Барышня с чашкой чая на блюдце оказалась симпатичной. Она явно была на года два или три старше меня, но я почему-то сразу определил ее в девчонки. То ли из-за того, что сам сидел в кресле хозяина усадьбы и всех владений рода Горчаковых и ощущал себя запредельно серьезным и взрослым, то ли из-за внешности.

Природа щедро наделила девушку и ростом, и весьма зрелыми формами, которые не очень-то скрывала одежда — но личико ее почему-то казалось юным, почти детским. Миленьким и чуть заспанным, будто его обладательница только что встала с постели и тут же принялась за работу.

Странно — Арина Степановна начинала гонять свою кухонную гвардию чуть ли не с пяти утра — за час-полтора до того, как просыпалась остальная прислуга и усадьба оживала. А девушка была не одной из горничных, а именно с кухни — судя по одежде: белоснежному переднику на белом же то ли халате, то ли платье по колено. Скорее всего, кто-то из младших поварих или совсем низкоранговая прислуга из разряда “подай-принеси”, из новеньких.

Вторая странность — обычно на кухню брали девушек… скажем так, попроще — а такая красотка вполне могла бы рассчитывать стать кем-то из домашней прислуги. А то и податься на заработки в город. Ни я, ни братья, ни уж тем более дед никогда не были ценителями полудетской “кукольной” внешности — но в Петербурге подобное наверняка пользовалось бы успехом, открывая пусть не совсем целомудренные, но зато верные пути к достатку, а то и — чем черт не шутит — в высшее сословие.

Девушка могла бы просто поставить чашку передо мной и чуть пододвинуть — но вместо этого обошла стол и оказалась совсем рядом. Так близко, что в мое плечо мягко уперлось что-то теплое… и уж точно более приятное, чем начало сегодняшнего утра.

— Чай для вашего сиятельства.

— Благодарю, — отозвался я.

Чашка уже заняла свое место — но девушка и не думала уходить. Странная пауза затягивалась и уже грозилась стать совсем неловкой, когда моей шеи вдруг коснулась маленькая ладошка. Легко, осторожно — будто бы невзначай.

— Ваше сиятельство желает… еще чего-нибудь? — негромко выдохнула девушка мне прямо в ухо. — Мне велели исполнять все, что вы только пожелаете.

Та-а-к… понятно. Арина Степановна берегла репутацию рода даже более ревностно, чем собственные владения на кухне — и уж точно даже не намекнула бы кому-то из своих на подобное. Зато бойкие девицы из простых — а порой и не только — сами частенько были не промах подобраться поближе, чтобы получить доступ к княжескому телу… А заодно и к прочим прилагающимся к нему благам.

Я мужественно держался. Организм отчаянно требовал свое, порой замечая соблазн даже там, где его и вовсе не имелось — но я слишком хорошо представлял, чего может стоить пара… неосторожных движений.

Сегодня вести себя достойно оказалось сложно вдвойне. Девушка была не в моем вкусе — но и ее голос, и движения и даже кукольная внешность буквально излучали столько мягкой покорности, что я на мгновение подумал, что нет ничего плохого в том, чтобы запереть дверь в дедовский кабинет, усадить красотку попой на документы чуть ли не государственной важности и…

— Все, что пожелаете, ваше сиятельство.

Девушка будто прочитала мои мысли — и сама устроилась на край столешницы так, что кухонная униформа обтянула округлое бедро, оставляя совсем немного простора воображению. А когда она еще и подалась вперед, пуговицы на одежде натянули ткань с такой силой, что я на мгновение удивился, как они вообще выдержали… И как выдержал я.

Нет. Нельзя. Выдыхай, Горчаков.

— Премного благодарен, сударыня. — Я осторожно отодвинулся назад в кресле. — Если что-то понадобится — я непременно велю вас позвать. А сейчас можете быть свободны.

— Да… конечно, ваше сиятельство.

На лице девушки не мелькнуло и тени разочарования. Даже наоборот — выражение стало еще более сонливым, будто она собиралась прилечь прямо здесь. И лишь ценой немалых усилий слезла со стола и развернулась ко мне спиной. То ли Арина Степановна начала годнять бедняжку еще затемно, то ли…

Когда поднос с негромким стуком ударился об пол, я почти не удивился. А через мгновение начала заваливаться и сама девушка. Обмякла, осела вниз, словно пыталась усесться на корточки и не удержалась. Потом подалась вперед, едва успев подставить локти. И перед моими глазами предстало зрелище, которое я в любой другой ситуации назвал бы в высшей степени соблазнительным.

Но сейчас что-то явно шло не так.

— Эй… — Я кое-как выбрался из дедова кресла и подхватил девушку за плечо — чтобы не приложилась лбом об пол. — С тобой все в порядке?

Развернуть ее и усадить к себе лицом оказалось не так сложно. Несмотря на аппетитные формы, весила красотка, как пушинка — да и сама еще сохранила силы помочь мне. Тело у нее, похоже, работало пока еще как следует.

А вот голова… Да, с головой у девчонки явно творилось что-то не то. Побелевшие щеки, полуоткрытый рот, в котором языку будто вдруг стало слишком тесно. И глаза — без единой мысли, два огромных бездонных блюдца, будто нарисованные на лице голубыми мелками.

Да еще и смотрящие не прямо, а друг на друга.

— Да твою ж… — выдохнул я.

Несмотря на плачевное состояние, двигалась девчонка на удивление быстро. Настолько, что не будь на мне уже привычного набора защитных плетений — вполне могла бы и успеть. Не убить, конечно — но порезать уж точно. Узкое лезвие примерно с ладонь длиной метнулось к моему горлу, прорезало рубашку на кое-как подставленной руке — и скользнуло по шее.

Магия отработала. Полыхнула так, что я сам на мгновение едва не ослеп и плюхнулся обратно в кресло. Здоровенный дедовский стол со скрипом отъехал по полу сантиметров на двадцать. Но больше всего досталось горе-убийце: девчонку отшвырнуло и приложило об стену с такой силой, что я не удивился бы, останься она лежать со сломанным позвоночником.

Не осталась. С тихим стоном поднялась, посмотрела окосевшими глазами — и снова бросилась на меня, даже не попытавшись подобрать улетевший куда-то в угол то ли нож, то ли кинжал.

В каком месте она его вообще прятала?!

Странное помешательство будто удвоило силы девчонки — но все-таки совладать Одаренным их оказалось маловато. Через три секунды я уже укладывал ее лицом в пол.

А через пять дверь в кабинет с грохотом распахнулось, и в кабинет ворвались двое: Андрей Георгиевич и дед. Последний держал в руках свою любимую трость, но будто забывал на нее опираться… Впрочем, я уже не раз замечал, что при желании старик в свои девяносто четыре может двигаться ничуть не медленнее меня.

— Что случилось?! — прогремел Андрей Георгиевич.

По кончикам его пальцев пробегали искорки — заряженные заклятья. И что-то явно посерьезнее стандартного набора из Копья, Булавы и Серпа. Грозный безопасник уже упаковался в магическую броню и теперь выискивал взглядом достойного соперника. Того, кто посмел напасть на наследника рода Горчаковых в его собственном доме.

А вот дед соображал быстрее: за несколько мгновений осмотрел весь кабинет, убедился, что сражаться уже не с кем — и взглядом захлопнул дверь… и, похоже, еще и щелкнул замком, запирая нас от новых визитеров.

— Рассказывай, — коротко бросил он.

— Кухарка. — Я похлопал вяло трепыхавшуюся девушку между лопаток. — Набросилась с ножом… пыталась ударить в шею.

— И у нее получилось?

Суда по голосу, дед был ни капельки не встревожен — скорее чуть раздосадован и, возможно, даже разочарован… Возможно, даже мной.

— Почти, — признался я. — Сработало плетение. Она еще раз на меня напрыгнула, но…

— Понятно. Переворачивай ее.

Не знаю, зачем деду вдруг понадобилось разглядывать мою несостоявшуюся убийцу — но спорить я не стал. Чуть ослабил хватку, и девчонка сама перекатилась на спину, едва не заехав мне коленом. Рывком села и, не издав ни звука, снова потянулась ко мне.

Остальные для нее и вовсе будто не существовали.

— Понятно, — повторил дед.

И, протянув руку, коснулся лба девчонки кончиками пальцев. Та ту же перестала вырываться и обмякла. Не потеряла сознание — просто успокоилась, разом потеряв интерес и ко мне, и к кровопролитию в целом… и вообще — во всему.

— Тащи ее сюда. — Дед взглядом указал на диван у стены, а сам опустился в кресло. — Сейчас разберемся.

— Не сомневаюсь, — пропыхтел я, отрывая от пола фигуристое тело кухарки-убийцы. — Только для начала, может, объяснишь, что именно тебе понятно?

— Для начала надо убедиться. — Дед махнул рукой. — Да и неплохо бы научить тебя ковыряться в чужих головах… раз уж подвернулся случай. Крайне полезное умение.

— Но не для всех. — Я пристроил девушку на диван. — У меня ведь нет особых способностей менталиста.

— Ну… лично я склонен думать, что значение врожденного таланта в таких вопросах сильно переоценено. — Дед пожал плечами. — И к тому же почти уверен, что талант у тебя все-таки есть.

— И почему же?

— Достаточно понаблюдать за тем, что происходит вокруг тебя. Конечно, многое можно списать на незаурядную волю или удачу, но все же… — Дед на мгновение задумался. — Тебе никогда не приходилось замечать, что люди делают то, что ты них хочешь? Или напротив — не делают то, что было бы для тебя нежелательно. Не замечают, смотрят в другую сторону… игнорируют очевидное?

Да, такое я определенно наблюдал. Хотя бы в те дни, когда бродил с Серегой по рабочим окраинам, нарядившись в старые брюки и потрескавшуюся кожанку из Настасьиной мастерской. Маскировка получилась неплохая, но мое лицо нередко мелькало на газетных разворотах. А никто из новых знакомых ни разу не заметил, что Павел Корчагин удивительно похож на юного князя Горчакова.

— Припоминаешь? Подобное почти всегда указывает на спящие способности менталиста. — Негромкий деда прервал мои размышления. — И нынешняя ситуация вполне подходит, чтобы их разбудить.

— Как пожелаешь, — поморщился я. — И как же мне это сделать?

— Просто загляни ей в голову… Сейчас это вряд ли будет так уж сложно. Только подойди поближе. — Дед поднял трость, указывая на девушку на диване. — Когда есть телесный контакт, получается намного проще.

Интересно, Гижицкая поэтому всегда старалась держаться ко мне… поближе?

Я шагнул вперед и опустился перед пленницей на одно колено. Сначала взял за руку, но потом решил, что уж если налаживать телесный контакт, то с хранилищем воспоминаний напрямую: обхватил голову, развернул к себе и попытался поймать взгляд — но безуспешно.

Глаза девчонки все еще предпочитали смотреть не на меня, а друг на друга.

— Не обращай внимания, — вполголоса посоветовал дед. — Это неважно… просто загляни внутрь.

И я заглянул. Сначала ничего не происходило, и я на мгновение даже успел почувствовать себя идиотом, но потом откуда-то появились картины. Смазанные, нечеткие — но слишком уж похожие на правду, чтобы я их просто придумал.

Дверь дедова кабинета. Коридор. Лестница, потом кухня… похоже, я “отматывал” воспоминания девчонки в обратную сторону. Арина Степановна. Улица, усадьба, задняя дверь вдалеке. Ворота, молодой охранник… симпатичный. Потом дорога, заборы. Елизаветино — явно недалеко, если уж шла пешком. Калитка, высокий человек в шляпе и черном плаще. Не из местных, одет, как городской, что-то говорит…

Лица незнакомца я разглядеть так и не смог — девчонка глухо застонала и откинулась на спинку дивана. Поток воспоминаний прервался, а я так и не выудил оттуда ничего по-настоящему ценного.

— Дальше можешь не стараться. — Дед со вздохом опустил кончик трости на пол. — Подчистили.

— Подчистили? — уточнил я. — Кто?

— Менталист, конечно же. Кому еще, по-твоему, под силу заставить кухарку прыгать с ножом на своего господина. А потом забыть все лишнее… или вообще все. — Дед покачал головой. — Даже я не смогу вытянуть из больше, чем удалось тебе.

— Блок? — В голову тут же полезли не самые приятные воспоминания. — Похоже на работу мастера.

— Нет. Не похоже, — отрезал дед. — Мастеру не пришлось бы рисковать и появляться в Елизаветино. И он бы уж точно смог сделать так, чтобы девочка не превратилась в ходячий овощ… Даже удивительно, что Арина Степановна сама не заподозрила неладное.

— Она отвечает за кухню, а не за сохранность моей жизни и здоровья, — проворчал я. — Не так ли, Андрей Георгиевич?

Замороченная менталистом убийца подобрался ко мне вплотную. И даже нанесла удар… почти достигший цели. В приличных домах за такое всю службу безопасности непременно подвесили бы… за одно место.

Но дед моего праведного мнения почему-то не разделял.

— Как ты думаешь — сколько у бедной девочки с ножиком было шансов справиться с Одаренным твоего класса? — с ухмылкой поинтересовался он.

Я задумался — но только на мгновение. Ответ лежал буквально на поверхности.

— Ни одного. — Я покачал головой. — Даже самого крохотного. Даже не обвешай ты меня охранной магией, как елку на Новый год.

— Именно, — кивнул дед. — Так что на твоем месте я бы сейчас думал вовсе не о том, каким именно образом следует покарать провинившегося Андрея Георгиевича.

Похоже, мне только что указали мое место. Дед позволял мне вести многие дела самостоятельно, доверил огромные капиталы и целую кипу ценных бумаг. Даже уступил на целое утро собственный кабинет — но право устраивать разнос старым вассалам и слугам я пока еще не заслужил.

— А о чем тогда?

— О том, кто мог сделать такое. — Дед задумчиво покрутил трость пальцами. — И зачем.

— Опытный менталист. — Я скосился на застывшую без движения на диване девушку. — Вряд ли такое под силу многим. И достаточно просто…

— Пара десятков человек, — вздохнул дед. — Из тех, кто вспомнился сразу. И примерно втрое больше, если хорошенько подумать… И это только в столице.

— Вы уверены? — молчавший все это время Андрей Георгиевич, наконец, подал голос. — Все-таки забраться в чужое сознание…

— Забраться — да, — буркнул дед. — Заставить обычного человека сделать что-то несложное куда проще. Особенно если не боишься превратить его мозги в кашу. Эта девочка уже точно не расскажет ничего. Ни мне, ни самому Багратиону… Вряд ли она вообще теперь сможет говорить.

— Так это… необратимо? — поморщился я.

— Вероятнее всего. Так что теперь ей прямая дорога в желтый дом… сожалению. — Дед сердито сдвинул брови. — Кто-то решил тебя предупредить.

— Предупредить?!

Руки сами собой сжались в кулаки. Я уже не раз влипал в истории и пострашнее, но с такой подлостью еще не сталкивался. Я в первый раз видел девушку, которая просто оказалась не в том месте и не в то время. Не знал даже ее имени, но сама мысль, что кто-то может сотворить подобное с человеком из одного только желания мне насолить, вызывала желание убивать.

Особенно если речь шла о слуге рода.

— Я бы сказал “припугнуть”, но это не так уж просто сделать, — проговорил дед. — Так что можешь считать это особенно мерзком способом нагадить нам под калитку. И намекнуть, что кое-кому лучше не прыгать выше головы.

Определенно — мне. Куракин погиб, заговорщики понесли потери, от которых вряд ли смогут оправиться. А за последние полтора месяца Багратион так крепко прижал всех инакомыслящих, что они боялись даже пикнуть… Но врагов у меня меньше не стало. Скорее наоборот.

— Ты знаешь, кто из столичной знати может быть тобой недоволен? — поинтересовался дед. — Настолько, чтобы сделать такое?

— Нет. — Я мрачно усмехнулся. — Проще перечислить тех, кому я нравлюсь.

— И неудивительно. В последнее ты сделал многое из того, что вряд ли одобрят даже наши ближайшие союзники. Освободил крепостных в Елизаветино, оплатил обучение почти сотне человек… Скупил за бесценок чуть ли не треть всех фабрик в Петербурге, нанял людей и, что куда важнее, как будто даже обеспечил их работой. — Дед явно не собирался меня хвалить, но на мгновение показалось, что в его голосе проскальзывают нотки гордости. — И раньше всех прибрал к рукам патенты, за которые теперь готовы платить чуть ли не сотни тысяч золотом. Не говоря уже о твоей роли в подавлении мятежа и особом расположении самой государыни и…

— Государыня! — Я подпрыгнул, как ужаленный. — Сколько сейчас времени?!

Охрану мне все-таки отрядили. И моторы в княжеском кортеже вряд ли были немногим слабее того, что прятался под капотом нового Настасьиного творения. Да и водители наверняка не хуже меня — и уж точно куда опытнее. Но где-то километров через двадцать от Елизаветино я перестал видеть их в зеркалах — даже вдалеке.

Неудивительно: это я, а не мои сопровождающие опаздывали на встречу с самой государыней императрицей. Не то, чтобы я совсем не глядел на часы, но сначала беседа с Ариной Степановной заняла чуть больше положенного времени, потом появилась Воронцова… а потом меня пытались убить — так что собираться пришлось в буквальном смысле бегом.

Дорогу до города я буквально пролетел, да и на центральных улицах несся, как угорелый. Выскакивал на встречную полосу, ломился на красный, сигналил, собирая проклятья водителей, чудом не попался городовым…

И все равно опоздал. Минут на десять, не больше — но и это, конечно же, было совершенно недопустимо и вопиюще безобразно. Государыне уж точно не пристало дожидаться наследника княжеского рода, который едва перевалил порог совершеннолетия… Даже если тому полагалась награда, чин и особая благодарность.

Багратион вышел аж к самой лестнице — видимо, напомнить мне обо всем этом. Впрочем, вид у его светлости был не то, чтобы раздосадованный или возмущенный — скорее любопытный и до неприличия хитрющий. Будто он знал наперед весь расклад и всю беседу до последнего слова — и теперь готовился понаблюдать за занятным зрелищем.

И наверняка так оно на самом деле и было.

— Кем ты себя возомнил? — поинтересовался Багратион. — Британской рок-звездой?

Особого недовольства в голосе я не услышал — хоть его светлость определенно заметил, что одевался я буквально на ходу и в то, что подвернулось под руку. И если узкие темно-серые брюки с ботинками и рубашка смотрелись вполне прилично, то короткая куртка из кожи явно не слишком-то годилась для аудиенции с ее величеством.

Но каяться я все равно не собирался.

— Скорее уж американской. — Я стащил куртку и закинул через плечо. — Англичане сейчас предпочитают строгие костюмы. Даже на сцене.

— И тебе следовало бы у них поучиться, — усмехнулся Багратион. — И отнестись к происходящему серьезнее.

— Серьезен, как никогда, ваша светлость. В приглашении указали, что встреча будет приватной и неформальной.

— И все же это встреча с самой государыней императрицей. — Багратион чуть нахмурился и покачал головой. — Постарайся вести себя прилично, Саша.

— Разумеется, — отозвался я. — Я не слишком сильно… задержался?

— Ты опоздал. — Багратион погрозил мне пальцем. — А вот ее величество, на твое счастье — задержалась. Пойдем.

Я покорно двинулся следом за его светлостью. Вверх по лестнице, направо — и в коридор. Здесь мне приходилось бывать — раза два-три. На больших мероприятиях, устроенных государыней, еще с родителями. Все вокруг казалось не то, чтобы знакомым, но каким-то обычным, хоть и роскошным. Будто я попал не в святая святых всей Империи, а в самый обычный дворец, принадлежащий знатной и богатой семье… только огромный. Мы шли куда-то, поворачивали — а коридоры и не думали кончаться. Похоже, Багратион по каким-то одному ему ведомым причинам вел меня не самым коротким путем.

И я не успел заметить, как все вокруг изменилось. Роскошь вокруг не то, чтобы исчезла, но как-то выцвела и поубавилась. Стены чуть сошлись — будто коридоры вдруг стали уже. Хотя скорее дело было в свете: почти все окна плотно прикрывали занавески. И если раньше вокруг то и дело мелькала то прислуга, то офицеры в форме, то придворные — то за последние пару минут мы не встретили почти никого. Кругом царила тишина: даже наши с Багратионом шаги глушили толстые ковры на полу.

Похоже, ее величество не любила шум, суету и слишком яркий свет.

Мы явно почти добрались и уже шли по личным покоям государыни — вот так, запросто, без лишних вопросов или охраны на каждом шагу. Целое крыло на третьем этаже дворца будто вымерло, словно никого здесь вовсе не заботил вопрос безопасности ее величества.

Но только на первый взгляд. Стены были буквально увиты сторожевыми и охранными плетениями, из которых я кое-как разобрал от силы половину, а за любой из неприметных дверей вокруг вполне мог скрываться целый взвод вооруженных до зубов жандармов.

Но Багратион открыл передо мной ту, в которой нас ожидал уже накрытый к позднему завтраку столик. Три кресла явно ручной работы вокруг, какое-то экзотическое растение в горшке в углу и книжный шкаф. Диван у стены напротив — и все. Комната запросто вместила бы вдвое больше мебели но, похоже, использовалась исключительно для таких вот камерных… посиделок.

Я обратил внимание, что булка, сыр и ветчина к столу были уже нарезана, сладости — поданы и даже чай — разлит по изящным фарфоровым чашечкам. Похоже, в тайне от прислуги решили держать не только ход, но и сам факт встречи. И кто-то — вероятнее всего, сам Багратион — решил, что абсолютная секретность — превыше и важнее всего.

Настолько, что ее величеству придется пить остывший чай.

Впрочем, государыня не заставила себя ждать. Не успел я устроиться в кресле, как дверь распахнулась, и я еле заставил себя степенно подняться — а не вскочить и тут же вытянуться по стойке “смирно”, как тогда, в Пятигорске. Багратион уже был на ногах, и именно ему полагалось первым приветствовать ее величество. Я только через несколько мгновений сообразил, что они наверняка уже виделись сегодня — и мой черед проявить учтивость уже наступил.

— Ваше императорское величество. — Я шагнул вперед и поклонился. — Рад видеть вас.

— Могу сказать то же самое, — улыбнулась государыня. — Вы очень… стильно выглядите, князь.

Мне показалось, что Багратион за моей спиной едва слышно выдохнул. Ее величество вряд ли стала бы устраивать кому-то из нас разнос за то, что я явился без галстука и пиджака. Но даже оставленная на вешалке у входа куртка, похоже, показалась ей чем-то скорее забавным, чем неподобающим.

Сама государыня выбрала для аудиенции простой, но строгий костюм: туфли на небольшом каблуке, узкую юбку и темный приталенный пиджак, чем-то неуловимо похожий на китель военного. Высокая прическа, простые серьги, минимум косметики — и все. Наверное, мне полагалось сделать какой-то комплимент, но я так и не придумал ничего оригинального — только молча приложился губами к протянутой для поцелуя руке и продолжил:

— Для меня огромная честь…

— Оставьте эти формальности, князь. — Государыня с мягкой улыбкой указала на кресло. — Понимаю, что сегодняшнее событие сложно назвать чем-то привычным, но я надеялась увидеть не только наследника рода Горчаковых и военного, но и друга.

Военным я уже не являлся — ни формально, ни фактически. И все же государыня это упомянула — видимо, чтобы еще раз подчеркнуть мои боевые заслуги… Хороший знак.

— Можете не сомневаться — так оно и есть. — Я еще раз поклонился и, дождавшись, пока все остальные сядут, тоже опустился в кресло. — Ваше величество всегда были благосклонны к роду Горчаковых.

— И вы всегда отвечали мне взаимностью, — кивнула государыня. — Даже в самые непростые времена… Вы ведь знаете, почему я желали видеть вас, князь?

— Хочется верить — чтобы оказать мне особую честь… в том числе. — Я изобразил самую любезную улыбку из всех, на какие был способен. — Но о других причинах я могу только догадываться.

— Мне известна ваша роль в захвате немецкого крейсера, — сказала государыня. — Как и во многих других событиях, которые сложно назвать приятными… ж сожалению. И вы, конечно же, получите награду и орден по классному чину капитана гвардии — большего не смогу предложить даже я, хоть ваши поступки этого и заслуживают.

— Благодарю, ваше величество. — Я склонил голову. — Но на самом деле моей заслуги во всем этом не так…

— Любезности ни к чему, князь. — Государыня махнула рукой. — Нас всех ждут непростые времена, и я просто не могу оставить без внимания того, перед кем в долгу вся Империя.

— Напротив — это я лишь выполнял свой долг, — отозвался я. — Мой род всегда служил государству и короне — как и я сам.

— Насчет вас у меня нет никаких сомнений князь. Но вот ваш дедушка… — Государыня пристально посмотрела мне в глаза. — Горчаков-старший всегда отличался мыслями и высказываниями, которые никому другому и вовсе не сошли бы с рук. Он десятки лет верно служит государству — но уж точно не моему роду.

Мне вдруг стало неуютно. И не только потому, что до ее величества вполне могли дойти слухи, что полтора месяца назад дед чуть не утопил в Неве весь центр столицы, Зимний и саму государыню с наследником. Вряд ли она забыла и то, что древние рода творили в январе, верша суд направо и налево без высочайшего дозволения. Так или иначе, за своенравным дедом за неполную сотню лет наверняка накопилось достаточно прегрешений перед короной.

Не пришлось бы за них отвечать внуку — прямой сейчас.

— Род Романовых, государство и корона, — осторожно проговорил я. — Разве они не связаны? Разве для любого честного дворянина это не одно и то же?

— Нет, это не одно и то же… особенно для вашего дедушки. — Государыня невесело усмехнулась. — Но я позвала вас не для того, чтобы вспоминать былые обиды. Вам известно, что сейчас происходит в стране, князь?

— Более или менее. — Я пожал плечами. — Мятеж Куракина подавлен, сам генерал мертв, а его союзники понесли заслуженное наказание… или вот-вот понесут. Гвардейские полки частично расформированы, а его светлость Петр Александрович, — Я скосился на Багратиона, — получил от вашего величества особые полномочия. Заговорщики больше не представляют опасности.

— Может быть. — Государыня покачала головой. — Но это не значит, что врагов совсем не осталось. Гвардия не была самой грозной силой в руках Империи — но с этой силой приходилось считаться. А теперь… Пока я могу рассчитывать только на древние рода — и многие непременно воспользуются этим, чтобы упрочить собственное положение.

И — снова неуютно. Нет, государыня пока еще никого и ни в чем не обвиняла — но увесистый булыжник, брошенный ею, явно летел в мой огород.

— Союзы, наращивание капиталов, скупка земель… и не только земель. — Государыня склонила голову чуть набок. — Если меня не обманывают, сейчас вашему роду принадлежит больше фабрик и заводов, чем любому другому. И несколько патентов на оружие и машины подобные тем, что мы уничтожили прямо под стенами дворца.

— Разумеется, — кивнул я. — Весна показала, что привычный всем нам мир изменился. Одаренные больше не господствуют на поле боя единовластно. А значит, армии потребуется новое вооружение — и совсем скоро. И когда ваше величество пожелает — мы с готовностью предоставим…

— …Оружие, — закончила за меня государыня. — Не сомневаюсь, князь. Но до меня дошли слухи, что вы собираетесь вооружить не только армию, но и людей рода.

— Я всего лишь пользуюсь законным правом, которое мои предки наследовали несколько столетий. Не знаю, о чем болтают злые языки — но у меня и в мыслях не было создать свою собственную армию… Хотя бы потому, что подобное просто-напросто не по карману даже Горчаковым, — усмехнулся я. — Ваше величество куда лучше меня знает, сколько стоит содержать полк солдат.

— Охотно верю, князь. — Государыня на мгновение задержала на мне взгляд — и потянулась за чаем. — Вам наверняка известно, что Госсовет недавно предложил закон, строго регламентирующий положение и численность службы безопасности и личной охраны родов. И я собираюсь его принять.

Конечно же, я слышал — от деда. Только никто из нас пока не знал, кому именно принадлежала идея: то ли Одаренным аристократам, которые не могли себе позволить нанять много людей, то ли Багратиону… А может, и самой государыне — она-то уж точно вряд ли желала появления у родов личной гвардии.

— Не сомневаюсь. — С готовностью закивал я. — И мы с дедушкой всецело вас поддерживаем. В нынешние времена не стоит оставлять свои владения без охраны, но защиту государства все-таки должна обеспечивать армия. Мне же вполне хватит и сотни-другой человек… не более.

И еще столько же — у будущего мужа Воронцовой, кто бы им ни стал. И у Андрея Георгивича — в соответствии с баронским титулом. И у каждого из вассалов деда — даже если всю эту ораву придется содержать на деньги рода. Итого — не меньше тысячи-полутора бойцов уже через полгода. А если еще и усилить их панцерами и бронеавтомобилями…

Но об этом ее величеству знать не обязательно.

— Сто человек… рота, — задумчиво проговорил Багратион. — Действительно, не такая уж и грозная сила. Но могу я полюбопытствовать — для чего это нужно?

— Вашей светлости не хуже моего известно, чего стоит кучка преданных людей в нужном месте. И в нужное время. — Я выдержал взгляд Багратиона, не шелохнувшись. — Тогда, на “Бисмарке”, нам повезло. Но в следующий раз может и не повезти — и я хочу быть готовым. Чтобы мне или даже вам не пришлось действовать в интересах страны и короны в одиночку.

— Страны и короны? — Государыня опустил чашку обратно на столик. — Или все-таки в интересах фамилии Горчаковых?

Я подобрался. Если все, что ее величество говорило раньше, могло быть и безобидным намеком, то это тянуло чуть ли не на полноценное обвинение. Не в государственной измене, конечно…

Но проглотить такое — почти то же самое, что самолично признать вину!

— Интересы фамилии Горчаковых всегда были неотделимы от интересов короны, — твердо проговорил я. — И я искренне желаю, чтобы так было и впредь… Ваше величество.

Отповедь, похоже, сработала: государыня несколько мгновений пристально смотрела на меня — и все же не выдержала и первая отвела взгляд. Багратион едва слышно вздохнул. Не знаю, чего он ожидал и чего хотел от всего этого, но оно явно не доставляло ему удовольствия.

— Как и я, князь. — Государыня устало вздохнула. — И все же не могу не сказать, что многое из того, что вы сейчас делаете, кажется мне сомнительным и даже опасным. За последний месяц Горчаковы наняли сотни, если не тысячи человек. Рабочих, отставных полицейских, солдат, уволившихся из гвардии… даже офицеров.

— Не вижу в этом ничего дурного. — Я пожал плечами. — Мне нужны люди, а людям — работа.

— А сколько из этих людей не так давно вышли на улицы города с оружием в руках? Сколькие так или иначе связаны с народовольцами или с покойным Куракиным? — Государыня нахмурилась и чуть подалась вперед. — Вы задумывались об этом, князь?

— Разумеется, ваше величество, — кивнул я. — Но не в моих силах беседовать с каждым, чтобы выявить вольнодумцев. Я знаю, что многие из столичной знати готовы закрыть свои фабрики — лишь бы не дать вчерашним бунтовщикам заработать свои детям на кусок хлеба. Одаренные уже полтора месяца отыгрываются за одну единственную ночь, и пустят по миру тысячи людей за прегрешения кучки обезумевших террористов-радикалов.

— Кучки террористов?! — не выдержала государыня. — Вы сами видели, что тогда творилось и стен дворца, князь — и это мало напоминало… кучку террористов.

— Но все-таки было ею, ваше величество. — Я заговорил совсем тихо и осторожно, чтобы не вызвать бурю. — Террористы всегда остаются всего лишь преступниками, и совершенно неважно, сколько их — один, десяток, сотня или целая тысяча. Нельзя судить целое сословие за поступки отдельных его представителей… Я прекрасно понимаю, что Империи сейчас нужна крепкая рука. — Я сделал паузу и уже чуть громче закончил: — Но не меньше ей нужны милосердие и благоразумие.

Несколько мгновений мы все сидели молча. Не знаю, удалось ли мне хоть немного переубедить государыню — но больше она не возражала. Зато вместо нее вдруг заговорил Багратион.

— Узнаю дедову школу, — усмехнулся он. — Горчаков-старший всегда отличался незаурядными ораторскими способностями… Правда, он-то скорее призывал бы к массовым казням.

— Я — не мой дедушка. — Я вложил в голос столько льда, сколько смог. — И уж точно не собираюсь карать всех подряд. Вряд ли хоть кто-то из вас считает, что в Петербурге пролилось еще недостаточно крови.

— Конечно же, вы в чем-то правы, князь. — Государыня отвела взгляд и откинулась назад. — Но, как бы то ни было, уже скоро с этим придется разбираться не мне.

Наверное, мне стоило тут же задать вопрос — или наоборот, учтиво молчать, позволяя ее величеству объяснить столь… странные слова. Но вместо этого я с размаху опустил обе ладони на подлокотники кресла. В голове тут же родилось с десяток версий — и одна была хуже другой.

— Вижу, вы удивлены, князь. — Государыня улыбнулась одними уголками губ. — Знаю, это может прозвучать малодушно или даже нелепо — но мне уже довольно много лет. Я не унаследовала от предков могучего Дара — подобно вам или Петру Александровичу. Я даже не урожденная Романова, как вы знаете… И женщина — в конце концов.

— Что вы хотите сказать? — тихо спросил я.

— Похоже, мне пора оставить престол сыну. — Государыня задумчиво посмотрела куда-то в сторону. — Раньше это означало бы пойти на поводу у заговорщиков и фактически отдать им страну. Но сейчас… Я совершила слишком много ошибок — и слишком много стало недовольных. Павел — тот правитель, который устроит и армию, и аристократию и даже народ.

— Ее величество отречется от престола в пользу наследника. Где-то через полгода или чуть больше, — негромко пояснил Багратион. — Это уже решено. Но знают пока лишь немногие… и ты в их числе.

— Павел еще молод — даже моложе вас, князь. Но он уже достаточно взрослый и разумный юноша, чтобы принимать верные решения. Особенно если рядом с ним будут достойные друзья и советники. — Государыня чуть прищурилась, будто просвечивая меня взглядом. — И поэтому я решила, что вам пора познакомиться лично… Впрочем, он и сам просил об этом.

— Сам? — Я не поверил своим ушам. — Наследник Павел желает меня видеть?!

— И прямо сейчас, — кивнула государыня.

Ее взгляд на мгновение затуманился — вряд ли ее величество была сильным менталистом, но дотянуться до родного сына, похоже, сумела без особого труда… Или он и сам уже давно ждал знака буквально за углом. В коридоре раздались негромкие шаги, и через мгновение дверь распахнулась.

Я должен был вскочить, поклониться, обратиться к наследнику престола по полному титулу… в общем — соблюсти все подобающие для столь важного события ритуалы. Но вместо этого смог только неуклюже вывернуть голову — так, что шея захрустела — выпучить глаза и сидеть, бесконечно долго сидеть без движения, будто оцепенев.

— Ч… что?.. — кое-как выдавил я.

И одними губами добавил еще несколько слов — из тех, что произносить в обществе особ королевской крови ни в коем случае не стоило.

— Представь себе… Не ожидал?

Невысокий щуплый парнишка прикрыл за собой дверь — и тут же подпер ее спиной, застыв в картинной позе. Видимо, от всей души наслаждался произведенным эффектом.

А я… я молча таращился. На тощие руки, сложенные на груди, на лицо, которое много месяцев подряд наблюдал чуть ли не каждый день. Знакомое — но одновременно чужое. Изменился только цвет волос — с белесо-светлого на темный, который, похоже, и был настоящим, доставшимся наследнику российского престола от рождения.

А чуть крючковатый нос, тонкие губы, невыразительные глаза и даже вечная недовольная складка между ними — остались прежними. Как и выражение лица, с которым на меня смотрел его императорское высочество великий князь Павел Александрович Романов.

Недавно произведенный в унтер-офицерский чин господин юнкер Артем Волков.

Чингачгук.

— Признаюсь — не ожидал… ваше высочество.

Я все-таки заставил себя как-то отлипнуть от кресла, подняться и изобразить положенный по этикету поклон. Настолько неуклюжий и деревянный, что Чингачгук не выдержал и улыбнулся. Вид у меня, похоже, был настолько обалдевший и потерянный, что даже государыня негромко захихикала… Прямо как гимназистка, услышавшая неприличный анекдот. Один Багратион сохранил хоть что-то похожее на серьезность.

Что наверняка ничуть не мешало ему в глубине души искренне забавляться происходящему.

Но больше всех потешался, конечно же, Чингачгук. Он явно рассчитывал вогнать меня в ступор — поэтому даже оделся совершенно неподобающе. Государыня и Багратион были в костюмах, я — хотя бы в рубашке с брюками, а венценосный индеец напялил самые обычные кеды, джинсы и футболку на пару размеров больше нужного — будто находился не на встрече чуть ли не государственного значения, а дома.

Впрочем, почему — будто? Чингачгук и был у себя дома — в императорском Зимнем дворце.

— Думаю, у вас очень много вопросов, князь, не так ли? — негромко поинтересовалась государыня.

— Да… пожалуй. — Я скосился на Багратиона, уже опустившегося обратно в кресло. — Еще как много.

— События, исход которых вы наблюдали полтора месяца назад, начались очень давно. Семена заговора созревают долго… А может, это мы были слишком слепы и неосторожны, чтобы увидеть измену у себя под носом — ведь это порой непросто. — Государыня невесело вздохнула. — Особенно когда ее зараза касается умнейших и достойнейших и прикрывается разговорами о благе Империи.

Смерть родителей. Потом — авария, которая едва не стоила жизни мне самому. Дуэль, гибель Кости… Дед уже говорил мне об этом: что бы ни творилось тогда, почти год назад — началось оно гораздо раньше.

— Но уже летом стало понятно, что в стране готовится что-то страшное. То чего не случалось уже очень давно, — продолжила государыня. — Разговоры о том, что я должна отречься в пользу Павла велись шепотом намного раньше, чем их посмели начать прямо на заседании Госсовета. И мой сын слышал их куда чаще, чем мне бы хотелось.

Чингачгук едва заметно поморщился. Одному Богу известно, что происходило здесь, в личных покоях императорской семьи год или два назад — но воспоминания, похоже, были не самыми приятными.

— Павла сложно назвать легковерным, но я все равно решила уберечь его и от опасности, и от дурного влияния. — Государыня посмотрела на Чингачгука и мягко улыбнулась. — А еще ему не помешало бы своими глазами увидеть то, о чем раньше только восторженно слушал. Не сомневаюсь, первый курс пехотного училища стал для моего сына ценным уроком.

Скорее уж наказанием — хоть государыня и не говорила об этом прямо. То ли за проступок, то ли за неосторожно сказанное слово… а может, и за что похлеще. Да чего уж там — я и сам загремел во Владимирское вовсе не за хорошее поведение.

Или все-таки потому, что Багратиону был нужен на первом курсе свой человек — приглядеть за наследником Романовых?

Его светлость говорил о будущей военной элите, о полезных знакомствах и настоящей дружбе, которые юнкера приобретают в стенах военного училища. Но о подобном я, конечно, даже не догадывался. А вот Багратион с его опытом вполне мог заранее просчитать, что своенравный Павел непременно нарвется на неприятности. А я — рано или поздно окажусь поблизости. И тогда…

— Порой проще всего спрятать что-то важное, положив на видное место. — Багратион усмехнулся и сложил руки на груди. — Я лично маскировал Дар наследника. И, похоже, мне удалось сделать это достаточно хорошо, чтобы провести даже умнейших… Не так ли, князь?

Прятали не только Дар. С лицом Чингачгука… то есть, Павла, тоже сделали что-то странное. Я даже представить не мог, что за плетение Багратион использовал для такого эффекта, но дело было точно не изменившемся цвете волос. Черты остались прежними — теми же самыми, что порой мелькали то в газетах, то на экране телевизора, но что-то подсказывало: наверняка до снятия заклятия наследника не узнала бы даже родная мать.

— Меня вы уж точно провели, — честно признался я. — А кто-нибудь из командования… ротный?

— Никто. — Государыня покачала головой. — Даже при дворе знали буквально несколько человек, самых близких. Я не думала оставлять Павла в училище дольше, чем на пару месяцев, но…

— …но потом даже там стало куда безопаснее, чем в этих стенах. — Багратион мрачно усмехнулся. — Да и сам наследник не пожелал оставлять товарищей.

Я посмотрел на Павла, и тот отвел глаза и как будто даже чуть покраснел. Не знаю, сколько на самом правды было во всей этой истории, но с одним не поспоришь: что и когда бы ни случилось, в училище наследнику уж точно ничего не угрожало.

Во всяком случае, пока мы всем личным составом не отправились брать на абордаж “Бисмарк”.

— Наверное, я должен принести извинения, — пробормотал я. — За то, что подверг жизнь его высочества опасности.

— Вы ведь не знали, князь. — Государыня пожала плечами. — На вас нет никакой ответственности… А вот моему сыну не помешало бы почаще вспоминать, что его жизнь и здоровье куда важнее для страны, чем умение стрелять из винтовки.

— Я велел ему оставаться на берегу, ваше величество. — Багратион смущенно отвел взгляд. — Но он не…

— Можете не рассказывать. — Государыня махнула рукой. — Я хорошо знаю собственного сына… Впрочем, хватит об этом. Павел желал говорить с князем Александром с глазу на глаз. Вы ведь не возражаете?

— Нет… Нет, конечно же. — Я развернулся к столу и поклонился. — Ваше величество… ваша светлость.

Не то, чтобы удивление уже успело полностью пройти, но когда дверь с нами с Павлом закрылась, я почувствовал что-то вроде облегчения. Конечно, тот, кто шагал по коридору со мной рядом раз и навсегда перестал быть юнкером по прозвищу Чингачгук, но все-таки остался ровесником, однокашником и товарищем… хотелось бы надеяться, во всяком случае.

— Выдохни, княже. — Павел ткнул меня локтем в бок. — Я даже удивился, что ты раньше меня не раскусил. Ты ж у нас голова…

Голова, да не очень… Я продолжал выуживать из памяти все, что могло выдать скрытого первоклассной магией Одаренного. Темные у корней волосы, знание английского — уж точно незаурядное для обычного выпускника гимназии. И, конечно же, совершенно невозможные для простолюдина упрямство и гонор, сделавшие Чингачгука единственным на курсе “красным” юнкером… Да уж, теперь все вставало на свои места: великому князю и наследнику престола уж точно не к лицу было терпеть лютый цук и жить по традициям славной пехотной школы.

Но вспоминал я и другое: в училище “дядьки” не давали молодых в обиду, да и сами первокурсники держались дружно. Я в первый же день вступился за Павла — а тогда еще вчерашнего гимназиста Артема Волкова. Мы не раз и не два лупили Куракинских, шли бок о бок к “Бисмарку” — и сражались вместе. Князь Горчаков сделал достаточно и для Империи, и для наследника престола лично.

Но тот же князь Горчаков никогда не был чужд суровых казарменных шуток. А как-то раз в Пятигорске перед отбоем тайком засунул под одеяло наследнику вымоченный в воде кожаный ремень — и потянул, когда его высочество задремал. Местные тогда уже чуть ли не неделю пугали нас рассказами о змеях…

В общем, наследник верещал на весь лагерь и подпрыгнул вместе с одеялом под самый верх палатки. А сиятельный князь Горчаков ржал, как ненормальный, пока не получил по лбу какой-то книжкой.

И сейчас бы предпочел, чтобы никто больше не вспомнил об этом досадном событии.

— Ваше высочество, — Я повернулся к шагавшему рядом Павлу, — вы ведь могли рассказать и раньше… хотя бы мне и господину юнкеру Бецкому. Или позже, когда мы захватили училище.

— Ага. Сам-то подумай: белобрысый первокурсник вдруг заявляет, что он — наследник престола великий князь Романов. — Павел рассмеялся. — Да ротный бы решил, что я тронулся умом — и посадил бы меня под замок.

— Может быть, — кивнул я. — Но тогда вам не пришлось бы рисковать жизнью и…

— Хватит уже выкать! Я же тебе не мать и не министр какой-нибудь. — Павел махнул рукой. — Только индейцем больше не называй, княже — а не то на каторгу отправлю… Достали уже.

— Ну простите, ваше краснокожее высочество! — Я все-таки рискнул ввернуть шпильку. — Кто бы мог подумать, что вас… что тебя засунут во второсортное пехотное училище?!

— Второсортное — это еще мягко сказано, — усмехнулся Павел. — Ладно. Пойдем хоть посмотришь, как я живу.

Комната наследника российского престола мало напоминала мою собственную — и отличалась не только размерами… раз этак в десять. Дед наверняка вполне мог бы позволить окружить каждого из своих наследников не меньшей роскошью. Но, видимо, в роду Горчаковых испокон веков было принято растить юных князей в хоромах… поскромнее.

Впрочем, после беглого взгляда на обитель Павла я бы даже назвал свою комнату аскетичной. Да чего уж там — монашеской кельей, в которую едва-едва влезла бы огромных размеров кровать у дальней стены. Письменному столу из темного дерева позавидовал бы даже дед. Одних книжных шкафов было штуки четыре — и четверть полок занимали модельки автомобилей. Изящными, явно ручной работы… похоже, его высочество был заядлым коллекционером.

Игрушек почти совершеннолетнему Павлу уже не полагалось по возрасту, но здоровенный рыцарский доспех в углу явно служил не только для украшения… когда-то. Нагрудник из толстого металла покрывали вмятины и царапины, а в паре мест зияли сквозные дыры диаметром с палец. Его высочество явно не стеснялся отрабатывать на металлическом гиганте боевые заклятия — а может, и вовсе палил в безответного рыцаря из чего-то огнестрельного.

Единственное, чем наши с ним комнаты были похожи — постеры на стенах. Какие-то супергерои из американских комиксов, автомобили, голливудские актрисы и актеры с ослепительными улыбками, в которых кто-то — не иначе сам хозяин — закрасил чернилами парочку передних зубов.

И полуголые красотки — куда же без них.

— Ну как? — поинтересовался Павел. — Нравится?

— Ну… точно не наш дортуар. — Я еще раз огляделся по сторонам. — Тут можно целую роту поселить.

— Ага. Давай, устраивайся.

— Куда?

— Куда хочешь. — Павел прямо в кедах плюхнулся на кровать, разом утонув в подушках чуть ли не целиком. — Если хочешь “Колы” — возьми в холодильнике. Он за столом, внизу.

Еще и холодильник… Мы с братьями о таком даже не мечтали.

— Спасибо, воздержусь, — отозвался я. — Хотя, подозреваю, туалет у тебя где-то здесь тоже есть.

— Вторая дверь от окна. — Из подушек высунулась тощая рука и указала куда-то влево. — Чая нет, бутербродов тоже. Мать запретила звать горничных, пока ты здесь.

— Да уж… — Я понимающе кивнул. — Ладно, обойдемся. В конце концов, ты же меня позвал поговорить, а не обжираться.

— Так и есть, княже. — Павел рывком сел в кровати — и вдруг посмотрел так серьезно, что на мгновение меня взяла оторопь. — Скажи — что ты думаешь про Багратиона?

Вопрос застал меня врасплох. И еще как — настолько он не вязался с панибратской болтовней по пути, комнатой и “Колой” в холодильнике… Не вязался даже с раздолбайским обликом самого Павла, восседавшего на бархатных подушках прямо в кедах.

И все же наследник престола спрашивал о начальнике Третьего отделения канцелярии ее величества. Такой вопрос по определению был каверзным, если не сказать — опасным, и я, пожалуй, предпочел бы не отвечать вовсе. Но Павел смотрел серьезно и настойчиво — и молчать с каждым мгновением становилось все неуютнее.

— Петр Александрович — очень сильный Одаренный, — осторожно начал я. — Пожалуй, один из сильнейших в столице — если не во всей Империи. Он наверняка получит первый магический еще до того, как ему исполнится пятьдесят.

— Конечно! И класс, и чин канцлера, на который он метит уже давно. — Павел громко фыркнул и уселся ровнее. — Сильный Одаренный… Это действительно то, что первым приходит в голову, когда мы говорим о Багратионе?

В голосе наследника сквозило недовольство — и вряд ли оно мне показалось. Павел то ли имел зуб на его светлость, то ли знал что-то, о чем я пока даже толком не догадывался. И именно об этом и хотел поговорить, когда вызывал меня в Зимний.

И именно поэтому — с глазу на глаз.

— Первым?.. Нет, конечно же, — вздохнул я. — Его положение и чин куда важнее силы Дара. И Багратион не тот человек, о котором следует говорить без надобности.

— Нас не подслушивают, — Павел кивнул в сторону двери, — если ты об этом. И я не собираюсь ловить тебя на словах. Просто хочу знать, насколько ты доверяешь Багратиону… если вообще доверяешь.

— Доверяю.

Я ответил утвердительно… но все-таки ответил не сразу, и затянувшаяся пауза не ускользнула от внимания Павла. Он снова пристально посмотрел на меня и то ли спросил, то ли просто сказал:

— Но не полностью, не так ли… разумно.

— Я не знаю, что именно ты хочешь услышать. — Я пожал плечами. — У меня нет причин клясться в искренней любви и преданности его светлости. Он никогда не поставит мои интересы выше интересов Империи — да и не должен ставить. Но какие причины сомневаться есть у тебя? Багратион — верный слуга государства и короны.

— Государства — да. Короны… — Павел усмехнулся и покачал головой. — Князь никогда не забывает и про себя. Ты знаешь, что за победу над Куракиным мать вручила ему орден Андрея Первозванного?

Я едва удержался от того, чтобы присвистнуть. Нет, конечно, Багратион достойно проявил себя в тот день и заслужил награду, но такую…

— Его не давали никому уже лет сорок! — продолжил Павел. — А сейчас все выглядит так, словно нас, юнкеров, на “Бисмарке” вообще не было. Нет, конечно, все получат свои ордена, чины и медали, но через полгода все об этом забудут.

На мгновение я почувствовал что-то вроде обиды. Даже не за себя — скорее за тех, кто так и не вернулся с немецкого крейсера. Мы все лезли под пули, рисковали одинаково, а я даже выдержал схватку с целым генералом — перед тем, как дед обратил его в пепел. Но вся слава в итоге досталась Багратиону — он с боем прорвался к Зимнему, поджег панцеры, разогнал пехоту, вошел во дворец с остатками отряда канцеляристов — и первым доложил ее величеству, что мятеж подавлен.

Такое уж точно будут помнить куда дольше, чем две сотни юнкеров с винтовками.

— Ну… высшие награды всегда дают генералам. — Я пожал плечами. — Солдатам достаются громкие слова, тусклые медали и пенсии.

А еще — костыли, нищета и дешевые сосновые гробы. Но говорить об этом я все-таки не стал.

— Ты пойми, княже, — вздохнул Павел. — Мне не жалко, что Багратион получил орден. Но слишком уж много ему дали потом.

— Выражайтесь яснее, ваше высочество, — проворчал я. — Вряд ли меня будут держать здесь столько, чтобы играться в загадки.

— После той ночи Багратион приобрел огромное влияние. Мать, конечно же, вернула ему и чин, и все полномочия, и еще насыпала с горкой. — Павел невесело ухмыльнулся. — Теперь Третьему отделению подчиняется не только отдельный полк жандармов.

— А что еще?

— Ну… как бы сказать это помягче… — Павел на мгновение задумался, — да почти все. Столичная полиция и в уездах — напрямую. А новыми гвардейскими полками будут командовать офицеры, которых переведут из тайной канцелярии. А сама канцелярия теперь размещается прямо здесь, в Зимнем — в западном крыле.

Сильно. Конечно, я догадывался, что Багратион пожелает отыграться за былые упущения, но чтобы настолько… Похоже, ему оказалось мало восстановить свою службу и прижать заговорщиков — а заодно и вообще всех инакомыслящих. Он замахнулся на что-то куда серьезнее, а уж имея под рукой несколько гвардейских полков, расквартированных прямо в столице — непременно доведет дело до конца.

Знать бы только — какое.

— То есть, фактически, он сейчас командует всей армией… — проговорил я.

— Не всей. — Павел сбросил ноги в кедах на пол и поднялся с кровати. — Генералы и адмиралы ему пока еще не подчиняются. Но не удивлюсь, если дойдет и до такого.

— Если получит канцлера…

— А он получит, — поморщился Павел. — И тогда я даже пикнуть не смогу без его разрешения.

— Ну уж?.. — Я прошелся по комнате и присел на край стола. — Еще немного, и ты обвинишь Багратиона в том, что он сам организовал заговор, чтобы получить побольше власти.

— Нет, княже. Я же не идиот, в конце концов. — Павел неторопливо прошагал к окну и, крутанувшись на пятках, двинулся вдоль стены. — Но он явно обратил ситуацию себе на пользу… Хотя — не он один.

— А кто еще?

— Кто? Сможешь угадать с одного раза? — Павел щелкнул ногтем по дырявому нагруднику рыцаря в углу и повернулся ко мне. — Чей род владеет парой десятков заводов и фабрик в Петербурге, половина из которых может выпускать оружие или панцеры? И кто за последний месяц скупил все патенты на новые разработки?

Опять начинается… Мир изменился, и стоит одному сообразительному молодому аристократу среагировать на это чуть быстрее других — и его уже готовы обвинить во всех грехах одновременно!

— Я не думаю, что…

— Я тоже не думаю, княже. — Павел махнул рукой. — Уж ты-то точно не предатель. Но я хочу, чтобы ты понимал — на самом деле все опаснее, чем кажется. Даже сейчас.

— И вот я снова ничего не понимаю, ваше величество. — Я отвесил проходящему мимо стола будущему императору шутливый поклон. — Извольте выражаться яснее.

— Мне известно, что в последнее время вы с князем… Ну, не то, чтобы совсем близки, но видитесь часто. — Павел плюхнулся в огромное кресло. — Уверен, вы уже многое успели обсудить, но я все равно знаю Багратиона лучше, чем ты.

— Не сомневаюсь. — Я пожал плечами. — Он куда ближе ко двору, чем к наследнику какого-то там княжеского рода.

— Даже слишком близко, — поморщился Павел. — А еще он чуть ли не бредит парламентской системой. Такой как Англии… Или в Америке.

— Ну и что? — Я соскочил со стола, чтобы не сидеть спиной к венценосной особе. — Довольно… прогрессивная штука. Хоть и не сказал бы, что наша хуже.

— Госсветом всегда управляли рода. — Павел улыбнулся и покачал головой. — А Багратиону это всегда не нравилось. И он точно попробует… что-то изменить.

Я понемногу начинал соображать, чего так опасается наследник. Светлейший князь и раньше всегда выступал за сильную верховную власть и не стеснялся по возможности закрутить гайки аристократам — а уж теперь… Выбив себе чрезвычайные полномочия и фактически подмяв всех столичных вояк, он наверняка попробует прижать древние фамилии — и те вряд ли останутся в долгу.

Да уж. Только новой грызни между собой нам сейчас и не хватало.

— Думаешь, все так плохо? — кисло поинтересовался я.

— Боюсь, что да. — Павел облокотился на стол и подпер голову руками. — А мать теперь слушает Багратиона во всем. Может, они и отречься хочет только потому, что он так сказал.

Да уж… дела. Никогда бы не подумал, что мне однажды придется усомниться в Багратионе, который с самого дня нашего знакомства казался настолько преданным Империи, насколько это вообще возможно.

Только куда нас завела — или еще заведет — эта преданность? Багратион бок о бок со мной поднимался на борт “Бисмарка”, шел навстречу пулям предателей-гвардейцев, жег магическим пламенем панцеры мятежного генерала — но лишь для того, чтобы, по сути, самому занять его место. По-хорошему — а может, и по-плохому — оттереть от управления страной старую аристократию. Укрепить трон и верную ему гвардию, поставив своих людей вместо неблагонадежных генералов и полковников. Протащить через Госсовет реформы, ограничивающие права родов, а потом самому занять кресло председателя, получив заветный чин канцлера. Стать первым лицом в государстве после наследника и вырастить юного Павла по своему образу и подобию.

Так? Очень может быть.

А что случится с теми, кто не пожелает принять новый порядок? Как далеко Багратион может зайти в своем желании избавиться от пережитков прошлого? И чего ожидать от могучих старцев, когда их придавят слишком сильно?

Дед всегда говорил, что самый первый и важнейший долг дворянина — служить стране. Стране, государству и народу, а не короне, которую может напялить любой дурак. И уж кто-кто, а он вполне может посчитать, что для всех будет куда лучше, если места в Госсвете снова займут потомственные аристократы, которых учили править с самого детства, а не выскочки-лапотники или какие-то там министры и армейские чины.

Нет, старики не пожелают уступить и крупицы своих прав и свобод. И уж тем более не станут терпеть, что их положение и титулы понемногу обращаются в пыль, а от древней славы родов остается…

— Эй, княже! — Павел помахал рукой у меня перед лицом. — О чем задумался?

— Да так… — мрачно отозвался я. — О том, как все паршиво.

— Хорошо. Значит, не только я так считаю… Поможешь?

На мгновение на лице Павла мелькнуло что-то от Чингачгука. Не наследника престола и великого князя императорской крови, а щуплого парнишки-юнкера, которого из-за роста всегда ставили крайним левым в шеренге. Упрямого, норовистого, смелого до бесшабашности — но все-таки неспособного в одиночку справиться…

Да уж, похоже, наши проблемы посерьезнее шайки второкурсников.

— С чем — помогу? — на всякий случай уточнил я.

— На знаю, княже. — Павел вздохнул и откинулся на спинку кресла. — Для начала — хотя бы разобраться, что со всем этим делать.

Так себе формулировка — но сам я точно не придумал бы лучше. Разобраться. А потом уже попытаться сделать так, чтобы ничьи благие намерения не привели к крайне прискорбным последствиям.

Впрочем, давать опрометчивые обещания тоже пока не стоит.

— Ну… Ты же понимаешь, что я не смогу отказать наследному принцу, — улыбнулся я.

— Вот и отлично. — Павел крутанулся в кресле и полез куда-то под стол — видимо, в тот самый холодильник за “Колой”. — Потому что у меня есть предложение, от которого ты не посмеешь отказаться!

— И тогда он назначил меня камер-юнкером!

Досада и злость словно добавили мне сил — и заклятье получилось с первого раза. Как по учебнику — яркое, могучее, разом отхватившее изрядный кусок резерва и способное разнести в щепки небольшой дом или насквозь прожечь броню панцера.

Но не защиту Одаренного третьего класса. Дед поднял любимую трость чуть выше головы, и всей мощи Свечки не хватило пробить полупрозрачный купол диаметром примерно впятеро больше того, что мог бы поставить я сам. Собранное в тугую струю пламя ударило сверху — и брызнуло во все стороны раскаленными искрами, срезая ветки и молодые деревья.

Впрочем, на этот раз нелегко пришлось даже деду. Он, конечно же, не подал виду, но я все равно заметил, как плечи под пиджаком напряглись и опустились, будто на них опустился невидимый груз. Ноги чуть подогнулись — в ведь он заранее расставил их пошире обычного.

Будто знал, что сейчас я врежу от всей души.

— Камер-юнкер? — переспросил дед, взмахом трости успокаивая пламя вокруг. — Не вижу причин для возмущения. Абсолютно никаких.

— Никаких?! — Я с трудом подавил желание шарахнуть магией еще раз. — Камер-юнкер! Переводится с немецкого как “юный комнатный дворянин”. Придворный чин девятого класса… Прислуга!

— Не совсем, улыбнулся дед. — Пожалуй, при Петре Великом такое звание действительно было бы почти унизительным для князя. Но с тех пор прошло много времени. При императоре Александре я полтора года носил чин придворного камерария — и не находил в этом ничего зазорного… Многие завидовали.

— Вот пусть и идут в… камерарии! — проворчал я. — Тебе не кажется, что будущий император мог бы придумать для меня…

— Мне кажется, что ты слишком много болтаешь. — Дед снова поднял трость. — Давай, не отвлекайся. Свечку, потом Рапиру и Ледяное Кольцо. Ну, пошел!

Просить дважды меня не пришлось — злость требовала выхода, и я врезал магией так, что деревья вокруг с треском согнулись. Свечка снова растеклась пламенем по дедову куполу, Рапира ушла чуть в сторону и оставила на березе сквозное отверстие размером с кулак, а вот третье заклятье вдруг сработало с такой силой, что я на мгновение даже испугался. Сверкающее кольцо полыхнуло голубым и сомкнулось внутрь, проминая магическую защиту острыми ледяными шипами.

— Неплохо… очень даже неплохо. — Дед стряхнул с плеча искрящуюся снежную крошку. — Пожалуй, хватит на сегодня.

После того, как я отчислился из училища, мои занятия боевой магией возобновились — только последний месяц уже не с Андреем Георгиевичем. С подпиткой от родового Источника я понемногу перерастал его если не по технике и опыту, то по силе уж точно. Мне с каждым днем все легче поддавались заклятья пятого класса — но нормально контролировать мощь ударов я пока не умел.

И после того, как я однажды чуть не отправил Андрея Георгиевича на тот свет Серой Косой, дед принял решение заниматься со мной лично. Пусть не слишком часто — зато весьма продуктивно. С ним я хотя бы мог не бояться бить в полную силу, осваивая все новые магические приемы. А иногда у нас даже оставалось время побеседовать в тишине с глазу на глаз.

Вот как сегодня.

— Пойдем. — Дед перехватил трость за набалдашник и неторопливо зашагал к тропинке. — Прогуляемся немного.

Я молча кивнул, подхватил повешенную на дереве куртку и направился следом. Мы нечасто так гуляли — обычно шли сразу в усадьбу, и каждый занимался своими делами. Но сейчас родовое гнездо Горчаковых осталось за спиной, потом и вовсе скрылось за деревьями — а дед все шагал и шагал, опираясь на трость. Сам — он терпеть не мог, когда ему помогал кто-то другой. В последнее время ноги подводили деда все чаще, но фамильное Горчаковское упрямство, конечно же, никуда не делось.

— Думаешь, карьера при дворе — это то, что мне сейчас нужно? — Я поравнялся с дедом и даже чуть обогнал. — Прислуживать, дежурить ночами, носить ливрею…

— Думаю, что так ничего и не понял. Хотелось бы, конечно, чтобы мой внук доходил до подобных вещей сам, — Дед усмехнулся, — но, так и быть, объясню.

— Уж постарайся, — буркнул я.

— Во-первых — не всегда следует понимать все сказанное буквально — особенно если говоришь с особой царских кровей. Во-вторых — речь определенно идет вовсе не о карьере придворного. — Дед выставил палку вперед и неуклюже переступил через какие-то узловатые корни. — И в третьих — если это так важно — вряд ли кто-то заставит тебя носить ливрею.

— Откуда такая уверенность?

— Оттуда… Но сначала ответь мне на один вопрос: — Дед прищурился и посмотрел на меня. — Наследник Павел показался тебе… глупым?

— Нет. — Я ответил быстрее, чем успел поискать в вопросе подвох. — Определенно — нет.

Может быть, неопытным. Слишком юным, чтобы носить корону — ему не так давно исполнилось шестнадцать. Чуть растерянным, не до конца уверенным в собственных силах — но уж точно не глупым.

— Тогда ты мог бы и догадаться, что такой человек вряд ли пожелает делать из наследного князя Горчакова ряженого болванчика в ливрее. — Дед чуть ускорил шаг. — Подобное практикуется не слишком часто, но даже великим в свое время случалось носить звание камер-юнкера. Когда-то давно это действительно означало комнатного слугу императора или великого князя — но те времена давно прошли. Просто подумай о том, какие возможности ты получишь вместе с чином.

— Камер-юнкеру дозволено входить в личные покои государя. — Я на мгновение задумался. — Прислуживать ему за трапезой… если попросят. Выполнять личные поручение, передавать…

— Ты сможешь видеться с Павлом с глазу на глаз. За одно это многие продали бы душу. — Дед покачал головой. — Наследник будет спрашивать твоих советов — а ты станешь его глазами там, куда он не сможет явиться в силу своего положения. Вас и так связывает… назовем это дружбой, а в дальнейшем…

— Назовем?

— У наследника престола не бывает друзей. Только подданные, и иногда — союзники, — вздохнул дед. — У тебя есть возможность стать скорее вторым, чем первым, и я не стал бы ее упускать.

— Ну… Может, и так. — Я, похоже, начинал понимать, к чему он клонит. — Но неужели нельзя было?..

— Что? Назначить семнадцатилетнего оболтуса с унтер-офицерскими погонами и парой побрякушек министром? Пожаловать тебе чин канцлера? — Дед негромко рассмеялся. — Поверь, Павел и так предложил тебе куда больше, чем стоило бы. Наследник рода Горчаковых уж точно не так фигура, которую при дворе оставят без внимания… особенно теперь.

— Больше всех Павел опасается Багратиона, — вспомнил я. — Уж не знаю, почему.

— Может, потому, что его действительно стоит опасаться?

Дед свернул с тропинки и принялся осторожно спускаться к реке, опираясь на трость. Земля осыпалась у него из под ног, и готовился в любой момент поймать старика — но обошлось. Через несколько мгновений он с неожиданной ловкостью перемахнул через упавшее дерево и уселся на него — в нескольких шагах от воды.

— Всегда любил это место… Отлично подходит, чтобы посидеть и подумать без лишнего шума. — Дед упер кончик трости в землю. — Куда лучше моего кабинета.

Я молча кивнул. После таких вот странных фраз ни о чем, отсутствующего взгляда и несколько минут тишины дед обычно рассказывал что-то действительно важное и полезное — так что мешать ему не хотелось.

— Петр Александрович и раньше был той еще занозой, — наконец заговорил он. — А теперь может доставить впятеро больше проблем, чем раньше. И если вы с Павлом хоть как-то подрежете ему крылья — будет уже неплохо… Только особенно не обольщайся.

— Даже не думаю. — Я пожал плечами. — Судя по тому, как государыня обласкала Багратиона, скоро он будет управлять всей страной.

— Не только поэтому. Монаршая милость — палка о двух концах. И редко она длится долго. — Дед покачал головой. — Когда придет время, Павел прожует тебя и выплюнет — если ты не успеешь сделать так, чтобы он не мог без тебя обойтись.

— Стать незаменимым?

— Незаменимых вообще не существует. — Дед недобро ухмыльнулся. — Правда, порой это касается и самих государей.

Мне вдруг показалось, что дед не просто знает, о чем говорит — а знает на личном опыте. Я мог только догадываться, кто и кого прожевал, выплюнул или заменил, но это явно случилось очень давно. Еще в прошлом веке, когда Александр Горчаков-старший был не могучим главой рода, а наследником. Сначала щедро одаренным милостью монарха, а потом…

Только где сейчас тот монарх? А дед — вот он, прямо здесь. Сидит на засохшем бревне с любимой тростью в обнимку и пытается предостеречь внука.

— Если бы я знал, где именно следует искать подвох — конечно, сказал бы. Пока что юный Павел — просто испуганный мальчишка. — Дед задумчиво посмотрел на реку. — Но это мальчишка, которого с самого рождения учили править. А значит, учили и самому древнему и простому принципу: разделяй и властвуй.

— Разделить меня и Багратиона? — догадался я.

— Разделить тебя и вообще кого угодно. — Дед усмехнулся и чуть подался вперед, опираясь на трость. — Сейчас род Горчаковых — сам по себе сила. Пусть не равная Багратиону, армейским чинам или союзу древних родов — но я бы на месте Павла не допускал твоей дружбы ни с одним, ни с другими… И не самый плохой способ сделать это…

— …приблизить ко двору, — проворчал я. — И к себе лично.

— Именно так. — Дед одобрительно кивнул. — Но все это, конечно же, не повод отказываться от предложения. Все-таки возможностей в нем неизмеримо больше, чем подводных камней… Просто будь осторожен, ладно?

— Постараюсь. — Я пожал плечами. — Милость наследника — это уж точно не самое страшное, что сейчас может со мной случиться.

— Страшнее только женитьба. Кстати, ты пока еще не задумывался?..

— Что?!

— Я слышал, как ты отделал княгиню Воронцову. Ее сиятельство была буквально вне себя от ярости. — Дед довольно оскалился. — Отличный ход, я и сам не придумал бы лучше… Но не пора ли подумать и о себе?

— Мне всего семнадцать, — буркнул я.

— Ну, а почему нет? Не то, чтобы я тебя поторапливал, но Горчаковых осталось не слишком много, и мне не хотелось бы отправиться на тот свет до того, как я лично увижу наследников. Парочку крепких мальчуганов. — Дед на мгновение задумался. — Главное, чтобы они вдруг не оказались рыжеволосыми бастардами или…

— Дед!!!

— Что? Мне вообще-то тоже было семнадцать лет. И не настолько давно, чтобы я совсем успел забыть, каково это. — Дед улыбнулся и потрепал меня по плечу. — Ладно… Пойдем домой, Сашка. Если опоздаем на завтрак — Арина Степановна нам голову снимет.

— Обязательно было тащить меня с собой? — Настасья — проводила взглядом открывающуюся перед капотом здоровенную створку ворот. — Это же не машины даже. Я твоих штуках этих вообще ничего не понимаю.

— Зато ты умеешь нравиться людям, — отозвался я. — Особенно мужчинам. А их, представь себе, на производстве всегда большинство.

— Еще лучше. Я что — какое-то украшение?!

— Самое лучшее и прекрасное во всей Империи. — Я улыбнулся и повернул ключ, заглушая мотор. — Но позвал я тебя не поэтому.

— И зачем же тогда? — Настасья чуть развернулась ко мне. — Снова будешь хвастать, как ты здорово стреляешь из всего, что… стреляет?

— Скорее всего, — усмехнулся я. — Но дело не только в этом. Я для рабочих все равно останусь чужаком — а тебе они доверяют. И расскажут куда больше… особенно когда ты приедешь одна.

— Хочешь, чтобы я шпионила? — Настасья сложила руки на груди. — Так, что ли?

— Называй, как знаешь. — Я чуть сдвинул брови. — Но прозевать что-то здесь мы не имеем права. Уже через полгода этот завод будет выпускать тысячи единиц оружия в месяц. И если что-то пропадет со склада и окажется не в тех руках… Ты видела, что творилось в апреле?

В ту злосчастную ночь Настасья с ребятами ночевала прямо в мастерской, заперевшись на все замки. Им выбили несколько стекол, прострелили дверь, но дальше, к счастью, не полезли — народники слишком спешили, чтобы поскорее добраться до Зимнего. И даже когда Багратион с уцелевшими жандармами разогнал всех с площади, и городовые кое-как навели порядок в центре города, на окраинах стрельба не стихала еще несколько дней — особенно по ночам.

Окончательно все успокоилось только к маю. Народники, оставшись без вожаков и поддержки разбитых в пух и прах заговорщиков, пропали с улиц. Оказались в тюрьме или на каторге, разошлись по домам, удрали из города… Кому-то наверняка посчастливилось даже снова найти работу — а ее, благодаря нашим с дедом усилиям, в городе снова было достаточно. Третье отделение снова работало, наверняка увеличив число филеров и осведомителей чуть ли не втрое — и работало, судя по всему, жестко и весьма успешно.

Разговоры о народовластии стихли. Но сама идея, конечно же, никуда не делась. Что бы ни писали в газетах и ни говорили по телевизору, сколько бы инакомыслящих Багратион ни заставил замолчать навсегда — слишком многие помнили тот день, когда несколько тысяч человек вышли на улицу с оружием в руках, восстав против власти Империи…

И власть едва смогла огрызнуться. Так что я не тешил себя особой надеждой на то, что все закончилось раз и навсегда. Да, заговор был раздавлен, Куракин сгорел в панцере, но вряд ли Багратион успел за полтора месяца выловить всех остальных. Я до сих пор только догадывался, откуда берутся чертовы “глушилки”. Апрель уже случился один раз — а значит, вполне мог случиться и во второй.

Угли гнева пролетариев покрылись золой, но что-то подсказывало: в них еще достаточно жара, чтобы вновь вспыхнуть, если ветер подует достаточно сильно. Я не зря отправлял поверенных за миллионными займами, и тем, кто работал на заводах и фабриках Горчаковых, едва ли было, на что жаловаться. Но недовольные, конечно же, остались — а они, как я уже успел убедиться, умеют кричать куда громче всех остальных.

И если что-то снова пойдет не так, самое глупое, что я могу сделать — упустить что-то на собственном оружейном заводе.

— Помню, благородие… Все я помню. Но что ж получается — своих буду под монастырь подводить?

— Надеюсь, до этого не дойдет. — Я протянул руку и потрепал Настасью по плечу. — А через полгода все изменится, ты уж мне поверь. У меня теперь есть… большие возможности.

— Знаю я твои возможности. Опять всех к ногтю прижмешь. Хороший ты парень, благородие, добрый — только характер у тебя дедовский. — Настасья покачала головой. — Если что не по твоему — голову с плеч снимешь.

— Не сниму. — Я взялся за ручку и открыл дверь. — Это твоя работа на заводах, а моя… в других местах. И я тоже не сижу без дела.

Настасья не стала дожидаться, пока я помогу ей — выскочила сама, и уже принялась поправлять одежду. Для визита на завод она выбрала строгий наряд: юбку, свободную блузку и легкий плащ. Обошлась без косметики и даже убрала волосы в высокую прическу.

Но все равно продолжала притягивать взгляды.

— Мы с тобой вместе создали кассы взаимовыручки. Рабочие союзы уже есть на пяти предприятиях — а скоро будут и на всех. Так что не надо считать меня таким уж сатрапом. — Я аккуратно взял Настасью под руку. — Пойдем. Нас уже, наверное, заждались.

Андрей Георгивич заезжал сюда неделю назад и настойчиво рекомендовал заглянуть. Кто-то и что-то впечатлило его настолько, что старый безопасник говорил громко, много и при этом отчаянно жестикулировал — что на моей памяти с ним происходило впервые. Я так и не понял, о чем идет речь — то ли какой-то разработке, то ли о человеке, то ли обо всем сразу — так что решил поинтересоваться лично.

— Ваше сиятельство, сударыня… добро пожаловать. — Начальник завода встретил нас буквально в двух шагах от автомобиля. — Не ожидали вас так рано.

— Время нынче дорого, — отозвался я. — И мы вряд ли займем вас надолго.

Рукопожатие у местного владыки оказалось довольно вялым, а вот деловая хватка — что надо. По совету деда я сманил его его из губернии на двойной оклад — и не ошибся. За какой-то месяц он превратил чахлый заводик на окраине в полноценное предприятие, уже выпускающее модифицированные магазинные “трехлинейки” для пехоты.

Но я надеялся увидеть что-то поинтереснее надежных, но все-таки безнадежно устаревших винтовок.

— Подозреваю, ваше сиятельство хочет увидеть новые разработки. — Начальник жестом позвал нас с Настасьей следовать за собой. — Пройдемте, милости прошу. Познакомитесь с нашим… кудесником.

Наверное, про него и рассказывал Андрей Георгиевич. Я понемногу начинал припоминать: инженер-конструктор, то ли из Мурома, то ли из Нижнего Новгорода. Продал с полтора десятка патентов чуть ли не за бесценок — но не пожелал оставлять свои детища, сам перебрался в столицу — и уже здесь развернулся по-полной. Одна только самозарядная модель на базе “трехлинейки” уже через полгода окупила бы половину затрат рода.

А у “кудесника”, похоже, было что-то и покруче.

Через несколько дверей и пару поворотов по узкому коридору мы оказались в просторном помещении, буквально набитое станками, инструментом, стеллажами с какими-то железками и приспособлениям, которым я не смог бы подобрать название… если таковое вообще имелось. Одни верстак занимал уйму места, вытянувшись вдоль всей двадцатиметровой стены.

И всем этим техническим великолепием, похоже, повелевал один человек… Именно повелевал: начальник, все это время шагавший впереди, теперь отступил и будто бы даже пытался скрыться у меня за спиной. Похоже, таинственный “кудесник” не любил незваных гостей… или вообще любых гостей.

Невысокий жилистый мужик в замызганной майке увлеченно пилил что-то, зажатое в тиски, и даже не обернулся, когда мы вошли. А может, и вовсе не услышал — хрипящий динамик проигрывателя заглушал даже звук вгрызающегося в сталь лобзика. “Кудесник” врубил на полную катушку рок — причем отечественный, а не зарубежный. И выключил, только когда я приблизился чуть ли не вплотную. Не нажал на кнопку — просто дернул за шнур из розетки, будто одним движением давая понять: вам тут не рады.

— День добрый, Алексей Иванович! — В голосе начальника откуда-то прорезалось даже больше подобострастия, чем при общении со мной — титулованным дворянином и владельцем всего предприятия. — У нас сегодня гости: его сиятельство князь Горчаков, Александр Петрович и его очаровательная…

— И зачем же пожаловал сиятельный князь?

Да уж… манеры у “кудесника” явно оставляли желать лучшего. Он отложил инструмент, развернулся на пятках и посмотрел так недобро, что начальник за моей спиной негромко закашлялся.

— Познакомиться. — Я пожал плечами. — Мне говорили, что у вас тут можно найти немало интересного.

— Судаев, — коротко бросил “кудесник”.

Вот так: фамилия — и ничего больше. Вблизи он выглядел куда старше, чем показался не первый взгляд. Невысокий — почти на голову ниже меня, с зачесанными назад темными волосами, среди которых оказалось не так много седых, хоть Судаев и разменял уже пятый, если не шестой десяток. Лицо с крупными чертами сложно было назвать привлекательным или даже приятным, но оно определенно запоминалось. Как и весь облик “кудесника”: поджарый, жилистый, несмотря на возраст и чем-то напоминающий инструменты вокруг.

Он словно и сам был каким-то механизмом: даже не посмотрел на Настасью, которую буквально пожирали глазами все — от охраны и мальчишек-подсобников до пузатых руководителей в галстуках.

Впечатление только усилилось, когда я пожал не по этикету протянутую руку. Мои пальцы будто угодили то ли в тиски, то ли в какой-то прокатный станок для металла. При скромных габаритах хватка у Судаева оказалась железная… Впрочем, и меня не зря гоняли в училище целый год. Даже без помощи родового Дара я не позволил оружейнику превратить мою ладонь в безвольное месиво… и как будто заслужил что-то отдаленно похожее на одобрение.

— Вот, новейшая разработка. — Судаев указал рукой на висевший над верстаком агрегат. — Автоматическая картечница… или, как теперь принято говорить — пулемет.

Это я узнал бы и без подсказки: здоровенная махина чуть ли в полтора метра длиной, с толстым стволом, засунутым в угловатый кожух с крупными овальными отверстиями, сдвоенная рукоятка и массивный затвор, явно рассчитанный на винтовочный патрон. Сразу под мин из корпуса пулемета торчал здоровенный короб, в котором таких патронов по моей прикидке поместилось бы штук двести, а то и все триста.

В голове против воли тут же возникли воспоминания: монотонное стрекотание жуткой машины, огонь вокруг и толстый тупорылый ствол, нацеленный прямо на меня. Пулемет на стене выглядел куда изящнее — и вместе с тем более грозным.

А уж если еще и работает без перебоев…

— Воздушное охлаждение? — догадался я. — Испытания уже проводили?

— Воздушное. — Судаев одобрительно кивнул. — Конструкции уже десять лет. В Нижнем выпускали опытную серию, отдавали в войска на испытания, заключения комиссии — положительные. Но в столице документы завернули… конечно же.

— Слишком дорого? — Я протянул руку и коснулся рукояти. — Тут одного металла, как в десяти “трехлинейках”, плюс фрезеровка, литье, сборка… Не удивлен.

— Треть деталей штампуются, — поморщился Судаев. — Но кто-то наверху решил, что солдаты государству обойдутся дешевле, чем толковое вооружение.

— Теперь этому кому-то придется крепко подумать. — Я чуть прошелся вдоль верстака. — Мы получим заказ, не меньше нескольких сотен, это вопрос времени… Но меня, если честно, больше интересует вот та штуковина.

Я указал рукой на компактное оружие. Похожее на хорошо знакомый мне “маузер” — что-то вроде увесистого пистолета со стволом длиной в палец, почти под самым кончиком которого торчала короткая рукоять с выемками под пальцы. Для стрельбы с одной руки странная машинка оказалась слишком тяжелой — Видимо, из-за вытянутой коробки снизу перед скобой спускового механизма.

— Магазин? — поинтересовался я. — Оно что… полностью автоматическое, как пулемет?

— Это прототип. — Судаев посмотрел на меня тяжелым взглядом. — И если расскажу, для какой цели я его разработал — вашему сиятельству это вряд ли понравится.

— Если мне не изменяет память, все оружие служит для одной и той же цели, — Я пожал плечами. — Так что я все-таки поинтересуюсь.

— Автоматический пистолет за счет короткого хода затвора может выпустить больше десяти пуль в секунду. — Судаев на мгновение смолк, словно задумываясь — стоит ли вообще говорить что-то еще. — И с ним даже один солдат может создать плотность огня достаточную, чтобы пробить офицера, который защищен магией… Одаренного.

Да уж. Опасная штуковина. Костю с его восьмым магическим классом расстреляли из нескольких стволов. А здесь всего один способен выплюнуть магазин на двадцать-тридцать патронов всего за пару мгновений. Конечно, деду с его силищей такое не страшно, да и я, пожалуй, выдержу — но чины выше капитана редко лично ведут в бой солдат.

Значит, седьмой класс для гвардейских полков — и ниже. Пробьет?.. Наверняка.

— Интересная конструкция, — вздохнул я. — И довольно… свежая.

— Американцы делают подобное уже с двадцатых годов. Мелкими сериями, но все же — в основном для полиции или военных на границе с Мексикой. — Судаев отомкнул магазин и развернул ко мне. — Я использовал не такой мощный патрон — за счет этого оружие легче, больше боезапас и лучше кучность. А если поставить дисковый магазин, можно…

— Мне нужно двести штук. — Я не стал вдаваться в технические детали. — Для моих людей и на продажу. Уверен, сейчас такие игрушки будут разлетаться, как горячие пирожки..

Непременно будут. Теперь, когда каждый Одаренный в столице в любой момент может снова остаться без магии, на оружие, способное за несколько секунд выкосить десяток человек, и при этом поместиться чуть ли не под курткой, непременно появится неплохой спрос. И если я успею выйти на гражданский рынок и заказы для жандармов и полиции раньше, чем это сделают ушлые американские торгаши — все расходы покроются с лихвой еще до Нового года.

— Но, ваше сиятельство, — подал голос начальник завода. — Это же пока только опытный образец, единственный в своем роде. Необходимо оформить бумаги, опробовать…

— Партия в две сотни к началу августа. — Судаев сложил руки на груди. — Если мне… не будут мешать.

— Не будут, конечно же, — пообещал я. — Думаю, мы сможем найти и людей, и средства. Но я бы хотел спросить еще кое-что…

Пулеметы — тяжелые, здоровенные бандуры, которые можно ставить на панцеры, броневики или даже дирижабли… или на колесную базу для ручной или машинной тяги. Опасная и могучая штуковина, но для ее нормальной работы нужен расчет немногим скромнее орудийного. Три или даже четыре человека.

Автоматический пистолет — бешеная трещотка, которая снесет все живое — но только на расстоянии до пары-тройки десятков метров. И вряд ли сможет гарантированно пробить даже лист железа или дверцу автомобиля.

Неплохие варианты, причем оба, но первый подойдет только для крупных войсковых подразделений, а второй — для полиции или жандармов. Но крохотной армии в сотню или две человек — а больше мне не нанять — нужно что-то другое. Одновременно компактное, скорострельное — и сохраняющее убойную мощь мосинской “трехлинейки”.

— Алексей Иванович, скажите, пожалуйста — возможно ли — хотя бы чисто теоретически… Сделать что-то подобное с прикладом и полноразмерным стволом — Я указал на оружие в руках Судаева, — но под винтовочный патрон?

На мгновение на лице “кудесника” мелькнуло презрительное недоумение… но только на мгновение. При всей своей неприязни к дельцам и далекому от технической части руководству, соображал он быстро. И явно тут же успел просчитать и конструкцию, и, что куда важнее — возможное применение того, что объединит в себе свойства “трехлинейки” и автоматического пистолета.

— Теоретически возможно все, — сухо ответил Судаев. — Пожалуй, мне было бы даже интересно попробовать сделать… что-то подобное.

— В таком случае, не вижу смысла далее тратить ваше время. — Я чуть склонил голову. — Вы получите все, что потребуется. И, если нужно — звоните Настасье Архиповне или мне лично.

Начальник за моей спиной едва слышно крякнул — но от комментариев, понятное дело, воздержался. А Судаев, если и испытал хоть что-то похожее на удивление, виду не показал совершенно. Мои пальцы на несколько мгновений снова попали в стальные тиски — и вот мы с Настасьей уже снова шагали по коридорам следом за притихшим начальником. Тот снова осмелился заговорить, только когда мы вышли на улицу.

— Но позвольте, ваше сиятельство… Это же совершенно немыслимо! Не стоило вам так слушать Алексея Ивановича… Он талантливейший конструктор, можно сказать, гений своего дела — но как?! Нельзя просто так взять и выпустить к августу целую партию нового оружия. — Начальник завода осторожно поймал меня за локоть. — Это невозможно!

— Знаю, — усмехнулся я. — Для этого вы с Судаевым и нужны мне: делать невозможное. И делать раньше, чем американцы отправят сюда целый корабль, набитый серийными образцами в заводском масле. Не знаю, как вы — а я лично совершенно не желаю, чтобы сотни тысяч казенных рублей осели в карманах дельцов за океаном.

— Вы безусловно правы, ваше сиятельство! Но…

— Я безусловно прав, — отрезал я. — Давайте на этом и остановимся.

Чутье взвыло, когда до машины оставось полтора десятка шагов. То ли сработали вбитые намертво в училище рефлексы, то ли заряд чужой магии оказался слишком велик, и я ощутил его за мгновение до того, как заклятье сработало.

— На землю! — заорал я, поднимая Щит. — Быстро!

Столб огня возник высоко над землей — и ударил прямо в автомобиль. Самая обычная Свечка, подвластная любому боевому магу пятого класса и выше — но силы в нее вложили столько, что стой мы чуть ближе — я не продержался бы и нескольких секунд. Охранные заклятья — и не какие-нибудь, а наложенные дедом самолично — жалобно хрустнули, полыхнули всеми цветами радуги — и не устояли. Через несколько мгновений колдовское пламя прошило машину насквозь, ударило в асфальт — и брызнуло во все стороны всполохами и ошметками раскаленного железа.

Даже на расстоянии Щит нагрузило так, что руки хрустнули одновременно во всех суставах. Резерв одним махом просел наполовину, и понемногу полз и дальше — но опасность миновала. Не убирая магический купол, я кое-как потушил пламя вокруг и помог Настасье подняться. Она, похоже, не пострадала — только перепугалась до полусмерти. Побледнела и чуть пошатнулась, вставая на ноги, но все равно держалась куда лучше начальника завода.

— Что… Все уже кончилось?! — пробормотал он, выглядывая одним глазом из-под сложенных на голове рук. — Что это было, ваше сиятельство? Бомба?!

— Хотел бы я сам знать, — проворчал я.

Определенно работал маг куда сильнее меня — в несколько раз… Возможно, даже сильнее деда. Такой без труда прицелился и ударил бы заклятьем хоть с половины километра, хоть с другого конца города. Но разрушения в итоге оказались не такими уж и масштабными: колдовское пламя слегка подпекло асфальт, выбило стекла, скорее всего, зажарило пару голубей и опалило кирпичную стену по соседству. И, конечно же, превратило мою машину в груду дымящегося металлолома… Но больше всего меня занимало совсем другое.

Если бы Одаренный такого класса хотел попасть в цель — он бы вряд ли промахнулся.

— Есть какие-нибудь мысли? Ты сам кого-нибудь подозреваешь?

Надо было отдать Багратиону должное — примчался он чуть ли не сразу. То ли и правда волновался, то ли посчитал покушение на меня событием государственной важности — а значит, достойным высочайшего внимания.

— Ну… Подозреваю, что меня все-таки не хотели убивать. — Я пожал плечами. — Иначе дождались бы, пока я сяду в машину. Маги такого класса редко промахиваются.

— Это верно. — Багратион осторожно коснулся кончиками пальцев края здоровенной дырки в покрытой копотью крыше. — Свечка. Простое заклятье, хоть и мощное. По плетению я мог бы попробовать распознать почерк, руку Одаренного, но здесь… бесполезно.

— Кто угодно, — кивнул я. — Точнее — кто угодно в несколько раз сильнее меня. Третий класс, а скорее даже второй или первый. А таких магов в столице не так уж много. Высшие чины, главы родов, взрослые наследники… и старшие конечно, же. Вроде Дроздова.

— Не так уж много… — Багратион усмехнулся и провел ладонью над почерневшим металлом, будто пытаясь распознать что-то, невидимое глазу. — Всего-то сотня-полторы. Осталось только найти того, кто может быть тобой недоволен.

— Включая вас и дедушку? — поинтересовался я.

— Кхм… Надеюсь, ты сейчас шутишь. — Багратион нахмурился, покачал головой и принялся вытирать руку платком. — Не всем нравится то, что ты сейчас делаешь. Род Горчаковых многим перешел дорогу.

— И кто-то хочет, чтобы я остановился. Закрыл производство, распродал фабрики с патентами, уволил людей… — проговорил я. — И чтобы все стало так же, как и раньше. Хотя только дурак не понимает, кто как раньше уже не будет.

— И все-таки еще пара месяцев покоя нам бы не помешали. — Багратион поморщился, будто проглотив что-то горькое. — А что до твоих врагов… Очень может быть, их стало бы куда меньше, если бы ты не тянул одеяло на себя везде, где можно.

— Везде, где нужно, ваша светлость, — отозвался я. — Мы с дедом создали больше рабочих мест, чем сейчас есть на государственных предприятиях в столице. Платим людям достойные деньги — и позволяем создавать рабочие союзы и самим контролировать условия на производстве. В общем, делаем все для того, чтобы подарить нам всем не пару месяцев, а еще много лет покоя!

— А еще ты разогнал всех крепостных в Елизаветино, и поэтому некоторые считают тебя опаснейшим либералом. — Багратион махнул рукой. — Не заговаривай мне зубы, Саша. Ты усиливаешь власть рода, только и всего… Сколько вы с дедом уже получили на одних заказах от армии? Миллион? Полтора?

— Два с половиной. Но этого не хватит покрыть и десятой части наших расходов.

— Это временно, — проворчал Багратион. — Впрочем, ладно. Я могу сколько угодно считать, что ты перегибаешь палку, но моя задача — защитить тебя, а не воспитывать… Держи. Думаю, тебе это сейчас нужнее.

Я едва успел поймать блеснувший в воздухе латунью цилиндрик. Хваткий и достаточно увесистый, чтобы использовать его в качестве свинчатки — но защитить меня от недоброжелателей он мог, конечно, куда изящнее и надежнее.

“Глушилка”. Как знать — не та же самая, что я принес Багратиону в канцелярию еще на фонтанке. Одному Богу известно, сколько их в ту злосчастную ночь осело по карманам канцеляристов, защищавших дворец придворных, военных и рядовых жандармов, но большую часть его светлость наверняка постарался прибрать к рукам… и все-таки поделился.

— Благодарю, ваша светлость. — Я убрал неожиданный подарок в карман и все-таки поинтересовался: — а где остальные?

— В надежном месте, — сварливо отозвался Багратион. — Мы их… изучаем?

— И как успехи? — Я не упустил случая слегка поддеть его светлость. — Первый образец я отдал вам еще осенью, если мне не изменяет память.

— Не изменяет. И мне не стыдно признать, что наши изыскания… мягко говоря — зашли в тупик. — Багратион махнул стоявшим чуть поодаль городовым и неторопливо зашагал к воротам. — Плотность и структура плетения такие, что лично мне не хватило бы резерва даже на то, что у тебя в кармане. Про большой сердечник я вообще молчу.

— А кому хватило бы? — уточнил я. — Первый класс, может быть, или кто-то из старших?

— Сомневаюсь. — Багратион пожал плечами. — Дело не только в силе Дара как таковой. Контуры структуры практически идеальны. Это как чертить от руки сложнейшие линии несколько часов, не отрывая пера от бумаги — и ни разу не ошибиться.

— Звучит жутковато. Особенно если представить себе человека или существо, которое на это способно. — Мне вдруг на мгновение стало прохладно, хоть солнце и светило так, как полагается в начале июня. — Хотел бы я знать, откуда эти штуковины берутся и как попадают в Россию. Может, “глушилка” уже стояла на “Бисмарке”, когда он пришвартовался у Зимнего?.. Кстати, а я ведь так и не спросил — что стало с немецкими моряками?

— Нашлись запертыми в каютах и на камбузе, — ответил Багратион. — Живые и относительно невредимые. Измайловцы захватили крейсер без единого выстрела.

— Целый корабль?! — Я тряхнул головой. — Сколько на такой махине должно быть команды? Человек двести?

— Почти пятьсот. Это все-таки броненосный крейсер, а не торговое корыто. — Багратион поморщился. — Но в тот день почти вся команда получила увольнительную и сошла на берег. Остались только дежурные. Капитан говорит, что получил приказ сверху.

— И вы ему верите? — проворчал я. — Какое удивительное совпадение! Немцы загоняют в самый центр столицы гигантскую антенну для прибора подавления магии, потом сходят на берег и сдают крейсер без боя.

— Именно так. И я склонен верить капитану. — Багратион остановился и, развернувшись, прислонился спиной к двери своей “Волги”. — Конечно, моряков использовали, но использовали вслепую.

— Вам известно, кто отдал приказ на увольнительную?

— Какая-то большая шишка. И на подобные вопросы капитан отвечать не обязан — по крайней мере, пока не получит официально предписание от командования флота, — вздохнул Багратион. — Я наложил арест на судно до выяснения обстоятельств, но, как ты понимаешь, мы сейчас не в том положении, чтобы обвинять в чем-то германского кайзера.

— И будем терпеть, что он помогает заговорщикам, которые едва не устроили государственный переворот? — Я уперся кулаками в бока. — Проглотим очевидное вмешательство во внутренние дела государства?

— Вот только тебя мне еще не хватало, — поморщился Багратион. — Несколько членов Госсовет чуть ли не в открытую призывают к войне с Германской Империей. Но ты-то должен понимать, что ни у меня, ни у самой государыни нет никаких доказательств вины моряков. Ни единого… если, конечно, не считать непозволительной для военных халатности.

— Надеюсь, их хотя бы за это вздрючат, — буркнул я.

— О-о-о… не сомневайся. — Багратион улыбнулся одними уголками губ — но тут же снова нахмурился. — А что касается вмешательства — да, Саша. Будем терпеть, если придется. Как бы они ни было на самом деле, к войне с сильнейшей армией Европы мы сейчас попросту не готовы.

— Потому, что у нас нет ни панцеров, ни кораблей типа “Бисмарка”? — Я на мгновение задумался, вспоминая, что нам рассказывали во Владимирском пехотном. — И вооружение пехоты в целом…

— Кое-что у нас все-таки есть, Саша. Не стоит недооценивать императорскую армию. — Багратион отлип от “Волги”, повернулся ко мне боком и взялся за ручку на двери. — Но действительно — последние сто пятьдесят лет мы действительно куда больше полагались на мощь родовой магии, чем на силу оружия.

— Теперь этого лучше не делать, — вздохнул я. — Если “глушилки” делают в Германии…

— Не спеши обвинять немцев во всех смертных грехах. Вполне возможно, что наш враг куда ближе… или куда дальше. — Багратион уселся в машину, и, не закрывая дверь, завел двигатель. — Насколько мне известно, кайзер Вильгельм принес ее величеству глубочайшие извинения за моряков — а заодно и за то, что они не смогли помочь при подавлении народного мятежа. А также — пообещал, что виновные непременно будут найдены и наказаны.

Разумеется. Вот только он бы сделал это в любом случае — особенное если во всем, что случилось в апреле, действительно была его вина. Куракинский полк разбили, офицеров и солдат уничтожили на месте магией или захватили в плен… самое время откреститься от вчерашних союзников. И надеяться, что истина не выплывет наружу.

А спрятали ее как следует — так, что даже теперь Багратион не мог узнать ничего полезно. Наверняка в те дни застенки тайной канцелярии буквально трещали от числа пленников и арестованных, а потом их число пополнилось и теми, кого поймали уже позже. В мае, когда его светлость устроил в столице самую настоящую охоту на мятежников.

— Как такое может быть? — Я наклонился к опущенному чуть ли не до упора стеклу на водительской двери. — Сотни солдат, офицеры, придворные, аристократы-заговорщики — и все до одного указывают на отставного пехотного генерала… Кем вообще был этот Куракин? Человеком из плоти и крови — или каким-то всемогущим демоном?!

— Человеком, как и мы все. Не стоит видеть во врагах… сверхъестественное — от этого победить их точно не станет проще. — Багратион пристроил локоть на дверцу. — И всему есть только одно объяснение: настоящие кукловоды все еще разгуливают где-то на свободе.

— У себя в Вене или в Зальцбурге.

— Может быть. На границах Привислинских губерний с Германией сейчас действительно не слишком спокойно. Но я все равно не верю в злобного кайзера, который спит и видит, как бы развязать войну. — Багратион протяжно вздохнул. — В конце концов, это уж точно не он сегодня пытался тебя убить.

— Думаете, это вообще как-то связано? — фыркнул я.

— Думаю, что все связано. Впрочем, как и всегда.

— Да уж… Генерал Куракин мог бы рассказать много интересного. — Я покачал головой и отступил от машины. — Если был бы жив.

— Без сомнения — мог бы. Но он, к сожалению, мертв. — Багратион отвернулся к дороге и побарабанил пальцами по рулю. — Окончательно и бесповоротно.

— Знаешь, почему мы носим эти знаки на одежде?

— Черные черепа? Они… они страшные.

— Может быть. Это особый знак. Его использовали…

— Давно? Еще до войны?

На этот раз я не стал дожидаться чего-то или разглядывать себя — хотя бы потому, что здесь в этом не было никакой нужды. В самом деле — чем может удивить одежда и собственное тело, в котором я провел почти четыре десятка лет.

Тридцать семь… или тридцать шесть. Какая, в общем-то, разница? К чему точно считать время, если дни ничем не отличаются друг от друга: абсолютно одинаковые. Сухие, горячие, хрустящие, как песок на зубах и желтые — как и все вокруг, кроме домов за окном. Они скорее напоминали сгоревшие дочерна головешки. Разве что не рассыпались пеплом и не развалились, а стояли так уже целую вечность. Недобрые, усталые… и привычные. Так что нечего на них смотреть.

Я кое-как перевалился и уселся к окну спиной. Девчонка осталась там же, где ей и полагалось: сидела вполоборота на древнем полуистлевшем диване, не обращая внимание на вековой слой пылищи чуть ли не с палец толщиной. Но саму ее не касалась ни грязь, ни застарелая копоть, ни жара, ни даже беспощадное солнце пустоши. Вопреки всем законам логики и здравого смысла моя спутница.

Светлые волосы, бледная кожа — такая белая, что за полчаса на жаре должна была покраснеть и пойти волдырями — но ничуть не изменилась. И бездонные синие глазищи… Самый настоящий ангел.

Вполне подходящая компания для путешествия — особенно для путешествия с этого света на тот. Я не тешил себя особенной надеждой: Палачи уже давно отыскали наши следы и наверняка уже подобрались к дому. Неторопливые, медлительные — но неотвратимые, как сама смерть, которую ходячие консервные банки неизменно приносили с собой. Им не нужен сон, не нужны вода и пища, их очень тяжело ранить… и почти невозможно убить.

В отличие от меня.

— Сильно ранили? — Девчонка повернулась ко мне. — Тебе больно?

— Бывало и хуже.

Кровь на джинсе уже успела подсохнуть, но вытекло ее столько, что я на мгновение удивился, что до сих пор могу хоть как-то двигаться. Да и в целом чувствовал себя не так уж и паршиво. Только в горле пересохло и голова кружилась — и вряд ли от жары.

— Идти сможешь?

— Смогу. — Я на мгновение замер, прислушиваясь. — Проблема в том, что идти нам уже некуда.

С первого этажа донесся гулкий грохот. Будто кто-то переставлял тяжеленные металлические бочки. Сначала у выхода на улицу, потом внизу, чуть ли не прямо под нами. Палач топтался на одном месте — так долго, что уже даже начал надеяться, что чертова железка потеряла след… Или нашла новый, посвежее. Я не видел в этом квартале никого и ничего живого — но это вовсе не значило, что руины не скрывали десяток-другой бродяг.

Или тварь, способную потягаться на равных даже с Палачом. Да, такое и впрямь было бы неплохо. Тогда мы с девчонкой сможем добраться до окраины, найти берлогу поспокойнее этой и дождаться сумерек. Выйти на трассу и просто шагать, пока я не отключусь от потери крови. Или пока на нас не наткнется патруль из тридцать третьего бункера. Они наверняка сначала уложат меня лицом в асфальт и сломают пару ребер, но потом все-таки послушают… если повезет.

Не повезло. Затихший было внизу Палач снова пришел в движение — и теперь зашагал куда увереннее, чем раньше. К лестнице. Сначала на второй этаж уже без остановок прямо сюда — на третий. Я осторожно сполз вниз и прижался ухом к полу, вслушиваясь в тяжелый металлический лязг.

Раз-два. Раз-два. Раз-два.

Железка пришла одна. Большая редкость — обычно они пасутся на перекрестками группами по пять-шесть штук. Гарантированная смерть для любого, кто имел глупость попасться под инфракрасные сенсоры. Даже два Палача не оставили бы мне не единого шанса. Но такой расклад оставлял крохотную, можно сказать, микроскопическую возможность, что я справлюсь.

И девчонка уцелеет — благодаря чуду. Тому же самому, что помогло ей остаться в живых посреди выжженного города, который охраняли даже того, когда беречь стало уже некого и нечего. Про себя я почему-то почти не думал: видимо, где-то в глубине решил, что уже отбегал свое. Октановые боги пустоши и так отсыпали мне удачи, которой в нормальном мире хватило бы на десятерых — и на всю жизнь.

Я раз за разом заводил мотор и выбирался на дорогу и в те места, откуда возвращались не слишком-то часто. А мне удавалось не только вернуться, но иногда еще и привезти с собой патроны, лекарства, консервы, которые еще можно было есть… Или почту: письма, мелкие посылки, записки, крохотные подарки. Туда-сюда, по дороге и обратно, через желтый и серый песок, по бесконечному растрескавшемуся асфальту, через мертвые города. И так семь лет подряд.

Целая жизнь — по нынешним меркам. Пожалуй, я прожил ее как следует… а теперь оставалось только продать подороже. И уйти красиво — в дым, пламя и раскаленный металл, напоследок поддав жару до отсечки. Как положено.

Только девчонку жалко. Уж ей-то — за что это все?

— Лучше спрячься как следует. — Я рванул затвор винтовки, досылая патрон. — Когда стихнет шум — выбирайся и уходи отсюда… просто уходи. Куда хочешь.

— А ты? — спросила девчонка. — Что собираешься делать.

— Как будто у меня так много вариантов. — Я кое-как поднялся с пола и жестом согнал ее с древнего дивана. — Стрелять и ругаться нехорошими словами.

— Вот как? — Девчонка улыбнулась и отошла чуть в сторону, чтобы не мешать мне. — Никогда не сдаешься?

— Черные черепа не сдаются. — Я ухмыльнулся и стукнул себя кулаком в грудь. — А теперь иди в дальнюю комнату. И сиди так…

— Пока не станет тихо, — кивнула девчонка. — Я помню.

А ведь она не боялась. Вообще, ни капельки — будто громыхавший по коридору Палач был для нее чем-то таким же незначительным, как грязь и палящее солнце. И не мог ни навредить, ни даже коснуться ее.

Кто она вообще такая?.. Или — что?

Впрочем, времени разбираться уже не осталось. Я побрел к двери, на ходу выуживая из подсумка гранату. Их осталось всего две — бессовестно мало для бронированного по самые сенсоры Палача. Придется подпускать чуть ли не в упор, чтобы попасть наверняка.

Я прижался к стене, вытянул чеку и ждал, отсчитывая металлические шаги в коридоре. Когда они зазвучали совсем близко, чуть приоткрыл дверь — ровно настолько, чтобы просунуть круглое металлическое тело гранаты — катнул ее по полу и с щелчком запер замок. Громыхнуло где-то секунды через две или три, но Палач сработал раньше. Раздалось негромкое жужжание, и со стен полетела каменная крошка.

Я едва успел распластаться внизу, врезавшись лопатками в пол. Реакция у машины была, пожалуй, получше моей, но их так и не научили нормально прицеливаться: Палач лупил в центр ростовой фигуру — и разделал бы меня пополам, останься я стоять. Он не перестал орудовать своей страшной газонокосилкой, даже когда в коридоре рвануло. Деревянная труха сыпалась сверху, забивая глаза, но я все равно поднял винтовку и вслепую высадил весь магазин. Не целясь, прямо сквозь дверь — туда, где по-моему представлению находились чертовы сенсоры.

Похоже, попал… хоть куда-то. Палач еще двигался, делая последние шаги до двери, но уже как-то неровно, коряво, со скрежетом и жужжа сервоприводами втрое громче прежнего.

Но — шел.

Подняться вышло не с первой попытки — на грудь будто пристроили громадную гирю, а винтовка с опустевшим магазином весила столько, что мне пришлось отшвырнуть ее, чтобы хоть как-то оторвать измученное тело от пола. В глазах снова потемнело, и в чувство меня привело только прикосновение к холодной ребристой поверхности последней гранаты.

Один шаг до двери показался втрое длиннее дороги от города до ближайшего бункера. Изрешеченное иглами и пулями из винтовки деревянное полотно с хрустом выгнулось мне навстречу, и я едва успел подставить ногу и навалиться всем весом до того, как выскочил замок.

Нечего было и думать одолеть механическую мощь машины жалкими человеческими силами — но я все-таки держал. Сервоприводы за дверью истошно взвыли, и в узкий проем просунулась конечность из тусклого металла. Всего с тремя уродливыми широкими пальцами — зато втрое больше моей руки.

Когда Палач снова начал стрелять, я почти ничего не почувствовал. Весь мир для меня на мгновение сжался до приоткрытой двери и моих окровавленных пальцев, сжимающих тяжелый металлический кругляш. Я протолкнул гранату в проем, отсчитал до трех — и только потом позволил себе свалиться.

Дверь дернулась, покосилась — и все-таки удержалась, повиснув на одной петле. Металлическая рука свалилась на пол и, визгнув сервоприводом, затихла… похоже, теперь уже насовсем.

— Ты справился.

Я не заметил, как девчонка подошла… Если дуреха вообще послушалась меня и убралась подальше, а не оставалась тут все это время, чудом не угодив под пули. Ее кроссовки замерли всего в полуметре от моего лица. Белоснежные и такие чистые, будто она только что купила их в магазине.

— Справился, — кое-как прокашлял я. — На троечку…

— Хорошо. Тогда пойдем.

— Оу-у-у… Я бы с радостью, милая. — Я ухмыльнулся и кончиками пальцев нащупал новые дырки на жилетке. — Но я очень вряд ли смогу в ближайшее время пойти куда-то, кроме…

— Сможешь! Ты очень сильный. — Девчонка чуть сдвинула брови. — И все зависит только от твоего собственного желания.

— Я не…

— Послушай, это очень важно! Я могу отвести тебя в другое место. Туда, где больше не будет больно… Где ты сможешь начать все с начала. — Девчонка опустилась на корточки. — Но мне не забрать тебя туда против твоей воли. Ты должен сам согласиться — если хочешь.

Бред. Видимо, одну из игл Палач вогнал мне прямо в голову — ничем иным творящуюся прямо сейчас фантасмагорию я не мог. Умирающий мозг показывал мне престранную картину: будто я не валялся весь в дырках на полу в мертвом городе, а стоял на пороге, за которым все не заканчивалось, а только начиналось, заходя на незнакомый мне новый и чужой круг.

Девчонка предлагала мне немыслимое, какую-то фантазию… или просто желала утешить перед тем, как из меня вытекут остатки красной жижи, существовать без которой человек, к сожалению, так и не научился.

Но самое забавное — я ей почему-то верил.

— Послушай, у меня в животе сейчас больше железа, чем в “сто третьем” моторе… И терять вроде как уже и нечего. — Я кое-как приподнялся на локте и изо всех оставшихся сил впился пальцами в тонкое белое запястье. — Так что хватит болтать — и погнали!

Голова кружилась и болела так, будто ее зажали в стальные тиски. Но я все равно долетел до полуоткрытого окна в два прыжка, распахнул створки и чуть ли не по пояс высунулся наружу. Думал, что меня вот-вот вывернет наизнанку, но от прохладного утреннего воздуха стало чуточку легче, и организм каким-то чудом удержал в себе вчерашний ужин.

Тошнота отступила, а за ней понемногу ушла и боль, поддавшись плетениям. Полноценного мага-целителя из меня, конечно, не вышло, но самые простые приемы в нас намертво вколотили еще о Владимирском, а дед научил парочке структур посерьезнее. Так что если ночное приключение и навредило телу, я это быстро поправил.

С разумом оказалось сложнее: на этот раз сон никак не хотел уходить. Я видел перед собой собственную комнату, смятую и влажную от пота кровать, потом дверь. Касался ладонью стены коридора, шлепая босыми ногами до ванной комнаты, потом крутил краны, открывая на полную…

А перед глазами все еще стояли мертвый город, занесенный песком, стальное чудовище и по неземному прекрасная девушка, за которую я изо всех сил хватался крепкими загорелыми пальцами. И все еще болело тело: снизу в боку, прямо под левыми ребрами и где-то в области солнечного сплетения — там, куда в мою плоть вошли то ли пули, то ли какие-то странные снаряды из неизвестного оружия.

В мою плоть? Или все-таки?..

— Да твою ж… — взвыл я, обеими руками опираясь на стену. — Все, хватит!

Боль нахлынула снова, пробиваясь даже сквозь плетение пятого магического класса. Установленный кем-то блок еще держался и запрещал мне лезть туда, куда не положено. У меня уже давно появились догадки по поводу сильного менталиста, способного сотворить подобное, но сейчас куда больший интерес представляло то, что он так упрямо пытался спрятать.

В моей же собственной голове.

Еще несколько мгновений назад я помнил странные названия и слова, которых не существовало в природе… то есть, здесь — не существовало. Но выжженная пустыня и торчащие из нее черные головешки города мало напоминали привычный мир. И пусть вокруг за последние полгода случилось немало паршивого и порой даже пугающего, в одном я все-таки был уверен: созданий, похожих на плод невозможной страсти человека и панцера, не существует.

Пока — не существует…

Но с каждой минутой, проведенной под прохладными струями душа, память все больше сглаживалась, забиваясь обратно в запечатанные чужой волей темные недра. Сначала исчезли мелкие детальки, потом помутнели и расплылись силуэта, а когда я наконец вернулся обратно в комнату, сон стал… всего лишь сном. Жутковатым, неприятным, даже болезненным — но и только.

Да уж. Давненько такого не было — месяца полтора, если не больше. В последний раз я видел мертвый город задолго до “Бисмарка” и уже успел как-то свыкнуться с мыслью, что он больше не появится. Но сон снова пришел. То ли освежить что-то, то ли поделиться новым, то ли приоткрыть воспоминания. А может — предупредить о том, чему еще только суждено случиться.

Но лучше бы не надо. Если привидевшийся мне сон действительно вещий, нас всех ждет… трынцед, по сравнению с которым даже государственный переворот или война с кайзеровской Германией покажется чаепитием для воспитанников церковно-приходской школы.

И я бы, пожалуй, попытался разобраться со страшным “предсказанием” получше, но у наследника княжеского рода с наступлением утра наступало время решать насущные задачи — и их не становилось меньше.

Особенно теперь, когда великий князь и по совместительству последний из могикан Павел Александрович Чингачгук-Романов высочайшей волей изволил назначить меня придворным камер-юнкером.

И если от позорной ливреи я был избавлен, на службу все-таки следовало явиться — и явиться вовремя.

Наверное, в первый раз за последний год дорога до города заняла пару часов. Я не гнал, вжимая газ в пол, а ехал неторопливо и, можно сказать, задумчиво. Похоже, настолько, что даже удивил привычных к скоростям чуть ли не вдвое выше охранников. Темно-серая “Волга” несколько раз едва не ткнулась мне в бампер оскалившимся хромом радиатора, но потом все-таки приноровилась, отстала и дальше следовала уже на почтительном расстоянии.

Я не спешил: в конце-концов, эти недолгие часы за рулем были для меня чуть ли не единственной возможностью побыть наедине с самим собой. Что-то вспомнить, обдумать, разложить по полочкам, упорядочить, обнаружить ошибку в самом основании, разворошить — а потом, разочаровавшись, свалить все обратно в кучу и налепить сверху этикетку, которая в последнее время стала чуть ли не моим девизом:

И так сойдет.

Как бы то ни было, к выполнению обязанностей камер-юнкера я приступил в более-менее сносном расположении духа. И даже почти вовремя.

— Вы опоздали, князь. — Павел, не поднимая головы от какой-то книги, бросил взгляд на часы на руке. — Уже почти четверть восьмого.

— Виноват, ваше высочество, — честно покаялся я. — Разрешите… приступить?

— Сейчас завтрак принесут — вот и приступишь. — Павел резким движением захлопнул книгу и откинулся на спинку кресла. — Сегодня на повестке дня блины… и потом уже все остальное.

И действительно — меньше, через минуту, дверь на дальней стене комнаты едва слышно распахнулась, и перед нами появилась девушка с подносом, облаченная в короткое платье и белоснежный передник. Горничная… а может, и фрейлина — в нюансах наименований дворцовой прислуги я не слишком-то разбирался.

И если блины на поверку оказались и вполовину не такими вкусными, как у Арины Степановны, то девушка выглядела весьма соблазнительно. Уж не знаю, подбирали ли их тут по внешности, или сегодня нам просто повезло, но основания завидовать венценосному индейцу возникли незамедлительно.

— Даже не думай, княже. — Павел проследил за направлением моего взгляда и улыбнулся. — Во всяком случае — не в рабочее время.

— Да ну тебя! — Я махнул рукой. — Что я — девок не видел?

— Думаю, не только видел. Об амурных похождениях сиятельного князя Горчакова в определенных кругах слагают легенды. — Павел ловко свернул блин в трубочку и макнул в сметану. — Но сейчас мне интересно, что ты задумал с этими… рабочими союзами. Жалобы от владельцев фабрик и заводов доходят уже даже до меня.

— Да? Ну, тогда все точно идет, как задумано. — Я пожал плечами. — Подобные организации уже давно следовало не только разрешать, но и создавать на государственном уровне. Централизованная структура позволит рабочим самим прижать промышленников, если придется — а чиновников избавит от бесчисленных мелких жалоб.

— Мать говорит, что от такого больше вреда, чем пользы. И что союзы или мешают работать, или вообще ничего не делают.

— Смотря кого поставить на места — и кто будет отвечать перед властями города и лично перед государем. — Я чуть отодвинул чашку с чаем. — На моих предприятиях рабочие союзы возглавляют толковые парни. Иногда начальникам приходится несладко, но любой вопрос можно утрясти так, что исход будет устраивать всех. Во всяком случае, теперь мне не приходится выслушивать десятки жалоб каждую неделю.

— Толковые парни? — поморщился Павел. — Да половина из них — народники, которые не попались!

— Не исключено.

Я устроился в кресле поудобнее — похоже, разговор предстоял долгий и не самый простой. Но я уже выдержал словесную дуэль с дедом, и будто бы даже победил, хоть и с потерями. Мы с Настасьей действительно набирали рабочие союзы без особой оглядки на политические взгляды. Горячие парни вроде Сереги порой перегибали палку, но зато и своих держали железной рукой.

— Народников больше не существует. Структура уничтожена, и без поддержки извне не восстановится сама по себе, — проговорил я, стараясь вложить в голос как можно больше уверенности. — Остались лишь люди, которые живут надеждой на лучшее.

— На народную волю и власть? — Павел нахмурился и облокотился на стол. — Хочешь сам вырастить еще один мятеж?

— Хочу направить энергию людей в мирное русло, — ответил я. — Если государственные законы поддержат рабочих, а не только аристократию и капитал, им не понадобятся винтовки.

— Законы существуют уже давно. Суды и чиновники, которые должны…

— Когда суд в последний раз вставал на сторону рабочего? — усмехнулся я. — У простого человека вряд ли найдутся средства на адвоката. И вряд ли найдется время обивать пороги казенных домов. Зато союзу такое вполне по силам.

— Не случайно тебя называют либералом и сумасшедшим. — Павел махнул рукой. — Госсовет никогда не примет подобное.

— Примет. И сам предложит отменить крепостное право на государственном уровне, — улыбнулся я. — Все-таки там сидят не дураки. Рано или поздно до каждого дойдет, что лучше уступить кое-что сейчас, чем через год или два потерять вообще все… Мир изменился, мой венценосный друг. Еще каких-то сто лет назад правитель вполне мог опираться на полсотни сильных Одаренных и держать в кулаке всю империю. Но теперь все иначе. — Я покачал головой. — Ты ведь сам видел, на что способны несколько тысяч людей, вооруженных самыми обычными трехлинейными винтовками… А теперь представь все то же самое — но с панцерами, пулеметами и крупнокалиберной артиллерией, способной бить на несколько десятков километров.

— Ну… хоть в чем-то вы с Багратионом сходитесь. — Павел невесело усмехнулся. — Он тоже говорит, что армии нужно срочно перевооружаться. И я, если честно, не знаю, что делать.

— В каком смысле?

— У тебя сейчас несколько заводов и разработки, которые неплохо бы справились с этой задачей. Вы с дедом вложили миллионы в производство и патенты. — Во взгляде Павла на мгновение мелькнуло что-то вроде вины. — Но Британия или американцы способны предоставить целые партии современных винтовок и патроны к ним уже сейчас… Короче говоря, мне предлагают закупать оружие за границей.

— Уже сейчас? — буркнул я. — Целые партии? Нет, мне, конечно, приходилось видеть у офицеров дорогие импортные игрушки. Вроде “Вебли-Скотта” или американского “кольта”. Но я что-то не встречал современных винтовок у обычных солдат или…

— Тогда я тебе просто покажу.

Павел залез рукой куда-то под стол. Но не за лимонадом из холодильника, как я сначала подумал — а, похоже, искал какую-то секретную кнопку. Буквально через несколько мгновений за дверью раздались шаги — но вместо смазливой горничной в комнату ввалилась до боли знакомая долговязая фигура.

— Звали, ваше ве… Ой, княже! И ты здесь?

За прошедшие полтора месяца Богдан буквально преобразился. Возмужал, чуть раздался в плечах. Получил чин унтер-офицера, конечно же — и, похоже, покинул училище, выбрав действительную службу. Черный с зеленым гвардейский мундир не только оказался ему к лицу, но и добавлял какой-то особенной взрослой стати и серьезности.

Даже уши Богдана уже будто не так сильно торчали в стороны, да и в целом вид у него был лихой и блестящий. На мгновение показалось, что Павел решил разыграть меня, подсунув вместо нашего однокашника какого-то отдаленно похожего чернявого молодчика — но фирменная манера держаться тут же выдала истину.

— Старая гвардия снова в сборе! — Богдан закинул винтовку за плечо, подлетел и стиснул меня в объятиях даже до то того, как я успел выбраться из кресла. — Куда на этот раз, княже? Штурмовать Петропавловскую крепость?

— Надеюсь, не придется, — прохрипел я. — Пусти, задушишь…

— Господин унтер-офицер, ведите себя прилично. — Павел улыбнулся и картинно прикрыл лицо рукой, изображая глубокий стыд за бестолковых сподвижников. — Мы с сиятельным князем обсуждаем дела государственной важности.

— Знаю я ваши дела. — Богдан махнул рукой. — Блины трескаете.

“Красный” юнкер Чингачгук превратился в цесаревича Павла. Я — в доверенного лицо будущего императора и крупного промышленника. Богдан теперь носил форму лейб-гвардейского полка, и если уж что-то и осталось прежним — так это его обращение. Он то ли старательно делал вид, то ли и правда плевать хотел на все чины и статус.

Очень может быть, Павел приблизил его к себе именно поэтому.

— Ты как тут оказался, служивый? — улыбнулся я. — Гвардейцем стал…

— Лейб-гвардии Егерский полк. — Выражение лица Богдана на мгновение стало смертельно серьезным. — Личная охрана его высо…

— Теперь, когда четыре гвардейских полка расформированы, за охрану дворца отвечают егеря, — пояснил Павел. — Богдан перешел сюда по моей личной просьбе.

— Поближе к кухне, а от начальства… ну, допустим, к начальству теперь даже ближе, чем, к кухне. — Богдан кое-как переиначил свою любимую фразочку. — Тепло, светло и мухи не кусают.

— А остальные наши где, чего с ними? — спросил я. — А то забегался я с апреля, не слышал даже… Только знаю, что все живы-здоровы.

— Здоровее некуда. “Дядька” мой при училище остался. Говорит, хочет через год или два в Академию пробовать. — Богдан плюхнулся в соседнее кресло. — С его-то аттестатом и наградами возьмут, конечно. Капитаном будет.

— А мой “дядька”? Пропал куда-то, не попрощался даже.

— А Иван обратно, в пехотную дивизию, в родной двадцать пятый Смоленский. Видать, совсем без настоящей службы для него жизни нет. — Богдан махнул рукой. — Хотя мог бы и в Академию, и в гвардию, и сюда проситься. А так буду я один нашего краснокожего охранять?

— На каторгу, — беззлобно проворчал Павел.

— Ну, на каторгу еще когда. — Богдан усмехнулся и легонько стукнул прикладом в пол. — А сейчас ружо-то у меня.

— Ага. Давай, показывай князю свое ружье. — Павел легонько похлопал ладонью по столу. — Для этого и позвали.

— Это пожалуйста. — Богдан ловко перехватил винтовку за цевье и положил передо мной. — Чудо техники, можно сказать.

Я молча кивнул и принялся рассматривать заграничную игрушку. На первый взгляд она не так уж сильно отличалась от привычной “трехлинейки”… но только на первый. Заметно компактнее, покороче и, похоже, легче на половину или даже целый килограмм. Темное дерево, еще не успевшее вытереться там, где его касались скобы ремня, увесистый ствол с еще одной трубкой снизу — зато в области затвора металла почему-то оказалось заметно меньше.

Вместо привычного здоровенного рычага конструкции Мосина — компактная скоба, которую приходилось брать пальцами, а не хватать чуть ли не целой ладонью.

— Автоматика… самовзвод, короче говоря. Новый поворотный механизм, газоотводная трубка вот здесь, — пояснил Богдан, указывая пальцем. — Заряжается сверху обоймой на восемь патронов. Выдает все за несколько секунд, потом выплевывает пустую обойму и оставляет затвор сзади. Вставляешь следующую — и по-новой. — Богдан улыбнулся. — Почти пулемет, если руки из нужного места… Не то, что наши “вёсла”.

Не очень-то хотелось признавать, но импортная винтовка смотрелась действительно поинтереснее “трехлинейки”. Даже самовзводная схема и наработки Судаева вряд ли могли бы предложить что-то подобное… в ближайшее время.

— Занятная игрушка, — вздохнул я. — Британцы?

— Америка. — Богдан пододвинул винтовку чуть ближе. — Тут даже клеймо было где-то… сейчас…

— NWF Antwerpen, — прочитал я выбитые на стальной коробке буквы. — Не очень-то похоже на Америку. Германия, что ли… Или Голландия?

— Бельгия. Фламандская оружейная компания, одна из старейших в Европе. — Павел подался вперед и вылез из-за стола чуть ли не по пояс. — Но сама модель — американская. Закупили несколько тысяч штук. Пока для жандармов и гвардии…

— К чему такая спешка? — Я сложил руки на груди. — Кому так не терпится вооружиться?.. И зачем?

— Надеюсь, что незачем. — Павел на мгновение задумался. — Но Багратион на днях обмолвился, что отправил несколько рот жандармов в Калишскую губернию.

— Привислинский край… — вспомнил я. — Почти самая граница с германским Рейхом.

Уж не знаю, в чем там на самом было дело — но его светлость отправил не обычный полк, даже не гвардию, а самое преданное воинство: жандармов. Видимо, предварительно вооружив новыми американскими игрушками. То ли на дальних рубежах Империи еще бушевали народники, то ли Багратион собирался изловить очередную группу заговорщиков…

То ли на самом деле он опасался коварного германского кайзера куда больше, чем хотел показать.

— А я думаю — война будет. — Богдан сгреб со стола винтовку и пристроил себе между ног прикладом в пол. — Сами знаете — просто так ничего не случается. А сейчас с границы такие слухи идут, что уже и не поймешь, чему верить.

— А точнее? — буркнул я.

К услугам Павла была вся имперская разведка. Я узнавал последние новости от деда или Андрея Георгиевича — и порой даже раньше, чем о них начинали говорить в столице. Но Богдан остался служить, а я уже сам не раз убеждался, что в казармах сомнительные разговоры распространяются порой даже быстрее, чем в институтах для благородных девиц. И пусть любую информацию стоило всякий раз делить надвое, пусть она прилетала невесть откуда издалека, по пути обрастая совершенно фантастическими подробностями — прислушаться определенно стоило.

Дыма без огня не бывает.

— Да чего — точнее… — мрачно проговорил Богдан. — Неспокойно за Вислой, вот и все дела. Немецких егерей не только у Калиша видели или у Ченстохова. Говорят, чуть ли не под самой Варшавой поймали троих гражданских с оружием… непонятных.

— Под Варшавой?! — Павел явно не поверил. — Да там километров двести до границы!

— Ну… за что купил — за то и продаю. — Богдан пожал плечами. — Может, и было там никого, или из местных кто забрел не туда. Там немцев этих и у нас живет — хоть ложкой ешь.

История казалась почти невозможной — если бы я не слышал что-то похожее чуть меньше года назад. И если уж Андрей Георгиевич каким-то образом забрался с целым отрядом солдат под самую Вену в тридцать девятом году, то и немецкие егеря вполне могли выплыть неподалеку от Варшавы сейчас, в шестьдесят восьмом.

И после “Бисмарка” это мало походило на совпадение.

— Сейчас многие верят, что кайзер… — Павел огляделся по сторонам, будто боялся, что нас могут подслушать. — Я был на допросе заговорщиков. И все до единого — и офицеры, и рядовые солдаты — говорят, что пошли на измену только ради того, чтобы защитить страну.

— От чего? — фыркнул я. — От пролетариев с винтовками? Или от одного-единственного немецкого крейсера, который они сами и захватили?

— Ну, похоже, кто-то хотел, чтобы трон вместо матери занял…

— Ты. Несовершеннолетний наследник, вокруг которого можно собрать Чрезвычайный совет, разогнав все настоящих Одаренных к чертовой бабушке. И потом править всей страной так, как им вздумается! Растащить и распродать все, что не приколочено. — Я чувствовал, что изрядно перегибаю палку, но остановиться уже не мог. — Переворот во благо Империи, избавление от выживших из ума стариков в Госсовете, приведение к власти достойных, защита страны от внешнего врага… Лично я наслушался этой брехни еще в январе. Такими разговорами можно оправдывать вообще что угодно, но измена остается изменой, мой краснокожий друг! В какую бы обертку ее не пытались засунуть.

— Тихо, тихо, не кипятись, княже. — Богдан демонстративно втянул голову в плечи изображая испуг. — А то придется мне тебя сейчас прям в каземат отконвоировать.

— Ты прав… наверное.

Павел вовсе не выглядел раздосадованным — скорее чуть обалдевшим и впавшим в раздумья. То ли от формы моей гневной отповеди, то ли из-за ее содержания.

— Конечно же, я прав. И даже если дело действительно в немцах, которые мутят воду — для начала все равно неплохо бы передавить тех врагов, кто еще остался по эту сторону границы с Рейхом. — Я шумно выдохнул и откинулся на спинку кресла. — Если тебе еще не доложили — где-то с неделю назад кто-то взорвал мою машину заклятьем силой на уровне третьего магического класса… Или это тоже сделал кайзер?

— Нет, конечно, — поморщился Павел. — Но у тебя и без него много врагов. Не всем нравится, что ты делаешь.

— Правда? Кто бы мог подумать! — Я едва удержался, чтобы не добавить чего покрепче. — Так вот тебе подсказка: кому-то мешает, что мой род подмял под себя патенты, кое-какие капиталы и изрядную часть оружейных заводов в столице. А еще кто-то решил ввезти в страну несколько тысяч американских винтовок из Антверпена… Видишь связь?

— Ну знаешь! — Павел недовольно сдвинул брови. — Предлагаешь сажать за государственную измену любого, кто помешает сиятельному князю Горчакову?

— Обойдусь, — огрызнулся я. — И если уж даже Багратион со своим Третьим отделением не торопиться найти тех, кто меня чуть не убил — я с удовольствием сделаю это сам.

— Чтобы передать государеву правосудию?

— Разумеется. — Я ехидно улыбнулся. — Правда, не могу обещать, что передавать придется не по частям.

Злоба никуда не делась — но я изо всех сил направлял ее в нужное русло. Багратион действительно не слишком-то спешил искать моих врагов — похоже, у его канцеляристов и отдельного полка жандармерии были дела поважнее. Он мог сколько угодно ошибаться или недооценивать угрозу кайзера, но в одном был уж точно правее некуда: сейчас есть проблемы и поближе — ими и стоит заняться в первую очередь.

И я кажется, уже понемногу понимал, как это сделать.

— Дед… Дед, просыпайся… Дед!

В ответ мне прозвучал только богатырский храп из-под мерно вздымающегося тонкого летнего одеяла. Глава рода обычно просыпался одним из первых в усадьбе — иногда даже раньше Арины Степановны. Зато разбудить его ночью оказалось почти невозможно.

Но я не сдавался.

— Дед! — Я снова потряс старика за плечо. — Дед, я…

Дар вдруг полыхнул с такой силой, что дверь за спиной с грохотом захлопнулась. Меня буквально сдуло с края кровати и непременно свалило бы на пол, не успей я закрыться. Щит тут же пошел трещинами, но все-таки выдержал — дед явно приложил не в полную силу. Так, отмахнулся…

— Сашка, растак тебя, ты чего? Прибью же дурака…

Окна закрывали плотные тяжелые шторы, и в комнате царил густой полумрак. Что, конечно, ничуть не помешало деду узнать меня. Пожалуй, даже раньше, чем он открыл глаза.

— Дед, важное дело! — Я снова плюхнулся на край кровати. — Срочное!

— Тьфу на тебя… Я уж подумал — случилось чего. Совсем в гроб старика загонишь, — проворчал дед, кое-как приподнимаясь и усаживаясь у изголовья. — Ладно. Давай, рассказывай, что там у тебя за срочное дело.

Ночник на тумбе у кровати зажегся — хоть никто к нему даже не прикоснулся. И перед глазами деда возникло наверняка презабавное зрелище. Внук — то есть, я — с совершенно обезумешими красными глазами, растрепанный, в перепачканной непонятно чем футболке и с чернильным пятном на щеке. Да еще и в три часа ночи.

Я так и не ложился с вечера. Две недели поисков иголки в стоге сена, десятки телефонных звонков, томительное ожидание, схемы, кипа свежих листов бумаги слева на дедовском столе и целая гора скомканных — на полу справа. Разлитые и наспех вытертые чернила, сломанный карандаш и пара потерянных перьев. И, конечно же, документы с засохшими темно-коричневыми кругами от кофе.

Я выпил одиннадцать чашек… а может, и все пятнадцать — после седьмой перестал считать и просто поглощал одну за одной, заедая шоколадом и орехами. Умственный труд оказался не менее затратным, чем физический — или чем плетения высоких магических классов. Дар поддерживал силы, но подстегнуть сонный разум мог только он: кофе. Крепкий, как броня панцера и черный, как сердце хитроумного германского кайзера.

Впрочем, до Рейха цепочка моих умозаключений так и не дотянулась. Прошла наискосок через Балтику в пролив Большой Бельт, обогнула Данию по Северному морю, легонько коснулась побережья Нидерландов — и замерла где-то в порту Антверпена.

Но начиналась она здесь, в Петербурге — и сюда же возвращалась вместе с торговыми кораблями. Не знаю, сколько точно часов у меня ушло, чтобы сложить все кусочки мозаики воедино. Она до сих пор зияла дырами величиной с “Бисмарк”, где-то сошлась коряво, торчала во все стороны неровными кусками и обрывками информации, а местами и вовсе состояла из домыслов куда больше, чем наполовину.

Зато теперь уже напоминала некую картину. Пусть незавершенную — но хотя бы цельную и понятную. И вместе с тем настолько хрупкую, что я несколько минут сидел без движения, подведя последнюю черточку под схемой. И только потом сгреб листы и помчался к деду, наплевав и на глубокую ночь, и на все на свете. И даже когда грохотал ботинками по коридору — все равно старался ступать осторожнее, чтобы не расплескать внезапное озарение.

То ли истину, то ли полнейшее недоразумение, порожденное измученным, сонным и залитым кофе разумом. От недовольного дедова взгляда душа не то, чтобы уходила в пятки, но оказывалась не совсем на положенном ей месте. Грозный глава рода Горчаковых щурился, зевал в кулак, ерзал, негромко ругался себе под нос, пока пытался нащупать около ночника очки… но при этом не прогнал меня к чертовой бабушке. Видимо, все-таки заведомо посчитал невесть откуда взявшуюся новость достойной разговора — даже в такое время.

И это в каком-то смысле обнадеживало.

— Я знаю, кто пытался меня убить! — выпалил я — и тут же поправился. — Ну, или напугать… неважно!

— В таком случае, ты соображаешь куда лучше, чем Багратион и вся наша служба безопасности вместе взятые, — усмехнулся дед.

— А что, такого еще ни разу не случалось?

— Допустим. Ты разбудил меня среди ночи, чтобы напомнить о былых заслугах? — Дед нахмурился и сложил руки на груди. — Или все-таки расскажешь что-нибудь полезное?

— Расскажу. — Я выдохнул и постарался взять себя в руки. — В общем, вместо того, чтобы искать самих заговорщиков и убийц, которые могут быть кем угодно, я решил задуматься о мотивах. У кого-то есть серьезные причины запугивать меня. Именно запугивать, а не убивать — это грозит слишком серьезными последствиями… зная тебя.

— Именно так, — кивнул дед. — Последствия.

— Вряд ли дело в политике… И вряд ли у кого-то есть ко мне личные счеты, которые стоило бы сводить таким образом. Теперь, когда Куракин погиб, его друзьям лучше сидеть тихо, а не устраивать кровавую вендетту. — Я на мгновение задумался. — Все равно в этом уже нет никакого смысла. Значит, дело не в том, кто я такой, а в том, что делаю.

— Деньги. — Дед поправил очки на носу. — Ты делаешь деньги. Или то, что может очень скоро ими стать. Такое всегда привлекает внимание. И всегда порождает зависть.

— Завистников у нашего рода достаточно. А в последнее время стало втрое больше, — согласился я. — Но тех, кому я перешел дорогу и буквально залез в карман — не так уж и много. Можно было бы посчитать, но я, кажется, уже знаю, кто именно сжег мою машину.

Дед даже не кивнул — но его взгляд из сонного с каждым мгновением становился все более и более внимательным и осознанным. Он действительно слушал и, похоже, вовсе не считал мои умозаключения бредом сумасшедшего.

— На мысль меня натолкнуло клеймо на импортной винтовке, которую я видел… у гвардейца во дворце. — Я решил не сбивать деда рассказом про встречу с однокашником из училища. — Фламандцы из Антверпена, работают по американскому патенту — недавно кто-то из военного министерства закупил несколько тысяч штук для жандармов и гвардейских рот.

— Не так уж и много… особенно сейчас, — заметил дед. — И на какую же мысль это тебя навело.

— Оценить масштабы производства. И заодно осознать, насколько слабенько сейчас работаем мы, — поморщился я. — Фламандские винтовки не хуже тех, которые мы сможем начать выпускать не раньше июля — а их уже штампуют тысячами. Антверпен не только вооружает чуть ли не все северные страны и половину колоний, но и продает что-то Рейху и даже французам!

— И это при том, что германцы и сами кое-что смыслят в оружии. — Дед покачал головой. — Неплохо.

— Еще как. Объемы экспорта из Фландрии — колоссальные, — продолжил я. — Тысячи штук каждый месяц, если не десятки. На это нужны тонны металла — железо, латунь для патронов… И угадай, где они все это покупают?

— Подозреваю — у нас, в России. — Дед ухмыльнулся и чуть прищурился. — Иначе бы ты не спрашивал, верно?

— Иначе бы я не спрашивал. Наверняка в Антверпен идет что-то даже с шахт и заводов, которые принадлежат нам… Помнишь, как Миша чуть не передал Штерну бумаги?

— Такое сложно забыть.

— Тогда я думал, что дело то ли в деньгах. Или просто в желании насолить нам… или еще в чем-то. — Я переложил исчерканный вдоль и поперек лист под самый низ пачки. — Но все намного сложнее. Металл и заводы нужны для производства. Оружия — а может, и панцеров, пушек…

— И кто-то скупает все это для фабрики в Антверпене?

— Не только… Если честно, я даже не пытался проследить за рынком ценных бумаг, — признался я. — Там все происходит слишком быстро… и слишком много. Зато я прекрасно знаю, кто поставляет фламандцам чуть ли не треть от общего количества металла за последние полгода. Ты ведь знаешь светлейшего князя Меншикова?

— Имел честь, — фыркнул дед. — И именно здесь твоя безупречная логика, к сожалению, трещит по швам. Во-первых, потому, что едва ли кто-то станет обвинять его светлость в том, что он продает свое достояние фламандцам, которые платят деньги. Во-вторых — потому, что твои дела никак не мешают ему обстряпывать свои. И в-третьих — потому, что Меншиков никак не мог бы навредить тебе — даже будь у него такое желание. Его род всегда славился богатством, не не магической силой. А сам светлейший князь — практически бездарь. Его аттестовали на двенадцатый класс почти сорок лет назад, и с тех пор он не приподнялся выше.

— Совершенно верно. — Я довольно кивнул. — Точно такая же мысль пришла в голову и мне самому. И тогда я решил копнуть еще чуточку глубже. Пришлось потратить несколько сотен рублей, но в конце концов в одной из портовых служб отыскался достаточно болтливый поверенный. Который и рассказал моему человеку, что все до единого суда с Меншиковским металлом, идущие из Петербурга в Антверпен, принадлежат одной-единственной компании: Балтийскому пароходству.

— Мне приходилось слышать, — отозвался дед. — Но какое это имеет отно…

— Компанией владеет граф Орлов. Который — по забавному совпадению — является законным супругом единственной дочери Меншикова. — Я сделал торжественную паузу и бросил на тумбочку все листы разом. — И как раз Орлов — весьма сильный маг. Третий класс, тайный советник в министерстве.

— Родственные связи и совместное ведение дел с фламандцами. — В голосе деда прорезалось недовольство. — Поправь, если я ошибаюсь, Саша, но едва ли Багратион или кто-либо еще посчитает подобное достаточным основанием для подозрений… и уж тем более — для серьезных обвинений.

— Я и сам так не считаю, — вздохнул я.

И именно здесь и без того весьма странная цепочка моих мыслей становилась особенно хрупкой и превращалась в один сплошной домысел. Но недостаток фактов я вполне компенсировал чутьем. Во всей этой истории была еще одна странность, которая вряд ли возникла сама собой и без особой причины.

— Но представь себе вот что: несколько судов курсируют туда-сюда по Балтике и Северному морю, — снова заговорил я. — Везут во Фландрию металл — и возвращаются обратно практически налегке, с пустыми трюмами. Какие-то мелкие грузы, консервы, ткани… ничего серьезного. По документам, во всяком случае.

— И что тебя так удивляет?

— Такое практически невозможно. — Я пожал плечами. — Никто в своем уме не станет гонять здоровенные посудины впустую. Это колоссальный убыток для Орлова.

— Хм-м-м… — Дед потер уже успевший покрыться за ночь щетиной подбородок. — То есть, хочешь сказать, эти корабли могли тайком привезти… что-то?

— Могли, — отозвался я. — И мне до жути интересно, что именно.

— Да… мне тоже интересно. — Дед заерзал, усаживаясь в постели. — И что ты предлагаешь? Рассказать Багратиону?

— Ну… Может, не стоит спешить? — Я поднялся на ноги и сгреб с тумбочки листы. — Как насчет того, чтобы наведаться на борт к его сиятельству?

— Ну, и как ты себе это представляешь? — Дед ухмыльнулся и поднял ворот плаща. — Поднимем черный флаг?

— Ага. С черепом и костями, — отозвался я. — Давай для начала подойдем поближе.

— Думаешь, капитан любезно пригласит нас подняться на борт?

— Нет. — Я вздохнул и снова принялся вглядываться в плотную мутную дымку над волнами. — Это вряд ли.

Если мы вообще сможем подойти. Когда катер покидал порт, светило солнце, но буквально через полчаса все вокруг начал затягивать густой туман… И, судя по всему, не самого естественного происхождения: пока мы с Андреем Георгиевичем выискивали на горизонте корабль Орлова, дед отошел к корме и несколько минут шевелил губами. Шептал что-то себе под нос — и вот результат.

Совпадение? Не думаю.

Идти через плотную, как кисель, белесую пелену стало куда сложнее, и капитан сбросил ход чуть ли не вдвое. Зато теперь нас стало куда сложнее заметить… а заодно дед прикрыл катер и от лишних глаз. Вряд ли дело закончится стрельбой, но что бы ни случилось, лучше раньше времени не попадаться на глаза ни другим кораблям, ни дежурным на маяке.

— Вот он, голубчик. — Андрей Георгиевич вытянул руку вперед, указывая на огни вдалеке. — Догоняем.

— Да куда ж он денется, — кивнул я — и развернулся к рубке. — Увеличить скорость! Фонари выключить, звуковые сигналы — не подавать. Идем на сближение.

Ответом мне была тишина. Капитан вряд обрадовался перспективе ломиться сквозь туман, да еще и нарушая все судоходные нормы, но спорить не стал. Через несколько мгновений двигатель под палубой заворчал, и катер пошел быстрее. Расстояние между нами и Орловской посудиной стремительно сокращалось. Похоже, капитан на нем тоже опасался тумана и двигался на сигнал маяка совсем медленно — вряд ли больше пяти-шести узлов.

— Оружие — к бою, — скомандовал я. — Внимание на правый борт.

За спиной послышался нестройный шум и лязг винтовочных затворов. Двадцать человек бывших городовых и отставных военных. Не самая грозная сила — один дед стоил десятка таких отрядов — но я все-таки решил перестраховаться.

Одному Богу известно, что нас ждет на корабле. У капитана и старших офицеров наверняка найдутся хотя бы пистолеты, а если посудина действительно перевозит что-то этакое, Орлов вполне мог отрядить охрану и посерьезнее. И когда мы подойдем ближе…

— “Принцесса… Анастасия”? Или Александра? — Андрей Георгиевич прищурился, вглядываясь в выступавший из тумана темный силуэт. — Корыто-корытом, а название-то…

Выглядел корабль действительно не слишком нарядно: явно видавший виды, выкрашенный в темно-синий лет десять назад — а может, и вовсе до моего рождения. За годы скитаний по морю краска и на корпусе, и на когда-то белой рубке, и на трубе облупилась, а кое-где из-под нее выглядывали пятна ржавчины. Такие крупные, что даже название и порт приписки я прочитал не сразу, а только когда мы подошли еще на сотню метров ближе.

На мгновение я даже засомневался в собственных умозаключениях. Казалось, только идиот доверит перевозку ценного и не самого легального груза таким… неряхам. Впрочем, если у “Принцессы” имелась задача выглядеть невзрачной и не привлекать особого внимания — с ней посудина справлялась на ура. И если в трюме скрывается…

Мои размышления прервал протяжный гудок. Похоже, кто-то на корабле заметил нас — и теперь подавал сигнал. А через несколько мгновений пятно прожектора заплясало по волнам — и нащупало нас в тумане.

— Не снижать скорость! — Я на всякий случай проверил “кольт” в кобуре под курткой. — Сближаемся.

Андрей Георгиевич так и не взялся за оружие, но я чувствовал, как его Дар просыпается, сплетаясь в надежную магическую броню, а на пальцах зреют боевые заклятия, способные смести с палубы “Принцессы” все живое и не прикрытое Щитами. Дед на корме почти никак не проявлял себя, но я не сомневался: случись что — он ударит ничуть не медленнее нас обоих и так, что корыто Орлова пойдет ко дну через полминуты.

— Кто вы?! — Хриплый крик с надвигающегося борта прорезал туман. — Немедленно назовите себя!

— Ваше судно арестовано! — отозвался я. — Остановите машины и следуйте дальнейшим указаниям. Мы вооружены!

Последнее, судя по всему, произвело немалый эффект: только что-то над бортом торчало несколько силуэтов — а теперь остался только один.

“Принцесса Анастасия” возвышалась над нами где-то на полтора метра. Достаточно, чтобы моим людям пришлось повозиться с веревками и абордажными крюками — но совсем не много для Одаренного. Я не собирался ни прятаться, ни уж тем более подставлять своих под пули — поэтому пошел первым. Разбежался, сделав пару шагов по болтающейся под ногами палубе катера, оттолкнулся, взмывая в воздух — и через мгновение оказался на “Принцессе”, надежно прикрытый Щитом.

Впрочем, стрелять в меня было уже некому… даже теоретически.

— Мог бы и побыстрее, — скучающим тоном произнес дед, шагнув мне навстречу. — Давай-как поможем остальным.

Полдюжины моряков в форменных темно-синих рубахах с вырезом лежали вокруг вповалку. Оружие было только у одного — и тот не успел даже расстегнуть кобуру. Некоторые потеряли бескозырки, но я не увидел ни крови, ни ссадин — вообще ничего.

— Как ты?.. — пробормотал я.

— Ничего, тоже со временем научишься. — Дед махнул рукой и, проследив мой обалдевший взгляд, усмехнулся: — Да ничего с ними не будет… Поваляются с полчасика — и все.

Да уж. Очередное напоминание, что до настоящего могущества Одаренного мне еще как до Китая… в общем — далеко. Причем дело было не в силе — ее-то с родовым Источником хватало и так — и даже не в умении, а в каком-то особенном изяществе, с которым дед управлял своей магией. Без наработанных годами тренировок заклятий, без сложных плетений — он просто пожелал, чтобы семь человек вырубились, и наверняка с такой же легкостью проделал бы подобное хоть со всей командой.

Несколько бойцов с катера уже перебрались на “Принцессу”, и прямо за моей спиной Андрей Георгиевич помогал перемахнуть через борт еще одному — но к местным морякам уже спешило подкрепление. Полтора десятка человек бежали к нам со стороны рубки, и некоторые уже успели вооружиться. Я не стал дожидаться, пока кто-нибудь начнет стрелять и хлестнул ближайшего магией. Осторожно, в четверть силы — но матрос тут же повалился на палубу со сдавленным криком и выпустил винтовку.

Похоже, сработало.

— Кто вы такие? И по какому праву нападаете на судно, принадлежащее его сиятельству графу Орлову?!

Хмурый плечистый мужик с рыжими от табака усами, сросшимися с бакенбардами, жестом остановил матросов и первым шагнул мне навстречу. Двубортный мундир с золочеными пуговицами, погоны и фуражка с козырьком выдавали в нем если не капитана, то уж точно боцмана или старпома.

Соображал он, во всяком случае, побыстрее других: если матросы еще мялись с оружием в руках, то усатый, хоть и расстегнул кобуру, даже не пытался схватиться за пистолет. Уже понял, что силы неравны, и потягаться с сильным Одаренным попросту нечем — остается только уповать на авторитет сиятельного графа Орлова.

— Судно арестовано, — сказал я. — Сложите оружие, и даю слово — никто не пострадает.

— Как вы сме…

— Оружие вниз! — Я зажег на ладони Горыныча. — Больше повторять не буду.

Подействовало. Капитан (а может, и старпом) осторожно расстегнул и сбросил на палубу ремень с кобурой, потом поднял руки вверх, повернулся к своим и кивнул. При всей невзрачности судна с дисциплиной здесь все оказалось в порядке: через мгновение вся команда осталась без оружия. Винтовки и револьверы с негромким стуком легли на мокрые от тумана доски.

И ни одного заграничного образца среди них, похоже, не было.

— Постройте своих людей вдоль рубки, ваше благородие, — приказал я. — Лицом к стене.

На этот раз не было ни споров, ни возражений — усатый молча кивнул и жестами принялся сгонять матросов в указанное место. Я на всякий случай огляделся по сторонам, выискивая притаившихся стрелков и, никого не обнаружив, принялся раздавать указания своим.

— Пятеро — соберите оружие и охраняйте пленных. Трое — в рубку. Остановите судно и не подпускайте никого к радио. Десять человек — проверьте трюм. — Я заложил руки за спину и неторопливо зашагал вдоль борта. — И будьте любезны, Андрей Георгиевич — возьмите с собой капитана и принесите мне все документы касательно груза… Надеюсь, мы не задержимся здесь надолго.

— А я надеюсь, что ты не ошибся, — вздохнул дед. — Вооруженный захват судна, принадлежащего сиятельному графу… Почему нельзя было просто позвонить Багратиону и позволить Третьему отделению сделать свою работу?

— Чтобы его светлость получил очередной орден, а мы остались не у дел? — проворчал я. — Нет уж. К тому же, я почти ничем не рискую. Даже если ошибся — принесу его сиятельству свои извинения и скажу, что произошло досадное недоразумение.

Но ошибаться не хотелось. И не только из опасений возможных последствий, гордости или желания в очередной раз оказаться самым умным и сообразительным. Скорее оттого, что я не просто чуял, а почти не сомневался, что распутал клубок верно. Но именно это судно вполне могло и оказаться пустышкой. В буквальном смысле — или нести в трюме только какую-нибудь безобидную ерунду из Фландрии или соседствующих с ней Нидерландов.

И тогда меня возьмут за жабры. Не Орлов с Меншиковым — кишка тонка. Вряд ли сам Багратон — Павел наверняка прикроет своего избранного камер-юнкера. Но за подобные выкрутасы, не подкрепленные результатом, на нас с дедом непременно ополчится чуть ли не все дворянское сообщество. А уж этих проблем сейчас хватает и так — особенно после создания рабочих союзов и роспуска крепостных в Елизаветино и других поместьях.

Но минута шла за минутой, и надежды на благоприятный исход моей флибустьерской авантюры понемногу таяли. Боец уже вернулся с целой кипой бумаг, в которой ясно указывалось, что “Принцесса Анастасия” в Антверпене приняла на борт груз сельскохозяйственного оборудования, пополнила запасы угля в Гааге и далее шла уже без остановок. И вести из трюма только подтвердили то, что я прочитал: в ящиках действительно были какие-то железки исключительно мирного назначения.

Неужели я все-таки промахнулся с кораблем? Или никакого тайного сговора фламандских дельцов и парочки хитроумных столичных сиятельств и вовсе не существовало? Меншиков занимался вполне законной торговлей, а Орлов если и был виновен, то только в экономической безграмотности, из-за которой суда Балтийского пароходства шли домой в порт наполовину пустые или груженые дешевым и почти бесполезным мусором. И последние недели я потратил совершенно напрасно, даже если…

— Ваше сиятельство! Думаю, вы захотите на это посмотреть.

Андрей Георгиевич сделал знак, и двое бойцов осторожно поставили на палубу в нескольких шагах тяжелый ящик. Явно крепкий — но со свернутыми петлями замка и уже частично раскуроченный. Похоже, били то ли прикладом, то ли сапогами — а то и вовсе выломанных куски дерева монтировкой.

Но куда интереснее было содержимое. Сверху на досках лежали какие-то железки, больше всего похожие на лезвия от косы. Но в ящике кто-то сделал двойное дно — и из-под вырванных досок виднелась уже знакомая вороненая сталь с заводским клеймом.

— NWF Antwerpen, — прочитал я вполголоса. — Попались, милостивые судари…

— Там несколько десятков таких, — пояснил Андрей Георгиевич. — И еще внизу, тяжелые. Думаю, патроны к винтовкам.

— Ступайте в рубку. — Я вытер испачканные густой оружейной смазкой руки об край ящика и поднялся с корточек. — Вызовите порт и сообщите о контрабанде. А потом освободите капитана судна и несколько человек команды, чтобы мы могли причалить.

— Занятно… весьма занятно. — Дед постучал по ящику носком ботинка. — И что собираешься делать теперь?

— Сообщить, куда следует… Или лично наведаться к его сиятельству в гости. — Я на мгновение задумался. — Еще не решил… Эй, а ты куда?

— Я? Определенно подальше отсюда. Целый день в порту, доклады, бумаги, волокита… уж увольте. — Дед усмехнулся через плечо и отсалютовал мне тростью. — Не имею никакого желания всем этим заниматься.

Когда “Принцесса Анастасия” подошла к причалу, колдовской туман уже рассеялся. Погода все еще была так себе и явно намекала на дождь, но теперь хотя бы не мешала как следует рассмотреть и порт, и все, что меня там ожидало. Мигалки полицейских машин виднелись издалека, как и суета у воды.

Но нашлось места и сюрпризам… точнее — сюрпризу. Сильного Одаренного я почувствовал где-то за километр-полтора, и уже даже успел пожалеть, что дед оставил нас с Андреем Георгиевичем разгребать все вдвоем. Но вместо разгневанного графа Орлова, примчавшегося защищать свое достояние и доброе имя от посягательств, на причале нас встречал светлейший владыка Третьего отделения собственной персоной.

Багратион поджидал меня прямо у сходней, и вид у него был кислый до невозможности. Я на всякий случай даже огляделся по сторонам, ища глазами того, кто мог так раздасадовать его светлость. Но не увидел ни Орлова, ни поверенных, ни даже городовых или чиновников из порта с виноватыми лица.

По всему выходило, что причиной недовольства Багратиона оказался никто иной, как я сам. Не перехваченное в заливе судно, не контрабандные винтовки из Антверпена, не сомнительные методы рода Горчаковых, не очередная недоработка Третьего отделения или местной таможенной службы, а именно я — князь Горчаков. Лично.

— Доброго дня, ваша светлость. — Я скользнул вниз по сходням. — Вижу, вы уже здесь. Смею предположить — для того, чтобы поздравить меня с очередным деянием во благо Империи и новой наградой из рук ее величества?

Я запоздало сообразил, что дед вряд ли удрал с “Принцессы” только из одной лишь неохоты застрять в порту до вечера. Видимо, куда раньше меня догадался, что дело нечисто и куда сложнее, чем показалось на первый взгляд. Едва ли он так уж сильно испугался бумажной волокиты в порту — а вот встречаться с Багратионом лично наверняка не хотел. Так что оставил меня расхлебывать все в одиночку. То ли из странной стариковской иронии, то ли из желания слегка наказать меня за чрезмерную прыть.

А может, для того, чтобы преподать единственному внуку и наследнику очередной важный, хоть и не самый очевидный и понятный урок. Как бы то ни было, меня явно ожидало что-то не самое приятное. Я уже понял, что разговор определенно не будет ни коротким, ни уж тем более приятным — так что рванул с места в карьер и ударил первым.

— Нет, Саша. — Багратион покачал головой. — Поздравить тебя мне, к сожалению, не с чем.

— Разве? — Я изобразил на лице картинное удивление. — А мне почему-то казалось, что задержание судна с контрабандным оружием определенно достойно…

— Прекрати, — буркнул Багратион. — Твои бдительность и рвение уже не раз приносили немалую пользу, но сегодня, к сожалению, не тот случай… Признаться, ты поставил меня в крайне неудобное положение.

— Вас?!

Я не поверил своим ушам. Нет, конечно, и неожиданное появление, и недовольный вид, и сами слова Багратиона определенно наводили на размышления — но каким боком он вообще имел отношение к нечистому на руку Орлову и грузу из Антверпена? И даже если его светлость считал все это своей собственной недоработкой — мне бы точно не сказал.

Впрочем, как и всегда.

— Именно так, Саша. — Багратион вздохнул и, оглядевшись по сторонам, вполголоса добавил: — Я знал про этот корабль. И лично распорядился, чтобы таможенная служба… скажем так — оставила его без особого внимания.

— Вот как? — Я постарался скрыть удивление — а заодно и побыстрее сложить в уме все события последних недель… или даже месяцев. — Так это значит… Я правильно понимаю вашу светлость?

— Ты понимаешь меня правильно, — ледяным тоном отчеканил Багратион. — Его сиятельство граф Орлов закупал оружие по моей личной просьбе.

— Тогда вы наверняка поймете мое удивление. — Я уперся руками в бока. — И уж тем более — мое любопытство. Чего ради человеку с вашим положением нарушать закон и ввозить контрабандой фламандское оружие? Зачем нужно столько винтовок?

— Поверь, Саша, будь у меня возможность раздобыть несколько десятков тысяч бельгийских карабинов без этих глупостей — я бы ей непременно воспользовался. — Багратион насупился и чуть втянул голову в плечи. — Но закупки такого масштаба находятся в ведении военного министерства. А армейские чины не слишком-то одобряют иностранное вооружение… Некоторые из них и вовсе назовут меня изменником.

— Полагаю, у них есть на то основания. — Я постарался влить в голос весь свой запас яда разом. — Конечно, если ваша светлость не сможет объяснить истинную и разумную причину такой необходимости. Особенно когда прямо в Петербурге есть несколько заводов, способных выпускать самозарядные трехлинейные карабины уже сейчас.

— Похвальный оптимизм, — недобро отозвался Багратион. — И я вполне могу понять твое желание компенсировать расходы рода за счет казны и урвать все армейские заказы разом. Но новым образцам понадобятся испытания в войсках, доработки… Это займет не один месяц.

— Пусть так. — Я пожал плечами. — Но разве есть повод спешить? Вы уже вооружили отдельный корпус жандармов, хорошо — но для чего нужен арсенал на целую армию? Мы что, с кем-то воюем?

— Нет… пока нет. — Багратион покачал головой. — Но я опасаюсь, что это вряд ли продлится долго. Напряжение на границе с Рейхом растет.

— Настолько, что ваша светлость перестали верить в добрые намерения кайзера Вильгельма? — усмехнулся я.

— Кайзер готов говорить с российскими дипломатами. Но он не единственный, кто обладает властью. — Багратион на мгновение задумался, явно вспоминая что-то. — Не забывай, что формально титул германского императора является выборным, хоть Габсбурги и занимают престол уже не одну сотню лет. Среди курфюрстов и князей наверняка найдутся достаточно амбициозные и желающие примерить римскую корону. И ты не хуже меня знаешь, что может дать им такую возможность.

— Война? — догадался я.

— Именно. На заседаниях имперского совета — рейхстага — некоторые чуть ли не в открытую говорят о необходимости вооруженного вмешательства с целью защиты немцев, проживающих в Привислинских губерниях. — Багратион поджал губы. — И я могу только догадываться, когда такие мысли наберут большинство голосов.

— Защиты? — переспросил я. — От чего?

— А как тебе кажется? Думаешь, все громкие события происходят только в столице? Или что ты один готов обвинять германских Рейх и лично кайзера во всех смертных грехах? — Багратион раздраженно поморщился. — Одного выстрела с “Бисмарка” хватило, чтобы народ возжелал крови. Уверен, сейчас где-нибудь в Калише или Ченстохове достаточно сказать несколько слов на немецком, чтобы получить нож в спину.

— Больше похоже на провокацию и раздувание из мухи слона. — Я сложил руки на груди. — Но даже это никак не объясняет, для чего вам понадобилось покупать оружие у возможного противника. Бельгийцы — это ведь почти те же самые французы, и они наверняка пожелают отыграться за Наполеона и…

— Бельгийцы — французы? — Багратион негромко рассмеялся. — Неверно даже наполовину. Постарайся не ляпнуть это где-нибудь в Генте или в том же Антверпене. Фламандцы не самый гордый народ, но за такое, пожалуй, могут и побить… Нет, Саша, они не французы — и до сих пор благодарны Российской Империи за освобождение из-под протектората Наполеона.

— Какая разница? — Я тряхнул головой. — Допустим, фламандских оружейников можно даже считать союзниками Российской короны — это не повод вывозить за границу сотни тысяч, если не миллионы казенных рублей! Я уже не говорю, что карабины из Антверпена могут на корню загубить все отечественные разработки, если вы и дальше собираетесь продавливать их закупку на высшем уровне.

— Ты так переживаешь за разработки? — насмешливо отозвался Багратион. — Или все-таки за казенные рубли, которые могут — о ужас! — достаться кому-то, кроме сиятельного князя Горчакова?

— Я не…

— Это не имеет ровным счетом никакого значения, Саша! — Багратион чуть повысил голос. — Допустим, я ввезу нескольких десятков тысяч винтовок… А сколько сможешь изготовить ты? К примеру — хотя бы к середине осени?

— Столько же, — буркнул я. — И даже больше, если ваша светлость не будет вставлять мне палки в колеса.

— Сто тысяч стволов — если считать вместе. — Багратион мягко улыбнулся. — Ты хоть представляешь, сколько их может понадобиться уже совсем скоро?

— Полмиллиона, — почти наугад выпалил я, на всякий случай округлив в большую сторону.

— Как минимум вдвое больше. Если не втрое — государыня уже подписала указ о мобилизации. — Багратион осторожно обошел меня и неторопливо зашагал к пришвартованной у причала “Принцессе Анастасии”. — Ведь мы больше не можем рассчитывать, что нас защитит магия Одаренных родов. Как видишь, Саша, работы тут хватит на всех. Как и казенных рублей… Конечно же, я не собираюсь душить твои фабрики импортными заказа — да и не смог бы, даже будь у меня такое желание. Уже совсем скоро военное министерство объявит конкурс на перевооружение всей армии. И ты сможешь выставить свои карабины, пулеметы, пистолеты — все, что пожелаешь.

— Но вам, похоже, не очень-то хочется, чтобы я его выиграл. Ведь так, ваша светлость?

Злоба чуть отступила, но сдаваться я уж точно не собирался. Может, Багратион действительно думал о благе государства, но уж точно не забывал и о собственных интересах. Миллион с лишним солдат, из которых он непременно постарается подмять под себя если не всех, то большинство. Сила, с которой придется считаться любому — в том числе и по эту сторону границы.

А уж если ему каким-то образом удастся разгадать тайну сверхсложных плетений наладить производство “глушилок”, то даже не посмеют пикнуть даже древние рода. Чин канцлера для Багратиона — лишь вопрос времени, да и зарвавшийся юный князь, приближенный к особе не менее юного цесаревича — не более, чем досадная помеха. Которую вполне можно и даже нужно подвинуть… даже если ради этого придется сблизиться с теми, кто не стесняется самых грязных приемов.

— Неужели вам не известно, что Меншиков за последние полгода вывез во Фландрию не один полный корабль российского металла? — Я поднялся по сходням следом за Багратионом, с трудом подавляя желание схватить его светлость и развернуть к себе лицом. — И не кажется очевидным, что именно Орлов пытался меня убить?

— Что ты вообще хочешь от меня услышать? — огрызнулся через плечо Багратион. — Конечно же, тайная полиция проводила расследование — и у меня нет оснований считать, что Орловы или Меншиковы как-то связаны с покушениями, заговорщиками, германским кайзером или кем-то еще.

— И даже контрабанда перестает быть контрабандой, если появляется на корабле по воле вашей светлости? — Я одним прыжком махнул на палубу корабля и встал перед Багратионом. — Так? Или сейчас вы сажаете в казематы только тех, кто мешает вашим планам?

— Осторожнее со словами, Саша. — Багратион нахмурился и покачал головой. — Надеюсь, ты в своем уме и не думаешь обвинять меня в государственной измене или преступлениях против короны.

— Ни в коем случае, ваша светлость. — Я выдохнул и отступил на шаг. — Просто предупреждаю, что собираюсь защищать себя и интересы рода, только и всего. Даже если это помешает каким-то вашим далеко идущим замыслам.

— Вот как? — усмехнулся Багратион. — А как же интересы государства?

— Непременно будут соблюдены… конечно же. — Я пожал плечами. — Так, как я посчитаю нужным.

Машину и охрану я оставил где-то четверти километра от причала. Заглушил мотор, легонько хлопнул дверцей, помахал напоследок Андрею Георгиевичу и остальным — и дальше пошел пешком. Дорога, хоть и не асфальтированная и чуть размокшая от недавних дождей, позволяла проехать чуть ли не до самой воды, но…

Почему?

Надо.

Именно так и ответил дед. Без объяснений — хотя обычно никогда не жалел ни сил, ни времени разжевать неразумному наследнику что-то важное… или даже не очень важное. Но на этот раз ограничился лишь общими указаниями. Впрочем, я уже почти не удивился. С того самого момента, как я вкратце пересказал нашу с Багратионом беседу, все шло, мягко говоря, странно.

Дед минут десять сидел молча, курил, задумчиво жевал мундштук трубки — и, наконец, выдал то, что я ожидал услышать от него, наверное, меньше всего.

Заручиться поддержкой высших сил.

Как хочешь, так и понимай. Подробности мне пришлось выдавливать буквально по капле — и почти безуспешно. Судя по тому, что дед все-таки нехотя рассказал, моя поездка должна была стать чем-то вроде паломничества. Или посвящения… во что-тою. Или ходом из области политики высших сфер. Или древним ритуалом — вроде того, что мы провели с княгиней Воронцовой. Или чуть ли не религиозным обрядом. Или всем этим одновременно.

А может быть — вообще ничем. Загадочные высшие силы отвечали не всегда. И не всем. Даже обратиться к ним мог не любой Одаренный. За всю дорогу до Корелы Андрей Георгиевич ничего не спрашивал — и не пытался дать совета. Видимо, вообще и представления не имел о грядущем таинстве. Несмотря на баронский титул и пятый класс магической силы.

А вот дед, похоже, знал куда больше, чем рассказывал. Я почти не сомневался, что в свое время он и сам проделал путь, который теперь предстоял мне. Но тут уж я не смог выжать и слова — как ни старался. Только инструкции — четкие и одновременно непонятные и не приподнимающие завесу над тайной и на волосок.

И все же им полагалось следовать — так что я послушно шагал по дороге к пристани. В абсолютной тишине. Только где-то над головой негромко поскрипывали стволы и гудели от ветра верхушки сосен. Других деревьев вокруг почти не было. Наверное, из-за местного климата: все-таки до Корелы мы ехали почти две сотни километров — и все время на север.

Здоровенные великаны тянулись к небу — но на земле стояли пореже своих южных собратьев, и поэтому лес по сторонам казался чуть ли не прозрачным — поэтому и дышалось тут как-то особенно легко.

Торопиться уже не хотелось. Наверное, в этом и заключалась суть ритуала: от цели меня отделял еще не один десяток километров, но готовиться стоило начинать заранее. Привести себя в нужное расположение духа, оставить за спиной и выкинуть из головы все лишнее.

И ни в коем случае не суетиться.

Видимо, поэтому и лодку следовало раздобыть именно здесь, на монастырском причале, хотя по дороге вдоль Вуоксы я видел на воде и крупные яхты, и даже моторные корабли, которые наверняка управились бы куда быстрее… Или во всем этом имелся какой-то другой глубинный смысл, о котором дед предпочел отмолчаться.

Или никакого смысла не было вовсе.

Дорога закончилась, уперевшись в небольшие одноэтажные домики, из-за которых выглядывали мачты и виднелись вдалеке постройки на том берегу Вуоксы. Там, похоже, расположилось что-то вроде котельной или крохотного завода. Но до сюда ветер не доносил ни шума, ни копоти из труб. У причала царил покой — неспешный и даже как будто сонный. Домики выглядели не то, чтобы необитаемыми, но явно запертыми — и запертыми уже не первый день. Народу здесь бывало немного — и нечасто. При желании я бы, пожалуй, мог запросто стащить любую приглянувшуюся лодку… и все же мое внезапное паломничество на Валаам требовало если не чистоты помыслов, то хотя бы соблюдения закона.

Так что я зашагал вдоль воды — туда, где прямо с причала рыбачил мужик в смешной шляпе. Явно из местных — одетый абы как, с неряшливой щетиной и беззаботный до такой степени, что его поплавок понемногу сносило к лодкам, а удилище сонно клонилось к воде. А горе-рыбак смотрел то ли на тот берег, то ли вообще в небо, будто в возне со снастями ему был важен только процесс — но уж точно не результат.

— День добрый, любезный! — позвал я, подойдя чуть поближе.

— Добрый, добрый, ваше благородие, — отозвался рыбак. — Лодочку изволите?

Во мне сразу признали аристократа — хоть одет я был совсем просто. Видимо, глаз у местного оказался наметанный… или люди из простых сюда почти и не забредали. То ли шли сразу к яхтам и кораблям на том берегу, то ли вообще не особо интересовались дорогой на Валаам.

— Обычно туда все. — Рыбак будто прочитал мои мысли и неопределенно махнул рукой куда-то в сторону узкого деревянного моста вдалеке. — Сразу до монастыря паром ходит, по полтиннику с человека… Только настоящее дело — оно тишины требует, уединения. Верно я говорю, ваше благородие.

— Верно, — улыбнулся я. — Мне не на сам Валаам. Туда паромов точно не найдется.

— А куда, ваше благородие? — Рыбак пристроил удилище на доски и посмотрел на меня с заметно возросшим интересом. — Лодочку подберем, все в лучшем виде. А если надо — я и проводить могу, и еды сварганить, снасти прихватим… вы ж, небось, и под парусом ходить не обучены?

— Справлюсь как-нибудь, — отозвался я, скосившись на спокойное течение. — Мне далеко надо, на самый крайний остров. К северу, за Ильинский скит.

Я не очень-то понимал, о чем вообще говорю. Дед подробно расписал мне ориентиры и даже набросал на салфетке что-то вроде карты, но на словах все это звучало куцо и расплывчато.

Зато эффект оказало незамедлительный. Глаза рыбака расширились, будто за моей спиной вдруг появился панцер. Голова втянулась в плечи и даже грубый ворот рубахи сам собой приподнялся чуть ли не до самых щек. Удилище скользнуло по доскам и плюхнулось в воду, но это и вовсе осталось без внимания. На заросшем щетиной простом лице появился даже не страх — скорее какой-то благоговейный ужас.

— Простите… не признал, ваше сиятельство. — Рыбак попытался изобразить поклон, не успев подняться с причала. — Сейчас лодочку, значится… пройдемте.

Я мрачно усмехнулся себе под нос и молча зашагал за провожатым, которого непонятно какая муха укусила. Только что он явно примеривался, сколько денег можно слупить с бестолкового столичного пижона — и вдруг преобразился, как по волшебству. Вряд ли дело было в моем титуле и происхождении: одного упоминания острова за Ильинским скитом оказалось достаточно, чтобы рыбак засуетился и почесал вдоль по причалу так, что я едва за ним поспевал.

— Вот, ваше сиятельство. Самая лучшая, самая резвая… Ласточка моя.

Мы остановились у выкрашенной в белый лодки. Не самой крупной и даже не самой ухоженной на вид среди соседок по пристани — но, похоже, обладающей какими-то особенными качествами.

— Волны не боится, по воде как сама летит, — негромко сказал рыбак. — Что под парусом, что на веслах. Берите, ваше сиятельство — не пожалеете.

— Беру, — кивнул я. — Сколько?

— Ни копейки не надо, упаси Боже! — В голосе рыбака прорезалось что-то похожее на панику. — Только не поплыву я с вами, и не просите даже.

Я и не собирался — но все-таки решил уточнить. С дедовой многомудростью я еще готов был смириться, но здесь, похоже, даже самый обычный мужик из простых знал куда больше меня. И о дороге по Ладоге на самый дальний из Валаамских островов… и обо всем остальном.

— Это почему? — поинтересовался я. — Испугался?

— Непростое там место… может и на страшное — только не людей оно совсем, ваше сиятельство. — Рыбак отступил на шаг и сложил руки на груди. — Не поплыву я за Ильинский скит, ни за какие тыщи.

От его слов потянуло холодком. Не то, чтобы могильным — но явно не похожим на обычный свежий ветер с озера. Страха я пока не чувствовал, и все же самоуверенности явно поубавилось… впрочем, я приехал сюда уж точно не для того, чтобы развернуться и уйти.

— Ладно… Держи. — Я протянул рыбаку сложенную вдвое десятирублевую купюру и, заметив нерешительность, чуть поднажал: — Надо. Положено так, любезный.

Дед предупреждал, что на монастырском причале могут отказаться от денег. И что непременно нужно всучить местным хоть копейку. Иначе не будет ни удачи, ни легкой дороги.

И почему-то теперь это больше не казалось дурацким суеверием.

Рыбак робко смахнул шершавой ладонью протянутую десятку и отступил на шаг — видимо, дожидаясь, пока я погружусь в лодку. Никакого багажа у меня с собой не было — брать хотя бы крохотный перекус дед настрого запретил, а воды вокруг и так имелось предостаточно. Так что я просто оттолкнулся веслом от причала, скользнул между соседними суденышками и дал Вуоксе подхватить меня и понемногу увлечь в сторону озера.

Течение в широком месте реки оказалось совсем слабеньким, так что пока лодку несло к устью, я успел не торопясь поставить мачту и кое-как натянуть парус. Сделать из меня матерого морехода дед, конечно же, не успел, но все-таки рассказал достаточно, чтобы я мог хоть как-то управиться с простенькими снастями.

Несмотря на все странности ритуала, пользоваться магией в дороге не возбранялось, так что я накинул на лодку и парус несколько защитных плетений и, выбравшись в озеро, призвал Дар. Не заклятье — чистую магическую силу, управлять которой с каждым днем становилось все проще. Ветер с Ладоги потягивал скорее в сторону берега, но даже это не помешало мне как следует надуть парус и помчаться вперед. Рыбак не обманул — его “ласточка” действительно буквально летела над водой немногим медленнее военного катера.

Правда, через несколько мне пришлось сбавить ход. Волны здесь были уже не те, что на спокойной Вуоксе, и я даже испугался иссиня-серых громадин, то и дело нависающих надо мной прямо по курсу. Ладога явно не желала шутить — не случайно местные иногда называли ее морем. Даже в паре километров от берега глубины под килем с лихвой хватило бы на десяток лодочек вроде моей, а ближе к Валааму — хоть на целый “Бисмарк”. И я запоздало подумал, что случись что — вернуться обратно на твердую землю не поможет никакой Дар.

Впрочем, страх прошел так же быстро, как и появился. Солнце с пронзительно-синего неба светило ярко, лодка слушалась руля и задорно прыгала по волнам, даже не думая переворачиваться или сбиваться с курса. Магия наполняла парус ветром, а потери резерва я почти не ощущал. Непривычное колдовство давалось неожиданно легко и свободно, и вскоре я “прицелился” кормой в ориентир на берегу и снова разогнался так, что днище лодки то и дело норовило оторваться от воды.

Дороги было километров пятьдесят с небольшим, и по ощущениям я управился часа за два, если не меньше. Несмотря на некоторую монотонность работы с рулем и парусом, скучать мне уж точно не приходилось — так что Валаам показался куда быстрее, чем я ожидал. Сначала темной полоской на горизонте, потом заросшей лесом громадиной… а потом я начал различать не только очертания, но и кое-как разглядел береговую линию.

И тут же налег на руль, забирая к кромке острова. Дед предупреждал, что лучше обходить Валаам с южной стороны. То ли опасался сильного ветра и волны с севера, то ли просто хотел, чтобы я поглазел на местные красоты. Причал для парома и сам большой монастырь я так и не увидел — он прятался где-то в глубине, за лесами, но и там, где я вел лодку, посмотреть определенно было на что.

К южной оконечности Валаама лепились несколько крохотных островков — буквально в две-три сотни метров в поперечнике. Но несмотря на скромные размеры, выглядели они куда более обжитыми громадного “старшего брата”. Проходя в нескольких сотнях метров от берега, я разглядел несколько домиков и вытянувшиеся к небу купола с крестами — часовни скитов или маленькие церквушки.

Не то, чтобы я так уж хотел задержаться здесь подольше, или вид с воды отличался каким-то особенным великолепием — но я все-таки чуть придержал магический ветер. Вряд ли кто-то на берегу вообще стал бы смотреть на мелькающий над волнами Ладоги парус, но какая-то часть меня буквально требовала проявить почтение к местным — а не мчаться во весь опор.

Снова ускорился я только когда обогнул самую южную точку и направил нос лодки чуть ли не прямо на север — к видневшимся вдали островкам. Вроде тех, что остались за кормой. Таким же крохотным, каменистым и заросшим неприхотливыми соснами. С этой стороны Валаама волны почему-то были куда меньше, и даже прибавил ходу вдоль берега. Смотреть здесь было уже не на что, так что оставалось только ломиться к очередному дедову ориентиру — часовне на крохотном мыске.

За ней я повернул направо, прошел вдоль берега, пока не увидел над деревьями золоченую маковку очередного скита — того самого Ильинского, за который так боялся заплывать местный рыбак. И уже оттуда направил лодку прямо на север. Здесь Ладога выглядела, пожалуй, чуть менее дружелюбной, чем у Корелы или к югу от Валаама, но ничего особенного или пугающего я не заметил. Обычная вода, волны, ветер — и обычный остров вдали, до которого осталось вряд ли больше пяти-шести километров. Пятнадцать минут хода или…

Задумавшись, я не заметил, как исчез ветер. Сначала магический, который я призывал — а потом и обычный. Парус напоследок хлопнул и повис. Беспомощно и даже как-то виновато, будто извиняясь, что подвел меня, когда до цели оставалось совсем чуть-чуть. Лодка прошла еще пару десятков метров, замедляясь… и начала понемногу забирать влево, разворачиваясь сама собой. Волны почти улеглись, но меня словно сносило сильным течением.

Которого здесь, в километрах от любого берега не могло быть в принципе. И все же почти физически ощущаю, как все вокруг сопротивляется. Будто кто-то огромный, скрытый под толщей темной воды, схватил мою лодку за киль.

И потянул назад.

Сначала я даже подумал, что наткнулся на что-то под водой. То ли на камень, то ли на полузатонувшую корягу, невесть откуда взявшуюся посреди озера. Но тогда лодку непременно тряхнуло бы, ударило, пошкрябало по днищу…

Нет, дело явно было не в этом. Кто-то или что-то развеяло мою магию, да еще и управилось с обычным ветром — видимо, чтобы не дать плыть дальше. Но Дар остался при мне: для пущей уверенности я даже покрутил между пальцами крохотных Горынычей и дотянулся до Источника. И то, и другое вышло легко, почти без усилий.

Но поток энергии, которым я наполнял парус, исчез… Впрочем, ничто не мешало сотворить его снова. Просто добавив побольше — если что-то вдруг пойдет не так. Продавить чужую волю собственной, дожать последние километры силой Дара.

Если уж местные хранители, какое-то немыслимое сверхклассовое плетение или еще Бог знает кто не хотят пропустить по-хорошему.

Сначала получилось не очень, но потом я все же наполнил парус ветром, и лодка снова нацелилась носом в остров вдалеке. На этот раз резерв расходовался куда быстрее прежнего, и мне даже пришлось тянуться к Источнику — зато теперь я двигался вперед почти так же, как раньше.

И кому-то это явно не нравилось. Успокоившиеся было волны снова разбушевались — и теперь лупили вдвое сильнее, норовя сбить с курса или хотя бы плеснуть в лицо или за шиворот воды — неожиданно-холодной, несмотря на июньский полдень.

Который я при всем желании уже не мог назвать светлым и безоблачным. Ладога вокруг стремительно наливалась тяжелой свинцовой серостью, отражая внезапно нахмурившееся небо. Воюя с взбунтовавшимся парусом, я не успел заметить, как синева над головой сменилась низкими тучами. Дождь, к счастью, еще не начался, но сырости мне хватало и так: брюки и куртка уже успели вымокнуть насквозь, да лодка набрала воды уже чуть ли не по щиколотку.

И даже это понемногу начинало если не пугать, то нервировать — уж точно. Пришлось снова воспользоваться Даром: я сложил ладонь ковшом потянул на себя, собирая воду со дна — и выплеснул за борт. А потом снова вцепился в гульнувший в сторону руль, направляя лодку к острову. За последние четверть часа он приблизился от силы на километр, и это стоило мне немалой части резерва.

— Да чего ж тебе надо, зараза такая? — проворчал я сквозь зубы. — Пусти!

Чужая сила поддавалась, но нехотя. Каждую сотню метров мне приходилось буквально выгрызать. Лодка шла, будто увязая в густом желе, которое мне приходилось рассекать магией. Я мысленно представлял себе гигантский клинок и направлял его перед собой прямо по курсу, вскрывая защиту загадочного острова. Мягкую, податливую — и все же надежную. Со сложной структурой заклятья я бы, пожалуй, попробовал справиться, но плетением все это определенно не было. Местная сущность давила грубой и сырой мощью.

И давила лениво, вальяжно, будто играя со мной в поддавки. Самым обидным почему казалось ощущение собственного бессилия и незначительности. При желании остров наверняка запросто развернул бы лодку обратно и наподдал под корму так, что она одним махом долетела до самого Ильинского скита — но по каким-то неизвестным мне причинам все-таки понемногу уступала.

Проверяла на прочность? Не случайно странный дедов ритуал был тайной, предназначенной исключительно для высокородных князей. Одаренный ниже пятого класса без подпитки от Источника уже давно бы спекся, а я продолжал кое-как пробиваться вперед.

И все же силы понемногу заканчивались. Лодка все еще шла вперед, остров приближался, я уже мог без особого труда мог разглядеть здоровенные валуны и молодые деревца на берегу, но и резерв таял, как снег на апрельском солнце, и даже Источник уже не успевал его пополнять. С каждым мгновением, с каждым плеском о борт местная защита становилась все плотнее и непреодолимее.

Когда Дар принялся тянуть энергию из тела, и в глазах понемногу начало темнеть, я на чистом упрямстве продрался еще метров на пятьдесят — и сдался, остановившись всего в половине километра от острова, не больше. Выдохнул, отпустил руль и только молча наблюдал, как нос лодки понемногу относит влево.

Относит по успокоившейся воде. Стоило мне перестать выжимать из себя собственную магию — тут же исчезла и чужая. Ветер стих, Ладога в считанные мгновения улеглась, и даже небо будто перестало хмуриться. Все так же нависало над головой серой громадиной, но уже не казалось сердитым и недобрым. Чужая сила больше не мешала, не давила — словно и вовсе исчезла. Но что-то подсказывало: вздумай я снова воспользоваться Даром — не пройду вперед и сотни метров.

Внезапная догадка заставила меня не только спрятать родовую магию подальше, но и опустить парус. Если уж остров так сильно возражал против магического ветра, что успокоил даже обычный — кое-что все-таки оставалось…

Есть! Сработало. Стоило мне взяться за весла — лодка тут же снова двинулась вперед. Пусть и вполовину не так резво, как раньше, зато легко и свободно. Против такого местные охранители ничего не имели, и я одолел сначала сотню метров, потом вторую, третью… Остров приближался с каждым мгновением, и когда берег оказался рядом, я и вовсе прекратил грести. Неведомая сила, до этого упрямо мешавшая, вдруг превратилась в помощника — сама подхватила лодку и понесла.

Сначала к берегу — и чуть ли не у самой суши чуть вправо, вдоль заросших серо-зеленым мхом камней. Я уже даже не пытался касаться руля и покорно ждал, чем все это закончится, заодно прикидывая в уме, смогу ли в случае чего махнуть до берега. Но остров, похоже, решил, что с меня достаточно неприятностей, и пришло время и для награды: уже скоро лодка резво забрала к берегу, скользнула между двумя огромными валунами и через мгновение ткнулась носом в мягкий песок.

Я оказался в крохотной бухте, будто специально созданной самой природой… или не природой. Чужая сила привела меня сюда явно не случайно. И я понемногу догадывался, что все, что мне пришлось делать чуть ли не с самого утра, было… чем-то вроде испытаний.

Или экзаменов. Сначала на знание ритуала и невесть кем и когда придуманных традиций: идти пешком к пристани, попросить лодку и заплатить, не торгуясь. Потом — на личную силу Дара и связь с Источником: пробиться через упругую защиту острова. И под конец — то ли на сообразительность, то ли на готовность усмирить нрав и немного поработать руками.

Все три я, похоже, выдержал — но это вовсе не значило, что странные проверки на этом закончатся.

Перемахнув через борт лодки, я прошлепал ботинками по мокрому песку и наконец выбрался на твердую землю. Вскарабкался на валуны и почти сразу оказался в самом настоящем лесу. Похожем на тот, что окружал монастырскую пристань в Кореле — разве что более густым, темным и уж точно не таким дружелюбным. Ничего похожего на дорогу, просеку или хотя бы тропинку я так и не разглядел, но все равно смело зашагал прямо. Судя по тому, что я видел с воды, весь остров был в поперечнике вряд ли больше километра, так что ни заблудиться, ни повстречать крупного хищника мне не грозило.

Плутать оказалось попросту негде, ориентиры у лодки — два крупных остроконечных камная — кое-как просматривались даже издалека, так что мне оставалось просто двигался туда, где по ощущениям должна была находиться середина острова.

Шум я услышал чуть ли сразу — задолго до того, как смог разглядеть сквозь деревья хоть что-то. Он наверняка разносился по лесу до самого берега, где его заглушал плеск волн. Уверенный потрескивающий стук — мерный и словно неторопливый, будто кто-то там, за деревьями, колотил по ним чем-то тяжелым с равными промежутками — раз, два, три…

На загадочном острове, в незапамятные времена ставшим обителью тех самых “высших сил” это могло означать что угодно, но ни страха, ни даже настороженности я почему-то не почувствовал. Скорее наоборот — звук внушал ощущение чуть ли не домашнего уюта и казался, хоть и странным и почти неуместным здесь, одновременно понятным и знакомым.

Настолько, что я не смог сдержать смех, когда увидел, откуда именно он доносился.

Сначала за деревьями показалась крохотная низенькая избушка, вросшая в землю чуть ли не по самое единственное квадратное окно. Покрытая дранкой крыша заросла вездесущим мхом и выглядела так, будто ее не чинили лет сто… как и само неказистое жилище. По сравнению с избой мужик, коловший дрова за углом, казался чуть ли не гимназистом, хотя по виду явно уже разменял пятый десяток — а то и шестой.

Самый обычный мужик. Неряшливый и неказистый, он был одет в какую-то дерюгу — я постеснялся бы залезть в такое даже для тяжелой работы. Впрочем, несмотря на жалкий облик, топором мужик орудовал споро. С каждым ударом тяжелые поленья раскалывались на две одинаковые половинки и аккуратно разваливались в стороны — только щепки летели.

— Доброго дня, сударь! — позвал я, выходя из-за деревьев. — Эй!

Мужик с размаху вогнал лезвие топора в пень, служивший ему колодой, и, развернувшись на пятках, сложил руки на груди. Хоть это место едва ли часто посещали гости, на заросшем неровной бородой лице я не разглядел ни испуга, ни удивления.

А вот неприязни было хоть отбавляй.

— Ты кто такой? — проворчал мужик. — Не звал я тебя… Шел бы отсюда, пока цел.

— Так и пойду, любезный. — Я пожал плечами. — Ты только скажи, в какую сторону. Место я на острове особенное ищу. Может, знаешь такое?

Неприязни и издевки во взгляде меньше не стало — зато теперь к ним примешивалось что-то вроде любопытства. На мгновение показалось, что недобро зыркающие из-под хмурых бровей глаза мужика просвечивают меня насквозь.

— Может, и знаю, — задумчиво проговорил он. — Ладно уж… Умаялся я что-то топором махать, а ты, я гляжу парень крепкий. Наколи-ка мне дровишек — а там и поговорим.

Первой мыслью было послать мужика куда подальше и поискать таинственное дедово место силы самому, но чуйка подсказала, что гонор лучше поумерить. И хоть никакой магии вокруг я не ощущал, все здесь вполне могло оказаться… вовсе не тем, чем казалось.

— Наколю, — кивнул я. — Чего бы не наколоть?

Сбросив еще мокрую от озерной воды куртку прямо на землю, я шагнул к колоде, крепко схватился за топор, потянул и…

Ничего. Широкое толстое лезвие не двинулось и на волос. Я дернул снова, взялся двумя руками, попробовал раскачать — но так и не смог. Проклятый пень закусил топор намертво и выпускать, похоже, не собирался. Даже когда я набросил на себя Ход и еще пару плетений.

— Не выходит? — сочувственно поинтересовался мужик. — Хлипкие нынче парни пошли… тьфу.

Наблюдай он молча, я, пожалуй, не стал бы выделываться и просто разнес поленья боевыми заклятиями, заодно показа нахалу, что в гости к нему пожаловал не простой человек. Но от кривой ухмылки меня вдруг взяла такая злоба, что я снова подступился к колоде, вцепился в чертов топор и потянул с такой силой, что затрещала спина.

А за ней и локти. Ботинки вдавило в землю с такой силой, что на мгновение показалось, что ноги сейчас уйдут вглубь по колено. Но я все равно тянул — даже когда в глазах потемнело, а могучие корни вокруг пня сначала затрепетали, сбрасывая налипшие сосновые иголки и сухой мох, а потом с хрустом вылезли наружу и…

Лезвие я выдернуть так и не смог. Зато вырвал из земли сам пень. Жалобно затрещало дерево, брызнуло во все стороны щепками и мокрыми ошметками земли, и тяжеленная громадина вдруг взметнулась, едва не впечатав обух топора мне между глаз. От неожиданности я едва успел отпрянуть назад, запнулся о расколотое полено — и чуть не свалился.

— Во дает! Ты погляди, какой — всю колоду мне раскурочил.

Мужик хлопнул себя ладонями по коленям и, согнувшись, заржал на весь лес. Так громко, что у меня на мгновение заложило в ушах, а ветхая крыша избушки встрепенулась, сбрасывая подгнившие куски дранки по краям.

Смеялся он долго. Я успел почувствовать и стыд, и злобу, и острое желание заехать вредному мужику в лоб хоть тем же поленом, и покорное смирение… и, пожалуй, даже обреченность. На мгновение все это показалось то ли каким-то суровым розыгрышем от деда, то ли просто провалом. Уж не знаю, чего меня ждало бы в случае успеха, но местные высшие силы вряд ли имели намерение помогать тому, кто только что чуть не разбил себе голову топором.

— Ой, потешил старого… от всей души. — Мужик вытер рукавом выступившие от смеха слезы и поманил за собой. — Вижу, сил тебе не занимать. Пойдем-ка в избу.

— Это зачем? — на всякий случай поинтересовался я.

— Зачем-зачем… чай пить будем, — буркнул мужик. — Заодно расскажешь — зачем ко мне пожаловал.

Внутри жилище странного лесоруба оказалось куда опрятнее, чем снаружи. И больше чуть ли не вдвое. Втискиваясь в низенькую дверь, я ожидал, что мне придется сутулиться, чтобы не упереться макушкой в потолок — но стоило зайти, как избушка словно раздалась во все стороны. А заодно и оправилась, посветлела и вообще обрела настолько ухоженный и задорный вид, что несколько мгновений молча стоял и только крутил головой, разглядывая местное убранство.

Которому на вид вполне могло оказаться и сто лет, и двести — а то и больше. Изрядную часть избы занимала печь без дымохода. Похоже, хозяин топил по-черному — и топил грамотно. И на полу, и на стенах не было и следа грязи. Копоть осела только на потолке и на досках под ним — сантиметров на двадцать, не больше. Мебель выглядела массивной и грубоватой, зато надежной и прочной. Я почему-то не сомневался, что и стол, и две лавки хозяин делал сам — как и почти все в доме. За исключением разве что инструмента и посуды.

По большей части глиняной и деревянной. Телевизора или радио — впрочем, как и розеток — ожидаемо не было и в помине. Самым современным предметом казался стоявший на печи пузатый самовар из луженой меди. Чем-то похожий на тот, что стоял на кухне у Арины Степановны, только древнее раза в два.

— Как раз и поспел. — Хозяин ловко подхватил самовар и поставил к столу. — Заходи… Как тебя хоть звать то, чудо-богатырь?

— Александром, — отозвался я. — Сашей.

Александром Петровичем и уж тем более князем Горчаковым я решил не представляться. Одного только взгляда на избу изнутри хватило понять: здесь даже самая обычная лавка может в итоге оказаться совсем не тем, чем кажется. Да и сам…

— Ну здравствуй, Александр. — Хозяин уселся за стол и принялся разливать чай. — А меня Ильей зовут. По отчеству — Иванович. Только “выкать” не надо тут… не люблю я этого. Не по-нашенски как-то.

— Как скажешь, Илья Иванович. — Я шагнул вперед. — Присяду?

— А то же. Гостем будешь. Садись, угощайся. Обед не варил покамест — с утра только вот осталось… Еще мед есть. — Изрядных размеров глиняное блюдо с оладьями подвинулось в мою сторону. — А как поешь, Александр — рассказывай, зачем пришел.

Отказываться я не стал. Хотя бы потому, что уже успел изрядно проголодаться — а уж после схватки с пнем и вовсе готов был наброситься и на самую нехитрую снедь. Не знаю, была ли трапеза необходимой частью ритуала, но она хотя бы давала несколько минут поразмышлять… а заодно и как следует рассмотреть хозяина… то есть, Илью Ивановича.

То, что меня принимал не простой человек, я понял почти сразу. Если уж он с такой силой вогнал в дерево топор, что я не смог вытащить даже с помощью Дара — дело явно было в какой-то магии. Несложной и одновременно настолько изящной… я ведь так ничего и не почувствовал.

Ни тогда, ни тем более сейчас. Илья Иванович молча ел. Не быстро — но и не медленно, прихлебывая чай и то и дело окуная оладьи засахарившийся по краям мед. Только похрустывала под ним приземистая и явно крепко сработанная лавка. Доска в три четыре пальца толщиной — я сам сидел на такой же — под хозяином жалобно постанывала, прогибаясь. Будто напротив меня вместо одного человека сидел целый десяток… или сам Илья Иванович весил раз в десять больше меня.

Хотя особой статью не отличался — да и ростом был, пожалуй, чуть пониже. Впрочем, здесь, в собственном доме, он как-то незаметно преобразился и больше ничем не напоминал противного мужика, которого я встретил каких-то пять минут назад.

Он не стал выше или шире в плечах — но теперь ничуть не сутулился и даже сидел иначе, невесть откуда взяв какую-то особенную осанистость, которой, пожалуй, позавидовал бы даже дед. Морщины на лбу разгладились, ярко-синие глаза поглядывали хоть и с хитринкой, но уже без неприязни. Чуть вьющиеся волосы и русая борода с проседью обрели ухоженный и благообразный вид.

Изменилась даже одежда. Осталась простой и явно не новой, не раз штопаной — но теперь смотрелась чистой и опрятной. Как и сам ее владелец — прежнее неприятное и даже чуть гадливое впечатление исчезло без следа.

И я понемногу начинал догадываться, что передо мной не какой-нибудь проводник или очередной “экзаменатор”, а та самая высшая сила, с которой мне полагалось встретиться. От всего облика Ильи Ивановича буквально веяло силой, могуществом и такой древностью, что даже почтенный возраст уже знакомого мне Дроздова понемногу переставал казаться чем-то фантастическим и небывалым. И дело определенно было не только в странном архаичном говоре или внутреннем убранстве избы, которая на первый взгляд больше походила на музей.

Я хоть сейчас бы оторвался от оладьев и принялся задавать вопросы. Десятки и сотни вопросов, которые уже готовы были сорваться с языка… но почему-то не срывались. Не то, чтобы я так уж сильно опасался могущества хозяина острова. И его милость вовсе не казалась особенным даром — хоть, судя по словам деда, даже из родовитых князей ее удостаивались далеко не все желающие.

Но я чувствовал, что каждое слово, сказанное здесь, имеет немалый вес — и немалую цену. И тратить их на всякие глупости уж точно не стоило. Так что расспрашивать Илью Ивановича о нем самом или о загадочной магии острова я не собирался — хоть и до ужаса любопытно было бы узнать, что за место скрывало древнего Одаренного. То ли один из скитов Валаама, то ли просто жилище отшельника, который вполне мог оказаться старше самого…

— Чего молчишь, Александр? — Илья Иванович чуть прищурился, отодвигая опустевшую кружку. — Сам-то хоть знаешь, зачем пришел?

— Если честно — не очень, — признался я.

Моя бестолковая правда выглядела не слишком лицеприятно, но врать, увиливать или играть словами мне почему-то отчаянно не хотелось. На мгновение внутри мелькнула то ли досада, то ли обида на вредного деда, который не пожелал сформулировать задачу получше…

Мелькнула — и тут же исчезла. Наверняка он и сам знал не больше, чем я сейчас. И одному Богу известно, что дед увидел здесь полсотни лет назад… и смог ли вообще добраться до острова.

— Не знаешь — так я тебе подскажу. Не жалко. — Похоже, моя неподготовленность ничуть не обидела Илью Ивановича. — Немного нас таких уже осталось. Кто-то в одном силен, кто-то — в другом. Хитрость какая, или дела любовные… А ко мне, Александр, приходят, когда собираются на войну.

Еще один кусочек мозаики с негромким щелчком встал на место. В самом деле — я лишь примерно знал ритуал, мог только догадываться об истинной сути моего странного путешествия на Валаам. Но причину его хозяин острова называл верно — хоть и видел меня в первый раз в жизни.

— Собираюсь… наверное, — пробормотал я.

— Да куда ж ты денешься. — Илья Иванович подпер голову ладонью и задумчиво посмотрел в окно. — Зачастили вы что-то сюда, голубчики… Видать, совсем дела на родной земле плохи.

— Зачастили?

— Да всякое бывает. — Илья Иванович махнул рукой. — Стоит себе остров на Ладожском море. Не мал, не велик. Мало ли кому сюда заплыть вздумается?

Слова прозвучали как-то буднично, и все-таки я расслышал в них то ли шутку, то ли намек… а может, и подсказку. Будто Илья Иванович хотел сказать: пожаловать ко мне в гости может кто угодно, чуть ли не первый встречный… Но важно здесь совсем другое.

Только что?

— Сам я уж давно чую неладное. То ли на границе тучи собираются, то ли еще чего. — Илья Иванович на мгновение задумался. — Только не их тебе бояться надо, Александр. А того, что между своими же сейчас разлад большой. Пока согласия и порядка нет — и удачи никакой не будет.

— Вот я и думаю, что пора этот порядок навести, — хмуро отозвался я. — Поэтому и пришел.

Ясности мне до сих не хватало — но теперь я хотя бы начинал понимать, чего просить у высших сил — если мне вдруг дадут такую возможность.

— Так и наводи. Дело хорошее. — Илья Иванович улыбнулся. — Вижу, непростой ты человек Александр. Может, и силы не набрал пока, и разумом молод — но и гнили в тебе никакой нет. Выходит, любая задача по плечу будет. И в любом бою повезет.

— Даже если воевать придется со своими?

Я уже успел устать от загадок, которые, похоже, любили все древние Одаренные до единого. И решил называть вещи своими именами — пусть это и стоило бы мне… чего-то. Вряд ли Илья Иванович обрадовался, узнав, что я собираюсь сцепиться с другими родами. И рассчитывать на поддержку в таком уж точно не стоило.

— Война — она, Александр, разная. И хорошо, если сразу поймешь, где враг… Это раньше оно проще было — выходили в поле и бились. Лицом к лицу, по чести, как деды завещали. — Илья Иванович покачал головой. — Да и тогда случалось, что брат на брата поднимался. И старший младших воспитывал — а как иначе?

— И если буду воспитывать, — осторожно проговорил я, — то вы… ты поможешь?

— Если за тобой правда — справишься. — Илья Иванович легонько хлопнул ладонью по столу и чуть отодвинулся. — Так что ступай с Богом, Александр. Нечего тебе бояться.

— И все? — Я не поверил своим ушам. — А как же?..

— Так, а ты чего ожидал? Волшебный меч-Кладенец или живой воды в бочонке?.. Так у меня оладьи не хуже. — Илья Иванович негромко рассмеялся. — Сказано тебе — ступай, и не бойся. А мое слово крепкое.

Поднимаясь из-за стола, я чувствовал себя… нет, не то, чтобы обманутым — просто каким-то совсем бестолковым. Будто мне предложили что-то бесценное, а я оказался слишком юным и неразумным, чтобы этим воспользоваться. Хотя — чего уж там — какая-то конкретная помощь или что-то осязаемое были бы куда предпочтительнее.

— Небось, хочешь спросить — чего ж я на острове в лесу сижу, а тебя, молодого, отправляю? — усмехнулся Илья Иванович. — Вижу же, что хочешь… Вот что я тебе скажу, Александр: каждому свое. И каждому времени — свои герои. Я свое давно отвоевал, и если уж решил, что теперь здесь мне место, за Валаамом — значит, тому и быть.

— Да я же не требую. — Я уже шагнул было к выходу — и только у самой двери все-таки обернулся. — Илья Иванович, скажи… а если совсем уж все плохо станет — поможешь? В смысле — не мне, а вообще… понимаешь?

Древний Одаренный чуть сдвинул брови. Похоже, я все-таки ляпнул что-то совершенно неуместное. То ли нарушил какие-то неписанные правила, то ли вообще запорол все на свете, и теперь мог рассчитывать разве что на крепкий пинок под зад. Взгляд у хозяина острова вдруг встал такой мрачный и недобрый, что я удивился, когда он все-таки заговорил.

— Я-то, может, и помогу. Только если выйду с острова — ты, Александр, сам не рад будешь. А почему — не спрашивай. — Илья Иванович неровно ухмыльнулся. — Вот поживешь с мое — поймешь. И силу наберешь такую, что земля тебя держать перестанет. Тогда и поговорим.

Я едва ли понял хотя бы половину странных слов древнего, зато с какой-то запредельной ясностью вдруг осознал: пусть Зимний захватят народники, пусть кто-нибудь из недругов убьет деда и спалит дотла родное Елизаветино, пусть даже германский кайзер войдет в Петербург победителем — я никогда в своем уме не пожелаю, чтобы этот невысокий мужичок с тяжелым взглядом покинул свой островок в самом дальнем конце Валаама.

Дед так и не объяснил, зачем именно отправил меня на остров за Валаамом. А я — так и не рассказал, что случилось после того, как моя лодчонка покинула монастырский причал в Кореле. Видимо, молчание тоже было частью ритуала, без которой все остальное непременно потеряло бы силу.

Я изрядно ворчал себе под нос, возвращаясь в родное Елизаветино, но все равно где-то очень глубоко внутри ощущал, что привез с Валаама куда больше, чем сам мог осознать. Древний Одаренный не наделил меня каким-то особенным Даром, не вдохнул силу нескольких магических классов зараз, не научил сложному плетению или всемогущему боевому заклятию, способному испепелять врагов сотнями и тысячами. И все же что-то подсказывало: одно его слово стоит ничуть не меньше, чем все это вместе взятое.

Стал ли в тот день могущественнее мой родовой Дар? Пожалуй, все-таки нет, хоть работа на пределе сил и резерва определенно кое-чему меня научила. Изменился ли после поездки на Валаам я сам?

Определенно.

Куда бы я ни шел и что бы ни делал, за мной будто бы незримо следовало то, перед чем пасовал любой магический Дар, любой титул, положение или богатство. Я не мог прикоснуться к этой загадочной силе, не мог воспользоваться ей напрямую — но каждое мгновение ощущал ее дыхание за спиной.

Но сейчас даже этой почти сверхъестественной уверенности все-таки чуть не хватало. Хотя бы потому, что предстоящий бой не могли выиграть ни оружие, ни магия. Я собирался сцепиться с целой сворой аристократов, высших чинов и прочих важных советников — и только догадывался, сколько из них сегодня будет на моей стороне.

Государственный совет Российской Империи гудел, как растревоженный улей. И было, с чего: многие уже знали, о чем я стану говорить. А остальные — по меньшей мере догадывались. И чем бы все сегодня ни закончилось, перемены неизбежны. Мы с дедом уже запустили огромный маховик, который с каждым днем вращался все быстрее. У нас нашлись и союзники, и противники — и вторых наверняка было куда больше — но точку невозврата мы прошли.

И прошли уже давно.

— Предоставляю слово сиятельному князю Александру Петровичу Горчакову.

Голос Багратиона без всяких микрофонов и усилителей звучал так, что без труда доносился до самых дальних углов огромного зала совета. Его светлость, насколько мне было известно, еще не успел выжать из государыни чин канцлера, но уже не первую неделю руководил заседаниями высшего имперского органа.

А это, как ни крути, почти то же самое… особенно когда удается занять кресло, предназначенное по регламенту самому императору или, по меньшей мере, его наследнику или полномочному представителю.

И уж конечно Багратион позволил себе подобное не случайно и уж точно по собственному недомыслию. Нет, ничуть — он преднамеренно показывал и аристократам, и армейским чинам, и уж тем более всем остальным, кто здесь хозяин… Или скоро станет им с молчаливого согласия государыни императрицы, цесаревич Павла и всех остальных.

Впрочем, сегодня я собирался “воевать” не с Багратионом. При всех наших разногласиях по определенным вопросам, у светлейшего князя едва ли найдется много возражений… С его-то чуть ли не республиканскими взглядами.

Поднимаясь на трибуну, я чувствовал некоторое… еще какое волнение, чего уж там. Пожалуй, даже больше, чем год назад перед дуэлью с Воронцовым. В конце концов, тогда моим противником был всего один бестолковый дворянский недоросль. А сегодня зеленого новичка, которому не так давно исполнилось семнадцать, готовился сожрать если не весь цвет столичной знати, то его половина — уж точно. Я отыскал глазами свое опустевшее кресло и тайком вздохнул. Обычно почетное место в первых рядах среди родовитых старых князей занимал дед, и сегодня его поддержка была бы как никогда кстати.

Но — нельзя. Если в зале совета присутствует глава рода, наследник непременно будет выглядеть ряженым болванчиком или марионеткой, которую дергают за ниточки, заставляя плясать и говорить только то, что дозволил старший.

Так что — все сам, Горчаков. Справишься.

— Доброго дня, уважаемые члены Государственного совета! — произнес я.

Я тоже обошелся без усилителей, использовав только родовой Дар. Вышло не так уверенно и зычно, как у Багратиона — и все же меня наверняка услышали даже в самых дальних углах зала. Для мага выше седьмого класса такой трюк с голосом не представлял особого труда, но пару очков в глазах старшей знати я, похоже, все-таки набрал: несколько седовласых старцев одобрительно закивали.

— Уверен, половине из вас и так прекрасно известно все, о чем о я сегодня буду говорить, — размеренно произнес я. — А остальным известна моя репутация.

Кто-то из середины едва слышно фыркнул — видимо, решил, что зарвавшийся князенок набивает себе цену, ссылаясь невесть на что. Но старики в первых рядах слушали молча, и вряд ли хоть один заподозрил меня в глупом хвастовстве или пустословии.

— Многие в Петербурге называют меня либералом. — Я сделал паузу и, улыбнувшись, продолжил. — Занятно слышать подобное — особенно от тех, кто уже многие годы знаком с моим почтенным дедушкой. И знают его, как самого ревностного из всех блюстителей традиций Империи, которую строили отцы тех, кто сейчас здесь в этом зале.

Главы родов в первых рядах снова закивали, и до моих ушей донесся шепот. Чуть настороженный — но скорее одобрительный, чем означающий осуждение или недовольство.

— Уверяю вас, милостивые судари — не так уж много найдется тех, кто чтит старые законы больше, чем род Горчаковых, — продолжил я. — И именно поэтому я сейчас стою здесь перед вами. Светлейшими и сиятельными князьями, чьи фамилии звучат уже не одну сотню лет. Перед потомками тех, кому титул был пожалован за заслуги российскими государями. Перед теми, кто заслужил высокий чин личной отвагой, доблестью и преданностью стране и короне. — Я поднял взгляд, заглядывая на самые задние ряды зала. — И перед теми, кто по праву занимает место среди достойнейших людей Империи, хоть и не носит ни орденов, ни чинов, ни титулов!

Я снова на мгновение смолк, дав аристократам, воякам и статским чуть пошептаться. Было, о чем: почтить в речи тех, кто заправлял всем Госсоветом, стоило в любом случае — но я обратился и к выходцам из простого народа, которых здесь обычно старались не замечать и чуть ли не в глаза называли лапотниками.

И вот эти самые лапотники теперь подобрались на своих креслах в углах зала — впрочем, как и чуть ли все до единого передо мной. Вряд ли такой трюк пришелся по душе родовитым старикам, но своего я уж точно добился.

Теперь меня внимательно слушали все до единого.

— Я стою здесь, чтобы напомнить о древнем и священном долге аристократов, который в нынешние непростые времена едва ли почитается — а многими и вовсе предан забвению! — Я чуть возвысил голос. — Когда-то давно главы родов имели право сидеть за одним столом с правителем. Тогда еще не императором и не царем, а великим князем. Достойнейшим из достойных, старшим над остальными и первым — но первым среди равных себе! Ваши прадеды, — Я подался вперед и чуть склонился над трибуной, чтобы старики лучше меня видели, — помнили, что истинный аристократ служит в первую очередь народу и стране, и лишь во вторую очередь — короне.

Конечно, я никогда бы не позволил себе процитировать излюбленную дедову фразу до конца — но кое-кто из присутствующих наверняка не раз слышал ее целиком. Почтенные старцы в первых рядах заулыбались и принялись переглядываться, едва заметно кивая.

— С тех пор многое изменилось, но и в наше время не следует забывать о долге, — снова заговорил я. — Сейчас государство нуждается в поддержке родов даже больше, чем нуждалось раньше. И именно поэтому мы должны не цепляться за бесполезные и порой даже опасные пережитки прошлого — а напротив, первыми отказаться от них!. И убедить собственным примером тех, кто пока еще не готов услышать голос разума. Мы — главы и наследники княжеских родов! — Я обвел взглядом передние ряды. — И я призываю вас забыть былые раздоры, оставить в прошлом обиды и сплотиться против общего врага.

— Против кого? — едва слышно буркнул кто-то из князей.

— Увы, это мне пока еще неизвестно. — Я чуть склонил голову. — Но все мы помним, что случилось в столице и за ее пределами за последний год. И причина тому только одна — с нашей страной уже ведется война! И тот, кто считает иначе — лишь закрывает глаза на очевидное.

Одного слова оказалось достаточно, чтобы весь зал тут же всколыхнулся, как Ладога от резкого порыва ветра. Почтенные члены Госсовета загалдели, вскакивая с мест. Кто-то явно примеривался, как бы без особых последствий усомниться в моем душевном здоровье — но большинство явно скорее соглашались. И так рьяно, что Багратиону пришлось призвать всех к порядку.

— Да, вы не ослышались, милостивые судари, — продолжил я, когда в зале чуть стихло. — При всем желании я не найду другого слова. Россия или уже вступила в войну, или вот-вот вступит. Боюсь, мы уже не можем предотвратить неизбежное — но подготовиться к нему пока еще в наших силах. Я не буду говорить о перевооружении армии, производстве отечественных панцеров или необходимости вложения сотен тысяч и миллионов казенных рублей в боевые дирижабли. Не буду говорить и о том, что все это едва ли можно осуществить без отлаженного и масштабного производства… Нет, милостивые судари. Все это и так очевидно любому, кто имеет право называться разумным человеком. — Я на мгновение смолк, набирая в легкие воздуха. — Я же хочу сказать о том, без чего невозможно само производство. Конечно же, речь идет о людях. Простых рабочих, которые сами по себе являются основой благосостояние и родов, и самого государства и уж тем более…

Я говорил — и меня слушали. Не пытались перебить, не затыкали рот, не освистывали… члены Госсовета даже не слишком-то шушукались между собой, хоть в своей речи я и прошел в опасной близости от тех идей, с которыми народники всего несколько месяцев назад шли штурмовать Зимний.

Я говорил — и меня слушали. Когда я прямо заявил об отмене крепостного права. Когда принялся расписывать пользу рабочих союзов и необходимости их создания повсеместно — а не только на казенных заводах. Даже когда заявил, что порой несовершенна сама судебная система, огрехи которой уже обошлись слишком дорого — и непременно обойдутся снова, если ничего не предпринять.

Я говорил — и меня слушали. Старые аристократы и их наследники, высшие армейские чины, министры… Даже сам Багратион выглядел заинтересованным — и только иногда едва заметно кивал головой и легонько улыбался собственным мыслям. Наверняка у его светлости накопилась уже целая куча замечаний и убедительных аргументов — но пока что он оставлял их при себе.

— Пожалуй, кто-нибудь наверняка захочет назвать меня сумасшедшим или прекраснодушным мечтателем… Может, так оно и есть. Но то, о чем я говорю, — Я оперся на трибуну обеими руками и подался вперед, — не мечты. Не перспективы далекого будущего, которое может никогда не случиться, а наша с вами, милостивые судари, нынешняя реальность. Сегодняшний день. Настало время признать, что мир изменился, окончательно и бесповоротно — и не станет прежним, как бы нам этого ни хотелось. И, возможно, именно сейчас нам предстоит решить, каким станет день завтрашний. Готовы ли мы отказаться от покрытых пылью привилегий и символов ради того, чтобы сохранить истинный дух российского дворянства? Сохранить и право, и долг вместо того, чтобы кичиться титулами, которые без силы и власти стоят не больше, чем погремушки из луженой меди? Вспомнить об ответственности, возложенной на любого из нас? Готовы ли мы признать собственные ошибки, исправить их, пока еще не поздно, и пожертвовать хотя бы малой частью собственного достатка для того, чтобы однажды не потерять все вместе со страной, построенной руками российского народа и волей наших предков? — Я покачал головой, переводя дух, и продолжил: — Я понимаю, что сейчас прошу вас о немыслимом, почти невозможном… Но уж лучше сделать все это сейчас, до того, как немыслимое станет необходимым? Если события последних месяцев чему-то и научили нас всех — так это тому, что без единства народа, короны, армии и дворянских родов даже самая могучая Империя превращается в колосса на глиняных ногах. И сейчас это единство нужно нам, милостивые судари — и нужно, как никогда раньше! Я не смею даже надеяться услышать ответ сегодня — как не смею надеяться услышать его и завтра, и через месяц. Преобразования подобного уровня невозможно осуществить быстро… И все же первые шаги должны быть сделаны, и как можно скорее! Одной лишь воли сотни из собравшихся здесь сиятельных князей и графов достаточно, чтобы изменить если не все, то многое. И если сейчас вы не готовы поддержать меня словом и делом, — Я выпрямился и поправил мундир на груди, — то хотя бы задумайтесь.

Последние мои слова Государственный совет слушал в гробовой тишине. И только потом, когда молчание сгустился так, что его можно было резать ножом, до моих ушей вдруг донеслись негромкие хлопки. Светлейший князь Салтыков — ровесник деда, если не старше — несколько раз ударил одной сухой костлявой ладонью о другую. Неуверенно, медлительно, будто сам удивляясь тому, что творят его собственные конечности. Но потом к старику присоединился второй, третий, четвертый…

А потом аплодисментами взорвались задние ряды. Все разом, будто каким-то чудом успев сговориться. Дольше всех держалась середина — но и армейские чины тоже поднимались и хлопали в ладоши, а за ними и статские из министерств, придворные, кто-то из молодых графов…

Конечно, не все — пожалуй, даже не большая часть. Из старых аристократов на всеобщий шум отозвалась едва ли треть, и почти каждого я знал лично. Многие наверняка аплодировали из одного лишь уважения к деду.

Да какая разница?! Я справился. И, похоже, если не победил, то уж точно заложил надежный фундамент для грядущих свершений. Меня не освистали, не прогнали с трибуны, не назвали молокососом и выскочкой — а поддержали!

Из зала я выходил на негнущихся ногах. Багратион за спиной еще говорил что-то, кто-то негромко спорил, но мне было уже все равно. Я только сейчас понял, чего мне стоили эти четверть часа. Речь длилась не так уж долго, но выложиться пришлось круче, чем во время самого сложного тренировочного поединка с дедом. Сердце бешено колошматило в груди, волосы на затылке взмокли, рубашка под мундиром липла к телу, специально надетые для особого случая ордена вдруг стали весить чуть ли не по пуду каждый, а руки тряслись так, будто мне пришлось в одиночку разгрузить два грузовика снарядов для полковых пушек.

Выложился. Подчистую в ноль — настолько, что мне едва хватило сил не свалиться на глазах у членов Госсовета. Зато теперь я хотя бы мог позволить себе выдохнуть, а потом уткнуться лопатками в приятный холодок стены и…

— Блестящая речь, князь. Можно сказать, выдающаяся… давно мне не случалось слышать подобного.

Голос, раздавшийся всего в нескольких шагах, произнес то, что в любом обществе непременно посчитали бы комплиментом. Но в самом его тоне было столько едкого яда и злобы, что я на мгновение почувствовал острое желание закрыться Щитом и не зарядить на пальцах самое убойное из известных мне заклятий.

Кто бы ни покинул зал Госсовета, чтобы меня поздравить, эта встреча явно не сулила ничего хорошего.

После пережитого даже встать ровно и посмотреть вперед казалось чем-то сверхсложным, почти недостижимым. Тело отказывалось слушаться. И все же положение обязывало — и я не только поднял голову, но и, кажется, сумел сделать вид, будто это стоило мне чуть ли не всех оставшихся сил.

Как говорил кто-то из мудрых — знай своего врага в лицо… И я знал. Не лично, разумеется, пока исключительно по фотографиям — но все же.

В жизни граф Орлов выглядел чуть менее представительно, чем я думал раньше. Видимо, за последнюю сотню лет унаследованная от предков статная порода все-таки разбавилась кровью пожиже. Его сиятельство оказался лишь немного выше меня ростом, хоть на газетных разворотах смотрелся чуть ли не великаном. А шириной плеч и вовсе, пожалуй, уступил бы, будь мы одних лет.

Но держаться при этом умел превосходно. Темный мундир с погонами тайного советника сидел на Орлове превосходно. И не только скрадывал уже намечающееся брюшко, но и будто чуть вытягивал силуэт, добавляя лоска и положенной человеку его статуса и чина осанистости. Да и в целом его сиятельство смотрелся эффектно. Пожалуй, многие женщины посчитали бы графа красавцем, хоть он уже и разменял шестой десяток.

И не только из-за внешности, а скорее даже благодаря манерам и незаурядному обаянию. Даже сейчас Орлов улыбался, и на его лице отражалось искреннее… почти искреннее сопереживание.

Но меня деланная любезность, конечно же, не обманула.

— Доброго дня, ваше сиятельство, — сухо поздоровался я.

— К чему эти нелепые формально, князь? Разве титулы не позволяют нам говорить, как равному с равным?.. Но не будем об этом, конечно же. — Орлов улыбнулся еще шире и махнул рукой. — В конце концов, я желал лишь поздравить вас. Блестящая речь, друг мой, вне всяких сомнений… Это ведь ваше первое выступление на Государственном совете, я не ошибся?

— Не ошиблись. — Я кое-как отлип от стены и постарался встать поровнее. — Благодарю, граф. Вы очень любезны.

— Как же иначе? Приятно видеть в этих стенах столь достойного человека. Невольно задумываешься — как же порой несправедлива судьба…

На мгновение на лице Орлова мелькнуло скорбное выражение, но я не успел даже раскрыть рта, чтобы спросить — граф снова заговорил.

— Тяжелые времена — и такие же тяжелые потери. Сначала отец, потом братья… Славную фамилию Горчаковых будто преследует злой рок. А уж зная вашу отвагу, я невольно начинаю тревожиться. Немногие в столь юном возрасте могут похвастаться хоть одной орденской звездой — а на вашей груди уже целая плеяда. — Орлов протяжно вздохнул и опустил голову. — Увы, этот мир не щадит никого, а достойных Бог всегда забирает первыми. Такие храбрецы, как вы, князь — истинное украшение всего дворянского сословия. Как жаль, что подобные люди редко доживают до моих лет.

Орлов умел говорить красиво, и любой со стороны увидел бы лишь искреннее сострадание. Но намек был толще якорной цепи “Бисмарка”. На мгновение я ощутил желание зажечь Кладенец и одним ударом развалить его сиятельство на две ровные половинки, от макушки до промежности… но, конечно же, сдержался.

Ярость полыхнула в груди — и тут же застыла куском льда. Я даже не дернулся, не сжал кулаки. Никак не показал своего гнева — ни Орлову, ни понемногу выходящим из зала членам Госсовета. Наверное, даже не изменился в лице. Выдать меня мог только вспыхнувший на мгновение и тут же успокоившийся родовой Дар — но здесь, среди пары сотен старейших и самых могущественных Одаренных столицы, такое непременно затерялось бы на фоне суммарной магической мощи… Капля в море.

Так что со стороны наш разговор с Орловым наверняка выглядел беседой если не друзей или старых товарищей, то уж точно хороших знакомых.

— Редко доживают? — ледяным тоном переспросил я. — И как следует это понимать, граф? Вы пытаетесь меня предупредить?.. Или, не приведи Господь — угрожаете?

Я не успел заметить, как за спиной Орлова собралась целая толпа. Его уважаемый тесть — светлейший князь Меншиков — разумеется, тоже был здесь. Но не только он. Еще два десятка или даже больше человек. Министерские и военные чины, аристократы, главы родов… Лица я запомнил без труда, но знал, к сожалению, немногих. Мы с дедом всегда вращались в несколько иных кругах.

А эта почтенная публика явно смотрела на меня, как голодные волк… Не на овцу — скорее как на сторожевого пса, который без придавил бы любого из стаи, но едва ли мог справиться со всеми сразу.

— Угрожаю? Что вы, князь — мне и в голову не пришло бы подобное. — Орлов снова широко улыбнулся и сложил руки на груди. — Но все же позвольте дать дружеский совет… Как старший младшему, скажем так. Вы очень талантливый юноша — во всех отношениях. Самородок, исключение, без сомнения один из достойнейших людей Империи… Но вы еще слишком молоды. Вам не хватит ни сил, ни опыта осуществить и треть из того, о чем вы сегодня говорили. Мне хорошо известны нравы столичной знати, и уж поверьте, князь. — Орлов чуть наклонился вперед и закончил вкрадчивым шепотом: — Не стоит забывать свое место. И уж тем более не стоит в одиночку бросать вызов всему породившему вас сословию.

Я стиснул зубы. Если все, что Орлов говорил раньше, было лишь прозрачным намеком, то теперь — превратилось в неприкрытый вызов, а то и вовсе тянуло на оскорбление. Требовать сатисфакции от Одаренного третьего магического класса на моем месте стал бы только самоубийца. Но и оставлять подобное без ответа — значит или признать все сказанное, или просто-напросто показаться трусом. И я уже набрал в легкие воздуха, чтобы…

— И почему же вы изволите считать, что его сиятельство князь Горчаков идет против ВСЕГО дворянского сословия?

Я не заметил, как князь Юсупов подошел и встал рядом со мной. Для своих лет и немалого роста старик двигался на удивление неслышно. Мне почему-то очень не хотелось выпускать из вида Орлова, так что я лишь скосился влево, пытаясь разглядеть высокую фигуру.

И не одну! За моей спиной уже стояла дюжина человек. Конечно, не так много, как притащил с собой Орлов, зато почти все — главы древних родов. Не вся дедова гвардия поддержала меня на совете — тот же Юсупов сидел молча и смотрел вообще куда-то в сторону… но в нужный момент оказался рядом.

Как и остальные.

— И уж тем более я никак не возьму в толк, почему вы, милостивый сударь, решили, что юный князь Горчаков одинок в своих начинаниях. Может, не все все члены Государственного совета поддержат его, но и таких, уж поверьте, найдется достаточно.

Юсупов поправил лацканы пиджака и шагнул вперед. Не прикрывая меня, не пряча за собой — но ясно давая понять, что любому, кто попробует… что-нибудь, придется иметь дело и с ним, и с остальными грозными старцами. Большинство из них не носили статских или военных мундиров — хотя бы потому, что по праву рождения вполне могли позволить себе появиться на заседании совета и в гражданском. Но мощью Дара треть дедовой гвардии превосходила всю свору Орлова вместе взятую.

— Когда настанет время, многие голоса будут на стороне Горчакова. Я согласен с его предложениями… с большинством из них, — так же невозмутимо продолжил Юсупов. — И вряд ли мое слово здесь стоит меньше вашего, граф.

— Не сомневаюсь, — буркнул Орлов. — И все же я нахожу предложения князя сомнительными и даже опасными.

— Интересно, чем же? Я услышал лишь призыв исполнить тот долг, который каждый из нас получил с правом носить родовой титул. И, может быть, отказаться от привилегий, которые даже мой отец находил устаревшими. Не знаю, какие причины возмущаться есть у вас, судари. — Юсупов улыбнулся одними уголками губ и окинул взглядом всех, кто стоял за Орловым. — Но того, кто считает себя истинным аристократом, подобное вряд ли испугает.

Здоровенный камень прокатился явно не по одному огороду. На некоторых лицах мелькнула такая злоба, что я на мгновение даже испугался, что кто-нибудь из них сейчас ударит магией. Но этого, конечно же, не случилось — высшие государственные чины умели держать себя в руках.

История повторялась. Прошлым летом я точно так же стоял с братом и его друзьями против озлобленной волчьей стаи. Только в тот раз нам угрожали бестолковые недоросли, перебравшие алкоголя в “Кристалле”, а теперь — высшая знать… но и на моей стороне оказались вовсе не безусые гимназисты.

А ведь прошел всего год.

— Время покажет, кто из прав, князь. И на чьей стороне лучше оказаться. — Орлов демонстративно смотрел куда-то между мной и Юсуповым. — Могу только от всей души пожелать не ошибиться в выборе… И доброго вам дня, милостивые судари.

Перед глазами замелькали серебряные и золотые погоны — и уже через несколько мгновений в коридоре стало заметно свободнее. Его сиятельство граф Орлов удалился, а заодно и прихватил с собой всю свою сомнительную компанию.

— Выскочка, — негромко процедил Юсупов сквозь зубы — и повернулся ко мне. — Надеюсь, эти люди не навредили вам, князь?

— Нет… Едва ли они позволили бы себе подобное здесь. — Я покачал головой. — Похоже, его сиятельство уже успел досадить и вам.

— Тем, что возомнил себя настоящим аристократом, хоть графскому титулу Орловых немногим больше двух сотен лет. — Юсупов недобро усмехнулся. — В те времена, когда предок его тестя Меншикова торговал на базаре пирогами, мои уже назывались князьями… как и ваши. Древним родам не нужны дурацкие привилегии — и мы вполне можем и уступить, не потеряв лицо… В отличие от этих.

— Пожалуй, — отозвался я. — Выходит, вы поддержали меня лишь из уважения к происхождению фамилии Горчаковых?

— Нет. Конечно же, нет, князь. — Юсупов чуть сдвинул брови. — Вы ведь понимаете, что это не обычное… скажем так, столкновение интересов?

— Понимаю. К сожалению. — Я чуть склонил голову. — И все же на Государственном совете вы были куда более сдержаны.

— Потому, что многое из того, что вы говорили, кажется мне несвоевременным и в чем-то попросту невозможным. — Юсупов пожал плечами. — Но сейчас это не имеет ровным счетом никакого значения.

— Тогда почему?..

— Куда важнее, кем вы являетесь… и кто ваши враги, а не что вы говорите, князь. Уверен, пламенная речь убедила не столь уж многих — и все же, случись что, старые рода выступят за вас. Хотя бы потому, что выбор другой стороны для большинства из нас по определению невозможен. И потому, что вы достойный человек и истинный внук своего деда. — Юсупов на мгновение задумался. — Нас всех ждут непростые времена, а значит, равным следует держаться вместе. И вы — именно тот, за кем пойдут люди.

— Наверное, я должен поблагодарить ваше сиятельство, — вздохнул я. — Хоть и не вполне понимаю, чему обязан подобной честью и положением.

— Ну… вы не только можете похвастаться истинно знатным происхождением и незаурядным Даром, но и молоды, умны, полны сил и честолюбия, которые могут сослужить отличную службу и народу, и стране, и даже короне. Но дело не только в этом, конечно же. — Юсупов слегка прищурился, глядя мне в глаза. — Просто мы, главы родов, видим в вас чуть больше, чем доступно другим. И уж прошу вас — примите это как… некую данность, князь.

Настасья устроилась на капоте красной машины. Компактной, явно двухместной, с вытянутым вперед обтекаемым капотом, скрывающим двенадцатицилиндровый итальянский двигатель. Явно спортивный агрегат, хоть и не такой могучий, как тот, что собрали для меня.

Зато — свой собственный. Первый автомобиль, который дева-конструктор создавала не под заказ избалованной столичной знати, а для себя. По особенному проекту. Видимо, поэтому машина и вышла чем-то похожей на саму Настасью: необычной и яркой, со своим норовистым характером, которого даже я, пожалуй, чуть побаивался.

Зато на обладательницу автомобиля можно было смотреть бесконечно. Настасья буквально разлеглась на капоте, опираясь одной ногой на асфальт, а второй — на покрытый хромом бампер. Несмотря на почти-официальный формат сегодняшнего мероприятия, одежду она выбрала самую что ни на есть простую: ботинки, свободные рабочие брюки и рубашку с закатанными рукавами. Конечно, уже не старую, доставшуюся от отца, но все равно мужского кроя и явно на пару размеров больше нужного. Видимо, уже окончательно устала от деловых костюмов… или решила схитрить, чтобы показаться поближе к простым работягам.

А может, и вовсе оделась так только потому, что еще затемно крутила гайки в мастерской, времени на которую последние полгода у Настасьи оставалось катастрофически мало. Как бы то ни было, простой наряд ее совсем не портил. Я даже на мгновение удивился, что вокруг еще не столпились мужчины с восхищенными взглядами… Впрочем, все местные наверняка уже трудились в поте лица.

Да и я сам приехал сюда вовсе не любоваться на рыжеволосых красоток… а жаль.

Настасья уселась, только когда я подошел уже почти вплотную. То ли просто нежилась на солнышке, то ли и правда задремала. И скорее второе — глаза у нее все-таки были чуть заспанные.

— Пойдем, спящая красавица, — улыбнулся я, протягивая руку. — Нас ждут великие дела.

— Устала я уже от твоих великих дел, благородие. — Настасья чуть нахмурилась. — Раньше оно как-то попроще все было. Знай, крути себе гайки и крути… Помнишь, как познакомились?

— Ага. Еще как, — отозвался я. — Чуть ключом гаечным не огрела.

А ведь это было… не так уж, в сущности, и давно. Сегодня — по странному стечению обстоятельств — я отмечал, можно сказать, свой второй день рождения. Ровно год назад мое тело едва ли не по частям доставали из искореженной отцовской “Волги”. Потом привезли в больницу, уже почти ни на что не надеясь… И ровно через сутки я вышел из больничной палаты. Да, чуть покачиваясь, неуверенно — но все же на своих ногах.

А потом еще и поправил физиономию его сиятельству князю Воронцову.

— Ты чего такой довольной, благородие? — поинтересовалась Настасья. — Как солнце проглотил.

— Да так… — Я улыбнулся собственным мыслям. — Настроение хорошее.

Вместо ответа Настасья нырнула мне под руку и прижалась боком. Разумеется, на людях мы не могли позволить себе подобного. Разделявшая нас стена ледяная стена таяла, только когда мы оставались вдвоем. И все равно не исчезала полностью. Впрочем, сейчас я почти не чувствовал ее холод. День и залитый солнечным светом асфальт у заводской стены принадлежали только нам двоим. И казалось, еще немного — и мы все-таки найдем время и силы сказать друг друго что-то важное.

Но, конечно же, не нашли — великие дела ждали буквально за углом и, как всегда оказались куда важнее всего остального.

Начать, похоже, решили без нас. Армейские и статские чины, облаченные по случаю в мундиры, уже прибыли. Как и все местное руководство и конструктора — вплоть до рабочих, которые лично занимались сборкой. Не было только журналистов: не то, чтобы я всерьез опасался неудачи, но и демонстрировать новинку от объединенного концерна Горчаковых и еще нескольких княжеских фамилий все же не спешил.

Разномастная публика разглядывала неторопливо катающуюся по заднему двору стальную громадину. Панцер получился раза в полтора больше и тяжелее тех, что Куракин пригнал к стенам Зимнего весной. Главным образом из-за брони, которую спереди не пробил бы Копьем Одаренный до шестого класса включительно. Но даже с такой массой двигался на удивление бодро, гусеницами размалывая асфальт на заднем дворе одного из цехов Путиловского завода в полнейший неликвид. Я не поскупился разориться на самый мощный мотор из имевшихся — как и на сразу два модифицированных пулемета конструкции Судаева.

Стоила машина баснословных денег, но даже самые прижимистые армейские чины сейчас наверняка думали совершенно о другом. Тускло поблескивающий зеленой краской гигант грозно рычал огромным дизелем, плевался сизым дымом, двигался, крутился на месте, гремя металлом. И явно производил впечатление.

Такое, что пара генералов и вовсе разинули рты. Остальные сохранили подобие невозмутимости, но я сразу смекнул, что сегодня эта публика если не подпишет все, что я предлож, то уж точно доложит наверх. И тогда…

— Занимательное зрелище, ваше сиятельство, — негромко проговорил кто-то справа. — Весьма впечатлен.

Повернувшись, я увидел невысокого худощавого мужчину с седыми висками. Судя по полковничьим погонам на мундире, среди присутсвующих он был чуть ли не самым младшим по чину. Но соображал при этом побольше многих. И хоть его слова и льстили моему самолюбию, в голосе явно звучал скепсис.

— Похоже, вас впечатлить не так уж легко. — Я протянул руку. — Не имел чести быть представленным вашему высокоблагородию.

— Шестопалов Андрей Павлович, — отозвался полковник. — Лужская артиллерийская дивизия. И инженер-конструктор… по совместительству, так сказать. Позволите поделиться соображениями?

Меня явно готовили к изрядному потоку критики, но все равно Шестопалов мне чем-то понравился. То ли спокойной речью, то ли взглядом — умным, цепким и внимательным, чуть поверх очков-половинок. А может, уверенностью в собственном опыте и знаниях — но без тени высокомерия.

— Делитесь, разумеется, — кивнул я. — С удовольствием выслушаю.

— Скорее без удовольствия, ваше сиятельство. — Шестопалов улыбнулся и покачал головой. — Ваша машина без сомнения может уже сейчас называться самым настоящем чудом военной техники… Еще лет десять-пятнадцать назад мы не могли и мечтать о подобном. Но сейчас подобная конструкция, к сожалению, уже можно считать устаревшей.

— Между тем, ей нет и месяца — если мне не изменяет память.

— И тем не менее. — Шестопалов пожал плечами. — Идея поставить броню и вооружение на шасси и двигатель трактора кажется очевидной. Она относительно проста и дешева в производстве, не нуждается в дополнительных разработках, обладает серьезным ресурсом и даже надежностью — и, без сомнения, будет работать… И все же трактор и боевая машина подобного рода — далеко не одно и то же. К армейской технике следует предъявлять другие требования, ваше сиятельство. Совершенно другие!

— Пожалуй. — Я не стал спорить. — У вас есть… какие-то конкретные предложения, полковник?

— Есть! — Шестопалов едва не подпрыгнул от нетерпения — будто только и ждал вопроса. — Я ведь уже много лет, можно сказать, болею идеей отечественного панцера! Мне приходилось видеть немецкие разработки середины сороковых годов, и они не идут ни в какое сравнение с вашей машиной, конечно же… Но именно тогда мне пришла в голову мысль, что здесь нужен другой двигатель — больше, мощнее, принципиально иной конструкции! Подумайте сами, ваше сиятельство — панцеру нет нужды тянуть за собой огромный вес груза, ему ни к чему экономить топливо или обладать большим запасом хода. Ведь такие машины непременно будут доставляться к полю боя по железной дороге или морем! Боевой технике не так важен ресурс — вместо тысяч моточасов достаточно иметь сотни, но зато сделать панцер быстрее, мобильнее! — Шестопалов распалялся все больше и больше — так, что на нас уже поглядывали. — Поставить подобный двигатель на другое шасси, оснастить не только броней или пулеметом, а еще и орудием! К примеру — аналогом обычной полковой пушки с боезапасом в пару десятков снарядов. Да, это немного — но даже такое превратит ваш панцер в машину, способную совладать не только с пехотой, но и с укрепленными позициями!

Я понял от силы две трети слов, но здравое зерно в мыслях Шестопалова определенно имелось. Другой вопрос, что выражал их его высокоблагородие весьма сумбурно.

— У вас есть документация? — Я осторожно взял полковника за локоть. — Чертежи… еще что-нибудь?

— Разумеется! — Шестопалов тут же обеими руками вцепился в мою ладонь. — Меня уже не раз называли чуть ли не сумасшедшим — но я вижу, что вы-то меня понимаете, разве не так?

— Лишь отчасти, — честно признался я. — Думаю, вам следует показать свои наработки Настасье Архиповне. Уверен, она непременно найдет применение…

— А вы? — Шестопалов и не думал отпускать меня. — Мне известна репутация вашего сиятельства… Безумцам следует держаться вместе!

— Предпочитаю, чтобы меня называли новатором, — усмехнулся я.

— Д-да… разумеется. Простите, ваше сиятельство! — Шестопалов отчаянно закивал. — Я забылся. Но ведь вы поможете дать ход моим идеям?

— Если они действительно того стоят — без сомнений. — Я осторожно освободился из неожиданно крепкой для столь худощавого сложения хватки. — Я не меньше вас желаю, чтобы императорская армия получила лучшие машины из тех, что сейчас возможно создать.

— Замечательно, замечательно, ваше сиятельство! — воскликнул Шестопалов. — Обещаю — вы получите образец уже к концу лета!

В этом я сильно сомневался. Впрочем, ничто не мешало мне пустить нынешнюю модель в серию уже в июле. И если с винтовками положение моих фабрик и карабина Судаева все еще оставалось весьма шатким, то за панцеры и заложенный на верфи Юсуповых первый броненосный крейсер переживать как будто не приходилось. Ни уже набивший оскомину Антверпен, ни до сих пор формально дружественный российской короне германский кайзер, ни кто-либо другой ничего подобного так и не предложили.

Во всяком случае — пока.

И все-таки что-то активно мешало выдохнуть и порадоваться, что “смотр” панцера прошел успешно. Не Шестопалов — его слова скорее обнадеживали. И уж точно не настроения почтенных господ генералов — судя по тому, что я слышал и в личной беседе, и краем уха, новая машина их определенно заинтересовала… особенно после того, что два десятка похожих наворотили весной. Конечно же, министерские чины изрядно опасались расходов — но хотя бы признавали их необходимость.

Нет, дело явно было в другом. И когда мы с Настасьей вышли за ворота завода, неприятное ощущение только усилилось. Будто то, от чего нас хоть как-то защищали бетонные стены, вдруг стало ближе… и опаснее.

Я огляделся по сторонам, но ничего примечательного так и не увидел. Пустая улица на окраине, заводы по обеим сторонам. Грузовик напротив, генеральские авто, чуть дальше — машина Настасьи, моя, “Волга” с охраной, вторая, у которой с сигаретами в зубах стояли несколько человек в штатском. Все знакомые, конечно же. Проверенные и Андреем Георгиевичем, и мной лично… разумеется.

И все-таки что-то определенно изменилось. Пусть не здесь, а куда дальше… может, совсем далеко. Я на всякий случай попытался дотянуться до деда, но так и не смог: даже по прямой до Елизаветино от Путиловского вышло бы километров пятьдесят. Моего Дара хватило только уловить смутные отблески эмоций. Похоже, дед то ли был чем-то встревожен…

То ли и сам чувствовал примерно то же, что и я.

— Ты чего, благородие? — Настасья осторожно потянула меня за рукав. — То вроде довольный был, а теперь хмурый, как туча. Может, прокатимся?

В любой другой день я бы с радостью согласился — да и времени до послеобеденной встречи с поверенными Гагариных и Бельских оставалось еще достаточно. Но сейчас…

— Давай в другой раз, Настасья Архиповна. Поезжай-ка ты лучше к дому, отдохни, — проговорил я и, подумав, добавил: — И вот еще чего — дождись машину с охраной. Я вызову.

Когда за мной закрылась дверца машины, гнетущее чувство на мгновение отступило — и тут же нахлынуло снова. От него не мог защитить ни толстый металл, ни дедовы плетения, ни почти десяток охранников в двух “Волгах”.

Я проводил взглядом проплывшую за стеклом Настасьину машину и откинулся на сиденье. За рулем слева сидел водитель — самому крутить баранку не хотелось. Да и были дела поважнее. К примеру — обдумать грядущую беседу с поверенными и младшими родственниками князей. Пусть они и получили некоторые указания сверху, додавливать всякий раз приходилось лично — и порой не без труда. Древние рода уж точно не бедствовали, но все равно расставались с капиталами с явной неохотой. И все же я справлялся.

Правда, сейчас сосредоточиться на грядущих переговорах никак не получалось. Вместо этого я раз за разом проверял защитные плетения на машине, на себе, перебирал боевые заклятья — будто готовился к магической дуэли.

— А это что за?.. — Водитель поджал тормоз. — Нашел, где встрять, чудила.

“Волга” с охраной остановилась где-то в десятке метров впереди — а дальше дорогу перегородили буквально наглухо. Здоровенный рейсовый автобус — я даже смог разглядеть номер — то ли неудачно пытался развернуться, то ли застрял на выезде из ворот справа. Так, что занял не только всю проезжую часть, но еще и забрался передними колесами на тротуар с противоположной стороны. Пассажиров внутри было немного — но все до одного уже успели подняться и растянулись по салону… а вот водителя я почему-то вообще не увидел.

Рейсовый автобус в промзоне? В такое время?

Да еще и поперек дороги?!

— Разворачивай! — заорал я.

И успел подцепиться к Источнику за мгновение до того, как все защитные заклятия вокруг одновременно ожили, отражая удар. Металл вокруг застонал, проминаясь внутрь, и только вложенная кем-то посильнее меня магия хоть как-то удержала каркас. Стрелять начали, кажется, даже раньше. Из автобуса, разнося в пыль стекла и, кажется, откуда-то слева. То ли те самые самозарядные фламандские карабины, то ли вовсе пулемет — такой грохот стоял на узкой улице между бетонными заборами.

“Волга” с охранниками стремительно превращалось в решето — так, словно никакой защитной магии на ней и вовсе не было. Слишком быстро. Явно работали заговоренными пулями, а скорее и вовсе накрыли “глушилкой”. Охранники умерли быстрее, чем успели сделать хоть что-то. Машина так осталась стоять, оседая на пробитых колесах. Чуть накренилась влево, распахнула дверь, из которой тут же вывалилось похожее на тряпичную куклу тело.

За этим я наблюдал уже снаружи. Все вокруг будто превратилось в замедленную съемку, в которой с нормальной скоростью двигался только я сам. Вышиб заклинившую дверь — так, что ни в чем не повинная железка отлетела шагов на пятнадцать. Перед тем, как вступить в бой, я успел только краем глаза заметить превратившуюся в факел ”Волгу” сзади. Ее явно разнесли магией чуть ли не первой. Перебили охрану. Судя по силе удара, работал Одаренный не ниже третьего класса, а может, даже второго.

И я, кажется, уже знал, кто именно — хоть и не видел его сиятельство.

Только невесть откуда взявшихся людей в гражданском. Группу справа я срезал огненной плетью. Разом, одним ударом, хоть все трое и были Одаренными. Магические Щиты полыхнули, пытаясь остановить боевое заклятье на грани пятого и четвертого классов, но не выдержали и полопались. С автобусом пришлось повозиться: стрелков внутри защищала “глушилка”, и мне пришлось швырнуть в них искореженной и уже объятой пламенем “Волгой”.

На таком расстоянии дед никак не мог прийти мне на помощь, но щедро накачивал Источником — так, что я почти без усилий заплел Латы до такой степени, что они даже без Щита останавливали сыпавшиеся со всех сторон заклятья и пули. Впрочем, били по мне аккуратно — явно хотели взять живым.

Зато я не церемонился. Спалил Свечкой притаившихся за горящей машиной, потом Булавами вколотил в стену какого завода еще двоих. Эти оказались покрепче и посвежее — явно сидели в засаде и вылезли только сейчас — когда я разобрался с остальными.

Но когда в дело вступил тот, кто дирижировал всем этим кровавым оркестром, мое везение закончилось. По сравнению с ударом между лопаток предыдущие показались комариными укусами. Магическая защита выдержала, но самого меня швырнуло вперед и выгнуло так, что едва позвоночник едва не лопнул. Воздух из легких выдавило начисто, и я едва успел подставить локоть, чтобы не врезаться в асфальт лицом.

Тащило метра два или три, и без Лат наверняка ободрало бы до самых костей. Подняться уже не получилось: я кое-как срезал Серпом мелькнувший со стороны автобуса силуэт, но и сам тут же получил снова. С такой силой, будто на меня сверху рухнул панцер. Магическая защита с жалобным стоном промялась, размазываясь об асфальт…

И исчезла. Кто-то или подтащил “глушилку” поближе, то ли включил еще одну — совсем рядом. А я не мог даже понять, в какую сторону смотреть. Без Источника и Дара только что почти непобедимое тело вдруг стало до невозможного маленьким, слабым и уязвимым — а заодно и спросило за все, что я вытворял с ним последние полминуты.

Болело все, что могло болеть. Локоть, которым я снес дверцу машины. Едва не сломанный чужим заклятьем хребет. Черепушка, отчаянно гудящая то ли от удара, то ли от грохота выстрелов и воя боевых заклятий. Колени, ребра, глаза…

И все остальное болело тоже. Даже те места, названия которых я вообще бы не вспомнил — особенно сейчас. За несколько мгновений мое тело пропустило через себя колоссальный заряд магии родового Источника — а такое редко проходит бесследно.

Особенно когда тебя этой самой магии лишают. Быстро, грубо и бесцеремонно, в одно мгновение вырывая Дар с корнем. От боли перехватило дыхание, и сил хватило только кое-как перевалиться набок и полезть под пиджак за “парабеллумом”.

— Лежите смирно, ваше сиятельство, — произнес голос сверху. — Мы не причиним вам вреда.

Я промолчал — смысла ни ругаться, ни угрожать не было уже никакого. Рослый мужчина в шляпе и не по погоде плотном черном плаще стоял надо мной с пистолетом в руках. Дуло неизвестного мне револьвера смотрело прямо в переносицу. Но особого ужаса не вызывало — нападавшим явно дали приказ брать меня живьем. А вот расположившиеся в опасной близости от лица острые носы лакированных ботинок внушали куда больше.

При другом раскладе я бы, пожалуй, попытался рыпнуться, но уж точно не после такого. Мужчины в штатском обступили меня со всех сторон и через несколько мгновений принялись шарить по карманам. Забрали пистолет с запасными магазинами, подаренную Багратионом “глушилку”, а заодно и бумажник.

— Что такое, господа? — поинтересовался я, кое-как разлепив засохшие губы. — Вам так плохо платят? Мы могли обсудить это — уверен, мой дедушка даст вдвое больше каждому, если…

— Заткнись.

Пинок под ребра оказался куда убедительнее слов. Больше бить не стали, но я все равно внимательно обвел глазами всех нападавших, запоминая лица. И двоих, кажется, проняло. Масок они не носили, но тут же принялись прятаться за воротами курток… уже неплохо.

Значит не только знают, кто я такой — но и неплохо представляют себе последствия.

Которые, впрочем, со всех сторон пока складывались не в мою пользу. Путиловский остался слишком далеко, да и меньше всего мне бы сейчас хотелось, чтобы меня примчалась спасать Настасья. Дед наверняка рвал и метал — но теперь не мог даже нащупать меня Даром, чтобы или отдать команду людям в городе, или непостижимым образом явиться самому — как тогда, на “Бисмарк”. А городовые…

Нет, на них рассчитывать определенно не стоило. Если уж Орлов посмел напасть на меня прямо в городе, пара машин с мигалками его явно не остановят.

И все же схватившие меня головорезы куда-то спешили. Суетясь и толкая друг друга плечами, они подняли меня, скрутили руки за спиной и натянули на голову мешок прежде, чем я успел ехидно поинтересоваться, не желает ли его сиятельство появиться лично, чтобы засвидетельствовать мне свое почтение.

А еще — объяснить, какого черта вообще происходит. Не то, чтобы я считал Орлова великим стратегом, но идиотом он явно не был. А значит — прекрасно понимал, чем может закончиться для всех похищение наследника рода Горчаковых среди бела дня.

И все таки решился. Кухарка с ножом и превращенными в кашу мозгами — первое предупреждение. Взорванный магией автомобиль — второе. Личная беседа на выходе из зала Государственного совета, уже после того, как мы выпотрошили “Принцессу Анастасию” — третье.

Я проигнорировал все до единого, и теперь, похоже, расплачивался. Не посчитал себя неуязвимым и неприкасаемым, конечно — но все-таки недооценил ни противника, ни его возможности, ни решимость.

Ни, похоже, ситуацию. После месяца тишины ничто не предвещало беды, а теперь…

Мои размышления прервал не сильный, но весьма болезненный удар по лбу. Похоже, подручные Орлова упаковывали меня в багажник — и делали это не слишком-то аккуратно. Я негромко выругался, но дергаться не стал. Сам улегся поудобнее, вытянул ноги, насколько можно — и принялся слушать.

Меня лишили Дара и пистолета, связали руки, насильно погрузили и везли куда-то. Похоже на “Чайке” или “двадцать четвертой” — могучий звук двигателя я узнал без труда. Везли быстро, в спешке, но все-таки не настолько, чтобы надеяться на погоню. Голова все еще трещала, меня мотало по багажнику и пару раз изрядно приложило боком обо что-то твердое, но кое-как соображать все это не мешало.

Куда мы едем? Об этом я мог только догадываться. Попытки считать улицы и расстояние так ни к чему и не привели — машина то ускорялась то сбрасывала ход и поворачивала так часто, что через десять минут я даже примерно не представлял, где нахожусь. Разве что потом по скорости и мерному гудению мотора сообразил, что меня везут по трассе за город.

Вариантов было немного: Орлову и его шайке понадобился заложник, и я оказался самой подходящей кандидатурой.

Но почему сейчас? Не раньше, не позже… Почему они так рискуют, зная характер деда? И не только его! За последний месяц я успел заручиться поддержкой большинства древних родов и ощущал себя куда увереннее. Да и Багратион — несмотря на все наши разногласия — наверняка бросит на мои поиски если не все силы, то немалую их часть. Если придется, жандармы и подчиненные Третьему отделению гвардейцы прочешут весь город, заглянут в каждый угол. Не говоря уже о том, что кто-то наверняка видел, мог запомнить людей, номер машины, опознать трупы…

Зачем, черт возьми?! Для чего так подставляться? Нет, что-то определенно случилось. Ситуация изменилась — или все мои враги разом сошли с ума.

И все же это я сейчас ехал в багажнике черт знает куда. А Орлов… Орлов, похоже, узнал что-то, о чем ни я, ни дед, ни даже Багратион пока еще не догадывались.

Выругавшись, я и прижал ладони к лицу. Просыпаться с дикой головной болью мне уже случалось, и не раз — но чувство унижения к этому примешивалось, пожалуй, впервые. Кое-как перевалившись на бок, я осторожно ощупал затылок. Пальцы тут же наткнулись на здоровенную шишку, покрытую слипшимися заскорузлыми волосами. Кто-то крепко приложил меня, доставая из багажника — то ли прикладом, то ли рукоятью пистолета, не иначе. И сил у него оказалось достаточно, чтобы я отключился…

На сколько? Я мог проваляться на полу и пять минут, и несколько часов. А если меня потом еще и обработали магией — все сутки.

Вокруг было темно, хоть глаз выколи. Ни малейшего намека на лампочку, огонь или хотя бы окно. Только густая и вязкая чернота — вязкая и непроглядная. На мгновения я даже испугался, что ослеп — но глаза как будто остались на месте и смотрели, как положено… просто ничего не видели.

Ладно. Даже если зрение у меня отобрали вместе с Даром — остальные четыре чувства пока еще на месте.

Голова все еще раскалывалась, но в целом я чувствовал себя уже почти сносно. Так что оставалось только кое-как поднялся и принялся вслепую исследовать свое “обиталище”. Оказалось оно довольно компактным — до низкого потолка я достал рукой, даже не подпрыгивая. Пальцы коснулись грубоватой поверхности — то ли кирпича, то ли камня. Холодного на ощупь и как будто чуть влажного. Похоже, меня посадили в подвал.

Выставив руки, я двинулся вперед — и через несколько шагов уперся в стену — тоже каменную, как и потолок. Так себе хоромы. Сыро, холодно, темно, никакой магии — да еще и тесно. Осторожно переступая, я прошел вдоль стены, скользя по ней ладонью, едва не врезался лбом в свод потолка — похоже, здесь он снижался чуть ли не до высоты примерно мне по плечо. В нише стояло что-то деревянное — похоже, какие-то бочки или коробки, кое-как прикрытые сверху грубой тканью. Дальше дороги не было — так что я повернул и шагнул направо.

Снова стена, снова камень под пальцами — но вдруг он сменился чем-то другим. Не таким холодным, гладким. Не отполированным, конечно — но будто покрытым… лаком? Да, похоже на то.

Дверь?

Потратив примерно полминуты, я отыскал сначала здоровенную петлю где-то на уровне плеча — а потом и ручку. Простую скобу, вбитую прямо в доски. Толстые и явно прочные — не отпереть, не сломать. Булавой или Кладенцом я бы вскрыл эту преграду на раз-два… Но увы. Магии мне не оставили. Не знаю, где спрятали “глушилку” — но работала она исправно.

Пришлось полагаться только на собственный разум — и спустя еще минуту мне, наконец, повезло. Примерно в полуметре от двери пальцы наткнулись на что-то похожее на витой провод. Пробежавшись пальцами вниз, я нащупал выключатель и с некоторым опасением щелкнул.

И прямо перед глазами вспыхнул свет. Лампочка оказалась сразу над дверью, чуть ли не на уровне глаз — и голова снова взорвалась болью. Зато теперь я хотя бы мог видеть.

Помещение, где меня заперли, оказалось не таким уж и большим — но и не крохотным. Окон нет, всего одна дверь — массивная, из темного дерева на громоздких ржавых петлях. Провод и выключатель смотрелись относительно новыми, но само здание явно было построено давно — скорее всего, еще в прошлом веке. Меня заперли в подвале…точнее, в винном погребе — судя по бочкам и пыльным бутылкам на полке у дальней стены.

Но теперь все это превратилось в что-то вроде тюремной камеры. Была даже деревянная кровать — узкая, покосившаяся, с растрескавшимися краями. Пружины кое-где торчали из матраса наружу — так, что ложиться туда в здравом уме никто бы не стал. Наверное…

Бурые засохшие пятна на светлой ткани явно намекали, что я здесь не первый.

Куда же меня посадили? В старинную усадьбу где-нибудь на окраине города — или того дальше? А может, в одно из легендарных подземелий прямо в центре?.. Даже не донесли до кровати — швырнули на пол.

Сволочи.

Бежать некуда. Без магии нечего и думать сломать толстые кирпичные стены, а петли на двери, хоть и ржавые, все-таки достаточно прочные. Их не согнуть, не сбить деревянным ящиком… и уж тем более не вырвать. Замка нет вообще — похоже заперто снаружи на самый обычный засов.

Открывается внутрь — значит, можно попробовать просунуть дощечку или гвоздь, подцепить…

— Эй, ты там! А ну отойди назад — зубы повышибаю!

Грубый голос донесся прямо из-за двери. Меня сторожили — и сторожили, судя по всему, весьма тщательно. Если уж услышали, как я осторожно ковыряюсь с петлями и запором.

— Зубы? — усмехнулся я. — Так заходи, любезный! Милости прошу.

Похоже, предложение застигло моего тюремщика врасплох. Я даже услышал, как он сердито сопит перед тем, как огрызнуться:

— Ага, нашел дурака… Кому сказано — сиди тихо! А то жрать не получишь.

Жрать? Отлично. Значит, убивать меня пока не собираются. Перевозить куда-то еще — похоже, тоже. Дед с Андреем Георгиевичем наверняка уже ищут меня, подняв на ноги всех кого можно — и полицию, и даже Багратиона.

Но это может занять сколько угодно времени! И магические метки с следящими заклятьями не помогут — “глушилка” срезала любую магию, и даже если я каким-то чудом выйдут из этого каземата — то выйду без дедовых сигналок.

— Эй, любезный! — Я пнул дверь носком ботинка. — Слышишь меня?

Нет ответа. Впрочем, это уж точно не повод молчать.

— Знаю, что слышишь, — продолжил я. — Золотых гор предлагать не буду. Но ты вот о чем подумай, любезный: рано или поздно вас тут все равно накроют. Не сегодня — так завтра. Ты хоть представляешь, что сделает мой дед?

Эффектная пауза. Вряд ли человек за дверью может не знать, кого ему приходится охранять. А значит — наверняка догадывается, чем все закончится, если здесь появится целая армия безопасников рода Горчаковых во главе с Одаренным второго магического класса.

Очень-очень недовольным Одаренным.

— А сделает он вот что, любезный. — Я привалился к стене плечом. — Сначала сдерет с тебя шкуру. Целиком, одним куском. Потом заставит ее сожрать. А потом проделает все то же самое со всеми твоими родственниками. — Я легонько постучал по двери. — Слышишь, любезный? Со всеми: с мамой, папой, дедушками, бабушками… Братиками и сестричками. С женой, с детишками… У тебя же есть дети, любезный?

— Пасть закрой! — буркнули из-за двери. — Не на того напал. Не запугаешь.

— Так кто ж тебя запугивает, любезный? — Я демонстративно вздохнул. — Думаешь, мне самому охота, чтобы столько людей в расход пустили? Даже жалко будет. Но если ты сейчас…

— А ну захлопнись!

В дверь с той стороны врезалось что-то увесистое и твердое — похоже, приклад от винтовки или ружья. Кого бы ни отрядили меня охранять, терпением он явно не отличался.

— Скажи спасибо, что тебя велено не трогать! — проворчал он. — А то бы позвал ребят — все кости бы переломали за такие разговоры.

И еще немного полезной информации. Я нужен живым, и в здании — чем бы оно ни было — еще несколько человек. Минимум двое. Максимум… Впрочем, какая разница? С этим бы разобраться — для начала.

Нет, так я ничего не добьюсь. В лучшем случае доведу мужика за дверью настолько, что он действительно притащит сюда еще парочку человек, чтобы как следует настучать мне по ребрам. Конечно, для этого им придется отпереть дверь, и я вполне могу успеть покромсать одного горлышком от бутылки… но на этом все и закончится.

Особых иллюзий насчет собственной способности голыми руками одолеть трех или четырех взрослых мужчин я не питал.

Но если заманить сюда, в подвал одного… Заставить его подойти поближе, выпустить из рук оружие. Убрать за спину — а лучше вообще отложить в сторону…

Но как? Уж не знаю, какие инструкции оставил своим прихвостням Орлов — наверняка они в курсе, что я куда опаснее, чем можно ожидать от пацана, только перешагнувшего порог совершеннолетия. И даже под “глушилкой” не рискнут лезть сюда в одиночку. Если только…

А вот это может и сработать!

Приготовления заняли минуты три, не больше. Закончив с “розочкой”, я поставил в самую середину подвала ящик. Забрался на него и, вытащив из брюк ремень, петлей пропустил его себе подмышками — поверх рубашки. Потом кое-как напялил обратно пиджак, а свободный конец ремня вытянул вверх.

Хватило впритык. Не хотелось даже думать, для чего был нужен здоровенный ржавый крюк, торчавший из потолка — но для моего замысла он годился как нельзя лучше. Прицепив к нему ремень, я осторожно дернул несколько раз. Потом потянул чуть сильнее — и в конце концов всем весом. Кожа едва слышно затрещала, но все-таки выдержала.

Отлично.

Ждать пришлось недолго. Может, час — или чуть больше. Когда за дверью раздались шаги, я осторожно вытолкнул ящик у себя из-под ног и повис, уронив голову на грудь. Ремень впился в тело, перехватывая ребра — но ради благого дела можно было и потерпеть.

Послышался скрежет засова, и что-то негромко звякнуло. Наверное, посуда — меня пришли кормить. Инструкции тюремщики соблюдали неукоснительно: судя по голосам, пришли вдвоем. Сначала в проеме появился ствол — и только потом дверь скрипнула, пропуская в подвал коренастую фигуру.

— Ядрен-батон, Федька… Князь повесился!

Сработало. Изо всех сил закатив глаза, я все-таки смог разглядеть, как один из сторожей — видимо, тот самый, которого я пытался запугать — поставил винтовку у стены и бросился ко мне. Тот, кого называли Федькой, застыл на месте и только через несколько мгновений громыхнул об пол подносом с едой и рванул следом.

Пора!

Когда крепкие руки подхватили меня, чтобы приподнять, я заехал Федьке в челюсть ботинком и, сжав бутылочное горлышко, со всей силы вогнал длинный зеленоватый осколок во второго тюремщика. Удар вышел, что надо — мощный, прямой. Сверху вниз, четко между ключицей и шеей. На мои пальцы тут же плеснуло что-то горячее — а я уже рывком спрыгивал с крюка. Скользнул под чьим-то неуклюже выставленным локтем, вперед — и к винтовке.

Выстрелить я никак не успевал, так что просто схватился за ствол и с разворота ударил прикладом. Даже без Хода вышло неплохо — Федька рухнул, как подкошенный, напоследок разбросав по подвалу выбитые зубы. Закреплять успех я не стал — просто выскочил наружу и, развернувшись, запер за собой дверь.

И только потом, наконец, выдохнул.

Кажется, прошло тихо. Без выстрелов, без криков. Даже сейчас из-за толстых досок доносился только едва слышный хрип. От этих двоих неприятностей ждать уже не приходилось — но я понятия не имел, сколько их осталось еще.

Все еще никакой магии. Винтовка с пятью патронами. Позади — запертый подвал с вумя полутрупами. Впереди — лестница, а за ней — неизвестность. Так себе арифметика. Но все же куда лучше, чем было еще каких-то пару минут назад.

Стараясь не шуметь, я поднялся наверх. Медленно, замирая через каждые несколько ступенек. Потом прокрался по коридору. Мягкий ковер глушил шаги, но я все равно то и дело останавливался, прислушиваясь.

Нет, ничего. Тихо.

В гостиной за углом не было никого — зато горел свет. Окна я видел только наверху, за лестницей на второй этаж. Темные, черные — значит, уже наступила ночь… а то и утро. Если я вообще не провалялся в подвале сутки с лишним.

Почти полминуты я топтался, не решаясь идти дальше — но потом все-таки заставил себя. Конечно, можно было попробовать двинуть вперед, в темноту коридора…

И оставить трофеи, которые в моей ситуации были, можно сказать бесценными. Револьвер лежал на столике у кресла. Так близко, что я мог бы добраться до него в два прыжка.

Но куда больше меня манил телефон.

— Давай, Горчаков, — приказал я себе вполголоса. — Вдох, выдох — и пошел.

У человека нет глаз на затылке… к сожалению. Сейчас я бы не отказался иметь парочку зрительных органов и там, и по бокам и, желательно, еще где-нибудь на макушке. Я вертел головой и водил стволом винтовки во все стороны, но физически не мог одновременно просматривать и дверь, и коридор, и лестницу, и выход на второй этаж.

Оттуда и прилетело. Стоило мне сделать несколько осторожных мягких шагов по ковру, как наверху раздался негромкий щелчок.

— Стой, зараза! — заорал кто-то. — Застрелю!

Но угроза так и осталась угрозой. Желание его сиятельства графа Орлова непременно иметь меня в живом виде снова выручило — и подарило драгоценные доли секунды. Громыхнуло со второго этажа только когда я уже лежал на полу, выцеливая фигуру за перилами наверху. Били явно мимо, для острастки: судя по звону, выпущенная из пистолета пуля вдребезги разнесла телефон… а вместе с ним и мою надежду на подкрепление и тихий побег.

Так что оставалось только драться. Я пальнул, рванул на себя тугой затвор и выстрелил снова. Головорез наверху покачнулся и с жалобным стоном выронил оружие. Но ему на помощь уже мчались другие: похоже, его сиятельство оставил караулить меня не самую расторопную и толковую, зато весьма многочисленную охрану.

Шаги гремели по коридору — там, откуда я пришел. С улицы раздавались приглушенные дверью крики. Оставался всего один путь. Такой же сомнительные, как и другие, но на нем я хотя бы уже проложил себе дорогу… начал прокладывать.

Одним прыжком махнув до столика, я схватил револьвер и бросился к лестнице. Где-то с середины пролета пальнул в окно на первом этаже — для острастки — и взлетел наверх. Здесь мне повезло больше — успел обшарить карманы прежде, чем начали стрелять снизу. Добыча оказалась небогатой: “наган” с давно облезшим воронением и горсть маслянистых патронов.

Впрочем, не так уж плохо. Можно сказать, целый арсенал — в нынешнем-то положении.

Срезав двумя выстрелами фигуру на лестнице, я нырнул за полуоткрытую дверь и оказался в коридоре. На мое счастье — пустом и достаточно длинном, чтобы вести в другую часть здания, где вполне могла оказаться еще одна лестница вниз. Почти наверняка кто-то поджидал меня и с той стороны, но даже это сейчас казалось лучшим вариантом, чем засесть в любой из комнат, где меня непременно зажмут.

Страх… конечно же, никуда не делся, но не сковывал мышцы, а наоборот — будто подстегивал. Я остался без родового Дара, без связи, без охраны и почти без оружия — зато выучка славной пехотной школы все еще была при мне. И не только она: тот, кого притащили из выжженного желтым солнцем мира, наверняка попадал в переделки и похуже. Ему уже приходилось драться вот так — одному против всех, с десятком патронов в кармане. Без путей для бегства, без шансов на победу.

А он все равно побеждал. Хотя бы потому, что когда-то научился убивать куда лучше других.

Когда шум раздался одновременно и впереди, и за спиной, я бросил уже бесполезную винтовку, прижался лопатками к стене и, раскинув руки, выстрелил в обе стороны разом. Ответили только со стороны лестницы, но попали, судя по крикам и ругани, в своих же. Путь снова был свободен, и я побежал дальше, петляя, как заяц. Выбросил опустевший револьвер — кажется, британский — и зарядил “наган”, укрывшись за кстати подвернувшимся здоровенным шкафом.

И снова бросился в темноту. Метался от стены к стене, отстреливался… Какие-то двадцать-тридцать шагов заняли у меня чуть ли не минуту, но цели своей я добился: все-таки преодолел смертельную кишку коридора и выбрался в соседнее крыло здания. Довольно большого… похоже, меня заперли в какой-то старой усадьбе с целым полчищем головорезов.

Впрочем, я предпочитал думать, что это их заперли со мной.

С лестницей мне повезло: она оказалась именно там, где я ожидал — да еще и пустой, если не считать лежащего ничком тела. Я едва успел подхватить с пола еще один “наган” и тут же скатился вниз по ступенькам. Дверь, ведущая на улицу, была уже совсем близко…

И я едва успел нырнуть за диван, когда она с треском распахнулась мне навстречу.

А в следующее мгновение комната превратилась в гремящий и наполненный смертельным свинцом ад. Стреляли со всех сторон разом — разве что кроме той, где укрылся я, зажатый между видавшей виды мебелью и стеной. Пули впивались в стены, разносили вдребезги посуду и стекла, кромсали плоть…

Что?!

Съежившись за изгрызенным металлом диваном и сжимая вспотевшими пальцами револьверы, я все-таки постарался прислушаться — и сообразил, что стреляют уже не только в меня. Судя по крикам и пальбе с улицы, прямо сейчас к усадьбе подобралась еще одна группа вооруженных людей… И эта самая группа сейчас выкашивала оставленных охранять меня головорезов.

И выкашивала весьма успешно. Секунды растягивались чуть ли не в вечность, но вряд ли их прошло так уж много перед тем, как замолкли выстрелы. В гробовой тишине, наполненной пороховым дымом, до боли знакомый лязг затвора “трехлинейки” прозвучал чуть ли не громче пальбы. А ударившая о пол пустая гильза и вовсе звенела колоколом. Все это казалось обнадеживающим — но, пожалуй, еще и немного зловещим…

Особенно раздавшийся следом женский голос.

— Ваше сиятельство, вы живы?

Я промолчал. Вряд ли таинственная незнакомка обращалась к кому-то другому. И уж тем более она вряд ли не знала, что я сейчас сижу за диваном, выкатив глаза и готовясь расстрелять с двух рук остатки патронов в барабанах… если придется.

— Очень надеюсь, что вы не ранены, — снова зазвучал на удивление бодрый и, пожалуй, даже радостный голос. — Кажется, мы все-таки успели вовремя.

— Кто вы такие? — отозвался я.

— Не думаю, что вы пожелаете назвать моих людей друзьями, — усмехнулась незнакомка. — И все же мы пришли освободить вас. Сразу же, как узнали… Прошу, ваше сиятельство, покажитесь мне. Никто не причинит вам вреда.

— У меня есть оружие, — на всякий случай предупредил я.

— А мне уже приходилось видеть, как вы им владеете. Но, уверяю, больше в этом нет никакой нужды. Я хочу лишь поговорить.

Уже приходилось?.. Незнакомка — судя по звукам — сделала шаг или два в мою сторону. И настороженность понемногу сменялась любопытством. Не то, чтобы мне так уж хотелось выбираться из какого-никакого укрытия навстречу неизвестности, но и отсиживаться за искромсанным пулями диваном… да уж, пожалуй, все это выглядело настолько нелепо, что понемногу превращалось в фарс.

И затягивать его не следовало.

— Осторожнее, судари… и сударыня, — проговорил я, поднимаясь. — Давайте обойдемся без резких движений.

Револьверы я так и не выпустил из рук — из чистого упрямства. Но благоразумно держал стволами вниз: численное преимущество было не на моей стороне.

Совсем, совсем не на моей. Я насчитал семерых рослых мужчин в комнате, троих на лестнице, еще двоих у двери… и еще неизвестно сколько — на улице. Если уж они так быстро разобрались с непутевой охраной. Все до единого носили полевую армейскую форму без знаков отличия, но даже без нее я бы сразу узнал в них военных… или бывших военных. По выправке, скупым и отточенным движениям, по взгляду, манере держать оружие.

На мое счастье, винтовки и пистолеты смотрели в пол.

На фоне своей свиты черноволосая девушка смотрелась элементом не то, чтобы чужеродным, а вовсе фантастическим. Туфли, короткое темно-синее платье, украшения, прическа, на которые модистка наверняка потратила час, если не больше. Похоже, красотку сорвали вызволять меня то ли с какого-то позднего светского раута, то ли вовсе со свидания с кавалером.

Красотку же?.. Пожалуй, все-таки да. В чуть угловатых чертах лица и разрезе глаз проглядывалось что-то непривычное, то ли южное, то ли вообще азиатское. Дикое, если не сказать — пугающее. На приемах во дворцах мне не раз приходилось встречать девушек куда привлекательнее, но рядом с моей незваной спасительницей все они, пожалуй, смотрелись бы блекло… даже Гижицкая с ее запредельной притягательностью.

И кем бы ни была эта загадочная особа, свое место среди матерых вояк она занимала по праву, хоть и носила платье, а не форму. В ее руках я не увидел оружия, но что-то подсказывало: обращаться и с винтовкой, и с пистолетом любой конструкции девчонка умела немногим хуже своей грозной свиты

— Рада видеть вас в добром здравии… снова. Мы ведь уже встречались раньше, — улыбнулась она. — Неужели меня так трудно узнать… ну же, ваше сиятельство!

Воспоминание вспыхнуло — остро и пронзительно… как резкая зубная боль. И оказалось таким же неприятным. Настолько, что я впился с рукояти револьверов так, что заболели пальцы.

— Только не делайте глупостей, ваше сиятельство, умоляю вам.

Зараза! Она… точно она. Я еще ни разу не видел лица. Только спину в обтягивающем черном платье вдалеке. И невысокую фигурку — даже ближе, чем сейчас. Во дворце Юсупова девчонка носила челку, и иссиня-черные волосы закрывали глаза, но хладнокровие и наглость — абсолютная, на грани сумасшествия — были с ней и тогда.

И уж тем более — сейчас, когда вокруг стояли здоровяки с оружием.

— Что вам нужно, сударыня? — спросил я.

— В первую очередь — освободить вас. И затем доставить к тому, кто желает с вами говорить. — Девчонка едва заметно покачала головой. — В целости и сохранности.

— Не уверен, что желаю ехать куда-либо с вами, сударыня. — Я обвел взглядом солдат. — Но, полагаю, у меня нет выбора?

— Боюсь, что так, ваше сиятельство. — Девчонка перестала улыбаться и чуть нахмурилось. — И все же хочется верить, что вы пойдете со мной по собственной воле.

— А если не пойду?

— Тогда — увы. Слишком многое сейчас поставлено на карту, ваше сиятельство. — Девчонка пожала плечами. — В моем отряде пятьдесят человек, усадьба окружена со всех сторон. И все же я прошу вас пойти со мной… только прошу.

Да уж. На всех банально не хватит патронов — не говоря уже о том, что ноги мне прострелят быстрее, чем я сделаю три шага до двери.

— Я могу поклясться, что ни я, ни кто-либо из моих людей не причинит вам вреда. И уже через несколько часов вы будете свободны и вольны идти, куда вздумается. Обещаю, мы не…

— Обойдемся без этого. — Я бросил револьверы на пол и шагнул к двери. — Хотя бы потому, что лично я вам ничего обещать не собираюсь.

Девчонка промолчала — видимо, была не против, чтобы последнее слово все-таки осталось за мной. Вояки расступались на пути и лишь провожали нас взглядом. Снаружи дожидались еще человек десять — и это только тех, кого я смог разглядеть в темноте. Чуть дальше, у въезда в усадьбу, стояли автомобили. Три легковых и один здоровенный грузовик — видимо, на нем и заявились сюда мои “спасители”.

Но кто это? Явно не люди кого-то из старых друзей деда. На жандармов не похожи, не гвардейцы — раз уж все до единого спороли себе погоны и петлицы. Не люди Орлова, очевидно, и на народников тоже не похожи… Хотя как раз это и было бы самым логичным — если уж их бойкая командирша засветилась и перед взрывом в кинотеатре, и во дворце Юсупова.

— Прокатимся, ваше сиятельство? — Девчонка остановилась у небольшой черной машинки и крутанула на пальце ключи. — Вы ведь не собираетесь делать глупостей?

Похоже, подразумевалось, что поедем мы только вдвоем. Меня ничуть не боялись… или наоборот — боялись настолько, что непременно желали убедить в обратном. Как бы то ни было, любое слово сейчас могло быть использовано против меня, так что я молча уселся на пассажирское кресло и захлопнул дверь. Девчонка забралась следом, завела мотор, лихо выкрутила руль, разворачиваясь к воротам, и выехала на дорогу.

Две машины ехали впереди, а третья и грузовик следовали за нами — так что следили за мной наверняка как следует. Дар так и не ожил… похоже, в одной из машин пряталась еще одна “глушилка”, так что на помощь родовой магии рассчитывать явно не приходилось. Конечно, я уже прикинул свои шансы выскочить из автомобиля на ходу, не переломав все кости, добежать до кустов вдоль дороги…

И по всему выходило, что шансов нет никаких. Девчонка вела машину быстро — но при этом, похоже, ничуть не напрягалась. Держала руль одной рукой, а вторую вальяжно закинула на подлокотник, чуть развернувшись ко мне. Сидела, как на диване в какой-нибудь гостиной. Короткое платье чуть задралось и почти не скрывало ноги. Еще толком не успевшие загореть, хоть полноценное лето и пришло в этом году рано — зато весьма… эффектные. Каждый раз, когда девчонка орудовала педалями, под гладкой кожей играли крепкие мускулы.

— Вам нравится? — усмехнулась она, поймав мой взгляд. — Что?.. Не отворачивайтесь, ваше сиятельство. Внимание мне приятно — особенно от такого человека, как вы.

Я сжал зубы и старательно впился взглядом в дорогу за окном — хоть в темноте и не видел ничего, кроме огоньков машины впереди. И все-таки девчонка меня переиграла… чуть-чуть. Заставила обратить на себя внимание — а теперь, похоже, пыталась разговорить.

— Кстати, меня зовут Нелли, — невозмутимо продолжила она. — Конечно, это не то имя, которое дала мать, но настоящее показалось бы в столице… слишком непривычным. А фамилия ничего вам не скажет: я унаследовала лишь Дар отца, но не титул.

Одаренная. Впрочем, это я и так знал. Судя по всему — бастард, и ничуть этого не стесняется.

Незаконнорожденная дочь какого-нибудь князя или графа… А экзотическая внешность у нее, конечно же, от матери. Как и имя, которое я так и не услышал.

— Почему ваше сиятельство молчит? — поинтересовалась Нелли.

— Не имею ни малейшего желания разговаривать с террористкой. — Я постарался вложить в голос как можно больше тяжеловесной уверенности. — Что бы вы ни говорили, сударыня, то, что сейчас происходит, называется похищением. За которое однажды придется ответить перед законом и моим родом.

— Может быть. Мы или победим, или погибнем… впрочем, как и ваш род. — Нелли пожала плечами. — Любые значимые перемены требуют жертв — и ваше сиятельство знает это ничуть не хуже меня. Рано или поздно история рассудит всех. И сегодняшних бунтарей и террористов завтра вполне могут назвать героями. Разве не так?

— Хватит, сударыня! — Я понимал, что позволяю втягивать себя в спор, но остановиться уже не мог. — Вы убили человека! Хладнокровно казнили… только за то, что он мог подставить под удар ваш план. Измена остается изменой — какими бы красивыми словами ее не пытались прикрыть.

— А скольких в тот день убили вы? — усмехнулась Нелли. — Не вижу смысла продолжать этот спор, ваше сиятельство. Отец всегда говорил, что есть вещи намного дороже жизни даже достойнейших из людей.

— Ваш отец?..

— Да. В середине сороковых годов он командовал военной частью к северу от Обдорска, — отозвалась Нелли. — В тех краях не все и не всегда были рады власти русского императора. И порой отцу приходилось подавлять мятежи силой оружия.

— А теперь он сам задумал мятеж в столице? — фыркнул я.

— К сожалению, ваше сиятельство. — Нелли чуть склонила голову. — Боюсь, другого способа укрепить власть короны тогда не имелось… как нет его и сейчас. И именно поэтому мы на одной стороне. Нравится вам это, или нет — враги у нас теперь общие.

— И поэтому вы решили, что я пойду на сговор с предателями?

— Нет. Но вы не тот человек, который решает что-то, не обдумав, как следует. — Нелли чуть сдвинула тонкие черные брови. — Просто выслушайте моего отца — о большем я не прошу.

Укрепление власти государя путем вооруженного восстания, общие враги, неожиданное спасение… Да уж. Не кем бы ни был таинственный отец Нелли, взглянуть на него определенно стоило.

Впрочем, разве пленников вообще спрашивают?

— Вряд ли у меня есть выбор, — вздохнул я. — Может, все-таки назовете имя вашего родителя, сударыня?

— Думаю, он бы предпочел представиться лично. — Нелли крутанула руль, сворачивая к обочине. — Если такие люди вообще нуждаются в подобном.

Машины спереди уже успели остановиться, и в тусклом свете их огней я разглядел дорогу. Без асфальта — похоже, меня завезли в какую-то глушь. Ни домов, ни заборов, ни столбов — только кое-как раскатанный колесами влажный грунт. Отличное место, чтобы убить человека и спрятать труп.

Успокаивало только то, что желай загадочный отец моей смерти — я бы наверняка остался лежать в усадьбе вместе с Орловскими головорезами.

— Прошу, ваше сиятельство. — Нелли едва не улеглась мне на колени, протягивая руку, и сама открыла дверь с моей стороны. — Вас уже ждут.

Снаружи было темно, хоть глаз выколи, но фары автомобилей давали достаточно света, чтобы я кое-как разглядел чуть в стороне от дороги еще две машины. Кажется, “Волги” — двадцать первую и двадцать четвертую. И рядом со второй возвышался силуэт в шляпе и длинном темном плаще. Несмотря на худобу, незнакомый мужчина то ли из-за игры теней, то ли благодаря зловещей обстановке на мгновение показался мне огромным — чуть ли не великаном, рядом с которым даже Андрей Георгиевич показался бы коротышкой.

Дар мне так и не вернули, и я скорее догадался, чем почувствовал: нас ждал именно он… Впрочем, больше никого впереди не было. Солдаты разбрелись в стороны, скрывшись в темноте. Следили, чтобы я не дергался — а может, просто отошли подальше, решив не мешать беседе.

Которую уже явно пришло время начинать.

Не то, чтобы у меня тряслись поджилки, но приближался к рослой фигуре в плаще я с некоторой опаской. И когда незнакомец, наконец, повернулся в мою сторону, не отпрянуть стоило немалого труда. Для своих семнадцати с небольшим лет я повидал достаточно жутковатых вещей, не раз был на волосок от смерти, и, пожалуй, имел все основания не считать себя трусом.

Но встречаться с мертвецами мне еще не приходилось.

— Доброй ночи, ваше сиятельство, — негромко проговорил мой визави. — Позвольте представиться. Я…

— Ваше имя мне прекрасно известно… впрочем, как и чин. — Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Только не ждите, что я буду обращаться “ваше превосходительство”.

На картинах и фотографиях он выглядел совсем иначе. Заметно моложе, не таким худым, осанистее. Изображения в парадной форме скрадывали огромный рост генерала — зато добавляли благообразия и, пожалуй, даже добродушия. Видимо, в книгах его хотели показать этаким усталым воякой, настоящим отцом для своих солдат… когда-то хотели.

Реальность оказалась куда внушительнее. Даже в гражданской одежде старик не утратил выправки и возвышался надо мной в темноте гигантской тенью. Полы плаща напоминали сложенные черные крылья какого-нибудь ангела смерти, молчаливого и недоброго. Да и лицо было под стать: скуластое, с тонкими сухими губами и ввалившимися щеками. Гладко выбритое — ни следа щетины — и от этого почему-то еще более… пугающее. Но даже жутковатая внешность несколько терялась на фоне одного простого факта.

Куракин умер! Сгорел в панцере в ту злосчастную апрельскую ночь, погиб окончательно и бесповоротно, как выразился Багратион — и все-таки стоял прямо сейчас передо мной.

И выглядел подозрительно живым.

— Полагаю, у вас появилось немало вопросов? — мрачно поинтересовался он, выдержав паузу.

— Может, и так. — Я пожал плечами, отчаянно пытаясь напустить на себя хоть что-то похожее на безразличие. — Но я не со…

— В таком случае, постараюсь на них ответить. — Куракин отвернулся от машины и указал рукой куда-то в сторону, противоположную дороге. — Прогуляемся немного, ваше сиятельство? Это не потребует много времени, и после беседы вы можете быть свободны. Слово офицера.

— Вы больше не офицер.

— А вы — никогда им не были, — усмехнулся Куракин. — И все же нам обоим приходилось носить военную форму и даже встречаться на одном поле боя… хоть и на разных сторонах — к моему глубочайшему сожалению.

— Мне сожалеть не о чем.

Я все-таки шагнул за старым генералом — хоть и понимал, что разговаривать с ним не стоит. За одно это ее величество вполне могла бы обвинить меня в государственной измене. Да и личных причин не доверять восставшему из могилы Куракину у меня имелось предостаточно…

— Вы — тот враг, которым следует гордиться, — снова заговорил он. — Если бы нам случилось говорить раньше — год назад, к примеру — возможно, все сложилось бы иначе.

— Я бы никогда не встал на сторону предателей. И вам это прекрасно известно.

Мне пришлось ускорить шаг, чтобы хоть как-то поспевать за двухметровым спутником, и сговорчивости мне это, разумеется, не добавляло. Я даже подумывал, не удрать ли, пользуясь случаем, но рисковать не хотелось. Несмотря на возраст, двигался отставной генерал легко и свободно, да и сил в костлявом теле оставалось еще предостаточно. А уж если дело дойдет до магии…

Нет, никаких иллюзий по поводу своей способности одолеть в поединке матерого Одаренного четвертого или третьего класса я, конечно же, не имел.

— Нет, разумеется, вы бы не встали, — вздохнул Куракин. — Зато ваш ум непременно помог бы распутать весь этот клубок куда раньше. И тогда, возможно…

— Какой клубок? О чем вы вообще говорите, черт возьми? — Я уже даже не пытался скрывать буквально распиравшую меня злость. — Вы сами заварили всю эту кашу, генерал! И можете сколько угодно прикрываться разговорами о благе Империи, о необходимости жертв, но…

— Это правда, — оборвал меня Куракин. — Но правда так же и в том, что меня, как и вас, обманывали. С самого первого дня и до…

— Вот как? — Я остановился. — Собираетесь выставить себя невинной жертвой?

— Ни в коем случае. И все же подумайте, ваше сиятельство — почему меня объявили мертвым? Почему штурм Зимнего провалился? И почему враги короны все еще на свободе? — Куракин развернулся на каблуках и навис надо мной черной громадиной. — Вы выслушаете меня, нравится вам это, или нет, князь — а выводы будете делать потом… В конце концов, я не отрицаю свою вину перед государством — и не собираюсь делать этого впредь.

Последние слова генерала прозвучали тихо и как-то… нет, не то, чтобы жалобно — но достаточно искренне. Вряд ли он собирался каяться и посыпать себе голову пеплом — меня притащили сюда уж точно не выслушивать извинения. И все же Куракин не врал… сейчас — не врал, и я чувствовал это даже без родового Дара.

— Подозреваю, жандармы отыскали в панцере обгоревшее тело с подходящими знаками отличия — и не стали разбираться. Видимо, кому-то не терпелось поскорее объявить меня мертвым.

Багратиону… нет, не только ему, конечно же. Но именно его светлости труп мятежного генерала, можно сказать, принес орден Андрея Первозванного — а заодно и проложил прямую дорожку к вожделенному чину канцлера. Власть, возросшее до небес влияние на дворянский совет, двор и саму государыню императрицу, возможность подмять под себя гвардию, расширенные полномочия тайной полиции… Любая из этих причин заставила бы поспешить, а у Багратиона их был целый ворох.

— Конечно же, они похоронили меня, — продолжил Куракин. — Но, как видите, слухи о моей смерти оказались сильно преувеличены… Впрочем, куда больше я сейчас опасаюсь другого.

Генерал явно ожидал каких-то слов с моей стороны — но я демонстративно отмолчался, хоть и не терпелось поскорее услышать… все. Ответы на вопросы, которые мучили всех уже чуть ли не целый год — если не больше. Да еще и прямо из первых рук.

— Моим друзьям почему-то тоже очень хочется видеть меня мертвым… Точнее — тем, кого я когда-то считал друзьями. — Куракин мрачно усмехнулся. — Подозреваю, потому, что заговор потерпел крах, а я могу назвать слишком много имен и титулов. И даже более того — с удовольствием это сделаю.

— В обмен на помилование? — фыркнул я.

— Вы удивитесь, князь, но не всех и не всегда заботит исключительно сохранность собственной шкуры. Даже в наш прагматичный и расчетливый век еще не вымерли патриоты. Те, для кого благо народа и безопасность государства — не пустой звук. — Куракин протяжно вздохнул. — На этом-то меня и взяли… Впрочем, как и многих других.

Я отмолчался — на этот раз, чтобы не сорваться. Генерал явно собирался по новой затянуть песню про обманутых и несчастных. Не то, чтобы я совсем ему не верил — но вслушиваться уж точно не желал.

— Все это началось три года назад… может, даже больше, не знаю. На меня вышли весной шестьдесят пятого. — Куракин снова зашагал по едва виднеющейся в темноте тропинке. На тот момент уже завербовали многих — из самых высших кругов, но нужен был тот, кто сможет возглавить армию. Лучше моей кандидатуры, похоже, не нашлось — да я и сам тогда оказался не против…

— Поднять вооруженный мятеж?

— Спасти государство, которому прослужил всю жизнь. — Куракин не обратил на издевку ровным счетом никакого внимания. — Меня смогли убедить, что война с германским Рейхом неизбежна. И что нет иного пути встретить врага во всеоружии, кроме как привести к власти достойных людей, реформировать армию, обеспечить…

— И это было так просто? — съязвил я. — Вы поверили, что кругом враги и предатели, и непременно нужно устроить государственный переворот? Что совет и ее величество лишены глаз и ушей — и не видят опасности?.. А вас ведь считали умным человеком!

— Может, и зря… В конце концов, я солдат, а не политик. — В голосе Куракина прорезалась горечь. — Германия уже десятки лет обладает самой развитой в Европе тяжелой промышленностью. Армия Рейха сильнее и французской, и британской, и уж тем более османской… возможно, даже вместе взятых. В тридцатых и сороковых годах юнкеров в училищах готовили воевать с вполне конкретным противником… Вас удивляет, что сегодня офицеры и даже простые солдаты продолжают верить в немецкую угрозу, князь? — Куракин замедлил шаг и повернулся в мою сторону. — Меня — нет.

— Допустим… — Меня отчаянно тянуло возразить, но нужных слов я так и не нашел. — И когда же господа офицеры смекнули, что кто-то собирается загребать жар их крепкими руками?

— Куда позже, чем стоило бы, — проворчал Куракин. — Но все-таки раньше, чем этого хотелось бы тем, кто все это затеял. Я поднял полки за две недели до назначенного дня.

— Почему?

— Тогда у меня на руках были все карты. Войска, оружие, панцеры, не работающая чуть ли не во всей столице магия. Я смог привести от силы треть солдат, наступление не было толком даже спланировано — все приходилось делать в спешке, особенно захват немецкого крейсера… Но могло сработать. — Куракин остановился и засунул руки в карманы плаща. — Если бы не один прыткий юный князь.

— Какая жалость! — съязвил я.

— Именно так. Как вы понимаете, в наших рядах наметился раскол… особенно когда я понял, что корни заговора далеко за границами Российской Империи. Но они обманули сами себя, сосредоточив в моих руках слишком много власти. — Лицо Куракина прорезала хищная кривая ухмылка. — Марионетка оборвала ниточки и замахнулась на кукловода. Если в тот день я смог бы взять дворец и столицу — уже на следующий все верные нашему делу полки присягнули бы наследнику Павлу. Можете не верить мне, князь, но я собирался арестовать и предать суду заговорщиков — всех до единого.

— В таком случае, вам пришлось бы арестовать и себя самого. — Я пожал плечами. — Признаться, я не понимаю, к чему все эти разговоры. Меня мало интересуют ваши мотивы, генерал, и уж тем более они не заинтересуют ее императорское величество. Руки заговорщиков в крови по локоть, и то, что вы решили стать предателем дважды, не может служить оправданием. Никоим образом.

— Я не собираюсь оправдываться, князь. — Куракин чуть возвысил голос. — Не собираюсь убеждать вас в чем-либо и уж тем более не собираюсь просить у государыни помилования. Единственное мое желание сейчас — исправить те ошибки, которые пока еще не поздно исправить.

— Милости прошу, генерал. Я даже готов помочь, — отозвался я. — Прикажите вашим людям сложить оружие. Отвезите меня во дворец, сдайтесь Багратиону. Его светлость непременно вас выслушает — и враги короны и государства непременно будут найдены и наказаны. Как вы того и желаете.

— Не все так просто, князь. Появись я сейчас в Петербурге — вряд ли доживу до обеда. Даже если Багратион посадит меня под десять замков в самую надежную камеру в Петропавловской крепости и поставит охранять хоть целый полк жандармов. — Куракин сложил руки на груди. — Не то, чтобы я так уж сильно боялся за собственную участь, но уж поверьте, у меня есть причины… Собственно, поэтому вы и здесь.

— Я?

— Да. Хотел бы я, чтобы наша встреча случилась при иных обстоятельствах, но другого шанса может и не быть… так что выбирать не приходится. — Куракин чуть склонил голову. — Так что я, с вашего позволения, все-таки перейду к делу.

— Как пожелаете. — Я развел руками. — Я ваш пленник и определенно не в том положении, чтобы позволять и запрещать что-либо.

— Предпочитаю называть вас гостем, хоть все это мало похоже на светский визит, — огрызнулся Куракин. — Как бы то ни было, беседа не будет долгой. Я собираюсь лишь попросить, чтобы вы говорили с наследником Павлом от моего имени.

— Вот как… А почему вы думаете, что его императорское высочество вообще станет меня слушать? — Я на мгновение задумался и добавил: — Если в принципе допустить, что он пожелает вести переговоры с изменником.

— Не нужно прибедняться, ваше сиятельство, — усмехнулся Куракин. — Мы все прекрасно осведомлены о вашем положении и при дворе, и уж тем более — среди столичной знати. Если память мне не изменяет, его высочество пожаловал вам чин камер-юнкера.

— И поэтому вы решили похитить меня? Могли бы подыскать кого-нибудь посолиднее.

— Вообще-то мои люди спасли вам жизнь! — Глаза Куракина сердито сверкнули в полумраке. — Но я не смею требовать и даже не жду благодарности. В конце концов, сейчас вы один куда важнее нас всех вместе взятых.

Я почувствовал Дар. Пока еще не полноценную магию или эманацию родового Источника — но уже что-то. Слабенькое, настолько что его можно было спутать с легким дуновением ветерка… и все же. Видимо, мы с генералом уже отошли достаточно далеко от автомобиля с “глушилкой”. И если сделать еще пару шагов…

— Три метра дальше по тропе. — Куракин остановился и даже демонстративно отступил чуть назад, к машинам на дороге. — Может, быть, три с половиной, точное значение так и не смогли измерить. Возможно, оно еще как-то зависит от личной силы Одаренного.

— Не нужно играть в благородство, — отозвался я. — Я все равно планирую удрать, как только…

— Как только выслушаете меня. — Куракину явно стоило немалых усилий оставаться на месте. — Поймите же наконец, князь, это касается не только меня, вас или кого-то еще. Это касается судьбы всей нашей с вами страны! Едва ли дворянская честь рода Горчаковых пострадает, если я расскажу то, что должен рассказать. Если угодно — встаньте там, где желаете, а я больше не сделаю ни шага — если уж моего слова вам недостаточно.

Генерал явно брал меня на “слабо”… и почти взял. Но плясать под его дудку мне хотелось даже меньше, чем показаться трусом. Так что я неторопливо прошел несколько шагов вперед и, разворачиваясь, набросил на себя все защитные плетения, которые смог вспомнить. Вряд ли у Куракина не имелось в рукаве пары тузов, но с родовым Даром я получил хоть что-то похожее на паритет.

— Вы здравомыслящий человек, князь. Верный стране и короне, хороший солдат и, в отличие от меня, еще и достаточно дальновидны. Неудивительно, что императорская семья приблизила вас ко двору… Не, не нужно спорить! — Куракин предупредительно поднял руку — видимо, почувствовал, что я сейчас снова начну изображать недоумение. — Я знаю о вас куда больше, чем вы можете себе представить. Поступки, интересы, военные подвиги, награды… И не только это, конечно же. Вы — один из немногих, кто сейчас сможет разумно распорядиться тем, что я собираюсь сказать.

— Так говорите. — Я пожал плечами. — Пока я не начал думать, что вы привезли меня сюда слушать дифирамбы.

На этот раз издевка подействовала. Генерал гневно полыхнул эхом заглушенного Дара, засопел — но потом все-таки заговорил снова.

— Я готов назвать заговорщиков, всех до единого. Не ту шушеру, на которую сейчас так старательно охотятся Третье отделение и все столичные жандармы. — Куракин поморщился. — А истинных выгодоприобретателей того, что творилось в стране последние полгода. Тех, кто предпочитал держаться в тени и тайком продавал Империю германском кайзеру и…

— Графа Орлова? — наугад бросил я. — Или его светлость князя Меншикова?

— В том числе. — Если Куракина и удивила моя осведомленность, виду он не подал. — Поверьте, князь, на самом деле даже этих имен окажется куда больше — и некоторые вас неприятно удивят. Также я готов предоставить информацию, откуда мы получали приборы подавления магии, кто поставлял чертежи панцеров, оружие… деньги, в конце концов. Банки, склады, которые люди Багратиона еще не успели…

— Довольно. — Я не стал дослушивать список, который, похоже, мог продолжаться чуть ли не бесконечно. — Все это вы могли бы рассказать и Третьему отделению, и кому угодно еще — но заявиться в столицу не пожелали… Значит, хотите предложить сделку. Но какую? И почему не самой государыне, а наследнику Павлу?

— Узнаете… и очень скоро. — Куракин покачал головый. — Такому уму можно позавидовать, князь, хоть вы и упорно упускаете из виду, что для некоторых людей благо страны могут быть важнее и собственной выгоды, и даже чести. Но вам я хочу предложить возможность, которой может уже не представиться.

— Я весь внимание.

— Измена проникла так глубоко, что у Багратиона уйдут годы на то, чтобы выкорчевать ее целиком. Столица прогнила насквозь… Но вы, князь, можете собрать сильнейших Одаренных империи. Они пойдут за вами. А у меня еще остались солдаты, на которых можно рассчитывать… Не гвардия, конечно же — но это достойные и отважные люди, верные стране и короне. И поверьте, все они уже давно ждут возможности обрушиться на врагов. — Куракин сжал здоровенный костлявый кулак. — Если мы объединим силы и ударим вместе — то покончим со всем. Уничтожим заговор одним махом, под самый корень!

— Отличная идея, генерал, — усмехнулся я. — Пожалуй, даже слишком хорошая, чтобы не содержать никакого подвоха.

— И все же его нет. — Куракин пожал плечами. — Мне прекрасно известны и ваши взгляды, князь, и даже цели. Я не знаю, под силу ли сейчас России выстоять против германского Рейха, но в нашей власти хотя бы сделать так, чтобы страна не вступила в войну раздираемой на части изменой… Я не сомневаюсь, что вы с юным наследником наведете порядок.

— Мы? А как же…

— Вы, князь. И никто иной, — хмуро продолжил Куракин. — Хотел бы я сам увидеть, как враги короны будут наказаны, но этому едва ли суждено сбыться. Когда мы закончим, я оставлю командование полками и сдамся. Надеюсь, этого достаточно, чтобы вы поверили мне хотя бы немного?

От удивления я не смог толком ничего ответить. Нет, конечно, мятежный генерал не раз удивлял и меня, и Багратиона и, пожалуй, всю столицу. Я беседовал с ним от силы четверть часа, но уже успел убедиться, что старик не бросает слов на ветер. Но такое…

— Разумеется, я пойду под суд. Военный или гражданский — неважно. Едва ли наследник решит сохранить жизнь мне и другим генералам. Но я хочу, чтобы его высочество пощадил солдат и младших офицеров. Всех — и гвардейских полков, которые…

— Вы хотите сказать?..

— Да, — отрезал Куракин. — Полная амнистия для всех армейских чинов ниже полковника. Эти люди лишь выполняли приказ и ни в чем не виноваты. Было бы несправедливо заставлять их ответить за мои ошибки… Думаю, казни командиров полков будет достаточно.

— Безумие. — Я покачал головой. — Павел никогда не согласится на такое. А государыня императрица и вовсе не пожелает…

— Согласится. Таковы мои условия — и других не будет. — Куракин убрал руки за спину и выпрямился во весь свой гигантский рост. — Уверяю вас, князь, правителям приходилось идти на куда более сомнительные сделки. Я же прошу лишь сохранить жизнь и честь людям, чьи штыки станут верной опорой трона будущего императора. Разве вы решили бы иначе?

— Я — не наследник престола, — вздохнул я. — Но даже мне подобное кажется сомнительным и даже опасным.

Злость ушла. Не то, чтобы я был уже готов полностью довериться Куракину, но подозревать его в обмане с каждым мгновением становилось все сложнее и сложнее. Если бы он просил за дочь, за себя, пытался выторговать теплое местечко или хотя бы свободу… но нет. Железный старец или действительно не боялся военного суда, или вел игру, раскусить которую я никак не мог.

Прямой обман я бы почувствовал… наверное. И если все это не было очередным витком чьего-то коварного плана, Куракин желал выкупить судьбы своих солдат за информацию, которая стоила куда больше. Знай я имена заговорщиков, их каналы поставок и связи за границей хотя бы месяц назад — все могло бы сложиться иначе.

Но и сейчас еще не поздно.

— Вы ведь понимаете, что не в моей власти принимать такие решения, — осторожно начал я. — Даже от имени собственного рода, не говоря уже о…

— Поговорите с вашим почтенным дедушкой. Поговорите с наследником. — Куракин неторопливо зашагал обратно к дороге. — Но умоляю вас, князь, сделайте это поскорее. О большем я не прошу!

Даже молчаливое согласие в моем положении могло оказаться по меньшей мере небезопасным… а то и тянуло на государственную измену. Впрочем, мне уже не раз приходилось ввязываться в сомнительные авантюры — и пока что чуйка не подводила.

— Я могу быть свободен, генерал? — поинтересовался я.

— Да. Как я и обещал. — Куракин кивнул в сторону машин. — Ступайте, князь. Вам дадут автомобиль и укажут дорогу к городу… И храни вас Бог.

Я молча зашагал к дороге — и никто даже не попробовал меня остановить. Солдаты будто вовсе потеряли интерес к происходящему и курили, наполняя предрассветную дымку дымом и запахом дешевого табака. Даже Нелли промолчала — только улыбнулась, вручая мне ключи от “Волги”.

В любое другое время я бы озаботился заклятиями или попытался бы дотянуть Даром до деда или Андрея Георгиевича, но сил едва хватало крутить баранку и нажимать неожиданно тугие педали. Дорога была пустая, никто не пытался меня преследовать или следить — так что я просто катился по асфальту, пока не добрался до… чего-то. Даже не деревеньки — просто нескольких домов чуть в стороне от трассы. То ли местная администрация, то ли небольшое имение какого-то зажиточного семейства.

Разбираться я не стал — вполне хватило, что здесь был телефон и мне милостиво позволили им воспользоваться. Трубку в Елизаветино взяли только через три или четыре гудка. Бесконечно долго — по меркам деда, который всегда чувствовал, когда со мной что-то не так.

Но в этот раз, похоже, и на том конце провода творилось невесть что.

— Здравствуй, Саша. Ты жив?

Знакомый голос звучал даже не устало, а как-то совсем бесцветно. Будто из деда вынули не только батарейки, но заодно и половину внутренних органов. Я не услышал и тени тревоги… впрочем, нам обоим уж точно было не до обид.

— Жив? Ну… Более-менее, — вздохнул я. — Меня затащили… не знаю. Похоже, я где-то в сотне километров к востоку от города.

— Хорошо. Тебе нужна помощь?

— Нет, но я…

— Сможешь добраться домой? — Дед явно не собирался тратить времени на то, что не касалось жизни и смерти. — Или хотя бы туда, где я смогу зацепить тебя Источником?

Вот так. Сможешь сам? И больше никаких вопросов. Не знай я старика — пожалуй, подумал бы, что ему вообще нет до меня никаких дел. Где-то на уровне солнечного сплетения тоскливо заныло. Похоже, там, в Елизаветино — или еще где-то — стряслось что-то запредельное.

— Вроде смогу. — Я взглянул через окно на тускло поблескивающую на улице “Волгу”. — Не хочешь все-таки поинтересоваться, что со мной случилось? Или я пропустил что-то важнее собственного похищения?

— Вроде того. — Дед говорил так, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Приезжай поскорее, хорошо?

Что-то определенно пошло не так. И почувствовал неприятности я куда раньше, чем добрался до родной усадьбы в Елизаветино. Несколько часов дороги тягучее и выматывающее чувство опасности преследовало меня. Бежало по дороге следом за видавшей виды усталой двадцать первой “Волгой”, будто норовя вцепиться в задний бампер острыми кривыми зубами. Гнало до самого поворота с шоссе — и только там отстало, бессильно рыча.

Я наконец почувствовал себя дома… но не в безопасности, пока еще нет. Прямая угроза исчезла там, где асфальт под колесами сменился раскатанным грунтом. Здесь меня надежно защищала не только родовая магия, но и стены домов вокруг, и люди, и сама земля. Могучие охранные заклятья — пожалуй, даже посильнее тех, что дед с Андреем Георгиевичем навешивали зимой и неспокойной весной — я нащупал чуть ли не за километр или полтора до усадьбы. Плетения сурово гудели в невидимом простым смертным мире и отдавались чуть ли не физической болью в зубах и где-то под ребрами. Елизаветино словно готовилось к осаде.

И причина тому могла быть только одна: на этот раз роду и фамильному гнезду Горчаковых угрожало то, что оказалось важнее даже моего исчезновения чуть ли не на целые сутки. И чем ближе я подъезжал к дому, тем сильнее становилось тоскливое ощущение. Охранники на воротах — сразу трое с Одаренным во главе — вообще не обратили внимания на незнакомую машину. Только закивали, разглядев меня за рулем, и пропустили. Без вопросов, без разговоров… то ли вообще не знали, что наследника рода Горчаковых похитили, то ли были озадачены чем-то посерьезнее.

Сначала мне показалось, что деда вообще нет дома: обычно я чувствовал его Дар чуть ли не от самого въезда в Елизаветино, а сейчас — только у самых стен. Привычная мощь исчезла, став похожей на сдувшийся морщинистый шарик. Сжалась в едва теплящийся комок — видимо, чтобы хоть как-то сохранить остаток сил, которых едва хватало поддерживать жизнь в почти столетнем теле.

Дед явно ощущал себя паршивее некуда — а выглядел еще хуже. Сидел на диване в гостиной, закутавшись в толстенное зимнее одеяло, хоть дома и было почти жарко. Чашка с горячим чаем стояла на столике в паре шагов, но так и осталась нетронутой: похоже, старику попросту не хватило сил дотянуться до нее самому, а попросить помощи помешала то ли гордость…

То ли желание непременно говорить со мной с глазу на глаз. На этот раз дед выгнал даже Андрея Георгиевича, а рядовые охранники и прислуга и вовсе будто исчезли. Хотя… может быть, глава рода просто не желал показываться им в таком виде.

— Присаживайся, — произнес он.

Так тихо, что я скорее ощутил его волю, а не разобрал слова. Устроился на диване — поближе, чтобы деду не приходилось напрягаться. В дороге у меня было достаточно времени подумать, о чем рассказывать дома, а чем, пожалуй, лучше промолчать… Но стоило заглянуть в похожее на восковую маску бледное лицо — все мысли тут же вылетели из головы.

И мне стало по-настоящему страшно.

Дед сидел с закрытыми глазами. У него не осталось сил даже смотреть. И нащупать меня Даром он тоже не мог… Значит — узнал по шагам, или знал, что я должен появиться. Что никого другого сюда попросту не пустили бы. На мгновение показалось, что старик вообще не дышит — настолько мало в нем осталось жизни.

Даже родовой Источник уже не мог вернуть ему силы. И неудивительно: дед целые сутки непрерывно работал с Даром. На полную мощность, раскручивая невидимые нити энергии, сплетая сеть, способную накрыть не только весь город, но и десятки, а то и сотни километров вокруг. Искал меня — безуспешно, но раз за разом пробуя снова. Чуть ли не с того самого момента, как меня засунули в багажник на улице неподалеку от Путиловского завода — и до рассвета, когда я, наконец, добрался до телефона и смог позвонить.

И продолжал, даже когда над всей столицей нависла туча, природу которой мне пока еще не удалось понять — зато прекрасно чувствовал не только Даром, но и чуть ли не кожей. Что бы я там ни думал, поиск единственного уцелевшего внука для главы рода никакой не мог стать второстепенной задачей.

Но, похоже, был явно не единственной. Дед выложился до капли, и жизнь в нем поддерживал, похоже, уже не Дар, а исключительно Горчаковское фамильное упрямство.

— Ты… ты вообще как? — Я подвинулся поближе на диване. — Я не…

— Пока не помер, как видишь, — проскрипел дед. — Рассказывай.

И я рассказал. Даже более-менее, ровно, не сбиваясь. Сначала о том, как расстреляли охрану, а меня самого засунули в багажник, потом о своем почти удачном побеге из загадочной и невесть кому принадлежавшей усадьбе. И, разумеется, о беседе с восставшим из мертвых генералом Куракиным — в мельчайших подробностях. Дед, как и всегда, слушал молча, но я сам каждую минуту смолкал и прислушивался, дышит ли он вообще. Никаких внешних проявлений интереса я так и не заметил: старик не двигался, не смотрел в мою сторону и не подавал голоса. И только по беспокойно двигающимся под веками глазам я мог понять, что он еще не задремал… или чего похуже.

— Неудивительно, — с явным усилием произнес он, когда я закончил рассказ. — Неудивительно, что они все… все повылезали именно сейчас.

— Кто — они? — на всякий случай уточнил я. — Куракин, Орлов или…

— И те, и другие. — В голосе деда на мгновение прорезалось что-то похожее на тень былой сварливости — ему все так же не нравилось, когда его перебивают. — В такие времена… всегда пытаются урвать свое, так или иначе.

— В какие? — буркнул я. — Мог бы тратить поменьше сил на загадки.

— Ровно день назад… Конечно, во дворце до сих пор пытаются скрывать, но такое почти невозможно утаить. Императрица при смерти. — Дед смолк, чуть отдышался и продолжил. — Пока говорят о тяжелой болезни, и все же главы родов подозревают или неизвестный яд, или плетение экстра-класса.

— Что?! — Я едва не подпрыгнул. — Кто вообще мог?..

Не то, чтобы сама мысль о подобном казалась мне нелепой. Если последний год чему-то и научил столичную знать, то уж точно тому, что даже охраняемый гвардией, жандармами и придворными Одаренными Зимний дворец уже не мог считаться абсолютно безопасным местом… особенно в последнее время.

Но покушение на саму государыню?.. Может, лучшие годы Екатерины Александровны остались далеко позади, и ее сложно было назвать сильным правителем — кто мог настолько желать ей зла? И во время народных волнений, и перед выступлением Куракина, и даже после него столичная знать увлеченно грызла друг друга — но императрица все время оставалась вне этих… конфликтов. И мне еще ни разу не приходилось слышать о врагах венценосной фамилии.

А они имелись. И, похоже, обладали и незаурядным магическим Даром, и высоким положением. За последние месяцы Багратион не только усилил позиции, но и наверняка буквально наполнил и гвардию, и министерства, и уж тем более двор своими людьми. Третье отделение засадило в крепость сотни, если не тысячи человек по обвинению в заговоре, вооруженном мятеже и государственной измене… Но Орлов с Меншиковым не только разгуливали на свободе, но и позволяли себе угрожать мне чуть ли не во всеуслышание — а потом еще и привести угрозы в исполнение.

Похоже, в одном Куракин мне точно не соврал — столичная знать прогнила насквозь.

— Кто вообще мог отравить императрицу? — переспросил дед. — К сожалению, любой, кому выгоден бардак в столице. Я бы подозревал кого угодно, включая и Багратиона, и Куракина, и самого наследника Павла, и даже нас с тобой… Как бы ни цинично это прозвучало, сейчас меня куда больше интересует, что со всем этим делать.

— И что же?

— Хотел бы я сам знать. — Дед несколько раз хрипло вздохнул. — Не думаю, что стоит объяснять тебе подобное, но ни я, ни кто-либо из тех, кому я доверяю хотя бы на треть, причастен к преступлению… Значит, план есть у наших врагов. И все, что нам остается — попытаться сыграть на опережение.

— Против кого? — Я на мгновение задумался. — И почему ты думаешь, что…

— Чем бы все ни закончилось, на ближайшие несколько дней столица и вся Империя останутся без хозяина. Наследник Павел пока еще даже не совершеннолетний, Багратион не успел получить чин канцлера… зато уже подрезал крылья армейским чинам. — Дед пожал плечами. — Оружия и сил здесь в Петербурге предостаточно, конечно же. Но я склонен думать, что сейчас там попросту нет человека, который может в случае чего отдать приказ войскам — и быть уверенным, что этот приказ выполнят без проволочек или сомнений.

— Замечательно, — вздохнул я. — Тогда нас ждет что-то похуже апреля.

— Именно. — Дед, похоже, собирался кивнуть, но только уронил голову на грудь. — И раздумывать, к сожалению, некогда. Нравится тебе это, или нет — похоже, придется действовать на свой страх и риск… Но тебе не привыкать.

— Вроде того. — Я усмехнулся и покачал головой. — Но хотелось бы знать, что именно сейчас стоит делать.

— Вариантов у нас немного. — На бескровных губах деда заиграла недобрая улыбка. — Его превосходительство покойный генерал предлагает неплохую затею. И я не вижу никаких причин…

— Ты поверишь Куракину? — фыркнул я. — Не спорю, он весьма убедителен, и я сам был почти готов согласиться. Но предложить такое наследнику престола после всего, что сделали солдаты?..

— Я уже давно не верю никому, Саша, — ехидно отозвался дед. — Только Андрею Георгиевичу, тебе и, может быть, еще паре человек.

В скрипучем голосе снова зазвучали былые стальные нотки. Да и вообще старик оживал буквально на глазах. То ли уже успел чуть отдохнуть от продолжительной работы с магическими плетениями, то ли заливал в себя всю мощь Источника без остатка… а может, его просто так радовало то ли мое возвращение целым и невредимым, то ли возможность снова сыграть в любимую игру, опасную и манящую одновременно.

— В сущности, не так уж важно, что задумал Куракин — и задумал ли вообще. Я не собираюсь ни прощать ему былые прегрешения, ни уж тем более подставлять спину. — Дед пошевелил плечами, выбираясь из-под одеяла. — Но если он назовет нам имена и укажет места — мы сможем действовать. Накрыть всех разом, а с генералом и гвардейцами разобраться уже потом… если придется. Сейчас куда важнее другое.

— Орлов и остальные? — догадался я. — Если собрать наших людей, полки в столице и старые рода, можно…

— Вроде того. — Дед с кряхтением уселся ровно. — Я не знаю, чего нам будет стоить такая резня, но если уж судьба дает шанс одним махом свернуть шею всем гадинам — грех им не воспользоваться!

— Кто бы спорил, — вздохнул я. — Но тебе вообще хватит сил… хоть на что-то? Да и мне не мешало бы вздремнуть хоть пару часов…

— Отоспимся в гробах, Сашка! — Дед рывком поднялся с дивана, забыв даже опереться на любимую трость. — Но ты — дай Бог — отправишься туда еще не скоро. Так что привыкай.

Усадьба выглядела заброшенной. Не совсем развалившейся, конечно, но явно видавшей виды. Осевшей по углам, облезлой, с прохудившейся со всех сторон крышей и огромными щелями между досок фасада, которые сами уже готовы были превратиться в труху — и лишь по странному недоразумению еще держались друг за друга и ветхие бревна стен. Протопить такую махину зимой наверняка было бы и вовсе невозможно — даже уцелей в окнах все стекла.

Но сейчас она вполне… подходила. Вероятно, ее и выбрали именно из-за неприглядности и расположения. Древняя усадьба стояла в буквальном смысле посреди леса в сотне километров за Гатчиной. Ни крестьянских домов, ни хуторов, ни даже сада или хозяйственных построек. В сущности, все это больше напоминало не поместье, а скорее раздутый примерно впятеро охотничий домик. Принадлежал он то ли кому-то из князей Бельских, то ли Юсупову-младшему, то ли и вовсе был подарен деду еще в прошлом веке. Никто уже толком не помнил — да и не интересовался.

В общем, лучшего места для тайного совета глав родов и генералов было не придумать. Встречу собрали быстро — буквально за какие-то несколько часов, и уже к обеду к развалине в лесу по заросшей травой, а кое-где и кустарником дороге принялись стягиваться автомобили, на чью общую стоимость можно было построить чуть ли не крейсер класса “Бисмарка”. А суммарная мощь собравшихся под ветхой крышей Одаренных удивила бы даже Государственный совет, на котором мне пришлось выступать.

А меня внутрь так и не позвали — хоть тайное собрание и состоялось, фактически, по инициативе рода Горчаковых. Первые четверть часа встречи я ходил из стороны в сторону, злобно пыхтел, в первый раз за последние полгода почувствовав себя не могущественным наследником рода, а бестолковым семнадцатилетним пацаном, которому нашлось место только среди охраны, всяких советников и таких же недорослей.

Сообразил я уже потом. Дед определенно не желал убавить мой вес в высшем обществе. И уж тем более не хотел забрать себе всю сомнительную славу главы очередного назревающего заговора. Но в усадьбе и вокруг сейчас собралось несколько сотен человек. И Одаренных, и простых смертных, не наделенных дворянским титулом. И хоть один запросто мог оказаться шпионом тайной полиции — или докладывать императорскому двору.

Не то, чтобы я действительно верил в подставу запредельного масштаба, но все это — включая таинственное возвращение генерала Куракина из царства мертвых — с определенной вероятностью могло оказаться даже хитрым планом… да хоть того же Багратиона. Его светлость уже давно имел зуб на своенравные древние рода, и сговор высшей имперской аристократии с мятежным генералом развязал бы ему руки полностью. Поймай он нас всех здесь с поличным — у государыни вряд ли был бы иной выход, кроме как судить всю столичную знать разом. А после этого пожаловать спасителю чин канцлера, очередной орден… а заодно и всю страну на блюдечке с голубой каемочкой.

Да уж… Багратиона от абсолютной власти отделял буквально один шаг. И я не сильно удивился бы, появись прямо сейчас из леса жандармы со здоровенной “глушилкой”, пулеметами и приказом арестовать всех до единого. Все, кто выбрался из столицы в эту глушь, рисковал — но те, что собрались под дырявой крышей, рисковали неизмеримо больше. И дед уже давно сделал нужные выводы… а вот я сообразил только сейчас.

Случись что — под суд за государственную измену пойдет глава рода, старик. А у единственного наследника останется хоть какой-то шанс выйти сухим из воды… немалой ценой — но все же.

Так что оставалось только ждать. Тем более, что я так в целом неплохо представлял себе, чем закончатся переговоры. Юсупов и другие старики не зря заняли мою сторону на Государственном совете. Хорошо это, или нет — род Горчаковых действительно возглавил чуть ли не всю столичную родовитую аристократию. А значит, и первое, и последнее слово на этом совете будет за дедом.

Который уже все решил. Вряд ли хитрые и осторожные князья поверят на слово ему — и уж тем более не поверят Куракину. Потребуют каких-нибудь гарантий, доказательств, а заодно и тут же начнут выискивать способы поквитаться за былые обиды с теми, кому сегодня здесь не нашлось места. Или даже прикинут, что можно под щумок отобрать у соседа по скрипучему пыльному столу. Во время перекуров непременно родятся новые тайные союзы, будут заключены договоренности о династических браках, деловые сделки, налажены новые связи взамен старых… Споры вряд ли затихнут до ужина — шкура пока еще не убитого медведя слишком велика, чтобы поделить ее быстро. Кто-то непременно почувствует себя обиженным, несправедливо обделенным, увезет домой затаенную кирпичом за пазухой обиду…

Но согласится — все согласятся. Одни — за очевидную выгоду, другие — за перспективу урвать побольше власти, третьи из осторожности, четвертые — от безысходости… Кому-то придется принести клятву общему делу из банального страха вовсе не уехать из этой глуши. Едва ли за покосившимися стенами нашелся хоть один человек, который не понимал, что дорога сюда — это путь в один конец.

Договорятся. Так или иначе. И рано или поздно дед выйдет наружу, чтобы сообщить решение тайного совета. Которое, как ни крути, теперь уже может быть только одним. А мне лучше подумать, что именно я скажу Павлу, когда…

— Жалеешь, что остался здесь?

Да уж… Похоже, не одного меня не пустили внутрь.

Нелли бесцеремонно уселась на капот моей “Чайки”. Я не заметил, как она подошла: при желании черноволосая красотка умела быть незаметной. Настолько, что охранники и даже сам Андрей Георгиевич не обратила на нее особого внимания… Или приняли за аристократку: княжну или какую-нибудь дальнюю родственницу, решившую со скуки перекинуться парой слов с наследником рода.

Впрочем, выглядела Нелли сегодня не слишком… благородно. Сменила платье на джинсы и короткую куртку из темной ткани, обошлась без косметики, а черные волосы убрала в пучок на затылке. Впрочем, привлекательности ее это ничуть не лишило. Обтягивающая синяя ткань лишь подчеркивала и еще удлиняла и без того эффектные ноги, а мужской крой куртки заострял плечи, скрадывал женские формы, но все равно непостижим образом скорее добавлял какой-то особенной красоты. Необычной, чуть угловатой, хищной. И запоминающейся: на приеме в любом дворце Нелли наверняка имела бы немалый успех.

— Хочешь спросить, откуда я такая взялась? — поинтересовалась она.

На этот раз я мог рассмотреть ее как следует. Не только фигуру, но и темные раскосые глаза, и кожу. Белую, хоть все вокруг уже успели загореть за лето — и гладкую, без единой морщинки. Судя по возрасту самого Куракина, Нелли могла быть лет и на десять старше меня самого — если не на все двадцать… а могла и оказаться ровесницей.

— Я наполовину ненка. Когда отец служил на севере, немногие из местных любили русских солдат… Но находились и те, кто был им рад. — Нелли оттолкнулась ладонями от капота “Чайки” и поднялась на ноги. — Собственно, так я и появилась на свет. Мать умерла, когда мне было семь лет, а отец оставил службу и привез меня с собой сначала в Обдорск, а потом и в Петербург.

Полукровка, из ненцев?.. Да, это определенно объясняет многое. Необычную для столицы внешность — уж точно. А уж если девчонке пришлось расти чуть ли не у самого Карского моря, неудивительно, что она такая… серьезная. Север вообще не слишком располагает к изнеженности. И если единственным воспитателем Нелли был генерал Куракин, боец из нее наверняка получше, чем половина моего курса из юнкерского училища. Магические способности средненькие — класс восьмой или седьмой с натяжкой, но при должной сноровке и это — весьма серьезный противник.

Случись нам с Нелли сцепиться всерьез, магией я бы ее, конечно, раскатал, а вот на оружии или даже в рукопашной — не факт. Девчонка едва доставала мне макушкой до подбородка и весила раза в полтора меньше, но хрупкость была обманчивой: одежда скрывала весьма крепкую мускулатуру.

— Отец не смог дать мне свою фамилию — зато обеспечил неплохое образование. Может, не лучшее в столице, но… — беспечно продолжила Нелли — и вдруг смолкла и улыбнулась, чуть прищурившись и склонив голову набок. — Что такое? Ты так меня разглядываешь… Я начинаю думать, что…

— Я что-то не припомню, чтобы мы успели перейти на “ты”, — буркнул я.

— Ну… в таком случае — сейчас самое время. — Нелли пожала плечами. — Уже скоро нам идти в бой, сражаться плечом к плечу. Тебе не кажется, что неплохо бы узнать друг друга получше?

— Откуда такая уверенность? — Я на всякий случай огляделся по сторонам. — С чего ты взяла, что…

— Ты здесь. Твой дед здесь. — Нелли отвечала коротко, будто вбивала гвозди одним ударом. — Мнение остальных меня едва ли интересует.

С этим спорить было сложно — я и сам думал точно так же. Да и срок Нелли назвала верно. Мы с дедом еще не успели даже примерно набросать план конкретных действий — Куракин еще не начал делиться информацией — но кое-какие мысли у меня уже имелись. И вряд ли Орлов, Меншиков и их когорта предоставят мне больше двух суток — и то если повезет.

Уже совсем скоро столица полыхнет… снова.

— Ты тоже собираешься поучаствовать… лично? — осторожно спросил я.

— Разумеется. — Нелли чуть сдвинула брови. — Я Одаренная и умею обращаться с оружием, если придется. Дело касается моей страны, и в стороне я точно не останусь. Можешь считать меня террористкой или изменницей — уже сейчас это почти ничего не значит, а завтра будет значить еще меньше.

Пожалуй. В каком-то смысле мы все сейчас здесь — террористы и изменники, задумавшие устроить в столице — а то и во всей стране — резню продолжительностью в несколько дней. С молчаливого согласия даже не государыни императрицы, а пока еще несовершеннолетнего наследника престола… или без такового — если придется. Преступление во благо страны, а не короны.

Видимо, сама судьба меня путем генерала Куракина.

— Отец велел мне идти с тобой, — негромко продолжила Нелли. — Защищать, прикрывать тебя в бою. Ценой жизни — если не выйдет иначе. Сейчас твоя жизнь для империи куда важнее наших.

Даже так? И как прикажете понимать? Что это — готовность погибнуть за идею, или очередная интрига?

— Ты ведь знаешь, что даже это вас не оправдает? — Я сложил руки на груди. — Твоего отца будут судить, и тебя тоже. Ты не солдат, а значит, амнистия невозможна. Даже если наследник Павел вообще согласится на такие условия.

— Ну… какой смысл думать об этом сейчас? — Нелли беспечно махнула рукой. — Я могу вообще не пережить завтрашний день или даже сегодняшний. Какое мне дело до амнистии? Отец велел служить тебе, лично, а не наследнику, государыне или еще кому-то. И можешь считать это вассальной клятвой, хоть я и не из благородных.

— Звучит почти угрожающе, — усмехнулся я. — Но спасибо… наверное.

Беседа получалась дурацкой — особенно если учесть, что я не слишком-то доверял и Куракину, и его дочери, и примерно половине собравшихся под крышей старой усадьбы. Но в одном Нелли точно была права: если уж нам завтра идти в бой бок о бок, неплохо бы наладить… ну, допустим, контакт.

А еще я вдруг поймал себя на мысли, что если бы она предложила скрепить ненастоящую вассальную клятву тем же способом, что в свое время предложила Воронцова, я бы, пожалуй…

— Похоже, тебе туда. — Нелли улыбнулась и указала в сторону усадьбы. — А я, пожалуй, пойду. Слушать беседы генералов солдатам не положено, ведь так?

Я не успел ответить — все мое внимание приковала со скрипом распахнувшаяся ветхая дверь. И люди, которые выходили наружу. Усталые старики с недовольными лицами — и с решимостью в глазах. Никто не выглядел довольным — впрочем, ничего подобного и не предполагалось. Я мог бы даже не спрашивать, чем все закончилось, но все-таки терпеливо дожидался деда.

Он вышел одним из последних — то ли чтобы еще раз подчеркнуть свой высочайший на тайном совете статус, то ли перекинуться парой слов с шагавшим рядом Куракиным. Они обы были еще далеко, и я не должен был услышать ни одного слова…

Но почему-то слышал каждое, отчетливо и ясно, будто старики стояли со мной рядом.

— Я рад, что мы все-таки смогли прийти к соглашению, ваше превосходительство. — Дед спустился еще на ступеньку — и вдруг, остановившись, развернулся к генералу. — Но, тем не менее, остался еще один вопрос. Который касается исключительно нас двоих.

— И какой же? — поинтересовался Куракин.

— Мне предельно понятно ваши взгляды, генерал. А ваша преданность стране, хоть и с оговорками не может не вызывать восхищения. И все-таки я никак не могу оставить без внимания то, что уже свершилось, и то, что не в наших силах изменить — даже желай мы этого оба. — Дед заложил руки за спину и посмотрел Куракину прямо в глаза. — Ваши люди прошлым летом убили моего старшего внука. Я не знаю и не имею никакого желания знать, кто отдавал приказ — но имею все основания обвинять в этом вас. Вас лично, генерал. А такое, как вы понимаете, я простить не могу. И даже справедливый суд государыни императрицы и наследника Павла нисколько не меняют положения.

Старики стояли на одном уровне, и рядом с огромным, костлявым и прямым, как шпала, Куракиным дед казался маленьким, немощным и почти жалким… Но только на первый взгляд. От него на мгновение повеяло такой силищей, что я вдруг ощутил острое желание отступить на пару шагов.

Впрочем, Куракина ничуть не смутило даже это.

— Я… верно понимаю, ваше сиятельство? — негромко проговорил он.

— Именно так, милостивый сударь, — кивнул дед. — Предоставляю вам возможность выбрать время и место, конечно же.

— Место не имеет значения. — Куракин невозмутимо пожал плечами. — А вот время… Я могу просить вас отложить нашу встречу до того дня, когда враги государства будут уничтожены? Не хотелось бы показаться бесчестным, но в сложившейся…

— Разумеется, ваше превосходительство. Нет никакой нужды объяснять. — Дед чуть склонил голову. — Такое меня устроит. Целиком и полностью.

— Ты ведь понимаешь, что этот блестящий план вполне тянет на государственную измену? — поинтересовался Богдан. — Иными словами, княже, нас вполне могут…

— Я-то понимаю. — Я пожал плечами. — А ты?

— Ну… я ведь здесь, так? — Богдан вздохнул и покачал головой. — Как ни странно, по собственной воле. И, что еще более странно — без лишних вопросов.

— Угу… Как я выгляжу?

Парадная форма с чужого плеча оказалась почти впору — разве что самую малость коротковатой. Его благородие поручик Николаев чуть уступал мне ростом, был на три года старше… но в целом внешне мы отличались не так уж сильно. А для придворной братии статные брюнеты из гвардейского егерского полка наверняка и вовсе выглядели на одно лицо.

Мы с Богданом прошли уже две трети пути до государевых покоев, но пока на нас не обращали ровным счетом никакого внимания. Гвардейцами в этой части дворца никого не удивишь.

Особенно теперь.

Разумеется, о происшествии с ее величеством в Зимнем не болтали — а половина придворных наверняка и не знали вовсе. Но Одаренные уже точно почувствовали неладное. Не могли не почувствовать — поэтому все вокруг буквально сочилось какой-то глухой тревогой, которую заметил бы даже самый черствый из дворцовой прислуги.

Но самым тревожным звоночком стало то, что меня так и не пустили к Павлу. Без объяснения причин — и не помогли ни звание камер-юнкера, ни авторитет деда, ни мое собственное положение. Придворный чин с повадками матерого канцеляриста из Третьего отделения просто-напросто завернул меня чуть ли не на пороге Зимнего, сославшись на высочайшее распоряжение.

Чье именно — несложно догадаться. Его светлость князь Багратион не мог не признать очередной собственный прокол, но и его наверняка использовал, чтобы потуже закрутить гайки. На мгновение я даже подумал, что как раз он выиграл от происходящего не то, чтобы больше остальных в столице…

Впрочем, какая сейчас разница? Неважно, кто из предателей смог проскочить мимо списка Куракина — и неважно, насколько высокие чины замешаны. Сегодня мы с дедом и остальными идем до конца, без оглядки. И если уж не вышло достучаться до наследника официальным способом — у нас остались… другие.

Я занял место гвардии поручика Николаева, которому сегодня полагалось охранять императорские покои, а законный обладатель формы ныне покоился в помещении за караулкой. С кляпом во рту и крепко связанный по рукам и ногам. Конечно, его найдут. Через часа два, может быть — три. Но мы с Богданом к тому моменту будем уже далеко. А к завтрашнему утру я либо стану недосягаем для самого высшего из всех имперских судов…

Либо список моих преступлений достигнет таких масштабов, что нападение на государева гвардейца в нем не займет даже сотого места.

— Куда ты — туда и я, княже. — Богдан легонько ткнул меня в бедро прикладом той самой винтовки из Антверпена. — Как всегда. В тот раз не ошиблись — значит, и в этот…

— Надеюсь, блин, — проворчал я. — Ладно… Молчи и шагай!

Дежурного офицера мы преодолели без особых сложностей. Богдан прикрыл меня плечом, подслеповатый капитан в очках лишь махнул рукой на дежурное “Здравия желаем, ваше высокоблагородие!” — и пропустил дальше. По регламенту предыдущая смена уже покинула пост, так что столкнуться нос к носу с Богдановыми однокашниками нам не грозило. Но оставалось еще одно препятствие.

Самое главное… И, в общем, единственное по-настоящему сложное. По внутреннему предписанию придворный менталист должен был осматривать и детально “прощупывать” каждого, кто шагал по коридору к императорским покоям. Но на деле уже немолодому магу в чине камергера оказалось тяжеловато всякий раз выскакивать из-за неприметной дверцы, и порой он халтурил, лишь отмечая знакомых и вылавливая что-то непривычное или странное.

Повезло. Старик, похоже, зацепил Богдана, шагавшего чуть впереди, не нашел ничего занимательно и успокоился. На меня его внимания уже не хватило: я ощутил лишь легкое, почти мимолетное прикосновение чужого разума. Дар менталиста чуть окунулся в эмоции и поймал обрывки мыслей, картинки — только то, что лежало на самой поверхности.

И от такого я уже умел прятаться. Научил дед — настолько, насколько это вообще возможно сделать за какие-то пару часов. На словах все казалось совсем несложным: спрятать могучий родовой Дар поглубже, вытряхнуть из головы все важное и тяжелое, отдышаться, улыбнуться — и забить сознание быстро сменяющимися яркими картинками. Желательно приятными. Вспомнить бутерброды с толстым слоем ветчины, оставшиеся в холодильнике в караулке, подумать о грядущих выходных, на которые по радио обещали солнце — и тут же представить себе девчонок. Непременно одетых в мини, длинноногих, задорных и непременно падких на гвардейскую форму — да еще и с офицерскими погонами. И уж если кутить — так до самого утра, ловя любопытные взгляды из-под ресниц и наполняя бокалы…

На игристом шампанском присутствие чужого разума исчезло окончательно. Менталист убрал свои “щупальца”, как мне на мгновение показалось — с ноткой легкого сожаления и даже зависти.

Путь был свободен, и я подхватил винтовку поудобнее и ускорил шаг, догоняя Богдана. Нам полагалось вытянуться прямо у входа в государевы покои и стоять так до полудня, но задерживаться у дверей я, понятное дело, не собирался. Времени было не так уж много, а с учетом возможного появления какого-нибудь советника, министра или прислуги — и того меньше. Так что я прямо из коридора ввалился в личные покои наследника — к счастью, оказалось даже не заперто.

— Здравия желаю, ваше императорское высочество, — негромко произнес вошедший следом Богдан. — Смотри, кого я тебе привел.

Сидевший за столом Павел лишь мазнул по мне мутным взглядом — и снова отвернулся куда-то к стене. Узнал, конечно же, но будто и не обратил внимания. Вид у него был настолько неряшливый и помятый, что я на мгновение даже заподозрил, что его высочество наследник престола в лучше случае просто не спал пару суток… или вовсе оказался пьян.

Но нет — глаза, хоть и с огромными синяками вокруг — смотрели вполне осмысленно. Просто тускло и безжизненно.

— Ну, здравствуй, что ли… — проговорил я, осторожно пристраивая винтовку у стола. — Соболезную, брат.

— Ага. — Павел несколько раз медленно кивнул. — Я сначала подумал — ну вот, убивать меня пришли.

— Я?!

— Ты, Багратион, генералы, еще кто-нибудь… Может, вообще немцы. Я тут сижу и вообще ничего не знаю. — Павел нервно усмехнулся. — Даже не знаю, жива еще мать, или уже… все. Никого не пускают. Тебе и то пришлось…

От былой венценосной спеси не осталось и следа. Наследник российского престола выглядел не испуганным или жалким — даже страх Павла, похоже, уже покинул, оставив только глухую апатию, которая граничила чуть ли не с полным безразличием и к собственной участи, и ко всему вообще. На мгновения я даже подумал — не лучше ли убраться отсюда и провернуть все самостоятельно, чем пытаться вытащить его краснокожее высочество из состояния овоща.

И все же вариантов у меня было немного.

— Ну… Лично я тебя убивать точно не собираюсь. Понимаю, что сейчас ты вряд ли захочешь думать о чем-то, кроме здоровья матери, но мы пришли сюда не просто так. — Я облокотился на стол и подвинулся к Павлу. — И поэтому сейчас очень нужно, чтобы ты меня выслушал. Внимательно и до самого конца, без лишних вопросов. От этого будет зависеть судьба — твоя, моя, Богдана и вообще всей страны… Хорошо?

Продолжил я не сразу. Только через полторы-две минуты, когда на венценосной физиономии, наконец, появилось если не любопытство, то хотя бы что-то отдаленное похожее на желание узнать, на кой черт сиятельному князю Горчакову вообще взбрело в голову напялить гвардейский мундир и заявиться ко двору под личиной караульного егеря.

Я рассказал. Все — с самого начала и до итогов тайного совета в заброшенной усадьбе. И чем дольше мы говорили, тем больше менялось лицо Павла. С каждым моим словом, с каждым ответом в его глазах загоралась… нет, пока еще не решимость, даже не надежда — но хотя бы воля. Передо мной снова сидел не измученный и сдавшийся подросток, а законный наследник российского трона.

Которому вряд ли понравилась хотя бы половина услышанного. А уж условия восставшего из мертвых генерала Куракина я передавал Павлу даже с некоторой опаской. На мгновение темные жиденькие брови сурово сдвинулись… но буре все-таки не суждено было разразиться.

— Что ж… — Павел мрачно усмехнулся и покачал головой. — Полагаю, особого выбора у меня нет, так?

— Выбор есть всегда. Особенно теперь, когда ты все знаешь — но я все-таки жду разумного решения. — Я протянул руку и осторожно взял Павла за плечо. — Одно твое слово — и через день или два мы принесем тебе страну на блюдечке!

— Я верю, княже… Но чего это будет стоить? И сколько людей погибнет?

— Уж точно не больше, чем за последние полгода, — вздохнул я. — Я не знаю, ждет ли нас война с германским Рейхом, но вступать в нее с ножом измены в брюхе — смерть. Решать тебе, но другого шанса решить все за одни сутки уже не представиться. Кто бы ни пытался навредить ее величеству — они уже наверняка начали действовать.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. — Павел потер красные от недосыпа глаза. — Ладно, будь по-вашему… Что требуется от меня? Какой-нибудь указ, распоряжение или…

— Только твое слово. Все уже готово, и одного свидетеля, — я указал на притихшего Богдана, — более чем достаточно… Впрочем, нет, одна просьба все-таки найдется.

— Какая?

— Убери Багратиона. На сутки. — Я на всякий случай огляделся по сторонам. — В идеале — вместе с гвардейскими генералами и начальником полиции. Прикажи охранять тебя лично, арестуй, посади под замок, вышли скорым поездом в Москву, напои до беспамятства — мне все равно. Только избавься от…

— Думаешь, это так просто сделать? — буркнул Павел.

— Вряд ли. — Я пожал плечами. — Но ты все-таки великий князь и наследник престола, разве нет?

— Уже не уверен. — Павел вымученно рассмеялся. — Кажется, у тебя власти больше в сто раз… А я даже не знаю, что ты попросишь взамен.

Все-таки дед был прав: не стоит недооценивать наследника престола. Да, пока еще он просто пацан, а конкретно сейчас — еще и измученный и перепуганный пацан, возможно, уже потерявший мать. Но Павла с младых ногтей учили править. Видеть чуть больше, чем все остальные, думать, просчитывать наперед, делать выводы…

И никому не верить на слово — в первую очередь.

— Не думаю, что сейчас есть смысл говорить об этом. Но уж если ты настаиваешь… — Я пристроился на краешек стола. — Догадаться, думаю, несложно: в первую очередь ты откажешь Багратиону в чине канцлера. Во вторую — оборонные заказы для моих фабрик, льготы, освобождение от налогов… и прочие преференции. Конечно же, очередным орденом ты не отделаешься — но уж поверь, я не потребую больше, чем следует.

— Но и меньше тоже. — Павел поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. — И вместо светлейшего князя Багратиона с его… запросами я получу князя Горчакова. Ведь так?

— Может быть. — Я выдержал тяжелый взгляд, не мигая. — Но с Багратионом ваше краснокожее высочество все-таки не изволили есть кашу из одного котла. И как по мне — это чего-то да стоит.

— Да конечно, стоит, княже. — Павел устало выдохнул. — Просто скажи — у тебя ведь есть план, да?

— У меня всегда есть план, — улыбнулся я. — И для начала я собираюсь прихватить тут неподалеку один крейсер. Он как раз стоит без дела.

Поднимаясь по деревянным сходням, я на мгновение испытал странное ощущение. Почувствовал себя то ли героем какого-то бульварного романа, то ли второсортного шпионского боевика, у сценаристов которого закончились сюжетные ходы — и они принялись повторять старые.

Еще один захват “Бисмарка”. Так же, ночью — только на этот раз — белой. В том же самом месте — у набережной наискосок от Зимнего дворца, почти под самым носом у наследника престола и всемогущего Багратиона. Впрочем, на этот раз я подготовился куда лучше. Силами за моей спиной вполне можно было бы штурмовать что-то даже посерьезнее германской плавучей крепости.

Чуть ли не десяток легковых автомобилей, в которых наверняка нашлись бы Одаренные посильнее меня. Автобус и два армейских грузовика с пехотой. Не самое многочисленное войско — зато целиком состоящее из ветеранов и отставных городовых, да к тому же еще и вооруженное самой свежей разработкой Судаева. Кудесник с оружейной фабрики не подвел и выдал опытную партию чуть ли не на полтора месяца раньше обещанного.

И сегодня его детище, похоже, ожидали полевые испытания.

Но я все-таки надеялся, что крейсер попадет в мои руки без стрельбы: слишком уж незначительные силы были оставлены на его охрану. На палубе в полумраке я насчитал от силы пару десятков фигур в темно-синих мундирах, и их командир явно уже начал соображать, что к чему.

У сходней меня встречал невысокий мужчина с аккуратной седой бородкой колышком. Подполковник — судя по погонам. Довольно высокий чин по меркам немногочисленной жандармерии, а вот маг, похоже, не самый выдающийся — едва дотягивающий до положенного седьмого класса, да еще с явно не боевой специализацией.

— Доброго дня, ваше высокоблагородие. — Я чуть склонил голову. — Мы прибыли к вам с высочайшим поручением.

— И каким же?

Верховный жандарм “Бисмарка”смотрел с недоверием, но дорогу все-таки освободил. Я — уже во второй раз в жизни — ступил на палубу германского крейсера и достал из кармана подаренное Багратионом кольцо с магическим вензелем его светлости.

— Именем ее императорского величества — “Бисмарк” переходит под мое командование, — твердо проговорил я. — Дело государственной важности.

Мы стояли так, что вряд ли кто-то еще видел, что я держу на ладони. Тайный знак от самого верховного жандарма Империи был аргументом посерьезнее любой бумаги… и все-таки даже его оказалось недостаточно.

— Кхм… ваше сиятельство, — отозвался подполковник. — Вы ведь понимаете, что подобное требование… едва ли выполнимо. Я имею… определенные инструкции, и должен как минимум лично убедиться, что…

— Ваше высокоблагородие — прошу… на два слова.

Я взял жандарма за локоть и аккуратно, но решительно потянул в сторону носа “Бисмарка” — туда, где нас не могли услышать.

— Я полностью понимаю ваше желание проверить столь… странное распоряжение, — снова заговорил я, когда мы отошли на десяток шагов. — И все же смею предположить, что вы уполномочены принимать решения без оглядки на высшие чины. И именно поэтому прошу: доверьтесь мне. Сдайте командование судном и сойдите на берег. Без лишних вопросов.

Командир жандармов не хватал звезд с неба, но ни трусом, ни уж тем более дураком определенно не был. И наверняка уже успел сообразить, что я едва ли мог бы появиться здесь без предупреждения “сверху”.

— А если я откажусь? — поинтересовался он.

— Думаю, ответ и так ясен, ваше высокоблагородие. — Я пожал плечами. — Вы знаете, кто я такой — а значит, прекрасно осведомлены и о моей репутации, и о возможностях. Корабль в любом случае снимется с якоря на рассвете. С вашего позволения — или без него. Думаю, в наших общих интересах обойтись… без непростительных в такое время излишеств.

Жандарм хмуро сдвинул брови и чуть привстал на цыпочках, заглядывая мне через плечо. Пытался хотя бы примерно сосчитать, сколько Одаренных уже собрались на набережной у сходней. И картина его явно не обрадовала.

— Что ж… — с явным сомнением пробормотал он. — Думаю, я действительно могу обойтись… Мои люди сойдут на берег, ваше сиятельство.

— Не раньше, чем наступит утро. — Я чуть склонил голову. — Мне может понадобиться ваша помощь. Остальным я предложу быть моими гостями в кают-компании. Но когда мы снимемся с якоря, всем, конечно же, позволят покинуть борт. Разумеется, вы сохраните оружие. И уверяю, ваше высокоблагородие, — Я придвинулся чуть ближе, — за все происходящее — равно как и за его последствия — перед высшими чинами буду отвечать я и только я. Слово дворянина.

— Как пожелаете, ваше сиятельство, — вздохнул жандарм. — Корабль ваш.

Именно это я и ожидал услышать — и где-то через полчаса на “Бисмарке” уже освоилась новая команда. Кое-кого специально ради такого случая выдернули со своих кораблей Бельские со старым князем Юсуповым. Настоящих матерых моряков из них было от силы человек сорок, но я не собирался в длительную автономку. Вряд ли трудившиеся на торговых судах кочегары, механики и мотористы знали, как обращаться с орудиями крейсера, но в паровых машинах как будто разобрались без особых проблем.

А по военной части я перестраховался — и лично пригласил принять участие в операции Шестопалова с Судаевым. И оба, как ни странно, согласились без лишних вопросов. Хоть каждый, конечно по своей собственной причине. Артиллерийский полковник, похоже, доверял мне безгранично, а оружейник из Нижнего Новгорода без разговоров отправился бы хоть к черту на кулички, узнав, что там ему дадут покопаться в передовых убойных железках.

В апреле я не успел толком рассмотреть “Бисмарк” — не теперь времени у меня предостаточно. Паровые машины готовятся к походу несколько часов, жандармы уже надежно устроены в кают-компании, команда на местах, а вокруг тихо — только прогуливаются вдоль набережной парочки любителей петербургских белых ночей. Вряд ли кто-то из них обратит внимание, как в сиреневом полумраке над трубами крейсера появляется дымок. А если и так — уж точно не побежит докладывать городовым или лично Багратиону. Да и у его светлости сейчас наверняка появились дела поважнее. А когда “Бисмарк” снимется с якоря, бояться будет уже нечего: на открытой воде у этой машины соперников на сотни километров вокруг попросту нет. А толстенная броня выдержит даже Свечку, Копье и чуть ли не все известные мне заклятия. Конечно, Дар мага высших классов прожжет и десять, и двадцать двадцать сантиметров стали, и такие мастодонты у наших противников наверняка найдутся. Но их возьмет на себя дед с остальными могучими старцами. Моя роль в завтрашнем спектакле другая. Поменьше, проще на первый взгляд — но в чем-то, пожалуй, и сложнее.

Но пока крейсер только просыпался. Оживали в машинном отделении где-то глубоко под палубой паровые машины. Разгоралось пламя в печах, грелись котлы. Ждали своего часа снаряды для корабельных пушек. Едва слышно поскрипывали доски, отзываясь на незнакомые еще шаги. Пожалуй, “Бисмарк” уже успел забыть, когда здесь в последний раз было столько людей. Могучей боевой машине куда спокойнее было у гранитной набережной, но строилась она не для этого. Крейсер лишился родной команды — но будто сам уже рвался в бой.

И вроде как был совсем не против послужить мне.

Я остановился и опустил ладонь на борт — и сталь отозвалась едва заметной вибрацией. То ли приветствовала нового хозяина, то ли просто передавала мерный гул котлов где-то внизу. И я, пожалуй, готов был увидеть в этом добрый знак или…

— Ваше сиятельство?..

Шестопалов появился рядом незаметно. Впрочем, шума вокруг было достаточно, и при желании ко мне подкрался бы даже дед с его тяжеленной тростью. А полковник не отличался солидной статью, да и ступал как-то робко, словно боясь потревожить мне. На мгновение я даже ощутил что-то похожее на стыд: бедняга ведь мог вписался в сомнительную авантюру и оттого, что банально побоялся отказать сиятельному князю. От которого, можно сказать, зависела судьба чудо-панцера, который Шестопалов так красочно описывал.

— Вижу, вам нравится этот корабль, — мягко проговорил он.

— Едва ли подобное может не восхищать. Во всяком случае — человека, которому приходилось носить военную форму. — Я пожал плечами. — Эта машина практически совершенна.

— Безусловно, безусловно, ваше сиятельство, — закивал Шестопалов. — Однажды и мы сможем построить что-то подобное — и даже превзойти германских инженеров. Боюсь, уже скоро подобные корабли станут необходимостью.

— Я лично знаю пятерых… нет, пожалуй, даже шестерых Одаренных, способных пробить эту броню. — Я похлопал по стальному борту. — Но не могу не согласиться с вами, господин полковник. Мир меняется куда быстрее, чем хотелось бы — и нам остается только пытаться угнаться за ним… А Рейх уже сейчас делает подобные машины.

— Думаете, война неизбежна?

Не знаю, собирался ли Шестопалов задать этот вопрос — или слова вырвались нечаянно, против его собственной воли. Но, так или иначе, он затронул тему, которая на самом деле волновала больше всего. Пожалуй и меня тоже — разумеется, после исхода завтрашней операции.

— Война? Многие в Государственном совете готовы обвинить немцев во всех бедах Империи, — вздохнул я. — И на границах Привислинских губерний сейчас неспокойно. Одному Богу известно, во что это может вылиться.

— Увы. — Шестопалов склонил голову. — Признаться, я до последнего не верил, что подобное возможно. Но теперь…

— Не верили?

— Нет, ваше сиятельство. Мне не хуже вас известно, чему учат юнкеров военных училищах. — Шестопалов улыбнулся одними уголками рта. — Преподаватель или ротный произносит “потенциальный противник” — и имеет в виду Священную Римскую Империю германской нации.

— И это вас удивляет? — Я вспомнил свой первый разговор с Куракиным. — Рейх обладает одной из сильнейших армий в Европе, если не сильнейшей. Военная промышленность…

— Все это, безусловно, верно, — кивнул Шестопалов. — Более того — немцы всегда были весьма амбициозны. Но мне трудно представить себе, что германский кайзер отважится на открытое противостояние с Россией.

— Даже сейчас? — усмехнулся я.

— Да. И даже с такими машинами. — Шестопалов шагнул вперед и коснулся борта. — Этот крейсер стоит несколько миллионов рублей… или примерно вдвое больше германских марок. И, как вы верно заметили, его — теоретически — может уничтожить всего один сильный Одаренный. И все же даже аппарат, подавляющий родовую магию, не способен мгновенно изменить расклад сил. Рейх обладает колоссальным военным потенциалом — но он, фактически, рассредоточен едва ли не по всей Европе. Войска подчиняются региональным правителям. Единое командование, конечно же, присутствует, но скорее формально. И даже огромное войско при таком раскладе не выдержит продолжительных военных действий на чужой территории. — Шестопалов на мгновение задумался. — Что, собственно, и доказал пример Наполеона Бонапарта полтора века назад. А российская армия при куда меньшей численности однородна. Ее величество может за несколько месяцев мобилизовать миллион человек и вооружить их. В случае потери западных территорий и даже самой столицы заводы на Урале и за ним способны обеспечить техникой…

— Опасные слова, господин полковник! — проворчал я. — Не советую вам говорить об отступлении за Урал — даже тем, кого вы считаете достойными доверия.

— Да… конечно, ваше сиятельство. — Шестопалов зажмурился и тряхнул головой так, что едва не уронил с носа очки. — Но я лишь хотел сказать, что Россия выиграет войну — даже в таком случае! Мы можем проиграть несколько битв, отойти от границы — а потом непременно…

— А вас не смущает цена, которую придется за все это заплатить?

Слова Шестопалова звучали разумно, да и двусмысленного в них на самом деле было не так уж и много — но я почему-то вдруг почувствовал самую настоящую злость. Будто сама мысль о масштабной войне с Рейхом вызвала у меня приступ зубной боли.

Видимо, от этого я и зыркнул так, что бедняга полковник втянул голову в плечи и попятился, рискуя запнуться и свалиться на палубу. А мне стало стыдно: в самом деле — едва на сорвался на крик, да еще и буквально на ровном месте…

— Пожалуй, нам всем стоит немного отдохнуть. — Я заложил руки за спину и неторопливо двинулся в сторону мостика. — Хватит разговоров. Завтра тяжелый день.

— Разумеется, ваше сиятельство. — Шестопалов с явной охотой закивал — видимо, радовался, что не попал под раздачу. — Где прикажете вас искать… если вдруг?.. Вы займете капитанскую каюту?

— Да, вероятно, — усмехнулся я. — В каком то смысле, я ведь теперь — капитан.

Цепь с тяжеленным якорем еще гремела, втягиваясь и занимая положенное ей место под палубой, а “Бисмарк” уже разворачивался. Чуть подался вперед — и тут же принялся забирать влево, будто отмеряя флагом на носу пролеты Дворцового моста один за одним. Так близко, что на мгновение я даже успел испугаться.

— Зацепим… — едва слышно прошептал кто-то — кажется, Шестопалов.

— Не зацепим.

Рослый дядька в форме капитана военного флота — то ли кто-то из Гагариных, то ли дальний родственник старого князя Юсупова — был немногословен. Зато дело свое знал, похоже, отлично: штурвал в его руках крутился, как бешеный, и громадина крейсера подчинялась. Прошла чуть ли не вплотную к могучим каменным опорам и вскоре нацелилась форштевнем прямо на Кунсткамеру, втискиваясь поперек в опасно-узкое русло. В этом между двух берегов Невы прогулочные и торговые суденышки порой сновали разве что не десятками, но для огромного “Бисмарка” простора оказалось маловато, буквально на грани. Я до последнего опасался, что несколько километров до устья придется идти задним ходом — и все же рулевой справился. Крейсер лег на курс и понемногу набирая ход устремился к заливу.

Благовещенский мост еще даже не начали сводить, так что его мы тоже проскочили без труда. Разве что несказанно удивили суетившихся на неразведенных пролетах городовых и техников. За почти полгода они наверняка уже успели привыкнуть, что “Бисмарк” остается у набережной, понемногу превращаясь в неотъемлемую часть городского пейзажа — почти такую же, как Зимний, Адмиралтейство или возвышающейся над водой шпиль Петропавловской крепости.

И вдруг стальная громадина не только снялась с якоря — а еще и сделала почти невозможный разворот между гранитных берегов и устремилась по реке. Будто хищник, вырвавшийся, наконец, из клетки.

На мостике делать было больше нечего, так что я спустился на палубу. “Бисмарк” как раз протиснулся мимо изгиба реки у Адмиралтейских верфей и выходил к устью, где Нева разом становилась чуть ли не впятеро шире. Восходящее над крышами утреннее солнце уже вовсю играло бликами на воде, превращая все вокруг в один сплошной яркий блеск, и уже ставший привычным за ночь мандраж понемногу исчезал, растворяясь в ветре с залива. Все, что могло не получиться — уже получилось, и теперь шестеренки операции понемногу раскручивались.

Даже издалека я чувствовал вспышки Дара — дедово воинство уже начало действовать, и в столице понемногу разгорался костер. Пусть не такой масштабный, как в апреле — зато заметно ярче. Накрывали всех сразу, одним махом — и среди названных Куракиным, попадались и сильные Одаренные, и те, кто за последние смутные полгода успел обзавестись разве что не целой армией.

Но моей самой большой проблемой пока оставался полицейский катер, ковылявший по волнам залива наперерез “Бисмарку”. Не слишком торопливо и будто даже как-то неуверенно — и все же не настолько, чтобы мы успевали проскочить мимо него на еще не успевших набрать полный ход машинах. Командир крохотного суденышка, похоже, заподозрил неладное — и теперь спешил проверить.

Что ж… Если так — самое время провести небольшую акцию устрашения. Немного беспорядка пойдет только на пользу дела. Андрей Георгиевич, застывший на носу неподвижной грузной фигурой, мне вряд ли поможет, а вот Шестопалов… артиллерист он, или нет, в конце то концов?

— Ваше высокоблагородие! — Я отыскал глазами выбравшегося на палубу следом за мной полковника. — Могу ли я попросить вас о небольшой услуге?

— Разумеется, ваше сиятельство!

Шестопалов оказался рядом быстрее, чем я успел моргнуть — видимо, уже успел пожалеть о своем вчерашнем выступлении и теперь спешил хоть как-то загладить вину. Вид у него был не то, чтобы подобострастный, но уж точно готовый выполнить… почти что угодно.

— Не сомневаюсь, что наши люди уже успели разобраться с корабельным вооружением. — Я указал на носовое орудие. — И я был бы крайне признателен, если бы вы дали понять вон тому полицейскому катеру, что не следует мешать нам пройти к заливу.

Шестопалов нахмурился и поджал губы — но отказать или уж тем более спорить не отважился. Уже через минуту вокруг пушки закопошились бойцы, лязгнул орудийный замок — а потом над Невой прокатился грохот. В нескольких десятках метров перед носом полицейского катера поднялся столб воды высотой в два этажа. Аргумент, по-видимому, оказался достаточно убедительным: суденышко почти сразу сменило курс и направилось к берегу — доложить. Командир явно решил не геройствовать, а доложить, куда следует.

Пусть докладывает. По соседству — в том же Кронштадте — наверняка найдутся корабли покрупнее, но “Бисмарку” они не ровня. А бюрократическая машина военного флота вряд ли раскрутится — даже сейчас. Когда хоть одна посудина выйдет в залив на перехват сбежавшего немецкого крейсера, мы будем уже далеко. И закончим операцию раньше, чем армейские и морские чины очухаются.

Хотелось бы верить, во всяком случае.

“Бисмарк” уже делал узлов двадцать, почти сорок километров в час в пересчете на сухопутные единицы. Паровые машины могли выдать раза в полтора больше, но рулевой на мостике осторожничал — видимо, не хотел давать” полный вперед” на незнакомом корабле с осадкой в семь с небольшим метров, хоть и знал местный фарватер, как свои пять пальцев. Я не торопил — даже с таким раскладом мы будем на месте через часа два-три.

Вдали уже виднелся огромный золоченый купол Морского собора в Кронштадте, и олову постепенно наполняла не то, чтобы радость — но какая-то задорная злоба. Впервые за все время я мог сцепиться с врагами в открытом бою — и на этот раз сила была на нашей стороне. Я вел с собой Одаренных и чуть ли не три сотни обученных и прекрасно вооруженных бойцов на самой совершенной военной машины, что когда-либо видел этот город. И это мне, черт возьми, нравилось. Наверное, дед был бы доволен: пусть не сразу, но ему удалось вырастить из бестолкового наследника не стрелка-одиночку, этакого вольного ганфайтера, а настоящего предводителя, который…

— Выглядишь довольным.

Да чтоб тебя!

— И с чего ты взяла? — Я кое-как заставил себя не дернуться — и даже не развернулся. — Вообще-то я стою к тебе спиной.

— Ну… значит, у тебя довольная спина.

Нелли подошла и встала рядом, сложив руки на борту. На этот раз она облачилась в армейскую полевую форму — без погон и петлиц, явно с мужского плеча, но перешитую. Скорее всего, собственноручно, поэтому чуть угловатую, свободную, без всяких модных излишеств вроде изящной талии или обтягивающего кроя на бедрах. Впрочем, один ремень армейского образца, затянутый на поясе, подчеркивал женственность фигуры не хуже иных платьев.

Но при этом форма вовсе не выглядело маскарадным костюмом — Нелли выбрала ее для дела. Да и боевое снаряжение — короткий карабин на ремне за спиной, портупея с подсумками и небольшая кобура на боку вовсе не выглядели игрушками.

— Даже не хочу спрашивать, откуда ты здесь взялась, — вздохнул я.

— Догадаться несложно, забраться на крейсер — еще легче. — Нелли поправила выбившуюся из пучка на затылке прядь и чуть развернулась ко мне. — Я понимаю, вы не горели желанием брать меня с собой — но я обещала защищать тебя в бою. И твое мнение здесь особого значения не имеет.

— Как пожелаете, сударыня.

Спорить не хотелось. Выбросить Нелли за борт я, пожалуй, не мог, запирать в кают-компании или в каком-нибудь карцере — не хотел. Как и поддерживать бесполезную светскую беседу. Но упрямая девчонка, похоже, не собиралась оставлять меня в покое.

— Далеко еще до Зеленой Рощи?

Отлично. Значит, она знает еще и это. Зеленая Роща — действительно конечная цель маленького похода “Бисмарка”. Бывшая финская деревенька, пожалованная роду Орловых еще в прошлом веке императором Николаем, за сто с небольшим лет сменила название превратилась в изрядное поселение. А усадьба на берегу залива, которую построил отец нынешнего главы рода, внешне напоминала если не замок, то по крайней мере небольшую крепость.

Сам я еще ни разу не бывал в тех краях — разве что проездом — зато дед был уверен, что такое место идеально подходит хранения чего угодно — вплоть до полусобранных панцеров. В глуши — но достаточно близко к городу и всего в нескольких километрах от Приморского шоссе. Куракин рассказывал, что “глушилки” везли именно оттуда. А значит, и какие-нибудь документы, указывающие на происхождение этих чертовых игрушек вполне могли найтись…

— Военная тайна? — Насмешливый голос Нелли вырвал меня из раздумий. — Ладно, можешь молчать, если так хочется. Я и так все знаю: высадка на берег, захват крепости и поселения. Чертежи, документы, аппаратура… явки, пароли и все такое.

Я сдержался и промолчал, но мой взгляд, похоже, сам по себе говорил лучше всяких слов. Впрочем, Нелли это не проняло.

— Я — дочь генерала Куракина, — улыбнулась она. — Да и потом — догадаться несложно. Это место может оказаться даже важнее, чем мы все думаем. Особенно если…

— Ваше сиятельство!

Андрей Георгиевич появился без приглашения и, похоже, принес не самые добрые вести — судя по выражению лица. Но все равно я был ему почти рад. Беседа — точнее, скорее монолог Нелли понемногу начинал меня утомлять, так что откланялся я без малейшего сожаления.

— Пойдем скорее, Саша. — Андрей Георгиевич сам шагал так быстро, что я едва за ним поспевал. — Дед говорить с тобой хочет… Вышел на связь и срочно требует тебя в радиорубку.

В радиорубку? Видимо, случилось что-то действительно важное — иначе дед скорее использовал бы Дар. Его способностей менталиста вполне хватило бы дотянуться до меня даже с пары десятков километров. Конечно, на таком расстоянии он разве что вбил бы в мою голову пару несложных инструкций.

И этого, похоже, оказалось недостаточно.

— Умеете пользоваться, ваше сиятельство? — поинтересовался невысокий мужик в выцветшем флотском кителе без знаков отличия, поднимаясь нам навстречу.

— Как-нибудь разберусь, — буркнул я, устраиваясь в кресле радиста, — кое-чему нас во Владимирском все-таки учили.

Надев наушники, я запоздало подумал, что неплохо было бы выгнать из рубки всех — и незнакомых мне офицеров, и вездесущего Шестопалова, и даже самого Андрея Георгивича. В конце концов, желай дед сообщить что-то незначительное — вряд ли стал бы требовать на связь меня лично.

И вряд ли сам уселся бы у радиостанции.

— … как слышите? — раздался в наушниках знакомый чуть скрипучий голос. — Как слышите, “Бисмарк”? Прием.

Похоже, дед повторял это не первый и даже не десятый раз — будто это каким-то волшебным образом могло ускорить мое перемещение в радиорубку. Тревогу я скорее ощутил, чем услышал — то ли из-за расстояния, то ли из-за бушевавшего в столице магического шторма помех немецкая аппаратура почему-то давала предостаточно.

— “Бисмарк” на связи, слышу вас хорошо, — отозвался я. — Здравствуй, дед… Прием.

— Где ты сейчас, Саша? — От волнения старик то ли забыл, то ли плюнул и на позывные, и на прочий регламент. — Что у вас происходит?

— Все по плану. Прошли Кронштадт, — Я на всякий случай чуть привстал и выглянул в иллюминатор, — и Териоки. Продолжаем двигаться, курс на Зеленую Рощу. Прибудем ориентировочно в…

Договорить я не успел. Меня будто током ударило — и неведомая сила сбросила палец с кнопки, а голос деда я снова услышал, кажется, даже раньше, чем станция заработала на прием.

— Ни в коем случае не высаживайтесь на берег! Ни в коем случае, слышишь? Кто-то предупредил их — нас ждали. В городе все идет наперекосяк, несколько человек успели сбежать! — Щелчки и помехи добавляли старческому голосу еще больше хрипотцы. — Саша, ты здесь? Саша, прием!

— Слышу тебя, дед, — отозвался я. — Что именно случилось? Кто нас выдал?.. Прием!

— Не знаю… неважно! Пару часов мы выиграли, но сейчас гвардия и полк жандармов подняты по тревоге. Наши завязли, тебе помочь не успеем. Несколько машин вырвались из города на север… Одаренные… к вам!

Сложная техника — вроде той же радиостанции — всегда реагирует на присутствие сильного мага. А дед еще и нервничал — и поэтому буквально хлестал Даром во все стороны. Где-то треть его слов потонула в бессвязном хрипе. Но и оставшихся вполне хватило понять: дело плохо.

— Принял… наша помощь нужна? — проговорил я в микрофон. — Как слышишь? Прием.

— Нет, в городе справимся сами. — Дед понемногу успокаивался, и помех как будто становилось меньше. — Но высаживаться в Роще нельзя, они все сползаются туда. Сворачивай операцию, Саша.

Что? Остановить крейсер сейчас, когда до цитадели Орлова осталось не больше часа пути? Позволить заговорщикам окопаться и ждать помощи из столицы? А то и вовсе разбежаться, спрятать или сжечь документы, замести следы…

— Нет. Нельзя, дед. — Я вдавил кнопку с такой силой, будто это могло добавить мне убедительности. — Если они сейчас…

— Ничего, Саша. Попробуем в другой раз. Мы уже взяли многих, доказательств будет достаточно. Даже Багратион… Слышишь меня?

— Слышу. — Я поставил микрофон на стол и обхватил голову руками. — Ты ведь понимаешь, что второй раз мы уже не сможем собрать всех наших вместе? Начнутся суды, разбирательства, кто-то сбежит…

Помехи в наушниках затрещали так, что заболела голова, но я почему-то был уверен, что сейчас дед услышал бы меня даже без всякого радио. Он не отмалчивался, не бросил связь — действительно думал. Прикидывал, считал — а может, и вовсе пытался заглянуть в будущее, пробивая силой Дара само время.

— Нет, Саша. Слишком опасно. Ты у меня остался один, а в Роще наверняка будет сам Орлов. Он тебе пока не по зубам, даже не думай. Слышишь? Саша, прием!

— А у меня тут немецкий крейсер и две сотни людей! — Я изо всех сил стиснул ни в чем не повинную железку. — Справимся!

— Прекрасно тебя понимаю, — глухо отозвался дед в наушниках. — Но пока я еще имею право приказывать, Саша… Слышишь меня? Прием!

— Не слышу. — Я протянул руку к здоровенной красной кнопке на панели. — Помехи в эфире.

Радиостанция выключилась, но шипение в наушниках раздавалось, пока я их не снял. Дед рвал и метал — но, к счастью, был слишком далеко, чтобы вывернуть мне мозги.

— Ваше сиятельство, какие будут указания?

Андрей Георгивич навис надо мной хмурой громадиной. Остальных он предусмотрительно выгнал — но сам рубку так и не покинул. Видимо, ждал, чем закончится дело.

И дождался.

— Не меняем курс. — Твердо проговорил я, глядя безопаснику прямо в глаза. — Передайте на мостик — операция продолжается.

— Ваше сиятельство, но я же слышал…

— Выполняйте приказ, Андрей Георгиевич. Передайте Шестопалову, чтобы занял орудийную палубу. Машинному отделению — полный вперед. — Я рывком поднялся из кресла. — И готовьте людей к высадке.

Разница между Одаренными заключается не в личной магической силе, не в объеме резерва и даже не в возможности зачерпнуть энергии из формировавшегося столетия родового Источника, которая есть далеко не у каждого. Нет, конечно, все это имеет значение, и немалое, но принципиальная суть различия… скажем так, несколько в другом.

Низшие магические классы — с четырнадцатого по примерно десятый — способны освоить лишь базовые заклятья и плетения. У средних арсенал умений существенно расширяется, и обычно как раз на этих уровнях могущества Одаренные пытаются вникать в истинную природу родовой силы и создают свои энергетические схемы вместо того, чтобы пользоваться готовыми.

Но лишь немногие даже из высшей аристократии способны обходиться вообще без них, а изменять бытие за счет чистого проявления Дара. Маг такого уровня способен подчинить чуть ли не самые основы мироздания одной лишь силой собственной воли.

Мне понадобился примерно год чтобы это понять. За это время я прошел длинный и не самый просто путь от бездаря и если и не поднялся до аттестованного пятого магического класса, то приблизился к нему вплотную. Дед не жалел сил, выращивая из бестолкового юнца наследника рода — и, похоже, все-таки преуспел.

Я почувствовал чужой Дар раньше, чем боевое заклятье набрало силу. Всего за несколько секунд, может, десяток — но и этого оказалось достаточно.

— Лево руля! — заорал я, разворачиваясь к мостику.

Меня услышали — и не стали задавать вопросов. Реакция у рулевого оказалась отменная: мой вопль еще не успел стихнуть, а “Бисмарк” уже чуть заваливался набок, резко меняя курс. Палуба под ногами мелко вздрогнула — даже могучая сталь брони застонала, вспарывая волны залива. Крейсер словно выдохнул огромными стальными легкими — но справился.

Чужая магия прошла мимо. Не ударила в мостик, а прошла чуть правее, зацепив лишь дверь и краешек крыши. В мгновение ока сожгла целый кусок лестницы, прошила броню под ней до самой палубы и, уже теряя силу, растеклась по доскам жидким пламенем.

Второе заклятье — уже послабее и не такое быстрое — я каким-то чудом поймал на Щит и отвел в сторону. Орудие по правому борту полыхнуло, брызнуло в стороны каплями раскаленного металла и оплавилось, поникло догоревшей свечой из воска. Оказавшегося неподалеку Шестопалова только чудом не зацепило, и я мысленно выругал его за нерасторопность — мог бы и отскочить подальше.

К счастью, третьего удара не последовало. Но и первых двух хватило, чтобы я узнал почерк. Размашистый, чуть неуклюжий: в атакующее заклятье — Свечку — влили немало сил, она ударила точно, почти куда целилась, но изящества, присущего опытному боевому магу, все-таки не добирала.

Прямо как в тот день, когда мою машину во дворе оружейного завода превратили в груду оплавленных дымящихся обломков. Дед не ошибся: его сиятельство граф Орлов действительно оказался дома.

Да еще и вышел поприветствовать меня лично.

Я отобрал у одного из оказавшихся поблизости офицеров бинокль. Мы добрались до Зеленой Рощи, но разглядеть берег невооруженным глазом пока еще не получалось. Домишки пряталась за высокими соснами вдоль залива. Некоторые подбирались чуть ли не к самой отмели, но большая часть все-таки расположилась чуть дальше. Где-то в паре сотен метров от воды была дорога, но ее я так и не увидел — мешала зелень. Зато сама усадьба Орлова — трехэтажная махина из то ли кирпича, то ли какого-то темного камня — бросалась в глаза чуть ли не сразу, хоть и стояла поодаль. Дед не ошибся — здание действительно чем-то напоминало средневековую крепость, а толстенный забор высотой в полтора человеческих роста явно намекал: расколоть этот орешек будет даже сложнее, чем мы все думали.

Но пока меня куда больше интересовали люди на берегу. Лиц я разглядеть не мог даже в бинокль — только фигурки в темной одежде, выбравшиеся из-за сосен чуть ли не к самой воде. Пять или семь человек явно держали в руках оружие и прятались среди камней, но один стоял во весь рост, не скрываясь. То ли считал ниже своего достоинства прятаться…

То ли наводил очередное боевое заклятье на капитанский мостик.

— Носовое орудие — огонь по берегу! — заорал я. — Правый борт — заряжай!

К счастью, на этот раз команда сработала быстро: я уже давно сообразил, что спокойно высадиться на берег нам не дадут, так что велел Шестопалову подготовить корабельные орудия и людей. Пусть на полноценную бомбардировку сил у нас все-таки не хватит, огрызнуться “Бисмарк” сможет. И еще как — на расстоянии в километр-полтора пушка калибром в сто пятьдесят миллиметров немногим хуже боевой магии.

Носовое орудие громыхнуло, выпуская первый снаряд. Потом еще раз — а потом ему ответили стволы с правого борта. Крейсер чуть отвернул носом от берега, позволяя наводчикам прицелиться, и как будто даже чуть замедлил ход. Первый залп почти весь дал недолет метров на сто-двести, зато уже второй ударил по берегу, поднимая в воздух песок и обломки камней. Осколки кромсали древние сосны, а молодые деревья срезали подчистую. Людей я больше не видел, но это само по себе значило немного: даже если пушки накрыли стрелков, убить Одаренного третьего магического класса не так уж просто. А если таких в Роще каким-то образом окажется несколько — настоящие сложности меня еще только ждут.

И все же этот раунд “Бисмарк”, похоже, выиграл: ни на перепаханной взрывами отмели, ни среди деревьев не осталось никого. Все, кого я видел там, или погибли, или отошли от берега в поселение. Но первый успех еще предстояло закрепить, а сделать это без высадки на шлюпках не представлялось возможным. И капитан-рулевой, как раз высунувшийся с мостика наружу, уже явно догадался, чего ждать дальше.

— Ваше высокоблагородие! — Я задрал голову кверху. — Как близко корабль может подойти к берегу?

— Семьсот метров. Полкилометра, если не спешить. — Капитан задумчиво пошевелил прокуренными пышными усами. — Ближе нельзя: осадка большая, а залив здесь мелкий.

— Полкилометра, — отозвался я. — Разворачивайтесь правым бортом к берегу и бросайте якорь. Всех из машинного отделения — к пушкам. Шлюпки на воду. И… принимайте командование, ваше высокоблагородие. Остаетесь за главного.

— Ваше сиятельство!

Передо мной снова появился Шестопалов. Он уже успел потерять очки и где-то оторвать половину рукава кителя, но в целом выглядел неплохо. Обалдевшим, чуть напуганным и каким-то взъерошенным… зато уж точно не паникующим.

— Отлично, вас-то мне и нужно. — Я решительно схватил Шестопалова за плечи. — Берите по два бойца на пушку, самых толковых, снаряды пусть носят матросы и кочегары. Прикроете нас на высадке. Орудийная палуба — ваша.

— А вы?!

— Я поведу десант, — вздохнул я. — Без толковых Щитов мы не доберемся до берега. Уничтожайте огневые точки, выцеливайте Одаренных и машины. Если получится — разнесите дорогу на Выборг, чтобы им было некуда бежать. По домам и усадьбе стрелять только в самом крайнем случае, там могут быть гражданские. И самое главное — не зацепите своих, господин полковник!

Я бы оставил инструкции поподробнее, но время поджимало. На мое счастье, отдавать команды Андрею Григорьевичу не требовалось: для него подобная операция явно была не первой и вряд ли даже десятой. Он уже давно выстроил бойцов вдоль борта, а матросы вовсю возились с блоками, готовясь спустить шлюпки на воду.

Сам я покидал “Бисмарк” последним… почти. Невесть откуда взявшаяся Нелли буквально выпрыгнула из-за спины Шестопалова, скользнула вниз по канату — и уже через мгновение уселась рядом со мной с таким видом, будто именно здесь ей и было положено находиться. Я только вздохнул и покачал головой.

Если женщина твердо решила искать приключений на свою упругую пятую точку — спорить с ней бесполезно.

Первые двести-триста метров до берега мы прошли без сложностей — и почти в абсолютной тишине. Только то ли дело рявкало орудие на носу “Бисмарка”, выплевывая в сторону Зеленой Рощи очередной снаряд. Несколько легли чуть в сторону — видимо, на дорогу, но один угодил точнехонько в некстати оказавшийся на самой кромке песчаного пляжа грузовик. Шестопалов взялся за дело с энтузиазмом — и хорошо: не на чем будет убегать.

Впрочем, Орлов явно не собирался сдаваться без боя. На берегу и в самой Роще, насколько хватало глаз, было подозрительно спокойно — так, что только идиот не заподозрил бы неладное. Будь я командиром обороны на берегу — непременно приказал бы подпустить дестант поближе, чтобы бить минимальной дистанции, чуть ли не в упор. С той стороны шлюпки на воде наверняка выглядели легкой мишенью, но времени на стрельбу Шестопалов им точно не даст.

Десять-пятнадцать секунд, полминуты от силы — и снова заговорят пушки с правого борта “Бисмарка”.

Видимо, местные тоже успели сообразить — и у кого не выдержали нервы. До берега оставалось где-то две сотни метров, когда из-за валунов грохнул одинокий выстрел. А через несколько мгновений сорвались и остальные. Сосны за отмелью буквально взорвались огнем.

— Поднять Щиты! — заорал я. — Гребите быстрее!

Судя по звуку, били из тех самых карабинов из Антверпена, но к их трескотне примешивалось и грозное рокотание игрушек потяжелее. Может, Орлов и не готовился отбивать атаку со стороны залива, но оружия в его цитадели оказалось предостаточно. Пули свистели вокруг, плясали по воде и выбивали щепки из бортов. Щиты Одаренных кое-как прикрывали гребцов, но родовая магия была не только на нашей стороне.

Я не успел перехватить летящее над самой водой Копье, и шлюпка справа взорвалась деревянными брызгами. Ей буквально оторвало корму, и несчастное суденышко осело и заковыляло по волнам, уже не управляемое никем. Крики раненых еще стояли в ушах, а я уже швырял в ответ одно заклятье за другим. Наугад, почти не целясь — только чтобы не дать Орлову ударить еще раз.

Впрочем, с этим “Бисмарк” явно справлялся куда лучше. Берег снова расцвел взрывами, и стрельба из-под оттуда стихла. Снаряды срубали сосны, разносили в щепки дома, из которых работали пулеметы и поднимали в воздух столько песка и пыли, что люди Орлова вряд ли теперь могли прицелиться хоть как-то. Орудия крейсера не смолкли, даже когда мы подошли к отмели чуть ли не вплотную. Шестопалов осторожничал и теперь забрасывал снаряды дальше, в сторону усадьбы — видимо, углядел там то ли вспышки боевых заклятий, то ли что-то похуже.

Берег затих, но и до него еще предстояло дойти — а потом пробиться через саму Зеленую Рощу. Когда дно подо мной закребло об камни, я огляделся по сторонам, считая потери. Вышло не так уж плохо: из дюжины шлюпок до отмели уже добрались девять, и еще две отстали примерно на полсотни метров. Где-то впереди в дыму мелькнула широкая спина Андрея Георгиевича — старик успел высадиться раньше меня и теперь вел своих бойцов занимать позиции, чтобы хоть как-то прикрыть остальных.

Что ж — значит, и нам пора.

— Вперед! — скомандовал я, загоняя в винтовку Судаева тяжелый магазин на двадцать патронов. — На берег!

Приклад лягался в плечо, как взбесившаяся лошадь. Оружие выплюнуло весь боезапас в считанные мгновения, и последние пули ушли куда-то вверх, щелкая по стволам сосен. Если бы не Ход, мне, пожалуй, и вовсе не хватило бы силы в руках удерживать прицел. Весила конструкция Судаева раза в полтора больше привычной “трехлинейки”, но даже шести с лишним килограмм оказалось недостаточно, и винтовка дергалась так, будто норовила вырваться из пальцев.

Отстреляв магазин, я плюхнулся животом на песок и принялся перезаряжать оружие. Бойцы вокруг справлялись даже лучше: Одаренных среди них было немного, так что рассчитывать большинству приходилось только на собственные человеческие силы. Но опытные вояки быстро приспособились и били короткими очередями — а то и вовсе одиночными. При всех своих особенностях винтовка Судаева и мощностью, и боезапасом уделывала бельгийские карабины, так что мы без труда теснили людей Орлова.

Которых и так было в несколько раз меньше. Конечно, его сиятельство уделял охране своей цитадели должное внимание, зато я привел с собой целой войско. Да еще и с германским крейсером, пушки которого наверняка уже успели основательно проредить оборону — а то и отправить к праотцам пару-тройку сильных Одаренных. Не знаю, сколько моих бойцов остались лежать на отмели, но берег мы взяли буквально за минуту — и двинулись дальше через сосны.

Впрочем, в самой Зеленой Роще нам пришлось несладко. Местные уступали нам числом, зато знали здесь каждый кустик, каждый угол или кусок забора, за которым можно было спрятаться. Стоило чуть углубиться в зелень, как пушки “Бисмарка” окончательно смолкли, и теперь оставалось полагаться только на острый глаз, крепкие руки и оружие.

И на родовой Дар. К грохоту выстрелов то и дело примешивалось завывание боевой магии. То и дело кто-то с той стороны швырял какое-нибудь грозное заклятье — и на его укрытие тут же обрушивалась лавина свинца из пары десятков стволов. Своим я пользоваться атакующей магией разрешил только в самом крайнем случае: в такой суматохе и дыму Серп немногим полезнее метко выпущенной пули, а Горыныч скорее выдаст Одаренного, чем всерьез навредит кому-то. Да и куда лучше придержать резерв на Щиты.

Сам я берег магию, хотя, пожалуй, мог бы хлестнуть боевым пламенем так, что вспыхнула бы вся Роща. Сил пока еще было достаточно, хоть половина и ушла на защиту шлюпок на высадке — и все же чуйка подсказывала: лучше не транжирить энергию без надобности. Орлов вряд ли угодил под снаряд — и вряд ли выложился всухую, запустив в “Бисмарк” пару Свечек. Его сиятельство еще наверняка только готовится сделать свой ход, а огрызнуться магу третьего класса смогу только я… и то с трудом — и личной силы, и резерва без Источника у Орлова заметно побольше.

А с Источником дело обстояло явно не очень: обычно я ощущал его подпитку — даже тогда, когда особо не нуждался. А теперь чувствовал лишь вялую эманацию, будто родовая сил лишь вяло трепыхалась где-то на изнанке бытия вместо того, чтобы заправить понемногу устающее тело энергией по края. То ли дед был слишком далеко… то ли дела в городе шли куда хуже задуманного, и делиться оказалось попросту нечем.

Впрочем, пока я неплохо справлялись и так: магическая броня без труда отражала шальные пули, а винтовка Судаева одинаково легко кромсала и жиденькую местную зелень, и метавшиеся между деревьев фигуры — да и стены домов оказались для оборонявшихся не самой надежной защитой. Не слишком торопливо, но уверенно мы выдавили немногочисленных стрелков сначала из жилой линии вдоль берега, а потом и дальше, за дорогу.

Когда фигурки в темной одежде помчались через полоску асфальта, я не удержался и срезал Серпом сразу троих — и тут же чуть не огреб сам: на той стороне притаился пулемет. Магическая защита затрещала, принимая раскаленные кусочки свинца, но стрельба стихла почти сразу. Кто-то — кажется, Андрей Георгиевич — всадил в плюющее огнем окно на той стороне дороги то ли заряженную Булаву, то ли что-то посерьезнее, и бедный домишко будто выдохнул, разбрасывая в стороны стекло и обломки досок.

— Вперед! — скомандовал я, выбрасывая очередной опустевший магазин. — Прорываемся к усадьбе! И смотрите за окнами!

Темные стены крепости Орлова виднелись впереди за домами, но оставшуюся сотню метров еще предстояло пройти. Местные отбивались из последних сил и уже не жалели магии — кромсали заклятиями так, что воздух вокруг гудел от переполнявшего его Дара. Я почти перестал стрелять и только держал Щит, стараясь прикрыть не только себя, но и хотя бы еще нескольких человек.

Азарт и злоба гнали вперед — врезать на все остатки резерва, раздавить, сломить жалкие остатки сопротивления, потом снести Булавой стену и войти в уже беззащитный дом врага победителем. Но выучка во Владимирском не прошла даром, и я все-таки находил в себе терпение беречь силы и не лезть на рожон, пустив вперед первую линию бойцов.

Пожалуй, только это и спасло мне жизнь, когда ворота усадьбы слетели с петель, выпуская панцер. За грохотом винтовок никто не услышал рев мотора, и теперь стальная громадина неторопливо ползла навстречу, на ходу стреляя из пулемета. Троих человек передо мной буквально смело свинцовым вихрем, а одного и вовсе едва не разорвало надвое. Но тех, кто шагал следом, еще можно было спасти: я закрылся локтем, поднимая Щит, швырнул Копье…

И скорее почувствовал, чем увидел, как грозное заклятье без следа растаяло в воздухе, не успев даже коснуться брони. На панцере стояла “глушилка”. Чертова железка продолжала стрекотать и за несколько мгновений превратила мою магическую броню в решето. Что-то горячее со свистом ударило в руку чуть выше локтя, сбивая на землю, и стрелок явно намеревался довести дело до конца. Но раньше, чем пули сделали свое дело, меня бесцеремонно схватили за шиворот и потащили в сторону. Я кое-как вывернул шею, ожидая увидеть кого-то из офицеров или Андрея Георгиевича, но вместо этого встретился глазами с Нелли.

Силы в ней оказалось даже больше, чем я думал — девчонка без особого труда буквально вынесла меня из-под пуль, швырнула за какую-то кучу досок, а потом еще и придавила сверху собственным телом. И лежала, не двигаясь, пока стрекотание громыхание пулемета не стихло.

— Пусти, — прохрипел я, — задавишь…

— А вот сейчас было обидно. — Нелли откатилась в бок. — Лежи и не высовывайся.

Ничего другого сделать я при всем желании не мог — похоже, пуля угодила в кость. Боли я почти не чувствовал, зато тело вдруг стало впятеро тяжелее, а в голове гудело так, будто попали туда, а не в руку. От резерва остались одни воспоминания, но я все равно попытался приподняться на целом локте, чтобы…

— Лежи, кому сказано! — рявкнула Нелли.

Она снова навалилась сверху, придавливая к земле, и выдернула из-за голенища сапога что-то вроде кортика. На то, чтобы срезать пропитанный кровью рукав кителя, у нее ушло всего несколько мгновений. Потом Нелли залезла в подсумок, зубами разорвала пакет с бинтом и принялась перевязывать простреленное плечо, шепча что-то себе под нос — похоже, не на русском.

Тоже выложилась в ноль, и на полноценное плетение Дара уже не хватало. Но и странный заговор подействовал — рука все еще пульсировала болью, зато я снова мог хоть как-то двигаться, и даже шум в ушах понемногу стихал.

— Держи. — Нелли расстегнула кобуру на боку и протянула мне “наган” рукоятью вперед. — Хоть так повоюешь.

Хоть так… Я превратился в однорукого и справиться с тяжелой Судаевской винтовкой сейчас бы точно не смог. Родовой Дар с Источником и не думали помогать, сил едва хватило подняться на ноги — но все же дело пора было заканчивать.

Впрочем, сражаться уже оказалось, в общем, и не с кем. Только во дворе усадьбы еще хлопали выстрелы, но уже как-то неуверенно. Крепость Орлова почти пала, и даже грозный панцер затих. Андрей Георгиевич, конечно же, не смог дотянуться до него боевыми заклятиями — зато подхватил Даром кстати подвернувшуюся железку. Огромную и ржавую — то ли что-то строительное, то ли невесть откуда взявшийся кусок рельсы — и вогнал его прямо в пулеметную щель. С такой силой, что, похоже, пробил панцер насквозь зацепил даже мотор — машина так и осталась стоять на выезде из ворот.

Сам Андрей Георгиевич сидел рядом с поверженным врагом, привалившись спиной к броне и закрыв глаза. Китель на его левом боку насквозь пропитался кровью, а рука выглядела так, будто ее только что достали из мясорубки. Я уже подумал было, что старик мертв, но когда мы с Нелли подошли ближе, он вдруг зашевелился.

— Осторожно! — Я бросился вперед. — Вы…

— Ничего, ничего… Жить буду. Поскриплю еще. — Андрей Георгиевич с кряхтением уселся ровно и даже попытался выдавить что-то вроде улыбки. — Только дальше сам, Сашка, ладно? А я пока тут… посижу.

Несколько слов стоили ему остатков сил. Андрей Георгиевич снова закрыл глаза и уронил голову на грудь. Я огляделся по сторонам, отыскивая среди уцелевших Одаренных — своей магии едва хватало переставлять ноги.

— Перевяжите его, — скомандовал я пересохшими губами. — И чтобы живой остался, отвечаете головой. Остальные — за мной.

Дальше сам. Мимо панцера, через сломанные ворота и во двор, где стрельба уже окончательно стихла. К усадьбе, из окон которой струился черный дым. Но дело было не в некстати залетевшей гранате, да и снаряды с “Бисмарка” лишь разнесли башенки и верхний этаж, на котором сидели стрелки. Нет, усадьбу подожгли магией — и не снаружи, а изнутри, всю разом, заставив вспыхнуть даже то, что гореть не должно. Орлов оставил поле боя, напоследок решив замести следы. Избавиться от чертежей, документов записей, каких-нибудь образцов — всего, что указало бы на вину заговорищиков.

И этого допустить было ну никак нельзя. Простреленное плечо взвыло болью, когда я поднял обе руки, будто обнимая разом всю горящую усадьбу — и потянул на себя. Дар со стоном зашевелился где-то внутри, огрызнулся, но приказ все-таки выполнил: языки пламени медленно выползали наружу из окон и гасли, один за одним.

В глазах уже темнело, и если бы Нелли не подставила плечо, я бы, наверное свалился — но не перестал тянуть. Бесконечно долго, пока пожар внутри не погас. И теперь оставалось только дождаться деда. Или Багратиона, или гвардейцев, или кочегаров с “Бисмарка” — да хоть черта лысого, лишь бы он…

— Гляди-ка — справился. Все потушил, молодец… Только дальше-то что? — раздался откуда-то сверху насмешливый голос. — Дурак ты, Горчаков. Ой дура-а-ак…

Орлов стоял на балконе над центральным входом. Не скрываясь — бояться ему было, похоже, некого и нечего. Судя по редким выстрелам вдалеке, мои бойцы только заканчивали в Роще. Многие остались лежать на берегу или среди домов, и до усадьбы со мной добралась от силы треть. Меньше сорока человек — измотанных, раненых, а то и вовсе оставшихся без патронов.

На матерого Одаренного, главу рода — явно маловато.

Орлов, похоже, тоже уже успел оценить и расклад сил, и посчитать стволы, и наверняка даже прощупать мой растаявший резерв. Поэтому и разглядывал поредевшее воинство во дворе то ли с презрением, то ли с каким-то отстраненным интересом, улыбаясь во всю пасть — знал, что взять его нам, можно сказать, нечем. И даже погасшее внутри усадьбы пламя вряд ли так уж сильно спутало ему карты.

— Сдавайтесь, ваше сиятельство, — проговорил я. — В Зеленой Роще мои люди. Бежать вам некуда.

Простреленная рука отчаянно ныла и едва двигалась, но я все-таки заставил себя залезть в карман и нащупать онемевшими пальцами “глушилку”. Мой последний и единственный козырь.

Не туз, конечно, не король и не дама. Так, десятка, если повезет — но все-таки лучше, чем ничего.

— Может, и некуда. — Орлов пожал плечами. — Но дело в том, друг мной, что бежать здесь нужно не мне.

В любом противостоянии — будь то сражение двух армий или пьяная драка в каком-нибудь клубе для работяг — есть одно золотое правило: если не получается договориться или хотя бы отступить — лучше уж ударить первым. Не дожидаясь, пока тебе забьют переносицу в череп.

— Огонь! — рявкнул я, поднимая “наган”.

Два с лишним десятка стволов громыхнули одновременно. Магическая броня Орлова тут же вспыхнула, отражая пули, и на мгновение показалось, что кто-то из бойцов даже смог пробить Латы. Но для Одаренного третьего класса все это было немногим серьезнее пары пчелиных укусов. Орлов двигался на сверхчеловеческой скорости: настолько быстро, что его движения расплывались, сливаясь в одно. Крутанулся на месте, уходя с линии огня, и на развороте вытянул вперед руку с растопыренными пальцами — будто бросил что-то в мою сторону.

— Осторожно! — Я изо всей силы вдавил кнопку в корпус “глушилки”. — Ложись!

От балкона усадьбы разошелся полукруг белого пламени. Что-то серьезное, явно не моего уровня — высшая магия хлестнула по всему отряду разом, буквально затопив огнем весь двор усадьбы. Нескольких человек на моих глазах разметало на куски, а остальных швырнуло на выжженную траву. Тем, кто стоял сзади или успел упасть, повезло больше: кто-то за моей спиной даже продолжал стрелять, но оглядываться и считать уцелевших я не стал.

Самого меня заклятье не достало — только засыпало с ног до головы пеплом и комьями земли. Я наугад пальнул еще раз и бросился вперед, к двери. Ударив магией, Орлов убрался обратно в усадьбу, но отпускать его я не собирался, хоть из простреленного плеча и вытекло целое ведро крови.

Подобраться вплотную и проломить череп рукоятью “нагана” — если уж на магию никакой надежды. Дурацкий план, если честно… Правда, ничего умнее я так и не придумал.

Орлов как раз спускался с лестницы. Неторопливо и будто бы даже с ленцой. Больше это напоминало не отступление, а выход из дома на какое-нибудь ничего не значащее светское мероприятие. Если бы не чуть небрежный и всклокоченный вид, никто и вовсе не заподозрил, что его сиятельство только что заживо спалил пару десятков человек.

— Опять ты? — вздохнул он. — Ничему жизнь не учит.

Боевое пламя снова хлестнуло мне навстречу. И снова не смогло навредить — разошлось в стороны. Дверь, ковер на полу и некстати подвернувшийся деревянный столик в мгновение рассыпались пеплом, а до меня достал только жар — от него не защитила даже “глушилка”. Раскаленный от чужой магии воздух обжег глотку, но я все-таки поднял оружие и пару раз выстрелил — почти не целясь, на ходу. Магическая броня проглотила пули, зато несколько шагов я выиграл.

Орлов уже сообразил, что у меня в руках, и выражение скуки на его лице сменилось злобой. В самом деле — семнадцатилетний клоп, невесть что о себе возомнивший, оставшийся без резерва и вооруженной жалким пистолетиком бросал вызов ему, Одаренному третьего класса — и по какой-то нелепой случайности еще оставался жив.

Но даже если это и чуть обескуражило Орлова, то сил явно не лишило. Теперь вместо заклятий в меня летело все, что не было намертво приколочено к стенам: горящая мебель, какие-то доски, здоровенная люстра… Гостиная буквально наполнилась грохотом, и что-то непременно должно было угодить в меня и размазать по полу.

Но почему-то пока не размазало.

Раненая рука при каждом движении взрывалась болью, зато мысли вдруг обрели невообразимую ясность. И потекли плавно и неторопливо, будто я каким-то загадочным образом сумел набросить Ход на собственный разум. Все лишнее отступило. Исчезли и страх, и злоба, а голова заработала четко, как арифмометр, отдавая приказы усталому телу.

Два шага вперед. Влево — пропустить кувырнувшийся в воздухе диван. Еще шаг — пригнуться. Выстрел. Прыжок. Упасть и скользнуть животом по полу, спасаясь от столкнувшихся с диким треском шкафов. Отбросить деревяшку. Выстрел — и снова вперед.

Стоявшая у самой лестницы здоровенная фарфоровая ваза слетела с подставки и взмыла в воздух, явно нацеливаясь мне в голову. От нее я кое-как увернулся — и даже каким-то чудом поднырнул под картину в золоченой раме и рванул разом через несколько ступенек.

Но на этом мое везение закончилось: что-то тяжелое с хрустом врезалось прямо в колено, и лестница ушла из-под ног. Я едва успел подставить локоть, чтобы не разбить лицо о край ступеньки. Мне оставался буквально один прыжок — и как раз этого прыжка и не хватило.

— Ну, вот и все, сударь, — усмехнулся Орлов. — Было приятно иметь с вами дело.

Лежавший у его ног обломок доски поднялся в воздух и развернулся, нацеливаясь острым концом в меня. Слишком близко, чтобы увернуться. И не спрячешься — разве что скатиться с лестницы, чтобы поймать деревяшку не в грудь, а между лопаток.

Если только…

— Эй, сиятельство! — Я изо всех сил сжал “глушилку” пальцами, с хрустом ломая кнопку и вдавливая ее в корпус. — Лови!

Я бросил так, как раньше бросал сослуживцам в дортуаре конфеты или какую-нибудь мелочь — снизу, аккуратно, без намека не желание навредить. И рефлексы у Орлова сработали быстрее, чем разум: латунный цилиндрик перевернулся в воздухе и лег прямо в подставленную ладонь. Уже готовая сорваться и проткнуть меня насквозь острая деревяшка с негромким стуком упала на лестницу. Магия исчезла. Я поднял “наган” и, направив дуло Орлову в грудь, нажал на спуск.

Щелк.

Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга, а потом в гробовой тишине усадьбы раздался хохот. То ли от горячки боя, то ли от пережитого после моего фокуса ужаса, Орлову вдруг сорвало голову. Он смеялся так громко, что слышно было, наверное, даже на “Бисмарке”. Правда, это куда больше напоминало истерику, чем веселье.

— Неплохо, неплохо… Каков хитрец, а? — Орлов нервно ухмыльнулся и подкинул до сих пор работавшую “глушилку” на ладони. — И какое невезение! Вынужден сообщить, что у вашего сиятельства… как бы сказать поделикатнее — закончились патроны!

— У меня не закончились, — раздался негромкий голос за спиной.

Громыхнул выстрел, и прямо между глаз у Орлова появилась аккуратная дырочка. Но моя спасительница, видимо, посчитала, что для Одаренного третьего магического класса и этого недостаточно: Нелли рванула затвор карабина, и, шагнув вперед, выстрелила еще раз. И еще. Орлов с едва слышным хрипом отступил к стене, уперся в нее спиной — и только потом сполз вниз, оставляя за собой кровавый след.

— Ну все. — Нелли выдохнула и бросила оружие на пол. — Победа.

Я не нашел в себе сил даже кивнуть. Только кое-как перевернулся и уселся на ступеньки, вытянув покалеченную ногу. Болело все, что могло болеть — спина, шея, пробитая пулей рука и вторая, здоровая — тоже. Даже Дар до сих пор съеживался и не спешил помогать.

Да и Нелли выглядела немногим лучше покойного Орлова. Заклятье, спалившее половину бойцов, пощадило ее, но бой не прошел бесследно: форма из зеленой превратилось в грязно-серую, а портупея и вовсе куда-то пропала. При каждом шаге Нелли морщилась и чуть подволакивала ногу, а левая половина ее лица выглядела одной сплошной алой маской: кровь до сих пор сочилась из здоровенной царапины между виском и бровью. От аккуратной прически не осталось и следа. Не изменился только взгляд — такой же спокойный и упрямый, как раньше, будто и не было ни сумасшедшей высадки на шлюпках, ни боя среди домов, ни панцера, едва не отправившего нас обоих на тот свет.

И из-за этого взгляда я еще держался. Не отключился, не свалился на ступеньки сломанным чучелом, чтобы подарить себе хоть несколько мгновений отдыха — даже когда в ушах зашумело, а вся усадьба вокруг почему-то принялась покачиваться туда-сюда, будто мы куда-то плыли.

— Уходи… — прошептал я.

— Что? — Нелли с явным усилием поднялась на две ступеньки и опустилась передо мной. — Ты не…

— Уходи! — Я кое-как шевелил засохшими губами, но все-таки старался говорить погромче: — Пока никто не видит. Дед тебя не отпустит. Я знаю…

В темных глазах вспыхнули молнии. То ли злость, то ли страх… то ли что-то еще. И я ничуть не удивился бы, влепи мне Нелли сейчас увесистую пощечину. Но вместо этого она вдруг наклонилась и поцеловала меня. Быстро и странно-неуклюже: не в щеку, не в губы — куда-то в уголок рта.

— Хороший ты все-таки парень, князь, хоть и не военный… Может, еще увидимся.

Я так и не понял, сказала ли Нелли это на самом деле, или мне послышалось. Я лишь на мгновение закрыл глаза — а когда снова открыл, рядом уже не было никого. Только бездыханное тело Орлова, до сих пор сжимающего в мертвой ладони “глушилку”.

Наверное, она все еще работала.

— Угощайтесь, ваша светлость. Арина Степановна не любит кофе, но варит его просто замечательно. Думаю, даже в столице вы такого не найдете.

Я пододвинул по столе чашку. Левая рука полностью зажила уже недели две назад, но я по привычке воспользовался правой, хоть ради этого и пришлось повернуться в дедовом кресле и тянуться наискосок.

— Благодарю, Саша.

Мы с Багратионом беседовали уже почти полчаса. Не в первый раз — и, разумеется, не в последний. Почти как раньше… и все же кое-что изменилось: сегодня его светлость почтил нас визитом. Не пригласил к себе в Зимний, а сам приехал из города. Лично.

А это что-то да значило.

— Видимо, пора признать, что ты меня переиграл.

Музыка для моих ушей. Правила приличия явно требовали от меня тут же возразит Багратиону, пояснить, что все это не имеет особого значения, равно как и наши с ним раздоры, что сейчас куда важнее сосредоточиться на главном… но я никак не мог себя заставить. Хотелось молчать еще хоть полминуты — и слушать, как его светлость признает то, что признавать не желал — и вряд ли пожелает впредь.

— Ты оказался прав, в то время как я — ошибался. — Каждое слово явно давалось Багратиону не без труда, но он все-таки продолжил: — И даже те абсолютное неприемлемые в любое другое время действия, которые вы себе позволили, пожалуй, можно считать оправданными.

— Более чем, ваша светлость, более чем, — кивнул я. — Я бы даже сказал — необходимыми. Особенно сейчас, когда государству угрожает кое-что пострашнее любого заговора. Я не буду говорить, что наследник в неоплатном долгу перед родами — но уверяю вас, многие думают именно так.

— Император, — негромко поправил Багратион. — Император, а не наследник. Не думаю, что нам стоит… отказывать его величеству в титуле лишь потому, что коронация состоится только в сентябре.

Я молча склонил голову. Верно. Пора привыкать к мысли, что Чингачгук, с которым мы ели буквально из одного котла и вместе лупили второкурсников во Владимирском — теперь первое лицо государства.

— Конечно же, корона в долгу — в том числе и перед тобой лично. — Багратион не стал спорить. — Но и вам с дедом не стоит забывать о собственном долге, который вы почему-то не спешите исполнить до конца.

— Что вы имеете в виду?

— Ты и так прекрасно знаешь, Саша. — Багратион пожал плечами. — Ведь порой доходит до смешного: судебные процессы идут уже чуть ли не полтора месяца, а я до сих пор понятия не имею, где сейчас находится генерал Куракин!

Этого не знал и я сам. Зато прекрасно помнил тот день, когда дед приехал невесть откуда в одиннадцать утра с трясущимися руками, бледный, как смерть и с синяками под глазами на половину лица — а потом спал чуть ли не трое суток.

— Увы, это мне не известно. — Я отвел взгляд и принялся рассматривать висевшие на стене часы. — Но могу дать слово дворянина, что его превосходительство нас больше не потревожит. Ни завтра, ни через месяц, ни через год, ни когда-либо еще. Ваша светлость сами объявили его мертвым — и я не вижу причин думать иначе.

Багратион нахмурился. Но спорить не стал, хоть мой ответ ему явно не понравился. Как и многое другое сказанное сегодня — и раньше. Впрочем, молчание его светлости нравилось даже меньше. Я его прекрасно понимал, конечно — и все же не настолько, чтобы начать болтать больше положенного.

Высадившись в Зеленой Роще, я буквально пошел ва-банк — и ставка сыграла. Покойный Орлов оказался человеком не только выдающихся способностей, но и весьма аккуратным: в усадьбе наши люди отыскали столько записей, отметок и прочих документов, что — как выразился дед — вполне хватило бы отправить четверть Госсовета на каторгу на веки вечные.

Но кое-какие козыри мы спешили разыгрывать: информация стоит существенно дороже золота, и использовать ее без собственной выгоды куда глупее, как пытаться забить гвоздь хрустальной вазой. Багратион на моем месте, разумеется, поступил бы точно так же.

Видимо, поэтому и злился.

Чин канцлера уплыл от его светлости — и, похоже, уже насовсем. Третьему отделению основательно подрезали крылья — зато авторитет древних родов в очередной раз вознесся чуть ли не до небес.

— Рано или поздно тебе и деду придется заговорить. — Багратион покачал головой и демонстративно отодвинул не успевшую опустеть чашку с кофе. — Особенно если вам известно, откуда появлялись эти… приборы подавления магии.

Последние слова его светлость будто выплюнул — видимо, чертовы “глушилки” уже успели набить всем такую оскомину, что не хотелось произносить даже название. Но это стало одной из тех тайн, за которую многие готовы были драться чуть ли не насмерть. А мне оставалось только отмалчиваться…во всяком случае — пока.

— Мне известно многое. Я не буду говорить, какой ценой достались нам эти знания — это вас едва ли заинтересует, — проговорил я. — Но, уверяю, сейчас нет совершенно никаких причин…

— Нет, это совершенно немыслимо! — Багратион едва не сорвался на крик. — Может, ты уже даже знаешь, как делают эти штуковины?!

— Может быть. — Напустить на себя загадочный вид не составило особого труда. — И как только у меня появится возможность, я незамедлительно сообщу и вам.

— Осторожнее, Саша! — Багратион сложил руки на груди и откинулся на спинку кресла. — Не забывай… В конце концов, нравится тебе это, или нет — я должен делать свое дело.

— Так делайте, ваша светлость! Уж поверьте — скоро работы у Третьего отделения станет даже больше, чем было раньше. — Я облокотился на стол и подался вперед. — Точно так же, как и у нас всех. И мы непременно справимся. Хотя бы потому, что иного выхода попросту нет! Мы давно уже вместе работаем на благо страны и короны — и я совершенно не вижу причин не делать этого впредь. — Я попытался, но все же не смог удержаться от колкости: — Особенно если ваша светлость — уж простите — прекратит вставлять мне палки в колеса.

Багратион сердито сверкнул глазами, но, конечно же, сумел промолчать. Вряд ли он смог бы в неполные пятьдесят занять пост верховного жандарма Империи и на время чуть ли не стать ее единоличным правителем, если бы не умел держать себя в руках. Наш спор начался уже давно — и не собирался заканчиваться.

Но это уж точно не было поводом для настоящей ссоры.

— Ты слишком много на себя берешь, Саша, — тихо проговорил он.

— Едва ли больше, чем смогу унести, ваша светлость. — Я пожал плечами. — А уж с вашей помощью…

— Хорошо. Как скажешь. — Багратион раздраженно поморщился — и вдруг посмотрел мне прямо в глаза. — Но ответь мне на один вопрос, Саша. Всего один.

— И какой же.

— Скажи… Ты ездил на Валаам?

Лицо Багратиона вдруг стало немыслимо, смертельно серьезным — будто от моего ответа зависела чуть ли не сама его жизнь. Я не почувствовал вспышки Дара, ничего такого, чем непременно сопровождалась бы попытка залезть мне в голову и покопаться в памяти. Но сам взгляд темных глаз почему-то сейчас больше всего напоминал бур, уже готовый просверлить меня насквозь.

— Да, ваша светлость. — Я не видел особых причин скрывать то, что Багратион уже и так наверняка знал. — Ездил.

— И что ты там видел?!

— А это уже второй вопрос, — улыбнулся я. — Не так ли?

Почти минуту мы молчали. Не так уж долго — но за это время сидевший напротив человек менялся буквально на глазах. Багратион сжался в кресле и даже чуть осунулся, будто разом постарев лет на десять. Что-то пробило его даже сильнее, чем весь наш предыдущий разговор — хоть я и сказал немало неприятного. И я, кажется, догадывался — что именно.

Но уточнять, ясное дело не стал.

— Что ж, — наконец, выдохнул Багратион. — Видимо, теперь мне придется привыкнуть к мысли, что семнадцатилетний…

Наверняка мне понравились бы следующие слова — даже прозвучи они отчасти оскорбительно. Но нашу беседу прервали самым бесцеремонным образом: в коридоре послышались быстрые тяжелые шаги, потом дверь с грохотом распахнулась, едва не ударившись о стену, и на пороге возник Андрей Георгиевич. И глазу него были такие, будто старик только что увидел самого черта.

Или что похуже.

— Прошу прощения, что вынужден помешать, ваше сиятельство… ваша светлость. Новости непроверенные, нигде не объявлено официально. Подробности пока неизвестны, и все же мы с Александром Константиновичем решили сообщить немедленно. — Андрей Георгиевич отер пот со лба. — Сегодня ровно в девять утра в Варшаве был убит… застрелен гостивший у губернатора германский кайзер Вильгельм. И уже через несколько часов — очевидно, в ответ на случившиеся — войска Рейха пересекли границу Привислинских губерний и заняли Калиш и Ченстохов… Думаю, вы все понимаете, что…

— Да, разумеется. Нет нужды объяснять, Андрей Георгиевич. — Багратион вытянул руку и забарабанил пальцами по столешнице. — Вне всяких сомнений, подобное означает только одно.

— Война, — тихо проговорил я. — Это значит — война.

Россия, Санкт-Петербург, 12 апреля 2022 г.

Дорогие читатели!

Четвертая книга о приключениях князя Горчакова завершена, и ознакомиться с пятой вы можете уже сейчас:

https://author.today/work/187505

И обязательно подпишитесь на страницу автора вот здесь: https://author.today/u/ushanishe.

Также традиционно напоминаю, что лайк, репост и уж тем более награда не только радуют автора и помогают в продвижении серии, но и исключительно положительно влияют на карму. И еще раз большое спасибо всем!

Ваш автор.

Опубликовано Telegram-каналом «Цокольный этаж», на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет:

https://author.today/work/169388