ногой…

Привет, Акинфеев!

Попал! Отбил. Фух! Чуть не облажался, аж взмок, и сердце тарабанит, как пулемет. Колесо принял мяч и тут же катнул мне, а я сделал пас Лабичу.

По трибунам пронесся облегченный вздох. От выброса адреналина в мозгах просветлело, вспыхнуло солнце за грудиной, раскидало лучи по рукам-ногам. Разлилась магма по венам. Зрение стало четче, реакция обострилась, и стало видно, что Микроб не так быстр, как обычно. Клыков держится, но ему тяжело. А Погосян, лошадь Пржевальского, будет носиться и в состоянии зомби.

Но почему противника не плющит так, как наших? Они не бегают, а летают. Если имеет место погодная аномалия, накрыть должно было всех метеозависимых. А что если это вредительство? Но кто и когда? Врачиха? Вряд ли, ведь плющило нас еще с утра. Неужто кто-то из наших постарался? Вспомнилась игра в Кременчуге, когда наши точно так же ползали и продули. А что, если и тогда им что-то подсыпали в питье?

Кто?! Вычислю — порву! А Тирликас позаботится, чтобы его ни в одну команду не взяли. Осталось понять, кто крыса. Если предположить, что в Кременчуге тоже имел место саботаж, те запасные, кто туда не поехал, отпадают, и круг подозреваемых сужается.

Кстати, и Анжелика была с командой. Но сегодня с утра она никак не могла ничего нам подсыпать. Или то, что она добавляет, имеет накопительный эффект и действует не на всех, как, например, антигистаминные: супрастин, тавегил, димедрол? Или те же миорелаксанты, после некоторых даже за руль нельзя. Спасибо феноменальной память, в свое время писал статью, запомнил.

Снова загромыхало, будто бы над нами смеялся футбольный бог, который заодно с динамовцами. Но ничего, я в норме и спасу ситуацию, если вдруг кирюхинцы прорвутся. Но, блин, нам не спасаться надо! Нам надо наказать говнюка Кирюхина!

«Динамики» снова прорвались, но я отбил. Потом взял. Отбил. Взял. Выбил подальше. Да что за пинг-понг такой? Позор да и только!

— Вы что, охренели?! — заорал я Микробу и Клыку с Лабичем. — А ну не спать! Продуем ведь! Микроб! Тебе подсрач дать? Что замер? Клык!

Хорошо запасные не такие снулые. Надо замены делать, чего Саныч тупит? Да, основной состав круче, но и запасные справятся. Жаль, Жеку с Игнатом еще четыре матча выпускать нельзя, они накопили злость и показали бы, как надо доминировать и нагибать.

Димидко ходил туда-сюда и матерился, чуть ли не волосы на голове рвал, а на очередном свистке вдруг сделал замены. Не во втором тайме, как обычно происходит, а в середине первого. Вместо Микроба Саныч выпустил Щенникова. Он ушам своим не поверил, вскочил как на пружинах и рванул на поле, бодрый и довольный. Вместо Клыкова — Ранюкова, который уже плесенью порос на скамейке запасных. Ветеран «Динамо» заулыбался зло и самоуверенно, встал и зашагал на позицию.

И опять громовой раскат, а над нами — клочок ясного неба, который все уже и уже. Когда хлынет ливень, должно полегчать, если все-таки дело в погоде.

Вроде после замены игра пошла резвее, разбегались наши парни. Оп-па… Да не просто задвигались! Я мяч — рукой направо, оттуда — в одно касание, без обработки, он вдруг полетел по диагонали через все поле налево, и опять же сразу — в центр, куда рвался наш Синяк. Ах, как рвался! Доказывал, что он не хуже, что если он вышел — это не безнадега, а усиление!

Какой дриблинг! Любо-дорого смотреть! Одного обвел, второго обвел, целый паровоз собрал. Пас пяточкой назад — подоспевшему Лабичу. Тот — Щенникову, которого как подменили: не тюлень, а настоящий боец! Снова передача Синяку, стоящему в опасной близости от ворот (защи на Погосяне повисли, видимо, наученные Кирюхиным, что он наиболее опасен) — удар! Конь по обыкновению растопырился, а мяч по немыслимой траектории проскочил у него между ножищ и затрепыхался в сетке. Домик! Есть!

Гол! 1:0!

— Качать Синяка! — заорал Думченко, запрыгал. — Мо-ло-дец! Герой!

Набежали «титаны», подхватили на руки сияющего Синяка и давай подбрасывать!

Болелы на трибунах вскочили, заорали, засвистели. Затрепетали флаги с Прометеем. Я скосил взгляд на посмурневшего Кирюхина, который принялся давать распоряжения своим. Перестраивает тактику. Ну-ну, перестраивай не перестраивай, не поможет: когда нет свободы, нет азарта. У тебя — схема, у нас — Прометеев огонь. Посмотрим кто кого.

Просто фантастика! Нас долбили весь тайм, а первая сносная атака, первое движение, как учили — и гол! Гол!

Есть! Есть адреналин! Есть общий выдох — выдюжили!

И побежали, давят, прессуют. Кирюхин задергался, вся спесь с него слетела. Опасный момент…

Но — стоп. Свисток.

Уже тайм прошел?

— Бегом! — закричал Димидко, замахал рукой. — Бегом!

Так. Теперь мне надо вычислить крысу. Кто? Рябов, Клык, Микроб — потерпевшие. В последних двоих я уверен, как в себе. Кому это выгодно? Бывшим динамовцам — нет. Запасным? Я сосредоточился сперва на Синяке, потом на Щенникове: оба больше всего на свете хотели забить и отличиться, чтобы попасть в основной состав. Так. Неинформативно. Может, для этого все и затевалось? Чтобы подвинуть основных и встать самим?

Васенцов не хотел ничего, он грустил и тупил. Белорусы хотели воспрянуть. Димидко — надавать нам по башке.

Озабоченный Витаутович уже ждал в тренерской, он хотел разобраться, что случилось с командой, и наши цели совпадали. Здесь же, в тренерской, суетилась Анжелика, раскладывала по подносу гематоген, растворяла в воде шипучую аспиринку и хотела, чтобы все получилось.

Что, черт побери, — «все»?! Опять непонятно. Вот если бы мысли читать!

Клык первым потянулся к стаканам с шипучкой, и Анжелика заботливо подвинула к нему тот, что в правом ряду. Я оттеснил, буквально оттащил Матвеича, протянул руку к ближайшему левому стакану, не выпуская врачиху из поля зрения.

Она хотела, чтобы я взял другой стакан, улыбнулась елейно, взяла тот, что справа, дала мне. Я поднес его к губам, наблюдая, как напряжение на лице женщины сменяется расслабленностью и улыбка становится искренней. Как все оказалось просто! Зря я пытался копать глубже и искать крысу среди своих. Но зачем она это делает?

Ядовито ухмыльнувшись, я преградил путь к столу рукой, как шлагбаумом.

— Стоп! Питье не трогать. — Я протянул ей стакан, предназначенный мне. — Пей.

Димидко вытаращился возмущенно.

— Что ты…

Но на его плечо положил руку Витаутович.

— Молчи.

Замолчали все. Уставились на меня и Анжелику, которая разыграла оскорбленную невинность:

— Зачем? Я чувствую себя отлично.

— Пей, — прищурившись, велел Тирликас.

Она судорожно сглотнула слюну, опустошила стакан. Руки ее дрожали, и капли стекали по подбородку, падали на роскошную грудь.

— Нужно отправить на экспертизу стаканы, что справа, тогда поймем, чем она нас травила.

— Ты с ума сошел? — встал на защиту любовницы Димидко.

— Молодец, Саша, — плотоядно улыбнулся Тирликас и уставился на Анжелику, поджав губы.

— Вы с ума сошли? — проблеяла она чужим голосом и попятилась от него. — Взрослые же люди! Зачем это мне? Что за паранойя?

Тирликас взял ее под руку и вывел из тренерской, бросив:

— Ничего из принесенного не пить и не есть. Лучше из крана напейтесь.

Мне проще. Бутылка с водой всегда лежала возле ворот, но что, если и там неизвестное пока вещество? Я заглянул в пакет, принесенный Дариной: там лежали три банки энергетика. Одну я сразу откупорил, сделал несколько больших глотков и передал Матвеичу.

— Я не понял, — пробормотал Щенников, — что происходит?

— Анжелика с нами, чтобы мы проигрывали, она что-то добавляла в питье, чтобы мы были медленными и тупящими, — объяснил я.

— Вот сучара! — Рябов аж очнулся, вскочил со стула, сжал кулаки.

Сан Саныч повел себя благоразумно, сел, провел руками по лицу, будто умывался. Посмотрел на меня с надеждой.

— Саня, ты уверен? Вдруг это ошибка?

— Экспертиза покажет, — заключил я. — Лев Витаутович разберется.

— Я чуть не сдох, пацаны, — признался Погосян.

— А по тебе и не скажешь, — усмехнулся Рябов и потряс головой. — Все перед глазами плывет. Бр-р-р!

— Она пыталась в первую очередь вывести из строя нападающих и вратаря, — предположил я. — Если вся команда начнет ползать, можно ж и неладное заподозрить.

— Ага, я, вот, огурцом, — сказал Колесо. — Матвеич тоже бодряк, да?

Наш капитан кивнул, а Микроб витиевато обругал Анжелику. Должно было звучать грозно, но в его исполнении было смешно, и Левашов заржал.

— Ниче, мужики, прорвемся, теперь так точно! — улыбнулся Гусак.

Когда он вот так эмоционировал, то утрачивал сходство со сдержанным Витаутовичем.

Видя, что Сан Саныч в раздрае, его функции взял на себя Матвеич.

— Так, мужики, кто остался на поле и спит? Саня?

— В норме, — отозвался я.

— Мика?

— Норм, — ответил Погосян. — Меня уже отпустило. Что эта сучка нам подсыпала, интересно? Ощущение, что я сутки бухал.

Его вопрос услышал вернувшийся Тирликас и сразу же ответил:

— Миорелаксант тизанидин. И антибиотик ципрофлоксацин. Ничего страшного и фатального, просто они друг с другом не дружат, и если принимать их вместе, вырубает. Упало давление, отсюда слабость и головокружение. Подсыпала она не всем. Так что играть можно. Саша? — Он посмотрел на меня.

Как быстро он ее расколол! Бээровец одним словом.

Я покачал головой:

— Отпустило, я в норме.

— Я тоже! — Погосян выгнул грудь колесом.

— Тренер «Динамо-2» в курсе, что вы не сможете нормально играть. — Витаутович ухмыльнулся. — Анжелика любит деньги и предлагала свои услуги директорам заинтересованных команд. Видимо, промышляла подобным и раньше. Ее карьера спортивного врача закончилась.

Погосян припечатал кулак к ладони и выругался по-армянски.

— Надеюсь, «динамики» очень удивятся, когда вы выйдете не поле, — все с той же вараньей улыбкой продолжил Витаутович.

— Даже не сомневайтесь, — ответил улыбкой на улыбку Матвеич.

А потом, пока Димидко переваривал кидок возлюбленной, капитан устроил нам накачку: он брызгал слюной, матерился и орал, и глаза у него краснели от натуги. Требовал хором отвечать на все вопросы.

— Покажем Кирюхину Кузькину мать? — далее нецензурно.

— Да-а-а!

— А-а-а! Порвем всех?

— Пор-р-рвем!

— На поле! И чтобы камня на камне не осталось!

Я дал пять Синяку — аж ладонь заболела, потом — Погосяну, и так по кругу. В наших сердцах клокотал и бурлил гнев праведный. Глаза горели. Как у воинов, идущих очищать родную землю от врага.

На поле с первых минут стало понятно, что «динамики» ничего бы нам не сделали, если бы не тизанидин с ципрофлоксацином.

Вместо тяжести в голове теперь пульсировала злость.

И пошла игра! Да какая! Когда мы их прижали, особенно радостно было смотреть, как заметался, раскудахтался Кирюхин: прыгает по кромке, слюной брызжет, пальцем тычет… Того и гляди порвется, как сова на глобусе. Получи, фашист, в ворота! Это наша правда, и победа за нами!

Мы обложили динамовцев, заперли на их половине поля. Видно, что встрепенулись наши, что кровушка заиграла. Лупят издали. Раз удар! Отбой и наш подбор. Два удар — снова подбор. А потом наш правый полузащитник, Левашов, вдруг сместился влево, к центру, и левой ногой метров с двадцати — точно в угол. Обводящий удар получился. Кониченко прыгнул, но поздно среагировал.

2:0! Ликуйте, болелы! Бросайте, девчонки, в воздух лифчики! Сейчас мы покажем вам настоящий футбол!

Воспрянул в нас дух боевой! Я выбегал к каждому мячу, создавал преимущество в поле — одиннадцатый полевой. Все отбои, все пасы назад — это мне. И я тут же подхватывал, не дожидаясь контратаки «динамиков». Тут же пасовал в противоход, тут же гнал всех дальше.

Это потом уже подумал, что если бы нашелся бы у них классный исполнитель, то не играл бы на отбой, а зафигачил бы по центру над моей головой, по дуге. Но у них таковых не нашлось, потому что Кирюхин душил инициативу, а мы по-спортивному обнаглели. Зажали. Запинали. Закружили головы.

Пас, еще пас, еще пас.

Это сколько раз мяч от нашего к нашему? Восемь? И все чуть ли не на линии штрафной площади. Всю команду соперников загнали в штрафную. Они только успевали валиться под удар.

Кирюхин, вон, пасть разинул, но не орет — воздух глотает, а сам красный, пот так и льет. Нельзя тебе тренером быть, душнила! Вали на пенсию!

Если обороняться, ложиться под удары, стелиться в подкатах — то никогда не выиграть. Для выигрыша надо бить по воротам.

И тут прошла комбинация. Я потом еще и еще раз смотрел в повторе — тренер показал на разборе — это было красиво. До мурашек по коже, до спертого дыхания, до крика, как у болельщиков, когда встают все разом и орут!

В общем, это был виртуозный проход сквозь насыщенную игроками соперника зону.

Справа мяч пришел на Погосяна. Он же не стал принимать, а клюнул лбом — отправил обратно направо, где уже был Левашов. Тот вроде бы неуклюже толкнул мяч чуть вперед. А Синяк в это время просто бежал прямо, обходя тех, кто ставил ему преграду.

И вот мяч расчертил справа налево, потом тут же — слева направо, потом справа — в центр штрафной… И Синяк выбежал на него. И мягко принял одной ногой, спустил на землю, а другой тут же ударил в угол. Блин… Как же красиво! Пас, пас, пас — гол!

Сколько-сколько? 3:0? А еще хотите?

Динамовцы выбежали пару раз, но у меня злости хватило — и в ноги прыгать руками вперед, и выбивать в сторону, и опережать, и даже разок я просто обыграл перед штрафной — самым простым финтом убрал мяч и откатил своему. Всё у меня получалось.

И все получилось!

Еще удар, еще…

Свисток.

Эх, а могли бы и еще накатить, но все-таки Кониченко — толковый вратарь, трижды спас команду.

Саныч ушел в подтрибунное, не пожав руку потному, злому, разочарованному Кирюхину. Мы тоже удалились, не пожимая рук потухшим динамовцам. В рожу дать — да, хотелось. Потому что они пытались выиграть — не силой, а подлостью.

Мы смогли. Восстановили справедливость. И пусть теперь начальство Кирюхина смотрит, как его — в хвост и в гриву те, кого он вынес за скобки. И в гостях повторим! Возможно, уже без Кирюхина.

Итоги выборов главного тренера сборной: https:// /post/382443

Сегодня, 29 ноября, в Михайловске настоящий праздник. С песнями, плясками, цыганами и медведями — все, как у нас принято. Впервые в истории города футбольная команда не просто вышла в Первую лигу и возглавила турнирную таблицу, но и прогремела на всю страну. За «Титаном» следили. За «Титан» болели — и не только в Михайловске, но и в каждой республике. Мы то и дело оказывались на первых полосах газет.

«Целтниекс» отстал от нас всего на два балла и тоже вышел в Первую лигу. Саратовскому «Соколу» досталось третье место. И если футбольной команде из моего родного города не повезло, то Алене со Звягинцевым — вполне, судя по совместным фотографиям и моему похудевшему двойнику.

Немного отстала от него тернопольская «Нива». Команда Кирюхина вылетела в Низшую лигу, что не могло не радовать.

Десять месяцев назад от нас презрительно отворачивались, болельщики плевали нам в спину. Некомплект. Демотивированные игроки. Испорченная репутация. Я помню свои мысли, когда Шуйский пообещал по 200000 каждому за Первую лигу: это так же невозможно, как премия за выход в открытый космос.

Но теперь мы стоим на сцене, смонтированной на площади, а перед нами поет, кричит, колышется толпа. Не только у болельщиков-парней — у женщин, пенсионеров и даже детишек атрибутика «Титана»: бело-серебристые флаги, флажки, шарфы. На девушках поверх курток и шуб — белые жилетки, вручную расписанные нашими именами.

Пока мы шли к сцене, расписывались на этих жилетках, жали руки, принимали поздравления и благодарности. Но лучшая благодарность — это блеск в глазах болельщиков. Каждый «титан» для них был Прометеем, дающим огонь.

Я смотрю на людей, и мое счастье всеобъемлюще и безусловно. Год назад я похоронил всех, кого люблю, в том числе свои мечты. И вот я здесь. И все живы, и мечты расправляют крылья. У меня любимое дело, уважение, самая красивая девушка в мире. Спасибо тебе, богиня!

Вышел Шуйский. Ему аплодировали слабее, чем нам. Толкнул речь о том, какие мы молодцы, как он нами гордится, какие надежды возлагает. Торжественно вручил Димидко ключи от «волги-кросс». Сан Саныч аж прослезился, он-то все, включая авто, жене оставил.

Толпа возликовала. Потом Шуйский объявил, что каждый игрок основного состава получил на счет по двести тысяч, запасные — по семьдесят. Да я теперь богат, выходит? Интересно, можно ли купить квартиру? Машину точно можно. Микроб, вон, мечтает мотоцикл купить, не «Харлей», а «Урал».

Только я подумал про машину, как Шуйский, обращавшийся к людям, обернулся к нам и сказал:

— Лично от меня огромная благодарность звездам нашей команды. Александр Нерушимый, на счету которого сотни, если не тысячи отбитых мячей.

Он смолк, и толпа взревела, взметнулись флаги. Я шагнул вперед и помахал людям. Казалось, я оглохну от рева. Когда народ поутих, Шуйский продолжил:

— Микаэль Погосян. Двадцать пять мячей из шестидесяти девяти голов «Титана» забил юный армянский нападающий!

Вышел Погосян, послал болельщикам воздушный поцелуй.

И тут посыпал снег крупными хлопьями, и казалось, что это Мика его призвал своим жестом. Люди ликовали, какая-то девчонка заорала, что она его любит — наш вольный художник аж приосанился.

— Антон Рябов! Двадцать забитых мячей!

И снова крики и овации. Надо отдать должное Шуйскому, он не обделил вниманием даже запасных и всех помнил по именам. Так же сильно, как мне, местные аплодировали только Левашову, водившему дружбу с футбольными фанатами. Улыбаясь и нежась в лучах славы, я искал взглядом Лизу и не находил, но знал, что она где-то там, все это видит и гордится мной.

Как и любой подросток, я-Звягинцев в юности мечтал иметь машину, чтобы девушек катать. Помнится, даже захудалая «копейка» давала плюс много к репутации с девушками, и стоила тогда машина, как квартира — откуда у студента таким деньжищам взяться? В этой реальности я твердо решил купить машину на премиальные — не для понтов, просто привык, что в той жизни у меня были колеса и здорово упрощали жизнь. Ну и Лиза, конечно же, оценит. Из моих ровесников мало кто может себе это позволить.

Когда торжественная часть закончилась, мы, изрядно присыпанные снегом, немного пообщались с телевизионщиками, среди которых были гости из Москвы и Питера. Потом мы запланировали корпоратив в спорткомплексе, где будут только свои, а после заказали ресторан, куда можно приглашать подруг сердца.

Димидко наконец снял сухой закон, но просил воздержаться от крепкого и обойтись вином и шампанским.

В честь такого события столовую закрыли для посетителей и накрыли для нас праздничный стол. Когда мы, гомоня и веселясь, ввалились в столовую, нас ждали Лев Витаутович, помощник тренера Древний, Дарина и Виктор Викторов, наш новый врач, похожий на крота из «Дюймовочки», только в молодости.

Едва мы расселись (естественно, Погосян — поближе к Дарине) и потянулись к ложкам-вилкам, предвкушая гастрономический разврат, как встал Тирликас, и все замолчали. Наш директор поднял бокал коньяка и произнес:

— Друзья, поздравляю с победой на кубке! И прежде чем мы приступим, я хочу сказать кое-что еще. В связи с тем, что наши клубы и сборную допустили к участию в международных соревнованиях, Павел Сергеевич Горский издал указ, что все спортсмены мужского пола призывного возраста приравниваются к учащимся в высших учебных заведениях и временно освобождаются от воинской службы. Ура, товарищи!

— Ура! — грянули мы.

Вот почему мне так и не пришла повестка! Точно! В этом мире ведь все куда серьезнее, служить в армии почетно, тут откосить можно только в составе ЦСКА.

Только соприкоснулись наши бокалы, как дверь распахнулась, и в столовую вошел незнакомый краснощекий мужик, формой головы напоминающий Щелкунчика, с тяжелым немигающим взглядом и в сизом пиджаке с отливом. Когда говорили «пиджак с отливом — и в Ялту», я именно такой представлял.

А еще была в нем какая-то уверенность, что ли, или манера держаться, которая выдавала человека власть имущего. Роста он был невысокого, едва до уха Витаутовича достал, когда встал рядом.

— Прошу внимания, товарищи, — официальным тоном проговорил Тирликас. — Представляю вам человека, который внес неоценимый вклад в развитие нашей команды. Вадим Игоревич Самойлов, директор Михайловского Электромоторного Завода. Наш директор.

Окинув нас немигающим взглядом, Самойлов заговорил хорошо поставленным голосом:

— Здравствуйте, коллеги. Понимаю, вам хочется праздновать, надолго вас не задержу. — Пока он говорил, Димидко наполнял его бокал шампанским. — Признаться, я даже не предполагал, насколько серьезны ваши намерения и сильна воля к победе. Спасибо за вашу игру. Спасибо, что прославили Михайловск. Но главное — спасибо за то, что подарили надежду тысячам мальчишек, которые болеют футболом. Поздравляю с выходом в первую лигу и уверен, это не предел, вы и до Берлина дойдете. Подарки отличившимся ждут у входа, потом посмотрите.

Димидко вручил ему бокал, мы все чокнулись, он выпил свое шампанское и откланялся, а мы замерли в нетерпении. Какая там еда, когда нас ждут подарки. И они наверняка крупные, раз сюда их не занесли. Особо отличившимся — по крупному мотору, остальным — моторчики поменьше?

Выждав минут пять, с азартом детей в Новый год мы ломанулись на улицу. Насчет моторов я не ошибся. Напротив столовой стояло пять белых «москвичей», чуть припорошенных снегом: кроссовер, какой был у Джабаровой, два седана, две малолитражки и мотоцикл. К ним крепились таблички с именами. Кроссовер — мне. Седан — Погосяну и Рябову, малолитражки Клыку и Матвеичу. Мотоцикл понятно кому, наверное, Тирликас рассказал, о чем мечтает Федор.

Микроб протяжно вздохнул и ринулся к мотоциклу. Он радовался подарку, как пятилетка — щенку. О, как он его осматривал! Оглаживал, как девушку. Так и подмывало сказать «моя пре-е-елесть». Я спокойно уселся за руль. Повернул ключ в замке зажигания — зарокотал мотор, переключил передачи — хорошо! Всегда «механику» предпочитал: чем проще механизм, тем меньше вероятности, что подведет. Отличная машинка! Сиденья удобные, пластик дорогой, руль в кожаном чехле. От радости я даже забыл, что у меня нет прав и водить я, по идее, уметь не должен. Прокатился по дороге вокруг стадиона и, лишь вернувшись, заметил, как потухли те, кому подарков не досталось.

Не следовало директору кого-то выделять.

Праздник был испорчен. Большая часть команды вернулась за стол, и двести тысяч их больше не грели, лица аж позеленели. Особенно раскисли Жека и Игнат, хотя машины у них были покруче тех, что подарили нам. Дело в другом: каждый, кроме шестерых, кого одарили, ощутил, что его не ценят.

Ой, опасный момент! Теперь эти люди — потенциальные перебежчики, которые пойдут в другую команду на выгодные условия без зазрения совести. Надо спасать ситуацию. Я встал и проговорил:

— Друзья! Мы ведь команда, да? Единое целое. И в том, что мы вышли в Первую лигу, огромная заслуга каждого. Так ведь?

Все смотрели с любопытством, не понимая, куда я клоню.

— Я отказываюсь от машины и предлагаю ее продать, а деньги поделить поровну между всеми.

Глаза слушателей округлились. Воцарилось молчание. Нарушили его аплодисменты Витаутовича. Глянув на него, зааплодировал Димидко. Особой радости на лицах тех, кого обделили, я не прочел.

Громыхнув стулом, поднялся Гребко.

— А, по-моему, все справедливо. Награда нашла героев. Ведь если бы не Александр, — он посмотрел на Димидко, — Александрович, если бы не Нерушимый… не знаю, что и было бы. Вы вспомните, какой была команда в феврале и какой она стала сейчас. Мы не просто на улице — на помойке оказались. А сейчас? Смогли бы мы этого добиться без Сани, Мики, Федора? — Он взял паузу.

— Нет, — буркнул Синяк, хотя ему до колик, до скобления загрудинной крысы тоже хотелось машину.

Он старался не меньше нас, и отличился не раз. Как и Щенников, и даже Гусак, который, конечно, отставал, но прогресса добился. Левашов, вон, надулся. Его вообще незаслуженно обделили, ведь в трудный момент он буквально спас команду. И белорусы, особенно Бурак. Он даже несколько мячей забил. И защитники — орлы наши, а никто их не выделил, не наградил.

Гребко сел. Поднялся Микроб, вскинул голову и произнес:

— Саня дело говорит. Нечестно так. Мне мой байк очень нравится, я о таком всю жизнь мечтал. Стоит он 70000. Я готов его выкупить. Вот. А деньги делите, как хотите. Вон, пусть Сан Саныч поделит.

Сколько стоит мой москвичок? То есть москвичище? Двести тысяч с плюсом. Жаба затряслась от возмущения, квакнула и вцепилась в горло: «Идиот простодушный, что ты творишь?! У тебя никогда такой тачки не было! Если бы не ты, гнить бы им всем на обочине жизни, в том числе Димидко!»

Заткнись, проклятая! Машина — гора железа, а с этими людьми еще работать и работать. И если работать плодотворно, то таких машин будет еще десять.

— Поддержу Нерушимого, — проговорил Рябов не вставая.

О, как его жаба душила! Он аж позеленел, но сумел ее побороть.

— Я свою выкуплю, — проговорил Погосян, глядя в экран. — Такая стоит, вот, всего сто пятьдесят штук, и мне ж тоже с нее процент будет, да?

Погосяну было сложнее всего отказаться. Он так и не помирился с отцом, а машина да плюс деньги были бы показателем его успеха, и ни с кем им делиться не хотелось.

— Я тоже выкуплю, — пробормотал покрасневший Клык.

— И я, — сдался Матвеич, который считал, что заслужил подарок больше, чем кто бы то ни было.

— Молодцы, а теперь послушайте меня, — проговорил Лев Витаутович, и снова воцарилось молчание. — Предлагаю сделать так. Берем стоимость нового автомобиля, делим пополам. Половину получает тот, кто приз добыл… Ведь если бы не он, и подарка бы не было. А остальное делим поровну между всеми, включая запасных. Не трогаем только машину тренера. Я наблюдал за всеми вами, и считаю, что каждый заслужил эти деньги.

Синяк и Гусак заулыбались.

— Тогда и я выкупаю свою машину, — сказал я.

Она стоила точно дороже двухсот тысяч и была мне не по карману. А так — вполне.

— Ну вот и хорошо, — улыбнулся Тирликас. — И никто не уйдет обиженным. И с продажей возиться не надо, как и переоформлять документы.

Улыбаясь от уха до уха, поднялся Левашов, парень с лицом ангела и душой гопника.

— За Нерушимого! За тебя, братан! Ты реальный мужик!

Одна бутылка шампанского разошлась, потом вторая, Колесо принялся открывать третью, но пробка выстрелила, срикошетила от потолка прямо в жаркое Древнего, который ничего не заметил и продолжил есть из этой тарелки, пока в ложке не оказалась пробка.

Мика ворковал вокруг Дарины. Он в лице менялся и становился выше, когда был рядом с ней, и кавказский акцент куда-то пропадал.

Серьезно запал парень. Да, у него было несколько интрижек на выездах, но уверен, что если бы у них с Дариной все заладилось, он перестал бы волочиться за юбками. Ну, на несколько лет так точно. У меня в прошлой жизни был знакомый армянин, который разрушал стереотипы: не гулял от жены, даже когда женщины на шею вешались. Может, и у моих друзей все будет хорошо.

Почувствовав мое внимание, Дарина, единственная девушка за нашим столом, сидящая в самом конце стола, чуть повернула голову, встретилась со мной взглядом, улыбнулась уголками рта и тут же одарила Мику лучезарной улыбкой, кивнула на предложение положить ей красной рыбы.

Справа от девушки сидел Левашов, который тоже пытался за ней ухаживать. Забавно, что Левашов зеркалил свою фамилию: на поле стоял справа, и так получалось, что везде оказывался справа.

А когда немного выпили, за Дариной принялись ухаживать все, я же поглядывал украдкой, как она принимает внимание и комплименты с холодным достоинством, никого не приближая и не отдаляя, но и не обделяя.

В начале шестого мы выкатились из-за стола. Так хотелось приехать к Лизе на новой машине, но, во-первых, у меня нет прав, во-вторых, я пил шампанское.

Колесо сразу поехал не в ресторан, где заказаны столики, а сперва отправился «по б**дям», и, изрядно выпивший, приволок в ресторан сразу двух. Микроб — на такси к Лере, я — к Лизе, которая ждала в гостинице.

Встретила она меня горячим поцелуем, и в ресторан я приехал на два часа позже.

Ощущение было, что этот мир — для меня, а я — для него. Раньше даже во сне не было так хорошо! В полной мере насладиться победой не давал опыт прошлой жизни, который настойчиво напоминал о законе равновесия.

Что ж, будем считать, что я отработал в прошлой жизни. А у «Титана» — новый этап: после Нового года сборы, а потом — штурмовать Первую лигу, где соперники куда матерей, чем во Второй.

Надеюсь, новый тренер сборной, Валентин Кузьмич Непомнящий, не оставит Первую лигу без внимания и отправит своих скаутов на матчи лиги. Зная это, можно не сомневаться, что среди наших рвать и метать будет каждый.

Рейтинговая таблица, Вторая лига, Запад

Новый год мы договорились встречать всей командой в ресторане, но — с близкими, а потом должны были разъехаться по домам. Гребко пригласил жену с детьми. Клыков — матушку. Микроб — Леру. Жека и Игнат — незнакомых нам своих новых подруг. Левашов тоже грозился прийти с девушкой. А вот Дарина уехала к родителям, и Погосян, приготовивший ей подарок, загрустил. Льва Витаутовича тоже не будет, но, может, оно и к лучшему: парни опасались его и не смогли бы расслабиться в его присутствии.

Сегодня, 29 декабря, приезжает Лиза и пробудет со мной аж до третьего января с перерывом на первое, когда ей нужно нанести визит вежливости родителям.

Вчера выпал снег, и солнце слепило. Стоя на вокзале, я кутался в шарф, прятал под курткой розы и всматривался в лица пассажиров экспресса. А вот и она — в той самой соболиной шубе, в которой была на беспредельных боях, и такой же шапке. Ну точно Снежная королева!

Увидев меня, девушка помахала рукой, побежала навстречу, а за миг до того, как обняться, я вручил ей розы и увлек к стоянке. Щелкнул кнопкой сигнализации, открывая своего «москвича», повел задумчивую девушку к машине.

Что это моя машина, она поняла, только когда я усадил ее в салон и сел за руль. Посмотрела недоуменно.

— Саша, это чья? — она провела рукой по торпеде.

— Моя. Подарок за вклад в развитие отечественного футбола, — чуть улыбаясь, ответил я.

Она пару раз взмахнула ресницами и полезла целоваться.

— Вот это да! Вот так подарок! У нас теперь есть машина! И ты сам заработал! Горжусь тобой!

Ее глаза горели восхищением.

— У нас? — переспросил я, завел мотор и уточнил: — Ты сказала «у нас»?

— Ну а у кого? — Она отпрянула и принялась расстегивать шубу. — Мы же вместе, значит — у нас.

Я покосился на нее и попытался считать желания, но в ее голове был сумбур, и понять, чего она хочет, не получилось. Интересно, замуж — хочет? Одно ясно: мой успех ее очень порадовал.

С декабря я снял отдельную квартиру и переехал туда, хотя предыдущая осталась за нами, и мы там собирались с парнями. Ну а смысл ютиться?

Туда я Лизу и повез, она отправилась в душ с дороги, а я — на кухню. Откупоривая шампанское, я насвистывал под нос песню, которой нет в этом мире: «Самая красивая девушка в мире ходит голая по своей квартире. И ей хорошо-о», и тут дверь с грохотом и треском сорвало с петель. Я дернулся, упустил вылетевшую пробку и встретил ОМОНовцев, держа перед собой бутылку, истекающую пеной.

На меня нацелились автоматные стволы.

— Ни с места! На пол лицом вниз! — прозвучал голос, приглушенный шлемом. — При подозрении на опасность стреляю!

— Саша, что там? — донеслось из ванной.

Мысли пронеслись вихрем. Что происходит? Ошиблись?

— В чем меня…

— Лежать! — в голосе омоновца прорезались истеричные нотки.

Поставив шампанское, я поднял руки, осмотрел набившихся в комнату спецназовцев: шестеро, один у входа в ванную, еще сколько-то за дверью. Медленно-медленно лег, сцепил пальцы на затылке.

— И чтобы без штучек своих! — предупредил говоривший.

Что он подразумевает под «штучками»? Боевые навыки или… Или способности? При мысли об этом по спине пробежал мороз.

Меня обыскали, похлопали по карманам.

— В чем меня обвиняют? — поинтересовался я, уткнувшись носом в пол. — Произошла ошибка.

— Никакой ошибки нет, Александр Нерушимый, — прозвучал другой голос, вкрадчивый, не искаженный шлемом. — Мы очень надеемся, что ты сам нам все расскажешь.

— Руки за спину! — рявкнул командир ОМОНа.

Я подчинился. Щелкнули наручники.

— Встал! На выход!

Из ванной комнаты выскочила Лиза, замотанная полотенцем, с мокрыми встрепанными волосами, зажала рот рукой, шарахнулась обратно.

Меня толкнули в спину.

— На выход, я сказал!