Автобус качнуло на повороте, слегка утрамбовав ахнувших пассажиров. На меня сзади навалилась бабка и рявкнула, брызнув в затылок ядовитой слюной и обдав амбре квашеной капусты:

— Расселась тут! Шо рожу воротишь? — Реплика адресовалась маме.

Прямо из онкодиспансера мы ехали к бабушке, где собиралась семья тети Иры, проводницы поезда, и от того, удастся ли наладить с ней контакт, очень многое зависело.

Я растопырился звездой возле маминого сиденья — не хватало, чтобы после пункции и пережитого стресса ее третировала эта хамоватая бабка, похожая на огромного мопса.

Почти месяц назад я вернулся в свое прошлое, а все не привыкну к новым-старым реалиям. Точнее как… К тому, что деревья выше и трава зеленее, уже на следующий день привык, а вот к этим автобусам… К тесным вонючим автобусам, битком набитым благоухающими телами, которые, как сейчас, норовят выдавить из меня завтрак — никогда.

А еще ж бабки-дачницы, до зубов вооруженные тяпками, лопатами, ведрами и под завязку заряженные дурным настроением, которое надо раздать, как вай-фай.

Наглая бабка не сдавалась, напирала пузом, силясь оттеснить меня от мамы.

Блуждающий мамин взгляд стал затравленным, она ухватилась за поручень, готовая уступить место, но я положил ей руку на плечо и сжал пальцы. Повернулся к бабке и отчеканил:

— Уважаемая, во-первых, чтобы добиться желаемого, хамить необязательно. Во-вторых, мы только что из больницы, потому никто вам ничего уступать не будет.

Бабка тряхнула брылами и ринулась в атаку, как копьеносец на драконов:

— Ой-ой! Сама бесстыжая и щенка такого же вырастила! Ни стыда, ни совести!

Ничего, против вашей кавалерии — наша пехота!

— У вас? — спокойно поинтересовался я.

Давай, переключись на меня и оставь мать в покое. Старуха выпучила глаза так, что, казалось, если ее чуть тюкнуть по затылку, они вывалятся.

— Да как ты со… со старшими разговариваешь?!

Опять кавалерия. Эх, нет нового и высокоточного оружия в арсенале!

— Вежливо, — улыбнулся я. — Возраст не дает вам права хамить младшим. Повторяю: моя мама едет из больницы, ей плохо, потому поищите себе другую мишень для агрессии.

— Да какая больница! Шо ты мне заливаешь!

Я отвернулся. Пусть орет. Народ слышал, что причина более чем уважительная, пусть кто-то другой теперь кормит вампира. Поле заминировано. Подразделение укрылось в ДОТе.

Мне предстоит пустить в ход все свое красноречие, чтобы убедить тетю Иру взять меня торговать в Москву, потому на посторонних силы лучше не расходовать.

Бабка продолжила разоряться, брызгая слюной и воняя кислятиной. Бесстыжие мы! Никакого уважения к старости! Ой-ой, сейчас грыжа защемится, коленный сустав треснет, позвоночник осыплется в трусы!

С вымогателями не договариваются, как и с шантажистами. Начнет ли нормальный человек просьбу с наезда? Нет.

Черт! А зацепило ведь!

Такие старухи вне времени. Даже если человечество себя уничтожит, они будут существовать и являться следующим цивилизациям в виде фантомов. Вспомнилось, как в метро такая же бабка напала на девочек, требуя уступить место, хотя вокруг было полно свободных. Девочки ушли, и она воцарилась, а потом отправилась в другой вагон искать новую жертву. Тут цель не задницу пристроить, тут главное — достать.

— Женщина, — не выдержал интеллигентного вида мужчина лет пятидесяти, — ну чего вы пристали к мальчику? Может, его матери и правда плохо. И не стыдно вам?

— Мне?! Это мне должно быть стыдно?! — взбеленилась она. — Да я ударник труда! Тридцать пять лет в колхозе!

Понеслось дерьмо по трубам! Мама накрыла ладонью мою руку, а вредная старушенция переключилась на интеллигента. Вскоре защищать нас принялась женщина средних лет. Рассказала, как ее племянницу вот так с места согнали, а она после операции. Ее в толкучке прижали, и шов на животе разошелся.

Пожилой кряжистый мужчина хлопнул меня по спине — я чуть на маму не завалился, столько в нем было силищи.

— Молодец! Мужик! Защитник!

Сидящая позади мамы женщина с годовалым ребенком поднялась, тронула за руку сухонькую бабульку в газовом платке.

— Присаживайтесь, пожалуйста. — И принялась протискиваться к выходу, прижимая к себе ребенка.

Я не удержался, обернулся, чтобы увидеть бульдожью морду, у которой из-под носа увели место: глаза выпучены, щеки колышутся, ноздри раздуваются. Неудача спровоцировала новый выплеск агрессии, и автобус расшумелся, раскудахтался, в конфликт вовлекались все новые и новые лица.

Так мы тряслись еще минут двадцать. Наконец вывалились из автобуса вместе с тем кряжистым мужчиной, и я жадно вдохнул чистый воздух, потянулся, потом нагнулся. Мама стояла рядом и ждала.

Мужчина топтался, поглядывая на нас, наконец набрался смелости и спросил почему-то у меня:

— Извините мою бестактность… Может, вам нужна помощь? Проводить вас?

Я посмотрел на маму.

— Спасибо, справимся, нам тут рядом. — Она кивнула в сторону проулка, откуда выбежало знакомое стадо под предводительством козла СиСи.

— А ну стоять, черти лохматые! — донесся голос деда-пастуха. — А ну назад!

— Все будет хорошо, — в стотысячный раз повторил я, проводил взглядом удаляющегося мужчину, пожелавшего нам помочь, и попытался переключиться на предстоящую задачу.

Вот как убедить тетушку взять меня в Москву? Представим, я взрослый, и тут подходит ко мне четырнадцатилетний шкет и говорит: «Дядь, у меня бизнес-план есть! Давай я буду возить в Москву овощи и фрукты? Как тебе идея?»

Как-как… смешно!

Ладно, сориентируюсь по ходу дела. Я рванул наперерез козлу, загнал его обратно в проулок. Дед Василий мне помахал издали и крикнул:

— Я понял, значится, что вы за пионеры — внуки вы Эльзины.

В этот момент из-за поворота вышла мама, пастух почесал в затылке, указал на нее пальцем:

— О, а вот и Оля! Ох, Олька, какая же пакостница была! — прищурившись, сказал дед. — По грязи — на Борьке, кабанчике нашем, каталась. Чуть не заездила его. Или на черешню нашу с Иркой залезли, воровать, значится, я заметил, выбежал их гнать, а Олька сорвалась, зацепилась одежкой за сук и висит, руками-ногами дергает. А Ирка в щель забора смотрит.

Его слова что-то в маминой душе разбередили, и она наконец ожила, улыбнулась, махнула рукой:

— Ой, дядь Вась, будто вы в десять лет черешню не воровали.

— Не было, дочка, черешни у нас в Новгороде…

Дед увязался за мамой, будто молодость свою увидел, и принялся рассказывать про то, что он НЭП помнит и все точно так же было: честный люд страдал, проходимцы и мошенники наживались. Какого ж года этот дед? 1910-го? Он и царя помнить должен.

Я подобрал хворостину и, подгоняя коз, поймал странное ощущение, словно перенесся куда-то к динозаврам. В моей реальности это поколение уже вымерло, унеся с собой свои боль и надежду. Накатила волна времени, стерла их, а мы и не заметили. Теперь будто включили перемотку, и вот он, доисторический дед, радостно делится воспоминаниями, которые бесценны, потому что, оказывается, так хрупки.

А мама не понимала этого и не слушала вовсе, для нее его слова — назойливая старческая трескотня, не более. Она, наверное, думала о результатах пункции. Пока дождется, совсем изведется. А ждать от суток до трех дней.

Дед проводил нас до самого бабушкиного дома. Под абрикосом припарковалась оранжевая «шестерка». Окна зала были распахнуты, и оттуда лилось: «Это наш счастливый случай, больше ты меня не мучай»… Ноздри щекотал аромат жарящегося мяса, доносились голоса. Мама протянула руку к калитке, не решаясь ее распахнуть, и тут из кухни вышла молодая женщина, крашеная в темно-рыжий, с миской салата в руках, сделала два широких шага, увидела маму и замерла.

Калитку открыл я — она чуть не отвалилась, чиркнула по земле. Тетя Ира крикнула:

— Ма-ам! Андрей!

Из дома нехотя вылез смутно знакомый парнишка в джинсах и модной футболке, стриженный под площадку: виски и затылок лысые, на макушке волосы торчком. Круглое лицо, оттопыренные уши, глубоко посаженные глаза, и рот, как у лягушки — большой и безгубый.

Тетка протянула ему миску.

— Неси в дом! — А сама шагнула навстречу маме, похожая и совершенно другая, пригладила волосы, торчащие в разные стороны.

— Олька, — шепнула она, сделала еще шаг и сгребла маму в объятия. — Как же я рада!

Я тихонько наблюдал со стороны и вспоминал их детские фотографии, где они были похожи, как близнецы. Сейчас осталось едва уловимое сходство: темно-зеленые глаза, носогубный треугольник, будто бы великоватый для такого лица. Тетя Ира на полголовы выше, круглее и, хоть она старшая, но выглядит моложе лет на пять.

— Идем в дом, все готово, осталось дождаться только шашлыки, их Толик жарит.

Кто такой Толик? Очередной муж тети Иры? Скоро узнаем. Воссоединившиеся сестры шагнули на порог, спешащие навстречу Наташа и Борис расступились. Ко мне подбежала сестра, шепнула:

— Ну что? Как съездили?

— Результат примерно через три дня, — ответил я. — Может, раньше, но это вряд ли. Мама изведется за это время.

— А сам что думаешь?

— Нормально все. Уверен.

В той реальности рака у мамы не было, были доброкачественные узлы в щитовидке, но червячок сомнения все равно подтачивал, ведь все теперь по-другому. Тут одна семья распалась, вторая соединилась, гопник Каюк вроде взялся за ум, но передал эстафету смерти Вичке Плечко.

Наташка покосилась на выход и прошептала:

— Андрюша этот такой дебил! Так и хочется ему втащить!

— Ты не рви на груди своей рубашку, — пела какая-то певичка, — изменил, так душою не криви…

— Уходи и люби свою Наташку, — фальшивя, подпел Андрей, спустился по ступеням — что Зевс к смертным снизошел — протянул мне руку. — Андрей.

Я пожал ее.

— Павел… Романович.

Наташка прыснула в кулак, Андрей снисходительно улыбнулся. Самый старший, великая шишка, в декабре ему семнадцать. Сам в его возрасте смотрел на восьмиклассников, как на головастиков в луже.

Борька так и не спустился с порога, стоял надутый.

— Идем жрать, родственнички! — Андрей прошествовал в дом, взлохматив отросшие волосы Борьки. — И ты иди, дутыш.

— Я не дутыш! — Борька отскочил в сторону. — Да ты задрал!

— Я тебя еще не драл, — донеслось из дома.

— Да ты, Андрюха, доминатор, — сказал я, но он, похоже, не услышал.

Из-за дома вышел кругленький розовощекий мужичок лет пятидесяти с седыми усиками-щеткой и волосами, зализанными на плешь. В каждой руке у него было по три шампура.

— Здрасьте, дядь Толя! — поприветствовал я возможного стратегического партнера. — Помощь нужна?

— Да я уже все, спасибо. Павлик, да? — Я кивнул. — Занеси таз с маринадом и все остальное в кухню и закрой, если не трудно. Чтобы Боцман не перевернул.

Я рванул за дом. Мангал установили возле подвала, и пес уже лакал маринад из миски, вспугнув мух, гудящих, как бомбардировщики.

— Боцман, фу! — гаркнул я, и пес прижал уши, отошел от таза с видом, что он в общем-то не при делах. — Молодец. Умный парень!

Жаль, не успел с Толиком шашлыки пожарить и расположить его к себе. Убрав вокруг мангала и закрыв миски в летней кухне, я отправился в зал, где все уже расселись за столом. Осталось место возле Андрея на диване. Борис с ним так сильно не хотел соседствовать, что предпочел неудобную табуретку.

Никогда не понимал, зачем детей усаживать за один стол со взрослыми, это здорово ограничивает в общении и тех, и других.

— Толик! — объявила бабушка, — вот в этом графине вино, вот тут чача. Кому что? Поухаживай за дамами.

Мама протянула бокал, тетя Ира и Бабушка — рюмки.

— За мир во всем мире и погоду в доме! — сказала бабушка и замахнула рюмку.

Потом выпили за родителей, за детей, за тех, кого с нами нет — не чокаясь. Раскраснелись. Мама заулыбалась. Пошли анекдоты — сперва безобидные, потом все смелее и смелее.

— Дядь Толя, шашлык — во! — Я показал «класс».

Единственный взрослый мужчина с радостью переключился на меня. Поговорили о маринаде, о том, как выбирать мясо, о рыбалке. Пока женщины судачили, и тетя Ира чуть что хохотала, запрокинув голову, Толик основательно присел мне на уши, рассказал про свои рыболовные снасти, я — про свои и о том, как мы ставриду продавали. Тут и Наташка оживилась, давай мою находчивость нахваливать. Я осторожно направил беседу в нужное мне русло:

— Дядь Толь, а вы с тетей Ирой вместе работаете проводниками? Так бы хотелось с вами в Москву поехать! Андрей, ты был в Москве?

Он фыркнул.

— Был конечно. Она крутая! Там прямо возле дороги — огромный экран, а на нем реклама всякая, как в телевизоре, прикинь? Вот фильм «Беглец» смотрел? Такая же! Как в будущем. Чуть не заблудился там, столько народу!

— В Москве абрикосы не растут, — закинул удочку я. — Дурных денег стоят, наверное. Вы их туда возите?

— Пф-ф-ф, — выдохнул Андрей — будто резиновый матрас воздух стравил.

Толик посмотрел на меня, как на умалишенного.

— У нас там стоянка — семь часов. Что ты за это время успеешь? Их и тут неплохо берут. Да и таскаться неудобно, ты бы видел, что в том поезде! На третьих полках спят, в проходах баулы — ходишь, спотыкаешься.

И что на это скажешь? «Я бы рискнул»? Четырнадцатилетний сопляк, который никогда не был в крупном городе — рискнул бы… Меня не то что деньги делать не возьмут, меня и просто не возьмут, потому что ребенок — это ответственность и балласт. Какие аргументы им ни приводи!

У проводников и так заработок неплохой: берут безбилетных, укладывают на третьи полки, делятся с начальником поезда, тот отстегивает кому надо, чтобы беспредельщики поезд не трогали, челноков не грабили. Всем хватает, и напрягаться незачем. Не каждому свойственно хотеть большего.

— Ирка, покурим? — скомандовала бабушка, поднимаясь.

Ее старшая дочь взяла со стола пачку LM и засеменила следом, мама осталась за столом, и Толик переключился на нее, похвастался, что они завтра едут видик покупать и новый телевизор! Давно мечтали, полгода копили! А еще и видеопрокат рядом с домом открылся.

Видик — это статус. Если есть видик, значит, ты крутой, у тебя много друзей, и все бегают к тебе смотреть фильмы, когда дома нет родителей.

— А какой видик? — оживилась Наташка. — У подруги есть «Тошиба»…

Я глянул на Андрея, самодовольно развалившегося на диване, словно это он на видик заработал, и поспешил к выходу. Мне нужная была тетя Ира, авось ее удастся заинтересовать. Вряд ли, конечно, слишком это предложение нелепо в устах ребенка. Ну а вдруг?

Бабушка курила трубку. Набирала в рот дым и пускала кольца. Тетушка стояла, как на панели, опершись одной ногой на стену и выпуская сизый дым. Они смотрели друг на друга и меня не замечали.

— Слышала, что в городе орудует маньяк? — спросила тетя Ира. — Надо Оле сказать, чтобы Наташку предупредила.

Бабушка пожала плечами.

— Не слышала.

— В «Вестнике» писали. Две девушки пропали у нас и пять — по области.

Бабушка отнеслась к новости скептически.

— Врут небось. Вот ты лично знаешь тех, у кого кто-то пропал?

Тетя Ира качнула головой, бабушка продолжила:

— Вот! Не знаешь, а все туда же — сплетни разносить. Много вранья, очень много. Ни газетам, ни новостям верить нельзя.

Я был с ней согласен. Время такое: народ, как оголодавшая ставрида, хватает голые крючки сенсаций, и любой онанист, облюбовавший парк — маньяк, любая баба, нарядившаяся ведьмой на ролевуху, — провидица, каждый непонятный блик в небе — НЛО.

Я подождал, когда тема маньяка себя исчерпает, мысленно поаплодировал бабушкиной мудрости, подошел к ним и не стал юлить, сказал прямо:

— Теть Ир, вы денег хотите? Раз в десять больше того, что вы зарабатываете сейчас?

Тетушка поперхнулась дымом.

— Павлик, ты о чем?

Я начал издали: сперва о том, какая Москва большая и богатая, потом — что рассыпалась логистика в большой стране, после — что у нас есть овощи и фрукты, а в северных широтах их нет и, сколько ни привези, будет мало. Женщины внимательно слушали, когда на их лицах появилась заинтересованность, я сказал:

— Возьмите меня в Москву. С абрикосами. Буду их продавать. Мне надеть нечего, вещи износились, кеды, вон, расползаются. Хоть заработаю немного, сам оденусь, Наташке вещей куплю.

Заинтересованность стерлась с лиц бабушки и тетушки, будто по ним ластиком провели. Я говорил и чувствовал, как каждое слово падает горстью земли на гробик моих надежд. Тетка онемела от неожиданности, а бабушка строго изрекла:

— Павлик, согласна, ты парень умный и развитый. Но как ты себе это представляешь?

— Ты даже метро не видел ни разу! — поддакнула тетя Ира.

— Да просто! Отнес два ящика абрикосов на привокзальную площадь, продал за несколько часов и поехал назад. Все! Или на рынок ближайший мотнусь, сдам оптом.

Тетя Ира закатила глаза.

— Просто у него! Рехнулся?! Какой рынок?! Там такой вокзал, что Андрюша пошел в туалет и заблудился! А он старше тебя! А метро чего стоит! Нет, Павлик, не ввязывай меня в эту авантюру!

— Мне хватит трех часов в Москве, — настаивал я.

— Тебя, прогонят с рынка, не дадут торговать! — Теткины глаза округлились от ужаса. — И абрикосы заберут! Там бандиты, куплено все!

— Все продают все с пола, — не сдавался я. — Ельцин разрешил. Вон, бабушка со мной рядом постоит, посмотрит, чтобы я не потерялся, а деньги поделим.

— Ну уж нет, а скотину я на кого оставлю? — Бабушка выпустила очередное кольцо дыма; превращаясь в продолговатую прозрачную рыбину, оно поплыло по воздуху.

— Что вы теряете? — спросил я у тетушки. — Это деньги. Большие деньги! Хотите, я заплачу за проезд!

— Ты не заплачь главное, — съязвил Андрюша, подслушивающий нас у двери.

Бабушка обернулась.

— Ты чего это уши греешь? А ну живо в дом!

Тетушка наклонилась, загасила окурок об асфальт и бросила в консервную банку, Боцман сунул туда нос и чихнул.

— Павлик, — проговорила тетушка тоном врача, убеждающего слабоумного. — Это глупая затея только потому, что мой поезд идет транзитом через Украину. Там такой шмон на границе, ты не представляешь! — Ее передернуло. — Погранцы с той стороны только и ищут, к чему придраться. А у тебя еще паспорта нет, ты несовершеннолетний, и нужна доверенность от родителей. Снимут с поезда вместе с товаром — и что?

Рука сама к лицу потянулась. Точно! Был СССР, все поезда ходили самым коротким маршрутом — через Донецк или Харьков, а теперь это другая страна. Беспредел и вымогательство на железной дороге царили вплоть до момента, когда закрыли границу.

Помнится, когда на учебу ехал, на территории Украины с поезда сняли пожилую женщину-диабетика за то, что она советский паспорт не поменяла на российский. Тогда вагон восстал и чуть морду погранцам не набил, но жертву все равно высадили вместе с чемоданами, а их было штуки три.

— Бред, — возмутился я, — мы же не выходим на их территории! По своей стране едем!

— Вот такой бред! — развела руками тетя Ира. — Умом Россию не понять. Упыри. Ненавижу погранцов. Столько крови выпили! Уроды.

«Полностью разделяю», — подумал я и спросил:

— Это один маршрут, или есть резервный?

— Есть дополнительный, но только летом. Идет долго, через Воронеж, и лучше в него не попадать. Ушатанный, грязный, и проводники бухают. К тому же там у меня знакомых мало.

— Если хочешь, вон, — бабушка кивнула на абрикосовое дерево, — соберешь ананасные, продашь у нас на рынке, заберешь деньги и купишь то, что нужно.

— Но в Москве денег получится в четыре раза больше!

Бабушка и тетка посмотрели так, что стало ясно: вопрос исчерпан. Блин, и было же понятно: дохлый номер, но зло взяло, я сжал челюсти. Хотелось что-нибудь пнуть.

Так, ясно. Денежки пролетели фанерой над Москвой, нужно придумывать другой способ вылезти из нищеты. И ведь не предложишь никому бизнес-план! Даже если кто-то и заинтересуется, воспользуется идеей, а потом меня — пинком под зад, и — «Ты кто такой, мальчик?»

Чертов возраст!

Бабушка и Ирина пошли в дом, а мне туда не хотелось. Теперь нужно два-три часа тут побыть, и можно ехать домой. Точнее в подвал, там наши сегодня собираются и будут тусоваться до девяти вечера, а я им тренировку обещал. Да и самому интересно прокачать клан с нуля.

— Абыдно, да? — ехидно сказал из-за спины Андрей и встал рядом, сунув руки в карманы джинсов и покачиваясь с пятки на носок.

Двоюродный братец нарывался изо всех сил. И понятно ведь — подросток пытается задоминировать мелкоту и занять достойное место в социальной иерархии, а зло берет. Вот как с ним себя вести, когда врезать нельзя, а на равных общаться тошно?

— Давай музон послушаем? — предложил он. — Предки телек включили, а дерьмо свое выключили. У тебя хоть магнитофон есть? Ты ваще что слушаешь?

— Вагнера, — ответил я.

— А че это? Типа Розенбаума? — Он презрительно скривился.

— Это земляк «Скорпов». Фу, позор — Вагнера не знать, — улыбнулся я.

Еще разубеждаюсь, что чем тупее человек, тем выше у него самомнение.

— Металлисты — прошлый век! — выпятил грудь братец.

— А сам-то говнарь небось?

Андрюха воровато огляделся и зашептал:

— Что б ты понимал! Мне такое недавно подогнали! Кореш дал переписать одну группу… «Красная плесень» — слышал?

— Так и есть — говнарь, — ехидно констатировал я. — Про лобковых вшей и дерьмо мне неинтересно. Давай, вон, калитку бабушке починим, а то отвалится скоро.

— Ну ты жополиз! — попытался меня уязвить Андрюша, вытащил руки из карманов и скрестил на груди. — Да она и так тебе абрикосов даст, бабка у нас добрая. А я сюда отдыхать приехал, и так весь год пахал!

— Где инструменты? — спросил я, придумав, как избавиться от, мать его, кузена.

— Хрен бы я знал, — ответил он и пошел в огород.

Обычно инструменты хранились в подсобке, а в частном доме? Конечно же в гараже! Я выбежал на улицу, но обнаружил на дверях гаража амбарный замок.

— Андрюха! — крикнул я. — Дай ключ.

Донесся протяжный вздох. Думал, братец скажет: «Че это ты раскомандовался?» — но нет, принес связку, бросил мне через забор так, чтобы она упала, но я ее поймал и принялся подбирать ключ. Похоже, вот этот, ржавый, как и замок. Смазать бы! И замок, и все петли, а то не скрипят даже, а визжат, как свиньи недорезанные.

С замком пришлось повозиться, но он поддался. Отодвинув створку ворот, я вошел внутрь и обомлел: на меня таращилась круглыми фарами «Победа». Сначала я подумал — белая, но присмотрелся и понял, что нет — бежевая. Пыльная, с паутиной на дворниках, спущенными колесами, но и так видно, что она в идеальном состоянии. Ни царапинки. Помыть, и заблестит, засияет!

— Выключатель справа. — Голос Андрюхи заставил меня вздрогнуть.

— Крутая тачка! — не сдержал я симпатии к ретромобилю.

— Пфф, старье! Бабка вцепилась в нее, как в дедов гроб. Говорит, ни за что не продаст память о деде. Продала бы — давно видик бы купили!

— Ну ты и дебил. — Не хотел говорить, само вырвалось. — Лет через двадцать она будет стоить, как крыло самолета. Дороже, чем твоя квартира.

— Это ты дебил, — обиделся Андрюха и блеснул интеллектом: — Она и так старая, а через двадцать лет вообще древняя будет, и кому она нахер понадобится? Машины ведь как, с каждым годом дешевеют.

Помнится, году этак в двадцать третьем я видел объявление о продаже «шестерки» за — та-дам! — пятнадцать лямов. Потому что автомобиль был практически новым.

— Знаешь, что такое антиквариат? — спросил я и сам же ответил: — Старые иконы, драгоценности, монеты, которые в свое время ничего не стоили, а сейчас стоят целое состояние. Вот и эта машина — так же, а видики твои через двадцать лет даром никто брать не будет, появится что покруче.

«Сам увидишь, если доживешь», — мысленно продолжил я.

— Ну ты чудик! — усмехнулся он. — Че еще сочинишь?

— То, что нам сегодня по**й, потомки назовут эпохой, — пропел я, попытался открыть дверцу машины, но она была заперта.

— Нафига это тебе? Скажи еще, что водить умеешь.

— Если умею, ты поцелуешь мне ботинок? — сыграл я по его правилам.

— С хера ли?

Андрюха вошел, щелкнул выключателем — загорелась лампочка, висящая на проводе. Вместо того, чтобы искать отвертку, молоток и гвозди с шурупами, я стоял и пялился на «Победу». Так хотелось поставить ее на колеса, отмыть, завести и слушать, как рокочет стальное сердце. Я и сам бы, наверное, смог ее привести в порядок, если бы были инструменты… правда, это вызовет вопросы. Надо взять пару журналов из библиотеки, чтобы показать, что я интересуюсь механикой, изучаю автомобили.

— Че застыл? Столбняк напал?

Действительно, чего застыл… Я двинулся вдоль затянутых паутиной полок. Дед был рукастым, чего тут только нет! И все разложено по коробкам, подписано. Ключи разнообразные, отвертки, рубанок, похожий на носорога, молотки и молоточки. Ручная дрель. Шпатели…

Так, стоп! Я калитку собирался чинить. Под руку попалась масленка. Я капнул на руку, понюхал, растер, а то мало ли что туда налили… Нет, масло. Хорошо, беру.

О, вот коллекция паяльников! Где ж вы раньше были? А на полке выше — новенькие дверные петли. Пожалуй, возьму. Сложив все необходимое в картонную коробку, я вышел из гаража, смазал петли ворот, сощурился на солнце.

— Че, ты в натуре будешь чинить забор? — не поверил Андрюша.

Я молча осмотрел калитку. По-хорошему, новую бы поставить, тут не в петлях дело, а в трухлявых деревяхах. Но это точно не сейчас. Пока — поставить заплатку из фанеры вниз, вверху состояние дерева терпимое. Года на два должно хватить. И хорошо, что тут шурупы, а не гвозди. Или плохо, потому что они проржавели, и никак их не выкрутить, только с мясом выдирать. Или хрен с ней, с заплаткой, полностью поменяю доску, благо в гараже есть подходящие.

— Че, переоценил себя? — радостно сказал надзирающий Андрюха.

Я молча принялся снимать петли.

— Принеси доски, в углу стоят. И пилу.

— Че это я…

Вот же придурок! Пришлось идти самому. Доски почернели от времени и сырости, но были вполне бодрыми, я взял одну, на улице подогнал по длине и приладил на место трухлявой, принялся прибивать гвоздями.

За этим занятием меня застали бабушка и тетка, вышедшие на перекур, спикировали двумя соколицами, нависли. Я объяснил, что собираюсь делать, тюкая молотком по гвоздям. Затем приладил петли начерно и скомандовал:

— Андрей, держи. Не перетрудишься, минут пять максимум напрягаться. Не смотри так, калитка не тяжелая.

Тут уж ему не отвертеться, пришлось помогать. Я не соврал: пять минут — и калитка на месте.

— Ну даешь! — покачала головой бабушка, набивая трубку табаком. — Спасибо.

— Гарантия — два года, — улыбнулся я. — Что еще починить, а то скучно?

Глаза тети Иры все круглели и круглели, но, надо отдать ей должное, она не стала позорить Андрея. Будь на ее месте мой отец, он бы прилюдно заявил: «Посмотри, какой молодец, не то что мой Пашка (Наташка, Борька), чмо безрукое».

— В кухне радио замолчало, — ехидно улыбнулся Андрей, все пытающийся вывести меня на чистую воду — посмотрите, мол, только треплется, но ничего не умеет.

— Не обещаю, но попытаюсь, — сказал я и отправился в гараж — относить инструменты и брать паяльник.

Старенькое радио-говорунок висело на кухне — пожелтевшее от времени, прямоугольное, с круглым запыленным регулятором громкости. В привычное время таких не осталось даже у стариков, телевизоры полностью вытеснили радио. Так что воскрешение говорунка было своего рода делом чести.

Андрюха, всячески пытавшийся выставить меня выскочкой и неумехой, сдался, когда я всего-то припаял шнур. Бабушка сразу же настроила любимую волну, и радио ожило, запело прямо в моих руках:

— Кондуктор не спешит, кондуктор понимает…

Я убавил звук и прицепил радио на место, встав на кухонный стол. Когда слезал, вошла раскрасневшаяся и повеселевшая мама, и бабушка умилилась:

— Ну ты даешь, Оля! Такого парня вырастила: калитку починил, радио петь заставил. Мастер на все руки! С таким точно не пропадешь.

Мама посмотрела на меня с недоверием, словно в первый раз увидела, а следом за ней вошел Толик и возмутился:

— Эльза, не могли меня попросить?

Бабушка махнула рукой.

— Ой, Толик, неудобно. Ты столько работаешь, отдыхай.

Поймав его недовольный взгляд, я пожал плечами:

— Мне просто стало скучно.

Фыркнув, Андрюха наконец удалился и, видимо, своей тяжелой аурой выдавил из дома Наташку с Борисом. Брат, задерганный старшими, пытающимися самоутвердиться за счет слабого, затанцевал рядом со мной:

— Па-аш! Уже пять часов! Ты тренировку обещал! Поехали домой! Мам, можно мы на тренировку?

И снова она удивилась.

— Что еще за тренировка?

— Старшеклассник приемы показывает, — соврал я, подмигивая брату. — Сегодня в семь должен прийти.

— А ты, Оля, оставайся с нами, — решила за маму тетя Ира, тоже румяная и довольная, обняла ее, радостно сощурившись. — Столько лет не виделись!

— Как же они одни? — растерялась мама.

— Как Шарик в гостях у Барбоса, или как там их звали, — серьезно ответил я. — Вернешься ты домой, а квартира развалена, все вынесли, включая ванну и унитаз, на полу спят цыгане, а на балконе коза.

Тетя Ира захохотала. Захмлев, она забыла, что взрослая, и стала вести себя, как девочка.

— Наташа, с тебя спрошу! — погрозила пальцем мама, но как-то без энтузиазма.

Сестра закатила глаза, всем своим видом показывая, что она услышала несусветную глупость, и прошептала:

— Ма, самому младшему двенадцать лет! Его не надо пеленать и кормить из бутылочки. Или надо, а, Борямба?

— Да задрала ты! — буркнул он, отходя в сторону.

— Мы поехали, — сказал я. — Бабушка, спасибо, все очень вкусно. Тетя Ира, приятно познакомиться. Дядь Толя, шашлык обалденный…

Бабушка вскинула руку:

— Стоять! Без пирогов не отпущу!

Она юркнула на кухню, где по радио крутили песни ее молодости, загремела посудой. Повисла неловкая пауза, которую поспешила заполнить тетя Ира:

— Дети, тоже рада познакомиться, вы такие классные! — Смотрела она почему-то только на меня.

Эх, Ирина, ты ведь даже не догадываешься, какой план мне обломала! Впрочем, к этому разговору мы еще вернемся. Но, скорее всего, придется искать обходные пути. Обидно.

Бабушка вынесла корзинку со снедью, расфасованной в бумажные кульки, каждого внука обняла и поцеловала в щеку. Губы у нее были сухие, жесткие и пахли табаком.

Мы втроем устремились к выходу, но не тут-то было! Все семейство, кроме Андрюши, отправилось нас провожать, даже Толик, тоже пьяненький и веселый. Почуяв во мне мужика, он попытался присесть на уши и заплетающимся языком рассказывал устройство радиоприемника. Он-то учитель физики по образованию, на проводника поезда выучился, чтобы хорошо зарабатывать.

А я украдкой поглядывал на маму. Все-таки хорошо, что мы сюда приехали: она расслабилась и ожила. Впервые вижу ее такой живой. Позже покажу ей, что она не одна, взрослые дети тоже могут поддержать — и совсем оттает, станет похожа на человека, а не на функцию родителя. Мама ведь настолько закрытая, что я не знаю, какая она настоящая.

От словесного потока Толика у меня в мозгах заискрило, но спас автобус, знакомый уже белый ЛАЗ с красной полосой, обещающий квест «Выживи в чистилище».

Мы, конечно, выжили. Наташка и Боря вышли на остановке возле Илюхиного дома, прихватив половину пирожков, я поехал домой за спортивками — и свои возьму, и сестре с братом прихвачу. У меня оставалось полчаса, должен успеть.

Когда я вышел из автобуса, дыхание ветра принесло отчетливый запах моря и разогретого солнцем можжевельника. Как же, черт, побери, я по этому скучал! После треньки рванем на море. Вода еще и до двадцати градусов не прогрелась, но когда это меня останавливало?

Навстречу мне на остановку шагала баба Валя.

— Здравствуйте! — кивнул я ей и кое-что вспомнил: она умрет от рака через два года. Возможно, болезнь уже подтачивает ее изнутри…

— Павлик, подожди! — Она достала из кармана платья конфету «барбариску» и протянула мне.

— Спасибо, — искренне улыбнулся я. — Вы давно были в больнице?

Баба Валя махнула рукой.

— Ой, давно. Не люблю туда ходить — залечат.

— Мама сказала, что вам надо сделать снимок легких. И все. Это бесплатно.

— Спасибо, Павлик, за заботу, но передай маме, что не пойду. Туда если попал — сразу и пропал.

«Ну вот и как ее туда загнать? — думал я, провожая взглядом не по-старушечьи прямую спину. — Не тащить же волоком!» Я развернулся к дому и увидел единственного гопника, который ко мне хорошо относился — Каюка. Он вырулил из-за нашего дома, держа узел из простыни, очевидно, с вещами.

— Мартынов! — крикнул он и помахал рукой.

— И тебе привет, Юрка! Ты чего тут?

Он подошел ближе, и я разглядел фингал под его правым глазом.

— Да так, — дернул он тощими плечами и жадно уставился на корзинку с пирожками. — Слушай, у тебя есть что-нибудь пожрать? А то из дома выгнали…

Я выудил пирожок, в который Юрка жадно вгрызся и, забыв обо всем, чавкал, как оголодавший зверек, только что не урчал. От него тянуло дымом и немытым телом, грязную шею расчертили потеки пота.

— А живешь ты где? — спросил я.

— Да тут, в ДОТе, — он кивнул на гору. — Туда дождь не затекает, я там лежку сделал. До октября перекантуюсь, пока не холодно.

Вспомнилось, как мы коротали там ночь с Наташей, когда отец попытался ее избить, заплесневелый матрас со вспоротым брюхом вспомнился. Не спрашивая, хочет ли, я отдал Каюку еще пирожок и смотрел, как он, зажав ногами узел с пожитками, жадно поглощает угощение. Сколько он не ел? День? Три? Подножным кормом не особо разживешься: поспела только черешня. Но главное — почему он не пошел к приятелям, которые накурят и худо-бедно накормят?

Неужто и правда решил стать человеком? Такое редко, но бывает. Вот так пройдешь мимо котенка зимой, утром обнаружишь его трупик…

Юрка все-таки не котенок — человек. И что с ним делать?

— А чего тебя из дома выгнали? — спросил я, протягивая Юрке третий пирожок.

— Мефал, — ответил он с набитым ртом, прожевал и уточнил: — Алкашей полный дом, бухают, махачи постоянные. Зае**ло. Спасибо за хавку. Реально желудок к спине прилип.

Решение пришло внезапно. Как бы пафосно это ни звучало — будто бы спустилось сверху. Я просто знал, что так — правильно.

— Идем ко мне, — предложил я. — Хоть помоешься, а то от тебя воняет. Чаю попьешь.

Каюк округлил глаза.

— Че — реально? Прям к тебе? А родоки че скажут?

— Отец ушел. Совсем. Мать только завтра будет. Выспишься, откиснешь, а дальше решим.

— Да че там решать! Нафиг я вам уперся, — потух Юрка.

— Почему ты не пошел к корешам? — задал я еще один вопрос, пожалуй, самый важный.

— Не хочу сдохнуть, как Вичка. Они ж все упоротые!

Решение вызрело окончательно.

— Давай ко мне. Пока побудешь там.

Каюк засеменил следом. Бросил в спину:

— Охренеть!

После того, что устроил отец, воровать в квартире нечего. Можно разве что какую кастрюлю вынести. Вот и будет проверка на вшивость. Если Каюк накосячит, значит, я ошибся. Но разве не стоит эта ошибка шанса сохранить человеческую жизнь? Сколько таких жизней оборвалось просто потому, что никто не протянул руку, когда это было нужно?

Мы поднялись на второй этаж, я прошел в кухню и поставил чайник на газ, Каюк остался топтаться в прихожей.

— Иди сюда. Вещи тоже давай, постираем, но не сейчас. Клопов ты не принес, надеюсь?

— Гонишь? Я в море моюсь.

Каюк остановился в дверном проеме, не веря в происходящее.

— Жрать хочешь? Чай, там. Сало есть соленое. — Я сунулся в холодильник. — Ставрида жареная. Что будешь? Суп еще, но он невкусный.

— Су-уп, — мечтательно протянул Каюк. — Сто лет суп не ел.

Я разогрел ему блевунчик, которому уже много дней, и Каюк, хлюпая и чавкая, приговорил две порции. Можно сказать, спас блевунчик. Мне подумалось, что двадцатый век заканчивается, а у нас в стране дети голодают! И ведь не Африка!

Потом Каюк взялся за ставриду и сожрал полтарелки. Рыгнул, сложил руки на округлившемся животе.

— Щаз спою.

Я глянул на настенные часы: до тренировки оставалось двенадцать минут.

— Юра, расклад такой: воду дадут после шести, помоешься и спи. Ешь все, что найдешь, но не обжирайся — понос нападет с голодухи, и вообще помереть можешь. Мы придем ближе к десяти, а завтра попытаюсь найти, где тебе ночевать.

— Мы — это кто? — вытянув шею, спросил он.

— Наташка и Боря.

— А не прогонят?

— Не ссы, без меня они не явятся, а со мной — не посмеют. Все, мне пора бежать, — Я метнулся в детскую.

Юрка тоже вскочил, напрягся.

— Куда?

— На тренировку. Надо уметь бить морды, — ответил я из комнаты, запихивая Борькины и Наташкины спортивные штаны в сумку.

Каюк последовал за мной, снова замер в проеме двери и сверлил спину взглядом. Наконец не выдержал:

— Нафига ты это делаешь? Тебе ж из-за меня прилетит!

Его реакция очень подкупала. Другой бы думал, как подольше побыть в комфорте, а Юрка обо мне печется. Или просто осторожничает, думает, что я потом выкачу счет, который ему не оплатить?

— Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо, — честно ответил я, перекидывая через плечо раздувшуюся сумку.

— Но… зачем тебе?

— Потому что так правильно, — ответил я. — Не ссы, почка мне твоя не нужна, в рабство тебя не купят, уж очень ты хилый. Спать — на этой кровати, — я похлопал свою. — Но только после того, как помоешься. Если грязным ляжешь, вернусь — урою. Понял? — Каюк закивал. — Ну все, бывай!

— Спасибо! — донеслось вдогонку.

Пока бежал на базу, я думал о Юрке. Каким бы он был, если бы родился в нормальной семье? Неплохой вроде парень, только, как же это называется? Соцпедзапущенность.

Ему уже тринадцать, можно ли его направить и сделать из него человека? Не поздно ли? Да и куда девать Юрку? К себе не возьмешь — некуда. В подвал не поселишь: это зона ответственности Ильи, да и друзья будут против, у нас все-таки приличная компания. К бабушке? Будет помогать по хозяйству и ухаживать за скотиной. Но — будет ли? Он же не приучен к работе!

Одно я знал точно: дети не должны голодать и скитаться. Я сделаю все, от меня зависит, мое дело дать шанс, а сможет ли Каюк им воспользоваться — второй вопрос.

На базу я прибежал минута в минуту. В первую очередь пожал руку Илюхе, хоть и пришлось к нему идти в конец зала, который мы выделили под тренировки, затем — Димонам: Минаеву и Чабанову, и непонятно как затесавшемуся в нашу команду Рамилю Мелехову. Но — затесался и прижился, и вот уже почти свой. Гаечке тоже пожал руку, как своему парню.

Наташка и Борька взяли спортивки и пошли переодеваться. Когда вернулись, все уже выстроились по росту, как на физкультуре.

— Ну что, готовы потеть и надрываться? — спросил я.

Все заулыбались. Наташка тушевалась, неуверенная в своих силах. Борька, наоборот, был, как пионер, готов.

— Упражнения выполняем в меру сил, — сказал я. — Кто умер — отдыхает. Ну что, поехали?

И поехали, а я вспомнил тренировки в армии и адаптировал их для хилых нас. Сначала разминка — выжили все. Потом — двадцать минут жести. Думал, Наташка первая сойдет с дистанции, но где там! Похоже, они с Гаечкой доказывали друг другу, что достойны быть в мужской компании.

Первым сдался Борька, распластался на расстеленном полотенце, красный и блестящий от пота. Вторым полег Димон Чабанов. А девчонки держались, отжимались, выпрыгивали. Сам я работал на пределе возможностей, до цветных кругов перед глазами.

Самыми сильными были Илья и Рамиль, но и они распластались на полотенцах, когда выполнили последнее упражнении.

— Ну ты зверь, сенсей, — прохрипел Минаев.

Мне нельзя было показывать слабость, потому я стоял, когда другие валялись, пусть перед глазами темнело и казалось, что у меня два сердца: одно в груди, другое в ушах.

— Зато в сентябре как придем в школу, как всех нагнем! — замотивировал их я.

Гаечка перекатилась на спину и блаженно улыбнулась — наверное, представила, как возит мордой по полу Карасиху, которую сложно одолеть, потому что она дерется, как росомаха, и ездит в качалку в город.

Потом мы на единственном матрасе отрабатывали падения и освобождения из захватов — где-то полчаса. А после я предложил:

— Давайте сгоняем на море, охладимся? Только бегом?

— Фигня вопрос, — поддержал меня Рамиль. — Тут же рядом!

Меликов вскочил, остальные поднялись, как старики, кряхтя. Это он так прокачался, таская ящики с овощами? От рынка, оказывается, польза не только материальная.

— У меня купальника нет, — пожаловалась Наташка.

— Значит, в пролете, — развела руками Гаечка. — Я буду купаться в футболке. Ну че, погнали?

И мы погнали наперегонки, подначивая друг друга и улюлюкая. Солнце еще не село, зацепилось за край горы. Мы за пару минут прибежали к заливу, разделись и плюхнулись в море. Ну как плюхнулись: с разбегу не получилось, потому что на дне были скользкие валуны. Вошли по колено, а дальше — на живот и грести до глубины, где наконец можно нырнуть, раскрыть глаза и с наслаждением смотреть, как толщу воды пронзают солнечные лучи, скользят по вытянутым рукам, золотят кожу.

Вынырнуть, хлебнуть воздуха — и снова под воду, обжигающую разгоряченное тело. Ка-айф!

Какой же кайф, когда ты молод, беззаботен и вся жизнь впереди! Кто-то дернул за ногу. Я перевернулся под водой, вынырнул и плеснул ногами, обдавая Илью ворохом брызг. Он ответил тем же. К нам присоединились Димоны, и так мы плескались под осуждающими взглядами девчонок, пока не замерзли. Наперегонки погребли на берег, выползли, как тюлени, и закутались в полотенца.

— Че завтра? — спросил Илья.

— Я бы порыбачил, — ответил я. — А вечером можно повторить. — Надо качаться, а то мы — рахиты.

— Я завтра не встану, — пожаловалась Наташка, которая, повернувшись к нам спиной и обернувшись полотенцем, сняла мокрую футболку, надела спортивную кофту на голое тело, чиркнула молнией.

— Втянешься, — сказала Гаечка. — У меня вообще, вон, руки дрожат. Но круто ведь!

Я вспомнил про Юрку и проговорил:

— Когда шел домой, встретил Каюка, помните такого?

— Дебил, — скривилась Наташка.

— Ага, — поддержала ее Гаечка. — И что?

— Его из дома выгнали, и он пошел жить к нам в ДОТ. Это развалины возле нашего дома.

— Это наш ДОТ, пусть проваливает, — напряглась Наташка, а я продолжил:

— Он не к гопоте подался, а стал бомжевать. И вообще Юрка сказал, что завязывает с клеем и бухлом.

— И ты поверил? — В голосе Ильи проскользнули нотки осуждения.

Кажется, я допустил стратегическую ошибку. Это для меня Каюк — обделенный ребенок, которому нужно помочь, для всех остальных он — недавний враг, его надо заклевать, добить. Представляю, какой вой поднимется, когда я скажу Наташке и Боре, что он у нас гостит. Убедить их будет сложнее, чем родителя — уговорить пригреть бездомного котенка.

— Пусть в детдом идет, — прогудел Чабанов. — Там накормят.

— А если он и правда завязал и хочет стать нормальным? — спросил я, уже зная, что они ответят.

— Не верю, — отрезал Илья.

— И я, — сказал Минаев, который, обмотавшись полотенцем, все не мог втиснуться в штаны, липнущие к влажному телу.

Самой доброй оказалась Гаечка:

— Вот пусть сначала станет, а там посмотрим.

— Рамиль, а ты что думаешь? — спросил я у Меликова, уже понимая, что в подвал Юрку не пристроить.

Парень развел руками.

— Ну Каюк, ну выгнали, да. И что? Нам это зачем? Пусть на рынок идет и помогает, да, тачки катает. И заработает, и накормят.

— Поможешь его туда пристроить? А то ж ведь пропадет, как Вичка.

Меликов мотнул головой.

— Не. Вдруг он начнет воровать, да? И я буду крайний. Меня отец выпорет.

Ясно, тему пора закрывать, и я поднял вопрос, что нам делать завтра:.

— Я точно на ставриду с самого утра. Наташа, Илья? И вообще, кто с нами? Места на моле много, только снасти нужны.

— Хочу! — воскликнула Наташка. — И деньги — пополам?

— Как и в прошлый раз.

— Я тоже хочу, только удочки нет, — вздохнул Илья. — Куплю завтра и, может, присоединюсь.

— Я буду в подвале рисовать Робокопа, — сказал Борька. — Илья, ключ дашь?

— Мне надо родителям помогать, — с тоской произнес Рамиль. — Товар привезут, до самой ночи таскать.

У Димонов и Гаечки не оказалось снастей, так что на промысел пойду с сестрой, а в семь вечера мы снова условились встретиться здесь и потренироваться.

— А сегодня че? — спросил Рамиль. — Времени сколько?

— Около восьми, — предположил я.

— В «мафию», — блеснул глазами Димон Чабанов, и все его поддержали. — А в десять мне надо домой.

— И мне, — с сожалением сказал Минаев.

Навстречу нам из проулка вышел знакомый силуэт, в котором я сразу узнал Русю. Мой недруг напрягся, съежился, попятился назад, прячась за ствол шелковицы. Можно было бы его погонять, как он когда-то гонял меня, но я не стал, а остальные то ли его попросту не заметили, то ли тоже решили не связываться. Никогда не понимал радости от нагибания слабого.

Пока шли, я думал о том, зачем мне это. Зачем ходить в подвал, развлекать детей, когда можно с головой уйти в торговлю и что-то замутить. Вспоминал то, другое детство, когда ты совсем один, не к кому пойти, некуда бежать. Наш подвал — точка притяжения, где все свои и всегда поддержат. Наташка взялась за ум, Боря учится рисовать, развивает талант. Вполне возможно, что и Димоны вместо того, чтобы уйти после девятого в фазанку, глядя на нас, будут развиваться. Их жизни изменятся, побегут круги по реальности, меняя ее.

А Юрка — это вообще неучтенный фактор, по сути нежилец, которого не должно быть через пару лет. Каким будет его вклад в трансформацию будущего? Уж точно побольше, чем у остальных. Если он, конечно, не скатится обратно.

Эта точка притяжения создаст новый тренд: круто не бухать по подворотням, а быть продвинутым, и к нам потянутся, с нас будут брать пример, и кто знает, сколько ребят выберет другой путь.

Надо бы настолками обзавестись — мафия скоро всем надоест. Моя задача — заинтересовывать и озадачивать, и она не менее важна, чем заколачивание бабла.

Разошлись мы в начале десятого, пожали друг другу руки, и уже на полпути домой я остановился и сказал:

— Наташа, Борис, есть новость, которая вам не понравится.

Брат и сестра замерли, уставились на меня, я продолжил:

— Юрка Караев, он же Каюк, сейчас у нас дома.

Наташка выпучила глаза.

— Что? Один? Ты оставил там без присмотра этого отброса? Ты с дуба рухнул?! В нашей квартире? Ну ты баран! Не ожидала.

— Да-а, — протянул Борька. — А Русю ты не притащил?..

— И ты уверен, что он еще там, Каюк твой? — Она закатила глаза, набрала воздуха и заорала: — Да я тебя прибью, если хоть что-то пропало! Придурок, блин! Жа-алко ему этого… этого…

— Договорились. Прибьешь, — спокойно согласился я. — Но выгонять его не будешь. Он переночует и уйдет.

Если он еще там. Не приученный к лотку уличный кот будет гадить, где захочет. Уличная собака — разносить квартиру. Каюк тоже уличный, но все же человек. Очень на это надеюсь.

И как объяснить брату с сестрой, что мне нужно совершать на первый взгляд нелогичные поступки, чтобы изменить будущее?

— Ты мне не указывай! — беленилась Наташка. — Это моя квартира, и я против Каюка! Да я его…

— А если я попрошу? — не повышая голоса, поинтересовался я. — Я ведь нечасто прошу, и не просто так.

Наташка захлопнула рот, засопела.

— Давайте представим, что это квест… — продолжил я.

— Что? — вытянул шею Борис.

Я зашагал дальше, говоря на ходу:

— Игра такая: «Сделать Каюка человеком». Типа научи щенка приносить палку. Давайте попробуем? Все, что от вас потребуется — проявить дружелюбие, и посмотрим. Вы ведь никогда не дрессировали людей?

Наташка внезапно успокоилась и захихикала.

— Каюк, к ноге! Каюк, принеси тапки! Ха-ха!

— Нет, унижать его не надо. Просто отнеситесь по-человечески, и завтра он уйдет.

— Ага, иначе мать заругает, — буркнул Борис. — Надеюсь, он не украл мои краски.

Игровой элемент в на первый взгляд неприятном деле заинтересовал сестру и брата, вроде они уже не были яростно против Юрки.

Мы подошли к дому, я запрокинул голову, надеясь увидеть светящееся окно кухни, но оно было черным. Шевельнулось дурное предчувствие, злость на себя. А что, если и правда Юрка сбежал, прихватив все, что может унести? Стервец, поймаю — урою, как и обещал.

Ступенька, еще ступенька. Я шел первым, мне нужно было узнать, что в квартире, раньше других. Если Каюк сбежал, дверь должна быть открыта. Я потянулся к ручке, подергал… Заперта! Отпер ее своим ключом, вошел в квартиру, накрыл ладонью выключатель в прихожей. Щелк!

Пока Наташка и Боря раздевались, я метнулся на кухню: все на местах, посуда перемыта. Заглянул в спальню: свернувшись калачиком, Каюк спал поверх покрывала, подергиваясь во сне. Фух, не ошибся в нем!

— Это что? — проговорила Наташка. — Он вымыл нам пол?

Ее голос разбудил Юрку, он вскочил, вытянулся, как сурикат, растерянно захлопал глазами, готовый к тому, что его будут гнать. Наташка и Боря вошли в спальню, я напрягся. Но Каюк повел себя неожиданно правильно.

— Привет. Я тут это… В общем, спасибо, хоть выспался. Я, если че, пойду, да? — Он покосился на меня. — А вы, это, если че не так… Короче, простите, вдруг что раньше.

Наташка окатила его презрением, тоже посмотрела на меня, и я сказал:

— Как и договаривались, оставайся до завтра, пока мама не вернется.

Шумно выдохнув, Каюк опустился на кровать, его глаза предательски заблестели, и он отвернулся. Наташка ушла в кухню, Борис засопел, подошел к нему и положил руку на плечо.

— Не парься. Забыли.

Мой брат всегда был добрым мальчиком. Каюк расчувствовался и по-девчачьи хлюпнул носом. Я выдохнул. Получилось!

— За уборку спасибо! — крикнула из кухни Наташка.

— Ты помылся? — спросил я.

— Да. Но не понял, как включать колонку, и так — под холодной. Вещи постирал, нашел мыло.

Он все еще не верил, что его не гонят, говорил с опаской. Ведь не бывает, чтобы помогали бывшие враги. Что-то тут не так! Где-то точно есть подвох.

— Вещи до завтра просохнут. Может, одну ночь придется перекантоваться в ДОТе, потом что-нибудь решим, — пообещал я, подошел к шкафу, вытащил толстенную книгу «Пасынки вселенной» — сборник фантастических рассказов и повестей — протянул ему. — Вот. Там есть интересное.

— Может, лучше телек? — осторожно поинтересовался Каюк.

— Я не понял, ты хочешь развиваться или деградировать? Учись читать. Пригодится.

— Так я умею.

— Вот и докажи.

С протяжным вздохом он открыл книгу. И начал читать повесть Кемпбелла «Кто ты». Мне она очень нравилась в детстве, я ее до сих пор помнил в деталях — жуткая вещь. Но Каюк страдал, ерзал и чесал голову, грыз ногти. Кажется, знаю, как их заинтересовать.

В одиннадцать мы легли спать: мы с Наташкой в родительской спальне, Борька и Каюк — в детской. Я оставил включенным свет в туалете, чтобы не было так страшно, открыл туда дверь и заупокойным голосом принялся рассказывать ту самую повесть, над которой страдал Каюк: арктические льды, станция, откуда некуда деться, неведомое нечто, которое всех жрет под завывания ветра, принимая облик того, кого сожрало, и непонятно, человек ли перед тобой или так называемый суррогат — тот, кого тварь скопировала. Сумасшедший патологоанатом, который всех пытается убить… Закончил рассказ я на моменте, когда выяснилось, что даже ошметки пришельца самостоятельны, и его нужно выжигать до последней клетки.

— А теперь спать, — объявил я.

— Заснешь тут, — проворчал Борька. — Тварь прикончили?

— Я охрип и устал. Продолжение завтра. Кому сильно интересно — в книге написано.

— Ну расскажи! — заканючил Борька.

— Нет, — ответил я, прошлепал в туалет и выключил свет. — Всем спать. Нам завтра деньги зарабатывать, я поставил будильник на семь.

Закрывая глаза, я очень хотел увидеть повторение того сна, где цифры таймера сменились с 25.07.2025 на 15.08.2025, но спалось без сновидений. Проснулся я с мыслью о маме: как она там? Расслабилась ли? Вряд ли. Как расслабишься, когда висишь над пропастью. Да и сегодня результат пункции вряд ли будет. Хоть и сказали в больнице, что ждать от одного до трех дней, я отлично знал, что обычно это три дня.

А когда встал с кровати, понял, что мой план сработал: красноглазый Каюк, собрав вещи в узелок, попросил:

— Дашь мне книжку? Так интересно, че там дальше.

— Фиг тебе, — возмутился Борька с кровати. — Я первый читаю!

Это была моя книга, купленная на честно сэкономленные, потому я вручил ее Каюку со словами:

— До заката она твоя. Не вернешь…

— Да-да, в курсе — уроешь! — радостно закивал Каюк, одержавший маленькую победу, хотя на самом деле это моя победа.

Это был чистый и незамутненный кайф — когда все получается и кажется, что мир тебе улыбается. Соленный ветерок в лицо, ласковое солнце, рыба, трепещущая на крючках, да крупная! У нас с Наташкой клюет, у мужиков по соседству — хуже, и матерые рыбаки косятся с завистью, переползают поближе к нам, думая, что тут место более удачное, но результат неизменен. Мы — круче. Мы — лучшие!

Когда ведро наполнилось, продавать рыбу, кряхтя и охая после вчерашней тренировки, отправилась Наташка, вернулась через два часа, как робот, на негнущихся ногах, потрясла мокрыми волосами и отчиталась:

— Две сто! Аж болеть перестала!

— Круто! — оценил я.

— Только пакетов из пленки мало осталось… — Она глянула в мое ведро. — О, почти полное. Вот, не стерпела, искупалась.

К тому моменту я изрядно вспотел и на солнце слегка запекся в собственном соку.

— Значит, твоя очередь ловить, а я — в воду и — продавать.

На пляж я бежать не стал, решил освежиться прямо возле мола, где сидел на камне усатый мужик рахитичного телосложения и смотрел в бинокль, а потом вдруг как подорвался, как забегал и замахал руками! Тонет кто-то, что ли? Я всмотрелся вдаль, но сигналов бедствия никто не подавал. Только я собрался плюхнуться в море, как мужик спикировал на меня, вцепился в руку и забормотал:

— Не ходи в воду, мальчик! Там акулы! Рыбы с вот такими плавниками! — Он указал в бухту и нервно потер подбородок.

Я прищурился и заметил разрезавший морскую гладь плавник дельфина. Один, второй, третий. Это каким надо быть… недалеким, чтобы дельфинов с акулами спутать? У нас скорее люди представляют опасность для маленьких акул, катранов. Помнится, мать раздобыла акульи головы и сварила уху. Мясо было нежным, непередаваемо-вкусным.

— Страшная акула афалина, — сказал я, вывернулся из захвата, нырнул с разбегу, и мне показалось, что от соприкосновения с раскаленным телом вода вскипела.

Бухта прогрелась хорошо, и я позволил себе наныряться вдоволь. А когда погреб к берегу, мужик с биноклем весь берег оббегал, размахивая руками. Из воды вылез его приятель, и усатый принялся тыкать ему в лицо бинокль, рассказывая про рыб «с вот такими плавниками» и показывая на меня. Ага, сейчас акулы начнут терзать мою бренную тушку…

Я обернулся и замер: в нескольких метрах от меня блеснул плавник афалины, зашипел выдыхаемый через дыхало воздух. И понятно, что опасность минимальна, но, когда рядом с тобой плещется эдакая туша, как-то тревожно. Вдруг дельфину взбредет в голову поиграть? Если разгонится, он вполне может сломать ребро, ткнув носом.

Когда нет рыбы, дельфины — это хорошо, они могут пригнать стаю. Но когда рыба есть, часто эффект обратный. Похоже, наша рыбалка закончилась.

Подождав, пока стая уплывет, я погреб к берегу. Мужики потеряли ко мне интерес, я оделся и побежал на мол, уже видя, что рыбаки вытаскивают пустые крючки. Но почему-то на нашем месте было непонятное оживление: народ толпился, закрывая сестру, смотрел вниз. С мола кто-то свалился, что ли?

Протолкнувшись к своему ведру с рыбой, уже полному, я встал рядом с улыбающейся Наташкой, зачем-то держащей ставридку за хвост.

— Там… — прошептала она и смолкла, потому что в паре метров от мола высунул морду дельфинчик, видимо, детеныш афалины, а может, азовка — вид помельче.

Сестра, как и многие рыбаки, швырнула ему рыбу, которую малыш тотчас принялся собирать. Чуть дальше мелькали знакомые плавники афалин, все отдаляясь и отдаляясь, отгоняя стаю ставриды вглубь бухты.

Детеныш сделал еще два выхода на бис, во второй раз, разинув клюв и будто бы улыбаясь, пару раз обернулся вокруг собственной оси, съел дань благодарной публики и исчез.

Хорошо хоть Наташка ведро наполнила. Безрезультатно подождав клев где-то полчаса, мы решили не убивать время и отправились на остановку, где за пару часов я наторговал две тысячи, мы с Наташкой скинулись по семьсот рублей, купили колбасу, сахар и хлеб и в начале пятого поехали домой с чувством выполненного долга и двумя килограммами рыбы на ужин.

— Ты на что собираешь? — спросил я, когда мы вышли.

Сестра ответила не задумываясь:

— На зимние ботинки. Двадцать пять тысяч надо, я уже присмотрела одни. Если сама не заработаю, мать не потянет, и придется в кроссовках по холоду рассекать.

Эх, жаль Москва сорвалась!

— За лето заработаешь, — ободрил я сестру, и мы потопали домой.

Мама с работы уже должна вернуться, вот обрадуется, когда мы принесем что-то в дом! Она ж думала, что придется нас тянуть, а получится наоборот.

Но, переступив порог, я почуял: что-то не так. Я не видел ни маму, ни Бориса, но явственно ощущал грозовое напряжение. Не бормочет телевизор для фона, не слышно шагов, только часы тикают на стене. Все ушли на дачу? Наверное.

Догадку разрушил протяжный всхлип, донесшийся из ванной.

— Мама? Борис? — насторожилась Наташка, скинула кроссовки, побежала в кухню, оттуда метнулась в детскую, толкнула дверь в спальню. Постучала.

— Ма-ам? Ты там. Мама!

По спине продрал мороз. Пальцы разжались, и, ударившись о пол, лязгнули поставленные друг в друга ведра. Сердце сорвалось в галоп, его подстегивали всхлипы Борьки, запершегося в ванной. Наташка тоже все поняла, стукнулась головой о дверь, села на корточки и закрыла лицо рукой, ее плечи мелко затряслись.

Результат пункции уже известен. Многоэтажно выругавшись, я саданул кулаком стену и не почувствовал боли. Жизнь на жизнь — так получается? Или болезнь на ранней стадии, и все еще можно исправить?

Понимая, что скорее добьюсь ясности от брата, я затарабанил в дверь ванной.

— Боря, твою мать! Выйди!

Оттуда донеслось протяжное «ы-ы-ы».

— Выйди, а то я вышибу дверь!

Возня. Шлепки шагов. Щелк! Дверь приоткрылась. Борька стоял, ссутулившись, маленький, жалкий, с опухшим лицом. Хватая воздух ртом, как рыба, он выдавил из себя:

— Ма-ма… ма… Она ведь не умрет, да?

Я закрыл глаза. Вдохнул и выдохнул.

— Нет. — Собственный голос показался чужим и гулким.

В голове закрутился вихрь мыслей. На какой стадии болезнь? Нужны операция и лекарства. Все это стоит немалых денег. Чтобы нормально лечили, всем надо давать взятки. Где достать деньги прямо сейчас? Ведь каждый потерянный день может стать фатальным.

Всхлипнув, Борька вытянул руки, шагнул ко мне, ткнулся лицом в грудь и разревелся. Мне самому хотелось орать в голос и крушить квартиру.

Почему?! Неужели все это из-за моей самодеятельности? Спасая чужих, я подвел к черте собственную мать, и кто-то там наверху или внизу посчитал, что ей больше не место в реальности. Что сделать, чтобы остановить процесс? Вздернуться, чтобы больше не навредить? Так поздно. Принести в жертву Каюка? Не факт, что поможет, да и не смогу я.

Да, мои действия прогибали реальность, но чего это стоит, когда я не могу помочь близкому человеку?

И еще нельзя давать волю эмоциям, ведь если я покажу, что потерял контроль, за что держаться Наташе, Борису и маме? Начали саднить сбитые костяшки. Сперва я увидел капли крови на полу и лишь потом — содранную кожу.

— Все будет хорошо, — говорил я Борьке и себе. — Эта болезнь лечится. Маму спасут.

Вот только как? У нас медицина всегда была в заднице. На положительный результат стоит рассчитывать только в областном центре. Или в Москве. Все дороги ведут туда, как ни крути.

Натка продолжала рыдать у запертой двери в спальню, ее истерика все набирала обороты. А тут Борька ревет белугой. Черт! По-хорошему, с мамой бы поговорить.

Бочком, увлекая за собой Борю, я направился в детскую к Наташке. Протянул руку сестре, привлек ее к себе и повторил так, чтобы и мама слышала:

— Рано плакать. Рак лечится, а у нее ранняя стадия, иначе не может быть.

Я придвинул Борю к Наташе, они обнялись, и я освободился, еще раз постучал в спальню.

— Мама, с тобой все хорошо?

Никто не ответил. Шевельнулась тревога, что мать могла с собой что-то сделать, я затарабанил кулаком.

— Открой, а то я выбью дверь! Не хватало нам еще и двери выбитой, правда? Хоть отзовись, мы ведь волнуемся! У Бори истерика! Мама, да будь же человеком! — попытался я воззвать к ее материнскому инстинкту.

Получилось. Щелкнул замок. Я приоткрыл дверь. Мама сразу же отвернулась, шагнула к кровати, легла, притянула ноги к животу и уставилась в стену.

— Все в порядке. В относительном порядке, — сказал я детям и заперся изнутри, сел на кровать.

Что… что мне, черт побери, сделать, чтобы повернуть все вспять? Если бы знать! Я погладил мамину руку.

— Мам, ну ты же медик. Ты же знаешь, что на начальной стадии все поправимо, а она начальная, так ведь? И если…

— Без денег сейчас ничего не поправимо, — прошелестела она совершенно мертвым голосом. — А я вижу, что творится! Химиотерапия стоит огромных денег. Даже если продадим квартиру, нам не хватит! За операцию тоже дай, иначе зарежут. Где я возьму? Ни копейки нет!

— Значит, начальная стадия, я прав? — Она ничего не ответила, и я продолжил: — Денег я достану, клянусь.

Она рывком села в кровати, глянула с ужасом.

— Не смей!

— Я не буду воровать. Заработаю. В Москву поеду торговать. Ты бабушке сказала?

Мама помотала головой и закусила губу. Ясно, расстраивать не хочет, и мне предстоит стать горевестником, заглянуть в глаза матери, которая узнает, что ее ребенок тяжело болен. Вот только как — по телефону, или поехать к ней? Пожалуй, поеду. Захвачу Каюка — и вперед, потому что оттягивать нельзя.

Где лостать денег? У отца Илюхи занять и прокрутить. Заодно в Москве купить лекарства, которых наверняка нет здесь.

И еще — как сразу это не пришло в голову? — можно заявиться к отцу и потребовать назад наши тридцать пять тысяч, которые он вынес. И ничего не возвращать.

— Как ты заработаешь? Павлик! — не поверила мама.

— Сказал, значит, так и будет. Итак, что нужно? Напиши список лекарств и сумму, необходимую на начальном этапе. У тебя же есть схема лечения?

Мама кивнула, зябко повела плечами. Я спросил:

— Оперировать ведь будут, так? Но сначала — химия, облучение, что еще?

Я взял блокнот и карандаш с прикроватной тумбы, протянул ей.

— Пиши полный расклад и сумму. Подготовку будешь проходить здесь, на операцию поедешь в областной центр, а лучше в Москву. Все будет хорошо, мы справимся.

Моя уверенность удивительным образом передалась ей, она принялась писать. Прервалась ненадолго и жалобно спросила:

— Маме скажешь? Пожалуйста. Я не могу.

Ну вот и здрасьте, так я и знал.

— Скажу.

— Спасибо. — Она вернула листок, исписанный слишком разборчивым для медика почерком. — Есть препарат, вот. — Ее палец уперся в название: CRC 680578. — Наша разработка. Но у нас в городе его не достать, я узнавала. Можно найти разве что в Москве, и хорошо если в аптеке, а не в исследовательском онкологическом центре. Стоить должен недорого, максимум две-три тысячи. Ну, может, пять.

— А где находится этот центр? — уточнил я.

Мама виновато развела руками. Приплыли. А ведь интернета нет, это надо идти в библиотеку и искать информацию… Впрочем, нет.

— Значит, узнай адрес центра онкологии, тебе это будет проще.

Я прочел список. Понадобится сорок три тысячи. Сорок три долбанных доллара — неподъемная сумма по нынешним временам.

— Это курс на десять дней, плюс восстановление, потому что некоторые препараты очень токсичны, — объяснила она. — Потом понадобится повторный. Есть более дешевые аналоги того, что я написала, но толку от них мало.

Даже если папаша отдаст наши деньги, не хватит. Потом еще сорок, и еще сколько-то на операцию. А чтобы она прошла успешно, надо ехать в Москву, давать на лапу, еще давать на лапу — заведующему, хирургу, медсестрам. Черт его знает, как это делается! А то будет: «Здравствуйте, бесплатный доктор!» «Здравствуй, неизлечимый больной». То есть выльется лечение хорошо если в штуку баксов. И до конца июля, когда начнется реформа и я смогу сделать деньги из воздуха, тянуть нельзя.

— Справимся, мама. Не переживай.

Какой там — справимся! Меня будто подвели к пропасти, и я замер на краю на носках. Должны. Точнее я — должен. Потому что если не я, то кто?

Я подытожил:

— Значит, так: лечение ты начинаешь здесь. Выясняешь, что нужно, чтобы попасть на операцию в Москву. Какие нужно сделать шаги. Остальное — моя забота. Все будет хорошо. Веришь?

Я подошел к сидящей на кровати маме и обнял ее. Она будто этого ждала, стиснула меня, прижала к себе и ткнулась лицом мне в грудь. Рука скользнула по ее волосам.

— Просто предоставь это мне, — повторил я, гладя ее по голове. — А теперь давай ты немного успокоишься и поговоришь с… — хотелось сказать «с детьми», но я прикусил язык, это звучало бы странно из уст ребенка, — с Борей и Наташей, скажешь им, что болезнь опасная, коварная, но мы справимся. Так ведь?

Она кивнула, подняла лицо. Мама если и плакала, то очень давно, и следов не осталось, а теперь в океане ужаса, плещущегося в ее глазах, появился парус надежды. Не строгая родительница сейчас меня обнимала — маленькая напуганная девочка, которая никогда ничего не решала сама.

— Готова? Они плачут, их нужно успокоить. Давай я скажу, если тебе трудно, а ты подтверди и улыбнись, ладно? — Она снова кивнула. — Вот и хорошо.

Я протянул руку, мама встала, опираясь на нее, открыла дверь. Наташка и Боря сидели на моей кровати, обнявшись и нахохлившись, как два озябших воробья. Повернули к нам лица. Я сказал:

— В общем, ничего страшного. Рак на начальной стадии хорошо лечится, так что мы победим.

— Это правда, — прошептала мама. — Хорошо, что рано обнаружили. Меня вылечат.

— Ура! — воскликнул Борис и запрыгал по комнате.

Наташка размазала слезы по лицу, шмыгнула носом.

— Ну зачем так пугать!

Вскочила и бросилась обниматься, сказала осипшим голосом:

— Мы тут купили всякого. Хлеб, там, сахар. И колбасы. Хочешь колбасы? И ставрида есть. Нажарить?

Не дожидаясь ответа, она побежала на кухню, загремела посудой. Мама посмотрела на меня удивленно и прошептала:

— Какие же вы у меня… чудесные!

— Мы очень… тебя… любим, — хрипнул Борис и полез к маме обниматься.

В кухне заскворчало масло на сковородке, потянуло жареной рыбой, и я понял, как же голоден!

— Надо на дачу сходить, — задумчиво произнесла мама. — Черешню собрать, картошки накопать — к рыбке хорошо будет.

— Завтра опять пойдем на промысел, — сказал я. — Засолим ставридки, вот это и правда будет супер — к молодой картошке, да с укропом и маслом — м-м-м!

Живот предательски заурчал. Будто услышав его, Наташка крикнула из кухни:

— Еще минут пять-семь, и первая партия рыбы готова!

— Показать, что я нарисовал? — Боря заговорщицки улыбнулся, рванул к столу и показал лист, где была изображена молоденькая смеющаяся мама.

Он перерисовывал с фотографии карандашом, потом оттенил тушью.

— Как похоже! — удивилась мама и посмотрела на своего сына так, словно видела впервые. — Очень… здорово!

— Это по учебнику, который Пашка подарил! — похвастался он, хотел еще что-то сказать, но тут в дверь постучали.

Открывать пошла мама, как и подобает хозяйке. Глянула в глазок.

— Там мальчик какой-то. Это к кому? У него наша книжка.

— Это Юрка, — сказал я, — впусти его.

Увидев маму, Каюк не стал заходить. Выставил перед собой книгу, будто защищаясь ею.

— Я вот это. Прочитал. Принес.

— Проходи в квартиру! — скомандовал я. — Мы как раз ужинать собрались. Будешь с нами?

Каюк опасливо покосился на маму, она посторонилась.

— Проходи, Юра.

И он прошел, раздул ноздри и шумно сглотнул слюну, выделившуюся за запах рыбы. Вернул мне книгу и спросил:

— Так я не понял, он че, сбежал? Тварь — сбежала? Ну, когда птица улетела. Превратился в нее и — фьюить? Ну тьфу же! Нах… — Он виновато шлепнул себя по губам, косясь на маму. — Зачем, то есть, такое писать?

Я не стал объяснять, что такое открытый финал, и успокоил Каюка:

— Да нет же, прибили его. А ты учись разговаривать, как люди, раз уж решил стать нормальным.

— А-а-а, фу-ух. Я стараюсь…

— Кушать подано! — провозгласила Наташка.

Мы расселись за столом, рассчитанным на четверых, сестра осталась хлопотать у плиты, поставив на стол первую партию ставриды. Каюк давился слюной, но на еду не набрасывался, ждал, пока мы растащим рыбу по тарелкам. Молодец, быстро учится. Чавкать и разбрызгивать слюну он тоже не стал, ел аккуратно и даже пальцы не облизывал.

— Расклад такой, — громко сказал я. — Боря, ты идешь к нашим и объясняешь ситуацию, говоришь, что тренировки сегодня не будет. Наташа, ты остаешься, потому что нужна здесь.

Она повернулась и кивнула, я продолжил:

— А мы с Юрой едем к бабушке Эльзе.

Если повезет, пристрою Каюка, он вроде адекватный. Будет помогать бабушке по хозяйству и в скором времени, вероятнее всего, станет незаменимым, как воздух.

— Зачем? — удивился Каюк.

— У меня есть бабушка в Васильевке, она хорошая и адекватная. Живет одна в большом доме, ей нужно помогать в огороде и со скотиной. Думаю, ты не будешь против, а она не откажется от твоей помощи.

— Круто! — просиял он. — Я — за! Руками и ногами!

Когда поговорю с бабушкой о моей московской авантюре, потом, если успею, уже ближе к ночи наведаюсь к Лялиным, попытаюсь вытрясти из папани наши деньги, на жалость надавлю — он же не демон, должно в нем остаться что-то человеческое.

Если выгонит… Ну а что я потеряю? Ничего, если не считать ложную надежду.

В Васильевку мы ехали в час пик. Люди возвращались с работы и набили «Икарус» под завязку. Нас с Каюком стиснули со всех сторон, меня приподняли, и ноги не касались пола. Водитель, скорее всего, был садистом. При том, что в автобус кому-то еще влезть было нереально, он останавливался на каждой остановке. Дверцы судорожно дергались, но не могли открыться. Когда это случалось, кто-нибудь выпадал и вопил. Толпа снаружи бросалась на штурм, и казалось, что я слышу хруст суставов и треск костей, лязг мечей и доспехов.

Автобус в очередной раз тронулся, и сзади пронзительно закричала женщина:

— Стойте! Откройте двери! У ребенка в заднем проходе сумка застряла!

— Ничего себе ребенок! — воскликнул я, и автобус взорвался смехом.

Пока пассажиры хохотали, сзади происходили какие-то манипуляции. Очевидно — коллективное извлечение сумки из заднего прохода. После того, как операция по спасению удачно завершилась, автобус покатил дальше. Сделал две остановки за городом — народу чуть поубавилось, стало возможно дышать.

А дальше началось самое интересное — серпантин, когда на поворотах люди заваливались то на одну сторону, то на другую. Когда наваливались на нас с Каюком, Юрка всхрипывал:

— Поворот «ух ты»!

Когда мы наваливались, вскрикивал радостно:

— Поворот «ух я»!

— Не матерись! — осадила его бабка с авоськой, стоящая сбоку.

— Да я не…

Голос Юрки изменился, его будто свили жгутом и растянули. Перекошенная физиономия бабки сперва смазалась и растеклась, будто восковая, а потом распалась на трепещущие фрагменты. Мир запикселился, как каждый раз, когда мне грозила смертельная опасность. Промелькнула мысль: «Неужели из-за меня народу положишь?» Звуки слились в протяжный гул, и я понял, что сейчас случится, заорал изо всех сил:

— Водитель, тормози, тормози, сука! — Подстегнутый адреналином, у меня прорезался бас. — Мы разобьемся к херам!!!

— Эй, ты че? — прорвался сквозь гул голос Каюка.

— Держись за поручни. Все держитесь! — Я стиснул поручень, уперся в пол. — Аварийная си…

Автобус качнуло. По салону пронесся многоголосый вопль. Визг тормозов. Хрясь! Бац! Зазвенело разбитое стекло. Кто-то толкнул сбоку, мои пальцы на поручне разжались, верх и низ поменялись местами. Что-то ударило под дых. Я упал на кого-то сверху. Автобус завалился на другую сторону. Если бы наоборот, мне был бы конец, вся людская масса обрушилась бы на меня, а так упал только сидевший на одиночном сиденье старик.

Я потряс головой. Сперва нормализовались звуки — донесся детский рев. Кто-то застонал, кто-то выругался, кто-то заплакал. Я потряс головой, возвращая миру четкость. Значит, смертельная опасность миновала.

Людская масса копошилась в перевернутом автобусе, пыталась подняться. Автобус лежал на боку кверху дверцами и стеклами, по бокам были дно и крыша — люди оказались в ловушке; чтобы выбраться, надо было разбить окна вверху. Рядом поднимался Юрка, вытаскивающий из-под ног узелок с одеждой, его оттеснял старик с рассеченной бровью, беспомощно оглядывался. Плакала старушка между сидений, пытаясь подняться, но ее ногу зажало и, видимо, сломало. Вторая, та, что осаживала Каюка, отойдя по битому стеклу, прижималась к крыше, бормоча:

— Сумка, где моя сумка?

Туда же пытался пролезть юркий мужичок в кепке. А дальше и справа, и слева обзор загораживали спины и затылки. И непонятно, есть ли погибшие и серьезно травмированные.

— Цел? — спросил я, схватил Юрку и притянул к себе, мы пролезли к старушке, потерявшей сумку. — Никуда не уходи — затопчут, — скомандовал я.

Под ногами пружинило, я глянул вниз и обнаружил там настил из веток, а не асфальт, заметил сломанную ветку, проткнувшую железо крыши. Как на нее никто не напоролся! А мы, выходит, слетели с дороги в лесопосадку, хорошо не в обрыв.

Пока народ приходил в себя, я, хрустя стеклами и ветками, шагнул к корчащейся от боли старушке, заглянул под сиденье. Нет, ее нога не зажата, просто неестественно вывернута, а рядом валяется авоська, откуда выкатилась картошка. Пострадавшая нашла удобную позу, перевалившись через спинки перевернутых сидений, и ее лучше не трогать, чтобы не навредить еще больше. Я потянул на себя авоську, отдал второй старушке.

— Ваша?

Она прижала ее к груди и принялась там рыться.

Зазвенело разбитое стекло. Ну наконец-то кто-то решился! Толпа колыхнулась, подавшись на звук. Я встал на цыпочки и увидел, что выбили стекло возле задней двери, и сейчас туда лез парень в черном спортивном костюме. Вылез, ногой оббил осколки, уселся на дверце, помог еще одному мужчине, и они начали по одному вытаскивать пассажиров.

Все дисциплинированно двинулись к спасению, передали плачущего ребенка лет пяти, проволокли мимо бесчувственную бледную женщину. Еще ребенок, снова женщина, ее ноги не двигались, волочились по битому стеклу. Видимо, сломан позвоночник. Пройти можно было только по стеклу, и раненые пассажиры — кто хромой, кто с разбитым лицом, кто скрючившийся — двигались мимо нас, а мы не спешили, первыми выпускали тех, кто пострадал. Каюк смотрел на них круглыми глазами, его только сейчас мелко затрясло.

Издали, все приближаясь, донесся вой сирены, и вскоре мужчин, сидящих на дверцах, сменили пожарные. Дело пошло быстрее.

Мы с Каюком эвакуировались только минут через пять. Когда вылез, я увидел, что автобус перевернулся на повороте и уперся в деревья, снеся ограждение, а с другой стороны проезжей части стоял покореженный «жигуль», врезавшийся в столб. Тела водителя и пассажира, накрытые простынями, грузили в труповозку.

— Вот черт, на встречку выехал на повороте, — проворчал я. — И себя угробил, и нас чуть не положил.

Подъехала «скорая», один медик рванул к женщине, которая без сознания лежала на придорожной траве, второй — к девушке с поломанным позвоночником.

И что это было? Гомеостатическое мироздание сопротивляется мне и пытается отторгнуть чужеродный элемент, затянув в образовавшуюся воронку еще десяток жизней? Или эта авария была и в моей ветке реальности, просто мы оказались не в том месте и не в то время?

— Идем? — Юрка потянул меня за руку. — Нам далеко еще? Или проще другой автобус ждать?

— Километра два, наверное. Не хочется ждать. Да и в автобус не хочется.

— Или посмотрим, есть ли трупы?

— Есть, вон в той машине. Хватит глазеть. Ходу.

Минут пять мы шли молча. Юрка сосредоточенно сопел, а потом вдруг спросил:

— Как ты узнал?

— Что? — не понял я.

— Про аварию. Мы просто ехали, и ты закричал: держитесь! А потом — бац!

— Увидел «жигуль» на встречке, — соврал я, и мой ответ Каюка устроил.

С расстоянием я ошибся, мы плелись до Васильевки около часа. По пути Каюк обнаружил придорожную черешню и полез ее обносить. Мне как-то не хотелось участвовать, предстоял неприятный разговор с бабушкой, и на душе было липко.

Когда мы наконец подошли к калитке ее дома, я сказал Каюку:

— Тут живет моя бабушка. Подожди полчаса, поговорю с ней о тебе.

Сунув руку в прореху между досками забора, я открыл щеколду и вошел во двор. Гавкнув для приличия, ко мне кинулся Боцман, я принялся его чесать. На его гав из летней кухни вышла бабушка с трубкой в руках.

— Павлик, что случилось? С матерью поссорился?

Я мотнул головой.

— Ты покури. Новости серьезные. Одна плохая, вторая нейтральная.

Бабушка вмиг будто бы прибавила лет десять, но торопить меня не стала, раскурила трубку, выпуская кольца дыма.

— Начинай с нейтральной.

Я покосился на калитку.

— У моего соседа Юрки родители сильно пьют. Прямо конченые алкаши. А он не хочет таким быть. — Я привалился к стене рядом с ней и дальше говорил шепотом: — Хороший парень. Если его не поддержать, погибнет. Жалко. Я тут подумал… Ему жить негде, а тебе нужна помощь по хозяйству. В общем, приюти его, пожалуйста. Он готов делать что угодно. Большой уже, тринадцать лет. Научишь — помощник будет. А нет… может, кто другой его возьмет? Он же к бомжам пойдет.

Бабушка выпустила очередное кольцо дыма, пожевала губами, подумала, вскинула голову и позвала:

— Юра! Заходи!

— Как ты узнала, что он здесь? — удивился я.

Она кивнула вперед.

— Боцман уж очень заинтересованно смотрит за забор. И ты оглядываешься.

Юрка распахнул калитку и оторопел при виде огромного пса.

— Его зовут Боцман, он не тронет, — уверил я.

— Здрасьте! — Юрка кивнул так рьяно, что показалось, его тонкая шейка вот-вот переломится.

Бабушка свела брови у переносицы, оценивая помощника цыплячьей комплекции.

— Проходи пока в кухню. — Она жестом указала направление.

Каюк протопал мимо нас, жалобно заглядывая мне в глаза, на его лице читалось: «Не отдавай меня этой страшной женщине! Пожалуйста, не отдавай!»

— Нам с Павликом поговорить надо. Скоро будем.

Подождав, когда он закроет за собой дверь, бабушка тяжело вздохнула, привалилась спиной к стене дома и уперлась в нее затылком.

— У Оли рак?

Значит, мама ей все-таки рассказала про визит в онкодиспансер. Я ничего не ответил, замер неприкаянно. Потому что не надо ничего отвечать. Бабушка зажмурилась, потерла веки.

— Начальная стадия, — попытался ее утешить я. — Она лечится, но нужны деньги. Много денег.

Бабушка будто окаменела, забыв о трубке. Отмерла внезапно и потащила меня в дом, где, мечась по комнате туда-сюда, материлась, как тот боцман, вставляя в ругань гневные реплики, что, дура, отдала все деньги Ирке на видик и новый телевизор, когда могла бы придержать, и теперь нет ничего.

Замолчав, она достала из шкафа графин с самогонкой, плеснула в рюмку, опрокинула ее в рот, потом — еще одну. Уперлась в стол руками и задумалась. А я все искал момент, чтобы напомнить про Москву и понимал, что еще не время.

— Так… можно продать корову, забить бычка. Жаль, поросята маленькие… — помолчав немного, она вскинула голову и сказала обреченно: — Машину.

«Победу», память о любимом муже, ей точно продавать нельзя!

— И сколько за нее дадут? Пятьсот баксов? На такие машины мало покупателей, не все еще поняли, как они ценны. И все равно не хватит. Даже не думай! Нет, бабушка, мы будем продавать не это. — Я сделал паузу.

— А что? Что у тебя еще есть? Квартиру заложим? Дом?

Я коснулся пальцем виска.

— Соображалка и чутье, вот что у меня есть. Мы поедем в Москву с фруктами. А ты убедишь тетю Иру, чтобы помогла нам с проездом.

— На границе ссадят!

— Мы поедем на резервном поезда, — настаивал я, — но тетино участие не помешает.

Бабушка села, сжала голову руками. Она то бросала быстрый взгляд на меня, то смотрела в точку на стене — думала, взвешивала шансы и возможности. Ну же, бабушка! Ты же мудрая женщина! Прими правильное решение!

Хотелось убеждать бабушку, доказывать свою правоту, ведь схема рабочая! Я столько о ней слышал от человека, который прошел этот путь и две квартиры купил! Да, в Крыму они тогда стоили вдвое дешевле, чем у нас, но сам факт! Наконец бабушка сказала:

— Как ты себе это представляешь?

— Очень просто. На юге есть черешни и абрикосы, в Москве их нет. Берем здесь, везем туда, продаем там. А тетя Ира поможет провезти ящики.

— Очень просто! — уронила она с язвительным смешком. — Ты ж в большом городе ни разу не был! Ты там просто потеряешься — вот это просто. Тебя подкараулят и обворуют! Да и абрикосы будут только в июле.

— Они уже есть. Армянские на рынке. Купим оптом и перепродадим.

— Где продадим? Ты ж метро ни разу не видел, как будешь перемещаться по Москве! Ищи тебя потом с собаками!

— Сориентируюсь на месте. На Таганке, слышал, есть рынок, вот где…

— А потащит кто? Мы ж много не унесем.

— В этом главная проблема, — вздохнул я, и она расхохоталась.

— Главная! Проблема! Ты собрался ехать в чужой город, где непонятно что творится! Не зная, что почем. Без какого бы то ни было плана! В наши неспокойный времена!

Откуда ей знать, что некоторое время я жил в Измайлово? Правда, Черкизона тогда уже не было. И что мой приятель прошел этот путь и поделился нюансами так красочно, что я на всю жизнь запомнил. Вот же как бывает: не угадаешь, какая информация пригодится и какое зерно деяния даст всходы. Виталины рассказы я всегда воспринимал, как забавную трескотню без какой бы то ни было практической ценности.

— Первый выезд будет пробным, с небольшой партией товара, — возразил я. — Заодно и пристреляюсь. Ну что ты теряешь? Что мы теряем?

— Ты что — один туда собрался? — Бабушка уставилась на меня, как на смертника.

— Могу и один, — пожал плечами я, — но лучше, конечно, вдвоем. У нас. Нет. Выхода.

Бабушка замолчала, налила себе еще рюмку, выпила, не поморщившись, и прошептала:

— Павлик, ты хоть понимаешь, что предлагаешь?

— В том-то и дело, что понимаю и готов ответить за свои слова. Не бойся рискнуть. Я привел тебе помощника, научи его обращаться со скотиной, дед Василий подстрахует. Уже через три дня можно погнать в Москву. Черешня поспела?

Бабушка обреченно кивнула.

— Как раз да. Белая и красная.

— Сколько будет?

— Ящиков семь. Килограммов сорок.

— Круто! Абрикосы я готов у армян за свои семь штук купить. Что еще у нас есть?

— Это бы дотащить, — вздохнула бабушка. — Стоянка поезда в Москве — всего семь часов. Мы не успеем.

— Это у того, на котором тетя Ира. А у резервного?

Бабушка пожала плечами.

— Надо спросить.

— Вот и спроси, поедем-то мы на нем, иначе через границу не прорвемся. Если не будем успевать, переночуем в отцепных вагонах, это недорого. И сядем на следующий поезд. — я ненадолго смолк и решил ее немного простимулировать финансовой перспективой. — Смотри. Почем у нас черешня?

— Двести-триста…

— Пффф, копейки. Допустим, там по пятьсот…

— А если нет? — недоверчиво прищурилась бабушка. — Если прогорим?

— Сто пудов все будет отлично! Но если нет, мы свои деньги все равно вернем. Ну, потеряем три дня, зато убедимся, что схема не работает. Но она — работает! Так вот, если черешня там по пятьсот… Считаем: сорок на пятьсот — двадцать тысяч! Плюс за абрикосы десяточка, минус затраты — пятерик. Двадцать пять в самом худшем случае! За эти деньги люди месяц работают! В месяц мы можем сделать шесть-семь ходок. Умножаем. Сто тридцать тысяч!

— Фантазер… — грустно вздохнула бабушка.

— Это реальность! Я еще по минимуму считаю. Зато какой шанс появится у мамы!

Похоже, поверила, глаза, вон, заблестели. Я продолжил:

— Но нам нужно сорок тысяч на лекарства, и уже скоро. Так что придется занимать. Отдадим через две недели, когда прокрутим стартовый капитал. У тебя есть на примете человек, который одолжит денег?

Бабушка сжала виски.

— Вот дура! Зачем на видик Ирке отдала? Были бы! И на лекарства были бы!

— Пусть теперь помогает! С проводниками договаривается, чтобы было где груз разместить. — Уловив ее сомнения, я привел самый мощный аргумент: — Ба, ты фрицев била, зимой в окопах сидела, жизнью рисковала. Сейчас — мирное время, что тебе какая-то Москва?

Бабушка засмеялась.

— Твоя правда! Как сейчас говорят — в натуре?

Потом будут говорить «реально» — не суть. Одни слова заменяют другие, суть остается неизменной.

— Ба, мне нужно уезжать, поговорить с людьми, занять денег. И ты попытайся. Но главное — договорись с тетей Ирой. Я знаю, у тебя получится.

Я попытался встать, но бабушка схватила за руку и вернула на место.

— Так. Стой. Этот мальчик выглядит неблагополучным… Он точно ничего не украдет?

— Не должен, я его проверял. К тому же он тебя боится до… до икоты. Так что помягче с ним. Но к труду — приучай. Сделай из Юрки человека!

— Ладно. Сделаем. А у кого ты займешь? И неужели одолжат?

— Очень на это надеюсь. — Встав, я не спешил уходить, пытался вспомнить, что еще хотел сказать.

Бабушка окончательно сбила с мысли:

— Ты успокой мальчика, чтобы не шарахался от меня. Напугал его, наверное.

— Не. Он сам, все сам… — И вдруг я вспомнил, чего хотел, и спросил: — Ба, а у нас есть кто-нибудь из родственников в Москве? Очень пригодились бы.

Бабушка потерла подбородок, задумалась, качнула головой.

— По нашей линии нет, а вот по вашей — твой дед Шевкет.

Вот так номер!

— Ты его знала? — сделал стойку я.

— Постольку-поскольку. Он давным-давно в Москву укатил с молодой женой, и там его след затерялся.

— А фамилия у него какая? Отец-то на другой.

— Кажется, Джемалдинов… Что-то такое. Он татарин, правда, не знаю, какой — крымский или казанский. У Оли спроси, она должна быть в курсе.

— Это вряд ли. Вряд ли она знает больше, чем отец. Но я спрошу, конечно.

Из дома мы направились в летнюю кухню, где на табуретке за столом замер Каюк, прижимающий к груди пожитки. Над ним бормотало починенное мной радио. Я уселся рядом с парнем, бабушка выставила тарелку с блинами и варенье, определила чайник на газ.

— Дети, вы не голодны? — И уставилась на Юрку.

Он втянул голову в плечи и помотал головой, жадно косясь на блинчики.

— Нет, спасибо, мы поели.

— А придется, — сказала она с нажимом.

Видно было, как Каюку хочется блинов, но он терпел, ждал чай. Тогда я взял один, мокнул в варенье и кивнул на тарелку. Юрка цапнул лакомство и принялся медленно есть. Молодец, не совсем он дикий, а вполне обучаемый. Может, и будет из него толк.

А я думал о том, как найти деда в огромной Москве, ведь, чтобы выяснить номер его телефона в справочной, нужны фамилия и адрес, которого я не знал. И вообще представления не имел, что делать, чтобы восстановить цепочку, которая к нему приведет.

Ладно, подумаю об этом позже. Сейчас мне предстоит неприятный разговор номер два и визит к папаше. Хотелось просто отрезать память о нем, выбросить и больше никогда его не видеть. Но увы, придется еще с ним не просто встречаться, но и проблемы решать, и не только эту.

Выпив чаю и распрощавшись с бабушкой и повеселевшим Юркой, который убедился, что его не съедят, а если кто и будет что-то есть, то он, и всякое вкусное, я отправился на остановку.

Здравствуй, отец. Давно не виделись. О деде я у него спрашивать не буду, чтобы не вызвать приступ гнева, разве что потом, но деньги… Вот и посмотрим, осталось ли в нем что-то человеческое.

К общежитию я приехал затемно, почти в десять вечера, обошел его, глянул в окно. Отец ложился рано и мог уже спать, но нет: в комнате горел свет. Ага, значит, молодые бодрствуют, и можно их осчастливить своим визитом. На успех я особо не рассчитывал, просто обязан был использовать все возможности, и, если отец даст от ворот поворот… Ну, нет, значит нет.

Уже знакомая щербатая дверь. Алкаши на пороге, среди которых — опухшая женщина с фигурой лягушки, в синих замызганных лосинах. Заплеванный коридор с исписанными стенами и облупившейся краской. Некоторые надписи такие старые, что, наверное, их авторы — в числе тех алкашей.

Скрипучий деревянный пол коридора. Прогорклый запах стряпни. Из-за каждой двери доносилось бормотание телека.

А вот и нужная дверь. Я постучал, не зная, что говорить. Сориентируюсь по ходу дела, от папаши можно ожидать чего угодно, вплоть до пинка под зад. В комнате завозились, что-то сказала мыша Аня. Щелкнул замок. Дверь приоткрылась, и на меня уставился отец через разделяющую нас цепочку.

Ага, внутрь меня он звать не собирается.

— Тебе чего? — спросил он раздраженно. — Еще позже не мог припереться?

На нем был клетчатый халат и тапки на босу ногу.

— У мамы рак, — сказал я как можно громче, и женщина в бигудях, несущая кастрюлю из общей кухни и проходящая мимо меня, сбавила шаг, прислушалась. — Я пришел просить денег, которые мы копили на телек, и ты их вынес…

Отец в долю секунды распахнул дверь, затащил меня в квартиру, схватил за грудки и прижал к стенке, закрыв обзор. Где была Мыша и что она делала, я не видел.

— Рома! — воскликнула она.

Отец приблизил свое лицо к моему и прошипел, обдав запахом алкоголя:

— Доигрался, да? Шуточки это, по-твоему?

Я уставился ему в глаза. Что за бред он несет?

— Отпусти. Что за кипеш?

Отец раздул ноздри, разжал кулаки. Я поправил рубашку, скосил взгляд на Анечку, сидящую на стуле, закинув ногу за ногу. В ее бокале было недопитое красное вино, на столе стояла бутылка.

— Что случилось, Рома? — спросила она.

Отец так и нависал надо мной, катал желваки, сжимал и разжимал кулаки. Я приподнял руки — на случай, если понадобится отражать удары, чуть сместился.

— У мамы диагностировали рак на начальной стадии, и теперь нужны деньги на лечение. Мы копили на телек…

— Заткнись, — рыкнул отец, и я замолчал.

Ясно, оно все еще старается выглядеть для Анечки героем. Если это поможет мне получить назад наши деньги, что ж, поиграем в мышку и молчаливую рыбку-меня.

— На лечение надо сорок тысяч, — косясь на него, сказал я и чуть улыбнулся — отец злобно отвернулся.

Да он боится свою мышку! Ладно, не дрейфь, не скажу, как ты с нами поступил. Я еще сместился, спрятавшись за него — чтобы Анечка не видела, как я провел по губам, показывая, что застегиваю рот на молнию. Отца отпустило, но недовольство все равно осталось. Наверное, он уже включил наши деньги в бюджет, а тут такое! Что ж, иногда, чтобы казаться благородным, нужно платить. Если быть, а не казаться, то и платить не надо, но он это вряд ли поймет.

— Сорок?! — напрягся отец.

— Семь я заработал, так что тридцать три. Причем нужно срочно, я с бабушкой собираюсь за лекарствами в Москву — здесь ничего нет. И, если ты поможешь, мы будем очень благодарны.

«Тебе не выгодно, чтобы мы стали сиротами, — вертелось на языке. — Всю семейную идиллию тебе сломаем».

— Есть только восемнадцать, — проворчал он. — Больше нет.

— Значит, пятнадцать отдашь потом, — настаивал я, и он взбесился.

— Потом… Что мне их тебе, нарисовать?

Понятно: потратил. Вон у Анечки халатик какой милый, шелковый. А вон наш телевизор «Янтарь» на табуретке, вышитым полотенцем накрыт, как праздничный покойничек. Челюсти сжались сами собой. У нас мама тяжело больна, а он тут бухает с новой женой, жизни радуется. Следом сжались кулаки. Как дал бы ему в сытую рожу!

— Павлик, да? — уточнила Лялина. — Будешь печенье? Я могу чаю сделать.

Мне вина бы, а еще лучше — вискаря. Или бутылку коньяка высосать в одно лицо — слишком богатым на неприятности был день. Но о спиртном пока стоит забыть.

— Спасибо, я только что от бабушки, и не голоден. — Я изо всех сил постарался убрать из голоса злость; похоже, получилось.

При упоминании бабы Эльзы отца перекосило, он наградил Аню недобрым взглядом, но ничего не сказал. Плеснул себе вина и выпил залпом.

— Я все равно сделаю чаю. — Аня поднялась и зашагала к двери. — А вы пока поговорите.

Как и в прошлый раз, она не проявляла эмоций, потому невозможно было сказать, расстроило ли ее то, что их бюджет теперь похудеет на тридцать тысяч. Наверное, да, но, надеюсь, она — мудрая женщина, которая понимает, что смерть матери повесит нас ей на шею, а еще — не стоит становиться между мужчиной и его детьми, потому что при первой ссоре он это припомнит.

— Бабушка, — пробурчал отец, полез в шкаф и продолжил, отгородившись от меня его дверцей. — У тебя могла быть и вторая бабушка. Но она умерла. Мне было девятнадцать. Рак. Она заболела, когда отец нас бросил. Потеряла интерес к жизни и начала чахнуть. Ничего не помогло. Теперь Оля… Ты соображаешь, что натворил?

Снова пытается переложить вину на другого. Мой папа — мудак, да. Как Анечка с ним управляется? Может, такого вытерпит только женщин-робот? Не дожидаясь приглашения, я сел на стул, покрутил в руках бутылку вина: «Каберне-Совиньон» урожая прошлого, 1992 года.

— За неделю рак не развился бы, — возразил я, — так что твой уход совершенно ни при чем. Рак у нее как минимум пару месяцев. Тебе не в чем себя винить.

А вот мне себя — есть в чем. Потому что, возможно, мое появление, изменившиеся судьбы Наташки и Борьки вытеснили маму из реальности, а если так, то вряд ли получится ей помочь, ведь я не знаю, как выровнять покореженное мироздание. Или получится? Я должен попытаться, и сделаю все возможное и невозможное.

Отец положил на стол двадцать тысяч крупными купюрами, покосился на дверь.

— Десятку позже отдам. Сейчас реально нет. Зуб развалился, делать пришлось. Платно.

Мне показалось, или в его голосе прозвучало… раскаянье? Сочувствие? Почему нет — социопаты могут испытывать такие чувства, если сами сталкивались с чем-то подобным. Сейчас он ощущал себя мной — парнем, мама которого тяжело заболела, и ее нужно спасать.

— Спасибо, па.

Вот уж не ожидал, что получится так просто. Все еще не веря в свою удачу, я накрыл ладонью купюры, подвинул к себе, сунул в карман ветровки, закрыл ее на молнию. Как иногда приятно ошибиться! Я ведь ни на что не рассчитывал, когда шел сюда. Просто был крохотный шанс.

— Вообще-то нужно около тысячи долларов — лечение плюс операция в Москве, — признался я и решил уточнить еще кое-что, — эти деньги — на первое время. Я собираюсь ездить в Москву торговать. У тебя нет там знакомых, у которых можно было бы остановиться?

— Нет, — отрезал он. — Никого.

Неужели и правда не знает, что дед Шевкет в Москве? Или до сих пор ненависть в нем сильнее здравого смысла? Выяснять я не стал — и так папаша меня удивил, проявив себя как нормальный человек.

Вернулась Анечка с чайником и заварником, достала чашки из шкафа, налила каждому. Я был набит едой под завязку, но из вежливости выпил, рассказал, что мы с Наташкой сдали экзамены на пятерки. Отец заметил стесанные костяшки. Анечка, побледнев, отвела взгляд. Она что, в ментовке трупов не насмотрелась?

— Опять подрался?

— Не, это на тренировках, — соврал я.

Отец удивил меня во второй раз:

— Зайди через пару дней, у друга сын бросил бокс, и есть две пары перчаток. Только обрез мне верни.

— Круто! — обрадовался я и встал. — Спасибо авансом! Мама, наверное, волнуется, мне пора домой. — Я кивнул Анечке. — Спасибо за гостеприимство!

— Мне очень жаль, — совершенно без эмоций сказала она.

Отец тоже встал, чтобы меня проводить. Мы вышли в темный коридор, освещенный единственной лапочкой и светом, льющимся из распахнутой общей кухни. Спустились по лестнице, и в подъезде я протянул отцу руку:

— Спасибо, папа.

— Если что понадобится, говори. — Он закрепил мир рукопожатием. — Но в средствах я ограничен.

— У тебя хорошая женщина. Выбор одобряю.

Отец погрозил пальцем:

— И все-таки верни мою вещь.

Он имел в виду украденный обрез. Я подмигнул и вышел в ночь, оставив его в недоумении. Вот что мешает ему быть нормальным человеком?

Домой я пришел в начале одиннадцатого. Снял кеды, и меня окружили в прихожей: вышла из спальни мама, из кухни — Наташка. Боря оторвался от рисования и тоже выглянул из детской.

— В кухню, — распорядился я, — там все и расскажу.

Мы расселись за кухонным столом, и я поделился сегодняшними приключениями: о том, что решили с бабушкой поехать в Москву торговать, о визите к отцу и о том, что он вернул двадцать тысяч.

— Офигеть! — воскликнула Наташка и аж на стуле подпрыгнула.

Говорить им, что собрался прокрутить если не все эти деньги, то хотя бы часть, я не стал, чтобы никого не волновать, все-таки риск был. У нас могли отжать товар менты, когда мы начнем торговать, ведь неизвестно, получится ли занять легальное торговое место: большая вероятность, что они все на постоянной основе арендованы перекупами. Те же менты или беспредельщики вполне могли забрать прибыль уже позже. Нас попросту могли обворовать. Но я рассчитывал на лучшее, ведь никто не знает, что пожилая женщина и пацан везут деньги.

Информацию о перевернувшемся автобусе я решил придержать — довольно на сегодня стрессов.

— Так что завтра бабушка должна убедить тетю Иру, чтобы договорилась с проводниками резервного поезда и те помогли с проездом.

— Так почему Ирка сама не повезет? — возмутилась мама.

— Потому что ее поезд идет транзитом через Украину, — объяснил я. — Меня высадят, товар заберут.

— Ну не уроды?! — возмутилась Наташка. — Так вы поедете на другом?

— Да, есть еще один, но он дольше идет. С утра я рвану на рынок приценяться. Нужно узнать, почем абрикосы у армян. Попробую закупить и перепродать. Через два дня уже надо стартовать.

— Так скоро? — всплеснула руками мама.

— На даче скоро черешня поспеет, «воловье сердце». Ее немного, но она красивая, — сказала мама.

В Наташке тоже проснулась коммерческая жилка:

— Картофан! Молодой картофан же! Он у них там еще не созрел, а у нас его валом!

— Видите, сколько возможностей! — улыбнулся я. — Тридцать тысяч за рейс — легко.

— Офигее-еть! — мечтательно протянула Наташка. — Это ж целые зимние ботинки!

— А если найти, у кого там жить, можно конвейер наладить. Кто-то в Москве сидит и торгует, кто-то передает товар с проводниками. Жаль, нет у нас там родственников.

— У бабушки спрашивал? — поинтересовалась сестра.

Я кинул.

— Только у мамы не спрашивал. — Она повернула ко мне голову, я уточнил: — Бабушка сказала, что там живет дед Шевкет. Отец знает, где дед? Он молчал про родичей в столице, когда я спрашивал.

Мама звонко размешала сахар в чае и сказала:

— Знает. Поначалу дед поздравлял нас каждый Новый год. Я ему фотографию тебя новорожденного отправила в тайне от Ромы. Первый внук все-таки! — Она горько усмехнулась. — Дед ответил, а Рома обнаружил письмо первым и прочел его. Что тогда было! — Она зябко повела плечами.

Вот это новости! Дед-то, оказывается, все это время интересовался, как живет его сын!

— Так ты знаешь адрес деда? — улыбнулся я. — У тебя письма сохранились?

Она мотнула головой.

— Нет. Не сохранились. Помню, что улица Перова или как-то так.

— Перовская. Есть в Москве такая улица, — кивнул я.

— Отец те письма сжег, а меня чуть не убил и потом месяц клевал. Сказал, что если еще раз отвечу — развод. Я и перестала. Дед еще три года писал. Рома говорит, один раз даже приехал…

— Надеюсь, он после этого выжил, — сказала Наташка, подпершая щеку кулаком. — А вообще, может, дед не такой плохой. Отец и бабушку Эльзу ненавидел, а она классная.

Мне подумалось, что письма прекратились не потому, что дед сдался — он ведь мог умереть! И тогда мы найдем разве что памятник на кладбище.

— Слышь, брателло, — продолжила Наташка, — ты ж утром на рынок? Давай я — на рыбалку, а ты — по своим делам? Заработаю чуть на ботинки себе.

— Да вообще без проблем, — пожал плечами я.

Борька слушал наши взрослые разговоры, зевая, и наконец улучил момент, вставил свои пять копеек:

— А Юрка нашел, где жить? Или он тут у нас, в ДОТе? — В его голосе читалось искреннее беспокойство.

Надо же, Каюк Борьку обижал, а братец за него переживает! Да ему в священники надо! И при этом в моей реальности из него вырос гнилой скользкий интриган. Вот как так?

— Бабушка его приютила, — сказал я. — Надеюсь, они поладят, Юрка неплохой, только невоспитанный.

— Нормальный оказался, да, — признала мою правоту Наташка и спросила: — Так а с треньками что?

— Занимаемся завтра вечером в семь, как дела поделаю.

Она закатила глаза:

— Я вся болю, сегодня еле встала.

— А кому легко, — буркнул Борька. — Я тоже болю, и че?

Тренировки как-то придется совмещать с торговлей, чтобы команда не разбежалась. Такие вещи здорово объединяют людей, порождают чувство локтя. Нужно будет придумать какой-то слоган или тайный знак, дабы подростки ощутили свою причастность к чему-то тайному и великому.

— Давайте, дети, спать, — зевнув, предложила мама. — Был трудный день.

— Хорошая мысль! — Я ответил зевком на зевок и поплелся в душ.

Подходил к концу вторник, вместивший целую жизнь: я узнал, что мама тяжело больна, чуть не погиб в автокатастрофе и нашел в отце человека. Завтра не менее насыщенный день: надо позвонить с утра бабушке, узнать, уговорила ли она тетку, потом метнуться на рынок, выяснить цены на абрикосы, вечером погонять молодежь…

Нет, до того, как погонять молодежь — зайти в гости к Илюхе и узнать, займут ли мне его родители тысяч тридцать. Я не планировал возвращаться из Москвы без денег, но нужны были и лекарства, и оборотные средства. И еще неплохо бы придумать, что можно возить из Москвы сюда. У нас город портовый, шмоток, «сникерсов» и сигарет достаточно, и удивить людей трудно.

Если все пойдет, как я планирую, послезавтра будем собирать первую партию товара, чтобы рвать в Москву в пятницу. В воскресенье утром будем там, во вторник — здесь. И опять — выспаться, собрать товар, рвануть в Москву.

И, да, еще же дед Шевкет! Надо подумать, как его найти.

Проснулся я по будильнику в семь, принял душ, побежал к телефонной будке, чтобы связаться с бабушкой, и обнаружил трубку, свесившую оборванный провод. Вот козлота! Ну кому она мешала? Я выругался. Следующая будка аж возле Илюхиного дома. Я бросил взгляд на окна бабы Вали на третьем этаже. У нее есть телефон. Сейчас полвосьмого. Но сон стариков чуток и короток, обычно они просыпаются рано. Вдруг она уже встала?

На счету каждая минута, потому я наплевал на тактичность, взбежал на третий этаж, постучал к ней, прислушался. За дверью завозились, баба Валя глянула в глазок и сразу же отворила дверь.

— Извините, что так рано. Мне срочно надо позвонить…

— Я не спала, проходи, Павлик.

Бабулька посторонилась, пропуская меня к телефону.

— Как себя чувствует мама?

Я замер с трубкой в руке. Соседка беспокоится о психическом состоянии мамы после разрыва с отцом или знает о ее болезни? Если второе, неудивительно: мы живем в селе, тут быстро расходятся вести.

— Вы о чем? — спросил я, набирая по памяти бабушкин номер.

— Тоня сказала, что она больна…

Я вскинул руку, услышав гудки, и баба Валя кивнула, тактично замолчала и отошла в сторонку, кутаясь в платок. Гудки, гудки, гудки. Ну давай, ответь!

Но бабушка не ответила — видимо, возилась со скотиной или была в огороде. Положив трубку, я повернулся к соседке. Лучше рассказать все как есть, чтобы вредная бабка Тонька не распускала нелепые слухи. Ведь что знают двое, знает все село.

— Рак щитовидной железы…

Соседка закрыла лицо руками и совершенно искренне прошептала:

— Как же так! Она ж молодая совсем!

— Эта дрянь не щадит никого. Но диагноз — не приговор. Хорошо рано обнаружили, будем лечиться, поедем на операцию в Москву. Вы бы тоже проверились, баба Валя.

Старушка задумалась, качнула головой.

— Пожалуй, да. Проверюсь.

— Снимок легких, — напомнил я.

Где-то читал, что рак у молодых лечить сложнее, он более злокачественный и быстрее дает метастазы, потому что обмен веществ интенсивнее. У стариков он может тихонько развиваться годами и после операции реже дает рецидивы.

— Будешь конфету? — старушка шагнула в крошечную кухоньку, зачерпнула из тарелки горсть леденцов.

Интересно, где ее родственники? Есть ли у нее дети или выросли — и упорхнули?

Я не стал отказываться — ей необходимо о ком-то заботиться. Пусть.

— Можно еще позвонить?

— Конечно, Павлик!

Я набрал бабушку Эльзу еще раз, в этот раз она ответила.

— Привет, ба. Как дела? — проговорил я сходу. — Что тетя Ира? Будет помогать?

— Куда Ирка денется! Обещала договориться с коллегами резервного поезда…

— Отлично!

— Но волнуется. В том составе ужас что творится.

— Отец часть денег дал, — отчитался я. — Двадцатку. Даже не быковал, прикинь? Есть возможность узнать цены в Москве на черешню и абрикосы?

— Сомнительно. Ирке с Толиком в рейс через два дня, а кто этим будет заниматься? Их поезд в пять вечера, наш — в шесть.

— Через два дня и поедем. — Я сложил два и два и продолжил: — Значит, я сейчас — на рынок приценяться. Черешня на деревьях достоит до послезавтра? Черви не пожрут?

— Аж бегом достоит. От червей я опрыскивала.

— Ага. Послезавтра — собираем урожай и думаем, как и сколько мы сможем унести с учетом того, что на метро по эскалаторам будет адски неудобно все это тащить. Нужна тележка, и не одна, ящики, желательно картонные — чтобы весили поменьше, и так будет тяжело. И еще — весы…

— Составим список, что нужно, — сказала бабушка. — Вместе… И мелочь надо приготовить для сдачи.

— И кульки! — вспомнил я главную проблему, с которой столкнулся, продавая рыбу. — Попрошу Наташку сшить их из пленки.

И Борька пусть присоединяется к швейной мастерской — общее дело все-таки.

— Жду звонка вечером, — сказала бабушка. — Скажи, во сколько наберешь — у меня дела на огороде.

— Хорошо. Полдесятого. И не вздумай продавать машину! Лучше я ее у тебя куплю, когда разбогатею.

На остановку мы отправились вместе с мамой и Наташкой, я дал им склеенные билеты. Мама вышла возле поликлиники. Сегодня она должна узнать, какие шаги нужно сделать, чтобы попасть на консультацию в онкоцентр в Москву.

Проводив Наташку до мола, я убедился, что ей досталось нормальное место — сделал несколько забросов: сначала поймались две рыбки, потом одна. Клев так себе, но хоть что-то.

— Ну все, я пошел. Ни хвоста, ни чешуи!

— Четыре тысячи, — сказала сестра. — Такой у меня сегодня план.

— Тогда уж пять!

— Ну, держи! — Она дала мне «пять», и я убежал.

Пересек площадь и рванул к рынку. Вспотею — в море искупаюсь. На рынок нужно попасть пораньше, пока у оптовиков не скупили товар перекупы и я понимал, на что рассчитывать, ведь меня интересовал именно мелкий опт.

Чем ближе к рынку, тем больше суеты и народу.

Люди с тележками, клетчатыми сумками тянулись к месту поживы, как муравьи — к куче сахара, чтобы расползаться уже навьюченными. Маленькая старушка в сизом газовом платке волокла, переставляя по земле, сумки, откуда торчали перья зеленого лука, листья салата. Ее остановил маленький и черный кавказец, похожий на грача, указал на сумки.

— Зэлен? — Не дожидаясь ответа, он заглянул в сумку. — Лук, салат почем? Оптом дашь?

На него налетела толстенная торговка, цапнула огромный пучок свежего, только срезанного салата, подняла его, рассматривая на свет — словно купюру проверила, а не фальшивая ли.

— Сколько за салат?

— Я первый был, да?

Я пробежал мимо и не услышал, что ответила старушка, зато в спину долетел возглас торговки:

— Это дорого!

Набрав зелени у колхозников, перекупы ее переберут, сделают из одного большого пучка петрушки три маленьких и продадут, увеличив выручку втрое. Каждый выживает как умеет.

Цыганва и взрослые попрошайки еще не проснулись и не заняли посты, зато шныряли бездомные дети, приставали к торгашам, получали иногда мелочь, но чаще — затрещины.

Мелкий белобрысый мальчишка выклянчил у торговки беляш и принялся жадно есть. У него развязался пояс, и упали штаны, но он не обратил на это внимания, пока не доел.

Автомобили оптовиков заполонили автостоянку возле рынка. Кто-то торговал с пола, но больше — из багажников «москвичей», «копеек» и «запорожцев». Даже одна инвалидка наблюдалась. Ассортимент: молодая картошка, зелень, черешня белая, красная. Лук, морковь, тепличные помидоры и огурцы. А вот и абрикосы.

— Почем? — крикнул я, проталкиваясь к ящикам, выставленным на капоте оранжевого «запорожца».

Дородная армянка в кислотно-сиреневом спортивном костюме, покрытом пятнами, окинула меня оценивающим взглядом. У Наташка такое костюм был в той реальности, и он жутко маркой: стоит попасть воде, как получались пятна будто бы от жира, после стирки они исчезали.

— Триста пятьдесят!

— Дорого, — пробурчал стоящий рядом толстый мужик с платформой на колесах, заставленной ящиками с разнообразным товаром.

— А я не спешу, — сказала армянка. — Останусь днем продавать.

Мужик поволок платформу прочь, освобождая место, куда сразу же просочились две замызганные женщины лет сорока.

Я двинулся дальше. Черешня была от ста до трехсот. Молодая картошка стоила столько же. Заморские апельсины — семьсот, бананы — тысячу сто пятьдесят. Забавно, но стоимость бананов — константа, которая во все времена колеблется в районе доллара с небольшим.

Богатый у нас город, и, с одной стороны, это плохо. Из-за того, что тут порт, нет дефицита товаров и непонятно, что можно возить из Москвы, чтобы порожняком не кататься. Вон тебе «сникерсы» с «марсами» и мини-батончик «папьон» с палец размером, вон импортный, а, возможно, самопальный алкоголь. Вот вино с нашего винзавода. Домашние куры, кролики. Мясник отгоняет от колбасы мух хворостиной. Караси. Пеленгас. А вон и конкуренты со ставридой в огромной лоханке, и тоже по двести рублей. Но мы ее ручками таскаем, а они — сетями.

Ага, вот еще абрикосы. Продавщица ответила интересующейся покупательнице, что по двести девяносто. Это уже интереснее. Значит, продавать надо минимум по шестьсот. Будут ли брать так задорого?

Клубника по триста. Но она очень быстро портится, не довезем.

Грецкие орехи, и всего по сто рублей! Орехи — это хорошо. Их в Москве тоже нет, зато у нас — как грязи, они относительно легкие, но объемные. Нужно посчитать, сколько ядер получается из килограмма нечищеных. Может, есть смысл возить только ядра — пусть Наташка и Борис чистят.

Орехи были еще в трех местах, я выбрал те, где самая тонкая скорлупа, и купил три килограмма.

Отойдя к забору, обклеенному объявлениями, я достал блокнот, записал цены. И так запомнил бы, но лучше было зафиксировать.

Прямо передо мной стоял запыленный «рафик», набитый ящиками с черешней. Был он тут, наверное, уже давно, и товар начал портиться. Бодрый дедок выставил несколько ящиков и принялся перебирать черешню, выбрасывая подгнившую к забору, где я стоял. Туда тотчас набежали беспризорники. Чтобы в меня не прилетело, я отошел чуть подальше и уперся в объявление о розыске. С фотографии улыбалась симпатичная светловолосая девушка. Было написано: «Марина Богатырева, 15 лет. Вышла из дома 12. 06 в 17.00, домой не вернулась. Была одета в темно-зеленый спортивный костюм. Рост — 160 см, телосложение худощавое. Волосы светлые, глаза голубые».

Жива ли эта Марина? Или, как часто случалось в девяностые, сбежала из дома и подалась работать на трассу? Так делали даже девочки из благополучных семей. Ну а что, проститутка — престижная профессия. Или того хуже, запертая в трюме, едет сейчас Марина в Турцию, а оттуда мало кому удалось вырваться.

В любом случае помочь ей я не в силах — так смысл гадать?

Выяснив, что хотел, я побежал к Наташке, с недовольством наблюдая набухшие над горами тучи. Парило, как перед дождем. Воздух казался липким и плотным, да и ласточки, чиркающие крыльями чуть ли не по земле, намекали на большую вероятность осадков.

И интернета нет, чтобы узнать прогноз погоды. Если хлынет, это будет подлость мироздания: черешня начнет усиленно гнить, и треть товара точно не доедет до Москвы. Надеюсь, Васильевку непогода обойдет стороной, как частенько бывало раньше.

Выяснив все, что мне было нужно, я рванул к молу мимо редких торговцев, мимо дерущихся беспризорников и панков, орущих под гитару — «Дедушка Ленин отличный был вождь». Надо же, проснулись уже, а ведь утро, еще десяти, наверное, нет.

Сперва — искупаться. Но мое купальное место было занято. Худенькая девушка бросала хлеб в море, где собралось несметное множество чаек. Какие-то покачивались на волнах, какие-то кружили и с криком бросались в воду за лакомством. Девушка повернулась, поправляя растрепанную копну волос, и показалась мне знакомой. Тонкая, звонкая, похожая на побег тростника… Лена, которую я отбил у цыган.

Встретившись со мной взглядом, она меня сперва не узнала, и я собрался ретироваться, но ее лицо прояснилось, расцвела улыбка, девушка помахала рукой.

— Привет!

Пришлось подходить, здороваться.

— Ты тут живешь неподалеку? — поинтересовалась она.

— Нет, я тут с сестрой на рыбалке. А ты?

— Тоже нет, живу на съемной квартире. Поступать приехала. На фельдшера.

— И как успехи? Говорят, туда сложно поступить, — вспомнил я жалобы одноклассниц, что валят бесплатников, а чтобы туда просунуться, на лапу следовало дать восемьсот долларов — столько стоила коммуналка в промзоне.

— Экзамены в июле, — сказала Лена. — Готовлюсь. Думаю, что получится, зря что ли весь год зубрила.

— Сейчас сложно без взятки.

Девушка переломила буханку серого хлеба, половину отдала мне, и мы стали кормить птиц вдвоем. Чайки оживились, заметались над нами.

— Если поступлю бесплатно, отец купит мне мотоцикл! — похвасталась она.

«Хороший отец, — подумал я. — Раз может такое себе позволить». По ней видно, что состоятельная: стильный льняной брючный костюм, кроссовки не стоптанные, золотая цепочка на шее, браслет тоже вроде бы золотой. Сейчас опасно ходить по улице с такими украшениями.

— Он бизнесмен, — уточнила она. — Возит всякое из Турции. А в Турцию — металл.

— Будущий олигарх, — констатировал я и додумал: «Если доживет». — Фамилия его как?

Вдруг и правда передо мной дочь будущего владельца заводов, газет, пароходов?

— Костаки. Греки мы.

Что-то знакомое, где-то эта фамилия мелькала, но достать информацию из-под напластований времени не получилось — уж очень давно я ее слышал.

Я бросил кусок, и чайка, та самая, из песни — «жирная, просто жуть», поймала его на лету.

— А можно с тобой на рыбалку? — осторожно спросила Лена. — Я тут никого не знаю, и поговорить не с кем.

— Я скоро уезжаю, у меня мама болеет. А сестра тут остается. Она вредная и ревнивая.

— Ну, ладно.

Похоже, Лена расстроилась. Я махнул ей и побежал на мол, девушка проводила меня задумчивым взглядом.

Пока я рыскал по рынку, Наташка натаскала почти полное ведро ставриды. Удочек она на всякий случай взяла две.

— Ну, что выяснил? — спросила она.

— Цены такие, как я и рассчитывал. Думаю, все получится.

Мы поменялись: я ей — блокнот с записями, она мне — удочку. Сделав заброс, краем глаза я следил за сестрой, изучающей цифры.

— А это ты зачем припер? — Она кивнула на орехи в авоське.

— На продажу в Москву для пробы. Только дома надо будет их очистить, чтобы меньше тащить.

Наташка повела плечами.

— Ссыкотно.

— Ну а что делать. Ты рыбу продавать идешь? Я тут помедитирую немного, место покараулю и — домой. Делиться заработком со мной не надо.

Наташка сморщила нос — рыбачить ей нравилось больше, чем торговать — шумно выдохнула и потащила ведро на остановку, оставив мне маленькое мерное.

Хотелось выдохнуть и собрать мысли в кучу. Можно сказать, понеслась. Я снял две рыбки с крючков и сделал заброс, прищурившись, посмотрел на небо. Эй, вы там, да, я хотел в Москву на заработки, но не такой ценой!

Я крутнул катушку, она натужно затрещала, леска натянулась. Ух ничего себе слона тащу! Что же там такое? Крупная ставрида скрутилась бубликом? Катран прицепился? Как бы леску не порвал. Странно, что при таком сопротивления рыба не дергается. Покойника подцепил? Старик, рыбачивший рядом, оторопел, глядя на мою изогнутую удочку.

Немалого труда стоило подвести добычу к берегу. Сверкнуло серебро чешуи. Что-то небольшое, но почему так тяжело тащить?..

А потом я увидел высунувшуюся из воды пасть. Огромную мохнато-розовую разинутую пасть. Одну, вторую, третью. Что это за чудища? Дед вскочил, вытаращился на мою добычу. Я вытащил шесть вяло трепыхающихся рыбешек размером с палец — обычная хамса. Ну вот, а говорят, она не ловится на удочку.

Хамса питается планктоном, фильтрует воду, поэтому пасти у них гигантские, как у козодоев, и смотрятся устрашающе. Я тяну рыбку, пасти разеваются и создают сопротивление — все логично.

Ведерко начало наполняться хамсой. Разнообразим рыбную диету шкарой. Особенно вкусно получается, если бросить на сковородку что-то копченое и варить, пока косточки не размягчатся.

Остался незакрытым вопрос, что возить из Москвы, дабы не кататься порожняком. Или ну его? Если этим заморочиться, то не будет хватать времени, чтобы передохнуть. Разведаю на месте — что гадать раньше времени? Сейчас пост сдам — и по магазинам изучать ассортимент. Вдруг найду товар, которого нет здесь, но он есть в Москве. Было бы вообще супер.

А еще лучше бы научиться так менять реальность, чтобы последствия не вредили близким. Не уходила из головы мысль, что болезнь матери — на мне, ведь не было у нее никакого рака и не должно быть! Она вообще от другого умерла, и много позже. Но и Вичка в той реальности не умирала.

С севера медленно и неумолимо наползали тучи. Если пойдет дождь, то он здорово подмочит наши планы, и появятся дополнительные трудности, а на начальном этапе их и так выше крыши.

Наташка вернулась, когда солнце встало в зенит, а я изрядно упрел, наполняя мерное ведерко хамсой. Издали завидев сестру, я взял самую крупную рыбешку, раскрыл ее пасть и, когда Наташка подошла, показал эдакое чудище — сестра, ойкнув, шарахнулась.

— Я монстров наловил!

— Что это за твари? — спросила она, глядя в разинутую пасть.

— Хамса обыкновенная. — Я захлопнул рот рыбешки. — Все, сдаю тебе пост. Ни хвоста, ни чешуи!

— И что отвечать? К черту? — растерянно спросила Наташа.

— К водяному! — улыбнулся я. — Увидимся в подвале вечером!

Я спрыгнул на пешеходную часть мола и заметил женщину, расклеивающую объявления. Вообще у расклейщиков есть суперспособность оставаться невидимыми. Объявлений на столбах и заборах куча, а кто это делает — непонятно. Видел только раз или два, и вот — третий. Захотелось подойти поближе и посмотреть, что же она предлагает.

Погладив лист, чтобы лучше сел на клей, женщина посмотрела на него и поковыляла дальше по молу — вроде не старая, но согбенная, скованная. Когда мы поравнялись, стало ясно, что ей около пятидесяти: лицо поплыло, волосы седые, платье старинное, такие разве что бабкам носить, глаза и нос красные, словно она давно и серьезно бухает. В одной руке — распечатки, в другой — пузырек клея.

Я остановился напротив приклеенного листа. Это было объявление о розыске той самой Марины, которое я видел раньше. Женщина — ее отчаявшаяся мать, и лицо у нее отекло не от пьянки, а от слез. Безумно захотелось вытащить девчонку из какого-нибудь притона и выпороть. Потому что большая часть таких потеряшек просто сбежала из дома в поисках лучшей жизни и покатилась по наклонной.

Вспомнился рассказ бывшей жены, что в девяностые девчонки боялись стоять на краю тротуара, потому что могли затолкать в машину и увезти.

А если все-таки Марина не сбежала? Девочку могли убить. Разобрать на органы. Продать. Могли запереть в подвале и издеваться над ней. Чертовы девяностые! И ведь менты искать не будут, пока на лапу им не дашь. Я обернулся к женщине, превратившейся в далекую темную фигурку. Ничем не помочь. Или все-таки можно?

Перед глазами возник таймер с замершими цифрами: 15.08.2025.

Подумаю об этом позже.

И снова забег по торговым точкам и рынку. Перепись товаров, сравнение цен. Я даже консервацию внес в список, ведь непонятно, что из этого выстрелит. Да и пока неясно, будет ли у меня время на подобный забег по Москве. Вдруг абрикосы с черешней не пойдут, и придется два дня торчать на улице?

Еще деда Шевкета надо попытаться найти, а это тоже время. Интересно, как его искать? Приеду в Москву, позвоню в справочную 09 — имя, фамилия и улица у меня есть, этого должно хватить. Или приду на почту в Перово и попытаюсь выяснить. Не получится — буду думать дальше. Дед мог переехать. А мог и умереть — десять лет прошло с момента, как мама получила от него последнее письмо.

Освободился я после двух. Позвонил бабушке из телефонной будки — она ожидаемо не ответила. Набрал Илью, не рассчитывая, что он будет дома, но друг возмутился:

— Пашка, где ты пропал? Я волнуюсь, между прочим.

В его голосе проскользнула обида, и я его понимал: раньше мы делили все тяготы, а теперь я вдруг сам решаю свои проблемы и ничего не сказал о том, что у меня мать тяжело больна.

— Давай я через полчаса приеду. Времени реально нет, кручусь, как уж.

— А что делаешь? Рыбу ловишь?

— Если бы. Приеду — расскажу. И еще захвати что-нибудь пожрать и орехокол, если есть. Возьму на день в аренду.

— Зачем?

— Не могу говорить, автобус уйдет. Увидимся!

Я зашагал к остановке, провожая взглядом троллейбус, за которым бежали два подростка. Догнали его и поехали «на колбасе» — зацепившись за лесенку сзади. Забыл уже, что так многие ездили. Покажи моим современницам, у которых дети — сразу инфаркт и инсульт: остановите, снимите, разобьются ведь! Как избирательна память!

А вот и мой «икарус», почти пустой. Однозначно надо обзаводиться транспортом, да хоть мопедом, уж слишком много времени жрут автобусы. Сейчас минимум полчаса трястись. Перед глазами возникла бабушкина «Победа» цвета кофе с молоком. Вот бы ее реанимировать! Всегда о ретро-тачке мечтал.

Но мне в конце января только пятнадцать — за руль нельзя. А со скольки можно? С шестнадцати или восемнадцати? При самом лучшем раскладе еще два с половиной года терпеть. Так что — мопед. Или, когда деньги появятся, попробовать купить левые права и косить под взрослого? Благо что горячая татарская кровь обеспечит раннее созревание, и скоро я начну бриться, а к шестнадцати можно бороду отращивать. Еще прокачаюсь, повышу градус тестостерона, ведь девяностые — то самое время, когда мужик с бородой взглядом освобождал столик в баре.

Илья меня ждал и открыл сразу, едва я убрал палец от дверного звонка. Молча уставился, как на покойника.

— Извини, что сразу не сказал, — покаялся я. — Собирайся, пойдем на море, а то я потный и вонючий, хочу освежиться. Там все и расскажу.

Я остался в прихожей, Илья на пару минут исчез в спальне, появился с сумкой через плечо, и мы спустились во двор. Там царило оживление, толпились старушки с тяпками, вениками, вилами. Раз, два… пять бабок, один дедок.

— На медведя собрались или людоеда поймали? — кивнул я на сборище.

— Субботник у них. Клумбы в порядок привести, ветки поубирать, кусты обрезать.

— А, ну — ходу!

По пути я рассказал о своих планах, о маминой болезни и, уже когда мы пришли к морю, закончил вопросом:

— Твой отец сегодня во сколько с работы приходит?

— Зачем он тебе? — Илья положил сумку на прибрежные камни и начал раздеваться.

— Денег хочу занять на две недели. Бизнес-планом я с тобой поделился. В принципе, уже через неделю могу долг вернуть, но хочу, чтобы был запас бабла.

— Ты так уверен, что выгорит? — сказал Илья с сомнением.

Сила всеобщего неверия в успех так велика, что я и сам начал сомневаться. Но нет, у Витали же получалось! Но если он мягко говоря приукрашивал?

— Сто пудов получится. Как думаешь, займет?

Илья пожал плечами.

— У нас зимних вещей нет, копим на них. Так что не знаю. Но скорее да, чем нет. Если бы не ты, нас бы ограбили, не было бы ни вещей, ни много чего еще. Вернется он где-то в семь.

Ага, значит, как раз после тренировки с ним и поговорю.

По расчищенной дорожке между скользкими, поросшими водорослями валунами мы вошли по колено, потом, как водится, плюхнулись на живот и погребли.

Ни дня без купания! Море — это прекрасно. Жаль, что ценить начинаешь только то, что можешь потерять. Мне вернули то, что я потерял, и я, вот, ценю. Нацениться не могу.

Потом мы расселись на расстеленном полотенце и долго обсуждали грядущую поездку в Москву. Илья был еще тем занудой, к каждой мелочи прикапывался. А я смотрел на небо, сменившее цвет с голубого на сероватый, на тучи над горами и стрижей, летающих так низко над водой, что кажется — упадут, утонут. Дождя нам точно не надо. Планы он не спутает, но сложностей прибавит.

Высохнув, мы побежали к Илье.

Во дворе его дома старики копошились в палисаднике. Дедок и сухонькая старушка волокли на помойку ворох мусора, завернутый в брезент. Дед оступился, потерял равновесие и упал на задницу, выпустив брезент — из него выпали ветки, обертки, консервные банки. Я бросился поднимать старика, протянул руку.

— Вы не ушиблись?

Дед оказался гордым, на руку опираться не стал, отогнал встревоженную жену, бросившуюся его спасать. Тем временем Илья принялся сгребать мусор обратно на брезент.

— Спасибо, молодой человек, все в порядке, — уверил меня старик, одарил недобрым взглядом старушку, квохчущую вокруг, словно он — расшибившийся ребенок.

Я взял лежащие без дела грабли для сбора листьев, сгреб мусор обратно на брезент.

— Давайте мы вам поможем, — предложил я. — Куда это отнести?

— Нет, мальчики, мы сами, — виновато залепетала старушка, отряхивающая мужа, все пытающего ее отогнать.

— Куда нести? — спросил я с нажимом.

— Вон туда, на дорогу возле виноградника, — сказал дед. — Мы его хотели сжечь, пока дождь не пошел.

Я взял брезент с одной стороны, Илюха — с другой, и поволокли мусор к куче, состоявшей в основном из обрезанных ветвей и побегов. Справившись, побежали назад, собрали все, что еще старики приготовили на выброс. Потом сделали еще две ходки. Пока ветер не поднялся, я запихнул бумагу и картон под ветки, поджег. Повалил дым, огонь затрещал, облизывая непросушенные ветки. Я остался следить за костром, а Илюха встал на лопату возле своего подъезда.

Когда мусор почти прогорел, мы принесли последнюю партию и остались любоваться огнем. За этим делом нас застал Борис. Как и мы, он был в спортивках — сразу подготовился к тренировке.

— Робокоп почти готов, — отчитался он о проделанной работе. — Теперь ваще круто у нас в подвале!

Илья спросил:

— Ты когда наконец в художку?

— Осенью. Ща они не работают. Отпуск у всех.

Костер прогорел, мы направились к подъезду, но заметили ковыляющую к нам Гаечку и решили задержаться. Девушка топала на негнущихся ногах, как робот. Обнаружив, что замечена, она приосанилась, но пружинящей ее походка не стала.

— Привет, парни! — крикнула она, подошла к подъезду и покачала головой: — Уф, сенсей, ну ты и зверь!

— Я тоже болю, но не ною! — похвастался Боря.

Гаечка замялась, будто хотела что-то попросить, но стеснялась. Однако пересилила себя.

— Тут такое дело… Алиса Микова, ну, которая Лиса. Знаете ее?

Вспомнилась девочка, которая сработала акушеркой, приняла меня в этот мир и дала зеркало, где я увидел свое новое-старое лицо.

— Ну? Что с ней? — спросил я.

— С нами хочет заниматься.

— Пфф, еще одна баба! — фыркнул Борис, за что получил затрещину от Гаечки.

— Ты вообще сопля! Она не тусоваться, а просто заниматься. Можно? — Девушка сложила руки на груди.

— Нужно посоветоваться, когда все соберутся, — заключил я. — Так что ждем Наташу, Рамиля, Димонов и решаем.

Что стало с Лисой в той реальности, убей не помню. Ее семья то ли переехала, то ли девочка отправилась на промысел на трассу, как второгодница Фадеева. Если наша компания удержит ее, не даст скатиться на дно — почему бы не взять девочку в клан?

— Я не против, — сказал Илья. — Но — на испытательный срок, и чтобы не ныла. И не курила. Это табу. — Он в упор посмотрел на Гаечку, та развела руками.

— А я что? Я не курю.

Мы спустились в подвал, расселись на диване. Борис взял «Химию и жизнь», где печатали фантастику — стопку этих журналов принес Илья. Гаечка поджала ногу и спросила проникновенным шепотом:

— А вы слышали, что в городе завелся маньяк? В лесу нашли женский труп! Без головы. Собаки, говорят, откопали.

— Да ну! — не поверил Борька.

— Правда! — Гаечка неумело перекрестилась. — Ворует красивых девушек и убивает. Говорят, уже много пропало.

Вспомнилось объявление о розыске Марины, потом на память пришла ее убитая горем мать. Неужели найденный труп и есть Марина?

— Опознали тело? — спросил я.

— Да. Школьница из Краснодара. Там украл, сюда привез, убил и… — Гаечка прошептала одними губами: — изнасиловал…

Но вошедшая Наташка услышала даже ее шелест.

— Кто? Кого?

Шумно выдохнув, сестра развалилась на диване, вытянула ноги и всем своим видом показывая, что она смертельно устала.

— Маньяк же! — сказала Гаечка. — И ты, что ли, про него не слышала?

— Нам сейчас как-то не до него, — ответила Наташка.

— Тю, про него даже в газете писали! Что четверых уже замучил. И это за месяц!

— А точно не инопланетяне? — усмехнулась Наташка. — Там и не такое напишут.

Гаечка посмотрела на нее фирменным убийственным взглядом, но конфликт погасил подоспевший Рамиль.

— Салют, народ! — крикнул он с порога.

На ходу он полез в рюкзак, достал пакетик с черешней и абрикосами, положил на стол.

— Угощайтесь! Мытый!

Все налетели на фрукты.

— А ты про маньяка слышал? — спросил Илья.

— Про какой маньяк? У нас каждый месяц то маньяк, то порча, то эти, который органы режут.

Следом за ним явились Димоны, но успели только к концу пиршества, им досталось по абрикосине. Пока все доедали, я спросил:

— Рам, а почем абрикосы на опт и когда надо приезжать, чтобы купить подешевле?

— Отец вечером остатки скупает, ваще по сотке можно сторговаться, — поделился секретом Меликов. — А утром продает. Ваще оптовики с ночи приезжают, но они жадный, лучше у них же остаток брать.

— Спасибо! А это тема! — обрадовался я, сам бы ни за что не догадался так сделать.

Ну а что, логично: с парой килограммов на рынке торчать не хочется, особенно если товара было много и продавался он долго, вот и готовы продавцы побыстрее избавиться от остатков и — отдыхать домой.

— Ну что, камрады, погнали? — спросил я, вставая с дивана.

— Кто-кто? — прищурился Илья.

— Камрад — товарищ, единомышленник, — объяснил я.

Илья пару раз повторил слово, будто пробуя его на вкус.

— Мне нравится. Давайте так и назовемся? Камрады!

Все подняли руки, я глянул на напряженную Гаечку и кое-что вспомнил.

— Камрады, с нами хочет тренироваться Алиса Микова из седьмого «Б».

Рамиль вскинул обе руки и расплылся в улыбке — видимо, ему Алиса нравилась.

— Прикольно. Я за!

Гаечка, я, Илья, Рамиль, Чабанов были «за», Минаев, Наташка и Борис — против.

— Большинством голосов Алиса Микова принимается на испытательный срок, — вынес вердикт я. — Не в компанию, просто допускается на тренировки. И вот теперь — погнали!

Мне хотелось побыстрее закончить тренировку и поговорить с Леонидом Эдуардовичем. По идее он не должен мне отказать, но мало ли. Ведь это безумие — дать немалые деньги пацану на сомнительное предприятие. Да, он вроде как мне должен, но на самом-то деле нет. Его право отказаться, если он сочтет мое предприятие блажью и подумает, что отказом убережет меня от глупости.

— Стойте! — воскликнула Гаечка. — Лису позову!

Рамиль плотоядно улыбнулся. Борька всплеснул руками и возмущенно воскликнул:

— Что — уже?!

— Уже, — радостно кивнула Гаечка и посмотрела на меня, — мы же за нее проголосовали, да? Ей можно приходить? Она ждет.

Гаечка привела Алису. Под недовольными взглядами девушка, даже скорее маленькая девочка, как из фильма про Леона киллера, на миг оробела, но вскоре взяла себя в руки и прошептала, помахав нам рукой:

— Привет!

— Добро пожаловать в клан, — строго сказал я. — Если потянешь. У нас тут курение, алкоголь и прочие излишества не приветствуются. Условия — спартанские, развлечения — интеллектуальные.

— Спартаковские? — удивилась Алиса. — Мамин хахаль болеет за «Спартак». Ну, если не играет наша команда, а ей со «Спартаком» играть не светит.

— Так, — придержал коней я. — Спарта и Спартак — это разные вещи. Вот тебе задание. Пока не выяснишь разницу, к следующей тренировке не допущена. А я спрошу. У нас тут только сильные.

Обычно такой подход здорово стимулирует подростков, которые в лепешку готовы расшибиться, чтобы доказать: да, да, мы — лучшие, мы — крутые, мы — достойны!

Алиса сосредоточенно кивнула, будто взвешивала свои шансы прижиться в таком крутом клане.

— Хорошо.

— И курить бросай, — попыталась доминировать Наташка, но Алиса оказалась зубастой.

— Это я-то курю? — набычилась она. — Да одну-две в неделю! За собой следи, как ни перемена, так бежишь за школу со шлюхотой всякой.

Наташка раскрыла рот, чтобы ответить, и, пока она не вскипела, я ее осадил, сделал вид, что для меня это новость.

— Наташа! Это правда?

— Нет!

— Правда, — констатировал факт Илья и обозначил свою позицию: — Правила должны работать для всех. И для родственников босса тоже.

— У нас нет боссов, — скривился я, — все равны.

— Курила, да, — покаялась Наташка. — Но уже две недели — ни одной!

— А когда следующая тренировка? — спросила Алиса.

— Ты эту переживи, — не унималась Наташка.

— Да отвали ты! Переживу, представь себе.

В назревающую ссору вмешалась Гаечка.

— Да хватит уже! Лиса — нормальная девчонка, Наташа — тоже. Мы с ней поначалу не ладили.

— И сейчас не особо дружим…

— Ша! — повысил голос я. — Еще слово — обе свалите.

— Так когда тренька? — повторил Рамиль вопрос Алисы.

Я бы знал! В Москву мы уезжаем послезавтра, в пятницу. В Москве в воскресенье утром и весь день там. Вечером назад, и снова две ночи в дороге. Во вторник утром — здесь. Поезд прибывает в семь. Без малого пять дней в дороге. Ни помыться, ни поесть нормально.

— Во вторник, — сказал я, решив, что дольше тянуть нельзя, и так получится огромный перерыв. — В семь вечера.

— Так долго ждать? — удивилась Алиса.

— Как раз хватит времени, чтобы ты снова могла ходить, — сказал Борис. Ему-то можно был язвить.

Наташка, которую не радовало формирование второго женского фронта, Гаечка + Алиса, оскалилась.

— Камрады, погнали! — скомандовал я.

На середине силовой Борис, наверное, обрадовался, что у нас появилось новое слабое звено — Алиса. Она, конечно, старалась, но нагрузка превзошла ожидания и оказалась непосильной для хрупкой девочки. Ее тонкие ручки тряслись, но она не сдавалась, отжималась через раз, а на лице была такая решимость, какую не у каждого парня встретишь. Бойцовый котенок. Подбадривая себя, она шевелила губами, на носу висела капля пота, волосы прилипли ко лбу.

Наташка и Гаечка, обливаясь потом, как и в прошлый раз, доказывали друг другу и всем, что они — о-го-го! Новенькая же просто не тянула физически, и аж жалко было ее, как говорится — ориентируйся по сильному, а до сильного я сам еще не дотягивал, хотя за месяц в новой реальности немного прокачался физически.

В конце силовой, когда все традиционно развалились на полотенцах, Алиса села, скрестив ноги и покачиваясь из стороны в сторону и с гордостью поглядывая на Наташку — смотри, мол, я выжила! Сестрица же делала вид, словно Алисы нет.

— Классно, — не сдержался Борис, — теперь не я самый хилый.

— Еще один кандидат на вылет, — предупредил я его. — Прекратите задирать новенькую!

Клан прирастал людьми, трения притирки неизбежны. Правда, теперь нас нечетное количество, и по парам не разобьешься. Я остался без пары, Алису поставил с Ильей, Димоны остались друг с другом, Рамиль — с Борисом, Гаечка с Наташкой.

— Тема занятий: как повалить противника на землю, прилагая минимум усилий. Тема номер два: что делать, когда пытаются повалить вас.

Вспомнилось, что отец обещал мне перчатки, и я спросил:

— У кого-то есть атрибутика для бокса? Скоро начнем ударные техники.

— У меня! — обрадовался Рамиль. — И груша старая, отец выбросить хочет, но нам пойдет.

Ничего, если все пойдет хорошо, недостающее докупим.

В общем, выползла Алиса из подвала на четырех костях, но пообещала вернуться. Наташка побежала домой к маме, Борис остался добавлять детали Робокопу, которого изобразил на кирпичной стене, и разрывы между кирпичами добавляли сложностей творческому процессу. Я принял порцию сочувствия от друзей по поводу мамы, и мы отправились к Илюхе беседовать с Леонидом Эдуардовичем.

Пришли мы немного не вовремя: Каретниковы ужинали на кухне. Тетя Лора выглянула в открытую дверь, улыбнулась:

— Павлик, привет! Мальчики, присоединяйтесь! У нас котлетки с гречкой.

Мой желудок закурлыкал, что он всегда готов. Мелькнуло лицо Леонида Эдуардовича.

— Приятного аппетита, — отозвался я, и мы с Ильей пошли мыть руки.

Побыстрее попасть домой не получится, придется ужинать с ними, не тащить же отца семейства на разговор прямо сейчас.

Мы уселись напротив взрослых, нас уже ждал ужин — те самые котлеты, гречка и квашеная капуста. Богатый стол для нашего времени. Тетя Лора смотрела пристально и не удержалась, сказала:

— Как ты изменился, Павлик! Похудел, повзрослел.

И — ни слова о болезни мамы. То ли Илья им не сказал, то ли проявляли тактичность.

— Надоело быть пухляшом, — отшутился я.

— Молодец, — оценил Леонид Эдуардович, отправил в рот последний кусок котлеты и доел гречку. — Баба Маша передавала благодарность за помощь на субботнике.

Илья протянул руку, принял невидимую благодарность. Я хотел побыстрее доесть и приступить к главному, потому пообещал себе разговоры не поддерживать. Но Илья не брал в расчеты мои планы и завел беседу о том, слышали ли они что-то про маньяка и труп девушки в лесу. Тетя Лора слышала, но не придала значения сплетням.

— Я отца спрошу. Он точно в курсе, — пообещал я, прожевал остатки ужина и в упор посмотрел на хозяина семейства. — Леонид Эдуардович, у меня к вам личный разговор.

Тот глянул на жену, на потупившегося Илью и кивнул на выход.

Мы уединились в спальне. Леонид Эдуардович сел на кровать, я остался стоять и не стал тянуть.

— У мамы рак. Его можно вылечить, но нужны деньги. Займете?

Брови хозяина дома взлетели на лоб, он уронил:

— Мне очень жаль…

Неужели морозится? Черт! Горло сжала когтистая лапа негодования. Как же так? Да если бы не я, у них бы и посуду вынесли, не говоря о видике и всем прочем! Понятно, что, бросая добро в воду, не стоит ждать благодарности, но все же…

— В долг. На две недели. Могу вернуть больше…

— Каким образом? — вскинул бровь он.

— Мы с бабушкой повезем фрукты в Москву и планируем деньги удвоить.

Леонид Эдуардович поднялся, шагнул к двери.

— Сколько нужно?

Во теперь захотелось сесть и улыбнуться. «Мне очень жаль» значило не отказ, а выражение сочувствия из-за маминой болезни.

— Сколько не критично. Я правда прокручу и отдам, вы их не потеряете.

Взрослый, убеленный сединами мужчина улыбнулся.

— Отдашь, когда сможешь. Так сколько надо?

— Тридцать. — Я не стал ни мелочиться, ни наглеть.

Он кивнул и исчез за дверью, вернулся с конвертом, протянул его мне.

— Пересчитай. — Я выполнил просьбу, Леонид Эдуардович за мной внимательно следил и, когда я закончил, добавил: — Это меньшее, что я могу для тебя сделать.

— Спасибо, — сказал он, хотя это должны быть мои слова.

Я пожал его руку, сухую и шершавую.

— Это вам спасибо. Теперь мы спасены! Но я правда верну, и скоро.

В его темно-серых глазах промелькнули искры, и я понял, что он мысленно простился с этими деньгами — тоже выбросил добро в воду.

— Через две недели, — сказал я с нажимом. — А теперь мне пора.

Уже у выхода я вспомнил, что должен позвонить бабушке. Да, обещал позже, но вдруг она ответит? Тогда не придется идти к бабе Вале. Естественно, никто не возражал против моего звонка.

Бабушка ответила, я отчитался о проделанной работе и пообещал приехать к ней на первом автобусе, то есть где-то в семь утра — обрывать черешню и готовиться к нашей авантюре. Рынок работал до четырех-пяти, я туда успею к концу рабочего дня. До этого времени мы должны управиться, чтобы попробовать закупить остатки абрикос. Если не получится, придется это делать утром.

Дверь на кухню была открыта, и Каретниковы наверняка слышали наш разговор — и хорошо, пусть знают, что их деньги не уйдут в бездну.

Распрощавшись с гостеприимными хозяевами, я забрал Борю, и мы побежали домой. Надеюсь, мама узнала все, что необходимо, ведь я вообще не ориентируюсь во всех этих медицинских делах.

Атмосфера дома была напряженной. Мама ждала меня, выскочила в прихожую, и я понял, что прежде всего нужно ее обнадежить. Отдав орехи Боре и велев их очистить, я в очередной раз рассказал примерно то же, что говорил бабушке. Показал конверт с деньгами.

— Сорок тысяч у нас уже есть, будет больше. Не переживай, вытянем. Веришь?

Я говорил эмоционально, и мне удалось заразить ее своей уверенностью. Выслушав, она вздохнула и молча сгребла меня в объятия, поцеловала в макушку.

— Мой мальчик, спасибо тебе. Прости меня, что я, ну, такая… Тебе же всего четырнадцать лет!

Того, что ты сейчас сделала, более чем достаточно. Просто живи, мама! Ты уже отогрелась и стала похожа на человека. Может, все вообще обойдется, бывает ведь, что врачи ошибаются. Этого я, конечно, не сказал, да и сам старался не думать, чтобы не терять надежду во второй раз и мать зря не обнадеживать. Да, есть такая вероятность, но она минимальна.

— Мне самому интересно поехать в Москву и попробовать заработать.

— Ох… — Она отстранилась, посмотрела, как на добровольца, уходящего на войну, погладила по щеке. — Страшно-то как! Она же такая огромная, Москва! Я там чуть не потерялась.

— Во-первых, там везде стрелки-указатели, во-вторых, со мной будет бабушка. Я уеду завтра рано утром к ней и уже, наверное, вернусь только во вторник.

— Ой, господи!

— Тетя Ира тоже будет с нами. Ты узнала то, что я просил? Про направления в исследовательский центр.

Мама кивнула.

— Главврач сказал, что выпишет. Но предупредил, что, если у них там никакие эксперименты не проводятся, то меня без взятки не возьмут.

— Это ожидаемо. Хорошо, хоть сейчас взятку не взяли. Ничего, изыщем средства. Все будет хо-ро-шо, слышишь меня? Лечение начнешь тут. Потом, после химии и чего там еще, поедешь в Москву. Я как раз все разгребу и налажу бизнес.

Хоть мама и молчала, то, что она мне верит, я чувствовал на каком-то животном уровне. Ушло ощущение безнадежности, и я тоже верил, что все не зря. Мама будет жить.

Борис и Наташка кололи орехи прямо на полу. Тюк-тюк-тюк. Я поел ставриды и завалился спать, накрыв подушкой голову. А проснулся не по будильнику, который поставил на пять, а от грозовых раскатов. Выругался. За окном полыхнуло. Такие грозы я видел только здесь, на юге: не ветвистые молнии, расчерчивающие небо, а будто бы слепящая вспышка гигантского фотоаппарата.

Порыв ветра ударил в окно так, что затрепетала занавеска. Скоро польет. Следующая вспышка высветила будильник: начало пятого. Шумно выдохнув, я завалился досыпать, но где там! За окном рычала, ревела стихия, ткань мироздания трещала по швам.

Казалось, что реальность встала на дыбы, чтобы помешать моим планам. Врешь, не возьмешь! Я обозначил цель, и теперь меня бульдозером с пути не сдвинуть!

Повалявшись еще немного, я прошлепал на кухню, обнаружил там миску очищенных орехов. Взвесил их: кило триста. Ага, значит, смысл есть. Тут же была сложена стопка пакетов, сшитых из пленки крупными стежками. Спасибо, Наташа!

Весы я забирать не стал — они понадобятся Наташе, если она вздумает рыбачить. Взял зубную щетку, белье, сменную футболку, набил сумку пакетами. Выпил Наташкин кофе, который она выставила для общего пользования. Он уже не казался таким отвратным — привык к новым реалиям. Вот бы зерновой достать, но я его не видел в продаже. Дурных денег, наверное, стоит.

Успею ли я домой? Если нет, позвоню бабе Вале, скажу, что все в порядке, и останусь в Васильевке.

Я отодвинул занавеску и выглянул. Тучи были таким плотными, что как будто и не рассвело. Ладно, хрен с ним. Намокну так намокну, зонт при таком ветре все равно не спасет, а дождевика нет.

Перекинув сумку через плечо, я рванул на улицу. Только вышел, как небо оскалилось вспышкой и зарычало. Я показал ему средний палец. В ответ по лбу ударили две крупные градины. Вот этого я не учел. Град побьет все мои планы к хренам вместе с черешней! Сохранится ли что-то?

Я бежал к остановке, а небо пыталось расстрелять меня градом. Не преуспело. Обрушилось на пустой автобус, и вскоре град сменился дождем, таким плотным, что видимость стремилась к нулю, и «икарус» еле полз. Васильевка находится выше в горах, возможно, мою черешню сейчас бьет град. А может, там вообще нет осадков.

В центре города лило так, что в полупустой ЛАЗ, что ждал на конечной, я залез промокший до нитки, хотя пробежал не больше ста метров. В прошлый раз реальность пыталась перевернуть автобус. Или я слишком высокого о себе мнения? Вряд ли мы снова перевернемся, но другие сюрпризы не исключены.

Однако доехал я без сюрпризов и под дождем рванул к бабушке, стараясь не замечать стремительно тающие наносы из града, ворвался в кухню, где меня ждали.

— Град тут был? — спросил я очевидное, глядя на вытянувшиеся лица бабушки и Каюка.

— Был, — кивнула бабушка, переглянулась с подозрительно довольным Юркой, встала.

— Ну все, кабздец, — уронил я.

— Идем, кое-что тебе покажу, — улыбнулась бабушка.

Не задавая вопросов, я последовал за ней в дом, она щелкнула выключателем. Свет выхватил из полумрака ящики с черешней, сорванной вместе с черенками. Раз, два… шесть ящиков!

— Всю ночь ползали, — ответил на мою улыбку Каюк. — Тридцать два кэгэ!

— А маленькие деревья накрыли пленкой, — продолжила бабушка.

Ощущение было, как если тащишь груз, и вдруг кто-то подходит и помогает донести, когда нет на это надежды, потому что жизнь приучила тянуть лямку в одиночку.

— Бесценно, — выдохнул я, подавляя желание привалиться к стене и сползти по ней на корточки, — когда твои родственники — мудрые! Круто!

Впрочем, чего это я? Мне четырнадцать лет, плевать! Я рассмеялся и сделал, что хотел — сполз по стене. Бабушка положила руку на голову Каюка.

— Без Юры не справилась бы. Это он придумал.

Глаза Каюка горели, никогда не видел его таким довольным. Энергия из него так и перла.

— Спасибо, брат! — пожав Юрке руку, я подкинул дров в костер его энтузиазма.

— Так что не переживай, у нас больше суток, дождь должен прекратиться, и мы соберем то, что не успели. Расстелем брезент, просушим, — поделилась планами бабушка.

— А кравчучка есть? Желательно две, — я вовремя сообразил, что это слово из лексикона торгаша-Витали здесь не в ходу, и объяснил: — Тележка для грузов. Слышал на рынке такое название.

— Да, тащить это все будет сложно, — сказала бабушка. — Но Ирина обещала помочь и отвезти нас на вокзал на машине, а что будет в Москве… — Она покачала головой. — На горбу придется волочь.

— И в Москве, наверное, проведем сутки. Деда Шевкета надо бы найти. Потому что, когда мама ляжет в больницу, нужно будет жить поблизости. В больницах же не кормят толком. Да и мало ли, что еще вылезет.

— Как ты его найдешь? — удивилась бабушка.

— Он, оказывается, писал нам и общался с мамой. Есть его фамилия, улица, где он живет, позвоним в справочную, и, если он в Москве и жив, скажут его телефон и, может, дом и квартиру. А дальше будем смотреть по месту.

— Ты мокрый, Павлик. Титан еще не остыл. Иди, погрейся, а я вещи просушу.

Приняв душ, я отчитался по ценам, мы составили список, что нужно: мелочь для сдачи, фасовочные пакеты (плюс), тележки (была одна, вторую следовало купить), картонные коробки (была половина от необходимого), весы ручные с крючком, две штуки (плюс), газеты, много, для мерных кульков (плюс), авоська, чтобы в ней их взвешивать (плюс). Сюда же включили двадцать килограммов абрикосов, лекарства для мамы, которые непонятно, в каких аптеках искать. Закончил список я жирным знаком вопроса — что привезти из Москвы.

Кассеты? Так мелкий опт нужен, и потом придется стоять с ними до посинения, а привязываться к месту я не хочу. Какие-нибудь журналы? Так тоже долго стоять. Пустить Наташку коробейничать по предприятиям? «Только для вас! Эксклюзив! Таможенный конфискат». Так себе перспектива. Вот если что-то купить и быстро продать…

Без толку думать об этом сейчас.

Нам осталось собрать черешню, что осталась на молодых деревьях, закупиться абрикосами, попытаться найти коробки. Не найдем — придется переть громоздкие деревянные ящики. Не смертельно, но крайне неудобно.

Дождь прекратился только к обеду, и мы достали из гаража два строительных козла и полезли месить грязь и, стряхивая на себя с веток остатки дождя, обрывать черешню с молодых деревьев. Освободились к трем и пошли с Юркой на автобус, бабушка осталась перебирать и сушить урожай.

Ума не приложу, как мы попрем добычу в Васильевку в час пик, когда и без груза не втиснуться. Придется с водилой договариваться, чтобы загрузиться на конечной. И хорошо если под посадку выделят «икарус» с гармошкой, а не тесный ЛАЗ. Ладно, разберемся.

Дождь, полоскавший всю ночь и утро, частично смыл и продавцов, и покупателей, и беспризорников с цыганами. Под ногами хлюпал размокший картон, перемешанный с грязью, порчеными овощами и камешками, которые водяные потоки принесли с возвышенностей.

После таких ливней центр частенько подтапливало, и каждый раз в новостях стоял вой, что у нас очередной тайфун невиданной силы, первый за много сотен лет. Все местные знали, где топит, но все равно оставляли там машины, рассчитывая, что если и случится какое бедствие, то не с ними и не в этот раз.

Оптовики испугались ливня и разъехались. На стоянке остались несколько «москвичей», «копейка» и уже знакомый «рафик», в их числе — знакомая армянка в сиреневом спортивном костюме, правда, забрызганный дождем, он изменил цвет на чернильно-пестрый и выглядел замызганным, как у бомжа.

Плохо, что продавцы разбежались: ассортимент маленький, выбирать не из чего. Осталось надеяться, что кто-то устал, очень хочет домой и уступит нам свой товар подешевле.

— Абрикосы! — радостно воскликнул Каюк и ломанулся к армянке, но я ухватил его за руку.

— Стой!

Но продавщица уже заметила нашу заинтересованность.

— Чего это? — не понял Каюк.

— Цену заломит, — прошептал я, притягивая его к себе, и сказал громко: — Нет, идем на рынок, тут дорого. Триста ведь?

Армянка чисто из вредности сказала:

— Двести восемьдесят.

— А если заберу двадцать кэгэ? — закинул удочку я.

— Двести семьдесят, — уперлась продавщица.

— Давайте по двести, и заберу все, а вы поедете домой. Ну стоит ли ради двух тысяч провести тут ночь?

Может, если бы не энтузиазм Юрки, она бы и согласилась, но слишком уж ярко он продемонстрировал свою заинтересованность, торговка почуяла поживу и уперлась, рассчитывая на то, что деваться нам все равно некуда, и мы купим ее товар.

— Двести семьдесят и ни рублем дешевле.

По двести брать можно, дороже смысла нет, я ведь не знаю, сколько абрикосы стоят в Москве, да и будут ли вообще их там брать.

— Дорого, — повторил я.

Армянку моя прижимистость взбесила, и она запричитала:

— Собери, привези, бензин купи, машина почини, всем заплати, ночь не спи! Триста рублей — дорого ему! Тьфу!

— Две недели — и наши поспеют, — сказал я. — Пока обойдусь, мне ведь тоже хочется заработать. А так сколько получится? Те самые две тысячи. Тем более ваши абрикосы давно лежат, а не только с дерева.

— Лежат они ему давно! С дерева подавай! А икры тебе черной не подать?

И чего расшумелась?

Я направился к воротам, колесами тележки взбалтывая бурую жижу. Каюк, оглядываясь, семенил следом. Мы вошли на территорию рынка и обнаружили, что овощные ряды тоже опустели, из четырех мест было занято хорошо если одно, и стояли там в основном перекупы, которым не нужно быстро избавляться от товара, а значит, задешево никто мне продавать не станет.

— Побудь тут, у ворот. С тачкой.

— Чего это?

Не стоит ему говорить, что он тупит и все мне портит.

— Так надо. Стой. Прошвырнусь.

Каюк тяжело вздохнул, но послушался.

Я пошел между рядами среди немногих покупателей, которым хотелось месить грязь. Убитые кроссовки набрали воды и захлюпали. Абрикосы были в трех местах — в двух по триста, в одном мятые по сто — точно не мой вариант, такие не доедут.

— Картошечка молодая нужна? — обратилась ко мне заморенного вида старушка.

Перед ней на прилавке лежала горка розовой картошки, клубни были среднего размера, с тонкой кожицей. Видя, что я остановился, старушка обрадовалась и усилила натиск:

— Со своего огорода, свеженькая, пальчики оближешь!

— И почем?

Видно было, что старушка торговать не умеет и преодолевает неловкость, озвучивая цену.

— Триста. Если два килограмма — двести пятьдесят.

— А всего у вас сколько? — спросил я просто так, не планируя ее брать.

— А вот ведерко. Все возьмешь по сто пятьдесят?

Она выдвинула ведро из-за прилавка.

— А и возьму, — махнул рукой я, поскреб картошку ногтем — шкурка снималась хорошо, просто идеально. И забрал все. Будет вместо абрикосов. — Взвесьте ее пока, я за тележкой сбегаю, минут через десять вернусь.

Пока топал за Каюком, в голову пришла забавная хитрость. Сработает ли? В конце концов, я ничего не теряю, буду трикстерить.

— Ну че, нашел? — спросил Юрка.

— Нашел. Да чуть не то. Идем.

Огибая лужи и неся тележку в руках, мы добрались до бабульки.

— Десять килограммов ровно, — отчиталась она, мы пересыпали картошку в деревянный ящик.

— А газет у вас не найдется? — обратился я к старушке.

Та с готовностью протянула мне газету, из которой делала мерные кульки.

Я разложил картошку в ящике, поставил его на пустой, накрыл газетой и вернулся к мятым абрикосам, где долго выбирал более-менее целые. Они оказались слегка зеленоватыми, но пару килограммов я наскреб, разложил их красиво на газете поверх картошки, спелыми боками кверху. Если не приглядываться, можно подумать, что и нижний слой — тоже абрикосы. Выставил тачку перед собой и принялся толкать в сторону ворот, через которые мы пришли, хотя нам нужно было в другую сторону.

Каюк потянулся к тележке:

— Нафига так? Неудобно ведь. Дай помогу.

Я сбился с шага и сказал:

— Ша! Потом. Сейчас давай договоримся: ты молчишь, что бы я ни отчебучил, лады?

Каюк непонимающе захлопал белесыми ресницам, почесал голову, стимулируя извилину.

— Ну… да.

— Пообещай. Ляпнешь хоть что-то — убью.

— Лады: я молчу.

До самых ворот я без труда толкал тележку, а когда увидел цель — армянку с абрикосами — сделал вид, что мне очень тяжело. Ну просто очень! Вот прямо сейчас и умру от непосильного груза. Торговка нас заметила. Вытянула шею, глазам своим не веря. Я специально сбавил скорость, чтобы она рассмотрела мою покупку и подумала, что в нижнем ящике абрикосы, как и в верхнем, и их много.

Похоже, повелась. Расстроилась чуть ли не до слез.

— И почем купил? — не сдержала любопытство она, уперев руки в боки.

— Двести! — улыбнулся я. — Последнее забрал. Повезло.

И неторопливо потопал дальше, ловя недоуменный взгляд Каюка, который так и не понял, что я делаю. В паре метров от армянки я остановился, делая вид, что перевожу дыхание, обернулся и сказал:

— Мне пять кэгэ не хватает. Если за двести продадите — возьму.

— У меня двадцать семь килограммов, — проворчала она. — Возьмешь все — черт с тобой!

Е-е-е! И стоило ей поначалу ломаться? Я тяжело вздохнул, потер лоб, изображая бурную мыслительную деятельность, и пробормотал:

— Но мне уже не надо столько. Отец убьет!

— Сто восемьдесят бери! — От волнения у женщины прорезался акцент, она покосилась на машину, откуда пробасили:

— Бери все, да? Триста продашь, хорошо получишь.

Я разыграл растерянность, посмотрел на Каюка, который развел руками. Потоптался на месте, сделал вид, что в смятении. Была бы мобила — изобразил бы звонок начальнику. Тяжело вздохнув, я махнул рукой.

— Сто восемьдесят за килограмм, беру все, но без гнилья и мятых. — Я покосился на картонные коробки. — Вместе с тарой.

Из машины вылез водитель, седой усатый армянин, вытащил коробки, мы с Каюком принялись перебирать товар. Хороший, надо сказать. Не пострадавший от дождя. Потратили на это, наверное, полчаса. Погрузили коробки на тележку и вдвоем потолкали ее вокруг рынка на остановку.

— Круто, блин, ты их развел! — восхитился Каюк, когда мы немного отошли.

— Нет, сперва торгаши нас хотели развести. А мы провели обоюдовыгодную сделку.

— Это как?

— Они все равно скинули бы товар по дешевке, чтобы не терять ночь. Просто ты так радостно кинулся на абрикосы, что они поняли: о, наш товар им нужен! Будем ломить цену. Понял?

— Кажись да.

— Теперь они ночью поедут домой и не потеряют время, а мы заработаем. Усек?

Каюк засопел, переваривая информацию. Не доходя до остановки, я сказал:

— Подожди. Надо купить еще одну тележку.

Я вернулся на рынок, оббежал его вдоль и поперек, но кравчучек не нашел. Видимо, продавцы решили, что день тухлый, и разошлись по домам. Тьфу, только время зря потратил, и завтра еще придется сюда ехать за тележкой. Или бабушка может у кого-то попросить ее на время? Посмотрим.

Теперь надо узнать, который час, и — в Васильевку.

И в детстве, и в зрелом возрасте у моего организма была странная особенность: на мне останавливались часы — и механические, и электронные. Причем качество часов проверялось временем, как долго они продержались. Помню, прикупил себе шведские за пятьсот баксов: полгода прослужили. После этот атрибут имиджа перестал для меня существовать.

Потому до появления мобильных телефонов приходилось спрашивать у прохожих, который час. Вот и сейчас я отловил женщину, узнал, что пятнадцать минут седьмого, вернулся к Каюку и сказал:

— В полседьмого рейс в Васильевку. С таким грузом мы не влезем. Давай-ка я рвану на конечную, попробую дать взятку водиле, чтобы нас погрузили в пустой автобус.

ЛАЗ с красной полосой я узнал издали. Пожилой водитель протокольной наружностью курил рядом, на его пальцах синели буквы, и за давностью лет опознать их было невозможно.

— Здрасьте! — проговорил я и, как только водила обернулся, перешел к делу: — Нужна ваша помощь. У нас есть груз, с ним никак не влезть в ваш автобус — затопчут. За сто рублей можно погрузить его на конечной?

Глаза водилы округлились, казалось, в них промелькнули значки денег, как в игровых автоматах.

— Ты не сильно борзый? — прорычал он слишком уж дружелюбно, приглашая к торгу.

— Сто пятьдесят? — улыбнулся я.

— Большой груз? — поинтересовался водила, выдыхая дым.

Я руками обрисовал объем, водила кивнул.

— Тащи сою поклажу, но ты сядешь на остановке, а не тут, а то меня пассажиры разорвут.

— Конечно! — улыбнулся я. — Пять минут — и я здесь. Спасибо.

Две минуты — чтобы добежать к Юрке, три — чтобы дотолкать тележку и совместными усилиями погрузить в ящики внизу по бортам. Правда, пришлось снимать ящики с тележки и ставить один на другой. Еще пара минут — на марш-бросок до остановки.

— Ну ты даешь, братан! — восхитился Каюк. — Да, теперь вижу, что ты в Москве не пропадешь!

На останове было не протолкнуться: люди разъезжались с работы, которая была только в городе, по своим поселкам. Вдалеке показался наш автобус — толпа пришла в движение, готовясь к штурму Зимнего.

— Если ща выживем, — проговорил я, охваченный азартом, — все будет хорошо.

А потом стало не до разговоров. Надо не дать себя затоптать, ведь завтра — мегаответственный день. Домой, как я и думал, попасть не получится, и в Москву мы стартуем из Васильевки. Как же мне нужны колеса, без них — сплошное мучение, столько времени в бездну! Но только как обмануть систему?

Вот казалось бы — я такой взрослый и крутой, все знаю. Но систему-то не обойдешь! Я — пацан, никто меня всерьез не воспринимает, паспорта нет, никуда не поедешь без взрослых, водить нельзя. Что ж, в любой ситуации есть свои плюсы, которые надо научиться использовать.

Утром я, Юрка и бабушка собрались в летней кухне, позавтракали и продолжили сборы под песни шестидесятых, льющиеся из радио.

Хвала богам, на рынок за тележкой ехать не пришлось — бабушка одолжила одну у соседки. С самого утра раскладывать товар по ящикам в два слоя мы не стали, чтобы фрукты лучше сохранились. И так почти двое суток ехать, да по жаре — есть риск, что много черешни погниет, а абрикосы подавятся. Вся надежда, что ночами будет прохладно.

Вместо успокоительного бабушка хлестала самогон и не пьянела, а я исписал блокнот расчетами. Черешни у нас сорок шесть килограммов. Плюс тридцать абрикос — до фига и больше. Плюс картошка… Восемьдесят кэгэ! Взрослый я это уволок бы, но справятся ли подросток и пожилая женщина?

Я покосился на Каюка, который жадно поглощал пирог-манник, сдабривая его малиновым вареньем. Бедолага все не мог поверить, что еды вдоволь, и она никуда не денется, и ел, ел, ел. Запасал впрок, как верблюд.

Чтобы разгрузить тележки, бабушка принесла сюда, в летнюю кухню, пару рюкзаков литров на тридцать, снабдила их небольшими коробками.

— Сюда сложим черешню перед выходом. Проще тащить, а то очень уж ноша неподъемная.

Бабушку Эльзу было жалко — не девочка все-таки, чтобы такие грузы таскать. Да, она бодрячком, но возраст все равно дает о себе знать. Нам предстоит длительный переезд, пекло, и непонятно, удастся ли ей вздремнуть. Сосредоточенный на цели, раньше я об этом не думал и только сейчас немного переключил мозги и понял, на что ее подписал. Напарника, однозначно, надо будет менять. Вот только на кого? Наташка? Она девочка, ей нельзя тяжести таскать. Каюк уж больно хилый, да и у самого меня грузоподъемность маленькая.

Чтобы было удобно, я надел спортивный костюм, еще советский, цвета выцветших чернил. Бабушка посчитала, что ей будет удобнее в длинной цветастой юбке и такой же яркой кофте навыпуск. В таком одеянии она походила на цыганку.

Вечером мы долго спорили, у кого должны быть деньги. Бабушка настаивала, что — у взрослого, то есть у нее. Я — что у меня, мотивируя тем, что если вычислят, что мы с деньгами, то те же менты в первую очередь обшмонают ее, а меня никто не тронет. Наверное, час мы препирались, наконец она сдалась и засела за шитье матерчатого кошелька, который крепился к поясу. Его следовало надевать под одежду и уже не трогать.

Над головой бормотало радио, причем там не песни крутили, а проповедовала какая-то секта.

— По моим расчетам, — сказал я, — если продадим черешню по пятьсот, будет тысяч семнадцать. Абрикосы брал по сто восемьдесят. Если тоже сбыть по пятьсот, получится около десятки. Итого двадцать семь тысяч чистыми. Картошка ж еще… Тридцатка, короче говоря.

— Оптимист, — усмехнулась бабушка.

— Это не самый оптимистический прогноз, я просто удвоил цены, но они могут быть и выше.

— Или ниже.

— С чего ниже, когда на севере это все не растет? Нужно рискнуть, а не каждый на такое пойдет, на горбу дотащить — тяжелый труд. Каждый будет стараться продать за максимальную цену, ведь поставки не налажены, а людям хочется витаминов.

— Пашка сможет! — поддержал меня Каюк, потянулся к очередному куску пирога на тарелке, откусил и замер, потому что чистый мужской голос выкрикнул из радио:

— Человек обязательно умрет!

Дальше последовал рассказ про поднятие чакры Кундалини по позвоночнику, о бренности человеческого бытия и судном дне. И лишь когда прозвучало имя Секо Асахары, я встал на стул и убавил звук.

Каюк воскликнул с набитым ртом:

— Эй, интересно ведь!

— АУМ синрике — дерьмо, — скривился я. — Это опасная секта. Не дай бог туда попасть — выпотрошат. Пудрят мозги, живут на взносы, убивают своих, не говоря про чужих.

Хитрый японец закинул сети на территорию бывшего СССР, где бродят стада легковерных граждан, и преуспел.

— Правильно, — кивнула бабушка, — нечего всяким басурманам к нам лезть.

— Они японцы, — поправил я.

— Тем более нечего.

Юрка же со мной не согласился, ему хотелось дослушать сказочку. Как и многим согражданам, попавшим в сети этой организации.

— С чего ты взял?

— Знаю.

С таким аргументом не поспоришь! Интересно, если убить лидера и спасти тех, кто погибнет от терактов, сдвинет ли это час икс на таймере? Никак не проверить! Мне и в Москву доехать не так просто. Эх!

Бабушка достала из холодильника творог и начала готовить еду нам в дорогу. Яйца она уже отварила, курочку пожарила, теперь, вот, сырники. Правильно. Это в наше время можно без ущерба для здоровья пообедать в вагоне-ресторане, а в девяностые был риск собрать котенка, съев три пирожка. Да и денег лишних нет, и всякая шушера в том вагоне крутится, ищет, кого бы щипнуть.

Юрке бабушка наварила борща на пять дней, нажарила гору котлет. Когда вернемся, будет он не ходить, а кататься. Несколько дней назад я переживал, что Каюк начнет воровать, теперь же увидел, что нет: парень счастлив, что его не гонят, а о нем заботятся. И, похоже, он готов на все, чтобы не потерять доверие.

Перед приездом Толика, который должен был отвезти нас на вокзал на своей «шестерке», мы собрали просушенную черешню в ящики и вынесли за забор. Получился мини-рынок. В основном черешня была красная — двух сортов, помельче и покрупнее, и только два ящика белой. Доживет ли до Москвы? Надеюсь. Ягоды плотные, не переспевшие.

Н-да, вдвоем мы точно все не дотащим. Придется часть коробок в камере хранения оставлять, деньги тратить.

Ладно, выкрутимся, ведь главное — ввязаться в бой. А с картошкой и абрикосами я, что говорится, перебрал, чертова жаба! Но куда теперь деваться?

Толик приехал в три — нужно ж успеть все уложить, перепроверить, потом, уже на вокзале — взгромоздить на тележки и погрузиться в вагон.

Окинув взглядом товар, Толик присвистнул.

— Как же вы управитесь?

— Выкрутимся, — сказал я, покосился на бабушку, которая вид имела подавленный, и пропел: — Ну и, если откровенно, всех пугают перемены.

— Ирка договорилась о месте в вагоне? — спросила бабушка.

— Есть только плацкарт. Одно место, в купе проводника, — развел руками он. — И третьи полки.

Это мне предстоит там ночевать. Ну, ничего. Главное, что бабушка сможет выспаться. Если, конечно, пассажиры не будут орать и разносить вагон.

— Давайте грузиться, что ли? — предложил я.

Часть коробок пошла в багажник, часть — в салон. Н-да, квест нам предстоит тот еще. Поезд тети Иры в пять, наш — в шесть, но надо приехать в четыре, чтобы тетя Ира познакомила нас с проводниками.

Перед отъездом бабушка еще раз все проверила, потом повторила Каюку, что делать со скотиной, села на переднее сиденье, я устроился за водителем, взял тележки на руки, и мы поехали.

Как же хорошо на дорогах! Пусто! И машины все отечественные — как в старый фильм попал. Впрочем, я и так попал. Нужно авто, как ни крути.

— Бабушка, а у тебя права есть? — спросил я, встретился с ней взглядом в зеркале заднего вида.

— Есть. Но за рулем я была очень давно. Не дается это мне. Почему спрашиваешь?

— Нужна машина, чтобы возить товар, не все время же Анатолия дергать, а таскать на горбу будет сложно.

— Нет! — припечатала она.

Понял, вернемся к разговору позже.

На вокзале было бурление народных масс, небольшую площадку перед входом в здание залепили носатые таксисты на «волгах», пикирующие на прохожих с чемоданами и клетчатыми сумками, как осы на мух, чтобы отгрызть им кошелек.

«Жигуль» Толика чуть ли не мордой уперся в ворота, чтобы въехать на стоянку для сотрудников, но и минуты ожидания хватило, чтобы разыгралась сцена: сцепились два таксиста, оба кавказцы, не поделившие толстую тетку. Тетка, воспользовавшись заминкой, рванула к троллейбусу на конечной. Таксист в черной кепке схватил за грудки коллегу в кепке клетчатой, тот вырвался; по-бабьи, с широким замахом черная кепка ударил его по морде, и понеслась. К месту драки стали стягиваться другие таксисты. Чем дело кончилось, я не видел — мы въехали на территорию вокзала, и началось самое интересное: квест «укомплектуй кравчучку».

Толика бабушка к святая святых не пускала, прилаживала коробки друг на дружку, перетягивая их веревкой. В итоге получилось две неподъемные горы на колесах, которые можно было только катить.

Мы отошли к стене здания вокзала, пропуская волокущих гигантские сумки перекупщиков-челноков.

— Давайте тут постоим, сейчас Ирина приведет вашего проводника, познакомитесь, — предложил Толик.

Бабушка мрачно поглядывала по сторонам. Достала папиросу, размяла пальцами, закурила. Помню, будучи студентами, шутили: хочешь призвать автобус — закури. Так вот бабушка призвала не автобус, а тетю Иру. С ней вместе пришла мелкая женщина, похожая на крыску, с красным от прыщей лицом, скошенными лбом и подбородком. Даже тонкий крысиный хвост у нее был, правда на затылке.

Она устало посмотрела на бабушку, кивнула, на меня даже не глянула.

— Вероника.

— Эльза, — представилась бабушка, щелчком отправляя окурок в мусорку. Кивнула на меня. — Это Павел. На какой путь придет поезд?

Крыска Вероника, так и не удостоив меня вниманием, дернула плечами и буркнула:

— Наверное, на второй. Как обычно. Это не мы решаем. Вы подходите к седьмому вагону, я с напарницей буду ждать. Товар разместим в служебке, — она ненадолго задумалась, — должен поместиться.

— Что мы должны? — спросила бабушка.

Крыска махнула рукой и вздохнула.

— Ничего. Предупреждаю: у нас… сложный маршрут.

— Мы знаем, — сказал я. — Спасибо авансом, что согласились нас приютить.

Проводница еще раз осмотрела наш товар и покачала головой. Тетя Ира спросила:

— Мам, ты воды купила? Там же пекло. Лето наступило, мать его. Зимой — уголь, отопление вагона, титан. Летом — пыль и пекло. Все пассажиры воют, жалуются, да, Толик?

— Ага, — кивнул он. — И вечно бухают. Не мы. Пассажиры. И быкуют.

Вероника помрачнела, шевельнула губами — беззвучно выругалась.

Мне подумалось, что вот сейчас, в девяностые, проводник может брать левых пассажиров, продавать водку и еду, левое постельное белье; совсем нечистоплотные сговариваются с ворами. То есть можно все, только с начальником поезда делись. Правда, не знаю, как провозят зайцев при пересечении границы с Украиной. Но вот эта Вероника наверняка имеет хорошо, ведь на ее маршруте нет никаких границ. В наше же время проводник — униженное и бесправное существо, обслуживающий персонал, все возможности дополнительного заработка перекрыты.

Сейчас же проводники, как продавщицы в СССР: ты — царь и бог, к тебе очередь, а ты снисходишь к страждущим, как бог с Олимпа.

— Начало пятого, — сказал Толик, поглядывая на часы. — Ира, пора на пост. Эльза Марковна, давайте я помогу перетащить товар на второй путь…

— Это неточно, что на второй, — предупредила Вероника. — Точно, что нумерация будет с головы поезда.

Мы с бабушкой переглянулись.

— Помогите, пожалуйста, — обратился я к Толику.

— Пойдем, — Толик кивнул вперед. — Пока на первом пути никого нет. Перегородят — придется идти по лестнице через верх. Не потянем.

Я поволок свою тачку, Толик — бабушкину, она — рюкзаки, тетя Ира помогала мне. Перебравшись через рельсы, мы немного прошли по перрону, огибая пассажиров, ожидающих свой поезд. Остановились у столба. Толик огляделся.

— Седьмой вагон будет примерно здесь. Ну все. Удачи! — Он пожал мою руку, кивнул бабушке.

— Так воду вы взяли? — спросила тетя Ира, бабушка помотала головой.

— Лишний груз.

— Я принесу. Вы же тут? Все, ушла.

Мы остались. Припекало, и приходилось прятаться в тени столба. Сменялись лица. Поезда. Только клетчатые сумки оставались неизменными. На второй путь пришел поезд тети Иры, она прибежала, принесла четыре бутылки минералки, обняла бабушку да так и застыла, словно на фронт ее провожала. Меня все продолжали не замечать. Ну конечно, ведь именно я ассоциируюсь у них с несчастьем и напрягом, которого можно было бы избежать.

— Все будет хорошо, — в который раз повторил я, глядя, как пузатый проводник проверяет билеты у пассажиров, а в стороне толпятся «зайцы».

Сколько понадобится денег, чтобы перекантоваться в Москве, если мы вдруг не успеем распродаться? Нам придется ночевать в отцепном вагоне за пятьсот рублей с носа, или получится найти деда, и он нас приютит? Да и назад — поездом или автобусом? Если не успеем, придется ехать автобусом. На них всегда есть билеты, и это быстрее, правда, придется сидеть, как статуя фараона, и нюхать вонь солярки — машины-то еще тех времен, без удобных откидных сидений.

Как я понял, больше всего бабушку напрягало отсутствие обратного билета. Меня — мамин список лекарств. Боясь не уложиться, мы взяли еще десять тысяч. Чувствую, придется напрячься, побегать. Прибываем мы в десять утра, а отправляется дополнительный в девять вечера. Нужно из штанов выпрыгнуть, чтобы успеть все продать, и Вероника повезла нас назад, иначе я совсем бабушку ушатаю, жара ведь, да плюс почти четыре дня в дороге.

Ничего, проявлю себя — в следующий раз один поеду. Еще лучше бы в Москве остаться, а товар пусть мне поездом передают, небольшими партиями. Правда, тогда некому будет создавать центростремительные процессы и заманивать молодежь в клан. Ну и ладно, у меня вся жизнь впереди, а сейчас главное — маму вытащить. Пусть Илья пока останется за лидера.

Бабушка не выдержала и через полчаса села на корточки, привалившись к столбу. Ну вот, мы еще ничего не сделали, а она уже устала.

На второй путь прибыла электричка, идущая в областной центр. В вагоны хлынула толпа, закружились людские водовороты, увлекая мужчин, женщин, детей, старух, продавцов пирожками, цыган, куда ж без них? Одна цыганка определила нас как жертв, двинулась к бабушке, протянула лапку.

— Давай погадаю.

— Ща я тебе погадаю, — прошипела она, схватила оторопевшую цыганку за руку, вперилась в ладонь. — Тут написано, что, если сегодня будешь липнуть к людям, упадешь под поезд. Поняла?

Цыганка попятилась, нырнула в толпу.

— Стервятники. — Бабушка закурила.

Электричка уехала, на третий путь прибыл поезд тети Тани. Еще немного, и нашего дождемся. Пока он пришел, мы выпили бутылку воды, и я успел сгонять еще за двумя в ларек.

И вот, наконец, вдалеке показалась морда поезда. Ну или задница, если нумерация с головы. Но как мы ей были рады! Как родной! Народ на перроне возбудился, забегал туда-сюда. Толик не обманул: седьмой вагон остановился ровно напротив нас. Проводница впустила легальных пассажиров, и началось самое веселое — погрузка. Я залез на лестницу и тянул тачку на себя, а бабушка подталкивала снизу. Рывок — на одну ступеньку поставить, еще рывок — на вторую. Еще две. Есть! Теперь вторая кравчучка, которая полегче. А что будет в метро, страшно представить!

Вероника нам помогать и не думала, да и толку от хрупкой женщины? Из вагона вышла вторая проводница, полная противоположность Вероники: полная, круглолицая и улыбчивая — помогла перетащить тележки из тамбура в вагон, Вероника открыла подсобное помещение, где хранилось белье.

— Придется разобрать тележки, — командным тоном сказала она. — Тут белье и товар, к нему не подобраться. Коробки — вот сюда, к окну. Тележки и рюкзаки потом положите на полку, как белье продам. Идемте поселю вас и пойду к людям.

Она распахнула купе проводника, где на столике стояла початая бутылка коньяка.

— Одна полка ваша, на второй спит моя напарница Валентина. Располагайтесь.

Бабушка покосилась на коньяк, сразу же уселась на полку и проговорила обреченно:

— Две ночи! — плеснула себе еще самогонки в стакан, что достала из сумки, замахнула и обратилась ко мне: — Спать будем валетом?

— На третью полку полезу, — сказал я. — Не переживай, я ж, как таракан, ко всему приспособлюсь, везде выживу. Ты отдыхай, пойду разберу тележки.

Бабушка поднялась.

— Справишься?

— Отдыхай, — с нажимом проговорил я, чувствуя вину перед ней.

В вагоне воняло ржавчиной, копченой колбасой, потом. Наверное, тут и клопов можно подцепить. Зачесалась голова. Мимо протолкнулся парень-коробейник с коробкой, сел в ближайшее купе.

— Покупаем в дорогу газеты, журналы, ручки, карандаши.

— Водичка, пирожки! — Мимо прогрохотала продавщица с тележкой. — Пирожки, водичка.

Шалман, блин! Пищевые цепочки! Отвык я от такого. В наше время кто попало на вокзал не попадет, не то что в вагон, а сейчас поезд напоминал бурлящий котел. Адский котел, где варились грешники. Глаз да глаз нужен, чтобы какой черт чего-нибудь не утащил, а тащат все, даже обувь, снятую на ночь и не убранную в ящик под полкой.

Разгрузив тележки и расставив ящики так, чтобы они не мешали проводницам, я вернулся в купе, и в этот момент поезд тронулся. Круглая Валентина уселась напротив нас, Вероника пошла узнавать, кому нужно белье. Дикость какая! Вот что мешает сразу включить его стоимость в билет?

— Если не возьмете белье, матрасом пользоваться нельзя! — Голос Вероники стал грубым, командирским.

— Да насрать! — ответили ей слегка заплетающимся языком.

Мимо протопала Вероника с матрасом, бросила его в подсобку. Донеслось ее возмущение:

— Хрен ты получишь, хамло!

Мы с бабушкой переглянулись. Н-да, в теории все было… несколько не так. Не учел я некоторые нюансы. Валентина потянулась к коньяку.

— Будете?

— Буду, — кивнула бабушка и достала самогонку, налитую в бутылку из-под «амаретто», — но у меня свое.

— Шоб спокойный рейс был! — провозгласила Валентина, чокнулась с бабушкой.

— Аминь, — буркнула она.

До областного центра была только одна остановка в небольшом городке, и пассажиров прибавилось немного. Чтобы изучить обстановку, я прошел в туалет. Народ в вагоне был разнокалиберный: и молодежь, и пожилые, пара детей лет семи, стайка подростков.

Из тамбура тянуло куревом, в туалете дым стоял — топор вешай, но, может, оно и хорошо: пусть лучше воняет сигаретами, чем толчком. Учитывая, сколько едет людей, вонять он к концу поездки будет знатно.

А когда поезд остановился в областном центре, я понял, что до этого было еще терпимо. Там поналезли наши конкуренты с овощами-фруктами-орехами. Мешки, коробки, тележки загромоздили проход, началась битва за места: законные обладатели билетов выгоняли безбилетчиков, те сопротивлялись, предлагали деньги или — набить морду. Проводницы не успевали разруливать конфликты. В итоге безбилетчики заполонили тамбур, заставили его до самой крыши, оставив узкие проходы, а сами расположились кто рядом с товаром стоя, кто уселся на мешки. Им предстояло провести так две ночи.

Но чего не сделаешь ради денег! Меня обнадеживало одно: если люди терпели такие мучения, значит, они были не напрасными.

И четко проступила еще одна цель: нам во что бы то ни было нужно успеть на этот же поезд, иначе придется на обратном пути спать на полу в тамбуре или четверть выручки отдать за место в купе проводника. Автобус бабушка попросту не переживет.

— Я требую освободить проход! — разбудил меня клокочущий от ненависти голос. — Я заплатил за место, так почему вокруг чужие вещи?

Затащив матрас на третью полку, предназначенную для багажа, я подложил под голову подушку, обернутую полотенцем, и быстро вырубился, а сейчас перегруппировался, свесил голову так, чтобы видеть, что там происходит.

Напротив купе проводников качал права двухметровый мужик, красный от гнева. Требовал выселить с третьей полки пассажира и определить туда вещи, мешающие проходу.

За ним хмурая женщина покачивалась с пятки на носок. Издали доносился пьяный смех, бренчала гитара, кто-то тихонько пел. Запахи поднялись наверх, и от вони копченой колбасы, сдобренной сигаретным дымом, дыхание в груди спирало.

— Я спать хочу! — возмутилась женщина, не дождавшаяся своей очереди на аудиенцию. — Угомоните этих придурков! Вызовите милицию.

Н-да, бабушке в купе проводников поспать не удастся.

— Согласен! Полный беспредел! — повернулся к ней мужчина и рыкнул на проводницу: — Отреагируйте же!

— Наряд придет на следующей станции, — звонко ответила Валентина.

— А вы тут на что?! Сделайте им замечание!

— Да! — закивала женщина.

Мимо меня проскользнула Валентина, отправилась в конец вагона, остановилась, повернувшись к одному из купе. Что она говорила буйным, было не разобрать.

Грянул многоголосый смех.

— Да пошла ты! — крикнули пьяным голосом.

И снова смех. Действительно, что сделает женщина компании пьяных отморозков? Вспомнились собственные мысли о том, что тете Ире не хочется лишний раз напрягаться, теперь понятно почему. Куда уж больше-то с такой работой?

Валентина, тревожно оглядываясь, пробежала к себе в купе, заперлась там. С грохотом сшибая сумки, за ней ломанулся бритый на лысо мужик, оттолкнул высокого, который требовал порядка, стал ломиться в купе проводников с воплями:

— Шо ты сказала, коза?! — удар в дверь. — А ну вышла, сука! За базар ответишь?

Высокий попятился в тамбур. Одно дело проводнице мозг выносить, другое — сцепиться с пьяным буяном, можно ж и по морде получить. Где, интересно, Вероника? Почему отдувается только Валя?

— Нахрена я кровь проливал! — возмущался бык, колотя кулаками в дверь. — В Афгане! А тут мне коза драная указывать будет? А ну сюда, падла!

Пассажиры высунули головы в проход, у одних заинтересованность на лице, у других азарт. Я сжал кулаки. Кожа натянулась, засаднили ссаженные костяшки. Будь я собой прежним, этот бык бы уже валялся носом в пол. Да и не случилось бы такое в моем времени, уже прибежал бы начальник поезда и охрана.

Я глянул на треснувшую корку струпа, слизал выступившую каплю крови. Что я могу сделать? Словами тут проблему не решить. Вмешаться, получить по голове и загреметь в больничку с сотрясением мозга, завалив квест? Бабушка без меня не справится. Мама вовремя не получит лекарства.

И ведь сейчас только девяносто третий год, разгул беспредела впереди. При всем желании пропетлять не получится, все равно придется столкнуться с грубой силой, а значит, надо становиться сильным физически. И делать такими своих друзей. Как там в песне? «Если ты ходишь по грязной дороге, ты не можешь не выпачкать ног».

Проклятое чувство справедливости, вечно толкающее на подвиги! Как бы прикрутить краник и сделать жажду справедливости слабее, чем страх подохнуть?

Ладно, рисковать не буду, попытаюсь поговорить. Придерживаясь за верхние полки, я спустился, сунул ноги в тапки, покосился на быка, тарабанящего ногой в купе проводников. Он же не один бухал, у него должны быть друзья. Есть шанс, что они более вменяемые. Не будут же они пацана лупить!

Протолкнувшись в середину вагона, я шепотом спросил у волосатого нефора, что сидел на боковушке напротив дрыхнущего лысого мужичка и с обреченным видом смотрел в черное окно:

— Скажи, а из какого купе этот бычара?

Парень ненадолго отмер, не оборачиваясь ко мне, махнул назад.

— Через два купе. Поймешь.

— Спасибо.

Он был прав: я понял сразу. На нижней полке храпел жирдяй, его и футболка задралась, явив миру брюхо с продольным шрамом и черными завитками волос. На этой же полке ютились два лысых заморыша, напротив сидела опухшая девка и два бритоголовых лба, один тискал девку, второй — распотрошенную куриную тушку на фольге. Тут же имелись необходимые для пьянства атрибуты: разносолы, селедка на газете, рюмки. Я сделал испуганное лицо и пробормотал:

— Доброй ночи!

Пять пар красных глаз уставились на меня.

— Тебе чего, пацан? — прохрипел тот, что тискал девку.

— Там ваш друг хочет побить проводницу….

Ближний ко мне заморыш заржал. Уроды, не дают перейти к главному! Что им та проводница, им главное — кореш.

— Ванила такой, да-а!

Вот же дебилы!

— Я слышал, уже ментов вызвали, — зашептал я. — Ссадят же мужика с поезда эти козлы. Вы ж его не бросите?

— Нет! — взревел бык, отрываясь от курицы, вскочил, долбанувшись башкой о полку.

— Уведите его от беды, а то ж эти козлы… — Я сжал кулак.

— Козлы, да, — закивал заморыш, что сидел подальше от меня. — А шо мы сделаем? Он же буйный какой!

— Скажите, что водка греется, еда заканчивается… Ну помогите другу, ваш же общий залет будет!

— Кто вызвал мусор-ров? — Лысый сделал вторую попытку встать и снова приложился головой, выматерился, ударил полку кулаком.

От звука жирдяй заворочался, перевернулся набок, стряхивая заморышей. Самой вменяемой оказалась девка, поднялась и сказала неожиданно трезвым голосом, глядя на кавалера:

— Филин, идем за Ванилой.

— Кто вызвал ментов? — ревел бык-обжора.

— Стукачи уже ушли, — соврал я, — в ресторан!

Девка с ухажером направились в начало вагона, я — за ними. Пьяный мужик зацепился за сумки и распластался, вытянув руки, девка его подняла, и они продолжили путь. Проходя мимо нефора, я ему подмигнул. Он ничего не понял и отвернулся.

— Ванила! — промурлыкала девка, погладив по спине буяна, ломящегося в купе. — Да нахрен тех лохов, идем бухать!

Второй бычок, качаясь, стоял возле титана.

— Карабас выжрет все, идем! — настаивала она. — Коза твоя уже зассала и в окно выпрыгнула. Ну?

Бык вроде присмирел. Посмотрел на дверь. В коридор. Снова на дверь. Два желания сцепились в нем насмерть: бить и пить. Первое пока не получалось, значить — пить!

— За победу ЦСКА выпьем ящик коньяка! — заорал его кореш.

— От свистка и до свистка давит мощью ЦСКА! — отозвались издали.

Бык напоследок пнул дверь, и троица удалилась. Оказывается, и в девяностые можно решить проблему мозгами, а не кулаками. Интересно, если бы бык вскрыл дверь и начал мутузить Валентину, неужели никто не вмешался бы?

В наше время стоило кому-то закурить в тамбуре, на него сразу пикировала охрана поезда и выписывала штраф. Когда мы ехали на фронт, видел, как пытались оштрафовать парня за то, что он выбрасывал пустую бутылку водки, хотя случалось, что никто не приходил.

Я подождал, пока дебоширы исчезнут из вида, и постучал в купе, говоря:

— Открывайте, они ушли.

— Точно ушли? — настороженно спросила Валентина, приоткрыла дверь, убедилась, что опасности нет, и посторонилась.

Я проскользнул внутрь. Бабушка выглядела на удивление спокойной, злой была — да, но не зашуганной.

— А где Вероника? — поинтересовался я.

— Спит у Виталича, — отчиталась Валентина и добавила с сожалением: — Следующая ночь — ее.

— Трудная у вас работа, — посочувствовал я проводнице. — Спокойной ночи.

— Спокойной, ха! Твои слова — да богу в уши б! — проворчала бабушка, укладываясь и накрывая рукой лицо так, чтобы сгибом локтя защитить глаза от света.

Я полез на свою третью полку. Но выспаться опять не получилось, потому что на станции в Воронеже вошли менты, и бык Ванила попытался их труба шатать. Пришлось стражам порядка подкрепление вызывать и стаскивать Ванилу и лысого, что жрал курицу, с поезда. Девка сошла с ними, остальные покатили дальше.

Скорее всего никакие они не афганцы, а простые болелы ЦСКА, которые ездили своим ходом поддерживать любимую команду. Думаю, полвагона теперь будет дергать глазом от одного упоминания ЦСКА.

Поскольку выдалась бессонная ночь, все досыпали днем, и в вагоне стоял храп. Причем треть пассажиров отказалась покупать белье, эти несчастные спали на полках без матрасов. На каждой станции вваливались горластые коробейники со своими газетами, водой и пирожками и всех будили, за что получали порцию ненависти, а иногда и оплеух.

Единственное, что хорошо — в вагоне было прохладно, а ночью я даже замерз. Целее будет наш товар. Я очень надеялся, что много его не испортится. Абрикосы так вообще зеленоватые — армяне знали, что везти — если не считать двух первых килограммов.

Если бы меня попросили охарактеризовать наше путешествие на поезде двумя словами, я бы сказал, что это адский цирк. Вот даже сейчас кто-то пел, орал маленький ребенок, вдалеке блевали, торговцы возмущались, что попало на сумки.

— А мне убирать, — пожаловалась Валентина. — Вот как их заставить? То-то же: никак.

Вернулась Вероника, и Валентина обрушила на нее жалобы на трудную ночь. Может, хоть следующая будет поспокойнее.

Я попросил ее открыть подсобку, чтобы проверить, как там товар, но она была завалена матрасами, которые изымались у бедных, отказавшихся оплачивать постельное, и использованным бельем.

Пошатавшись по забитому вагону, я так и не нашел место, куда притулиться, и полез к себе на полку, отмечая, что на почти всех третьих полках лежали люди. Иногда я спускался, бродил по вагону, заходил к бабушке перекусить.

Что нас ждет завтра в Москве? Впервые за много лет я ощутил себя Колумбом, пробивающим в Индию путь по морю. Вот только результат у него оказался немного другим: открыл он — Америку. Но мучения его команда испытывала такие же, как мы сейчас. Что-то расхотелось мне мотаться в Москву, такой вид деятельности больше не казался легким заработком.

К счастью нашему и проводницы Вероники, следующая ночь выдалась спокойной.

На подъезде к Москве я рассчитывал снарядить тележки и вытащить в тамбур, чтобы выйти первыми и рвануть на Таганку, ведь каждая минута на счету. Надо все продать, пообщаться с дедом Шевкетом и успеть на поезд, который отправляется в девять вечера.

Но таких умников оказалось полвагона, и когда я выглянул в тамбур, он был заставлен сумками, возле которых толпились люди. С нашим габаритным грузом было не протолкнуться. Тогда мы с бабушкой перенесли вещи в купе проводников и закрылись в подсобке. Бабушка заглянула в коробку с абрикосами, что стояла сверху, ругнулась, согнала стайку винных мушек и прошептала:

— Неужели забродили?

Я не глядя схватил абрикос, рассмотрел: он даже не помялся. Разломил его, съел и помотал головой:

— Не забродили.

Правда кисловат, но так и задумано. Увы, вкусные переспевшие плоды никак в столицу не доставить, они расквасятся в дороге. Но даже если не повредятся, то на вид будут будто порченые, и их никто не купит, ну не понимают люди, что самые вкусные абрикосы — страшные, а клубника — мелкая.

А вот с черешней дела обстояли похуже. На некоторых ягодах проросли паутинки плесени, другие потемнели. Ничего, на месте переберем.

Как и планировали, мы освободили два картонных ящика, пересыпав черешню в коробки в рюкзаках — если чуть и помнется, испортиться не успеет. Теперь поклажа не будет такой громоздкой, хоть за ручку можно тележку ухватить. Ну и чтобы оптимизировать багаж, мы распределили пару ящиков абрикосов в два, разделив слои газетами.

Раз первыми выйти не получилось, придется плестись в хвосте. Все пассажиры спешили покинуть душегубку, и между ними при всем желании не втиснуться. Мимо потянулась вереница людей, тянущих грузы больше собственного веса, замелькали клетчатые сумки. Говорят, что муравьи самые сильные — врут, самые сильные — это «челноки».

А вот и болельщики ЦСКА с опухшими лицами, потерявшие трех бойцов. Надеюсь, быка Ванилу хоть пару суток помаринуют в обезьяннике.

Пока ждали, бабушка напомнила правила выживания в большой и опасной Москве:

— От меня далеко не уходи. Не оставляй вещи без присмотра. Деньги не держи в карманах. Не вступай в диалоги. Не поднимай валяющиеся кошельки и деньги.

Если бы это было начало двухтысячных, добавилось бы: «Не давай телефон, если попросят позвонить — украдут». Все это я знал, но не перебивал бабушку: ей будет спокойнее, если она меня проинструктирует.

Потеряв драгоценные пятнадцать минут, мы выволокли товар в тамбур, нацепили рюкзаки. Я слез первым, жадно вдохнул воздух, принял одну кравчучку, затем вторую. Помог спуститься бабушке, поблагодарил Веронику и Валентину — пассажиров они провожали вместе.

— Приходите желательно за полчаса до отправления поезда, — предупредила Валя. — Будем ждать… И еще. Павлик, как тебе удалось усмирить того придурка?

— Попросил друзей его увести, чтобы у него не было проблем. Они вняли. Сам удивился, что сработало.

На самом деле я знал, сработали примитивная манипуляция и передергивание фактов. Я ваш друг и желаю вам добра, опасность угрожает не проводнице, а вашему приятелю. Спасайте же его! Болельщики были пьяны, критическое мышление у них отшибло, потому и повелись.

— Спасибо и… Удачи! Мы вас ждем! — улыбнулась Вероника и хоть ненадолго перестала быть похожей на крыску.

Мы покатили тележки по перрону и уже на ровном поняли, что легко не будет. Маневренность у кравчучек стремилась к нулю; когда кто-то или что-то встречалось на пути, приходилось или останавливаться и просить посторониться, или волоком оттаскивать свой груз. И это еще ступенек нет! Однозначно две тележки в метро мы не спустим, потому что по ступеням их можно транспортировать только вдвоем.

Остановившись у стены вокзала, бабушка перевела дух. Ее, как и меня, наверняка шатало от недосыпа и постоянной качки вагона.

— На Таганку? — спросила она с сомнением. — Ты уверен?

— Да.

Уверен я не был, но много раз слышал от Витали, что именно рынок на Таганке идеален для розничной торговли: народ там обитает состоятельный, конкуренции мало, все предпочитают более раскрученные места. Ну и ехать недолго, всего две станции по кольцевой, без пересадок, а в нашем положении это важно.

В какую сторону от метро двигаться, я вообще не представлял. Виталя говорил, что вылез из подземки, чуть прошел — и вот он, рынок возле универсама. Или универмага? На месте разберусь. Оставлю бабушку в переходе, сам сгоняю на разведку, чтобы с товаром туда-сюда не таскаться. Если я ошибся с временными рамками, Виталя торговал в девяносто первом или девяносто четвертом, и рынок уже закрыт или еще не открыт, никто не помешает встать нам в бойком месте и, как другие, торговать с земли. Главное не показывать, что товара много, чтобы не привлекать потенциальных воров. Значит, придется разделиться.

На вокзале роился народ, и от него пестрело в глазах. Вездесущие носатые водилы. Тетки с табличками «сдается комната», женщины и дети с корзинками пирожков. Портативные переносные кофейные аппараты на колесах, с операторами — бабками. Хищновзглядые жирные менты, перемещающиеся парами и тройками.

Такая троица окружила женщину с тележкой. Деньги почуяли. Вычислили торговку, которая уже распродала товар, и теперь хотят ее ощипать. Схема развода такая: вычисляются торговцы, ожидающие определенный рейс, их задерживают по надуманной причине. Чтобы не опоздать, люди отстегивают круглые суммы. И тут мое малолетство рулит: подростка задержать они не имеют права, на то есть отдельное ведомство. Да и вряд ли мы повезем назад крупную сумму — на лекарства бы заработать.

Вспомнилось Виталино: «К ментам попал — считай пропал». И чего, спрашивается, у нас в стране не бандитами детей пугают — милицией и цыганами?

И вся эта человеческая масса орала, гудела, грохотала, перекрывая голос диспетчера, объявляющего рейсы.

Два мента чуть задержались возле нас, осмотрели с ног до головы — ощущение, что взглядами карманы вывернули. Но мы — с товаром, а значит, пока без денег. Что с таких взять?

— Ты постой пока здесь, — сказал я бабушке. — Вот эту тачку сдам в камеру хранения, потому что две мы не допрем.

— Не допрем, — согласилась она. — А ты заблудишься. Давай я.

— Ты скорее заблудишься. Камера хранения должна быть в здании вокзала, вон там. Сдам, на рынке освоимся, потом ты будешь торговать, а я сгоняю сюда за второй партией. Груз-то поменьше, должен дотащить один.

— А метро? Там столько народу! И непонятно ничего…

— Не сориентируюсь — спрошу у кого-нибудь. Язык до Киева доведет! Я в библиотеке смотрел, как тут что устроено.

— В библиотеке, — покачала головой она. — Тут не книжки, тут — жизнь!

— Стой тут и жди.

Я поволок тачку в здание вокзала, по указателям быстренько сориентировался, а вот по ступенькам груз еле спустил, один раз чуть не упал и не перевернул кравчучку. Хорошо мужчина помог.

Камеры хранения были двух типов: автоматические, где нужно было покупать пятнадцатикопеечные монеты, бросать в приемник и вводить код, и те, что работали, как гардероб: сдаешь кладь, получаешь жетон.

Почесав в затылке, я решил, что один в метро точно убьюсь с этой кравчучкой, потому набил коробки в рюкзаке черешней до упора, часть груза расфасовал по пакетам, переложил их в сумку и выкинул одну картонную коробку. Вот так полегче будет.

В автоматический бокс мой груз не влез, я заплатил пятьсот рублей охраннику — он поставил кравчучку за стойку, прицепил номерок — получил жетон и побежал к бабушке. Дожидаясь меня, она нервно курила. Убедившись, что ребенок не потерялся, затушила папиросу.

— Вот и все, — развел руками я. — Встречай, Москва!

Она собралась было тащить тележку, но я оттеснил ее со словами:

— Ну уж нет! Дорогу молодым! Вот когда ступеньки начнутся, тогда твоя помощь и понадобится.

Еще и тележка подозрительно скрипела. Если отвалится колесо, нам хана. Придется тащить ее, как груз 200, но тогда есть риск подавить абрикосы.

Обстановка на привокзальной площади мало отличалась от той, что на перроне: таксисты, торгаши, клетчатые сумки.

Переходом от Казанского вокзала до Комсомольской я ходил не раз, но он показался мне незнакомым. Стены залепляли объявления, образующие напластования, у стен толпились торговцы всем — от трусов и вязаных носков до паленой водки и самосолов — и нищие, даже гадалка затесалась с красной руной во лбу, увешанная атрибутикой, как елка — игрушками.

И ведь не так давно все это казалось нам нормальным, но стерлось из памяти, как горячечный сон. Сейчас смотрю — и волосы дыбом. Сюр. Гротеск! Еще и люди одеты, как клоуны, особенно женщины. Хочется ущипнуть себя, проверить, не сплю ли.

Зазевавшись, споткнулся и налетел грудью на ручку кравчучки. Больно! Значит, не сплю.

Если бы человеческие неприязнь и проклятия причиняли вред и работали, как дебафы в компьютерной игрушке, то, обездвиженные и ослабевшие, мы бы не вылезли из метро.

По понятной причине рюкзаки в электричке мы снять не могли, потому толкались и причиняли неудобства пассажирам, которые не стеснялись в выражениях: и понаехали мы в нерезиновую (первый раз услышал в классическом исполнении), и дармоеды мы с упырями, и паразиты, и твари необразованные. Про «куда прешь», «из-за вас не пройти», «свали с дороги», «сними рюкзак» и прочее вообще молчу. Самого всегда раздражали люди с поклажей, а теперь я оказался на их месте и понял, что не от легкой жизни человек навьючивается, как ишак — мало в этом приятного.

Мы живем в городе братской любви, нас помнят, пока мы мешаем другим. Намучились мы с тележкой знатно, особенно на эскалаторах. Что там с товаром, страшно было подумать. Переспевшие абрикосы не выдержали бы такого экстрима, зеленоватые, надеюсь, доживут.

— И куда теперь? — спросила бабушка, останавливаясь возле колонны.

— Туда. Вот, видишь, написано: «Выход в город». На другую станцию нам точно не нужно.

Подождав, пока пассажиры электрички подойдут к эскалатору, за ними направились и мы — улучив момент, пока там мало людей, чтобы никому не мешать.

— Последний рывок, — обнадежил я бабушку, устанавливая тележку на ступеньку эскалатора, едущего вверх, и устраиваясь рядом.

Странно, но даже такое метро — неухоженное, заклеенное объявлениями, будило теплые воспоминания о жизни в Москве. Наверное, виной тому теплый подземный ветер, толкаемый по тоннелям электричками. Дохнул в лицо — и вернулось ощущение времени, когда было хорошо. И еще я не чувствовал себя в Москве чужим, меня будто бы запомнили и ждали, а значит, ничего плохого не случится.

Поднявшись на эскалаторе, я направился к бездействующим турникетам. Бабушка воскликнула:

— Ты куда? Нам же в город! Или за выход тоже платить?

— Это выключенные турникеты. Мы правильно идем.

— Точно?

Я откатил тележку к стене и сказал бабушке:

— Постой здесь, пока я разведаю самый короткий путь.

— Не заблудишься? — встревожилась она.

Хотелось съязвить: «Всенепременно» — но я улыбнулся.

— Нет. Но меня может не быть десять минут и дольше. Ты главное без меня торговлю не начинай. Кстати, который час?

— Без пяти одиннадцать.

— Отлично! Все, убежал!

Мимо теток, продающих одежду с рук, я рванул в переход, в нерешительности замер под табличкой, где одна стрелка указывала на Таганскую и Марксистскую, вторая — только на Марксистскую. Остановил женщину в зеленом платье, спросил:

— Извините, а где тут универсам «Таганский» и рынок?

— А вот, — женщина махнула рукой, — сразу выйдешь — увидишь. Только не универсам, а гастроном!

Дальше я услышал извечное, кочующее из поколения в поколение:

— Превратили Москву в шалман! Нет уже нашей любимой доброй Москвы!

Я выбежал на площадь. Над бурлящим стихийным рынком красовались огромные буквы гастронома «Таганский». Н-да, не это я ожидал увидеть, а привычный крытый огороженный рынок с бетонными прилавками, где можно купить место, а тут — не пойми что, прилавки собраны из чего попало. Кому за место платить? Правильнее сразу денег дать, так надежнее и точно не тронут. Или все места выкуплены и заняты?

Часть прилавков железная, часть — деревянная, торгуют всем вперемешку — и на прилавках, и с коробок на земле. Асфальт покрыт обрывками картона, щепой, гнилыми овощами. Хотя «птичка» была в другом месте, и тут наблюдались продавцы котят и клетки с волнистыми попугайчиками. О, а вон и банки с рыбками — гуппи, сомиками и скаляриями.

Я двинулся вдоль выстроившихся рядком продавцов. Вязаные носки и шапки, детские вещи, дедовские вещи, вилки, ложки, старые книги. Клубника. Наверное, наша, южная. Местная, насколько помню, созревает ближе к июлю.

— Почем? — поинтересовался я у сухонького мужичка.

— Тысяча! — ответил он, и я не выдержал, удивленно присвистнул, у нас в эту пору она по четыреста-пятьсот, может, уже и дороже.

Он развел руками.

— Ну а что ты хочешь — июнь холодный, на юге закончилась, и перестали возить, эта — из-под пленки.

Движемся дальше.

— Зеленый горох, — с выраженным южным акцентом орала дородная молодая женщина, — горихи, квасоля!

Ясно, Украина тут как тут. Их, видимо, наши таможенники не щемят, пропускают с товаром, а Курский вокзал, куда поезда с их юга приходят, рядом, одна станция всего. Потому Виталя это место и облюбовал.

На коробке перед женщиной лежали бумажные кульки с зеленым горошком, фасолью, ядрами орехов.

— Почем орехи? — спросил я. — Килограмм.

— За полторы отдам.

Я опять присвистнул, в этот раз — восторженно. Вот что возить надо! Себестоимость килограмма — двести пятьдесят рублей! Наценка 500 %! Фантастика! У меня аж пульс участился. А я, чтобы две тысячи заработать, весь день ставриду таскал.

Хотя, если учесть, сколько мучений претерпевают люди, чтобы доставить сюда товар, не так уж и дорого. А вот и черешня, надо полагать, украинская. Мелкая, гораздо мельче нашей, почти черная. Указав на нее, я спросил:

— Почем?

— Семьсот, — почти без акцента ответила торговка, похожая на Солоху из фильма, — три килограмма осталось, все за пятьсот отдам!

— Мне отдай! — между мною и ней вклинилась необъятная бабка с авоськой.

— Семьсо-о-от, — мечтательно протянул я и принялся мысленно умножать наши сорок шесть килограммов черешни на семь.

Тридцать две тысячи! А еще ж абрикосы и немного картошки. Мы, млин, богаты! Мы — олигархи!

Усталость как рукой сняло. Молодая картошка — тысяча! А вот абрикосов нигде не оказалось — еще не сезон, они только-только начали спеть в Армении. А еще странно видеть на рынке в основном славянские лица. Хотя вон и кавказцы за прилавками — перекупы, видимо.

Я оббежал все ряды, но абрикосов не нашел. Черешни было немного, цена колебалась от тысячи рублей до шестисот. Картошка молодая стоила от восьмисот. Орехи продавались в основном в скорлупе по пятьсот, ядра — от тысячи с небольшим до двух, в зависимости от внешнего вида товара. Это просто праздник какой-то! Да по моему самому оптимистическому прогнозу сумма получалась меньшая!

Увлекшись, я потерял счет времени. Увидел часы на руке пенсионера, рванул к бабушке. Не рванул — полетел, земли едва касаясь! А когда прибежал, даже не запыхался. Бабушка стояла, грузно опершись на тележку, нервно мяла пальцами папиросу и не могла успокоить нервы парой затяжек — тут-то, считай, помещение.

— Ты где пропал? — нахмурилась она, но, видимо, ей передалась моя радость, и она расправила плечи. — Рассказывай!

— Черешня от шестисот до тысячи! Абрикосов нет вообще! Это Клондайк, ба!

— Да ну! — выдохнула она, но ее глаза распахнулись, заблестели.

— Я те говорю! Пошли скорее! — Я поволок тележку, не чувствуя веса, потому что в мыслях крутились фантастические суммы и обильно выделялись дофамин с адреналином.

— Так почем будем абрикосы продавать? — спросила бабушка.

— По полторы. Их не так много у нас. Если брать не будут — цену снизить всегда успеем.

Я мысленно поцеловал жабу, которая заставила меня купить столько абрикосов, и она превратилась в красну девицу. Спасительница ты моя зеленая!

Ощущение было, словно я на последние деньги купил лотерею и выиграл суперприз!

— Погоди, а встанем мы где? — Бабушка покосилась на ментов, собирающих дань с продавцов, торгующих с земли.

У кого было мало товара, те начали сворачиваться, завсегдатаи остались, предпочитая откупиться.

— Что-нибудь придумаем, — улыбнулся я. — Извини, но снова тебя оставлю, поищу место.

Свободных мест за прилавками не оказалось. Я обошел весь рынок и задумался, что же делать, обернулся на крик — менты перевернули коробку с клубникой бабульки, которая, видимо, отказалась платить. Старушка, ползая на четвереньках и причитая, собирала товар. Это не дело. Место нужно законное. А поскольку все занято, попытаюсь договориться с торговцами, чтобы потеснились.

Ясное дело, конкуренты с картошкой и черешней нас не пустят. Этим товаром торговали в основном украинцы с земли. За прилавками расположились местные и кавказцы-перекупы, тоже с черешней, причем по той же цене, что и у всех.

Значит, место ищу подальше от них. Например, там, где продают зелень и цветы — сирень с ромашками. Пробежавшись взглядом по лицам продавщиц, я выделил самую добрую на вид, очень печальную старушку со светло-сиреневатыми волосами, торгующую петрушкой, укропом и луком, приблизился к ней и сразу перешел к делу:

— Здравствуйте.

Сдвинув круглые очки на кончик носа, она печально кивнула.

— Позвольте поинтересоваться, сколько в день стоит торговое место, и к кому обратиться по этому вопросу?

— Точно не ко мне, — мягко проговорила она. — А так день — пятьсот рублей.

— Спасибо. У меня фрукты с юга, если вы немного подвинетесь, мы точно поместимся на таком большом прилавке, а я вам заплачу пятьсот рублей.

Есть! Значки долларов в глазах! И еще что-то… сожаление?

— Это место выкуплено на двоих, — вздохнула она. — Соседка продает цветы, она приходит после двенадцати.

Я положил сотенную на прилавок, накрыв ее ладонью.

— Я тут никого не знаю, а вы наверняка в курсе всего. Буду очень благодарен, если вы подскажете, кто сможет меня пустить. А еще лучше — выясните и скажете мне. — Под ладонь легла еще сотенная.

Старушка жадно сглотнула, продала покупателю пучок укропа, петрушки — каждый по тридцать рублей — и кивнула.

— Хорошо. Сейчас.

Подошла к похожей на Ягу торговке сиренью, указала на меня, та закивала, жестом подозвала меня и проскрипела:

— Что у тебя, говоришь?

Я принялся загибать пальцы.

— Черешня, абрикосы ананасные, чуть молодой картошки и немного орехов. Плачу двести пятьдесят рублей за половину места.

— Пятьсот! — сказала тетка, и я обратился к первой торговке:

— Больше трехсот не дам. К кому тут еще можно…

— Ладно, жадный мальчик, — махнула сухой лапкой Яга, — иди сюда.

Цветочница подвинула банки с сиренью, поздними тюльпанами и ромашками, освобождая часть деревянного прилавка, застеленного истертой клеенкой.

— Вот, становись. Товар-то твой где?

Я сунул две сотни старушке, которая мне помогла добыть место, и сказал:

— Сейчас, я — за бабушкой.

— Так ты еще и не один? — бросила цветочница в спину удаляющемуся мне.

Не знаю почему, но весть о том, что я с бабушкой, Ягу не обрадовала. Наверное, Ивана-царевича во мне увидела и хотела съесть, ведь иначе меня пока использовать нельзя.

— Ну что? — спросила бабушка, когда я вынырнул из толпы.

— Договорился, идем.

Не поверив своим ушам, она помотала головой.

— Как? С кем? Откуда ты все знаешь?

— Интуиция. Давай вдвоем тащить тележку, тут видишь какой разбитый асфальт.

И мы ввинтились в толпу, неохотно расступающуюся перед нами. Чтобы пролезть дальше, приходилось останавливаться и орать:

— Краска! Осторожно! Оболью!

Иногда срабатывало, иногда посылали. С горем пополам до места мы добрались. Раздвинув покупателей, рассматривающих цветы Яги, я протиснулся за прилавок, бабушка подала мне тележку, расстелила кофту прямо на деревянном помосте и уселась, тяжело дыша.

— Мою бабушку зовут Эльза Марковна. — Яга кивнула, не оборачиваясь — она заворачивала в целлофан гвоздики. — Я — Павел.

Вспомнилась пушистая лесная трава, что вьется по деревьям у нас в лесах, и цветочники украшают ею букеты, здесь такой и в помине нет. Интересно, получится ли ее довезти? Вообще здорово бы найти плантацию бесхозного самшита, который тоже добавляют в букеты, и привезти к первому сентября, можно было бы озолотиться.

А теперь наступил част икс. Пора выяснять, сколько товара выжило.

Пока бабушка приходила в себя, я развязывал веревку, скрепляющие ящики, заглянул в верхний и шумно выдохнул. На первый взгляд — треть ягод придется выбросить: на них завелась плесень, часть потемнела. Вот тебе и сорок килограммов! Хорошо если тридцать останется.

Расстроившись, я снял ящик и заглянул в следующий. Там была черешня с большого дерева, собранная до дождя, и вот она полностью сохранилась! А ее большая часть. Теперь я выдохнул с облегчением. Что там с абрикосами?

Часть плодов, конечно, помялась и потемнела, но это нестрашно, продадим чуть дешевле. Фигня, учитывая, какие тут цены! Зато картофану все нипочем, он бодр и розов.

— Отдыхай, — сказал я бабушке, — я сам пока поторгую. Только весы мне дай.

Рассчитавшись с покупателями, Яга наконец обернулась и представилась:

— Татьяна я… Вы, наверное, из Украины? — В ее голосе читалось сочувствие. — Долго ехали, устали?

— Почти двое суток, — сказал я, — но не из Украины, с Кавказа, смотрите, что у нас есть!

Я выложил абрикосы на прилавке красивой пирамидкой, волнуясь, как когда делаешь что-то в первый раз. На войне таких эмоций не испытывал! А может, все дело в бурлящем коктейле подростковых эмоций, когда практически все вызывает эмоциональный отклик?

Закончив выкладывать абрикосы, я, заметив жадный взгляд Яги, взял несколько и протянул ей.

— Угощайтесь. Хотя нет, выбирайте сами. — Я поставил ящик на пока свободный прилавок. — Вот эти, темные — самые вкусные, не смотрите на то, что некрасивые.

— Ой, спасибо! — воскликнула Яга, взяла два абрикоса и спрятала в сумку. — Это внучкам.

Пришлось чуть ли не насильно совать ей еще пару.

— А это вам!

Обтерев абрикос, торговка начала его неторопливо есть, упиваясь моментом. Наблюдая за нами, подошла блондинка-модница в малиновой блузке, джинсах, и с огромными серьгами-кольцами, куда без труда поместился бы волнистый попугайчик.

— Ой, это у вас абрикоски? — удивилась она. — Надо же! Нигде еще нет. Мальчик, они твои, да? — Я кивнул. — Сделай мне два килограмма.

Вот так. Даже цену не спросила. А если скажу — десять тысяч, что на сделает?

Преодолев неловкость, я сказал:

— За два килограмма — три тысячи.

Татьяна, которая ела абрикос, подавилась и закашлялась. Блондинка молча отсчитала деньги, я достал из сумки сшитые из пленки пакеты, взвесил, отдал фрукты девушке.

— Спасибо! — улыбнулась она, и на щеках залегли ямочки. — Удивлю гостей на день рождения!

— С наступающим! — поздравил ее я и досыпал в пакет черешни.

— Почем? — буркнула тощая тетка в шляпке, похожая на Шапокляк в молодости.

— Полторы, — ответил я, высыпал на прилавок черешню из коробки в рюкзаке. — Черешня по семьсот.

Потыкав абрикосы тощим пальцем, она покачала головой.

— Червивые небось?

В голове вертелось: «Ну шо вы, тетя, мнете тити?» Догадавшись, что она просто компостирует мне мозг и ничего покупать не собирается, я радостно кивнул:

— Конечно! С мяском, так сказать.

Фыркнув, Шапокляк удалилась, а я расположил рядом с красной черешней белую, быбрал порченые ягоды, повернулся к бабушке и, опустив руку ниже прилавка, помахал веером разноцветных купюр.

— Вот! А мы еще не начинали!

Бабушка особой радости не выказала, она так и сидела, притулившись спиной к деревянной опоре, держащей шиферную крышу. Рядом с ней села на корточки Яга, которая оказалась вовсе не Ягой, а доброй и душевной пожилой женщиной.

— Вам плохо? Давление? Сердце? Может, корвалолу? У меня есть.

Вот теперь мне стало страшно. Подписал пожилую женщину на свою авантюру. А если сердечный приступ — что делать? Мама больная, еще и бабушка в больницу попадет.

— Спасибо, не надо. Просто устала.

— Точно? — не поверила Татьяна, постелила на настил брезент. — Отдохните, прилягте. Мальчик, вон, хорошо справляется. Справишься ведь?

— А то! — Я постарался сказать это бодро, но в сердце поселилась тревога за бабушку.

Пока не набежали покупатели, я шагнул к ней и проговорил строгим тоном:

— Бабушка, только не надо геройствовать. Если плохо — скажи. Потому что, если затянуть, может стать хуже.

Она тяжело вздохнула, легла на брезент.

— Нормально. Мне бы немного вздремнуть.

— Почем черешня? — услышал я и вернулся к прилавку, ответил суровому мужчине:

— Семьсот. Отличная, с Кавказа! Своя, не из колхоза. Попробуйте.

Мужчина попробовал, кивнул.

— Да, сладкая. Сделай полкило.

Я свернул ему кулек из газеты — решил не переводить пакет на такой малый вес, положил кулек в авоську, взвесил, дал сдачу с пятисот рублей. Пошел процесс! Еще килограмм. Полкило. Еще полкило абрикосов и черешен. Картошечки.

Я обернулся к бабушке — она уснула на твердом и похрапывала, подергивая рукой во сне. Татьяна (Ягой ее называть язык больше не поворачивался), тоже поглядывала встревоженно, но вскоре успокоилась.

Покупатели скучать не давали, одолевали вопросами. Не обвешиваю ли? Конечно нет, я ж не перекупщик, свое продаю. Можно попробовать абрикос? Нельзя. Сейчас порежу на кусочки — пробуйте.

Лица покупателей сменяли одно другое, и вскоре я перестал их запоминать. Но блондинка с ямочками на щеках останется в памяти навсегда. Как первый учитель.

После полудня наступило затишье, я выгреб деньги из карманов олимпийки. Сложил в пухлую стопку. Чтобы не светить богатством, опустил руки под прилавок и принялся пересчитывать барыш, раскладывая купюры по номиналу и поглядывая по сторонам, не пасет ли кто нас.

Ненадолго прервался, запомнив, что насчитал 8900, взвесил кило абрикосов, добавил наторгованное. Девять четыреста. Принялся считать дальше. Семнадцать двести всего! А еще часа дня нет, все движение начнется ближе к вечеру, и надо бы привезти остатки товара да позвонить в справочную, узнать номер деда. Я покосился на спящую бабушку. Разбудить ее не позволяло чувство вины, но разум настаивал, уверял, что не о чем волноваться, ведь я ее сменю через полтора-два часа, ехать-то до вокзала две станции. И ничего с ней не случится, если оставлю ее одну — она у меня боевая.

Я опустился рядом на корточки, потряс ее за плечо.

— Ба, просыпайся!

— Зачем? Пусть спит! — возмутилась Татьяна, но бабушка проснулась мгновенно, как солдат на побудке, протерла глаза.

— Ему ехать надо, — оправдала меня она. — Павлик, расскажи, что к чему и почем.

Я озвучил цены, передал ей пресс денег, назвал сумму — она мгновенно посвежела, переложила наторгованное в потайной кошелек на поясе, а я укомплектовал рюкзак коробкой. В камере хранения осталось килограммов тридцать, может, и меньше. Десять потащу на горбу, остальное — на тележке. Должен справиться.

— Удачи, Павлик! — сказала бабушка, вздремнув, она выглядела пободрее.

— Пока! — Татьяна помахала рукой, похожей на птичью лапку.

— Не «пока», я скоро вернусь!

Войдя в роль бойкого продавца, я остановился возле нашего прилавка и прокричал:

— Кто хочет удивить друзей и близких? — Взяв паузу, я осмотрел обернувшихся потенциальных покупателей: есть контакт! — Только у нас! Ранние ананасные абрикосы! Только из Армении. Лучшие в Москве! — Изображая кавказский акцент, я продолжил: — Налэтай, покупай! Порадуй деушька! Усмири теща! Наши абрикосы вынудят ваши дети наконец замолчать! Сто рублэй штучка, подороже — кучка!

Подмигнув бабушке, к которой подошла первая покупательница, я рванул к метро, прикидывая, что сделать в первую очередь: позвонить в справочную, привезти товар или искать аптеки.

Пожалуй, в такой последовательности и буду действовать.

Недалеко от рынка стояли телефонные автоматы. Не доверяя памяти, я достал из кармана ручку, блокнот со списком лекарств, чтобы записать туда дедов номер, когда мне его продиктуют. Если продиктуют. Бросил монетку и набрал справочную — 09. Дождался ответа оператора и сказал:

— Здравствуйте. Мне нужен номер телефона Шевкета Джемалдинова, проживающего на улице Перовская, номер дома не помню.

— Минутку, — откликнулась оператор, и ненадолго воцарилась тишина.

Если поскрести русского, найдешь татарина. Был бы я Джемалдиновым, если бы отец не взял фамилию матери. Павел Джемалдинов. Наталья и Борис Джемалдиновы. Странно звучит, чужеродно, что ли. Следом промелькнула мысль, что дед переехал, и найду я его нескоро. Или умер, и тогда…

Но предположения оказались напрасными: оператор медленно продиктовала номер, который я сразу же записал. Есть! Дед жив, он обитает в Перово! У Наташки и Бориса есть дед!

Я бросил еще монетку и сразу же его набрал, еще не зная, что скажу.

Гудки…

«Здравствуй, дед, я — Павлик, твой внук». Если он ушел к молодухе, у меня может быть куча равновозрастных дядей и тетей.

Гудки…

Трубку может взять его жена и послать меня куда подальше.

Но — гудки. Связь прервалась, и аппарат вернул монетку. Я набрал деда еще раз — безрезультатно. Гудки. Значит, его нет дома, и следует повторить попытку позже. Ругнувшись, я поехал на вокзал за товаром. Как же хорошо быть не навьюченным! Но это ненадолго.

В камере хранения мне вернули тележку и, переложив часть груза в коробку в рюкзаке, я поволок поклажу на рынок. Кравчучка весила килограммов пятнадцать. Да, неудобно, но несравнимо с тем, что было раньше, к тому же в метро в этот час посвободнее, и добрался я без особых проблем.

Прежде чем возвращаться на рынок, поставил кравчучку возле телефонного аппарата. Кинул монетку, позвонил, но дед снова не ответил. Интрига, однако! Он женат или нет? Есть ли у него дети? В той жизни я об этом не задумывался и до последнего считал деда сволочью, а он просто-напросто поступил честно, пусть его поступок и причинил вред. Как говорила моя бывшая жена, которая считала, что быть женщиной тяжело, а значит, все мужики ей должны: «Как можно требовать справедливость от мира, где существуют самцы и самки!»

Остался последний рывок — добраться до нашего прилавка по раздолбанному асфальту.

За толкущимися на рынке людьми наш прилавок издали было не разглядеть, но когда подошел ближе, я увидел, что бабушка что-то оживленно обсуждает с Татьяной. Та слушает разинув рот, только головой иногда качает. К торговой точке приблизился тощий молодой парень, бабушка прервала беседу, взвешивая ему абрикосы в бумажном кульке. Я подождал, когда он уйдет, подошел и спросил:

— Ну, как?

Бабушка улыбнулась, растопырила пальцы — десять! — и отчиталась:

— Картошка закончилась, орехи отдала за полторы, там чуть больше килограмма. Мы вроде успеваем на поезд!

— Я же говорил, что мучения не напрасны! — подбодрил ее я, снял рюкзак, затащил кравчучку за прилавок, вышел и принялся изображать покупателя, рассматривать абрикосы, пробовать черешню.

— Бедный мальчик, — заупокойным голосом проговорила Татьяна. — Такой молодец! Ради близкого человека…

Я прервался, посмотрел на цветочницу. Бабушка ей рассказала про мамину болезнь? Первой реакцией была злость — зачем плакать в жилетку посторонним? Но вскоре стало ясно, что в бабушкиных действиях был расчет.

— Тут неподалеку есть хорошая недорогая аптека, — проговорила бабушка, — где нет фальшивых таблеток. Местные только там все покупают. Поторгуешь вместо меня? Схожу прикину, все ли из списка там есть. Вдруг что-то надо выписывать под заказ.

— Конечно, — радостно кивнул я, сменил ее за прилавком и заголосил: — Хотите удивить друзей и родственников? Ни у кого нет, а у нас есть! Абрикосы из Армении! Первые в Москве! Налетай! Покупай!

Никогда не представлял себя в роли зазывалы. Казалось, что это какие-то позорные клоуны, ведь ослу понятно: кому надо, тот сам найдет и купит. Но есть вещи, которые в исполнении взрослого смотрятся странно, а когда то же самое делает ребенок, такое кажется не только простительным, но и достойным.

Вот я и старался, представляя себя армянином, у которого семеро по лавкам и всех нужно прокормить. А для этого надо что сделать? Заманить покупателей, которые, если встанет выбор, у кого брать: у ребенка или кого-то еще, купят у ребенка.

Кавказцы в соседнем ряду взяли с меня пример и тоже заголосили:

— Покупай черешня! Сладкий, вкусный, без червяк!

Вызываете меня на баттл? Что ж, получите!

— Штучный товар! Солнечные абрикоски! Будьте первыми! Пусть соседи лопнут от зависти!

— Подходи и купи черешня! Лючший и вкусный! — хрипло орал кавказец.

Прокачивайте красноречие, дятлы!

— Узрите чудо! Абрикосы в июне! Не верите? А вы проверьте! Молодильные абрикосы! Черешня от склероза, хандры и злой тещи!

Люди останавливались, чтобы просто посмотреть, послушать и похихикать. Одни подходили, узнавали цену и исчезали, другие просили взвесить три-пять штук, и до меня дошло, что можно продавать абрикосы поштучно по сто рублей. В килограмме как раз четырнадцать-шестнадцать получается.

Я горлопанил так громко, что на меня поглядеть пришли три беспризорника — замызганные, в обносках. Самый высокий мальчик лет десяти был без зубов, у среднего меж жидких волосят виднелась проплешина — то ли стесал кожу, то ли это лишай; третий, самый младший, с тонкими ручками-ножками и огромной грушеобразной головой, напоминал инопланетянина. То ли у него генетический дефект, то ли рахит и хронический авитаминоз.

В наше время не то что беспризорники — бомжи куда-то подевались. Сейчас же их, как бродячих собак на помойке. Помнится, когда учился в МВАА, парень из Москвы рассказывал, что его соседа. неблагополучного подростка, съели бомжи. Много позже лейтенант из Севастополя, который был младше меня на восемь лет, говорил, что дружил с людоедом. Тот заманивал к себе гостей, разделывал, а мясо консервировал и продавал как свиную тушенку. Детей, на его счастье, не трогал, хотя, если разобраться, мясо у них нежное — то, что надо.

Мальчишки сбились в стаю и перешептывались, жадно глядя на мой товар. Наверное, прикидывали, чего бы стащить. В детстве я не знал, что такое настоящий голод. В доме всегда были макароны, хлеб и соленья. Невкусно, непитательно, но живот набить можно. Этим детям даже на помойке не поживиться, потому что в девяностые еду не выбрасывали. Вспомнилось, как Леночка хлебом кормила чаек, да и много кто их кормил. Дети, выходит, не в приоритете?

Мой желудок рыкнул, напоминая, что пора бы и мне перекусить. Все, что бабушка взяла с собой, мы приговорили, так что придется покупать.

Будто откликнувшись на запрос, реальность послала к нашему ряду тетку с пирожками, следом топала вторая с ящиком на колесах и голосила:

— Чай, кофе! Кофе, чай!

Я шагнул к Татьяне, сбрызгивающей ромашки водой, чтобы не вяли, и спросил:

— У этих дам еда безопасная?

— Вполне, — дала добро торговка, и я крикнул:

— Почем кофе и пирожки?

Обе женщины синхронно остановились и повернулись ко мне.

— Сто рублей с капустой, двести с мясом! — ответила пирожочница, да погромче.

— Двести кофе! — так же громко откликнулась вторая.

Обычный растворимый, с привкусом вокзала, но другой если в этой реальности и есть, то мне точно не светит. А так хотелось нормального зернового! Ручная кофемолка, похожая на маленький пепелац, у мамы была.

Ладно, заработал, уж стаканчик кофе могу себе позволить.

— Шесть пирожков с капустой. И один кофе. — Я отсчитал восемьсот рублей.

Шестьсот отдал за пирожки, тетка тотчас завернула каждый в бумагу, положила на газету, протянула мне и похвалила товар:

— Горяченькие! Большие.

Вспомнив про бабушку, взял еще чай за сто рублей — не всухомятку же ей есть.

Вторая торговка открыла ящик из фанеры, внутри обклеенный пенопластом, где у нее стояло два огромных термоса, сделала мне кофе и чай в бумажном стаканчике типа как от мороженого.

Я поблагодарил кормилиц, один пирожок оставил себе, второй — бабушке, третий отдал Татьяне, которая поначалу отнекивалась, но после взяла. Жестом поманил беспризорников. Они запереглядывались и вытолкали вперед самого мелкого, похожего на инопланетянина.

— Да не бойся, иди сюда. Это вам троим. — Я сел на корточки и протянул пирожки вместе с газетой, приманивая мальчишку, как дикого зверька.

— Ой, ты это зря, — покачала головой Татьяна. — Эти и руку откусят. Тюрьма по ним плачет!

— Там хоть не голодают, — отмахнулся я. — Старухи кормят бездомных котов, приваживают псов, а эти чем хуже?

— Коты не воруют! — парировала цветочница.

— Да неужели?

Ответить на это было нечем. Мальчишка показал язык приятелям и рванул ко мне, выхватил пирожки и сразу же стал есть свой, не отходя от прилавка — жадно отхватывая куски и проглатывая не жуя, словно кто-то мог его забрать.

— Фпафибо, — проговорил он, из набитого рта выпал кусок, мальчишка поднял его с пола и зажал в руке.

— Не уходи, — сказал я, скрутил из газеты три кулька, отсыпал туда черешни и сверху положил по абрикосу.

Мальчишки постарше осмелели, побежали на раздачу и, сияя глазами и рассыпаясь в благодарностях, забрали угощение. Глядя, как жадно ест мальчик-инопланетянин, Татьяна расчувствовалась и, не сдержавшись, прошептала мне:

— Прости, что назвала тебя жадным мальчиком.

Подумалось, что я ее вообще Ягой окрестил, так что мы в расчете.

Только я надкусил пирожок и хлебнул обжигающего сладкого кофе, как покупатели повалили один за другим, да все безденежные, каждый норовил выторговать хоть пятьдесят рублей, напробовать побольше черешен, а брали по полкилограмма — устал отбиваться.

За работой не заметил, как подошла бабушка с черным пакетом с золотыми полосками, молча взяла свой пирожок и принялась есть, запивая чаем и поглядывая на выбирающего пять абрикосов краснолицего плотного мужика с бычьей шеей. Он рассматривал каждый, взвешивал на ладони, будто драгоценность покупал. Впрочем, так оно и было.

Помню, отец где-то добыл «сникерс», мы собрались всей семьей и зарезали его, как торт, поделили на пять кусочков. Свой я откусывал маленькими порциями и держал во рту, пока он не истаивал и не распадался на орехи.

Так же эти люди, только для них абрикосы — лакомство и экзотика, так что пусть выбирает.

— Самые вкусные — темно-оранжевые, — посоветовал я, разрезал чуть примятый абрикос и дал сравнить с тем, что покупатель пробовал раньше, он закивал.

— Да, вот таких давайте, и правда прям медовые.

Бабушка доела пирожок, дождалась, пока мужчина уйдет, неся абрикосы в маленькой коробке, как великую драгоценность, и отчиталась:

— Кроме одного препарата, все взяла. Сказали, его только через неделю привезут. Основной. Экспериментальный.

— Так и думал. — Я принялся торопливо доедать пирожок, запивая кофе.

Здравствуй, вкус из прошлого! Как студентом снова оказался, когда столовской еды всегда мало, и приходилось перебиваться чем придется.

— Зато тут чуть ли не в два раза все дешевле, — устало улыбнулась она. — Девятнадцать тысяч за все. Плюс потом надо отдать семь за тот, что должны привезти, оставила тысячу залога. И пакет смотри какой красивый. Прочный. И тоже дешевле, чем у нас.

— Круто! Слушай, сколько времени?

— Начало третьего, — ответила бабушка, осмотрела товар, переместилась к прилавку. — Похоже, половину мы уже продали.

— Смени меня — калым пересчитаю, — попросил я, спрятался за бабушку, выгреб деньги из кармана, подхватил упавшую пятисотенную купюру, развернулся спиной к Татьяне. Мелочи, блин, сколько! Целый пресс! Разложив деньги по номиналу, я их быстренько пересчитал: шестнадцать триста! Вот еще бабушка три пятьсот протягивает. Девятнадцать семьсот! И когда успел столько наторговать за три часа-то? И покупатель повалил косяком, не иссякает.

У бабушки были заработанные ранее двадцать семь тысяч двести. Итого мы уже наторговали почти сорок семь тысяч! Минус двадцать, потраченные на лекарства — двадцать семь прибыли! Это, конечно, без учета вложенного. Но товара я накупил всего на семь тысяч — уложился в то, что заработал сам на ставриде. Деньги, что отдал отец, и сумму, занятую у Леонида Эдуардовича, мы даже не тронули! А еще полтора ящика абрикосов и три — черешни, не считая того, что на прилавке!

Самая крупная черешня, которую мы собирали с молодых деревьев после дождя, оказалась в нижних ящиках, мы до них добрались в последнюю очередь, только один был сверху. Часть ягод потрескалась от переизбытка воды, часть погнила, и пришлось мне, пока бабушка продавала, сортировать товар, а подгнившее складывать в коробку и готовить на выброс. Нет, пожалуй, выбрасывать не буду, ягоды просто потемнели, их можно есть. Выставлю куда-нибудь вместе с коробкой, пусть бомжи полакомятся, мне все равно, а они голодные. Более ушлый продавец и это продал бы, но мне совесть не позволяла, я знал, как тяжело сейчас заработать.

Вот еще четыре тысячи. Триста рублей и — затишье. Бабушка обернулась и вопросительно кивнула — сколько, мол. Я написал на бумажке: 52700, и она вытаращилась неверяще, открыла рот, и ее усталость как рукой сняло. Больше месячной зарплаты, и еще есть товар!

Сколько же получится в итоге? Если бы мама не болела, хватило бы нам на новую обувь и Боре на плавки, а то он в обычных трусах в море купается.

Подстегивающая к действию тревога за маму отступила, теперь я был уверен, что, когда придет черед операции, мы соберем нужную сумму. И весь тот ад, что был в поезде, казался малой платой за результат. Я, конечно, подозревал, что схема рабочая, но рассказанное Виталей делил на два. Но, как показала практика, он не врал.

Спасибо тебе, Виталя! Мы с тобой, наверное, встретимся на этом рынке, но благодарить я тебя не буду, все равно ведь ты не поймешь за что. Информация о денежной реформе тебе бесполезна, ты ведь из Украины, у вас там уже, наверное, другая валюта.

Мы с бабушкой снова поменялись местами, я отдал ей на хранение часть денег, оставив себе мелочь на сдачу. Пока она их прятала в потайную сумочку, продал килограмм черешен и спросил у Татьяны:

— Скажите, а до которого часа работает рынок?

— Официально до шести, — ответила она. — Но тут до темноты всегда кто-то есть. Торгуют на свой страх и риск, потому что охрана уходит, и могут ограбить.

— А кто рынок держит? — спросил я.

Она пожала плечами.

— Не знаю. Говорят — директор гастронома. Но, может, и не он.

— И где охрана? Что-то не видел никого.

— В вагончике чуть дальше. Никто не безобразничает, чего им приходить? А менты нас не трогают.

Подошла печальная женщина с траурной лентой на голове, вздыхая, остановилась в сторонке, с завистью глядя, как две молодые подружки покупают черешню. Постояла-постояла и подошла, виновато спросила:

— Извините, а у вас нет случайно бракованного товара подешевле?

— Абрикосы или черешни? — спросил я.

— Абрикосы, — потупилась она. — И черешни. И почем?

Я выставил треснутую и чуть примятую черешню — ту, что имела более-менее товарный вид, а не приготовленную на выброс.

— По триста. Возьмете? Она хорошая, но набрала воды, и вот…

Женщина радостно закивала, пошарила по карманам, выгребла пригоршню мелочи и отдала бумажные полтинники. Я взвесил килограмм и сверху положил придавленные и деформированные абрикосы, три штуки, даром. Видно, что это не попрошайка. Пусть порадуется.

Я обратился к бабушке:

— Постоишь полчаса? Сбегаю посмотрю, что где продается. Наташке с Борей что-нибудь привезу. Еще с дедом надо наладить контакт, и бабу Валю набрать, пусть передаст маме, что все в порядке.

— Ты узнал номер деда? — удивилась бабушка.

— Уже и звонил ему, но он не ответил.

— Конечно постою, — кивнула она и посмотрела на часы. — Уже начало пятого. Успеем распродаться? Не хотелось бы досиживаться до шести, когда уйдет охрана.

— И это правильно, — кивнула Татьяна. — У меня, вот, несколько букетов осталось. Скоро уже домой пойду. И черешню вон ту не выбрасывайте. Я бы забрала. Что съедим, что на варенье войдет и компот.

— Скоро буду, — пообещал я и рванул сперва звонить, потом — смотреть, что почем.

Я набрал номер по памяти, но дед снова не взял трубку. Наверное, он на работе. Ладно, до нашего отправления время есть. Оглядевшись, я прошелся вдоль рядов, где собрались старьевщики с ложками, вилками, кастрюлями, советской бижутерией, книгами. Остановился напротив девушки, продающей старые журналы: «Работница», «Крестьянка», сложенные аккуратными стопками. «Химия и жизнь». Ровесник, четыре номера за прошлый год, читаные, но почти не истрепанные. И красочные постеры с рок-музыкантами были на месте. Рядом притягивали взгляд несколько журналов «Бурды», тоже прошлогодние. Сколько они стоили у нас, я помню приблизительно: мама возмущалась, что на месячную зарплату можно было купить десять штук, значит, две-три тысячи.

— Почем? — спросил я у мальвинообразной продавщицы, усаживаясь на корточки и указывая на «Бурду» — и как только гопники так сидят постоянно, неудобно же.

— Тысяча, — ответила она, поймала мой удивленный взгляд и добавила: — Новый стоит две пятьсот!

— Так то новый, а эти уже потрепанные. А «Ровесник»?

— По пятьсот.

Это по-божески. Можно купить парочку, положить в подвале — пусть соклановцы просвещаются. И девчонкам бы что-нибудь модное, но тысяча за «Бурду» — это слишком. Через пару лет появится вал молодежных журналов, и цены на них снизятся, сейчас же для девочек разве что «Бурда».

— Все за полторы отдадите? «Бурду» не я выберу, а вы сами. Сразу говорю: больше не дам.

Подумав немного, женщина кивнула, тряхнув кудрями.

— Ладно.

Журналы я выбирал по постерам, они среди подростков ценились больше всего. А выбор небогатый: Мик Джаггер с женой, с трудом узнаваемый юный Микки Рурк на мотоцикле. В голове прокрутилось: «И Микки такой молодой»… В следующем журнале, видимо, был такой крутой постер, что его выдрали. Ну и в третьем — Дольф Лундгрен. Подумав, я оставил журнал с Джаггером — это герой не нашего времени, взял Микки и Дольфа.

Продавщица отдала мне самую старую «Бурду».

— Спасибо, — кивнул я и побрел дальше, увидел комиксы про Бэтмена, правда, на английском.

Видимо, кто-то давным-давно привез комикс из-за бугра, уже и бумага выцвела. Зато какие картинки! И реплик мало. А еще, наверное, всем будет интересно, о чем герои говорят, и есть надежда, что кто-то возьмется за словарь.

— За четыреста забирай, — махнул рукой низенький круглый дядька.

— А вот эти про ниндзя-черепах почем? Они хоть по-русски.

Я взял в руки книжицу, больше напоминающую альбом, где отпечатали яркие картинки, пролистал дальше: Шреддер, которого любил Борис, там фигурировал.

— Семьсот.

— Две за тысячу отдадите?

— Черепах — нет.

— Бэтмена и черепах.

Мужик махнул рукой — бери, мол. И я забрал. Еще нашел некачественные распечатки с рок-группами, сделанные то ли на принтере, то ли на подгулявшем типографском оборудовании. Брать не стал, просто взял на вооружение, на чем люди делают деньги.

Прикупил шашки и под них раскладную доску из фанеры. Календарь с Хищником, долго облизывался на доску для скейта и решил, что хватит подарков для начала. У нас другая цель. И так 2700 потратил.

Но не удержался, сразу назад не пошел, залип напротив продавца кассет, у которого играли «Скорпы», нравившися почти всем. Во мне они разбудили воспоминания о жизни, которой не удалось распорядиться так, как хотелось бы. Да, я не бедствовал, зарабатывал достаточно даже для Москвы, но не о карьере военного я мечтал! Не о башмаке командира за спиной и жизни по уставу.

Кассеты были разложены на переносном столе в пять рядов, по жанрам. Как водится в девяностые, их записывали «на коленке», названия групп — распечатывали. Хочешь крутую кассету — рисуй. Встречались и кассеты с фабричными картинками, но стоили они дороже. Здесь был только самопал. «Мираж», мамина любимая Буланова, Газманов и иже с ними. Выше — презираемый мной шансон, еще выше — русский рок. «Нау», «Алиса», «Сектор Газа», «Кино», «Черный кофе», «Ария», «Крематорий»… Опа — «Агата Кристи»! Думал, они позже появились. Еще выше — зарубежный рок, преимущественно металл, рок-баллады, куда же без них.

Танцевальное. «Доктор Албон», «Армия любовников», «И-тайп» и прочее. Во мне будто проснулся тот Павлик и безумно захотел купить «Депеш мод», альбом «Виолатор». У меня, помню, была кассета с красно-белой розой на черном фоне. Тогда казалось, что настроение «Депешей» отлично совпадает с нашими девяностыми.

Перед тем, как вернуться к бабушке, я опять позвонил деду — безрезультатно. Похоже, наше знакомство придется отложить. Оббегал район в поисках переговорного пункта, чтобы позвонить маме, он обнаружился на почте. Заплатил за переговоры и минут пятнадцать прождал свой очереди, с радостью и благодарностью вспоминая мобильные телефоны, которые решили столько проблем.

И интернета не хватало просто катастрофически.

Наконец объявили меня, и я вошел в кабинку и набрал бабу Валю. Если еще и ее дома не окажется…

Но она почти сразу ответила.

— Здравствуйте. Это Павлик Мартынов. Передайте, пожалуйста, маме, что у нас все хорошо.

В трубке затрещало, и я крикнул:

— Меня слышно? Прием! Земля на связи!

— Павлик? — Прорвался сквозь помехи голос соседки. — Что случилось? Ты где?

— В Москве с бабушкой, — затараторил я, пока связь нормальная. — Сегодня едем назад. Передадите?

— Да, но зачем…

Снова пошли помехи, сквозь которые проскальзывали лишь отдельные слоги, и впечатление было, что на том конце кого-то пожирает очень голодный робот.

Я прервал связь.

Пробежался по продуктовым магазинам, но там было шаром покати, а на колбасу, соленья, хлеб и сизых кур цены отличались незначительно. У кого бы узнать, где здесь оптовые продуктовые склады — они уже должны появиться, но люди еще не поняли, что можно отовариваться там и продавать в розницу вдвое дороже.

Уже собираясь назад, я обнаружил ларек, где, помимо всякой ерунды, продавали чай и, господи, кофе! Неужели?! Молотый, отечественный, в красно-белой упаковке, напоминающей брикет. Не помню эту марку. Наверное, производитель загнулся к концу девяностых.

На упаковку был наклеен написанный от руки ценник: 10900. У меня чуть глаза не выпали. Треть зарплаты! Но у нас и такого нет, запомнил бы, если бы увидел. Вообще нигде нет нормального кофе!

А это предприятие работает, наверное, еще с Союза, и поставляют им зерна из дружественной Африки. Еще и госты те, и не добавляют всякую лабуду.

Но — треть зарплаты! Кто сможет его купить? Рестораны или бары? Рискнуть или ну его?

У меня есть семь тысяч, заработанных на ставриде… В конце концов, за те же деньги кофе аж бегом улетит. Так что возьму одну пачку на пробу.

— Кофе молотый, пожалуйста. — Я протянул деньги в окошко. — Скажите, он нормальный? Мне в подарок.

— Лучше импортного! — уверила продавщица. — Зерна из Африки, помол наш. Не пожалеешь!

Вот разбогатею, и себе такой куплю!

Обойдя все магазины и торговые точки, я вернулся к бабушке, с ней как раз расплачивалась женщина за три абрикоса, заглянул в опустевший ящик из-под черешни. Товара всего ничего осталось. Отсыпал немного черешен Татьяне, собирающейся домой, и спросил:

— Это ваше постоянное место? Выкупленное?

Она кивнула и сразу поняла, к чему я клоню.

— Если еще приедете — милости прошу! Но не с утра, когда весь прилавок заставлен цветами.

— В то же время, что и сегодня — нормально? — поинтересовался я.

— Да! Удачно добраться!

Я проводил взглядом ее удаляющуюся спину, определил на прилавок ящик с черешней.

— Пять минут шестого, — сказала бабушка и добавила шепотом: — Товара осталось тысяч на пятнадцать.

— Никто тебя не пас? — спросил я, потому что в это время убивали и за меньшую сумму.

Могли прямо на выходе из метро нож к горлу приставить и все отобрать.

— Вроде нет, я слежу. Но что-то подсказывает, нужно побыстрее сворачиваться.

— Распродажа! — заголосил я. — Южные фрукты вполцены! Налетай, разгребай!

Но вместо покупателей на нас спикировали два кавказца, мелкий и крупный.

— Чэрешня триста, абрикоса пятьсот — все вазму, — сказал мелкий и юркий, как скворец.

Крупный скрестил руки на груди. Это не скворец, это — степенный ворон.

Так же я пытался уболтать армянку. Но, в отличие от той армянки, которой продавать было некому, на мои вопли набежали люди, столпились, толкая друг друга и оттесняя оптовиков.

Крупная женщина из тех, что слона на бегу остановит, отпихнула мелкого кавказца пузом и, как сумоист, вытолкнула из круга… то есть из поля зрения.

— Пошел вон, не мешай людям!

— Отдай товар нам, да? — сказал мелкий, которого уже закрыли люди. — Праблэм не будет, да?

— А ну пошел! — гаркнула на него тетка-слониха. — Понаехали, еще и угрожают!

— Болше на рынок нэ ходи! — пригрозил бабушке крупный кавказец из-за широкой спиныслонихи, сплюнул под ноги и удалился, набычившись.

Мне его тон очень не понравился. Похоже, пора валить. Но как, когда люди, вон, толпятся, гребут, как потерпевшие.

Оставив бабушку торговать, я начал собирать вещи.

— Коробки бросаем? — спросил я. — Или нет? Картонные потом сложно будет достать, можно их разложить и понести плоскими.

— Твоя правда, — кивнула она, и мы стали складывать коробки, к тому моменту осталось только килограмма два белой черешни, которая приобрела подозрительный коричневатый оттенок, и ее никто не брал.

Закончив, я еще раз огляделся, подошел к бабушке и зашептал ей в ухо:

— Давай не будем держать яйца в одной корзине и поделим деньги. Часть останется у тебя, часть, те, что крупными купюрами, положу во внутренний карман моего рюкзака. Мало ли что.

— Можно и так…

Бабушка смолкла, уставившись на подбежавшего беспризорника с грушеобразной головой.

— Валите скорее, — прошептал мальчишка, воровато оглядываясь. — Черные с охраной про вас говорят. Бить хотят. Скорее же!

Мы с бабушкой переглянулись. Разводит, чтобы мы остатки товара бросили, и он поживился? Или нет? Проверять не хотелось. Я кивнул на прилавок, сунул ему сотенную.

— Спасибо, малой. Все забирай. Заработал.

Все так же оглядываясь, мальчишка начал сгребать черешню в коробку, а мы быстренько ввинтились в толпу.

— Вдруг у метро нас уже ждут? — спросила бабушка. — Может — в милицию?

— Нет. Не успели они там никого выставить. Давай просто поторопимся. Пока черные спохватятся, мы будем далеко.

Расталкивая нерасторопных покупателей, с кравчучками под мышками мы побежали к метро. Жетоны я купил заранее, чтобы в очереди не стоять, сунул один бабушке и оторопел, увидев двух бритых налысо амбалов в переходе, которые кого-то высматривали. По нашу душу, нет?

Будто прочтя мои мысли, один амбал повернул голову, уставился на нас. Ну и рожа! Глазки-бусины, надбровный валик, скошенный лоб, сломанные нос и уши. Самбист? Развернувшись всем корпусом, он шагнул в нашу сторону. Переглянувшись, мы с бабушкой начали пятиться.

— Уходи, — скомандовал я, — быстрее! Я их задержу!

Неужели такие лоси будут бить пацана и старуху? Нет, не верю, это ж насколько надо быть отмороженным! Скорее просто припугнут и деньги отнимут. Просто — ха! — так просто, что наши все усилия накрылись звездой. Что делать? Договориться не получится. Бить тележкой? Только разозлю амбала. Сломать ее, чтобы получить прут, которым можно попытаться…

Сзади охнула бабушка. Кто-то толкнул в плечо.

Оттеснив меня, к этому питекантропу подбежала анорексичная девчонка в мини-юбке и на огромных каблуках. Поцеловала его в щеку. Растянув губы в ухмылке, бык шлепнул ее по заднице и сжал пятерню. Девка захихикала.

— Идем, — сказал я оцепеневшей бабушке, — опасности нет.

По спине скатилась капля пота.

Деньги мы так и не посчитали и никуда не переложили, по карманам распихано больше десяти тысяч, но заниматься ими не было ни времени, ни возможности. Зато существовала опасность с ними расстаться в метро…

Снизив градус эмоций и подключив логику, я пришел к выводу, что вряд ли. Например, я вор. Стану ли я шустрить по карманам бедно одетого подростка, который к тому же попахивает после двух суток без душа? Конечно нет. Этому подростку и есть, наверное, нечего.

Гогочушая стайка студентов, стоящая перед нами в очереди на эскалатор, перепрыгнула турникеты и понеслась вниз. Тетка в будке охранника только и успела выскочить и погрозить кулаком. Мы дисциплинированно бросили жетоны и расположились на ступенях, медленно спускаясь.

Говорить о деньгах, когда вокруг люди, нельзя, и мы молчали. Отошли к колонне в середине станции, подождали, когда разойдутся люди, и бабушка сказала:

— Сделаем так. Все поделим, как ты предлагал. Сперва я пойду в туалет с твоим рюкзаком, посчитаю, перераспределю. Потом ты, оставив все у себя.

— И давай в столовую сходим, — предложил я, — жутко хочется борща. Кстати, отдай мне тележки и поклажу.

— Зачем?

— Я ж рассказывал про ментов. Они перед отправлением южных поездов рыщут по вокзалу, отлавливают торговцев, которые распродались, и задерживают. Те боятся опоздать и откупаются. У нас есть лишние пять тысяч?

— Нет, — качнула головой она. — Откуда ты это знаешь?

— Видел, как они тетку щемили. Предположил зачем. Может, и ошибаюсь, но лучше ведь не рисковать, да?

В ответ бабушка лишь вздохнула, я продолжил:

— Так что вместе лучше не ходить. Я впереди, ты сзади. И не бойся, не потеряюсь, ты же видела, что я неплохо ориентируюсь.

— И в кого ты такой… хваткий?

Отвечать я не стал, кивнул в сторону тоннеля.

— Ну что, поехали? Вон электричка идет.

Перед входом в здание вокзала, издали завидев ментов, я забрал у бабушки тележки, свободно прошел внутрь, вспоминая, что в будущем тут будут стоять турникеты и охранники с металлодетекторами, а кладь придется пропускать через сканер. Зато менты перестанут щемить вот так внаглую, и если нет за душой больших сомнительно заработанных денег, можно жить и чувствовать себя в безопасности.

Здесь — нет. Такое ощущение, что перемещаешься по джунглям, кишащим хищниками. Чуть зазевался — сожрали. Тут тебе и бомжи, и щипачи с цыганами, и прочие разводилы, а в подворотнях может караулить гопота. Лучше быть начеку.

Я остановился у стены напротив расписания пригородных поездов, кивнул на стрелку, указывающую направление туалета, и сделал два шага на месте — мол, я тут жду. Она перекинула мой рюкзак через плечо и удалилась. Вернулась минут через пятнадцать, отдала мне рюкзак, и в туалет отправился я вместе с кравчучками.

Надо отдать должное, туалет, хоть и был старым, не вонял. Заплатив за вход, я первым делом шагнул к раковине и умылся. Как же, оказывается, хочется пить, но на нервяке я этого не замечал! И под душ хочется, хоть вой, но где его тут взять? Придется ехать и вонять. Полжизни отдал бы, чтобы прямо сейчас окунуться в море! Да хоть в Москве-реке! Ну и пусть потом вырастают жабры!

Ладно, к черту лирику! Надо пересчитать деньги. Я закрылся в свободной кабинке, аккуратно выгреб деньги из карманов, пересчитал: десять тысяч сто. Записан в блокнот, определил во внутренний карман рюкзака, где лежало двенадцать тысяч. Итого двадцать сто. Если это половина, получается, мы вместе с потраченным на лекарство заработали больше шестидесяти? Фантастика.

Сказывалась усталость, я тупил и подвисал, потому записал в блокноте: 10+12 = 22. Я рассчитывал на сумму вдвое меньше!

Прихватив тележки, я двинулся мимо бабушки на выход. Теперь — в столовую. Отойдя от вокзала, мы воссоединились и, выбрались на площадь, такую просторную, не изгаженную архитектурой нулевых, зато засиженную торговцами, заставленную баулами и ящиками.

— Сколько? — встав на цыпочки, спросил я у бабушки.

— Сорок, — ответила она одними губами, и у меня упала челюсть, я остолбенел.

Бабушка победно улыбнулась и вспомнила мои слова:

— Ты прав, Павлик. Схема — рабочая! Только давай никому не скажем, чем мы занимаемся. Иначе как попрут в Москву…

— Места хватит всем, хоть Москва и не резиновая. А вот подкараулить могут. Идем поищем, где перекусить.

Но столовых поблизости не оказалось, зато в количестве имелись шашлычные, чебуречные, пирожочные и небольшие наливайки, где еще и кормили, но заходить туда было стремно.

Более-менее приличное кафе без алкоголя мы нашли только через полчаса, буквально упали за столик, и захотелось растечься по стулу лужицей. Зал был просторный, обитый шпоном, столы — старые деревянные, похожие на парты. В углу окна кверху лапами валялся дохлый таракан.

Подошла бледная официантка с кругами панды под глазами, молча положила меню и исчезла, будто призрак. Цены тут были аховые. За тарелку борща — полторы тысячи! Компот — пятьсот рублей. Но жрать хотелось немилосердно, а еще больше — просто сидеть в спокойном месте.

Из двенадцати столиков заняты были только четыре, включая наш. Над головой шумно вращал лопастями вентилятор, похожий на вертолетный винт.

— Ангел мой, не спи, не спи, я давно уже в пути, — пела Вика Цыганова, помню эту песню из прошлой жизни. — Ворот а мне открывай, покажи, где ад, где рай.

Мы с бабушкой переглянулись и поняли, что хотим одного и того же.

— Девушка, — подняла руку бабушка, — два борща и два компота, пожалуйста.

— Сейчас спрошу, есть ли.

Официантка ушла за стойку и долго не появлялась, наконец вышла и сказала, отводя взгляд:

— Есть борщ. Два. Плюс два компота.

— Туалет где? — спросил я, она указала в конец зала на белую дверь с замком.

— Ключ на стойке.

Я взял его и отправился туда, чтобы хоть обтереться и провести гигиенические процедуры, а то казалось, что люди от моего запаха шарахаются, а когда вернулся, официантка принесла две огромные тарелки борща, обильно сдобренного специями, и сметану. Рот наполнился слюной. Бабушка сказала:

— Смотри, какие порции! Вот молодцы.

Я уселся, схватил ложку, опустил в борщ, и под ложечкой засосало, мир смазался, голос Цыгановой отдалился. Твою мать! Смертельная угроза!

— Не ешь, — сказал я, и голос прозвучал будто издалека, но вскоре пиксельная картинка обрела четкость.

Значит, не ошибся: причина угрозы для жизни — именно этот борщ.

— Почему? — удивилась бабушка.

— Он испортился. Потому так его и много: вылить жалко, решили скормить нам.

Бабушка выловила кусок мяса и долго нюхала, я сделал так же, но специи перебивали кислый запах. Официантка настороженно следила за нами, встретилась со мной взглядом, сглотнула и покосилась в кухню.

Сучка! Все она знала.

— Девушка, — проговорил я строгим голосом, — мне кажется, что борщ прокис. А еще мне кажется, что вы специально нам его подсунули. И я сейчас позвоню в санэпидемстанцию, заплачу им денег, и вас тут раком поставят.

— Да вы что, он свежий, — вяло возразила она, я встал, выпил компот и продолжил прессинг: — Свежий, да? Ну тогда иди, пробуй.

Официантка подошла, взяла тарелку, зачерпнула ложкой борщ, но я схватил ее за руку.

— Ты же сдохнешь, дура! В больницу точно загремишь.

— Интересно, хозяева в курсе, что вы тут клиентов травите? — подключилась бабушка.

Официантка стояла, обтекала, и в глазах блестели слезы. Из кухни выбежала повариха, окинула взглядом клиентов и решила не скандалить, не распугивать их. Молча унесла наши тарелки с борщом. Вернулась и предложила, упершись руками в стол.

— Есть пюре с котлетами. Будете? За счет заведения. Свежайшее.

Есть, да и находиться тут расхотелось, но я сказал просто чтобы проучить персонал:

— Если бы мы подохли, кафе не закрыли бы. А вот вам бы дали пинка под зад. Будем несите котлеты. И графин компота за счет заведения.

Повариха молча удалилась.

— Надо жалобную книгу попросить, — сказала бабушка.

— Кто тебе ее даст? Ее спрятали уже.

Немногочисленные посетители бросили есть, уставились в тарелки с сомнением. Двое мужчин подозвали официантку, что они говорили, не давала расслышать музыка.

Не прошло и пяти минут, как повариха принесла две порции пюре с огромной котлетой и горкой квашеной капусты. Аппетит, который вроде как пропал, вернулся. Я сразу же отрезал кусок котлеты, сунул в рот, но опасность мне не грозила, и мир сохранил четкость. Попал бы в средневековье — устроился бы к королю пробовать еду, проверять, не отравлена ли она.

Официантка, виновато отворачиваясь, поставила на стол заказанный мной графин с компотом.

— Выдыхай, — сказал я бабушке и налег на еду, но она не спешила, с сомнением ковыряла котлету.

— Может, пойдем отсюда?

— В этот раз свежее, — уверил ее я.

Не хочу никуда уходить. Задолбался бегать. Лучше сдохнуть, чем опять сайгачить по окрестностям. Покончив с обедом, я достал блокнот с переписью товара, ручку и спросил у бабушки:

— У тебя сколько?

— Чего сколько? — Она все еще гоняла кусок котлеты по тарелке.

Я потер пальцами, изображая пересчет денег.

— А, — сообразила она. — Сорок.

— У меня двадцать… Прикинь! Всего семьдесят! — я наклонился над столом. — Не тридцать! В два раза больше!

Теперь надо посчитать чистую прибыль. Потратил я на абрикосы 4500, а получили мы с них примерно 37000, ведь несколько килограммов продали по тысяче, а не по полторы, и сколько-то потеряли на поштучной продаже. В картошку вложена 1500, получено 8500 чистыми. Орехи — 200 вложено, 1300 получено. Фантастика! В черешни не вложено ничего, они с бабушкиного дерева, а получено 26000, ведь сколько-то мы выбросили и немного раздали.

Из прибыли вычитаем вложенные 6700, получаем 62800. Отнимаем двадцатку за лекарства, и выходит, что на руках у нас 42500! Я обвел цифру кругом и подвинул блокнот бабушке. Она глазам своим не верила и беззвучно шевелила губами.

— Я потратил свои, что заработал на ставриде, ни из отцовских ничего не взял, ни из тех, что занял! Шестьдесят за рейс!

— А что же будет, когда наши абрикосы пойдут, они красивее этих мелких армянских, — задумчиво проговорила бабушка.

— Они не только у нас поспеют, а везде, и стоить будут, как сейчас — черешня. Только везти их сложнее — уж очень хрупкие.

— Наши созревают в начале июля и раньше, чем у всех, успеем снять сливки.

— И хорошо! — кивнул я, потер руки. — Просто здорово! Абрикосы и орехи, вот что самое интересное.

— А осенью — хурма…

— То вообще экзотика! — согласился я, хотел припомнить, как они с тетей Ирой меня отговаривали и чуть ли не за придурка держали, но не стал.

Простимулированный победой, я крутил в голове планы, как бы увеличить оборот. Нанять грузчика здесь и там? Почему бы и нет, с такими доходами мы сможем себе это позволить. Да хоть на такси возить товар на рынок! Вот только нужно присмотреть другой рынок, желательно поближе, и нормальный, а не как этот был; выкупить место, охранникам отстегивать, чтобы никто не вздумал нас гонять, как эти азеры или кто они, нанять продавца…

Стоп! А вот с этим сложности. Сейчас девяностые, он сбежит с деньгами и ищи-свищи. Свой человек нужен, надежный.

— Сбегаю-как я еще раз деда наберу. — Я поднялся, бабушка осталась сидеть.

От еды клонило в сон, пошатывало. Чую, буду дрыхнуть в поезде без задних ног. Выносить будут — не проснусь.

Дед так и не ответил. Да что ж такое! Сейчас же около восьми. У него есть дача, и он там, как и многие москвичи? Я повесил трубку, планируя позвонить ему в девять, перед самым нашим отъездом. Жаль, что не получилось, и столько свободного времени пропало!

Когда я вернулся, бабушка дремала, держа на руках рюкзак с деньгами.

— Который час? — спросил я.

Она встрепенулась, глянула на часы.

— Пятнадцать минут девятого.

— Поезд придет на свой путь через час. Нет смысла толкаться на вокзале, сидим и дальше здесь.

Бабушка дремала, я за ней приглядывал, хотя и сам готов был заснуть сидя. Кафе по-прежнему было полупустым — еще бы с таким-то обслуживанием! Бледная официантка нас предпочитала не замечать, и, когда пришла перемещаться на вокзал, демонстративно отвернулась.

— Четыре тысячи сэкономили, — сказала бабушка на улице. Надо же, и как ты почуял, что борщ испортился? У меня нюх хороший, кислятиной он точно не вонял.

Промелькнула мысль, что, догадавшись, что мы с деньгами, нас хотели наклофелинить и обобрать, но я отогнал ее. Скорее всего, борщ даже не прокис, а простоял несколько дней, и в нем расплодилась кишечная палочка, сальмонелла или что похуже.

Но на всякий случай, когда мы шли по улице, я оглядывался, выискивая слежку. Было чисто. Перед зданием вокзала мы разделились: я с тележками шел впереди, бабушка — отставая метров на пять. У нее были только второй рюкзак и пакет.

Ожидая, когда объявят наш поезд, мы подперли стену, разделенные семейством с двумя галдящими мальчишками лет шести и десяти. Младший донимал старшего, получал подзатыльники, жаловался родителям, которые, не особо разбираясь, срывались на старшем. В итоге он надулся, скрестил руки на груди и отошел к бабушке.

— Ну и иди, — сказала мамаша, — пусть тебя эта цыганка заберет!

Бабушка рассмеялась, а я подумал, что ее одежда и правда напоминает цыганскую, так что вряд ли она привлечет стервятников.

А вон и менты движутся по залу — трое жирных, холеных, один тощий — или новенький, или у него глисты. Узаконенный рэкет. Двигались они синхронно, только головы вертелись по-разному, выискивали жертв. Идущий впереди жирдяй остановил взгляд на мне, и я прочел: «Объект опознан. Объект опознан» — и, тряхнув брылами, шагнул ко мне. Видимо, на тележки возбудился.

— Где взрослые? — рыкнул он.

Я покосился на бабушку и взмолился мысленно: «Только не лезь! Пожалуйста, не лезь!» Она напряглась, как кошка, готовая отбивать котенка у хищников.

— Здравствуйте, товарищ милиционер, — промямлил я и развел руками, — жду.

— И чего ты ждешь? — Он жадно уставился на кравчучки.

Диспетчер объявила: «Будьте осторожны! На пятый путь прибывает поезд номер 306, Сухуми — Москва».

Я отлип от стены и сказал:

— А вот мой поезд пришел. Тетя из Краснодара должна передать картошку.

— Чего ты один? — не унимался мент.

Тощий потянул его за руку, сообразив, что поиметь с меня нечего. Я выдохнул. Наблюдающая за нами бабушка приложила руку к сердцу и устало закрыла глаза.

Квест «покори Москву» близился к завершению. Нам осталось погрузиться в поезд, не засветиться, что мы с деньгами, и пережить две ночи.

Только два человека знали, кто мы и зачем ездили: Вероника и Валя, но о наших успехах лучше не распространяться. Потому я притормозил у вагона, обернулся к бабушке и сказал:

— Про деньги молчи. Спросят — скажи, что набрали лекарств, всякой мелочи и все потратили.

Она кивнула, помахала Валентине, которая обрадовалась нам, как родным. А Вероника, наоборот, скисла, ведь на наше место они могли кого-то взять за деньги. Впрочем, тетя Ира наверняка им что-то обежала за перевозку нас.

В поезде я сразу же полез на третью полку и вырубился, положив под голову рюкзак. Звуки — крики, грохот, мерный перестук колес — проходили фоном и особо не мешали. Вроде ночью кто-то даже подрался, но мне было все равно.

Домой! Наконец-то домой. Да не на щите, а со щитом и надеждой. Жаль только, что дед не ответил, но ничего. Восполню этот пробел дома.

Во вторник рано утром нас на вокзале встретили Толик и тетя Ира. В отличие от меня, бабушка им не звонила и не передавала никаких вестей, и они приехали на свой страх и риск, даже не зная, успели ли мы на поезд. Ирина завизжала, увидев нас, бросилась навстречу, расшвыривая прохожих, обняла бабушку и замерла так на пару секунд, Толик остался курить в стороне. Тетушка отстранилась и дрожащим голосом сказала:

— Господи, мама, на тебе лица нет! Худая, грязная… Ну хоть не зря? — Судя по голосу, она собралась сочувствовать, а не радоваться за нас.

— Шестьдесят, — ответила бабушка.

Толик услышал, поперхнулся дымом, закашлялся и прохрипел, пуча глаза:

— Что? Кхе… Сколько?!

— Шестьдесят тысяч чистыми, — ответил я, с трудом сдерживая: «А я что говорил».

Тетя Ира отстранилась от бабушки. «Не верю!» — читалось на ее лице.

— Во так, — развел руками я.

Приятно было наблюдать, как светлеет тетушкино лицо. Не сдержавшись, она запрыгала на перроне, потрясая руками.

— Круто! Какая ты молодец, что решилась!

— Я-то что, это все Павлик. — Она кивнула на меня. — Я-то как раз до последнего не верила, что все получится.

Тетушка озадачилась, смерила меня взглядом. Упертая какая! Не может принять, что мелочь пучеглазая в лице меня оказалась права, а она, зрелая и мудрая женщина — нет. Главное, чтобы это не породило неприязнь. Впрочем, бабушка на моей стороне.

Всей толпой мы двинулись на стоянку для сотрудников: тетя Ира тарахтела, вытаскивая из меня подробности, бабушка так устала, что отвечала раздраженно и односложно; мы с Толиком плелись следом.

— Как ты догадался поехать в Москву? — спросил Толик, забирая тележки с разобранными картонными коробками, у меня остался пакет с подарками детям, лекарствами и кофе.

— Предположил, — ответил я.

Еще раз перечислять все доводы не осталось сил. И вообще все жутко раздражало, как когда болеешь, а кто-то донимает и вынуждает проявлять активность. После поезда потряхивало от качки в вагоне, казалось, земля под ногами растягивается и сжимается, и есть шанс оступиться.

В душ! Потом — упасть и дрыхнуть, дрыхнуть, дрыхнуть. Только бы успеть, пока воду не отключили!

Возле «шестерки» Толика, припаркованной на стоянке для сотрудников, бабушка сказала:

— Давайте сперва Павлика отвезем, ему ближе. Потом уже — в Васильевку.

— А он из центра сам не… — начала тетя Ира.

— Он с деньгами, — злобно бросила бабушка. — Вопрос исчерпан.

Мы с ней уселись на заднее сиденье и вырубились одновременно, а открыл глаза я уже возле школы в нашем поселке. Что такое детство? Это когда спать — обязанность, а не единственное желание. Не получается у меня быть правильным подростком: пашу, как трактор. Еще ж я пообещал друзьям сегодня провести тренировку! Если не очухаюсь, вздремнув в обед, позанимаемся вполсилы.

Бабушка задрала кофту, отвязала мешочек с деньгами, отдала мне и легла на сиденье, говоря:

— В девять позвони, расскажи, какие новости у Оли.

Я поймал недовольный тетушкин взгляд — как так, столько денег отдать мелкому пацану? Впрочем, понятно, она воспринимает меня как своего бестолкового сына, который накупил бы жвачек и сникерсов на все, ей сложно признать, что бывает и по-другому.

Машина остановилась возле моего подъезда. Я вышел, хлопнул дверцей, но не закрыл с первого раза, пришлось повторит. Пошатываясь и еле переставляя ноги, я отправился домой. Интересно, мама на работе, или у нее хватило ума пойти на больничный? Ступенька, еще ступенька… Мне как будто сто лет, ноги налиты свинцом, еле ползу.

Я толкнул нашу дверь и ввалился в гостиную, втянул кружащий голову аромат блинов. Из кухни вышла Наташка, из детской выглянул Борис и крикнул:

— Ма-ам, Павлик пришел.

Скинув кеды, я уронил:

— Я в душ, а то будет газовая атака. Все потом.

— Ну хоть не зря? — жалобно спросила сестра.

— Все отлично, — ответил я. — Включи колонку, пожалуйста.

В ванной я пустил воду. До того, как она польется, газовую колонку включать нельзя.

Не дожидаясь горячей воды, повернул кран, подставил голову тугим струям. Вот он, кайф! Век бы так стоять. Намылиться, смыть. И еще раз. Ладно, пойду, не буду моих мучить неведением. Обернувшись полотенцем — не надевать же вещи, провонявшие потом и поездом! — я в детской натянул свежие брюки и поковылял в кухню.

Борис и Наташка уже распотрошили черно-полосатый пакет с подарками и рюкзак, который мне отдала бабушка, добрались до журналов и залипли. На столе лежал плакат с Хищником, снова свернувшийся в рулон. Мама перебирала лекарства.

— Основное будет только под заказ, — сказал я ей.

Наташка, разинув рот, держала «Бурду», перелистывала страницы так аккуратно, будто они могли рассыпаться. Борис, улыбаясь от уха до уха, изучал комиксы про ниндзя-черепах и светился от счастья так, что, если к нему подключить провод, мог бы освещать весь район.

— Круто! — просияла сестра. — Это ведь нам, правда?

— Ну а кому? Один выбери себе. И ты, Боря, возьми что-то одно. Остальное отнесу на базу, и оно будет там.

Я уселся на табуретку, подвинул к себе тарелку с блинами и принялся их поглощать, поливая вишневым вареньем.

— Тебе чаю? Или, может, кофе? — спохватилась Наташка.

— Чай, — сказал я, и в этот момент мама вытащила из пакета молотый кофе, который я взял на продажу, уставилась на него изумленно и воскликнула:

— Оно же сумасшедших денег стоит!

— Сколько? — спросил я с набитым ртом.

— На работу приносили по двадцать тысяч!

Захотелось присвистнуть, но с блином во рту это не получилось бы. Я быстренько прожевал, забрал кофе и объяснил:

— Там я взял его за десять, но не нам — на перепродажу. Вот разбогатеем, и себе такой купим. Кстати о птичках. Отгадайте, сколько удалось заработать?

Гадать никто не стал, потому что им тоже было чем поделиться.

— На работе все скинулись мне на лечение, — похвасталась мама. — Получилось восемь тысяч шестьсот пятьдесят!

— А я рыбы продала на пятерку! — Наташка еле дождалась своей очереди говорить. — Ну а ты? На лекарства, вижу, хватило.

Я молча расстегнул кармашек рюкзака, вынул оттуда пачку денег, потом распотрошил бабушкину самосшитую сумку, выложил еще один пресс.

— Чистыми мы заработали шестьдесят тысяч…

— Ох… ренеть! — выдохнула Наташка.

— Что? — Борис так и замер с открытым ртом, я продолжил:

— Здесь около сорока. Плюс двадцать отцовских, и еще десятку он должен. Плюс восемь маминых. Итого почти семьдесят тысяч.

Мама смотрела на деньги и не могла поверить. Сгребла их в кучу, растерянно огляделась, словно в квартире скрывался вор. Еще бы, они тридцать пять штук за полгода накопили, а тут столько же — за пять дней. Я продолжил:

— Так что все будет хорошо, прорвемся! У тебя, ма, как дела?

— Хорошо. Главврач онкодиспансера звонил в Москву, там сказали, что могут меня взять бесплатно! — радостно отчиталась она. — Но нужно ехать туда как можно скорее и ложиться на обследование, чтобы им понять, подхожу или не подхожу.

Я не сдержался, обнял ее.

— Как же это круто! Ты сама туда звонила?

— Потом — да. Сказали, что дистанционно такие вопросы не решаются, надо ехать.

— Поедешь. У нас теперь есть деньги. Пока пройдешь обследование, я еще немного накоплю. Думаю, на аванс главврачу того центра наскребу, если вдруг дадут от ворот поворот. Ну и будем крутиться, как видишь, все достижимо.

Мама закивала. Но главное — на ее щеках появился румянец, а на губах — улыбка.

— Мне там сказали, — успокоила она всех нас, — что рак щитовидки легко лечится. Может, и облучать не будут.

— Ура! — Борис запрыгал по кухне.

Взявшись за руки с Наташкой, они закружились по комнате, а у меня аж сон прошел. Мама потупилась и покаялась:

— Дети, простите, что расклеилась, мне так стыдно. И так… Простите, что вам приходится это пережить. Я постараюсь не унывать. Никогда-никогда. Только сейчас поняла, как же здорово — просто жить!

Борис и Наташка налетели на нее, обняли. Я съел еще блинчик, зевнул.

— Боря, позвони Илье, скажи, что все у меня в порядке, тренировка по плану… Вот только поспать бы…

— Иди в спальню на мою кровать, — предложила Наташка. — Чтобы мы не шастали и не будили тебя.

Впервые за долгое время я засыпал без тревожных мыслей. Лег, но прежде, чем вырубиться, заставил себя подняться и поставить будильник на полшестого вечера. Нужно еще деду позвонить от бабы Вали. Дать ей денег за междугородние переговоры, они дорогие.

Мне снился дед, почему-то похожий на армянина, маленького и черного. Мы с мамой приехали к нему, а он к нам даже не вышел и велел убираться. На улице нас встретил отец и бросился с кулаками: «Я же говорил, что он тварь! Зачем было так унижаться?»

Проснулся я в пять вечера, прислушался к ощущениям. Тело было тяжелым, голову словно ватой набили, совершенно не хотелось шевелиться, так и валялся бы. Вот тебе и «деньги на земле лежат». А ты попробуй их подними! Можно в землю и врасти, как тот Святогор.

Вставай, Пашка, тебя ждут великие дела! Первое — позвонить деду, второе — сперва порадовать подарками, а потом погонять детей. Я задумался, стоит ли удивлять Каретниковых и возвращать долг. Наверное, пока подожду, вдруг эти деньги понадобятся в скором времени. Но отчитаться, чтобы не волновались, нужно.

Но сразу встать не получилось. Вот бы кто поднял меня домкратом! Понежившись в постели еще минут пять, я все-таки встал, оделся.

Шагнув в детскую, я понял: что-то изменилось. Осмотрелся наконец и увидел наш телевизор «Янтарь», а сверху лежали две пары боксерских перчаток. Выходит, пока нас не было, отец вернул телек? И мама ничего не сказала. Забыла на радостях.

Во дела! Чего угодно ожидал от отца, но только не благородства. Или это Анечка его надоумила? В любом случае спасибо, придется возвращать обрез, который бабушка куда-то запрятала.

Дети ушли, на кухне хлопотала мама и тихонько пела. Не помню, чтобы она когда-то пела.

— Не плачь, еще одна осталась ночь у нас с тобой…

— Отец приходил? — спросил я из спальни.

Пение стихло.

— Да, телевизор вернул и магнитофон, — сказала она, когда я уже пришел в кухню. Принес зайца, вот, борщ варю.

— Бо-орщ! — протянул я.

— Пока есть только шкара из хамсы.

— Тоже неплохо. — Я поставил на газ чугунную сковородку с высокими бортами, где были остатки шкары. — Ты когда планируешь в Москву? Может — с нами следующим рейсом?

— Думаю да. Тут ведь лучше не тянуть! — ответила она, нарезая картошку.

— Поддерживаю.

Я наложил себе рыбы, поел и сказал:

— Деду так и не дозвонился. Пойду попытаю счастья к бабе Вале.

— Чем он тебе поможет? Чужой ведь человек.

— Если не поможет, так пусть со вну… с нами общается. Это последний наш дед, хотелось бы узнать, что это за зверь такой.

— И то верно.

Я вышел из квартиры, поднялся на третий этаж и позвонил бабе Вале. Открывать она не спешила, долго возилась за дверью. Выглянула в глазок и спросила:

— Павлик? Тебе что-то срочное?

— Очень срочное.

Щелкнул замок. Старушка сразу же повернулась спиной и потопала в комнату, шаркая тапками. Обычно прямая и дружелюбная, она ссутулилась и словом со мной не обмолвилась.

— Что-то случилось? — спросил я прежде, чем догадался.

Она сходила в поликлинику, у нее нашли опухоль. Я замер возле телефона.

— У меня подозрение на рак, — всхлипнула она. — Тоже. Что творится-то?!

Ну вот, теперь надо ее утешать. Не дожидаясь приглашения, я шагнул в комнату, где соседка расселась на диване, глядя в одну точку.

— А теперь представьте, что было бы, если бы вы меня не послушались и не сделали бы снимок? А так прооперируют, и еще поживете. Если вовремя сделать операцию, можно и двадцать лет прожить.

Она вздохнула, я продолжил:

— Не унывайте. Была одна история: у мужчины рак, на снимке как будто пол-легкого нет. Конечно же, его сразу — на операционный стол, разрезали, а там эхинококк. Такой глист. Радуйтесь, что пошли на снимок! Пока еще все поправимо, вам же это сказали?

Она кивнула.

— Вот и хорошо. Есть родственники, кто бы вам помог?

— Дочь в Новосибирске. Ничего ей не скажу, чтобы не расстраивать.

— Это зря! Поставьте себя на ее место. Да она не простит ни вас, ни себя. Обязательно скажите.

Соседка задумалась, взвешивая все за и против. Я перешел к делу:

— Бабушка Валя, к вам огромная просьба. Вот пятьсот рублей. У меня в Москве нашелся дед, там с ним связаться не удалось. Можно позвонить? Я быстро, и много не наговорю.

— Звони.

Я набрал код Москвы и номер деда. Гудки, гудки… Наверное, дед будет у меня ассоциироваться с этими длинными гуками. Щелк!

— Слушаю, — проговорили хриплым голосом.

От неожиданности я ненадолго завис.

— Кто это? — спросил дед.

— Здравствуйте, — наконец собрался с силами я. — Мне нужен Шевкет Джемалдинов.

— Это я. Кто вы и что хотели?

Ни дружелюбия, ни раздражения в его голосе не было.

— Присядьте, пожалуйста, — на всякий случай сказал я, похоже, он послушался, что-то загрохотало. — Меня зовут Павел. Павел Мартынов. Я ваш внук.

«Люк, я твой отец» — где-то так. Воцарилась тишина. Я попытался представить, как реагирует дед: разинул рот и оцепенел? Хмурится, жует губами и думает, как меня послать? Подумалось, что дед бросит трубку, но прерывистые гудки не последовали. Снова грохотнуло. Его там удар не хватил?

— Дед? — заволновался я, не хватало убить деда телефонным звонком.

— Это розыгрыш? — не верил он своим ушам. — Павлик… Павлик, если это ты, откуда у тебя мой номер?

— Был в Москве, узнал в справочной, — облизав враз пересохшие губы, ответил я. — Извини, дед, что только сейчас звоню, но не знал, как с тобой связаться. Справочная служба ведь работает по регионам: ты там, я здесь…

— Ты был в Москве? Но почему не позвонил оттуда? — В его голосе проскользнула досада.

— Звонил все воскресенье, но ты не ответил.

— Я был на дежурстве. Павлик… надо же! Как отец, как семья?

— Отец все еще злится на тебя.

— А ты?

— Я знаю эту историю и не осуждаю. Ты все сделал правильно.

— Так как Рамазан?

— Простите, кто?

— Отец твой, — объяснил дед, а я подумал, что отец не только от фамилии отрекся, но и имя сменил, когда получал паспорт.

— Капитан милиции, служит. А у тебя есть еще один внук Борис. Наташу ты, наверное, знаешь… Ничего, что я — на «ты»? Дед — это ведь как старший отец.

Дед проговорил голосом, неожиданно мягким для монстра в человеческом обличье:

— Наташе седьмого апреля было шестнадцать, уже совсем невеста! А тебе пятнадцать исполнится двадцать второго января. — Надо же, помнит! — Сколько лет Борису?

— Девятнадцатого ноября тринадцать.

— Как я рад, что ты позвонил! Как же рад! Я вам писал…

— Знаю, мама недавно призналась. Они с отцом разводятся, и теперь никто не запретит нам с вами общаться.

— Хорошо… Не хорошо, конечно, что разводятся. Это очень даже жаль… Погоди. Ты говорил, что был в Москве. Приезжал на экскурсию?

— Нет. На рынок фрукты продавать. Мама заболела, нужны деньги.

Я решил не юлить — пусть сразу знает, что у нас все не вполне хорошо. А то может ведь и за дверь выставить, когда поймет, что мы не к нему приехали, а потому, что надо где-то жить.

— Что-то серьезное? — заволновался он.

— Рак щитовидки, начальная стадия.

— Так пусть сюда приезжает! Тут хорошие институты и клиники, не то что у вас там.

Хотелось спросить, как он живет, с кем, женат ли, есть ли у меня тети и дяди, но я просто поинтересовался:

— Как ты, дед? Только извини, я долго говорить не смогу: звоню по межгороду от соседки…

— Так скажи ее номер — я наберу! Как же хорошо, что ты позвонил!

Я продиктовал номер бабы Вали, и не прошло минуты, как телефон зазвонил.

— Это я, Павлик, — сказал дед и повторил: — Приезжайте ко мне, я живу один, дважды развелся, детей не нажил, только вы у меня есть. Хоть посмотрю на вас, а то ж думал, умру и не увижу.

И я на него посмотрю. Понятия не имею, какой он.

— Приедем, дед. Правда не знаю когда. Скорее всего, на следующей неделе. Я рад, что у меня появился дедушка. Николай, мамин отец, умер, когда мне был год. Так что нельзя дедами разбрасываться.

Он хрипло рассмеялся.

— Буду ждать звонка. В любом случае звони, хорошо? Расскажи о себе. И пусть Наташа с Борей позвонят, ну, или я им. Набери меня, а я перезвоню.

Вроде нормальный мужик, с чувством юмора.

— Ты сам как? Восьмой класс закончил? Учишься хорошо? Кем хочешь стать? А Наташа?

Вопросы полетели пулями из ствола, и превращать душевную беседу в сухой отчет не хотелось.

— Деда, об этом — при встрече. Учимся мы хорошо. Боря рисует, у него талант.

Повисло неловкое молчание. Дед был в шоке и не находил правильных слов.

— Давай я завтра позвоню.

— Только не теряйся больше! — взмолился дед.

— Обещаю не потеряться, — сказал я. — До завтра, дедушка Шевкет.

Я сбросил вызов и положил трубку. Баба Валя проговорила из комнаты:

— Шевкет хороший был мужик, совестливый. Жаль, что они с твоим отцом поссорились.

Блин, все все знают, кроме меня, даже соседи.

— Спасибо, бабушка Валя! — Я оставил деньги на тумбочке. — Вот пятьсот рублей, если вдруг насчитают много. И еще… Позвоните дочери. До свидания.

Я вышел на лестничную клетку. Куда теперь? Побыть с мамой или — в подвал? Домой в любом случае надо зайти — там журналы, купленные для друзей, да и маме наверняка интересно, чем закончился мой звонок.

Мама меня ждала, вышла в прихожую, вытирая руки о фартук.

— Ну?

— У бабы Вали рак. А дед вроде нормальный, адекватный. Он помнит, когда у меня день рождения, прикинь?

— Обрадовался? — улыбнулась мама.

— Еще как! Я ему рассказал про твою проблему. Он пригласил в гости. Сказал, живет один. Ты его видела вживую? Какой он?

— Не видела, — качнула головой она. — А у тети Вали рак… чего?

— Легкого, на ранней стадии. Ее тоже должны вылечить, она вовремя спохватилась.

В детской я сложил журналы и плакат в пакет и побежал на базу, то есть в подвал. За поворотом, где не так давно на меня напали гопники, я услышал далекий вой трубы, барабаны и звон ударных тарелок. Опять труба, барабаны и вроде — тромбон.

Праздник на площади, что ли? Нет. Мелодия похожа на похоронную. Отдают честь воинам, погибшим во время войны? Дата подходящая, 22 июня — день нападения Германии на СССР.

Взбежав на пригорок, я увидел похоронную процессию во главе с оркестром, вытекающую из поворота, где Илюхин дом, к иномаркам, припаркованным на пустыре. Там же стояли два «рафика» и катафалк. Это кого хоронят с такими почестями?

Но когда я спустился, гроб уже погрузили в катафалк, и люди — в основном молодые — рассаживались по машинам. По дорожке из гвоздик я направился к Илюхиному дому. Кто у них такой богатый?.. А нет, не у них: гвоздики тянулись вдоль трассы, а не сворачивали во двор.

На детской площадке я увидел Алису, качающуюся на детских качельках. Скр-р-р, скр-р-р — скрежетали они. На ней была черная майка, черные короткие шорты, на шее — лента с серебристым сердечком. Интересно, она специально косит под юную Портман, или так случайно получилось? И вообще похожа Алиса на нее, только глаза зеленые.

Девочка бездумно смотрела перед собой и меня не замечала, как и не замечала пятилетнего малыша, который не мог дождаться, когда освободятся качели.

— Привет, Лиса! — крикнул ей я.

Она сразу же уперлась носками в землю, останавливая качели.

— Привет.

— Кого хоронят, знаешь?

— Не. Нового русского какого-то, — она подошла ко мне и проговорила, будто оправдываясь: — Я знаю, что тренька в семь. Просто жду. И это, — она завела за ухо прядь волос, — я про Спарту узнала. Это были воины. Они слабых детей убивали, прикинь!

— Тебя никто не убьет, — улыбнулся я. — Слабый может стать сильным, а ты сильная духом. Ну а спартанские условия…

— Да знаю, не дура. Это… ну, на камнях спать, кашу на воде есть… как это сказать…

— Условия, далекие от роскоши, — помог ей я.

— Да, — радостно кивнула она. — Я вот поняла: у нас воду отключают. Свет тоже. Жрем что придется. Значит, условия и так спартанские.

— Правильно. Как ты пережила первую тренировку?

Девочка скривилась.

— Еле с кровати встала, но, — она вскинула подбородок, — я не брошу. Сдохну. Но не брошу! Хочу научиться бить морды и отп**дить Ашота!

— Кто такой Ашот? — спросил я и добавил: — Идем со мной.

— Ну меня ж не в компанию взяли. Наташа будет против.

— Ты ж не сама пришла, а я тебя привел. А то чего ты тут маешься.

Девочка восприняла мои слова буквально и пожаловалась:

— Мать водит хахаля, Ашота этого, и выгоняет меня гулять, чтобы не мешала.

— А если дождь? — спросил я.

Она пожала плечами.

— Сижу в подъезде, пока не позовут. Или к кому-то в гости иду. — Алиса загрустила и прошептала мечтательно: — Скорее бы вырасти и уехать куда-нибудь!

— Учиться?

— Все равно куда!

Мы подошли к подъезду, и я остановился, чтобы ее дослушать без лишних ушей.

— А отец?

— Сидит. Не, к нему точно не поеду. Там еще хуже.

— Значит, присматривай универ, куда конкурс маленький и где предоставляют общежитие.

Я вошел в подъезд и начал спускаться по лестнице в подвал, Алиса шагала следом, говоря:

— Я работать хочу. Официанты, говорят, хорошо получают. И пистолетчики на заправке, им чаевые дают. Или в бар пойду.

По привычке я пропустил девочку вперед, открывая перед ней дверь. Алиса не поняла, что происходит, замешкалась у входа, вошла в зал, где издали доносились голоса друзей, и продолжила:

— Ну вот нафига учиться? Мать моя — училка математики. Работает продавцом, модно одевается, а так бы обноски носила и нечего было бы жрать.

Наши уже были в сборе, расположились на диване, играя в мафию. Завидев меня, все забыли об игре. Борис задудел в какой-то свисток, Рамиль его поддержал. Илья вскочил и пожал мне руку, похлопал по спине.

— Вы меня встречаете, как футбольные фанаты! Боря, это что у тебя?

Он с гордостью положил мне на ладонь зеленый стручок.

— Свисток из акации. Прикольный, да?

Рамиль дунул в свой, извлекая хриплый гудок. Димоны схватили свои свистки и поддержали его.

— Круто, — оценил я и посмотрел на Алису, которая настороженно поздоровалась.

— Ты в курсе, что отца нашего Кабанова завалили? — спросил Илья.

Гаечка вклинилась в разговор:

— Да откуда ему знать? Его ж тут не было. Короче, он за тачкой за бугор поехал. Его на обратном пути грохнули, тачку забрали, а тело на обочине нашли.

— Дела-а, — протянул я, вспоминая, было ли это в прошлой жизни.

Было. Привыкшая к роскоши мать Санька Кабанова все промотала, и Петруша Райко попытался перевести обнищавшего Санька из разряда друзей в приближенные. Кабанов восстал, рассорился с ним в пух и прах, за что подвергся травле.

— А о чем вы базарили? — спросил Рамиль, глядя на Алису влажным взором и меняя тему — видимо, убийство Кабанова обсосали от и до, и оно всем надоело.

— Мы тут будущее обсуждаем, — ответил я. — Я считаю, что надо поступать в универ. А вы что думаете? Учиться или не учиться?

Подарки я решил придержать, пусть выскажутся, а я послушаю.

— Я буду поступать, правда пока не решил куда, — сказал Илья. — Как ты, в Москву поеду.

Правда поступили мы в Питер — не суть.

— А чего бы ты хотел? — направил его я. — Скажи, в этом нет ничего стыдного.

Илья задумался, почесал в затылке и выдал:

— Строить космические корабли. Я понимаю — смешно звучит, но интересно же!

— И что ты на этом заработаешь? — спросил Рамиль. — Там же не платят! Нигде не платят, кроме рынок! Рынок и бандиты.

Я с огромным удовольствием расположился на диване, Алиса осталась стоять, опасливо поглядывая на Наташку, которая ее будто бы не замечала. Как бы им объяснить подоходчивее, что нужно мечтать? Ведь для них перспективы нашей страны, которые я обрисую, сродни загробной жизни: пожертвуй собой ради веры — попадешь в рай. Они плохо помнят времена застоя, а все, что видели — гниение и распад, на котором пируют падальщики.

И все-таки я попытаюсь.

— Так, как мы живем, долго быть не может. Сейчас все разворуют, а потом начнут строить новое, в том числе космические корабли. Учитель математики сможет купить машину. Так всегда бывает: сейчас перемены и тяжело, а потом будет по-другому.

Рамиль фыркнул и возразил:

— Рынок будет кормить всегда!

— Именно что кормить. Но ты ничего крутого купить не сможешь, а захочется!

— Почему? — спросил молчаливый Димон Минаев.

— Потому что надо будет строить заводы, машины, космические корабли. И если вам что-то и правда нравится делать, то профессию надо выбирать, исходя из этого. Тогда жить будет интересно. А если научиться делать это лучше всех, и платить будут больше, чем всем. Да и стыдно быть тупым.

— Но ты, вот, мотнулся в Москву, привез бабла, — не унимался Рамиль. — Где ты еще заработал, да?

— Сейчас — нигде, но так будет не всегда. Мы хотим жить, как в Америке, и будем так жить. Но мы считаем, что учиться не надо, и потому вырастем и ничего не будем уметь, только продавать.

— И будем продавать! — разгорячился Рамиль.

— Если тебе нравится это — на здоровье! Но скоро придут корпорации, как в Америке. Снесут рынки, построят торговые центры, и все будут скупаться там. Но овощи, Рамиль, останутся. И если тебе нравится возиться с овощами, ты все делаешь правильно. Вот мне — не понравилось, и я не буду этим заниматься всю жизнь.

— Я хочу стать художником, — сказал Борис.

Наташка потерла межбровье и призналась:

— А я люблю танцевать. И петь. И театр. Медсестрой быть — не хочу, я вообще крови боюсь, фу!

— Мне нравятся тачки! — сказал Чабанов.

— Хочу стать писателем, — задумчиво проговорила Гаечка. — Но мать хочет запихнуть меня в торговый, говорит, что писанина меня не прокормит.

Алиса слушала молча, думала, поджимала губы, раздувала ноздри. Она увидела, что никто ни над кем не смеется, и решилась.

— Один раз я летала на самолете. Очень понравилось. Хочу быть пилотом или стюардессой.

— Вполне реальная мечта, — одобрил ее выбор я. — На стюардессу врде можно поступить после девятого, и берут не только умных, но и красивых.

Девочка посмотрела неверяще, будто спросить хотела: «Это я-то красивая?!» — и залилась краской до кончиков ушей.

Чабанов толкнул в бок Минаева.

— А ты, Димон?

— Не знаю пока, — пожал плечами он.

Я смотрел на них и думал, что у нашего поколения еще есть шанс воплотить мечты, а вот родителям, чтобы нас, оглоедов, прокормить, приходится переобуваться в торгашей, нравится им это или нет. Девяностые радуют только отребье, которое создало ОПГ, но недолго им пировать. И радуют тех, кто стоит у руля, банкротит предприятия, скупая ваучеры за копейки, и режет на металл корабли, оборудование, станки.

У стариков так вообще забрали не только будущее, но и все то, во что они верили в прошлом. Не хотел бы оказаться стариком в эпоху перемен.

— А что это у тебя в пакете? — хитро прищурилась Наташка.

Я вытащил первое попавшееся под руку — журнал «Ровесник», где на постере Микки такой молодой. Его сразу забрала Гаечка, дети собрались вокруг нее, но — пока не появился второй журнал, с Лундгреном. Разбившись на две кучки, дети принялись перелистывать страницы, разглядывая картинки. Дольф произвел фурор, он считался круче Микки Рурка. Димоны начали рассматривать комикс по Бэтмена, но быстро потеряли интерес, потому что там было по-английски.

Черепах Борис забрал себе, «Бурду» — Наташка. Сейчас она особого интереса не проявляла, как и Димон Минаев, которого вытеснили из кружка. Помолчав немного, он сказал:

— Я знаю, чего хочу: разводить рыбок.

Рядом с Димоном села удивленная Гаечка — он шарахнулся.

— Здорово! У тебя есть рыбки? А какие?

Минаев оцепенел, только глаза его вращались. Чуть ли не в разную сторону вращались, как у хамелеона. Гаечка потрясла его за плечо.

— Так какие рыбки? Мне отдали аквариум. Пустой! Научишь за ним ухаживать?

Помнится, у Наташки жили гуппи в банке, и она пыталась выпросить у отца аквариум, но он сказал, что нет: и так в квартире места мало.

Если я Гаечку не остановлю, то Димон совсем окуклится и впадет в спячку — он боится девчонок. Да и не только девчонок — всех боится. Еще и у Гаечки социофобия, но она боится только незнакомых. Ладно, пора спасать положение и гнать их на тренировку. Я прислушался к себе.

После восьми часов сна я нифига не отдохнул, чувствовал себя вареным кабачком и с большим удовольствием просто повалялся бы на диване. Может, сказать, что сегодня отбой? Но они и так пять дней пропустили, так что…

— Народ, харэ прохлаждаться! — хлопнул в ладоши я. — Тренировка! Но предупреждаю: я четверо суток нормально не спал, и меня слегка качает. Так что, если буду тупить, прошу понять и простить.

Алиса, листающая комикс про Бэтмена, вскочила и прошла в середину зала, неуверенно оглядываясь.

Все наши выстроились по росту. Алиса оказалась предпоследней. Поймав презрительный взгляд Наташки, она вскинула голову и скрестила руки на груди: ну подождите, я вам покажу!

И ведь покажет! Такую решимость не каждый мужчина демонстрирует.

Как и в прошлый раз, Алиса устала первой. Упала на полотенце вниз лицом. Обливаясь потом, она отжималась на трясущихся руках, тело говорило ей, что оно больше не может, но девочка не сдавалась.

На середине силовой, когда начались упражнения в упорах, я ощутил тошноту, и перед глазами заплясали мушки. Пришлось прерываться и подходить к каждому, типа помогать подтянуть технику. Я весь взмок, конечности дрожали, но раз ввязался — держись.

Чуть не сдох, но продержался. Потом мы всей толпой ломанулись на море, которое здорово прогрелось, пока меня не было. Рамиль всех задирал, брызгался и имитировал поведение брачующегося бабуина. Алиса же, сидящая на камне и опустившая ноги в воду, не обращала на него внимания. Наверное, представляла, как когда-нибудь побьет Ашота, из-за которого ее выгоняют из дома.

На сегодня осталось одно дело — встретится с Леонидом Эдуардовичем и отчитаться об успехах, чтобы он не волновался за свои деньги.

После купания все, кроме Алисы, вернулись в подвал, а мы с Ильей поднялись к нему.

Тетя Лора и Леонид Эдуардович смотрели какой-то фильм, я откашлялся, и хозяин взял пульт, поставил видик на паузу.

— Здрасьте. Я к вам отчитаться.

Глава семьи указал на диван, но я мотнул головой.

— Спасибо, я быстро. Мы съездили в Москву, все прошло успешно, ваши деньги мы даже не трогали. Скоро повезем туда маму на операцию и, возможно, они понадобятся, потому что я не успею заработать нужную сумму так быстро.

— Хорошо, — кивнул он, не понимая, к чему я клоню.

— Я к тому, чтобы вы не волновались о том, что я их потрачу, и отдавать будет нечего. Торговля пошла успешно. Вот.

Он качнул головой и удивленно сказал:

— Молодец! Не ожидал! Как Москва?

— Большая, шумная, людная. Богатая. Но гулять времени не было. Может, в следующий раз.

Про деда я рассказывать не стал, подробности поездки — тоже.

— Теперь я — домой. Очень хочется спать.

— Согласен, — сказал Каретников, поднимаясь, — сон в поезде трудно назвать полноценным. — Ты большой молодец, Павлик!

Проводив до двери, он пожал мою руку.

— Удачи! И здоровья Ольге!

Завтра на свежую голову продумаю план на ближайшие дни. Нужно определиться с датой следующей поездки в Москву с учетом того, что с нами поедет мама и, возможно, придется остаться там.

Спать я лег в девять вечера и дрых, как младенец, а проснувшись, наконец снова ощутил себя полным сил. Улыбнулся, вспоминая последние годы взрослой жизни, когда глаза разлепил — и уже устал. Поднялся — коленки отваливаются, поясница ноет. Жаль, что в юности мы не понимаем, какой чудесный период нам отмерен! Придумываем себе проблемы, погружаемся в англицкий сплин вместо того, чтобы вдыхать жизнь полной грудью.

Я покосился на часы: было полдевятого утра. Борис рисовал за нашим столом, от усердия вывалив язык, в кухне разговаривали мама и Наташка. Я навострил уши, думая, что они начнут ругаться, но нет! Они мирно беседовали, как подруги. Господи, ну неужели мать поняла, что дети — тоже люди, им нужно поделиться трудностями или радостью. Ведь, если не находят поддержку в семье, они ищут понимание в других местах. В той жизни мама на нас только орала и раздавала затрещины. Выходит, болезнь пошла ей на пользу? Или — отсутствие домашнего тирана?

— А где он учится? — спросила мама.

— На врача, на втором курсе! — захлебываясь от восторга, проговорила Наташка. — Он на море приезжал, а так у них сейчас экзамены. Ма-ам, ты бы его видела! Такой классный!

— Только ты ж… аккуратнее.

Ага, пока меня не было, у Наташи завелся кавалер. Неужели мама так спокойно говорит о половой жизни моей сестры?

— Мам! — возмутилась Наташка. — Ну конечно! Он вообще не озабоченный.

— Как же вы будете встречаться? Он же далеко.

— У него ж мотоцикл! Последний экзамен в конце июня, Саша обещал приехать!

Сколько же восторга в ее голосе! Неужели сестрица втюхалась с первой встречи? Впрочем, она может. Взглянуть бы на этого кавалера, у сестры талант вляпываться в разное дерьмо, взять предыдущего ее ухажера.

— С мотоциклом — тем более аккуратнее, — напутствовала мама.

— У него глаза, прикинь, темно-оранжевые! — брызгала восторгом сестра. — Никогда таких не видела! А еще он тоже рыбачит. Может, приедет в воскресенье, если ставрида не уйдет.

— Потекло! — воскликнула мама. — Шея окрасится!

Что там у них потекло?

— Сиди, я вытру, — скомандовала Наташа. — И потом чтобы в парикмахерскую пошла…

— Там дорого!

— Я заработала, заплачу… Нет, я с тобой пойду, прослежу, чтобы сделали модную стрижку, а не говно какое-нибудь.

Ого, Наташка взяла маму в оборот! Топая в душ, я заглянул в кухню: мама сидела на табурете ко мне спиной, обернутая тряпкой. Наташка держала в руке банку с бурой жидкостью, кисточкой мазала мамины волосы.

— Темно-рыжий или светло-рыжий? — спросила она и сама же ответила: — Не, темный тебе не надо, он старит. Так что сидишь час, потом смываешь…

— Добре утро, страна! — крикнул я, девочки обернулись. — Вы чего это тут?

— Маму крашу. Хной! — с гордостью сказала Наташка. — А то в Москву поедет, как… как… заморыш! А так красивая будет. И вернется лучше, чем была.

Мне подумалось, что после химии волосы выпадут, но хоть неделю она побудет ухоженной.

— Так че там дед? — спросила Наташка, оборачивая мамину голову пленкой и надевая на нее старую отцовскую шапку.

— Хочет вас с Борей услышать и увидеть. Можно к соседке сходить — поговорите.

— Ага, — кивнула Наташка. — Жутко интересно!

— Включи колонку, не служба в дружбу, — попросил я.

— А ты потом воды горячей в ванну набери, — откликнулась сестра, — такой… кипятошной. А то отключат, и маме нечем будет волосы смыть.

Я включил воду, на кухне ухнула газовая колонка.

Принимая душ, я подумал, что нужно прямо сейчас решить, когда ехать в столицу. И как подгадать, чтобы все совпало. Мама у меня несамостоятельная, Москва будет для нее стрессом, а дед за ручку ее водить не станет. И не факт, что она сможет договориться в онкоцентре, настоять, надавить, предложить взятку.

Значит, мне несколько дней надо побыть с ней. И при этом нужно торговать, но много товара и бабушку с собой лучше не брать. Значит, оптимально так: мама едет на поезде с теткой, чтобы поменьше мучилась, ждет меня… Нет, какой ждет, когда ее поезд прибывает вечером, а мой — следующим утром?

И куда ее? Не к деду же, мы — внуки, его кровь, а она для него никто. Или попробовать договориться, чтобы встретил и на ночь приютил?

А потом она мне поможет дотащить кравчучку до рынка. И еще нужно присмотреть другой рынок — кто знает, что у тех кавказцев на уме? Вдруг и правда прогонят меня или, того хуже, товар заберут? И где искать информацию про рынки? Так бы погуглил — и никаких проблем. Придется в библиотеку идти.

Похоже, вырисовывается план. Пока я торгую, мама идет в онкоцентр на прием, ее кладут на обследование — это в лучшем случае. В худшем — возвращают домой и просят приехать позже… Или все-таки кладут?

Слишком много неизвестных.

Вытираясь, я подумал еще и о том, что, если в Москве придется задержаться, можно наладить поставки фруктов без моего участия. Например, бабушка с Каюком каждый день передают с проводниками товар, килограммов по двадцать, я принимаю на вокзале и тащу на рынок. И так каждый день.

Было бы вообще идеально, но все зависит от деда. Если не примет меня, мне все равно надо будет находиться в Москве, когда маму прооперируют. Где?

Снимать комнату? Во сколько мне это выльется? Допустим, десятка, а зарабатывать я буду хорошо если двадцать. Ночевать в отцепном вагоне? С деньгами вообще не вариант — прибьют и ограбят.

В общем, срочно надо звонить деду, предъявлять ему внуков и договариваться о ночлеге, а дальше как пойдет. Вдруг он окажется невыносимым, как отец?

Выйдя из душа, я вернулся в кухню, сделал бутерброд с колбасой.

— Это я купила, — похвасталась Наташка. — Вот, подумала и решила, что быть рыбаком мне тоже нравится. А медсестрой — нет.

Мама поправила шапку на голове и возмутилась:

— Какой рыбак! Ты что! Медучилище — вопрос решенный.

— Нет! — уперлась сестра.

— Ты не поступишь больше никуда!

— У меня лето есть, чтобы подумать и решить, какие предметы зубрить. Но не медуха это точно.

Мама открыла рот, чтобы возразить, но я ее перебил:

— Ма, тебе нравится быть медсестрой?

— Да, — кивнула она. — Людям помогаешь, и они все время что-то приносят, благодарят — с голоду не умрешь.

— Ты сама решила, куда поступать? — продолжил я.

— Да. Отец хотел, чтобы я стала инженером. Но…

— Видишь! А представь, что ты — инженер, возишься с механизмами, гоняешь рабочих. Как тебе?

Она задумалась, но я снова не дал ей сказать:

— Люди разные. Наташа боится крови, ей не нравится ухаживать за больными и иметь дело с человеческими выделениями. — Сестра передернула плечами. — Она будет мучиться на работе. Пусть выберет сама.

— Так она никуда не хочет! Ей ничего не интересно! — взялась за старое мама.

— Хочу, — огрызнулась Наташка. — В театральный хочу, просто вам говорить боялась.

— Это не профессия! Они все пьют и…

— Это мечта, — отрезал я. — Не забирай у дочери мечту. Не понравится — получит второе образование, но у нее не будет чувства, что она упустила возможность.

Мама сдалась неожиданно быстро.

— Может, ты и прав.

Наташка взвизгнула и запрыгала по комнате — аж Борис бросил рисовать и заглянул в кухню.

— Ну что, с дедом будете разговаривать? — спросил я. — Готовьтесь. Через десять минут я за вами зайду.

— А ты куда? — спросил Борис.

— К бабе Вале, договориться, чтобы позвонить по межгороду. И бабушку Эльзу нужно потом набрать, узнать, как она.

— Мне что-то не хочется, — оробел Борис. — Ну, с дедом говорить.

— А придется. Это нестрашно. Бабушка Эльза тебе ж понравилась?

Он закивал.

— Вот. К деду даже в гости ехать не надо. Если найдете общий язык, то потом можно и к нему. В Москву. Прикинь, как все завидовать будут! Из твоего класса вряд ли там кто-то был.

— Ладно. Поговорю, — заинтересовался Борька.

Я выбежал из квартиры. Баба Валя мне не обрадовалась, но и против звонка возражать не стала.

— Вы сказали дочери о своей болезни? — поинтересовался я.

— Сказала. Спасибо, что надоумил, — ответила соседка из комнаты. — Она обещала скоро приехать. Я дверь закрою, а вы говорите сколько хотите, если уж дед сам позвонит, это-то бесплатно.

Она захлопнула дверь. Потом открыла, прошла в кухню, принесла оттуда блюдце с «барбарисками» и не исчезла, пока я не съел одну конфету. Я принялся крутить телефонный диск, набирая дедов номер. Давай, дед, будь дома!

Он ответил сразу же.

— Дед, привет, — сказал я. — Можешь перезвонить через семь минут? Приведу Наташку и Бориса, поговоришь с внуками.

— Конечно. — Он оборвал связь.

Как бы мне хотелось представлять его лицо, но я понятия не имел, какой он: невысокий, с чуть раскосыми глазами и монгольскими скулами или высокий и светловолосый, как многие казанские татары.

Наташка и Борис, изнемогая от любопытства, ждали в прихожей. Услышав мои шаги, выбежали навстречу, взлетели наверх, и мы столпились возле телефона.

Дед перезвонил ровно через семь минут. Я отдал трубку Наташе. Она отвечала односложно, но я понял, что дед приглашал ее в гости. А вот Борис присел деду на уши знатно, рассказал, что хочет стать художником, грозился показать рисунки и бурно радовался, когда дед пообещал научить его фотографировать и проявлять пленку. Теперь и Наташка заинтересовалась, ей хотелось много крутых фотографий.

Это в мое время у каждого есть смартфон с камерой, и сейчас все решил бы видеозвонок в ватсапе: дед увидел бы внуков, внуки увидели бы деда. А тогда, то есть сейчас, фотография была сложным искусством, потому все, что мы себе позволяли — сходить в фотостудию раз-два раза в год, сделать семейное фото, а потом, если повезет — одиночные фотографии.

У каждого был фотоальбом, куда мама вклеивала снимки и писала дату.

Помнится, на выпускной в девятом классе Петька Раенко принес «Полароид». Щелк — и сразу вылезает фотография. Тогда он фотографировал только тех, кто ему подлизывал, нас с Ильей — нет. Стоило такое чудо сумасшедших денег.

В советских фотосалонах были игрушки: куклы для девочек, всякие звери. Помню, двухлетний Борис с ревом оттуда выбежал. Мы думали, что он испугался огромного медведя, а оказалось — зайца с выпавшим глазом.

Болтал дед с внуками минут пятнадцать, потом связь начала сбоить, появился треск, и было решено сворачивать беседу, но я выхватил у Бори трубку и крикнул:

— Дед, перезвони!

— Ка… — тр-р-р, — …ош… — скр-р-р.

Я прервал связь и перезвонил сам. Помехи исчезли.

— Дедушка. У меня огромная просьба. Маму кладут на обследование в онкоцентр. Можно ли ей одной пожить у тебя сутки? Без меня. Я приеду на следующий день. Если вопрос в деньгах, я компенсирую…

Голос деда стал жестким.

— Не обижай. Я мечтал вас увидеть четырнадцать лет! Какие деньги? Ваши улыбки — лучшая плата.

Камень упал с плеч. Пока все складывается наилучшим образом.

— Значит, я прикидываю план и сообщаю даты приезда. Все, дед, до связи. Много забот. Как определимся с датами, я тебе позвоню, поговоришь с мамой.

— За дежурство не волнуйся — возьму отгул.

Закончив разговор, я набрал бабушку Эльзу. Трубку взял Каюк.

— Пашка! Привет! Спасибо тебе огромное! Тут так круто! Жратвы — завались!

— И вам здравствуйте! Классно, что вы поладили. Позови бабушку.

— Она пошла продавать соседке молоко. Я научился доить козу, прикинь! И у меня теперь есть свое бабло! Ты когда приедешь?

— Скоро, Юра. Но точно пока не скажу, сам не знаю. Как бабушка?

— Приехала, залегла спать. Сегодня вроде нормально, тьфу-тьфу.

— Надо с ней планы обсудить. Но ехать к вам капец как долго.

— Она через час точно придет. Надо ж с подругой потрындеть. Перезвонишь?

— Постараюсь. Давай, отбой.

Я уставился на висящий в прихожей календарь. Как что-то планировать, если ничего не понятно по срокам?

Когда я вернулся, мама все еще сидела в кухне с шапкой на голове, пахло терпкой древесиной. Я уселся напротив и сказал:

— Ма, дед согласен тебя приютить. Твоя задача — записаться на прием в онкоцентр и сказать мне дату, от нее будем плясать. Причем чем раньше ты это сделаешь, тем проще. Если получится, записывайся на понедельник, но на вторую половину дня. Ты поедешь на поезде с тетей Ирой, я — позже. Твой прибывает вечером, мой — на следующий день утром. Ночь проведешь у деда, он тебя встретит, я договорился.

— А почему так? — занервничала она.

Я рассказал про границу, где заберут товар, про то, что не стоит со мной на беспредельном поезде мучиться двое суток, и добавил:

— Если получится, ты встретишь меня на вокзале в понедельник и поможешь добраться до рынка. Тяжести таскать не придется, просто немного подстрахуешь. Оттуда ты поедешь в онкоцентр и ляжешь на обследование. Если не получится меня встретить — нестрашно.

— А ты? Что будешь делать ты, когда я окажусь в больнице?

— Буду действовать по обстоятельствам. Если дед нормальный, останусь у него. Попытаюсь наладить доставку товара поездом, чтобы быть с тобой и туда-сюда не мотаться.

Она закрыла руками лицо, помотала головой.

— Господи, как ты справишься?

— Но справился же! Так оптимально. Кстати, что там у нас на даче? Черешня поздняя есть? Или зачервивела вся?

— Мы с Наташей ее оборвали. Компот, вот, на зиму закрыла. — Она распахнула дверцы кухонного столика — на полке стояли трехлитровые банки. — Все равно не достояла бы, погнила бы вся…

— Так а сейчас — есть?

— Есть. Но потрескалась, хоть и зеленая. И скворцы замучили, все поклевали.

— Так розовая же еще! — крикнула из спальни слушающая нас Наташка. — Ну, белая с румяным боком. Ее скворцы не жрут. Как раз через два дня будет, и ее много, два ведра точно получится.

— Хорошо, — резюмировал я, — это чистая прибыль, не надо тратить деньги на закупку.

Я прикинул, что сегодня двадцать третье июня. Обалдеть! Почти кончился месяц! Черешня отходит, зато уже вот-вот начнут спеть ананаски у бабушки, они самые ранние. Но к моему отъезду вряд ли что-то созреет. Насколько помню, повально абрикосы пойдут с десятого июля. Так что пока придется покупать у армян на нашем рынке.

Мама помахала рукой перед моим лицом.

— Эй! О чем думаешь?

— Сколько и чего брать. Десять кэгэ черешен, столько же абрикосов и орехов. Наташа, Боря, почистите орехи?

— Да! — в два голоса крикнули они из спальни.

Пришла Наташка и скомандовала:

— Мама — в душ. Смывать хну. Уи-и-и, дождаться не могу! Хочу посмотреть, что получилось.

Мама отправилась в ванную, там хрипнул кран. Плеснула вода в набранной мной ванне.

В какую бы то ни было сторону дергаться бессмысленно, пока мама не запишется на прием. А она не запишется, пока не вымоет голову. Единственное, куда можно выдвинуться — в библиотеку изучать карту Москвы, искать подходящий рынок.

Дождавшись маму, я ее проинструктировал:

— Ма, ты должна позвонить и записаться сегодня же. Сделаешь?

Она кивнула, глядя на пляшущую вокруг Наташку.

— Давай, скорее суши волосы! — говорила сестра. — Так интересно, что получилось! Пашка, дождешься посмотреть?

Я мотнул головой, надевая свои несчастные кеды, и рванул в сельскую библиотеку, куда был записан.

Пять минут — и я там. Поздоровался с библиотекаршей, похожей на печальную серую сову, взял огромный дорожный атлас и пару книг по автомеханике — «Автослесарь» и «Пособие по ремонту автомобиля» — чтобы не возникло вопросов, почему вдруг я стал разбираться в машинах.

Уселся в читальном зале и залип на час, выискивая рынок поближе к Казанскому вокзалу, и чтобы без пересадок, потому что перемещаться с грузом по ступенькам и эскалаторам — то еще мучение. Остановился на Дорогомиловском — одним из немногих рынков, доживших до наших дней. Да и просто хотелось пройтись по окрестностям, посмотреть на столицу без высоток Москвы-сити.

Сел на кольцевую, пятнадцать-двадцать минут — и я на «Киевской». Правда, оттуда придется пилить около километра, но главное, что не по лестницам — ничего, выживу. Правда, там рядом Киевский вокзал, куда приезжает Украина с овощами, клубникой и орехами. Значит, упор сделаю на абрикосы, которые ни у нас, ни у них не созрели.

Домой я вернулся в полдень с двумя книжками про автомобили. Мама ушла на работу — звонить и договариваться о консультации в онкоцентре, а я засел за книги, чтобы мой интерес видели брат и сестра. Иначе как объясню мой талант управляться с машиной, когда приведу в порядок «Победу»?

Борис заглянул через плечо в книгу, скривился.

— Ты чего это?

— Водить хочу научиться. И мопед хочу. А что я с ним буду делать, когда ничего не знаю? Его все время чинить надо.

— Мопед — это круто! — оценил брат. — Но это же про машины.

— Там все похожее. Разберусь в сложном, потом вообще просто будет.

Примерно через полчаса хлопнула дверь — вернулась мама. Очень хотелось рвануть к ней, узнать, что и как, но язык прилип к нёбу, когда она вошла в кухню. Волосы у нее теперь были не мышино-серые с проседью, а насыщенно-медные, к тому же Наташка их, видимо, как-то уложила, и мама будто бы скинула лет пять. Да еще румянец на щеках и блеск в глазах убавляли годы.

— Какая ты красивая… и молодая! — восхитился я.

Не привыкшая к комплиментам мама смущенно улыбнулась.

— Классно, да? — спросила Наташка, прибежавшая из спальни.

— Ваще-е! — от удивления я аж забыл, что хотел спросить. — Круто!

— Записалась на консультацию в понедельник, на три часа. — Мама опустилась в кресло, где когда-то спала Наташка, и задумалась. — Возьму результаты… в общем, неважно. Все сделаю.

Я поднялся и закрыл книгу. В субботу нам надо выезжать. Включая сегодняшний, осталось три дня. Сегодня и завтра свободны, в пятницу буду бегать по рынку закупать товар.

— Хорошо, что лечиться не начала, — сказала мама, — только от анемии пью таблетки. Может, что другое назначат, не то, что наши выписали. Там же все передовые препараты!

— Или бесплатно пролечат, — размечталась Наташка.

— Возможно, частично бесплатно, — поправила ее мама. — Меня там никто не знает, отношение будет, как ко всем, хоть я и медик. А чтобы оно было нормальным, надо отблагодарить… всех, включая санитарку.

— Ну ведь все равно новости хорошие! — воскликнула Наташка. — Все получится. Я знаю!

Вот и дата есть. Можно звонить деду, бабушке — и договариваться.

Перестук колес поезда напоминал удары сердца. Я стоял в прокуренном тамбуре с кравчучкой наготове и смотрел на проплывающие мимо московские дома, дороги, полные машин, мосты и эстакады.

Привет, столица! Наша разлука была недолгой.

На вокзале вместе с мамой меня вызвался встречать дед Шевкет, и я изнемогал от любопытства.

В этот раз на заработки я ехал один и всю дорогу провел на третьей полке. Подкрепляться едой, что собрала с собой бабушка, выходил в тамбур. Обе ночи выдались спокойными, если не считать толпу студеозусов с гитарой, но они были далеко и особо не мешали.

А может, спокойно было, потому что меня поместили в вагон, где заведовали проводники-мужчины: бойкий Валентин, похожий на облысевшего и чуть схуднувшего Леонова, и огромный Сергей — плечистый, с горбатым носом и немигающим взглядом. Вот посмотришь на него, и приходят мысли о серийном убийце. Когда кто-то буянил, появлялся Сергей и утихомиривал беспокойных пассажиров одним взглядом.

Про меня проводники сразу же забыли, только товар в подсобке напоминал, что есть в поезде один несовершеннолетний безбилетчик.

Поскольку дед вызвался помочь, я взял товара побольше, но столько, чтобы он поместился на одну тележку: десять килограммов абрикосов, десять — черешен, собранных у нас на даче, и десять — ядер орехов, которые Борис с Наташей чистили два дня. Всего понемногу, чтобы побыстрее распродаться. Завтра должна прийти вторая партия товара, она уже в пути, и я не знаю, что там.

Как дед встретил маму, которая приехала на поезде тети Иры, я тоже не знал. Может, они разругались вдрызг, и придется снимать комнату, вот только выясню, почем они. А может, все хорошо, тогда — звоню бабушке и успокаиваю ее.

Из положительного — я пробежался по барам-ресторанам и нашел точку сбыта кофе. Оказалось, импортный молотый стоил от двадцати тысяч, а вот такого, как я привез, нигде нет, а по вкусу он не уступает и даже превосходит импортный, и я договорился с барменом Витьком, что привезу шесть штук по шестнадцать тысяч за пачку.

Итого полтинник с партии. Правда, придется мотнуться домой самому и пятьдесят тысяч вложить в кофе. Риск, конечно, был но куда деваться? Я ж не сразу буду покупать, а когда положение мамы станет более-менее понятным, и вырисуется сумма, необходимая на лечение.

Еще я провел тренировку за день до отъезда, расписал упражнения и оставил Илью за главного — кто знает, как долго я пробуду в Москве.

Поезд сбавил ход, в тамбур повалили люди. Расшвыривая их, вышел Сергей, велел освободить проход и стал готовить мостик. Я пытался высмотреть деда среди встречающих на перроне, но из-за широкой спины Сергея это было сложно.

— Тебя будут встречать? — спросил он, обернувшись.

— Наверное, — пожал плечами я.

— Никуда не уходи, — велел он. — Я должен передать тебя из рук в руки, иначе Ирка мне все кишки вымотает.

Представилась картина, как мелкая тетя Ира выматывает кишки этого здоровяка — белка-берсерк атакует медведя — и я невольно улыбнулся, выволок кравчучку и остался возле вагона. Закружился людской водоворот, перестук колес сменился гулом растревоженной толпы.

Номер вагона мама знала, значит, уже скоро они с дедом должны подойти. Рыжую мамину макушку я узнал не сразу и не сразу понял, что розовощекий круглолицый мужчина, которому на вид было точно меньше шестидесяти — мой дед. Невысокий, сбитый, плотно сжатые губы, черные чуть раскосые глаза.

Вот она, сцена «Люк, я твой дед».

Мама выглядела довольной, но чуть растерянной, подошла ко мне, положила руку на плечо, обозначая, что этот вот отпрыск — мой.

Дед протянул руку, я пожал ее.

— Ну, здравствуй, дедушка.

— Привет, Павлик! — Дед сгреб меня в объятья, похлопал по спине.

— Вы Ольга? — прогудел Сергей, мать кивнула, и проводник махнул рукой — забирай, мол, свое чадо.

Отстранившись, дед улыбнулся, хоть губы его и подрагивали, блеснул золотым зубом.

— Я ж тебя только на фотографии видел! Вот таким, — он качнул на руках невидимого младенца. — А ты взрослый совсем.

Его голос пустил петуха, и расчувствовавшийся дед смолк, оперся о тележку.

— А я тебя вообще не видел, — сказал я, — и не узнал бы в толпе.

— Какой молодец, что ты меня нашел!

У многих москвичей, в том числе у моей жены, была сдвинута башня квартирным вопросом: дескать провинциалам только и дай понаехать, отобрать честно унаследованную бабушкину хрущовку. И если ты из провинции, тебя рассматривают исключительно как потенциального захватчика.

Столичных жителей можно понять, действительно по Москве рыскала стая хищников, черные риелторы работали не покладая рук, да и без них было полно халявщиков, жадных до чужого добра. Потому бывшая жена так меня и не прописала у себя в квартире, пришлось делать временную регистрацию у соседки.

У деда — квартира в Москве. Интересно, закралась ли в его голову мысль, что вылезли стервятники, жаждущие его смерти, чтобы отнять и поделить?

Мог бы окопаться, как та бабка в рассказе Бредбери, которая никого не впускала, боясь, что придет ее смерть, и ждать кончины в одиночестве, зато быть спокойным. Но дед рискнул нас принять, закрыть глаза на возможный наш корыстный интерес.

— Какой план? — спросил он.

— Все без изменений: мама — в больницу, я — на Дорогомиловский рынок.

— Я с тобой! — вызвалась она. — Как ты там один?

— Он не один, я буду с ним, — улыбнулся дед.

— Я должна убедиться, что все хорошо! — настаивала мама.

Типа защищать дитятко собралась. Как бы ее защищать не пришлось!

— Значит — на кольцевую, я правильно понял? — Дед в Москву понаехал давно, и говор у него был, как у местного.

— Правильно, — кивнул я.

Дед забрал у меня кравчучку и бодро покатил к зданию вокзала. Пока мы разговаривали на перроне, толпа рассосалась, и было проще. Втроем мы без труда преодолели ступеньки и эскалатор, погрузились на электричку и встали на относительно свободную площадку напротив входа.

Дед все время смотрел на меня, будто боялся, что я в любой момент исчезну.

— Расскажи, как ты жил, — попросил я, — мы ведь ничего о тебе не знаем.

— Как жил… Развелся, детьми не обзавелся. Женился снова, опять развелся — не заладилось.

— А работал кем?

— Дослужился до старшего лейтенанта. Потом урода одного пристрелил при сопротивлении, — его карие глаза почернели. — Знал, что отпустят его. Меня судили, разжаловали, дали условный срок. Зато никто больше не… — Он встретился с осуждающим взглядом матери и смолк.

— Добрый день, уважаемые пассажиры! — Мы обернулись на голос.

В начале вагона стоял всклокоченный коробейник с большой спортивной сумкой, висящей на груди, как шарманка, оттуда выглядывали газеты.

— Представляю вашему вниманию самые интересные, самые свежие газеты! Начнем с горяченького! «Спид-Инфо». Почему развелся Вячеслав Малежик! Сенсация: инопланетяне предсказали будущее России! Читайте — и будете в курсе!

Господи, какой бред! И вся страна это читала на полном серьезе! Инопланетяне предсказали! Лада Дэнс беременна от ёжика. Ёжиком оказался Богдан Титомир. В Удмуртии родился ребенок с анальным отверстием во лбу. Это оказался третий глаз. Он был карим. Летающая тарелка была замечена в районе Артека. После этого на нудистов в окрестностях Аю-Дага стали нападать роботы-морковки.

Пришлось ждать, когда парень проорется и покинет вагон. Но быстро у него не получилось: газеты покупали. Женщина с прической «советская барашка», сидящая рядом с нашей площадкой, купила тот самый «Спид-Инфо». Парень заискивающе заглянул в глаза деду.

— Иди отсюда, — рыкнул он, и коробейника сдуло из вагона.

— Что же он такого сделал? — продолжил разговор я, имея в виду преступника, которого пристрелил дед.

— Он хуже, чем убийца. У соседки дочь… Была дочь. Больше нет.

Больше он ничего не сказал, стоял молча, заново переживая те события. Я тронул его и сказал:

— Дед, я тобой горжусь!

Он грустно улыбнулся.

— Давно это было. Теперь работаю сторожем на складе. Доски охраняю. Но на жизнь хватает… Следующая станция — Киевская, наша.

Мы вынесли кравчучку из вагона, дед все так же толкал ее, у меня был только рюкзак, и я мог смотреть не только перед собой, но и по сторонам. Какая все-таки Москва красавица! Станции метро — просто произведения искусства. Взять хотя бы эту: массивные люстры, лепнина, картины в узорчатых рамах. Если бы не толпа народа, можно было бы водить сюда иностранцев на экскурсию. Интересно, кто автор картин? И гугла нет, чтобы узнать!

Когда вышли из подземки, я отыскал взглядом место, где должны выситься башни Москвы-Сити. Нет ничего. Нет стеклянно-пластиковых строений, дорогих иномарок. Зато прямо на грязи, окруженный окурками, стоял мужик с тележкой. На клеенке поверх кравчучки лежали караси, от которых он хворостиной гонял мух.

Рядом продавала блузку женщина тощая настолько, что хотелось купить ей пирожок у соседней торговки.

— Тут идти далеко, — сказал я. — Дед, давай везти тележку по очереди.

Но дед справлялся неплохо, так все пятнадцать минут меня к ней и не подпустил. Мама шагала рядом, оглядывалась по сторонам и всем своим видом говоря: «Что я здесь делаю? Страшно-то так!» Наверное, грядущий визит в онкоцентр так сильно ее пугал.

По широкой дороге мы добрались до рынка. Точнее до площади возле него, где толпился народ. Оставив деда и маму, я прошвырнулся по ряду, узнал цены. Черешня от шестисот до тысячи, такая, как у нас — восемьсот. Орехи — от тысячи до тысячи восьмисот. Абрикосов не было ни у кого, потому что еще не сезон.

Как и в прошлый раз, я предпочел прилавок торговле с пола и побежал на сам рынок договариваться с бабками.

Рынок делился на две части: крытую, где имелись овощные ряды с советскими весами, за которые следовало платить. Возле лотков с молочкой, консервами и колбасами толпились покупатели, в основном старики и молодежь, людей среднего возраста почти не было, и к каждому продавцу стояла очередь, как в Советском Союзе — за дефицитом.

Да, очереди остались и в это время, особенно — в ларьки за сигаретами, но чтобы так… Интересно, почему?

За прилавками, которые меня интересовали, продавцы стояли стеной, локоть к локтю, и приткнуться было совершенно некуда, потому я вернулся к железным точкам под открытым небом, но и тут свободных мест не оказалось.

Торговцы из Украины то ли платить не хотели, то ли просто не понимали, что можно договориться с местными, и все продавали с земли перед входом в рынок. Впрочем, как и на Таганке. И не брали в расчет, что тут, на рынке, есть хоть минимальная охрана, а там любой может ограбить. Да и те же менты явно больше берут, чем администрация рынка, а они такой поживы не упустят.

В этот раз быстро договориться не получилось. Бабки с петрушкой меня не пустили, картошечница тоже дала от ворот поворот. У остальных были соседи с черешней.

Я глянул на плотного мужика протокольного вида, продающего ножки Буша, и решил рискнуть.

— Добрый день, — проговорил я.

— Цена написана, че, повылезло? — писклявым голосом ответили мне, и я понял, что это не мужик, а женщина. Хорошо молодым человеком ее не назвал, а то мог бы и без зубов остаться.

Слова застряли в горле, но раз уж начал, я продолжил чисто для приличия:

— Мне нужно торговое место, малая его часть. За пятьсот рублей.

— Что продаешь? — спросила она уже без агрессии.

— Черешню, абрикосы…

— По полкило того и другого мне — и валяй.

Особого выбора не было, и я согласился.

— По рукам.

— Только на моих весах взвесишь, а то знаю я вас.

Еще не оттаявшие ножки Буша лежали в тазу на витрине, за прилавком были еще две коробки, откуда натекла вода вперемешку с сукровицей, попахивающая формалином. Но слетевшимся зеленым мухам было все равно.

Я выбежал к своим, которые ждали недалеко от входа на рынок. Мама сказала:

— Я с вами пойду, да?

— Да, но соседка вредная. И она похожа на уголовника, так что не пугайся. Я договорился расплатиться товаром. Идем. В принципе, вы можете ехать, спасибо за помощь. Адрес дедушки у меня есть, доберусь.

— Вот уж нет, — сказал он приказным тоном.

— А мне так интересно посмотреть, — робко пробормотала мама. — И ехать еще рано.

Мы двинулись к прилавку всей процессией. Увидев торговку окорочками, мама оробела, а деда ее вид не шокировал, он лучезарно улыбнулся:

— Доброго дня, красавица!

— Ой да ладно вам, — улыбнулась она, и я заметил, что у нее нет одного зуба сверху. — Какая я…

— Это вам! — Дед выудил абрикос и протянул ей. — Из солнечной Армении.

Женщина цапнула абрикос, вытерла о замызганный передник и принялась есть, а я застелил прилавок и начал выкладывать товар: абрикосы, черешню, орехи.

— Че-то кислые ваши абрикосы, — чуть ли не проорала она, отпугивая покупателей.

Я дал ей примятый, спелый.

— О, это, в натуре, мёд! — обрадовалась она, распробовав. — Мне вот таких.

— Ма, выбери восемь штук янтарных, — распорядился я, видя, что к прилавку подошли покупатели.

— Чейто восемь? — возмутилась соседка.

— Потому что это полкило, — ответил я, глядя на мужчину, отправившего в рот черешню.

— Сколько? — спросил он.

— Семьсот.

— Килограмм сделай.

Понеслась! Дед наблюдал со стороны, мама отдала абрикосы мужикобабе, которая так и не представилась, та положила их на чашу весов и сразу же сгребла, потому что там было немного больше, чем полкило.

— Абрикосы! — крикнул я. — Ни у кого нет, у нас есть! Удиви соседей! Порадуй девушку! Заткни рот теще!

Соседка хрипло расхохоталась, хлопнув себя по ляжкам. Взвесила окорочок покупателю, прогнала бабульку, которая просила самый маленький, вон тот, который вмерз, и попутно возмутилась цене.

— Крохоборы, — ворчала бабка, удаляясь. — Там дешевле!

— Так и вали туда, покупай гнилье с опарышами! — Торговка объяснила мне: — Там есть точки, где сбывают просрочку вполцены. Вот и прут, и прут. Рыба с глистами, мясо с опарышами, вонючее. Склизкая колбаса.

Правильно, что я внутри здания не остался, там не наш покупатель. Слышавший наш разговор дед подтвердил:

— Соседка аж из Перово ездила, пока с отравлением не слегла.

Вспомнились очереди из, теперь ясно, студентов и пенсионеров. Вот оно что!

Дед с мамой то отходили от прилавка, то приближались к нему, изображая покупателей, и к часу дня я распродал почти все, осталось по пару килограммов черешен и абрикосов и восемь — орехов. Не шли они сегодня.

Мама сказала:

— Я поеду, уже пора, а то мало ли.

— Знаешь, как добраться? — спросил я.

Она развернула тетрадный листок, где была нарисована и расписана схема перемещения.

— Не знаю, но разберусь. Шевкет Эдемович написал. Удачи, Павлик!

— Это тебе удачи!

Мы разговорились с мужикобабой. Оказалось, ее звали Яна, она «с Ростова» приехала покорять Москву. Покупает окорочки оптом на мытищенских складах, продает здесь. Выгодно! Наценка 100 %! Вон, одна коробка осталась.

Я понял, что она — бесценный источник информации, задал пару вопросов и выяснил, что на тех складах очень многие закупаются, а еще есть оптовики в Балашихе, но в Мытищах лучше и удобнее. Я молчал. Мотал на ус и больше слушал, а Яна охотно делилась историями из жизни, приправляя их крепким русским словцом. Дед играл в телохранителя и топтался неподалеку.

Когда товара осталось мало, спрос резко упал, и мы застряли. Я снизил цену на орехи с полутора тысяч до тысячи трехсот. Не помогло. Потом — еще на сотку. И все равно никакого интереса к ним. Н-да, погорячился с десятью килограммами, пять осталось, а это шесть тысяч! Жаба не давала нести их домой, на них можно целую поляну накрыть!

От нечего делать я спрятался за прилавком, пересчитал деньги: 26000. Если вычесть вложенное в товар, получится 21000, да еще пять в орехах. Неплохо. Если торговать каждый день, получится 630000 в месяц. Шестьсот тридцать долларов. Сумма и по нашим временам немалая. Дас ист фантастиш, одним словом. Кто бы мог подумать! А если наладить канал и поездом передавать продукты, купленные в Мытищах, к нам, то сумма удвоится. Только нужно сгонять на те склады, разведать, что там и как.

Если я купил кофе в ларьке со стопроцентной наценкой, сколько же оно на опт? По шесть тысяч? От перспектив закружилась голова, замелькали цифры возможной прибыли. Если сбывать кофе не по 20000, а по 12, то выстроится очередь. Допустим, я возьму пак, там, скажем, 24 штуки. Умножаем на 6000 чистой прибыли — та-дам! — 144000. Сколько таких паков можно продать? Предположим, по одному в неделю, четыре в месяц. Перемножаем — 576000. Прибавляем к 630000. Миллион двести! А если на кофе будет больший спрос?

Допустим, сделаю я меньшую наценку и ножками пробегусь по тем, кто, возможно, заинтересуется: торговцы жвачками, всевозможные ларьки…

Почему бы и нет? Единственное, в чем проблема — люди. Нужны помощники, как ни крути, я один не справлюсь.

— Наверное, поехали к тебе, что здесь высиживать? — предложил я деду. — Завтра остатки продам вместе с новым товаром, там орехов не будет. Хоть поговорим нормально.

— Я только рад, — улыбнулся он.

Собирая коробки, я перевел взгляд на Яну и спросил:

— Завтра будете здесь? Можно к вам на тех же условиях?

— Завсегда да. Где бы я еще черешен поела. — Она выплевывала косточки в ладонь, зажимала пальцами и стреляла по мухам.

— Хорошей охоты, — пожелал ей дед, она расхохоталась; поглядывая на него, кокетливо пригладила ежик седых волос.

Дед еще ого-го мужчина в его-то годы! Вон, молодухи глазки строят.

Когда вышли из рынка и отдалились от гомона и броуновского движения тел, я сказал:

— Ты извини, но я даже не знаю, сколько тебе лет и когда твой день рождения.

— Одиннадцатого июня исполнилось шестьдесят восемь.

— С прошедшим!

— Спасибо.

— Вы ровесник бабушки по маме, Эльзы Марковны! А выглядите хорошо если на пятьдесят пять!

— Ну вот, как возраст узнал, сразу — вы. А до того так хорошо по-родственному общались. — В голосе деда проскользнуло столь явное сожаление, что стало неловко.

Не думал, что в мои годы такие простые слова могут меня смутить.

— Не курю, бегаю, в проруби купаюсь, — похвастался дед. — Теперь будет для кого жить долго.

На языке вертелось: «И девок портишь» — но я решил соблюдать субординацию.

— Так а родители чего развелись? — спросил он. — Оля молчит, как партизан.

— Отец любит другую, а на нас срывался, мать затюкал, сестру с братом тоже. Может, это прозвучит цинично, но от того, что он ушел, всем стало лучше. — Не понимая, как сыграет моя честность, все-таки я нелестно отозвался о его сыне, я немного сгладил острые углы: — На расстоянии он проявляет себя как примерный родитель. Иногда лучше, когда близкие далеко.

— Да, Рам сложный человек. С детства таким был. Я рад, что ты не держишь на него зла.

«Зла не держу, но держу себя подальше от него», — подумал я.

— А откуда ты родом? — сменил тему я.

— Мой отец и твой прадед был крымским татарином. Разбойником был, лихим человеком, за что его сослали на каторгу. Прабабушка — казанская татарка, коммунистка.

— Их фотографии остались? — спросил я.

— Да, есть немного. Дома покажу. Так вот, отец поехал на Украину порядки наводить, там его и убили в двадцать девятом, мне было четыре года. Мама осела в Краснодаре, родственников откуда-то с севера перевезла, замуж больше не вышла, посвятила себя строительству светлого будущего. Так что счастливый ты человек, у меня нет сестер и братьев.

Я поймал себя на мысли, что у меня может быть полно родственников в Краснодаре по линии прабабки, но спрашивать не стал — не время. Да и редко молодые интересуются генеалогией. Дед будто прочел мои мысли и продолжил:

— Мы с матерью мало общались. Она делала карьеру, и я воспитывался в интернате.

Некоторое время мы шли молча по тротуару вдоль пустой дороги, где изредка проезжали машины. Дед нес кравчучку, я — рюкзак с орехами. Правы местные, такая Москва — добрее, что ли. Проще. Она утопает в зелени, и скоро дорожки засыплет тополиным пухом. Недавно прошел дождь и прибил пыль, было свежо и прохладно — в одной футболке не походишь.

Искоса я поглядывал на деда. И вовсе он не похож на татарина: кожа белая, румянец, лицо круглое, скулы… Но у каждого четвертого такие. Волосы темно-русые, у меня и то темнее. И вообще, я в отцовскую породу только мастью, вот Боря — да, сразу видно, дедов родственник.

В метро мы больше молчали. Ехали с пересадкой около часа, а когда вышли из подземки, я заметил формирующийся на севере грозой фронт. Это у нас месяцами может не быть осадков, здесь — или каждый день, или через день. Нужно подстраиваться под новые реалии, чувствую, мне тут куковать и куковать.

Дедова квартира находилась в десяти минутах ходьбы от метро в длинной хрущовке с желтыми балконами. Двор утопал в зелени, в клумбах цвели пионы и сирень, напротив дома были припаркованы две белые «копейки», «запорожец» и зеленый «москвич». Столица еще не захлебывалась машинами, и не ощущался острый дефицит парковочных мест.

Мы поднялись на второй этаж. В подъезде было чисто, но стены, выкрашенные зеленым, уже превратились в поле боя металлистов, панков и кого-то, кто под названием каждой группы и под каждым погонялом писал «лох», «чухан», «сосет» или русское трехбуквенное.

У деда в однушке, хоть мебель и шторы не менялись, наверное, с семидесятых, было на удивление чисто и отсутствовал запах, характерный для жилищ, где ютятся одинокие старики.

Торшер на прикроватной тумбе со стопкой газет, зеленый диван-книжка, застеленный покрывалом с оленями, конечно же красно-белый ковер на стене и ковер на полу.

Возникло странное ощущение, что я здесь уже был.

— Оля приготовила гороховый суп, давай пообедаем, — предложил дед.

— Скорее поужинаем, — улыбнулся я, глядя на часы, показывающие начало шестого.

Интересно, как скоро вернется мама? Не позвонить, не узнать.

— А давай, — согласился я.

Если прибавить заработанное сегодня к тому, что уже есть у мамы, получается девяносто тысяч — солидная сумма по нынешним временам. Добавляем еще пятнарик, заработанный на кофе — сто. Еще плюс завтрашние двадцать… А дальше что? Звонить бабушке, заказывать еще партию? Или нет, или мы с мамой поедем домой?

Все это я обдумывал под бормотание радиоприемника, поедая гороховый суп. Когда осталось несколько ложек, залился трелью звонок, и дед поспешил открывать.

Щелкнул замок, в прихожую вошла мама, и дед спросил:

— Ну что, какие новости?

Через пару минут я получу ответы на все свои вопросы, и станет ясно, куда бежать.

Переступив порог, Мама воскликнула:

— Меня берут! Как иногороднюю, кладут на обследование завтра. — Она прошла в крошечную кухню, уселась напротив меня, спиной к окну, вытащила из сумки исписанный бумажный лист.

— Вот список необходимого. Бинт, вата, спирт.

Прочитав список, я спросил:

— Это стоит копейки. Что еще понадобится?

— Пока ничего. Меня ж еще не смотрели, анализы не брали. — Мама нервно улыбнулась. — Завтра лягу, берут или нет на операцию, станет ясно через три-пять дней.

Я озвучил свои мысли:

— Интересно, сколько попросят, чтобы ты подошла?

— Может, и ничего, — пожала плечами она и затараторила: — Бывают же чудеса. Например, ты: мальчик за день заработал больше, чем любой мужчина за месяц. Мало ли. Помню, случай был на участке: у пожилого мужчины — рак толстого кишечника, четвертая стадия, непроходимость… На нем профессор диссертацию защитил, до сих пор живет тот дед. Десять лет прошло.

— Может, у тебя вообще нет рака, — обнадежил ее дед. — Знаем мы южную лень и…

Мама мотнула головой.

— Чудеса бывают, да, но не такие. У меня анемия, узлы — все совпадает! Я худею. Четыре килограмма за месяц. Слабость…

Анемия могла быть от макаронной диеты, потеря веса — от стресса. В глубине души я очень надеялся на ошибку, но душил эту надежду в зародыше, потому что, если поверить в чудо, потом слишком больно с ним расставаться.

— Ты интересовалась, аккуратно так, что нужно для того, чтобы гарантированно попасть к ним на операцию? — поинтересовался я.

Мама растерянно захлопала глазами.

— Он про взятку, — объяснил дед.

— Н-нет. Я никогда не давала взяток… И как бы я ему предложила? Как предложу? Это ж преступление!

Эх, наивный советский человек! Неужели мне опять придется за мать челом бить? Впрочем, почему бы и нет? В тот раз сработало, вдруг и теперь включу харизму, пущу слезу: «Не губите, не делайте нас сиротами! Вот есть сто тысяч, всем селом собирали. Только дом осталось продать и бродяжничать».

— Ладно, не парься. Лучше даже не пытайся предлагать деньги — будет выглядеть, как оскорбление.

— Но если меня не возьмут на операцию? Что тогда? Ехать в областной центр? — Ее ноздри трепетали, глаза бегали, словно все уже случилось.

Я встал, подошел к ней, положил руки на плечи и заглянул в глаза:

— Ма, мы с дедом все решим. Твоя задача — не паниковать, для этого нет причин. Давай — вдох… Ну? — Мама вдохнула. — Выдох. Еще вдох. Выдох. Полегче? Ты уже здесь, в Москве, тебя кладут на обследование — это уже много! А у нас есть девяносто тысяч, и будет больше.

— Будет, — кивнул дед. — Не сомневайся. Я помогу, у меня отложено сто восемьдесят долларов на черный день — докину.

Я мысленно присвистнул, улыбнулся. Какой продвинутый у меня дед! В отличие от мамы с отцом, соображает, что в рублях деньги держать нельзя. Впрочем, в Москве грамотных людей больше, есть у кого учиться и за кем тянуться, чтобы не выглядеть деревенщиной.

— Надо будет — на базаре постою, — продолжил дед.

— Ого заявление! — обрадовался я. — Завтра — со мной на стажировку?

— Да что там уметь: наливай да пей! — блеснул золотыми зубами дед. — Меня посложнее будет ограбить, чем парнишку. А тебя со временем приметят, и не сомневайся.

Ну и дед! Просто дед Мороз! Как же он вовремя нашелся! Должен буду по гроб жизни.

— Знал бы ты, как мне поможешь!

Я поделился бизнес-планом с оптовой продажей кофе. Добавил:

— Понимаю, это риск, сто сорок тысяч — огромные деньги. Но он оправдан: при удачном раскладе мы удвоим сумму. К тому же у меня уже есть небольшой заказ, и покупатели согласны заплатить шестнадцать тысяч за пачку. Осталось выяснить, есть ли кофе на складах в Мытищах, по какой цене и со скольки начинается опт.

— Но ты можешь потерять деньги, — испуганно пробормотала мама.

— Могу, — кивнул я. — Если груз украдут. Ты сама говорила, что вам приносили кофе по двадцатке! А у меня получится продавать его чуть ли не вдвое дешевле. Но это так, планы, нужно ехать на склады и все узнавать. Завтра же это сделаю, а дедушка поторгует пока, да?

Задумавшись, дед почесал висок, помолчал немного и выдал:

— Я месяц работаю, чтобы получить столько, сколько ты наторгуешь за два дня. И все равно собирался увольняться. Устал ругаться. Сменщики воруют, а недостачу с меня списывают.

Я щелкнул пальцами.

— А теперь самое интересное. Дедушка, дай большой лист, чтобы нагляднее было.

Когда получил лист, я рассказал про тетку-проводницу, с которой можно передавать посылки, про бабушкины абрикосы, написал цифры вероятной прибыли, прибавил прибыль с кофе.

— Тысяча долларов в месяц, если работать с выходными. Думаю, этого хватит с головой на все. Дедушка, когда все наладится, будешь получать процент с прибыли. Тысяч пять в день.

Он рассмеялся и махнул рукой.

— Это ты, внук, загнул.

— Нет, — мотнул головой я. — Ну а мне придется мотаться туда-сюда за кофе. Если найду его по подходящей цене, конечно. Впрочем, я уже нашел в ларьке, но все сейчас делают стопроцентную наценку, так что наверняка он где-то по шесть тысяч.

— Не найдешь тот, что надо, — бери другой, — посоветовал дед.

— Растворимый и у нас есть, к тому же легко нарваться на подделку. Нужен молотый определенной фирмы, только его будут брать с удовольствием и захотят еще.

— Ты точно мой сын? — спросила мама с сомнением. — Откуда ты столько всего знаешь и умеешь?

«Жить захочешь — не так раскорячишься», — проскользнула мысль, но сказал я другое:

— Я хочу, чтобы ты выздоровела, и сделаю ради этого все. Хочу, чтобы Боря пошел в художку и не похоронил талант, и Наташка — тоже. Ну какая из нее медсестра?

«И хочу, чтобы не было ядерной войны, или пусть проклятый таймер отмотает время хотя бы на пару десятков лет вперед». С большой вероятностью человечество не погибнет, и я останусь жить, но то, что настанет потом, с трудом можно будет назвать жизнью.

— Итак, давайте подытожим, потому что мне надо позвонить бабушке и сказать, чтобы высылала товар каждый день, по двадцать пять килограммов. Дед будет принимать и продавать. Я попробую найти нужный кофе или посмотреть, что еще можно возить отсюда туда. Когда придут все результаты обследований и станет ясно, подходит ли мама для операции в онкоцентре, у нас будет кругленькая сумма на руках.

Мама поджала губы, потерла глаза, словно пыталась загнать назад навернувшиеся слезы. Опустила голову, закрыв лицо волосами, и наконец заговорила:

— Это… Это невероятно. Как… В какой-то сказке. Я думала — все, не выкарабкаюсь, и вот… — Вскинув голову, она посмотрела на меня. — Павлик, если бы не ты… И Наташа помогает, и даже Боря… Так неожиданно! А тебе я, можно сказать, жизнью обязана.

— Все, ма, ты у меня в рабстве, — усмехнулся я. — Просто не психуй. Тебе сейчас нельзя.

— Постараюсь.

— Значит, решено: завтра дед — вместо меня, я — на склады? — Я посмотрел на деда, тот кивнул. — Ага, эта часть плана ясна, теперь надо позвонить бабушке Эльзе.

Дед закрыл дверь на кухню, чтобы меня не смущать.

Я набрал бабушку — она, к счастью, сразу ответила. Отчитался о том, как прошел день, рассказал про деда и что маму кладут на обследование уже завтра, поделился далеко идущими планами, попросил ежедневно высылать товар поездом тети Иры — он идет быстрее, и ничего не успеет испортиться, а уж проводница найдет способ его спрятать от таможенников. Пообещал приехать через три дня — я ж получил добро на закупку партии кофе — и вернуться в Москву на следующий день. Бабушка отчиталась, что завтра приедет пятнадцать килограммов черешни и десять — абрикосов.

Слава богу, орехов нет.

Распрощавшись с бабушкой, я набрал Илью, но никто не ответил. Летом в квартире делать нечего. Он, наверное, на базе или купается в море, и домой придет к десяти, а родители на работе.

А пока — милое семейное чаепитие с галетным печеньем. Потом — разглядывание фотографий, где дед маленький. Фотографий отца у него оказалось совсем мало — семейные альбомы остались у покойной бабушки, а отец потом избавился от всех снимков, где они всей семьей.

Дед говорил о себе отстраненно, словно пересказывал давно подготовленный доклад. И несмотря на кажущуюся открытость, я чувствовал, он не то чтобы насторожен и закрыт, а будто бы держит под замком часть своей личности. Может, и правда подозревает, что внезапно обрушившиеся родственники с ним только из-за его квартиры в Москве. А может, он всегда такой.

В десять я еще раз набрал Илью. Ответил Леонид Эдуардович.

— Привет, Паша. Ты как?

— Все хорошо, — уверил его я. — В Москве. Маму завтра кладут на обследование.

— Это замечательно. Мы все рады за тебя. Теперь зову Илью.

— Пашка, привет! — выпалил друг.

Я пересказал то, что уже говорил его отцу, и спросил:

— Как там наши? Слушаются?

— Ну… да. Тренируемся. Но у тебя лучше получалось.

Я поинтересовался:

— Наташка Алису не сожрала?

— Эту сожрешь, — усмехнулся Илья.

— Вы не гоните ее. У нее… сложная жизненная ситуация, и некуда пойти.

— Да она один раз пришла и больше не ходит.

— Наташка… Вот же…

— Да никто ей слова плохого не сказал. — Илья немного помолчал и добавил: — Чет кажется, что она на тебя ходила. Посмотрела, что тебя нет, и перестала.

— Не должна бы.

Рассказывать то, чем девочка со мной поделилась, по меньшей мере бестактно. Ей и правда некуда идти, я думал, она в нашем подвале и поселится. Или все-таки Наташка подкараулила Алису и объяснила, что ей не рады — Илье откуда это знать? Меня нет, вступиться за нее некому…

— Она нагрузку еле тянет, — продолжил Илья — Девчонки… Что у них в головах?

Алиса Илье никто, просить выяснить, в чем дело, можно разве что у Гаечки, но у нее нет телефона. Остается самому искать ответы по возвращении.

— Может, ты и прав, — согласился я, потому что гнуть свою линию было бессмысленно.

— Ты когда назад? — спросил Илья. — Или там застрял?

— Через три дня. Сколько пробуду… Недолго, скорее всего. Когда вернусь снова, непонятно. Все зависит от мамы.

— Давай побыстрее. Мы тебя ждем, — сказал Илья.

— Открывай телепорт! — улыбнулся я. — Все, увидимся.

Маме в больницу нужно было в девять, нам с дедом на вокзал — тоже в девять, потому спать мы легли пораньше, и после двух суток в поезде я сразу уснул.

Мама проснулась первая, приготовила блинов с творогом и орехами, которые дед сколько ел, столько и нахваливал. Я косился на него и пытался понять, какой он на самом деле: харизматичный весельчак, очаровавший торговку? Суровый милиционер, прогнавший коробейника? Уж точно не тот ко всему равнодушный человек, что вечером рассказывал о родне, переворачивая страницы старого фотоальбома. Похоже, еще один случай, когда человек прожил не свою жизнь. С его искусством перевоплощения ему бы в театр!

Перед тем, как уйти, мама села «на дорожку» и долго сидела, кусая губу и сжимая-разжимая пальцы. Наконец решилась, захватив выданный дедом запасной ключ, упорхнула.

Мы еще немного посидели, поехали на Казанский вокзал, вытащили ящики из подсобки, я поздоровался с Вероникой и Валентиной, и мы отправились на Дорогомиловский рынок, где нас ждала Яна, причем сегодня она надела длинную юбку и блузку цвета хаки, подчеркивающую грудь. Глаза накрасила так, что стала похожа на фараона, нанесла алую помаду. Как говорила учительница русского Вера Ивановна, ирокезы на тропе войны.

Разулыбалась, увидев нас, освободила часть прилавка. Дед включил Казанову:

— Мы к тебе, красавица! Пустишь на огонек?!

Он сразу же отсыпал ей абрикосов. В нижнем ящике, я видел, лежали первые ананаски с бабушкиного дерева. Они отличались от армянских румянцем и размером — были вдвое больше.

— Эти продавай отдельно, — сказал я. — По две тысячи, двести рублей штука.

Пока дед готовил торговое место и раскладывал товар, я прошвырнулся по рынку, узнал цены, абрикосов не нашел, значит, мы еще на коне, и так продлится где-то неделю. Потом Украина повезет ранние. Им удобно, тут Киевский вокзал рядом. Потому нужно подыскать другой рынок. Интересно, в Перово есть? Деду было бы удобно.

Вернувшись, я спросил и у деда, и у Яны, у которой как раз не было покупателей:

— Как отсюда добраться до мытищенских складов?

Яна набычилась, глаза налились кровью.

— Ты только попробуй курицей торговать…

— Не беспокойтесь, — вскинул руку я, — мне интересен кофе, и не здесь буду продавать, а дома.

Она успокоилась мгновенно и объяснила:

— Вот прям к нему не подъехать. Можно на метро — до Лианозово или Медведково, оттуда 136-м автобусом, но они редко ходят, и набитые. Потому приходится до Ярославского вокзала, оттуда до платформы Перловская и — три километра пешком.

— В какую сторону? — уточнил я.

— Мимо частных домов, ангаров… неприятная дорога.

— Скажите направление: на север, юг, куда?

Она покрутилась на месте, задумавшись.

— На запад, наверное.

Почему мало кто ориентируется по сторонам света? Удобно же, они всегда на месте.

— Ага, теперь разберусь.

— Неприятная дорога, — повторила она. — Один раз меня там ограбили. Нож к горлу — и прощайте, деньги и сережки.

Я вспомнил, что в те времена парням опасно было появляться в чужом районе. Наряду со многими пороками, в людях проснулся территориальный инстинкт. Получается, я ставлю на кон все заработанное плюс дедовы деньги. Придется воспользоваться бабушкиной сумочкой. Вряд ли, конечно, кто-то заподозрит, что у подростка на руках такая сумма, но все равно стремно.

— А автобус прямо туда и идет? Нигде шататься не надо? — уточнил я.

— Да. Но ты попробуй влезть, а потом с грузом протолкнуться.

— Спасибо. Груз будет небольшой.

Пожалуй, придется на автобусе, я не имею права рисковать. Был бы я один — другое дело.

Дед посмотрел на меня настороженно, будто оценивая мои шансы, но промолчал.

— Хочу пить шампанское, — ответил я на его немой вопрос. — Когда вырасту. А пока — на разведку.

Дед дал мне ключ от квартиры, потому что неизвестно было, кто из нас освободится первым.

Путь до пункта назначения занял два с половиной часа: я заехал на Таганку, забрал лекарство, за которое бабушка оставила аванс.

Большую часть времени ушло на ожидание 136-го автобуса и выживание среди людей с пустыми баулами и тележками. Паломничество челноков в торговую Мекку. Тут нужен глаз да глаз, наверняка щипачи ищут, чем поживиться.

И пофиг. Денег-то все равно при мне нет. Завтра будет свободный день, поеду вместе с дедом. Если, конечно, в этом будет смысл. А вечером, если я найду нужный товар по нужной цене, — домой.

И было там одно слово. И слово это — «если».

Вывалившись из автобуса вместе со всеми пассажирами и поправив перекошенную олимпийку, я огляделся и понял, куда мне нужно: вслед за челноками, потянувшимися в одну сторону, к приземистым строениям, мимо стоянки, залепленной автомобилями. Казалось, этот уже привычный базарный гул заглушает даже рев автомобилей на МКАДе.

Люди были везде. К каждому ангару прилеплялся ларек, который штурмовала толпа, и было не подступиться, чтобы посмотреть, что почем.

Внимание привлекла знакомая вывеска: «Шаурма». Почти такая же, как у нас на рынке! Живот заурчал, и я понял, что готов душу продать за вкус своего настоящего. К тому же в ларек, где продавали шаурму, тянулась очередь. Вон, подъехал «форд-скорпио» — крутейшая тачка по нынешним временам, у нас в городе будут на такую оборачиваться — оттуда вылез новый русский из анекдота: в малиновом пиджаке, с голдой и двумя телохранами, растолкал очередь, заказал себе порцию и сел в машину, оставив одного телохрана ждать, когда приготовят.

Значит, здесь не травят, и можно шикануть.

Каково же было мое разочарование, когда телохран получил шаурму — выскобленный батон, напичканный мясом, соусом и овощами. Блин, ну что мешает сделать нормальный лаваш?! И жрут же ведь, как будто так и надо.

Идите вы с такой шаурмой!

Итак, кофе красно-белый отечественный, где ты? Ау-у-у!

Я вошел на территорию складов, кишащую народом с баулами. Сквозь толпу пытались проехать машины оптовиков, сигналили, водитель «рафика» вылез и разогнал женщин с тележками пинками. У стен стояли продавцы всего — как и везде.

Здесь тоже возле каждого ангара стоял ларек с выставленным товаром, а над воротами или на воротах крупными буквами было написано, что есть: крупы, сахар, мука. Дальше — вино, водка, коньяк, импортные и отечественные. Тропические фрукты. Шоколад, конфеты, сладости. Кофе, чай, специи.

То, что нужно! Сперва поищу свой кофе, потом перепишу цены — вдруг (наверняка!) подвернется что интересное, чего нет у нас. А это продукты отечественного производства, которые в наше сложное время попросту не доезжают.

Наверное, дольше минуты я просачивался к ларьку. Когда это удалось, меня притиснули к нему, я задрал голову, изучая небогатый ассортимент: все типа импортное, но на деле расфасованное где-нибудь в подвале. И в основном растворимый кофе от десяти тысяч. Чай… Чая было больше, цены разнились, но записать их я не мог при всем желании. Во-первых, розничные цены были наклеены на образцах, оптовые — распечатаны в прайсе, висящем у самого окошка, куда не пролезть.

На войне проще.

Я осмотрел весь товар, убедился, что нужного кофе нет, и пошел дальше. Попытался протиснуться к шоколаду и конфетам, подумал-подумал и не стал вникать: сладости нельзя возить летом — поплывут.

Н-да, иначе я себе все представлял. Думал, что зайду на торговую площадь типа как в «Светофоре», там будут горы товара с ценниками и продавцы возле них. А вот получи трэшачка! Тут чтобы цены узнать, надо побороться.

Свой кофе я нашел только в третьем ларьке, и стоил он 8500 в розницу. Увидел его, и душа наполнилась светом, я стал просачиваться к прайсу на опт, но был слишком легким, и меня оттесняли. Наконец получилось, я грудью лег на прайс, отодвинулся и узрел цену: 6800. Джекпот!

— Опт — это сколько штук? — сунул я голову в окошко.

— Пак. Иди отсюда, мальчик. Не мешай.

— Я купить. Сколько в паке?

— Двадцать четыре штуки, — ответила продавщица, глядя на покупателя поверх моей головы. — Вам что?

Меня схватили за плечи и, передавая друг другу, унизительно вытолкнули из очереди. Пробудился гнев, но я подавил его, мысленно умножил 6800 на 20, получилось 136000. Теперь 6800 на 4. 27200 да плюс 136000, выходит 163200. В голове включился калькулятор. Допустим, накину я 5200, продам по 12000 двадцать четыре штуки. 288000. Минус 163200. Сто. Двадцать. Четыре! Три месячные зарплаты!

За один рейс!!!

И не надо таскаться с неподъемными тележками! Все, другие товары не рассматриваю. Кофе можно распихивать по точкам, не привязываясь к месту и не рискуя.

Но! У меня нет столько денег, а те, что есть — мамины. Нужно искать инвесторов, и на ум приходил только один человек — дед, с его долларами под подушкой.

И все-таки я выстоял очередь, на свой страх и риск купил упаковку кофе на пробу — ну а вдруг и это контрафакт? И поехал к деду, преисполненный впечатлениями.

Спасибо, мироздание, за хваткий взрослый разум! Как все на само деле просто! Это ведь гораздо проще, чем неподъемные фрукты, которые портятся. И проще, чем гонять машины из Германии, как это делал отец Кабанова, и в итоге его убили. И проще, чем мотаться за шмотками в Китай или Турцию, рискуя быть ограбленным братками.

Я — маленькая лошадка. Никто не обратит на меня внимания и ни в чем не заподозрит. А дальше… Голова закружилась от перспектив. Сперва ваучеры, потом акции. Главное — вести себя скромно и не отсвечивать, тогда ни у кого не возникнет желания потрясти богатенького Буратино.

К деду я приехал раньше и к его приходу как раз разогрел суп, а к нему нарезал салями, которую купил по дороге домой — чтобы совсем не наглеть и не нахлебничать — и бородинского хлеба. Доковский распиаренный — резиновое дерьмо.

Разувшись, дед сказал:

— Получилось двадцать восемь тысяч.

— Круто! — сказал я.

— Черешни много погнило, два с половиной килограмма выкинул.

— Это мелочи.

Дед прошагал в кухню, сел напротив меня.

— У тебя что?

Я начал с того, что кофе нормального в нашем городе нет. Есть дерьмовое импортное — именно так, если кофе дерьмовый, то он в среднем роде — и по двадцать тысяч за упаковку. Я купил по 11000, нашел точку сбыта, где согласны взять по 16. Съездил на склады и нашел тот же кофе по 6800. Показал лист с расчетами и закончил:

— Вот такая прибыль, дедушка. Сто двадцать четыре тысячи. Деньги из воздуха.

Дед почесал висок, глубоко задумавшись, и изрек:

— Так просто?

— Да, — кивнул я. — Проще, чем с фруктами. Везти придется шесть килограммов.

— Почему же мы спину гнем за гроши, когда можно — вот так?

Потому что, дедушка, был Советский Союз, где все понятно и предсказуемо. Ты учишься бесплатно, женишься, рожаешь детей, государство обеспечивает тебя жильем. Пусть плохоньким, но — обеспечивает. Ты вроде как нужен. А потом бац! — и все рухнуло, наступил дикий капитализм, и люди оказались выброшенными на берег рыбами. И тут важно первым отрастить конечности и зубы, потому что уже расплодились гигантские стрекозы, которые норовят тебя сожрать.

— Скоро все поймут, что так можно, и это перестанет работать. Пока у нас фора. Грех не воспользоваться.

— Но как?

— Что?

— Как ты догадался? — удивился дед. — Мне почти семьдесят, но и в голову такое не приходило.

Пришлось снова врать, точнее, приукрашивать правду:

— Мама рассказывала, что на работу приносили кофе по двадцать тысяч. Вот в память и врезалось. Ты в кофе разбираешься? — Я поставил на стол пачку. — Нужно продегустировать, чтобы понять, можно ли его брать и делать ставку на эту марку.

Дед покачал головой.

— Я предпочитаю чай.

Ну да, кофе — это для богатых. Перед тем, как вскрыть упаковку, хотелось перекреститься, но дед Шевкет, наверное, не понял бы. Почти семь тысяч! Много дней на моле с удочкой. И все-таки я решился. Нашел у деда старый алюминиевый ковш, который заменил бы турку, налил воды. Прежде чем бросить туда пару ложек вожделенного кофе, долго его нюхал. Вроде нормальный, не контрафактный.

— Ты разбираешься, что ли? — удивился дед.

— Читал, что не должно вонять паленым. У тебя как с давлением? Можешь себе позволить чашечку?

— Как у космонавта, — ответил дед и приготовил чашку.

Я поставил ковш на электроплиту и принялся варить на медленном-медленном… Можно ли назвать огнем жар электроплиты? Квартира наполнилась кружащим голову ароматом из прошлой жизни. В этой нормальный кофе могут позволить себя только состоятельные, да и суррогатный стоил дурных денег. У деда от предвкушения аж румянец появился.

Когда поднялась пенка, я снял ковш с плиты, сказав:

— В идеале бы медную турку, но за неимением…

Подождав, пока пена осядет, я разлил напиток по чашкам. Дед сразу же положил три ложки сахара, а я нюхал и не мог нанюхаться. Вот он, тот самый аромат! И сахаром перебивать вкус не стоит, молоком — тем более.

Дед подул в чашку. Сделал маленький глоток, почесал бровь.

— И что вы в нем находите? Еще и с, тьфу, мухами! Тьфу, крошки эти!

— Это очень хороший кофе, — сказал я. — Надо брать… Дедушка, стань моим инвестором.

Косматые дедовы брови взлетели на лоб.

— Кем?

— Займи денег на партию товара. Смотаюсь туда-сюда и отдам.

Дед молчал, почесывая висок указательным пальцем. Ну что тут думать? Мама в заложниках, куда я денусь? Деньги в любом случае верну. Что соображаю, как заработать, я доказал…

Мы смотрели друг на друга. Дед молчал.

— Что ж, понимаю, — вздохнул я. — Закупку придется отложить. Я не имею права тратить мамины деньги, они могут понадобиться в любой момент.

Дед усмехнулся и сказал:

— Кофе этот твой, конечно, гадость редкая. Но если то, что ты говоришь, правда хотя бы наполовину… Завтра поедем и закупим столько, сколько надо. Все равно фрукты мне на продажу приедут только послезавтра.

Я шумно выдохнул.

— Спасибо. Я все верну.

Дед похлопал меня по предплечью. Я наконец расслабился и в полной мере насладился вкусом кофе.

Вечером позвонила мама, сказала, что пункцию и все анализы назначили на завтра, у нее все есть и пока ничего не нужно. Кормят невкусно, но питательно. Врач, который ее ведет — грамотный, персонал вежливый. Я подумал, что надо будет набрать на складах вкусного и передать — и сама поест, и с медсестрами поделится. А потом обязательно привезу ей абрикосы, пусть раздаст. По матери знаю, как средний медицинский персонал бедствует.

Последний вечер июня я провел на третьей полке душного и вонючего поезда. Но в этот поездка не казалась невыносимой — то ли привык к страданиям, то ли меня согревала, точнее приятно охлаждала надежда. Сто тысяч за пак кофе, который я везу! Груз, конечно, золотой, если упрут — я считай банкрот, потому я отдал его на хранение Сергею и Валентину.

А еще я вез упаковку «Сникерсов» и блок жвачек с наклейками из «терминатора» — дедов подарок внукам. Представляю, сколько счастья будет у Бори и Наташки!

Приехать я должен второго июля рано утром, о чем всех предупредил по телефону, и рассчитывал поспать до обеда, а потом рвануть по точкам и попытаться сбыть кофе. Очень надеюсь управиться до вечера. На шесть упаковок заказ есть, осталось еще восемнадцать пристроить.

Потом надо повидать друзей, раздать жвачки — пусть порадуются. Погонять детей немного, взять боксерские перчатки и начинать ставить удар, себе в том числе, у этого тела нет мышечной памяти. Утром следующего дня — к бабушке рвать абрикосы, которые начали созревать, и — назад в Москву.

Июнь пролетел незаметно, не успел насладиться им. Да и лето предстоит горячее во всех смыслах, будет не до отдыха.

Первого июля днем, когда вагон раскалился, как сковородка, я понял, что ошибся: легче не стало. Пот лил в три ручья, на третьей полке я рисковал сдохнуть от перегрева, потому большую часть дня простоял в тамбуре среди таких же неприкаянных. Полегчало, только когда солнце зашло.

Ну и зачем-то меня подорвало на рассвете, я вышел в тамбур и смотрел на проплывающие мимо зеленые склоны холмов, горы, деревни в долинах.

Было бы здорово, если бы меня встречали на вокзале тетя Иря и Толик, но, насколько я понял, они были в рейсе, и добираться придется самому, а значит, на сон останется несколько часов.

Когда поезд прибыл, и я, забрав коробку с кофе у проводников, наконец ступил на землю, меня кидало из стороны в сторону. Нужно узнать, сколько стоит билет на самолет… Хотя смысл? Меня, наверное, туда не пустят одного. Или пустят? Времена-то другие. Багаж — двадцать килограммов, три пакована кофе можно взять. Зато несколько часов — и я дома, и не будет двух ночей мучений.

Из мыслей меня вывел оклик:

— Пашка!

Ко мне бежали Борис и Каюк. У Юрки отросли волосы, он немного пополнел и уже не напоминал помоечного котенка. Мальчишка как мальчишка. Я пожал руки парней.

— Ну, че там? — Борис жадно глядел на коробку в моих руках, хотя спрашивал, наверное, не об этом.

— Сундук со сказками, — сказал я и хлопнул по коробке. — А если серьезно, то кофе на продажу. — Боря сразу потух. — Давайте отойдем, чтобы не затоптали. Дед подарки передал.

О — воспрянул брат, чуть ли не затанцевал на месте, Каюк загрустил — решил, что вряд ли ему что-то перепадет от чужого деда. Но ошибся. Не доходя до остановки, я достал по «Сникерсу», раздал батончики мальчишкам, которые уставились на подарок, как… Наверное, в мое время дети так новым айфонам не радовались. А когда они получили по жвачке, так чуть не начали биться в экстазе, сразу же раскрыли свою, чтобы проверить, какая там наклейка.

— У тебя че? — спросил Боря.

Каюк показал:

— Джон на мотике.

— А у меня вот, Сара. Смотри, какая крутая. Меняемся?

Наклейка с Сарой считалась круче Джона, но такая у него уже была.

— А давай, — не стал вредничать Каюк, взял Сару и долго любовался наклейкой.

Если бы так делали, он на лоб бы себе ее приклеил: смотрите все! Крутая вещь теперь есть и у меня!

— У нас классный дед, — сказал я Борису, направляясь к остановке, где стоял троллейбус, забитый под завязку пассажирами из московского поезда. — В гости тебя звал, обещал по Москве поводить, а там много интересного. Например, Макдональдс.

— Пусть лучше он к нам, у нас море.

Про маму я своим уже рассказал. Позвонил бабе Вале перед отъездом, и она все передала брату и сестре, а как проходит мамино обследование, я не знал, потому что был в поезде. Связь мы договорились держать через деда: мама звонила ему, он — бабушке Эльзе и соседке.

До чего же неудобно без связи! Мама как-то рассказывала, что должны были и нам телефон установить, но отец саботировал подключение — не хотел, чтобы по работе не задергали.

И Борис, и Каюк приберегли «Сникерс», чтобы не давиться сейчас, а в полной мере насладиться вкусом. А вот жвачки кинули в рот одновременно. Каюк надул пузырь первым — он лопнул, залепив нос.

— Видел, какой здоровый? — Юрка принялся отчищать нос.

— Фигня. Смотри сюда.

Пузырь Бориса оказался больше и залепил не только нос, но и подбородок.

— Ха, ты как клоун! Глянь!

Так, соревнуясь в надувании пузырей, они дошли до остановки, где еще стоял набитый троллейбус.

— А давайте прокатимся на колбасе? — предложил Каюк.

— Западло, — скривился Боря. — Долго ехать, спечемся.

Я купил им билеты в ларьке, раздал.

— Ты когда в Васильевку? — спросил Каюк с тоской в голосе. — Со скуки можно помереть. Пацанов там нормальных нет. Андрей приезжал, но он дебил.

— Да уж. Конченый, — поддержал его Боря. — Скоро драться научусь, в рожу ему дам.

Один троллейбус ушел, минут через десять прибыл другой, и мы заняли место на задней площадке. До автовокзала ехали вместе, потом наши дорожки разошлись, и Каюк укатил в Васильевку, а я и Борис — домой.

В итоге приехал я в девять утра, поздоровался с Наташкой, выдал ей «Сникерс» и жвачку и спросил:

— Как твой жених?

— В воскресенье приедет! Мы договорились в центре, у морвокзала. Экзамены только сдаст… Так, а ты откуда знаешь? — Она аж жвачку бросила разворачивать. — Мать растрепала?

— Ты о нем рассказывала так громко, что я услышал.

Я включил кран, но он прохрипел и выплюнул пару капель. Черт! Уже выключили воду! Придется обливаться из ведра. И хрен с ним, холодная вода — очень даже приятно после душегубки.

Перед тем, как принимать водные процедуры, я спрятал под ванну коробку с чуть подтаявшими «Сникерсами» и початый блок жвачек. Сестра и брат батончиками, может, и не объедятся, а вот жвачки точно распотрошат из-за наклеек.

Когда я вышел чистый и взбодрившийся, Наташка присела на уши и, раз я в курсе, принялась взахлеб рассказывать про своего студента на мотоцикле — и умный, и красивый, на Тома Круза похожий, только коротко стриженный, и не лез с непристойностями, а только за руку держал. Ну просто принц на железном коне!

Если все так и есть, я только за нее порадуюсь, но интуиция подсказывала, что Наташа опять самообманывается. Этого я, конечно, не сказал. Завел будильник на двенадцать, выгнал всех из спальни. Все потом. Ставлю мир на паузу, иначе сдохну.

В царство Морфея я отправился мгновенно. Только закрыл глаза и — т-р-р-р, т-р-р-р!

Хоть будильник и тарахтел, как трактор, пританцовывая на железных ножках, глаза я продрал не сразу. Сел в кровли. Встал. Покачнулся, но удержался на ногах. А вот теперь пришла пора взбодриться нормальным кофе!

— Натка, — позвал я.

К моему удивлению, сестра оказалась дома.

— Чего? — откликнулась она из кухни.

— У меня кофе есть. Настоящий. Заварной. Будешь?

— Вау! Конечно!

— С шоколадом — такой кайф!

— Я от своего «Сникерса» только кусочек отрезала. Буду растягивать удовольствие, — сказала Наташка тоже из кухни.

Турка в доме имелась. Старинная медная, черная от нагара. Как раз на две чашки. Заваривая напиток богов и аристократов, я кое-что вспомнил.

— Наташа, скажи только честно. Алиса перестала ходить на тренировки, потому что ты ее выгнала? Я все равно узнаю.

Я чуть повернул голову, чтобы видеть сестру. Наташка напряглась, глаза ее заблестели злостью, как у кошки, которая собралась кинуться, и она прошипела:

— Ага! Что тебе до нее? Втюхался в эту лахудру, да?! Я это поняла. А раз так, значит, трогать ее нельзя. Но она ведь воровка! Она в классе воровала, за что была бита.

— Это ты? — повторил я.

— Да нахрен она мне сдалась! У вас это, похоже, взаимное. Она увидела, что тебя нет, и не ходит. Ты придешь — появится.

Не исключено, что Наташа в чем-то и права. Объяснять ей, что каждая исправленная судьба — это, возможно, несколько дополнительных дней на таймере, я не стал. Алиса ведь и правда поглядывала на меня с интересом, а в этом возрасте «есть девушка» и «есть парень» — статус, свидетельство взрослости. Повезло детям, что я не педофил.

— Извини, — погасил я Наташкину злость.

— Проехали, — махнула рукой она. — Вот посмотришь, Гайка донесет Лисе, что ты сегодня есть, и та аж бегом прискачет.

Я разлил готовый кофе по чашкам. Наташка отполовинила свой «Сникерс» и ела, закатывая глаза от блаженства.

— Ты сейчас куда? — спросила она с закрытыми глазами.

— В центр. Набрал вот такого кофе, попытаюсь его сбыть. За сегодня нужно успеть.

— На рынке встанешь? — спросила сестра.

— Нет, пробегусь по ресторанам.

Она поперхнулась и открыла глаза.

— Прямо вот так зайдешь и скажешь — возьмите кофе?

— Именно. И на пробу отсыплю.

— А почем будешь толкать? — заинтересовалась она.

— По пятнадцать. Если возьмут от пяти штук, снижу цену.

Наташка напряглась.

— Можно с тобой?

— Почему бы и нет. Если найдешь покупателя, две тысячи с пачки твои.

— Две? Тысячи?! — Она вскочила, не допив кофе. — Хочу!

Половину товара я положил в рюкзак, другую Наташка определила в свою школьную сумку. Мы условились держаться друг друга, потому что сумма на руках будут немалая, и так надежнее. Все-таки вложены деньги инвестора, и их следует вернуть.

Сперва мы направились к бару на набережной, где я договорился о мелком опте. Наташа осталась ждать на улице, я оставил ей свой товар. Переложил шесть упаковок в пакет. Подумал-подумал, оставил все Наташке, взял пустой пакет с пустой же коробкой и открытую пачку, приготовленную на пробу. Сперва нужно проверить заказчика, а вдруг он захочет просто отжать товар и ничего не заплатить?

Наташка молча меня перекрестила. Пока не исчез за дверью заведения, я спиной чувствовал ее настороженный взгляд.

В баре было малолюдно: богатый дедушка с юной пассией, два суровых небритых мужика и четверо шумных иностранцев. Судя по обрывкам фраз, балканские друзья из бывшего соцлагеря. В зале царил полумрак, было душно и пахло едой. Стены, стойку, потолок из шпона украшали искусственные лозы, сверху свисали спирали липучек с мухами, колышущиеся от огромного вентилятора, похожего на вертолетный винт — такой же был в кафе, где нас чуть не отравили.

Бармен Витек — белобрысый, длинный, напоминающий жука-долгоносика — грустил, гоняя муху от бокалов. Муха над ним издевалась. Сидя на хромированной опоре, потирала лапки. Шевеля губам, Витек медленно поднес к ней руку, но муха стартовала ровно за секунду до того, как бармен дернул рукой и сжал пальцы, пытаясь ее поймать.

— Сука! — не сдержался он, остановил на мне ничего не выражающий взгляд.

Похоже, не узнал и вообще забыл о нашей договоренности. Хреново.

— Привет, — улыбнулся я.

Витек свел брови у переносицы. Вспомнил, кто я и зачем явился, но особой радости не проявил.

— Ну, здравствуй. — Он покосился на иностранцев и прошептал так, словно я предлагал ему кокаин: — Принес?

— Почти. Вот, кофе на пробу, чтобы не подумал, что я предлагаю фуфло.

Я достал вскрытую упаковку, где осталось около четверти, отдал ему. Витек спрятал его за стойку и прошелестел:

— Тихо, — а сам крикнул: — Ивановна! Свари кофе!

Женский голос с недовольством задребезжал:

— Из чего я тебе сварю? Из своих слез? Тут осталось на две чашки.

Витек ничего объяснять не стал, сам отнес ей пробник. Вернулся, но прежде, чем мне его отдать, сыпанул себе на ладонь, долго мял, нюхал, пробовал на зуб.

— Хороший кофе, — уверил я. — Все по ГОСТу.

— Тс-с-с!

Молотый кофе в этом заведении был, его как раз пили иностранцы. Скорее всего, ушлый бармен решил подторговывать налево и класть прибыль в карман. Ну а как проконтролируешь, когда нет кассового аппарата и чеки не выдают?

Я вздохнул, уселся за стойку, подперев голову руками.

— Говорю ж: все без обмана. Шестнадцать тысяч — и…

Открылась дверь, Витек глянул на вошедшего и переменился лицом. Сперва взбледнул, потом изобразил улыбку:

— Здравствуйте, Паруйр Георгиевич!

Я обернулся. К стойке направлялся круглый румянолицый армянин, белокожий, с носом-пуговкой. На нем была рубашка цвета кофе с молоком, такие же брюки. Похоже, или хозяин, или кто-то из начальства. Вид у этого мужчины был располагающим, доброе что-то было в его облике… Панда! Он напоминал бежевую панду, только без черных кругов. А вот остановившийся на мне цепкий взгляд первое впечатление мгновенно разрушил.

— Тебе что нужно, пацан? — спросил он почти без акцента. — Тут не подают.

Хотелось отшутиться, что мне бы сто граммов водочки, но я не знал, как у него с чувством юмора. Может, ему предложить кофе? Он точно при деньгах, заинтересован, и может взять крупную партию. Витек особой заинтересованности товаром не продемонстрировал.

— У меня есть немного крутого кофе. Молотого. Произведенного по ГОСТу. Отец из Ростова привез. Вот, предложил, вдруг надо, — прикинулся дурачком я.

Зыркнув на меня волком, Витек расплылся в раболепной улыбке и промямлил:

— И правда хороший кофе! Мы хотели попробовать и вам предложить. А то клиенты, — он покосился на иностранцев, — спрашивают, а приличного или нет, или оно очень дорогое.

— Ага, расскажи, мне предложить собрался, знаю я вас, — проворчал армянин и сел за стойку рядом со мной, обнял меня. — Фуфло загоняешь? — В его голосе прозвучала угроза. — И этот чорт у тебя купить хотэл? Да?!

Он чуть меня встряхнул. Иностранцы напряглись, повернули головы. Витек побледнел и закатил глаза, мысленно приготовил вазелин, думая, что тупой ребенок его сдаст.

Я помотал головой.

— Ничего он не хотел, на пробу взял. Говорит, с начальником посоветоваться надо.

— С боссом, — поправил меня Витек, воспрянув.

Наклонился через стойку, протянул армянину кофе на ладони — понюхай, мол. Отпустив меня, тот оттолкнул его руку. Из кухни показалась встревоженная красномордая повариха, поставила чашку напротив босса.

— Попробуйте. И правда хороший кофе. Просто отличный. — И попятилась от греха подальше.

А мне что делать? Валить? Или рассматривать недоброго армянина как возможного клиента? Сверля меня взглядом, он отхлебнул кофе, и лицо его прояснилось, взгляд заблестел любопытством.

— И правда неплох. Турецкий?

Клюет? Подсекать?

— Наш. Смотрите.

Я поставил на стойку початую пачку. Армянин шевельнул бровями.

— Почем продашь?

— Шестнадцать, — не стал мелочиться я.

— Сколько у тебя есть? — проворчал он, поглядывая на мой пакет.

— А сколько нужно? — закинул удочку я.

— Дэсять пока. Но чтобы бэз обмана! — Он погрозил пальцем, в голосе прорезался акцент. — И дешевле. Сколько уступишь?

— Пятьсот рублей, — сказал я.

— Двэ тысячи, — глаза хозяина бара алчно блеснули.

Я вообще рассчитывал продать по двенадцать, но меня охватил азарт.

— Тысяча. И так дешево. Аналогичное по двадцать продают! Отец больше не дает уступать.

— А чего тут ты, а не он? — навис надо мной армянин, дыша табаком.

— Он в другом месте продает.

Паруйр сунул мне в волосы пальцы в перстнях. Взъерошил мою шевелюру.

— На процэнте сидишь? Ах ты… Остап Бендер! Отэц у него.

Скрипнув зубами, я стерпел, пусть и хотелось двинуть.

— Сколько штук возьмете? Десять? Нести?

Он открыл барсетку, демонстративно пересчитал деньги, положил передо мной сто долларов одной купюрой и накрыл ладонью.

— Вот.

Сделав жалобно-наивное лицо, я проговорил:

— Во-первых, сейчас курс один к тысяче, и этого мало, во-вторых, я не возьму эту купюру, потому что не могу проверить ее подлинность.

Паруйр заржал так, что чуть со стула не свалился. Слез и продолжал гоготать, тыча в меня пальцем.

— Вы это слышали? Пацан, иди ко мнэ работать! Подлинность. А-ха-ха! Пацан, Паруйр работает чэстно! Любой спроси, все знают!

— Именно поэтому вы собрались мне недоплатить сорок долларов, — продолжил я, все так же бестолково улыбаясь.

Пятая точка подсказывала, что меня собрались развести как лоха. И хорошо, что я не взял товар. Только бы Наташка сюда не сунулась!

— Дай суда. — Паруйр рванул пакет с пустой коробкой. — Бери деньги и вали.

— Там нет товара, — все так же улыбался я, хотя было не до смеха. — Я его не взял, предвидя…

— Как так — нэт? — взревел Паруйр. — Обмануть хотэл? Ах ты…

Он замахнулся. Схватив пробник, я спрыгнул со стула и пригнулся — удар пришелся по стойке. Кофе опрокинулся, заливая бежевые брюки кипятком, и Паруйру на пару мгновений стало не до меня, но мне их хватило, чтобы выскочить на улицу и рвануть прочь.

Наташка, слава богу, все поняла, подняла рюкзак и поплелась в противоположную сторону, тревожно оглядываясь. Отбежав на приличное расстояние и потеряв сестру из виду, я убедился, что погони нет, и пошел догонять Наташку, но по другой дороге, не вдоль моря, а вдоль домов. Вот тебе и легкие деньги. Вот тебе и опт! Всю малину испортил медведь, блин, кавказский!

Когда заметил Наташу, стоящую на набережной в тени платана и вертящую головой, я ускорился, но сбавил темп, ощутив чей-то внимательный взгляд. Обернулся. За мной шагал лохматый иностранец, что сидел в баре.

— Стой, мальчик! — Подняв руки, он остановился.

Я тоже остановился. Мужик приложил руку к груди.

— Я — Зоран. Югославья. Строить у вас для завод. Продай кофе!

Мысленно прокрутив последние события, я вернулся к моменту, когда в бар вошел Паруйр. Югославы с ним не поздоровались. Значит, они не заодно, у них может и правда быть свой интерес. Станут ли иностранцы беспредельничать на нашей территории? Не припомню такого, они поскромнее себя ведут, чем местные.

Рискнуть? Выбора-то особо и нет. Деду деньги надо вернуть, а десять упаковок — это почти столько, сколько вложено.

— Сука человек. — Югослав махнул в сторону бара, которого отсюда видно не было. — Я честно заплатить. Мы любить кофе. А кофе нет никакой! Куплю десять. Сто сорок доллар! — Он вытащил из кармана деньги.

Выходит, югославы подслушали наш разговор с хозяином заведения, подождали, пока он попробует кофе и даст добро, удовлетворились результатом дегустации и действительно хотят нормальный кофе. Но сто сорок долларов, что они должны заплатить, — крупная сумма, целое состояние. Честный Паруйр собирался меня просто кинуть, а другие могут захотеть прибить.

Но если ничего не продам сейчас, не факт, что получится сбыть хоть что-то.

— Я вам не доверяю. Поэтому принесу пять пачек. — Я растопырил пятерню. — Потом еще пять. Ты стоишь тут и ждешь. Один. Хорошо?

— Стою и жду, — кивнул югослав. — Жду.

Я нашел взглядом Наташку. Она смотрела на меня. Я двинулся дорогой вдоль домов, оглядываясь: хвоста за мной не было. Сестра пошла наперерез. Когда мы почти поравнялись, я свернул во двор, она — за мной. Как шпионы, не обмолвившись ни словом, мы уселись на скамейку возле подъезда пятиэтажки.

— Что случилось? — встревожилась сестра.

— Уже ничего. Потом. Нужно пять упаковок.

Наташка переложила пачки в рюкзак и долго думала, прежде чем отдать свою сумку. Наконец решилась.

— Вот. Там пять штук. Тебе точно ничего не угрожает?

— Не знаю. Иди вон туда, где бабка выбивает ковер, и жди меня там.

Сестра выполнять распоряжение не спешила.

— Пашка, не пугай. Что случилось?

— Жди там. Я продам эти пять, отдам тебе деньги, потом приду за второй партией.

Наташка схватила меня за руку.

— Что это за мужик? Нафиг деньги, если…

— Югослав, покупатель. Хочет десять пачек. Я пытаюсь свести риск к минимуму. Все. Жди.

Я крутнул рукой, освобождаясь из захвата, обошел пятиэтажку и появился из другого проулка. Сердце частило. Ослу понятно, что я — легкая добыча, потому что не могу за себя постоять.

Заметив меня, иностранец заулыбался, достал из кармана мятый пакет. Прежде чем отдать ему кофе, я открыл сумку, показывая товар, и хотел попросить его оставить деньги на клумбе, а я так же оставлю кофе, но он протянул пачку.

— Семьдесят доллар.

Я выхватил деньги и отпрыгнул. Хотелось вывалить пачки на асфальт, но югослав продемонстрировал мирные намерения, и я по одному передал ему кофе.

— Еще пять, — сказал он, я кивнул и побежал к Наташке.

Ожидая меня, сестра до крови сгрызла ноготь. Повисла у меня на шее. Я сунул ей деньги и вернулся к югославу, получил еще семьдесят долларов и рванут прочь.

— Поехали домой, — поглядывая по сторонам, сказал я и добавил шепотом, хотя бабке, хлопающей по ковру, не было до нас никакого дела. — Опасно с такими деньгами по городу шарахаться. Оставим их дома, потом вернемся и продавать будем по одной упаковке.

— Так что случилось? — спросила Наташка.

Я рассказал про армянина и добавил:

— Хорошо, что ты поехала со мной. Так бы лишился товара. Опасное это оказалось занятие. Только в паре можно работать.

Наташка продемонстрировала искусство владения русским матом. Если бы принимал зачет по неизящной словесности, поставил бы ей «пятерку».

Дома мы оставили деньги, кофе разделили. Наташка встала возле морвокзала, большая часть товара была у нее, я прошвырнулся по кафе на набрежной, продал три штуки по пятнадцать тысяч, Наташка — одну. Осталось десять.

— Давай на рынке предложим, — придумала сестра. — Не хочу тут стоять, как дура.

— Неплохая идея! — оценил ее предложение я. — Попробуем его загнать продавцам шмоток, они в Турцию и Польшу ездят, там такого кофе нет, а если какой и есть, то втридорога.

Мы направились к рынку по просторной площади. Остановились, пропуская малыша, гоняющего голубей.

Наташа спросила:

— Это сколько мы заработали?

— Двести. Уже есть плюс.

Сестра по-мальчишечьи присвистнула, приободрилась, подняла голову и вдруг замерла, уставившись вдаль. Ее лицо перекосило судорогой.

— Саша? — пробормотала она, не веря своим глазам.

Я проследил направление ее взгляда и увидел мотоцикл «Яву», остановившийся на дороге метрах в ста пятидесяти от нас. С заднего сиденья слезла девушка. Сняла и отдала шлем парню, тот поднял забрало, и они поцеловались.

— Ах ты козел! — воскликнула Наташка, бросила сумку и рванула выяснять отношения.

Но и десяти шагов не сделала, как мотоцикл уехал, осталась только девушка, направилась в нашу сторону, но Наташку не остановило отсутствие проштрафившегося Саши. Пока девушки не сцепились, я рванул за ней. Бежали мы с одинаковой скоростью, потому сестра первая достигла цели. Преградила путь девчонке.

На вид ей было лет пятнадцать, волосы осветленные, немытые, выцветшее платье, наверное, от мамы осталось…

— А ну стой, лахудра! — прорычала Наташка, сжимая и разжимая кулаки и не зная, что говорить дальше.

— Ты че, больная? — Девчонка уперла руки в боки, стала демонстративно жевать жвачку, даже пузырь надула. — Сама ты… лохуха!

Подойдя вплотную, я заметил, что девочка младше Наташки, у нее один глаз голубой, второй — наполовину зеленый. Она могла бы быть миленькой, если бы не печать неблагополучия в виде немытых волос, грязи под ногтями и желтых зубов.

— Держись от Саши подальше! — Это все, что сестра могла ей предъявить.

Девочка заржала недетским алкоголическим смехом, покрутила пальцем у виска.

— Ты дура? Какой Саша? — Она гордо выпятила грудь. — Это мой Юрчик!

— Похоже, ты ошиблась, — сказал я, взял сестру за плечи. — Было далеко, деталей не разобрать.

Наташка встрепенулась, как мокрый воробей, скидывая мои руки. Облажалась сестренка, но признать свою вину у нее не хватало мужества, потому, не извинившись перед девчонкой, она зашагала прочь. Блондинка проводила ее насмешливым взглядом, исполненным превосходства.

Несколько минут мы молча шли друг за другом: Наташка впереди, я с сумкой и рюкзаком — за ней. Наконец она сбавила скорость, забрала свою сумку и спросила примирительно:

— Думаешь, я ошиблась?

— Да. Когда кто-то нравится, то видишь его в других. Знаешь, что его там быть не может, и все равно видишь. Разум тебя обманывает. Вот что здесь делать твоему Саше?..

— Купаться в море, — пожала плечами она.

— Ты сама сказала, что он учится в меде. Парень из хорошей семьи никогда не поведется на такую девку, как она. Сто пудов!

И опять молчание. Наташка подумала-подумала и решила, что я прав.

— Да. Она ведь грязная! — Она покосилась на меня с сомнением и все-таки спросила: — Паш, а тебе тоже Алиса во всех мерещится?

Внезапно. Остановившись, я запрокинул голову и захохотал. Наташка поджала губы и набычилась, не понимая, что смешного сказала. Я и Алиса, это как Жан Рено и юная Портман! Что мне делать с девочкой тринадцати лет? Разве что воспитывать. Отсмеявшись, я объяснил:

— Я не влюблен в Алису, мне ее просто жалко. У нее в семье очень все сложно.

— Да ну не ври! — не поверила сестра.

— Хорошо, если так тебе удобнее, считай, что влюблен. Ты завтра со своим встречаешься? Как вы найдетесь?

— В двенадцать он подъедет к зданию морвокзала. Он обещал, если не сможет, вызов на переговоры на почту прислать. Бли-ин, как хреново без телефона!

Кое-что показалось мне странным, и я сказал:

— Странно, что он тебе свой номер не дал.

— Сашка из пригорода, живет в общаге, какой там телефон? — сестра заговорщицки улыбнулась. — А домашний его у меня есть!

Так за разговорами мы добрались до рынка, переглянулись, и я сменил тему.

— Работаем так же: ты ждешь с товаром, я калядую.

Сестра рассмеялась — ей понравилось слово. Калядовать Наташе точно не хотелось, стоять с кофе в руках она стеснялась — а вдруг одноклассники увидят? Да и не стоило светить товар, он дорогой, могут найтись желающие поживиться. Я взял две пачки, Наташка уселась на бетонное ограждение в тени платана и показала мне скрещенные пальцы.

Первым делом я подошел к знакомой армянке с абрикосами и — опа! — инжиром. Вот где экзотика! Москвичи с руками его оторвут. Черный, плотный, размером с крупную сливу.

— Почем инжир? — спросил я, понимая, что даже если повезу его на руках и под вентилятором, он не доедет.

— А, это ты, — узнала меня армянка. — Тысяча.

На женщине был тот же сиреневый спортивный костюм, но в этот раз без пятен.

Я достал кофе и сказал громко, чтобы и остальные оптовики слышали:

— Смотрите, что у меня есть. Кофе. Натуральный молотый. Высший сорт!

Женщина заинтересовалась.

— И почем же?

— Пятнадцать.

Ее муж в зеленом «москвиче» присвистнул. Огоньки в глазах торговки угасли.

— Ничего себе!

— Вы же знаете, сколько он стоит на самом деле. И такого качественного больше нигде нет… Удачной вам торговли!

— И тебе, мальчик. Приходи завтра вечером, отдам товар вполцены.

— Спасибо за предложение! Подумаю.

Я побежал дальше. Предложил кофе тетке с джинсами, девушке с трусами, усатому мужику с купальниками. Тот попытался сбить цену, мы торговались до хрипоты, в итоге кофе ушел по тринадцать тысяч девятьсот. И больше никто у меня ничего не купил.

От отчаянья я заглянул к мясникам в крытую часть рынка, и мне повезло: я продал две упаковки по четырнадцать, вышел и чуть ли не носом столкнулся с валютчиком Павлом, стоявшем на своем месте. Он меня узнал и воскликнул:

— Привет, тезка! Что-то ты совсем пропал. Как твое ничего?

— Да вот отец в Ростов мотнулся, — соврал я, — привез крутой кофе. Пытаюсь продать.

— Покажи, — ожидаемо заинтересовался он, взял пачку, повертел в руках.

— Не контрафакт?

— У меня открытый есть. Дать попробовать?

— Хм. Конечно. Похоже, и правда нормальный.

Валютчик сыпанул кофе на руку, слизнул, разжевал.

— Сколько хочешь?

— Отец сказал по пятнарику продавать, — прищурился я.

Валютчик потер подбородок, что-то прикинул.

— У тебя много? Я бы штук несколько забрал, но не по такой цене.

— На перепродажу? — смекнул я. — Такой по двадцатке загоняют.

— Ну и прохаванный ты пацан! — восхитился тезка. — По десятке отдашь?

— Смеешься?! — возмутился я совершенно искренне. — Четырнадцать.

— Одиннадцать.

— Тринадцать пятьсот и не дешевле!

Сторговались на двенадцати за пять штук. Павел отсчитал мне шестьдесят два доллара по курсу и попросил принести еще партию через пару дней. Я рванул к Наташке, не считая прибыль даже в уме, будто кто-то мог подслушать мысли. Дома посмотрим. Две пачки остались, и фиг с ними. Если просекут, что я с деньгами, запросто могут средь бела дня проломить головы нам обоим.

— Уходим. — Я взял сестру под руку и повел на остановку.

— Что опять? — заозиралась она.

— Почти все продал. Валим.

Взгляд остановился на «жигулях» с шашечками. При мысли о том, как мы сейчас вместо того, чтобы толкаться на остановке, усядемся в машину, пусть это всего лишь «жулька», и расслабимся наконец, тело словно налилось свинцом и отказалось идти.

Вот бы сейчас…

— До Николаевки сколько? — спросил я у таксиста, не удержался.

Водила осмотрел нас с ног до головы, задержал взгляд на моих стоптанных кедах.

— Семьсот.

— Откуда у нас столько!? — возмутился я, хотя готов был расстаться и с тысячей, — вот за пятьсот поедем.

Наташка взяла меня за руку и сжала пальцы. Наверное, она никогда не ездила на такси и боялась, что завезут на пустырь, ограбят. На самом же деле водиле неоткуда было знать, что мы с деньгами, он видел в нас нищебродов.

Мы побрели дальше — Наташкина хватка ослабла.

— Ладно, поехали за пятьсот! — сдался водила и прокричал нам вдогонку.

— Уверен? — шепнула на ухо Наташка.

— Да. Это безопаснее, чем в автобусе.

— Ну, ладно.

Мы расположились на заднем сиденье. Дверцы тут не блокировались автоматически, водила выглядел хилым… Нервная система расшаталась за последние дни. Таксист безопасен, потому что ничего не знает. Я устало закрыл глаза, дернул головой, когда стал засыпать. Нельзя! Черт, еще ж тренировку вести, я хотел ставить удар себе и остальным, но это ж сдохнуть можно!

Ничего, придумаю что-нибудь. Большую часть тренировки помашем руками и поучимся принимать боксерскую стойку. Груши нет — потренируемся на матрасе. Еще ж объяснить надо, откуда я все это знаю…

До чего же кайфово не ехать в автобусе!

Таксист довез нас за двадцать минут, я расплатился сотенными, и только когда машина покатила прочь, Наташка перевела дыхание и спросила, наклоняя голову:

— Посмотри, я не поседела?

Я развел свои волосы в стороны.

— Нет, а я?

Мы двинулись к подъезду, поднялись по лестнице, вошли в квартиру, и только там Наташка спросила:

— Сколько же мы заработали?

— Чистыми сто тридцать семь.

Наташка открыла рот и оцепенела, не веря своим ушам. Икнула, но отмерла, только когда я протянул ей четыре тысячи.

— Вот твоя зарплата. Еще остались две пачки кофе, продашь — купишь себе ботинки или что ты хотела. Но дешевле двенадцати не толкай, не сбивай мне цену.

Сестра уставилась на зарплату, поджала губы и… ушла в спальню, чтобы я не видел ее слез. Расчувствовалась. Но через пять минут она уже скакала козой и строила далеко идущие планы.

Я глянул на часы: было без пяти пять, и вместо того, чтобы поесть, завалился спать, поставив будильник на полседьмого. Полтора часа вожделенного отдыха, а завтра — снова бешеный забег. Чуть свет нужно к бабушке — скакать по дереву с сачком, срывать им абрикосы, потому что первыми созревают те, что высоко, а их иначе не достать. Потом — снова двое суток в поезде, и выходной не взять, потому что все быстро завертелось, и со дня на день могут понадобиться деньги.

Перед тем, как вырубиться, я подозвал Наташку и попросил:

— Ната, поклянись, что ни одной живой душе ты не расскажешь, сколько мы заработали и еще заработаем. Наверное, ты уже поняла почему. Веди себя скромно. Если кто-то спросит, откуда та или другая вещь, говори, что дед или бабушка купили.

— Но это ж мамины деньги… Мы не можем их тратить.

— Такими темпами мы все проблемы решим за месяц, а потом…

Она вздохнула. Как же ей хотелось наконец похвастаться хоть чем-то! Показать, что она круче Лялиной, которую одаривает отец. А нельзя.

— Ладно, — кивнула Наташа.

— Клянись.

— Клянусь. Если спросят — богатый московский дед подарил. Поняла.

Хорошо. Теперь можно вздремнуть, хоть час сна урвать. Но в голове вертелась мысль, что нужно и Бориса убедить не трепаться. Вот только как, когда дети — находка для шпиона? Хочешь узнать, чем живет семья — сходи в школу и поговори с детьми.

В этот раз просыпаться было проще. Десять часов прошло с момента, как я приехал, а кажется — два дня. Я переоделся в спортивный костюм, проверил боксерские перчатки, которые принес отец — как раз на наш возраст. Вспомнилось, что Рамиль Меликов грушу обещал. Следом вспомнился Паруйр-панда. Смог бы я ему навалять, если бы возникла необходимость? Возможно, я-то помнил, что надо делать, вот только тело не имеет мышечной памяти. Пора его учить.

— А где Боря? — спросил я у Наташки, входя на кухню.

— Мишка за ним зашел. Гуляют где-то.

По-быстрому я сделал бутерброд с колбасой, съел, запивая компотом. Зачерпнул черешню и только на улице вспомнил о подарках. Пришлось возвращаться. Сунувшись под ванную, я распотрошил схрон, набрал жвачек, побросал в рюкзак сникерсы. Встречай, детвора, дед Мороз пришел!

Наташка не шла — летела низко над землей, окрыленная то ли зарплатой, то ли перспективами. А я все не мог поверить, что жизнь налаживается. Маму прооперируют, вот тогда и выдохну. Лягу на берегу и буду сутки пускать пузыри.

Энергия в Наташке так и бурлила, она убегала вперед, не замечая того, дожидалась меня, мы некоторое время шли вместе, потом она снова убегала.

На базу мы с Наташей пришли без пяти семь. Все уже собрались, даже Борис появился — думал, он прогуляет. Не было только Алисы. Наташа ошиблась насчет ее любви ко мне, я не сработал магнитом.

Друзья бросились пожимать мне руку, даже свой парень Гаечка. Сжав ее ладонь, я спросил:

— Ты не знаешь, почему нет Алисы?

Девушка вырвала руку, словно я сказал что-то оскорбительное, и резко ответила:

— Мы не особо дружим. Ходила, перестала… бывает. Сломалась, тяжело ведь.

— Мне она показалась заинтересованной, — разделил мои опасения Илья. — Не подумал бы, что она бросит тренировки.

— Маньяк, — вспомнила враз побледневшая Наташка и передернула плечами.

— Ну что сразу маньяк, — сказал Илья. — Вдруг она просто заболела?

Наташка задумалась, вперившись в пустоту, обхватила себя руками и пробормотала:

— Давайте к ней сходим, узнаем? — Она обратилась к Гаечке: — Саш, ты знаешь, где она живет?

— Тут в общаге. У нее на двери нет номера. Да болеет она просто, ничего страшного!

Я решил разрядить напряжение, расстегнул рюкзак, сперва выложил две пары боксерских перчаток — парни сразу забыли про маньяка, принялись их примерять. Затем я каждому, включая Наташку и Бориса, выдал по «Сникерсу». Остался только тот, что был для Алисы.

Когда волна восторга схлынула, все получили по «Терминатору» и забыли про Алису, но я напомнил:

— Давайте сейчас позанимаемся, а потом зайдем к Алисе? В море окунемся — и к ней? Все равно почти по пути.

Помнится, кто-то из знакомых, обчитавшийся в девяностые «Спид-Инфо», говорил, что вода забирает негатив. Типа разозлился — помойся. Расстроился — помойся. Вот если устал — помойся, согласен. Вот так нырнул в море после тяжелого рабочего дня — и чистый кайф! Кажется, что жизнь наладилась.

Нырнуть. Еще раз нырнуть, кувыркнуться под водой, плеснуть ногой и смотреть, как, золотые в свете заката, вверх всплывают пузыри.

И нет круговерти перед глазами — сумок, людей, купюр, красно-белых пачек кофе. И не болеет мама опасным недугом. И не пропала соседская девочка. И не надо мне все это разруливать. В этот самый момент — не надо, а потому хочется его длить, длить и длить. Взрослый — это не про тело, а про состояние души и умение брать ответственность.

Последний нырок — и на берег, сохнуть. Лечь на камни, которые еще хранят тепло уходящего дня, и наслаждаться минутами ничегонеделанья.

Ха! Когда только попал сюда, в прошлое, думал вкусить беззаботной жизни. Но взрослость не дала.

Рядом опустился на корточки Илья, и я заметил чуть в стороне стопы Гаечки.

— Кто пойдет к Алисе? — спросил друг. — Я бы сходил.

— И я, — вызвалась Наташка и обратилась к Гаечке: — Саша, ты с нами? Это же ты ее привела.

— Пойду конечно, — согласилась Гаечка.

— Может, вы поссорились, и она теперь боится? — предположила Наташка.

Я перевернулся на спину, чтобы видеть лица. Гаечка выглядела виноватой. Похоже — да, таки они с Алисой поссорились. А мы сразу — маньяк.

— Ну, такое. Она ко мне в гости пришла, и у мамы сережки пропали… Я и подумала на нее, все ж знают, что она воровала. Но матери я ничего не сказала, сама попыталась разобраться.

— Ты ее побила? — скорее констатировал, чем спросил Чабанов, перебирающий гальку.

— Нет. Ничего ж не доказано. Но хотелось, да. А оказалось, мать сама их заныкала, а потом нашла. Но я извинилась! И Лиса вроде простила. Это три дня назад было.

— Ты ее видела после этого? — уточнил я, Гаечка помотала головой.

— Ну вот пойдем и все выясним.

— У нее мать такая дура, — поморщилась Гайка и поделилась тем, о чем я молчал: — Прикиньте, она хахалей водит и пока то-самое, — она потерла ладонями и покраснела. — Ну, вы поняли…

Боря захихикал и получил затрещину от Наташки. Гаечка продолжила:

— Короче, мать ее из дома выгоняет. Я потому Лису и привела, что жалко девку.

— Ты правильно все сделала, Саша. — Я встал. — Ну что, переодеваемся и — к Алисе?

К ней мы выдвинулись всей толпой. Она жила в той самой страшной общаге, возле которой на пустыре я разобрался с Русей. Впереди всех шел Рамиль, обернулся и сказал:

— Мы ж команда, да? А давайте, там, цепи возьмем, биту, да? Чтоб боялись.

— Не, Рам, мы ж не гопота и не бандиты, — осадил его Илья.

Возле общаги никого не было. Все остановились, и Гаечка указала на подъезд без двери.

— Тут. Я схожу, а вы подождите, хорошо?

— Морлоки нападут — кричи, — сказал я.

Вряд ли кто-то знал про морлоков, но многие засмеялись, слово понравилось. Гаечка растворилась в полумраке и вскоре вернулась, развела руками.

— Никого нет. Мать, наверное, еще на работе в магазине. Будем ждать?

— А они переезжать не собирались? — уточнил я.

— Точно нет, — мотнула головой Гаечка. — Может, поехали куда…

— Покажешь ее дверь? Может, позже зайду.

Гаечка развернулась, махнула рукой.

— Там понятно. На второй этаж, налево. А оттуда раз, два, три… Пятая дверь. На ней нарисован… эээ…

— Уд? — спросил я, и все заржали.

— Он.

Она обернулась, и Илья спросил:

— Точно налево? Ты махнула туда, а это — право.

— Я просто махнула. Лево — это туда, — Гаечка принялась нервно тыкать пальцем в крайнее крыло.

— Учитесь ориентироваться по сторонам света. Туда — это на восток, — сказал я, пока они не поцапались.

Вот же дети, на пустом месте конфликт!

Мы двинулись к главной дороге, идти было минуты две-три.

Я напряг память прошлой жизни. Алису я смутно помнил до своего восьмого класса, потом в школе ее не было. В девятом так точно. Мне она казалась симпатичной, и было интересно, какой она станет, когда вырастет, но я так и не увидел, и это сейчас мне очень не нравилось: девочку будто вымарали из реальности.

Еще покопавшись в памяти, я не вспомнил связанных с ней скандалов и происшествий. Все было так, как будто она уехала. Если бы пошла в ФЗУ, по-любому мы пересекались бы.

Черт, а мне завтра уезжать! А сегодня еще деду позвонить, узнать, как там мама. Утром это делать было бессмысленно, потому что он укатил на вокзал за очередной партией товара.

— Илья, можно будет от тебя позвонить по межгороду? Деньги оставлю.

— Да ладно, — отмахнулся он. — А потом давай еще раз сходим к Алисе. Если дома никого, завтра я вам расскажу, что мы выходили.

— Расходимся, — сказал я.

Обычно молчаливый Минаев спросил то ли с досадой, то ли с обидой:

— Паша, тебя опять пять дней не будет? Никто же бить в перчатках не умеет…

— Я умею! И покажу, — вызвался Рамиль. — И грушу притарабаню, прицепим, да.

Меликов действительно был знаком с азами ударной техники, а большего сейчас и не требовалось.

— Назначаю тебя заместителем тренера! — Я хлопнул Рамиля по спине, она аж вырос от гордости и раздулся.

— Ты бы хоть рассказал, что там в Москве, — прогудел Чабанов. — А то с темы съезжаешь, а нам интересно.

— У него мать болеет, а тебе шоу подавай, — пристыдила его Гаечка.

До главной дороги мы шли все вместе, потом разделились. Вслед за Ильей я завернул в его двор, он остановился, посмотрел на меня пристально и сказал:

— Я читал, что, когда человек испытывает потрясение, он меняется. Начинает понимать языки, которые никогда не знал. Внезапно играет на инструментах, рисует или сочиняет стихи.

— Ты это к чему? — осторожно поинтересовался я, хотя отлично понимал.

— Тебе со мной уже неинтересно, я же вижу. И… у меня больше никого нет. Только родители.

— Нет! — сказал я с уверенностью и постарался, чтобы она передалась другу. — Наша дружба не закончится, обещаю. Просто замотался, сосредоточился. Вот решу проблемы, и все будет по-прежнему.

Вспомнить бы еще, что мы обсуждали в этом возрасте, какими тайнами делились. Илья всегда не очень разбирался в людях, зато удачно женился на Светлане, пусть и поздно. А мне с женщинами то ли не везло, то ли я негоден для семейной жизни, и они со мной портились. Или, может, в отличие от Ильи, чаще полагался на сердце, а не на разум, и не замечал очевидного. Илья же — чистый логик, с детства у него ко всему научный подход.

— Родители сегодня пошли в театр, — сказал Илья, — так что звони хоть обзвонись. А можно видик посмотреть, у тебя-то тоже никого. Оставайся у меня! Круто же!

— Борька с Наташей будут переживать, подумают, что и меня маньяк порезал.

— Да, ты прав.

Он опечалился и замолчал, и к нему мы поднимались молча. Я остановился в прихожей у телефона, Илья протопал в кухню и спросил:

— Ты голодный? Есть овощное рагу, будешь?

— С удовольствием! — откликнулся я и только сейчас понял, что съел бы слона вместе с хоботом.

— Ты звони пока, я разогрею.

То ли это чертова эмпатия, то ли Илья так плохо скрывал чувства, что каждое его движение, каждое слово отражало скорбь. Он мне не верил. Он видел, что лучший друг отдалился и если раньше использовал каждый час, чтобы провести с ним, то сейчас ищет причины, чтобы убежать. И он прав. Я не помню, о чем мы разговаривали, то, что было интересно тогда, кажется блажью сейчас, а сыграть искренность я не могу.

Итак, сперва бабушка… Или дед? Деду! У него новости о маме. Я покрутил телефонный диск — отвык уже от сенсорного экрана. Поднес трубку к уху. Дед ответил быстро и сразу перезвонил.

— Павлик, — отчитался он, — товар я получил, все продал, по полторы и по семьсот. Килограмма четыре черешен пришлось выбросить, кило абрикос — раздать. Двадцать восемь тысяч в итоге.

Вот теперь я отлично представлял, как он надевает круглые очки, сдвигает их на кончик носа и читает то, что записал в блокнот — пожилые люди редко полагаются на память.

— Мама звонила? — спросил я.

— Да. Сказала, взяли анализы, сегодня делают пункцию второй раз — что-то там им не понравилось.

— Что же? — встревожился я.

— Говорит, ее в известность не поставили.

— Хм… за сутки готов результат! Выходит, завтра все будет известно, куда нам бежать?

— Скорее всего да. Как твои успехи? — поинтересовался он.

— Почти все кофе продал. Потом расскажу. Все хорошо, короче. Завтра в Москву. То есть приеду вместе с товаром через три дня. Сегодня должны были отправить — завтра на вечер, потом — послезавтра на вечер. Ну и я утром приеду, потом — день перерыв.

— Хорошо.

— Дедушка… — проговорил я, — спасибо, что помогаешь! Ты нас просо спас.

Воцарилось молчание, и я не мог представить, что дед сейчас делает и как выглядит, слишком уж часто он менял маски.

— Зачем же тогда нужны близкие? — наконец сказал он.

Интересно, он так проверяет, сядем ли мы ему на шею? Дед — мент, а бывших ментов не бывает, вряд ли он так просто откроется и примет нас.

— Еще раз спасибо, дедушка. Мы в долгу не останемся.

— Да брось…

— Я считаю, помощь должна работать в две стороны. Вот для этого и нужны близкие. — Видимо, дед не ожидал от меня таких слов и смолк, а я закончил разговор: — Не знаю, успею ли набрать тебя завтра. До встречи в Москве!

Теперь — позвонить бабушке. Илья выглянул из кухни, увидел, что я кручу диск, и закрыл дверь.

Ответил Юрка:

— О, Пашка, привет! Ща позову.

Донесся его голос:

— Бабушка! Павлик звонит.

Надо же, не Эльза Марковна — бабушка. Выходит, совсем прижился Юрка. Хлопнула дверь, бабушка что-то прокричала издали, взяла трубку и сказала.

— Привет!

— Отчитываюсь: мама…

— Спасибо, Павлик, Шевкет мне все рассказал. Тебя завтра когда ждать? А то абрикосы зреют, и как только мягкими становятся, их жрут муравьи. Просто бедствие, и отравы не достать.

Я прикинул свои возможности. Проснусь ли в полшестого, чтобы рвануть на первом автобусе? Усталость погладила по голове и взмолилась: «Родной! Такси! Давай на такси». Но если бы я даже захотел, где его здесь взять?

— В начале восьмого, — сказал я. — За пять часов с Юркой должны управиться. Как он, помогает? Не вредный?

Она шумно вдохнула и перешла на шепот:

— Такой хороший мальчик! Ты ему шоколадку подарил, так он не съел всю, половину мне привез. — Я испытал укол совести, что подумал только о детях, а ведь бабушке тоже может хотеться модный батончик, надо ей завтра взять. — Все делает, еще и спрашивает, чем помочь нарадоваться не… — Она смолкла, видимо, потому что пришел Каюк.

А что было бы, если бы он остался ночевать в развалинах? Вернулся бы к родителям, взялся за старое и умер через несколько лет. Токсикомания в первую очередь разрушает нервные клетки. Видимо, Каюк или не злоупотреблял клеем, или умным уродился, и не все нейроны выжег.

— Давай, бабушка, до завтра!

Закончив разговор, я вошел в кухню. На столе уже стояли тарелки, Илья ковырял свою порцию. Я уселся и, прежде чем накинуться на еду, поделился:

— Считай я пять дней нормально не спал. В поезде трындец, жара, ор, скандалы. А тут ты на третьей полке, где самое пекло. Днем не поваляться, потому что тебя прожаривает… — Я зевнул и приступил к еде.

Когда поел, поблагодарил Илью и рассказал про фаната ЦСКА Ванилу, про клетчато-сумчатую Москву, новообретенных деда и бабушку. Илья изредка вставлял реплики, но больше слушал.

— Такая весела сейчас у меня жизнь. Мать шагу сама ступить не может, за ручку ее водить приходится. Заработок тоже весь на мне. Вернусь из Москвы, твоему отцу долг верну. Так что не обижайся на меня, видишь оно как.

Илья уставился на сцепленные пальцы.

— Как же ты справляешься? Это ж… — Он повертел головой. — Крыша поедет.

— Пришлось экстренно взрослеть, — улыбнулся я. — Скоро все решится.

— А когда операция? — спросил Илья. — И насколько это опасно?

— Завтра скажут. Мама говорила, что может быть не опасно. Пока без толку гадать. — Я встал, помыл за собой тарелку. — Спасибо, Илья. Ну что, вторая попытка? Идем к Алиске?

— Полдесятого. Не поздно?

— Зато точно кто-то будет дома.

— Идем.

Мы вышли в пастельные сумерки.

— Прикинь, в Москве еще светло. Там сейчас часа в два ночи темнеет.

— Белые ночи, что ли? — удивился Илья.

— Не. Ночи есть, но кроткие. На севере всегда так. Зимой там раньше темнеет.

— А-а-а, читал про это.

Общага, где жила Алиса, возвышалась над одноэтажными частными домами прямоугольным наростом, наполненным человеческим гноем. И этот гной плескался под двумя подъездами, матерился, визжал, икал, вонял папиросами.

— Хочешь — подожди здесь, я один схожу? — предложил я, останавливаясь метрах в двадцати от общаги, где один алкаш валял по земле другого, а вокруг, покачиваясь, стояли пять их собутыльников: три мужика и две бабы.

— Да ну. Вместе идем. — Илья вздернул подбородок и шагнул вперед, дескать, не боюсь вас, морлоков!

Друг в беде не бросит, лишнего не спросит…

Миновав алкашей, мы юркнули в подъезд, взбежали на второй этаж, стараясь поменьше дышать.

— Ну и вонь, — проворчал Илья.

Я отсчитал пятую дверь, деревянную, помеченную нарисованным членом. «Алка шлюха», «Тут живет чирнильница». Некоторые надписи были закрашены, эти — свежие. Н-да, нелегко Алисе приходится, теперь ясно, зачем ей драться.

Звонка не было, как и глазка. Я постучал, прижался ухом к двери. Вроде кто-то был внутри.

— Кто там? — крикнули визгливым голосом.

— Откройте, милиция! — пробасил я.

— Вот сучка! — донеслось до слуха, щелкнул замок, высунулась дама лет тридцати-пятидесяти. Пакля всклокоченных волос, глаза накрашены, как у фараона, под глазами мешки.

— Ах вы… — воскликнула она, распахнула дверь. — Милиция, да? Вот я вам сейчас — шваброй!

Илья попятился, я вскинул руку и проговорил:

— Тетя Алла, успокойтесь. — Она замерла со шваброй в руке. — Вы бы иначе не открыли. Извините за обман. Алиса дома?

— Нет ее.

— Где она?

— Не знаю, — проворчала хозяйка.

— Как давно ее нет? Мы — друзья Алисы и беспокоимся о ней.

Картинка сложилась. Когда я представился милицией, хозяйка воскликнула: «Вот сучка!» — подумала, что ее пропавшая дочь во что-то влипла. Значит, ее нет уже давно.

— С утра нет. Шарахается где-то. — Женщина отвела взгляд и напряглась.

— Не с утра. Ее нет уже три дня, так? — настаивал я, стараясь сдержать вскипающую злость.

— Че вам надо? Проваливайте! — Она попыталась захлопнуть дверь, но я сунул кед в проем, рванул дверь на себя — женщина вылетела в коридор.

Из кухни, из соседних квартир высунулись соседи. Илья остался за моей спиной. Что он делал, я не видел.

— Не три, а два. Проваливай, сказала! — Женщина замахнулась шваброй — я шагнул навстречу, перехватил ее за ручку, резко крутнул, вырывая палку из рук.

— Ваша дочь пропала, — отчеканил я. — Возможно, она мертва: в городе работает серийный убийца. А вы… даже не чешетесь!

Она разинула рот, чтобы заорать, но встретилась со мной взглядом и отступила на шаг.

— Ой, мертва! Шляется где-то.

— Вы написали заявление о пропаже? — спросил я тоном строгого следователя.

— Да курва эта только рада будет, — проскрежетала походящая мимо полулысая бабка с кастрюлей, плюнула на пол. — Тьфу, шалашовка!

И поплелась, шаркая тапками и бормоча под нос.

— Она уже сбегала. Я написала заявление, да. А она потом приперлась. Стыда с ней не оберешься!

— Алиса бы пришла к нам, — припечатал я. — Потому — чтобы завтра же было заявление в милиции. Иначе мы пожалуемся на вас в органы опеки, вас лишат родительских прав.

Не заметив страха на ее лице, я добавил:

— И присудят алименты до совершеннолетия.

— Да кто ты такой…

— Павел Мартынов.

Женщина дернула щекой — видимо, она знала отца.

— Вы меня поняли, Алла? Завтра вы пойдете в милицию и напишете заявление.

На миг все эмоции стерлись с ее лица, она кивнула, как болванчик.

— Завтра. Хорошо.

Неужели вняла? Может, и правда недооценивала опасность? И все равно хотелось ударить, еле сдержался. Глаза застелила багровая пелена гнева, я развернулся и зашагал прочь под перешептывания соседей. Илья молча направился следом.

С минуту мы шли молча, наконец Илья спросил:

— Думаешь, все так плохо? И правда… маньяк? Ей же тринадцать лет! Может, бродит где-то?

— Она бы пришла к нам. Но да, пусть лучше где-то бродит.

Воображение нарисовало, что Алиса еще жива, и она в беде. Сидит в подвале, и ее мучают, и все потому, что ее мать — шлюха и конченная тварь, которая выгоняет ребенка на улицу, чтобы потрахаться.

Под ноги попалась пустая бутылка, я со всей дури ее ударил — она разбилась о каменный забор, встревоженная шавка залилась истеричным лаем.

Возле дорожки, ведущей к Илюхиному дому, мы остановились.

— Я ведь завтра уезжаю и ничего не смогу сделать. И ты не сможешь. Черт! — Я запрокинул голову и долго и витиевато матерился.

— Мы с нее не слезем, — пообещал Илья. — Все завалимся к матери и заставим ее пойти в милицию. Или вызовем 02 и пусть разбираются. Не станут разбираться — еще раз вызовем.

Только что они сделают, когда всем на всех плевать? Нашли ли пропавшую Марину, фотографии которой по всему городу расклеены? Вот если бы ментов материально простимулировать! Но это пока никак.

Как это ни удивительно, но даже вопреки гневу, клокочущему в душе, заснуть удалось быстро. Правда, не в десять, как хотелось, а в начале одиннадцатого: Наташку с Борисом тоже взволновало исчезновение Алисы, и они поделились планами, что утром с ее фотографией собрались прочесывать город, спрашивать у людей, видели ли ее.

Я им завидовал, они сделают все, что могут, пусть их идея и наивная. Как ни старался себя уговорить, что Алиса просто психанула и уехала к каким-то родственникам, например, бабушек-дедушек вздумала найти — Наташка всем рассказала, что Юрка Караев, он же Каюк, исправился и живет у нашей бабушки, с которой мы не общались, а она оказалась классной — воображение все равно рисовало варианты катастрофы, что постигла девочку, причем один ужаснее другого. Если и правда орудует маньяк, Алисы, скорее всего, уже нет в живых.

Утром даже холодный душ не помог окончательно проснуться. Крепкий кофе — тоже не особо. Но когда я открыл рюкзак и увидел там поплывший сникерс, который я нес Алисе, сон ушел мгновенно. Ни бабушке его отдать, ни Наташке с Борей не поднималась рука, это как подарить кому-то вещь покойника, передать эстафету смерти. Но и выбросить его я не смог, сунул под ванну в прохладу, выгреб коробки с остатками угощений: шесть батончиков, восемь жвачек. Две бабушке и Каюку, остальное я оставил на столе — пусть брат и сестра сами делят, не маленькие.

В автобусе я окончательно взбодрился. В моем потертом рюкзаке целое состояние — триста тысяч! Надо быть бдительным. Теперь на взятку в онкоцентр точно должно хватить. Ехал я первым субботним рейсом, и «Икарус» был пуст, как и идущий в Васильевку ЛАЗ с красной полосой, что быстро довез до места. Так что приехал я в начале восьмого.

Сбор абрикосов — не каждому доступная эквилибристика. Плоды хрупкие, если упадут или ударятся о ветку, темнеют и приобретают нетоварный вид. Зреть фрукты начинают с верхушки, куда не долезть без риска, и способов сбора два: с лестницы, но и с ее помощью не всюду дотягиваешься, и сачком на длинной палке. Сачки бабушка сшила заранее: проволока, изогнутая кругом и обернутая тканью, сеть, длинное древко.

Каюк умостился на ветках, как скворец, и снимал абрикосы по одной сачком, опускал его, и бабушка выкладывала плоды в ящик на ткань, чтобы они не повредились. Травмированные абрикосы складывали отдельно. Расквашенные бабушка собирала в ведро, планируя пустить их на самогонку.

Они были так увлечены, что не заметили меня.

— Здоровенная какая, — бормотал Каюк, тянущийся к абрикосу и тыкая в него сачком. — Давай! Ну!

Он осторожно, просто ювелирно покачал плод сачком. Зеленоватые, годные для транспортировки плоды плохо отрывались. Юрка переусердствовал, абрикос сорвался и полетел вниз.

— Су-ука! — взревел Каюк.

Но бабушка успела поймать беглеца и похвасталась:

— Целый!

— Ура! — воскликнул Каюк, увидел наконец меня. — О, Пашка!

— Бабушка прям Яшин! — воскликнул я. — Не пропустила гол! А ты, Юрка — дырка.

— Ща я на тебя посмотрю, — злобно улыбнулся Каюк. — Бери сачок.

Бабушка подбоченилась и лукаво прищурилась.

— А я побуду вратарем!

Я взобрался на дерево, и скворцов на ветвях стало два. Занимаясь делом, мы не переставали общаться.

— Юрка, Алиса из общаги, не помню фамилию… Она с тобой в классе учится?

— А-а-а, Микова! Наша. А чего?

— Она как вообще? Ну, шляется, таскается?

— Она странная. Злобная. Пацанов ненавидит. Помню она мне как даст, ну, ыыы, по колокольцам. И ведь ни за что!

Значит, вопрос о заработке на трассе отпадает сам собой.

— А друзья у нее были?

— Да какие друзья? Она ж злобная. — Каюк ненадолго замолчал, снял абрикос сачком, спустил бабушке. — А чего спрашиваешь?

Я подтянулся, залез выше, среди зеленых абрикосов нашел скопление желтых и прежде, чем ловить их сачком, сказал:

— Она пропала. Мать говорит, что ее два дня нет. Сегодня третий.

— Так и меня дома нет. А я вот он, и мне нормально… Хорошо то есть. Вдруг она тоже сбежала?

Бабушка, вытаскивая фрукты из сачка, сказала:

— Помню, Ирочка обидела младшую, маму Павлика. Очень подло и хитро обидела. Я увидела и отшлепала ее. Она убежала в лес, чтобы нас проучить, ночью вернулась в сарай и с козами провела до утра. Заснула прямо там, с козами, и на рассвете мы ее нашли. Такая история. — Бабушка приняла груз от меня, положила на ладонь гигантский, размером с кисть, продолговатый плод. — Так что рано бить тревогу.

Странно, но ее очевидные и такие простые слова успокоили. И правда, кто мы такие для Алисы? Случайные приятели, подруги, которые не подруги на самом деле.

— Найдется ваша девочка, — сказала бабушка таким тоном, что невольно поверилось: иначе не может быть.

Абрикосов получилось мало, килограммов десять — дня через три не будем успевать собирать, а пока еще не сезон.

— Придется ехать на рынок, — вздохнул я.

— Армянские кончились, там нет ничего, а черешня подорожала, — сказала бабушка. — Можно собрать смородину, картошки накопать, и вкладывать ничего не надо. И еще. Идемте покажу фокус.

Мы вошли в дом, где на полу была расстелена новая пленка, расчерченная на одинаковые длинные прямоугольники, рядом стоял тяжелый советский утюг на гладильной доске. Бабушка отрезала один прямоугольник, сложила вдвое.

— Учись, молодежь, пока я жива.

Бабушка положила пленку на гладильную доску, накрыла тканью, включила утюг, и я понял, что она собралась спаивать края, чтобы получился пакет.

— Наташа говорила, что такие пакеты рвутся, — сказал я.

— Объясняйте людям, что это мерные пакеты, пусть кладут в сумки и в авоськи, а взвешивать и фасовать в них удобно.

— Гениально! — оценил Каюк.

А я кое-что вспомнил, достал из рюкзака гостинцы, отдал сникерс и жвачку бабушке и Юрке.

— Спасибо, — удивилась бабушка.

Радости Каюка, неизбалованного подарками, снова не было предела. Он сразу же вскрыл жвачку и достал наклейку:

— Гля! Арни! С красным глазом!

— Куда прилепишь? — поинтересовался я.

— Пока никуда. В школу пойду — на дневник.

Бабушка отдала ему свою жвачку.

— Вот тебе еще на дневник.

Добывая наклейку, Юрка аж язык вывалил от усердия. А я вспомнил, что в детстве мы жевали жвачки беспрестанно. Одну и ту же — по несколько дней, пока от нее не начинал печь язык. Кто победнее, не брезговали и жвачкам, кем-то прилепленными под парту.

— Опять Арни! На мотике! Крутотень! Спасибо, Пашка!

— И вот тебе еще за помощь. — Я протянул ему тысячу.

Он взял купюру и уставился на нее так, словно в любой момент она могла истаять. Пусть привыкает к карманным деньгам. Заодно и посмотрю, на что он их потратит.

— Ну что, молодежь, — сказала бабушка. — Или смородину обрывайте, или делайте пакеты. Время поджимает.

Собирать смородину я ненавидел, потому предложил:

— Давай я — на пакеты.

— Ну что, Юра, видишь, Павлик бросает нас под поезд, — улыбнулась бабушка и подтолкнула к выходу Юрку, усердно жующего жвачку на надувающего пузыри.

Бабушка и Каюк ушли. Я нарезал полосы пленки по разметке. Подумал, что из красивых клеенчатых скатертей тоже ведь можно наделать пакетов таким способом. Правда, ничего в них не поносишь — будут рваться. Только собрался включить утюг, как зазвонил телефон.

Я снял трубку, и через треск помех донесся мамин голос:

— …а? Это Оля… — и снова помехи.

— Мам? — прокричал в трубку я. — Это Паша. Алло…

— …Лик… — Тр-р-р. — …ет……е взял… — Всхлип, треск, шипение.

— Что? В онкоцентр не взяли? Мам, тебя не слышно. Перезвони!

Связь прервалась.

Она плачет? Ну конечно: из онкоцентра выперли, и шансов на успех поубавилось. Впрочем, ожидаемо. Придется ехать туда и самому бить челом. Деньги какие-никакие, слава богу, есть…

И снова звонок. Я ответил:

— Да?

— Павлик! — Мамин голос дрожал, дыхание сбивалось, она еле владела собой.

— Да что такое? Ты не подходишь? Не взяли?

Она рассмеялась, всхлипнула и выпалила:

— Нет. Потому что я — здорова. Здо-ро-ва! Это врачебная ошибка. — И снова смех. — Два результата пункции подтвердили, что у меня нет рака. Пашка, я буду жить! Скажи маме, скажи всем! Я так рада, господи, спасибо-спасибо-спасибо!

Губы непроизвольно растянулись в улыбке. Мир, стоявший на голове все это время, опять перевернулся на ноги. Так бывает? Раз — и проблема решена. Как когда стоишь в черном тоннеле, думая, что до света идти и идти, и тут вдруг распахнулись ворота!

— Мам, ты домой? — спросил я.

— Не знаю. Сперва к деду на рынок, потом… — Она задумалась и выдала: — Нет, не домой. Останусь еще, помогу деду. А ты отдыхай! Ты столько для меня сделал, что… я помогу. Только товар вышли и отдыхай — дед во вкус вошел, только и говорит о рынке! У меня время заканчивается. Я позвоню вечером. Целую всех…

Связь прервалась, а я так и стоял с трубкой, откуда лились прерывистые гудки. Ошибка?! Мы чуть не поседели до срока!

Убивать за такие ошибки! А если бы мать словила психоз и вышла из окна?! А если бы начала химией травиться и облучаться?! Захотелось найти лаборанта или кто там в микроскоп смотрит, и тот микроскоп засунуть ему промеж булок!

Вспомнилась рассказанная матерью история, как чуть не убили ни в чем не повинную женщину, а потом — медсестру. Сотрудница процедурного кабинета перевернула пробирки с кровью, с анализом на сифилис, но не призналась в этом и у мужика с отличными венами взяла крови чуть больше, чем положено, разлила по опустевшим пробиркам. В результате у шести сотрудников совхоза, пяти мужчин и одной женщины, обнаружился сифилис.

Не надо быть шибко умным, чтобы додумать, кто во всем виноват. Ту несчастную повариху чуть не распяли.

Вспомнилось, что сразу после ухода отца мать превратилась в тень и потеряла вкус к жизни. Может, так сама реальность ткнула ее носом в ошибки и показала, что такое дыхание смерти? Не случись этой ошибки, и слонялась мама бесприютным призраком до сих пор, и вздыхала, и никогда не начала бы петь. А так — другим человеком стала.

Да и я не поехал бы в Москву и не показал бы, как можно заработать. И деда бы не нашел. А так система налажена, даже мое постоянное катание туда-сюда необязательно. И сумма у нас на руках — солидная! Вот это я понимаю стартовый капитал! У деда сто двадцать, у меня триста. Почти полмиллиона! И все за каких-то десять дней!

Я выбежал на улицу, рванул в огород и закричал:

— Бабушка!

Она выглянула из-за куста смородины.

— У мамы нет рака, прикинь! — обрадовал я ее. — Она здорова и завтра едет домой!

— Что? — Поднимаясь, спросила бабушка. — Повтори.

— Ошибка! Мама здорова! Рака нет!

Бабушка шмякнулась на табуретку, потерла грудь и прорычала:

— Убью. Пристрелю сук! Мы чуть не сдохли из-за их ошибки! Засужу нахрен!

— Это потом. Главное — здорова! И мне можно сегодня никуда не ехать — она подстрахует деда!

Я лег на асфальтированную дорожку между грядок, имитируя сон. С криками «Ура!» — вокруг запрыгал Юрка. Но пришлось вставать — надо сообщить брату и сестре, пока они не убежали искать Алису, как хотели вчера. Я присоединюсь к ним позже, есть соображения, кого подключить к поискам, а пока моя помощь нужна здесь.

К телефону я не шел — летел. У Наташки теперь есть и кроссовки, и джинсы, и новая сумка. У Бориса — учитель рисования Эрик, с которым я познакомился на площади. У мамы — будущее. Я смогу купить мопед и не мучиться в автобусах. Или, того лучше, отремонтирую «Победу» и куплю права. Сейчас можно все, если у тебя есть деньги!

Как же хотелось поехать домой и не позвонить им — сказать, глядя, как в их глазах разгорается счастье!

Осталась одна проблема: куда подевалась наша Алиса? Как ни уговаривал себя, что разговоры про маньяка — это просто сплетни, страшилка для впечатлительных девочек, но какая-то часть меня вопила, что именно сейчас Алисе нужна наша помощь.

Продолжение истории: https://author.today/work/319129 Добавляйте книгу в библиотеку.