— Знаешь, почему мы носим эти знаки на одежде?

— Черные черепа? Они… они страшные.

— Может быть. Это особый знак. Его использовали…

— Давно? Еще до войны?

Снова знакомый сон — и снова с продолжением. Девчонка с глазами цвета летнего неба, тяжелые шаги внизу, чудовище с трехпалой металлической лапой, короткая схватка, боль… и пустота.

Только на этот раз и этим все не закончилось. Я не мог открыть глаза, не мог пошевелиться, не мог даже вдохнуть — да и вдыхать было уже нечем. Изломанное мертвое тело осталось где-то там, так далеко, что не получалось и представить. Но сам я еще… нет, не жил — но пока еще существовал. Без памяти, без мыслей. Без времени. Просто ждал. Может, целую тысячу лет, плавая крохотной искрой посреди бесконечного и темного ничто.

Пока не зазвучали голоса.

— Он?.. Меня порой удивляет твой выбор, — негромко проговорил первый. — Ни знаний, ни нужного опыта… Нет даже настоящей силы. Той, без которой совершить великое непросто. Почти невозможно.

— Позвольте не согласиться. — Второй голос явно принадлежал женщине. — Вы ведь сами говорили, что сила порой не значит ничего. Знания могут принести лишь небольшую пользу. А опыт… разве его недостаточно? Разве он мало повидал за свою жизнь, разве мало сделал?

— Ему совсем немного лет.

— Тридцать семь. Не так уж и мало для человека из его мира. А некоторые годы стоят десятка.

Спасенная мною девчонка явно хотела что-то доказать… Определено, это была она — я узнал голос. Разве что теперь он звучал чуть ниже, глубже и как-то волнующе, будто его обладательница каким-то образом успела повзрослеть за эти…

Сколько лет? Десять? Двадцать? Тысячу?

Но и второй, ее собеседник тоже показался мне смутно знакомым. Старик, судя по скрипучему голосу — совсем древний. Уже повидавший многое, и оттого особенно недоверчивый и даже упрямый.

— Что это меняет? — вздохнул он. — То, что его ожидает, потребует куда большего. Нам предстоит создать великого среди великих, ты потратила столько времени — а нашла…

— Обычного человека? — Девчонка едва слышно усмехнулась. — Может, и так. Но в нем есть душа, такая же, как у нас с вами. И ее свет не погас даже там, где всегда темно. А это стоит не меньше дутой славы и тонкого ума тех, кого мы приводили сюда раньше. К тому же он видел то, что не видели они — и знает цену всему.

— Неужели ты веришь?..

— Да. Порой великое порождает малое, а малое — становится великим, — отозвалась девчонка. — И там, где не справились другие — он преуспеет.

— А может, и нет! — Старикашка явно был не восторге от происходящего. — Наши силы на исходе. И если не получится на этот раз — мы уже не сможем повторить подобное… Нет, слишком рискованно. Отпусти его. Он заслужил покой.

Что?.. Нет уж, я так не договаривался. Какие-то премудрые сущности обсуждали мою судьбу, собирались решать что-то — и даже не удосужились поинтересоваться моим мнением.

— Эй! — Заорал я изо всех сил. — Вообще-то я еще здесь!

Но высшие силы не ответили. То ли не услышали, то ли посчитали недостойным ни ответа, ни даже самого моего присутствия на великом совете. Поэтому и вышвырнули из небытия обратно.

Прямо в мою комнату в Елизаветино.

Почти полминуты я ворочался на мокрой от пота простыни и пыхтел, пытаясь осилить целебное плетение. И только потом кое-как сполз с кровати, умылся и решил, что ложиться в половину пятого утра нет уже никакого смысла. Конечно, я мог бы урвать еще полтора, а то и два часа сна, но даже возвращаться в постель уже не хотелось — ничего хорошего меня там не ожидало.

Сны, уже почти успевшие забыться, снова вернулись — и теперь они стали куда продолжительнее и красочнее, а пробуждение — куда неприятнее. Будто неведомая сила таким образом пыталась напомнить мне что-то важное, ничуть не стесняясь в средствах.

Но толку было немного.

В общем, с того самого дня, как началась война, спал я отвратительно, и утро приносило лишь сомнительно облегчение. Я не соврал Багратиону: работы у нас точно прибавилось — и еще вопрос, у кого больше. Третье отделение до сих пор разгребало ворох июньских дел, а на нас с дедом свалилось перевооружение целой армии, которая стремительно пополнялась новобранцами. Конечно, Павел еще не объявлял масштабной мобилизации, но резервы наращивались ударными темпами… и уж точно не зря.

Вести из привислинских губерний добирались до Елизаветино куда раньше тех, о которых говорили по радио или в телевизионных выпусках. Впрочем, радоваться было нечему: войска Рейха за какие-то пару дней, буквально с наскока взяли приграничные Ченстохов и Калиш и продвинулись дальше. Лодзь пала уже позже, в июле, и застряли немцы только под самой Варшавой. Видимо, нашелся все-таки толковый генерал, способный если не отбросить германскую военную машину обратно к границе, то хотя бы удержать столицу.

Впрочем, даже это не помешало немцем пройти южнее, и временно возглавивший Рейх канцлер Каприви уже вовсю облизывался на Люблин. В общем, дела шли не то, чтобы плохо — но куда хуже, чем хотелось бы. Кто-то или в разведке, или уже повыше, в самом Зимнем крупно просчитался. Тревожные вести приходили еще чуть ли не с весны, а никаких действий местные власти за Вислой, похоже, так и не предприняли. Немцы собрали у самой границы бронированный кулак и врезали так, что оправиться у императорской армии только не получалось до сих пор.

Но здесь, в Петербурге, почти ничего не изменилось — разве что разговоры в салонах высшего света, где я не появлялся уже чуть ли не целый месяц. Столица жила привычной жизнью, и войне узнавала только по телевизору или из газет. Вроде той, что наверняка ждала меня на столике в гостиной.

Но ни времени, ни желания читать у меня не было. Утро уже настало — а значит, пришло время залить в себя что-нибудь бодрящее и снова стать наследником и фактической главой княжеского рода Горчаковых.

Со всеми вытекающими.

Я не стал беспокоить Арину Степановну, сам сварил себе кофе и, зевая, вышел во двор. Усадьба еще спала — только вдалеке у забора прогуливался охранник с собакой. Еще двоих я разглядел в караулке у ворот, но на самом деле их было заметно больше: после того, что в желтых газетах называли “июньской казнью”, в столице стало куда спокойнее, однако дед с Андреем Георгиевичем так и не отказались от “усиленных мер”. Наверняка пара человек круглосуточно дежурили еще на самом съезде с шоссе в Елизаветино.

И тем удивительнее мне было вдруг услышат раздавшееся в тишине неровное рычание мотора. А когда через несколько мгновений вдалеке за воротами показались фары, я и вовсе замер, не донеся до рта кружку с кофе. Машину узнал без труда даже в утреннем полумраке: на древнем “назике” шестьдесят седьмой модели во всем Петербурге ездил, пожалуй, только Судаев.

Толковый, опытный и до тошноты аккуратный во всем, что касалось оружия, конструктор относился к собственному транспортному средству не только безалаберно, но еще и без малейшего уважения: ругался, пинал колесо, однако менять на что-нибудь поновее почему-то не желал. И машина отвечала взаимностью: выкрашенная в серый цвет развалюха выглядела чуть ли не ровесницей владельца, каждый раз заводилась с немыслимым усилием, плевалась сизым дымом — и все же по какой-то неизвестной мне причине еще ездила. Так что в ее способности добраться до Елизаветино я ничуть н сомневался.

Оставался только вопрос — зачем?

Но искать здесь — да еще и в такое время — Судаев мог только меня. И едва ли пожаловал без уважительной причины… он вообще не слишком-то любил покидать свою святая святых на оружейном заводе. Видимо, стряслось что-то из ряда вон выходящее — осталось выяснить, хорошее или все-таки плохое.

Я вздохнул, поправил рубашку и направился к воротам — делать было, в общем, больше нечего. А без моего личного присутствия разгоравшийся на въезде в усадьбу спор определенно грозил перерасти в драку. Охранник — рослый парень в форме — уже успел выйти за забор и теперь сурово нависал над выбравшимся из машины Судаевым. Тот был вдвое старше и смотрелся куда менее внушительно, но я прекрасно помнил, что оружейник вытворял со своими железками на заводе безо всякого Дара. В жилистых руках скрывалась такая силища, что я, в случае чего, и сам бы поостерегся лезть на рожон.

— А я вам говорю — их сиятельства еще спят! — Охранник сердито стукнул о землю прикладом винтовки. — Не велено!

— Да мне на твое не велено… — огрызнулся Судаев. — Зови, кому сказано!

— Доброго утра, милостивые судари. — Я на всякий случай подал голос еще издалека. — Чего такого у вас тут стряслось?

— Да вот, ваше сиятельство…

Охранник растерялся — явно не ожидал увидеть меня здесь, да еще и в такую рань. А вот Судаева пронять оказалось куда сложнее: он просто смолк, сложил руки на груди и терпеливо дожидался, пока я выйду за ворота.

— Не ожидал увидеть вас здесь, Алексей Иванович. — Я шагнул Судаеву навстречу. — Да еще и в такой час. Но, видимо, у вас была особая причина приехать из города лично… Что-то случилось?

— Нет. Пока еще нет, к счастью, — отозвался оружейник. — Но я хотел бы побеседовать с вами… с глазу на глаз. Если, конечно, это возможно.

По сравнению с обычным Судаевым этот — появившийся на рассвете в клубах сизого дыма от древней машины — проявлял чуть ли не чудеса учтивости. Что само по себе казалось чем-то из ряда вон выходящим — так что возражать я, конечно же, не стал. Завидев мой жест, охранник послушно кивнул и через мгновение прикрыл за собой ворота.

Но Судаеву и этого показалось недостаточно: он зачем-то дождался, пока тот уйдет еще дальше, к караулке — и только потом развернулся ко мне спиной и зашагал к машине — похоже, предмет нашей будущей беседы находился как раз там. Замок на двери багажника негромко щелкнул, и через мгновение передо мной появился увесистый сверток. Тускло блеснул вороненый металл, и я скорее догадался, чем разглядел в утренней дымке, что именно было под толстой зеленой тканью: оружие. Очередная винтовка, судя по всему, и весьма занятной конструкции.

— Вот, ваше сиятельство, — тихо проговорил Судаев. — Не люблю говорить громких слов, но эта штуковина, возможно, способна повернуть ход войны.

— Действительно, громкие слова. — Я осторожно взял в руки винтовку. — Но давайте посмотрим.

Вопросов все еще было куда больше, чем ответов, но любопытство победило. Судаев смог подцепить меня на крючок, и первым делом я принялся изучать, что же он привез с собой.

Новое творение напоминало одновременно и привычную “трехлинейку”, и то, что я уже опробовал в Зеленой Роще, и даже скорострельный пистолет — но определенно не было ни тем, ни другим, ни уж тем более третьим.

Деревянный приклад и цевье с ручкой, но сам корпус — из стали. Из-за него-то винтовка и казалась непривычно-угловатой и плоской. Заметно короче “трехлинейки”, полегче, будто Судаев почему-то пожалел металла на ее изготовление… и все-таки довольно увесистая. Скорее всего, из-за длинного изогнутого магазина. Чересчур массивного для такой конструкции — во всяком случае, на первый взгляд. Туда помещался явно не десяток патронов и даже два, а, пожалуй, все тридцать или даже больше. Впрочем, это не так уж портило баланс оружия и наверняка не помешало бы стрелять лежа.

Часть деталей остались без воронения, кое-где по краям торчали металлические заусенцы, а лак на дереве еще немного прилипал к пальцам. Да и в целом винтовка выглядела так, будто ее собрали из того, что попало под руку, а в завершение еще и от души обработали напильником. Судаев явно заканчивал свое очередное детище в спешке — и в спешке же вез сюда, в Елизаветино, чтобы показать мне лично.

Только — зачем?

— Я много беседовал с теми, кто вернулся живым из Зеленой Рощи. И все говорили примерно одно и то же: винтовка тяжелая, сильная отдача. Патрон слишком мощный для стрельбы очередями. Фактически, приходится работать одиночными, — принялся объяснять Судаев. — Можно сказать, я создал скорее что-то вроде легкого пулемета. Для Одаренного это не так важно, но если нужно вооружить рядовых солдат, такое не имеет смысла.

— Пожалуй. — Я вспомнил собственные ощущения. — Вы сделали неплохое оружие. Крупный и сильный человек вполне с ним справится, но…

— Именно! — закивал Судаев. — Армии нужно что-то полегче и попроще, пусть даже ценой дальности боя и дульной энергии. В реальном бою редко приходится стрелять на сотни метров — зато куда важнее возможность выпустить побольше пуль. А еще — носить с собой патроны, перезаряжать… Этот образец сделан под японский патрон.

— Винтовка “Арисака” — Я на мгновение задумался, вспоминая классы покойного Мамы-и-Папы. — Калибр шесть с половиной миллиметров, масса пули…

— Да, ваше сиятельство! — Судаев тряхнул головой. — Именно такое оружие и нужно пехоте. Чуть меньше пороха, гильза короче, чем у “трехлинейки”, легче пуля — из-за этого снижается отдача и можно вести огонь очередями. Плюс — увеличенный боезапас на двадцать четыре патрона… Желаете попробовать?

— Нет… пожалуй, нет. — Я на мгновение представил, что сотворят дед с Андреем Георгиевичем, если я вдруг примусь палить из этой штуковины у реки за усадьбой. — Не вижу никаких причин не верить вам на слово, Алексей Иванович.

Соблазн был велик, но я все-таки сделал над собой усилие и ограничился тем, что повертел винтовку в руках, а потом уперся прикладом в плечо, взялся за деревянную ручку на цевье и прицелился в сторону дороги. Оружие показалось чуть перетяжеленным в центральной части — зато удобным и хватким. Не хватало разве что пистолетной рукояти, как на американских образцах, которые я в свое время видел, развесовка пока еще оставляла желать лучшего, магазин немного мешал, норовя зацепиться об локоть… И все-таки в новой конструкции Судаева определенно что-то было.

— Конечно же, я привез не готовую модель… Это даже прототипом-то назвать сложно. — В голосе Судаева на мгновение прорезалось смущение. — Даже сейчас схема очень сырая. Нужно почти полностью переделать затворную группу, еще чуть укоротить ствол. Использовать вместо дерева пластик — это позволит еще чуть облегчить оружие… а заодно и сам процесс изготовления. Но самое главное — здесь. — Судаев протянул руку и коснулся магазина. — В первую очередь нужно разработать подходящий патрон. Японский, как полноценный винтовочный, все-таки тяжеловат. И к тому же он…

— Японский, — улыбнулся я. — Прекрасно вас понимаю, Алексей Иванович.

— Такое оружие, — Судаев снова ткнул пальцем в железку в моих руках, — может перевернуть само представление о пехотном бое. И дело, конечно же, не в механизме… не только в механизме или патроне. Сама ваша идея создать оружие, которые будет сочетать в себе достоинства винтовки и полноразмерного автоматического пистолета… пожалуй, я бы до такого не додумался. Если испытания пройдут успешно, это назовут конструкцией Горчакова-Судаева!

Оружейник выглядел дерганым и непривычно-суетливым, будто по пути в Елизаветино опрокинул десяток кружек кофе… а то и чего покрепче. И это настолько не вязалось с его обычным поведением, что мне стало даже забавно наблюдать, как он скачет вокруг, продолжая рассказывать про свое новое детище.

— Пусть будет просто “автоматическая винтовка Судаева”. — Я махнул рукой. — В конце концов, моей заслуги здесь почти никакой. Да и не настолько уж я честолюбив, чтобы…

— Думаете, в вашу честь назовут улицу или целую площадь? — сердито буркнул Судаев.

Что-то его явно задело. Вряд ли отказ разделить с ним лавры будущей славы — скорее уж само отношение, которое наверняка показалось оружейнику чересчур легкомысленным.

— Не вижу никаких причин переименовывать в мою честь ни улицу, ни проспект, ни уж тем более площадь. — Я улыбнулся и пожал плечами. — У всех них уже есть вполне подходящие названия, и менять их не следует.

— А если речь пойдет об улицах в городах, которые пока еще принадлежат германскому Рейху? — Судаев недобро усмехнулся. — Не сейчас, конечно, же — после войны.

— Которую еще предстоит выиграть, ваше благородие.

Странно, но разговоры о непременной грядущей победе — как и тогда, с Шестопаловым — не вызывали у меня ничего, кроме раздражения. Судаев прекрасно делал свою работу — пожалуй, лучше любого конструктора-оружейника во всей Империи. Вряд ли он побоялся бы доверить даже собственную жизнь автоматической винтовке с нашей фабрики, и все же для него война скорее была возможностью испытать в деле свои разработки. Судаев не отличался сентиментальностью… да и вообще эмоций в нем было примерно же столько же, сколько в инструментах, наполнявших его обитель в городе.

А я еще не успел забыть имена парней и мужчин, не вернувшихся из Зеленой Рощи.

Тридцать два человека. Тридцать два конверта со свидетельствами о смерти, письмами и документами на компенсацию. И все до единого я вручил лично. Женам, сестрам, матерям и отцам — седым старикам с лицами, будто высеченным из камня: почти три четверти погибших были потомственными вояками. Разумеется, они знали, на что идут — как знали и их семьи. Меня благодарили без слез на глазах, иногда даже называли благодетелем… Но вряд ли хоть кто-то втайне не желал, чтобы я сам остался лежать на отмели вместо их сына или мужа.

— Думаете, императорская армия проиграет войну?

— Нет. Более того — я не допускаю даже мысли о подобном. — Я спокойно выдержал суровый взгляд Судаева. — Но не стоит делить шкуру медведя до того, как он испустит дух. Сейчас солдаты его величества сражаются с сильнейшей армией Европы.

— Значит, им нужно оружие — и как можно скорее. — Судаев чуть ли не силой отобрал у меня винтовку. — Я хочу, чтобы вы как получили патент и отдали распоряжение приступить к работе.

— Можете считать, что распоряжение у вас уже есть, — кивнул я. — А что касается патента — на заводе определенно есть те, в чьи прямые обязанности входит…

— Я не хочу к ним обращаться. — Судаев швырнул сверток с винтовкой куда-то на заднее сиденье. — Слишком долго!

— Немногим дольше, чем тратить время на дорогу сюда — да еще и в такой час… — медленно проговорил я и, прищурившись, уточнил: — Вы ведь явились ко мне не поэтому? Верно, Алексей Иванович?

— Да, ваше сиятельство. — Судаев потупился и зачем-то убрал руки в карманы. — Есть… и другая причина.

— И какая же? — Я отступил на шаг и нахмурился. — Если уж вы появились здесь в такую рань — хотя бы потрудитесь…

— Я не доверяю своему окружению! — прошипел Судаев и, оглядевшись по сторонам, продолжил. — Вы не хуже меня знаете, что сейчас происходит в стране. Не хотелось бы, чтобы чертежи или, не дай Бог, образцы попали не в те руки.

— Что ж… Могу понять. — Я на мгновение задумался. — Не могу гарантировать, что работа нашей службы безопасности полностью лишена изъянов. И все же это весьма серьезное обвинение… Вы подозреваете кого-то конкретно, Алексей Иванович?

— Если я начну рассказывать о своих подозрениях — вам придется уволить сотни две человек, — мрачно ухмыльнулся Судаев. — И самое отвратительное, что без некоторых из них я не могу обходиться и дня. Что бы там ни говорили, над вашим оружием работает целая группа талантливых конструкторов и станочников. Одному человеку такое попросту не под силу.

— Догадываюсь, — вздохнул я. — Но тогда — что вы предлагаете?

— Принять меры. Хотя бы усилить охрану… и наладить учет. Признаться, я сам порой не слишком аккуратен и не всегда могу вспомнить, что еще лежит в каком-нибудь ящике — а что уже давно разобрано на запчасти. И все-таки мне кажется, — Судаев виновато втянул голову в плечи, — что несколько образцов… пропали.

Так себе новости. Не то, чтобы я готов был незамедлительно разделить подозрительность оружейника — он явно волновался сверх меры и, похоже, чуть ли не готовился устроить на заводе самую настоящую охоту на ведьм. И все же.

— Я не оставлю подобное без внимания… разумеется. — Я сложил руки на груди. — И все же напоминаю, что следить и за своими образцами, и за группой разработчиков — в первую очередь ваша собственная задача, Алексей Иванович.

— Я знаю, — огрызнулся Судаев. — Делаю все, что от меня зависит. И, как видите, даже немного больше… Эту винтовку я собирал лично, один.

— И замечательно. — Я склонил голову. — Тогда завтра я непременно велю Настасье Архиповне лично заняться патентом. Ей мы оба можем доверять, как самим себе.

— Почему только завтра?!

— Алексей Иванович, пожалейте несчастную девушку, — усмехнулся я. — Сегодня у Настасьи Архиповны выходной… И у меня, вообще-то, тоже.

— Выглядишь… просто сногсшибательно.

Я не соврал: Настасье всегда было не занимать эффектности, но сегодня она буквально превзошла сама себя. Или я просто слишком привык видеть ее или в строгом наряде, или в рабочей робе. Последние…

Полтора месяца? Полгода? Я уже успел забыть. Похоже, что целую вечность мы с ней встречались или на заводах, или в начальственных кабинетах. На тоскливых, зачастую бесполезных и немыслимо затянутых встречах, куда она непременно надевала деловые костюмы. Как правило — даже с брюками. И теперь я в очередной раз убедился — правильно делала: вздумай она вырядиться так, как сейчас, все — от работяг до самых серьезных старичков-министров, за исключением разве что непробиваемо-железного Судаева, едва ли смогли бы сосредоточиться на переговорах хоть на минуту.

Туфли на тонком каблуке, юбка — короткая, но в меру. Не знаю, помогала ли Настасье какая-нибудь столичная модистка, или она сама сумела подобрать идеальный баланс: ноги в светлых колготках — а может, и чулках — выглядели весьма… игриво — и все же без излишеств или намека на вульгарность. Светлая блузка с коротким рукавом казалась почти деловой, но все равно не могла скрыть формы под ней. Наверняка была еще и куртка — но ее из-за жары пришлось оставить в машине.

За прошедший с нашего знакомства год Настасья повзрослела, превратившись из крепостной девчонки с замашками сердитого подростка в женщину. Разумную, взрослую и невыносимо-серьезную — настолько, что я иногда даже скучал по той, что могла без разговоров засветить гаечным ключом даже сиятельному князю.

— Да ладно тебе, благородие. Как обычно я выгляжу.

Настасья смущенно поправила волосы — тоже преобразившиеся. Похоже, она чуть состригла кончики, а непослушную огненно-рыжую копну уложила в модные этим летом крупные локоны. Вряд ли сама — скорее специально ездила в город спозаранку — а потом вернулась обратно в Елизаветино.

И все это ради того, чтобы провести всего один день со мной.

— Нет, не как обычно. — Я поправил ворот рубашки. — Пустишь за руль?.. Хотя, нет. Давай лучше ты.

Настасья водила уже давно, но при мне почему-то стеснялась. Хотя и это у нее наверняка получалось неплохо — если уж она сумела освоить полный школьный курс и уже поступила в Политех. На инженера-конструктора, разумеется. Я представления не имел, где бедняжка собиралась найти время ходить в классы, однако не сомневался: найдет. Как говорил кто-то из великих — талантливый человек талантлив во всем.

Ворота перед нами раскрылись, и машина неторопливо покатилась по дороге. Скрытый под капотом могучий четырехцилиндровый двигатель нетерпеливо порыкивал, будто подначивая придавить газ и поскорее вырваться с пылящего грунта в родную стихию — на шоссе со свежим асфальтом. Но Настасья сразу дала мотору понять, кто здесь хозяин: ехала не спеша, пока не свернула за знак.

И только там обе они — и машина, и водительница — буквально преобразились. Двигатель грозно рыкнул, бросая стальное красное тело машины перед, и мы помчались. Так быстро, будто и вовсе не касались колесами дороги, а на самом деле летели низко над землей. Может, это авто чуть не добирало звериной мощи — в отличие от моего — зато подвеска работала безупречно, глотая любые неровности асфальта. Да и сама Настасья орудовала рычагом и педалями без единой ошибки: чуть закусила губу, нахмурилась — и переключала передачи так, что я не успевал даже почувствовать, как мотор на мгновение сбрасывает обороты.

Первые несколько километров я на всякий случай поглядывал и вперед, и в зеркала, но помощь Настасье явно не требовалась. Так что оставалось только развалиться на пассажирском сиденье, опустить стекло, подставить лицо теплому ветру и, наконец, расслабиться. Хотя бы постараться перестать думать и выбросить из головы документы, встречи, договоренности, планы…

Получалось так себе. И, похоже, не только у меня.

— Ты уже видел новый панцер Шестопалова? — поинтересовалась Настасья.

— Главным образом — на чертежах и фотографиях. — Я пожал плечами. — Но если хотя бы половина из того, что про него рассказывают, правда — машина действительно интересная.

— Еще какая. — Настасья чуть добавила газу, обгоняя автобус. — Броня спереди в полтора раза толще, чем на первой модели. Другая подвеска, высота меньше на полметра, щиты закруглены…

— Пушка вместо пулемета, — напомнил я.

Шестопалов чуть ли не с самых первых дней буквально бредил идеей усилить вооружение боевой машины. Они с Судаевым даже выкупили несколько списанных полковых орудий, укоротили ствол и попытались втиснуть здоровенную замковую часть под броню. Насколько я помнил, получилось так себе — для экипажа и топливных баков стало катастрофически мало места. Дело явно шло к разработки пушки уменьшенного калибра специально под панцер.

Но — шло. Императорская армия уже выкупила всю первую партию машин, подписала договор на вторую и с явным интересом присматривалась к третьей. Впрочем, рассчитывать на чудо пока, увы, не приходилось.

— А вот мотор — барахло. — Настасья будто прочитала мои мысли. — Дымит, масло ведрами съедает… Еще и клинит. Три раза за месяц перебирали.

— Клинит — это плохо, — вздохнул я. — Мне-то другое рассказывали.

— Ну едет, хорошо. Что есть — то есть. От первых моделей убегает, как американский “Мустанг” от трактора — только солярку заливай. — Настасья улыбнулась и покачала головой. — Крутится, с места рвет, чуть ли не прыгает. Стену сломает, если надо… Одна беда — ненадежный пока очень. Надо доводить до ума.

— Надо. Только на этот год уйдет. А их бы сейчас сейчас в Варшаву, хотя бы штук сорок… — мечтательно проговорил я. — И хрен теперь поймешь, что делать. То ли вторую модель лепить, то ли эту в срочном порядке.

— Корпус у третьей лучше, и ходовая тоже. — Настасья на мгновение задумалась. — А двигатель и потом можно другой воткнуть. Все равно они у панцеров через месяц — под замену, если ездить.

— Точно! А еще можно бак переставить с… Так! — Я откинулся на спинку и рассмеялся! — Насть, ну что такое? Сама же вчера говорила — ни слова про работу. А теперь чего?

Вместо ответа Настасья нахмурилась — и вдруг вдавила тормоз с такой силой, что машина с диким визгом покрышек заметалась по дороге. Ремень безопасности впился в плечо, и я от неожиданности едва не влетел лицом в торпеду. Первой мыслью было вцепиться в руль и вывернуть хоть куда-нибудь, но Настасья неплохо справилась и без меня. Она делала что-то немыслимо-странное — но явно делала это сознательно.

Машина еще несколько раз вильнула по асфальту, съехала на обочину и там остановилась, подняв в воздух целое облако пыли. И пока я пытался сообразить, что вообще происходит, Настасья уже отстегнула ремень и развернулась ко мне. Вид у нее при этом был такой, будто я то ли сказал, то ли сделал что-то… явно не то. Зеленые глазищи метали молнии, щеки покраснели, а ноздри раздувались так, что веснушки заплясали даже на щеках.

— Правильно, благородие. Ну ее, эту работу! — выдохнула Настасья.

И вдруг обхватила мою голову руками, притянула к себе и поцеловала. Неловко, едва не укусив за губу — но с такой страстью, что не ответил бы на такую ласку, пожалуй, только покойник. Не знаю, сколько это продолжалось — но дорожная пыль вокруг успела улечься, а в машине стало даже жарче, чем было раньше.

— Уф-ф-ф, — выдохнул я, чуть отстраняясь. — Вот это выходной… Что такое на тебя нашло, Насть?

— Да ничего, благородие! Надоело уже просто. У тебя целый год — то народники, то панцеры, то крейсер, то Зеленая Роща, то еще чего… А теперь вот — война. — Настасья сердито фыркнула. — Я даже не знаю, куда ты уедешь дальше. Может, вообще на фронт, к Варшаве. Не знаю, вернешься ли… вообще ничего не знаю!

— Ну… если тебе станет легче — я тоже не…

— И ты не знаешь! — Настасья схватила меня за рубашку на груди. — Никто не знает. Поэтому я и решила: лучше уж… вот это — чем вообще никак. Понимаешь?

Целый год мы старательно изображали деловых партнеров, работали бок о бок, решали немыслимо сложные вопросы, продавливали вплоть до министерства все, что можно было продавить, вдыхали жизнь в рабочие союзы, грызлись с собственными поверенными за чужие пенсии. Настасья поднялась от простой крестьянской девчонки до первого человека на всех фабриках, принадлежавших фамилии Горчаковых. Я из бестолкового недоросля-лицеиста стал наследником рода и камер-юнкером, доверенным лицом самого императора.

Но вместе с нами росла и стена, разделявшая нас. Тонкая, почти прозрачная — но оттого не менее прочная. Мы сами возводили ее, в четыре руки укладывая ледяные кирпичики один за одним… ровно год, чуть ли день в день. Жили каждый своей жизнью, стали чужими, не задавали лишних вопросов. Наверное, так было удобнее — мне уж точно.

И вдруг эта самая стена исчезла. Не осела, растаяв в пламени Настасьиных поцелуев, а с тихим звоном пошла трещинами и осыпалась, будто ее и не было вовсе. Остались только мы вдвоем — и день, который еще не закончился. Может, всего один — зато наш, целиком и полностью.

— Не знаю, как ты — а я больше ждать не собираюсь, благородие, — всхлипнула Настасья, забираясь лицом куда-то мне под мышку. — Иначе точно не дождусь.

Я промолчал — просто не нашел нужных слов — и несколько минут мы просто сидели, обнявшись. Мимо проносились машины, неторопливо пылили грузовики… один водитель даже собрался было остановиться узнать, в чем дело — но, видимо, сообразил, что мы прекрасно обойдемся и без него. Я бы, пожалуй, провел так хоть целый день, но Настасья зашевелилась под боком, неуклюже ткнулась губами мне куда-то между шеей и ключицей и снова устроилась в кресле.

— Ладно, благородие, — вздохнула она. — Поехали.

— Куда?

— В город… ко мне. Только давай ты за рулем, ладно? — Настасья вдруг отвела глаза и густо покраснела. — У меня руки дрожат.

На кухню я выходил на цыпочках — Настасья еще спала. Крепко, можно сказать, мертвым сном — как и положено спать человеку, у которого позади был нелегкий день… и нелегкая ночь. Конечно, через часа два с небольшим ее уже ждали на Путиловском, потом на совете инвесторов, потом у поверенного… но еще хоть немного отдыха она точно заслужила.

А уж позавтракать смогу и сам — тем более, что есть почему-то до сих пор не хотелось.

Так что я вскипятил чай — прямо в кружке, магией, чтобы не шуметь плитой и чайником — и уселся за стол у окна. Солнце уже поднялось над крышами. Ржавыми, угловатыми и абсолютно одинаковыми. Они нестройными рядами выстраивалось до самой зелени вдалеке. Ничего примечательного я так и не разглядел — да и вряд ли стоило ожидать каких-то особенных видов с кухни маленькой квартирки на рабочей окраине.

Настасья могла бы позволить себе жилье куда солиднее, но то ли экономила, то ли стеснялась — а скорее просто не желала тратить даже лишней минуты на дорогу из Елизаветино или откуда-нибудь из центра города. По сравнению с коммуналками на нижних этажах, в которых ютились по несколько семей, однокомнатная квартира под крышей считалась чуть ли не императорскими покоями, но на мой вкус, конечно же, выглядела скромнее некуда. И все же мне тут нравилось. За несколько месяцев стены будто успели запомнить Настасью, перенять ее привычки и буквально стать родными. Все лежало на своем месте. Чисто, аккуратно, прибрано — хозяйка явно не позволяла себе разводить пыль по углам, хотя наверняка обычно появлялась дома только к ночи.

Рабочие дворы за окном еще даже не начали просыпаться — кругом было настолько тихо, что я через открытую форточку даже смог услышать бормотание радио у кого-то из соседей. Не очень отчетливо, конечно — немного мешал легкий ветерок над крышами, да и сам простенький аппарат иногда сбивался, будто заикаясь, и щедро насыпал помех. И все же большую часть слов мне удалось разобрать.

Похоже, какой-то очередной выпуск новостей — в последнее время они переполнили даже музыкальные радиостанции. Даже беззаботную молодежь теперь куда больше волновали новости: политика, реформы Государственного совета, армия, экономика. Но в первую очередь, конечно же, война. И именно о ней сейчас и говорил диктор. До нас с дедом слухи с фронта доходили обычно на день-два быстрее, чем по официальным каналам — да и основания… скажем так, доверять источникам, были куда солиднее. Так что ничего неожиданного я не услышал.

Армия Рейха продвинулись еще дальше на восток и заняли практически весь левый берег Вислы. Пока держалась только Варшава — слишком уж хорошо местные вояки укрепили город. И слишком много в столице Царства Польского было Одаренных. Но даже им сейчас приходилось несладко: германские генералы не только согнали туда чуть ли не пару сотен панцеров, но и активно использовали авиацию. Не привычные могучие дирижабли, которые без особого труда могли сбить опытные боевые маги, а аэропланы. Крохотные юркие машины, одинаково хорошо годившиеся и для разведки, и для расстрела пехоты на марше, и даже для забрасывания бомбами окопов и укреплений.

Конечно, и у Рейха счет потерь шел на десятки единиц и воздушной, и наземной техники, но дед рассказывал, что часть аэропланов оказалась таинственным образом практически неуязвима к магии. Как именно — догадаться несложно.

Впрочем, по радио об этом почему-то предпочитали умалчивать. Вряд ли не знали — скорее получили строгое указание сверху не разводить панику. Так или иначе, пока расклад сил выглядел не то, чтобы удручающе, но уж точно не радостно: Рейх каким-то образом смог подготовиться к войне, наклепав целую тучу современной смертоносной техники, включая гигантов вроде того же “Бисмарка”, а штаб императорской армии или знал обо всем этом слишком мало, или не знал вообще.

Кто-то в военной разведке обделался по полной. Впрочем, я скорее поставил бы на то, что и тут поработали Орловские прихвостни. Среди названных Куракиным предателей было немало армейских чинов, и теперь Багратион…

— О чем задумался?

От неожиданности я едва не подпрыгнул. Видимо, радиола где-то за окном заглушили шаги, и Настасья прокралась на кухню незаметно. Оборачиваясь, я ожидал увидеть ее в простыне — а может, и вообще в чем мать родила — но она уже успела спрятать всю красоту под халат. Не самый длинный, но скорее не соблазнительный, а забавный: из недорогой ткани, ярко-красный, с какими-то китайскими мотивами. Бамбук, панды в соломенных шляпах и бессовестно-толстые человекоподобные тигры в свободных шароварах.

Впрочем, даже такое Настасью ничуть не портило — наоборот, скорее даже добавляло какой-то уютной притягательности. На мгновение мне даже захотелось вышвырнуть из головы новости из-под Варшавы и всякие мысли о войне — а заодно и плюнуть на работу и совещания, оставить на подоконнике кружку с чаем, подняться и…

Вот только выражение лица Настасьи ни к чему подобному, увы, не располагало. Она нахмурилась, подперла плечом дверной проем и смотрела так, будто застукала меня за чем нелицеприятным.

— Новости слушаешь, да?

— Да так… Чая пью. — Я неопределенно пожал плечами. — Сижу. Не хотел тебя будить.

— Я тоже все время слушаю, благородие. Иногда даже ночью просыпаюсь. — Настасья поджала губы и шумно выдохнула через нос. — Если бы не работа — наверное, вообще бы уже умом тронулась… Страшно!

— Сейчас всем страшно, Настюш. — Я поднялся со стула. — Все будет хорошо. Может, не сразу — но точно будет.

— А ты? Уедешь в Варшаву? — Настасья шагнула навстречу и ткнулась мне в грудь рыжей макушкой. — Тебя ведь могут затребовать в армию… Ты очень сильный, я знаю — поэтому могут!

— Ну… пока не затребовали, — усмехнулся я. — Правда, в моем случае спокойная жизнь не светит даже в столице.

— Вот этого я и боюсь. Ты у меня такой, благородие — вечно куда-то да влезешь. А мне только сидеть да ждать. — Настасья задрала голову и посмотрела мне в глаза. — Ты хоть немного представляешь — что дальше?

— Дальше?..

Я чуть отстранился и прислушался. Ничего не изменилось — все так же молчали ржавые крыши за окном и все так же бормотало соседское радио. Возникшее странное чувство относилось вовсе не к шуму — да и шума на самом деле никакого и было. Просто за мной приехали.

Или?..

Нет. Все-таки приехали.

— А дальше, Настюш, мне придется тебя покинуть. — Я осторожно пригладил непослушную рыжую шевелюру. — Потому что где-то через пять минут около твоего дома остановится машина, в которой сидит мой дед. И он будет очень недоволен, если меня придется ждать. Я из вредности поворчу, но потом сдамся и поеду с ним… неважно, куда. По делам.

На мгновение показалось, что Настасья сейчас обидится. Но мои слова, похоже, вызвали у нее больше любопытства, чем справедливого возмущения.

— Как это так, благородие? — недоверчиво спросила она. — Все расписал, раз и два. Ты что, еще и будущее видеть научился?

— Нет. — Я заставил себя выпустить Настасью из объятий и поплелся в прихожую — надевать ботинки. — Деда почувствовал Даром. А про остальное — просто догадался. Старик просто так не приедет.

— Ясно.

В голосе Настасьи все-таки прорезалось недовольство — которое она, впрочем, оставила при себе. Неловко поцеловала на прощание и даже попыталась улыбнуться, закрывая за мной дверь. Шагая по лестнице я пару раз на полном серьезе думал плюнуть на все и вернуться хотя бы еще ненадолго, но с деда сталось бы вытащить меня из квартиры силком.

Он сидел в машине один — на месте пассажира. Скорее всего, уже отпустил шофера: я ни разу не видел, чтобы дед водил сам. Может, вообще не умел — но спрашивать я, понятное дело, не собирался. Так или иначе, он дожидался меня в одиночестве, а это означало, что поехать мы можем только в одно место.

— Мог бы и побыстрее, — беззлобно проворчал дед.

— Ну… Имею же я право на личную жизнь, в конце концов.

— Нет. Не имеешь. Как наследник рода Горчаковых и человек, который сейчас обладает большим влиянием, чем любой министр — не имеешь. — Дед откинулся на спинку сиденья. — Впрочем, если уж на то пошло, я бы не отказался от здоровых рыжеволосых бастардов.

— Дед!

— Вот именно, что дед. А пора бы уже стать и прадедом — а у тебя на женитьбу нет ни времени, ни, похоже, желания. Страна вступила в войну, и одному Богу известно, чем это все закончится. — Дед протяжно вздохнул. — Случись что — незаконнорожденный наследник все-таки лучше, чем вообще никакого.

— Ты хоть представляешь, насколько это отвратительно звучит? — усмехнулся я, заводя мотор. — Мы едем в…

— Да. Именно туда, — кивнул дед.

О конечной точке он не любил говорить — даже наедине. То ли считал, что нам уже пора бы учиться общаться исключительно ментально, то ли настолько опасался слежки или чего-то в этом роде.

Впрочем, как раз тут я его стремление к секретности полностью разделял.

— Может, и отвратительно, — продолжил дед. — Но сейчас любой сильный Одаренный моложе моего возраста рискует загреметь на фронт. Со всеми вытекающими.

— Думаю, Павлу я пока еще нужнее здесь. — Я вывернул руль, выезжая из двора на дорогу. — Хотя некоторые наследники родов сейчас рвутся за Вислу добровольцами.

— Надеюсь, ты не собираешься последовать их примеру? — фыркнул дед.

Я уже задавал себе этот вопрос — не раз и не два. И не то, чтобы ответ мне нравился — но другого не было — да, пожалуй, и быть не могло.

— Нет. Не собираюсь. — Я крутанул ручку, чуть опуская стекло. — Хоть пылкие барышни в кулуарах теперь легко бросаются словами вроде “трус” или “предатель”.

— К черту пылких барышень. — Дед сердито засопел. — Ты полководец, а не солдат — нравится тебе это, или нет. И принесешь в тысячу раз больше пользу, оставаясь в столице. Я уже не говорю о том, что сейчас даже Одаренный первого класса может поймать пулю и совершенно идиотским образом скончаться, попав под “глушилку”… В общем, мне приятно слышать, что пример покойного графа Орлова тебя хоть чему-то научил.

— Именно так. Хотя отбиваться от болтунов с каждым днем все сложнее. Можно сказать, война сейчас становиться модной, — поморщился я. — Даже его величество на приемах щеголяет в мундире гвардейского егерского полка.

— Вот как? А что ты сам обо всем этом думаешь? — Дед прищурился, глядя на меня — и вдруг махнул рукой. — Впрочем, ладно… Ты ведь понимаешь, ради чего я оторвал тебя от столь приятных дел?

— Нет. — Я пожал плечами. — Но вариантов немного.

— Как обычно. Только на этот раз все куда серьезнее. — Дед пригнулся ко мне и чуть понизил голос, будто нас могли подслушать. — Кажется, я теперь знаю, как делают штуковины, которые могут превратить меня в бездарную столетнюю развалину!

Бывшая фабрика Штерна изменилась не так уж сильно. Исчезла родовая эмблема на воротах, разбежались немцы из высшего руководства… и, пожалуй, все. Те же самые здания из темного кирпича, впитавшие сажу из труб. Те же рабочие в робах, тележки, какие-то ящики… Даже заказы и продукция — те же. Оружие для императорской армии и кое-какая мелочевка.

Мы с дедом выкупили разорившееся предприятие еще зимой. Старший из Штернов, разумеется, не удосужился приехать из Мюнхена лично — прислал документы через поверенных. Не торговался, сбросив семейное достояние буквально за бесценок… но замести следы все-таки успел. Андрей Георгиевич со всей службой безопасности так и не смог ничего отыскать: то ли вывезли сами немцы, то ли утащил в застенки Третьего отделения Багратион, когда расследовал загадочные обстоятельства гибели прошлого владельца.

Впрочем, сегодня нас интересовали вовсе не события чуть ли не годичной давности. Дед неторопливо шагал к зданию в самом дальнем конце фабричной территории. Раньше там располагался то ли склад, то ли вообще чуть ли не свалка. Поэтому и выглядела двухэтажная постройка совсем задрипанной и жалкой — даже по сравнению со своими не самыми приглядыми соседками.

Толковый хозяйственник подобного бы точно не потерпел. Непременно приказал бы навести порядок, отремонтировать покосившиеся двери, вставить стекла, прибраться, подкрасить, что следует — а потом использовать полезные квадратные метры для дела. Местный директор, разумеется, был толковым хозяйственником — других мы с дедом не держали.

Но любой, кто приближался к двери развалюхи более, чем на пятнадцать шагов, всякий раз вспоминал о каком-нибудь деле. Не просто важном, а к тому же еще и требующим незамедлительного завершения. Маляры убегали замазывать надписи на заборе, плотники уносили инструменты в цех по соседству, а сам директор, наверное, мчался проверить, не забыл ли закрыть сейф с документами на второй ключ.

Дедово плетение не давало сбоев — и он наверняка подстраховался и вторым, и третьим, и даже четвертым контуром. Кое-какие не получалось даже нащупать, хоть магия пятого класса в последнее время давалась мне почти без труда, и я уже понемногу присматривался к четвертому. Почти безупречная маскировка… от всех. Простые смертные обходили здание стороной, а сильным Одаренным в такой дыре делать было нечего.

— Может, все-таки расскажешь, что за озарение с тобой приключилось? — поинтересовался я, догоняя деда.

Тот будто сбросил полвека разом — шагал так бодро, что то и дело забывал опереться на любимую трость. Давненько я уже не видел деда таким суетливым, встревоженным — но одновременно и довольным. Его лицо буквально сияло. Одному Богу известно, сколько старик просидел в развалюхе на задворках фабрики, пытаясь разобраться с загадкой покойного графа Орлова.

Но, похоже, все-таки разобрался.

— Имей терпение. — Дед открыл дверь и отошел в сторону, пропуская меня вперед. — О таких вещах не стоит говорить на улице.

Да, внутри определенно было безопаснее — я почти физически ощущал, как плетения запредельной мощи буквально отрезали нас от всего внешнего мира. Усилиями деда древнее полуразвалившееся здание стало почти таким же схроном, как подземелья Зимнего или Петропавловской крепости. Мы могли бы устроить тут что угодно… ВООБЩЕ что угодно — и снаружи не услышали бы даже звука. И даже мышь не смогла бы пробраться в…

— Тихо! — Дед резко остановился на месте и поднял руку. — Не двигайся… И готовь Щит.

Сам он от подобного, впрочем, воздержался. Я ощутил расходящуюся во все стороны мерную пульсацию Дара, но на защитные плетения или боевую магию это походило мало. Дед то ли не чувствовал реальной опасности… то ли заметил то, что попадало скорее в другую категорию проблем.

— Эх-х-х, — протяжно вздохнул он, с негромким стуком опуская кончик трости на пол. — Хватит тебе уже прятаться. Выходи давай, Петр Александрович… Ну правда, чего ты? Как маленький, ей-Богу.

Несколько мгновений я тупо пялился в темноту перед нами, но потом темнота ожила. Зашевелилась, будто сползаясь из дальних углов, сплелась в клубок — и вытянулась в высокую фигуру в черном.

— Ну как так-то, Александр Константинович? У меня маскировка на уровне первого класса, а вы ее…

Вид у Багратиона — насколько я вообще мог разглядеть в полумраке — был не то, чтобы удивленный или раздосадованный — скорее какой-то обиженный. Как у нашкодившего гимназиста, которого поймали с папиросой за углом и отодрали за уши. Бояться его светлости, конечно же, было нечего — хоть дед и застукал его, что называется, с поличным.

А вот гордость пострадала. И еще как.

— Пора бы уже запомнить, что деление на магические классы по сути своей весьма относительно. — Дед усмехнулся и поучительно пригрозил Багратиону пальцем. — В отличие от опыта, которого у меня, кстати, ровно вдвое больше.

Его светлость не ответил — только молча склонил голову и насупился пуще прежнего. Наверняка за годы государевой службы в высших чинах он успел отвыкнуть от ощущения, когда тебя отчитывают — а ты при этом вынужден если не каяться, то хотя бы держать язык за зубами. Дед же напротив, явно искренне наслаждался конфузом своего извечного противника, но настоящего напряжения между ними не было… как и вражды.

Равный разговаривал с равным. Багратион в свои сорок пять с хвостиком успел набрать побольшу силы, чем дед — и заметно побольше, а вот в умении пользоваться родовой магией пока еще уступал. Видимо, поэтому и не смог вскрыть дедову защиту и просто поджидал нас, укрывшись маскировочным плетением — а теперь еще и попался.

— И что прикажешь с тобой делать? — Дед ловко перехватил трость и сложил руки на груди. — Ладно уж, пойдем. Покажу тебе свои… петербургские тайны.

Я едва не уронил челюсть на пол. А Багратион, похоже, удивился и того больше. Вряд ли он ожидал, что все получится так просто… и одновременно — так странно. Но мы не ослышались: дед действительно приглашал проследовать за собой нас обоих.

— Пойдем-пойдем, — повторил он. — А что еще делать? Не покажу — так мне потом внука поедом есть будешь.

Багратион снова отмолчался — но на его лице на мгновение мелькнуло недовольство, будто добиться цели столь неожиданном способом почему-то оказалось ниже светлейшего достоинства. Но возражать, разумеется, не стал — пошел за нами, спустился по лестнице в цоколь здания и терпеливо ждал, пока дед распустит очередные сторожевые плетения.

И только когда магия распалась, вокруг зажегся свет — самый обычный электрический. Его хватило достать даже до самых темных и грязных углов помещения, заваленных каким-то железками — то ли останками древних станков, то ли просто неудачными заготовками. Но на них, понятное дело, не смотрел никто — и меня, и уж тем более Багратиона занимала огромная машина посередине.

Когда я был здесь в последний раз, она выглядела раза в полтора меньше — зато теперь оккупировала чуть ли не половину цоколя, возвышаясь до самого потолка. Куча толстенных проводов еще оставались неподключенными и просто валялись по полу, но большая часть уже заняла свое место, протянувшись к каким-то коробам с надписями. Кажется, в основном на английском, хотя пару немецких слов я точно разглядел. Коробы крепились к здоровенной раме, а она в свою очередь удерживала механизмы и панели с кнопками. Но самой важной деталью установки, конечно же, была похожая на телескоп штуковина, нацеленная узкой частью вниз, на что-то вроде круглого алюминиевого столика диаметром в метр. В темноте все это можно было бы принять за гигантский сверлильный станок или фрезу.

Но никакой фрезой здоровенная железяка из подвала усадьбы Зеленой Рощи, ясное дело, не была.

Я мог только догадываться, кого привлекали к восстановлению поврежденной электрики и механизмов — и что случилось с работягами после этого. С деда вполне сталось бы покопаться в чужих головах, чтобы убрать лишние воспоминания… если не похуже.

Чего уж там — я и сам вдруг засомневался, что был здесь четыре раза за все время, а не пять или шесть.

Багратион явно был впечатлен: перед тем, как заговорить, он несколько раз прошелся туда-сюда, разглядывая машину чуть ли не со всех сторон. Не знаю, какие мысли успели прийти ему в голову, и что его светлость при этом почувствовал — даже сейчас глава Третьего отделения собственной его величества канцелярии не изменил себе: никаких эмоций я не смог ни прочитать по лицу, ни даже почувствовать Даром.

— Непростая конструкция, — наконец, проговорил Багратион. — Я не силен в технике, но, подозреваю, создание подобного потребовало немалых сил — и еще больших средств.

— Я не имею к этому никакого отношения. — Дед пожал плечами. — Эта машина — все, что от нее на тот момент оставалось — боевой трофей моего внука. Наследие покойного графа Орлова, если хотите.

— Что-то такое я и предполагал, — кивнул Багратион. — Род Горчаковых вряд ли стал бы прятать в подвале… что-то обыденное. И уж тем более вы бы не стали уделять этому столько своего времени, Александр Константинович. Правда, я все еще могу лишь догадываться, для чего служит подобный механизм.

— Не сомневаюсь, что вы догадываетесь верно, Петр Александрович, — хмуро отозвался дед. — Так или иначе — перед нами тот самый неуловимый противник, что угрожает самому существованию мира под властью Одаренных… Похоже, все это время мы не видели то, что буквально лежит на поверхности.

— Так, значит…

— Да, Петр Александрович. Именно так. Никакого сверхсильного мага, способного удерживать контур такой сложности, не существует в природе. — Дед с размаху опустил ладонь на алюминиевый столик. — Плетения создает машина!

Я уже давно предполагал что-то подобное — пожалуй, с того самого дня, как Багратион рассказал о безупречной структуре плетения. Ровные линии, запредельная сложность, идеальный расчет — и идеально же исполнение, не подвластное человеку — будь он хоть трижды величайшим из великих магов.

Одаренный — а скорее даже несколько — могли служить источником энергии, но для создания контура непременно должен был использоваться… некий прибор. Концентратор и приспособление, способное выводить линии и соединять их в структуру. Этакий магический ткацкий станок, использующий вместо нитей потоки чистой родовой магии.

Но последний вывод деда удивил даже меня. По всему выходило, что машина Орлова не только работала на электричестве — судя по толстенным проводам и трансформаторам — но и могла обходиться и вовсе без мага-оператора.

Или все-таки нет?

— Да, что-то подобное я предполагал… к сожалению. — Багратион протяжно вздохнул. — И более того — в каком-то смысле даже ожидал. Едва ли кто-то из вас, судари, станет спорить, что магия Одаренных по сути своей представляет лишь одну из форм энергии… вроде того же электричества или тепла. И вопрос воплощения одного в другого лично для меня, пожалуй, являлся лишь вопросом времени.

— Ваше утверждение о природе родового Дара по меньшей мере сомнительно, Петр Александрович. — Дед все-таки не удержался от колкости. — Но с самим выводом я поспорить, увы, не могу. Мы с внуком потратили немало времени на разгадку этой тайны — и она до сих пор не открылась нам целиком. И все же уже сейчас можно сказать, что эта машина действительно способна формировать поток энергии, фактически соответствующий линиям магического плетения. Иными словами…

— Иными словами — мы с вами больше не являемся единоличными властителями того, что принято называть родовым Даром аристократов, — мрачно усмехнулся Багратион. — Того, что даже церковь уже давно признала благодатью и божьей милостью, которой Всевышний наделяет достойные фамилии.

— Именно так, — кивнул дед. — Сама по себе возможность подавить родовой Дар уже была опасна, но это… Можно сказать, привычному нам миру приходит конец.

— Привычному ВАМ миру, Александр Константинович. — Багратион пожал плечами. — Лично я не придаю большого значения исключительности Одаренных родов, в отличие от…

— Не надо передергивать, — огрызнулся дед. — Только человек небольшого ума считает, что власть родов держится на одном лишь могуществе магии Источников. И даже собственного внука я вижу исключительным вовсе не из-за того, что он способен разрезать надвое германский панцер одной лишь силой воли. Дар когда-то стал основой современной аристократии — но сейчас он стоит немногим больше титула, который можно купить за деньги.

— Как вам будет угодно. — Багратион, похоже, не имел ровным счетом никакого желания в тысячный раз возобновлять старый спор. — Но вряд ли вы, судари, не согласитесь, что древние рода могут потерять куда больше, чем кто-либо еще.

— Отнюдь, Петр Александрович. — Дед хищно ухмыльнулся. — Подобное в конечном итоге может стоить вообще всего… и всем. Надеюсь, мне не нужно объяснять, почему я спрятал эту машину в тайне даже от вас? И почему нам сейчас нужно быть особенно благоразумными и держать язык за зубами даже тщательнее, чем раньше?

— Нет. Конечно же, не нужно, — вздохнул Багратион. — Но не ждите, что я стану благодарить вас за оказанное доверие.

— Без этого вполне можно обойтись. — Я все-таки решил влезть в беседу старших, чтобы не совсем уж не чувствовать себя истуканом. — В конце концов, мы всегда были на одной стороне, хоть порой и расходились во мнениях. И я прекрасно понимаю ваше стремление заполучить такую машину и изучить ее вдоль и поперек. Но поверьте, ваша светлость — сохранить все это в тайне сейчас куда важнее.

— И какой в этом смысл? — Багратион раздраженно поморщился. — Вести с фронта приходят каждый день, и, по-моему, уже ни для кого не секрет, что германский Рейх использует подавители магии на аэропланах и панцерах. Я уже не говорю про апрель, когда Дар исчез чуть ли не во всей столице. Не кажется ли вам, судари, что скрывать подобное уже несколько — как бы сказать — несвоевременно?

— Напротив, ваша светлость. — Я покачал головой. — Как раз сейчас — самое время. Одно дело слухи о неуязвимых к магии Одаренных панцерах или даже странные события в целом городе. И совсем другое — признать, что плетения может создавать не живой человек, а машина. Которая не устает, не ошибается и способна задавать структуру в десятки раз сложнее привычных… Начнется паника — такая, по сравнению с которой даже апрель покажется легкой суетой.

— И что вы предлагаете? — буркнул Багратион.

— В любом случае продолжать работу — здесь. Мы оформим пропуск вам и, возможно, нескольким вашим людям. Тем, кому вы можете довериться полностью.

Я на всякий случай скосился на деда, но тот молчал. То ли пока не имел особых возражений, то ли решил накопить их сразу побольше, чтобы размазать нас с Багратионом. А может, просто хотел понаблюдать за ходом моих мыслей — и уж в этом удовольствии я ему отказывать не собирался.

— Наверняка у Третьего отделения найдутся те, кто одинаково хорошо соображает и в природе магии, и в механизмах. Потому как нам троим, очевидно, попросту не хватит знаний, — продолжил я. — И все же эту машину следует держать в тайне от всех — столько, сколько мы сможем. Во всяком случае, пока сами не сможем воспроизводить “глушилки”. Пусть это позволит выиграть совсем немного времени — это все же куда лучше, чем ничего. Сейчас дорога каждая неделя, буквально каждый день.

— Ну, может, не до такой степени… — проскрипел дед.

— Подозреваю, именно до такой. И каждый отведенный нам час следует потратить с умом. Если раньше реформы можно было растягивать хоть на годы, то сейчас придется инициировать их немедленно. Отмена крепостного права, пенсии, контроль за всеми судебными инстанциями… возможно, что-то еще. — Я на мгновение задумался. — Орлов и его шайка, похоже, сами не до конца понимали, какого джинна выпустили из бутылки. Всем нам прекрасно известно, что армия Рейха на данный момент самая многочисленная и технически оснащенная во всей Европе. В то время как Россия столетиями больше полагалась на мощь древних родов. Две державы уже вступили в войну, и этого мы изменить не в силах. Но от нас еще зависит, станет ли все это новым противостоянием Одаренных и простых смертных. А именно так это могут преподнести — рано или поздно. — Я сложил руки на груди. — Особенно если на стороне Рейха вдруг пожелают выступить державы, в которых уже давно не осталось сильных и влиятельных фамилий. А таких, уверен, найдется не так уж мало.

Дед слушал молча: даже не изменился в лице — только навалился на трость, будто немного устал стоять. А вот Багратиона моя речь, похоже, проняла сильнее. Его светлость поджал губы, чуть втянул голову в плечи и как-то странно нахохлился, вдруг став похожим на большую, могучую и хищную, но чем-то испуганную птицу.

— Думаю, что вы правы, князь, — тихо проговорил он. — У меня тоже есть опасения, что война России и германского Рейха — событие такого масштаба, что и соседние державы попросту не смогут остаться в стороне. Мне уже известно, что Османская империя стягивает войска к северу от Стамбула… и не только они. Разумеется, европейские монархи пока молчат и уж тем более воздерживаются от каких-либо активных действий, но…

— …с удовольствием сожрут того, кому на фронте повезет меньше, — закончил вместо Багратиона дед. — Впрочем, как и всегда. Что бы ни говорили восторженные юноши и барышни в светских салонах, нас ждет долгое противостояние. Армию и генералов боготворят, только пока они побеждают и идут вперед. Если войска его величества сдадут Варшаву, нас примутся давить со всех сторон. Могут снова начаться народные волнения. А это, в свою очередь, может привести к тому, о чем говорил Александр.

— Новая охота на ведьм и истребление Одаренных. — Я покачал головой. — Во всем мире. Не знаю, кто проиграет в этой войне — но победителей в ней не будет.

— Что ж… В таком случае, нам тем более стоит поскорее разобраться со всем этим. — Багратион кивнул в сторону Орловской машины. — Что вам, собственно, известно на настоящий момент, судари?

Эту часть я бы послушал и сам: в последнее время дел навалилось столько, что я не появлялся на фабрике Штерна чуть ли не полмесяца. А дед не из тех, кто стал бы докладывать о незначительных успехах или неудачах… тем более мне.

— К сожалению, не так много, как хотелось бы, — со вздохом отозвался дед. — И все же я смог запустить ее. Поток нестабильный — видимо, сбились какие-то настройки. Но если управлять механизмами напрямую, можно наблюдать линию контура. Конечно, далекую от того, что мы с вами видели на подавителях магии — но все-таки это уже плетение.

— Управлять напрямую… — Багратион подошел поближе и коснулся похожего на фрезу агрегата. — Но в таком случае контур будет скорее определяться работой рук оператора. И точность плетения будет куда меньше даже той, что вы или я сможем получить и без всякой машины.

— Именно так, Петр Александрович. Можете не обращать внимание на эти маховики и рукоятки. Настоящая голова у этой железной змеи — здесь. — Дед вытянул руку и легонько стукнул набалдашником трости по металлическому коробу чуть справа под круглым “столиком”. — Процессом управляет вычислительная машина. Именно она определяет последовательность работы механизмов и электрического концентратора. А сама последовательность, судя по всему, записывается на…

— Перфокарте? — Багратиону явно не терпелось поскорее докопаться до истины. — Я так и знал! Для такого плетения нужна целая программа, которая…

— На магнитной ленте. Я не так уж силен в технике, но мне говорили, что это самая современная разработка, можно сказать, передовая. И — предупреждая ваш вопрос, Петр Александрович. — Дед погрозил Багратиону тростью, не давая вставить и слова. — Нет, самой магнитной ленты у меня, к сожалению, нет. Она то ли сгорела при пожаре, то ли была вывезена Орловым еще раньше… Или ее вообще еще не успели ввезти.

— Откуда? — поинтересовался Багратион.

— Понятия не имею. — Дед пожал плечами. — Подозреваю, оттуда же, откуда его сиятельство получал самозарядные винтовки, патроны детали для панцеров, чертежи и все остальное — из Антверпена.

Камушек — точнее, даже изрядный булыжник — явно был в огород Багратиона. Его светлость снова насупился, но от замечаний, понятное дело, воздержался. Даже если Павел и простил бессменному шефу Третьего отделения столь солидный промах, немало нашлось и тех, кто помнил… и будет помнить еще долго.

— Бельгия. Крохотная страна, которая, фактически, еще и находится под протекторатом Франции. — Багратион то ли не заметил дедов выпад, то ли старательно делал вид. — Признаться, я скорее ожидал бы подобных посылок…

— Прямо из портов, принадлежащих германскому Рейху? — усмехнулся дед. — Вы ведь понимаете, что это почти ничего не значит? Груз мог идти транзитом откуда угодно. От османов или британцев, из ваших любимых Соединенных Штатов или хоть из Африки. В документах покойного Орлова нашлось немало интересного, но штуковины вроде этой, — Дед в очередной раз похлопал ладонью по машине, — его сиятельство определенно получал только из одного места. Антверпен указан во всех судовых документах.

— Его величество мог бы отправить запрос лично бельгийскому монарху. — Багратион шагнул вперед. — Конечно, власти редко лезут в дела оружейных компаний или частных пароходств, но…

— Раздобыть хоть какую-то информацию об истинному происхождении грузов Орлова было бы непросто и раньше. — Дед покачал головой. — А теперь — почти невозможно. На то, чтобы разобраться в одних финансовых схемах, уйдут недели.

— И все же это предстоит сделать, — вздохнул Багратион. — Если, конечно, мы хотим заранее знать, откуда еще стоит ожидать удара. Сама по себе Бельгия едва ли представляет серьезную угрозу, но национальная оружейная фабрика Антверпена имеет плотные связи с Соединенными Штатами.

— А это уже ваша работа, Петр Александрович. — Дед чуть подался вперед, навалившись на трость. — Если мне не изменяет память, у Третьего отделения канцелярии его величества сейчас достаточно людей, и многие даже сидят без дела. А у нас с внуком достаточно работы и без возни с иностранной почтой.

— Не сомневаюсь. Мне не пришло бы в голову даже просить вас о подобном. — Багратион чуть склонил голову. — Но что касается Александра… Боюсь, на него у императора есть свои планы.

— И какие же? — ехидно поинтересовался я. — И когда именно его величество собирался мне об этом сообщить?

— В самое ближайшее время, конечно же.

В голосе Багратиона прорезалось плохо скрываемое удовлетворение. Дед основательно уел его — и даже такая крохотная возможность отыграться наверняка показалась весьма привлекательной… Но все же не настолько, чтобы злорадствовать в открытую.

— Я догадываюсь, о чем хочет просить император. — Багратион прищурился и едва заметно улыбнулся. — Но, думаю, будет куда корректнее, если вы с его величеством поговорите лично.

Приятно, когда хоть что-то не меняется. Особенно в те времена, когда сами основы государства и привычной жизни штормит и кидает по волнам, как щепку. В последнее время ощущал себя в Зимнем почти как дома — да и бывал, пожалуй, немногим реже. И уже успел выучить наизусть каждую ступеньку, каждый поворот и все до единого коридоры, ведущие в императорские покои.

Теперь меня пропускали здесь без вопросов и без проверок… ну, разве что убедившись, что я — это действительно я. Князь Горчаков, камер-юнкер его величества собственной персоной, пожаловавший к юному императору Павлу… нет, даже не на аудиенцию — так мои визиты не называли дажи придворные чины. Я просто приходил, когда считал нужным.

Впрочем, сегодня-то мне как раз пришлось явиться по высочайшему повелению. Слова, сказанные Багратионом на фабрике Штерна, сложно было назвать официальным приглашением, и все же я решил не тянуть — и устроить Павлу сюрприз.

Хотя бы для того, чтобы сюрприз не устроили мне.

— Ну, здравствуй, княже! — Его величество кивнул, не отрываясь взглядом от разложенных на столе бумаг. — Устраивайся… я сейчас, мигом.

Мигом, конечно же, не вышло: мне явно толсто намекнули на субординацию, которую следовало непременно соблюдать. Пусть я считался — да чего уж там, по сути, и был — чуть ли не вторым человеком в государстве, встречал меня все-таки первый. Его величество император всероссийский Павел Александрович из династии Романовых.

Так что я просто сидел напротив через стол, утопал в огромном кресле, и ждал, от нечего делать разглядывая обстановку огромного кабинета. Мне не приходилось посещать покойную государыню с официальными визитами во дворце, но что-то подсказывало: она предпочитала работать в другом месте. Не таком суровом, просторном и помпезном. Наверняка Екатерина Александровна предпочитала что-то попроще. Поменьше, посветлее и поуютнее, без давящих темных стен, книжных шкафов под потолок и здоровенных латных доспехов по углам, с которыми Павел, конечно же, не позволял привычных вольностей — вроде тех, что проделывал с

несчастным железным рыцарем в своей старой спальне. Местные стальные вояки выглядели начищенными, вальяжными и строгими — пожалуй, как и все здесь.

Кабинет — скорее всего, принадлежавший скончавшемуся много лет назад императору Александру — буквально источал из каждого угла, из каждой щели мужественность. Угловатую, тяжеловесную и концентрированно-серьезную. Видимо, поэтому Павел и пожелал работать здесь — то ли чувствовал себя поувереннее в отцовском кресле, то ли компенсировал солидностью обстановки недостаток собственной.

И это, как ни крути, работало: тот, кто занимался интерьером, определенно знал какой-то секрет. Кресло Павла за огромным столом из темного дерева стояло с моим на одном уровне, а сам император всероссийский заметно уступал мне и ростом, и шириной плеч — и все же с моего места казалось, будто я пожаловал в гости к человеку изрядной величины — и не только по чину. Павел непостижимым образом возвышался над всем сущим в кабинете, и кто угодно на моем месте чувствовал бы себя мелким и незначительным.

Не самое приятное ощущение — особенно когда его старательно и нарочито пытаются приправить томительным ожиданием. Павел прекрасно знал, что каждый день — включая весьма условные выходные — у меня расписан чуть ли не по минутам, но все равно продолжал старательно вглядываться в печатный листок.

Который ко всему прочему, похоже, еще и держал кверху ногами, перевернутым.

Такого я, конечно же, терпеть не собирался — поэтому и огрызался от всей души. В кабинете нас было только двое, так что можно было не стесняться: я развалился в кресле, закинул ногу на ногу, демонстративно зевнул и принялся глазеть по сторонам настолько бесцеремонно, что у висевшего на стене портрета Петра Великого, кажется, чуть покраснели щеки. И я, пожалуй, продолжал бы это бесконечно…

Но Павел не выдержал первым: неодобрительно кашлянул, отложил перевернутый листок и посмотрел на меня поверх очков: их его величество тоже носил для пущей солидности, как и мундир егерского полка с невесть откуда взявшимися орденами. На горничных, подавальщиц, солдат-караульных, придворных и, пожалуй, даже на некоторых министров молодецкий и суровый облик молодого императора наверняка действовал, как положено.

Но я почему-то вдруг почувствовал совершенно неуместное желание рассмеяться.

— Доброго дня, ваше величество… еще раз. — Я, не поднимаясь, изобразил легкий поклон. — Подозреваю, мне стоит извиниться, что я имел смелость пожаловать без подобающего приглашения, и все же…

— Да ладно тебе, княже, — отмахнулся Павел. — Приехал — значит, нужно.

Расслабленная поза, никаких свидетелей, печенье с чаем на краю стола, панибратское обращение и мой старый “титул” из училища. Его величество всем видом намекал, что беседа будет легкой, неформальной… но взгляд выдавал обратное. Пытливый, внимательный, будто бы спрашивающий: зачем же ты, Горчаков, пожаловал? На мгновение показалось, что меня буквально просвечивают насквозь.

Но только на мгновение.

— Угощайся, если есть желание. — Павел пододвинул блюдце с печеньем. — Твое любимое.

— Спасибо, государь, я ненадолго. И по делу.

— Ну, раз по делу — тогда рассказывай. Сам понимаю, время сейчас такое — самому некогда чаи гонять, — кивнул Павел. — С чем пожаловал?

— Это ты мне скажи. А то его светлость князь Багратион недавно обмолвился, что у императора, дескать, ко мне будет особое поручение. Он получается, знает — а мне и не сказали пока. — Я чуть подался вперед, улыбаясь. — Непорядок.

Павел несколько мгновений молча буравил меня взглядом, будто соображая, с какой стороны подступиться, но потом тихо выдохнул и полез куда-то в ящик стола.

— Есть у меня к тебе поручение, княже. Такое особое, что мало точно не покажется. Но пока вот на, погляди, — сказал он, выкладывая передо мной небольшую пачку фотографий. — Узнаешь… изделие.

Изделие я узнавал. И еще как — хоть и не сразу. Угловатый корпус, затворная часть с курком, будто отпиленная от немецкого “маузера”, длинный магазин перед скобой и деревянная ручка с выемками под пальцы спереди, чуть ли не на самом кончике ствола. Что-то похожее показывал мне Судаев в день нашего знакомства на фабрике. Автоматический пистолет, возможно, тот же самый…

Хотя, скорее нет: если память меня не подводила, у того ствол был подлиннее, а этот словно откромсали лобзиком. Магазин вдвое короче, корявый предохранитель… игрушка на фотографии выглядела уродливым братцем той, что мне случалось подержать в своих руках. Я бы даже предположил, что это всего лишь неаккуратная копия, если бы не эмблема оружейных мастерских Горчаковых — оттиск на вороненом металле.

— Знакомый вензель, — усмехнулся я. — И знакомое оружие — хоть я и представить не могу, кто притащил тебе эти фотографии. Насколько я знаю, эта разработка пока еще не пошла в серию, и ее не должны были даже…

— Поверь, я бы на твоем месте не переживал за какие-то там утечки из сборочных цехов. Боюсь, все… намного хуже. — Павел сгреб фотографии ладонью и отодвинул в сторону. — Именно из этого оружия двадцать восьмого июля и застрелили германского кайзера Вильгельма.

Мда-а-а… Похоже, Судаев все-таки не ошибся. В его непосредственном окружении на заводе действительно нашелся ушлый конструктор, который не только втихаря стащил опытный образец и переправил его в Варшаву, но и влепил на бок пистолета клеймо, которое в сложившейся ситуации выглядело в буквальном смысле автографом.

— Откуда?.. — осторожно начал я.

— Из проверенного источника. — Павел поджал губы. — Там были еще фотографии, княже, и куда более… красочные. Но их я тебе показывать не буду, ладно?

— Избавь, да, — поморщился я. — Видимо, про подделку можно даже не спрашивать, да?

— Именно. — Павел протяжно вздохнул и подпер голову ладонью. — Снимки подлинные, а о подробностях убийства известно немного: зачарованные пули, стреляли практически в упор, один из гостей на приеме.

— Кто? — встрепенулся я. — Известно, кто?..

— Фамилия тебе ни о чем не скажет. Какой-то нетитулованный дворянин родом из Петербурга. — Павел мрачно усмехнулся. — И допросить его по вполне понятным причинам уже не получится.

— Свидетели? — Я откинулся на спинку кресла. — Там наверняка присутствовала вся варшавская знать, а не только немцы. Неужели нельзя было?..

— Можно. И даже к местным службам у меня нет никаких претензий, — отозвался Павел. — Меня больше удивляет другое: снимки всплыли уже куда позже. Только через пару недель после начала войны.

— Тогда я вообще ничего не понимаю. — У меня на мгновение возникло ощущение, что его величество зачем-то решил поиграть со мной в угадайку. — Если честно, я даже не понимаю, какого, простите, черта немецкий кайзер делал в Варшаве.

— У нас была запланирована встреча. — Павел пожал плечами. — Никто не называл это переговорами, конечно же, но мы собирались обсудить в том числе и сложности на границе с Рейхом. Кайзер Вильгельм приехал на несколько дней раньше, остановился в гостях у губернатора… а дальше ты знаешь.

— Блеск, — буркнул я. — Просто замечательно.

Картина складывалась весьма занятная — а со стороны наверняка выглядела и того интереснее. Германский кайзер прибывает на встречу с императором. Но вместо хваленого русского гостеприимства его ждет… весьма жестокая и нелепая кончина. Невесть откуда взявшийся дворянин из Петербурга, которого наверняка даже не было в списке приглашенных, появляется на приеме, откидывает полу пиджака, достает оружие и проделывает в царственном теле Вильгельма Четвертого примерно десяток аккуратных отверстий.

Автоматическим пистолетом новой конструкции с клеймом фабрики Горчакова — ближайшего сподвижника и друга императора Павла. Убийца гибнет на месте, сраженный смертоносной магией, весь Рейх скорбит и возмущен вероломством русских, а канцлеру Каприви приходится услышать глос народа — и отдать приказ к наступлению немецким войскам.

По странному стечению обстоятельств сосредоточенным у восточных границ Царства Польского.

— Все это очень сильно похоже на спектакль, — вздохнул я. — Только не очень понятно — для кого именно.

— Ну… эти снимки видел не только я. — Павел поморщился и сердито ткнул в фотографии пальцем. — Судя по вестям из посольства, подобные письма также получили король бельгийский, император Франции, Папа Римский, губернатор…

— Можешь не продолжать.

Я с трудом подавил желание врезать кулаком по столу или запустить в стену чем-нибудь тяжелым. Наверное, что-то такое и должен чувствовать человек, вдруг осознавший, что все, чем он занимался последние полгода, если не больше, вдруг отправилось… нет, не то, чтобы псу под хвост — но куда-то в том направлении.

Орлов унес с собой могилу немало тайн. Видимо, в том числе и ту, что касалась далеко идущих планов — теперь уже неизвестно чьих именно. Кто-то — и вряд ли это был покойный кайзер Вильгельм — долго и старательно расшатывал обстановку и в Петербурге, и, похоже, чуть ли не во всей Европе.

И в конечном итоге — расшатал.

— Кажется, понимаю, к чему ты клонишь. — Я невесело усмехнулся. — Хочешь, чтобы я отправился в Варшаву расследовать убийство кайзера?

— Нет… Точнее, такие мысли у меня тоже были. — Павел махнул рукой. — Но хватит уже тебе отбирать хлеб у Багратиона и его конторы.

— Тогда — теряюсь в догадках, — отозвался я, — ваше величество.

— Есть у меня одна на уме одна авантюра, на которые ты так горазд, княже. — Павел откинулся на спинку кресла, чуть склонил голову набок и прищурился. — Но скажи… как у тебя с французским?

Вот так вопрос.

— Bien sûr je parle français… plus ou moins, — осторожно отозвался я. — Более-менее… Ваше величество.

— Тебе точно стоит немного попрактиковаться. — Павел явно посчитал мое произношение не безупречным. — Там, куда ты отправишься, русским владеют немногие.

— В Бельгию? — уточнил я. — Прямо в Антверпен, или…

— И снова не угадал. — Похоже, его величество испытывал некоторое удовольствие, удерживая меня в неизвестности. — Ты слишком ценная фигура, чтобы носиться по условно-нейтральному государству в поисках неизвестно чего.

Конечно, мне очень понравилось слово “ценная”. А вот фигура… Не то, чтобы я питал какие-то особенные иллюзии по поводу собственной значимости в масштабах войны двух крупнейших европейских держав — однако на определенное отношение со стороны однокашника — пусть даже бывшего — все-таки рассчитывал. Но, видимо, юный император уже достаточно прочно вжился в роль правителя державы — и мыслил соответствующе.

Нравится мне это — или нет.

— Я хочу, чтобы ты отправился во Францию. В Париж, ко двору императора Жозефа. В составе российской делегации, конечно же, — продолжил Павел. — И принял участие в тайных переговорах.

Я ничего не ответил, но сам мой вид, похоже, был настолько красноречив, что его величество не смог сдержать улыбку — и тут же принялся поспешно объяснять:

— Знаю, это кажется странным, но подумай сам, княже: война уже идет, и даже доказательство чьей-то чужой вины в убийстве кайзера вряд ли ее остановит. И любой, кто получил фотографии тайной почтой, в конечном итоге поверит не правде, а тому…

— Тому, что посчитает выгодным для собственной державы, — кивнул я. — Тут ты, без сомнения, прав. И император Жозеф уже наверняка решил, на чьей стороне выступит, если придется.

— Надеюсь, что нет. — Павел покачал головой. — Османы уже готовы наброситься на наши южные границы, хоть никто и не говорит о союзах с Рейхом. Да и англичане вряд ли останутся в стороне.

— Пожалуй, — вздохнул я. — Британский монарх вряд ли пожелает пропустить такое… веселье. Наверняка он уже примеривается к колониям в Африке. А может даже захочет под шумок оттяпать кусочек земли прям в Европе.

— Верно. И именно поэтому нам сейчас нужны союзники. — Павел подался вперед и чуть склонил голову. — Я уже подписал указ о мобилизации. К осени в армии может быть уже миллион человек. Но даже если твои фабрики обеспечат их всех современным оружием и панцерами — мы все еще слишком уязвимы с моря. В одиночку Россия…

— Да понимаю! — Я махнул рукой. — Но почему Франция? Твоя династия всегда была дружна с родней покойного Вильгельма, а вот с Бонапартами… Старые счеты. Уверен, в Париже наверняка еще остались те, кто не забыл, что было полтора века назад, когда Наполеон уполз из-под Смоленска и едва не потерял всю свою империю.

— Ну… это было давно, — отозвался Павел. — Может, у Жозефа и нет повода встречать моих послов с распростертыми объятиями, но поводов точить зуб на Рейх у него все-таки больше. Война сто лет назад, после которой Франция потеряла значительные территории на востоке — и сейчас самое время попытаться их вернуть. Если Жозеф согласится…

— А если нет? — фыркнул я. — Но дело даже не в этом, мой краснокожий друг. Я не стану спорить — тебе и правда сейчас нужны союзники. Хоть французы, хоть японцы, американцы или сам Папа Римский… Но почему ты хочешь отправить к Жозефу меня?

— Авторитет Горчаковых сейчас высок. И среди знати, и даже в армии. — Павел улыбнулся и коснулся кончиками пальцев собственного погона. — Ты куда лучше любого министра смыслишь в вооружение. Да и боевого опыта у тебя побольше, чем у некоторых генералов, которые всю жизнь протирали штаны в Генштабе.

— Может, и так. — Я старательно пропустил неприкрытую лесть мимо ушей. — Я действительно кое-чему научился за последний год. Но военные альянсы, политика на уровне держав… Ну какой из меня переговорщик? И потом — сейчас я намного нужнее тебе здесь! Новые панцеры, оружие для армии, реформы Госсовета…

— Думаешь, все производство разом встанет, если сиятельный князь Горчаков ненадолго покинет страну? — усмехнулся Павел. — А что касается реформ — меня ты уже убедил, а этого достаточно, чтобы подписать столько указов, сколько будет нужно.

— Думаешь? — Я чуть прищурился. — Кое-какие из них я выгрызаю уже чуть ли не полгода. И не могу сказать, что удачно. Князья клянутся в вечной дружбе и мне, и особенно деду, но отказываться от привилегий все-таки не спешат.

— Откажутся. Я все-таки император самодержец. — Павел чуть сдвинул брови — но тут же рассмеялся. — Да и Багратион в этом вопросе всецело на твоей стороне. И уж тем более министерства и генералы — уж кто-кто, а они с радостью прижмут старые рода.

— Старые рода сами с радостью прижмут кого хочешь, — проворчал я. — Особенно сейчас, когда они — с твоего, между прочим, дозволения — одним махом перерезали всех врагов государства. И особенно если я вдруг надолго исчезну из столицы.

— Как-нибудь справлюсь. — На мгновение в глазах Павла мелькнула тоска. — Я не забыл, что обязан буквально всем и родам, и лично тебе, княже — но ты ведь понимаешь, что кое-что в столице пока еще решаю я. И только я.

— Государственный совет формально является совещательным органом. Разумеется. — Я пожал плечами. — Но император обычно прислушивается к его решению. В сущности — почти всегда. Случаев, когда кто-то из твоих предков открыто возражал, было всего несколько. И все они завершились… печально.

— Надеюсь, ты не собираешься угрожать мне дворцовым переворотом? — буркнул Павел. — Я не дурак, княже. И прекрасно понимаю, что перегибать палку тоже нельзя.

— А как тогда? — Мне вдруг почему-то до неприличия захотелось улыбаться, хоть тема беседы к тому явно не располагала. — Будешь выдавать пируэты между аристократий, военными, промышленниками и простым народом, пытаясь угодить всем одновременно?

— Ну… да. Как делал бы на моем месте любой государь. — Павел откинулся на спинку кресла и негромко рассмеялся. — Который хочет править дольше, чем год или полтора. Именно так, княже — пытаться угодить всем.

Чуть заискривший между нами лед растаял, будто мы на мгновение снова стали бестолковыми юнкерами-первогодками, а не императором и наследником самого влиятельного рода в столице. Павел говорил не самые приятные вещи — но хотя бы говорил честно. А я…

Пожалуй, не мог ни в чем его обвинять — да, в общем, и не хотел. Как сказал дед — будущего государя с младых ногтей учат править, разделяя и властвуя. И на месте Павла я бы, пожалуй, говорил и делал то же самое.

Как и любой государь — который хочет править дольше, чем год или полтора.

— Ладно, убедил. — Я махнул рукой. — Значит, Франция?

— Париж, — вздохнул Павел. — По некоторым причинам я не смогу назначить тебя руководить переговорами с Жозефом. Но ты должен знать…

— Так. Стоп. — Я поднял руку. — Может, все-таки расскажешь, что ты задумал на самом деле, величество? Почему отправляешь меня, хотя в твоем распоряжении целый дворец придворных, Генеральный штаб и вообще вся страна?.. Только не надо рассказывать про мою незаменимость, ладно? — Я поморщился. — Ты или зачем-то решил удалить меня из столицы, или…

— Нет, княже. — Павел чуть возвысил голос. — Все куда проще: мне нужен в составе делегации свой человек.

— Свой? — насмешливо переспросил я. — А остальные тогда — чьи? Или ты не доверяешь собственным подданным?

— Не совсем… Не совсем так. — Павел почему-то чуть покраснел, будто мои дурацкие вопросы его изрядно смутили. — Мне нужен тот, кому я буду доверять не на сто, а на двести процентов. Не какой-то там придворный, генерал и болван из министерства иностранных дел — а именно ты, княже.

— Ну, если уж тебя почему-то не устраивают генералы…

— Ты добудешь мне этот союз. Любой ценой, слышишь меня, княже — любой! — Павел тряхнул головой. — Остальные делегаты будут говорить то, что можно — но ты нужен там говорить то, что нельзя. Пообещай Жозефу золото, династический брак, оружие, преференции в торговле, все наши колонии или освобождение от таможенных пошлин хоть на тысячу лет вперед — но не возвращайся без подписанного пакта!

На мгновение показалось, что Павел спятил… Но нет — его величество, похоже, говорил совершенно серьезно. И действительно требовал от меня невозможного.

— Как? — усмехнулся я. — Как я, по-твоему, это сделаю? Стоит хотя бы заикнуться о половине из того, что ты назвал — и другие делегаты сожруть меня заживо.

— Значит, если придется, обойдешься без них.

Когда на стол передо мной лег тяжелый перстень, странно-шутливое как ветром сдуло. По спине даже пробежал холодок — и я вдруг вспомнил, где сижу. И кто сидит прямо передо мной.

— У тебя будет право говорить от моего имени. Принимать решения, не спрашивая никого… даже меня. — Павел говорил медленно и веско — будто забивал гвозди. — На таких встречах часто тянут время, советуются, отправляют телеграммы в столицу — но это слишком долго. Возьми Жозефа за жабры и не отпускай, пока он не поклянется выступить против Рейха на нашей стороне. Пока этот перстень у тебя, — Увесистое украшение еще чуть придвинулось ко мне по столу, — любое твое слово следует понимать, как волю российского государя.

Я только и смог, что кивнуть — язык будто прилип к небу. За год после аварии, едва не отправившей меня на тот свет, я повидал многое — и искренне, предполагал, что удивить меня больше не сможет никто и ничто. Но такое…

Павел, фактически, наделил меня властью, равной императорской — пусть лишь временно и только в вопросах переговоров с французским монархом. Не знаю, удостаивался ли подобной чести хоть кто-то из Горчаковых… да и вообще хоть кто-нибудь за последние лет этак пятьдесят. Даже дед не рассказывал о подобном — а уж он-то видел и помнил вообще все на свете.

— Надеюсь, ты меня не подведешь, княже. — Павел явно через силу выдавил из себя улыбку. — Ты ведь понимаешь, что о… скажем так, некоторых подробностях нашей беседы лучше не знать никому за пределами этой комнаты.

— Более чем, — буркнул я. — Если честно, я и сам постараюсь забыть, что на меня навесила твоя монаршья воля, чтоб ее.

— Ага… Ну и так, на всякий случай, — Павел чуть нахмурился. — Про отдать Жозефу наши колонии — это я не серьезно.

— Правда? Очень жаль, — беззлобно огрызнулся я. — Боюсь, без этого убедить его величество будет непросто.

— Сегодня ты подозрительно плохо ешь, — задумчиво проговорил дед. — Однако выглядишь здоровым. Значит, дело или в несчастной любви, или в политике. К сожалению, о твоих амурных похождениях я знаю предостаточно, так что остается второе.

Я сделал вид, что не услышал. Потом уткнулся взглядом в тарелку с омлетом и принялся орудовать вилкой так, будто от этого зависела моя жизнь… Но избавиться от деда, конечно же, не вышло.

— Можешь поделиться мыслями, — усмехнулся он. — И тогда станет полегче. Наверное.

Конечно, я не стал держать в тайне от старика нашу беседу с императором. Рассказал, как только вернулся из города в Елизаветино — хоть и умолчав о подаренном перстне и чрезвычайных полномочиях на переговорах. Но обсудить с дедом мой отъезд в Париж пока еще не успели.

И вроде бы даже не собирались… кажется.

— Ты хочешь разговаривать о политике во время завтрака? — поморщился я. — Аппетит у меня, как ты верно заметил, и без того так себе.

— Это пройдет. — Дед пожал плечами. — А вот политика останется с тобой — теперь уже до самого конца жизни. Привыкай.

— Непременно. Сразу после завтрака начну.

В одном дед точно не ошибся — настрой у меня действительно был, что называется, на тройку с минусом. И кусок не лез в горло именно из-за событий: как прошедших, так и тех, которым еще только суждено было случиться. И огрызаться хотелось по той же причине — можно сказать, просто так, а не потому, что на деда некстати напало желание побеседовать.

— Догадываюсь, что ты сейчас не в восторге, — неожиданно мягко проговорил дед. — Но что именно тебя так смущает?

— Честно? Все! — не выдержал я. — Почему Павел хочет убрать меня из столицы? Я хоть сейчас назову полтора десятка князей, которые годятся для переговоров с Жозефом Бонапартом куда лучше. В чем вообще смысл?

— Понятия не имею. — Дед пожал плечами. — Я могу запросто придумать десяток причин: от совершенно безобидных до грозящих мучительной смертью. А тебе стоит иметь в виду не только то, что в чужих словах и поступках порой есть второе дно… Но также и то, что порой этого самого второго дна нет.

— Ты хочешь сказать…

— Павел действительно может верить, что твое присутствие на переговорах с императором Жозефом склонит чашу весов в пользу России. — Дед чуть склонил голову. — И этот вариант ничуть не хуже любого другого. Хотя лично я скорее вижу здесь другой: абсолютно беспроигрышный для Павла, но весьма сомнительный для тебя… к сожалению.

— Какой это именно из десяти? — мрачно усмехнулся я. — Безобидный или грозящий смертью?

— Примерно посередине. — Дед подтянул поближе кружку с чаем. — Император не прогадает в любом случае. Если ты справишься, он получит Францию в союзники и наверняка закончит войну еще до зимы.

— А если нет?

— Тогда — получит повод обвинить тебя в неудаче и оттереть и от двора, и от общества старших родов, — ответил дед. — И это, фактически, будет означать если не конец твоей политической карьеры, то изрядную потерю репутации.

— Проигравшие не интересны никому, — буркнул я.

— Именно так, Саша. Курочку-Рябу холят и лелеют, только пока она производит золотые яйца. — Дед осторожно подул на чай. — Но стоит один раз снести обычное…

— Зарежут и отправят в суп?

— Не исключено. Но я бы на твоем месте не переживал на этот счет. Наверняка избежать возможных последствий можно только одним-единственным способом: отказаться от поездки. Но ты ведь не собираешься?..

— Нет, — вздохнул я. — Конечно же, не собираюсь.

— Тогда просто не забивай голову. — Дед махнул рукой. — По крайней мере, пока встретишься лично с Жозефом.

— Пожалуй, ты прав.

От меня действительно ничего не зависело… почти ничего. Я едва ли мог бы избавиться от поручения Павла, не испытав на себе монарший гнев — со всеми вытекающими последствиями. А значит, оставалось только принять совет деда: выдохнуть и не накручивать себя раньше времени. Так или иначе, присутствовать на переговорах все равно придется.

И лучше уж привезти обратно в Петербург подписанный Жозефом союзный пакт, а не бесполезные оправдания.

— Ты прав, — повторил я, откладывая вилку в сторону. — Но мне равно никак не понять, в чем подвох. Неужели Павел действительно готов рискнуть отношениями с Францией ради того, чтобы иметь возможность…

— Можешь не продолжать. Не стоит говорить дурного об августейшей особе — даже когда, как ты думаешь, тебя никто не слышит, — усмехнулся дед. — Но не надо и переоценивать важность союза с Жозефом Бонапартом. Что бы Павел ни говорил о его необходимости — это всего лишь удачный и предпочтительный вариант — и все же никак не единственный.

— То есть?..

— В мире — даже в Европе и без Франции найдется достаточно держав, которые пожелают пощипать округлые бока Рейха. — Дед отхлебнул чай и поставил кружку. — Особенно когда немцы начнут проигрывать войну.

— Не могу в полной мере разделить твой оптимизм, — вздохнул я. — Хоть и догадываюсь, откуда у него растут ноги. Мне уже приходилось слышать, что армия Рейха не способна долго воевать на чужой территории, про отсутствие единого командования, про разношерстность офицеров и…

— Все так и есть. — Дед пожал плечами. — Германская империя — лоскутное одеяло, состоящее из пары десятков кусочков ткани разных цветов и размеров, и к тому же еще и сшитое тонкими нитками. Не единое государство, а скорее альянс, который возглавляет кайзер, выбранный советом старейших родов.

— Возглавлял, — поправил я. — Сейчас всем заправляет канцлер фон Каприви, а супруга и дочь покойного Вильгельма испарились неизвестно куда… Интересно, где они могут быть?

— Какая разница, — дед махнул рукой. — По законам Рейха обе не имеют никаких прав на корону… да и вряд ли хоть кто-то сейчас в Вене заинтересован в сохранении династии Габсбургов. Подозреваю, что Каприви вообще не собирается в ближайшее время инициировать выборы нового кайзера. Вздумай он занять этим сейчас — и все старые рода Рейха тут же перегрызуться между собой… — Дед усмехнулся и покачал головой. — Впрочем, они и так перегрызутся, как только германское воинство потерпит хоть одно по-настоящему серьезное поражение.

— Хочется верить. — Я подпер рукой подбородок. — Но пока вести из Варшавы лично меня не радуют.

— Варшава падет… скорее всего — падет, — невозмутимо отозвался дед. — Но даже это только отсрочит неизбежное — причем отсрочит совсем ненадолго. Один хороший удар по носу — и Рейх, этот колосс на глиняных ногах, разлетится на части. Треть входящих в Священную Римскую империю германской нации государств, городов и княжеств уже сейчас наверняка не хотят отправлять своих солдат умирать под Варшавой за амбиции Каприви… Слишком хорошо Европа еще помнит судьбу Наполеона Бонапарта. А он, между прочим, полтора века назад прошел куда дальше Варшавы. И к тому же обладал влиянием и возможностями даже побольше тех, чем сейчас есть у кайзера.

Дед, похоже, даже не пытался мне ничего доказать — просто излагал факты, которые самому ему казались не просто очевидными, но и чуть ли не общеизвестными. И ему… пожалуй, хотелось верить — куда охотнее, чем Шестопалову с его рассуждениями о затяжном противостоянии с немецким войском, всеобщей мобилизации и тактическом отступлении чуть ли не до Урала.

— Не думай, что я просто старый дурак, который верит в могущество Одаренных родов и мощь русского оружия, как в какого-нибудь идола или икону. — Дед улыбнулся и покачал головой. — Сейчас картина боев под Варшавой выглядит совсем непривлекательно — и это изменится не так скоро, как хотелось бы. После чистки, которую устроил Багратион, в Генеральном штабе та еще неразбериха, и принять командование над всей императорской армией попросту некому. Но рано или поздно это закончится, и тогда все будет именно так, как я сказал: Рейх проиграет сражение — и его границы тут же начнут грызть буквально со всех сторон. Османы подожмут хвосты и уползут обратно к Стамбулу, а все европейские монархи наперебой примутся клясться Павлу в вечной дружбе.

— Звучит убедительно. — Я откинулся на спинку стула и заложил руки за голову. — Настолько, что мне даже удивительно, как канцлер Каприви сам не пришел к подобному выводу. Может, у него нет твоего опыта, но вряд ли во главе целой империи мог встать… идиот.

— Нет, Каприви не идиот. — Дед нахмурился и покачал головой. — Кто угодно, но только не идиот. И если уж он ввязался в такую сомнительную авантюру — у него наверняка или не было выбора, или были особые причины.

— Какие? — Я на мгновение задумался. — Что могло заставить Рейх напасть на Россию вместо того, чтобы хотя бы выбрать врага послабее?

— Могу только догадываться. Но дело явно нечисто. — Дед облокотился на стол. Особенно если учесть, что покойный кайзер Вилли на самом деле был знатным пацифистом и либералом. С него вполне сталось бы сохранить мир даже ценой потери трети германской империи.

— Думаешь, поэтому его и убили? — Я тут же навострил уши. — Канцлер Каприви вполне мог…

— Не спеши с выводами, Саша. — Дед погрозил мне пальцем. — На поверхности всегда лежит очевидное, а истина частенько скрыта куда глубже. Конечно, Каприви извлечет немалую выгоду из происходящего, особенно если сможет пристроить корону кайзера на голову собственного ставленника, но затеять такое в одиночку он вряд ли мог. А значит, или у него или есть союзники вне Рейха… или на самом деле вне Рейха нужно искать даже саму причину войны.

О подобном я, конечно, думал — но без особого фанатизма… а, пожалуй, стоило бы. Войска у границ Царства Польского, визит в Варшаву, неожиданная и одновременно запланированная кем-то гибель миролюбивого кайзера — и незамедлительный ответ Рейха. Картина действительно получилась слишком уж наглядной и яркой, чтобы не заподозрить подвох и чью-то руку под толстыми мазками.

— Разумно, — кивнул я. — И какой вариант тебе кажется более вероятным?

— Не знаю… Пожалуй — оба одновременно. — Дед невесело усмехнулся. — Но если враги рано или поздно вылезут и сами по себе, то причину придется долго выкапывать. И это вряд ли вообще можно сделать здесь.

— За столом в Елизаветино?

— В Петербурге, — вздохнул дед. — Но у тебя, пожалуй, будет возможность заглянуть прямо в котел с этим адским варевом, когда отправишься в Париж.

— Главное — не окунуться в него с головой. — Я взглянул на висящие на стене часы. — Пожалуй, мне пора. Нужно собираться в город, а потом…

— Подожди. — Дед вдруг улыбнулся — неожиданно и как-то странно-неуклюже, будто сам стеснялся собственных слов. — Можешь уделить своему старику еще пару часов?

— Д-да… конечно. Как пожелаешь.

От удивления я даже ответил не сразу. Дед никогда не задерживал меня без надобности — и чего-то подобного и вовсе не говорил — на моей памяти. Но отказывать ему я, конечно же, не стал.

— Вот и славно. Тогда собирайся — и выходи к лесу. — Дед отодвинул стул и поднялся. — Давненько мы с тобой не упражнялись, верно?

— В целом неплохо… для какого-нибудь пехотного генерала, — вздохнул дед. — Но ты должен работать точнее. Еще раз!

Да твою ж… Кончики пальцев еще горели от избытка хлестнувшей сквозь тело магии, а дед требовал продолжения. Не то, чтобы я готов уже был рухнуть от усталости, но боевые заклятья на грани пятого и четвертого классов давались не без труда.

Впрочем, то, чему учил меня дед, сложно было назвать заклятьем — куда ближе это оказалось к управлению чистой энергией Дара.

— Ладно, попробую, — проворчал я.

И в очередной раз собрался для атаки, попутно зачерпнув из Источника — собственных силенок уже не хватало. Магия трепыхалась, так и норовя сорваться в свободный полет, а я не выпускал: держал, как мог, стискивая почти неуправляемый поток в тонкий луч. Больше всего это походило на попытку загнать бурную реку в трубу толщиной в палец: получалось, но давление было колоссальным. Впрочем, даже такого деду точно не хватило бы — и я сжимал еще и еще, пока не скомкал всю мощь буквальной в одной точке.

И только тогда ударил. На этот раз вышло куда сильнее, чем в предыдущий: Игла получилась на славу. Такой сильной, что прошила Щит, почти не встретив сопротивления. Я запоздало сообразил, что остановить поток уже не смогу… и не смогу даже отвести в сторону. Вырвавшаяся на волю магия готова уже готова была впиться деду прямо между пуговиц пиджака…

Но вместо этого вдруг брызнула в стороны. Могучая, но хрупкая структура Иглы не выдержала и с воем развоплотилась, а сам я от неожиданности отшатнулся и, не удержав равновесие, уселся задом в траву. Ощущение было такое, будто в моих руках только что лопнул и разлетелся на несколько частей металлический лом.

— Извини, — усмехнулся дед. — Не думал, что ты ударишь так сильно… Пришлось закрываться.

— Не понимаю. — Я с кряхтением поднялся на ноги. — Как ты смог?.. У тебя что, там еще и Латы?

— Нет. — Дед пожал плечами. — Самый обычный Щит.

— Чего? Щит? — переспросил я. — Под другим Щитом?

— Ну да. Второй. Или даже третий — если бы понадобилось. — Вид у деда был такой, будто он говорил о чем-то совершенно обыденном. — Магу высших классов положено уметь создавать несколько заклятий одновременно… На самом деле это не так уж и сложно.

— Все равно не понимаю.

Я на мгновение снова почувствовал себя бестолковым недорослем-лицеистом. Всякий раз, когда казалось, что еще немного — и самая крутая магия сама упадет мне в руки перезрелым плодом, дед показывал еще один выкрутас… и на деле оказывалось, что высшие сферы родового Дара от меня так же далеки, как и раньше.

— Второй Щит я бы тоже пробил, — проговорил я, — раз уж прошел первый.

— Прямым ударом — разумеется. Но я отбил твою Иглу, подставив его под углом. — Дед пояснил слова парой жестов. — И структура не выдержала — поэтому тебя и откинуло. Когда-нибудь и ты этому научишься.

— Использовать Дар врага против него самого?

— Можно сказать и так. Но не только это. — Дед перехватил трость за набалдашник и неторопливо. — Еще — следить противником, разгадывать его ходы, бить сразу несколькими разными заклятиями и чистым Даром, одновременно. Обманывать, переигрывать, а не работать грубой силой. Схватка двух опытных магов — это не потасовка и даже не английский бокс, а…

— Фехтование? — догадался я. — Шпага, рапира…

— Уже ближе. — Дед удовлетворенно кивнул. — Хотя я скорее назвал бы это шахматами. У меня достаточно сил создать сверхмощный Щит, а ты сможешь пробить Кладенцом или Копьем — а уж Иглой тем более. Но в итоге победа достанется тому, что сможет обхитрить противника, перехватить и разрушить его потоки магии — а своими ударить в незащищенное место. И не обязательно сильно… Иначе во всех этих плетениях и структурах не было бы вообще никакого смысла, и Одаренные просто лупили бы друг друга, как дубиной.

— Кажется, понял, — вздохнул я. — Попробуем еще раз?

— Пожалуй, не стоит. — Дед протяжно вздохнул. — Что-то мне сегодня тяжеловато. А еще… я хотел поговорить с тобой, Саша.

Последние слова дались старику с явным трудом — но дело явно было не в усталости. Или не только в ней. Будто дед уже очень долго оттягивал какую-то неприятную беседе. И теперь время для нее, наконец, настало.

— Как пожелаешь. — Я отряхнул одежду. — Пройдемся до реки?

— Можно и туда. Только не спеши, пожалуйста.

Нас разделяли почти восемь десятков лет, и все же дед обычно без труда шагал со мной вровень. Но сегодня прогулка стоила ему куда больших усилий: я сначала пошел медленнее, потом остановился, а потом и вовсе вернулся назад, чтобы аккуратно взять старика под руку.

Сам бы он, конечно, ни за что не попросил — но и возражать тоже не стал.

— Думаю, ты уже догадываешься, что я хотел тебе сказать, — негромко проговорил дед.

— Если честно — нет. — Я осторожно переступил через поваленное дерево. — Слишком много вариантов. Особенной сейчас.

— Я теряю силу, Саша.

— Что? Не говори глупостей, — отмахнулся я. — Просто тяжелый день. Мой Дар растет, я лучше чувствую Источник, и нет ничего удивительного, что даже тебе теперь непросто…

— Я теряю силу, — повторил дед. — Вообще, это сложно не заметить. Так что ты или очень неуклюже пытаешься мне польстить, или действительно не видишь… Тебе известно, как с годами меняется сила Одаренного.

— По-моему только растет. — Я пожал плечами. — Ты уходил со службы в третьем классе, а сейчас, пожалуй, справился бы даже с Багратионом. А он, между прочим, уже…

— Ну… почти все верно. За исключением Багратиона, — вздохнул дед. — С ним бы я, к сожалению, не справился. Теперь уже нет.

— Теперь?

— Каждый Одаренный получает ровно столько силы, сколько ему отпущено. Конечно, упражнения, родовой Источник и даже возраст могут ускорить развитие и даже чуть превысить естественный предел, и все же в целом мощь Дара — это скорее врожденное свойство. — Дед говорил размеренно, будто зачитывая по памяти какую-то очень старую книгу. — И ты прав — магические способности действительно нарастают в течение всей жизни… кроме самого ее конца, Саша.

Я промолчал. И так уже понял, к чему дед клонит — но произносить подобное вслух не было никакого желания.

Да чего уж там — даже слушать не хотелось.

— У кого-то резерв настолько колоссален, что может хватить хоть на несколько веков… наверное. Но даже для не самого выдающегося мага сотня с небольшим лет — вполне обычный срок жизни… особенно если он бережет себя, — продолжил дед. — Перегружать Дар, пожалуй, даже вреднее, чем рвать спину. Можно выгореть.

Я с трудом заставил себя промолчать и не высказать деду за дуэль с Куракиным. Мы ни разу не поднимали эту тему — но я и без всяких разговоров прекрасно знал, откуда старик вернулся в то злосчастное утро. И почему три дня лежал пластом, питаясь одним теплым молоком.

— Может, это со мной и случилось… не знаю. — Дед замедлил шаг и еще чуть сильнее оперся на мою руку. — А может, просто пришел мой срок, вот и все. Разницы, в сущности, никакой — если сила начала уходить, то это уже не остановить никак.

— А замедлить? — Я сжал зубы. — Ты ведь можешь подпитываться от Источника… или от меня — резерв развивается, ты сам говорил, и его может хватить на двоих. На десять-двадцать лет или…

— Спасибо, Саша. Это достойная мысль, усмехнулся дед. — Глупая — но достойная. Беда в том, что накачивать меня Источником — все равно, что пытаться наполнить водой решето. Можно лить сколько угодно — не поможет. И дыры в решете с каждым днем будут становиться только больше.

На мгновение мне захотелось развернуться и влепить деду оплеуху. Он совершенно обыденным тоном говорил то, о чем я не хотел даже думать… но думать приходилось.

— Постой… Дай мне отдышаться. — Дед остановился. — Никакой ошибки, к сожалению, быть не может. Для тебя разницы почти нет, но я чувствую, что за последний месяц ослабел чуть ли не вдвое. К осени — еще вдвое, и потом…

— Сколько? — тихо проговорил я. — Сколько… осталось?

— Хотел бы я сам знать. — Дед усмехнулся и пожал плечами. — Может, две недели— месяц, а может быть — год. Я не стал бы заводить этот разговор, но ты уезжаешь. А к своему возвращению рискуешь застать меня впавшей в маразм развалиной… Или не застать вообще.

— Дед…

— Помолчи, пожалуйста. Мне не так просто говорить, как раньше. — Дед чуть сжал мой локоть пальцами. — Я уже позаботился обо всем. Завещание, титул, документы, безоговорочное признание наследства, свидетели и доверенные лица… в общем, не забивай этим голову. Во всяком случае — не сейчас. Родовой Источник тебя примет — в этом уже сейчас нет никаких сомнений. Надеюсь, ты справишься со всем, что свалится на тебя, когда я… уйду. — Дед вздохнул и медленно зашагал дальше, опираясь на трость. — И сможешь разобраться, кому можно доверять.

— Никому, — мрачно усмехнулся я. — Доверять нельзя никому.

— О-о-о… Похоже, мои усилия не пропали напрасно. — Дед улыбнулся. — Кое-чему ты все-таки научился.

Я тоже выдавил из себя улыбку — но она наверняка вышла похожей на какую-то уродливую гримасу или звериный оскал. Мне уже случалось видеть смерть: на моих руках умер Костя, я видел, как падают юнкера на палубу “Бисмарка”. Помнил, сколько бойцов осталось лежать на отмели, когда я вел свою маленькую армию штурмовать Зеленую Рощу. Да чего уж там — и сам не раз оказывался на волосок от гибели, спасаясь лишь благодаря немыслимой удаче, явно рассчитаной на полсотни человек, а не на одного.

Но тогда все было иначе. Схватка со смертью всегда проходила… нет, не на равных, конечно же — но я все-таки мог защитить и себя, и других. Подставить Щит, укрыться, хлестнуть в ответ убойной магией или свинцом из винтовки Судаева. Бороться, пока оставался хоть какой-нибудь смысл — и даже тогда, когда никакого смысла уже не было.

Но деда забирало у меня то, с чем я сразиться не мог.

— И что… что теперь? — кое-как выдавил я. — Что мы?..

— Будем делать? — улыбнулся дед. — Пойдем обедать. Я, кажется, проголодался.

Летать за семнадцать с половиной прожитых на этом свете лет мне еще не приходилось ни разу. Хотя всякие воздушные машины я, разумеется, видел. Цветастые шары, наполненные горячим воздухом, что непременно появлялись в небе над Петербургом в дни больших народных гуляний. Юркие аэропланы, вошедшие в моду у столичной знати пару лет назад — и уж тем более интересные теперь, когда их начали активно использовать в боях войска Рейха.

Но в первую очередь, конечно же, дирижабли. Огромные поблескивающие металлом сигары летали над городом нечасто. Видимо, из соображений безопасности — а может, их просто сложно было разглядеть сквозь навечно прописавшиеся на столичном небе облака и мрачные серые тучи. Но в погожие дни вальяжно проплывавшие на невероятной высоте воздушные суда смотрелись, без сомнения эффектно — даже издалека.

А уж вблизи тем более. Я еще неделю назад ради интереса изучил все технические характеристики машины, которой предстояло доставить российскую делегацию прямиком в Париж. Впрочем, большую часть точных значений уже успел забыть — и мощность моторов, и весьма солидный запас хода, и размеры гондолы с отсеками для топлива, пассажиров и команды, и прочие цифры. В память почему-то врезалась только полезная нагрузка и длина корпуса — двести семьдесят четыре метра. Поистине колоссальный показатель, заслуженно принесший “Петру Великому” то ли третье, то ли вообще второе место в мире среди дирижаблей жесткого типа.

Неудивительно, что взлетать ему приходилось со специальной площадке за Царским Селом — в городе для такой махины попросту не нашлось бы места. Со стороны подъезда, из машины гондола казалось крохотной. Забавной вытянутой коробочкой, прилепленной к округлому брюху дирижабля. Казалось немыслимым, что она вообще способна вместить и запас топлива на тысячи километров пути, и команду, и делегацию из почти двух десятков человек.

Да еще каких — официально командовать дипломатической миссией Павел назначил заместителя министра иностранных дел. Тайный советник Василий Николаевич Покровский не только носил графский титул, но и приходился не самым дальним родственником и Гагариным, и Бельским, и, кажется, даже Горчаковым — по линии бабки. Я не раз видел его и на приемах в Зимнем, и, конечно же, на Государственном совете. По слухам, Покровский был человеком мирного нрава и даже скромным — но все же не настолько, чтобы ютиться в одной конуре вдвоем, а то и вчетвером с другими министерскими, придворными или военными чинами.

Чуть ли не каждому из делегации полагалась отдельная каюта, пусть и крохотная. И это не считая общего помещения, какой-никакой кухни, машинного отделения, рубки, места для команды, оружейной комнаты… Я даже представить себе не мог, что в гондолу вообще возможно втиснуть все это разом.

Пока не подошел поближе. “Петр Великий” нависал над головой блестящей серой громадиной. В прямом смысле бесконечной — отсюда я не мог разглядеть ни округлого носа, ни кормы с винтами и рулевой системой. И даже гондола вдруг оказалась чуть зализанным по краям здоровенным прямоугольником. Конечно, поменьше усадьбы в Елизаветино и даже большого сельского дома — но все же раза в два крупнее пассажирского железнодорожного вагона — вроде тех, в которых юнкеров везли из столицы в Пятигорск и обратно.

Со стороны кормы с с носа я разглядел по бокам знакомые стволы и кожухи водяного охлаждения с перфорацией. Конструкция Судаева — и явно что-то из нового. Вряд ли на Балтикой, Швецией, Данией или даже дальше нас ждали какие-то сложности, но то ли сам Павел, то ли тот, кому поручили готовить “Петра Великого” к путешествию в Париж, все-таки решил перестраховаться.

И не зря: магия Одаренных способна на многое, но против защищенных “глушилкой” немецких аэропланов сложно придумать что-то лучше пулеметов под могучий винтовочный патрон.

Ходили слухи, что принадлежащий самой императорской семье дирижабль чуть ли не готовили к отправке на фронт, к Варшаве. Я не очень верил. С одной стороны, машина подобна “Петру Великому” вполне могла обрушить на укрепления Рейха или панцерные колонны на марше не один десяток бомб разом — а заодно и основательно проредить рой аэропланов пулеметным огнем. Но с другой — всего один прикрытый от магии Одаренных крохотный летун запросто изрешетит обшивку дирижабля, а то и вовсе подпалит наполняющий отсеки водород — и тогда машину стоимостью в не одну сотню тысяч рублей будет уже не спасти. А сильный боевой маг запросто достанет Свечкой почти на любой высоте… Нет, пожалуй, риск все-таки неоправданно большой — при весьма сомнительной пользе.

Да и в целом “Петр Великий” почему-то не внушал доверия. Точнее, внушал — но не столько, сколько хотелось бы. Огромный, могучий, наверняка надежный, как “трехлинейка” — и все же слишком уязвимый из-за собственных габаритов. И медлительный: крейсерская скорость на уровне неплохого автомобиля почему-то не казалась достаточной.

Пули и боевые заклятья куда быстрее — да и сложно промахнуться по блестящей сигаре в четверть километра длиной.

— Здесь нечего бояться, ваше сиятельство. “Петр Великий” абсолютно надежен. В его гондоле безопаснее, чем в самом Зимнем дворце. Капитан лично проверил все механизмы перед отлетом.

Высокий мужчина в темной форме — похоже, один из офицеров дирижабля — явно заметил недовольство на моем лице. И, конечно же, истолковал по своему.

— Механизмам я доверяю. Как и вашей команде, конечно же, — отозвался я. — Скорее уж меня тревожит сам маршрут.

— Большая часть его пройдет над морем. — Офицер пожал плечами. — И вряд ли стоит ждать подвоха от голландцев или бельгийцев… Да даже если и так — “Петр Великий” может подняться куда выше даже самого современного аэроплана. В общем, им ни за что не достать нас, ваше сиятельство.

— Тогда, видимо, мне не о чем беспокоиться. — Я улыбнулся и взялся за поручень. — Доброго дня, ваше благородие.

Не то, чтобы офицер окончательно меня убедил, но переживать сверх меры я все равно не собирался. Как бы то ни было, полет на дирижабле сейчас куда безопаснее любого пути и по морю, и уж тем более по суше, через государства и княжества, входящие в состав германского Рейха.

Да и выбирать мне, в общем, не приходится.

Шагнув в гондолу, я сразу оказался в изрядном помещении, которое с некоторой натяжкой можно было назвать кают-компанией. Конечно, на каком-нибудь дорогущем пассажирском лайнере или даже военном крейсере типа “Бисмарка” она наверняка оказалась бы в разы просторнее, но для пары десятков человек вполне хватало и этой. Прибыли, впрочем, пока еще не все. Пройдя чуть дальше, к барной стойке, я принялся наблюдать за снующими туда-сюда членами экипажа. Они растаскивали чемоданы по каютам, указывали, показывали… Мой багаж уже давно отнесли, куда положено, гостям явно пока было не разговоров, а докучать своей болтовней капитану я уже тем более не собирался, так что оставалось только устроиться за столиком в углу и ждать отлета. Возраст уже полгода как вполне позволял мне выпить чего-нибудь крепкого, но я решил поберечь репутацию — поэтому заказал грушевый лимонад.

За окном гондолы не происходило ровным счетом ничего интересного — да и вообще на посадочной площадке “Петра Великого” было почти пусто. Не то, чтобы наш отлет держали в строжайшем секрете — но и пышные проводы Павел, конечно же, не устраивал. Все нужные указания мы получили уже давно, и посторонних сюда вообще не пускали: я разглядел только местных рабочих, солдат, нескольких человек в темно-синих жандармских мундирах, кого-то из министерства, примерно с полдюжины гражданских — и все. Ни оркестра, ни провожающей родни, ни торжественного построения, ни размахивающих платочками красоток — ничего такого. На мгновение в небольшой толпе будто бы мелькнуло лицо Багратиона — но, наверное, показалось. Делать его светлости здесь явно нечего.

И хорошо. Чем меньше шуму — тем лучше.

— Ваше сиятельство… здесь не занято?

Я уже давно не считал себя человеком, которого легко удивить — и все же когда Гижицкая, не дожидаясь моего согласия, отодвинула стул и уселась напротив — от неожиданности закашлялся так, что лимонад едва не брызнул из носа.

— Приятно видеть, что мое появление все еще не оставляет вас равнодушным, князь.

— Графиня — вы выглядите безупречно, — сдержанно отозвался я. — Впрочем, как и всегда.

— Приятно слышать подобное. — Гижицкая улыбнулась и чуть склонила голову. — Похоже, вы не ожидали встретить меня здесь.

— Пожалуй. — Я не стал юлить и изображать невозмутимость. — И если вы не провожаете кого-то, я склонен думать…

— Именно так, князь, — кивнула Гижицкая. — Я тоже отправляюсь в Париж.

— Могу я полюбопытствовать — зачем?

— Немного развеяться. В это время года во Франции чудесно. И не так холодно, как в Петербурге.

Ее сиятельство шутила — и, пожалуй, не слишком удачно. Так что я отодвинул стакан с лимонадом и молча посмотрел ей в глаза. Не сурово — но все же вполне убедительно.

— Простите, князь, — негромко проговорила Гижицкая. — Конечно же, никто не пустил бы меня на дирижабль, не будь на то особой причины. Я в составе российской делегации — как и вы.

— Никогда не замечал в вас особого интереса к политике, графиня, — усмехнулся я. — Или тяги к дипломатии.

— И не заметите. — Гижицкая мягко улыбнулась. — Но все же я смогу принести… скажем так, определенную пользу. Иногда женщина достаточно просто быть очаровательной, чтобы чуть разбавить общество суровых и серьезных мужчин.

Закончив говорить, Гижицкая облокотилась на стол и чуть выгнулась вперед, явно пытаясь заставить меня заглянуть в вырез платья… между прочим, весьма откровенного. Соблазн был велик, но я все-таки заставил себя смотреть в глаза. Но ее сиятельство это ничуть не смутило: скорее наоборот — почему-то позабавило.

— Увы. Вряд ли император Жозеф Бонапарт посадит за стол переговоров тех, кого можно отвлечь столь неуместным трюком. — Гижицкая снова уселась ровно. — Но делегации может понадобиться маг… особого профиля. Моя цель — защитить разум послов от чужого воздействия. Как вы понимаете, князь, на карту сейчас поставлено многое — и поэтому опасаться стоит всего. Даже невозможного.

— Вот как? — отозвался я. — Вы не самый сильный менталист в Петербурге.

— Достаточно сильный, князь. За последние полгода мои способности значительно возросли. — Гижицкая улыбнулась одними уголками губ. — Но скорее меня выбрали оттого, что едва ли кто-то в Париже будет ждать особой прыти от кого-то настолько юного… разве не так, князь?

Последние слова явно были толстым намеком на меня самого. Не знаю, как много было известно Гижицкой… и кто на деле отправил в Париж ее саму: то ли Павел, то ли Багратион — в том случае, если Третьему отделению зачем-то понадобилось засунуть свой нос даже в переговоры с французами.

Но разбираться не хотелось: дед неплохо обучил меня, так что за сознание я не беспокоился. А само присутствие Гижицкой на борту “Петра Великого”, пожалуй, даже скорее радовало. Обсуждать со мной важные вопросы никто из серьезных министерских чинов или генералов наверняка не собирался, да и зрелище они представляли не самое занимательное — а графиней хотя бы можно было вдоволь любоваться.

— Вижу, вы тоже не слишком-то представляете, как скоротать дорогу до Парижа. — Гижицкая, похоже, истолковала мой заинтересованный взгляд по-своему. — Как насчет… небольшой практики во французском? Я слышала, иностранные языки — не самая сильная сторона сиятельного князя Горчакова.

— Может, и так. — Я пожал плечами. — Но не думаю, что сейчас есть особый смысл…

— В конце концов, нам предстоит провести в пути больше суток. Если вы не желаете смущать почтенную публику своим произношением, — промурлыкала Гижицкая, — мы могли бы устроиться в моей каюте. Уверяю вас, она достаточно просторная даже для двоих.

— Не сомневаюсь. — Я чуть сдвинул брови. — И все же вынужден отказаться. Нас ждет не самая простая неделя — так что для начала стоит как следует выспаться.

Если Гижицкую и зацепил мой отказ — она не подала виду. Или на самом деле и не планировала ничего… такого — и просто решила меня подразнить. Не то, чтобы ей это совсем не удалось, но я на мгновение ощутил что-то отдаленно похожее на гордость. Или скорее на ощущение того, что в кои-то веки повел себя достойно титула и чина статского советника.

— Уверены, князь? — Гижицкая снова чарующе улыбнулась — и, кажется, даже попыталась слегка обработать меня Даром. — Вы ведь прекрасно знаете, от чего отказываетесь. Но даже…

— Да. Уверен, графиня, — вздохнул я, отодвигая опустевший стакан с лимонадом. — К моему же собственному глубочайшему сожалению.

— Просыпайтесь, ваше сиятельство… Ну же, просыпайтесь!

Просыпаться не хотелось совершенно. Не знаю, сколько я пролежал в странной полудреме — но явно недостаточно, чтобы восстановить силы. Ни голубоглазые девчонки, ни выжженный город, ни черные черепа на заляпанной кровью джинсе меня на этот раз не тревожили, но и без них сон получился на троечку — беспокойным и прерывистым. Не то, чтобы “Петр Великий” не мог похвастаться плавностью хода — да и сам по себе полет меня не страшил — и все же пара-тройка тысяч километров, отделявших дирижабль от надежной твердой земли не позволяли до конца расслабиться. То ли с непривычки, то ли из-за какого-то странного предчувствия, которое неизвестно с чего начало тревожить еще с вечера, когда мы шли над волнами Балтики.

И, похоже, это самое предчувствие меня не обмануло… к сожалению.

— Проснитесь же, князь! — повторил знакомый голос.

Стоило мне все-таки разлепить глаза, как сон тут же улетучился. В одно мгновение, будто его и вовсе не было. Не знаю, кого я ожидал увидеть, но уж точно не заместителя министра иностранных дел и по совместительству официального главу нашей делегации — графа Покровского.

Его сиятельство сидел на краю кровати, склонившись надо мной, и имел вид настолько встревоженный, что спать тут же расхотелось. Особенно когда из-за спины Покровского выглянул сначала капитан “Петра Великого”, потом седоусый генерал из Генерального штаба, потом кто-то из старшей придворной братии…

Вряд ли эти люди стали бы будить меня на завтрак или ради партии в преферанс. Случилось что-то из ряда вон выходящее — и определенно не самое приятное. Что-то изрядно испугавшее сразу нескольких Одаренных, чуть ли не каждый из которых превосходил меня если не магической мощью, то по чину — уж точно.

— Доброго… времени суток, милостивые судари, — пробормотал я, кое-как поднимаясь с подушки. — Могу я полюбопытствовать — что стряслось? Если…

— Пока ничего, ваше сиятельство, — хмуро отозвался капитан из-за спины Покровского. — И все же мы имели смелость разбудить…

— Вы — один из сильнейших Одаренных на борту дирижабля, — Покровский улыбнулся — неуклюже, нервно и как будто даже чуть виновато, — несмотря на юный возраст. И я склонен думать, что вы пожелаете узнать.

— О чем?

— Мы сбились с курса… уже несколько часов назад. Поначалу я думал, что дело в неисправности приборов или какой-то местной аномалии магнитного поля — поэтому и не стал бить тревогу… но, видимо, зря.

Капитан говорил негромко и будто через силу — явно ощущал собственную вину, а генерал с седыми усами буквально буравил его сердитым взглядом. Покровский кое-как держался, но, судя по беспокойно бегающим за очками-половинками темным глазам, тревожился уж точно не меньше остальных.

Впрочем, о неприятностях, похоже, пока знали только эти трое. Из-за полуоткрытой двери каюты доносилась негромкая музыка, кто-то разговаривал, которая время за напитками… может, даже танцевал.

— Который час, господа? — поинтересовался я, кое-как выглядывая в иллюминатор.

Снаружи на меня смотрела грязновато-серая пелена — значит, там точно не ночь… но я запросто мог проваляться хоть половину суток.

— Шесть пополудни, князь. Но облака кругом такие, что без хронометра, — Покровский постучал пальцем по часам на левой руке, — ни за что не догадаешься.

— Разумеется, мы не стали бы тревожить вас без необходимости. — Капитан прикрыл дверь в каюту, будто опасался, что его могут услышать снаружи. — Но мне бы хотелось, чтобы вы прошли с нами в рубку и взглянули на приборы. Презанятное, знаете ли, зрелище…

— Презанятное?! — прошипел усатый генерал. — Вы называете это презанятным? После того, как сами лично проспали…

— Возьмите себя в руки, ваше превосходительство! Сейчас не лучшее время искать виноватых. — Покровский мрачно зыркнул на генерала — и тут же развернулся обратно ко мне. — Князь, вы ведь не откажетесь…

— Ни в коем случае. Конечно же.

Я улегся на кровать в одежде — так что сборы не заняли много времени. Через минуту мы покинули мою тесную обитель и зашагали к рубке. Вид у всех наверняка был не самый сияющий, но публика в кают-компании не обратила особого внимания: похоже, и министерские, и придворные чины дружно решили расслабиться и налегали на напитки в углу у стойки. Я насчитал от силы дюжину: все остальные, включая Гижицкую, судя по всему, предпочли улечься спать пораньше.

— Прошу, милостивые судари. — Капитан открыл дверь, ведущую в рубку, и чуть отступил в сторону, пропуская вперед остальных. — Константин — будьте любезны, оставьте нас ненадолго. Я позову, как только вы понадобитесь.

Офицер в форме — кажется, тот же самый, что пел мне дифирамбы о безопасности и надежности “Петра Великого” — взял под козырек и тут же скрылся за дверью. Не знаю, зачем капитану понадобилось его выгонять, но возражений я уж точно не имел. Рубка дирижабля, хоть и относительно просторная, все-таки была тесновата даже для четырех человек, а уж когда следом за генералом влез и старший из придворных, я всерьез начал переживать, что кто-нибудь зацепит один из бесчисленных вентилей и рукояток.

В целом рубка “Петра Великого” изрядно напоминала корабельную: штурвал посередине, большие прямоугольные окна из толстого стекла и приборы вдоль стен. Разве что все здесь выглядело заметно компактнее — да и о назначении некоторых странных машин я мог только догадываться: основам воздухоплавания меня не обучали ни в славной пехотной школе, ни уж тем более в лицее.

— Вот, полюбуйтесь, ваше сиятельство. — Капитан указал рукой куда-то чуть левее штурвала. — Половина приборов будто с ума сошла.

Компас я, конечно же, узнал сразу: обозначения сторон свете на ободке и стрелочка, выкрашенная в привычные цвета — красный и синий. Правда, вместо того, чтобы вести себя, как положено, она бешено металась. Дергалась, крутилась из стороны в сторону и порой делала чуть ли не два полных оборота. Замирала на мгновение — и снова начинала свою странную пляску.

И зрелище, признаться, почему-то казалось жутковатым.

— Такое порой случается, — пояснил капитан. — Но нечасто. И уж тем более редко длиться дольше нескольких минут. А сейчас…

— Два часа, милостивый сударь, — ехидно встрял усатый генерал. — Почти два с половиной. Неужели сложно было догадаться?..

— И что я, по-вашему, должен был сделать? — Капитан нахмурился и сложил руки на груди. — Носиться по всему дирижаблю и поднимать панику? Сейчас обо всем этом знает семь человек вместо троих — и едва ли хоть что-то изменилось.

— Господа… с вашего позволения, — негромко произнес Покровский. — Не могу сказать, что уже встречался с подобным, но все это похоже на работу сильного мага.

— Мы в двух километрах над землей! Может, еще выше, — фыркнул генерал. — Кому хватит сил навести заклятье на таком расстоянии?

— Уверяю вас, это не так уж сложно. — Покровский покачал головой. — Лично я едва ли бы смог, и уж тем более промахнулся бы боевой магией. Но компас — тонкий прибор. Для такого воздействия куда важнее точность и умение, чем сила Дара. И если бы кто-то…

— Давайте просто проверим, — не выдержал я.

То ли никто из почтенных господ на борту “Петра Великого” так и не удосужился обзавестись трофейной “глушилкой”, то ли просто не догадался — когда в моих руках появился крохотный латунный цилиндрик, кто-то от неожиданности закашлялся. Покровский почему-то отступил на шаг, а генерал — напротив — вытянул шею так, что на мгновение стал похожим на любопытного усатого гуся.

— Момент истины, — усмехнулся я.

И нажал кнопку. Дар тут же исчез — то ли только около меня, то ли вообще во всей рубке разом. И едва ли это кому-то понравилось: может, почтенные господа, столпившиеся вокруг компаса, уже и испытывали на себе действие “глушилки”, повторять подобный опыт они наверняка не желали.

Зато результата я добился: стрелка компаса тут же перестала дергаться, замерла — и потом неторопливо сместилась, указывая куда-то между буквиц. Я понятия не имел, что за магию использовал наш таинственный недоброжелатель — но теперь она больше не работала.

По крайней мере — здесь.

— Дело плохо, — кисло произнес капитан, заглядывая мне через плечо. — Нас унесло от моря.

— Намного? — Покровский сложил руки на груди. — Получается, мы сейчас над южной частью Нидерландов или…

— Если повезет. — Капитан покачал головой. — Я не смогу точно рассчитать курс, которым мы шли последние часы.

— И что нам делать? — Генерал снова сердито сверкнул глазищами. — Хотите сказать, что не знаете, где мы находимся?

— Разве что очень и очень приблизительно. Я могу внести поправку, но точность… в общем, нам придется идти чуть ли не наугад, пока туман не останется позади. Горючего хватит еще почти на тысячу километров пути.

Невозмутимости капитана можно было позавидовать — а вот остальные явно начинали нервничать все больше и больше.

— А еще… еще варианты есть, ваше высокородие? — пробормотал Покровский. — Или вы хотите сказать, что нам придется лететь невесть где?

— Не обязательно. — Капитан пожал плечами. — Мы можем опуститься ниже — и тогда я смогу по наземным ориентирам определить, где мы находимся — и проложить курс прямо на Париж.

— Но это небезопасно, — вздохнул я. — Впрочем, как и идти вслепую.

— Именно так. — Капитан развернулся на каблуках и встал лицом к остальным. — Нужно принимать решение, милостивые судари. Ситуация, как вы понимаете, не вполне стандартная, так что мне не хотелось бы…

— Да, разумеется, — закивал Покровский. — Мы должны вместе выбрать, что лучше… А каково ваше мнение, князь?

Заместитель министра, конечно же, мог просто приказать — наверняка у него были полномочия даже на подобный случай. Но почему-то не спешил решать за всех. Как и капитан — а усатый генерал и вовсе нахохлился, втянув голову в плечи и впервые за все время не лез с замечаниями.

И все трое — точнее, четверо, включая молчаливого придворного — смотрели на меня.

— Снижаемся, — вздохнул я. — Неизвестно, как далеко тянется густая облачность. И по мне так лучше рискнуть, чем в итоге оказаться без горючего где-нибудь над Швейцарией или, не приведи Господь — над западной Германией.

Никто не сказал ни слова — все только смотрели друг на друга, и примерно через полминуты капитан молча вздохнул и принялся крутить какие-то рукоятки. Сам, лично — ни дежурного офицера, ни кого-либо еще из команды он так и не позвал. “Петр Великий” едва слышно загудел, будто выдыхая воздух из огромных металлических легких — и принялся снижаться. Ровно, без крена или заваливания на нос, вальяжно — как и полагается солидной тяжелой машине. Наверняка рули высоты позволяли отправить дирижабль чуть ли не в пике, но капитан не спешил — и мы теряли высоту аккуратно и неторопливо. Почти незаметно — первые несколько минут на изменения указывала только понемногу уползавшая влево стрелка на одном из приборов у штурвала.

— Снизьте скорость, ваше высокородие, — сварливо пробубнил генерал. — Не хватало еще налететь на какую-нибудь гору… или что-то еще.

Капитан чуть поджал губы, недобро оглянулся — но совета, похоже, послушался: влажные темно-серые клочья за окнами рубки чуть замедлили ход, а потом и вовсе принялись понемногу расступаться.

До земли было еще далеко — отсюда она казалась огромным лоскутным одеялом, сшитым из полей и зарослей, отделенных неровной кромкой. Прямо под нами медленно проплывала зеленая громадина, за которой впереди уже выглядывали из тумана дома, похожие на спиченые коробки. Многочисленные, но с такой высоты кажущиеся крохотными. И только за рекой, далеко — километрах в десяти, не меньше — над их крышами возвышалась черная громадина с двумя остроконечными башнями.

— Что-то очень похоже на Нидерланды. — Капитан прищурился, вглядываясь вдаль. — Не припомню там таких пейзажей. А вот та штуковина подозрительно напоминает…

— Собор! Уж его я точно узнал бы из тысячи… Это Кёльн, милостивые судари. — Покровский скривился так, что едва не закусил собственные усы. — Мы летим над Германией.

— Черт бы их…

Усатый генерал произнес что-то еще — и явно совсем непечатное. Но так тихо, что я не расслышал. Впрочем, с ним наверняка бы сейчас согласился бы любой из собравшихся в рубке, которая вдруг стала невообразимо тесной и душной: от волнения высшие чины пыхтели так, что здесь понемногу станвилось жарко. Какое-то подобие хладнокровия сохранил только капитан — да и тот явно не готовился к чему-то подобному.

Чего уж там — я и сам охотно предпочел бы оказаться подальше отсюда.

— Поднимайтесь выше, ваше высокородие. — Я коснулся штурвала кончиками пальцев. — Уйдем обратно в облака. Возможно, нас еще не успели заметить с земли… Вы ведь сможете проложить курс на запад?

— Смогу… Только вряд ли нам стоит сейчас туда направляться, ваше сиятельство, — хмуро отозвался капитан, вытягивая руку куда-то в сторону чуть левее носа дирижабля. — Посмотрите сами.

Четыре головы повернулись синхронно, а через несколько мгновений молчаливый придворный и вовсе метнулся к окну и разве что не прижался к стеклу лицом. Но все равно не разглядел то, на что указывал капитан. Я и сам чуть ли не полминуты пялился в мутную дымку над Кельном, и только потом увидел показавшиеся вдали плоские силуэты.

Больше всего они напоминали стаю птиц, парящих вдалеке над громадиной собора. Темные тени будто зависли в небе, раскинув могучие крылья, и казались неподвижными — и все же с каждым мгновение становились все больше и больше. Я насчитал около дюжины, и каждая размером была куда крупнее самой упитанной чайки или альбатроса… раз этак в двадцать, если глазомер не подвел меня окончательно.

И летели они прямо на нас.

— Аэропланы, — тихо простонал усатый генерал. — Немецкие — другим-то тут откуда взяться?

— Уходим в облака. — Я осторожно взял капитана за плечо. — Не думаю, что нам стоит попадаться им на глаза.

— Уже попались. Идут прямо с востока… Наверное, их подняли, когда нас заметили.

— Как?! — Молчаливый придворный впервые подал голос. — Как, скажите, пожалуйста, нас могли заметить на такой высоте, милостивые судари?

— Да какая, черт возьми, разница? Поворачивайте немедленно! — Покровский вдруг шагнул вперед и схватил капитана за грудки. — И поднимайтесь, Бога ради, поднимайтесь, ваше высокородие!

На мгновение показалось, что в рубке “Петра Великого” сейчас начнется самая обычная потасовка, но высшие чины все-таки взяли себя в руки: Покровский выдохнул, отпустил капитана и отступил, бормоча извинения, а тот тут же принялся выкручивать штурвал. С таким остервенением, что дирижабль задрожал, будто попытавшись чуть изогнуться в нужную сторону.

Рули высоты тоже работали — нос “Петра Великого” понемногу задирался, и на этот раз так спешно, что пол под ногами заметно давал угла. Наверняка кто-нибудь из господ в кают-компании проливали себе на пиджак или брюки напитки, но капитана это явно сейчас волновало меньше всего на свете. Он изо всех сил старался увести дирижабль с курса немецкий аэропланов и нырнуть обратно в облака.

И как будто старался успешно: уже через несколько мгновений вокруг снова замелькали мокрые грязно-серые хлопья, а потом из виду исчезли сначала аэропланы вдалеке, а за ними и город. Черные башни собора продержались чуть дольше — но и они растворились в дымке облаков. Земля исчезла, и “Петр Великий” снова шел сквозь мутную хмарь.

Только теперь она казалась не просто тоскливой и недоброй, а скорее опасной.

— Как думаете, они успели нас заметить? — тоскливо поинтересовался придворный.

— А на что вы, собственно, надеетесь? Не разглядеть махину длиной в четверть километра не мог разве что слепой. — В голосе усатого генерала прорезалась неприкрытая издевка. — Вроде нашего капитана…

На мгновение я ощутил острое желание вышвырнуть его превосходительство из рубки. Или вообще из гондолы — и желательно так, чтобы тот напоролся брюхом прямо на одну из острых башен собора. И капита, похоже, чувствовал примерно то же самое, хоть и держал себя в руках. Не знаю, где и зачем Павел выкопал для делегации в Париж такого склочного старикашку, но без него на борту “Петра Великого определенно дышалось бы легче.

Впрочем, Одаренный четвертого магического класс едва ли мог быть сейчас лишним. В одном генерал уж точно был прав: вряд ли пилоты в аэропланах не разглядели в облаках громадину дирижабля. И уж тем более вряд ли целая дюжина военных машин оказалась здесь, над Кельном, чуть ли не в тысяче километров от линии фронта, случайно.

— Вы уже можете проложить нужный курс? — Я для пущей убедительности поднял повыше все еще включенную “глушилкой”. — Не думаю, что нам стоит надолго оставаться без магии.

— Сейчас мы летим… можно сказать, строго на юг. — Капитан наклонился к компасу. — Аэропланы отрезают нам путь, но если подняться выше, я, пожалуй, смогу повернуть…

— Так поворачивайте, ваше высокородие, — кивнул я. — Если потолок полета у дирижабля выше — этим определенно стоит воспользоваться.

— Не все так просто. — Капитан хмуро скосился в сторону усатого генерала. — Если набирать высоту, нам станет тяжело дышать. И люди в кают-компании…

— В таком случае, людей в кают-компании следует предупредить. — Я повернулся к Покровскому. — Думаю, вашему сиятельству стоит немедленно сообщить о произошедшем всей делегации. Среди нас достаточно сильных Одаренных, чтобы…

— Тихо! — вдруг зашипел капитан. — Вы слышите?!

Все разом смолкли. Раньше я слышал лишь гудение ветра за стенами гондолы и мерное рокотание машин дирижабля… но теперь к примешивалось кое-что еще. Жужжание, понемногу переходящее в нестройный разноголосый гул. Будто на “Петра Великого” из облаков надвигался целый рой огромных металлических шершней.

— Приготовтесь к бою, милостивые судари. — Я убрал “глушилку” в карман. — И скажите, наконец, остальным.

— Стоит ли? — Капитан покачал головой. — Неужели ваше сиятельство думает, что…

— Да, черт возьми, именно так я и думаю! — рявкнул я, разворачиваясь к генералу и Покровскому. — Или кто-то из вас, милостивые судари, считает, что немцы здесь для того, чтобы пригласить нас отужинать вместе? Прикажите команде занять места у пулеметов и…

Договорить я не успел. Туман по правую сторону от гондолы вдруг взорвался грохотом и огнем. Я едва успел поднять Щит перед тем, как окна рубки брызнули стеклянным крошевом, и обшивка снаружи застонала от пуль. Аэроплан — неожиданно громозкая машина с двумя рядами крыльев, расположенными друг на другом — вынырнул из облаков, напоследок ударил по гондоле чуть ли не в упор — и тут же ушел куда-то вниз. Но за ним следовали еще несколько — два или три разом, строча из пулеметов. Свинцовый дождь прошелся по рубке, с одинаковой легкостью кроша и приборы, и стекла, и человеческую плоть — и все мои надежды на удачный исход рухнули окончательно.

Вместе с усатым генералом.

То ли из самонадеянности, то ли от самого обычного недомыслия, его превосходительство не успел закрыться Щитом или Латами и теперь лежал на полу, уставившись куда-то в сторону двери остекленевшим взглядом. Судя по стремительно расползающейся по полу луже крови, в него угодило не меньше десятка пуль — и исход был, в общем, очевиден: даже трети подобных ран вполне достаточно, чтобы убить человека. Окончательно и бесповоротно.

Даже Одаренного четвертого магического класса.

Немногословному придворому и графу Покровскому повезло больше: похоже, ни одного из них даже не задело. А вот капитану явно досталось. Он каким-то чудом удержался на ногах, но скорее цеплялся за штурвал, чем управлял дирижаблем. “Петр Великий” стонал, то и дело вздрагивая — но пока еще сохранял курс и как будто даже понемногу набирал высоту. Когда гул аэропланов чуть стих, я все-таки рискнул скинуть Щит и набросил на себя самую простенькую магическую броню — чтобы подойти поближе к приборам.

— Ваше высокородие…

В ответ капитан пробормотал что-то нечленораздельное и вдруг принялся медленно заваливаться набок. Не падал, а именно оседал, до последнего цепляясь за штурвал окровавленными пальцами. Я успел лишь кое-как подхватить беднягу и кое-как опустил на пол, повернув лицом к себе.

— Не надо… я в порядке, ваше сиятельство, — простонал он, вытягивая дрожащую руку к рукояткам сбоку. — Держите курс… вот рули высоты… остальное вам едва ли поможет.

Я молча кивнул и взялся за штурвал. Не знаю, куда подевалась вся команда, но почему-то никто не спешил сменить меня за управлением сложной и безумной дорогой воздушной машины. То ли все офицеры были заняты в машинном отделении или еще где-нибудь, то ли немецкие пулеметы прошлись по всей гондоле. Из кают-компании слышались ругань и крики — кажется, я даже разобрал голос Гижицкой среди прочих — но мне пока что хватало дел и здесь.

Придворный с Покровским были уже совсем плохи. Похоже, ни одному из них еще не приходилось участвовать в настоящем бою: реакция у обоих оказалась неплохая, так что Щиты они подняли вовремя — но теперь, похоже, понятния не имели, что делать. И поэтому просто бестолково топтались по рубке, глазея то на меня, то на покойного генерала, то друг на друга.

— Ну же, не стойте столбами, милостивые судари! Вы — пройдите в кают-компанию и постарайтесь успокоить людей… и потом отправьте сюда хоть кого-то из офицеров. А вы, — Я кое-как вывернул шею, пытаясь зацепить взглядом придворного, — помогите, наконец, капитану. Нужели не видите, что он истекает кровью?

Как ни странно, моя гневная и не слишком-то учтивая речь подействовала: Покровский тут же бросился к двери и через мгновение скрылся за ней. Я сильно сомневался в его способности прекратить панику вместо того, чтобы навести ее еще больше, но теперь его сиятельство хотя бы был при деле.

Придворный, как ни странно, держался лучше: опустился на пол рядом с подстреленным капитаном и принялся накладывать плетения. Медленно, неторопливо — но как-то надежно и, пожалуй, даже уверенно. Опыта в подобных делах ему явно не хватало, зато сил оказалось предостаточно: формально по магическому классу придворный мне ничуть не уступал, а талантов и исцелении, похоже, имел даже побольше. Не то, чтобы я тут же перестал беспокоиться за жизнь командующего “Петра Великого” — но и умирать тот все-таки пока не собирался.

Впрочем, и помогать мне — тоже. Капитан неровно сидел, закрыв глаза и упершись лопатками в изрешеченную немецкими стволами стену рубки, и лишь едва слышно постанывал и хрипел — похоже, одна из пуль пробила легкое. Не самая страшная рана для сильно Одаренного — и все же его высокородие выбыл из игры.

И явно надолго — а никто из офицеров что-то не спешил занять его место и принять, наконец, командование дирижаблем.

— Ваша сиятельство… теперь все в порядке? — жалобно поинтересовался придворный, на мгновение отрываясь от ран капитана. — Вы ведь умеете упавлять этой штуковиной?

На мгновение мне захотелось сказать правду — но это явно было бы не лучшим вариантом. Особенно сейчас.

— Разумеется. Тут все почти как в машине. Вот штурвал, здесь приборы… — Я взялся за рукоятку руля высоты. — В общем — ничего сложного.

На деле все оказалось куда занятнее… конечно же. Штурвала “Петр Великий” слушался неожиданно покорно, а вот с рулем высоты я определенно сделал что-то не так. Стоило мне шевельнуть рукояткой, как дирижабль задрожал. Будто бы изо всех сил пытался задрать нос повыше — но не справился и дергано заковылял по воздуху, как подстреленная птица.

— Осторожнее, ваше сиятельство, — простонал кое-как пришедший в себя капитан, — так вы всех нас угробите.

— Уж простите. Давненько мне не приходилось управлять дирижаблем, знаете ли. — Штука вышла так себе, но ничего умнее я не успел придумать. — Не хватает практики.

— Просто не стоит дергать рули высоты, как рычаг передач… здесь все работает иначе. — Капитан вымученно улыбнулся. — Тяните аккуратнее. А если вам нужно подняться еще быстрее — увеличьте подачу газа в резервуары вентилями справа. Но я бы не рекомендовал…

— Премного благодарен, ваше высокородие.

Я по очереди крутанул несколько ребристых колесиков около штурвала. Уверенно — и все же, помятуя замечание капитана — осторожно. Наверняка он хотел предупредить, что слишком быстрый набор высоты дурно скажется на уцелевших пассажиров в гондоле, что это небезопасно и для самого дирижабля…

Плевать. Что угодно будет лучше, чем еще раз попасть под пулеметы.

Впрочем, даже заполнение резервуаров никакого ощутимого эффекта так и не принесло. То ли немецкие пули повредили какие-то трубки или наделали дыр в самой обшивке дирижабля, то ли такая огромная машина в принципе не умела взмывать вверх, как крохотные рядом с ней аэропланы — высота, на которой шел “Петр Великий”, почти не изменилась.

А то и вовсе стала меньше — внизу и по сторонам снова замелькали проплешины в облаках, сквозь которые виднелась земля: поля, ниточки дорог и черная островерхая громадина Кельнского собора — только теперь справа, а не прямо по курсу. Тугая серая пелена, в которой я надеялся спрятать громадину дирижабля, осталась то ли сверху, то ли вообще позади — на острых осколках разбитых стекол заиграло невесть откуда выглянувшее вечернее солнце.

— Да твою ж… — тоскливо пробормотал я, еще чуть подтягивая руль высоты.

Шум чужих моторов снова нарастал. Пару аэропланов я разглядел вдалеке по левому борту, но остальные, похоже, теперь заходили сзади — оттуда, где я не мог их увидеть… особенно теперь, когда на мою голову свалилось еще и управление машиной длиной в четверть километра. И все же я изо всех сил вслушивался в недоброе стальное жужжание, соображая, что именно следует делать дальше. Усатый генерал затих навеки, капитан снова провалился в забытье, а все офицеры “Петра Великого” дружно куда-то подевались и не спешили появляться в рубке. Так что принимать и штурвал, и командование оказалось попросто некому. А Покровский…

С шумом распахнул дверь и ввалился внутрь, вид при этом имея настолько ошалевший, что особой надежды на него уже не было. Сиятельный граф умудрился не только потерять очки, но и где-то оторвать кусок полы пиджака — но с поставленной задачей как будто все-таки справился.

— Я предупредил всех, ваше сиятельство, — затараторил он. — Двое офицеров заняты в машинном отделении, остальные убиты. Люди в кают-компании…

— Прикажите команде подготовить пулеметы к бою. Одаренные пусть займут места у окон гондолы. — Я говорил нарочито-неспешно, пытаясь хоть таким образом чуть успокоить Покровского. — Держите Щиты и атакуйте, когда немцы пойдут на второй заход. Подпускайте поближе и бейте наверняка — нет никакого смысла швырять заклятья с пары сотен метров… И И велите остальным лечь на пол или укрыться за багажом — иначе их наверняка зацепят.

Покровский исчез, не успев даже дослушать мои слова — зато на его месте в рубке таинственным образом возникла Гижицая. Она, похоже, спала чуть ли не до самого начала стрельбы — вид у ее сиятельства был не то, чтобы помятый, но какой-то чуть небрежный… да и вряд ли она при других обстоятельствах решилась бы покинуть каюту без косметики. Впрочем, природной красоты не портила даже едва заметная припухлость глаз, да и оделась Гижицкая, как положено: в идеально выглаженную белую блузку и юбку: целомудренно-длинную и разве что слишком узкую для… пожалуй, для чего угодно.

— Ну, что тут? — Гижицкая изящно и будто бы даже незаметно для остальных чуть приобняла меня за пояс. — Совсем все плохо, да?

— Можно сказать и так, — отозвался я, не отворачиваясь от штурвала. — Лучше спрячься в каюте. Скоро тут станет… не слишком уютно.

— Напомню вашему сиятельству, что я Одаренная, — усмехнулась Гижицая за моей спиной. — Седьмого магического класса формально. И уж как-нибудь смогу о себе позаботиться.

Особой уверенности в голосе я не услышал — но и тревогу графине удалось скрыть, хоть и не без труда. Да и в целом она держалась получше и Покровского, и большей части людей на борту: судя по ругани и воплям из кают-компании, примерно половина пассажиров готова была чуть ли не прыгать за борт — лишь бы спастись от немцев.

— Послушай, — начал я, — ты вовсе не обязана…

— Обязана. — Гижицкая легонько ткнула меня локтем куда-то в поясницу. — И потом — моя помощь все-таки может понадобиться. Даже сиятельному и могучему князю Горчакову.

Я уже открыл было рот, чтобы возразить, но не успел: где-то вдалеке снова застрекотали пулеметы. Пока я видел только вытянутые огненные струи справа и слева — аэроплаты заходили с хвоста “Петра Великого”. Целились в рули — а может, и в сам корпус дирижабля. Гигантский, но хрупкий и уязвимый. Будь он наполнен водородом, а не дорогущим американским, гелием, немцы уже наверняка еще с первой атаки превратили бы нас в огромный летящий к земле факел.

Но пока обшивка держалась — или просто еще не получила достаточно дырок, чтобы выплюнуть весь летучий газ и швырнуть гондолу прямиком на землю. Стрекотание стихло — аэропланы отстрелялись и теперь меняли курс, расходясь в стороны. Один из них мелькнул слева, на самой границе поля зрения — и тут же задымился и, кувырнувшись в воздухе, устремился вниз, разбрасывая куски фюзеляжа. Кто-то из команды “Петра Великого” оказался неплохим стрелком. Пулемет хлестнул следом еще второй немецкой машине — но не дотянулся. Пилот в самый последний момент бросил аэроплан чуть ли не вертикально вниз, разом уходя и от пуль, и от кое-как выпущенных из кают-компании заклятий.

Впрочем, мишеней хватало на всех: сразу три крылатых тени вынырнули откуда-то слева, и я, выпустив штурвал, принялся наводить Свечку. Сложное заклятье заняло чуть ли втрое больше времени, чем обычная Булава или Серп, зато и промаха не дало: пламя возникло прямо перед аэропланом и тут же ударило в винт, а через несколько мгновений охватило весь корпус до кабины.

Еще минус один.

Краем глаза я заметил, как Гижицкая швырнула сначала Копье, потом второе и затем — видимо, от бессильной злости — запустила совершенно бесполезного Горыныча. Огненное заклятье сердито взвыло, вырвавшись из гондолы наружу, от набегавшего потока воздуха дернулось в сторону хвоста — но потом выровнялось и неторопливо устремилось за ближайшим аэропланом. Уверенно и ровно — и все-таки слишком медлительно, чтобы догнать юркую машину.

А вот у придворного, имени которого я так и не удосужился спросить, дела шли неожиданно бодро. Выучки ему явно не хватало, зато мощи оказалось чуть ли не больше, чем у меня: он даже не пытался целиться заклятьями — орудовал чистой силой Дара. Немыслимым усилием дотянулся через сотню метров до двух аэропланов разом, подхватил оба прямо в воздухе — и, с негромким хлопком соединив ладоши, бросил их друг на друга. Удара я не слышал — видел только брызнувшие во все стороны обломки корпуса, оторванное крыло и, кажется, пламя от вспыхнувшего топлива из баков.

И крохотную фигурку, беспомощно трепыхавшуюся в воздухе и летящую вниз, к земле.

Но переживать за немецкого пилота у меня не было ни желания, ни уж тем более — времени: слева на “Петра Великого” заходили еще три аэроплана. Два привычных, серых, с черными тевтонскими крестами-балкенкройцами на крыльях. И еще один — зачем-то выкрашенный в совершенно неуместный в небе кричаще-алый цвет. Из гондолы красная машина казалась куда крупнее остальных и как будто летела чуть быстрее.

Я ударил магией за мгновение до того, как заработали немецкие пулеметы: пули снова месили многострадальную рубку, но и крайний слева аэроплан вспыхнул, поймав Свечку прямо по курсу. Но на “красного” магия не подействовала: то ли я ошибся с потоком Дара, то ли для командира летучего отряда германский канцлер разорился на “глушилку”. Времени разбираться не было — и я просто последовал примеру придворного. Подпустил уцелевшую двойку аэропланов чуть ближе и, подхватив серую машину магией, изо всех сил швырнул ее вбок.

“Красный” начал двигаться даже раньше, чем его бедняга-сосед дернулся, сваливаясь с курса. Чуть задрал нос вверх, крутанулся в воздухе и, не переставая строчить из пулемета, немыслимым пируэтом ушел куда-то в сторону и вверх, избегая удара.

Простому смертному едва ли хватило бы реакции на такой маневр — и я скорее, почувствовал, чем догадался: красной машиной управляет Одаренный. Сильный маг и опытный офицер, наверняка поучаствовавший не в одном сражении. Его аэроплан до последнего расстреливал дирижабль — и лишь чуть ли не перед самой гондолой нырнул вниз.

На мгновение застыл в воздухе, словно парящая хищная птица — и вдруг снова перекрутился, выгибаясь и разворачивая нос к земле. По всем законами физики должен был рухать вниз камнем — но прямо подо мной выровнялся и снова улегся на послушный ветер, напоследок продемонстрировав кресты на красных крыльях. Ловкий, быстрый и до скрежета зубов недосягаемый, немец будто издевался надо мной. Знал, что зацепить мне его уже нечем.

От злости я готов был даже вырвать кусок обшивки, чтобы подбить ему хвост — но, конечно же, не успел.

Дед или многоопытный Андрей Георгиевич на моем месте, пожалуй, и справились, но мне отчаянно не хватало концентрации. Я мог кое-как управлять дирижаблем, держать Щиты, глазеть по сторонам и даже атаковать магией — но уж точно не делать этого одновременно. Не знаю, сколько человек уцелели в кают-компании — криков оттуда уже почти не слышалось. Да и едва ли мне сейчас помогли бы даже все Одаренные на борту вместе взятые.

“Петр Великий” получил достаточно дыр в обшивке — и теперь заваливался на нос и мчался к земле. Винты двигателей еще работали, ускоряя ход, но и без них дирижабль справился бы не хуже. Беспощадная сила тяжести добавляла скорости, и мы понемногу даже обогнали уцелевшие аэропланы.

Не в полете. Кажется, это называется “свободным падением”.

Зеленые квадратики стремительно приближались — да и река больше не казалась блестящей ниточкой. При желании я наверняка бы смог различить и постройки, и даже людей, но почему-то пялился во вновь сошедшие с ума приборы, будто те еще были способны хоть как-то мне помочь.

— Держись! — заорала Гижицкая. — Выровняй эту чертову штуковину, слышишь меня?!

— Пытаюсь!

Я всем весом налег на руль высоты, и хрупкая рукоятка не выдержала: с треском переломилась, оставив лишь бесполезный обломок. Штурвал еще кое-как крутился, но я едва мог сдвинуть заклинивший механизм. Будь перед моими глазами спидометр, он наверняка показывал бы километров сто пятьдесят в час — если не больше. Ветер завывал и хлестал из разбитых окон хлестал, что становилось больно глазам. Гижицкую оторвало от меня и швырнуло куда на пол, к двери.

Если бы не панель спереди, я бы наверняка полетел за ней следом — и только чудом удержался, едва не выломав из нее штурвал. Впрочем, управлять “Петром Великим” уже не мог даже он: рули наверняка оторвало или ветром, или немецкими пулями.

— Мы падаем! — Гижицкая каким-то чудом поднялась на ноги и снова вцепилась в меня. — Ты… Кто-нибудь знает, что делать?

— Ничего, — простонал с пола капитан. — Держитесь крепче, сударыня… И да поможет нам всем Господь.

— Знаешь, почему мы носим эти знаки на одежде?

Грязно-желтое забытье, наполненное палящим солнцем, песком и навечно въевшимся в само мироздание запахом гари, наползало со всех сторон. Укутывало, накрывало с головой и мягко утягивало в глубину осторожными щупальцами. И не собиралось выпускать, что бы ни…

Нет уж.

Я стиснул зубы и рванулся. Изо всех сил, так, что сама ткань сна затрещала — и не выдежала, сдалась и тут же принялась таять похожими на туман хлопяьми. Выжженый город, стыльные чудища где-то внизу исчезали — а за ними и низкое желтоватое небо, и звуки, и память. Им было все равно, и только девчонка зачем-то посмотрела мне вслед глазами-льдинками. Но без осуждения — скорее наоборот, как-то ласково и будто бы даже с одобрением.

Сон — а может, и сама смерть — снова отступили, выпуская меня обратно в реальный мир. Недобрый, наполненный гулом огня, треском лопающегося железа, грохотом, запахом дыма… и, конечно же, очередными неприятностями.

Мир, в котором у меня пока еще оставалось слишком много незаконченных дел, чтобы умирать.

Открыв глаза, я увидел над собой не низкий потолок гондолы, а серебристую ткань обшивки. Она трепыхалась не ветру, а сквозь прорехи то и дело проглядывали клочки неба. Ярко-синего, чистого и непривычно-светлого после долгого полета сквозь туман. То ли носовая часть “Петра Великого” при падении пострадала особенно сильно, то ли вообще весь корпус превратился в ошметки — отсюда я мог разглядеть только жалкие останки когда-то могучего каркаса.

Переломанные и разве что не закрученные в узлы шпангоуты торчали во все стороны, как кости давно погибшего зверя… а может, и человека — остатки обшивки резервуаров напоминали истлевшие лохмотья какого-нибудь несчастного бродяги. А гондола… гондолы вообще не было, или она просто осталась где-то… там.

Похоже, когда “Петр Великий” рухнул, меня вышвырнуло вперед через разбитое пулями окно. Шагов на двадцать — а может, и все сорок, а потом еще и протащило по земле примерно столько же. Обычный человек от такого падения непременно свернул бы шею, но я остался жив — и как будто даже здоров… относительно. То ли гондола удачно лопнула, не зацепив мое многострадальное тело, то ли помогли защитные плетения.

То ли в очередной раз выручила госпожа Удача, у которой я явно ходил в любимчиках.

Болело все, что могло болеть. Нога, вывернутая так, будто всерьез собиралась отделиться от тела и продолжить путь самостоятельно. Спина и плечи. Левый локоть, который я, похоже, распорол чем-то острым. Голова… разумеется — ею я наверняка не раз и не два приложился, кувыркаясь по суровой и негостеприимной немецкой земле.

И все же я все еще жил, дышал — хоть и не без труда, смотрел на мир обоим глазами и будто бы даже понемногу возвращал себе способность двигаться. В моем организме наверняка осталось куда меньше целых ребер, чем хотелось бы, зато черепушка, позвоночник и конечности вроде как уцелели… насколько это вообще было возможно.

Минуты три или четыре я лежал, пытаясь дотянуться до родового Источника. Получилось с трудом — слишком уж далеко от меня на этот раз оказались и дед, и родное Елизаветино, и сама земля, на которой жили предки фамилии Горчаковых. Дар вообще слушался неохотно, будто желая для начала выяснить, какого черта я вообще забрался на самый запад германского Рейха — и только потом понемногу принялся пульсировать, заполняя высушенный резерв.

То ли я подчистую выложился, швыряясь Свечками в немецкие аэропланы, то ли истратил все на Щит — то ли и вовсе ухнул остатки в момент удара об землю и только поэтому уцелел. А может, Дар и без моего непосредственного участия подлечил все, до чего смог дотянуться.

И подлечил, надо сказать, неплохо — магия все еще не спешила накачать меня мощью Одаренного на грани пятого и четвертого классов, зато обычные человеческие все-таки вернулись в мое распоряжение. Я кое-как подтянул руки, уперся локтями в землю и с трудом, но все-таки приподнялся. Голова гудела и кружилась, и я с радостью повалялся бы еще некоторое время, позволяя Источнику завершить начатое…

Увы, как раз времени у меня не и было. Где-то над головой трещали усталые шпангоуты и гудел ветер в ошметках обшивки дирижабля — но теперь к этим звукам примешивались другие. Лай собак и крики. Короткие приказы, похожие на сердитое воронье карканье. Я пока еще не мог разобрать издалека слова чужой речи — но саму речь, конечно же, узнал.

Немецкая.

К поверженному “Петру Великому” со стороны хвоста подходили солдаты. Вряд ли меньше пары десятков — слабый отряд на поиски сильных Одаренных бы точно не отправили. И уж тем более вряд ли немцы шли сюда поинтересоваться моим здоровьем и пригласить на сытный ужин.

Выругавшись, я поднялся на ноги и кое-как заковылял, убираясь подальше от дирижабля. Похоже, при падении еще и рванули топливные баки — горящие обломки валялись на сотню-другую метров вокруг, но укрыться в траве не мешали, а повисшая над полем пелена дыма и вовсе была мне скорее на руку. Отбитые ребра нещадно ныли при каждом шаге, но я упрямо волочился, пока не отыскал достаточно раскидистый куст, за которым можно было хотя бы перевести дух. Плюхнувшись на землю, я осторожно раздвинул ветви и принялся наблюдать.

Немцы вопили, топали и звенели оружием, и все равно появились из дыма неожиданно. Вынырнули в паре десятков шагов и двинулись дальше — к счастью, не в мою сторону. Так близко, что я мог без труда разглядеть их каски и серую полевую форму до мельчайших деталей. Все: портупею, знаки на лацканах, нашивки… чуть ли не гордых кайзеровских орлов на пуговицах.

Солдаты с плечистым офицером во главе шли цепью: как положено — неторопливо, с винтовками наизготовку. Один повернулся и посмотрел прямо на меня. Пялился несколько секунд, за которые я успел нашарить под пиджаком “парабеллум” и вцепиться в ребристую рукоять так, что заболели пальцы.

Не заметил — но все равно расклад получался так себе: пистолет без запасного магазина, жалкие остатки родовой магии и две чудом уцелевшие руки. Против целого отряда с собаками и наверняка еще и парой-тройкой Одаренных чинов. Я насчитал полтора десятка немцев, но за ними из пелены дыма шагали следующие. Солдаты навреняка обходили “Петра Великого” с обеих сторон. Искали выживших, но, судя по звукам, пока еще никого не нашли. То ли из всех пассажиров и команды уцелел я один, то ли остальные лежали без сознания, то ли…

Мои мрачные размышления прервал женский крик. Сдавленный и негромкий, хоть раздался он не так уж и далеко — откуда-то со стороны гондолы. Разглядеть я толком ничего не мог — мешал густой дым — зато узнал голос Гижицкой. Ее сиятельство ругалась и, похоже, еще и закатала кому-то звонкую пощечину — значит, пребывала в достаточно добром здравии. Вряд ли ей угрожало что-то серьезнее плена. А мне определенно стоило отсидеться за уютным кустом, восстановить силы и не геройствовать без надобности.

Никаких иллюзий на счет собственной способности в одиночку перебить чуть ли не роту вооруженных до зубов солдат у меня, разумеется, не было.

Нет.

Ни в коем случае.

— Да твою ж… матушку, Горчаков, — тоскливо выдохнул я.

И, скрючившись в три погибели, заковылял на шум. Ветер дул в спину и все еще нагонял дым, так что собаки вряд ли бы меня почуяли — но какой-нибудь солдат вполне мог оказаться достаточно глазастым, чтобы заметить колыхание травы и разглядеть среди густой зелени мою спину.

И все же пока что все шло хорошо: я удачно проскочил вторую цепь немцев, разминувшись с крайним буквально на десяток шагов — и направился дальше. Гижицкая больше не кричала, но зато и дым на отдалении от “Петра Великого” понемногу рассеивался — и я кое-как разглядел мелькавшую впереди белую блузку. А за ней и саму графиню, и ее конвоиров.

Гижицкую вели трое: парочка похожих, как близнецы, высоких молодых парней и третий — чуть пониже и заметно потолще. Скорее всего, офицер с “глушилкой”… а может и без нее — сил сопротивляться у пленницы явно не осталось никаких. Графиня истратила все на крики, и теперь покорно плелась между двух солдат, едва переставляя ноги.

Несколько минут я крался за ними, постепенно нагоняя и забирая чуть вправо, где траву еще не успели затоптать. Пока не увидел в сотне метров впереди машины — крыши, возвышавшиеся над полем, и знак.

Значит, дорога уже близко. А возле нее наверняка пасется еще десяток немцев, если не больше.

И шанса лучше уже не будет.

Толком не соображая, что делаю, я ускорил шаг, на ходу собирая все доступные крохи родовой магии. Ее отчаянно не хватало — только на Ход или что-нибудь способное хоть немного унять боль и шум в голове. И я свой выбор сделал.

В висках и отбитой спине стрельнуло так, что я едва не рухнул — зато теперь измученное тело двигалось куда быстрее. Я следовал за солдатами, пригибаясь и стараясь ступать неслышно, и когда между нами оставалось уже всего несколько шагов — прыгнул.

Офицер не успел обернуться. Наверное, он вообще не понял, что произошло — до того самого момента, как рукоять “парабеллума” врезалась ему в висок. Хруст треснувшей кости еще отдавался в локте — а я уже уже двигался дальше. Схватил за плечо шагавшего справа от Гижицкой конвоира и дернул на себя.

Парень оказался не из задохликов: плечистый, мощный и тяжелее меня килограмм на двадцать — развернуть его толком не вышло. Пришлось бить, как попало: снизу вверх, под челюсть затвором пистолета. Удар получился чуть смазанный, зато сильный. Зубы клацнули так, что слышно было, наверное, даже у “Петра Великого”, а “парабеллум” больно рванул запястье и отлетел куда-то в сторону.

И это меня в каком-то смысле выручило, когда третий конвоир швырнул Гижицкую на землю и сдернул с плеча винтовку. Будь в руках оружие, я непременно всадил бы в парня пару пуль, поставив на уши всех солдат в округе — а так пришлось импровизировать. Коротко выдохнув, я шагнул вбок, перехватил уже нацеленный в меня ствол и рванул на себя, одновременно выбрасывая вперед локоть.

Удар пришелся точно в зубы, и конвоир рухнул, как подкошенный. Крикнуть у него так и не вышло, а неразборчивое мычание я быстро оборвал, впечатав бедняге в горло приклад его же собственной винтовки.

— Вы в порядке? — негромко поинтересовался я, протягивая руку.

То ли от страха, то ли от самой обычной усталости Гижицкая не произнесла ни слова — только отчаянно закивала. Вид у нее был, конечно, помятый, но серьезно навредить драгоценной пленнице солдаты не успели, да и вряд ли желали. Так что я взял ее за руку и потащил за собой — подальше и от дороги с машинами, и от горящего “Петра Великого” и уж тем более от оставшихся в траве бездыханных тел. Ничего похожего на укрытие поблизости не имелось, так что мы направились прямо к темневшим в четверти километра деревьям.

— Пригнитесь, графиня. — Я закинул на плечо трофейную винтовку. — Едва ли нам стоит попадаться им на глаза.

Впрочем, бояться быть обнаруженными, пожалуй, уже не стоило: за последние четверть часа солнце успело наполовину скрыться за лесом, и поле с рухнувшим дирижаблем понемногу погружалось в темноту. Конечно, уже скоро собаки или солдаты обнаружат тела конвоиров, но уж точно не раньше, чем обшарят каждый обломок “Петра Великого” до единого.

На мгновение внутри шевельнулось что-то подозрительно похожее на стыд, но я тут же отогнал бесполезное чувство: если кто-то еще из делегации и команды и уцелел, помочь им мы было уже не в моей власти. Мне и так повезло выручить Гижицкую — и второй раз подобная удача едва ли повториться.

Лучше уж позаботиться о той, что сейчас рядом.

Выглядела ее сиятельство не так уж и паршиво — каким-то немыслимым образом ей явно досталось при крушении дирижабля куда меньше, чем мне самому. Впрочем, и опыта в подобных передрягах у нее тоже наверняка имелось немного. Она так и не удосужилась ни поблагодарить за чудесное и героическое спасение, ни вообще сказать хоть слова — только брела молча, сжимая мою руку холодными пальчиками. Вдвое медленее, чем мне бы хотелось, и я уже хотел было велеть ей выкинуть к чертовой матери совершенно не предназначенные для ходьбы по полю туфли, но передумал: даже самая бесполезная обувь все-таки куда лучше, чем шагать босиком.

А нести ее сиятельство на руках я, разумеется, не собирался.

Не знаю, сколько мы так шли — но уж точно не меньше часа. Перевалили через дорогу, погрузились в заросли и сквозь них вышли в лес. Я просто двигался прямо, уводя Гижицкую все дальше и дальше — пока не перестал слышать даже доносившийся издалека лай собак. Наверняка они могли бы отыскать нас по следам, но я надеялся, что дым от горящего топлива отобьет у животных нюх и позволит выиграть время. Пусть немного — но все же достаточно, чтобы перевести дух, подлечить раны, восстановить связь с Источником…

Дальше я пока не загадывал. Какая-то часть меня и вовсе не желала верить, что человек вообще способен уцелеть после такого падения. Тело помаленьку оживало, подпитываясь силой родового Дара, но разум понемногу впадал в оцепенение. К счастью, шагать это не мешало — во всяком случае, пока Гижицкая несколько раз не споткнулась, едва не утянув меня на землю вместе с собой.

Нам определенно стоило сделать привал — но где?

Я замедлил шаг и принялся озираться вокруг, отыскивая в вечернем полумраке что-нибудь хоть отдаленно похожее на укрытие. Ночевать под открытым небом желания не было никакого: местная осень казалась чуть дружелюбнее петербургской, но все же не настолько, чтобы спать на траве. Так что я просто глазел по сторонам.

И еще через четверть часа нам, наконец, повезло: прошагав немного в гору, мы буквально наткнулись на какой-то древний сарай. Ветхий и настолько крохотный, что я едва не проглядел его в подступающей темноте. Помогла Гижицкая: дернула меня за руку, указала на покосившуюся крышу за деревьями и пробормотала что-то себе под нос. Недовольно, устало и одновременно настолько жалобно, что я сразу понял — дальше ее сиятельство не сделает и шагу.

Впрочем, особого выбора у нас все равно не было… разве что повернуть обратно, сдаться и рассчитывать на немецкое радушие. Делать я этого, разумеется, не собирался — так что пришлось кое-как сдвинуть с закисших петель хрупкую дверь и зайти.

Внутри сарай оказался куда уютнее, чем снаружи — во всяком случае, хотя бы не прогнил насквозь. Пол под ногами скрипел, но не проваливался, а дырявая крыша все-таки пока еще могла защитить и от дождя, и от ветра, и от ночного холода. Наверняка нам с Гижицкой предстояло изрядно померзнуть — но уж лучше делать это на слежавшемся и чуть влажном сене, чем там, в лесу.

Запах, конечно, оставлял желать лучшего — и все же бесформенная куча в углу хотя бы отдаленно напоминала постель.

— Устраивайтесь, ваше сиятельство. Лучшего места для отдыха мы сегодня не найдем.

Если бы кто-нибудь еще день назад сказал мне, что я увижу блестящую графиню Гижицкую, спящую в сарае на подгнившем сене, которым побрезговала бы даже самая голодная корова — я рассмеялся бы ему в лицо. Но сегодня… сегодня ее сиятельство явно не собиралась привередничать и тут же плюхнулась на указанное место.

— А вы князь? — негромко проговорила она. — Вам ведь тоже нужно отдохнуть.

Странно. За всю дорогу она не произнесла ни слова — а теперь вдруг заговорила. Да еще и о моей скромной персоне.

— Потом… Может быть. — Я махнул рукой и уселся на обрубок здоровенного бревна справа от двери. — Нас могут искать.

Гижицкая явно собиралась спорить — и даже пробормотала в ответ что-то сердитое перед тем, как затихла. И через несколько мгновений со стороны кучи с сеном доносилось только мерное посапывание. Подумав, я стащил с плеч пиджак и укрыл графине плечи. И, уже возвращаясь на пост у двери, вдруг поймал себя на странной мысли.

А ведь все это уже было. Я, спасенная девчонка, погоня, полуразрушенное здание, сквозь крышу которого просвечивало чужое небо… даже винтовка на коленях. И пусть тогда все закончилось так себе — я хотя бы знал, что делать.

Знаю и сейчас. Более или менее. Где-то на задворках моего измученного сознания прятался самый настоящий эксперт по выживанию. Нет, ничего похожего на план мы еще не успели придумать — но непременно придумаем. Впереди еще целая ночь, а мне… нам обоим приходилось выбираться и не из таких передряг. В этом мире, в том или еще черт знает где.

И от этого я ощущал себя… нет, не в своей тарелке, конечно же.

Просто привычно.

Где-то щебетали птицы. Но разбудили меня не они, а солнце. Скорее всего, пробившийся сквозь видавшую виды крышу и теперь светивший прямо в глаза. Которые я, впрочем, не спешил открывать: сначала навострил уши и попытался понять, что вообще происходит.

Если уж задремал на посту — рискуешь проснуться под прицелом винтовок.

Но все как будто сложилось неплохо: ни топота солдатских сапог, ни отрывистой и грозной немецкой речи, ни даже лая собак я не слышал. И в ставшем нам ночлегом сарае, и в лесу вокруг было тихо. До меня доносились только самые обычные звуки. Гул ветра среди ветвей, поскрипывание деревьев, голоса птиц и…

— Можете открыть глаза, князь. Я же вижу, что вы не спите.

Что ж, меня раскусили… Доброе, как говорится, утро.

Гижицкая сидела там же, где вчера — на куче подопревшего сена у стены напротив. В туфлях, когда-то белоснежной блузке и юбке, совершенно не предназначенной для путешествий по полям и лесам Рейха. Одежда ее сиятельство выглядела грязной и потрепанной — и выглядеть иначе, разумеется, не могла.

Но в остальном Гижицкая буквально преобразилась. Вчера ночью я привел сюда за руку перепуганную девчонку — а теперь видел женщину. Чуть помятую и без косметики, но буквально излучающую и силу, и уверенность, и даже привычную сверхчеловеческую притягательность, от которой у пылких столичных юношей сводило скулы. Ее будто совершенно не волновало, что нас окружают не дворцы и гранитные набережные Санкт-Петербурга, а глухое и суровое немецкое черт-знает-где, наверняка кишащее собаками и солдатами Рейха.

Гижицкая проснулась раньше меня — может, на целый час и того больше, и за это время успела превратиться обратно в саму себя. И теперь как раз заканчивала заплетать волосы в короткую косу, не забывая при этом искоса поглядывать на меня с хорошо знакомой смесью обольщения, любопытства и… нет, не то, чтобы превосходства — но какой-то особенной, железобетонной уверенности в собственных силах и красоте.

Наверное, в этом и заключался ее Дар — и нескольких часов сна хватило, чтобы он вновь заработал на полную.

Я тоже мысленно потянулся к Источнику, и на этот раз родовая магия отозвалась без промедления. Конечно, связаться с дедом на таком расстоянии я не мог, а вот потянуть сил — запросто. За ночь Дар не то, чтобы полностью исцелил меня, зато хотя бы в привел в нормальный вид. И самочувствие — ребра и затылок все еще побаливали, но куда меньше, чем вчера. Нога изрядно затекла, зато больше меня ничего не беспокоило.

Ну, почти ничего.

— Доброго утра, графиня. — Я потянулся и отставил винтовку к стене. — Вижу, вы прекрасно выспались.

— Вполне, — отозвалась Гижицкая. — Думаю, я должна благодарить вас за мое спасение. Это отважный поступок, князь.

Ровно, без дрожи в голосе или чего-то такого. А ведь я вчера при ней убил человека, можно сказать, голыми руками… Или даже троих. Не знаю, случалось ли ее сиятельству раньше наблюдать подобное, но на излишнюю сентиментальность она явно не жаловалась. А может, просто натянула привычную маску — соблазнительную и непробиваемую одновременно.

И мы до сих пор обращались друг к другу на “вы”. Почему-то.

— Мне вы точно ничего не должны, графиня, — вздохнул я. — Любой на моем месте поступил так же. Но остальным, похоже, не посчастливилось выжить при падении.

— Я не видела никого… других пленников не было. — Гижицкая сдвинула брови и задумчиво добавила: — Но я попробую их поискать.

— Интересно, как? — усмехнулся я. — Нас здесь всего двое, и я, признаться, удивлен, что этот сарай еще не окружают немецкие солдаты с винтовками наперевес. Не так уж мы и далеко ушли.

— Иногда не нужно никуда идти, чтобы найти человека… особенно сильного Одаренного. Мой самый сильный инструмент — здесь. — Гижицкая улыбнулась и легонько постучала пальцем себе по лбу. — Не забывайте, князь — я все-таки менталист.

— И вы можете?

— Могу, — кивнула Гижицкая. — Я дотянусь и до Кельна, если потребуется. Связаться, конечно, не выйдет, зато мы хотя бы будем знать, что кто-то еще жив.

Я молча пожал плечами. Конечно, надежды было мало, но ничего толковее предложить я пока не мог. Впрочем, идея шарить на черт знает сколько километров в округе мощной ментальной магией мне не нравилась… просто не нравилась.

Но ее сиятельство уже начала работать. Уселась на сене ровно, выпрямила спину, будто во время класса в гимназии и сложила руки на коленях. Прикрыла глаза и через несколько мгновений задышала глубже — как во время сна. Но я чувствовал исходящие от нее волны Дара. Сначала мягкие и почти незаметные, но становившиеся все сильнее, пока…

Пока Гижицкая вдруг не распахнула глаза. И в них я увидел столько… нет, даже не страха, а смертельного ужаса, что даже вчерашнее падение с небес вдруг показалось легкой прогулкой. Я еще не услышал ни слова, но уже знал — случилось что-то…

— Прячься!

Гижицкая вскочила со своего места и, метнувшись через весь сарай, прыгнула мне на колени. Резко прижалась, едва не заехав лбом в переносицу, с неожиданной силой сдавила мои виски кончиками пальцев и зашептала:

— Молчи, не говори, не думай! Прячься и сиди тихо, как мышка! Там…

Я уже чувствовал и сам. Может, не так, как опытный или хотя бы наделенный особым Даром менталист — но все же. И ощущение было, мягко говоря, не из приятных: меня будто обдало жаром и холодом одновременно, а через мгновение чье-то присутствие стало настолько сильным, что голова буквально взвыла от боли.

Словно кто-то огромный и могучий сначала сорвал с сарая ветхую крышу — а потом принялся разглядывать нас с Гижицкой, как мух под микроскопом. Громадное всевидящее око нависало сверху, просвечивая насквозь. До костей, до самой крохотной крупицы моего бытия, вдруг ставшего жалким и незначительным.

— Закройся, спрячься! — прошептала Гижицкая, легонько касаясь моего лба горячими губами. — Ты же умеешь!

Да, пожалуй, что-то такое я действительно умел — и уже делал не раз. Теперь это казалось почти невозможным, но я все-таки попробовал: выпихнул чужую волю из сознания — и запер дверь на все замки, а потом еще и завалил изнутри всем, что попалось под руку. Скрючился, сжался, стараясь стать еще меньше.

Настолько, что даже таинственный недобрый великан уже не мог меня разглядеть. Чужой Дар на миг полыхнул злобой — и стих. Не исчез, не растворился — просто убрался чуть в сторону, будто прощупывая все вокруг. Крыша сарая вернулась на место, и головная боль отступила, но мы с Гижицкой все равно еще долго сидели, боясь даже пошевелиться. Пока не прошло где-то с четверть часа и я снова не рискнул заговорить.

— Что… кто это был?

— Менталист. — Гижицкая ответила шепотом, хоть в этом, в общем, и не было уже особой необходимости. — Очень сильный. Таких мне еще не приходилось встречать.

— Он знает, где мы? — тут же спросил я.

— Нет… не думаю. Чтобы отыскать место, нужно ухватиться крепче, а у вас отличная защита, князь. — Гижицкая нахмурилась. — Но все-же кое-чего я теперь бы опасалась.

— И чего именно?

— Одаренный такого класса вполне мог, как бы это сказать…настроиться на чужую магию — на ваш, на мой. И если он продолжит поиски — непременно заметит снова, рано или поздно. — Гижицкая на мгновение задумалась. — Почувствует, если мы станем использовать заклятия. Может, не любые и не сразу, но…

— Значит, просто обойдемся без магии. — Я пожал плечами. — Она вряд ли поможет нам скрыться от поисков или погони, а в бой ввязываться я пока не собираюсь.

— А что вы… что мы собираемся делать? — поинтересовалась Гижицкая.

— То же самое, что и вчера. — Я подхватил упавшую на пол винтовку и поднялся. — Убраться отсюда подальше… для начала.

Гижицкая последовала за мной без споров, но я без всякого Дара почувствовал спиной ее недовольный взгляд. Не знаю, что вдруг так то ли расстроило, то ли раздосадовало — может, моя готовность обойтись обычными, человеческими силами и знаниями. Родовая магия и титулы уравнивали нас. Зато вот так, пешком, в лесу и с одной винтовкой на двоих на чужой земле…

Пожалуй, я бы на месте Гижицкой тоже был не в восторге.

Выйдя наружу, я едва не расхохотался вслух. Вчера, в подступающей темноте и прохладе ночи, дряхлый сарай казался чуть ли подарком судьбы — но теперь я заметил, что до куда более удачного места для ночлега мы не дошли каких-то сотню шагов. Чуть дальше по заросшей тропе сквозь деревья проглядывало невысокое двухэтажное здание. Слишком простое и обшарпанное, чтобы называться усадьбой — скорее просто большой дом с парой пристроек.

Похоже, судьба занесла нас с Гижицкой на что-то вроде фермы в лесу — к счастью, заброшенную. От забора, если он вообще когда-то здесь был, не осталось и следа, а двор зарос кустарниками и деревцами в полтора человеческих роста. Вряд ли даже самый ленивый хозяин стал бы терпеть подобное.

Заколоченные наглухо окна на первом этаже и огромный ржавый замок на входе лишь укрепили мою уверенность — и я направился прямо к крыльцу. Дряхлые доски захрустели под моими ботинками, но все-таки выдержали. А вот дверная ручка — нет: буквально рассыпалась в труху, стоило мне коснуться ее.

— Собираетесь наведаться в гости, князь? — негромко усмехнулась Гижицкая.

— Почему бы и нет? Вряд ли кто-то здесь станет особенно возражать.

Без магии с замком пришлось повозиться, но пара ударов увесистым прикладом сделали свое дело, и где-то через полминуты я уже погружался в прохладный, сырой и затянутый паутиной полумрак.

— Ну и дыра. — Гижицкая распахнула дверь пошире, чтобы впустить внутрь хоть немного света. — Пожалуй, я даже рада, что нам не пришлось здесь ночевать.

— Ну… где-то здесь наверняка есть нормальная постель, — отозвался я, шагая по скрипучим половицам. — И какая-нибудь одежда.

Отыскать еду, оружие или еще годящиеся на что-то патроны я не рассчитывал — и все же осмотреться определенно следовало. Я пока еще понятия не имел, куда мы двинемся дальше, но уж точно не собирался делать это в покрытой грязью и копотью брючной паре. Да и наряд Гижицкой даже сейчас выглядел достаточно дорогим, чтобы ее запомнил первый встречный.

— Думаю, нам не помешает сменить гардероб, графиня. — Я распахнул ближайший шкаф. — Вряд ли местные почтенные фрау могут похвастать вашими изящными формами, но вдруг…

— Если мне не изменяет память — подобное называется воровством, князь.

Вряд ли Гижицкая всерьез хотела меня пристыдить — скорее раздражение у несс вызывала сама перспектива облачиться в какие-то доисторические обноски. Настолько жалкие, что их не стали даже забирать, покидая жилище много лет назад. Первый шкаф оказался пустым, во втором нашлись только осиное гнездо и что-то подозрительно напоминающее мышиный помет — но с третьим мне повезло.

— Думаю, у меня есть все основания считать этот военными трофеями. — Я достал несколько вешалок разом. — Как вам это платье, графиня?

— Отвратительно, как и все здесь, князь, — раздался недовольный голос за спиной. — Не поворачивайтесь. Я буду переодеваться.

Добыча тут же исчезла из моих рук — и через несколько мгновений сзади послышалось негромкое шуршание. Я даже думал поинтересоваться, с чего это вдруг ее сиятельство стала стесняться собственного неглиже — но все-таки воздержался, и вместо этого принялся разглядывать пыльный комод по соседству. Там нашлась пара рубашек, одна из которых оказалась мне впору. Куртка из шкафа заметно обвисала на плечах и доставала рукавами до кончиков пальцев — похоже, хозяин дома был весьма крупным мужчиной. Да и кепка его норовила сползти на глаза.

Впрочем, это меня ничуть не расстроило — даже наоборот: уже завтра щетина на щеках отрастет настолько, что едва ли кто-то заподозрит в бродяге в давно вышедшей из моды и побитой молью одежде сиятельного российского князя. И я уже покинул бы ограбленный дом — но вдруг сообразил, что бродяги редко шатаются по дорогам и лесам с армейским оружием.

Чутье не обмануло — в одной из пристроек хозяева дома когда-то хранили инструменты. Большую часть давным-давно вывезли, но на дне ящика все-таки нашлось что-то похожее на лобзик. Изрядно покрытый ржавчиной — и все же достаточно острый, чтобы одолеть и ствол, и уж тем более дерево приклада.

Обрез с пятью патронами вряд ли бил дальше, чем на несколько десятков шагов — зато без труда помещался под полу куртки, не торча наружу. Да и никакого другого оружия у меня, в конце концов, не было.

— Вы превращаетесь в форменного головореза, князь. Не хотелось бы мне встретиться с таким человеком в темном переулке.

Пока я ковырялся с лобзиком и натягивал чужую одежду, Гижицкая молчала — и так долго, что я уже успел подумать, что ее сиятельство исчерпала весь свой запас яда. Но она явно не собиралась сменять гнев на милость: по-видимому, ворчание каким-то непостижимым образом помогало ей справиться с волнением и страхом.

Что ж — не самый плохой способ. Уж точно лучше, чем если бы она вдруг принялась хныкать и жаловаться.

— Сочту это за комплимент, сударыня, — усмехнулся я, поправляя обрез под курткой. — Вы тоже выглядите обворожительно.

Глаза Гижицкой сердито сверкнули в полумраке, и ее сиятельство уже открыла было рот, чтобы выдать очередную колкость — но так и не успела.

Вдалеке — похоже, со стороны сарая, где мы заночевали — послышался собачий лай.

— Что… что там, князь?

Гижицкая попыталась высунуться из-за моего плеча, но я бесцеремонно задвинул ее обратно. Место для наблюдения мы выбрали неплохое — и все же не настолько, чтобы я пялиться во все глаза. Впрочем, пока что куст, выросший буквально из угла приютившего нас сарая, казался вполне надежным, и я не боялся, что кто-то заметит странные шевеления.

Да еще и с такого расстояния.

— Там нет ничего хорошего, графиня. — Я для пущей убедительности чуть сжал пальцами колено Гижицкой. — Не дергайтесь. Нас не увидят… Во всяком случае — пока.

На наше счастье, сарай стоял на возвышенности, и растительность здесь была куда гуще, чем внизу. Даже самый глазастый солдат вряд ли смог бы разглядеть оттуда хотя бы саму лесную ферму — зато мы видели их буквально как на ладони.

Цепь из двух десятков человек, и спереди еще трое или четверо с собаками на привязи. Несколько здоровенных овчарок на без поводков вырвались вперед шагов на двадцать и сосредоточенно бродили кругами с опущенными в траву носами.

Искали след — но пока еще не нашли, раз уж не неслись прямо сюда, гавкая на весь лес и увлекая за собой немцев. Крохотные фигурки шагали неторопливо, поднимаясь по склону, и нас разделял примерно километр или полтора.

— Близко? — вздохнула Гижицкая за моей спиной.

Ее сиятельство ошиблась — неизвестный менталист все-таки выследил нас…. Или появление солдат было самым обычным совпадением: немецкие вояки могли идти по следу всю ночь, а могли просто прочесывать местность вокруг сбитого дирижабля такими вот отрядами по паре дюжин человек.

Явно рассчитанными скорее на поиск, чем на серьезную схватку. При желании я, пожалуй, и в одиночку мог бы хлестнуть колдовским пламенем вниз по склону и спалить дотла солдат вместе с собаками. Но шума бы при этом наделал столько, что…

В общем, особых вариантов у нас с Гижицкой на самом деле не было.

— Пойдемте, графиня. — Я поднялся и протянул руку. — И постарайтесь ступать осторожнее: у овчарок хороший слух.

Наверняка две дюжины вояк Рейха в тяжелых армейских сапогах шумели куда больше нас, но я все равно морщился каждый раз, когда наступал на какую-нибудь сухую веточку. Даже негромкий хруст отдавался в ушах пушечным выстрелом, а лес разносил любой звук… конечно не до самого низа склона — и все же куда дальше, чем мне бы хотелось. Собственные шаги казались непозволительно грузными.

А вот Гижицкая двигалась почти неслышно. Даже в чужих ботинках на размер или два больше нужного она каким-то чудом умудрялась ступать аккуратно и легко — настолько, что даже трава под ней почти не сминалась. Мы прокрались до самого дома, и только там я, наконец, позволил себе ускорить шаг: здесь дорога снова пошла вниз, а деревья росли не так густо.

Не самое лучшее место, чтобы попасть на мушку немцам — лучше проскочить побыстрее.

Еще где-то с четверть часа или того больше я шел прямо, борясь с соблазном сплести Ход. Родовой Дар уже набрал прежнюю силу и явно был не против если не обрушиться на врагов боевыми заклятьями, то хотя бы разогнать тело так, чтобы опасная погоня разом превратилась в обычную прогулку по лесу.

Но рисковать не хотелось. Если неведомый менталист действительно был настолько силен, что засек нас в десятке километров от места падения “Петра Великого” — наверняка мог почувствовать и не самую сложную и могучую магию.

— Там река, — негромко проговорила Гижицкая, вытягивая руку.

Действительно — в сотне шагов впереди с негромким плеском искрилась вода. Я бы скорее назвал это крупным ручьем — в самом широком месте поток набирал от силы полтора человеческих роста, а в глубину наверняка был мне по колено… но тем лучше для нас.

— Идем. — Я снова взял Гижицкую за руку. — Сейчас лучше прибавить шагу.

Трава впереди понемногу сменялась грязью — похоже, не так давно прошли дожди, и вода успела изрядно размыть берег. И если на склоне за спиной наши следы сможет отыскать только собака или опытный егерь — здесь их увидит даже младенец. Но если…

Придумал!

— Князь, что вы?..

— Лучше не дергайтесь, графиня. — Я перехватил Гижицкую под колени, поднимая повыше. — Вряд ли вам сейчас захочется купаться.

К счастью, ее сиятельство в столице не злоупотребляла пирожными, а в последние дни и вовсе осталась и без ужина, и без завтрака — так что нести ее оказалось не так и сложно. Я без труда прошел по берегу, оставляя на размокшей земле глубокие отпечатки, забрался в воду — и через несколько мгновений вышел с другой стороны ручья. Сделал несколько шагов до травы — и тут же вернулся обратно, стараясь ступать в следы собственных ботинок.

— Что вы задумали? — поинтересовалась Гижицкая. — Собираетесь нести меня на руках?

— Не дольше, чем потребуется, — вздохнул я. — Постарайтесь не мешать — или мне придется взвалить вас на плечо, как мешок с картошкой.

Угроза подействовала — и ее сиятельство затихла. И даже пыталась помочь, крепко обняв за шею обеими руками. К счастью, дно ручья оказалось довольно плотным, так что я смог прошагать вверх по течению где-то сотню метров или даже полторы. Вода была не слишком холодной, и все же через несколько минут ноги понемногу начали неметь — и я выбрался на берег, отыскав место, где поток натащил откуда-то сверху целую кучу твердых камней.

— Замечательно… И что теперь? — поинтересовалась Гижицкая, когда я, наконец, опустил ее на землю. — Я думала, вы все-таки собираетесь на ту сторону.

— Нет. — Я отер со лба выступивший пот. — Но так мы, пожалуй, собьем немцев с толку: они станут искать следы на другом берегу — а мы тем временем уйдем вверх по течению здесь.

Я и сам не был уверен, что мой трюк сработает — так что снова ускорил шаг, убираясь подальше. Вода наверняка уже успела смыть отпечатки моих ног на дне ручья, и собаки потеряют след — но если среди солдат или офицеров найдется достаточно сообразительный — он вполне сможет догадаться прогуляться вдоль воды — и тогда…

— Прячьтесь, князь! — Гижицкая потянула меня за руку. — Кажется, я что-то слышу.

Ничего похожего на куст или толстое дерево рядом как назло не оказалось — так что мы просто плюхнулись в траву за небольшим валуном. И вовремя — внизу снова послышался собачий лай, и на этот раз куда ближе, чем в прошлый раз: мои выкрутасы в воде заняли не так уж много времени, да и след теперь был куда свежее.

Сначала к ручью выскочили овчарки, а за ними — солдаты. Кто-то из офицеров ткнул прикладом в землю, опустился на одно колено — и, рявкнув на весь лес, первым плюхнулся в воду, поднимая брызги. Похоже, увидел отпечатки ботинок на другом берегу и теперь гнал свое воинство за добычей, которая физически не могла уйти далеко. Не знаю, сколько немецких марок или медалей пообещали горе-следопытам за наши головы — ломанулись они так, будто готовы были бежать хоть до французской границы.

И что-то подсказывало: прежде, чем хоть кто-то из солдат сообразит, что собаки потеряли след — мы будем уже далеко.

— Лучше не сидеть на месте. — Я поднялся на ноги. — Особенно теперь, когда ноги у меня мокрые по самое колено.

Ботинки я не менял, так что даже тоскливо хлюпая при каждом шаге, натирали они не так уж сильно — и дорога через лес давалась без труда. Мы с Гижицкой брели вдоль ручья, пока деревья вокруг не расступились, выпуская нас в поле, за которым вдалеке виднелась дорога с сиротливо торчащим вверх указателем на столбе.

— Трир, — прочитала Гижицкая, чуть прищурившись. — Далеко же нас занесло, князь.

— Вы знаете, где это место?

— Примерно в сотне километров к югу от Кельна… может, чуть больше. Совсем маленький городок на берегу реки Мозель. — Гижицкая на мгновение задумалась. — Хорошая новость — прямо за рекой начинаются владения герцога Люксембургского.

— А плохая? — уточнил я.

— Граница наверняка хорошо охраняется. Особенно теперь.

Я замедлил шаг, разворачивая в памяти изрядно залежавшиеся и покрытые пылью знания местной географии. И расклад получился далеко не радужный: “Петр Великий” рухнул на землю в самой западной части владений германского Рейха. До границы осталось всего несколько километров — буквально рукой подать…

И все же идти туда определенно не следовало. Конечно, Люксембург формально не подчинялся ни покойному кайзеру, ни имперскому парламенту — и уж тем более не стремился вступить в войну на чьей-либо стороне. Но даже если мы каким-то чудом окажемся на том берегу Мозеля и попадемся солдатам…

— Думаю, там нам делать нечего, — вздохнул я. — Бедняга-герцог вряд ли пожелает портить отношения с канцлером Каприви. Его люди выдадут нас по первому же требованию.

— Боюсь, так оно и есть. — Гижицкая покачала головой. — Но если так — то куда?..

— Пойдем на юг. — Я пожал плечами. — Обогнем Люксембург и попытаемся выбраться к французской границе.

— Что? — фыркнула Гижицкая. — Вы собираетесь идти полсотни километров пешком?! Без еды, без нормальной одежды?:

— Видимо, да. — Я пожал плечами. — И даже больше, если потребуется. Но вы, конечно же, не обязаны следовать за мной… Выходите к дороге — рано или поздно здесь проедет какая-нибудь машина. Вам достаточно будет назвать себя, и никто посмеют причинить вреда столь ценному пленнику. И нет ничего позорного в том, чтобы…

— Предлагаете сдаться?! Ну уж нет, ваше сиятельство! — Гижицкая уперлась руками в бока. — Позвольте напомнить, что я служу российской короне — точно так же, как и вы, князь.

Гонка через лес явно далась ее сиятельству нелегко: даже если ночь восстановила силы, теперь их снова осталось не так уж много. Вряд ли столичной красотке когда-то приходилось удирать от солдат, да еще и лишаться родовой магии, без которой она наверняка чувствовала себя голой и беззащитной… пожалуй, как и я сам.

Но гонора у Гижицкой уж точно не поубавилось: она смотрела на меня так, будто нас окружала не неведомая глушь под Триром, а стены клуба “Кристалл”, в котором ее сиятельство по праву называлась хозяйкой.

— Или вам не терпится поскорее от меня избавиться?! Если так — вынуждена разочаровать, князь: я пойду с вами хоть до самого Атлантического океана!

— Ну… в таком случае, наберитесь терпения, сударыня, — усмехнулся я. — Пусть из всей делегации в живых и на свободе остались только мы двое — я все еще намерен выполнить волю его величества императора Павла.

— Так, значит?..

— Именно так, графиня. — Я поправил обрез под курткой и развернулся к дороге. — Мы идем в Париж.

Солнце добралось до зенита и понемногу начинало припекать, хоть день и выдался не слишком погожим. Мы с Гижицкой шли уже несколько часов — сначала петляли в подлеске, стараясь держаться подальше от дороги, но потом даже мне надоело прятаться. В конце концов, странная молодая парочка в поле наверняка вызывала куда больше подозрений — а ловить нас здесь было, похоже, некому.

Солдаты ушли в другую сторону, а других поисковых отрядов нам не попадалось. То и дело мы видели вдалеке людей — или коров, или машины, или одинокий трактор… или даже крыши. То отдельно стоящих ферм, то целых деревенек на полсотни домов или того меньше. Но ничего похожего на военных, полицию или даже егерей с ружьями и овчарками на поводке.

Впрочем, ничего удивительного — не такие уж мы и важные птицы. Уж точне не та добыча, за которой канцлер или кто-то из местных начальников стал бы отправлять целый полк. Солдаты сейчас куда нужнее Рейху под Варшавой, чем здесь, по соседству с крохотным Люксембургом и нейтральной Францией.

Жозеф Бонапарт не спешил лезть в чужие дела. Во всяком случае, пока делегация его российского собрата по престолу не добралась до Парижа. Два человека: семнадцатилетний наследник княжеского рода Горчаковых и совершенно неуместная среди этих полей роскошная столичная модница.

— Прикройте голову, графиня, — негромко произнес я, не сбавляя шага. — Ваши волосы… не слишком-то похоже на местных.

— Даже сейчас? — усмехнулась Гижицкая, поправляя сбившийся платок.

— Особенно сейчас. — Я пожал плечами. — Любое внимание будет только лишним.

Конечно, в округе наверняка бы нашлось немало белокурых девчонок примерно моего возраста. И изрядная часть из них непременно оказалась бы хороша собой. Но Гижицкая… нет, они все и рядом не стояли — даже вместе взятые. Она наверняка не хуже меня владела немецким, а непривычный акцент, пожалуй, смогла бы — случись что — выдать за итальянский или французский. Но черты лица, походка, изящные мягкие руки, не знавшие тяжелой работы, взгляд, осанка…

И то, что называется вполне понятным и одновременно расплывчатым словом “порода”. Столичный лоск, который не не сойдет и за неделю и сама сущность родовитой аристократки, которую не научишься прятать за какие-то сутки. Пожалуй, наша бестолковая маскировка обманет парочку-другую занятых своим делом селян — но первый же егерь или полицейский непременно заподозрит неладное.

— Я и сама была бы не против оказаться где-нибудь подальше отсюда. — Гижицкая огляделась по сторонам. — Впрочем, в этих местах как будто спокойно. Можно даже подумать…

— Что нет никакой войны? — догадался я.

— Вроде того. Ни панцеров, ни колонн грузовиков — ничего. Люди просто занимаются своими делами, убирают урожай, выгоняют коров в поле. — Гижицкая чуть ускорила шаг и поравнялась со мной. — Я понимаю, что Варшава и армия Рейха сейчас далеко отсюда, на востоке… Но все равно непросто поверить, что где-то там — фронт, схватка двух крупнейших в Европе держав.

— Не могу не согласиться, графиня, — кивнул я. — И все же война идет. И именно поэтому мы с вами здесь.

— Ага. Прошли целых десять или пятнадцать километров из четырех сотен до Парижа. — Гижицкая невесело усмехнулась. — Не так весело, как кататься по Петербургу на “Астон-Мартине”, верно, князь?

— Верно, — буркнул я. — Но машину мы здесь не найдем. Местные фермеры явно не богаты, а соваться в село я не собираюсь… Во всяком случае — пока не стемнеет.

Гижицкая не ответила, но по протяжному вздоху я понял, что ее сиятельство уже порядочно утомилась прогулкой. И наверняка не отказалась бы сделать привал… а лучше пересесть на что-нибудь с четырьмя колесами и способностью двигаться по местным дорогам хотя бы со скоростью в тридцать-сорок километров в час. Чего уж там — я и сам не отказался бы от машины, чтобы поскорее убраться подальше от солдат Рейха.

А то и рвануть до самой границы на стареньком грузовичке грязно-серого цвета. Видавшим виды, замызганном и неприметном. Наверняка разменявшим третий, если не четвертый десяток лет со дня выпуска… в общем, похожим на любой другой абсолютной такой же.

Вроде того, что стоял в поле в полусотне метров от дороги.

Что-то подобное и в России лет двадцать назад выпускали тысячами, и даже среди крестьян многие могли позволить себе такую технику: дорого стоить в примитивной, как железный лом, конструкции было попросту нечему.

— Что вы задумали, князь? — тревожно поинтересовалась Гижицкая.

— Очередную глупость, разумеется. — Я огляделся по сторонам и, пригнувшись, постарался укрыться в еще нескошенной траве. — Давайте для начала осмотримся.

Нам повезло: хозяин машины не встретился ни по пути, ни у самого грузовичка. Не знаю, что заставило его оставить технику в стороне от дороги и убраться неведомо куда, но разбираться я, конечно же, не собирался. На мое счастье, дверь была не заперта, и уже через мгновение мы с Гижицкой переместились в кабину. Такого подарка судьбы, как забытый в замке зажигания ключ мне, конечно же, не досталось — но и без него я управился за пару минут.

— Где вы научились этим штукам, князь? — спросила Гижицкая, наблюдая, как я вожусь с проводами под рулем. — Такое впору уметь уголовнику, а не наследнику древнего рода.

— Это… долгая история, графиня, — отозвался я. — Лучше смотрите по сторонам — вряд ли вам понравится выковыривать дробь из филейной части.

К счастью, обошлось. Разгневанный фермер с ружьем наперевес не появился ни пока я ковырялся с проводкой, ни когда грузовичок недовольно фыркнул и затрясся, проворачивая стартером коленвал. Масло в моторе не меняли, похоже, целую вечность: из выхлопной трубы вырвалось целое облако сизого дыма. Бензином воняло даже в кабине, глушитель тарахтел на всю округу — и все же мы ехали.

Медленно, неторопливо выбрались по полю на дорогу — и свернули в сторону реки. Ехать вдоль Мозеля я, конечно же, не рискнул, но и через поля на юг вело немало дорог. Не асфальтированных, местами размытых дождями, покрытых лужами и ямами — однако вполне пригодных для трофейного немецкого грузовика.

Бедняге наверняка приходилось ездить и не по таким.

— Пустите меня за руль, князь.

От неожиданности я дал по тормозам так, что мотор едва не заглох. Нет, конечно, ее сиятельству отлично водила, и управление грузовиком не так уж сильно отличалось от оставшегося в Петербурге “Астон Мартина”, но…

— Здесь довольно тугие педали, графиня. — Я покачал головой. — И я не думаю, что…

— Пустите, — повторила Гижицкая. — А сами лучше спрячьтесь в кузов. Если машину остановят…

— Думаете, женщина за рулем вызовет меньше подозрений?

— Думаю, что с этой щетиной вы похожи на головореза, князь. Мне уж точно будет проще заговорить зубы полицейским или солдатам в патруле.

— Как знать. — Я пожал плечами. — Вы ведь сами говорили, что любая магия может…

— Неужели князь Горчаков такого невысокого мнения обо мне? — Гижицкая приподняла бровь. — Или вы считаете, что мне непременно нужен Дар, чтобы окрутить какого-нибудь местного увальня?

С этим поспорить было непросто. Да и, случись что — куда лучше оказаться незамеченным с оружием в руках и сидеть в кузове, чем в кабине под прицелом винтовок.

— Хорошо, графиня, — проворчал я, дергая ручной тормоз, — будь по вашему.

Забравшись в кузов и укрывшись куском брезента, под которым фермер наверняка возил сено или навоз, я некоторое время с мстительным удовольствием прислушивался, как Гижицкая орудует рычагом передач и с тихой руганью вращает тугой руль. Впрочем, надо признать, управлялась с грузовиком ее сиятельство немногим хуже меня самого. Нас еще какое-то время потрясло на выбоинах, но потом ход выровнялся. Похоже, машина выбралась на дорогу получше и покатилась к югу, постепенно набирая скорость.

Солнце уже понемногу двигалось к закату, но все еще светило изрядно, и под брезентом становилось все теплее и теплее. Настолько, что в определенный момент я даже прикрыл глаза. И пролежал так… достаточно долго: в полудреме, то погружаясь в сон, то снова просыпаясь, чтобы прислушаться к тому, что творилось вокруг.

Пока грузовик не замедлил ход и не остановился. Ничего особенного вокруг как будто не происходило: сквозь мерное стрекотание мотора я слышал только стрекотание кузнечиков в поле, птиц и, кажется, проехавший где-то в половине километра трактор.

Пока совсем рядом с кабиной не раздался мужской голос.

Сон тут же как рукой сняло — и я весь обратился в слух. Разобрать слова получалось с трудом: Гижицкая, разумеется, не глушила двигатель — знала, что сама завести его без ключа не сможет. Говорила что-то, отвечала — кажется, на немецком, спорила, и ей…

— Выйдите из машины, фройляйн. — Голос мужчины зазвучал громче, и теперь в нем прорезались властные нотки. — Прошу, не заставляйте вас упрашивать.

Полицейский. Или даже солдат. Или, того хуже — офицер с целым отрядом: других я пока не слышал, но это вовсе не значило, что грузовик остановил один человек. Я не стал дожидаться, пока Гижицкая наделает глупостей, и, кое-как выбравшись из-под брезента, перекатился по кузову к задней части и там уже сполз на землю. Щели в бортах выглядели достаточно широкими, чтобы меня наверняка заметили со стороны…

Если бы вокруг действительно уже собрался отряд солдат — но, на наше счастье, немец был один. Невысокий полноватый мужчина в черной полицейской форме стоял лицом к кабине — ко мне спиной — и уже успел ухватиться за дверную ручку, явно собираясь в случае чего вытащить непослушную фройляйн наружу силой. Гижицкая выглядела… нет, не то, чтобы испуганной — и все же я бы не сильно удивился, всади она бедняге Булаву промеж глаз.

Твой выход, Горчаков.

Я неслышно скользнул вдоль грузовика, на ходу доставая оружие.

— Поднимите обе руки вверх, герр. — Ствол обреза уперся полицейскому между лопаток. — Не оборачивайтесь и не делайте резких движений — если хотите жить.

Мой немецкий наверняка оставлял желать лучшего — но нацеленное в спину оружие само по себе оказалось достаточно убедительным. Геройствовать бедняга-полицейский, похоже, не собирался — тут же вскинул к небу обе конечности, разве что не подпрыгнув.

— Почему вы остановили грузовик? — негромко поинтересовался я.

— Женщина… мы ищем двоих — женщину и мужчину! Приказ по всем коммунам и полицейским управлениям в округе. — Немец тараторил с такой скоростью, что я едва успевал разобрать слова. — С самого верха, возможно — из столицы. Всем патрулям велели…

— Почему? Что вам известно об этих людях? — Я переглянулся с застывшей в кабине Гижицкой. — Кто они? Как выглядят?

— Вы… они преступники! — тут же отозвался полицейский. — Очень опасные люди! Девушка со светлыми волосами и мужчина… Убил пять человек голыми руками!

Да уж… Похоже, моя слава заметно опередила украденный у местных ветхий грузовичок — а по пути заодно и обрастала весьма занятными подробностями. Впрочем, это скорее значило, что разглядеть меня никто не успел, а выжившие с “Петра Великого”, если вообще имелись — молчали.

И это, пожалуй, обнадеживало. Полиция, егеря и какие-то коммуны искали не князя Горчакова, наделенного магическим Даром, а просто парочку головорезов.

— Это все? — грозно спросил я, шевельнув обрезом. — Что еще вам сказали?

— Только это! — Полицейский вытянулся еще сильнее. — Больше ничего, клянусь вам, герр!

— Могло быть и хуже, — вздохнула Гижицкая. — Много еще патрулей на дорогах?

— Не знаю! Милая фройляйн — скажите господину опустить оружие! Я старый человек и не причиню вам вреда… Я буду молчать, клянусь! — Полицейский чуть подался вперед и протянул к кабине все еще задранные кверху руки. — Умоляю вас, у меня дома жена, дети… Прошу, фройляйн, не…

— Стоило ли оставлять его в живых?

Мы пару часов ехали в полном молчании — и вот Гижицкая решила заговорить. И не на самую приятную тему. Чего уж там — я и сам опасался, что полицейский с жалобным голосом поднимет на уши всю округу, как только придет в себя.

— Вы бы его убили, графиня?

— Я? Разумеется, нет. — Гижицкая помотала головой. — Но…

— Всегда проще, когда подобное делает кто-то другой, не так ли? — усмехнулся я. — Мне случалось лишать жизни людей, но едва ли стоит убивать без необходимости. Я все-таки не палач.

Бедняге и так здорово досталось. Я разжился кошельком с парой десяток немецких марок и полицейским “люгером”, который куда лучше прятался под курткой, чем громоздкий винтовочный обрез. На мгновение мелькнула даже мысль прихватить форму и машину — куда новее и быстрее украденного грузовика — но я не стал рисковать: просто сбросил автомобиль с дороги в поле, а потом оттащил туда же и его незадачливого хозяина.

Если честно, я был не так уж уверен, что полицейский остался жив: я врезал ему по затылку достаточно сильно, чтобы бедняга пролежал в отключке часа два или три… может, и слишком сильно. Впрочем, это в любом случае ничего не меняло: мы успели убраться достаточно далеко. Настолько, что я понемногу начинал верить, что у недоброй судьбы уже закончился отведенный для нас на сегодня запас неприятностей.

Дорога через поля закончилось, и мне пришлось свернуть на асфальтированное шоссе в две полосы, проложенное вдоль реки. Граница с Люксембургом осталась в паре километров к северу, так что солдат уже, пожалуй, можноы было и не опасаться, а вот полицейские патрули…

Полицейские патрули, конечно же, никуда не делись. И будь я местным начальником — непременно поставил бы пару человек прямо на этой дороге. Не только самой большой в округе, но и, похоже, вообще единственной, ведущей в то ли деревню, то ли небольшой городок, вытянувшийся вдоль Мозеля.

Название на указателе я прочитать не успел. А может, никакой таблички и вовсе не было: приземистые домики в один-два этажа словно вынырнули навстречу фарам грузовика из вечернего полумрака, и мы сами не заметили, как оказались на центральной улице. Впрочем, я почему-то даже почти не нервничал, хоть по пути нам то и дело попадались и машины, и прохожие на тротуарах.

Несмотря на не самый поздний час, городок, казалось, уже погрузился то ли в сон, то ли в весьма близкое к тому состояние: никто никуда не спешил, а в половинах окон уже не горели огни. Только какой-то упитанный господин лениво обернулся на шум мотора, покачал головой — и тут же продолжил путь по своим делам.

Которые нас, конечно же, никоим образом не касались.

— Здесь так… — Гижицкая проводила взглядом проплывающий за стеклом пейзаж, — даже не знаю, как сказать…

— Спокойно? — догадался я. — Пожалуй. И все же не будем расслабляться раньше времени, графиня.

— И в мыслях не было. Но я бы, пожалуй, не отказалась узнать, где мы сейчас. — Гижицкая покачала головой. — Моих познаний географии, увы, недостаточно.

— Предлагаете остановиться? — Я на мгновение задумался. — Впрочем, почему нет? Заодно попробую понять, сколько у нас вообще осталось бензина.

Стрелка указателя топлива уже давно заваливалась к нулевой отметке — но за последние четверть часа больше никуда не сдвинулась. Не то, чтобы я всерьез собирался оставаться здесь надолго, но осмотреться, заправить бак, разжиться новой одеждой или даже перекинуться парой слов с местными, пожалуй, не помешало бы.

Так что я отыскал у дороги место потемнее, свернул на обочину остановился и заглушил мотор. Несколько минут мы с Гижицкой сидели молча, вслушиваясь в вечернюю тишину — но вокруг не происходило ровным счетом ничего: солдаты Рейха не сбегались со всех сторон, кусты не трещали под тяжелой поступью армейских сапогов, полицейские не выскакивали из-за углов, никто не бежал и не кричал… да и вообще не обращал внимания на замызганный грузовичок, приехавший по улице откуда-то с севера.

— Подождите здесь, графиня. — Я взялся за дверную ручку. — Я скоро вернусь.

Пока ее сиятельство бродила вокруг грузовика, разминая затекшую — как непременно выразился бы Богдан — тазобедренную конструкцию, я успел не только оглядеться, но и стащить сушившуюся у кого-то под окном на веревке одежду: пару рубашек, панталоны, брюки и, кажется, дамский чепец.

— Вот, держите. — Я протянул Гижицкой свою добычу. — Переоденьтесь и попробуем отыскать заправочную станцию… Или хотя бы бесхозную канистру с бензином.

— Что… что это? — Гижицкая осторожно приняла из моих рук еще чуть влажную кипу. — Я не…

— Брюки. И еще что-то, — улыбнулся я. — Местная полиция ищет мужчину и женщину — значит, самое время превратить вас в мальчика. В темноте вы вполне сойдете… ну, скажем, за моего младшего брата. Неплохо бы еще обрезать волосы, но…

— Даже не думайте, князь!

Гижицкая сорвала кепку с моей головы и тут же натянула на свою — по самые глаза. И тут же принялась расстегивать платье. То ли от волнения, то ли из-за какого-то особенного умысла она даже не потребовала у меня отвернуться — только встала за грузовик. В любое другое время я непременно оценил бы подобное зрелище, но сейчас обстановка… мягко говоря, не располагала. Так что я больше поглядывал на дорогу и на дома вокруг, пока ее сиятельство перевоплощалась.

Надо сказать, выходило у нее не так уж плохо. Брюки мужского кроя и просторная куртка с чужого плеча надежно спрятали женственные формы, и через несколько минут передо мной стоял мальчишка. С крохотными руками, хрупкий, изящный и какой-то холеный, несмотря на чумазые щеки. С нежными чертами лица, пухлогубый, да еще и наделенный противоестественно-длинными ресницами… но все же.

— Отлично выглядите, герр, — усмехнулся я. — Сложно поверить, что мы родились от одной матери.

— Мы не родные… братья. — Гижицкая пожала плечами, улыбнулась — но вдруг снова стала немыслимо-серьезный. — Господи, неужели этот день закончился?.. Я продала бы душу за возможность переночевать в нормальной постели.

— Не бросайтесь словами, графиня. Дьявол всегда рядом… вместе со своими соблазнами. — Я указал рукой на дома напротив. — Кажется, я видел где-то здесь вывеску. Какой-то отель, или, может быть…

— Да?! — Гижицкая схватила меня за руку. — Так пойдемте же, князь! У вас… у вас ведь есть местные деньги?

— Нет. Слишком опасно. — Я выдохнул через нос и покачал головой. — Нас будут искать — и не в последнюю очередь там, где можно остановиться на ночь.

— И что? Мы можем наткнуться на полицию где угодно, — возразила Гижицкая. — А пара лишних марок наверняка отобьют у хозяина желание болтать… А если повезет, он еще и поможет раздобыть и бензин, и нормальную одежду. Разве не так, князь?

С этим спорить было уже сложнее — хоть я и планировал скорее позаимстововать бензин из чужого бензобака вместо того, чтобы мелькать на глазах у местных без особой надобности. С другой стороны…

— Умоляю вас, князь. — Гижицкая шагнула вперед. — Дайте мне возможность хотя бы вымыться — и я сделаю все, что угодно. Если пожелаете — буду молчать до самого Парижа. Или…

— Не нужно обещаний, графиня, — поморщился я. — А то мало ли что может прийти мне в голову.

— Не имею никаких возражений, — негромко отозвалась Гижицкая — и вдруг, сделав жалобное лицо, затараторила: — Ты ужасный брат, Фридрих! Как ты можешь так поступить? Неужели не видишь, что маленький Ганс замерз и хочет есть?.. Когда мы вернемся домой, я все расскажу отцу — и он задаст тебе такую…

Обиженное нытье на немецком вышло таким натуральным, что я не выдержал и рассмеялся. Не знаю, что насчет полиции или хозяина отеля — но меня Гижицкая, хоть и на мгновение, провела… Да и ни сил, ни желания спорить уже не оставалось.

— Ладно, пойдем, — буркнул я. — Но если будешь плохо себя вести — оставлю здесь и скажу отцу, что тебя съели волки!

Гижицкая негромко прыснула и пошла за мной следом. Я уже собрался было взять ее за руку — но тут же одумался: вряд ли братья-погодки стали бы проявлять подобные нежности — особенно на людях.

— Держитесь в тени, графиня, — негромко произнес я. — Говорить буду я. А вы… просто постарайтесь не попадаться никому на глаза, хорошо?

В этой части городка на улице уже совсем стемнело, так что мы едва не промахнулись мимо нужного дома: вывеску у двери ничего не освещало, да и выглядела она настолько ветхой, что я и сам не был уверен, что разглядел через дорогу именно отель, а не какую-нибудь забегаловку или вообще магазин.

Внутри заведение больше всего напоминало кафе… или скорее крохотный ресторанчик. В темном помещении с низким потолком стояли всего пять-шесть столиков — зато каждый покрывала белоснежная скатерть. Да и деревянные стулья, хоть явно и видавшие виды, все-таки выглядели крепкими и, пожалуй, даже симпатичными — как и все вокруг, включая и лестницу с резными перилами, и стойку из темного дерева, и пожилую женщину за ней.

Она-то, похоже, всем здесь и заправляла. Кроме хозяйки в помещении были еще двое мужчин, которые, впрочем, молча потягивали пиво в углу и в нашу сторону даже не глядели. Я жестом велел Гижицкой сесть куда-нибудь, а сам направился к стойке.

— Доброй ночи, мсье. Чем я могу вам услужить?

От неожиданности я едва не споткнулся: хозяйка обратилась ко мне на чистейшем французском!

И я начал подозревать, что и мужчины в углу говорили вовсе не на местном наречии.

— До… доброй ночи. — Я откашлялся, попутно вспоминая нужные слова. — Вы сдаете комнаты на ночь? Нам с братом…

— Да, разумеется. — На стойке передо мной появился ключ с биркой. — Вверх по лестнице и вторая дверь направо… Желаете поужинать?

От одной мысли о еде желудок тут же тоскливо взвыл, но сидеть здесь, да еще и на виду у местных с переодетой в мальчишку Гижицкой в мои планы определенно не входило. Хозяйка и так слишком пристально разглядывала меня — впрочем, скорее с любопытством, чем с неприязнью или какой-то особенной подозрительностью: наверное, соображала, могла ли встречаться с ними раньше.

Похоже, чужаки сюда заходили нечасто.

— Благодарю вас, мадам…

— Марсо, — отозвалась хозяйка. — Называйте меня мадам Марсо.

И имя — тоже определенно французское. Но перейти границу Рейха вот так, незаметно для самих себя мы, конечно же, не могли. А значит…

— Ужин, — напомнила хозяйка, легонько коснувшись моей руки. — Если пожелаете, я могу…

— Нет, спасибо, мы не голодны, мадам Марсо, — быстро проговорил я, сгребая со стойки ключ. — Одну минутку…

Мои актерские способности — впрочем, как и акцент — определенно оставляли желать лучшего. Так что я поспешил развернуться к стойке спиной, шагнуть обратно к Гижицкой… точнее, к бестолковому братцу по имени Ганс — и отправить его наверх, в комнату.

За которую мне еще предстояло расплатиться.

— Прошу меня простить, мадам Марсо. Я ведь даже не спросил…

— Все в порядке, мсье. Мы ведь никуда не спешим, ведь так? — Хозяйка склонила голову набок и едва слышно усмехнулась. — Или вы желаете поскорее остаться наедине с вашей спутницей?

Я выругался вполголоса — успев, к счастью, заменить рвущийся наружу великий и могучий русский язык чем-то подходящим из местного. И лишь немыслимым усилием воли заставил себя не дать волю Дару, не полезть за пазуху в поисках “люгера” и даже не дернуться — в общем, бестолково захлопал глазами, вытаращился и кое-как изобразил удивление.

Впрочем, оно-то как раз было вполне искренним — и скрыть подобное не смог бы даже самый талантливый лицедей. Так или иначе, мадам Марсо расколола меня. Но вместо того, чтобы звать полицию или достать из-под стойки что-нибудь вроде двуствольного ружья — только улыбалась во все зубы и выжидающе смотрела на меня.

Все так же без злобы или тревоги — со странно-веселым любопытством.

— Я живу на свете уже много лет, мсье — и, уж поверьте, умею отличать мужчину от женщины, — негромко проговорила она. — Но не волнуйтесь. Головорезы, жандармы или ревнивый супруг… какая разница? У вашей подруги наверняка есть причины путешествовать в мужском платье, и старухи Марсо они совершенно не касаются.

— И все же вы об этом заговорили. — Я оглянулся на посетителей в углу и, облокотившись на стойку, продолжил: — Зачем?

— Чужаки в наших краях бывают нечасто. А возможность перекинуться парой слов с симпатичным юношей выпадает и того реже.

Когда мадам Марсо полезла куда-то под стойку, я на мгновение снова напрягся — но тут же выдохнул. Она достала всего лишь пачку сигарет и длинный мундштук, который тут же засунула в зубы: видимо, рассчитывала, что беседа будет достаточно продолжительной.

И я, пожалуй, не имел ничего против. Самую страшную нашу тайну мадам Марсо раскусила за каких-то полминуты, а все остальные ее, похоже, ничуть не волновали: она то ли и вовсе не знала, что местная полиция ищет беглецов — то ли по неизвестным мне причинам не собиралась сдавать взявшихся неведомом откуда странных чужаков.

А рассказать наверняка могла немало — начиная с того, куда нас вообще занесло.

— Что ж, почему бы и нет. — Я пожал плечами. — Особенно если у вас найдется кружка холодного пива.

— Я не собираюсь угощать вас этой дрянью. — Мадам Марсо скривилась и не глядя подхватила с полки за спиной початую бутылку. — Выпейте лучше мозельского. Свежий урожай — в самый раз для господина, которого наверху ждет юная девушка… конечно же, если вы не собираетесь провести полночи, болтая со старухой.

Мадам Марсо не сводила с меня глаз, но ее руки, казалось, жили собственной жизнью: наполнили бокал рубиново-красной жидкостью примерно до половины, чуть подвинули ко мне — и потянулись за зажигалкой на краю стойки. Когда пламя вспыхнуло, освещая морщинистое лицо и пальцы, я заметил, что хозяйка отеля действительно куда старше, чем казалось вначале: ей явно было не шестьдесят с небольшим лет, а все семьдесят пять… если не больше.

Впрочем, слово “старуха” к ней все равно как-то не клеилось. Годы добавили морщин, высушили кожу и покрыли сединой волосы в высокой прическе — но не смогли ничего сделать ни с голосом, ни с осанкой.

Ни с чем-то еще, не видным глазу. Даром я воспользоваться не мог, но и без него ощущал исходящую от мадам Марсо… нет, не силу, конечно же — скорее почти осязаемое тепло обаяния и, пожалуй, даже некой притягательности или врожденной грации, обычно присущей только родовитым аристократкам. Было в ней что-то от Гижицкой, хоть их и разделяла пропасть больше, чем в полвека.

Едва ли такая женщина могла провести всю жизнь здесь, на самой окраине земель германского Рейха. И я наверняка узнал бы немало интересного, будь у меня возможность хотя бы рассмотреть висевшие на стене около стойки фотографии, на одной из которых я совершенно точно разглядел Эйфелеву башню.

— Раньше мне случалось бывать и далеко отсюда… в Париже осталась сестра. — Мадам Марсо перехватила мой взгляд и негромко вздохнула. — Не знаю, увидимся ли мы с Софи снова.

— Это… из-за войны, да? — осторожно спросил я.

— Именно так, мсье, черт бы ее побрал… Будто бы у нас и без этого не хватало проблем! — Глаза мадам Марсо недобро сверкнули в полумраке. — Я никак не возьму в толк, почему сыновья Эльзаса и Лотарингии должны умирать в России только из-за того, что какому-то сумасшедшему взбрело в голову застрелить его величество кайзера.

Ну конечно!

Только теперь все окончательно встало на место. Конечно, мы никак не могли проскочить на грузовике наверняка прекрасно охраняемую с обеих сторон границу между Францией и Рейхом… зато, похоже, забрались куда дальше и на юг, и на запад, чем казалось по дороге — и приехали прямиком на земли, за которые Габсбурги и Парижский двор спорили чуть ли не веками.

И где-то сто лет назад предку покойного кайзера Вилли повезло больше: над местными коммунами взвилось знамя Священной Римской империи германской нации, и местная знать — та, что уцелела — присягнула на верность короне Рейха.

Сама мадам Марсо помнить этого, конечно же, не могла, даже если прожила на белом свете не меньше моего деда. А вот ее мать или отец — вполне. Наверняка они оба носили французские имена… да и считали себя наверняка французами, как и чуть ли не все население по обе стороны Мозеля.

И это объясняло если не все, то многое.

— Знаете… я ведь родился далеко отсюда, мадам Марсо. — Я пригубил вино из бокала. — И местные нравы…

— Вам незнакомы? Охотно верю. — Над стойкой поплыл сизый табачный дым. — Достаточно услышать ваш акцент. Удивительно, что вы вообще говорите по-французски — многие даже на западе Империи не утруждают себя подобным… и уж тем более им не понять, почему и Лотарингия, и Эльзас не желают воевать под чужими знаменами.

— И почему же?

— Это не наша война… Без нас, мсье — так говорят местные парни, когда видят вербовщиков из Вены. — Мадам Марсо мрачно усмехнулась. — Пусть немцы и австрияки гибнут, сражаясь за непомерные амбиции канцлера, если им так угодно — но я не желаю, чтобы вместе с ними умирали те, кого я помню еще мальчишками.

— Разве кто-то станет их спрашивать? Каприви не из тех, кто прощает непокорных. — Я вздохнул и, склонив голову, негромко добавил: — Я и сам…

— Бежите от службы в армии? — Мадам Марсо осторожно коснулась моего плеча. — Уж поверьте, мсье, здесь никто и не подумает осудить вас за подобное… Слишком многим пришлось уйти на фронту отсюда, из Ретеля — и одному Богу известно, скольким суждено вернуться обратно живыми и здоровыми.

Я молча кивнул и снова потянулся за стаканом — пожалуй, сейчас это было куда лучше любых слов. Мне даже не пришлось убалтывать старушку: стоило лишь намекнуть, что я удрал подальше от фронта — и она сама продолжала говорить, будто что-то терзало ее изнутри.

— Зачем нам это все? Зачем? — Мадам Марсо чуть возвысила голос, распаляясь все больше. — Лотарингия никогда не принадлежала немцам — и, видит Бог, никогда не будет принадлежать! Половина стариков в Ретеле не признает никакого другого языка, кроме французского. А любой, у кого есть хоть капля ума, скорее сбежит и тайком перейдет границу, чем отправится умирать за этого болвана Каприви. Здешние леса густы… и уж поверьте, мсье — не так далеко отсюда есть места, куда немецкие вербовщики и солдаты побоятся даже сунуться!

Мадам Марсо смолкла, устав говорить, и я уже открыл было рот, чтобы спросить про какие-нибудь тайные тропы, ведущие через границу с Францией… но так и не решился.

Слишком рано. И уж точно не стоит наседать на старушку — чего доброго, еще примет меня за провокатора или шпиона.

— Вот уж никогда бы не подумал. — Я постарался выдать свою самую очаровательную улыбку. — Ваш город кажется таким… спокойным.

— На первый взгляд так оно и есть, мсье. Но я слишком хорошо знаю здешний народ. Мы терпеливы — но наше терпение не вечно! Многие уже давно ждут от местной знати хоть каких-то действий. А находятся и те, — Мадам Марсо наклонилась вперед и продолжила уже шепотом: — кто говорит о помощи самого императора Жозефа!

Павел наверняка обрадовался бы подобным разговорам… особенно окажись слухи не просто слухами. Но нынешний французский монарх всегда отличался осторожностью, и местным родам — вздумай они всерьез взбунтоваться против власти Вены — скорее пришлось бы рассчитывать на самих себя.

— Разве такое возможно? — Я покрутил пальцами почти опустевший стакан. — И неужели вы так уверены, что появление здесь французских солдат пойдет на пользу Лотарингии и Эльзасу? Каприви не оставит подобное без ответа.

— Пусть так! — Мадам Марсо дернулась и обронила на стойку пепел с сигареты. — Это наша земля, мсье — и здесь нас не одолеть и самому Дьяволу. Будь старик Жозеф мужчиной, а не трусливым толстозадым пингвином — он уже давно бы привел сюда войска и врезал так, что немцы без оглядки бежали до самого Штутгарта!

— Опасные слова, мадам. — Я на всякий случай огляделся по сторонам. — Вы не боитесь, что нас могут услышать?

— Пусть слушают, мне плевать. — Марсо махнула рукой и рассмеялась. — В Ретеле я знаю всех, и если надо — повторю это в лицо хоть болванам из Абвера, хоть наместнику в Страсбурге, хоть самому канцлеру, черт бы его побрал! Я уже достаточно пожила на этом свете, мсье — и боятся мне нечего.

— Абвер?

Странное слово показалось мне знакомым — будто я слышал его раньше. То ли название города, то ли…

— Немецкая тайная полиция. Шпики в штатском. Они нечасто появляются в наших краях, но я чую их за целую милю. — Мадам Марсо сверкнула в полумраке белозубой улыбкой. — И мне еще не приходилось видеть, чтобы кто-то из них шлялся по забегаловкам с красоткой в мужском платье.

— Что?! — вздрогнул я. — Я не…

— Нет, мсье. Конечно же, нет. — Мадам Марсо усмехнулась и покачала головой. — Я могу только догадываться, что привело сюда столь странную пару — но у вас лицо порядочного человека… И все же кое в чем вы правы, мсье — я действительно болтаю много лишнего. Вы ведь простите старуху?

— У меня и в мыслях не было…

— Вот и славно, мсье. Но сейчас нам обоим лучше отправиться спать. — Мадам Марсо протянула руку и легонько потрепала меня по щеке сухими прохладными пальцами. — Если пожелаете — мы еще поговорим утром.

Беседа действительно вышла престранная… особенно под конец. Не то, чтобы я так уж сомневался в собственной способности очаровать старушку — но она рассказала мне куда больше, чем стоило говорить чужаку с явно не местным акцентом. Особенно сейчас, когда даже в этой глуши то и дело появляются то вербовщики, то ищейки из загадочного немецкого Абвера. И это могло означать или абсолютное бесстрашие…

Или то, что где-нибудь в два-три часа ночи в дверь наших с Гижицкой апартаментов постучатся крепкие местные парни с оружием. И мне будет очень непросто доказать им, что я вовсе не засланный шпик, а сиятельный российский князь Горчаков, свалившийся на Ретель с небес… в буквальном смысле.

Но если мадам Марсо действительно знает выходы на местное подполье… Нет, такой шанс упускать уж точно не следует.

Поднимаясь по лестнице, я твердо пообещал себе не спать до самого рассвета.

И, разумеется, отключился, как только моя голова коснулась подушки.

Проснулся я сам. Без снов с металлическими чудовищами, без шума, без будильника. Без жутковатой уверенности, что моя ментальная броня треснула, и кто-то огромный снова засек нас и наблюдает сквозь потолок. И уж точно без давно забытого ощущения, что мне уже хватит дрыхнуть. Голова все еще слегка гудела после вчерашних приключений, да и за окном было черным-черно. Значит, вырубился я всего на несколько часов, за которые…

В общем, не случилось ничего. Или ничего особенного: Гижицкая едва слышно посапывала, за окном в тишине стрекотали кузнечики. Старый отель мерно поскрипывал то ли половицами, то ли балками на чердаке, будто выдыхая после долгого и тяжелого рабочего дня. Где-нибудь недалеко — скорее всего, внизу, на первом этаже, мадам Марсо наверняка тихо похрапывала и улыбалась себе под нос, увидев во сне далекий Париж.

И все: ни шума моторов на улице, ни голосов, ни шагов на лестнице — ничего.

И все же странное чувство, разбудившее меня, не спешило уходить. Скорее наоборот — становилось только сильнее, хоть для волнения и не было вовсе никаких причин. Я перевернулся на бок и нащупал “люгер” под подушкой, и прикосновение к ребристой рукояти чуть успокоило — но ненамного.

То ли за последние дни я каким-то образом развил в себе Дар предвидение, то ли в очередной раз подала голос обычная, человеческая интуиция, уже не раз выручавшая нас с Гижицкой — каким-то образом мне снова удалось пробить само время и… нет, даже не почувствовать — точно узнать: что-то должно случиться.

И уже совсем скоро.

Так что когда где-то на лестнице раздались негромкие шаги — я уже почти не удивился. Просто лежал, затаив дыхание, и вслушивался. И только потом поднялся с дивана, достал пистолет, не надевая ботинок прокрался к двери и выскользнул в коридор. Там было темно — но все же не настолько, чтобы не разглядеть шагнувшую с лестницы одинокую фигуру. Неторопливую, чуть сгорбленную и слишком хрупкую, чтобы принадлежать мужчины.

— Мадам Марсо?! — прошипел я, убирая пистолет за спину. — Что вы?..

— Тихо, мсье!

Старушка едва ли могла разглядеть меня в полумраке коридора — но узнала голос, а отель наверняка знала, как свои пять пальцев. Так что шагнула вперед и оказалась рядом быстрее, чем я успел хотя бы дернуться.

— Умоляю вас, тише! — повторила она, с неожиданной силой ухватив меня за рубашку на груди. — Вас ищут! Несколько мужчин внизу, приехали четверть часа назад.

— Проклятье… кто они?

— Хотело бы я сама знать наверняка. — Мадам Марсо нервно усмехнулась. — Но готова поставить свою вставную челюсть, что в Ретель снова пожаловали ищейки из Абвера. Я постараюсь задержать их, насколько смогу, но они явно намерены обыскать здесь каждую комнату… Вам нужно бежать, мсье.

— Похоже на то, — вздохнул я. — Здесь еще еще выход на улицу?

— Да. Комната в конце коридора не заперта. — Мадам Марсо указала рукой куда-то мне за спину. — Лестницы нет, но окно не так уж высоко над землей. Сильный человек вроде вас без труда сможет выбраться и помочь девушке. Выйдите на дорогу и ступайте до самого поворота, а там — спускайтесь к реке… Наверняка старик Пьер оставил там лодку — берите ее и плывите на тот берег. Постарайтесь выиграть время. Ближайший мост в миле к югу отсюда.

— До поворота и к лодке, — кивнул я. — Мадам Марсо, но почему…

— Почему я помогаю вам? — Старуха едва слышно усмехнулась. — Не знаю, что вы с вашей красоткой натворили, но я назову своим другом любого человека, за которым гоняется Абвер. Ступайте, мсье — не стоит терять времени.

Пожалуй, мне бы стоило поблагодарить мадам Марсо или хотя бы обнять на прощание — но ее шаги уже раздавались на лестнице… и не только они. Судя по недовольным голосам внизу, незваным гостям надоело ожидать хозяйку у барной стойки, и один из них направлялся сюда.

На мгновение я почувствовал жгучий стыд: мадам Марсо рисковала ради нас, и один разговор мной мог стоить ей свободы или даже самой жизни. Но помочь отважной старушке едва ли было в моих силах — так что уже через полминуты мы с Гижицкой уже крались по коридору к спасительному окну. Ее сиятельство явно не успела ни толком проснуться, ни уж тем более сообразить, что происходит, поэтому то и дело спотыкалась или задевала плечом за стену — к счастью, бесшумно.

На этаже все еще было тихо — только откуда-то снизу доносились голоса. Мадам Марсо явно изо всех сил тянула время, но оно уже неумолимо заканчивалось.

— Здесь слишком высоко, князь, — прошипела Гижицкая, выглядывая на улицу. — Я не…

— Вы сможете, графиня. Ничуть не сомневаюсь.

Не то, чтобы ее сиятельство упиралась — и все же перекидывать ее теплое от сна тело через подоконник мне пришлось чуть ли не силой. Рама больно врезалась в грудь, но я кое-как сначала спустил Гижицкую на вытянутых руках, а потом кое-как спрыгнул сам. От удара об землю ноги онемели чуть ли не по самое колено, и я не смог удержать равновесие. Неуклюже шагнул вперед, споткнулся — и завалился набок лицом к дороге.

Наверное, только это нас и спасло. Я успел заметить, как тень под фонарем в паре десятков шагов ожила. Отделилась от столба, шагнула вперед, вытягивая шею — и вдруг заверещала на весь Ретель.

На немецком.

Не знаю, что заставило меня в очередной раз обойтись без Дара: то ли надежда, что нас примут за каких-нибудь мелких преступников, то ли успевшая появиться за какие-то сутки привычка рассчитывать только на обычные человеческие силы. Руки действовали сами по себе. Я рванул из-за пояса “люгер” и успел подстрелить немца прежде, чем он поднял то ли ружье, то ли винтовку. И тут же всадил две пули еще в одного, бестолково выскочившего из-за угла прямо мне на мушку.

Больше врагов снаружи не было — видимо, остальные уже рыскали по отелю. Но любая маскировка все равно полетела к черту: в тишине ночного Ретеля мои выстрелы грохотали артиллерийской канонадой. С крыши напротив в небо с карканьем взлетела стая ворон, где-то залаяла собака, послышались крики — а через несколько мгновений чуть дальше по улице раздался тяжелый топот сапог по асфальту.

— Бежим! — Я рывком поднялся с земли и схватил Гижицкую за руку. — Быстрее, графиня.

Нескольких часов сна хватило, что мой Дар набрал чуть ли не полную силу — и теперь меня снова отчаянно тянуло его использовать. Развернуться к головорезам то ли из Абвера, то ли еще черт знает откуда и встретить врага не беглецом с жалким полицейским “люгером”, а самим собой: князем Горчаковым, Одаренным четвертого магического класса, способным при желании выжечь дотла хоть весь этот жалкий городишко.

Ладно… может быть, не дотла: на такое родовой силы мне пока еще не хватало. Да чего уж там — я всерьез сомневался даже в собственной возможности в одиночку перебить немецких шпиков… особенно если они притащили с собой отряд солдат с автоматическими винтовками и “глушилками”. Проверять я, разумеется, не собирался — так что оставалось только мчаться через темноту и надеятся, что мы с Гижицкой окажемся в лодке и на том берегу быстрее, чем нас поймают в прицел.

Да и загадочного менталиста определенно было рано списывать со счетов: стоит один раз ударить серьезной боевой магией — и он тут же снова наведет свой жутковатый телескоп и будет следить за каждым моим шагом… если не выкинет еще чего похлеще.

И тогда наши шансы добрать до французской границы из призрачных превратятся в нулевые.

— Ну же, графиня, просыпайтесь. — Я буквально перекинул Гижицкую через невысокий каменный забор. — Эти господа наверняка умеют стрелять не хуже меня.

Впрочем, пока что все не так уж паршиво. Мы промчались через соседний двор, свернули за угол дома и через несколько мгновений уже перебрались через улицу к реке. Оставаться на дороге я не собирался: по асфальту уже вовсю грохотали солдатские сапоги, а потом где-то за спиной — кажется, у отеля — один за другим взревели два мотора.

— Сюда, графиня. — Я утягивал Гижицкую вниз по склону — туда, где в свете далеких фонарей поблескивала вода. — Тут должна быть лодка.

Мадам Марсо не обманула: лодка действительно нашлась, хоть и метров на пятьдесят дальше поворота дороги. Старенькая, выкрашенная в темно-серый и настолько крохотная, что мы едва не проскочили мимо нее в темноте. На наше счастье, хозяин не только не привязывал ее на ночь, но и поленился даже как следует вытащить на берег: я спихнул ее в воду почти без усилий.

Но там небольшой вес и размеры снова дали о себе знать — и на этот раз не с лучшей стороны. Стоило мне забраться внутрь, как лодка тут же осела по середину борта, а когда я усадил на нос Гижицкую — и вовсе чуть ли не по самую кромку. Орудовать веслами приходилось с предельной осторожностью, а это, разумеется, не добавляло ветхой скорлупке проворства.

Первая треть пути заняла минуты полторы, если не больше, но когда на берегу в свете автомобильных фар замелькали фигуры солдат, мне все-таки пришлось ускориться. Лодка сердито скрипнула, накренилась, черпая воду — и все-таки поползла вперед.

Мозель в этом месте был шириной всего-то в сотню с небольшим метров, но плыли мы их целую вечность. Я старался поменьше шуметь уключинами, позволяя течению понемногу сносить нас от того места, где остановились машины, и только за серединой снова принялся грести, пока нос лодки не уткнулся в берег на другой стороне.

— Похоже, нам снова повезло, графиня, — негромко проговорил я, запрокидывая голову к затянутому тучами небу. — Не знаю, верите ли в Бога, но если так — сейчас самое время поблагодарить его за чудесное спасение.

В самом деле: будь ночь чуть светлее — немцы без труда разглядели бы лодку, которая на спокойной глади Мозеля наверняка превратилась бы в отличную мишень. Но темнота выручила нас… и тут же сыграла злую шутку.

Стоило нам ступить на берег и сделать пару шагов, как впереди вспыхнул свет. Не слишком яркий — похоже, от самого обычного карманного фонарика — но сейчас его хватило, чтобы ослепить меня полностью.

— Кто вы такие?.. Поднимите руки, мсье — так, чтобы я их видел. И не вздумайте дергаться, или я пристрелю вас обоих, как собак.

Хриплый и низкий мужской голос звучал угрожающе, а лязгнувший в темноте винтовочный затвор — и того убедительнее. У меня и мысли не было потянуться к поясу за пистолетом. А вот магия…

Магия не подведет — и поднятые руки ничуть не помешают мне ее использовать.

— И кто же это тут у нас?

Из темноты раздался еще один голос — явно моложе и какой-то на удивление жизнерадостный и задорный, будто его обладателя ничуть не смущало, что его недобрый товарищ только что угрожал убить двух человек.

— Ого… Посмотрите, какая тут красотка! — Луч фонарика скользнул по Гижицкой и снова уперся мне в лицо. — Клянусь Богом, Жерар — это те самые бедняги, за которыми охотятся болваны из Абвера!

Кто бы ни поджидал берегу, он — точнее, они — явно знали свое дело. Один светил фонарем в лицо, безошибочно определив из нас с Гижицкой меня как заметно более опасного. Второй стоял чуть в стороне, шагов на пять-семь левее, целясь из винтовки. Наверняка был еще как минимум третий, который еще не подавал голоса, не лязгал затвором и вообще никак себя не проявлял. Но, вполне вероятно, сейчас стоял даже не впереди, по соседству с остальными, а где-нибудь со стороны воды, взяв на мушку мой силуэт. Темнота вокруг скрывала всех одинаково, а мы шумели достаточно, чтобы устроить такую вот импровизированную засаду.

Интересно, солдаты заметят вспышку магии через реку?

Впрочем, невесть откуда взявшиеся парни с фонарем пока еще не принялись стрелять, говорили на французском и, судя по всему, сами не слишком-то любили гостей из столицы Рейха. Мадам Марсо говорила о чем-то вроде местного подполья, и я сам был бы не против связаться с теми, кто знает тайные тропы через границу… но не таким вот нелепым образом. Даже если парни с винтовками не жалуют власти Рейха, это едва ли помешает одному из них всадить мне пулю в лоб или между лопаток.

Или хотя бы попытаться.

— Доброй ночи, господа. — Я осторожно поднял руки вверх. — Мы можем обойтись без стрельбы, так ведь?.. Уверяю, в этом нет никакой нужды.

— Прекрати болтать и не вздумай шевелиться, пока я не позволю, — проворчал старший. — Кто вы такие? И что за стрельба в Ретеле?

— Мы — те, кого ищут немцы из Абвера, мсье — ваш друг не ошибся. — Я решил, что правда куда скорее окажется нам на руку, чем очередное вранье — пусть даже весьма убедительное. — За нами гнались, и мне… мне пришлось стрелять. Мадам Марсо из отеля говорила, что в этих местах не…

— Заткнись. — Старший, судя по голосу, повернулся к парню с фонарем. — Обыщи его, Жан-Поль, и отбери оружие. Но будь осторожен. Если хотя бы половина слухов про эту парочку — правда, молодчик свернет тебе шею голыми руками. А я не собираюсь объяснять твоей матери…

— Да ладно тебе, Жерар. Меня не так уж и просто прибить, — весело отозвался тот, кого назвали Жан-Полем и шагнул ко мне. — Прости, дружище — ничего личного. И будь любезен, не заставляй нашего отважного предводителя переживать. А то он, чего доброго, ненароком пристрелит нас обоих.

Жерар шутку явно не оценил, но из темноты откуда-то слева раздался едва слышный смешок. Значит, я не ошибся — таинственных незнакомцев, поджидавших нас в засаде на берегу, действительно было трое. И один из них сейчас задорно шарился по моим карманам, выискивая все нежелательное. Впрочем, стоило отдать ему должное — Жан-Поль забрал только “люгер” с запасным магазином, но не тронул ни документы, ни отобранные у полицейского купюры, ни перстень Павла. Во время обыска луч фонарика гулял из стороны в сторону и больше не слепил глаза, та что я, наконец, смог хоть как-то разглядеть наших пленителей.

Трое… может быть, еще больше — но остальные, в таком случае, до сих пор сидели по кустам. Хмурый здоровяк с хриплым голосом по имени Жерар, все еще настороженно державший меня на прицеле. Жизнерадостный и смешливый Жан-Поль — совсем юный, мой ровесник или вообще на год или даже два моложе. Невысокий — зато подвижный и, похоже, довольно крепкий, несмотря на худобу. И третий: долговязый детина, до сих пор не проронивший ни слова. Он не только сжимал в руках винтовку, но и носил перетянутую портупеей форму. То ли бежевую, то ли светло-зеленую, совсем не похожую на немецкую.

Наверное, один из местных жандармов. Или егерь — а то и вовсе отставной вояка на услужении кого-нибудь из лотарингской знати. Он почти не двигался, держал оружие стволом вниз и не спешил хоть как-то поучаствовать в беседе, но что-то подсказывало: если мы не поладим, проблем от него будет, пожалуй, даже больше, чем от мордоворота-Жерара. Пользоваться магией я не собирался, а вот попытаться свалить всех троих, да еще и не наделав шума…

Нет, точно не сейчас, когда парни на взводе. Может, чуть позже или если возникнет серьезная необходимость.

— Почему немцы вас ищут? — снова заговорил Жерар. — И откуда вы здесь взялись?

— Приехали с севера, из Трира. Мне сказали, в Ретеле я смогу отыскать людей, которые помогут нам перебраться через границу. — На этот раз я слегка приукрасил правду, да еще и принялся отвечать сразу на второй вопрос. — Местные не в ладах со столичной тайной полицией, так что…

— Еще одно слово — и я лично отвезу тебя на тот берег и сдам прямо в руки немцам, — проворчал Жерар. — Ты меня понял?

Похоже, я сболтнул лишнего. Наверняка этой троице уже не раз случалось помогать несчастным, которые убегали от властей Рейха или просто прятались от призыва в армию. Да и Абвер появился в Лотарингии задолго до нас с Гижицкой — если уж даже хозяйка отеля то и дело наблюдала в Ретеле шпиков в штатском. А вот мои слова скорее подошли бы провокатору… причем довольно бестолковому.

Впрочем, пасовать перед Жераром я не собирался — да и времени на болтовню определенно оставалось все меньше и меньше.

— Как пожелаете. — Я пожал плечами. — Но я сильно сомневаюсь, что хоть у кого-то здесь, господа, на самом деле есть желание встречаться с солдатами. А они рано или поздно найдут следы от лодки, на которой мы приплыли — и тогда непременно появятся здесь.

Сам я стоял к реке спиной и не мог видеть, что происходит на той стороне. Но, судя по нервному поведению Жерара — не ошибся, и солдаты действительно обшаривали каждую пядь берега. А следов на траве я уж точно оставил достаточно, чтобы разглядеть их даже безлунной ночью.

Мадам Марсо говорила, что ближайший мост всего в полутора милях отсюда… Не так уж много для военного грузовика.

— А ведь вы с девчонкой не из этих мест, — задумчиво произнес Жерар. — Акцент у тебя явно не здешний.

— Верно, мсье. И мне нет нужды скрывать от вас что-либо. Мы непременно расскажем все, что вы пожелаете узнать. Но прошу, — Я осторожно повернул голову, оглядываясь на тот берег, — давайте продолжим беседу где-нибудь в другом месте. Может, у нас и нет причин считать друг друга хорошими приятелями — враги у нас, похоже, общие.

Несколько мгновений Жерар молчал — видимо, подумывал, не лучше ли будет попросту пристрелить невесть откуда взявшихся чужаков — во избежание более серьезных неприятностей. Зато остальные двое… нет, не то, чтобы прониклись каким-то особенным сочувствием — но уж точно выглядели куда менее суровыми. Долговязый в форме уже давно опустил винтовку, а Жан-Поль и вовсе будто бы ненароком встал между Жераром и Гижицкой, прикрывая ее тощей мальчишечьей спиной.

— Ну послушай… — осторожно проговорил он, — неужели ты…

— Ладно, черт бы вас всех побрал! — выругался Жерар, рывком закидывая ремень винтовки на плечо. — Сажайте этих двоих в машину и отвезите в Катаном. Заприте и не спускайте глаз, пока я не вернусь.

— А ты? — Жан-Поль скользнул лучом фонарика в сторону. — Пойдешь на тот берег?

— Для начала прогуляюсь до моста. — Жерар протяжно вздохнул. — И попробую заболтать идиотов из Абвера, если им все-таки взбредет в голову сюда сунуться. А потом доберусь до герцогини. Думаю, она пожелает узнать, что за птицы к нам угодили.

Я тут же навострил уши. Похоже, я не ошибся, и один из парней — а может, и все трое — состояли на службе у кого-то из местных аристократов. Да еще и весьма родовитого: герцогский титул и на землях Рейха, и в соседней Франции уступал разве что принцу королевской крови.

— Слышал, приятель? — Жан-Поль осторожно взял меня под руку. — Мы отправляемся в Катаном. Ты ведь не собираешься удрать?

— Не вижу никаких причин делать этого. — Я пожал плечами. — Во всяком случае, пока в ваши планы входит увезти нас с мадемуазель подальше отсюда на машине. Пешие прогулки успели изрядно надоесть за последние дни.

Мой французский наверняка оставлял желать лучшего, но смысл я передал верно. Суровый Жерар едва ли оценил бы шутку, но его здесь больше не было — только со стороны далекого моста на берегу еще негромко потрескивали кусты. А остальные двое парней, похоже, и сами были не против позубоскалить. Они явно расслабились настолько, что я при желании, пожалуй, смог бы отобрать винтовку и удрать даже не воспользовавшись магией. Но, разумеется, не стал — портить отношения еще и с местной знатью и подпольем в мои планы пока не входило.

— А ты славный парень, как я погляжу. — Жан-Поль легонько хлопнул меня по плечу. — Не бойся. Здесь немцы вас точно не достанут.

— Сейчас я опасаюсь не немцев, друг мой, — отозвался я.

Мы поднялись по склону и направились к машине. Похоже — очень старой, наверняка разменявший уже второй, а то и третий десяток, судя по квадратному кузову и огромным крыльям по сторонам от вытянутого капота. Определить марку в темноте я, конечно же, не смог — только разглядел на радиаторе похожую на схематично нарисованную елочку эмблему “Ситроена”.

Впрочем, несмотря на бывалый вид, рванул автомобиль на удивление резво. Сидевший за рулем Жан-Поль проскакал по полю, выехал на дорогу — грунтовую, без единого намека на асфальт — и помчался с такой скоростью, что для меня так и осталось загадкой, как мы не запарковались в какое-нибудь из деревьев на обочине. Слабенькие и наверняка давно не мытые фары освещали путь от силы на несколько метров, и Гижицкая на заднем сиденье негромко пискнула — хоть и сама знала толк в быстрой езде.

— Не переживайте, мадемуазель. — Жан-Поль откинулся на сиденье и с видом заправского гонщика выкрутил руль, закладывая очередной вираж. — Я ведь обещал Жерару доставить вас в Катаном в целости и сохранности.

— Не думаю, что он так уж сильно расстроится, если ты прикончишь нас обоих, — усмехнулся я, на всякий случай хватаясь за ручку над дверью.

— Не обижайся на него, дружище. — Жан-Поль вздохнул и покачал головой. — На самом деле Жерар совсем не злой. Просто всегда был слишком осторожным — а теперь вообще не верит даже самому себе.

— Пожалуй, я бы на его месте поступал точно так же, — отозвался я. — Особенно когда в округе полным-полно агентов Абвера и немецких солдат.

— Но вы с мадемуазель ничуть не похожи ни на тех, ни на других… Знаешь, если бы меня спросили — я бы скорее накормил вас и отпустил без лишних разговоров. — Жан-Поль замедлил ход, сворачивая к светящимся вдалеке окнам домов. — Но теперь герцогиня, возможно, захочет увидеть тебя и твою подругу лично.

— Я уже не в первый раз слышу про эту вашу герцогиню. — Я на мгновение задумался, подбирая слова на чужом языке. — Кто она вообще такая?.. У нее есть имя?

— Есть… разумеется, есть, друг мой. Но, пожалуй, мне не стоит его называть. Если герцогиня пожелает — уже скоро ты все узнаешь. — Голос Жан-Поля вдруг зазвучал смертельно серьезно. — А пока что можешь считать себя ее гостем.

— Шах и мат, друг мой. — Я улыбнулся и передвинул ферзя на четыре поля по диагонали вперед. — Белый король повержен.

— Что?! Нет, не может быть…

Жан-Поль отпрянул в кресла, захлопал глазами — и снова подался вперед, нависая над доской. Ему понадобилась чуть ли не минута понять, что произошло: как я смог так быстро разбить его армию, еще не успевшую толком понести потери и даже превосходящую мою на пару пешек и бездарно потерянного в первую же минуту слона. Я и сам долго обдумывал эндшпиль — слишком уж изящным и неожиданным он казался.

Но никакой ошибки не было: увлекшись наступлением, Жань-Поль собственноручно запер своего короля среди боевых порядков белых так, что один-единственный удар в неприкрытое поле оказался для его величества смертельным. А мне осталось только сделать ход — и завершить партию.

— Черт возьми, и правда… Я опять проиграл. — Жан-Поль тряхнул головой и рассмеялся. — Кто ты такой, Александр? Сам Дьявол, явившийся в Катаном выставить меня идиотом?

— Думаю, у Дьявола наверняка найдется работа поинтереснее. — Я пожал плечами. — Сыграем еще?

Мы гоняли деревянные фигурки под доске чуть ли не с самого обеда. В первой половине дня Жан-Поль еще пытался изображать из себя строгого тюремщика — запер дверь сразу после того, как принес круассаны с кофе и не появлялся несколько часов. Но потом заглянул на пару минут, остался на подольше — а после и вовсе устроился в отведенной нам комнате и принялся болтать обо всем подряд и даже успел немного меня утомить.

Но стоило горничным унести обеденную посуду, как на столе появилась невесть откуда взявшаяся доска с грубо вырезанными из дерева армиями. Гижицкая не заинтересовалась баталиями — хоть и, пожалуй, помогла мне выиграть все до единой. Жан-Поль буквально пожирал ее сиятельство глазами, и порой казалось, что парню вообще нет никакого дела до того, что я громлю его боевые порядки. Нет, играл он в целом неплохо — но настолько безалаберно, что победить семь раз подряд не составило никакого труда.

При желании я, пожалуй, и вовсе мог бы огреть его доской по голове, отобрать спрятанный под жилеткой револьвер и удрать. И все же что-то меня останавливало: не мысли об охране, которой наверняка буквально кишел небольшой дом, в котором нас заперли, и даже не желание все-таки повидаться с загадочной герцогиней… Местная аристократка вполне могла оказаться ценным союзником и помочь — но точно так же могла и с потрохами продать нас Абверу, увидев в том большую выгоду.

Нет, дело определенно было в другом. И понадобилось полдня и пять или шесть шахматных партий понять — в чем именно.

Жан-Поль напоминал мне покойного брата Костю. Отчасти даже внешностью — такой же изящный и белокожий, с вечно смеющимися голубыми глазами. Но куда больше манерами и характером: легким и буквально излучающим добродушие. Парень явно умел без особых усилий очаровать кого угодно и наверняка был всеобщим любимцем и в Катаноме, и в Ретеле. Не то, чтобы я тут же проникся к нему безграничным доверием, однако даже сама мысль опустить тяжелую доску или кулак на темную с рыжинкой макушку казалось мне почти преступной.

А сам Жан-Поль, похоже, и вовсе считал меня чуть ли не героем, хоть о немыслимом побеге из-под Трира мы и не произнесли ни слова. Наверняка здесь, в Лотарингии, так отнеслись бы к каждому, кто сумел прикончить голыми руками несколько солдат Рейха и обвести вокруг пальца столичную тайную полицию. Но у моего нового знакомого, судя по всему, были к немцам еще и личные счеты — если уж он сразу расположился к нам куда теплее своих друзей.

А может, его просто очаровала Гижицкая, которой для этого не понадобился ни магический Дар обольщения, ни косметика, ни даже нормальная одежда, способная подчеркнуть природную красоту. Даже в мужских брюках и безразмерной куртке он не утратила того, что на раз сносило крышу видавшим виды столичным пижонам в Петербурге — а уж теперь, когда ей выпала возможность принять ванну и укутать в домашний халат…

В общем, беднягу было почти жалко.

— Сыграть еще? Нет уж, дружище, на сегодня мне хватит унижений. — Жан-Поль улыбнулся и с явным усилием оторвал взгляд от Гижицкой. — К тому же здесь вот-вот появится Жерар, и он едва ли будет рад, что мы с тобой тут вот так мило беседуем.

Я навострил уши и через несколько мгновений действительно услышал за стеной сначала голоса, а потом и торопливые тяжелые шаги.

— Удачи тебе, дружище, — заговорщицки прошептал Жан-Поль, поднимаясь с кресла. — И постарайтесь с Жераром не свернуть друг другу шеи. Мне будет грустно лишиться хоть одного из вас.

Похоже, меня действительно ожидал непростой разговор… хотя разговор с предводителем местных молодчиков вообще едва ли мог быть другим. Дверь скрипнула, и Жан-Поль успел выскочить наружу прежде, чем Жерар сказал хоть слово. Здоровяк кое-как протиснулся в комнату, посмотрел на все еще расставленные на доске фигуры и неодобрительно покачал головой. Но так ничего и не сказал — молча уселся напротив и принялся рассматривать меня так, будто всерьез собирался прожечь взглядом насквозь.

Я не остался в долгу — в конце концов, вчера мы виделись в полной темноте, хоть и успели побеседовать. Впрочем, ним особенным внешность Жерара меня не удивила. Парень оказался именно таким, каким я его себе представлял: рослым, плечистым, со здоровенными ручищами. Коротко стриженым, со сросшимися глазами и бровями, похожими на угольки — черными, но будто бы готовыми от малейшего ветерка разгореться недобрым пламенем. Выглядел Жерар лет на тридцать — хотя на самом деле вполне мог бы оказаться чуть ли моим ровесником всего на пару лет старше.

— Кто вы такие? — негромко проговорил он. — И откуда здесь взялись?

— Мы русские… Имена наши, скорее всего, тебе уже известны. — Я старался говорить размеренно и неторопливо. — Немцы гнались за нами от самого Трира, пока мы не добрались сюда, в Ретель… Дальше ты знаешь.

Ничего нового я не сказал… почти. Кроме того, что мы с Гижицкой оказались родом из далекой России, а не из Люксембурга, Нидерландов или каких-нибудь соседних владений германоского Рейха. Но даже если Жерар и удивился — на хмуром лице это никак не отразилось.

— Что вы делали в Трире? Варшава далеко отсюда, а на военного ты не похож, хоть и стреляешь не хуже местных егерей… — Жерар поморщился. — Ты шпион?

— Я — подданный российской короны, — ответил я. — И мы с моей спутницей здесь не по собственной воле.

— Отвечай на вопрос — а не болтай!

— Хорошо… тогда ответь и ты. — Я сцепил руки в замок и подался вперед. — Кто мы в этом доме — пленники или гости?

— Это будет зависеть от твоего поведения, — усмехнулся Жерар. — Пока что я…

— Гость всегда может уйти, не спросив разрешения. Разве не так, друг мой? — Я чуть сдвинул брови и, не дождавшись ответа, продолжил: — Значит — все-таки пленники… Так я и думал.

— Лучше не зли меня, парень. — Жерар опустил голову и сжал кулачищи. — Ты расскажешь все, что знаешь, или, клянусь Богом…

— Разумеется, расскажу, — кивнул я. — Но только самой герцогине — лично, и никак иначе. Может, я и пленник здесь — и все же по любым законам вправе требовать беседы если не послом его величества российского императора, то хотя бы с равным себе по положению. Но никак не с вами, мсье Жерар… прошу меня простить.

Лицо напротив тут же покраснело, наливаясь кровью — да так, что я всерьез начал опасаться, что беднягу сейчас хватит удар. Жерар уже поднимался с кресла, явно прикидывая, как врезать так, чтобы не убить одним ударом — весил я раза в полтора легче его самого, да и в целом едва ли выглядел грозно по сравнению с чуть ли не двухметровым верзилой с плечами грузчика.

— Кажется, ты не понимаешь…

— Нет, это ты не понимаешь, черт бы тебя побрал! — рявкнул я на всю комнату, поднимаясь навстречу. — Я — Одаренный княжеского рода. И мне вполне хватит сил оторвать тебе голову, разобрать весь этот дом на кирпичи и выйти наружу. И если уж мы с мадемуазель все еще здесь — то лишь из-за того, что я дал слово Жан-Полю и считаю себя гостем, а не пленником — а вовсе не потому, что так велели какие-то деревенщины с винтовками.

Жерар вытаращился, едва слышно кашлянул и рухнул обратно в кресло. Я не стал демонстрировать Дар — но мое внезапное выступление, похоже, и само по себе оказалось достаточно убедительным.

— И я не скажу больше ни единого слова, — продолжил я уже чуть тише. — Мои тайны могут стоит жизни такому, как ты — и поэтому я буду говорить только с ее светлостью герцогиней… Ради твоего же блага, Жерар.

Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга. И я на всякий случай приготовился ко всему — даже к бестолковой драке с неизвестным исходом. Но, на мое счастье, даже в пережившей полтора века назад революцию Франции — точнее, в Лотарингии — к титулам все-таки относились с почетом. Не знаю, удалось ли мне запугать Жерара — спесь я с него определенно сбил.

— Хорошо… да, конечно. Я поговорю с герцогиней. Думаю, она пожелает увидеться лично… — Жерар посмотрел исподлобья, засопел — но все-таки процедил сквозь зубы: — ваше сиятельсво.

Когда дверь закрылась и шаги в коридоре стихли, Гижицкая повернулась ко мне и негромко рассмеялась.

— Браво, князь, — сказала она. — Вот уж не думала, что такого громилу можно поставить на место одним лишь словом.

— Ну… вы ведь сами советовали пока обходиться без магии. — Я пожал плечами. — Если честно, это уже понемногу входит в привычку.

— Иногда мне кажется, что Дар вам вообще не нужен… Впрочем, какая разница? У нас есть еще несколько часов до того, как захочется спать. — Гижицкая чуть склонила голову набок и хитро улыбнулась. — И если уж никто больше нас не потревожит — мы вполне могле бы потратить их на что-нибудь… весьма интересное. Разве не так?

— Безмерно польщен вашим вниманием, графиня, — проворчал я, усаживаясь обратно в кресло. — Но должен заметить, что обстановка ничуть не предполагает…

— Я что, похожа не женщину, которая может задумать что-то неприличное? То есть, я, конечно же, могла бы, пожалуй, но в последнее время вы чересчур… целомудренны. Нет, князь, я вовсе не имела в виду ничего такого. — Гижицкая вдруг посмотрела на меня без малейшей искорки смеха во взгляде. — Но неужели вам до сих пор не хочется узнать, что скрывает ваша память?

Несколько мгновений я не мог сказать и слова — настолько сильным оказалось мое удивление. Мы с Гижицкой не возвращались к этому разговору со дня нашей встречи в “Кристалле”… впрочем, ее сиятельство все равно не покидала меня надолго, неизменно оказываясь рядом. Нечасто — и все же не настолько редко, чтобы я успел забыть ее окончательно.

Если такую женщину вообще возможно забыть.

Ее вполне могли подослать шпионить за мной: тот же Багратион или даже сам Павел — особых иллюзий по поводу доверия ко мне со стороны его величества я не питал уже давно. Впрочем, Гижицкая точно так же подчинилась бы и собственному любопытству, а вольный нрав просто мешал держать язык за зубами и говорить прямо… пожалуй, порой даже чересчур прямо.

— Нет, графиня, — отчеканил я. — Совершенно не интересно.

— Почему же? — Гижицкую, разумеется, ничуть не смутил мой отказ. — Я ведь уже давала слово, что не коснусь ваших воспоминаний… не говоря уже о том, что сделать подобное непросто даже самому сильному менталисту. Чего вы так боитесь, князь? Очередной измены, предательства?

— Не имеет ровным счетом никакого значения, графиня, чего я — как вы выразились — боюсь. — Я постарался насыпать в голос столько льда, сколько смог. — Просто моя голова — скажем так — слишком личное место, чтобы пускать туда посторонних. Даже если они в высшей степени очаровательны.

— Слишком личное?.. Видимо, в отличие от вашей постели, князь. — хихикнула Гижицкая.

Все-таки не удержалась от колкости — видимо, мое недоверие зацепило ее куда сильнее, чем она показывала. А я… я почему-то даже не испытал ни обиды, ни даже злости, хоть за подобные слова, сказанные публично и мужчиной, мне непременно пришлось бы вызвать болтуна на дуэль.

— В отличие от чего угодно, — вздохнул я. — Вы уже пробовали копаться у меня в голове — и, если мне не изменяет память — результат вам не слишком понравился.

— Я помню. — Гижицкая вздохнул и, подтянув ноги, обхватила руками колени. — Ладно, не хочешь — не рассказывай. Деловая княжеская колбаса.

Я усмехнулся, но так ничего и не ответил. Наверное, она этого и добивалась — раззадорить, чуть разозлить меня, буквально взять на “слабо” — и потом уже вить веревки. Уж что-что, а это она умела делать замечательно. Еще год назад я, пожалуй, запросто натворил бы глупостей по ее воле. Но уж точно не сейчас.

Ночь подкралась как-то незаметно. Когда Жерар пришел нас допрашивать, солнце за окном только коснулась соседней крыши — а теперь уже совсем исчезло, оставив розоветь кромку неба, на котором уже понемногу проступали звезды. Темнота понемногу заполняла комнату, а свет никто так и не включил — только глаза Гижицкой поблескивали в полумраке озорными и любопытными огоньками.

— Дело, конечно, твое, — негромко проговорила она. — Но после того, что ты сделал с беднягой Жераром, мы рискуем вообще не дожить до утра.

— Нам не впервой. — Я пожал плечами. — Зато теперь загадочная герцогиня точно пожелает увидеть такого наглеца своими глазами.

— Ага. И окажется какой-нибудь лесной Бабой-Ягой, которая зажарит нас в печке и съест. — Гижицкая чуть склонила голову и обиженно засопела. — А я так и не узнаю, что за тайны скрывает сиятельный князь Горчаков.

— Любопытство сгубило кошку.

— Кошку в нашем положении может сгубить что угодно. За последние пару дней мы чуть не погибли уже раз десять — и все-таки уцелели. Только вдвоем, со всего здоровенного дирижабля… Лично я вижу в этом самый настоящий знак судьбы, — весело отозвалась Гижицкая. — Но если не хочешь попробовать снять блок — хотя бы расскажи… Твои сны — они настоящие?

Вспоминать не хотелось совершенно — ни с чужой помощью, ни самостоятельно. И дело было не только в головной боли — она-то как раз в последнее время почти не беспокоила, даже когда меня в очередной раз посещали сны о пустом городе и металлических чудищах. То ли стертая кем-то могучим память понемногу восстанавливалась сама по себе, то ли просто пришло время узнать что-то еще.

Но я не спешил. Чувствовал, а может, даже знал: ничего хорошего там нет — ни в самих снах, ни за их пределами. Да тайное знание, способное повлиять на что-то здесь и сейчас я тоже вряд ли найду — в выжженных небесным огнем домах меня будут ждать только не знающие усталости убийцы из металла, твари, которым нет имени ни в одном из известных мне языках, и мертвый песок.

И поганое чувство, что ничего уже нельзя изменить. Никогда.

— Сны — это просто сны, — вздохнул я, откидываясь на спинку дивана. — Не нужно искать то, чего нет.

— Нет — но было, ведь так? — Гижицкая, похоже, не собиралась оставлять меня в покое. — Для тебя это не просто ночные грезы. А то, что ты видел своими глазами… Где это место?

На мгновение мне захотелось огрызнуться. Или просто промолчать… Но потом все-таки ответил, будто этот странный разговор был для чего-то нужен и мне самому.

— Не знаю… Очень далеко отсюда, — негромко вздохнул я. — Так далеко, что я уж точно не смогу туда вернуться — да и не очень-то хочу, если честно.

— Понимаю… я тоже. Все такое жуткое… Ты помнишь, что там случилось?

Я уже не мог видеть лица Гижицкой, но почему-то точно знал, что она зажмурилась. Крохотного клочка моих воспоминаний, увиденных в магическом сне год с лишним назад хватило, чтобы внушить ей… нет, не страх, конечно же — скорее какое-то болезненное опасение, щедро разбавленное интересом. Что-то вроде слегка приоткрытой двери, за которую очень хотелось заглянуть.

И одновременно — не хотелось.

— Что случилось? — задумчиво проговорил я. — Я не знаю… Но очень похоже на войну.

— Вроде той, что сейчас?

Всего одно слово будто прорвало плотину — и сквозь нее на меня хлынуло все то, что я никак не мог — да и, пожалуй — не хотел вспоминать. Какие-то исковерканные образы, силуэты людей — и тех, кто никогда ими не был. Почерневшие остовы домов, опустевшие города и бесконечные дороги с растрескавшимся асфальтом, сквозь который пробивалась грубая и колючая зелень. Лужи бензина, моторы, патроны, консервные банки…

И огонь. Очень-очень много огня, льющегося с небес бесконечным потоком.

Пожалуй, сейчас я бы от всей души обрадовался приступу головной боли — но он не спешил явиться, чтобы в очередной раз вкрутить мне в виски спасительные раскаленные саморезы. Так что приходилось справляться самому, кое-как загоняя воспоминания обратно в глухой омут.

Кто бы ни навесил на меня все эти блоки — он, пожалуй, поступил более чем гуманно. Без них юный князь Горчаков наверняка слетел бы с катушек, едва очнувшись после аварии. И из одной больницы тут же отправился бы в другую, по пути примерив робу с завязанными за спиной рукавами.

— Вроде той, что сейчас? — медленно повторил я. — Нет. Намного хуже.

Не знаю, смогла ли Гижицкая без Дара почувствовать хоть отголосок моих эмоций. Похоже — смогла: так и ни сказала ничего в ответ и несколько минут сидела тихо, не произнося ни слова, хотя до этого явно была настроена поболтать.

— Может, хотя бы скажешь, кто ты такой? — наконец, спросила она.

— Александр Горчаков. Князь. Камер-юнкер его императорского величества, отправленный в Париж в чине статского советника министертсва…

— Нет. Ты не Саша Горчаков. — Гижицкая покачала головой. — Я помню его год назад: бестолкового мальчишку, который не мог связать и двух слов. Мы встречались на приеме пару раз… и он все время пялился на мою грудь. Разве что пол слюнями не закапал.

Я вдруг очень ясно представил себе это зрелище: себя-прошлого, недоросля из Александровского лицея, повстречавшего на каком-нибудь мероприятии первую столичную красавицу. И образ вышел настолько ярким, что оттеснил даже выплывшие из памяти жутковатые картины.

— Даже не подумаю за него извиняться, — рассмеялся я. — Если что — я тоже пялюсь на твою грудь… периодически. Просто умею держать слюни при себе.

— Пяльтесь на здоровье, ваше сиятельство. — Гижицкая сбросила ноги на пол и уселась на диване в весьма недвусмысленной позе. — Это вообще-то приятно любой женщине… Но я все-таки хочу узнать, кто ты такой — и откуда взялся.

— Лучше спроси — зачем, — проворчал я. — Ответ на этот вопрос я бы и сам не отказался выяснить.

Странный разговор становился все более странным — однако почему-то казался если не необходимым, то уж точно совершенно уместным. Не то, чтобы я проникся к Гижицкой безмерным доверием, но свое право задавать мне вопросы она честно выстрадала. Мы вместе пережили всех на упавшем дирижабле, бежали от немцев и прятались в лесу. Спасались от таинственного менталиста, снова бежали, угнали грузовик, удрали от Абвера и попались Жерару — вместе.

А это что-то да значило. Даже там, откуда были родом мои недобрые воспоминания.

— Я думаю, тебя привели сюда не случайно. — Гижицкая снова заговорила после почти минутного молчания. — Ты очень важен… не знаю, почему — но уверена. Наверное, поэтому меня так к тебе и тянет, Саша.

Раньше она никогда не называла меня по имени. Даже в самые близкие моменты мы обходились без этого — а вот сейчас почему-то… не обошлись. Будто один этот разговор на самом деле стоил и значил куда больше, чем все, что объединяло нас раньше.

Впрочем, объединяло ли? Слухи о графине Гижицкой по большей части наверняка были всего лишь слухами, но сомнительная репутация редко возникает на пустом месте. Да и моя — чего уж там — кое-где тоже оставляла желать лучшего. Мы оба носили маски, каждый свою, и настоящее, истинное лицо той, что сейчас в темноте сидела напротив, я видел нечасто.

— Иди ко мне, — тихо прошептала она, сбрасывая с плеч ворот халата. — Пожалуйста. Мне это сейчас очень нужно… правда.

От такого отказался бы только идиот. Меня и самого безумно тянуло к Гижицкой — даже сильнее, чем обычно. Едва ли охранники и прислуга в доме стали бы тревожить нас до самого утра, да и министерских чинов, само присутствие которых обязывало беречь моральный облик, на этот раз не было рядом. Мы остались одни, и ничто не мешало мне подняться с дивана, шагнуть вперед — может, даже опрокинув по пути дурацкий столик с шахматной доской — стащить с послушного горячего тела этот чертов халат и…

— Не нужно, — выдохнул я и буквально силой заставил себя улечься на диван. — Поверь — тебе это совсем не нужно.

— Вот еще… Почему? Это из-за твоей рыжей девчонки? — сердито отозвалась Гижицкая. — Из-за нее, да?

— Спокойной ночи. — Я перевернулся набок, со злостью комкая ни в чем не повинную подушку. — Думаю, завтра нас ждет тяжелый день.

Бритва чуть царапала кожу — похоже, ничего приличнее дешевого станка местной марки ни в доме, ни даже во всем Катаноме так и не нашлось. А вот мыло — напротив — оказалось мягким, душистым наверняка безумно дорогим, привезенным если не из самого Парижа, то наверняка откуда-то из Франции. Может быть, ее светлость герцогиня даже поделилась со мной собственными запасами.

Чтобы сиятельный князь Горчаков появился перед ней при полном… почти при полном параде. Одежда для визита к высокородной особе мне досталась вполне подходящая — в высшей степени официальная и сшитая из хорошей ткани. Но при этом явно ношеная, с чужого плеча: темно-серый пиджак сел отлично даже по рукавам, а вот брюки оказались чересчур свободными в поясе. Впрочем, это без труда исправил ремень — разумеется, тоже не из дешевых и более-менее совпавший по цвету кожи с ботинками.

Рубашку можно было подобрать и удачнее, а уж галстук тем более — но жаловаться я уж точно не собирался. В первый раз за последние дни мне выпала возможность привести себя в порядок и, наконец, превратиться из оборванного и грязного бродяги обратно в сиятельного российского аристократа. Достойного не только сесть за один стол с герцогиней, но и — если придется — говорить с ней от имени его величества императора Павла.

— Отлично выглядите, князь. Этот облик определенно идет вам больше.

Сама Гижицкая тоже перевоплотилась. Для нее у загадочной герцогини нашлись туфли на каблуке, узкая темная юбка и белая блузка, по странному совпадению похожая на ту, что осталась на ферме среди леса, где мы ночевали два дня назад. Волосами, косметикой и прочими дамскими штучками ее сиятельство занималась самостоятельно — и получилось, как всегда, бесподобно.

Настолько, что я всерьез начал переживать за несчастное сердечко Жан-Поля.

— Вы тоже великолепны, графиня. — Я плеснул себе в лицо ароматной водой, заканчивая бритье. — Впрочем, как и всегда.

Гижицкая снова была во всеоружии — и снова сияла непроницаемой ледяной броней собственного превосходства. Блестящая аристократка, в которой ничего больше не напоминало усталую, испуганную и одновременно до немыслимого храбрую девчонку, разделившую со мной путь от Трира сюда, в Лотарингию.

В ней будто одновременно жили два человека. Одна — настоящая, скрытая от всех и, пожалуй, даже от себя самой — и лишь изредка проглядывающая из под привычной маски. И вторая — та самая маска, из-за которой сходили с ума столичные модники, недоросли и — если слухи не врали — порой даже серьезные государственные мужи с высшими чинами.

Странны ночной разговор, пожалуй, сблизил нас куда больше всего, что было между нами раньше — но теперь ее сиятельство графиня вернулась во всем блеске собственной красоты, величия и недосягаемости. Впрочем, едва ли мне стоило грустить на этот счет: для переговоров с представительницей высшей местной знати вторая Гижицкая определенно годилась куда лучше первой.

— Кажется, за нами уже приехали. Вы готовы?

— Нет, разумеется, — усмехнулся я, поправляю галстук. — Но как будто у нас с вами есть выбор, графиня.

Машину герцогиня отрядила тоже куда солиднее той, что привезла нас в Катаном. Тоже французскую и не самой последней модели — но блестящую хромом и черным глянцем краски так, что становилось больно глазам. За рулем снова оказался Жан-Поль — и на этот раз вел так аккуратно, будто вез фамильный хрусталь. Впрочем, даже это не мешало ему буквально пожирать Гижицкую глазами через зеркало заднего вида. Видимо, два одинаково важных дела занимали его целиком и полностью, так что почти всю дорогу он провел в совершенно не свойственном для себя молчании. Жерар и тот разговаривал больше.

— Мы едем в шато де ла Гранж, — пояснил здоровяк, когда машина выехала из городка и свернула на узкую дорогу между высаженными в два ряда деревьями. — Герцогиня примет вас в собственной резиденции.

Наверное, это тоже означало что-то важное — но понять истинного смысла встречи именно здесь я, конечно же, не мог. Моих познаний местной географии, кое-как освеженных с помощью Жан-Поля, хватило только понять, что мы все еще весьма далеко от крупных городов Лотарингии — примерно в двадцати километров к северу от Меца. Серая лента асфальта еще пару минут вела нас между двух каменных стен — а потом неожиданно закончилась около невысоких двухэтажных домиков, разделившись сразу на три грунтовки.

Жан-Поль выкрутил руль и принялся объезжать увитые плющом старенькие здания слева. Теперь мы ехали еще медленнее, так что я без труда успел разглядеть проплывавшие за стеклом деревья, поле и даже загон для скота. А чуть дальше, за поворотом налево — что-то подозрительно напоминающее здоровенный сарай.

Все это казалось настолько знакомым и понятным, что я даже не сразу сообразил, что шато де ла Гранж до боли напоминает родное Елизаветино. Пожалуй, с той только разницей, что наше фамильное поместье включало в себя целое село с парой сотен крестьянских хозяйств, школой и фельдшерским пунктом, а здесь все было каким-то ужатым, крохотным, хоть и уютным. Наверняка загадочная герцогиня владела угодьями единолично.

Сам шато, впрочем, дому в Елизаветино не уступал ничуть: двухэтажное здание в глубине сада выглядело не только старше на сотню-другую лет, но и даже как будто еще хранило в строгих линиях отголоски тех времен, когда жилище аристократа заодно было еще и его персональной крепостью. И когда мы вышли из машины, оставили ее у ворот и продолжили путь пешком, впечатление только усилилось.

Шато по меньшей мере с трех сторон окружал водоем. Почти идеально прямоугольной формы и явно искусственного происхождения. До полноценного крепостного рва все это, конечно, не дотягивало, но я вдруг подумал, что взять это место штурмом было бы не так просто. Впрочем, как следует осмотреться вокруг нам не дали: мы приехали к герцогине по делу, и задерживать ее светлость Жерар не собирался.

Мы направились прямо к шато, поднялись по ступеням к двери и прошли здание насквозь. Огромная роскошная лестница, картины и рыцарские доспехи в углу мелькнули — и тут же сменились зеленью: к задней части здания примыкал еще один сад, намного гуще и крупнее того, что остался со стороны дороги. Видимо, его-то герцогиня и выбрала для аудиенции — то ли чтобы спрятать странных гостей подальше от чужих глаз, то ли…

— Господа… мадемуазель. — Темноволосая женщина поднялась нам навстречу из-за крохотного столика. — Добро пожаловать в шато де ла Гранж.

На вид герцогине было лет сорок с небольшим — но на деле сильная Одаренная могла оказаться чуть ли не вдвое старше. Когда она шагнула вперед, наши глаза оказались почти вровень — зато изящества даже при ее росте ее светлости было не занимать. И даже густой летний загар, которого модницы в Петербурге всячески избегали, лишь подчеркивал ключицы и плечи, не скрытые темно-синей тканью платья.

Герцогиню сложно было назвать редкой красавицей, и все же мягкие черты лица казались скорее приятными, да и улыбка добаляла немалую толику какого-то особенного радушного очарования. И даже во взгляде темных, почти черных глаз не было ничего цепкого и колючего, обычно присущего закаленным в светских боях аристократам.

Впрочем, первое впечатление вполне могло оказаться обманчивым: к встрече герцогиня явно готовилась — и уж точно не без умысла. Почти никакой косметики, крохотные золотые серьги, простая прическа и платье — незамысловатого кроя, свободное, и определенно не самое роскошное из гардероба. Да и обстановка — тихий сад, плетеные креслица по числу гостей и скромный завтрак на небольшом круглом столике — изо всех сил намекала, что наша встреча будет неформальной, личной. Можно сказать, почти дружеской.

Одной из тех, на которых люди порой позволяют себе сказать куда больше, чем на официальных светских мероприятниях.

— Чудесное утро, не правда ли? — Герцогиня улыбнулась и чуть запрокинула голову, подставляя лицо лучам солнца. — Завтрак уже накрыт. Вы ведь не откажетесь от свежих круассанов?

— Ни в коем случае, ваша светлость.

Я изобразил поклон и легонько коснулся губами ненавязчиво протянутой для поцелуя руки. Не то, чтобы этикет непременно требовал подобного — но герцогиня определенно задумала проверить мои манеры. Может, желала убедиться, что перед ней действительно русский аристократ, а не самозванец — и как будто убедилась.

— Вижу, сегодня в шато де ла Гранж гостит необычный человек, — задумчиво проговорила она. — И тем удивительнее видеть вас так далеко от дома — да еще и в столь непростое время… Вы ведь назовете себя.

— Разумеется, ваша светлость. Не вижу никаких причин скрывать собственное имя, — ответил я. — Мое имя — Александр Горчаков, князь и верный слуга его величества российского императора Павла. А моя спутница — графиня Наталья Станиславовна Гижицкая.

Когда я представился, герцогиня отступила на шаг.

— Тот самый князь Горчаков?.. — проговорила она. — Я… конечно же, я наслышана о вас — но и подумать не могла, что мы когда-нибудь встретимся лично.

— Порой судьба преподности сюрпризы, ваша светлость. — Я изобразил учтивую улыбку. — И я был бы счастлив, окажись они все столь же приятными, как наша неожиданная встреча.

— Да, конечно же, ваше сиятельство. Признаться, я представляла вас чуть старше.

Если мое имя и удивило — а то и напугало — герцогиню, она быстро взяла себя в руки. Одним жестом прогнала Жерара и, ловко подхватив меня под локоть, проводила к столу. Видимо, подразумевалось, что завтракать мы будем без прислуги… неудивительно.

— Возможно, вы слышали о моем дедушке. — Я осторожно опустился в хрупкое плетеное кресло. — Мы носим одно и то же имя и титул — в России князем называют каждого мужчину в семье, а не только главу рода.

Солнце все еще светило ярко, теплый ветер приятно касался кожи, а щебетание птиц в ветвях деревьев и не думало затихать, но от домашнего уюта не осталось и следа. Герцогиня явно поняла, какая крупная рыба угодила ей в сети — и теперь, похоже, соображала, что со всем этим делать.

— Может, и так, ваше сиятельство. Я не так уж хорошо знаю традиции наследования в России, — отозвалась она. — Но одно мне известно точно: имя князя Александра Горчакова даже здесь, в Лотарингии произносят немногим реже имени императора Павла.

— Уж не знаю, чему я обязан подобному. — Я пожал плечами. — Я — лишь один из многих подданных российской короны.

— Не сомневаюсь, что у вашего правителя достаточно верных слуг. — Герцогиня вдруг нахмурилась и посмотрела мне прямо в глаза. — Но не каждого из них обвиняют в убийстве германского кайзера.

Шаг вперед — выпад. Герцогиня явно разыграла все специально: усыпляла бдительность, заставляла расслабиться — и только для того, чтобы неожиданно нанести укол. И, признаться, у нее это получилось. Конечно же я не изал ни звук, не подпрыгнул в плетеном кресле и вряд ли даже дернулся… но глаза меня наверняка выдали.

Впрочем, какая разница?

— Вот как? — Я изобразил учтивую улыбку. — Удивительно слышать от представителя древнего и уважаемого рода подобные слухи, больше похожие на страшную сказку для детей. Любому здравомыслящему человеку известно, что ни я, ни мой дед, ни уж тем более мой император не причастны к смерти кайзера.

Похоже, мне удалось слегка отыграться — герцогиня замешкалась и на мгновение отвела взгляд. Но, разумеется, тут же взяла себя в руки.

— Не поймите меня неправильно, князь, — отозвалась она. — Конечно же, у меня нет и мысли лично обвинить вас в чем-либо… но людям моего положения известно многое. Даже о письме, которое доставили императору Жозефу Бонапарту. Фотографии — весьма убедительное доказательство… для кого-то.

— Неизвестное оружие с клеймом, которое не так уж и сложно подделать. — Я пожал плечами. — Если мне не изменяет память. Больше похоже на доказательство чьей-то попытки подставить мой род под удар. В любое другое время я бы назвал эту попытку смешной и нелепой, но сейчас… Последствия убийства кайзера уже коснулись всей Европы — и, боюсь, это только начало.

— Вы хотите сказать?..

— Кому-то не терпелось развязать войну между Российской Империей и Германским Рейхом. — Я посмотрел герцогине прямо глаза. — Но уж точно не мне, ваша светлость.

— Может, и так… Я не из тех, кто спешит с выводами — и уж тем более с поступками. — Герцогиня чуть нахмурилась. — Но стоит ли удивляться, что мне любопытно, откуда здесь взялся подданный российской короны? Да еще и сам князь Александр Горчаков.

— Уверяю, ваша светлость, у меня есть причины быть здесь, — усмехнулся я. — И это не праздное любопытство и даже не желание полюбоваться местными видами, хоть Лотарингия и стоит того, чтобы ее повидать…Но уж точно не сейчас, когда наши страны находятся в состоянии войны.

— Не сомневаюсь. Человек в вашем положении едва ли мог бы позволить себе путешествовать без дела… Даже в столь приятной компании. — Герцогиня скосилась на Гижицкую. — И именно поэтому я, можно сказать, вынуждена поинтересоваться: зачем вы здесь, князь?

— Мой император пожелал, чтобы мы с графиней отправились в Париж, ко двору Жозефа Бонапарта, — ответил я. — Но дирижабль, на котором мы летели… потерпел крушение. В живых остались только мы вдвоем, а все остальное, подозреваю, вам и так прекрасно известно.

Про Абвер или местную полицию я не сказал ни слова: герцогиня наверняка знала и о крушении “Петра Великого”, и о таинственных беглецах, и о рыскающих неподалеку людях канцлера. Не могла не знать. И сейчас наверняка уже вовсю просчитывала, что делать с буквально свалившейся на ее голову сомнительной добычей.

— Значит, вас ждали в Париже… — задумчиво проговорила она. — Для чего?

— Боюсь, я не вправе говорить о подобном. Ваше гостеприимство мне безмерно приятно, но все же не настолько, чтобы забыть о главном: вы — подданная германской короны. А мы с графиней… — Я улыбнулся и покачал головой. — Мы — ваши пленники.

— Я бы предпочла, чтобы вы чувствовали себя гостями а шато де ла Гранж. — В голосе герцогини прорезались недовольные нотки. — И я уж точно не думала держать вас здесь силой…

— Но будете, если мы дадим вам повод. Разве не так, ваша светлость? — Я откинулся на спинку кресла. — Мой правитель наделил меня достаточными полномочиями — в том числе и поделиться истинными причинами визита его подданных к императору Жозефу… В случае, если я посчитаю нужным. Но только в этом случае — и только тому, кого я смогу назвать другом или хотя бы благожелателем. Или радушным хозяином. — Я на мгновение смолк и демонстративно поправил узел на галстуке, хотя тот наверняка и так выглядел безупречно. — А ваша светлость, между тем, так и не удосужились назвать мне свое имя… Разве друзья так поступают?

— Прошу меня простить, князь. — Герцогиня склонила голову. — Мое имя — Изабель де Водемон из Лотарингского дома, который к югу отсюда также называют Эльзасским. Мой род правил этими землями сотни лет.

— Пока сюда не пришли солдаты кайзера, ведь так? — заметил я. — Кто-то из ваших предков был вынужден присягнуть на верность германской короне.

— Прадеду. Старику пришлось… пришлось пойти на многое, чтобы сохранить род и собственную жизнь. Но, как бы то ни было, власть ему не оставили. Уже почти сотню лет и Лотарингией, и Эльзасом управляет наместник кайзера в Страсбурге… формально, во всяком случае.

Герцогиня явно не очень-то любила вспоминать эту часть семейной истории — в ее голосе прорезалась неподдельная горечь. И едва ли наместник в Страсбурге был упомянут случайно: я уже понемногу догадывался, к чему идет речь. Но, разумеется, предпочел отмолчаться — если уж ее светлость предоставила мне такую возможность, не закончив свои слова очередным каверзным вопросом.

— Но здесь пока еще не забыли, кто я такая, — снова заговорила герцогиня после почти минутного молчания. — И я должна выполнять волю моего народа… Я — а не наместник кайзера.

— Таков долг каждого правителя, — осторожно отозвался я. — Мне показалось, что ваши люди не хотят войны.

— Так и есть, князь. Всякая война зло, но война с Россией — страшнее любой другой. — Герцогиня мрачно усмехнулась. — У многих здесь предки воевали под знаменами Наполеона Бонапарта… И, в отличие от болванов в Вене, мы еще не забыли, чем может закончиться подобное.

— Без нас? — Я улыбнулся одними уголками губ и чуть подался вперед. — Так, кажется, отвечают местные парни вербовщикам из столицы?

— Без нас, — повторила герцогиня. — Поверьте, князь, у меня немало причин скорбеть о кайзере Вильгельме и желать мести — но уж точно не такой ценой.

— Немало причин? — переспросил я.

— Думаю, вам прекрасно известно, что Лотарингский дом уже многие века тесно связан с династией Габсбургов.

Я на всякий случай многозначительно хмыкнул, хотя о подобных тонкостях взаимоотношений родов в Европе, признаться, едва ли вспомнил бы хоть что-то. Впрочем, герцогине явно и самой не терпелось выложить кое-какие тайны.

— Говорят даже, что род покойного кайзера происходит от древних правителей Эльзаса, — продолжила она. — Не знаю, так это, или нет — но Вильгельм всегда был благосклонен к народу Лотарингии. И более того — он был прекрасным человеком. — Герцогиня протяжно вздохнула. — Пожалуй, одним из немногих, кто ценит мир и жизни простых людей больше власти и даже собственной короны.

Речи ее светлости не слишком-то вязалось с тем, что творилось в Петербурге последний год, но от замечаний я, разумеется, воздержался. У меня не было возможности прощупать герцогиню Даром, но я и без магии чувствовал, что она не врет… Или хотя бы сама искренне верит в собственные слова.

— Звучит так, будто вы знали покойного лично.

— И куда ближе, чем вы могли бы подумать, князь, — кивнула герцогиня. — Не знаю, стоит ли сейчас говорить об этом… но нам с ним даже случалось обсуждать независимость Лотарингии и Эльзаса.

— Вот как?

Меня снова застали врасплох — настолько, что я едва смог подавить желание тут же заткнуть себе рот круассаном… исключительно для того, чтобы тут же не ляпнуть что-нибудь совершенно неуместное на родном языке.

Было бы очень неловко — особенно если герцогиня хорошо знает русский.

— Вы мне не верите, князь?

— Нет, почему же… ваша светлость. Хоть поверить в подобное и непросто. — Я попытался вновь напустить на себя невозмутимый вид. — Такие разговоры едва ли понравились бы знати и совету в Регенсбурге… Наверняка кайзер нажил себе немало врагов.

— Куда больше, чем нам бы хотелось, — вздохнула герцогиня. — И в его собственном доме их было едва ли не больше, чем в далеком Петербурге.

— Похоже, мне больше нет нужды доказывать вам свою невиновность. — Я демонстративно уселся поудобнее, растекаясь в кресле. — И даже осмелюсь предположить, что у нас с вашей светлостью могут найтись… скажем так, некие общие интересы.

— Меня заботит только судьба моего народа. — Герцогиня снова слегка нахмурилась. — И то, что происходит сейчас…

— Идет война. И Абвер наверняка готов выжигать любые мысли о свободе ваших людей каленым железом. — Я опустил ладони на подлокотники кресла. — Ведь если бы покойный кайзер дал вольную Лотарингии и Эльзасу, не прошло бы и полгода, как вы оказались бы под крылом у Жозефа Бонапарта… конечно же, если бы тот сам пожелал…

— Попробовал бы он не пожелать! — Герцогиня сердито сверкнула глазами. — И неважно, что там думают в Вене или Регенсбурге. Лотарингия и Эльзас — Франция! Я ношу французское имя, доставшееся мне от предков. Мы с вами, князь, говорим на французском языке, как и все на этих землях. И рано или поздно справедливость будет восстановлена!

— Опасные слова, ваша светлость, — вздохнул я. — Разумеется, я целиком и полностью понимаю вас, но едва ли стоит говорить подобное кому-то другому… даже с вашим положением.

— Мне нечего бояться, князь. Этого хочу я мой народ — а значит, хочет и сам Господь Бог. — Герцогиня несколько раз шумно выдохнула через ноздри, но потом все-таки взяла себя в руки. — Но вы правы… конечно же. Наверняка у Абвера даже в этом доме есть свои глаза и уши — и мне следует быть осторожнее.

— Пожалуй, мы продолжим нашу беседу чуть позже, — кивнул я. — Если ваша светлость не возражает.

— Разумеется, князь. — Герцогиня изобразила очаровательнейшую улыбку, будто разом забыв обо всем, что было сказано. — Мы непременно еще поболтаем… с глазу на глаз. Конечно же, если ваша милая спутница не откажется уступить вас на пару часов.

— Разумеется, ваша светлость, — отозвалась Гижицкая. — Сколько угодно. Я вполне могу и сама о себ позаботиться.

— Чудесно. — Герцогиня легонько хлопнула в ладоши. — Слышала, что вы, князь, прекрасный стрелок.

— Слухи несколько преувеличены, — осторожно отозвался я. — Не знаю, к чему…

— Вы ведь не откажетесь составить мне и моим друзьям компанию и поохотиться после обеда? В это время года собаки без труда берут след, а зайцев в лесу особенно много… Так почему бы не подстрелить парочку?

Лай собак раздавался чуть в стороне — и будто бы даже удалялся от того места, куда мы направились. Гижицкия чуть отстала, а я, признаться, поначалу и вовсе не заметил: слишком увлекся охотой. Егеря и свора гнали зайцев на выстрел, а мне оставалось только добраться до открытого места и нажать на спуск.

Заряженное дробью творение итальянских оружейников наверняка выплюнет достаточно свинца, чтобы даже не самый умелый стрелок не ушел без добычи.

Завидев впереди просвет между деревьями, я ускорил шаг. То ли заяц оказался слишком сообразительным и прытким, то ли подвели собаки и люди — погоня явно сворачивала дальше в лес. И я рисковал вместо верной мишени влепить оба патрона в траву или покачивающие кусты — да еще и с такого расстояния, что ушастый только посмеется вместо того, чтобы любезно предоставить свою тушку к обещанному герцогиней ужину.

Но сегодня удача явно оказалась не на моей стороне: продираясь сквозь густые заросли, я совсем перестал смотреть по сторонам и, выбравшись на край поляны, тут же полетел кубарем. Земля ушла из под ног, ствол ружья дернулся, как живой, впечатался в ключицу так, что потемнело в глазах, и через мгновение я врезался лопатками в землю. Которая, к счастью, оказалась достаточно мягкой из-за толстого слоя листьев — пахучих и влажных, явно залежавшихся еще с прошлого года.

— Merde… — простонал я на уже ставшем привычным французском наречии.

Меня угораздило свалиться в яму примерно в собственный рост глубиной. Причем наверняка искусственного происхождения, хоть и с уже изрядно осыпавшимися краями. Похоже, вырытую когда-то охотниками для животного куда крупнее зайца…

Наверное.

Впрочем, помощь не заставила себя ждать: стоило мне кое-как подняться на ноги, как наверху раздались легкие шаги. Я ожидал увидеть Гижицкую, которая должна была идти следом — но вместо нее надо мной склонилась ее светлость герцогиня.

Собственной персоной.

— Вижу, вы оказались в затруднительном положении, князь, — улыбнулась она, — не так ли?

— Пожалуй, — проворчал я, кое-как отряхивая с охотничьего костюма листья и налипшие комья земли. — Мне следовало быть осторожнее.

— Боюсь, в этом больше моей вины. Если бы я указала другую дорогу — вы уже наверняка обеспечили нам отличный ужин. — Герцогиня покачала головой. — Зато теперь мы сможем побеседовать… без посторонних.

После таких слов смотрящее прямо на меня дуло ружья выглядело почти угрожающе. В самом деле: отвести невесть откуда взявшегося русского дворянина подальше от чужих глаз, и там влепить ему в лоб заряд крупной дроби. А потом списать все на несчастный случай на охоте… или и вовсе сделать вид, что такого гостя в угодьях шато де ла Гранж и вовсе никогда не было.

И вряд ли хоть кто-то станет меня искать.

Но герцогиня держала оружие за приклад — да и не выглядела как человек, задумавший хладнокровное убийство. И наверняка могла бы придумать способ и получше — окажись у нее действительно желание от меня избавиться. Так что я вздохнул, схватился за протянутый ствол и полез наружу. Несмотря на хрупкое сложение, сил у ее светлости оказалось достаточно, и уже через несколько мгновений мы покинули место моего позора.

— Вижу, вы искали случая побеседовать со мной наедине. — Я закинул двустволку за спину. — Я и сам ждал этого разговора… и готовился, как мог.

— Вот как? — усмехнулась герцогиня. — И о чем же?..

— Для начала — вы должны знать, кто я такой… Помимо очевидного, разумеется. — Я опустил руку в карман. — Запомните, ваша светлость: все, что будет сегодня здесь сказано — до нужного времени останется в тайне. Мой император наделил меня особыми полномочиями. И любое мое слово — его слово.

Когда я протянул герцогине драгоценный подарок Павла, она от неожиданности даже закашлялась. Не знаю, стала ли ее светлость вглядываться в тонкое плетение, но даже без него тяжелый перстень с рубином и родовым гербом Романовых смотрелся достаточно убедительно. Даже какой-нибудь мелкий дворянин из местных наверняка бы сообразил, что подобное не раздают кому попало.

А уж особе из древней династии, уступающей титулом разве что принцу крови, уж точно полагалось знать, что судьба свела ее с носителем власти российского императора, который сам по себе не нуждался ни в делегациях, ни в доверительных письмах — вообще ни в чем… кроме собственного ума и воли. И мог принимать любые государственные решения. В рамках разумного, конечно же — впрочем, едва ли Павел доверил бы подобные полномочия глупцу или размазне.

Если бы я мог прочитать мысли герцогини — пожалуй, увидел бы что-то в этом роде.

— Признаться… признаться, я удивлена, князь, — наконец, проговорила ее светлость, возвращая мне перстень. — Вы известный человек, но такое… Вот уж не думала, что император наделить такой властью человека, который столь…

— Молод? — усмехнулся я. — Может быть, ваша светлость. Видимо, что-то мне удается заметно лучше охоты на зайцев. И вы вряд ли откажетесь от моего предложения.

— Любого другого человека на вашем месте я бы непременно назвала самонадеянным. — Герцогиня улыбнулась одними уголками губ. — Но вы явно не из тех, кто начинает болтать, не подумав.

— Именно так, ваша светлость. — Я чуть склонил голову. — Но для начала — позвольте спросить: сколько Одаренных и вооруженных людей вы сможете собрать здесь, в Лотарингии? Мне прекрасно известно, что немало молодых мужчин забрали вербовщики из Вены. Но я также знаю, — Я скосился в сторону шато, где у двери молчаливой тенью застыл Жерар, — что многие в этих местах не рвутся служить в армии Рейха и умирать за канцлера Каприви. Зато с радостью возьмутся за оружие, чтобы…

— Сколько я смогу собрать? — нахмурилась герцогиня. — Полагаю, достаточно, князь. Но какое это отношение имеет?..

— Нескольких сотен хватит, чтобы сбросить власть Рейха по эту сторону Мозеля. — Я на всякий случай чуть понизил голос и огляделся по сторонам. — Не нужна большая армия — достаточно несколько легких отрядов с сильными Одаренными, и мы сможем занять и Мец, и Нанси, и даже Страсбург. Сейчас основные силы канцлера сосредоточены под Варшавой, а у наместника вряд ли найдутся панцеры или аэропланы.

— Может, и так, князь. — Герцогиня тоже заговорила тише. — Но бросить вызов германской военной машине, имея лишь горстку храбрецов?.. У моего народа отважные сердца истинных сынов Франции, и все же без помощи Жозефа Бонапарта мы будем сломлены меньше, чем за месяц… Я не сомневаюсь, что с вашим талантом мы сможем занять несколько городов — но что будет потом, когда Каприви направит сюда хотя бы десятую часть своей армии?

— Мне известно, что император Жозеф не отличается решительностью, — кивнул я. — И именно поэтому Каприви ничуть его не боится — и оставил западные границы Рейха почти без защиты. У нас будет достаточно времени проявить себя. Союз Российской Империи и герцогств Лотарингии и Эльзаса, заключенный по всем правилам и подкрепленный договором, придаст выступлению нужный вес. Вряд ли Париж сможет не обратить внимания на подобное.

— Это верно. — Герцогиня чуть замедлила шаг. — Но я бы не стала рассчитывать на поддержку Жозефа. Он слишком осторожен и вряд ли пожелает…

— Не сомневаюсь. — Я пожал плечами. — Но разве желания одного человека имеют значения, когда речь идет о воле народа? Если мы ударим под французским флагом — у Жозефа не будет выбора.

Самый крупный козырь я приберег под конец — и он сыграл, как надо. Герцогиня молчала так долго, что я успел даже устать ожидать ее ответа — но потом все-таки заговорила.

— Что ж… Я впечатлена, князь, — произнесла она. — Ваша затея смелее и безумнее любой, что я могла бы предложить.

— Безумные затеи — это как раз то, что мне обычно удается неплохо. — Я осторожно взял ее светлость под локоть. — Если мы победим — нас назовут героями и освободителями.

— А если проиграем — повесят, как мятежников, — вздохнула герцогиня. — А Жозеф не скажет и слова в нашу защиту.

— Значит, нам всего-то и нужно не проиграть. И когда мы принесем французскому императору Лотарингию, Эльзас и союз с Российской Империей… — Я покачал головой. — Нет, ваша светлость, от таких подарков не отказывается. Может, Жозеф и не самый мужественный из европейских монархов — но он не идиот.

Я вложил в свои слова всю уверенность, которая была… И даже ту, которой не было. Конечно, ничто не могло гарантировать герцогине ни поддержку парижского двора, ни успеха безумной операции. Я представления не имел, какими военными силами на самом деле обладает Рейх на западных границах, и сможем ли мы собрать достаточно людей, чтобы занять хотя бы соседний Мец, не говоря уже о резиденции наместника в Страсбурге.

Зато был точно уверен, что второй фронт здесь, в Лотарингии, непременно сыграет на руку защитникам Варшавы и всей российской армии. А уже если получится сработать чисто и закончить дело союзом с Жозефом Бонапартом и полноценным наступлением на Штутгарт, германскому канцлеру точно придется несладко.

И тогда очередным орденом Павел точно не отделается.

— Вы немыслимо самонадеянны, князь, — наконец, отозвалась герцогиня. — Даже если у нас получиться — не хотелось бы мне оказаться той, кто поставил в безвыходное положение самого французского императора. Жозеф не злопамятный человек, но подобное он едва ли простит.

— Победителей не судят, ваша светлость. Если мы назовем присоединения Лотарингии и Эльзаса заслугой Жозефа — он скорее сам в это поверит, чем станет искать причины для мести. Да и к тому же — разве у вас здесь не говорят: — Я легонько сжал руку герцогини. — Кто не рискует — тот не пьет шампанское?

Ее светлость не ответила, но я уже понял: этот камешек угодил точно в цель. Вряд ли она — впрочем, как и вся местная знать последнюю сотню лет — не мечтала утереть нос наместнику в Страсбурге, вырваться из-под железной пяты Рейха и вернуть власть, когда-то принадлежавшую могущественному роду герцогов Лотарингских и Эльзасских.

— Вы даже не можете представить, какую надежду принесли нам, князь, — тихо проговорила герцогиня. — Но такое решение… Я едва ли имею право принимать его в одиночку. Вы должны понять…

— Я понимаю, ваша светлость. Ваш долг — в первую очередь все обдумать. — Я остановился и осторожно развернулся герцогиню лицом к себе. — Но умоляю вас — не думайте слишком долго.

Я хотел добавить еще что-нибудь убедительное, на так и не успел. Откуда-то издалека раздался шум. Громкая беспорядочная пальба, которую понемногу заглушало мерное стрекотание. Не слишком-то похожее на звуки охоты — да и доносилось оно совсем не с той стороны, куда ушла погоня.

И я что-то не припоминал, чтобы хоть где-то на зайцев охотились с пулеметом.

— Что это? — встрепенулась герцогиня.

— Не знаю. — Я на всякий случай сдернул ружье с плеча. — Не похоже на стрельбу по зайцам. С такими игрушками обычно охотятся на людей.

— Шато де ла Гранж в той стороне… — прошептала герцогиня — и вдруг взорвалась криком: — Ублюдки, черт бы их побрал!

Ее светлость сорвалась с места быстрее, чем я успел сообразить, что вообще происходит. Видимо, использовала какую-то магию — мне понадобилось чуть ли не полминуты, чтобы догнать ее по лесу: герцогиня не бежала, но все равно непостижимым образом оставалась впереди, будто проходя сквозь заросли и паря над ветками и поваленными деревьями, которые так и норовили подцепить за ногу и снова швырнуть в какую-нибудь яму.

— Ваша светлость… подождите! — Я кое-как поравнялся с герцогиней. — Вам известно, кто мог?..

— Кто? Вы спрашиваете — кому могло хватить наглости напасть на меня в моем же доме?! — Герцогиня чуть замедлила шаг. — Эти грязные скоты из Абвера уже почти неделю таскают с собой солдат, но я и подумать не могла, что они…

Ее светлость ругалась еще чуть ли не полминуты — не сбившись с дыхания и, кажется, даже ни разу не повторившись. Моих скромных познаний французского хватило понять от силы четверть слов, но и их оказалось достаточно. Герцогиня прошлась по немецкой тайной полиции, солдатам, их родне — включая самую далекую — а потом добралась и до самого канцлера Каприви.

— Что мы будем делать? — поинтересовался я, перемахивая через очередное лежачее дерево. — Не лучше ли вернуться к остальным, чтобы не…

— Нет! Слишком долго, — отрезала герцогиня. — Эта дорога к шато втрое короче — а остальные нас догонят.

На охоту были приглашены почти два десятка человек, из которых оказалось не меньше половины Одаренных разного калибра, но я сомневался, что они все разом помчатся на защиту родового гнезда герцогини. Пока что все явно шло к тому, что ее светлость взбесилась и собралась чуть ли не в одиночку броситься на целый отряд солдат Рейха в самоубийственную атаку.

Впрочем… почему самоубийственную? Герцогиня, пожалуй, чуть уступала мне по личной силе и явно не обладала солидным боевым опытом. Но она шла защищать свой дом, а близость родового Источника и вовсе превращало ее светлость в самую настоящую машину смерти. Дар вокруг нее понемногу скручивался в тугой клубок энергии и постепенно набирал такую силу, что я деревья на нашем пути трещали и сами собой клонились в стороны, освобождая дорогу.

Выстрелы уже звучали совсем близко впереди — похоже, герцогиня действительно знала короткий путь, и мы срезали чуть ли не пару километров разом — и теперь вот-вот должны были выскочить из леса прямо на немецкие пулеметы и винтовки.

— Не спешите! — Я кое-как поймал разъяренную аристократку за рукав. — Нам не следует…

— Пустите, князь! — рявкнул герцогиня, вырываясь. — Если вам не хватает мужества сражаться — оставайтесь здесь и ждите остальных — но не смейте мне мешать!

Я отпустил — ее светлости уже настолько сорвало крышу, что она, пожалуй, вполне могла бы приложить убойной магией и меня. И взывать к ее рассудку, похоже, было уже… поздновато.

Значит — драка.

Выдохнув, я прикрыл глаза и спустил с привязи Дар, который сдерживал уже долгие дни. Он будто только этого и ждал: плетения будто формировались сами, почти без усилий укладываясь привычными контурами, а боевые заклятья висли на кончиках пальцев грозной тяжестью, готовые сорваться в бой.

Где-то на задворках сознания шевельнулась чужая воля — похоже, неизвестный менталист действительно все это время ждал, когда я явлю себя во всей мощи родовой магии. Но едва ли даже он смог бы пробиться сквозь защиту — так что фокусы с сознанием меня сейчас волновали куда меньше, чем солдаты.

Деревья закончились неожиданно, и мы с герцогиней вывалились из леса на вершину холма. Небольшого, но настолько гладкого, что расположившееся прямо под ним поместье де ла Гранж открывалось, как на ладони. Пара ближайших зданий уже горели, выбрасывая в небо языки пламени и клубы черного дыма, но сам шато, похоже, еще держался. Именно здесь немногочисленные защитники засели намертво — и немцам явно пришлось несладко.

Чуть в стороне на обочине дороги остался помятый и неуклюже скосившийся на дальний борт армейский грузовик, а чуть ближе к центральному проезду лежали пять или шесть трупов в серой германской форме. В этом месте подступ к шато наверняка простреливался великолепно, и даже один толковый егерь с винтовкой вполне мог бы сдерживать хоть целое войско.

Впрочем, едва ли недолго: несколько фигур в сером еще прятались за изрешеченным пулями грузовиком, около дюжины скрючилась по эту сторону ограды, зато остальные уже прорвались в сад и теперь лупили из винтовок по окнам, понемногу подбираясь к лестнице. Я видел мелькавшие в тени деревьев силуэты, но посчитать их, конечно же, не смог. И если отряда в полсотни человек на двух сильных Одаренных, пожалуй, все-таки было маловато, всего один пулемет с глушилкой изменил бы расклад — и определенно не в нашу пользу.

Впрочем, герцогиню все это, похоже, ничуть не волновало. Разогнав себя Ходом, она бросилась вперед и, не сбавляя шага, ударила каким-то неизвестным мне заклятьем. Явно стихийной природы, не самым сложным или требующим особого умения — зато запредельно мощным. Волна белого пламени прокатилась вниз по холму до самого грузовика, сметая кусты и замешкавшиеся фигурки в сером. Машина весом в несколько тонн со скрипом завалилась набок и проползла по траве несколько шагов, один из пулеметов смолк — но до ограды магия герцогини, похоже, не достала. Оттуда тут же принялись стрелять в ответ, и мой Щит зазвенел, останавливая пули.

Я ударил в ответ. Почти не целясь, Свечкой — и огненная вспышка раскидала солдат, заодно зацепив и кусок ограды. Следующее заклятье разнесло легковой автомобиль за воротами, а третье взорвалось еще дальше, в саду. Я пытался достать второй пулемет, но, похоже, только спалил пару яблонь — чертова машинка продолжала стрекотать, кроша стекла в окнах шато.

— Осторожнее, ваша светлость! — Я тоже припустил вниз с холма, на ходу отшвыривая бесполезное ружье… — Держите Щит, там еще много солдат!

Герцогиня прорычала в ответ что-то сердитое, но совету все-таки последовала: перед ней тут же раскрылся полупрозрачный купол. Достаточно крепкий, чтобы выдержать винтовочные пули, и все же тускловатый для Одаренного моего класса — похоже, ее светлость изрядно выложилась в первой атаке, и теперь не могла сражаться в полную силу.

Впрочем, бой мы, похоже, уже и так почти выиграли. Еще одна Свечка заткнула второй пулемет, и со стороны шато снова раздалась винтовочная трескотня: уцелевшие защитники принялись палить из окон, выгоняя немецких солдат прямо под мои Серпы.

— Я закончу здесь, князь! — Герцогиня взмахнула рукой, отправляя в полет очередное заклятье. — Помогите остальным. Кажется, у конюшни сейчас жарко!

Я не слишком-то хорошо представлял себе поместье — зато выстрелы слышал прекрасно. В саду и у стен шато пальба действительно уже почти стихла: похоже, солдаты лезли через ограду и отступали к дороге, пользуясь прикрытием зданий. И там их встречали то ли местные егеря, то ли охотники, вернувшиеся другим путем.

Вздохнув, я усилил плетение Лат и зашагал на шум. По той самой дороге, которой Жан-Поль с Жераром привезли нас утром. До самого поворота мне никто не встретился, но стоило заглянуть за угол, как моя магическая броня тут же застонала от пуль. Даже отступая, солдаты сохраняли какое-то подобие боевого порядка, и местным Одаренным приходилось несладко. Те наступали со стороны конюшни и гнали немцев через огороженное забором выкошенное поле… впрочем, гнали куда медленнее, чем мы с герцогиней.

Среди них не оказалось ни одного по-настоящему серьезного мага, а большинство и вовсе полагались на охотничьи ружья, а не не на родовой Дар. То ли уже исчерпали скромные резервы, то ли берегли остатки сил на Щиты.

Ничего, поможем.

Когда я хлестнул боевым пламенем наискосок через поле, сметая фигурки в сером, как щепки, до моих ушей донеслись радостные крики. Ободренные моим успехом местные будто обрели второе дыхание и принялись лупить по уцелевшим солдатам всем подряд.

— Они бегут! — заорал кто-то на французском. — Бегут, черт побери!

Я напоследок запустил вслед отступающим еще одну Свечку и замедлил шаг: отлавливать солдат по-одному на местных дорогах в мои обязанности явно не входило. Да и сил осталось не так уж много, чтобы тратить их на всякие глупости. В конце концов, где-то там еще был чертов менталист, который наверняка…

— Ты в порядке?!

Гижицкая повисла у меня на шее прежде, чем я успел сообразить, откуда она вообще взялась. Она где-то потеряла ружье и до крови расцарапала щеку — видимо, когда продиралась сквозь лес — но, похоже, была цела и невредима.

— Более-менее, — усмехнулся я, осторожно опуская ее обратно на землю. — А ты?..

— Хорошо! — Гижицкая тряхнула головой. — Знаешь, когда это все началось, я так испугалась, что тебя… Саша, берегись!!!

Ход еще действовал, и я крутанулся на пятках прежде, чем громыхнул выстрел. С такого расстояния крупная дробь наверняка проделала бы в моей спине изрядную дырку — но я успел закрыться Щитом. Невысокий полный господин в охотничьем костюме выстрелил еще раз, а потом отшвырнул опустевшее ружье…

И пошел на меня с голыми руками. Медленно, спотыкаясь и настолько неуклюже, что в любой другой обстановке это, пожалуй, выглядело бы смешно. Больше всего его движения напоминали трепыхание пойманной рыбы на леске — или конвульсии марионетки, попавшей в руки неумелого кукловода.

Но страшнее всего были его глаза — абсолютно пустые, без единого проблеска мысли, будто нарисованные на лице и ко всему прочему еще и разъехавшиеся в разные стороны. Господин шел ко мне без единого звука. Шаг, другой, третий… пока откуда-то сбоку не громыхнул выстрел, швырнувший его на землю.

У кого-из местных не выдержали нервы.

— Менталист! — прошипела Гижицкая, хватая меня за руку. — Я чувствую…

Когда она закрыла глаза, я едва успел подхватить обмякшее тело. Сам не удержался на ногах — только подставил колено, чтобы не плюхнуться на землю кулем.

— Что это?.. — простонал я.

— Он тут… Попался, сволочь! — Гижицкая бормотала едва слышно, вцепившись в меня так, что ногти впивались в кожу. — Сейчас я его, Саша… Сейчас!

Я мог только догадываться, что происходит. Загадочный враг, конечно же, отпустил сломанную игрушку — но тут же попытался ухватить новую… или сам угодил к той, кто умел сражаться его же оружием. Гижицкая запрокинула голову и больше не говорила ни слова — только шумно дышала. Ее глаза бешено двигались под закрытыми веками, будто во время тяжелого и страшного сна.

А я… я просто держал ставшее вдруг немыслимо тяжелым хрупкое тело. Изо всех сил — а что мне еще оставалось делать? Моего Дара оказалось явно недостаточно, чтобы последовать за Гижицкой туда, где она намертво сцепилась со страшным противником.

— Стой, скотина такая… Вот тебе, на! Саша…

Не открывая глаз, Гижицкая торжествующе улыбнулась — и вдруг с хрипом выгнулась так, что захрустел позвоночник. Распахнула рот то ли в беззвучном крике, то ли отчаянно пытаясь вдохнуть… но так и не смогла.

Я почти физически почувствовал, как у нее внутри что-то лопнуло перед тем, как по бледным щекам заструилась алая кровь, а тело снова обмякло, повиснув в моих руках безвольной тряпичной куклой. Чужая магия сломала Гижицкую — и сломала так, что оказались бессильными даже самые могучие из известных мне плетений.

Я полыхнул Даром, разом сжигая остатки резерва. Рванулся к немыслимо далекому Источнику, черпал из него обеими руками, залезая по локоть, пока в глазах не начало темнеть. Мощи, которую я вдохнул в неподвижное тело, хватило бы превратить в лужу расплавленного металла целый панцер… нет, целый “Бисмарк”!

Но и ее оказалось мало.

— Достаточно, князь, — раздался за моей спиной негромкий голос герцогини. — Вы уже ничем ей не поможете.

Солнце добралось до зенита — и остановилось, словно собираясь провисеть там целую вечность. День выдался погожим и неожиданно теплым даже для этих мест. Пот вовсю заливал глаза, и я разделся по пояс, наплевав на все приличия… если они вообще кого-то сейчас волновали.

Сегодня работа нашлась у всех. Аристократы забирали своих в родовые владения, простолюдинов отвозили на местное кладбище в Катаноме, но кое-кого хоронили прямо здесь, неподалеку от шато де ла Гранж. Слуг герцогини, дальних родственников, друзей — тех, кто сам когда-то пожелал однажды упокоиться в тихом месте под Мецем.

И ту, у кого здесь не нашлось близких, которые непременно пожелали бы отвезти тело в семейный склеп в далеком Петербурге.

Ни отпевания православным священником, ни поминок, ни торжественной речи, ни положенного в таких случаях письма монарха, ни скорбящего семейства. Только саван, наспех сколоченный из досок гроб и крохотный клочок чужой земли, раскопанный моими собственными руками.

Вот и все — больше Гижицкой ничего не досталось.

Лопата стирала ладони до крови, но я так и не попросил перчатки. Даже не воспользовался целебными плетениями, пока не закончил. Боль превращала работу в пытку — зато отгоняла мысли, с которыми не хотелось оставаться наедине… даже такой ценой.

Почему? Как такое случилось? Зачем она полезла в схватку с менталистом впятеро сильнее? Думала, что таинственный враг выложился, поджарив мозги местному егерю? Переоценила собственный Дар и не справилась?

А может, просто хотела защитить меня — как умела?

Ответов не было, а единственная, кто мог бы их дать, осталась там, внизу. Столичная красотка и модница с весьма непростой репутацией. Наследница богатой графской фамилии. Девчонка всего на пару лет старше меня самого. Бесшабашная, отважная, вечно скрытая под ледяной маской безупречности… и наверняка забравшая с собой в могилу немало тайн. Пожалуй, самая неоднозначная особа из всех, кого я знал лично.

Но уж точно не заслужившая умереть вот так — почти мгновенно, нелепо, под конец боя за чужой дом, захлебываясь собственной кровью у меня на руках.

Закончив копать, я отшвырнул лопату и вогнал в рыхлую влажную землю у изголовья плиту. Без имени, без цифр — просто гладкий кусок камня, который притащил невесть откуда молчаливый и мрачный, как туча, Жан-Поль. Сам я не мог оставить Гижицкой даже такого подарка.

— Соболезную вам, князь.

Я не слышал, как герцогиня подошла — легкие шаги заглушил шум ветерка в деревьях и стук моего собственного сердца, которое колошматило в ушах от работы. За ночь ее светлость пострела чуть ли не вдвое. То ли так и не смогла уснуть, то ли вчерашнее сражение далось ей даже тяжелее, чем я думал.

То ли тоже потеряла кого-то из близких.

— Я не забуду… мы все здесь не забудем, что вы и ваша спутница сделала для народа Лотарингии, — негромко проговорила она. — Конечно же, и мы сделаем все возможное, чтобы отправить ее тело в Россию.

— Благодарю, ваша светлость. — Я склонил голову. — Но пока вам стоит позаботиться о своих людях. Сегодня погибли многие…

— Достойнейшие из достойных. Они защищали шато де ла Гранж ценой собственной жизни — хотя могли сохранить ее, сложив оружие, — отозвалась герцогиня. — Сегодня Лотарингия оплакивает лучших своих сыновей. Жерар…

Она так больше ничего и не сказала — смолкла на полуслове, но я почему-то сразу понял, какая потеря оказалась самой тяжелой… и, пожалуй, личной. Похоже, ее светлость с угрюмым немногословным здоровяком связывало нечто большее, чем обычные отношения слуги и господина.

Уточнять я, конечно же, не стал.

— Соболезную, ваша светлость. — Я отступил от могилы и поднял с земли рубашку. — Теперь только от нас зависит, будет ли их жертва напрасной. Вчера я не посмел требовать от вас решения, но сегодня времени на раздумья уже не осталось. И если местная знать откажется от моего предложения… боюсь, пламя вспыхнет само собой.

— Уже вспыхнуло, князь, — мрачно усмехнулась герцогиня. — Прислушайтесь.

Вокруг было тихо — только ветер шумел в верхушках деревьев. Но через несколько мгновений он принес совсем другие звуки: грохот, доносившийся откуда-то издалека. Выстрелы — то ли винтовок, то ли ружей — а может, чего-то еще покрупнее.

— На той стороне Мозеля, — пояснила герцогиня. — Местные жители — не самый воинственный народ, но уж точно не станут терпеть, если кто-то посмеет тронуть их в собственном доме. Это наши земли, князь — и пришло время напомнить, кто здесь хозяин.

— Похоже, я принес в этот дом… неприятности. — Я покачал головой. — Наверняка Абвер и солдаты искали нас с графиней.

— Может быть. А может, и нет. — Герцогиня пожала плечами. — Сейчас это уже не имеет никакого значения. Если пожару суждено вспыхнуть — достаточно и одной крохотной искры. Подобное все равно должно было случиться — рано или поздно… Пожалуй, мне даже стоит поблагодарить вас, князь.

— За что?

— За то, что помогли отыскать в себе мужество сделать то, что нужно.

Герцогиня хмуро сдвинула брови и выпрямилась, будто бы на мгновение став выше ростом. Не знаю, чего ей стоило все это, и сколько часов ночью она ворочалась в раздумьях вместо того, чтобы спокойно спать — от вчерашней осторожности не осталось и следа. Теперь вместо искушенной в интригах и витиеватых разговорах аристократки передо мной стояла обычная усталая женщина.

Напуганная, совершенно не готовая к тому, что я против собственной воли притащил за собой в ее уютное поместье — но все равно исполненная решимости не только начать дело, но и довести его до конца.

— Мы будем сражаться, князь, — негромко проговорила она. — И в такой день я могу только порадоваться, что такой человек, как вы, на нашей стороне. Я помню вчерашний бой…

— Я полностью к услугам вашей светлости. — Я изобразил легкий поклон. — Конечно, один Одаренный, будь он даже немалой силы, не способен…

— Ваш опыт и таланты стоят куда больше, — кивнула герцогиня. — И именно поэтому я и прошу вашей помощи: если уж кто-то и сможет вернуть Лотарингию и Эльзас домой, не имея ни пушек, ни панцеров, ни даже нормальной армии — то только легендарный князь Александр Горчаков.

— Вы мне льстите. Не стоит переоценивать силы одного человека, — усмехнулся я. — Уверен, среди местной знати найдутся не менее достойные мужчины и женщины.

— Может, и так. Но только вы, князь, воплотите собой союз Лотарингии, Эльзаса и российского императора Павла.

Герцогиня снова посмотрел мне прямо в глаза — так пристально, что я на мгновение даже ощутил прикосновение ее Дара. Конечно, она не посмела лезть мне в голову или вслух заподозрить во лжи, но все же не смогла удержаться от подозрений.

— Не сомневайтесь. — Я улыбнулся, не отводя взгляда. — Я — именно тот, кем называю себя. И в моей власти обещать то, что непременно выполнит даже российский монарх… Но Санкт-Петербург далеко, а мы с вами здесь. И я немногое смогу сделать без помощи вашей светлости. Нам понадобится поддержка местной знати и народа. Оружие, люди, продовольствие, транспорт, бензин… деньги, в конце концов.

— Всего этого у нас достаточно. Даже сейчас, когда Каприви обеими руками залез в карман всему Рейху, — усмехнулась герцогиня. — И скорее уж местные толстосумы раскошелятся на благо своего народа, а не на амбиции канцлера… Не сомневайтесь, князь — вы получите все необходимое.

— Хотелось бы надеяться, ваша светлость. Храбрость способна творить чудеса, но одной ее недостаточно. — Я указал на надгробье Гижицкой. — В конце концов, мы сейчас все можем закончить точно так же.

Герцогиня не ответила, и несколько минут мы стояли молча. В абсолютной тишине — если не считать ветер, щебетание птиц и далекие выстрелы. Там, за Мозелем, просыпалась Лотарингия, уже готовая свести с Рейхом столетние счеты. Пожалуй, ее светлость не ошиблась: этому пожару действительно суждено было вспыхнуть, и от меня на самом деле зависело не так уж и много.

— Знаете, я не сразу сообразила, что мне это напоминает, князь. — Герцогиня подошла ближе и осторожно взяла меня под руку. — Солдатскую могилу — такие копают во время войны, когда нет времени и сил на нормальные похороны. В этих местах еще остались… Вот уж не думала, что когда-нибудь увижу свежую.

— Боюсь, мы увидим еще немало, ваша светлость, — вздохнул я. — Хотелось бы верить, что одна из них не станет нашей.

— Que sera — sera. Дайте мне немного времени, князь — собрать людей и подготовиться. — Герцогиня отошла на шаг и сложила руки на груди. — Завтра утром мы выступаем на Мец.

— Слава герцогине! Слава императору Жозефу! Свобода! Свобода!

Никогда бы не подумал, что в таком месте, как Сен-Жорж — я даже каким-то чудом запомнил название — может жить столько людей. То ли коммуна в полусотне с небольшим километров к востоку от Нанси на самом деле оказалась не такой уж крохотной, то ли на центральную улицу, ведущую к ратуше, вышли все его обитатели до единого… А может, кто-то не поленился приехать из соседних Аттиньи или Ладанжа. Я насчитал уж точно не меньше тысячи человек, хотя дома по обеим сторонам дороги и чуть дальше вместили бы от силы три сотни.

— Похоже, здесь нам рады, князь.

Герцогиня улыбнулась и помахала кому-то сквозь наполовину опущенное стекло автомобиля. Толпа снаружи тут же взорвалась радостными воплями, а какая-то женщина рванулась вперед, поднимая на вытянутых руках завернутого в простыню младенца. И я уже всерьез начал опасаться, что бедняжка закончит свою жизнь под колесами машины, но какой-то мужчина — то ли отец семейства, то ли и вовсе кстати оказавшийся рядом незнакомец — ловко подхватил восторженную дамочку и утянул обратно на тротуар. Впрочем, та ничуть не расстроилась: тут же сорвала с волос светло голубую ленточку и швырнула на дорогу.

Я поморщился. Нет, конечно, к моей семье в Елизаветино тоже относились с немалым почтением, а появление кого-то из императорской семьи в дни народных гуляний в Петербурге тем более вызывало немалый восторг, но здесь… Здесь это казалось чем-то чуть ли не языческим: Изабель де Водемон, ее светлость герцогиню Лотарингскую встречали как спустившееся с небес божество. Вся дорога от въезда в коммуну была усыпана цветами, и я ничуть не сомневался: у ратуши их станет только больше.

Впрочем, стоило ли удивляться? Наверняка чего-то подобного здесь ждали сотню лет — и, наконец, дождались.

— Да, вашей светлости здесь определенно рады, — усмехнулся я. — Но вряд ли кому-то есть дело до российского князя… Остается только утешать себя мыслью, что я здесь не за славой, а только лишь для того, чтобы способствовать скорейшему союзу между нашими державами.

— Вы слишком скромны, князь. — Герцогиня откинулась на спинку сиденья. — Все эти люди обязаны вам за сегодняшний день — я же обязана куда больше.

Я молча покачал головой. Спорить не хотелось — но и героем вспыхнувшего в Лотарингии мятежа я себя уж точно не чувствовал. Хотя бы потому, что с самого нашего выступления из оставшегося Манома возможности проявить свои военные или хотя бы магические таланты мне так и не представилось. Герцогиня появилась в Меце и прошла до Нанси хозяйкой: в каждой деревне ее крохотную армию встречали цветами — точно так же, как и здесь, в Сен-Жорже. И только по дороге на восток, к Страсбургу нам пришлось вступить в бой… если это вообще можно так назвать.

Две крохотные стычки, каждая из которых длилась немногим больше перестрелки под стенами шато де ла Гранж. То ли правитель Люневиля имел какие-то личные счеты с герцогиней, то ли сам был родом из немцев — городок сопротивлялся, пока я не разнес Свечкой крышу ратуши. И уже на следующий день в деревеньках по соседству остатки солдат разбегались и сдавались в плен раньше, чем мне приходилось использовать родовой Дар.

Если я и ошибся в своих прогнозах, то не так уж и сильно: тем, кто в Лотарингии еще оставался верен Каприви, воевать было попросту нечем. Города и деревни один за одним поднимали французский флаг, и даже стычки на границах, где стояли регулярные части Рейха, оказывались незначительными и всякий раз заканчивались победой. Не знаю, успели ли такие новости дойти до двора императора Жозефа, но в соседних с Лотарингией и Эльзасом областях слухи уже гуляли вовсю. Добровольцы прибывали под знамена герцогини аж из самого Реймса, и за полторы недели победного марша от Меца наша армия выросла до нескольких тысяч штыков.

Впрочем, я не слишком-то обнадеживал ее светлость — да и сам не спешил раскатывать губу. Воинство, состоявшее из крестьян, горожан и местной мелкой знати буквально искрилось энтузиазмом, любовью к родной земле, императорскому роду Бонапартов и герцогине лично. Парни были готовы идти с боем хоть в Страсбург, хоть в Штутгарт, хоть в саму Вену — но нам пока еще не приходилось встречаться с настоящей силой.

Если Каприви перебросит сюда отборные части германской военной машины: пехоту, аэропланы и панцеры — хотя бы десятую часть от той мощи, что сейчас застряла под Варшавой… Об этом я старался не думать. Может, отважным французам и хватит мужества не разбежаться даже под прицелом пушек — но что они, в сущности, смогут сделать против обученных солдат и полусотни опытных боевых магов?

— Ваша светлость ведь понимает, что вот так, — Я указал рукой на ликующую толпу снаружи, — не будет вечно? Любое везение рано или поздно заканчивается. И если наместник канцлера не вступал в настоящее сражение — это вполне может значить, что он лишь копит силы под Страсбургом.

— Разве теперь это имеет значение, князь? — отмахнулась герцогиня. — Когда мы туда придем, моя армия станет еще вдвое больше. Видит Бог, нам хватит и оружия, и людей, и отваги чтобы занять Страсбург.

— Не сомневаюсь, ваша светлость. Но какой ценой? — Я покачал головой. — Если придется, я сам поведу людей на штурм… И все же куда лучше будет заручиться поддержкой императора Жозефа и заключить союз до того, как мы столкнемся с германской армией.

— Это так, князь. — Герцогиня устало вздохнула. — Хотела бы и я, чтобы в день решающего сражения мой народ стоял бок о бок с французскими солдатами. Не сомневаюсь, что вести о нашем выступлении уже дошли до парижского двора… Но Жозеф слишком осторожен.

— Он не сможет вечно делать вид, что все это его не касается. — Я пожал плечами. — И если до этого времени мы успеем выиграть…

— Значит, мы должны выиграть! — Глаза герцогини зажглись в полумраке салона тусклыми огоньками. — Чего бы это ни стоило. А сейчас — Бога ради, князь! — улыбайтесь. Если даже у вас есть сомнения — нельзя показывать его людям.

Возразить было особо нечего — так что я просто взялся за ручку и приоткрыл дверь. Еще до того, как машина успела полностью остановиться у ратуши. И тут же едва не захлопнул обратно, едва не оглохнув от раздавшегося со всех сторон радостного рева. Конечно же, местные жители приветствовали ее светлость герцогиню, а какому-то юнцу в мятом сером костюме доставались лишь крохи всеобщего восторга — но и их оказалось достаточно, чтобы я на мгновение почувствовал желание нырнуть обратно в авто и если не убраться подальше, то хотя бы отсидеться там, пока шум не стихнет.

Но свою роль полагалось играть до конца. Я приветливо помахал столпившимся вокруг жителям и обошел машину, чтобы помочь выбраться герцогине. Когда туфелька ее светлости ступила на мостовую, уши снова чуть не заложило от радостных криков. В народной любви можно было буквально захлебнуться, и все же я не забывал поглядывать по сторонам.

Конечно, герцогиню еще с утра увешали защитными плетениями, как рождественскую елку, но даже надежная и могучая магия могла подвести в самый неподходящий момент — и уж я-то знал это, как никто другой. Поэтому и на всякий случай просвечивал толпу Даром. Оружия вокруг наверняка было даже больше, чем получалось разглядеть обычным человеческим зрением, так что я и не пытался выискивать спрятанный где-нибудь за поясом револьвер или обрез ружья или винтовки.

А вот недобрый умысел я наверняка почувствую… должен почувствовать — конечно же, если враг не отправил по наши с герцогиней души мага высокого класса, да еще и с развитыми навыками менталиста.

Впрочем, такой едва ли стал бы стрелять в упор — скорее врезал бы Свечкой, пока мы были еще в машине.

— Ваша светлость… Прошу… Нет, это неслыханно! Возмутительно!

Невысокий похожий на шарик мужчина с тоненькими усиками появился невесть откуда — и тут же принялся скакать вокруг нас. Он явно порывался сказать что-то важное — но от нахлынувшего волнения так и не смог.

— Что вас так встревожило? — улыбнулась герцогиня. — И доброго вам дня, мсье…

— Делорм! — Шарообразный тряхнул лысой головой, едва не уронив очки. — Андре Делорм. Я глава местной…

— Не стоит так волноваться, мсье Делорм, в вашем возрасте это вредно для сердца. — Я взял разбушевавшегося мужчину под локоть и осторожно оттянул чуть в сторону от ее светлости. — И что же вы находите возмутительным?

— Вот это!

Делорм вырвался из моей хватки, отскочил назад и вытянул руку, указывая куда-то вверх. Видимо, на Жан-Поля, который уже успел сбросить с ратуши флаг Рейха и теперь под радостные вопли толпы натягивал на веревке французский.

— Вы хоть понимаете, чего вам… чего всем нам это может стоить?! — Делорм побоялся обратиться к герцогине или ругаться во всеуслышание — поэтому шипел мне в лицо, сердито брызгая слюной. — Если до императора Жозефа дойдет слухи, что его флаг…

— Это и наш флаг тоже, мсье. — Герцогиня положила руку на плечо Делорму. — Знамя, которое выбрала не я, а сам народ Лотарингии и Эльзаса. И мне кажется, на ратуше ему самое место.

— Я… вы прекрасно знаете, что я не посмею спорить с вашей светлостью. — Делорм опустил голову и съежился, будто в одно мгновение сдувшись чуть ли не вдвое. — Люди в Сен-Жорже не меньше остальных желают оказаться под защитой французской короны. Но император Жозеф далеко, а Страсбург куда ближе. Не поймите меня неправильно — но я должен думать о последствиях и…

— В первую очередь следует подумать, на вы стороне, мсье Делорм. — Я чуть склонился, чтобы говорить потише. — Сегодня Сен-Жорж переходит под власть ее светлости герцогини де Водемон. И мне бы очень хотелось рассчитывать на вас.

— Как будто у меня есть выбор, — вздохнул Делорм.

— Разумеется, есть, мсье. — Герцогиня чуть сдвинула брови. — Подданным Рейха будет позволено выехать по дороге на Страсбург в течение суток. Всех прочих же я попрошу до полудня сдать оружие и патроны моим людям. Здоровые мужчины старше семнадцати и моложе пятидесяти лет с настоящего момента поступают в полное распоряжение его сиятельства князя Горчакова… — Герцогиня развернулась ко мне. — Думаю, нам хватит нескольких дней, чтобы укрепить Сен-Жорж на случай появления войск наместника.

— Горчаков?.. — пробормотал Делорм. — Тот самый русский князь Горчаков?

— К вашим услугам. — Я легонько хлопнул обалдевшего главу коммуны по плечу. — И добро пожаловать домой, мсье.

Непривычные буквы расплывались перед глазами, норовя превратить слова и цифры то ли в нелепицу, то ли и вовсе в бессмысленные закорючки, разбираться в которых не осталось уже никаких сил.

— Учиться надо было лучше, Горчаков, — простонал я, откладывая перо.

По петербургским меркам я изъяснялся на галльском наречии не так уж дурно. Да и местных понимал без особого труда — но письменный французский буквально выпивал из меня все соки. Впрочем, возможно, дело было в том, что я не спать уже почти сутки. После успешного захвата Сен-Жоржа и импровизированного собрания местной знати и прочих власть имущих ее светлость герцогиня удалилась на заслуженный отдых — а мне остались дела, кипа бумаг и, конечно же, общество мсье Делорма, которое само по себе могло прикончить кого угодно.

Несмотря на возраст, суетливый толстячок оказался на удивление крепким и деятельным — и свалился спать только час или два назад. И теперь я, наконец, мог спокойно поработать: посчитать сданное местными оружие, прикинуть, кого из почти двух сотен добровольцев лучше оставить дома, а кого сразу определить в сержанты. Потом проверить караулы, устроить взбучку заигравшимся картежникам-офицерам…

Если их вообще можно было так назвать — из всего стремительно растущей армии герцогини хоть какое-то представление о военной службе имела едва ли десятая часть. А многие и вовсе держали в руках оружие в первый раз. Конечно, недостаток выучки местные ополченцы с лихвой компенсировали отвагой и фанатичной преданностью делу освобождения Лотарингии и Эльзаса от столетнего гнета германской короны — но к серьезной схватке вся эта разношерстная толпа пока была попросту не готова. Так что мне еще предстояло примерить на себя роль покойного Мамы-и-Папы и превратить сборище вчерашних булочников, крестьян и слуг в хоть какое-то подобие полка. Или даже двух — судя по тому, как лихо местный народ сбегался под знамена герцогини.

А ведь о том, как командовать полком, я имел весьма смутные представления — такому учат в Военной Академии, но никак не в славной Владимирской пехотной школе, которую я покинул после первого же курса. В интендантской службе я разбирался еще хуже, и едва помогал даже привезенный с заводов и фабрик рода Горчаковых опыт. Да и местные аристократы, дельцы и бывшие офицеры… нет, не то, чтобы вставляли палки в колеса — и все же явно остались не в восторге от моего появления.

Кто-то благоразумно полагал, что худой мир при любом раскладе будет лучше доброй войны. Кто-то наверняка и сам метил на мое место подле ее светлости… а кто-то просто никак не мог взять в толк, почему всеми делами заправляет невесть откуда взявшийся семнадцатилетний юнец. Пусть даже княжеского происхождения и наделенный незаурядным магическим талантом. Конечно, находились и те, на кого я мог положиться целиком и полностью — без них о сне и вовсе пришлось бы забыть, и все же…

Нет, я не жаловался.

Но мысль стащить у Жан-Поля ключи от авто, с разгона снести кордон на границе с Францией и одним махом рвануть до Парижа к императору Жозефу порой казалась не такой уж и безумной.

— Мсье… Мсье Горчаков! — Дверь в кабинет с грохотом распахнулась. — Ваше сиятельство!

Судя по тому, как пыхтел плечистый парень с винтовкой, бежать ему пришлось с самой окраины. И по лестнице он поднимался тоже бегом — а я так и не услышал, хотя от топота наверняка содрогалась вся ратуша.

Бумажная работа определенно не пошла мне на пользу.

— Да стой же ты! — Жан-Поль безуспешно попытался задержать рвущегося в кабинет здоровяка. — Тебе нельзя сюда. Сначала доложи…

— Все в порядке. — Я махнул рукой. — Заходите, мсье.

— Там… Там… — Ополченец ввалился, громыхнул сапогами по полу — и тут же вытянулся по струнке. — Ваше сиятельство, там…

— Не спешите, друг мой. — Я огляделся в поисках оставленного Делормом графина. — Может, воды?..

— Там… солдаты… мсье Горчаков! На восточной дороге… — От долгого бега бедняге явно не хватало воздуха, так что он выдавливал через хрип буквально по одному слову. — Панцеры!

Да твою ж… С этого надо было начинать.

Я совершенно точно должен был испугаться или хотя бы напрячься — но почему-то почувствовал только облегчение. Видимо, даже схватка с бронированными военными машинами оказалась не такой страшной, как целая ночь бумажной работы. Поднимаясь из-за стола, я ощутил какую-то странную веселость.

Больше всего это, пожалуй, походило на мандраж перед гонкой: тело без моего участия само под завязку накачивало себя мощью родового Дара, разгоняя рефлексы до сверхчеловеческих пределов. От сна не осталось и следа, мутная пелена перед глазами исчезла. Затекшие от долгого сидение ноги и спину слегка покалывало, и я чувствовал, как подрагивают от избытка энергии кончики пальцев… Нет, меня всего целиком слегка потряхивало.

Но это всегда проходит, когда машина срывается с места.

— На восточной дороге, мсье Горчаков. — Ополченец указал рукой так, будто я мог смотреть сквозь стену. — Этьен и Франсуа остались в карауле. Они готовы к бою, но…

— Нет. Пусть отходят в город, к домам. — Я рывком поднялся из кресла. — Соберите солдат и выводите людей с окраины. Занимайте позиции, готовьте гранаты и бутылки с зажигательной смесью… И разбудите ее светлость герцогиню, пожалуйста.

Что бы ни случилось и как бы ни сложился бой — первую скрипку в нем играть Одаренным. Хотя бы потому, что пробивать толстенную броню панцеров ополченцам попросту нечем. Кое-кто из местных чинов обещал достать пушки, но пока что слова так и оставались только словами. Видимо, под Варшавой дела у канцлера шли не так уж и хорошо, и ему пришлось стянуть туда и наиболее подготовленные военные части, и чуть ли не всю технику. Западная граница Рейха оказалась почти беззащитной.

Если не считать чертовых панцеров, которые все-таки оказались под рукой у наместника в Страсбурге.

— Не рискуйте понапрасну, — бросил я через плечо Жан-Полю, поднимаясь по лестнице. — Бейте пехоту и отступайте. Если придется — к дороге на западе. Лучше потерять Сен-Жорж, чем сотню людей.

Судя по сердитому ворчанию, Жан-Поль явно остался не в восторге от возможного бегства, но спорить не стал — тут же развернулся и загрохотал ботинками по ступенькам. А я поднялся еще выше. То ли местная ратуша когда-то была церковью, то ли ее строили еще в те времена, когда кому-нибудь непременно приходилось наблюдать за подступами к городу — буквально над кабинетом Делорма располагалась башенка. Совсем крохотная — но все-таки изрядно возвышающаяся над соседними крышами.

Которых уже вот-вот должны были коснуться первые лучи солнца. Я просидел за работой всю ночь — почти до самого рассвета, и на улице уже начало светать. Впрочем, сейчас я без труда разглядел бы дорогу на пару-тройку километров даже в полной темноте. Да и слух обострился настолько, что доносившийся издалека рокот моторов в утренней тишине бил по ушам. Казалось, что немцы уже вошли в город — а то и вовсе подобрались прямо к ратуше.

Но на деле, конечно же, они были еще далеко. Сен-Жорж стоял на возвышенности, и извилистая асфальтовая дорога на восток лежала передо мной, как на ладони. Панцеры ползли к городу. Вальяжно и неторопливо — среди германских инженеров так и не нашлось самородка, подобного Шестопалову, и на боевые машины Рейха ставили тяговитые, но совсем не скоростные тракторные моторы.

Впрочем, в самой этой лязгающей медлительности виделось что-то жутковатое: шесть или семь панцеров надвигались неотвратимо, будто давая защитникам Сен-Жоржа в полной мере набраться ужаса от их появления. Сам я уже не раз сталкивался в бою с подобными машинами, но для местных парней зрелище наверняка было…

— Доброе утро, князь… Впрочем, добрым его назвать сложно.

Герцогиня подошла и встала со мной рядом. Похоже, она не успела даже толком проснуться — куталась в теплый халат, надетый то ли на ночную рубашку, то ли и вовсе не голое тело. Я не смотрел в ее сторону, но и так догадывался, что сейчас ее светлость едва ли многим походила на себя вчерашнюю — могучую и грозную правительницу, без боя и с триумфом вошедшую в уже преданный ей городок. Она молчала, и все же я почти физически ощущал исходивший от нее… нет, не страх, пожалуй — скорее сомнение.

В том, что красивая история борьбы Лотарингии и Эльзаса против всемогущего германского Рейха не закончится прямо здесь и сейчас, превратившись вместо исторического события в очередной мыльный пузырь бестолкового мятежа. Что многочисленная армия освободителей не разбежится при первых же залпах танковых орудий, а местные дворяне не примутся наперебой клясться в верности канцлеру Каприви.

Что князь Горчаков, слухи о подвигах которого дошли чуть ли не до самого Парижа, на деле окажется хотя бы наполовину так крут, как в рассказах — а не самым обычным выскочкой-юнцом.

— Что вы собираетесь делать, князь? — Герцогиня взяла меня под руку. — Мы же не?..

— Драться… Будто у нас на самом деле есть выбор. — Я пожал плечами. — Жан-Поль уже приказал людям готовиться к обороне города.

В самом деле — на улицах внизу копошились ополченцы. Кто-то уводил перепуганных местных подальше от окраин, но большинство сами стремились по узеньким улочкам к домам на въезде — накрыть огнем винтовок и пулеметов хотя бы пехоту, если уж не хватит сил на панцеры.

А навстречу им там, вдалеке, уже шагали другие. Я пока еще не мог разглядеть в предрассветной дымке серую германскую форму — только крохотные силуэты в поле по обеим сторонам дороги. Не знаю, все ли силы бросил к Сен-Жоржу наместник, но ему хватило ума не отправлять панцеры без прикрытия пехоты.

Семь бронированных машин с орудиями, пара грузовиков, пулеметы и две или три роты солдат с Одаренными офицерами. Не такая уж и грозная сила — если среди них не найдется по-настоящему сильного и опытного боевого мага. Впрочем, мастодонта уровня деда, Багратиона или хотя бы того же покойного графа Орлова на таком расстоянии я бы почувствовал… Особенно если тот сам принялся бы прощупывать городишко издалека, наводя какое-нибудь убойное заклятье на ратушу или блокпосты на въезде. Значит, никого старше третьего-четвертого магического класса там нет.

А остальные мне уже не страшны.

— Они уже близко, князь! — Пальцы герцогини еще крепче вцепились мне в запястье. — Неужели?..

— Имейте терпение, ваша светлость, — вздохнул я. — И прекратите так хвататься. Когда начнется бой, мне понадобятся обе руки.

— И когда же он начнется?!

— Когда?.. — Я не торопясь мысленно досчитал до десяти. — Прямо сейчас.

Я изрядно рисковал, подпуская поближе колонну с пехотой — на дистанции меньше километра до окраины Сен-Жоржа приходилось бояться уже не только орудий и боевых заклятий, но и самых обычных винтовок, которых у солдат имелось сотни две, а то и все три. Зато и уверенности в собственных силах заметно прибавилось. Дед наверняка смог бы залепить Свечкой хоть до горизонта, хоть вообще вслепую, но мне такое пока еще было не под силу — не хватало ни умения, ни опыта.

А вот силы… силы оказалось в избытке. Даже на немыслимо-огромном расстоянии Источник отозвался почти мгновенно — будто только и ждал, когда я, наконец, соберусь воспользоваться всей мощью родового Дара вместо того, чтобы довольствоваться крохами собственного резерва. То ли за последние недели мои таланты еще возросли, то ли постарался дед — энергии было даже больше привычного, чуть ли не вдвое.

На мгновение я пожалел, что до сих пор так и не удосужился как следует разобраться хотя бы в основных принципах работы Источника. Он то ли заправлялся из личного запаса Одаренной фамилии, то ли как-то настраивался главой рода…а может, и вовсе имел свойство понемногу подтягивать энергию из всех вассальных семей, в конечном итоге накапливая совершенно немыслимое ее количество.

Как бы то ни было, сейчас все принадлежало мне — единолично и безраздельно. Сила из Источника текла не ручейком, а бурной рекой, из которой уже не приходилось черпать: я просто подставлял ладони, и они тут же наполнялись. Мощи было столько, что я едва удерживал ее в собственном теле, заправляясь перед боем под завязку. В башенке понемногу становилось тесновато даже одному, а герцогиню и вовсе зажало куда-то в угол — теперь ее светлость больше не путалась за меня ухватиться… а может, вообще пожалела, что поднялась сюда.

И даже лязгающие вдалеке панцеры больше не казались страшными, превратившись в крохотные игрушки из металла не толще фольги. Сейчас я чувствовал в себе достаточно сил, чтобы смять их все до единого и вышвырнуть обратно в Страсбург вместе с пехотой — и лишь усилием воли сдерживал рвущуюся наружу мощь Дара. Обольщаться все-таки не следовало: в конце концов, я как никто другой здесь знал, насколько прочной оказывается броня военных машин, как тяжело одолеть хотя бы один панцер, оснащенный “глушилкой”.

И как быстро высыхает резерв, который еще мгновение назад казался чуть ли не бездонным.

Я ударил. Не в сам панцер — наверняка первой в колонне пустили защищенную от магии железку — а по дороге. Грубой и сырой мощью Дара, без всяких заклятий — просто расколол асфальт перед гусеницами, вминая его глубоко в землю. Громыхнуло так, что слышно было, наверное, даже в Нанси, и во все стороны брызнули осколки. Кажется, даже зацепило кого-то из солдат, а остальные тут же попадали или метнулись в поле, подальше от дороги.

Панцер прокатился еще с десяток метров, потом замедлил ход — так резко, что ствол пушки резко клюнул вниз — но остановиться все-таки не успел. Передняя часть машины на мгновение повисла над ямой, а потом с лязгом свалилась, задрав к небу стальной зад. Вряд ли хоть кто-то там успел сообразить, что вообще происходит, а я уже бил снова. На этот раз Свечкой, целясь в замыкающий колонну грузовик. Вышло не слишком точно — зато силы в заклятье я влил столько, что капот перед кабиной будто срезало гигантским раскаленным ножом. Пламя тут же перекинулось на брезентовый кузов, распускаясь в небо алым цветком. Впрочем, солдаты внутри наверняка почти не пострадали — крохотные фигурки с воплями разбегались подальше от горящей техники.

Потери на деле были не таким уж и серьезными — зато шороху я навел предостаточно, заодно задержав колонну на дороге. Прежде, чем немцы догадались увести панцеры с асфальта в поле, я без особого труда спалил еще один — наводить Свечку в неподвижную цель оказалось куда проще.

— Браво, князь! — Герцогиня захлопала в ладоши. — Давно же мне хотелось посмотреть вас в настоящем деле.

Я пропустил похвалу мимо ушей: начало боя мы, пожалуй, выиграли, и все же расслабляться определенно было еще рано. Панцеры ушли с дороги в разные стороны — и снова поползли вперед, сминая траву. Да и солдаты не дремали: тут же выстроились цепью и двинулись к городу бегом. Из-за мельтешения фигурок я не смог разглядеть пулеметы, но они уже наверняка занимали позиции, чтобы прикрыть наступающих огнем.

Кто бы ни командовал германским воинством, и опыта, и решимости ему было не занимать. На его месте я бы, пожалуй, действовал точно так же. Бодаться с высокоранговым Одаренным в поле, не имея подобной силы — почти самоубийство. Но если быстро сократить дистанцию до прицельного винтовочного выстрела, если хоть как-то пробиться к узеньким улочкам коммуны — преимущество в магии сойдет на нет, а броня, орудия и “глушилки” на панцерах превратятся в увесистый козырь. Как и выучка профессиональных солдат Рейха: в перестрелке на равных каждый из них будет стоить трех ополченцев, а то и пяти.

И первой целью для каждого немецкого ствола станет башенка ратуши — конечно, если панцеры не доверили идиотам.

— Спускайтесь вниз, ваша светлость. — Я чуть отступил от окна. — Здесь становится небезопасно.

— Ни в коем случае, князь, — отозвалась герцогиня. — Не могу же я допустить, чтобы вы сражались в одиночку.

Вряд ли хоть кто-то из местных Одаренных представлял серьезную угрозу броне панцеров, но спорить я не стал. Да и ее светлость оказалась на удивление сообразительной и вместо того, чтобы швыряться почти бесполезными на таком расстоянии Копьями и Серпами, принялась за защитные плетения. Контуры я, конечно же, не разглядел — скорее почувствовал, как ветхие стены ратуши наливаются чужой магией. На полноценную бомбардировку ее вряд ли хватит, но один снаряд, может, и выдержит.

Или два.

Первыми нервы не выдержали у ополченцев: дом на въезде в Сен-Жорж буквально взорвался пулеметным огнем, и ему тут же отозвалась беспорядочная винтовочная трескотня. Терпения местным отчаянно не хватало — зато стрелять егеря умели отлично: били на три с лишним сотни метров в рассветном полумраке без всякой оптики — и попадали. На мгновение даже показалось, что немцы сейчас завязнут, замедлятся, но серые фигурки продолжали упрямо переть вперед. Как по учебнику: короткими перебежками до укрытий, непрерывно огрызаясь огнем. А потом заработали и их пулеметы.

Кому-то это, наверное, даже показалось бы красивым: огненные струи хлестали из утренней дымки, кромсая дома на окраинах и сплетаясь в причудливые узоры с боевыми заклятиями. Одаренных с обеих стороны было не так уж и много — но все же достаточно, чтобы залить пламенем все поле к востоку от Сен-Жоржа. Я разнес один пулемет, пару раз промахнулся Свечкой по едущему панцеру и один раз угодил в “глушилку”. Сил еще оставалось достаточно… а вот время уже заканчивалось.

— Уходим, ваша светлость. — Я схватил герцогиню за руку и потянул к лестнице. — Они слишком близко.

Я скорее почувствовал, чем заметил что-то в огненном мельтешении на поле боя — и мы буквально скатились по лестнице к кабинету Делорма. Вовремя: прямо над головой дважды гулко ухнуло, и вниз по ступенькам полетели осколки стекла и камней.

— Все за мной! — скомандовал я столпившимся у ратуши ополченцам. — Занимайте дома и не пускайте их на улицы!

Разогнанное Даром тело двигалось легко и свободно, и я сам не заметил как оставил далеко позади герцогиню и остальных, попутно оказавшись чуть ли не на самой окраине Сен-Жоржа. Немцев еще удерживали огнем на дороге и в поле, но они все так же перли в атаку, и на центральной улице уже вовсю свистели пули. На асфальте у самого въезда в город лежали несколько незадачливых ополченцев — я насчитал почти десяток тел. К счастью, остальные удачно укрылись за баррикадами и продолжали отстреливать подступающие фигуры в сером.

С высоты ратуши я наблюдал за боем будто бы со стороны, взяв на себя роль и полководца, и смертоносного главного калибра. Но здесь, внизу, вдруг почувствовал себя одним из рядовых стрелков. То ли сказались недосып и разогнанные магией рефлексы, то ли меня попросту захлестнула горячка боя — тактические помыслы разом куда-то исчезли.

Я лупил магией, едва успевая прицелиться. Защищенный “глушилкой” панцер остановился, получив прямо в дуло полтонны земли, попытался развернуться — но так и не смог. Я засыпал его чуть ли не по самую крышу, снес двумя Копьями соседний, а потом ударил и по пехоте. Не рядовым, а заклятьем четвертого класса, которому дед научил меня за пару дней до отправления “Петра Великого”.

Полуденница. Не самое сложное, но крайне прожорливое заклятье. Совершенно бесполезное против брони — зато немыслимо убойное для живой силы… и немыслимо жуткое — особенно если наблюдать его действие в первый раз. Резерв разом ухнул куда-то в ноль, и, повинуясь моей воле, на дороге в полусотне метров впереди загорелись полтора десятка огоньков. Вспыхнули — и тут же бросились в разные стороны, оставляя за собой на траве полыхающие следы.

Обладающий достаточно живым воображением человек, пожалуй, смог бы разглядеть в них бегущие девичьи фигуры, стремительные и легкие. Сознания в них было, конечно же, не больше, чем в медлительном и неповоротливом Горыныче — но преследовать ближайшую цель Полуденницы умели не хуже него. Догоняли, на мгновение заключали в смертельные огненные объятия — и тут же мчались дальше, неуязвимые для пуль и боевых заклятий… почти всех.

Немецкой выучки хватало на наступление даже под огнем пары сотен стволов, но когда солдаты увидели, как их товарищи один за другим превращаются в вопящие живые факела — дрогнули даже самые стойкие. Примерно через полминуты стрельба со стороны дороги почти стихла, а потом…

— Они отступают! — заорал кто-то со второго этажа наполовину разбитого снарядами дома справа. — Немцы бегут!

— Не жалейте патронов! — отозвался с баррикады голос Жан-Поля. — Сегодня мы войдем в историю!

Уцелевшие стрелки громыхнули хором вдогонку серым мундирам, и я тоже ударил — почти наугад запустил еще трех Полуденниц. На большее уже не хватило сил. Не будь у меня необходимости держать марку — пожалуй, тут же уселся бы отдыхать прямо здесь, на асфальте, даже не доковыляв до ближайшей баррикады.

Мы победили… кажется.

— Ну и ночка, друг мой! Вот уж не думал, что человек вообще способен на подобное. — Жан-Поль забросил винтовку за спину легонько хлопнул меня по плечу. — Похоже, все рассказы о тебе — чистая правда… Знаешь, я начинаю бояться…

— На вашем месте, мсье, я бы скорее опасался вот этого!

Взъерошенный и заспанный Делорм появился невесть откуда — и теперь настойчиво тянул меня за рукав, будто пытаясь развернуть лицом обратно к центру города. Туда, где сквозь расступающуюся толпу ополченцев и местных по улице неторопливо протискивались несколько черных машин. Я не узнал ни одну — даже марку… зато был совершенно точно уверен, что ни в армии ее светлости, ни в соседних городах и коммунах подобных авто не имелось и в помине.

Огромные, блестящие, явно не самых дешевых марок… и наверняка преодолевшие не одну сотню километров, чтобы оказаться здесь, в Сен-Жорже. На первой машине развевался белый флаг парламентеров — видимо, поэтому их и пропустил к нам пост на западной дороге. Но уже на второй виднелись до боли знакомые цвета.

— Это русские… — пробормотал Делорм, отпуская мою многострадальную одежду. — Клянусь Богом, мсье, это же флаг Российской империи!

— Вы бредите, мсье. — Я прищурился, стараясь получше рассмотреть застрявшую в толпе колонну. — Впрочем, и я тоже. Или мы все разом сошли с ума, или…

Русские, здесь, чуть ли не в полуторе тысяч километров от ближайшей точки на границе? Да еще и с имперским флагом, на трех машинах разом? Я успел всерьез подумать, что бой на самом деле не прошел для меня бесследно: защитные плетения остались на месте, но мог же увесистый булыжник или осколок кирпича каким-то чудом преодолеть магическую броню и врезать мне по темени?..

И все же никакой ошибки быть не могло: в Сен-Жорж действительно пожаловали мои соотечественники. Под знаменем империи, с белым флагом парламенетеров и на трех авто — похоже, французских марок.

И я, кажется, уже успел догадаться — кто именно.

— Пропустите их, — устало скомандовал я. — Эти мсье проделали долгий путь, чтобы увидеть нас с ее светлостью герцогиней.

И один из них как раз сейчас прорывался ко мне сквозь ополченцев. Те робко пытались его задержать, но силы оказались явно неравны: рослый мужчина возвышался над местными чуть ли не на целую голову и орудовал плечами так, что бедняги буквально разлетались с его пути, как кегли.

Дмитрий Александрович, второй из старших князей Оболенских и глава российского посольства при дворе Жозефа Бонапарта, был мужчиной импозантным и степенным, но сейчас выглядел… пожалуй, даже грозно. А мятый костюм, взъерошенные седеющие волосы и трехдневная поросль на щеках лишь добавлялил ему внушительности. Неудивительно, что местные спешили поскорее убраться с дороги.

Оставляя меня с этим медведем один на один.

— Доброго утра, ваше сиятельство. — Я чуть склонил голову. — Хотел бы я, чтобы наша первая встреча случилась при других обстоятельствах, но…

— Значит, это правда? — Оболенский навис надо мной грозовой тучей. — В этой… партизанщине действительно замешан князь Горчаков? Конечно, до Парижа уже давно доходили слухи, но я не мог даже подумать…

— Партизанщине? — усмехнулся я. — Эти люди предпочитают, чтобы их называли объединенной освободительной армией Лотарингии и Эльзаса. Здешний народ сражается за свободу — и в моих силах лишь немного им помочь.

— Немного?! — Оболенский сверкнул глазами. — Думаете, я не смогу распознать работу боевого мага третьего класса?

— Всего лишь четвертого… с натяжкой, — невинно отозвался я. — И вряд ли у меня есть основания всерьез считать себя боевым магом.

— Нет, именно третьего, Александр Петрович. Если я хоть что-то смыслю в родовом Даре… Стоит ли удивляться, что все это ваших рук дело. Вполне в духе Горчаковых.

— Как пожелаете, Дмитрий Александрович. — Я не стал спорить. — Только — прошу вас — давайте немного прогуляемся… в сторону. Не слишком-то учтиво разговаривать на родном языке там, где его никто не понимает.

— Скорее я бы уж опасался тех, кто понимает, — буркнул Оболенский.

— Тем более, князь. — Я взял его сиятельство под руку и осторожно потянул к дороге — туда, где вдалеке догорали разбитые немецкие панцеры. — Не знаю, что вас так раздосадовало, но местным аристократам уж точно лучше не знать о наших…назовем это разногласиями. У них и так достаточно поводов для пересудов.

— Разумеется! — Оболенский понизил голос и зашипел, как змея. — Князь Горчаков неведомо откуда появляется в Меце, и уже через несколько дней на границе Франции и германского Рейха начинается черт знает что! Вы… что вообще случилось с российской делегацией? Где остальные — и где “Петр Великий”?!

— Дирижабль сбили примерно в полусотне километров от Кёльна. Немецкие аэропланы, — отозвался я. — Из всего экипажа и пассажиров уцелели… уцелел только я один. Солдаты прочесывали местность, но мне посчастливилось сбежать и встретить ее светлость герцогиню Эльзасскую из рода Водемон. Остальное вам, полагаю, известно.

— Более чем. — Оболенский вздохнул и покачал головой. — Но почему вы не вышли связь с посольством, князь? Мы смогли бы организовать ваш переход через границу… конечно же. Доставить в Париж.

— Где я тут же лишился бы всех возможностей, которые есть здесь и сейчас, — усмехнулся я. — Вы ведь не хуже меня знаете, какова была цель визита делегации ко двору французского императора.

— Цель… я бы сказал — невыполнимая задача, сударь! Своими действиями вы фактически уничтожили все, чего мы добивались почти два месяца. — Оболенский снова сердито оскалился. — Парижская знать требует немедленных действий, а сам император Жозеф просто в бешенстве!

— Отлично. Значит, все идет именно так, как нам нужно. — Я невозмутимо пожал плечами. — И уже совсем скоро война для Франции станет неизбежной.

— Откуда такая уверенность, князь? — огрызнулся Оболенский. — Нуждайся Жозеф в чем-то подобном, мне бы не пришлось…

— Позвольте не согласиться, ваше сиятельство. — Я покачал головой. — Разумеется, я прекрасно осведомлен об осторожности французского монарха… которую порой склонны называть нерешительностью. Но даже такой человек не станет отказываться от того, что само идет ему в руки. Особенно сейчас, когда мы побеждаем. Освободительная армия уже заняла почти все крупные города в Лотарингии и Эльзасе, а местная знать и наместники присягнули на верность герцогине. Через несколько дней мы наверняка доберемся до Саверна — и тогда дорога на Страсбург будет свободна!

— Может и так — но что потом, князь? Что будет, когда Каприви направит сюда настоящую силу? Весь этот… сброд, — Оболенский скосился на оставшихся далеко за спиной ополченцев, — расползется по домам, как только заговорят пушки. Ваших талантов вполне может хватить и на Саверн, и даже на Страсбург, но уж поверьте, Александр Петрович — уже в Штутгарте достаточно немецких солдат, чтобы заставить эту нелепую армию бежать, сверкая пятками, до самой французской границы!

— Значит, мы с вами должны заключить союз с Жозефом от имени его величества императора Павла до того, как это случится. Только и всего, — отозвался я. — На любых условиях. У меня… у нас есть подобные полномочия, Дмитрий Александрович, даю вам слово.

Оболенский шумно выдохнул через нос — и тут же притих. Не стал ни спорить, ни даже требовать доказательств, зато смотрел уже совсем не так, как несколько мгновений назад. Будто или вдруг начал воспринимать меня всерьез, или только сейчас задумался над моими словами… а то и вовсе испугался.

Отчасти я его даже понимал: российское посольство в Париже наверняка оказалось связано по рукам и ногам. Регламентом, обстоятельствами, всякими дипломатическими штучками и какими угодно подковерными играми — иначе Павел попросту не стал бы возиться с делегацией и уж тем более — со мной лично. Так или иначе, я в одиночку за какие-то две недели смог добиться большего, чем целый штат советников и атташе с самого начала войны. Неудивительно, что Оболенский имел на меня изрядный зуб… особенно с учетом крайней сомнительности моих действий, которую не стал бы отрицать даже мой собственный дед… Впрочем, нет: дед как раз и вовсе наверняка разнес бы меня в пух и прах.

И был бы прав.

— Так или иначе, наступление продолжится, Дмитрий Александрович, — снова заговорил я. — Джинн уже вылетел из бутылки, и затолкать его обратно не представляется никакой возможности… В сущности, от меня теперь зависит не так много. Сейчас — самый подходящий момент для союза Франции и российской короны. Жозеф не осмелится пойти против воли собственного народа — для него это почти наверняка станет политическим самоубийством. Но даже если по каким-то причинам это случится, — Я посмотрел Оболенскому прямо в глаза, — самый обычный мятеж на западе Рейха в любом случае будет в интересах российской короны. И за него будет отвечать ее светлость герцогиня. И я лично: перед его величеством Павлом Александровичем, перед Жозефом Бонапартом, перед канцлером Каприви… перед каждым жителем Лотарингии и Эльзаса и хоть перед самим чертом, если придется. Ваше сиятельство.

— Могу только позавидовать вашей решимости, Александр Петрович. — В голосе Оболенского вместо обиды вдруг прорезалось что-то похожее на уважение. — Но вам ли не знать — одной ее порой оказывается недостаточно. Хочется верить, что вы знаете, что делаете.

— Знаю… в общих чертах, конечно же, — кивнул я. — В первую очередь нам нужны переговоры с Жозефом, и чем скорее — тем лучше. Думаю, он не откажет мне — особенно по личной просьбе российского посла. Ведь так, Дмитрий Александрович?

— Разумеется, не откажет. В конце концов, имя князя Горчакова уже обросло легендами в обеих столицах. — Оболенский улыбнулся одними уголками рта. — Не удивлюсь, если юные парижанки всех сословий засыпают с вашим портретом под подушкой. Считают освободителем, героем… Признаться, я в каком-то смысле даже завидую. Не сомневаюсь, что вы при любом раскладе будете иметь ошеломительный успех при дворе Жозефа Бонапарта. Впрочем, — Лицо Оболенского помрачнело, — очаровать его величество французского императора будет куда сложнее, чем пылких дев.

— В этом мне помогут ваши знания и опыт дипломатического корпуса. — Лесть вышла чуть неуклюжей, но, кажется, подействовала. — И, разумеется, обаяние ее светлости герцогини де Водемон, которая куда привлекательнее нас обоих вместе взятых, Дмитрий Александрович. Думаю, вместе мы найдем достаточно весомых аргументов, чтобы убедит даже такого осторожного упрямца, как император французский.

— Ну… подозреваю, скоро у нас будет возможность убедиться в вашей правоте, князь, — вздохнул Оболенский. — Ходят слухи, что Жозеф собирается в ближайшие дни лично посетить Эльзас… неофициально, конечно же.

— Даже так? — Я вдруг почувствовал какую-то особенную легкость, которая разом прогнала усталость боя. — Похоже, зверь сам бежит на ловца, друг мой.

— Не обольщайтесь, князь, — недовольно буркнул Оболенский. — Может, вас и считают освободителем исконно-французских земель — император Жозеф нанесет визит ее светлости герцогине. Но никак не вам… конечно же.

Кто бы сомневался. Сама по себе поездка в мятежную Лотарингию для монарха — уже в каком-то смысле удар по репутации… впрочем, как и мятеж под французским флагом сам по себе. И даже тайное появление здесь Жозеф пожелает связать с герцогиней Эльзасского дома — а уж точно не с выскочкой-князем из далекой России. Возможно, его величество даже постарается избежать нашей с ним встречи.

Но это ему точно не светит.

— Какая разница? — Я пожал плечами. — У меня ведь получится лично перекинуться с императором хотя бы парой слов?

— О, можете не сомневаться, князь, такая возможность у вас непременно будет. — Оболенский поджал губы и тоскливо вздохнул. — Только не надейтесь, что разговор выйдет простым.

Я до последнего сомневался, что его величество Жозеф Бонапарт вообще появится. И что Оболенский действительно организовал переговоры — а вовсе не собирается втихаря прихлопнуть нас с герцогиней парой выстрелов в затылок и закопать где-нибудь по соседству. Без лишнего шума, разговоров и свидетелей.

В самом деле — место, куда нас привезли на посольских машинах, годилось для этого как нельзя лучше. Древнее поместье в глухом лесу в нескольких километрах за Нанси, принадлежавшее то ли чьему-то дальнему родственнику, то ли и вовсе заброшенное — судя по состоянию. Не слишком-то подобающее место для тайной встречи коронованной особы, герцогини древнего Эльзасского дома и полномочного представителя императора российского.

Впрочем, мне уже приходилось участвовать в подобном… точнее, ожидать снаружи у развалюхи вроде этой, пока всемогущий дед решал вопросы, которые напрямую касались судьбы не только рода Горчаковых, но и самого государства. С тех пор прошло не больше полугода, и на этот раз меня пустили внутрь — да и компания подобралась, пожалуй, даже посолиднее.

Вот уж действительно — заметный политический и карьерный рост.

— Я… признаться, мне страшно, князь, — вполголоса проговорила герцогиня, когда в коридоре раздались шаги. — Если он…

— Не волнуйтесь, ваша светлость. Если бы его величество не был готов признать Лотарингию и Эльзас под французским флагом — нас бы сюда не привезли, — так же тихо отозвался я. — Осталось только обсудить… условия.

Жозеф Бонапарт появился последним — как и полагалось старшему по титулу. Впрочем, на подобной вольности проявления высочайшего положения и закончились. Ни фанфар, ни почетного караула, ни даже огромной охраны — французский император просто вошел в комнату и уселся в приготовленное для него кресло, не дожидаясь, пока все остальные вскочат оказать ему почтение поклоном, реверансом…

Если честно, я с трудом представлял, чего конкретно этикет требует в подобной ситуации.

— Сидите, сидите, мсье… и мадам, — Жозеф махнул рукой. — Оставьте все эти пляски для парижского двора.

Пожалуй, я ожидал большего. То ли за полтора века ослабла вся французская династия, то ли конкретно Жозеф отчаянно не добирал царственности — он скорее выглядел чуть постаревшей копией мсье Делорма из Сен-Жоржа, чем напоминал своего блестящего предка. Бонапарты никогда не славились богатырской статью, а нынешний монарх был и вовсе до смешного низкорослым. Круглое лицо, полнота, заметная лысина на макушке и короткие похожие на сосиски пальцы только усиливали сомнительное впечатление. Положение хоть как-то могли поправить наряд и осанка, но Жозеф выбрал для встречи неказистый серый костюм-тройку — явно не самый роскошный из королевского гардероба — да еще и растекся по креслу, как слизень.

Впрочем, недооценивать коротышку тоже не стоило. Первое впечатления явно оказалось обманчивым: в невыразительных водянисто-голубых глазах я разглядел… в общем, разглядел. А если доходившие из Парижа слухи не врали — Жозеф нередко демонстрировал незаурядный ум и непреклонность в решениях, которых мало кто ожидал от такого тюфяка.

— Доброго дня ваше величество. — Герцогиня все-таки поднялась из своего кресла и изобразила очередной поклон. — Позвольте представить вам…

— Черт бы побрал вашего князя Горчакова. — Жозеф тоскливо вздохнул. — И черт бы побрал вашу освободительную армию.

В направленном на меня взгляде французского монарха собралась вся печаль этого мира. Герцогиня рухнула обратно в кресло, Оболенский втянул голову в плечи, будто желая укрыться от наступающей бури, а я…

Я вдруг почувствовал себя спокойно. Пожалуй, даже почти расслабленно: если уж Жозеф начал с совершенно неуместной в таком обществе ругани вместо дежурных витиеватостей — значит, и вся беседа вряд ли будет формальной… а так разговаривают с друзьями или хотя бы временными союзниками — но уж точно не с противником. Судя по постной мине, его величество уже внутренне принял решение в нашу пользу — и теперь просчитывал неизбежные и оттого даже более неприятные последствия.

— Я тоже рад встрече, ваше величество. — Я позволил себе ненавязчивую улыбку. — Хоть она случилась совсем не так, как предполагалось. Вам пришлось одолеть немалый путь и…

— Значит, не будем терять времени, князь, — сварливо отозвался Жозеф. — И перейдем непосредственно к делу.

Да уж… Бонапарт оказался действительно даже не вполовину так прост, как умел казаться. Парой слов он не то, чтобы полностью выкинул из переговоров герцогиню с Оболенским — но дал ясно понять, кому на самом деле за этим столом принимать важные решения. Значит, или уже каким-то образом узнал о моих чрезвычайных полномочиях, или… да еще и явно был в курсе если не всех наших предложений и раскладов, то большей части — уж точно. И тут же перехватил инициативу беседы, с ходу заставив пропустить всю заготовленную вводную часть, а значит — и отказаться от изначального плана.

На кого-то другого такой трюк, пожалуй, подействовал бы, но мне уже приходилось выдерживать такие вот словесные баталии. И с дедом, и с Багратионом, и с многомудрыми старцами из Госсовета, и даже с самим императором Чин… то есть, Павлом Александровичем. И не то, чтобы я вышел победителем из всех до единой — но брать себя в руки научился уж точно.

— Как пожелаете, ваше величество. — Я скосился на герцогиню и, дождавшись едва заметного кивка, продолжил. — Вы уже наверняка догадываетесь, что мы попросим у вас признания независимости Лотарингии и Эльзаса.

— Догадываюсь, — буркнул Жозеф. — Как и о том, что сразу после этого обе провинции пожелают вернуться в состав Франции. Что, в свою очередь, будет равносильно объявлению войны германскому Рейху. Войны, которая едва ли пойдет на пользу моей стране и народу — даже если мы заключим союз с российским государем.

— Позвольте не согласится, ваше величество. — Я чуть подался вперед. — Франция получит надежный и — смею надеяться — многолетний союз с крупнейшей мировой державой. И земли, которые исконно считаются вашими. А сама война едва ли продлится…

— Куда дольше, чем вы рассчитываете, князь. — Жозеф сдвинул брови. — Мне прекрасно известно все, о чем сейчас будет сказано: отсутствие настоящего единения в составе королевств и княжеств германского Рейха, разношерстность армии, внутренние противоречия, слабость центральной власти… ненадежность самой по себе структуры такого колосса, в конце концов. И все это, безусловно, верно. Но так же верно и то, — Жозеф с негромким хлопком опустил на стол ладонь и медленно обвел взглядом всех присутствующих, — что на данный момент канцлер Каприви располагает сильнейшей и самой технически оснащенной армией во всей Европе. И что смерть кайзера, которую незаслуженно приписывают вам, мсье Горчаков, сплотила вокруг Вены все германские народы. Может быть здесь, в полусотне километров от французской границы, никто и не желает войны с Россией, но уж поверьте мне, князь, к востока от Рейна чуть ли не каждый молодой мужчина жаждет взять в руки оружие, чтобы мстить! Германская машина пропаганды работает на полную мощность — и работает куда успешнее, чем вы можете себе представить.

На этот раз Жозеф ударил куда сильнее, чем в первый. Сам выложил чуть ли не все мои аргументы — и тут же буквально разнес их в пух и прах. На мгновение даже мне вдруг показалось, что сама идея войны с железным германским Рейхом нелепа, а наша с герцогиней борьба за Лотарингию и Эльзас — просто мышиная возня, от которой куда больше вреда, чем пользы.

— Что ж… как бы то ни было, я рад, что хотя бы вы не считаете меня виновным в смерти Вильгельма, — кое-как выдавил я.

— Разумеется, нет. — Жозеф усмехнулся, откидываясь на спинку кресла. — Вашему императору кайзер был куда нужнее живым… В конце концов, как раз он ничуть не желал войны и отказался бы от нее — даже ценой немалых уступок. Подозреваю, именно поэтому его и убили.

— Но кто, ваше величество?

Оболенский, до этого сидевший тихо, подал голос — видимо, чтобы переговоры не прошли совсем уж без его участия. Вопрос был скорее риторическим, и все же Жозеф явно его ожидал.

Ожидал — и готовился.

— Хотел бы я знать. Сам канцлер Каприви, кто-нибудь из курфюрстов. Венская знать. Дельцы из Антверпена, дельцы из Соединенных Штатов, османы, балканские националисты, британская разведка… Кто угодно. — Жозеф пожал плечами. — Так или иначе — нам противостоит нечто куда большее, чем политические амбиции германского Рейха. Одному человеку — или даже группе людей, будь они сколь угодно могущественными — подобное попросту не под силу!

Предполагал ли я, что разговор уйдет в подобное русло? Пожалуй… отчасти. А вот для Оболенского и ее светлости герцогини такой поворот оказался слишком крутым. Даже если Жозеф и не планировал так лихо выбивать у них почву из-под ног — ему это явно удалось. Я еще сохранял хоть какое-то подобие невозмутимости — а вот эти двое выглядели так, будто им за шиворот только что вылили по ведру ледяной воды.

Не знаю, какие надежды каждый из них возлагал на переговоры — но к такому их жизнь определенно не готовила.

— Получается… — пробормотала герцогиня, — вы хотите сказать…

— Что на самом деле речь идет не только о войне, но и некоем европейском или даже всемирном заговоре? — Жозеф приподнял бровь. — Именно так, герцогиня. А значит, силы, с которыми нам еще только предстоит столкнуться, поистине колоссальны, а последствия любого возможного сейчас выбора — непредсказуемы!

— И именно поэтому вы не собираетесь спешить? — проговорил я. — Верно, ваше величество?

— И едва ли хоть кто-то на моем месте поступил бы иначе. — Жозеф снова перевел на меня тяжелый взгляд. — И речь, как вы понимаете, сейчас идет вовсе не о выборе стороны: я не хуже — а может, даже лучше вас представляю, чем победа Рейха в войне обернется для Франции и для всей Европы. И все же даже этого недостаточно, чтобы клясться в дружбе и верности вашему государю, князь. Ставки слишком велики.

— Для вас? — Я чуть возвысил голос. — Если мне не изменяет память, армия Каприви сейчас осаждает Варшаву, а не Женеву или Дижон.

— Для меня. В том числе. — Жозеф мрачно усмехнулся. — Или вам совсем неизвестно, что творилось во Франции в последние полтора года?

— Мятежи в провинциях, подпольная пресса либерального толка, студенты, рвущиеся на баррикады и разговоры о власти народа. — Жозеф сцепил пальцы в замок и облокотился на стол. — Если думаете, что подобное коснулось только вашей страны, князь — вы или до немыслимого наивны, или просто… недостаточно информированы.

— Полтора года, ваше величество? — отозвался я. — Признаться, я не слишком-то интересовался событиями в других странах. Но если бы в Париже случилось что-то масштабное, об этом непременно писали бы в газетах, а может…

— Парижские газеты умеют молчать, князь. — Жозеф покачал головой. — И, к счастью, не только они: нам удалось вовремя заткнуть самые громкие и болтливые рты и сделать так, чтобы слухи остались только слухами… Впрочем, за все это скорее следует благодарить тайную полицию — в первый раз за восемнадцать лет на троне я по-настоящему убедился, что не зря кормлю всю эту ораву.

Где-то в далеком Петербурге Третье отделение собственной канцелярии его величества определенно накрыл резкий приступ икоты. Всех — от десятирублевых филёров до его светлости князя Багратиона. Жозеф наверняка не имел в виду ничего такого, но я и сам сообразил, что его сыскари отработали куда лучше российских коллег. И куда тише… Впрочем, стоило ли удивляться? Судя по словам его величества, штат тайной полиции в Париже и провинциях был раздут до предела — при весьма скромных размерах самой державы. Похоже, французские монархи предпочитали потратить изрядный кусок казны вместо того, чтобы полагаться на мощь горстки Одаренных или вовсе переложить порядок в стране на плечи старой аристократии — как это в конечном итоге вышло у меня дома… Не самое плохое решение — особенно если учесть, что французская Революция не могла не сказаться на поголовье сильных магов с родовыми Источниками.

— Мы сумели кое-как скрыть последствия, князь, однако это вовсе не значит, что их не было. Казна почти опустела, и даже колонии в Африке и Новом Свете выжаты до капли. Знаю, кое-кто — возможно, даже из тех, кто присутствует сейчас здесь, — Жозеф сердито сверкнул глазами в сторону герцогини, — непременно пожелает упрекнуть меня в нерешительности, а то и в трусости, но уж поверьте — это не так. Я просто осторожен! Моя страна уже искупалась в крови революции полтора века назад — и, видит Бог, я сделаю все, чтобы этого не случилось снова!

— Революция? Это вам определенно не грозит… теперь. — Я пожал плечами. — Верните Лотарингию и Эльзас домой — и народ будет носить вас на руках.

— Может, и так. Но только до того дня, пока в Париж не вернутся вагоны, полные раненых и убитых. Пока матери не начнут хоронить своих детей. Уверяю вас, князь, — Жозеф сжал в кулак короткие пальцы, — пылкая любовь нации едва ли продлится многим дольше того дня, когда на французскую землю упадет первый снаряд из немецких пушек. И вряд ли вы сможете пообещать мне, что этого не случится.

Скуление его величества понемногу начинало раздражать — и, вероятно, не только меня… хотя на его месте любой политик наверняка вел бы себя точно так же: долго и буквально с пеной у рта доказывал, что для его страны война будет фактически равносильна гибели. Чтобы иметь солидный повод отказать в союзе, требовать месяц или два на размышление, тем самым подольше сохранив нейтралитет — а скорее просто выторговать условия получше.

— Пообещать? Разумеется, не могу, — отозвался я. — Ни я, ни мсье Оболенский, ни мой император, ни даже сам Господь Бог. Мы предлагаем вам союз в войне, а не партию в преферанс. А война, как известно, никогда не обходится без потерь.

— И эта будет страшнее любой, что когда-либо видел мир! — Жозеф замахнулся — и, похоже, еле удержался, чтобы не врезать кулаком по столу. — В руках Рейха поистине ужасающие технологии, перед которыми бессильна даже магия Одаренных… Думаю, вы знаете, о чем я говорю, князь.

— К сожалению, — кивнул я, — ваше величество.

— И если бы речь шла только об этом. — Жозеф вновь скорчил скорбную мину. — Современное оружие, аэропланы, бронированные машины — панцеры и численность армии, которую я еще полгода назад назвал бы немыслимой. Но что куда страшнее — Рейх каким-то образом смог сделать подготовку в войне почти незаметной для всего мира! Вы ведь понимаете, что это значит, князь?

— Понимаю. Но никак не могу понять другое: — Я облокотился на стол и подался вперед. — Что это, в сущности, меняет, ваше величество? Думаю, для всех собравшихся здесь очевидно, что у Капривы могут быть союзники, о которых нам только предстоит узнать: промышленники, банкиры, монархи, наши же люди — кто угодно. И что на самом деле германскому Рейху, возможно, отведена лишь роль стального кулака, первого удара, а за ним непременно последует второй и третий. И военное противостояние с Россией — лишь начало событий, которым суждено изменить карту Европы раз и навсегда.

— Князь! — прошипел Оболенский. — Я бы не…

— Я не стану спорить — силы врага куда масштабнее, чем мы можем себе представить. И даже допускаю, что некто решил перекроить сам мировой порядок так, чтобы в нем вообще не осталось место Одаренной аристократии. — Я понимал, что вот-вот наору на самого французского императора, однако остановиться уже не мог. — Но вам-то какая разница?! Война уже началась, и мы теперь в одной лодке. Всем нам не досталось волшебного билета в новую жизнь — иначе мы не сидели бы здесь вместе, разве не так? Или у вашего величества есть основания полагать, что неведомые заговорщики уничтожат Россию — но по каким-то причинам решат пощадить Францию и ее монарха? Если так — я бы хотел их услышать.

— Таких причин нет — и не может быть. И позвольте заметить, князь, — Голос Жозефа зазвенел еще громче, — я не говорил, что собираюсь отказать вашему государю в военном союзе. Но любое решение, конечно же, должно быть разумным и, что еще важнее — своевременным.

— И это время — сейчас! — рявкнул я. — Вы не хуже меня знаете, что ополчение Эльзаса и Лотарингии не способно воевать с регулярными частями армии Рейха, и успехи будут недолгими. Если Каприви бросит на запад гарнизоны из Штутгарта и Фрайбурга — нас сомнут уже через неделю, даже окажись на моем месте сам Александр Македонский. Панцеры пройдут железным катком до самого Мозеля — и ваше величество, пожалуй, еще обрадуется, если немецким генералам не взбредет в голову двинуться дальше!

— Пожалуй. И все это будет на вашей совести, князь, — мрачно усмехнулся Жозеф.

— На моей?! — Я с размаху опустил обе ладони на стол. — Я — подданный российской короны. И все же сражаюсь за свободу Лотарингии и Эльзаса, хоть здесь со мной и нет солдат императорской армии и людей рода Горчаковых — только мои собственные руки, опыт и Дар, которым меня наделил Господь.

— Охотно верю. Вам достался исключительный талант — и не только магический. — Жозеф оскалился еще сильнее. — Но мы оба знаем, чьи интересы вы преследуете.

— В том числе и ваших людей. — Я пожал плечами. — Жители этих земель — французы, и не имеет совершенно никакого значения, где сейчас проходит граница с Рейхом. Все здесь наверняка догадываются, что их ждет без вашей помощи — и не в моих силах изменить это… Но неужели французский император готов продать собственный народ за сомнительные гарантии безопасности?

Обстановка за столом переговоров стремительно накалялась: Жозеф сопел, как разъяренный овцебык. Герцогиня молчала, изо всех сил прятала глаза и, похоже, вообще уже сто раз пожалела, что ввязалась в эту авантюру. Оболенский с его дипломатическим опытом, конечно, держался получше — но и в его взгляде плескался отчаянный ужас.

Но ужас вперемешку с чем-то очень похожим на восторг. Не знаю, как беседы Оболенского с Жозефом Бонопартом проходили раньше — сейчас его сиятельство определенно завидовал. Если не моему положению доверенного лица российского императора, то уж точно — самой возможности обойтись без юления и выдать французскому монарху по первое число. Надавить изо всех сил, так, чтобы кости затрещали — и плевать, что будет дальше.

Наверное, что-то похожее человек ощущает перед тем, как нырнуть в воду с обрыва огромной высоты: дикую смесь восторга, страха и предвкушения чего-то безумного и одновременно прекрасного. Но если Оболенский только готовился к прыжку, то я уже вовсю летел вниз, кувыркаясь в воздухе.

И стоило хоть немного замедлить полет — на тот случай, если внизу вместо спасительного озера все-таки окажутся острые скалы.

— Никто не требует от вас незамедлительного решения. — Я заговорил тише, специально чуть растягивая слова. — В сущности, Франции даже не обязательно вступать в войну… сразу же. В Лотарингии и Эльзасе достаточно крепких молодых мужчин, чтобы не только занять Страсбург, но и отбросить немцев за Рейн и не дать им вернуться обратно. А у аристократов достаточно средств — и каждый здесь готов вывернуть карманы, чтобы обеспечить армию ее светлости герцогини всем необходимым… Но этим отважным людям все равно не обойтись без помощи, ваше величество. — Я чуть подался вперед, заглядывая Жозефу прямо в глаза. — Им нужно оружие — не старые ружья, а пистолеты, самозарядные винтовки и патроны к ним. Солдаты Рейха — слишком крупная дичь для охоты дробью. И уж точно нам никак не обойтись без тяжелой техники. Если не панцеры с… автоматическими митральезами, — Я на ходу кое-как сообразил, чем на французском можно заменить “пулемет”, — то хотя бы бронированные автомобили, военные грузовики, пушки. Всего одна батарея с хорошим запасом снарядов в умелых руках может изменить многое. Но больше всего мы с герцогиней нуждаемся в офицерах… конечно же. Горстки бывших солдат явно недостаточно, чтобы превратить в настоящую армию вчерашних булочников, рабочих и крестьян. Несколько сотен профессионалов быстро исправят дело. И для этого им совершенно не обязательно носить форму или знамена французской армии. — Я понизил голос чуть ли не до шепота. — Отдельный корпус из добровольцев, неофициально…

— Достаточно, князь! — буркнул Жозеф. — Я прекрасно вижу, к чему вы клоните. Но война — это не развлечение для скучающего аристократа, и в ней нельзя участвовать играючи или наполовину.

— Пожалуй. — Я не стал спорить. — Но если так — каким будет ваш ответ?

— Пока только могу обещать вам, что ответ будет. Нравится мне это, или нет — вы с герцогиней загнали Париж в положение, в котором мы никак не сможем остаться в стороне. Пожалуй, мне даже придется в какой-то момент взять под защиту независимые Лотарингию и Эльзас… независимые, князь, — Жозеф повторил слово для пущей убедительности. — Но сейчас, пока эти земли являются частью германского Рейха и находятся под управлением наместника, в любом случае слишком рано рассуждать об этом. Возможно, мы еще вернемся к этой беседе, когда освободительная армия займет Страсбург, и герцогиня сделает официальное заявление. После этого мы сможем обсудить с вами условия союза Франции и Российской империи, князь. — Жозеф отодвинул стул и поднялся, ясно давая понять, что на сегодня разговор окончен. — Но уж точно не раньше.

— Старый… пингвин.

Я еле удержался, чтобы вместо благородной птицы не вспомнить что-нибудь куда менее подобающее особе королевской крови. Выругаться хотелось отчаянно — настолько, что я уже почти готов был плюнуть и на регламент, и на приличия, и на присутствие в комнате титулованных аристократов.

Впрочем, они-то как раз наверняка бы меня поняли. Оболенский уж точно — судя по мелькнувшему в его взгляде одобрению. Его величество Жозеф Бонапарт подложил нам изрядную свинью. Настолько крупную, что я уже всерьез начал сомневаться, что дело выгорит.

Нет, едва ли хоть кто-то из собравшихся в комнате думал, что наместник сложит оружие и встретит армию герцогини с цветами, как встречали города и коммуны к западу отсюда. Прямо за Рейном начинались земли, которые сотни лет населяли германцы — да и в самом Страсбурге их было не меньше половины. Не говоря уже о тренированных солдатах и офицерах Рейха: тысяча серых мундиров — а может, и все полторы-две, не считая местного ополчения.

А еще — пулеметы, пушки и остатки панцеров. После разгрома под Сен-Жоржем наместник больше не пытался застать нас врасплох или встретить в поле — напротив, пятился, уступая освободительной армии километр за километром. Саверн сдался без единого выстрела, а коммуны по обеим крупным дорогам за ним и вовсе будто не заметили появления грузовиков и оравы парней под французскими знаменами. Кто-то из местных искренне радовался нашему появлению, кто-то недобро косился на чужие флаги на ратушах — но все продолжали жить так, словно ничего особенно не случилось.

Наша армия буквально взяла Страсбург в клещи с севера и запада. Посыльные докладывали, что и на юге почти не осталось ни немецких укреплений, ни даже постов. Разведчики на автомобилях добирались чуть ли не до самой швейцарской границы в сотне километров — и порой за целый день не видели ни одного солдата в серой форме Рейха — даже издали. До этой части Эльзаса война будто и вовсе не добралась.

Немцы отступали — но только для того, чтобы наглухо окопаться в Страсбурге. Бросали дежурные части и укрепления, стягивали технику и всячески избегали боя. Наместник фактически сдал нам все по эту сторона Рейна, сохранив лишь один-единственный город. Сомнительное решение, если хочешь сохранить власть.

И весьма эффективное — если перед тобой стоит одна единственная задача: связать мятежников, запереть их в Эльзасе и не дать во всеуслышание заявить об освобождении без пяти минут французских земель.

— Такое чувство, будто меня обманули… — тихо проговорила герцогиня, — всех нас.

Страсбург оказался крепким орешком — настолько, что челюстям освободительной армии определенно не хватало сил его разгрызть. От Диншема, где расположился наш штаб, до окраин города оставалось каких-то два-три километра — но их еще предстояло пройти. Даже сейчас откуда-то издалека доносилась пулеметная стрекотня и глухие хлопки орудий. Отряды ополченцев прощупывали немецкие укрепления… и вряд ли особенно удачно.

Жозеф наверняка знал, что все так и будет — не мог не знать. Без хоть какой-то помощи французской армии местным оказалось нечего противопоставить броне панцеров и огневой мощи пулеметов — кроме собственной отваги. Если бы я лично возглавил атаку, повел на приступ несколько тысяч кое-как вооруженных людей разом, а Одаренные кромсали боевыми заклятиями укрепления и позиции стрелков на чердаках и балконах жилых домов, уничтожая магией все без разбора… пожалуй, мы победили бы, хоть и ценой трех четвертей войска и разрушив город чуть ли до основания.

А ее светлость герцогиня из героя-освободителя тут же превратилась бы в мясника.

Не знаю, просчитывал ли Жозеф такой исход — но текущее положение дел его определенно устраивало. С одной стороны, застрявшая на левом берегу Рейна освободительная армия становилась для Франции надежным щитом — в случае, если канцлер решил бы отправить в против нас больше солдат и техники. С другой — укрепившиеся в Страсбурге немцы никак не давали заявить об освобождении Эльзаса, позволяя его величеству оттягивать решение о помощи сколь угодно долго. Приходилось признать, что за столом переговоров хитрый и осторожный Жозеф переиграл меня чуть ли не полностью.

И мне оставалось только переиграть его здесь, под Страсбургом.

— Может быть, осада? — Герцогиня снова склонилась над картой. — Если мы сможем окружить город…

— Нет, — вздохнул я. — К сожалению, нет, ваша светлость. Даже если мы сможем взорвать мосты вверх и вниз по течению, все равно останется переправа в самом Страсбурге, по которой пойдут и боеприпасы, и провиант, и подкрепления. К тому же у меня есть серьезные сомнения, что господин канцлер будет настолько любезен, чтобы предоставить нам столько времени… Признаться, я вообще удивлен, что регулярные части из Фрайбурга еще не перешли Рейн и не ударили нам во фланг.

— Не говоря уже о том, что для окружения Страсбурга неполных четырех тысяч бойцов явно недостаточно. — Оболенский покачал головой. — Это кольцо будет больше напоминать решето, ваша светлость.

— Так найдите еще! — Герцогиня сверкнула глазами и подалась вперед, будто собираясь выпрыгнуть из кресла. — Добровольцы появляются каждый день, аристократы жертвуют тысячи и тысячи франков. Что вам еще нужно, мсье?!

— Деньги нельзя есть, — отозвался я. — И уж тем более франками нельзя вооружить бойцов. Вы правы — я действительно могу призвать под ваши знамена вдвое больше людей, но им придется идти на немецкие укрепления с граблями и вилами. Все склады на западе уже давно выгребли подчистую, а местные солдаты Рейха взрывали или сжигали при отходе. Раздобыть винтовок попросту негде, а от десятка ружей будет немногим больше толку, чем от рогаток. Но дело даже не в этом, ваша светлость. — Я откинулся на спинку кресла. — Для лобового штурма Страсбурга будет мало и десяти тысяч… конечно, если вы не хотите шагать к резиденции наместника по колено в крови.

— В лагерь приходят перебежчики. Они говорят, что у противника меньше десятка панцеров, всего несколько пушек и нет даже одного полка солдат, — задумчиво проговорил Оболенский. — Около тысячи штыков в общей сложности. Если в город еще не прибыли подкрепления с того берега Рейна. До Штутгарта всего несколько часов езды — при желании канцлер утроит гарнизон в Страсбурге меньше, чем за сутки.

— Вы на удивление осведомлены о положении дел вокруг Рейна. — Я скосился на Оболенского. — Для того, кто последние несколько лет провел в Париже. Его величество император Жохеф любезно предоставил вам данные французской разведки? Или у российского посольства свои источники?

— Всего понемногу, князь, — хмуро ответил Оболенский. — Не стоит думать, что мы все это время просиживали штаны в Версале без дела. Может, среди нас и не нашлось человека ваших талантов и полномочий — кое-что все-таки удалось. Российское посольство уже давно готовило второй фронт по приказу императора.

— Не сомневаюсь. — Я склонил голову. — И особенно обидно будет отступить сейчас, когда до цели остается совсем немного.

Обстановка за столом в штабе… нет, не то, чтобы накалялась — но от царившего еще пару дней назад взаимопонимания осталась едва ли половина. Оболенский, похоже, уже успел не раз пожалеть, что не убрался обратно в Париж сразу после Сен-Жоржа, а ее светлость герцогиня и вовсе была готова повесить на меня всех собак. Да чего уж там — я и сам порой…

Нет! Нельзя. Возьми себя в руки, Горчаков.

Потеря веры в успех сейчас была роскошью, которую не мог позволить ни один из нас, и я — в первую очередь. В сущности, только эта самая вера у меня и осталась, потому как рассчитывать на помощь Жозефа определенно не приходилось… Мы с Оболенским не раз и не два перебирали варианты: наладить поставки из Швейцарии, попытаться протащить хоть что-то через французскую границу из Антверпена, рискнуть перейти Рейн и захватить арсенал где-нибудь под Штутгартом. Или обратиться напрямую к Павлу и отправить груз на дирижабле или морем… Но все эти решения или вязли еще на этапе переговоров, или оказывались слишком опасными или требующими времени, которого уже не оставалось.

Начало октября в Эльзасе выдалось теплым, но осень все-таки понемногу заявляла свои права. И приносила дожди, которые рано или поздно размоют и дороги, и поля, превращая любое наступление из сложной задачи в невыполнимую. Изнеженные аристократы наверняка один за одним уберутся в родовые имения, оставив ополчение без боевой силы Одаренных.

И уж конечно это топтание на месте скажется на боевом духе всей армии — уже сказалось. Местные парни с радостью занимали коммуну за коммуной, ловя на себе восторженные женские взгляды. Они без страха шли в бой — но едва ли им так уж хотелось часами сидеть под мокрым серым небом в ожидании очередной попытки прыгнуть на немецкие пулеметы и пушки.

— Так или иначе, мадам и мсье, одно ясно уже сейчас. — Я уперся руками в край стола, поднимаясь. — Мы или каким-то чудом займем Страсбург в ближайшие недели — или не займем вообще.

Я впился глазами в разложенную карту, будто где-то на огромном листе тысячу раз сложенной и развернутой бумаги были нанесены не только населенные пункты, водные преграды, дороги и прочие значки, но и какие-то невидимые глазу символы. Тайный шифр, с помощью которого я тут же решил бы загадку и взял Страсбург в…

Считанные часы или даже минуты? Да, пожалуй, так — на долгий бой с обученными и вооруженными до зубов солдатами Рейха у многочисленного, но разношерстного и бестолкового воинства герцогини попросту не хватит ни сил, ни даже патронов. Но если бы мы могли каким-то чудом преодолеть блокпосты на юге прежде, чем нас заметят, пройти до улиц города, чтобы оказаться под защитой домов. А еще лучше — оказаться прямо у стен чуть ли не тысячелетнего собора на Гранд-Иль в центре. Мне бы хватило и сотни человек одним ударом снести караулы, захватить узел связи и взять наместника за горло… Или двух сотен — если пришлось бы пробиваться через мосты с юга. Хотя подступ со стороны центрального вокзала выглядел куда заманчивее — прямые улицы, сразу три параллельно, крохотные домишки, много укрытий… Схематично нарисованные палочками рельсы на карте сплетались в клубок и притягивали взгляд, словно обещая какую-то подсказку.

А что если?..

— Куда ведет этот путь? — Я пальцем прочертил от центра Страсбурга к югу. — Мы ведь сможем раздобыть карту железных дорог?

— Рискованная затея, князь, — Оболенский покачал головой. — Очень рискованная.

— Куда меньше, чем бросить на укрепления две тысячи кое-как вооруженных эльзасцев. — Я пожал плечами. — И едва ли мы придумаем что-то получше… если его величество в ближайшие дни не соизволит прислать нам хотя бы десяток пушек.

— Я бы не стал на это рассчитывать. И даже если чудо вдруг случится — едва ли обойдется без какого-нибудь подвоха. Пушки или окажутся неисправными все до одной, или придут без снарядов… или застрянут на границе из-за какой-нибудь бюрократической ерунды. — Оболенский мрачно усмехнулся и уселся на капот машины. — Жозеф слишком хитер и осторожен, чтобы сейчас влезать во все это. Боюсь, мы сами по себе.

— Значит, обойдемся и без него, — вздохнул я. — В конце концов, мне случалось побеждать и при худших раскладах.

— Не смею сомневаться в ваших талантах, князь. Но захватить швейцарский поезд… — Оболенский вытянул шею, вглядываясь вдаль. — Одному Богу известно, какие это может иметь последствия.

— Западные кантоны Швейцарии в любом случае останутся лояльны Парижу. А восточные в любом случае не станут ссориться с Рейхом. — Я на мгновение задумался и добавил: — А все вместе кантоны Швейцарии ни за что не откажутся от нейтралитета. Я лично извинюсь перед владельцем поезда. От имени ее светлости герцогини и себя лично… И едва ли он станет требовать чего-то кроме денежной компенсации.

— Может, и так. Но стоит ли наживать себе новых врагов, князь?

— Одним больше, одним меньше… какая, в сущности, разница? — Я махнул рукой. — Сейчас уж точно не время опасаться толстосумов из Берна или Цюриха. Если я дожил до этого дня — значит, у Господа Бога на меня определенно имеются особые планы… Но ваше сиятельство, конечно же, не обязаны участвовать во всем этом.

— Боюсь, вы меня неправильно поняли, друг мой, — недовольно отозвался Оболенский. — Я лишь хочу предостеречь вас, не более. Мой отец всегда был дружен с вашим дедушкой — и сам я готов поддержать герцогиню не только за столом переговоров. И мне не обязательно во всем соглашаться с вами, чтобы исполнить свой долг — до самого конца.

— Значит, вы?..

— Да, князь. — Оболенский рывком поднялся и сложил руки на груди. — Я пойду за вами в Страсбург. И хоть до самой Вены — если придется. Обратного пути у нас нет. Пусть мне не досталось вашего магического таланта — и я, и все российское посольство готовы лично принять участие…

— Благодарю вас, князь, — тихо проговорил я. — Ни требовать, ни даже просить о подобном я бы не посмел… И не стоит недооценивать себя. Ваш Дар для меня куда важнее сотни штыков. А в нужном месте и в нужное время — даже важнее тысячи.

— В таком случае, давайте же отправимся в это самое место, — улыбнулся Оболенский. — Я для этого, подозреваю, нам и понадобится ваш поезд, князь.

Обмен любезностями завершился. Слова Оболенского не только избавили меня от части сомнений, но и оставили внутри ощущение какой-то особенно приятной теплоты. Будто я на мгновение снова оказался в далекой России — там, где за одной только фамилией Горчаков стояла огромная сила. Власти, деда, Андрея Георгиевича. Капитала, преданных людей, родового Источника, расположения и доверия его величества императора Павла, дружбы Багратиона. Богдана, Ивана, Подольского…

Пожалуй, в каком-то смысле так оно и было. Оболенский привез с собой в Сен-Жорж крохотный кусочек России. Какую-никакую связь с императорским двором в Петербурге и возможность отправить весточку домой. Родную речь — но в первую очередь людей, которые на ней говорили. И какая разница, что их оказалось лишь чуть больше дюжины — включая водителей родом из эмигрантов.

Несколько Одаренных из России — как я сам говорил — в нужном месте будут стоить тысячи эльзасских штыков.

Не знаю, действительно ли мне удалось Оболенского… или заставить поверить в мою удачу и непобедимость хотя бы наполовину — спорить он больше явно не собирался. Да и едва ли собирался раньше. Мы проделали путь в полсотни километров уж точно не для того, чтобы сейчас развернуться и отправиться восвояси, позволив швейцарскому поезду спокойно добраться до конца маршрута.

— Готовьте людей, князь. — Я поднял ворот куртки и шагнул к рельсам. — Не стоит задерживаться здесь надолго.

Место мы нашли отличное — на равнине примерно в тридцати километрах к югу от Страсбурга. Железная дорога здесь шла через убранные и опустевшие поля, где грузовики и пару легковых надежно скрывали не деревья или холмы, а сама ночная темнота и расстояния. Ни души и ни домика во все стороны — только где-то чуть ли не у самого горизонта тускло сиял одинокий огонек. Избушка лесника или одинокая ферма — а может, и поместье какого-нибудь местного затворника, любителя засидеться с книгой чуть ли не до самого утра.

Такие не станут обращать внимания на свет фар колонны, неторопливо пробирающейся по раскатанной грунтовой дороге среди полей к железной полоске рельс. Да и немецкие разведчики вряд ли рискнут выбраться ночью так далеко за надежны и безопасные укрепления — но затягивать все равно не хотелось. Одного подозрительного взгляда и некстати оказавшегося под рукой телефона хватит, чтобы тщательно спланированная операция в Страсбурге закончилась, не начавшись.

Поезд приближался. Машинист уже наверняка заметил нас — не разглядеть машину с зажженными фарами и несколько фигур на рельсах было попросту невозможно. И все же прожектор с кабины локомотива лупил в глаза, приближался — а я пока не услышал даже гудка. Возможно, вся команда швейцарского товарняка получила строгое указание ни в коем случае не сбавлять ход до самого Страсбурга.

На мгновение даже мелькнула мысль, что мне вот-вот придется останавливать поезд магией — но, к счастью, обошлось: раздался дикий скрежет, и из-под колес локомотива во все стороны полетели искры. Стальная громадина весом в пару тысяч тонн все еще надвигалась, и все же с каждым метром все медленнее. Жан-Поль и Оболенский чуть отступили, а я почему-то так и стоял на рельсах рядом с машиной, впившись взглядом в темноту кабины, будто от меня или перепуганного машиниста еще что-то зависело.

— Осторожнее, князь! — крикнул Оболенский. — Кажется, он…

Нет — все-таки успел. Меня обдало жаром от перегревшихся стальных колес, наполненный паром из котлов поток воздуха сорвал с головы шляпу и забросил куда-то за спину, но махина локомотива остановилась, замерев всего в нескольких шагах передо мной. И прямо откуда-то из-под прожектора тут же раздалась ругань на уже привычном французском.

— Какого Дьявола, мсье?! — Разгневанный машинист высунулся из кабины чуть ли не по пояс. — Что вы себе?..

— Успокойтесь, — отозвался я. — Не стоит так верещать.

Площадка, проходящая вдоль гигантского цилиндрического тела локомотива, располагалась на высоте примерно человеческого роста над рельсами, и обычному человеку пришлось бы черт знает сколько возиться у лестнице, глотая валящий отовсюда пар, но меня подняться наверх, конечно же, не составило никакого труда. Призвав Дар, я позволил горячему воздуху подхватить меня и уже через мгновение махнул через поручни к железной дверце.

— Тихо, тихо, мсье. — Я без особых усилий впихнул машиниста обратно в кабину. — И не стоит хвататься за револьвер. Если начнется стрельба, даже я не смогу гарантировать безопасность вашим людям.

Крохотный швейцарец в серой форме оказался не робкого десятка, но и идиотом определенно не был: сразу сообразил, что простой смертный вряд ли смог бы так быстро оказаться в кабине — и уж тем более не стал бы лезть без оружия. Тощие пальцы, уже расстегнувшие было кобуру на поясе, сжались в кулак — а потом машинист и вовсе убрал руки на спину, чтобы ненароком меня не разозлить.

— Вы… вы не имеете права, мсье, — с неожиданной твердостью проговорил он. — Этот состав является собственностью кантона Люцерн, и я требую немедленно…

— Именем Изабель де Водемон, ее светлости герцогини Эльзасской и Лотарингской, поезд переходит под мое командование. — Я осторожно подтянул машиниста к двери. — Позвольте моим людям занять места в вагонах, и мы тут же продолжим путь. Экипаж поезда и собственность кантона не пострадают — в противном случае я лично обязуюсь компенсировать весь нанесенный ущерб, а также нести ответственность за любые возможные последствия.

— Это… солдаты, мсье? — Машинист забавно вытянул шею, вглядываясь в темноту. — Что вам нужно?

— Освободительная армия объединенных Эльзаса и Лотарингии, — отчеканил я. — Эти люди окажутся на центральном вокзале в Страсбурге сегодня в пять тридцать утра — с вашей помощью или без. Мне бы очень хотелось рассчитывать на вас, мсье…

— Мое имя вам совершенно ни к чему. — Швейцарец проводил мрачным взглядом ополченцев, которые уже вовсю сбивали замки с дверей и лезли в грузовые вагоны. — Но, полагаю, у нас нет выбора… Вы желаете, чтобы я сдал оружие?

— Пожалуй. — Я протянул руку. — Мне пули едва ли смогут навредить, и все же наличие револьвера может подтолкнуть вас… скажем так, к необдуманным действиям. А я не желаю, чтобы хоть кто-то из ваших людей пострадал… Вы ведь все из Швейцарии, верно?

— Да.

Губы машиниста сложились в узкую полосочку. Он явно не был настроен продолжать беседу со мной — но выбора я ему не оставил.

— Тем лучше. Ваша страна и кантон Люцерн не воют на стороне германского Рейха. И вы нисколько не обязаны рисковать собой и своим поездом, чтобы помешать нам проникнуть в центр Страсбурга. — Я нагнулся к машинисту и продолжил чуть тише: — Более того — этим вы только навредите… всем. Главнейшей целью этой операции является сохранение жизней и солдат, и уж тем более простых жителей. Мсье, позвольте мне завершить начатое без лишнего шума — и обещаю, ваш состав вернется домой уже завтра.

Дед и Багратион наверняка смогли бы заставить беднягу сплясать вприсядку прямо в кабине, но мне выкрутасы с чужим сознанием все еще давались с заметными усилиями. Зато я, похоже, сумел подобрать слова, которые швейцарский машинист сам втайне желал услышать.

— Что ж, мсье, — сонным голосом отозвался он, — полагаю, мне действительно стоит помочь вам… В конце концов, кому будет польза, если начнется стрельба?

— Верно, друг мой. А теперь — добавьте пару! Нам нужно попасть в Страсбург до рассвета. Надеюсь, мое общество вас не слишком утомит. — Я протянул руку и подхватил стоявшую в углу короткую лопату. — Всегда хотел попробовать профессию кочегара.

Фонари проплывали за окном кабины — все медленнее. Поезд снова сбрасывал ход и останавливался. На этот раз, судя по всему, уже на центральном вокзале, примерно на полчаса отстав от расписания. Конечно, это не могло не вызвать подозрения у постовых на въезде в город, но там нам повезло: сонный толстяк с унтер-офицерскими погонами перекинулся парой слов с машинистом, понимающе кивнул, услышав про барахлящий котел и двинулся с фонариком вдоль состава. Наверное, мельком заглядывал в вагоны — а может, и вовсе плюнул на досмотр. Сам я даже не смотрел в его сторону — меня куда больше интересовала баррикада с пулеметом на перекрестке в сотне метров. Случись что, именно ее я сносил бы магией в первую очередь.

Обошлось.

Впрочем, я даже не надеялся, что на самом вокзале все пройдет так же гладко — наверняка центральный транспортный узел охраняли куда лучше, чем дорогу со спокойного и тихого южного направления. Состав еще не успел полностью остановиться, а снаружи уже доносилась отрывисто-лающая немецкая речь. Кого-то явно заинтересовало, почему поезд из Люцерна не только задержался, но еще и прибыл на вокзал аккурат под смену караула в половину шестого утра. Что для дежурного офицера оказалось чревато лишней возней — а заодно и необходимостью задержаться на посту.

Хотя бы для того, чтобы сорвать обиду на экипаже швейцарского поезда.

— Сидите тихо, мсье. — Я сдернул с головы машиниста фуражку. — И прошу — не делайте глупостей.

Похоже, я приложил беднягу Даром сильнее, чем показалось вначале: он даже не попытался огрызнуться или проявить хоть какое-то любопытство к происходящему — только едва слышно промычал что-то себе под нос, даже не повернувшись к двери.

— Halt! Что здесь вообще происходит?!

Хриплый голос рявкнул снизу, когда я еще только спускался из кабины по лестнице. Плечистый коротышка в серой форме вынырнул из окутывающих локомотив клубов пара и тут же попер на меня, сжимая здоровенные кулачищи.

— Какого дьявола, я вас спрашиваю?! — громыхнул он на весь вокзал. — Этот поезд должен был прийти на вокзал еще полчаса назад!

— Простите, герр офицер, — пробормотал я, — паровой котел…

— Меня не интересуют котлы, черт бы вас побрал! Вам прекрасно известно, что Страсбург сейчас фактически находится в осадном положении — и даже минута отставания от графика может означать… что угодно!

Немец едва доставал фуражкой мне до подбородка, но вид при этом имел настолько грозный, что я для пущей убедительности даже пятился от него, пока не уперся лопатками в лестницу. Не знаю, что заставляло его так верещать и брызгать слюной — то ли от природы паршивый характер, то ли сорвавшийся из-за опоздания поезда пересменок, то ли желание покрасоваться перед солдатами — за спиной офицера я разглядел двоих парней с винтовками, и еще несколько человек ушли куда-то в сторону вагонов.

А может, дело было в самом обычном недостатке сна. Круглое лицо под фуражкой от злости стремительно наливалось кровью, но ни это, ни темнота раннего утра не помешали мне разглядеть в тусклом свете фонарей залегшие под глазами немца синяки. Долгие дни осады Страсбурга вряд ли показались развлечением ополченцам освободительной армии, но немецких солдат было чуть ли не впятеро меньше — и компенсировать малую численность не могли ни панцеры, ни пушки с пулеметами. А офицерам, на которых свалилась еще и проведенная наспех мобилизация, и вовсе наверняка приходилось спать по несколько часов в сутки.

Армии герцогини противостояли отлично обученные и вооруженные до зубов — но все-таки самые обычные люди.

— Послушайте, герр офицер, — Я чуть втянул голову в плечи, чтобы уж совсем бессовестно не возвышаться над коротышкой, — вы ведь должны понимать…

— Ладно… Ладно, черт бы побрал вас и ваш поезд, — уже почти без злобы отозвался немец. — Открывайте вагоны.

— Не могу. — Я чуть оттянул рукав куртки и посмотрел на часы. — Еще не время, герр офицер.

Не знаю, что он ожидал услышать в ответ на совершенно обычную просьбу — но уж точно не такое. Красное лицо вдруг обрело настолько удивленно-бессмысленное выражение, что я на мгновение даже подумал, что беднягу вот-вот хватит удар.

А ведь я ему, в сущности, даже не соврал: часовая стрелка застыла ровно посередине между отметками, ее подвижная длинная соседка уже слегка переползла за нижнюю точку циферблата. Но ничего не происходило… пока.

То ли у кого-то в нескольких километров к северу от вокзала чуть отстали часы, то ли это мои — наоборот — разогнались, хлебнув с избытком магический мощи, то ли…

— Проклятье… — пробормотал один из солдат, — что это за?..

Вся троица немцев притихла, синхронно вытянув шеи и вслушиваясь в то, чего я так ждал. Вдалеке — на самой окраине города — громыхнул винтовочный залп, за ним застрекотали пулеметы, а через несколько мгновений над рельсами прокатилось эхо пушечного выстрела. Первого за сегодня — но уж точно не последнего.

Объединенная армия Лотарингии и Эльзаса поднималась на приступ.

— А вот теперь, пожалуй, самое время открыть вагоны. — Я взялся за козырек и швырнул фуражку на рельсы. — С настоящего момент Страсбург принадлежит ее светлости герцогини де Водемон и ее освободительной армии.

— Что?! — выдохнул мне в лицо немец. — Как?..

— Вот так.

Герр офицер отступил на полшага, хрипло кашлянул, надул носом здоровенный алый пузырь — и повалился, напоследок мазнув по мне потухающим взглядом, полным обиды. То ли на меня, то ли на собственную нерасторопность, то ли вообще на весь жестокий мир. Я снова сжал отбитый кулак, заряжая Булаву, но лупить ей было, в общем, уже некого. Один из солдат коротко выругался, рванул с плеча винтовку — и вдруг неуклюже дернулся вбок, едва не свалившись на своего товарища.

Их головы столкнулись со звонким стуком, будто два бильярдных шара, и навстречу мне из пара и темноты выплыла рослая фигура.

— Вот уж не думал, что когда-нибудь мне придется… — Оболенский с удивлением посмотрел на собственные ручищи, будто сам не мог поверить, что они способны на подобное. — Прикажете выдвигаться к префектуре и центру связи, князь?

Ополченцы с Одаренными из российского посольства уже закончили с остатками патрульных у поезда, и теперь выбирались на рельсы, прячась в тени соседних вагонов. Удача в очередной раз улыбнулась нам, и на вокзале оказалось полно составов. Огромный транспортный узел из дюжины-полутора параллельных путей даже при свете дня наверняка смог бы скрыть хоть втрое больше людей, чем я взял с собой, а уж сейчас, когда до рассвета оставалось чуть меньше двух часов, мы и вовсе могли подобраться к зданию вдалеке. Или даже на улицы, ведущие прямо к острову в центре Страсбурга…

— Потерпите немного, друг мой. — Я покачал головой. — Не стоит раскрывать себя раньше времени.

Оболенский не стал спорить, но один его недовольный взгляд казался красноречивее сотни слов — и я, конечно же, знал, о чем мы оба молчали. Штурм на севере. Пусть безрассудная атака в лоб была фальшивкой, отвлекающим маневром, в который офицеры ее светлости герцогини бросили лишь малую часть ополчения. Пусть они лишь изображали идущую на приступ армию и шумели, в то время как основные силы готовились ударить с востока. Пусть никто не требовал кое-как вооруженных эльзасцев бросаться на укрытия с пулеметами — каждая минута боя там могла стоить десятка жизней.

Но куда нужнее эти самые минуты мне были здесь — потому что для нас, основного ударного отряда в неполные три сотни штыков, не предполагалось ни второй попытки, ни даже резервного плана. Так что мы пробирались сквозь вереницу поездов, пока через южную часть вокзала не вышли к бульвару Мец. Добытые разведчиками карты не соврали — здесь действительно располагался один из нескольких десятков служебных въездов на вокзал. Этот не охраняли — то ли старшие офицеры посчитали, что не стоит тратить и без того скромные людские ресурсы на что-то столь незначительное, то ли уже успели снять караул и отправить солдат на усиление обороны в северной части города.

Судя по обстановке — скорее второе. Страсбург не то, чтобы гудел растревоженным осиным гнездом, но уже определенно успел проснуться. Атака на северные укрепления поставила местное командование на уши, и теперь офицеры поднимали в ружье и солдат, и ополчение, и даже местную полицию. Площади перед вокзалом в сотне-полутора метров от нас искрилась проблесковыми маячками, огнями прожекторов и автомобильными фарами — похоже, на окраины стягивали вообще все, что было под рукой, оставляя центр города почти беззащитным.

Я вышел из тени дома, огляделся по сторонам — и не увидел поблизости ни души, хоть улица через дорогу и вела через канал чуть ли не до самого Страсбургского собора и дворца Рогана — резиденции наместника. Гражданских всех до одного разогнал по домам комендантский час, но неужели здесь, на перекрестке не оставили хотя бы одного…

— Осторожнее, князь! — Оболенский схватил меня за плечо здоровенной ручищей и утянул обратно в тень. — Кажется, там кто-то едет.

В самом деле — фары мелькали на только на площади, но и с другой стороны. Судя по рычанию моторов, откуда-то с южной части города сюда спешили два или три грузовика, а с ними…

— Матерь Божья, панцер, — Жан-Поль отступил к стене. — Вот уж не думал, что увижу это чудище так близко… Что он вообще здесь забыл?

Я мог только догадываться, кто и почему оставил боевую машину неподалеку от центра города вместо того, чтобы прикрыть ее броней и орудием рубежи на окраинах — панцер определенно оказался прямо здесь, перед нами. Грузовики с пехотой уже укатили вперед, к площади, но закованному в доспехи гигантскому жуку было за ними не угнаться. Могучий мотор без особого труда тащил несколько тонн металла, однако хоть сколько-нибудь серьезная скорость была ему неподвластна, и разрыв увеличивался с каждым мгновением.

— Не высовывайтесь, мсье, — скомандовал Оболенский, на всякий случай отступая еще чуть дальше в тень дома. — Пропустим его.

Да, пожалуй, не стоило попадаться на глаза немцам раньше времени. Поблизости могли остаться патрули, которые я не разглядел, или стрелки на крышах. Кто-нибудь особо глазастый, пожалуй, смог бы увидеть что-то даже от самой площади у вокзала. А то и прямо из самого панцера, хоть обзор в бронированной по самое не хочу машине наверняка был в лучшем случае на троечку.

Металлическая громадина катилась по асфальту всего в каких-то паре десятков шагов. Могучая, грозная, ревущая колоссальным мотором и тускло поблескивающая сталью брони. Смертоносная, неуязвимая, опасная… но одновременно манящая.

— У меня есть идея получше, мсье, — ухмыльнулся я. — Как насчет того, чтобы позаимствовать эту игрушку у герра наместника?

Ночь — точнее, уже почти утро — раздалась во все стороны. Темнота не то, чтобы исчезла, но в одно мгновение стала чем-то незначительным. Пренебрежимо малым, неважным и совершенно не мешающим видеть. Во все стороны — и даже там, куда мои глаза не смогли бы заглянуть и в самый солнечный день. Будто вместо пяти жалких чувств у меня вдруг появилась целая тысяча, и каждое работало в сверхчеловеческих диапазонах. И вместе они показывали все.

Вообще все.

На мгновение я увидел центр Страсбурга словно с высоты птичьего полета… или на карте — со всеми нужными отметками: патрули, пулеметные расчеты, орудия на больших перекрестках вдалеке, грузовики и панцеры, неторопливо ползущие на север. Тысячелетнюю громадину собора на острове, который будто обнимали рукава темной реки. И дворец рядом — резиденцию наместника. Казалось, до них можно было дотянуться рукой, а не идти еще полтора километра по улицам.

Картинка мелькнула и тут же пропала: все-таки я пока еще не добрался до подвластных лишь кому-то вроде Багратиона или деда высот. Только коснулся недосягаемой пока второй ступени магического мастерства кончиками пальцев… в прыжке. Впрочем, и этого оказалось достаточно: подробная схема исчезла, но верный путь остался в памяти, будто отпечатавшись пунктирной красной линией на внутренней стороне век. Теперь я, пожалуй, смог бы добраться до нужного места даже без оружия и с закрытыми глазами.

Но был способ и поинтереснее.

Громыхающий по бульвару панцер сначала замедлился, а потом и вовсе почти остановился, будто под его гусеницами асфальт вдруг сменился болотом. И даже натужный рев мотора разделился на тягучие глухие удары — детонации топлива в цилиндрах. Дар подхватил легкое, как перышко, тело и бросил вперед. Так быстро, что я сам не успел заметить, как оказался рядом с машиной. Взлетел наверх, едва коснувшись брони — и через мгновение уже засовывал руку по самое плечо в распахнутый люк. Пальцы тут же наткнулись на что-то мягкое: то ли одежду, то ли волосы. Разбираться я не стал — ухватился изо всех сил и потянул, выдергивая солдата наружу. Он даже не упирался — только коротко вскрикнул, когда я швырнул его вниз на чей-то заботливо выставленный штык.

Оболенский тоже не сидел без дела. Даже под Ходом он изрядно уступал мне в подвижности — зато силищу обрел не то, что медвежью — слоновью. Я краем глаза увидел, как рослая фигура на мгновение застыла у панцера со стороны кабины — а потом под скрежет металла то ли открыла, то ли вообще вырвала тяжелую бронированную дверь и взялась за экипаж. Хрипящее тело в серой форме пролетело по воздуху шагов двадцать-тридцать, врезалось в стену дома — и кулем сползло вниз, оставив на кирпичах темное влажное пятно.

Одаренные из посольства и местные дворяне сработали, как положено, и все заняло секунд десять, вряд ли больше. И прошло почти в абсолютной тишине — самыми громкими звуками вокруг так и остались тоскливо воющие где-то на площади сирены и мерное грохотание мотора панцера. Могучая машина изрядно шумела даже снаружи, а внутри и вовсе казалась гигантской консервной банкой с болтами. Зато над удобством экипажа немецкие инженеры поработали как следует. Замковая часть пушки, хоть и занимала чуть ли не половину кабины, ничуть не мешала водителю: и кресло, и рычаги с педалями удачно втиснулись между гусеницей, ящиком со снарядами и толстенной лобовой броней.

— Занятная штуковина. — Я обернулся к ополченцам, отыскивая взглядом Жан-Поля. — Как думаешь, сможешь с ней управиться?

— Проще простого, — отозвался задорный голос. — Тут все почти как в “Ситроене”.

Пожалуй — для того, кто начал крутить баранку чуть ли не до того, как научился ходить. Жан-Поль отлично водил все, что имело колеса — и с гусеницами, похоже, тоже нашел общий язык за считанные мгновения. Еще троих из самых толковых ополченцев я загнал внутрь панцера а сам полез обратно наверх — к пулемету.

Сверху обзор получше.

— Ваша группа следует за моей, князь. Поглядывайте по сторонам. — Я свесился из люка к Оболенскому. — И в тыл, конечно же. После того, как мы прорвемся на остров — сворачивайте налево и двигайте вдоль канала. Занимайте и перекрывайте мосты, а потом выходите к префектуре и телефонной станции… Вы ведь помните, что где находится?

— Как таблицу умножения. — Оболенский усмехнулся и постучал себя по лбу кончиком пальца. — Вряд ли центр города сейчас защищают так уж надежно… И все же ваша работа будет куда сложнее нашей, князь.

— Зато у нас есть пара козырей. — Я опустил ладонь на холодный металл пулемета. — И никто здесь не ждет удара изнутри.

— Лишь благодаря вам, друг мой. — Оболенский перехватил винтовку и отступил от панцера на пару шагов. — Да хранит нас всех Господь, князь.

— За мной! — Я взялся за тяжелую скобу пулеметного затвора. — Пора нанести визит господину наместнику.

Лязг оружейного металла еще не успел стихнуть, а мотор уже ревел, разворачивая бронированную машину к улице, ведущей в центр. Жан-Поль несколько раз неуклюже бросил панцер из стороны в сторону, но потом, похоже, привык к рычагам — и ломанулся на всех парах. Конечно, это мало напоминало лихую езду на лимузине герцогини по дорогам Лотарингии — и все же мы двигались куда быстрее пеших солдат. Через сотню метров пришлось даже чуть снизить скорость, чтобы ополченцы хоть как-то успевали за панцером.

— Там впереди машины!

Голос Жан-Поля кое-как пробился сквозь рев двигателя и грохот металла. Я уже успел разглядеть впереди первую преграду — на повороте к мосту дорогу все-таки охраняли — загородили стоящими поперек автомобилями, возле которых дежурили солдаты, человека два или три.

— Жми вперед! — заорал я. — И не вздумайте стрелять!

Не знаю, услышали ли меня ополченцы сзади — мы снова набрали ход и изрядно оторвались от пеших. Жан-Поль явно сообразил, что к чему, и выжимал из мотора все соки. Панцер буквально подпрыгнул, задрав орудие кверху, и загрохотал по улице прямо на кордон.

— Halt! — Один из солдат в сером выскочил навстречу, размахивая руками. — Черт бы вас, побрал, остановитесь! Вы там что, спятили?!

Бедняга так и не успел сообразить, почему боевая машина, со всех сторон отмеченная строгими черными крестами армии Рейха, не спешит на северные рубежи, а на полном ходу несется к центру города. Немцы не стали стрелять — только с дикими воплями и руганью разбежались во все стороны.

От удара меня чуть не вмазало лицом в рукоять пулемета. Гоночными скоростями панцер, конечно же, не отличался — зато массу имел такую, что одну из машин в кордоне просто отшвырнуло с дороги на тротуар. Второй повезло еще меньше — ей гигантская гусеница угодила на крыло, а оттуда переползла на капот. На мгновение показалось, что мы сейчас остановимся, что мотору не хватит мощности тащить бронированную тушу дальше — но Жан-Поль справился.

Мотор грозно рявкнул, чихнул, едва не захлебнувшись — и панцер выровнялся, вминая в асфальт то, что еще недавно было машиной. Не знаю, сколько это заняло времени, но выстрелов я так и не услышал — видимо, команда Оболенского орудовала штыками куда проворнее, чем можно было ожидать от атташе из посольства.

Первую преграду мы одолели почти без шума — если не считать металлического грохота и лязга гусениц, который эхом катился по улицам, обгоняя панцер. Еще не успевшие проснуться дома в четыре-пять этажей нависали над улицей с обеих сторон, и мы ехали словно через гигантский каменный чемодан: не услышать такое мог разве что мертвец.

Так что с баррикадой на мосту я не стал рисковать и переть напролом — снес издалека магией: сначала срезал Серпами караульных, а потом расшвырял заграждения. Резерв ничуть не просел — кажется, даже наоборот — заполнялся из Источника быстрее, чем я расходовал энергию Дара. Панцер прогрохотал по мосту и, наконец, оказался на острове.

В самом сердце старой части Страсбурга.

А потом темнота впереди ожила вспышками выстрелов и боевых заклятий. То ли все-таки доложил кто-то с вокзала, то ли разглядели дозорные с крыш. А может, среди дежурных офицеров оказался достаточно сильный, способный разглядеть в темноте намного больше простого смертного — или попросту почуять целую толпу Одаренных, невесть откуда появившуюся со стороны железной дороги.

В конце концов, сам по себе ломящийся в центр города панцер определенно заслуживал внимания — да и времени уже прошло предостаточно. Мы и так забрались от вокзала куда дальше, чем я надеялся. Осталось выяснить, какую часть воинства герр наместник оставил для защиты собственной резиденции. Тяжелое вооружение, конечно же, все уже давно откочевало на северо-восточные окраины, но зато на острове нас могли поджидать лояльные Рейху аристократы, Одаренные офицеры и еще черт знает кто.

Впрочем, по-настоящему серьезных магов среди них, похоже, не оказалось. Я по привычке перехватил пару заклятий в воздухе, еще несколько принял на Щит — а потом просто добавил еще один контур в плетение Лат. Этого вполне хватало закрыться от шальной пули из винтовки, а Одаренные упорно лупили не в меня или ополченцев, а по бронированной морде панцера … и лупили без особой пользы. Металл звенел и плевался искрами, отражая местные аналоги Булав и Серпов — но уступать заклятиям пока явно не собирался.

— Вперед! — заорал я, разворачивая пулемет. — Огонь!

За моей спиной раздался рев, в котором на мгновение утонула даже винтовочная трескотня и вой боевой магии. Две с половиной сотни глоток рявкнули в один голос, и раскатистое русское “Ура!” звучало чуть ли не громче уже ставших привычными “За Эльзас!” и “За императора Жозефа!”. Оболенский, как я и приказал, сейчас уводил свою группу вдоль канала налево… и я почему-то очень не завидовал солдатам, которые попытаются остановить его на пути.

Пулемет в моих руках задергался, оживая, но вместо обычного стрекотания я услышал только глухие удары — будто бы кто-то неторопливо вколачивал в броню панцера гвозди огромной кувалдой. Время снова замедлилось настолько, что еще немного — и я увидел бы покидающие тупорылый толстый ствол пули. Раскаленные кусочки свинца сливались в огненные плети — и хлестали по темноте, выбивая стрелков и Одаренных. То и дело впереди вспыхивали вражеские Щиты… лишь для того, чтобы тут же погаснуть. Я старался лепить короткими очередями, но пулемет все равно затих быстрее, чем мы пробились вглубь острова на две сотни метров.

— Патроны! — Я вышвырнул на дорогу опустевший короб. — Двигаемся вперед, прямо по улице!

Перезаряжать здоровенную железку оказалось не так уж просто — особенно на ходу, когда она то и дело норовила вырваться и заехать рукоятью по зубам. Я провозился черт знает сколько — впрочем, стрелять в это время было особо не в кого. Ополченцы где-то сзади добивали отряд, а самые проворные уже мчались следом за панцером, который то и дело вздрагивал от ударов.

Жан-Поль то ли еще не успел привыкнуть к габаритам стального гиганта, то ли из чистого хулиганства сносил бронированной мордой припаркованные вдоль улицы машины. Те смятыми консервными банками разлетались в стороны, громыхали о стены и домов и дорожные знаки. А часть и вовсе застревала в витринах: первые этажи в домах почти повсеместно были заняты магазинами, кофейнями, крохотными пивными…

Местные дельцы определенно рисковали утром проснуться изрядно обедневшими.

— Юх-у-у-у! — Из люка спереди высунулась темно-рыжая макушка Жан-Поля. — Это даже круче, чем водить спортивный автомобиль! Куда нам теперь?!

— Налево! — Я кое-как пристроил конец ленты в патронник. — И спрячь голову, черт бы тебя побрал!

Увлекшись разрушением всего вокруг, Жан-Поль едва не прозевал в утреннем полумраке нужный поворот. Панцер снес газетный киоск, не снижая хода повернул и, кажется, с десяток шагов даже скользил по мостовой, вхолостую перебирая гусеницами. Но потом снова зацепился, чудом миновал угол дома, опрокинул фонарный столб и, напоследок лягнув криво припаркованный фургон, выкатился на площадь Клебера.

Ее я узнал сразу: не раз видел и на фотографиях, и уж тем более — на картах. На бумаге серый прямоугольник был размером с детскую ладошку, но в реальности оказался с сотню метров в длину, и немногим меньше — шириной. Вокруг уже стало достаточно светло, чтобы разглядеть вдалеке бегущие фигуры в сером: немцы мчались с дальнего угла наискосок, явно желая поскорее укрыться за памятником в центре.

Я срезал чуть ли не дюжину длинной очередью, а потом расстрелял военный грузовик. Машина вспыхнула, как факел, и света тут же стало немногим меньше, чем днем. Спешившие за панцером егеря-ополченцы тут же принялись добивать уцелевших из винтовок, и через несколько мгновений было уже не с кем. Площадь опустела — конечно, если не считать самого Жан-Батиста Клебера.

Застывший в бронзе четырехметровый соратник Наполеона Бонапарта, горячо любимый местными французами, конечно же, остался стоять неподвижно. И вряд ли смог хоть немного повернуть голову, чтобы проводить взглядом отважных соотечественников из Эльзаса.

Но я почему-то не сомневался, что мсье генерал остался крайне доволен увиденным.

И я не собирался его разочаровывать. Расстрелял остатки патронов в ленте по отступающим солдатам, попросил следующий… и сам не узнал собственный голос. Глухой, хриплый, похожий то ли карканье вороны, то ли на рев умирающего медведя. Видимо, уже успел сорвать, когда орал команды.

Панцер прогрохотал вдоль площади Клебера, то и дело роняя фонарные столбы, и повернул направо. Мы уже изрядно оторвались от пехоты, но я почему-то и не думал приказать Жан-Полю гнать помедленнее. Конечно, куда разумнее было бы дождаться поддержки, ударить единым кулаком, а не растягиваться на несколько улиц… и все же что-то почти насильно гнало меня вперед.

Я не сопротивлялся. Сверхчеловеческое чутье уже не раз предупреждало, что время заканчивается, утекает из невидимых песочных часов — и я научился верить. В конце концов, оно еще никогда не подводило.

— Куда теперь?! — Жан-Поль снова вынырнул из люка. — Я не знаю дороги!

Хотел бы я сам ее знать. Сопротивления после площади мы почти не встретили — если не считать разбегающихся во все стороны редких ополченцев и стрелков в форме местной полиции. Но центр Страсбурга сам оказался той еще ловушкой: один неверный маневр, и мы рисковали загнать панцер под арку или в глухой двор — слишком тесный, чтобы выбраться назад на большой и тяжелой машине. Я отлично помнил поворот с площади Клебера — и после него дорога шла прямо до самого моста через реку на южной части острова. Но к собору и резиденции наместника нужно было сворачивать раньше, через пару сотен метров…

Вот здесь!

Или все-таки чуть дальше, на следующей улице?

— Стой! — заорал. — Поворот налево!

— Здесь?!

— Да… Нет! Нет, черт тебя побери! — Я врезал кулаком по броне. — На следующей улице!!!

Жан-Поль едва успел дернуть рычагом, чтобы не врезаться в угол здания. Стальной бок панцера с диким скрежетом прочертил полосу на кирпичной кладке и снес очередную витрину. Осколки стекла забарабанили по броне, и часть полетела мне в лицо. Защитное плетение надежно защищало меня от такой мелочи, но я все-таки инстинктивно зажмурился. А когда открыл глаза, мы уже снова поворачивали.

Похоже, я все-таки промахнулся: поначалу вокруг было еще предостаточно, но уже через пару десятков метров дома вдруг сдвинулись так, что панцер едва протискивался между ними. Полторы-две сотни лет назад местные архитекторы явно не планировали, что здесь когда-нибудь поедет стальная громадина весом с черт знает сколько тонн. Да и сейчас узенькая улочка предназначалась только для пешеходов.

По ней едва бы проехала даже машина, а панцер и вовсе шел вперед с непрерывным звоном металла, треском дерева и прочими звуками, о происхождении которых я мог только догадываться. На меня со всех стороны сыпалась каменная крошка, щепки, осколки… прилетел даже цветочный горшок куда-то чуть левее крепления пулемета — скорее всего, сбросил кто-нибудь из местных дамочек, разбуженных и насмерть перепуганных грохотом под окнами.

Впрочем, у всей этой вакханалии был и положительный эффект: сам вид стального чудовища, занявшего в ширину всю улицу и с ревом скребущего стены, оказался настолько жутким, что немногочисленные солдаты и полицейские даже не пытались сражаться и удирали изо всех сил. Я уложил где-то с дюжину человек в спину, и еще нескольких Жан-Поль размазал гусеницами.

Ополченцев, которые шли за нами, определенно ждало не самое приятное зрелище.

— Поворачивай! — крикнул я. — Вот сюда, к собору!

Темная громадина вынырнула откуда-то справа, из-за старого трехэтажного здания. Неожиданно, будто соткавшись из предрассветной дымки — но я все равно на мгновение удивился, как мог не заметить собор раньше. Вряд ли он действительно был виден от вокзала, но над домами вокруг возвышался, как могучий великан среди карликов. Видимо, поэтому они так и расступались от него во все стороны, оставляя площадь пустой.

Панцер снова набирал ход. Жан-Поль наверняка без особого труда мог сманеврировать, но вместо этого с явным удовольствием вкатал в асфальт столы и столики на террасе ресторанчика на углу и направил машину наискосок к углу площади. Вперед, за угол собора и снова прямо — к резиденции немецкого наместника Лотарингии и Эльзаса в дворце Рогана.

Где нас, похоже, уже ждали. Не знаю, кто руководил обороной — то ли сам господин наместник, то ли один из немецких офицеров — свое дело он явно знал. От нашего внезапного появления в центре города прошло совсем немного времени, а площадь перед воротами уже успела наполниться импровизированными баррикадами и ощетиниться стволами. Стрелков было не так уж много — от силы треть роты, зато расположились они так, что перекрыли путь до самого собора.

Впрочем, я и так и не планировал обходных маневров.

Пулемет в моих руках снова ожил, но на этот раз ему тут же отозвались два других, колошматя свинцом по броне и выкашивая подоспевших эльзасцев. Один я тут же снес Свечкой, а вот со вторым пришлось повозиться: чертову мясорубку прикрывала “глушилка”, и заткнулась она, только когда я завалил весь расчет вырванными из укреплений мешками и ящиками.

— Вперед! Прорывайтесь к воротам!!!

Я запустил наугад полдюжины Полуденниц и раскрыл Щит, насколько хватало стремительно тающих сил. Заклятье сработало, окружая панцер и пехоту рядом огромным полупрозрачным куполом — зато сожрало резерв чуть ли не подчистую. Пулемет в моих руках сердито рявкнул напоследок и смолк — то ли снова закончились патроны, то ли все-таки заклинило уставшее боевое железо. Звон в ушах тут же затих — только все так же ревел двигатель, гремели гусеницы и орали где-то за моей спиной егеря, добивая остатки солдат.

Площадь перед воротами была буквально завалена телами в серой форме, но уцелевшие отступали к воротам. Видимо, хотели успеть убраться во внутренний двор, захлопнуть тяжелые створки и задержать нас хоть ненадолго — только чтобы вытащить старших офицеров и наместника из резиденции. А еще лучше — вообще с острова, через мосты на южной части, до которых мы никак не успевали добраться — ни я, ни уж тем более Оболенский со своим отрядом.

— Давай, жми! — заорал я. — Ломай ворота!

— Что?! — Жан-Поль снова вынырнул из люка. — Прямо туда?! Ты сумасшедший!

— Слушай меня!

— Нет, черт бы тебя побрал! Панцер слишком большой! Мы не пролезем!

— Пролезем!!!

Я выбрался на трясущуюся крышу и скользнул по броне вперед. Неожиданно легко и быстро — так, что едва не свалился прямо под гусеницы. Зацепился за какую-то скобу, свободной рукой рванул и-за пояса револьвер и принялся палить — без разницы куда, лишь бы помешать копошащимся у ворот фигурам в сером.

— Ломай! — выдохнул я через люк прямо в макушку Жан-Полю. — Не вздумай остановиться, или я сам…

— Ваше сиятельство… герр канцлер.

Эрих Теодор фон Каприви не любил, когда его отрывали от работы. Терпеть не мог — особенно когда отвлекаться приходилось из-за какой-нибудь сущей ерунды. Или даже хуже — чтобы сообщить новость, которая для второго… впрочем, теперь уже первого человека в Священной Римской Империи была вовсе не новостью.

Каприви узнавал все куда раньше других — всегда. В каком-то смысле в этом и состояла работа главы рейхстага — быть самым осведомленным человеком в огромной империи. Сопоставлять факты, принимать решения и незамедлительно приводить их в исполнение. Отдавать приказы, держать в руках не только тяжелые бразды правления, но и тоненькие ниточки, понемногу опутывающие Европу… и не только западную ее часть. Трудиться каждый день чуть ли не по двадцать часов, приняв на себя нелегкую ношу власти, которая и не снилась ни покойному кайзеру Вильгельму, ни кому-либо из его венценосных предшественников.

И не отвлекаться на всякую ерунду, черт побери!

Но визитер — седовласый здоровяк с золочеными погонами генерал-лейтенанта имперской гвардии — разумеется, не мог догадываться о недобрых мыслях канцлера — и поэтому продолжал стоять между дверью кабине и столом. Бедняга тяжело дышал, то и дело оттягивая пальцем тугой ворот форменной рубашки, переминался с ноги на ногу, ждал уже чуть ли не целых десять минут и, похоже, уже успел сто раз пожалеть, что решил лично сообщить тревожные вести.

— Герр канцлер…

— Я слушаю. — Каприви еле удержался, чтобы не отшвырнуть перо вместо того, чтобы аккуратно пристроить его рядом с чернильницей. — Что случилось?

— Освободительная армия герцогини де Водемон взяла Страсбург сегодня ночью. — Генерал вытянулся по струнке и продолжил: — Штатгальтер и все старшие офицеры в плену. Повстанцы захватили все орудия, панцеры и…

— Да, мне это известно, — кивнул Каприви. — Благодарю вас. Можете быть свободны.

— Но… Как, герр канцлер? — Генерал вытаращился так, что его глаза едва не выскочили из орбит. — Телеграмма пришла только…

— У меня… у меня свои источники. — Каприви с трудом подавил стремительно нарастающее раздражение. — Неважно.

— Да… да, конечно же, герр канцлер. — Генерал склонил голову. — Какие будут распоряжения? Что нам сообщить командованию во Франкфурте?

— Ничего. Восточные соединения должны оставаться на своих местах.

Похоже, генерал ожидал другого ответа. Какого угодно — но уж точно не этого. Обычно распоряжения Каприви незамедлительно исполнялись без каких-либо обсуждений — и все же на этот раз даже немыслимого авторитета канцлера, похоже, оказалось недостаточно.

— Герр канцлер… Мы ведь фактически потеряли весь Эльзас! Если император Жозеф пожелает оказать им поддержку, его армия займет весь берег Рейна за считанные дни. — Генерал опасливо втянул голову в плечи, но все-таки продолжил. — Во Франкфурте считают, что нам следует незамедлительно…

— Нам следует поменьше суетиться, генерал, — с нажимом проговорил Каприви. — В первую очередь. Операция “Гром” начнется уже совсем скоро, и нам понадобятся все силы, которыми сейчас располагает Франкфурт.

— Разумеется, мы готовы. И все же… не сочтите за наглость, герр канцлер, — Генерал зачем-то заговорил тише, будто в кабинете был кто-то еще, — но многие в Рейхстаге не разделяют вашей уверенности. Наши войска под Варшавой…

Каприви шумно выдохнул через нос — и генерал тут же смолк, отступил на полшага к двери и съежился, будто бы разом уменьшившись чуть ли не вдвое. Гнева канцлера боялись все — и болтуны из Рейхстага в Регенсбурге, и уж тем более здесь, в Вене. И уж совсем немногие смели сказать хоть слово против его воли.

Впрочем, сегодня Каприви был настроен скорее благостно — хоть дуболом-генерал и оторвал его от работы: беседа уже началась, и ничто не мешало проявить немного терпения и закончить ее… по меньшей мере учтиво.

В конце концов, людям порой требуются объяснения — даже самым преданным.

— Наши войска под Варшавой ждет победа — и никак иначе, генерал. — Каприви заложил руки за голову и откинулся на спинку кресла. — Можете не беспокоиться: меньше, чем через месяц мы займем город.

— Проклятье… — Генерал явно с трудом удержал в себе ругательство покрепче. — Как вы можете знать, герр канцлер?

— Могу, — улыбнулся Каприви. — И знаю. А теперь ступайте, генерал. Сообщите штабу и во Франкфурт, что все идет в полном соответствии с планом.

Когда дверь кабинета тихо закрылась, Каприви почти полминуты смотрел на лежавшую перед ним бумагу, едва касаясь кончиками пальцев — но потом все-таки сгреб со стола и убрал в нижний ящик. Конечно, генерал не мог увидеть шифрованное донесение из Антверпена, доставленное секретной службой. А если видел — то уж точно не смог ничего прочитать. А если и смог — то едва ли понял бы хоть слово.

И если понял — то не стал бы болтать, конечно же.

Каприви доверял своему окружению: ненадежных людей в нем не было — и в принципе быть не могло. Все, кто имел хоть малейший шанс оказаться в кабинете канцлера, проходил полную проверку чуть ли не в два десятка этапов. В верности генерала не стоило сомневаться… И все же осторожность никогда не бывает лишней. И некоторыми планами не стоит делиться ни с кем и ни при каких обстоятельствах.

Во всяком случае — пока.