В тот момент, когда шестидесятилетний тренер, особо не напрягаясь, бросил меня так, что вышибло дух, и я еще долго валялся на матах, вдруг стало ясно, что я недостаточно прокачан для победы в турнире. Без «Самого лучшего» мне до первого места, как до луны. Причем не земной луны — до какого-нибудь спутника Юпитера.

«Но ты губу закатай, нам это не светит» — эту фразу Льва Витаутовича я повторял каждый день во время тренировок, когда казалось, что сил не осталось, и я вот-вот сдохну. Черта с два, Лев Витаутович! Светит, еще как светит! Нули призовой суммы светят, как четыре солнца.

А после того, что мне рассказал тренер об энергетических контурах, что бы они ни значили, лики братьев Шуйских тоже воссияли. Они же одаренные? Типа как маги. Значит, могут не только посветить ликами, но и посвятить в свое джедайство. А иначе как простому человеку играть на равных с одаренным? Да никак. Поэтому нужно, нужно кровь из носу побеждать, знакомиться с партийными боссами и становиться своим.

Мне очень повезло, что турнир однодневный — божественного таланта хватит, чтобы темная лошадка Саша Нерушимый победил всех фаворитов и стал чемпионом. Ведь использовать талант я могу лишь раз в неделю.

Но, как говорится, на богиню надейся, а сам не плошай, и я тренировался дважды в день: утром с коварным Витаутовичем тет-а-тет, ощущая себя бездарем, вечером — с группой, остальное время повелевал шваброй, тряпкой и стайкой роботов-уборщиков. Ну и спал. Не просто спал — после девяти дрых так, что и взрыв ядерной бомбы не разбудил бы меня.

И только сегодня утром, двадцать девятого декабря, за полтора дня до турнира, вместо тыканья носом в ошибки Лев Витаутович, цыкнув зубом, уронил:

— Поздно ты ко мне попал. Если б раньше на полгода…

— Чемпиона бы из меня сделали? — ухмыльнулся я.

— Держи карман шире, чем ты слушал? Ты неуч, самоучка в лучшем случае! А там ребята — с пяти лет тренируются, закаливаются, на особом счету у Семей, которые вкладываются в их развитие. Выписывают из Японии, Китая, Америки тренеров всяких, куда мне до таких!

— Лев Витаутович, вы самый лучший тренер в мире, — сказал я, не особо покривив душой. Он мне нравился четкостью, конкретностью и, главное, я реально с ним прогрессировал. Всего-то два-три дня занятий, а он мне уже столько дал!

— Поверь, Саша, в этой ситуации тебе даже лучший в мире тренер не поможет.

«Вот включу своего „Лучшего в мире“, и посмотрим», — подумал я, ничего ему не ответив. Если выиграю, Витаутовича точно вознесут на пьедестал — какого самородка раскопал и воспитал! Ух!

Примерно так я думал, расставаясь с ним и приступая к рабочим обязанностям. До пяти вечера выдраивал спорткомплекс до блеска, потом сгонял в общагу переодеться и перекусить, оттуда — снова в «Динамо».

Сегодня последняя тренировка в этом году, завтра никто не тренируется, будем восстанавливаться, а послезавтра — турнир. Ну и Новый год заодно, который, судя по движнякам в общаге, будут праздновать все вместе. Ко мне уже забегала Наташа, светловолосая подруга Насти, собирала по семьдесят рублей на праздничный стол. Я обещал отдать перед самым Новым годом, когда получу деньги за турнир — сейчас-то ничего не осталось.

Билеты им с Настей вручу сегодня вечером или завтра — как подарок на праздник. Оказывается, такие стоят аж пятьсот рублей, да и то их так просто не купишь. Повышенный интерес легко объяснялся — железный занавес товарищ Горский вернул и нарастил, так что развлечения у советского человека только отечественного производства. Бои без правил — одно из главных.

В «Динамо», оставив свою единственную куртку в гардеробной, я повернул в коридор, ведущий в зал для бокса, и услышал из-за приоткрытой двери раздевалки:

— Да вообще козлина! Руся уже год тренируется, подал заявку, так хрен ему…

Моя рука потянулась к ручке, чтобы распахнул дверь, но говоривший продолжил:

— А тут явился какой-то хрен с горы — и на тебе…

В ответ прозвучала неразборчивая реплика. Рука опустилась сама собой.

— В натуре, Игорь! Вот прям в точку! Сто пудов, Неруша кто-то сверху запустил, а то стал бы с ним Витаутыч возиться! Ага, как же! Если бы мне дали еще шанс…

Наконец я узнал голос. Олег, которого я поборол на первой тренировке. Ну дает парень! Ноет, на меня жалуется, — как баба, ей богу! Не согласен он с поражением!

В прошлой жизни, особенно в молодости, я часто пасовал в такие моменты. В этой так не будет. Подавив малодушное желание пойти в другую раздевалку — не хотелось тратить ресурс на перепалку с Олегом — я все-таки вошел, улыбнулся и сказал:

— Привет, мужики.

В воцарившемся безмолвии мой голос прозвучал слишком громко, фальшиво. Кто-то поздоровался в ответ, кто-то не стал. Олег, который стоял близко к выходу, демонстративно отвернулся. Я обратился к нему:

— Олег, что за детский сад? У тебя ко мне претензии? Так давай их разрешим.

Все замерли, уставились на нас. Казалось, воздух заискрил от напряжения. Олег не спешил поворачиваться. Сквозь короткие светлые волосы просвечивала покрасневшая макушка, а уши так вовсе стали пунцовыми. Наконец он развернулся. Оказалось, что и глаза у него покраснели, и нос. Но он не стал отказываться от своих слов и юлить.

— Да… То есть нет… — Он разозлился, рявкнул: — Короче, тебе в тот раз повезло! Вот что я хотел сказать.

— Так давай повторим?

— Давай! — Он подскочил ко мне, сжав кулаки.

— Не сейчас. После тренировки, когда Витаутович уйдет…

Дверь скрипнула, и вошел лучший боец клуба, брюнет Алексей. Он неодобрительно посмотрел на нас, замерших в напряженных позах, нахмурился.

Я продолжил:

— А Алексей будет судьей.

Тот стянул шапку, зыркнул, как на шкодливых котят.

— Идите вы! Еще шею себе свернете, а я как соучастник пойду. Этот вот, как его, — кивнул он на меня, — грубо работает. Запрещенные приемы использует.

— Они уже не запрещенные, — сказал я.

— Да мы осторожно, — прищурился Олег. — Правда?

— Очень осторожно, — кивнул я и пожал протянутую руку.

Олег победно улыбнулся и обратился ко всем:

— Делаем ставки, товарищи, за сколько секунд я уделаю этого выскочку! — провозгласил он.

На миг мне показалось, что Олег готов, чтобы прикрыть свой позор, играть не по правилам, но нет. Больше всего он хотел всем доказать, что он лучше даже Леши, которому просто везет, а уж этого выскочки (то есть меня) выше не на две головы, а на все десять, и докажет это уже сегодня.

Леша постучал по запястью, где обычно носят часы.

— Мужики, время!

Спортсмены один за другим покинули раздевалку, мы с Олегом вышли в зал в числе последних, заняли места в полукруге возле Льва Витаутовича. Все надели защитную экипировку, а на руках у нас были шингарды — специальные перчатки, они и удары смягчают, и не мешают хватать противника.

— Ну что, ребята, это был хороший год, — сказал он, внимательно нас оглядев. — Никто особо не филонил, Леша с Олежкой добились неплохих успехов — уже не стыдно на турнир выставлять.

Парни, с которыми я иду на турнир, заулыбались, кивнули.

— Сергеич и Михалыч, вам отдельное спасибо за помощь с новичками.

Два «старичка» показали тренеру большие пальцы, один из бывалых спортсменов проворчал:

— Да брось, Витаутович, нам несложно.

— Ну, раз несложно, давайте в круг тогда. С вас и начнем!

Народ загалдел, заволновался. Мы разошлись, выстроив круг, а в центре встали друг перед другом Сергеич и Михалыч. Тренер посмотрел нажал кнопку пульта дистанционного управления, дал отмашку:

— Деритесь!

Запустился таймер, и «старики» начали обмениваться ударами.

А я спросил у стоявшего рядом Алексея:

— Какой принцип сегодня? Кто с кем дерется в каком порядке?

— Это «первый круг», — ответил он. — Проигравший уходит и ждет второго проигравшего, они создадут «второй круг». На победителя выходит следующий в очереди. Кто проиграет и во втором круге, тот вылетает и встает к стенке. Последний, кто останется в первом круге, — типа чемпион этого года. Это неформально, так, между нами.

Я перевел взгляд на дерущихся. И один, и второй были в первую очередь ударниками, и каждый пытался перехитрить противника и увести его в партер. На третьей минуте тот, что худее и быстрее, Сергеич, все-таки повалил противника, но он закрылся, и ни придушить его, ни взять на болевой Сергеич не мог, так до конца схватки и возил по полу, нанося удары. Михалыч пытался отвечать, но положение у него было невыгодным, а встать ему не давали.

В итоге Сергеич выиграл по очкам.

Не успел я удивиться, как Витаутович вызвал незнакомого мне «старичка» судить бои, сам отозвал меня с Олегом и Алексеем:

— А вы, хлопцы, обойдетесь. Идите на ринг, надевайте защиту и поработайте над связками.

Мы так и сделали. Грушей для избиения выпало сперва мне. Я натянул тяжелую защитную экипировку, а Алексей начал меня бить — руками, ногами, локтями и коленями. Сила его ударов была такой, что я с трудом удерживался на ногах, пару раз отлетел в сторону и чуть не упал, если бы не канаты. Олег отпускал ернические комментарии и посмеивался.

Когда Алексей уступил ему место, он начал лупить меня так, как будто надеялся отбить все органы через защитку. Бил настолько зло и агрессивно, что заметивший это Витаутович окрикнул его и велел умерить пыл.

Следующим избиению подвергся Алексей. Мои удары он сдерживал легко, а вот от Олега ему досталось так, что его чуть не вырвало. Перегнувшись через канаты, он свесился и пытался оклематься.

Мои удары оба перенесли легко и посмеиваясь.

— Да уж, Саня, бьешь ты, как девчонка! — воскликнул Алексей.

— Эй! — окликнул его дерзкий девичий голос. — Вам показать, как девчонки бьют?

Обернувшись, я увидел идущую к нам девушку лет двадцати — худенькую, с черными волосами, собранными в конский хвост. На смуглом личике пылали гневом карие глаза — большие, миндалевидные, как говорят, газельи. Глаза восточной принцессы, но никак не бойца ММА. Обтягивающая майка на ее мальчишеской фигуре обнажала мускулистые плечи, а под короткими шортами бугрились квадрицепсы. И все же было в ней что-то такое, отчего сердце у меня забилось чуть быстрее.

— О, Рина, иди к нам! — позвал ее Алексей. — Покажешь новичку, как бить нужно!

— Сам покажи, мне некогда, еле вырвалась с дежурства! — отмахнулась она, прошла мимо ринга к груше и начала ее молотить, поглядывая на меня искоса.

— Кто это? — тихо спросил я у Алексея между ударами.

— Даринка, — ответил он на выдохе. Поднял руку, чтобы я остановился, и договорил: — Но ты ее так не называй, только Рина, понял? А то врежет так, что мало не покажется!

— Она тоже идет на турнир?

— Да, только не от «Динамо».

— А от кого?

— Она в медучилище учится и стажируется в больнице. От кого-то из них. Учитывая, что нам на все спортобщество дали лишь три места, Ринка сделала невозможное и урвала единственное по квоте.

— Че треплетесь? — воскликнул Алексей. — Работаем!

Остаток тренировки я провел, упорно сопротивляясь желанию посмотреть на девушку. Мокрая, вспотевшая, с сосредоточенным лицом, она выбивала из стокилограммовой груши содержимое так, что с потолка сыпалась побелка.

Засмотревшись на Дарину, я опустил руки и пропустил от Олега удар ногой в голову. Витаутович тут же остановил тренировку. Кто выиграл в «большом круге», я так и не понял.

Собрав всех в круг, он поздравил нас с наступающим Новым годом, после чего распустил народ. Остались только мы с Алексеем и Олегом и Рина, без устали молотящая грушу.

Лев Витаутович задержал взгляд на мне и Олеге. Выждав немного, спросил:

— Олег, Саша, что происходит?

Он явно знал о том, что мы договорились выяснить отношения. Мы с Олегом переглянулись, чувствуя себя заговорщиками. Ни он, ни Алексей слить ему предстоящий поединок не могли. Кто-то из тех, кто слышал, как он меня вызвал на поединок? Или Лев Витаутович проходил мимо раздевалки и подслушал наш разговор?

Видимо, Олег решил, что нет смысла скрывать очевидное, и ответил:

— Решили поспарринговаться, Лев Витаутович.

Тренер посмотрел на меня тяжелым взглядом судьи, желающего слышать аргументы обвиняемого.

— Кое-кто считает, что в прошлый раз проиграл случайно, — сказал я.

— Кое-кто оборзел, — проворчал Олег.

— Понял, — кивнул тренер. — Давайте вы решите разногласия здесь и сейчас, а не где-нибудь в подворотне. А я прослежу, чтобы все было честно. Один раунд до полной победы.

Говорил он без упрека, без недовольства или злости — просто констатировал факт, и я был ему благодарен. Слова его прозвучали в тишине — Дарина притихла, перестав бить по груше.

— Деритесь в полную силу, раз такое дело, — сказал Лев Витаутович и усмехнулся: — Дабы закрепить сегодняшнюю тренировку.

— А вдруг все же травмируются? — не поверил своим ушам Алексей.

— Тебе же лучше, — с деланным равнодушием отмахнулся тренер. — Считай, премия в кармане, как у самого успешно выступившего бойца «Динамо». Олег, Саша, давайте на ринг.

Через минуту мы с Олегом стояли друг напротив друга, а Витаутович готовился дать отмашку. В углу Олега встал Алексей, в моем — Дарина, вызвавшаяся помочь.

Олег смотрел на меня в упор и страстно хотел восстановить свои пошатнувшиеся позиции. И в этот момент я понял, что для него это вопрос жизни и смерти. Сколько этому Олегу? Двадцать? Двадцать два? Еще совсем пацан. Как Людмила говорила — в поле ветер, в попе дым. Ну выиграю я — и что? Олег еще больше озлобится. А не выиграю — он мне чего доброго челюсть свернет, а если обойдется без травм, появится повод для насмешек, что тоже обстановку в коллективе не улучшит.

— Готов? — спросил Витаутович у Олега.

— Готов, — сосредоточенно ответил он.

Казалось, у него пламя из ноздрей вот-вот вырвется.

— Готов? — обратился тренер ко мне.

— Нет, — улыбнулся я и процитировал Лу-Цзы, часто поминаемого Ризвановичем: — Лучший бой тот, которого удалось избежать.

Оба посмотрели на меня: Олег — непонимающе, Лев Витаутович — с интересом. Я объяснил:

— Олег, думаю, Лев Витаутович хочет преподать нам урок. В поединке главное взять эмоции под контроль, думать, что делаешь, иначе проиграешь. Вот и сейчас, сам посуди: мы оба рискуем участием в турнире, здоровьем, и ради чего? Чтобы друг другу что-то доказать? Зачем?

— Чтобы кое-кто не задирал нос, — буркнул он.

Лев Витаутович вроде был серьезен и сосредоточен, но на самом деле он улыбался — выдавали морщины в уголках опущенных век.

— Обещаю, нос задирать не буду. — Я протянул ему руку. — Будем считать, что ты выиграл. Мир?

Олег посмотрел в потолок, типа задумался. Потом его губы растянулись в улыбке:

— Черт с тобой. Мир.

Он пожал мне руку, потом — тренеру и поспешил удалиться. Усмехнувшись, Алексей последовал за ним.

Когда мы со Львом Витаутовичем остались одни, я спросил:

— Откуда вы знали, что…

Тренер покачал лохматой головой и перебил меня:

— Я не знал. Просто предположил, что будет дальше, учитывая, какой у Олега характер. — Он посмотрел на меня с явным одобрением, улыбнулся уголком рта: — Молодец. Я в тебе не ошибся.

Приложив меня пятерней по спине, он направился к выходу — прямой, как струна, будто бы напряженный и в то же время какой-то разболтанный. Моя душа наполнялась гордостью и уверенностью, потому что одобрение такого человека дорогого стоит…

После тренировки я готов был сожрать слона. Ощущение голода стало постоянным, изматывающим — как в студенческие времена, когда приходилось варить суп из луковицы, морковки, муки и кубика сублимированного бульона. Сейчас же у меня осталось чуть менее сорока рублей, которые надо растянуть на три дня. Талоны на обед и завтрак Лев Витаутович выбил для меня как для спортсмена, отсыпал пригоршню аминокислот и витаминов — иначе как организму восстанавливаться?

К сожалению, о позднем ужине речь не велась, а социальная столовая работала до полдевятого. Так что у меня осталось лишь десять минут, чтобы туда добраться и поглотить все, что осталось. Если надо — помочь на кухне, и только потом наконец-то упасть полумертвым в постель.

В кармане похрустывали Настины билеты на турнир, которые я забыл выложить, под ногами — недавно выпавший снег. За неделю я выучил сокращенные маршруты, и сейчас собирался пройти через аварийное ПТУ, куда уже нагнали технику для строительства нового здания. Так я сэкономлю минут семь.

Вот тропинка между бетонными плитами. На снегу — свежие следы, идут они от «газели» на территорию училища. Я нагнулся, миновал заросли сирени, остовы лавочек и шагнул на спортивную площадку, освещенную лишь отблесками далеких фонарей.

Хруп-хруп-хруп — хрустел под ногами снег. Шелестели шины далеких автомобилей. Вдалеке визжали дети. И вдруг донеслись глухие удары, словно кто-то бил по груше.

Вскрик. Удар. Ругань. Опять удар.

— Ах ты сука!

Бах, бах, бах! Женский всхлип. Возня. Удар.

— Убью, сука!

— Помогите! — закричала женщина, закашлялась после очередного удара.

Больше она не кричала, лишь вскрикивала после каждого удара. Я остановился, завертел головой в поисках источника звука. Вроде бы действо разворачивалось там, между бульдозером и кучей пеноблоков. В мысли меня утвердила ведущая туда цепочка следов. Нет, не цепочка — месиво с алыми каплями крови.

Сердце заколотилось. Кулаки сжались. Здравый смысл прошелестел: «Саня, не лезь. Одного раза тебе не хватило? Их много. Вали отсюда и вызывай милицию».

Совесть, подстегиваемая удалью молодецкой, возразила:

— Пока наряд приедет, женщину убьют.

— И тебя тоже убьют, как в прошлый раз! — возопил здравый смысл.

Моего секундного замешательства преступникам хватило. Из темноты выступили две тени, третья метнулась перекрывать выход, четвертая — выход. Да сколько вас тут?

У троих в руках были прутья арматуры, что у четвертого, я не заметил. Ясно одно: живым они меня выпускать не собираются. Видимо, они приехали потрошить привезенные стройматериалы, нейтрализовали сторожа, а я им помешал. И что делать? Звать на помощь? Прорывать оборону и бежать?

Враги начали брать меня в кольцо. Судя по стойкам, матерые ребята. Тот, что был безоружным, взмахнул рукой — блеснуло лезвие ножа.

Побегу — догонят. Позвонить в милицию — не успею. Остался единственный выход — стать лучшим в мире, например, бегуном. Или бойцом.

Но тогда прощай, победа на турнире…

— Помогите! — прокричала женщина еще раз — звонко и отчаянно. — На по…

Ее снова ударил скрытый в темноте преступник. Да сколько их там?

Как стая волков, воры начали брать меня в кольцо. Насколько можно было разглядеть, все матерые, всем за тридцать, некоторые, наверное, имеют не одну ходку — опасные товарищи, а не какая-то шпана приподъездная.

Ощерившись, мужик с ножом поманил меня к себе, поиграл лезвием. Я попятился, не давая себя окружить. Что же делать? Так, стоп. Не паниковать! Мысли были четкими и… громкими, что ли.

Саня, можешь ли ты убежать? Нет, догонят. Можешь победить четверых? Тоже нет. Значит, Саня, либо ты «лучший в мире», либо — труп. Думай быстрее.

Трупом я точно быть не хочу.

«Хочу стать лучшим в мире уличным бойцом», — решил я и ощутил, как по телу прокатилась горячая волна, время будто стало тягучим, как мед.

Первым атаковал вор с ножом. Я схватил его за руку, резко развернул, прикрываясь им от мужика с арматурой. А дальше тело действовало само.

Удар по вытянутой руке — локтем сверху, коленом снизу. Хрустнули кости. Схватившись за изувеченную руку, нападающий завопил, роняя нож.

Уловив движение за спиной, я ушел с линии атаки в сторону — подкравшийся со спины противник вместо меня ударил арматурой сугроб.

Поднырнуть под замахнувшегося противника слева. Отвесить ему апперкот в челюсть. Клацнули челюсти. Башка запрокинулась. Он начал заваливаться назад, махая руками и стараясь удержаться за воздух. Вот тебе ускорение — я ударил его прямым в нос. Есть! Этот не боец. Минус два.

Оставшиеся двое поняли, что я опасен, и наступали единым фронтом, плечом к плечу, тыкали в меня арматурой, будто прощупывая.

Атаковали они стремительно. Тот, что справа, поддел снег сапогом и швырнул мне в лицо, но я повернулся боком, и им не удалось меня ослепить. Отшатнулся от прута арматуры. Схватил бьющего за запястье, сдавил его — пальцы разжались и прут выпал. Следующий удар — толчок в затылок ладонью и встречный коленом в лицо. Хрясь!

Четвертый их товарищ пятился, выставив перед собой арматурину, как крест перед Вием.

— Отвали, падаль! — крикнул он. Его подельник скрывался в тени, где били женщину, и отступающий заорал ему: — Руся, твою мать! Этот черт махаться умеет!

Движение в черноте. Очертания силуэта. Выпростанная вперед рука…

Не умом — чутьем я определил, что у него пистолет, и рыбкой нырнул в снег за сугроб. Грохнул выстрел, еще один. «Если ты слышишь выстрел, значит, эта пуля не твоя».

Я заозирался в поисках убежища, ведь от пули меня никакая реакция не спасет. Ничего, только сугробы.

— Подох? — спросил стрелок, которого звали Русей.

— Хрен знает, — отозвался мужик с арматурой. — Не видно ни хрена!

Хруп-хруп-хруп — прохрустел снег под ногами чуть в стороне. Я лежал неподвижно.

— Так глянь.

— Сука, долбанулся? Валить надо, пока менты не…

Воцарилась напряженная тишина, лишь скулил вор со сломанной рукой, а потом вдруг — всхлип, удар, выстрел. Глухой звук падения — как мешок картошки уронили.

Я выглянул из-за сугроба. Два силуэта сцепились друг с другом. Вор с арматурой бежал на помощь подельнику. А я рванул спасать неизвестного, выбившего пистолет из рук моего несостоявшегося убийцы.

Подхватил обломок пеноблока. Метнул в замахнувшегося вора — попал в голову. Не вырубил его. Но нескольких секунд хватило, чтобы подбежать к дерущимся и вырубить третьего со словами:

— Третий лишний.

Остался стрелок, связанный боем с… женщиной. Даже скорее девушкой с распухшим и окровавленным лицом. Как неплохой борец, она обхватила его ногами и закрылась, а он тщетно пытался расковырять защиту. Вытащив пистолет из снега, я долбанул рукоятью его по затылку — крякнув, он повалился на девушку в красном пуховике.

Запихнув пистолет в карман, я стащил с девушки тушу преступника и спросил у нее:

— Ты в порядке?

Впрочем, и так ясно было, что девушка не в порядке: нос наверняка сломан, кровища так и хлыщет, глаз подбит. Не ответив, она перевернулась, ткнулась лицом в снег, окрашивая его алым, и мелко затряслась.

Понимая, что расслабляться нельзя и поглядывая по сторонам, я обнял ее за плечи и прошептал:

— Ну, успокойся. Все позади.

— Как же я теперь… на турнир, — проскулила она, тряхнула головой и вдруг затихла.

— На турнир? — переспросил я.

Перевернув девушку, я с трудом узнал Дарину, с которой познакомился в «Динамо». То есть Рину.

— Зачем же ты в это влезла, дуреха? — проговорил я.

— Сторож… скорую… — прохрипела она, закатила глаза и обмякла.

Нахлынула паника, что девушка умерла, я расстегнул молнию залитой кровью куртки, нащупал пульс: нет, Дарина дышала, и сердце билось сильно, ровно. Повернув ее голову набок, чтобы не захлебнулась кровью, я глянул на поле боя, где в неестественных позах замерли тела. Вор со сломанной рукой вскочил и рванул к дыре в заборе, я в несколько прыжков догнал его и придушил.

Остальные были без сознания. Значит, первым делом — вызвать скорую. Затем — милицию. Я там уже как родной.

То ли действовал талант, то ли откат еще не настиг меня, но никакого мандража не было. Я достал смартфон, с которого еще никому не звонил. Функционал был почти такой же, как на привычных моделях. Я нажал на зеленую кнопку — появились две строки: адресная книга и экстренные вызовы. Как все просто! Надавив на «Скорую медицинскую помощь», я дождался ответа, обрисовал ситуацию, сел на корточки возле Дарины и принялся ждать.

Сперва в голове было пусто. Проскользнула первая мысль — живой! Наши победили! Нахлынула радость, но вторая мысль стерла улыбку с моего лица: я использовал «Лучшего в мире»! Сегодня в полночь карета превратится в тыкву, завтра на весь день я стану в чем-то худшим, а на турнире буду простым бойцом, и без особого таланта мне никак не выиграть! Да мне, наверное, и одного боя не выиграть! И вообще, скорее всего мне надают по башке и отсеют в самом начале. Застонав, я сжал голову руками.

Особенно гадостно стало от осознания, что все это будет видеть Настя.

Может, вообще слиться? Сказать, что получил травму, задерживая опасных преступников?

Устыдившись собственных мыслей, я решил, что нет. Назвался груздем — полезай в кузовок. Как будет, так будет…

Дальше додумать мне не дали вой сирены и мигание проблесковых маячков за забором. Надо же, и минуты не прошло, а «скорая» уже здесь! Стих рык мотора, донеслись голоса, я поднялся навстречу медикам.

Появился первый мужчина, второй… Да это не медики — менты! Кто-то услышал стрельбу и вызвал наряд. Вглядевшись в лица, я выругался. Не просто там какие-то менты, а те, которых я уже знаю, покровители ворья: шкет Кирилл, за ним Артурка, Пушкин… А где Шрек? Застрял между плит? Нет, вон он плетется.

Представилась картина: вот я умираю, варюсь в котле в аду, приходят четыре черта, один из них жирный, с мордами этих четверых. Джабарова говорила, что займется ими, но, видимо, это дело небыстрое, нужно собрать доказательства, да и выходные на носу — кому охота заморачиваться перед праздниками?

Шкет окинул взглядом побоище, вытаращился на меня, и такая боль на лице отразилась, что захотелось его обнять и по голове погладить. Бегущей строкой по лбу промелькнуло: «Блин, один ты везде живешь».

С одной стороны подошел Шрек, с другой — Пушкин, заломили мне руки, повалили мордой в снег, защелкнули наручники. Я мог бы их одним пальцем завалить, но успел сообразить, что не стоит, они не самовольничают, а действуют по уставу: вяжем всех, по ходу дела разберемся. А вот если начищу им морды, это такая статья, от которой ни Ирина Тимуровна не отмажет, ни предстоящий турнир.

Караулить меня остался шкет, остальные бросились к ворам, осмотрели их и тем, кто мог бы, очухавшись, сбежать, надели наручники. Кот перевернул того, кого я ударил коленом в рожу, присвистнул:

— Ох, ни хрена себе! Нужна скорая! Тут тяжкие телесные повреждения!

— Тяжкие телесные, — мечтательно протянул шкет, и глаза его недобро блеснули. — Явное превышение допустимой самообороны.

Я промолчал — сейчас оправдываться бессмысленно. По идее, сейчас менты должны осмотреть место преступления, нейтрализовать подозреваемых, а потом разбираться че-кого. И даже появись тут Джабарова и начни метать молнии, они имели полное право не только проигнорировать приказ, но и ее повязать.

Мысли были разумные, но злость все равно рвалась наружу. И опять — на самого себя. Если Саня не идет к приключениям, приключения идут к Сане. И что теперь? Сто пудов заберут меня в милицию и будут держать там до Нового года. Ну, до завтра так точно. В лучшем случае выпустят под подписку о невыезде. В худшем… Надеюсь, его не будет.

— Тут девчонка. Без сознания, — констатировал Пушкин. — Тоже нужна помощь.

Шкет подошел к нему, пошептался с ним, Шреком и Артуркой, потом вернулся ко мне и бесстрастно и без особого удивления спросил:

— Это что же, ты один натворил? — сказал так, словно констатировал.

Не ответив на вопрос, я сообщил:

— Здесь где-то должен быть сторож, поищите его. Скорую я вызвал…

И запнулся, вспомнив, что у меня пистолет, который я отобрал у стрелка в горячке боя! Обыщут — найдут. Но это ничего, Дарина мои показания подтвердит. Наверное…

— Проверьте бытовку! — крикнул Кирилл.

Вспомнив о своей недоработке, он молча похлопал по моим карманам. Сначала он выгреб бумажное барахло. Внимательно все изучил, присвистнул, с завистью посмотрев на билеты для Насти и талоны в столовую. А вот потом у меня начались проблемы — он нашел пистолет и сунул мне под нос:

— Это, я так понимаю, не твое?

— Правильно понимаешь.

— Ну-ну…

Он очень, просто до икоты хотел, чтобы пистолет оказался моим. И, похоже, сделает для этого все возможное. Твою мать, вот же влип! Забыл в горячке боя скинуть огнестрел! Да и скинул бы, толку? Все равно на нем мои «пальчики» — затупил, все-таки заказывал не лучшего в мире преступника или самого продумана, а бойца, причем уличного. Доказать-то я докажу, что ни при чем, но эта улика даст им повод закрыть меня аж до следующего года. А учитывая, как эта четверка на меня зуб точит, из штанов выпрыгнут, чтобы сделать меня железным подозреваемым. Да и грабители наверняка подпоют им то, что нужно. Вся надежда на Дарину, но с ее травмами и сотрясом вряд ли она вообще меня вспомнит… Да уж…

Тем временем, Шрек и Артурка достали табельное оружие и исчезли в темноте, а спустя пару минут выволокли сторожа в ватнике.

Приблизившись, положили его напротив меня, тоже мордой, причем изрядно разукрашенной, в снег.

— Та вы чо, пацаны! — бормотал он. — Я ж потерпевший! Меня надо отпустить! Он уставился на меня: — У, упырина! Такой молодой и туда же! Куда ваш комсорг только смотрит?

Наверное, он подумал, что я тоже из банды налетчиков, и его заблуждением тотчас воспользовался шкет.

— Знаешь его? — обрадовался он.

Я посмотрел на сторожа в упор и сказал:

— Не уверен — не наговаривай. Я вообще…

— Отставить разговорчики! — рявкнул шкет, и сторож вздохнул:

— Этого раньше не видел. Короче, пятеро их было, этих…

— Р-разговорчики, папаша! — повторил шкет, и сторож замолчал, сплюнул кровь в снег и… заплакал.

Закончив осматривать место преступления, менты оттащили сторожа, посадили его на остатки лавочки, сняли наручники и принялись допрашивать. Я напряг слух, но мало что разобрал. Мужик всхлипывал и жаловался, жаловался, жаловался. Кирилл записывал за ним, дул на озябшие пальцы и замерзающую ручку, которая то и дело отказывалась писать.

А когда взревела сирена теперь уже «скорой», прислушиваться стало бесполезно. Я очень надеялся, что Дарина очнется и подтвердит, что я не преступник, а наоборот, но, видно, не судьба — девчонке здорово досталось. Лишь бы оклемалась. Черт, что она вообще здесь делала?

Проскользнула малодушная мысль, что все сложилось наилучшим образом: теперь у меня есть причина не ходить на турнир и не позориться, но я устыдился ее.

Появились медики. Шрек жестом позвал их к мужику с разбитой мордой, его положили на носилки и сразу же унесли. Дарину тоже унесли на носилках — она вроде бы очнулась, или просто находилась в горячечном бреду. Затем увели вора со сломанной рукой. Остальных привели в чувство и оставили здесь.

Хорошо хоть подняться позволили, а то я рисковал обморозить щеку. Пустой желудок обиженно пожаловался на то, что его оставили без ужина.

Опросив очнувшегося стрелка, который был немногословен и, видимо, пошел в отказ, Кирилл подошел ко мне.

— Рассказывай с самого начала и по порядку, — чуть устало сказал он. — Как тут оказался, с какой целью, с кем и при каких обстоятельствах договорился ограбить…

— Как обгонял, как подрезал? — съязвил я, вспомнив анекдот о том, как судили водителя катка за то, что он якобы врезался в мерседес нового русского.

— Чего? — прищурился шкет. Очевидно, он не знал этого анекдота.

— Шутит он, — объяснил Шрек. — Шутник.

— Я бы на его месте не веселился, — нахмурился Кирилл.

Я начал рассказ:

— Где-то в девятнадцать пятьдесят я вышел из спорткомплекса «Динамо», где был на тренировке у Льва Витаутовича Тирликаса. Решил пойти по сокращенке через территорию ПТУ, иначе не успевал в столовую…

— Кто подтвердит? — задал дежурный вопрос Кирилл, потом вспомнил, что отобрал у меня талоны в динамовскую столовую и билеты. — Впрочем, ясно, что именно в «Динамо» ты и был. Но фамилии нужны. Кто подтвердит?

Я перечислил имена тренера и тех парней, с кем был знаком.

— Понятно, — хмыкнул он, дотошно записав все имена. — Дальше рассказывай.

— Иду, значит, вижу «газель», следы к ней, потом слышу крик о помощи.

— Откуда шел крик?

— Крик доносился вон оттуда, из темноты недалеко от бульдозера.

— И тебе приспичило посмотреть? — ехидно заметил Артурка. — Больше всех надо?

— Рот закрой, — посоветовал ему Кирилл и кивнул мне. — Дальше.

— Как советский гражданин я не мог пройти мимо и пошел на крик, в итоге оказался на территории склада. Не успел оглядеться, меня окружили четверо.

— Сказал бы, что ты не при делах, и ушел бы, — подал голос Пушкин. — Любой бы так сделал. А ты полез на четверых? Совсем баран?

— Я недавно как раз полез на четверых, — напомнил я ему. — Или они на меня полезли, забыл?

— Дальше, — сухо сказал Кирилл, поиграв желваками.

— Ну, и началась драка. На меня пошли вчетвером. У одного был нож, у него теперь рука сломана. Нож, кстати, должен валяться вон там в снегу.

Я указал направление, Пушкин сходил туда, порылся в снегу и нашел нож. Положив его в пакет, он вернулся к нам, сообщил:

— Есть. Посмотрим, что экспертиза скажет.

— Продолжай, — сказал Кирилл.

Сунув в рот шариковую ручку, которая отказывалась писать на холоде, он поцарапал у себя на ладони и приготовился записывать дальше. «Странно, — подумал я. — Такой прогресс, а менты все так же шариковыми ручками пишут, а не в планшет данные собирают».

— А почему вам электронные планшеты не выдадут? В чем смысл бумагу плодить? — спросил я.

— А? Чего? — он не понял вопроса.

— Просрал он, — хохотнул Шрек. — Теперь ждет нового.

— Бандитская пуля разбила? — улыбнулся я. Раз Шрек выдает такие вещи, значит я для него не совсем уж чужой.

— Типа того. — Даже в полумраке было видно, что Кирилл покраснел. — Ты это, короче, зубы не заговаривай. Дальше что было?

— Дальше одного ударил коленом в лицо, другого — апперкот в челюсть, прямой в лицо. Оба упали. Четвертый отступил. Пятый показался с пистолетом, открыл огонь, стоя там, у бульдозера в тени. Поищите, там должны быть гильзы.

— А как пистолет попал к тебе? — прищурился Кирилл.

Он очень хотел, чтобы в этой истории имелись белые пятна, тогда получится меня закрыть и промурыжить подольше. Ох, и обидчивая ж ты крыса! Это ты из-за Артурчика так стараешься или из-за тех вороваек, которых покрывал на рынке Достоевского?

— Девушка, которую они били ранее, напала на него и выбила пистолет… Кстати, «ранее» пишется с одной «н», — не удержался я от шпильки.

Кирилл зыркнул злобно и приподнял протокол, чтобы я не видел, что он пишет.

— То есть ты утверждаешь, что избитая девушка потом смогла обезвредить преступника?

— Это наша девушка, с секции боевого самбо. Ее зовут Дарина. Видимо, попыталась предотвратить преступление, не рассчитав силы. Они с преступником вступили в схватку, четвертый бросился им помогать, я от беды подальше поднял пистолет и вырубил преступника. Девушка провела в сознании несколько секунд, а потом лишилась чувств.

— Разберемся, — то ли пообещал, то ли пригрозил Кирилл. Он сложил бумаги в папку, затянул молнию. Оглядевшись, поднялся, попрыгал и велел: — Значит так! Всех задержанных — в участок.

Я криво усмехнулся:

— Вы меня — с преступниками в одну машину?

— До выяснения, — напомнил Кирилл.

— А меня? — жалобно проблеял сторож.

— Тебя нет, ты с нами в кабине поедешь.

— Не надо нас с этим демоном, — прохрипел один из преступников, имея в виду меня.

Приглядевшись, я его опознал — стрелок. Без ствола уже не такой смелый?

Шрек его вздернул на ноги и повел к дыре между плит, но остановился: навстречу вышли два силуэта. Я напрягся. А что, если это подельники воров? Перестреляют сейчас всех к чертям…

Похоже, нет.

— Что у вас тут, мужики? — донесся бодрый, я бы даже сказал бравый голос.

Вновь прибывшие пожали руку Шрека, стоящего рядом Пушкина. Окинули взглядом залитое кровью поле боя, присвистнули. Подошли ближе, и под меховой шапкой блеснули знакомые зеленые глаза. Да это Олег! И Алексей! Не зная, радоваться или огорчаться, я все же ощутил что-то вроде надежды.

Олег узнал меня и воскликнул:

— Это же наш Неруш! Саня! Нерушимый! Чего он натворил?

— Натворил делов ваш Неруш, — пробормотал Кирилл.

Надежда окрепла и расправила крылья, когда Алексей официальным тоном проговорил:

— Доложите по уставу, сержант! За что задержан товарищ Нерушимый — надежда советской милиции, перспективный спортсмен, защищающий честь спортивного общества «Динамо», и вообще хороший человек?

Пока Кирилл и его напарники переглядывались, я ответил вместо него:

— Отбил Рину у грабителей. — Я кивнул на поле боя, где задержанных вели к машине. — Вон они, их упаковывают, и меня вместе с…

— Разговорчики! — рявкнул Кирилл, покосившись на моих спарринг-партнеров. Появление Алексея и Олега его явно не обрадовало. — Гражданин задержан до выяснения обстоятельств.

Алексей полез в нагрудный карман, достал ксиву, протянул шкету и представился:

— Капитан Поддубный.

— Да хоть Поднебесный, — огрызнулся Кирилл. — Не мешайте работать.

Шкет был прав, он действовал по закону, и принимать решение о том, когда меня отпускать и отпускать ли, можно только после опроса свидетелей, составления протокола и когда картина преступления станет ясна. И даже если генерал Вавилов приедет замолвить за меня слово, по закону сотрудники при исполнении могут его не послушать. То есть будут иметь все основания не слушать.

— Да будьте вы людьми! — возмутился Олег. — Вы что его, с преступниками везти собираетесь?

— И меня тоже! — пожаловался сторож. — Меня-то за что? Хозяйство без присмотра оставлять нельзя!

Артур посмотрел на сторожа и сказал:

— Вы, товарищ свидетель, не так поняли. Вы поедете рядом с нами. Нам показания ваши нужны.

— До выяснения обстоятельств, — повторил Кирилл, все больше злясь. — А кто из них преступник, решит суд.

Молодой и горячий Олег налился дурной кровью, сжал кулаки.

— Да вы берега попутали?..

Алексей схватил его за руку, но Олег освободился и навис над Кириллом, раздувая ноздри. Шкет инстинктивно сжался, но опомнился, расправил плечи и выдал в лицо Олегу:

— Следите за речью, молодой человек! Я при исполнении!

— Олег Семенович, — проговорил Алексей таким тоном, что парень обернулся к нему с виноватым видом. — Давай-ка поспокойнее. Не видишь, коллеги работают. Не будем им мешать.

Он кивнул мне, мол, все в порядке, а сам достал смартфон, набрал кого-то и проговорил:

— Товарищ Тырин? Капитан Поддубный на связи. У нас тут произошел инцидент… — дальше он говорил едва слышно.

Шкет, поглядывая на него злобно, приказал своей команде, взмахнув руками:

— Грузимся, чего встали, уши развесили?

Уже в машине, сидя на лавке напротив преступников с побитыми мордами, я думал о том, что зря переусердствовал и покалечил двух воров. Это действительно тяжкие телесные повреждения, и при желании мне можно пришить дело. В моем мире за такое могли спокойно и превышение пределов необходимой обороны впаять. Особенно если ты — один, а «пострадал» какой-нибудь сынок большого человека. Надеюсь, здесь с законом не такие вольные отношения.

Впрочем, даже если не пришьют, нервы точно попортят. Радует, что оформлять-то меня будет не шкет Кирилл, а человек более вменяемый. Например, уже знакомый капитан Тырин. Короче, эта ситуация небезнадежная. Безнадежная другая — что «Лучший в мире…» снова будет доступен лишь пятого января.

Самый зрелый вор, тот, что с расквашенным носом, смотрел на меня неотрывно, с ненавистью. Если бы взгляды убивали, то меня бы рассеяло на атомы.

— Чо таращишься? — не выдержал я. — Думаешь, я тебя не достану?

Я сделал вид, что встаю — вор вжался в стену, сглотнул и отвел взгляд. Нормально. В том мире я бы побоялся с такими волками взглядами пересекаться, а в этом вел себя наглее. Дерзости прибавилось, видимо, по той причине, что я уже умер. То, что мертво, умереть не может, как говорили в одной книге.

Заметив проявления агрессии, наблюдающий за нами через решетку Артурка постучал, и я улыбнулся вору, снова посмотревшему на меня:

— Я этого мента знаю, он спасать тебя спешить не будет. Ему своя шкура дороже всего на свете.

Стоит признать, что тело мое к алкоголю совсем не приспособлено. Это показал и тот вечер с Настей, и вот сейчас — посиделки в шашлычной.

Опрокинув первую рюмку, я поморщился. Вкусовые рецепторы нового тела работали на полную, от вкуса водки чуть не стошнило, а когда она опустилась по пищеводу в желудок, лицо обдало жаром.

— Закусывай! — посоветовал Олег, глядя на меня.

Я закусил мясом, и он удовлетворенно кивнул. Я же подумал, что недоглядел при генерации тела. Наверняка пропустил что-то, от чего у меня непереносимость алкоголя.

Выводы сделал, решив не усугублять: когда Алексей начал разливать по второму кругу, я накрыл рюмку ладонью.

— Не, мужики, я пас, — сказал, не особо изображая заплетающийся язык. — Неприученный у меня организм… Короче, мне уже нормально.

Алексей, переглянувшись с Олегом, пожал плечами:

— Ну как знаешь.

— Но ты все же это… — добавил Олег. — Организм-то приучи! А то недолго продержишься в рядах доблестной советской милиции, ха-ха! Коллеги не поймут.

Засиживаться не стали: доели, допили и вышли на мороз. Прогулялись квартал вместе, обсуждая Витаутовича и грядущий турнир, и распрощались на перекрестке. Олег жил с родителями, а Алексей — с молодой женой, ждущей ребенка, в полуторке.

Машины ни у кого из них, как я понял, не было, и потому-то оба так рвались на турнир. Официальные призы там, конечно, так себе, но вроде бы родная милиция готова некисло наградить тринадцатой зарплатой и всяческими премиальными, если парни не посрамят, защитят и прочая и прочая.

Отблагодарив их за то, что выручили, я легкой трусцой, чтобы выветрился алкоголь, пробежался до четвертого отделения, думая, как бы отловить Шрека, у которого сегодня до утра дежурство, и он наверняка на вызове.

Если долго буду ждать на морозе — околею. Если пойду в отделение — не избежать вопросов. Может, написать ему? Ведь странички каждого есть в общем доступе. Пока думал, добежал до отделения и даже согрелся.

На мое счастье, у отделения стояли две хаммерогазели, одна — та, в которой меня привезли: я вспомнил номер, спасибо памяти. Осталось дождаться парней, отвести Шрека в сторонку и потолковать с ним о беспредельных боях.

Похоже, удача сегодня была на моей стороне. Не прошло и пяти минут, как на пороге появился шкет, за ним вышел Артурка, замаячила огромная туша Шрека в форме. И где они взяли такую огромную шинель? Наверное, или на заказ шили, или из Москвы выписывали.

Видимо, не до конца выветрившийся алкоголь глушил рефлексию, и я ринулся парням наперерез, пока они не погрузились в машину. Артурка меня заметил первым, схватился за кобуру, попятился. Шрек подтянулся, набычился — видимо, они подумали, что я так решительно на них наступаю, чтобы отомстить. Предвосхищая вопросы, я вскинул руку и взял быка за рога:

— Я поговорить. Мне Шрек… То есть Кот нужен.

На лице шкета проступило облегчение. Зато Кот озадачился, вытаращился изумленно:

— Чего тебе?

Я шагнул к нему и сказал:

— Отойдем. На пару слов. — Кот, помня мои бойцовский подвиги, остался на месте, и я успокоил его: — Не ссы, никаких претензий, просто на пару слов.

— Вали уже. У тебя есть, — Шкет демонстративно посмотрел на часы, — полторы минуты. У нас вызов!

Мы отошли метров на двадцать, я принялся пританцовывать, чтобы хруст снега помешал узнать, о чем пойдет разговор.

— Ну чего тебе? — спросил Шрек примирительно. — Ты это, не держи камень-то за пазухой. Мы ж при исполнении были…

Он тоже решил, что я устрою разборки, и моя просьба его ошарашила:

— Займи денег рублей пятьдесят. Верну до Нового года. И еще один вопросец.

Стоит отдать Коту должное он не отказал, скорее обрадовался — вынул из кармана две двадцатки и десять рублей монетой.

— Держи. Что за вопросец? Только давай скорее. — Кот нервно покосился на свою группу, напряженно глядящую в нашу сторону.

Действие алкоголя вышло, нечеловечески захотелось спать, и я по возможности быстро проговорил:

— Мне нужно на беспредельные бои. Участником. Где они проводятся и как туда попасть?

Только сейчас до меня дошло, что, возможно, тогда, в общаге, Артурка наплел про бои, чтобы меня напугать, и если так, считай, план накрылся, а я, что называется, спалился перед недругами.

Кот посмотрел задумчиво, помолчал, видимо, взвешивая, отвечать или нет, и сказал:

— В лигу тебя не возьмут, туда пробиваться надо через мясо.

Слава богине, не соврал Артурка! Кот действительно «в теме».

— Что за мясо? — поинтересовался я.

— Мясо, свежее мясо — так называют рубку, в которой может участвовать любой. Обычно требуется, чтобы тебя рекомендовал кто-то из бойцов, но это не строго. Бои мяса проводятся каждую ночь по выходным. Перед Новым годом — неделю без перерыва. Начало в полночь.

— Еще что-то? Как противники? Весовые категории? Правила? Судьи?

— Забудь, — зевнул Шрек, снова глянув на свою группу и договорил торопливо: — Клетка шесть на шесть метров. Заходят двое, выходит один. Второго выносят. Никаких правил, судей, только вы двое и зрители.

— Где?

— Возле промзоны, микрорайон «100 лет Октября», он новый. Но таксисты знают. Магазин в цоколе. Две двери, тебе нужна одна из них, уж не помню какая. Стучать три раза по три. Кодовая фраза «Я привез мясо». Запомнил?

— Я привез мясо, — повторил я.

— В общем, найдешь… — сказал он и пробормотал виновато. — Ладно, мне пора, Саня.

— Спасибо, — поблагодарил я и добавил с нажимом: — Разговор — между нами.

— Да что я, падла какая-то, — обиделся Кот. — Конечно между нами. Скажу, что денег тебе занял: и не совру, и тебя не подставлю. Удачи!

Все-таки не ошибся я в Косте. Он ударил сжатым кулаком по моему и поплелся к машине, которая уже завела мотор.

Такси на окраину стоило двадцать пять рублей. Деньги, одолженные Шреком, пригодились — мне же еще назад возвращаться.

Мороз крепчал, в носу щипало от холода, и казалось, что пар изо рта не поднимается высоко, а кристаллизуется и сразу опадает.

Машина приехала минут через пять — желтая, каплеобразная, с шашечками. Кузов был стилизован под шестидесятые, даже дверцы открывались от себя. За рулем сидел позёвывающий молчаливый водитель, пожилой крепкий дядечка, который лишь кивнул мне, когда я назвал адрес.

Во вполне современном салоне пахло карамелью. Меня окутало тепло, и глаза начали смыкаться сами собой. В последнее время я много работал физически, уставал, долго и сладко спал ночами, потому не спать до соревнования — не вариант, выключит, и талант перестанет работать. Может, и не перестанет из-за двух минут сна, но рисковать я не могу.

Помню, в прошлой жизни в юности мне довелось не спать две ночи, так я уснул в автобусе по пути в универ. Стоя. Держась за поручень.

А если пойду на турнир невыспавшимся и усталым, никакой талант не поможет, ведь организм не обманешь. Если упаду на ринге, то буду не усиленно вставать, а жадно дрыхнуть, и засчитают нокаут.

Тем временем машина свернула с центральной улицы во дворы и долго ехала мимо пятиэтажек, мимо заборов промзоны, мимо строек, где, будто скелеты динозавров, замерли краны. Буквально физически ощущалось, как истирается грань дозволенного и появляются белые прорехи пустырей, где под снегом не пойми что. Казалось, стоит прикоснуться, и это теневое, недозволенное, вцепится и утянет в мир криминала, и прощайте, Лев Витаутович и пока незнакомый футбольный тренер Белькевич.

Утешали мысли, что даже менты участвуют в таких боях — взять того же Кота-Шрека. Да и Олег туда подался бы, не случись трагедии с братом Алексея.

Ведь не просто так говорят: один раз — не ловелас… Ничего, в общем, страшного.

— На месте, — вывел из раздумий голос таксиста.

Встрепенувшись, я огляделся и, пока вытаскивал мелочь из кармана, пытался сообразить, куда идти. Приехал я в микрорайон, состоявший из пары десятков пятиэтажек. Шрек говорил, нужен магазин в цоколе, он один тут такой. С обратной стороны дома — две железные двери.

— Э, парень, кажется, я знаю, куда тебе нужно. Во-он туда. Видишь крайний дом на возвышенности? Извини, не поеду туда, там горка, ее снегом засыпало — забуксую, у меня резина не шипованная.

Я напрягся и вспомнил, как Шрек говорил, что таксисты в курсе, где проводятся бои. Хотя чего это я, в маленьком городе таксисты всегда в курсе всего. Нужно что-то выяснить — спроси у таксиста.

Взяв деньги, он посмотрел на меня с сочувствием, цыкнул зубом и сказал:

— Ты же биться идешь?

Хотелось как-то оправдаться, что-де к девушке приехал, но я не стал — незачем лишнее вранье, когда он и так все понял и выводы сделал. Да и какое мне дело до мнения незнакомого таксиста?

— Откуда вы знаете?

— Другие сюда не ездят, — ответил он.

— Ну мало ли. А вдруг я зритель?

— Хех, — усмехнулся он себе в усы. — Скажешь тоже! Зритель! Я что, зрителя не знаю? Зритель туда идет нарядный, благоухающий, ибо идет развлекаться, девочку снять, на вас, горемычных, поглядеть, как вы кровью умываетесь. А ты, сразу видно, не в роскоши живешь.

— А если бы я работал там?

— А если б работал, то погнали бы тебя уже поганой метлой оттуда! За опоздание! — прикрикнул он, а потом тяжело вздохнул: — Не ходил бы ты на то рубилово, парень! Поберегся бы. Давай ты туда не пойдешь, а назад я тебя бесплатно повезу?

— Мне надо.

— Надо так надо. Тогда удачи тебе, парень. Она тебе понадобится.

— Спасибо, отец. Хорошего вам вечера! — ответил я, улыбнувшись.

— Бывай.

Машина укатила, и я остался один. Зябко повел плечами и направился к пятиэтажкам. Поднимаясь по обледеневшей улице, чертыхнулся: район был построен по правилам античной фортификации — на возвышенности. Судя по сухим стеблям камыша, тут в низине окрестности летом подтапливало.

До чего же не хотелось идти в этот подпольный бойцовский клуб! Черт, да кого я обманываю? Я не люблю драться! Я же и в бразильское джиу-джитсу пошел, потому что там по лицу не бьют! Хотелось вернуться в общагу, принять горизонтальное положение и заснуть.

Взрослый во мне, тот, что Звягинцев, начал побеждать. Саня, давай домой, не дури! Олег предупреждал, что Витаутович узнает, а тренер сейчас — самый короткий путь к вершине. Без него снова окажешься обычным уборщиком в «Динамо»!

Но настоящий я, молодой Саня Нерушимый, в котором каким-то образом рациональность уживалась с авантюризмом, решил: «Во-первых, талант пропадает. Во-вторых, опыт получу, и, если выиграю да без травм обойдусь, Витаутович, как настоящий тренер, будет доволен. А запрет он поставил, чтобы его бойцы калеками не остались, ибо бережет своих парней. В-третьих, иди-ка ты нафиг, Звягинцев. Это мое тело, мой мир, и мои решения. А я тут деньги на такси у Шрека в долг беру. Это нормально? Нормально, что взрослый мужик побирается?»

Звягинцеву ответить на это было нечего. К тому же сразу после этого короткого внутреннего диалога раздвоение личности исчезло, а я ощутил еще кое-что вроде интуиции: нужно идти и участвовать, потому что это как-то поможет.

И я пошел дальше.

Таксист не обманул: продовольственный магазин, украшенный дождиком, увешанный стеклянными шарами и еловыми ветками, находился в цоколе крайнего дома. По огромному черному стеклу витрины бежал текст:

На другой витрине высвечивался таймер:

Ничто не намекало, что здесь, на краю городской географии, проводится небезызвестное мероприятие: кругом ни души, лишь девочка ведет на поводке черного терьера, помечающего маршрут. Да еще скопление крутых машин возле магазина наводит на мысли о том, что кто-то статусный что-то празднует. «Чайки», похожие на лимузины, но более обтекаемой формы. Массивные «волги», среди паркетников я узнал «ниву». Залип возле огромного внедорожника с открытым кузовом, похожего на «тойоту-секвойю» из моего мира. А это что? Москвич! Мама родная!

Я поймал себя на том, что оттягиваю неприятный момент, и заставил обойти дом. Постучал в одну дверь, синюю с надписью «Посторонним вход запрещен», во вторую, зеленую, в пятнах ржавчины. Подождал немного, снова постучал, но никто мне не ответил.

Чтобы согреться, я собрался обойти здание и в цоколе обнаружил лестницу, ведущую вниз. Спустился, постучал три раза в железную дверь с изображением черепа, перечеркнутого двумя молниями. Еще три раза, и еще три. Замер, прислушиваясь.

За дверью завозились, женским голосом сказали:

— Сегодня прием товара закончен. Уходите.

Чужим охрипшим голосом я произнес кодовую фразу:

— Я привез мясо.

Щелкнул замок, и я засомневался, что все правильно сделал: передо мной стояла самая настоящая сторожиха: в сизом халате, как у школьной технички, с прической «одуванчик», она же «химия», ярко-красной помадой. Было этой даме, обильной формами, на вид лет сорок.

Дверь за моей спиной захлопнулась, отсекая от мира, где все просто и понятно, и я оказался в предбаннике, оплетенном проводами и похожем на электрощитовую. Но дверцы трансформатора распахнулись, выпуская густой сигаретный дух и двух амбалов в белых рубашках и черных брюках. Один обыскал меня со знанием дела и кивнул на напарника:

— Иди за ним.

И я пошел туда, откуда тянуло сигаретным дымом, перемешанным с женскими духами, доносились звон бокалов, вскрики и женский смех.

Метров шесть-семь мы шли по узкому коридору, освещенному трескучими люминесцентными лампами, уперлись в дубовую дверь с резной медной ручкой.

— Кто тебя рекомендовал? — спросил амбал, нажал на кнопку звонка.

— Костя-Кот. Большой. Из ментовки.

Амбалу тут же открыли.

Мы остановились в просторном затемненном помещении, наполненном людьми во фраках и пиджаках, дамами в разноцветных платьях. Под легкую музыку из-под потолка летели блестящие конфетти, ложились под ноги разноцветным снегом, оседали в белых, черных, рыжих женских волосах.

К нам прошмыгнул длинноносый парень с красным галстуком и бейджем, на котором было написано «Велимир». Я его мысленно окрестил Крысом.

Амбал кивнул на меня:

— Мясо привезли.

— От кого?

— Говорит, Кот прислал.

— Какой именно?

— Тот, что мент. Здоровый такой.

Парень закатил глаза к потолку:

— Кот, Кот… Костя, что ли? Костя Жиробас? — Крыс хохотнул, обратился к амбалу: —Жиробас мясом начал торговать! Вот жук, а? Один раз побывал здесь, просрал единственный бой, а все туда же!

— А что с ним не так? — поинтересовался я.

— Говенный боец. Но свой куш с твоих призовых получит. Не ссы, контора платит, не ты. Ладно, давай за мной, — деловито распорядился Крыс, увлекая меня за собой. — У тебя будет пять минут на переодевание.

Лавируя между посетителями, мы прошли мимо, очевидно, ринга в центре зала, где парень в такой же рубашке, с таким же галстуком, как у Крыса, торопливо отмывал пол от крови.

В конце зала Крыс отодвинул зеленую бархатную штору, скрывающую дверь. Впустил меня в комнатушку, пропахшую потом и носками, где бойцы ожидали своего выхода.

Я обернулся, чтобы спросить его о правилах, но дверь перед моим носом захлопнулась.

— Твою мать, — невольно сорвалось с губ.

Я плюхнулся на лавку и принялся стягивать одежду, поглядывая на собравшихся. Восемь человек. У всех, кроме меня, на красной ленте висели номера.

Кого тут только не было, даже алкаш с сизым носом, который едва держался на ногах. Вспомнилось, как похожий тип играл в футбол, и я оставил презрение при себе. Если это бывший чемпион, даже в таком состоянии он уделает двух вон тех моих ровесников, длинных и жилистых. Да и того обрюзгшего дяденьку. Тут был еще один возрастной тощий мужик лет пятидесяти. И четверо мужчин в хорошей форме, им всем около тридцати лет.

Стали понятны слова Шрека о том, что это даже не низшая лига, а свежее мясо, из которого можно попытаться пробиться в профессионалы. Теперь-то я оценил предложение Достоевского, который, впечатленный моей расправой над Длинным, сразу позвал в профессиональные бои. Ну, так-то они, конечно, не профессиональные, никто бойцам официальные призовые не платит, но они ведь живут с этих заработков? Значит, профи.

Я переоделся, зашнуровал убитые кроссовки — те, что пожаловал Достоевский и что не до конца отстирались от цемента, потом обратился ко всем:

— И че теперь делать?

— В первый раз тут? — оживился сизоносый, глаза его заблестели.

— Ага. Что это у вас за номерки?

— Десять рублей, пацан, и все расскажу как на духу.

— Шли его в жопу, — сварливо сказал обрюзгший дяденька. — Тоже мне нашелся консультант, епта.

— Шучу, шучу, — неразборчиво забормотал сизоносый. — Короче, пацан, тебе тоже должны дать номерок. Потом мы, это, выйдем в клетку, и, короче, будут тянуть номерки. Вот кому выпадет, тот с тем и бьется. Так всегда. Это первый круг. Потом проигравшего уносят…

— Да что ты парня пугаешь? — проговорил возрастной. — Унесут — тебя. Остальные сами уйдут.

Я разглядел у него татуировку на пальцах, но пялиться было неприлично, тем более в его кругах, и я отвел взгляд.

— Сегодня раунд — четыре минуты, — продолжил возрастной, — приз победителю — десять тысяч. Финалисту — пять. Каждому участнику — пятьсот рублей. Жирный день, нормальный. Вчера меньше денег было. Потом начнется второй круг, мусор всякий на этом этапе отсеется. Гости сделают ставки. Победитель получит пять процентов от выигрыша и право участвовать в младшей лиге. Тебе повезло, к концу отбора пришел, нас тут тридцать два человека было…

Его прервал Крыс, распахнувший дверь.

— Бойцы — на выход, — скомандовал он.

Потом подошел ко мне и повесил мне на шею ленту с номерком. Я тотчас развернул его: мне предстояло биться под номером 33.

Друг за другом мы отправились на ринг, где выстроились кругом. Люди начали приближаться, не заходя за начерченный на полу красный то ли круг, то ли восьмиугольник. Казалось, что взгляды у них липкие, как пиявки.

Приглушенный свет в зале погас. Грянула барабанная дробь, заглушив все звуки. Вспыхнули прожекторы на потолке, направили свет на нас, бойцов, — с непривычки я прикрыл глаза рукой.

Наверное, что-то подобное испытывал гладиатор на арене. Неприятное ощущение.

Барабанная дробь стихла так же внезапно, как началась, и к нам вышла фигуристая женщина со стеклянной штуковиной, похожей на маленькую шарманку, где угадывались номерки. Прокрутив ручку, она поймала выпавшие номерки и громогласно провозгласила:

— Номера восемь и тридцать три!

Сердце заколотилось. Вот так сразу? Бойцы начали расходиться. Со мной остался возрастной мужик с татуировками на пальцах, который вводил меня в курс дела. Осмотрел меня уже другим взглядом под шум аплодисментов, чиркнул по горлу пальцем.

Ну да, зрители требуют зрелищ. А хрена вам, падальщики. Я остался стоять неподвижно. Выбежал коротконогий судья, скрестил руки на груди. Значит, судьи все-таки есть… Что ж, это радует. Значит, убивать друг друга здесь не позволят.

Я вздрогнул, когда из-под земли с лязгом выдвинулись стальные прутья, огораживая поле боя. Прожекторы погасли, остались лишь две яркие лампы. Пока мой противник обходил клетку, заигрывая с публикой, я перебирал лица, надеясь не встретить знакомые.

Вот, кажется, мелькнул Достоевский с черноволосой женщиной под руку, растворился во мраке, затянутом табачным дымом. Какая-то безумно красивая девушка с шальными глазами в соболиной шубе, а рядом с ней еще две, с лицами презрительными и злыми.

Противник повернулся ко мне: битый жизнью мужчина с синяками под глазами, такие появляются от недосыпа или из-за проблем со здоровьем. Он разорвет меня за возможность получить десять тысяч, а я его — нет. Наоборот, постараюсь контролировать силу и сделать так, чтобы он не сильно пострадал.

Клетка захлопнулась, что-то под потолком взорвалось, засверкало. Ведущий, в котором я узнал Крыса, переодевшегося в сияющий пиджак, завопил:

— Дамы и господа! Первый бой нашего сегодняшнего вечера! Номер восемь против номера тридцать три! Вы позволите начать поединок?

— Да!!! — откликнулись в зале.

— Мясо, убейте друг друга! — исступленно заорал в микрофон Крыс.

Противник зарычал и под рев публики побежал на меня.

Я нанес один удар и скользнул в сторону. Мужик по инерции пронесся к прутьям, врезался и рухнул на пол. Я сложил руки на груди, ожидая, когда меня выпустят.

Несколько секунд ошеломленной тишины… и восторженный рев трибун, перекрываемый воплем Крыса:

— Да-а-а!!! Номер тридцать три побеждает!

Удивило, что никто не стал отсчитывать секунды, позволяя моему противнику подняться. Крыс объявил, что я победил, после чего судья, до того стоявший без дела, подбежал ко мне и поднял мою руку.

— Дорогие гости, смелее чествуем победителя! — заорал Крыс.

Снова вспыхнули прожекторы, ослепили меня, и лица за прутьями слились в черную колышущуюся массу.

Я понимал, что происходит. Победителю боя даже такого ничтожного уровня, низшего в турнире для мяса, дают свою толику славы, запускают эндорфиновую карусель в крови, дабы он проникся и желал еще, и еще, и еще.

Тем временем мой соперник встал, держась за железный прут. На его лбу наливалась багрянцем полоса от столкновения с ограждением, а во взгляде читались недоумение и досада.

Спустя где-то минуту ограждение втянулось в пол, и боец, проигравший схватку с прутьями, отшатнулся, снова упал на задницу. К нему подошел амбал, вздернул за шкирку и повел к выходу. Проигравший шел, понурившись, опустив плечи, и нарядная публика, присыпанная блестками, расступалась, шарахалась от него, словно могла заразиться невезением.

Меня же Крыс повел путем победителя — к шторе, за которой обнаружилась другая дверь. Крыс открыл ее, и я оказался в раздевалке, похожей на первую, только потом тут пахло сильнее, и было, не считая меня, двенадцать бойцов — тех, что прошли отборочный тур.

Среди прочих выделялась растопырившая колени накачанная женщина лет тридцати пяти, ростом превосходящая многих мужчин.

Она пила, жадно присосавшись к бутылке. Проскользнула мысль, что я, идиот, так спешил, что даже воды с собой не взял. Женщина же, напившись, вытерла рот предплечьем. Очень некрасивая женщина: глазки-буравчики посажены так глубоко, что их едва видно, надбровный валик, скошенный лоб, нос картошкой.

Собравшимся здесь предстояло подождать, пока сразятся остальные. Судя по моему номеру, бойцов получилось нечетное количество — тридцать три, значит, во втором круге должно участвовать семнадцать человек.

В этой раздевалке явных рахитов наподобие тех возрастных мужиков и сизоносого алкаша не наблюдалось, и все равно большинство участников было изрядно помято не в боях — жизнью.

Понятно почему. От хорошей жизни сюда не шли: госслужащим, обеспеченным государством, незачем было рисковать здоровьем. Значит, рисковала либо молодежь, жаждущая легких денег, как эти студентики, либо те, кого на стабильную высокооплачиваемую работу не брали: обанкротившиеся фарцовщики, бывшие сидельцы и прочий лихой люд.

Например, вон тот сизый от наколок лысый здоровяк со шрамом от брови до середины лба — точно сиделец. И вон тот тощий, со впалой грудной клеткой и землистой кожей. На что он рассчитывает? Видно же, что его соплей можно перешибить. Наверное, его, как и алкоголика, который вряд ли пройдет во второй тур, прельщали пятьсот рублей, обещанные за выход на ринг.

Два участника получили травмы: у одного заплыл глаз, второй держался за грудную клетку.

Царило молчание, все друг друга рассматривали, пытаясь определить самых сильных бойцов. Я опасным не выглядел, и на мне взгляды долго не задерживались. Заговорить со мной тоже никто не пытался, как и я с ними. Смысл?

Получалось, игра шла втемную: мы не видели бои предстоящих соперников, просто ждали своего часа, а значит, во время поединка тактика противника станет сюрпризом. Что ж, так даже лучше. Наиболее опасным мне показался накачанный длинноволосый узбек, похожий на индейца, и коротко стриженный типичный бык со стеклянным взглядом, замерший возле стены. То, что он именно узбек, я прочитал в его желании: он хотел в младшую лигу и отправить денег жене в Самарканд, а также — славы, денег и красивых женщин. Некрасивые у него, вероятно, и так были.

А вот бык хотел… Поскорее закончить и валить домой.

Так, стоп. Не денег хотел. Не женщин. Я посмотрел на него внимательнее: неоднократно сломанный нос намекал, что этот парень — опытный ударник. Значит, скорее всего, он подсадной профи, и находится на работе. Что ж, логично: перед Новым годом ставки растут, нерационально отдавать деньги не пойми кому, вот и выписали этого бойца откуда-то издалека, своих-то все знают. Его задача — положить соперников. Зачем? Затем, что ставки у публики в зале велики. Организаторам не десяти тысяч жалко, обещанных победителю, тут в другом дело.

Это бизнес. Подпольный, но покрываемый на самом верху, а может быть, даже поощряемый товарищем Горским по каким-то одному ему ведомым целям. Для государства цели — в выбраковке, в социальном лифте, в отборе лучших. Разумеется, неформально, потому что противоречит идеологии. Для организаторов бизнес в другом: заработать. А для этого нужно поставить на заведомо известного победителя.

Пришлый бык наваляет всем, а потом растворится в небытие. Что ж, не повезло нам: и мне, и быку. Ему — потому что огребет от меня по полной, а мне — потому что неизвестно, как отреагируют его хозяева, когда он проиграет. Вдруг не простят потерю денег и прирежут где-нибудь в подворотне?

Да и спарринг-партнерам быка не повезло, вон кулачища какие, этот зверь вряд ли кого-то будет щадить…

Хлопнула дверь, и все обернулись: вошел один из жилистых парней, уселся рядом со мной на лавку, хлопнул по ладони такому же юноше, потом — другому. Видимо, группа студентов решила подработать к праздникам. Вошедший что-то зашептал приятелю, поглядывая на раскачанного узбека. Эх, парни, не там опасность видите! Ничего говорить я им, само собой, не стал.

Каково же было мое удивление, когда вошел сизоносый алкаш! Опыт не пропьешь, вот уж точно. Окрыленный успехом, он погрозил мне пальцем:

— О, и ты тут, баклан? Смотри у меня! И вы все…

На полуслове он чуть ли носом столкнулся с узбеком, который дернул грудной мышцей, и алкаша словно отбросило на скамейку ударной волной.

Алкаш сразу расхотел хорохориться и прижался к стене, притворился ветошью.

А может, узбек тоже подсадной? Я сфокусировался на нем еще раз: нет, он, что говорится, с улицы, и очень хочет победить.

Следующим вошел еще один юноша, протопал к приятелям, сбившимся в стайку. Вспомнилось: «Студентики, что ж вы себя-то не жалеете». Через пять минут вкатился маленький азиат, то ли казах, то ли киргиз, а может вообще уйгур — раскачанный, с длинными мускулистыми руками и короткими ножками.

Не успел азиат осмотреться, как Крыс распахнул дверь и крикнул:

— Бойцы — на выход! Объявляется второй круг!

Стоящие направились за Крысом, сидящие поднялись. Женщина оказалась выше узбека. Если бы Ирина Тимуровна занималась всю жизнь, она, наверное, имела бы такие же плечищи и спину.

Зря я понадеялся на легкую победу, среди претендентов были как минимум три неплохих бойца. Во всяком случае, так показалось на первый взгляд.

На ринге мы опять выстроились кругом. Вспыхнули прожекторы, ослепили, грянула барабанная дробь. Появилась красавица со стеклянной шарманкой, продефилировала по рингу, достала номерки…

— Тринадцать и два! — провозгласила она в воцарившейся тишине, показала цифры толпе.

Крыс начал собирать бойцов, чтобы вести их в раздевалку. Подобные ему — сновать по залу, принимая ставки. На ринге остались женщина и один из студентиков, поглядывающий на удаляющихся приятелей обреченно, как жеребенок, которого русская женщина собралась останавливать на бегу. Женщина смотрела на него, презрительно улыбаясь — чувствовала превосходство.

Кто победил, а кто отсеян, мы не узнали — победителя увели в пустую раздевалку, где будут собираться выигравшие бойцы. А нас будут снова и снова сгонять в эту.

Каждый раз, когда заканчивался бой, Крыс выгонял нас на ринг. Ей богу, как проституток в борделе на выбор клиенту. Как это происходит, рассказывали друзья-приятели в той жизни. Когда Алена умерла, заманивали, считали, что поможет оправиться…

После первой победы я не чувствовал ни волнения, ни возбуждения. Мысли мои были, наверное, как у того быка — быстрее бы закончить и домой.

И следующим, после женщины и студентика, выпало биться мне. Соперником моим стал… алкаш. Ну что за напасть, одни калеки в партнерах, даже не размяться! Или мое сражение с пятью ворами можно считать разминкой?

Сизоносый казался себе великим мастером, бил себя в грудь, как Кинг-Конг, чем публику веселил. Вспомнился дядя Михась, с которым недавно играл в футбол — тот же самый типаж.

Сизоносого знали, он, похоже, был любимчиком публики среди определенных слоев, а потому его подбадривали выкриками:

— Ну ты демон, Димон!

— Разорви его, Димон!

Сизоносый Димон показал кому-то победный жест, и тот пришел в восторг:

— Боюсь — от страха срусь! Красава, Димон!

— Дай «пять», Димон!

Кому пошел давать «пять» сизоносый я так и не выяснил, потому что встретился взглядом с красавицей в соболиной шубе, потягивающей коктейль через соломинку. Рядом с нею стояли еще две привлекательные девушки, но именно от ее красоты у меня перехватило дыхание. Я не мог отвести взгляд от ее глаз, и она смутилась, отвернулась.

— Этому придурку везет с противниками, — буркнула она подруге, стоявшей слева.

— Не спеши с выводами, — ответила та. — Урка этот непростой…

В этот момент к нам выбежал судья с электрошокером. В его функции входило следить, чтобы бойцы не покалечили друг друга, и нейтрализовывать тех, кто слишком увлекся. Выстрелили прутья из пола, едва не нанизав алкаша, грянул гонг, но сизоносый продолжал красоваться, застывать в нелепых позах, демонстрировать бицепсы. Прислушавшись к его желанию, я осознал, что он исполняет роль клоуна ради зрительских симпатий, а сам до смерти ненавидит их всех и с удовольствием перегрыз бы каждому глотку.

Судья похлопал его по плечу и указал на меня. Разболтанный алкаш перевоплотился, стал сосредоточенным, злым. Встав в боксерскую стойку и загребая руками, он крикнул:

— Давай, сука!

Я не сдвинулся с места, решив тоже поиграть на публику — встал в неверную стойку. Наметанный глаз тех, кто это затеял, должен определить во мне дилетанта. После первого боя, выигранного одним ударом, убедить публику в этом будет сложно, но можно. Пусть считают, что тогда мне просто повезло. Затеял я это для того, чтобы они ставили против меня, и я получил больший процент от выигрыша.

Сизоносый, поняв, что нападать я не собираюсь, атаковал сам. Надо отдать ему должное, двигался он хорошо, и неплохо работал не только руками, но и ногами. Ну, как неплохо — для алкаша. Против лучшего в мире уличного бойца все это не играло вообще никак. По сути я сам подставлялся под его удары, чтобы собрать против себя еще больше ставок.

Воодушевленный «попаданиями» алкаш усилил натиск, и публика заорала еще громче:

— Давай, Димон, мочи студента!

Ага, вот и меня приняли за студиозуса. Нормально.

Выждав еще с полторы минуты и пропустив три касательных ударов, чтобы получить ссадину, я перестал поддаваться и поймал алкаша на противоходе. Как и в первом бою, хватило одного удара, чтобы свалить его. Бой на этом должен был закончиться, но я недооценил кураж противника. Еще бы, ведь он явно побеждал! А студентику просто повезло!

Алкаш начал подниматься, но бить его еще стильнее мне не хотелось. И так сотряс гарантированный, так что я, не дав ему подняться, зашел ему за спину и придушил.

Мой противник, видимо, пропил не все мозги, потому не стал сопротивляться, застучал по полу, требуя пощады.

Судья вскинул мою руку.

— Побеждает номер тридцать три! — немного кислым голосом объявил Крыс.

Публика вяло зааплодировала. В лежащего на полу поверженного алкоголика, а некогда неплохого спортсмена Димона посыпались монетки. Оживившись, он принялся ползать на четвереньках и собирать их. Публике зрелище понравилось, на алкаша посыпался дождь из медяков. Отрабатывая деньги, он вскочил и под женский хохот разорвал на груди майку.

Прутья решетки втянулись, Амбал попытался увести алкаша, набравшего пригоршни монет, но он уходить отказывался, пришлось его чуть стукнуть. Меня Крыс повел в раздевалку, где сидела победившая женщина.

Прислушавшись к ее желаниям, я понял, что она догадывалась о подставном игроке, и больше всего ей хотелось узнать, кто это. «Кто же ты, падла?» — мысль прям прорезалась у нее на лбу.

Шагнув к ней, я шепнул на ухо:

— Это точно не я.

Забавно было наблюдать растерянность на ее некрасивом суровом лице. Я сел рядом, она спросила так же шепотом:

— Знаешь кто?

Я склонился, делая вид, что поправляю шнуровку на кроссовках, и прошептал:

— Понаблюдай, проанализируй — поймешь.

Сказав это, встал и прислонился к стене.

Следующий после нас с Димоном бой длился всего минуту. Распахнув дверь, вошел подставной бык, снова привалился к стене и замер. Женщина смотрела на него так, словно собиралась в горло вцепиться. Похоже, поняла. Жаль, что я не видел бои и не могу оценить технику бойцов. Ясно одно: все знают, что ставки к праздникам растут, и те, кто что-то из себя представляет, на бои приходят именно сейчас, дабы не распыляться по мелочам.

Следующим вернулся зэк со шрамом на лбу. Потом — знакомый студентик. Поискал взглядом приятелей, не нашел их и потух.

Шестым явился низкий длиннорукий азиат с залитым кровью лицом. Сел, запрокинул голову, придавив рассеченную бровь ладонью. Я прислушался к нему и узнал откуда он: киргиз. Больше всего не свете он сейчас мечтал попасть во Фрунзе и провести Новый год с семьей.

Как и бык, длинноволосый узбек тоже расправился с партнером быстро, осмотрел каждого из нас, пытаясь понять, кого стоит опасаться.

Восьмым был поджарый мужчина средних лет. Девятым — студентик, из шести их осталось двое.

В третьем круге мне выпало драться в первой паре. Противником стал один из студентиков, шустрый и ловкий, но тщедушный. То, что он дошел до этого раунда, уже было похвально. У парня вовсю шла сессия, с утра планировался экзамен по матанализу, поэтому бить его по голове я не стал — немного погонял по рингу, а потом повалил и заломал руку. Он терпеть не стал, сдался сразу.

К четвертому кругу нас осталось пятеро: я, женщина, киргиз, узбек и бык-подставной. И снова мне достался самый слабый противник — киргиз. Я хотел показать шоу собравшимся и погонять его хотя бы минуту, но оказалось, что скоростью этот парень мне не уступает, и играть с ним опасно.

За эту минуту, пару раз достав меня и «пробив» блок — то есть, я дал ему поверить, что он пробил меня, — соперник поверил в быструю победу и попер буром.

— Осторожно, пятый! — предупредила его какая-то женщина. — Он опасен! Он играет с тобой!

— Тридцать третий, ввали ему! — крикнул сзади какой-то мужчина.

— Не приближайся, он тебя завалит! — завизжала женщина, болевшая за киргиза.

Видимо, она поставила на киргиза. Подпустив его поближе, я сделал подсечку, повалил соперника и начал его душить. Он отказывался сдаваться, ерзал, пытался меня достать свободной рукой. И так и обмяк, но не сдался.

На ринг вышли оставшиеся бойцы.

Жеребьевка прошла сразу. Выпало драться женщине и узбеку. Потом — узбеку и подставному. Я мысленно молил богиню, чтобы подставной достался мне, и у кого-то из этих честных ребят появился шанс на второе место, но нет, последний бой в четвертьфинале выпал узбеку и быку.

Мы с женщиной молча ждали результат долгих пять минут. Когда наконец дверь раздевалки распахнулась, мы побежали к рингу, где руки над головой поднял подставной бык, а парень в белой рубашке поспешно оттирал пятна крови с пола. Узбека уже увели. Надеюсь, что увели, а не унесли.

Подождав, пока мы встанем на ринг, Крыс прокричал:

— Финальный бой! У нас три участника, поэтому он пройдет в два боя! Итак, в финальный раунд вышли…

Он назвал наши номера, после чего предложил:

— А давайте назовем их по-своему? Вот этот могучий боец… — Бык сразу понял, что имеют в виду его, и поднял руки. — …будет Скала!

Толпа взвыла, а Крыс продолжил:

— Прекрасная и сильнейшая среди слабого пола — Жанна д'Арк! — Женщину поприветствовали в основном дамы. — И наконец… новичок и, пожалуй, самый юный сегодня участник… Фартовый!

Мне аплодировали наиболее вяло — видимо, по мнению публики, был я бойцом чрезмерно осторожным, слабым и скучным. Или на мне потеряли кучу денег. И хорошо.

Я силился разглядеть лица людей, жаждущих моей крови, но не получалось из-за направленных на ринг слепящих прожекторов.

В этот раз со стеклянной шарманкой прошлась длинноволосая брюнетка, вытащила номерки, показала Крысу, затем развернула их к толпе.

— Два и восемнадцать!

Крыс подхватил:

— Выигравший этот бой проведет финальный раунд с Фартовым! Ему опять повезло, не зря я его так прозвал, правда? Вне зависимости от результата, он получит свои пять тысяч. Да он их получит, даже если побережет здоровье и сдастся!

Крыс мне подмигнул и остался за микрофоном, а в раздевалку меня повела брюнетка, виляя упругим задом, обтянутым латексными шортами. Удивительно было видеть такое в стране победившего социализма, но, видимо, тлетворное влияние Запада за тридцать лет изрядно подточило моральные устои строителей коммунизма.

Проходя мимо официанта с подносом, я прихватил бутылку лимонада, предназначенную гостям, скрутил пробку и принялся пить раньше, чем он проявил недовольство.

— Мог бы у меня попросить, — промурлыкала брюнетка, смерив меня заинтересованным взглядом. — Финалистам многое дозволено…

Мой взгляд скользнул в декольте, где призывно покачивались два упругих полушария.

— Насколько многое? — ухмыльнулся я.

Звягинцев внутри меня запротестовал, но я уже был не тем, кем раньше. Адреналин боев без правил, бурлящий в крови тестостерон и боевой боец в штанах требовали разрядки. Немедленно! Вот прямо сейчас с этой вот красоткой-брюнеткой!

Звериное начало взрыкнуло, спугнуло Звягинцева и представило: затащить в пустую раздевалку, загнуть и ка-а-ак…

Но она меня обломала, проворковала, проведя ладошкой по щеке:

— Выиграешь, поговорим…

Слова на человеческом языке отрезвили, Звягинцев выдвинулся на первый план, зверь внутри меня рыкнул что-то о том, что он еще вернется, и залез в берлогу.

Вернувшись в пустую раздевалку, я допил лимонад. Надеюсь, у бодибилдерши хватит ума вовремя сдаться, чтобы бык ее не покалечил. Очень хотелось верить, что случится чудо, и она все-таки победит.

Бой длился долго. Видимо, женщина оказалась достойным противником. У меня даже появилась надежда, что подставной выведен из строя, и когда Крыс вел меня к рингу, я отчаянно пытался разглядеть, кто стоит в центре зала. В полумраке виднелась просто смутная фигура, которую перекрывали мельтешащие гости, а поскольку женщина была одного роста с подставным…

Нет, на ринге все-таки мужчина. Коротко стриженный бык с рыбьим взглядом. На его скуле наливался кровоподтек, но потрепанным он не выглядел. Видимо, все-таки крутой боец. А среди живого мяса редко встречаются достойные противники — всех достойных сразу зазывают в младшую лигу, как Достоевский звал меня.

Перед тем, как грянуть барабанам, Крыс, из которого ринг-анонсер был так себе, прокричал:

— Скала и Фартовый! Ликуйте те, кто поставил на них! Фартовый, я обращаюсь к тебе. Поверь, малыш, у тебя нет шансов! Вообще никаких вариантов нет! Тебе правильнее сдаться и получить деньги за второе место!

— Пусть дерется! — возмущенно крикнула женщина из зала.

Крыс не упустил момента, покрутил что-то на пульте, и луч прожектора высветил ее: лет сорок, а может, и больше. Прическа, как у Мэрилин Монро, впалые щеки, болезненно блестящие глаза, в руках — полупустой бокал на тонкой ножке.

— Дерись, будь мужиком! — Свет выхватил мордатого свиноподобного мужичка, которого под руку держала юная русоволосая особа — явно не дочь и не внучка.

— Огреби достойно, студентик! — поддержал свина какой-то мужчина из другого конца зала.

И снова передо мной выбор: взять пять тысяч, свалить по-тихому и не гневить судьбу или рискнуть, завалить этого быка, а заодно проучить организаторов боев за нечестную игру и… получить заточкой между ребер не сегодня так завтра.

— Врежь ему, Саша! — прокричали знакомым мужским голосом, и прожектор высветил… Достоевского!

Под руку его держала женщина восточной наружности с царственной осанкой, ей могло быть и двадцать, и пятьдесят — лицо скрывала небольшая вуаль.

Заметив, что я смотрю на него, Достоевский показал «класс» — дескать все нормально, парень, прорвемся! Хотя я был уверен, что Достоевский просто поставил на меня, но, что уж говорить, эта неожиданная поддержка вдохновила.

Сомнения улетучились, я улыбнулся, ткнул в быка и себя поочередно пальцем и прокричал:

— Кто мы?

— Кто вы? — откликнулись зрители.

— Кто мы?! — повторил я вопрос.

— Кто вы?!

— Мясо! — заорал я, и это вызвало усмешку даже у быка.

— Мясо!!! — завопила исступленно публика.

Подняв руку, я дождался, когда все успокоятся и затихнут. И тихо сказал в микрофон, услужливо подставленный Крысом:

— Мясо дерется. Мы будем драться.

— Идущие на смерть приветствуют вас, зрители! — добавил Крыс и, захлебываясь от эмоций, обратился к зрителям: — Давайте поприветствуем Фартового, бойца под номером тридцать три!

Беснующийся зал грянул аплодисментами, сквозь которые прорывались рев, вой, свист. С потолка посыпались конфетти. Глядя вперед, я крутился вокруг собственной оси, но видел лишь слепящие лучи прожекторов, бьющие со всех сторон, и освещенную часть восьмиугольной клетки.

— Тридцать третий — мужик! — ревел неведомый крикун.

— Удачи, Фартовый! — поддержал его второй.

— Уделай его, Скала! — провизжала женщина. Она поставила на киргиза и не могла мне простить победу, но это был один из немногих выкриков не в мою поддержку. — Оторви ему голову!

Наш менталитет взял свое: вне зависимости от социального положения, русский… нет — советский человек всегда поддерживает слабого.

Я в их глазах был кем-то вроде Иванушки-дурачка, которому предстоит одолеть Кощея Бессмертного. Те, кто поставил на женщину и узбекского индейца, уже потеряли свои деньги из-за быка и искренне желали мне победы.

Прожекторы погасли, и лица зрителей выступили из тьмы — сотни блестящих жадных глаз. Ударил гонг.

— Дамы и господа! — произнес Крыс. — Финальный бой нашего сегодняшнего вечера! Скала, номер восемь, против Фартового, номер тридцать три! Вы позволите начать поединок?

— Да!!!

— Мясо, убейте др-р-руг др-р-руга! — прорычал Крыс в микрофон.

Мы с быком на пару мгновений замерли друг напротив друга. Я решил, что нужно контролировать силу и не завалить быка в первую минуту. Незачем мне совсем уж светиться, пусть думают, что повезло… Хотя против меня выставлен такой боец, что поверить в везение будет сложно.

Бык не будь дурак закрылся и неторопливо пошел в атаку. Он по-прежнему хотел лишь побыстрее закончить работу. В своей победе он не сомневался. Я тоже встал в боксерскую стойку, сосредоточился на противнике. Точнее не совсем я — тело встало в стойку. Оно лучше знало, как правильно, я лишь чуть направлял его.

— Вы посмотрите на Фартового! — разорялся Крыс. — Он и не думает отступать! Сама сосредоточенность!

Бык приблизился ко мне и нанес бесхитростный прямой. Я уклонился от него, отбил боковой удар левой рукой и фронтальным в живот, который пришелся в блок, откинул быка от себя. В момент удара пришлось чуть придержать ногу, чтобы толчок не оказался слишком сильным и соперник не отлетел на прутья. Не удержавшись, я пнул его по голени — чтоб знал, как Фартового не уважать. Бык коротко взмахнул руками, преклонил колено, как рыцарь, и тут же вскочил.

Толпа многоголосо ахнула.

— Скала проводит атаку… Но Фартовый мастерски уклоняется и контратакует! Феноменально!

Бык покраснел и попер буром, показывая, что желает порвать меня на лоскуты. Ш-ш-шух-х-х! Вжу-у-ух! Он осыпал меня ударами, но бил не в полную силу — прощупывал меня. Я не подставился, но и феноменальную реакцию не засветил — принял удар на блок, умышленно поймал другой по касательной в скулу. Это фигня, главное не подставиться под его настоящий удар. Подставился — пиши пропало.

Зрители заулюлюкали, когда я продолжил защищаться — отбил апперкот, уклонился от прямого правой. Лоукик встретил коленом, и меня отбросило назад — все-таки законы физики никто не отменял, а бык был меня тяжелее раза в два. Если бы я в обычном своем состоянии принял на колено удар такой силы, с коленной чашечкой пришлось бы распрощаться.

— Вы это видели? А-а-а! Вот это рубилово! Давайте поддержим игроков!

Аплодисменты звучали фоном. Я смотрел в глаза быку, наступающему теперь осторожнее. Он будто бы увидел во мне неизученное опасное насекомое. Злость уступила место осторожности.

Теперь бык не атаковал прямо, прощупывал меня обманными выпадами и ударами. Я делал вид, что ведусь, хотя, когда он только начинал движение, мне было ясно, как оно закончится. А также было ясно, что хватит бегать и уклоняться, пора показывать настоящий бой.

Но я не мог пересилить разум, который видел гору мышц и пасовал перед мощью быка.

Хотите шоу? Будет вам шоу!

Я наметил обманный лоукик в бедро, опустил ногу раньше, чем бык выставил блок. Провел прямой в челюсть — вполсилы. Противник поздно среагировал, отбил удар чуть позже, чем он достиг цели.

Публика ахнула, а ведущий взвыл:

— Скала пропускает! Ух! Но удар слишком слаб…

Бык тряхнул головой, и я воспользовался этим — вполсилы ударил его по корпусу и сразу отпрыгнул от полетевшего в лицо кулака. Сделал наметки лоукика, чтобы соперник раскрылся — он не повелся, попытался контратаковать, но я был быстрее.

Голос ведущего превратился в грохочущий фон — я не прислушивался к нему, сосредоточившись на противнике. В его рыбьем взгляде заметалась паника. Он не успевал за мной — ни мыслями, ни телом, а оттого в его неповоротливом мозгу начало проявляться понимание: я не легкая добыча, не «студентик», которого можно уложить и пойти отдыхать. Студентик кусается.

— Ты кто такой, епт? — прорычал он. — Ты че, умеешь драться?

Его вопросы услышали в зале, и Достоевский, хохотнув, крикнул:

— А как ты, дебил, думаешь, он до финала дошел?

Бык набычился еще больше, после чего в очередной раз попытался меня достать, нарвался на встречный удар и впервые за бой отступил.

Ну что, игры кончились? Кошка превратилась в мышку. Я мог бы положить быка прямо сейчас, но не спешил. Если покажу бой «Супермен против Чебурашки» — как объяснить, откуда я такой взялся? Еще заинтересуется мной КГБ или неведомая мне служба БР, в которой служил Витаутович… Уверен, они умеют развязывать языки.

Еще серия ударов Скалы — лоу, прямой, боковой, апперкот. Ни один не достиг цели. Я не бил — порхал вокруг, наносил легкие скользящие удары, изматывая противника.

Он пыхтел все тяжелее, все неохотнее бил. Ну понятно, что не настоящий профи — за режимом не следит, побеждает на классе, вот и вымотался за вечер. Это было ясно и потому, что он все чаще пытался взять меня в клинч. Пот катился градом по побагровевшему лицу.

Отчаявшись, он неуклюже бросился мне в ноги и получил локтем по шее, упал, выставив руки, а я под рев толпы подсек их, положив соперника, оседлал его, захватил шею и принялся душить, хрипнув ему на ухо:

— Не сопротивляйся. Бесполезно.

Бык попытался встать — пришлось валить его набок и удваивать усилия. Я мог бы и быстрее его придушить, но вдруг поврежу позвонки и сломаю шею? Судья издали наблюдал за поединком, готовый в любой момент применить шокер.

Наконец бык обмяк, захрипел, постучал рукой по полу, и я отпустил его.

— Добей его! — заорал в толпе какой-то мужик в песцовой шубе.

— Добей! Добей! — истошно завизжали поддатые девицы в мини-юбках. — Добей его, Фартовенький!

Бык стоял на четвереньках, опершись на одну руку, другой тер горло. Я чувствовал, что судья хотел ткнуть в меня шокером, но не решался.

— Добей его! — повторил скрытый за спинами зритель.

— Скала, чмо позорное, где мои деньги?! — истерично заорал второй. — Завали его на хрен, Фартовый!

— Вы-ру-би! Вы-ру-би! — скандировала толпа.

— Да он под наркотой! — верещал уже знакомый женский голос. — Проверьте его! Он же поплыл!

С удивлением я понял, что она кричит обо мне. Видимо, не может простить своего киргиза.

Тем временем судья глянул куда-то в сторону, словно ждал от кого-то условного сигнала. Потом подошел ко мне. Я напрягся, ожидая любой подлости, но ее не последовало: он поднял мою руку, признавая во мне победителя. И только тогда я расслабился, осознав, как сильно вымотался.

— Невероятно! Это просто невероятно! — ворвался в сознание голос Крыса. — Победа! Безоговорочная победа Фартового! Теперь мы видим, что это талант, настоящий самородок!

Снова ослепили прожекторы, сверху посыпались золотые кругляши, кувыркаясь и танцуя.

Судья глянул на быка, все не рискующего встать, на меня. Его рот перекосило, он злобно зыркнул на подставного и обратился ко мне:

— Что ж. Исполни волю зрителей — добей. Выруби обсоса.

— Охренел? — возмутился бык, посмотрел на судью злобно, но сник, подавленный восторженный ревом публики.

— Добей! Добей! Обсоса! Добей!

Прожекторы погасли, и проступили лица, слившиеся в единую женомужскую харю, сочащуюся довольством и требующую крови, зрелищ… Жрать! Впитывать чужую боль. «Твой враг в пыли жалок и слаб», — звучала в голове песня из прошлой жизни.

Добить, завоевав любовь толпы, или плюнуть ей в самодовольную рожу? Поступим умнее.

Я приблизился к Скале. Бык просто хотел, чтобы это все поскорее кончилось, но без очередного сотряса, а то врачи предупреждали, что он может ослепнуть.

Оглядев замершую в ожидании публику, я занес кулак для удара и одними губами сказал:

— Отключись, когда ударю.

Он ответил глазами: сделаю.

Я потряс кулаком, поцеловал его и нанес несколько коротких злых ударов — внешне эффектных и кровавых, но щадящих хрящи и кости. Бык, молодец, подыграл и тут же, закатив глаза, брякнулся — типа вырубился.

— Да! Да! Да! — как заведенный заорал Крыс. — Фартовый! Запомните это имя! А ты, тридцать третий, не забывай, кто тебя окрестил так!

В каком-то диком танце он запрыгал ко мне, обнял меня и повел по кругу, чтобы каждый смог получше меня рассмотреть.

Адреналин так и бурлил. Впервые в жизни после боя меня не отходняк скосил, а обуяла жажда деятельности. Мужчины приветствовали меня, женщины тянули ко мне руки. Упиваясь обожанием, хотелось вцепиться в прутья, корчить зверские рожи, колотить себя в грудь. Будь я так же устрашающ, как бык или узбек, так и сделал бы. В моем исполнении такие финты смотрелись бы смешно.

Когда втянулись прутья ограждения, по периметру уже стояли амбалы в белых рубашках и черных штанах, все стриженные под машинку и какие-то безликие, словно с одного конвейера сошедшие.

У каждого я заметил по дубинке и по пистолету в кобуре. Интересно, чем это будет мне грозить?

Как оказалось, ничем. Толпа приняла нового победителя и признала его достойным. Рев и аплодисменты меня чуть не оглушили. Мне жали руки, хлопали по плечам, орали, что я — красавец и лучший.

Я нашел взглядом Достоевского, его лицо излучало радость. Красавица в соболиной шубе смотрела на меня, широко распахнув глаза… Какие они у нее необыкновенные — миндалевидные, чуть раскосые, но пронзительно-синие, как подсвеченные солнцем кусочки льда. Тонкие длинные пальцы поглаживали ножку бокала. Встретившись со мной взглядом, она сделала вид, что смотрит на быка, которого уже поволокли прочь. Тело его оставляло кровавый след.

Азарт боя схлынул, оставив меня наедине с содеянным. Я лишил заработка организаторов турнира, и неизвестно, как они это примут. Если соберусь свалить — уже не получится, не дадут амбалы.

Ко мне проскользнул Достоевский со своей дамой, и стало видно, что ей за сорок. Обняв меня, смотрящий рынка сказал, улыбаясь:

— Помаши зрителям, и пойдем.

Я помахал и крикнул:

— Спасибо за поддержку!

— А ты нормальный боец, парень! — крикнул мне мужик, что болел за сизоносого. — Удачи!

— До дому-то доберешься? — хохотнул другой.

Видок у меня был тот еще — лицо распухло от множества умышленно полученных ссадин, за которые Лев Витаутович точно не похвалит. Еще бы, на турнире я буду защищать честь спортивного общества «Динамо»! Но черт с ним, как-нибудь обойдется. Думаю, моя сегодняшняя победа для Витаутовича все перевесит.

— Фартовенький, миленький! — кричала какая-то девушка. — Посмотри на меня! Ну посмотри!

Я поймал брошенную красную шляпку-таблетку и монету, летящую в лицо Достоевскому. Еще две упали под ноги.

— Ты круто-ой! — не унималась та же девушка, и я посмотрел на нее.

Мы двигались как раз в ее сторону, а когда приблизились, оказалось, я ошибся в темноте, не девушка она, а баба-ягодка. Лет пятьдесят ей, если не больше. Лицо было гладким и молодым, но морщинистая шея выдавала возраст.

— Найди меня, Фартовенький! — промурлыкала она. — Я тебе покажу небо в алмазах, мальчик! Я Роксана, меня все в Лиловске знают!

— О да, знают, — усмехнулась пассия Достоевского, проходя мимо нее. — Роксаночка, через тебя же весь Лиловск прошел, клейма ставить некуда!

— Да иди ты, тварь! — начала ругаться дама. — Сама как к Досту попала, а?

Достоевский нахмурился, покрутил в воздухе пальцем, и через несколько секунд голос Роксаны стих. Мы отошли подальше от толпы, куда-то, куда запускали только избранных. Я приостановился, спросил у Достоевского:

— Куда мы идем, товарищ Халилов? Мне же надо получить выигрыш?

— Здесь деньги не дают, — усмехнулся он. — Давай за мной.

Амбалы взяли нас в «коробочку», и я почувствовал себя знаменитостью. Впрочем, особо не обольщался, потому что судьба моя была туманна.

Мы направились в сторону, противоположную раздевалкам, по ступенькам взобрались на постамент наподобие сцены, где обнаружилось окно. Нет, это дверь. Единственная огромная, как витрина, зеркальная дверь, и что-то подсказывало — из пуленепробиваемого стекла.

Прежде чем ее открыть, Достоевский покачал головой и сказал недовольно:

— А я предлагал тебе за меня биться! А ты, значит, мне отказал? А сам, значит, в мясо пришел? Что ты думал, я не узнаю? Это мой город… немножко. Я тут все и всех знаю! Лучше бы ты тогда с племянником Оганесяна из Армавира подрался, он боец никудышный оказался, но выиграл! Теперь Оганесян нос задрал! И денег ты бы заработал больше с твоим талантом… Эх, молодежь, все время думаете, что умнее старших!

Дверь вздрогнула и поехала в сторону. Открыв небольшой проход, остановилась. В этот момент заиграла музыка, и в середине зала, там, где был ринг, из пола выдвинулся пилон. А с другого конца сцены под аплодисменты гостей вышли снегурочки в коротеньких распахнутых халатах, под которыми были золотистые купальники.

Достоевский, взяв руки спутницы в свои, спросил:

— Дорогая, ты с нами?

Дама проговорила глубоким грудным голосом:

— О, нет, Алишенька. Я, пожалуй, посмотрю шоу, а потом приду.

Она направилась прочь — прямая, величественная, тонкая. Достоевский переступил порог, я последовал за ним и оказался в тесной комнатке с еще одной дверью, за которой находился роскошный банкетный зал. Черные прямоугольники и квадраты на белых стенах сперва показались мне ходами в коридоры, но я быстро сообразил, что это рисунок, расширяющий пространство.

Дорого и не просто богато — роскошно. На потолке — лепнина. Лепнина на стенах, на границе белого и черного, подчеркивала эффект многомерности. На стене панно — Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин и Горский. Справа четыре деревянных стола, накрытых красными скатертями, столько же слева. Столы напротив входа сдвинуты, там лицом к двери сидят трое незнакомых мужчин в пиджаках. Один полностью седой и усатый, с красными пятнами на щеках. Второй — азиат лет сорока, третий — рыхлый большеносый мужчина с волосами, крашеными в черный цвет. Четвертое место пустовало. Вероятно, там должен сидеть Достоевский.

Когда мы вошли, разговор стих, все посмотрели на нас и тотчас потеряли интерес, уставились в смартфон седого.

Справа и слева от сдвинутых столов застыли два официанта. Пока на столах были только напитки, но белые тарелки и серебряные приборы намекали, что скоро принесут и еду.

Я думал, что Достоевский поведет меня к сидящим во главе стола, но он подозвал официанта, который отделился от стены и услужливо склонился в полупоклоне.

— Отведи Сашу помыться, дай ему переодеться во что-то нормальное. Потом усади за наш стол. Понял?

Официант кивнул.

Похлопав меня по плечу, Достоевский направился к столу с людьми. Официант повел меня вдоль стены к массивной деревянной двери, откуда выскользнул официант с ведерком, где во льду лежали две бутылки шампанского.

Мой сопровождающий не спешил. Видимо, раздумывал, где искать одежду и вести ли меня с собой или оставить здесь.

Мыслительный процесс давался ему нелегко, он кривился и морщился, и казалось, я слышу скрип шестеренок в его голове. Пока он решал, в зал начали заходить люди, зазвучал женский смех, застучали каблучки. Я глянул на выход и увидел красавицу в соболиной шубе. Девушка разговаривала с пожилой дамой и с улыбкой ей кивала. Подбежал официант, она повела плечами, скидывая шубу, и осталась в серебристо-зеленом декольтированном платье.

Почувствовала мой взгляд, обернулась, удивленно приоткрыла губы.

— Идем со мной, — тронул за руку официант, приставленный для того, чтобы меня отмыть и одеть.

В уборную я шел, чувствуя спиной взгляд той красавицы в соболиной шубе.

Едва я переступил порог, челюсти свело от умопомрачительного аромата жареного мяса. Тут был коридор, ведущий в кухню.

Навстречу вышла худенькая молоденькая повариха, игриво осмотрела меня, облизнулась и протянула одежду: черные брюки и белую рубашку, какие были на Крысе.

— Мыло? Полотенце? — спросил мой сопровождающий.

Девушка закатила глаза, отвернулась и пошла прочь, бросив на ходу:

— В сауне возьми.

Официант повел меня дальше и запустил в еще не разогретую сауну с комнатой отдыха, где у кожаного дивана стоял стол, а чуть дальше, отделенный от зоны отдыха ограждением, мерцал голубовато-синим бассейн. За черной стеклянной дверью, очевидно, была парилка, причем еще не разогретая, а рядом — душ.

С каким удовольствием я сейчас попарился бы, а потом — перекусил! Или сперва перекусил, потом попарился… К черту мечты! Мыться — и на светский прием. Не просто так же Достоевский меня сюда привел? Знакомить, представлять важным людям и всячески, думаю, подчеркивать, что это он — вах! — прозорливый человек, обнаружил такой самородок!

Что ж, к тому я и стремился. Не сегодня, вообще. Сегодня-то я просто хотел бабла срубить, но отказываться от большего не буду. Тем более, может так статься, меня познакомят с этой так запавшей в сердце красавицей в соболиной шубе.

С наслаждением стоя под тугими горячими струями душа, я думал о том, как себя вести. Опыта в общении с сильными мира сего я, то есть Звягинцев, не приобрёл. Ну не был вхож я в такие круги, моя светская жизнь ограничивалась походами в рестораны.

Думал, думал, а потом плюнул — чего играть кого-то, кем я не являюсь? Сегодня я — лучший в мире уличный боец. Причем я — восемнадцатилетний парень, который неделю как переехал сюда из деревни. Еще и с отшибленной памятью — думаю, Достоевский уже пробил этот факт моей биографии. В общем, буду собой, причем из этого мира, а интеллигентного Звягинцева временно отключу, чтобы не спалиться.

«Правильно, Саня, не отсвечивай», — я словно живьем услышал наставнический голос Витаутовича. Тренер уже что-то подозревал, и в этом я был сам виноват: выдал пару раз мысли, не в меру умные для провинциального парня. Причем не что-то заумное, такое можно почерпнуть из книг, например, а именно что мудрое, основанное на жизненном опыте. С тех пор пронизывающий взгляд Льва Витаутовича всегда виделся мне в моменты интенсивных размышлений.

Вытершись, я посмотрел на всклокоченную шевелюру и понял, что причесаться нечем. Мои вещи, включая дорогущий смартфон, остались в раздевалке, где толклись подозрительные личности.

Но, когда вышел, моя куртка висела на вешалке возле полотенец. Я подошел к ней, ощупал карманы, нашел подарок генерала Вавилова и облегченно выдохнул.

Черным брюкам я предпочел штаны, в которых сюда пришел, а вот рубашку надел. Вот только заправлять ее не стал, оставил навыпуск, закатил рукава. Сойдет.

Только собрался выходить, как явился официант, назначенный сопровождающим, в руках у него был серебристый поднос, где лежал белый конверт без рисунков и надписей.

— Это просили передать вам, — проговорил он, поставил поднос на столик и удалился.

Я взял незапечатанный конверт, заглянул внутрь: деньги. Двадцать хрустящих пятисотенных купюр с Лениным в полупрофиль. Вот теперь можно считать, что день удался!

Не дожидаясь сопровождающего, я сунул деньги во внутренний карман куртки, вышел и посторонился, пропуская официанта, несущего на серебристом подносе зажаренные до золотистой корочки тушки перепелок, соседствующие с горками маслин и оливок.

А сильные мира сего знают толк в здоровом питании! Дичь и оливки — пища богов!

Желудок заурчал, и я, как зомби, последовал за подносом. У выхода подтянул слюни. Приосанился и вышел в зал.

Народ уже расселся по местам, между столиками порхали официанты. Салаты были уже расставлены, пришла очередь горячего. Гости пока были трезвыми, и беседовали вполголоса — в зале царил гул, звенели бокалы.

Я поискал взглядом красавицу. Она сидела за дальним столиком и, перегнувшись через стол, беседовала с пожилой дамой в очках, собравшей кудрявые волосы в прическу «муравьиная куча».

Место рядом с ней пустовало, а на следующем стуле сидел краснощекий папик в цветной рубахе, его рука лежала на спинке пустующего стула, где висела сумочка, вероятно моей красавицы. Сердце кольнула ревность, а в голове зазвучало: «Сползает по крыше старик Козлодоев, пронырливый, как коростель. Стремится в окошко залезть Козлодоев к какой-нибудь бабе в постель».

По другую руку от папика налегала на салат ярко накрашенная брюнетка, ее обильная грудь норовила выпрыгнуть из декольте в тарелку. Еще за столом была фигуристая девушка в откровенном синем платье и с очень наглым лицом.

Всем пока было не до меня. Я направился к единственному человеку, которого знал — к Достоевскому, сидящему за сдвинутым столом напротив выхода. Официант отрезал ему кусок от поросенка, лежащего на серебряном подносе.

Заметив меня, смотрящий рынка распрямил спину, поднялся и вместо того, чтобы подозвать меня, как обязывает его положение, направился ко мне под внимательными взглядами коллег. Он шествовал неторопливо, с коньячным бокалом в руке, и широко улыбался.

Собравшиеся смолкали, поворачивали головы, видели меня и замирали, с любопытством тянули шеи.

— Господа! — радостно воскликнул Достоевский, подойдя ко мне и приобняв. — Позвольте вам представить героя вечера! Фартовый! Он пришел на турнир последним и получил тридцать третий номер, но вы все сегодня убедились — это парень номер один!

Достоевский, улыбаясь мне, начал медленно хлопать в ладоши. Собравшиеся оторвались от еды. Загромыхали отодвигаемые от столов стулья. Раздались аплодисменты — сперва вялые, но все более нарастающие. И вот уже все смотрят с восхищением, хлопают. Не мне хлопают, а потому что уважаемый Достали Мансурович не станет говорить за какого-то лоха с улицы. Если сам Достоевский такие слова о Фартовом говорит, значит, что-то в этом Фартовом есть.

Я же сделал и другой вывод: Достоевский в этой компании совсем не последний человек. Далеко не последний. И ворочает он делами покруче, чем какой-то городской рынок, а рынок — так, прикрытие.

Грохот и эхо аплодисментов, отражающееся от стен и потолка, достигли пика. Вот он, миг моего триумфа, ведь тут собралась вся теневая верхушка города. Я смотрел в их лица, не особо разыгрывая смущение, кивал, натянуто улыбался.

Достоевский приобнял меня за плечи и повел по залу. Восторженные крики и заливистый свист добавили еще больше децибелов, зазвенела посуда. Даже официанты, не выпуская подносов, смотрели на меня и притопывали.

И все же кое-что остался безучастным. Красавица в соболиной шубе, сидящая в другом конце зала, не хлопала. Заметив, что я на нее смотрю, девушка отвернулась и то ли вилкой, то ли щипцами принялась накладывать себе морских гадов. Я ухмыльнулся. Во-первых, потому что краснощекий папик не ухаживал за ней, а значит, есть надежда, что они не пара. А во-вторых, когда человеку все равно, он не ведет себя столь демонстративно.

Чего же ты хочешь, красавица? Ух ты! Соболиная красавица больше всего на свете сейчас мечтала поставить на место наглого безмозглого рубаку. Что ж, посмотрим-посмотрим.

Наконец мы сделали круг, и Достоевский усадил меня за стол — тот самый, за которым, когда мы появились, уже сидели самые влиятельные люди теневой стороны Лиловска. Причем — на единственный свободный стул.

Их было трое. Седовласый, сидящий напротив входа, казался главным в этой компании, но я ощутил, что он говорящая голова, а главный среди них — примерно сорокалетний азиат.

Третий, большеносый мужик с крашенными в черный цвет волосами, постоянно морщился и шмыгал носом.

Я прощупал каждого. Судя по тому, как мне были не рады, я понял: это организаторы мероприятия, потерявшие из-за меня деньги. Впрочем, досада их была не уровня «все пропало». Небольшие убытки, которые уже завтра отобьются.

Официант по кивку азиата резво приставил еще один стул. Усевшись рядом со мной, Достоевский сказал:

— Мы ненадолго, товарищи. Негоже сегодняшнему чемпиону стоять, когда все сидят.

Сидевшие за столом не ответили, но азиат сделал едва заметный кивок. Получив одобрение, Достоевский меня представил:

— Знакомьтесь, товарищи, это Саша.

Я решил разыграть сельского паренька-простофилю. Привстав, протянул руку азиату:

— Приятно познакомиться. Саша.

— Топаз, — буркнул азиат.

— Владимир Наумович, — сообщил седовласый.

— Товарищ Настин, — шмыгнув носом, сообщил крашеный.

Достоевский смотрел на это представление с некоторым изумлением. Видимо, под «знакомьтесь» подразумевалось, что они узнают мое имя, а их имена и без того всем известны. И очень похоже на то, что эта тройка — настоящий сплав власти, олигархии и криминала. Но кто из них кто?

«Топаз» — скорее всего кличка. Значит, вор. Не будет обычный приблатненный через губу с Достоевским разговаривать. Возможно, он одного уровня со смотрящим рынка, но скорее Достоевский даже ниже.

Владимир Наумович, судя по итальянскому костюму, кто-то из номенклатуры. Товарищ Настин… загадка. Так воры не представляются, да и фарца тоже. Он из властных структур?

Неловкое молчание, повисшее над столом, нарушил Достоевский:

— Кстати, фамилия у Саши боевая и говорящая — Нерушимый. Поэтому, думаю, прозвище Фартовый продержится недолго, тем более, что и фарта как такого у него сегодня не было. Всех победил мастерством. Даже когда пытался не очень умело скрыть это самое мастерство, да? — Он лукаво посмотрел на меня.

Седовласый мужчина поднял голову и проговорил с угрозой:

— Так вот оно в чем дело, Достали Мансурович…

— Владимир Наумович, вы подумали не о том! — возразил, покачав головой, Достоевский. — Парень отказался за меня биться, когда я предлагал. Представляете, да? — В его голосе внезапно прорезался кавказский акцент. — Но когда я увидел его сегодня, понял: вот он, сегодняшний чемпион! Вот на кого надо ставить! Вот, кто принесет мне деньги! Мамой клянусь, так и было!

— Что ж, это мы еще посмотрим, принесет ли, и кому… — с легкой угрозой в голосе сказал Топаз. — Не по понятиям поступил, Али.

На миг через интеллигентные и благообразные черты лица Достоевского пробился зверь:

— Я тебе мамой поклялся! Если этого мало, Топаз, другой разговор будет!

Секунду, две, три мне казалось, что эти двое сейчас схватятся. Официант, больше похожий на бодигарда, потянулся рукой под жилетку…

…и Топаз рассмеялся:

— Ты меня неправильно понял, Али. — Улыбка у него была приятная, голливудская, а зубы — как после прекрасного дантиста. Он подмигнул мне — Хотел сказать, что береги теперь Сашу. На него много охотников появится, и я не гарантирую, что мы останемся в стороне. Ведь так, товарищ Шуйский?

— Конечно, — кивнул седовласый.

Немного ошарашенный, я перевел взгляд на него. Это какой же именно из Семьи Шуйских? Не тот ли, что якшается с Карасиком?

— Поборемся, — кисло усмехнулся Достоевский и обратился ко мне: — Идем со мной, Саша. Здесь тебя не накормят, только обдерут как липку. Сложные люди, с ними такой простой парень, как ты, просто с голоду загнется!

Кивнув мужчинам, я пошел за Достоевским, а он суетливо, что превращало его в какого-то торговца арбузами, зачастил:

— Ты их не слушай, они волки, сожрут не подавятся! Плевать им не тебя будет, только поманят, а потом кинут, понял?

— Достали Мансурович, вы бы сами сначала покормили, — напомнил я ему. — А то я с ног валюсь. Жрать так хочется, аж переночевать негде.

— Переночевать? — не понял он. — В гостишку хочешь? Девочки будут, выпивка, все что хочешь.

— Шучу я, есть мне где ночевать. Пожрать бы.

— Понял. Сперва перекусишь, потом поговорим. — Он похлопал меня по спине.

И за это, и за интонацию базарного торговца, восхваляющего меня, как товар, хотелось врезать ему в морду. Не верил я ему ни на грош, но в чем-то он был прав: местные тигры и волки сожрут меня и не подавятся. Как и сам, будь он волк, тигр или шакал.

Но я, конечно же, сдержался, натянул на лицо улыбку. Спина начинала болеть от напряжения, скулы сводило от приклеенной улыбки. Желудок норовил взреветь, перекрывая музыку.

По пути я невольно разглядывал публику в зале для избранных. Смотрел на этот лоск, на буржуазный налет, покрывший собравшихся, будто золотое напыление, и не понимал, как это уживается с портретами вождей, глядящих с картины с такой укоризной, словно их не пригласили за стол. И ведь уживается! И развивается, я бы сказал, неплохо. Как говорится, пусть цветут все цветы, но не в моем огороде. Есть светлая сторона СССР, есть темная. Наступает ночь — на охоту выходит мафия. Не хочешь жить по правилам, переходи на темную сторону, но не лезь куда не следует.

С этими мыслями я вместе с Достоевским подошел к тому самому столику, где сидела красавица. Я неторопливо пропустил смотрящего по рынку, и он сел возле седого краснощекого фарцовщика. Торгаша в нем выдавали пестрая вульгарная рубашка и очки в золотой оправе. Слишком ярко для номенклатуры и преступного мира. Хотя, может, он цыган?

— Садись, Саша, — сказал мне Достоевский, указав на свободное место возле грудастой брюнетки.

Эта дама была среди публики возле красавицы в соболиной шубке. Я сел между нею и пожилой дамой в очках с «муравьиной кучей» на голове. Грудастая коснулась моей ноги своею, а пожилая демонстративно отодвинулась, прикрыв нос. Воняет ей, видишь ли… Ну-ну.

— Ну что, товарищи, — провозгласил смотрящий рынка, вставая и протягивая бокал с коньяком. — Давайте выпьем за чемпиона!

Запорхали официанты, разливая напитки по бокалам, стаканам, рюмочкам, а Достоевский продолжал:

— Запомните этот день! Я уверен, что пройдет немного времени, и мы будем гордиться тем, что жали руку этому парню. Вы знаете: я вижу, кто чего стоит, какое у кого будущее. У Саши оно огромное!

— Прямо-таки огромное? — хихикнула фигуристая девушка с наглым лицом.

— Очень, госпожа Лесневич, — подтвердил Достоевский, и от моего внимания не ускользнуло, что ко всем он обращался «товарищи», а к ней — «госпожа». Интересно, в чем грань? Лесневич — фарцовщица? Или из семьи фарцовщиков?

Тем временем упомянутую госпожу Лесневич не устроил ответ смотрящего рынка, и она, мотнув головой, капризно сказала:

— Я хочу, чтобы Саша сам сказал, вам-то откуда знать? Вы же ему в штаны не заглядывали, надеюсь, господин Халилов?

Красавица в соболиной шкуре закатила глаза и отвернулась. Ее подруга, госпожа Лесневич, лукаво посмотрела мне в глаза.

— Нормальное у меня будущее, госпожа Лесневич, — сказал я. — Светлое и счастливое, как у каждого советского гражданина.

Зазвенели, соприкасаясь, бокалы. Я поднял рюмку коньяку, чокнулся с теми, до кого дотянулся, сделал вид, что пью, и уселся за стол. Хотелось наброситься на поросенка и рвать его зубами, но я вел себя интеллигентно: чуть-чуть кальмаров, чуть-чуть салата, чуть-чуть мяса. И неторопливо жевать, улыбаясь направо и налево. Поглядывать на красавицу, которая слишком старательно на меня не смотрела.

Я хорошо чувствовал, что люди за этим столом здесь не ради боев и не ради меня. У краснощекого, очевидно, было какое-то дело к Достоевскому, с которым он пару раз пытался сунуться, но смотрящий рынка в свойственной ему манере переводил разговор на другую тему, взглядами намекая, что не стоит обсуждать это при посторонних. Тягостно вздыхая, краснощекий поглаживал грудастую по плечу.

Обо мне забыли, а я не спешил о себе напоминать, с наслаждением угощаясь деликатесами и набивая пустой желудок так, чтобы хватило восстановиться перед уже завтрашним турниром — ведь тридцатое наступило, и близилось утро.

Каждая выпитая гостями рюмка добавляла громкости голосам, и вскоре в зале поднялся гвалт, перекрывающий ненавязчивую музыку. Когда появилась спутница Достоевского, все ненадолго притихли. Теперь на ней было красное платье в обтяжку, она распустила черные волосы, рассыпавшиеся по плечам тяжелыми локонами, и в ее лице стали угадываться восточные черты.

Собравшиеся зааплодировали. Женщина царственной походкой направилась к синтезатору у стены, принялась его настраивать. Взяла микрофон и проговорила завораживающим грудным голосом:

— Товарищи! Вот и прожит еще один год. Кого-то он приласкал, кому-то бросил вызов, но это был хороший год, и он будет с нами еще два дня, так давайте проведем это время ярко!

Заиграла знакомая музыка, и женщина запела так нежно, что у меня сердце заплакало:

— Сегодня целый день идет снег, он падает, тихо кружась…

И с ее бархатным голосом пришло волшебство. Кто нервничал — успокоился, кто спорил — затих, время потекло плавно и размеренно.

— Эрмина, жена моя, — с гордостью поделился со мной Достоевский. — Ты, Саша, ее уже видел, но теперь и услышишь. Говорят, мы с ней доказали, что в этом мире возможно все!

— Это как? — не понял я.

— Я азербайджанец, она армянка, — ответил он. — Понимаешь? А знаешь, почему я ее выбрал? Потому что она лучшая в мире женщина! А у меня все должно быть лучшим, в том числе жена!

Я хмыкнул, мысленно улыбнувшись. Знал бы Достоевский, что сегодня поставил еще и на лучшего в мире бойца! Мое хмыканье заметила соболиная красавица, бросила в сторону:

— Неотесанная деревенщина. Ни манер, ни ума, а теперь еще выясняется, что и сердца нет.

— Это вы обо мне… простите, не помню, чтобы кто-то упомянул ваше имя.

Она не ответила, а ее подруга, госпожа Лесневич, с радостью меня посвятила:

— Это Лиза Вавилова, внучка нашего главного в городе милиционера. — Склонившись ко мне, она жарко прошептала, хихикнув: — Особа, как всем известно, очень возвышенная и немного не от мира сего. Не обращайте на нее внимания, Саша.

Сказано было шепотом, но Лиза услышала. Вскочив, она звенящим голосом воскликнула, перебивая песню Эрмины:

— Это низко, Вика! Как вам не стыдно, госпожа Лесневич? Перед каким-то скотом выставляете меня дурой?

От нее полыхнуло жаром, бешеным желанием, чтобы «этот вонючий скот», то есть я, вернулся в стойло. Странно, что ее злость была направлена на меня, а не на сплетницу Вику Лесневич.

— Немедленно извинись перед гостями и сядь! — прошипела дама с «муравьиной кучей».

— Вот еще!

Лиза вышла из-за стола и побежала, цокая каблучками, к выходу. Пожилая дама, покраснев, извинилась перед остальными и посеменила за ней.

Сцена осталась незамеченной Достоевским и фарцовщиком, которые склонили друг к другу головы и шептались. Грудастая спутница фарцовщика покопалась в сумочке, сунув туда голову, и вынырнула с напудренным носом.

— Какие мы нежные! — рассмеялась Вика Лесневич и схватила меня под столом за причиндалы.

Гонг звучал как-то странно и повторялся с определенной периодичностью. Бам! Бам! Бам!

Совершенно голый, я лежал на ринге и не мог пошевелиться. В зале, забитом разодетой публикой и усыпанном конфетти, кишели боги с кошачьими, собачьими, крысиными головами, повернутыми всегда в профиль, как на египетских фресках. У каждого в руках была тарелка. Ко мне подошел криминальный авторитет Топаз с огромным ножом в руке, вокруг него начали собираться присутствующие. Я был тортом, и каждый хотел себе кусочек…

Бам! Бам! Бам! — не прекращал громыхать гонг.

— Саша, с тобой все в порядке? — Женский голос плыл над головами, заглушал гонг, просачивался в мозг, пронзал его насквозь. — Саша! Открывай, а то Мищера позову!

Да это сон, всего лишь сон! А голос принадлежал Насте из общежития…

Я разлепил веки, не до конца понимая, где сон, где явь и где я нахожусь.

Остатки вечера промелькнули перед глазами, как кадры из фильма: боссы во главе стола, улыбающийся Достоевский с коньячным бокалом, красавица в соболиной шубе, ее хабалистая подруга Вика.

Когда Лесневич схватила меня за причиндалы, маленький боец тут же восстал, как гладиатор Спартак, и был готов проткнуть мечом не только Вику Лесневич, но и всю римскую аристократию. Потеря контроля над собой мне жутко не понравилась. Нет, я здесь решаю!

В общем, сперва я был растерян, потом — обескуражен, затем — чертовски зол. Не просто чертовски — меня захлестнуло и понесло. С чего я вообще взял, что местная элита будет относиться ко мне как к равному? Я для них — как гладиатор для патрициев. Раб, забавная зверушка.

Потому я перехватил руку Вики, схватившей меня за причинное место, сжал ее и прорычал, склонившись над ухом:

— Хочешь увидеть, какие мы нежные? Сейчас покажу!

Я встал, рывком вздернул ее на ноги и повел за собой.

О, с каким удовлетворением я смотрел, как облетает уверенность с ее лица и проявляется страх. Такой же первобытный ужас плещется в глазах жертвы, когда хищник смыкает челюсти у нее на шее. У первого встречного официанта я вытребовал ключ от сауны, затащил туда Вику, уже немного успокоившуюся, затолкал в туалет и запер. А сам проскользнул на улицу мимо клетки, где танцевали три голые девицы, мимо амбалов-охранников, которые не стали ничего спрашивать.

Ледяной ветер надавал пощечин, и я пришел в себя. Н-да, новое тело преподносит сюрпризы. Как повел бы себя Звягинцев на моем месте? Да никак. Начнем с того, что он на моем месте не оказался бы.

«Чем мне грозит эта выходка? — думал я, вызывая такси. — Это зависит от того, какой вес в обществе имеет Вика Лесневич». Вот так, хотел обзавестись полезными знакомствами, приобрел врага. Или врагов.

Потом мне моральных оплеух надавал Мищенко, которого я, надо полагать, разбудил. Где это я шарахался? Чего это морда побита? А ну дыхни! Еще один такой залет — и нафиг с пляжа! То есть из общежития.

Но все-таки комендант меня впустил, вот только ворчал и тарахтел, сопровождая к комнате (похоже, хотел проследить, что я не ворвусь к беззащитным «деукам») и успокоился, только когда я запер дверь комнаты изнутри.

Я упал на кровать, вырубился прямо в одежде, и вот теперь Настя ломится в дверь, а я не могу встать, чувствуя себя сдутым шариком. И все-таки надо подниматься, а то коменданта на уши поставит, еще дверь придет вскрывать. Мищенко может.

Топая к двери, я понимал, прямо-таки нутром чувствовал, что разучился врать. Откат вселенной за лучшего в мире уличного бойца — я стал худшим в мире лжецом. Хорошо, что скрывать мне особо нечего, потому дебаф особых неприятностей не доставит. Ну, по крайней мере не должен.

Непослушными пальцами я провернул ключ в замке, выглянул в коридор.

Настя уже ушла, но услышала щелчок замка и вернулась. В руках у нее была тарелка с завтраком для меня.

Я посторонился, впуская ее в комнату.

— Где ты шлялся? — проговорила она и припечатала тарелку к столу так, что та чуть не раскололась надвое.

В ней колыхнулись… в молоке макароны. Надо полагать, сладкие. К горлу подкатил комок. С садика их ненавижу, просто до блевоты ненавижу.

Поскольку я худший в мире лжец, нужно строить ответ так, чтобы в нем не было лжи.

— Деньги зарабатывал.

Настя по-хозяйски уселась на кровать, шумно втянула воздух.

— Это каким же таким способом? Провонял весь сигаретами — фу! Ты же не куришь!

— Не курю, — честно признался я, надеясь уйти от первого вопроса.

Настя прищурилась и обиженно проговорила:

— Не ври про работу! Ты был в ресторане! И наверняка с бабами! Вон, лицо исцарапано все и… духами пахнет! А я, понимаешь, жду, волнуюсь. — В ее глазах заблестели слезы, голос задрожал, она всхлипнула. — Ужин тебе приготовила.

Говорить про беспредельные бои, не говорить? Все равно рано или поздно Кот-Шрек растреплет всем… Факт, что я должен отчитываться перед девушкой, с которой у меня был только поцелуй по пьяной лавочке, разозлил и окончательно развеял сон.

— Я участвовал в боях без правил, — честно сказал я.

Настя разинула рот, икнула, сложила руки на груди.

— Ох, Сашенька… В боях… Без правил? Это что же получается, ты в беспредельных дрался? Правда? И победил?

— И победил. А еще чертовски устал и хочу поспать хотя бы часов… несколько.

Она с полминуты смотрела на меня восхищенно, потом прищурилась и спросила:

— Но откуда запах сигарет? Насквозь провонял. А я тут… — Она подалась ко мне в поисках отпечатков помады на рубашке. — Духи эти еще… Я их знаю! У меня шефиня такие же использует! Дорогущие!

При мысли о том, что Вика Лесневич — шефиня Насти, что вполне возможно, раз уж и внучка генерала милиции ее подруга, я рассмеялся…

В следующее мгновение чуть не получил пощечину, поставив блок, и сдержался только в последний момент, когда силой воли остановил рефлекторно взметнувшую другую руку, уже летевшую девушке в челюсть. Так, Саня, спокойнее… Уж бить-то девушку ты точно не будешь.

Чувствуя, что начинаю закипать, я взял стакан чуть теплого чая и принялся медленно пить, словно силясь погасить разгорающийся пожар.

Настя, не поняв даже, что ей грозило, лишь поморщилась, ударившись ладонью о мой блок, и продолжила себя накручивать:

— Ну ладно, допустим, я тебе верю. Ты выиграл в беспредельных. А потом что? Потом — пошел в ресторан! Это даже можешь не отрицать, у меня нюх на измену!

— Так-так, стоп! Какую измену? Да, я был в ресторане…

— С женщинами!

— За нашим столом были и женщины!

— Гад! Гад! Гад!

Девушка заревела совсем по-детски, ее лицо исказилось и стало некрасивым — такое не сыграешь, это настоящая трагедия. Наверное, правильно было утешить ее, но на это не было сил. Я поднялся, взял ее за руки и проговорил:

— Настенька, я очень благодарен тебе за заботу и за то, что волнуешься обо мне, но сейчас, правда, нет сил отвечать на твои нападки. Давай перенесем ссору?

Глаза девушки округлились, губы задрожали. Что это с ней? Вырвавшись, она уперла руки в боки и воскликнула:

— Ценишь? Да ни черта ты не ценишь! Благодарен? Вранье!!! Ты хочешь от меня избавиться!

Кажется, я понял, в чем дело: я же худший в мире лжец! Я солгал в том, что благодарен, потому что именно сейчас — нет, не благодарен, она мне мешает, и я хочу ее выпроводить.

Настя закрыла лицо руками и опять разрыдалась. Вот только женской истерики мне не хватало! А слов утешения не было, потому что я не просил обо мне заботиться, тем более такой ценой. Если начну утешать, она почует фальшь.

Зазвонил смартфон в кармане куртки. Поглядывая на рыдающую Настю, я вытащил его из нагрудного кармана. На экране высвечивалось фото незнакомой девушки. Это еще кто? Присмотревшись, в пригламуренной красотке я узнал Рину, которая сейчас в больнице с сотрясением мозга.

Как же не вовремя!

— Кто это? — с вызовом бросила Настя.

Я помедлил с ответом, и этого Насте хватило, чтобы додумать черт-те что.

— Дай телефон! — Она протянула руку.

Ни дать ни взять разгневанная фурия: глазища горят, волосы разметались.

— Извини, но нет…

— Это она, да? Та, с кем ты был в ресторане?

Настя дышала тяжело, грудь ее вздымалась.

— Или дай телефон, или между нами все кончено!

Хотелось прочитать лекцию о личном пространстве и доверии, но я понимал, что сделаю только хуже, ведь в моей душе ширилось, росло желание, чтобы она ушла и оставила меня в покое. Сообразив, что перегнула палку, и телефон ей давать я не собираюсь, Настя на миг успокоилась. Больше всего на свете она сейчас хотела…

Девушка метнулась к столу, схватила тарелку с молочной кашей и попыталась надеть ее мне на голову. Я предвидел ее действия и перехватил тарелку. Но она все-таки накренилась, и отвратительная каша расплескалась на пол и мне на штаны.

Девушка глянула исподлобья, размазала макароны по коврику и выбежала из комнаты. Я выдохнул и сел, оценивая масштаб предстоящей уборки.

Посидел с минуту в тишине и покое. Чтобы утешиться, достал конверт с деньгами, пересчитал их. Одну купюру проверил на свет, пытаясь понять, не фальшивая ли она. Что за бред в голову лезет! Конечно купюра подлинная.

Негодование улетучилось, и я ощутил некое облегчение. Вот почему некоторые тренеры запрещают встречаться с девушками накануне соревнований! Дело не в сексе. Секс вроде как даже полезен, дело в самой девушке. Вот сожрет мозг, а как на турнире без мозга?

Нет, Саня, давай-ка впредь поаккуратнее. Пообещав, что так и сделаю, я начал подниматься, чтобы убраться, но смартфон зазвонил повторно. Я вспомнил, как употребил слово «бонусы» при тренере и получил по шапке. Не смартфон, запомни, Саня! Телефон. Мобильный те-ле-фон.

На этот раз я ответил Рине:

— Привет, отчаянная! Ты как?

Ответила она так, как положено по этикету:

— Привет, Саша! Все хорошо, правда. Звоню сказать тебе спасибо. Если бы не ты…

Удивительно, но голос у нее был бодрым, словно и правда ничего не случилось. Я уже собрался сказать «так поступил бы каждый советский гражданин», но стоп! Не каждый! Да и я непонятно, как себя повел бы, если бы воры не стали меня окружать.

— Восстанавливайся, Рина!

— Саша, я видела, как ты дрался. Это было… — донеслись помехи, голоса, и закончила девушка уже шепотом: — очень круто! Желаю победить на турнире!

Видимо, врачи прописали ей покой и запретили контактировать с внешним миром — девушка отключилась. А я представил себя героем компьютерной игрушки, которого бафнул, то есть благословил, другой игрок, и на голову посыпалась светящаяся пыльца.

И как-то светло и радостно сделалось на душе.

Итак, сегодня тридцатое декабря, Витаутович дал нам выходной. Я должен Коту-Шреку пятьдесят рублей, должен Наташе за праздничный новогодний ужин, и деньги надо вернуть.

Больше меня волновал Витаутович. Как он воспримет мое участие в беспредельных боях? Вдруг вообще дисквалифицирует?

С одной стороны, это будет неплохо — я ведь истратил «Лучшего в мире», и победа мне вряд ли светила. С другой — я назвался груздем и уже полез в кузовок, да и терять расположение человека, которого я уважаю…

Кстати, что за служба БР, в которой служил Лев Витаутович Тирликас? Я ввел запрос в поисковике и получил ссылку на статью:

Так, это что, так теперь КГБ называют? Я погуглил… то есть поискал информацию о КГБ… Да нет, как был комитет, так и остался. БР — новое ведомство, подконтрольное лично Горскому, и это даже не подразделение КГБ! Читаем дальше.

Нет, это товарищ Горский закрутил гайки и вернул МГБ, но назвал иначе. Сотрудники БР были гражданскими лицами, именовались комиссарами.

Ясно. Горский создал собственную никому не подконтрольную службу, чтобы держать местных царьков в черном теле. Вот только распоясались они, главы Семей. Интересно — с позволения генсека, или служба мышей не ловит? Очень хотелось верить, что я чего-то не понимаю в большой политике, и в этой реальности все иначе. Но достоверную информацию взять неоткуда: вряд ли ею располагает кто-то из моего окружения, а Витаутович вряд ли что-то мне расскажет.

Некоторое время я искал статьи про БР, но натыкался только на хвалебные, с длинным списком имен и фамилий врагов государства. А еще я узнал, что сотрудники БР могут действовать без решения суда и ордера на арест личным распоряжением генерального секретаря, как дело обстояло с проворовавшейся семьей Воликовых, опорочившей себя связями с иноагентами.

На часах было начало двенадцатого. Увлекся, блин. Итак — сперва уборка. Потом — возвращение долгов. Есть, спать, восстанавливаться перед турниром.

Переодевшись и прибравшись, я отправился к Артурке, спросил, где искать Кота и дома ли он, получил номер комнаты и постучал к нему.

Кот открыл дверь, что-то ворча, но увидев меня, приосанился, аж лицом посветлел. Он был в майке-алкоголичке и спортивных штанах. Оглядевшись, он затащил меня в комнату, словно я ему принес что-то запрещенное, кивнул на вторую застеленную кровать. Я протянул ему полтинник, который занимал, но он покачал головой, колыхнув щеками, светился он при этом как медный пятак.

— Не, брат! — зачем-то пародируя кавказский акцент, сказал он. — Ты мне ниче не должен. Это я тебе должен, брат! Может, того? — Он кивнул на початую бутылку армянского коньяка, щелкнул себя по горлу. Ага, понятно, почему акцент. — Победу твою отметим. Семь звезд, между прочим!

Не дожидаясь согласия, он разлил благородный напиток по рюмкам и продолжил, пуча глаза:

— Да ты зверь, наделал шороху! Мне с тебя знаешь сколько бабок привалило? У-у-у!

Я запоздало вспомнил, что и мне положено пять процентов от ставки. А это, наверное, до фига и больше, и теперь нужно идти и как-то их выбивать…

— Твоих тринадцать штук, и моих столько же, ты прики-инь! — Лицо его раскраснелось, глаза лезли из орбит. — Я теперь тачку возьму, «москвичок» подержанный!

— Ага, костюм с отливом…

— И в Ялту! Точняк, брат! — Он поднял рюмку, поставил ее. — Так, стоп, тебе бабосики отслюнявить!

Шрек танцевал. Нет — он парил и порхал. Он хотел и готов был ради меня последнюю рубашку отдать. Нет — на груди порвать. Не только на груди. И не только рубашку.

— Мне? — уточнил я.

— Ага! Мне как поручителю отдали твою долю.

Вытащив из шкафа огромную дорожную сумку с вещами, он порылся там, достал пачку разноцветных купюр, перетянутых женской резинкой для волос.

— Вот они, родименькие! Тепленькие еще! Только утром забрал.

Перебирая купюры пальцами, поглаживая их, как любимую женщину во время интима, он начал раскладывать их по двум кучкам. Я сперва не поверил. А когда понял, что я по местным меркам богач. В глазах, наверное, прокрутились значки, как в игровых автоматах.

Двадцать три тысячи! О-фи-геть! И в нашем мире, если пересчитать на российские рубли, двести тридцать тысяч — сумма неплохая! А здесь все-таки жизнь попроще, можно год вообще не париться… Точнее, заниматься себе футболом и не думать ни о чем другом.

— Чо замер? Обалдел, братишка? — Шрек улыбнулся, обнажая крупные зубы. — А уж я как обалдел, у-у-у! Давай все-таки выпьем за удачу, ну? — Он протянул мне рюмку.

— Не, извини, у меня режим.

— Чо еще за режим? Знаешь, как Мищенко говорит? Чо человек, который не пьет — больной или падлюка.

— Завтра турнир, за «Динамо» выступаю.

Шрек, опрокидывающий рюмку в глотку, поперхнулся, закашлялся. Запил водой.

— Тот. Самый. Турнир?

Я кивнул и услышал шлепок выпавшей челюсти.

— Ну-у-у… Тогда не надо, ты прав. Бабосик-то пересчитай.

Он подмигнул и выпил вторую рюмку, совершенно по-варварски закусил огурцом благородный напиток. Я взял деньги. Пересчитывал медленно, потому что незнакомые купюры были разного номинала: пятисотки, сотки, пятидесятки. Тринадцать тысяч пятьсот двадцать рублей!

— Спасибо, Кот, порадовал, — улыбнулся я, пожимая его ручищу.

— Ой, да чо там, это тебе спасибо. Прям во-отакое! — Он раскинул руки, будто бы стараясь обнять весь мир.

— Погоди, а это, с налоги-то что? Платить? Это вообще легальное бабло?

— С ума сошел? — офигел он. — Какие налоги? Дурак совсем? Или вчера отбили немного мозги? Молча радуйся!

То ли его радость передалась мне, то ли деньги порадовали, мне тоже хотелось взлететь или хотя бы поделиться радостью с кем-то еще — то есть отпраздновать. С кем? Настя отпадает. Остается комендант и Наташа, которой я был должен за новогодний праздник.

Вспомнив портвейн, на который мне не хватало денег, я метнулся кабанчиком в магазин, купил вино и торт для девчонок, семизвездочный армянский коньяк для Мищенко, себе набрал колбасы, сыра, консервов. Расфасовал по пакетам и поволок в общагу. По дороге заскочил в овощной, взял мандаринов. В самом деле, что за Новый год без мандаринов? И без апельсинов. И связку бананов взял. И грейпфрутов парочку.

В общем, пакетов у меня было столько, что я нес их едва ли не в зубах.

Неизменный комендант на проходной на меня все еще смотрел косо.

— С наступающим, Василий Ильич! — улыбнулся я и вручил ему бумажный пакет с коньяком и сухофруктами.

Он заглянул туда и едва не расплылся в улыбке, но взял себя в руки, погрозил пальцем.

— Купить менэ вздумал? Так знай: не получится…

— Что вы, просто хочу поделиться радостью.

Это была чистая правда, потому он мне поверил. Еще раз заглянул в пакет и стал сокрушаться, что зря я потратился на такой дорогой напиток.

— Спасибо, товарищ Мищенко, что держите нас, оболдусов, в ежовых рукавицах!

Поднимаясь по лестнице, вспомнил, что не отдал Насте билет на турнир. Не беда, передам через Наташу. И тортиком пусть с подругой поделится.

Телефонный звонок застал меня поднимающимся по лестнице. Ничего хорошего я от него не ждал, и потому не торопился отвечать. Нужно ж еще пакеты поставить, за пазуху руку засунуть, вытащить смарт… тьфу ты. Телефон.

На экране высвечивалось фото Витаутовича, где он был так же загадочно-строг и еще более патлат. Только сейчас до меня дошло, на кого он похож: на Мика Джаггера, фронтмена «Роллинг Стоунз».

И откуда они все узнают мой номер?

Уже чувствуя рев цунами с того конца беспроводной связи, я ответил с замирающим сердцем, но преувеличенно бодро:

— Лев Витаутович, добрый день!

— Я ТЕБЕ, СТЕРВЕЦ, ПОКАЖУ, ДЕНЬ ДОБРЫЙ!!! Я ТЕБЕ…

Только то, что я отодвинул телефон от уха на полметра, сохранило барабанную перепонку в целости…

Лев Витаутович не просто ругался — он извергался вулканом и вворачивал такие обороты, что их убойной силе позавидовал бы боцман, а лингвистической изобретательности — студенты филологического университета.

О, что я о себе только не узнал: и вместо мозга у меня пещеристое тело, и ушиблен я при родах, и тюрьма по мне плачет, и что выпороть бы меня, да толку, если мне в беспредельных боях, скорее всего, уже все конечности переломали…

В общем, я вежливо выслушал все претензии и предположения, не стал оправдываться, врать и юлить — что я, враг себе? Тем более, судя по смыслу жаркой речи тренера, он даже не рассматривал вариант моей победы и просто радовался, что я ушел оттуда не инвалидом. Впрочем, в последнем он не был уверен, его радовало лишь то, что я способен говорить.

— Тебе повезло, что башку твою тупую не свернули! Это ж надо додуматься — перед Новым годом туда соваться! Да ты представляешь, кто там был?

— Я победил, Лев Витаутович, — проговорил я, представляя, как он распахивает глаза и выплевывает беззвучное ругательство…

Впрочем, оно было не беззвучным. А после Витаутович сказал другим голосом:

— Повтори.

— Я победил. Мало того, я абсолютно цел и готов к завтрашнему турниру.

Я замер, ожидая его вердикт. Дисквалифицирует или нет? Будет ли для меня завтра турнир, где мне мало что светит? Почему-то хотелось, чтобы был.

— Повтори.

Вспомнился анекдот про Вовочку, который гуляет по пожарищу и просит директора повторять, что школа сгорела, потому что такой радости просто не может быть.

— Я победил. В финале дрался против…

— Да мне насрать, против кого ты дрался в финале! — снова взъярился Лев Витаутович. — Точно уцелел?

— Ну так, пара ссадин.

— Много выиграл? Впрочем, и знать не желаю. В лигу звали?

— В лигу звали, Лев Витаутович, еще до нашей с вами встречи. Но ночью была разовая акция. Мне с этими людьми не по пути.

Он посопел-посопел и выдал:

— Давай-ка ко мне домой подъезжай, пока еще чего не натворил. Погляжу на тебя. — Он продиктовал адрес и добавил: — Езжай на такси, раз ты теперь богатый. Богатый же?

— Есть немного, выдали призовые. — Я вспомнил, что сегодня совершенно не умею врать, люди чувствуют малейшую фальшь, и попытался найти причину, чтобы не ехать: — Лев Витаутович, мне предстоит еще вещи купить, а то…

— Таксисту скажи, чтобы ехал через Берлин.

— Берлин?

— Да, это бывший немецкий поселок. Так будет короче.

Я немного подумал, поискал правдоподобный предлог и понял, что Витаутович настроен решительно, и соскочить не получится, потому ответил:

— Есть через Берлин, товарищ Тирликас!

— И это, Саня… — Голос тренера не то чтобы подобрел, но стал обычного тона и громкости. — Будешь проезжать, часом Германию не захвати, понял? А то с тебя станется!

Он отключился. Плохо! Будучи худшим лжецом в мире, я поеду к сотруднику спецслужбы! Ляпну что не то — еще в шпионы запишут. Потому нужно быть крайне, предельно осторожным. И вообще, с чего бы я ему понадобился?

Или мои переживания напрасны, и старый тренер просто хочет убедиться, что я цел?

Отнеся пакеты к себе в комнату, я решил сперва отправиться к Витаутовичу и лишь потом — к Наташе. Долго ходил из угла в угол — не хотелось мне ехать к тренеру, я буду там чувствовать себя, как на допросе. А вдруг он уже что-то заподозрил? Он же тоже владеет чем-то, что в моем мире иначе, чем магией, не назовешь. Пусть у него лишь зачатки этой силы, но…

Помаявшись несколько минут, я все-таки вызвал такси.

Судя по сумме, озвученной таксистом — аж пятьдесят рублей — жил Витаутович далеко за городом. Но прежде я заскочил в магазин — не с пустыми же руками ехать! И, пока таксист ждал, шатался по универсаму, ломая голову, что купить.

Ноги сами принесли к алкогольной витрине, где я увидел армянский коньяк в запыленной обтекаемой бутылочке. Под армянскими буквами красовалось знакомое с детства название: «Васпуракан». Помню, к маме на день рождения пришли подруги с мужьями и подарили тот самый «Васпуракан». О, сколько было радости! Как будто ей вручили ключи от машины. Пока не увидел бутылку, я думал, что «Васпуракан» — что-то волшебное. Потом они долго разговаривали про «Васпуракан», хвалили его, говорили, что «мало кто может себе позволить». Я мало что понял, кроме одного: это очень крутой напиток. Сделаешь глоток — и сам крутым станешь.

Потому ночью я залез в бар, вытащил коньяк, плеснул себе в чашку сие волшебное зелье, хлебнул, готовясь стать крутым и счастливым… О, какой же гадостью он мне показался! Но я стерпел, не заорал, донес драгоценную жидкость во рту до туалета и выплеснул в унитаз. А что не выпил, перелил обратно в бутылку. До сих пор осталось непонимание — как можно нахваливать такую гадость? Было мне тогда лет семь или восемь.

А когда дорос до того возраста, когда мог себе позволить дорогой алкоголь, армянские коньяки стали не те.

Ценник этого коньяка был… Н-да. 1828 р. Жаба внутри меня выкатила глаза и сказала: «Ква»! Почти двадцать штук на наши рубли! Треть моей нынешней официальной зарплаты.

И лишь потом дошло, что 1828 — год присоединения восточной Армении к Российской империи. А что, если Лев Витаутович убежденный трезвенник? И ему не будет удовольствия, и мне расходы немалые… Жаба сдавила горло и прошептала: «Правильно думаешь, обойдется твой Витаутович».

Но я мысленно отвесил ей оплеуху, все-таки подозвал продавщицу и купил единственную бутылку «Васпуракана». Уже в такси я изучил этикетку и понял, откуда такая цена: ограниченная партия в десять тысяч бутылок, и восемнадцать лет выдержки. Пожалуй, при таких тактико-технических характеристиках коньяк своих денег стоит. Видал я и вискарь говеннее, но дороже. По сути чудо, что коньяк попал ко мне — нечего ему делать в таком магазине.

В прошлый раз мы ехали к Ирине Тимуровне на запад, теперь путь лежал в обратную сторону. Перед съездом в поселок была маленькая заправка, таксист туда свернул, и я офигел. Издали она показалась мне просто странненькой, и теперь стало ясно почему: тут не было колонок в привычном понимании.

Шланги свешивались сверху, красные выпуклости, откуда они торчали, имели номера, и на панели же сверху была стоимость бензина: А-72 — 1 р, А-76 — 1,30; А-83 — 1,80. Обалдеть! Бензин по 20 рублей! А учитывая, что самый распространенный А-76, то по 13 р.! Местные автолюбители даже не подозревают, какие они счастливчики!

Странная конструкция породила массу вопросов: по две несущие колонны слева и справа, наверху выпуклый диск со шлангами. Зачем так извращаться?

Пока таксист бегал расплачиваться, я подумал и пришел к выводу, что заправка маленькая и узкая, если убрать привычные колонки, экономится место. С какой стороны ни располагался бы лючок у машины, можно не стоять в очереди и легко дотянуться до него шлангом. Кстати, с какой стороны лючок у местных автомобилей? Нужно будет присмотреться. Вроде в Союзе, который я помнил, они были и справа, и слева.

Залив полный бак, таксист уселся за руль, потер руки.

— Ну что, с богом?

К торпеде его авто, это был «запорожец-паркетник», как у Джабаровой, крепились всевозможные иконы, среди которых я узнал Богородицу и святого Николая.

— С богом, — выдохнул я, не понимая, к чему такая набожность.

Минут через пятнадцать, когда мы миновали обычный советский поселок с привычными глазу старыми частными домами, я понял, что это и есть тот самый Берлин: домики аккуратные двухэтажные, вдалеке виднелся шпиль церкви, явно не православной. Улочки такие узкие, что если кто оставит машину, другой не проехать.

Поселение было небольшим, мы проехали его на пару минут, обогнули невысокий холм и попали в реальность Бешеного Макса, только где наступила ядерная зима: накренившиеся заборы, собранные из железок, в том числе — остовов кроватей, кучи какой-то ветоши, присыпанные снегом. Это был дачный кооператив эпохи застоя, когда сотни Плюшкиных тащили свой битый молью хлам на дачи, где он медленно разлагался.

Наверное, в каждом городе есть такой могильник, куда не суется цивилизованный мир со своим уставом, и перекошенные лачуги лепятся к склонам холмов кучками дерьма.

Дороги тут, само собой, не посыпались песком или реагентом, и машина несколько раз забуксовала, пришлось ее выталкивать.

Закончилось это царство ржавчины, гнили и некроза внезапно: поворот, нормальная трасса, чистые ухоженные дома. Потом — поле, ручейки какие-то. И еще одна деревня.

Свернув с главной дороги, автомобиль остановился возле глухого каменного забора с синими воротами. Я расплатился с таксистом и набрал Льва Витаутовича. Он сбросил вызов, а спустя полминуты в воротах распахнулась дверца калитки.

Я шагнул во двор, пожал сухую шершавую руку Витаутовича. Посмотрел на его вполне скромный дом стандартной советской планировки, обитый шпунтованным брусом, с резными ставенками, просторными сенями и судя по окну — комнатой на чердаке.

Витаутович взял меня за подбородок, повернул мою голову вправо-влево, изучая ссадины, кивнул своим мыслям.

— Неэстетично, но ничего фатального. Давай в дом, а то я раздетый.

На тренере был легкий спортивный костюм, ботинки, куртка.

Похрустывая выпавшим за ночь снегом, мы вошли в сени, которые парень лет шестнадцати украшал сосновыми ветками.

— Здрасьте! — бодро пробасил подросток и занялся своим делом.

А вот внутри дом выглядел современным: высокие потолки, ровные стены, просторные комнаты, кухня совмещена с гостиной. На стенах — фотографии балерины. Вот эта яркая брюнетка солирует, вот держит букет роз. Вот она — в красном вечернем платье… А вот ее фотография в траурной рамке. Видимо, мой тренер — вдовец.

Спрашивать я не стал, Витаутович не стал распространяться. Мы разделись в прихожей, он кивнул на стеклянный стол в окружении кресел, застеленных шкурами. Но прежде чем сесть, я вручил тренеру новогодний бумажный пакет с коньяком.

Витаутович заглянул внутрь, вскинул бровь, но радости или недовольства не выказал. С чего вдруг я решил, что он разбирается в алкоголе? Вдруг выхлебает благородный напиток из граненых стаканов с каким-нибудь Петровичем?

— Сядь, — велел он, а сам загремел посудой.

За его спиной не было видно, что он там делает, но дурманящий аромат кофе сказал сам за себя. Через несколько минут передо мной стояла чашечка кофе, но я не притронулся к ней, ждал Витаутовича. Он тем временем откупорил коньяк, разлил его по бокалам-шарам и проговорил, демонстрируя осведомленность:

— Знаешь, что делают буржуи перед тем, как выпить хороший коньяк?

Я не знаю, не знаю… Знания — спать! Мне, деревенскому юноше, такое неведомо. Но память, гадина эдакая, уже прорывалась ростком сквозь асфальт запрета. Мысли заметались в панике, мне ведь нельзя врать, я не умею, спалюсь, а я при Витаутовиче и так слишком много ляпал.

Но, к счастью, он махнул рукой:

— Откуда тебе такое знать. Они выпивают чашку кофе, а потом раскуривают сигару. Последнее я бы тебе не рекомендовал, а кофе — почему бы и нет?

— А коньяк? Разве мне его можно?

— Один глоток — можно. Такой ты сам себе вряд ли купишь. Спасибо за подарок. Видно, что ты сорвал неплохой куш. Куш сорвал, а сохранить не пытаешься. Эх, молодежь, не умеете беречь заработанное. Вот скажи, с чего ты вообще решил мне дарить такой дорогущий коньяк, а, Саня?

Спрятав глаза, я забормотал:

— Так вы ж тренер мой… если б не вы… я б не выиграл… вы… я… самый дорогой сказал… вот.

— Дурашка, — нежно произнес Лев Витаутович, потрепал меня по вихрам. — Беречь деньги не умеешь, зато умеешь быть благодарным — черта в нашем мире бесполезная в низких кругах общества, но единственно нужная там, наверху. — Он ткнул пальцем в потолок. — А, к черту, чего это я разворчался? — Он прихлебнул кофе, закрыл глаза. Потом распахнул их. — В банк деньги не вздумай класть! А то с твоим талантом находить на жопу…

— Не вздумаю, — перебил я. — Знаю, что эти деньги светить нельзя.

— Правильно. ОБНС на такие доходы глаза закрывает, но если сигнал поступит — обязаны будут отреагировать, понял?

— Понял. Шиковать и швырять деньгами не буду.

Витаутович кивнул, а я отхлебнул кофе — от слов тренера во рту пересохло. Кофе был… странный. Такой любят варить в Турции.

— И молодец. И вот еще. За Рину тебе отдельная благодарность лично от меня. Слышал, наши собираются сюжет снять для телевизора, наградить тебя чем-то. Рад?

Я напомнил себе, что мне нельзя говорить даже полуправды, а потому следует взвешивать каждое слово, особенно — когда речь зайдет о моей амнезии. Прежде чем ответить, я задал себе тот же самый вопрос. Рад ли я излишнему вниманию к своей персоне? С одной стороны, это поможет в планах пробиться в верхние слои местного общества. С другой…

— Да не особо. — Пожав плечами, я достал телефон. — Вот такой получил за прошлый подвиг.

— Знаю, — сухо ответил тренер, буравя меня взглядом.

— Получу еще один? А на хрена он мне? — И снова получилось вполне искренне. — Я больше рад, что Дарина на поправку идет, что с ней все хорошо обошлось и что грабителей повязали.

— Не тщеславен, значит, — хмыкнул Лев Витаутович, сделав где-то в своей голове нужную пометку в моем досье.

С минуту мы молча пили кофе. Потом Витаутович плеснул коньяк в бокалы и принялся греть его ладонями. Но тягучие ножки он рассматривать не стал, потому я оценивал их украдкой. Я делал все точно так же, как он, и приготовился получать удовольствие, как Витаутович вдруг решил выявить во мне буржуйского шпиона, не иначе.

— Учись, Саня, коньяк с правильной закусью пить, — наставительно сказал Лев Витаутович. — А закусь называется «Николашка», слыхал?

Конечно слыхал! — хотелось мне ответить, но я просто мотнул головой, что по амплитуде легко могло сойти и за кивок. На мое счастье Витаутович, чертов эстет доморощенный, был занят тем, что замешал в блюдце молотый кофе с сахарной пудрой, обмакнул в него тонко нарезанный ломоть лимона и протянул мне. Серьезно? Размечтался, Саня, продегустировать легендарный коньяк. Но ты главное язык затяни куда поглубже и молчи, не отсвечивай.

— Говорят, традицию эту — коньяк закусывать лимоном, посыпанным сахаром, — заложил сам Николай Второй, последний российский император, — тоном профессора МГУ сообщил Лев Витаутович. — Мол, любил он с утра заложить за воротник, а чтобы дражайшая супруга не ругалась, заливал коньяк в чайник и под видом чая оприходовал. Ну и для достоверности легенды пил вприкуску с лимоном и сахаром. И гляди-ка — пошло в народ. Теперь даже в Политбюро товарищи так употребляют…

Моя душа кричала, что нельзя НЕЛЬЗЯ!!! Перебивать вкус восемнадцатилетнего коньяка цитрусовыми — за годы совместной жизни Алена искоренила эту дурную привычку. Но как мне объяснить, откуда советский юноша из глухомани знает такие тонкости?

Никогда Штирлиц не был столь близок к провалу. К счастью, Лев Витаутович не стал есть лимон прямо сразу, и вкус коньяка я почувствовать успел. Великолепный, надо отдать должное, вкус.

Но стоит ли имитировать радость от лимона, когда я считаю такой способ употребления коньяка варварским? Наверное, нет — только честность. Вероятно, фальшь в поведении Витаутович почувствует.

— Ну, как тебе?

Наблюдая за мной, Лев Витаутович покачал головой. Я похолодел. Неужели спалился? Но тренер расценил мою кислую рожу, слава богу, по-своему:

— Молод ты еще, Саня. Нечего продукт переводить.

Потому он налил себе еще, а мне — не стал. Выпил, заедая лимоном. Я чувствовал, что до главного — ради чего он меня пригласил — мы еще не дошли, хотя выглядело все безобидно: накануне важного турнира тренер пригласил накосячившего подопечного на профилактическую беседу с раздачей таких же профилактических звездюлей.

Видимо, мысли эти отразились у меня на лице, потому что Лев Витаутович, оставив рюмку, нахмурился:

— Чего напрягся, Александр?

— Да я не напрягся.

Прозвучало неубедительно.

— Ну-ну. Ладно, расскажи мне подробно, как вчера все прошло? С чего ты вообще в это ввязался? С кем дрался, как побеждал, с кем говорил после турнира, гражданин Нерушимый? — Тон посуровел, не хватало только света лампы в глаза.

— Деньги, Лев Витаутович. Мне нужны были деньги. Со мной в общаге парень живет, Константин, его еще Котом кличут. Вот он рассказывал, что участвовал в беспредельных боях и заработал пятьсот рублей просто за выход. Для меня это неплохие деньги. Поэтому решил поучаствовать.

— Чеботарь Константин Сергеевич, 1999 года рождения, — безэмоциональным голосом сказал Лев Витаутович. — Знаю такого. Приходил в «Динамо», бросил после второй тренировки. Удар не держит, дыхалки нет.

— Знаю, у нас с ним…

— Был конфликт с участием трех его коллег. — Лев Витаутович вздохнул. — И? Ты решил подзаработать пятьсот рублей накануне турнира, нарушив режим, зная, что я этого не потерплю, так?

«Дьявол, — подумал я. — Все знает! Скорее всего, и Мищенко ему постукивает, может быть — конкретно по его же просьбе присматривать за мной. И свои люди есть у Витаутовича в „мясном цехе“, и Олег сто пудов донес про мой интерес. Просигнализировал, так сказать». Но мне-то чего стыдится?

— Да, решил подзаработать. Знал, что нарушаю режим, а Олег предупреждал, что вы выгоните из секции, если узнаете, а вы узнаете. Так он и сказал.

— Правильно сказал. Что, думал, в моем городе люди друг другу морды бьют, а я не знаю, кто и кому? Тот амбал, которому ты в финале морду набил, знаешь кто? Василий Талпэ! Чемпион Молдавской ССР по боксу! Его наши беспредельшики выписали… — Договаривать зачем не стал, видимо, не привык озвучивать то, в чем был не уверен.

Ну дает Лев Витаутович! Все знал, все — даже больше меня знал о вчерашнем, а как разыграл удивление! Подождал, пока размякну, пролечил байкой о Николашке, а потом как подсек!

— Есть что добавить? — поинтересовался он. — Только ради денег?

— Не только, — не стал отрицать я очевидное. — Хотел свои силы проверить.

— Допустим.

— Надеялся победить. Думал, если вернусь с победой, вы простите и не станете так уж строго называть.

— И в это верю. Почти… — Лев Витаутович тронул меня за щеку, почти по-отечески погладил и тяжело вздохнул. — Не умеешь ты врать, Саня. Ты не надеялся победить. Ты был уверен, что победишь.

иОткуда Витаутович знает? И действительно ли — знает, или берет на понт, как в прошлый раз, когда просто просчитал, что мы с Олегом будем драться, и предложил решить разногласия в зале для бокса?

Лев Витаутович откинулся на спинку стула и уставился на меня, как энтомолог — на редкую бабочку, пригвожденную к альбомному листу. Я попытался понять, чего он хочет, но… Услышал будто бы помехи, сквозь них просачивались обрывки эмоций, которые трудно было опознать.

Отвечать на его заявление я не спешил, то так, то эдак трепыхал крылышками — а вдруг удастся сорваться? Да, я был уверен, что одержу победу, причем на девяносто девять процентов. А как иначе, если я — лучший в мире уличный боец? Один процент я все же заложил на то, что мне не дадут победить, ибо всякое случается, даже когда непреднамеренно ошибаются судьи, а уж когда хотят помешать победить…

Юлить я не стал. Пожал плечами, кивнул.

— Ну да, был уверен, что выиграю. Знал, что в «мясо» идут прямо с улицы, обычные мужики… Вроде того же Константина. А когда пришел и увидел своими глазами, кто в участниках, уверился еще больше: студенты, синяки, забулдыги, спившиеся спортсмены…

— Видел там Волкова? — поинтересовался тренер.

Вроде он смотрел уже не так цепко. Я не верил, что он упустил нить разговора, скорее ему просто надоело со мной играть, потому что сейчас раскрывать карты и хватать меня под белы рученьки он не собирался.

— Там же по номерам все, Лев Витаутович.

— Слышал, Демоном его называет тамошняя публика. Ну или Димоном, кто как.

Это что же, алкаш, которого я во втором бою уложил, и есть тот самый Демон? Я осторожно сказал:

— Был там какой-то синяк, попался мне во втором круге, вроде бы его называли Демоном-Димоном.

— Он тебе не Димон, Саня. Волкова Дмитрия Анатольевича раньше весь Союз знал! — с горечью в голосе воскликнул Лев Витаутович. — Мой бывший ученик — спился, скатился. А такие надежды подавал! На чемпионате Европы до финала дошел, прочили в сборную на Олимпиаду в Афины… Тьфу! — Он насторожился, щелкнул себя пальцем по горлу. — У тебя как с этим делом?

— Ни-ни. Аллергия на крепкий алкоголь, думаю. От одной рюмки морда красная и блевать хочется.

— Это хорошо, что блевать. — Он почесал подбородок. — Ладно, черт с тобой. Победил в мясном беспределе — и победил. Рад, что пошел туда уверенно, не стал всем рисковать ради пяти сотен, как пытался мне тут соврать, а рискнул ради… сколько там, ты сказал, выдали?

— Я не говорил.

— Саня! Не беси! — процедил он.

В этот момент, хрустя яблоком, в кухню вошел юноша, украшавший сени, напоролся на взгляд деда и промямлил:

— Все, ухожу, ухожу.

Я подождал, когда он исчезнет за дверью, и прошептал:

— Десять тысяч за победу, еще тринадцать — со ставок мой процент.

— Итого двадцать три, стало быть? Все-таки дурак. За эти деньги даже машины не купить! И ты рисковал жизнью и будущим ради… — И пошла пластинка по второму кругу.

Минут пять Лев Витаутович вдохновенно читал мне лекцию о том, что нужно головой думать, а не жопой, и соразмерять риск с вознаграждением, потом накидал простейших примеров из теории вероятности (похоже, со скидкой на мой недалекий ум неуча из провинции) и вынес вердикт:

— Бошку могли пробить или позвоночник сломать. Стоила инвалидная коляска на всю жизнь двадцати трех тысяч?

— Нет, — покаянно покачал я головой. — Не стоила.

— Ну и хорошо. Буду надеяться, что урок усвоен.

Крякнув, он набулькал себе сразу граммов сто, и я понадеялся, что с серьезными разговорами покончено. Решив воспользоваться моментом и узнать побольше о местном серпентарии и обстановке в стране в целом:

— Лев Витаутович, а что такого в этих беспредельных боях? Вроде никто никого при мне не прибил, все живы и относительно здоровы. Публика там тоже всякая… интересная, есть даже приличная. Меня познакомили с внучкой генерал-майора милиции Вавилова. Я его немного знаю, это он мне телефон подарил.

— Лиза Вавилова? — уточнил тренер.

— Да, точно. Лиза.

— Какая же она… хм… приличная? — с сарказмом спросил Витаутович. — Спелась со всяким уголовно-фарцовщицким элементом, как минимум дважды была задержана при разгроме притонов. Только вмешательство деда спасло «Лизаньку» от срока.

— А что за притоны? Это где наркоманы? — не веря своим ушам, спросил я.

Витаутович кивнул.

— Наркоманы, алкоголики, всякая богемная нечисть и диссиденты. Много всякой пакости к нам тащат, фильмы всякие буржуйские, шмотки, эти еще, как их там… видеоигры! Но это цветочки, видел бы ты, Саня, какую похабщину контрабандой с китайских границ волокут!

— Да ладно? — отвесил я челюсть. — Видеоигры? Похабщину? Это порнографию что ли?

— Хуже! — Витаутович поднял указательный палец. — Э-ро-ти-ку! Тьфу! А игры какие там, видел? Бошки рубят, кишки наружу в этих играх. Нашим детям такое покажи, они же обделаются! Их потом кошмары будут годами мучать! И вот эту всю дрянь контрабандой все эти хиппи к нам и тащат!

«Что-то не похожа Лиза на хиппи», — подумал я, но на всякий случай уточнил:

— Так Лиза Вавилова — хиппи?

— Да это я так, к слову сказал, — отмахнулся Витаутович. — Открывашка она, как и вся эта братия. — Прочитав недоумение на моем лице, он разжевал: — Открывашки — это те, Саня, кто хотят границы открыть. Давят на то, что в своем соку варимся, а мир вперед рванул, и нам, чтобы не отстать, нужно этому, значит, миру открыться. И хуже всего, что такие идеи витают и в Политбюро, и среди самых влиятельных Семей. Пока только слово товарища Горского держит границы на замке. Слово его и БР.

Я напомнил ему свой вопрос:

— А с беспределом-то что не так?

— С боями-то? В том, что нет в них спорта, Саня, а есть только гладиаторство на потеху публике, причем публике не самой лучшей, думаю, ты уже сам в этом убедился. Шваль всякая туда ходит — развлечься, пожрать, нервишки пощекотать. Люди, которые это дело покрывают… всякие. Есть среди них и вроде бы достойные люди, из больших Семей, но и уголовного люда много там крутится-вертится, потому что огромные деньги в этом варятся, а где большие деньги, там, Саня, у маленького человека всегда есть шанс затесаться между жерновами. Перемелют и не заметят. Это как с шулерами в поезде сесть в карты играть на деньги, понимаешь?

Чтобы не соврать, я промолчал, и Витаутович спросил:

— Сколько вчера бойцов было?

— Тридцать три.

— Ну вот, значит, тыщ тридцать они и раздали вам. А с публики брали по три-пять тонн с рыла. Десять человек отбили ваши гонорары, остальное — чистая прибыль организаторов, и это я не считаю, сколько они на ставках подняли.

Ага, вот почему попасть на такие бои считается верхом крутости в нашей общаге — потому что это песец как дорого, а значит, очень престижно.

— А главные там Топаз, Шуйский Владимир Наумович и Настин?

— Вижу, и с ним познакомиться успел? — неодобрительно проворчал Лев Витаутович. — Ну и что, позвали эти трое уже к себе?

— Пока нет, не успели, меня Достоевский увел. — Про историю моего знакомства со смотрящим рынка тренер был в курсе, я рассказывал ему. — Но они намекнули, что заинтересованы во мне.

— А ты?

— Мне это неинтересно, — повторил я и не соврал. — А почему вы сказали, что перед Новым годом особенно глупо было участвовать? Эти бои как-то отличаются?

— Конечно отличаются. — Тренер посмотрел на меня с недоумением. — Там, откуда ты, что, совсем беспределы не проводятся? Не верю. Это нам еще в БР рассказывали — на все подобные бои и турниры есть негласное распоряжение с самого верха: не препятствовать. А потому расцвело все это буйным цветом по всему Союзу! Особенно в южных республиках. Там это дело любят, причем в квадрате — и за бои, и за ставки.

Я собрался зайти с детдомовской карты, но вовремя прикусил язык: это же вранье! И сказал правду:

— Может, и у нас проводятся, только о таком никто слыхом не слыхивал.

Кто знает, что это за «у нас»? Фуф, вроде прокатило. Осторожнее, Саня, не расслабляться! Лучше отвечать вопросом на вопрос:

— Мне непонятно, почему тут так буйствует криминал? Неужели нельзя их всех — к ногтю?

Вспоминая бензин по двадцать рублей, цены, уровень жизни, я думал, что неплохая ведь страна получилась. Все портит теневая ее сторона.

— А сам как думаешь, Саня? — сверкнул глазами он и замер, как питон перед броском.

— Я?.. Э… Значит, так надо, наверное. Взять вашу службу — вы легко могли бы их всех… Но ведь не делаете.

Аж спина взмокла, но вроде ничего эдакого не ляпнул. Взгляд тренера смягчился, Витаутович нацедил себе еще стопочку. Потом вздохнул:

— Ох, как бы мне потом не пожалеть о сказанном. В общем, думаю я, Саня, что бои эти проводятся не просто так. Народу нужно дать пар спустить — раз. Два — надо держать все на контроле, опять же игорный бизнес под пятой — это все понятно. Но есть и другие доводы. Во-первых, отбирают бойцов. Есть такое, что региональных победителей забирают в Москву, а спустя год-два глядишь — он уже в структуре какой-то важной.

— В какой?

Спина от напряжения окаменела и разболелась, я поерзал в кресле, принимая более удобное положение. Вроде допрашивать меня Витаутович не собирается, сдавать кому-то — тоже. Но темнит тренер. Догадывается о чем-то и темнит.

— А черт его знает, — ответил он. — Главное, они остались в Системе. А в какую именно структуру боец попадет, уже не от него зависит, а от тех, кто этих ребят в Москве между собой делит.

— Вас тоже так поделили?

— Меня — нет. Стар я уже был, когда это затеяли. Но пара моих учеников пошла далеко и нет-нет весточки шлет. Открытки без обратного адреса, например. «Комо восе эста, Витаутыч?» — спрашивает. Сечешь?

— Португальский?

— А на открытке той — статуя Христа-Искупителя в Рио-де-Жанейро.

— Из Бразилии пишет, значит. И пропускают весточки-то?

— Пропускают, чего б не пропустить? А я уже по почерку знаю — Витек пишет. Значит, жив-здоров. И служит, стало быть, на благо Родины там, с другой стороны шарика. А еще года три-четыре назад, как и ты, тайком от меня пошел в «мясо» и победил. — Лев Витаутович тяжело вздохнул. — Но это хороший расклад. То самое «во-первых».

— А во-вторых?

— А во-вторых, тоже отбор. Отрицательный. Всякую агрессивную шелупонь нужно отсеивать и сделать так, чтобы они не грабили мирных прохожих ради ста рублей, а шли в мясо.

— А чем беспредельные бои отличаются от того турнира, что пройдет завтра?

Лев Витаутович сделал очень удивленное лицо, всем своим видом показывая, что я ляпнул глупость. И снова было не разобрать, чего он хочет.

— Тем, что это спорт. А в спорте есть правила и судьи.

— Бои без правил, а правила есть? — усмехнулся я.

— А то, — хмыкнул Лев Витаутович. — Мы же не звери какие. Завтра вы друг друга на ринге поубиваете, а мне потом кого тренировать?

Он потянулся, хрустнул суставами, потом сказал, вставая:

— Ладно, пора тебе, Саня, пока магазины не закрылись. Ты вроде шмоток хотел прикупить?

Я собрался тоже встать, даже приподнялся, но вернул себя в кресло.

— Ага. Только один вопрос, Лев Витаутович. Или даже два. Можно?

На самом деле их в голове была сотня. Например, почему Семьи не скинут Горского, раз их главы такие одаренные? Почему он закрывает глаза на их беспредел? Какие между ними договоренности? Но я шестым чувством чуял: нельзя об этом спрашивать, да и вряд ли Витаутович о таком знает.

— Ну, если только два, то можно. При условии, что пообещаешь лечь пораньше и выспаться. — Он уселся, упершись локтем в стол и положив подбородок на ладонь. — Завтра к семи утра, чтобы как штык! У входа в «Динамо»!

— Есть! — козырнул я и вытянулся по струнке, правда, сидя.

Он поджал губы и сказал, качнув лохматой головой:

— Клоун! Валяй, что за вопросы у тебя там?

— Первый про БР. Чем занимается Безопасность Родины? То есть из названия понятно чем, но вроде такие же функции у КГБ, например, еще у ряда…

— Дары, Саня, — ответил Лев Витаутович, назвав слово, за которое сам же отвесил мне люлей вчера утром. — Все старые службы рассчитаны на противодействие обычным гражданам. А с определенного времени в нашей стране есть граждане необычные. Одаренные. Безопасность Родины формируется только из одаренных.

Услышанное меня огорошило. Ну а какую информацию я рассчитывал почерпнуть из официальных статей? «В ведомстве служат завербованные маги, следящие, чтобы другие маги вконец не распоясались?»

— Так вот почему вас туда взяли! — проговорил я.

— Поэтому, да.

Говорил он холодно. Но мимика его была настолько выразительной, что казалось, он постоянно кривится, щурится, жует огромными губами. Раз уж тренер разговорился, почему бы не попытать счастья и не выудить из него максимум информации? И я спросил, делая честное-пречестное лицо:

— Расскажете, как вы научились, Лев Витаутович? Что умеете, как этим можно овладеть?

Посмотрев на меня оценивающим взглядом, он покачал головой.

— Нет, Саня. Не имею такого права.

— Получается, о всякой такой магии обычным людям даже знать не положено?

— Получается так. — И снова тот же немигающий взгляд. — И я тебе очень советую не задавать подобные вопросы никому. Особенно — если тебе есть что скрывать. Если в БР тобой заинтересуются, тебе прямая дорога к Дознавателю. А эти ребята без всяких пыток вытащат из тебя все, что им нужно. Талант у них такой — им каждый хочет сразу во всем сознаться.

— А в БР заинтересуются мной?

Молчание, буравящий взгляд.

— Надеюсь нет, Саня. Но… Сам понимаешь, страна в осадном положении. Враг идет на все ухищрения, чтобы добыть нашу главную тайну. Каждый одаренный представляет для них интерес, им до скрежета зубовного хочется понять, как мы это делаем. А ты… появился ниоткуда, ведешь себя странно, говоришь тоже странно, вплетаешь западные словечки…

Он сделал такое выразительное лицо, что губы сами прошептали:

— Спасибо, Лев Витаутович. До завтра.

А ноги сами понесли к выходу вслед за тренером. В голове крутилось, что раз в этом мире есть маги, то я могу попросить стать лучшим в мире одаренным. Но что мне это даст? И получится ли? Вдруг это умение привнесено Горским в мир извне?

И еще вопрос — если Витаутович меня в чем-то подозревает, то почему покрывает?

Об этом я размышлял уже в такси. Вспомнил, что мне каким-то чудом все звонят, хотя я телефон никому не давал, вошел на свою социальную страницу, и оказалось, что мой номер есть в общем доступе! Вообще непорядок.

Покопавшись в настройках, я скрыл свой номер — оставил только право писать сообщения. Еще выяснилось, что ко мне был прикреплен банковский счет. Банк в этом варианте СССР был один — Госбанк, и движение наличных, ясное дело, отслеживалось — вот о чем предупреждал Витаутович, когда спрашивал, положил ли деньги в банк.

Многочисленные кооперативные банки, открытые в восьмидесятых, прикрыли при Горском. Стройбанк, Внешторгбанк и Гострудсберкассы были поглощены Госбанком.

Доехав до центра, я решил прибарахлиться, взять пару «штанов из джинсовой ткани», свитеров на смену и рубашек — а то совсем непорядок, выгляжу, как кот помоечный. На кассе заметил, что люди расплачиваются не только наличкой, но и банковскими карточками. Значит, и мне такая полагается? Нужно узнать на работе, где ее брать. Или просто открыть в банке счет и получишь карту? Ладно, пока не горит, все равно «беспредельные» деньги светить нельзя.

Как я убедился еще раньше, дефицита и очередей в магазинах не было. Особо шиковать не стал, купил вещи в среднем ценовом диапазоне, потратил тысячу. Не удержался, раскошелился на темно-зеленые занавески за триста: без них я в своей комнате, как рыба в аквариуме.

Сколько же у меня осталось? На такси плюс долг Коту — чуть больше сотни, семьсот на подарки Мищенко, Наташе и семьдесят рублей за новогодний стол. Девятьсот! Две тысячи Витаутовичу, да плюс траты на вещи, шторы еще эти!

Гулять так гулять! Для ровного счета я приобрел темно-коричневые кожаные берцы с песочными вставками — типа тех, на которые пожалел денег в прошлый раз — и простенькие, но приличные кроссовки для уличных тренировок.

Жаба перекинулась кверху лапками. Пять тысяч рублей я просадил за один день! Масштабы растрат поражали. Но очень радовало, что осталось еще восемнадцать тысяч.

Вынимая купюры, я снова и снова наталкивался на билеты для Насти и Наташи. Нужно их отдать. Занесу Наташке, а там пусть сами разбираются. Встречаться с Настей не было ни малейшего желания. Не только сейчас — вообще. У нас ничего не было, а она уже от ревности убить готова, на фиг мне такие сложности? Что я, секса не найду? Найду и без таких проблем.

Оставив вещи у себя в комнате, я навьючился пакетами с подарками и вкусностями, которые купил еще до звонка Витаутовича, и отправился к блондинке Наташе.

Девушка распахнула дверь, не спросив, кто пришел. Увидев меня, просияла. С чего бы?

Я взял записку, повертел в руках. Написана она была каллиграфическим, я бы даже сказал — женским почерком. Нет, большие люди так не действуют. Скорее всего они прислали бы парламентера, причем это должен быть человек более-менее влиятельный, иначе грош цена его словам. Только совсем ушибленный поверит идиотской записке и сдастся во время боя. С кого потом спрашивать обещанную сотку? Достоевский пальцем у виска покрутит и даже разговаривать не станет. Ну, я на его месте точно не стал бы.

Возможно, это работа кого-то из общаги. Кто-то прикалывается, надеясь испортить мне настроение? На ум сразу же пришла Настя. Вот на женскую не месть даже — «мстю» очень похоже. Или Шрек обо мне своим проговорился, и теперь Артурка так гадит?

Однако какова бы ни была цель автора записки, посеять тревогу ему удалось. Я положил листок в нагрудный карман, чтобы показать Льву Витаутовичу. Бывших сотрудников БР, думаю, не бывает, тренер подскажет, как относиться к такому. Но при любом раскладе «ложиться» я не собираюсь.

Позавтракал так плотно, что из-за стола не встал, а выкатился — на взвешивание плевать, турнир-то без весовых категорий, а за три часа до первого боя все переварится и усвоится.

Перед выходом проверил вещи. Вроде все взял, ничего не забыл. Своей бойцовской экипировкой пока не обзавелся, так что буду в привычном — в том, что пожаловал Витаутович. А на сам турнир, надеюсь, «Динамо» выдаст что поновее. Все-таки будем защищать честь клуба.

Уже дойдя до лестницы, я решил, что неплохо бы оценить, как выгляжу, проверить, сошли ли отеки от ссадин. На автомате заглянул в душевую, где над умывальниками висели зеркала, посмотрелся в одно из них и… вспотел, волосы встали дыбом, а сердце заколотилось. Я же боюсь зеркал! Все-таки мозг — странная штука. Каждое утро, умываясь, смотрел куда угодно, только не в зеркало, а сейчас, когда думал о записке, позволив телу самому двигаться до выхода из общаги, забыл о своей фобии.

Хорошо, что она не касалась отображения с камеры телефона. Включив ее, я критически осмотрел лицо: ну… нормально. К сожалению, повышенной регенерации нет, так что заживать будет, как на любом другом человеке. Впрочем, оно и хорошо — меньше подозрений того же Витаутовича.

По коридору я топал на цыпочках, чтобы не разбудить жильцов, высыпающихся накануне Нового года. Так же тихо намеревался проскользнуть мимо дозорного пункта Мищенко, но комендант уже бодрствовал.

Окликнул он меня так громогласно, что аж эхо заметалось в пустом коридоре:

— Александр!

Я вздрогнул, заглянул за стекло проходной: комендант встал из-за стола, прошагал ко мне.

— Саня, шо ж ты не казав про беспредельные бои, а? — проговорил он скорее игриво, чем с укоризной, отпер проходную, вышел ко мне. — А я думав, ты по ресторанам гыдким шлялся, у пыку получив из-за деуки. А ты, оказуется, не получив, а начистив пыки! От молодец!

Он протянул руку, потряс мою и продолжил:

— А теперь куды?

— На турнир, — улыбнулся я.

— О, молодец, не сбрехав! У меня також билет есть. Дали как заслуженному сотруднику МВД. Я за тебэ буду болеть! Не подведи, Саня!

— А как же вы, Василий Ильич, пост покинете? — удивился я.

— Сменщица моя прийде, тетя Глаша. Она из санатория приехала, теперь можэ подменить.

Вот как! У Мищенко, оказывается, сменщица есть, и раз он называет ее тетей, значит, это бабка, которая, наверное, Ленина помнит.

— Пора мне, товарищ Мищенко, а то тренер заругает.

— А кто у тебя тренер?

— Тирликас Лев Витаутович.

— Левка-то? — ухмыльнулся комендант. — Хороший тренер, повезло тебе. Не опозорь «Динамо», Саня!

Таким взбудораженным я его не видел никогда и вряд ли увижу. Его глаза так горели, будто это он выходил на ринг, и это от него зависела честь спортивного сообщества. Хорошо хоть не честь мундира, а то бы, чувствую, он меня накачал еще сильнее.

Вызванная мной машина уже ждала на улице. По иронии судьбы водителем оказался тот же мужик, что вез меня на беспредельные бои. Узнает, не узнает? Узнал, заулыбался:

— Опять ты!

Пока я усаживался, он говорил:

— Все успокоиться не мог, думал о тебе. И вот — жив-здоров. Ну, слава богу! Куда едем?

— Спортивное общество «Динамо».

Мужик понимающе кивнул:

— А ты, парень, гляжу, не так уж прост оказался. Ты еще скажи, что в официальном турнире участвуешь! Ха-ха-ха!

Он так искренне веселился над своим нелепым, как ему казалось, предположением, что я дал ему досмеяться. Потом, поглядывая на него искоса, сказал:

— Участвую. Приходите поболеть.

Он посерьезнел, мотнул головой:

— Врешь?

— Говорю же, приходите, сами увидите.

— Ну дела! Ну и ну! Ах ты ж ексель-моксель, вон оно как, значится…

Он еще подивился, а потом тяжело вздохнул и принялся жаловаться на тяжелую жизнь — все дорого, бензин так вообще, а зарплаты все меньше, а люди все жаднее, чаевые не дают. За какие шиши ему, горемыке, билет покупать? Во время этой тирады он лукаво поглядывал на меня в зеркало заднего вида, а когда понял, что намеков я не понимаю, тяжело вздохнул:

— Вот если бы подарили мне билет, вот это было бы по-нашему!

Я понемногу закипал: его бы в мою Россию на несколько дней, где бензин по пятьдесят и никто ничего не гарантирует, но заставил себя успокоиться. Видимо, это суть человека такая — плакальщик. Таким на похоронах нужно работать — подвывать в толпе, чтобы собравшиеся эффектнее рыдали.

— Да, жаль что некому подарить, — сказал я и больше его не слушал.

Он закряхтел, забурчал что-то, а я вернулся к мысли о записке. Моя внутренняя жаба нашептывала: «Саня, если это правда, и кто-то из людей Достоевского тебя готовит к переговорам, почему бы не заработать? Ну смотри, выигрыш в турнире тебе все равно не светит, а так — сто тысяч, Саня! Сто. Тысяч!!! Это больше миллиона на наши рубли.

Ну да, славы не будет, зато — деньги, роскошь, девочки. Да Лиза Вавилова сама приползет, с руки есть будет! А что тебе те бои? Правильно, карьеры не сделают, ты хочешь прокачиваться как футболист».

Да, все логично. Да, целее останусь и заработаю. Ну реально, что такого? Никто не знает Сашу Нерушимого как бойца, неча и начинать. Взять деньги, съехать из общаги в жилье получше и начинать футбольные тренировки. А параллельно думать, что еще можно сделать — для себя, для людей, для Родины. Если раз в неделю становиться лучшим в мире… физиком, экономистом, врачом, химиком… Это же сколько задач и проблем можно решить! Да, нужно будет погружаться в тему, чтобы понимать, на что тратить «Лучшего в мире», но отдача будет куда больше, чем от боев без правил. И с помощью науки, думаю, будет проще пробиться наверх…

Жаба была права. Все правильно, все разумно. Звягинцев, так тот всеми руками был «за».

Против был только юный пацан Саня, который не хотел начинать жизнь с трусости и лжи. Что-то гаденькое было в этих разумных мыслях. Запиской напугали? Припугнули «большими людьми»? Поманили миллионом?

Звягинцев предложил компромисс: рано об этом думать, вот если появится парламентер от «больших людей» — кто-то живой и весомый, тогда и стоит вернуться к этому вопросу…

К месту я приехал без шести минут семь и издали увидел фигуру какого-то парня. Он топтался на месте, дул на руки в перчатках… да это не парень, а Лев Витаутович! Но почему он здесь, а не внутри? Ключи забыл? Впрочем, тренер показался мне человеком странным, даже не от мира сего, и пути его для моего неокрепшего разума были неисповедимы.

Расплатившись с таксистом, я направился к Витаутовичу. Заметив меня, он приосанился, вытянулся, как хищник, жертву завидевший.

— Доброе утро, Лев Витаутович! — Я пожал руку в перчатке. — А почему вы здесь?

— Очевидно, потому же, почему и ты, — ответил он, ненадолго вогнав меня в ступор.

В темноте сверкнули два оранжевых глаза автомобиля. Мне подумалось, что в этом мире стоило появиться только потому, что тут нет светодиодных фар. Едешь — и глаза не выжигает встречным светом.

Из такси вылезли Олег и Леша, быстренько поздоровались с Витаутовичем и подошли ко мне.

— Ну ты ваще красавец! — выдохнул Олег вместе с облачком пара.

— С чего бы тебя так вдруг обрадовала моя внешность? — удивился я.

— Беру все слова назад, братишка. Все, что я сказал про то, что ты выскочка! Выскочка на беспредельных боях не победит!

Ага, узнали про мой подвиг. Ну, тогда понятно.

— Я чего-то не знаю? — поинтересовался Алексей.

Олег взахлеб начал рассказывать ему, как я победил, причем с такими приукрашенными подробностями, что засмущал меня напрочь.

Тем временем Лев Витаутович повел нас за угол, подвел к другому входу. Щелкнув замком, он открыл служебную дверь в спорткомплекс. Мы оттряхнули снег с обуви и пошли за тренером по темному коридору.

— И в финале молдаванин, чемпион республики, против него вышел, а Саня такой ему: ща нос сломаю! — Возбужденный голос Олега отражался эхом от скрывающихся в темноте стен. — И тот сам сдался. И Сане сто тыщ выдали призовыми, теперь он нас хочет в «Ласточку» сводить, да, Санек?

— Ну ты, Олежка, и балабол, — проворчал Витаутович уже внутри здания, щелкнул выключателем. — Не было такого.

— Не было, — кивнул я, улыбаясь. — А что за «Ласточка»?

— Это такой, брат, кабак дорогой, — прояснил Алексей. — Там швейцару полагается столько на чай оставлять, сколько я за месяц не зарабатываю.

— Так Саня теперь богач! — воскликнул Олег. — Уж разок раскошелиться-проставиться сам товарищ Горский велел!

— Чего? — удивился я.

— Что ты несешь? — деловито поинтересовался у Олега Алексей.

— «Не жалей для товарища ничего» — кто сказал? Товарищ Горский!

— В товарищи уже записался? — хмыкнул Алексей и обратился ко мне: — Саня, не слушай ты этого Емелю. Лучше скажи, как ты смог?

Он ненавидел беспредельные бои, но сейчас в его взгляде не читалось осуждения.

— Повезло, наверное.

— Это он так перед сегодняшним турниром разминался, — издал смешок Витаутович и посерьезнел. — Так, бойцы! Заходим, переодеваемся и — в зал для бокса. А мне надо кое-что проверить.

Распорядившись, он направился к лестнице на второй этаж, в тренерскую.

В раздевалке Алексей сказал:

— Не верю, что тебе просто повезло, Сань. К Новому году ставки растут, на турниры приходят серьезные товарищи…

— Ну ты че, не понял еще, что Саня наш тоже серьезный товарищ? — с некой гордостью проговорил Олег и подмигнул мне: — Между прочим, я сегодня на тебя поставил. Ну, что в восьмерку войдешь. Попробуй только продуть!

Алексей улыбнулся, глянул на приятеля и спросил:

— Выходит, ты тогда не стал драться, потому что просто Олега нашего пожалел?

— Потому что это было тупо, — ответил я. — При любом раскладе мы оба были бы в проигрыше.

— Как это? — не понял Олег. — И в смысле «пожалел»? Я тоже не пальцем деланный!

— Мы наваляли бы друг другу почем зря и ничего бы не решили. А так — оба здоровы, еще и товарищами остались.

Пока он думал над моим ответом, я натянул ношеный-переношенный выцветший рашгард, ну или то, что в моем мире называлось бы так. В этой реальности советский рашгард выглядел как плотная футболка с длинными рукавами из какой-то военной синтетики, она так плотно сидит, что не ухватить.

— Кстати, а форму нам выдадут? — поинтересовался я. — Или будем кто в лес, кто по дрова? Кто в чем?

— Выдадут, — ответил Алексей. — Успеют еще. Официальная часть турнира начнется только в два.

— А мы тут зачем?

— А мы на общих основаниях. Все участники без исключения должны пройти сито отбора. Отборочные проходят без зрителей, начало в девять. Бои по пять минут, они будут проходить одновременно на нескольких рингах.

— В нескольких клетках, — поправил его Олег. — Забудь уже про ринги.

— Это да, — помрачнел Алексей. — Фигово, что Витаутович почти не учил нас у стены драться. Короче, Сань, в отборе — как повезет. Может попасться будущий чемпион, и будет совсем обидно, потому что вылетишь сразу.

— А сколько вообще будет участников? — продолжил я восполнять пробелы в знаниях.

— В прошлый раз было под тысячу, — сказал Алексей. — Но ты не парься. К обеду останется в десять раз меньше.

Я присвистнул, представив эдакую толпу.

— Где ж их всех размещать?

Алексей снисходительно улыбнулся.

— А сам как думаешь?

Вопрос показался дурацким. Пока я думал, что отвечать, на выручку пришел Олег:

— Да он просто в Центральном не был!

— А-а. Центральный спорткомплекс огромен, всем хватит места… — Отмахнувшись, он снова пристал с расспросами о «мясном» турнире. — Так с кем ты дрался? Сколько вообще человек было?

Переодеваясь, я все рассказывал по порядку. Сперва парни тоже переодевались, потом замерли с открытыми ртами, Олег — с голым торсом, Алексей — босой. Лев Витаутович, сунувшийся в раздевалку, такими их и застукал. Рявкнул:

— Отставить звездеж! В зал для бокса — живо!

Заканчивал я уже скороговоркой, под ободряющие интеллигентные маты Витаутовича. То есть вроде бы вполне цензурные выражения, но звучали они, как ненормативная лексика.

Вопреки ожиданиям, тренер не прыгал вокруг груши, а изображал будду, усевшись на маты. Похлопал рядом с собой, и мы расселись напротив него.

— Значит так, парни, — заговорил он вроде бы спокойно, но было видно, что тренер едва сдерживается. — Уже не в первый раз облспорткомитет косячит и выдает регламент в последний момент. В этом году та же канитель с этими бюрократами, и снова, суки, все в последний момент!

Он замолчал. Олег и Алексей, выдрессированные и привычные к манере общения тренера, терпеливо ждали продолжения. Витаутович чуть не сплюнул, так его злило то, о чем мы пока могли только догадываться, но продолжал молчать. И молчал как-то в мою сторону, что меня немного напрягало.

Наконец Олег не выдержал:

— Что?

— Сверху спустили распоряжение, — неохотно буркнул Лев Витаутович, стараясь не смотреть на меня. — Мол, в последнее время организации области замечены в перекупе спортсменов, что плохо влияет.

— На что? — спросил Алексей.

— А я знаю? — вызверился тренер, махнул рукой. — На самочувствие Гришина? На его сон? На политический климат в области?

— Гришин это… — шепотом начал спрашивать я, но Витаутович перебил, рявкнув:

— Председатель облспорткомитета! Неважно! Важно то, что теперь позволительно заявлять на турнир только тех, кто работает в организации не менее года! — Он поиграл желваками. — Короче, Саня, ты выбываешь. Твою заявку не утвердили. Это плохая новость.

— А есть и хорошая?

— Есть. Я наорал на Гришина и пригрозил, что пожалуюсь Вавилову. Он сказал, что я могу жаловаться хоть самому товарищу Горскому, а он не позволит нарушать правила и ломать регламент, который он, сука такая, сам только что поменял так, как захотелось.

— Под Саню копали? — поинтересовался Алексей.

— А под кого еще? Не хотят, гады, нам даже шанса дать нормально выступить! А этот дурачок засветился в «мясе», вот и нашли причину его выкинуть!

— Так в чем-то хорошая новость? — спросил я, не понимая, что делать.

— Хорошая новость в том, что товарищ Горский не понадобился, — ответил тренер. — Хватило одного старого коллеги с прошлого места работы.

Я понял, что речь о БР, и что Витаутович не посвящал в это Олега и Алексея. Понял, намотал на ус.

— Этот коллега имел очень короткий разговор с сукой Гришиным, и тот нашел половинчатое решение. Официально — Саня заявлен, он в составе «Динамо».

— А неофициально?

— А неофициально сука Гришин пообещал мне, что Саня проведет только один бой. И, скорее всего, всю жизнь ему придется работать на лекарства.

Лев Витаутович разговаривал с Алексеем так, словно меня не было рядом, и я напомнил о себе:

— Почему Гришин — сука? Почему один бой? Почему на лекарства?

— У тебя первый бой с Ибрагимовым, — вздохнул тренер, и Алексей с Олегом присвистнули.

— И кто он такой?

— Супертяж, — ответил Олег. — Чемпион прошлого года в высшей лиге беспредела. Ты попал, Саня. Лучше сразу сдавайся, это танк! Очень техничный и сильный.

Услышав такой ответ, я мысленно развел руками: похоже, придется лечь. Ну, хоть сто тысяч получу, надеюсь. Надо бы связаться с Достоевским, поинтересоваться.

— Сука Гришин постарался и подшаманил со жребием, — добавил тренер. — Его только что опубликовали, твой бой четвертый.

— Ну если он реально такой страшный, то, может, ну его на хрен? — предложил я, решив, что нет смысла так убиваться и становиться инвалидом. К тому же, похоже, отпадает проблема с запиской от Достоевского. Вряд ли те будут ставить против меня с таким противником. Какой смысл?

— Снимешься с боя — всю команду дисквалифицируют, Саня, — хмуро сообщил тренер.

— Начать бой и сдаться, как Олег предложил?

— Нельзя сдаваться, — влез Алексей. — Сдаться на глазах областного руководства — опорочить облик советского спортсмена.

— И что это значит? — не понял я. — В газетах меня приласкают? В Комсети обо мне плохо напишут? В комсомол не примут?

— Все это само собой, — на полном серьезе ответил тренер. — Но хуже всего, что ты тогда можешь попрощаться со спортом, Саня. Сука Гришин все сделает, чтобы тебя в нем не было. Никогда.

Услышав это, я понял, почему Гришин — сука. Иначе и не скажешь. Сука.

С минуту все молчали. Витаутович молчал хмуро, Алексей задумчиво-недоуменно, а Олег — с таким сочувствием, что хоть таксиста-плакальщика зови.

Ибрагимов… тот ли это самбист Ибрагимов, о котором я думаю? Тот Ибрагимов в моем мире был чемпионом по ММА. Или тот, что выступал в UFC? Второй помоложе, сейчас ему лет двадцать с небольшим. Так и тянуло поискать фото моего соперника в Комсети, но сейчас было не время. Если даже мои подозрения подтвердятся, это другой человек с иной биографией и достижениями, его личность могла сформироваться иначе.

Ё-моё, если на областных боях такие страсти, что же тогда в Москве? Или там все на виду, и Горский не допустит беспредела? И что за нездоровый интерес к мордобою в Лиловске? Это искусственно нагнетают, как в свое время была мода на парашютизм — в интересах Родины, или народу просто развлечений не хватает?

Задав себе эти вопросов, я внезапно успокоился. Чего переживать за то, на что повлиять не могу? Какое мое вообще дело? Мое дело сейчас — не покалечиться и проиграть достойно…

Подумал так, и одолела досада и злость на себя: понесло же меня тогда на стройку! С «Лучшим в мире» я выиграл бы при любом раскладе! Жаба чуть придушила и исчезла, потому что вспомнилась Дарина. Потом — ее звонок. Нет, все-таки не зря. Что важнее, жизнь человека или победа?

Конечно, жизнь человека. Ответил и снова начал злиться — сука Гришин пообещал, что я всю жизнь буду работать на лекарства, а это значит, что Ибрагимов будет меня ломать. Не сомневаюсь, что Гришин даже не подумал о юном Сане Нерушимом, что ему какой-то пацан? Ему главное наказать Витаутовича!

Вспомнились презрительные лица тройки Топаз-Настин-Шуйский, когда Достоевский усадил меня за их стол. Да и сам смотрящий рынка — кто я для него? Букашка, которую можно купить и контролировать, а если не поддается контролю, то можно и сломать.

Я прислушался к себе и уловил, как шипит расплавленный металл негодования, огнем струится по венам. До этого момента победа в турнире была не критична, я с этой идеей распрощался после того, как «Лучший в мире» ушел на откат. Но теперь…

Теперь же мне безумно хотелось выиграть, поставить на место зажравшихся тварей, которые решили, что динамовцы не должны выиграть. Плевать на спортсменов, которые, как Алексей и Олег, годами готовились. Я… да хрен со мной, я-то читер, но остальные… И сколько таких талантливых парней во всем мире не может пробиться только потому, что кто-то наглый и пузатый назначил их пешками и решил ими пожертвовать?

— Кто еще из фаворитов в сетке? — нарушил молчание Алексей.

Витаутович, тщательно изучающий свои морщинистые руки, перевел взгляд на него, буркнул:

— Вторым номером Юрка. Борецкий.

И замолчал, но теперь он молчал в сторону Алексея.

Олег витиевато выругался и закончил:

— …Барик, падла! Гнида!

Витаутович, только что раз двадцать сказавший слово «сука» в адрес Гришина, напрягся:

— Ты это, Олежка, аккуратнее с лексиконом.

— Нехороший он человек, — поправился Олег.

Тренер хмыкнул:

— Но то, что Юрка Борецкий — гнида, ты прав. — Он перевел взгляд на Алексея. — Леша, тебя поставили против него. Сука Гришин точно хочет нас всех из первого круга выбить.

Алексей криво усмехнулся.

— А ху-ху не хо-хо? Я Барика сам выбью, Лев Витаутович! Отличный шанс нахлобучить гада!

Лев Витаутович скосил на него взгляд, кивнул и проворчал, кривя рот:

— Ага, шанс, окстись! Реальный, что трындец! Из десятка спаррингов с ним ты выиграл… сколько? Один?

— Но выиграл же, — невозмутимо с нажимом ответил Алексей и продолжил, чеканя слова: — Клянусь, Лев Витаутович, что сделаю все возможное, чтобы победить. И невозможное тоже сделаю. А если не получится, обещаю его так потрепать, что до финала он не дойдет. Не за победу, за клуб, за честь мундира.

Из их разговора я понял, что Борецкий — тот самый Юрка, бывший альфонс Ирины Тимуровны. Да уж, и правда город маленький. Я тут живу вторую неделю, а ощущение, что персонажи пошли по второму кругу.

Стало очевидно, что динамовцам не дадут добраться до финала, и Алексею не просто так достался второй фаворит турнира. Гришин этот — не просто сука. Сука в квадрате.

Видимо, Олег тоже все это осознал, а потому побледнел и спросил:

— А я с кем буду драться?

Витаутович сморщился и махнул рукой:

— С хлипким бойцом от лиловского молокозавода. Чемпион подворотни, почетный алконавт, мастер спорта по литрболу. Скажи спасибо, что наверху тебя не восприняли всерьез.

Большой радости Олегу эта новость не принесла. Больше всего он хотел не победить, а чтобы Алексей начистил морду Борецкому. Интересно, что между ними произошло? Витаутович же не мог определиться, кого хочет видеть в финале — меня или Алексея, и эта дилемма была для него невыносимой, а для меня — странной, потому что вопреки всему он в нас верил!

— Спасибо, Лев Витаутович, — сказал я. Никто не понял за что, и я пояснил: — За то, что верите в нас. Мы можем проиграть, но стыдно вам за нас не будет.

Олег с Алексеем тут же заверили тренера в том же, и тот проникся:

— Хорошо, ребята. Но давайте без фанатизма, договорились? Без ненужного геройства. Здоровье дороже аплодисментов руководства. — Глянув на часы, Витаутович сказал: — До выезда в «Центральный» у нас час с небольшим. Давайте разомнемся, разогреемся пока, а то в «Центральном» для этого нормального места не будет. Потом — замеры роста, веса и фотографирование для карточек участников и пропусков. Это все на нулевом этаже возле кабинета директора.

— Мы же полгода назад все это делали… — начал Олег, но Витаутович его перебил:

— Отставить болтовню! Сказано обновить карточки, значит — обновить. Вдруг ты десяток кэгэ набрал. Вес придаст тебе ценности в глазах зрителей. Саня, вон, ни в одной картотеке не значится.

Ну да, весовых категорий нет, как и разделения по половому признаку. Вспомнилась огромная женщина, которая билась на беспредельных боях…

На землю меня вернул Витаутович, хлопнувший в ладоши:

— Что стоим! Погнали!

Первые десять минут мы выполняли одинаковые упражнения, а потом Витаутович сказал мне отрабатывать уход от бросков в ноги, а Олегу — связки.

Алексея он отвел от нас и заговорил с ним о тактике боя против Борецкого. Видимо, посчитал, что у меня шансов нет вообще, а Олег справится сам.

О чем они говорили, слушать не стал — смысл? — занялся отработкой защиты. Как назло, я не представлял, что из себя представляет Ибрагимов. Большой? Техничный? Значит, мне придется брать его измором… вот только насколько реально измотать профессионала за пять минут? Вообще нереально…

Задумавшись, я на автомате начал растяжку. За несколько дней тренировок я стал более гибким, но до достижений Звягинцева было еще далеко. Хорошо хоть колени сгибать перестал, пытаясь дотянуться до пальцев ног и мог даже обхватить стопы, не сгорбившись, а вот до шпагата было еще далеко. Повыеживавшись так и эдак, я очень осторожно, чтобы не случилось, как у Волка из «Ну, погоди!» сделал корявое подобие шпагата, а потом замер в статике, слушая, как Витаутович наставляет Алексея: «…будет переть буром, будет играть на публику, так что жди свой шанс, Леша…»

За отведенные полчаса мы разогрелись, но не умаялись. Ощущая прилив сил после разминки, мы отправились взвешиваться и измерять рост.

Ничем не примечательная женщина измерила меня: рост по-прежнему был 183 см (парни растут до двадцати трех лет, интересно, сколько еще прибавлю?), а вес — 79 кг. Получалось, что за без малого десять дней я похудел на 2 кг.

Фотографировались мы в последнюю очередь, заходя в кабинет по одному. Первым пошел Алексей, и, когда он исчез за дверью, Олег, который все это время на меня хитро поглядывал, наконец не удержался и спросил, воровато озираясь:

— Саня, а ты на беспредельный финал пойдешь? Все равно на турнире тебе ничего не светит, так хоть будет шанс там…

— В смысле — финал? — не понял я.

— В коромысле! — передразнил меня он. — Ты совсем олень? — На лице Олега прочиталось такое удивление, что я и правда ощутил себя оленем, а он продолжил: — В новогоднюю ночь бьются все чемпионы сезона, около сорока человек. Все, кто побеждал каждую неделю, плюс такие, как ты, кто в новогодние недели победил. Суперприз — сто тысяч! Ты что, не знал? Ну ты гонишь!

Получается, у беспредельщиков свой финал? И тоже, небось, в честь дня рождения товарища Горского? Последний день года обещал перерасти в томную ночь, если я решусь выступить и там… Да не, бред, меня же там уделают!

Тем временем Олег все фонтанировал восторгом:

— Сто тысяч, Саня! — горячо шептал он мне на ухо. — Ты только представь такие деньги!

«Сань, сотка с беспредела!» — моя жаба затряслась в экстазе. Вот она купается в купюрах. Вот — рассекает на спорткаре. Вот — нежится на берегу моря, а на подносике — всевозможные шоты, слева красавица, справа красавица. Ну и пусть красавица массаж делает. А лучше сразу три. Красавицы!

Но нежилась жаба недолго. Расчертив небо метеоритом, обрушился здравый смысл и мокрого места от нее не оставил. Только поднос с шотами.

— Ну, допустим, ты их выиграл, и?.. — поинтересовался я, поглядывая на дверь в кабинет Мимино.

Вот теперь Олег превратился в оленя, растерянно заморгал.

— Не понял. Что — и?

— Что ты с деньгами сделаешь? — начал я издалека.

— Машину куплю! — брякнул он чуть громче, чем следовало. — В Болгарию поеду!

— А тут тебе ОБНС — а ну иди сюда, — прошептал я зловещим голосом, — рассказывай, откуда такие деньги у честного милиционера?!

У Олега вытянулось лицо, и в этот момент от фотографа вышел Алексей и спросил нарочито-бодро:

— Кто это тут без меня в Болгарию собрался?

Олег растерялся, и я его выручил:

— Строим планы, как захватить мир. Выручку делим. Как поделим, отметим в шашлычке, если барышей хватит.

Сказав это, я пошел следующим фотографироваться на пропуск. Девушка, которую я видел в приемной Мимино, белозубо улыбаясь, сфотографировала меня на белом фоне камерой-треногой, какую я уже видел в кабинете Тырина, и отпустила.

Хватило одного кадра, словно она берегла пленку. Хотя черт ее знает, может и правда на пленку тут еще снимают?

Последним фотографироваться пошел Олег. Судя по девичьему смеху за дверью, он начал флиртовать, а потому провел в кабинете больше времени, чем мы с Алексеем.

Дождавшись его, мы зашли к Мимино, получили пакеты с бело-голубой формой со стилизованной буквой «Д».

Мы начали переодеваться, и Олег заныл:

— Да что за фигня? Какого хрена у беспредельщиков всякие «адидасы» и «найки», а нам клуб опять какой-то ширпотреб подгоняет? Оно же не дышит ни черта!

— Да, запаримся, — озабоченно прокомментировал форму Алексей. — Но ты, Олежка, не дрейфь! Зато нашу форму даже танком не порвать — пуленепробиваемая!

Я надел экипировку, подвигался. Нормально, зря Олег жалуется.

Он продолжал ворчать, когда в раздевалку заглянул Лев Витаутович.

— Так, не ныть, Рыков! Тебе дали лучшее, что производит страна! Выходим. Машина уже ждет. — Заметив, что мы с Алексеем не спешим, рявкнул: — Поддубный! Нерушимый! Что за цирк вы тут устроили?

— Цирк? — не понял Алексей.

— С фамилиями! Хоть на киноафишу вас обоих, красавцы! Не телитесь, выходим!

Если Лев Витаутович и был обескуражен сукой Гришиным, то виду не подавал. Наоборот, держался слишком для нашего положения бодро.

Через пять минут мы уже были на улице. Лев Витаутович расположился на переднем сиденье «Волги», мы втроем уселись сзади, и, несмотря на размеры машины, троим крепким мужикам было тесновато. Я оперся на дверь слева, достал телефон и ввел в поисковике: «Ибрагимов. Бои без правил. Лиловск», мысленно молясь, чтобы это был просто однофамилец легендарного спортсмена… Но нет, его звали Хадис. Спасибо, хоть не Султан!

Молодой мужчина с фотографии выглядел более взрослым и злым, чем в моей реальности: темные встрепанные волосы, черные брови и глаза. Бойца в нем выдавал искривленный нос, в то время как у привычного мне Хадиса Ибрагимова нос был вполне обычным. Полуулыбка на его губах словно говорила: «На победу надеешься, сморчок? Ну-ну». Рост — 188 см, вес — 91 кг.

Следующей в поисковике всплыла статья «Лиловского вестника» с громким заголовком «Битва титанов». Автор видел в финале Юрия Борецкого и «темную лошадку», двадцатисемилетнего Хадиса Ибрагимова. Журналисту казалось символичным противостояние «любителей» в лице Борецкого и профи, коим считался беспредельщик Ибрагимов.

Большую часть статьи вместо анализа турнира и его участников автор занимался пустопорожними рассуждениями о том, что нужно ужесточить контроль за оборотом средств в…

В общем, неинтересно.

Чего это я туплю, Комсеть штурмую? Правильнее получить информацию из, так сказать, живого источника, который сидел впереди и поглядывал на бойцов в зеркало заднего вида.

— Лев Витаутович, расскажите подробнее об Ибрагимове. — Я показал ему экран смартфона. — Комсеть о нем почти ничего не знает. А судя по вашей реакции, боец знаменитый.

Живой источник проворчал:

— Меньше знаешь — смелее бьешь. — Подумав немного, он добавил: — О нем нет информации в официальных источниках, это правда. Он — гладиатор, а не спортсмен.

— Ну у вас-то свои каналы. Всякие.

— Всякие каналы преуменьшают его способности. Подозреваю — умышленно, чтобы Борецкий выглядел более выгодно. То, что видел я… Очень техничный. Удар — как молот, множество побед нокаутом. Навыками борьбы владеет чуть хуже, но все же лучше, чем вы трое. Саня, увы, я плохо знаком с тактикой этого бойца. Его выставили чуть ли не в последний день.

И несмотря на безвыходность ситуации, Лев Витаутович очень хотел, чтобы я выиграл. Но почему тогда он ведет себя так, словно списал меня? Вот уж мутный мужик этот Тирликас! Стало ясно, что больше я от него ничего не добьюсь: или он и правда знает мало, или не хочет меня деморализовать.

Чем дальше мы отъезжали от уже ставшего родным спорткомплекса, тем яснее становилось, в какую авантюру я ввязался. Записка от Достоевского, встряхнувшая меня с утра, теперь казалась пустячком. Я ощутил себя щепкой, попавшей в жернова системы, и лихорадочно искал выход.

Спорткомплекс «Центральный» находился за городом и высился над частными домами, по большей части деревянными, как пришелец из прекрасного далека. Словно на расчищенную площадку приземлилась исполинская летающая тарелка из хрома и стекла. К огромной парковке тянулся разноцветный хвост из автомобилей, и водитель объехал спорткомплекс, позволяя мне оценить его масштабы. Открыл шлагбаум и оставил «Волгу» на служебной стоянке, где тоже толклись люди.

Когда вылез из машины, я ощутил себя перед исполинским зданием даже не букашкой — бактерией. Внутри наверняка есть футбольное поле, и хоккейная площадка, и много еще чего…

— Не спать, Саня! — хлопнул меня по спине Олег.

Он бодро устремился к к центральному входу вслед за Витаутовичем. Алексей двинул за ним.

Я шел как на эшафот. В груди поселилось какое-то совсем фиговое чувство, пустота, что-то сосало под ложечкой, ноги подгибались. «Ой-йо, Саня, струсил никак?» — ехидно поинтересовался Звягинцев.

«Не струсил, просто волнуюсь», — ответил я самому себе из прошлого.

«Не волнуйся, все будет хорошо», — ответил старый я и затих. Ответ был неожиданным, но волнение куда-то исчезло.

Каким бы зверем ни был Хадис Ибрагимов, он все же человек. А я создан богиней, так что…

Бьет Ибрагимов, может, и мощно, но пусть-ка сначала попадет. Реакция-то у меня — дьявольская!

Воодушевившись, я невольно улыбнулся. Витаутович наградил меня немигающим взглядом и вздохнул:

— Саня, ты чего такой веселый?

Его сосредоточенность передалась мне, но мандража не было. Я понимал, что в беспредельных боях опасностей было больше. К тому же, там я действовал на адреналине, а здесь — вполне осознанно. Представились громогласный рев и овации сотен, если не тысяч зрителей, а среди них — охваченный азартом Мищенко, кричащий: «Дауай, Сашко! Врежь ему!», вот Наташа и Вадик, Мимино. Я ответственен за них, и не подведу.

Парковка возле спорткомплекса была не просто занята — залеплена машинами. Жаловались на жизнь клаксоны, хлопали дверцы, доносился многоголосый гул, хруст снега, женский смех. Пестрой толпой народ стекался под изогнутый козырек у входа, будто бы отлитый из одного куска затемненного стекла.

Внутрь не спешили лишь многочисленные телевизионщики, репортеры с фотоаппаратами, журналисты, снимающие происходящее. Вертели головами, выискивая жертву. Нам наперерез ринулась знакомая мне шатенка лет тридцати. Покопавшись в памяти, вспомнил — она брала у меня интервью после инцидента с похищением Джабаровой. Вспомнился ее бейдж: «Марина Полинович, „Лиловский вестник“».

В Льве Витаутовиче она безошибочно определила главного, сунула ему под нос диктофон:

— Здравствуйте. Вы на турнир?

Витаутович поиграл желваками, но промолчал. Видимо, оскорбился, что его не узнали, молча отодвинул ее руку и прошел дальше.

Журналистка не унималась:

— Вы какую организацию представляете?

Тренер потемнел лицом, но продолжал ее игнорировать.

Обернувшись, я ответил ей:

— Спортивное сообщество «Динамо». А вы Марина Полинович из «Лиловского вестника».

Приятное удивление на ее лице сменилось недоумением. Узнает? Нет? На мне была шапка, натянутая по брови, и куртка. Журналистка поджала губы, вспоминая, где меня встречала и, видимо, перебирая спортивные мероприятия. Не там ищете, гражданочка!

— Погодите, молодой человек! Мы встречались?

Я проигнорировал вопрос, и ее оттеснила толпа каких-то школьников.

Мы обошли съемочную группу, устанавливающую оборудование. Юная и чертовски прелестная репортерша в черной шубе собиралась брать интервью у осанистого молодого человека в куртке-дутике. У этого товарища был слишком короткий нос для такого крупного лица, с мясистыми губами и выпуклым лбом он смотрелся карикатурно, как если бы настоящий нос этого человека в детстве отгрызла собака. Подходящего не нашлось, и ему пришили, какой был, на три размера меньше.

Олег тоже заметил этого парня, набычился, толкнул Алексея.

— Лех, гля — Барик! За СКА выступает, гад!

Глаза Алексея полыхнули ненавистью. Я перевел взгляд на «Барика» — ага, вот ты каков, северный олень. То есть Юрий Борецкий, альфонс, покоритель сердца Ирины Тимуровны. А СКА, стало быть, спортивный клуб армии.

Олег остановился, шагнул к телевизионщикам и процедил:

— Здорово, Барик.

Приветствие прозвучало так, как будто Олег высморкался. Стоящий боком Борецкий глянул на нас и никак не отреагировал, повернулся к нам спиной. Оператор установил камеру, навел на него.

Лев Витаутович остановился, потянулся к Олегу, но рука его застыла в воздухе и вернулась в карман. Талант угадывать желания подсказал мне, что тренер хотел ткнуть Олега мордой в снег, чтобы тот остыл, но не стал этого делать по непонятным причинам. Желание было очень сильным, таким ярким, что мне захотелось сделать то же самое.

— Девушка, хотите узнать, как Барик… то есть, Юрий Борецкий пробился?! — крикнул Олег журналистке. — Как женщину обманул, как предал коллег? А главное…

— Не надо! — Алексей дернул его за рукав. — Не позорься, блин!

Чуя скандал, журналистка посмотрела на нас как-то кровожадно, зашептала что-то оператору, он перевел камеру на Олега — красного от злости, набыченного. Так и казалось, что вот-вот из ноздрей вслед за паром вырвется огонь. Борецкий же просто нас игнорировал.

Олег хотел убить эту мразь. Развеять на атомы. Разорвать на куски. Переехать машиной. Ну, хотя бы ледяным комом в рожу его перекошенную запустить. Не зная, как себя поведет Витаутович, я приготовился валить Олега на землю и тыкать мордой в снег. Ну точно девушка замешана в этом — как пить дать.

— Не сейчас, Олежек, — спокойно произнес я. — Остынь. Он свое получит. Сегодня.

Я говорил так, будто каждое мое слово — ледяной гвоздь, вбиваемый в горячую голову Олега. И он остыл — видимо, стравил пар через дырочки в черепе, расправил плечи, ухмыльнулся.

Посмотрел мне в глаза невидящим взглядом, осклабился:

— Получит. — Глянул на Алексея. — Получит же?

— Как два пальца об асфальт, — нарочито бодро ответил тот. — Все, валим.

Борецкий исполнял великолепное презрение, на замечая ни Олега, ни Алексея, не говоря уже о молчавшем Витаутовиче и обо мне. А еще Юрий Борецкий больше всего на свете сейчас мечтал, чтобы мы убрались отсюда и шли своей дорогой. Желание накалялось и медленно трансформировалось в жгучую страсть накостылять хоть кому-нибудь, хотя бы например этому юному ментёнку… Да это же он обо мне! Бросил, хренов жиголо, на меня взгляд искоса, и определил в сотрудники милиции.

— Эй, Баря или как там тебя… — чуть развязно заговорил я. — Слышал, тебя одна дама бросила за то, что у тебя очень маленькое достоинство. Ты эта, не волнуйся, братан, щас такое лечат. Нарастят если чо, ага. Или ты лучше совсем отрежь его, да? Зачем он бабе? Правильно, незачем. Слышал, клятые буржуи щас пол меняют? Ты эта, напиши в партком, пусть тебе путевку выделят, съездишь сделаешь операцию себе, да? И уволься лучше из рядов СКА, не позорь клуб СКА.

Название клуба СКА хорошо тем, что его можно произнести так, что оскорбится любой. Юрий Борецкий и без моей пламенной речи горел желанием свернуть мне шею, а теперь прям-таки убить возмечтал.

Олег заулыбался, Алексей издал смешок, Витаутович смолчал, хотя очень хотел мне дать подзатыльник и увести, чтобы не позорил «Динамо», зато Борецкий развернулся прыжком и вызверился:

— Ты, чмо болотное! Ты кто вообще такой? Ты козырек! Без своего карамультука ниче не стоишь! Да я тебя — одним ударом! Иди сюда, докажи, что мужик!

— Да мне че доказывать, у меня все нормально там, — я развел руками, глядя вниз. — Никто не жаловался.

Барик еще больше оскорбился и с личных оскорблений перешел на организационные:

— Да вы все гроша ломаного не стоите в своей мусарне!

Это был если не нокаут, то точно ментальный нокдаун: Барик прилюдно обнажил всю свою гнилую суть и даже не понял, что опозорился. И еще хуже для него — подставился сам.

Витаутович, улыбаясь уголками глаз, решил его добить и вежливо поинтересовался:

— Юрий Владимирович, я правильно понял, что вы назвали советскую милицию «мусарней»? Или вы так о «Динамо»? О клубе, честь которого защищали великие Яшин, Карелин, Яунземе, Санеев?

Немного зная Витаутовича, я бы на месте Барика от этой ледяной вежливости пришел бы в ужас и сбежал. По всей вероятности, Барик тоже немного знал Льва Витаутовича. Или не немного, а хорошо, а потому замер и так и стоял — открывал и закрывал рот, не зная, что сказать. Мозгов в этой пустой голове, видимо не было, потому что только сейчас Юрик-Барик сообразил, что его пылкую речь снимали. Генерал Вавилов за такое по головке не погладит и обязательно выкатит претензии армейцам.

Телевизионщики ликовали. Оператор переводил камеру то на меня, то на Борецкого. Наконец журналистка приняла решение и решила выяснить, что я за действующее лицо в ее репортаже:

— Простите, ваше имя?

— Санек. Фамилия моя Нерушимый. А вас как зовут, красивая?

Играть такого раздолбая мне нравилось, и черт его знает почему. Наверное, потому что Звягинцев никогда таким не был.

— Валерия. Я из «Первого областного ТВ». А вы участник?

— Еще одно слово, Нерушимый, и станешь бывшим участником! — рявкнул Лев Витаутович.

— Участник, защищаю честь лиловского «Динамо», — сказал я, не обращая на него внимания, и мысленно раздел Валерию так, что она покраснела. — А вы прям из настоящего телека, да? Меня покажут?

— Да… не знаю, на усмотрение редактора, — залепетала журналистка, которая до того вела себя как хищная акула пера. — Но я очень постараюсь!

— Ну вы позвоните мне, если попаду, — улыбнулся я и окончательно сразил ее сердце. — Саша Нерушимый. Будущий чемпион СССР, вот увидите!

Валерия покивала и вспомнила про Борецкого.

— А вы что думаете? Станет Саша чемпионом СССР?

— Если только по наглости, — нашелся он и добавил. — Щенок.

— Тот самый? Каналья? Не очень приятно познакомиться, — сказал я. — А я Саня. А вообще — турнир все расставит по местам.

Мы с Витаутовичем зашагали прочь. То есть он зашагал и потащил меня следом, пребольно схватив за локоть. Олег с Алексеем направились за нами сами, убоявшись участи такой. Сосредоточенные на обсуждении произошедшего, парни оживленно переговаривались и чуть не сбили с ног девчонок, волокущих огромные свертки, похожие на скрученные ковры.

— Не зеваем! — гаркнул Витаутович мне в ухо.

Мы пристроились в хвост очереди возле входа, над которым изображался плакат в стиле соцреализма: мускулистая девушка-бегунья и тяжелоатлет. А ниже ползли ярко-красные буквы бегущей строки: «Быстрее! Выше! Сильнее!»

У входа участники и тренеры называли себя организаторам, получали бейджи с фотографиями и номерами и проходили внутрь спорткомплекса. Витаутович протиснулся вперед, первым назвал меня, проорал:

— Нерушимый, иди сюда!

Огромных усилий стоило просочиться сквозь сомкнутые спины впереди стоящих. Тренер надел мне бейдж и сказал:

— В холле дежурят помощники, покажешь им это, и они проводят тебя.

Я на миг растерялся.

— Куда?

— Сперва на анализ крови. Потом — туда, где мы будем ждать свой очереди на бой. Пошел!

Я переступил порог и оказался в гудящем холле, напоминающем потревоженное осиное гнездо. Ко мне подбежал парнишка-помощник лет пятнадцати с усталым лицом и стеклянным взглядом. Одет он был в синие брюки и белую рубашку с воротником-стойкой, обеими руками держал планшет.

— Дайте ваш пропуск.

Если бы он не потянулся к бейджу, я не понял бы, что от меня требуется. Просканировав его планшетом, он кивнул своим мыслям и сказал:

— Александр, идите со мной…

Его оттеснил второй парень в таких же синих брюках и белой рубашке.

— Я проведу.

Первый парень кивнул, уступая меня коллеге, который сделал приглашающий жест, и мы начали протискиваться сквозь столпотворение. Я думал, сперва надо сдать куртку в гардероб, но там толпились, и мы туда не пошли.

Вместо этого свернули в длинный безлюдный коридор, закругляющийся и оттого кажущийся бесконечным. Тут сновали в основном помощники и помощницы, школьницы-старшеклассницы в белых блузках и синих юбочках по колено, а спортсменов не было. Начало закрадываться подозрение, что либо мы свернули не туда, либо сопровождающий меня парень очень хочет урвал минутку, чтобы спокойно сделать свои дела. Талант угадывать желания подсказал, что так и есть.

Какие именно это дела, я понял, когда мы остановились у двери в уборную, где мужская фигура изображалась треугольником острым углом книзу. Распахнув дверь, парень воровато огляделся и торопливо заговорил, как по писаному:

— Александр, с тобой хотят поговорить серьезные люди о предстоящем матче.

Я напрягся, но не выдал беспокойства, а усмехнулся. Вот так, значит. Везде камеры, и самое удобное место для подкупа — сортир. Перед тем меня морально подготовили, подсунув записку, а теперь хотят побеседовать уже по-взрослому. Но я ни с кем говорить не собираюсь, как и не собираюсь сдаваться. А самый бесконфликтный выход из ситуации — прикинуться дурачком: ничего не понял, записку не видел. Я взял пятящегося парня за плечо.

— Странное место для переговоров, не находишь? Или похоже на то, что я так напугался, что мне надо в сортир?

Парень покосился на камеру в конце коридора и затараторил:

— Мне велели привести вас сюда…

— Короче, Нерушимый, — донеслось из туалета, — иди-ка сюда на пару слов.

Голос был грубый, незнакомый, а говор какой-то не очень чистый, как будто говоривший крякал.

Парень пробормотал, что он свое дело сделал, и слинял. Я же не сдвинулся с места.

— У тебя там понос или запор? Обязательно в туалете общаться?

— Сюда иди! — прошипел голос.

— Ну точно запор. Слышь, братан, ты эта, сам как-нибудь, лады? Не люблю запах дерьма.

Насвистывая мелодию из «Убить Билла», я направился прочь.

— Ну ты, сука, дозвезделся! — в туалете рыкнули, а следом донесся топот подошв по плитке.

Я остановился, развернулся, сложив руки на груди, подождал туалетного утенка. Дверь распахнулась, на пороге появился бритоголовый здоровяк с щетиной на злом лице. Злость его была понятна — хотел спокойно передать слова босса и свалить. Причем, по его разумению, босс у него выше и круче гор Кавказа, а потому я сразу должен был бить поклоны, кивать и со всем соглашаться.

Меня это достало. Достало в прошлой жизни, но там все, на что меня хватило — это заняться бразильским джиу-джитсу, чтобы уметь постоять за себя. Здесь…

Здесь я хочу проучить этого придурка. Я узнал его, ему только нашивки «ДНД» не хватало на кожаной куртке с меховым воротником — один из охранников на рынке, который вел меня к Достоевскому. Но учить его на глазах у всех и правда не стоит.

Пока он буравил меня взглядом, я пошел к нему, пихнул плечом и зашел в туалет. Обернувшись, спросил:

— Че встал? Ты же хотел поговорить? Пойдем поговорим.

— Не борзей, — огрызнулся он.

Он не видел во мне ровню, ведь был раза в полтора крупнее и старше, и он был человеком Доста, а я — непонятным пацаном. Но, видимо, понимал, что «мясные» турниры случайно не выигрывают, потому вел себя осторожно.

— Короче, так. Записку получил?

— Это у тебя такой красивый почерк?

— Не твое дело. Короче, забудь, че там написано. Обсосы из спорткомитета заменили тебе противника на Ибру. Шансов у тебя нет, так что против тебя даже не принимают ставок.

— В курсе. И че?

— Теперь тебе нужно продержаться и проиграть по очкам. Условия те же — сотка. Большие люди хотят, чтобы ты побегал от него. Если…

— А что за большие люди? Высокие, что ли? Или просто жирные?

Мой вопрос он понял не сразу. Его лицо выразило сначала недоумение.

— В смысле высокие… — А когда дошло, он нахмурился. — Ты че гонишь?

— Слушай, я тебя знать не знаю. Приплел какую-то записку, гонишь сам про каких-то больших людей, требуешь что-то. Неинтересно.

Отвернувшись, я сделал вид, что собираюсь уйти, но он не дал — схватил меня за плечо. Перехватив его руку, я вывернул ее так, что он завалился мордой в пол.

— Отпусти, твою мать! — зарычал он и попытался высвободиться, но сделал только хуже. — Уй-уй! Ну сука тебе звездец, тебя закопают! Хочешь жить — делай, как велено!

— Кем велено? Большими жирными людьми?

— Дозвездишься!

О, как же он желал вырваться и окунуть меня лицом в унитаз. Что ж, хорошая идея. Пригодится, если клиент будет строить из себя партизана.

— Кем велено? Десять секунд, если не услышу конкретики, сломаю руку. — Сказал это спокойно, а потом затараторил: — Раз-два-пять-девять…

— Стой! Стой! — запаниковал мужик. — Ты пропустил «три»! И «четыре»! Все скажу, не ломай!

— Кем велено? — Я усилил нажим, чувствуя, что еще миллиметр, и кость хрустнет. — Имена, быстро!

— Не знаю, мне Дост велел!

— Ну ты вообще ничего нового не сказал. Ломаю!

Он взвыл и застучал свободной рукой по полу, крича:

— Досик Шустрый, это все Досик!

— Какой еще Досик? Шустрый?

— Да, да, Шустрый! Уи-и-и, отпусти!

— А ты кто такой?

— Лось! Витя Лосенко, я у Доста работаю! Меня каждый знает!

— Впервые слышу, Витя Лосенко. Значит не каждый.

Теперь он захотел подловить меня с дружками и отпинать так, чтобы я на всю жизнь запомнил, кто такой Витя Лосенко.

В туалет кто-то заглянул, ойкнул и исчез. Так-так, нужно поторапливаться, пока здесь не появилась охрана.

Я отпустил Лося и рывком поставил на ноги. Он потер место залома, пробурчал что-то злобное, но невнятно, чтобы не нарваться.

— Могу нос сломать, — пригрозил, ткнув ему кулаком в нос. — Что за шустрый Лосик?

— Досик! Ты че, пацан, с луны свалился? Досика не знаешь? Он же на химзаводе сидит! Вся Москва и Татарка под ним!

Так, судя по Татарке, Москва не та, что столица нашей Родины, а какой-то район в городе.

— Я в Лиловске человек новый, — не смутившись, ответил я. — Даже не знаю, кто у вас тут секретарь горкома, а ты мне про какого-то Тосика. Ладно, допустим, Тосик все это придумал. Тогда при чем здесь ФМ в записке? Мне пойти и самому узнать у Достоевского, что к чему? Спросить, почему его дружинник Витя Лось пишет записки и подкидывает их мне под дверь?

— Не-не, не надо! Это подстава, Шустрый затеял, он с Достом в контрах, хотел и его перед тобой подставить, знает, что ты с ментовскими трешься, и денег поднять.

— Откуда знает?

— Пробили тебя после «мясного» турнира. Кто ты да что, где живешь. Досик предложил мне просто подкинуть тебе записку и побазарить, три косаря предложил, все!

— Три косаря всего? За столько ты продал Доста? И почему предложил именно тебе?

— Я ему должен… немного. Он простил и сверху дал.

— Где деньги? Три косаря?

Он мотнул головой, мол — не отдам.

— За моральный ущерб, — пояснил я. — Или нос сломать?

Теперь Витя Лось мечтал стереть меня в порошок и помочиться на мою могилу. Но пять пятисотрублевых купюр вытащил.

Удивленно подняв бровь, я кивнул:

— Куда полтонны слил?

— Потратил, — хмуро ответил он.

Я взял полторы тысячи, две купюры оставил ему:

— Пополам, я ж не зверь. Полторы куска с учетом потраченного тебе, полтора — мне. Тебе еще перед Достоевским оправдываться, а потом объяснять Досику Шустрому, почему Саша Нерушимый отказался проиграть по очкам.

— А давай ничего им не говорить? — с надеждой в голосе спросил он, забрав две пятисотки. — Ну проиграешь и проиграешь, как получится. Я же поговорил с тобой? Поговорил. Записку доставил? Доставил. Я свои обязательства выполнил!

Сказал так гордо, что я усмехнулся:

— Ах ты умничка, возьми с полки пирожок. Обязательства он выполнил. Ну-ну. Ты еще в суд подай! Ты извини, Витя Лосенко, но доверия к тебе у меня ни на грош. Достали Мансурович здесь? Пойду поинтересуюсь, что у него за терки с Досиком и почему тот его именем мне угрожает. А потом выйду на бой и сломаю Ибре ноги.

Прозвучало это так уверенно, что Витя Лось поверил: этот пойдет и сломает.

Развернувшись, но будучи наготове, я направился к выходу. Сзади раздался рев бешеного Лося, я затылком ощутил поток воздуха, разгоняемого его кулаком, мягко ушел в сторону и мгновенно пробил в скулу.

Башка Лося мотнулась и врезалась рогами в стену. Тело начало безвольно стекать на пол. Из его разжавшейся ладони вывалились пятисотенные купюры.

Конечно, я их подобрал. Я не гордый.

— Простите, а вы участник?

В холле путь мне преградили три девочки в пионерских галстуках. Из-под красных пилоток выглядывают косички, в огромных глазищах — еле сдерживаемое нетерпение. Все три пары глаз косят на бейдж участника, и мой ответ им нужен лишь как формальность, чтобы наброситься и связать меня болтовней. Это я знаю точно, потому что минутой ранее встретил таких же пионеров на пути из туалета, где мило побеседовал с Лосем. Как же вы не вовремя, родненькие!

Победа?

Победа…

Победа!!!

Передо мной мелькают какие-то лица, люди, улыбки. Перед глазами все плывет, руки-ноги трясутся. Начинает болеть отбитое предплечье левой руки. Но пока все это кажется нереальным и далеким, даже боль. Реально только подставленное плечо Льва Витаутовича, его ободряющий голос. А еще маты, на которые я сел, и стена, куда уперся спиной. Остальное пока не колышет.

Отобрав бутылку с водой, Витаутович открыл ее и поднес к моим губам.

— Пей, полегчает.

Я сжал бутылку двумя руками и принялся жадно хлебать воду, только сейчас понимая, что огонь в горле и груди — это от жажды. Вода стекала по лицу, капала на рашгард. Потом я наплевал на всех и вся, плеснул в ладонь и размазал по лицу.

Постепенно дыхание восстановилось, я более-менее пришел в себя, огляделся. Надо мной нависли Алексей и Олег. Чуть в стороне Лев Витаутович, выставив руку, как шлагбаум, теснил к выходу рвущуюся ко мне журналистку.

— Кто вас сюда впустил? — негодовал он. — Здесь нельзя находиться. Охрана!

К нему спикировали здоровяки в черной форме. Я перевел взгляд на двух Алексеев, сфокусировался, потому что Олегов было тоже два. Двоящаяся картинка слилась в одну. Олег встревоженно посмотрел на меня, на приятеля и спросил, обращаясь к нему:

— Сейчас он уже вроде нормальный. Саня, ты как? — Он щелкнул пальцами у меня перед лицом, я схватил его руку.

— В норме.

— Ну ты дал, старик! — не скрывая восхищения, сказал Алексей, протягивая ладонь, и я стиснул его пятерню, не отрываясь от бутылки. — Это было… Слушай, со стороны смотрелось, что ты профи — так уверенно ты выглядел.

— Так уверенно, что чуть не обделался, — слабо улыбнулся я. — Повезло.

— Ага, конечно, щас! — возмутился Алексей. — Повезло! Скажешь тоже! И ты давай не прибедняйся, я, вообще-то переживал за тебя больше, чем за себя переживаю.

— А я… — начал Олег, но Алексей перебил его:

— А ты вообще молчи. Ты ничего не видел, слинял. Тоже мне одноклубник!

— Да потому что не мог просто смотреть! — зарычал Олег. — Я думал, сдохну там! Или сам полезу мутузить этого Ибрагимова! Да меня просто разорвало бы!

— Ну-ну, — хмыкнул Алексей. — Ладно, Саня, отдыхай, а мы — готовиться.

Оба отошли, а я снова присосался к бутылке. Пятиминутный бой выжал меня досуха.

Напившись, я скользнул взглядом по трибунам, чтобы увидеть суку Гришина, но не заметил ни его, ни делегацию, что приехала с ним. То ли ему было плевать на происходящее, то ли он так безоговорочно верил в победу Ибрагимова, что, видимо, они со свитой уже провожали Новый год, представляя себя жителями Дальнего востока. Жаль. Не увижу, как его перекосит, когда ему донесут, что Ибрагимов выбыл.

Зато я заметил Ирину Тимуровну в третьем ряду, позади Мищенко, а рядом с ней был Мимино. Он благоухал одним внешним видом так, что аж сюда добивало. Видимо, в его отношениях с майором Джабаровой произошел какой-то перелом, отчего директор «Динамо» светился и напоминал кота, объевшегося сметаны.

А еще на задворках сознания крутилось что-то очень важное, но пока неуловимое. Какой-то вопрос, но ухватить его никак не получалось.

Выпроводив журналистку, Лев Витаутович подошел к нам. Он склонил голову к одному плечу, присматриваясь ко мне, затем — ко второму, кивнул своим мыслям и заговорил:

— Значит так, Сашка. Участников очень много, сам знаешь. До основной сетки тебя ждут еще два боя, и ты не просто должен, ты обязан пройти дальше после того, что сотворил.

— А что сотворил-то, Лев Витаутович? — ухмыльнулся я.

— Ну, для начала — поставил на уши всю спортивную общественность области, включая беспредельную ее часть. Сука Гришин, мать его так, Виталий Мечеславович там рвет и мечет. О!!! — Лицо тренера блаженно разгладилось, губы слегка натянулись в полуулыбке, что, зная Витаутыча, можно было расценивать как сдержанный восторг. — Как он там рвет и мечет! Ибрагимов, который вообще не хотел участвовать, ибо на хрен оно ему нужно, собирался в отпускном режиме пройтись катком и забрать главный приз, а его тренер, что кум суки Гришина, уже заранее распилил призовые со всеми заинтересованными лицами. И, как ты понимаешь, влетел через подставных лиц на ставках на энную сумму денег. Сечешь?

— Теперь будут пытаться отбить деньги?

— Это само собой, Сашка, но имей в виду — сука Гришин и Кононов…

— Кто это?

— Кононов Игорь Павлович, тренер Ибрагимова, — люди очень злопамятные. Им мало будет деньги вернуть, им нужно будет и тебя наказать.

— Опять подставят под танк?

— В следующие два круга до основной сетки они ничего не смогут сделать, сетка уже расписана, тебе в худшем случае попадутся чемпион завода шампанских вин и пятидесятилетний морпех в отставке, который все последние бои провел в вытрезвителе. Как основная сетка закончится, будет перерыв. Лишние клетки разберут, оставят только одну в центре зала. На ней и пройдут главные бои турнира. Вот тогда начнется шоу, Санька, помяни мое слово! Из-за Нового года бои будут идти один за другим, без пауз — в час по десятку будут прогонять.

— А у парней когда бои? — спросил я. Все это было отображено на сайте турнира, но спросить было проще, чем искать своих среди тысячи участников.

— У Олега через десять минут, в первой клетке, у Леши — через двадцать, в четвертой, с Борецким.

— С тем самым Бариком же, да? — Я легонько стукнулся затылком о стену. — Мне кажется, или это особая клетка, где судьи заинтересованы в нашем проигрыше?

Витаутович мотнул головой и процедил:

— Не кажется.

Подозвав Алексея, он, прикрывая губы, проговорил:

— Леша, по очкам тебе выиграть не дадут, засудят как пить дать. Твой единственный шанс — или вырубить, или чтобы сам сдался.

— Знаю. — Алексей сосредоточенно кивнул. — Лев Витаутович, вы видели, как Ибрагимов Саню оскорблял, и ему даже никто замечания не сделал? Это же беспредел! Причем доказуемый! Я все снял на камеру!

Витаутович пожевал губами и ответил:

— Ты прав. Но — беспредел, доказуемый когда-нибудь потом. Никто не будет пересматривать результаты. Да и смысл? Сашка выиграл. Сейчас, того и гляди, пожалуемся, а эти гниды реальную переигровку назначат!

Олег, который тоже подошел к нам, поиграл желваками и хмуро спросил:

— Но мы ведь им этого не оставим? Мы же «Динамо», а не какая-то фарца!

— Я — не оставлю, — уверил его Витаутович и демонстративно сжал кулак. — Это скажется на… некоторых людях. Потом.

Чего греха таить, мне тоже очень хотелось бы посмотреть, как накажут распоясавшегося Гришина и его шоблу, а еще больше хотелось поучаствовать в процессе. Но, как я понял, сотрудники БР уполномочены совершать насилие только по отношению к одаренным, так что возмездие свершится не руками Тирликаса и не в ближайшее время.

Одаренным! В моей башке была такая каша, что только сейчас обозначилось то, что хотелось спросить у Витаутовича: что со мной случилось во время боя? Откуда появилось столько силы? Я бы поверил во второе дыхание, если бы отчетливо не увидел миниатюрное солнце в районе солнечного сплетения. Откуда это во мне? Меня ведь никто не инициировал…Или Витаутович дал мне силу взаймы?

Я распрямился как на пружинах. В глазах потемнело, но когда зрение восстановилось, захотелось схватить тренера и потащить в коридор, вытрясти из него информацию…

Но я сдержался, просто спросил:

— Лев Витаутович, можно вас на пару слов? — Посмотрев на заинтересовавшихся Олега и Алексея, приложил руку к груди и уронил: — Парни, простите, это личное.

Тренер сделал вид, будто не понимает причину моего интереса. Узнать его желания было невозможно, словно он специально закрывался.

— Минута. У Леши бой.

— Это не продлится дольше, — пообещал я и рванул за ним подальше от лишних ушей.

Мы подошли к стене, противоположной входу. В клетках шли бои, трибуны выли и свистели, доносились удары и всхлипы, ободряющие речи тренеров, и это сводило к нулю риск быть услышанными.

— Чего тебе опять? — спросил Витаутович.

— Это вы помогли мне победить? — начал я издалека.

Лев Витаутович сделал вид, что не понял, потряс головой:

— Я тебя тренирую без году неделя, Саня. Ты сам добился сегодняшней победы!

— Вы же понимаете, что я не об этом. Во время боя я будто бы ощутил жидкий огонь. Вот здесь, — приложил я руки к груди, — вспыхнул светящийся шар…

С каждым моим словом глаза Льва Витаутовича распахивались все шире, а когда речь зашла о ручейках энергии, протянувшихся от солнца к моим рукам и ногам, он положил ладонь мне на лоб и сказал таким тоном, словно обращался к буйному психу:

— Что ты несешь, Саня? Ибрагимов тебе, вроде, так и не смог по башке настучать…

Он и правда не понимает, или играет в непонимание? Я на секунду представил, что тренер ни при чем, и чуть не рассмеялся. Но в любом случае продолжать рассказ было бессмысленно. Я замолчал, снова попытался прощупать его желания, и опять безрезультатно.

— Извините, наверное, показалось.

— Конечно показалось, — улыбнулся он и похлопал по плечу. — Идем к Олегу, он в первый раз на турнире такого масштаба, ему поддержка нужна.

На ходу он вытащил из кармана и протянул мне энергетический батончик производства Бабаевской кондитерской фабрики, говоря:

— Вижу, ты уже более-менее восстановился, раз глупости болтаешь. Но все равно аминокислоты да глюкоза не помешают.

Изучив этот образчик спортивного питания советской промышленности, я удовлетворенно кивнул — состав ничем не уступал современным западным продуктам моего мира.

Тем временем, проходя мимо парней, Витаутович сделал приглашающий жест, чтобы они вслед за нами перемещались к первой клетке. Из мыслей ушли и мои предстоящие бои, и Досик Шустрый с Достоевским, осталось одно — вытрясти из Витаутыча, что со мной произошло во время боя с Ибрагимовым. Но, похоже, сейчас это не получится, нужно дожидаться удобного случая, как тогда у него дома.

Маленький батончик словно исчез в защечном портале, осталось лишь сладкое послевкусие. Зато сил как-то сразу прибавилось.

Громогласно рокоча, диктор арены объявил участников следующей группы. Олегу Рыкову противостоял какой-то Валерий Афоненко из лиловского молокозавода.

Олег не шел — плыл к клетке. Нес себя гордо, словно был всех звезд звездее и вареного яйца круче.

— Стоять! — рявкнул Витаутович ему в спину.

Олег обернулся, широко распахнув глаза.

— Кто ты такой, мать твою? — прорычал тренер, подходя к нему.

Гонор облетел с Олега, как лепестки с отцветающей сакуры под порывом ветра. Он не стал спрашивать о причинах недовольства, замер, чуть ли уши не прижав.

— Я не понял, откуда такое самомнение? По ушам тебе надавать? Груз к ноге привязать, чтобы на Олимп не уносило?

— Да что я такого… — попытался возмутиться он, но Витаутович продолжил прессинг:

— Ты мне это… не смей! Не смей! Недооценивать! Противника! Только продуй мне, сам тебе роги обломаю, выпру из секции, пойдешь в каратэ ногами дрыгать! — Он встряхнул оцепеневшего Олега. — Понял?

Парень медленно кивнул, после чего вошел в клетку, встал в красный угол. Уже не снисходительно — оценивающе посмотрел на белобрысого высокого паренька. Его лицо и даже шею усеивали красные прыщи, похожие на маленькие вулканы.

А я подумал, какой все-таки Лев Витаутович отменный психолог и манипулятор! Чует, гад такой, кого поддержать, а кому звездюлину животворящую отвесить.

— Удачи, Олег! — благословил его тренер из-за сетки.

Косясь на Борецкого, который тяжело ступал, подволакивая ногу, Олег со злорадством проговорил:

— Гляди, Лех, тяжко ему, суке, пришлось!

Алексей скривился — мол, толку-то, раз победу отдали Барику, но Лев Витаутович схватил его за затылок, притянул к себе и отчеканил:

— Ты победил, Леха, понял?

Тот слабо кивнул, и в этот момент с трибун раздался задорный мальчишеский свист и выкрики:

— Судью на мыло! Нечестно!

— Нечестно!

Кричали сыновья Людмилы, повязавшие бело-голубые шарфы, и присоединившийся к ним Мищенко. Комендант и вахтер общаги в одном лице аж побагровел, выкрикивая всякое ненормативное в адрес рефери.

— Слышишь, Лех? — похлопал его по плечу Лев Витаутович. — Народ не обманешь, он все видит!

— Так сделайте что-нибудь! — возмутился Олег, обращаясь к тренеру. — Что толку от народа, если эти уроды что хотят, то воротят?

Витаутович, начав закипать, зажмурился, вдохнул-выдохнул и объяснил то, что и так было понятно:

— Проблема требует рассмотрения. Ну напишу я жалобу, ну запустят ее по инстанциям наверх, вплоть до Русака, и что?

— Это… — начал спрашивать я, но Витаутыч по привычке ответил не дожидаясь продолжения вопроса:

— Председатель Комитета по физической культуре и спорту. И что? На это уйдет несколько дней или даже недель: бюрократический аппарат неповоротлив. Мои предъявы здесь и сейчас не стоят выеденного яйца. Даже если все спустя время решится в нашу пользу, Леша не пройдет в следующий тур. Но те, кто засудил его… Поверьте, парни, я сделаю все, чтобы в спорте их не было.

Алексей стоял бледный, опустошенный, и молчал. Из него словно ушла жизнь. Он хотел… ничего. Хотел пустоты и забвения. Поверив в чудо после моей победы, он выложился по полной, столкнулся с несправедливостью и потух.

Когда начались последние бои первого круга, мы отошли к стене. Витаутович продолжил утешать Алексея:

— Леша, ты был лучшим! Я говорил, что ты одолел Борецкого лишь раз — это не так. Все видели, что ты сейчас победил, даже мальчишки это поняли.

Тем временем боковым зрением я заметил, как охранники выгоняли с трибун сыновей Людмилы, она рассыпалась в извинениях, Мищенко угрюмо молчал. Мальчишки были настолько отбитыми, что не испытывали страха перед властью и, перепрыгивая через ряды и улюлюкая, понеслись прочь.

«А ведь Борецкий теперь вполне может достаться и мне по жеребьевке», — пришла вполне здравая мысль. Если так случится, я сделаю все, чтобы вырвать у него победу и отомстить за Алексея.

Я пытался считать, что он чувствует, но в ответ слышал лишь тишину — Леха словно потерял вкус к жизни. Вспомнилось, как показалось, что Витаутович делает выбор между мной и Алексеем, и теперь я не сомневался: он поставил на мою победу и передал силу мне… А может, просто пожалел деревенского сироту, потому что у меня было больше шансов покалечиться во время боя, чем у Алексея. И теперь я просто обязан дойти до финала и надрать Борецкому задницу.

Лев Витаутович куда-то отлучался минут на пять, пока мы с парнями наблюдали за боями.

Сразу после завершения первого круга, в котором определился мой следующий соперник, состав участников сократился в два раза. Народ с трибун из числа тех, кто поддерживал проигравших, потянулся к выходам. Диктор объявил получасовой перерыв до начала второго раунда.

Озадаченно глядя в профиль соперника на своем телефоне «Енисей», я кивнул на него и спросил у тренера:

— Лев Витаутович, это что такое?

Тренер с ухмылкой полюбовался на фотографию моего следующего противника: длинноволосого азиата средних лет, с синей лентой, перехватившей голову.

— Что сказать, красавец!

— Дай посмотреть! — Олег выдернул мой телефон из рук и загоготал: — Ну пипец тебе, Саня! Это точно каратека или кунгфуист! Уа! — Он начал довольно безобразно изображать Брюса Ли и связки ударов. — Кий-я-а-а!

Мой соперник не поленился и украсил профиль фотографиями, где он, оскалившись, раскорячивался в бестолковых позах, демонстрирующих отличную растяжку. Вот он побеждает кирпич, дерево, тощего соперника. Вот он в окружении ликующих детишек. Вот жмет руку одному, второму, третьему важному человеку. Вот с одной, второй, третьей… двадцать пятой грамотой. Ну точно названный брат Иа, заместителя Достоевского, с зашкаливающим ЧСВ.

— Позорище, — заглянув в телефон, покачал головой Алексей, который понемногу начал приходить в себя. — Как таких только допускают? Превратили спортивное состязание в какой-то цирк!

— Полегче, Леш, — угрожающе протянул тренер. — Не какой-то, а в честь дня рождения товарища Горского. Турнир символизирует, что путь к вершине доступен каждому советскому гражданину, даже женщинам!

Сексистом Витаутыч был тем еще, старой закалки — ишь ты, «даже»! В моем мире его бы уже заклевали. Я ухмыльнулся своим мыслям, а Витаутыч забрал телефон у Олега и снова изучил соперника, близоруко пялясь на экран и читая вслух:

— Михаил Ким, тыща девятьсот восемьдесят третьего года рождения, рост метр шестьдесят, вес семьдесят пять кэгэ. Увлекается боевыми искусствами, несколько лет занимался карате, тхэквондо, айкидо, муай-тай и еще много страшных букв, понятно. Член спортивной организации «Спорт для рабочих», почетный член регионального отделения союза писателей, директор организации «Юный лиловчанин»…

— Короче, многочлен, — заключил Олег и захохотал.

— Угу. Могучий карлик. Ты, Сань, поосторожнее с ним. Защищает честь завода шампанских вин «Олимпиец», чемпионом коего является.

— Вы серьезно, Лев Витаутович?

— Серьезнее некуда. Не слышал, как я Олежку воспитывал? Недооценишь — пожалеешь. Вон, Ибрагимов уже жалеет. А этот клоун Ким, как ни крути — чемпион и одолел самого Васютина. Я Васютина знаю, алкаш тот еще, но морпех. Бывший, с Тихого. Полвека прожил, а ума не нажил.

— Понял, отнесусь к Киму серьезно.

— Ну и молодец. А сейчас, Леш, поработай с Олегом, раз уж домой к жене и дочке не стремишься.

— А они тут, — посветлел лицом Алексей. — На трибуне, я с вами побуду, а потом к ним поднимусь. Все равно праздновать будем с родителями, придем на все готовое.

— Ну как знаешь, — кивнул Витаутович. — А я Саню забираю, нужно кое-что с ним обсудить. Саня, за мной!

— Куда? — удивился я.

— Поговорить с большими людьми, — бросил он на ходу.

— Это с кем? — спросил я.

— Все в твоих интересах, ты сам изъявил желание.

— Кто это и что мне им говорить…

Представилось, как он ногой выбивает дверь, и мы залетаем в кабинет, где сука Гришин и прихлебатели жрут и пьют. А тут мы такие: «Лежать, волки позорные»! Сука Гришин давится рябчиком, синеет, падает на рядом стоящего, сбивает его…

Больше ничего я спросить не успел: Лев Витаутович резко остановился, распахнул передо мной дверь.

— Сам все поймешь. У тебя десять минут.

Я переступил порог небольшого кабинета, и меня посетило чувство, что это со мной уже было, но чуть в других декорациях: за столом сидел Достали Мансурович Халилов, он же Достоевский.

— Вот и здравствуй, Александр Нерушимый, — проговорил он без интонации. — Лева сказал, у тебя ко мне дело.

Вот как — Лева. Значит, эти двое знакомы и, похоже, в приятельских отношениях. Или скорее не так: у Льва Витаутовича, как грамотного сотрудника БР, разветвленная сеть информаторов. А бывших сотрудников в этой организации, как я понимаю, не бывает.

— Что он еще сказал? — пробил почву я, усаживаясь на диванчик у стены.

— Что люди мои беспредельничают. Я тебя слушаю. Только давай быстро, меня там жена ждет, она сегодня выступает на открытии.

Я достал записку, разровнял ее и положил на стол, говоря:

— Удивили вы меня, Федор Михайлович!

Достоевский накрыл записку ладонью, придвинул к себе. Взял в руки, развернул и принялся читать, то вскидывая бровь, то поджимая губы, то возмущенно хмыкая.

— И что, ты подумал, это действительно я написал?

Больше всего на свете он хотел найти того, кто так опозорил его, уважаемого человека, и заставить сожрать бумажку, а потом…

— Нет. Я подумал, женщина мстит, запугивает. И думал так, пока в туалете ко мне не подошел лысый лоб и не начал от вашего имени угрожать.

— Так-так-так. И чего хотел?

— Переиграть ставку, чтобы я не лег, а проиграл по очкам. Этого лба зовут Витя Лось.

Если Достоевский и удивился, то вида не подал, потарабанил пальцами по столу, будто кнопки на клавиатуре понажимал, и выдал:

— Уверен, что ты не только имя Лося узнал, но и выяснил, кто за ним стоит.

— Выяснил. Досик Шустрый. Знаете такого?

Достоевский, вертевший в пальцах карандаш, замер, сломал его, сжав кулак. Сглотнул слюну и снова напустил на лицо беспечность, недобро улыбнулся.

— Интересно, на что рассчитывал? Вот же крыса, ты подумай! Причем тупая.

Достоевский задумался, мысленно примеряя на Шустрого способы возмездия. Видимо, выбрал подходящий и вспомнил обо мне, прищурился.

— Теперь ясно, почему ты за меня драться не захотел, да. Решил, что большего добьешься? Что ж, вполне обосновано. Я видел бой… — Он хитро улыбнулся. — Все поставили против тебя, да, а я что? А я нет, Саша, слышишь? Все, кроме меня. У меня чуйка на такое знаешь какая? Во!

— А нюх, как у собаки, а глаз, как у орла, — вспомнил я.

— Правильно, и нюх, и глаз, и голова. Так что я на тебя поставил немножко, туда-сюда, хорошо вышло, спасибо тебе! Выпьешь со мной кофе?

— Спасибо, нет, — поднимаясь, ответил я. — Все, что нужно было, я сказал. Мне пора, скоро следующий бой.

Достоевский посмотрел на меня пристально.

— И тебе не интересно, что о Нерушимом говорят в кулуарах?

— Желают мучительной смерти? — усмехнулся я.

— Само собой. Но больше пытаются вычислить, кто за тобой стоит. Кстати, предложение стать моим бойцом в силе.

— Спасибо, нет. Я не планирую продолжать карьеру бойца, — честно признался я.

— Даже если в Москву позовут? — вскинул бровь он.

— Даже если, — кивнул я. — Ну не нравится мне морды бить.

Достоевский посмотрел… с опаской, что ли. Рефлекторно похлопал себя по плечу, кивнул понимающе своим каким-то мыслям. Словно увидел во мне опасного противника. Ну а что — явился хрен с горы, нанялся грузчиком, сразу же шухер навел, вора поймал. Наверняка много чего разнюхал и понес тренеру, бывшему сотруднику БР… Потом парень явился на беспредельные бои, навел шороху… Стоп! Да он думает, что я и сам из БР! Свел концы с концами, прикинул, что говорится, хрен к носу, сообразил, что не просто так я занимаюсь у Витаутыча! Что ж, слухи разойдутся, и слухи эти, надо полагать, на данном этапе для меня удачные.

— Что ж, удачи, Александр! — воскликнул Достоевский. — Волк! Как есть волк! Надо же, а все думали — барсук!

— Одним словом — животное, — отшутился я, пока не начались осторожные расспросы о моей «службе в БР».

Пожав протянутую руку, я поспешил распрощаться.

По коридору шли телевизионщики — те самые, что снимали Борецкого. Оператор с камерой посторонился, пропуская меня. Молоденькая журналистка была без шубы, в строгом черном костюме. Скользнула по мне взглядом, отвернулась. Донесся мужской голос: «Это же тот, что Ибрагимова уложил». Чтобы они меня не перехватили, я ускорился и юркнул в проход, ведущий на арену. Окрик: «Молодой человек, подождите» — утонул в сотнях голосов, сливающихся в монотонный гул.

Витаутовича я увидел возле судейского столика напротив четвертой клетки — он тыкал в нос судьям телефоном с записью боя и все-таки пытался доказать, что Алексей выиграл. С ним спорили. Возле столика уже нарисовались охранники, и тренер махнул рукой.

К Олегу и Алексею, который все-таки решил остаться, мы с ним подошли одновременно, и это спасло меня от расспросов о том, куда я ходил. Сам же Витаутович ничего у меня спрашивать не стал, глянул на часы и сказал:

— Так, парни, есть еще десять минут, живенько в гальюн — душу облегчить.

Мы с Олегом переглянулись, и он пошутил:

— Так я, вот, только что. Моя душа легка, как перышко.

Олег остался, а мы с Алексеем направились к выходу, где телевизионщики убеждали охранника, что их нужно впустить. Уже знакомая миловидная журналистка, исчерпав запас обаяния, трясла удостоверением перед лицом громилы в черном, а тот твердил одно и то же:

— К сожалению, гражданка, не положено.

Увлеченная спором, она не заметила, как я проскользнул на выход.

— Кто соперник Олега? — спросил я у Алексея.

— Баринов, — ответил он. — Боксер, причем довольно сильный.

— Шансы есть?

— Пятьдесят на пятьдесят.

В туалете была такая очередь, что ее хвост торчал в коридор, а народ все прибывал и прибывал. Мы встали в хвост: я впереди, Алексей за мной. За нами сразу пристроились два парня, до того стоявшие у стенки. Выглядело это так, словно они ждали именно нас. У обоих в руках были смартфоны… которыми они хотели что-то заснять в туалете. Ну извращенцы!

Как выяснилось внутри уборной, кабинок было много, и очередь двигалась быстро. У раковины я заметил сосредоточенно моющего руки могучего карлика Михаила Кима. Снова и снова намыливая их, он поглядывал на меня в зеркало. Хм, странно, эти повторяющиеся бессмысленные движения — обсессивно-компульсивное расстройство на почве нервяка?

Когда я вышел из кабинки и направился к раковине, Ким еще был там. Не смывая рук, обернулся ко мне и проговорил:

— Добрый день, товарищ Нерушимый. А я Миша Ким, ваш соперник во втором раунде.

— А я Саша, — вполне дружелюбно ответил я.

Руки я мыл, стараясь не смотреть в зеркало, что бы не запаниковать, а потому, когда наклонил голову, заметил за спиной, как рыжий парень в белой рубашке, что пристраивался в очередь за нами, начал снимать меня на телефон. Причем старался делать это незаметно. Желание у него было простое: четко заснять все, что сейчас произойдет, чтобы шеф остался доволен. Ага…

— Скажите, Александр, вы уже, наверное, очень радуетесь, что вам попался я? — Он ядовито улыбнулся, выдавил очередную порцию жидкого мыла, вспенил его водой. — Думаете, что победа в кармане?

— Ничего я не думаю, — смутился я, потому что именно так и думал, несмотря на все предостережения Витаутыча.

— Да ладно вам, признайтесь, уверены в победе? — Голос его изменился. — Ну конечно, когда все схвачено, переживать не о чем.

Я опешил, переваривая услышанное. Он обвиняет меня в коррупции? В том, от чего как раз-таки страдает наш клуб? Вскипело негодование. Хотелось разразиться гневной тирадой, что все на самом деле с точностью до наоборот, но… Ким не хотел, чтобы я оправдывался. Он хотел меня спровоцировать и добиться дисквалификации.

Вспомнилась похожая история, правда, из футбола. Во время Кубка Америки чилиец Гонсало Хару ткнул уругвайца Эдинсона Кавани пальцем в задницу, за что получил по морде. Кавани дисквалифицировали. Лишившись одного из сильнейших игроков, сборная Уругвая проиграла.

— Выключите Гонсало Хару, товарищ Ким, — невозмутимо сказал я и принялся мыть руки, то и дело поглядывая как парень, стоявший позади Алексея в очереди, готовится снимать потасовку.

Возможно, в этом мире Гонсало Хару вообще нет в футболе, и этого инцидента тоже не было, но мои слова возымели действие — Ким завис, выпучив глаза. А потом, видимо, собрался повторить подвиг Гонсало, причем как положено — с мылом. Но я, сместившись в сторону, выставил блок и отбил его скользкую от мыла руку.

Тогда он стряхнул капли воды мне в лицо, забыв о манерах и приговаривая:

— Ты что несешь, глупый вьюнош? В той деревне, откуда ты прибыл, на человеческом языке говорят?

Голос у Кима звучал противно, как-то скрипуче, до вибрации в костях. Он продолжал сыпать оскорблениями, причем такими, словно пытался задавить интеллектом. Впрочем, интеллект у него самого был примитивный, заточенный на зубреж классиков и выдачу их мыслей за свои.

Когда ничего не сработало, он перешел на более общие оскорбления:

— Вся ваша мусарня продажная до мозга костей, кровососы на теле пролетариата!

Несмотря на то, что разум все понимал и требовал не реагировать, в юном теле возбурлили гормоны, требующие расправы над уродом — и не расти трава! Я стиснул зубы, сжал кулаки, а в груди снова вспыхнула звездным огнем точка — пока еще малюсенькая, меньше пылинки, но она разгоралась, от нее выстрелили многочисленные тончайшие паутинки неведомой мне силы, дублируя кровеносную систему…

Не в силах совладать с этой бурлящей во всем теле энергией, я попытался переключиться с хающего меня Кима на попытки объяснить происходящее: энергия проявляется, когда мне это нужно? Когда мне грозит опасность? Когда я чувствую несправедливость?

Мысли ускакали в разные стороны, все внимание перескочило на нелепого Мишу Кима, который топорно, но успешно пытался добиться своего — чтобы я его ударил.

Но ситуацию спас Алексей, схватил могучего карлика, развернул и топчущим под зад придал ему ускорение. Удар, куда Алексей вложил всю накопившуюся злость, был такой силы, что Ким, зацепив несколько человек, стоявших в очереди, вылетел в коридор.

Алексей выскочил следом. Донесся глухой удар и вскрик. Невольно я рассмеялся — так забавно выглядел полет, успокоился, и солнце внутри тоже.

Я шагнул к рыжему парню, снимавшему потасовку, и выхватил у него телефон. Это его ошеломило, он даже не стал возражать, особенно когда я сказал:

— Большое спасибо за фиксацию неспортивного поведения Михаила Кима. Судейская комиссия внимательно рассмотрит видеозапись.

Суровый мужчина, стоявший в очереди, обратился ко мне:

— Саша! Нерушимый! Я это, я все видел! Могу подтвердить, что имела место провокация!

— А ну отдай! — вдруг проснулся рыжий и попытался вернуть телефон.

Я выставил блок, парень зашипел, а мужчина взял его на удушающий, приговаривая:

— Остынь, шкура! Все видели, как ты пытался компромат вылепить!

Выбежав в коридор, я увидел, что Ким уже вскочил и принял стойку возбудившегося скорпиона. Напротив, опустив руки, стоял почему-то очень довольный собой Алексей. К месту потасовки стягивались зеваки, в том числе — телевизионщики, которых так и не впустили в зал для бокса.

— Нерушимый меня ударил! — жаловался Ким и искал оператора. — Нет чтобы в честном бою! Сзади! Требую дисквалификации! Меня все знают, я Миша Ким! На меня оказали давление! Повторяю, меня ударил Нерушимый!

— Спокойно, Миша, я Поддубный, а не Нерушимый, — тронув его за плечо, сказал Алексей. — Это я тебя пендаль под зад влепил, на меня и жалуйся.

Подумалось, что туалет — самое темное, мутное и опасное место турнира, где с людей слетают маски и бурлит… Страсти, в общем, бурлят.

К Киму подбежал крепкий лысый очкарик с глазами чуть навыкат. Оглядел поле боя и воскликнул:

— Михаил, что тут происходит?

Прочитав бейдж, я понял, что это директор завода «Олимпиец» — тот самый завод, который представляет Миша Ким. И тренер не просто так тут появился. Он должен был засвидетельствовать нападение на Кима, да не вышло.

— Я его ударил, — улыбнулся ему в лицо Алексей.

— Ты?! — Глаза лысого, увеличенные линзами очков, стали ее больше.

— А вы ожидали, что это буду не я? — задал встречный вопрос Алексей.

Из туалета вышел тот суровый мужик, что придушил второго засланца, указал на Кима и сказал:

— Вот этот коротышка провоцировал парней из «Динамо», я все видел.

— Этот динамовец меня избил! — пожаловался Ким, кивая на Алексея.

Тренер больше всего на свете хотел, чтобы избил Кима не Алексей, а я, но, как говорится, «если бы да кабы». Подойдя к Алексею, я сказал:

— Лех, спасибо, конечно, что вмешался, но зря. Я не собирался реагировать, а тебя теперь точно дисквалифицируют, Гришин постарается…

Он отмахнулся:

— Это мой последний турнир. Я так решил, и мне пофиг, как они меня накажут. Семья дороже, да и жена волнуется, что меня поломают. Беги, скоро начнутся бои. Витаутович сожрет. А я сам разберусь, не маленький.

Хищно улыбнувшись, он развернулся к тренеру, чтобы отражать нападки. Лишившийся телефона засланец тихо стоял в сторонке — видимо, старался скрыть свой провал.

Я подмигнул заметившей меня журналистке и побежал на арену. Причем бежал очень осторожно, опасаясь, что какая-нибудь гнида бросится мне под ноги, подставит подножку или схватит за причинное место. А может, войдя в сговор с сукой Гришиным, проломится пол под моими ногами.

— Что опять стряслось? — спросил Витаутович, поглядывая на выход и выискивая Алексея.

— Стряслось. У Кима сотрясение задницы.

— Твою мать, Саня! Вы подрались? Ты в своем уме?! Ты, мать твою, задницей что ли притягиваешь приключения?

— Лев Витаутович…

— Шестьдесят лет Лев Витаутович! — зло рявкнул он. — Рассказывай!

Но злился тренер недолго: я последовательно рассказал о происшествии, показал запись на телефоне. Витаутович задумался, почесывая подбородок. Пока он перекидывал себе запись провокации, Олег неистовствовал:

— Суки, они так до конца матча будут издеваться? Куда Вавилов смотрит? Что у нас за служба такая, что каждая мразь норовит из закоулка тявкнуть в наш адрес?!

— Так, Олежа, ты не сравнивай несравнимое, — возразил Витаутович. — Это уже локальные неприятности, а не глобальные проблемы. Подсуживать могут, но не так открыто, как поначалу. Карта с провокацией разыграна, повторения можно не опасаться.

— Если тут такая фигня творится, то что же тогда в Москве? — поинтересовался я.

— На глазах товарища Горского Павла Сергеевича-то? — Витаутович усмехнулся. — Поверь, Саня, там полный порядок. Дураков нет такой произвол под его носом творить. А вот чем дальше от центра, тем больше произвола. — Он потряс головой, ударил кулаком о ладонь. — Так, ладно! Оставили все неудачи в прошлом! Сосредоточились на предстоящих боях!

— Сделаем, Лев Витаутович, — сказал Олег.

— Есть! — отозвался я, вытянувшись в струнку.

— Что «есть», Саня? — почему-то раздраженно отреагировал Витаутыч. — Что за клоунада?

— Приказ тренера должен быть выполнен беспрекословно, точно и в срок. Советский спортсмен, получив приказ, отвечает: «Есть» — и затем выполняет его.

— Да ну тебя, — расстроился тренер и обратился к Олегу: — Твой бой с Бариновым во второй очереди, второй клетке.

Олег сосредоточенно кивнул и углубился в мысли. Витаутович же глянул на меня недовольно.

— Саня, твой с Кимом — в третьей очереди, в первой клетке.

— Странно, что клетка не четвертая, — сказал Олег.

— Откуда Гришину было знать, что Саня уложит Ибрагимова? — прокомментировал его слова Лев Витаутович. — Все расписано заранее, честный поединок. Товарища Кима отдали на растерзание Ибрагимову, а он, дурачок, не понял, на Саню зуб точит.

— Вдруг не точит? — предположил я. — Вдруг, наоборот, рад, и пытается урвать хоть что-то?

— А в третьем круге у меня кто, интересно? — продолжал Олег.

— Вот дотянешь до третьего круга, тогда и будем разбираться. Пока твой соперник — Кирилл Баринов. Твоя тактика — уклонение и партер, все по классике. Понял?

— Есть! — встав по стойке «смирно», откликнулся Олег, глаза его при этом улыбались.

— Клоунада заразна, — вздохнул Лев Витаутович. Он положил чужой телефон с записью выступления Кима в карман и сказал: — Короче, телефон нужно отдать хозяину на следующем перерыве. Скажут потом, менты совсем обнищали, раз их Нерушимый в туалетах телефоны отжимает, как гопник какой. Мало того, что клоун…

— Отдам, — проворчал я. — Если вы мне вернете телефон.

— Сам отдам! — отмахнулся Витаутыч. — Ты так вернешь, что потом еще что-нибудь возвращать придется!

— Ну как хотите, Лев Витаутович. У вас семь пятниц на неделе.

Я посмотрел на трибуны: болельщики «Динамо» собрались напротив второй клетки, где будет биться Олег. Их количество пополнилось Котом-Шреком, обнимающим пышногрудую красотку. На нем был ярко-красный пиджак, белоснежная рубашка и алая бабочка. Кот шиковал, прогуливая заработанные на мне деньги. Больше чем уверен, что и на основную часть турнира он останется.

Моя коллега, уборщица Людмила, была с единственным сыном, старшим, двух других выгнали за гомофобию и подстрекательство к трансформации судей в твердые куски из жиров и щелочей, растворяющиеся в воде и употребляющиеся для мытья. Короче говоря, на мыло.

Ощутив чей-то недобрый взгляд, я оглядел трибуны и заметил в вип-ложе единственного мужчину. Шубу и шапку он снял, но я все равно узнал суку Гришина Виталия Мечеславовича. Он стоял, опершись на ограждение, и смотрел на меня так пристально, словно пытался навести порчу или вынуть из мозга информацию, засланный я казачок или нет. Первое напугало бы его и сыграло бы мне на руку. Но для засланца БР уж больно я молод.

Витаутович проследил за моим взглядом и тоже уставился на Гришина. Тот, почувствовав внимание, сел и скрылся в тени, лишь силуэт его виднелся.

— Думал, до официальной части он больше не появится, — проговорил Витаутович, помахал кому-то. — Видно, здорово ты ему самолюбие дверью прищемил.

— Вот если фальцетом запоет, тогда здорово, — подхватил шутку я. — Насчет Кима. Какова моя тактика?

— Он очень непредсказуем. Клоун, да. Но он в великолепной форме, и это намекает, что он не так-то прост. Акробатика. Молниеносные атаки. Удары ногами. Мощные удары в прыжке.

— Я что-то такое и предполагал, — кивнул я.

— Пойдем за Олега болеть. Ему придется сложнее, чем тебе.

Ведущий объявил начало второго круга, бойцы первой очереди заняли свои места в клетках, мы сместились ко второй.

Олег повернулся и помахал болельщикам.

— Динамо — чемпион! — размахивая шарфом, громче всех закричал сын Людмилы.

Наверное, он и ведущего перекрыл бы. Такое впечатление, что подростку долгие годы запрещали орать, и теперь он наверстывает упущенное.

В первом бою дрались женщина лет тридцати с пышной фигурой латиноамериканки и тощий верткий мужичок. Женщина брала нахрапом и старалась задавить противника весом, но не могла ни попасть по нему, ни достать его. Мужчина порхал вокруг нее, жалел неумеху и лишь обозначал удары. В итоге он выиграл по очкам с разгромным счетом.

Настал черед Олега заходить в клетку. Сделавшись до угрюмости серьезным, он встал в синий угол.

— О-лег чем-пи-он! — разорялся сын Людмилы. — «Динамо», давай!

Его крик подхватил Мищенко, потом — Мимино, следом — Кот-Шрек и его дама, и вот уже все приветствуют Олега, а он, похоже, не слышит, сосредоточенный на себе.

Наконец появился его соперник — бледный до синевы, лысый, как кегельный шар, высокий и жилистый. Похоже, этот мужчина альбинос, у него даже глаза белые.

— Не понял? — спросил я, обалдевший от его наглости.

Рефери сделал вид, что ничего не говорил: посмотрел недоуменно, а потом вслед за Бабичем, почему-то подволакивающим ногу, прошествовал к выходу.

Ну ни хрена себе расклад! Совсем страх потеряли. Берега попутали… Охренели! Жажда справедливости била копытом и жаждала ринуться в бой, бить, рвать, доказывать, но здравый смысл натянул удила. Тпру, Саня!

Стараясь переварить услышанное, я неторопливо направился к выходу из клетки, где меня ждал Витаутович с неизменной бутылкой воды. Олега с ним не было — видимо, серьезно травмирован и еще не пришел. Этот бой совсем меня не утомил, я даже не запыхался, но глоток воды сделал.

В соседней клетке начался бой — последний в отборочном туре. Набежали уборщицы и сотрудники в синей униформе, которые начали демонтировать освободившиеся клетки. Помощники затащили какие-то коробки, принялись их вскрывать.

— Молодец, Саня, — оценил Лев Витаутович, посмотрел мне в лицо. — Что-то случилось?

— Рефери мне угрожал, — скрипя зубами, проговорил я и повторил его слова: — «Послушай совет — снимайся, пока цел».

Витаутович раздул ноздри и поджал губы. Шумно выдохнул и сказал:

— Я не заметил, что он вообще что-либо говорил.

— А он спиной к вам стоял. Что вы об этом ду…

Меня перебил громогласный диктор:

— Дорогие гости турнира! Неофициальная часть закончена! Просьба покинуть зрительские места и арену для подготовки ее к главному событию года, которое начнется через сорок минут, в двенадцать ноль-ноль! Вашему вниманию представлены многочисленные аттракционы в подтрибунных помещениях, к вашим услугам кафе и рестораны спортивного комплекса «Центральный»…

С неодобрением покосившись на орущего ведущего, Витаутович кивнул на выход, куда ломился народ, образуя столпотворение. Потолкавшись с полминуты, мы прорвались в коридор и направились вглубь, где поменьше людей, встали возле стены, и тренер ответил на мой вопрос:

— Да брось, Саня, чего сейчас об этом думать. Будут тебе подкидывать сильнейших противников одного за другим, чтобы до финала ты вымотался. Но сильнее Ибрагимова вряд ли найдут.

— А есть мысли, зачем они это делают? — поинтересовался я.

— Мысли есть, — проворчал Витаутович. — Помнишь, я тебе говорил: победить в таком турнире — это практически все равно что выиграть в спортлото? Люди вкладываются в молодых и перспективных бойцов, чтобы те потом, добившись больших успехов, вернули им долг сполна. Наверняка сука Гришин с местной верхушкой людьми уже решил, кто будет победителем в этом году и кому ехать в Москву делать карьеру.

— А я в эту схему не вписываюсь, — вздохнул я.

— Нет, Саня, не вписываешься, — ответил тренер. — Ладно, хрен с ними, пошли отсюда.

— Как Олег? — спросил я, направляясь за ним.

— Сам увидишь и спросишь, он в ресторане место нам держит.

— В ресторане? — переспросил я.

Отвечать Витаутович не стал. Да и не смог бы он нормально ответить — нас поглотила людская круговерть. Посетители расходились, стояли в гардеробную за своей одеждой. Проигравшие бойцы и их тренеры ломились в столовую — вкусно, а главное бесплатно поесть напоследок.

Протискиваясь сквозь толпу, я думал, что выжить в такой толчее — квест посложнее некоторых боев.

Витаутович остановился напротив зеркального стекла со светящейся надписью в виде морозного узора: «Ресторан». Перед нами разъехались двери, и оказалось, что это заведение, как и столовая, был двухъярусным. О чем-то страдала скрипка, спорящая с саксофоном, но в полумраке виднелись лишь силуэты музыкантов. Усатый швейцар у входа сперва преградил нам путь, потом поприветствовал нас спросил, забронировал ли за нами столик. Лев Витаутович сказал:

— Тирликас, стол номер девять.

Швейцар щелкнул пальцами, и к нам степенно подошел официант, солидный мужчина лет тридцати пяти, в белоснежной рубашке, с бейджем «Борис». Вспомнился эпизод из фильма, когда герою казалось, что в подобном ресторане его вот-вот разоблачат: «А ты, мальчик, что здесь делаешь?»

Вслед за ним мы направились мимо столиков, мимо музыкантов в самый конец зала, где были лестницы на второй ярус. Возле них стояли по два здоровенных швейцара, намекая, что простому смертному туда путь закрыт. Над стеклянной стеной висел огромный экран, где, вероятно, будут транслироваться бои. Наверное, элита, приехавшая на турнир, когда устанет, будет коротать время здесь — без отрыва от процесса.

Занят был каждый второй столик, свободные были сервированы пустыми приборами и ждали посетителей. Под живой пальмой висела клетка с крупным попугаем, который, завидев нас, возбудился, забегал туда-сюда и крикнул:

— Привет, добро пожаловать! Привет! Гарри молодец! Гарри добро! Добро покушать!

Сознание включилось раньше тела. Я вспомнил бой, попытался вскочить, махнул рукой, чтобы достать Васютина, но не получилось — меня будто что-то держало, прижимало к полу. Понемногу восстановилось зрение. Сперва я увидел темное пятно на белом фоне, смутное, как если смотреть сквозь воду. Постепенно резкость восстановилась, и я увидел склонившегося надо мной Витаутовича. Тренер мягко прижимал меня к кровати.

— Тихо, Саня, тихо. Не волнуйся, все хорошо. Не делай резких движений.

Я вспомнил, как Васютин пытался перегрызть мне горло, ощутил пульсирующую боль на шее слева, вспомнил, сколько было кровищи, и выругался. Движение челюстью спровоцировало резкую боль. Мышцы пострадали, ага. До сосудов, по идее, Васютин не должен был добраться. Вот же урод!

— Мы в больничке, что ли? — спросил я.

Выпростав руку из-под простыни, я наконец огляделся. Палата была на двоих, приличная, с телевизором и шкафом-пеналом, вторая койка пустовала.

— Угу, — буркнул Витаутович. — Раны закрыли в «Скорой», швы накладывать не стали, медицинским клеем заклеили, сказали, лучше пусть само зарастает.

Рука потянулась к ране, коснулась повязки. Шею она не охватывала, крепилась к коже липкими краями.

— Как давно я здесь?

— Да, вот, только привезли, минуты не прошло.

— Меня прямо на ринге вырубило. — Я скрипнул зубами, чувствуя жар, зарождающийся где-то под грудиной. — Повреждения так серьезны?

— Не столько серьезны, сколько вызывают сложности. Повреждена кожа, куска так и вовсе нет, как и куска подкожной мышцы, зубами ж гад вырвал! — Тренер выматерился. — Грудинно-ключично… в общем, вот эта, — он постучал по мышце, выступающей сбоку на шее, — травмирована. Ты не сможешь поворачивать голову. Любое движение левой рукой будет тревожить рану. Малейшее попадание в челюсть вырубит тебя и откроет кровотечение. Они своего добились.

— Какой вердикт вынесли судьи? — поинтересовался я, закрыв глаза и сосредоточившись на ощущениях. Жар представлялся огненным шаром, пускающим лучи-ложноножки в вены и артерии. Негативные мысли сгорали там, как в топке, давали сил. — Меня сняли с соревнований?

— Васютина дисквалифицировали и увезли на медэкспертизу, оттуда он, верятно, залетит в дурку, так что формально ты прошел в следующий круг…

— Стоп, как в дурку? — не открывая глаз, спросил я. — Да его судить надо за покушение на убийство!

— Белая горячка, — пожал плечами тренер. — Врач, который там был, сказал, что все симптомы. Васютин принял тебя за фашиста, решил защитить Родину, ну, по его словам.

— Серьезно? Какое удачное совпадение для…

— …суки Гришина, да. — Лев Витаутович покачал головой. — Мы и все, у кого есть глаза, понимают, что это не совпадение.

— Ладно, хрен с ним, с морпехом. Хорошо хоть до сонной артерии не добрался, а то бы я кони двинул. Как скоро следующий круг?

— Часа через два-три. Саня, даже не думай геройствовать! Все слабые бойцы вылетели, остались серьезные парни, с ними не получится на раз-два. — Голос его смягчился. — Ты добился отличного результата — вошел в полсотни лучших бойцов! Из тысячи, Саня! Да любой новичок бы радовался! Ты вообще дольше всех в «Динамо» продержался, причем не лиловского, а со всей области!

Слушая тренера, подумал, что как-то совсем местная милиция не котируется, раз даже сильных спортсменов нет, хотя где им еще быть, как не в органах правопорядка? Где те же бойцы ОМОНа? СОБРа, если его тут успели создать?

— Да я понимаю, Лев Витаутович, — вздохнул я, держась за шею, боль там пульсировала и отдавала до затылка и пяток. — Просто обидно. Так хорошо шли, думал, как минимум до полуфиналов дойду.

Отвечал спокойно, а сам думал: «Я не любой, это уже понятно, и я не удовлетворен результатом, потому что это нечестная игра». И когда представил суку Гришина — жар залил грудь. Представил уродливо-надменную рожу Барика — заполыхало в животе. Вспомнил выпученные глаза Васютина, каждую венку на его носу вспомнил — жидкий огонь достиг локтей и бедер. Сердце затарабанило, дыхание сбилось.

И вишенкой на торте — слова рефери: «Все, Неруш, порезвился и хватит».

Не хватит!

Все они представились картонными фигурками, которые смело в огонь взрывной волной. Ярче! Еще ярче! Ненависть бурлила и клокотала, струилась по телу, и я вдруг словно оказался внутри собственного тела, если быть точнее — в сосуде, вене или артерии, и наблюдал за происходящим через микроскоп. С током крови меня доставило к стенке аорты, сдавленной отеком поврежденной мышцы.

Я поднялся выше, туда, где она ветвится и где находится каротидный синус, название само всплыло в голове, — пучок нервов, контролирующих давление крови, температуру тела, теплообмен. Если резко надавить на аорту в этом месте — человек потеряет сознание. Тело подумает, что давление слишком велико, расслабит стенки сосудов, что приведет к коллапсу.

Сквозь стенку сосуда я просочился к травмированной отечной мышце, увидел поврежденные мышечные волокна, тромбы, залепившие капилляры, прибывших на пиршество лимфоцитов. Мысленно я увеличил картину — так, чтобы видеть сами мышечные клетки, красные, волокнистые, продолговатые…

Интересно, смогу ли ускорить процесс заживления? Я коснулся покореженного, опухшего мышечного волокна. Сперва — очистить сосуды от тромбов, восстановить их. Дать под зад лимфоцитам — чтобы быстрее убирали поврежденные клетки. Мысленно собрать белки, циркулирующие в крови, необходимые для постройки новых волокон, и направить к травмированным клеткам.

— Саня, все хорошо? — спросил Витаутович будто издалека…

И я потерял сосредоточенность, осознав, что лежу на больничной койке и гляжу в потолок.

— Все хорошо. Голова только кружится. Дайте мне десять минут.

Витаутович понимающе кивнул. Я теперь знал, что возможность подлечиться есть, удастся ли ею воспользоваться? Разжигать огонь заново не пришлось — он все еще полыхал, я оказался там, откуда меня вышибло — внутри поврежденной мышцы. Так. Придется поработать.

Найти поврежденные волокна. Восстановить сосуды. Запустить лимфоцитов. Ускорить регенерацию. Жаль, что получается работать не по площади, а только там, где я вижу повреждения.

Подлатав грудинно-сосцевидно-какую-то-там мышцу, я заставил мышечные волокна тихонько сокращаться, прокачивать кровь, воссоздавать новые вакуоли, заряженные энергией митохондрии и прочие составляющие клетки, в результате чего получались… как бы их назвать… суперклетки? Пусть будет так, суперклетки, которые умели использовать энергию пока непонятной мне природы намного эффективнее, чем до этого.

Огонь угасал, и я ускорился. Подкожная мышца шеи, она же платизма, была тоньше и слабее, но отсутствовал целый ее кусок, потому пришлось отращивать сперва сосуды, потом — суперклетки, переплетать их между собой. Полностью восстановить мышцу и кожу не получилось, но я заложил основы для регенерации.

Казалось, прошло часа три, но, когда я открыл глаза, тренер улыбнулся:

— Точность — вежливость королей. Уложился ровно в десять минут, Сань! Никак отладил внутренний хронометр?

Я пожал плечами, не понимая, как так вышло, потом подвигал головой вверх-вниз, по сторонам, поднял руку и не ощутил боли. Правда, чувствовалась небольшая скованность, кожу тянуло.

— Так когда, вы сказали, у меня бой? — спросил я и добавил: — И про обед я не забыл!

Витаутович улыбнулся правым уголком рта, оттянув его чуть ли не до уха, и отражение солнца, которое горело в моей груди, я увидел в зеленых глазах тренера.

— Ты уверен? — усмехнулся Витаутович.

Я молча отодрал повязку и повернул к Витаутовичу травмированную сторону шеи, тот цыкнул зубом и сказал:

— Сейчас приглашу дежурного, пусть осмотрит тебя. Хорошо, что он не видел, в каком состоянии тебя привезли… Хотя нет. Поспи. Любой ресурс конечен, тебе надо восстановиться, а все подобные процессы происходят во сне. У тебя есть два часа, а я пока аннулирую заявку на снятие с соревнований спортсмена Нерушимого.

На языке вертелась сотня вопросов касаемо пробудившейся силы, но почему-то я был уверен, что даже сейчас Витаутович изобразит непонимание.

— Никакой заявки вы не подавали, — блефанул я, но моя уверенность на пару секунд ввела Витаутовича в ступор.

Он погрозил пальцем, и я понял — все-таки не подавал, тянул до последнего, полагая, что я смогу восстановиться. Это окрылило. Верит, верит в меня товарищ Тирликас!

— Спи, — сказал он. — Два часа. И помни, что любой ресурс конечен.

Он протянул мне протеиновый батончик и, сунув руки в карманы белого халата, направился к выходу.

Выключился я, как только закрыл глаза. А добудиться меня долго не могли: трясли, похлопывали по щекам, звали.

Зато я сразу сориентировался, где нахожусь и что следует говорить. Над кроватью навис врач с кислым и усталым лицом, и в мятом халате.

Подбоченясь он возмущался:

— …теперь любую обморочную барышню в больницу тащить?!

— Каротидный гломус, — проговорил я, и врач подавился своими словами. — Меня во время поединка ударили в шею, как раз туда, и я вырубился. Давление упало, подумали, наверное, что внутричерепная гематома. Решили перестраховаться.

Я встал с кровати, покрутил головой, поприседал, замер на одной ноге — проверить, не поведет ли в сторону. Врача, судя по бейджу, звали товарищ Ямяк А. С.

Товарищ Ямяк потряс стопкой листов под носом Льва Витаутовича:

— А это что? Вы зачем из меня дурака делаете? Тут написано… — Он приосанился и прочитал: — «Рваная рана в области шеи». Вы издеваетесь? Вам больше заняться нечем?

Витаутович попытался сделать честное лицо, но оно получилось придурковатым.

— Перепутали, наверное, пациентов. Извините. Идем, Саня.

— Погодите! Он весь в крови. Откуда кровь? — не унимался врач.

— Из рассеченной головы соперника, — ответил я не оборачиваясь.

Голова, надо отдать должное, кружилась, но скорее от голода, потому что мой организм исчерпал резервы, неестественно быстро выстраивая новые ткани.

На выходе из больницы я заглянул в блестящую табличку с надписью «Приемное отделение», где в бронзовом отражении всмотрелся в рану. Розовое пятно грануляции повторяло укус, даже следы от зубов остались.

Тем не менее, приехав в «Центральный», мы все равно сперва заявились к организаторам, которые при виде меня чуть в обморок не попадали. Меня потащили на медицинское освидетельствование, где врач, ничего не понимая, долго скреб на моей шее розовую кожицу, полагая, что это наклейка, под которой прячется настоящая рана.

Убедившись в обратном, он дал разрешение, и меня внесли в список участников. Только после этого Витаутович вместе со мной пошел в столовую — проконтролировать, чтобы я не нажрался котлет на радостях, а выпил очередной белковый коктейль. Два.

Частично утолив голод, я стал замечать заинтересованные взгляды и перешептывания за спиной. Если до поединка с Васютиным меня мало кто запомнил, то теперь, похоже, я стал звездой, все хотели поближе посмотреть на терминатора, который будет драться с перегрызенным горлом. Правильно Витаутович предложил заклеить место раны — чтобы вопросов не возникало, куда рана делась и откуда было столько крови. Заметив, что к нашему столику направляется съемочная группа, тренер наклонился над столом и проговорил:

— Допивай. Уходим. Сперва — к витрине, потом — быстро на выход.

Боковым зрением я заметил красивую журналисточку из «Первого областного ТВ», которая брала интервью у Борецкого. Как только мы сменили траекторию движения, она целенаправленно зашагала к нам. Допив коктейль, я чуть ли не бегом удалялся в комнату ожидания, где нервно перетаптывались участники заканчивающегося круга.

Я сел на край лавки, закрыл глаза и привалился к стене. Ощущение было, что меня сперва переехал трамвай, а потом — каток.

В реальность меня вернули знакомые голоса. Это был Витаутович и Алексей, который сел рядом со мной и протянул свою аккуратно сложенную форму:

— Вот, не побрезгуй. А то ты в кровищи весь, как мясник.

— Ну ведь отлично, — криво улыбнулся я и оскалился: — Пусть боятся.

— Я чуть не поседел из-за тебя. Думал, больше тебя не увижу на арене, — признался Алексей. — А что там Олег чудит? В бубен ему настучать, чтобы в себя пришел?

— Сегодня не надо, — отмахнулся Витаутович. — Пусть перебесится. Потом, может, самому стыдно станет. Главное, чтобы с работы не уходил, пропадет ведь.

Пока они обсуждали рабочие моменты, я смотрел на экран, где шли последние бои круга. И правда, остались только толковые бойцы — кто слабее, кто сильнее, но никаких случайных лиц не было. А у меня совсем сил не осталось. Я обратил внутренний взор на солнечное сплетение и ничего особенного там не обнаружил. Нужно разозлиться как следует, но даже на это не осталось сил. Как там говорил тренер? Любой ресурс конечен.

Я всмотрелся в темные трибуны на экране, попытался отыскать суку Гришина. Вон он, говнюк такой! Интересно, ему донесли, что меня не сняли с турнира? Хотелось бы посмотреть, как его рожу перекосит в этот момент. При мысли о Гришине вспыхнула злость, и я будто бы ожил, наполнился силой, расправил плечи. Вспомнил, что силу нужно расходовать экономно, и пригасил огонь.

— Конечно же будет расследование, — вполголоса говорил Витаутович Алексею. — В следующем году такого не повторится, и подо многими стулья закачаются… Конечно уверен!

А я уверен, что теперь все точно будет хорошо. Один только вопрос не дает покоя, над которым я задумался еще в больнице:

— Лев Витаутович, а почему генерал Вавилов не вмешается? Ну, я имею в виду, если его подключить? Его ведомство публично опускают, почему он терпит?

— Ты это ему в лицо не вздумай заявить, — нахмурился тренер. — Он на все это закрывает глаза, потому что знает — Гришин зять Шуйского-старшего, а стоит тому поднять бровь, как доблестный генерал Вавилов отправится в Туркестан или в Нерюнгри, выстраивать работу тамошней милиции.

— Больше вопросов не имею, — сказал я и тут же задал еще один: — Так что там насчет котлеток, Лев Витаутович?

Он только рукой махнул.

Тем временем ведущий с интонациями ведущего новостей Первого канала громогласно объявил перерыв. Пока распределяли очередность боев, я смотрел, как поет Эрмина, прекрасная супруга Достоевского — все такая же гордая, стройная, в алом платье. Все-таки волшебный у нее голос.

Оповещение тренькнуло раньше, чем она закончила, я сразу же полез его читать, как и Витаутович, и озвучил прочитанное:

— Мой бой пятнадцатый. Противник — Анатолий Фарбер, защищающий честь Добровольного спортивного общества.

Я открыл профиль Фарбера: тридцать три года, рост — 179 см, вес 79 кг. Лысый, под кустистыми черными бровями — карие глазки-буравчики, а вот борода бурая, даже скорее темно-рыжая, валенком. На первый взгляд суровый и брутальный, с вытатуированным осьминогом, охватившим дельтовидные мышцы и спускающим щупальца на плечо и спину.

— Очень серьезный товарищ, — прокомментировал Витаутович. — У него своя школа, своя методика. Учит не только рукопашке, но и владению холодным оружием, и огнестрельным.

— Я с ним встречался на турнире в прошлом году, — сказал Алексей. — Он меня уделал вообще влегкую.

— Помню, — произнес Витаутович. — А раз тебя уделал, то Саню вообще в клочья порвет.

Алексей смутился, покосился на меня:

— Ну, необязательно. Саня у нас этот… самородок!

Тренер посмотрел на меня пристально:

— Ты как, боец? Силы есть?

— В клочья? — переспросил я.

— В клочья, — подтвердил тренер. — Так что хорошо подумай, Сань, может, лучше вернемся в больницу?

— А если выиграю?

— Разрешу котлетки. — Витаутович заговорщицки подмигнул.

— Две порции?

— Да хоть три, — кивнул Лев Витаутович.

До моего боя оставался примерно час, все это время я планировал просидеть здесь, дабы избежать эксцессов — хотя куда уже больше неприятностей? Похоже, за сегодняшний день я исчерпал лимит неприятностей за год.

От нечего делать я изучил методику Фарбера — ничего особенного, то же боевое самбо плюс владение подручными средствами как боевыми предметами: палка, камень, плоская поверхность типа поверхности стола или стула. Причем на всех видео выступал он как тренер, а не как боец. Единственное видео, на котором он дрался — разрешение спора, где он обещал надрать задницу спецназовцу. В итоге оказалось, что спецназовец в два раза крупнее и тупо задавил Фарбера массой.

Так что опять непонятно, чего ждать от противника. Но волнения не было, как перед предыдущими боями. Я просто знал, что должен победить — иначе кто восстановит справедливость?

Наконец на экране зажглась моя фамилия. Сердце трепыхнулось и забилось ровно. По позвоночнику растекся расплавленный огонь. Я дал «пять» Алексею и зашагал к выходу.

Едва ступил на красную дорожку, как зал взревел, и я чуть не оглох от аплодисментов.

— В кр-расном углу — боец, который полностью оправдывает свою фамилию! Александр-р Нер-руши-мый!

— Ура! — крикнула какая-то женщина.

— Ура Нерушимому! — подхватили ее крик.

— Слейся уже! — кричала другая, но ее писк утонул в грохоте приветствия.

Не слушая ведущего, я смотрел на вип-ложе, где сидел Гришин и делал вид, что аплодирует. Ухмыльнувшись и не сводя глаз с вип-ложи, я поаплодировал ему в ответ.

В клетку мы с Толиком вошли одновременно. Он хотел выиграть — и больше ничего. Никаких подлостей вроде бы не мыслил. Правда, смотрел не мне в глаза, а на пятна крови на моем рашгарде.

Пришла пора приветствовать друг друга, ударив кулаком по моему кулаку, Фарбер проговорил:

— Удивил, удивил, Нерушимый. Там столько кровищи было, полчаса отмывали после тебя! Все думали, лишь бы не окочурился, а ты вот, вернулся. Мое уважение. Но учти: бить буду в полную силу.

— Аналогично, — улыбнулся я, и кивнул на вопрос рефери, готов ли я.

— Бо-ой! — объявил он, махнув рукой.

Мы двинулись навстречу друг другу. Сосредоточенный Фарбер тупил, я фронт-киком ударил его в бедро, и, потеряв равновесие, он выбросил правую руку. Я нырнул под нее, взял его в клинч и повалил на спину, оседлав грудную клетку и не давая сделать замах. Фарбер замолотил руками, стараясь дотянуться до моего лица. Я перехватил правую руку, согнул ее в локте, перекрывая шею его же рукой, потом схватил за правый кулак, дернул, переворачивая противника на живот и садясь ему на спину… и спокойно взял на удушающий.

Фарбер сучил руками до последнего, дотянулся до моей повязки и сорвал ее, поцарапал подбородок, но в конце концов захрипел и постучал по мату.

Я первым делом прилепил повязку, вторым похлопал его по спине.

Когда мы поднялись и встали рядом, рефери поднял мою руку.

Я пожал руку Фарберу, мы обнялись, и я польстил ему:

— С оружием мне пришлось бы туго против тебя.

Он рассмеялся:

— Это точно!

Когда мы выходили из клетки, прожекторы не слепили и, воздев руки над головой, я слушал грохот ведущего, рев ликующей толпы и осматривал трибуны.

Вот здоровенный, как Кинг-Конг, Шрек молотит себя в грудь, его рот распахнут, он так охвачен азартом, что забыл о своей даме. Вот рукоплещущая Наташа. Заметив мой взгляд, она показала «класс». Рядом с ней Настя, с кислой мордой опустившая большой палец вниз. Все-таки пришла. Назло, наверное.

Увидев меня, Настя закричала:

— Чтоб ты сдох!

Неприятно, потому что несправедливо, но мне на руку. Давай, Настен, кричи еще, чтобы мое солнышко в груди расцвело яростью и жаждой мщения!

Гришина было не видно, забился в тень. Надеюсь, он сейчас хватается за сердце и пьет корвалол.

Достоевский машет белым шарфом, а рядом с ним злобно смотрит Вика Лесневич, и ее губы змеятся в проклятиях. Генерал Вавилов аплодирует стоя, улыбаясь от уха до уха. Алексей, радостно машущий руками. Олег, тоже вроде искренне радующийся за меня. Его злость распространялась, видимо, только на тренера. Сотни распахнутых глаз и разинутых ртов. Я физически ощущал их обожание и чувствовал себя Робином Гудом, бьющимся не за первое место, а за справедливость для этих людей.

— Грамотно, молодец, — прокомментировал мой бой Витаутович.

Мы вместе уходили из зала, и немного моей славы перепадало и тренеру.

На выходе меня все-таки перехватили журналисты, но не красивая телевизионщица, а уже знакомая шатенка из «Лиловского вестника». Она взяла меня под руку и участливо спросила, семеня рядом:

— Александр, скажите, что заставило вас продолжить турнир, получив такую серьезную травму?

Я проверил, на месте ли повязка, не удержался и ляпнул:

— Исключительно желание не лишать новогоднего зрелища зрителей, собравшихся на трибунах, включая лично товарища Гришина.

Витаутович глянул на меня злобно и проговорил, оттесняя даму:

— Извините, но нам надо готовиться. Нас ждет одна шестнадцатая финала.

Чуть отойдя, он выругался:

— Язык у тебя без костей!

— Лев Витаутович, я вообще-то в тридцать два лучших попал!

— И как это отменяет тот факт, что ты несешь чушь в микрофон корреспондента? Что еще за «лично товарища Гришина», балбес? Нарываешься?

— Вы какой-то непозитивный, Лев Витаутович, — отмахнулся я.

А ведь и правда, мог ли я когда-нибудь хотя бы мечтать о подобном? Если выиграю, меня заберут в Москву… Которая всегда пугала Звягинцева — он считал, что лучше быть первым на деревне, а в столице ему первые роли не светят. В отличие от него, мне нынешнему открывающиеся перспективы кружили голову, причем не в хорошем смысле. Хотелось жизни попроще и исполнения мечты, хотелось гонять мячик, а не играть шпионские игры в Аргентине, как обычно происходит с победителями таких вот турниров…

— Саша! — окликнули меня звонким голосом, и я обернулся.

У входа в коридор стояла Наташа, которую сюда не пускали охранники.

«Вадик!» — вспыхнуло в голове. Я обещал его провести, но теперь понятия не имел, как это сделать. И потянул же черт меня за язык!

Но пообещал — делай. От этого я не отступлюсь ни в этой жизни, ни в следующей, и я обратился к тренеру, останавливаясь возле входа в комнату ожидания:

— Лев Витаутович, можно вас попросить об услуге?

Он вскинул брови и приготовился слушать.

— Я пообещал провести на турнир одного человека…

— Ты обещал, ты и проводи, — пожал плечами Лев Витаутович, считал мое замешательство и добавил: — Нефиг было трепаться. В следующий раз думать будешь.

— Я быстро.

Оставив его, я рванул в холл, где Наташа-соседка превратилась в красногубую роковую блондинку, ощупала царапину на моем лице и прошептала:

— Я так волновалась! У меня чуть сердце не выскочило… Мне показалось, что тот ужасный человек откусил…

— Показалось, — улыбнулся я, убирая ее руку. — Извини, что вспомнил только сейчас. Я же обещал провести Вадика. Он в столовой?

— Его вообще не впустили в здание! Он ждет меня в пивной неподалеку, — пожаловалась Наташа. — Я, как ты и просил, предложила билет Насте, помириться хотела. А она теперь видел, что творит?

— И хрен с ней. Идем челом бить.

— Чего?

— Охранников уламывать, — ответил я уже на ходу.

Но далеко не ушел — мне дорогу перегородила стайка школьниц, которых я уже встречал.

— Саша! Ты выиграл! — пробормотала самая бойкая из трех. — Я видела по телеку!

Не сдержавшись, она обняла меня и замерла, приняв красивую на ее взгляд позу. Подруги приняли нас фотографировать.

— Ладно, идите тогда уж все, — сказал я и улыбнулся, пока девочки делали селфи.

Наташа в это время говорила по телефону — видимо, звала Вадика. Наконец я освободился и зашагал к выходу, где истуканом замерли два здоровенных охранника, у обоих угадывались дубинки. Один, шевеля бровями и гримасничая, смотрел бой на смартфоне. Второй, перегородив путь пожилой даме, объяснял, почему сегодня ресторан закрыт.

Подождав, пока она отправится восвояси, я обратился к охраннику, который собрался было воткнуться в смартфон:

— Извините, я участник турнира, могу ли я…

— Количество мест ограничено, — отчеканил он, предвидя мою просьбу, — потому без билета вход за…

Второй охранник бросил на меня взгляд, нахмурился, вспомнил и воскликнул:

— Это же этот! — Он оживился и защелкал пальцами, вспоминая фамилию: — Нерушимый, вот! Как Союз наш! Ему горло чуть не перегрызли, а он, смотри, как новенький.

Второй охранник посветлел лицом, глянул на камеру над входом и проворчал, отрывая проходной талон от аппарата, похожего на кассовый.

— Ладно, где он там, гость твой?

— Сейчас придет, — проговорила Наташа.

— Стоячие места, где ступеньки между рядами. Пусть выбирает любое. Но чтоб зрителям не мешал!

Он протянул мне брошюру с описанием турнира и ручку.

— Автограф, пожалуйста!

Я оставил автограф одному охраннику, другому. Пожал руку подоспевшему Вадику, присыпанному снегом. Парень смотрел бои по телевизору и рассыпался в поздравлениях. Отдав дань вежливости, я поспешил в комнату ожиданий, пока чего не случилось, но увидел Барика возле гардеробной, облепленного журналистами, и чуть притормозил. Ну точно петух, возомнивший себя павлином! Он замер в театральной позе, напрягая бицепсы.

— Красивая, не дрейф, потрогай, какая банка! — донеслось до слуха.

Девушка-журналистка была не из робких, потрогала.

Холл я преодолел без приключений. Взбежал по лестнице на второй этаж и отправился в комнату ожиданий, где Витаутович сидел, скрестив руки на груди и напряженно о чем-то думая. На экране черноволосый накачанный парень уничтожал противника у сетки. Я налил воды из аппарата, плюхнулся рядом с тренером и спросил, поглядывая на экран:

— Какие новости?

Витаутович растянул огромный рот в улыбке, покосился на расхаживающего туда-сюда бойца, волнующегося перед боем, и прошептал:

— Сука Гришин рвет и мечет, но сделать ничего не может.

— Бросили дрожжей в сортир! — потер руки я и продекламировал: — Сука Гришин рвет и мечет тело жирное на части.

— Ты не радуйся так раньше времени. Посмотрим, кто тебе выпадет.

— Ждем.

Уведомление я прочитал первым:

— В одной восьмой мой бой шестой. Противник — Евгений Жилин, тридцать лет. Братство ветеранов боевых действий. 195 см, 85 кг. Кто он?

— Кикбоксер, — немного подумав, ответил Лев Витаутович. — В партере не очень, но основами борьбы владеет. Быстрый, ловкий, сильный. Нокаутер. Так что не подставляйся…

И снова ожидание, которое выматывало больше боя. Я смотрел на сменяющих друг друга на экране бойцов и пытался определить следующего своего соперника. Вот этот лысый борец? С ним совладать будет сложно, коренастый, неуступчивый. Или черноволосый парень, Дмитрий Барановский, больше похожий на якута, чем на коренного жителя средней полосы?

Или никто, потому что Жилин меня уложит?

Ждать пришлось недолго: мое имя загорелось синим. Так. Не слишком ли я спокоен? Не стоит ли мне немного разозлиться? Выйдя на дорожку, я глянул на вип-ложу, но Гришина там не обнаружил. Зато увидел Настю во втором ряду, разевающую рот. Ее голосок утонул в овациях, но по губам отчетливо читалось: «Сдохни». А вот и Ирина Тимуровна с Мимино, оба машут мне шарфиками «Динамо» и что-то кричат, улыбаясь.

Противник, стоявший в красном углу, не мыслил никакой подлости. Но, в отличие от Фарбера, которого и второе место не устроило бы, Жилин мечтал о лишь четвертьфинале.

С этим противником пришлось повозиться. Фокус, как с Фарбером, не прошел: Жилин не дал взять себя в клинч, разорвал дистанцию, зато я чуть не пропустил апперкот.

Отпрыгнул к сетке, ощущая уже знакомый разливающийся жар. Провел пробную двоечку. Жилин изучил мою технику и не воспринимал меня как серьезного ударника. Потому я направил силу в руки и ринулся в атаку, чтобы сразить Жилина единственным ударом. Но он раньше попытался ударить ногой — я отпрыгнул, схватил ногу, повалил Жилина, но он закрылся. Пришлось повалять его с минуту и закончить бой болевым на руку. Вырвать руку было непросто, он умело закрывался, и черта с два бы я справился без разгоревшегося солнышка в груди, за что, конечно, большое человеческое спасибо Насте.

Победа!

Уже традиционные радость публики и подбадривание Витаутовича.

Время понеслось галопом. И получаса не прошло, как стало известно имя моего следующего соперника — Гурам Сванидзе.

— Этот — чемпион по греко-римской борьбе, — предостерег Лев Витаутович. — Быстрый, ловкий, удар хорошо поставлен, но делает ставку на другое.

Я вошел в раж и перестал ощущать солнце в груди как что-то отдельное. Я был им, оно было мной. Напротив меня стоял мощный смуглый противник с бычьей шеей и по-обезьяньи длинными руками. Он хотел бы меня опасаться, но не мог, считал легкой добычей.

Мы сразу же вошли в клинч, он повалил меня, упал сверху, я обхватил его ногами, улучил момент, выскользнул сбоку, перекинул ноги через его шею, заваливая противника набок. Десять секунд борьбы, и вот я сверху, беру его руку на болевой, он терпит пару мгновений и сдается.

Поднимаясь, я подумал, что после монстра Ибрагимова мои бои стали напоминать компьютерную игрушку: фарм мобов, равных мне по уровню, но все-таки уступающих в скорости.

Следующий мой бой был первым в круге и открывал четвертьфинал, мне достался ударник, которого я одолел точно так же, как и Фарбера: поднырнуть под ударную руку — клинч — партер — удушающий.

Я выиграл менее чем за минуту, вот только, поднявшись, ощутил себя воздушным шариком, из которого выпустили воздух. Перед глазами потемнело, я устоял лишь благодаря рефери, поднявшему мою руку.

«Любой ресурс конечен», — пульсировали в голове слова Витаутовича, когда я на автопилоте выходил из клетки.

— Ты в порядке? — в голосе тренера читалась тревога.

— Умыться бы.

Я стянул перчатки и отдал ему, а сам направился в туалет, где принялся умываться ледяной водой, хлопать себя по щекам, не забывая поглядывать по сторонам и избегать взгляда в проклятое зеркало, которое так помогло бы отследить, чтобы никто не подкрался сзади.

Промелькнул силуэт. Я напрягся, развернулся, готовый к чему угодно, но парень с подбитым глазом закрылся в кабинке. Второй боец принялся мыть руки, не обращая на меня внимания.

Не веря, что от меня наконец-то отстали, я вышел в коридор и оторопел. Там слегка подвыпивший Олег стоял напротив Витаутовича и орал на него:

— Да что ты мне сделаешь! Да ничего ты не можешь! Даже триппер в публичном доме поймать! Ну!

Он сделал обманный прием здоровой рукой, и Витаутович не стерпел, схватил его за руку и повалил на пол, заведя ту самую руку за спину.

Увидев меня, тренер вскочил с поверженного Олега, и уронил:

— Дурак ты, Олежка. Еще ж пересечемся не раз. Что ж ты гадишь там, где есть придется?

— Это мы еще посмотрим, — бормотал он, поднимаясь, увидел меня и проговорил: — А ты зря шестеришь. Не обломится тебе ничего, помяни мое слово! Он — отработанный материал.

Витаутович вернулся в комнату ожидания, остановился у входа, позволяя уборщице домыть пол, прошагал к лавке, едва не зацепив стоящего в середине комнату припозднившегося бойца, взял мои перчатки, смартфон — мой и свой — и проговорил:

— Поздравляю. Твой соперник в полуфинале — Юрий Борецкий, второй фаворит турнира. Сейчас выступление Круга закончится — и сразу идем. Мы в «красной» комнате, а нам надо в «синюю». — Он оглядел опустевшую комнату. — Странно, что Барика тут нет.

Переместившись в синюю комнату, мы замерли перед закрытой дверью на арену. Я думал о том, что если сейчас завалю Барика, то отомщу и за Алексея, и за Олега-дурачка, и за всех тех, кто мог бы пробиться, да им не дали такие, как Борецкий. И пусть Гришин захлебнется желчью!

Музыка стихла. Грянули фанфары, и, натянув перчатки и дав тренеру помочь мне их закрепить, я по синей дорожке направился к клетке, потрясая кулаками. Кожа под перчатками слегка зачесалась, и я подумал, что хорошо было бы дать им просохнуть.

Публика ревела и рукоплескала. В моем лице они видели воплощение своей мечты: простой мальчик из деревни приехал и отмудохал таких громил! Мальчика пытались остановить, но он не сдался! Не бросил их, оправдал возложенное доверие и идет биться!

Будто впитывая их энергию, в груди разгоралось маленькое солнце, а зуд в перчатках нарастал и переходил в какую-то жгучую боль.

По другой дорожке шагал Борецкий, не обращая внимания на свист и выкрики, которые безуспешно старались перекрыть болельщики СКА.

Уже заходя в клетку, я понял, что мне в перчатки что-то подсыпали, из-за чего кожа на руках горела так, словно я опустил их в чан с концентрированной серной кислотой…

Хотелось скинуть перчатки, топтать их, тушить пожар, но я поприветствовал публику, подождал, пока ко мне обратится рефери:

— Боец, готов?

— Нет! — стиснув зубы, прошипел я и принялся спешно стягивать перчатки.

Трибуны загудели, донеслись жидкие аплодисменты, свист.

— Что происходит? — спросил рефери.

Знал бы что происходит, ответил бы точно, но у меня были только догадки. В далеком детстве первой жизни мы с пацанами как-то играли со стекловатой, и тот зуд, который у меня тогда начался, еще и расчесанный глупым ребенком, запомнился мне на всю жизнь. Чем больше я расчесывал руки, тем сильнее загонялись острые осколки под кожу, круша капилляры и раздражая нервные окончания. Тот страшный вечер и ночь в больнице скорой помощи выветрились из памяти, как кошмар, но сейчас вспомнились и обрели краски.

— Мне в перчатки что-то подсыпали, — проговорил я больше для Льва Витаутовича, потряс снятую перчатку, и оттуда просыпался едва заметный белый порошок. Я показал покрасневшую руку судье. — Видите?

Рефери или не заметил его, или сделал вид, что не видит. Забрал перчатку, перевернул вторую, изобразил недоумение. Он устал и хотел домой. Похоже, этот рефери и правда не в курсе, что меня хотят убрать любой ценой, но с эмпатией у него были явные проблемы.

— Так, боец, люди ждут, — раздраженно вздохнув, сказал он. — Что делаем? Снимаешься с боя?

Я перевел взгляд на тренера. Прокрутил в памяти события последних тридцати минут. Перчатки все время были у Витаутовича, он их оставил на скамейке, когда учил жизни Олега. В этот момент в комнате ожидания были посторонние: уборщица и какой-то боец. Барик же слишком демонстративно отсутствовал — чтобы не было, что ему предъявить. Вот же сучок!

Я показал рефери покрасневшие руки, он потянулся к бутылке с водой и объявил, что с боя не снимаюсь, но к бою не готов — надо поменять перчатки.

— Воду нельзя! — крикнул Витаутович из-за сетки. — Если щелочь — будет хуже.

Я вышел из клетки. Чтобы не затягивать, тренер прямо тут, на арене обтер мои руки своей майкой. Процесс засняли телевизионщики, заполонившие арену. Потом Витаутович полил мне на руки холодной водой. Я чуть не застонал от удовольствия — казалось, вода гасит пожар. Но облегчение было временным, вскоре обожженная кожа снова запекла огнем. Начали надуваться волдыри.

Борецкий без особого интереса наблюдал, как я натягиваю другие перчатки. Он хотел бы, чтобы я снялся с турнира, но особо на это не рассчитывал. А еще очень хотел подобраться к моей наглой морде: «Вот так бы и вмазал!» Мысли я читать не научился, но жгучее желание уловил.

— Ты как? — спросил Витаутович и поджал губы, признавая свою вину. — Не доглядел, отвлекся, Сань. Перетерпишь, или совсем туго?

— Прорвемся, — улыбнулся я, сжал-разжал пальцы.

Происшествие дало мне то, чего так не хватало — злость. Разгорелось солнце за солнечным сплетением, раскидало лучи по всему телу… Вот только оно начало угасать, когда рефери повторно спросил, готов ли я.

На то, чтобы сосредоточиться на себе, не было времени, я кивнул и попытался отключиться от зудящей боли.

— Бо-ой! — объявил рефери.

И сразу же, захлебываясь от восторга, заговорил ведущий. Я отрешился от внешних раздражителей, сосредоточился на Барике. Надо бы еще больше укоротить нос этому пижону.

Мы с Бариком пошли навстречу друг другу. Его взгляд то и дело цеплялся за повязку на моей шее. Наверняка попытается ее отодрать. Он провел пробную двоечку — я отпрыгнул и чуть не нарвался на удар ногой сбоку. Подпрыгнул и контратаковал джебом.

Барик уклонился, удар прошел вскользь по челюсти, выбивая порцию слюней. Тряхнув головой, он ринулся в атаку. Его джеб — отпрыгнуть, предвидя двойку. Подсечка — отскочить в сторону. Боковой — блок. Прямой — блок. Удар коленом по корпусу — блок.

Спина уперлась в сетку. Теперь уклоняться будет сложнее, надо рвать дистанцию. Прямой — блок. Боковой — блок. Последний удар был такой силы, что я сам себя долбанул по уху. В голове зазвенело. Во молотит, не подступиться! Барик попытался меня боднуть, я провел подсечку — он пошатнулся, но устоял. Зато у меня появилась секунда форы, я скользнул вбок и ему за спину, запрыгнул на него и кувырком перевернул.

— Красавец… — донесся голос Витаутовича.

— Шею не открывай! — взревел тренер Барика.

Я лежа на спине обхватил Барика ногами, но он всем весом прижал меня к матам. Я сделал мост и выскользнул вбок. Барик закрылся, я приник к нему, пытаясь добраться до его шеи, и он заелозил предплечьем мне по лицу. Мо-ло-дец, давай сюда руки! Теперь — обхватить его ногами выше, под мышками, но он вовремя прижал руки к корпусу, и треугольник закрыть не получилось. Зато Барик рывком освободился из захвата, отпрыгнул в сторону и злорадно оскалился.

Ох и сильный он, гад! И ловкий. Чего ты, уродец, ждешь? Я двинулся в атаку, прощупывая оборону, он отступал, но не позволял прижать себя к сетке.

Глаза зачесались, и я потер их предплечьем. Зуд стал невыносимым, выступили слезы. Да что за… И тут до меня дошло, чего ждет Барик. Его плечи были натерты жгучим перцем или чем-то таким. Слезы застелили взор, и я смахнул их.

Злость вспыхнула солнечной вспышкой — и погасла. Не злость погасла — сила. Слезы полились градом, застилая обзор. Я только и успевал выставлять блоки, все мои удары уходили в молоко. Мощный удар по бедру посадил меня на колено, я ушел кувырком, предвидя атаку.

— Остановите бой! — орал Тирликас. — Вы что, не видите, что у бойца поражены глаза!

Услышав этот крик, Барик попер в атаку, пока бой и правда не остановили. Воспаленные глаза видели лишь размытую фигуру. Я запаниковал, но быстро взял себя в руки. Единственный шанс выиграть — подпустить его ближе и уйти в клинч…

— Лоу! — заорал Витаутович.

Я попытался схватить ногу противника, которую не видел, но получил по корпусу и упал, закрылся. Твою мать! Похоже, выдохся. Удары посыпались градом.

Сдаться? Хрена! Барику — не проиграю. Вспыхнуло мое второе солнце, и я внутренним взором увидел Барика — словно смотрел через тепловизор. Собрал все силы и двумя ногами ударил его в голени. Есть! Барик пошатнулся, но устоял.

Вскочив, как на пружинах, я взял его в клинч, отбил удар коленом в солнышко. Сила начала угасать. Пока не потерял преимущество, я пробил блок, выписывая крюк в висок Барика. Он покачнулся, его повело в сторону.

— Минута! — орал его тренер. — Не спать!

Меня тоже повело. Перед глазами потемнело. Хотелось отрезвить себя пощечиной.

— Блок! — крикнул Витаутович.

Я закрылся, выставив согнутую ногу. Вслепую провел крюк и сразу же апперкот. Удар лишь откинул Барика назад, и он поймал меня на противоходе прямым в голову.

Затошнило. Закружилась голова.

И снова я взял его в клинч. Теперь — сделать подсечку. Скользнуть назад. Запрыгнуть на спину, как и в прошлый раз, повалив кувырком из последних сил. Получилось наполовину. Барик упал, но не так, как мне хотелось бы, а набок. Я попытался обвить ногами его шею, но он наклонился, пряча голову. Однако в захват попали обе руки.

Вслепую я схватил ближайшую и выгнул что есть мочи.

— Сука-а-а! — заорал Барик.

Он терпел, извивался ужом, меня швыряло по полу.

— Невероятно! Какой красивый рычаг локтя! — комментировал ведущий.

Рычаг локтя? Это он про армбар?

Хрустнул сустав. Взвыл Барик. К нам бросился рефери и остановил бой, отшвырнув от меня Барика, который не угомонился, бросился ко мне и принялся меня пинать, матерясь и подвывая, но я схватил его за ногу и повалил. Набежали охранники, оттащили его.

Я распластался на мате. Пот лился в глаза, вымывая перец.

— Вот это бо-ой! — Из фонового гула прорезался голос ведущего. — Сокрушительная победа Александра Нерушимого!

По спине похлопали, и по лицу заструилась вода.

— Ты молодец, Саня! — проговорил Витаутович. — Ты сделал невозможное.

— Глаза, — прохрипел я, умылся и напился одновременно.

Мир расплывался и качался. Голос ведущего то отдалялся, то приближался.

Витаутович помог мне подняться.

— Стоять сможешь?

— Да. — Кивок отозвался пульсирующей болью в голове.

Я нашел в себе силы вскинуть руки и поприветствовать публику, потрясая кулаками над головой. Слезы все катились, и картинка то прояснялась, то становилась мутной. Уровень адреналина упал, и разболелись отбитые ребра, предплечья.

Черт, а у меня еще один бой! Если противник будет в таком же состоянии, финальный бой будет напоминать обнимашки и похлопывания.

Рефери поднял мою руку, а ведущий взревел:

— Победу одержал Александр-р-р Нер-рушимый! Давайте поддержим аплодисментами этого бойца!

Грохот, хлопки, свист и выкрики обрушились на меня, спровоцировав приступ головной боли. Смахнув слезы, я двинулся к выходу из клетки, приветствуя ликующих зрителей. Витаутович тотчас подставил плечо.

Шел я неторопливо, стараясь вобрать обожание толпы, как аккумулятор — заряд.

Витаутович отвел меня в санчасть, где я наконец лег, расслабился и предоставил себя рукам медиков. Глаза промыли, и оказалось, что вижу я только правым, левый заплыл.

Кудрявая женщина-врач подняла мне веки, посветила в один глаз, во второй, велела мне сесть, похлопала по коленке, проверяя рефлексы, потом подключила какие-то датчики, и я увидел свое прозрачное тело на экране.

— Так чтобы серьезных повреждений… — Она задумалась, потирая подбородок. — Нет. Ушибы мягких тканей. Несколько гематом.

— Сотряс? — спросил я, чувствуя такую усталость, что не смог договорить.

— Не вижу. — Она вздохнула и посмотрела с сочувствием. — Можешь продолжать драться. Выпить энергетик — и в бой. Но я бы не советовала.

— А кто противник? — спросил я у Витаутовича.

Тело понемногу оживало. Я ощутил жжение и, морщась, стянул перчатки. Кожа покраснела, небольшие волдыри лопнули.

— Можно руки обработать?

Медсестра, миловидная женщина лет тридцати, сидевшая за столом и заполнявшая бумажки, бросилась ко мне, уставилась удивленно.

Взяв себя в руки, я изобразил недоумение, вроде как непонимающе посмотрел на Витаутовича, а тот фыркнул и парировал слова Шуйского:

— Даже если он и одаренный, что весьма спорно, вы сами знаете, что неинициированные на многое не способны. Парень просто талантливый.

И что делать? Отрицать, что я не одаренный? Или делать вид, что вообще не понимаю, о чем он, и для меня одаренный равно талантливый? Пожалуй, так и сделаю.

— В общем, Александр, ты должен сняться с турнира, — повторил Шуйский. — Как видишь, мы не угрожаем, не шантажируем, а предлагаем сделать выбор. Нам нужно, чтобы выиграл наш боец.

Да что вы говорите? Честные прямо такие? Как судей подкупать, щелочь сыпать в перчатки — так все нормально? А тут прям белые, пушистые и щебечут! С чего бы это?

Витаутович сказал то, о чем я сдержанно молчал последнюю минуту:

— Дело в том, что во время турнира от Александра пытались неоднократно избавиться. Сперва в ход шли прямые угрозы, — он принялся загибать пальцы, — потом по жеребьевке ему достался Ибрагимов, потом — опять прямые угрозы, причем от рефери. И наконец щелочь в перчатках.

Шуйский с Вавиловым переглянулись, посмотрели на мои перебинтованные руки. Видимо, они слыхом не слыхивали ни о чем подобном.

— Прямо так в наглую? — удивился Шуйский.

На языке вертелось: «Как вы сейчас» — но я смолчал.

— Я с этим разберусь, — кивнул Вавилов и обратился ко мне: — Александр, ты бился, как чемпион, как настоящий динамовец. Я получил огромное удовольствие и от зрелища, и от того, что наш боец дошел аж до финала. Но наш год — следующий.

— Да-да, — влез в разговор Шуйский, — он может быть твоим годом, Саша. А сегодня есть кандидат на победу. Достойный парень, действительно талантливый. Его уже ждут в Москве, но есть формальность, без нее не получится — нужно победить в областном турнире, это как вступительный экзамен.

— Дмитрий Барановский, — уточнил Витаутович.

Вспомнился черноволосы парень, бой которого я видел на экране. Я посмотрел на тренера. К чему он клонит? Он на моей стороне или…

«Саня, а ты сам на чьей стороне?» — зашелестел голос здравого смысла.

— Чего ты хочешь? — спросил у меня Вавилов. — За то, чтобы сняться с турнира? — Видя, что я завис, он добавил: — Подумай, Александр. Подумай хорошо.

Я посмотрел на тренера, но тот никаких сигналов не подавал. Генерал же перевел взгляд на свои позолоченные часы и добавил:

— У тебя есть десять минут, чтобы принять решение.

— Заметь, мы не давим на тебя, Саша, — добавил Шуйский, — а высказываем свои пожелания. Что касается тех, кто давил — разберемся. — Он тоже посмотрел на часы: — Время пошло.

Они что же, суку Гришина покарают? Я так обалдел, что не сразу понял намек.

— Идем. — Лев Витаутович положил руку мне на плечо и обратился к Шуйскому: — До встречи.

И что делать? На чьей я стороне? Уж точно на своей. Я потер виски, стимулируя извилины. Надо подумать, хорошенько все взвесить.

Что я теряю, если снимусь? Простой вопрос сработал ведром ледяной воды, вылитой на голову. Десять тысяч? Смешно!

Я стремился с помощью этого турнира обрести нужные знакомства, но сука Гришин все карты спутал, и нашла коса на камень. А теперь сильные мира сего сами пришли с предложением, хотя могли просто запереть меня где-нибудь… да много чего могли! Но, видимо, у них на меня планы, потому и повели себя так… не сказать, что благородно, но относительно честно, раскрыв карты.

Если выиграю, мне не дадут заниматься тем, что нравится. Отправят в Москву, и здравствуй, карьера какого-нибудь Штирлица. Никаких удовольствий и личной жизни. Служу отечеству и все такое.

Не хочу.

Или скорее мне не простят этот выигрыш и упекут за шпионаж или что-то похожее. Что я могу противопоставить их могуществу? Ничего. Пока ничего.

Да и где гарантии, что я выиграю у того парня? Я сел на лавку в комнате ожидания. На мгновение смалодушничал — да пошло оно все! И без того еле ноги переставляю, глаза болят, один вообще не видит, да руки облезли так, что при одной мысли об ударах кулаками кожа гореть начинает.

— Что будем делать? — поинтересовался я у Льва Витаутовича.

Мне не столько нужен был его совет, сколько — мнение взрослого человека со стороны.

Он смотрел куда-то вбок.

— Ты парень взрослый, дееспособный, тебе и решать. Что бы ты ни выбрал, я буду уважать твое решение. Признаюсь, Сань, утром и не мечтал о таком результате, так что я уже счастлив.

— И большего не хочется?

— Не ценой твоего здоровья. Шуйские не простят.

Я легонько стукнулся затылком о стену, посмотрел на экран, где жена Достоевского Эрмина пела дуэтом с Кругом.

— А если бы на моем месте были вы? — спросил я.

Он пожевал губами и ответил:

— Иногда, если хочешь обрести, приходится терять. Вопрос только в том, чем ты готов поступиться. Мне много лет, Саня. Я вижу то, чего не видно тебе, потому мой совет вряд ли тебе поможет. В восемнадцать я, наверное, все-таки разбил бы голову назло главврачу… Хотя нет, я вообще был далек от этого всего!

Если бы моему разуму было восемнадцать, то тоже не знаю, как поступил бы. Теперь же…

— Лев Витаутович, этот Барановский… он действительно так хорош? Или просто блатной?

— Шуйский был уверен, что он честно оприходует и Барика, и Ибрагимова. Они с Вавиловым играли относительно честно: никому не угрожали, никого не заставляли лечь, просто не особо светили самого сильного бойца, чтобы на него никто не ставил, и надеялись на ставках заработать, а тут ты нарисовался. Делать, чтобы выиграли блатные, Шуйскому невыгодно, ведь после турнира этот парень пойдет дальше как его ставленник, а там ставки выше. Если покажет себя, за страну станет выступать, а там нужны действительно сильные бойцы, а не Барики всякие.

И было там одно слово — «если». Выходит, если не снимусь и если выиграю, парню судьбу сломаю. Мне-то эти бои на фиг не уперлись. В конце концов, все гниды свое получили — и Витя Лось, и Барик.

— А про Гришина он серьезно говорил? Ну, что разберется?

— Из теплого кабинета его не вышвырнут, все-таки зять старшего Шуйского. Но пальчиком погрозят, да и тебя замирить попытаются, чтоб мы шум не поднимали. Вавилов под шумок себе тоже что-то выцепит, все-таки его бойцу так по беспределу подляны кидали.

— Ясно. Да и хрен с ним, с сукой, — чуть подумав, махнул я рукой. — Ему еще прилетит бумерангом, надеюсь.

— Но-но, Сань! — пригрозил Витаутыч. — Чтоб мне без самодеятельности! Зорро, мать его!

— Да сдался он мне… — Я снова отмахнулся, задумавшись, что делать.

Биться с ветряными мельницами не буду, и, если понадобится, пожму суке Гришину руку, буду улыбаться и махать, как те пингвины. Я не злопамятный. И все же в черную книжечку имя Гришина внесу.

Лев Витаутович неверно меня понял, посмотрел пристально:

— Как я понял, ты уже решил?

Я сделал вид, что не расслышал его вопрос, и спросил шепотом:

— Шуйский назвал меня одаренным. Он ведь имел в виду… то самое? Ту самую силу, не каждому подвластную?

Лев Витаутович тоже сделал вид, что не понял меня:

— Он имел в виду твой талант, Саня. Итак, твое решение?

Почему он прикидывается, что не понимает вопроса? Или, если открыто признает мой дар, это его к чему-то обяжет? Возможно, он будет вынужден доложить обо мне в соответствующие структуры, и тогда дорога в футбол будет закрыта. Вздохнув, я ответил:

— Да, Лев Витаутович, я решил, что не стану разбивать голову назло главврачу. Да и в силах своих я не уверен, вымотался кошмарно. К тому же враги мне ни к чему, тем более такие, как Шуйский и Вавилов.

Мне показалось, или тренер и правда обрадовался моему решению? До того он так рьяно мотивировал меня драться… Или дело действительно в целесообразности? Одно дело — порядок навести, на место Гришина поставить, другое — переходить дорогу Шуйскому… Или Тирликас был изначально с ним заодно? А может, просто хотел щелкнуть гниду Гришина?

Пока я думал, Витаутович встал, потянулся, хрустнув суставами.

— Осталось пять минут, чтобы снять тебя с соревнований.

Тренер вышел, а я оперся о стену и закрыл глаза, наконец расслабившись и чувствуя неимоверное облегчение. Я точно понял, что больше НЕ ХОЧУ бить морды и получать по лицу. И никому ничего доказывать тоже не хочу. Хочу котлет и Нового года.

Вернулся Витаутович спустя пару минут. Уселся рядом и принялся нарочито бодрым неестественным голосом успокаивать, истолковав мою усталость как апатию:

— Саня, да не кисни ты! Ты, новичок, дошел до ФИНАЛА! Тот гад рефери, что тебе угрожал — с ним уже разговаривают!

На языке вертелось «разговаривают, надо же!» — но я смолчал. Я не Олег, возмущаться тем, что тренер не бьется головой о стену, не буду.

Выступление певцов закончилось, и я уставился на экран. С неба посыпались белые конфетти, лучи прожекторов сошлись на пустой клетке. Ведущий проговорил:

— Вот и близится минута, когда мы узнаем имя победителя сегодняшнего турнира! — Донеслись аплодисменты, которые перебила барабанная дробь. — И это будет раньше, чем мы все рассчитывали! — Снова барабанная дробь. — У меня не очень приятная новость: травмы, полученные Александром Нерушимым, не позволяют ему продолжить бой. — Публика засвистела, загалдела — еще бы, все рассчитывали на шоу, а им говорят, что «кина не будет». — Лучшим бойцом Михайловской области 2022 года по праву стал… Дмитр-рий Бар-рановский!

Аплодировали ему не сказать чтобы сильно. Как говорил Лев Витаутович, его не светили, он, как и я, был для публики ноунеймом.

— Дмитрий будет представлять нашу область на чемпионате СССР! Александр Нерушимый, снявшись с боя по медицинским показаниям, занял второе место. Давайте пожелаем молодому человеку успехов через год! Третье место на пьедестале, техническим нокаутом, завоевал Владимир Тихонов! Ура финалистам! Ура чемпиону!

Грянули аплодисменты. По красной дорожке в клетку вышел Барановский, поднял руку, помахал собравшимся. Его показали крупным планом: из рассеченной брови сочится кровь, разбитые губы отекли, на полщеки гематома, но в глазах — радость.

— Идем, — сказал Витаутович, поднимаясь, открыл дверь на арену.

Голос ведущего ударил по ушам:

— Неизвестно, как закончился бы поединок, если бы не травмы, полученные Александром Нерушимым! Приветствуем бойца! У него огромный потенциал!

Публика ревела, бесновалась, а когда я направился по синей дорожке вслед за Витаутовичем, еле успел поймать на лету букет роз. Ну вообще неожиданно! Сунул его тренеру.

— Втор-рое место — Александр Нер-рушимый!

Поднялся такой гвалт, что казалось, я оглохну. Визжали женщины, кто-то хлопал стоя. Здоровым глазом я различил Джабарову и Мимино, Мищенко, Наташу, стоящую в проходе рядом с мужем. Вику Лесневич с перекошенным лицом. На вип-ложе, натянув улыбку, аплодировал Гришин. Я же думал о том, что ушел все-таки непобежденным! Нерушимым!

На арену наконец пустили журналистов, и они столпились вокруг клетки, защелками фотоаппаратами, навели на нас камеры. Вверху кружили два дрона.

По идее, должен был состояться бой за третье место между Бариком и парнем, который проиграл Дмитрию, но Борецкому тоже засчитали технический нокаут, и третьим стал светловолосый парень с типично славянским лицом, Владимир Тихонов. Он был самым целым из нас, получил только ссадину на скуле.

Первым делом он пожал мне руку и проговорил:

— Ну ты красавец! Слышал, ты у Тирликаса меньше года занимаешься?

— Угу, — кивнул я, мысленно усмехаясь — меньше года? Меньше месяца!

Потом Тихонов долго тряс руку Барановского, который лучился счастьем так, словно до последнего не был уверен в своей победе.

— Приветствуем победителей! — крикнул ведущий. — Вот они, наши три богатыря!

Если сюда я еле плелся, то сейчас напитался обожанием зрителей, и от этого у меня аж заплывший глаз открылся. К нам спустился ведущий, заменивший рефери, каждому повесил медали на синих лентах, вручил дипломы, статуэтки двух боксеров и торжественно — конверты с деньгами.

Этим дело не закончилось, и он пригласил в клетку… суку Гришина — вручать приз зрительских симпатий. У меня от неожиданности аж сердце заколотилось. Вот так поворот!

Гришин появился откуда-то из подтрибунного пространства — прямой, как палка, с поджатыми губами. Встал перед нами, забрал микрофон у ведущего и проговорил, как ни в чем не бывало:

— Ну как вам, понравилось? — Публика ответила вяло. — Это был турнир, полный сюрпризов!

Да уж, удод, что ни поединок, то сюрприз. Сам себя, небось, превзошел.

— Мы открыли для себя новые имена, новых бойцов, достойных представлять нашу великую страну на международных турнирах! А теперь хлопаем любимым бойцам! Дмитрий Барановский!

Похоже, у публики отсохли ладони столько хлопать — победителя приветствовали неохотно. Перевалило за десять вечера, все устали и хотели кто — домой, кто — за праздничный стол.

— Александр Нерушимый!

Я чуть не оглох от аплодисментов и криков приветствий. Аплодировали даже судьи и журналисты. Все-таки не устали.

— Саша, ты лучший! — заорала какая-то девушка.

Когда публика угомонилась, Гришин представил Владимира Тихонова и объявил:

— Я вижу, что зрители выбрали своего героя из этой тройки! Это Александр Нерушимый! С огромным удовольствием вручаю вам, Александр, десятидневную путевку на двоих в санаторий имени Кирова в Ялте! Путевка действует до конца 2023 года!

Гришин повернулся ко мне. О, как он на меня смотрел! Однако, изобразив улыбку, он вручил мне два цветных билета. Я, так же фальшиво улыбаясь, выхватил у него микрофон, успев прочесть в его глазах, что ко мне он относится боязливо. Знает, сука, что я знаю про его подляны!

— Спасибо, товарищ Гришин, за этот турнир, я его никогда не забуду! — радостно выкрикнул я и не смог отказать себе в удовольствии просканировать Гришина. — Очень много было сюрпризов, вы верно заметили!

Ага, вот чего он боится! Ссыт, что я ляпну лишнее, а потому больше всего на свете хочет, чтобы я заткнулся. Давайте, журналисты, снимайте, как будет падать челюсть Гришина!

— Никогда не забуду, как… — я сделал вид, что у меня сбилось дыхание от волнения, и я набираю воздух, — как мне… — опять пауза и округляющиеся глаза бледного Гришина, — говорили, что победить не получится. Что… меня покалечат, и не стоит даже пытаться, — я одарил его улыбкой. — Как я оторопел, услышав, кто будет моим соперников в первом бою. Сам Хадис Ибрагимов! Спортсмен такой авторитетный, что вообще не должен был участвовать в отборочных боях! Казалось, сама судьба против меня, но нет! Этот турнир — отменная школа жизни. Спасибо вам за этот урок!

Его перекосило, аж улыбку развернуло наоборот, но он взял себя в руки, потянулся к микрофону, но я вернул его ведущему, который объявил:

— Теперь — обещанное новогоднее супершоу и грандиозный розыгрыш, где суперприз — автомобиль! А наши победители приглашаются встретить новогоднюю ночь в нашем ресторане!

Так себе идея. Мы ведь с побитыми мордами, уставшие, потные… Не с корабля даже, из забоя — на бал, к наряженным, разукрашенным, самодовольным. Зачем? Можно ли не идти?

Можно, но не нужно. Точнее, нужно сходить, напомнить о себе.

Как только я вышел из клетки, ко мне подошел Лев Витаутович.

— Все в порядке? — Я кивнул. — Идем переодеваться — и к столу. Сейчас начало одиннадцатого. В ресторане необязательно быть всю ночь. Показался, руки пожал, на пару вопросов ответил — и свободен.

Я и сам понимал, что, когда выпьют, всем станет не до меня.

В «синей» комнате ожидания оказался Тихонов. Все время, пока я переодевался после душа, он косился на меня и хотел спросить, но не решался. Наконец не выдержал:

— Слышь, Сань… ты, когда запрыгнул на противника со спины и перевернул его кувырком… Это было нечто!

— Спасибо, Володя, — кивнул я, натягивая джинсы.

— А… э… научишь?

Меня спас Витаутович. Вызвал огонь на себя, рассказывая и немного — показывая парню последовательность действий. У Тихонова горели глаза, видно, что ему интереснее попробовать прием, чем идти в ресторан.

У выхода ждал официант, который проводил меня, тренера и Тихонова в ресторан, где уже во всю шло веселье. Снегурочкой была Эрмина, жена Достоевского, Дедом Морозом… А черт его знает, разве за белой бородой поймешь?

Все столики были заняты, пустовал лишь один, возле ведущих. Точнее не пустовал, там был Барановский и четыре пустых тарелки. Официант привел нас к этому столику. Я окинул взглядом стол, и желудок взревел раненым буйволом. Поросенок жареный целиком, гусь рождественский, дичь всякая мне неведомая, рыба, креветки, осьминожки, куча салатов… Нехило номенклатура питается, небось с Дальнего Востока утренним рейсом?

Но хотелось мне другого, а все знают, что гештальт надо закрывать.

Я сел и попросил у официанта:

— Мы обедали у вас сегодня, и были котлетки с пюре. Можно мне порцию?

Официант округлил глаза, но взял себя в руки, записал мои пожелания в планшет и удалился, а я, чтобы не захлебнуться слюной, налег на греческий салат. Огромных усилий стоило не грести все подряд и не давиться, как голодающий.

Котлеты принесли минут через двадцать, в полдвенадцатого.

Только я собрался на них наброситься, как о спинку стула оперлась Вика Лесневич, нависла надо мной. На ней было короткое платье, такое… как чешуя. Будто с одной змеи кожу сняли, а на вторую надели.

Витаутович оглядел ее с головы до ног, взял рюмку коньяка и удалился. Я с сожалением посмотрел на котлеты, на Вику, снова на котлеты. Вспомнил: «Чего тебе надобно, старче?» Вика хотела помириться и еще немного — меня. От ее похотливого желания у меня и самого слегка кровь забурлила, и начал просыпаться боевой боец в штанах.

— Александр, можно тебя на пару слов?

Вика отхлебнула из бокала и сделала несколько шагов в сторону, к пальме, где в клетке вниз головой висел попугай Гарри. Я с тоской посмотрел на котлетки, с которыми меня снова разлучали. Вика провела кончиком языка по алым напомаженным губам и проворковала:

— Сань, ты зла на меня не держи. Ну, сглупила. Выпившая была, голову потеряла.

— Дур-ра, дур-ра, — крикнул Гарри.

Он, конечно, говорил «дурак», но последний звук проглатывал, и получалась «дура» на французский манер.

— Да я забыл уже, — улыбнулся я, страстно желая вернуться за стол, куда пришел Тихонов, но без тренера.

— А я нет, — она снова облизнулась.

— Дура хочет! Хочет! — крикнул попугай, распушил хохолок и закричал пронзительно: — Жр-р-рать! Куш-ш-шать! — И вдруг задал вопрос с интонациями Достоевского: — Да?

Видимо, слепил эту фразу из «Гарри дурак» и «Гарри хочет кушать», но получилось забавно.

Вика посмотрела на него злобно, я пожелал ей хорошего вечера и вернулся к своим котлеткам, огляделся по сторонам и приступил к трапезе.

Мать моя женщина! Это была пища богов! Сто лет ни я, ни Звягинцев не ели домашних котлеток — сочных и ароматных, тающих во рту. Огромных усилий требовалось, чтобы не закатить глаза и не замурлыкать от удовольствия. Вот он, момент истины! Только ради этого стоило победить.

Владимир Тихонов и Дмитрий Барановский тоже проголодались и были заняты поглощением пищи. «Самый голодный столик», — подумал я, отрезая себе кусок гуся, индейки или что оно такое и накладывая родное оливье и сельдь под шубой.

За пятнадцать минут до боя курантов включился огромный экран, где вместо традиционного некрошоу престарелых поп-див замелькали кадры достижений Советского Союза: новые модели авто, на мой вкус не уступающие западным, профессор, изобретший ноотроп, улучшающий регенерацию нейронов, космическая станция многоразового использования, где получилось добиться эффекта гравитации, новый марсоход, новый рекорд, побитый нашими легкоатлетами, автомобильный завод, построенный в ЦАР и ориентированный на африканский рынок. Звучало как пропаганда, и выглядело как пропаганда, и было по сути пропагандой, но как же хотелось, чтобы это было правдой. Похоже, так и есть, не станут в стране, где лидер — одаренный, совсем уж выдавать желаемое за действительное. Наверняка с таким лидером есть ресурсы и возможности для реализации всего этого!

Сколько же всего об этом Союзе я еще не знаю! Например, про наши военные базы в Африке! И все это — под одухотворяющую музыку, аж сам поверил, что светлое будущее уже наступило. Значит, не все так плохо, и одаренные справляются со своей ролью?

И вот он, таинственный генсек Павел Горский — умудренный сединами мужчина с молодым пытливым взглядом. Шестьдесят с копейками ему точно не дашь. Максимум — пятьдесят, и то за счет седины.

Его поздравление было содержательным, в меру душевным, в меру пафосным. Но главное — верилось в каждое его слово: и что уже хорошо, а станет еще лучше, нужно только быть ответственными, жить по совести и любить свою Родину. Его речь напоминала капельницу, вводящую капли радости внутривенно — и прямо в мозг…

Так, стоп! Генсек наш — главный одаренный. А что, если он сейчас внушает? Я оглядел собравшихся: все бросили есть и вперились в экран, кто-то слушал сосредоточенно, кто-то улыбался. Горский поднял бокал и завершил речь:

— С Новым годом, товарищи!

Под бой курантов, хлопки фейерверков и звон бокалов люди принялись поздравлять друг друга, обниматься, целоваться. Башка с новой силой разболелась, как и ушибленные ребра, и только я подумал, что пора идти домой, как к нашему столику подошел человек-кузнечик Аверин.

— Александр, извините, с вами хочет поговорить товарищ Вавилов.

Промокнув рот салфеткой, я направился за кузнечиком под прицелом любопытных глаз Дмитрия и Владимира. Поднялся по лестнице на второй ярус, заметил столик Вавилова, сидящего в окружении своих женщин. Столик Шуйского находился в самом конце и в тени, лиц собравшихся было не разглядеть.

Генерал помахал мне рукой, и одна из трех внучек сдвинулась, а Аверин поставил на угол стола еще один стул, куда меня и усадили. Лесневич поглядывала на меня из-за соседнего столика, а с противоположного конца этого сверкала синими глазищами Лизанька. Я смотрел на нее в упор. Она хотела, чтобы я лишился дара речи или меня хватил инфаркт, потому что я могу разболтать, где она пропадает ночами. А я будто видел себя со стороны — побитого, помятого, с заплывшим глазом. Красавец, в общем.

— Александр, все, собравшиеся за этим столом — моя большая семья, и все мы болели за тебя и за «Динамо».

Видно, генерал уже принял на душу, потому раскраснелся и расчувствовался, приложил руку к мощной груди, словно давал клятву.

— Потому что «Динамо» — это часть каждого из нас. Ты показал отличный бой! И подарил нам радость.

Он поднялся, протягивая руку, я потянулся навстречу, пожал ее.

— Давайте за Александра! — громогласно провозгласил он. — За героя нашего вечера!

Он потянулся ко мне рюмкой, но случился конфуз: у меня не оказалось даже сока, и официант, следящий за столиком, засуетился, забегал, склонился надо мной:

— Что вам…

— Конечно виски! — ответил генерал вместо меня.

Я отказываться не стал, потому что все равно не собирался пить. Чокнулся с ним, взглянув на Лизаньку, демонстративно меня не замечающую.

Генерал разошелся не на шутку. Пожаловался, что сыновей у него нет, внуков нет, только три внучки, и вся надежда на правнуков. И начал меня сватать за внучек, расхваливая их на все лады. Вот эта рыженькая скромница — Анечка, она учится на первом курсе музыкальной консерватории по классу фортепиано. А давайте попросим музыкантов, чтобы Анечка спела? Анна, почему это — нет? Лизанька, куда это ты собралась, а ну сядь! Кстати, вот Елизавета…

Девушка широко распахнула глаза. «Молчи. Пожалуйста, молчи, что мы знакомы», — читалось в них.

— Елизавета, — проговорил я, улыбаясь уголками губ, — какое красивое имя! Очень, как бы точнее выразиться, классическое, нежное… Очень приятно познакомиться.

Девушка благодарно мне кивнула, нервно глотнула шампанского. Рассказывать, где она учится, Вавилов не стал. Заговорил о третьей, самой старшей, темноволосой Марии, которая была актрисой театра.

Жена Вавилова, которую он так и не представил, сухая строгая женщина с высокой прической, проговорила властным голосом, и сразу стало ясно, кто в их семье генерал.

— Валентин, пойдем к Лесневичам. Тебя Борис уже целый час ждет.

Вавилов поднялся, еще раз пожал мне руку и сказал, отведя в сторону.

— Саша, спасибо тебе за Даринку.

— Э…

— Не гадай, я это не афиширую, ей это не нравится. Она моя внучатая племянница. В общем, если бы не ты, все могло очень плохо кончиться. Говори, чего бы ты хотел, все, что попросишь дам!

Опешив, я улыбнулся и выдал:

— Машину, ключ от квартиры, где деньги лежат…

— Этого я тебе обещать не могу, — проговорил генерал, будто бы протрезвев. — Я все-таки не джинн.

— Я в футбол неплохо играю. Хотелось бы в команду, и не в самую последнюю. Вратарем. Это с детства моя мечта.

— Стоп! Какой еще футбол? — не понял он. — Ты же боец! Сильный боец!

— Боец, потому что из детдома, — нахмурился я. — Там тех, кто за себя постоять не мог… Ломали, скажем так. И мяча у нас не было, гоняли вместо него ком из перевязанных тряпок.

— Ну ладно, ладно… — Василов погладил меня по плечу. — Что было, то было. Зато какой парень вымахал! Гордость! — Расплывшись в улыбке, он хлопнул меня по спине: — Помогу! Поговорю с начальником московского «Динамо», мы вместе с ним учились, — поедешь туда. Потому что если ты в футбол играешь так же мастерски, как дерешься… — Он подмигнул.

Я окинул взглядом верхний ярус ресторана, не нашел знакомых лиц и спустился в середину зала к клетке с попугаем. Заметив внимание к своей скромной персоне, он проорал:

— Гарри хочет кушать! Гарри хочет гулять!

Почувствовав чей-то взгляд, я запрокинул голову и увидел на втором ярусе с другой стороны Топаза, потягивающего коктейль через трубочку. Он помахал мне, кому-то что-то сказал, и к перилам подошел Достоевский, расплылся в улыбке и показал «класс». Вот теперь точно можно домой.

Только я это подумал, как в ресторане пригасили свет, танцплощадку, на границе которой я стоял, затянуло искусственным дымом. Зазвучала медленная мелодия.

— Кар-раул! — заорал Гарри, заметался по клетке.

На танцплощадку потянулись первые пары.

— Спасибо, — шепнули на ухо, я обернулся и увидел проходящую мимо Лизу.

Как она прекрасна была в этом облегающем платье цвета ультрамарин! Длинноногая, стройная, высокая. Я взял ее за руку и проговорил:

— Я старый солдат, и не знаю слов любви… Прекрасная незнакомка, подарите мне этот танец.

Думал — фыркнет, вырвется, но нет, рассмеялась, передразнив:

— Нашелся тут старый! — И протянула руку.

Я привлек ее к себе и закружил в танце. От ее духов голова пошла кругом. Захотелось схватить ее в охапку и повезти… В общагу, ага, Саня. А в гостиницах тут, поди, паспорта требуют, смотрят, женаты ли эти двое или разврат творить собрались.

Пока танцевали, выяснилось, что Лиза учится в Москве на учителя английского языка, живет там же. Теперь ясно, почему Вавилов об этом молчал — непрестижно быть учителем. Почему она выбрала педагогический, я спрашивать не стал, вспомнив, как Вика Лесневич говорила, что Лиза не от мира сего.

Потом был еще один танец. Лиза жаловалась на деда, на скучный Лиловск. Извинилась за свое поведение тогда, на беспредельных боях. Она прижималась ко мне всем телом, я пытался узнать, чего она хочет — действительно я ей нравлюсь, или она злит Вику или деда — но ничего не разобрал. То ли желания женщин понять сложнее, то ли я просто устал.

Когда медленные танцы закончились, Лиза с сожалением вздохнула:

— Увы, мне пора к своим. А то начнется…

Мы отошли к попугаю. Моя нижняя часть страстно желала остаться, потому что ни в первой, ни в этой жизни таких красивых девушек у меня не было, и глупо упускать шанс. Верхняя же часть под руководством генерала Мозга и полковника Здравого Смысла твердила, что надо ехать домой, потому что перед глазами темнело, а язык заплетался, и вообще подозрительно, что такая красивая девушка прилипла к парню с фингалом на пол-лица. Не иначе вынюхивает что-то.

Вот если бы тут был диванчик: поспал — проявил активность — поспал — снова проявил активность, тогда я остался бы, потому что кто меня дома ждет?

— Да и мне пора. Устал неимоверно.

— Еще бы, — сказала она с сочувствием. Давай я тебя провожу? Только покажусь своим, побуду минут пять…

Вот так подарок судьбы!

— Я пока распрощаюсь с парнями.

Мы разошлись в разные стороны. Не удержавшись, я обернулся, чтобы посмотреть, как она уходит. Сел за столик, только собрался доесть то, что лежит в тарелке, как Тихонов подсел ближе и проговорил, глядя на танцпол, где под бессмертную «Хуторянку» зажигали выпившие тетеньки за пятьдесят.

— Кто это?

Мозг, похоже, окончательно отключился — я подумал, что он имеет в виду теток.

— Без понятия…

— Девушка.

— А-а-а. Это Лиза.

— Ну ты красавчик, — прошепелявил Барановский с набитым ртом.

Парни, похоже, не знали, чья Лиза внучка. Ни через пять минут, ни через десять она не спустилась. На разочарование не осталось сил, я просился с парнями, поискал Витаутовича, не нашел, захватил со стола подаренный поклонницей букет, взял куртку в гардеробной, огромный мешок с подарками и вышел в морозную свежесть. Только собрался вызывать такси, как дверь распахнулась, и выбежала Лиза — без шапки, в той самой соболиной шубе.

— Подожди! — крикнула она, сбежала по ступеням и замерла напротив.

Почему-то ей хотелось не возвращаться, а пойти со мной. Но вести такую девушку в общагу — роковая ошибка.

— Я завтра уезжаю в Москву, — с сожалением проговорила она. — Ты мне напишешь?

Она подошла ближе, потянулась к моему телефону, покрутила его в руках.

— Ого! Я таких не видела. — В ее голосе прозвучали уважительные нотки.

Вернув мне телефон, она шагнула навстречу, прикоснулась к моей щеке, и между бровей залегла морщинка. Недолго думая Лиза зачерпнула снег и приложила мне к лицу.

— Больно?

Глядя, как шевелятся ее блестящие губы, я не сдержался, привлек девушку к себе и поцеловал, уронив сумку в сугроб. Мы целовались целую вечность, не в силах оторваться друг от друга. Потом она взяла номер моего телефона, и мы снова целовались.

Домой я приехал в начале третьего, силясь не заснуть в такси. Перед глазами кружились события последних дней, сливались с хлопьями снега и падали к ногам Лизы. Я чувствовал себя юным, перспективным и счастливым до неприличия.

Друзья! Вторая книга закончилась, но приключения Сани Нерушимого продолжаются!

Третья книга по ссылке: https://author.today/work/253517 Добавляйте в библиотеку, чтобы не пропустить обновление.